Киран Миллвуд Харгрейв

Милосердные

Моей маме Андреа и всем женщинам, которые меня вырастили

Kiran Millwood Hargrave

THE MERCIES

Copyright © 2019 by Kiran Millwood Hargrave

All rights reserved including the rights of reproduction in whole or in part in any form.

© Покидаева Т., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

ПО ПРИКАЗУ КОРОЛЯ

Ежели колдун или ворожея отречется от Господа нашего, и Святого Писания, и христианской веры и поклонится диаволу, таковых следует без промедления предать огню и сожжению.

Из датско-норвежского Закона против колдовства и волшбы, изданного в 1617 году и объявленного в Финнмарке в 1620 году

Шторм

Вардё, Финнмарк, северо-восточная Норвегия, 1617

Прошлой ночью Марен снился кит, выбросившийся на берег под скалой за ее домом. Она спустилась к нему по отвесному склону и легла рядом. Обняла эту колышущуюся громаду, эту смрадную необъятную тушу, и замерла, глядя в его яркий глаз. Больше она ничего не могла для него сделать.

Мужчины с топорами и серпами спустились по черным камням, словно стая проворных жуков в сверкающих панцирях. Они принялись рубить и резать еще прежде, чем кит испустил дух. Он дергался, бился, но они облепили его со всех сторон, держали крепко, как сеть, опутавшая рыбий косяк. Руки Марен будто выросли, стали длиннее, она обнимала его, исступленно и яростно, все крепче и крепче, и уже сама не понимала, то ли она утешает его, то ли, наоборот, душит, но ей было уже все равно. Она просто смотрела в его закатившийся глаз. Не моргая и не отрываясь.

В конце концов он затих, его дыхание сделалось почти неслышным, а люди продолжали рубить и пилить. Она почуяла запах китового жира, горящего в лампах, еще до того, как кит перестал биться в ее объятиях. Еще до того, как его яркий глаз помутнел.

Она опустилась на самое дно. Ночь над ней была темной, безлунной, звезды рассыпались по морской глади. Она утонула, а затем вырвалась из сна, хватая ртом воздух. В носу свербило от дыма, в горле комом застыла тьма. Под языком осел привкус горящего китового жира, и его было уже не смыть.

1

Шторм поднялся внезапно, в мгновение ока. Так о нем будут рассказывать после, еще многие месяцы и даже годы, когда он наконец перестанет отзываться пронзительной болью в груди и стоять удушающим комом в горле. Когда он превратится в легенду. Но в легендах нет правды. Слова сплетаются слишком легко и беспечно. А в том, что видела Марен, не было ни легкости, ни величия.

Она вспоминает тот вечер. Они с мамой и Дийной чинят лучший из папиных парусов, распростертый у них на коленях. Пальцы у мамы и Дийны – проворнее, тоньше, они делают аккуратные стежки, зашивают прорехи от ветра, пока сама Марен ставит заплаты на дырки, оставшиеся от креплений на мачту.

У очага сохнут охапки белого вереска. Вчера Эрик, брат Марен, собрал его на мелкогорье. Завтра мама отдаст ей три пригоршни. Марен разомнет стебли в руках и засунет поглубже в подушку, вместе с землей и пылью. Медовое благоухание вереска будет едва ли не тошнотворным после долгих месяцев, пронизанных несвежим запахом сна и немытых волос. Марен сожмет стебелек в зубах и станет беззвучно кричать, пока ее легкие не наполнятся его едко-сладким, землистым ароматом.

Что-то заставляет ее обернуться к окну. Птица, пятно черноты в темноте, какой-то звук? Она встает, выпрямляет затекшую спину, смотрит на серый залив, на открытое море вдали. Гребни волн сверкают, как осколки битого стекла. Рыбацкие лодки тихонько качаются на воде, свет фонарей на носах и кормах едва различим в темноте.

На таком расстоянии непонятно, кто где, но Марен представляет, что она видит папину лодку, уходящую вдаль под вторым лучшим парусом; видит папу и Эрика. Они гребут, сидя спинами к горизонту, где солнце уже почти опустилось в море и теперь не поднимется несколько месяцев. В его гаснущем свете рыбакам видны огни в голых, незанавешенных окнах Вардё, тонущего в своем собственном темном море. Они уже миновали одинокий утес, почти подошли к тому месту, где сегодня днем видели большой косяк рыбы, взбудораженной появлением кита.

– Он уйдет, – сказал папа. Мама до дрожи боится китов. – Набьет себе брюхо и уж точно успеет уплыть к тому времени как Эрик догребет туда своими руками-ветками.

Эрик лишь наклонил голову, подставляя маме макушку для поцелуя. Дийна, жена, прижала к его лбу большой палец. Саамы верят, что так закрепляется нить, которая приведет человека из моря домой. Эрик положил руку ей на живот, уже округлившийся, но почти незаметный под грубой вязаной кофтой. Она мягко оттолкнула его руку.

– Не трогай его, а то призовешь раньше срока.

Потом Марен будет жалеть, что она тогда не поднялась, не поцеловала обоих в обветренные загрубевшие щеки. Она будет жалеть, что не смотрела им вслед, когда они спускались к причалу, оба в плотных рыбацких куртках из тюленьей кожи, плечом к плечу. Марен будет жалеть, что, когда папа с братом ушли, она не почувствовала ничего, кроме умиротворения и благодарности, что наконец-то можно побыть втроем с мамой и Дийной, в уютной женской компании.

Потому что теперь, в свои двадцать лет, получив первое предложение о замужестве, она наконец осознает себя женщиной. Три недели назад к ней посватался Даг Бьёрнсон. Он уже строит им дом, вернее, перестраивает малый лодочный сарай, принадлежащий его отцу; до конца зимы все должно быть готово, и тогда они сыграют свадьбу.

У них в доме, пообещал он Марен, обдавая ей ухо горячим шершавым дыханием, будет большая удобная печка и отдельная кладовая, чтобы он, Даг, не входил в комнату с топором, как делал папа Марен, отчего ее каждый раз пробирала дрожь. Зловещий блеск топора даже в папиных осторожных руках почему-то пугал ее до тошноты. Даг это знал, и ему было не все равно.

Он был светловолосым, как его мать, с тонким, нежным лицом. В мужчинах такие черты почитают за слабость, но Марен не возражала. Как не возражала, когда он прижимал свои теплые губы к ее шее и шептал, что уже предвкушает, как она соткет покрывало для их широкой кровати, которую он сколотит своими руками, и которая станет их брачным ложем. И хотя его робкие ласки не вызывали у Марен каких-то особенных чувств – он гладил ее по спине слишком уж высоко и без всяких намеков на что-то большее, да и ткань ее синего зимнего платья была слишком плотной, – при мыслях о доме, который уже совсем скоро станет ее собственным домом, о жаркой печке и широкой кровати, у нее в животе становилось щекотно и горячо. По ночам она прижимала ладонь к тем местам, где ее коже было тепло от дыхания Дага. Ее холодные пальцы скользили по бедрам, онемелым и словно чужим.

Даже у Эрика с Дийной не было своего дома: они жили в узкой пристройке за домом родителей Марен. Их кровать занимала всю ширину комнаты и стояла вплотную к кровати Марен, отделенная от нее тонкой стеной. Несколько первых ночей после свадьбы брата Марен прятала голову под подушку, вдыхала затхлый соломенный запах матраса, но так и не услышала ни единого вздоха. Было чему удивляться, когда у Дийны начал расти живот. Ребенка ждали к началу весны, и тогда их должно было стать уже трое в этой тесной постели.

Наверное, ей стоило проводить в море и Дага тоже.

Но она никуда не пошла – она чинила прохудившийся парус, разложив его у себя на коленях, и не поднимала глаз от работы, пока птица, или какой-то звук, или неуловимая перемена в воздухе не позвали ее к окну, за которым сгущались полярные сумерки, и свет заходящего солнца искрился на морской глади.

Она ощутила какое-то странное покалывание в руках и засунула пальцы, истыканные иголкой, под отворот рукава вязаной кофты: волоски на руках встали дыбом, кожа покрылась мурашками. Рыбацкие лодки по-прежнему тихо покачивались на волнах, фонари на носах и кормах тускло мерцали в неуверенном гаснущем свете.

А потом море взметнулось вверх, небо обрушилось вниз, и зеленая молния пронзила пространство, осветив все вокруг – ослепительно, жутко, внезапно. Мама тоже подбежала к окну, привлеченная вспышкой и грохотом грома, от которого содрогнулись и море и небо. Эта дрожь отдалась в ногах Марен. Она прикусила язык и почувствовала во рту привкус горячей соленой крови.

Наверное, они с мамой кричали, но не слышали собственных криков из-за грохота, грома и рева волн; огни на лодках разом погасли, а сами лодки как будто взлетели над морем, закружились и исчезли из виду. Волны вздыбились так высоко, а небо нависло так низко, что казалось, весь мир опрокинулся с ног на голову, и Марен сама толком не поняла, как она выскочила во двор – прямо в студеный ветер, – ее юбка намокла мгновенно, мешая бежать. Дийна звала ее в дом, надо было скорее закрыть дверь, чтобы огонь в очаге не погас. Дождь давил Марен на плечи, не давал распрямиться, ветер бил ее в спину, она сжимала кулаки, хватаясь за пустоту, и кричала так громко, что сорвала голос, и горло потом саднило еще несколько дней. И повсюду вокруг точно так же кричали другие матери, сестры и дочери, выбежавшие под дождь, – темные, мокрые силуэты, неуклюжие, как тюлени на суше.

Шторм унялся прежде, чем Марен добралась до причала, в двухстах шагах от дома, где суша разевает на море свою пустую пасть. Небо качнулось и сдвинулось вверх, море сдвинулось вниз, тихо-тихо, как птичья стая, садящаяся на луг, и замерли, соприкасаясь на линии горизонта.

Женщины Вардё собрались на краю острова, и, хотя кто-то еще кричал, в ушах у Марен звенело от внезапно обрушившейся тишины. Залив сделался гладким, как зеркало. У Марен свело челюсть, кровь из прокушенного языка текла теплыми струйками по подбородку. Иголка проткнула ей руку насквозь, вошла в перепонку между большим и указательным пальцами, но ранка была такой мелкой, что даже не кровоточила.

Последняя вспышка молнии озарила ненавистно тихое море, из его черной глади поднялись весла, штурвалы и одна целая мачта с намокшим парусом – словно подводный лес, выкорчеванный с корнем. А их мужчины сгинули без следа.

Был канун Рождества.

2

За ночь мир сделался белым. Снег ложится на снег, заметая окна и пасти дверей. В это Рождество, в первый день после шторма, в церкви не зажигают свечей. Она зияет дырой темноты между тускло освещенными домами и как будто сама поглощает свет.

Из-за непрестанного снегопада они не выходят из дома три дня, Дийна заперта в своей узкой пристройке, Марен больше не может подняться с постели, не может заставить подняться маму. Им нечего есть, кроме старого черствого хлеба, который камнем падает в желудок. Марен кажется, что, кроме этих буханок, в мире нет ничего плотного, ничего прочного, она сама – призрачна и нереальна, ее тело держится на земле лишь за счет веса пищи. Если перестать есть, она превратится в дым и воспарит сизым облачком к потолку.

Чтобы не рассеяться, чтобы не рассыпаться на кусочки, она ест, пока не заболит живот, или садится у очага и подставляет себя теплу: как можно больше себя. Только там, где жар от огня прикасается к Марен, она ощущает себя настоящей. Она поднимает волосы на затылок, обнажая грязную шею; растопыривает пальцы, чтобы тепло облизало их со всех сторон; задирает юбку повыше, и ее толстые шерстяные носки нагреваются так, что воняют паленым. Здесь, здесь и здесь. Ее грудь, и спина, и сердце между ними плотно закутаны в зимний жилет, стянуты крепко-накрепко.

На второй день огонь в очаге гаснет, впервые за многие годы. Огонь всегда разжигал папа, они только следили, чтобы он не потух, присыпали на ночь золой и каждое утро ломали спекшуюся корку, выпуская на волю горячее дыхание пламени. За считаные часы одеяла у них на постели покрываются инеем, хотя Марен с мамой спят вместе, в одной кровати. Они не разговаривают друг с другом, не раздеваются даже в доме. Марен кутается в папину старую куртку из тюленьей кожи. Шкуру не вычистили, как должно, и она слегка отдает прогорклым жиром.

Мама надела детскую куртку Эрика. Взгляд у нее – тусклый и мертвый, как у копченой рыбины. Марен старается заставить ее поесть, но мама просто лежит, глядит в пустоту и вздыхает, как дитя. Марен рада, что окна завалены снегом. Это значит, что море скрыто от глаз.

Эти три дня – словно яма, куда она падает бесконечно. Марен наблюдает, как папин топор поблескивает в темноте. Язык разбухает во рту – неповоротливый, словно замшелый, – то место, где Марен прикусила его, сделалось вздутым и рыхлым, твердым по центру. Ранка еще беспокоит, кровоточит, и от привкуса крови Марен еще сильней мучит жажда.

Ей снятся папа и Эрик, и она просыпается в холодном поту, с ледяными руками. Ей снится Даг, у него изо рта сыплются гвозди, которые он приготовил для их кровати. Она не знает, что будет дальше. Возможно, они все умрут. Может быть, Дийна уже умерла, а ребенок у нее в животе еще шевелится, но с каждой минутой все медленнее. Может быть, Бог спустится к ним с небес и велит жить.

От них обеих смердит, когда Кирстен Сёренсдоттер раскапывает сугробы у их двери, входит к ним и помогает разжечь потухший огонь. Когда она расчищает дорожку к двери Дийны, та смотрит волком: губы поджаты, полные злости глаза тускло поблескивают в свете факела, руки прижаты к выпирающему животу.

– Все в церковь, – говорит им Кирстен. – Сегодня воскресенье.

Даже Дийна, которая не верит в их Бога, не возражает.

* * *

Лишь когда они все собираются в церкви, Марен осознает: почти все мужчины погибли.

Торил Кнудсдоттер зажигает свечи, одну за другой, пока свет не становится таким ярким, что режет Марен глаза. Она подсчитывает про себя. Из пятидесяти трех мужчин Вардё в живых осталось тринадцать: два младенца, еще не отнятых от материнской груди, три старика, остальные – мальчишки, еще не готовые выйти в море. Даже пастора больше нет.

Женщины сидят на своих обычных местах, между ними зияют пустоты, где раньше сидели сыновья и мужья, но Кирстен велит всем пересесть на передние скамьи. Все подчиняются, словно покорное стадо. Все, кроме Дийны. Из семи рядов церковных скамей занято только три.

– Штормы случались и раньше, – говорит Кирстен. – Рыбаки гибли в море, но мы как-то справлялись.

– Гибли, да. Но никогда так много сразу, – говорит Герда Фёльнсдоттер. – И среди них не было моего мужа. И твоего тоже, Кирстен. И мужа Зигфрид. И сыновей Торил. Они все…

Она умолкает, прижав руку к горлу.

– Давайте молиться или петь гимны, – предлагает Зигфрид Йонсдоттер, и все остальные ядовито глядят на нее. Из-за сильного снегопада они целых три дня просидели взаперти, не общаясь друг с другом, и ни о чем, кроме шторма, они говорить не хотят и не могут.

Женщины Вардё, все до единой, ищут знамения. Вещие знаки. Первым был шторм. Тела погибших, когда море решит их отдать, будут вторым. Но теперь Герда заводит речь о единственной крачке, кружившей над пришлым китом.

– Я ее видела своими глазами. Она выписывала восьмерки, – говорит Герда, рисуя в воздухе плавные линии. – Раз, второй, третий… Я насчитала шесть раз.

– Шестью восемь совсем ничего не значит, – пренебрежительно морщится Кирстен. Она стоит рядом с кафедрой пастора Гюрссона, водит пальцем по резному узору на крышке. Кроме этих движений, больше ничто не выдает ее внутреннего напряжения и скорби.

Ее муж был в числе утонувших, а дети похоронены, так и не сумев сделать первый вздох. Марен всегда нравилась Кирстен, но сейчас она видится ей так же, как видится всем остальным: женщиной, что всегда держится особняком. Она стоит рядом с кафедрой, а могла бы стоять и за. Она наблюдает за ними, как пастор, внимательно и спокойно.

– И все-таки странный был кит, – говорит Эдне Хансдоттер. Ее лицо так распухло от слез, что глаза почти не видны. – Он плыл кверху брюхом. Я видела, как блестел его белый живот.

– Он здесь кормился, – говорит Кирстен.

– Он заманивал наших мужчин, – возражает Эдне. – Он гонял рыбий косяк вокруг утеса шесть раз, чтобы мы точно его заметили.

– Я тоже видела, – кивает Герда и крестится. – Вот вам крест.

– Ничего ты не видела, – отвечает Кирстен.

– На прошлой неделе Маттис выкашлял прямо на стол сгусток крови, – говорит Герда. – И пятно так и не удалось соскрести.

– Я зайду, если хочешь, и отмою его песком, – предлагает Кирстен.

– Это был не обычный кит, – говорит Торил. К ней жмется дочка, прильнула так тесно, что кажется, будто она пришита к материнскому боку аккуратными мелкими стежками Торил, знаменитыми на всю деревню. – Если все было, как говорит Эдне, значит, он был послан сюда.

– Послан? – переспрашивает Зигфрид, и Марен видит, что Кирстен глядит на нее с благодарностью, видимо, рассудив, что у нее появилась союзница. – Разве такое возможно?

С заднего ряда доносится вздох, и все оборачиваются к Дийне. Она сидит с запрокинутой головой и закрытыми глазами, смуглая кожа у нее на горле отливает золотистым в свете церковных свечей.

– Не иначе как происки дьявола, – говорит Торил. Ее дочка испуганно плачет, уткнувшись лицом ей в плечо. Марен мысленно задается вопросом, сколько страха и ужаса Торил успела вложить в умы своим двум уцелевшим детям за эти три дня. – Нечистый властен над всем, кроме Бога. Он мог послать нам кита. Или его могли призвать.

– Хватит, – говорит Кирстен, нарушая гнетущую тишину, пока она не сгустилась еще сильнее. – От таких разговоров пользы нет.

Марен хочется разделить эту уверенность, но ее мысли снова и снова возвращаются к черной тени, к тому странному звуку, что заставил ее подойти к окну. Тогда она подумала, что это птица, но теперь тень разрастается в воспоминаниях и обретает все более чудовищные очертания. Тень плывет кверху брюхом, у нее пять плавников. Против всякого естества. Эта сгущенная темнота постоянно маячит на краю поля зрения даже в благословенном свете церковных свечей.

Мама трясет головой, словно только проснувшись, хотя свет свечей отражался в ее немигающих глазах с той минуты, как они с Марен уселись на скамью.

– В ту ночь, когда родился Эрик, – говорит мама, и в ее голосе явственно слышится эхо звенящей тишины, – в небе горела красная точка.

– Я помню, – тихо произносит Кирстен.

– Я тоже помню, – кивает Торил.

«И я», – думает Марен, хотя ей тогда было всего два года.

– Я ее видела, эту звезду. Она скатилась с небес прямо в море, и вода обагрилась, – говорит мама, едва шевеля губами. – Он был отмечен с рождения, – стонет она, закрывая руками лицо. – Нельзя было пускать его в море, нельзя.

Женщины вновь принимаются голосить. Теперь даже Кирстен не может их успокоить. Пламя свечей вздрагивает под порывом холодного ветра из распахнутой двери. Обернувшись, Марен еще успевает увидеть, как Дийна выходит из церкви. Марен обнимает маму за плечи, но не произносит ни слова. То единственное, что она сейчас может сказать, все равно не принесет утешения: А куда ему было еще, как не в море.

Вардё – это остров, гавань с причалами располагается на пологой его стороне, где залив полукругом вгрызается в сушу; на другой стороне высятся неприступные отвесные скалы, лодки там не пристанут. Марен узнала о рыбацких сетях раньше, чем узнала о боли. И намного раньше, чем узнала о любви. Каждое лето мамины руки блестят от прилипших к ним рыбьих чешуек, а сами рыбины, натертые солью, сушатся, развешанные на веревках, точно белые детские пеленки, или перегнивают в земле, обернутые в оленьи шкуры.

Папа всегда говорил, что они живут милостью моря: оно дарит им благодать, дает пищу, а значит, и жизнь. Иногда оно отбирает жизни, но это честный обмен. Так было всегда, и так будет всегда. Но после шторма море стало врагом, и многие уже призадумались об отъезде.

– У меня родня в Алте, – говорит Герда. – У них есть земля, и всегда есть работа.

– Шторм до них не добрался? – спрашивает Зигфрид.

– Скоро мы это узнаем, – говорит Кирстен. – Думаю, из Киберга сообщат. Уж там-то штормило наверняка.

– Сестра точно пришлет мне весточку, – кивает Эдне. – У нее целых три лошади, а тут верхом день пути.

– И тяжелая переправа, – говорит Кирстен. – Море еще неспокойно. Вести придут, но придется подождать.

Марен слушает, как соседки говорят о Варангере и даже о запредельном Тромсё, словно кто-то из них сможет жить в большом городе, вдали от родных мест. Женщины спорят о том, кто возьмет для переезда оленей. Стадо принадлежало Мадсу Питерсону, утонувшему вместе с мужем и сыновьями Торил. Они были все в одной лодке. Торил, похоже, считает, что это дает ей какое-то право на собственность Мадса, но Кирстен заявляет, что позаботится об оленях сама, и ей никто не возражает. Да и кто бы стал возражать? Сама Марен до сих пор не умеет разжечь огонь в очаге, куда уж ей содержать стадо нервных животных, да еще в самом разгаре зимы. Торил, видимо, думает так же, потому что мгновенно отказывается от претензий.

В конце концов разговор выдыхается и стихает. Ничего еще не решено. Сначала надо дождаться вестей из Киберга или самим послать туда вести, если от них ничего не придет до конца следующей недели.

– До тех пор предлагаю нам всем ежедневно собираться в церкви, – говорит Кирстен, и Торил с жаром кивает, в кои-то веки соглашаясь с Кирстен. – Нам нужно заботиться друг о друге. Снегопады, похоже, унялись, но нельзя сказать наверняка.

– Берегитесь китов, – говорит Торил. Свет падает ей на лицо, и под кожей проступают кости. Вид у Торил серьезный и даже зловещий, а Марен хочется рассмеяться. Она легонько прикусывает язык в том месте, где ранка еще не зажила.

Больше никто не заикается об отъезде. По дороге домой мама держится за руку Марен и сжимает так сильно, что рука начинает болеть. Марен идет, погруженная в свои мысли. Интересно, другие женщины тоже чувствуют связь с этим местом – и сейчас даже сильнее, чем прежде? Кит или не кит, предзнаменование или нет – Марен видела гибель сорока рыбаков. И теперь что-то держит ее на Вардё, держит так крепко, что она себя чувствует зверем в капкане.

3

Через девять дней после шторма, в самом начале нового года, им возвращают мужчин. Почти все, почти целые. Разложенные, как подношения, в маленькой каменной бухте среди утесов или поднятые на волнах к скалам под домом Марен. Их приходится поднимать на веревках, на тех самых веревках, которыми пользовался Эрик, когда собирал птичьи яйца на скальных откосах.

Эрик и Даг возвращаются в числе первых, папа – в числе последних. Папа потерял руку, Даг прожжен насквозь: черная опаленная полоса тянется от его левого плеча к правой стопе. Это значит, говорит мама, в него ударила молния.

– Быстрая смерть, – шепчет она, не скрывая горечи. – Легкая смерть.

Марен утыкается носом в плечо, вдыхает свой запах.

Эрик, брат Марен, как будто не мертвый. Как будто спит. Но его кожа отливает пугающим зеленоватым свечением, как у всех остальных, кого море вернуло на сушу. Он утонул. Это не легкая смерть.

Когда настает черед Марен спускаться с утеса, она подбирает сына Торил, зацепившегося, как коряга, за острые камни у берега. Он ровесник Эрика, его плоть перекатывается на костях, как куски мясной туши в мешке. Марен убирает с его лица мокрые волосы, снимает с ключицы прилипший кусочек водорослей. Им с Эдне приходится обвязать тело веревкой не только на поясе, но еще на груди и ногах, чтобы не развалилось на части, пока его будут затаскивать наверх. Марен рада, что не увидит лица Торил, когда та примет в объятия своего сына. Она всегда недолюбливала Торил, но горестные причитания вонзаются в сердце Марен сотней острых иголок.

Земля смерзлась в камень, ее не возьмет никакая лопата, и мертвых решили сложить в большом лодочном сарае, принадлежавшем отцу Дага. Холод сохранит тела до весны. Пройдет еще несколько месяцев, прежде чем почва оттает, и женщины Вардё смогут похоронить своих мужчин.

– Парус можно пустить на саван, – говорит мама, когда Эрика забирают в лодочный сарай. Она смотрит на брошенный посреди комнаты парус так, словно в него уже завернули Эрика. Почти две недели парус валяется на полу, где они его оставили в ту злосчастную ночь. Мама с Марен обходили его по широкой дуге, не желая к нему прикасаться, но теперь Дийна хватает парус и качает головой:

– Только напрасная трата материи.

Марен этому рада: море забрало жизни отца и брата, так пусть не преследует их в могиле. Дийна складывает парус сноровисто и умело, прижимая его к животу, и сейчас в ней есть что-то от той прежней, решительной и задорной девушки, которая прошлым летом вышла замуж за брата Марен.

Но Дийна исчезает на следующий день после того, как вернулись Эрик и Даг. Мама в бешенстве от того, что Дийна убежала рожать ребенка к своей саамской семье. Мама говорит ужасные вещи. Марен знает, что на самом деле она так не думает, но все равно говорит: называет Дийну лапландкой, блудницей, дикаркой, как могли бы назвать ее Торил и Зигфрид.

– Я так и знала, – рыдает мама. – Зачем я ему разрешила взять в жены лапландку?! Они не такие, как мы. Они ни к чему не привязаны, никому не верны.

Марен лишь молча гладит ее по спине. Да, детство Дийны прошло в кочевьях под переменчивым звездным небом, даже зимой. Ее отец – нойда, шаман, уважаемый человек. Пока в их краях не утвердилась христианская церковь, их сосед Бор Рагнвальдсон и многие другие мужчины деревни приходили к нему за амулетами на защиту от непогоды. Теперь все прекратилось, вышел новый закон, запрещающий такие вещи, но на крыльцах большинства домов в Вардё до сих пор стоят крошечные костяные фигурки, которые, как утверждают саамы, защищают от зла. Пастор Гюрссон закрывал на это глаза, хотя Торил и ей подобные настоятельно призывали его проявить строгость.

Марен знает, что Дийна осталась жить в Вардё лишь из любви к Эрику. Но она не ожидала, что Дийна так просто уйдет. Уж точно не сейчас, когда они столько потеряли. Не сейчас, когда она носит под сердцем ребенка Эрика. Она не настолько жестока, чтобы отнять у мамы и Марен то последнее, что осталось у них от погибшего брата и сына.

* * *

К концу недели приходят известия из Киберга. До Вардё добрался зять Эдне и сообщил, что помимо нескольких побитых лодок, пришвартованных у причала, в Киберге потеряли троих рыбаков. Женщины, собравшиеся в церкви, беспокойно ерзают на скамьях.

– Почему они не ходили рыбачить? – удивляется Зигфрид. – В Киберге разве не видели тот косяк рыбы?

Эдне качает головой.

– И не видели кита.

– Значит, он был послан нам, – говорит Торил вполголоса. Ее страх расходится по рядам волной приглушенных шепотков.

Разговор получается слишком вольным для святого места – сплошные дурные знамения и досужие домыслы, – но они не могут устоять перед искушением посплетничать. Их слова точно пряжа, туго связанная узелками правды и вымысла. Впрочем, многим из женщин уже все равно: правда-неправда, им все едино. Им нужно найти для себя хоть какую-то точку опоры, хоть какой-то порядок в их навсегда изменившейся жизни. То, что кит плыл кверху брюхом больше не вызывает сомнений, и, хотя Марен пытается отгородиться от липкого ужаса, порожденного их болтовней, в ней все-таки нет того стержня, который есть в Кирстен.

Кирстен переселилась в дом Мадса Питерсона: так удобнее ухаживать за оленями. Марен наблюдает за ней, невозмутимо стоящей у пасторской кафедры. Они почти не разговаривали с тех пор, как Кирстен отрыла их из-под снега, лишь обменялись словами сочувствия, когда забирали из моря погибших мужчин. Пока Марен размышляет, что надо бы подойти к Кирстен после собрания, та выходит из церкви и идет к своему новому дому, согнувшись под ветром.

* * *

Дийна вернулась в тот день, когда море отдало им папу. Ближе к вечеру Марен слышит какие-то крики у большого лодочного сарая и мчится туда со всех ног, воображая себе всякое: еще один шторм – хотя она сама видит, что серое небо спокойно и ветра нет, – или, может быть, кого-то вернувшегося еще живым.

У двери в сарай толпятся женщины. Впереди – Зигфрид и Торил, их лица искажены гневом. Перед ними стоят Дийна и какой-то саам: невысокий и коренастый, он невозмутимо глядит на женщин, что-то кричащих ему в лицо. Это не отец Дийны, но у него на бедре висит шаманский бубен. Они с Дийной вдвоем держат рулон какого-то плотного серебристого полотна. Подойдя ближе, борясь с головокружением после бега, Марен видит, что это не полотно, а кусок бересты.

– Что происходит?

Она обращается к Дийне, но отвечает ей Торил:

– Она хочет их хоронить в этом. – Ее голос звенит истеричными нотками, изо рта брызжет слюна. – По их богомерзким обычаям.

– Нет смысла тратить материю, – говорит Дийна. – Когда их так много.

– Даже близко не походи к моим мальчикам с этой поганью. – Торил дышит еще тяжелее, чем Марен, и смотрит на бубен так, словно это орудие убийства. Зигфрид Йонсдоттер согласно кивает, и Торил продолжает: – И к моему мужу. Он был набожным человеком и добрым христианином. Я тебя к нему не подпущу.

– Однако же ты прибежала ко мне, когда хотела зачать еще одного ребенка, – говорит Дийна.

Торил прикрывает руками живот, хотя ее дети давно родились.

– Не было такого.

– Было, Торил, мы все это знаем, – говорит Марен, не в силах терпеть эту ложь. – И ты, Зигфрид. Ты тоже к ней обращалась. Тут многие к ней обращались. Или к ней, или к ее отцу.

Торил смотрит, прищурившись.

– Я никогда не пошла бы к лапландской колдунье.

По толпе женщин проносится шипящий шепот. Марен делает шаг вперед, но Дийна вытягивает руку к Торил.

– Посадить бы язву тебе на язык. Или проткнуть чем-то острым, чтобы вышел весь яд. – Торил испуганно съеживается. – Это не колдовство, и береста не для них.

Дийна оборачивается к Марен. Она очень красивая в синеватом сумеречном свете, ее черты дышат силой, глаза в обрамлении густых ресниц.

– Для Эрика.

– И для моего папы. – У Марен срывается голос. Ей невыносима сама мысль о том, чтобы их разделить. Папа любил Дийну и гордился, что его сын взял в жены дочку шамана.

– Он вернулся?

Марен кивает, и Дийна хлопает ее по плечу.

– И для герра Магнуссона, само собой. Мы их проводим. И всех остальных, кто захочет.

– И твоя матушка это одобрит? – Торил оборачивается к Марен, и та молча кивает. Перепираться нет сил. Голова словно налита свинцом, еле держится на плечах.

По толпе снова проносится шепот. В конце концов решено: тех, чьи родные согласны на саамские ритуалы, перенесут в малый лодочный сарай, который должен был стать домом Марен. Таких всего четверо: Эрик, папа, бедняга Мадс Питерсон – у него нет семьи, и за него некому говорить – и Бор Рагнвальдсон, который частенько ходил на мелкогорье и носил саамскую одежду.

Из малого лодочного сарая получился бы славный дом. Одна кладовая была бы просторнее, чем комната Эрика с Дийной, а жилое пространство могло бы сравниться с главной комнатой в доме родителей Дага, самом большом доме в деревне. Доски, предназначавшиеся для кровати, которую Даг должен был сделать своими руками, лежат аккуратными штабелями.

Доски уносят, берут на растопку. Папу и Эрика кладут на голую землю. Марен не смогла забрать Дага, пришлось оставить его в большом лодочном сарае. Фру Олафсдоттер, мать Дага, не сказала Марен ни единого слова и избегала смотреть ей в глаза.

Марен срезает у Эрика прядь замерзших волос, прячет в карман. Оставив Дийну и нойду в холодной комнате, наполненной тишиной, она выходит на улицу и идет к большому лодочному сараю. Кто-то из женщин прибил к двери большой деревянный крест. Это совсем не похоже на благословение для тех, кто внутри – скорее на оберег, чтобы отваживать тех, кто снаружи.

Когда Марен приходит домой, мама спит, закрывая рукой глаза, словно пытается спрятаться от кошмаров.

– Мама? – Марен хочется рассказать ей о нойде, о малом лодочном сарае. – Дийна вернулась.

Мама не отвечает. Кажется, даже не дышит. Марен едва сдерживает себя, чтобы не наклониться над ней, почти прижавшись щекой к ее рту, и убедиться, что она жива. Марен достает из кармана срезанную у Эрика прядь волос, сушит их у огня. Они завиваются в мелкие тугие кудри. Она надрезает подушку, прячет волосы брата внутри, вместе с вереском.

* * *

Каждый день после церкви Марен ходит в малый лодочный сарай, но никогда не остается там на ночь, как Дийна и человек с бубном. Он не говорит по-норвежски и не назвал легкого варианта своего имени, поэтому Марен зовет его Варром, что означает «недремлющий, бдящий» – и это немного похоже на начало его настоящего имени: он его произнес, и не раз, но ухо Марен, не привычное к саамской речи, уловило лишь первый слог.

Приходя к папе и Эрику, она каждый раз мешкает перед дверью, прислушиваясь к голосам Дийны и Варра. Друг с другом они разговаривают по-саамски и умолкают, как только Марен открывает дверь. Ей всегда кажется, что она заявилась не вовремя, словно они занимались чем-то очень-очень личным, и она им помешала. Ей всегда кажется, что своим неуклюжим присутствием она нарушает какое-то зыбкое, хрупкое равновесие.

Марен говорит с Дийной по-норвежски, и та переводит ее слова Варру. Фразы Дийны всегда короче, словно саамские слова вмещают в себя больше смыслов и лучше подходят для выражения мыслей, которые пытается высказать Марен. Интересно, что чувствует человек, у которого в голове, во рту уживаются два языка? Когда один начинает звучать, второй прячется, будто темный секрет, где-то в глубинах горла? Дийна всегда жила между двумя языками, между двумя мирами, время от времени приходила в Вардё – с тех пор, как Марен была девчонкой – сама тоже девчонка, рядом со своим молчаливым отцом, которого звали в деревню, чтобы починить сети или сплести чары.

– Мы тут жили, – сказала Дийна однажды, давным-давно, когда Марен еще немного ее побаивалась: девочку в брюках и куртке, отделанной мехом медведя, которого она освежевала сама.

– Это ваша земля?

– Нет. – Голос Дийны был так же тверд, как ее взгляд. – Мы просто тут жили.

Иногда, подходя к малому лодочному сараю, Марен слышит стук шаманского бубна, размеренный ритм, непрерывный, как сердцебиение. После этого ей спокойнее спится, по ночам ее не донимают кошмары, хотя самые рьяные церковные прихожанки уже начали недовольно роптать. Дийна говорит, что стук бубна расчистит дорогу для душ, чтобы они легко вышли из тел и ничего не боялись. Но Варр никогда не бьет в него в присутствии Марен. Кожаная мембрана шаманского бубна туго натянутая на обод из какой-то светлой древесины. Ее покрывают рисунки из крошечных дырочек: сверху – олень, держащий на рогах луну и солнце, в центре – хоровод из людей наподобие человечков в бумажной гирлянде, в самом низу – какие-то уродливые переплетенные друг с другом фигуры – почти что люди и почти что звери.

– Это ад? – спрашивает Марен у Дийны. – И небеса, и мы между ними?

Дийна не переводит ее вопрос Варру.

– Оно все здесь.

4

Зима ослабляет свою ледяную хватку на Вардё, в кладовых почти пусто, и солнце уже поднимается над горизонтом. Когда родится ребенок Дийны и Эрика, дни на острове наполнятся светом.

Жизнь в деревне вошла в неустойчивый ритм. Марен чувствует, как ее дни обретают размеренность. Церковь, лодочный сарай, домашние хлопоты, сон. Хотя раскол между Кирстен и Торил, между Дийной и остальными ощущается все сильнее, женщины Вардё объединяют усилия, как гребцы в лодке. Это вынужденное содружество, порожденное необходимостью: в одиночку им просто не выжить, особенно теперь, когда в каждом доме запасы съестного подходят к концу.

Из Алты им присылают немного зерна, из Киберга – чуток вяленой рыбы. Иногда в залив входят торговые корабли, матросы добираются до причала на шлюпках, привозят тюленьи шкуры и ворвань. Кирстен без стеснения беседует с моряками и умудряется выторговать неплохие условия, но в деревне почти не осталось вещей для обмена, и всем уже ясно, что когда придет время весеннего сева, им придется справляться самим. Помощи ждать неоткуда.

Когда выдается свободная минутка, Марен ходит на мыс, где они с Эриком часто играли в детстве. Чахлые заросли вереска уже потихонечку оживают после долгой зимы, не видавшей солнца. Очень скоро они разрастутся Марен по колено, и воздух наполнится сладостью, от которой сводит зубы.

По ночам с горем справляться труднее. Когда Марен в первый раз после долгого перерыва берет в руки иглу, волоски у нее на руках встают дыбом, и она роняет иголку, словно обжегшись. Ее сны темны и залиты водой. В этих снах Эрик заперт в бутылке, брошенной в море, и волны лижут дыру на месте оторванной папиной руки: из дыры торчит белая кость. Чаще всего Марен снится кит, его темная туша ломится сквозь толщу сна, сметая все на своем пути. Иногда он глотает ее целиком, иногда выбрасывается на берег, и она лежит с ним в обнимку, глаза в глаза, и задыхается от его смрадного духа.

Марен знает, что маме тоже снятся кошмары, но она почему-то уверена, что в маминых снах не шумит море, и она просыпается без привкуса соли во рту. Иногда Марен всерьез размышляет о том, что, может быть, это она и призвала беду на Вардё – ей так хотелось подольше побыть только с мамой и Дийной. И теперь ее желание сбылось. Вплоть до того, что никто из мужчин из других поселений не спешит перебраться на Вардё, хотя Киберг совсем рядом, да и Алта не так уж и далеко. Марен хотела побыть с женщинами и теперь, кроме них, никого нет.

Марен уже начинает казаться, что так будет всегда: Вардё останется островом без мужчин, но они все-таки выживут. Холода отступают, земля скоро оттает, и можно будет похоронить мертвых, чтобы они упокоились с миром. И тогда, быть может, часть тревог и раздоров упокоятся тоже.

Марен хочется запустить пальцы в мягкую почву, ощутить в руках тяжесть лопаты, уложить в землю папу и Эрика в их хрупких саванах из бересты. Она каждый день бегает в огородик за домом и скребет землю ногтями.

* * *

Через четыре месяца после шторма, в тот день, когда пальцы Марен без труда погружаются в землю, она бежит в церковь, чтобы скорее сообщить остальным, что уже можно копать могилы. Но слова застревают, как кость, вставшая поперек горла: за пасторской кафедрой стоит незнакомец.

– Это пастор Нильс Куртсон, – с трепетом в голосе произносит Торил. – Его прислали к нам из Варангера. Слава Богу, о нас все-таки не забыли.

Пастор смотрит на Марен. Глаза у него очень светлые, почти бесцветные. Он сам невысокий, худой, как мальчишка.

Лишившись своего обычного места у кафедры, Кирстен подсаживается к Марен и шепчет ей на ухо:

– Надеюсь, что его проповеди будут не такими тщедушными, как он сам.

Но именно такие они и есть. Чем же он, бедный, так провинился, думает Марен, что его сослали в Вардё. Пастор Куртсон, тоненький, как тростинка, явно непривычен к суровой приморской жизни. Его слова, обращенные к женщинам Вардё, не дают им утешения в бедах и скорбях, а он, похоже, немного побаивается своей новой паствы, почти сплошь состоящей их женщин, и каждое воскресенье спешит спрятаться у себя в доме, едва под сводами церкви отзвучит последнее «Аминь».

Теперь, когда церковь заново освящена, женщины собираются каждую среду в доме матери Дага, фру Олафсдоттер. В доме, который стал слишком большим для его одинокой хозяйки, превратившейся в тень среди опустевших притихших комнат. Разговоры на встречах все те же, но женщины сделались осторожнее. Как очень верно заметила Торил, о них не забыли, и Марен уверена, что она не единственная, кого тревожит вопрос, что это значит и что теперь будет.

Через несколько дней после приезда на Вардё пастор пишет в Киберг, просит, чтобы на остров прислали мужчин. Кибергцы отряжают десятерых, в том числе зятя Эдне, и сердце Марен переполняется ревнивой злостью, когда она узнает, что они прибыли хоронить мертвых. Два дня без продыху они роют могилы, с утра до поздней ночи. Они слишком шумные, эти мужчины из Киберга, и слишком много смеются для своих скорбных трудов. Они спят в церкви и без стеснения глазеют на женщин, идущих мимо. Марен старается не поднимать головы, но все равно чуть ли не ежечасно ходит на кладбище, чтобы посмотреть, как продвигается их работа.

Кладбище располагается на северо-западной оконечности острова, и сейчас там сплошные темные ямы, так много, что у Марен кружится голова. Рядом с каждой зияющей ямой высится холмик свежевыкопанной земли. Марен наблюдает издалека и представляет ноющую боль в руках, бьющий в ноздри запах почвы, струящийся по спине пот. Это как-то неправильно, несправедливо: после всего, что пришлось пережить здешним женщинам, после того, как они собирали на скалах своих мужчин и всю зиму хранили тела, нельзя, чтобы кто-то чужой рыл могилы. Марен знает, что Кирстен наверняка с ней согласится, но ей не хочется затевать споры. Ей хочется, чтобы папа и брат наконец легли в землю, чтобы зима поскорее завершилась, и чтобы мужчины из Киберга отбыли восвояси.

Утром на третий день из большого лодочного сарая выносят их мертвых мужчин, уже отдающих гнилым душком, с животами, раздутыми под полотняными саванами, сшитыми Торил. Тела, аккуратно разложенные у могил, кажутся ослепительно-белыми на фоне темной земли.

– Прямо так, без гробов? – спрашивает один из пришлых мужчин, дернув за саван ближайшего мертвеца.

– Сразу сорок покойников, – отвечает другой. – Это же сколько трудов, а тут одни женщины.

– Пошить саван труднее, чем сколотить гроб, – ледяным голосом произносит Кирстен, и Торил изумленно глядит на нее. – И сделайте милость, не трогайте моего мужа.

Она садится на край могилы, и Марен даже не успевает понять, что происходит: Кирстен уже соскользнула в яму, так что наружу торчат только плечи и голова. И руки, протянутые вперед.

Мужчины стоят, открыв рты, и глядят друг на друга, Кирстен сама берет мужа – бережно, словно боясь потревожить – и опускает его в могилу. Нагнувшись, она ненадолго скрывается из виду, а потом появляется вновь и вылезает из ямы, сверкнув чулками из-под задравшейся юбки.

Торил неодобрительно цокает языком и отводит глаза, один из мужчин издает хриплый смешок, но Кирстен лишь молча берет горсть земли, бросает в могилу, на тело мужа, и, повернувшись спиной к черной яме, шагает прочь. Она проходит так близко от Марен, что та видит слезы у нее на щеках. Марен хочется протянуть руку к Кирстен, сказать что-нибудь в утешение, но язык словно отнялся.

– Значит, она все-таки его любила, – бормочет мама, и Марен с трудом сдерживает себя, чтобы не нагрубить ей в ответ. Только дурак сомневался бы в том, что Кирстен любила мужа. Марен не раз видела их вдвоем: они разговаривали и смеялись, как лучшие друзья. Кирстен ходила с ним на поля, а иногда даже в море. Если бы она пошла с ним и в день шторма, женщинам Вардё пришлось бы еще тяжелее, чем сейчас.

Пастор Куртсон выходит вперед, благословляет могилу. Он глядит прямо перед собой, его челюсти сжаты. Кажется, он смущен тем, что Кирстен повела себя столь дерзким образом на глазах у гостей из Киберга.

– Да пребудет с тобой милость Божья, – произносит он нараспев своим блеклым голосом и бормочет молитву над человеком, которого даже не знал.

– Кирстен не стоило этого делать. – Дийна встает рядом с Марен и наблюдает за пастором, прижимая руку к животу. Ребенок родится уже совсем скоро, и горло Марен сжимается от печали: ее брату не суждено было увидеть собственное дитя. Ей хочется прикоснуться к Дийне, ощутить под ладонью тепло ее живота и ребенка внутри, но даже прежняя Дийна такого бы не потерпела. А эта новая Дийна и вовсе тверда, как камень, и Марен не решается к ней подступиться.

Больше никто, кроме Кирстен, не участвует в погребении своих родных. Мертвых хоронят мужчины из Киберга. Для них это просто работа, и они выполняют ее обстоятельно и методично: двое поднимают тело с земли и передают его двум товарищам, заранее спустившимся в яму. Женщины поочередно подходят к могилам, чтобы бросить первые горсти земли. Пастор Куртсон благословляет усопших. Никто не плачет, не падает на колени. Женщины измучены, стоят оцепеневшие. Торил молится непрестанно, ветер уносит ее слова прочь.

И вот пора выносить мертвых из малого лодочного сарая. Пастор Куртсон поднимает бесцветные брови при виде саванов из бересты. Мама трогает пальцем папин саван, смотрит на пастора и переводит взгляд на Марен.

– Может быть, попросить Торил…

– У меня не осталось материи, – говорит Торил.

– У нас есть парус…

– Нитки тоже закончились. – Повернувшись к ним спиной, Торил идет прочь, увлекая за собой сына и дочку. Зигфрид и Герда тоже отправляются домой. Марен уверена, что они с мамой и Дийной останутся совершенно одни и проводят своих мертвецов только втроем, но больше никто не уходит, и женщины Вардё наблюдают, как Мадс Питерсон, потом папа и Эрик и, наконец, Бор Рагнвальдсон ложатся в землю.

Мужчины из Киберга уезжают с Вардё в тот же день, и вечером Марен приходит к могилам, с прядью Эрика в кармане, чтобы похоронить ее вместе с ним. Она решила не оставлять эту прядь себе: слишком зловещая получается памятка. Может быть, это она отравляет сны Марен и впускает в них море. Ночи уже не такие темные, как зимой, и в полумраке земляные холмы над могилами похожи на косяк горбатых китов, растянувшийся до горизонта. В этом тоже есть что-то зловещее. Марен замирает на месте и не решается подойти ближе.

Она знает, что это просто кладбище на освященной земле, благословленной служителем Божьим, и здесь нет ничего, кроме останков погибших мужчин. Но сейчас, в темноте, под свист ветра, продувающего весь остров, – не видя огней в окнах деревни, оставшейся далеко за спиной, – Марен боится войти на погост. Каждый шаг – будто шаг в пустоту с края утеса. Ей представляется, как земляные киты бьют плавниками и рвутся вверх, и мир как будто качается у нее под ногами. В смятении Марен роняет прядь волос брата, которую держит в руке. Ветер подхватывает ее, невесомую, и уносит прочь.

* * *

Марен просыпается посреди ночи, разбуженная шумом у двери. Мама лежит, свернувшись улиткой под одеялом, ее несвежее дыхание бьет Марен прямо в лицо. Мама настойчиво требует, чтобы они спали в одной постели, хотя Марен, наоборот, так спится хуже.

Марен садится на кровати, все ее тело звенит от напряжения. Дверь закрывается почти бесшумно. Марен не видит вошедшего, чувствует только его присутствие. В темноте раздается какой-то хрип, звуки тяжелого, почти звериного дыхания. Словно кто-то набил рот землей и нечаянно подавился.

– Эрик?

Может быть, это она призвала его из небытия, наложила заклятие молитвами и сновидениями? От этой мысли Марен становится жутко. До такой степени жутко, что она даже встает с постели, перебравшись через спящую маму, и тянется к папиному топору, но слышит тихий крик Дийны. Дийна стонет от боли и падает на колени. Теперь Марен уже различает ее силуэт в темноте. Духи мертвых не открывают двери в домах живых, мысленно попрекает она себя, и топор против духов бессилен.

– Я схожу за фру Олафсдоттер.

– Не надо, – с трудом выдыхает Дийна. – Ты сама.

Марен укладывает ее на оленью шкуру, расстеленную на полу у очага. Мама уже проснулась и принесла одеяла. Она греет воду, дает Дийне кусок сыромятной кожи, чтобы та прикусила его зубами, и что-то тихонько бормочет, пытаясь ее успокоить.

Им не понадобилась кожа: Дийна не кричит, только тяжело дышит. Ее дыхание похоже на поскуливание побитой собаки. Она тихо стонет, кусая губы. Марен сидит рядом, поддерживает ей голову, мама снимает с нее исподнее. Оно промокло насквозь. Запах пота Дийны забивает все остальные в доме. Она буквально исходит потом. Марен вытирает ей лоб чистой тряпицей, стараясь не смотреть на темный бугор у нее между ног, на мамины руки, покрытые чем-то влажным и липким. Марен ни разу не видела, как рождаются дети. Она видела только роды у животных, и детеныши часто появлялись на свет мертвыми. Она пытается отогнать мысли о дряблых языках, вываленных из безжизненных мягких ртов.

– Он уже почти вышел, – говорит мама. – Почему ты не позвала нас раньше?

Дийна, почти онемевшая от боли, все-таки шепчет:

– Я стучала в стену.

Марен шепчет всякие милые глупости на ухо Дийне, наслаждаясь их тесной близостью. Теперь это возможно: сейчас, когда Дийна почти теряет сознание от боли, она дает Марен себя обнять. Как раньше, в старые добрые времена. Сквозь тонкую занавесь на окне уже сочится бледный утренний свет, сливается с пляшущим огнем от пламени очага, и вся комната тонет в белесом дымчатом свечении. Марен будто окутана морем тумана, и Дийна цепляется за нее, как за якорь, который держит ее на месте и помогает бороться с приливами боли. Марен целует ее в лоб, чувствует соль на губах.

Когда надо тужиться, Дийна бьется как рыба, выброшенная на берег.

– Держи ее, – говорит мама, и Марен пытается ее удержать, хотя Дийна гораздо сильнее, а теперь, когда ее тело содрогается от боли, сильнее вдвойне. Марен сидит за спиной у Дийны, чтобы та на нее опиралась, и шепчет ей в шею слова утешения. Слезы Марен смешиваются со слезами Дийны, та снова дергается, как в припадке, и наконец издает крик, который сливается воедино с пронзительным воплем, вырвавшемся из зияющей темноты у нее между ног.

– Мальчик. – Радость в мамином голосе пронизана болью. – Мальчик. Мои молитвы услышаны.

Марен осторожно укладывает Дийну на пол, целует ее в обе щеки, слышит отчаянный плач ребенка и звон металла: это мама берет нож, чтобы перерезать пуповину. Потом хватает тряпицу и обтирает младенца от крови. Дийна держится за Марен, плачет еще сильнее, и Марен тоже плачет, их тела сотрясаются от рыданий: мокрые и совершенно измученные, и наконец мама легонько отталкивает Марен локтем и кладет малыша Дийне на грудь.

Он такой крошечный, хрупкий, еще масляный от плаценты. У него белые щеки и темные ресницы. Он напоминает Марен выпавшего из гнезда неоперившегося птенца, которого она однажды нашла на покрытой мхом крыше: тот был совсем голенький, с такой тонкой кожицей, что сквозь закрытые веки виднелись глаза, и все его тельце сотрясалось от сердцебиения. Марен взяла птенца в руки, чтобы вернуть в гнездо, и его сердечко остановилось.

Ребенок кричит, его плечики содрогаются от плача, маленький ротик хватает воздух. Дийна распускает ворот рубахи, достает грудь, помещает темный сосок в этот открытый голодный рот. У нее на ключице белеет участок сморщенной кожи, след от ожога. Марен знает, что кто-то швырнул в нее ковш с кипятком, но не помнит, кто именно. Ей хочется поцеловать этот шрам, разгладить его.

Мама закончила обтирать Дийну. Она тоже плачет, ложится на пол рядом с Дийной, и кладет руку поверх ее руки, лежащей на спинке ребенка. Замешкавшись лишь на секунду, Марен тоже кладет руку ему на спину. Он удивительно теплый, от него пахнет свежим хлебом и чистым бельем. Сердце Марен сжимается, ноет от непонятной тоски.

3 июня 1618

Глубокоуважаемый господин Корнет,

Пишу вам по двум причинам.

Во-первых, хотелось бы поблагодарить вас за любезное письмо от 12 января сего года. Я крайне признателен за поздравления. Мое назначение на должность губернатора Финнмарка – это поистине большая честь и, как вы очень верно заметили, замечательная возможность послужить Господу нашему и укрепить славу Его в столь неспокойном краю. Смрадное дьявольское дыхание ощущается здесь повсюду, и работы предстоит много. Король Кристиан IV борется за укрепление позиции Церкви, но его Закон против колдовства и волшбы издан лишь в прошлом году, и, хотя он во многом основан на «Демонологии», ему пока недостает влияния, какового наш король Яков добился в Шотландии и на Внешних островах. Закон даже еще не объявлен в Финнмарке, вверенном моему попечению. Разумеется, как только я официально займу губернаторский пост, я приму меры, чтобы как можно скорее исправить это досадное упущение.

Тут мы вплотную подходим ко второму моменту. Как вам известно, я без преувеличения восхищен вашими действиями на суде над ведьмой по имени Элспет Рох, состоявшемся в Керкуолле в 1616 году. Молва о том разбирательстве дошла даже до нас. Как я уже писал ранее, в глазах почтеннейшей публики все лавры достались этому фату Колтарту, но я знаю, как много вы сделали для расследования, особенно на ранних этапах. Вы решительный человек, человек действия. Именно такие люди нужны Финнмарку: люди, способные неукоснительно следовать принципам «Демонологии». Люди, знающие, как выявить, доказать вину и предать справедливому наказанию тех, кто творит злодеяния с помощью богопротивной волшбы.

Поэтому я предлагаю вам должность губернского комиссара под моим непосредственным началом, дабы окончательно изгнать из здешних земель все нечестивое зло, исходящее в основном от той части местного населения, каковое считается аборигенным в Финнмарке. Я имею в виду кочевую народность лапландцев. Они чем-то схожи с цыганами, но их волшба больше связана с ветром и заклинанием погоды. Как я уже писал выше, закон против их колдовства существует, но пока не вступил в должную силу.

Вы родом с Оркнейских островов, и мне не нужно вам объяснять, насколько суров здешний климат. Что касается климата в обществе, должен заранее предупредить: ситуация очень серьезная. После шторма в 1617 году (вы должны помнить, о нем писали даже в эдинбургских газетах; я сам был в море, и волнение ощущалось до самых Шпицбергена и Тромсё) женщины пострадавшего Вардё остаются предоставленными сами себе. Варвары-лапландцы свободно смешиваются с белым населением. Их колдовство – немаловажная часть того зла, против которого мы выступаем во имя Божие. Их заклинания погоды – поистине дьявольские деяния, и однако же к ним до сих пор обращаются моряки. Но я верю, что с вашей помощью (я имею в виду лично вас и некоторых других весьма одаренных и сильных духом богобоязненных христиан) мы победим тьму даже в самую темную зимнюю ночь. Даже здесь, на окраине цивилизации, души людские должны быть спасены.

Разумеется, вы получите достойное вознаграждение за ваши труды. Я лично распоряжусь, чтобы вас обеспечили достойным жильем на Вардё, рядом с замком, где поселюсь я сам. Пять лет на должности комиссара, и я напишу вам рекомендательное письмо для дальнейшего продвижения на любом поприще, которое вы для себя изберете.

Возможно, вам лучше не распространяться о моем предложении: я уверен, что Колтарт так или иначе пронюхает об этой должности, но он вовсе не тот человек, который мне нужен.

Подумайте над моим предложением, господин Корнет. Я с нетерпением жду ответа.

Джон Каннингем (Ханс Кёнинг) губернатор провинции Вардёхюс

5

К тому времени, когда у Дийны рождается сын, Марен носит собственное тело, как тяжкий груз, иногда вызывающий жалость, иногда – отвращение. Оно голодное и непослушное, ее тело. Каждый раз, когда Марен садится или встает, между костями как будто лопаются пузыри, и их хлопки отдаются в ушах.

Горем сыт не будешь, хотя оно заполняет тебя целиком. Женщины Вардё терпели долго, старательно не обращали внимания на происходящее, но после шторма миновало уже полгода, и когда Кирстен Сёренсдоттер спрашивает разрешения обратиться к собравшимся в церкви, Марен наконец видит, как впали ее щеки, видит синие реки набухших вен на руках собственной матери. Может быть, все остальные тоже это замечают, потому что внимательно смотрят на Кирстен, сбросив сонное оцепенение после очередной вялой проповеди пастора Куртсона.

– Дальше ждать смысла нет. Если просто сидеть, ничего не изменится, – говорит Кирстен, словно продолжая прерванный разговор. Она хмурит брови, от чего ее маленькие голубые глаза кажутся еще меньше. – Соседи нам помогали, и мы благодарны им за доброту, однако всякая доброта имеет свои пределы. Нам надо справляться самим. – Она расправляет плечи, и слышно, как хрустят суставы. – Лед сошел, начинается полярный день. Четыре лодки готовы к выходу в море. Нам понадобится двадцать женщин. Может быть, хватит шестнадцати. Я буду первой. – Кирстен обводит взглядом собравшихся.

Марен ждет, что кто-то начнет возражать: Зигфрид, или Торил, или, может быть, пастор. Но он сам исхудал дальше некуда, а Кирстен говорит дело. Марен тянет руку вверх. Кроме нее, вызываются еще десять женщин. В этот момент ее накрывает точно такое же ощущение, какое бывает, когда сильный ветер норовит сбить тебя с ног и внезапно стихает, как только ты обретешь равновесие. Мама молча глядит на нее.

– Больше никто не пойдет? Дюжины человек хватит лишь на две лодки, – говорит Кирстен.

Женщины ерзают на скамьях, смотрят в пол.

* * *

Они думали, все решено. Но хотя пастор Куртсон промолчал в церкви, на собрании в среду Торил сообщает, что он все-таки обрел голос и написал письмо.

– Очень умно, – говорит Кирстен, не отрываясь от работы: она шьет рукавицы из тюленьей кожи. Наверное, чтобы не натереть руки о весла, думает Марен.

– Губернатору, который скоро поселится в Вардёхюсе, – говорит Торил, и даже Кирстен прерывает работу и поднимает глаза.

– В крепости? Здесь? – Глаза Зигфрид горят в предвкушении очередной сплетни. – Ты уверена?

– Ты знаешь какой-то другой Вардёхюс? – огрызается Торил, но Марен понимает, о чем спрашивала Зигфрид. Сколько она себя помнит, крепость все время стояла пустой.

Рядом с Марен Дийна с мамой тоже прерывают работу. Они втроем чинят старую сеть. Дийна сидит, разложив сеть на коленях, как подстилку для малыша Эрика, которого держит на полотняной перевязи. Она наклоняется над ним низко-низко, как птица, кормящая птенца.

Невозможно забыть последний раз, когда они так же сидели втроем за починкой паруса. Иголка жжет Марен пальцы. Мать Дага, фру Олафсдоттер, расставила у себя в кухне длинные скамьи, и женщины, приходящие на собрания, сидят на них, словно вдоль борта квадратной лодки. В очаге горит пламя, в его пляшущем свете пол рябит, как морская вода.

– Здесь поселится губернатор, Ханс Кёнинг. Он назначен приказом самого короля Кристиана, и нас ждут великие перемены. Так сказал пастор Куртсон. Великие перемены и новые, более строгие правила посещения церкви, – говорит Торил, пристально глядя на Дийну. – Губернатор намерен приструнить лапландцев и обратить нечестивцев к Богу.

Дийна ерзает на скамье, но выдерживает взгляд Торил.

– С такими помощниками, как Нильс Куртсон, у него ничего не получится, – говорит Кирстен. – Этот пастырь не доведет и теленка до пастбища.

Дийна фыркает в свое рукоделие.

– Пастор Куртсон сказал, он готовит специальную проповедь, чтобы вас остановить, – говорит Торил и щурится, глядя Дийне в затылок. – Губернатор наверняка сочтет вашу затею с рыбалкой недостойной.

– Он еще не губернатор. И достоинство нас не накормит, – говорит Кирстен. – А рыба накормит. И меня не волнует, что думает какой-то шотландец.

– Он шотландец? – удивляется Зигфрид. – Почему не норвежец или не датчанин?

– Он много лет прослужил в датском флоте, – говорит Кирстен, не отрывая глаз от работы. – Прогнал пиратов со Шпицбергена. Король сам его выбрал и наградил должностью в Вардёхюсе.

– Откуда ты знаешь? – хмурится Торил.

Кирстен по-прежнему не отрывается от работы.

– Не только у тебя есть уши, Торил. Я говорила с матросами в гавани.

– Да, я заметила. – Торил поджимает губы. – Негоже так делать приличной женщине.

Кирстен пропускает ее замечание мимо ушей.

– И что бы там ни бубнил пастор Куртсон в воскресный день, все равно я его не услышу из-за громких рулад у меня в животе.

Марен все-таки удается подавить смешок. Если бы предложение выйти в море исходило не от Кирстен, а кого-то другого, его никто бы не принял. Но Кирстен всегда была женщиной твердой, упрямой и сильной, и воскресная проповедь пастора Куртсона уж точно не повлияет на их решимость. Он не получает ответа от губернатора, и Кирстен настаивает на своем.

* * *

В среду, вместо того чтобы идти на собрание, все восемь женщин, решившихся выйти в море, собираются на причале. Да, их только восемь. Четверо отказались рыбачить, узнав о письме пастора губернатору. Стало быть, в море пойдет лишь одна лодка.

Все рыбачки одеты в тюленьи куртки, шапки своих мужчин и неудобные толстые рукавицы, в которых пальцы почти не гнутся. У всех в руках весла выше их роста. Они стоят на причале, смотрят на кучу снастей, перепутанных, как клочья волос, которые Марен ежедневно снимает с маминого гребня, сделанного из рыбьего хребта.

– Ну что ж. – Кирстен хлопает в ладоши. – Нам нужно три сети. Марен? Давай помогай.

У Кирстен крупные руки, но они гораздо искуснее и проворнее тонких рук Марен, чьи неумелые пальцы скользят и цепляются за плетеные ячейки. День на редкость погожий, небо светлое, в легком мареве облаков; пробирающий до костей холод, жавшийся к ним столько месяцев, наконец отступил.

Они раскладывают на причале три сети и прижимают по краям камнями, чтобы их не трепал ветер. Теперь сети надо подготовить: не свернуть абы как, а сложить по-особому, чтобы потом было проще бросить их в море. Кирстен показывает остальным, как это делается.

– Откуда ты все это знаешь? – удивляется Эдне.

– Муж меня научил.

– Зачем? – Эдне искренне потрясена.

– Как видишь, пригодилось, – огрызается Кирстен. – Так, беремся за следующую.

Женщины Вардё наблюдают за ними из окон, а пристальнее всех наблюдает пастор Куртсон, стоящий на церковном крыльце. Его худосочная фигура отбрасывает длинную тонкую тень, у него за спиной горят свечи, освещая большой деревянный крест. Кажется, что сама церковь глядит с осуждением.

Наконец сети уложены в лодку. Все рассаживаются по местам. Мама собрала Марен поесть, как собирала папе и Эрику: сухари, посыпанные семечками льна, кусок сушеной трески из последнего папиного улова. Она заявила об этом с гордостью, словно то было благословение, а не предвестие беды, как казалось Марен. За пазухой, прямо над сердцем, плещется легкое пиво в кожаной фляге.

Прежде чем забраться в лодку, Марен делает то, чего не делала несколько месяцев: смотрит прямо на море, что набегает на берег и небрежно оглаживает бока лодки старого Мадса мокрыми пенными пальцами. Нет, не пальцами, а волнами, поправляет себя Марен. У моря нет пальцев, нет рук, нет пасти, которая может открыться и проглотить тебя целиком. Море не смотрит, не наблюдает за ней: морю нет до нее дела.

Марен садится бок о бок с Эдне. Они берутся за весла и начинают грести. Никто из наблюдающих с берега не кричит: «В добрый путь!» – и не машет им вслед. Стоило лодкам отчалить, на них больше не смотрят.

Кирстен рассадила их так, чтобы они подходили друг другу по росту. Эдне с Марен ровесницы, более-менее одного роста, хотя Эдне немного худее. Марен приходится умерять темп своих гребков, подстраиваясь под Эдне, и судя по тому, какими резкими рывками движется лодка, женщинам с непривычки трудно приноровиться друг к другу и поймать общий ритм.

Сосредоточившись на движениях, Марен даже не замечает, как лодка отходит все дальше и дальше от берега. Уже совсем скоро они пройдут залив и окажутся в открытом море, где тюлени, киты и шторма. Где непроглядная толща воды, и на дне лежат мертвые рыбаки: те, кого море решило оставить себе.

Мышцы начинают болеть уже через пару минут. Хотя женщины Вардё привычны к работе, это совсем другой труд: налечь на весло, наклонившись вперед, тут же податься назад, затем снова вперед – раз за разом, – плечи и руки напряжены, тупая боль разливается по спине и по шее, а скамья под тобой с каждым мигом становится всё жестче и неудобнее. Над ними уже кружатся птицы, пролетают так низко над лодкой, что Эдне каждый раз взвизгивает от испуга.

Марен слышит свое дыхание, хриплый свист, вырывающийся из легких струйками спертого воздуха, дурно пахнущего, сухого, как пыль. Ее волосы намокли от пота, спина – от брызг морской воды, лицо уже онемело, а губы потрескались от соленого ветра. Теперь ей понятно, почему мужчины отпускают густые бороды: с голым лицом она себя чувствует беззащитной перед морем, как новорожденное дитя.

Они минуют последний утес на границе залива и внезапно выходят в открытое море. Ветер здесь крепче, волнение ощутимо сильнее. Кто-то из женщин испуганно вскрикивает, когда высокие волны начинают раскачивать лодку.

– Первая сеть. – Голос Кирстен по-прежнему тверд. Пока все остальные продолжают грести, Эдне с Марен разворачивают сеть, расправляют в четыре руки, словно готовятся застелить необъятную постель чистым бельем, и бросают сеть в море. Она ложится на волны, как тяжелое одеяло, и постепенно уходит под воду. Только один ее край держится на поверхности благодаря пробковым поплавкам. Теперь сеть тянется следом за лодкой на длинной веревке. Марен с Эдне переходят к другому борту и закидывают следующую.

– Бросайте якорь, – командует Кирстен.

Магда и Бритта, поднатужившись, переваливают через борт тяжеленный металлический якорь. Мужчины ушли бы еще дальше в море, где улов будет лучше, но женщинам страшно отплывать далеко от залива. Боль в руках Марен наливается тяжестью. Она возвращается на свое место и старается не смотреть на утесы, оставшиеся позади.

Теперь, когда брошены сети и лодка встала на якорь, среди женщин воцаряется почти что радостное настроение. Магда смеется, глядя на кружащих над ними птиц, и Марен тоже смеется, даже не понимая, что именно ее рассмешило. Они умолкают практически сразу, но никто не глядит на них с осуждением. Все улыбаются, делятся друг с другом едой. Облака разошлись, и, хотя Марен не чувствует солнечного тепла, ее нос все равно начинает краснеть. Она устала, но ей хорошо, и она даже ни разу не вспомнила о ките.

Спустя час или, может, чуть больше тень набегает на солнце, тучи затягивают все небо, на море вновь поднимаются волны. Все испуганно умолкают, но делать нечего: только ждать. Вдалеке виднеется Шпицберген, откуда, как говорила Кирстен, их будущий губернатор прогнал пиратов. Ближе к острову лед на море еще не сошел. Горизонт морозно искрится. Кажется, будто там край земли.

– Сети, – говорит Кирстен. – Пора.

Марен сразу становится ясно, что улов будет богатым. Тяжелая сеть оттягивает им руки, стертые до крови даже в рукавицах; ладони горят, но когда над зеленой водой поднимается плотный ком бьющихся рыбин, женщины не могут сдержать радостных криков, дерущих саднящее горло. Они тянут сильнее, быстрее и вываливают добычу на дно лодки.

Кроме трески и другой белой рыбы, годной для сушки, там есть и сельдь, плотная и серебристая, и три лосося, которые отчаянно бьются, пока Кирстен не хватает их одного за другим и не ударяет со всей силы о край борта лодки, дробя им черепа. Эдне зажмуривается, но Марен смотрит во все глаза и кричит вместе со всеми. Вторая сеть тоже полна больше чем наполовину: один-единственный морской окунь озадаченно трепыхается среди трески. Марен берет его чуть ли не нежно, крепко держит за хвост. С размаху бьет его головой о край борта, и звук удара отзывается дрожью в ее ноющем животе.

– Молодец, – говорит Кирстен, хлопнув Марен по плечу, и той на мгновение кажется, что сейчас Кирстен вымажет ей щеки кровью, как делают мужчины после удачной охоты.

Еще только начало смеркаться, и есть время, чтобы повторно забросить сети, но рыбачкам не хочется испытывать свою удачу. Они разворачивают лодку к дому, и теперь сидят лицом к открытому морю, что разлилось до самого горизонта, лишь вдалеке смутно виднеется остров Хорнёя с его высокими скалистыми берегами. Эдне шепчет молитву, а Марен закрывает глаза, полной грудью вдыхает соленый воздух и налегает на весло.

Обратный путь выходит чуть быстрее, женщины приноровились друг к другу и гребут в одном ритме. Никто не ждет их на пристани, никто не встречает. Кирстен первой выбирается на причал, чтобы привязать лодку. Марен смотрит на темную воду и думает, что кит мог все время быть где-то рядом, мог увязаться за ними до самого берега, и теперь он поднимется на поверхность, ударит мощным хвостом и разнесет лодку в щепки.

Странно, размышляет она: они пробыли в море всего полдня, но земля ощущается под ногами так чужеродно. Марен не понимает, как выдерживают матросы, когда им приходится сходить на берег. Зрители собираются только тогда, когда рыбачки перекладывают свой улов на причал. Торил вышагивает впереди. При виде сверкающей горы рыбы по толпе женщин, собравшихся у причала, проносится радостный гул, и Марен самой с трудом верится, что все это богатство они наловили сами.

– Слава Богу! – говорит Торил. – Господь дал нам пищу.

Но боль в руках Марен подсказывает, что это не Бог принес домой знатный улов.

Мама плетется, еле передвигая ноги, и тяжело опирается на руку Дийны, над плечом которой торчит голова малыша Эрика. Дийна хмурится, поджав губы. Она не любит оставаться наедине с мамой: в последнее время та стала рассеянной. Вечно путается под ногами, делает все не то и не так, штопает уже починенные носки, забывает закрывать крынки, и продукты в них портятся. Дийна предпочла бы пойти с другими женщинами в море, Марен в этом уверена.

Марен помогает сортировать рыбу, и сверх положенной доли Кирстен отдает ей морского окуня, которого она убила собственноручно. Марен хочется рассказать маме, но та отшатывается и от рыбины, и от нее.

– У тебя кровь на щеке, – говорит мама, отворачивается и идет к дому следом за Дийной.

Марен стоит в одиночестве и трет щеки руками.

Добравшись до дома, она разрешает Дийне помочь ей почистить и выпотрошить всю рыбу, кроме морского окуня. Этого окуня ей почему-то не хочется делить ни с кем. Она сама очищает его от чешуи, разрезает ему брюхо от раздробленной головы до хвоста, вынимает потроха. Кладет их на край деревянной доски и не дает Дийне их выбросить: они красные, синие, полупрозрачные. Марен бросает их в огонь и наблюдает, как они, сморщиваясь, превращаются в пепел.

В окуне много мелких костей. Марен вынимает их папиными щипцами из моржового клыка, а потом варит рыбу, хотя ее лучше бы закоптить. Но Марен хочется съесть ее сразу, пока свежая. Пока ее руки помнят, как эта рыбина билась в них еще живая.

Мама лежит на кровати, наблюдает за Марен, неодобрительно хмуря брови. Она не ест рыбу. В тот вечер она вообще ничего не станет есть. Она не спрашивает у Марен, каково было в море, не говорит, что она ею гордится. Она отворачиваетсчя к стене и притворяется, что спит.

В ту ночь Марен, как всегда, снится кит. У нее во рту привкус соли, руки ноют даже во сне. Но кит плывет, не выбрасывается на берег, и, хотя он весь черный, и у него пять плавников, ей вовсе не страшно. Она прикасается к нему ладонью, и он теплый, как кровь.

6

Следующие несколько месяцев отмечены странной пронзительной ясностью и вместе с тем как-то зыбко расплывчаты. Больше никто не заговаривает о том, стоит ли им ходить в море: они делают это раз в неделю, как по часам. К рыбачкам присоединилось еще больше женщин, и теперь им хватает людей на три лодки. Дело снова идет к зиме, в уголках неба уже сгущается темнота наподобие теней под стропилами высокой крыши.

Пастор Куртсон наблюдает за ними с узких ступеней церковного крыльца, по воскресеньям читает все более рьяные проповеди о добродетельном послушании церкви и ее служителям. Но хотя его пыл нарастает, Марен чувствует перемену среди женщин. Пробуждается что-то темное и первозданное, и Марен ощущает эту глубинную темноту и в себе тоже. Ей уже неинтересно, что говорит пастор, она целиком отдается работе: ловит рыбу, рубит дрова, готовит поля под посевы. В церкви ее мысли уносятся в море, точно лодка, не привязанная к причалу: она ощущает в руках тяжесть весел, по плечам разливается боль.

Она не единственная, кто теряет интерес к церкви. На собраниях по средам фру Олафсдоттер выспрашивает у Дийны, как саамы ароматизируют пресную воду, и просит Кирстен помочь ей вырезать костяные фигурки в память о муже и сыне. Когда Марен ходит на кладбище к папе и Эрику, она часто видит разложенные на земле рунные камни, вытесанные грубо и неумело. Несколько раз она находит на мысе лисьи шкуры и освежеванные тушки, оставленные на вершине утеса. Знаки поминовения, заговоренные амулеты: Марен помнит все это из детства.

В церкви она наблюдает за женщинами и гадает, кто из них убивает лисиц, снимает с них шкуры и оставляет на скалах, придавив камнем, как подношение ветру. Она спрашивает у Дийны, что означает освежеванная лисица. Дийна лишь выгибает бровь, пожимает плечами. В своем новом порядке женщины Вардё обращаются к старым традициям: их как будто уносит назад, и они ищут, за что ухватиться.

Наверное, Торил об этом не знает, иначе она бы уже рассказала пастору. Сейчас, с приближением зимы, Торил и остальные «церковные кумушки», как их называет Кирстен, все больше и больше времени проводят в церкви, замаливая грехи, в наказание за которые Бог отобрал их мужей.

Раскол между женщинами деревни всё глубже, точно трещина в стене, по которой стучат беспокойные пальцы, и лишь сытые животы кое-как сглаживают нарастающие разногласия. Но они живы, они уцелели, напоминает себе Марен. У них налажен взаимный обмен: если тебе нужны шкуры, ты идешь к Кирстен и вымениваешь их на сушеную рыбу или на что-нибудь из одежды, которую ты в свою очередь выменяла у Торил на нитки из жил или на свежий мох с мелкогорья, куда Торил не ходит, потому что там всюду саамы, а в прежние времена, как поговаривают, там собирались ведьмы. Каждая из женщин Вардё умеет что-то своё, полезное для остальных, и все они так или иначе полагаются друг на друга, кто-то больше, а кто-то меньше, в зависимости от сноровки и мастерства.

