Барри Джеймс

Боуэн Элизабет

Фарджон Элинор

Грэм Кеннет

Макдональд Джордж

Несбит Эдит

Стивенсон Роберт Льюис

Рескин Джон

Киплинг Джозеф Редьярд

Милн Алан Александр

Уайльд Оскар

Теккерей Уильям Мейкпис

Толкин Джон Рональд Руэл

Лэнг Эндрю

Деламэр Уолтер

Сказки английских писателей

Сказки английских писателей

Д. РЕСКИН

Король Золотой Реки, или Черные Братья

ГЛАВА 1, рассказывающая о том, как привычное течение жизни в сельскохозяйственных угодьях Черных Братьев было нарушено вторжением Юго-Западного Ветра, эсквайра

Давным-давно в безлюдной горной части Стирии лежала необычайно плодородная долина. Со всех сторон её окружали крутые скалистые горы, вечно заснеженные вершины которых терялись в облаках, и с этих вершин вниз круглый год неслись бурные реки. Одна из них стремила свои воды на запад и падала с такой высокой скалы, что, когда после захода солнца вся долина погружалась во тьму, этот водопад еще сверкал в солнечных лучах, словно золотой дождь.

Поэтому-то жившие в долине люди и прозвали реку Золотой. Но как, ни странно, ни эта, ни другие реки в долину не текли. Они сбегали с противоположной стороны гор и, извиваясь, уходили на широкие равнины к многолюдным городам. Зато дождевые облака так сильно тянуло к снежным вершинам и они так охотно отдыхали над круглой ложбиной, что во время жары и сильной засухи, когда во всех соседних районах земля становилась выжженной, в маленькой долине шли дожди, и поэтому урожай в ней был столь обилен, а трава густа, яблоки так красны, а виноград спел, вино столь ароматно, а мед сладок, что люди не уставали дивиться этой долине и прозвали её Долиной Богатств.

Вся эта маленькая долина принадлежала трем братьям, которых звали Шварц, Ганс и Глюк. Двое старших, Шварц и Ганс, были на редкость уродливы, с густыми, свисающими вниз бровями и маленькими, тупыми глазками, которые всегда оставались полузакрыты, так что заглянуть братьям в душу было невозможно, хотя сами они были уверены, что могут заглянуть в душу любому. Они жили тем, что возделывали землю в долине, и дела их процветали. Всех, кто не приносил им какой-нибудь пользы, они убивали. Они стреляли дроздов, потому что те расклевывали яблоки, отравляли сверчков, чтобы они не ели крошек со стола, давили цикад, все лето распевавших в липах. Они тянули с выплатой денег своим работникам, пока те не бросали работу, а тогда затевали с ними ссору и выгоняли за ворота, так ничего и не заплатив. Было бы очень странно, если бы при такой земле и при таком ведении хозяйства братья не стали настоящими богачами, и они действительно ими стали. Они всегда старались попридержать зерно, пока цена на него не поднималась, и тогда продавали его втридорога; на полу у них лежали груды золота, но никто не слышал, чтобы они хоть раз поделились с кем-нибудь хотя бы одним пенни или коркой хлеба; одним словом, у них был столь жестокий и тяжелый нрав, что все, кто хоть раз имел с ними дело, звали их не иначе, как Черные Братья.

Младший брат, Глюк, настолько сильно отличался от старших как по характеру, так и по внешности, насколько это вообще возможно для братьев. Он был светловолосым, голубоглазым мальчиком лет двенадцати от роду и любил все живое. Неудивительно, что он плохо уживался со своими братьями. Бернее сказать, братья плохо уживались с ним. Обычно Глюк получал почетное задание вращать вертел с мясом, когда оно водилось в доме, что, однако, случалось не очень часто, поскольку братья, надо отдать им должное, о своих нуждах думали столь же мало, сколь и о нуждах других. Кроме того, Глюк чистил сапоги, мыл полы и иногда тарелки, и если объедки с них ему давали лишь время от времени, в качестве поощрения, то равнодушные пинки, в качестве меры воспитания, он получал постоянно. Так продолжалось долгое время. Но вот наступило очень дождливое лето и в окрестных селениях вся жизнь разладилась.

Наводнение унесло в море только что сложенные стога сена, град побил виноградники, болезнь сгубила пшеницу. Только в Долине Богатств все оставалось как всегда — целым и невредимым. Если раньше над ней шли дожди, когда соседние районы страдали от засухи, то сейчас здесь ярко светило солнце, тогда как над соседними районами не пробивался ни один его луч. Люди отовсюду шли в долину купить зерна и уходили, призывая проклятья на голову Черных Братьев, которые запрашивали любую цену, какая им заблагорассудится. Люди побогаче платили, а кому это было не по карману — просили у братьев подаяние. Несколько человек даже умерли от голода у самого дома братьев, на что те не обратили ни малейшего внимания.

Близилась зима, а с ней и холода, когда однажды двое старших братьев ушли из дома, как всегда предупредив маленького Глюка, которого они оставили следить за жарящимся мясом, чтобы он не смел никого впускать и никому ничего давать. Глюк сел у самого огня, потому что за окном шел сильный дождь и стены кухни были сырыми и холодными. Глюк все время поворачивал мясо, подставляя его к огню то одной, то другой стороной, и оно стало румяным и аппетитным. Как жаль, — подумал Глюк, — что мои братья никогда никого не приглашают к своему столу. Если бы сейчас, когда у других нет даже куска черствого хлеба, а у нас такая замечательная баранья нога, они пригласили кого-нибудь поужинать с нами, их сердца подобрели бы».

Не успел он это подумать, как в дверь два раза постучали. Звук был глухой и тяжелый, как будто дверной молоток был подвязан, — скорее, не стук, а удар ветра.

— Должно быть, это ветер, — сказал Глюк. — Никто другой не осмелился бы постучать в нашу дверь два раза.

Но нет, это был не ветер: стук, на этот раз очень настойчивый, раздался снова, и, что было особенно удивительно, стучавший, казалось, очень спешил и ничуть не боялся последствий. Глюк подошел к окну, открыл его и высунул голову посмотреть, кто это.

У двери стоял маленький джентльмен такой необычной наружности, какой Глюку еще не доводилось видеть. У него был большой, несколько красноватый нос и такие круглые и красные щеки, как будто последние сорок восемь часов он раздувал плавильную печь.

Глаза его весело сверкали из-под длинных шелковистых ресниц, усы образовывали по завитку с каждой стороны рта и торчали, словно два штопора, а какого-то странного, пепельно-каштанового цвета волосы спускались ниже плеч. Ростом он был несколько больше четырех футов, на голове у него сидел длинный остроконечный колпак почти такой же высоты, как он сам, украшенный черным пером длиной около трех футов. Полы его камзола переходили сзади в нечто подобное сильно удлиненным фалдам фрака, которые терялись в раздувавшихся складках огромного блестящего плаща. В тихую погоду этот плащ был, пожалуй, слишком уж длинен, потому что сейчас ветер, со свистом кружащийся вокруг старого дома, относил плащ на расстояние, в добрых четыре раза превышающее рост его обладателя.

Глюк был настолько поражен необыкновенным видом этого пожилого джентльмена, что, не говоря ни слова, продолжал смотреть на него, пока наконец тот, исполнив дверным молотком еще один, на этот раз более энергичный концерт, не обернулся, чтобы подобрать свой развевающийся плащ. При этом он заметил маленького Глюка, который, высунувшись из окна, смотрел на него широко раскрытыми глазами.

— Эй, — крикнул старичок, — разве так полагается отвечать на стук путника? Я промок, впусти же меня.

Надо отдать должное этому джентльмену: он действительно промок. Перо от шляпы висело у него между ног, как хвост у побитой собаки, и по нему, как с зонтика, сбегала вода. Вода стекала и с его усов, попадая в карманы жилета, а оттуда дальше вниз — как ручей на мельнице.

— Простите, сэр, — ответил Глюк, — мне очень жаль, но я не могу.

— Не можешь — что? — спросил пожилой джентльмен.

— Не могу впустить вас, сэр. Никак не могу. Мои братья избили бы меня до смерти, если бы я даже помыслил о чем-то подобном. А что вы хотите, сэр?

— Что хочу? — нетерпеливо переспросил пожилой джентльмен. — Хочу погреться и посушиться. Смотри, как ярко горит твой камин, как трещит и пляшет на стенах огонь, — но никто около него не греется. Впусти же меня, я хочу только посидеть у огня.

Глюк простоял, высунув голову в окно, уже довольно долго, и сам почувствовал, что на улице действительно очень холодно, а когда обернулся и увидел огонь в камине, сердце у мальчика дрогнуло и ему стало жаль, что он горит впустую.

«Этот джентльмен и правда очень промок, — сказал он себе, — впущу его на четверть часа». Глюк подошел к двери и открыл её. Путник вошел, и вместе с ним в дом ворвался порыв ветра, от которого задрожали старые стены.

— Ну вот и молодец, — похвалил гость мальчика. — А братьев не бойся. Я поговорю с ними.

— О, сэр, не надо, пожалуйста, не надо! — воскликнул Глюк. — Вам нельзя оставаться до их прихода, это было бы для меня смертью.

— Бедняга, — посочувствовал старичок. — Мне больно слышать это. Так сколько времени могу я здесь провести?

— Пока не поджарится баранья нога, а она уже очень румяная.

Услышав это, гость прошел в кухню и уселся на расположенную над камином полку. Верхушку своей шляпы он просунул в дымоход, потому что расстояния до потолка ей явно не хватало.

— Вы быстро там высохнете, сэр, — сказал Глюк и снова сел вертеть баранью ногу. Однако старик не просто обсыхал, а скорее исторгал из себя воду, которая капала из каждой складки его плаща и падала — кап, кап, кап — прямо на раскаленные угли, отчего огонь шипел и пускал клубы дыма, — ему действительно приходилось туго.

В конце концов, спустя четверть часа, глядя, как вода растекается по полу длинными, стремительными ручейками, Глюк воскликнул:

— Простите, сэр! Может быть, вы снимете плащ?

— Нет, спасибо, — ответил старичок.

— А шляпу, сэр?

— Спасибо, она мне не мешает, — последовал довольно резкий ответ.

— Но… сэр… простите… сэр, — нерешительно начал Глюк, — но, честное слово, сэр… вы… гасите огонь.

— Что ж, придется баранине пожариться чуть дольше, — сухо ответил гость.

Глюк был немало удивлен таким поведением гостя, в котором странным образом сочетались высокомерие и застенчивость. Мальчик отвернулся и еще пять минут задумчиво смотрел на подвешенное мясо.

— На вид баранья нога очень аппетитна, — наконец промолвил старичок. — Не мог бы ты отрезать мне кусок?

— О нет, сэр, это невозможно, — ответил Глюк.

— Я очень голоден, — продолжал старик. — Я ничего не ел ни вчера, ни сегодня. Не может быть, чтобы им стало жалко одного кусочка от этой ноги.

Он говорил таким печальным тоном, что совсем разжалобил сердце Глюка.

— Сегодня братья обещали один кусочек мне, — сказал он, — и я могу дать его вам, но только один, не больше.

— Ну вот и молодец! — воскликнул старичок.

Глюк нагрел тарелку и заточил нож. «Ну и пусть меня побьют», — подумал он. И только он отрезал от бараньей ноги большой кусок, как в дверь заколотили. Старик быстро соскочил с полки, как будто ему вдруг стало горячо. Глюк приложил отрезанный кусок обратно, тщетно пытаясь сделать так, чтобы ничего не было заметно, и побежал открывать дверь.

— Чего ради мы из-за тебя должны мокнуть под дверьми! — с порога крикнул Шварц, запустив в голову Глюка зонтом.

— Действительно, чего ради, ты, маленький бездельник? — подхватил Ганс, огрев Глюка по уху в качестве воспитательной меры, и прошел за братом в кухню.

— Господи помилуй! — воскликнул Шварц, открыв дверь.

— День добрый, день добрый, — говорил старичок, который снял шляпу и стоял в центре комнаты, отвешивая частые поклоны.

— Это кто? — спросил Шварц, схватив скалку и повернувшись к Глюку со свирепым видом.

— Я не знаю, братец, правда, не знаю, — ответил Глюк, сильно испугавшись.

— Как он сюда вошел? — гремел Шварц.

— Братец! Дорогой! — с горечью ответил Глюк. — Он был насквозь, насквозь мокрый!

Скалка уже опускалась на голову мальчика, когда старик неожиданно подставил свою шляпу, о которую скалка сломалась, а из шляпы полилась вода и залила всю комнату. Но самым удивительным было то, что не успела скалка коснуться шляпы, как тут же вырвалась из руки Шварца и, кружась, словно соломинка, подхваченная ветром, упала в дальний угол комнаты.

— Кто вы такой, сэр? — строго спросил Шварц, обращаясь к гостю.

— И что вам здесь надо? — прорычал Ганс.

— Я бедный старик, — смиренно начал маленький человечек. — Я увидел в окне огонь и попросил впустить меня погреться на четверть часа.

— Тогда не откажите в любезности выйти так же, как вошли, — сказал Шварц. — Из вас вылилось уже достаточно воды, а мы не хотим превращать свою кухню в хлев.

— Как вы можете выгонять старика из дому в такой холодный день, сэр? Посмотрите на мои седые волосы.

Они, как уже было сказано, спускались ему ниже плеч.

— Что ж, — сказал Ганс, — их достаточно, чтобы вас согреть. Убирайтесь!

— Но я очень голоден, сэр. Не могли бы вы дать мне кусок хлеба, прежде чем я уйду?

— Хлеба! Еще чего? — воскликнул Шварц. — А то нам со своим хлебом больше делать нечего, как раздавать его таким красноносым бродягам!

— Почему бы вам не продать свое перо? — ехидно спросил Ганс. — А теперь вон! Вон!

— Еще секунду, — сказал старичок.

— Чтоб и духу твоего тут не было? — крикнул Шварц.

— Пожалуйста, джентльмены…

— Ах, чтоб тебя! Вон! — снова крикнул Ганс, хватая старика за ворот. Но едва он это сделал, как кубарем полетел вслед за скалкой и упал на нее. Это очень разозлило Шварца, который бросился к старику с намерением выставить его, но и он, едва коснувшись старого джентльмена, был отброшен в тот же угол, где уже лежали скалка и Ганс, и, сильно ударившись головой о стену, упал рядом с ними.

Затем старик завертелся волчком и вертелся до тех пор, пока его длинный плащ полностью не обернулся вокруг него, потом он нахлобучил шляпу, причем довольно криво, потому что стоять прямо ей мешал потолок, сделал еще один завиток на своих похожих на штопор усах и с абсолютным спокойствием произнес:

— Джентльмены, я с вами прощаюсь. Сегодня в полночь я вернусь, и вас, вероятно, не удивит после столь плохого приема, какой вы мне оказали, что это будет мой последний визит.

— Только попадись мне еще, — несколько испуганно пробормотал Шварц, выходя из угла, но не успел он закончить фразы, как старик с силой захлопнул за собой дверь, и в то же мгновение за окном промелькнул какой-то рваный сгусток облака, который, постоянно меняя форму, крутясь, вращаясь и переворачиваясь в воздухе, пронесся над долиной и пролился дождем где-то вдали.

— Нечего сказать, хорошенькое дельце, мистер Глюк! — воскликнул Шварц. — Разложи мясо на тарелки. Если я еще раз поймаю тебя на чем-нибудь подобном… О, что это? Мясо уже кто-то резал!

— Ты же сам обещал мне один кусок, братец, — сказал Глюк.

— И ты решил отрезать его, пока мясо не остыло, чтобы забрать себе весь сок? Теперь тебе придется долго ждать, прежде чем я пообещаю что-нибудь подобное снова. Будь любезен выйти из комнаты и посидеть в угольном подвале, пока я тебя не позову.

Глюк вышел из комнаты в подавленном состоянии. Братья наелись мяса, спрятали остатки в буфет и принялись за вино. Они пили до тех пор, пока окончательно не опьянели.

Ночь выдалась ужасной! Выл ветер, непрерывно хлестал ливень. Перед сном братья всё же сообразили опустить все ставни да задвинуть второй засов. Обычно они спали в одной комнате. Когда часы пробили двенадцать, братьев разбудил страшный грохот. Дверь распахнулась с такой силой, что весь дом заходил ходуном.

— Что это? — вскричал Шварц, вскакивая с постели.

— Всего лишь я, — ответил их недавний гость.

Братья сели на спинку кровати и уставились в темноту. Комната была вся залита водой, и в свете тусклого луча, пробившегося сквозь щель в ставне, Шварц и Ганс увидели огромный пенный шар, который вращался и прыгал вверх и вниз, как пробка, и на этом шаре, словно на удобной подушке, полулежал знакомый старик в шляпе и плаще. Только шляпа теперь сидела прямо, потому что крыша дома была снесена и ей ничто не мешало.

— Простите за беспокойство, — насмешливо сказал посетитель. — Боюсь, что ваши постели намокли. Возможно, вам было бы лучше перейти в комнату вашего брата, — в ней я оставил потолок.

Ему не пришлось повторять совет дважды, потому что, насквозь мокрые, братья в великом страхе бросились в комнату Глюка.

— Мою визитную карточку вы найдете на столе! — крикнул им вслед старичок. — И помните — это мой последний визит.

— Дай-то бог, — пролепетал Шварц, чувствуя мурашки по всему телу. Пенный шар исчез.

Наконец настал рассвет, и двое братьев, выглянув из окошка крошечной комнатки Глюка, окинули глазом долину. Их взору предстала картина полного разорения и опустошения. Наводнение смыло все деревья, посевы, скот и вместо них нанесло кучи красного песку и серой глины. Пораженные ужасом, братья медленно перешли в кухню. Вода опустошила весь первый этаж, унесла зерно, деньги, все, что только могла, и лишь на столе виднелась маленькая белая карточка. На ней большими, удлиненными буквами было написано:

ЮГО-ЗАПАДНЫЙ ВЕТЕР, ЭСКВАЙР

ГЛАВА 2, повествующая о том, что делали три брата после визита Юго-Западного Ветра, эсквайра, и о том, как маленький Глюк поговорил с Королем Золотой Реки

Юго-Западный Ветер, эсквайр, своё слово сдержал. После непродолжительного визита, о котором было рассказано выше, он навсегда покинул Долину Богатств и, что намного хуже, убедил сделать то же самое своих родственников, Дождевые Ветры, среди которых он пользовался большим авторитетом. Поэтому за весь следующий год в долине не выпало ни одной капли дождя. Внизу, на равнине, зеленели поля и цвели сады, а наследственные владения Трех Братьев стали похожи на пустыню. Та самая почва, которая раньше была самой плодородной во всем королевстве, теперь превратилась в горы красного песка, и братья, будучи более не в состоянии спорить с враждебными небесами, в отчаянии бросили землю своих отцов и отправились искать средства к существованию в большие города на равнине. Все их имущество погибло, осталось лишь несколько причудливых предметов из старинного золотого сервиза — все, что сохранилось от их неправедно нажитого богатства.

— Не сделаться ли нам ювелирами? — предложил Шварц Гансу, когда они входили в большой город. — У ювелира много возможностей мошенничать: мы сможем добавлять изрядное количество меди в наше золото, да так, что никто и не заметит.

Мысль эта обоим понравилась. Братья одолжили на время плавильную печь и сделались ювелирами. Однако два небольших обстоятельства мешали успеху их предприятия. Во-первых, покупателям не очень-то нравилось золото с медным отливом, а во-вторых, старшие братья, как только им удавалось что-то продать, оставляли маленького Глюка следить за печью, а сами «шли пропивать вырученные деньги в ближайшую пивную. Так они переплавили все имевшееся у них золото, не скопив денег на покупку нового, и в конце концов у них осталась только одна кружка, которая когда-то была подарена маленькому Глюку его дядей и которую мальчик очень любил. Он не расстался бы с ней ни за что на свете, хотя пил из нее только молоко и воду. Кружка эта была не совсем обычная. Её ручку образовывали две пряди струящихся золотых волос, так тонко сработанных, что казалось — это совсем не металл, а шелк. Внизу пряди переходили в бороду и бакенбарды столь же тонкой работы, которые обрамляли свирепое крошечное лицо из чистейшего золота, расположенное прямо перед самой кружкой. Особенно выделялись глаза, которые возвышались над ободком кружки. Когда кто-нибудь пил из нее, то не мог избежать пристального взгляда этих глаз, а Шварц даже клятвенно утверждал, что однажды, в семнадцатый раз опорожняя кружку с рейнским вином, он заметил, как один глаз ему подмигнул! Поэтому, когда кружке подошел черед идти на переплавку, у бедного маленького Глюка чуть не разорвалось сердце: братья же лишь посмеялись над ним, бросили кружку в плавильный тигель и, покачиваясь, побрели в пивную, как всегда поручив Глюку разлить золото в формы, когда оно расплавится.

Проводив братьев, Глюк бросил прощальный взгляд на тигель, где плавился его друг. Струящиеся волосы уже исчезли, и оставался только красный нос да блестящие глаза, глядевшие еще более злобно, чем обычно. «Ничего удивительного, — подумал Глюк, — когда с тобой так обращаются».

Опечаленный Глюк медленно побрёл к окну и сел подышать свежим вечерним воздухом, подальше от горячего дыхания печи. Из этого окна открывался вид на цепи гор, которые окружали Долину Богатств, и особенно хорошо была видна скала, с которой низвергалась Золотая Река.

День как раз клонился к закату, и, сидя у окна, Глюк видел, как вершины гор окрасились в багровые и малиновые тона, как среди этих вершин горели и подрагивали яркие языки огненных облаков, как река, все затмевая своим сиянием, трепещущим золотым столбом низвергалась с уступа на уступ и багряная радуга, раскинувшая над ней свою широкую арку, то вспыхивала, то угасала в гирляндах водяных брызг.

— Ах! — громко вздохнул Глюк, не отрывая взгляда от реки. — Как было бы хорошо, если бы река и вправду была из золота.

— Вовсе нет, Глюк, — сказал звонкий металлический голос где-то рядом.

— О боже! Что это? — воскликнул Глюк, вскакивая. Нигде никого не было. Он осмотрел всю комнату, заглянул под стол, много раз оборачивался и смотрел у себя за спиной, но нет, конечно же, никого нигде не было, и он снова сел к окну. Теперь он молчал, но продолжал думать о том же: как было бы удобно, если бы река и вправду была из золота.

— Вовсе нет, малыш, — раздался тот же голос. На этот раз он звучал громче.

— Боже! Что же это? — снова воскликнул Глюк. — Он оглядел все углы, обшарил буфет, затем встал посреди комнаты и завертелся волчком со всей скоростью, на какую был способен, — полагая, что, может, кто-то прячется у него за спиной, когда тот же голос в третий раз донесся до его слуха. На этот раз голос весело напевал «Лала-лира-ла»- мелодию без слов, плавную, но бурную, немного похожую на ту, что исполняет закипающий чайник. Глюк выглянул в окно. Нет, голос раздавался откуда-то из дома. Может быть, с чердака или из подвала? Нет, источник звука несомненно находился в этой самой комнате, причем звук становился все громче, все отчетливей: «Лала-лира-ла». Вдруг Глюк понял, что около печи звук громче. Он подбежал к ней и, заглянув внутрь, понял, что звук исходит не просто из печи, а из тигля. Он откинул крышку и в ужасе отскочил, потому что тигель действительно пел! Минуту-другую Глюк стоял в самом дальнем углу комнаты, открыв рот и подняв руки к лицу, затем пение резко оборвалось и он услышал отчетливо произнесенные слова.

— Эгей! — позвал голос,

Глюк молчал.

— Эгей, Глюк, малыш, — снова позвал тигель.

Глюк собрал всю свою волю, подошел прямо к тиглю, достал его из печи и заглянул внутрь. Золото все расплавилось, его поверхность была гладкой и отполированной, как поверхность реки, но в ней не отражалась склоненная головка маленького Глюка, а откуда-то из глубины выглядывали колючие глаза и красный нос его старого приятеля с кружки, только в тысячу раз более колючие и красные, чем когда либо прежде.

— Подойди сюда, Глюк, малыш, — еще раз позвал голос из тигля. — Я в полном порядке, вылей же меня отсюда!

Но Глюк был настолько поражен, что не мог двинуться с места.

— Выливай же меня, выливай! — повторил голос довольно грубо.

Глюк все не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

— Да выльешь ты меня в конце концов или нет? — вспылил голос. — Мне здесь жарко.

Огромным усилием воли обретя способность двигаться, Глюк взял тигель и наклонил его, чтобы вылить золото. Но вместо потока расплавленного металла оттуда сначала свесилась пара изящных, маленьких желтых ножек, затем появились полы камзола, согнутые в локтях руки и наконец — хорошо знакомая голова его друга с кружки. По мере появления все части тела приставали одна к другой, и вот на полу уже стояла решительная фигурка золотого карлика, ростом не более полутора футов.

— Все в порядке, — сказал карлик, сгибая и разгибая сначала ноги, потом руки, потом качая головой вверх, вниз и вбок, насколько позволяла шея, и так пять минут подряд не останавливаясь, очевидно желая удостовериться, что его сложили как надо, а Глюк все это время разглядывал его в немом изумлении. Карлик был одет в золотой с разрезами камзол столь тонкой выделки, что он переливался всеми цветами радуги, словно перламутр. Его волосы и борода волнами ниспадали до пояса. Они были такими мягкими и нежными, что Глюк никак не мог определить, где они кончались: казалось, будто они тают в воздухе. Зато лицо карлика мягкостью совсем не отличалось, его цвет немного приближался к цвету меди, а черты были весьма грубыми и явно указывали на очень упрямый и несговорчивый нрав их крохотного владельца.

Осмотрев себя, карлик обратил взгляд маленьких колючих глаз на Глюка и минуту-другую пристально, в упор разглядывал его.

— Нет, вовсе нет, Глюк, малыш, — произнес маленький человечек.

Спору нет, разговор, поддерживаемый таким способом, был слишком уж отрывочным и бессвязным. Вполне возможно, что эти слова были произнесены в ответ на невысказанные мысли Глюка, которые и вызвали первые реплики карлика из тигля. Как бы то ни было, Глюк не имел ни малейшего желания возражать ему.

— Вовсе нет, сэр? — мягко и смиренно переспросил мальчик.

— Нет, — повторил карлик, ставя последнюю точку. — Вовсе нет.

С этими словами карлик покрепче натянул на голову шляпу и три раза прошелся взад и вперед по комнате, три фута туда и три фута обратно, высоко поднимая ноги и с силой опуская их на пол. За это время Глюк успел немного собраться с мыслями, так что, не видя особой причины бояться этого крохотного существа и чувствуя, что любопытство побеждает изумление, отважился задать чрезвычайно щекотливый вопрос.

— Простите, сэр, — сказал Глюк в сильном замешательстве, — вы были моей кружкой?

Услышав это, человечек резко обернулся, подошел вплотную к мальчику и вытянулся в полный рост.

— Я — Король Золотой Реки, — сказал он. Потом он повернулся и вновь принялся шагать по комнате — шесть футов туда, шесть футов обратно, шесть туда, шесть обратно, — чтобы дать своему собеседнику время избавиться от ужаса, который должно было вызвать подобное заявление. Потом он опять подошел к Глюку и остановился, словно ожидая, что тот скажет.

Глюк понял, что молчать неучтиво.

— Надеюсь, Ваше Величество чувствует себя хорошо? — произнес он.

— Слушай! — воскликнул карлик, не удостоив ответом вежливый вопрос мальчика. — Я — Король Реки, которую вы, смертные, называете Золотой. Злой и могущественный волшебник заколдовал меня и превратил в кружку, и от этих чар ты только что освободил меня. Я успел хорошо узнать тебя и твоих жестоких старших братьев, и мне хочется отплатить тебе добром.

Внимай же моим словам! Если кто-то взойдет на вершину горы, откуда берет начало Золотая Река, и выльет в её поток три капли из родника с живой водой, то для него, и только для него, река станет Золотой. Но помни: тот, кто отступил в первый раз, повторить попытку больше не сможет, тот же, кто выльет в реку нечестивую воду, будет поглощен ею и превратится в черный камень.

С этими словами Король Золотой Реки повернулся и шагнул прямо в печь, туда, где пламя бушевало сильнее всего. Его маленькая фигурка накалилась, потом побелела, стала прозрачной, светящейся и, превратившись в сплошной поток огненного света, поднялась, задрожала и исчезла. Король Золотой Реки пропал.

— Ой! — закричал бедняга Глюк, заглянув в дымоход. — О, боже мой, боже мой! Кружка! Моя кружка!

ГЛАВА 3, рассказывающая о том, как мистер Ганс отправился в экспедицию к Золотой Реке и как он был вознагражден

Не успел Король Золотой Реки удалиться тем необычным способом, о котором было рассказано в предыдущей главе, как в дом шумно ввалились Ганс и Шварц, смертельно пьяные. Обнаружив пропажу золотой кружки, они несколько протрезвели и стали нещадно избивать Глюка. Проведя за этим занятием минут пятнадцать, братья, обессилев, повалились на стулья и стали допытываться у него, что он может сказать в свое оправдание. Глюк рассказал им все как было, но они, естественно, не поверили ни одному его слову и снова принялись избивать его, пока силы окончательно не покинули их: тогда они поплелись спать. Однако упорство, с каким Глюк и утром повторял свой рассказ, заставило их отнестись к его словам с большим доверием, и в результате между братьями разгорелся долгий спор относительно того, кому же из них первому следует испытать свое счастье. Не найдя ответа на столь трудный вопрос, они схватились за мечи и стали драться. На шум сбежались соседи, которые, поняв, что своими силами им дерущихся не разнять, послали за констеблем. Ганс, услышав об этом, ухитрился сбежать и спрятаться, Шварца же отвели к мировому судье и оштрафовали за нарушение спокойствия, а поскольку последние деньги он пропил накануне, его посадили в тюрьму, пока он не расплатится.

Узнав об этом, Ганс чрезвычайно обрадовался и решил отправиться к Золотой Реке немедленно. Трудность состояла в том, как достать воду. Он обратился к служителю, который следил за родником, но тот наотрез отказался дать воду столь отъявленному негодяю. Тогда Ганс изловчился и украл полный сосуд воды, после чего торжествующе вернулся домой.

На следующее утро он встал чуть свет, перелил воду в надежную флягу, положил в мешок две бутылки вина и немного мяса, перебросил его через плечо, взял горный посох и отправился в горы.

По пути из города Гансу пришлось идти мимо тюрьмы, и, скользя взглядом по её окнам, он увидел, как сквозь решетки одного из них с безутешным видом смотрит не кто иной, как Шварц.

— Доброе утро, братец! — крикнул ему Ганс. — Не хочешь ли чего передать Королю Золотой Реки?

Шварц от ярости заскрежетал зубами и стал что было силы трясти оконную решетку, а Ганс лишь рассмеялся в ответ, посоветовав брату устроиться поудобней, ожидая его возвращения, взвалил на плечи мешок, потряс у Шварца перед носом флягой, пока вода в ней не вспенилась, и поспешил дальше в наилучшем расположении духа.

В такое утро любой человек почувствовал бы себя счастливым, даже если бы его и не ожидала впереди Золотая Река. В долине лежал слоистый, влажный туман, над ней возвышались громады гор. Их ближние отроги неясными тенями едва различались в поднимающихся испарениях, но чем выше были горы, тем больше они притягивали света, и вот среди хаоса скал появились яркие красноватые пятна солнца, которое длинными, почти горизонтальными лучами пронизывало частокол сосен. Еще выше громоздились разрозненные массивы зубчатых скал, искромсанных и раздробленных, которые образовывали причудливые фигуры; то тут, то там белела полоска освещенного солнцем снега, зигзагообразной молнией сбегающая вниз по дну ущелья, — а намного дальше и намного выше всего этого, среди синего неба, спали высочайшие пики вечного снега, столь же расплывчатые, как утренняя дымка, но более чистые и неизменные.

Золотая Река, берущая начало в невысоких, свободных от снега скалах, сейчас почти вся лежала в тени. До солнца доставали лишь высоко взлетавшие россыпи водяной пыли, которая неторопливым дымком поднималась над волнующимся потоком и легким облачком уносилась утренним ветром.

К ней, и только к ней, были прикованы взгляд и мысли Ганса; забыв о расстоянии, которое ему предстояло преодолеть, он пустился безрассудно скорым шагом и успел сильно устать, не поднявшись даже на первую гряду низких, покрытых зеленью скал. Одолев эту гряду, он увидел, что между ним и истоком Золотой Реки лежит широкий ледник, о существовании которого он и не подозревал. Это его удивило, поскольку он хорошо знал эти горы. Ганс ступил на ледник с уверенностью бывалого альпиниста, но всё же подумал, что никогда в жизни он еще не ходил по столь необычному и опасному льду. Он был чрезвычайно скользким, и из расселин доносились звуки несущейся воды — не низкие и монотонные, а громкие и все время меняющиеся: то поднимающиеся до нестройных пассажей бурной музыки, то распадающиеся на короткие грустные ноты, похожие на внезапные вскрики человека — крики боли и отчаяния. Лед крошился на тысячи кусочков, которые принимали самые причудливые формы, но Ганс заметил, что ни один из них не похож на обычный осколок льда. Их очертания напоминали искаженные презрением человеческие лица. Мириады предательских теней и мертвенно-бледных огней струились и вились вокруг голубоватых вершин, слепя глаза и мешая идущему, а от плеска и гула невидимых вод притуплялся слух и кружилась голова. С каждым новым шагом эти кошмары только усиливались. Лед крошился, новые пропасти разверзались под ногами, горные пики, казалось, утратили устойчивость, они со всех сторон раскачивались над головой взад-вперед и с грохотом падали посреди тропы. Хотя Ганс уже сталкивался с подобными опасностями в горах, причем погода была много хуже теперешней, гнетущее чувство панического страха он впервые ощутил именно теперь, когда прыгал через последнюю расселину и потом в полном изнеможении лежал на скале.

Гансу пришлось еще на леднике выбросить мешок с едой, который грозил ему опасностью, и теперь, чтобы освежиться, он был вынужден откалывать и сосать кусочки льда. Это утолило жажду, и, когда после часового отдыха его тело вновь обрело силы, Ганс, подгоняемый неистребимой алчностью, продолжил нелегкий путь.

Теперь он шел по самому краю обнаженных красных скал. Вокруг не было ни травинки, чтобы облегчить его шаг, ни какой-нибудь высокой скалы, чтобы в её тени спрятаться от южного солнца. Время перевалило за полдень, прямые лучи солнца били по крутому склону, воздух накалился и оставался недвижим. К усталости, которая снова мучила Ганса, добавилась сильная жажда. Он вновь и вновь смотрел на фляжку с водой, висевшую на поясе. «Ведь надо всего лишь три капли, — подумал он наконец. — По крайней мере, я могу смочить себе губы».

Он открыл фляжку и уже поднес её к губам, когда случайно увидел, что рядом на скале что-то лежит. Гансу даже показалось, что этот предмет шевельнулся. Это была маленькая собака. Выло видно, что она умирает от жажды. Она безжизненно распласталась, вытянув лапы, открыв пасть, высунув сухой язык. Множество муравьев ползало по её морде и шее. Собака не сводила глаз с фляжки в руке Ганса, но он поднес её ко рту, отпил, пнул собаку ногой и пошел дальше. II вдруг ему показалось, хотя он не мог бы объяснить почему, будто какая-то странная тень пронеслась по ясному небу.

Дорога с каждым шагом становилась все более крутой и изрезанной, а высокогорный воздух, вместо того чтобы освежать, бросал в жар, отчего казалось, будто кровь в жилах закипала. Шум горных потоков звучал в ушах как насмешка: вода была далеко, а жажда росла с каждой секундой. Прошел еще час, и Ганс снова посмотрел на флягу у пояса. Она была уже наполовину пуста, но всё же в ней оставалось еще много больше необходимых трех капель. Ганс остановился попить, и снова, едва собравшись сделать глоток, почувствовал, как рядом на скале кто-то шевельнулся. На камнях, безжизненно вытянувшись, лежал белокурый малыш, грудь его вздымалась и опускалась от жажды, губы запеклись и были сухие, глаза закрыты. Ганс неторопливо оглядел ребенка, отпил из фляги и пошел вперед. Темно-серое облако заслонило солнце, а по склонам гор змеями поползли длинные тени. Ганс, напрягая последние силы, шел вперед. Солнце садилось, но его заход не нес с собой прохлады. Горячий воздух свинцовой тяжестью давил на лоб и грудь, но цель была близка.

Ганс видел, как Золотая Река низвергалась со склона горы примерно в пятистах футах от него. Он на мгновение остановился перевести дыхание и бросился к заветной цели.

В эту секунду до его слуха донесся слабый вскрик. Он обернулся и увидел седого старика, распростертого на скале. Глаза его ввалились, лицо было мертвенно-бледным, и на нем застыло выражение отчаяния.

— Пить! — еле слышно прошептал он. — Пить! Я умираю.

— Нет у меня воды, — ответил Ганс. — Ты свое уже пожил.

Он прошел мимо лежащего тела и ринулся вперед. Вспышка голубой молнии, по своим очертаниям напоминающей меч, блеснула на востоке, три удара грома сотрясли небо, и на землю опустилась тяжелая, непроницаемая мгла. Солнце садилось, подобно раскаленному шару скрываясь за горизонтом.

Рев Золотой Реки заглушал все звуки. Ганс стоял у края ущелья, по которому текла Золотая Река. Её волны отражали алое великолепие заката, их гребни вздымались подобно языкам пламени, и в белой пене мерцали вспышки кроваво-красного света. Гансу казалось, что рев реки становится все сильнее и сильнее, от этого непрерывного грохота закружилась голова. Содрогаясь, он вытащил фляжку и бросил её на середину реки; но как только она коснулась воды, ледяной холод сковал все тело Ганса. Он пошатнулся, вскрикнул и упал. Вода заглушила его крик, и к небу взлетели лишь её жалобные причитания, когда она перекатилась через ЧЕРНЫЙ КАМЕНЬ.

ГЛАВА 4, повествующая о том, как мистер Шварц отправился в экспедицию к Золотой Реке и что он за это получил

Сидя дома один, бедный Глюк с волнением ожидал возвращения Ганса. Увидев, что того все нет, он ужасно испугался и отправился в тюрьму к Шварцу. Узнав, что Ганс не вернулся, Шварц очень обрадовался и сказал, что тот наверняка был превращен в черный камень, и что именно он, Шварц, заберет все золото себе. Глюк же сильно горевал и проплакал всю ночь. Встав поутру, он обнаружил, что в доме нет ни хлеба, ни денег, поэтому он пошел и нанялся на работу к ювелиру.

Глюк работал так старательно, ловко и подолгу каждый день, что вскоре скопил деньги, необходимые, чтобы заплатить штраф за брата, и отнес их в тюрьму, так что Шварц смог выйти на свободу. Шварц остался очень доволен и пообещал дать Глюку часть золота, которое он добудет у Золотой Реки. Глюк же хотел только одного: узнать, что случилось с Гансом.

Когда Шварц узнал, что воду Ганс выкрал, он подумал, что Королю Золотой Реки это едва ли могло показаться достойным, и решил действовать более хитро. Он взял еще немного денег у Глюка, нашел нечестного служителя родника и купил у него полный сосуд живой воды. Теперь-то, думал Шварц, все в полном порядке. На следующее утро он встал до восхода солнца, бросил в мешок краюху хлеба и бутылку вина, перелил воду во флягу и отправился в горы. Как и его брат, он был немало удивлен, увидев на пути ледник, и лишь с огромным трудом смог его преодолеть, хотя и сбросил мешок в самом начале пути. День был безоблачный, но не очень светлый: на небе висела какая-то багряная мгла, и горы выглядели хмурыми и потемневшими. Когда Шварц карабкался по крутой горной тропе, он, как раньше его брат, почувствовал сильную жажду и решил испить немного из фляги. В это мгновение он увидел, что рядом на камнях лежит белокурый малыш, который плачет и просит пить.

— Как бы не так. Мне и самому-то мало, — ответил Шварц и пошагал дальше. Но при этом ему показалось, будто лучи солнца потускнели, а на западе он увидел низкие черные тучи, выплывавшие из-за горизонта. Шварц еще час карабкался по скалам, когда жажда снова овладела им, и он решил отпить еще немного. Но в этот момент он заметил старика, лежащего прямо на тропе, и услышал, как тот просит воды.

— Как бы не так, — буркнул Шварц. — Мне и самому мало.

С этими словами он пошел дальше. И снова ему показалось, будто перед глазами померк свет, и посмотрев на небо, он увидел, как солнце заволокла кровавая дымка, как черные тучи захватили полнеба, как их края сердито вздымались и опускались, подобно грозным морским валам, отбрасывая длинные тени на тропу, по которой шел Шварц.

Он взбирался по скалам еще час, и снова в нем проснулась жажда; и в тот момент, как он поднял флягу к губам, ему почудилось, что на тропе он видит своего брата Ганса, в изнеможении лежащего перед ним.

Пока он его разглядывал, тот простер к нему руки и попросил воды.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся в ответ Шварц, — так вот ты где! Вспомни-ка тюремное окно, братец. Воды ему! По-твоему, я только для тебя и нес её сюда?

Он перешагнул через лежащее тело, но при этом ему показалось, что на губах Ганса появилась какая-то странная насмешливая улыбка. Пройдя несколько ярдов, Шварц оглянулся, но на тропе уже никого не было*

Внезапно Шварцем овладел какой-то бессознательный ужас, но жажда золота возобладала над ним, и Шварц ринулся вперед. Черные тучи стояли уже над головой, из них били косые молнии, а в промежутках между вспышками снова и снова накатывали волны темноты, закрывая все вокруг. Само небо в лучах заходящего солнца окрасилось красным и стало похоже на кровавое озеро, и с него налетал ветер, разрывая багряные облака на части и забрасывая их в самую гущу тьмы. Когда Шварц стоял у обрыва Золотой Реки, её волны были черны, как грозовые облака, а пена словно горела огнем; и когда он швырнул в волны флягу, рев бурлящей реки слился с раскатами грома над головой, молния ослепила ему глаза, земля провалилась под ногами и воды заглушили последний крик. К небу взлетали лишь жалобные причитания реки, когда она перекатывалась через ДВА ЧЕРНЫХ КАМНЯ.

Глава 5, рассказывающая о том, как Глюк отправился в экспедицию, о том, что он за это получил, а также о ряде других любопытных вещей

Видя, что Шварц не вернулся, Глюк сильно опечалился и не знал, что же ему делать. Денег у него совсем не осталось, и ему пришлось снова идти наниматься к ювелиру, который заставлял его работать очень много, а платил очень мало. Так что спустя месяц-другой Глюк выбился из последних сил и решил пойти попытать счастья к Золотой Реке. «Этот король-крошка выглядел очень добрым, — думал он. — Вряд ли он станет превращать меня в черный камень». Итак, он отправился к роднику, и там ему охотно дали сосуд воды. Глюк положил в мешок хлеба, бутылку воды и на рассвете отправился в горы.

Если ледник порядком измотал и Ганса, и Шварца, которые были и сильнее Глюка, и более опытны в хождении по горам, то маленький Глюк на леднике устал в двадцать раз больше братьев. Несколько раз он падал, потерял мешок с едой. Его сильно пугал странный шум подо льдом. Преодолев ледник, он долго отдыхал, лежа ничком на траве, и начал подниматься на последнюю гору в самое жаркое время дня. Через час он почувствовал нестерпимую жажду и собрался, подобно своим братьям, испить из фляги, когда увидел старика, который, опираясь на посох, еле плелся по тропе ему навстречу. Выглядел он очень слабым.

— Сынок, — позвал он. — Я теряю сознание от жажды. Дай мне попить из твоей фляги.

Глюк посмотрел на него, и увидев, какой тот бледный и изможденный, протянул ему воду.

— Только, пожалуйста, не выпейте её всю, — попросил он.

Старик пил долго и вернул флягу на две трети пустой. Затем он пожелал мальчику скорейшего завершения его дела, и Глюк весело зашагал вперед. Идти ему стало легче, на тропе появились отдельные травинки, кругом стали стрекотать кузнечики, и Глюк подумал, что никогда еще он не слышал такой чудесной музыки.

Маленький Глюк шел еще один час, и жажда настолько измучила его, что он понял: ему не удержаться, сейчас он достанет фляжку и попьет. Но, уже поднеся её к губам, он заметил малыша, который лежал у тропы, тяжело дыша, и жалобно просил пить. Глюк переборол собственную жажду и набрался решимости потерпеть еще немного. Он поднес флягу к губам ребенка, и тот выпил воду почти до дна, оставив лишь несколько капель. Затем ребенок улыбнулся Глюку, поднялся и побежал с горы вниз, а Глюк все смотрел ему вслед, пока тот не превратился в маленькую точку, размером со звездочку на небе, а затем повернулся и снова полез вверх. И скалы зазеленели молодым мхом, распустились всевозможными нежными цветами: среди них были и бледно-розовые маргаритки и мягкие горечавки, более голубые, чем само голубое небо, и совершенно белые, словно прозрачные, лилии. Там и тут порхали лиловые и малиновые бабочки, а с неба струился такой чистый свет, что Глюка охватил прилив счастья, какого он не испытывал ни разу в жизни.

Однако через час Глюку снова мучительно захотелось пить, но, заглянув во флягу, он увидел, что там осталось всего лишь пять-шесть капель, и не решился поднести её к губам. И когда он уже вешал флягу обратно на пояс, он заметил, что на камнях, тяжело дыша, лежит собака — та же, которую видел Ганс на своем пути к реке. Глюк остановился и посмотрел сначала на нее, потом на Золотую Реку, бегущую в пятистах ярдах от него. Он вспомнил слова карлика, что «никто не сможет повторить попытку дважды», и уже собирался пройти мимо собаки, когда она заскулила, да так жалобно, что Глюк снова остановился. «Бедное животное, — подумал он. — Если я не помогу ей сейчас — она умрет. Ей не дожить, пока я схожу к реке и вернусь». Глюк все пристальней и пристальней вглядывался в собачьи глаза, и они смотрели на него так скорбно, что мальчик не мог вынести этого взгляда.

— Будь проклят этот Король Золотой Реки со всем своим золотом! — воскликнул он, открыл фляжку и вылил остатки воды в рот собаки.

Собака вскочила и встала на задние лапы. Её хвост исчез, уши выросли, стали блестящими, потом золотыми, нос тоже стал красно-золотым, а глаза засверкали, и через несколько секунд собака исчезла, а на её месте стоял старый знакомый Глюка, Король Золотой Реки собственной персоной.

— Спасибо, — поблагодарил он Глюка и тут же добавил: — Не бойся, я не сержусь, — потому что мальчика при появлении короля охватил ужас. Затем, карлик продолжил: — Что ж ты раньше не пришел ко мне сам вместо того, чтобы присылать своих негодяев-братьев? Мне еще пришлось тратить на них время, превращая их в черные камни. И уж камни получились тверже твердого, скажу я тебе.

— О, боже мой! — воскликнул Глюк. — Неужели вы и вправду так жестоко с ними поступили?

— Жестоко! — воскликнул карлик. — Они вылили в мою реку нечестивую воду, и уж не думаешь ли ты, что я буду такое терпеть?

— Почему нечестивую? — удивился мальчик. — Могу поручиться, сэр, — я хочу сказать, ваше величество, — они взяли воду из чудесного источника, как вы и говорили.

— Очень может быть, — ответил карлик. — Но, — при этих словах его лицо приняло суровое выражение, — вода, которую не дали слабому и умирающему, — это нечестивая вода, будь она даже из чистейшего источника, а вода, отданная из сострадания, чиста, будь она даже осквернена трупами.

С этими словами карлик нагнулся и сорвал цветок, который рос у его ног. На белых лепестках блестели три капельки прозрачной росы. Глюк протянул флягу, и карлик стряхнул капельки в нее.

— Брось это в реку, — сказал он, — и спускайся с другой стороны гор в Долину Богатств. Да поспеши.

Пока карлик говорил, фигура его становилась все менее и менее отчетливой. Переливающиеся цвета его платья постепенно превращались в прозрачный столб ослепительного света, и несколько мгновений фигура Короля Золотой Реки оставалась словно занавешенной широкой лентой радуги. Но цвета поблекли, воздух наполнился легкой дымкой, и король исчез.

Глюк подошел к обрыву Золотой Реки. Ему открылась вода, прозрачная, как хрусталь, и сверкающая, как солнце. И когда он бросил в поток флягу с каплями росы, то тут же в месте её падения образовался небольшой водоворот, в котором вода исчезала с мелодичным журчанием.

Некоторое время Глюк стоял, разглядывая реку с явным разочарованием, потому что она не только не, превратилась в золото, но как-то сразу сильно обмелела. Всё же он послушался совета своего друга карлика и стал спускаться с гор с другой их стороны, обращенной к Долине Богатств, и пока он шел, ему казалось, будто внизу он слышит шум воды, пробивающей себе подземный ход. Когда же наконец перед его взором открылась долина, он увидел, что река, похожая на Золотую, низвергается в долину с какого-то нового уступа скал и бесчисленными ручейками бежит меж потрескавшихся куч красного песка.

И Глюк увидел, как там, где пробежали ручейки, встает молодая зеленая трава, как вьющиеся растения тянутся и поднимаются над орошенной землей. По берегам реки неожиданно распустились бутоны цветов, словно звезды высыпали на быстро темнеющий небосвод, а густые кусты мирта и вьющиеся побеги виноградной лозы на глазах вырастали и отбрасывали все более и более длинные тени. Так Долина Богатств вновь стала цветущим садом, и наследство, утраченное из-за жестокости, было вновь обретено силой любви.

И Глюк стал жить в этой долине. В его доме бедные люди всегда могли рассчитывать на помощь, так как его амбары были полны зерном, а дом — богатством.

Так для него слова карлика стали явью, а река — Золотой.

И поныне жители долины показывают то место, где три капли росы упали в воды реки, и прослеживают подземный путь Золотой Реки до её появления в Долине Богатств. А у самого истока Золотой Реки до сих пор лежат ДВА ЧЕРНЫХ КАМНЯ, вокруг которых день за днем жалобно журчит вода, и эти камни жители долины до сих пор называют

ЧЕРНЫЕ БРАТЬЯ.

У.ТЕККЕРЕЙ

Кольцо и роза, или История принца Обалду и принца Перекориля

Домашний спектакль, разыгранный М. А, Титмаршем[1]

ПРОЛОГ

Случилось так, что автор провел прошлое рождество за границей, в чужом городе, где собралось много английских детей.

В этом городе не достать было даже волшебного фонаря, чтобы устроить детям праздник, и, уж конечно, негде было купить смешных бумажных кукол, которыми у нас дети так любят играть на рождество, — короля, королеву, даму с кавалером, щеголя, воина и других героев карнавала.

Моя приятельница, мисс Банч, гувернантка в большой семье, жившей в бельэтаже того же дома, что и я с моими питомцами (это был дворец Понятовского в Риме, в нижнем этаже которого помещалась лавка господ Спиллмен — лучших в мире кондитеров), так вот, мисс Банч попросила меня нарисовать эти фигурки, чтобы порадовать нашу детвору.

Мисс Банч всегда умеет выдумать что-нибудь смешное, и мы с ней сочинили по моим рисункам целую историю и вечерами читали её в лицах детям, так что для них это был настоящий спектакль.

Наших маленьких друзей очень потешали приключения Перекориля, Обалду, Розальбы и Анжелики. Не стану скрывать, что появление живого привратника вызвало бурю восторга, а бессильная ярость графини Спускунет была встречена общим ликованием. И тогда я подумал: если эта история так понравилась одним детям, почему бы ей не порадовать и других? Через несколько дней школьники вернутся в колледжи, где займутся делом и под надзором своих заботливых наставников будут обучаться всякой премудрости. Но пока что у нас каникулы — так давайте же посмеемся, повеселимся вволю. А вам, старшие, тоже не грех немножко пошутить, поплясать, подурачиться. Засим автор желает вам счастливых праздников и приглашает на представление.

M. А. Титмарш

Декабрь 1854 года

ГЛАВА I, в которой королевская семья усаживается завтракать

Завтрак царственных господ,

Всех злодеев кара ждет!

Вот перед вами повелитель Пафлагонии [2] Храбус XXIV; он сидит со своей супругой и единственным своим чадом за королевским завтраком и читает только что полученное письмо, а в письме говорится о скором приезде принца Обалду, сына и наследника короля Заграбастала, ныне правящего Понтией. Посмотрите, каким удовольствием светится монаршее лицо! Он так увлечен письмом понтийского владыки, что не дотронулся до августейших булочек, а поданные ему на завтрак яйца успели уже совсем остыть.

— Что я слышу?! Тот самый Обалду, несравненный повеса и смельчак?! — вскричала принцесса Анжелика. — Он так хорош собой, учен и остроумен! Он побил сто тысяч великанов и победил в сражении при Тирим-бумбуме!

— А кто тебе о нем рассказал, душечка? — осведомился король.

— Птичка начирикала [3], - ответила Анжелика.

— Бедный Перекориль! — вздохнула её маменька и палила себе чаю.

— Да ну его! — воскликнула Анжелика и встряхнула головкой, зашуршав при этом целой тучей папильоток.

— Лучше б ему… — заворчал король.

— А ему и впрямь лучше, мой друг, — заметила королева. — Так мне сообщила служанка Анжелики Бетсинда, когда утром подавала мне чай.

— Все чаи распиваете, — мрачно промолвил монарх.

— Уж лучше пить чай, чем портвейн или бренди, — возразила королева.

— Я ведь только хотел сказать, что вы большая чаевница, душечка, — сказал повелитель Пафлагонии, силясь побороть раздражение. — Надеюсь, Анжелика, у тебя нет нужды в новых нарядах? Счета твоих портных весьма внушительны. А вам, дражайшая королева, надо позаботиться о предстоящих торжествах. Я бы предпочел обеды, но вы, конечно, потребуете, чтобы мы давали балы. Я уже видеть не могу это ваше голубое бархатное платье — сносу ему нету! А еще, душа моя, мне бы хотелось, чтобы на вас было какое-нибудь новое ожерелье. Закажите себе! Только не дороже ста, ну ста пятидесяти тысяч фунтов.

— А как же Перекориль, мой друг? — спросила королева.

— Пусть он идет…

— Это о родном-то племяннике, сэр! Единственном сыне покойного монарха?!

— Пусть он идет к портному и заказывает что нужно, а счета отдаст Разворолю — тот их оплатит. Чтоб ему ни дна ни покрышки, то бишь всех благ! Он не должен ни в чем знать нужды. Выдайте ему две гинеи на карманные расходы, душечка, а себе заодно с ожерельем закажите еще и браслеты.

Ее величество, или сударыня королева, как шутливо величал свою супругу монарх (ведь короли тоже не прочь пошутить с близкими, а эта семья жила в большой дружбе), обняла мужа и, обвив рукой стан дочери, вышла вместе с нею из столовой, чтобы все приготовить для приема высокого гостя.

Едва они удалились, как улыбка, сиявшая на лице отца и повелителя, исчезла, а с ней вместе и вся его королевская важность, и остался лишь человек наедине с самим собою. Обладай я даром Д.-П.-Р. Джеймса[4], я бы в красках описал душевные терзания Храбуса, его сверкающий взор и раздутые ноздри, а также его халат, носовой платок и туфли. Но поскольку я не обладаю таким талантом, скажу лишь, что Храбус остался наедине с собою. Он схватил одну из многочисленных яичных рюмочек, украшавших королевский стол, кинулся к буфету, вытащил бутылку бренди, налил себе и раз и два, потом поставил на место рюмку, хрипло захохотал и воскликнул:

— Теперь, Храбус, ты опять человек! Увы! — продолжал он (к сожалению, снова прикладываясь к рюмке). — Пока я не стал королем, не тянуло меня к этой отраве. Я не пил ничего, кроме ключевой воды, а подогретого бренди и в рот не брал. Быстрее горного ручейка бегал я с мушкетом по лесу, стряхивая с веток росу, и стрелял куропаток, бекасов или рогатых оленей. Воистину прав английский драматург, сказавший: «Да, нелегко нам преклонить главу, когда она увенчана короной!»[5] И зачем я только отнял её у племянника, у юного Перекориля! Что я сказал? Отнял? Нет, нет! Не отнял, нет! Исчезни это мерзостное слово! Я просто на главу свою достойную надел венец монарший Пафлагона. И ныне я держу в одной руке наследный скипетр. А другой рукою державу Пафлагонскую сжимаю! Ну мог бы разве бедный сей малыш, сопливый хныкалка, что был вчера при няньке и грудь просил и клянчил леденца, ну мог ли он короны тяжесть снесть? И мог ли, препоясавшись мечом монарших наших предков, выйти в поле, чтоб биться с этим мерзким супостатом?!

Так его величество продолжал убеждать себя (хотя, разумеется, белый стих еще не довод), что владеть присвоенным — прямой его долг и что если раньше он хотел вознаградить пострадавшую сторону и даже знал, как это сделать, то ныне, когда представился случай заключить столь желанный брачный союз и тем самым объединить две страны и два народа, которые доселе вели кровопролитные и разорительные войны, а именно: пафлагонцев и понтийцев, — он должен отказаться от мысли вернуть Перекорилю корону. Будь жив его брат, король Сейвио, он сам ради этого отобрал бы её у родного сына.

Вот как легко нам себя обмануть! Как легко принять желаемое за должное!

Король воспрянул духом, прочел газеты, доел яйца и булочки и позвонил в колокольчик, чтобы явился первый министр. А королева, поразмыслив о том, идти ей к больному Перекорилю или нет, сказала себе:

— Это не к спеху. Делу время, а потехе час. Перекориля я навещу после обеда. А сейчас займусь делом — поеду к ювелиру, закажу ожерелье и браслеты.

Принцесса же поднялась к себе и велела своей служанке Бетсинде вытащить из сундуков все наряды.

А о Перекориле они и думать забыли, как про обед, съеденный год назад.

Глава II рассказывающая о том, как Храбус получил корону, а Перекориль её потерял

А наш Храбус, как на грех,

Вел себя не лучше всех!

Тысячелетий десять или двенадцать тому назад в Пафлагонии, как и в некоторых иных государствах, еще не было, по-видимому, закона о престолонаследии. Во всяком случае, когда скончался венценосный Сейвио и оставил брата опекуном своего осиротевшего сына и регентом, сей вероломный родственник и не подумал исполнить волю покойного монарха. Он объявил себя королем Храбусом XXIV, устроил пышную коронацию и повелел отечественному дворянству присягнуть себе на верность. И пока Храбус устраивал придворные балы, раздавал деньги и хлебные должности, пафлагонское дворянство не очень беспокоилось о том, кто сидит на престоле; что же до простого люда, то он в те времена отличался подобным же равнодушием.

Когда скончался венценосный Сейвио, его сын Перекориль был еще юн годами, а посему не очень огорчился утратой короны и власти. У него было вдоволь сластей и игрушек, он бездельничал пять дней в неделю, а когда немного подрос, мог ездить верхом на охоту, а главное — наслаждаться обществом милой кузины, единственной дочери короля, — и бедняга был рад-радешенек; он ничуть не завидовал дядиной мантии и скипетру, его большому, неудобному, жесткому трону и тяжелой короне, которую тот носил с утра до ночи.

Взгляните на дошедший до нас портрет Храбуса, и вы, наверное, согласитесь со мной, что подчас он, должно быть, порядком уставал от своих бархатных одежд, горностая, бриллиантов и прочего великолепия. Нет, не хотел бы я париться в этой жаркой мантии с такой вот штукой на голове!

Вот сидит наш Храбус слева,

А напротив — королева.

Что касается королевы, то в юности она, наверно, была миловидна, и, хотя с годами несколько располнела, черты её, как легко заметить на портрете, сохранили некоторую приятность. А если она и была охотницей до сплетен, карт, нарядов и лести, то будем к ней снисходительны: ведь мы и сами немало этим грешим, Она была добра к племяннику; и если чувствовала порой укоры совести из-за того, что муж её отнял корону у юного принца, то утешалась мыслью, что пусть его величество и захватчик, но человек приличный и после его смерти Перекориль воссядет на престол вместе со своей нежно любимой кузиной.

Первым министром был старый сановник Развороль; он с горячей душой присягнул Храбусу на верность, и монарх доверил ему все заботы о делах государства. Ведь Храбус только того и хотел, что тратить побольше денег, слушать льстивые речи, охотиться день-деньской и иметь поменьше хлопот. Было бы вдоволь утехи, а как расплачивался за это народ, монарха ничуть не заботило. Он затеял войну кое с кем из соседей, и пафлагонские газеты, разумеется, возвестили о его славных победах; он повелел воздвигнуть свои статуи по всему королевству, и, конечно, во всех книжных лавках продавались его портреты. Его величали Храбусом Великодушным, Храбусом Непобедимым, Храбусом Великим[6] и тому подобное, ибо уже в те давние времена царедворцы да и простой люд знали толк в лести.

Как он правил много лет,

Кто такая Спускунет…

У этой королевской четы было одно-единственное дитя — принцесса Анжелика, которая, разумеется, казалась настоящим чудом и своим родителям, и придворным, и самой себе. Все говорили, что у нее самые длинные на свете волосы, самые большие глаза, самый тонкий стан, самая маленькая ножка и что румянцем она превосходит всех знатных девиц Пафлагонии. Но красота её, как утверждала молва, бледнела перед её ученостью, и гувернантки, желая устыдить ленивых питомцев, перечисляли им, что знает и умеет принцесса Анжелика. Она играла с листа труднейшие пиесы. Умела ответить на любой вопрос экзаменационного вопросника. Помнила все даты из истории Пафлагонии и других стран. Знала французский, английский, немецкий, итальянский, испанский, древнееврейский, греческий, латынь, каппадокийский, самофракийский, эгейский, а также понтийский [7]. Словом, была на редкость образованной девицей, а фрейлиной и наставницей при ней состояла строгая графиня Спускунет.

Спускунет — ужасно родовитая дама. Она так горделива, что я принял бы её, ну, по меньшей мере, за княгиню, чей род восходит ко дням всемирного потопа. Но особа эта ничуть не лучшей крови, чем многие другие спесивые дамы, и все здравомыслящие люди смеялись над её глупой кичливостью.

Она была всего-навсего горничной королевы в бытность её принцессой, а муж этой графини служил в семье принцессы старшим лакеем. Однако после его смерти, вернее, исчезновения, про которое вы скоро узнаете, Спускунет принялась так обхаживать свою августейшую хозяйку, так подлещивалась к ней и угождала ей, что стала любимицей королевы, и та (от природы весьма добродушная) даровала ей титул и назначила наставницей дочери.

А теперь я расскажу вам о занятиях принцессы и о её прославленных талантах. Умом её бог не обидел, а вот прилежания не дал. По правде говоря, играть с листа она совсем не умела; просто разучила две-три пиески и всякий раз притворялась, будто видит их впервые. Она отвечала на полдюжины вопросов из книги мисс Менелл [8], только надо было заранее договориться, о чем спрашивать. А что до языков, то учили её многим, но, боюсь, она знала по две-три фразы на каждом и лишь пускала пыль в глаза. Вот рисунки её и вышивки были и впрямь хороши, только она ли их делала?

Все это заставляет меня открыть вам правду, а посему обратимся к прошлому, и я поведаю вам историю Черной Палочки.

ГЛАВА III, из которой вы узнаете, кто такая Черная Палочка и еще многие другие влиятельные особы

И волшебный дар подчас

Хуже пагубы для нас.

На границе Пафлагонии и Понтии обитала в те времена таинственная особа, которую жители обоих королевств звали Черной Палочкой, потому что она всегда носила с собой длинный жезл из черного дерева, а может, просто клюку; и на ней она летала на Луну и в другие места по делам или просто так, для прогулки, и творила с её помощью разные чудеса.

Когда она была молода и только-только научилась волшебству у своего отца-чародея, она колдовала без устали, носилась на своей черной палочке из королевства в королевство и одаривала сказочными подарками то одного принца, то другого. У нее были десятки царственных крестников, и она превратила несметное множество злых людей в зверей, птиц, мельничные жернова, часы, брандспойты, сапожные рожки, зонты и просто во что попало; словом, она была одной из самых деятельных и назойливых особ во всем колдовском цехе.

Впрочем, порезвившись тысячелетия эдак два или три, Черная Палочка, по-видимому, наскучила этими забавами. А может, она сказала себе:

— Что проку, что я на сто лет усыпила эту принцессу, прирастила кровяную колбасу к носу того олуха и приказала, чтобы у одной девочки сыпались изо рта жемчуга и бриллианты, а у другой — жабы и гадюки?[9] Сдается мне, что ото всех моих чудес столько же вреда, сколько пользы. Оставлю-ка я лучше при себе свои заклинания, и пусть все идет своим чередом! Были у меня две юные крестницы — жена венценосного Сейвио и жена светлейшего — Заграбастала. Одной я подарила волшебное кольцо, другой — чудесную розу. Подарки эти должны были придать им прелести в глазах мужа и сохранить им до гроба мужнину любовь. Но разве дары мои пошли им на пользу? Ничуть не бывало! Мужья потакали им во всем, и они стали капризными, злыми, ленивыми, тщеславными, хитрыми, жеманными и считали себя краше всех на свете, даже когда превратились в смешных, безобразных старух. Они чванились передо мной, когда я приходила их навестить, — передо мной, феей, которая знает все тайны волшебства и может одним мановением руки обратить их в обезьян, а все их бриллианты — в ожерелья из луковиц.

И вот Черная Палочка заперла свои книги в шкаф, отказалась от колдовства и впредь пользовалась своим жезлом только для прогулки.

Царедворцу ты не верь!

Что там в Понтии теперь?

Когда же супруга герцога Заграбастала родила сынишку (его светлость был в ту пору первым понтийским вельможей), Черная Палочка не пришла на крестины, хотя её звали, а только послала поздравление и серебряную мисочку для малютки, не стоившую, наверное, и двух гиней.

Тут же вскорости и королева Пафлагонии подарила его величеству Сейвио сына и наследника. По случаю рождения маленького принца в столице палили из пушек, освещали улицы плошками и устраивали пир за пиром. Все ожидали, что фея, приглашенная в крестные, подарит мальчику в знак своей милости, ну, по меньшей мере, шапку-неведимку, крылатого коня, Фортунатов кошелек[10] или какое-нибудь иное ценное свидетельство её расположения, но вместо этого Черная Палочка подошла к колыбели маленького Перекориля, когда все кругом восхищались им и поздравляли августейших родителей, и сказала:

— Бедное дитя! Лучшим подарком тебе будет капелька невзгод. — Больше она не сказала ни слова, к возмущению родителей, каковые вскорости умерли, а трон захватил принцев дядя, Храбус, о чем рассказывалось в первой главе.

И на крестинах Розальбы[11], единственной дочери понтийского короля Кавальфора, Черная Палочка, которую туда тоже пригласили, повела себя ничуть не лучше. В то время как все превозносили красоту новорожденной и славили её родителей, Черная Палочка глянула с грустью на мать и дитя и промолвила:

— Знай, милая (фея держалась без церемоний, ей было все равно — что королева, что прачка), эти люди, которые сейчас тебе повинуются, первыми тебя предадут, а что до принцессы, то и ей лучшим моим подарком будет капелька невзгод.

Она коснулась Розальбы своей черной палочкой, строго поглядела на придворных, помахала на прощание королеве и медленно выплыла в окошко.

Когда она исчезла, придворные, испуганно молчавшие в её присутствии, зашумели.

— Что за гнусная фея! — говорили они. — Одно название, что волшебница! Явилась на крестины пафлагонского наследника и прикинулась, будто души не чает в королевской семье. А что потом вышло?

Принца, её крестника, дядюшка скинул с престола. Мы вот ни за что бы не дали какому-нибудь разбойнику посягнуть на права нашей малюточки! Никогда, никогда, никогда! — И все они хором закричали: — Никогда, никогда, никогда!

А теперь послушайте, как доказали свою верность эти достойные господа. Один из вассалов Кавальфора, упомянутый выше Заграбастал, взбунтовался против своего монарха, и тот отправился подавлять мятежника.

— Нет, вы подумайте, кто-то посмел пойти супротив нашего возлюбленного государя! — вопили придворные. — Вот своевольник! Наш монарх непобедим, неодолим! Он вернется домой с пленным Заграбасталом, привяжет его к хвосту осла и протащит по городу, чтобы все знали, как великий Кавальфор поступает с бунтовщиками.

Венценосный Кавальфор отправился усмирять мятежника, а бедная королева, которая была от природы существом боязливым и робким, заболела от страха и, как мне ни грустно о том поведать, умерла, наказав своим фрейлинам заботиться о маленькой Розальбе. Те, конечно, пообещали. Поклялись, что скорее расстанутся с жизнью, чем позволят кому-либо обидеть принцессу.

Поначалу «Понтийский дворцовый вестник» сообщал, что его величество одерживает славные победы над дерзким мятежником; потом объявил, что войска бесчестного Заграбастала бегут; потом пообещал, что королевская армия вот-вот нагонит врага, а потом… потом пришла весть, что король Кавальфор побежден и убит его величеством Заграбасталом I!

При сем известии одни придворные побежали свидетельствовать почтение победителю, другие — кинулись растаскивать казну, а потом разбежались кто куда, и бедная Розальба осталась одна-одинешенька. Она шла своими неуверенными шажками из комнаты в комнату и звала: «Герцогиня! Графиня! (Выговаривала же она это так: «Гиня! Финя!») Где моя баранья котлетка? Ваша принцесса хочет кушать! Гиня! Финя!»

Так она попала с жилой половины в тронную залу, но там было пусто; оттуда в бальную залу — и там никого; оттуда в комнату, где обычно сидели пажи, — опять никого; спустилась по парадной лестнице в прихожую — ни души; дверь была растворена, и малютка вышла во двор, потом в сад, потом через заросли в лес — полный диких зверей, и больше о ней никто не слыхал…

Клочок её разодранной мантии и туфельку нашли в лесу: их терзали два львенка, которых застрелила охота венценосного Заграбастала, — ведь он стал королем и правил теперь всей Понтией.

— Значит, бедная малютка погибла, — сказал он. — Что ж, раз так, тут уж ничем не поможешь. Пойдемте завтракать, господа!

Но один из придворных подобрал туфельку и спрятал в карман. Вот вам и вся история маленькой Розальбы.

ГЛАВА IV Про то, как Черную Палочку не позвали на крестины принцессы Анжелики

Все нахальные лакеи

Помнят пусть про эту фею.

Когда появилась на свет принцесса Анжелика, её родители не позвали Черную Палочку на крестины и даже велели привратнику не пускать её на порог, коли сама вдруг пожалует. Имя этого привратника было Спускунет, и светлейшие хозяева назначили его на эту должность за высокий рост и свирепость; он умел так рявкнуть «Дома нет!..» какому-нибудь коробейнику или незваному гостю, что те кидались бежать без оглядки. Он был мужем той самой графини, чей портрет вы недавно видели, и пока они жили вместе, они ругались с утра до ночи. Оказавшись в привратниках, этот малый, как вы скоро убедитесь, порядком разнахалился. И когда Черная Палочка пришла навестить светлейших особ, которые сидели в это время у распахнутого окна гостиной, Спускунет не только объявил ей, будто их нет дома, но еще позволил себе показать ей нос, после чего собирался захлопнуть перед нею дверь.

— Убирайся прочь со своей клюкой! — рявкнул он. — Для тебя хозяев нет дома, и весь сказ! — И он, как вы слышали, собрался захлопнуть дверь.

Но фея придержала дверь палочкой; разъяренный Спускунет выскочил за порог, ругаясь на чем свет стоит, и спросил фею: уж не думает ли она, что он так и будет торчать здесь, у дверей, весь день?

— Да, будешь торчать у дверей весь день и всю ночь, и не год и не два, — величаво объявила она.

Тогда Спускунет шагнул вперед, широко расставил ноги с толстыми икрами и захохотал во все горло:

— Ха-ха-ха! Ну и потеха! Ха-ха!.. Что это?! Отпустите!.. Ой-ой! Ох!.. — И смолк.

Стал привратник молотком.

Ну и что же — поделом!

Дело в том, что фея взмахнула над ним палочкой, и он почувствовал, как его приподняло над землей и пришлепнуло к двери; живот его пронзила острая боль, словно его проткнули винтом и прикрутили к доске; руки его вскинулись над головой, а ноги скрючились в судороге и поджались, и весь он вдруг оцепенел и застыл, будто превратился в металл.

— Ой-ой! Ох!.. — только вырвалось у него, и он онемел.

Он и в самом деле превратился в металл. В медь. Он был теперь всего-навсего дверным молотком. Отныне он всегда оставался на двери, он висел здесь жаркими летними днями и накалялся почти докрасна, висел студеными зимними ночами, и его медный нос обрастал сосульками. Почтальон приходил и стучал им об дверь, а какой-нибудь паршивый мальчишка-рассыльный швырял его что было силы.

В тот вечер его господа (они были тогда еще принцем и принцессой) возвратились с прогулки домой, и его высочество сказал жене:

— Вот так так, душечка, вы велели прибить у нас новый дверной молоток? Ей-богу, он чем-то напоминает нашего привратника! А что сталось с этим лоботрясом и пьяницей?

Служанка приходила и натирала ему нос наждачной бумагой; а однажды, в ту ночь, когда родилась маленькая сестричка принцессы Анжелики, его обмотали старой лайковой перчаткой. В другой раз, тоже ночью, какой-то юный проказник попробовал свинтить его отверткой и причинил ему адские муки. А потом хозяйке взбрело в голову перекрасить дверь, и когда его красили в цвет зеленого горошка, маляры замазали ему рот и глаза, так что он чуть было не задохся. Можете мне поверить, у него теперь было достаточно времени пожалеть о том, что он был груб с Черной Палочкой!

Что до его половины, та о нем не скучала; и поскольку раньше он вечно пьянствовал по кабакам и, как все знали, не ладил с женой да и купцам задолжал немало, пошли слухи, будто он сбежал куда-то подальше, в Австралию или Америку.

А когда принц с принцессой соизволили стать монархами, они покинули старый дом и забыли думать о пропавшем привратнике.

ГЛАВА V, из которой вы узнаете, как у принцессы Анжелики появилась маленькая служанка

Вот принцесса раз гуляла

И бродяжку повстречала.

Однажды, еще совсем крошкой, принцесса Анжелика гуляла в дворцовом саду со своей гувернанткой миссис Спуску нет, которая несла над ней зонтик, чтобы уберечь её нежные щечки от веснушек, а у самой малютки была в руках сдобная булочка, и шли они кормить лебедей и уток в дворцовом пруду.

Не успели они дойти до пруда, как вдруг, глядь, навстречу им семенит пресмешная девчушка. Её круглое личико овивали пышные кудри, и по всему было видно, что её давно не умывали и не причесывали. На плечах её болтался обрывок плаща, и только одна ножка была обута в туфельку.

— Кто тебя сюда впустил, негодница? — спросила Спускунет.

— Дай булку, — проговорила девочка. — Я голодная.

— Что значит «голодная»? — спросила принцесса, но отдала пришелице булку.

— Ну до чего вы добры и великодушны, принцесса! — воскликнула Спускунет. — Сущий ангел! Глядите, ваши величества, — обратилась она к королевской чете, как раз вышедшей в сад в сопровождении своего племянника, принца Перекориля, — до чего же добра наша принцессочка! Повстречала в саду эту замарашку, — в толк не возьму, откуда она взялась и отчего караульные не застрелили её у ворот! — и отдала ей, наша распрекрасная душечка, всю свою булочку.

— А я её не хотела, — отозвалась Анжелика.

— Все равно вы наш маленький ангелочек! — пела гувернантка.

— Я знаю, — отвечала Анжелика. — А как по-твоему, замарашка, я очень хорошенькая? — Она и впрямь была очень мила в своем нарядном платьице и шляпке, из-под которой спускались тщательно завитые локоны.

— Очень хорошенькая!.. Очень! — сказала малютка; она прыгала, смеялась, плясала и тем делом уплетала булочку.

Та плясать до ночи рада.

Все смеются до упаду.

Не успев покончить с булкой, она запела:

— Что за вкусная еда! Будет пусть она всегда!..

Тут король с королевой, принц и принцесса покатились со смеху — так смешно она пела и выговаривала слова.

— Я пляшу и распеваю, много фокусов я знаю!.. — объявила крошка.

И она подбежала к клумбе, сорвала несколько нарциссов и веточек рододендрона, сплела из них и других цветов себе венок и пустилась плясать перед королем и королевой, да так мило и потешно, что все пришли в восторг.

— Кто была твоя мама и из какой ты семьи, детка? — осведомилась королева.

Девочка ответила:

— Братик львенок, львица мать, раз, два, три, четыре, пять! — И она принялась скакать на одной ножке, чем очень всех позабавила.

Тут Анжелика сказала матери:

— Мой попугайчик вчера упорхнул из клетки, а другие игрушки мне надоели. Эта смешная замарашка меня позабавит. Я возьму её домой и наряжу в какое-нибудь свое старое платье.

— Ну до чего же щедра!.. — вскричала Спускунет.

— В то, которое я столько носила, что оно мне опротивело, — продолжала Анжелика. — Она будет моей служанкой. Пойдешь к нам жить, замарашка?

Девочка захлопала в ладоши и вскричала:

— О, конечно! В вашем доме буду жить, сладко есть и сладко пить, в новом платьице ходить!..

И все опять рассмеялись и взяли девочку во дворец; и когда её умыли, причесали и нарядили в одно из подаренных принцессой платьиц, она сделалась почти такой же хорошенькой, как сама Анжелика. Разумеется, Анжелике это и в голову не приходило, — принцесса была уверена, что никто на свете не может сравниться с ней умом, красотой и благородством души.

А чтобы пришелица не возгордилась, не зазналась, миссис Спускунет подобрала её изодранный плащик и туфельку и спрятала в стеклянный ларец вместе с запиской, на которой стояло: «В этом рубище была найдена малютка Бетсинда, когда её высочество, принцесса Анжелика, в своей великой доброте и редком благородстве подобрала эту нищенку». На записке она поставила число и все заперла в ларец.

Кто прилежней, угадай-ка?

Камеристка иль хозяйка?

Какое-то время Бетсинда была любимицей принцессы, плясала и пела для своей госпожи и сочиняла ей на забаву всякие стишки. Но скоро принцессе подарили обезьянку, потом щенка, потом куклу, и она забыла про Бетсинду, и та стала очень грустна и печальна и не пела больше своих смешных песенок, ибо некому было их слушать. А когда она подросла, её сделали камеристкой принцессы; и хотя ей не платили жалованья, она шила и чинила, закручивала в папильотки Анжеликины волосы, не роптала, когда её бранили, всегда старалась угодить хозяйке, вставала с петухами, а укладывалась за полночь, прибегала по первому зову, — словом, была образцовой служанкой.

Когда обе девочки подросли и принцесса начала выезжать, Бетсинда часами наряжала её и причесывала, не жалуясь на усталость; она подновляла её платья не хуже заправской портнихи и исполняла сотни других дел. Пока принцессу обучали наукам, Бетсинда обычно сидела тут же и узнавала много полезного: уж она-то, не в пример хозяйке, слушала со вниманием и ловила каждое слово ученых наставников, тогда как Анжелика все только зевала и думала про балы. Когда приходил учитель танцев, Бетсинда была госпоже за партнера; когда приходил учитель музыки, наблюдала за каждым его движением и разучивала заданные принцессе пиесы, пока та веселилась в гостях или на балу; когда приходил учитель рисования, служанка жадно ловила его советы; то же было и с французским, итальянским и прочими языками, — она научилась им у учителя, что приходил давать уроки её госпоже. Если принцесса вечером куда-нибудь уезжала, она обычно говорила:

— Еще, милая Бетсинда, можешь доделать мой рисунок.

— Слушаюсь, ваше высочество, — отвечала служанка и охотно бралась за карандаш, только, разумеется, не «доделывала» рисунок, а рисовала его заново. Принцесса ставила под рисунком свою подпись, и весь двор, король с королевой, а всех паче бедный Перекориль, непомерно восхищались картинкой и говорили: «Что за редкий талант у нашей Анжелики!»

Не лучше, признаться, обстояло дело с её вышиванием и иными уроками; принцесса в самом деле поверила, что делала все это сама, и выслушивала как должное похвалы придворных. И вот она стала думать, что нет ей на свете равной и ни один юноша ей не пара. А Бетсинда не слыхала этих похвал, не исполнялась самомнения и, будучи от природы существом добрым и признательным, только и желала всячески угодить госпоже. Теперь вы догадываетесь, что не все в Анжелике заслуживало похвалы и она отнюдь не была таким совершенством, как её расписывали.

ГЛАВА VI О том, что поделывал принц Перекориль

Принц-то наш всегда ленился,

Впрочем, кто ж из них трудился?

А теперь обратимся к Перекорилю, племяннику нынешнего короля Пафлагонии. Пока этот юноша, как говорилось на странице тридцать пятой, мог наряжаться в красивые камзолы, скакать на горячем коне, позвякивать в кармане деньгами, а главное — их тратить (и все больше на других), он не очень горевал о потере трона, ибо от природы был беззаботен и не чувствовал особого интереса ни к политике, ни к наукам. Так что наставник его не изнывал от трудов. Перекориль не учил математику и древние языки, и лицо лорда-канцлера Пафлагонии Пропедантуса вытягивалось все больше и больше из-за того, что никак было его высочество не засадить за пафлагонские законы и конституцию! Зато королевские егеря и лесничие находили принца весьма способным учеником; танцмейстер расхваливал его за редкое усердие и изящество; лорд-попечитель бильярдной пел дифирамбы его ловкости, и ему вторил главный смотритель теннисного корта; а учитель фехтования, гвардейский капитан, доблестный служака граф Атаккуй, утверждал, что с той поры, как он пропорол понтийского полководца, грозного Пузырьюса, никогда еще не встречал он человека, столь искусно владеющего шпагой, как наш принц.

Надеюсь, вы не осудите принца и принцессу за то, что они вместе прогуливались по дворцовому саду и Перекориль, как истинный кавалер, целовал ручку Анжелике. Во-первых, они были родственники; во-вторых, тут же рядом гуляла королева (вам её не видно, она за деревом), а королева всегда желала, чтобы Перекориль с Анжеликой поженились; того же хотел и Перекориль, да порой и сама Анжелика: она считала кузена смелым, красивым и добрым, но она, как вы знаете, была на редкость умна и учена, а наш Перекориль — неуч неучем да и не больно речист.

Как принцесса все забыла

И кузена разлюбила.

Если они смотрели на звезды, разве мог Перекориль рассказать что-нибудь о небесных телах? А однажды теплым вечером, когда молодые люди стояли на балконе, Анжелика объявила:

— А вон Медведица!

— Где?! — вскричал Перекориль. — Не пугайтесь, Анжелика! Будь здесь хоть дюжина медведей, я перебью их, они вас не тронут!

— Ах, что за глупое создание! — проговорила Анжелика. — Право, вы очень добры, только вот умны не очень.

Если они любовались цветами, юноша выказывал полное незнание ботаники, а про Линнея [12] он даже слыхом не слыхивал. Если пролетали бабочки, принцу было нечего сказать о них: в энтомологии он смыслил не больше, чем я в алгебре. Так что, видите, как ни нравился Перекориль принцессе, она презирала его за невежество. Сдается мне, что она немало переоценивала свою ученость, однако самомнение свойственно людям всех возрастов и обоих полов. Впрочем, когда рядом не было никого другого, кузен вполне устраивал Анжелику.

Король Храбус был слаб здоровьем и вдобавок охотник до яств, которые готовил его повар Акулинер, так что ему не сулили долгих лет жизни. Но одна мысль о возможной кончине Храбуса повергала в ужас его хитрого первого министра и коварную старую фрейлину.

«Когда принц Перекориль женится на кузине и сядет на престол, — думали Развороль и Спускунет, — хорошенькая участь нас ждет, — ведь он нас не очень-то любит, мы его так обижали. Мы в два счета лишимся места». Спускунет придется отдать все драгоценности, кружева, кольца, табакерки и часы, принадлежавшие матери Перекориля, а Развороль вынужден будет вернуть двести семнадцать миллионов, и еще девятьсот восемьдесят семь тысяч фунтов, и еще четыреста тридцать девять фунтов тринадцать шиллингов и шесть с половиной пенсов, которые завещал принцу его возлюбленный покойный родитель.

Итак, эта сиятельная дама и премьер-министр ненавидели Перекориля за причиненное ему зло, и оба лжеца измышляли про бедняжку разные небылицы, чтобы восстановить против него короля, королеву и их дочь: будто принц такой неуч, что не может написать без ошибки самое простое слово (даже «Храбус» пишет через «з», а «Анжелика» — через два «л»); за обедом выпивает бочку вина; день-деньской торчит с грумами на конюшне; задолжал кучу денег галантерейщику и пирожнику; постоянно засыпает в церкви и готов без конца играть в карты с пажами. Королева тоже любила перекинуться в картишки, а король засыпал в церкви и не знал меры в еде и питье; и если Перекориль недоплатил где-нибудь за сласти, так ведь и ему кое-кто был должен двести семнадцать миллионов, и еще девятьсот восемьдесят семь тысяч фунтов, и еще четыреста тридцать девять фунтов тринадцать шиллингов и шесть с половиной пенсов. Лучше бы эти клеветники и сплетники поглядели на себя; таково, по крайней мере, мое скромное мнение.

Если на сердце кручина,

Знай — бессильна медицина!

Все эти поклепы и наветы не пропали даром для принцессы Анжелики; она стала холодно поглядывать на кузена, потом принялась смеяться над ним и вышучивать его глупость, а потом издеваться над его вульгарными знакомствами и так безжалостно третировать его на придворных балах, пиршествах и других праздниках, что бедняга Перекориль совсем захворал, слег в постель и послал за доктором.

У его величества короля Храбуса были, как вы знаете, свои причины не любить племянника; и если кто из читателей по наивности этого не понял, пусть прочтет (конечно, с разрешения заботливых родителей) пьесу Шекспира, где рассказано, отчего король Джон недолюбливал принца Артура [13]. Что до венценосной, но забывчивой тетки Перекориля, то её родственные чувства определялись поговоркой: с глаз долой — из сердца вон. Покуда она могла играть в карты и принимать гостей, её больше ничего не занимало.

Наверно, эти клеветники (не будем называть их имен) были бы рады, если бы доктор Плати-Глотай, королевский лекарь, извел Перекориля, но сколько тот ни пичкал его снадобьями, сколько ни пускал ему кровь, кончилось все лишь тем, что юноша пролежал в постели несколько месяцев и стал тощим как щепка.

Пока он лежал больной, к пафлагонскому двору прибыл знаменитый художник по имени Томазо Лоренцо, придворный живописец соседнего короля — повелителя Понтии. Томазо Лоренцо рисовал всех придворных, и все были довольны его портретами; ведь даже графиня Спускунет выглядела у него молодой, а Развороль — добродушным.

Живописец льстил безмерно,

Сам в душе смеялся, верно!

— Художник изрядно льстит заказчику, — говорили иные.

— Совсем нет! — возражала принцесса Анжелика. — Ну кто в силах польстить мне? По-моему, он даже не передал всей моей красоты. Терпеть не могу, когда люди не ценят талант, и надеюсь, что мой милый папенька наградит Лоренцо рыцарским Орденом Огурца.

И хотя придворные утверждали, что смешно её высочеству у кого-то учиться живописи, — так прекрасно она рисует, — всё же принцесса Анжелика решила взять урок-другой у Лоренцо, и, пока она у него занималась, её рисунки были чудо как хороши. Часть их была напечатана в «Дамском календаре», остальные проданы по высокой цене на благотворительном базаре. Разумеется, на каждом рисунке стояла её подпись, тем не менее я, кажется, догадываюсь, из чьих рук они вышли: того самого хитреца живописца, что явился в Пафлагонию не только затем, чтобы обучать Анжелику рисованию.

Однажды Лоренцо показал принцессе портрет белокурого юноши в доспехах, чьи прекрасные синие глаза глядели и печально и загадочно.

— Кто это, любезный синьор Лоренцо? — осведомилась принцесса.

— В жизни не видывала подобного красавца! — подхватила графиня Спускунет (вот ведь лиса!).

— Это портрет нашего юного монарха, ваше высочество, — отвечал живописец, — его высочества Обалду, наследного принца Понтии, герцога Необозримии и маркиза Дремурии, кавалера Большого Креста почетного Ордена Тыквы. Этот орден, — он блестит на его благородной груди, — его высочество получил от августейшего родителя, его величества Заграбастала Первого, за отвагу, проявленную им в битве при Тиримбумбуме, где его высочество собственноручно сразил повелителя Дылдии и еще двести одиннадцать великанов из двухсот восемнадцати, составлявших лейб-гвардию этого князя. Остальных рассеяло бесстрашное понтийское войско после отчаянной схватки, в которой наши понесли большой урон.

«Ах, что за принц! — думала Анжелика. — Как храбр, невозмутим и как молод, — настоящий герой!»

— Его ученость не уступает доблести, — продолжал придворный живописец. — Он в совершенстве знает все языки, восхитительно поет, играет на всех инструментах, сочиняет оперы, которые тысячу раз подряд идут на сцене нашего королевского театра; однажды он даже танцевал в балете перед своими августейшими родителями и был до того хорош, что от любви к нему умерла его кузина, прелестная дочь повелителя Керсии.

Все принцессы и графини,

Право, лучше на картине.

— Но отчего же он не женился на этой бедной принцессе? — со вздохом спросила Анжелика.

— Они состояли в очень близком родстве, ваше высочество, а церковь запрещает подобные браки, — сказал живописец. — К тому же августейшее сердце нашего молодого принца уже занято.

— Кем же? — не отставала Анжелика.

— Я не вправе назвать имя этой принцессы, — отвечал живописец.

— Тогда хоть скажите, с какой буквы оно начинается, — попросила Анжелика, и сердце её учащенно забилось.

— Угадайте сами, ваше высочество, — предложил Лоренцо.

— С «Я»? — спросила Анжелика.

Художник ответил, что нет; тогда она назвала «Ю», потом «Э», потом «Ш», и так перебрала почти весь алфавит.

Когда она дошла до «Г» и все не могла угадать, ею овладело сильное волнение; когда назвала «В» и тоже услышала «нет», взволновалась еще пуще, а когда назвала «Б» и «Б» тоже оказалось не той буквой, она воскликнула:

— Спускунет, милая, дайте мне свой флакон с нюхательной солью!

А потом, уткнув личико в плечо её сиятельства, еле слышно прошептала:

— Неужели с «А», синьор?

— Угадали. И хотя, повинуясь приказу своего юного повелителя, я не смею назвать вашему высочеству имя той принцессы, которую он любит нежно, страстно, преданно, восторженно, я могу показать вам её портрет! — возгласил лукавец.

И он подвел принцессу к золоченой раме и отдернул висевший на ней занавес.

Подумать только — перед ней было зеркало! И Анжелика увидела в нем себя.

ГЛАВА VII, в которой Перекориль ссорится с Анжеликой

Придворный живописец его величества короля Понтии вернулся во владения своего монарха и привез с собою множество набросков, сделанных им в столице Пафлагонии (вы, конечно, знаете, мои милые, что зовется она Бломбодингой); но самым прелестным из всех его рисунков был портрет принцессы Анжелики, посмотреть на который сбежалось все. понтийское дворянство. Король был так восхищен этой работой, что наградил художника Орденом Тыквы шестого класса, и отныне живописец стал сэром Томазо Лоренцо [14], кавалером Ордена Тыквы.

В свою очередь, король Храбус прислал сэру Томазо рыцарский Орден Огурца, а также чек на крупную сумму в награду за то, что во время пребывания в Бломбодинге тот писал короля, королеву и цвет общества и очень вошел там в моду, к великой ярости всех пафлагонских живописцев, ибо теперь его величество частенько говаривал, указывая на портрет Обалду, оставленный сэром Томазо:

— Ну кто из вас так рисует?!

Портрет этот висел в королевской гостиной над королевским буфетом, и Анжелика, разливая чай, всегда могла любоваться им. С каждым днем он казался ей все краше и краше, и принцесса до того приохотилась им любоваться, что нередко проливала чай на скатерть, а родители при этом подмигивали друг другу и, покачивая головой, говорили:

— Дело ясное!..

Молодые — все кокетки,

И принцессы и субретки.

Между тем бедный Перекориль по-прежнему лежал больной наверху, у себя в спальне, хотя и глотал все противные микстуры, прописанные ему лекарем, как то подобает послушному мальчику, — надеюсь, и вы, мои милые, ведете себя так же, когда заболеете и маменька зовет к вам доктора. Единственно, кто навещал принца (помимо его друга гвардейского капитана, который постоянно был чем-нибудь занят или маршировал на плацу), — это маленькая Бетсинда, которая прибирала его спальню и гостиную, приносила ему овсяную кашу и согревала грелкой постель.

Обычно служанка приходила к нему утром и вечером, и Перекориль непременно спрашивал:

— Бетсинда, Бетсинда, как поживает принцесса Анжелика?

И тогда Бетсинда отвечала:

— Спасибо, ваша милость, прекрасно.

Перекориль вздыхал и думал, что, если б болела Анжелика, он бы навряд ли чувствовал себя прекрасно.

Потом Перекориль спрашивал:

— А скажи, Бетсинда, не справлялась ли нынче обо мне принцесса?

И Бетсинда ему отвечала:

— Сегодня нет, ваша милость. — Или: — Когда я её видела, она была занята игрой на рояле. — Или: — Она писала приглашения на бал и со мной не разговаривала.

Или еще как-нибудь её оправдывала, не слишком придерживаясь истины, ибо Бетсинда была существом добрым, всячески желала уберечь Перекориля от огорчения и даже принесла ему с кухни жареного цыпленка и желе (когда больной стал поправляться и доктор разрешил ему эти кушанья) и при этом сказала, что желе и хлебный соус собственноручно приготовила для кузена принцесса.

Услышав это, Перекориль воспрянул духом и мгновенно почувствовал прилив сил; он проглотил без остатка все желе, обглодал цыпленка — грудку, ножки, крылышки, спинку, гузку и все остальное, — мысленно благодаря душечку Анжелику. А на другой день он почувствовал себя до того хорошо, что оделся и сошел вниз; и тут встретил — кого бы вы думали? — Анжелику, которая как раз входила в гостиную. Все чехлы со стульев были сняты, шелковые занавеси отдернуты, с канделябров убраны покрышки, со стола унесено рукоделье и разные мелочи и вместо них разложены красивые альбомы. Голова Анжелики была в папильотках, — словом, по всему было видно, что ожидаются гости.

— Боже правый! — вскричала Анжелика. — Вы здесь и в таком платье! Что за вид!

— Да, я сошел вниз, душечка Анжелика, и сегодня прекрасно себя чувствую, а все благодаря цыпленку и желе.

— Какое мне дело до вашего цыпленка и желе! Ну что за неуместный разговор! — возмутилась Анжелика.

— Так разве не вы… не вы их прислали мне, Анжелика, душечка? — проговорил Перекориль.

— И не думала! «Анжелика, душечка»! Нет, Перекориль, душечка, — передразнила она его, — я была занята, я готовила дом к приему его высочества принца Понтии, который спешит пожаловать с визитом ко двору моего батюшки.

— Принца Понтии?! — ужаснулся Перекориль.

— Да, да, принца Понтии! — опять передразнила его Анжелика. — Ручаюсь, вы и слыхом не слыхали об этой стране. Ну сознайтесь, что не слыхали! Даже, верно, не знаете, где она расположена, эта Понтия, на Красном море или на Черном.

— Нет, знаю, на Красном, — ответил Перекориль, и тогда принцесса расхохоталась ему в лицо и сказала:

— Вот дурачок-то! Ну как вас пускать в приличное общество? Вы так невежественны! У вас только и разговору, что о собаках да лошадях, вот и обедали бы лучше с драгунами моего отца.

Ну что вы на меня так уставились, сэр? Ступайте оденьтесь в лучшее платье, чтобы встретить принца, и не мешайте мне прибирать в гостиной.

Мало кто умеет жить,

Своим счастьем дорожить.

— Ах, Анжелика, Анжелика, — промолвил Перекориль. — Не ждал я такого! Вы говорили со мной иначе, когда в саду дали мне это кольцо, а я дал вам свое, и вы подарили мне по…

Что он хотел сказать, мы так и не узнаем, ибо Анжелика закричала в ярости:

— Прочь, дерзкий нахал! И вы еще смеете напоминать мне о своей наглости! А что до вашего грошового колечка, так вот оно, сэр, ловите! — И она вышвырнула его в окошко.

— Но это же обручальное кольцо моей матери! — вскричал Перекориль.

— Мне все равно, чье оно! — не унималась Анжелика. — Женитесь на той, что подберет его, а я за вас не пойду! И верните мне мое. Терпеть не могу людей, которые подарят что-нибудь и хвалятся! Есть один человек — тот подарил бы мне что-нибудь получше всех ваших подарков, вместе взятых. Подумаешь, колечко, да оно не стоит и пяти шиллингов!

Ведь Анжелика не догадывалась, что подаренное ей кузеном колечко — волшебное, что если его носит мужчина, в него влюбляются все женщины, а если женщина — все мужчины. Её величество, мать Перекориля, отнюдь не была красавицей и все же, пока носила это кольцо, вызывала у всех восхищение; а супруг её, тот был прямо как безумный во время её болезни! Когда же она призвала к себе сына и надела кольцо ему на палец, венценосный Сейвио заметно охладел к жене и перенес всю свою любовь на маленького принца. Остальные тоже любили его, пока он носил материнское кольцо; но когда, еще совсем ребенком, он отдал его Анжелике, люди воспылали нежностью к ней, а его перестали замечать.

— Да, — твердила Анжелика в своей глупой неблагодарности, — я знаю, кто подарит мне кое-что получше вашего никчемного грошового колечка!

— И прекрасно, сударыня! Забирайте и вы свое кольцо! — крикнул Перекориль и метнул на нее яростный взгляд, а потом вдруг словно прозрел и воскликнул: — Вот так так?! Неужели это вас я любил всю жизнь?!

Неужели я был так глуп, что растрачивал на вас свои чувства?! Ведь, ей-богу, вы… чуточку горбаты!

— Негодяй! — завопила Анжелика.

— И еще, признаться, немного косите.

— Ах! — только и вырвалось у Анжелики.

— Волосы у вас рыжие, лицо в оспинах, а еще… еще у вас три вставных зуба и одна нога короче другой.

— Ах вы скотина! — завизжала Анжелика и свободной рукой (другой она вырвала у него кольцо) отвесила Перекорилю три пощечины и, наверно, выдрала бы ему все волосы, если бы он не прокричал со смехом:

— Анжелика, не рвите мне волосы — это же больно! Ваши-то, я вижу, нет нужды стричь или выдирать: их можно снять с головы, как шапку. Хо-хо-хо! Ха-ха-ха, хи-хи-хи!

Он задыхался от смеха, а она от ярости; и тут в комнату вошел разнаряженный граф Шаркуньель, первый королевский флигель-адъютант, и с низким поклоном возгласил:

— Ваше высочество! Их величества просили вас пожаловать в Розовую тронную, где они ожидают прибытия принца Понтии.

ГЛАВА VIII, повествующая о том, как Спускунет подобрала волшебное колечко, а во дворец пожаловал принц Обалду

Барабаны бьют в саду!

К нам явился Обалду!

Приезд принца Обалду взбудоражил весь двор; придворным было велено одеться по-праздничному; лакеи облачились в парадные ливреи; лорд-канцлер надел новый парик, гвардейцы — новенькие мундиры. Конечно, и старушка Спускунет не упустила случая расфрантиться. Она шла во дворец исполнять свою службу при августейшей чете, как вдруг увидела что-то блестящее на каменных плитах дворцового двора и приказала пажу, несшему её шлейф, пойти и подобрать эту вещицу. Пажом у нее служил безобразный коротышка, одетый в старую, подкороченную куртку, которая перешла к нему от покойного грума и была заметно тесна; и, однако, когда он поднял с земли волшебное колечко (это было оно!) и понес его госпоже, он показался ей чуть ли не купидоном.

Он отдал ей колечко; оно было простенькое и маленькое, такое маленькое, что не лезло ни на один из подагрических пальцев графини, и она спрятала его в карман.

— Ах, сударыня! — вскричал паж, не сводя с нее глаз. — Как вы нынче прекрасны!

«И ты тоже, Джеки», — чуть было не сказала она, да взглянула вниз и увидела, что никакой перед ней не красавец, а всего-навсего рыжеволосый коротышка Джеки, такой же, как давеча утром.

Если б нас короны ждали,

Нас бы с музыкой встречали.

Как бы там ни было, а похвала всегда приятна даме, даже из уст самого что ни на есть уродливого мужчины или мальчика, и Спускунет приказала пажу подхватить её шлейф и двинулась дальше в отличном расположении духа. Стража приветствовала её с особым рвением. А когда она проходила через караульную, капитан Атаккуй сказал ей:

— Вы сегодня ангельски хороши, дражайшая сударыня!

Так, не скупясь на кивки и улыбки, Спускунет вошла в тронную залу и заняла место позади своих августейших господ, ожидавших наследного принца Понтии. У ног родителей сидела принцесса Анжелика, а за троном его величества стоял глядевший зверем Перекориль.

Но вот появился наследный принц Понтии в сопутствии своего лорда-камергера, барона Фокус-Покус; за ними следовал паж-арапчонок, он нес на подушке невиданной красоты венец. Принц был в дорожном платье, и волосы его были несколько неприбранны.

— Я проделал с утра триста миль, — объявил он, — так мне не терпелось узреть её… то бишь монаршую семью и двор Пафлагонии. Я не хотел терять ни минуты и сразу явился пред ваши светлые очи.

Стоявший за троном Перекориль разразился презрительным смехом, но августейшие особы были так взволнованы происходящим, что не заметили этой выходки.

— Вы милы нам в любом платье, ваше высочество, — отвечал монарх. — Развороль, стул его высочеству!

— У вас в любом платье царственный вид, ваше высочество, — с любезной улыбкой вставила Анжелика.

Гостя принц наш осмеял:

Он кузину ревновал.

— Вы не видели других моих платьев! — отозвался принц. — Я бы их надел, да этот олух форейтор забыл их захватить. Это кто там смеется?

А смеялся Перекориль.

— Я, — отвечал он. — Вы же только что сказали, будто не хотели терять времени на переодевание — так вы спешили увидеть принцессу. А теперь, оказывается, вы пришли в этом платье просто потому, что при вас нет другого.

— Да кто вы такой? — спросил принц Обалду вне себя от гнева.

— Мой отец был повелителем этой страны, а я принц и его единственный наследник! — надменно отвечал Перекориль.

— Хм! — пробурчали король и первый министр, явно встревоженные.

Впрочем, его величество овладел собой и произнес:

— Любезный принц Обалду, я забыл представить вашему высочеству своего любезного племянника, его высочество принца Перекориля! Будьте знакомы! Обнимите друг друга! Подай его высочеству руку, Перекориль!

Племянник исполнил его приказание и так стиснул руку бедному Обалду, что у того на глазах выступили слезы.

Тем временем Развороль принес для высокого гостя кресло и водрузил его на возвышении, где разместились король, королева и принц. Но кресло поставили у самого края, и едва Обалду сел в него, как опрокинулся вместе с ним и кубарем покатился по полу, оглашая зал бычьим ревом. Но еще громче звенел голос Перекориля: он хохотал во все горло; когда же Обалду встал на ноги, смеялся уже весь двор; и хотя при его появлении никто не заметил в нем ничего смешного, сейчас, когда он поднялся с пола, он казался таким глупым и некрасивым, что люди не в силах были удержаться от смеха. В комнату, как все помнили, он вошел с розой, а падая, обронил её.

— Где моя роза?! Роза! — вопил Обалду.

Камергер кинулся поднимать цветок и подал его принцу, который засунул его за вырез жилета, Тут всех охватило сомнение: чему они, собственно, смеялись? Ничего-то в нем нет смешного! Чуточку толстоват, приземист, рыж, а в общем, для принца не так уж плох.

И вот все уселись и повели беседу: августейшие особы друг с другом, приезжие сановники — с местными; Перекориль же за троном увлеченно болтал со Спуску нет. Он так нежно на нее поглядывал, что сердце её затрепетало.

— Ах, милый принц, — сказала она, — как могли вы столь дерзко разговаривать в присутствии их величества! Право, я едва не упала в обморок!

— Я бы поймал вас в объятья, — заявил Перекориль, бросая на нее восхищенный взгляд.

— Отчего вы так жестоки с нашим гостем, милый принц? — спросила Спускунет.

— Я его ненавижу, — отвечал Перекориль.

— Вы ревнуете, вы ведь все еще любите бедную Анжелику! — воскликнула Спускунет, поднося к глазам носовой платок.

— Любил, но больше не люблю! — вскричал принц. — Я её презираю! Будь она наследницей двадцати тысяч тронов, я бы все равно презирал её и смеялся над ней. Но к чему говорить о тронах! Я своего лишился. Я слишком слаб, чтобы воевать за него, я одинок, у меня нет друзей.

— Ах, не говорите этого, ваше высочество! — сказала Спускунет.

— К тому же, — продолжал он, — мне так хорошо здесь за троном, что я не променял бы своего места ни на какой трон на свете!

— О чем это вы там болтаете? — осведомилась королева, женщина не злая, хотя и не слишком обремененная мудростью. — Пора одеваться к обеду. Перекориль, проводи принца Обалду в отведенную ему комнату. Если ваш гардероб еще не прибыл, ваше высочество, мы будем счастливы видеть вас и в этом платье.

Все сидели за столом

И поссорились потом.

Но когда принц Обалду поднялся к себе в спальню, его багаж был там и уже распакован; а затем явился парикмахер и, к полному его удовольствию, подстриг его и завил; когда же колокольчик пригласил всех к столу, августейшим хозяевам пришлось дожидаться гостя всего лишь каких-нибудь полчаса, и тем временем король, не любивший никого ждать, стал мрачнее тучи.

Что же касается Перекориля, то он пока что не отходил от графини Спускунет, стоял рядом с ней в оконной нише и говорил ей разные комплименты.

Наконец дворецкий возвестил появление наследника Понтии, и все высокое общество направилось в обеденную залу. То было весьма избранное общество — только король с королевой, принцесса (ее вел к столу Обалду), два принца, графиня Спускунет, первый министр Развороль и камергер его высочества Фокус-Покус. Разумеется, обед им подали такой — прямо пальчики оближешь! Пусть мои милые маленькие читатели вспомнят каждый свое любимое кушанье и представят себе его на королевском столе.

Принцесса весь обед без умолку болтала с понтийским принцем, а тот ел без меры и удержу и лишь однажды оторвался от тарелки, когда Перекориль, разрезавший гуся, пустил ему в лицо густую струю начинки с луковым соусом. Виновник только рассмеялся при виде того, как Обалду вытирает лицо и манишку надушенным носовым платком. Он и не подумал перед ним извиниться. Когда гость взглядывал на него, он отворачивался. А когда тот сказал: «Позвольте мне выпить с вами, принц!» — Перекориль не удостоил его ответом. Его слух и зрение приковала к себе графиня Спускунет, которая, разумеется, была польщена вниманием Перекориля, — вот ведь тщеславная старуха! Когда принц не говорил ей комплиментов, он издевался над Обалду, да так громко, что Спускунет всякий раз ударяла его веером и говорила:

— Ах вы насмешник! Ведь он услышит!

— Ну и пусть, — отвечал Перекориль еще громче.

По счастью, король с королевой ничего не слыхали, ибо королева была туга на ухо, а супруг её с такой жадностью накидывался на каждое кушанье и при этом так чавкал, что уже ничего другого не слышал. Откушав, их величества отправились подремать в креслах.

Тут-то Перекориль и начал шутить шутки над принцем Обалду: он потчевал его портвейном, хересом, мадерой, шампанским, марсалой, вишневкой и пивом, и все это Обалду пил стаканами.

Однако, угощая гостя, Перекориль вынужден был и сам прикладываться к бутылке и, как ни грустно признаться, хватил лишнего, так что, когда молодые люди вернулись к дамам, они вели себя шумно и неучтиво и мололи всякий вздор; сейчас вы узнаете, мои милые, как дорого им стоила их опрометчивость!

Обалду вошел в комнату, уселся у фортепьяно, на котором аккомпанировала себе Анжелика, и стал фальшиво подпевать ей; он опрокинул кофе, принесенный лакеем, не к месту смеялся, говорил глупости и, наконец, уснул и оглушительно захрапел. Ну что за свинья! Однако и теперь, когда он валялся на розовом атласном диване, он по-прежнему казался Анжелике восхитительнейшим из смертных. Разумеется, это волшебная роза принца Обалду поразила Анжелику слепотой; впрочем, Анжелика не первая на свете приняла дурня за божество!

Перекориль, конечно, сел рядом со Спускунет, чье морщинистое лицо пленяло его все сильней и сильней. Он осыпал её самыми неистовыми комплиментами. Подобный ангел еще не ступал по земле!.. Что? Старше его?… А, пустяки!.. Он бы охотно на ней женился… Да-да, на ней и ни на ком другом…

То привычка, брат, плохая:

Ставить подпись, не читая.

Выйти за наследного принца! То-то ведь удача! И хитрая бестия тут же достала лист бумаги и написала на нем:

«Сим подтверждаю, что я, Перекориль, единственный сын короля Пафлагонии Сейвио, обязуюсь взять в жены прелестную и добродетельную Барбару Гризельду, графиню Спускунет, вдову усопшего Дженкинса Спускунета, эсквайра».

— Что вы там пишете, прелестная Спусси? — осведомился Перекориль; он сидел развалясь на софе возле письменного стола.

— Всего лишь приказ вам на подпись, милый принц, о выдаче одеял и угля для бедняков — на дворе-то мороз! Видите, их величества уже спят, но вашего милостивого распоряжения будет достаточно.

И вот Перекориль, который, как прекрасно знала Спускунет, был добрейшей души человек, мигом подписал эту бумагу; а когда она попала в карман к графине, вы и представить себе не в силах, до чего та возгордилась.

Она сейчас не уступила бы дорогу даже королеве, — ведь она будет женой самого что ни на есть законного властителя Пафлагонии! Она теперь не станет разговаривать с Разворолем, — экая скотина, отнял корону у её милого жениха! А когда подали свечи и графиня Спускунет помогла раздеться королеве и принцессе, она удалилась к себе, взяла лист бумаги и, в предвкушении того дня, когда станет королевой, принялась выводить: «Гризельда Пафлагонская», «Барбара Regina» [15], «Гризельда Барбара Паф. Reg.» и бог её знает какие еще подписи.

ГЛАВА IX, в которой Бетсинда подает грелку

А Бетсинда наша где?

Чует сердце: быть беде!

Когда маленькая Бетсинда вошла к Спускунет, чтобы закрутить ей волосы в папильотки, та была в столь добром расположении духа, что, как ни странно, принялась её хвалить.

— Ты мило причесала меня нынче, Бетсинда, — сказала она. — Я, помнится, обещала тебе что-нибудь подарить. Вот тебе пять ши… нет, вот тебе хорошенькое колечко, я его нашла… я его когда-то носила. — И она отдала Бетсинде найденное ею во дворе кольцо. Девушке оно пришлось как раз впору.

— Ну в точности то, что носила принцесса, — сказала она.

— Какой вздор! — ответила графиня. — Оно у меня сто лет. Подоткни-ка мне получше одеяло. А теперь, поскольку ночь очень холодная (за окном и впрямь валил снег), можешь пойти к милому Перекорилю и, как положено доброй служанке, согреть грелкой его постель. Потом можешь распороть мое зеленое шелковое платье, подновить к утру мой чепец, заштопать дыру на моем шелковом чулке и тогда уже идти спать, Бетсинда. Да смотри не забудь подать мне в пять утра чашку чая!

— Пожалуй, сударыня, надо бы согреть грелкой постели обоих принцев, — заметила Бетсинда.

Но в ответ она только услышала:

— Хр-р… пуф-пуф! Рр-р… бр-р… паф! — Спускунет спала мертвым сном.

Надо вам сказать, что опочивальня её сиятельства находилась рядом с королевской, а по соседству от родителей спала принцесса. И вот душечка Бетсинда пошла за углем на кухню и набила им королевскую грелку.

Она и всегда-то была доброй, веселой, обходительной и пригожей девицей, а в тот вечер была в ней, должно быть, особая прелесть, ибо все женщины в людской принялись всячески бранить её и шпынять. Ключница назвала её спесивой нахалкой; старшая служанка спросила, как ей не стыдно ходить в бантах да локонах — срам, и только! А кухарка (во дворце держали и повара и кухарку) сказала своей помощнице, что никак она в толк не возьмет — ну чего в ней особенного, в этой кукле! Зато мужчины, все до одного — кучер, лакей Джон, паж Побегуль и Мусью, камердинер понтийского принца, — как увидели её, так вскочили с места и закричали:

— Лопни мои глаза!

— О господи!

— О небеса!

«О ciel![16]

Что за красотка эта Бетсинда!

— Руки прочь! Ваши дерзости неуместны, сброд вы этакий! — восклицает Бетсинда и уходит прочь со своей грелкой.

Поднимаясь по лестнице, она слышала, как принцы гоняют шары в бильярдной, и сперва согрела постель Перекориля, а потом направилась в спальню гостя.

Едва она покончила со своим делом, как в комнату вошел Обалду и при виде её завопил:

— О! А! У! Ах какая красо-о-у-тка! Ангел! Розанчик! Бутончик! Ну позволь мне быть твоим обал… душечкой!.. Убежим, убежим в пустыню! [17] В жизни я не видел газели, чьи темно-синие очи так радовали бы мой взор. О, богиня красоты, не отринь мое чистое сердце! Оно преданней того, что бьется в груди солдата! Будь моей подругой, повелительницей Понтии! Мой король-отец согласится на наш брак. А что до этой рыжеволосой Анжелики, так мне на нее теперь наплевать!

Если час лихой придет,

Жарче угля ревность жжет.

— Отойдите, ваше высочество, и, прошу вас, ложитесь спать! — говорила Бетсинда, не выпуская из рук грелки.

Но Обалду не унимался.

— Нет, никогда! — кричал он. — До той поры, пока не стану мужем прелестной скромницы, что во дворце здесь служит! Глаза твои сражают наповал — понтийский принц к ногам твоим упал.

И он продолжал в том же духе и был так нелеп и смешон, что Бетсинда, большая шутница, не удержалась и ткнула его грелкой, отчего он, разумеется, завопил уже совсем другим голосом: «О-о-о!!!»

Он поднял такой шум, что его услыхал Перекориль и выскочил из соседней комнаты узнать, в чем дело. Едва он увидел, что происходит, как в гневе кинулся на Обалду и с такой силой подбросил его ногой, что тот подлетел к потолку; он проделывал это до тех пор, пока у гостя не растрепались все кудри.

Бедняжка Бетсинда не знала, плакать ей или смеяться. Гостю, наверно, приходилось туго, и всё же на него нельзя было смотреть без смеха. Когда Перекориль перестал его подбрасывать и он отошел в угол, потирая бока, что, по-вашему, сделал его противник? Упал на колени перед служанкой, схватил её за руку и стал просить её не отвергать его чувств и немедля выйти за него замуж. Представляете, каково было Бетсинде, которая боготворила Перекориля с тех самых пор, как впервые малюткой увидала его в дворцовом саду!

— О божественная Бетсинда! — говорит принц. — Как мог я пятнадцать лет жить с тобой бок о бок и не замечать твоей красоты! Ну какая женщина в Европе, в Азии, в Африке, в Америке и даже в Австралии, если б она была уже открыта, посмеет с тобой сравниться? Анжелика? Фи! Спускунет? Фу! Королева? Ха-ха! Ты моя королева, моя Анжелика, ведь ты и есть настоящий ангел.

— Что вы, принц, я всего лишь бедная служанка, — отвечает девушка, но лицо её сияет от счастья.

— Разве не ты ходила за мной, когда я был болен и лежал всеми покинутый? — продолжает Перекориль. — Разве не эта нежная ручка оправляла мои подушки, приносила мне жареного цыпленка и желе?

— Что правда, то правда, милый принц, — соглашается Бетсинда. — А еще, ваше высочество, коли уж на то пошло, я пришила вашему высочеству пуговицы на сорочке, — сообщает бесхитростная девушка.

Не спастись от Купидона

Даже тем, на ком корона.

Когда бедный Обалду, до смерти влюбленный в служанку, услышал это признание и увидел, сколь недвусмысленные взгляды бросает она на Перекориля, он зарыдал навзрыд, стал рвать на себе волосы и рвал их до тех пор, пока, точно паклей, не усыпал ими всю комнату.

Бетсинда давно уже бросила грелку на пол, а когда увидела, что между принцами вот-вот вспыхнет новая, еще более ожесточенная ссора, почла за лучшее убежать из комнаты.

— Ну чего ты ревешь, губошлеп несчастный, и дерешь на себе патлы там, в углу! Ты мне еще ответишь за то, что обидел Бетсинду. Да как ты смел стать на колени перед пафлагонской принцессой и целовать ей руку!

— Никакая она не пафлагонская принцесса! — вопит Обалду. — Она будет понтийской принцессой! Ни на ком другом я не женюсь!

— Ты жених моей кузины! — рычит Перекориль.

— Опостылела мне твоя кузина, — заявляет Обалду.

— Ты мне ответишь за эту обиду! — выкрикивает в бешенстве Перекориль.

— Я тебя укокошу!

— Я проткну тебя насквозь!

— Перережу тебе глотку!

— Вышибу тебе мозги!

— Оторву башку!

— Пришлю на заре секундантов!

— Пристрелю тебя пополудни?

— Мы еще встретимся! — кричит Перекориль и трясет кулаком перед носом Обалду; схватив грелку, он облобызал её, — ведь она побывала в руках Бетсинды, — и кинулся вниз по лестнице. И что же предстало его глазам? На нижней площадке стоял король и говорил Бетсинде разные нежности. Его величество уверял, что услышал шум и почувствовал запах гари и вот вышел посмотреть, что случилось.

— Верно, принцы курят табак, сэр, — говорит Бетсинда.

— О прелестная служаночка, — заводит король ту же песню, — выкинь из головы всех принцев! Обрати взор свой на почтенного самодержца, который некогда был недурен собой.

— Ах, сэр, что скажет её величество! — восклицает Бетсинда.

— Её величество!.. — Король разражается смехом. — Да мы её вздернем. Или я не властитель Пафлагонии? Разве нет у меня веревок, топоров, палачей и плах? Разве под стенами замка не бежит речка? Или у нас недостанет мешков, чтобы зашивать в них жен? Скажи мне только: «Я твоя», — в мешок зашью супругу я, — тебя достойна роль сия!

Когда Перекориль услышал эти злодейские речи, он забыл о почтении к королю, поднял грелку и приплюснул ею дядюшку к полу, как оладью; затем юный принц со всех ног кинулся прочь, за ним с воплями побежала Бетсинда, и тут выскочили из своих спален принцесса, королева и Спускунет. Представляете себе, что с ними сталось, когда они увидели на полу самого Храбуса — мужа, отца и повелителя!

ГЛАВА X, повествующая о том, как Храбус не на шутку разгневался

Едва угли стали припекать, король очнулся и вскочил на ноги.

— Позвать ко мне капитана гвардии! — завопил он, топая в ярости своей королевской ногой.

О злосчастное зрелище! Нос его величества был совсем на сторону — так угостил его Перекориль. От ярости король скрежетал зубами.

Храбус злобою кипит.

У графини хитрый вид!

— Капитан, — сказал он и вынул из кармана шлафрока приказ о казни, — добрейший Атаккуй, схватите принца! Он сейчас в своей спальне на втором этаже. Две минуты назад он кощунственной рукой стукнул по священному ночному колпаку своего монарха и ударом грелки поверг меня на пол. Спешите же казнить злодея, иначе — вас не пожалею! — И он подобрал полы шлафрока и в сопутствии жены и дочери удалился в свои покои.

Капитан Атаккуй был в отчаянии: он очень любил Перекориля.

— Бедный, бедный Перекориль! — сказал он, и слезы потекли по его мужественному лицу и закапали на усы. — О мой благородный повелитель, ужели эта рука должна повести тебя на плаху?!

Критик знай хулит нас всех;

Мышкам слезы — кошке смех.

— Что за вздор, Атаккуй! — произнес рядом женский голос. То была Спускунет, которая, накинув пеньюар, тоже вышла на шум. — Король велел вам повесить принца. Ну и вешайте на здоровье!

— Я что-то не пойму вас, — говорит ей Атаккуй: он не отличался большим умом.

— Ах, простота! Он же не сказал, какого из двух, — поясняет Спускунет.

— И точно, не сказал, — отозвался капитан.

— Так хватайте Обалду и казните!

Услышав это, Атаккуй заплясал от радости.

— Долг солдата — повиноваться! — сказал он. — А голова принца Обалду меня вполне устраивает. — И, когда настало утро, он первым делом пошел арестовывать принца.

Он постучал к нему в дверь.

— Кто там? — спрашивает Обалду. — А, капитан Атаккуй! Пожалуйста, входите, милейший. Рад вас видеть. Я вас ждал.

— Неужели? — удивляется капитан.

— В этом деле меня будет представлять мой лорд-камергер Фокус-Покус, — сообщает ему принц.

— Прошу прощения, ваше высочество, только уж тут вас никто не заменит, поэтому незачем зря будить барона.

Казалось, и тут принц Обалду ни капельки не встревожился.

— Вы, разумеется, явились по делу принца Перекориля, капитан, — замечает он.

— Так точно, — ответствует Атаккуй, — по делу нашего принца.

— И что же выбрали — пистолеты или шпаги, капитан? — осведомляется Обалду. — Я прекрасно владею и тем и другим и достойно встречу Перекориля, или я не наследник Понтии Обалду!

— Вы заблуждаетесь, ваше высочество, — говорит капитан. — У нас для этого пользуются топором.

— Ах вот как? То-то будет жаркая схватка! — восклицает принц. — Позвать сюда нашего лорд-камергера: он будет моим секундантом; и я льщу себя надеждой, что не пройдет и десяти минут, как голова юного Перекориля расстанется с его дерзким телом. Я жажду его крови! Крови!.. — вскричал он, уподобившись дикарю-людоеду.

Бедный гость наш, сколько бед!

И ловка же Спускунет!

— Прошу прощения, сэр, но согласно этому приказу я должен арестовать вас и передать… э… э… в руки палача.

— Ты что, рехнулся, приятель?! Остановитесь, говорю вам!.. А! О!.. — только и успел выкрикнуть несчастный принц, ибо гвардейцы Атаккуя схватили его, завязали ему рот носовым платком и потащили на место казни.

Как раз в это время король беседовал с Разворолем и, увидев, что стража кого-то ведет, захватил понюшку табака и сказал:

— С Перекорилем покончено. Идемте завтракать. Капитан гвардии передал пленника шерифу вместе со смертным приговором, гласившим:

«Препровожденного — обезглавить.

Xрабус XXIV».

— Это ошибка! — вопит Обалду, который, очевидно, все никак не поймет, что с ним происходит.

— Да чего уж там, — говорит шериф. — Эй, Джек Кетч [18], берись-ка за дело!

И бедного Обалду поволокли на эшафот, где у плахи стоял палач с огромным топором в руках — он был всегда наготове. А теперь нам пора возвратиться к Перекорилю и Бетсинде.

ГЛАВА XI Как Спускунет разлучала Бетсинду а Перекориля

Спускунет, которая была свидетельницей королевских злоключений и знала, что принцу грозит беда, поднялась ни свет ни заря и стала думать о спасении своего милого суженого, как эта глупая старуха теперь называла его. Она нашла Перекориля в саду; он бродил по дорожкам, сочиняя стихи в честь Бетсинды (правда, дальше «пень» и «весь день» дело не шло), и совсем позабыл про вчерашнее — знал только, что краше Бетсинды никого нет на свете.

— Ну, милый Перекориль, — говорит Спускунет.

— Ну, милая Спусси, — говорит принц, только сегодня уже в шутку.

— Я все ломаю себе голову, дорогой, как тебе выпутаться из беды. Придется тебе на время бежать в чужие края.

— Про какую беду, про какое бегство вы толкуете?! Никуда я не поеду без своей ненаглядной, ваше сиятельство, — возражает Перекориль.

— Она отправится с тобой, милый принц, — говорит Спускунет еще вкрадчивей. — Но сперва мы должны взять драгоценности наших августейших родителей и нынешних короля с королевой. Вот тебе ключ, дружочек; это все по праву твое, понимаешь, ведь ты законный монарх Пафлагонии, а твоя будущая жена — её законная владычица.

Собралася Спусси замуж,

«Принца, — молвит, — не отдам уж!»

— Быть ли ей королевой? — сомневается юноша.

— Быть! Забрав драгоценности, иди в спальню Развороля; там у него под кроватью ты найдешь мешки, а в них — деньги: двести семнадцать миллионов девятьсот восемьдесят семь тысяч четыреста тридцать девять фунтов тринадцать шиллингов и шесть с половиной пенсов, и все это — твое, он украл эти деньги у твоего венценосного родителя в час его смерти. И тогда мы сбежим.

— Кто это «мы»? — переспрашивает Перекориль.

— Ты и твоя нареченная — твоя возлюбленная Спусси! — сообщает графиня, бросая на него томный взгляд.

— Как, ты — моя невеста?! — изумляется Перекориль. — Да ведь ты — старая карга!

— Ах, негодяй! — визжит графиня. — Ведь ты же дал письменное обязательство жениться на мне!

— Прочь от меня, старая гусыня! Я люблю Бетсинду и никого больше! — И он кинулся от нее со всех ног — такой страх его обуял.

— Ха-ха-ха!! — знай заливается графиня. — Обещанного не воротишь, — на то в Пафлагонии и законы! А что до этой супостатки, бесовки, гарпии, ведьмы, гордячки, ехидны, змеи подколодной Бетсинды, так принц-милашечка не скоро её сыщет. Он все глаза проглядит, прежде чем найдет её, будь я не я. Ведь ему невдомек, что его Бетсинда…

Так что же Бетсинда?… А вот послушайте. Бедняжка встала в то зимнее утро в пять часов, чтобы подать чай своей привередливой госпоже, однако та на сей раз встретила её не улыбкой, а бранью. С полдюжины оплеух отвесила Спускунет служанке, пока одевалась; но бедная малютка так привыкла к подобному обращению, что ничего худого не заподозрила.

— А теперь, когда государыня дважды позвонит в колокольчик, ступай побыстрее к ней! — говорит графиня.

Коли женщина озлится,

То лютует, как тигрица.

И вот, когда в покоях королевы дважды прозвонил колокольчик, Бетсинда явилась к её величеству и присела перед ней в милом реверансе. Все три её госпожи были уже здесь: королева, принцесса и графиня Спускунет. Едва они её увидели, как начали:

— Мерзавка! — кричит королева.

— Змея! — подхватывает принцесса.

— Тварь! — выкрикивает Спускунет.

— С глаз моих долой! — вопит королева.

— Убирайся прочь! — кричит принцесса.

— Вон отсюда! — заключает Спускунет.

Ах, сколько бед обрушилось в то утро на голову Бетсинды, и все из-за прошлой ночи, когда она пришла с этой злосчастной грелкой! Король предложил ей руку и сердце, и, конечно, его августейшая супруга воспылала к ней ревностью; в нее влюбился Обалду, и, конечно, Анжелика пришла в ярость; её полюбил Перекориль, и Спускунет готова была её растерзать!

— Отдай чепец, платье, нижнюю юбку, что я тебе подарила! — кричали все три в один голос.

И они стали рвать с бедняжки одежду.

— Как ты посмела заманивать в свои сети короля! принца Обалду! принца Перекориля! — кричали королева, принцесса, графиня.

— Отдайте ей рубище, в котором она пришла к нам, и вытолкайте её взашей! — кричит королева.

— Нет, не уйдет она в туфлях, которые я великодушно дала ей поносить! — вторит принцесса.

Что правда, то правда: туфли её высочества были непомерно велики Бетсинде.

— Иди, чего стоишь, мерзкая девчонка! — И разъяренная Спускунет схватила кочергу своей государыни и погнала Бетсинду к себе в спальню.

Графиня подошла к стеклянному ларцу, в котором все эти годы хранила ветхую накидку и башмачок Бетсинды, и сказала:

— Забирай свое тряпье, прощелыжка! Сними все, что ты получила от честных людей, и вон со двора! — И она сорвала с бедняжки почти всю её одежду и велела ей убираться.

Бетсинда набросила на плечи накидку, на которой еще виднелась полустертая вышивка ПРИН… РОЗАЛЬ… а дальше была огромная дыра.

Вся её обувь теперь состояла из одного крохотного детского башмачка; она только и могла, что повесить его на шею; благо уцелел один шнурок.

— Дайте мне, пожалуйста, хоть какие-нибудь туфли, сударыня, ведь на дворе снег! — взмолилась девушка.

— Ничего ты не получишь, негодная! — ответила Спускунет и погнала её кочергой вон из комнаты прямо на холодную лестницу, оттуда — в нетопленную прихожую и вытолкала за дверь на мороз. Даже дверной молоток и тот заплакал от жалости к бедняжке!

Но добрая фея устроила так, что мягкий снег грел ножки маленькой Бетсинды, и она поплотнее закуталась в обрывки своей мантии и ушла.

Гость взошел на эшафот,

А король все ест и пьет.

— А теперь можно подумать о завтраке, — говорит королева, большая любительница поесть.

— Какое платье мне надеть, маменька, розовое или салатное? — спрашивает Анжелика. — Какое, по-вашему, больше понравится нашему милому гостю?

— Сударыня королева! — кричит из своей гардеробной король. — Прикажите подать на завтрак сосиски! Не забудьте, что у нас гостит принц Обалду!

И все стали готовиться к завтраку.

Пробило девять, и семья собралась в столовой, только принц Обалду пока что отсутствовал. Чайник напевал свою песенку; булочки дымились (целая гора булочек!); яйца были сварены; еще на столе стояла банка с малиновым вареньем и кофе, а на маленьком столике — язык и аппетитнейшего вида цыпленок. Повар Акулинер внес в столовую сосиски. Как они благоухали!

— А где же Обалду? — осведомился король. — Джон, где его высочество?

Джон отвечал, что он носил их великородию воду для бритья, платье и всякое там прочее, только в комнате их не было: видно, вышли пройтись.

— Это натощак-то да по снегу?! Вздор! — возмущается король, втыкая вилку в сосиску. — Скушайте одну, дорогая. А ты не хочешь колбаски, Анжелика?

Принцесса взяла одну колбаску — она была до них большая охотница, и в эту минуту в комнату вошел Развороль, а с ним капитан Атаккуй; у обоих был ужасно встревоженный вид.

— Ваше величество!.. — возглашает Развороль. — Боюсь, что…

— Доложишь после завтрака, Вори, — прерывает его король. — На тощий живот дела не идут. Еще сахарку, сударыня королева!

— Боюсь, что после завтрака будет поздно, ваше величество, — настаивает Развороль. — Его… его… в половине десятого казнят.

— Да перестаньте вы говорить про казнь, бездушное животное, вы портите мне аппетит! — восклицает принцесса. — Подай мне горчицы, Джон. А кого это казнят?

— Казнят принца, ваше величество, — шепчет королю Развороль.

— Сказано тебе: о делах после завтрака! — произносит Храбус, став мрачнее тучи.

— Но ведь нам тогда уж никак не избежать войны, ваше величество, — настаивает министр. — Его отец, венценосный Заграбастал…

— Какой еще Заграбастал?! — удивляется король. — Когда это отцом Перекориля был Заграбастал? Его отцом был мой брат, царственный Сейвио.

— Но ведь казнят принца Обалду, ваше величество, а совсем не Перекориля, — продолжает первый министр.

— Вы велели казнить принца, я и взял этого… балду, — доложил Атаккуй. — Мог ли я подумать, что ваше величество хочет погубить собственного племянника.

Вместо ответа король запустил в голову Атаккуя тарелкой с сосисками.

— Ай-ай-ай! — завизжала принцесса и без чувств рухнула на пол.

— Полейте на её высочество из чайника, — приказал король; и действительно, кипяток скоро привел Анжелику в сознание. Его величество посмотрел на часы, сверил их с теми, что стояли в гостиной, а также с церковными, что на площади, перед окнами; затем подкрутил завод и вторично на них взглянул.

— Весь вопрос в том, — сказал он, — спешат мои часы или отстают. Если отстают, мы можем продолжать завтракать. А если спешат, тогда есть еще надежда спасти принца Обалду. Вот ведь история! Право, Атаккуй, меня так и подмывает казнить и тебя заодно.

— Я только выполнял свой долг, ваше величество. Солдат знает одно: приказ. Не ждал я, что в награду за сорок семь лет верной службы государь вздумает казнить меня, как какого-нибудь разбойника!

— Да пропади вы все пропадом!.. Вам что, невдомек, что, пока вы тут препираетесь, палач казнит моего Обалду! — завопила принцесса.

— А девочка, ей-богу, права, как всегда. И до чего же я забывчив!.. — говорит король, опять взглядывая на часы. — Ага! Слышите, бьют в барабаны! Вот ведь история!

— Вы осел, папенька! Пишите скорее приказ о помиловании, и я побегу с ним туда! — кричит принцесса, и она достала бумагу, перо и чернила и положила все это перед королем.

— Очков нет! Что за оказия! — воскликнул монарх. — Поднимись ко мне в спальню, Анжелика, и поищи под подушкой, только под моей — не под маминой. Там лежат ключи. Ты принеси их… Да погоди!.. Ну что за торопыги эти девчонки!

Анжелики уже не было в комнате, и пока его величество доедал булочку, она единым духом взлетела по лестнице, схватила ключи и вернулась назад.

— А теперь, душенька, — говорит её родитель, — ступай-ка опять наверх и достань очки из моей конторки. Если бы ты меня дослушала… Тьфу, ты! Опять убежала. Анжелика! ВЕРНИСЬ!

Когда король повысил голос, она поняла, что надо послушаться, и вернулась.

— Сколько раз я тебе говорил, милочка, чтобы ты, выходя из комнаты, затворяла за собой дверь. Вот так, молодец! Теперь иди.

Наконец конторка была отперта, очки принесены, король очинил перо, подписал приказ о помиловании, и Анжелика схватила его и метнулась к двери.

— Лучше бы ты осталась и докушала булочки, детка. Что толку бежать? Все равно не поспеешь. Передайте-ка мне, пожалуйста, малиновое варенье, — говорил монарх. — Вот: бом, бом! Бьёт половину. Так я и знал.

Спасся принц от палача,

От секиры, от меча.

Тем временем Анжелика бежала, бежала, бежала и бежала. Она бежала вверх по Фор-стрит и вниз по Хай-стрит, через рыночную площадь, вниз налево и через мост, попала в тупик и кинулась обратно, в обход замка, оставила справа мелочную лавку, что напротив фонарного столба, обогнула площадь и наконец очутилась у Лобного места, где, к великому её ужасу, Обалду уже положил голову на плаху! Палач занес топор, но в этот миг появилась задыхающаяся от бега принцесса и возвестила о помилований.

— Жизнь! — закричала принцесса.

— Жизнь! — завопили все кругом.

С легкостью фонарщика она взлетела по лесенке на эшафот, бросилась без стеснения на шею Обалду и воскликнула:

— О мой принц! Мой суженый! Моя любовь! Мой Обалду! Твоя Анжелика поспела вовремя и спасла твою бесценную жизнь, мой цветочек, — не дала тебе истечь кровью! Если бы с тобой случилась беда, Анжелика тоже ушла бы из этого мира и приняла смерть, как избавление от разлуки.