– Это победа, – говорит Кирстен на одном из собраний. – Что сказали бы наши мужья?

– Ничего хорошего, – отвечает Зигфрид. Она стала ярой приспешницей Торил, но не пропускает собраний, чтобы не упустить ни одной сплетни. – Пастор Куртсон говорит…

– Он собирается читать проповедь в канун Рождества? – спрашивает Кирстен.

– Да уж наверное, – кивает Зигфрид.

– Мне бы хотелось взять слово, – говорит Кирстен. – Высказаться о шторме. Наверное, у многих из нас есть что сказать. Время пришло. Я готова.

Марен обводит взглядом комнату. Все хранят молчание. У самой Марен нет правильных слов, чтобы высказаться о шторме, хотя прошел уже год. За этот год они столько о нем говорили, что вся острая горечь сгладилась от многочисленных повторений, как галька в море.

– Марен? – Кирстен глядит на нее, ждет поддержки. Но Марен нечего ей предложить, и всем остальным тоже. Все молчат, смотрят в пол. И Марен, и Эдне, и фру Олафсдоттер.

Наверное, все остальные тоже, как и она сама, находят какое-то подобие утешения в этом всеобщем молчании, размышляет Марен. Они все стоят в одном месте и глядят в одну точку. Шторм грянул внезапно. Как по щелчку пальцев. Марен не помнит, кто первым сказал эту фразу. Может быть, Торил. Или Кирстен. Может быть, даже она сама. Все с этим согласны: как по щелчку. Как будто случайно. Такое бывает, и тут уже ничего не поделаешь. Хотя это тоже своего рода трусость. Марен уверена, что все остальные презирают ее за подобные мысли, как она презирает их всех. Они как будто надели незримые шоры себе на глаза и связали себе языки, чтобы им не пришлось помнить, как все было на самом деле. Как лодки покачивались на волнах, а потом разом исчезли.

Марен смотрит в окно. Неотступная темень несет в себе серую мутную примесь: с севера идет туман. Он накрывает собою весь остров, превращает знакомые пейзажи в нечто странное и чужое, приносит промозглую стужу, проникающую под плотные юбки и шерстяные чулки. Чуть дальше, за последним рядом домов, темнеет море. Теперь Марен наблюдает за ним еще пристальнее, чем прежде. Она учится равнодушию к морской стихии, и с каждым выходом в море за рыбой ей все проще не испытывать никаких чувств. Но грядет годовщина гибельного шторма, и Марен понимает, что ей не хочется думать о том, что забрало у них море, и уж тем более говорить об этом в церкви.

Она чувствует разочарование Кирстен, и когда все расходятся по домам, догоняет ее на пороге и прикасается к ее плечу.

– Извини. Я уверена, что пастор Куртсон позволит тебе говорить.

– Мне не нужно его дозволение, – говорит Кирстен, прищурившись. – Я еще подумаю.

* * *

Кирстен не берет слово на службе в Рождественский сочельник, хотя Марен хотелось бы ее послушать. Проповедь пастора Куртсона – совершенно бесцветная и заурядная – представляет собою расплывчатое повторение тех слов, которые он бормотал над могилами их сыновей и мужей. Эта проповедь не утешает Марен: в ней нет ничего о погибших мужчинах, нет ничего о скорбящих женщинах, потерявших опору в жизни. Сколько раз Марен выла от бессильной тоски, что папу и Эрика не вернуть? Пастор Куртсон никогда этого не поймет. И никто не поймет.

Марен наблюдает, как он наклоняется к полке под кафедрой и достает письмо с кисточкой и печатью. Она вдруг понимает, что немножко его ненавидит: за его слабость, за его власть над ними. За его постоянные разговоры о милости Божьей, хотя очевидно, что эта милость не распространяется так далеко на север. Прозревает ли Бог ее помыслы, видит ли Он, что творится у нее в голове? Марен сидит, затаив дыхание, и копается у себя в мыслях, словно пытаясь нащупать Бога, притаившегося внутри.

– Пришло вчера, – говорит пастор, разворачивая письмо. Печать такая тяжелая, что она перегибает пергамент почти пополам, и пастору Куртсону приходится держать его двумя руками прямо перед собой, и теперь Марен не видит его лица. – Наш губернатор скоро поселится в Вардёхюсе, откуда будет управлять всем Финнмарком.

Торил ерзает на скамье, зыркает по сторонам, словно чтобы убедиться, что все помнят, кто первым сообщил им эту новость.

– А еще к вам в Вардё, – продолжает пастор Куртсон, – едет назначенный губернатором комиссар, дабы надзирать над деревней на месте.

– Но, пастор Куртсон, – говорит Кирстен, – разве это не ваша задача как нашего доброго пастора?

– Возможно, он будет оказывать помощь в духовных вопросах, – хмурится пастор Куртсон, недовольный, что его перебили. – Но я остаюсь вашим пастором.

– Слава Богу! – говорит Кирстен с таким искренним пылом, что пастор даже немного теряется и делает строгое лицо, чтобы скрыть смущение.

Он убирает письмо, и, пока самые ярые церковные прихожанки вовсю предаются молитвам, Кирстен с Марен потихоньку выходят наружу. На улице такая темень, что им приходится стоять почти вплотную друг к другу. Так замерзшие звери жмутся друг к другу, чтобы согреться. У Кирстен отяжелевшие веки, усталый взгляд.

– Назначенный губернатором комиссар, – задумчиво произносит она. – Но ни слова о том, для чего он сюда приезжает.

– Может, он будет наместником губернатора. Как в Алте, где есть наместник, – отвечает Марен.

– На таком крошечном островке? – Кирстен качает головой. – Алта уж всяко побольше Вардё. Зачем нам здесь надзиратель, тем более если сам губернатор поселится в крепости?

Они бросают недовольные взгляды в направлении Вардёхюса, хотя туман такой плотный, что давит на веки, и у Марен слезятся глаза. Кирстен задумчиво смотрит на нее.

– Хочешь зайти ко мне в гости? У меня есть пиво и сыр.

Марен, конечно же, хочет зайти. Ей любопытно, как та обустроилась в доме Мадса Питерсона. Она часто задумывалась о том, как Кирстен справляется в одиночку с таким огромным хозяйством. И ей интересно взглянуть на оленей. Но мама скоро вернется домой и станет оплакивать папу. Марен не хочется, чтобы она оставалась одна.

– Я бы с радостью, но мне надо домой.

Кирстен кивает.

– Я вот думаю… Почему нам сообщили о комиссаре именно сегодня? Это, наверное, что-то значит?

Марен удивленно моргает.

– Ты никогда не была суеверной.

– Что-то явно начнется, но что – вот вопрос.

– Или закончится, – говорит Марен, встревоженная тоном Кирстен. – Круг завершится.

– У круга нет ни конца, ни начала. – Кирстен резко расправляет плечи. – Увидимся завтра.

Они расходятся в разные стороны в плотном тумане. Марен идет мимо тихих соседских домов, мимо дома фру Олафсдоттер, мимо дома Торил, идет на дальний конец деревни, где в узких окнах их дома пляшут бледные отсветы пламени очага, почти призрачные в неземной белизне тумана.

Марен хочется пройти мимо, хочется идти дальше – мимо пустого дома Бора Рагнвальдсона, – за край деревни, на мыс. Она с трудом заставляет себя открыть дверь и войти в вязкое, удушающее тепло. Мама подкладывает дрова в очаг, непрестанно трогает языком засохшую болячку в уголке рта. Тут же в комнате сидит Дийна, прижимая Эрика к груди.

– Я ей рассказала, – говорит мама, не поднимая глаз. – Про комиссара.

– И что ты думаешь? – спрашивает Марен.

– Ничего я не думаю. – Дийна втирает Эрику в десны гвоздичную пасту. Слюна, обильно текущая у него изо рта, в свете пламени кажется красной, как кровь. Марен хочется схватить Дийну за плечи и хорошенько встряхнуть. Она скучает по тем временам, когда они могли поговорить по душам. Марен надеялась, что рождение Эрика выведет Дийну из оцепенения, в которое она впала после гибели мужа, но та стала еще молчаливее, чем прежде.

– Зато новый человек, – говорит Марен, чтобы хоть что-то сказать. – Лишняя пара рук всегда кстати.

Мама опять трогает языком болячку в уголке рта. Все погружаются в привычное молчание, и никто больше не упоминает комиссара.

Им представляется, что комиссар будет точно такой же, как пастор: его присутствие повлияет на здешнюю жизнь не больше, чем снег, падающий в море. Им представляется, что жизнь на Вардё так и будет идти своим чередом и что самое худшее уже позади. Им представляются всякие глупости, и только потом станет ясно, как сильно они ошибались.

15 января 1619

Уважаемый комиссар Вардёхюса, господин Корнет,

Примите искренние поздравления с Новым годом!

Благодарю за письмо от 19 октября. Оно дошло весьма быстро, что воодушевляет. Ближе к зиме судоходство становится непредсказуемым.

Я рад, что вы приняли мое предложение, и прошу вас не мешкать с приездом. Я сообщу королю Кристиану о вашем согласии. Как вы знаете, я пользуюсь расположением при дворе, и можете не сомневаться, что я назову ваше имя Его величеству. Пастор в Вардё уже поставлен в известность и готовится к вашему прибытию. Вас ждут великие свершения, и я надеюсь, мы с вами вместе докажем на деле, что, полагаясь на нас, шотландцев, Датско-Норвежское королевство сделало правильный выбор.

Прилагаю к письму дорожную грамоту до Бергена, где вы пересядете на корабль, идущий через Тронхейм до Вардё. Надеюсь, что путешествие будет не слишком вам в тягость. Я всей душой одобряю вашу идею о норвежской супруге, хотя для ее осуществления нет нужды забираться так далеко на север. В Бергене достаточно добродетельных барышень, каковые почтут за честь стать женой человека вашего положения. При вашей должности и деньгах, прилагаемых к данному письму на дорожные расходы, вы без труда найдете себе кого-то, кто согреет вам постель. И хорошо бы, чтобы ваша избранница умела петь. В здешних краях развлечений немного.

Передавайте поклон Колтарту, который, как я с удивлением узнал, читает ваши письма. Впрочем, здесь такого уже не будет.

Надеюсь, что скоро увижу вас лично.

Желаю вам доброго пути и с нетерпением жду встречи.

Ханс Кёнинг,

губернатор провинции Вардёхюс

Берген, Хордаланн юго-западная Норвегия, 1619

7

Сиф растопила камины в большой гостиной и повесила лучшие шторы. Урса знает, что это значит: либо в доме кто-то умер, либо намечается свадьба.

– А может, к нам приедет какой-то важный господин, – говорит Агнете, когда Урса заходит в спальню с последним кувшином теплой воды и сообщает ей эту новость. – Или актриса?

Агнете только недавно узнала о существовании актрис: их отец организовывал отправку театральной труппы в Эдинбург на одном из своих оставшихся кораблей.

– Тогда это будет спокойный важный господин. Или же господин, пожелавший жениться на ком-то из нас, – говорит Урса, выливая воду в лохань. – То же самое касается и актрисы, только она не для нас, а для папы.

Агнете смеется и сразу морщится. Урса слышит, как у нее в легких булькает жидкость.

– Тише. Зря я тебя рассмешила. – Она помогает сестре сесть повыше и опереться спиной о подушки. Больная нога Агнете вяло тянется по кровати, и Урса расправляет смявшуюся простыню. – Сиф меня не простит. Давай, сплюнь.

Она кладет руку на худенькую спину Агнете, наклоняет ее вперед и подставляет эмалированную плевательницу. Агнете кашляет и выплевывает сгусток мокроты. Урса чувствует, как у нее под ладонью гудят легкие сестры. Она закрывает плевательницу крышкой, не глядя, как велит Сиф: впрочем, она и так знает, какого цвета будет мокрота, если судить по тому, как хрипло Агнете дышала всю ночь.

Она снимает с Агнете ночную рубашку. От рубашки разит болезнью и кислым потом. Урса настолько привыкла к этому запаху, что замечает его только в банные дни, когда в комнате пахнет еще и лавандой, размоченной в теплой воде. Она помогает сестре забраться в лохань, перенося через край ее негнущуюся ногу. Бортик с одной стороны специально срезан пониже.

Агнете все еще по-детски худая, нескладная и угловатая, без четко выраженной талии, без всяких выпуклостей и округлостей, хотя сама Урса уже была довольно пышной к своим тринадцати годам. Врачи, приходящие каждый месяц, всегда измеряют Агнете, но никто из них не видит ее голой, как видит Урса. Никто, кроме Урсы не знает, как ее тонкие косточки выпирают из-под бледной кожи, как ее больная нога сморщивается после купания, словно кожица на засыхающем яблоке.

– Умирать больше некому, – говорит Агнете, когда Урса кладет поперек лохани дощечку, чтобы сестре было на что опереться, пока ее будут намыливать. – Значит, готовится свадьба.

Урса думает так же и надеется, что Агнете не слышит, как больно колотится ее сердце.

– Знаешь, что, Урса? Мне кажется, папа нашел тебе жениха! – радостный голос Агнете звенит, как надтреснутый колокол. Хотя их разделяют целых семь лет, Урсе иногда кажется, что сестра чувствует то же самое, что и она, как это бывает у близнецов. Вот и сейчас Агнете прижимает руки к груди, точно в том месте, где болит у Урсы.

– Может быть.

Это значит, Агнете останется совсем одна в этом доме, и о ней будет заботиться только Сиф. Папа редко заходит к ним – разве что на минутку, чтобы пожелать им спокойной ночи. Даже если жених из Бергена, Урса все равно покинет родительский дом, и Агнете придется учиться спать одной в этой комнате и как-то себя занимать целыми днями. Но Агнете об этом не говорит, только кивает, и Урса льет ей на голову воду.

Она помогает сестре выбраться из лохани, вытирает ее полотенцем и подает чистую ночную рубашку. Когда Урса садится причесываться, Агнете говорит:

– Давай я тебя заплету? А то Сиф плетет слишком туго.

Руки у Агнете проворные, нежные. Она заплетает сестре косу, скручивает кольцом на затылке, закрепляет шпильками и смотрит на Урсу с такой гордостью и восторгом, что ей становится неловко.

Входит Сиф, смотрит на прическу Урсы, но ничего не говорит, лишь выразительно приподнимает бровь. Она сама строгая лютеранка, всегда одевается только в коричневые тона и прикрывает седеющую голову накрахмаленным ослепительно-белым чепцом. Сиф пришла помочь Урсе одеться. Фыркнув на бледно-розовое хлопчатобумажное платье, которое Урса приготовила себе на сегодня, Сиф подходит к платяному шкафу, который они когда-то делили с матерью.

Он сделан из вишневого дерева, привезенного морем из Новой Англии, и покрыт темно-коричневым лаком, который напрочь перекрывает естественный цвет древесины; точно так же, как темно-коричневые платья Сиф делают ее саму абсолютно бесцветной. Но у дверных петель и на сочленениях изогнутых резных ножек видны небольшие участки матового густо-красного цвета.

Сиф вынимает из шкафа мамино любимое платье: желтое, с пышными присборенными рукавами.

– Ваш отец распорядился, чтобы вы надели именно это, – нехотя говорит она. – Вам предстоит познакомиться с джентльменом.

– С джентльменом! – Агнете приподнимается на подушках и хлопает в ладоши. – В мамином платье, Урса! Я сейчас буду плеваться от зависти.

– В зависти, как и в плевках, нет добродетели, Агнете.

– С каким джентльменом, Сиф? – спрашивает Урса.

– Не знаю. Знаю только, что он добрый христианин. Не какой-то поганый папист. Ваш батюшка посчитал нужным сообщить мне об этом.

Агнете закатывает глаза, убедившись, что Сиф на нее не смотрит.

– Ты не выяснила ничего важного, Сиф?

– Уж и не знаю, что может быть более важным.

– Он высокий? Богатый? У него есть борода?

Сиф поджимает губы.

– Оно слегка тесновато, но переделывать времени нет. – Сиф делает знак, чтобы Урса присела, и через голову надевает на нее платье.

Сидя на корточках в шуршащем шелковом полумраке, Урса ждет, когда Сиф расправит платье, и не пытается ей помочь. Она делает глубокий вдох, надеясь услышать мамин запах сирени. Но юбки пахнут лишь пылью.

* * *

Когда Урсу зовут спуститься, дверь гостиной открыта, свет из комнаты льется в сумрачный коридор, застеленный ковровой дорожкой. Они с Агнете слышали, как как-то пришел и тут же метнулись к окну, но успели увидеть лишь широкополую черную шляпу, снятую за миг до того, как дверь распахнулась, а потом гость вошел в дом и скрылся из виду.

Агнете сжимает руки Урсы.

– Запомни все хорошенько.

Перила на лестнице гладкие, как стекло, и пахнут пчелиным воском, которым их натирает Сиф. В этот раз она явно перестаралась. Урса надеется, что ей не придется прикасаться к руке незнакомца. Конечно, нет. Но она все равно представляет, как он берет ее за руку, жирную от воска, и рука выскальзывает из его ладони. В воображении Урсы у него нет лица, но оно скоро появится. И лицо, и фигура, и голос, и запах.

К Урсе никто прежде не сватался и ей хотелось бы, чтобы отец что-нибудь рассказал ей о женихе заранее: кто он и откуда, как они познакомились? Может быть, это кто-то, кого она знает? Может быть, герр Касперсон, клерк из папиной конторы, приятный молодой человек с румяным лицом и застенчивой тихой улыбкой. Ему двадцать пять, он всего на пять лет старше Урсы. Ей мог бы понравиться такой мужчина, хотя у него есть дурная привычка потирать верхнюю губу большим пальцем, что придает ему вид хитреца и пройдохи. Но Урса могла бы попросить его бросить эту привычку. Он производит впечатление человека, который будет прислушиваться к советам жены.

Ступеньки тихо скрипят. Урса оборачивается, смотрит вверх на приоткрытую дверь их с сестрой спальни и представляет, как Агнете, затаив дыхание, прислушивается к ее шагам. Перед тем как уйти, Урса зажгла все свечи, но в комнате все равно было сумрачно, по углам притаились густые тени. Зима была долгой, и до сих пор все никак не уступит дорогу весне, и замерзшие окна наглухо задернуты плотными шторами. Хотя у них в доме всегда темновато, даже в самый разгар лета, когда на всех окнах раздвинуты занавески, и свет такой яркий, что Урсе постоянно хочется чихнуть. Возможно, следующим летом ее здесь уже не будет. Она будет скучать. Может быть, не по дому как таковому, а только по людям, живущим в нем.

Она на миг замирает, стоит, расправив плечи. Ей так странно и непривычно ходить по дому в узких шелковых туфлях и в тяжелом мамином платье с пышными рукавами.

Глухие, низкие голоса мерцают, как пламя в камине. Один голос папин, второй – тоже мужской, но это не герр Касперсон. Кто-то совсем незнакомый.

Только на самом пороге, уже готовясь войти в гостиную, Урса понимает, что они говорят даже не по-норвежски. По-английски, мысленно произносит она, выудив воспоминание из той части сознания, где живет память о маме, и где до сих пор все болит. Мама не умела читать и писать, но, будучи дочерью преуспевающего купца, хорошо знала английский язык и научила ему своих дочерей. Урса с Агнете подолгу практиковались в произношении, чтобы говорить бегло и почти без акцента. Урса тихонько щелкает языком и входит в комнату.

Он высокий, их гость. Такой же высокий, как папа, и почти вдвое шире в плечах. Он ей кланяется, а папа легонько подталкивает ее вперед, указав взглядом на стул. Урса садится и даже не успевает разглядеть лицо гостя.

Незнакомец и папа сидят бок о бок в обитых красным бархатом креслах с резными ручками. Урсе же достается жесткий стул без подлокотников. Она сидит очень прямо, сложив руки на коленях.

– Урсула. В честь святой Урсулы, как я понимаю. – У него сильный акцент, и ей приходится напрягать слух, чтобы хоть что-то понять, хотя говорит он не быстро. Наоборот, очень медленно, и эта тягучесть искажает слова. Он сидит, развернувшись боком к камину и к папе. Его голос гудит и клокочет. Урсе становится жарко, ее шея горит. Румянец на коже – как ком, вставший в горле.

Папа подает знак головой. Урсе надо ответить, хотя в словах гостя не было вопросительной интонации.

– Да, господин. И в честь созвездия.

– Созвездия?

Отец неловко покашливает.

– Урсула, это герр Корнет.

– Комиссар Корнет, – поправляет гость. – Авессалом.

Урса лишь через пару секунд понимает, что он назвал свое имя. Он произнес его, как «аллилуйя» или «аминь». Она поднимает глаза, смотрит смелее.

Он высокий и черноглазый. Ей трудно определить его возраст: не такой молодой, как герр Касперсон, не такой старый, как папа. По-своему он даже красив. Его простой, но хорошо скроенный сюртук не скрывает слегка намечающееся брюшко. Он полноват, но не как Урса. Она смотрит на его профиль, на его резко очерченный мужественный подбородок, высокий лоб, прямой нос, темные, слегка кудрявые волосы.

– Комиссар Корнет прибыл к нам из Шотландии, – говорит папа. – Он займет важный пост в Вардёхюсе.

– По приглашению самого Джона Каннингема, назначенного губернатором по высочайшему повелению вашего короля, – с гордостью произносит Корнет. Урса не знает, кто такой Джон Каннингем и где находится Вардёхюс. – И мне потребна жена.

До Урсы даже не сразу доходит, что ей только что сделали предложение.

– Жена комиссара, – говорит папа с довольным видом. – Урсула? – Она слышит его вопросительную интонацию, знает, что надо поднять глаза, улыбнуться, уверить его, что она тоже рада. Она смотрит на свои руки, сложенные на коленях. У нее побелели костяшки пальцев. – Устроим все как можно скорее.

Мужчины говорят о делах: отец расспрашивает комиссара о его миссии, а тот интересуется, вправду ли на дальнем севере нет деревьев. Они отправятся на одном из кораблей отца. Урса пытается слушать, но слышит лишь нарастающий звон в ушах. Сиф слишком туго зашнуровала ей платье, она не может вдохнуть полной грудью. Она думает об Агнете, о ее влажном дыхании. Север. Неужели замужество уведет ее так далеко? Урсе представляется лед и тьма. Наконец папа все-таки вспоминает о ней и отпускает ее восвояси. Она встает так стремительно, что у нее кружится голова, и тихонько выходит из комнаты.

Жена комиссара. О лучшей доле нельзя и мечтать, Урса это знает, но ее все равно пробирает озноб. После маминой смерти у отца все валилось из рук, он потерял деловую хватку, одно ошибочное решение следовало за другим, и все постепенно пришло в упадок. Урса не слепая, она видит, что происходит: папа уволил всех служащих из конторы – всех, кроме герра Касперсона, – и распустил всех слуг, кроме Сиф. Прежде еженедельные визиты врачей сократились до одного в месяц. Большая гостиная почти постоянно закрыта, ее открывают лишь на Рождество или для редких почетных гостей. Папины плечи поникли, от него пахнет пивом. Наверное, ей действительно повезло с женихом. Это будет хорошая партия. Может быть, даже выгодная в денежном отношении.

Урса медлит в прихожей, подходит к вешалке для верхней одежды. От плаща Корнета пахнет мокрыми листьями. Она протягивает к нему руку, но не решается прикоснуться.

По лестнице она поднимается почти бегом, слишком быстро и громко. Агнете испуганно вздрагивает, когда Урса врывается в комнату и, закрыв дверь, судорожно хватается за пуговки на платье.

– Что случилось? Он старый и страшный?

Ей надо скорее снять платье. Оно давит, мешает дышать. То ли это она разрастается в нем, распирая его изнутри, то ли оно потихоньку сжимается и усыхает. Голова разболелась от шпилек и тяжелой прически, и надо срочно освободиться от этого груза: распустить косу, любовно сплетенную сестрой, сбросить платье покойной матери. Как он здесь оказался, ее будущий муж? Как он нашел ее в их тихом доме на шумной улице Бергена?

– Поможешь мне?

Урса садится на кровать к Агнете. Та кое-как приподнимается на подушках, неуклюже пытается расстегнуть мелкие пуговки, но на талии ткань натянута слишком туго. Пальцы скользят и срываются.

– Надо звать Сиф.

Урсе дурно, она задыхается в тесном платье. Она встает и подходит к окну. Ждет, когда он уйдет. Ее сердце колотится как сумасшедшее.

– Урса? Что случилось?

Внизу открывается дверь, ее будущий супруг выходит на улицу. Идет пешком, не берет экипаж. Урса глядит, как его голова в черной шляпе теряется в море других голов в черных шляпах.

– Урса?

Авессалом Корнет. Имя, совсем не похожее на молитву. Имя, звучащее как похоронный звон.

8

Урса ждет, что утро принесет с собой перемены, но следующий день – совершенно обыкновенный, ничего особенного не происходит. Сиф, как обычно, приходит будить их с Агнете с утра пораньше, раздвигает занавески на окнах, хотя теперь, когда прежние шторы пришлось заменить на дешевые хлопковые, утренний свет все равно проникает в спальню. Урса помнит те, старые шторы из плотного синего бархата, помнит, как она пряталась в их мягких складках, наблюдая, как мама сидит перед зеркалом и расчесывает свои густые светлые волосы, которые унаследовали обе ее дочери. Но пять лет назад синие шторы пришлось продать: и шторы, и туалетный столик, и даже серебряные расчески и гребни, – тогда папа вложился в очередное убыточное предприятие. Эта комната раньше была маминой гардеробной, а теперь здесь спят Урса с Агнете. Верхний этаж закрыт.

– Агнете в ее состоянии даже лучше внизу, – сказал папа, когда Урса начала возмущаться, что ей не хочется переезжать из своей большой комнаты. – Чем меньше лестниц, тем ей удобнее. И потом, слишком дорого выйдет топить камины на всех этажах. И какой смысл держать столько мебели в вечно пустующих комнатах? Я собираюсь ее продать, хотя, может быть, мы возьмем квартирантов. Тогда мебель понадобится.

Урса рада, что квартиранты так и не появились. Ей не хочется, чтобы в их доме спал кто-то чужой. Впрочем, теперь уже не придется об этом переживать, ведь совсем скоро она сама будет спать рядом с чужим человеком в своем собственном доме. При одной только мысли об этом у нее дрожат руки. Она надеется, что Авессалом Корнет будет недолго оставаться чужим.

Сиф ставит перед Агнете поднос с завтраком. Тот же самый серебряный поднос, на котором она вчера подавала чай гостю. Урса улыбается Сиф, оценив ее старания. Агнете опять плохо спала, ее ноги запутались в простынях. Урса расправляет ее постель и помогает сестре сесть, подложив ей под спину подушки. Сиф убирает плевательницу, встревоженно морщит лоб.

– После завтрака надо будет опять подышать паром.

– Нет, Сиф. Не надо. Пожалуйста, – говорит Агнете. У нее хриплый голос, в груди влажно свистит. – Я хорошо себя чувствую, честное слово.

– У нее до сих пор раздражение под носом, еще с прошлого раза, – говорит Урса. – Может, сегодня и вправду не надо?

– Врач сказал, каждый день. – Сиф поджимает губы. – И ей помогает.

– От этого пара мне больно, – говорит Агнете, когда Сиф уходит готовить горячую воду. Она прикасается к болячке под носом, где воспаленная кожа растрескалась и покраснела.

– Я знаю, – говорит Урса и гладит сестру по голове. Она мылась буквально вчера, но сегодня от нее опять пахнет потом. – Можно будет прикрыть тебе нос маминым шелковым платком.

– Голубым, да?

Урса открывает мамин шкаф. На верхней полке стоит деревянная коробка с носовыми платками и прочими женскими мелочами, которые папа еще не успел продать. Урса берет любимый платок сестры и отдает ей. Агнете пропускает его между пальцами, прижимает к лицу.

– Ешь, Агнете.

– Нам надо говорить по-английски, – предлагает Агнете. – Тебе нужно практиковаться.

– Он шотландец.

– Но он все равно говорит по-английски?

– Да.

– Ну вот.

– Ну вот, – отвечает Урса по-английски. – Ешь, Агнете.

Агнете откусывает кусочек хрустящего хлебца.

– Он такой сухой!

– Хлеб – величайшая благодать, – говорит Урса с притворной строгостью, копируя интонации Сиф. Но рассмешить Агнете непросто: у сестры и так мало радостей в жизни, а теперь у нее потихоньку отбирают и то немногое, что еще осталось. В прошлом месяце доктора запретили ей есть влажную пищу, и она до сих пор не привыкла к такой диете. Урса подозревает, что врачи сами не знают, как ее надо лечить. Вряд ли легким сестры станет хуже от горячего супа.

Сиф приносит большую миску с дымящимся кипятком и стеклянный флакончик, который оставил им доктор. Когда она собирается откупорить флакон, Урса протягивает руку.

– Спасибо, Сиф. Я сама.

Сиф, прищурившись, глядит на нее.

– Семь капель, так сказал доктор. Иначе оно не поможет.

– Я знаю.

Сиф кладет флакончик со снадобьем в протянутую ладонь Урсы, быстро целует Агнете в лоб и выходит из комнаты.

– Ты же не будешь мне капать все семь? Одной вполне хватит. – Агнете умоляюще смотрит на Урсу. Урса капает в воду четыре капли и крутит миску, чтобы желтоватое масло растеклось по поверхности. От запаха щиплет в носу и слезятся глаза. Она ставит миску на столик рядом с кроватью Агнете, помогает ей сесть и наклониться над паром. Агнете прижимает к носу мамин голубой платок.

Урса кладет руку сестре на лоб, чтобы ее поддержать, и накрывает ей голову полотенцем, чтобы не выходил пар.

– Дыши глубже.

Она прижимает ладонь к спине Агнете, слышит и чувствует на ощупь ее медленные, тяжелые вдохи, ее влажные хриплые выдохи. Она считает их вслух, и на сотом выдохе Агнете выныривает из-под полотенца. Ее лицо раскраснелось от пара, слезы льют градом, платок весь мокрый. Она кашляет и выплевывает сгусток мокроты в чистую плевательницу, которую Сиф принесла вместе с завтраком.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Агнете, когда Урса закрывает плевательницу крышкой и отставляет в сторонку.

– Я хотела спросить то же самое у тебя.

– Мне больно, в носу опять жжет, это кошмар и ужас, и жалко, что доктора совершенно меня не слушают. Теперь ты.

– Как я себя чувствую?

– Да!

– В связи с чем?

Агнете закатывает слезящиеся глаза.

– В связи с тем, что теперь у тебя есть жених, и ты совсем скоро выходишь замуж.

Несмотря на все жалобы, Урса слышит, что сестре дышится легче.

– Я себя чувствую, как и раньше. Хочешь сегодня спуститься вниз?

– Не хочу. Расскажи мне о нем.

– Я же почти ничего не знаю, – говорит Урса. – А все, что знаю, я уже рассказала вчера.

– Расскажи еще раз.

* * *

Урса рассказывает еще раз, потом – еще раз и еще. В тот день папа к ним не заходит – и на следующий тоже, – Сиф говорит, что он ходит в гостиницу к Авессалому, и они обсуждают приготовления к свадьбе. Агнете недовольна, что жених не ухаживает за невестой, и донимает Урсу расспросами.

– Почему он тебе не напишет?

– Мы с ним познакомились только позавчера.

– И все равно.

– Какой смысл мне писать? Я не умею читать.

– Он мог бы спеть серенаду. Или еще что-нибудь.

Урса пожимает плечами.

– Хотя это, наверное, неважно, – говорит Агнете. – Наверное, достаточно и того, что он увидел тебя и захотел на тебе жениться.

Да, наверное, в этом есть что-то романтическое, думает Урса. Когда человек тебя даже не знает, но уже любит.

– Интересно, а папа писал письма маме?

– Она тоже не умела читать. – Агнете мрачнеет, и Урсе становится ее жаль. – Может быть, и писал. Спроси у него самого.

Урса знает, что Агнете не спросит. И она сама тоже не спросит. Стоит упомянуть маму, и папа буквально разбивается вдребезги, даже теперь, по прошествии стольких лет. В последнее время Урса начала замечать, как он на нее смотрит: с ужасающей грустью в глазах. Она знает, что с каждым годом становится все больше похожа на маму. Может быть, папа поэтому так упорно ее избегает, хотя раньше он с ней разговаривал обо всем на свете. Раньше они были очень близки, а теперь его молчание стало заразным.

Сейчас все было бы по-другому, размышляет Урса. Все было бы иначе, если бы мама не умерла в родах. Если бы выжили оба: и мама, и их с Агнете маленький братик. Если бы папа не потерял все свои деньги. Если бы они все втроем – Урса, Агнете и их младший брат – прятались в складках синих бархатных штор и наблюдали, как мама расчесывает свои золотистые волосы, пока они не начнут потрескивать. Но Агнете все равно была бы больна. И она, Урса, все равно вышла бы замуж за незнакомца и уехала бы вместе с ним в далекие края, о которых даже не слышала.

Агнете внезапно хватает ее за руку.

– Ты же будешь по мне скучать, да?

Урса хочет ответить: да. Она хочет сказать, что сестра для нее как воздух. Что у нее нет и не будет подруги ближе. Но она не говорит ничего, просто смотрит в глаза Агнете, взяв ее тонкое лицо в ладони, и надеется, что сестра все понимает без слов.

* * *

Вечером накануне свадьбы они ужинают с папой в столовой, впервые за многие месяцы. Агнете выносят из комнаты вместе со стулом и спускают по лестнице. Это непростая задача, они все взмокли, пока дотащили ее до столовой, но вот наконец все готово, Агнете удобно устроена за столом на месте, ближайшем к камину. Сиф укутывает ее шалью и стоит чуть поодаль, пристально наблюдает за своей подопечной, готовая в любую секунду броситься ей на помощь, словно Агнете может свалиться со стула, опрокинувшись, будто лодка на бурных волнах.

Но Агнете сидит прямо и даже почти не кашляет. Отец наливает Урсе крошечную рюмочку аквавита. Он горький, как лекарство, но она заставляет себя проглотить обжигающую горло жидкость, и едкий жар сменяется мягким теплом в животе.

Осмелев от выпитого аквавита и от присутствия Агнете, Урса спрашивает у отца, как он познакомился с Авессаломом Корнетом. Агнете прекращает жевать и внимательно слушает. Урса знает, что сестра представляет себе всевозможные романтические сценарии.

– Мы познакомились в гавани, – говорит папа, не глядя на Урсу. – Он увидел мой крест, подошел и похвально о нем отозвался.

Этот крест папа носит в жилетном кармане, на блестящей часовой цепочке. Урса знает, что папа частенько его вынимает и безотчетно сжимает в руке: благочестивый нервный тик.

– Он рассказал о своей миссии в Вардё, куда Бог назначил его на служение.

– Я думала, его назначил губернатор, – говорит Урса, подмигнув Агнете. Но папа не принимает шутливый тон и наливает себе еще рюмочку аквавита.

– Над губернатором стоит король, а над королем – Бог.

– Смотри, как бы твой муж не расплющился всмятку, – говорит Агнете, подмигивая в ответ. Урса берет ее за руку под столом. У Агнете такая мягкая рука, что Урсе хочется прижаться к ней щекой, поцеловать и никогда не отпускать.

– Он искал подходящий корабль и невесту…

– Именно в таком порядке? – шепчет Урса, и Агнете фыркает так внезапно, что заходится кашлем. Сиф бежит к ней с плевательницей наготове, и Урса еще крепче сжимает руку сестры, пока приступ кашля не отступает. Папа опрокидывает в себя рюмку и говорит, обращаясь скорее к себе самому, чем к дочерям:

– Я предложил ему проезд до Вардё по хорошей цене.

«А заодно и меня», – мысленно добавляет Урса.

Агнете надо отнести наверх, и Урса решительно заявляет, что сделает все сама. Ей приходится подоткнуть юбки повыше, чтобы не споткнуться на лестнице. Сестра у нее на руках вся горячая и почти невесомая, как новорожденный щеночек. Агнете обнимает Урсу за шею тонкими, как веточки, руками и бормочет сквозь хрипы в груди:

– Не очень-то романтично, да?

– Мне нормально, – говорит Урса.

Агнете разочарованно морщит нос.

В кои-то веки Агнете спит крепким сном, зато Урсе, взбудораженной аквавитом, не спится. Она потихоньку встает с кровати, подходит к окну и прижимается лбом к холодному стеклу. Из окна виден порт. На таком расстоянии корабли у причала кажутся совершенно игрушечными. В порту всегда людно и шумно, работа кипит даже ночью. «Мир живет своей жизнью», – думает Урса, и у нее в животе, отяжелевшем то ли от стряпни Сиф, то ли от страха, пробивается тихая радость, что скоро ей предстоит сделаться частью этого необъятного мира.

* * *

Когда утром Урса покидает дом, он уже начинает казаться пейзажем из сновидения: здесь все знакомо, но все какое-то странное и чужое. Видимо, потому что она уезжает, далеко и надолго. «Может быть, навсегда?» — Урса гонит прочь эти мысли. Она дочка судовладельца: конечно, она вернется домой.

Папа подходит к Урсе в коридоре и прикасается к ее руке, что в последнее время бывает так редко.

– Твоя мать… – говорит он, быстро взглянув на Урсу, и не может продолжить, словно у него в горле встал ком, перекрывший дыхание.

Урса надеется, что продолжения не будет, потому что ее глаза и так опухли от слез после прощания с Агнете. Не помогли даже холодные примочки, которые ей сделала Сиф. Папа берет Урсу за руку, ведет к себе в кабинет, где царит полумрак, зажигает лампу на секретере, вынимает из ящика что-то маленькое и блестящее.

– Это должно быть у тебя.

Это крошечный стеклянный флакончик, когда-то стоявший на мамином туалетном столике. Когда мама была жива, когда столик еще не продали. Урса открывает флакончик и прижимает к запястью почти выдохшийся аромат сирени.

– Спасибо, папа.

Она надеется, что теперь папе будет полегче. Теперь ему больше не надо переживать, как прокормить и одеть старшую дочь. Может быть, он наймет для Агнете служанку, чтобы Сиф не приходилось справляться одной. Все решилось так быстро, что у них даже не было времени дать объявление о свадьбе в газету, и, хотя все приданое Урсы состоит из морской перевозки на север, флакона духов и платья умершей матери, все равно это хорошая партия. Ее муж – комиссар, назначенный на эту должность по личному ходатайству самого губернатора.

Папа целует ее в лоб. Его руки дрожат, от него пахнет застарелым пивом: едким солодом и дрожжами. Позже, на венчании в церкви, муж, скрепляя их брак, целует ее в то же самое место на лбу. От него не пахнет ничем. Он чист, как снег.

9

Ложиться спать еще рано. Корнет провожает Урсу до двери в их комнату в гостинице и велит ей готовиться ко сну, пока он ненадолго спустится в таверну.

Урса старается приготовиться как можно лучше, наносит по капельке маминых духов с ароматом сирени себе на запястья и на тонкую, нежную кожу за ушами, где бьется пульс. Она представляет, как Авессалом, ее муж, будет ее целовать, и у нее дрожат руки. Ночная рубашка из плотного выбеленного льна царапает кожу на плечах и груди. Эта рубашка с высоким закрытым воротом как будто и вовсе не предназначена для сна, но это свадебный подарок от Сиф, и, наверное, так положено.

Сиф сама накрахмалила рубашку: потратила время, которого ей и так вечно не хватает. Урса чувствует запах варева из отрубей, представляет, как Сиф вымачивала рубашку в крахмальной воде все три дня, что прошли между обручением и венчанием. Рубашка по-прежнему источает кисловатый запах, хотя Сиф терла ее на стиральной доске и полоскала в трех водах. Урса расправляет кружева на груди, и они громко хрустят.

Агнете отдала ей свой любимый мамин носовой платок: шелковый голубой. Он был завязан в узелок, и внутри что-то звенело. Пять скиллингов, доля Агнете, выданная ей папой после продажи маминых вещей.

– Я их не возьму.

– Нельзя уезжать далеко, не имея средств для возвращения.

– Я могу попросить денег у Авессалома.

– У тебя должны быть свои, – сказала Агнете, хотя она знает о ценах на корабельные перевозки не больше самой Урсы. – На всякий случай.

Урса глядит на свое отражение в темном и грязном оконном стекле. У отражения маленькие злые глаза, губы дрожат, как у обиженного ребенка. Урса задергивает тонкую занавеску.

Ее муж так гордится своей почетной должностью, но у него вовсе нет тяги к роскошной жизни. Гостиница, где он поселился, находится на расстоянии запаха от торгового порта, с его вездесущим смрадом табака и разложения. Запахи вместе с промозглой прохладой проникают в комнату сквозь прогнившую оконную раму. Урса прижимается носом к запястью, надушенному мамиными духами.

Аромат сирени будит воспоминания о прежних счастливых днях, когда мама была жива, когда даже в долгие мрачные зимы их дом сверкал и искрился, как рождественская елка, а летом все комнаты были пронизаны мягким светом, и у них было четверо слуг и кухарка. Мама с папой принимали гостей: купцов и судовладельцев с их нарядными женами, и Урсе разрешали сидеть с ними в гостиной до ужина и слушать взрослые разговоры.

Она не особенно задумывалась о том, как пройдет ее свадебный завтрак, но предполагала, что он будет похож на те званые ужины у них дома. И что там будут другие гости, кроме Сиф, папы и Агнете, задыхавшейся от студеного воздуха. Хотя у Урсы нет подруг, и папа давно перестал выводить дочерей в свет, ей все равно рисовались в воображении нарядные дамы с золотистыми волосами, уложенными в красивые прически; мужчины в праздничных сюртуках и рубашках с накрахмаленными рифлеными воротниками, похожими на перья встопорщенных белых птиц. Ей представлялись подарки: отрезы яркого шелка и засахаренные сливы. От гостей пахнет лавандой и хорошей помадой для волос, стол ломится от яств. Там и жареный гусь, и шпинат под сливочным соусом, и целиком запеченный лосось с лимоном и шнитт-луком, и морковь со сливочным маслом. В мягком свете свечей все как будто подернуто позолотой и пронизано волшебством.

Чего она совершенно не представляла, так это крошечный зальчик в гостиничной таверне, ближайшей к церкви и гавани, и бутылку бренди, которую мужчины распили вдвоем. Папа сидел с затуманенным взглядом и предавался бессвязным воспоминаниям. В пляшущем на сквозняке свете пламени он выглядел старым. Камин шипел и плевался сажей. По ногам тянуло холодом. Свечи, слепленные из расплавленных огарков, напоминали пеньки: их желтый свет навевал тоску.

Когда пришло время прощаться, Корнет отвернулся, словно слезы жены были чем-то неприличным. Агнете стояла сама, чтобы показать, что она может стоять без посторонней помощи, и только оперлась на руку Урсы по пути к экипажу. Папа был слишком пьян, но они с Урсой простились еще у него в кабинете. Им с Агнете больше нечего было друг другу сказать, они просто стояли, обнявшись, пока Сиф не оттолкнула их друг от друга, мягко, но непреклонно.

– Прощайте, госпожа Корнет.

Экипаж тронулся с места, и вот их уже нет.

Урса представляет своего мужа: как он сидит за столом в таверне, кольцо, которое она надела ему на палец, с тихим звоном стучит о бокал. Может быть, он скажет тост в ее честь. По обычаю имянаречения в его стране, который она приняла, сделавшись его женой, она теперь госпожа Авессалом Корнет. Она потеряла себя в его имени.

Она надеется, что сумеет ему угодить, и знает, что первый супружеский долг ей предстоит исполнить уже этой ночью, в этой сумрачной комнате с огромной кроватью, в этой гостинице в бергенском порту, где ждет корабль, на котором они поплывут в Финнмарк, и вода в море такая холодная, что даже здесь слышно, как портовые рабочие сбивают лед с корпусов кораблей. Урса не знает, что именно будет происходить, Сиф ничего ей не сказала, пробормотала лишь пару фраз, густо залившись краской: ночная рубашка, постель, не смотреть на него слишком пристально, чтобы не показаться нескромной. Когда все закончится – обязательно помолиться.

Урса задвигает под кровать ночной горшок, убирая его из виду. Перекладывает грелку с одной стороны постели на другую. На матрасе виднеются какие-то бледные желтоватые пятна, местами из-под протершейся ткани торчит солома. Сероватая наволочка на подушке ее пугает. Урса оборачивает подушку своей старой ночной рубашкой.

Она ложится в постель и аккуратно раскладывает волосы по плечам, как нравится Агнете. Она всегда говорила, что, когда волосы Урсы рассыпаны по подушке, кажется, будто она лежит в поле сияющей золотистой пшеницы. Свет, идущий от порта, периодически бьет в окно, сквозь тонкие деревянные стены слышатся хриплые голоса, говорящие по-английски, по-норвежски и по-французски, и еще на каких-то других языках, которые Урса не знает.

Снаружи доносится странный треск, похожий на скрип ступеней на лестнице у них дома или на хруст в коленях у папы, когда он садится или встает. Урса долго не может понять, что это за треск. Может быть, это трещит у нее в голове? Но потом она понимает: это льдины бьются о корабли.

Скоро она выйдет в море, полное трескучего льда, и уплывет далеко-далеко: прочь от Агнете, и папы, и Сиф, прочь от отчего дома на улице Конге, прочь от Бергена с его широкими чистыми улицами и гудящим портом. Прочь от лучшего города на свете, от всего, что она знала в жизни. В дальнюю даль… но куда? Урса совершенно не представляет себе Вардё, где ей теперь предстоит жить. Не представляет, какой у нее будет дом, и каких она встретит людей.

Треск льда нарастает, заглушая собою все. Урса прижимает к лицу запястье, вдыхает запах сирени, пьет воздух, как воду.

* * *

Она просыпается от скрипа двери и дрожащего света свечи. Перевернувшись на бок, она тянется к Агнете. Ночная рубашка смялась и сморщилась у нее под щекой. Ее руки холодные, как ледышки. В крошечном круге света от свечного огарка раздевается Авессалом, ее муж. Кажется, он нетвердо стоит на ногах. Никак не может расстегнуть ремень на брюках.

Урса не шевелится. Почти не дышит. Она сама не заметила, как уснула, и ее волосы, аккуратно уложенные на подушке, теперь сбились и легли ей на шею, словно захлестнули петлей. Ночная рубашка задралась почти до талии, но Урса не решается ее одернуть.

Авессалом Корнет уже снял брюки, и теперь, когда глаза Урсы привыкли к тусклому свету, она видит, что вместе с брюками он снял и исподнее. У него очень бледная кожа. Он похож на моллюска, которого вытащили из раковины. Он подходит к кровати, и Урса закрывает глаза. Когда он ложится, под его весом матрас проседает, испуская душок несвежей соломы.

Прежде чем лечь, он приподнял одеяло, и на Урсу повеяло холодом. Но ее тут же бросило в жар, ее щеки горят огнем, ведь он наверняка ее видел: видел ее задравшуюся рубашку, ее спальные панталоны с детскими ленточками-завязками. Комната уже успела наполниться едким запахом алкоголя и дыма. А ведь он совсем не производил впечатления человека, любящего приложиться к бутылке. Ее сердце колотится так, что удары отдаются резкой болью в ушах.

Он лежит рядом, просто лежит. Ничего не происходит. Может быть, он уснул? Урса приоткрывает один глаз. Нет, он не спит. Лежит и глядит в полоток. Дышит ритмично и глубоко. На руке, вцепившейся в одеяло, побелели костяшки пальцев. Урса вдруг понимает, что он тоже нервничает. Вот почему он выпил так много и пришел так поздно. Возможно, она у него будет первой. Она собирается с духом, чтобы повернуться к нему, может быть, тронуть его за плечо, сказать ему, что она тоже робеет, но тут он сам поворачивает голову и смотрит прямо на Урсу.

Она знает этот мужской взгляд, она видела, как меняются глаза у гостей, приходивших на званые ужины к ним домой: они приходили трезвые, а затем ясный взор менялся на подозрительно яркий блеск, когда они уходили, пошатываясь. Ее муж переворачивается на бок, лицом к ней, и его взгляд становится острым, пронзительным. Она вспоминает, что говорила ей Сиф: не смотреть ему в глаза, – и поспешно одергивает задравшуюся ночную рубашку.

Внезапно он приподнимается на локте и падает на нее сверху. Он такой неуклюжий, такой тяжелый. Ей кажется, он расплющил ей грудь. Она не может дышать и делает резкий, судорожный вдох, только когда ощущает бедром его твердую горячую плоть. Вдох превращается в тоненький крик. Авессалом возится с лентами на ее панталонах. Не сумев развязать, просто рвет; и они поддаются. Он копошится на ней, но ее тело так легко не сдается.

Она снова кричит. Она даже не знала, что умеет вот так кричать. От этого звука ей страшно, собственный крик гораздо страшнее того, что с ней делает муж. В голове бешеным вихрем проносится мысль: он ее проткнул, пробил насквозь. В ее теле есть место, о котором она даже не подозревала – такое нежное и уязвимое, что ей хочется плакать.

Он вжимается лицом в ее волосы, разметавшиеся по подушке, его горькое дыхание щекочет ей ухо. Он сжимает ее плечи и с ужасающей силой бьется грудью о ее грудь. Она старается отрешиться от происходящего, не думать о раскаленном острие боли, которую он вбивает в нее все глубже и глубже. Ее ноги, прижатые к постели его ногами, сводит судорогой. Когда она пытается пошевелиться, он слегка приподнимается и кладет ладонь ей на грудь. Она понимает, что это значит: он велит ей лежать и не двигаться.

Кровать жутко скрипит, этот скрип напоминает ей крики зверя, попавшегося в капкан, и наконец прорываются слезы. Горячие слезы от боли и унижения. Внезапно он вздрагивает всем телом, его стон обжигает ей ухо.

Когда он выходит, ей почти так же больно, как было, когда он входил.

Он неловко встает и справляет малую нужду в ночной горшок. Урса слышит, что струя льется мимо. У нее между ног растекается теплая лужица: кровь и что-то еще. Что-то чужое, не принадлежащее ей самой.

Когда он надевает ночную рубаху, задувает свечу и почти падает на постель, не касаясь ее, Урса переворачивается на бок и лежит, подтянув ноги к животу, чтобы унять саднящую боль в том месте, о существовании которого она даже не знала до нынешней ночи.

Да и откуда ей было знать, что происходит в супружеской спальне? Лишь теперь ей открылась ужасная правда, известная каждой жене: муж пробивает дыру в твоем теле и заполняет ее собой. Неужели именно так получаются дети? Она кусает себя за руку, чтобы не разрыдаться. Как рассказать обо всем Агнете? Как ее предостеречь, что даже с мужчиной, назначенным комиссаром по ходатайству высокопоставленного губернатора, с мужчиной, чья борода пахнет чистым свежим снегом, с мужчиной, который молится истово, словно пастор, ты все равно не ощущаешь себя в безопасности? Сквозь тонкие шторы уже сочится первый утренний свет. Авессалом Корнет, лежащий рядом, широко открывает рот и начинает храпеть.

10

На корабле свои порядки, своя иерархия. Строже, чем в самых строгих домах. Может быть, строже, чем в монастыре. Урса мало что знает о мире, но ей представляется, что ни одно государство на свете не управляется такой твердой рукой, как судно.

В самом низу стоят юнги, мальчишки двенадцати-тринадцати лет, которые драят палубы и карабкаются на мачты: даже с корабельным котом обращаются лучше. Они принимают побои и ругань смиренно, как трудовые лошади – такие же жалкие и бессловесные. Над юнгами стоят матросы, они старше и опытнее. Они выполняют свою работу в слаженном ритме, неуловимом для глаза Урсы.

Капитан для них – царь и Бог. Вернее, он выше царя, но все-таки ниже Бога. Бог для них – море, оно дарит милости и несет гибель, о нем всегда говорят с уважением, почтительно понизив голос. Урса не знает, каково ее место на корабле – каково место ее супруга, – наверное, им здесь места и вовсе нет.

У нее не укладывается в голове, почему люди по собственной воле выбирают жизнь в море. Стоило ей лишь подняться на борт «Петрсболли», и ей сразу же захотелось с него сойти. Здесь все кажется грозным и хмурым: от темного дерева до липких металлических поручней.

Даже Урсе сразу понятно, что это какой-то совсем примитивный корабль. Нельзя сказать, что папа не постарался: постель застелена чистым льняным бельем, и он передал Урсе маленький дорожный сундук вишневого дерева, точно такого же, из которого сделан мамин платяной шкаф. Сундучок заперт на крошечный латунный замочек, ключ от которого есть только у Урсы. Внутри лежит мамин флакон духов, голубой носовой платок, и деньги, подаренные Агнете. Но эти милые мелочи не меняют общую удручающую картину. Наоборот, так даже хуже. В каюте темно, пол очень скользкий, сама каюта такая тесная, что если муж Урсы встанет, вытянув руки в стороны, он сможет коснуться сразу двух стен, а когда ляжет в постель, его ноги будут свисать с койки.

Урса знает: это лучшее, что они могут себе позволить. Есть корабли побогаче, где каюты уютнее, только им они не по карману. Урса мысленно задается вопросом: может быть, Авессалом уже сожалеет о папином предложении? Это даже не торговое судно, предназначенное для перевозки дорогих товаров; их груз – древесина, которую добывают в лесах Кристиании и переправляют на север, где вообще нет деревьев. Эта мысль для Урсы такая же чуждая, как и море: Берген стоит в окружении лесов.

Уже не впервые Урса тихо радуется про себя, что родилась не мальчишкой, и ей не пришлось обучаться корабельному делу. Не пришлось привыкать к шаткой палубе корабля, заменяющей морякам твердую землю. Здесь все так ненадежно, так зыбко: вот ты сидишь с мужем и капитаном в его капитанской каюте, пьешь чай, и, хотя роговый фонарь качается над головой, а чашки крепятся к столешнице с помощью крошечных реек – иначе они будут скользить по столу, – все равно можно вообразить, будто ты пришла в гости в приличный дом, а потом неожиданно мир опрокидывается набок.

И еще шум. Не только звуки моря, с которыми они познакомилась ночью в портовой гостинице, но и звуки, издаваемые людьми. Здесь так много мужчин, и от них столько шума: грохот тяжелых шагов отовсюду; мужской смех, всегда слишком громкий и слишком долгий; их кряхтение, когда они тянут канаты, чистят палубы или ворочают груз в трюме. Доски и бревна надо переворачивать как минимум раз в два-три дня и проверять, нет ли гнили. Каждый день в трюм запускают кота, чтобы он гонял крыс.

Этот корабль не предназначен для пассажиров. Их каюта – закуток в спальном трюме, отделенный от общего помещения тонкой стеной из наспех сколоченных досок, которые вечно трясутся и коробятся на стыках. У них общий вход, налево – дверь в их каюту, направо – кубрик. Урса почти не выходит, а если выходит, то только дождавшись, когда в кубрике будет пусто, но матросы на корабле спят по очереди, и она все равно мельком видит, как кто-то лежит в гамаке, словно в огромном плетеном коконе. Гамаки подвешены так близко друг к другу, что спящие напоминают летучих мышей, теснящихся в темноте. Но хуже всего – ночной шум, громкий храп и другие телесные звуки, без труда проникающие сквозь дощатую перегородку. От этих звуков у Урсы горят щеки, и все напрягается внутри.

Матросы, при всей своей неотесанной грубости, обращаются к ней «госпожа Корнет» и почтительно кланяются при встрече, но в постели с мужем она знает свое истинное место. Сначала ей кажется, что она делает что-то не то. Хотя теперь муж дает ей минутку, чтобы снять панталоны – после их первой ночи, когда он порвал ей белье, – и она поняла, что надо расставлять ноги шире, чтобы не чувствовать себя пойманной в капкан, а волосы стоит закалывать шпильками, чтобы они не попадали ему под руки, – ей все равно каждый раз больно. Даже если потом не идет кровь, между ног постоянно саднит.

Каждое утро, поднявшись с постели, каждый вечер перед сном и после каждой трапезы Авессалом падает на колени и молится с такой истовой сосредоточенностью, что, случись рядом пожар, он бы, наверное, и не заметил, как огонь лижет ему подметки. Он никогда не проявлял к Урсе столько страсти, сколько вкладывает в это занятие. Его губы движутся, беззвучно выговаривая слова, сложенные для молитвы ладони прижаты ко лбу. Урса мысленно проклинает все эти истории о великой любви, которые обожает Агнете, и нежные взгляды, которые мама посылала отцу, и непристойные смешки молоденьких служанок на кухне (пока у них еще были служанки), когда в дом приходил посыльный из бакалеи.

Они ведь знали, что такое любовь? Знали и все время лгали?

* * *

Чтобы выжить и не сойти с ума, она старается отстраниться. Еще до рождения Агнете Урса всегда жаждала общения, ни на шаг не отходила от папы, старалась играть в той же комнате, где сидит мама, слишком много болтала, хотя знала, что это рискованно: если докучать взрослым, они рассердятся и прогонят тебя в детскую, к куклам и кубикам. Теперь она учится одиночеству, учится быть незаметной и тихой.

Она почти не разговаривает, открывает рот лишь для того, чтобы что-нибудь съесть: кусочек жесткого мяса, сморщенную морковь, овсяную кашу или вареную рыбу, посыпанную для вкуса свежей зеленью, которая сразу вянет и становится бурой. Во время ежедневной трапезы с капитаном она старается стать невидимой: почти неподвижно сидит за столом, ее губы сжаты в тонкую линию, рот закрыт на замок. Даже когда она молится вместе с Авессаломом, стоя на коленях на голом жестком полу, то произносит «Аминь» тихим шепотом, не громче вздоха.

Бывает, что за все время беседы капитан Лейфссон и Авессалом ни разу не обращаются к Урсе – ни словом, ни взглядом. Капитан говорит по-английски с сильным акцентом, и Урсе приходится напряженно вслушиваться – так же, как к Авессалому, когда тот говорит по-норвежски. Муж любит похвастаться своим назначением на комиссарскую должность: так Урса узнает о нем чуточку больше. Ему тридцать четыре, он самый молодой из всех комиссаров, назначенных губернатором Каннингемом. Они с губернатором земляки, оба шотландцы, хотя Корнеты далеко не столь знатного рода. Его имя упоминалось в присутствии самого короля.

– Почему он призвал именно вас? – интересуется капитан Лейфссон. – От Шотландии путь неблизкий.

– Нам предстоит укрепить позиции церкви в здешних северных землях, – говорит Авессалом с той же страстью, с которой молится Богу. – И уничтожить ее врагов.

– Я уверен, таких там найдется немного, – говорит капитан Лейфссон, поднося чашку ко рту. Урса видит, что он пытается скрыть улыбку. – Там почти никто и не живет.

Урса слушает и старательно запоминает. Ей хочется взять от мужа как можно больше, при этом не отдавая ему всю себя, – и вероятно, когда-нибудь чаша весов склонится в ее пользу, и у нее будет какая-то власть в их союзе. Муж желает ее, это видно, но он так же далек от нежности, как их корабль – от конечного пункта назначения. Возможно, когда они доберутся до края света, они все-таки станут ближе друг другу, но с другой стороны, Урса уже не уверена, что ей этого хочется.

Она сама молится лишь об одном и желает лишь одного: хоть какой-то власти над собственной жизнью, – и находит спасение только в одиночестве, в своей тесной каюте, которой сейчас ограничен ее мир на море. Муж где-то пропадает целыми днями. Она вспоминает свои впечатления о нем при первом знакомстве. Ее интуиция подсказала все верно. За его привлекательной внешностью и приятными манерами скрывается жесткая грубость.

Они часто заходят в портовые города вдоль побережья. Им предстоит провести в море месяц – «Может, и два», – говорит капитан Лейфссон, пожимая плечами и не замечая, как Урса бледнеет от этих слов, – хотя путешествие прошло бы гораздо быстрее, если бы они не вставали на якорь почти в каждом порту. Но Урса предполагает, что папе приходится использовать любые возможности для торговли.

Хотя Урса с утра до вечера сидит в каюте одна, она каждый день одевается тщательно и опрятно, как ее научила Сиф. Сама застегивает все пуговки на спине, продевая их в петли специальным крючком на длинной ручке. У Сиф, наверное, есть точно такой же, иначе как же она одевается? Или все ее платья застегиваются спереди? Урса морщит нос, старается вспомнить. Она пытается сохранить память о доме, так чтобы не ускользнула ни одна подробность. Однообразная скука дней прерывается разве что приступами тошноты, с которой Урса борется, укладываясь на спину и свесив одну ногу с кровати.

С тех пор, как они вышли из Бергена, миновало десять дней, и Урса уже почти свыклась с новым укладом. Внезапно раздается стук в дверь. На пороге стоит капитан Лейфссон. Стоит, пригнувшись под низкой притолокой, и улыбается.

– Мы входим в Кристианфьорд, госпожа Корнет. Идем прямым курсом на Тронхейм. Погода ясная, и утесы видны как на ладони. Не желаете пойти посмотреть?

Голос у него как у священника или судьи. Голос, превращающий всякое предложение в приказ, которого невозможно ослушаться. Капитан Лейфссон на голову ниже ее супруга, борода у него не такая густая, и волосы светлые, а не темные, как у Авессалома. И взгляд не пронзительный, а очень добрый. Вот если бы Авессалом точно так же смотрел на меня! – думает Урса, и сразу следом за этой мыслью приходит другая: неужели теперь ей до скончания дней суждено мысленно сравнивать всех знакомых мужчин с ее собственным мужем?

Он ждет за дверью, пока она надевает плащ. На корабле, как обычно, кипит работа. Все заняты делом. Матросы, которые встречаются им в коридорах, почтительно отступают в сторону, давая дорогу своему капитану и его спутнице.

– Надеюсь, вы не испытываете неудобств в путешествии? – спрашивает капитан Лейфссон.

– Нисколько. Все очень удобно. Спасибо, капитан. Я надеюсь, что наше присутствие вас не очень стесняет.

– Это фрахт вашего отца.

От нее не укрылось, что он сказал «фрахт», не «корабль».

– Мне очень приятно, – продолжает капитан, словно пытаясь смягчить предыдущую резкость, – что у меня появился такой замечательный повод зажигать свечи в моей каюте, и я знаю, наш кок с удовольствием готовит деликатесы, которые не стыдно подать на стол госпоже из Бергена. – Обернувшись к Урсе, он улыбается в бороду. – К тому же я не бывал в Вардё с тех пор, как ходил на китобойных судах. Ну вот. Вы не желаете подняться первой?

Лестница очень крутая, почти отвесная. Урсе хотелось бы, чтобы сзади был кто-то, кто сумеет ее подхватить, если она вдруг сорвется. Но она в платье, ей нельзя идти перед мужчиной – это было бы неприлично. Она пропускает капитана вперед. Ступени скользкие и холодные, мороз вмиг проникает и сквозь перчатки, и сквозь тонкие подошвы туфель. Почему папа не дал ей с собой теплые сапоги?

Капитан Лейфссон ждет наверху. Когда Урса поскальзывается на обледеневшей ступеньке, капитан легонько поддерживает ее, взяв за локоть. Он прикасается к ней очень мягко, но ей кажется, что его пальцы оставили синяки у нее на руке, даже сквозь несколько слоев одежды: ей невыносимо прикосновение мужских рук, пусть даже с самыми благими намерениями. Капитан ведет ее на корму.

Солнце светит до невозможности ярко, морозный воздух исполнен звенящей хрустальной ясности. Корабль уже вошел во фьорд, с двух сторон высятся отвесные скалы, черные в серых прожилках. Вода в море зеленая и вся усыпана сверкающей ледяной крошкой. Когда порыв студеного ветра бьет Урсе прямо в лицо, кровь приливает к щекам, а легкие наполняются бодрящей свежестью, она чувствует себя лучше, впервые после отъезда из дома.

– Правда, они потрясающие?

– Да! – отвечает она и тут же смущается своей детской восторженности. – Но вы, капитан, наверняка видели скалы еще громаднее?

– Для меня каждый вид ценен сам по себе, госпожа Корнет. Пойдемте.

Он предлагает ей руку. Урса оглядывается в поисках мужа, но его нигде нет. На палубе суетятся матросы, они что-то кричат, передавая слова по цепочке второму помощнику, который стоит у штурвала в рулевой рубке ближе к корме. Над ними вздымается парус, хлопает на ветру, как холщовое облако: юнги мечутся вверх-вниз по мачте, регулируют его натяжение.

Урсе приятно находиться среди такого действа. Она опирается на руку капитана больше по необходимости, чем по какой-то иной причине, и они неспешно идут по палубе. Ее ноги будто окостенели и одновременно сделались ватными, они как бы и рады прогулке, и в то же время возмущены, что их принуждают к движению.

– Вам надо чаще подниматься на палубу, – говорит капитан. – Никакие приличия не пострадают, если вы будете выходить на корму подышать свежим воздухом, даже без провожатых. Здесь вас никто не потревожит.

– Я подумаю, – говорит Урса и спешит добавить, смутившись своим резким тоном: – Спасибо, капитан.

– Вам уже доводилось бывать в море, госпожа Корнет?

– Ни разу в жизни.

– Я удивлен, – говорит капитан. – Ваш отец столько раз выходил в море. Путешествия были его величайшей страстью. Можно было бы предположить, что он разделит эту страсть со своими детьми, пусть даже и юными барышнями.

– Папа уже много лет не ходил под парусом, – говорит она. – Прекратил, когда родилась я, а потом, когда мама… – Она нерешительно умолкает. И все же чистый морозный воздух придает ей решимости, и при таком ветре, который буквально срывает слова с ее губ и уносит их прочь, нет нужды что-то скрывать. – Когда мама болела, он не хотел оставлять ее одну.

– О да. Я слышал, что Мерида скончалась. Хотел написать, выразить соболезнования, начинал не единожды, но… – Он разводит руками, и она, кажется, понимает, что он хочет сказать. Корабль – это совсем другой мир. – Шесть лет?

– Девять. Простите меня, я не знала, что вы так близко знакомы с моими родителями.

Он замирает на месте.

– Вы не узнаете меня, Урсула?

Ее собственное имя, не обрамленное именем мужа, почему-то ее смущает и тревожит. Но лицо капитана ей незнакомо. Она качает головой.

– Прошу прощения, капитан. Я должна вас узнать?

– Я неоднократно бывал в вашем доме на званых обедах, когда Мерида еще была с нами. Вы частенько играли в столовой, прятались под столом. Я иной раз потихоньку подкармливал вас чем-то вкусным, передавал вам кусочки под стол, как щеночку… – Он резко умолкает, смотрит на Урсу широко распахнутыми глазами. – Прошу прощения, я не хотел вас оскорбить. Я всего лишь имел в виду, что вы были веселым, озорным ребенком.

Она улыбается в ответ на его тревогу, легонько сжимает его руку.

– Я ничуть не обиделась, капитан.

– Ты вышла на палубу, жена моя. – Авессалом Корнет стоит перед ними, держась за леер. Он такой сдержанный, такой благочинный. Но что-то в Урсе отзывается паникой при виде мужа, возникшего перед нею внезапно, как шквальный ветер. Она не выдает своего смятения, но уголок ее глаза легонько подергивается в такт участившемуся сердцебиению.

– Капитан пригласил меня на прогулку, муж мой. Хотел показать мне Кристианфьорд.

Авессалом смотрит на скалы так, будто заметил их только сейчас.

– Фьорд назван в честь вашего короля, надо думать.

– Не все с этим согласны, – говорит капитан Лейфссон.

– Что фьорд назван в честь короля?

– Что он наш король. Не все одобряют конвенцию.

– Это закон, – говорит Авессалом без намека на юмор, который явственно слышался в голосе капитана. – Закон не нуждается в одобрении.

– Безусловно, – с легким поклоном отвечает ему капитан. Урса вдруг понимает, что вцепилась в его руку и ослабляет хватку. Скулы Авессалома напряжены, на них играют желваки. – Мы совершаем прогулку по палубе. Не желаете присоединиться?

Авессалом резко дергает головой и снова смотрит на скалы. Урса глядит на его руки, сжимающие леер. Наверное, он молился, пока они не подошли.

Между ними звенит напряженная тишина. Неожиданная встреча с мужем напомнила Урсе о страхе. Воздух и море пахнут льдом: чистым ничто. Ее пробирает озноб. Внутри все сжимается и как будто затягивается в тугой узел, даже когда она больше не видит Авессалома. Фьорд нависает над нею могучей тенью, под этой пронизывающей прохладой Урса пытается расслабиться.

– Стало быть, вы не помните? – капитан Лейфссон говорит очень тихо, словно почувствовав ее панику.

Эти званые ужины и обеды прекратились, когда Урсе исполнилось одиннадцать. В детстве все взрослые казались ей на одно лицо: все нарядные, недостижимые, старые. Все мужчины обязательно с бородой и усами. Она к ним не приглядывалась, она просто радовалась, что ее допускают в этот удивительный мир взрослого смеха и табачного дыма. Она даже не помнит, как пряталась под столом: наверняка это случалось нечасто, может быть, раз или два, когда папа был погружен в интересную беседу и не замечал ее шалостей, а мама смотрела сквозь пальцы.

– Прошу прощения…

– Ничего страшного, я не в обиде.

Но она видит, что он огорчен. Желая скорее сменить тему, она обращается к нему с вопросом:

– Вам уже доводилось бывать в Вардёхюсе, капитан?

Он коротко кивает.

– Там и вправду есть замок?

– Вроде того. Это, безусловно, солидная постройка. Особенно для таких дальних краев.

Видимо, у нее на лице отразился испуг, не укрывшийся от капитана.

– Но я слышал, – говорит он, – что крепость превращается в настоящий дворец под управлением губернатора Кёнинга. Он близок к трону, король ему благоволит, и я слышал, у него грандиозные планы на Финнмарк. Что вам рассказывал ваш супруг?

– Почти ничего.

– Может быть, ваш отец? Я доподлинно знаю, он ходил с китобоями к Шпицбергену. Возможно, он добирался и до Вардё?

Урса легонько прикусывает себе щеку изнутри.

– Он ничего мне не рассказывал, капитан.

Они приближаются к рулевой рубке, где их приветствует второй помощник Хенссон, подняв над головой огромную мясистую руку. Перед рубкой сидит юнга, тощий мальчишка примерно одних лет с Агнете, и сортирует веревки для снастей.

– Вы мне расскажете о Финнмарке?

– Я знаю его только с моря.

– А я и вовсе не знаю. Я не бывала нигде севернее Бергена.

Они дошли до кормы, где к задней мачте прикреплена грубо вырезанная из дерева фигура святого Петра, в честь которого назван корабль. Там же лежат канаты, свитые в тугие кольца, высокие, как бочки. Капитан отпускает руку Урсы и встает, прислонившись к одному из канатов, смотрит на пенный след, тянущийся по воде за кораблем. Потом вынимает из внутреннего кармана старую курительную трубку.

– Вы не против?

Она качает головой. Нет, не против. Он достает кисет с табаком, набивает трубку и прикуривает от огнива, прикрывая огонек ладонью от ветра. Только увидев внезапную вспышку загоревшегося табака, Урса понимает, что уже вечереет. Голубоватый свет тускнеет, небо наливается темной синевой. Скоро на нем появятся первые звезды. Она уже много дней не видела звезд.

Капитан глубоко затягивается, выдыхает белую струйку дыма.

– Что вы хотите узнать?

Урса медлит, задумавшись.

– Как далеко вы ходили на север?

– Откуда считать «далеко»?

Урса заливается краской.

– От Бергена.

Она и забыла, что не все полагают Берген центром мира.

– До Шпицбергена, как я уже говорил.

– Это очень далеко?

Он издает тихий смешок, хрипловатый, смягченный дымом.

– Дотуда доходят немногие, скажем так.

– А Вардё не так далеко?

– Нет, Вардё ближе.

Это ее утешает. Немножко.

– А что там, в Вардё?

– Киты. Лед. В конце зимы некоторые саамы переходят море по льду, проводят лето на Вардё и возвращаются в свои края, когда море опять замерзает.

– Саамы? То есть лапландцы?

– Не лапландцы. Саамы, – говорит капитан Лейфссон с нажимом.

– Вы с ними встречались?

Нежную кожу вокруг ее глаз щиплет от ветра.

– Бывало, встречался.

– А какие они? И вправду совсем-совсем дикие?

– Не больше, чем все остальные.

Между ними опять возникает неловкость. Урсе кажется, что капитан на нее злится. Она лихорадочно соображает, что можно сказать, чтобы вернуть его расположение.

– А есть что-нибудь за Шпицбергеном?

Он шмыгает носом, трет переносицу. Вся неловкость проходит. Его трубка уже догорела, он вытряхивает пепел, заново набивает ее. У Урсы мелькает мысль: каково было бы выйти замуж за такого мужчину, как он? За мужчину, который так запросто с ней разговаривает и так нежно берет ее под руку? Капитан выбивает искру огнивом, и табак ярко вспыхивает в темноте его ладони.

– Ученые люди говорят, там стоит одинокая черная скала. Гора высотою до неба, сплошь из магнитных пород, вот почему стрелки наших компасов всегда указывают на север. Кто-то уверен, что море тоже стекает на север, и чем ближе к скале, тем сильнее течение. Что если ты попадешь в это течение, оно утянет тебя прямо к черной скале.

– И корабль о нее разобьется?

– Нет. Просто канет в пучину. – Капитан делает глубокую затяжку. – Говорят, море кончается еще до скалы, обрывается, как водопад, прямо в недра земли. Но я в это не верю. – Он расправляет плечи. – Саамы об этом не говорят, а они знают север получше любого из нас.

– А что там, по-вашему?

– Возможно, там и вправду есть скала. Не зря же стрелки компасов указывают на север. На то должна быть причина. Но я не верю, что море превращается в реку и обрывается в пропасть. Я верю, что оно бесконечно. – В его трубке тлеют красные угольки. – И это, по правде сказать, жутковато.

Он выбивает трубку, достает из другого кармана какой-то мешочек, распускает завязки и протягивает его Урсе.

– Угоститесь анисом?

– Что это?

– Семена травянистого растения из Азии. Они сладкие и приятные на вкус.

Урса подставляет ладонь, и капитан вытряхивает на нее маленькое зеленоватое семечко. Урса кладет его в рот, раскусывает и морщится от горечи. Капитан Лейфссон смеется.

– Их надо сосать, как леденцы. Вот так.

Он кладет в рот одно семечко. Втягивает щеки. Урса отворачивается, тихонько выплевывает в ладонь раскушенный анис, выбрасывает его за борт. Капитан дает ей еще одно семечко, и она сосет его, как леденец, очень остро осознавая, что капитан смотрит на ее губы.

– Жена, – обращение звучит резко, отрывисто, как приказ. – Капитан, нам пора готовиться к ужину. – Муж подает Урсе руку. – Пойдем.

Только теперь она осознает, как близко друг к другу стоят они с капитаном, и отходит подальше.

– Благодарю за компанию, капитан.

– Всегда рад услужить, госпожа Корнет.

Авессалом берет ее за руку, сжимает крепко, до боли. Как только они удаляются на расстояние за пределами слышимости, муж наклоняется к ней.

– Не разговаривай с ним по-норвежски в моем присутствии. Муж должен знать, о чем говорит его жена.

Отпустив ее руку, Авессалом идет вперед. Урса спешит следом за ним, стараясь держаться на отдалении, но не решаясь слишком уж отставать. В каюту они спускаются молча и так же молча переодеваются к ужину.

Но его мрачное настроение быстро проходит. Уже по пути в капитанскую каюту он называет Урсу красивой, кладет руку ей на поясницу, и садится рядом с ней за столом.

– Я тут подумал, капитан… Мне хотелось бы как-то продвинуться в изучении норвежского. Я слышу, как вы коверкаете мой язык и, пожалуй, будет справедливо, если я смогу отплатить вам той же монетой.

– Безусловно, – говорит капитан Лейфссон бодрым голосом. – Я поговорю с доктором Ривкином. У него, насколько я знаю, есть преподавательский опыт.

Урсе кажется, будто у нее на шее затягивается петля. Скоро ей будет негде укрыться, даже в родном языке. Она рано уходит спать, оставив мужа беседовать с капитаном при свете масляных ламп. Она снова чувствует себя одинокой.