— Ну, кому что нравится, — промолвил Обалду; у него был такой несчастный и растерянный вид, что принцесса с нежной заботливостью спросила о причине его беспокойства.

— Видишь ли, Анжелика, — отвечал он, — я здесь сутки, и такая тут у вас кутерьма да свистопляска — все бранятся, дерутся, рубят головы, светопреставление, да и только, — вот и потянуло меня домой, в Понтию.

— Сперва женись на мне, мой дружочек. Впрочем, когда ты со мной, я и здесь точно в Понтии, мой отважный прекрасный Обалду!

— Что ж, пожалуй, нам надо пожениться, — говорит Обалду. — Послушайте, святой отец, раз уж вы все равно пришли, так, может, вместо того чтобы читать отходную, вы нас обвенчаете? Чему быть, того не миновать. Это доставит удовольствие Анжелике, а чтоб дальше была тишь да гладь, вернемся-ка и докончим наш завтрак.

Дожидаясь смерти, Обалду не выпускал изо рта розы. То была волшебная роза, и матушка велела ему никогда с нею не расставаться. Вот он и держал её в зубах, даже положивши голову на плаху, и все не переставал надеяться, что вдруг откуда-нибудь придет счастливое избавление. Но когда он заговорил с Анжеликой, то забыл про цветок и, конечно, обронил его. Чувствительная принцесса мгновенно нагнулась и схватила его.

Обалду теперь женат,

Так вернемся же назад.

— Что за душистая роза! — вскричала она. — Эта роза расцвела в устах моего Обалду, и теперь я с ней не расстанусь! — И она спрятала её на груди.

Не мог же принц забрать у нее назад свою розу. И они отправились завтракать; а пока они шли, Анжелика казалась ему все краше и краше.

Он горел желанием назвать её своей женой, но теперь, как ни странно, Анжелика была совершенно равнодушна к нему. Он стоял на коленях, целовал её руку, просил и умолял, плакал от любви, а она все твердила, что со свадьбой, право же, некуда спешить. Он больше не казался ей красивым, ну ни капельки, даже наоборот; и умным тоже — дурак, да и только; и воспитан не так хорошо, как её кузен, да чего там — . просто мужлан!..

Но уж лучше я прикушу язык, ибо тут король Храбус завопил страшным голосом:

— Вздор!.. Хватит с нас этой канители! Зовите архиепископа, и пусть он их тут же обвенчает!

Они поженились и, надо надеяться, будут счастливы.

ГЛАВА XII О том, что было дальше с Бетсиндой

А Бетсинда все шла и шла; миновала городские ворота и двинулась по столбовой дороге, что вела в Понтию, в ту же сторону, куда держал путь Перекориль.

— Ах!.. — вырвалось у нее, когда мимо проехал дилижанс и она услышала милые звуки рожка. — Если б мне ехать в этой карете? — Но звеневшие бубенца ми лошади тут же умчали дилижанс. Девушка и ведать не ведала, кто сидел в этой карете, а между тем как раз о нем, без сомнения, она думала днем и ночью.

Тут её догнала ехавшая с рынка пустая повозка; возница был парень добрый и, увидев, что по дороге устало бредет босоногая красотка, радушно предложил подвезти её. Он сказал, что живет на опушке леса, где старик его лесником, и что если ей в ту же сторону, он её подвезет. Маленькой Бетсинде было все равно, в какую сторону ехать, и она с благодарностью согласилась.

Парень накрыл ей ноги холстиной, дал хлеба с салом и разговаривал с ней участливо. Но она оставалась печальной и никак не могла согреться. Так они ехали и ехали; уже завечерело, черные ветви сосен отяжелели от снега, и тут наконец им приветно засветили окна сторожки; и вот они подкатили к крыльцу и вошли. Лесник был стар, и у него была куча детей, — они как раз ужинали горячим молоком с накрошенным хлебом, когда приехал их старший брат. Малыши пустились скакать и хлопать в ладоши: брат привез им из города игрушки (они ведь были послушные дети). А когда они увидели хорошенькую незнакомку, они подбежали к ней, усадили её у очага, растерли её усталые ноги и угостили её молоком с хлебом.

В лес Бетсинда забрела,

Друга старого нашла.

— Поглядите, отец, на эту бедняжку, — говорили они леснику. — Какие у нее холодные ножки!

И белые, как молоко! А накидка-то какая чудная, поглядите, в точности, как тот бархатный лоскут, что висит у нас в шкафу: помните, вы нашли его в лесу в тот день, когда король Заграбастал убил маленьких львят. Ой, глядите, а на шее у нее — синий бархатный башмачок, совсем такой, как вы подобрали в лесу, — вы ведь столько раз нам его показывали.

— Что вы там болтаете про башмачки и накидку? — удивился старый лесник.

Тут Бетсинда рассказала, что её малюткой бросили в городе в этой накидке и одном башмачке. Что люди, которые потом взяли её к себе, беспричинно, как она надеется, прогневались на нее. Они выгнали её из дому в старой одежде, вот так она и очутилась здесь. Кажется, она когда-то жила в лесу, в львиной пещере, впрочем, может быть, это ей только приснилось: уж очень все это чудно и диковинно; а еще до того она жила в красивом-прекрасивом доме, ничуть не хуже королевского дворца в столице.

Когда лесник все это услышал, он прямо рот разинул от изумления. Он открыл шкаф и вынул из чулка пятишиллинговую монету с портретом покойного Кавальфора; старик клялся, что девушка — точная его копия. Потом он достал башмачок и старый бархатный лоскут и сравнил их с вещами Бетсинды. Внутри её башмачка стояло: «Хопкинс, поставщик двора»; та же надпись была и на втором башмачке. На плаще пришелицы с изнанки было вышито: «Прин… Розаль…»; на лоскуте виднелось: «цесса… ба… Артикул 246». Так что, приложивши куски друг к другу, можно было прочесть: «ПРИНЦЕССА РОЗАЛЬБА АРТИКУЛ 246».

Увидев все это, добрый старик упал на колени и воскликнул:

— О принцесса! О моя милостивая госпожа! Законная владычица Понтии… Приветствую тебя и присягаю тебе на верность! — В знак этого он трижды потерся об пол своим почтенным носом и поставил её ножку себе на голову [19].

— О мой добрый лесник, — сказала она, — видно, ты был сановником при дворе моего родителя!

Дело в том, что в бытность свою жалкой изгнанницей Бетсиндой законная повелительница Понтии Розальба прочла много книг о придворных обычаях разных стран и народов.

— Ах, моя милостивая госпожа, так ведь я же бедный лорд Шпинат, который вот уже пятнадцать лет, как живет здесь простым лесником. С той поры, как тиран Заграбастал (чтоб ему околеть, архиплуту!) лишил меня должности первого камергера.

Все, кто смелы а честны,

За Розальбу встать должны!

— Вас — Главного хранителя королевской зубочистки и Попечителя высочайшей табакерки, — как же, я знаю! Эти посты вы занимали при моем августейшем батюшке. Возвращаю вам их, лорд Шпинат! Еще жалую вам Орден Тыквы второй степени, — (первой награждали только царственных особ). — Встаньте же, маркиз де Шпинат! — И королева за неимением меча [20] с неописуемой величавостью взмахнула оловянной ложкой (той самой, которой ела молоко с хлебом) над лысиной старого придворного, из чьих глаз уже натекло целое озерцо слез и чьи милые дети пошли в тот день спать маркизами: теперь они звались Бартоломео, Убальдо, Катарина и Октавия де Шпинат.

Королева проявила просто удивительное знание национальной истории и отечественного дворянства.

— Семейство де Спаржи, наверное, за нас, — рассуждала она. — Их всегда привечали при отцовском дворе. А вот Артишоки, те всегда поворачиваются к восходящему солнцу! Весь род Кислокапустниц, конечно, нам предан: король Кавальфор очень их жаловал.

Так Розальба перебрала все дворянство и знать Понтии, — вот сколь полезными оказались сведения, приобретенные ею в изгнании!

Старый маркиз де Шпинат объявил, что готов за них всех поручиться: страна изнывает под властью Заграбастала и жаждет возвращения законной династии; и хотя был уже поздний час, маркиз послал своих детей, знавших в лесу все тропинки, позвать кое-кого из дворян; когда же в дом воротился его старший сын, — он чистил лошадь и задавал ей корм, — маркиз велел ему натянуть сапоги, сесть в седло и скакать туда-то и туда-то, к тем-то и тем-то.

Когда юноша узнал, кого он привез в своей повозке, он тоже упал на колени, поставил себе на голову ножку её величества и тоже оросил пол слезами. Он влюбился в нее без памяти, как всякий, кто теперь её видел, — например, юные лорды Бартоломео и Убальдо, которые то и дело из ревности принимались лупить друг друга по макушке; а также все понтийские пэры, что сохранили верность Кавальфорам и по сигналу маркиза де Шпината уже начали стекаться с запада и с востока.

Это были все больше такие старички, что её величеству не пришло в голову заподозрить их в глупой страсти, и она и ведать не ведала, как жестоко их ранит её красота, пока один слепой лорд, тоже ей преданный, не открыл ей всей правды; с той поры она носила на лице вуаль, чтобы ненароком не вскружить кому-нибудь голову. Она тайно разъезжала по замкам своих приверженцев, а те, в свою очередь, навещали друг друга, сходились на сходки, сочиняли воззвания и протесты, делили между собой лучшие должности в государстве и решали, кого из противников надо будет казнить, когда королева возвратит себе отцовский престол. Так что примерно через год они были готовы двинуться на врага.

У людей такой уж нрав:

С кем победа — тот и прав.

Сказать по правде, партия Верных состояла почти из одних стариков и инвалидов; они разгуливали по стране, размахивая флагами и ржавыми мечами, и выкрикивали: «Боже, храни королеву!» [21]; и, поскольку Заграбастал был в то время в каком-то набеге, им сначала никто не мешал. Народ, конечно, восторженно приветствовал королеву при встрече, однако в иное время был куда хладнокровней, ибо многие еще помнили, что налогов при Кавальфоре брали ничуть не меньше, чем сейчас.

ГЛАВА XIII, в которой королева Розальба попадает в замок графа Окаяна Удалого

Ее величество королева Розальба щедро раздавала своим приверженцам титулы маркизов, графов, баронов и награждала их Орденом Тыквы — больше-то ей давать было нечего. Они составили её придворный круг, нарядили её в платье из бумажного бархата, на голову ей надели корону из золотой бумаги, а сами все спорили о должностях в государстве, о чинах, титулах и правах, ну так спорили — прямо страх! Ещё и месяца не прошло, а бедная королева была уже по горло сыта своей властью и порою, быть может, сожалела даже, что она больше не служанка. Впрочем, как говорится, положение обязывает, и королеве пришлось исполнять свой долг.

Вам уже известно, как случилось, что войска узурпатора не выступили против армии Верных. Двигалась эта армия с быстротой, доступной её подагрическим командирам, и на каждого солдата в ней приходилось по два офицера. Так наконец она достигла земель одного могущественного феодала, который пока еще не примкнул к королеве, но Верные надеялись на него, так как он всегда был не в ладах с Заграбасталом.

Именитый Окаян

Был ужасный грубиян!

Когда они подошли к воротам его парка, он послал сказать, что просит её величество быть его гостьей. Он был очень силен в ратном деле, звали его граф Окаян, и шлем у него был до того тяжелый, что его носили за ним два крепких арапчонка.

Он преклонил колена перед королевой и сказал:

— Сударыня и госпожа! У понтийской знати в обычае выказывать все знаки почтения коронованным особам, кто бы они ни были. В лучах вашей славы и мы ярче светим. А посему Окаян Удалой преклоняет колена перед первой дамой в государстве.

На это Розальба ответила:

— Вы бесконечно добры, граф Окаян Удалой. — Но в сердце её закрался страх: так хмуро глядел на нее этот коленопреклоненный человек с торчащими усами.

— Первый князь империи, сударыня, приветствует свою повелительницу, — продолжал он. — Мой род, право, не хуже вашего. Я свободен, сударыня, я предлагаю вам руку, и сердце, и мой рыцарский меч! Три мои жены спят под сводами фамильного склепа. Последняя угасла лишь год назад, и душа моя жаждет новой подруги! Удостойте меня согласием, и я клятвенно обещаю вам принести на свадебный пир голову короля Заграбастала, глаза и нос его сына принца Обалду, уши и правую руку узурпатора Пафлагонии; и тогда обеими этими странами будете править вы, то есть МЫ! Соглашайтесь! Окаян не привык слышать «нет». Да я и не жду подобного ответа: последствия его были бы страшны!

Ужасающие убийства, разорение всей страны, беспощадная тирания, невиданные пытки, бедствия, подати для всего населения — вот что может породить гнев Окаяна! Но я читаю согласие в ясных очах моей королевы, их блеск наполняет мою душу восторгом!

— О, сэр?… — пролепетала Розальба, в страхе вырывая у него свою руку. — Вы очень добры, ваше сиятельство, но сердце мое, к сожалению, уже отдано юноше по имени принц… Перекориль, и только ему буду я женой.

Столько бедствий — страх берет!

Кто бедняжечку спасет?

Тут Окаян впал в неописуемую ярость. Он вскочил на ноги, заскрежетал зубами, так что из уст его вырвалось пламя, а вместе с ним поток столь громких, сильных и недостойных выражений, что я не решаюсь их повторить.

— Р-р-р-раз так!.. Сто чертей! Окаян Удалой услыхал «нет»! О, месть моя будет беспримерна! Вы первая зальетесь слезами, сударыня! — И, как мячики подкидывая ногами арапчат, он ринулся вон, а впереди него летели усы.

Тайный совет её величества пришел в ужас, и, как позже выяснилось, не зря, когда увидел, что из дому выскочил разъяренный Окаян, подбрасывая ногами бедных арапчат. Упавшие духом бунтари двинулись прочь от ворот парка, но спустя полчаса этот предерзкий беззаконник с кучкой своих приспешников настиг их и принялся крушить направо и налево, — их били, колотили, дубасили, громили, наконец, самое королеву взяли в полон, остальных же её Верных отогнали бог весть куда.

Бедняжка Розальба! Её победитель Окаян даже не пожелал взглянуть на нее.

— Пригоните фургон, — приказал он конюхам, — засадите в него эту чертовку и свезите его величеству королю Заграбасталу, да смотрите поклонитесь ему от меня.

Вместе с прекрасной пленницей Окаян послал Заграбасталу письмо, полное раболепных клятв и притворной лести, из которого тому надлежало понять, что этот подлый обманщик денно и нощно молит бога о здравии монарха и всей его августейшей семьи. Дальше Окаян обещал верой и правдой послужить трону и просил всегда помнить, что он — его надежный и преданный защитник.

Но король Заграбастал был стреляный воробей, такого на мякине не проведешь, и мы еще услышим, как этот деспот обошелся со своим строптивым вассалом. Где же слыхано, чтобы такие пройдохи хоть сколько-нибудь доверяли друг другу!

Вот еще жених сыскался!

Где наш принц, куда девался?

А нашу бедную королеву, как Марджери Доу, бросили на солому[22] в темном фургоне и повезли в дальний путь — до самого замка короля Заграбастала, который вернулся уже восвояси, разбив всех своих недругов, — большинство из них поубивал, а иных, побогаче, захватил в плен, надеясь пыткой вырвать у них признание, где спрятаны их деньги.

Их вопли и стенания доносились до темницы, в которую заточили Розальбу. О, это была ужасная темница: она кишела мышами, простыми и летучими, жабами, крысами, лягушками, клопами, блохами, москитами, змеями и прочими мерзкими тварями. В ней царил полный мрак, иначе тюремщики увидели бы Розальбу и влюбились в нее, что, кстати, и случилось с совой, жившей под кровлей башни, и еще с кошкой, — ведь кошки, как известно, видят в темноте, — эта глаз не сводила с Розальбы и не шла к своей хозяйке, жене тюремного надзирателя. Обитавшие в темнице жабы приползли и целовали ножки Розальбы, а гадюки обвились вокруг её шеи и рук и вовсе не думали её жалить, так прелестна была бедняжка даже в несчастье.

Наконец, по прошествии многих часов, дверь темницы отворилась, и вошел гроза своих подданных — король Заграбастал.

Но что он сказал и как поступил, вы узнаете позже, а сейчас нам пора вернуться к принцу Перекорилю.

ГЛАВА XIV О том, что было с Перекорилем

Мысль о женитьбе на старой карге Спускунет до того ужаснула Перекориля, что он бросился к себе в комнату, уложил сундучок, вызвал двух носильщиков и в мгновение ока был на почтовой станции. Его счастье, что он не мешкал со сборами, вмиг уложил вещи и уехал с первой каретой; ибо, как только обнаружилось, что Обалду схватили по ошибке, этот аспид Развороль послал к Перекорилю двух полицейских, которым было велено отвести его в Ньюгетскую тюрьму [23] и еще до полудня обезглавить. Через час с небольшим карета покинула земли Пафлагонии, а те, кого послали вдогон, наверно, не слишком спешили, — в стране многие сочувствовали принцу, сыну прежнего монарха: ведь тот, при всех своих слабостях, был куда лучше брата, нынешнего короля Пафлагонии — человека ленивого, деспотичного, вздорного, нерадивого и алчного. Храбус сейчас был весь поглощен торжествами, балами, маскарадами, охотами и другими забавами, которые полагал нужным устраивать в честь свадьбы своей дочери с принцем Обалду, и, будем надеяться, не очень жалел в душе, что племянник его избег казни.

Принцу — кто того не знает —

Быть учтивым подобает.

Погода стояла холодная, землю покрыл снег, и наш беглец, звавшийся теперь попросту мистер Кориль, был рад-радешенек, что покойно сидит в почтовой карете между кондуктором и еще одним пассажиром. На первой же станции, где они остановились сменить лошадей, к дилижансу подошла неказистая простолюдинка с кошелкой на руке и спросила, не найдется ли ей местечка. Внутри все было занято, и женщине сказали, что, если ей к спеху, пусть едет наверху, а пассажир, сидевший рядом с Перекорилем (видимо, изрядный наглец), высунулся из окошка и прокричал ей:

— Самая погодка прокатиться на империале! С ветерком, голубушка!

Бедная женщина сильно кашляла, и Перекориль её пожалел.

— Я уступлю ей свое место, — сказал он. — Не ехать же ей на холоде при таком кашле.

На что сидевший с ним рядом грубиян заметил:

— А ты и рад её пригреть! Только больно ты ей нужен, шляпа!

В ответ на это Перекориль схватил грубияна за нос, дал ему оплеуху и наградил фонарем — пусть в другой раз попробует назвать его шляпой!

Потом он весело вскочил на империал и уютно устроился в сене. Грубиян сошел на следующей остановке, и тогда Перекориль опять занял свое место внутри и вступил в разговор с соседкой. Она оказалась приятной, осведомленной и начитанной собеседницей. Они ехали вместе весь день, и она угощала нашего путника всякой всячиной, припасенной в кошелке, — не кошелка, а прямо целая кладовая! Захотел он пить — и на свет появилась бутылка в полкварты Бассова легкого пива [24] и серебряная кружечка. Проголодался — она достала холодную курицу, несколько ломтиков ветчины, хлеба, соли и кусок холодного пудинга с изюмом — прямо пальчики оближешь, — а потом дала ему запить все это стаканчиком бренди.

Пока они ехали, странная простолюдинка беседовала с Перекорилем о том о сём, и бедный принц выказал при этом столько же невежества, сколько она — познаний. Покраснев до корней волос, он признался соседке, что совсем не учен, на что та ответила:

— Милый мой Пере… Добрейший мой мистер Кориль, вы еще молоды, у вас вся жизнь впереди. Вам только учиться да учиться! Как знать, быть может, настанет день, когда вам понадобится вся эта премудрость. Скажем, когда вас призовут обратно, — ведь бывало же такое с другими.

— Помилуй бог, да разве вы меня знаете, сударыня?! — восклицает принц.

— Я много чего знаю, — говорит она. — Я была кой у кого на крестинах, и однажды меня выставили за дверь. Я знавала людей, испорченных удачей, и таких, кто, надеюсь, стал лучше в беде. Вот вам мой совет: поселитесь в том городе, где карета остановится на ночь. Живите там, учитесь и не забывайте старого друга, к которому были добры.

— Кто же этот мой друг? — спрашивает Перекориль.

— Если вам будет в чем нужда, — продолжает его собеседница, — загляните в эту сумку — я дарю её вам — и будьте благодарны…

— Но кому же, кому, сударыня? — настаивает принц.

— Черной Палочке, — ответила его спутница и вылетела в окно.

Перекориль спросил кондуктора, не знает ли он, куда девалась та дама.

— Это вы про кого? — удивился тот. — Вроде только и была здесь одна старушка, да она сошла на прошлой остановке.

Чудо-сумка! Вот житье!

Где бы только взять её?

И Перекориль решил, что все это ему приснилось. Однако на коленях у него лежала кошелка — подарок Черной Палочки; и вот, когда они прибыли в город, он прихватил её с собой и двинулся в гостиницу.

Принца поместили в какой-то жалкой каморке, но, проснувшись поутру, он сперва подумал, что все еще дома, во дворце, и принялся кричать:

— Джон, Чарльз, Томас! Мой шоколад, шлафрок, шлепанцы!..

Но никто не явился. Колокольчика не было, и вот он вышел на площадку и стал звать слугу.

Снизу поднялась хозяйка.

— Чего это вы орете на весь дом, молодой человек? — спрашивает она.

— Ни теплой воды, ни слуг, даже обувь не чищена!..

— Ха-ха-ха! А ты возьми да почисть, — говорит хозяйка. — Уж больно ваш брат студент нос дерет. Но до такого бесстыдства еще никто не доходил!

— Я немедленно покину ваш дом! — заявляет принц.

— Скатертью дорожка, молодой человек! Плати по счету и убирайся. У нас тут благородные селятся, не тебе чета!

— Вам бы медвежатник держать, — сказал Перекориль, — а вместо вывески портрет свой повесить!

Хозяйка «медвежатника» с рычанием удалилась. Перекориль вернулся к себе в комнату, и первое, что он увидел, была волшебная сумка, и ему показалось, что, когда он вошел, она чуточку подпрыгнула на столе.

«Может, там сыщется что-нибудь на завтрак, — подумал Перекориль. — Денег-то у меня кот наплакал».

Он раскрыл кошелку, и знаете, что там было? Щетка для обуви и банка ваксы Уоррена [25], на которой стояли такие стишки:

Чисти обувь, бедняк, не тужи

И обратно меня положи.

Перекориль рассмеялся, вычистил башмаки и убрал на место банку и щетку.

Когда он оделся, сумка опять подпрыгнула, и он подошел и вынул из нее:

1. Скатерть и салфетку.

2. Сахарницу, полную лучшего колотого сахара.

3. 4, 6, 8, 10. Две вилки, две чайные ложечки, два ножа, сахарные щипчики и ножик для масла — все с меткой «П».

11. 12, 13. Чайную чашку с блюдцем и полоскательницу.

14. Кувшинчик сладких сливок.

15. Чайницу с черным и зеленым чаем.

16. Большущий чайник, полный кипятка.

17. Кастрюлечку, а в ней три яйца, сваренных как раз, как он любил.

18. Четверть фунта наилучшего Эппингова масла.

19. Ржаной хлеб.

Ну чем не сытный завтрак, и кто едал лучший?

Покончив с едой, Перекориль побросал все оставшееся в кошелку и отправился на поиски жилья. Я забыл сказать вам, что город этот назывался Босфор и был славен своим университетом [26].

Ешь всегда пирог с паштетом,

Он полезен, знай об этом.

Он снял скромную квартиру напротив университета, оплатил счет в гостинице и немедленно перебрался в новое жилье, захватив свой сундучок и саквояж; не забыл он, конечно, и волшебную сумку.

Когда он открыл сундучок, куда, помнится, сложил при отъезде свое лучшее платье, он обнаружил в нем одни лишь книги; и в первой, которую он открыл, говорилось:

Наряд тешит взоры, а чтение — ум

И пищу дает для полезнейших дум.

В кошелке, куда Перекориль не преминул заглянуть, лежали корпорантская шапочка и мантия, чистая тетрадь, перья, чернильница и Джонсонов лексикон [27], каковой был принцу особенно нужен, поскольку его грамотность оставляла желать лучшего.

И вот наш мистер Кориль сел за книги и трудился без устали целый год и скоро стал примером для всего босфорского студенчества. Он не участвовал ни в каких студенческих беспорядках. Наставники его хвалили, товарищи тоже его любили; и когда на экзаменах он получил награды по всем предметам, как-то: по грамматике, чистописанию, истории, катехизису, арифметике, французскому и латыни, а также за отменное поведение, — все его однокашники крикнули:

— Ура! Ура! Кориль, наш юнец, всем молодец! Слава, слава, слава! — И он приволок домой целую кучу венков, медалей, книг и почетных знаков.

Ну и новости, друзья,

Прочитал в газетах я!

Через день после экзаменов, когда он с двумя приятелями веселился в кофейне (сказал ли я вам, что каждую субботу вечером он находил в сумке достаточно денег, чтобы заплатить по счетам, и еще гинею на карманные расходы, — сказал или позабыл, а ведь это так же неоспоримо, как дважды двадцать — сорок пять), он вдруг ненароком заглянул в «Босфорские новости» и без труда прочитал (он теперь читал и писал даже самые длинные слова) вот что:

«РОМАНТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ

Небывалые события произошли по соседству с нами, в Понтии, и повергли в волнение всю эту страну.

Напомним, что когда ныне здравствующий и почитаемый государь Понтии, его величество Заграбастал, разбил в кровопролитной битве при Бабахе короля Кавальфора и воссел на престол, единственная дочь покойного монарха, принцесса Розальба, исчезла из дворца, захваченного победителями, и, судя по слухам, заблудилась в лесу, где была растерзана свирепыми львами (двух последних из них недавно поймали и засадили в Тауэр [28], но к тому времени они уже съели множество людей).

Его величество Заграбастал, человек редкостной доброты, весьма сокрушался о гибели невинной малютки: сей милосердный монарх, конечно, не оставил бы её без присмотра. Однако её смерть не вызывала сомнений. Клочья её плаща и башмачок были найдены в лесу на охоте, во время которой бесстрашный повелитель Понтии собственноручно сразил двух львят. Оставшиеся от малютки вещи подобрал и сберег барон де Шпинат, некогда служивший при короле Кавальфоре. Барон попал в немилость из-за своей приверженности старой династии и несколько лет прожил в лесу в скромной роли дровосека на самой окраине Понтии.

В прошлый вторник кучка джентльменов, верных прежнему дому, в том числе и барон Шпинат, вышла во всеоружии с криками: «Боже, храни Розальбу, первую понтийскую королеву!» — а в середине шла дама, как сообщают, необычайной красоты. И если подлинность этой истории внушает некоторые сомнения, то романтичность её бесспорна.

Особа, величающая себя Розальбой, утверждает, будто пятнадцать лет назад её вывезла из лесу женщина в колеснице, запряженной драконами (эта часть рассказа, разумеется, не соответствует действительности); она якобы оставила малютку в дворцовом саду Бломбодинги, где её нашла принцесса Анжелика, ныне супруга наследника Понтии его высочества принца Обалду, и с бесподобным милосердием, всегда отличавшим дочь пафлагонского монарха, предоставила сироте кров и убежище. Пришелица без роду и племени и почти без одежды осталась во дворце, жила там в служанках под именем Бетсинды и была даже обучена наукам.

За какую-то провинность её уволили, и она ушла, не преминув захватить с собой башмачок и обрывок плаща, что были на ней в день её появления во дворце. По её словам, она покинула Бломбодингу с год назад и все это время жила у Шпинатов. В то же утро, когда она ушла из столицы, королевский племянник принц Перекориль, юноша, прямо скажем, не слишком примерный и даровитый, тоже покинул Бломбодингу, и с тех пор о нем ни слуху ни духу».

— Ну и история! — вскричали вместе студенты Смит и Джонс, закадычные друзья Перекориля.

— Слушайте дальше! — И Перекориль прочел:

«ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК

Нам стало известно, что отряд, предводительствуемый бароном Шпинатом, окружен и разбит сиятельным генералом Окаяном, а самозваная принцесса взята в плен и отправлена в столицу».

«УНИВЕРСИТЕТСКИЕ НОВОСТИ

Вчера в университете студент Кориль, юноша редких способностей, выступил с речью на латыни и был удостоен деревянной ложки[29] — высшей университетской награды, — которую вручил ему ректор Босфора доктор Остолоп».

— Ну, это мелочи! — сказал Перекориль, чем-то очень встревоженный. — Пойдемте ко мне, друзья мои. Отважный Смит, бесстрашный Джонс, сотоварищи моих школьных дней, моих трудных учений, я открою вам тайну, которая изумит вас.

— Говори, не тяни, друг! — вскричал Смит Горячка.

— Выкладывай, старина, — сказал Весельчак Джонс.

Перекориль с царственным величием пресек эту понятную, но теперь неуместную фамильярность.

— Друзья мои, Смит и Джонс, — сказал принц, — к чему доле скрываться? Итак, я не скромный студент Кориль, я — потомок королей.

— Atavis edite regibus![30] Каков!.. — вскричал Джонс; он чуть было не сказал «каков пострел!», но в испуге умолк на полуслове — так сверкнули на него королевские очи.

— Друзья, — продолжал принц, — я и есть Перекориль Пафлагонский. Не преклоняй колена, Смит, и ты, мой верный Джонс, — на людях мы! Когда я был ещё младенцем, бесчестный дядя мой похитил у меня отцовскую корону и взрастил меня в незнанье прав моих, как это было с Гамлетом когда-то [31], злосчастным принцем, жившем в Эльсиноре. И если начинал я сомневаться, то дядя говорил, что все уладит скоро. Я браком сочетаться должен был с его наследницею Анжеликой; тогда б мы с ней воссели на престол. То ложь была, фальшивые слова — фальшивые, как сердце Анжелики, её власы, румянец, зубы! Она хоть и косила, но узрела младого Обалду, наследного глупца, и предпочла понтийца мне. Тогда и я свой взор к Бетсинде обратил, она же вдруг Розальбой обернулась. Тут понял я, какое совершенство эта дева, богиня юности, лесная нимфа, — такую лишь во сне узреть возможно… — И дальше в таком роде.

(Я привожу лишь часть этой речи, весьма изысканной, но длинноватой; и поскольку Смит и Джонс впервые слышали о событиях, уже известных моему любезному читателю, я опускаю подробности и продолжаю свой рассказ.)

Друзья поспешили вместе с принцем в его жилище, сильно взволнованные этой новостью, а также, без сомнения, тем, в каком возвышенном стиле повествовал обо всем этом наш высокородный рассказчик; и вот они поднялись в комнату, где он столько дней и ночей провел над книгами.

На письменном столе лежала его заветная сумка, которая до того вытянулась в длину, что принцу сразу бросилось это в глаза. Он подошел к ней, раскрыл её, и знаете, что он обнаружил? Длинный, блестящий, остроконечный меч с золотой рукоятью, в алых бархатных ножнах, а по ним вышивка: «Розальба навеки!»

Как же тут сидеть на месте?

Принц спешит помочь невесте!

Он выхватил меч из ножен, — от блеска его в комнате стало светло, — и прокричал:

— Розальба навеки!

Его восклицание подхватили Смит и Джонс, на сей раз, правда, вполне почтительно и уж после его высочества.

Тут внезапно со звоном открылся его сундучок, и наружу выглянули три страусовых пера: они торчали из золотой короны, что венчала блестящий стальной шлем; под шлемом лежали кираса и пара шпор, — словом, все рыцарское снаряжение.

С полок исчезли все книги. Там, где раньше громоздились словари, друзья Перекориля нашли две пары ботфортов, как раз им по ноге, и на одной — ярлычок с надписью: «Лейтенант Смит», а на другой — «Джонс, эсквайр». Еще тут были мечи, латы, шлемы и прочее, и прочее — все как в романах у мистера Д.-П.-Р. Джеймса; и в тот же вечер можно было увидеть, как из ворот Босфора выехали три всадника, в которых ни привратники, ни наставники, ни кто другой ни за что не признали бы молодого принца и его друзей.

Они наняли на извозчичьем дворе коней и не слезали с седла, пока не доскакали до города, что на самой границе с Понтией. Здесь они остановились, поскольку кони изрядно устали, а сами они проголодались, и решили подкрепить свои силы в гостинице. Конечно, я мог бы, подобно иным писателям, сделать из этого отдельную главу [32], но я, как вы успели заметить, люблю, чтобы страницы моих книг были до отказа заполнены событиями, и за ваши деньги выдаю вам их не скупясь; одним словом, герои мои принялись за хлеб с сыром и пиво на балконе гостиницы. Не успели они покончить с едой, как послышались звуки барабанов и труб — они быстро приближались, и скоро всю рыночную площадь заполнили солдаты; и тут его высочество различил звуки пафлагонского гимна и, приглядевшись повнимательней, узнал знамена своей родины.

Не до книжек нынче тут:

В бой скорей — враги идут!

Войско сразу осадило трактир, и, когда солдаты столпились под балконом, принц узнал их командира и воскликнул:

— Кого я вижу?! Нет, не может быть! Да, это он! Не верится, ей-богу! О, конечно! Мой друг, отважный, верный Атаккуй! Служака, здравствуй! Иль не узнаешь ты принца? Ведь я Перекориль! Сдается, мы когда-то друзьями были, милый мой капрал. Да-да, я помню, как часто мы на палках фехтовали.

— Что правда, то правда, мой добрый господин, не раз и не два, — согласился Атаккуй.

— С чего при полной амуниции вы нынче? — продолжал е балкона его высочество. — Куда же держат путь солдаты-пафлагонцы?

Атаккуй поник головой.

— Мой господин, — произнес он, — мы идем на подмогу нашему союзнику, великому Заграбасталу, повелителю Понтии.

— Как, вору этому, мой честный Атаккуй? Зверюге, лиходею, супостату?! — вскричал принц с нескрываемым презрением.

— Солдату, ваше высочество, надлежит повиноваться приказу, а у меня приказ — идти на помощь его величеству Заграбасталу. И еще, как ни тяжко мне в том признаться, схватить, если я ненароком где повстречаю…

— Ох, не делил бы шкуру неубитого медведя! — засмеялся принц.

— …некоего Перекориля, в прошлом пафлагонского принца, — продолжал Атаккуй, чуть не плача. — Отдайте меч, ваше высочество, сопротивление бесполезно. Глядите, нас тридцать тысяч против вас одного!

— В уме ли ты?! Чтоб принц отдал свой меч?! — воскликнул его высочество, и, подойдя к перилам, достославный юноша без всякой подготовки произнес блистательную речь, которую не передать простыми словами. Он говорил белым стихом (теперь он иначе не изъяснялся, ведь он был не какой-нибудь простой смертный!).

Она длилась три дня и три ночи, и никто не устал его слушать и не замечал, как на смену солнцу появлялись звезды. Правда, по временам солдаты разражались громким «ура», что случалось каждые девять часов, когда принц на минуту смолкал, чтобы освежиться апельсином, который Джонс вынимал из сумки. Он сообщил им в выражениях, которые, повторяю, мы не в силах передать, все обстоятельства своей прежней жизни, а также выразил решимость не только сохранить свой меч, но и возвратить себе отцовскую корону; под конец этой необыкновенной речи, потребовавшей поистине титанических усилий, Атаккуй подбросил в воздух свой шлем и закричал:

— Славься! Славься! Да здравствует его величество Перекориль!

Мешкать будете в пути —

Вам Розальбу не спасти!

Вот что значит с пользой провести время в университете!

Когда возбуждение улеглось, всем солдатам поднесли пива, и принц тоже не пожелал остаться в стороне. Тут Атаккуй не без тревоги сообщил ему, что это лишь авангард пафлагонского войска, спешащего на помощь королю Заграбасталу, — главные силы находятся на расстоянии дневного марша, и ведет их его высочество Обалду.

И тогда принц произнес:

— Врага мы здесь дождемся и разгромим вконец, и пусть скорбит и плачет его король-отец.

ГЛАВА XV, в которой мы снова возвращаемся к Розальбе

Король Заграбастал сделал Розальбе предложение, подобное тем, которые, как мы знаем, она уже слышала от других влюбленных в нее монарших особ. Его величество был вдов и высказал готовность немедля вступить в брак со своей прекрасной пленницей, но та со свойственной ей учтивостью отклонила его искания, заверяя, что любит Перекориля и только ему будет женой. Когда не помогли ни мольбы, ни слезы, король дал волю природной злобе и начал стращать её пытками; однако принцесса объявила, что лучше пойдет на муку, чем вступит в брак с убийцей родителя, — и он вышел, извергая проклятья, а ей повелел готовиться к смерти.

Всю ночь напролет король держал совет, как лучше умертвить упрямую девчонку. Отрубить голову — никакой муки; а вешали в этой стране до того часто, что это уже не доставляло его величеству никакого удовольствия; тут он вспомнил про двух свирепых львов, которых недавно получил в подарок, и решил: пусть эти хищники растерзают Розальбу. Возле замка Львиный Зев находился цирк, где Обалду забавлялся травлей быков, охотой на крыс и другими жестокими потехами. Упомянутых львов держали в клетке под ареной; их рычание разносилось по всему городу, обитатели которого, сколь ни грустно мне признаться в этом, наутро сошлись целыми толпами поглядеть, как звери сожрут бедняжку Розальбу.

Король восседал в королевской ложе, окруженный толпой телохранителей, а рядом сидел граф Окаян, с коего государь не спускал грозных очей; дело в том, что соглядатаи донесли его величеству о поступках Окаяна, о его намерении жениться на Розальбе и отвоевать ей корону. Зверем глядел Заграбастал на кичливого вассала, пока они вместе сидели в ложе, дожидаясь начала трагедии, в которой бедняжке Розальбе предстояло играть главную роль.

Львы — ужасны!.. Но она

Оказались ей сродни.

Но вот на арену вывели принцессу [33] в ночной сорочке, с распущенными по плечам волосами и до того прекрасную, что, увидев её, заплакали навзрыд даже лейб-гвардейцы и сторожа из зверинца. Она вошла босиком (хорошо еще, что пол был посыпан опилками) и стала, прислонясь к большому камню, в самом центре арены, вокруг которой, за прутьями решеток, сидели придворные и горожане: они ведь боялись угодить в черные пасти этих огромных, свирепых, красногривых, длиннохвостых, громко рычащих хищников.

Тут распахнулись ворота, и два огромных, тощих и голодных льва с яростным «р-р-р!..» вырвались из клетки, где их три недели держали на хлебе и воде, и ринулись к камню, у которого застыла в ожидании бедная Розальба. Помолитесь же о ней, добрые души, ибо настал её смертный час!

По цирку прошел стон, даже в сердце изверга Заграбастала шевельнулась жалость. Лишь сидевший возле короля Окаян прокричал: «А ну-ка, ату её, ату!..» Вельможа этот не мог простить Розальбе, что она его отвергла.

Но странное дело! Чудо, да и только! То-то ведь счастливое стечение обстоятельств, — вы, наверно, и помыслить не могли о таком! Львы добежали до Розальбы, но, вместо того чтоб вонзить в нее зубы, стали к ней ластиться. Они лизали её босые ножки, зарывались носом в её колени и урчали, точно желали сказать: «Здравствуй, милая сестрица, неужто ты не узнаешь своих лесных братьев?» А она обхватила своими белыми ручками их желто-бурые шеи и принялась их целовать.

Впрочем, есть они хотели,

Окаяна мигом съели.

Король Заграбастал прямо остолбенел. Граф Окаян был преисполнен отвращения.

— Фу, мерзость! — воскликнул он. — Какой обман учинили! — продолжал кричать его сиятельство. — Львы-то ручные! От Уомбуэлла или Астли [34]. Ишь ведь как морочат публику — стыд и срам! Бьюсь об заклад, что это завернутые в половики мальчишки, а никакие не львы.

— Что?! — взревел король. — Это кто же учинил обман? Уж не ваш ли монарх, а? И львы, значит, тоже не львы? Эй, гвардейцы, телохранители! Схватить графа Окаяна и бросить на арену! Дайте ему щит и меч, пусть наденет доспехи, и мы посмотрим, справится ли он с этими львами.

Кичливый Окаян отложил бинокль и окинул сердитым взглядом короля и его приспешников.

— Прочь от меня, собаки, — сказал он, — не то, клянусь святителем Николаем, я проткну вас насквозь! Вы что же думаете, Окаян струсит, ваше величество? Да я не побоюсь и ста тысяч львов! Попробуйте-ка сами спуститься за мной на арену и побиться с одним из этих зверей. Ага, Заграбастал боится! Ничего, я осилю обоих!

И ОН ОТКИНУЛ РЕШЕТКУ и легко спрыгнул вниз.

И В ТУ ЖЕ СЕКУНДУ

«Р-Р-РЫ!!!»

ЛЬВЫ СЪЕЛИ ГРАФА ОКАЯНА

ДО ПОСЛЕДНЕЙ КОСТОЧКИ,

ВМЕСТЕ С САПОГАМИ

И ВСЕМ ПРОЧИМ.

И ЕГО НЕ СТАЛО.

Увидев это, король произнес:

— И поделом окаянному мятежнику! А теперь, раз львы не едят девчонку…

Отпустите её на свободу! — закричала толпа.

— НЕТ! — прорычал король. — Пусть гвардейцы спустятся на арену и изрубят её на куски. А если львы вздумают её защищать, их пристрелят лучники. Девчонка умрет в муках!

— У-у-у!.. — заулюлюкала толпа. — Стыд! Позор!

— Кто смеет кричать «позор»?! — завопил разъяренный монарх (тираны плохо владеют собой). — Пусть только кто еще пикнет, и его бросят на съедение львам!

И конечно, воцарилась мертвая тишина, которую прервало внезапное «туру-ту-ту-ту!»; и на дальний конец арены въехал рыцарь с герольдом. Рыцарь был в боевом снаряжении, но с поднятым забралом, а на кончике копья он держал письмо.

— Что я вижу?! — вскричал король. — Слон и башня!» [35] Это же герольд моего пафлагонского брата, а рыцарь, коли мне память не изменяет, — храбрый капитан Атаккуй. Какие вести из Пафлагонии, храбрый Атаккуй? А ты, герольд, так трубил, что, наверно, пропадаешь от жажды, черт возьми! Чего бы тебе хотелось выпить, мой честный трубач?

— Перво-наперво, обещайте нам неприкосновенность, ваша милость, — сказал Атаккуй, — и, прежде чем мы возьмем в руки бокал, дозвольте нам огласить послание нашего повелителя.

Заграбастал все хлопочет,

Погубить Розальбу хочет.

— «Ваша милость», вы сказали? — переспросил владыка Понтии и грозно нахмурился. — Не очень-то уместное обращение к помазаннику божьему! Ну, читайте, что там у вас!

Ловко подскакав на своем скакуне к королевской ложе, Атаккуй обернулся к герольду и подал ему знак начинать.

Глашатай повесил на плечо трубу, достал из шляпы свиток и принялся читать:

— «Всем! Всем! Всем! Настоящим объявляем, что мы, Перекориль, король Пафлагонии, Великий герцог Каппадокийский, Державный властелин Индюшачьих и Колбасных островов, вернули себе трон и корону отцов, некогда вероломно захваченную нашим дядей, который долго величался королем Пафлагонии…»

— Что-о-о?! — взревел Заграбастал.

— «А посему требуем, чтобы лжец и предатель Заграбастал, именующий себя повелителем Понтии…»

Король разразился страшными проклятьями.

— Читай дальше, герольд! — приказал бесстрашный Атаккуй.

— «…отпустил из подлой неволи свою августейшую повелительницу Розальбу, законную государыню Понтии, и вернул ей отцовский трон; в противном случае я, Перекориль, объявляю упомянутого Заграбастала подлецом, мошенником, трусом, изменником и вором. Я вызываю его сразиться со мною на кулачках, палках, секирах, мечах, пистолетах и мушкетонах, в одиночном бою или с целым войском, пешим или на коне; и я докажу свою правоту на его мерзопакостном теле!»

— Боже, храни короля! — заключил капитан Атаккуй и сделал на лошади полуповорот, два шага вправо, два шага влево и три круговых поворота на месте.

— Все? — спросил Заграбастал с мрачным спокойствием, за которым клокотала ярость.

— Все, ваша милость. Вот вам письмо, собственноручно начертанное августейшей рукой нашего государя; а вот его перчатка, и если кому из дворян Понтии не по вкусу письмо его величества, я, гвардии капитан Атаккуй, к его услугам! — И, потрясая копьем, он оглядел все собрание.

— А что думает обо всем этом вздоре мой достойный пафлагонский братец, тесть моего разлюбезного сына? — осведомился король.

— Королевский дядя низложен, он обманом присвоил корону, — внушительно произнес Атаккуй. — Он и его бывший министр Развороль — в темнице и ждут приговора моего августейшего господина. После битвы при Бомбардоне…

— При чем, при. чем?… — удивленно переспросил Заграбастал.

— …при Бомбардоне, где мой господин, ныне правящий монарх, выказал бы редкое геройство, не перейди на нашу сторону вся армия его дяди, кроме принца Обалду.

— А! Значит, мой сын, мой дорогой Обалду не стал предателем! — воскликнул Заграбастал.

— Принц Обалду не пожелал примкнуть к нам и хотел сбежать, ваша милость, но я его изловил. Он сидит у нас в плену, и, если с головы принцессы Розальбы упадет хоть один волос, его ждут страшные муки.

— Ах вот как?! — вскричал взбешенный Заграбастал, багровея от ярости. — Так вот, значит, как?! Тем хуже для Обалду. Их двадцать у меня, красавцев сыновей. Не только Обалду — надежда и оплот. Что ж, стегайте Обалду, порите, хлещите, морите голодом, крушите и терзайте. Можете переломать ему все кости, содрать с него кожу, вырвать по одному все его крепкие зубы, изжарить его живьем! Ибо как ни мил мне Обалду, — свет очей моих, сокровище души моей! — но месть — ха-ха-ха! — мне дороже. Эй, палачи, заплечных дел мастера, разводите костры, раскаляйте щипцы, плавьте свинец! Ведите Розальбу!

ГЛАВА XVI, повествующая о том, как Атаккуй вернулся в ставку своего государя

Обалду попал в полон,

И теперь заложник он.

Услышав эти лютые речи Заграбастала, капитан Атаккуй поскакал прочь: ведь он выполнил свой долг и передал послание, доверенное ему государем. Конечно, ему было очень жаль Розальбу, но чем он мог ей помочь?

Итак, он вернулся к своим и застал молодого короля в превеликом расстройстве: тот сидел в своей ставке и курил сигары. На душе у его величества не стало спокойней, когда он выслушал своего посланца.

— О изверг рода королевского, злодей! — вскричал Перекориль. — Как у английского поэта говорится: «Разбойник тот — кто женщину обидит…» [36] Не так ли, верный Атаккуй?

— Ну в точности про него, государь, — заметил служака.

— И видел ты, как бросили её в котел с кипящим маслом? Но масло то, мягчитель всех болей, наверное, кипеть не пожелало, чтоб девы сей не портить красоту, не так ли, друг?

— Ах, мой добрый государь, мочи моей не было глядеть, как они станут варить раскрасавицу принцессу. Я доставил Заграбасталу ваше августейшее послание и вам привез от него ответ. Я сообщил ему, что мы за все расквитаемся с его сыном. Но он только ответил, что их у него целых двадцать и каждый не хуже Обалду, и тут же кликнул заплечных дел мастеров.

— Дракон отец! Бедняга сын! — вскричал король, — Позвать ко мне скорее Обалду!

Привели Обалду; он был в цепях и выглядел очень сконфуженным. В темнице, вообще-то говоря, ему было неплохо: борьба закончилась, тревожиться было не о чем, и, когда его потребовал король, он спокойно играл в мраморные шарики со стражей.

— Несчастный Обалду, — сказал Перекориль, с бесконечной жалостью взирая на пленника, — уж ты, наверно, слышал (король, как видите, повел речь весьма осторожно), что зверь, родитель твой, решил… казнить Розальбу, так-то, Обалду!..

— Что?! Погубить Бетсинду!.. У-ху-ху-у!.. — заплакал Обалду. — О Бетсинда! Прекрасная, милая Бетсинда! Восхитительнейшая малютка! Я люблю её в двадцать тысяч раз больше, чем самое Анжелику. — И он предался такой безутешной скорби, что глубоко растрогал короля, и тот, пожав ему руку, высказал сожаление, что плохо знал его раньше.

Тут Обалду, без всякой задней мысли и движимый лучшими побуждениями, предложил посидеть с его величеством, выкурить с ним по сигаре и утешить его. Король милостиво угостил Обалду сигарой, принц, оказывается, не курил с того дня, как попал в плен.

А теперь подумайте о том, как, наверно, тяжело было этому гуманнейшему из монархов сообщить своему пленнику, что в отместку за подлую жестокость короля Заграбастала придется, не откладывая в долгий ящик, казнить его сына Обалду! Благородный Перекориль не мог сдержать слез, и гренадеры тоже плакали, и офицеры, и сам Обалду тоже, когда ему разъяснили, в чем дело, и он уразумел наконец, что для монарха слово — закон и уж придется ему подчиниться.

И вот увели его, беднягу; Атаккуй попробовал утешить его тем, что, мол, выиграй он битву при Бомбардоне, он тоже непременно повесил бы Перекориля.

— Разумеется! Только сейчас мне от этого не легче, — ответил бедняга и был, без сомнения, прав.

Обалду, крепись, мой друг!

Я б не вынес этих мук!

Ему объявили, что казнь состоится на следующее утро, в восемь, и отвели обратно в темницу, где ему было оказано всевозможное внимание. Жена тюремщика прислала ему чаю, а дочь надзирателя попросила расписаться в её альбоме: там стояли автографы многих господ, находившихся в подобных же обстоятельствах.

— Да отстаньте вы с вашим альбомом! — закричал Обалду.

Пришел гробовщик и снял мерку для самого распрекрасного гроба, какой только можно достать за деньги, — даже это не утешило Обалду. Повар принес ему кушанья, до которых он был особый охотник, но он к ним не притронулся; он уселся писать прощальное письмо Анжелике, а часы все тикали и тикали, и стрелки двигались навстречу утру. Вечером пришел цирюльник и предложил выбрить его перед казнью. Обалду пинком вышвырнул его за дверь и опять взялся за письмо Анжелике, а часы все тикали и тикали, и стрелки мчались навстречу утру. Он взгромоздил на стол кровать, на кровать стул, на стул — картонку из-под шляпы, на картонку влез сам и выглянул наружу в надежде выбраться из темницы; а часы тем временем все тикали и тикали, и стрелки продвигались вперед и вперед.

Но одно дело — выглянуть в окошко, а другое — из него выпрыгнуть; к тому же городские часы уже пробили семь. И вот Обалду улегся в постель, чтобы немножко соснуть, но тут вошел тюремщик и разбудил его словами:

— Вставайте, ваше благородие, оно уже, с вашего позволения, без десяти минут восемь.

Уж его казнят вот-вот,

Но Розальба всех спасёт.

И вот бедный Обалду поднялся с постели — он улегся в одежде (вот ведь лентяй!), стряхнул с себя сон и сказал, что он ни одеваться, ни завтракать, спасибо, не будет; и тут он заметил пришедших за ним солдат.

— Ведите! — скомандовал он, и они повели его, растроганные до глубины души. И они вышли во двор, а оттуда на площадь, куда пожаловал проститься с ним король Перекориль; его величество сердечно пожал бедняге руку, и печальное шествие двинулось дальше, как вдруг — что это?

«Р-Р-РРРР!..»

То рычали какие-то дикие звери. А следом, к великому страху всех мальчишек и даже полисмена и церковного сторожа, в город на львах въехала — кто бы вы думали? — Розальба.

Дело в том, что когда капитан Атаккуй прибыл в замок Львиный Зев и вступил в беседу с королем Заграбасталом, львы выскочили в распахнутые ворота, съели в один присест шесть гвардейцев и умчали Розальбу, — она по очереди ехала то на одном, то на другом, — и так они скакали, пока не достигли города, где стояла лагерем армия Перекориля.

Смех, веселье, клятвы, ласки —

Все счастливые, как в сказке!

Когда король услышал о прибытии королевы, он, разумеется, оставил свой завтрак и выбежал из столовой, чтобы помочь её величеству спешиться. Львы, сожрав Окаяна и всех этих гвардейцев, стали круглыми, как боровы, и такими ручными, что всякий мог их погладить.

Едва Перекориль — с величайшей грацией — преклонил колена и протянул принцессе руку, как подбежал Обалду и осыпал поцелуями льва, на котором она ехала. Он обвил руками шею царя зверей, обнимал его, смеялся и плакал от радости, приговаривая:

— Ах ты мой милый зверь, как же я рад тебя видеть и нашу дражайшую Бет… то есть Розальбу.

— О, это вы, бедный Обалду? — промолвила королева, — Я рада вас видеть. — И она протянула ему руку для поцелуя.

Король Перекориль дружески похлопал его по спине и сказал:

— Я очень доволен, Обалду, голубчик, что королева вернулась жива-здорова.

— И я тоже, — откликнулся Обалду, — сами знаете почему.

Тут приблизился капитан Атаккуй.

— Половина девятого, государь, — сказал он. — Не пора ли приступить к казни?

— Вы что, рехнулись?! — возмутился Обалду.

— Солдат знает одно: приказ, — ответил Атаккуй и протянул ему бумагу, на что его величество Перекориль с улыбкой заметил:

— На сей раз принц Обалду прощен, — и с превеликой любезностью пригласил пленника завтракать.

ГЛАВА XVII, в которой описывается жестокая битва и сообщается, кто одержал в ней победу

Когда его величество Заграбастал узнал о событии, нам уже известном, а именно о том, что его жертва, прекрасная Розальба, ускользнула из его рук, он пришел в такое неистовство, что пошвырял в котел с кипящим маслом, приготовленный для принцессы, лорда-камергера, лорда-канцлера и всех прочих попавшихся ему на глаза сановников. Потом он двинул на врага свою армию, пешую и конную, с пушками и бомбардами, а впереди несметного войска поставил, ну, не меньше чем двадцать тысяч трубачей, барабанщиков и флейтистов.

Разумеется, передовые части Перекориля донесли своему государю о действиях врага, но он ни чуточки не встревожился. Он был настоящий рыцарь и не желал волновать свою прекрасную гостью болтовней о грозящих боях. Напротив, он делал все, чтобы развлечь её и потешить: дал пышный завтрак и торжественный обед, а вечером устроил для нее бал, на котором танцевал с нею все танцы подряд.

Бедный Обалду опять попал в милость и теперь разгуливал на свободе. Ему заказали новый гардероб, король величал его «любезным братом», и все вокруг воздавали ему почет. Однако нетрудно было заметить, что на душе у него скребут кошки… А причина была в том, что бедняга вновь до смерти влюбился в Бетсинду, которая казалась еще прекрасней в своем новом изысканном туалете. Он и думать забыл про Анжелику, свою законную супругу, оставшуюся дома и тоже, как вы знаете, не питавшую к нему большой нежности.

Праздник тот недолог был —

Враг их скоро осадил!

Когда король танцевал с Розальбой двадцать пятую по счету польку, он вдруг с удивлением заметил на её пальце свое кольцо; и тут она рассказала ему, что получила его от Спускунет: наверно, фрейлина подобрала колечко, когда Анжелика вышвырнула его в окошко.

— Да, — промолвила тут Черная Палочка (она явилась взглянуть на эту пару, относительно которой у нее, как видно, были свои планы), — я подарила это колечко матери Перекориля; она (не при вас будь сказано) не блистала умом. Колечко — волшебное: кто его носит, тот кажется всему свету на редкость красивым. А бедному принцу Обалду я подарила на крестинах чудесную розу: пока она при нем — он мил и пригож. Только он отдал её Анжелике, и та опять мигом стала красавицей, а Обалду — чучелом, каким был от роду.

— Право, Розальбе нет в нем нужды, — сказал Перекориль, отвешивая низкий поклон. — Для меня она всегда красавица, к чему ей волшебные чары!

— О, сударь!.. — прошептала Розальба.

— Сними же колечко, не бойся, — приказал король и решительным движением сдернул кольцо с её пальца; и она после этого ничуть не показалась ему хуже.

Король уже решил было закинуть его куда-нибудь, — ведь оттого, что все сходили по Розальбе с ума, на нее только сыпались несчастья, — но, будучи монархом веселым и добродушным, он, заметив бедного Обалду, ходившего с убитым видом, промолвил:

— Любезный кузен, подойдите-ка сюда и примерьте это колечко. Королева Розальба дарит его вам.

Колечко было до того чудодейственное, что стоило Обалду надеть его, как он тут же всем показался вполне представительным и пригожим молодым принцем, — щеки румяные, волосы белокурые, правда, чуточку толстоват и еще кривоног, но такие на нем красивые сапоги желтого сафьяна, что про ноги никто и думать не думал. Обалду посмотрел в зеркало, и на душе у него сразу стало куда веселей; он теперь мило шутил с королем и королевой, напротив которых танцевал с одной из самых хорошеньких фрейлин, а когда пристально взглянул на её величество, у него вырвалось:

— Вот странно! Она, конечно, хорошенькая, но ничего особенного.

— Совсем ничего! — подхватила его партнерша. Королева услышала это и сказала жениху:

— Не беда, лишь бы я нравилась вам, мой друг.

Его величество ответил на это нежное признание таким взглядом, какой не передать ни одному художнику.

А Черная Палочка сказала:

— Да благословит вас бог, дети мои! Вы нашли друг друга и счастливы. Теперь вам понятно, отчего я когда-то сказала, что обоим вам будет только полезно узнать, почем фунт лиха. Ты бы, Перекориль, если бы рос в холе, верно, и читал бы лишь по складам — все блажил бы да ленился и никогда бы не стал таким хорошим королем, каким будешь теперь. А тебе, Розальба, лесть вскружила бы голову, как Анжелике, которая возомнила, будто Перекориль её недостоин.

— Разве кто-нибудь может быть достойным Перекориля?! — вскричала Розальба.

— Ты — моя радость! — ответил Перекориль.

Так оно и было; и только он протянул руки, чтобы обнять её при всей честной компании, как вдруг в залу вбежал гонец с криком:

— Государь, враги!

— К оружию! — восклицает король.

— Господи помилуй!.. — лепечет Розальба и, конечно, падает в обморок.

Принц поцеловал её в уста и поспешил на поле брани.

Топот, гомон, скрежет, крики;

Кони ржут, сверкают пики…

Фея снабдила царственного Перекориля такими доспехами, которые были не только снизу доверху разубраны драгоценными каменьями, — прямо глазам больно смотреть! — но еще вдобавок непромокаемы и не пробиваемы ни мечом, ни пулей; так что в самом жарком бою молодой король разъезжал себе преспокойно, словно он был какой-нибудь британский гренадер на Альме. Если бы мне пришлось защищать родину, я бы хотел иметь такую броню, как у Перекориля; впрочем, он ведь сказочный принц, а у них чего только не бывает!

Кроме волшебных доспехов у принца был еще волшебный конь, который бегал любым аллюром, и еще меч, что рос на глазах и мог проткнуть одним махом все вражеское войско. Пожалуй, с таким оружием Перекорилю ни к чему было выводить на поле боя своих солдат; тем не менее, они выступили все до единого в великолепных новых мундирах; Атаккуй и оба королевских друга вели каждый по дивизиону, а впереди всех скакал молодой король.

Если бы я умел описывать баталии, подобно сэру Арчибальду Элисону [37], я бы потешил вас, друзья мои, рассказом о небывалой битве. Ведь там сыпались удары, зияли раны; небо почернело от стрел; ядра косили целые полки; конница летела на пехоту, пехота теснила конницу; трубили трубы, гремели барабаны, ржали лошади, пели флейты; солдаты орали, ругались, вопили «ура», офицеры выкрикивали: «Вперед, ребята!», «За мной, молодцы!», «А ну наподдай им!», «За правое дело и нашего Перекориля!», «Заграбастал навеки!» Как бы я, повторяю, желал нарисовать все это яркими красками! Но мне не хватает уменья описывать ратные подвиги. Одним словом, войска Заграбастала были разбиты столь решительным образом, что, даже будь на их месте русские, вы и тогда не могли бы пожелать им большего поражения.

Что же касается короля-узурпатора, то он выказал куда больше доблести, чем можно было ожидать от коронованного захватчика и бандита, который не ведал справедливости и не щадил женщин, — словом, повторяю, что касается короля Заграбастала, то, когда его войско бежало, он тоже кинулся наутек, сбросил с коня своего главнокомандующего, принца Помордаси, и умчался на его лошади (под ним самим пало в тот день двадцать пять, а то и двадцать шесть скакунов). Тут подлетел Атаккуй и, увидав Помордаси на земле, взял и без лишних слов разделался с ним, о чем вам самим нетрудно догадаться.

Между тем этот беглец Заграбастал гнал свою лошадь во весь опор. Но как он ни спешил, знайте — кто-то другой несся еще быстрее; и этот кто-то, как вы, конечно, уже догадались, был августейший Перекориль, кричавший на скаку:

— Остановись, предатель! Вернись же, супостат, и защищайся! Ну погоди же, деспот, трус, разбойник и венценосный гад, твою снесу я мерзкую башку с поганых этих плеч! — И своим волшебным мечом, который вытягивался на целую милю, король стал тыкать и колоть Заграбастала в спину, покуда этот злодей не завопил от боли.

Когда Заграбастал увидел, что ему не уйти, он обернулся и с размаху обрушил на голову противника свой боевой топор — страшное оружие, которым в нынешнем бою он изрубил несметное множество врагов. Удар пришелся прямо по шлему его величества, но, слава богу, причинил ему не больше вреда, чем если бы его шлепнули кружком масла; топор согнулся в руке Заграбастала, и при виде жалких потуг коронованного разбойника Перекориль разразился презрительным смехом.

Эта неудача сокрушила боевой дух повелителя Понтии.

— Если у вас и конь и доспехи заколдованные, — говорит он Перекорилю, — чего ради я буду с вами драться?! Лучше я сразу сдамся. Лежачего не бьют, — надеюсь, ваше величество не преступит этого честного правила.

Справедливые слова Заграбастала охладили гнев его великодушного врага.

— Сдаешься, Заграбастал? — спрашивает он.

— А что мне еще остается? — отвечает Заграбастал.

— Ты признаешь Розальбу своей государыней? Обещаешь вернуть корону и все сокровища казны законной госпоже?

— Проиграл — плати, — произносит мрачно Заграбастал, которому, разумеется, не с чего было веселиться.

Сдался враг, и мой герой

Возвращается домой.

Как раз в эту минуту к его величеству Перекормлю подскакал адъютант, и его величество приказал связать пленника. Заграбасталу связали руки за спиной, посадили на лошадь задом наперед и скрутили ему ноги под лошадиным брюхом; так его доставили на главную квартиру его врага и бросили в ту самую темницу, где перед тем сидел молодой Обалду.

Заграбастал (который в несчастье ничуть не походил на прежнего надменного властителя Понтии) с сердечным волнением просил, чтобы ему позволили свидеться с сыном — его милым первенцем, дорогим Обалду; и сей добродушный юноша ни словом не попрекнул своего спесивого родителя за недавнюю жестокость, когда тот без сожаления отдал его на смерть, а пришел повидаться с отцом, побеседовал с ним через решетку в двери (в камеру его не пустили) и принес ему несколько бутербродов с королевского ужина, который давали наверху в честь только что одержанной блестящей победы.

— Я должен вас покинуть, сударь, — объявил разодетый для бала принц, вручив отцу гостинец. — Я танцую следующую кадриль с её величеством Розальбой, а наверху, кажется, уже настраивают скрипки.

И Обалду вернулся в залу, а несчастный Заграбастал принялся в одиночестве за ужин, орошая его безмолвными слезами [38].

В лагере Перекориля теперь день и ночь шло веселье. Игры, балы, пиршества, фейерверки и разные другие потехи сменяли друг друга. Жителям деревень, через которые проезжал королевский кортеж, было велено по ночам освещать дома плошками, а в дневное время — усыпать дорогу цветами. Им предложили снабжать армию вином и провизией, и, конечно, никто не отказался. К тому же казна Перекориля пополнилась за счёт богатой добычи, найденной в лагере Заграбастала и отнятой у его солдат; последним (когда они все отдали) было позволено побрататься с победителями; и вот объединенные силы не спеша двинулись обратно в престольный град нового монарха, а впереди несли два государственных флага: один — Перекориля, другой — Розальбы, Капитана Атаккуя произвели в герцоги и фельдмаршалы. Смиту и Джонсу даровали графский титул; их величества не скупясь раздавали своим защитникам высшие ордена — Понтийскую Тыкву и Пафлагонский Огурец. Королева Розальба носила поверх амазонки орденскую ленту Огурца, а король Перекориль не снимал парадную ленту Тыквы. А как их приветствовал народ, кота они рядышком ехали верхом! Все говорили, что краше их никого нет на свете, и это, конечно, была сущая правда; но даже не будь они столь пригожи, они все равно казались бы прекрасными: ведь они были так счастливы!

Королевские особы не разлучались весь день — они вместе завтракали, обедали, ужинали, ездили рядышком на верховую прогулку, без устали наслаждались приятной беседой и говорили друг другу разные изысканные любезности. Вечером приходили статс-дамы королевы (едва пал Заграбастал, как у Розальбы появилась целая свита) и провожали её в отведенные ей покои, а король Перекориль и его приближенные устраивались лагерем где-нибудь поблизости. Было решено, что по прибытии в столицу они сразу обвенчаются, и архиепископ Бломбодингский уже получил предписание быть готовым к тому, чтобы исполнить сей приятный обряд. Депешу отвез светлейший Атаккуй вместе с приказом заново выкрасить королевский дворец и богато его обставить. Герцог Атаккуй схватил бывшего премьер-министра Развороля и заставил его возвратить все деньги, которые этот старый прохиндей выкрал из казны своего покойного монарха. Еще он запер в темницу Храбуса (который, между прочим, довольно давно был низложен), и, когда свергнутый властелин попробовал было возражать, герцог объявил:

— Солдат, сударь, знает одно: приказ; а у меня приказ — посадить вас под замок вместе с бывшим королем Заграбасталом, коего я доставил сюда под стражей.

Полюбуйтесь, вот два вора.

Возгордился принц наш скоро!

Итак, обоих свергнутых монархов на год поместили в смирительный дом, а потом принудили постричься в Бичеватели — самый суровый из всех монашеских орденов, — там они проводили дни в постах, бдении и бичевании (а бичевали они друг друга смиренно, но истово) и, разумеется, всячески выказывали, что каются в содеянном зле и беззаконии и иных преступлениях против общества и отдельных лиц.

Что же касается Развороля, то этого архиплута отправили на галеры, а там попробуй-ка что-нибудь укради!

ГЛАВА XVIII, в которой все прибывают в Бломбодингу

Черная Палочка, которая, разумеется, немало содействовала воцарению наших героев, — каждого в своей стране, — частенько появлялась рядом с ними во время их торжественного шествия в Бломбодингу; превращала свою палочку в пони, трусила рядышком и давала им добрые советы.

Боюсь, что монаршему Перекорилю немножко надоела фея с её наставлениями: ведь он считал, что победил Заграбастала и сел на престол благодаря собственным заслугам и доблести; боюсь, что он даже стал задирать нос перед своей благодетельницей и лучшим другом. А она увещевала его помнить о справедливости, не облагать подданных высокими налогами, давши слово, держать его и во всех отношениях быть образцовым королем.

— Не беспокойтесь, фея-голубушка! — успокаивала её Розальба. — Ну конечно же, он будет хорошим королем. И слово свое будет держать крепко. Мыслимое ли дело, чтобы мой Перекориль поступил недостойно? Это так на него не похоже! Нет, нет, никогда! — И она с нежностью глянула на жениха, которого считала воплощенным совершенством.

— И что это Черная Палочка все пристает ко мне с советами, объясняет, как мне править страной, напоминает, что нужно держать слово? Может, ей кажется, что мне не хватает благородства и здравомыслия? — строптиво говорил Перекориль. — По-моему, она позволяет себе лишнее.

— Тише, мой милый, — просила Розальба, — ты же знаешь, как была к нам добра Черная Палочка, нам негоже её обижать.

Но Черная Палочка, наверно, не слышала строптивых речей Перекориля: она отъехала назад и сейчас трусила на своем пони рядом с ехавшим на осле Обалду; вся армия теперь любила его за добрый и веселый нрав и обходительность. Ему ужасно не терпелось увидеть свою милую Анжелику. Он снова считал её краше всех. Черная Палочка не стала объяснять Обалду, что Анжелика так нравится ему из-за подаренной ей волшебной розы. Фея приносила ему самые отрадные вести о его женушке, на которую беды и унижения подействовали весьма благотворно; волшебница, как вы знаете, могла в мгновение ока проделать на своей палочке сотню миль в оба конца, доставить Анжелике весточку от Обалду и вернуться с любезным ответом и тем скрасить юноше тяготы путешествия.

На последнем привале перед столицей королевский кортеж поджидала карета, и кто бы, вы думали, в ней сидел? Принцесса Анжелика со своей фрейлиной. Принцесса едва присела пред новыми монархами и кинулась в объятия мужа.

Она никого не видела, кроме Обалду, который казался ей несказанно хорош: ведь на пальце у него было волшебное кольцо; а тем временем восхищенный Обалду тоже не мог оторвать глаз от Анжелики, потому что шляпку её украшала чудодейственная роза.

В столице прибывших государей ждал праздничный завтрак, в котором приняли участие архиепископ, канцлер, герцог Атаккуй, графиня Спускунет и все прочие наши знакомцы. Черная Палочка сидела по левую руку от короля Перекориля, рядом с Обалду и Анжеликой. Снаружи доносился радостный перезвон колоколов и ружейная пальба: это горожане палили в честь их величеств.

Обалду счастливей нет.

Козни строит Спускунет!

— Отчего так странно вырядилась эта старая карга Спускунет? Ты что, просила её быть подружкой у нас на свадьбе, душечка? — спрашивает Перекориль свою невесту. — Нет, ты только взгляни на Спусси, она уморительна!

Спусси сидела как раз напротив их величеств, между архиепископом и лордом-канцлером, и была в самом деле уморительна: на ней было отделанное кружевом белое шелковое платье с большим декольте; на голове — венчик из белых роз и великолепная кружевная фата, а морщинистая желтая шея была увита нитями бриллиантов. Она так умильно взирала на короля, что тот давился от смеха.

— Одиннадцать! — вскричал Перекориль, когда часы на Бломбодингском соборе пробили одиннадцать раз. — Дамы и господа, нам пора! По-моему, вашему преподобию надо быть в церкви еще до полудня.

— Нам надо быть в церкви еще до полудня!.. — томно прошептала Спускунет, прикрывая веером свою сморщенную физиономию.

— И я стану счастливейшим из смертных, — продолжал Перекориль, отвешивая изящный поклон зардевшейся как маков цвет Розальбе.

— О, мой Перекориль! Мой королевич!.. — закудахтала Спускунет. — Ужель наконец наступил долгожданный час?…

— Наступил, — подтвердил король.

— …и я скоро стану счастливой супругой моего обожаемого Перекориля! — не унималась Спускунет. — Кто-нибудь, нюхательной соли!..

А то я от радости лишусь чувств.

— Что такое, вы — моей супругой?! — вскричал Перекориль.

— Супругой моего принца?! — воскликнула бедная Розальба.

— Что за вздор! Она рехнулась! — возмутился король.

А на лицах всех придворных читалось недоверие, изумление, насмешка и полное замешательство.

— Кто же, как не я, здесь выходит замуж, хотела бы я знать? — завизжала Спуску нет. — И еще я хочу знать, господин ли своему слову его величество Перекориль и чтут ли в Пафлагонии справедливость! Ваше преосвященство и вы, лорд-канцлер… Неужто, господа, вы будете молча смотреть, как обманывают бедное, доверчивое, чувствительное и любящее создание! Или, может быть, августейший Перекориль не обещал жениться на своей милой Барбаре? Или это не его собственноручная подпись? И разве эта бумага не подтверждает, что он мой и только мой?!

С этими словами она вручила его преосвященству документ, который принц подписал в тот вечер, когда у нее на пальце было волшебное кольцо и он выпил лишнего. И тут старый архиепископ надел очки и прочитал:

— «Сим подтверждаю, что я, Перекориль, единственный сын короля Пафлагонии Сейвио, обязуюсь взять в жены прелестную и добродетельную Барбару Гризельду, графиню Спускунет, вдову усопшего Дженкинса Спускунета, эсквайра».

— Хм, — пробурчал архиепископ, — документ есть документ, ничего не попишешь.

— Но его величество подписывается иначе, — заметил лорд-канцлер.

И в самом деле, поучившись в Босфоре, Перекориль весьма продвинулся в каллиграфии.

— Твоя подпись, Перекориль? — громко спросила Черная Палочка, и лицо её обрело устрашающую суровость.

— Д…д…да… — еле слышно пролепетал бедный король. — Я совсем забыл об этой проклятой бумаге. Неужели старуха предъявит на меня права?! Проси чего хочешь, старая ведьма, только отпусти меня на свободу. Да помогите же кто-нибудь королеве, ей дурно!..

Дрожь от этакого клада, А жениться всё же надо!

— Отрубите голову старой ведьме!

— Придушите её!

— Утопите в речке!

Кричали хором вспыльчивый Атаккуй, Смит Горячка и верный Джонс.

Но Спускунет уцепилась за шею архиепископа и так громко и пронзительно выла: «Лорд-канцлер, я требую правосудия!..», — что все замерли на месте. Что до Розальбы, то статс-дамы вынесли её вон без чувств; и если бы вы знали, сколько скорби было в глазах Перекориля, когда унесли его милую, свет очей его, его радость, любовь и надежду, а рядом с ним появилась эта мегера Спускунет и снова завопила: «Правосудия! Правосудия!»

— Заберите все деньги, что украл Развороль, — предложил ей Перекориль. — Двести восемнадцать миллионов или около того. Немалая сумма.

— Я и так получу их, когда выйду за тебя! — отвечала Спускунет.

— Я дам в придачу все бриллианты короны, — еле выговорил король.

— Я и так их надену, когда стану королевой! — отвечала Спускунет.

— Ну возьми половину, три четверти, пять шестых, девятнадцать двадцатых моего королевства, — умолял дрожащий монарх.

— Предлагай всю Европу — без тебя не возьму, мой милый! — воскликнула Спускунет и осыпала поцелуями его руку.

— Но я не хочу, не могу, не в силах!.. Я лучше откажусь от престола! — кричит Перекориль, пытаясь вырвать у нее свою руку: но Спусси держала её, как в клещах.

— Я ведь успела кое-что прикопить, дружок, — говорит она, — и вообще, нам с тобой будет рай и в шалаше.

Король почти обезумел от ярости.

— Не женюсь я на ней! — выкрикивает он. — Фея, добрая фея, посоветуй, как мне быть!.. — И он стал в растерянности оглядываться по сторонам и тут увидел строгое лицо Черной Палочки.

— «И что эта Черная Палочка все пристает ко мне с советами и напоминает, что нужно держать слово?

Может, ей кажется, что мне не хватает благородства?…» — повторила фея кичливые речи Перекориля.

Он не выдержал её пристального взгляда; он понял: никуда ему не уйти от этой пытки.

— Что ж, ваше преосвященство, — сказал он таким убитым голосом, что святой отец вздрогнул, — коли фея привела меня на вершину блаженства только затем, чтобы низринуть в бездну отчаяния, коли мне судьба потерять Розальбу, я, по крайней мере, сберегу свою честь. Встаньте, графиня, и пускай нас обвенчают; я сдержу свое слово, только мне после этого не жить.

— Перекориль, миленький! — закричала Спускунет, вскакивая с места. — Я знала, знала, что твое слово крепко, знала, что мой королевич — образец благородства. Скорее рассаживайтесь по каретам, дамы и господа, и едем в церковь! А умирать не надо, дружочек, ни-ни. Ты позабудешь эту жалкую камеристку и заживешь под крылышком своей Барбары! Она не хочет быть вдовствующей королевой, разлюбезный мой повелитель! — Тут старая ведьма повисла на руке бедного Перекориля и, поглядывая на него с тошнотворными ужимками, засеменила рядышком в своих белых атласных туфельках и впрыгнула в ту самую карету, которая должна была везти в церковь его и Розальбу. И опять загремели пушки, затрезвонили все колокола, люди вышли на улицу, чтобы кидать цветы под ноги жениху и невесте, а из окна раззолоченной кареты им кивала и улыбалась Спусси. Вот ведь мерзкая старуха!

ГЛАВА XIX, в которой разыгрывается последнее действие нашего спектакля

Рано, Спусси, ты поёшь,

Не всегда поможет ложь.

Бесчисленные превратности судьбы, выпавшие на долю Розальбы, необычайно укрепили её дух, и скоро эта благородная юная особа пришла в себя, чему немало способствовала замечательная эссенция, которую всегда носила в кармане Черная Палочка.

Вместо того чтобы рвать на себе волосы, тужить, и плакать, и вновь падать в обморок, как поступила бы на её месте другая девица, Розальба вспомнила, что должна явить подданным пример мужества; и, хотя она больше жизни любила Перекориля, она решила не вставать между ним и законом и не мешать ему выполнить обещание, о чем и поведала фее.

— Пусть я не стану его женой, но я буду любить его до гроба, — сказала она Черной Палочке. — Я пойду на их венчание, распишусь в книге и от души пожелаю молодым счастья. А потом я вернусь к себе и поищу, что бы такое получше подарить новой королеве. Наши фамильные драгоценности чудо как хороши, а мне они уже не понадобятся. Я умру безмужней, подобно королеве Елизавете [39], и перед смертью завещаю свою корону Перекорилю. А сейчас пойдем, взглянем на эту чету, милая фея; я хочу сказать его величеству последнее «прости», а потом, с твоего позволения, возвращусь в свои владения.

Тут фея с особой нежностью поцеловала Розальбу и мигом превратила свою волшебную палочку в поместительную карету четверней со степенным кучером и двумя почтенными лакеями на запятках; уселась вместе с Розальбой в эту карету, а следом за ними туда влезли и Обалду с Анжеликой.

Что касается нашего честного Обалду, то он плакал навзрыд, совершенно убитый горем Розальбы. Сочувствие доброго принца очень растрогало королеву, и она пообещала вернуть ему конфискованное поместье его отца, светлейшего Заграбастала, и тут же в карете пожаловала его высочайшим званием первого князя Понтии.

Карета продолжала свой путь, и так как она была волшебная, то скоро догнала свадебный кортеж.

В Пафлагонии, как и в других странах, существовал обычай, по которому до венчания жениху с невестой надлежало подписать брачный контракт, и засвидетельствовать его должны были канцлер, министр, лорд-мэр и главные сановники государства.

Так вот, поскольку королевский дворец в это время красили и заново меблировали и он был еще не готов к приему новобрачных, те надумали поселиться поначалу — во дворце принца — том самом, где жил Храбус до захвата престола и где появилась на свет Анжелика.

Свадьба подкатила к дворцу; сановники вышли из экипажей и стали в сторонке; бедная Розальба высадилась из кареты, опираясь на руку Обалду, и почти в беспамятстве прислонилась к ограде, чтобы в последний раз посмотреть на своего милого Перекориля. Что же касается Черной Палочки, то она, по обыкновению, выпорхнула каким-то чудом в окно кареты и сейчас стояла у порога дворца.

Король поднимался по дворцовым ступеням об руку со своей ягой до того бледный, словно всходил на эшафот. Он только взглянул исподлобья на Черную Палочку: он был зол на нее и думал, что она пришла посмеяться его беде.

Плутни все тебе не впрок:

Жив твой первый муженек!

— Прочь с дороги, — надменно бросает Спускунет. — И чего вы всегда суетесь в чужие дела, понять не могу!

— Значит, ты решила сделать несчастным этого юношу? — спрашивает её Черная Палочка.

— Я решила стать его женой, вот так! Вам-то какая печаль? И потом, слыханное ли дело, сударыня, чтобы королеве говорили «ты»? — возмущается графиня.

— И ты не возьмешь денег, которые он тебе предлагал?

— Не возьму.

— Не вернешь ему расписку? Ты же знаешь, что обманом заставила его подписать эту бумагу.

— Что за дерзость! Полисмены, уберите эту женщину! — восклицает Спускунет.

Полисмены кинулись было вперед, но фея взмахнула своей палочкой, и они застыли на месте, точно мраморные изваяния.

— Так ты ничего не примешь в обмен на расписку, Спускунет? — грозно произносит Черная Палочка. — В последний раз тебя спрашиваю.

— НИ-ЧЕ-ГО! — вопит графиня, топая ногой. — Подавайте мне мужа, мужа, мужа!

— Ты его получишь! — объявила Черная Палочка и, поднявшись еще на ступеньку, приложила палец к носу дверного молотка.

И бронзовый нос в ту же секунду как-то вытянулся, рот открылся еще больше и издал такое рычание, что все шарахнулись в сторону. Глаза начали бешено вращаться, скрюченные руки и ноги распрямились, задвигались и, казалось, с каждым движением все удлинялись и удлинялись; и вот дверной молоток превратился в мужчину шести футов росту, одетого в желтую ливрею; винты отскочили, и на пороге вырос Дженкинс Спускунет, — двадцать с лишним лет провисел он дверным молотком над этим порогом!

— Хозяина нет дома, — проговорил Дженкинс своим прежним голосом; а супруга его, пронзительно взвизгнув, плюхнулась в обморок, но никто на нее даже не посмотрел.

Со всех сторон неслось:

— Ура! Ура! Гип-гип ура!

— Да здравствуют король с королевой!

— Вот ведь чудо!

— Рассказать — не поверят!

— Слава Черной Палочке!

Вот и кончен мой рассказ.

Скоро праздники у нас!

Колокола запели на все голоса, оглушительно захлопали ружейные выстрелы.

Обалду обнимал всех вокруг; лорд-канцлер подбрасывал в воздух свой парик и вопил как безумный; Атаккуй обхватил за талию архиепископа и от радости пустился отплясывать с ним жигу; что же до короля, то вы, наверно, и без меня догадались, как он повел себя, и если он два-три раза или двадцать тысяч раз поцеловал Розальбу, то, по-моему, поступил правильно.

Тут Дженкинс Спускунет с низким поклоном распахнул двери, в точности как делал это раньше, и все вошли внутрь и расписались в книге регистрации браков, а потом поехали в церковь, где молодых обвенчали, а потом фея улетела на своей палочке, и больше о ней никто не слыхал.

На этом и кончается

наш домашний спектакль.

Д. МАКДОНАЛД

Невесомая принцесса

I Как так — нет детей?

Когда-то, так давно, что мне и не упомнить, когда именно, жили-были король и королева, у которых не было детей.

Король все толковал про себя: «У всех лично знакомых мне королев есть дети. У некоторых по трое, у некоторых по семеро, а у некоторых и по дюжине. А у моей королевы детей нет. По-моему, меня обижают». Сначала он делал вид, что сердится на жену. Но жена сносила это терпеливо, как сносят все добрые королевы, поскольку была именно доброй. Тогда король и впрямь стал сердиться. Но королева делала вид, что все это шутки, причем даже очень хорошие.

— Почему ты не заводишь хотя бы дочерей? — спрашивал король. — О сыновьях я уж и не говорю, на это даже не надеюсь.

— Поверьте, мой милый король, я сама этим огорчена, — отвечала королева.

— Верю, — резко говорил король. — Этим и впрямь не погордишься.

Но нрав у него был незлой, и никоим образом и ни на миг он не собирался лишать королеву своего благорасположения. Однако речь шла о деле государственной важности!

Королева улыбалась.

— К дамам следует относиться терпеливо, мой милый король, — отвечала она.

Она и впрямь была прекраснейшей королевой и очень жалела, что не может сей же час исполнить желание мужа.

Король всяко пробовал относиться к ней терпеливо, но выходило это у него из рук вон плохо. Так что он был награжден сверх всяких заслуг, когда королева наконец подарила ему дочь, самую очаровательную из принцесс, которая когда-либо издавала свой первый крик.

II. Уж я им!

Близился день принцессиных крестин. Король собственноручно написал все пригласительные письма. И конечно, кое о ком позабыл.

Кое о ком позабыть не так уж и страшно, если делать это с умом и с выбором. Увы, король забыл ненамеренно, и вся незадача в том, что забыл он о принцессе Яшвамдам. Это была его собственная сестра, уж о ней-то забывать не следовало. Но она доставила столько неприятностей их отцу, прежнему королю, что тот даже не упомянул о ней в своем завещании. Так что неудивительно, что собственный брат забыл о ней, рассылая приглашения. Бедные родственники сами должны заботиться, чтобы о них помнили. Разве не так? Разве королю до того, чтобы заглядывать в дрянной домишко, где живет сестрица?

А нрав у сестрицы был мрачный и злобный. Все лицо у нее было в сетке морщин: тех, что справа, — от презрения, тех, что слева, — от брюзгливости. Забывчивость королей непростительна, но этому королю эту забывчивость можно простить, даже когда речь о крестинах. Престранный вид был у принцессы Яшвамдам. Лоб у нее был больше всего остального лица и нависал над ним, как обрыв. Когда она гневалась, глазки у нее сверкали синим огнем. Когда ей кто-то был ненавистен, они переливались то желтизной, то зеленью. Какого цвета они делались, когда кто-то ей был приятен, мне неведомо. Никогда не слыхал, чтобы ей нравился кто-нибудь, кроме нее самой, и не думаю, чтобы она была способна на мало-мальски бескорыстный поступок. Король крайне опрометчиво поступил, забыв о ней, потому что она была дьявольски умна.

На самом деле она была ведьмой. И тому, кто попадался в её сети, приходилось так худо, что хуже некуда. Всех коварных фей превосходила она в коварстве, а всех хитроумных — в хитроумстве. Ни во что не ставила она все известные и достопамятные проделки фей и злых колдуний, когда-либо изобретенные в отместку за обиду. И вот, понапрасну прождав приглашения на крестины, она, наконец, решила явиться незваной и учинить всей семье злейшую беду из тех, на какие была способна.

Она надела лучшее свое платье и явилась во дворец. Счастливый государь начисто забыл о том, что она из числа забытых, принял её радушно, и она заняла свое место в процессии, которая направлялась в королевскую часовню. Когда все столпились вокруг купели, она изловчилась стать ближе прочих и бросила что-то в воду, после чего держалась с самым достойным видом, пока вода не коснулась личика ребенка. В этот миг она трижды повернулась кругом на месте и пробормотала такие слова (их расслышали рядом стоявшие):

На все усилия земли

Ни плоть, ни дух не отвечай,

Сердца родные тяжели,

Но рук людских не отягчай.

Рядом стоявшие подумали, что она не в себе и твердит какую-то глупую детскую присказку, но все присутствующие невольно вздрогнули. А малютка принцесса, наоборот, начала весело и внятно гукать. Только нянька чуть было не вскрикнула, испугавшись, что у нее руки отнялись: она не почувствовала тяжести ребенка. Но, прижав младенца поплотней к груди, нянька промолчала.

Злая проделка удалась.

III. Это никоим образом не наша дочь!

Негодяйка тетушка сделала свою племянницу невесомой. Если вы спросите, каким образом, я отвечу: «Наипростейшим. Она упразднила закон всемирного тяготения». Королевская сестра разбиралась в науках, и хитросплетения закона тяготения были для нее не сложнее перехлестов ботиночных шнурков. А разбираясь еще и в колдовстве, она в один миг упразднила этот закон. Если и не упразднила, то так перекосила его шарики-ролики, что они перестали работать.

Но нас больше займет не то, как это было сделано, а то, что за этим последовало.

Первая незадача по причине этого упразднения произошла в тот момент, когда нянька начала укачивать малютку и чуть подкинула её на руках. Девочка выскользнула и взлетела к потолку. К счастью, сопротивление воздуха остановило её взлет футом ниже. И там малютка повисла, сохраняя лежачее положение, презабавно брыкая ножками и смеясь. Нянька в ужасе дернула за колокольчик и попросила явившегося лакея немедленно принести стремянку. Дрожа всем телом, нянька вскарабкалась на стремянку, на самый верх, и вытянувшись во весь рост, едва дотянулась до висящего длинного подола платьица, в которое была одета девочка.

Это странное событие не осталось неизвестным, и во дворце воцарилось смятение. Разумеется, король узнал об этом не от слуг, а сам нечаянно повторив действия няньки. Удивленный тем, что, взяв ребенка на руки, он не чувствует никакой тяжести, король чуть качнул её вверх, а вниз — ему уж не пришлось. Малютка плавно взвилась к потолку, как и прежде, и там повисла в полнейшем удобстве и довольстве, о чем свидетельствовал её тихий смех. Король застыл, задрав голову в безмолвном удивлении. А потом задрожал так, что борода у него ходуном заходила, как трава на ветру. Наконец, обернувшись к королеве, замершей в ужасе, как и он сам, король шумно вздохнул и, заикаясь, произнес:

— Ко-королева, это не наша дочь, нико-коим образом!

Но королева уже пришла в себя, а будучи поумнее короля, она мигом догадалась о причине этого «обратного оборота дел».

— Это наша дочь, — ответила королева. — Но во время крестин нам следовало позорче оберегать её. И не допускать в часовню тех, кого никто не приглашал.

— Ай-ай-ай! — сказал король и постучал себя пальцем по лбу. — Я все понял. Это её рук дело. Это моя сестрица, мадам Яшвамдам, заколдовала нашу дочь. Не догадываешься, королева?

— Интересно, кто раньше догадался, — пробормотала королева.

— Извини, Дорогая, я не расслышал, — сказал король. — Джон! Принеси скамеечку от трона.

Как и многие другие короли, наш был ростом невелик, а сидел на высоченном троне. Скамеечку принесли, водрузили на обеденный стол, Джон взобрался наверх. Но до принцессы ему было не дотянуться, она витала в воздухе, словно облачко переливчатого детского смеха.

— Джон, возьми каминные щипцы, — скомандовали его величество, встали на стол и подали Джону щипцы.

Теперь малютка оказалась в пределах досягаемости и с помощью каминных щипцов была возвращена в родительские руки.

IV. А где он?

В один прекрасный летний день, месяц спустя после этого приключения, принцесса, с которой весь этот месяц глаз не спускали, лежала на своей кроватке в личной королевиной спальне и спала. Был знойный летний полдень, поэтому одно из окон было отворено, а принцессу не укрыли даже чем-то легким, как дрема, по такой погоде. Вошла королева и, не заметив, что малютка в кроватке, отворила второе окно. Веселый сквознячок, который только и ждал случая выкинуть какую-нибудь шалость, влетел в одно окно, пробежал над кроваткой, подхватил принцессу, взвился с нею и, кувыркая её, словно пушинку, унесся через другое окно, противоположное. А королева, ничего не ведая о постигшей её потере, вышла и спустилась вниз.

Когда вернулась нянька, она решила, что девочку унесли её величество, устрашилась выговора и не стала искать свою питомицу. Но тишина в покоях наконец её встревожила, и она заглянула к королеве.

— Не угодно ли вашему величеству, чтобы я взяла ребенка? — пролепетала нянька.

— А где он? — спросила королева.

— Ваше величество, пощадите! Я так и знала, что стрясется беда!

— Что случилось? — меняясь в лице, спросила королева.

— Ой, ваше величество, не пугайте меня, — взмолилась нянька, заламывая руки.

Поняв, что дело плохо, королева упала в обморок. А нянька с криком: «Деточка моя! Деточка моя!» — побежала по дворцу.

Все бросились в комнаты королевы.

Та не в силах была указать, что делать. Тут же выяснилось, что принцесса исчезла, и дворец загудел, как растревоженный улей. Еще минута — и королева пришла в себя от громких возгласов и рукоплесканий. Оказалось, что принцесса спит себе в саду под розовым кустом, куда её занес лукавый ветерок, осыпавший беленькую соню дождем розовых лепестков под конец своей проделки. Разбуженная шумом, который подняли слуги, малютка огляделась, пришла в восторг и стала разбрасывать лепестки во все стороны, словно нежные блики вечерней зари.

Разумеется, после этого случая её оберегали пуще глаза. Но об удивительных происшествиях, связанных с необычностью маленькой принцессы, можно было бы рассказывать без конца. Ни в одном доме, не говоря уже о дворцах, никогда не было ребенка, уход за которым так веселил бы, по крайней мере, прислугу. Возни с ней было, конечно, немало, но уж рук и сердец она ничьих не обременяла. Ею прекрасно можно было играть, как мячиком! И совершенно не бояться, что она упадет. Её можно было уронить, бросить или кинуть на пол, нельзя было только там оставить. Что правда, то правда, потоком воздуха её могло затянуть в камин или в подвал, но время шло, а ничего худого не случалось. Если откуда-нибудь из самых неожиданных мест доносился переливчатый смех, в причине можно было не сомневаться. Спустившись в кухню или в людские, можно было застать Джейн, Тома, Роберта и Сюзан, всех разом, играющих принцессой, как мячиком. Причем, будучи мячиком, принцесса меньше всех огорчалась по этому поводу. Она перелетала из рук в руки, повизгивая от смеха. А прислуге мячик нравился больше, чем сама игра. Но, перекидываясь этим мячиком, приходилось следить за тем, чтобы не подбросить его слишком высоко. А то не воротишь.

V. А что будем делать?

Но в дворцовых покоях все обстояло по-иному. Например, однажды король после завтрака ушел в сокровищницу и занялся пересчетом денег.

И не испытал при этом никакого удовольствия.

«Подумать только! — ворчал он про себя. — Любая из этих золотых монет весит целых полтора золотника, а моя родная, собственная дочь, плоть от плоти, кровиночка от кровиночки, так-таки ничего не весит!»

И со злостью смотрел на свои золотые кружочки, как те разлеглись с самодовольной ухмылкой на желтых личиках.

Королева в своей гостиной ела хлеб с медом. Откусила разочек, да вдруг как расплачется! Её всхлипы донеслись до короля. А ему как раз захотелось на кого-нибудь накричать, особенно на королеву. Запер он свое золото в сундук, нахлобучил корону на голову и поспешил в малую гостиную.

— Из-за чего сыр-бор? — сказал король. — По какому случаю слезы?

— Не могу я это есть! — ответила королева, скорбно глядя на горшочек с медом.

— Неудивительно, — фыркнул король. — Ты же только что съела на завтрак пару индюшачьих яиц и три анчоуса!

— Да не потому! — всхлипнула её величество. — Я из-за нашей детки.

— А что с нашей деткой? В трубу не улетела, в колодец не свалилась. Слышишь, смеется?

И невольно вздохнул король, стараясь сделать вид, что закашлялся.

— Невесомость — это просто небольшой избыток легкости, — сказал король.

— Избыток легкости вредит, — сказала королева.

— Избыток легкости полезен, — сказал король.

— «Легковерный» — это не похвала, — сказала королева.

— А «легконогий»? А «легкий на руку»? «Легкий на руку» значит «счастливый», — сказал король.

— А «легко…» — начала было королева, но король перебил её.

— И, следовательно, — заявил он тоном спорщика, имевшего дело с воображаемым противником и потому легко одерживающего победу, — избыток легкости в членах — это лучше не придумаешь!

— Зато избыток легкости в мыслях — это хуже не придумаешь! — возразила королева, начиная злиться.

Этот ответ сбил короля с толку, и он повернулся на пятке и поплелся обратно в сокровищницу. Но и полпути не прошел, как голос королевы издали нанес ему завершающий удар.

— Избыток, убыток, прибыток, добыток! — крикнула королева. — Не до добытка!

Король остановился как вкопанный.

Он терпеть не мог, когда слышится не то, что пишется, и вечно ему слышалось. На этот раз ему послышалось «недобитка», и он пришел в ярость. Но опомнился: королева была не в том состоянии и не на том расстоянии, чтобы порицать её за то, что послышалось, хотя послышалось, а потом замелькало в уме нечто совершенно несообразное: какие-то «убитки», «избитки» и «раздробитки».

Он повернулся на другой пятке и вернулся к королеве. Вид у королевы был виноватый. Так считал король, а как оно было на самом деле, не имело никакого значения.

— Милая моя, — сказал король. — Всякое словесное недоразумение между супругами крайне предосудительно, кто бы они ни были, не говоря уже о королях и королевах. Но исключительно и крайне предосудительны недоразумения, вызванные вольным и якобы остроумным обращением со словами.

— Да разве я шучу! — сказала королева. — Не до шуток мне. Я самая несчастная женщина в мире!

Вид у нее был такой скорбный, что король просто обнял её в ответ.

Наконец они сели и устроили совет.

— Будем терпеть? — спросил король.

— Не могу, — сказала королева.

— А что будем делать? — спросил король.

— Понятия не имею, — сказала королева. — Может быть, принесете извинения?

— Сестрице-то? — спросил король.

— Да, — сказала королева.

— Хорошо, не возражаю, — кивнул король.

На следующее же утро он отправился к сестре, принес покорнейшие извинения и попросил снять чары. Но та с самым серьезным видом заявила, что просто не понимает, о чем речь. Только глазки у нее блеснули красным, а это означало, что она наконец-то счастлива. Она посоветовала королю и королеве запастись терпением и впредь вести себя примерно. Король вернулся домой в полном упадке духа. Королеве пришлось утешать его.

— Подождем, пусть она подрастет. Может быть, тогда она сама сумеет в чем-то разобраться. По крайней мере, в том, как себя чувствует, чтобы нам хоть это стало ясно.

— Но ведь ей же замуж выходить! — воскликнул король, приходя в растерянность от одной этой мысли.

— Ну и что? — отозвалась королева.

— Да ты только подумай! Ей же детей заводить! Ста лет не пройдет, как они же в воздухе кишмя закишат, эти самые невесомые детки!

— Уж не нам об этом думать, — ответила королева»- К тому времени они как-нибудь научатся о себе заботиться.

Король только вздохнул в ответ. Он с удовольствием посоветовался бы с придворными врачами, но боялся, что они начнут проделывать опыты над бедным ребенком.

VI. Кому смех — кому горе

Время шло, и, несмотря на все огорчения и печали, причиняемые родителям, принцесса смеялась и росла — не толстушкой, но упитанной и крупной девочкой. До семнадцатилетия она добралась благополучно, если не считать, что угодила-таки разок в каминную трубу. Спасая её оттуда, один постреленок, разоритель птичьих гнезд, весь перемазался в саже, но прославился. Была она какая-то бездумная, но и то не великая беда, если бы она надо всем и вся громко не смеялась. Чтобы увидеть, что получится, ей сказали, что генерал Вашихбьютт со всем войском изрублен в куски, — она в ответ рассмеялась. Ей сказали, что враг вот-вот осадит папину столицу, — она рассмеялась еще громче. Тогда ей сказали, что выхода нет, что город придется сдать на милость вражеской солдатни, — и уж тут она в ответ просто расхохоталась. Никогда и ничего она всерьез не принимала. Увидит, что мать плачет, и восклицает:

— Ой, как мама смешно морщится! И водичка со щек ручьем бежит! Мамочка, какая ты смешная!

Отец налетит на нее, как буря, а она знай себе смеется, вертится вокруг него, пританцовывает, в ладоши хлопает и твердит:

— Папа, повтори! Папа, повтори! Вот смешно! Милый ты мой смешной папочка!

Он поймать её силится, а ей ничего не стоит ускользнуть, и вовсе не от испуга. Просто ей кажется, что это такая игра. Ей ведь — только ножкой топни ничего не стоит повиснуть у отца над головой. И виться там вперед-назад, во все стороны, будто бабочка, только преогромная. Не раз бывало, отец с матерью уйдут куда-нибудь, чтобы посоветоваться, как с ней быть, только заговорят между собой — и вдруг у них над головами как захохочет!

Они возмущаются, головы задирают, а она над ними витает, вытянувшись во весь рост, поглядывает на них и вслух забавляется всей этой сценой.

Однажды произошел очень неловкий случай. Вышла принцесса на лужайку, как всегда, с фрейлиной, та её за руку держит. Высмотрела принцесса отца на той стороне лужайки, вырвалась и метнулась к папочке. Чтобы самой бегать, ей надо было держать в каждой руке по камню, они ей были словно привязь, чтобы не улететь. Пробовали утяжелять её наряды, но это не действовало. Даже золото, как только её платья касалось, теряло вес, пока было на ней. Но стоило ей снять что-то с себя и взять в руку, как снятое наливалось тяжестью и тянуло её вниз. И вот летит она к отцу, камней в руках нет, схватить нечего. Глядь — огромная жаба ползет через лужайку, не спешит, словно у нее сто лет в запасе на эту прогулку. Она хвать жабу, чтобы не улететь, ей и невдомек, что жаба противная, ей, кстати, почему-то ничто не казалось противным. Отец ей руки протягивает, она уже губки мотыльком сложила, чтобы его поцеловать, а тут ветерком повеяло и нанесло её прямо на юнца-посыльного, который подошел к его величеству за приказаниями. А у принцессы была еще одна небольшая странность: если она что-то начнет делать, то остановиться уже не может. На это нужно время и усилие, а времени у нее тут-то и не было. Нацелилась поцеловать — и поцеловала. Только посыльного. Она-то не смутилась. Во-первых, потому что застенчивостью не страдала, а во-вторых, потому что ошиблась невольно. Она только рассмеялась, словно музыкальная шкатулка. А посыльный, бедняга, не знал, куда деваться. Потому что принцесса, торопясь избавиться от непрошенных объятий, оттолкнулась от посыльного руками и ткнула его при этом под самый глаз здоровенной черной жабой. В одну щеку поцеловали, в другую жабой ткнули. Посыльный хотел было засмеяться в тон, и от этого да от жабы у него такие корчи по лицу пошли, что ясно стало: насчет поцелуя у него никаких опасных заблуждений и в помине нет. Но король решил, что его достоинству нанесен серьезный урон, и с посыльным целый месяц потом не разговаривал.

Вообще-то, видеть, как принцесса бежит, было презабавно, если только это можно было назвать «бежит».

Сначала она должна была найти опору; оттолкнувшись от нее, она пробегала несколько шажков и хваталась за другую опору. Иногда ей казалось, что она уже коснулась земли, а до земли-то еще было порядочно. И тут она начинала бить в воздухе ногами, а сама ни с места, как цыпленок кверху лапками. И смеялась она, как сам дух веселья, только в её смехе чего-то недоставало — затрудняюсь сказать, чего именно, Какого-то тона, не печали, а её возможности, morbidezza, живости, что ли. И смеяться-то она смеялась, а вот улыбаться не умела.

VII. Ученые споры

Король и королева долго избегали этой болезненной темы, но наконец решили обсудить её втроем. Они послали за принцессой. Явилась она, скользя, кувыркаясь и перепархивая от шкафчиков к столикам, от столиков к канделябрам, и наконец умостилась на кресле в сидячем положении. Не решаюсь сказать: «села в кресло», ведь кресло не оказывало ей ровно никакой поддержки.

— Дитя мое, — сказал король, — тебе настало время понять, что ты немного не такая, как все прочие люди.

— Папочка, ну какой ты смешной! Вот у меня нос, вот глаза, вот все остальное. Все, как у тебя и у мамы.

— Доченька, для начала будь серьезной, — сказала королева.

— Мамочка, спасибо, нет. Мне не очень хочется.

— А тебе не хочется ходить так, как ходят все прочие люди? — спросил король.

— Вот уж нет! И в мыслях не было. Вы же ползаете. Вы же тащитесь, как возы.

— Детка, а как ты себя чувствуешь? — переменил разговор король, подумав и поняв, что с этого боку толку не добиться.

— Спасибо, прекрасно.

— Я имею в виду, как кто?

— Как никто в мире.

— Ну а все-таки? Кем ты себе кажешься?

— Я кажусь себе принцессой, дочкой очень смешного папочки и любимицей королевы-мамочки.

— Но… — начала было королева, но принцесса перебила её/

— Ах да! Я вспомнила! — сказала она. — Временами у меня такое любопытное чувство, что я единственный на свете мало-мальски разумный человек.

Она старалась держаться с достоинством при этих словах. Но неудержимый приступ смеха овладел ею, выбросил из кресла и кувырком покатил по полу, изнемогающую от веселья. Король подхватил её одним пальцем, словно упавший шарфик, и вернул в прежнее положение на кресле. Точного названия этому положению мне придумать так и не довелось.

— И тебе ничего не хочется? — опять переменил тему король, за эти годы уже свыкшийся с тем, что сердиться на дочь бесполезно.

— Хочется, папочка, хочется, милый! — ответила она.

— Чего же тебе хочется, прелесть моя?

— Мне уже очень давно хочется. Со вчерашнего вечера.

— Говори, чего же.

— А ты мне разрешишь? Обещай, что разрешишь.

Король уже готов был сказать «да», но умудренная опытом королева одним движением головы остановила его.

— Сначала скажи, о чем речь, — сказал он.

— Нет. Сначала обещай.

Страшновато. Ну, говори.

— Имей в виду, я считаю, что ты обещал. Я хочу привязаться к концу бечевки, длинной-длинной бечевки, и взлететь, как воздушный змей. Вот здорово будет! Я вам дождик устрою — из розовой воды, я вам град устрою — из ягод в сахаре, я вам снег устрою — из взбитых сливок, я, я…

Опять её одолел приступ смеха, и она чуть опять не покатилась по полу, не подхвати её вовремя король. Поняв, что кроме веселых шуточек, от дочери ничего не добиться, он дернул за шнур звонка и отпустил принцессу, сдав её на руки двум фрейлинам.

— Вот так, королева, — сказал он, повернувшись к её величеству. — Так что же все-таки делать?

— Одного только мы не испробовали, — ответила королева. — Что, если мы созовем совет докторов? Но только докторов естественных наук.

— Отлично! — воскликнул король. — Давай.

Во главе совета докторов наук стояли два величайших восточных мудреца. Их звали Бум Тамтам и Ллихаскатала. За ними король и послал, и они явились без промедления.

Король обратился к ним с большой речью и сообщил то, что им, — да и не только им, — и так было прекрасно известно. А именно, о необычном состоянии отношений между его дочерью и планетой, на которой таковая дочь обитает. Он призвал их высказать свое общее суждение о возможных причинах и вероятных способах устранения этого тяжелейшего избытка легкости. Подчеркнув свои последние слова, король даже не заметил, что сам допустил вольное обращение со словами. Королева тихонько прыснула, но Бум Тамтам и Ллихаскатала всепочтительнейше внимали и сосредоточенно молчали.

Затем они заговорили, и все дело свелось к тому, что каждый из них в тысячный раз предложил и обосновал свою излюбленную теорию. Потому что состояние принцессы давало восхитительнейший простор для обсуждения во всех областях, связанных с движением научной мысли, и, как таковое, давно было на устах всех ученых Востока. И несправедливо было бы сказать, что при этом мудрецы пренебрегали практической стороной вопроса: «А что же все-таки делать?»

Бум Тамтам смотрел на вещи реально, а Ллихаскатала — возвышенно. Бум Тамтам говорил медленно и веско, стараясь оставить за собой последнее слово, а Ллихаскатала бегло сыпал словами и постоянно лез вперед.

— Я могу повторить лишь то, что уже неоднократно высказывал, — с места в карьер начал Ллихаскатала. — Ни в душе, ни в теле принцессы по отдельности нет никакого изъяна, но в их соединении имеется некая неправильность. Обрати ко мне слух, Бум Тамтам, и я кратко изложу тебе свою мысль. Только не перебивай и не возражай. Пока я не закончу, я все равно тебя не расслышу. В тот решающий миг, когда души отыскивают свои тела, произошло соударение двух душ, стремившихся в противоположных направлениях. Получив при отскоке обратное движение, эти души заняли взаимно не свои места. Одной из этих душ оказалась душа принцессы, по ошибке попавшая в наш мир. Ей предназначено исполнять законы не нашего, а некоего другого мира, предположительно, планеты Меркурий. Её устремление к истинному месту назначения нарушает всю естественную власть, которую наш мир, со своей стороны, имеет над её телесным воплощением. Наш мир ей неведом. Между нею и нашим миром нет ничего общего.

Следовательно, её мощным натиском должно приручить, привить ей интерес к земле, как таковой. Для этого сия душа должна познать всю историю земли: историю животного мира, историю растений, историю минералов, историю общества, историю нравов, политическую историю, историю науки, историю литературы, историю музыки, историю художеств и ремесел и, сверх всего, историю философии, причем, начав с Востока, следует, обойдя весь мир, Востоком и закончить. При этом особое внимание должно быть уделено геологии и описанию угасших видов животных, природе этих животных, их обычаям, их симпатиям, их антипатиям и способам удовлетворения последних. И особое…

— Знай меру, говорун! — гаркнул Бум Тамтам. — Теперь мой черед говорить. Мое решительно несокрушимое убеждение состоит в том, что причины аномалий, наблюдаемых в положении принцессы, прямым и единственным образом имеют сугубо реальную природу. И не столь важны эти причины, сколь важно их следствие — то, что сердце принцессы работает в обратном порядке. Этот замечательный всасывающе-выталкивающий агрегат у нашей достойной всяческого сочувствия принцессы выталкивает, когда надо всасывать, и всасывает, когда надо выталкивать. При этом артерии и вены меняются назначением: кровь распространяется от сердца по венам, а возвращается по артериям. Поэтому во всех частях телесного организма принцессы: в легких, печени и всем прочем — имеют место обратные процессы. Что тяготение? Тяготение — частность, внешнее проявление, а корень в том, что я излагаю. С этой точки зрения, ничего нет удивительного в том, что принцесса так не похожа на остальное человечество. Устранить это можно следующим образом: принцессу следует подвергнуть глубочайшему общему кровопусканию до последней степени безопасности. Если это необходимо, усилить действие кровопускания с помощью горячей ванны. Когда принцесса дойдет до полного прекращения дыхания, наложить ей на левую лодыжку жгут и завернуть его как можно туже, лишь бы кость не лопнула. Одновременно такой же жгут наложить на правое запястье. С помощью специальных фланцев другую руку и ногу соединить с накопителями двух воздушных насосов высокого давления и открыть краны. Влить принцессе через рот полуштоф коньяка и ждать, пока она улыбнется.

— Улыбнется? Смерть не улыбается, смерть скалится! — воскликнул Ллихаскатала.

— Мы исполним свой долг, — отрезал Бум Тамтам. — А если не суждено, то принцесса не умрет.

Но их величества питали слишком большую нежность к своему летучему детищу, чтобы обращаться с ним по равно жестокосердным методам обоих мыслителей. Видно, и впрямь в этом случае глубочайшее понимание законов природы оказывалось бесполезным. Принцессу невозможно было соотнести ни с чем известным науке. Разве что с пресловутой таинственной квинтэссенцией, во всем остальном неотличимой от обычных тел.

VIII. А как насчет влаги?

Возможно, принцесса исцелилась бы, если бы пала жертвой чар Амура. Хотя это еще вопрос: может ли пасть тот, кто вообще не падает? Но принцесса была полная невежда по части чар Амура: она даже не подозревала, что таковые чары существуют. Оставим эту тему, тем более что я горю желанием рассказать одну прелюбопытнейшую вещь.

Королевский дворец был построен на берегах прекраснейшего озера в мире. И принцесса любила это озеро больше, чем отца с матерью. Тайна этого пристрастия была проста, хотя принцесса сама её не разумела: входя в воду, она обретала естественный дар, которого так злостно была лишена, — а именно свой вес. Как это было связано с обстоятельствами преступления, при котором была использована вода, не знал никто. Но зато все знали, что в воде принцесса плавает и ныряет, как уточка, и старая нянька только уточкой её и звала. А обнаружилось это облегчение её печалей следующим образом.

Однажды летним вечером во время всеобщего карнавала король и королева отправились покататься по озеру в королевской ладье и взяли с собой принцессу. Следом плыл целый флот — королевскую чету сопровождал почти весь двор. Посреди озера принцесса пожелала перейти на ладью первого министра, где находилась дочь первого министра, которую принцесса весьма отличала. Король редко позволял себе показывать на людях свою беду, но, будучи по случаю прогулки в отменно добром расположении духа, подхватил принцессу на палец и, когда ладьи сблизились, наклонился, чтобы передать дочь первому министру.

Наклонился, потерял равновесие и рухнул на дно своей ладьи, перестав быть опорой для принцессы. И частично сообщив ей движение своей персоны, направленное вниз. Но чуть-чуть в сторону. Король-то упал на дно ладьи, а принцесса угодила мимо. И со взрывом восторженного хохота погрузилась в воду. Крик ужаса раздался над озером. Принцессу потянуло вниз — неслыханное дело! Миг — и половина всех мужчин оказалась под водой. Все они, один за другим, вынырнули на поверхность, хватая воздух, и тут — бинь-бинь-буль-ха! ха! ха! — издалека с воды донесся смех принцессы. Она плыла, как лебедь. И поскольку была донельзя упряма, не отзывалась ни на зов отца и матери, ни на уговоры первого министра и его дочери.

И в то же время, как всем показалось, она повела себя мягче, чем обычно. Возможно, потому что от великого удовольствия на некоторое время перестала смеяться. И после этого случая принцесса при первой же возможности стремилась забраться в воду и ни о чём другом думать даже не хотела. И чем дольше длилось купанье, тем лучше она вела себя потом и тем прелестней выглядела. Ей все равно было, что на дворе: лето или зима, — просто зимой, когда для неё специально готовили прорубь во льду, она купалась не так подолгу. А летом, что ни день, с утра до вечера её можно было увидеть на озере. Как белую черточку на синей глади. То лежащей спокойно, словно тень облачка, то носящейся по волнам, словно дельфин: то исчезнет, то мелькнет где-то в стороне, то совсем будто пропадет вдали. Будь её воля, она и ночами плавала бы в озере. Окно в её комнате выступало фонарем над глубокой заводью, и через мелководный проход в камышах она могла бы выплыть на раскинувшуюся водную гладь, и — никаких посторонних взоров. И впрямь, когда ей случалось ночью проснуться и увидеть лунное сияние над озером, она едва удерживалась от соблазна. Удерживало её лишь одно печальное обстоятельство. Как некоторые дети боятся воды, так принцесса смертельно боялась воздуха. Легчайший порыв ветра мог унести её прочь, а такой порыв может случиться даже в самую тихую погоду. И стоит ей нечаянно оттолкнуться от воды так, чтобы хоть на миг потерять касание с ней, она окажется в ужасном, беспомощном положении, отданной на волю ветра.

Поэтому самое большее, что она могла себе позволить, это в ночной рубашке поплескаться при луне под самым окном, причем на привязи и под чьим-нибудь присмотром.

«Ах если бы мне обрести мой вес, — думала она, глядя на воду, — я бы так и метнулась из окна вниз головой в мою милую влагу, как огромная морская птица! Эх!»

И только ради этого ей хотелось быть, как все люди.

Любить воду её побуждало еще и то, что только в воде она могла наслаждаться полной свободой. Потому что гулять она не смела без особой свиты, в которую входил полуэскадрон гусар на случай пресечения всяких вольностей, которые мог допустить ветер. Годы шли. Король старел и становился все осторожней и предусмотрительней. И наконец он вообще запретил дочери выходить из дворца без двух десятков шелковых лесок, прикрепленных к двум десяткам мест на её одежде и удерживаемых двумя десятками почтенных дворян. О конных прогулках, разумеется, и речи быть не могло. Но стоило ей нырнуть в воду, как прости-прощай все эти церемонии!

Благое действие воды на принцессу, а особо надежда, что со временем влага восстановит её весомость, побудило даже Бум Тамтама и Ллихаскаталу прийти к согласию и рекомендовать королю зарыть принцессу в землю годика этак на три. Мудрецы полагали, что если влага столь целебна для принцессы, то земля, как более старший природный элемент, будет еще целебней. Но король целиком находился в плену грубых предрассудков и не дал согласия на этот опыт. Не преуспев в этом, ученые мужи, опять же придя к согласию, выдвинули иное предложение, и впрямь замечательное, если учесть, что на стороне каждого из них выступали непримиримо противоборствующие научные школы. Они заявили, что, если влага внешнего происхождения и та оказывает столь благотворное действие, то влага, порожденная в глубинах души, принесет принцессе полное исцеление. Короче говоря, если бедняжка принцесса опечалится и найдется средство довести её до слез, к ней вернется её утраченный вес.

Но как этого добиться? Тут все старания ученых зашли в тупик. Довести принцессу до слез было так же невозможно, как и восстановить её весомость. Было послано за нищим, знающим все тайны этого ремесла.

Ему велели разучить наижалобнейшую повесть о своих несчастьях. Из дворцового маскарадного запаса ему доставили все, что только он пожелал, и обещали умопомрачительное вознаграждение в случае успеха. Но все понапрасну. Принцесса слушала-слушала исповедь нищего, полную высоких художественных достоинств, рассматривала-рассматривала его неописуемый наряд, терпела-терпела и наконец не выдержала — залилась смехом, сотрясаясь, вскрикивая, даже взвизгивая от непочтительного хохота.

Чуть придя в себя, она приказала фрейлинам выгнать беднягу вон и гроша медного ему не давать! Сам вид попрошайки, потерпевшего сокрушительное поражение, стал его высшей местью принцессе: от неудержимого хохота с ней сделалась истерика, и отходить её стоило большого труда.

Королю нестерпимо хотелось по-настоящему проверить предсказание ученых, и однажды он, приведя себя в ярость, ворвался в комнату к принцессе и закатил дочери мерзкую порку. Но в ответ ни слезинки. Дочь набычилась, её смех зазвучал как-то по-особенному визгливо — и все. Благонамеренный дряхлеющий истязатель лучшие свои золотые очки надел ради такого случая. Смотрел через них, смотрел и не усмотрел даже тени облачка в ясной голубизне дочерних глаз.

IX. Откуда вытащил, туда и верни!

Должно быть, примерно в это самое время принц, который жил за тысячу верст от Диво-озера, собрался присмотреть себе в жены королевскую дочь. Где он только не побывал, и принцесс находил, и убеждался в этом, и тут же обнаруживал в них какой-нибудь изъян. Разумеется, он не мог жениться на обычной женщине, даже самой красивой, а достойной принцессы все не находилось. Трудно сказать, был ли сам принц таким верхом совершенства, чтобы иметь право требовать того же в ответ. Он был хорош собою, отважен, благороден, умел себя вести, как все принцы, и это все, что я могу сказать.

Во время своих странствий случалось ему краем уха слышать рассказы о нашей принцессе.

Но поскольку рассказчики упоминали, что она во власти злых чар, принц и не мечтал, что она его очарует. И впрямь, что делать принцу с принцессой, утратившей весомость? Кто поручится, что она больше ничего не утратит? Она может утратить видимость, осязаемость, короче говоря, всякую доступность человеческим органам чувств, так что и не дознаешься, жива она или мертва. И разумеется, никаких дальнейших справок принц о ней не наводил.

И вот однажды в дремучем лесу он отбился от своей свиты. Такие леса в два счета отделяют придворных от принцев, словно сито отруби. После чего принцы отправляются искать счастья. С принцессами такого не бывает, их выдают замуж, не дав им даже попробовать вольной жизни. Это несправедливо, и надо бы время от времени и принцессам давать возможность заблудиться в лесу.

Проблуждав много дней, в один погожий вечер принц заметил, что дремучий лес вот-вот кончится: деревья стали тоньше и сквозь них забрезжил закат. Вскоре принц выехал на вересковую пустошь. Еще немного — и он заметил признаки близкого человеческого жилья, но время было позднее и спросить дорогу было не у кого.

Он ехал еще час, и тут его конь, измученный долгими трудами и голодом, рухнул и не смог подняться. И принц зашагал дальше пешком. Шагал, шагал и добрался до другого леса — не дремучего, а вполне ухоженного, — нашел тропинку, и та вывела его на берег озера. Пока принц шел по тропинке, сумерки сгустились и наступила темнота. Внезапно принц остановился и прислушался. С озера доносились странные звуки. На самом деле это был принцессин смех. Но я уже упоминал, что в её смехе было что-то особенное, потому что для выведения птенцов настоящего сердечного смеха требуется весомость. Уж хотя бы жара земных забот. Возможно, именно поэтому принц принял этот смех за крик о помощи. Окинув взглядом озеро, он увидел в воде что-то белое. Миг, и он сбросил куртку, скинул сандалии и бросился в воду. Вскоре он подплыл к белому предмету, и оказалось, что это женщина. При таком освещении не видно было, что это принцесса, но всё же видно было, что это дама. Чтобы разглядеть, что перед вами дама, много света не требуется.

Я не в силах рассказать, что там вышло.

То ли она притворилась, что тонет, то ли испугалась принца, то ли он ухватил её так, что ей было не вырваться, но ясно одно — он поволок её к берегу самым унизительным образом, совершенно сбитую с толку и полузахлебнувшуюся. Полузахлебнувшуюся, потому что она пыталась при этом кричать и всякий раз вода тут же попадала ей в горло.

В том месте, куда он её подтащил, берег возвышался над водой, но ненамного, и принц с силой толкнул свою добычу вверх, чтобы она приземлилась на ровном месте за подъемом. Но едва принцесса целиком оказалась вне воды, действие её веса прекратилось, и она с бранью и криками взвилась в воздух.

— Скотина!

СКОТИНА!

СКОТИНА!

СКОТИНА! — кричала она. Никому на свете еще не удавалось настолько её разозлить.

Когда принц увидел, как она взлетает, он подумал, что ему отвели глаза и он по ошибке принял лебедь за даму. Но тут принцесса ухватилась за шишку на вершине высокой сосны. Та обломилась, она схватилась за другую и так, хватая шишки горстями и роняя отломившиеся, прекратила взлет. Принц тем временем, не сводя с нее глаз, стоял в воде, забыв, что пора бы и выйти. Как только гребень берега скрыл спускающуюся принцессу от его глаз, он выскочил из воды, вскарабкался на склон и подошел к сосне. Задрав голову, он разглядел, что принцесса неловко перебирается вдоль одной из ветвей к стволу. Стоя в темноте под деревом, принц изумленно прикидывал, что это может быть такое. И вот, добравшись до земли и разглядев принца, стоящего под деревом, принцесса одним броском вцепилась в него и крикнула:

— Вот я папе пожалуюсь!

— Ой, не надо! — ответил принц.

— Нет, пожалуюсь! — упрямо сказала принцесса. — Кто тебя просил тащить меня из воды и швырять в воздух? Я тебе ничего плохого не сделала, а ты!..

— Простите меня. Я не имел в виду ничего худого.

— Не имел, потому что безмозглый! У меня веса нет, а у тебя — ума! Прими моё сочувствие!

И тут принц понял, что набрел-таки на зачарованную принцессу, и мало того, что набрел, но уже успел её обидеть.

Он растерянно молчал, а принцесса гневно топнула ногой с такой силой, что взмыла бы в воздух, если бы не вцепилась ему в плечо, и крикнула:

— Верни меня сейчас же!

— Куда вас вернуть, краса моя? — спросил принц. Он уже почти влюбился в нее. Никому никогда не представала она более обаятельной, чем казалась сейчас, придя в бешенство. И насколько он видел своими глазами (по правде говоря, не слишком много он видел в такой темноте), в ней не было ни единого изъяна, разумеется, за исключением невесомости. Но ни один на свете принц не оценивает принцесс на вес. Вот только прелестна ли у нее ножка? Разве оценишь это как следует по отпечатку стопы в грязи под деревом?

— Куда вас вернуть, краса моя? — повторил принц. — В воду, болван! В воду! — ответила принцесса.

— Извольте! — сказал принц.

Принцессе и так трудно было ходить, а длинное, до пят, одеяние вообще лишило её этой возможности и принудило, держась за принца, плыть по воздуху. Принц брел, сбиваемый с толку вихрями её мелодичной брани, с трудом убеждая себя, что это не волшебный сон. При этом он не торопился, и они вышли к озеру совсем в другом месте, где берег нависал над водой на высоту в тридцать футов, уж не меньше. Они приблизились к самому краю, и тут принц обернулся к принцессе и спросил:

— Каким образом вас вернуть?

— Каким хочешь! — огрызнулась та. — Умел вытащить — умей вернуть.

— Отлично, — сказал принц. И, одним взмахом подняв принцессу над головой, прыгнул в воду со скалы. Принцесса едва успела испустить ликующий крик восторга, и вода сомкнулась над ними. Когда они вынырнули, она сообразила, что даже засмеяться вдруг не может, настолько у нее захватило дух от быстрого полета. И в тот же миг принц спросил:

— И как вам понравилось падать?

Принцесса отдышалась и вымолвила:

— Это называется «падать»?

— Да, — ответил принц. — Я очень старался, чтобы пример вышел недурен.

— А мне показалось, что это взлет, — откликнулась она.

— С некоторых пор я переживаю то же чувство, — нашелся принц с ответом.

Принцесса явно его не поняла, потому что следом спросила:

— И тебе нравится падать?

— Больше всего на свете, — ответил принц. — Особенно, когда падаешь с единственным в мире совершенным созданием.

— Прекрати об этом. Мне надоело, — сказала принцесса.

— Значит, вам не понравилось? — сказал принц.

— В жизни не переживала ничего смешней и восхитительней, — ответила принцесса. — Я никогда раньше не падала. Вот бы научиться. И, подумать только, я одна во всем отцовском королевстве не могу упасть!

Голос бедняжки прозвучал почти огорченно.

— Я был бы на вершине счастья, летя вместе с вами в бездну всякий раз, как вам захочется, — сказал принц.

— Не знаю, вдруг этого делать не следует, — сказала принцесса, видимо разделявшая отцовскую неприязнь к вольностям в обращении со словами. — Ну ладно. Бог с ним. Раз уж мы упали, давай поплаваем.

— Готов от всего сердца, — ответствовал принц.

И они плавали, ныряли и отдыхали лежа на воде до тех пор, пока с берега не донеслись крики и не замелькали огоньки. Час был поздноватый, а пора — безлунная.

— Мне пора домой, — сказала принцесса. — А очень жаль, потому что я получила большое удовольствие.

— Я тоже, — ответил принц. — Мне-то, к счастью, домой не пора, дома у меня нет, вернее, я точно не знаю, где он.

— Хорошо бы, и у меня не было дома, — откликнулась принцесса. — Как глупо все кончается! Слушай, что я придумала, — вдруг продолжила она. — Давай их разыграем! Что они ко мне пристают? На одну-единственную ночь и то не вырвешься! Видишь, вон зеленый огонечек? Это окно моей комнаты. Если ты доплывешь туда со мной, только тихо-тихо, а потом, когда мы подплывем под фонарь, подтолкнешь меня вверх, — да не так сильно, как в тот раз! — я схвачусь за выступ и проберусь в окно. А они пусть меня хоть до утра ищут!

— С готовностью, но без особого удовольствия, — любезно ответил принц, и они поплыли, стараясь не шуметь.

— А завтра вечером вы будете на озере? — дерзнул спросить принц.

— Ну конечно же, точно не знаю, но возможно, — несколько сбивчиво ответила принцесса.

Смышленый принц большего не требовал. И, только подбросив её, на прощанье шепнул:

— Никому ни слова. — И получил от принцессы, взвившейся у него над головой, плутовской взгляд, словно говорящий: «Еще чего! Такую славную забаву портить?»

В воде она ну ничем от других людей не отличалась, и принц с трудом поверил своим глазам, глядя, как она плавно возносится, хватается за выступ и исчезает в проеме окна. Он даже обернулся, почти уверенный, что увидит её рядом с собой в воде. Но никого рядом не было. И он бесшумно поплыл прочь, посматривая на огоньки, которые метались вдоль берега еще час-другой, хотя принцесса давно уже была в полной безопасности у себя в спальне. Едва огоньки исчезли, он вышел на берег, принялся искать свою одежду и меч и не без хлопот, но всё же разыскал их. Ему пришлось потрудиться, пролагая путь вокруг озера на ту сторону. Там лес был гуще, а берега круче, — озеро со всех сторон было окружено горами, но там они подходили к воде почти вплотную, направляя в озеро серебристые ручьи. И днем, с утра до вечера, и ночью. Вскоре он нашел местечко, откуда был виден зеленый огонек в принцессином окне и где даже в самый солнечный полдень он мог не опасаться, что его заметят с противоположной стороны озера. Там было что-то вроде пещерки под скалой, он нагреб туда сухих листьев, устроил себе ложе и лег, до того уставший, что уснул, несмотря на голод. И всю ночь напролет ему снилось, как они плавают вместе с принцессой.

X. Те же и луна

На рассвете голод разбудил принца и заставил идти на поиски еды, которую он вскоре нашел в хижине лесничего, где запасся всем, что необходимо отважным принцам.

На сегодня хватит, сегодня они живы, а о завтрашних нуждах предпочтительно не думать. Придет Матушка-Забота, так с ней всегда можно договориться на изысканнейший принцев манер.

Позавтракав, он вернулся в свой тайник и увидел, что принцесса уже на озере. Её сопровождали короле с королевой — он узнал их по золотым коронам — и разнообразное общество на прелестных ладьях с балдахинами всех цветов радуги под разноцветными флагами и вымпелами. День был солнечный и знойный, постепенно принц начал изнывать от жары, томительно мечтая о прохладе вод и принцессиных взоров. Но ему пришлось терпеть до самых сумерек, потому что у флотилии запас провизии был на борту, общество веселилось и только перед самым закатом начало понемножку редеть. Сначала к берегу направилась королевская ладья, за ней одна за другой последовали остальные, и вот наконец на озере осталась всего одна лодка, явно та, что принадлежала принцессе. Принцессе все еще не хотелось домой, и, насколько принц разглядел, она подплыла к лодке и приказала идти к берегу без нее. Так или иначе, но лодка поплыла прочь, и вот из всей блестящей флотилии на озере осталась только одна беленькая черточка. И тогда принц запел.

Вот что он пел:

Дева смелая,

Лебедь белая,

Подними свои очи в ответ,

Темноту и ночь

Пусть прогонит прочь

Драгоценных очей твоих свет.

Ручка нежная,

Белоснежная,

Покажись над водой в тишине!

Взмах руки её,

Повлеки её

По мерцающей глади ко мне.

О лазурный след,

Ты тянись ей вслед

Светлой лентой в вечерней тени,

Ты ласкайся к ней,

Прикасайся к ней

И неслышно её обгони.

Всплески милые,

Шаловливые,

Вкруг нее вы теснитесь, и на —

— А прощание

Вам лобзание

Каждый миг щедро дарит она.

Тронь меня, волна,

Опечалена

Тем, что вечно с ней быть не смогла.

Буду счастлив я

Всем, что ты, струя,

От нее до меня донесла.

Не успел он закончить песню, как принцесса оказалась прямо под скалой, на которой он притаился, и, закинув голову, стала высматривать его. Слух её не обманул и привел точно туда, куда надо.

— Не угодно ли принцессе попробовать, каково будет падать с этой скалы? — спросил принц сверху.

— Так вон вы где! Да, угодно, принц, если это вас не затруднит, — сказала принцесса снизу.

— Принцесса, как вы догадались, что я принц? — спросил принц.

— По вашей красоте и молодости, принц, — ответила принцесса.

— Прошу пожаловать наверх, принцесса. — Мне понадобится ваша помощь, принц.

Принц соорудил подобие каната из своего шарфа, перевязи меча и куртки и опустил вниз. Канат оказался коротким. Принц распустил свой тюрбан и надставил канат, но он все равно был короток. Принц добавил свой пояс с деньгами, и канат оказался впору. Не было случая, чтобы пояс с деньгами не выручил. Принцесса мигом оказалась на скале. Эта скала была повыше вчерашней, и ныряльщики ушли в воду гораздо глубже, подняв чудовищный фонтан брызг. Принцесса была наверху блаженства, и купанье прошло восхитительно.

Они встречались ночь за ночью, купаясь в темных чистых озерных водах. Принц был настолько счастлив, что ему чудилось: он плывет не на волнах, а в небесах. (Возможно, он сам дошел до такой легкости в мыслях, но не исключено, что подобный взгляд на вещи он перенял от принцессы.) Но, стоило ему заговорить насчет небес, принцесса жестоко его высмеивала.

Ночи стали лунными, и это доставило им новое удовольствие. В лунном свете все казалось им удивительным и невиданным, полным какой-то древней, увядшей, но непреходящей новизны.

А когда подошло полнолуние и ночное светило оказалось в зените, одно удовольствие было нырять поглубже и оттуда, снизу, смотреть на огромное светлое пятно, мерцающее и колеблющееся над ними так близко, что рукой подать. Пятно ширилось, таяло и вдруг опять застывало, словно твердело. Они устремлялись прямо на него — ах! — и над ними в недостижимой высоте повисала луна, ясная, холодная, такая прекрасная, словно застывшая на дне озера поглубже и намного синее, чем то, по которому они плыли, — так говорила сама принцесса.

Принц скоро понял, что в воде принцесса почти ничем не отличается от всех прочих людей. И что на воде она не так язвительна в своих вопросах и не так дерзка в ответах, как на суше. И хохочет не так часто, а уж если смеется, то не так резко. Да, в воде она была и скромней и женственней, чем на берегу. Но когда принц допрыгался с ней в озеро до того, что влюбился по уши и начал заводить разговоры о нежных чувствах, она в ответ только поглядывала на него и посмеивалась. Разок-другой, и она будто бы стала призадумываться, будто силилась понять, что все это значит, но хватало её лишь на то, чтобы смутно чуять — за этими словами что-то кроется. А стоило ей оторваться от воды, она настолько менялась, что принцу оставалось только думать про себя: «Если я на ней женюсь, нам останется только одно: мне превратиться в тритона, ей — в наяду, — и поплывем мы в сине море, куда глаза глядят».

XI. С-с-с!

Принцессины развлечения в озере превратились в страсть, побыть на суше хотя бы час — это стало для нее невыносимо. И вдруг однажды ночью, когда они с принцем нырнули, её охватило ужасное подозрение: озеро как будто стало мельче. Невозможно представить, что с ней сделалось! Она резко вынырнула и, не говоря ни слова, устремилась к прибрежному обрыву. Принц не понял, что случилось. Он поплыл за ней, на ходу допытываясь, в чем дело: может быть, ей стало дурно? Она не оборачивалась, вопросов его словно и не слышала. Подплыв к берегу, она выбралась на скалу и быстро оглядела её. Луна была на исходе, ничего было не рассмотреть, ничего определенного сказать было нельзя. Вернувшись в воду, принцесса, так и не обмолвившись ни словом и ничего не объяснив принцу, поплыла домой.

У принца было такое чувство, что она даже не сознает, что он плывет рядом. В расстройстве и полном замешательстве добрался он до своей пещерки.

На следующий же день принцесса на многих примерах, увы, убедилась в том, что её страхи не напрасны. Песчаные отмели будто расширились, трава на берегу и вьющаяся зелень на скалах выглядели не так свежо, как прежде. По приказу принцессы вдоль берегов были нанесены отметки, она осматривала их день за днем, следя за направлением ветра. И её ужасная догадка подтвердилась: уровень воды в озере медленно понижался.

Невеликого ума была принцесса, но и этот ум оказался в опасности. Она с ужасом смотрела, как озеро, её любимое озеро, которое ей было дороже всего-всего на свете, бессильно гибнет у нее на глазах. Озеро медленно иссякало. Вдали на просторных разливах проклюнулись верхушки скал, которые никогда раньше не показывались. Сначала они были мокрые, но вот уж они обсохли на солнце. Страх подумать — скоро здесь раскинется море пузырящейся и сохнущей грязи, в которой умрут прекрасные создания и обретут жизнь уродцы, безобразные, как светопреставление. Палящий зной воцарится здесь, когда не станет озера. Не в силах больше плавать, королевская дочь начала чахнуть. Вода убывала, принцесса чахла, и всем начало казаться, что между озером и королевской дочерью есть какая-то связь. Пошел слух, что принцесса умрет, как только озеро высохнет.