11

Они прибывают в Тронхейм в темноте. Ее муж еще не вернулся из капитанской каюты, и, вместо того чтобы радоваться одиночеству и покою, она прислушивается к шумному голосу порта и хочет, чтобы он был рядом, чтобы хоть кто-то был рядом.

Она пытается уснуть, но сдается еще до рассвета. В кубрике ни души, в тусклом свете гамаки висят, как пустые мешки. В коридоре не горят свечи, но Урса помнит дорогу до лестницы. Все время прямо. Страх темноты уже почти заставляет ее отступить и вернуться обратно в каюту, но голос Агнете у нее в голове подгоняет вперед.

Пробираясь на ощупь, ведя рукой по шершавой деревянной стене, она идет к лестнице, по которой можно подняться на палубу. Голоса, доносящиеся снаружи, служат ей ориентиром, и вот она уже стоит у подножия лестницы. Люк закрыт, вокруг темно, страшно, но Урса все равно начинает карабкаться вверх.

Где-то на середине подъема люк неожиданно открывается, его грохот отдается дрожью в ступенях. Зато теперь стало светлее.

Чья-то босая нога встает на верхнюю ступеньку.

– Подождите! – кричит Урса. – Я поднимаюсь.

Сверху на нее смотрит мальчишка с худым заморенным лицом. Тот самый мальчишка, который вчера сортировал веревки для снастей у рулевой рубки.

– Прошу прощения. – Он поспешно освобождает лестницу и помогает подняться Урсе, когда она добирается до самого верха. Она опирается на его руку, тихо радуясь про себя, что надела перчатки.

– Благодарю. – Она расправляет юбки. – Ты не видел моего мужа? Комиссара Корнета?

– Он сошел на берег, фру Корнет.

– Госпожа Корнет, – поправляет она и смотрит по сторонам. Тронхейм сияет огнями. К кораблю уже подкатили лебедку, все готово к разгрузке. Отсюда весь порт виден как на ладони. Порт похож на бергенский, и на сердце у Урсы теплеет. – Капитан Лейфссон здесь?

Парнишка качает головой.

– Нет, госпожа. Сошел на берег.

– Ты не знаешь, куда он пошел? – Она думала, что хоть кто-то из них будет на корабле.

– Я не знаю.

– Тогда я, наверное, тоже сойду на берег. Найдешь мне провожатого?

Он коротко кивает и бежит прочь. Небо уже начинает светлеть, за портовыми сооружениями видны городские дома, такие же ярко раскрашенные, как в Бергене.

Возвращается мальчик.

– Второй помощник Хенссон сказал, чтобы вас проводил я, госпожа.

– Больше никого не нашлось?

– Остальные все заняты.

Он слегка шепелявит. Может быть, он еще младше Агнете. Может быть, у него еще не сменились молочные зубы.

– Ты знаешь Тронхейм?

– Нет, госпожа.

– Ну что ж, – говорит она, борясь с желанием сдаться и вернуться в каюту. – Пойдем?

Он идет впереди, спускается по узким сходням, стуча по доскам босыми пятками. Урса глядит на него и ругает себя. Надо было ему сказать, чтобы он надел ботинки. Земля наверняка ледяная.

Она идет следом за ним, освобожденный от груза корабль качается. Матросы, суетящиеся у трапа, расходятся в стороны, пропуская Урсу. Она ступает на мокрые скрипучие доски, ветер толкает ее в бок. Урса хватается за веревочный поручень и сжимает так крепко, что ладони болят. У нее получается устоять на ногах, но лютый ветер вырывает из прически шпильки. Волосы разлетаются, падают на глаза.

Стиснув зубы, Урса идет вниз по трапу мелкими осторожными шажками и наконец ступает на пристань. Земля под ногами такая твердая, что Урса спотыкается на ровном месте, и уже во второй раз за сегодняшнее раннее утро маленькая грязная рука поддерживает ее, не давая упасть.

– Осторожнее, госпожа.

– У вас все в порядке? – Какой-то мужчина стоит на почтительном расстоянии, слегка вытянув руку вперед, словно с намерением предложить помощь.

– Все в порядке, спасибо. – Ей удается выдавить слабую улыбку. – Где здесь можно поесть?

Он указывает на приземистое длинное здание, неровно окрашенное в желтый цвет. Тусклая вывеска с изображением колокола покачивается на ветру. Урса благодарно кивает и нетвердой походкой идет к двери, по-прежнему опираясь на руку парнишки. Буквально тащит его за собой. Широкая сточная канава у самого входа замерзла, Урса отводит глаза, переходит канаву по скользкому дощатому настилу и входит внутрь.

Несмотря на столь ранний час таверна почти переполнена. Кажется, что свободных мест нет, но парнишка находит незанятый столик в углу, самом дальнем от камина. Урса замечает в толпе нескольких женщин. Они красиво одеты, их сопровождают мужья. Она знает, что ей бы не следовало находиться одной в таком месте, в сопровождении только мальчишки, почти ребенка. Но она совершенно измучена после бессонной ночи, ей уже все равно, что о ней могут подумать. Она дает мальчику скиллинг из тех, что ей подарила Агнете, и велит ему взять кружку светлого пива и чего-нибудь горячего на закуску.

Он приносит сдачу и тарелку картофельных клецек, горячих и на удивление вкусных: начинка из солонины обильная, сочная, картофельное тесто отлично проварено и хорошо согревает нутро. Урса приступает к еде, парнишка неуверенно топчется рядом, ей приходится чуть ли не силой усаживать его за стол и впихивать ему в руку клецку. Только тогда он начинает есть. Она улыбается парнишке, и он так удивляется, что она поневоле задумывается, а что было с ее лицом прежде? Желая как-то его подбодрить, она спрашивает, как его зовут, и он отвечает: Каспер.

– Как ты нанялся служить на корабле?

Он пожимает плечами, жадно смотрит на клецки, и Урса пододвигает к нему тарелку. Ее вовсе не обижает его молчаливость.

Когда они собираются уходить, один из матросов открывает перед Урсой дверь и отвешивает насмешливый поклон. Она не кивает ему с благодарностью, не удостаивает даже взглядом, но про себя улыбается.

– Как странно они на меня смотрели, – говорит она Касперу. – Как будто в жизни не видели женщин.

– Там были женщины, – отвечает Каспер. – Но они не того сорта.

– Не того сорта?

– Не такого, как вы, госпожа.

Она вспоминает их нарумяненные щеки, их платья ярких цветов, наконец все понимает и густо краснеет. Неужели матросы приняли ее за шлюху? Урса думает об этих падших женщинах. Наверное, они все-таки получают хоть что-то за свой позор.

Город медленно просыпается. Улицы узкие, дома по обеим сторонам нависают над головой. Кажется, будто они склоняются друг к другу и шепчутся о чем-то. Тронхейм совсем не такой красивый, как Берген, хотя когда-то он был столицей.

Они с Каспером выходят на рыночную площадь, где уже вовсю идет торговля. Урса покупает себе теплые сапоги и овальную маску из черного бархата на все лицо – для защиты от солнца, – и несмотря на протесты Каспера, покупает ему вязаные шерстяные перчатки.

– Я видела, как ты сортируешь веревки. Надо, чтобы пальцы не мерзли, так что перчатки тебе пригодятся.

Она хочет купить ему и сапоги, но он уперся, как мул, и не хочет их мерить, чему сапожник, похоже, только рад.

– Лучше я похожу босиком, госпожа. Я пока что еще расту. Они мне станут малы через месяц. Так говорит второй помощник Хенссон.

Когда они возвращаются на корабль, Авессалом стоит на вершине трапа. Кажется, он ждет Урсу. Он дает Касперу подзатыльник, и тот исчезает из виду, растворившись в толпе матросов на палубе. Корабль, освобожденный от части груза, сидит в воде не так низко, как прежде. Авессалом хмуро глядит на свертки в руках у Урсы.

– Впервые за много дней у нас появилась возможность посетить церковь. Ту самую церковь, где коронуют ваших королей. А ты потратила день на походы по лавкам. – Он резко дергает головой, указывая на свертки. – Откуда у тебя деньги?

– Сестра дала мне немного с собой.

– Мужу следует знать о средствах своей жены, – говорит он, пристально глядя на Урсу. – Неужели отец тебе этого не говорил? – Он протягивает к ней руку ладонью вверх. Секунду помедлив, она тянется взять его за руку, но он отдергивает ладонь. – Деньги, жена.

Уже потом, ночью, когда он будет храпеть рядом с ней, она вонзит ногти в нежную кожу за ухом, ругая себя за покорность. Она могла бы соврать, это было бы вовсе не трудно: «Извини, муж, я потратила все, что было», – но почему-то не соврала. Что-то в нем заставляет ее подчиняться, хотя и вызывает внутреннее отторжение. Она послушно расстегивает потайной кармашек на поясе и отдает мужу все деньги.

Он провожает ее в каюту. Она надеется, что этой ночью, раз сегодня муж посетил церковь, он не станет ее домогаться в постели. Но нет, он все-таки требует своего, и сегодня все происходит еще яростнее и грубее, словно он хочет проникнуть до самых ее глубин, словно хочет ее наказать.

* * *

Урса часто задумывается, что именно она рассказала бы Агнете, будь сестра рядом. Она не знает, какие выбрать слова, чтобы поведать о своем смятении: как ее тело стало как будто чужим, неприкаянным и неуютным, как она научилась использовать свое молчание в качестве оружия.

Она все глубже и глубже уходит в себя, избегает общения даже с капитаном Лейфссоном, хотя он всегда добр и учтив, и на днях подарил ей мешочек аниса. Ей нельзя никому доверять свои мысли, пусть даже такие пугливые и недалекие. Они в безопасности лишь у нее в голове, запертые надежнее, чем сундучок из вишневого дерева, папин подарок. Они нужны ей для себя.

Но теперь ей хотя бы есть куда пойти. На следующий день после того, как они вышли из Тронхейма, она одевается потеплее, кладет на язык зернышко аниса, надевает новые сапоги, берет маску от солнца и выходит из каюты.

Люк над лестницей закрыт. Урса упорно стучит, пока его не поднимают. Кто-то протягивает ей руку, чтобы помочь подняться, но она справляется самостоятельно. Она смотрит по сторонам, ищет Каспера, но его нигде нет. Или она просто не различает его среди других юнг, снующих по палубе и карабкающихся на мачты, чтобы развернуть паруса.

Урса идет на корму. Если не опираться на руку капитана, идти очень непросто, но она даже ни разу не спотыкается. Она идет к задней мачте, где грубо вырезанный из дерева святой Петр стоит, подняв руку в жесте, умиротворяющем морскую стихию. Свернутый кольцами толстый канат можно использовать вместо сиденья, и, убедившись, что поблизости никого нет, и никто на нее не смотрит, Урса устраивается на нем.

Она сидит, плотно закутавшись в плащ и надев на лицо свою черную маску от солнца. Маска держится на бусине, которую надо сжимать зубами. Это вовсе не неудобно, даже приятно – словно держишь во рту гладкую круглую конфету. Когда смотришь на мир сквозь узкие прорези в маске, он представляется почти терпимым. Наверное, что-то похожее чувствуют лошади с шорами на глазах. Они смотрят только вперед, а всего остального для них как бы не существует. Сквозь окошко в рулевой рубке она видит второго помощника Хенссона. Он занят делом и не обращает на нее внимания. Их корабль идет на север, а мысли Урсы летят впереди, устремленные к самому краю света.

12

Когда малышу Эрику исполняется почти одиннадцать месяцев, пастор Куртсон получает второе письмо от губернатора. В письме говорится, что назначенный в Вардё комиссар уже выехал из Шотландии, и надо готовить малый лодочный сарай. Его решено передать под жилье для комиссара.

Ко всеобщему изумлению пастор Куртсон обращается за помощью к Кирстен. Приходит прямо на женское собрание в доме фру Олафсдоттер и просит Кирстен выйти к нему на пару слов.

– Он сказал, мое присутствие действует успокаивающе, говорит Кирстен Марен и маме по дороге домой уже после собрания. – Интересно, какая муха его укусила?

– Видимо, он набирает союзников, пока не прибыл комиссар, – отвечает Марен.

– Торил явно не обрадуется, – улыбается Кирстен.

– Торил не сможет подготовить дом. И пастор тоже, – говорит Марен. – А ты сможешь, Кирстен. Торил знает, что на ее обожаемого пастора Куртсона не стоит полагаться в житейских делах. В отличие от тебя.

Кирстен отмахивается от комплимента, дернув плечом.

– Губернатор пришлет рабочих из Киберга, но у комиссара молодая жена, она родом из Бергена и привыкла к удобствам. Денег на обустройство дают, но немного, и губернатор Кёнинг уже отправил нам груз древесины. Мне поручено заготовить мясо, чтобы им хватило до конца лета, и я подумала, ты могла бы пошить подстилки из шкур.

Марен удивленно глядит на нее.

– Торил пошила бы лучше, – говорит мама.

– Может быть, – отвечает Кирстен. – Но я боюсь, что Торил напитает свои красивые стежки черной злобой, так что лучше я отдам деньги тебе.

Стало быть, решено: на следующей неделе Марен зайдет к Кирстен за шкурами, а Кирстен займется засолкой и копчением мяса прямо в большой кладовой, которую построил Даг.

– Вот и славно, – говорит Кирстен. – Вместе мы превратим этот лодочный сарай в дом, подобающий комиссару.

Марен больно это слышать, пусть даже малый лодочный сарай никогда ей не принадлежал. Мать Дага сделала доброе дело, позволив Марен с Дийной уложить там своих мертвых. Марен не претендует на этот сарай, но все равно часто проходит мимо – подспудно старается выбирать такой путь, чтобы обязательно пройти мимо, – прикасается к рунам, выбитым на дверной раме, прикасается к знакам, которые вырезал герр Бьёрн. Иногда она приходит к нему специально, в синие ночи, когда не может заснуть, потому что Эрик плачет, или плачет мама, или молчание Дийны становится слишком уж осуждающим. Теперь сарай и вправду для нее потерян.

– А что с нашей рыбалкой? – спрашивает Марен.

По обветренному лицу Кирстен пробегает тень беспокойства.

– Сейчас нам лучше не выходить в море. Пока все не уляжется.

Марен кивает, пытаясь скрыть огорчение.

– Я приду на следующей неделе.

Кирстен машет им на прощание и сворачивает на тропинку, ведущую к ее дому.

– Мы забыли свое место в мире, – говорит мама, задумчиво глядя ей вслед. – Этой Кирстен Сёренсдоттер надо бы поостеречься. Слишком много она о себе возомнила. Считает себя чуть ли не губернатором.

– В каком-то смысле она и была губернатором, – говорит Марен, когда они с мамой проходят мимо малого лодочного сарая. – Без нее мы бы не выжили. Как губернатор она в сотню раз лучше того, который скоро поселится в Вардёхюсе.

– Губернатор чего? Бедной бабской деревни? Для него в Вардёхюсе наши жизни не больше, чем карточный домик. Пока что он позволяет нам вознестись выше положенного, но в любой момент может разрушить наш хлипкий домишко.

За эти пару минут мама сказала больше, чем за несколько последних недель. Ее скорбь неизбывна, и иногда Марен хочется хорошенько ее встряхнуть, просто чтобы отвлечь от слез. Долгими зимними ночами, которые, слава Богу, уже миновали, мама прижималась к Марен во сне, словно они поменялись ролями, и мама стала ребенком, а Марен – матерью, Марен боролась с желанием оттолкнуть от себя маму, сбросить ее с кровати. Ее злость щедро приправлена обидой: мама скорбит о своей потере и, кажется, не понимает, что Марен потеряла не меньше. И даже больше, на самом деле. Не только отца и брата, но еще и почти мужа, и собственный дом.

Марен рада, что мама вышла из оцепенения, но ей кажется, что мамины опасения напрасны. Никто не узнает об их ходках в море, а если даже узнает, то вряд ли их кто-то осудит за то, что они спасали себя от голодной смерти. Скорое прибытие комиссара означает грядущие перемены: вероятно, деревня получит поддержку. О них не забыли; к добру или к худу, скоро все станет известно.

Дийна сидит на корточках рядом с крыльцом, натирает деревянные ступеньки полировальным камнем. Марен слышит истошные крики Эрика, доносящиеся из дома, и чувствует острый укол тревоги.

– Он плачет, – говорит мама, бросаясь вперед.

– Он занозил ногу, – говорит Дийна. – Я уже вытащила занозу.

– Ему все равно больно, – хмурится мама. – Почему ты его не утешишь?

– Я полирую ступеньки, чтобы такого больше не повторилось.

Дийна, полностью сосредоточенная на работе, даже не смотрит в их сторону.

Мама что-то бормочет себе под нос и входит в дом, переступив через Дийну. Нарочно ставит ногу почти вплотную к ее руке. Напряжение между ними растет, их отношения шаткие, как весло, балансирующее на уключине: они обе уже на пределе. Марен как мост между ними, и ее собственное терпение тоже подходит к концу.

Больше всего ей жалко малыша Эрика, который так и не смог утолить материнскую боль. Если та же Торил носит своего младшего сына легко, как корзину, прижатую к бедру, то в худых руках Дийны Эрик кажется тяжким грузом или каким-то зловещим наростом на ее тонком теле. Она называет его не Эриком, как того требует мама, а Эретом, на саамский манер.

В том, как она обращается с сыном, есть что-то противоестественное. Она наблюдает за ним, как волчица наблюдала бы за другим волком: они одной крови, но она держится настороже. Кажется, будто он отбирает у нее что-то, чего ей не хочется отдавать, – тянет из ее груди, из ее рук своими крошечными ручонками, вечно дергающими ее за волосы. Она никогда не ругается, никогда на него не кричит. Она лишь наблюдает. В ее отношении к сыну нет ни грана жестокости, но нет и тепла. Лишь иногда по ночам Марен слышит сквозь стену, как Дийна тихонько поет ему песню, всегда одну и ту же.

– Что это за колыбельная? – однажды спросила Марен.

Дийна прищурилась.

– Его йойк. Это не колыбельная. Это его песня, которую я для него сочинила.

– У тебя тоже есть йойк?

– У нас у каждого есть свой йойк.

– И у меня?

– У тебя нет.

Больше она не говорит ничего, и Марен мысленно утешает себя, ищет оправдания для Дийны: «Просто я не саамка». – Но ее обижает, что Дийна так упорно открещивается от их родственных связей. Марен думала, что они с Дийной сделались как родные, и что их дружба должна сохраниться и после того, как не стало ее брата. Марен уже столько раз ошибалась в своих суждениях, что теперь ей начинает казаться, что каждый день жизнь приходится строить заново. Иногда Дийна сажает сына к себе за спину – на крепкой перевязи из оленьей кожи – и несет на прогулку. Марен наблюдает, как она шагает к мысу. Иногда Дийна садится в лодку и уплывает на мелкогорье. Когда она возвращается, от нее пахнет вереском и чистым, холодным воздухом, который есть только там.

Марен любит племянника так неистово, что это граничит с безумием. Хотя она беспокоится, что с ним что-то не так; что они навредили ему при родах. Он не улыбается, не ревет во весь голос, не швыряет игрушки, когда разозлится. Когда Дийна оставляет его с Марен и мамой, он просто сидит в уголке, в гнезде из шкур и одеял, которое для него соорудила мама. Сидит молча и смотрит.

Эрик любил бы своего сына. Обычно Марен старается не терзать себя размышлениями о том, как все могло бы сложиться, если бы обернулось иначе, но временами тоска по несбывшейся жизни накрывает ее с головой: когда она наблюдает, как маленький Эрик пускает слюну, пузырящуюся на его крошечных розовых губах, или тянется к ней, чтобы она взяла его на руки.

– Он сильно поранился? – спрашивает Марен, наблюдая, как Дийна полирует ступеньку.

Эрик больше не плачет: он кричал не от боли, просто требовал внимания.

Дийна качает головой.

– Просто царапина.

– Мы были у фру Олафсдоттер, – говорит Марен.

– Я знаю. Сегодня среда.

– Кирстен говорит, к нам едет комиссар. Будет жить в Вардё. Он назначен сюда губернатором, который скоро поселится в Вардёхюсе.

Дийна продолжает полировать ступеньку: скрип камня о дерево заглушает ее молчание. Она давит на ступеньки так сильно, что доска проседает.

– Он приезжает с молодой женой. Они будут жить в малом лодочном сарае.

Наконец Дийна откладывает камень в сторону. Она так и сидит на корточках, и, хотя у нее длинные юбки, и все приличия вроде бы соблюдены, Марен все равно злится. Дийне лучше бы не делать ничего такого, что дает Магде и Торил повод для пересудов. Дийна отвечает с прямотой, свойственной ей с детства:

– В вашем с Дагом доме?

Сердце Марен сжимается от благодарности. Дийна все понимает. Понимает, как ей тяжело. Дийна коротко кивает и поднимается на ноги.

– Это правильно. Там хорошее место. И дом будет хороший.

Ее волосы распущены, длинные пряди падают на лицо. Она наклоняется, чтобы в последний раз провести по ступеньке полировальным камнем, потом выпрямляется и идет в дом. Марен смотрит ей вслед. Дийна не пошла следом за мамой, она удалилась в свою пристройку, оставив Эрика на ее попечение.

Марен не хочется заходить в дом. Она думала, Дийна спросит о ее чувствах. И, может быть, они снова поговорят по душам, как говорили тогда, когда Дийна и Эрик только поженились, как сестры.

Марен стоит на отполированном крыльце и чувствует, как ее сердце переполняется болью. Стоит до тех пор, пока ее грудь не немеет от холода и тоски, и она больше не чувствует ничего.

* * *

Как и было обещано, по прошествии восьми дней Марен приходит на хутор Мадса Питерсона. Именно так она называет его про себя до сих пор, хотя теперь там живет Кирстен, живет уже почти полтора года. Марен знает, что пора забирать шкуры, потому что вечером накануне с востока дул порывистый ветер, и сквозь свист ветра были слышны испуганные вскрики оленей, которых Кирстен отобрала на убой. Марен тихонечко напевала, чтобы заглушить эти звуки, но Дийна вышла наружу с Эриком на руках и встала на крыльце. Крики падали, словно мелкие камушки, бьющиеся в окно.

Марен идет самой короткой дорогой, через центр деревни. Сегодня тепло, женщины повыходили наружу, сидят на улице на табуретах, закутавшись в шали, о чем-то судачат – они умолкают, когда Марен проходит мимо. Торил хмыкает при виде нее и красноречиво втыкает иголку в наволочку, которую штопает, держа на коленях. Стало быть, до нее дошли слухи, кому именно Кирстен доверила шить подстилки из шкур. Марен не отказывает себе в удовольствии широко улыбнуться позеленевшей от злости Торил.

Хутор Питерсона располагается на противоположном от дома Марен конце деревни. На участке есть пастбища, и поля, и заросшие низким кустарником пустыри, и удобный спуск к морю. Еще издалека Марен видит оленей, пасущихся на лугу на пологом склоне холма. Их серые с белым шкуры сразу бросаются в глаза на фоне уже пробивающейся травы. До Марен доносится и их запах, тяжелый и чуть кисловатый: его несет тот же ветер с востока, что вчера разносил по округе крики их сородичей, предназначенных на убой.

Дом стоит чуть в стороне от деревни, его передняя дверь и все окна обращены в сторону моря. Марен не понимает, как здесь выдерживает Кирстен: когда она стучит в дверь, ей приходится повернуться спиной прямо к Хорнёе с ее высоченными острыми скалами. Кажется, лучший вид на кита во всем Вардё открывался отсюда, со двора Мадса Питерсона.

Кирстен открывает дверь. Она вся раскраснелась, от нее пахнет кровью. Марен замечает алые полумесяцы у нее под ногтями.

– Почти все готово. Я забила шестерых, хватит и на покрывало, и на половики.

Комната в доме светлая и просторная, почти такая же большая, как малый лодочный сарай. С потолка свисают кроличьи тушки: освежеванные и бледные, точно голенькие младенцы. Боковая дверь распахнута настежь, Марен видит оленей, пасущихся на лугу. Во дворе в ожидании засолки свалены оленьи туши, с которых сняли шкуры. Марен вспоминает лисиц на мысе, но в доме Кирстен не видно костяных фигурок наподобие тех, что стоят на полке над очагом у фру Олафсдоттер.

Затем Марен замечает, что Кирстен в мужских штанах. Она застывает в дверях и таращится во все глаза.

– Ты чего? – Кирстен оглядывает себя. – Ой, да ладно, Марен. Ты же не хлопнешься в обморок?

– Конечно, нет, – говорит Марен. Она не раз видела саамских женщин, ходивших в брюках. Дийна все детство носила брюки. Но Кирстен стоит, как мужчина, широко расставив ноги, и есть в ней что-то такое, что смущает и даже тревожит Марен.

– Это штаны Питерсона. – Кирстен затаскивает Марен в дом и закрывает дверь. – Вряд ли он будет против.

– Тебе надо быть осторожнее, Кирстен, – говорит Марен. – А если бы это была не я? Вдруг пришла бы Торил? Или пастор Куртсон?

– Они бы уж точно упали в обморок, – беззаботно отвечает Кирстен. – Это все пустяки, Марен. Хочешь пива? У меня есть сыр. Совсем свежий, созрел в прошлом месяце.

Марен кивает, берет угощение и выходит во двор наблюдать, как Кирстен дочищает снятые шкуры. С изнанки они еще влажные, к ним липнут комочки желтоватого жира, который Кирстен соскребает охотничьим ножом.

– Я уже не успеваю их продубить. – Кирстен даже не смотрит, что делают ее руки. Она смотрит на море, ее четкий профиль напоминает какую-то хищную птицу. Может быть, ястреба. Она ровесница мамы Марен, но у нее огрубевшее, обветренное лицо, как у мужчины. Из-за этого она кажется старше, но вместе с тем будто и не стареет, пребывая вне времени. Жизнь на хуторе, похоже, ей подходит, и она варит отменное пиво: в нем нет той горчинки, которая всегда ощущалась в пиве, сваренном папой Марен.

Марен знает из сплетен, что Кирстен потеряла четверых детей. Все они родились раньше срока, не успев даже полностью сформироваться. Но Марен все равно трудно представить Кирстен в роли матери. Она ей не подруга, не совсем подруга. Марен не знает, как описать свои чувства к Кирстен Сёренсдоттер: что-то похожее она чувствовала по отношению к их предыдущему пастору, который в ту злосчастную ночь вышел в море в одной лодке с ее папой и братом. В пасторе Гюрссоне была та же спокойная сила, тот же внутренний стержень. У него были точно такие же яркие голубые глаза, как у Кирстен, такой же острый, внимательный взгляд. Марен не могла долго смотреть ему в глаза, она сразу смущалась и густо краснела. Если бы Кирстен была мужчиной, она бы стала большим человеком, пастором или нотариусом. Может быть, даже комиссаром.

– Пастор Куртсон опять обращался ко мне за советом, – говорит Кирстен. Марен поднимает брови. – Сама поражаюсь. Задержал после церкви. Торил кружила, как ястреб. Думается, ты права. Он набирает союзников. Кажется, он предчувствует конфликт с комиссаром.

– Ты собираешься его поддержать?

Кирстен фыркает.

– Если я и собираюсь кого-то поддерживать, то только себя. И тебя. Но я уже чувствую, что комиссар будет пожестче Куртсона. Он шотландец, как губернатор Кёнинг. Его жена – дочка судовладельца из Бергена.

Брови Марен ползут еще выше. Кирстен смеется хриплым гортанным смехом и копирует изумленное выражение Марен, не отрываясь от чистки шкуры.

– Ну да. Дочери судовладельцев не добираются до Финнмарка: обычно они останавливаются в Тромсё, в крайнем случае – в Алте.

– Интересно, что такого посулил губернатор, что городская барышня решилась оставить привычные ей удобства и ехать практически на край света?

– Может быть, ее муж невероятно хорош собой? – Кирстен лукаво глядит на Марен, и Марен видит, что ее подбородок запачкан кровью. – Скажи, жаль, что он приезжает с женой.

Марен хмурится.

– Почему?

– Он мог бы найти жену здесь.

Марен чувствует, что заливается краской, и трет щеки руками, словно румянец смущения стирается так же, как пятна крови.

– Ну, меня бы он точно не выбрал.

– Дагу Бьёрнсону ты нравилась, – мягко произносит Кирстен.

– Да. – Марен глотает комок, вставший в горле. – Но все равно большинство мужчин предпочли бы городскую барышню.

– Ты хорошая женщина, Марен. Ты хороша для любого.

Марен не может заставить себя посмотреть на Кирстен. Ее щеки горят еще пуще.

– Он тоже моряк, как губернатор?

– Говорят, что он рьяный служитель церкви.

– Священник? – Марен качает головой. – Неудивительно, что пастор Куртсон так разволновался.

Кирстен втыкает нож в землю у себя под ногами и опускает руки в ведро с водой, уже покрасневшей от крови.

– Он не рукоположен, но служит церкви.

– Набожный человек, который может жениться? Торил это понравится. Его жене следует смотреть в оба.

Кирстен фыркает и потягивается, подняв руки к небу.

– Они прибывают на следующей неделе. А что касается губернатора… Его новые порядки уже ощутили в Варангере и Алте. И в Киркенесе тоже. Там были аресты.

– Аресты?

– За колдовство. – Голос Кирстен угрюм и серьезен. – Арестовали саамов.

Марен думает о Дийне и чувствует, как колотится ее сердце.

– За что?

– Ветроткачество, бубны.

Марен снова глотает комок, вставший в горле.

– Ветроткачество же для моряков.

– А бубны? – Кирстен складывает шкуры в стопку, так чтобы мех соприкасался с мехом, а кожа с кожей. – Но ты не волнуйся. Я держу ухо востро.

– У Торил язык без костей, – говорил Марен. – Может, спросить у нее…

– Ни о чем у нее не спрашивай. – Кирстен протягивает Марен стопку шкур. – К такой, как она, лучше лишний раз не подходить. Все уляжется. Губернатору хочется лишь показать свою власть. Но нам лучше бы поостеречься.

– И тебе прежде всех, – говорит Марен, выразительно глядя на брюки Кирстен.

Кирстен не отвечает, и Марен тянется забрать у нее шкуры. Но неожиданно для себя поднимает руку и стирает кровь с подбородка Кирстен. Они обе удивлены этим жестом, и Марен боится поднять глаза. Она берет шкуры и прижимает к себе. От них пахнет свежим сырым мясом и теплой сладостью близящегося лета.

– Я уже не успею их продубить, – говорит Марен и морщится, глядя на шкуры у себя в руках. Они теплые и тяжелые, с них что-то капает прямо ей под ноги. – Я смогу только их выскоблить.

– Этого будет достаточно. – Кирстен провожает Марен до угла дома. Море бьется о прибрежные скалы. Марен хочет спросить у Кирстен, не пугает ли ее море, не приходит ли кит в ее сны. Но она смотрит на Кирстен, смотрит, как та шагает, держа руки в карманах брюк, и думает про себя, что Кирстен, наверное, спит так же крепко, как малыш Эрик.

– Иди в дом, пока тебя никто не увидел, – говорит Марен.

Кирстен смеется и убирает ей за ухо выбившуюся из косы прядку волос.

– Перестань волноваться по пустякам.

Марен идет прочь, чувствуя на себе пристальный взгляд Кирстен. Тяжелые шкуры оттягивают ей руки. За ней тянется след из сверкающих алых капель.

13

Теперь, когда у Урсы есть свое место на палубе, ей уже легче переносить то, что происходит внизу. Она никогда бы не подумала, что ей будет так хорошо на открытом просторе, на свежем воздухе: она всегда считала себя домоседкой. И хотя корабль такая же клетка, как и каюта, пусть и размером побольше, воздух над морем свободный и чистый. Вдыхая его, как-то проще представить, что мир таит в себе массу прекрасных возможностей.

Солнце держится в небе чуть дольше, чем прежде. Иногда Урса чувствует, как оно согревает ей кожу, не прикрытую черной бархатной маской. Согревает, точно тяжелое дыхание Агнете по ночам. Ей любопытно, чувствует ли Авессалом, что от нее пахнет морской солью, замечает ли он две тонких полоски обветренной кожи у нее на запястьях, в тех местах, где манжеты плаща и перчатки не вплотную примыкают друг к другу?

Их корабль не отходит далеко от берега, в ясные дни на горизонте видна земля. Равнины вблизи Тронхейма уступают место высоким отвесным утесам. Когда они приближаются к Полярному кругу, берега начинают меняться. Деревья льнут к стенам фьордов, они здесь еще довольно густые, и Урсе кажется, что она видит в их ветвях странные фигуры и лица троллей; но на горных вершинах лежит белый снег. Она наблюдает за островами, скользящими мимо, непокорными выступами земной тверди.

Корабль берет курс на восток, и Урса видит свой первый айсберг, огромную массу льда: такого белого, что он отливает голубизной – вдвое больше их бергенского дома. Айсберг плывет, неприступный и грозный, как каменная скала. Капитан Лейфссон отдает приказ обогнуть его по широкой дуге и объясняет Урсе, что над водой видна только верхушка, а главная опасность скрывается в глубине. Урса представляет, как айсберг украдкой преследует ее всю дорогу до Вардё.

Они заходят еще в несколько мелких портов, а потом прибывают в Тромсё. Урса не сходит на берег, но наблюдает со своего места на корме, как они приближаются к гавани в вихре соленого ветра и морских брызг. Маленький городок на каменистом острове, который, кажется, сам бьется о волны, как волны бьются о его берег, серый на сером. Они стоят в Тромсё недолго: только чтобы ее муж помолился в приземистой портовой церкви, и чтобы пополнить запасы провизии перед последним рывком до Вардё.

Буквально за пару минут до отплытия Урса видит, как Каспер бежит вниз по сходням. Он стоит на причале, босой и растерянный, и сжимает в руках узелок. Урса снимет свою маску от солнца, перегибается через борт и окликает Каспера, но он уже идет прочь. Она чувствует что-то близкое к панике, словно застрявший под ребрами раскаленный осколок. Она подходит ко второму помощнику капитана и, позабыв приличия, тычет пальцем ему в плечо.

– Герр Хенссон, Каспер остался на берегу.

Он оборачивается и непонимающе глядит на нее:

– Госпожа Корнет?

– Каспер, – поясняет она. – Мальчик, который сортировал канаты.

– Прошу прощения, госпожа Корнет, я не совсем понимаю, о ком идет речь.

Она указывает на обычное место Каспера.

– Он всегда сидел здесь.

– Мы берем юнг, когда есть работа, и отпускаем, когда ее нет. После Вардё мы идем на Шпицберген, и не все молодые мальчишки подходят для китобойного промысла.

– Я не знала, что это китобойное судно.

Он неловко переминается с ноги на ногу.

– Мы беремся за все, что приносит выгоду. В Бергене переизбыток трески, и ваш отец рассудил, что ему нужен товар, на который есть спрос.

Ей не нравится его тон, но она не отступает.

– Каспер не захотел бить китов?

– Или он не подходит для этого дела. Не всем хватает силенок. – Хенссон смотрит на палубу, и Урса понимает, что там собрались матросы и ждут, когда он займет свое место в рулевой рубке.

– Но я не… – она умолкает, недоговорив. Второму помощнику Хенссону вряд ли есть дело до какого-то юнги. Она сама толком не понимает, почему так сильно разволновалась. Но Каспер стоит у нее перед глазами: босой, растерянный, бесприютный на незнакомом причале, такой хрупкий и беззащитный. А теперь Хенссон уже отвернулся, их разговор окончен. Урса глядит на причал. Каспера там уже нет, словно и не было вовсе.

Она почему-то огорчена, что он с нею не попрощался, хотя после Тронхейма они не обмолвились ни единым словом. Она тешила себя смутными мыслями, что, может быть, он останется в Вардё, станет слугою в их тамошнем доме, и она собиралась спросить у Авессалома, можно ли это устроить. Но то были лишь мысли, которые так и остались невысказанными. А теперь уже поздно.

Корабль отходит от причала. Урса чувствует качку, видит матросов, чьи взоры уже обращены к морю. Скоро они прибудут в Вардё, где она тоже сойдет на берег, и дальше корабль пойдет без нее.

* * *

За несколько дней до прибытия в Вардё Урса чувствует резкую боль в животе.

Боль растекается по спине, бьет тупыми ударами в голову и вновь отдается резями в животе. Внутри что-то судорожно сжимается, над верхней губой и в подмышках выступает холодный пот. Что-то с ней происходит, что-то странное и нехорошее. Она ищет глазами капитана Лейфссона и снова жалеет, что Каспера нет на борту. Она хочет окликнуть второго помощника Хенссона, но у нее почему-то нет голоса: что-то встает комом в горле, какое-то темное, почти животное ощущение, велящее ей никому не рассказывать об этой боли.

Она кое-как поднимается на ноги, буквально сползает с каната, и поясницу сжимает спазм, такой внезапный и сильный, что Урса прикусывает губу, чтобы не закричать. Может, она отравилась? Она выпрямляется, судорожно хватает ртом воздух, боль на миг отступает, а потом возвращается, бьется внизу живота раскаленной волной.

На этот раз Урса ждет, пока боль совсем не отступит, прежде чем сделать шаг. Очень медленно и осторожно она продвигается к входу в трюм. Она по-прежнему сжимает в зубах круглую бусину, на которой держится маска. Никто из матросов не видит, что ее лицо покрылось испариной, а из глаз льются слезы.

Спуск по лестнице кажется бесконечным. Урса мысленно считает ступеньки, в обратном порядке от десяти до одного, и еще раз, и еще – пока не чувствует под ногами ровный дощатый пол. Она закрывает глаза и идет по коридору на ощупь, периодически останавливаясь, чтобы переждать мучительные приступы.

Урса уже поняла, где рождается эта боль. Точно такие же бывают при месячных кровотечениях, только эта сильнее в десять раз. Она начинается в том самом месте, которое в ней пробил муж: что-то сжимается внизу живота, а потом словно взрывается, и ударные волны расходятся по всему телу, по ногам, по спине, добираются даже до головы. Кажется, будто все внутренности хотят вывернуться наружу, и Урса боится, что муж что-то в ней разорвал, повредил что-то жизненно важное… или, может быть, кулинарные эксперименты корабельного кока все-таки ее убили.

Она долго возится с замком на двери их каюты, пальцы онемели от холода и сделались скользкими от пота, наконец входит, запирает дверь на засов и кое-как добирается до ночного горшка. Сегодня его еще не выносили, на дне плещется желтая лужица. Урса садится на корточки над горшком, спазмы боли разрывают ее изнутри, а потом боль отступает. Затихает, как рябь на воде.

Наконец Урса моргает и понимает, что перед глазами все прояснилось. Она сидит, скорчившись, между стеной и кроватью, упираясь коленями в деревянную раму и прижимаясь спиной к тонкой дощатой перегородке, отделяющей их каюту от общего кубрика. Она даже не помнит, стонала она или нет. Она опирается о кровать и осторожно встает. Юбки падают, закрывая ночной горшок. Урса не смотрит, что там. Она тщательно вытирается чистой тряпицей. Боль прошла без следа.

Урса бросает тряпицу в ночной горшок, видит красные пятна на белой ткани. Затаив дыхание, приподнимает краешек тряпки. Под ней в желтой лужице плавает плотный кровяной сгусток. Урса знает, что это такое. Она знала о маминых трудностях.

Надо накрыть горшок крышкой и выйти в кубрик. Сейчас там почти никого нет: можно открыть ближайший иллюминатор и выплеснуть содержимое наружу. Море все примет. Оно даже и не заметит.

Но Урса не может взять его в руки, не может к нему прикоснуться. Она отодвигает его в самый темный угол каюты, потом ложится в постель, даже не раздеваясь, и сон накрывает ее, как волна.

* * *

Когда Урса просыпается, сквозь тонкую перегородку доносится раскатистый храп матросов, и муж спит рядом с ней. Почти теряя сознание от паники, она встает – очень тихо, чтобы не разбудить Авессалома, – идет на цыпочках в дальний угол. Ночной горшок пуст. Ее сердце бьется так сильно, что каждый удар отдается болью. Видимо, Авессалом сам опустошил его. И дал ей поспать.

На сердце как будто открылась саднящая рана. Урса прижимает руку к груди, тихонько ложится в постель и придвигается ближе к теплому телу спящего мужа. Не просыпаясь, он переворачивается на бок и обнимает Урсу, прижимает к себе, точно сложенный парус.

Прибытие

14

Они прибывают, лишь ненамного опережая ливень. Мама чуть ли не силой тянет Марен сходить посмотреть. Они идут все вчетвером: мама, Марен и Дийна с Эриком на руках, – но не спускаются на причал. Остановившись у дома Магды, они смотрят на море, на огромный корабль, на серые тучи, почти затянувшие горизонт, на пелену из дождя со снегом.

Младший сынишка Магды топает ногами, бьет в ладоши и кричит:

– Так им и надо! Так им и надо, гадким китобоям! – не понимая, что уже через час студеный ливень обрушится и на него тоже.

– В залив им не войти, – говорит мама, и это правда. Даже на таком расстоянии корабль кажется настоящей громадой, и по мере его приближения вход в залив словно сжимается.

Марен не отвечает. Она смотрит на тучи над морем. В последний раз, когда они так же смотрели на море, собравшись на берегу всей деревней, оно поглотило четыре десятка мужчин. Марен стискивает зубы.

Ветер набирает силу. Корабль бросает якорь у входа в залив. Пастор Куртсон выходит на крыльцо церкви, его темный головной убор плотно надвинут на уши. Он похож на куклу, на одну из резных фигурок фру Олафсдоттер, и Марен представляет, как вихрь надувает его одежды, словно паруса, и уносит его в море. Он вышел слишком рано, и теперь стоит на причале, на пронизывающем ветру, неловко переминаясь с ноги на ногу. На корабле еще долго нет никакого движения.

Маму бьет дрожь.

– Ты замерзла, иди домой, – говорит Марен, но сама не пытается ее увести.

Это неправильно, нехорошо, но теперь Марен старается лишний раз не прикасаться к маме. Есть что-то неловкое, почти непристойное в том, как очевидно она демонстрирует свою боль, и Марен боится, что это заразно. Ей хочется либо сбежать из дома, либо остаться в нем одной. Если бы не малыш Эрик, она бы, наверное, уже ушла жить к Кирстен. Ей было больно смотреть, как малый лодочный сарай превращается в дом, достойный принять комиссара с женой.

Наконец на верхней палубе корабля начинается какое-то движение. Марен видит темные фигуры на фоне серого неба, а затем – ярко-желтое пятно, неожиданное и нелепое, как солнце в полярную ночь. Марен никогда в жизни не видела ткани такого цвета, и она смотрит, не отрываясь. Смотрит чуть ли не с жадностью.

Пять фигур, включая и ту, ярко-желтую, медленно перебираются в шлюпку. Шлюпка спускается и ударяется дном о воду, подняв фонтан белых брызг. Фигура в желтом вздрагивает и дергается, словно сейчас упадет.

– Чуть не свалилась, – говорит Дийна. Эрик дремлет у нее на руках, положив голову ей на плечо. Дийна рассеянно гладит его по спине.

Пастор Куртсон на причале зябко притопывает ногами и дует себе на руки. Он всегда говорит, что Божья любовь согревает в любые морозы, и другого тепла человеку не нужно, а теперь Марен тихо злорадствует про себя, наблюдая, как пастор дрожит от холода. Кирстен спускается на причал и протягивает пастору куртку. Даже на таком расстоянии видно, с какой неохотой он принимает заботу, хотя куртку все же берет.

В шлюпке двое матросов взялись за весла, и уже гребут к берегу. Фигура в желтом сидит на корме, ветер раздувает ей волосы, и теперь Марен уже разглядела, что это женщина в пышном платье. Молодая жена из Бергена. Марен в жизни не видела настолько нелепого наряда, да еще при такой-то капризной погоде.

Рядом с ней, видимо, ее муж: комиссар. Приземистый и коренастый, он сидит, расправив плечи, и бережно придерживает жену под руку. На скамье между гребцами сидит еще один человек, широкой спиной к берегу. Когда шлюпка подходит к причалу, и пастор Куртсон воздевает руки в приветствии, широкоплечий мужчина оборачивается к нему, но на приветствие не отвечает.

Весла подняты, как флагштоки. И не пастор, а Кирстен хватает швартовый канат и наматывает на кнехт.

Мама поджимает губы.

– Ей надо бы поостеречься.

В кои-то веки Марен с ней согласна. Они все понимают, что теперь жизнь в деревне изменится: теперь, когда к ним прислали соглядатая от Вардёхюса, Кирстен придется поумерить свой норов. Здесь установится обычная иерархия – обычная не для Вардё, а для мира. На миг горло Марен сжимается от жгучей паники: ей кажется, что Кирстен собирается протянуть руку, чтобы помочь пассажирам сойти на берег, но тревога проходит, когда Кирстен отступает, пропуская пастора Куртсона вперед.

Широкоплечий мужчина тяжело ступает на причал; шлюпка заметно качнулась, когда он сошел, отчего женщина в желтом платье схватилась за борт. Марен стоит далеко, лица его отсюда не разглядишь, видна только густая черная борода. Второй пассажир – тот, кто сидел с женщиной на корме, – ловко сходит на берег, жмет руку пастору Куртсону и оборачивается, чтобы помочь своей спутнице выйти из шлюпки. Она качает головой, что-то ему говорит.

– Она уже хочет обратно, – сухо произносит Дийна. – А путь до Бергена неблизкий.

Пастор Куртсон машет рукой, подзывает к себе Кирстен. Она слушает, наклонившись к нему, молча кивает и вдруг оборачивается к домам. Находит глазами Марен и идет прямо к ней, хотя Торил стоит ближе.

– Что ты сделала не так? – шепчет мама, но Марен уже шагает навстречу Кирстен.

– Принеси куртку, – кричит ей Кирстен, ветер уносит ее голос прочь.

Марен не понимает, в чем смысл, и почему Кирстен обращается к ней – их с мамой дом самый дальний от гавани, – но Кирстен смотрит прямо на нее, и Марен пробирается сквозь толпу женщин и спешит к дому. Ветер подталкивает ее в спину. Она хватает свою зимнюю куртку, подбитую мехом кроликов, пойманных на материке, и снова выходит наружу, захлопнув за собой дверь. Она бежит против ветра и возвращается на прежнее место. Мама вздрагивает и морщится.

Кирстен стоит чуть поодаль, мама глядит на нее с нескрываемой неприязнью. Марен идет туда, перекинув куртку через руку, узкие юбки хлопают ее по ногам.

– А что такое? – спрашивает она, поравнявшись с Кирстен.

Та разворачивается и направляется обратно к причалу.

– Жена боится, что ветер поднимет ей юбки. – В голосе Кирстен слышна улыбка. – И я ее не виню.

Женщина в шлюпке резко оборачивается в их сторону. Она никак не могла их услышать, но Марен все равно почему-то становится очень неловко. Прежде чем отвести взгляд, она успевает увидеть ее лицо: пухлые щеки, большие, светло-карие глаза и золотистые волосы, взбитые ветром в воздушную, почти невесомую пену. Она выглядит хрупкой и иллюзорной, словно сейчас растворится в соленом ветре, разлетится брызгами морской воды, и одновременно кажется очень плотной, слишком большой, слишком яркой в своем желтом платье.

– Вам принесли куртку, фру Корнет, – говорит пастор Куртсон, забирая у Марен куртку и подавая ее пассажирке на вытянутых руках. – Она не такая изящная, как вы привыкли…

– Но вполне чистая, – говорит Кирстен, и Марен чувствует, как горят ее щеки под взглядом широкоплечего чернобородого мужчины, обернувшегося в их сторону. Вблизи он суровый и грозный, и держится очень уверенно, под стать самой Кирстен. Что-то сжимается внутри у Марен, и она сама тоже сжимается, горбится под его пристальным взглядом.

– Моя жена, – говорит он по-норвежски с очень сильным акцентом, – не привычна к таким холодам. И к ней следует обращаться «госпожа Корнет».

Это он, ее муж? Почему же он не сидел рядом с ней, почему не подал ей руку? Губы женщины в желтом платье легонько дрожат, она приоткрывает рот, словно хочет что-то сказать мужу, но смотрит не на него. И не на пастора Куртсона. Она смотрит прямо на Марен.

– Спасибо.

Ее голос тверд, и на ее мягком лице вдруг появляется что-то жесткое и упрямое.

Она тянется к куртке, и коренастый мужчина, которого Марен поначалу приняла за ее мужа, но теперь видит, что он годится ей в отцы, делает знак им с Кирстен подойти ближе.

– Помогите, пожалуйста.

Они стоят перед шлюпкой, качающейся на волнах. Коренастый мужчина машет рукой гребцам, отдавая безмолвный приказ, и те повинуются ему мгновенно. Сразу ясно, что он занимает высокое положение на корабле. Наверное, он капитан. Гребцы смотрят себе под ноги, их плечи по-прежнему сгорблены от напряжения. А ведь им еще предстоит плыть обратно – и грести против ветра.

– Отдайте ей куртку, – говорит пастору капитан, и Марен забирает куртку. Капитан подает женщине руку, чтобы ей было, на что опереться в раскачивающейся шлюпке. Марен видит, как вспыхивают ее щеки, когда она опирается на него одной рукой, а другой прижимает к ногам широченные юбки. Она быстро встает, ветер тут же подхватывает ее подол, раздувая его, как парус. Кирстен немного сдвигается в сторону, чтобы загородить собой женщину. Пальцы незнакомки, вцепившиеся в руку капитана, совсем побелели, губы сжаты в тонкую линию.

Видно, что ей очень неловко, и Марен почему-то неловко за нее. Она в жизни не видела такого пышного платья, ей приходится постараться, чтобы продеть трясущиеся руки женщины в рукава зимней куртки, почти негнущиеся из-за плотной меховой подкладки.

Она, эта женщина, ниже Марен, но заметно полнее: куртка сидит на спине внатяг и еле сходится на груди. Она совсем юная, хотя у нее полноценные женские формы, которые только подчеркивает фасон платья. И все равно она больше похожа на девочку, может быть, из-за взгляда – такого растерянного, даже ошеломленного. Марен помогает ей застегнуть куртку, ее юбки больше не надуваются ветром, и теперь она может сойти на берег.

– Спасибо, – говорит она еще раз, ее горячее дыхание обжигает Марен щеку. Есть в этом дыхании какая-то странная сладость – неожиданная и тревожная, – от которой у Марен становится щекотно во рту.

Марен кивает, плотно сжав губы. Даже на корабле, в открытом море, эта женщина ухитрилась следить за собой лучше, чем любая из женщин Вардё, и теперь уже Марен краснеет, представив, как она выглядит в глазах этой ухоженной барышни из Бергена. Еще мгновение назад она смотрела на нее с искренней жалостью, а теперь понимает, сама выглядит жалко в своих заношенных узких юбках и старой папиной куртке, которая явно не сделалась благоуханнее после стольких месяцев в море.

Высокий широкоплечий мужчина наблюдает, как его жена выходит из шлюпки. Наблюдает спокойно, почти равнодушно. Как только она ступает на твердую землю, он оборачивается к пастору Куртсону. Оборачивается, но не смотрит на него: взгляд скользит по домам над причалом.

– Вы пастор?

Марен совсем не уверена, что эта резкость объясняется исключительно его плохим знанием норвежского.

– Поистине так, комиссар Корнет. Добро пожаловать в нашу…

– Благодарю, капитан, что вы доставили нас на место в целости и сохранности.

Он пожимает руку коренастому человеку, за локоть которого по-прежнему держится его жена.

– Для меня это было великой честью, господин Корнет. Равно как и удовольствием.

Комиссар коротко кивает и опять обращается к пастору:

– Это церковь?

– Поистине так. Позвольте мне…

Но комиссар не дает ему договорить. Резко развернувшись, он идет к церкви. Полы длинного черного сюртука хлопают у него за спиной, точно вороньи крылья. Пастор Куртсон на секунду теряется. Марен могла бы поклясться, что он действительно переминается с ноги на ногу, как оробевший ребенок. И хотя он чужой здесь, в Вардё, ей все равно его жалко.

– Вы идите, – говорит ему Кирстен. – Мы сами проводим госпожу Корнет домой.

Пастор Куртсон расправляет плечи, пытаясь вернуть себе хоть какой-то контроль над происходящим.

– Да. Я покажу комиссару церковь, а вы присмотрите за багажом.

Он идет следом за комиссаром, и Марен подозревает, что он сам толком не понял, что сейчас сказал. Кирстен едва заметно качает головой и обращается к капитану:

– Это все, капитан?

На носу шлюпки стоят три огромных тюка, один небольшой узелок и аккуратный маленький сундучок из какого-то красноватого дерева. Он украшен резьбой и закрыт на латунный замок. Гребцы начинают выгружать багаж, и жена комиссара выходит из оцепенения, наблюдает за ними, с тревогой поглядывает на резной сундучок, прижав руку к груди.

Капитан сам несет сундучок, очень бережно и осторожно. Гребцы подхватывают тюки, Кирстен берет узелок. Марен не знает что делать. Помощь больше не требуется, и надо ли ей идти с ними? Ей никто ничего не сказал, и она неуверенно топчется на месте, точно как пастор Куртсон, и пока она медлит, они успевают свернуть в проулок между домами Торил и Магды. Женщины Вардё и их детишки молча смотрят им вслед, и желтое платье юной жены комиссара исчезает из виду.

Она не оглядывается ни разу, и Марен сама толком не понимает, почему ей хотелось, чтобы она оглянулась. В груди что-то шевелится, что-то близкое к панике, и Марен надеется, что Кирстен будет добра к этой женщине.

Она идет прочь от пристани. Затвердевшая от холода земля хрустит под ногами. Мама уже ушла, но Дийна так и стоит рядом с домом Магды. Эрик спит, положив голову ей на плечо, и она рассеянно гладит его по спине. Ее рука движется как бы сама по себе, в своем собственном бессмысленном ритме. Домой они идут вместе, и всю дорогу Дийна молчит.

– Добром это не кончится, – говорит она уже на пороге, глядя поверх головы Марен на шлюпку, стоящую у причала. Наклонив голову набок, она как будто к чему-то прислушивается, потом разворачивается и исчезает за углом дома, не сказав больше ни слова. Марен слышит, как хлопает дверь в пристройку.

И уже в следующую секунду туча, прибывшая следом за кораблем, накрывает Вардё черной тенью, и ливень обрушивается на землю.

15

Хотя оленьи шкуры уже давно сшиты, лежат наготове у двери, и у Марен есть повод уже сейчас пойти в малый лодочный сарай, она выжидает еще три дня до воскресенья, ходит по дому из угла в угол, точно зверь в клетке. Дождь льет непрестанно, земля размокает и превращается в жидкую грязь. Марен не хочет явиться промокшей, как мышь, и чумазой в свой первый визит.

Из-за дождя все вокруг кажется серым и сумрачным, размытым и зыбким. Эта женщина, жена комиссара, растревожила что-то в душе у Марен, ей самой непонятно, что именно и почему. Ей хотелось бы познакомиться с нею поближе. Желтое платье преследует ее в мыслях и снах. Воспоминания как наваждение. Такое яркое платье, такая мягкая, словно струящаяся ткань, и сколько ее, этой ткани ушло на пышные складки! Хватило бы на три платья попроще. И сама эта женщина, госпожа Корнет… Марен вспоминает ее дыхание – такое сладкое, ее чистые ногти – такие красивые.

Ее собственная одежда какая-то жесткая и заскорузлая, вся пропахшая потом. Даже странно, как это никому не противно стоять рядом с ней. Марен моется в серой воде, трет себя жесткой мочалкой, пытается уложить волосы в аккуратный узел. То место, где костяная иголка проткнула ей руку насквозь, в ночь, когда налетел шторм, воспалилось от непрестанной стирки, кожа на руках сморщилась и потрескалась. Ее ногти короткие, ломкие и всегда сероватые, а во рту постоянно противный привкус, хотя она дважды в день чистит зубы березовым прутиком, пока десны не начинают саднить и кровить. Кажется, ей никогда не отмыться дочиста. Она старается чаще купать малыша Эрика, но даже его дыхание отдает кислым молоком; он везде ползает и пачкает руки. Вся их жизнь – вечная грязь. Может быть, так им написано на роду.

Тучи целиком закрыли небо, и свет в доме какой-то странный; раньше было светлее, когда лежал снег, а теперь он сошел, и все стало тусклым и сумрачным. Марен всегда с нетерпением ждала наступления лета, когда жизнь в деревне как бы вырывается на волю после долгой зимы взаперти, и все кипит и бурлит под незаходящим солнцем полярного дня, пока опять не наступит зима, и лютая стужа не разгонит всех по домам. Теперь же весна просто напоминает о том, как изменилась жизнь на острове, и теперь, с прибытием комиссара, их снова ждут перемены. «А ведь мы только-только сумели встать на ноги», – думает Марен.

По весне папа с Эриком уходили в море на несколько дней, а Марен с мамой выносили из дома все, что есть мехового и тканевого, вытрясали одежду, выбивали одеяла и половики, посыпали полы во всем доме свежим аиром. Прошлым летом в море ходила Марен, дом остался невыметенным, непроветренным, на мехах собралось столько пыли, что Марен уже начинает казаться, что только ей одной она и дышит. Скоро откроется морской путь к мелкогорью, в Вардё приедут торговцы из Киберга и Варангера. Но нескончаемый дождь запер ее в четырех стенах, и хотя мама рада дождю – он размягчит почву, подстегнет мхи и лишайники к росту, – Марен изнывает от скуки. Она распускает швы на подрубке оленьих шкур, подшивает их снова, уже аккуратнее, сжигает последний сушеный вереск, держит шкуры над очагом, чтобы дым перебил запах мускуса.

* * *

К утру воскресенья тучи рассеялись, дождь перестал. Небо такое ясное, что от света больно глазам. Марен слегка обгоняет маму и, проходя мимо малого лодочного сарая, потихоньку сбавляет шаг, пытаясь понять, дома ли комиссар и его жена. Снаружи не слышно ни звука, и кажется, что все ушли, но солнце бьет прямо в окна, и сквозь них ничего не видать. Марен опять ускоряет шаг, мокрая грязь хлюпает под ногами.

У входа в церковь уже собралась небольшая толпа, в центре которой стоит Кирстен, на голову выше всех остальных женщин. Они о чем-то судачат: это понятно уже по тому, как они умолкают и оборачиваются все разом, чтобы посмотреть, кто идет. День хоть и солнечный, но прохладный, и собравшимся на церковном дворе приходится переминаться с ноги на ногу, чтобы грязь не налипла на обувь, но никто не идет внутрь. Никому не хочется пропустить появление комиссара Корнета с супругой.

– Ну и как тебе эта жена? – спрашивает Торил, как только Марен подходит ближе. – Что она тебе сказала?

– Только «спасибо», – отвечает Марен. – Сложно понять что-то о человеке по одному слову. – Она смотрит на Кирстен. – Ты же проводила их в дом? Что там было?

Кирстен пожимает плечами.

– Я пробыла там недолго. Зажгла огонь и показала барышне кладовую. Она не сказала ни слова. Зато капитан был весьма любезен.

– А что ее муж?

– Когда я уходила, он еще не вернулся из церкви.

– Пастор Куртсон говорил, он молился почти два часа перед тем, как отправиться к Вардёхюс, – говорит Торил, обмирая от восхищения. – Сразу видно достойного, набожного человека.

Марен жалко его жену, брошенную одну в новом доме, пока муж предается молитвам.

– Ты уже отдала шкуры? – спрашивает Кирстен. Марен качает головой. – Я ей сказала, что ты придешь.

Марен ковыряет ногтем болячку на перемычке между большим и указательным пальцами и уже собирается что-то пролепетать о дожде, грязи и переделке стежков на подрубке, но ее спасает внезапная тишина. Марен оборачивается в ту сторону, куда смотрят все, и видит комиссара, идущего к церкви. Жена идет следом за ним. На ней куртка Марен, из-под куртки виднеется подол темно-синего платья.

Женщины расступаются, разбивая свой тесный кружок. Марен опускает глаза, и сама не понимает почему. Комиссар проходит мимо на расстоянии вытянутой руки, но она видит только его грязные сапоги. Видит туфли его жены, уже промокшие насквозь. Видит край длинной юбки, забрызганной грязью.

Марен поднимает глаза и еще успевает заметить, как бледный венчик волос госпожи Корнет растворяется в сумраке церкви, озаренной тусклым светом свечей. Она кажется такой крошечной по сравнению со своим великаном-мужем, и Марен представляет, как ее поглощает утроба кита. Кирстен входит в церковь следом за ними, а за ней уже тянутся все остальные – нестройной, притихшей вереницей.

Марен стоит на месте, ждет маму. Через пару минут та подходит – обиженная, растрепанная, запыхавшаяся.

– Я их пропустила?

– Все уже в церкви. А где Дийна? Она не придет?

– Она говорит, ей нездоровится. – Мама с неодобрением поджимает губы.

Сегодня пастор Куртсон не встречает прихожан у дверей. Он вполголоса беседует с комиссаром, который сидит на скамье в первом ряду. Присмотрев себе место, Марен берет маму под руку и ведет туда. Она хочет сесть сзади и сбоку, чтобы видеть обоих: и комиссара, и его жену. Все скамьи в первых рядах переполнены, хотя обычно там всегда остаются свободные места. Огоньки свечей вздрагивают – это Торил закрыла дверь, исполняя свою обычную воскресную обязанность. Пастор Куртсон поднимается на кафедру.

Марен почти не слушает проповедь. Ее взгляд устремлен на комиссара и его жену. Она такая не одна: на них смотрят все. Когда приходит время молитвы, Марен уверена, что остальные тоже прислушиваются, пытаясь выделить голос жены комиссара из общего хора.

И вот отзвучало последнее «аминь». В церкви воцаряется полная тишина. Марен не сводит взгляда с затылка комиссара, который сидит, склонив голову, еще целую минуту после молитвы.

– Он же наверняка что-то скажет?

Мамин голос звучит не громче треска свечи.

Пастор Куртсон спустился с кафедры и стоит с неуверенным видом перед комиссаром. Жена комиссара глядит в одну точку прямо перед собой. Высокий воротник платья закрывает бледную шею, в свете свечей круглая щека отливает медью. Ее нежная, светлая кожа меняет оттенок в зависимости от освещения. Марен смотрит на свои руки, красные и потрескавшиеся; на мамины руки, такие же грубые и обветренные.

Наконец комиссар поднимает голову и встает. В церкви так тихо, что слышен шелест его одежд, слышно, как он тихо сглатывает слюну, прежде чем заговорить. Он стоит широко расставив ноги и заложив руки за спину, и Марен думает, что, возможно, он был моряком или солдатом. Она вновь ощущает странное притяжение исходящей от него энергии, которое ощутила тогда, на причале. Есть в нем что-то магнетическое, напряженное, почти опасное при его росте и мощной комплекции.

Он одет во все черное. Его костюм не настолько хорош, как наряды его жены, но ладно скроен и сидит как влитой: даже столь мрачное одеяние комиссар носит с достоинством аристократа. Он подстриг бороду, и теперь стали видные его губы – крупные, четко очерченные, сейчас сжатые в тонкую линию – и тяжелый волевой подбородок.

Марен думает, что он, наверное, хорош собой, но есть в нем что-то неистовое, диковатое. Что-то такое, что, если не сдерживать его усилием воли, прорвется жестокостью на лице. Мама придвигается ближе к Марен, и та даже не отстраняется.

– Я не очень хорошо говорю по-норвежски. Пастор Куртсон при необходимости будет переводить. Меня зовут Авессалом Корнет, я родился в Шотландии на Оркнейских островах. – Комиссар достает из кармана письмо, истершееся на сгибах. Сразу видно, что его перечитывали не раз. – Это письмо губернатора Каннингема с моим назначением комиссаром над Вардё, а значит, и над всеми вами. – Он переходит на английский. Марен знает немного английских слов, научилась от китобоев, иногда заходящих в Вардё, когда ветер сбивает их с курса.

Она слушает очень внимательно, выбирая отдельные знакомые слова, словно камушки, из потока его речи. Пастор Куртсон мямлит и запинается, переводя, и Марен подозревает, что он говорит по-английски вовсе не так хорошо, как похвалялся перед комиссаром. Он сосредоточенно морщит лоб и монотонно бубнит, не выделяя слова никакой интонацией, и поэтому непонятно, на что стоило бы обратить особое внимание.

Комиссар говорит, что на него возложили обязанность надзирать за деревней не только от имени губернатора Джона Каннингема – видимо, так по-английски зовут Ханса Кёнинга, понимает Марен, – но и от имени самого Господа Бога.

– Значит ли это, что губернатор не приедет? – шепотом спрашивает Марен у Кирстен, но Кирстен как будто и вовсе не слышит вопроса. Она щурится, пристально глядя на комиссара. Он немного рассказывает о себе, о своей жизни на Оркнейских островах и в Кейтнессе (Марен впервые слышит об этих местах) и об участии в судебном процессе над какой-то женщиной. Он говорит, что поэтому его и призвали в Финнмарк, в Вардё. Комиссар говорит, что он знает, что они потеряли почти всех мужчин из-за шторма, и по рядам, словно рябь по воде, пробегает приглушенный шепот, общий вздох изумления при упоминании их погибших мужчин из уст этого незнакомца. Он говорит, что уже в самое ближайшее время проведет перепись: запишет все имена здешних жителей и передаст список губернатору, чтобы тот знал, сколько в Вардё человек и кто они все такие.

– Это следовало бы сделать гораздо раньше, – переводит пастор Куртсон, даже не понимая, что выставляет себя дураком.

Комиссар велит жене встать, и та послушно поднимается, оборачивается лицом к собравшимся и делает реверанс, отчего мама Марен беззвучно фыркает. Комиссар называет жену госпожой Корнет, но Марен этого мало, почему-то ей хочется знать имя, данное при крещении.

Госпожа Корнет смотрит себе под ноги, словно боится поднять глаза. Когда муж представляет ее, она молча кивает, и кожа у нее под подбородком слегка собирается в складки. Ее бледные руки кажутся ослепительно-белыми на фоне темно-синего платья. Ее волосы аккуратно заколоты шпильками, хотя прическа чуть сбилась набок. Видимо, думает Марен, она привыкла укладывать волосы перед зеркалом или, может быть, ее и вовсе причесывала служанка. Марен хочется, чтобы госпожа Корнет подняла взгляд, и заметила ее в толпе, узнала в ней ту самую женщину, которая помогла ей надеть куртку – тогда, на причале, – но она уже села на место, повинуясь безмолвному знаку мужа, и пастор Куртсон продолжает переводить:

– Считайте меня как бы вторым губернатором: здешним судьей. Можете мне доверять точно так же, как пастору. Слишком долго Вардё оставалось без наставления и руководства. Я здесь затем, чтобы это исправить, и я прошу всех проявлять бдительность.

Комиссар Корнет вновь переходит на свой неуклюжий норвежский.

– Я запишу имена прямо сейчас. Если будут вопросы и просьбы, обращайтесь ко мне, я передам губернатору.

Его обязанности, так, как он их описал, во многом схожи с обязанностями приходского священника. Возможно, губернатор Кёнинг понимает, что отправил к ним слабого человека, и пытается это исправить, отправив вдогонку сильного. Поднимается несколько рук, комиссар Корнет указывает на кого-то из задних рядов. Голос Торил звенит в тишине:

– Как быть с теми, кто не ходит в церковь? Надо ли нам назвать их имена?

Его лицо так неподвижно, что Марен кажется, будто он просто не понял вопроса. Пастор Куртсон, видимо, предположил то же самое, и пытается что-то сказать комиссару на ухо, но тот оборачивается к нему и глядит с такой яростью, что пастор испуганно пятится.

– Кто-то не ходит в церковь?

Марен замечает пятно сырой штукатурки на стене рядом с крестом.

– Очень немногие, – говорит пастор Куртсон. – Лапландцы, старики…

– Такого больше не будет, – говорит комиссар и обращается к Торил: – Назовите мне их имена.

16

Авессалом буквально кипит от гнева. Сама атмосфера в их доме звенит от его ярости, от напряжения, что копится в нем, как небесный огонь в грозовой туче. Урса знает, что дело не только в известии, что среди жителей вверенной ему деревни есть язычники. Все началось еще в день их приезда, когда мужа не приняли в Вардёхюсе.

Когда они бросили якорь у входа в залив, Урса опасалась смотреть на землю. Губернаторский замок предстал перед ними мрачной громадой из серого камня – неприступной, зловещей, больше похожей на тюрьму, чем на крепость, – и капитан Лейфссон сказал, что он и вправду нередко служил тюрьмой. Чуть дальше на побережье расположилась деревня, беспорядочное скопление низких унылых домов. Здесь нет деревьев, и земля кажется пустой и плоской, как чистый лист.

До причала они добирались в шлюпке, на жутком ветру. Урсе хотелось заплакать. Капитан Лейфссон сидел рядом с ней, она смотрела на его колени. Ледяной ветер хлестал ее по щекам.

Авессалом был напряжен, словно сжатая пружина, хотя в последнее время он был с ней почти нежен. Со стороны это не очень заметно, но теперь он называет ее Урсулой, а не просто женой, спрашивает у нее по-норвежски, как она себя чувствует. Вроде бы малость, но все-таки проявление заботы. Может быть, даже любви. После той ночи, когда ей было плохо, он больше к ней не прикасался, а когда пришло время высаживаться в Вардё, попросил Урсу надеть желтое платье, и стоял рядом с нею на палубе, и положил руку на ограждение так близко к ее руке, что она ощущала тепло его кожи даже сквозь перчатку.

У женщин, которые помогали ей на причале, были красные обветренные лица, и от них плохо пахло. Высокая крупная женщина, назвавшаяся Кирстен, была дерзкой и грубоватой. Вторая, тихая и молчаливая – примерно ровесница Урсы – надела на нее вонючую куртку. Она очень худая, та, которая помоложе: вид у нее совершенно измученный, щеки ввалились, ее серо-голубые глаза – точно такого же цвета, как море. Впрочем, Урса все равно благодарна за помощь, и была благодарна вдвойне, когда впервые вошла в новый дом.

Дом. Само слово кажется горькой насмешкой, когда Урса наблюдает за мужем, ходящим из угла в угол по единственной комнате, где им теперь предстоит спать, питаться и влачить свое существование – у нее просто не поворачивается язык назвать это жизнью. Она думала, что после маминой смерти их семья оказалась в тяжелой жизненной ситуации: у них осталась единственная служанка, весь этаж в бергенском доме пришлось закрыть. Но то, что ждало ее здесь, она и представить себе не могла.

Во всем доме четыре окна, высоких и узких, почти не пропускающих свет. Огромная кровать занимает полкомнаты, над ней с балок под потолком свисают на длинных веревочных петлях грубые домотканые занавески. Над широким камином на другой половине комнаты прибита длинная полка из деревянной доски, просоленной морем. На полке стоят две кастрюли и большой котелок. На полу нет ковров, сам пол – земляной, выстелен досками, даже не скрепленными друг с другом. Из щелей между ними тянет холодом, хотя Кирстен, которая показала им дом, сказала, что сейчас почти лето.

В дальнем от входной двери углу есть еще одна дверь. Когда Кирстен открыла ее, Урсе сделалось дурно. Там висят безголовые туши животных, с распоротыми и зашитыми толстыми нитками животами.

– Должно хватить до зимы, – сказала Кирстен и разожгла огонь в очаге, где лежали заранее приготовленные дрова вперемешку с кусочками мха. Капитан Лейфссон поставил резной сундучок в углу и сказал, не глядя Урсе в глаза:

– Госпожа Корнет, для меня было большим удовольствием сопровождать вас в пути.

Он склонился в церемонном учтивом поклоне, а ей хотелось стиснуть его в объятиях, вцепиться в него мертвой хваткой. Перед тем как уйти, капитан вручил Урсе маленький черный мешочек.

– Еще немного аниса. Я знаю, он вам понравился.

Она боялась, что если скажет хоть слово, то разрыдается в голос, и лишь молча кивнула в знак благодарности. У нее вдруг мелькнула безумная мысль, что сейчас он предложит: «Пойдемте со мной, я отвезу вас обратно в Берген». Но он ушел, не промолвив больше ни слова. Кирстен тоже ушла, и Урса осталась одна в этой чужой жуткой комнате с узкими окнами. Она подбежала к окошку и смотрела вслед капитану. Он ни разу не оглянулся.

Уже через час на корабле поднялись паруса, и вскоре он растворился в сером дожде, размывающем горизонт. Урса тяжело опустилась на деревянную скамью у стола, сложила руки на коленях и стала ждать, когда придет Авессалом.

Без закатов, отмечающих время, Урса чувствует себя неприкаянной и потерянной. Она даже не знает, сколько времени провела в ожидании в тот первый день. Когда пришел муж, она так и сидела за пустым столом в тусклом свете очага, где еле теплился почти догоревший огонь. Авессалом ее не упрекнул, только подбросил дрова в камин и спросил:

– Ты не голодна?

Она покачала головой, вздрогнув при воспоминании о тушах мертвых животных в кладовке. Он коротко кивнул и обвел взглядом комнату.

– К такому ты не привыкла. – В его голосе слышалось что-то похожее на извинение.

Ей не хотелось ничего говорить, она боялась его разозлить своим явным разочарованием, но он просто уселся за стол и достал из кармана письмо.

– Я думал, все будет иначе, – сказал он, не глядя на Урсу, но она знала, что эти слова предназначались и для нее тоже. Муж замолчал, и она тоже молчала, ждала продолжения. – Я ходил в Вардёхюс. Губернатор еще не приехал. Там почти никого нет. Ко мне вышел какой-то старик, тамошний сторож. Они даже не знают, будет ли губернатор жить в замке или устроит свою резиденцию где-то еще. – Его рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак. – В его письмах об этом ни словом не упоминалось.

Авессалом так резко поднял голову, что Урса вздрогнула. Его лицо было замкнутым и угрюмым, и будь Урса чуть посмелее, она бы, наверное, потянулась к нему через стол, может быть, даже смогла бы коснуться его руки.

– Я вырос в доме, похожем на этот, – сказал он. – На острове, немногим больше Вардё. Сбежал оттуда при первой возможности, уехал в город. И там я кое-чего добился. – Он ударил кулаком по столу. – И вот я опять там же, откуда начал.

Урса не знала, откуда взялись слова, но она сказала:

– Здесь ты можешь добиться большего.

Его лицо изменилось, словно вдруг озарившись светом. Он посмотрел на Урсу так, словно только сейчас разглядел ее по-настоящему. А потом неожиданно потянулся через стол и взял ее за руку.

Так они и сидели, слушая, как дождь барабанит по крыше. Наверное, было уже за полночь, когда Авессалом позвал Урсу в постель, хотя в узких окошках так и серели непрестанные сумерки. В этот раз муж был особенно нежен, но Урсе все равно было жестко и неудобно на новой кровати, а дождь все стучал и стучал, и ветер ломился в дом, и она унеслась мыслями далеко-далеко.

17

До воскресенья еще три дня. Каждый день, рано утром и ближе к вечеру, Авессалом уходит из дома, уходит надолго, возвращается хмурый, промокший насквозь.

– Никого нет, – говорит он. – Ни в церкви, ни в Вардёхюсе.

Урса знает, что он нуждается в утешении, но утешения она ему дать не может. Ее напугало его лицо в тот первый вечер, когда она попыталась его успокоить: Авессалом так отчаянно жаждет ее одобрения, и она не понимает почему. Ей хочется вновь стать невидимой.

Урса чувствует, как копится его мрачное настроение, но в воскресенье дождь прекращается, и солнце сияет на небе как знак, что, может быть, все не так плохо, как представлялось вначале. Она надевает свое самое темное платье и идет в церковь следом за мужем, увязая в размокшей грязи.

По дороге он ей рассказывает, что их ближайшая соседка, фру Олафсдоттер, как и многие из здешних женщин, потеряла мужа и сына во время шторма. Ее дом самый лучший в деревне: двухэтажный березовый сруб с крышей, покрытой толстым слоем дерна. Крыльцо обрамляют резные столбы, и сквозь широкие окна Урса видит кусочек внутреннего убранства: на стенах развешено что-то красное и ярко-желтое. Может быть, она спросит у мужа, нельзя ли ей как-то украсить их собственный дом. Иначе она просто не выдержит в четырех голых стенах. Все остальные дома в Вардё – одноэтажные, прямоугольные, включая и тот, куда поселили их с Авессаломом, хотя их жилище самое просторное из всех.

Деревянная церковь довольно большая, высотой с папин городской дом, и построена в стиле более изящном по сравнению с новыми лютеранскими церквями в Бергене. С виду она очень старая и напоминает древний корабль, брошенный на берегу. Около дюжины женщин стоят перед входом, занятые разговором, и если судить по тому, как они умолкают и отодвигаются друг от друга при приближении Авессалома и Урсы, можно с уверенностью сделать вывод, что они говорили о них.

Урсе хочется съежиться под их колючими взглядами. Среди них есть и Кирстен, и та сероглазая женщина, которая помогала ей надеть куртку. Урса хочет им улыбнуться, но почему-то смущается. Она чувствует себя глупо в заляпанных грязью нарядных туфлях. Надо было надеть сапоги, купленные в Тронхейме. Проходя мимо притихших жительниц Вардё, Урса украдкой расправляет плечи и жалеет, что не улыбнулась. Ей нужно с кем-нибудь здесь подружиться, иначе она просто сойдет с ума.

Суетливый, угодливый пастор приветствует их у дверей и провожает к скамье в первом ряду. За деревянным крестом на стене видны светлые участки, словно раньше на этом месте висело что-то другое. С одной стороны от креста темнеет большое пятно, и Урсе мнится, что в нем проступают какие-то призрачные узоры. Все время, пока идет служба, она ощущает странное тепло, сосредоточенное на ней; чей-то почти осязаемый, испытующий взгляд.

Ее муж смотрит на пастора напряженно и пристально – так он вглядывался в горизонт на корабле. Его руки неподвижно лежат на коленях. Кажется, он почти не дышит.

Когда он встает, чтобы обратиться к собравшимся с речью, Урса пытается стряхнуть с себя сонное оцепенение и изобразить на лице хоть какое-то подобие интереса. Пастор Куртсон переводит довольно посредственно, чтобы не сказать – убого, вопиющее несоответствие слов пастора словам Авессалома действует Урсе на нервы, и она чуть было не пропускает мимо ушей просьбу мужа подняться и представиться женщинам Вардё. Их взгляды летят в нее, словно камни. Ей надо выпрямить спину, заставить себя посмотреть им в глаза. Она делает реверанс, как того требует элементарная вежливость, и кто-то фыркает в задних рядах. Прежде чем сесть на место, Урса смотрит в ту сторону, откуда донесся приглушенный смешок: там сидит молодая женщина, помогавшая ей надеть куртку. Рядом с ней – ее точная копия, только старше и еще худее. Они обе смотрят на Урсу одинаковыми серо-голубыми глазами. Это она рассмеялась? Урса чувствует себя преданной, хотя та женщина ничего ей не должна. Ее щеки горят, жар приливает даже к затылку, и ей хочется лишь одного: чтобы муж поскорее закончил речь, и тогда можно будет пойти домой.

Но им приходится задержаться еще на час, чтобы он записал имена всех присутствующих, хотя их не так уж и много. Некоторые из женщин желают поговорить с Авессаломом: он внимательно слушает каждую и даже одаривает улыбкой. Перед тем как идти на воскресную службу, он подстриг бороду и надел в церковь тот же самый костюм, в котором знакомился с Урсой и брал ее в жены. Благодаря корабельной диете он похудел, стал стройнее, утренняя молитва смягчила его суровые черты – и лишь когда кто-то из женщин упомянул о тех людях, которые не ходят в церковь, его губы на долю мгновения сложились в жесткую линию, а на щеках заиграли желваки, – в мягком свете свечей его черная борода отливала золотистой рыжиной.

Сейчас Урса видит его таким, каким видела раньше. Каким его видят все остальные. В городке, где одни женщины, не считая безвольного пастора, двух стариков и нескольких мальчишек, ее муж будет желанным гостем. А вот ей здесь не рады, размышляет Урса по дороге домой. Они наблюдают за ней, словно стая ворон: она слышит их хриплое карканье сразу, как только церковь скрывается из виду.

В ярком солнечном свете Авессалом кажется старше, морщины у него на лбу проступают резче.

– Шестеро не ходят в церковь, – говорит он. – Как пастор мог это допустить?!

Урса открывает рот, но не говорит ничего: она не уверена, что вопрос адресован ей. И она правильно сделала, что промолчала, потому что муж точно не ждет ответа. Он уже знает дорогу к дому, ведь он дважды в день ходит молиться в церковь и наведывается в крепость. Они проходят мимо трех приземистых домов, стоящих почти вплотную друг к другу. Здесь нет заборов, границы дворов обозначены линиями из камней.

Урса старается запомнить путь, делает мысленные зарубки. Деревня создает странное ощущение тесноты и простора: дома то сбиваются в кучу, то вдруг расступаются на приволье, участки земли неловко теснятся между постройками из камня и дерева, торфа и глины. Авессалом почти ничего не рассказывал ей о Вардё. Она знает только, что здесь был сильный шторм, все мужчины погибли, и женщины остались одни. Ей представлялась община сестер, где все как родные друг другу: может быть, так и есть, но она не уверена, что ее примут здесь как свою. Чуть впереди в небе кружит какая-то птица – кажется, крачка, – поднимаясь все выше и выше.

Перед дверью в их дом муж замирает так резко, что Урса едва не врезается ему в спину. Она успевает свернуть, но все равно задевает его бедром.

– Муж мой?

Он смотрит, прищурившись.

– Вон там. Видишь?

Урса видит, но не понимает, что это такое. На темном дереве над дверной притолокой грубо вырезаны какие-то знаки. Круг с волнистыми лучами, расходящимися от него во все стороны. Наверное, солнце? Рядом с ним – рыба, примитивный рисунок, словно сделанный детской рукой. На эти рисунки как бы наложены линии, ломаные и прямые. Сперва Урса думает, что кто-то пытался их зачеркнуть, но, присмотревшись, она понимает, что они похожи на буквы какого-то странного алфавита.

– Руны, – произносит Авессалом каким-то чужим, хриплым голосом. Его руки судорожно сжимаются на лацканах сюртука. Урса видит, что ему страшно, и ей тоже становится страшно.

– Муж мой?

– Это руны, – говорит он, и его голос дрожит. Он оборачивается и смотрит по сторонам. Урса наблюдает, как он идет к ближайшему из соседних домов и стучит в дверь. Никто не отвечает. Наверное, женщины Вардё до сих пор сплетничают у церкви. Муж возвращается к их порогу.

– Все именно так, как говорил губернатор. Может быть, даже хуже.

Его глаза горят лихорадочным блеском. У Урсы промокли ноги, туфли отяжелели от налипшей на них грязи, но ей не хочется заходить в дом.

За спиной раздаются шаги. Она оборачивается и видит, что к ним приближаются две фигуры, одна поддерживает другую. Урса узнает молодую женщину, чья куртка сейчас надета на ней. Вторая – старая, хрупкая, с точно такими же скулами и губами: ее мать.

– Эй, вы, – окликает их Авессалом.

Обе женщины замирают на месте, стоят, глядя в землю.

– Зачем они здесь? – Он указывает на знаки над дверью, и его страх обращается в злобу. Это тоже пугает Урсу, но гнев мужа ей хотя бы понятен. – Это руны, да?

Молодая смотрит туда, куда указывает его палец, и молча кивает.

– Кто их здесь вырезал?

– Дийна, – говорит старшая, мать.

Урса смотрит на молодую.

– Это вы Дийна? – спрашивает она, и женщина качает головой, не глядя ей в глаза.

– Это моя дочь Марен, – отвечает старшая. – Я Фрейя, а знаки вырезала Дийна, вдова моего сына. – От Урсы не укрылось, как отстраненно она представляет свою невестку. Словно та ей чужая. – Мы сейчас называли свои имена, и ее имя тоже. Для вашего списка.

– Та самая Дийна, которая не была в церкви? – уточняет Авессалом. – Почему?

– Ей нездоровится, – говорит дочь, Марен. – У нее маленький сын. Она должна поправляться, чтобы заботиться о малыше.

Фрейя пронзает ее острым, колючим взглядом.

– Зачем они здесь? – Авессалом яростно тычет пальцем, в его голосе слышится отвращение.

– Здесь покоились мои папа и брат, – говорит Марен. – Дийна вырезала эти знаки для мужа. – Она смотрит на Урсу, смотрит на Авессалома, видит, что они не понимают. – После шторма. Мы положили их здесь.

«Мертвые», – думает Урса, и внутри у нее все как будто сжимается. Тела усопших лежали в их доме, на этом самом полу, по которому теперь ходит она сама. Она вспоминает туши животных, висящие на крюках в кладовой, и к горлу подкатывает горькая тошнота. «Господи Боже, только бы ее не вырвало прямо здесь!»

– Почему нам не сказали?

– Это было лишь временное пристанище. – Марен, видимо, чувствует, что коснулась опасной темы. Она вся съеживается, словно пытаясь стать меньше и незаметнее, и стоит, втянув голову в плечи, всем своим видом изображая смирение. – Комиссар, мы никого не хотели обидеть. Это был лодочный сарай, и его переделали под жилье, когда стало известно о вашем приезде. Мы рассудили, что вам подобает просторный дом, а других больших помещений в деревне нет.

Это был мудрый шаг, думает Урса. Суровый взгляд Авессалома смягчился, когда эта женщина, Марен, изобразила почтительную покорность. Урсе хотелось бы научиться вести себя так же в присутствии мужа. С ним она вечно себя ощущает то слишком дерзкой, то слишком кроткой.

– Нам должны были сказать. – Он смотрит на знаки над дверью. – Это не христианские символы.

– Дийна – саамка, – говорит Фрейя.

Марен стоит, стиснув челюсти, так что бледная кожа натягивается на скулах, и Урса понимает: она не хотела, чтобы об этом узнал комиссар, ее муж.

– Лапландка? – Авессалом резко дергает головой, словно бык, отгоняющий муху. – Тут проводили лапландские ритуалы?

– Нет, – говорит Марен, и мать снова пронзает ее неприязненным колючим взглядом. – Они просто хранили тела. Никакого вреда в этом нет.

– Вредно все, что не исходит от Господа нашего. Они били в бубен?

– Нет.

Он смотрит, прищурившись.

– Я доложу губернатору.

Он входит в дом. Серо-голубые глаза Марен напряженно блестят, в них плещется паника. Урсе хочется протянуть руку и погладить ее по плечу.

– Урсула!

Громкий голос Авессалома разрывает неуютную тишину. Урса думает, что надо бы попрощаться, но обе женщины, мать и дочь, уже скрылись из виду, завернув за угол дома.

Ее туфли увязли в грязи. Она представляет, как тонет в земле: по колено, по пояс, по шею, – и вот земля накрывает ее с головой, принимает в свои темные недра, где нечем дышать, но зато там прохладно, спокойно и безопасно.

– Жена? – Авессалом стоит в дверном проеме. Пламя, пляшущее в камине, светит ему в спину, превращая его великанскую фигуру в сумрачный силуэт, безликую плотную тень. Он сжимает под мышкой скамеечку, на которой обычно сидит за столом, в другой руке держит какой-то плоский инструмент, кажется, долото. – Иди готовить обед.

Она растерянно смотрит на мужа, потом опускает глаза на свои увязшие в грязи ноги. Он тяжко вздыхает, ставит скамью на крыльцо, кладет на нее долото, молча подходит к Урсе, хватает ее под мышки, поднимает легко, как пушинку, и переносит на порог. У нее кружится голова: сколько раз они с Агнете представляли себе в мечтах, как их будущие мужья внесут их на руках в новый дом, где они будут жить долго и счастливо? Но в жизни все происходит не так, как в фантазиях, и Урса чувствует себя донельзя глупо. Ее туфли безнадежно испорчены. Авессалом закрывает дверь у нее перед носом, а сам остается снаружи.

Медленно, словно в каком-то обморочном оцепенении, она идет в кладовую. Запасы рыбы и хлеба, приготовленные к их приезду здешними женщинами, уже почти на исходе. Скоро ей придется заняться выпечкой самой. Сиф учила ее домоводству, но забросила эти уроки, когда папе пришлось рассчитать служанку, которая ухаживала за Агнете, и Урса взяла на себя все заботы о младшей сестре. Она знает, как нагревать мятное масло в воде и как поддерживать голову Агнете, чтобы ей было удобнее дышать над паром, но не знает, как сварить пиво. Она умеет купать Агнете и растирать ее больную ногу, но совсем не умеет вести хозяйство.

И даже если она сможет вспомнить, как пекут хлеб, вряд ли Авессалом удовольствуется только им. Но он же не ждет, что она сама станет разделывать мясные туши? При одной только мысли об этом ее пробирает озноб, и она поворачивается спиной к двери в кладовку. Она думала, у нее будет хотя бы одна служанка. Видимо, папа тоже так думал, иначе не отправил бы ее в такую даль совершенно неподготовленной для роли жены и хозяйки дома. Она пытается разрезать черствую буханку, но пальцы совсем онемели.

Если бы Урса умела писать, она написала бы папе письмо. Она бы ему рассказала, что ей плохо в Вардё, и что здешние женщины, потерявшие своих кормильцев, все как одна хмурые, настороженные, неприветливые, а некоторые и вовсе не ходят в церковь. Что здесь холодно даже летом, и солнце не опускается за горизонт. Что, несмотря на высокую должность мужа, их поселили даже не в доме, а в бывшем сарае с рунами, вырезанными над дверью, потому что здесь раньше держали покойников.

Она подносит озябшие руки ко рту, дышит на них, чтобы хоть немного согреть. Что теперь делать? Она не может уйти от мужа: это будет позор и бесчестье, молва о котором непременно дойдет до Бергена. Урса не сможет вновь выйти замуж и навечно останется старой девой, обузой для престарелого отца. Агнете вряд ли найдет себе супруга, но это и к лучшему. Урса мысленно благодарит Бога за то, что сестре не придется узнать, что такое замужняя жизнь.

Снаружи доносится стук и скрежет, это Авессалом стесывает долотом руны. От этих звуков у Урсы сводит зубы. Все плывет перед глазами. Она еще крепче вцепляется в рукоятку ножа. Ждет, пока пройдет слабость. Когда Авессалом возвращается в дом, стол к обеду уже накрыт. Все тарелки и чашки от разных сервизов, ни одна не подходит к другой.

В тот день они доедают последний хлеб.

* * *

Каждый день муж ходит молиться в церкви, учить норвежский с пастором Куртсоном и дежурить у ворот Вардёхюса в ожидании новостей. Урса знает, он ждет послания от губернатора, ждет приглашения в замок. Ей самой хочется, чтобы это письмо поскорее пришло, и не только затем, чтобы развеялось мрачное настроение Авессалома. Ей надо выйти из дома, надо съесть что-то еще, кроме вяленой рыбы. Что-то свежее: зелень, морковь. Она мечтает о фруктах, об их сочной сладости. Она старается растянуть на подольше запас аниса, держит каждое зернышко за щекой, пока оно не размягчается чуть ли не в кашу, больше не хрустящую на зубах. Она мечтает разделить трапезу с кем-то еще, кроме мужа.

Но когда он уходит, ей становится еще тоскливее. Когда он уходит, она остается совсем одна. Даже общество мужа тяготит не так сильно, как полное одиночество.

18

Комиссар и его жена уже неделю живут в Вардё, а сшитые шкуры так и лежат на полу у двери в доме Марен. Разговор с комиссаром Корнетом растревожил ее, хотя она понимает, что все могло быть гораздо хуже. Она могла бы не успеть перебить маму, и та упомянула бы бубен.

Когда дома Марен ее упрекнула, та закрылась, как раковина, и в душу Марен закралось нехорошее подозрение, что мама выдала Дийну отнюдь не случайно, не просто по недомыслию. Ей придется следить за обеими, за этими женщинами, которых она называет своей семьей, – они отдалились друг от друга так сильно, что это уже становится опасным. Почти таким же опасным, каким стал взгляд комиссара при упоминании саамских ритуалов.

Марен, разумеется, знает, что подобные вещи осуждаются церковью. С другой стороны, пастор Куртсон хоть и не одобрял саваны из бересты, но не стал их запрещать. Комиссар Корнет, кажется, не понимает, что здесь все устроено по-другому. Это все еще саамские земли, хоть об этом не говорят вслух. Матросы по-прежнему иногда обращаются к саамским шаманам, чтобы те призвали попутный ветер или вырезали амулет на удачу, и Торил, как бы она ни открещивалась теперь, приходила за помощью к Дийне, когда ей долго не удавалось зачать ребенка. Но разговор с комиссаром, его ярость при виде рун заставили Марен задуматься и осознать перемены, не замеченные ею раньше: саамы, которые каждое лето разбивали шатры на мысе, не приходили на остров уже несколько лет подряд; Дийна осталась единственной из них в Вардё.

Но когда она пересказывает разговор с комиссаром Дийне, та лишь пожимает плечами. Малыш Эрик хватается за кончик ее толстой косы, сует его в рот, жует воспаленными деснами.

– Я привыкла к такому невежеству, – говорит Дийна, глядя в спину маме.

Марен чувствует себя одинокой в своей тревоге, словно она единственная на всем острове видит приближающийся шторм.

И лишь когда мама, устав спотыкаться о сваленные у двери шкуры, заявляет, что отнесет их сама, Марен наконец берет их в охапку и идет к малому лодочному сараю.

На улице свежо и морозно, но Марен не холодно в шерстяном платье. Размокшая грязь высохла, затвердела застывшими волнами, их гребни больно врезаются в подошвы. Торил выбивает одеяло у себя на крыльце, они с Марен старательно не замечают друг друга. Торил изо всех сил колотит по ткани, облако вонючей пыли летит прямо в рот Марен. Она тихонько отплевывается и отряхивает шкуры.

Дверь малого лодочного сарая закрыта, в доме тихо, но из трубы идет дым. Руны закрашены ослепительно-белой краской. Марен не знает, где комиссар раздобыл её: в Вардё никто, кроме разве что матери Дага, не стремится создать себе больше работы, чем необходимо. Перед тем как постучать, Марен прислушивается. Изнутри не доносится ни звука.

Дверь открывает жена комиссара, Урсула. Ее неприбранные светлые волосы – словно бледное облако над растерянным круглым лицом.

– Доброго утра, госпожа Корнет.

– Марен, да?

– Марен Магнусдоттер.

Ее имя в устах этой женщины отзывается звонкой дрожью в груди.

– Мужа нет дома. Он в церкви, с пастором Куртсоном.

Она не смотрит Марен в глаза. Ее ресницы такие светлые, что их почти и не видно. На ней то же синее платье, в котором она была в церкви. Весь подол в пятнах грязи. Неужели она не стирала его с воскресенья? – удивляется про себя Марен.

– Я вот принесла… – Она протягивает шкуры госпоже Корнет, но та испуганно отступает. – Губернатор заказал их у Кирстен к вашему приезду. Это подстилки на пол.

– А…

– Я их сшила сама.

– Спасибо, – говорит Урсула, но не торопится принять шкуры. Она смотрит на них с опаской, чуть ли не с ужасом. Смотрит так, словно боится, что они могут ожить и наброситься на нее.

– Хотите, я их расстелю?

На лице Урсулы отражается такая пронзительная благодарность, что на нее почти больно смотреть. Урса открывает дверь шире, чтобы впустить Марен в дом.

Мастера из Киберга постарались на славу. На одной стороне просторной комнаты стоит большая кровать, отгороженная занавеской. В центре – прочный массивный стол и добротно сколоченная скамья. Над очагом развешены в ряд кастрюли и котелки, к которым, кажется, даже и не прикасались. Сбоку от камина – на том самом месте, где Даг целовал Марен – деревянная полка, на которой стоит умывальный таз и стопка тарелок. Дверь в кладовую, где Даг впервые взял Марен за руку, затянута паутиной. Марен сжимает кулак, ногти впиваются ей в ладонь. Дом хороший, тут спору нет, но какой-то пустой, неуютный, безликий. Кроме распятия на стене над камином, здесь нет ничего, что говорило бы о привычках и склонностях его обитателей. Как будто тут вовсе никто не живет. В камин положили сырые дрова, огонь только дымит и почти не дает ни света, ни тепла.

Пол ледяной, Марен чувствует, какой он холодный, даже сквозь подошвы сапог. Неудивительно, что Урсула дрожит, хотя и пытается это скрывать. На спинку стула накинуто теплое шерстяное одеяло. У Марен мелькает мысль, что, наверное, Урсула сидела, закутавшись в одеяло, а когда в дверь постучали, сбросила его, чтобы предстать перед нежданными гостями в приличном виде. Марен украдкой поглядывает по сторонам. Вода в тазу для умывания – серая, словно ее не меняли несколько дней. Углы затянуты паутиной, аир под ногами пожухлый и грязный.

В доме пахнет чем-то затхлым, заплесневелым, но от легкого запаха разложения, который Марен ощутила, когда была здесь в последний раз, не осталось и следа. Собственно, его и не должно было остаться: с тех пор, как здесь лежали папа и брат, прошло уже полтора года. Марен смотрит на пол перед камином, и ей кажется, что в этом месте земля чуть темнее. Проследив за направлением ее взгляда, Урсула едва заметно вздрагивает.

– Вот прямо здесь?

Марен, не подумав, кивает, и Урсула легонько пошатывается. Она стала бледнее, думает Марен, под глазами пролегли тени, хотя ее щеки все такие же пухлые.

– Вы хорошо себя чувствуете?

– Прошу прощения, – говорит Урсула, прижимая руку к животу. – Нам никто ничего не сказал. Все-таки страшно узнать, что здесь раньше хранили тела покойных.

– Ничего страшного в этом нет, – говорит Марен. – Зимой мертвые часто покоятся в помещении. Обычно мы держим их дома, но… – Но их было двое. Они заняли бы всю комнату. – Раньше это был лодочный сарай. Мы не знали, что его переделают под ваш дом.

Если бы все сложилось иначе, теперь это был бы их с Дагом дом. И уж Марен бы не допустила, чтобы двери и потолок заросли паутиной. В ее доме на окнах висели бы тканые занавески, а над огнем в очаге бурлила бы в большом котле густая похлебка из оленины.

Ей хочется поскорее отсюда уйти.

– Куда их положить?

Урсула рассеянно озирается по сторонам, словно что-то потеряла и не может найти.

– Я… – Она указывает на пол перед камином.

– Тут две подстилки, – говорит Марен. – Может, одну положить у кровати? Чтобы не вставать с теплой постели сразу на холодный пол.

Урсула кивает и густо краснеет. Неужели ее так смутило упоминание о постели? – удивляется про себя Марен. Может быть, в Бергене не принято говорить о подобных вещах с посторонними: она знает, что отец Дага построил дом в два этажа именно для того, чтобы спальни детей и родителей располагались отдельно, как это было в их доме в Тромсё.

Марен расправляет одну подстилку и кладет ее на пол перед камином. Мех хороший, приятный на ощупь, и Марен разрезала шкуры так, чтобы белые оленьи грудки располагались в углах. Получился почти узор. Марен разглаживает подстилку, смотрит на Урсулу, ждет одобрения, но та глядит в одну точку, по-прежнему держась за живот.

Марен стелет второй половик перед кроватью. Постель убрана, но покрывало смято. Перед тем как выпрямиться и встать, Марен на секунду прикасается к нему: оно еще теплое.

Урсула ворошит кочергой дымящиеся поленья. Марен понимает, что это не ее дело, но она просто не может смолчать.

– Надо взять сухих дров. – Она указывает на дверь в кладовую. – У вас их много. Кирстен все приготовила.

– Да, я… – Урсула резко встает: ее веки дрожат. Марен быстро подходит к ней и хватает под локоть, испугавшись, что она сейчас упадет. Урсула кладет руку ей на плечо, и Марен вспоминает их первую встречу на пристани. Ладонь у Урсулы холодная и очень мягкая.

– Вы хорошо себя чувствуете?

Урсула закрывает глаза. У нее нежные веки, бледно-розовые, как внутренняя сторона морских раковин или ногти на пальчиках новорожденного младенца. Она дышит неровно и быстро: от ее дыхания по-прежнему веет чем-то странным и сладким, от чего у Марен сводит зубы.

– Да. Извините. – Она расправляет плечи, и Марен отпускает ее локоть, но все равно придерживает за спину. – У меня кружится голова.

– Дать вам воды? Или, может быть, хлеба? – Марен осторожно усаживает Урсулу на ближайший стул, укутывает одеялом. Не дожидаясь ответа, хватает кувшин и тут же ставит на место. Кувшин пустой.

– У вас нет воды.

– И хлеба тоже, – произносит Урсула тихим, бесцветным голосом. – Я не знаю, как…

– Как? – Присмотревшись получше, Марен видит, что вода в тазу для умывания подернута жирной сероватой пленкой. Дом не просто не обжит – он безнадежно запущен.

– Как… – Урса опять умолкает и резко втягивает в себя воздух.

Что-то сжимается в груди у Марен, и она снова хватает кувшин.

– Я принесу вам воды. Вы сидите, а я сейчас.

– Извините меня, я должна была…

Марен слышит шелест юбок. Урсула встает, опираясь на стол. Нежная кожа у нее на запястьях сморщилась, лицо как будто помялось. Марен отводит взгляд, говорит, обращаясь к ее ногам:

– Вам надо сесть. Отдохнуть. Я скоро вернусь.

Марен еще успевает услышать, как скрипнул стул у нее за спиной, и вот она уже вышла под яркий солнечный свет, одновременно радуясь, что наконец-то покинула этот дом, и уже желая поскорее вернуться. Она полной грудью вдыхает морозный воздух и спешит к себе. Торил уже ушла, одеяло, которое она повесила проветриться на заборе, валяется на земле: Марен топчет его ногами.

Мама присматривает за Эриком, играющим у очага. Когда Марен заходит в дом, мама резко оборачивается в ее сторону.

– Что-то ты долго.

– Я зашла их разложить.

– Госпоже из Бергена не пристало самой возиться с половиками? Как тебе дом?

– Ей нездоровится. У нее кружится голова. – Марен подходит к ведру с питьевой водой, наполняет кувшин. – А дом…

Она не знает, как рассказать о печали, нахлынувшей на нее в этом месте. Как рассказать об Урсуле, о грязных полах и о теплой постели, о том, что сам дом кажется нежилым и заброшенным, каким не был даже тогда, когда Даг водил Марен смотреть на их будущее жилище. Даже когда Дийна с Варром хранили покой их погибших родных. Малыш Эрик хватается за ее юбку, когда она проходит мимо, чтобы взять из корзины буханку черного хлеба.

– Это еще зачем?

– У них нет хлеба.

Мама презрительно фыркает.

– В доме у комиссара нет хлеба? Небось, все умяла его упитанная жена. – Мама щурит глаза, ее впалые щеки как будто ввалились еще сильнее. – Мы не настолько богаты, чтобы раздавать еду.

– У нас его хватит еще на неделю, – говорит Марен, заворачивая хлеб в чистое полотенце. – Они вернут нам буханку, когда будут печь.

– Вот ленивая туша, – говорит мама с такой злобой в голосе, что Марен замирает и удивленно глядит на нее. – Чем она там занимается целыми днями? Пока муж весь в трудах и заботах, интересуется, навещает…

– Кого навещает?

– И Торил, и Магду. Они говорят, что он молится вместе с ними. И, как я понимаю, он также проявлял интерес к Дийне. – Мама облизывает уголки губ, где кожа потрескавшаяся и сухая. – Может быть, скоро он придет к нам.

– Может быть. – Марен набрасывает шаль на плечи, чтобы скрыть внезапную дрожь. – Я скоро вернусь.

Она старается поскорее пройти мимо дома Торил. Может быть, комиссар сейчас там? Молится вместе с чужими людьми, бросив собственную жену в одиночестве. Она снова наступает на упавшее одеяло, давит его каблуками.

Дверь в лодочный сарай приоткрыта. Студеный воздух сочится внутрь, огонь в камине уже еле теплится, и кажется, сейчас погаснет. Урсула так и сидит за столом, где оставила ее Марен. Костяшки пальцев, вцепившихся в одеяло, побелели то ли от холода, то ли от напряжения. Марен с трудом сдерживает раздражение – нельзя было встать и закрыть дверь?

– Вот, – говорит она, грохнув кувшином о стол. Урса вздрагивает, поднимает глаза. – Вода и хлеб. Где ножи?

– Там.

Марен смахивает засохшие крошки с разделочной доски. Нож тупой, точильного камня нигде не видать. Она кое-как отрезает два ломтя хлеба, кладет их на тарелку – выбрав самую чистую, – и ставит ее перед Урсулой вместе с костяной чашкой с пятном на ободке.

Ей уже начинает казаться, что ей придется самой вложить в руку Урсулы кусочек хлеба, может быть, даже ее накормить, но тут Урсула моргает и впервые за все это время смотрит прямо на Марен.

– Спасибо, – говорит она и берет Марен за руку. – Извините, я… – Она умолкает, сглатывает слюну. – Даже страшно представить, что вы обо мне подумали.

– Не мое это дело, что-то думать о вас, – говорит Марен и чувствует, как жар приливает к щекам. Рука у Урсулы теплая, согретая под одеялом, и удивительно мягкая. Марен очень остро осознает, что ее собственная рука – жесткая и сухая, угловатая и холодная, как схваченная морозом земля. Она осторожно высвобождает ладонь. – Я была рада помочь.

– Я вам заплачу. – Урсула пытается встать. – Деньги у мужа, но я его попрошу…

– Просто верните буханку, когда будете печь.

– Да, конечно. Пожалуйста, угощайтесь.

Марен смешно. Это же надо такое придумать: угощать человека его собственным хлебом! Но она не смеется, а садится за стол и берет с тарелки кусок.

Она наблюдает, как ест Урсула. Отламывает по крошечному кусочку, буквально клюет, как птичка. У нее очень белые зубы, а губы розовые и яркие – теперь, когда она отогрелась под одеялом.

Марен мнется, но все же решается:

– Позвольте спросить, госпожа Корнет…

– Пожалуйста, называйте меня Урсула. Или Урса.

– Урса?

– Можно Урсула, если вам так больше нравится. Но друзья зовут меня Урсой, и теперь, когда мы вместе преломили хлеб… – Она улыбается слабой улыбкой, и Марен чувствует, что улыбается в ответ.

– Урса, – произносит она на пробу. – Вы уж простите, но я скажу прямо. У вас немалый запас муки, и Кирстен оставила пять потрошеных оленьих туш. – Урса испуганно замирает. Марен спешит продолжить: – Я просто волнуюсь, все ли у вас хорошо.

Урса кладет в рот очередной крошечный кусочек хлеба, долго жует и глотает – и звук кажется очень громким в нависшей тишине. Она снова смотрит на Марен. У нее карие глаза, очень светлые, почти золотые.

– Вы, наверное, решите, что я совсем глупая…

– Ни в коем случае…

– Но я не умею печь хлеб.

Марен изумленно глядит на нее, и Урса продолжает:

– Я не умею разделывать мясо. Я никогда в жизни не видела мертвых животных целиком, я не могу даже войти в кладовую. Я не умею поддерживать огонь в камине. Когда он гаснет, его разжигает муж. Я не знаю, как содержать дом в порядке. – Она издает тихий горький смешок, и у Марен учащается пульс. – Из меня получилась плохая жена.

– Я уверена, что это не так. Вовсе нет…

Марен хочется ее утешить, но как? Насчет туш еще можно понять: мама тоже не любит разделывать мясо, и даже рыбу в их доме потрошит в основном Марен. Но испечь хлеб, подмести пол? Не такая уж великая премудрость.

– Все очень плохо, – говорит Урса с неожиданной злостью в голосе, и Марен понимает, что злится она на себя. – Но я не знаю, как это исправить. – Она снова берет Марен за руку. – Мне нужна помощь, сама я не справлюсь. У нас есть деньги. Я подумала, может быть… может быть, вы согласились бы мне помочь?

– Помочь?

– Всему меня научить. Вы не будете здесь служанкой, скорее – подругой, наставницей. Хотя, наверное, это глупая мысль. Если да, так и скажите.

Марен не знает, обижаться ей или нет. Хотя Урса говорит, что она не будет служанкой, похоже, ее приглашают именно прислугой.

– Я сама-то не слишком хорошая хозяйка.

– Так и запросы невысоки. – Урса вновь улыбается слабой, робкой улыбкой. Марен смотрит на еле теплящийся огонь в очаге, на закопченные окна, на паутину. – Конечно, если вы не хотите, то и не надо. Я даже не знаю, позволит ли Авессалом…

Она умолкает, не договорив. Ее лицо вновь мрачнеет. Рука, сжимавшая руку Марен, вдруг становится вялой, безвольной. Марен стискивает эту руку и говорит:

– Да.

Слово вырывается прежде, чем она успевает хорошенько подумать.

– Да? – Урса радостно улыбается. – Спасибо. Я поговорю с мужем.

Марен резко встает.

– Я скажу матери.

– Да.

– Увидимся в воскресенье. Посмотрим, что скажет комиссар.

– Да, конечно. – Урса провожает ее до двери. Ее светло-карие глаза сияют от облегчения. К ее нижней губе прилипла хлебная крошка, и Марен приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не смахнуть эту крошку.

– Спасибо, Марен.

Дверь закрывается, и Марен кажется, что это она осталась внутри, в душной комнате.

19

– Мы, конечно, не господа из Бергена, как некоторые. Но мы им не слуги. – Мама ходит из угла в угол, облизывает потрескавшиеся уголки губ, сердито сверкает глазами на Марен. – Чтобы эта ленивая туша стала тобой помыкать! Почему ты ей не отказала? Тебе больше нечем заняться? Что на тебя вдруг нашло?!

Марен не знает, как объяснить. Да, ей есть чем заняться. Дома забот полон рот: с той же Дийной и маленьким Эриком. Им хватит работы на все короткое лето, пока стоит полуночное солнце, и надо готовиться к долгой зиме. Сделать посадки, собрать урожай прошлогодних посевов. Съездить в Киберг за рыбой, продать оленьи шкуры, закупиться припасами, сплавать на мелкогорье, набрать свежего вереска и плотного мха, чтобы заткнуть щели в крыше: после зимы она всегда протекает.

Это значит, что Дийне придется проснуться, выйти из своего вечного сонного оцепенения. И маме тоже придется взять тебя в руки. А мама стареет, теряет силы, и в ней растет раздражение к Дийне, даже не раздражение, а жгучая злость, которая по-настоящему пугает Марен. Может быть, даже больше, чем мамина слабость.

Мама ворчит и ругает Марен за глупость, мол, теперь-то уже не откажешься, не оскорбив госпожу Корнет, а значит, и самого комиссара. Марен лишь молча кивает. Она и вправду не понимает, что произошло: что заставило ее согласиться. У нее просто не было выбора. Когда Урса взяла ее за руку, а потом отпустила, у нее было такое чувство, что от нее ускользает что-то по-настоящему важное, и если сейчас она от этого откажется, то потом будет жалеть. И поэтому согласилась.

У нее не было выбора.

Вроде бы все решено, но Марен совершенно не представляет, как оно будет происходить. Ей странно и даже как-то неловко брать деньги, но мама в жизни не согласится, чтобы она помогала Урсуле задаром. Она не знает, как они договорятся, и надо ли ждать воскресенья или можно прийти уже сейчас, по собственному почину? Впрочем, до воскресенья остается всего один день – и тогда уже наверняка что-то будет известно.

Марен хлопочет по дому, стараясь работать с душой и вниманием, как старалась всегда, но при мысли о том, что уже совсем скоро, может быть, даже со следующей недели у нее будет занятие за пределами дома, что-то звенит у нее в крови: какое-то странное, жаркое, почти болезненное волнение. Это, конечно, не выход в море – с появлением комиссара они больше не ловят рыбу, – но все равно это будет другое место. То место, где она целовалась со своим суженым и хранила покой своих мертвых родных. В иной, несбывшейся жизни это был бы ее дом, и теперь у нее есть возможность войти туда если и не полноправной хозяйкой, то вроде как и не совсем посторонней.

И сама Урса… она что-то разбередила в душе у Марен. Что-то, похожее на ту нежность, которую Марен испытывает, наблюдая за спящим Эриком, хотя странно испытывать что-то подобное по отношению к взрослой женщине, пусть даже беспомощной и бестолковой, как малое дитя. Марен не устает поражаться. Как же она жила там у себя в Бергене, что приехала настолько неподготовленной? Это и вправду немыслимо, мама права, но Марен не чувствует злости – только жалость и сокрушительную печаль.

Она с нетерпением ждет воскресенья, все ее мысли заняты Урсой: как она совершенно одна в большом доме сидит за столом, кутаясь в одеяло, сидит неподвижно, как каменное изваяние, или лежит на кровати поверх покрывала, пока мужа нет дома. Марен представляет, как, поднимаясь с постели, Урса ставит босые ноги на сшитые ею оленьи шкуры, представляет, как она режет принесенный ею хлеб – режет бережно, чуть ли не ласково – и отламывает от ломтя крошечные кусочки.

* * *

Утром в воскресенье Марен торопится в церковь, но все же заходит за Дийной и зовет ее с собой.

– Комиссар не одобряет, если кто-то не ходит в церковь.

– А мне нужно его одобрение?

Марен смотрит в застывшие, тусклые глаза своей невестки и не знает, как заставить ее понять, что комиссар – это не бесхребетный пастор; что его одобрение значит немало, а неодобрение – еще больше.

Она не сказала Дийне, что мама все выложила комиссару: и о рунах, и о ритуалах над мертвыми. Впрочем, Дийна, наверное, слышала через тонкую стену, как Марен с мамой ругались по этому поводу. Но Дийна молчит и никак не показывает, что она что-то знает. Ей все равно, что о ней говорят другие. Кто бы то ни было, даже Марен. Взаимная неприязнь между Дийной и мамой бьется, как лихорадочный пульс, только что не рычит и не скалит зубы. Марен берет Дийну за руку. Рука в чем-то мокром и липком.

– Пожалуйста, Дийна. Тебе надо пойти. Вдруг у него будут вопросы для переписи.

Дийна пожимает плечами.

– Он знает, где меня найти. – Она не смотрит на Марен, ее тусклый взгляд устремлен в стену. Может быть, она все-таки слышала их перепалку и знает, что Торил назвала ее имя, а мама с готовностью подтвердила, что она живет здесь.

– По крайней мере позволь мне взять Эрика, – говорит Марен.

Ей не терпится поскорее уйти.

Дийна молча отдает ей Эрика. Марен аккуратно сажает его на пол. Ему почти год и два месяца, но он какой-то весь вялый и рыхлый, словно полугодовалый младенец. «Он уже должен хоть как-то ходить и без умолку лопотать, – думает Марен, – или хотя бы пытаться». Он глядит на нее не по-детски серьезно. У него глаза Дийны и отцовский тонкий рот. Сейчас его губы дрожат, но он не плачет.

– Здравствуй, Эрик. Ты пойдешь со мной в церковь. Ты рад?

Он скользит взглядом по ее лицу и тут же отводит глаза.

Дийна закрывает дверь, и Марен несет Эрика к своему дому, на ходу целуя его в макушку. Запах теплого лета и чистого хлопка давно испарился: от малыша пахнет мокрой прокисшей шерстью. Волосы у него грязные, сальные, давно не мытые. Марен кричит маме с крыльца, что пора выходить, и просит ее захватить одеяло для Эрика. Дийна отдала ей сына в одной рубашке. Мама выходит хмурая и сердитая.

– Она должна сама водить в церковь собственного ребенка. И она даже его не одела. Отправила в люди чуть ли не голышом. – Мама даже не удосужилась понизить голос. – В эту женщину вселился дьявол.

– Тише, мама, – шикает на нее Марен, озираясь по сторонам. – Не надо так говорить, тем более на улице.

Мама цокает языком, заворачивает Эрика в одеяло, пеленает, как новорожденного. Он протестующе вертится и все-таки высвобождает руки. Всю дорогу до церкви мама несет его на руках. Она нянчится с ним, как с младенцем, думает Марен, а Дийна, кажется, ждет не дождется, когда он вырастет и начнет жить своим домом.

Что ждет его в будущем? Эрик, сын Эрика, он такой же серьезный и тихий, каким был отец. Марен смотрит на малыша и вспоминает, каким брат был в детстве. Они с юных лет жили как бы в отдельных мирах, Марен с матерью – в доме, Эрик с папой – снаружи, сперва на земле, а потом в море. Иногда они с братом играли на мысе, в те счастливые годы, когда оба достаточно выросли, чтобы их отпускали гулять без присмотра, но были еще недостаточно взрослыми, чтобы нагружать их работой с утра до ночи. Тогда Вардё казался им сказочным миром, царством эльфов и троллей.

В компании других ребятишек Эрик больше молчал, да и вообще заговорил поздно, в два или даже в три года. Но это лишь потому, что за него говорила Марен. А кто будет говорить за его сына? Эрик и взрослым был немногословен. Даже Дийне, когда-то смешливой и яркой, как лучик солнца, не удавалось вытянуть из него больше, чем необходимо. А теперь она стала такой же молчуньей, каким был он сам, да к тому же угрюмой.

* * *

Женщины снова толпятся у входа в церковь, снова ждут комиссара с женой. Новизна их присутствия в Вардё еще не приелась. На церковном дворе собралась вся деревня. Там и Кирстен, и все остальные, и даже пастор Куртсон. Подойдя ближе, Марен замечает, что сегодня толпа разделилась на две неравные группы. Большинство держится ближе к пастору, но несколько женщин, в основном те, кто ходил рыбачить в море, беседуют с Кирстен.

Мама присоединяется к группе, собравшейся вокруг пастора, Марен подходит к Кирстен. Она слышит, как женщины из той, другой, группы равнодушно и как бы нехотя воркуют над Эриком, хотя он уже большой мальчик, и с ним вовсе не надо сюсюкать – слышит и понимает, что почти все эти женщины ненавидят Дийну. И мама тоже ее ненавидит.

– А Дийна что, не придет? – хмурится Кирстен, глядя маме в спину. Марен качает головой. – Надо было заставить ее прийти.

– Как я ее заставлю? Я пыталась ее вразумить.

– Значит, плохо пыталась, – говорит Кирстен. – Эдне привела отца, хотя он почти слепой. Эта перепись… – Она понижает голос. – Было бы очень неплохо, если бы Дийна сама назвала свое имя. Особенно после недавних казней в Алте и Киркенесе.

– Кого-то казнили?

Марен чувствует, как шевелятся волоски у нее на затылке.

– Троих саамов, все заклинатели погоды.

– Но Дийна ничего такого не делает…

– Неважно, что она делает или не делает. Важно, кто она такая. Этот наш губернатор настроен решительно. Видишь, как взялся за искоренение старых обычаев.

– И ведь он еще не доехал до Вардёхюса.

– И даже до Алты, – говорит Кирстен. – Но у него везде есть комиссары, и Корнет должен видеть, что Дийна ходит в церковь.

Марен все понимает. Не ходить в церковь опасно, не ходить в церковь, когда ты саамка, опасно вдвойне.

– Я уже не успею ее привести.

– Может быть, он не заметит, – говорит Кирстен, но Марен не хуже ее знает, что комиссар из тех, кто все примечает. Вот почему, только завидев, как он приближается к церкви – следом за ним идет Урса, сегодня на ней голубое платье, – Марен вся сжимается, стараясь сделаться как можно меньше и незаметнее.

– Доброго утра, – говорит он.

Женщины отвечают слаженным хором, как примерные школьницы.

Кирстен морщится.

– Доброго утра. – Урса говорит очень тихо, и Марен кажется, что это приветствие адресовано ей одной. Урса остановилась перед нею и Кирстен: стоит, улыбается нервной улыбкой. Ее волосы уложены аккуратнее, чем в прошлое воскресенье. Должно быть, она привыкает к отсутствию зеркала.

– И вам доброго утречка, – говорит Кирстен.

– Если наша договоренность в силе, может быть, мы начнем прямо завтра? – говорит Урса.

– Да, конечно.

Урса улыбается шире, приоткрывая ровные белые зубы.

– Я не забыла, что вы одолжили мне куртку. Можно будет купить у вас шкуры, фру Сёренсдоттер?

– Да, конечно. Могу принести прямо завтра, если это удобно.

– Очень удобно. И, может быть, Марен составит список всего, что нам нужно. Как я понимаю, у вас большие запасы зерна и всего остального, и вы можете что-то продать. Ваше хозяйство – лучшее в Вардё.

– Большое спасибо, госпожа Корнет.

– Пожалуйста, называйте меня Урсула.

Марен вдруг осознает, что все остальные наблюдают за ними. Торил прямо-таки разрывается, не зная, кому уделить больше внимания: комиссару или его жене, остановившейся поговорить с Марен и Кирстен.

– Значит, до завтра, – говорит Урса и идет следом за мужем в темный зев церкви.

– У вас с ней какая-то договоренность? – Судя по голосу, Кирстен действительно любопытно.

– Ей нужна помощь по дому, – говорит Марен. Что-то бьется внутри. Какое-то странное победное ощущение. – Я вызвалась ей помочь. – Кирстен удивленно поднимает брови. – Она мне заплатит. Хорошие деньги. Бергенские монеты.

Кирстен задумчиво кивает.

– После церкви составим список. И, Марен? – Она смотрит пристально, будто видит Марен насквозь. – Будь осторожна.

Кирстен легонько сжимает предплечье Марен и входит в церковь прежде, чем Марен успевает спросить, что означает это предостережение.

20

На следующий день Авессалом едет в Алту. Выходит из дома с утра пораньше, и Урса даже не успевает заручиться его одобрением насчет приглашения Марен к ним в дом. Он говорит, что избрал новую тактику.

– Мне надоело изо дня в день впустую ждать под воротами замка. Еще неизвестно, когда губернатор появится в Вардёхюсе, а я могу быть полезным прямо сейчас. В Алте уже принимаются меры, и мне не хотелось бы оставаться в стороне.

Урса догадывается, что ему хочется встретиться с другими комиссарами и попытаться понять, каковы их отношения с губернатором Каннингемом. Она знает, как его раздражает мысль, что другие, возможно, общаются с губернатором, в то время как он сидит не у дел здесь, в Вардё, всеми брошенный и позабытый. Урса надеется, что он такой не один. Она молится про себя, чтобы все комиссары пребывали сейчас в одинаковом положении. Ей не хочется, чтобы муж вернулся из Алты с еще большей яростью в сердце.

Он говорит, что сперва ему надо добраться до Хамнингберга – кто-то из кибергских рыбаков отвезет его в весельной лодке, – а там он сядет на какое-нибудь китобойное судно до Алты, в двух днях пути к западу. Урса не помнит, чтобы они заходили в этот городок по пути из Бергена. Возможно, просто проплывали мимо.

В Алте Авессалом проведет несколько дней. Это значит, что его не будет дома неделю или чуть больше. Урсу переполняют двоякие чувства: облегчение и тревога, – как в ту ночь на корабле, когда муж не пришел к ней в постель. Она постепенно привыкает к этому дому в Вардё, раз уж она все равно никуда не выходит, кроме как в церковь по воскресеньям, но по ночам, даже когда муж храпит рядом, она глядит в темноту и думает о безголовых тушах в кладовке, о закрашенных рунах над дверью, о телах утонувших рыбаков, лежавших перед камином на том самом месте, которое Марен накрыла ковром из оленьих шкур.

Хотя Урса не сказала мужу о Марен, ковры произвели на него впечатление, и он без возражений выдал ей денег на дополнительные шкуры и на продукты, которые обещала доставить Кирстен. Здешних цен Урса не знает, но надеется, что оставленного мужем хватит еще и на то, чтобы расплатиться с Марен. А если не хватит, она попросит у Авессалома еще, и вряд ли он ей откажет. После прихода Марен у нее словно открылись глаза. Она вдруг разглядела, какой он запущенный и тоскливый, их здешний дом. Она не обращала на это внимания, пока целыми днями сидела одна посреди наводящего ужас убожества. Но когда пришла Марен, с этими шкурами мертвых животных, чьи туши висят на крюках в кладовой, Урса увидела собственное жилище как бы глазами гостьи. Увидела и ужаснулась.

Времени между уходом Авессалома и приходом Марен оставалось не так уж и много, но Урса сделала все, что могла. Она кое-как подмела пол, принесла из колодца воды и попыталась очистить от грязи подол своего синего платья, оттерев его щеткой на стиральной доске. За работой она представляла себе удивленно поднятые брови Агнете и худое, усталое лицо Сиф, ее вечно красные руки, пальцы в мозолях и трещинках, короткие ногти. Урса с Агнете смеялись над ногтями Сиф, мол, они у нее совершенно мужские.

Щеки Урсы горят от стыда при одном только воспоминании об этих насмешках, об этой небрежной жестокости и дремучем невежестве. Уже через пару минут за стиральной доской у нее начинают ныть плечи. От мыла, сваренного из жира и золы, руки кажутся сальными и противными. Если бы Урса умела писать, она прямо сейчас написала бы Сиф письмо и поблагодарила бы за все, что та для них делала: кормила, обстирывала и любила – на свой строгий, суровый манер. Урса скучает по Бергену, по отчему дому, по теплой ванне перед горящим камином – огромной лохани, в которой они с Агнете сидели вдвоем, и им было не тесно, – по мягкому жару, прогревающему до костей, по тоненьким, выпирающим позвонкам Агнете, вонзавшимся ей в хребет, когда они сидели спиной к спине, и тяжелое дыхание сестры напоминало глухое жужжание пчел…

Тут входит Марен, и Урса не успевает смахнуть слезы с лица. В руках у Марен – что-то тяжелое и большое, завернутое в цветастую ткань. Она ставит узел на пол у стола, с трудом удерживая его, чтобы не уронить. Урса предлагает ей чай.

– Из чего? – спрашивает Марен, глядя на почти пустые полки.

– Муж привез из Бергена сушеные листья черники. Думаю, он не обидится, если мы немного возьмем.

Марен кивает и идет к очагу.

– Я сама, – говорит Урса. – Я умею заваривать чай.

Это простейшая из задач, но никогда раньше Урса не заваривала чай под чьим-то чужим пристальным взглядом, а сейчас она чувствует, что Марен на нее смотрит. Смотрит очень внимательно, как тогда, в церкви. Урса старается выпрямить спину, берет чашки с полки очень бережно и аккуратно, и сыплет листья черники в маленький котелок нарочито неторопливо, как бы немного рисуясь. На самом деле ей даже приятно внимание Марен: в ее взгляде нет настороженной злобы, нет ехидного ожидания, что сейчас она, Урса, совершит оплошность. Марен наблюдает за Урсой с теплотой и заботой, как за ней наблюдала Сиф, когда учила ее вышивать.

Марен берет чашку холодными пальцами. Урса замечает, что кожа вокруг ее ногтей чуть воспаленная, красноватая, как будто ее только что нещадно терли жесткой щеткой. Подушечки пальцев, случайно коснувшиеся руки Урсы, твердые и шершавые, как у мужа. Урса стесняется своих собственных рук, нежных и мягких, будто у младенца – и таких же неумелых, – и прячет их в складках юбки. Кажется, они с Марен ровесницы, но они очень разные. Рядом с худенькой Марен Урса чувствует себя огромной и неуклюжей, совершенно нелепой в своих пышных юбках. Глаза у Марен большие и светлые, но взгляд острый и умный.

В прошлый раз, когда они были вдвоем в этом доме, Марен мгновенно взяла инициативу на себя. Урса ждет, что сейчас будет так же. Но сегодня Марен не такая уверенная, как тогда. Она сидит и молчит, сосредоточенно глядя в чашку с дымящимся чаем. Урсе становится неуютно и как-то даже тревожно. Она вдруг очень остро осознает, что ее собственное дыхание кажется в тишине слишком громким. Она старается дышать тише, не так глубоко, от чего у нее кружится голова.

Они молча сидят за столом, и Урса вдруг понимает, что сегодня ей надо заговорить первой. Марен не служанка, как Сиф, а она, Урса, ей не госпожа, и все же инициатива должна исходить от нее.

– Еще раз спасибо, что вы пришли.

Марен по-прежнему смотрит в чашку.

– Я рада, что мама вас отпустила ко мне. Будем надеяться, что я быстро всему научусь, и вы спокойно займетесь своими делами. Как я понимаю, летом здесь много работы, тем более что оно такое короткое.

Марен низко склонилась над чашкой. Может быть, она замерзла и греет нос, думает Урса, глядя на ее тонкую шею, на короткие мягкие волоски, выбившиеся из пучка на затылке, на острые шейные позвонки, выпирающие из-под мятого и потертого воротника ее платья. Сверток, который она принесла, так и стоит у нее под ногами.

– А что вы принесли?

Марен наклоняется и поднимает сверток к себе на колени. Ткань натягивается под тяжестью содержимого, руки Марен напряжены, глубокая ямка между ключицами на секунду становится еще глубже. Урса подставляет обе руки под сверток, и они вместе с Марен переносят его на стол.

– Он тяжелый, как камень, – говорит Урса.

Марен пытается развязать тугой узел, затянувшийся еще туже, когда они поднимали сверток. Ее тонкие пальцы скользят по ткани, сломанный ноготь за что-то цепляется, и она резко втягивает в себя воздух.

– Может, разрезать? – Урса тянется за ножом, лежащим на посудной полке.

Марен дергает головой.

– С вашего позволения, лучше не надо, госпожа Корнет.

За формальным обращением скрывается волнение, почти отчаяние. Урса замирает, изумленная и тем, и другим. Щеки Марен горят румянцем, и она закрывает собою сверток, словно мать, защищающая дитя.

– Это мамин платок.

Теперь уже Урса краснеет и аккуратно кладет нож на место. Между нею и Марен опять появилась дистанция, и Марен в этом не виновата. Виновата только она, Урса. Она отнеслась к этой ткани – к платку – как к чему-то пустячному, что легко достается, легко выбрасывается и легко заменяется на новое. «Это все было в твоей прошлой жизни», – говорит себе Урса.

Когда она вновь оборачивается к столу, сверток уже развязан, платок аккуратно сложен и отодвинут в сторонку. Первое впечатление было верным: рядом с гладким каменным цилиндром – Урсе сразу понятно, что это скалка, – стоит большой серый камень, похожий на холм с плоской вершиной, размером примерно с мамин живот, когда она носила под сердцем их с Агнете брата, которому не суждено было жить.

– Это полировальный камень? – спрашивает она.

Марен фыркает и прикрывает рот ладонью.

– Прошу прощения, но я… – Она снова фыркает, пытаясь сдержать смех, но он все-таки прорывается наружу. Марен тут же делает виноватое лицо, что почему-то ужасно веселит Урсу, и она тоже смеется. – Извините меня, извините…

– Не извиняйтесь, – говорит Урса, чувствуя, что расстояние между ними вновь сокращается. – Только, пожалуйста, объясните, что это такое. – Она улыбается. – И почему это не полировальный камень?

– Полировальный должен быть небольшим, чтобы удобно ложиться в руку. Как ладонь ложится в ладонь, вот так… – Марен протягивает Урсе руку ладонью вверх, почти ненамеренно, безотчетно, и Урса кладет руку ей на ладонь. Она успевает почувствовать, какая сухая у Марен кожа, какие твердые на ней мозоли, а потом Марен резко, словно обжегшись, отдергивает руку и прижимает ее к груди.

– Я…

Раздается стук в дверь: три коротких удара, настойчивых и уверенных. Урса сразу думает о муже. Внутри все сжимается, но Марен, кажется, узнала этот стук.

– Это Кирстен Сёренсдоттер, – говорит она.

«Она стучит, как мужчина», – думает Урса, открывая дверь гостье. Кирстен стоит на крыльце, прижимая к груди несколько огромных свертков. На сгибе локтя висит корзина. Две оленьи шкуры, завязанные вокруг шеи, болтаются у нее за спиной наподобие мехового плаща. Кирстен не ждет приглашения. Она входит в дом и кладет свертки на стол.

– Доброго утра, Урсула, Марен.

Она улыбается им обеим так, словно знает, что пришла в странный момент, и понимает его даже лучше, чем сама Урса. Глядя на эту женщину, Урса снова думает о муже. В Кирстен и вправду есть что-то мужское: какая-то совершенно не женская твердость и уверенность в себе. Когда она входит в дом, кажется, будто сам воздух расступается перед ней, уступая ей место. И хотя Урса слышит возмущенное восклицание Марен, до нее не сразу доходит, что это значит. Лишь через пару секунд что-то щелкает у нее в голове, и она понимает, что Кирстен пришла в брюках.

– Кирстен, ты в своем уме?! Я тебе говорила, что так нельзя.

Марен стоит перед Кирстен, и Урса, застывшая у распахнутой двери, не видит ее лица, но в голосе Марен явственно слышится страх.

Кирстен невозмутимо оглядывает себя.

– Очень даже в своем уме. Глупо было бы резать скот в юбке.

Урса замечает темные пятна на бедрах Кирстен и рыжие брызги – капельки засохшей крови – по низу брюк, которые ей явно коротковаты и подвязаны на талии грубой веревкой. Она осторожно выглядывает на улицу: никто не смотрит из окон соседних домов, никто не стоит у себя на крыльце, снаружи никого нет. Урса тихонько закрывает дверь и возвращается к столу. Марен беззвучно шевелит губами, стоя почти вплотную к Кирстен, словно пытаясь ее заслонить от взгляда Урсы. Они подруги, думает Урса, не просто соседки, которые раз в неделю видятся друг с другом в церкви.

– Никто не видел, – говорит Урса, пытаясь снять напряжение между ними.

– Кто-то наверняка да видел. – Марен стоит, стиснув руки, будто готовясь к молитве. – Кто-нибудь всегда видит. И если они скажут пастору Куртсону или комиссару…

Она умолкает на полуслове и оборачивается к Урсе так резко, что та невольно отшатывается. От Марен исходит какая-то опасная, отчаянная энергия, как от лисицы, попавшейся в капкан.

– Госпожа Корнет, Урса, вы же не скажете… – Она делает глубокий вдох, чтобы слегка успокоиться. – Я вас очень прошу, пожалуйста… – Она вновь оборачивается к Кирстен. – Ты пришла в дом комиссара, Кирстен. В дом комиссара – в штанах!

– Это мои лучшие выходные штаны, – говорит Кирстен, изображая притворную обиду.

– И все же вы их надеваете резать скот? – говорит Урса, пытаясь ей подыграть. Марен по-прежнему очень встревожена, и Урсе хочется ее успокоить. – Я ничего не скажу мужу, Марен. Фру Сёренсдоттер, даю честное слово. Или лучше сказать «герр Сёренсдоттер»?

Марен не смеется, но Кирстен хохочет и снимает воображаемую шляпу.

– Моя госпожа…

– Разве ты не понимаешь, как это опасно? – Марен нервно теребит юбку. – Одно дело в своем собственном доме…

– Опасно делать такое лицо. Если сейчас переменится ветер, тебя вот так перекосит уже навсегда, и даже тролли в ужасе разбегутся.

– Тролли бывают лишь в детских сказках, – говорит Марен. – А это уже серьезно.

– И все-таки каждую зиму ты оставляешь им хлебные крошки на заднем дворе.

– У нас нет такого обычая, – говорит Марен с ноткой истерики в голосе, и Урса наконец понимает, что Марен тревожится из-за нее. Вернее, из-за ее мужа, которого она боится, потому что он сердится из-за рун и, несомненно, рассердится из-за троллей, а значит, его недовольство затронет и Марен тоже. Ее вдруг пронзает жгучая ненависть к мужу. А ведь Марен с Кирстен даже не подозревают, что она тоже его боится. Она подходит вплотную к Марен и кладет руку ей на плечо.

– Марен, пожалуйста, не волнуйтесь. Я ничего не скажу мужу. Он сейчас в Алте, и я уверена, что пастор Куртсон пользуется его отсутствием, чтобы отдохнуть от уроков норвежского. К тому же… – она неуверенно улыбается. – Я тоже каждую зиму оставляю на улице угощение для троллей. Мы с сестрой всегда выпрашиваем на кухне селедку, картошку и кусок сладкого пирога.

– Мне бы хотелось быть троллем в Бергене, раз их так хорошо кормят, – говорит Кирстен, и хотя ясно, что это шутка, в ней все равно ощущается горечь, и Урса вновь мысленно ругает себя за упоминание своей былой расточительности.

Марен пристально смотрит ей в глаза и, кажется, наконец верит ее словам. Она осторожно кивает и говорит:

– Спасибо.

– Но все равно, Кирстен, – говорит Урса, преисполнившись твердой решимости взять ситуацию под контроль, продемонстрировать свое спокойствие и уверенность и тем самым придать уверенности Марен. – Вам еще возвращаться домой, и лучше бы надеть юбку. Я вам одолжу.

Она открывает свой сундучок из вишневого дерева и достает серую шерстяную юбку, которая ей слегка длинновата. Она протягивает юбку Кирстен и впервые видит, как у той на лице отражается что-то похожее на неуверенность и смущение.

– Я не могу ее взять. Она слишком нарядная и дорогая.

– Я все-таки буду настаивать, – говорит Урса.

– Я боюсь ее испачкать. Ботинки-то у меня грязные.

– Это не страшно. Я уже почти научилась стирать одежду.

Кирстен все-таки берет юбку, хоть и с видимой неохотой, и снимает обувь прежде, чем ее надеть. Подол коротковат, но брюки он закрывает.

– Столько шума из-за каких-то штанов, – ворчит Кирстен, зашнуровывая ботинки. – На меня скорее обратят внимание, если увидят в такой нарядной юбке. Вы поосторожнее со своими вещами, госпожа Корнет, а то наши церковные кумушки станут ходить за вами толпой, выпрашивая бархат и кружева. – Она выпрямляется и обращается к Марен. – Я принесла все, что ты говорила. Муку и все остальное. И даже нашла семена укропа в запасах Мадса. Мне они точно без надобности.

Урса отдает Кирстен деньги, и та убирает монеты в карман брюк, теперь скрытых под юбкой.

– Спасибо. Надеюсь, что ваши уроки пойдут хорошо, хотя, если честно, не понимаю, почему вы обратились к такой наставнице. – Она тепло улыбается Марен, которая все еще встревоженно хмурится. – До встречи в среду, Марен.

21

Марен хочется плакать. Черт бы побрал эту Кирстен, с ее гонором, глупостью и желанием быть на виду. Марен уверена, что Кирстен пришла в брюках вовсе не потому, что не успела переодеться после забоя оленей. Она так оделась нарочно: хотела испытать жену комиссара. Что ж, испытание состоялось. Марен надеется, что теперь Кирстен стыдно.

Дверь закрывается с тяжелым стуком, и Марен вздрагивает.

– Пожалуйста, – говорит Урса. – Не беспокойтесь.

Неужели ее беспокойство так очевидно? Марен так старается не выдавать своих чувств, что от усилий даже лицо начинает болеть. Она не привыкла к тому, что посторонние замечают ее переживания. Но Урса смотрит так, словно видит ее насквозь. Смотрит ей прямо в душу. Марен обнимает себя за плечи, скрестив руки на груди.

– Я не беспокоюсь. – Она тихонько откашливается, украдкой щипает себя за ключицу и снова подходит к столу. – Вы мне поможете перенести камень в очаг?

– Мы его сожжем?

– Камни не горят, – отвечает Марен и только потом понимает, что это была шутка. Урса улыбается, и Марен улыбается ей в ответ. – Это пекарский камень. – Она развязывает один из тюков, принесенных Кирстен, рассматривает его содержимое, берет маленький тканый мешочек и осторожно его открывает. – Хорошо, что Кирстен принесла семена укропа. Мы будем печь пресный хлеб. Флатбрёд.

Урса кивает.

– Кажется, я его ела на Рождество. С селедкой и луком.

Марен морщится. Здесь, в Вардё, они едят флатбрёд почти каждый день, и уж точно без лука. Она надеется, что Урсе он понравится – здесь ей нечасто придется есть свежую выпечку. Чтобы не усложнять, Марен не объясняет Урсе, что причина, по которой она выбрала приготовление пресного хлеба для их первой встречи, заключается в том, что с ним может справиться даже ребенок: его трудно испортить и почти невозможно сжечь. Сколько Марен себя помнит, она всегда помогала маме печь флатбрёд, еще до того, как отец начал брать Эрика на охоту и на рыбалку. Дома они посвящают этому целый день, мама раскатывает лепешки, Марен относит их в печь и следит, чтобы они не подгорали.

– Пекарские камни хорошо держат тепло. Иногда их берут с собой в постель, чтобы не мерзнуть в особенно холодные ночи.

Они специально ходили на мелкогорье за этими камнями, обычно с мамой, но иногда и с папой тоже. Папа называл их огненными камнями, потому что они нагреваются от малейшего прикосновения здешнего холодного солнца. Марен проводит ладонью по его поверхности. Это их второй пекарский камень, найденный лет десять назад. Дома остался их старый: он лучше нового, стал почти круглым за долгие годы использования. Марен думала подарить второй камень Урсе, но теперь застеснялась и не знает, как завести разговор о подарке. Наверное, она просто оставит его, когда соберется идти домой. Мама вряд ли заметит пропажу: иногда Марен кажется, что мама не замечает почти ничего, что творится вокруг. Как будто ее глаза затянулись мутной пленкой, которая с каждым месяцем становится все плотнее и толще.

– Как грелку?

Марен не знает, что это такое, но все равно кивает.

– Они прогреваются равномерно, не дают воздуху проникать в тесто. Флатбрёд, испеченный на камне, хранится несколько месяцев.

Вдвоем они переносят камень в очаг, и Урса вслух поражается, как же Марен сумела дотащить его в одиночку.

– Нужно время, чтобы он хорошенько нагрелся, но мы можем начать.

Марен раскладывает на столе продукты, принесенные Кирстен: несколько мешков муки, ведерко пахты с тонкой пленочкой масла сверху. Марен смотрит на эту пленку, и у нее текут слюнки. Кирстен – богатая женщина, размышляет Марен, разбирая мешочки с сушеными травами, среди которых находится даже мешочек с солью.

Марен берет с полки ступку с пестиком из прохладного серого камня, сажает Урсу растирать семена укропа, а сама принимается отмерять и просеивать муку. Семена надо как следует измельчить, иначе они утяжелят тесто, хлеб пропечется неравномерно и получится совершенно безвкусным. Точно таким, какой себя чувствует Марен рядом с Урсой: пресной и плоской, как флатбрёд.

Урса высыпает в муку измельченные семена, и Марен уже видит, что ее придется просеивать еще раз: Урса не слишком старалась и не растерла семена в мелкую пыль, как положено. Но она смотрит на Марен с такой тревожной надеждой, что та лишь кивает и говорит «спасибо». Кусочки семян, оставшиеся в сите, она аккуратно ссыпает на край стола. Урса тянется, чтобы смахнуть их на пол, и Марен хватает ее за руку. На этот раз она готова к прикосновению, и оно не отзывается жаркой паникой во всем теле, как тогда, когда Урса положила руку на ее ладонь.

– Они нам еще пригодятся.

И тут Урса делает что-то странное. Она закрывает лицо ладонями и вскрикивает, словно ребенок, которого отругали.

– Извините меня, – говорит Урса. – Я себя чувствую такой глупой. Вы, наверное, считаете меня расточительной белоручкой.

– Вовсе нет, – говорит Марен. – Просто в Бергене у вас была совершенно другая жизнь, и я надеюсь, что здешняя жизнь вам понравится. Я помогу вам освоиться. – Ее почему-то бросает в жар. – Не то чтобы я думала, что вы не справитесь сами.

Урса издает горький смешок, от которого у Марен сжимается сердце.

– Но я и правда не справлюсь.

От этого искреннего признания Марен переполняет нежность.

– Все будет хорошо, Урса.

Урса глядит на нее с такой пронзительной благодарностью, что Марен краснеет.

– Вы такая хорошая, добрая. Я так рада, что мы подружились.

Она тянется обнять Марен, и хотя та не любит объятий – она даже не помнит, когда обнимала кого-то в последний раз: наверное, Дийну, когда та лежала без сил на полу у них в комнате, а мама баюкала на руках новорожденного Эрика, – сейчас она не отстраняется.

Урса обнимает ее без стеснения, от всей души. Ее макушка располагается под подбородком у Марен, ее волосы пахнут сном и душистой водой. Марен знает, что у Урсы есть сестра, и, наверное, она скучает по сестринским объятиям, потому что льнет к ней всем телом, почти отчаянно.

Марен преодолевает смущение и, осмелев, еще крепче прижимает Урсу к себе, чувствует, какое мягкое у нее тело под платьем из тонкой нарядной ткани – ее лопатки не выдаются острыми углами, а поднимаются, словно две низких округлых волны. Марен боится дышать, ей не хочется, чтобы пространство, оставшееся между ними, увеличилось даже на то крошечное расстояние, которое нужно, чтобы набрать воздуха в грудь. Но Урса уже разжимает руки и отступает.

– Спасибо, – говорит она, глядя на кусочки семян на столе. Ее, кажется, успокоили эти объятия, которые так растревожили Марен. – Надо измельчить их получше, да?

Сердце у Марен колотится так, что кровь стучит в ушах. Она молча кивает и принимается добавлять в смесь пахту, предварительно сняв с нее пленку масла. Это занятие требует сосредоточенности, и Марен слегка успокаивается. Масло она заворачивает в чистую тряпицу, которую Кирстен положила специально для этой цели. От запаха сливок ее рот переполняется слюной. В прошлом году у них не было масла, и Марен соскучилась по его вкусу, густому и мягкому.

Она продолжает добавлять пахту, отмеряя ее по чуть-чуть. И вот все готово, пора месить тесто. Месить долго и тщательно, чтобы оно получилось гладким и однородным. Марен наклоняет миску, чтобы Урса видела, что получилось: плотный холмик, похожий на миниатюрную копию пекарского камня, что нагревается в очаге.

Марен посыпает стол мукой и вручает Урсе тяжелую скалку, вырезанную из гладкого, прохладного камня, к которому не липнет тесто. Потом отрывает кусочек теста размером с хорошую горсть, скатывает его в шар, слегка прибивает сверху и кладет перед Урсой.

– Надо его раскатать в тонкую круглую лепешку.

Урса кивает, но как только она приступает к делу, сразу становится ясно, что она никогда в жизни не пекла лепешки. Ее лепешка даже близко не напоминает круг. Но когда Урса поднимает глаза и смотрит на Марен, ища одобрения – ее лоб испачкан в муке, во взгляде читается немой вопрос, – Марен ободряюще ей улыбается и наблюдает, как Урса осторожно несет лепешку к очагу и роняет на нагретый камень. Лепешка ложится не точно посередине, один край свисает над пламенем, и Марен уже знает, что с этого края хлеб подгорит и сам пропечется неравномерно.

– Долго он будет печься? – спрашивает Урса, глядя в очаг.

– Надо дождаться, когда выпарится вся влага и появится хрустящая корочка. Вы за ним последите?

Дав Урсе задание, Марен берется за скалку. Скалка холодная, тепло от рук Урсы уже испарилось. Марен раскатывает все тесто в аккуратные круглые лепешки. Она управляется со скалкой не так ловко, как мама, но все равно получается очень даже неплохо: лепешки ровные по толщине и пестрые из-за вкраплений укропных семян, как те редкие яйца, которые Марен иной раз находила в расщелинах скал на утесах под домом. После шторма она не спускалась на скалы. Наверное, все-таки надо спуститься проверить – птицы, которых не беспокоили больше года, наверняка успели позабыть об опасности, исходящей от людей.

После нескольких неудачных попыток Урса наконец приноравливается снимать готовый хлеб с камня не слишком рано и не слишком поздно, а именно тогда, когда надо. Они с Марен поймали свой ритм работы, они почти не разговаривают – только обмениваются взглядами и кивками, – и когда последняя лепешка отправляется на камень, Марен, не спрашивая разрешения, берет котелок и кипятит воду для чая. Очаг широкий, вдвое шире обычного – так хотел Даг, – и Марен с Урсой спокойно стоят перед ним вдвоем, плечом к плечу. Когда чай заварен и разлит по чашкам, первые лепешки как раз успевают остыть.

Потыкав в них пальцем, Урса оборачивается к Марен:

– Хорошо получились?

– Есть лишь один способ узнать.

Они садятся за усыпанный мукой стол. Урса берет ту лепешку, которую раскатала сама, и отламывает кусочек. Крошки сыплются ей на колени. Она небрежно смахивает их на пол.

– Чем дольше флатбрёд лежит, тем он вкуснее, – говорит Марен.

– Он уже вкусный. – Урса улыбается Марен, и та улыбается в ответ. – Хлеб – величайшая благодать.

– Что?

– Так всегда говорила Сиф.

– Ваша сестра?

– Служанка. – Урса осекается и краснеет. – Но и подруга тоже. Мою сестру зовут Агнете. – Она моргает длинными светлыми ресницами. – Она сильно болеет.

– Мне очень жаль.

– Она едва не захлебнулась, когда родилась. Врачи говорят, это все потому, что мама рожала Агнете в ванне, и у нее до сих пор вода в легких. Я заботилась о ней с детства.

Марен не знает, что на это ответить. Она отламывает кусочек флатбрёда, аккуратно собирает крошки в ладонь и кладет их на горку муки на столе.

– Доктора говорили, что Агнете не доживет и до года, но теперь ей тринадцать. Когда мы встретимся в следующий раз, она будет уже совсем взрослой.

Они обе молчат, и молчание становится все тяжелее. Урса не доедает отломленный кусочек хлеба, перекладывает его из руки в руку. У нее на лице столько боли, что на это почти неприлично смотреть.

– Мой брат тоже был младше, – наконец произносит Марен. – Младше на год. И все-таки он женился раньше, чем я вышла замуж.

– По крайней мере в этом я опередила сестру. – Урса поднимает глаза и смотрит на Марен. – Наверное, вам очень его не хватает.

Марен молчит, да и что говорить? Она чувствует некое темное дуновение, исходящее от того места перед очагом, где лежал мертвый Эрик с его словно бы светящейся зеленоватой кожей и будто сжимался, усыхал с каждым днем, делаясь все меньше и меньше. Марен не сумела заставить себя прикоснуться к нему. Она не рыдала и не обнимала его, как мама. Хотя пастор в церкви говорил о бессмертных душах, а Дийна с Варром говорили о духах, как только Марен увидела брата мертвым, она вмиг поняла, что его больше нет: ни здесь, в этом мире, ни где-то еще. Осталось лишь тело, пустое, как оленьи туши в кладовке. В нем, в этом теле, не было Эрика. Эрика не было больше нигде. Он не ушел в другой мир, не остался в море, не превратился в кита, не вознесся на небо. Он исчез полностью и навсегда, и Марен не знает, чем ей утешиться.

– Извините, – смущается Урса. – Вечно я говорю что-то не то. Я не умею вести беседы. Мы с Агнете мало общались с другими людьми, только с папой и Сиф.

– Дома мы говорим мало, все больше молчим. Их надо убрать, – Марен указывает глазами на остывающие лепешки. – У вас есть бочки для хлеба?

– Я не знаю. Но, может быть…

Урса смотрит на дверь в кладовую. Там уже нет паутины, но Марен подозревает, что ее просто счистили, а не разорвали, когда открывали дверь.

– Я принесу, – говорит Марен, поднимаясь из-за стола.

Урса тоже встает.

– Я сама. – У нее на лице появляется то же самое упрямство, которое Марен заметила в их первую встречу, когда Урса выходила из шлюпки в своем пышном желтом платье. – Я смогу.

Она подходит ко входу в кладовку и кладет руку на щеколду. Марен видит, как приподнимаются ее плечи, когда она делает глубокий вдох перед тем, как открыть дверь. В кладовой есть небольшое узкое окошко. Свет, проникающий внутрь, пробивается через оленьи туши и подсвечивает тонкие, почти воздушные волоски, выбившиеся из аккуратного пучка на затылке у Урсы.