Но принцесса так и не заплакала.

По всему королевству было объявлено, что всякий, кто обнаружит причину иссякания озера, получит щедрую почетную награду. Бум Тамтам и Ллихаскатала взялись за опыты и рассуждения, но тщетно. Даже им не удалось докопаться до причины.

Теперь-то известно, что это было дело рук злой колдуньи, королевской сестры. Когда она прослышала, что её племянница в воде чувствует себя лучше иных обитателей суши, она вспомнила, что в её заклятии было сказано о земле, а о воде ничего не говорилось, пришла в бешенство и чуть не прокляла себя за непредусмотрительность.

— Но я мигом наведу порядок! — сказала она. — И король, и весь народ сгинут от жажды. Пусть у них мозги вскипят и свернутся, но я свою месть доведу до конца.

И она захохотала, и хохот её был так ужасен, что у её черного кота шерсть дыбом встала от страха.

Она подошла к старому поставцу, открыла его и достала что-то похожее на засохшую морскую травинку. Эту травинку она бросила в бадью с водой, добавила каких-то порошков и размешала голой рукой, бормоча гнусные заклятия. Отставила бадью в сторону и вынула из того же поставца сотенную связку ржавых ключей. Руки у нее тряслись, ключи звякали. Она села и один за другим стала смазывать ключи. Тем временем из бадьи, вода в которой продолжала ходить кругом, появилась голова и часть тела огромной серой змеи. Змея потянулась из бадьи плавными толчками то вперед, то назад и все тянулась и тянулась, не опускаясь на пол, пока голова её не легла на плечо колдунье и не прошипела ей в ухо тихое «с-с-с». Колдунья вскочила от радости, взяла в руки змеиную голову и поцеловала. Накручивая змею на себя, она вытащила её из бадьи целиком. Это была одна из тех устрашающих тварей, которых мало кто видывал, — одна из Бледных Змей Мрака.

Взяв ключи, колдунья спустилась к дверце подвала. И, отпирая её, пробормотала:

— Кто-то за это жизнью заплатит.

Заперев за собой дверцу, она спустилась по ступенькам в подвал, пересекла его и отперла другую дверцу — в темный и узкий проход. И её она заперла за собой и снова спустилась по ступенькам. Тот, кто проник бы за ней в подвал, услышал бы, как она одну за другой отперла ровно сто дверец и за каждой спустилась несколькими ступеньками ниже. Отперев последнюю, она вошла в огромный пещерный зал, свод которого опирался на могучие природные каменные колонны. Эти колонны держали не каменную толщу, а довольно тонкую кровлю, поверх которой расстилалось озеро.

Колдунья смотала с себя змею и подняла её за хвост над собой. Гнусная тварь потянулась головой к своду и как раз достала до него. Достала и, медленно покачиваясь, принялась водить головой то взад, то вперед, словно что-то нащупывая. А колдунья пошла по пещере кругами, с каждым кругом приближаясь к середине зала. Она следила, чтобы змея стояла торчком, чтобы змеиная голова, чуть покачиваясь, повторяла под потолком точно тот же круговой путь.

И так, раз за разом сужая круги, колдунья ходила по пещере до тех пор, пока змея, прянув, не впилась в потолок.

— Так, так, моя радость! — воскликнула колдунья. — Высосем его насухо!

Она отпустила змеиный хвост. Змея висела, впившись в камень, словно громадная пиявка. Колдунья села на каменную глыбу, а рядом с ней примостился черный кот, ни на шаг не отходивший от хозяйки во время её кружения по пещере. Кот стоял, выгнув спину дугой, а его поднятый трубой хвост был нацелен точно на змею. Старуха сидела, вязала и бормотала. И так длилось семь дней и семь ночей.

Внезапно змея, словно лишившись сил, рухнула на пол и, съеживаясь, съеживаясь, превратилась опять в сухую морскую травинку. Колдунья вскочила, подхватила травинку, сунула в карман и поглядела на свод. Там, где впившись в него, прежде висела змея, теперь дрожала капелька воды. Увидев это, колдунья метнулась прочь, кот за нею. Она торопливо захлопнула за собой дверцу, заперла её, пробормотала заклятие, поспешила к следующей, которую тоже заперла и заговорила. И так, миновав всю сотню дверец, она добралась до своего подвала. Чуть не теряя сознание от усталости, она села на пол, со злорадством прислушиваясь к шороху воды, который отчетливо доносился через все сто дверец.

Но этого ей было мало. Вкусив первую радость мести, она не могла больше ждать и терпеть. Озеро будет иссякать слишком медленно, если ему в этом не посодействовать. И на следующую же ночь, когда на небо взошел тонкий серпик убывающей луны, колдунья отлила в бутылку жижи из бадьи, в которой оживляла змею, и в сопровождении кота отправилась в путь. До рассвета она успела обойти все озеро по берегу и над каждым ручейком, который переходила, бормотала заклинание, стряхивая в воду по нескольку капель из бутылки. Кончив дело, она повторила заклинание и метнула целую пригоршню жижи прямо в лунный серп.

И вот все родники в стране ослабели и стали бить с перебоями, как пульс у смертельно больного. По обводу озера на следующий же день не стало слышно водопадов. На темных боках гор не видно было больше серебристых струй. Источники притихли. И не только те, что таятся в недрах матери-Земли: все малые дети по всей стране плакали теперь без слез.

XII. — А принц-то где?

С той самой ночи, когда принцесса так внезапно покинула его, принц так и не сумел с ней поговорить. Ни разу. Раз или два он видел её днем на озере, но, насколько он мог судить, ночью она там больше не появлялась. Напрасно сидел он над озером, пел и высматривал свою русалку. Словно истинная нереида, она страдала вместе со своим озером, увядала и никла по мере того, как оно иссыхало. Наконец принц заметил, как понизился уровень воды, и сам встревожился и смутился духом. Он терялся в догадках. Отчего иссякает озеро? Оттого ли, что с хозяйкой неладно? Или наоборот, хозяйка не появляется, потому что озеро стало иссыхать? И принц решил дознаться, в чем тут дело.

Он переоделся и, явившись во дворец, попросил свидания с гофмейстером. Его просьбу исполнили, для этого достаточно было глянуть на него. Гофмейстер, проницательный царедворец, мигом уловил за домогательствами принца нечто большее, чем прозвучало на словах. «И опять же, — подумал он, — кто знает, откуда придет избавление от нагрянувших бед?» Поэтому гофмейстер удовлетворил просьбу принца о зачислении в слуги и назначении в чистильщики принцессиной обуви. А принц, пожалуй, схитрил, добиваясь должности полегче, потому что наша принцесса не то что другие, и туфельки у нее почти не пачкались.

Вскоре принцу стало известно все, о чем шептались по углам насчет принцессы. Он чуть с ума не сошел. Но что он мог поделать? Он и вокруг озера целыми днями бродил, он и во все омуты нырял, но всё без толку — ему оставалось только наводить блеск поверх блеска на изящные пары обуви, за которыми никто не присылал.

Принцесса никуда не выходила из своей комнаты. Шторы в комнате были опущены, чтобы не было видно иссякающего озера. Но это зрелище неотступно стояло перед мысленным взором принцессы. Оно настолько завладело её воображением, что ей казалось: озеро — это её душа, и это её душа иссыхает, обращается в вязкую муть, теряет подвижность и умирает. И шаг за шагом, во всех ужасных подробностях, она всем сердцем переживала гибель озера, едва не теряя рассудок. Что до принца, она о нем забыла. Насколько его общество радовало её в воде, настолько юн был ей безразличен вне этой стихии.

Да что принц — она об отце и матери словно позабыла.

Озеро продолжало иссякать. Среди переменчивого мерцания глади стали появляться густые пятна застывшего блеска. Пятна превратились в плоские илистые островки, островки разрастались, соединялись, то там, то сям на них торчали камни, местами кишела барахтающаяся рыба и вьющиеся угри. Повсюду бродил народ, собирал живность, а заодно поглядывал, не найдется ли чего, когда-то упавшего в воду с королевских ладей.

Наконец озеро иссякло целиком, осталось лишь несколько прудов на местах прежних больших глубин.

Однажды ватага подростков добралась до одного из таких прудов в самой середине бывшего озера. Это был окруженный скалами бассейн, довольно глубокий. Осматривая его, мальчишки увидели на дне что-то желтое, отблескивающее на солнце. Один из них нырнул в бассейн и вытащил золотую пластинку, с обеих сторон покрытую надписями. Пластинку доставили королю.

На одной стороне пластинки было написано:

Одна лишь смерть от гибели избавит,

Одна любовь на то ей сил доставит.

Одной любви пучины не страшны,

Одной любви не стронет хлад волны.

Эти слова были слишком загадочны даже для короля и придворных. Но надпись на обороте пластинки несколько проясняла дело. Она сводилась вот к чему:

«Если озеро исчезнет, следует найти отверстие, в которое уходит вода. Но незачем пробовать остановить сток обычными средствами. Помочь беде может только один способ: только живое человеческое тело прервет бег воды. Человек должен решиться на это по собственной воле, а озеро, наполняясь, лишит его жизни. Ухищрения бесполезны, а народу, не способному породить хотя бы одного героя, незачем жить на земле».

XIII. Вот и я!

Это откровение разбило сердце короля. Не потому, что мысль о принесении в жертву подданных была противна его натуре, а потому, что он не верил в существование подданных, которые добровольно приносят себя в жертву.

Но приходилось спешить: принцесса слегла и вернуть её к жизни могла лишь озерная вода, остатки которой ни на что не годились. И король приказал объявить по всему королевству о том, что написано на чудесной золотой пластинке.

Добровольцы не объявлялись.

Тем временем принц на несколько дней отправился в леса спросить совета у одного отшельника, которого повстречал еще по пути к Диво-озеру. И до возвращения ничего не знал о воле небес.

Вернувшись и во всех подробностях узнав о происшедшем, он сел и задумался. «Если я этого не совершу, — размышлял он, — принцесса погибнет, а следом и я лишусь ненужной мне больше жизни. Стало быть, совершив это, я ничего не потеряю сверх того, что теряю так или иначе. А она про меня скоро позабудет, и жизнь её опять станет такой же прекрасной, как была. Никогда не будет в мире большей красы и счастья, да только все это не для меня. (И тут бедняга принц горько вздохнул.) Как прекрасно будет озеро при лунном свете, а на нем, словно своенравная богиня, будет играть это удивительное существо! Хотя, если так-то поглядеть, тонуть дюйм за дюймом — дело, пожалуй, нелегкое. При моем-то немалом росте! (Тут принц криво усмехнулся.) Но опять же, чем дольше, тем лучше. Ведь я могу потребовать, чтобы все это время принцесса была рядом со мной. Я ещё раз её увижу, даже, может быть, поцелую и погибну, глядя ей в очи. А это не смерть. По крайней мере мне будет не до смерти. И вокруг меня будет озеро, оживающее для моей единственной красы! Ну что ж. Отлично, я готов».

Он поцеловал принцессины туфельки, положил их на место и отправился в королевские покои. На ходу сообразив, что проявлять какие-либо чувства в этом деле будет неуместно, он решил держаться как ни в чем не бывало, даже с некоторым удальством. И поэтому постучал в дверь королевской сокровищницы, поскольку тревожить там короля — не было большего преступления.

Услышав стук, король вскочил и в бешенстве распахнул дверь. Увидев перед собой чистильщика обуви, он выхватил меч. Прискорбно, но это был его обычай защищать свое королевское достоинство, когда он находил, что его чести нанесен урон. Но принц ни чуточки не испугался.

— Ваше величество, — сказал он. — Я ваш виночерпий.

— Мой виночерпий? Ты подлый врун. Ты что несешь?

— Несу пробку для вашей бутылки.

— Ты что, спятил? — гаркнул король, замахиваясь мечом.

— Я собираюсь заткнуть ваше прохудившееся озеро, великий государь, а уж чем — пробкой ли, затычкой ли, заглушкой ли — это уж называйте как угодно, — сказал принц.

Король был в таком бешенстве, что слова не мог выговорить. Пока он совладал с собой, он заодно успел сообразить, что убить единственного человека, изъявившего желание быть полезным в нынешней крайности, было бы чудовищным расточительством. Тем более что этот нахал будет вскоре умерщвлен не менее надежно, чем от собственной руки его величества.

— Ах вот что! — сказал наконец король, с трудом заталкивая меч в ножны, уж больно тот был длинен. — Весьма обязан, дурачина! Винца не хочешь?

— Нет, спасибо, — ответил принц.

— Прекрасно, — сказал король. — Может, перед этим сбегаешь домой, повидаешься с родными?

— Нет, спасибо, — ответил принц.

— Тогда за дело. Пойдем-ка поищем эту дырку, — сказали его величество и вознамерились было призвать свиту.

— Постойте, ваше величество. У меня есть одно условие, — остановил его принц.

— Условие? — воскликнул король. — Мне? Еще чего! Да как ты смеешь!

— Как вам будет угодно, — хладнокровно ответил принц. — В таком случае позвольте откланяться.

— Ах ты, вражина! Я велю тебя сунуть в мешок, я тебя башкой в эту дырку воткну!

— Прекрасно, ваше величество, — ответил принц, чуть прибавив почтительности, чтобы королевский гнев не лишил его удовольствия погибнуть ради принцессы. — Но что за прок вам от этого? Извольте припомнить волю небес: жертва должна быть добровольной.

— А разве ты явился ко мне не добровольно? Этого хватит, — возразил король.

— Добровольно, при условии…

— Ты опять? гаркнул король, снова хватаясь за меч. — А ну вон! Кой-кто другой повеселится, сняв тебе с плеч это украшение!

— Но вашему величеству ведомо, не так-то просто будет найти мне замену.

— Ну! Что у тебя за условие? — проворчал король, понимая, что тут принц прав.

— Всего одно, — ответил принц. — Поскольку я должен утонуть, а не помереть с голоду, а недель и томиться, пожалуй, придется довольно долго, я хотел бы, чтобы принцесса, ваша дочь, отправилась бы со мною, кормила бы меня из собственных рук и смотрела за тем, чтобы я был доволен. Положа руку на сердце, признайтесь: дело мне предстоит нелегкое. После того как вода дойдет мне до глаз, ваша дочь может быть свободна и счастлива и вольна забыть о своем несчастном чистильщике обуви.

И тут голос у принца дрогнул. Несмотря на всю свою решимость, он чуть было не расчувствовался.

— Что ж ты мне сразу не сказал! — воскликнул король. — Столько шуму из-за такой чепухи.

— Вы ручаетесь, что это будет так? — настойчиво переспросил принц.

— Да конечно же! — ответил король.

— Прекрасно. Я готов.

— Ступай пока пообедай, а я пошлю сыскать это место.

Король вызвал охрану и приказал командирам немедленно сыскать отверстие в дне озера. Те разделили обнаженное дно на квадраты, учинили точнейший осмотр, и вот, часу не прошло, отверстие было обнаружено. Оказалось, что это небольшая треугольная пробоина в камне, торчащем посреди того самого прудочка, где была найдена золотая пластинка. Вокруг камня еще оставалась вода, та, что не могла теперь перелиться через закраину.

XIV. Весьма любезно с вашей стороны!

Тем временем принц принарядился, решив умереть с достоинством, как королевский сын.

Когда принцесса услышала, что ради нее кто-то готов умереть, она пришла в такой восторг, что вскочила с постели и от радости заплясала по комнате, несмотря на все свои недуги.

Ее не заботило, что это за человек, ей это было ровным счетом все равно. Главное дело — заткнуть дыру. Для этого нужен человек? Ну и что — человек, так человек. Через час или два все было готово. Принцессу одели на скорую руку и доставили на берег озера. Взглянув на теперешнее озеро, она вскрикнула и закрыла лицо руками. Её отнесли на то место, где было отверстие. Там уже стояла для нее лодочка. Сейчас воды не хватало даже для такой, но ведь вскоре воды прибавится, и тогда лодочка будет в самый раз. Принцессу уложили на подушки, нанесли в лодочку вин, фруктов и прочих яств и над всем этим расставили балдахин.

Через несколько минут явился и принц. Принцесса сразу же узнала его, но ей даже в голову не пришло, что его стоит поблагодарить.

— Вот и я, — сказал принц. — Воткните меня.

— А мне сказали, что это будет чистильщик обуви, — сказала принцесса.

— А я им и был, — ответил принц. — Я чистил ваши туфельки по три раза в день, это было все, что вы мне дозволяли. Да воткните же меня!

Придворные промолчали, но между собой согласились, что этот человек ведет себя грубо и грубость эта — следствие его врожденной наглости.

Но как его воткнуть? На этот счет в надписи не было никаких указаний. Принц осмотрел отверстие и убедился, что есть только один способ. Сев на камень, он спустил в отверстие обе ноги до колена, а оставшийся угол закрыл обеими ладонями, для чего ему пришлось согнуться. В этой неудобной позе он решил покориться судьбе и, обернувшись к собравшимся, сказал:

— Можете идти.

Король давно уже ушел домой обедать.

— Можете идти, — повторила принцесса за принцем, словно попугай.

Ее послушались, и народ разошелся.

Через камень плеснула мелкая волна и замочила принцу колени. Он не обратил на это особого внимания. Он запел, и вот о чем он пел:

Мир, где не светится влага

В ямке под кручей оврага,

Мир без забавы лучей,

Прыгнувших с неба в ручей,

Мир без блистающей сини

Озера в горной долине,

Мир, где из облачных сит

Радужный мост не висит, —

Вот что за мир наготове

Тем, в ком нет света любови.

Мир, где затих шепоток

Струйки, бегущей в поток,

Где не послышится в чаще

Песенка речки журчащей,

Где замолчало навек

Шумное шествие рек,

Где не услышишь капели,

Звонко сбегающей с ели,

Где не ревет пред тобой

В яром веселье прибой, —

Вот что за мир восприемлет

Сердце, что чувствам не внемлет.

Милая, так береги же

То, чего я не увижу,

То, что в душевной борьбе

Я возвращаю тебе.

В мир ухожу я угрюмый,

Нет там ни блеска, ни шума.

Мысль обо мне, пусть тайком,

Станет тебе родником,

Чтоб утолил он однажды

Горечь очнувшейся жажды.

— Пойте, пойте, принц. Тогда не так скучно, — сказала принцесса безучастным голосом, лежа в лодке с закрытыми глазами. — Это очень любезно с вашей стороны.

Принц не мог петь дальше и замолк.

«Жаль, что не могу ответить любезностью на любезность, — подумал он, — но умереть ради вас — это проще всего».

Вторая мелкая волна смочила колени принца, плеснув через камень, за ней третья, четвертая. Но принц молчал и не шевелился. Так прошли два часа, три, четыре, принцесса очевидным образом спала, а принц был весьма терпелив. Но в нем вскипало недовольство. Он надеялся, что ему хотя бы посочувствуют, но не дождался даже этого.

Наконец он не вынес.

— Принцесса! — окликнул он.

В тот же миг принцесса вскочила с криком:

— Всплываю! Всплываю!

И её лодочка стукнулась носом о камень.

— Принцесса! — повторил принц, ободренный зрелищем прилива сил и пыла, проснувшегося в принцессе при виде подъема воды.

— Да, — сказала она, не оборачиваясь.

— Ваш папа обещал мне, что вы будете смотреть, а вы на меня даже ни разу не взглянули.

— Он обещал? Ну раз так… Но мне так спать хочется!

— Спите, прелесть моя, не обращайте на меня внимания, — сказал бедняга принц.

— Очень мило с вашей стороны, — ответила принцесса. — А то я прямо на ходу засыпаю.

— Только дайте мне сначала вина и ломтик бисквита, — смиренно сказал принц.

— От всей души, — ответила принцесса, сладко зевая.

Но всё же она взяла в руки вино и бисквит и, перегнувшись через борт лодки, невольно взглянула на принца.

— Принц, — сказала она, — вы плохо выглядите. Столько просидеть на этом камне! Вам и впрямь может надоесть.

— Есть мне ни капельки не хочется, — ответил он, — но надо. Иначе я могу умереть безо всякой пользы для вас.

— Так возьмите, — сказала она ему, протягивая вино.

— Ах нет! Вам самой придется поить и кормить меня. Я не могу шевельнуть рукой. Утечет вся вода, что набралась.

— О господи! — сказала принцесса и принялась наконец кормить его, подавая кусочки бисквита, и поить, поднося к его губам вино.

При этом ему несколько раз удалось поцеловать кончики её пальцев. Принцесса не обратила на это никакого внимания, но принц почувствовал себя лучше.

— Ради вашей собственной пользы, принцесса, — сказал он, — я не могу позволить вам заснуть. Вам придется сесть и смотреть на меня, иначе я не выдержу.

— Ну что ж! Я попытаюсь, но тогда вы мой должник, — снисходительно ответила принцесса. И усевшись, она действительно стала смотреть на него с удивительным спокойствием, если принять во внимание положение дел.

Солнце село, взошла луна, всплеск за всплеском вода потихоньку прибывала, и теперь принц сидел в ней почти по грудь.

— Не пойти ли нам поплавать? — сказала принцесса. — По-моему, воды здесь для этого уже довольно.

— Мне уже не придется плавать, — сказал принц.

— Ах да! Я забыла, — сказала принцесса и умолкла.

А вода все прибывала и прибывала, все выше подступала она к горлу принца. Принцесса сидела и смотрела на него. Время от времени она давала ему подкрепиться. Спустилась ночь. Все выше и выше поднималась вода. Луна тоже поднялась высоко и светила прямо в лицо погибающему принцу. Он был уже по шею в воде.

— Принцесса, вы меня поцелуете? — еле слышно спросил он. Вся его деланная удаль давно испарилась.

— Да, сколько угодно, — ответила принцесса и подарила ему долгий, но совершенно безучастный поцелуй.

— Теперь, — сказал он с довольным вздохом, — теперь я умру счастливый.

Больше он ничего не сказал. В последний раз поднесла принцесса к его губам вино. Ему было не до еды. Принцесса села, не сводя с него глаз. А вода все прибывала. Вот она коснулась его подбородка. Вот она коснулась его нижней губы. Вот она плеснула ему в рот. Он крепко сжал губы. Принцесса забеспокоилась. Вода коснулась его верхней губы. Он шумно дышал носом. Принцессу охватил дикий страх. Вода коснулась его ноздрей. Принцесса широко открыла глаза, странно заблестевшие в лунном свете. И тут голова принца упала, вода сомкнулась над нею, и всплыли пузырьки, принявшие последний остаток его дыхания. Принцесса дико вскрикнула и бросилась в воду.

Окунувшись с головой, она схватила его за ногу, потом за другую, она дергала их изо всех сил, но справиться не могла. Пора было поднять голову над водой, перевести дыхание, и тут только у нее мелькнула мысль, что он-то не может этого сделать. Она пришла в ярость. Подхватив его, она подняла его голову над водой. Ей это удалось, потому что он больше не зажимал ладонями отверстия в дне. Удалось, но поздно — принц был бездыханен.

Любовь и вода вернули ей силы. Снова окунувшись, она напряглась и выдернула наконец одну его ногу из стока. С другой было легче. Как она перебросила его тело в лодку, это неизвестно даже ей самой.

Но перебросила и — потеряла сознание. Придя в себя, она схватилась за весла и, страшным усилием удерживая себя на скамье, принялась грести, хотя до этого никогда в жизни не гребла. Мимо скал, через мели, через вязкие илистые разливы она довела лодку до дворцовой пристани. Там толпилась вся её челядь, услышавшая крик с озера. Она велела отнести принца к ней в комнату, уложить на её постель, принести свет и послать за врачами.

— Но озеро! Что будет с озером, ваше высочество? — воскликнул гофмейстер, разбуженный шумом, да так и не снявший ночного колпака.

— Ступай и сам в нем утопись! — ответила принцесса.

Это была последняя неучтивость, в которой принцессу когда-либо уличали. И надо признать, на то были причины — гофмейстер сам её до этого довел.

Присутствуй при том сам король, он повел бы себя не лучше. Но и он, и королева крепко спали. Ушел досыпать и гофмейстер. Так или иначе, но не явились и врачи. Возле принца осталась одна принцесса да её старая нянька. Но нянька была женщина опытная и знала, что делать.

Они перепробовали все приемы, но безуспешно. Принцесса чуть с ума не сошла, разрываясь между надеждой и страхом, но не отступалась, не отступалась, пробовала так, пробовала эдак и повторяла попытки заново и без конца.

И вот, когда обе женщины уже совершенно выбились из сил, за окном взошло солнце и принц открыл глаза.

XV. Подумать только, что за ливень!

И тут принцесса разрыдалась и рухнула на пол. Целый час пролежала она, заливаясь слезами. Слезы, что скапливались в сердце всю её жизнь, разом прорвались наружу. А за окном бушевал ливень, такой ливень, какого в этой стране не упомнят. Он лил и лил, и одновременно сияло солнце, и огромные капли били в землю, и они тоже сияли. Над дворцом, словно купол, стояла радуга. А с неба рушился рубиновый, сапфировый, изумрудный, топазовый водопад. Потоки неслись с гор, блистая жидким золотом.

И если бы у озера не было тайного подземного стока, оно переполнилось бы и затопило бы всю страну. Разом разлилось оно во всю свою прежнюю ширь.

Но принцессе было не до озера. Она лежала на полу и рыдала, и этот ливень под крышей был еще чудесней, чем ливень снаружи. Потому что, когда он поутих и принцесса попыталась встать, она, к своему удивлению, не смогла этого сделать. Наконец, после долгих попыток, ей удалось кое-как подняться с пола. Но устоять сна не сумела и тут же с шумом упала опять. И при этом шуме её старая няня издала восторженный вопль и бросилась к ней, крича:

— Золотко мое! Ты обрела свой вес!

— Ах, так это он? Это вот как? — еле вымолвила принцесса, потирая то плечо, то колено. — Но это же неприятнейшая штука! По-моему, я сейчас развалюсь на куски.

— Ур-ра! — воскликнул принц с постели. — Принцесса, если вы исцелены, я тоже исцелен! Как там озеро?

— Полнехонько! — ответила нянька.

— Значит, все мы счастливы!

— Вот уж и впрямь все! — ответила принцесса, всхлипывая.

И в этот день великого ливня радость охватила всю страну. Даже крохотные дети, забыв о былых огорчениях, плясали и вопили от счастья. Король стал рассказывать анекдоты, королева их слушала. И между всеми детьми страны король разделил все золото из своего заветного сундука, а королева — весь мед из своего горшочка. Вот был праздник так праздник — неслыханный!

Разумеется, принца и принцессу обручили сразу же. Но чтобы обвенчать их с соблюдением всех приличий, принцессу предварительно надо было научить ходить. Ведь она, уже взрослая, могла только ползать, как младенец, постоянно падала и ушибалась, и ученье давалось ей нелегко.

— И это притяжение? За что вы его так славите? — сказала она принцу однажды, когда он в очередной раз помог ей встать с пола. — Честное слово, без него мне было гораздо удобнее.

— Нет, это не притяжение. Вот что такое притяжение, — ответил принц, поднял её на руки и понес, осыпая поцелуями. — Вот это и есть притяжение.

— Так-то лучше, — сказала она. — Против такого притяжения я не возражаю.

И улыбнулась принцу прямо в глаза чудесной любящей улыбкой. И чмокнула его разочек в ответ на все его поцелуи. И принц пришел от этого в восторг и подумал, что этот крохотный поцелуй стоит дороже, чем все его собственные. Но, тем не менее, боюсь, что не раз еще принцессе довелось жаловаться на земное притяжение.

На её обучение ушло много времени. Но все тяготы учебы были уравновешены двумя обстоятельствами, каждое из которых по отдельности могло бы послужить достаточным утешением. Во-первых, её учителем был сам принц. А во-вторых, она теперь могла прыгать со скал в озеро сколько душе угодно. Принцесса, разумеется, предпочитала прыгать вместе с принцем, и при этом они поднимали такие фонтаны брызг, что прежние всплески были ничто перед нынешними.

Озеро больше не иссякало. Со временем оно источило кровлю пещеры и просто стало вдвое глубже, чем было.

Принцесса отомстила своей тетке при первом же свидании: она крепко наступила ей на мозоль, — и это было все, что она себе позволила. Но и о том ей пришлось пожалеть на следующий же день, когда разнеслась весть, что вода подмыла тетушкин дом и он посреди ночи обрушился, похоронив хозяйку под развалинами. Никто не дерзнул искать её тело под обломками. Там оно покоится и по сей день.

Принц и принцесса жили-поживали и были счастливы. Короны у них были золотые, одежда полотняная, обувь кожаная, а детки всякие: и девочки были, и мальчики, — причем ни один из них, насколько известно, даже в самых сложных обстоятельствах не утратил ни частицы из положенной им доли земного притяжения.

Э. ЛЭНГ

Хроника исторических событий в королевстве Пантуфлия

Принц Зазнайо

От автора

О древнем королевстве Пантуфлия[40] известно очень мало. Аборигены говорят по-немецки. Но царствующая фамилия, как водится, иностранного происхождения. В Англии, в той правили монархи из норманнов, шотландцев, немцев [41], ну а короли Пантуфлии ведут свое происхождение от древнегреческого семейства Сонливцев [42], которые попали в Пантуфлию во время крестовых походов [43]. Они хотели, как они объясняли, избегнуть походов, считая их неблагоразумными и утомительными. Герб царствующего дома — соня, спящая на зеленом поле, — украшен девизом, который, если перевести с греческого, означает: «Любой ценой — без войны».

Юного читателя может удивить, что такой храбрый принц, как Зазнайо, ноги которого всегда были в стременах, а копье наготове, происходил из семейства Сонливцев, отличавшихся феноменальной ленью и миролюбием. Он, очевидно, унаследовал дух своей великой прародительницы, чью биографию нельзя обойти молчанием. Покинув свое родное королевство, дабы не участвовать в крестовых походах, будущий основатель монархии Пантуфлии высадился на остров Кипр [44], где, спасаясь от полуденной жары, забрался в пещеру и прилег отдохнуть.

Между тем, в пещере обитал громадный дракон весьма неприветливого нрава. Представьте себе ужас беглеца, когда его пробудили от сна огненное дыхание и обвившиеся вокруг него чешуйчатые кольца!

— Отстань ты со своими дурацкими шутками! — воскликнул принц, вообразив со сна, что над ним подшутил кто-то из свиты.

— Это ты называешь шуткой? — И на уровне глаз его высочества возник раздвоенный хвост.

— Убери эту штуку прочь, — раздраженно приказал принц, — и дай человеку спокойно вздремнуть.

— Поцелуй меня! — проревел дракон [45], сожравший на своем веку немало храбрых рыцарей, отказавшихся целовать его.

— Только и всего? — сонно пробормотал принц. — Да пожалуйста. Любой ценой — без войны! — И он поцеловал дракона, который в ту же минуту обернулся красивейшей из принцесс. Дело в том, что её заколдовал злой волшебник, и она должна была томиться в облике дракона, пока её не рискнет поцеловать какой-нибудь храбрец.

— Любовь моя! Мой герой! Мой повелитель! Как долго я тебя ждала! Отныне я навеки твоя! — Так шептала ласковым тоном леди Драконесса, как её с тех пор прозвали.

По убеждениям своим холостяк, принц, однако, был слишком хорошо воспитан, чтобы оказать сопротивление.

Леди Драконесса, дама необычайной силы воли, энергии и честолюбия, взяла в свои руки командование супругом и его приверженцами, повела их вверх по Дунаю, захватила княжество, чей владетель отсутствовал по причине крестового похода, посадила на трон своего супруга и с течением времени стала матерью маленького принца, который приходится прапрапрапрадедушкой нашему принцу Зазнайо.

От сей предприимчивой прародительницы и унаследовал наш принц отважный, деятельный характер. Но, говорят, окружающие не раз слыхали, как супруг леди Драконессы повторял в слегка измененном виде фамильный девиз: «Любой ценой — без жены».

Ну вот, теперь вы знаете о ранней истории Пантуфлии ровно столько же, сколько и автор. Собирая материалы к нижеследующей истории в архивах Пантуфлии, издатель стал неоплатным должником людей ученых. «Возвращение Бенсона» (гл. XII) — плод исследований покойного Алана Квотермена [46].

Тогда как последним пожеланием принца Зазнайо я обязан фантазии, а возможно, эрудиции одной дамы. Монография об огненном драконе в Южной Африке, где его называют Нанабуэлеле (ничего не поделаешь, трудное слово), опубликована на французском (перевод с языка племени басуто) господином Полем Себильо [47] в «Обзоре народных преданий». Ледомахой издатель обязан «Путешествию на Луну» господина Сирано де Бержерака [48].

ГЛАВА I О том, как феи не получили приглашения во дворец

Правили некогда Пантуфлией король с королевой. Все у них было для счастья, недоставало лишь одного — детей. Короля это огорчало еще больше, чем королеву, женщину умную, ученую, которая не признавала кукол даже в раннем детстве. Но и она, несмотря на все книги, которые читала, и картины, которые писала, не прочь была стать матерью маленького принца. Король с удовольствием посоветовался бы с феями, но королева и слышать об этом не хотела. Она в них не верила, считала, что их нет и никогда не было, и стояла на своем, хотя «История королевского дома» изобиловала рассказами про фей.

В конце концов, у них все-таки родился сын, и все в один голос заявили, что прекраснее ребенка никто не видал. Даже её величество, уж на что она привыкла не верить всему, что говорили ей придворные, и та соизволила признать, что дитя и в самом деле прекрасное, что есть, то есть.

Приближалось время крестить младенца, и вот однажды, сидя за завтраком в летней гостиной, король с королевой принялись обсуждать это событие. Комната была роскошная, вся увешенная портретами августейших предков. Тут была Золушка, бабка нынешнего монарха, выставившая вперед ножку в хрустальном башмачке. Был тут маркиз де Карабас, достигший, как всем известно, положения принца-консорта благодаря женитьбе на дочери короля. На ручке королевского кресла примостился знаменитый кот, обутый в сапоги.

Висел на стене портрет прекрасной девушки, погруженной в сои: то была Спящая Красавица, тоже родоначальница правящей королевской фамилии. Там можно было видеть еще целое множество разных знаменитостей [49].

— Ты пригласила всех, кого надо, моя дорогая? — спросил король.

— Всех, кого следует пригласить, — отвечала королева.

— Люди в подобных случаях очень склонны обижаться, — продолжал его величество. — Ты не забыла ни одной из наших тетушек?

— Не забыла. Уж эти мне старые ведьмы! — Тетушки короля были старомодны и относились к королеве неодобрительно. И она это знала.

— Они по-своему очень милые старушки, — заметил король, — и были так добры ко мне, когда я был мальчиком. — Он сделал небольшую паузу и сказал: — Ну, фей ты, разумеется, пригласила. В нашей семье всегда было принято приглашать их по таким поводам. Тем более что в последнее время мы их как раз немножко забросили.

— Как у тебя язык поворачивается говорить такие глупости! — вскричала королева. — Сколько раз я должна повторять: фей на свете не существует! А даже если бы и существовали… Впрочем, неважно, что тогда. Оставим эту тему, прошу тебя.

— Они старинные друзья нашей семьи, дорогая, вот ведь что, — робко вставил король. — Сплошь и рядом они бывали нашими крестными. Одна из них в особенности была добра к Золушке Первой, моей родной бабушке, и оказала ей немало услуг.

— При чем тут бабушка? — прервала его королева. — Вздор какой! Если такой чепухой будут забивать головку моему маленькому Зазнайо…

Но в эту минуту кормилица внесла малютку, и королева бросилась осыпать его поцелуями. И таким образом феи остались без приглашения! И удивительная вещь: никто из знатных людей тоже не смог явиться на крестины, узнав, что феи не приглашены. Одни уехали за границу, другие заболели, кто-то застрял в плену у сарацин, остальные отсиживались в логовах у великанов. Кончилось дело тем, что король и королева уселись на противоположных торцах длинного стола, накрытого на сто персон. Из ста гостей не явился ни один!

— Супу, дорогая? — прокричал король в рупор.

Неожиданно в воздухе послышалось шуршание, как от шелеста множества птичьих крыл. Ш-ш-ш! — раздавалось со всех сторон; королева взглянула вокруг, и — вот так штука! — за столом на каждом стуле сидела прелестная фея, все они были в зеленом и каждая держала в руке весьма заманчивого вида пакет. Любите ли вы разворачивать подарки? Король любил и вел себя с феями с безукоризненной вежливостью и дружелюбием. Но королева, отчетливо их видевшая, полностью их игнорировала. Она, как известно, не верила в фей и поэтому не доверяла своим глазам. Она разговаривала с королем через их головы так, будто в комнате больше никого нет. Но король обращался с ними любезно, как если бы они существовали на самом деле. И так оно, кстати, и было.

Когда обед закончился и кормилица внесла мальчика, феи преподнесли ему замечательные подарки. Одна подарила кошелек, который никогда не истощался; другая — семимильные сапоги; третья — шапку-невидимку; четвертая — волшебную шапочку, исполняющую желанья; пятая — ковер-самолет. Одна из фей наградила его непреходящей красотой, другая — храбростью, еще одна — удачливостью. Но последняя, злобная старушонка, подковыляла к маленькому принцу и прошамкала: «Ты будешь слишком умным, дитя мое».

Этот дар, несомненно, понравился бы королеве, которая и сама была очень умна, больше остальных, если бы она верила во все волшебное. Но королева сделала вид, что ничего не произошло, и феи разлетелись кто куда, каждая в свою страну, и ни одна не осталась ночевать во дворце, где в них никто не верил, кроме короля, — и тот чуть-чуть. Королева немедленно зашвырнула все сапоги, шапки, ковры, кошельки, мечи и прочее в темный чулан, полагая, естественно, что все это вздор — книжный хлам или реквизит для детских рождественских представлений.

ГЛАВА II Принц Зазнайо и его семья

Итак, маленький принц рос себе да рос и наконец вырос. Я, кажется, упоминал, что его звали Зазнайо? Да, таково было его имя.

Вы представить себе не можете, до чего он был умен. Он спорил со своей кормилицей, едва начав говорить, а начал он рано. Он протестовал, когда его мыли, из-за того, что мыло попадало ему в глаза. Но как только ему объяснили, что в колее есть поры и следует их промывать, если хочешь быть здоровым, он сразу перестал протестовать, так как был необычайно разумен. Он вел споры со своим отцом, вопрошая, почему короли должны быть богатыми, а бедняки нищими и почему король (который был порядочным обжорой) ест на завтрак яйца всмятку и в полдник кекс с коринкой, тогда как некоторые вообще не обедают. Король так удивился и обиделся, что дал принцу оплеуху, добавив: «Я тебя отучу умничать». Правда, он тут же вспомнил про страшное заклятье старой феи и посетовал в душе на невежливость королевы. Но когда, получив оплеуху, принц заявил, что «сила — не довод», король опять рассвирепел.

Не могу даже передать, до какой, увы, степени все невзлюбили принца! Он спускался в кухню и учил кухарку варить суп. Он посещал хижины бедняков и учил их стелить постели и приготовлять кексы с коринкой из ботвы репы и телячьи котлетки — из прогорклого бекона. Он показывал учителю фехтования, как надо фехтовать, профессиональному игроку в крикет — как подавать мяч, а крысолову — как натаскивать терьеров. Он задавал арифметические задачи лорду-казначею и уверял королевского звездочета, что Солнце не вращается вокруг Земли (лично я с ним не согласен). Молоденькие фрейлины не любили танцевать с ним, несмотря на его красоту, потому что он все время выспрашивал: «Читали вы то?» да «Читали вы се?», — и если они отвечали «нет», он насмешливо улыбался, а если отвечали «да», выводил их на чистую воду.

Он выводил на чистую воду всех своих учителей и наставников самым неприятным образом: исправлял ошибки в произношении учителя французского и пытался отучить учителя немецкого есть с ножа. Он дошел до того, что учил вдовствующую королеву, свою бабушку, рукоделию, которым она владела давно и в совершенстве. Словом, вечно-то он знал все лучше всех и, самое противное, что так оно и было! Он никогда не бывал неправ и то и дело повторял: «Я же вам говорил». И он действительно говорил!

Время шло, и у принца Зазнайо появилось два младших брата, которых все без исключения любили. Умными они не были, но зато были веселыми. Принц Альфонсо, младший, был низенький добродушный толстяк, храбрый, как лев. Принц Энрико, средний, был высокий и худой, может быть, чуть печальнее младшего брата, но ни в коем случае вы не назвали бы его умным. Оба были влюблены в своих кузин при полном одобрении дражайших родителей, и все вокруг говорили: «Какие славные, бесхитростные принцы!» Что же касается Зазнайо, то он чуть не вверг страну в несколько войн, не в меру умничая перед чужеземными послами. А поскольку Пантуфлия была страна богатая, ленивая и воевать терпеть не могла, то народу это пришлось не по вкусу и он не стал лучше относиться к принцу Зазнайо.

ГЛАВА III Про огненного дракона

Из тех, кто не любил Зазнайо, хуже всех к нему относился его родной отец, король Грогнио. И было отчего. Он отдавал себе отчет в том, что сам умом не блещет. Когда ему случалось, сидя в казначействе и пересчитывая свои деньги, произносить: «Шестнадцать шиллингов плюс четырнадцать плюс два пенса будет три фунта пятнадцать шиллингов» — и он слышал, как Зазнайо шепчет: «Один фунт десять шиллингов два пенса» (что, конечно, было правильней), король впадал в дикую ярость. Он боялся, что Зазнайо составит заговор, чтобы сесть вместо него на трон, хотя Зазнайо меньше всего хотел этого. Он предпочитал бездельничать и знать все, не прилагая видимых усилий.

Король долго размышлял над тем, как бы избавиться от Зазнайо и сделать своим преемником Энрико или Альфонсо. Он перечитал кучу книг по этому вопросу, и всюду говорилось, что, если король пошлет на ратный подвиг трех своих сыновей, то подвиг совершит непременно младший и в результате получит корону. Король мечтал, чтобы подвернулся удобный случай. И случай наконец подвернулся.

Стояло неслыханно жаркое лето! Жара наступила уже в марте. Все реки пересохли. Трава завяла. Пшеница не росла. Термометры взрывались от жара.

Барометры замерли на ясной погоде. Народ страдал и время от времени бил стекла во дворце — как водится в Пантуфлии, когда что-то идет не так.

Король посовещался с придворными учеными, и те предположили, что в округе появился огненный дракон по прозванью Огнемет.

Надо вам сказать, что Огнемет — не то зверь, не то птица размером со слона. Тело у него покрыто железом, и он всегда раскален докрасна. Существо ужаснее и безжалостнее трудно вообразить: стоит подойти к нему поближе, как тут же изжаришься живьем.

Король, однако, при этом известии не испытал неудовольствия. Он подумал: «Всем моим сыновьям придется отправиться на охоту за чудовищем, и прежде всего-старшему. Чудовище, разумеется, уничтожит первых двух и будет побеждено младшим. Конечно, это немножко жестоко по отношению к бедняге Энрико. Но любой ценой избавиться от Зазнайо!»

И король пошел к Зазнайо и сказал, что страна в опасности и он отдаст корону тому из сыновей, кто принесет ему рога и хвост чудовища (оно к тому же было еще и рогатое).

— Справиться с ним, конечно, нелегко, — закончил король, — но ты — старший, сын мой! Иди туда, где тебя ждет слава! Надевай доспехи и — марш!

Так сказал король, надеясь, что либо Огнемет изжарит принца Зазнайо живьем (а сделать это он может запросто, так как пышет жаром, как раскаленная кочерга), либо, если принцу повезет, страна, по крайней мере, будет избавлена от чудовища.

Однако принц, который лежал на диване и от нечего делать выводил признак делимости на семь, ответил самым вежливым образом:

— Благодаря образованию, которое ваше величество изволило мне дать, я знаю, что Огнемет, равно как сирена, фея и так далее, есть животное мифическое, на самом деле не существующее. Но даже если допустить, чисто метафизически, что Огнемет на самом деле есть, посылать меня нет ни малейшего смысла, и ваше величество прекрасно это знает. Испокон века первым отправляется старший сын и неизменно попадает в беду, а одерживает победу всегда младший сын. Пошлите Альфонсо, и он в два счета справится с этим делом. А если вдруг не справится, что будет против всяких правил, следующим попытать счастья может Энрико и он снова углубился в арифметические выкладки, которые производил на грифельной доске. Королю ничего не оставалось, как послать за принцем Альфонсо и принцем Энрико. Оба вбежали очень разгоряченные, так как с утра гоняли кубарь, а день был жаркий, как никогда.

— Послушайте-ка, вы оба, — сказал король, — вы только поглядите на своего старшего братца! Сами видите, какая жара, а ему ни тепло ни холодно. Страна мучается, и виноват во всем дракон, который свил себе гнездышко неподалеку. Так вот, я посылаю этого лежебоку убить дракона, а он, видите ли, заявляет…

— Что не верит в драконов, — прервал его Зазнайо. — В такую жару охотиться просто нелепость.

— Не веришь в Огнемета? — воскликнул Альфонсо. — А во что же ты тогда веришь?! Пошлите меня, уж я покажу дракону! (Я уже упоминал, что Альфонсо был храбр, как лев.) Эй, паж! Подай кольчугу, шлем, копье и щит! «За Молинду! За Молинду!» (Таков был его боевой клич.)

Паж бросился за доспехами, но, обжегшись, уронил их и с плачем сунул пальцы в рот — так раскалился металл!

— Легкий спортивный костюм в данном случае будет уместнее-заметил принц Зазнайо. — И на твоем месте я бы захватил с собой садовый насос с запасом воды, чтобы залить Огнемета.

— Удачная мысль! — обрадовался Альфонсо, — Непременно возьму!

И он поцеловал свою милую Молинду, велел оставить за ним большую часть танцев (во дворце ожидался бал, после того как он убьет дракона) и помчался на поле брани.

Но оттуда он уже не вернулся!

Все горько плакали, то есть все, кроме принца Зазнайо. Он-то полагал, что брат сыграл с ними шутку и, воспользовавшись случаем, удрал, чтобы повидать мир.

— Произошло ужасное недоразумение, сэр, — сказал Зазнайо отцу. — Вам не хуже меня известно, что до сих пор победа всегда доставалась младшему сыну. Но я возлагаю большие надежды на Энрико!

Говоря это, он насмешливо улыбался, ибо считал, что все это вздор и драконов на свете не существует.

Энрико, когда брат утешал короля таким бессердечным образом, находился тут же.

— Энрико, сынок, — проговорил его величество, — тебя ждут подвиг и почести. Когда ты вернешься с рогами и хвостом Огнемета, я сделаю тебя наследным принцем. А Зазнайо мы назначим младшим учителем в школе — больше он ни на что не годен.

Энрико не проявлял той самоуверенности, какую проявил Альфонсо. Он пожелал составить завещание, а потом написал поэму о том, как приятно и выгодно умереть молодым. Вот отрывок из нее:

Ночной фиалки трепетный цветок

В разгаре дня поникнет головой,

Попав в кипящий солнечный поток, —

О, зной!

Вот так и я, как лепесток лиловый,

Сгорю, сварюсь, изжарюсь в свой черед,

Испепелен жарой твоей суровой,

Злой Огнемет!

Поэма доставила Энрико некоторое утешение, и он показал её Зазнайо. Тот лишь засмеялся и сказал, что вторая строка последнего четверостишия не слишком удачна: фиалки не могут сгореть, свариться и изжариться.

Энрико попытался исправить поэму, но не сумел и прочел её как есть своей кузине леди Кэтлине. Та поплакала над стихами (хотя, подозреваю, не вполне поняла их смысл), Энрико тоже немного всплакнул вместе с ней.

На другой день он выехал в путь, вооруженный копьем, рефрижератором и большим количеством бутылок, которые швыряют в огонь, когда хотят потушить его.

Но и он не вернулся назад! Пролив потоки слез, король вызвал к себе Зазнайо.

— Презренный негодяй! — закричал он. — Трус! Настала твоя очередь, хотя ты должен был идти первым. Теперь ты принесешь мне рога и хвост Огнемета. Даст бог, ты изжаришься, но кто мне вернет Энрико и Альфонсо?

— Извините, ваше величество, — сказал Зазнайо, — с вашего разрешения, я бы хотел указать на некоторые недостатки в вашей линии поведения. Единственной побудительной причиной того, что вы послали ваших сыновей на опасного, но, по моему мнению, вымышленного зверя, было желание убедиться, кто из нас троих более достоин занять трон в случае вашей прискорбной — да наступит она как можно позже! — кончины.

Сейчас вопрос этот отпал сам собой: я, недостойный, представляю собой единственную надежду королевского престола. А посему посылать меня сражаться с Огнеметом опасно и неразумно [50]. Опасно, потому что, обойдись он со мной так же, как он, по-вашему, обошелся с моими братьями — вот уж не повезло! — трон Пантуфлии останется без наследника. Но если я вернусь живым, я ведь все равно не стану более законным наследником, чем я есть сейчас. Разве не так? Спросите у лорда главного судьи, если не верите мне.

Доводы его были столь неоспоримы и верны, что король, не найдя что возразить, удалился в ему одному ведомое уединенное место, где мог побушевать вволю и свободно выразить вслух свои чувства и мысли.

ГЛАВА IV Как принца Зазнайо покинули все

Между тем принцу приходилось несладко. Несмотря на то, что он был наследным принцем и доводы его были неопровержимы, все его чурались как труса. Одна лишь королева, тоже не верившая в драконов, приняла его сторону. Мало того что его избегали, ему вдобавок пришлось перенести два пренеприятнейших объяснения со своими кузинами, леди Молиндой и леди Кэтлиной. Леди Молинда, встретив его в саду, не поклонилась.

— Дорогая Молли, — сказал принц, которому она нравилась, — каким образом я заслужил твою немилость?

— Меня зовут леди Молинда, сэр, — ответила она горделиво. — Вы послали своего родного брата на смерть!

— Прошу прощения, но я не сомневаюсь, что он просто путешествует и вернется, когда ему надоест. Драконов на свете не бывает! Один французский писатель пишет, что они являются «purement fabuleaux», чистым вымыслом.

— Ах, принц Альфонсо путешествует и вернется, когда ему надоест? — вскричала бедная Молинда. — Значит, я ему тоже надоела? — И она разразилась слезами, не думая больше о своём достоинстве.

— Ох, прости, пожалуйста, я и не заметил ничего, мне, право, очень жаль! — воскликнул принц, который ни в кого еще не влюблялся и потому был невнимателен к влюбленным. Он взял Молинду за руку, но та вырвалась и побежала через сад к дворцу. И принц Зазнайо остался стоять, чувствуя себя впервые в жизни глупым и пристыженным.

Леди Кэтлина, та вообще проплыла мимо, как королева, не удостоив его ни единым словом. Так что ум умом, но радоваться было нечему.

Прошло несколько дней, и король вернулся из своего уединения, где мог свободно облегчать себе душу. Он несколько успокоился и чувствовал теперь себя крепче. Но едва он вернулся во дворец и увидел принца Зазнайо, который качался в гамаке, переводя для своей матушки египетские иероглифы французскими стихами [51], как потерял самообладание и позволил себе кое-какие грубые и невежливые выражения.

Наконец он отдал приказ двору паковать вещи, чтобы переехать в другой свой замок, удаленный от этого на большое расстояние, а принца Зазнайо велел оставить во дворце одного. Принц стал совершенно невозможен, и он, король, не может владеть собой при виде сына. Король ходил как туча, и даже королева стала его бояться.

Бедная королева плакала не переставая: ведь Зазнайо был её любимым сыном благодаря своему всеми признанному уму и способностям. Зато придворные с великой радостью расставались с принцем. Что касается его самого, то он с завидным добродушием показал им кратчайший и наиболее удобный путь до города Фалькенштейн, куда они направлялись, без труда продемонстрировав министру путешествий и командующему армией, что они ничего в своем деле не смыслят, — а так оно и было.

Неблагодарные придворные, проходя мимо принца, свистели и улюлюкали; они до такой степени ненавидели его, что забыли о том, что когда-нибудь он станет их королем. Поэтому он напомнил им об этом мелком факте из будущей истории, чем поверг их в немалое смущение, а потом улегся обратно в гамак и уснул.

Когда он проснулся, похолодало и начинался дождь. Принц решил сходить пообедать в городской трактир, поскольку слуг ему не оставили. Какова же была его досада, когда выяснилось, что его сапоги, меч, шапку, плащ и вообще всю одежду, кроме той, что была на нем, придворные унесли с собой — просто так, назло ему. Гардероб его был перерыт, и все, что не было унесено, было изрезано на куски, сожжено и уничтожено. Такой картины злобного хулиганства еще никто не видывал! Все его имущество было разнесено вдребезги. А самое худшее, в кармане у него не осталось ни гроша, чтобы купить себе что-то новое, и отец к тому же перестал выплачивать ему установленные пятьдесят тысяч фунтов ежемесячно.

Ну, можно ли вообразить более жестокое и несправедливое поведение? Ведь не вина принца, что он был такой умный. Таким его сделала злая фея. Но даже если принц уродился умником (с любым может случиться), надо ли винить его за это? В таком случае, другие в равной степени виноваты в том, что родились глупыми. Но мир, дорогие мои, не желает усвоить эту истину. Если вы умны, лучше скрывайте это от окружающих — тогда они будут к вам хорошо относиться.

Да, в хорошеньком положении оказался наш принц. Ни гроша в кармане, ни сапог, ни шапки, чтоб выйти на улицу под дождь; еда — одна холодная говядина, и ни души, кто бы отозвался на звон колокольчика.

ГЛАВА V Что нашел принц в чулане

Принц долго блуждал по дворцу из комнаты в комнату, но так и не нашел ничего, в чем бы выйти, — оставалось разве завернуться в оконную драпировку. Наконец он поднялся по винтовой лестнице в башенку в самой старой части замка, где никогда не бывал. Лестница привела его к круглой комнатке, что-то вроде чулана [52]. Принц открыл дверь с некоторым трудом, — она не была заперта, но ручка заржавела и дерево разбухло от сырости… Внутри был полумрак, лишь последний сумеречный свет дождливого дня проникал в узкое оконце, почти щель, — одну из тех прорезей, откуда в старинные времена выпускали стрелы. Присмотревшись, принц разглядел на полу и на столе груды каких-то вещей. Среди них он увидел две шапки, одну он надел на себя — старую серую безобразную войлочную шапчонку. Нашлась там и пара сапог. Принц тотчас скинул комнатные туфли и влез в сапоги. Они были изрядно поношенные, но подошли ему, как по мерке. На столе лежал кошелек с тремя, тоже стертыми, золотыми монетами. Кошелек принц с большим, как можно понять, удовольствием положил себе в карман. Мечом, при котором была портупея, он опоясался, остальное — совсем уж хлам — оставил лежать, где лежало. Затем, сбежав по лестнице, вышел на улицу.

ГЛАВА VI Что произошло с принцем Зазнайо в городе

К этому времени принц уже довольно сильно проголодался. До города было всего три мили, но голод его достиг таких гигантских размеров, что он не желал утолять его плохой стряпней, а жители королевской столицы отнюдь не были гигантами по части стряпни.

«Вот бы оказаться в Глюкштейне», — подумал принц. Ему помнилось, что повар в трактире «Медведь» превосходный. Но, увы, городок отстоял от столицы на двадцать одну лигу, то есть на целых шестьдесят три долгих мили.

Не успел принц это подумать и сделать три шага вперед, как очутился у входа в трактир «Медведь» в Глюкштейне!

«Какой удивительный сон!» — сказал себе принц. Его выдающийся ум, естественно, не позволял ему верить в семимильные сапоги. Но как раз они-то и перенесли его в три шага из столицы в Глюкштейн.

А дело все в том, что, рыская по дворцу в поисках одежды, принц нечаянно попал в старый чулан, куда зашвырнула волшебные подарки его умная матушка, которая в них не верила. Принц же об этом ничего не знал.

Надо пояснить, что семимильные сапоги делают такие великанские шаги, только если выразить желание перенестись на далекое расстояние. Иначе они причиняли бы одни неудобства, в случае, скажем, если бы вы захотели просто пересечь комнату. Быть может, гувернантка вас об этом не предупреждала?

Итак, принц вошел в трактир, и ему показалось странным, что никто на него не обращает внимания. А между тем лицо его достаточно примелькалось жителям Пантуфлии, по крайней мере на портретах.

Он так удивился, что его не бросаются обслуживать, как то бывало обычно, что совсем позабыл снять шапку. Он сел за столик и закричал:

— Кельнер?

Все официанты вздрогнули и принялись озираться, но к принцу все равно никто не подошел. Сперва он подумал, что они заняты, но скоро ему пришло в голову другое объяснение.

«Король пригрозил казнить каждого, — сказал он себе, — кто заговорит со мной или окажет мне какую-либо помощь. Ну так я не желаю умирать с голоду, когда вокруг такое изобилие. Была не была!»

И принц, поднявшись, подошел к столу в центре комнаты, куда только что поставили блюдо с громадной жареной индейкой. Он взял себе полгрудки, затем немного начинки из каштанов, несколько колбасок, хлебной подливки, картофеля и бутылку красного бургундского. Потом он вернулся за свой стол в углу и прекрасно пообедал. На него по-прежнему не обращали внимания. Насытившись, принц закурил сигарету и стал разглядывать обедающих. В это время в трактир вошел высокий гвардейский офицер и, подойдя к столику, за которым сидел принц, приказал:

— Кельнер, уберите со стола и принесите меню!

С этими словами офицер сел прямо на колени принцу, словно вовсе его не видел. Мужчина он был рослый, тяжелый, и принц, в бешенстве от такого оскорбления, оттолкнул офицера и вскочил на ноги. При этом шапка свалилась у него с головы. Офицер тотчас повалился на колени и закричал:

— Простите, мой принц, простите! Я не видел вас! Этому принц уж никак не мог поверить.

— Вздор, граф Фридрих фон Маттерхорн! Вы, должно быть, пьяны, сэр! Как подданный вы оскорбили своего принца, как офицер — старшего по званию. Считайте себя арестованным. Завтра вас отведут в тюрьму!

Заслышав это, бедняга стал жалобно призывать в свидетели присутствующих, и те поклялись, что тоже не видели принца и даже не подозревали, что он почтил своим присутствием их родной город.

Вконец разозлившись, убежденный, что все сговорились раздражать и оскорблять его, принц подозвал хозяина, потребовал счет, швырнул на стол три свои золотых и, не взяв сдачи, вышел на улицу.

— Это недостойный заговор, — решил он. — Король у меня за это поплатится. Немедленно напишу в газеты!

На улице настроение у него не улучшилось, так как люди беспрерывно толкали его. Они налетали на него, словно не заметив, а потом отшатывались с изумленным видом и оглядывались по сторонам, ища, о кого же они ударились. Во время одного из столкновений принц с такой силой пихнул нищую старуху, что та упала. Будучи человеком добрым и вежливым, принц снял шапку, чтобы извиниться, но нищенка вдруг испустила душераздирающий крик и хлопнулась в обморок. Начала собираться толпа, и принц, забыв, что отдал все деньги в таверне, достал кошелек. Тут же он все вспомнил, но, машинально заглянув в пустой, как он думал, кошелек, нашел там три золотые монеты! Вне себя от изумления, он сунул деньги старухе и снова нахлобучил шапку. В тот же миг глазевшая на него толпа в ужасе разбежалась, крича, что в городе объявился волшебник, который то возникает, то исчезает, когда ему заблагорассудится.

К этому времени вы, или я, или любой другой человек, не обладающий умом принца Зазнайо, давно бы догадались, в чем дело. Сам того не ведая, он надел не только семимильные сапоги, но и шапку-невидимку и взял Фортунатов кошелек [53], который не бывает пуст, сколько ни бери из него денег, — словом, прихватил все те восхитительные вещи, которые подарили ему феи на крестины и которые он нашел в темном чулане. Но принц был такой умный, такой ученый, так по-научному мыслил, что не верил в фей и в их волшебные дары. «У меня несварение желудка. Значит, колбаски были несвежие, а бургундское неумеренно крепкое. Все это мне только кажется».

В ту минуту, когда он убеждал таким образом самого себя, его чуть не переехала роскошная карета, запряженная шестеркой лошадей, но кучер словно и не заметил его. До крайности раздосадованный, принц вспрыгнул на запятки, столкнул двух лакеев, не оказавших никакого сопротивления, и таким способом доехал до роскошного особняка. Сперва принц намеревался бросить вызов находившемуся в карете господину, но, увидев, что рядом с ним сидит очень красивая незнакомая юная дама, последовал за ними в дом, не желая пугать незнакомку и решив поговорить с джентльменом, когда тот останется один.

В особняке шел великолепный бал. Никто опять-таки не замечал принца; он бродил между гостями, стараясь ни с кем не столкнуться и слушая их разговоры. Все они разговаривали о нем! Каждый уже прослышал об опале, которой принц подвергся, и почти каждый восклицал: «И поделом ему!»

Говорили, что важный вид, который он на себя напускает, совершенно невыносим; что крайне невежливо быть всегда правым; что умным, конечно, быть хорошо, но не следует заходить в этом слишком далеко, уж лучше родиться глупым. («Как вы все», — подумал принц.) В целом, ни у кого не нашлось о нем доброго слова.

Нет, у одной особы все-таки нашлось. Этой особой оказалась как раз та красивая девушка, которая приехала в карете. Не могу и передать вам, как она была хороша: высокая, щеки — как рдеющие румянцем лепестки белой розы, темные волосы, огромные темно-серые глаза и добрейшее в мире личико. Сначала принц заметил, как она мила и добра, а потом уже — как она хороша! Она защищала принца Зазнайо, когда её партнер начинал злословить о нем. Принца она никогда не видала, поскольку лишь недавно прибыла в Пантуфлию, но утверждала, что чрезмерный ум — его беда, а не вина.

— И потом, подумайте: сколько его заставляли заниматься, когда он учился в школе! Кроме того, — добавило это кроткое создание, — я слыхала, что он очень красив, и очень, храбр, и у него доброе сердце. Говорят, он помог одному мальчику из бедной семьи: написал за него экзаменационные работы, так что тот прошел по всем предметам первым. И теперь он министр образования, хотя не умеет перевести ни строчки с греческого!

Принц покраснел. Он знал, что поступил тогда нечестно. Он без памяти влюбился в юную незнакомку, чего с ним не случалось ни разу, — обычно он твердил: «Женщины так глупы!» А как же иначе: сам-то он был умен до невозможности.

И вот в ту самую минуту, когда принц внезапно влюбился по уши, как какой-нибудь безмозглый офицер, из тех, что танцевали в зале, произошло нечто из ряда вон выходящее! В голове у него — трык! — что-то повернулось, и он сообразил все! Он вдруг поверил в фей и в их подарки, догадался, что шапка на нём — невидимка, сапоги — семимильные, а кошелек — неистощимый.

Раньше он про все это читал в исторических книжках [54], сейчас он в это поверил.

ГЛАВА VII Принц влюбляется

Он сообразил все это и расхохотался, до смерти напугав стоявшую рядом старую даму. Ах, как ему захотелось быть в бальном костюме, чтобы пригласить на танец прелестную незнакомку! Но сейчас, покажись он кому на глаза, он был одет скорее для охоты, а вовсе не для бала. Раньше ему это было бы совершенно безразлично, но теперь нет, ему было далеко не все равно.

Но недаром же принц был такой умный. Он задумался на минутку, а затем вышел на улицу и в три шага оказался у себя — в пустынном, холодном, темном дворце. Он высек огонь из огнива, зажег факел и взбежал по винтовой лестнице в башню. Яркий свет факела упал на груду, как выразилась бы королева, «хлама», и принц начал в ней нетерпеливо рыться. А нет ли тут… да, тут имелась еще одна шапочка, красивая, зеленая, с красным пером. Принц стащил с головы шапку-невидимку, надел зеленую и сказал:

— Хочу, чтобы на мне был мой лучший наряд — белый с золотым шитьем — и королевские фамильные бриллианты!

И вмиг он предстал в своем белом с золотом наряде, — ослепительный и несравненный красавец и щеголь!

«А как быть с сапогами?» — подумал принц. Действительно, высокие ездовые семимильные сапоги не годились для бала, и принц был теперь в изящных шелковых башмаках с золотом.

Он сбросил шапочку, выполняющую желания, снова надел шапку-невидимку и сделал три больших шага в сторону Глюкштейна. Но приблизился к нему всего на те же три шага, а семимильные сапоги так и остались стоять рядом.

— Нет, — решил принц, — ни один человек не может быть обут в две пары башмаков одновременно. Это ясно, как дважды два — четыре.

Он опять пошарил вокруг и отыскал небольшой старый и разлохмаченный персидский ковер размером с каминный коврик.

Спустившись в свою комнату и взяв в руки дорожную сумку, принц сел на ковер и сказал:

— Хочу очутиться в Глюкштейне.

И в тот же миг он был там. Это был знаменитый ковер, который принц Хуссейн купил в незапамятные времена на рынке в Биснагаре [55], а феи подарили принцу на крестины.

Подойдя к дому, где продолжался бал, принц спрятал ковер в сумку и оставил её в гардеробной, получив взамен номерок. Затем он вошел в бальный зал во всем своем блеске (и разумеется, без шапки-невидимки). Все расступились, кланяясь до земли, а оркестр грянул «Марш принца»:

Слава ученому принцу Зазнайо!

Знает швейцарский он, греческий книжный,

Всякий немецкий — и Верхний, и Нижний,

В Мексике знает названье столицы, —

Слава великому принцу!

Принцу в прежние времена марш очень нравился, особенно слова (поговаривали, будто он сам их сочинил). Но сейчас марш почему-то не доставил ему удовольствия. Принц направился прямо к герцогу Болванбергу, потомственному церемониймейстеру, и попросил представить его красивой незнакомке. Она оказалась дочерью нового английского посла, звали её леди Розалинда. Она чуть в обморок не упала, узнав, кто хочет танцевать с ней. Она знала, что никаким особым умом не отличается, а принц пользовался дурной репутацией у девушек за то, что обращался с ними свысока и постоянно задавал каверзные вопросы. Отказаться, однако, было неудобно, и она пошла танцевать с принцем, который, кстати, танцевал очень хорошо. Потом они посидели в оранжерее среди цветов, где их никто не беспокоил, а потом опять потанцевали, а потом принц повел её к столу ужинать. И ни единого разу принц не спросил: «А читали вы то?», «А читали вы се?», или «Как! Вы не слыхали про Александра Македонского», или Юлия Цезаря, или Микеланджело, или еще про кого-нибудь — ни одного противного каверзного вопроса, которые он имел обыкновение задавать. То есть имел обыкновение раньше; теперь же он беседовал со своей дамой только о ней, и она перестала робеть и стесняться и принялась расспрашивать про Пантуфли», про охоту на Огнемета и поведала ему, что сама ужасно любит охотиться.

И принц сказал:

— О, только пожелайте — и завтра же вечером вы сможете повесить рога и хвост Огнемета у себя в холле.

Тут она поинтересовалась, не слишком ли опасна охота на огненного дракона, и принц ответил — пустяки, надо только знать, как это делается. И он попросил дать ему розу из её букета. Короче говоря, он держался так непринужденно и был так любезен, что показался ей очень-очень милым.

Даже умник может быть милым, когда ему кто-то нравится, а главное, когда он не думает о себе. Принц же теперь думал только о дочери английского посла и о том, как бы понравиться ей. Она представила его отцу, и принц совершенно его очаровал. В конце вечера его пригласили отобедать на следующий день в посольстве.