Она на миг замирает перед распахнутой дверью, а потом решительно заходит внутрь, скрывшись от взгляда Марен. Теперь Марен видит лишь туши мертвых оленей: они легонько качаются на крюках, темно-красные, жилистые, хорошо просоленные. Марен думает, что, наверное, надо бы научить Урсу их разделывать, но лучше все-таки не сегодня. Сегодня еще рановато для этой науки. Из кладовки доносится скрипучий скрежет. Урса выходит, катя перед собой бочку. Она вздрагивает, когда одна из оленьих туш задевает ее по плечу. Ее губы сжаты в тонкую линию. Она закрывает за собой дверь, подкатывает бочку к столу, ставит ее стоймя и кладет руки на крышку.

Они с Марен вдвоем убирают хлеб в бочку. Потом вытирают стол, подметают пол под ним. Марен моет чашки в тазу с серой водой, трет ободок чашки Урсы, пока кожа на кончиках пальцев не сморщивается.

Они вытаскивают камень из очага, помогая себе кочергами.

– Надо, чтобы он остыл, – говорит Марен. – Пусть полежит до завтра.

– Мне потом принести его вам?

– Оставьте себе. И скалку тоже. У нас есть другие.

Урса берет Марен за руку с искренней легкостью, свойственной людям, не стесняющимся в выражении чувств.

– Спасибо.

– Мне необязательно уходить прямо сейчас, – говорит Марен, хотя это неправда. Мама сегодня сама собиралась печь хлеб, и Марен обещала помочь. Но ей так не хочется возвращаться в их крошечный дом, где печаль и молчание сгустились настолько, что стали почти осязаемы. Нет, ей сейчас попросту невозможно уйти: из этого теплого дома, от Урсы, которая держит ее за руку своей мягкой рукой. – Мы можем начать кроить куртку.

– Как же я не подумала?! – Урса всплескивает руками. – Надо вернуть вам вашу!

У Марен есть папина куртка, но соврать будет просто, поскольку она осталась дома.

– Да, мне бы хотелось ее вернуть.

– А ваша мама не будет сердиться, что вас так долго нет? Я могу обойтись и без куртки, я все равно никуда не хожу, только в церковь. До воскресенья наверняка потеплеет.

Марен чувствует, что упускает свой шанс.

– Все-таки мне не хотелось бы оставлять вас без верхней одежды. Швы очень простые, я быстро вас научу. И вдвоем будет быстрее, мы управимся до конца дня.

Почему не сказать просто, что она хочет остаться? Здесь ведь так не говорят. Здесь вообще если и говорят, то не скользят в разговорах туда-сюда, как морские течения, что расходятся и вновь сближаются по велению капризных ветров.

– Я буду рада, если вы сможете задержаться. На самом деле мне бы очень хотелось, чтобы вы остались. Авессалома не будет еще неделю, он уехал в Алту. – Глаза Урсы сияют. – Мы можем сесть у камина, поговорить, пока шьем. Но только если вам хочется. Вы совсем не обязаны…

Марен вновь ощущает, как что-то в ней тянется к Урсе, словно третья, призрачная рука простирается сквозь пространство и пытается ухватиться за Урсу, как утопающий хватается за соломинку.

– Да, – еле слышно говорит она. – Да, я останусь.

22

Они раскладывают шкуры на полу. Марен берет нож и размечает, где резать. Ей надо обхватить Урсу веревкой, чтобы снять с нее мерки, и даже это простое действо вгоняет ее в краску. Пока Марен режет шкуры, Урса наблюдает за ней и, кажется, хочет что-то сказать, но никак не решается.

– А эти встречи по средам происходят каждую неделю?

Марен замирает с ножом в руке.

– Кирстен сказала: «До встречи в среду», – продолжает Урса. Марен уже и не помнит, что говорила Кирстен. Ей кажется, что она приходила давным-давно, в незапамятные времена. – Вы с ней встречаетесь только вдвоем?

– Нет. Нас там много. Мы собираемся в доме у фру Олафсдоттер.

– Это же наша соседка, да? Можно я тоже приду? Мне хотелось бы с кем-нибудь пообщаться не только в церкви.

Марен передергивает плечами.

– Если вы не хотите, чтобы все знали, что вы ходите мне помогать, я ничего никому не скажу. Я могу сделать вид, что мы вообще не знакомы.

Марен понимает, что Урса шутит, но ей все равно очень обидно такое слышать.

– Вы вольны поступать как угодно.

Урса встает и подходит к своему сундучку из вишневого дерева.

– Хотите аниса? – Она открывает маленький мешочек, высыпает себе на ладонь два каких-то семечка и протягивает их Марен. – Нужно положить его на язык и сосать, как леденец. Вкус необычный, но очень приятный.

Она берет одно, кладет его в рот и высовывает язык, чтобы показать Марен.

– Если вам не понравится, можете выплюнуть.

Марен берет семечко с ладони Урсы и осторожно кладет его в рот.

– Вкусно, да?

– Никогда в жизни такого не пробовала. Они из Бергена?

– Из Азии. Мне их подарил капитан Лейфссон. Капитан корабля, который привез нас сюда.

Они вновь принимаются за работу. Марен переносит на стол раскроенные рукава, чтобы уже начать их сшивать. Она пробивает дырочки заостренным гвоздем и показывает Урсе перекрестный стежок, чтобы шов крепче держался.

– Это ведь ничего, что я напросилась на встречу в среду? – говорит Урса. – Может, мне будут не рады? Просто мне так понравилось, что мы сегодня вдвоем, и я не одна… Мне бы хотелось познакомиться с кем-то еще. Особенно если они все такие же добрые, как вы.

Марен сама удивляется тому, как ей больно при мысли, что Урса подружится с кем-то еще. Это какая-то глупая детская ревность, когда ты не хочешь ни с кем делить свою новую подругу. К тому же жене комиссара лучше бы не приходить на деревенские посиделки, где царит настолько непринужденная атмосфера. Марен уверена, что Урса не станет рассказывать о брюках Кирстен, но мало ли что она может услышать.

– Я понимаю, что я здесь чужая. Но мне хотелось бы это исправить.

– Конечно, приходите.

– Может быть, мы пойдем вместе, и вы меня всем представите? В первый раз неловко заявляться без приглашения.

Марен кивает. А что еще ей остается?

– Хорошо, – улыбается Урса, – стало быть, решено. А теперь объясните, где я напортачила. – Она пододвигает к Марен сшитый ею рукав.

Ответ вполне очевиден. Марен помогает Урсе распороть шов и снова показывает ей стежки, уже медленнее, чтобы та запомнила и смогла повторить. Работа идет небыстро, но все же продвигается. К тому времени, когда все закончено, дрова в очаге успевают прогореть дважды. Ночь за окнами так тиха, словно все живое затаило дыхание.

У Урсы нет наперстка, ее большой палец исколот иголкой и кровоточит. Марен думает, что в следующий раз надо будет принести ей кожаный наперсток.

– Теперь примеряйте. – Она подает Урсе куртку, и та просовывает руки в рукава.

– Как я выгляжу? – спрашивает Урса, кружась на месте. – Как женщина из Вардё?

Она совсем не похожа на них, ни на одну из них. У Марен ноет в груди. Она склоняется над столом, чтобы скрыть смущение, собирает обрезки ниток. Урса снимает куртку, вешает ее на крючок у двери, берет с соседнего крючка куртку Марен и отдает ей.

– Спасибо, что одолжили.

Она снова подходит к своему сундучку.

– Вот, это вам.

Она вручает Марен деньги и два зернышка аниса.

Монеты лежат на ладони у Марен, холодные и блестящие.

– Тут слишком много.

– Вы же отдали мне камень и скалку, – говорит Урса, осторожно сгибая пальцы Марен, закрывая ее ладонь, держащую монеты. – И сегодня мы столько всего успели! Гораздо больше, чем я надеялась. Я уже чувствую себя почти настоящей хозяйкой.

– И анис…

– Один на сегодня, один на завтра. Стало быть, до среды?

Марен хочется, чтобы Урса вновь попросила ее остаться, чтобы она встала у двери и не выпускала ее из дома до завтра. Но она открывает дверь, и Марен выходит в туманную, освещенную солнцем ночь.

После сегодняшней встречи с Урсой Марен чувствует себя нужной и даже особенной, какой не чувствовала с того дня, когда Даг, краснея и заикаясь, позвал ее замуж. Даже ее дружба с Кирстен, которой она так дорожит, строится на иных основаниях.

Марен сжимает монеты в ладони. Она в жизни не видела столько денег: в Вардё ими почти не пользуются, здесь налажен взаимный обмен. Она убирает монеты в карман, и они звенят при каждом шаге, словно насмехаясь над нею. Обесценивая то время, которое она провела с Урсой. Превращая его в работу, за которую платят, и которая не предполагает никаких дружеских чувств ни с одной, ни с другой стороны. И все же Марен нужны эти деньги, их с лихвой хватит, чтобы расплатиться с торговцами из Варангера, приезжающими в Вардё каждое лето. К тому же, если бы Марен вернулась с пустыми руками, мама бы этого не поняла и наверняка запретила бы ей ходить к Урсе.

Но послушалась бы ее Марен? Мамино неодобрение вряд ли смогло бы удержать ее вдали от этого дома, вдали от Урсы, которая стала ее первой подругой за многие годы. К тому же Урса не тронута всеми тяготами здешней жизни, даже до шторма ни одна из женщин Вардё не была такой мягкой и нежной, как она.

Впереди уже виден их дом. Его освещенные окна напоминают огни корабля, застывшего в море тумана. Марен вынимает на ощупь три самых мелких, самых тяжелых монетки и кладет их в другой карман, предварительно завернув в тряпицу, чтобы не звенели. Она не знает, какова ценность этих монет, но почему-то ей кажется, что они самые ценные. Наверное, из-за их веса и цвета.

Их она сохранит для себя, для какой-то пока неведомой цели. Может быть, она съездит в Тронхейм, купит хорошей материи, сошьет себе платье того же фасона, как темно-синее платье Урсы, с высоким воротником и кружевными манжетами. Юбка будет не такой пышной, как у Урсы, но Марен все равно будет приятно обзавестись новой одеждой, не обтрепавшейся по подолу и не потертой по швам. Она сжимает монетки в кармане, пока они не нагреваются в ее руке, и смотрит на небо. Солнце, стоящее низко над горизонтом, как будто размыто, его рассеянный свет ускользает от взгляда. Возможно, когда-нибудь Марен накопит достаточно денег, чтобы построить свой собственный дом.

Мама не спит, хлопочет у очага. Пекарский камень стоит среди пламени, словно огромная серая жаба. На скамеечке у камина стынет стопка готовых лепешек флатбрёда, на столе еще остался изрядный кусок теста. Когда Марен входит, мама не оборачивается. После целого дня, проведенного в доме комиссара, собственный дом кажется Марен тесным и душным, и хотя в комнате чисто и пол подметен, в воздухе явственно витает запах, которого она не замечала раньше: запах дыма и немытых волос. Марен тихонько откашливается, ощущая во рту привкус аниса.

– Мама?

Мама прямо руками снимает готовую лепешку с пекарского камня. Лепешка горячая, дымится в руках, но она не торопится переложить ее на скамейку. Укладывает медленно, бережно, словно читает молитву. «Хлеб – величайшая благодать», – думает Марен, наблюдая, как мама берет со стола уже раскатанный кусок теста и кладет его на нагретый камень.

– Извини, что я так припозднилась, – говорит Марен, снимая куртку. Она снова думает об Урсе, и в груди что-то сжимается при одном только воспоминании, как та примеряла куртку, которую они сшили вдвоем; как она радовалась этой куртке, получившейся довольно грубо, но на ней почему-то смотревшейся очень красиво.

Урса не знает, что Марен вышила на изнанке одного рукава две маленькие руны, которым ее научила Дийна. Руны, означающие заботу и защиту от зла. И теперь ей приятно от мысли, что Урса будет носить на руке эти тайные знаки, словно послания, написанные невидимыми чернилами, и они станут незримо касаться ее бледной кожи, ее гладких вен, зеленоватых, как талая вода.

Мама по-прежнему угрюмо молчит, и Марен видит, как напряжены ее плечи. Когда Марен подходит ближе, мама напрягается еще сильнее. Поджав губы, она наклоняется к камню и переворачивает пекущийся флатбрёд. Ее руки настолько привычны к этой работе, что она даже не смотрит на хлеб, а глядит прямо перед собой. Она вся раскраснелась от жара пламени, на лице блестят капельки пота. Болячка в уголке ее рта, похоже, подсохла и начала шелушиться. Марен смотрит на маму и не узнает. Она кажется ей незнакомкой.

– Мама?

Марен протягивает ей монеты, и мама все-таки оборачивается. Скользнув взглядом по руке Марен, она молча кивает на глиняный горшок, в котором хранятся их скудные сбережения, и бусы, подаренные Дийне отцом, когда она выходила замуж за Эрика, и серая жемчужина, которую папа нашел в морской раковине – она стала бы приданым Марен, если бы та вышла замуж за Дага. Марен ссыпает монеты в горшок и идет помогать маме печь хлеб.

Они работают дружно и слаженно, их молчание одновременно и тяжелее, и легче, чем было с Урсой. Они столько раз пекли хлеб вдвоем, что действуют как одно существо с двумя парами рук.

– Ну и какая она из себя? – интересуется мама.

Марен вспоминает мягкие руки Урсы, ее гладкие щеки, едва заметную складочку на подбородке, когда она смущена или впадает в задумчивость. Марен вспоминает ее дыхание, пахнущее анисом. Тем самым анисом, которым она поделилась с ней, как секретом.

– Она совсем не такая, какой могла показаться на первый взгляд.

Мама недоверчиво хмыкает.

– Скоро у тебя будет возможность познакомиться с ней поближе, – говорит Марен, передавая маме последнюю лепешку теста. – Она придет на собрание в среду.

При упоминании о собрании Марен вновь накрывает волна смущения, которое она испытала, когда Урса выказала желание прийти. Их дружба еще слишком новая и ненадежная, еще не укрепившаяся настолько, чтобы Марен была в ней уверена. А вдруг Урса поймет, что выбрала себе далеко не самую хорошую наставницу, и есть другие варианты? Торил – самая искусная швея во всем Вардё, Герда ловчее всех сбивает масло, Кирстен – единственная, кто умеет забивать оленей. Мама лучше готовит, и хлеб у нее получается вкуснее – да и характер у Марен, прямо скажем, не сахар.

– Вот как? – Мама удивленно поднимает брови. – Интересно выходит. И что на это скажет твоя Кирстен?

– При чем здесь Кирстен, и почему она должна что-то сказать?

– Она же любит быть в центре внимания. А в присутствии жены комиссара у нее уже не получится верховодить.

– Она будет не против. Она сама заговорила о встрече в среду.

– Ну, ладно. Посмотрим, – говорит мама и принимается перекладывать остывший флатбрёд в хлебную бочку. Марен спешит ей помочь. Сквозь тонкую стену ей слышно, что маленький Эрик наконец угомонился, и Дийна тихонько поет ему песню на своем языке. Его йойк.

Они с мамой ложатся спать уже под утро. Марен ждет, когда мама уснет, и только тогда достает из кармана отложенные монеты и два зернышка аниса. Прячет их в тайнике в надрезанной подушке. Она специально кладет анис так, чтобы он выпирал из-под наволочки и врезался ей в щеку. Она представляет, что чувствует его запах, идущий сквозь серую ткань. Ей обязательно надо съездить на мелкогорье. Она не меняла вереск в подушке с тех пор, как грянул тот злополучный шторм, и травы сделались жесткими и ломкими, как подгоревший хлеб. Может быть, Урсе тоже захочется съездить. Надо будет ее пригласить.

За стеной поет Дийна, хотя малыш Эрик, наверное, уже проснулся. Марен прижимает ладонь к дощатой стене, закрывает глаза. Она тонет в толще соленой воды, и кит, который пришел за отцом и братом, поднимается из глубины и зовет ее в море.

23

Во вторник мама нагружает Марен работой, но сначала велит сходить к Торил, забрать зимние рубахи, отданные ей в починку. Торил встречает Марен еще нелюбезнее, чем обычно. Она всегда была хмурой и какой-то холодной, неприветливой даже с теми, кого знает всю жизнь, но после шторма носит свое благочестие, как броню, и размахивает своей набожностью, словно мечом. Марен насчитала аж пять крестов, расставленных на полке над очагом, точно только что выкованные клинки. На стенах тоже висят кресты, сплетенные из водорослей и бечевки.

– Это для комиссара Корнета? – спрашивает Марен, кивнув на кресты.

– Для Господа Бога. Он приходит почти каждый день, – говорит Торил.

– Господь Бог?

– Комиссар. – Марен приходится втянуть щеки, чтобы не рассмеяться, глядя на возмущенное лицо Торил. – Но не сегодня. Он сейчас…

– В Алте.

Торил сжимает рубахи с такой силой, что у нее белеют костяшки пальцев.

– Он тебе говорил?

– Торил, ты не единственная, кто что-то знает.

Марен помнит, как Кирстен сбила спесь с Торил, дав ей понять, что она тоже кое-что слышала о губернаторе. Она протягивает руки, чтобы взять рубашки, но Торил их не отдает.

– Он к вам не ходит.

Марен молча пожимает плечами.

– Я знаю, что он к вам не ходит. Он никогда не придет в дом, где живет нечестивая лапландка со своим выродком.

Марен чуть не задыхается от ярости.

– Эрик не выродок. Они были женаты. Ты сама отплясывала на их свадьбе.

– Такого не было и быть не могло, – говорит Торил. – Я никогда не стала бы танцевать на свадьбе, где заключают такой сатанинский союз.

У Марен чешутся руки. Ей хочется расцарапать Торил лицо, вцепиться ей в волосы. Но она лишь вырывает рубашки у Торил из рук.

– Следи за своим языком, Торил Кнудсдоттер.

Потеряв равновесие, Торил пошатывается и задевает плечом ближайшую полку. Плетеные кресты летят на пол. Пока Торил их собирает, Марен разворачивается и уходит с бешено колотящимся сердцем.

На улицах Вардё оживленно, как бывает только в разгаре лета. Женщины сидят во дворах, взбивают масло, чистят рыбу, привезенную из Киберга. Обычно знакомые запахи и гул приглушенных разговоров умиротворяют Марен. Но не сейчас. Она идет прямо к пристройке Дийны и случит в дверь локтем.

Дийна открывает не сразу. Она какая-то бледная, полусонная, губы сжаты в тонкую линию, волосы распущены и висят тонкими сальными сосульками. Марен вспоминает тот день, когда Кирстен отрыла ее из-под снега в ту первую зиму. Комната за спиной Дийны – темная, душная, вся пропахшая скисшим молоком. Марен видно, что Эрик лежит на кровати: крошечная спящая фигурка в гнезде из одеял.

Дийна молча тянется за своими рубашками, но Марен качает головой и жестом приглашает ее выйти наружу. Дийна выходит, тихо прикрыв за собою дверь, и Марен едва сдерживается, чтобы не сказать, что дверь лучше оставить открытой: впустить хоть чуть-чуть свежего воздуха в комнату, где спит ее сын.

– Я ходила к Торил.

– Я уже поняла.

При свете дня видно, как жутко выглядит Дийна. Под глазами мешки, взгляд тусклый, пустой. Если бы Марен не знала, что Дийне неоткуда взять спиртное, она бы решила, что та пьяна.

– Она говорила о тебе. Говорила недоброе.

– И что с того?

– Она сказала, что вы с Эриком не были женаты по-настоящему.

Дийна морщится, словно от боли. Потом сует в рот кончик пряди волос и сжимает его губами.

– Она сама была на нашей свадьбе.

– Она сказала, – Марен понижает голос, чтобы ее не услышала мама, – что это был дьявольский союз.

Дийна пожимает плечами.

– Торил всегда была такой, с самого детства. Однажды она швырнула в меня котелок с кипятком. – Она прикасается к шраму у себя на ключице, участку сморщенной белой кожи, похожей на грубое кружево, и Марен наконец вспоминает, что да, это была Торил. – Мало ли что она там болтает. Мне зачем это знать?

– Но это не просто досужая болтовня, – говорит Марен. – Комиссар ее слушает. Он почти каждый день ходит к ней, чтобы вместе молиться.

Дийна фыркает.

– Так вот чем они занимаются целыми днями!

Марен роняет рубахи на землю, хватает Дийну за плечи – такие худые, что она чувствует пальцами каждую косточку.

– Дийна, я тебя очень прошу. Приходи в воскресенье в церковь. Пусть он увидит твое лицо. Пусть увидит, что ты пришла.

Дийна сбрасывает ее руки, дернув плечами.

– Я дала вам Эрика, и вы с мамой носили его в эту церковь. Тебе этого мало?

– Это нужно не мне, а тебе. – Марен хочется хорошенько ее встряхнуть. – А если тебе все равно, то подумай хотя бы о сыне. Комиссар уже записал, что ты не ходишь в церковь.

– Записал?

– Он все записывает и докладывает губернатору. То, что записано, не забывается. А ты…

– Лапландка? – говорит Дийна, прищурившись.

– Я никогда не сказала бы это слово. Но я тебе говорила, что мне рассказывала Кирстен. В Алте и Киркенесе казнили саамов.

– Они всего лишь заклинали погоду. – По безучастному лицу Дийны пробегает тень грусти. Они ни в чем не виноваты.

– Вот поэтому тебе и надо быть осторожнее. – Марен скрипит зубами. – И сразу после приезда, когда комиссар Корнет в первый раз пришел в церковь, – продолжает она, вдруг кое-что вспомнив, – он говорил, что участвовал в суде над какой-то женщиной. Может быть, он приехал не только для этого, но всякое может случиться. Ты должна пойти в церковь.

– Судя по твоим рассказам, мне лучше не попадаться ему на глаза.

– Но он про тебя знает. Торил назвала твое имя в церкви, и почему-то мне кажется, что она ему о тебе напоминает.

– Все-таки мне надо было посадить язву ей на язык, а не просто грозиться, – говорит Дийна. – Нам всем было бы проще.

Марен уже и забыла об этой угрозе, высказанной в те ужасные первые дни после шторма. Но теперь вспомнила, и ей опять стало дурно.

– Не надо так говорить.

– Почему? Ты тоже думаешь, что я ведьма? – Дийна глядит не мигая.

Марен сжимает кулак с такой силой, что ногти вонзаются в ладонь. Ее досада граничит со злостью.

– Ты не пойдешь в церковь?

Дийна смотрит куда-то вдаль.

– Но тебе все-таки надо почаще выходить из дома, общаться с людьми, – говорит Марен. – Раньше кто-то из нас тебе нравился.

«Раньше ты любила меня», – добавляет она про себя, подбирая с земли рубашки. Дийна просто стоит и смотрит, не пытается ей помочь. Она по-прежнему держит во рту кончик сальной прядки волос, и от этого зрелища к горлу Марен подступает горечь.

– Может быть, ты придешь на собрание в среду? Раньше ты приходила. Торил там не будет, как и большинства церковных кумушек.

– Но твоя мать пойдет. И я думала, вы все теперь стали набожными. – Голос у Дийны сухой и ломкий.

– Ты сама знаешь, что я не такая, – Марен выпрямляется, отдает Дийне ее рубашку и рубашку Эрика. – И Кирстен тоже, и Эдне, и еще многие. Мы не такие.

– Да, – говорит Дийна. – Но я все равно не одна из вас.

В доме тихонько захныкал Эрик.

– Ты придешь на собрание в среду? – спрашивает Марен, но Дийна уже вошла в дом и захлопнула дверь.

Марен уходит не сразу, топчется перед закрытой дверью, нервно переминаясь с ноги на ногу. Ощущение, что они попались в ловушку, становится все сильнее – то самое ощущение, которое появилось у Марен еще тогда, в церкви, когда Торил назвала имя Дийны. После новостей из Алты уже стало ясно, что все очень плохо. Суд не принял во внимание, что здешние моряки издавна обращались к саамам за амулетами на погоду. Кирстен сказала, шаманов приговорили к смерти практически сразу, безо всякого разбирательства.

Марен знает, что Дийна не верит в христианского бога, и что саамы не ходят в церковь, но в нынешнее неспокойное время можно и поступиться своими принципами и притвориться, что веришь. Иногда Марен кажется, что она и сама чуточку притворяется. Ее не покидает пугающее ощущение, что Бог отвратил от нее свой взор, – с той ночи, когда грянул шторм, и с тех пор, как в Вардё появился комиссар Корнет, Марен боится его куда больше Бога.

Мама вынимает кости из просолившейся рыбы. Отбеленные солью, они лежат на столе аккуратными кучками. Потом они их разберут: самые крепкие пустят на швейные иглы и гребни, остальное сварят в бульоне.

– Я слышала, ты говорила с Дийной.

Марен кладет рубашки на полку и подходит к столу, чтобы помочь маме.

– Она не пойдет в церковь.

– Тоже мне новость, – говорит мама, бросив на Марен колючий взгляд. – Зачем ты вообще стала ее уговаривать? – Марен молча берет костяные щипцы, пододвигает к себе рыбу. Ей не хочется вновь поднимать эту тему. Все уже сказано тысячу раз. – А, ясно… Торил?

Марен кивает, и мама цыкает зубом.

– Я говорила Эрику, когда он собрался на ней жениться, что пойдут разговоры. А теперь его нет, и ее некому защитить.

«И ты тоже не делаешь ничего, чтобы ей помочь», – думает Марен, вынимая кости из соленой трески.

– Я пригласила ее на собрание в среду.

Мама приподнимает брови.

– Когда там будет жена комиссара? Думаешь, это разумно?

– Урс… Госпожа Корнет совсем не такая, как комиссар. Все будет хорошо.

– Ну, посмотрим. – В мамином голосе слышится что-то очень похожее на злорадство, и Марен не в первый раз думает, что мамина неприязнь к Дийне уже превращается в лютую ненависть. Если раньше мама переживала, когда Дийна ходила на мелкогорье, то теперь Марен кажется, что мама только обрадуется, если Дийна уйдет навсегда. При условии, что Эрик останется дома.

– К тому же, – говорит мама, притронувшись языком к болячке в уголке рта, – ты знаешь Дийну. Эта упрямица сама и накличет беду на свою голову.

24

Хотя Урса боялась, что не сможет заснуть одна в пустом доме, усталость после столь напряженного дня все-таки взяла свое, и как только за Марен закрылась дверь, Урса без сил упала на постель и провалилась в сон почти мгновенно. Она спала крепко, а наутро проснулась в смятении и с больной головой. Но зато в доме чисто, и новая куртка висит на крючке у двери.

Урса думает надеть ее и пойти прогуляться, может быть, разыскать Марен. В Бергене женщины не ходят по улицам в одиночку – это считается неприличным, – а здесь, в Вардё, в деревне, где почти не осталось мужчин, одинокая прогулка уж точно не повод для сплетен. Но Урса знает дорогу только до церкви, а туда ей не хочется.

Уже в среду, размышляет она, у нее появятся новые знакомые. Может быть, кто-то потом пригласит ее в гости. И она тоже кого-нибудь пригласит. Теперь, когда у нее есть теплая куртка и сапоги, Урса чувствует себя увереннее. Она заваривает себе чай, съедает кусочек флатбрёда, намазав его маслом, которое Марен сняла с пахты. Буквально за день, проведенный с Марен, у Урсы открылись глаза, и если раньше она совершенно не представляла, что надо делать, то теперь знает, что в доме всегда есть работа: сейчас ей нужно подкинуть в огонь дрова и, может быть, испечь свежего хлеба из остатков муки. Когда вернется Авессалом, они съедят его вместе.

Среда наступает так быстро, что Урса не успевает опомниться. Утром она встает рано, тщательно одевается, кипятит воду для чая и вдруг слышит, как открывается дверь. Она оборачивается к двери, решив, что это, наверное, Марен зашла за нею пораньше, чтобы вместе пойти на собрание. Но на пороге стоит Авессалом Корнет.

– Муж, – Урса все-таки заставляет себя улыбнуться. – Ты вернулся так скоро?

– Ветер был против нас, – говорит он, снимая шляпу. – Пришлось изучить ситуацию в Алте прямо из Хамнингберга.

Стало быть, после стольких приготовлений он добрался всего лишь до ближайшей деревни на побережье.

Урса внимательно изучает его лицо, но не замечает никаких признаков гнева или раздражения.

– Ты была в церкви, жена? – спрашивает Авессалом, смерив ее пристальным взглядом с головы до ног.

– Прости, муж, но нет. Я просто хотела принарядиться.

Он удивленно поднимает брови.

– Для кого?

– Позже я собиралась пойти на встречу со здешними женщинами.

Она боялась, что муж этого не одобрит, но он лишь кивает.

– Хорошо. Тебя пригласила Торил Кнудсдоттер?

– Нет, муж.

– Значит, Зигфрид? Они собирались пригласить тебя в гости.

Она качает головой.

– Этих женщин я не знаю.

– Они помогают в церкви. Мы с пастором Куртсоном занимаемся их духовным образованием. – Урса протягивает ему чашку со свежезаваренным чаем. Он берет чашку и хмурится. – Но если они тебя не приглашали, с кем ты сегодня встречаешься?

– С нашей соседкой, фру Олафсдоттер.

Ей не хочется называть имя Марен, и уж тем более – Кирстен.

– Ясно. – Авессалом отпивает чай.

– Что там в Хамнингберге?

Хотя муж не стал возражать, когда Урса сказала ему о встрече с женщинами Вардё, ей все равно хочется поскорее сменить тему.

– Все замечательно. Комиссар из Киберга тоже застрял в Хамнингберге. Комиссар Ларсен. Неплохой человек, хоть и любит бахвалиться. Он пересказал мне все новости от комиссара Моу из Алты. На суде все было ясно как день.

– Ты собирался присутствовать на суде? Кого-то судили? За что?

– Суд уже завершился. Я просто хотел оценить ситуацию. Хотя там у них в тюрьме сидят еще двое лапландцев, и я собираюсь все-таки добраться до Алты, когда ветер будет благоприятный.

– А что сделали эти лапландцы?

– Не важно, что они сделали или не сделали. Важно, кто они такие. Колдуны.

– Колдуны? – Урса безотчетно обнимает себя за плечи.

– Уж будь уверена, – говорит Авессалом. Она видит, что ему льстит ее интерес.

– Как это было доказано?

– Существуют особые испытания. – Авессалом подается вперед через стол, и хотя в его голосе явственно слышится дрожь возбуждения, в нем сквозит и страх тоже. – Наш король Яков Шотландский написал книгу о том, как распознать ведьму или колдуна, но с лапландцами все понятно и так. У них у всех бубны из натянутой кожи. Шаманы бьют в эти бубны, чтобы вызывать демонов. – Авессалом истово крестится, и Урсу пробирает озноб.

– Демонов? Они могут вызывать демонов?

– Как благочестивый священник взывает к Богу, так и нечестивцы взывают к сатанинским силам, – угрюмо произносит Авессалом. – В прежние времена, до указа короля Кристиана, закон не предписывал уничтожать эти поганые инструменты. Моу показал мне один такой бубен, отобранный при аресте. Сжечь его побоялись, чтобы случайно не выпустить заключенное в нем зло.

Урсу опять пробирает озноб.

– Ты думаешь, что такое и вправду возможно?

– Я не думаю, я точно знаю. – Авессалом понижает голос до едва различимого шепота. Он вспоминает что-то такое, что по-настоящему его пугает, и от этого Урсе становится неуютно и очень тревожно. – У нас в Шотландии состоялось немало судов. Вовсе незачем ехать в такую даль, чтобы присутствовать еще на одном, но я подумал, что изучу методы комиссара Моу и смогу почерпнуть для себя что-то полезное. У Ларсена уж точно нечему научиться. – Авессалом откидывается на спинку стула. – Он даже не догадался составить перепись, пока я ему не подсказал.

– Он виделся с губернатором?

– Да, в Алте. – Авессалом снова мрачнеет лицом. – И Ларсен, и многие другие здешние комиссары. Они все давние друзья, старые морские волки.

– Значит, ты удостоился великой чести, муж, – говорит Урса, и он пристально смотрит на нее. – Ведь тебя пригласили из самой Шотландии благодаря только твоим достижениям.

Он слегка расправляет плечи и смотрит на Урсу почти с улыбкой.

– Так и есть, Урсула.

Он допивает чай и поднимается из-за стола, явно воспрянув духом.

– Я иду в церковь. Надеюсь, что твой поход в гости будет приятным, но, жена… – Урса замирает и настороженно смотрит на мужа. – Держи ухо востро. Если услышишь что-то полезное…

Он уходит, так и не договорив, и Урса вновь может дышать. Она правильно сделала, что выказала интерес к его поездке в Алту и к суду над лапландцами, хотя лучше бы ей не знать о таких ужасах. В Бергене все это темное колдовство представлялось далеким и неправдоподобным, но здесь, на самом краю света… Быть может, здесь такое возможно. Урса спешит вымыть чашку Авессалома и заваривает новый чай. Ей не хочется пить из того же чайника, из которого она наливала мужу.

* * *

Марен заходит за ней сразу после полудня, но она не одна, с ней еще двое. Урса знает в лицо маму Марен и приветствует ее, сделав вежливый реверанс, на который та не отвечает. Она вообще как бы не замечает Урсу, смотрит мимо нее куда-то в глубь дома, и ее взгляд исполнен такой неприязни, что Урсе не хочется приглашать ее в гости. Она берет куртку и выходит наружу, прикрыв за собой дверь.

Все трое держат в руках большие свертки из ткани, и в свертке матери Марен Урса узнает тот платок, который она хотела разрезать. Она надеется, что Марен не рассказала ей об этом. Небо над ними синевато-серое, как вчерашний синяк, на фоне этого неба их фигуры кажутся темными, сумрачными.

– Это Дийна, – говорит Марен с видимым напряжением на лице.

Дийна смотрит прямо Урсе в глаза. Она прижимает к себе сверток размером с собственное туловище. У нее широкое лицо и высокие скулы. Урса не видела ее в церкви, но уже поняла, что это та самая саамка, которую Марен пыталась защитить от расспросов Авессалома. Та самая саамка, которая выбила руны у них над дверью.

Она такая же худая, как Марен и ее мама, но ее худоба не производит болезненное впечатление. Ее волосы жесткие с виду, давно не мытые и не чесаные, сбились на кончиках в колтуны. Она легонько качает свой сверток. Только теперь Урса видит, что это ребенок, завернутый в одеяло. Ребенок маленький, но все-таки не настолько, чтобы носить его на руках, как младенца.

– Это Эрик, – говорит Марен. – Сын моего брата.

– И мой тоже, – говорит Дийна с вызовом в голосе.

Между ними тремя явственно чувствуется напряжение, и Урса старается держаться поближе к Марен, благо идти до соседнего дома всего ничего.

Дверь приоткрыта, изнутри доносится приглушенный гул разговоров и теперь уже знакомый запах свежеиспеченного хлеба. Урса даже не успевает собраться с духом. Марен открывает дверь, и они входят в комнату, озаренную желтым светом.

Вдоль стен стоят длинные дощатые скамьи. На них сидят женщины: что-то шьют, разговаривают друг с другом. На стене рядом с камином – узкая полка, на которой стоят какие-то светлые камушки. Стол пододвинут поближе к камину, на столе – хлеб и рыба, кувшины с водой и светлым пивом. Урса думает, что, наверное, надо было принести какое-нибудь угощение с собой, может, лепешки, испеченные вчера.

Гул разговоров стихает не сразу, но постепенно женщины умолкают и глядят на Урсу во все глаза. Она знает их лица, она встречала их в церкви, но не слышала имен. Комната погружается в тишину, и только дети, играющие на полу, продолжают возиться, не обращая внимания на новых гостей. Тишина давит, как в тот первый раз в церкви, Урса смущается, смотрит себе под ноги.

Первой молчание нарушает Кирстен.

– Я же говорила, что она придет. – Она обращается к женщине, сидящей у камина. – Ты теперь небось рада, что поставила новые тарелки.

Женщина поднимается, подходит к Урсе и протягивает ей руку в приветственном жесте. Это фру Олафсдоттер, хозяйка дома.

– Я рада видеть вас у себя, госпожа Корнет.

– Пожалуйста, называйте меня Урсула. У вас очень хороший дом.

– Его построил отец моего мужа. – Фру Олафсдоттер чуть сдвигается вправо, и Урсе почему-то кажется, что она пытается закрыть собой полку рядом с камином.

Марен, стоящая рядом с Урсой, нервно переминается с ноги на ногу, но фру Олафсдоттер смотрит только на Урсу. Смотрит почтительно, чуть ли не благоговейно.

– Спасибо, что вы пришли.

– Это Марен меня пригласила, – говорит Урса, как бы подтверждая, что она не пришла сюда непрошеной гостьей. Фру Олафсдоттер по-прежнему старательно не замечает Марен, и Урса вдруг понимает, что эти двое не ладят друг с другом.

– Я рада, что вы пришли, – повторяет хозяйка дома и указывает на стол. – Пожалуйста, угощайтесь.

– Я бы чего-нибудь выпила, если можно, – говорит Урса, и фру Олафсдоттер берет кувшин, чтобы налить ей попить. Урса пользуется возможностью рассмотреть камни на полках. Кроме камней, в самом центре стоят две фигурки, грубо вырезанные из какого-то светлого материала. Видимо, из кости.

Фру Олафсдоттер выпрямляется и подает Урсе чашку, в которой плещется что-то странное. Какая-то мутная жидкость: не чай, не вода и не что-то крепкое. Урса украдкой принюхивается, не желая обидеть хозяйку.

– Это щавелевая вода, – говорит ей Марен. – Она кисловатая, но мне кажется, вам понравится.

Марен стоит так близко, что Урса чувствует запах ее дыхания, запах аниса. Это придает ей уверенности, и она осторожно делает глоток, стараясь не морщиться. Питье очень кислое, но с приятным сладким послевкусием, как у тех зимних яблок, которые Сиф покупает для рождественского пирога. Агнете их очень любила, вечно таскала с кухни и хрустела, как маленькая лошадка. При воспоминании о сестре у Урсы сжимается сердце. Она ужасно соскучилась.

Фру Олафсдоттер смотрит на нее с волнением, и Урса кивает и просит добавки, хотя к этой щавелевой воде еще надо привыкнуть. Женщины на скамье справа у очага чуть сдвигаются, освобождая место для вновь пришедших. Дийна вполне могла бы разместиться рядом с ними, но, посадив Эрика на пол вместе с другими детьми, она остается стоять у двери. Ее появление произвело на собравшихся точно такое же впечатление, как появление самой Урсы, и хотя Урсе неловко так думать, она все-таки рада, что на нее смотрят не так, как на Дийну: пусть настороженно, но без неприязни.

Разговоры возобновляются, но уже не так громко, как прежде. Женщины беседуют лишь со своими соседками справа и слева, а не кричат через всю комнату. Урса смотрит на Дийну поверх края чашки. Герр Касперсон, папин клерк, какое-то время прожил на Шпицбергене, где служил счетоводом в китобойной конторе. Он рассказывал, что лапландцы все сплошь низкорослые и диковатые с виду, с маленькими зубами, острыми, как иголки; что они носят шарфы из волчьих хвостов и остроконечные шапки. Но Дийна почти ничем не отличается от всех остальных, не считая высоких скул, смуглой кожи и неприязненного отношения к ней со стороны местных женщин. Урса гадает, знает ли Дийна о судах в Алте.

Эрик тоже сидит чуть в сторонке от других детей. Сидит, вытянув ноги перед собой. Он отличается от остальных уже заметнее: его рот слегка приоткрыт, взгляд рассеянный, лицо какое-то вялое, совершенно застывшее. Может быть, он чем-то болен, думает Урса. Агнете в младенчестве тоже слегка отставала от других детей. Но потом, несмотря на телесные недуги, ее разум сделался острым и ясным. Может быть, так же будет и с Эриком.

Марен вынимает из своего свертка большой кусок ткани и иголку с уже вдетой ниткой. Все вокруг что-то шьют, штопают, вышивают. Кирстен принесла сапоги – большие, будто мужские, – они стоят перед ней на низенькой табуретке, и она пришивает к ним меховую опушку. Урса понимает, что ей тоже надо было взять с собой рукоделие.

– Вам нужна помощь? – спрашивает Урса у Марен, и та удивленно глядит на нее. Наверное, вспоминает ее горе-стежки, когда они шили куртку, думает Урса. Но Марен понимает, что Урсе надо чем-то себя занять, и дает ей кусок ткани поменьше, наверное, чехол на подушку, и толстую иглу, которая так и норовит выскользнуть из пальцев.

Урса очень остро осознает, что все украдкой поглядывают на нее, пока она вдевает нитку в иголку, ищет среди лоскутков подходящий, чтобы поставить заплату. Но как только она собирается сделать первый стежок, дверь опять открывается.

Входит какая-то женщина с худым злым лицом, в сопровождении двух детей. Сразу следом за ней входит еще одна женщина, с маленькой девочкой, у которой точно такие же голубые глаза и тонкие губы. Все вмиг умолкают, даже резче, чем когда пришла Урса. Кирстен отодвигает табурет с сапогами и встает, скрестив руки на груди.

– Ты чего здесь забыла?

– Я и не знала, что ты в этом доме хозяйка, Кирстен Сёренсдоттер. – Женщина со злым лицом держит в руках две корзинки, одну из которых протягивает фру Олафсдоттер. – Я пришла не с пустыми руками.

Фру Олафсдоттер не берет у нее подарок. Она словно подхвачена неким невидимым течением: бледная, даже как будто испуганная. Она украдкой бросает взгляд на полку у камина, где стоят камни и маленькие костяные фигурки. Гостья поджимает губы и ставит корзинку на стол. Заметив крестик у нее на шее, Урса понимает, что это одна из тех набожных женщин, с которыми так активно общается ее муж.

– Мы с Зигфрид пришли провести время вместе со всеми. И побеседовать с госпожой Корнет.

Лишь через пару секунд, через пару ударов сердца до Урсы доходит, что госпожа Корнет это она. Она еще не привыкла к этому имени: оно до сих пор кажется ей чужим, неудобным, как швейная игла в неумелых пальцах – и таким же острым.

– Со мной?

– Что тебе от нее надо, Торил?

Марен ерзает на скамье, и Урса замечает откровенную неприязнь у нее на лице.

– Это тебя не касается, – говорит Торил.

Урса прикасается коленом к колену Марен, чтобы ее успокоить.

– Что вам угодно, фру..?

– Кнудсдоттер. – Торил хмурится. – Я думала, что ваш муж рассказал вам обо мне.

– И обо мне, – говорит Зигфрид. – Он хотел, чтобы мы составили вам компанию.

– У нее есть компания, – говорит Кирстен, обводя взглядом комнату.

Остальные женщины настороженно переглядываются, и Урса не понимает, чьего неодобрения они опасаются больше: Кирстен или Торил. Очевидно, что между ними идет борьба за главенство, хотя, с точки зрения Урсы, силы явно не равны. Она сама, не раздумывая, выступила бы за Кирстен.

– Он желает лучшего круга общения для своей жены, – говорит Торил, и Урса чувствует, как ее щеки горят от ярости. Ее разозлило вмешательство Авессалома. Зря она рассказала ему о своих планах. Торил стоит перед Урсой и как будто чего-то ждет. В конце концов мама Марен чуть сдвигается вбок, и Торил ставит на пол свою корзину и садится рядом с Урсой, хотя на скамейке и так уже тесновато.

Фру Олафсдоттер по-прежнему выглядит испуганной и напряженной. Она снова встает так, чтобы загородить собой полку, и Урса замечает, что она ставит на нее кувшин, чтобы закрыть костяные фигурки.

Зигфрид тоже садится и случайно задевает ногой стоящую на полу корзину Торил. Корзина падает на бок, из нее высыпаются кусочки кружева и катушки ниток.

– Извини, я нечаянно. – Зигфрид тянется, чтобы поднять опрокинувшуюся корзину. Торил сердито цокает языком. Несколько женщин поднимаются со своих мест и помогают Торил собрать рассыпавшиеся вещицы. Урса видит, что Кирстен и Марен остались на месте, и поэтому тоже сидит спокойно.

Дийна поднимает с пола игольницу и протягивает ее Торил, но та глядит исподлобья и игольницу не берет.

– Ты мне угрожаешь?

– Угрожаю? – Дийна фыркает и бросает подушечку в корзину.

– Я не забыла, как ты грозилась проткнуть мне язык, – говорит Торил, и по комнате проносится шепоток.

– Торил. – В голосе Кирстен явственно слышится неприязнь. – Она просто хотела помочь.

– Мне не нужна помощь таких, как она, – огрызается Торил.

Урса чувствует, как напрягается Марен. Дийна, кажется, собирается что-то сказать, но лишь поджимает губы, берет Эрика на руки и уходит, не попрощавшись. Дверь захлопывается за ней с громким стуком. Марен вздрагивает и, похоже, хочет броситься следом за Дийной, и Урса уверена, что только ее присутствие рядом заставляет Марен остаться.

Торил тем временем не торопится завести разговор с Урсой. Она просто сидит – как-то уж слишком близко, – штопает что-то из детской одежды. Сразу ясно, что она и вправду искусная швея: стежки ложатся ровно и аккуратно, тонкие пальцы работают быстро и ловко, швы получаются почти незаметными.

– Так что, Урсула, – голос Кирстен гремит, как колокол, в притихшей комнате, – чему вас уже научила Марен? Я вижу, вы сшили красивую куртку из тех шкур, что я принесла.

Марен сидит сгорбившись, втянув голову в плечи. Ей, наверное, неловко, думает Урса, что теперь все узнают об их договоре. Но слово сказано, и его не воротишь.

– Марен – замечательная наставница. Теперь у меня есть запасы флатбрёда, кажется, на годы вперед, и новая куртка.

– Ты сшила куртку? – фыркает Торил.

Она обращается к Марен поверх головы Урсы, которой хочется вжаться в стену и стать невидимкой. Марен не отвечает и продолжает сосредоточенно работать иглой, но Урса видит, что у нее чуть заметно дрожат руки.

– Да, – говорит Урса. – Марен мне помогала. Я не привезла теплых вещей из Бергена.

– Госпожа Корнет, я буду рада помочь вам с любым рукоделием. Это, можно сказать, мое основное занятие. Все в Вардё знают, что я шью хорошо.

Никто не торопится подтвердить ее заявление, и только Зигфрид подобострастно кивает.

– Благодарю, фру Кнудсдоттер, но меня все устраивает и так.

– Пожалуйста, называйте меня Торил. – Она придвигается еще теснее, хотя, казалось бы, куда уж ближе, ее острое колено упирается Урсе в бедро. – Ваш муж считает, что нам с вами надо встречаться почаще. Он считает, что, будучи из Бергена, вы нуждаетесь в более образованных собеседниках. Моя матушка приехала сюда из Тромсё…

– Фру Олафсдоттер сама из Тромсё, – перебивает ее Кирстен. – Если госпоже Корнет будут нужны образованные собеседники, она уж точно не обратится к тебе, Торил. Если только не захочет выучить Библию наизусть.

– Ты так говоришь, словно в этом есть что-то плохое, Кирстен Сёренсдоттер, – раздраженно произносит Торил. – Ты забыла, кто наш комиссар. Он человек набожный и служит Господу так же, как пастор Куртсон. Он хочет, чтобы у его жены была компания получше теперешней, да и куртка получше, чем может пошить Марен Магнусдоттер.

Урса понимает, что ей надо высказаться в защиту Марен, но горло сжимается, и слова не идут с языка. Торил, похоже, справилась с раздражением. Злость в ее голосе снова сменяется приторной сладостью:

– Возможно, вы будете рады компании, раз уж вы целыми днями сидите дома одна. Я знаю, ваш муж много времени проводит в церкви и занят важными государственными делами…

– Мне есть с кем общаться, спасибо, фру Кнудсдоттер.

Урса чувствует, как взгляд Торил буквально пронзает ее насквозь и упирается в Марен, которая до сих пор не сказала ни единого слова в свою защиту.

– Что ж, хорошо, – произносит Торил каким-то странным, надломленным голосом.

– У тебя все, Торил? – говорит Кирстен. – Теперь ты избавишь нас от своей милой компании?

Торил швыряет в корзину свое рукоделие, потом вдруг замирает и принимается перебирать кусочки ткани.

– Кто взял мое кружево? – Она обводит взглядом комнату.

– Кружево? – переспрашивает Кирстен скучающим голосом.

– Это ты? – Торил резко встает и подходит к Кирстен. Их разница в росте так велика, что Торил рядом с Кирстен кажется малым ребенком. – У меня было кружево.

– Зачем бы мне кружево?

Урса сидит, затаив дыхание, но Торил, похоже, решила не затевать ссору.

– Эльсебе, Нильс, мы уходим.

Она подгоняет к двери детей, таких же тихих и аккуратных, как ее стежки. У двери Торил медлит, ждет Зигфрид, которая поспешно увязывает в узелок рукоделие и берет за руку дочь.

– Не думайте, будто я не заметила, что стоит там на полке, фру Олафсдоттер, и кто покинул ваш дом, когда мы вошли. Время такого бесчинства прошло. Комиссар Корнет этого не потерпит. В Алте уже сожгли колдунов…

– Моему мужу, – говорит Урса, с трудом сдерживая раздражение, – совершенно нет дела до того, как соседи содержат свои дома.

Кажется, будто вся комната затаила дыхание. От тишины у Урсы звенит в ушах. Торил, обернувшись к ней, смотрит холодно и надменно. Она чем-то похожа на Сиф, когда та возвращалась из церкви: укрепленная молитвами, твердая духом и гордая своим благочестием.

– Как скажете, госпожа Корнет. Я сообщу вашему мужу, что вы уже выбрали себе компанию.

– Я сама в состоянии ему сообщить.

Сердце Урсы колотится как сумасшедшее. Сожгли колдунов? Авессалом ей об этом не говорил.

Торил оборачивается на пороге и говорит, обращаясь к фру Олафсдоттер:

– Мой подарок уж точно пойдет вам на пользу. – Она резко дергает головой в направлении стола. – Корзинку я заберу позже. Благослови вас Господь.

25

Дверь с громким стуком закрывается за Зигфрид и ее дочкой, и Марен чувствует, что снова может дышать. Кирстен ухает, как сова, хлопнув в ладоши.

– Госпожа Корнет, должна признаться, я не ожидала, что вы дадите ей отпор.

– Я просто сказала, что думала, – говорит Урса, и ее голос тверд, хотя она вся дрожит. Марен хочется ее обнять и укачивать, как ребенка. – Я сама буду решать, с кем мне общаться. Это не ее дело.

– Эти фигурки… – говорит фру Олафсдоттер. Марен кажется, что ее голос похож на изношенную тряпицу. Ее лицо бледное, почти серое. – Я про них и забыла, госпожа Корнет. Это вовсе не… Мне их дали, когда погибли мой муж и сын. Почти у каждой из нас есть такие…

Она смотрит на других женщин, ищет поддержки: все сосредоточенно глядят на свои рукоделия.

– Они совсем ничего не значат. Надо их бросить в огонь и забыть.

Но она не идет к полке, а просто смотрит на Урсу с отчаянием в глазах.

– Это ваш дом, фру Олафсдоттер, и вы сами решаете, как его украшать. Я никогда не позволю себе хозяйничать в чужом доме. Мне самой было бы неприятно, если бы кто-то начал хозяйничать у меня.

– А как же Марен? – говорит Эдне.

Марен бросает на нее колкий взгляд.

– Я просто ей помогаю.

– Кто эта женщина? – спрашивает Урса, и Марен с радостью отмечает, что в ее голосе слышится явственная неприязнь.

– Она помогает пастору Куртсону в церкви, – говорит Кирстен. – И, как я понимаю, теперь еще и шпионит для вашего мужа.

Больше никто, кроме Кирстен, не осмелился бы такое сказать, но Урса смеется, и ее смеху вторят приглушенные смешки, пробежавшие по скамьям. Сердце Марен сжимается от острой ревности.

– Не беспокойтесь о ваших фигурках, фру Олафсдоттер, – говорит Кирстен. – Урсуле они не мешают, и она знает своего мужа уж всяко лучше, чем Торил Кнудсдоттер.

На этот раз Урса не смеется. На ее гладком лбу появляется хмурая складка.

– Что там за подарки? – спрашивает Эдне.

Фру Олафсдоттер не торопится заглянуть в корзинку, и Кирстен сама подходит к столу. Она склоняется над корзиной, фыркает и вынимает крест, скрученный из водорослей и бечевки: точно такой же, как те, что Марен видела в доме Торил.

– Тут их примерно две дюжины. Хватит на всех.

Она бросает крест Марен, и та машинально ловит его на лету. Ловит и сразу же убирает в свой сверток, чтобы как можно быстрее выпустить его из рук. Как и слова Торил, сказанные на прощание, этот крест вовсе не кажется благословением. Скорее угрозой.

Обычно по средам гостьи фру Олафсдоттер засиживаются допоздна, но сегодня у Марен нет ни аппетита, ни желания общаться. Поэтому она сразу кивает, когда Урса, неловко заерзав на месте, наклоняется к ее уху и шепчет:

– Может быть, пойдем домой?

Мама беседует с Эдне, и Марен с Урсой уходят вдвоем. Когда они поднимаются со скамьи, все разговоры вмиг умолкают; когда идут к выходу, их провожает приглушенный шепот. Фру Олафсдоттер садится, сгорбившись, на свое место и смотрит вслед Урсе глазами загнанного зверя.

У двери своего дома Урса нерешительно замирает, напряженно прислушиваясь. Марен тоже прислушивается, слышит раскатистый низкий голос – это наверняка комиссар, – и еще один, женский. Марен хорошо знает этот приторно-сладкий и в то же время надменный тон: Торил. Урса пятится, но ступенька скрипит у нее под ногой, и голоса в доме сразу же умолкают. Раздается грохот тяжелых шагов, дверь открывается, и на пороге стоит комиссар Корнет, мрачный как туча.

– Жена, – говорит он, полностью игнорируя Марен. – Иди в дом.

Урса бледнеет, но расправляет плечи и прежде, чем войти в дом, оборачивается к Марен и говорит ей «спасибо». Комиссар загораживает собою весь дверной проем, Марен не видно, что происходит у него за спиной, но зато хорошо слышно, как Торил кисло приветствует Урсу. Дверь закрывается перед носом у Марен, но она уходит не сразу. Стоит на пороге и ждет. Но что она будет делать? Уж точно не будет ломиться в дом или подслушивать под дверью. Затертые руны над притолокой видны до сих пор, проглядывают из-под краски, как шрамы.

Она могла бы вернуться в дом фру Олафсдоттер, но приход Торил отравил всю радость от сегодняшней встречи. Мама всегда недолюбливала Торил, но в последнее время все переменилось. От Марен не укрылось, с каким удовольствием мама слушала ее едкие речи, и как поспешно сбежала Дийна. Торил всегда была против того, чтобы саамы ходили в деревню, а Кирстен всегда была упрямой и своевольной. Но сейчас их давнее противоборство стало особенно явным. И очень опасным.

Хотя Марен всегда стояла за Кирстен, безрассудство подруги уже начинает ее раздражать. Чего стоил ее приход к Урсе в брюках! Марен до сих пор трясет при одном только воспоминании. Впрочем, Торил об этом не говорила. Наверное, все же не видела. Если бы видела, то уж точно не стала молчать.

Ноги сами несут Марен домой. Погруженная в свои размышления, она идет, не замечая дороги. Мысли путаются в голове, как рыбацкие сети в неумелых руках. Перед тем как уйти, Дийна бросила на нее такой взгляд, что если бы Марен верила россказням церковных кумушек о саамах, она бы решила, что ее прокляли. Но ведь Дийна не думает, будто Марен могла знать, что Торил заявится на собрание?

Все это Марен говорит Дийне через закрытую дверь. Дийна не отвечает. В пристройке полная тишина, даже Эрик не хнычет. Молчание Дийны как глухая стена, она нарастает волной и уносит Марен прочь – все дальше, мимо дома Бора Рагнвальдсона с его прогнившей и обвалившейся крышей и камнями, разбросанными по двору, словно их раскидал разбушевавшийся тролль. Когда-то это был очень хороший дом, но когда герр Рагнвальдсон стал проводить летние месяцы на мелкогорье с саамами, он превратился из места для жизни в место для существования. Марен помнила, как Бор Рагнвальдсон сидел у себя во дворе, в вышитой саамской рубахе и шапке, сидел даже в самую лютую стужу – глаза закрыты, голова склонена набок, – словно прислушивался к чему-то, словно чего-то ждал.

Память бьет, как удар под дых. Марен прижимает к груди кулак. Она не оплакивала герра Рагнвальдсона, хотя все эти месяцы его тело лежало рядом с телами папы и брата. Она не помнит, какие у него были раны, и были ли они вообще. Может быть, это и к лучшему. Марен шепчет молитву ветру, который подталкивает ее в спину, точно настойчивая рука, треплет ей юбки, сдувает волосы на лицо, и Марен приходится наклонить голову и смотреть себе под ноги. Она больше не видит ни разрушенный дом Рагнвальдсона, ни фигуру хозяина, неподвижно сидящую перед домом в ее воспоминаниях.

Миновав пограничную стену, Марен выходит на зеленую заболоченную пустошь. Как быстро природа избавляется от людского присутствия: уже в двух шагах от края деревни кажется, будто здесь никогда не ступала нога человека. Словно ты забрела в страну троллей. Когда они с Эриком были детьми, они устраивали охоту на троллей под предлогом, что идут собирать белый донник, иногда росший на пустошах: мама его кипятила, пока листья не размягчались и не начинали сочиться молочно-белой жидкостью, лучшим средством от вызванных недоеданием резей в желудке. Они с Эриком обшаривали всю пустошь, весь здешний мох и низкую траву, искали следы, и круги из камней, и маленькие дверцы в кочках и валунах. Они говорили друг с другом загадками, многозначительно не завершая фразы. Они пугали друг друга, что если случайно наступят на древнюю могилу, то будут прокляты и почти сразу умрут. Они теряли друг друга в тумане, что иногда поднимался от моря на мыс.

Марен помнит, как однажды она оказалась среди тумана и брата не было рядом, и ее поглотила тяжелая серая мгла, и жуткий холод пробрал до костей. Ей надо было остановиться, лечь на землю, свернуться калачиком для тепла, но она продолжала идти вперед, пока ей не стало казаться, что она миновала границу между мирами. Она застыла на месте, обмирая от ужаса, а когда туман рассеялся – так же внезапно, как птичья стая взмывает ввысь, – она поняла, что стоит в одном шаге от крутого обрыва, а внизу, в шестидесяти футах под ней, море бьется о скалы. Эрик подбежал к ней, выкрикивая ее имя. Он все сделал правильно. Именно так, как должна была сделать Марен: оставаться на месте и ждать, пока туман не развеется. Щеки брата блестели от слез и размазанных соплей. Марен толкнула его и обозвала трусишкой. Словно ей самой не было страшно, словно сердце не билось в ее груди испуганной птицей. Она часто бывала грубой с братом, о чем теперь горько жалеет: о своей детской бездумной черствости или, еще того хуже, о тех разах, когда она обижала его нарочно.

Ноги сами привели Марен к обрыву. Сегодня тумана не будет. Небо ясное и как будто хрустящее, жемчужно-серое, а это означает, что ночью все покроется инеем, хотя до зимы еще далеко. Марен подходит к краю обрыва. Настолько близко, насколько хватает смелости. Иногда, в тот жуткий год, первый год после шторма, когда боль в сердце была такой острой, что Марен казалось, будто она ходит с ножом в груди, она приходила сюда и подолгу стояла на самом краю, так что носки ее башмаков свешивались над обрывом, и всякий резкий порыв ветра мог бы запросто сбросить ее на скалы. Это было бы быстро, уж точно быстрее, чем движение лезвия или отвар белладонны. Мыс не виден из деревни, и течение, даже самой студеной зимой не дающее замерзать узенькому проливу, сразу же унесло бы ее тело в открытое море. В Вардё все говорили, что им повезло: если бы шторм разыгрался с этой стороны острова, тела погибших мужчин не вернулись бы никогда.

Когда Марен стояла на краю обрыва, это был одновременно и вызов, и смиренная покорность судьбе. Она ждала, как ждал Бор Рагнвальдсон. Ждала разрешения свыше вернуться домой и жить своей жизнью, хотя временами не понимала зачем. У нее почти ничего не осталось. Ничего, ради чего стоит жить. Но теперь все изменилось; кое-что произошло, и все стало иным. Марен это чувствует, знает. Так же точно, как знает, что за зимой следует лето. Теперь у нее что-то есть… кто-то есть.

У нее под ногами крошечные желтые цветы на тонких жестких стебельках. Марен срывает один для папы, один для Эрика, и еще один, третий. Этот последний она подносит к губам, а потом раскрывает ладонь, чтобы ветер унес подношение в море.

* * *

Всю неделю Марен боится, что к ней придут и сообщат, что ее помощь больше не требуется, что теперь ее место в доме комиссара заняла Торил. Кроме этого ей приходится переживать из-за все нарастающей неприязни между мамой и Дийной. В пятницу они крупно поссорились из-за того, что Эрик до сих пор плохо ходит и совсем не говорит. Дело чуть не дошло до драки, и Марен схватила Эрика и утащила его на улицу. Они десять раз обошли вокруг дома герра Рагнвальдсона и вернулись домой лишь тогда, когда все успокоилось.

Но к Марен никто не приходит, никто не стучит в ее дверь, и в воскресенье, хотя в церкви Урса ни на шаг не отходит от мужа, и Торил с Зигфрид приветствуют ее, называя по имени, Урса ищет глазами Марен. И после проповеди, пока комиссар занят беседой с пастором, она подходит и говорит:

– Я жду вас завтра. Вы же придете?

От волнения Марен теряет дар речи.

– Он обычно уходит из дома совсем рано утром. – Урса легонько касается руки Марен, и та замечает синяк у нее на запястье. Урса видит, куда смотрит Марен, и тут же убирает руку, одергивает рукав и присоединяется к мужу, который все еще беседует с пастором. Все происходит так быстро, что Марен сама не уверена, точно ли ей не почудилось.

На следующий день она стучит в дверь Урсы, держа под мышкой свою ткацкую раму. Урса ей открывает, они в доме только вдвоем, и Марен прямо физически ощущает, как слабеет в груди тугой узел тревоги. Сегодня она учит Урсу ткать, и на это уходит весь день. Урса работает медленно, высунув от усердия язык, и постоянно ошибается. Они то беседуют, то подолгу молчат, но это хорошее, легкое молчание, и каждый раз, когда их руки случайно соприкасаются, Марен чувствует себя рыхлой, как сотканная Урсой ткань.

– А что хотела Торил? – спрашивает Марен.

Прикусив кончик языка, Урса хмурится, глядя на ткацкий станок с таким видом, будто он ее предал.

– На собрании в среду она потеряла какое-то кружево. Она сказала, что хочет позаимствовать у меня то, которое мне дала Кирстен. Но мне показалось, она решила, что Кирстен его украла.

Марен замирает с челноком в руке.

– Она так сказала прямо при Авессаломе?

Урса кивает, по-прежнему глядя на ткацкую раму.

– Но вы не волнуйтесь, я сразу ее осадила. Мне очень неловко, что Авессалом повел себя с вами так грубо.

– Я не в обиде. – Ничего другого Марен и не ожидала. – Она рассказала ему о фигурках?

– Может быть, – говорит Урса. – Он был недоволен, когда узнал, что на собрании была Дийна. Я сказала Авессалому, что это обычные женские посиделки за рукоделием, и никакого вреда в этом нет. – Она кладет ткацкую раму на стол и вздыхает, то ли из-за своей неспособности справиться с этим хитрым приспособлением, то ли из-за Торил, которая всюду сует свой нос. – И еще я сказала, что Торил нельзя отрывать от изучения слова Божьего, которое она несет остальным, исполняя тем самым свой христианский долг. Было бы несправедливо, если бы она посвящала все свое время лишь мне одной. Зато без вас, – говорит она с хитрой, озорной улыбкой, – все остальные вполне обойдутся. И вы берете недорого. И, может быть, мы сумеем спасти вашу душу от вечных мук, на которые вас обрекает житье под одной крышей с лапландкой.

В устах Урсы это обидное слово звучит особенно грубо, но Марен так нравится все остальное из сказанного, что ей даже не хочется возмущаться.

– К тому же он согласился, что теперь вы должны приходить дважды в неделю. Чем чаще вы будете бывать у нас, вдали от дурного влияния, тем лучше. Вы согласны?

Марен улыбается так широко, что у нее начинает болеть лицо, сухая кожа трескается на губах, но когда Урса тянется к ткацкой раме, ее рукав задирается, и Марен вновь видит синяк у нее на запястье: темный, как пятно грязи.

– Что это? Откуда?

Урса смотрит на свою руку так, словно она ей не принадлежит.

– Это так, пустяки. – Она смущается под пристальным взглядом Марен. – Авессалом. Иногда он не рассчитывает свою силу.

– Это не из-за Торил, не из-за меня?

– Нет, – говорит Урса, залившись краской. – Это было не в гневе.

– Он не должен вас трогать, – говорит Марен, вдруг все понимая. Внутри клокочет горячая ярость, темная и пугающая.

– Разве жена не обязана подчиняться, когда муж желает ее потрогать?

Марен густо краснеет от такой откровенности.

– Об этом я ничего не знаю.

– До шторма вы не были замужем?

Марен не хочется призывать воспоминания о Даге. Сейчас не время. Она качает головой.

– Нет.

* * *

С этого дня Марен ходит к Урсе два раза в неделю, по понедельникам и четвергам, и каждый раз смотрит, не появились ли еще синяки. Их больше нет. Она представляет себе бледное тело Урсы, скрытое под одеждой. Может быть, синяки где-то там, где она их не видит.

По средам Урса ходит на встречи у фру Олафсдоттер. К ней уже все привыкли, ее присутствие не вызывает такого волнения, как в первый раз. Марен замечает, что фру Олафсдоттер убрала с полки костяные фигурки и рунные камни и поставила вместо них крест, принесенный Торил, но теперь их собрания не так многолюдны, как прежде. Торил с Зигфрид больше ни разу не приходили. Эдне тоже не ходит, а еще через пару недель перестает приходить мама Марен.

– Торил устраивает собрание у себя дома, – говорит мама. – Придет комиссар, будет с нами молиться. Тебе тоже стоит пойти, Марен. Его жена точно пойдет.

Но Марен знает, что Урса не пойдет к Торил. Они с Урсой вместе пойдут к фру Олафсдоттер, где Кирстен правит бал и отпускает грубые шутки насчет церковных кумушек, и Марен пытается не думать о том, что эти кумушки говорят между собой об их собственной компании. Урса, кажется, не замечает этого разделения или, быть может, считает, что это ее не касается. При посторонних она не говорит ничего плохого о Торил, но частенько ругает ее в разговорах с Марен наедине, и Марен уже давно подозревает, что свои настоящие мысли Урса доверяет лишь ей одной.

Помощь дважды в неделю – многовато для дома из одной комнаты, и для семьи из двух человек. Марен сама создает почти столько же беспорядка, сколько потом устраняет. Урса потихонечку учится всему, что положено знать настоящей хозяйке. По сути, Марен ей уже не нужна, но Урса не говорит, что она может больше не приходить. Они вдвоем разделывают целую оленью тушу и готовят жаркое с морошкой, которое чуть пригорает, потому что Урса передержала его на огне, и они с Марен тратят не один час, чтобы оттереть котелки песком. Марен учит Урсу загребать жар в камине, чтобы утром пробить корочку над углями и почти мгновенно раздуть огонь.

Не считая уже поблекшего синяка на запястье у Урсы, присутствие Авессалома в доме не ощущается: Марен видит его только в церкви. Урса почти ничего о нем не говорит, лишь однажды вскользь упоминает, что он досадует из-за того, что из Вардёхюса по-прежнему нет вестей, и Марен ее не расспрашивает, потому что не хочет ничего знать. Она меняет белье на постели и помогает со стиркой, и поэтому знает, что кровь у Урсы идет регулярно, а значит, можно надеяться, что они с мужем делят постель не так уж и часто, хотя кровать в доме только одна, и нет никаких дополнительных топчанов, где мог бы спать крупный мужчина.

Бывая у Урсы, Марен представляет, что в этом доме живут не комиссар с женой – и даже не она, Марен, с Дагом, как должно было сложиться в той, несбывшейся жизни, – нет, она представляет, что здесь живут они с Урсой, только вдвоем. Она знает, что это опасные мысли – неподобающие, неприемлемые, – но все равно предается безумным мечтам. Так проходит целый месяц, и Марен с Урсой все больше и больше времени проводят вместе и засиживаются допоздна долгими светлыми вечерами, если Авессалома нет дома. Бывает, что он уезжает на несколько дней, в Алту или куда-то еще. Марен неважно, куда он поехал, лишь бы не возвращался как можно дольше. А лучше бы не возвращался вообще.

В такие вечера они с Урсой часто ходят гулять по деревне, когда почти все остальные сидят по домам или уже легли спать. Расстояние между ними ощущается тянущей болью, словно в сердце Марен вонзился крючок. Они рассказывают друг другу о своем детстве. Теперь Марен знает, что семья Урсы когда-то была богатой, но обеднела, и каждый раз, когда Урса упоминает об Агнете, от нее веет печалью, как стужей. Марен рассказывает, как они с братом Эриком охотились на троллей, и Урса звонко смеется.

Марен водит Урсу на мыс, наблюдает, как нежная кожа у нее на шее меняет цвет под тусклым светом ночного солнца, как ее пышное платье развевается на ветру и плотно льнет к телу: как это было в тот день на пристани, когда Марен впервые увидела Урсу и сочла ее дурочкой, каковой мама считает ее до сих пор.

Урса рассказывает Марен о черной скале на краю света.

– Капитан Лейфссон, капитан «Петрсболли», того корабля, что привез нас сюда… он уверен, что море не обрывается в бездну. И что, может, нет никакой черной скалы. – Она смотрит на Марен сияющими глазами. – Но я верю, что скала есть. И мечтаю когда-нибудь ее увидеть.

Марен хочется обнять Урсу, но не легонько – не так, как они обнимаются каждый раз, когда Марен приходит или уходит. Она хочет прижаться к Урсе всем телом, точно так же, как к ней прижимался Даг, когда они с ним оставались наедине.

Иногда эти мысли приходят к Марен по ночам и отзываются глухой пульсацией в животе, и ей приходится сдерживать свои руки, чтобы не трогать себя, где нельзя. Это очень непросто, даже при том, что мама спит рядом, и почти каждую ночь Марен снятся гладкие губы, шепчущие ее имя, иногда голосом Дага, но чаще – голосом Урсы, чье лицо прижимается к ее лицу, чьи мягкие руки скользят по ее выпирающим острым ребрам.

Ей кажется, что она умело скрывает свои чувства от мира, почти не упоминает об Урсе в разговорах с мамой, и еще меньше – с Дийной, которая наверняка что-то поймет по ее голосу или лицу.

Но прежде всего Марен хранит свою тайну от Урсы, понимая, насколько нелепы и странны ее чувства к ней. Она не молится, чтобы это прошло. Она вообще перестала молиться о чем бы то ни было: молится только за папу и Эрика в церкви по воскресеньям. Эта тайна ее не гнетет, не терзает ее изнутри. Наоборот, Марен кажется, что она стала сильнее и лучше. Не какой-то особенной, нет, но все равно лучше, чем прежде. Она даже в мыслях не говорит себе, что любит Урсу, но знает, что никогда в жизни не испытывала ничего ближе к любви, чем то чувство, которое в ней разбудила Урса. Лелея в себе это чувство, она ощущает себя такой же смелой и дерзкой, как Кирстен в мужских брюках, и упивается им в полной мере, хотя понимает, что это опасно и безрассудно.

26

Письмо от губернатора приходит почти через четыре месяца после их прибытия в Вардё. Вся жизнь Урсы размечена вехами-днями. Есть хорошие дни: дни с Марен, – и все остальные, когда ей приходится как-то существовать без нее. Теперь, когда муж требует своего в постели, Урса уносится мыслями к Марен. С Марен ей никогда не бывает страшно, даже когда они ходят на мыс, где всегда сильный ветер, а земля под ногами – топкая, зыбкая, ненадежная, и Урса всегда спотыкается и хватается за Марен, задыхаясь от смеха, и Марен держит ее крепко-крепко, и не дает ей упасть, в то время как муж сжимает ее запястья, оставляя на них синяки.

Он уже не так яростен по ночам, не так груб, но все равно ничего приятного в этом нет. Пока все происходит, он не издает никаких звуков, и Урса часто задумывается, что для него это тоже обязанность – долг, требующий исполнения, – и, наверное, для них обоих было бы лучше, если бы она наконец забеременела, и тогда, может быть, все закончится.

Она пытается представить, как изменится ее жизнь с рождением ребенка, но это так непонятно и так далеко: какая-то совершенно другая жизнь, в другом времени и пространстве. Точно таким же далеким и непонятным ей казался Вардё до приезда сюда. Она, конечно, привыкнет, как привыкла к Вардё, и Марен будет ей помогать, так что, наверное, все не так уж и страшно, но при одной только мысли о ребенке, распирающем ей живот, Урсе становится дурно, и тошнота подступает к горлу.

Она плохо себе представляет, как рождаются дети. Она знает только, что это больно и страшно. На памяти Урсы мама рожала не раз, и из всех ее будущих сестер или братьев живой родилась только Агнете. Но даже живые младенцы приходят в мир с болью и кровью. Урсе хочется обсудить это с Марен, хотя она опасается заводить разговор, памятуя реакцию Марен на ее синяки. Впрочем, Марен не будет стыдиться. Марен совсем не ханжа. Она наверняка что-то знает, может быть, она даже видела, как Дийна произвела на свет Эрика, просто у них всегда есть другие, более важные темы для разговоров, и даже когда они просто молчат вдвоем, это молчание так уютно, что Урсе не хочется его нарушать.

Марен не говорила, был ли у нее жених. Урса даже не знает, хочет ли Марен замуж. В Бергене старые девы были диковинкой, как, впрочем, и молодые вдовы. В гавани Вардё бывают мужчины, в основном рыбаки и торговцы пушниной: продают свой улов, покупают оленьи шкуры, пережидают в заливе шквалистый ветер. Но они не заходят в деревню, всегда остаются на пристани, иногда так и вовсе не сходят на берег, и Кирстен спускается к ним на причал. Конечно, все знают, что здесь приключилось, размышляет Урса. Может быть, этот остров считается проклятым, и тени мертвых мужчин, утонувших во время шторма, отваживают живых.

Авессалом наверняка слышал, что говорят о Вардё. Он уже не раз ездил в Алту и по возвращении рассказывал Урсе о судах и об арестах саамов – похоже, они происходят все чаще и чаще. Но теперь Урса знает, что «арест» означает «сожжение», и не выспрашивает подробности. Иногда она почти забывает, что за пределами острова есть большой мир, особенно в серые, хмурые дни, когда Вардё затягивает туманом, и им с Марен приходится ходить по мысу, держась за руки, чтобы друг друга не потерять. Здесь вообще странно, даже в ясные дни. Леса нет и в помине, все кусты высотой Урсе по пояс, и даже теперь, когда солнце круглые сутки не заходит за горизонт, по вечерам все равно так прохладно, что без куртки не выйдешь из дома.

Впрочем, лето уже на исходе. Скоро наступит зима. Урса даже не представляет, насколько она будет лютой, эта северная зима, хотя по мере того, как дни становятся короче, холод вгрызается в ее суставы так глубоко, что ей кажется, будто они скрипят при каждом движении. В Бергене они закрывали полдома на зиму, а оставшуюся половину прогревали настолько, что Урса с Агнете могли бы ходить по дому в одних тонких ночных рубашках, если бы Сиф им позволила. А здесь, в Вардё, похоже, придется всю зиму носить теплую куртку, не снимая ее даже дома. Даже в постели с мужем.