В Пантуфлии имеется следующий обычай: бал длится до тех пор, пока хотя бы один человек королевской семьи продолжает танцевать. На сей раз бал длился до рассвета, и уже на деревьях запели птицы, и все мамаши, сопровождавшие своих дочек на бал, заснули. Но принц никак не мог угомониться и настоял, чтобы все отправились по домам, распевая на улицах песни. Никогда еще в Пантуфлии не случалось более веселого бала. Принц самым внимательным образом перетанцевал со всеми барышнями и неожиданно сделался самым популярным членом королевской семьи. Но все рано или поздно кончается, и принц, надев шапку-невидимку и усевшись на ковер-самолет, полетел назад в свой опустевший замок.

ГЛАВА VIII Принц не знает, как поступить

Принц не стал ложиться спать. Уже вовсю светило солнце, а он обещал принести своей прекрасной даме рога и хвост Огнемета к концу этого дня. Хотя он и сказал, что убить Огнемета — пустяки, сейчас, раздумывая над этой задачей, он не чувствовал прежней уверенности.

«Прежде всего, — сказал он себе, — надо выяснить, где он».

По недолгом размышлении принц поднялся в башню.

— Она должна быть тут! — вскричал он, раскидывая во все стороны волшебные вещи. — А вот, клянусь святым Георгием [56], и она!

Он нашел то, что искал, а именно: под зорную трубу из слоновой кости, которую принц Али из «1001 ночи» купил на базаре в Ширазе [57]. Труба эта была устроена таким образом, что в нее вы видели что хотели и кого хотели с любого расстояния. Первым побуждением принца было посмотреть в трубу на свою даму сердца. «Но она не подозревает, что за ней подсматривают, — мелькнуло у него. — Нет, не стану».

Он решил отыскать Огнемета, — о том, чтобы щепетильничать с ним, и речи быть не могло. Принц приставил трубу к глазу, посмотрел в окно и — нате вам! — увидел Огнемета. Тот плавал в море расплавленной лавы на верхушке вулкана. Уж он и полоскался, и нырял, и вздымал кверху огненные волны, и выпускал из ноздрей фонтаны пламени — точь-в-точь резвящийся кит.

Принцу это зрелище не понравилось. «Никакая шапка-невидимка, никакие сапоги-скороходы и меч-остроруб не помогут мне подобраться к зверюге, — подумал он. — А если я и подкрадусь к нему, уничтожить его мне все равно не удастся. Бедненький Альфонсо! Бедняжка Энрико! Какими они были смельчаками! А я-то считал, что огненных драконов не существует, раз их нет в книгах по естественной истории. Я думал, мальчики валяют дурака и скоро вернутся назад, целые и невредимые. Как ужасно быть слишком умным! Что же мне теперь делать?»

И в самом деле, что? А что бы вы делали на его месте? Во что бы то ни стало он должен был принести рога и хвост — или погибнуть. Иначе как он покажется на глаза своей любимой? Да она сочла бы его заурядным хвастуном.

Принц сидел и сидел, думал и думал, а утро уже кончилось и наступил полдень. Наконец он вскочил и бросился в библиотеку — помещение, которое посещали только он и королева. Там он поспешно принялся перебирать книги, второпях отбрасывая их одну за другой, пока не наткнулся на одну старинную книгу, сочинение французского писателя мсье Сирано де Бержерака. Это было описание путешествия на Луну, содержавшее массу неизвестных сведений — ведь мало кто побывал на Луне.

Почему-то принцу все время казалось, что именно в этой книге он найдет что-то такое, что он смутно припоминает и что ему должно помочь. И он действительно нашел! Так что, как видите, умная голова и старание запомнить прочитанное все-таки имеют свои преимущества. Из книги принц узнал, что существует на свете редчайшее существо Ледомаха, холодное в такой же степени, в какой Огнемет горячий.

«Эх, — подумал принц, — вот бы мне удалось стравить этих двух! Вдруг Ледомаха убьет Огнемета или хотя бы остудит его, и тогда я смогу к нему подобраться».

Схватив подзорную трубу, он опять приставил её к глазу и стал искать Ледомаху. И вот он увидел кончик её носа — белый как снег и гладкий как лед, он высовывался из трещины в ледяной горе, неподалеку от раскаленной горы, где плавал Огнемет.

— Ура! — тихонько закричал принц. Как безумный, он впрыгнул в сапоги-скороходы, нахлобучил шапку-невидимку, опоясался мечом-острорубом и сунул толстый ломоть хлеба с куском холодной говядины в дорожный мешок, который и закинул себе за спину. Никогда, если только есть такая возможность, не деритесь на голодный желудок. Берите с собой побольше еды для поддержания сил и бодрости духа.

Затем принц пустился в путь и вскоре достиг заветного вулкана.

ГЛАВА IX Принц и Огнемет

Жара над вулканом была невыносимая, даже на той высоте, где, невидимый, висел принц. Из кратера вверх взлетали раскаленные камни, и принца несколько раз чуть не задело. Дым, пламя, пар, которые Огнемет, как пену, выбрасывал из ноздрей, вполне могли устрашить и самого отчаянного смельчака. Склоны были устланы обугленными останками его жертв тех, кто хотел его убить и которых он зажарил. Садовый насос бедного Альфонсо валялся внизу в долине, сломанный и бесполезный. Но сам Огнемет, раскаленный докрасна, весело нырял и кувыркался в жидкой лаве, беспечно резвясь, словно дикий селезень посреди горного озера в Шотлании.

— Эй! — прокричал принц.

Огнемет вынырнул на поверхность, выставив свои изогнутые красными полумесяцами рога и взбивая пламя копытами и хвостом.

— Кто там? — отозвался он сердито хриплым голосом. — Погоди, дай только до тебя добраться!

— Это я! — забыв, что он невидим, ответил принц. Такая несообразительность была ему несвойственна, но уж очень он разволновался.

— Чего тебе надо? — зарычал дракон. — Эх, увидеть бы тебя! — И, неописуемо страшный, он расправил свои громадные огненные крылья, поднялся вверх и устремился прямо к принцу — на звук его голоса.

Надо сказать, что принц никогда не слыхал, что Огнемет умеет летать; но он и вообще-то в него не верил до прошлого вечера. На миг он оцепенел от страха, а затем камнем упал к подножью горы и оттуда подал голос:

— Эй!

— Послушай, в чем дело? — прорычал Огнемет, — Не можешь, что ли, вежливо ответить на вежливый вопрос?

— А можешь ты спуститься обратно в свое логово и дать честное слово Огнемета спокойно меня выслушать?

— Даю торжественное и нерушимое слово чести, — ответил дракон и походя испепелил орла, который пролетал мимо. На принца, потрескивая и позвякивая, посыпался град угольков. Потом Огнемет плюхнулся в свою лаву, пламя страшно взметнулось кверху, и вся гора загудела.

А принц взлетел над горой и закричал:

— Поручение от Ледомахи! Она говорит, что ты боишься с ней драться!

— Что-то не помню такой! — прогрохотал Огнемет.

— Она вызывает тебя на бой — не на жизнь, а на смерть!

— Вот как? — заревел Огнемет. — Дайте мне только до нее добраться! — И он взмыл в воздух, весь раскаленный докрасна.

— Предупрежу, что ты летишь! — успел крикнуть принц и в два шага перескочил через ледяную гору, где скрывалась Ледомаха.

ГЛАВА X Принц и Ледомаха

Если только что принцу было невыносимо жарко, то тут его охватила невыносимая стужа. Гора представляла собой сплошную смерзшуюся литую массу, от которой веяло холодом, словно оттуда неслось дыхание ледяного зверя, — и так оно и было. Вокруг торчали ледяные глыбы, похожие на мраморные статуи рыцарей: это и были мертвые рыцари, которые в свое время пытались убить Ледомаху, а та заморозила их до смерти вместе с их доспехами и конями. У принца кровь застыла в жилах, он почувствовал дурноту, но взял себя в руки — время терять было некогда. Однако Ледомахи он нигде не видел.

— Эй! — крикнул принц.

И тогда из узкой трещины у основания гладкой темной скалы — а трещина была как щель под дверью, но с милю шириной — показалась отвратительная голова. Плоская, как у ската, бледная как смерть, с двумя ледяными мертвыми, как камни, глазами. Послышался свистящий шепот, похожий на дыхание резкого восточного ветра в зимний день:

— Где ты? Как подойти к тебе?

— Я тут! — отозвался принц с вершины горы.

И тогда плоская белая голова приподнялась на фоне склона, и медленно, словно снежный пласт, существо заскользило вверх, сворачиваясь кольцами и неуклонно подымаясь. Ему не было конца, оно ползло, присасываясь собственным холодом к скользкой поверхности склона. Скоро все основание темной скалы покрылось плоскими, до ужаса блестящими складками, а плоская голова по-прежнему возвышалась над ними, и ледяной холод приближался неотвратимо, как смерть.

Принц едва не потерял сознание, все поплыло у него перед глазами. Еще одно мгновение — и он, окоченев, свалился бы на вершину, и белая голова переползла бы через него, и ледяные складки проскользили бы по нему, превратив в мерзлый камень.

А чудовище все еще выползало из щели под горой.

Принц сделал над собой огромное усилие, отпрянул в сторону и в два шага очутился внизу, в долине, где все-таки было не так холодно.

— Эй! — опять крикнул он, как только зубы у него перестали стучать и язык качал ему повиноваться.

Раздался резкий, четкий свист, слова закапали, как замерзшие капли:

— Подожди, сейчас я спущусь. Что тебе надо?

Белые кольца заскользили по темной горе вниз, как ледяная лавина. Принц Зазнайо почувствовал, что позади него воздух сделался теплее, а впереди — холоднее. Он оглянулся и увидел, что деревья начинают обугливаться, трава полыхает, как от степного пожара, — приближался Огнемет.

Принц едва успел крикнуть:

— Огнемет пришел навестить тебя! — и взлетел на верхушку соседней горы. И оттуда стал наблюдать происходящее.

ГЛАВА XI Бой

Страшнее это было зрелище!

Услыхав имя своего заклятого врага, Ледомаха с невиданной быстротой потекла из своей трещины вниз, в долину. Она все текла и текла, по камням, по деревьям, точно река, если бы замерзшая река могла течь; дальше, вниз, и вот вся долина заполнилась милями ледяного льющегося чудовища. Зеленые листья сыпались с деревьев, когда оно приближалось; птицы падали замертво с неба, убитые его жгучим ледяным дыханием. Но как ни торопилась Ледомаха, Огнемет летел еще быстрее, грохоча огненными крыльями. Наконец Огнемет оказался прямо над Ледомахой и, ринувшись вниз, вонзил в её ледяное тело свои пламенные рога и огненные ноги.

От этого поднялось облако такого густого белого обжигающего пара, что без волшебной подзорной трубы ничего бы не разглядеть. Со страшным ревом и рыком Огнемет попытался пробежать по плоскому телу Ледомахи и загнать её обратно в трещину под скалой. Однако Ледомаха, хотя и издавала невыносимо пронзительное шипенье и подтаяла кое-где, не сдавалась. Принц увидел в свою трубу, как белые ледяные складки медленно наползали на копыта Огнемету, забираясь все выше по ногам, пока не достигли колен, и тогда огненный зверь заревел от боли, как сотня быков. Он подпрыгнул и, расправив огненные крылья, приземлился на середину Ледомахи, пронзив её рогами. Но зловещая плоская голова изогнулась назад, и раненая Ледомаха, ползя в обратную сторону, стала снова медленно и алчно обвивать ноги Огнемета.

Тем временем принц, находившийся в полной безопасности на своей вершине, подкреплялся хлебом с холодной говядиной.

— Давай, Ледомаха, давай! А ну, Огнемет, поддай ей жару! Ты побеждаешь! Покажи ему, Ледомаха! — выкрикивал он вне себя от возбуждения. Никому никогда не приходилось наблюдать такого боя, он был единственным его очевидцем и наслаждался, как ничем и никогда в своей жизни. Принц так возненавидел Ледомаху, что почти желал Огнемету победить; из них двоих тот все-таки был более, так сказать, естественным существом. Тем не менее принц забеспокоился, когда увидел, что гигантское плоское тело Ледомахи медленно убирается назад, в щель под горой, и густейший туман свидетельствует о том, как она страдает. Но и Огнемет чувствовал себя не лучше: ноги его почернели и оледенели, рога тоже стали черными, только тело, особенно ближе к сердцу, светилось еще, как раскаленное железо.

— Вперед, Ледомаха! — закричал принц. — С ногами у него уже плохо, еще чуть-чуть — и он не сдвинется с места!

Ободренная Ледомаха снова заструилась наружу из трещины — белое ледяное тело ползло и ползло, казалось, что вся гора внутри заполнена ею. Силы её убывали, это было видно по всему: пар поднимался густым облаком, злобный свист стал затихать. Но и рев Огнемета напоминал уже, скорее, стоны. И вот Ледомаха облепила его колени, забираясь все выше, и наконец обвила грудь, добираясь до его огненного сердца. Огнемет застонал, как черный бык, стоя по колена в снегу. А Ледомаха ползла все дальше.

— Давай, Огнемет, давай! — крикнул принц. Он понимал, что если победит Ледомаха, вокруг настанет такой холод, что ему будет не спуститься в долину, чтобы отрубить голову и хвост Огнемету. — Давай, Огнюша! Она выдохлась!

И неистовый Огнемет последним неимоверным усилием расправил крылья, поднялся кверху и ринулся прямо на спину врагу.

Раненая Ледомаха опять загнула назад голову и поползла к своему врагу, истекая паром. Но у отважной Ледомахи больше не было сил. Плоская жестокая голова двигалась все медленнее, пар из тысячи ран валил всё гуще, и вот она наконец тихонько испустила дух в ту самую минуту, когда Огнемет повалился набок и, издав последний рык, мощный, как рев тысячи паровозных топок, околел.

Принц, наблюдавший сверху, сперва не поверил своим глазам: шутка ли, два чудовищных порождения Природы, столько лет разорявшие его страну, больше не существовали. Он смотрел не двигаясь; прошло полчаса; на том месте, где лежала Ледомаха, теперь текла река, а Огнемет валялся застывший и холодный. И тогда принц поспешил вниз.

Вытащив меч, он двумя ударами отрубил железную голову и хвост. Тяжесть была немалая, но несколько шагов в сапогах-скороходах — и принц в своем замке. Он скинул свою ношу и чуть не потерял сознание от возбуждения и усталости.

Но дворцовые часы пробили половину восьмого, а в восемь его ждали к обеду. И бедный принц на четвереньках пополз по винтовой лестнице в чулан. Там, надев шапочку, исполняющую желанья, он пожелал бокал шампанского, горячую ванну и свой лучший, черного бархата наряд с бриллиантами. Он получил все немедленно, принял ванну, оделся, выпил бокал шампанского, спрятал в дорожный мешок голову и хвост Огнемета, сел на ковер-самолет и стучал в дверь английского посла, как раз когда часы в Глюкштейне били восемь.

Точность — вежливость принцев. А как не быть вежливым, когда ты к тому же влюблен! [58] Принцу открыл дверь дородный привратник и провел его в холл, где его встретили несколько дворецких. Принц положил бренные останки Огнемета в холле, прикрыл их ковром-самолетом и был проведен наверх. Там он склонился в поклоне перед своей прелестной дамой, а она, разумеется, ответила ему элегантным реверансом. Она показалась ему еще красивее и милее, чем прежде. Принц был наверху блаженства и не заметил, как за обедом что-то пошло не так. Посол поискал кого-то взглядом, очевидно, не нашел, подозвал одного из слуг, что-то сказал ему шепотом, а тот тоже шепотом ответил нечто, явно не понравившееся послу. Но принц был так занят разговором со своей дамой и прекрасным угощеньем, что эти мелочи прошли мимо его внимания. Для него этот обед был самым приятным в его жизни.

ГЛАВА XII Удар судьбы

Когда дамы удалились из-за стола и джентльмены остались одни, посол впал в еще большую мрачность. Наконец он отвел принца в уголок под предлогом, что хочет показать ему редкостную статую.

— Вашему королевскому высочеству не известно, — спросил он, — что жизнь ваша подвергается опасности?

— Все еще? — спросил принц, имея в виду Огнемета.

Посол не понял его, поскольку ничего не слыхал о сражении, но ответил многозначительно:

— Больше, чем когда либо. — И он показал два воззвания, которые были расклеены по всему городу. Вот первое из них:

«Всем нашим верным подданным!

Ввиду того, что наш старший сын, принц Зазнайо, в последнее время оказался повинен в государственной измене, а также более мелких преступлениях, а именно:

1. уклонился от представляющего опасность сражения с Огнеметом, в результате чего погибли изжаренные этим чудовищем наши возлюбленные сыновья, принц Альфонсо и принц Энрико;

2. присутствовал на разнузданной попойке в городе Глюкштейне и учинил пьяный дебош на улицах;

3. пытался отнять у нас любовь наших верных подданных в этом городе и переманить их на свою сторону, для чего составил заговор против престола и общественного порядка, предупреждаем: тот, кто знается с вышеназванным принцем Зазнайо, оказывает ему помощь, содействие и пособничество, является, таким образом, соучастником государственной измены, а посему обещается НАГРАДА в 5 (пять) тысяч кошельков тому, кто доставит вышеназванного принца живым в наш замок Фалькенштейн.

Король Грогнио.

А вот второе воззвание:

«ОБЕЩАНА НАГРАДА

Ввиду того, что наши владения последнее время разоряет некий Огнемет (Salamander Furiosus, что в переводе означает «Ящер Яростный»), уведомляем всех:

Тот, кто принесет в наш замок Фалькенштейн рога и хвост вышеназванного Огнемета, получит 5 (пять) тысяч кошельков, титул наследного принца со всеми причитающимися привилегиями и руку королевской племянницы леди Молинды.

Король Грогнио»

— Хм, — произнес принц, — я и не знал, что у его величества такой хороший слог. — Ему очень хотелось добавить: «Не пора ли присоединиться к дамам?»

— Помилуйте, сэр, — сказал посол, — улицы кишат солдатами, не понимаю, как вы прошли сюда незамеченным. Здесь, под моей крышей, вы пока в безопасности. но это ненадолго. Ваше дальнейшее пребывание в моем доме, простите мне мое негостеприимство, нарушило бы гармонию отношений между правительством Пантуфлии и тем, которое имею честь представлять я.

— Мы не хотим воевать, и вы, я думаю, тоже, — с улыбкой заметил принц.

— Тогда каким способом намерено ваше королевское высочество ответить на воззвание?

— О, заслужив десять тысяч кошельков, разумеется! За миллион фунтов стоит, я вам скажу, постараться. Я доставлю в Фалькенштейн вышеназванного принца сегодня же до наступления ночи, а также рога и хвост вышеназванного Огнемета. Но жениться на кузине Молли я не имею желания.

— Смею напомнить вашему высочеству — отсюда до Фалькенштейна триста миль. Кроме того, мой старший дворецкий Бенсон исчез перед самым обедом, и боюсь, он пошел известить капитана стражи о том, что вы здесь!

— Это неважно. А вот не мог бы я, дорогой лорд Кельсо, поднести леди Розалинде небольшой подарок — проигранное мною вчера пари — всего лишь голова и хвост Огнемета, которого я сегодня выследил.

Посол до того удивился, что взбежал по лестнице, перескакивая через несколько ступенек, совсем забыв о хороших манерах, и закричал:

— Линда! Линда! Спускайся сейчас же. Тебя тут ждет сюрприз.

Леди Розалинда быстро сбежала вниз с улыбкой на милом личике.

Она догадывалась, что её ждет, хотя принц за обедом не проронил об этом ни слова.

— Ведите нас, ваше высочество! — воскликнул посол, и принц, предложив руку леди Розалинде, вышел в холл… где не нашел ни ковра, ни рогов, ни хвоста.

Он побледнел и сказал:

— Будьте любезны, расспросите ваших слуг, куда делся небольшой персидский ковер и пакет, который я принес с собой.

Лорд Кельсо позвонил в колокольчик, и вошли все слуги во главе с Уильямом, помощником старшего дворецкого.

— Уильям, — обратился к нему его светлость, — куда делся пакет и ковер его королевского высочества?

— С вашего позволения, ваша светлость, — ответил Уильям, — мы думаем, их взял с собой Бенсон.

— А где Бенсон?

— Не знаем, ваша светлость. Мы думаем, его унесли.

— Кто унес?

Но тут Уильям забормотал что-то невразумительное, явно затрудняясь с ответом.

— Быстро отвечай! Что тебе об этом известно?

Тогда Уильям заговорил и произнес целую речь:

— Ваше королевчество, милорды и дамы, дело было так. Его королевчество пришли с ковриком, а под ним еще что-то было. Положили они вещи вон на то местечко, и Томас проводил их в гостиную. А Бенсон и говорит: «Обед, — мол, — будет готов через пять минут. Ну и устал же я!» И тут он позволил себе сесть на коврик его королевчества и говорит, прошу извинения у вашей светлости: «Неохота мне что-то больше здесь служить, мне охота получить повышение. Вот бы попасть дворецким к самому королю». И не успел он вымолвить эти слова, вдруг — фр-р-р! — так и вылетел в открытую дверь и узелок его королевчества с собой прихватил. Подбегаю к дверям, смотрю, а он летит себе над городом и прямехонько на север целит. Вот и все, что мне известно. А что я ни словечка не приврал, кого хотите спросите. И я сам, и Томас, хоть он этого ничего не видал, и кухарка — все мы думаем: не иначе — Бенсона унесли. Кухарка, та говорит: удивляться, дескать, нечего, потому как такого жалобщика, такого сварлюги…

— Спасибо, Уильям, — прервал его лорд Кельсо, — достаточно, пока можете идти.

ГЛАВА XIII Сюрприз

Принц молчал, молчал посол, и леди Розалинда тоже не проронила ни слова, пока они не оказались в гостиной. Стоял восхитительный теплый вечер, и балконные двери, обращенные на север, были распахнуты. Внизу текли прозрачные зеленые воды Глюкталя. По-прежнему все молчали.

Наконец принц проговорил:

— История весьма странная, лорд Кельсо!

— Весьма, сэр! — отозвался посол.

— Но правдивая. Мне, во всяком случае, неизвестно, что в природе вещей могло бы ей противоречить.

— Мне с трудом верится, сэр, что поведение Бенсона, всегда казавшегося мне вполне респектабельным слугой, заслуживало, чтобы его…

— Чтобы его «унесли»? — закончил принц. — Нет, нет, это случайное стечение обстоятельств, и могло произойти с любым из нас, кто сел бы на мой ковер.

И принц поведал им вкратце всю историю: как ковер оказался среди волшебных вещей, подаренных ему на крестины, сколько прошло лет, пока он это обнаружил, и высказал предположение, что ковер, вероятно, отнес дворецкого туда, куда он пожелал, — то есть ко двору короля в Фалькенштейне.

— Все бы не имело значения, — добавил принц, — если бы я не рассчитывал примириться с его величеством, моим отцом, при помощи этих рогов и хвоста. Он так о них мечтал. И если бы леди Розалинда не выразила желания получить их, они сегодня уже были бы в распоряжении его величества.

— О, сэр, вы оказываете нам слишком большую честь, — прошептала леди Розалинда, а принц покраснел и сказал:

— Ну что вы! Разве это возможно!

После чего у посла уже не осталось сомнений в том, что дочерью его увлечен наследный принц, который находится в плохих отношениях с королем своей страны, — ситуация, для послов в высшей степени неловкая… а впрочем, для послов такие ситуации — дело привычное. «Как же мне быть с молодым человеком, ума не приложу, — размышлял он. — Навсегда он тут остаться не может, а без ковра ему моего дома не покинуть — у солдат есть приказ схватить его, как только он появится на улице.

Опять-таки Бенсон будет делать вид, что это он убил Огнемета, — сейчас он уже наверняка в Фалькенштейне, — и его захотят женить на королевской племяннице и сделать моего дворецкого наследным принцем Пантуфлии… Какой кошмар!»

Все это время принц рассказывал на балконе леди Розалинде, как ему удалось погубить Огнемета, и отвёл себе при этом самую скромную роль.

— Так что убил его не я, — заключил он. — На самом деле бедняга Ледомаха должна была бы жениться на Молли. Но Ледомахи нет.

В эту минуту в воздухе послышалось «вжж!», мимо них что-то просвистело, и через открытую дверь в гостиную посла влетели король, королева, Бенсон и бренные останки Огнемета.

ГЛАВА XIV Король дает объяснение

Первым присутствие духа и голос обрел Бенсон:

— Ваша светлость, кажется, звонили? Кофе? — спросил он спокойно и, услышав в ответ «да», поклонился и с величественной невозмутимостью удалился.

Как только он вышел, принц бросился к ногам отца.

— Простите, сеньор, простите! — вскричал он.

— Не обращайтесь ко мне, сэр! — гневно ответил король, и бедный принц бросился к ногам королевы.

Но та словно не видела его, как будто принц был не принц, а фея; он услышал, как, ущипнув себя за свою королевскую руку, она шепчет:

— Сейчас я проснусь. Такие сны случаются. Доктор Румпфино приписывает их неправильному питанию [59].

Все это время леди Розалинда, бледная, как мраморная статуя, стояла, прислонившись к косяку балконной двери. Принц, решив, что ему не остается ничего другого, как постараться её утешить, уговорил её выйти на балкон и сесть в кресло; он чувствовал, что в гостиной в нем не очень нуждаются. И скоро они уже болтали о звездах, которые начали появляться на вечернем летнем небе.

Между тем в гостиной король, поддавшись уговорам посла, сел, но с королевой разговаривать было бесполезно.

— Это похоже на чудо, — сказала она себе, — а чудес не бывает. Стало быть, ничего этого нет, и я сейчас проснусь в постели у себя в Фалькенштейне.

Вскоре Бенсон, Уильям и Томас внесли кофе, но королева не соизволила их заметить. Когда слуги вышли, король с послом наконец остались одни (королева, в сущности, была не в счет).

— Вероятно, вас интересует, как мы здесь очутились? — угрюмо произнес король. — Что ж, вы имеете на это право. Мы как раз садились обедать у себя в Фалькенштейне — обед довольно поздний, но я замечаю, обед вообще с каждым годом все больше запаздывает, — и вдруг я услышал снаружи какой-то шум, и капитан стражи, полковник Мак Дугал, доложил нам, что прибыл человек с рогами и хвостом Огнемета и требует награды. Мы с её величеством вышли во двор и увидели там респектабельного вида слугу, сидевшего со стаканом пива в руке на этом самом ковре; в человеке я узнал вашего дворецкого. Он уведомил нас, что только что убил дракона, и предъявил рога и хвост — вон они. Хвост смахивает на ручку от насоса, но рога, несомненно, подлинные. Во времена моего прадеда Перекориля [60] парочку точно таких же выбросило вулканом. Отличный у вас кофе! — Посол поклонился. — И вот на вопрос, где он убил Огнемета, он ответил, что в парке близ Глюкштейна. И сразу перешел к вопросу о вознаграждении и, как он выразился, «прилегиях», вычитанных, очевидно, из моего воззвания. Неплохо написано, я сам сочинял, — добавил его величество.

— И весьма по существу, — отозвался посол, недоумевая, к чему клонит король.

— Рад, что вам нравится. — Король был доволен как нельзя больше. — Да, так на чем я остановился? Ах да, ваш дворецкий сказал, что убил дракона в парке под Глюкштейном. Мне вся эта история пришлась не очень-то по душе: он, как вы понимаете, чужак, да еще тут моя племянница Молинда. Бедняжка наверняка стала бы упираться. Её сердце погребено, так сказать, вместе с бедным Альфонсо. Но королева… женщина совершенно замечательная, можно сказать, необыкновенная…

— Именно! — с полной искренностью подтвердил посол.

— «Презренный! — кричит она вашему дворецкому. — Клятвопреступник! Ты лжешь, негодяй! Глюкштейн стоит в сотне лиг отсюда, а, по твоему утверждению, на то, чтобы убить дракона и добраться сюда, тебе понадобилось всего несколько часов?!» Мне самому это не пришло в голову, я король простой. Но до меня сразу дошла сила доводов её величества. «Да, — сказал я, — как же тебе это удалось?» Но он, ваш слуга, и глазом не моргнул. «А что такого, ваше величество, — говорит, — я просто сел на этот ковер, пожелал быть здесь, и, пожалуйста, я здесь. И я бы уже не прочь за все свои хлопоты, да и временем я не располагаю, посмотреть на обещанные прилегии — какого они цвета». Тут её величество еще больше разгневалась. «Вздор! — кричит. — Сказка из «Тысячи и одной ночи» не годится для современной публики, она не вызывает эстетического доверия». Доподлинные её слова, сэр.

— Высказываниям её величества всегда присущи тонкость и уместность, — заметил посол.

— «Садись на ковер, негодяй, — распорядилась она, — мы с нашим супругом — со мной то есть — сядем рядом, и я сама выскажу пожелание очутиться в Глюкштейне у твоего господина. И когда опыт провалится, голова твоя слетит с твоих плеч!» На что ваш дворецкий ответил только: «Как вам будет угодно, сударыня… то есть ваше величество», — и уселся на ковер. Королева села с краю, а я занял место между ними, и королева произнесла: «Хочу быть в Глюкштейне!» И тут мы поднялись вверх, полетели с неслыханной скоростью — и вот мы здесь! А стало быть, и все остальное, что рассказывает ваш дворецкий, тоже правда, как это ни печально. Но слово короля — священно, и ваш слуга займет место этого труса Зазнайо. А теперь, коль скоро мы покинули дом до обеда, а вы уже отобедали, могу ли я заверить вашу светлость, что с радостью удовлетворюсь чем-нибудь оставшимся от обеда в холодном виде?

Посол немедленно приказал собрать обильный ужин, которому король в полной мере отдал должное, после чего его отвели в королевские покои, ибо он пожаловался на усталость. Королева последовала за ним, повторяя, что крепко спит, но вот-вот проснется. Ни отец, ни мать не сказали принцу «спокойной ночи». Правда, они больше его не видели, так как он оставался на балконе с леди Розалиндой.

Им много чего нашлось сказать друг другу, а под конец принц попросил её стать его женой, а она ответила, что если король и её отец разрешат, то она, конечно, согласна. После этого она пошла спать. Но принц, который не спал уже прошлую ночь и охотно последовал бы её примеру, знал, что сперва кое-что должен сделать. Он вернулся в гостиную, сел на ковер и пожелал оказаться… — где бы вы думали? — около дохлого Огнемета! Там он и очутился. И страшен же был дохлый Огнемет, окоченевший и холодный, в белом свете луны! Принц отрубил все его четыре копыта, спрятал их в дорожный мешок, в одну секунду долетел назад и как раз входил с балкона в гостиную, когда вернулся посол, провожавший короля в опочивальню. Затем принца тоже препроводили в отведенную ему комнату, где, оставшись один, он запер копыта, ковер, шапку-невидимку и все прочее в железный сундук. И тогда только улегся спать и во сне видел леди Розалинду.

ГЛАВА XV Королевский чек

Когда супруги проснулись на следующее утро, в голове у них стоял некоторый туман. В голове всегда бывает туман, когда просыпаешься в чужом доме, а тем более — когда накануне попал туда, прилетев по воздуху, как то случилось с королем и королевой. Королева была в наиболее затруднительном положении: вот она проснулась, сомнений в том быть не могло, но проснулась вовсе не у себя дома, как она ожидала. Однако, будучи женщиной непреклонного характера, она вела себя так, как будто ничего особенного не происходит. Дворецкий проснулся с твердым намерением добиваться титула наследного принца и руки леди Молинды — другой такой случай получить повышение, как он справедливо сказал Уильяму, вряд ли скоро представится. Что касается короля, то его заботило одно — как бы поскорее вернуться в Фалькенштейн и уладить дело в полном соответствии с конституцией. Посол, тот рад был избавиться от всей этой королевской компании; было высказано предложение усесться всем на ковер и пожелать сей же час очутиться дома. Но королева заартачилась; она утверждала, что это ребячество и абсолютно неосуществимо.

Поэтому для нее приготовили экипаж, и она двинулась в обратный путь, ни с кем не попрощавшись. Король, Бенсон и принц, не привередничая, полетели в Фалькенштейн обычным порядком и прибыли туда в одиннадцать тридцать пять, притом неделей раньше, чем её величество.

Король тотчас же созвал весь двор; собравшимся были предъявлены рога и хвост, вызвавшие бурный интерес, потом Бенсону и принцу предоставили возможность изложить свои притязания. Сперва были выслушаны показания Бенсона. Он отказался сообщить, где именно и каким образом убил Огнемета. Может, их много еще осталось, молодняка, объяснил он, с ними тоже еще придется повозиться, так что он своего секрета не выдаст. Но вознаграждение, как он напомнил, было обещано не тому, кто убьет чудовище, а тому, кто принесет его рога и хвост. Присутствующие адвокаты сочли это соображение очень обоснованным, и придворные бурно зааплодировали Бенсону, — во-первых, они решительно предпочитали в качестве преемника короля его, а не Зазнайо, а во-вторых, хотели сделать приятное будущему, в чем они не сомневались, наследному принцу. Леди Молинду раздирали самые противоречивые чувства: Зазнайо она, конечно, терпеть не могла, но мысль выйти за Бенсона была ей и вовсе невыносима. И тем не менее ей предстояло выбрать либо одного, либо другого. Бедная девушка! Ну выпадало ли на долю какой другой племянницы короля столько несчастий!

Затем вызвали принца Зазнайо. Он подтвердил, что вознаграждение было обещано за рога и хвост, а не за умерщвление дракона. Но входило ли с самого начала в намерения короля награждать просто так, зазря? Когда подданный делает что-то и действия его совпадают с его лучшими намерениями, он, разумеется, должен за это расплачиваться. Но когда король высказывает свои намерения, то говорит он одно, а подразумевать обязан нечто совсем другое. Любой обладатель фургона способен доставить в нем рога и хвост; убить дракона — вот в чем трудность. Если удовлетворить притязания Бенсона, королевская привилегия: говорить одно, а думать другое — окажется под угрозой.

Слушавший с большим увлечением эти хитроумные доводы король забылся до такой степени, что, крикнув: «Браво, отлично сказано!», — захлопал в ладоши, отчего все придворные стали кричать «ура!» и кидать вверх шапки.

Дальше принц заявил, что убивший Огнемета, естественно, может сказать, где лежит труп чудовища, а также доставить копыта. Он лично готов так поступить. А готов ли мистер Бенсон? Когда дворецкому перевели вопрос (по-пантуфельски он не понимал), он побледнел от страха, но продолжал ссылаться на воззвание. Принес он рога и хвост? Принес. А значит, ему причитаются «прилегии» и леди Молинда!

В голове у короля к этому времени настолько все перепуталось, что он решил предоставить решение самой леди Молинде.

В ответ бедняжка Молинда горько расплакалась. И тогда его величеству ну просто ничего не оставалось, как пообещать, что он отдаст награду тому, кто ровно через неделю принесет копыта. Не успел он это произнести, как принц достал копыта из своего мешка и показал всему честному народу. На том слушание дела кончилось, и Бенсона, угостив предварительно в мажордомной хересом с сандвичами, отправили к своему господину. И должен с сожалением добавить, что характер его отнюдь не улучшился после этой неудавшейся попытки получить повышение. Напротив, в течение нескольких дней он был пуще прежнего сердит и сварлив. Но, я думаю, мы должны сделать скидку на обманутые надежды.

Если разочарованный Бенсон терпел колкости от своих собратьев — слуг, то принцу Зазнайо тоже не позавидуешь. Он был восстановлен в своих правах, но отнюдь не в милости короля. Король испытывал к нему прежнюю неприязнь и по-прежнему гневался на него из-за гибели Энрико и Альфонсо. Нет, пожалуй, теперь он гневался еще больше, и, быть может, даже не без оснований. Он повелел принцу явиться перед лицом всего двора, и, завидев его, придворные начали громко приветствовать его и приветствовали изо всех сил, пока король не крикнул:

— Тихо! Мак Дугал, первого, кто откроет рот, отвести в зоологический сад и запереть с гремучими змеями!

После этого наступила мертвая тишина, принц Зазнайо поклонился трону, и король заговорил:

— Принц, вы восстанавливаетесь в своих правах, ибо я не могу нарушить своего обещания. Но ваша низкая, недоброжелательная натура видна еще отчетливее на фоне вашего эгоистического успеха, нежели во время предшествующего трусливого пренебрежения своим долгом.

Почему, будь ты проклят, — закричал вдруг король, отбросив высокопарный стиль и превратившись из монарха просто в отца, — почему, если ты все-таки смог убить Огнемета, ты допустил, чтобы твои младшие братья из… из… изжарились? А? Что ты там бормочешь, трус? Ах, ты не верил в то, что Огнемет существует? Вот результат твоего всегдашнего наглого самомнения! Если у тебя хватило ума найти способ покончить с чудовищем, а этого у тебя не отнимешь, то как у тебя не хватило ума понять простую истину: если что-то говорят все, значит, это правда [61].

Ах, ты в этом не был убежден? Ну так теперь ты, надеюсь, убедился. И пусть тебе это послужит уроком. Хотя это слабое утешение — вряд ли тебе представится другой такой случай в жизни. (Заметим, что точно та же мысль пришла в голову и Бенсону.)

Тут король зарыдал, и слезы его смешались со слезами лорда главного судьи, поэта-лауреата[62] (который ужасно перепугался, услыхав про гремучих змей), фрейлин, придворного капеллана и вообще всех кроме полковника Мак Дугала; этот шотландский наемник сохранял приличествующую солдату выдержку.

Наконец, совладав с собой, его величество сказал принцу Зазнайо (который тоже не плакал, поскольку был слишком поглощен своими мыслями):

— Слово короля — капкан. Подайте мне перо и чековую книжку.

Восемь пажей внесли чековую книжку короля в красном сафьяновом переплете, чернила и перо, и его величество заполнил и подписал нижеследующий убедительный документ:

Банк Пантуфлии

Фалькенштейнское отделение

№ 961047

10 июля 1768 года

Выдать: принцу Зазнайо

десять тысяч кошельков

(1 000 000 фунтов ст.)

или вексель.

Король Грогнио

— Вот! — произнес король, перечеркивая чек и посыпая его песком, поскольку промокательной бумаги в те времена еще не изобрели. — Вот, бери и убирайся!

Принц Зазнайо почтительно, но торопливо повиновался, так как хотел реализовать королевский чек как можно быстрее.

Но его величество вдруг закричал ему вслед:

— Эй, вернись! Я кое-что забыл: ты еще обязан жениться на Молинде!

ГЛАВА XVI Печальная глава

Принц успел уже уйти довольно далеко, когда король его окликнул. Как пригодились бы ему сейчас семимильные сапоги или хотя бы шапка-невидимка! Будь они у него с собой, он бы уже, заглянув в Глюк-штейн, пересекал в эту минуту границу вместе с леди Розалиндой. Миллион фунтов может кому-нибудь показаться не столь большой суммой, но двое молодых людей, по-настоящему любящих друг друга, могли бы жить припеваючи, имея в кармане гораздо меньше, чем этот чек. Однако король кричал очень громко, как всегда в тех случаях, когда не шутя ожидал повиновения, и принц неторопливым шагом вернулся обратно.

— Зазнайо! — с негодованием обратился к нему король. — Куда это ты, интересно, помчался? Разве ты не помнишь, что сегодня твоя свадьба? В моем воззвании были обещаны не только деньги, но и рука леди Молинды, и сейчас придворный капеллан мигом вас окрутит. Поздравляю вас, сэр, Молинда славная девушка.

— Я питаю к кузине самые нежные и почтительные чувства, — проговорил принц, — но…

— Я ни за что не выйду за него! — закричала бедняжка Молинда, бросаясь на колени перед троном; струящиеся по её лицу слезы и струящиеся по плечам волосы представляли собой прелестную, трогательную картину. — Никогда! Я презираю его!

— Я как раз собирался сказать, сэр, — продолжал принц, — что вынужден отказаться от удовольствия жениться на кузине.

— Фамильная виселица, надеюсь, в исправном состоянии? — осведомился монарх у королевского палача, высокого сухопарого человека, одетого в черный и алый цвета, чьими услугами пользовались только в тех случаях, когда казнили лиц королевского происхождения.

— Исправнее некуда, государь, — отозвался палач, кланяясь с долей изысканности, какой нельзя было ожидать от человека его профессии.

— Превосходно, — сказал король. — Принц Зазнайо, вам предлагается выбор: вот виселица, а вот леди Молинда. Долг мой тягостен, но ясен, а слово короля нерушимо. Молли — или виселица!

Принц почтительно поклонился леди Молинде.

— Я прошу у вас снисходительности, мадам, — сказал он, — простите мне мой ответ и не истолкуйте превратно кажущуюся невежливость моего поведения. Я вынужден, притом с крайней неохотой, пренебречь вашим очарованием и выбрать неумолимую строгость закона. Палач, приступай! Выполняй свою обязанность, «Зазнайо готов!» (Таков был его девиз.)

Несмотря на всю антипатию, которую ей внушал принц, бедняжка Молинда не могла не обидеться на то, что принц предпочел смерть браку с ней.

— Стало быть, жизнь для вас ничто? И я так отвратительна, что вы предпочитаете объятья смерти моим? — И она протянула вперед свои руки, очень, надо заметить, беленькие, пухленькие и хорошенькие. Молинда была, по существу, девушкой мягкосердечной, и ей было бы невыносимо видеть, как вешают Зазнайо. А кроме того, она, может быть, успела сообразить, что стать королевой Пантуфлии не так уж худо. Сколько ни плачь, а слезами Альфонсо не воскресишь!

— Ах, сударыня, — проговорил принц, — вы великодушны…

— Да, ибо вы храбры! — Молинда вдруг прониклась уважением к нему.

— И, однако, мы с вами не вольны распоряжаться нашими сердцами. Теперь, когда мое сердце принадлежит не мне, я так хорошо понимаю ваши чувства. Нет, не стоит покупать жизнь ценой счастья и чести. — И, обернувшись к королю, он сказал: — Сэр, неужели нет никакого иного выхода, кроме смерти или брака? Вы говорили, что не можете выполнять обещание наполовину. Если я принимаю деньги, то обязан также связать себя с кузиной, которая к этому совсем не склонна. Так нельзя ли взять назад воззвание и счесть сделку недействительной, если я порву сей ничтожный листок бумаги?

И принц взмахнул в воздухе чеком в один миллион фунтов.

На секунду король чуть не поддался соблазну, но потом подумал: «Неважно, добавлю лишний пенни к подоходному налогу», — а вслух сказал:

— Держи свой лоскуток (это он про миллион) и не мешай мне сдержать свое обещание. Сию минуту в часовню или же… — Он выразительно указал на палача. — Слово короля Пантуфлии свято.

— Слово наследного принца — тоже, — возразил Зазнайо, — тем более что я дал слово даме.

— Она обручится со смертью! — вскричал разгневанный король. — Если только… — он на миг запнулся, — …если только ты не вернешь мне Альфонсо и Энрико живыми и невредимыми!

На размышление у принца ушло времени не больше, чем у молнии на вспышку.

— Я согласен, — ответил он, — если ваше величество обещает выполнить мои условия.

— Назови их!

— Прикажите доставить меня в Глюкштейн, снять стражу, и, если в течение трех дней я не верну моих братьев живыми и здоровыми, ваше величество будет избавлено от выполнения жестокого обязательства: Зазнайо, принц Пантуфлии, погибнет от собственной руки.

Король, соображавший довольно туго, обдумывал предложение несколько долгих минут. Наконец он додумался, что, согласившись на условия принца, он либо обретет своих дорогих сыночков, либо избавится от Зазнайо, не прибегая к неприятной необходимости казнить его. Хотя некоторые короли и предают смерти своих старших сыновей, а многие хотя бы мечтают об этом, народ потом не слишком одобряет их за такую римскую добродетель [63].

— Честное слово? — проговорил наконец король.

— Честное слово! — ответил принц, и впервые за много месяцев августейшие отец и сын пожали друг другу руки.

— А вам я обещаю, — торжественным тоном сказал принц леди Молинде, — меньше чем через неделю мы с вами совершим обряд перед алтарем, после чего из кузена и кузины станем братом и сестрой.

Бедняжка Молинда смотрела на него широко открытыми глазами. Откуда ей было знать, что он имеет в виду. Еще миг — и принц ушел. И, взяв с разрешения короля летающий ковер, тут же очутился в доме посла в Глюкштейне.

ГЛАВА XVII Черный кот и братья

И кто, как вы думаете, обрадовался ему в этом доме? Леди Розалинда, разумеется, кто же еще… Белые розы на её щечках превратились в алые, а потом снова в белые, испугавшись столь резкого перехода. Парочка отправилась в сад, где сперва они поговорили о разных разностях, а потом принц поведал ей, что не пройдет и трех дней, как с ним все будет либо раз и навсегда в полном порядке, либо раз и навсегда покончено. Или он доставит братьев живыми и невредимыми в Фалькенштейн — или он не переживет бесчестья.

— И это будет только справедливо, — заключил он. — Если бы я пошел на бой с Огнеметом первым, братьев никто бы уже не посылал после моей гибели. А я непременно погиб бы, дорогая Розалинда, если бы встретился с Огнеметом до знакомства с вами. — И когда она спросила, почему и чем же она ему помогла, рассказал ей всю историю с самого начала: как до встречи с нею он не верил в фей, в драконов, шапки-невидимки и в тому подобные славные и невозможные вещи, а верил только в противные бесполезные факты, в химию, геологию и арифметику, в высшую математику и даже в политическую экономию! В те времена Огнемету ничего бы не стоило его слопать.

Она страшно обрадовалась, услыхав это, что не помешало ей в равной степени встревожиться: она опасалась, что ему не удастся выполнить последнюю, самую трудную задачу. Ведь одно дело подбить Ледомаху сразиться с Огнеметом, а совсем другое — самому разыскать принцев, если они живы, или оживить их, если они мертвы.

Но принц успокоил её, заверив, что у него есть продуманный план. Ночь он провел в доме посла, а наутро поднялся чуть свет, когда все еще спали, чтобы не прощаться с леди Розалиндой. Затем он вмиг перенесся в свой старый заброшенный дворец, куда никто не заглядывал из боязни привидений, с тех самых пор, как двор переехал в Фалькенштейн.

До чего же там было тихо и пустынно! Никаких признаков жизни, а между тем принц искал именно что-нибудь живое. Он обшарил замок сверху донизу, но все было тщетно; тогда он зашел на конный двор, на псарню, в птичник.

Но охотничьих собак давно разобрали, домашнюю птицу фермеры приютили у себя. Наконец принц наткнулся на старого, полуслепого, жалкого кота, который растянулся на солнышке. Несчастная тварь отощала, шерсть лезла клоками, ловить птиц и даже мышей кот был уже не в состоянии, а поить молоком его было некому. Но кошки далеко вперед не заглядывают. Так и Фрэнк (как звали черного кота); этим утром он, видно, чем-то поживился и теперь нежился на солнце, довольный жизнью. Принц постоял, посмотрел на него сожалеющим взглядом и подумал, что, по-своему, даже больной старый кот счастливее иного человека.

— Что делать, — сказал себе принц, — долго он все равно не протянет, а без этого не обойтись. Он ничего не успеет почувствовать.

Он вытащил меч и одним движением кисти отрубил коту голову. Кот не превратился в тот же миг в прекрасную юную девушку, как вы, возможно, ожидали; нет, этого не случилось, да и принесло бы только лишние неудобства, поскольку принц и так уже был влюблен. Кот лежал себе, как и полагалось обыкновенному дохлому коту.

Затем принц притащил охапку соломы, накрыл её ветками, а сверху положил бедного котика и — поджег солому. Скоро от черного Фрэнка осталась одна зола! Принц взбежал наверх, где стоял волшебный шкафчик. Сердце его колотилось от волнения. В башне солнечные лучи падали сквозь бойницы, в лучах плясали желтоватые пылинки. В шкафу осветились причудливые груды волшебных предметов — разные талисманы, магические заклинания. Принц обыскал все полки и наконец нашел шесть старинных сосудов из черной кожи, каждый с серебряной пластинкой, а на каждой пластинке было выгравировано: «AQVA. DE. FONTE. LEONUM» [64]

— Слава богу! — воскликнул принц. — Я так и думал, что они не забыли мне её подарить!

Он взял одну из кожаных фляг и, сбежав с лестницы, бросился к остывавшему костру. Там он откупорил флягу и капнул несколько капель воды на угли и золу, которые недавно еще были котом. Вверх взметнулся длинный колеблющийся язык белого пламени, и оттуда выпрыгнул ладный, сильный, жизнерадостный черный красавец кот! То был Фрэнк, каким он был в расцвете молодости; он тотчас узнал принца, потерся о его ноги и замурлыкал. Принц поднял Фрэнка в воздух и поцеловал его на радостях прямо в нос, и Фрэнк очень комично потер нос лапой.

Затем принц опустил его на землю, и тот стал крутиться на месте, пытаясь поймать свой хвост, а потом, задрав его кверху, гордо прошествовал вслед за принцем в замок.

— Ох, Фрэнк, — сказал принц, — ни за одним котом со времен Кота в сапогах не ухаживали так, как будут ухаживать за тобой. Ведь если волшебная вода из Львиного Фонтана оживила тебя, то можно попытаться оживить и Альфонсо с Энрико!

И Зазнайо принялся хлопотать: пошел в кладовую, взял кое-какие припасы, забрал все волшебные вещи, какие могли ему понадобиться, сел с пожитками на ковер-самолет и пожелал очутиться у горы Огнемета. «Король у меня в руках, — размышлял он, — если я не найду останков моих братьев, то, клянусь, я…»

Знаете ли вы, что он задумал сделать, если не найдет братьев? А вот попробуйте догадаться — каждый из вас.

Он взвился в воздух и в одно мгновение опустился возле садового насоса бедняги Альфонсо. Заметив рядом серую кучку золы, Зазнайо полил её волшебной водой, и перед ним вдруг возник Альфонсо, как всегда веселый, с мечом в руке.

— Привет, Зазнайо! — вскричал он. — Ты тоже явился подраться с драконом? Знаешь, я тут заснул, и мне приснилось, будто он меня победил. Но вдвоем-то мы его одолеем. Как Молинда?

— Все хорошеет, — ответил Зазнайо, — но беспокоится о тебе. А об Огнемете больше не думай — с ним покончено. Где-то я потерял Энрико. Посиди минутку, подожди, пока я его приведу.

Принц не хотел, чтобы Альфонсо узнал, как бесславно закончился его поединок с драконом.

— Ладно, старина, — согласился Альфонсо, — а нет ли у тебя чего-нибудь закусить? Я зверски проголодался.

Принц Зазнайо предвидел такую просьбу, он дал ему холодных колбасок (до которых брат был большой охотник) и хлеба, и младший брат выразил свое полное удовлетворение.

Затем Зазнайо оставил Альфонсо одного, предупредив, чтобы во избежание несчастного случая (какой приключился с Бенсоном) он, не дай бог, не садился на ковер. А сам полез в гору. И вот очень скоро он увидел в какой-то впадине меч, на рукояти которого в солнечных лучах играли алмазы, — то был меч Энрико. Рядом лежала кучка серого пепла. Принц полил её водичкой из Львиного Фонтана, и перед ним возник Энрико.

— Ну и любишь ты поспать, Энрико, — сказал ему Зазнайо, — пойдем же, а то Альфонсо расправится с завтраком без нас, если мы не поторопимся.

Они подоспели как раз вовремя, чтобы получить свою долю, и когда Зазнайо рассказал им про битву чудовищ, они все выпили за здоровье Ледомахи. Но ни один из братьев так и не узнал, что они оба были уже безнадежно мертвы, — Зазнайо обманул их, сочинив историю, будто гора заколдована и, пока Огнемет был жив, все, кто попадал туда, засыпали. Про летающий ковер он им, однако, рассказал, но их это не очень поразило, они и сами читали про него в «1001 ночи» и в других исторических сочинениях.

— А сейчас мы с вами развлечемся, — добавил Зазнайо и, велев им тоже сесть на ковер, пожелал очутиться в долине Ледомахи.

Там они оказались в один миг — среди старинных рыцарей, замороженных, как мы помним, в ледяные статуи. Их там набралось целое войско, в самых разных видах доспехов — греки, римляне и рыцари-храмовники,[65] вроде Фрон де Бёфа и де Буагильбера [66], словом, все те храбрые воины, которые пытались одолеть Ледомаху с тех пор, как стоит мир.

Зазнайо отлил братьям понемножку воды в шапки и велел обходить всех вокруг и капать на оледеневших рыцарей по капле — по две. Они быстро принялись за дело, и — о чудо! — каждый рыцарь по очереди оживал вместе со своим конем и кричал, потрясая мечом: «Да здравствует принц Зазнайо!», — на греческом, латинском, египетском, французском, немецком и испанском, — и принц отлично их понимал и свободно отвечал каждому на его языке. Потом он построил их в боевом порядке и выслал вперед в Фалькенштейн, наказав кричать по дороге: «Принц Зазнайо возвращается назад!» Копыта их коней стучали, знамена развевались, солнце сверкало на остриях копий, они скакали в Фалькенштейн, и когда король их увидел, уверяю вас, ему совершенно расхотелось вешать Зазнайо.

ГЛАВА XVIII Самая последняя

Принцы вернулись на ковре в Глюкштейн и, зайдя в лучший трактир, пообедали и легли спать. На другое утро, взяв с собой посла, которому все рассказали, и леди Розалинду, они все благополучно долетели на ковре до Фалькенштейна. Король долго заливался слезами на плече то у Альфонсо, то у Энрико, и они не могли взять в толк, почему отец и леди Молинда с леди Кэтлиной столько плачут, но скоро все развеселились и стали смеяться. И тут — ну кто бы подумал, что он такой коварный! — король отказался выполнять свое обещание и восстановить Зазнайо в правах наследника престола! Короли — они такие…

Однако Зазнайо спокойненько попросил принести ему голову Огнемета, а потом сказал, что польет её волшебной водой и вернет Огнемета к жизни, если король не поведет себя должным образом. Угроза эта подействовала, и король Грогнио принес свои извинения. Он пожал при всех принцу Зазнайо руку, поблагодарил его и сказал, что гордится им. Что касается леди Розалинды, то старый джентльмен буквально влюбился в нее и немедленно послал за придворным священником, требуя быстро обвенчать всю молодежь сразу, не дожидаясь всяких там свадебных тортов, модисток и тому подобной ерунды.

Как раз когда они выстраивались процессией, чтобы шествовать в церковь, кто бы, вы думали, появился в последнюю минуту? Королева! Её величество добиралось из Глюкштейна почтовой каретой и, к счастью, пропустило все события с той поры, как Зазнайо, Бенсон и король покинули Глюкштейн. Я говорю — к счастью, потому что если бы она услыхала о них, она не поверила бы ни одному слову. А так, видя Альфонсо и Энрико в добром здравии, королева, очень довольная, сказала:

— Гадкие мальчики! Где вы пропадали? Ваш отец рассказывал тут нелепую историю, будто бы вас убил сказочный зверь. Пф! Так я и поверила! Я все время говорила, что вы попутешествуете — и вернетесь домой. Правда, Зазнайо?

— Конечно, ваше величество, — подтвердил тот, — и я тоже так говорил. Я же вам говорил?

И все придворные хором ответили:

— Говорили, ваше высочество! — Но некоторые тихонько пробурчали; — Вечно он со своим «я же вам говорил»…

Королеве представили леди Розалинду, и королева сказала, что «помолвка была скоропалительной, но молодые люди, вероятно, сами лучше разбираются в своих личных делах». И это так и есть! Таким образом, три парочки были обвенчаны со всем возможным ликованием. Но королева так до конца жизни и не поверила, что к этому привели какие-то чрезвычайные события.

Свой медовый месяц принц Зазнайо и принцесса Розалинда провели в старом замке, где когда-то принца бросили одного. Но теперь замок был обставлен элегантнейшим образом. А господин Фрэнк бродил, задрав хвост, с таким видом, будто замок принадлежит ему.

На второй день медового месяца принц с принцессой сидели в саду, и принц спросил:

— Вполне ли ты счастлива, дорогая?

И Розалинда ответила:

— Да, вполне.

Но принцу не понравился её тон, и он сказал:

— Нет, что-то ты скрываешь. Признайся, в чём дело.

— Да, ты прав, — ответила Розалинда, кладя ему головку на плечо и говоря еле слышным голосом, — мне хочется, чтобы все любили тебя так, как я. Нет, не так, конечно, но чтобы они хорошо к тебе относились. Сейчас они не могут к тебе хорошо относиться, потому что боятся тебя — ты такой ужасно умный! Не мог бы ты надеть свою шапочку, выполняющую желанья, и пожелать сделаться не умнее других? Тогда все тебя полюбят!

Принц подумал минутку и ответил:

— Твое желание — закон, дорогая. Я готов на все, лишь бы доставить тебе удовольствие. Подожди меня здесь!

И он в последний раз взбежал по винтовой лестнице на чердак и надел шапочку. «Нет, — подумал он, — этого я не пожелаю. У каждого мужа есть один секрет от жены. Это и будет мой секрет». И он произнес вслух:

— Хочу казаться не умнее других [67].

Потом он спустился вниз, и принцесса сразу заметила в нем большую перемену (на самом-то деле он нисколечко не переменился), и все остальные — тоже. И хотя принц оставался таким же умным, как раньше, никто этого не понимал, и поэтому он стал самым популярным из принцев, а в конце концов — самым любимым из королей, когда-либо правивших Пантуфлией.

И лишь изредка королева Розалинда говорила:

— Мне кажется, дорогой, ты так же умен, как и прежде.

И так оно и было!

О. УАЙЛЬД

Мальчик-звезда

Как-то раз двое бедных Лесорубов возвращались домой, пробираясь через густой сосновый бор. Была зимняя ночь, стоял лютый мороз. И на земле и на деревьях лежал толстый снежный покров, и когда Лесорубы пробирались сквозь чащу, маленькие обледеневшие веточки обламывались от их движений, а когда они приблизились к Горному Водопаду, то увидели, что он неподвижно застыл в воздухе, потому что его поцеловала Королева Льда.

Мороз был так лют, что даже звери и птицы совсем растерялись от неожиданности.

— Уф! — проворчал Волк и запрыгал между кустами, поджав хвост. — Какая чудовищная погода! Не понимаю, куда смотрит правительство.

— Фью! Фью! Фью! — просвиристели зеленые Коноплянки. — Старушка Земля умерла, и её одели в белый саван.

— Земля готовится к свадьбе, а это её подвенечный наряд, — прошептали друг другу Горлинки. Их маленькие розовые ножки совершенно окоченели от холода, но они считали своим долгом придерживаться романтического взгляда на мир.

— Вздор! — проворчал Волк. — Говорю вам, что во всем виновато правительство, а если вы мне не верите, я вас съем. — Волк обладал очень трезвым умом и в споре никогда не лез за словом в карман.

— Ну, что касается меня, — сказал Дятел, который был прирожденным философом, — я не нуждаюсь в физических законах для объяснения явлений. Если вещь такова сама по себе, то она сама по себе такова, а сейчас адски холодно.

Холод в самом деле был адский. Маленькие Белочки, жившие в дупле высокой ели, все время терли друг другу носы, чтобы хоть немного согреться, а Кролики съежились в комочек в своих норках и не смели выглянуть наружу. И только большие рогатые Совы — одни среди всех живых существ — были, по-видимому, довольны. Их перья так обледенели, что стали совсем твердыми, но это их нисколько не смущало, они таращили свои огромные желтые глаза и перекликались друг с другом через весь лес:

— У-уу! У-уу! У-уу! У-уу! Какая нынче восхитительная погода!

А двое Лесорубов все шли и шли через бор, ожесточенно дуя на замерзшие пальцы и топая по обледенелому снегу тяжелыми, подбитыми железом сапогами. Один раз они провалились в глубокий занесенный снегом овраг и вылезли оттуда белые, как мукомолы, когда те стоят у крутящихся жёрновов; а в другой раз они поскользнулись на твердом гладком льду замерзшего болота, вязанки хвороста у них рассыпались, и пришлось им собирать их и заново увязывать; а еще как-то им почудилось, что они заблудились, и на них напал великий страх, ибо им было известно, что Снежная Дева беспощадна к тем, кто засыпает в её объятиях. Но они возложили свои надежды на заступничество Святого Мартина, который благоприятствует всем путешественникам, и вернулись обратно по своим следам, а дальше шли с большей осмотрительностью и в конце концов вышли на опушку и увидели далеко внизу, в долине, огни своего селения.

Они очень обрадовались, что выбрались наконец из леса, и громко рассмеялись, а долина показалась им серебряным цветком и Луна над ней — цветком золотым.

Но, посмеявшись, они снова стали печальны, потому что вспомнили про свою бедность, и один из них сказал другому:

— С чего это мы так развеселились? Ведь жизнь хороша только для богатых, а не для таких, как мы с тобой. Лучше бы нам замерзнуть в бору или стать добычей диких зверей.

— Ты прав, — отвечал его товарищ. — Одним дано очень много, а другим — совсем мало. В мире царит несправедливость, и благами она одаряет лишь немногих, а вот горе отмеряет щедрой рукой.

Но пока они сетовали так на свою горькую долю, произошло нечто удивительное и странное. Прекрасная, необычайно яркая звезда упала с неба. Она прокатилась по небосводу меж других звезд, и когда изумленные Лесорубы проводили её взглядом, им показалось, что она упала за старыми ветлами возле небольшой овчарни, неподалеку от того места, где они стояли.

— Слушай! Да ведь это же кусок золота, надо его разыскать! — разом закричали оба и тут же припустились бежать — такая жажда золота их обуяла.

Но один из них бежал быстрее другого, перегнал своего товарища, пробрался между ветлами… И что же он увидел? На белом снегу и вправду лежало что-то, сверкающее, как золото. Лесоруб подбежал, наклонился, поднял этот предмет с земли и увидел, что он держит в руках плащ из золотой ткани, причудливо расшитый звездами и ниспадающий пышными складками. И он крикнул своему товарищу, что нашел сокровище, упавшее с неба, и тот поспешил к нему, и они опустились на снег и расправили складки плаща, чтобы достать оттуда золото и разделить его между собой. Но увы! В складках плаща они не обнаружили ни золота, ни серебра, ни других сокровищ, а увидели только спящее дитя. И один Лесоруб сказал другому:

— Все наши надежды пошли прахом, нет нам с тобой удачи! Ну какая польза человеку от ребенка? Давай оставим его здесь и пойдем своим путем, ведь мы люди бедные, у нас и своих детей хватает, и мы не можем отнимать у них хлеб, чтобы отдавать его другим.

Но второй Лесоруб отвечал так:

— Нет, нельзя совершить такое злое дело — оставить это дитя замерзать тут на снегу, и хоть я не богаче тебя и у меня еще больше ртов просят хлеба, а в горшках тоже не густо, все равно я отнесу этого ребенка к себе домой, и моя жена позаботится о нем.

И он осторожно поднял ребенка, завернул его в плащ, чтобы защитить от жгучего мороза, и зашагал вниз с холма к своему селению, а его товарищ очень подивился про себя такой его глупости и мягкосердечию.

А когда они пришли в свое селение, его товарищ сказал:

— Ты взял себе ребенка, так отдай мне плащ, ты же должен поделиться со мной находкой.

Но тот отвечал ему:

— Нет, не отдам, потому что этот плащ не твой и не мой, а принадлежит только ребенку, — и, пожелав ему доброго здоровья, подошел к своему дому и постучал в дверь.

Когда жена отворила дверь и увидела, что это её муженек возвратился домой целый и невредимый, она обвила руками его шею, и поцеловала его, и сняла с его спины вязанку хвороста, и отряхнула снег с его сапог, и пригласила его войти в дом.

Но Лесоруб сказал жене:

— Я нашел кое-что в лесу и принес тебе, чтобы ты позаботилась о нем. — И он не переступил порога.

— Что же это такое? — воскликнула жена. — Покажи скорее, ведь у нас в доме пусто, и мы очень во многом нуждаемся.

И тогда он распахнул плащ и показал ей спящее дитя.

— Увы мне! — горестно прошептала жена. — Разве у нас нет собственных детей, что тебе, хозяин, понадобилось сажать к нашему очагу подкидыша? А может, он принесет нам несчастье? И кто его знает, как надо за ним ухаживать? — И она очень рассердилась на мужа.

— Да ты послушай, ведь это Дитя-звезда, — отвечал муж и рассказал жене удивительную историю о том, как он нашел этого ребенка.

Но это её не успокоило, и она начала насмехаться над ним, и бранить его, и закричала:

— Наши дети сидят без хлеба, а мы будем кормить чужого ребенка? А о нас кто позаботится? Нам кто даст поесть?

— Но ведь господь заботится даже о воробьях и дает им пропитание, — отвечал муж.

— А мало воробьев погибает от голода зимой? — спросила жена. — И разве сейчас не зима?

На это муж ничего не ответил ей, но и не переступил порога.

И тут злой ветер, прилетев из леса, ворвался в распахнутую дверь, и жена вздрогнула, поежилась и сказала мужу:

— Почему ты не затворишь дверь? Смотри, какой студеный ветер, я совсем замерзла.

— В доме, где живут люди с каменными сердцами, всегда будет стужа, — сказал муж.

И жена не ответила ему ничего, только ближе пододвинулась к огню.

Но прошло еще немного времени, и она обернулась к мужу и поглядела на него, и её глаза были полны слез. И тогда он быстро вошел в дом и положил ребенка ей на колени. А она, поцеловав ребенка, опустила его в колыбельку рядом с младшим из своих детей. А на другое утро Лесоруб взял необыкновенный плащ из золота и спрятал его в большой сундук, а его жена сняла с шеи ребенка янтарное ожерелье и тоже спрятала его в сундук.

Итак, Дитя-звезда стал расти вместе с детьми Лесоруба, и ел за одним с ними столом, и играл с ними. И с каждым годом он становился все красивее и красивее, и жители селения дивились его красоте, ибо все они были смуглые и черноволосые, а у него лицо было белое и нежное, словно выточенное из слоновой кости, и золотые кудри его были как лепестки нарцисса, а губы — как лепестки алой розы, и глаза — как фиалки, отраженные в прозрачной воде ручья. И он был строен, как цветок, выросший в густой траве, где не ступала нога косца.

Но красота его принесла ему только зло, ибо он вырос себялюбивым, гордым и жестоким. На детей Лесоруба, да и на всех прочих детей в селении том смотрел сверху вниз, потому что, говорил он, все они низкого происхождения, в то время как он — знатного рода, ибо происходит от Звезды. И он помыкал детьми и называл их своими слугами. Он не испытывал сострадания к беднякам или к слепым, недужным и увечным, но швырял в них камнями и прогонял их из селения на проезжую дорогу и кричал им, чтобы они шли побираться в другое место, после чего ни один из нищих, кроме каких-нибудь самых отчаявшихся, не осмеливался вторично прийти в это селение за милостыней. И он был точно околдован своей красотой и издевался над всеми, кто был жалок и безобразен, и выставлял их на посмешище. Себя же он очень любил и летом в безветренную погоду часто лежал у водоема в фруктовом саду священника, и глядел на свое дивное отражение, и смеялся от радости, любуясь своей красотой.

Лесоруб и его жена не раз бранили его, говоря:

— Мы-то ведь не так поступили с тобой, как поступаешь ты с этими несчастными, обездоленными судьбой, у которых нет ни одной близкой души на свете. Почему ты так жесток к тем, кто нуждается в участии?

Но Мальчик-звезда не внимал их словам, только хмурился и усмехался презрительно, а потом бежал к своим сверстникам и помыкал ими, как хотел. И его сверстники слушались его, потому что он был красив, быстроног и умел плясать, и петь, и наигрывать на свирели. И куда бы Мальчик-звезда нм повел их, они следовали за ним, и что бы он ни приказал им сделать, они ему повиновались. И когда он проткнул острой тростинкой подслеповатые глаза крота, они смеялись, и когда он швырял камнями в прокаженного, они смеялись тоже.