От папы и от сестры нет никаких известий. Наверное, надо послать им письмо, вложить в него сушеный вереск, сорванный на мысе, может быть, даже отправить в подарок что-нибудь из своих незатейливых домотканых изделий, попросить Авессалома написать пару строк от ее имени… но она не торопится всем этим заняться. Они так долго не виделись, что ей почти хочется позабыть лица родных, позабыть, как сестра засыпала, свернувшись калачиком, у нее под боком – острые коленки Агнете так больно вонзались ей спину, что удивительно, как не оставляли синяков, – ей почти хочется позабыть, как им ежедневно меняли постель, как на обед подавали сыры и мясо, которое ей не приходилось собственноручно срезать с мертвой туши. Урса очень скучает по своей жизни в Бергене, которая теперь представляется невероятной и нереальной, как раньше ей представлялся невероятным пейзаж без деревьев.

Авессалом постоянно кому-то пишет, видимо, губернатору и другим комиссарам, но ответные письма приходят нечасто, и когда муж врывается в дом, размахивая листом бумаги, Урсе даже и в голову не приходит, что это может быть приглашение.

– Губернатор Каннингем приехал! – Авессалом прячет довольную улыбку, его черные глаза победно сверкают. – Он уже в Вардёхюсе, и нас приглашают отужинать в крепости.

Авессалом говорит, что после ужина они заночуют в гостях. В таких случаях принято оставаться на ночь, хотя от деревни до крепости не больше мили. У Урсы нет легкой дорожной сумки, только ее сундучок из вишневого дерева и большой короб для одежды, поэтому ее нарядное платье, нижние юбки и свежую смену белья придется сложить в сумку мужа. При одной только мысли, что его вещи будут касаться ее вещей, Урсу начинает подташнивать. Дождавшись, когда он уйдет в церковь, она бежит к дому Марен.

Марен рывком открывает дверь, вся какая-то дерганая и злая. Но ее лицо сразу смягчается, когда она видит, кто стоит на крыльце.

– Слава Богу. А то я уже собиралась свернуть матери шею. Пойдем погуляем?

Урса качает головой, хотя с радостью пошла бы на прогулку с Марен.

– Я зашла на минутку. Просто, чтобы сказать, что губернатор приехал в крепость и пригласил нас на ужин. С ночевкой.

Марен изумленно глядит на нее.

– Зачем с ночевкой? Ведь крепость совсем близко.

– Да, – говорит Урса. – Но Авессалом считает, что так принято. Он очень доволен.

По лицу Марен пробегает тень, как бывает всегда, когда Урса упоминает о муже.

– Ясно. Ты сообщишь мне, когда вернешься?

Урса кивает.

– Конечно.

Марен оглядывается на дверь, и Урса говорит:

– А ты все же сходи погуляй. Тебе будет полезно. – Она выразительно смотрит на дверь, из-за которой доносятся раздраженные крики. – Чтобы и вправду не случилось убийства.

На губах Марен мелькает легкая тень улыбки. Ее глаза цвета моря остаются непроницаемыми.

– До свидания, – говорит она.

– До свидания.

* * *

Следующим утром Авессалом подгоняет Урсу, заставляет собраться пораньше, велит надеть сапоги, чтобы не испачкать туфли в дорожной грязи. Но как только они выходят на улицу, до них доносятся звуки, которых Урса не слыхала с тех пор, как уехала из Бергена: стук лошадиных копыт, скрип колес экипажа. Авессалом говорит с ликованием в голосе:

– Теперь у нас все будет, Урсула.

Она возвращается в дом, чтобы переобуться обратно в туфли. Лошади, запряженные в экипаж, кажутся заморенными голодом. Идут, пошатываясь в своей сбруе. Их наверняка привезли по морю, и путешествие не пошло им на пользу. Но карета довольно приличная, даже с крышей. Все соседки повыходили на улицу и теперь наблюдают, как Авессалом помогает Урсе сесть в экипаж. Урса украдкой оглядывается, ищет глазами Марен. Ей хочется, чтобы подруга это видела, и потом они вместе посмеялись бы над нелепой поездкой: зачем было присылать карету, когда до крепости всего миля?! Но Марен нигде нет. Зато есть Торил – смотрит, злобно сверкая глазами, – и фру Олафсдоттер, которая лишь мельком взглянула на происходящее и уже возвращается в дом.

Как только они выезжают за пределы деревни, впереди уже виднеется крепость: поросший зеленым мхом земляной вал и серая каменная громада на плоской, безликой равнине. Ничего примечательного, если по правде, хотя капитан Лейфссон рассказывал Урсе, что когда-то за Вардёхюс шли бои между Новгородом и Норвегией – Данией. За эту землю сражались, и, собственно, потому король и назначил сюда своего губернатора.

– Если бы не рыболовство и китобойный промысел, никто бы не стал так держаться за этот остров, – говорил капитан Лейфссон. – Но кто контролирует Вардёхюс, тот контролирует и проход через Баренцево море, а летом тут можно сделать хорошие деньги. Тысячи скиллингов. Каждое лето.

Про себя Урса думает, что эта крепость совсем не похожа на богатое место. Впрочем, губернатор только что прибыл.

Поездка закончилась, толком и не начавшись. Губернатор не вышел их встретить, и хотя Авессалом не произносит ни слова, Урса ощущает его досаду, что накрывает ее, словно тень грозовых туч. Вблизи стало видно, что вал все-таки не земляной. Он сложен из тех же серых камней, что и крепостные стены. Марен ни разу не приводила сюда Урсу во время их долгих прогулок, и Урса вдруг понимает, что эта крепость по-настоящему ее пугает. Она старается унять дрожь, когда они проезжают сквозь узкие ворота, которые охраняют два стражника. За прошедшие пару минут Урса видела больше мужчин, чем за последние несколько месяцев. Карета катится по мосту над пустым рвом. Мостовая из каменных плит влажно блестит, хотя дождя не было уже два дня. Урсе приходится взять мужа под руку, чтобы не поскользнуться на мокрых камнях.

В стену врезана высокая дверь, держащаяся на широких металлических петлях. Окошко в ней забрано решеткой, сквозь которую стражник долго рассматривает гостей. Наконец дверь открывается, Авессалом с Урсой входят во внутренний двор, и засов громко лязгает у них за спиной. Урса испуганно вздрагивает.

– Ощущения, как в тюрьме, – говорит она.

– Это и есть тюрьма, – отвечает Авессалом.

Урса представляла себе замок иначе. Внутри расположено несколько отдельно стоящих построек, как бы лепящихся к крепостным стенам. Авессалом указывает на одно из строений, обращается к стражнику за подтверждением:

– Это тюрьма, да?

Стражник коротко кивает.

– Ведьмина яма.

– Есть заключенные? Колдуны?

Урса с любопытством рассматривает постройку. Она никогда раньше не видела тюрьму. Само здание – длинное, низкое. С решетками на узких высоких окнах.

Стражник снова кивает и передергивает плечами. Он отвечает на грубом английском, которым владеют многие моряки.

– Двое. Шаманы. Лапландцы из Варангера.

– На них можно взглянуть? – Голос Авессалома звенит от волнения.

Стражник указывает кивком на самое большое здание.

– Губернатор Кёнинг желает побеседовать с вами наедине, после чего всех пригласят на ужин. Господин губернатор любит, когда все идет четко по расписанию. – Стражник расправляет плечи. – Он был капитаном нашего флота. Выгнал пиратов со Шпицбергена.

– Мы с ним переписывались, – сухо отвечает Авессалом. – Я знаю.

Стражник почтительно кивает, и Урсе вспоминается Марен. Как она вся сжимается, стараясь казаться меньше, в присутствии Авессалома.

Стражник сопровождает их к входу в главное здание. Оно выше всех остальных и построено в стиле, не знакомом Урсе: фасад широкий, крыльцо прямо по центру. Само здание каменное, как и крепостная стена, но с деревянными выступами над окнами и резными фронтонами под самой крышей. Стражник не стучит в дверь, просто ее открывает и впускает гостей в просторный коридор. У Урсы нет ощущения, что хозяева въехали в замок буквально на днях. Ковер под ногами, с ярким желтым узором на розовом фоне, обезоруживающе мягкий.

Стражник провожает их в комнату слева от входа, где в камине потрескивает огонь, а на низеньком столике из темного дерева выставлен фарфоровый чайный сервиз. Обои в комнате потемнели от копоти, на окнах висят тяжелые плотные шторы, перехваченные ярко-красными лентами, совершенно не сочетающимися с ковром и со всей обстановкой. Рядом с заварочным чайником на столе стоит ваза с пятью веточками сирени.

– Пожалуйста, ждите здесь.

Стражник выходит, бесшумно закрыв за собою дверь. Мягкая мебель обита материей тех же цветов, что и ковер, но ткань повыцвела и местами протерлась настолько, что, когда Урса присаживается в кресло, из прорех в подлокотниках выпирает набивка. Само кресло жесткое, словно церковная скамья.

Урса присматривается к сирени, стоящей в вазе. Цветы бумажные, не живые. Теперь она видит, что воды в вазе нет и что в складках искусственных лепестков собралась пыль. Но ей все равно радостно видеть эти цветы – маленький штрих, создающий домашний уют.

Авессалом не садится, не предлагает Урсе налить чаю. Ей хочется пить, у нее пересохло в горле от вечно соленого морского воздуха, но она тоже молчит и наблюдает, как муж ходит из угла в угол. Широкие полы его длинного черного сюртука поднимают ветерок, от которого пламя в камине заметно подрагивает каждый раз, когда он проходит мимо.

Он нервничает, понимает Урса и пытается придумать, что можно сказать, чтобы его успокоить, но, кажется, это умение ей недоступно. Ее мама могла остудить пыл отца одним только прикосновением к его запястью, одним тихим вздохом. Папа склонялся к ней, как тростник клонится под ветром, и угрюмые складки у него на лбу тут же разглаживались. Авессалом замечает, что Урса на него смотрит, хмурится и отворачивается.

Открывается дверь. Урса поспешно встает, но это всего лишь тот же стражник.

– Прошу прощения, комиссар Корнет. У губернатора внезапно возникло неотложное дело, и он примет вас позже. Может быть, – говорит он, заметив нетронутый чай, – предложить вам печенья, пока вы ждете?

– Не надо, – отвечает Авессалом, стиснув челюсти под аккуратно подстриженной бородой.

– Госпожа Корнет? – стражник смотрит на Урсу.

Ее рот наполняется слюной при одной только мысли о сладком печенье, может быть, даже на сливочном масле, с сушеной смородиной…

– Спасибо, нам ничего не нужно. – Авессалом строго глядит на нее.

Стражник уходит, дверь закрывается.

Их молчание с мужем, думает Урса, совсем не такое уютное, как молчание с Марен. Авессалом садится и наливает им обоим по чашке светлого чая, от которого пахнет мокрой древесиной и чем-то похожим на лекарскую микстуру. Урса пьет маленькими глотками – чай уже успел остыть. Авессалом так пристально смотрит на дверь, словно пытается силой воли призвать губернатора. Урса думает о колдунах в тюрьме. Как их назвал стражник? Шаманы. Авессалом ерзает в кресле, отпивает чай, морщится, ставит чашку на стол.

– Тебе нравится это пойло?

Он говорит по-норвежски, его акцент уже не такой явный. Когда он обращается к Урсе на ее родном языке, ее тело всегда отзывается паникой: сердце колотится, как сумасшедшее, ладони потеют. Урса ставит чашку на стол, чтобы она не звенела о блюдце в дрожащих руках. «Успокойся», – говорит она себе. «Успокойся».

– Хороший чай.

– Зачем ты так делаешь? – Откинувшись на спинку кресла, Авессалом смотрит прямо на Урсу. Она внутренне ежится. Лучше бы он продолжал сверлить взглядом дверь. – Если тебе что-то не нравится, просто оставь это.

В его голосе слышится явное неодобрение. Она не знает, что надо сделать, чтобы ему угодить. Она всегда не такая, какой надо быть. Урса берет чашку и допивает свой чай.

– Мне нравится.

Авессалом снова смотрит на дверь. Сидит, скрестив руки на груди. Так проходит, наверное, еще полчаса – в комнате нет часов, – затем дверь опять открывается. На этот раз входит не стражник, а какая-то женщина в сопровождении мальчика-слуги.

– Комиссар Корнет, я Кристин Каннингем. – Они оба встают, и госпожа Каннингем коротко им кивает. – Прошу простить моего мужа. Проблемы с налогом, как я понимаю. Впрочем, все как обычно. – В ее голосе слышится легкий, почти незаметный акцент. «Кажется, датский», – думает Урса. Как у герра Бреклы, бывшего папиного партнера. У госпожи Каннингем большие глаза и густые прямые ресницы. Она пристально смотрит на Урсу.

– Вы, должно быть, красавица-жена из Бергена. – Она протягивает Урсе обе руки, и та прикасается к ним, смущенная и одновременно польщенная такой фамильярностью. – Прошу прощения, я не знаю вашего имени.

– Урсула, госпожа Каннингем. Урсула Корнет.

– И вправду красавица, – улыбается Кристин. В ней есть что-то теплое, материнское, хотя ей вряд ли больше тридцати. Она носит белый чепец вроде тех, что носила Сиф, но ее чепец украшен тонким белым кружевом, накрахмален до хруста и сдвинут к затылку, так что видны темные волосы, аккуратно разделенные на пробор.

– Вы сделали замечательный выбор, комиссар. – Она оборачивается к мальчику. – Олаф проводит вас в кабинет Джона. А мы… – Берет Урсу под руку. – Мы пойдем в кухню. Там гораздо уютнее.

Они все вместе выходят в коридор. Слуга ведет Авессалома направо, а Кристин с Урсой спускаются по маленькой лесенке в квадратную комнату, ненамного меньше гостиной. Две женщины, чистящие морковь, на миг отрываются от работы. Над огнем в очаге бурлит рагу в большом котле. В кухне пахнет сытной горячей едой.

Кристин переходит на норвежский язык, ее акцент становится заметнее. Урса мысленно вздыхает с облегчением, что ей не придется говорить на датском, который она знает плохо, только из коротких бесед с папиным клерком.

– Я очень рада видеть вас у себя. Многие комиссары несут еще и церковную службу и не торопятся брать себе жен, либо они слишком старые, либо живут далеко.

Кристин усаживает Урсу на скамью у очага. Одна из кухарок подает им чай и – у Урсы тихонько урчит в животе – тарелку с круглым румяным печеньем.

– Если вы не возражаете, я это сниму, – говорит Кристин, снимая чепец. Ее волосы собраны на затылке в аккуратный узел. – Я ношу его только в верхних покоях. Мы уже начали обустраивать замок, но здесь пока все равно мрачновато, вы не находите?

Урса решает, что лучше не говорить правду.

– Тут очень уютно, госпожа Каннингем.

Кристин машет рукой, изображая шутливую снисходительность.

– Пожалуйста, называйте меня Кристин. – Она пододвигает тарелку поближе к Урсе. – Угощайтесь имбирным печеньем. Да, я знаю, его пекут на Рождество, но здесь такие холода, что Рождество можно справлять даже летом. Это мое любимое лакомство, а у Джона немалый запас имбиря. От знакомых купцов из Бергена. – При упоминании о родном городе у Урсы сжимается сердце. – Хотя любые запасы рано или поздно подходят к концу. Вы привезли с собой пряности? Нет? Очень жаль. – Она тоже берет печенье и критически рассматривает со всех сторон. – Слегка подгорело. Фанне, впредь надо быть повнимательнее.

Но Урса чувствует вкус имбиря, чувствует терпкую сладость на языке, и даже чуть горьковатое послевкусие не портит ей удовольствия.

– Расскажите-ка мне о себе. И о муже, конечно. Красавец-мужчина, как многие шотландцы, пусть и слегка… – Кристин морщит нос и издает тоненький, звонкий смешок. От этого смеха у Урсы сводит зубы. – Вы такая красавица! Где он вас нашел?

– В Бергене.

– Да, в Бергене, я знаю. Но где именно? Как?

Урса рассказывает об их первой встрече.

– Он вам рассказывал, как устроена здешняя жизнь на севере? – продолжает расспросы Кристин.

Урса качает головой.

– Мне кажется, он сам почти ничего не знал.

Кристин вздыхает. Вздох получается театральный, как у Агнете, когда она падает на постель, прижимая ладонь ко лбу.

– А ведь я не раз говорила Джону, чтобы он предупреждал всех заранее. Но он старый моряк, он к такому привычен. Вы слышали о Шпицбергене? Впрочем, это неважно. Даже если и слышали, он все равно вам расскажет за ужином.

Ее темные глаза блестят, но в них нет злости. Странно встретить такую женщину в столь суровом месте. Она милая, чуточку взбалмошная, и в то же время благоразумная и проницательная. Как раз такая женщина могла бы быть гостьей на званом обеде в их доме в Бергене, могла бы стать близкой подругой мамы.

– И Джон, на минуточку, фаворит короля. Если король отправляет в такие места фаворитов, даже страшно представить, куда он отправит врагов!

Урса замечает, как переглядываются служанки. Они явно не одобряют таких речей.

– Давно вы приехали в Вардёхюс? – спрашивает она, чуть осмелев в этой теплой уютной кухне, где нет мужчин. Во рту по-прежнему сладко после съеденного печенья. – Мы не видели, как вы прибыли в замок.

– Мы приехали две недели назад, – говорит Кристин. – Вы удивлены?

Урса надеется, что ее муж не узнает, что между прибытием губернатора и приглашением в замок прошло столько времени.

– Удивлена только тому, что дом так хорошо обустроен.

– Замок, – поправляет ее Кристин, даже чуть резковато. – Так его называет король. Крепость Вардёхюс. – Она смотрит куда-то вдаль. «Она какая-то странная», – думает Урса. В ее радушной веселости есть что-то слишком уж нарочитое, и глаза у нее чересчур ярко блестят. – Мы венчались в Копенгагене. Капитан корабля! Я думала…

Урса все понимает. Она тоже думала, что все будет иначе. Ей хочется протянуть руки к Кристин, как та протянула к ней руки в гостиной. Сверху доносятся звуки мужских голосов, и Кристин легонько дергает головой, словно очнувшись от грез.

– Уже скоро ужин. – Она встает, расправляет темные юбки. – Мне нужно кое-что спросить у Джона.

Они поднимаются по лесенке, и Урса видит, что входная дверь уже закрыта. В коридоре стоят ее муж и какой-то мужчина. Видимо, это и есть губернатор. Он лет на десять старше Авессалома, с обветренным, как у капитана Лейфссона, лицом и густой бородой. Увидев Урсу, он расплывается в широкой улыбке.

– Вы, должно быть, Урсула. – Он говорит по-норвежски вообще без акцента. Авессалом не смотрит на женщин, он смотрит на губернатора. Смотрит очень внимательно. Урса предполагает, что муж не знает о двухнедельной задержке с приглашением в замок. – Очень рад познакомиться. – Губернатор переходит на английский: – Скажите мне, вы поете?

– Пою?

Авессалом издает глуповатый смешок. Это так на него непохоже, что Урса даже немного теряется и изумленно глядит на мужа. Но он по-прежнему смотрит на губернатора, который по-свойски хлопает его по плечу.

– Впрочем, это неважно. Пора готовиться к ужину. Мы садимся за стол ровно в семь вечера, как это было заведено у нас на «Каттене». На моем втором корабле. Как раз на нем я ходил к Шпицбергену. Привычка – вторая натура, да? Фанне проводит вас в вашу комнату.

Фанне с каменным лицом провожает Авессалома и Урсу наверх. Их комната располагается прямо над гостиной в передней части дома. Здесь тоже все блеклое и с претензией на утонченность, хотя пахнет не очень приятно: закрытым, давно позабытым подвалом и еще чем-то сальным и приторным вроде прогорклого жира на донышке недомытой кастрюли.

От этой комнаты до их дома в Вардё – всего миля, но Урсе кажется, будто она перенеслась в другой мир. Здесь даже есть зеркало на комоде. Урса уже очень давно не видела своего отражения, разве что в темных окнах, и теперь с удивлением замечает, что лицо у нее похудело, а на щеках и носу появились веснушки, которые Сиф назвала бы крестьянскими. Изменилось и выражение лица: между бровями появилась крошечная складка. Урса пытается ее разгладить, но морщинка не исчезает, еле заметная, как слабый шепот.

Платье Урсы повесили на стул, чтобы оно проветрилось. Дорожная сумка Авессалома разобрана и стоит на комоде пустая. Их вещи разложили по ящикам, и Урсе становится неприятно при мысли, что кто-то чужой трогал ее исподнее, видел пятна, которые ей не удалось отстирать. Раньше она воспринимала как должное, что в доме есть слуги, и досадовала, когда папа рассчитал их всех, оставив одну Сиф, но теперь она считает иначе. Нехорошо, когда кто-то чужой трогает твои вещи, видит твое грязное белье, твой беспорядок, твои изъяны.

Авессалом доволен и счастлив, может быть, даже немного пьян. Он сидит на кровати, держит в руках лист бумаги, перевязанный зеленой лентой с восковой печатью.

– Стало быть, ты доволен встречей с губернатором?

– Он показал мне мою цель, жена. Это поистине великий человек.

– Я за тебя рада.

Авессалом встает и делает то, чего она уж никак от него не ожидала. Он берет ее за подбородок, приподнимает ее лицо и целует в губы – нежно и целомудренно.

– Бог направляет меня, Урсула. Теперь я в этом уверен.

Она дожидается, когда он отвернется, чтобы украдкой вытереть рот. Но она по-прежнему ощущает, как его борода щекотала ей кожу, как его большой палец мягко давил ей на подбородок.

Это было так нежно, что ей хочется плакать.

27

В углу их комнаты стоит ширма, расписанная черными птицами и покрытая толстым слоем блестящего лака. Авессалом начинает расстегивать рубашку. Урса берет свое платье и скрывается за перегородкой. Зеркало и яркое освещение в комнате разбередили в ней мысли о собственной внешности, о которой она даже думать забыла в последние месяцы. Она глядит на свое смутное отражение в лакированной стенке. Хотя Авессалом совсем рядом, она раздевается догола и разглядывает себя: свою грудь и соски, похожие на две темных дыры, кустик светлых волос между ног, свой пухлый живот, разве что чуточку похудевший после отъезда из Бергена.

Ощущения странные, даже слегка жутковатые: будто видишь призрака. Урса быстро переодевается, выходит из-за ширмы и снова встает перед зеркалом. Она пытается уложить волосы в узел, как у Кристин. Шпильки больно царапают кожу.

Они с мужем спускаются вниз. Из кухни выходит хозяйка в темно-желтом бархатном платье, отливающем золотом в свете масляных ламп. Она с одобрением кивает на прическу Урсы и прикасается к своим собственным волосам. Дает понять, что старания Урсы не прошли незамеченными.

– Прошу прощения за запах, – говорит она, провожая гостей в столовую. – Муж принимает налоги от русских китами. Ворвань, масло. – Она морщит нос. – Пахнут они далеко не розами.

Так вот откуда идет этот сальный, прогорклый дух. В желудке у Урсы ворочается подгоревшее имбирное печенье. В Бергене есть мастерские, где топят жир. Чтобы перебить запах, там жгут гвоздику.

– Это хорошая сделка, – говорит губернатор Каннингем, выходя в коридор, видимо, из своего кабинета. На нем черный камзол с гофрированным круглым воротником. Ворот, кажется, тесноват. Урса наблюдает, как адамово яблоко губернатора с натугой выходит из-под него и опять опускается вниз. – Цены растут непрестанно. С тех пор, как закрылись русские каналы.

– Ты сам их и закрыл, – говорит Кристин.

– О том и речь. – Он открывает дверь и первым заходит в столовую, сделав знак, чтобы гости следовали за ним. – Прошу к столу.

Комната обита деревянными панелями, такими свежими, что они еще пахнут лесом. За огромным столом без труда разместилось бы человек десять. На столе горят свечи в высоких подсвечниках, и Урса рада, что здесь нет масляных ламп. Ей нравится свет свечей, такой добрый и ласковый, он омывает ее, и разглаживает кожу на ее сухих руках, и даже суровые черты мужа кажутся мягче в этом трепетном свете.

Урса украдкой разглядывает накрытый стол. Тарелки из тонкого фарфора. Столовые приборы, разложенные в два ряда. Квадратная буханка ржаного хлеба, рядом с ней – большой нож.

Губернатор садится во главе стола, спиной к окну, не закрытому шторами. Темнота сочится в комнату, огибает пятна свечного света. Женщины садятся бок о бок, напротив Авессалома.

Входит Фанне с подносом. На нем – бутылка из синего стекла и четыре бокала, наполовину наполненные какой-то прозрачной жидкостью, от которой исходит резкий травяной запах. Фанне ставит бутылку на стол рядом с хозяином дома.

– Аквавит, – говорит губернатор Каннингем. – Обычно его пьют после ужина, но у нас на «Каттене» было принято употреблять по стаканчику до еды. Так сказать, для возбуждения аппетита. Skol![1]

Он поднимает бокал и осушает его до дна. Авессалом повторяет за ним и начинает кашлять. Губернатор Каннингем стучит ему по спине. Урса смотрит на Кристин, ища подсказки, но бокал Кристин уже пуст. Урса отпивает глоточек и морщится. Аквавит обжигает ей горло.

Рядом с Авессаломом – два пустых стула.

– Мы ожидаем кого-то еще? – интересуется он, и Урса явственно слышит разочарование в голосе мужа. Возможно, губернатор Каннингем тоже его уловил.

– Должен быть комиссар Моу из Алты. – Губернатор берет нож и принимается резать хлеб. – Как я понимаю, вы с ним знакомы? И герр Аборсен, богатый торговец из Бергена. – Он кивает Урсе. – Я подумал, что вы захотите послушать последние городские сплетни.

Урса вежливо кивает в ответ. Она не слышала сплетен, даже когда жила в Бергене. Им с Агнете, конечно, было интересно, что происходит в городе, но когда умерла мама, у отца не было средств, чтобы нанять им компаньонку для выхода в свет, и они почти постоянно сидели дома, наедине со своими фантазиями и домыслами.

– Они едут из Алты и, видимо, задержались в дороге. Начнем без них. – Каннингем наливает еще аквавита, на этот раз только себе и Авессалому.

– Скажите, Урсула, – говорит Кристин, легонько коснувшись руки Урсы. – Из какой вы семьи? Чем занимается ваш отец?

– Он судовладелец. В основном возит лес. Из Кристиании.

– Стало быть, дуб, – перебивает ее Каннингем. – «Каттен» был из сосны. Легче, быстрее.

Кристин продолжает расспрашивать Урсу, не обращая внимания на реплику мужа.

– У вас есть братья и сестры?

Урса чувствует горечь во рту и отпивает еще глоточек аквавита, чтобы ее смыть. Сейчас она даже рада тому, как крепкий напиток обжигает ей горло и наполняет желудок огнем.

– Есть сестра.

Кристин молчит, словно ждет продолжения, и Урса называет имя:

– Агнете.

– Она калека, – говорит Авессалом. Урса вздрагивает. – У нее что-то с ногой. И с легкими тоже.

– Она очень умная, смышленая девочка, – говорит Урса. – Сейчас ей тринадцать, почти четырнадцать.

– Такая разница в возрасте, – задумчиво произносит Кристин.

Опять входит Фанне и ставит в центре стола тарелку с чем-то серебристым и желеобразным. Когда она выходит из комнаты, Каннингем провожает ее глазами.

– Почему ваша матушка так долго ждала?

Урса украдкой глядит на мужа. Но он смотрит куда-то вдаль поверх ее плеча. Ему неинтересно происходящее за столом, если только к нему не обращается губернатор.

– Насколько я знаю, она несколько раз теряла детей.

– Среди них были мальчики? – спрашивает Каннингем, потянувшись к блюду с серебристой селедкой.

– Я не знаю, – говорит Урса.

Это так странно: обсуждать мамины неудачные роды в компании почти незнакомых людей. Но она совершенно не представляет, как уйти от этого разговора.

– Как она отнеслась к вашему переезду сюда? – Губернатор размазывает по куску хлеба селедку, разминая ее вилкой в блестящую кашу.

Урса чувствует тошноту.

– Она умерла, – говорит Авессалом, но не для того, чтобы помочь Урсе. А лишь для того, чтобы принять участие в разговоре.

– Примите мои соболезнования, – говорит Кристин и тянется к блюду в центре стола. – Хотите селедки?

Урса берет самый маленький кусочек. Желе сочится сквозь зубчики вилки и растекается по куску хлеба. Все жуют. Фанне приносит блюдце с нарезанным кольцами луком.

– В следующий раз подавай лук вместе с рыбой, – говорит Кристин.

Фанне молча кивает, обходит всех с бутылкой какой-то жидкости медового цвета и наливает каждому по большому бокалу, хотя аквавит все еще стоит на столе. Авессалом даже не притронулся к своему второму бокалу.

– Ваш муж рассказал мне о своих подозрениях относительно Вардё, – говорит Каннингем с полным ртом. – А каково ваше мнение?

– Мое мнение? – удивляется Урса.

– О здешних женщинах. – Губернатор глотает, его адамово яблоко снова с натугой выходит из-под рифленого воротника. – Женщины все подмечают и видят то, чего не видим мы, да, дорогая?

– И даже то, чего вам не хочется, чтобы мы замечали, – говорит Кристин, повысив голос, когда Фанне выходит, и губернатор вновь провожает ее глазами.

– Мне кажется, что они… – Урса умолкает и пытается подобрать правильные слова.

– Не пытайтесь быть слишком тактичной, госпожа Корнет. Я достаточно повидал женщин Финнмарка и знаю, что они жесткой породы, но женщины Вардё… это особый случай. Даже по здешним меркам. После шторма… Вы, я уверен, рассказали супруге о шторме. – Последняя реплика адресована Авессалому, и Урса вновь чувствует себя неловко. Муж никогда ничего ей не рассказывает.

Все, что Урса знает о шторме, она почерпнула из разговоров с капитаном Лейфссоном и Марен, когда та говорила об отце и брате.

– В Киберге были погибшие, были вдовы. Они потом заново вышли замуж. Здесь, на Вардё, ударило посерьезнее. Но здешние женщины… – Каннингем жует и качает головой. – Примерно через полгода после того шторма я получил письмо от их пастора. Пастор Куртсон… Кстати, что вы о нем скажете?

Авессалом пожимает широкими плечами.

– Он человек добросердечный, но слабый.

Каннингем кивает, отрезает еще кусок хлеба.

– Он писал мне, что здешние женщины собирались сами рыбачить в море. Можете себе представить?

– На самом деле, могу, – говорит Кристин. – Здешние женщины это особая порода. Они пашут землю, ухаживают за скотом.

– Как любая крестьянка в любой деревне, – говорит Каннингем. – Но чтобы женщины ходили в море?! Это просто немыслимо.

Спор между супругами идет как по накатанной колее, словно уже не впервые.

– А что еще им было делать? – говорит Кристин. – Умирать с голоду?

– Я обеспечил их пропитанием.

– Каким образом?

– Я послал денег в Киберг, чтобы им привезли рыбы и зерна.

– Тебя здесь не было, – говорит Кристин. – Ты уверен, что помощь до них дошла?

– Мне не надо все время сидеть в Вардёхюсе, чтобы исполнять свой губернаторский долг. – Каннингем повышает голос. – Никто не посмел бы ослушаться моих приказов. Женщине не место в рыбацкой лодке. К тому же… – Он откусывает еще кусок хлеба и продолжает с набитым ртом, пристально глядя на Урсу: – Это был не обычный шторм.

Ее сердце колотится, как сумасшедшее. Краем глаза она замечает, что Авессалом весь подался вперед, положив локти на стол.

– Вы уверены? – говорит он, и его дыхание как будто сбивается.

Каннингем отвечает Авессалому, но смотрит при этом на Урсу:

– Да, я уверен. Почти всю жизнь я провел в море. Я знаю, что может твориться с погодой, а что с ней твориться не может. Сорок рыбаков разом? И все погибли мгновенно? – Он качает головой. – Так не бывает. А когда ваш супруг рассказал мне о рунах… – Он быстро глотает и осеняет себя крестным знамением. Авессалом тоже крестится, следуя его примеру, и взгляд Каннингема наконец отрывается от Урсы и обращается к ее мужу. Урса украдкой переводит дух. – Теперь вам понятно, почему я назначил в Вардё именно вас? Мы уже развернули работу в Алте и Киркенесе, но здесь…

Урса ждет, что он скажет дальше, но фраза так и остается незавершенной. Открывается дверь, входит Фанне. Она несет большой лакированный поднос. На подносе – пять мисок с дымящимся мясным рагу.

– Комиссар Моу приехал, господин губернатор. Он умывается перед ужином.

Она ставит миски на стол перед каждым из едоков, и одну – перед свободным местом рядом с Авессаломом. Никто не приступает к горячему, все дожидаются комиссара Моу. У Урсы урчит в животе. Наконец припозднившийся гость входит в столовую.

– Прошу прощения, губернатор Кёнинг, – говорит он по-норвежски. – Переправа была не из легких. Ждали, когда улягутся волны, а они поднялись еще пуще. Даниэль не решился сесть на корабль и уехал Хамнингберг… Вы же знаете этих бергенских неженок. – Он подмигивает Авессалому, который глядит на него совершенно пустыми глазами.

Урса украдкой разглядывает вновь пришедшего. У него усы, как у папы. Они заметно всклокочены, что подтверждает его слова о трудной морской переправе. Он, должно быть, почти одних лет с губернатором и ростом не выше самой Урсы.

– Приятно видеть вас снова, комиссар Корнет, – говорит комиссар Моу по-английски и кланяется Авессалому, который сдержанно кланяется в ответ. – А это, как я понимаю, ваша очаровательная жена.

Урсе трудно представить, чтобы Авессалом называл ее очаровательной, когда рассказывал о ней знакомым. Если вообще что-то рассказывал.

– Комиссар.

– Пожалуйста, называйте меня просто Моу. Ну-с, – говорит он, окинув взглядом накрытый стол. – Что тут у нас?

28

Мужчины беседуют в полный голос, их всего трое, а кажется, что целый десяток. Кристин почти ничего не ест, лишь понемногу цедит медовуху и прислушивается к разговору мужчин. Потом наклоняется к Урсе и шепчет:

– Ваш муж не говорит по-норвежски.

– Чуть-чуть говорит. Пастор учит его норвежскому.

– Почему пастор, а не вы сами?

– Ему вряд ли понравится, если я стану чему-то его учить.

Кристин кивает, и Урса знает, что она все понимает. Может быть, даже больше, чем она ей открыла.

– Скажите мне, только честно. Как там в деревне? Муж рассказал мне достаточно, чтобы отбить все желание туда идти.

– Там не так уж и плохо.

– Вы не боитесь?

– Чего мне бояться?

– Корнет писал нам о рунах, о каких-то шаманских фигурках. То есть он писал мужу, но Джон часто читает мне письма вслух. Ему нужна публика.

Урса кладет в рот кусочек куропатки.

– Я не боюсь. А вы не боитесь жить так близко от тюрьмы?

– Ах да. – Кристин отпивает еще медовухи, но ее голос остается спокойным и трезвым. Может быть, здесь это ключ к выживанию: упиваться хмельными напитками и не думать вообще ни о чем. – Лапландцы. Муж уделяет им самое пристальное внимание.

– Дело всей моей жизни, – говорит губернатор. Урса вздрагивает. Она не думала, что их разговор с Кристин слушает кто-то еще. – Причина, по которой я здесь. Мой предшественник не преуспел…

– Кофоид? – уточняет Моу. – Знал его еще мальчишкой. История скверная, да.

– Что с ним случилось? – спрашивает Урса.

– Пострадал от лапландцев, – говорит губернатор, враз помрачнев. – Они его прокляли. Говорят, он усох, как растение, с корнем вырванное из земли. Буквально за одну ночь.

Комиссар Моу истово крестится.

– Я лично присутствовал при сожжении Олсона. Он был их главарем. Когда он горел, дым был черным, как адское пламя.

Урса кладет вилку на стол, но все остальные продолжают жевать как ни в чем не бывало.

– Были другие улики? До Кофоида? – спрашивает Авессалом.

– О да, – произносит Моу мрачным голосом. – В деревнях гибла скотина. Сначала грешили на волков, а потом Олсон сознался. Девицы беременели без мужей. И все мы, кто присутствовал при его казни, слегли с лихорадкой на несколько дней. У меня было чувство, будто все легкие забиты дымом.

За столом воцаряется глухое молчание. Урсу тошнит, желудок горит от аквавита. Она отпивает еще глоток.

– У вас в тюрьме два колдуна, – говорит Авессалом, обращаясь к Каннингему. – В чем их обвиняют?

– Ветроткачество, – говорит Каннингем, и Урса не может сдержать нервный смешок. Все остальные сурово глядят на нее. Она не может сказать этим людям, что ей вспомнилось, как Марен учила ее ткать, и что в ее первом творении оставались такие большие зазоры, что в них можно было просунуть пальцы, Марен так и сделала, а потом со смехом сказала, что если бы это был парус, лодка бы точно не сдвинулась с места.

– Прошу прощения, – говорит Урса, смутившись. – Просто я никогда раньше не слышала о чем-то подобном.

– Это совсем не смешно, – говорит губернатор Каннингем, и Урса чувствует себя ребенком, которого отчитали за шалость. – Управление погодой всегда было их главным оружием. Вам бы следовало это знать, раз вы живете в Вардё.

– Может быть, мне это странно, потому что в Бергене нет ведьм.

– Может быть, – говорит Каннингем очень серьезно, стиснув руку на подлокотнике кресла. – Хотя рядом с Бергеном вроде бы есть ведьмин холм. Да, Моу?

– Да, есть такой. Людерхурн, если не ошибаюсь.

– Я о нем читал, – кивает Авессалом. – Там встречались Сторбарн и Андерсон, готовили заговор против Церкви.

– Я тебе говорил, Моу! Он свое дело знает. Мы, шотландцы, такие. – Каннингем поднимает бокал и тянется чокнуться с Авессаломом. – Но эти проклятые колдуны обычно скрываются от правосудия, рыщут на краю света. Как я вам и говорил. Да, Авессалом? – Каннингем подается вперед. – Писал в письмах. Свет свечи не доходит до темных углов. Мы здесь для того, чтобы зажечь больше свечей, высветить зло в темноте и предать его очистительному огню. Выжечь пламенем Божьей любви.

Его глаза блестят в мягком свете свечей. Он обращается к Авессалому, но смотрит на Урсу. Он похож на одержимого, и Урсе становится страшно. Почему-то ей кажется, что сейчас он набросится на нее, схватит за горло и станет душить. Но он лишь откидывается на спинку кресла и делает знак жене, чтобы она подлила ему аквавита.

Больше никто, кроме Урсы, кажется, не замечает, что они сидят в одной комнате с диким медведем.

– Вот почему король выбрал на эту должность меня, а не кого-то из ваших. – Он кивает Моу. – В Шотландии мы навели порядок, но справедливости ради скажу, что там нет лапландцев и их поганого влияния. Я понимаю, что тут будет очень непросто, особенно после вашего последнего письма, Авессалом. Эта лапландка, эти мерзкие идолы…

Урсу пробивает озноб. Торил все-таки не промолчала, как и боялась Марен. И «эта лапландка»… Надо предупредить Марен, что на Дийну обратили пристальное внимание.

– До сих пор мы занимались лапландскими колдунами, мужчинами… Они сами зовут себя нойдами. Шаманами, как Олсон и те двое в темнице. Но женщины тоже опасны, и не только лапландки. Ваш муж… – Губернатор вновь смотрит на Урсу, и стук ее сердца отдается в ушах оглушительным звоном. – Ваш муж – человек выдающегося таланта, как вам, без сомнения, известно. – Поймав ее непонимающий взгляд, он удивленно приподнимает брови. – Несомненно, вы знаете, почему его пригласили на эту должность? Ваш супруг – один из лучших, даже среди нас, шотландцев.

– Нет, я не знаю.

Урса смотрит на Кристин, ища поддержки, но та глядит в одну точку прямо перед собой.

Каннингем смотрит на Авессалома с таким театральным недоумением, что комиссар Моу смеется с набитым ртом.

– Авессалом, только не говорите, что ваша супруга не знает о ваших поистине выдающихся достижениях.

Авессалом скромно пожимает плечами, и Урсе хочется его ударить.

– Я ей не рассказывал.

– Значит, расскажу я. Скажите, Урсула, что вам известно о женщине по имени Элспет Рох?

– Ничего не известно.

– Я сейчас расскажу, – говорит Каннингем чуть ли не с радостным предвкушением в голосе, и Урса решительно поднимает глаза. Сейчас нельзя отводить взгляд. Нельзя показывать, как ей страшно. – Ей было всего лишь двенадцать лет, я прав, Авессалом? В двенадцать лет она отдалась дьяволу, омыла глаза сатанинскими слезами, чтобы видеть то, чего не положено видеть богобоязненным людям. Она заключила союз с нечистым. Вы знаете, что это значит, госпожа Корнет? Что делают женщины, чтобы обрести колдовскую силу?

– Я уверена, она уже догадалась, – перебивает его Кристин. – Не надо нам всяких непристойностей, Джон.

– Но это само по себе непристойно. – Каннингем бьет ладонью по столу. – Омерзительно и порочно. Она от него понесла. У нее был ребенок от Сатаны. Верно, Авессалом?

– Двое детей, – угрюмо произносит Авессалом. – Хотя это стало известно лишь на суде. Она много лет притворялась немой, якобы Сатана отобрал у нее голос. Ее собственный брат бил ее смертным боем, пытался заставить ее закричать… Он был добрым, набожным человеком. Собственно, он и донес на нее Колтарту.

– Колтарт, – говорит Каннингем, и в его голосе явственно слышится неприязнь. – Тот еще жук. Это вы довели дело до приговора, и не вздумайте отпираться. Скромность – хорошее качество, но в данном случае неуместное.

– Как вы заставили ее говорить? – интересуется Моу.

– Каленым железом.

– Как именно?

– Ее заклеймили крестами. На руках и на горле.

Авессалом не смотрит на Урсу. Она надеется, что ему стыдно, но в его голосе нет ни смущения, ни сожаления.

– И что было дальше?

– Она что-то кричала на дьявольском языке, потом распелась, как сатанинская птичка, которой, собственно, и была. – Урса видит, что муж упивается вниманием губернатора. Ей становится трудно дышать, платье вдруг делается очень тесным. – Созналась во всех грехах: от соблазнения четырех мужчин и воровства до встреч с дьяволом.

– Но поистине выдающейся была сама казнь. Мастерский штрих, – говорит Каннингем.

– Ее сожгли? – интересуется Моу таким тоном, будто спрашивает о погоде.

– Да, сожгли, – говорит Авессалом.

– Да, сожгли, – повторяет за ним Каннингем. – Но сначала, чтобы наказать за обман с немотой, ее задушили. Верно, Авессалом?

– Да. – Он бросает быстрый взгляд на Урсу, словно ему хочется, чтобы ее здесь не было, и она понимает, что дальше будет еще страшнее. Она прижимает ладони к краю стола, готовясь к самому худшему.

– Продолжайте, – улыбается Каннингем. – Расскажите, как именно.

– Посредством веревки, – говорит Авессалом, и Урса наконец слышит стыд в его голосе.

– И непосредственно ваше участие?

Голос Авессалома почти неслышен:

– Я держал за один конец веревки, господин губернатор.

– Наш человек, – говорит Каннингем, хлопнув Авессалома по плечу. – Человек дела. Немногие смогут вот так, не боясь грязной работы, привести в исполнение собственный приговор. Готов поспорить, что за другой конец веревки держал вовсе не Колтарт.

– Да, губернатор. Вы правы. – Авессалом не смотрит на Урсу, и она этому рада. Сейчас она не сумела бы скрыть своих чувств, даже если бы от этого зависела ее жизнь.

– Вот тогда я и понял, что надо звать вас сюда, – продолжает Каннингем. – Разжечь костер может каждый. Это просто, как вскипятить воду для чая.

– Чайник и то пыхтит громче, – замечает Моу.

– Я бы вас попросила… – говорит Кристин.

– Извини, милая. – Каннингем усмехается в бороду. – Моу, не забывайте: здесь дамы.

Урса сидит в потрясенном оцепенении. Она вдруг понимает, что ненавидит своего мужа. Ненавидит их всех. На первом собрании в здешней церкви он что-то упоминал о суде над какой-то женщиной, но Урсе и в голову не приходило, что все было так страшно: что эту женщину предали смерти, что ее муж убил несчастную собственными руками. Заклеймили каленым железом. Задушили. Сожгли. Слова крутятся у нее в голове, как навязчивый детский стишок. Она передергивает плечами, что не укрывается от внимания госпожи Каннингем.

– Да, подробности не из приятных, но нельзя жалеть ведьму, Урсула. Они пользуются нашей жалостью, нашей мягкосердечностью и добротой. Даже в Тромсё, в Бергене, мы, честные женщины, должны это знать.

– Ну, уж вам-то не стоит бояться, – говорит Каннингем. – С таким мужем вам никакие ведьмы не страшны.

Урса украдкой наблюдает за Авессаломом. Ее поразило, с какой гордостью – и чуть ли не с наслаждением – он рассказывал эту историю. От него так и разит самодовольством. Так же явственно, как от губернатора Каннингема разит спиртными парами.

Разговор переходит на торговые связи, на китобойный промысел у Шпицбергена, и наконец – эта часть кажется Урсе бесконечной, – на те славные, старые добрые деньки, когда губернатор Каннингем ходил на «Каттене». На десерт подают рёммергрёт, причем в таком неимоверном количестве, что приходится переставлять канделябры, чтобы освободить место для огромного блюда.

Урса берет себе совсем немного, просто чтобы не показаться невежливой. После простой грубой еды, к которой она привыкла в Вардё, жирная сладость ощущается во рту как-то неправильно и чужеродно. Она так долго мечтала о еде, как в Бергене, о густых сливках с сахаром и корицей, но теперь ей неприятно глотать, и в животе поселяется неуютная тяжесть.

Она замечает, что Авессалом тоже почти не прикасается к своей порции. Его руки лежат на столе, тоненькие волоски на фалангах его пальцев поблескивают в свете свечей, точно нити черной паутины. Сами руки большие, как окорока. Урсе трудно дышать, горло будто сдавило петлей.

Вскоре после десерта комиссар Моу уходит спать.

– Я весьма вдохновлен, – говорит он, с жаром пожимая руку Авессалома. – Мне не терпится взяться за дело.

Кристин сидит очень тихо. Видимо, в отличие от мужа, она не распаляется от спиртного, а, напротив, впадает в задумчивость. Сама Урса тоже пьяна, она выпила больше, чем того требует вежливость. От аквавита саднит во рту. Авессалом с Каннингемом встают, собираясь переговорить с глазу на глаз у губернатора в кабинете. Урса проводит рукой по губам. Они очень мягкие и какие-то словно чужие.

– Урсула?

Кристин стоит у нее за спиной, пристально наблюдает за ней.

– Вы, я надеюсь, не против?

– Не против?

– Я что-то устала, хочу лечь пораньше. Проводить вас в вашу комнату?

– Да, конечно. – Урса торопится встать, подол ее юбки застревает под ножкой кресла. Губернатор Каннингем неспешно подходит, чтобы ей помочь. – Благодарю вас. Спасибо за дивный ужин. Было очень вкусно.

– Мы нашли Фанне в Алте, – говорит губернатор Каннингем. Он стоит слишком близко к Урсе, она чувствует запах его дыхания, запах спирта и жирных сливок. – Она замечательная повариха.

– Я бы так не сказала, – хмурится Кристин. – Но я рада, что вы остались довольны.

– Кто-нибудь вам помогает по дому? – спрашивает Каннингем, глядя на Авессалома. – Женщины в Вардё хоть что-нибудь понимают в домашнем хозяйстве?

В его тоне явно сквозит ухмылка, от которой у Урсы сводит зубы.

– У жены есть помощница по хозяйству, – отвечает Авессалом. – Хотя ее выбрал не я. Она родственница лапландки.

– Они не кровные родственницы, – говорит Урса, преодолевая страх. – И она ходит в церковь, муж. Она хорошая женщина.

Кажется, Авессалом хочет что-то сказать, но Каннингем машет рукой.

– Такими вопросами пусть занимаются женщины, – говорит он. – У нас и без того хватает забот, особенно в свете последних событий.

– Мы идем? – Кристин только что не притоптывает от нетерпения. Ей явно хочется лечь в постель, и Урса на нее не в обиде. Ей тоже хочется провалиться в сон, как в беспамятство, и чтобы скорее настало утро, когда можно будет вернуться домой, к Марен. В голове все плывет, но Урса твердит себе, что она все запомнит и непременно предупредит Марен о том, что услышала за ужином. О Дийне и о фигурках. Она сжимает кулак, вонзая ногти в ладонь, чтобы ничего не забыть.

Они выходят в коридор и желают спокойной ночи мужьям, которые уже погрузились в беседу и прерываются лишь на пару мгновений: губернатор Каннингем звучно целует жену, приложившись губами к ее высокой скуле, Авессалом целует Урсу в щеку, снова до странности нежно.

– Вы, должно быть, гордитесь своим супругом, – говорит Кристин, когда они остаются вдвоем. Урсе хочется рассмеяться, хочется уточнить, чем конкретно ей надо гордиться: его явным стремлением угодить губернатору или его участием в казни слабой женщины?

– Ваш муж действительно не принимает участия в подборе прислуги?

– Она не прислуга, скорее компаньонка.

– Лучше, чтобы они не встречались, – говорит Кристин, открывая дверь в комнату Урсы. Когда Урса шагает через порог, Кристин прикасается к ее шее в том месте, где прядка волос выбилась из узла. Такое нежное, легкое прикосновение. – Хотя вы такая красавица. Вам не о чем беспокоиться.

В горле Урсы встает жаркий ком, кровь приливает к щекам.

– Беспокоиться?

– Выпивка, карты. – Кристин медленно моргает, глядя на Урсу. – Смазливые служанки. Даже у великих людей есть свои слабости. И нам приходится с ними мириться.

Урсе вдруг хочется ей рассказать о своей жизни с мужем, рассказать все как есть – о всех своих страхах и недовольстве, – но Кристин уже идет прочь. Ее походка тверда, шаг не сбивается, просто она ступает очень осторожно.

– Доброй ночи, Урсула. Я буду молиться за вас.

Урса закрывает дверь. Шторы на окнах задернуты, но сквозь щели сочится свет. Постель застелена свежим бельем, покрывало откинуто. Правда ли, что губернатор спит с Фанне? Может быть, в этой самой постели, когда в замке не ждут гостей.

Урса распускает тяжелый узел на голове и, сжав шпильки в кулаке, подходит к окну, отодвигает занавеску. Постройки на противоположной стороне двора по-прежнему освещены. Все, кроме темницы. Урса замирает, прислушивается: ей кажется, она слышит стоны, хотя, наверное, это просто шум ветра и плеск моря. Темные окна тюрьмы как будто глядят на нее, и она поспешно отходит от окна. Надо скорее раздеться, скорее лечь и уснуть, пока не пришел Авессалом.

Прежде чем лечь в постель, она встает на колени рядом с кроватью, как они всегда делали вдвоем с Агнете, и молится за Кристин с ее грустным взглядом, молится за Марен где-то там, в темноте, молится за себя. И хотя это, наверное, немыслимое богохульство, она молится за несчастную Элспет Рох, умершую от руки ее мужа. Даже если она была ведьмой, никто не заслуживает такой смерти.

29

Урса думала, что на сегодня все плохое уже закончилось, но она не успевает уснуть до прихода Авессалома. Незнакомые звуки в чужом доме сбивают с толку. Море так близко, что кажется, будто оно бьется о берег под самыми окнами, и его плеск отзывается смутной тревогой в душе. Урсе все время чудится, что она слышит, как муж входит в комнату: не раз и не два до того, как дверь и вправду отворяется.

– Не спишь, Урсула?

Притворяться нет смысла. Она садится в кровати, подтянув одеяло к самому подбородку. Авессалом снимает башмаки, садится на стул у камина. В одной руке он держит рюмку, в другой – какие-то сложенные бумаги.

– Надеюсь, тебе понравился ужин.

– Он был очень сытным, я отвыкла от такой еды.

Авессалом ставит рюмку на каминную полку и сидит, склонив голову, так что Урса почти не видит его лица. Он говорит, обращаясь к пламени в камине, но говорит тихо, и Урса не разбирает слов.

– Что ты сказал?

Он повторяет чуть громче:

– Я не хотел, чтобы ты узнала вот так.

Урса думала, что онемеет от страха, когда придет муж, но в ней горит ярость, та же самая, что сжигала ее изнутри за столом. И эта ярость придает Урсе смелости.

– Что ты убил женщину?

Молчание затягивается, зияет, как яма. Урса слышит стук своего сердца, он громче, чем море, шумящее за окном. Она уже тысячу раз пожалела о том, что разделась для сна. Ей так неуютно в одной тонкой ночной рубашке.

Наконец Авессалом отворачивается от камина и смотрит на Урсу. Его губы сжаты в тонкую линию, глаза совершенно стеклянные, взгляд рассеянный, мутный. Он так сильно пьян?

– Убил женщину? – Он хмурится, словно не может понять смысла слов. – Нет. Нет… – Он трясет головой, словно отгоняя настырную муху. – Я казнил ведьму, жена. Суд приговорил ее к смерти. Она была виновна в глазах закона и Господа Бога. «Ворожеи не оставляй в живых». Такова воля Божья.

– Но ты… Тебе обязательно было убивать ее собственноручно?

Он морщится, словно ему обидно это слышать, берет рюмку с каминной полки и сжимает ее в руке. В другой он по-прежнему держит какие-то бумаги.

– Это было серьезное дело. Я не испытывал радости от содеянного, хотя она заслужила смерти. Потом я молился. Бог меня простил. Я не тщеславен, Урсула. – Ей с трудом удается не фыркнуть. – Но я горжусь своим служением Богу. И я надеюсь, что моя жена тоже будет мною гордиться.

Урса знает, как сейчас поступила бы мудрая женщина: сказала бы мужу, что им гордится, – просто чтобы разрядить напряжение между ними. Авессалом сильно пьян, может быть, утром он и не вспомнит, о чем они говорили накануне. Урса знает, что надо делать, но почему-то молчит и только пристально смотрит на мужа.

Он сидит, откинув голову на высокую спинку стула, и Урса видит лишь самые краешки его глаз, которые сейчас кажутся почти черными.

– Я счастлив, Урсула, что взял жену из хорошей семьи. Когда твой отец рассказал мне о тебе, я едва поверил в свою удачу. Дочь судовладельца. – Он резко втягивает носом воздух. – Ты еще прекраснее, чем я смел надеяться.

Ей хочется, чтобы он замолчал. Чтобы перестал на нее смотреть.

– Ты комиссар. Ты мог бы выбрать кого-то получше.

Вот бы он так и сделал. Хотя это значит, что она никогда не приехала бы на Вардё и не встретила Марен, сейчас Урса всем сердцем желает оказаться дома, в Бергене, обнять Агнете во сне, и никогда не быть замужем за человеком по имени Авессалом Корнет, и даже не знать, что такой человек существует на свете.

– Я начинал с самых низов. Не как губернатор, занимающий высокое положение уже по праву рождения. Ты знала, что я родился в простой крестьянской семье?

– Нет, я не знала. Ты никогда не рассказывал.

«Осторожнее, – говорит она себе. – Не надо так резко».

– Ты никогда не спрашивала. – Он умолкает, словно ждет, что она спросит сейчас. Но Урса молчит, не решается заговорить, чтобы не сказать лишнего.

Он подносит рюмку ко рту, отпивает глоток.

– Я родился на крошечном островке, где только скалы, и овцы, и вонь от овец. А потом на соседнем острове построили церковь, и там было чисто и пахло свечным воском. Я в жизни не видел такого чудесного места. – Он закрывает глаза, словно мысленно переносится в картину, рожденную воспоминаниями. – Тамошний пастор разглядел во мне что-то особенное. Когда изловили ту ведьму, пастор порекомендовал меня Колтарту, и тот взял меня в помощники.

К горлу Урсы подкатывает плотный ком горькой желчи.

– Разве это не чудо? Сын овцевода становится охотником на ведьм, а потом комиссаром? – Его черные глаза блестят.

– Да, муж.

Он ерзает на стуле.

– Почему ты не зовешь меня Авессаломом?

– Если хочешь, то буду звать, Авессалом.

Она чувствует приближение великой опасности и пытается сообразить, как ее избежать.

– Знаешь, что означает мое имя?

Она качает головой.

– Отец мира.

Урса чуть было не рассмеялась, но все же сумела сдержаться.

– Это все, чего я хочу. Искоренить богомерзкое колдовство, чтобы мы все зажили в Божьем мире. Но мир достигается только войной, понимаешь?

Авессалом закрывает глаза и так долго молчит, что Урса решает, что он уснул. Тугой узел у нее в животе чуть расслабляется. Но уже через мгновение Авессалом продолжает:

– Это мой святой долг. Мое предназначение, Урсула. Губернатор в меня верит. Он считает меня особенным, как и тот пастор на Оркнейских островах.

Он встает так внезапно, что Урсула невольно вздрагивает. Одним глотком он осушает рюмку, ставит ее на стол, подходит к кровати и садится рядом с Урсой. Она чувствует на щеке его горячее дыхание.

– Ты мной гордишься, Урсула?

Она поворачивается к нему. Ее руки дрожат.

– Да, Авессалом.

Он накрывает ее руку ладонью. Его рука теплая, сухая и сильная. Он поднимает другую руку, в которой держит сложенные листы.

– Мне их дал губернатор. Они приходили сюда в Вардёхюс последние два месяца. Письма из Бергена.

Ее сердце сжимается.

– От отца?

Ей хочется потянуться за ними, но муж крепко держит ее за руку. Он кивает, швыряет письма на постель.

– Они все вскрыты, – говорит Урса.

Она узнает папин почерк, но не может прочесть ни слова.

– Мужу положено знать о делах своей жены.

– Это мои письма, – говорит она, пытаясь сохранять спокойствие.

– Ты умеешь читать?

Судя по его тону, он знает, что читать она не умеет.

– Ты понимаешь по-норвежски? – огрызается она, не подумав. Слова сами вылетают изо рта.

Он хватает ее за плечо и сжимает, не давая вырваться.

– Осторожнее, жена. Они на английском.

– Я не имела в виду… Конечно, мой отец знает, что ты будешь читать их мне. – Его пальцы больно впиваются ей в плечо. – Но почему ты не мог подождать? Мы бы вскрыли их вместе.

– Мне надо было прочесть их заранее. А вдруг там какие-то плохие новости? Мне надо было бы тебя подготовить.

У нее падает сердце. К горлу подкатывает тошнота.

– Есть плохие новости?

Он не говорит ничего, лишь еще крепче сжимает ее плечо.

– Пожалуйста. – Она чуть не плачет. – Скажи мне, Авессалом. Что-то с Агнете?

Он отбирает у нее письма, начинает просматривать, и у Урсы в душе нарастает уверенность, что он ищет письмо, где сообщается о сестре. О ее смерти.

Слезы уже текут у нее по щекам, но Авессалом качает головой.

– Никаких плохих новостей. Все, как всегда. – Он перебирает пачку писем. – У твоей сестры новый врач. Ей в комнату купили новый ковер. Всякие житейские мелочи. Твой отец интересуется, как тебе здесь живется.

Урса дрожит, вытирает ладонью слезы.

– Ты мне прочитаешь?

– Уже поздно, и надо спать.

– Тогда только одно. Последнее. – Отчаяние Урсы сродни отчаянию зверя, умирающего от голода. – Пожалуйста, муж… Авессалом. Пожалуйста, прочитай мне хотя бы одно письмо.

Он долго смотрит на нее, потом тянет руку к ее щеке и подбирает слезинку. Задумчиво растирает слезинку в пальцах и берет из стопки одно письмо. Урсе снова хочется заплакать – теперь уже от облегчения, – но она держит себя в руках.

– Вот письмо от двадцать третьего мая.

– Но это же несколько месяцев назад, – говорит Урса. Слова вырываются сами собой, она не хотела перебивать мужа.

– Так и мы в нескольких месяцах пути от Бергена. Письма доходят не скоро. – Авессалом, кажется, не разозлился за то, что его перебили, но Урса напоминает себе, что лучше молчать. – Тут написано: «Дорогая Урса…» – он на миг умолкает. – Так тебя называют родные?

Урса кивает.

– Как неизящно. «Дорогая Урса, ты уехала не так уж давно, но нам уже очень сильно тебя не хватает. Без тебя наши дни потускнели, в доме как будто недостает света».

Урса закрывает глаза и пытается представить себе папин голос.

– «Утешает лишь то, что ты принесла свой свет на север. Там в нем нуждаются больше, чем здесь. Агнете не лучше, но и не хуже. Сиф говорит, что нам надо нанять кухарку, чтобы она сама могла посвящать больше времени уходу за твоей сестрой. Хотя Агнете твердит, что никто не ухаживает за ней лучше тебя. Она просит передать, что она тебя любит, хоть и скучает по голубому шелковому платку и просит при случае его вернуть».

Урса улыбается. Авессалом подавляет зевок.

– И дальше все в таком роде.

– Пожалуйста, почитай мне еще. – Урса прикасается к его руке, ненавидя себя за то, что она так зависит от мужа. – Пожалуйста, Авессалом.

Он пристально на нее смотрит, и его взгляд уже не такой мутный, как прежде. Урса видит желание в этом взгляде и медленно проводит большим пальцем по тыльной стороне ладони мужа. Он продолжает читать, и Урса потихонечку убирает руку.

– «Надеюсь, капитан Лейфссон хорошо о вас позаботился. Он вернется в Финнмарк в начале следующего года, и мы отправим тебе подарки. Дай нам знать, если тебе нужно что-то конкретное. Если Авессалому надо будет отправиться по делам к нам на юг, обязательно поезжай с ним. Урса, я только теперь понимаю, как много ты делала для меня и Агнете. Будь уверена, что я люблю Агнете за нас обоих и изо всех сил постараюсь быть для нее тем отцом, который ей необходим в отсутствие ее любимой сестры».

На этот раз Урса не может сдержать слез. В этих словах столько тепла и любви, что сразу ясно: Авессалом их не выдумал. Папа действительно написал то, что сейчас прочитал ее муж. От облегчения у Урсы кружится голова, ее даже немного подташнивает от избытка чувств.

– Как я и сказал, ничего интересного. – Авессалом швыряет письма на постель, тянется к Урсе. Она не успевает собраться и вздрагивает от его прикосновения: сейчас она мысленно повторяет слова из папиного письма, слова, полные нежности и любви, и ее сердце сжимается от безмерной тоски по родному дому. Взгляд мужа становится острым, опасным. Он сгребает письма, разбросанные по постели, сминает листы в кулаке.

– Осторожнее, – умоляет Урса, но он резко встает и подходит к камину. Она знает, что он собирается сделать, и бросается следом за ним, чтобы ему помешать – но все… Поздно. Авессалом швыряет письма в огонь.

Урса прижимает руку к груди, прямо над сердцем, разрывающимся от боли. Авессалом берет ее лицо в ладони и запрокидывает ей голову, так что теперь ей приходится смотреть ему прямо в глаза. У него такие огромные руки… Урсе кажется, что сейчас он сожмет ее голову, и череп треснет, как яичная скорлупа, но Авессалом лишь наклоняется к ней и целует в губы, так нежно, что у нее пробегают мурашки по коже.

– Я напишу им от твоего имени. – Его дыхание обжигает ей щеку, его губы снова касаются ее губ. Она чувствует, как его напряженное естество упирается ей в живот, и понимает, каким будет условие, при котором его предложение останется в силе.

У него за спиной папины письма превращаются в пепел и уносятся в ночь, как дымовые сигналы.

Охота

30

Хотя Урсы нет только два дня, в среду и четверг, все равно это мучительно долго, и каждое мгновение ощущается Марен так остро, словно ей в сердце вонзается нож. На собрании в среду женщины строят догадки о губернаторе, ждут возвращения Урсы с последними сплетнями, и каждый раз, когда в разговоре упоминается ее имя, у Марен звенит в ушах.

Она не представляет, как жила раньше, до появления Урсы. Теперь даже два дня без нее кажутся бесконечными. Она стала дерганой, нервной. Капризной, как мама. Раздраженной, как Дийна. Молчаливой, как Эрик. Она выполняет свои обязанности по дому со сдержанной яростью, старается побыстрее закончить с делами и сбежать из дома на мыс, откуда просматривается вся крепость и видны освещенные окна надворных построек. Весь Вардё лежит перед ней, словно раскрытая книга. Оба вечера Марен допоздна расхаживает по утесу, вытаптывая траву на вершине.

В пятницу утром Кирстен приносит им соль и оленью кровь для блодплёттара, кровяных блинов, и вести от Урсы: она вернулась. Мама не разговаривает с Кирстен. В последнее время она почти не разговаривает и с Марен.

– Пусть она все расскажет, – говорит Кирстен, стоя на крыльце. – Хочу понять, что собой представляет наш губернатор.

– Если бы ты пошла со мной к Торил, – кричит мама из дома, обращаясь к Марен. Мама взбивает масло, и, судя по глухому стуку маслобойки, оно уже стало гуще, чем нужно. – Ты бы все знала и так. Комиссар Корнет часто делится с нами планами губернатора насчет Вардё.

– Мне интересно мнение Урсулы, – говорит Кирстен. – Увидимся в воскресенье, Марен.

– Какими планами? – спрашивает Марен, возвращаясь к столу с кадкой свежей крови. На самом деле, ей не особенно хочется это знать. Стук маслобойки отдается глухими ударами в голове, и она с трудом сдерживается, чтобы не выбить пестик у мамы из рук.

– Хорошими, богоугодными планами.

Мама глядит на тряпичный крест от Торил, висящий на гвоздике на стене. Точно такой же крест она положила на крыльцо перед дверью Дийны, и через два дня Марен нашла его распущенным, мокнущим в ведре с водой. Похоже, Дийна использовала его вместо половой тряпки.

Марен не знает, когда именно в Дийне поселилась такая чудовищная неприязнь к маме. Да и ее собственная неприязнь к родной матери немногим меньше. Марен честно пытается перебороть отвращение, но смотрит на маму и видит только гноящиеся болячки в уголках ее губ, которые та постоянно трогает языком. Видит лишь узкое злое лицо, в котором так явственно проступают ее собственные черты, слышит только густой запах пота. Неужели эта та самая женщина, которая утешала маленькую Марен, когда ей было больно; которая звонко смеялась и кружила Марен по комнате, когда та сообщила, что Даг сделал ей предложение; которая так нежно и бережно приняла роды у Дийны?! Теперь даже ее дыхание – натужное, хриплое, громкое – режет Марен слух.

Она ни о чем больше не спрашивает, занимается тестом для блодплёттара. Жжение в сердце слегка унялось – теперь, когда она знает, что Урса вернулась, что она где-то рядом. Смешав кровь с мукой, Марен берет веревку, идет к краю утеса и привязывает веревку к столбу, который Эрик вбил в землю пять лет назад – специально для этой цели.

Марен спускает корзину, ее взгляд упирается в острые скалы внизу и задерживается на них на долю мгновения дольше, чем нужно. Теперь кит приходит все реже и реже, но сейчас она видит его, распростертого на прибрежных камнях, его бока судорожно вздымаются и опадают. В ноздри бьет запах соли и гнили. Марен машет рукой, гоня его прочь, и моргает, пока наваждение не исчезает.

Она привязывает к столбу вторую веревку, затянув узел потуже. Другой конец веревки обвязывает вокруг талии, подтыкает под него юбку и спускается по почти отвесной тропе к ближайшему гнезду кайры, внимательно глядя себе под ноги. Птицы кричат и взмывают ввысь, от их криков у Марен звенит в ушах. Она не торопится. Берет пять яиц из трех гнезд, тщательно выбирает: не трогает яйца меньших размеров, или с красивыми крапинками, или белые, точно сливки. Под ней плещутся волны, на море отлив. Она вспоминает, как вытаскивала из воды сына Торил, и его тело дрожало, как студень.

Она быстро взбирается вверх, собирает корзинку и возвращается в дом. Добавляет все яйца в кровяное тесто, одно за другим. Они бьются легко, крошечные кусочки скорлупы летят в миску, и Марен их вытаскивает, подцепляя ногтями. Под ними остаются темные полоски крови.

На обед Марен с мамой делят один блин на двоих. Дом наполняется запахом железа и соли. Слава Богу, за едой мама молчит. Марен знает: она вспоминает Эрика. Кровяные блины были его самой любимой едой. Марен заворачивает один блин в чистую тряпицу, чтобы занести его Дийне по дороге на мыс. Мама не возражает.

* * *

– То-то я думаю, пахнет блодплёттаром, – говорит Дийна. Она сидит на крыльце, Эрик ползает по земле у нее под ногами. Она бережно берет сверток с блином. – Видела, как ты спускалась на скалы. Ты не проверила узлы.

Она разворачивает тряпицу, подносит блин к носу, вдыхает запах.

– Можешь не благодарить, – говорит Марен, с трудом сдерживая раздражение. Она уже развернулась, чтобы уйти, но Дийна хватает ее за запястье.

– Спасибо, Марен. – Глаза у Дийны горят. Марен потрясенно глядит на нее. Она уже и забыла, как это бывает. – В следующий раз, когда пойдешь собирать яйца, скажи мне, я тебе помогу. По скалам я лазаю лучше.

Марен кивает, сглатывает комок, вставший в горле. Гладит Дийну по руке.

– Да, хорошо.

Уже уходя, она слышит, как Дийна ласково обращается к сыну:

– Иди сюда, маленький. Иди попробуй. Твой отец их любил.

По дороге на мыс Марен думает только об Урсе: придет она или нет, и что делать, если не придет. От предвкушения встречи и страха, что она не состоится, у Марен перехватывает дыхание, и когда она видит Урсу – та стоит на самом краю утеса – у Марен кружится голова, и ей приходится сбавить шаг, чтобы не споткнуться на бегу.

На секунду ее ослепляет блик солнца, отразившийся от морской глади, и ей кажется, что это не Урса, а кто-то другой. На таком расстоянии лицо видится маской, светлые волосы растрепаны ветром, глаза как две темных дыры под нахмуренными бровями. Но вот Урса улыбается, и вновь становится собой, она машет Марен рукой, и той стоит немалых усилий, чтобы не броситься к ней и не стиснуть в объятиях.

Урса улыбается, но ее взгляд напряжен. Под глазами лежат темные тени. Марен хочется их стереть, хочется прикоснуться к лицу подруги, и ей снова приходится сдерживать себя изо всех сил.

– Значит, Кирстен тебя нашла? Я не знала, сможешь ли ты прийти сразу, но мне не хотелось ждать до вечера.

– Ты что, нездорова?

– Это так очевидно? – говорит Урса. – Вчера я весь день пролежала в постели. Поэтому не сумела прийти. Надеюсь, ты не слишком долго ждала.

Марен молчит, ей не хочется говорить, как вчера она целый вечер топтала траву на утесе. Трава у них под ногами примята до сих пор, и Марен надеется, что Урса этого не заметит.

– Что с тобой? Ты заболела?

– Просто что-то с желудком. Ты мне привила простые крестьянские вкусы. – Урса улыбается слабой улыбкой. – Видимо, кухня Вардёхюса для меня уже тяжеловата. И я выпила лишнего.

Марен трудно представить Урсу пьяной, всю расслабленную, с заплетающимся языком, как у папы на празднике солнцеворота.

– Тебя удивляет, что я напилась? – говорит Урса. – В такой компании ты бы сама напилась до бесчувствия.

– Все было так плохо?

– Мой муж сказал бы, что все прекрасно. Губернатор высоко оценил его деятельность и очень похвально о нем отзывался.

– Ну, так это же хорошо. Это значит, что вы здесь останетесь?

Урса глядит на нее, хмуря лоб.

– Губернатор… он зверь. Они все звери, даже жена. – Она резко втягивает в себя воздух, прижимает руку к боку. Марен подходит чуть ближе.

– Тебе, наверное, надо сесть. Ты очень бледная.

– Домой нельзя. Там сейчас муж. Пишет какое-то постановление. Об этом будет объявлено в церкви. Но я хотела предупредить сразу… Дийна была упомянута в разговоре.

– В каком разговоре?

– Муж рассказал губернатору о рунах, и тот был не слишком доволен. Насчет рун и фигурок. Я подумала, что надо предупредить фру Олафсдоттер… Но сначала хотела рассказать тебе о Дийне.

– Думаешь, что-то готовится? Что-то плохое? – спрашивает Марен, хотя и так знает ответ. Ее давно не покидает дурное предчувствие, и теперешние слова Урсы дают повод для самых тревожных мыслей.

– Я не знаю. Авессалом ничего мне не рассказывает, но они с губернатором говорили о колдовстве. Там, в тюрьме, сидят два человека. Оба лапландцы, шаманы.

– Дийна не занимается колдовством. Руны для нее – то же самое, что молитвы для нас.

– Лучше придумай другой довод, – говорит Урса. – Если муж что-то такое услышит, ему не понравится. Я говорила ему о Дийне, говорила только хорошее, но он будет делать лишь то, что велит губернатор. И еще я узнала, что он участвовал в охоте на ведьм.

– Дийна не ведьма, – говорит Марен и сама понимает, что из-за паники ее ответ прозвучал слишком резко.

Голос Урсы нарочито спокоен:

– Наверное, ей стоило бы ходить в церковь?

– Она не пойдет. Я не смогу ее уговорить. – У Марен что-то сжимается в горле. – Особенно после того, как Торил заявилась на наше собрание в среду, а я обещала Дийне, что ее там не будет. Что бы я ни говорила, она попросту не станет слушать.

Вся радость от встречи с Урсой рассыпалась в прах после таких новостей. Марен принимается нервно ходить взад-вперед по уже вытоптанной траве.

– Может быть, я сама с ней поговорю? – Урса прикасается к руке Марен, и та замирает на месте. – Мне кажется, это важно.

Марен казалось, что ее нервы и так уже напряжены до предела, но прикосновение Урсы пробивает ее насквозь, как удар молнии.

– Что еще они говорили о Дийне?

– Ничего. Но их разговоры о колдовстве… это были нехорошие разговоры.

Внезапно Урса закрывает лицо руками и говорит хриплым, сдавленным голосом:

– Прости меня. Я не знала, за кого выхожу замуж. Если бы я знала, я бы сразу тебя предупредила. Я бы не стала с тобой сближаться. Я бы постаралась тебя уберечь.

Марен внутренне напрягается.

– Они говорили и обо мне тоже?

– Господи, нет, – говорит Урса. – Я бы не допустила, чтобы о тебе говорили плохое. – Она хватает Марен за руки и сжимает их крепко-крепко. – Ты же знаешь, как ты мне дорога. Знаешь, да? Я никому не позволю причинить тебе вред.

Вот оно, думает Марен, глядя в красивое, разгоряченное лицо Урсы, глядя ей прямо в глаза: вот оно, то мгновение, когда можно ее поцеловать. Это страшная мысль, но будь Марен мужчиной, она бы не размышляла, она прижалась бы губами к губам Урсы и заглушила бы ее слова поцелуем.

Но она только кивает.

– Я знаю, да.

– Так мы идем? – Урса отпускает руки Марен, отводит взгляд. Мгновение упущено. – Поговорить с Дийной?

– Она все равно не станет слушать, – бормочет Марен. Ей не хочется возвращаться в деревню, где столько посторонних глаз. Ей хочется подольше побыть с Урсой наедине. Но она идет следом за Урсой, не сводя взгляда с ее белой, как сливки, шеи.

– Расскажи еще что-нибудь о Вардёхюсе, о жене губернатора, – просит она.

– Да рассказывать особенно нечего. Крепость – жуткое место, а жена губернатора… – Урса умолкает, подбирая слова. Про себя Марен думает, что, наверное, это значит, что Урса и думать забыла об этой женщине сразу после отъезда из крепости. От этой мысли ей радостно и приятно. – Наверное, ей одиноко. Впрочем, мне все равно.

Марен боялась, что Урсе понравится госпожа Каннингем и они с нею подружатся, и Урса забудет о ней, о Марен. Но ее страх оказался напрасным. Ее накрывает волна облегчения, как это бывает, когда оступаешься на краю ямы, но все же удерживаешь равновесие, хотя падение уже казалось неизбежным.

– А руны действительно то же самое, что молитвы? – спрашивает Урса. – Разве их не используют для колдовства? Муж с губернатором говорили о ветроткачестве.

– Дийна не занимается такими вещами. Ее руны безвредны.

Эти руны проложили дорогу в мир духов для ее папы и брата. Марен действительно в это верит. Потому что в те страшные месяцы, когда она пыталась найти себе якорь, который удержит ее в море хаоса, порожденного штормом, именно руны и стук бубна Варра принесли ей утешение. Она никогда не призналась бы в этом вслух, но именно так все и было.

Знает ли комиссар Корнет о рунных камнях, оставленных на скалах? Об освежеванных тушах лисиц, о разговорах про кита с пятью плавниками? Теперь, когда уже ясно, что Торил наушничает вовсю, можно не сомневаться, что комиссар в курсе. Марен почти уверена, что Дийна тут ни при чем, но так легко можно свалить всю вину на нее. Конечно, все можно списать на обычное суеверие, но теперь Марен понимает, что это делалось по недомыслию, как и их ходки в море за рыбой. С прибытием комиссара Корнета – пусть даже с его приездом в жизни Марен появилась Урса – невидимый защитный барьер, ограждавший деревню от мира, был разрушен.

Дийна так и сидит на крыльце, держа Эрика на коленях. До Марен не сразу доходит, что он сосет ее грудь. Урса резко замирает на месте, ее лицо заливается краской.

Дийна смотрит на них обеих, и Марен вдруг видит ее глазами постороннего человека. Видит так, как ее видит Урса. Ее голую грудь, ее ноги, расставленные широко-широко, чтобы было сподручнее держать ребенка, уже слишком большого, чтобы кормить его грудью. По ее бледной коже растекаются синие реки вен. Волосы у нее грязные, сальные. В темных глазах горит вызов. Сейчас, с приникшим к ней Эриком, она похожа на древнюю богиню, непостижимую и могучую. Марен не хочет на это смотреть, но ее взгляд словно прилип к груди Дийны. Она заставляет себя отвернуться. У нее пересохло во рту.

– Кажется, мы не вовремя.

– Такие вещи не делаются на улице, – говорит Урса слабым голосом. – Если ее увидит Авессалом…

Марен озирается по сторонам. С улицы их не видно. Если их кто-то и видит, то только птицы, гнездящиеся на скалах, и развалины дома Бора Рагнвальдсона.

Дийна отрывает Эрика от груди, спускает его с колен. Неторопливо застегивает рубаху. Кажется, ей нисколько не стыдно.

– Я не думала, что вы так быстро вернетесь, – говорит Дийна. Эрик тянется к вороту ее рубахи. Она отталкивает его руки, встает. – Когда вы идете на мыс, это обычно надолго.

Под проницательным взглядом Дийны Марен делается неуютно.

– Госпожа Корнет хочет с тобой поговорить. – Марен злится и не понимает почему. – У тебя есть свой дом, так чего ты сидишь на пороге, как бездомная бродяжка?

– Что вы хотели сказать, – Дийна пристально смотрит на Урсу, – госпожа Корнет?

Урса сразу переходит к делу.

– Вчера я вернулась из Вардёхюса. Мой муж получил приглашение на ужин к губернатору Каннингему. За столом говорили о вас.

Такого Дийна не ожидала, Марен это видит, хотя у нее хорошо получается скрыть удивление. Ее лицо остается совершенно бесстрастным, и только в глазах появляется жесткий блеск, но Урса этого не замечает и продолжает:

– Там в тюрьме двое лапландцев. – На этом слове Дийна сжимает зубы. – Заклинатели ветра.

– Я не заклинаю ветер, – говорит Дийна.

– Но они говорили о рунах, – вставляет Марен. – И о фигурках.

– Фру Олафсдоттер вырезала их сама, – говорит Дийна. – Я только ей подсказала, какие жечь травы в знак памяти.

– Ей, наверное, тоже грозит беда, – говорит Марен. – Но мы больше волнуемся за тебя.

– За меня волноваться не надо. Это уже не твоя забота.

– Я вообще не хотела сюда идти, но Урса настояла, что ей надо с тобой поговорить, – произносит Марен, отвернувшись, чтобы Дийна не видела, как ей обидно и больно. – Она считает, что это важно.

– Вам надо посещать церковь, – говорит Урса. – Я думаю, все еще можно поправить.

– Да неужели? – говорит Дийна, и Урса смущается под ее пристальным взглядом. – Когда двое, как вы говорите, лапландцев сидят в тюрьме, и их, без сомнения, скоро сожгут на костре?

Марен ждет, что Урса начнет возражать, но та молчит, и Марен чувствует нарастающее давление где-то в районе горла.

– Я уверена, что мой муж не чужд милосердия, – наконец произносит Урса, но как-то неубедительно.

– Я слышала, что происходит с моими людьми, когда они отдаются на милость таких людей, как ваш муж, госпожа Корнет, – говорит Дийна, подхватив Эрика на руки. – Вот почему я никак не могу разделить вашу уверенность.

Дийна заходит в свою пристройку, захлопнув дверь. Марен пару секунд нерешительно мнется, а потом идет следом. Она входит без стука, толкает дверь со всей силы, и та бьет Эрика по ноге. Малыш тихонечко всхлипывает. Марен тихо закрывает дверь, оставив Урсу стоять снаружи, и оборачивается лицом к комнате, куда она не заходила уже несколько лет. Может быть, со дня свадьбы Эрика и Дийны, когда она, Марен, украсила их жилище цветами – мелкими белыми и желтыми соцветиями, – и помогала развешивать на стропилах свадебные дары: вяленых рыбин, похожих на крошечные паруса.

Сейчас никаких цветов нет и в помине. Комната, казавшаяся тесноватой для пары молодоженов, почему-то кажется еще меньше, когда в ней живут мать и маленький сын. Огонь в очаге не горит, лишь угли тлеют под слоем золы. Окно занавешено плотным одеялом, отчего в комнате сумрачно. Дийна глядит на Марен, словно ночная птица, затаившаяся в полумраке. Эрик садится на кучу тряпья, сложенного в углу. Какие-то ветки, торчащие из нее, придают ей сходство с наспех свитым гнездом. В комнате пахнет кислым молоком и блодплёттаром, чей густой дух проникает сюда сквозь дощатую стену. У холодного очага стоят башмаки Эрика, старшего Эрика – брата Марен. Один башмак расшнурован, язычок вывалился наружу, внутренности похожи на темную пасть.

Марен пришла, чтобы выговорить Дийне за грубость, чтобы выказать свою обиду за те злые слова, которые Дийна бросила ей, когда заявила, что Марен больше не нужно за нее беспокоиться, потому что это уже не ее забота. Ей хотелось высказать много всего, но в этой комнате все заготовленные слова встают комом в горле. У нее ощущение, что ее предали, предали Эрика, предали память об Эрике.

– Дийна…

И тут она видит над очагом веревочную фигурку, обернутую в пропавшее кружево Торил. Марен сбивается и умолкает. В бок фигурки воткнула серебряная игла.

– Что это?

Проследив за направлением ее взгляда, Дийна пожимает плечами и берет в руки фигурку.

– Ничего. Кукла для Эрика.

– Это кружево Торил.

Дийна вынимает иголку, разворачивает кусок кружева.

– Хочешь его ей вернуть?

Марен качает головой, и Дийна бросает кружево в огонь. Марен делает судорожное движение, словно хочет выхватить его из пламени, но оно уже сморщилось и почернело.

Оглядев комнату, Марен видит рунные камни на полу у кровати, горстку костей – кроличьих хребтов – рядом с пустыми башмаками у очага. Волоски у нее на руках встают дыбом.

– Дийна, что происходит?

– А что происходит? – Дийна кладет веревочную фигурку на большой квадратный кусок ткани, расстеленный на кровати. Туда же она кладет шарф из лисьего хвоста, теплые рукавицы, свой нож, шерстяную рубаху.

– Что ты делаешь?

– Не говори никому, – просит Дийна, не прерывая своего занятия. – Даже ей.

– Ты не можешь так просто уйти. – У Марен сжимается сердце. – Дийна, ты не ведьма.

Но ее голос звучит неуверенно, и Дийна резко оборачивается к ней.

– По-моему, ты не очень-то в это веришь.

У Марен дрожат руки, и она вдруг понимает, что ей по-настоящему страшно.

– Эта фигурка…

– Кукла, – говорит Дийна. – Для Эрика. Я взяла кружево просто назло. И чтобы одежка была помягче.

Марен смотрит на кроличьи кости, на рунные камни.

Дийна издает невеселый, горький смешок.

– Я помню то время, когда руны давали тебе утешение. Когда моряки приходили к моему отцу, чтобы он бросил кости и прозрел их судьбу. Это тоже язык, Марен, и если ты его не понимаешь, это не значит, что в нем есть что-то злое.

Марен пристыженно кивает. Ей хочется извиниться, но она понимает, что извинения прозвучат глупо и жалко. Она лишь повторяет:

– Ты не ведьма.

– Неважно, кто я. Важно, кем меня считают они.

– Урса уверена, что все будет хорошо. Ее муж…

– Да что она знает? – У Дийны срывается голос. – Что знаешь ты? Я осталась в Вардё только ради тебя, и чтобы Эрик рос в семье. Но здесь уже небезопасно.

– Ты забираешь его с собой?

– Он мой сын, – говорит Дийна. – Ты же не думаешь, что я его брошу?

– Как же он будет жить на мелкогорье?

– Мы уйдем еще дальше, – говорит Дийна. – Куда бы мы ни ушли, там ему все равно будет лучше, чем здесь. – Дийна обводит взглядом запущенную убогую комнатушку. – Какая тут жизнь у ребенка? Ему нужен воздух, нужны деревья, ему нужны люди, которые не будут смотреть на него как на выродка или на дурачка. – Она бросает ядовитый взгляд на дощатую стену, из-за которой доносится стук маслобойки. Мама по-прежнему взбивает масло, хотя оно давно готово. – Надо было уйти сразу, когда не стало его отца.

Марен хватает Дийну за руку.

– Пожалуйста, не уходи.

– Здесь небезопасно.

– Я сумею тебя защитить.

Дийна качает головой, гладит Марен по щеке.

– Для них мы ничто. Как люди для моря, которому нет до нас дела.

Она прижимается лбом ко лбу Марен. Ее кожа сухая, будто песок.

– Ты тоже можешь уйти с нами, – говорит Дийна. Марен резко отшатывается. – Варр проводит лето на мелкогорье, в лесу. Они туда не пойдут, а если пойдут, то я знаю, где спрятаться.

– Я не могу бросить маму. – «Не могу бросить Урсу», – добавляет она про себя. – И мне здесь ничто не грозит.

Кажется, Дийна хочет сказать что-то еще, но лишь молча завязывает первый тюк, берет еще одно одеяло, расстилает его на кровати и продолжает собирать вещи.

Марен так много хочется ей сказать, но она только спрашивает:

– Когда ты уходишь?

– Сегодня ночью. Я возьму лодку Бора.

– Она вся дырявая, – говорит Марен. – Возьми лодку Кирстен. Я знаю, что она будет не против.

Дийна кивает.

– И она всегда может сказать, что я взяла лодку без спроса. Я оставлю ее на берегу.

Марен берет Эрика на руки, прижимается носом к его макушке, вдыхает чуть кисловатый молочный запах.

– Я дам тебе денег. У меня есть…

– Оставь их себе, – говорит Дийна. – В лесу они мне без надобности.

– Если тебя поймают…

– Не говори никому. – Дийна подходит и обнимает Марен, держащую на руках ее сына.

Марен сжимает зубы до скрежета.

– Будь осторожна. Не доверяй никому, – шепчет Дийна, ее дыхание щекочет Марен ухо. – Даже ей.

Она отстраняется и прижимает ко лбу Марен большой палец.

– Если тебе будет нужно меня разыскать.

Марен закрывает глаза, вспоминая, как Дийна точно так же прижала палец ко лбу ее брата, когда он уходил в море в канун Рождества.

– Дийна… – Марен берет ее за руку. – Ты мне споешь его йойк?

Она уверена, что Дийна откажет, но та придвигается к ней и поет, почти касаясь губами ее уха. Мелодия ритмичная, но одновременно мягкая. Марен узнает некоторые отрывки, которые слышала через стену, но сейчас песня звучит по-другому. Она очень странная и очень красивая. Когда песня кончается, Марен кажется, что у нее что-то украли. Что-то важное, незаменимое. Эрик улыбается у нее на руках. Марен снова вдыхает его детский запах, целует в прохладную щечку и отдает его Дийне.

Она выходит наружу, растерянная и смущенная, слезы стоят комом в горле. После сумрачной комнаты волосы Урсы особенно ярко блестят на солнце.

– Она придет?

– Да, придет, – говорит Марен, потому что так проще, и Урса светлеет лицом.

* * *

В ту ночь Марен не слышит ни звука, хотя спит на своей старой кровати, вернее, не спит, а лежит в темноте, прижавшись ухом к стене. Наверное, Дийна передумала уходить. Утром Марен сразу же бежит к ней.

Дверь не заперта и открывается сразу, стоит только ее толкнуть. В комнате пусто, только башмаки Эрика одиноко стоят у остывшего очага. Постель аккуратно застелена. Марен подходит к окну. Она хочет сорвать одеяло, которое Дийна использовала вместо шторы: впустить воздух и свет в эту комнату, так долго пребывавшую в темноте. Хочет, но почему-то не может.

Она тяжело опускается на кровать, садится на самый краешек. Здесь спал ее брат, здесь был зачат ее племянник. Она прижимает ладони к деревянной раме, призывая воспоминания о брате, о Дийне, о малыше Эрике. Ей вдруг становится одиноко и страшно, как тогда, на мысе, когда она потеряла Эрика в тумане. Только теперь туман не рассеется. Никто не выйдет к ней из серой мглы. Ни ее молчаливый брат с его густыми бровями и тихим смехом. Ни папа, ни мама. Да, даже мама.

Слезы встают комом в горле, острые, как рыболовные крючки. Марен прикасается к тому месту на лбу, куда прижимала большой палец Дийна, создавая невидимую нить, которая свяжет их сквозь пространство. Но что-то в ней знает, что эта нить уже оборвалась, как и та, которая связывала ее с братом.

31

На следующий день Авессалом никуда не уходит, весь день сидит дома и что-то сосредоточенно пишет. Его присутствие тяготит Урсу. Она пытается что-то делать по дому, но все валится из рук. Их поездка в Вардёхюс была в равной степени познавательной и ужасающей, и теперь Урса знает, что уже никогда не испытает приязни к этому человеку, не говоря уж о том, чтобы его полюбить.

Он ее не замечает, полностью поглощенный своими делами. Перед ним на столе лежат два письма со сломанными печатями – эти письма дал ему губернатор, – и перечень жителей Вардё, составленный в первое воскресенье, когда они были в церкви. Постоянно сверяясь с перечнем, Авессалом что-то пишет на огромном листе пергамента мелким, петляющим почерком.

– Над чем ты работаешь, Авессалом?

– Это список.

Он весь взвинченный, возбужденный. Урса вспоминает, что таким же он был и за ужином у губернатора, и ей становится страшно. Ей хочется сбежать из дома, пойти к Марен, но не хочется привлекать внимание мужа к их близкой дружбе, особенно в свете того, что было сказано о Дийне. У нее ощущение, что они все балансируют на краю пропасти, и ее муж уже приготовился их подтолкнуть.

– Список?

– Для губернатора. Скоро ты все узнаешь.

В ту ночь он требует, чтобы она была полностью обнажена, хотя в комнате холодно, как в могиле. Он стремительно входит в нее и хватает за плечи, водит пальцами по ее коже. Ей неприятно. Словно он прикасается к открытой ране. Наверное, он пытается быть с нею нежным, но Урса не может открыться ему навстречу, ему приходится пробивать себе путь, отчего все сжимается еще сильнее.

Слава Богу, все закончилось быстро. Муж наблюдает, как Урса надевает ночную рубашку. Он не засыпает, как это бывает всегда. Он берет ее за руку и глядит в потолок. Урса не пытается вырвать руку. Она лежит неподвижно, чувствуя, как между ног разливается липкая влага.

– Когда уже у тебя будет ребенок? – Он по-прежнему тяжело дышит. – На корабле. В ночном горшке. Ты тогда потеряла ребенка? Ты такая же, как твоя мать?

– Надеюсь, что нет, муж, – говорит Урса.

– Я тоже надеюсь, Урсула. Я хочу сыновей, пятерых сыновей. Нас было пятеро у отца, пятеро братьев. Уж мы задали жару, держали в страхе весь городок. У меня было хорошее детство.

– Здесь мы не вырастим пятерых сыновей, – говорит она слабым голосом.

– Все устроится в лучшем виде, уже совсем скоро. – Ей не понравилось, как он это сказал. Словно у него есть какая-то тайна. – Были еще и другие?

– Другие?

– Другие потери.

У нее горят щеки. Ей не хочется обсуждать такие вещи, и особенно с ним.

– Нет.

– Надеюсь, ты каждый день молишься, чтобы Бог дал нам сыновей.

– Да, – говорит она, хотя точно не стала бы молиться о пятерых сыновьях. Она вовсе не возражает против одного, главное, чтобы он был не из тех, кто держит в страхе весь город. Но если по правде, ей хочется дочку. Девочку с нежной улыбкой Агнете и совсем не похожую на отца. Хотя к девочкам мир жесток, Урсе хочется, чтобы рядом с нею была родная душа, которая будет ее понимать, как понимала Агнете, и любить ее так же, как сама Урса любила маму.

– Давай помолимся вместе.

Авессалом переворачивается на бок, лицом к ней. По-прежнему держа ее за руку, он закрывает глаза, шепчет молитву одними губами. Она наблюдает за ним. Сейчас, во время молитвы, его жесткое лицо кажется почти нежным, умиротворенным. Она повторяет за ним:

– Аминь.

Он открывает глаза, улыбается Урсе и говорит:

– Мы оставим достойное наследие, и наши дети будут гордиться деяниями отца. Скоро я напишу в Берген от твоего имени. Хочешь, чтобы я упомянул в письме что-то конкретное?

– Я целиком доверяюсь тебе.

– Хорошо, – говорит он и целует ее в лоб.

Он отпускает ее руку и переворачивается на другой бок. Она потихонечку нажимает двумя руками себе на живот, чтобы выдавить из себя все его семя.

* * *

Когда Урса просыпается, мужа нет дома. Комната залита солнечным светом, на столе стоит грязная чашка. Урса невольно поеживается при мысли, что Авессалом наблюдал за нею, пока она спала.

Котелок еще не остыл. Урса наливает горячую воду в свой умывальный таз, берет чистую тряпку и трет у себя между ног, пока кожа не начинает саднить. Ей хочется смыть с себя все, что осталось на ней от мужа. Потом она принимается одеваться. Она собирается зайти к Марен, убедиться, что Дийна вняла ее словам. Но тут снаружи доносится крик. Кричат где-то поблизости. Урса мгновенно срывается с места и выбегает из дома.

Крик раздается снова. Здесь, на улице, он звучит громче, но непонятно, с какой стороны. Какая-то женщина – Урса не помнит, как ее зовут: Эдне, Эббе? – мчится по улице, подняв юбки чуть ли не до колен. Она бежит к дому Марен, и Урса, обмирая от ужаса, чуть было не срывается следом за ней. Но следующий крик уже явно доносится откуда-то сзади.

Дверь дома фру Олафсдоттер распахнута настежь. С того места, где стоит Урса, ей не видно, что происходит внутри. Пока она размышляет, стоит ли подойти ближе, какой-то мужчина, которого она не знает – худой и высокий, – появляется в дверном проеме и закрывает дверь. Перед домом уже собралась небольшая толпа. Женщины стоят молча, сбившись в тесный кружок. Издалека Урсе не видно их лиц, но видно, что некоторые из женщин зажимают себе рты руками.

Соседки из ближайших домов тоже повыходили на улицу. Кто-то стоит у себя на крыльце, кто-то бежит к дому фру Олафсдоттер: так лесные животные собираются на звук беды. Урсе хочется спрятаться в доме, и она поднимается на крыльцо. Ноги сделались ватными, ей приходится прислониться к двери, чтобы не упасть.

Урса все-таки заставляет себя сделать шаг. Потом второй, третий. При ее приближении женщины расступаются, смущенно глядя себе под ноги, но Торил идет ей навстречу, больно хватает за плечи и говорит, задыхаясь от восторга:

– Он наконец взялся за дело! Госпожа Корнет, сегодня поистине благословенный день.

Урса сбрасывает ее руки, передернув плечами.

– Взялся за дело? Что происходит?

– Разве он вам не сказал? – Торил даже не потрудилась скрыть торжествующую улыбку. – Госпожа Корнет, он сейчас там, с фру Олафсдоттер. Берет ее под арест.

У Урсы так сильно колотится сердце, что больно в груди.

– Под арест? В чем ее преступление?

– Мы точно не знаем. – Зигфрид подходит, встает рядом с Торил. Она очень бледная, ее глаза не горят торжеством, как у Торил, но она тоже почти задыхается от возбуждения. – Но, без сомнения, ее преступления многочисленны и тяжелы. Стоит открыться лишь одному, и ниточка потянется дальше.

Торил сжимает плечо Зигфрид.

– Теперь нам будет спокойнее.

Урса смотрит на других женщин. Она почти их не знает. Одна из них – кажется, Герда – всегда приходит на встречи по средам, но в основном сидит молча. Все остальные, наверное, церковные кумушки, как их называет Кирстен.

Дверь опять открывается, наружу выходит фру Олафсдоттер со связанными руками. Рядом с нею – высокий худой незнакомец. На белом переднике фру Олафсдоттер расплывается пятно крови, хотя она сама выглядит невредимой. Следом за нею выходит Авессалом, прижимая к груди свой пергамент со списком. Взгляд у него суровый, сосредоточенный. Уголки губ подрагивают от возбуждения. Он видит Урсу – она замечает, как он резко втянул в себя воздух, – но проходит мимо, не говоря ей ни слова.

– Муж, – окликает она. – Авессалом. Куда вы ее повели?

– В Вардёхюс. – Он обращается не только к ней, а ко всем, кто собрался на улице. – В ведьмину яму.

– Она не ведьма, – говорит Урса с отчаянием в голосе, вспоминая жуткое здание тюрьмы, где держали лапландских шаманов. – Я часто бывала у нее в доме, мы вместе молились…

– Я так и знала, – говорит Торил. Капельки пота блестят над ее верхней губой. Она буквально дрожит от горячего возбуждения. – Я знала, что она ведьма. Ее большой дом… Как она управлялась с хозяйством одна? Тут явно не обошлось без сатанинских помощников. И эти фигурки…

– И отметины у меня на руке, – говорит Зигфрид. – Дюжина крошечных черных точек, как следы от звериных зубов.

Урса изумленно глядит на нее. Эта женщина сумасшедшая, не иначе. Но Авессалом угрюмо кивает и протягивает к ним руки, словно благословляя.

– Вас вызовут для свидетельства на суде, – говорит он.

Фру Олафсдоттер уводят прочь, и Авессалом спешит следом. Она тихо плачет, вытирая лицо связанными руками. Урсе хочется подойти к ней и утешить, но что-то держит ее на месте. Она оборачивается к Торил и Зигфрид.

– Что за отметины? Покажите.

– Это неблагопристойно, – бормочет Зигфрид, заливаясь краской.

– Бог наказывает лжецов, фру Йонсдоттер.

– Она не лжет, – говорит Торил.

– Это вы рассказали моему мужу о тех фигурках? Что в них плохого? Это просто знак памяти.

– Это поганые идолы, – говорит Торил. – Мы все знаем, что это такое. – Другие женщины молча кивают. – Она взяла их у этой лапландки. Она будет следующей, можете не сомневаться.

Урса бежит со всех ног, задрав юбки почти до колен. Дверь дома Марен тоже распахнута настежь, и на один жуткий миг Урсе кажется, что она опоздала, что люди, призванные в Вардё ее мужем, уже внутри, но когда она окликает Марен, та выходит на крыльцо. У нее за спиною маячит Эдне, напуганная, бледная, как полотно. Мама Марен сидит за столом. Урса хватается руками за ребра, почти задыхаясь от облегчения – острого, как колющая боль в боку.

– Она уже рассказала?

– Да.

– Надо предупредить Дийну. Я думала, у нее будет время, чтобы все исправить. Я думала…

– Она сбежала. – Марен говорит очень тихо, так чтобы ее слышала только Урса.

– Сбежала?

Марен подносит палец к губам.

– Сегодня ночью. Они ее не догонят.

Урса пошатывается, ей по-прежнему трудно дышать. Марен берет ее под локоть. Урса так благодарна за эту поддержку, так благодарна за эти слова, что ей хочется поцеловать Марен руку.

– Пойдем в дом.

Хотя они дружат уже не один месяц, Урса еще никогда не бывала у Марен дома. Внутри все так же, как и у них – всего одна комната с очагом на одной стороне и кроватью на другой, – только здесь в уголке притулилась еще одна узкая койка, и сама комната раза в четыре меньше. За столом едва ли хватает места для них четверых. Они сидят, упираясь друг в друга коленями.

– Что происходит? – спрашивает мама Марен. – От Эдне ничего вразумительного не добьешься. Мы поняли только, что сюда идет ваш супруг.

– Он арестовал фру Олафсдоттер, – говорит Урса. Ей до сих пор трудно поверить, что все это происходит на самом деле. – За колдовство.

Мама Марен резко вдыхает сквозь сжатые зубы.

– А Торил знает?

– Торил ее обвинила.

Мама Марен трогает языком болячку в уголке рта. Урса отводит глаза.

– Ты знала, что что-то такое готовится, – говорит Марен, сжав кулаки. – Знала, да?

Ее мама молчит, и это молчание говорит само за себя. Марен резко встает, опрокинув стул на пол. Урса тоже встает, готовая вклиниться между ними, если Марен набросится на мать с кулаками. Но Марен принимается расхаживать взад-вперед по тесной комнате, наставив на мать обвиняющий палец.

– И ты им позволишь забрать Дийну? Оставишь внука без матери?

– Лучше расти без матери, чем с матерью-ведьмой.

Марен потрясенно замирает на месте, и именно в это мгновение раздается стук в дверь. Никто не торопится идти открывать, и когда стук раздается снова – на этот раз громче, настойчивее, – к двери подходит Урса. На крыльце стоит Авессалом. Он смотрит на Урсу, и его брови сами собой ползут вверх.

– Ты здесь, жена?

Он входит в дом. В комнате сразу становится тесно и душно, словно из нее выдавили весь воздух.

– Где лапландка?

– В пристройке, – говорит мама Марен, медленно поднимаясь на ноги. – Я покажу, комиссар. Внук может расплакаться, испугаться. Я его успокою.

Эдне выходит на улицу следом за ними и стремглав бежит прочь. Марен стоит неподвижная, как изваяние. Урса подходит к ней и встает рядом. Она слышит тяжелые шаги мужа снаружи, слышит стук в дверь, скрип петель.

На миг все затихает, а потом раздается пронзительный, яростный женский вой. Это мама Марен. Она что-то говорит, но слов отсюда не разобрать.

Авессалом возвращается, вихрем врывается в комнату. Его лицо полыхает яростью.

– Где она? Куда она убежала?

– Ее там нет? – говорит Марен упавшим голосом, и если бы Урса сама не слышала от нее, что Марен знает о побеге Дийны, она бы решила, что Марен и вправду потрясена. – А Эрик? Сын моего брата. Где Эрик? Он там?

Слезы, текущие по щекам Марен, настолько искренние и реальные, что Урса не может сдержаться и прикасается к ее руке, чтобы хоть как-то ее утешить.

– Пожалуйста, Авессалом. Ты же видишь, какой это для них удар.

Он буквально трясется от ярости.

– Она не могла далеко уйти. Мы ее разыщем.

Он уходит, и Урса вновь может дышать. Марен все плачет и плачет, слезы никак не кончаются. Из-за дощатой стены доносится тоненький жалобный вой. Так воют звери, когда им больно. Марен зажимает уши руками, стиснув зубы до хруста.

– Марен, – шепчет Урса. – Пойдем. Пойдем отсюда.

Она чуть ли не на себе тащит Марен на улицу. Хотя Марен выше ростом, она такая худая, что почти ничего не весит. Они огибают дом, проходят мимо пристройки, где дверь распахнута настежь, а внутри на полу сидит мама Марен и плачет навзрыд.

Урса пытается сообразить, что делать дальше. Можно было бы пойти на пустошь за разрушенным домом, но там уже какие-то люди: мужчины, одетые в черное, ищут сбежавшую Дийну и ее сына. Урса смотрит на них, и ей становится страшно. Они похожи на мух, копошащихся на мертвой туше.

Им с Марен надо где-то укрыться, в каком-нибудь тихом месте, где их никто не потревожит, и она ведет Марен к себе домой. Марен по-прежнему опирается на нее, еле передвигает ноги. Они уже почти пришли, осталось только свернуть за угол, откуда доносятся крики и гул голосов. Те же самые женщины, наблюдавшие за арестом фру Олафсдоттер, теперь наблюдают, как Кирстен толкает еще одного незнакомца, одетого в черное, и тот с грохотом падает на землю.

– Кирстен! – кричит Марен. Отпустив руку Урсы, она мчится вперед. – Что ты делаешь?

– Этот засранец пытался ко мне прикоснуться.

– Он человек комиссара, человек губернатора!

– Он мне не муж, – говорит Кирстен, возвышаясь над упавшим мужчиной, который пятится от нее на четвереньках. – И не должен ко мне прикасаться.

Мужчина поднимается на ноги. Он на голову ниже Кирстен, и по сравнению с ней кажется карликом рядом с разъяренной великаншей. Но со стороны Вардёхюса уже спешит подкрепление. В последний раз Урса видела сразу столько мужчин только на корабле. Наверное, их привезли сюда из Алты или Варангера.

А вот и Авессалом. Появляется из узкого переулка, как воплощение ночного кошмара. Приближается к Кирстен. Его глаза горят темным победным огнем. Урса смотрит на мужа и не понимает, как ей раньше могло казаться, что он красив? У него зверское, волчье лицо: свирепое, хищное, злое.

Он приближается, за спиной – целый отряд людей в черных одеждах. «Как долго все это готовилось?» – думает Урса. Как долго затягивалась петля, о существовании которой она даже не подозревала?

– Снова на шаг впереди меня, жена? – бормочет Авессалом, проходя мимо Урсы.

– Сопротивление бесполезно, – говорит сброшенный наземь мужчина, осмелевший в присутствии комиссара. – Тебя обвиняют.

– Кто меня обвиняет?

– Я, Кирстен Сёренсдоттер, – говорит Торил.

– И я, – говорит Зигфрид.

– И я, – звучит сдавленный голос у них за спиной. Урса оборачивается и видит маму Марен с опухшим от слез лицом. Она поднимает дрожащую руку и указывает на Кирстен. – Ведьма.

32

Слово расходится по толпе сбившихся в кучу женщин, точно рябь по воде. Одна за другой они тянут руки, тычут пальцами в Кирстен. На их лицах читается столько ненависти и злобы, что у Марен перехватывает дыхание. Все, кого Кирстен называла церковными кумушками, Торил и Зигфрид, и Лизбет, и Магда, и даже Эдне, которая прибежала предупредить их об аресте фру Олафсдоттер, и сидела бок о бок с Марен в рыбацкой лодке, и гребла вместе с нею до ломоты в руках, через боль наливавшихся силой.

Марен пытается поймать ее взгляд, но Эдне смотрит на Кирстен и Авессалома. Его тяжелый взгляд падает на нее, и Эдне тоже поднимает руку, так стремительно, словно ее дернули за невидимую веревку, привязанную к запястью. Кирстен стоит совершенно одна среди беснующейся толпы, и, наверное, впервые в жизни Марен видит ее растерянной и поникшей.

– В чем меня обвиняют?

– Обвинения будут предъявлены на суде, – говорит Авессалом. – И обвинения очень серьезные.

Марен не может оставить Кирстен одну, она рвется вперед, но Урса хватает ее за запястье, вонзает ногти ей в кожу.

– Не надо. Пожалуйста.

Никто другой не смог бы сейчас ее остановить. Но Марен совершенно беспомощна перед Урсой, перед ее жаркой хваткой, перед ее отчаянной просьбой. Чувствуя себя предательницей, она наблюдает, как Кирстен уводят в Вардёхюс, связав ей руки веревкой.

Теперь, когда Кирстен увели, и больше некого обвинять, женщины роняют руки и удивленно моргают, словно очнувшись от страшного сна. Эдне тяжело дышит и вдруг сгибается пополам, ее рвет. Торил с довольным видом похлопывает ее по спине.

– Ты все правильно сделала, девочка.

Эдне отшатывается от нее и выпрямляется так же резко, как до этого подняла руку.

– Я не девочка. Я такая же взрослая женщина, как и ты.

Эдне озирается по сторонам, и Марен знает, что она высматривает ее. Их взгляды встречаются, и Эдне тут же отводит глаза. В сердце Марен вскипает холодная ярость. У нее чешутся руки, но она не решается подойти к Эдне, не решается ничего сделать, пока по деревне все еще рыщут люди комиссара.

– Пойдем отсюда, – говорит Урса, должно быть, почувствовав, что творится в душе у Марен.

Она мягко тянет ее за собой. Они заходят в дом, в малый лодочный сарай. Урса закрывает дверь, обнимает Марен, кладет подбородок ей на плечо, что-то шепчет ей на ухо.

Из обеих бьет дрожь. Марен закрывает глаза, отдаваясь потоку этого тихого голоса. Медленно поднимает руку и прикасается к волосам Урсы, к светлой прядке, выбившейся из наспех собранного узла. Такие мягкие, нежные волосы… Как тонкая ткань, скользящая в огрубевших пальцах. Марен вдыхает запах этих дивных волос, ее губы почти касаются шеи Урсы, и когда та разжимает объятия, Марен все же дает себе волю и задевает губами белую кожу подруги – так легонько и неуловимо, что сама толком не понимает, точно ли это было на самом деле или ей просто почудилось.

Даже если Урса что-то заметила, она не подает виду. Усадив Марен на стул, она принимается заваривать чай. Ее руки дрожат, чашки звенят.

– Тебе надо быть осторожнее.

– Мне надо с ним поговорить. – Слова вырываются прежде, чем мысль успевает сложиться в голове Марен.

– С кем? – В голосе Урсы слышится вызов, словно она подзадоривает Марен сказать что-то запретное.

– С твоим мужем. – Марен резко встает, вся захваченная этой мыслью. – Надо сказать ему, что он не прав.

Урса подходит к Марен, кладет руки ей на плечи и заставляет ее сесть на место. Марен не сопротивляется.

– Это будет большой ошибкой.

– Все, что сейчас происходит, большая ошибка. – Марен сжимает кулаки, чтобы унять дрожь в руках. – Это же Кирстен, Урса.

Урса возвращается к очагу.

– Нельзя привлекать к себе лишнее внимание. – Ее руки порхают над котелком, точно белые птицы. – Капканы расставлены, и я не хочу, чтобы ты была следующей, кто попадется в ловушку.

– Тогда мне, наверное, не стоит сюда приходить, в этот дом.

– Мне кажется, наоборот. Здесь, со мной, безопасней всего.

Марен не сидится на месте. Она ерзает на стуле, нервно притоптывает ногой.

– Что можно сделать для Кирстен? Как ей помочь?

– Ты не слышишь меня, Марен? Ничего сделать нельзя. Остается лишь ждать.

– Когда на нее ополчилась почти вся деревня? – Марен качает головой. – Кто-то должен выступить в ее защиту.

– Тогда лучше я, а не ты. – Урса ставит чашки на стол. Ее руки дрожат. В расстроенных чувствах она забыла добавить заварки, и в чашках дымится пустой кипяток. – Ты не в том положении, Марен. Даже я это вижу. Возможно, тебе надо уехать. Сбежать, как сбежала Дийна.

Марен резко оборачивается к ней.

– Сбежать?

– Поезжай в Берген, к моему отцу. Он сумеет тебя защитить.

Расстаться с Урсой гораздо страшнее, чем остаться в деревне, где идет охота на ведьм.

– Зачем мне бежать? Я ни в чем не виновата, Урса.

– Кирстен и фру Олафсдоттер тоже ни в чем не виноваты. И ты сама видела, что с ними стало.

В словах Урсы есть смысл, но Марен он не нравится.

Ей хотелось бы, чтобы все было иначе. Совсем иначе.

– Они ничего им не сделают, – говорит Урса. – Без причины они их не тронут.

– Ты сама знаешь, что им не нужна никакая причина. – Марен злится на Урсу за ее предложение об отъезде. – Твой муж – охотник на ведьм.

Урса вздрагивает, как от удара, и Марен тут же жалеет о сказанном.

– Мой муж так же далек от меня, как Торил, Зигфрид и все остальные, – говорит Урса. – Ты же не думаешь, что я знала.

Марен становится стыдно за свои злые слова.

– Конечно, нет. Моя мать… – Она морщится, словно от боли. – О Господи, моя мать!

– Она не в себе, – говорит Урса. – Даже я это вижу. Торил задурила ей голову. Вот откуда все беды, от Торил. Она – главное зло. И мой муж, и губернатор, который направил его сюда. Да, губернатор. Он давно собирался устроить охоту на ведьм здесь, на севере. Он считает, что весь этот край погряз во тьме и безбожии.

– Я была слепа, – говорит Марен, погруженная в собственные невеселые мысли. – Я даже не представляла, как люто ее ненавидят.

– Кирстен?

Марен кивает.

– Даже Эдне…

– Ты здесь ни при чем. Ты столько раз предупреждала Кирстен, но она не хотела ничего слушать.

– И фру Олафсдоттер, – говорит Марен. – Чем она провинилась? Она не сделала ничего, чтобы привлечь к себе их внимание.

– Они говорят, она их покусала.

Марен удивленно моргает.

– Покусала? Фру Олафсдоттер?

Урса издает нервный смешок и тут же пристыженно умолкает.

– Извини. Просто… все так нелепо. – Она берется за чашку двумя руками. – И эти фигурки… Они говорили, что это поганые идолы. И еще они говорили о ее доме. Что такой большой дом невозможно так хорошо содержать в одиночку…

– Торил всегда ей завидовала.

– Думаешь, все дело в зависти?

Марен не хочется произносить это вслух, хотя она именно так и думает.

– Фру Олафсдоттер не ведьма. Все, что о ней говорят… эти следы от укусов… Это ложь.

– Мне казалось, что между вами есть какая-то неприязнь. – Урса пристально смотрит на Марен.

– Неприязнь?

– Да, у тебя с фру Олафсдоттер.

– Я никогда не питала к ней неприязни, – говорит Марен. – Она меня недолюбливает, это правда.

– Почему?

Марен вздыхает.

– Ее сын… Даг Бьёрнсон. Он ко мне сватался, мы должны были пожениться. Она считала, что я недостаточно хороша для ее сына. – Марен смотрит на то место, где сейчас стоит кровать. Вспоминает жаркие объятия Дага. – Она не хотела отдавать нам этот дом.

– Этот дом? – потрясенно переспрашивает Урса. – Ты хочешь сказать, этот дом должен был быть твоим?

Марен молча кивает.

Урса закрывает лицо руками.

– Какая я глупая, даже страшно подумать. Ты здесь работала, как служанка. В доме, где могла быть хозяйкой.

– Я думала, я не служанка, – говорит Марен. – Я думала, мы подруги.

– Конечно, подруги. – Урса тянется к ее руке. – Ты моя самая лучшая, самая близкая подруга.

После горячей чашки рука у Урсы очень теплая, и Марен чувствует себя куском льда, тающим в воде. По телу разливается какая-то странная слабость, и Марен хочется, чтобы Урса снова ее обняла, как обнимала, когда привела в дом. Но Урса убирает руку и хмурится, глядя в свою чашку.

– Я же не положила заварки, – она тихонько смеется, но смех получается невеселый, пустой. – Почему ты не сказала?

– Я не заметила, – врет Марен. – К тому же я лучше бы выпила пива, если оно есть.

Урса качает головой.

– Ни пива, ни аквавита.

Марен резко встает, удивив даже себя самое.

– Дома у Кирстен точно есть пиво.

Урса глядит на нее, открыв рот.

– Ты же не собираешься идти к ней домой? Да еще прямо сейчас.

– Почему нет? – От собственной удали у Марен кружится голова. – Хозяйку мы не потревожим. Ее же нет дома.

Она издает сдавленный истеричный смешок, и Урса тоже поднимается из-за стола, подходит к Марен и кладет руку ей на плечо.

– Марен, послушай…

– Ты идешь? – Марен сбрасывает руку Урсы, передернув плечами. В кожу как будто вонзаются сотни невидимых иголок. Желание попасть в дом Кирстен мучительно и неотступно, как жажда.

– У тебя дома нет пива?

– Домой я не вернусь, – говорит Марен с такой яростью в голосе, что Урса испуганно вздрагивает. – Пока там эта женщина, я туда не вернусь.

Перед глазами у Марен стоит обвиняющий мамин палец, нацеленный на Кирстен. Она трет глаза, чтобы отогнать этот морок.

– Эти люди… солдаты… Они рыщут по всей деревне, – говорит Урса.

– Тогда мне как раз лучше бы быть рядом с женой комиссара.

Марен выходит на улицу, даже не обернувшись, чтобы посмотреть, последует ли за ней Урса. Она знает, что Урса идет. Слышит ее шаги. Дверь дома фру Олафсдоттер распахнута настежь, и Марен видит внутри мужчин в черном. Кажется, будто они заполонили весь дом.

– Они обыскивают его, – шепчет Урса. – Может быть, кто-то есть и у Кирстен.

Марен знает, что Урса пытается ее удержать, но лишь прибавляет шаг. Ноги как будто несут ее сами. Мимо дома Торил, где свет горит во всех окнах, и слышны громкие разговоры. Марен хочется ворваться в дом, опрокинуть масляную лампу, раскидать по полу угли из очага, сжечь все дотла. Но она идет дальше – мимо церкви и дома Зигфрид, мимо дома предательницы Эдне, – и вот впереди уже виден хутор Питерсона. Олени кружат по лугу, бледные, точно призраки.

Урса дышит сбивчиво и тяжело, она уже отстает, ей трудно угнаться за Марен. Но Марен не оглядывается, не сбавляет шаг и останавливается лишь тогда, когда подходит к двери в дом, чьи темные окна глядят на море. Дверь плотно закрыта. Марен быстро заглядывает в окно. В доме темно и пусто, огонь в очаге почти догорел.

Урса подходит и встает рядом с Марен, пытаясь отдышаться.

– Нам не стоит заходить в дом. Они скоро закончат обыск у фру Олафсдоттер и придут сюда.

– Тебе необязательно заходить, – говорит Марен, положив руку на дверной засов.

– Объясни, что происходит. – Урса сердито топает ногой. – Думаешь, я поверю, что тебе так отчаянно хочется выпить?

Сердце у Марен колотится, как сумасшедшее, и она вдруг понимает, что тоже запыхалась. Дверной засов у нее под рукой холодный, как лед.

– Я хочу… – Марен пытается подобрать слова. Она сама толком не знает, как объяснить, зачем ей понадобилось врываться в дом Кирстен, а потом что-то щелкает у нее в голове, и мысль рождается сама собой. – Я должна убедиться, что они ничего не найдут.

Брови Урсы ползут на лоб.

– По-твоему, такое возможно?

– Я знаю, что Кирстен не ведьма, – говорит Марен. Она вспоминает рунные камни в комнате Дийны, гадательные кости, иголку, воткнутую в кружево Торил. – Но они могут найти что-то такое, что им непонятно. Что-то, что они могут использовать против нее.

– Хорошо, – кивает Урса. – Но нам надо поторопиться.

Марен заходит в дом. Урса идет следом за ней, нерешительно, словно ступает с причала в шаткую лодку.

– Что именно мы ищем?

Марен ворошит еле теплящиеся угли, подбрасывает в очаг брикет торфа. Огонь разгорается, испуская тепло и свет.

– Ты поймешь даже лучше меня. Все, что покажется тебе странным. Все, что тебе непонятно.

– Как эти камни? – Урса показывает пальцем.

Марен смотрит в ту сторону и видит два рунных камня на полу у кровати.

Она быстро их подбирает. На одном выбита саамская руна защиты, на другом – руна тихого моря. Марен знает, что вместе они означают оберег от дурных снов. Она сжимает камни в кулаке. Ей хочется плакать при мысли о Кирстен, совсем одной в этом доме, подхваченной течением ночных кошмаров. Кирстен всегда была сильной и несгибаемой, незыблемой, как скала, но она тоже страдала от боли потери. «Являлся ли ей кит?» – думает Марен.

– Марен? – тихо окликает ее Урса.

Обернувшись к ней, Марен видит, что та протягивает ей брюки, в которых Кирстен забивала оленей. Они забрызганы каплями засохшей крови и в пляшущем свете от пламени очага смотрятся жутковато. Марен кивает.

– Их тоже берем.

– И что нам с ними делать?

Марен глядит на очаг. Дров и торфа не так уж и много, их не хватит, чтобы сжечь штаны дотла, и хотя пламя опалит камни, вырезанные на них руны все равно будут видны. Она забирает у Урсы брюки. Их часто носили: ткань совсем мягкая. Марен кладет рунные камни в карман и заталкивает их поглубже.

Они с Урсой выходят во двор, подбирают камушки с земли, набивают ими карманы брюк. Когда карманы заполнены до отказа, Марен бросает брюки в море. На секунду они раздуваются, словно парус под ветром, и уходят под воду.

– Что теперь? – тихо спрашивает Урса.

Марен поводит плечами. В плечах что-то щелкает. Звук такой, будто ломается кость.

– Берем пиво и уходим.

* * *

На обратном пути они проходят мимо группы мужчин. Марен старается держать спину прямо, а голову высоко. Жаль, размышляет она, что нельзя отхлебнуть на ходу из фляги с пивом или из бутыли с прозрачным, как слеза, аквавитом. Может быть, стоило выпить стаканчик заранее, это придало бы ей сил. Она буквально физически ощущает, как незнакомцы ощупывают ее взглядом, и сама удивляется, как она выносила подобные взгляды раньше, когда в Вардё были мужчины.

Присутствие Урсы дает ей не только защиту, но и утешение. Они быстро проходят через деревню. В доме Торил по-прежнему слышны разговоры, но Марен не терзает себя понапрасну, не заглядывает в освещенные окна. В доме фру Олафсдоттер темно и тихо. Дверь оставили приоткрытой. Брошенный без присмотра огонь в очаге наверняка скоро погаснет. Марен пробирает озноб.

На подходе к малому лодочному сараю Урса просит Марен остановиться и подождать.

– Я хочу убедиться, что его нет дома.

Она осторожно открывает дверь и делает Марен знак, что можно входить.

– Он, наверное, в Вардёхюсе. А значит, вернется еще не скоро.

Марен ставит бутылки на стол. Урса подкладывает дров в очаг, чтобы огонь разгорелся сильнее, и берет две чашки с дощатой полки, которую Даг приколотил к стене. Марен тянется к пиву, но Урса указывает на бутыль с аквавитом.

– Мне кажется, лучше начать с него.

Она улыбается, чуть приоткрыв рот. Губы у нее до невозможности розовые, а зубы ослепительно-белые. Марен молча берет бутыль и разливает аквавит по чашкам. Она пила его только однажды, на свадьбе Эрика и Дийны. Он ей не понравился. Не понравилось, как после выпитого горит горло, как ноги внезапно становятся ватными, как наливаются тяжестью веки. Но сейчас это именно то, что ей нужно. Она выпивает все залпом, и после секундной заминки Урса тоже берет свою чашку и опрокидывает в себя ее содержимое.

Она тут же сгибается пополам и заходится жутким кашлем. Марен испуганно поднимается на ноги, озирается в поисках таза или пустого ведерка, но Урса машет рукой – мол, сиди, все в порядке – и наконец выпрямляется.

– Все хорошо, – выдыхает она, прижимая ладонь к животу. Ее щеки залиты густым румянцем, таким же розовым, как ее губы. – Я просто не думала, что он такой крепкий. – Она дважды стучит по столу пустой чашкой. Марен видела, что так делают мужчины. – Давай еще по одной.

Марен смеется и наливает еще. Урса садится за стол рядом с ней, и они потихонечку пьют аквавит. Марен уже чувствует, как внутри разливается мягкое тепло. Комната кажется меньше обычного, и Марен постоянно ловит себя на том, что смотрит на стену рядом с камином, на то самое место, где Даг ее целовал, прижимая спиной к стене. Она рассказала о нем Урсе, и разговор разбередил ее память. Теперь Марен кажется, что она почти чувствует жаркое дыхание Дага у себя на шее.

Урса сидит очень близко, и Марен даже не понимает, от чего идет жар: то ли от разгоревшегося очага, то ли от тела подруги. Ей хочется придвинуться еще ближе, положить голову на плечо Урсе. Это будет уместно и никак не нарушит границы их тесной дружбы. Но Марен не доверяет себе: если она прикоснется к Урсе, если почувствует на лице ее свежее дыхание, если прижмется своим сухим лбом к ее мягкой коже, она может не справиться с искушением поцеловать Урсу в губы.

Марен трясет головой, чтобы прогнать эти мысли, и со всей силы вонзает ноготь в кожу между большим и указательным пальцем. Боль возвращает ее к реальности.

– Может быть, Кирстен скоро отпустят, – говорит Урса. Марен смотрит на ее профиль на фоне пламени, пляшущего в очаге. – Особенно если они не найдут ничего подозрительного у нее дома.

– Может быть, – говорит Марен, хотя сама в это не верит. Сейчас ей не хочется думать о чем-то плохом, ей не хочется, чтобы эти мгновения были отравлены ужасом, произошедшим сегодня, и кошмаром, который еще впереди. Она отпивает глоток аквавита, и Урса повторяет за ней.

Их руки лежат на столе так близко друг к другу, что Марен могла бы коснуться мизинцем запястья Урсы, если бы сумела заставить себя сдвинуть палец. Но пока Марен решается, Урса сама сокращает это крошечное расстояние между ними. Она берет Марен за руку и сжимает ее ладонь.

– Я поговорю с Авессаломом. Мы вернем Кирстен домой.

Щеки Марен горят от стыда. Ей надо думать о Кирстен, о том, как ей помочь. Но у Урсы такая теплая, мягкая рука, такая гладкая кожа… И аквавит полыхает огнем в животе, и в голове все плывет…

Дверь распахивается без стука. Двое мужчин неуверенно топчутся на пороге. Урса резко отдергивает руку. Рука Марен лежит на столе, точно рыба, выброшенная на берег.

– Прошу прощения, госпожа Корнет. Мы думали, в доме никого нет, – говорит один из мужчин. Он смотрит на них обеих, не зная, к кому обращаться. – Комиссар Корнет велел начинать переезд.

– Переезд? – Урса встает, и внимание нежданных гостей переключается на нее.

Марен хватает бутыль с аквавитом, ставит ее на пол и прикрывает своей длинной юбкой.

– Прошу прощения, госпожа. Да. Почти вся мебель останется, но кровать надо сжечь.

– Кровать… – повторяет Урса упавшим голосом. – Что происходит?

– Кровать в доме ведьмы, – объясняет второй мужчина. – Комиссар приказал принести вашу.

– Вы переезжаете в соседний дом, Урса, – говорит Марен. У нее в животе бурлит выпитый аквавит. Тошнота подступает к горлу. – Я правильно понимаю?

– Да, госпожа, – говорит первый мужчина, явно смущаясь. Он не знает, как к ней обращаться, и кем она приходится хозяйке дома. Возможно, это тот самый охотник на ведьм, которого Кирстен сбросила наземь: его брюки испачканы грязью. – В большой дом. Будет лишь справедливо, если лучший в деревне дом перейдет к комиссару.

– Значит, вот оно как, – шепчет Марен.

Урса решительно выходит вперед, отвлекая внимание на себя.

– Могу я поговорить с мужем?

– Он сейчас в Вардёхюсе, госпожа Корнет. – Мужчинам явно наскучило объясняться. Они украдкой поглядывают на кровать, им не терпится приступить к делу и поскорее уйти. – У нас есть приказ.

Кровать не проходит в переднюю дверь, ее выносят через кладовку. Потревоженные оленьи туши раскачиваются на крюках. Мужчинам приходится возвращаться еще пару раз, чтобы забрать сундуки с одеждой и резной сундучок из вишневого дерева. Когда они уходят уже окончательно, оставив дверь нараспашку, Урса хватает метлу и принимается подметать пол, затоптанный грязными сапогами. Марен встает, хочет отобрать ее у Урсы, но та вцепилась в древко с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– Мы переезжаем в дом фру Олафсдоттер. Она не вернется. – Урса яростно возит метлой по полу, не столько сметая грязь, сколько втирая ее в половицы. – Ее убьют, как тех саамов.

Марен молчит. Она думает не о фру Олафсдоттер и даже не о Кирстен. Она думает о Дийне и Эрике, уже затерявшихся где-то на мелкогорье. «Прячьтесь, – думает Марен. – Берегите себя».

– Я не смогу там жить, Марен! Как он мог…

У Урсы перехватывает дыхание: она прижимает одну руку к ребрам, а другой тяжело опирается о метлу.

– Ты должна себя перебороть, – говорит ей Марен. – Ты сама говорила, нам надо поостеречься.

Урса расправляет плечи.

– Днем меня там не будет. Мы с тобой станем ходить сюда, как и прежде. Там я жить не смогу. Это дом фру Олафсдоттер.

В ее голосе слышится твердость, дающая Марен надежду.

– Может быть, – произносит она, осмелев, – здесь поселюсь я?

Урса растерянно моргает.

– Тут нет кровати.

– Я не хочу возвращаться домой. Не могу спать рядом с матерью или в комнате Дийны. И я всегда буду рядом. – У нее в голове уже складывается четкий план. – Ты скажешь Авессалому, что в таком большом доме тебе нужна постоянная помощница по хозяйству.

– Да, так и сделаем, – говорит Урса, поправляя прическу. – Уж в этой просьбе он мне не откажет.

Даже после всего, что случилось, думает Марен, Урса уверена, что у нее есть над ним власть. Впрочем, охотник на ведьм или нет, Авессалом все равно всего лишь мужчина.

33

Хотя отсутствуют только две женщины, а на задней скамье сидят четверо незнакомых мужчин, церковь в то воскресенье кажется еще более пустой, чем обычно. Торил, Зигфрид и Эдне восседают в первом ряду вместе с четой Корнетов. Марен садится подальше от матери. Она уже перебралась в малый лодочный сарай, и при одном только взгляде на мать ее кровь закипает от ярости. Мама пытается поймать взгляд Марен, но та демонстративно смотрит в другую сторону. Отсутствие Кирстен отзывается пронзительной болью в сердце.

Пастор Куртсон, кажется, похудел еще больше. Марен было бы любопытно узнать, как он отнесся к арестам. Пастор уж точно должен быть доволен ничуть не меньше, чем комиссар. Но он стоит, сгорбившись, и хмурит лоб, рассуждая о божественной милости и благодати.

По окончании проповеди комиссар Корнет встает. Всегда внушительный и суровый, сегодня он кажется великаном. Марен пытается вызвать в себе злость и ненависть к этому человеку, но ощущает лишь страх. Даже пастор Куртсон отступает подальше в тень.

– Как вам всем, несомненно, известно, фру Сёренсдоттер и фру Олафсдоттер обвиняются в колдовстве. Мне поручено подготовить обвинительный список. Если кто-то из вас пострадал от их черной волшбы или же знает о нечестивых деяниях, связанных с вышеуказанными обвинениями, обращайтесь ко мне напрямую. Сегодня я целый день дома, приходите в любое время.

Он кланяется деревянному кресту и идет к выходу. Мужчины, сидящие в заднем ряду, поспешно встают, чтобы успеть открыть перед ним дверь. Марен съеживается на скамье, когда комиссар проходит мимо. Торил и еще несколько женщин спешат следом за ним, стараясь держаться к нему поближе. Марен на миг поднимает глаза, прожигает Торил яростным взглядом.

– Это было совсем не разумно, – говорит Урса вполголоса, присаживаясь на скамью рядом с ней.

– Кто-то должен дать ей понять, что она поступила подло, – отвечает Марен.

– Тебе лучше в это не ввязываться. Иди домой. Я приду к тебе сразу, как только смогу.

Она выходит из церкви, а Марен ждет, пока все не уйдут. Все, кроме пастора Куртсона. Он задувает свечи у алтаря, оборачивается и вздрагивает при виде Марен, одиноко сидящей на скамье в пустой церкви.

– Марен Магнусдоттер. – Он произносит ее имя так бережно, словно оно сделано из стекла.

– Пастор Куртсон.

Они глядят друг на друга. Пастор сглатывает слюну, его горло судорожно сжимается. Марен принимает решение, встает и подходит к нему. Он стоит неподвижно и смотрит, как она приближается. Марен не знает, как приступить к разговору, но пастор заговаривает первым:

– Вы не будете предъявлять обвинения?

Марен качает головой.

– А вы, пастор?

– Нет. – У него тусклый, усталый взгляд. Под глазами чернеют круги.

– Вы ему не сказали, что мы ходили рыбачить? – Марен не может скрыть удивления.

– Нет греха в том, чтобы обеспечить себя пропитанием, – говорит пастор Куртсон. Он стоит, сгорбившись, его руки висят, словно плети.

– Но вы были против.

– Это было неблаговидно, – соглашается он. – Но я не считаю, что это безбожно.

– Наш комиссар посчитает. Если узнает.

– Если он и узнает, то не от меня.

– Но ведь вы собираетесь с ним говорить?

Пастор Куртсон суровеет лицом.

– Как это понимать?

Марен глотает комок, вставший в горле.

– Вы собираетесь выступить в их защиту? Кирстен и фру Олафсдоттер?

Пастор Куртсон вздыхает.

– Я могу говорить только правду, как мне являет ее Господь. Но вся правда известна лишь Ему одному. Он высший судья.

– Но вы слуга Божий, – с жаром произносит Марен. – Вы наверняка знаете больше…

– Я знаю лишь то, что являет мне Он.

– И что же Он вам явил?

Пастор Куртсон стоит, сложив ладони, как для молитвы.

– Ему было угодно спасти вас от шторма и дать вам сил пережить трудные времена. Господь даровал вам великую милость. И это значит, что Он от вас не отвернулся.

Марен хочется его ударить.

– Вы считаете, это великая милость? Все, что здесь произошло?

– Думать иначе – великий грех, – говорит пастор Куртсон, протискиваясь мимо Марен. – Мне жаль вашу подругу. Но не мне судить, виновата она или нет. Все мы ходим под Богом, и только Он вправе судить.

«Но не Бог забрал Кирстен в темницу, – думает Марен. – Не Бог обвинил ее в колдовстве. Это сделали люди». Вслух она этого не говорит, потому что уже бесполезно что-либо говорить. Пастор Куртсон выходит из церкви. Марен тоже выходит и идет к малому лодочному сараю.

У крыльца дома фру Олафсдоттер толпятся женщины. Каждый раз, когда кто-то из них входит в дом с его солнечно-желтыми стенами, Марен пробирает озноб, словно каждая из этих женщин наступает на то самое место, где когда-нибудь будет ее могила. Она знает, что Кирстен обречена: слишком многие рвутся ее обвинить. А сколько их будет еще, обвинительниц с их ядовитыми языками? Сколько будет обвиненных без вины?

* * *

Проходит месяц. Тягостный месяц молчания и неуверенности. Наступает зима, сковывает землю стужей. Марен почти не выходит из дома, хотя ее ноги тоскуют по прогулкам на мысе, легкие изнывают по свежему воздуху.

Теперь она здесь хозяйка, малый лодочный сарай наконец-то принадлежит ей, но ее это не радует. Она спит на полу, на подстилках из шкур, которые сшила сама. Спать неудобно и жестко, при пробуждении затекшее тело болит, но Марен приветствует эту боль: наказание, которое она сама на себя наложила. Ей снится кит, снится Кирстен – когда-то гордая, сильная, независимая, она корчится в ведьминой яме, – и Марен представляет, как вбирает в себя ее боль, чтобы ей было легче.

Она гадает, как мама справляется с наступлением морозов. Никогда прежде она не оставалась совсем одна в лютую зиму. Впрочем, как и сама Марен. И теперь ей любопытно: маму тоже преследует ее собственное дыхание, что вырывается изо рта клубами белесого пара, ее кости тоже безжалостно ломит от стужи? Марен избегает любого общения с матерью, но ей все равно как-то тревожно и неуютно – что сказал бы папа, если бы узнал, что она бросила маму одну, в холоде и темноте полярной ночи?

Марен уговаривает себя, что у мамы есть новые подруги. Торил теперь верховодит в деревне, выше ее стоит только сам комиссар. Мама примкнула к компании церковных кумушек и на службах сидит вместе с ними. Она ни разу не приходила к Марен посмотреть, как та устроилась в малом лодочном сарае. Она уже не пытается поймать ее взгляд. Они стали чужими, и Марен иногда начинает казаться, что вся ее семья умерла, осталась только Урса.

Два года прошло после шторма, и вот начинается новый год. Арестов в Вардё больше не было, но чужие мужчины поселились в пустом доме Кирстен. Они кружат по деревне, как летучие мыши. Марен уже и забыла, как это бывает, когда рядом столько мужчин – с их громким смехом, с их липкими, похотливыми взглядами. Кто-то из них непременно дежурит у дома фру Олафсдоттер с утра до ночи, и Марен видит, с каким вожделением они смотрят на Урсу, когда та идет к ней. Марен стоит у окна, наблюдает за ними, спрятавшись за занавеской, и скрежещет зубами от злости.

Урса приходит при каждой возможности, хотя такие случаи выпадают нечасто. Авессалом хочет, чтобы Урса все время была рядом с ним, и она говорит Марен, что боится навещать ее чаще, чтобы не привлекать к ней внимания мужа. Несмотря на угрозу, темной тучей нависшую над Вардё, сердце Марен по-прежнему поет от восторга при каждой их встрече, и от каждого прикосновения Урсы у нее все так же кружится голова.

Она ненавидит себя за эти крошечные удовольствия, которые ей дарит присутствие Урсы, даже не подозревающей о своей роли дарительницы. Она ненавидит себя за то, что вообще может радоваться хоть чему-то, в то время как Кирстен томится в темнице. Но Марен не властна над собственным сердцем. Ее чувства такие же беспощадные и могучие, как само море. Иногда, когда они с Урсой соприкасаются руками или встречаются взглядами, Марен представляет, что ее чувства взаимны. Что если ей хватит смелости в них признаться, Урса ответит, что чувствует к ней то же самое. И что тогда будет? Что вообще может быть?

Марен старается доказать комиссару свою полезность, старается сделаться незаменимой. Она превращает свой дом в одну большую кухню и каждый день посылает к комиссарскому столу свежую порцию мясного рагу, сдобренного ароматными травами, которые она обнаружила в кладовой. Среди них нашлась и трава, очень похожая на сушеный паслен, в малых дозах спасающий от лихорадки, и Марен представляет, как однажды она подмешает его в еду, предназначенную комиссару, как он побагровеет лицом и задохнется, подавившись собственным распухшим языком.

Этим мечтаниям она предается чуть ли не чаще, чем грезам об Урсе. А потом, в первый день тысяча шестьсот двадцатого года от Рождества Христова, Урса приходит с известием. Она садится за стол прямо напротив Марен, но упорно не смотрит ей в глаза. Марен чувствует, как внутри все обрывается, и сердце сжимается от дурного предчувствия.

– Фру Олафсдоттер созналась, – говорит Урса. – Скоро ей вынесут приговор.

– Созналась? – Смысл этого слова никак не укладывается у Марен в голове. – В чем она могла сознаться?

– В колдовстве. Что те костяные фигурки у нее дома были орудиями колдовства. – Урса нервно сглатывает слюну. – Я думаю, ее пытали каленым железом. Авессалом говорил, что признание удалось вырвать не сразу, но огонь развязал ей язык.

– А Кирстен? – шепчет Марен. – Она не могла…

Урса качает головой, наконец поднимает глаза и встречается взглядом с Марен. В глазах Урсы столько печали и боли, что у Марен щемит сердце.

– Кирстен ни в чем не созналась.

– Значит, ее отпустят? – говорит Марен, хотя сама понимает, что это глупая надежда.

Урса мнется, кусает губы.

– Скажи мне, – хмурится Марен.

– Лучше бы мне не пришлось этого говорить. Но ее собираются окунуть.

– Окунуть?

Такое смешное, нелепое слово. Как будто какая-то детская игра. Но, глядя на Урсу, Марен понимает, что это совсем не игра.

– Я тоже не знала, что это такое. Я надеялась, мне не придется об этом рассказывать, но… ты должна быть готова. – Урса делает глубокий вдох. – Они потребовали, чтобы Кирстен созналась в своих колдовских преступлениях. Она не созналась. И ей назначили испытание, чтобы доподлинно выяснить, ведьма она или нет.

Сердце Марен снова сжимается от дурного предчувствия, как тогда, перед штормом, когда в окно билась птица-тьма.

– Что с ней будут делать?

– Ее свяжут и бросят в море.

– В море? – Марен чувствует, как у нее немеет язык. – Но оно ледяное. Она утонет!

– Прости меня за такие слова, но уж лучше бы ей утонуть.

Марен глядит на нее, открыв рот.

– Как можно так говорить?!

– Если она выплывет, ее объявят ведьмой. Они говорят, что вода, будучи чистой, не принимает пособников дьявола, и кто не тонет, та ведьма.

Марен с трудом сдерживает тошноту.

– Кто «они»? Твой муж?

– Да, мой муж. И губернатор. Пастор Куртсон тоже будет присутствовать на испытании. И все остальные, кто соберется прийти посмотреть.

Горькая желчь обжигает Марен горло.

– Это будет прилюдно?

Урса кивает.

– Должны быть свидетели.

– Ты можешь их остановить? – Марен сама понимает, что впадает в истерику. – Можешь хоть что-нибудь сделать?

Урса издает сдавленный стон.

– Что я должна сделать? Скажи, и я сделаю все, что захочешь.

Марен хватается за край стола, потому что ей нужно за что-то держаться.

– Когда это будет?

– На следующей неделе. – Урса пристально смотрит на Марен. – Ты же не собираешься туда идти?

– Мне нельзя не пойти. Нельзя бросить ее одну.

– Ты ничем ей не поможешь, – говорит Урса. – И чем бы все ни закончилось, тебе этого лучше не видеть.

– Разве это по-божески? – Слезы жгут Марен глаза. – Почему они думают, что Богу угодно такое зверство?

Урса не знает, что на это ответить. Марен бросается к двери и выбегает на улицу, чтобы ее не стошнило в доме. Ее рвет так долго и сильно, что кажется, будто внутри не осталось вообще ничего. Ничего, кроме громко стучащего сердца, больно бьющегося о ребра.

34

В день испытания темное небо хмуро нависло над островом. По дороге к причалу Марен чувствует на себе колючие взгляды соседок, слышит приглушенный шепоток. Без Урсы она ощущает себя беззащитной и голой. На причале уже собралась небольшая толпа. Урсы там нет.

Вчера им удалось повидаться, и Урса сказала:

– Авессалом говорит, это зрелище не предназначено для женских глаз.

– Однако же он собирается бросить женщину в море?

Урса нахмурила лоб.

– Ты не хочешь остаться со мной? Все равно мы ничем ей не поможем.

Марен и сама понимает, что лучше остаться и никуда не ходить. Но не пойти невозможно. Нельзя бросать Кирстен одну среди сборища церковных кумушек и мужчин, собравшихся либо ее утопить, либо объявить ведьмой.

Видя решимость Марен, Урса вздохнула и взяла ее за руку.

– Пообещай, что не будешь привлекать внимание. Просто стой и молчи.

Памятуя о своем обещании, Марен стоит чуть в сторонке от всех остальных и смотрит себе под ноги, чтобы даже случайно не встретиться взглядом с комиссаром. Мамы нет среди зрителей, и Эдне тоже, зато есть Зигфрид и Торил. Они обе беседуют с пастором Куртсоном, бледным, как полотно. Причал освещен тусклым светом немногочисленных масляных ламп. Свет еще одной лампы возвещает прибытие Кирстен. Марен оборачивается и видит, как фонарь покачивается в такт движению повозки, приближающейся со стороны Вардёхюса. Видит Кирстен впервые за несколько месяцев. Марен приходится прикусить себе язык, чтобы не закричать.

Кирстен сидит вся обмякшая, как тряпичная кукла. Она почти не одета: в одном легком платье, вся юбка в сплошных темных пятнах. Она не открывает глаза, даже когда стражники и комиссар стаскивают ее с повозки, брезгливо морща носы. Ветер дует в сторону Марен, и она тоже чувствует запах, идущий от Кирстен. Запах засохшей крови и застарелой мочи. Пастор Куртсон прижимает к носу платок. Марен хочет окликнуть Кирстен, крикнуть ей, что она здесь, но язык словно отнялся, и невозможно заставить его шевелиться.

Вслед за повозкой на причал выезжает крытый экипаж. Марен узнает карету, которую присылали за Урсой и ее мужем, когда приглашали их в Вардёхюс в прошлом году. Среди женщин, собравшихся на причале, пробегает взволнованный шепоток. Из кареты выходит мужчина, и Марен понимает, что это и есть губернатор. Он невысокий и коренастый, одет в добротную, ладно скроенную меховую куртку. Половина его лица скрыта под бородой, такой же густой, как у комиссара Корнета, но не черной, а белой, точно овечья шерсть. Он подходит к краю причала, и хотя Марен хочется убежать без оглядки, она придвигается ближе, чтобы слышать, что он говорит.

– Не хотите сознаться, фру Сёренсдоттер, и тем самым избавить всех нас от весьма неприятных хлопот?

Кирстен так сильно дрожит, что двое крепких стражников с трудом удерживают ее в стоячем положении.

– Не хотите сознаться, – повторяет губернатор, – что вы, будучи ведьмой, своей нечестивой волшбой вызвали шторм, погубивший вашего мужа и многих других рыбаков?

Марен становится нечем дышать. Они же не думают, что Кирстен умеет заклинать погоду? В ту злосчастную ночь она тоже выбежала на берег, как сама Марен, как все остальные, и тоже кричала, срывая голос, когда море забрало себе их мужчин. Марен знает, что надо об этом сказать, но ее горло по-прежнему сковано немотой.

Волосы Кирстен безвольно свисают сосульками ей на лицо, и Марен сомневается, что слова губернатора вообще проникают в ее сознание, оцепеневшее от страха.

– Что ж, воля ваша, – говорит губернатор, и в его голосе явственно слышится нотка восторженного возбуждения. Он кивает стражникам, и те грубо стаскивают с Кирстен платье, снимая его через голову. Пастор Куртсон отводит глаза. Торил и остальные церковные кумушки закрывают лица руками и смотрят сквозь щелочки между пальцами, а Марен цепенеет от ужаса и не может оторвать взгляд от Кирстен. Все ее тело – сплошная рана из порезов, ожогов и синяков. Марен хочется броситься к Кирстен, набросить ей на плечи свою куртку, прижать к себе крепко-крепко, но она остается стоять на месте и только плотнее кутается в одежду.

– Несите веревку.

Комиссар Корнет берет с повозки веревку и обвязывает вокруг талии Кирстен. Веревка врезается в белую обвисшую кожу. В горле Марен встает горький ком, когда она вдруг понимает, для чего нужна эта веревка: чтобы вытащить Кирстен из воды, уже потом.

Она смотрит на море. Сегодня оно темно-серое, тихое. Местами на его почти гладкой поверхности мерцает лед. Кирстен замерзнет до смерти, и Марен будет на это смотреть и не сделает ничего, чтобы ее спасти. Ее держит не только слово, данное Урсе: ее держит страх. Ледяной ужас, сковавший тело и пригвоздивший ее к месту.

Комиссар Корнет дважды дергает за веревку, проверяя крепость узла. При каждом рывке Кирстен безвольно пошатывается и не падает лишь потому, что ее держат стражники. Она вся дрожит, ее голова свесилась на грудь. Пастор Куртсон выходит вперед и благословляет воду. Он говорит слишком тихо, Марен не слышит слов, но его руки сложены для молитвы. Как тогда, когда Марен говорила с ним в церкви.

Пастор отходит от края причала, и Марен даже не успевает моргнуть, как раздается тяжелый всплеск, и вот Кирстен уже в воде. Вся толпа зрителей подается вперед, а комиссар и его два помощника, держащие веревку, отклоняются назад, чтобы не потерять опору на заиндевевшей земле. Марен заставляет себя подойти ближе.

Кирстен скрывается под водой, вспененной от удара при ее падении. От волн веет стужей. Ледяной холод бьет Марен в лицо. Она не знает, на что надеяться, о чем молиться: чтобы Кирстен сумела выплыть, или чтобы она утонула, ушла на дно так же быстро, как ее брюки с рунными камнями в карманах. Но когда Кирстен выныривает на поверхность – в глазах стоит бешеный ужас, перекошенный рот отчаянно хватает воздух, из груди рвутся хрипы, жалобные и пронзительные, как крики крачек над морем, – Марен рада, что Кирстен жива, хотя это значит, что теперь ее осудят как ведьму.

Кирстен вытаскивают на причал. Ее обнаженное тело белее снега. Она так исхудала, что Марен видны ее ребра, выпирающие из-под кожи, как корни деревьев, выходящие из-под земли. Марен срывается с места, чтобы броситься к ней, но чья-то рука – холодная, как зимняя стужа, – хватает ее за запястье. Это Эдне, она все же пришла. Эдне смотрит на Марен широко распахнутыми глазами и едва заметно качает головой.

Марен вырывает руку и опять оборачивается к Кирстен. Ее уже укутали в меховую накидку и ведут обратно к повозке. Им не хочется, чтобы Кирстен замерзла насмерть, прежде чем она предстанет перед судом. Незащищенная кожа у нее на горле и на запястьях – белая, точно кость.

– Ведьма, как она есть, – говорит губернатор и хлопает по плечу запыхавшегося комиссара Корнета, который все еще не отдышался после того, как вытаскивал Кирстен из моря. – Мы сегодня же назначим дату суда.

Его слова отдаются в ушах Марен грохотом крови. Ее сердце стучит, как шаманский бубен. Трое стражников затаскивают обмякшую Кирстен на повозку. Зрители начинают расходиться еще до того, как повозка сдвигается с места. Но Марен подходит ближе – так близко, насколько ей хватает смелости под настороженным взглядом суровых стражников, – и стоит, сцепив пальцы в замок, чтобы не протянуть руку к Кирстен. Стоит и смотрит, как тусклый свет лампы, прикрепленной к повозке, удаляется прочь и исчезает за стенами Вардёхюс.

Кирстен даже не видела Марен. А значит, Марен приходила зря. Ее присутствие оказалось никчемным и бесполезным, как порванный в клочья парус. Марен думала, что все самое худшее уже случилось – в ту злополучную ночь, когда шторм погубил всех мужчин Вардё. Она думала, что не может быть большей беды, чем тот шторм. Но теперь Марен знает, какой глупой была ее вера в то, что зло исходит извне. А оно всегда было здесь, среди них: зло, ходящее на двух ногах и оглашающее приговор человеческим голосом.

Пастор Куртсон застыл неподвижно на краю причала. Стоит, кутаясь в теплую куртку. Марен вспоминает, как Кирстен отдала ему свою куртку, когда он мерз на причале в ожидании прибытия комиссара. Он снимает одну рукавицу, наклоняется над водой, подносит к ней руку и тут же отдергивает, словно обжегшись. Выпрямляясь, он чувствует на себе взгляд Марен и оборачивается в ее сторону. Его глаза блестят в темноте, но, может быть, это просто от холода.

Пастор, сгорбившись, идет прочь, и Марен просто глядит ему вслед. Не пытается его окликнуть, не пытается заговорить. Да и о чем теперь? Пастор Куртсон искренне верит, что Бог явил чудо, милосердно позволив им жить после шторма, а Марен уверена, что куда милосерднее было бы утопить сразу всех, чтобы на Вардё не осталось вообще никого.