Всегда и во всем Мальчик-звезда был их вожаком, и они стали столь же жестокосердны, как и он.

И вот как-то раз через селение проходила одна несчастная нищенка. Одежда её была в лохмотьях, босые ноги, израненные об острые камни дороги, все в крови — словом, была она в самом бедственном состоянии. Изнемогая от усталости, она присела отдохнуть под каштаном.

Но тут увидел её Мальчик-звезда и сказал своим товарищам:

— Гляньте! Под прекрасным зеленолистым деревом сидит отвратительная грязная нищенка. Пойдем прогоним её, потому что она противна и безобразна.

И с этими словами он подошел к ней поближе и начал швырять в нее камнями и насмехаться над ней, а она поглядела на него, и в глазах её отразился ужас, и она не могла отвести от него взгляда. Но тут Лесоруб, который стругал жерди под навесом, увидел, что делает Мальчик-звезда, подбежал к нему и стал его корить, говоря:

— Воистину у тебя каменное сердце, и жалость тебе неведома. Что сделала тебе эта бедная женщина, почему ты гонишь её отсюда?

Тогда Мальчик-звезда покраснел от злости, топнул ногой и сказал:

— А кто ты такой, чтобы спрашивать меня, почему я так поступаю? Я тебе не сын и не обязан тебя слушаться.

— Это верно, — отвечал лесоруб, — однако я пожалел тебя, когда нашел в лесу.

И тут нищая, услыхав эти слова, громко вскрикнула и упала без чувств. Тогда Лесоруб поднял её и отнес к себе в дом, а его жена принялась ухаживать за ней. И когда женщина очнулась, Лесоруб и его жена поставили перед ней еду и питье и сказали, что они рады предоставить ей кров.

Но женщина не хотела, ни есть, ни пить и спросила Лесоруба:

— Правду ли ты сказал, что нашел этого мальчика в лесу? И с того дня минуло десять лет, не так ли?

И Лесоруб ответил:

— Да, так оно и было, я нашел его в лесу, и с того дня минуло уже десять лет.

— А не нашел ли ты вместе с ним еще чего-нибудь? — воскликнула женщина. — Не было ли у него на шее янтарного ожерелья? И не был ли он закутан в золотой плащ, расшитый звездами?

— Все верно, — отвечал Лесоруб. И он вынул плащ и янтарное ожерелье из сундука, в котором они хранились, и показал их женщине.

И когда женщина увидела эти вещи, она расплакалась от радости и сказала:

— Этот ребенок — мой маленький сын, которого я потеряла в лесу. Прошу тебя, пошли за ним скорее, ведь в поисках его я обошла всю землю.

И Лесоруб с женой вышли из дома и стали звать Мальчика-звезду и сказали ему:

— Войди в дом, там ты найдешь свою мать, которая ждет тебя.

И Мальчик-звезда, исполненный радости и изумления, вбежал в дом. Но когда он увидел ту, что ждала его там, он презрительно рассмеялся и сказал:

— Ну, а где же моя мать? Я не вижу здесь никого, кроме этой противной нищенки.

И женщина ответила ему:

— Я — твоя мать.

— Ты, должно быть, лишилась рассудка! — гневно вскричал Мальчик-звезда. — Я не твой сын, ведь ты же нищенка, ты уродлива и одета в лохмотья. Ну-ка убирайся отсюда, чтоб я не видел больше твоего мерзкого лица!

— Но ведь ты же в самом деле мой маленький сынок, которого я родила в лесу! — вскричала женщина и, упав перед ним на колени, простерла к нему руки. — Разбойники украли тебя и оставили погибать в лесу… — плача, проговорила она. — Но я сразу узнала тебя, как только увидела, и узнала вещи, по которым тебя можно опознать, — золотой плащ и янтарное ожерелье. И я молю тебя: пойдем со мной, ведь, разыскивая тебя, я обошла весь свет. Пойдем со мной, мой сын, потому что я нуждаюсь в твоей любви.

Но Мальчик-звезда не шевельнулся; он наглухо затворил свое сердце, чтобы её жалобы не могли туда проникнуть, и в наступившей тишине слышны были только горестные стенания женщины.

Наконец Мальчик-звезда заговорил, и его голос звучал холодно и презрительно.

— Если это правда, что ты моя мать, — сказал он, — лучше бы тебе не приходить сюда и не позорить меня, ведь я думал, что моей матерью была Звезда, а не какая-то нищенка, как ты говоришь мне. Поэтому убирайся отсюда, чтобы я никогда тебя больше не видел.

— Увы, сын мой! — вскричала женщина. — Неужели ты не поцелуешь меня на прощанье? Ведь я столько претерпела мук, чтобы найти тебя!

— Нет, — сказал Мальчик-звезда, — ты слишком омерзительна, и мне легче поцеловать гадюку или жабу, чем тебя.

Тогда женщина встала и, горько рыдая, скрылась в лесу, а Мальчик-звезда, увидав, что она ушла, очень обрадовался и побежал играть со своими товарищами.

Но те, поглядев на него, начали смеяться над ним и сказали:

— Да ведь ты мерзок, как жаба, и отвратителен, как гадюка. Убирайся отсюда, мы не хотим, чтобы ты играл с нами! — И они выгнали его из сада.

Тогда Мальчик-звезда задумался и сказал себе:

— Что такое они говорят? Я пойду к водоему и погляжусь в него, и он скажет мне, что я красив.

И он подошел к водоему и поглядел в него, но что же он увидел? Лицом он стал похож на жабу, а тело его покрылось чешуей, как у гадюки. И он бросился ничком на траву, и заплакал, и сказал:

— Не иначе как это мне наказание за мой грех. Ведь я отрекся от своей матери и прогнал её, я возгордился перед ней и был с ней жесток. Теперь я должен отправиться на поиски и обойти весь свет, пока не найду её. А до тех пор не будет мне ни отдыха, ни покоя.

Тут подошла к нему маленькая дочка Лесоруба, и положила ему руку на плечо, и сказала:

— Это еще не беда, что ты утратил свою красоту. Оставайся с нами, и я никогда не буду дразнить тебя.

Но он сказал ей:

— Нет, я был жесток к моей матери, и в наказание мне и случилось это несчастье. Поэтому я должен уйти отсюда и бродить по свету, пока не найду своей матери и не вымолю у нее прощенья.

И он побежал в лес и начал громко призывать свою мать, прося её вернуться к нему, но не услышал ответа. Весь день он звал её, а когда солнце закатилось, прилег на груду листьев и уснул, и все птицы и звери оставили его, потому что знали, как жестоко он поступил, и только жаба разделяла его одиночество и охраняла сон, да гадюка медленно проползла мимо.

А наутро он встал, сорвал несколько кислых ягод с дерева, съел их и побрел через дремучий лес, горько плача. И всех, кто бы ни повстречался ему на пути, он спрашивал, не видали ли они его матери.

Он спросил Крота:

— Ты роешь свои ходы под землей. Скажи, не видал ли ты моей матери?

Но Крот отвечал:

— Ты выколол мне глаза, как же я мог её увидеть?

Тогда он спросил у Коноплянки:

— Ты взлетаешь выше самых высоких деревьев и можешь видеть оттуда весь мир. Скажи, не видала ли ты моей матери?

Но Коноплянка отвечала:

— Ты подрезал мне крылья ради забавы. Как же могу я теперь летать?

И маленькую Белочку, которая жила в дупле ели, одна-одинешенька, он спросил:

— Где моя мать?

И Белочка отвечала:

— Ты убил мою мать; может быть, ты разыскиваешь свою, чтобы убить её тоже?

И Мальчик-звезда опустил голову, и заплакал, и стал просить прощенья у всех божьих тварей, и углубился дальше в лес, продолжая свои поиски. А на третий день, пройдя через весь лес, он вышел на опушку и спустился в долину.

И когда он проходил через селение, дети дразнили его и бросали в него камнями, и крестьяне не позволяли ему даже соснуть в амбаре, боясь, что от него может сесть плесень на зерно, ибо он был очень гадок с виду, и приказывали работникам прогнать его прочь, и ни одна душа не сжалилась над ним. И нигде не мог он ничего узнать о нищенке, которая была его матерью, хотя вот уже три года бродил он по свету, и не раз казалось ему, что он видит её впереди на дороге, и тогда он принимался звать её и бежал за ней, хотя острый щебень ранил его ступни и из них сочилась кровь. Но он не мог её догнать, а те, кто жил поблизости, утверждали, что они не видели ни её, ни кого-нибудь похожего с виду, и потешались над его горем.

Три полных года бродил он по свету, и нигде никогда не встречал ни любви, ни сострадания, ни милосердия; весь мир обошелся с ним так же, как поступал он сам в дни своей гордыни.

И вот однажды вечером он подошел к городу, расположенному на берегу реки и обнесенному высокой крепостной стеной, и приблизился к воротам, и хотя он очень устал и натрудил ноги, всё же он хотел войти в город. Но воины, стоявшие у ворот на страже, скрестили свои алебарды и грубо крикнули ему:

— Что нужно тебе в нашем городе?

— Я разыскиваю мою мать, — отвечал он, — и молю вас, дозвольте мне войти в город, ведь может случиться, что она там.

Но они стали насмехаться над ним, и один из них, тряся черной бородой, поставил перед ним свой щит и закричал:

— Воистину твоя мать возрадуется, увидев тебя, ведь ты безобразней, чем жаба в болоте или гадюка, выползшая из топи! Убирайся отсюда! Убирайся! Твоей матери нет в нашем городе.

А другой, тот, что держал в руке желтый стяг на древке, сказал ему:

— Кто твоя мать и почему ты разыскиваешь её?

И он отвечал:

— Моя мать живет подаянием, так же как и я, и я обошелся с ней очень дурно и молю тебя: дозволь мне пройти, чтобы я мог испросить у нее прощения, если она живет в этом городе.

Но они не захотели его пропустить и стали колоть своими пиками.

А когда он с плачем повернул обратно, некто в кольчуге, разукрашенной золотыми цветами, и в шлеме с гребнем в виде крылатого льва приблизился к воротам и спросил воинов, кто тут просил дозволения войти в город. И воины отвечали ему:

— Это нищий и сын нищенки, и мы прогнали его прочь.

— Ну и зря, — рассмеявшись, сказал тот, — мы продадим это мерзкое создание в рабство, и цена его будет равна цене чаши сладкого вина.

А в это время мимо проходил какой-то страшный и злой с виду старик и, услыхав эти слова, сказал:

— Я заплачу за него эту цену. — И, заплатив её, взял Мальчика-звезду за руку и повел в город.

Они прошли много улиц и подошли наконец к маленькой калитке в стене, затененной большим гранатовым деревом. И старик коснулся калитки яшмовым перстнем, и она отворилась, и они спустились по пяти бронзовым ступеням в сад, где цвели черные маки и стояли зеленые глиняные кувшины. И тогда старик вынул из своего тюрбана узорчатый шелковый шарф, и завязал им глаза Мальчику-звезде, и повел его куда-то, толкая перед собой. А когда он снял повязку с его глаз, Мальчик-звезда увидел, что он находится в темнице, которая освещалась фонарем, повешенным на крюк.

И старик положил перед ним на деревянный лоток ломоть заплесневелого хлеба и сказал:

— Ешь.

И поставил перед ним чашу с солоноватой водой и сказал:

— Пей.

И когда Мальчик-звезда поел и попил, старик ушел и запер дверь темницы на ключ и закрепил железной цепью.

На следующее утро старик, который на самом деле был одним из самых искусных и коварных волшебников Ливии и научился своему искусству у другого волшебника, обитавшего на берегу Нила, вошел в темницу, хмуро поглядел на Мальчика-звезду и сказал:

— В том лесу, что неподалеку от ворот этого города гяуров, скрыты три золотые монеты — из белого золота, из желтого золота и из красного золота. Сегодня ты должен принести мне монету из белого золота, а если не принесешь, получишь сто плетей.

Поспеши, на закате солнца я буду ждать тебя у калитки моего сада. Смотри принеси мне монету из белого золота, или тебе будет плохо, потому что ты мой раб и я уплатил за тебя цену целой чаши сладкого вина. — И он завязал глаза Мальчику-звезде шарфом узорчатого шелка, и вывел его из дома в сад, где росли черные маки, и, заставив подняться на пять бронзовых ступенек, отворил с помощью своего перстня калитку.

И Мальчик-звезда вышел из калитки, прошел через город и вступил в лес, о котором говорил ему Волшебник.

А лес этот издали казался очень красивым, и мнилось, что он полон певчих птиц и ароматных цветов, и Мальчик-звезда радостно углубился в него. Но ему не довелось насладиться красотой леса, ибо, куда бы он ни ступил, повсюду перед ним поднимался из земли колючий кустарник, полный острых шипов, и ноги его обжигала злая крапива, и чертополох колол его своими острыми, как кинжал, колючками, и Мальчику-звезде приходилось очень плохо. А главное, он нигде не мог найти монету из белого золота, о которой говорил ему Волшебник, хотя и разыскивал её с самого утра до полудня и от полудня до захода солнца. Но вот солнце село, и он побрел домой, горько плача, ибо знал, какая участь его ожидает.

Но когда он подходил к опушке леса, из чащи до него долетел крик — казалось, кто-то взывает о помощи. И, позабыв про свою беду, он побежал на этот крик и увидел маленького Зайчонка, попавшего в силок, расставленный каким-то охотником.

И Мальчик-звезда сжалился над Зайчонком, и освободил его из силка, и сказал ему:

— Сам я всего лишь раб, но тебе я могу даровать свободу.

А Зайчонок ответил ему так:

— Да, ты даровал мне свободу; скажи, чем могу я отблагодарить тебя?

И Мальчик-звезда сказал ему:

— Я ищу монету из белого золота, но нигде не могу найти её, а если я не принесу её своему хозяину, он прибьет меня.

— Ступай за мной, — сказал Зайчонок, — и я отведу тебя туда, куда тебе нужно, потому что я знаю, где спрятана эта монета и зачем.

Тогда Мальчик-звезда последовал за маленьким Зайчонком. И что же он увидел? В дупле большого дуба лежала монета из белого золота, которую он искал. И Мальчик-звезда безмерно обрадовался, схватил её и сказал Зайчонку:

— За услугу, которую я оказал тебе, ты отблагодарил меня сторицей, и за добро, что я для тебя сделал, ты воздал мне стократ.

— Нет, — отвечал Зайчонок, — как ты поступил со мной, так и я поступил с тобой. — И он проворно поскакал прочь, а Мальчик-звезда направился в город.

Теперь следует сказать, что у городских ворот сидел прокаженный. Лицо его скрывал серый холщовый капюшон, и глаза его горели в прорезях словно угли, и когда он увидел приближавшегося к воротам Мальчика-звезду, он загремел своей деревянной миской, и зазвонил в свой колокольчик, и крикнул ему так:

— Подай мне милостыню, или я должен буду умереть с голоду, ибо они изгнали меня из города и нет никого, кто бы сжалился надо мной!

— Увы! — вскричал Мальчик-звезда. — У меня в кошельке есть только одна-единственная монета, и если я не отнесу её моему хозяину, он прибьет меня, потому что я его раб.

Но прокаженный стал просить его и молить до тех пор, пока Мальчик-звезда не сжалился над ним и не отдал ему монету из белого золота.

Когда же он подошел к дому Волшебника, тот отворил калитку, и впустил его в сад, и спросил его:

— Ты принес монету из белого золота?

И Мальчик-звезда ответил:

— Нет, у меня её нет.

И тогда Волшебник набросился на него, и стал его избивать, и поставил перед ним пустой деревянный лоток для хлеба, и сказал:

— Ешь.

И поставил перед ним пустую чашу и сказал:

— Пей.

И снова бросил его в темницу.

А наутро Волшебник пришел к нему и сказал:

— Если сегодня ты не принесешь мне монету из желтого золота, то навсегда останешься моим рабом и получишь от меня триста плетей.

Тогда Мальчик-звезда направился в лес и целый день искал там монету из желтого золота, но нигде не мог найти её.

А когда закатилось солнце, он опустился на землю и заплакал. И пока он сидел так, проливая слезы, к нему прибежал маленький Зайчонок, которого он освободил из силка.

И Зайчонок спросил его:

— Почему ты плачешь? И чего ты ищешь в лесу?

И Мальчик-звезда отвечал:

— Я ищу монету из желтого золота, которая здесь спрятана, и если я не найду её, мой хозяин прибьет меня и навсегда оставит у себя в рабстве.

— Следуй за мной! — крикнул Зайчонок и поскакал через лес, пока не прискакал к небольшому озеру. А на дне озера лежала монета из желтого золота.

— Как мне благодарить тебя? — сказал Мальчик-звезда. — Ведь вот уж второй раз, как ты выручаешь меня.

— Ну и что ж, зато ты первый сжалился надо, мной, — сказал Зайчонок и проворно поскакал прочь.

И Мальчик-звезда взял монету из желтого золота, положил её в свой кошелек и поспешил в город. Но прокаженный увидел его на дороге, и побежал ему навстречу, и упал перед ним на колени, крича:

— Подай мне милостыню, или я умру с голоду!

Мальчик-звезда сказал ему:

— У меня в кошельке нет ничего, кроме монеты из желтого золота, но если я не принесу её моему хозяину, он прибьет меня и навеки оставит у себя в рабстве.

Но прокаженный молил его сжалиться над ним, и Мальчик-звезда пожалел его и отдал ему монету из желтого золота.

А когда он подошел к дому Волшебника, тот отворил калитку, и впустил его в сад, и спросил его:

— Ты принес монету из желтого золота?

И Мальчик-звезда ответил:

— Нет, у меня её нет.

И Волшебник набросился на него, и стал его избивать, и заковал его в цепи, и снова вверг в темницу.

А наутро Волшебник пришел к нему и сказал:

— Если сегодня ты принесешь мне монету из красного золота, я отпущу тебя на свободу, а если не принесешь, я убью тебя.

И Мальчик-звезда отправился в лес и целый день разыскивал там монету из красного золота, но нигде не мог её найти.

Когда же стемнело, он сел и заплакал. И пока он сидел так, проливая слезы, к нему прибежал маленький Зайчонок.

И Зайчонок сказал ему:

— Монета из красного золота, которую ты ищешь, находится в пещере, что у тебя за спиной. Перестань же плакать и возрадуйся.

— Как могу я отблагодарить тебя! — воскликнул Мальчик-звезда. — Ведь уже третий раз ты выручаешь меня из беды.

— Но ты первый сжалился надо мной, — сказал Зайчонок и проворно ускакал прочь.

А Мальчик-звезда вошел в пещеру и в глубине её увидел монету из красного золота. Он положил её в свой кошелек и поспешил вернуться в город. Но когда прокаженный увидел его, он стал посреди дороги и громко закричал, взывая к нему:

— Отдай мне монету из красного золота, или я умру!

И Мальчик-звезда снова пожалел его и отдал ему монету из красного золота, сказав:

— Твоя нужда больше моей.

Однако сердце его сжалось от тоски, ибо он знал, какая страшная судьба его ожидает.

Но чудо! Когда проходил он городские ворота, воины низко склонились перед ним, отдавая ему почести и восклицая;

— Как прекрасен господин наш!

А толпа горожан следовала за ним, и все твердили:

— Воистину не найдется никого прекраснее во всем мире!

И Мальчик-звезда заплакал и сказал себе:

— Они смеются надо мной и потешаются над моей бедой.

Но так велико было стечение народа, что он сбился с дороги и пришел на большую площадь, где стоял королевский дворец.

И ворота дворца распахнулись, и навстречу Мальчику-звезде поспешили священнослужители и знатнейшие вельможи города и, смиренно поклонившись ему, сказали:

— Ты — наш господин, которого мы давно ожидаем, и сын нашего государя.

А Мальчик-звезда сказал им в ответ:

— Я не королевский сын, я сын бедной нищенки. И зачем говорите вы, что я прекрасен, когда я знаю, что вид мой мерзок?

И тогда тот, чья кольчуга была разукрашена золотыми цветами и на чьем шлеме гребень был в виде крылатого льва, поднял свой щит и вскричал:

— Почему господин мой не верит, что он прекрасен?

И Мальчик-звезда посмотрелся в щит. И что же он увидел? Его красота вернулась к нему, и лицо его стало таким же, каким было прежде, только в глазах своих он заметил что-то новое, чего раньше никогда в них не видел.

А священнослужители и вельможи преклонили перед ним колена и сказали:

— Было давнее пророчество, что в этот день придет к нам тот, кому суждено править нами. Так пусть же господин наш возьмет эту корону и этот скипетр и станет нашим королем, справедливым и милосердным.

Но Мальчик-звезда отвечал им:

— Я недостоин этого, ибо я отрекся от матери, которая носила меня под сердцем, и теперь ищу её, чтобы вымолить у нее прощение, и не будет мне покоя, пока я не найду её. Так отпустите же меня, ибо я должен вновь отправиться странствовать по свету, и нельзя мне медлить здесь, хоть вы и предлагаете мне корону и скипетр.

И, сказав это, он отвернулся от них и обратил свое лицо к улице, тянувшейся до самых городских ворот. И что же он увидел? Среди толпы, оттеснившей стражу, стояла нищенка, которая была его матерью, а рядом с ней стоял прокаженный. И крик радости сорвался с его уст, и, бросившись к своей матери, он осыпал поцелуями раны на её ногах и оросил их слезами. Он склонил свою голову в дорожную пыль и, рыдая так, словно сердце его разрывалось, сказал:

— О, мать моя! Я отрекся от тебя в дни моей гордыни. Не отринь же меня в час моего смирения! Я питал к тебе ненависть. Одари же меня любовью! Я отверг тебя. Прими же свое дитя…

Но нищенка не ответила ему ни слова.

И он простер руки к прокаженному и припал к его стопам, говоря:

— Трижды оказал я тебе милосердие. Умоли же мою мать ответить мне хоть единый раз.

Но прокаженный хранил безмолвие.

И снова зарыдал Мальчик-звезда и сказал:

— О, мать моя, это страдание мне не по силам! Даруй мне свое прощение и позволь вернуться в наш лес.

И нищенка положила руку на его голову и сказала:

— Встань!

И прокаженный положил руку на его голову и тоже сказал:

— Встань!

И он встал с колен и посмотрел на них. И что же! Перед ним были Король и Королева. И Королева сказала ему:

— Вот твой отец, которому ты помог в час нужды.

А Король сказал:

— Вот твоя мать, чьи ноги ты омыл своими слезами.

И они пали в его объятия, и осыпали его поцелуями, и отвели во дворец, где облекли его в дивные одежды и возложили на его голову корону и дали ему в руки скипетр, и он стал властелином города, который стоял на берегу реки. И был он справедлив и милосерден ко всем. Он изгнал злого Волшебника, а Лесорубу и его жене послал богатые дары, а сыновей их сделал вельможами. И он не дозволял никому обращаться жестоко с птицами и лесными зверями и всех учил добру, любви и милосердию. И он кормил голодных и сирых и одевал нагих, и в стране его всегда царили мир и благоденствие.

Но правил он недолго. Слишком велики были его муки, слишком тяжкому подвергся он испытанию, и спустя три года он умер. А преемник его был тираном.

Замечательная Ракета

Королевский сын намерен был сочетаться браком, и по этому поводу ликовал и стар и млад. Приезда своей невесты Принц дожидался целый год, и вот наконец она прибыла. Это была русская Принцесса, и весь путь от самой Финляндии она проделала в санях, запряженных шестеркой оленей. Сани были из чистого золота и имели форму лебедя, а меж крыльев лебедя возлежала маленькая Принцесса. Она была закутана до самых пят в длинную горностаевую мантию, на голове у нее была крошечная шапочка из серебряной ткани, и лицо её было бело, как снежный дворец, в котором она жила у себя на родине. Так бледно было её лицо, что весь народ дивился, глядя на нее, когда она проезжала по улицам.

— Она похожа на белую розу! — восклицали все и осыпали её цветами с балконов.

Принц вышел к воротам замка, чтобы встретить невесту. У него были мечтательные фиалковые глаза и волосы как чистое золото. Увидав Принцессу, он опустился на одно колено и поцеловал ей руку.

— Ваш портрет прекрасен, — прошептал он, — но вы прекраснее во сто крат! — И щеки маленькой Принцессы заалели.

— Она была похожа на Белую розу, — сказал молодой Паж кому-то из придворных, — но теперь она подобна Алой розе. — И это привело в восхищение весь двор.

Три дня кряду все ходили и восклицали:

— Белая роза, Алая роза, Алая роза, Белая роза… — И Король отдал приказ, чтобы Пажу удвоили жалованье.

Так как Паж не получал никакого жалованья вовсе, то пользы от этого ему было мало, но зато очень много чести, и потому об этом было своевременно оповещено в Придворной Газете.

По прошествии трех дней отпраздновали свадьбу. Это была величественная церемония: жених с невестой, держась за руки, стояли под балдахином из пурпурного бархата, расшитого мелким жемчугом, а потом был устроен пир на весь мир, который длился пять часов. Принц и Принцесса сидели во главе стола в Большом зале и пили из прозрачной хрустальной чаши. Только истинные влюбленные могли пить из этой чаши, ибо стоило лживым устам прикоснуться к ней, как хрусталь становился тусклым, мутным и серым.

— Совершенно ясно, что они любят друг друга, — сказал маленький Паж. — Это так же ясно, как ясен хрусталь этой чаши! — И Король вторично удвоил ему жалованье.

— Какой почет! — хором воскликнули придворные.

После пира состоялся бал. Жениху и невесте предстояло протанцевать Танец розы, а Король вызвался поиграть на флейте. Он играл из рук вон плохо, но никто не осмеливался сказать ему это, потому что он был Король. В сущности, он знал только две песенки и никогда не был уверен, какую именно он исполняет, но это не имело ни малейшего значения, так как, что бы он ни делал, все восклицали:

— Восхитительно! Восхитительно!

Программа празднеств должна была закончиться грандиозным фейерверком, которому надлежало состояться ровно в полночь. Маленькая Принцесса еще никогда в жизни не видала фейерверка, и поэтому Король отдал приказ, чтобы Королевский пиротехник самолично занялся фейерверком в день свадьбы.

— Фейерверк? А что это такое? — спросила Принцесса у своего жениха, прогуливаясь утром по веранде.

— Это похоже на Северное Сияние, — сказал Король, который всегда отвечал на вопросы, адресованные другим лицам, — только гораздо натуральнее.

Фейерверк так же прекрасен, как моя игра на флейте, и я лично предпочитаю его огни звездам, потому что по крайней мере знаешь наверняка, когда эти огни зажгутся. Словом, вам непременно нужно полюбоваться на него.

И вот в углу королевского сада был воздвигнут большой помост, и как только Королевский пиротехник разложил все, что требовалось, по местам, огни фейерверка вступили в разговор друг с другом.

— Как прекрасен мир! — воскликнула маленькая Шутиха. — Вы только взгляните на эти желтые тюльпаны. Даже если бы это были настоящие фейерверочные огни, и тогда они не могли бы быть прелестней. Я счастлива, что мне удалось совершить путешествие. Путешествия удивительно облагораживают душу и помогают освобождаться от предрассудков.

— Королевский сад — это еще далеко не весь мир, глупая ты Шутиха, — сказала Большая Римская Свеча. — Мир — огромен, и меньше чем за три дня с ним нельзя основательно ознакомиться.

— То место, которое мы любим, заключает в себе для нас весь мир! — мечтательно воскликнул Огненный Фонтан, который был когда-то привязан к старой сосновой дощечке и очень гордился своим разбитым сердцем. — Но любовь вышла из моды, её убили поэты. Они так много писали о ней, что все перестали им верить, и, признаться, это меня нисколько не удивляет. Истинный влюбленный страдает молча. Помнится, когда-то я… Впрочем, теперь это не имеет значения. Романтика отошла в прошлое.

— Чепуха! — сказала Римская Свеча. — Романтика никогда не умирает. Это как луна — она вечна. Наши жених и невеста, например, нежно любят друг друга. Мне все рассказала о них сегодня утром бумажная гильза от патрона, которая случайно попала в один ящик со мной и знала все последние придворные новости.

Но Огненный Фонтан только покачал головой и прошептал:

— Романтика умерла, Романтика умерла, Романтика умерла… — Он принадлежал к тем упрямым натурам, которые полагают, что если долго твердить одно и то же, то в конце концов это станет истиной.

Вдруг раздалось резкое сухое покашливание, и все оглянулись.

Кашляла длинная, высокомерная с виду Paкeтa, прикрепленная к концу длинной палки. Она всегда начинала свою речь с покашливания, дабы привлечь к себе внимание.

— Кхе! Кхе! — кашлянула она, и все обратились в слух, за исключением бедняги Огненного Фонтана, который продолжал покачивать головой и шептать:

— Романтика умерла…

— Слушайте! Слушайте! — закричал Бенгальский Огонь. Он увлекался политикой, всегда принимал деятельное участие в местных выборах и поэтому очень умело пользовался всеми парламентскими выражениями.

— Умерла безвозвратно… — прошептал Огненный Фонтан, начиная дремать.

Как только воцарилась тишина, Ракета кашлянула в третий раз и заговорила. Она говорила медленно, внятно, словно диктовала мемуары, и всегда смотрела поверх головы собеседника. Словом, она отличалась самыми изысканными манерами.

— Какая удача для сына Короля, — сказала она, — что ему предстоит сочетаться браком в тот самый день, когда меня запустят в небо. — В самом деле, если бы даже все это было обдумано заранее, и тогда не могло бы получиться удачнее. Но ведь принцам всегда везёт.

— Вот так так! — сказала маленькая Шутиха. — А мне казалось, что все как раз наоборот: это нас будут пускать в воздух в честь бракосочетания Принца.

— Вас-то, может, и будут, — сказала Ракета. — Я даже не сомневаюсь, что с вами поступят именно так, а я — другое дело. Я весьма замечательная Ракета и происхожу от весьма замечательных родителей. Мои отец был в свое время самым знаменитым Огненным Колесом и прославился грацией своего танца. Во время своего знаменитого выступления перед публикой он девятнадцать раз повернулся вокруг собственной оси, прежде чем погаснуть, и при каждом повороте выбрасывал из себя семь розовых звезд. Он был три с половиной фута в диаметре и сделан из самого лучшего пороха. А моя мать была Ракета, как и я, и притом французского происхождения. Она взлетела так высоко, что все очень испугались — а вдруг она не вернется обратно. Но она вернулась, потому что у нее был очень кроткий характер, и возвращение её было ослепительно эффектным — она рассыпалась дождём золотых звезд.

Газеты с большой похвалой отозвались о её публичном выступлении. Придворная Газета назвала его триумфом Пилотехнического искусства.

— Пиротехнического, — хотели вы сказать, Пиротехнического, — отозвался Бенгальский Огонь. — Я знаю, что это называется Пиротехникой, потому что прочел надпись на своей собственной коробке.

— А я говорю — Пилотехнического, — возразила Ракета таким свирепым тоном, что Бенгальский Огонь почувствовал себя уничтоженным и тотчас стал задирать маленьких Шутих, дабы показать, что он тоже имеет вес.

— Итак, я говорила, — продолжала Ракета, — я говорила… О чем же я говорила?

— Вы говорили о себе, — отвечала Римская Свеча.

— Ну разумеется. Я помню, что обсуждала какой-то интересный предмет, когда меня так невежливо прервали. Я не выношу грубости и дурных манер, ибо я необычайно чувствительна. Я уверена, что на всем свете не сыщется другой столь же чувствительной особы, как я.

— А что это такое — чувствительная особа? — спросила Петарда у Римской Свечи.

— Это тот, кто непременно будет наступать другим на мозоли, если он сам от них страдает, — шепнула Римская Свеча на ухо Петарде, и та чуть не взорвалась со смеху.

— Над чем это вы смеетесь, позвольте узнать? — осведомилась Ракета. — Я же не смеюсь.

— Я смеюсь, потому что чувствую себя счастливой, — отвечала Петарда.

— Это весьма эгоистическая причина, — сердито промолвила Ракета. — Какое вы имеете право чувствовать себя счастливой? Вам следовало бы подумать о других. Точнее, вам следовало бы подумать обо мне. Я всегда думаю о себе и от других жду того же. Это называется отзывчивостью, а отзывчивость — высокая добродетель, и я обладаю ею в полной мере. Допустим, что сегодня со мной что-нибудь случится. Представляете, какое это будет несчастье для всех! Принц и Принцесса уже никогда не смогут быть счастливы, и вся их супружеская жизнь пойдет прахом. А что до Короля, то он, я знаю, не оправится после такого удара. Право, стоит мне подумать о том, сколь ответственно занимаемое мною положение, и я едва удерживаюсь от слез.

— Если вы хотите доставить другим удовольствие, — вскричала Римская Свеча, — так уж постарайтесь хотя бы не отсыреть!

— Ну конечно, — воскликнул Бенгальский Огонь, который уже несколько воспрял духом, — это же подсказывает простой здравый смысл!

— «Простой здравый смысл»! — возмущенно фыркнула Ракета. — Вы забываете, что я совсем не простая, а весьма замечательная. Здравым смыслом может обладать кто угодно при условии отсутствия воображения. А у меня очень богатое воображение, потому что я никогда ничего не представляю себе таким, как это есть на самом деле. Я всегда представляю себе все совсем наоборот. А насчет того, чтобы бояться отсыреть, то здесь, по-видимому, никто не в состоянии понять, что такое эмоциональная натура. По счастью, меня это мало трогает. Сознание моего неоспоримого превосходства над всеми — вот что меня поддерживает в течение всей жизни, а это качество я всегда развивала в себе по мере сил. Но ни у кого из вас нет сердца. Вы смеетесь и веселитесь, словно Принц и Принцесса и не думали сочетаться браком.

— Ну и что! — воскликнул маленький Огненный Шар. — А почему бы нет? Это же самое радостное событие, и, поднявшись в воздух, я непременно сообщу о нем звездам. Вот увидите, они будут подмигивать мне, когда я шепну им, как прелестна Принцесса.

— Боже! Какой тривиальный взгляд на вещи! — сказала Ракета. — Но ничего другого я и не ждала. В вас же решительно ничего нет — одна пустота. А что, если Принц и Принцесса поселятся где-нибудь в сельской местности, и, может статься, там будет протекать глубокая река, а у Принца и Принцессы может родиться сын, маленький белокурый мальчик с фиалковыми глазами, как у отца, и, быть может, он пойдет однажды погулять со своей няней, и няня заснет под большим кустом бузины, а маленький мальчик упадет в глубокую реку и утонет? Какое страшное горе! Несчастные отец и мать — потерять единственного сына! Это ужасно! Я этого просто не переживу.

— Но они же еще не потеряли своего единственного сына, — сказала Римская Свеча. — Никакого несчастья с ними еще не произошло.

— А разве я говорила, что они потеряли? — возразила Ракета. — Я сказала только, что они могут потерять.

Если бы они уже потеряли единственного сына, не было бы никакого смысла об этом говорить. Снявши голову, по волосам не плачут, и я терпеть не могу тех, кто не придерживается этого правила. Но когда я думаю о том, что Принц и Принцесса могут потерять своего единственного сына, меня это, разумеется, чрезвычайно удручает.

— Что верно, то верно! — вскричал Бенгальский Огонь. — По правде говоря, такой удрученной особы, как вы, мне еще никогда не доводилось видеть.

— А мне никогда еще не доводилось видеть такого грубияна, как вы, — сказала Ракета. — И вы совершенно не способны понять моего дружеского расположения к Принцессе.

— Да ведь вы даже не знакомы с ней, — буркнула Римская Свеча.

— А разве я сказала, что я с ней знакома? — возразила Ракета. — Позвольте вам заметить, что я никогда не стала бы её другом, будь я с ней знакома. Это очень опасная вещь — хорошо знать своих друзей.

— Всё же вы бы лучше постарались не отсыреть, — сказал Огненный Шар. — Вот что самое главное.

— Для вас, конечно, это самое главное, можно не сомневаться, — возразила Ракета, — а я вот возьму и заплачу, если мне захочется. — И она и вправду залилась самыми настоящими слезами, и они, словно капли дождя, побежали по её палке и едва не затопили двух маленьких жучков, которые только что задумали обзавестись своим домом и подыскивали хорошее сухое местечко.

— Должно быть, это действительно очень романтическая натура, — сказал Огненный Фонтан, — ведь она плачет абсолютно без всякой причины. — И он испустил тяжелый вздох, вспомнив свою сосновую дощечку.

Но Римская Свеча и Бенгальский Огонь были очень возмущены и долго восклицали во весь голос:

— Вздор! Вздор! — Они были чрезвычайно здравомыслящие особы, и когда им что-нибудь приходилось не по вкусу, они всегда говорили, что это вздор.

Тут взошла луна, похожая на сказочный серебряный щит, и на небе одна за другой зажглись звезды, а из дворца долетели звуки музыки.

Принц и Принцесса открыли бал, и танец их был так прекрасен, что высокие белые лилии, желая полюбоваться ими встали на цыпочки и заглянули в окна, а большие красные маки закивали в такт головами.

Но вот пробило десять часов, а потом одиннадцать и наконец двенадцать, и с последним ударом часов, возвестившим полночь, все вышли из дворца на веранду, а Король послал за Королевским пиротехником.

— Повелеваю зажечь фейерверк, — сказал Король, и Королевский пиротехник отвесил низкий поклон и направился в глубину сада. За ним следовали шесть помощников, каждый из которых нес горящий факел, прикрепленный к концу длинного шеста, и это было поистине величественное зрелище.

«Пшш! ПшшЬ — зашипел, воспламеняясь, Огненный Фонтан.

«Бум! Бум!» — вспыхнула Римская Свеча.

А за ними и Шутихи заплясали по саду, и Бенгальские Огни озарили все алым блеском.

— Прощайте! — крикнул Огненный Шар, взмывая ввысь и рассыпая крошечные голубые искорки.

«Хлоп! Хлоп!» — вторили ему Петарды, которые веселились от души. Все участники фейерверка имели большой успех, за исключением Замечательной Ракеты. Она настолько отсырела от слез, что её так и не удалось запустить. Самой существенной частью её был порох, и он намок, и от него не было никакого толку. А все бедные родственники Ракеты, которых она даже никогда не удостаивала разговором, разве что презрительной усмешкой, взлетели к небу и распустились волшебными огненными цветами на золотых стеблях.

— Ура! Ура! — закричали Придворные, а маленькая Принцесса засмеялась от удовольствия.

— Вероятно, они приберегают меня для особо торжественного случая, — сказала Ракета. — Это несомненно так. — И она исполнилась еще большего высокомерия.

На следующий день в сад пришли слуги, чтобы привести его в порядок.

— По-видимому, это делегация, — сказала Ракета. — Надо принять их так, чтобы не уронить своего достоинства. — И она задрала нос кверху и сердито нахмурилась, делая вид, что размышляет о весьма важных материях. Но слуги даже не заметили её и уже собрались уходить, когда она случайно попалась на глаза одному из них.

— Гляньте! — крикнул этот слуга. — Тут какая-то негодная ракета! — И он швырнул её за ограду в канаву.

— НЕГОДНАЯ Ракета? НЕГОДНАЯ Ракета? — воскликнула она, перелетая через ограду. — Этого не может быть! ПРЕВОСХОДНАЯ Ракета — вот что, должно быть, сказал этот человек. НЕГОДНАЯ и ПРЕВОСХОДНАЯ звучат почти одинаково, да, в сущности, очень часто и означают одно и то же. — И с этими словами она шлепнулась прямо в грязь. — Не очень-то приятное место, — сказала она, — но это, без сомнения, какой-нибудь модный лечебный курорт, и они отправили меня сюда для укрепления здоровья. Что говорить, нервы у меня действительно расшатаны, и отдых мне крайне необходим.

Тут к ней подплыл маленький Лягушонок с блестящими, как драгоценные камни, глазами, одетый в зеленый пятнистый мундир.

— А! Что я вижу! К нам кто-то прибыл! Что же, в конце концов, грязь — лучшее, что есть на свете. Дайте мне хорошую дождливую погоду и канаву, и я буду вполне счастлив. Как вы полагаете, к вечеру соберется дождь? Я все-таки не теряю надежды, хотя небо синее и на нем ни облачка. Такая обида!

— Кхе! Кхе! — произнесла Ракета и раскашлялась.

— Какой у вас приятный голос! — воскликнул Лягушонок. — Он очень напоминает кваканье, а разве кваканье не самая приятная музыка на свете? Сегодня вечером вы услышите выступление нашего хора. Мы сидим в старом утином пруду, что возле фермерского дома, и как только всходит луна, начинаем наш концерт. Это нечто настолько умопомрачительное, что никто не может уснуть — все слушают нас. Да не далее как вчера жена фермера говорила своей матушке, что она из-за нас не сомкнула глаз всю ночь. Очень приятно сознавать, что ты пользуешься таким признанием, — это доставляет большое удовлетворение.

— Кхе! Кхе! — сердито кашлянула Ракета. Она была очень раздосадована тем, что ей не дают вымолвить ни слова.

— Нет, в самом деле, какой восхитительный голос! — продолжал Лягушонок. — Я надеюсь, что вы посетите наш утиный пруд. Я отправляюсь на поиски своих дочерей. У меня шесть красавиц дочерей, и я очень боюсь, как бы их не увидела Щука. Это настоящее чудовище, она позавтракает ими и глазом не моргнет. Итак, до свидания. Наша беседа доставила мне огромное удовольствие, поверьте.

— По-вашему, это называется беседой? — сказала Ракета. — Только вы один и говорили все время, не закрывая рта. Хорошая беседа!

— Кто-то же должен слушать, — возразил Лягушонок, — а говорить я люблю сам. Это экономит время и предупреждает разногласия.

— Но я люблю разногласия, — сказала Ракета.

— Ну что вы, — миролюбиво заметил Лягушонок. — Разногласия нестерпимо вульгарны. В хорошем обществе все придерживаются абсолютно одинаковых взглядов. Еще раз до свидания, я вижу вдали моих дочерей. — И маленький Лягушонок поплыл прочь.

— Вы чрезвычайно нудное создание, — сказала Ракета, — и очень дурно воспитаны. Я не выношу тех, кто, подобно вам, все время говорит о себе, в то время как другому хочется поговорить о себе. Как мне, например. Я это называю эгоизмом, а эгоизм — чрезвычайно отталкивающее свойство, тем более для особ моего склада, — ведь общеизвестно, что у меня очень отзывчивая натура. Словом, вам бы следовало взять с меня пример, едва ли вам встретится еще когда-нибудь образец, более достойный подражания. И раз уж представился такой счастливый случай, я бы посоветовала вам воспользоваться им, ибо в самом непродолжительном времени я отправляюсь ко двору. Если хотите знать, я в большом фаворе при дворе: не далее как вчера Принц и Принцесса сочетались браком в мою честь. Вам это, конечно, никак не может быть известно, поскольку вы типичный провинциал.

— Нет никакого смысла говорить ему все это, — сказала Стрекоза, сидевшая на верхушке длинной коричневой камышины, — Совершенно никакого смысла, ведь он уже уплыл.

— Тем хуже для него, — отвечала Ракета. — Я не собираюсь молчать только потому, что он меня не слушает, — мне-то что до этого. Я люблю слушать себя. Для меня это одно из самых больших удовольствий. Порой я веду очень продолжительные беседы сама с собой, и, признаться, я настолько образованна и умна, что иной раз не понимаю ни единого слова из того, что говорю.

— Тогда вам, безусловно, необходимо выступать с лекциями по Философии, — сказала Стрекоза и, расправив свои прелестные газовые крылышки, поднялась в воздух.

— Как это глупо, что она улетела! — сказала Ракета. — Я уверена, что ей не часто представляется такая возможность расширить свой кругозор.

Мне-то, конечно, все равно. Такие гениальные умы, как я, рано или поздно получают признание. — И тут она еще чуть глубже погрузилась в грязь.

Через некоторое время к Ракете подплыла большая Белая Утка. У нее были желтые перепончатые лапки, и она слыла красавицей благодаря своей грациозной походке.

— Кряк, кряк, кряк, — сказала Утка, — какое у вас странное телосложение! Осмелюсь спросить, это от рождения или результат несчастного случая?

— Сразу видно, что вы всю жизнь провели в деревне, — отвечала Ракета, — иначе вам было бы известно, кто я такая. Но я прощаю вам ваше невежество. Было бы несправедливо требовать от других, чтобы они были столь же выдающимися личностями, как ты сама. Вы, без сомнения, будете поражены, узнав, что я могу взлететь в небо и пролиться на землю золотым дождем.

— Велика важность, — сказала Утка. — Какой кому от этого прок? Вот если бы вы могли пахать землю, как вол, или возить телегу, как лошадь, или стеречь овец, как овчарка, тогда от вас еще была бы какая-нибудь польза.

— Я вижу, уважаемая, — воскликнула Ракета высокомерно-снисходительным тоном, — я вижу, что вы принадлежите к самым низшим слоям общества! Особы моего круга никогда не приносят никакой пользы. Мы обладаем хорошими манерами, и этого вполне достаточно. Я лично не испытываю влечения к полезной деятельности какого бы то ни было рода, а уж меньше всего — к такой, какую вы изволили рекомендовать. По правде говоря, я всегда придерживалась того мнения, что в тяжелой работе ищут спасения только те, кто ничего другого не умеет делать.

— Ну хорошо, хорошо, — сказала Утка, отличавшаяся покладистым нравом и не любившая препираться попусту. — О вкусах не спорят. Я буду очень рада, если вы решите обосноваться тут, у нас.

— Да ни за что на свете! — воскликнула Ракета. — Я здесь гость, почетный гость — и только. Откровенно говоря, этот курорт кажется мне довольно унылым местом. Тут нет ни светского общества, ни уединения. По-моему, это чрезвычайно смахивает на предместье. Я, пожалуй, возвращусь ко двору, ведь я знаю, что мне суждено произвести сенсацию и прославиться на весь свет.

— Когда-то я тоже подумывала заняться общественной деятельностью, — заметила Утка. — Очень многое еще нуждается в реформах. Не так давно я даже открывала собрание, на котором мы приняли резолюцию, осуждающую все, что нам не по вкусу. Однако не заметно, чтобы это имело какие-нибудь серьезные последствия. Так что теперь я целиком посвятила себя домоводству и заботам о своей семье.

— Ну а я создана для общественной жизни, — сказала Ракета, — так же как все представители нашего рода, вплоть до самых незначительных. Где бы мы ни появились, мы всегда привлекаем к себе всеобщее внимание. Мне самой пока еще ни разу не приходилось выступать публично, но когда это произойдет, зрелище будет ослепительное. Что касается домоводства, то от него быстро стареют и оно отвлекает от размышлений о возвышенных предметах.

— Ах! Возвышенные предметы — как это прекрасно! — сказала Утка. — Это напомнило мне, что я основательно проголодалась. — И она поплыла вниз по канаве, восклицая: — Кряк, кряк, кряк!

— Куда же вы? Куда? — взвизгнула Ракета. — Мне еще очень многое необходимо вам сказать. (Но Утка не обратила никакого внимания на её призыв.) Я очень рада, что она оставила меня в покое, — сказала Ракета. — У нее необычайно мещанские взгляды. — И она погрузилась еще чуть-чуть глубже в грязь и начала раздумывать о том, что одиночество — неизбежный удел гения, но тут откуда-то появились два мальчика в белых передниках. Они бежали по краю канавы с котелком и вязанками хвороста в руках.

— Это, вероятно, делегация, — сказала Ракета и постаралась придать себе как можно более величественный вид.

— Гляди-ка! — крикнул один из мальчиков. — Вон какая-то грязная палка! Интересно, как она сюда попала? — И он вытащил Ракету из канавы.

— ГРЯЗНАЯ Палка! — сказала Ракета. — Неслыханно! ГРОЗНАЯ Палка — хотел он, по-видимому, сказать. Грозная Палка — это звучит очень лестно. Должно быть, он принял меня за одного из Придворных Сановников.

— Давай положим её в костер, — сказал мальчик. — Чем больше дров, тем скорее закипит котелок.

И они свалили хворост в кучу, а сверху положили Ракету и разожгли костер.

— Но это же восхитительно! — воскликнула Ракета. — Они собираются запустить меня среди бела дня, так, чтобы всем было видно.

— Ну, теперь мы можем немножко соснуть, — сказали мальчики. — А когда проснемся, котелок уже закипит. — И они растянулись на траве и закрыли глаза.

Ракета очень отсырела и поэтому долго не могла воспламениться. Наконец её всё же охватило огнем.

— Ну, сейчас я взлечу! — закричала она, напыжилась и распрямилась. — Я знаю, что взлечу выше звезд, выше луны, выше солнца. Словом, я взлечу так высоко… Пшш? Пшш! Пшш! — И она взлетела вверх. — Упоительно! — вскричала она. — Я буду лететь вечно! Воображаю, какой я сейчас произвожу фурор.

Но никто её не видел. Тут она почувствовала странное ощущение, словно кто-то пощекотал её.

— А теперь я взорвусь! — закричала она. — И я охвачу огнем всю землю и наделаю такого шума, что целый год никто не будет говорить ни о чем другом. — И тут она и в самом деле взорвалась: бум! бум! бум! — вспыхнул порох. В этом не могло быть ни малейшего сомнения.

Но никто ничего не услышал, даже двое мальчиков — потому что они спали крепким сном.

Теперь от Ракеты осталась только палка, и она упала прямо на спину Гусыни, которая вышла прогуляться вдоль канавы.

— Господи помилуй! — вскричала Гусыня. — Кажется, начинает накрапывать… палками! — И она поспешно плюхнулась в воду.

— Я знала, что произведу сенсацию, — прошипела Ракета и погасла.

Р. СТИВЕНСОН

Волшебная бутылка

Жил на Гавайских островах человек, которого я назову Кеаве, потому что, сказать по правде, он и сейчас ещё жив и его имя должно остаться в тайне; а родился он неподалеку от Хонаунау, где покоится в пещере прах Кеаве Великого.

Это был человек бедный, храбрый и предприимчивый; он читал и писал не хуже школьного учителя, к тому же слыл отличнейшим моряком, плавал на пароходах, совершающих рейсы между островами, и водил китобойное судно у берегов Хамакуа.

И вот Кеаве надумал повидать белый свет, чужеземные города и нанялся матросом на корабль, направлявшийся в Сан-Франциско.

Это прекрасный город с прекрасной гаванью, и богатых людей в нем без счета, а уж одна гора там есть — снизу доверху все дворцы. По этой горе гулял однажды Кеаве, побрякивая деньгами в кармане и любуясь огромными домами по обе стороны улицы.

«Какие прекрасные дома, — думал он, — и как счастливы должны быть те, кто живет в них, не заботясь о хлебе насущном!» С этой мыслью он остановился против дома, не очень большого, но отделанного и разукрашенного, точно игрушка: ступени крыльца блестели словно серебро, цветники вдоль дорожек вились словно пестрые гирлянды, а окна сияли словно алмазы, и Кеаве остановился, пораженный великолепием всего, на что падал его взор. И когда он остановился, то заметил, что и на него кто-то смотрит из дома: стекло в окне было так прозрачно, что человек был виден, как рыба в заводи между рифами.

То был мужчина преклонных лет, лысый, с черной бородой; лицо его омрачала печаль, и он тяжко вздыхал. И, сказать по правде, когда Кеаве смотрел на этого человека, а тот смотрел на Кеаве, каждый из них завидовал другому.

Вдруг человек улыбнулся, и кивнул Кеаве, и поманил его, приглашая войти, и встретил его у порога.

— Я хозяин этого прекрасного дома, — сказал человек и горестно вздохнул. — Не хочешь ли осмотреть его?

И он повел Кеаве по всему дому, от подвала до чердака, и все, что Кеаве увидел, было в своем роде совершенством, и Кеаве только диву давался.

— Поистине, — сказал он, — это очень красивый дом; живи я в таком доме, я бы смеялся с утра до ночи. Почему же вы вздыхаете?

— Стоит тебе только захотеть, — сказал человек, — и ты получишь такой же дом и даже еще лучше. Я полагаю, у тебя есть деньги?

— Пятьдесят долларов, — ответил Кеаве, — но такой дом за эти деньги не купишь.

Человек задумался.

— Жаль, что не больше, — сказал он, — потому что в будущем это может привести тебя к неприятностям, но я отдам и за пятьдесят.

— Что, дом? — спросил Кеаве.

— Нет, не дом, — ответил человек, — а бутылку. Должен тебе сказать, что, хоть я и кажусь тебе богатым и удачливым, все мое богатство, и этот дом, и сад вокруг него явились из бутылки чуть больше пинты. Вот она.

Он отпер тайник и вынул оттуда пузатую бутылку с длинным горлышком. Бутылка была из белого, как молоко, стекла, отливающего всеми цветами радуги. Внутри что-то мелькало, точно язык пламени.

— Вот она, — повторил старик и, когда Кеаве засмеялся, добавил: — Ты мне не веришь? Можешь убедиться сам. Попробуй её разбить!

Тогда Кеаве взял бутылку и до тех пор швырял её об пол, пока не выбился из сил, но она отскакивала, как мячик, и оставалась цела и невредима.

— Странная штука, — промолвил Кеаве. — Ведь и на ощупь, и на вид это стекло!

— Это и есть стекло, — ответил хозяин дома, вздыхая еще тяжелее, — но оно закалено в пламени ада.

В бутылке живет дух, это его очертания мы видим там, внутри; так я думаю. Тот, кто купит бутылку, получает власть над духом, и все, что он пожелает, — любовь, слава, деньги, такой дом, как этот, даже целый город, вроде нашего, — все будет его, стоит ему только слово сказать. Наполеон[68] владел этой бутылкой и стал повелителем мира, но он продал её и пал. Капитан Кук[69] владел этой бутылкой и открыл множество островов, а как только продал её, был убит на Гавайях. Потому что стоит продать бутылку, как с ней вместе уходят и покровительство духа и могущество, и если человек не довольствуется тем, что у него уже есть, его ждет злая участь.

— И всё же вы хотите её продать?

— У меня есть все, что мне надо, а я становлюсь стар, — ответил человек. — Одного дух не может сделать — продлить человеку жизнь, и нечестно было бы скрыть от тебя, что есть у бутылки один изъян: если её владелец умрет не успев продать её, он обречен гореть в геенне огненной до скончания века.

— Что и говорить, это изъян, да еще какой! — вскричал Кеаве. — Да я и пальцем не дотронусь до этой штуки. Без дома я, слава богу, могу обойтись, а вот быть осужденным на вечное проклятие не хочу ни за какие блага.

— Погоди, погоди, выслушай сперва до конца, — возразил человек. — Нужно только использовать могущество злого духа, не требуя слишком многого, а затем продать кому-нибудь бутылку, как я продаю тебе, и прожить до конца своих дней в достатке.

— Однако я вижу, — сказал Кеаве, — что вы все время вздыхаете, как влюбленная девица; кроме того, очень уж дешево вы продаете бутылку.

— Почему я вздыхаю, я тебе объяснил, — ответил человек. — Силы мои слабеют, и, как ты сам сказал, отправиться после смерти в преисподнюю не хочется никому. А дешево я продаю оттого, что у этой бутылки есть еще одна особенность, и сейчас я тебе о ней расскажу. Давным-давно, когда дьявол впервые принес её на землю, она стоила очень дорого, и пресвитер Иоанн[70], который первым купил её, заплатил за нее много миллионов долларов [71], но продавать её можно только себе в убыток. Если возьмешь за нее столько, сколько отдал, она тут же вернется к тебе снова, как почтовый голубь. Поэтому из века в век цена все падала, и теперь бутылка стоит совсем дешево. Я сам купил её у одного из моих богатых соседей на этой горе и заплатил ему всего девяносто долларов. И теперь, чтобы навсегда от нее избавиться, могу взять за нее лишь восемьдесят девять долларов девяносто девять центов и ни на пенни дороже. Ну и это неудобно по двум причинам: прежде всего, когда предлагаешь продать такую необыкновенную бутылку за какие-нибудь восемьдесят долларов, люди думают, что ты шутишь. А затем… но это не к спеху, и мне незачем вдаваться в подробности; только помни, платить за нее надо звонкой монетой.

— А как я узнаю, правда ли все это? — спросил Кеаве.

— Кое-что ты можешь проверить не сходя с места, — ответил человек. — Дай мне твои пятьдесят долларов, возьми бутылку и пожелай, чтобы деньги снова очутились у тебя в кармане. Если их там не окажется, даю тебе слово, я буду считать нашу сделку недействительной и верну тебе деньги.

— Вы меня не обманываете? — спросил Кеаве. Человек поклялся великой клятвой.

— Что ж, можно попробовать, — сказал Кеаве, — от этого особого вреда не будет. — И он дал человеку деньги, а тот передал ему бутылку.

— Дух в бутылке, — произнес Кеаве, — я хочу получить обратно свои пятьдесят долларов.

И что вы думаете? Не успели эти слова слететь с его уст, как в кармане у него снова зазвенели деньги.

— Спору нет, удивительная бутылка, — согласился Кеаве.

— А теперь прощай, приятель, — сказал человек, — и пусть дьявол уберется с тобой вместе.

— Погоди! — закричал Кеаве. — Брось-ка эти шутки. На, бери обратно свою бутылку.

— Ты купил её дешевле, чем она мне стоила, — возразил человек, потирая руки. — Теперь она твоя, и я хочу только одного: поскорее увидеть твою спину. — И, позвонив слуге-китайцу, он приказал выпроводить Кеаве.

Оказавшись на улице с бутылкой под мышкой. Кеаве призадумался: «Если все, что он сказал про бутылку, — правда, я совершил невыгодную сделку. Но, может быть, старик меня только дурачил?» Прежде всего он пересчитал свои деньги, их оказалось точь-в-точь столько, сколько было: сорок девять американских долларов и один чилийский.

— Похоже на правду, — сказал Кеаве. — Ну что ж, проверим еще раз.

Улицы в той части города чистые, как палуба корабля, и, хотя стоял полдень, прохожих совсем не было видно. Кеаве бросил свою покупку в канаву и пошёл прочь. Дважды он оглядывался и видел молочно-белую пузатую бутылку там, где её оставил. Оглянулся в третий раз и только свернул за угол, как что-то стукнуло его по руке. Смотрите-ка! Под самым локтем Кеаве снова торчало длинное горлышко, а круглое брюшко уютно устроилось в кармане его куртки.

«Выходит, и тут старик сказал правду!» — подумал Кеаве.

Он зашел в лавку, купил штопор и отправился в поле, где его никто не мог увидеть. Там он попытался вытащить пробку, но, сколько ни ввинчивал штопор, тот сразу же выскакивал обратно, а пробка оставалась целехонька.

— Видно, какой-то новый сорт пробок! — сказал Кеаве, и тут от страха его стала бить дрожь, и он весь покрылся холодным потом.

На пути в порт Кеаве увидел лавку, где продавались раковины, дубинки дикарей, древние языческие божки, старые монеты, китайские и японские картинки и прочие диковины, которые моряки привозят в своих сундучках. Это навело Кеаве на новую мысль. Он вошел в лавку и предложил купить у него бутылку за сто долларов. Сперва хозяин только засмеялся и сказал, что не даст больше пяти; но бутылка и впрямь была удивительная — ни одному стеклодуву еще не удавалось сделать подобной: так красиво переливались краски под молочно-белой поверхностью стекла, так удивительно плясала внутри какая-то тень! Поторговавшись немного, как принято у их брата, торговец отдал Кеаве шестьдесят долларов серебром и поставил бутылку на полочку посредине витрины.

«Ну вот, — сказал себе Кеаве, — я продал за шестьдесят долларов то, что купил за пятьдесят… даже чуть дешевле, ведь один из моих долларов был чилийский. Теперь я еще раз проверю, правду ли говорил старик».

Он отправился на корабль, а когда открыл свой сундучок, бутылка была уже там — раньше его поспела.

У Кеаве был на корабле друг, которого звали Лопака.

— Что с тобой? — спросил Лопака. — Чего это ты уставился на сундучок?

Они были на баке одни, и, взяв с друга слово, что он будет молчать, Кеаве все ему рассказал.

— Странная история, — сказал Лопака, — боюсь, втянет тебя бутылка в беду! Но одно ясно — ты знаешь, что тебе грозит, так постарайся повернуть это дело себе на пользу. Подумай, чего бы ты хотел от духа, прикажи ему, и, если все сойдет хорошо, я потом сам куплю у тебя бутылку: у меня давно есть мечта обзавестись торговой шхуной и плавать между островами.

— А я хочу другого, — сказал Кеаве. — Я хочу, чтобы у меня был красивый дом и сад на побережье Коны, где я родился и где всегда светит солнце, и чтобы в саду цвели цветы, в окнах сверкали прозрачные стекла, на стенах висели картины, на столах лежали расшитые скатерти и стояли безделушки, и чтобы был этот дом точь-в-точь как тот, где я купил бутылку, только на этаж выше и с балконами вокруг, как во дворце короля, и я хочу там жить без забот и веселиться с друзьями и родичами.

— Ну что же, — сказал Лопака, — давай возьмем бутылку с собой на Гавайи, и, если все сбудется по твоему желанию, я куплю её, как обещал, и попрошу у духа шхуну.

Так они и порешили, и в скором времени Кеаве с бутылкой и Лопака вернулись на корабле в Гонолулу. Не успели они высадиться на берег, как встретили приятеля, и тот сразу же стал соболезновать Кеаве.

— Да разве у меня случилось что худое? — спросил Кеаве.

— Быть не может, чтобы ты не слышал! — удивился приятель. — Твой дядя, такой достойный старик, умер, а твой двоюродный брат, этот красавец юноша, утонул в море.

Сердце Кеаве исполнилось печали, он принялся плакать и стенать и совсем забыл про бутылку. Но Лопака призадумался, и, когда горе Кеаве немного утихло, Лопака сказал:

— Послушай, не было ли у твоего дяди земель на Гавайях, в Kay?

— Нет, — ответил Кеаве, — его земли не в Kay, а в горной части острова, немного южнее Хоокены.

— Теперь они будут твои? — спросил Лопака.

— Да, мои, — ответил Кеаве и снова принялся оплакивать своих родичей.

— Постой, — сказал Лопака, — погоди плакать. Мне пришла в голову вот какая мысль: а что, если все это — штуки духа в бутылке? Ведь теперь тебе есть где построить дом.

— Если это так, — воскликнул Кеаве, — то он сослужил мне плохую службу, убив моего дядю и брата! Однако ты, может быть, и прав, потому что я представлял себе свой дом как раз в таком месте.

— Но дома-то еще нет, — заметил Лопака.

— Нет, и вряд ли будет, — подтвердил Кеаве. — У дяди, правда, были небольшие плантации кофе, а вы и бананов, но этого едва хватит на то, чтобы жить в достатке, а остальная его земля — черная лава.

— Давай пойдем к нотариусу, — сказал Лопака, — эта бутылка все-таки у меня из головы нейдет.

И вот, когда они пришли к нотариусу, оказалось, что совсем незадолго до смерти дядя Кеаве неслыханно разбогател и после него осталось большое состояние.

— Вот тебе и деньги для дома! — вскричал Лопака.

— Если вы думаете строить дом, — сказал нотариус, — то вам, пожалуй, стоит поговорить с нашим новым архитектором, все очень его хвалят.

— Отлично! — воскликнул Лопака. — Все идет как по писаному. Что еще приготовил нам дух?

— Вы хотите что-нибудь необычное? — спросил архитектор. — Как вам нравится вот это? — И он протянул Кеаве один из рисунков.

Едва Кеаве взглянул на рисунок, как с губ его сорвался громкий возглас, потому что это был точь-в-точь такой дом, какой он видел в своих мечтах.

«Что ж, нет худа без добра, — подумал Кеаве. — Отступать некуда, придется взять этот дом. Хоть и недобрым путем он мне достался, а другого выхода нет».

Он рассказал архитектору, каким бы хотел видеть свой дом и как бы ему захотелось его обставить, и о картинах на стенах, и о безделушках на столах, а затем прямо спросил, во что все это обойдется.

Архитектор задал ему много вопросов, потом взял перо и стал считать, а когда кончил, назвал сумму — точь-в-точь такую, какую Кеаве получил в наследство.

Лопака и Кеаве переглянулись и закивали головами.

«Дело ясное, — подумал Кеаве, — быть у меня этому дому, хочу я того или нет. Он достался мне от дьявола и, боюсь, доведет меня до беды. Одно я знаю твердо: пока я не избавлюсь от этой бутылки, я не задумаю больше ни одного желания. Но раз дом все равно уже у меня на руках, так отчего ж не извлечь добра из худа?»

Поэтому он обо всем договорился с архитектором, и они подписали контракт; Кеаве с Лопакой снова сели на корабль и отплыли в Австралию, порешив между собой ни во что не вмешиваться и предоставить архитектору и злому духу строить и украшать дом, как им будет угодно.

Плавание их было удачно, только Кеаве приходилось следить за каждым своим словом, ведь он дал обет, что не выскажет больше ни одного желания и не станет одолжаться у дьявола. Они вернулись в тот самый день, когда истекал срок контракта. Архитектор сообщил им, что все готово, и Кеаве с Лопакой сели на «Чертог» — пароход, ходивший вдоль побережья Коны, — чтобы осмотреть дом и убедиться, что он точно такой, о каком мечтал Кеаве.

Дом стоял на склоне горы и был виден всем проплывавшим мимо судам. Над ним вздымался под самые тучи лес, под ним низвергалась застывшая черная лава, где в пещерах покоились короли былых времен. Вокруг дома пестрым ковром раскинулись цветники, во фруктовом саду с одной стороны росли папайи, с другой — хлебные деревья, а прямо перед домом, со стороны моря, была водружена корабельная мачта с флагом. Дом был в три этажа, с большими комнатами и широкими балконами. В окнах сверкали стекла, прозрачные, как вода, ясные, как солнечный день. Комнаты были уставлены нарядной мебелью. На стенах висели картины в золотых рамах: большие корабли, и сражения, и прекрасные женщины, и достопримечательные места, — во всем мире не сыскать таких ярких красок, как на картинах, которые украшали новый дом Кеаве. А уж безделушки были — глаз не отвести! Часы с боем и музыкальные шкатулки, человечки, кивающие головами, книги с картинками, драгоценное оружие со всех концов света и хитроумнейшие головоломки, чтобы занять досуг одинокого человека. И так как комнаты были слишком хороши для жилья — хотелось только прохаживаться по ним и любоваться, балконы были сделаны такие широкие, что на них мог бы привольно жить целый город.

Кеаве трудно было решить, что лучше — веранда за домом, где лицо освежал легкий горный ветерок и тешили взор фруктовые сады и цветники, или балкон перед домом, где он мог дышать ветром с моря, и глядеть на круто падающий склон, и видеть «Чертог», когда он проходил здесь раз в неделю, по пути к горам Пеле и обратно в Хоокену, либо шхуны, бороздившие море с грузом леса, бананов и а вы.

Осмотрев дом, Кеаве и Лопака уселись на веранде.

— Ну, — спросил Лопака, — все здесь так, как ты задумал?

— Слов нет, — сказал Кеаве. — Это даже лучше, чем в моих мечтах. Большего и желать нельзя.

— И, однако же, — промолвил Лопака, — все это, быть может, случилось само собой, без помощи духа. Если я куплю бутылку и не получу шхуну, я зря суну руку в огонь. Я дал тебе слово, это верно, но думаю, ты не откажешься еще раз проверить, существует ли дух на самом деле.

— Я поклялся, что больше не попрошу духа ни об одной услуге, — сказал Кеаве. — Я и так слишком глубоко увяз.

— Да я не об услуге говорю, — возразил Лопака. — Я хочу только посмотреть на него. В этом нет никакой выгоды, значит, нечего и бояться. Мне бы только разок на него взглянуть, тогда я поверю, что тут нет подвоха. Пойди на это ради меня, покажи мне духа, и я куплю бутылку. Деньги у меня с собой.