* * *

Уже назначена дата суда: через два месяца, в начале весны. Урса говорит Марен, что причина отсрочки объясняется тем, что на суд съедутся гости со всей провинции. В частности, будут присутствовать все остальные здешние комиссары. Обычно в связи с колдовством судят саамских мужчин, но Кирстен и фру Олафсдоттер – первые на памяти нынешнего поколения женщины-норвежки, обвиненные в ведьмовстве. Процесс обещает быть громким, люди приедут на суд аж из Тромсё, может быть, даже из Шотландии.

Кроме Урсы, никто из знакомых Марен не бывал в Вардёхюсе, но и Урса никогда не присутствовала в зале суда. Авессалом ничего ей не рассказывает, говорит она Марен, хотя он каждый день ходит в крепость, готовясь к судебному заседанию.

– Он ведет себя так, словно готовит сюрприз, – говорит Урса с горечью и отвращением в голосе. – Словно хочет меня порадовать.

– Это его звездный час, – отвечает Марен, продолжая яростно месить тесто для черного хлеба. – Ему хочется сделать тебе приятное.

При всей своей ненависти к комиссару она даже отчасти ему сочувствует. Ей понятно его устремление сделать приятное Урсе. И ведь он даже не знает, как отчаянно Урса его ненавидит, со злорадством размышляет Марен.

В ночь накануне суда Марен не спится. Все ее мысли – о Кирстен в темнице, в ведьминой яме. Знает ли Кирстен, что завтра суд? Или ее держат в неведении, и все ее дни давно слились в один бесконечный томительный день? Как она себя чувствует после купания в ледяном море? Марен не хочется об этом думать. Их с детства учили, что нельзя даже близко подходить к прибрежной ледяной корке на зимнем море: если провалишься даже одной ногой, то простудишься насмерть. Но если тебя целиком окунают в студеную воду… и, может быть, ты надеешься утонуть, чтобы доказать свою невиновность, но воздух, оставшийся в легких, тянет тебя на поверхность, телу не хочется умирать, тело бьется за жизнь, потому что не знает, что выжить сейчас – это верная смерть…

Она думает и о Дийне с Эриком, молится, чтобы у них все было хорошо. Ей так хочется подержать малыша на руках и вдохнуть его запах. Он уже научился говорить? Расскажет ли ему Дийна о ней, о Марен? Она рада, что племянника здесь уже нет. Может быть, он и вовсе забудет о Вардё, забудет о ней. Сама Марен не помнит себя в раннем детстве. Эта мысль одновременно и утешает ее, и пугает.

Урсе пришлось отправиться в Вардёхюс вместе с мужем, поэтому Марен идет одна. Совершенно одна в толпе женщин, рядом с которыми она прожила всю жизнь и которых теперь просто не узнает. Словно у них вместо лиц – восковые застывшие маски, лоснящиеся от горячечного возбуждения и страха. Впереди уже показались серые стены крепости. Марен видит все больше и больше людей, незнакомцев. Они идут в крепость, и Марен идет вместе с ними, но по сути отдельно от всех. Она здесь чужая. Сама по себе.

Они заходят на крепостной двор. У большого красивого здания – это наверняка дом губернатора – стоит оцепление. Вооруженные стражники в форменных темно-синих мундирах с гербом, вышитым на груди: крест в круге, корона и львы.

– Гвардия короля, – слышится из толпы.

Марен никогда не задумывалась о том, что у них есть король. Здесь, в Вардё, так далеко от Кристиании, Бергена и других городов, о которых рассказывала Урса, королевская власть не ощущается вовсе. Здесь у них властвуют только море и ветер. Она случайно встречается взглядом с одним из гвардейцев и тут же отводит глаза, ощущая себя неразумным ребенком.

Зал суда переполнен, толпа возмущенно бурлит, у закрытых дверей начинается давка, люди кричат, требуют, чтобы их впустили. Марен стоит в стороне, проклинает себя за опоздание. Надо было прийти еще ночью, раз уж она все равно не сомкнула глаз. Наверное, стоит вернуться домой, хотя нет… Она вся изведется в ожидании новостей. Марен смотрит по сторонам, ищет место, где можно присесть, и вдруг замечает краем глаза какое-то волнение слева. Из низкого мрачного здания выходят двое мужчин, тащат какой-то бесформенный тюк тряпья.

– Ведьма! – Крик доносится из толпы сбившихся в тесную кучку женщин, включающей Зигфрид и Торил. Тюк оживает, поднимает голову, и Марен видит, что это Кирстен. Вернее, большая тряпичная кукла, чем-то похожая на Кирстен. Тень былой Кирстен. Ее лицо белое, как полотно, на висках – пятна въевшейся грязи, светлые волосы сбились, как войлок. Вряд ли у заключенных в тюрьме есть возможность помыться, Марен содрогается при одной только мысли о морской соли, застывшей в этих свалявшихся волосах.

Проходит секунда, другая, и вот Кирстен и ее конвоиры уже совсем близко. Ее тащат чуть ли не волоком, и когда вперенный в землю взгляд Марен натыкается на голые ноги Кирстен, она наконец поднимает глаза, и надеется, что Кирстен ее видела – или, может быть, лучше, чтобы не видела, – и срывается с места, устремляется следом, а толпа напирает со всех сторон, все кричат, норовят плюнуть в Кирстен, пнуть ее или ударить, часть плевков и пинков достается Марен и двум стражникам, держащим Кирстен, и воздух звенит от пронзительных воплей: Ведьма, ведьма, ведьма. В толпе в основном незнакомцы. Чужаки, прибывшие на остров, чтобы выкрикнуть обвинение в лицо женщины, которую они видят впервые в жизни. Которая не сделала им ничего плохого. Они напоминают Марен стадо охваченных паникой оленей.

Двери зала суда открываются, Кирстен заводят внутрь, а Марен остается снаружи, в самой гуще беснующейся толпы. И только теперь она вновь обретает потерянный голос, только теперь у нее получается вдохнуть полной грудью и крикнуть:

– Кирстен!

То ли ей показалось, то ли Кирстен и вправду приподняла голову и обернулась, но дверь снова захлопнулась, и Марен буквально расплющивает по деревянной панели напирающей сзади толпой, и она молится вслух, просит, чтобы Кирстен ее услышала, чтобы Кирстен ее узнала, чтобы она поняла, что Марен посылает ей вслед всю надежду, которую только сумела найти в своем сердце.

35

Авессалом заставил Урсу надеть желтое платье, хотя она возражала, что это неподходящий наряд для присутствия на суде.

– Я хочу, чтобы ты была в лучшем платье, – говорит он. – Это большое событие, в Вардёхюс съедутся все комиссары.

Он поднялся ни свет ни заря и теперь что-то бодро насвистывает, помогая Урсе застегивать крючки на спине. От его прикосновений ее каждый раз пробирает озноб. Платье давит на талии, почему-то оно тесновато, хотя в последнее время Урса почти ничего не ест.

Она молится только о том, чтобы не забеременеть: в сплошном кошмаре последних месяцев она не помнит, регулярно ли приходили ее женские кровотечения. По ночам ей снятся кошмары. Страх перед грядущим судом – перед тем, что она там увидит, – порождает тревожные, жуткие сны, где реки крови и мертвая мама. Урса не рассказывает о них никому, даже Марен, зная, что Марен хватает своих кошмаров. Заклеймили каленым железом. Задушили. Сожгли. И эти руки, что затянули петлю, теперь прикасаются к ней, и, может быть, она носит под сердцем ребенка убийцы.

В каком-то смысле страдания Кирстен принесли облегчение Урсе. Авессалом, занятый подготовкой к суду, ощущает себя человеком востребованным и важным. Он получил вожделенную власть и укрепил свое положение при губернаторе, ему больше не нужно доказывать свою значимость, и поэтому он стал добрее и мягче с женой. Он доволен и счастлив, и ему хочется разделить с ней свою радость. Урса ненавидит себя за такое притворство, но она всячески потакает Авессалому: говорит, что она им гордится, издает страстные стоны, когда он требует своего по ночам. Он ей омерзителен, но ей нужно удерживать его благосклонность. Ей нужно защищать Марен.

Ее удивляет, как Марен не противно находиться с ней рядом, с женой мучителя Кирстен. Но она льнет к Урсе еще теснее, чем прежде, и Урсу тоже тянет к Марен. Ее чувства настолько сильны, что иногда это даже пугает. Она никогда никого не любила так нежно – никого, кроме Агнете, – но с Марен ее связывает нечто большее, чем сестринская любовь.

За ними снова прислали экипаж, как в прошлый раз. Карету трясет на ухабах, но оно и к лучшему: тряска позволяет хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей. У ворот замка уже собралась толпа. Сонные лица как смутные пятна, но Урса все-таки узнает некоторых набожных жительниц Вардё – тех самых женщин, с которыми Авессалом проводил столько времени, предаваясь совместным молитвам в обмен на свидетельские показания. Толпа расступается перед каретой. Отпрянув от окна, Урса съеживается на сиденье. Но вот они остановились – пора выходить. Урса сосредоточенно смотрит себе под ноги, чтобы даже случайно не встретиться с кем-нибудь взглядом.

Авессалом берет Урсу под руку и ведет внутрь, так торжественно и галантно, словно сопровождает ее на бал. Внутри все пронизано строгостью и чистотой, как в церкви, но там, где в церкви стоит алтарь, здесь – возвышение с креслом для губернатора. Прямо под возвышением – дощатый помост, огороженный деревянными перилами. Авессалом объясняет, что здесь будет стоять подсудимая. Ряды скамей располагаются точно как в церкви, только их в разы больше, а в задней части огромного зала устроена галерея: широкий балкон во всю стену, где обычно должны находиться женщины. Но на сегодняшнем заседании будет так много зрителей, что придется нарушить правила.

Авессалом ведет Урсу на маленькую галерею сбоку от губернаторского возвышения и помоста для подсудимых. Урса рада, что будет сидеть отдельно от остальных… Она мысленно спотыкается, не зная, как их назвать. Свидетели? Зрители? Просто зеваки?

– Кристин скоро придет, – говорит Авессалом. – Возможно, будут и жены других комиссаров. – Он целомудренно целует ее в щеку, и это кажется неуместным, неправильным, словно они и вправду находятся в церкви. – Мне надо готовиться к заседанию.

Он медлит, словно в ожидании ответа, но что она может ответить? В добрый час, муж, желаю успеха? Эти слова прозвучали бы фальшью. То, что ей действительно хочется высказать, ему не понравится, поэтому Урса молчит, и он уходит, не получив ее благословения.

Ей не приходится долго ждать Кристин. На ней темно-лиловое платье, по контрасту с которым желтое платье Урсы кажется еще ярче.

– Какие жесткие здесь сиденья, – говорит Кристин вместо приветствия, усаживаясь на скамью рядом с Урсой. – Надо было принести подушку.

От необходимости вести беседу Урсу спасает прибытие еще двух женщин, фру Могенсдоттер, жены комиссара Даниилсона из Киркенеса, и фру Эдисдоттер, жены комиссара Андерсона из Кунеса. Они обе старше Кристин, уже почти пожилые. Их представляют друг другу, но Урса им явно неинтересна. Фру Могенсдоттер очень бледна, и поначалу Урса решает, что, возможно, нашла человека, потрясенного происходящим не меньше ее самой, но потом выясняется, что ее попросту укачало на море.

– Мне одно непонятно: почему губернаторскую резиденцию надо устраивать на каком-то далеком, Богом забытом острове? – Она картинно передергивает плечами. – Даже не представляю, как вы здесь выдерживаете, Кристин.

Кристин отвечает, беспечно взмахнув рукой:

– Мы приехали для одной цели, и когда все закончится, снова уедем. Я стараюсь не выходить из Вардёхюса без особой надобности. И потом, ко всему можно привыкнуть.

Внизу, у губернаторского возвышения, собираются комиссары. Авессалом самый высокий из всех. И самый молодой. Кристин указывает на него и говорит, обращаясь к фру Могенсдоттер и фру Эдисдоттер:

– Это комиссар Корнет, он вел досудебное разбирательство. Весьма одаренный молодой человек. Не удивлюсь, если окажется, что мой муж уже выбрал себе преемника.

Женщины выразительно переглядываются, и Урсе хочется провалиться сквозь землю.

Снаружи доносится гул голосов, он все громче и громче. Ровно в десять часов двери зала суда открываются. Толпа вливается внутрь, как река в половодье. Зал заполняется почти мгновенно. В основном здесь только женщины, но есть и несколько мужчин – их провожают к первым рядам. На скамьях в нижнем зале уже не осталось ни одного свободного места, верхняя галерея переполнена до отказа. От шума у Урсы звенит в ушах. Мужчины в первых рядах трещат как сороки, склонившись друг к другу.

Марен нигде не видать. Возможно, она не сумела пробиться внутрь. Судя по шуму, доносящемуся снаружи, места в зале хватило далеко не всем. У Урсы начинает болеть голова, боль прячется в черепе точно между бровями и пульсирует в такт учащенному сердцебиению. Платье врезается в ребра.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спрашивает Кристин, но, кажется, больше из любопытства, чем из искреннего участия. Урса вдруг осознает, как тяжело она дышит. Она слабо кивает и ерзает на скамье.

– Здесь душно.

– Я велю принести вам воды. – Кристин поднимает руку, чтобы позвать стражника, стоящего на входе в их галерею, но Урса качает головой.

– Спасибо, не надо.

Двери вновь открываются, шум снаружи врывается в зал. Урсе кажется, что она слышала, как кто-то выкрикнул имя: «Кирстен», – и уже в следующую секунду входят двое мужчин и чуть ли не волоком тащат Кирстен за собой.

Все даже хуже, чем Урса себе представляла. Это грязное, сломленное, дрожащее существо совсем не похоже на Кирстен. Толпа в зале шипит, как змея с сотней голов, подсудимая смотрит себе под ноги, и Урса не видит ее лица. Видит лишь грязные, спутанные волосы и связанные руки, вцепившиеся в деревянные перила. Кирстен с трудом держится на ногах, и Урса, забывшись, шепчет на ухо Кристин:

– Ей не дадут табурет?

Кристин хмурится и качает головой.

– Смотрите, это ваш муж, – говорит фру Эдисдоттер, обращаясь к Кристин.

Урса вздрагивает при виде губернатора в длинной черной мантии. Он идет по центральному проходу, за ним едва поспевает тщедушный помощник с большой книгой под мышкой. В зале суда воцаряется гулкая тишина. Губернатор садится на отведенное ему место, обводит взглядом зал, кивает в сторону их галереи. Кристин машет ему рукой, а Урса сидит, стиснув зубы и не сводя взгляда с Кирстен на дощатом помосте. Губернатор встает и обращается с речью к собравшимся:

– Я, Джон Каннингем, назначенный губернатором Вардёхюса и провинции Финнмарк по велению короля Кристиана Четвертого, объявляю судебное заседание открытым. Сегодня, двадцать девятого марта тысяча шестьсот двадцатого года от Рождества Христова, мы собрались в этом зале, дабы в присутствии Господа нашего и комиссаров Финнмарка огласить приговор фру Кирстен Сёренсдоттер из Вардё…

При упоминании имени Кирстен зал взрывается криками и шипеньем, шум в ушах у Урсы делается еще громче, а губернатор Каннингем продолжает:

– …за все преступления, совершенные ею за трехлетний период, в частности, двадцать четвертого декабря тысяча шестьсот семнадцатого года, но и в другие дни тоже, как до, так и после указанной даты. Все эти богопротивные деяния подпадают под действие королевского Закона против колдовства и волшбы, оглашенного в Финнмарке пятого января тысяча шестьсот двадцатого года. Комиссар Корнет арестовал фру Сёренсдоттер восемнадцатого октября прошлого года. Ей было сказано, что ее милосердно избавят от положенной процедуры дознания, если она сознается сразу, но поскольку она продолжала упорствовать и твердить о своей невиновности, дознавателям пришлось провести испытание и, согласно регламенту, окунуть ее в воду. Испытание состоялось восьмого января сего года и подтвердило ее ведьмовскую суть. После чего фру Сёренсдоттер созналась во многих колдовских деяниях. Комиссар Корнет, будьте любезны, зачитайте нам список признательных показаний.

Кто-то глухо и жалобно стонет, как обессиленный раненый зверь. Урса смотрит по сторонам и только потом понимает, что это стонет она сама. Она снова ищет глазами Марен и опять не находит.

Авессалом встает, расправляет плечи, берет лист пергамента и начинает читать своим низким, хорошо поставленным голосом. По-норвежски, но с сильным акцентом.

– Девятого января сего года обвиняемая по делу о колдовстве фру Кирстен Сёренсдоттер признала свою вину во вменяемых ей преступлениях. Обвинения против нее выдвигали: пастор Нильс Куртсон, Торил Кнудсдоттер, Магда Фарсдоттер, Герда Фёльнсдоттер, Зигфрид Йонсдоттер и Эдне Хансдоттер.

Он делает вдох и продолжает зачитывать имена, перечисляя практически всех женщин Вардё. Урса слышит имя матери Марен и даже фру Олафсдоттер, и гадает, спасло ли это предательское обвинение их соседку. Наконец список имен завершен, и Авессалом берет новый лист пергамента.

– Фру Сёренсдоттер созналась, что дьявол явился к ней, когда ей было двадцать два года, и она ухаживала за новорожденным теленком. Она спросила, кто он такой, и он открыл ей свою дьявольскую природу. Сказал, что если она поклонится ему, и поцелует его нечистую руку, и отречется от Господа нашего, он, Сатана, даст ей власть над ветрами и силу, как у мужчины. И она поклонилась ему, и облобызала поганую длань, и, возрадовавшись своему богохульству, дунула на теленка, и тот издох.

Он продолжает зачитывать обвинения, настолько нелепые, что Урса с трудом сдерживает нервный смех. Какие-то глупые женские сплетни, от опрокинутых стоек для сушки рыбы до чтения «Отче наш» задом наперед. Но все сидящие в зале – все как один – с осуждением глядят на поникшую женщину на дощатом помосте и не кричат ей проклятия лишь потому, что губернатор велел соблюдать тишину. Урса не раз замечает, как кто-то из зрителей тянет руку сквозь прутья перил и щипает Кирстен, но та почти не реагирует на щипки. Она словно спит, ее глаза полузакрыты, рот безвольно дрожит. Что они с нею сделали? Как сумели сломить ее гордый, непокорный дух?

Авессалом кладет пергамент на стол, берет другой лист.

– Она также призналась, что в канун Рождества тысяча шестьсот семнадцатого года летала на ведьмину гору у Балвёллена, где в компании еще пяти ведьм завязала узлы на тряпице и вызвала шторм, погубивший четыре десятка рыбаков, в том числе ее мужа…

Возмущенные крики разносятся по всему залу, и хотя губернатор призывает к порядку, ему приходится отправить к помосту десяток стражников, чтобы те оттеснили толпу, норовящую снести ограждение и растерзать подсудимую на месте. Урса закрывает лицо руками. Кристин легонько похлопывает ее по колену.

– Смотрите, Урсула. Она улыбается.

Но Урса видит только гримасу боли на белом, как мел, лице Кирстен.

– Пусть назовет имена! – кричит кто-то с верхней галереи. – Имена сообщниц!

Губернатор встает, поднимает руки.

– Прошу тишины! Иначе я буду требовать, чтобы все посторонние покинули зал суда!

Толпа нехотя умолкает.

Авессалом продолжает:

– Если уж речь зашла об именах, господин губернатор… – Он опять обращается к залу. – Мы пытались вызнать имена, но она говорит, что не видела лиц за густой пеленой дыма. И все же мы установили, что одной из сообщниц была фру Олафсдоттер, и заставили ее сознаться, и продолжаем дознание. – Он обводит толпу суровым взглядом, и Урсу пробирает озноб. – Они вызвали шторм, чтобы завладеть собственностью и землей их мужей. Также фру Кирстен Сёренсдоттер незаконно присвоила себе стадо, принадлежавшее Мадсу Питерсону, числом в пять десятков оленьих голов, и, околдовав фру Хансдоттер, принудила ее сесть на весла и выйти в море в рыбацкой лодке вместе с ней и еще восьмерыми особами женского пола, и в море они не бросали сети. Фру Сёренсдоттер призвала рыбу своим колдовством, и та сама прыгнула в лодку. Она носила мужскую одежду, чтобы иметь силу мужчины, и угрожала фру Кнудсдоттер, и однажды по злобе дунула на фру Йонсдоттер, и та слегла с тяжкой болезнью, от которой у нее раздуло живот.

Урса смотрит на набожных женщин. На их лицах читается восхищенное благоговение. Они глядят на ее мужа, как на чудо, ниспосланное им свыше.

Авессалом сворачивает пергамент.

– Таковы преступления фру Сёренсдоттер, в которых она созналась сама. И это лишь малая часть ее нечестивых ведьминских деяний. Фру Сёренсдоттер была ознакомлена с полным списком и поставила крест вместо подписи на протоколе допроса, который я передаю в суд.

С легким поклоном он отдает губернатору лист пергамента и возвращается на свое место. Со скамьи, где сидят комиссары, доносятся жидкие аплодисменты, расходящиеся по залу, как рябь по воде.

– Он блестяще провел дознание, – говорит Кристин. – Вы должны им гордиться.

Урса сдержанно кивает. Подавшись вперед, губернатор глядит сверху вниз на помост, где стоит подсудимая.

– Вы желаете что-то сказать, фру Сёренсдоттер?

Ничего. Один из стражников грубо толкает Кирстен, толпа улюлюкает и свистит.

– Вы желаете что-то сказать?

Стражник наклоняется ближе к ней, слушает, сморщив нос.

– Она сказала: «Никто», господин губернатор.

– Никто?

– Она так сказала. «Никто».

– Что ж, хорошо, – говорит губернатор Каннингем, вновь откинувшись на спинку кресла. – Фру Сёренсдоттер, вы обвиняетесь в особо тяжком преступлении, а именно в злонамеренном чародействе, и, получив ваше письменное признание, я должен действовать согласно королевскому повелению в рамках Закона против колдовства и волшбы, руководствуясь указанием, что любого, кто уличен в колдовстве, и отрекся от Господа нашего, и Святого Писания, и христианской веры, и поклонился дьяволу по собственной воле, следует без промедления предать огню и сожжению.

– Гореть ей на костре, – говорит Кристин.

Толпа взрывается воплями, и на этот раз губернатор не призывает присутствующих к порядку, а лишь повышает голос, объявляя назначенную дату казни. Уже послезавтра. Стражники хватают Кирстен, и она наконец выходит из сонного оцепенения и кричит, вскинув руки над головой:

– Господи, помилуй мою душу.

Ее незастегнутые рукава сползают к локтям, и Урса видит, что у нее на руках – вовсе не пятна грязи, а синяки, вернее, один сплошной страшный синяк, где-то лиловый, а где-то желтый, как их с Кристин платья.

* * *

Урса не осталась на обед у губернатора, хотя знала, что Авессалому это не понравится. Она сказала, что у нее жутко болит голова, и даже не соврала. Но если совсем уж по правде, у нее болело все тело. И болит до сих пор. Вернувшись в Вардё, она переодевается в доме фру Олафсдоттер, как она всегда называет его про себя, надевает платье попроще и посвободнее и идет к Марен, но той нет дома. Дверь, как обычно, не заперта. Урса заходит и садится за стол, решив подождать Марен внутри.

Здесь, в этой комнате – вдали от кошмарного зала суда, среди вещей Марен – ей сразу становится спокойнее. Хотя Урса больше здесь не живет, она себя чувствует как дома. Даже больше «как дома», чем раньше. Она мысленно репетирует, что скажет Марен, потому что той не было в зале суда, и Урса совершенно не представляет, как сообщить ей ужасную новость. Но когда дверь открывается, и входит Марен, Урса видит ее лицо и понимает, что та уже знает.

Урса тянется к ней, но Марен резко отстраняется.

– Эдне мне все рассказала. Они говорят, она вызвала шторм, – произносит Марен мертвым, бесцветным голосом. – И она созналась.

– Ее пытали, окунали в ледяную воду, – возражает Урса. – Она созналась бы в чем угодно.

– Но только не в этом. – Марен качает головой. – В чем угодно, но только не в этом. Ты не видела, Урса… Шторм налетел так внезапно, словно чья-то гигантская рука подняла волны и опрокинула лодки. – Она закрывает глаза. – Она никогда не созналась бы, будь это ложью.

Урса не разубеждает ее, не говорит о сплошных синяках на руках Кирстен.

– И все остальное… все правда. Она носила мужскую одежду, и это она предложила нам выйти в море, – говорит Марен. – Она единственная из всех нас никак не выказывала своего горя. Может, и вовсе не горевала.

– Ты же не веришь, что она ведьма, – хмурится Урса. – Ты не настолько глупа.

– Ты не видела, как это было. Шторм налетел, словно из ниоткуда. И рыба и вправду ловилась легко.

– Но у вас были сети?

Марен кивает, и Урса бьет кулаком по столу.

– Вот видишь? Они солгали. И Эдне, и Торил, они все солгали. И никто ее не защитил.

– Ты упрекаешь меня, что я не стала ее защищать? – Марен говорит очень тихо, но в ее голосе столько льда, что Урса невольно отшатывается.

– Я не это имела в виду…

– Ты сама мне сказала, что не надо с ним говорить. Ты сказала, что поговоришь с ним сама, и видишь, что получилось.

– Марен… – Урса не знает, что еще можно сказать. Она чувствует себя совершенно опустошенной.

– Я бы хотела остаться одна, если вы не возражаете, госпожа Корнет.

– Марен, что с тобой? – Урсе хочется хорошенько ее встряхнуть, но она не может заставить себя к ней прикоснуться.

– Если ты не уйдешь, уйду я. – Марен пытается встать.

– Нет, – говорит Урса. – Я уйду.

В дверях она медлит.

– Я пойду на сожжение. Послезавтра. – Она приняла это решение, как только услышала приговор, хотя ей не хотелось идти на казнь. – Будет трудно, но надо, чтобы она видела в этой жуткой толпе хоть одно дружеское лицо. Надеюсь, ты пойдешь со мной, Марен.

Ее подруга сидит, точно каменное изваяние.

– «Никто», – говорит Урса, наконец-то сообразив. – Ей кричали, чтобы она назвала имена сообщниц. Тех, кто ей помогал. И она сказала: «Никто». Она никого не хотела губить. Она хорошая женщина, и она тебя любит.

Марен смотрит на свои руки, сцепленные в замок.

* * *

На следующий день Урса не идет на суд над фру Олафсдоттер. Она тихо стонет, держась за голову, и Авессалом сам говорит, что ей следует отдохнуть. Нынешним утром, готовясь к выходу из дома, он на редкость разговорчив. Он доволен и счастлив, а Урсе хочется, чтобы он умер. Удивительно, как он не чувствует ненависти, исходящей от нее, словно жар от растопленной печи.

Урса весь день не встает с постели, изнывая от беспокойства и черной тоски. Ближе к вечеру снаружи доносятся возбужденные голоса женщин, возвращающихся из Вардёхюса, и она понимает, что завтра Кирстен будет гореть на костре не одна.

36

Авессалом выходит пораньше. Урса отказывается от кареты, говорит, что ей надо пройтись, прогуляться по свежему воздуху после целого дня, проведенного в постели. Он прижимает ладонь к ее лбу, и она знает, что лоб будет горячим – от нервов ее постоянно бросает в жар.

– Надеюсь, ты не захворала, жена. Или, может быть… – Он бросает взгляд на ее живот. – Я слышал, ребенок в утробе разгоняет кровь матери.

Она мягко отталкивает его руку и заставляет себя улыбнуться.

– Может быть, муж.

Он целует ее в лоб, как в день их венчания.

– Капитан Лейфссон вчера прибыл на Вардё на «Петрсболли». Возможно, по возвращении в Берген он передаст твоему отцу радостное известие.

– Капитан Лейфссон? – Урса старается не выдать волнения. – Он здесь, в Вардё?

– В Вардёхюсе. Разве я тебе не говорил?

Она качает головой. Она знала о вероятном прибытии капитана Лейфссона только из папиного письма, которое ей прочел Авессалом. Но совершенно об этом забыла, словно воспоминание рассеялось вместе с дымом от сожженных писем.

– Мысли заняты только судами, все остальное напрочь вылетает из головы.

Он трет бороду, шумно втягивает носом воздух, резко выдыхает ртом. Урса никогда раньше не видела, чтобы он нервничал, и от этого зрелища ей становится еще страшнее.

– Мне пора. Когда придешь, встань с наветренной стороны, – говорит он и уходит.

Она опять надевает желтое платье. Сегодня ей хочется быть заметной, хочется, чтобы Кирстен разглядела ее в толпе, чтобы она поняла, что не умрет в одиночестве, без друзей.

Она идет к малому лодочному сараю и тихонько стучит в дверь. Ответа нет долго, но потом Марен все же выходит с опухшим от слез лицом. Они не обнимаются, но Марен берет Урсу под руку, и так они и идут всю дорогу, настолько тесно прижавшись друг к другу, что постоянно задевают друг друга бедрами, и у Урсы затекает рука.

Местом для казни выбрали травянистый пустырь за Вардёхюсом, где не так ветрено, и есть место для зрителей. Там уже собралась огромная толпа, в основном из приезжих. Весть о признании Кирстен дошла до Киберга и Киркенеса, где тоже были погибшие во время шторма, хотя и не столь много, как в Вардё. Толпа стоит плотной стеной, но расступается перед Урсой в ее желтом платье.

На плоской вершине земляного пригорка устроен дощатый помост. На помосте стоит деревянный столб, под ним сложены бревна и хворост, сухие ветки кустарника. Марен замирает на месте, и хотя Урсе тоже не хочется подходить к этому жуткому столбу, она тянет подругу вперед, пока им не приходится остановиться перед цепью стражников, которые удерживают толпу на расстоянии примерно в двадцать шагов от пригорка. По ту сторону оцепления стоят комиссары и пастор Куртсон, муж Урсы беседует с губернатором. На входе в залив «Петрсболли» тихонько покачивается на спокойных волнах, но Урса не видит в толпе капитана Лейфссона. Авессалом замечает ее, коротко ей улыбается и возвращается к разговору с губернатором.

Рев толпы давит на уши. Урсу накрывает странное ощущение, будто она вышла из своего тела и наблюдает за происходящим с большой высоты. Все какое-то зыбкое, иллюзорное. Только Марен настоящая, прочная и надежная, ее единственный якорь в рассыпающейся реальности.

Урса смотрит на столб. С него содрали кору, голый ствол бледно поблескивает, серебристый и белый, как лунный свет. Что это за дерево? Может быть, его срубили специально для сегодняшней казни, привезли на папином корабле? Урсу пробирает озноб. Его должны были отправить сюда не один месяц назад. Не поэтому ли на Вардё прибыл «Петрсболли»?

Эта мысль наполняет Урсу таким ужасом, что она крепко зажмуривается и открывает глаза, только когда Марен шепчет:

– Едут.

Их везут на открытой телеге, фру Олафсдоттер и Кирстен, связанных спиной к спине. В руке стражника пылает факел, от которого будет зажжен костер. Кирстен сидит к ним лицом, и Урса видит, что ее волосы расчесаны, лицо умыто. На ней чистая полотняная рубаха и – у Урсы сжимается сердце – ее серая шерстяная юбка. Кирстен юбка коротка, ноги открыты выше лодыжек. На бледной коже чернеют синяки. Она сидит босиком.

Повозка медленно катится сквозь толпу. В осужденных летят плевки, сыплются оскорбления, льются потоки вонючей жидкости из заранее припасенных ведер, но сегодня в истошных воплях толпы нет возбужденной восторженности, как до суда. Сегодня в них слышится только ярость, чистая, жгучая ненависть. Урсу и Марен толкают со всех сторон, но они крепко держатся за руки. Повозка въезжает за оцепление, и стражники помогают Кирстен и фру Олафсдоттер сойти на землю.

Их подводят к столбу. Фру Олафсдоттер вся обмякшая, квелая, как тряпичная кукла. Пока один стражник привязывает ее за талию к столбу, второму приходится ее держать. Как только ее отпускают, она повисает на веревках, согнувшись чуть ли не пополам. Но Кирстен стоит прямо, держит плечи расправленными. Не прячет взгляд, смотрит в упор на беснующуюся толпу. Сейчас она снова похожа на себя прежнюю, гордую и непокорную Кирстен, которой никто не указ. Урса глядит на нее, и слезы встают комом в горле.

Ногти Марен впиваются ей в руку. Урса кусает губу и прокусывает до крови. Кирстен их видит, и хотя они не кивают друг другу, напряженный взгляд Кирстен немного смягчается, и она поднимает глаза к небу.

– Мы правильно сделали, что пришли, – шепчет Марен, обращаясь не столько к Урсе, сколько к самой себе. – Мы правильно сделали, что пришли.

Она повторяет эти слова, как заклинание. К пригорку подходит стражник с горящим факелом. Осужденным не предлагают сказать последнее слово, пастор Куртсон не читает над ними молитву. Ветер не задувает огонь, не в силах отменить происходящее, и факел подносят к растопке. Как завороженная, Урса смотрит на тонкую змейку пламени, вьющуюся среди хвороста, уложенного вокруг кучи дров.

Огонь разгорается быстро, расходится по широкому кругу под ногами у женщин, привязанных к столбу в центре помоста. Языки пламени пляшут, дрожат на ветру. Кирстен переминается с ноги на ногу и трясет головой в пелене дыма, который уже поднимается над костром. Урса не хочет на это смотреть, но не может отвести взгляд. Толпа умолкает, словно все враз онемели. Фру Олафсдоттер даже не шелохнулась с тех пор, как ее привязали. Она безвольно висит на веревках и не шевелится даже тогда, когда у нее загораются волосы. Урса надеется, что она не очнется и задохнется от дыма прежде, чем боль от огня вырвет ее из беспамятства.

Зато Кирстен как будто проснулась. Ее губы чуть приоткрыты, наверное, она стонет, но стонов не слышно из-за шума ветра и рева пламени. Огонь уже подобрался к помосту. Кирстен приподнимает ноги. Сначала одну, потом вторую.

– Дыши глубже!

Голос доносится откуда-то сзади. Урса не знает, кто это крикнул, но кричали достаточно громко, и Кирстен услышала. Она оборачивается на звук, смотрит широко распахнутыми глазами, в которых застыл нечеловеческий ужас.

– Дыши глубже! – вновь раздается крик из толпы. Урса оборачивается в ту сторону и видит сбившихся в тесную стайку церковных кумушек Вардё. Неужели кричал кто-то из них? Это не может быть Зигфрид, которая буквально позавчера с такой радостью слушала приговор, вынесенный Кирстен… Но Зигфрид кричит снова, и Урса видит, как слезы текут у нее по щекам. Торил тоже кричит: «Дыши глубже!» – и толпа подхватывает ее крик, повторяя всю ту же фразу нарастающим хором из множества голосов. Урса помнит, как она говорила Агнете те же самые слова, когда та дышала парами целебного масла. Но Агнете дышала, чтобы очистить легкие. А Кирстен надо дышать, чтобы забить легкие дымом и успеть умереть до того, как пламя спалит ее заживо. Урса тоже кричит. Теперь кричат все: все желают Кирстен легкой смерти, даже те, кто ее обвинял.

Грудь Кирстен судорожно поднимается и опадает, у нее над головой клубится дым, по лицу текут слезы и струи пота. Она что-то говорит, но слов не слышно, и Урса задыхается, словно это ее грудь сейчас заполняется едким горячим дымом, и ногти Марен протыкают ей кожу, и Кирстен издает хриплый сдавленный крик, и дышит, дышит, дышит.

Теперь по ветру разносится запах: запах горящего дерева, горящей плоти и горящих волос, – Кирстен дергается всем телом и наконец замирает. Над столбом кружат птицы. В едином порыве толпа подается вперед. Марен отпускает руку Урсы, и та чуть не падает без поддержки, а потом оборачивается к Марен, но той уже нет рядом. Зрители из задних рядов рвутся вперед, и Урса идет против потока, пробивая себе дорогу локтями, все-таки вырывается из толпы, и видит Марен, которая со всех ног бежит прочь.

37

Их никто не преследует. Урса пытается догнать Марен, но пышная юбка путается в ногах, и Урса спотыкается на каждом шагу, а Марен бежит быстро и вскоре скрывается из виду, затерявшись среди домов Вардё.

Что-то подсказывает Урсе, куда надо бежать: мимо дома фру Олафсдоттер, мимо малого лодочного сарая, мимо руин разрушенного дома – на мыс. Марен стоит на вершине утеса, наклонившись над краем обрыва, и кричит во весь голос. Вены на ее тонкой шее вздулись от напряжения. Когда Урса подходит, Марен сгибается пополам, и ее рвет прямо в море, плещущееся внизу, а потом она снова кричит.

Урса берет ее за руку и отводит от края обрыва. Она тоже кричит. Ветер уносит прочь их голоса, тот самый ветер, который раздувал пламя костра, поднимал черный дым и не дал им услышать последние слова Кирстен.

Наконец Марен умолкает. Она еле держится на ногах, и Урса уводит ее еще дальше.

– Пойдем домой, Марен.

Урса ведет Марен обратно в деревню. Там по-прежнему пусто, как на погосте. В небе над Вардёхюсом клубится черный дым, словно стая птиц, растревоженных перед бурей. Урса идет в малый лодочный сарай, хотя в доме фру Олафсдоттер гораздо теплее.

Она сажает Марен на стул, разбивает спекшуюся корку золы в очаге, разводит огонь. Жар пламени бьет Урсе прямо в лицо, заставляя ее отшатнуться. Марен сидит, сгорбившись, ее бьет озноб. Урса бежит в дом фру Олафсдоттер, собирает все одеяла, которые может унести, возвращается к Марен и расстилает их на полу, где раньше стояла кровать. Достает из кармана мешочек с последними зернышками аниса и протягивает его Марен.

– Приляг, Марен. Тебе надо лечь.

У Марен стучат зубы, она пытается что-то сказать. Урса наклоняется ближе.

– От меня пахнет ею, – шепчет Марен. – Она на мне.

Да, так и есть. На улице, на ветру, это было незаметно, но теперь Урса чует: они обе пропахли дымом, едкой гарью с тошнотворным сладковатым оттенком. Этот запах повсюду. На волосах Марен, на ее собственной коже.

– Жди меня здесь, – говорит Урса, и Марен пытается схватить ее за руку. – Вот, возьми. – Она кладет зернышко аниса в рот Марен, словно та малый ребенок, которому дают лекарство. – Я скоро вернусь.

Деревянная лохань для купания очень большая и очень тяжелая – не поднять. Урса тащит ее по земле, оставляя глубокие борозды на коротком участке между двумя домами. Ей приходится четыре раза бегать к колодцу, чтобы наполнить эту лохань хотя бы наполовину. Каждый раз, когда она возвращается в лодочный сарай, Марен так и сидит, где сидела, и смотрит застывшим, затравленным взглядом. Урса греет воду, выливает в лохань кипяток. Потом снова мчится в дом фру Олафсдоттер, открывает свой сундучок и достает флакон с мамиными духами с ароматом сирени. Флакон такой хрупкий, что Урса боится, что он расколется прямо у нее в руке, когда она будет вынимать пробку. Но он все-таки уцелел, и она выливает духи в лохань, все до последней капли.

– Давай быстрее, пока вода не остыла. – Она говорит тихо и хрипло, будто собственный голос дерет ей горло.

Марен скрещивает руки на коленях.

– Я не могу.

– Ты стесняешься? Меня не надо стесняться, – улыбается Урса. – У меня есть сестра.

– Я тебе не сестра, – произносит Марен как-то уж слишком резко.

– Но я люблю тебя, как сестру.

Урса подходит ближе, кладет руки на плечи Марен. На лице Марен застыла боль, и когда Урса гладит ее по плечу, она вздрагивает и пытается отстраниться.

Урса вздыхает.

– Я могу выйти.

– Не надо, – говорит Марен. – Просто отвернись.

Урса отворачивается, смотрит в стену. Слышит шорох сброшенной одежды, краем глаза улавливает тень движения. Потом раздается тихий плеск воды – это Марен забралась в лохань.

– Уже можно, – говорит Марен, и Урса оборачивается к ней.

Марен сидит съежившись, подтянув колени к груди. Она распустила волосы: длинные и густые, они накрывают ее, словно темное покрывало. На спине беззащитно торчат острые позвонки.

– На, держи, – говорит Урса, передавая ей кусок мыла, и Марен тянется, чтобы его взять. – Если хочешь, я намылю тебе спину.

Марен кивает, и Урса сдвигает в сторону ее волосы и начинает намыливать ей спину, от затылка до поясницы. Марен делает глубокий вдох, медленно выдыхает, еще ниже склоняет голову и горбится еще сильнее. Урса чувствует запах аниса, втирая мыло в волосы Марен. Она моет ей голову дважды, пока запах гари не исчезает совсем, перебитый ароматом сирени.

– Ну, вот. – Урса встает и протягивает мыло Марен. Та по-прежнему сидит неподвижно, низко наклонив голову. Длинные мокрые волосы льнут к ее тонкому, хрупкому телу. Она обхватила колени так крепко, что грудь буквально вжимается в ноги, и Урсе вдруг хочется прикоснуться к ее груди, почувствовать под рукою ее дыхание.

– Марен?

Марен медленно поднимает голову. В ее глазах – жгучий, гложущий голод. Такого Урса не видела никогда или, может быть, просто не замечала. Она по-прежнему протягивает Марен мыло, и та наконец расплетает руки и тянется его взять.

Но вместо мыла она берет руку Урсы, обхватив пальцами ее запястье так нежно и бережно, что Урса видит, что происходит, но почти не чувствует прикосновения. Марен подносит ее руку к губам и целует. Она смотрит на Урсу, которая замерла, словно в оцепенении, и затаила дыхание. Марен встает на колени в воде.

Урса никогда в жизни не видела такого тела: тонкого, крепкого и мускулистого. Острые кости на бедрах торчат, туго натянув кожу, волосы между ног и под мышками темные, груди маленькие и блестят от воды. Урса чувствует, как внизу живота разливается странный тягучий жар. Как сбивается ее дыхание. Глаза Марен горят неприкрытым желанием, и Урса знает, что такому желанию невозможно не уступить. Не то же ли самое ощущала она сама в эти последние несколько месяцев, когда они с Марен так сильно сблизились? Урса не знала, как назвать это чувство, и теперь тоже не знает, потому что, наверное, для него даже не существует названия. Марен по-прежнему смотрит ей прямо в глаза, а потом берет ее за руки и принимается целовать ей запястья легкими, невесомыми поцелуями. Урса роняет мыло.

Она ощущает себя пойманной в мягкие сети, из которых не хочется вырываться. Марен продолжает целовать ей запястья, а потом замирает, уткнувшись лицом ей в ладони. Это так нежно, и все тело Урсы сотрясается сладкой дрожью. Она отнимает руки, прижимает их к груди. Опустив голову, Марен стоит на коленях в воде, словно молится. Ее острые плечи дрожат, и несмотря на высокий рост она кажется хрупкой и маленькой, как ребенок.

– Не бойся, – вдруг произносит она, хотя Урсе кажется, что Марен боится сильнее. – Я не хотела тебя напугать.

Их взгляды снова встречаются, и Урса тянется к плечу Марен и почти прикасается к тонкой жилке, бьющейся там, где плечо переходит в шею. Ее ладонь ощущает жар, исходящий от кожи Марен. Марен склоняет голову набок и трется щекой о руку Урсы. Чуть не запутавшись в пышных юбках, Урса пододвигается ближе. Она гладит Марен по щеке, и Марен тоже гладит ее по щеке, повторяя ее движения. Повернув голову, Урса берет в рот ее большой палец.

Все тело Марен пронзает дрожь, и Урса чувствует, как между ними пробегает какая-то жаркая искра, пронзает ее, как удар невидимой молнии, а потом Марен встает, выбирается из лохани, заключает Урсу в объятия и теснит куда-то назад, пока Урса не упирается поясницей в твердый край стола.

Марен осторожно берет ее под подбородок, приподнимает ей голову, и прижимается лбом к ее лбу. Урса чувствует запах аниса в дыхании Марен, запах мыла на ее коже и тот едва уловимый запах, присущий лишь ей одной. Марен еще крепче сжимает Урсу в объятиях, и та отзывается тихим стоном, и вдруг подается вперед, и прижимается к Марен всем телом, просунув ногу между ее ногами. Юбки шуршат и мешают. Урса тянется рукой за спину, пытается расстегнуть платье. Марен разжимает руки и делает шаг назад. Без ее жарких объятий Урсе сразу становится холодно и неуютно. Дрожащими пальцами она расстегивает крючки на спине, и едва платье падает к ее ногам, они с Марен снова бросаются друг к другу в объятия, прижимаясь друг к другу всем телом. Теперь их разделяет лишь тонкая нижняя сорочка Урсы.

Они целуются, и хотя губы у Марен обветренные и шершавые, Урса знает, что эти объятия, этот поцелуй – единственное, что было хорошего в ее жизни за последние несколько месяцев. Единственное, что было радостного и нежного. Желание, горящее в глазах Марен, будит в Урсе ответное, столь же неистовое желание. Она кладет руку на поясницу Марен и еще крепче прижимает ее к себе. Марен вся дрожит. Урса чуть отстраняется, задыхаясь, берет Марен за руку, тащит ее к расстеленным на полу одеялам и, неуклюжая в своей горячечной спешке, почти падает на них, увлекая Марен за собой.

Рука Марен скользит по талии Урсы, по ее бледному мягкому животу и зарывается в светлые волосы у нее между ног.

Урса замирает, вдруг засомневавшись. Почувствовав ее нерешительность, Марен хочет убрать руку, но Урса накрывает ее ладонью и удерживает на месте.

– Нет. Продолжай. Только медленнее. Нежнее.

На этот раз она не уносится мыслями в дальние дали. На этот раз все происходит по-настоящему. Есть только она, ее тело, и руки Марен, ласкающие это тело, и ей хочется плакать от пронзительной нежности этой запретной, прекрасной любви. «Она даже не знала, – думает Урса, – она даже не знала, что может быть так».

38

К вечеру радость от близости с Урсой рассеивается, как наваждение, Марен вновь чувствует запах костра, на котором сгорела Кирстен, и не может заснуть. В окнах соседнего дома горит свет. Наверное, комиссар Корнет уже вернулся из Вардёхюса. От одной только мысли, что он прикасается к Урсе, Марен передергивает, и она прижимает к глазам кулаки, пока в глазах не начинают плясать точки света.

Уже понятно, что заснуть не удастся. Марен встает и идет на мыс. Скоро станет теплее, ночи сделаются короче, и все, что казалось застывшим и мертвым, вновь воспрянет и оживет, но Кирстен этого уже не увидит. Кирстен ушла навсегда, и ее не вернет никакая весна. Марен старается не смотреть на пустырь за Вардёхюсом, где дымится и светится в темноте страшный столб.

Но Урса… Марен даже не верится, что это было на самом деле. Их губы, наконец слившиеся в поцелуе, их стоны, вторящие друг другу. Кожа Урсы оказалась такой же нежной и мягкой, как ее представляла Марен. Как бархатистые лепестки в сердцевине цветка. Если бы не тягучая сладость, поселившаяся у нее в животе, и не желтое платье Урсы, так и лежащее на полу в ее доме, Марен, наверное, и не поверила бы, что такое возможно.

Все остальные уже вернулись, деревня заполнилась обычными вечерними звуками. Марен думает о пустом доме Кирстен, об оленях, ревущих в темноте. Она испугалась, когда узнала, что Кирстен созналась, и на миг усомнилась в ее невиновности. Этот предательский миг отзывается болью в сердце, и Марен еще не готова об этом думать, не готова нырнуть в эту боль.

Проходя мимо дома матери, она замечает, что дверь приоткрыта и кто-то сидит на крыльце.

– Мама?

Фигура на крыльце, вздрагивает, оборачивается. Кажется, она дремала, и Марен ее разбудила. Марен подходит ближе. Мама сидит, привалившись спиной к дверной раме. В очаге у нее за спиной полыхает огонь, рядом стоит пустая бутылка из-под аквавита из папиных старых запасов.

– Не надо было его пить. Ему уже столько лет.

– Мы должны были выпить его на твоей свадьбе, – глухо бормочет мама. Она поднимает голову, и Марен видит, что ее лицо опухло от слез.

Марен берет злость.

– Ложись в постель, мама.

Она хочет уйти, уже развернулась, но мама вдруг издает громкий вой.

– Марен. Эрика больше нет.

– Да, мама. И если бы ты не наговорила на Дийну, может быть, ей не пришлось бы бежать.

– Нет, – говорит мама. – Эрик мертв. И твой папа. И… – Она умолкает, схватившись за голову. – И ты тоже скоро умрешь.

У Марен перехватывает дыхание.

– Ты пьяна.

– Это правда, девочка моя. – Мама рыдает, сотрясаясь всем телом. – На тебя было указано… на дознании.

Их дом как корабль в непроглядной ночи: пол шатается под ногами у Марен. «Кит, – думает она. – Кит пришел». Бьется могучей спиной в доски пола и уже скоро прорвется наверх и проглотит ее целиком.

– Кирстен? – говорит Марен упавшим голосом. – Меня обвинила Кирстен?

Мама качает головой.

– Фру Олафсдоттер. Торил говорила, она назвала тебя и Эдне. Как раз перед тем, как ее повезли на костер. Она сказала, что ты летала с Кирстен на гору.

– Какую гору?

– Ведьмину, на мелкогорье.

– На мелкогорье, – повторяет Марен, задыхаясь от злости. – Где Эрик собирал вереск, и где вы с папой гуляли вдвоем. Ты думаешь, это проклятое место?

– Нет. Да. – Мама захлебывается словами, у нее текут сопли. – Кирстен созналась. Фру Олафсдоттер созналась.

– Мама, ты правда думаешь, что я ведьма? – Марен чувствует странное леденящее спокойствие. – Ты думаешь, это я утопила Эрика, и папу, и всех остальных?

Мама воет с таким отчаянием, что даже у Марен сжимается сердце.

– Нет! Мы не знали. Мы не ведали, что творим. – Мама закрывает лицо руками. – Как она горела, Марен. Как таяла ее плоть. И этот запах… О боже. – Она обнимает себя за плечи и начинает раскачиваться взад-вперед. – Господи, помилуй нас грешных. Если бы мы знали… А теперь колесо завертелось, и его уже не остановишь.

Марен не слушает дальше. Все уже ясно как день. Она срывается с места, бежит со всех ног, а мама кричит ей вслед:

– Марен, моя девочка, моя радость. Прости меня!

Марен не станет дожидаться, когда за нею придут. Деньги у нее есть, она отложила немалую сумму из того, что Урса платила ей за помощь по дому. Можно взять лодку, как Дийна. Может быть, разыскать Дийну на мелкогорье. Или податься в какой-нибудь город, где ее точно никто не найдет среди стольких людей.

Но Урса… Как бросить Урсу после всего, что было сегодня? Убежать вместе? Нет, Марен даже не станет об этом просить. Ей становится трудно дышать. Мысли вихрем кружатся в голове, подгоняют обратно к малому лодочному сараю. Марен врывается в дом и закрывает за собой дверь.

– Марен, – слышит она голос Урсы.

Урса сидит за столом в одной тонкой ночной рубашке, а у камина стоит комиссар Авессалом Корнет и держит в руке Урсино желтое платье.

39

Марен угодила в ловушку Авессалома, как и сама Урса.

Он вернулся из Вардёхюса поздно, от него пахло дымом и аквавитом, и Урса, чье тело помнило нежные ласки Марен, просто не вынесла его грубых прикосновений. Она его оттолкнула, и он замер, пристально глядя на нее сквозь сумрак их украденной комнаты. Застыл так неподвижно, что Урсе стало страшно.

– Почему ты не хочешь меня, Урсула?

Она молчит, потому что не знает, что можно сказать, чтобы не разозлить его еще больше.

– Ты меня любишь?

Он даже пьянее, чем ей показалось сначала. Он еле держится на ногах.

– Да.

Он наклоняется к ней и кладет голову ей на колени. Она убирает руки подальше, чтобы даже случайно не прикоснуться к его волосам, к его коже. Его широкая спина то вздымается, то опадает в такт тяжелому дыханию, и Урса молится про себя, чтобы сейчас он уснул, а наутро не помнил вообще ничего, что было ночью. Но он вдруг резко встает, оправляет смердящую рубаху.

– Я скоро вернусь, жена. У меня важное дело, не терпящее отлагательств, а когда я вернусь, то надеюсь, ты встретишь меня полюбезнее.

Натянув сапоги, он выходит из дома. Урса прислушивается, надеясь хоть что-то расслышать сквозь стук бешено колотящегося сердца. Но шаги мужа не затихают вдали. Она слышит, как его сапоги грохочут по дощатому крыльцу лодочного сарая, дома Марен. Она подбегает к окну и успевает увидеть, как он рывком открывает дверь и заходит внутрь.

Он не мог знать о том, что произошло между ними сегодня. Это никак невозможно, но острый приступ паники все равно заставляет Урсу броситься следом за ним – почти голышом, только в тонкой ночной рубашке. Дверь не заперта, Урса входит. Марен там нет, но ее муж стоит у стола, смотрит на угли, тлеющие в очаге.

– Что ты здесь делаешь, Авессалом?

– А что здесь делаешь ты, жена? – Он оборачивается и смотрит на нее в упор. – Ты не одета.

Урса прижимает руки к груди.

– Прошу прощения, муж, но зачем ты пришел сюда на ночь глядя? Пойдем домой.

– У меня здесь дело.

Страх обжигает ее изнутри.

– Ты пьян.

– Я не так уж и пьян, – говорит он заплетающимся языком. – Если бы ты пошла со мной на обед, ты бы знала.

– Я жалею, что не пошла. Пожалуйста, пойдем домой.

Она протягивает к нему руки, но он не сдвигается с места.

– Я собираюсь арестовать твою подругу, Урсула. Я знаю, как ты к ней привязана, и не хотел ставить тебя в неловкое положение.

– Марен? – Комната кружится, словно Урса и сама напилась допьяна. – Кто ее обвинил?

– Сама ведьма Олафсдоттер. Ее последнее признание. Но скажи мне, жена, почему твое свадебное платье валяется на полу?

– Я отдала его Марен в стирку, – говорит Урса. У нее дрожат руки, и она прячет их за спиной. – Видишь, вода уже набрана.

Он глядит на купальную лохань, все еще полную серой воды. Запах сирени уже не слышен, его забил страшный запах дыма, пропитавший одежду Авессалома.

– Зачем ты сейчас пошла следом за мною, жена?

– Разве жена не тревожится, когда муж на ночь глядя идет в дом к другой женщине?

– Я должен поверить, что ты ревнуешь меня к другим женщинам? – Зубы Авессалома сверкают в тусклом свете от тлеющих угольков. – Раньше я не замечал за тобой никакой ревности.

– Арест не подождет до утра? Пойдем домой, муж.

– Сядь, Урсула. Я хочу знать правду.

– Я сказала тебе правду.

– Я сказал, сядь. – Он поднимает с пола ее запачканное платье. – Сейчас же.

Им не приходится долго ждать, хотя Урсе эти минуты кажутся вечностью. Она молится про себя, чтобы Марен не вернулась. Муж наблюдает за ней, то и дело поглядывая на дверь. Марен врывается в дом, и хотя Урса пытается ее предостеречь, уже слишком поздно.

– Мое почтение, фру Магнусдоттер. Прошу вас, присядьте.

Марен стоит на месте.

– Комиссар Корнет…

Он подходит к ней сам и подтаскивает ей стул. Ноги у Марен как будто подкашиваются, и она тяжело опускается на сиденье. Урса чувствует на себе ее взгляд, но не решается поднять глаза. Авессалом смотрит на Марен, словно на подсудимую в зале суда. По сравнению с ним она кажется маленькой и беззащитной, как дрожащий огонек свечи против всепоглощающей темноты.

– Почему платье моей жены лежит на полу у вас в доме, фру Магнусдоттер?

– Я взяла его в стирку, комиссар.

– Так почему же оно на полу и почти сухое?

– Оно, должно быть, упало со стула. Я сначала стирала другие вещи.

– И где же эти другие вещи?

Марен медлит с ответом, и внезапно Авессалом хватает ее за горло.

Урса резко поднимается на ноги, роняя стул.

– Авессалом, нет!

– Ты околдовала мою жену? Отвечай! – У него изо рта брызжет слюна, глаза горят бешеным огнем. Марен издает сдавленный крик, как умирающая птица. Одним рывком Авессалом поднимает ее со стула и тащит прочь от Урсы. – Отвечай!

– Авессалом, она не может говорить!

Лицо Марен уже багровеет, ее ноги судорожно бьются, но не дотягиваются до пола. Урсе кажется, что она движется через плотную вязкую грязь – так мучительно медленно и бесполезно. Она хватается за руки мужа и пытается их разжать. Авессалом грубо швыряет Марен на пол и с размаху влепляет Урсе пощечину, от которой у нее звенит в голове.

– Отвечай, – говорит он, указав пальцем на Марен. – Отвечай.

Не давая ей отдышаться, он снова хватает ее и тащит к лохани. Сквозь пелену слез Урса видит, как он перегибает Марен через край и окунает лицом прямо в воду. Марен судорожно взбрыкивает ногами, и Урса снова пытается оттащить от нее Авессалома, но тот держит крепко и пристально наблюдает за пузырьками воздуха, которые расходятся от ее лица.

– Ты ее убьешь!

В мыслях Урсы бурлит вода. Она хватает упавший стул и со всей силы обрушивает его на спину мужа, но удар получается скользящим и не приносит желаемого результата. Авессалом рычит, как разъяренный зверь, и у Урсы мелькает мысль, что надо выбежать во двор, позвать на помощь соседей. Но что у них за соседи? Кому они бросятся помогать? За кого они вступятся, за нее или за ее мужа?

– Пожалуйста, Авессалом, – говорит она, дергая его за плечо. – Не надо ее убивать.

Он отпускает Марен и со всей силы отталкивает Урсу. Она отлетает назад и ударяется головой о посудную полку рядом с камином. Марен выныривает из лохани, кашляя и задыхаясь. Авессалом оборачивается к Урсе, которая ошеломленно стоит, держась за голову. От удара все кружится перед глазами.

– Урсула, – хрипло произносит он. В его голосе слышится что-то похожее на смущение. – Ты не ушиблась?

Она изумленно глядит на него сквозь пелену слез. Он тянется к ней; у него на лице читается растерянность и странная виноватая нежность. Урса отшатывается от него, как от огня, рвется к Марен, корчащейся на полу, но Авессалом хватает ее за запястье и удерживает на месте. Его лицо вдруг становится очень спокойным, в глазах плещется темнота. Именно такое лицо бывает у него всякий раз, когда он вминает Урсу в постель и вбивает в нее свою плоть. Он хватает Марен за волосы и накручивает их на кулак, пока она не начинает стонать от боли.

– Ты признаешься? – рычит Авессалом. – Признаешься, что околдовала мою жену и вызвала шторм вместе с Кирстен Сёренсдоттер?

– Нет, – хрипит Марен. – Нет.

Он опять окунает ее головой в лохань, Урса знает: на этот раз он ее не отпустит. На этот раз он ее убьет. Ее рука, шарящая по полке, натыкается на что-то гладкое и прохладное. Урса хватает скалку и со всей силы бьет мужа по голове.

Удар приходится точно по центру черепа. Раздается сухой тихий треск, словно разбилось птичье яйцо. Авессалом отпускает Марен, падает на колени. Урса смутно осознает, что Марен вынырнула из лохани и пытается отползти прочь. Рука со скалкой сама поднимается вверх, и Урса бьет мужа снова. Теперь звук получается влажным, и черные волосы Авессалома тоже становятся влажными, и он тяжело падает вниз лицом, прямо в лохань. Урса снова замахивается, но Марен хватает ее за лодыжку.

– Нет.

Авессалом стоит на коленях лицом в воде, которая постепенно окрашивается его кровью. Его череп расколот, и там внутри – что-то белое и розоватое. Его левая рука судорожно дергается, пальцы сжимаются.

Урса хватает Марен и тащит прочь, они обе пятятся на четвереньках к расстеленным на полу одеялам, где они любили друг друга буквально несколько часов назад. Зубы у Урсы стучат, и Марен обнимает ее – хотя это ее, а не Урсу чуть было не утопили, – прижимает к себе и целует в макушку.

– Отпусти, Урса.

Урса роняет скалку, и та катится по полу. Урса видит лишь спину Авессалома. Неподвижную спину.

– И меня тоже.

Урса отпускает ее, и Марен осторожно ползет вперед, огибает лохань.

– Он…

– Да.

– Господи Боже. Я не хотела его убивать. – Ее слова сейчас не убедили бы даже ее саму, хотя Урса действительно не хотела его убивать. Она просто пыталась его остановить. Его надо было остановить. – И что теперь делать?

Марен не отвечает. Она выкашливает воду, встает на нетвердых ногах и, шатаясь, подходит к столу. Урса сидит, съежившись, прижимает колени к груди. Ей кажется, что в любую секунду Авессалом может вскочить и наброситься на нее. В ушах вновь и вновь слышится сухой треск расколовшейся кости и второй – влажный – удар. Перед глазами плещется вода, окрашенная его кровью. Урса крепко зажмуривается, пытаясь прогнать это видение. Прижавшись к стене, она представляет себе Агнете. Они часто так спали, спиной к спине.

Марен оборачивается к ней. Что-то изменилось в ее лице, теперь оно очень спокойное. Почти безмятежное. Урса протягивает к ней руки, и Марен подходит и обнимает ее, но как-то сдержанно, напряженно, и отстраняется почти сразу. Урса вытирает лицо – у нее на щеках кровь, и рука вся испачкана красным.

– Ты мне доверяешь? – говорит Марен в зыбкой, настороженной тишине.

Урса глядит на нее широко распахнутыми глазами.

– Да.

– Возвращайся в постель.

Урса чуть отстраняется.

– Возвращайся в постель, – повторяет Марен и берет ее лицо в ладони, как тогда, когда они целовались.

– И что теперь? Может быть, спрячем тело под полом?

– Нет.

– Выкинем его в море, как рунные камни Кирстен?

– А если нас кто-то увидит? Это не так легко сделать. И когда станет известно, что пропал комиссар, будут вопросы. Много вопросов.

– Тогда что же нам делать? – Мысли Урсы туманятся, в голове плещется кровь и трещит кость, ломающаяся под ударом.

На лице у Марен столько грусти, что у Урсы сжимается сердце.

– Мне придется уйти, Урса.

– Уйти?

– Сбежать, как сбежала Дийна. Когда найдут тело, все подумают, что это сделала я.

– Тебя убьют.

– На меня все равно донесли как на ведьму.

Сердце Урсы взрывается болью. Она совершенно забыла, почему ее муж отправился к Марен посреди ночи.

– Но ты ни в чем не виновата!

– Кирстен тоже была ни в чем не виновата. – Марен на миг закрывает глаза. Кожа на ее веках – нежная, тонкая, бледно-розовая. Урсе хочется поцеловать эти веки. – Мне нельзя здесь оставаться. А тебе надо вернуться домой, пока никто не увидел.

– Я пойду с тобой. – Урса хватает ее за руку.

Марен смотрит ей прямо в глаза.

– Не надо. Я не хочу.

Урса могла бы поклясться, что ее сердце на миг остановилось.

– Я хочу, чтобы ты вернулась в постель. Утром заявишь о пропаже мужа. Скажешь, что ты ничего не видела и не слышала. Даже если его будут искать несколько дней. И еще я хочу, чтобы ты вернулась в Берген, к отцу. Тот корабль, который сейчас стоит в гавани… Он привез тебя сюда, и он же увезет обратно.

Урса знает, что это было бы правильно. Когда обнаружат тело Авессалома, больше ничто не удержит ее на Вардё. Ей можно будет вернуться домой, и капитан Лейфссон благополучно доставит ее в Берген. И все-таки что-то переменилось, и Урса пытается подобрать подходящие слова для этого «что-то».

– Зачем мне Берген без тебя?

– У тебя там сестра. Неужели тебе не хочется снова ее увидеть?

Урса не может ответить «нет». Агнете была для нее целым миром, но все изменилось в тот миг, когда Марен поцеловала ее запястье. Урса даже не знала, что такое бывает, пока все не случилось, и теперь она просто не сможет жить без Марен. Без Марен из ее жизни исчезнет вся радость. Может быть, мир и не рухнет, но в нем не останется света. Урса закрывает глаза, словно пытаясь отгородиться от страшных мыслей, и чувствует на себе пристальный взгляд. Широко распахнув веки, Урса смотрит прямо в глаза Марен – серые, как зимнее море, – ищет в них то отчаянное желание, что притянуло их друг к другу.

– Я пойду с тобой.

– Будет проще, – говорит Марен, и теперь ее голос звучит холодно и сурово, – если ты никуда не пойдешь.

Урса целует ее – отчаянно, жадно, – но Марен не отвечает на поцелуй.

– Марен, пожалуйста…

– Иди домой, Урса. Ночь уже на исходе, нельзя терять время. Сожги ночную рубашку, умой лицо.

– Я люблю тебя, – говорит Урса. И это правда. Внезапная, точно падающая звезда, яркая и щемящая правда. – Ты мне не скажешь, что тоже любишь?

– Не скажу. Не могу. – Марен встает, поднимает Урсу на ноги и выталкивает ее, плачущую, в ночь.

40

На слезы нет времени. Уже скоро наступит утро. Марен ждет, когда Урса уйдет. Ждет, когда хлопнет дверь дома фру Олафсдоттер. Так будет проще.

Марен смотрит на мертвого комиссара. Из его разбитой головы по-прежнему сочится кровь. Окровавленная скалка лежит у нее под ногами. Марен поднимает с пола и скалку, и желтое платье Урсы. Она не оставит улик, не облегчит им задачу. Когда Урса замахнулась для второго удара, Марен показалось, что это ее рука опускается вниз, ее пальцы сжимают гладкий холодный камень. Словно они с Урсой действовали вдвоем, как прежде в постели, всего лишь несколько часов назад.

Она закрывает дверь малого лодочного сарая. Она не взяла ничего, только платье, скалку и деньги. Она идет сквозь темноту, но не к гавани, а на мыс. На ее мыс, ее и Урсы, ее и Эрика. Желтое платье пахнет костром, на котором сгорели Кирстен и фру Олафсдоттер. Марен вдыхает горький запах гари. Этот запах знаком ей давно. Этим запахом полнятся ее сны о ките. Который впервые приснился ей в ночь перед штормом.

Она помнит, как лежала в обнимку с его громадной, дышащей тушей, пока его резали на кусочки. Помнит запах китового жира, горящего в лампах, еще до того, как кит перестал биться в ее объятиях. Теперь это видится предостережением. Ее не поймают, не бросят в ведьмину яму. Она это решила в тот самый миг, когда мама сказала, что ее объявили колдуньей. Она не будет заживо гореть на костре и вдыхать запах собственной опаленной плоти.

В деревне темно. Марен совершенно одна. Идет по знакомой тропинке, петляющей среди домов. Марен, наверное, единственная во всем Вардё не любит месяцы полуночного солнца. Этот мутный ночной полусвет всегда будил в ней тревогу, а теперь он еще напоминает о шторме, о молниях, о зеленоватых телах утонувших мужчин. Сейчас же в темноте, она ощущает себя защищенной.

В доме матери сумеречно и тихо. Марен молится за нее, просит Бога ее защитить. Пусть ее имя никогда не прозвучит в вырванных с болью признаниях. Марен молится за них за всех: за Эдне и Герду, даже за Торил и Зигфрид. Слишком много смертей, так нельзя. Она будет последней. Пусть на ней все закончится.

Она идет, склонив голову, мимо дома Бора Рагнвальдсона. Она не смотрит вперед и только чувствует, как меняется земля под ногами. Поднявшийся ветер подсказывает Марен, что она вышла к самому краю обрыва. Море бьется об острые скалы, в воздухе чувствуется привкус соли, и вместе со сладостью аниса у Марен во рту он отбивает горький вкус грязной воды, в которой ее топил комиссар.

Здесь, над стремительным морским течением, устремленным на север, где, как рассказывала ей Урса, стоит одинокая черная скала, которая притягивает к себе все, Марен молится даже о нем.

Положив скалку на землю, она надевает желтое платье Урсы. То самое платье, которое было на Урсе, когда Марен впервые увидела ее на пристани, впервые к ней прикоснулась, впервые поцеловала и поняла, что принадлежит не только себе, но и Урсе. Отныне и навсегда. Платье ей велико, даже надетое поверх одежды. Марен проводит ладонью по гладкой ткани и понимает, почему Урса все распускала и распускала шнуровку. Чтобы дать место растущему животу, сгустку твердеющей плоти в ее мягкой утробе. Ребенок ее защитит. И это тоже причина, по которой Марен не может взять Урсу с собой. Не может представить иного конца.

Она швыряет скалку в море. Она могла бы шагнуть в пустоту следом за нею. Это так просто – всего один шаг. Она не всплывет, как бедняжка Кирстен. Она пойдет камнем ко дну, как в своих снах. Ее примут острые скалы, удержавшие у берега их мужчин, или она рухнет в море, минуя камни, и оно ее унесет к самому краю света. Марен всегда думала, что такова судьба всех, кто живет в этом холодном суровом краю. Другой судьбы у них нет.

Но теперь она вспоминает, что там, в своих снах, она всегда выплывала, всегда поднималась к поверхности. Прохладный воздух холодит ей горло. Деньги оттягивают карман. Она смотрит на мелкогорье, темную глыбу вдали. Она шагает вперед, думая об Урсе. О своей первой, единственной настоящей любви. Которой ей хватит на целую жизнь.

Немного истории

24 декабря 1617 года у побережья острова Вардё, крайней северо-восточной точки Норвегии, случился внезапный шторм: налетел так стремительно, «словно по волшебству». В считаные минуты погибли сорок рыбаков. Для такой отдаленной, малонаселенной северной деревни это была настоящая катастрофа.

В то время в стране, тогда Датско-Норвежской унии, происходили великие перемены. Король Кристиан IV был одержим неодолимым желанием прославить себя в веках. Мелкие, хоть и победные приграничные войны не удовлетворили его амбиций, и он обратил все монаршее внимание на внутренние дела. Строгий лютеранин, он вознамерился укрепить позиции церкви в своем королевстве и уничтожить «богопротивное» саамское влияние на Крайнем Севере, особенно в Финнмарке, дикой и в основном неуправляемой области.

Коренное население севера, для которого заклинание ветров и общение с дýхами было вполне повседневным и широко распространенным занятием, по большей части противилось церковной реформе, и король Кристиан издал целый ряд еще более суровых законов, насаждение которых привело к одобряемому государством преследованию неугодных и к повсеместным кровавым расправам. Король стремился к созданию единого общества в соответствии с собственным мировоззрением, предписанным его церковью.

За примером он обратился к Шотландии. Как раз в это время шотландский король Яков VI опубликовал свою «Демонологию», трактат о волшбе, в котором подробно расписывал, как «распознать, изловить и умертвить ведьму». В результате по всей стране прокатилась волна судов над ведьмами и колдунами, приобретая масштабы массовой истерии. В 1618 году король Кристиан издал Закон против колдовства и волшбы, составленный по образцу законодательных актов короля Якова.

Король Кристиан водил тесную дружбу с высокопоставленным шотландцем Джоном Каннингемом, который несколько лет прослужил в датском флоте и прогнал пиратов с острова Шпицберген. Когда Кристиан вознамерился подчинить себе Финнмарк, губернатором этой провинции он назначил капитана Каннингема.

Губернатор Каннингем, или Кёнинг, как его называли на местный манер, решительно взялся за дело и санкционировал не меньше пятидесяти двух судилищ над ведьмами и колдунами, в ходе которых был вынесен девяносто один смертный приговор: для четырнадцати мужчин и семидесяти семи женщин. Но Каннингем пошел дальше, чем задумал король: все осужденные мужчины были саамами, однако женщины были норвежками. Для жителей Финнмарка, где раньше такие суды происходили крайне редко, и только в двух случаях судьи вынесли смертные приговоры, это была страшная, катастрофическая перемена.

Преступления варьировались от умеренных: бытовые споры, незначительное богохульство, – до особо тяжких. Среди осужденных на первом крупном суде, состоявшемся в 1621 году, было восемь женщин, обвиняемых в том, что они вызвали шторм 1617 года, к тому времени получивший легендарный статус даже среди тех, кто сам его не наблюдал.

Память о жертвах этих судилищ увековечена в мемориальной инсталляции, созданной Петером Цумтором и Луизой Буржуа и установленной на острове Вардё. Финнмаркские суды изучались и изучаются многими серьезными историками, в частности доктором Лив Хелен Виллумсен, автором книги «Суды над ведьмами в Финнмарке и северной Норвегии» (2010), оказавшей мне неоценимую помощь в поисках материалов для создания прочной исторической основы для моей книги. Это не документальный роман. Это вымышленная история, и даже не столько о судах над ведьмами, сколько об условиях, из-за которых такие суды стали возможны. Даже теперь, по прошествии четырех сотен лет, многое остается вполне узнаваемым. Это история о людях, о том, как они жили и умирали и как оставались людьми.

Киран Миллвуд Харгрейв

Благодарности

Мне хочется поблагодарить мою маму Андреа, которой посвящена эта книга, и всех женщин, кто помогает мне жить и писать, особенно в те периоды, когда «жить» и «писать» означает практически одно и то же.

Спасибо Хелли, моему агенту, которая все понимает. Без нее эта книга никогда бы не появилась на свет. Спасибо моему папе Мартину и брату Джону – за то, что они не такие, как мужчины в этой книге. Моим бабушке с дедушкой, Ивонн и Джону, за их бодрость и жизнерадостность. Всей моей семье, особенно Дебби, Дейву, Луи, Рине, Сабине, Дженис и Пирсу.

Спасибо моим друзьям, и особенно тем, кто читал эту книгу с самых первых черновиков и держал меня за руку всю дорогу: Дэйзи Джонсон, Сарват Хасин, Люси Айртон, Лоре Тейс, Ханне Бонд, Кэти Веббер, Кевину Цану, Анне Джеймс, Луиз О’Нилл, Кэт Дойл и Элизабет Макнил. Спасибо моему писательскому сообществу, в частности Маз Эванс, М. Дж. Леонард, Рейчел Лейшон, Кэтрин Ренделл и Бэрри Каннингему.

Спасибо доктору Лив Хелен Виллумсен, которая, я надеюсь, меня простит за слишком вольное обращение с исторической правдой ради правды повествования.

Спасибо Кирби Ким и всем сотрудникам Janklow & Nesbit в Великобритании и США. В каждую книгу вами вложено столько труда и любви, что это поистине неоценимо.

Спасибо Софи Джонатан, замечательному редактору и на редкость доброжелательному человеку. Я очень многому у вас научилась, и мне было очень приятно с вами работать. Джуди Клайн – за поддержку и веру в меня и мою книгу. Карине Гитерман – за участие в формировании этой истории. Моим коллегам в Picador и Pan Macmillan: Джиллиан Фицджеральд-Келли, Полу Баггалли, Кейт Грин, Кэти Боуден, Кристин Джонс, Эмили Бромфилд, Лауре Риччетти, Мэри Чемберлен и дизайнеру Кэти Тук, создавшей потрясающую обложку для моей книги. Алекс Хупс, Рейган Артур и всем сотрудникам Little, Brown, Hachette.

Спасибо тебе, мой читатель, за то, что ты тоже стал частью этой истории.

Спасибо всем, кто надеется, возмущается и старается изо всех сил.

Всем мужчинам и женщинам, убитым в Вардё.

Тому, который спасает мне жизнь и помогает наполнить ее смыслом.

Примечания

1

Ваше здоровье! (Норв.)

Content

Киран Миллвуд Харгрейв
Милосердные

Шторм

Вардё, Финнмарк, северо-восточная Норвегия, 1617

1

2

3

4

5

6

Берген, Хордаланн юго-западная Норвегия, 1619

7

8

9

10

11

12

13

Прибытие

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Охота

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Немного истории

Благодарности

Примечания