— Я только одного боюсь, — заколебался Кеаве. — Если дух и вправду очень безобразен, ты не захочешь этого делать, когда на него посмотришь.

— Я своему слову хозяин, — сказал Лопака. — А вот и деньги.

— Ладно, — согласился Кеаве, — мне и самому любопытно. Так выходи, господин Дух, дай нам на тебя взглянуть!

Не успел он промолвить эти слова, как дух выглянул из бутылки и снова, быстрее ящерицы, юркнул внутрь. Кеаве с Лопакой окаменели. Только с наступлением ночи они пришли в себя и к ним снова вернулся голос, и тогда Лопака придвинул Кеаве деньги и взял бутылку.

— Твое счастье, что я хозяин своему слову, — сказал он, — не то я не прикоснулся бы к этой бутылке и кончиком ноги.

Ну что ж, я получу шхуну и малую толику денег на расходы, а потом сбуду эту бутылку с рук, не медля ни минуты, ибо, сказать по совести, этот дух нагнал на меня ужас.

— Лопака, — промолвил Кеаве, — не думай обо мне слишком худо. Я знаю, сейчас ночь, и дорога плохая, и страшно ехать мимо погребальных пещер в такой поздний час, но скажу тебе честно: я увидел духа и не смогу ни есть, ни спать, ни молиться, пока он здесь. Я дам тебе фонарь, и корзинку для бутылки, и любую картину или безделушку из моего дома, которые пришлись тебе по вкусу… только уезжай немедля и переночуй в Хоокене, в доме у Нахину.

— Кеаве, — ответил Лопака, — другой на моём месте, наверно, обиделся бы, ведь я поступаю как истинный друг: не отказываюсь от своего слова и беру бутылку, а ночь, темнота и путь мимо могил в десять раз опаснее, когда у человека такой грех на совести и такая бутылка в руках. Но я и сам до того напуган, что у меня язык не поворачивается тебя винить. Поэтому я уезжаю и молю бога, чтобы ты был счастлив в своем доме, а мне была удача со шхуной и оба мы после смерти попали в рай, несмотря на дьявола и его бутылку.

И Лопака поехал вниз, к морю, а Кеаве стоял на балконе и слушал, как звенят подковы, смотрел, как движется огонек фонаря на тропинке, которая вилась по склону, мимо самых пещер, где с давних времен покоится прах королей. Он дрожал, и складывал руки, молясь за своего друга, и возносил хвалу господу за то, что сам избавился от беды.

Но наступило ясное, солнечное утро, и на новый дом было так приятно смотреть, что Кеаве забыл свои страхи. День шел за днем, а Кеаве не уставал радоваться. Обычно он проводил время на веранде за домом, там он ел, и спал, и читал выходящие в Гонолулу газеты, но, если к нему приезжал кто-нибудь, он шел с гостем в дом и они осматривали комнаты и картины. И слава об этом доме разнеслась далеко вокруг; по всей Коне его называли Ка-Хале-Нуи — Большой Дом, а иногда — Сверкающий Дом, ибо Кеаве держал китайца, который весь день только и делал, что мыл и чистил; и стекла, и позолота, и узорные ткани, и картины — все сверкало, как летнее утро. А сам Кеаве ходил по комнатам и пел песни, так радостно было у него на душе, и, когда мимо проплывал корабль, Кеаве поднимал на мачте флаг.

Так текли его дни, пока однажды Кеаве не поехал в Каилуа повидаться с друзьями. Там его хорошо угостили, а на следующее утро он рано пустился в обратный путь и всю дорогу подгонял коня, очень уж ему не терпелось увидеть свой прекрасный дом. К тому же Кеаве знал, что в эту ночь, единственную в году, мертвецы выходят из могил на склонах Коны, а, спутавшись однажды с дьяволом, Кеаве, понятно, желал избежать встречи с мертвецами. Миновав Хонаунау, он заметил, что вдалеке кто-то купается у самого берега; ему показалось, что это девушка, но она лишь на миг заняла его мысли. Затем он увидел, как развевается на ветру её белая сорочка и красный холоку, когда она одевалась, и к тому времени, как он с ней поравнялся, она уже успела привести себя в порядок и стояла на обочине дороги, свежая после купанья, и в её ясных глазах была доброта. Увидев её, Кеаве натянул поводья.

— Я думал, в этих краях мне все знакомы, — сказал он. — Как это вышло, что я не знаю тебя?

— Я Кокуа, дочь Киано, — ответила девушка. — Я только что вернулась из Оаху. А как твое имя?

— Я скажу его тебе немного позже, — ответил Кеаве, спешиваясь. — Ибо ты, возможно, слышала обо мне и, узнав, кто я, не дашь мне правдивого ответа. А у меня есть одно намерение. Но прежде скажи: ты замужем?

Услышав его слова, Кокуа громко рассмеялась.

— Недурные ты задаешь вопросы, — сказала она. — А сам ты женат?

— Поверь, Кокуа, нет, — ответил Кеаве, — я никогда до этой минуты не помышлял о женитьбе. Но признаюсь тебе по правде: я встретил тебя здесь, у дороги, и увидел глаза твои, подобные звездам, и сердце мое устремилось к тебе быстрее птицы. Если я тебе неугоден, скажи, и я уеду к себе домой, но если ты думаешь, что я не хуже других молодых мужчин, скажи и об этом, и я заверну на ночлег к твоему отцу, а завтра поговорю с этим достойным человеком.

Кокуа ничего не ответила, только посмотрела на море и рассмеялась.

— Кокуа, — снова начал Кеаве, — ты ничего не говоришь, а молчанье — знак согласия, поэтому пойдем в дом твоего отца.

Она пошла вперед, так ничего и не промолвив, и только время от времени бросала на него взгляд через плечо и, прикусив завязки от шляпы, снова отворачивалась.

Когда они подошли к дому, Киано вышел на веранду и громко приветствовал Кеаве, назвав его по имени. Услышав, как его зовут, девушка пристально взглянула на Кеаве, так как слава Сверкающего Дома дошла и до её ушей, и, понятно, такой дом был для нее большим искушением. Весь вечер они веселились вместе, и при родителях девушка была смела на язык и подтрунивала над Кеаве, потому что отличалась живым умом. На следующее утро Кеаве поговорил с её отцом, а потом разыскал девушку.

— Кокуа, — сказал он, — ты подсмеивалась надо мной весь вечер, и еще не поздно приказать мне уйти. Я не хотел называть свое имя, потому что у меня такой прекрасный дом, и я боялся, что ты станешь слишком много думать об этом доме и слишком мало о человеке, который тебя любит. Теперь ты знаешь все и, если не хочешь меня больше видеть, скажи это сразу.

— Нет, — ответила Кокуа, но на этот раз она не смеялась.

Вот как Кеаве получил руку Кокуа. Все свершилось быстро, но ведь и стрела летит быстро, а пуля еще быстрей, и обе они попадают в цель. Все свершилось быстро, но чувства их от этого были не менее глубоки, и мысль о Кеаве пела у девушки в сердце, и голос его слышался ей в шуме прибоя, бьющего о черную лаву, и ради человека, которого она видела только два дня, она готова была покинуть мать и отца и родные острова. Что же говорить о Кеаве! Когда он несся вверх по горной тропинке под утесом, где спали вечным сном короли, он распевал от радости, и голос всадника и цоканье копыт эхом отдавались в погребальных пещерах. С песней приехал он в Сверкающий Дом и сел за трапезу на широком балконе, и китаец удивился, услышав, что его хозяин поет за едой. Солнце скатилось в море, и пришла ночь, а Кеаве разгуливал по балконам при свете ламп, и песня его, несущаяся с горы, будила на кораблях моряков.

— Я достиг предела мечтаний, — сказал он себе. — Это вершина горы. Ничего лучшего у меня уже не будет. Теперь жизнь моя пойдет под уклон. В первый раз я зажгу нынче свет во всех комнатах, и вымоюсь в своем чудесном бассейне с горячей и холодной водой, и лягу спать один в брачной опочивальне.

Он разбудил китайца и приказал ему нагреть воду, и, возясь у топки, тот слышал, как хозяин радостно распевает наверху в освещенных комнатах. Когда вода согрелась, слуга крикнул об этом Кеаве, и тот пошел в ванную, и китаец слышал, как хозяин поет, наполняя водой мраморный бассейн, слышал, как он поет и как пение замолкает, когда Кеаве раздевается. И вдруг песня оборвалась. Китаец слушал и слушал, он окликнул Кеаве и спросил, все ли в порядке, и Кеаве ответил ему «да» и велел ложиться, но в Сверкающем Доме больше не звучала песня, и всю ночь напролет слуга слышал, как хозяин мерит шагами балкон.

А дело было вот в чем: когда Кеаве разделся, он заметил у себя на теле пятнышко, вроде лишая на скале. И тогда-то умолкла его песня, ибо Кеаве знал, что означает это пятнышко, он знал, что его поразила проказа.

Любому тяжко заболеть такой болезнью. И любому тяжко было бы оставить дом, такой красивый и удобный, покинуть всех друзей и отправиться на северное побережье Молокаи, где нет ничего, кроме голых скал и морских бурунов. Но что может сравниться с горем Кеаве, Кеаве, который только вчера встретил свою любовь, только сегодня завоевал её, а теперь видит, что все надежды вмиг разлетелись, как хрупкое стекло.

Несколько минут он сидел на краю бассейна, затем с криком вскочил и, выбежав на балкон, стал метаться взад и вперед, объятый отчаянием.

«С охотой покинул бы я Гавайи, родину моих предков, — думал Кеаве, — с легким сердцем оставил бы многооконный свой дом, стоящий у горной вершины. Храбро отправился бы в Молокаи, в селение Калаупапа, стоящее среди скал, чтобы жить там с прогневившими бога и умереть вдали от родных могил. Но за какие злые дела, за какие грехи послана мне была вчера встреча с Кокуа, выходящей из моря?! О Кокуа — похитительница сердца! Кокуа — свет моей жизни! Никогда не назвать мне тебя своей женой, никогда больше не взглянуть на тебя, никогда не коснуться твоего тела! Только об этом, только о тебе, о Кокуа, скорблю я так неутешно!»

Теперь вы видите, какой человек был Кеаве. Ведь он мог жить в Сверкающем Доме долгие годы, и никто не узнал бы о его болезни.

Но на что была ему эта жизнь, если он терял Кокуа? Конечно, он мог бы жениться на Кокуа, и многие так бы и сделали, потому что у них души свиней, но Кеаве любил девушку как настоящий мужчина и ни за что не причинил бы ей зла и не навлек бы на нее опасность.

Уже после полуночи Кеаве вдруг вспомнил про волшебную бутылку. Он прошел на веранду за домом, и в памяти его встал тот день, когда он увидел духа, и холод пробежал по его жилам.

«Страшная штука эта бутылка, — думал Кеаве, — и страшен дух, и страшно навлечь на себя пламя ада. Но нет у меня другой надежды излечиться от болезни и взять Кокуа в жены. Я не побоялся связаться с дьяволом ради какого-то дома, — так неужели у меня не хватит мужества снова испросить у него помощи, чтобы Кокуа стала моей?»

Тут он вспомнил, что на следующий день мимо должен пройти «Чертог» на обратном пути в Гонолулу. «Туда-то мне и следует отправиться прежде всего, — подумал он, — и повидать Лопаку. Ибо теперь единственное мое спасение в бутылке, от которой я так рад был избавиться».

Ни на миг не сомкнул он глаз, пища застревала у него в горле, но он послал письмо Киано, и к тому времени, когда пароход должен был подойти к берегу, спустился верхом, мимо могил под утесом, к морю. Лил дождь, лошадь шла с трудом; Кеаве глядел на черные пасти пещер и завидовал мертвецам, которые спали там, покончив с земными тревогами. Потом он припомнил, как скакал здесь вчера на коне, и сам себе не поверил. Кеаве приехал в Хоокену, а там, как обычно, в ожидании парохода собралась вся округа. Люди расположились под навесом перед лавкой, шутили, обменивались новостями, но Кеаве ни о чем не хотелось говорить, и, сидя среди них, он глядел, как дождь барабанит по крышам и как прибой бьет о скалы, и вздохи вырывались из его груди.

— Кеаве из Сверкающего Дома не в духе, — говорили люди. Так оно и было, и чему тут удивляться?

Немного погодя подошел «Чертог», и шлюпка отвезла Кеаве на борт. Корму занимали хаоле [72], которые, как это у них в обычае, ездили осматривать вулкан; на средней части палубы было полным-полно канаков [73], а на носу разместились дикие быки из Хило и лошади из Каны, но Кеаве, погруженный в печаль, сидел один и ждал, когда появится на берегу дом Киано. Вот он у самого моря, среди черных скал, укрытый от солнца пальмами, а у дверей с пчелиной деловитостью движется взад и вперед фигурка в красном холоку, сама не больше пчелы.

— Ах, владычица моего сердца, — вскричал Кеаве, — я отдам свою бессмертную душу, только бы получить тебя!

Вскоре наступил вечер, и в каютах зажглись огни, и хаоле, как это у них в обычае, сели играть в карты и пить виски. Но Кеаве всю ночь ходил по палубе. И весь следующий день, когда они шли с подветренной стороны острова вдоль Мауи и Молокаи, он продолжал метаться взад-вперед, как зверь в клетке.

К вечеру они миновали Дайамонд Хед и вошли в гавань Гонолулу. Кеаве вместе со всеми спустился на берег и стал расспрашивать про Лопаку. Оказалось, что тот стал владельцем шхуны — лучшей не найти на всех островах — и отправился в дальнее плавание, к Пола-Пола или Кахики, так что от Лопаки нечего было ждать помощи. Кеаве припомнил, что в городе у Лопаки был друг, нотариус (я не могу открыть его имя), и спросил о нем. Ему сказали, что тот внезапно разбогател и живет в прекрасном новом доме на берегу Вайкики. Это навело Кеаве на новую мысль: он нанял экипаж и поехал к дому нотариуса.

Дом был новехонький, и деревья в саду не выше трости, и у хозяина, встретившего Кеаве в дверях, был очень довольный вид.

— Чем могу служить? — спросил он.

— Вы друг Лопаки, — ответил Кеаве, — а Лопака купил у меня одну вещь, и я. подумал, что вы поможете мне её найти.

Лицо нотариуса помрачнело.

— Не буду притворяться, будто не понял вас, мистер Кеаве, — сказал он, — хотя и не хочется мне ворошить это страшное дело. Поверьте, я ничего не знаю, однако кое о чем догадываюсь, и, если вы обратитесь в одно место, возможно, вы получите сведения о том, что вас интересует.

И он назвал имя человека, которое я опять-таки лучше не повторю.

И вот день за днем Кеаве ходил от одного к другому и всюду видел новые наряды, и экипажи, и прекрасные новые дома, и радостных людей, но, конечно, когда он намекал на то, что привело его к ним, лица их омрачались.

«Ясно, я на правильном пути, — думал Кеаве. — Эти нарядные одежды и экипажи — дары маленького духа, а люди потому так радуются, что воспользовались этими дарами и благополучно избавились от проклятой бутылки. Когда я увижу бледное лицо и услышу вздохи, я буду знать, что бутылка близко».

И вот наконец его направили к одному хаоле, жившему на Беритания-стрит. Он пришел туда под вечер и увидел, как обычно, новый дом, и молодой сад, и электрический свет в окнах, но, когда к нему вышел владелец дома, надежда и страх охватили Кеаве: перед ним стоял юноша, бледный как мертвец, под глазами его залегли тени, волосы чуть не все вылезли, и вид у него был такой, словно его ждет виселица.

«Бутылка у него, тут нет никаких сомнений», — подумал Кеаве и приступил прямо к делу.

— Я хочу купить бутылку, — сказал он.

Услышав эти слова, молодой хаоле с Беритания-стрит чуть не упал.

— Бутылку?! — воскликнул он. — Купить бутылку! Казалось, он сейчас задохнется от волнения. Схватив Кеаве за руку, он увлек его в комнату и налил в стаканы вина.

— Ваше здоровье? — сказал Кеаве. В своё время он часто встречался с белыми. — Да, — подтвердил он, — я пришел купить бутылку. Какая ей теперь цена?

Услышав вопрос гостя, молодой человек выронил стакан и поглядел на Кеаве так, словно увидел привидение.

— Цена? — повторил он. — Цена! Так вы не знаете, сколько она стоит?

— Иначе я бы не стал спрашивать, — ответил Кеаве. — Но отчего это вас так волнует? Что тут неладно?

— За это время бутылка сильно упала в цене, мистер Кеаве, — сказал молодой человек заикаясь.

— Ну что ж, мне придется меньше платить, — промолвил Кеаве. — Сколько отдали вы?

Молодой человек побледнел как полотно.

— Два цента, — сказал он.

— Что?! — вскричал Кеаве. — Два цента?

Значит, вы можете продать бутылку только за один цент, а тот, кто её купит… — Слова замерли у Кеаве на устах. — Тот, кто её купит, никогда не сможет продать её снова: бутылка и дух останутся при нем до конца его дней, а после смерти унесут его в пекло.

Молодой человек с Беритания-стрит упал на колени.

— Ради бога, купите бутылку! — взмолился он. — Возьмите все мое богатство в придачу. Я был безумцем, купив её за такую цену. Я растратил чужие деньги, и, если бы не бутылка, я бы пропал, меня посадили бы в тюрьму.

— Несчастный! — воскликнул Кеаве. — Ты пошел на такое опасное дело и поставил на карту свою душу, только чтобы избежать справедливого наказания за свой бесчестный поступок! Так неужто я дрогну, когда на карту поставлена любовь? Давай же бутылку и сдачу, я знаю, она у тебя под рукой. Вот пять центов.

Кеаве угадал: сдача была приготовлена и лежала в ящике стола. Бутылка перешла из рук в руки, и не успели пальцы Кеаве обхватить длинное горлышко, как он пожелал снова стать здоровым. И можете не сомневаться, когда он добрался до своей комнаты в гостинице и разделся перед зеркалом донага, кожа его была чиста, как у младенца. Но вот что удивительно: не успел он убедиться в этом чуде, как мысли его переменились, и его совсем перестала интересовать проказа и почти совсем — Кокуа, и он думал лишь об одном — о том, что прикован к духу в бутылке на вечные времена и удел его — стать головней в пламени ада. Мысленным взором он уже видел, как пылает огонь, и душа его содрогнулась от страха, и свет померк в глазах.

Когда Кеаве немного пришел в себя, он услышал, что в зале играет оркестр, и пошел туда, так как боялся оставаться один. Он бродил среди счастливых людей и слушал, как то громче, то тише играет музыка, и смотрел, как дирижер отбивает такт, и все это время в его ушах гудело пламя и перед глазами пылал красный огонь в бездонной глубине преисподней. Вдруг оркестр начал играть «Хики-ао-ао», песню, которую они пели вместе с Кокуа, и это вселило в него бодрость.

«Ну что ж, — подумал он, как в былые дни, — дело сделано, так отчего ж не извлечь добра из худа!»

И первым пароходом он вернулся на Гавайи и вскоре женился на Кокуа и отвез её в Сверкающий Дом на склоне горы.

Жизнь их сложилась так: когда они были вместе, душа Кеаве успокаивалась, но стоило ему остаться одному, как на него нападала тяжкая тоска, и он слышал, как гудит пламя, и видел, как пылает красный огонь в бездонной глубине преисподней.

Девушка отдала ему себя целиком, сердце её трепетало при виде Кеаве, рука льнула к его руке, и так она была хороша, до самых кончиков ногтей, что всякий, глядя на нее, радовался. У нее был легкий нрав. Для каждого она находила доброе слово. Она знала множество песен и порхала по Сверкающему Дому — самое сверкающее из его украшений, — распевая, как птичка. И Кеаве радовался, глядя на Кокуа и слушая её пение, а потом, уединившись, плакал и стенал, думая о цене, которую заплатил за нее, и снова вытирал глаза, и освежал водой лицо, и шел к жене, и садился рядом на широком балконе, и пел с ней вместе, и, затаив тоску в груди, отвечал на её улыбки.

Но наступил день, когда притихли её шаги и приумолкли песни, и теперь уже не только Кеаве прятался, чтобы скрыть свои слезы. Оба они стали избегать друг друга и сидели на разных балконах, разделенные покоями дома. Кеаве был погружен в отчаяние и почти не замечал перемены в Кокуа, — он был только рад, что может чаще оставаться один и размышлять о своей грустной судьбе и ему не приходится делать веселое лицо в то время, как сердце гложет тоска. Но однажды, когда он тихонько проходил по дому, ему послышалось, что где-то плачет ребенок, и вдруг он увидел на балконе Кокуа, которая билась головой об пол и рыдала так, словно у нее разрывалось сердце.

— Да, Кокуа, в этом доме только и остается, что плакать, — промолвил Кеаве. — И всё же я отдал бы всю свою кровь до последней капли, чтобы ты, хотя бы ты, была счастлива.

— Счастлива?! — вскричала она. — Кеаве, когда ты жил один в Сверкающем Доме, все на островах называли тебя самым счастливым человеком в мире, ты смеялся и пел, и лицо твое светилось, как восходящее солнце. А потом ты взял в жены несчастную Кокуа. и один бог знает, в чем её вина…«но с того дня ты больше не смеешься. Ах, — воскликнула она, — какое заклятье лежит на мне?

Я думала, я красива; я знала, что люблю мужа. Какое заклятье лежит на мне, что темное облако омрачило его чело?

— Бедная Кокуа, — сказал Кеаве. Он сел рядом с ней и хотел взять её за руку, но она отдернула руку прочь. — Бедная Кокуа, — повторил он, — мое бедное дитя… моя красавица. А я-то думал оградить тебя от горя!.. Ну что ж, придется открыть тебе все. Тогда ты, по крайней мере, пожалеешь бедного Кеаве, тогда ты поймешь, как он любил тебя… если не убоялся ада, чтобы сделать тебя своей… и как он, осужденный на вечные муки, все еще тебя любит, если может вызвать на свои уста улыбку, когда видит твое лицо.

И он рассказал ей все с самого начала.

— И ты сделал это ради меня? — вскричала Кокуа. — О, тогда ничто мне не страшно!

И она обняла его и заплакала у него на груди.

— Ах, дитя, — вздохнул Кеаве, — а в меня мысль об адском пламени вселяет великий страх.

— Не говори об этом, — сказала она, — не может человек пропасть только из-за того, что полюбил Кокуа. Клянусь тебе, Кеаве, я спасу тебя или погибну с тобою вместе. О! Ты продал дьяволу душу из любви ко мне, так неужто я не отдам жизнь для твоего спасения?

— Ах, любовь моя, ты можешь сто раз отдать свою жизнь, но что это изменит?! — воскликнул он. — Ты только оставишь меня в одиночестве до того дня, когда наступит расплата.

— Ты ничего не знаешь, — сказала она. — Я образованная девушка, я училась в школе в Гонолулу. И я обещаю, любимый: я спасу тебя. Пусть бутылка стоит сейчас один цент, что с того? Не везде же в ходу американские деньги. В Англии есть монета, которую называют фартинг, она в два раза меньше цента… Ах, горе! — вдруг перебила себя Кокуа. — Это вряд ли поможет делу, ведь тот, кто купит бутылку за фартинг, осужден на гибель, и мы не найдем человека, который был бы так же храбр, как мой Кеаве! Но постой, — во Франции есть сантимы, их идет пять монет за цент или около того. Да, лучше и придумать нельзя! Поедем на французские острова, Кеаве, на Таити, и как можно скорее. Там бутылка еще три раза сможет перейти из рук в руки — четыре сантима, три сантима, два сантима, один сантим, а вдвоем мы легче уладим эту сделку. Ну, мой Кеаве, поцелуй же меня и оставь все заботы. Кокуа тебя отстоит!

— О божий дар! — воскликнул Кеаве. — Неужели же всемогущий накажет меня за то, что я пожелал назвать своим столь прекрасное и доброе создание! Пусть будет по-твоему: вези меня, куда хочешь, вверяю тебе свою жизнь и спасение.

На следующий день Кокуа спозаранку стала готовиться к отъезду. Она взяла сундук Кеаве, с которым он раньше отправлялся в плаванье, и прежде всего сунула на дно бутылку, а затем уложила лучшие одежды и самые редкостные безделушки из их дома.

— Надо, чтобы нас считали богатыми, — сказала она, — иначе нам не поверят.

Все время, пока они готовились к отъезду, Кокуа была весела, как птичка, и только когда бросала взгляд на Кеаве, глаза её затуманивались слезой, и она не могла удержаться, чтобы не подбежать к нему с поцелуем.

А у Кеаве с души свалился камень, и теперь, когда он открыл свою тайну жене и для него проглянул луч надежды, он казался другим человеком: шаг его стал легок и он дышал полной грудью. Но страх таился рядом, и временами надежда его гасла, как свеча под порывом ветра, и он видел бушующее пламя в багровой бездне преисподней.

Они пустили слух, что отправляются в увеселительную прогулку по Штатам. Люди подивились этому, но, если бы они знали правду, она показалась бы им еще более странной. Итак, они отплыли на «Чертоге» в Гонолулу, а оттуда вместе с множеством хаоле на «Уматилла» в Сан-Франциско, а в Сан-Франциско сели на почтовую бригантину «Птица тропиков», которая направлялась в Папеэте, главную резиденцию французов на южных островах. Подгоняемые пассатом, они после спокойного плавания прибыли туда в ясный день и увидели рифы, о которые разбивался прибой, и Мотиути под сенью пальм, и шхуну внутри лагуны, и белые домики на низком берегу, и зеленые деревья, а надо всем этим горы и облака Таити, острова мудрости.

Они рассудили, что благоразумнее всего будет снять дом; так они и сделали, выбрав место против резиденции английского консула, чтобы выставить напоказ свое богатство и щегольнуть лошадьми и экипажами. Это не составило труда, так как в их распоряжении была бутылка, а Кокуа оказалась храбрее Кеаве и всякий раз, когда ей было нужно, просила у духа двадцать, а то и сто долларов.

Таким образом, они вскоре стали заметными людьми в городе, и все только и говорили, что о «чужестранцах с Гавайев», их выездах и верховых лошадях, великолепных холоку и богатых кружевах Кокуа.

Прошло немного времени, и они научились языку таитян, который отличается от языка гавайцев всего несколькими звуками, а как только начали говорить свободно, тотчас приступили к выполнению своего плана. Как вы сами, наверно, понимаете, сбыть бутылку было нелегко, ибо нелегко убедить людей, что вы не шутите, когда предлагаете за четыре сантима неиссякаемый источник здоровья и богатства. Кроме того, они не могли скрывать, какую опасность таит в себе бутылка. И собеседники либо не верили им и смеялись, либо, устрашившись опасной сделки, сразу становились хмурыми и старались отделаться от них, — ведь они связались с дьяволом. Кеаве и Кокуа не только не добились успеха, но увидели, что в городе стали их сторониться; дети с криком разбегались при их появлении, и это особенно терзало Кокуа; католики крестились, проходя мимо, все, как один, отвернулись от них.

Их охватило глубокое уныние. По ночам они сидели в своем доме, измученные прошедшим днем, не обмениваясь ни единым словом, и только рыдания Кокуа вдруг нарушали тишину. Иногда они молились вместе, иногда ставили бутылку на пол и весь вечер смотрели, как мелькает внутри дух. А после боялись лечь в постель. И сон долго не смежал их очей, а если кто-нибудь из них впадал в забытье, то, проснувшись вскоре, видел, что другой молча плачет в темноте, а то и совсем не находил никого рядом, ибо стоило одному заснуть, как второй убегал из дома, подальше от бутылки, и ходил под бананами в маленьком садике или бродил по берегу моря при луне.

Однажды ночью Кокуа проснулась и почувствовала, что Кеаве нет рядом. Она пошарила рукой, но постель не хранила даже тепла его тела. Тогда её охватил страх, и она села на ложе. Сквозь ставни просачивался лунный свет, и Кокуа без труда различала бутылку на полу. Дул сильный ветер, большие деревья за окном жалобно скрипели, и громко шуршали на веранде сбитые листья. И вдруг Кокуа послышался еще какой-то звук.

Кто его издал — человек или зверь, — она сказать не могла, но он был печален, как смерть, и пронзил её сердце. Она бесшумно встала с постели, распахнула дверь и выглянула в залитый лунным светом двор. Там, под бананами, лежал Кеаве лицом к земле и тихо стонал.

Кокуа хотела подбежать к нему и утешить, но тут же остановилась. Кеаве вел себя при жене храбро и мужественно, не пристало ей вторгаться в его одиночество в минуту постыдной слабости. И она вернулась в дом.

«Боже, — подумала она, — как я беспечна, как слаба! Ему, а не мне, грозит вечная гибель, он, а не я, навлек на себя проклятие. Разве не ради любви ко мне, не ради существа, которое его не стоит и так мало может ему помочь, сделал он это и теперь видит перед собой огонь ада и вдыхает запах серы, лежа там, на ветру, при лунном свете! Неужели душа моя так слепа, что я до сих пор не понимала, в чем мой долг, или я попросту боялась понять? Но уж теперь он станет поводырем моей души, теперь я скажу «прощай» белым ступеням рая и друзьям, ожидающим меня там. Любовь за любовь! И пусть моя любовь будет достойна любви Кеаве. Душа за душу! И уж если чьей-нибудь душе погибать, то пусть погибнет моя!»

Кокуа была проворная женщина, и вскоре она уже стояла одетая. Она взяла сдачу — драгоценные сантимы, которые они всегда держали наготове. Эти монеты почти вышли из обращения, ими можно было запастись только в правительственной меняльной конторе. Когда она вышла на улицу, ветер нагнал на небо тучи и луна скрылась. Город спал, и Кокуа не знала, куда ей идти. Вдруг она услышала под деревьями чей-то кашель.

— Незнакомец, — спросила Кокуа, — что ты делаешь на улице в такую холодную ночь?

Человек что-то пробормотал, продолжая кашлять, но она всё же разобрала, что он стар, и беден, и чужой в этих краях.

— Не окажешь ли ты мне услугу? — спросила Кокуа. — Как чужеземец чужеземке, как старик — молодой женщине, не поможешь ли ты дочери Гавайев?

— Ага, — отозвался старик, — ты, значит, та самая ведьма с Восьми островов и даже мою старую душу хочешь поймать в свои сети? Но я слыхал о тебе и не желаю иметь дела с нечистой силой.

— Сядь, — сказала Кокуа, — и я расскажу тебе одну историю.

И она поведала ему все с начала и до конца.

— А я, — сказала она, — его жена, которую он купил, заплатив вечным спасением. Что мне делать? Если я пойду к нему сама и попрошу продать мне бутылку, он откажет мне. Но если пойдешь ты, он продаст её с радостью. Я буду ждать тебя здесь. Ты купишь бутылку за четыре сантима, а я куплю её у тебя за три, да вселит всемогущий мужество в мое бедное сердце.

— Если ты обманешь меня, — сказал старик, — бог покарает тебя на месте.

— Я это знаю! — воскликнула Кокуа. — Я знаю, что покарает! Я не могу совершить такого вероломства… Бог этого не потерпит.

— Дай мне четыре сантима и жди меня здесь, — сказал старик.

Но когда Кокуа осталась на улице одна, мужество покинуло её. Ветер завывал в деревьях, а ей казалось, будто гудит адское пламя; тени плясали в свете уличного фонаря, а ей казалось, что к ней тянутся злые духи. Если бы у нее хватило сил, она бы, наверное, кинулась бежать, если бы у нее хватило голоса, она бы громко закричала, но она не могла сделать ни того, ни другого и стояла дрожа, как испуганное дитя.

Но вот она увидела, что старик возвращается и несет в руках бутылку.

— Я выполнил твою просьбу, — сказал старик. — Когда я уходил, твой муж плакал, как ребенок. В эту ночь он будет спать спокойно.

И он протянул ей бутылку.

— Прежде чем ты отдашь её мне, — с трудом проговорила Кокуа, — извлеки добро из худа: попроси духа избавить тебя от кашля.

— Я старый человек, — ответил он ей, — и стою слишком близко к могиле, чтобы просить милостей у дьявола. Но что это? Почему ты не берешь бутылку? Ты колеблешься?

— Нет! — вскричала Кокуа. — Я просто слаба. Погоди минутку. Не я… моя рука отказывается её взять, мои пальцы сами отдергиваются от проклятой бутылки… Всего одну минутку.

Старик с жалостью посмотрел на Кокуа.

— Бедняжка! — сказал он. — Ты боишься; душа чует, что её ждет… Что ж, оставь бутылку у меня. Я стар, и мне никогда уже не быть счастливым на этом свете, а на том…

— Дай её мне! — прошептала Кокуа. — Вот деньги. Неужели ты думаешь, я дойду до такой низости? Дай мне бутылку!

— Благослови тебя бог, дитя! — сказал старик.

Кокуа спрятала бутылку под складками холоку, попрощалась со стариком и пошла куда глаза глядят. Все дороги были ей теперь равны, все они вели в ад. Она то шла, то бежала; то оглашала ночные улицы громкими рыданиями, то падала на землю у обочины дороги и тихо плакала. Все, что она слышала об аде, припомнилось ей сейчас, — она видела, как полыхает пламя, слышала запах серы, и тело её уже корчилось на углях.

На рассвете она пришла в себя и вернулась домой. Все было, как сказал старик, — Кеаве спал сном младенца. Кокуа стояла и, не отводя глаз, смотрела на его лицо.

— Теперь, мой супруг, — сказала она, — твой черед спать. Когда ты проснешься, твой черед будет петь и смеяться. Но для бедной Кокуа, которая никому не причинила зла, для бедной Кокуа, увы, нет больше сна, нет больше песен, нет больше радости ни на земле, ни на небе.

С этими словами она легла рядом с ним и тут же погрузилась в забытье, — так истомило её страдание.

Поздним утром Кеаве разбудил её и поделился с ней радостной вестью. Казалось, он поглупел от счастья, потому что даже не заметил, в каком она отчаянии, хотя ей очень плохо удавалось это скрыть. Слова застревали у нее в горле, но что за важность! — Кеаве говорил за двоих. За завтраком она не проглотила ни кусочка, но что до того? — Кеаве очистил все блюдо. Кокуа видела и слышала его словно во сне; иногда она твердила себе, что все случившееся ей только померещилось, и прикладывала руку ко лбу: знать, что она осуждена на вечное проклятие, и слушать безмятежную болтовню мужа было невыносимо.

Все это время Кеаве ел, и разговаривал, и строил планы возвращения домой, и благодарил её за то, что она его спасла, и ласкал её, и называл её своей верной помощницей. А потом стал смеяться над глупым стариком, купившим бутылку.

— Он показался мне сперва достойным человеком! — сказал Кеаве. — Но разве можно судить по виду? Ведь понадобилась же для чего-то старому нечестивцу эта бутылка!

— Супруг мой, — смиренно промолвила Кокуа, — у него, может статься, были хорошие намерения.

— Вздор! — воскликнул Кеаве. — Старик — мошенник, говорю тебе, и осел в придачу. Бутылку было трудно продать и за четыре сантима, а уж за три это и вовсе невозможно. Слишком близок ад, уже начинает пахнуть паленым… брр! — содрогнулся он. — Правда, я сам купил её за один цент, не зная, что есть монеты еще мельче. Я свалял дурака, но другого такого не сыщешь, и тот, кто владеет бутылкой сейчас, унесет её с собой в преисподнюю.

— О, мой супруг, — промолвила Кокуа, — ужасно, спасая себя, толкнуть на вечную гибель другого. Мне кажется, я не могла бы смеяться! Мое сердце было бы полно смирения и грусти. Я молилась бы за несчастного, купившего нашу бутылку.

Тут Кеаве, чувствуя справедливость её слов, рассердился еще больше.

— Чепуха! — воскликнул он. — Ну и грусти, если тебе угодно, а только не так должна вести себя хорошая жена. Если бы ты хоть немного думала обо мне, ты постыдилась бы так говорить.

Он ушел из дому, и Кокуа осталась одна.

Разве была у нее надежда продать бутылку за два сантима? Никакой, она это понимала. Но даже будь это возможно, так ведь Кеаве торопит её уехать в те края, где нет монеты меньше цента. А тут еще, в тот самый день, когда она принесла такую жертву, муж недоволен ею, — он ушел и оставил её одну.

И вместо того чтобы воспользоваться временем, которое у нее еще оставалось, она сидела дома и то вынимала бутылку и глядела на нее с несказанным ужасом, то, содрогаясь, убирала её с глаз долой.

Вскоре Кеаве вернулся и пожелал, чтобы она поехала с ним кататься.

— Супруг мой, я больна, — сказала Кокуа. — У меня тяжело на сердце. Прости меня, но мне сейчас не до развлечений.

Тогда Кеаве рассердился еще больше; он гневался на нее, так как думал, что она грустит из-за старика, и на себя, так как понимал, что правда на её стороне, и стыдился своего счастья.

— Вот она, твоя любовь! — воскликнул он. — Муж избежал вечной гибели, на которую не убоялся пойти ради тебя, а тебе не до развлечений! И это преданная жена!

И в ярости он снова ушел из дому и целый день бродил по улицам. Он встретил друзей и пил с ними. Они наняли экипаж, поехали за город и там снова пили. И все время Кеаве было не по себе, потому что он развлекался в то время, как жена его грустила, и потому что в глубине души он сознавал её правоту, и сознание это заставляло его пить еще больше.

С ним бражничал один хаоле — старый негодяй, в прошлом боцман на китобойном судне, дезертир, золотоискатель, каторжник. У него было подлое сердце и грязный язык, он любил пить и спаивать других, и он подливал Кеаве еще и еще. Скоро ни у кого не осталось больше денег.

— Эй ты, — обратился тогда боцман к Кеаве, — ты всегда хвастал своим богатством. У тебя есть какая-то дурацкая бутылка или еще что-то в этом роде.

— Да, — ответил Кеаве, — я богат. Я пойду домой и возьму денег у жены, она держит их у себя.

— Глупо, приятель, — заметил боцман. — Никогда не доверяй деньги бабе. Женщины изменчивы, как вода. За ними надо смотреть в оба!

Кеаве был одурманен вином, и слова боцмана застряли у него в уме.

«Я пожалуй, не удивился бы, если б она мне изменяла, — подумал Кеаве. — Почему бы иначе ей так загрустить, когда я спасся от злой участи? Но я покажу ей, что я не из тех, кого можно водить за нос! Я поймаю её на месте преступления!»

И вот, когда они вернулись в город, Кеаве попросил боцмана подождать на углу возле старой тюрьмы, а сам пошел к своему дому. Уже настала ночь, в одном из окон горел свет, но не было слышно ни звука. Кеаве крадучись обошел дом, бесшумно открыл заднюю дверь и заглянул внутрь.

На полу сидела Кокуа, а перед ней в свете лампы мерцала молочно-белая пузатая бутылка с длинным горлышком; глядя на нее, Кокуа ломала в отчаянии руки.

Долго стоял Кеаве у порога. Сперва от удивления он потерял всякую способность рассуждать здраво, а потом его охватил страх, что сделка почему-то не вышла и бутылка вернулась к нему, как это было в Сан-Франциско; у него подкосились ноги, и винные пары развеялись, как утренний туман над рекой. Но затем ему пришла на ум другая мысль, страшная мысль, от которой у него запылали щеки.

«Я должен в этом убедиться», — подумал он.

Он закрыл дверь и снова тихонько обогнул дом, а потом, громко топая, направился к парадному входу, будто бы только что вернулся. Но представьте, когда он вошел в комнату, бутылки уже не было на прежнем месте, а Кокуа сидела в кресле и, увидев его, вскочила, словно он разбудил её.

— Я весь день пил и веселился, — сказал Кеаве. — Я провел время с добрыми друзьями и сейчас пришел только затем, чтобы взять денег и снова бражничать с ними!

И речь его, и лицо были суровы, как приговор, но Кокуа в своем глубоком горе этого не замечала.

— Ты правильно делаешь, пользуясь тем, что тебе принадлежит, супруг мой! — сказала Кокуа, и голос её задрожал.

— О, я всегда и во всем поступаю правильно, — ответил Кеаве и, подойдя к сундуку, взял оттуда деньги. Но при этом он посмотрел в уголок, где они обычно держали бутылку, и не увидел её там.

И тут сундук заколыхался, как морская волна, и комната завертелась, как кольцо дыма, ибо Кеаве понял, что теперь он погиб, что выхода больше нет. «Случилось то, чего я боялся, — подумал Кеаве. — Она сама купила бутылку».

Немного придя в себя, он выпрямился; но пот струился у него по лицу, частый, как дождь, и холодный, как колодезная вода.

— Кокуа, — сказал он, — я говорил сегодня с тобой так, как говорить не подобает. Сейчас я снова пойду пировать с веселыми друзьями, — тут он тихо рассмеялся, — и вино покажется мне слаще, если ты простишь меня.

Она охватила его колени, она целовала его колени, и слезы катились у нее из глаз.

— Ах, — воскликнула она, — мне ничего не надо, кроме доброго слова!

— Никогда не будем больше думать друг о друге дурно, — сказал Кеаве и вышел из дома.

Так вот, Кеаве взял из сундука только несколько сантимов — из тех, которыми они запаслись, когда приехали на Таити. Он, разумеется, и не собирался возвращаться к своим приятелям. Его жена отдала за него свою душу, теперь он должен выкупить её ценой своей души, — больше он ни о чем не думал.

На углу возле старой тюрьмы его все еще ждал боцман.

— Бутылка у жены, — сказал Кеаве, — и, если ты не поможешь мне её взять, не будет сегодня ни денег, ни вина.

— Неужто ты всерьез говоришь об этой бутылке?! — вскричал боцман.

— Здесь под фонарем светло, — сказал Кеаве, — взгляни, разве похоже, что я шучу?

— Да нет, — согласился боцман, — ты мрачен, как привидение.

— Так слушай же, — сказал Кеаве. — Вот два сантима: пойди к моей жене и предложи их ей за бутылку; она тут же отдаст её тебе, можешь не сомневаться! Принеси бутылку сюда, и я куплю её у тебя за один сантим, ибо продать бутылку можно только себе в убыток. Но ни словом не обмолвись ей о том, что послал тебя я!

— А ты не собираешься одурачить меня, приятель? — спросил боцман.

— Хотя бы и так, тебе это ничем не грозит, — возразил Кеаве.

— И то верно, приятель, — сказал боцман.

— А если ты мне не веришь, — добавил Кеаве, — можешь убедиться сам. Как только выйдешь на улицу, пожелай, чтобы у тебя был полный карман денег, или пинту лучшего рома — словом, все, что душе угодно, и тогда увидишь, чего стоит эта бутылка.

— Хорошо, канака. Я попробую, но если ты надо мной потешаешься, я тоже потешусь над тобой — палкой!

И вот боцман отправился по улице к дому Кеаве, а тот стоял и ждал. Он стоял почти на том же месте, где в предыдущую ночь Кокуа ждала старика, но Кеаве был более тверд. Он ни на миг не поколебался в своем решении, и только сердце его сжималось от отчаяния.

Кеаве казалось, что он ждет уже целую вечность. Наконец он услышал чье-то пение в темноте — то пел боцман, но удивительно: у него был совсем пьяный голос.

Вскоре и сам боцман возник в круге света от фонаря. Он пошатывался и спотыкался. Волшебная бутылка была спрятана во внутреннем кармане, в руке он держал обыкновенную бутылку и, подходя к Кеаве, поднес её ко рту и отпил несколько глотков.

— Ты достал её, я вижу, — сказал Кеаве.

— Ну, ну, подальше! — крикнул боцман, отскакивая от него. — Только подойди, и я расквашу тебе морду! Ишь, чего захотел, чужими руками жар загребать!

— Чужими руками жар загребать? — удивился Кеаве. — Я тебя не пойму.

— А тут и понимать нечего! — заорал боцман. — Она мне по вкусу, эта бутылка, вот что. Как это она мне досталась за два сантима, я и сам диву даюсь; но уж, будь уверен, ты не получишь её за сантим!

— Ты… ты не хочешь продать её? — еле вымолвил Кеаве.

— Нет, любезный! — прорычал боцман. — Но, если желаешь, я дам тебе глоток рома!

— Послушай, тот, у кого останется бутылка, отправится прямиком в ад.

— Ну, мне и так другого пути нет, — ответил боцман, — а лучшей компании, чем эта милашка, мне не найти. Нет, приятель, — снова закричал он, — бутылка теперь моя, а ты пойди поищи другую!

— Неужто это правда? — воскликнул Кеаве. — Прошу, ради тебя самого прошу, продай мне её обратно.

— Плевал я на все это, — ответил боцман. — Ты думал, я простофиля, да не на такого напал, и хватит разговоров. Не хочешь выпить, так я сам пропущу глоточек. За твое здоровье! Прощай!

И он ушел в сторону города, а с ним и бутылка уходит из этой истории.

А Кеаве помчался к Кокуа, легкий как ветер, и велика была их радость в ту ночь, и блажен покой, в котором они с тех пор проводили дни свои в Сверкающем Доме.

Э. НЕСБИТ

Билли-король

— Итак, Уильям, — провозгласил двоюродный дедушка Билли Кинга, — ты уже большой и можешь сам зарабатывать себе на жизнь. Я подыщу тебе подходящее местечко в какой-нибудь конторе, и в школу ты больше ходить не будешь.

У Билли Кинга упало сердце. Он бросил тоскливый взгляд поверх металлической сетки в окно, выходившее на Клермонт-сквер в Пентонвилле[74] (где жил его двоюродный дедушка), и на глазах у него выступили слезы. Хотя дедушка и считал, что он уже большой и может зарабатывать самостоятельно, он в сущности был еще мал, и его ужасала мысль день-деньской сидеть на одном месте и больше ничего не делать, — ни тебе посмотреть по сторонам, ни тебе поиграть, ни тебе побегать, — знай круглый год складывай нудные цифры.

— Пускай, — решил Билли, — все равно убегу и подыщу себе место сам. Уж я найду что-нибудь поинтересней. А не выучиться ли мне на капитана пиратов или на разбойника?

На другое утро Билли поднялся чуть свет, когда все еще спали, и убежал из дому.

Он пустился бегом и бежал, пока у него чуть не лопнуло сердце, потом пошел шагом и шел, пока у него чуть не лопнуло терпение, тогда он снова побежал и в конце концов прибежал прямо к дверям какой-то конторы. Над входом большими буквами была выведена надпись: «Бюро по найму всякого рода безработных».

— Работы у меня так или иначе нет, — сказал себе Билли.

Окно конторы закрывал ставень, обтянутый зеленым сукном, а на сукне белели приколотые кнопками объявления, где перечислялись те виды безработных, для которых имелись должности. И в первом же объявлении Билли увидел собственную фамилию — Кинг, что значит, как всем известно, король!

— Я попал куда надо, — сказал себе Билли и прочитал объявление от начала до конца: «Требуется добросовестный король, не отказывающийся ни от какой работы. Должен иметь опыт в своем деле».

«Пожалуй, я не гожусь, — подумал Билли. — Если бы я даже знал, от какой работы не отказываться, опыт у меня все равно не появится, пока я не попробую».

На второй карточке стояло: «Требуется хороший солидный король. Должен быть проворен, а также хотеть и уметь справляться со своей работой».

«Хотеть я хочу, — подумал Билли, — проворства у меня хватает, во всяком случае для лапты и футбола, но вот что такое «солидный» — я не знаю». И он перевел взгляд на соседнее объявление: «Требуется добропорядочный король, который возьмет на себя руководство парламентом, будет принимать деятельное участие в совещаниях кабинета министров, способствовать реформе армии, самолично открывать благотворительные базары и художественные академии и вообще приносить всяческую пользу».

Билли покачал головой.

— Ну и каторга, — сказал он.

Еще одно объявление гласило: «Требуется квалифицированная королева, экономная и умелая хозяйка».

— В королевы-то уж я во всяком случае не гожусь. — Билли печально вздохнул и только собирался отойти прочь, как вдруг заметил маленькую карточку в правом верхнем углу суконного щита: «Требуется работящий король; не возражают, если будет новичком».

— Попытка не пытка, — решил Билли и, открыв дверь, шагнул внутрь.

В конторе стояло несколько столов. За ближайшим из них лев с пером за ухом диктовал единорогу[75], а тот водил своим единственным рогом по сложенным в пачку бумагам, сразу видно, государственного значения. Билли заметил, что кончик рога у него заострен, как заостряет свинцовый карандаш учитель рисования, когда оттачивает его вам в виде одолжения.

— Вам, кажется, нужен король? — застенчиво спросил Билли.

— Ничего подобного! — И лев так резко повернул голову в его сторону, что Билли пожалел, что обратился к нему. — Вакансия уже заполнена, молодой человек, и кандидат нас вполне устраивает.

Приунывший Билли хотел уже уйти, как его вдруг остановил единорог:

— А вы спросите за другими столами.

Билли подошел к соседнему столу, где с меланхолическим видом сидела лягушка. Но там требовались только президенты. А восседавший за следующим столом орел ответил, что их интересуют только императоры, да и то редко.

Билли все-таки добрался до конца длинной комнаты и там увидел стол, за которым толстая свинья в очках читала поваренную книгу.

— Не нужен ли вам король? — спросил Билли. — Я абсолютный новичок в этом деле.

— В таком случае вы нам подойдете. — Свинья с треском захлопнула книгу. — Работящий, надеюсь? Вы ведь читали наше объявление!

— Наверное, работящий, — нерешительно проговорил Билли и честно добавил: — Особенно, если работа мне понравится.

Свинья протянула ему клочок серебряного пергамента:

— Вот адрес.

На пергаменте Билли прочел: «Королевство Плюримирегиа. Респектабельный монарх. Новичок».

— Добираться лучше почтой, — посоветовала свинья. — Успеете пятичасовой [76].

— Почему… То есть каким образом? И где она? — пролепетал удивленный Билли.

— Где? Ведать не ведаю. Но это знает почтовое ведомство. Каким образом?

Очень просто: наклеиваете на себя марку и опускаете себя в ближайший почтовый ящик. Почему? Право, это глупый вопрос, ваше величество. Кого, как не королей, доставлять королевской почтой?

Только успел Билли бережно спрятать адрес в часовой кармашек, который содержал бы часы, будь у него на свете еще и другие родственники кроме двоюродного дедушки, как неожиданно двустворчатая дверь тихонько отворилась и вошла маленькая девочка. Она окинула взглядом зверей, — льва, единорога и прочих, — трудившихся за своими столами, и зрелище это ей явно не понравилось. Поэтому, увидев в конце помещения Билли, она направилась прямо к нему и сказала:

— Будьте добры, мне нужно место королевы. В окошке сказано, что соответствующий опыт не обязателен.

В плохоньком платьице, с круглой, румяной, чисто вымытой мордашкой, она меньше всего походила на королеву с соответствующим опытом.

— Я не имею отношения к бюро, дитя мое, — ответил Билли.

— Спросите за соседним столом, — посоветовала свинья.

За соседним столом сидела ящерица, но не простая, а громадная, размером с аллигатора, разве только выражение морды у нее было посимпатичней.

— Поговорите с ней, — кивнула на нее свинья, а ящерица привстала и, опершись на Передние лапы, пригнулась вперед, точь-в-точь как продавец тканей, когда он спрашивает: «Какую еще прикажете?»

— Мне что-то не хочется, — пробормотала девочка.

— Не глупи, дурочка, — добродушно сказал Билли, — она тебя не съест.

— Ты уверен? — с обеспокоенным видом отозвалась девочка.

И тогда Билли сказал:

— Послушай, я — король, у меня место уже есть. А ты — королева?

— Меня зовут Элиза, или Елизавета. А Елизаветы, по-моему, почти всегда королевы [77].

— Как вы считаете, — обратился Билли к ящерице, — достаточно этого, чтобы быть королевой?

— Вполне. — Ящерица улыбнулась, но улыбка как-то не очень ей шла. — Вот адрес.

И Элиза прочла: «Королевство Алексанасса.

Королева, без соответствующего опыта, исполнительная, усердная, готова учиться».

— Ваши королевства, — добавила ящерица, — совсем рядом.

— Значит, мы будем часто видеться, — приободрил её Билли. — Не унывай. Может, нас еще пошлют туда вместе.

— Нет, — вмешалась свинья, — королевы добираются поездом. Они сразу должны привыкать к королевскому поезду.

— А они меня не съедят? — шепотом спросила Элиза у Билли. Почему-то он был твердо уверен, что не съедят, хотя сам не понимал, откуда у него такая уверенность.

Сказав Элизе на прощанье: «Желаю тебе справиться», — Билли пошел покупать марку за пенни в дорогом, как полагается, канцелярском магазине, расположенном через три дома по правой стороне улицы. Наклеив на себя марку, он отправился на Главный Почтамт и честь-честью отправил себя заказным. Лежать на кипе писем было так мягко и уютно, что Билли заснул. А проснулся он как раз в тот момент, когда почтальон, разносивший утреннюю почту, доставил его в парламент Плюримирегии. Парламент как раз открывали перед началом рабочего дня. Воздух в столице Плюримирегии был чистый, небо голубое, не то что на Клэрмонт-сквер в Пентонвилле. С холма в центре города, где стоял парламент, виднелись горы и леса, лежавшие вокруг, — зеленые и свежие. Сам городок, небольшой и прелестный, был похож на города в старинных книгах с цветными картинками, его окружала высокая стена, а на ней росли апельсиновые деревца. Билли очень захотелось узнать, разрешается ли здесь рвать апельсины.

Как только парламент заработал, то есть привратник отпер двери обеих палат, Билли обратился к нему с вопросом:

— Будьте любезны, я по поводу вакантной должности…

— Короля или кучера? — осведомился привратник. Билли очень рассердился.

— По-вашему, я похож на кучера?

— А на короля вы, считаете, похожи? — возразил привратник.

— Если я получу место, вы еще пожалеете о своей дерзости, — пригрозил Билли.

— Если и получите место, то ненадолго, так что нет смысла проявлять дурной характер, все равно не успеете развернуться вовсю. Лучше входите.

Билли вошел внутрь, и привратник провел его к премьер-министру. Премьер-министр сидел, ломая руки, на голове у него во все стороны торчала солома.

— Прибыл почтой, ваша светлость! — объявил привратник. — Из Лондона.

Премьер-министр мгновенно перестал ломать руки и протянул одну из них Билли.

— Вы нам подходите. Сию минуту я вас найму. Только сперва не откажите вытянуть у меня из волос соломины. Я насовал их туда, потому что нам очень долго не удавалось найти подходящего короля, а солома исключительно полезна — она так помогает шевелить мозгами в периоды правительственных кризисов. От вас, разумеется, когда вы вступите в должность, ничего полезного делать не потребуется.

Билли повытаскивал все соломины, и министр продолжал:

— Готово? Спасибо. Ну вот вы и наняты. Испытательный срок полгода. Не делайте ничего, чего вам не захочется. Итак, ваше величество, завтрак подается в девять. Позвольте проводить вас в ваши королевские покои.

Через каких-нибудь десять минут Билли вышел из серебряной ванны, наполненной душистой водой, и облачился в великолепнейшие одежды, каких в жизни не видел. Впервые для собственного удовольствия, а не по принуждению он причесался и проверил, нет ли под ногтями траура, после чего сел завтракать. Завтрак оказался таким роскошным, что приготовить его или описать под силу только французскому повару. Билли здорово проголодался, у него во рту крошки не было с позавчерашнего вечера, когда он съел на ужин хлеба с сыром в доме дедушки на Клэрмонт-сквер.

После завтрака он поехал кататься на белом пони, чего на Клэрмонт-сквер ему никогда бы не довелось делать. Как выяснилось, он преотлично ездил верхом. Затем он поплавал по морю на парусной лодке. И к своему удивлению и восторгу, обнаружил, что умеет управляться и с парусом, и с рулем. После обеда его повели в цирк. А вечером весь двор играл в жмурки. День прошел восхитительно!

На следующее утро ему подали за завтраком недоваренные яйца и пережаренную селедку. Король, как человек воспитанный, не стал капризничать по поводу еды, но в душе был очень разочарован.

Премьер-министр явился к завтраку с большим опозданием, потный и раскрасневшийся, и премьер-министерскую голову опять украшал ворох соломы.

— Извините за беспорядок в моей прическе, государь, — сказал он, — вчера вечером кухарка отказалась от места. Правда, сегодня к полудню должна явиться новая. А покамест я приготовил завтрак, как сумел.

Билли успокоил его, сказав, что превосходно позавтракал.

Второй день пролетел так же весело, как первый. Новая кухарка, судя по всему, появилась и возместила первый неудачный завтрак вторым удачным. А потом Билли с наслаждением стрелял в цель с расстояния в два километра из знаменитой дальнобойной винтовки ли-метфорд [78], которая прибыла с той же почтой, что и он сам. И самое удивительное, что он каждый раз попадал в яблочко. А это и впрямь удивительно, даже если ты король. Скоро ему начало казаться странным, что он раньше не замечал, какой он умный. Когда же, взяв в руки Вергилия, он обнаружил, что читает его с такой легкостью, как будто это букварь, он и вовсе изумился. И спросил премьер-министра:

— Откуда я столько знаю и умею, если ничему этому не учился?

— Таков у нас обычай, государь, — ответил тот. — Королям позволяется все знать, ничему не учась.

На следующее утро Билли проснулся очень рано и вышел в сад. И там, за одним из поворотов, он наткнулся на небольшого роста особу в большом белом чепце и большом фартуке. Она рвала разные душистые травки — тимьян и базилик, мяту и чабер, шалфей и душицу и уже насобирала полный фартук. Увидев Билли, она разогнулась и сделала книксен.

— Здравствуйте, — проговорил король Билли. — Кто вы?

— Я новая кухарка, — ответила особа в фартуке. И хотя отвороты большого чепца прикрывали ей личико, Билли узнал её по голосу.

— Вот здорово! — воскликнул он, приподнимая ей подбородок. — Да это Элиза!

Это и вправду была Элиза собственной персоной.

Но сейчас её круглая мордашка показалась ему несравненно умнее и миловиднее, чем в их прошлую встречу.

— Ш-ш-ш! — остановила она его. — Да, это я. Я получила место королевы Алексанассы, но там ужас какая пышность, и ужас какие длинные шлейфы, и ужас какая тяжелая корона. И вот вчера я проснулась очень рано и подумала: дай надену свое прежнее платьице! Надела и вышла на берег, а тут какой-то человек садится в лодку. Он не знал, что я королева, и я упросила его покатать меня по морю. И пока мы катались, он мне кое про что рассказал.

— Про что, Элиза?

— Да про нас с тобой, Билли. Ты, наверно, стал теперь таким же, какой стала я, и знаешь все, ничему не учась. Что, по-твоему, значит «Алексанасса», если перевести с греческого?

— Что-то вроде Страны Сменяющихся Королев, так кажется?

— А Плюримирегия?

— Должно быть, Страна Множества Королей. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что в этом вся штука. Им тут все время нужны новые короли и королевы, Билли, по одной ужасной, невероятной причине. Они нарочно достают их через бюро по найму откуда-нибудь издалека, как можно дальше отсюда, чтобы они ничего не прослышали. Знай, Билли, поблизости живет страшный дракон, раз в месяц он приплывает поесть, и кормят его королями и королевами! Потому мы и знаем все, ничему не учась, — на учение просто времени нет. У этого дракона две головы, Билли, — одна, как у свиньи, другая, как у ящерицы. Свинячья голова должна слопать тебя, а ящеричья — меня!

— Так вот зачем они нас сюда заманили! — вскричал Билли. — Жестокие, подлые, мерзкие твари!

— Мама всегда говорит: не зная броду, не суйся в воду, — заметила Элиза. — Что же нам делать? Дракон явится завтра. Как только лодочник сказал мне про это, я узнала у него, где твое королевство, и попросила высадить меня здесь. Так что в Алексанассе теперь нет королевы, а в Плюримирегии есть и ты, и я.

Билли взъерошил себе волосы.

— Вот так номер! — воскликнул он. — Что-то надо предпринять. Должен тебе сказать, Элиза, ты просто молодчина, что предупредила меня.

Ты ведь могла удрать сама, а меня оставить свинячьей голове на съедение.

— Нет, не могла! — отрезала Элиза. — Я тоже теперь знаю все, чему может научиться человек, а значит, знаю, какие поступки хорошие, а какие плохие. Как же я могла тебя бросить?

— Ты права! Только спасет ли нас то, что мы такие умные? Давай скорее возьмем лодку и уплывем подальше в море, может, и успеем спастись. Я отлично управляюсь и с рулем, и с парусом.

— Подумаешь, я тоже, — с презрением в голосе отозвалась Элиза. — Но, к твоему сведению, уже поздно. За сутки до появления дракона вода, как всегда, из моря отхлынула, а к островам прихлынули большие волны густой патоки. В таком море лодка ни к чему.

— А как же сюда попадает дракон? Или он живет здесь, на острове?

— Нет. — Элиза от волнения так сжала руками свои травы, что запах их совсем заглушил аромат жимолости. — Нет, он выходит из моря. Но он такой горячий внутри, что патока растапливается и делается жидкой, и дракон спокойно плывет себе прямо к набережной, а там его кормят… НАМИ.

Билли поежился.

— Хотелось бы мне сейчас вернуться на Клэрмонт-сквер.

— Мне тоже, не сомневайся. Только я не знаю туда дороги, да и вообще пока рано об этом говорить.

— Тише! — прошептал вдруг Билли. — Я слышу шорох. Это премьер-министр. Опять у него в волосах солома. Наверное, оттого, что ты исчезла, и он боится, что ему опять придется готовить завтрак. Жди меня около маяка в четыре часа дня. А сейчас спрячься в этой беседке и не вылезай, пока мы не уйдем.

Он выбежал вперед и взял премьер-министра за локоть.

— Что означает солома на этот раз? — спросил он.

— Дурная привычка, — устало отозвался премьер-министр.

Но Билли вдруг догадался обо всем.

— Ты — подлый трус и гнусный предатель, и ты это сам прекрасно знаешь, — вот откуда солома!

— Что вы говорите, ваше величество! — пролепетал премьер-министр.

— Да, — решительно повторил Билли, — ты сам это знаешь.

Так вот, мне теперь известны все законы Плюримирегии. Я сию минуту отрекаюсь, и королем станет следующий по рангу, если он не успеет подыскать новенького короля. А следующий по рангу — ты, и к моменту появления дракона королем будешь уже ты. Я сам буду присутствовать на твоей коронации.

— Как вы узнали, ваше величество? — Премьер-министр позеленел.

— Так я тебе и сказал! — отрезал Билли. — Не будь вы тут все трусы, любой из ваших королей давно избавил бы вас от дракона. Но вы, подозреваю, никогда не предупреждали их вовремя. Теперь слушай. От тебя требуется одно — помалкивать и приготовить лодку. Смотри, чтоб была к четырем на берегу у маяка — и никаких лодочников.

— Но море уже превратилось в патоку!

— Я сказал — на берегу, а не на воде, соломенное ты чучело. И будь любезен исполнить мое приказание. Ты будешь ждать меня там, и притом один. Если проговоришься хоть одной живой душе, я тут же отрекаюсь, и что с тобой тогда будет?

— Не знаю, — пробормотал несчастный премьер-министр, нагибаясь и подбирая еще несколько соломин.

— Зато я знаю, — зловещим тоном ответил Билли. — А теперь — завтракать.

К четырем часам голова премьер-министра напоминала птичье гнездо. Но он поджидал Билли в условленном месте с лодкой наготове. Элиза тоже ждала там. Билли нес с собой дальнобойный ли-метфорд.

Дул ветер, и солома в волосах премьер-министра шелестела, как ячменное поле в августе.

— А теперь, — сказал Билли, — мое королевское величество повелевает тебе заговорить с драконом, как только он явится, и сообщить, что король отрекся…

— Разве? — Премьер-министр залился слезами.

— Отрекается с этой минуты, так что ты скажешь чистую правду. Но даю тебе честное слово, что опять стану королем, как только испробую одну маленькую хитрость. И тогда я выйду навстречу судьбе… и дракону. Ты скажешь: «Король отрекся. Загляни пока в Алексанассу, получи королеву, а когда вернешься, тебя уже будет поджидать новенький упитанный король».

В Билли и вправду проснулось что-то королевское в эту минуту, когда он готовился рискнуть жизнью ради своих подданных, чтобы избавить их от необходимости раз в месяц становиться подлыми трусами и гнусными предателями.

На мой взгляд, Билли вел себя безупречно. Он мог ведь просто отречься и умыть руки. Некоторые мальчики так бы и поступили.

Густые зеленовато-бурые волны патоки медленно и зловеще накатывали на берег, соломинки трепетали на ветру. Наконец премьер-министр решился:

— Хорошо, я сделаю, как вы приказываете. Но лучше мне умереть, чем убедиться, что мой король не держит своего слова.

— Выбирать тебе не придется, — заявил бледный, но полный решимости Билли. — Твой король не такой трус, как… как некоторые.

И вот они увидели, как вдалеке, на горизонте зеленовато-бурого паточного моря, что-то большое и громоздкое тяжело ворочается и извивается, шлепает и хлюпает, и оттуда валит пар, и вообще там творится чересчур много чего неприятного и непонятного.

Премьер-министр накрыл себе голову лепешкой сухих водорослей и прошептал:

— Вот они.

— Вот ОН, — поправили его разом королева Элиза и король Билли.

Но премьер-министру было уже не до соблюдения правил грамматики.

И тут, разрезая густые, липкие волны патоки, показался дракон. Растапливая себе путь собственным жаром, он подплывал все ближе и ближе и становился все больше и больше, и, наконец, с рычаньем и фырчаньем очутился у самого берега. Задрав кверху свои головы, он разинул обе огромные голодные пасти, и на обеих его мордах выразилось ожидание. Но когда оказалось, что есть ему не дают, на его мордах выразилось злобное удивление. И одна морда была свинячья, а другая ящеричья. Королю Билли пришлось попросить взаймы у королевы Элизы булавку и кольнуть премьер-министра, который к этому времени весь с головы до ног обвешался водорослями.

— Начинай же, балда! — прикрикнул его величество.

И тогда министр заговорил:

— Извините, сэр, — сказал он двуглавому дракону, — наш король отрекся, и в данную минуту мы вам ничего не можем предложить, но если вы согласитесь сперва завернуть в Алексанассу за королевой, то к вашему возвращению мы приготовим новенького упитанного короля.

Произнося эти слова, премьер-министр весь содрогнулся, так как сам был очень упитанный.

Дракон, не промолвив ни слова, кивнул обеими головами, что-то проворчал той и другой пастью, повернулся к ним своим одним-единственным хвостом и поплыл по жидкой теплой дорожке, проделанной им в патоке.

В тот же миг король Билли сделал знак премьер-министру и Элизе, и те спихнули лодку в море. Билли впрыгнул в нее и оттолкнулся от берега. И только когда лодка отплыла уже метров на десять, он обернулся помахать Элизе и премьер-министру. Последний все еще был там и бодро копался среди вынесенных морем водорослей в поисках соломин, желая на свой лад отметить новый правительственный кризис, но Элиза куда-то подевалась. В ту же минуту сдавленный голос произнес:

— Я тут.

И — что бы вы думали? — это была Элиза: она держалась за планшир и с трудом разгребала густеющую патоку. Она наглоталась её вдоволь и вообще чуть не захлебнулась, так как её не раз накрывало с головой.

Билли поскорее втащил её в лодку и, невзирая на то что Элиза была вся липкая и коричневая, заключил её в объятия и сказал:

— Миленькая Элиза, ты самая замечательная, самая храбрая девочка в мире. Если мы останемся в живых, согласна ты выйти за меня замуж? Лучше тебя никого на свете нет. Скажи, что ты согласна!

— Конечно, согласна, — ответила Элиза, с трудом отплевываясь от патоки. — Лучше тебя тоже никого нет.

— Ну и чудесно! А раз так, ты берешься за руль, а я за парус, и попробуем вместе одолеть дракона.

И Билли поднял парус, а Элиза взялась за руль, и дело у нее шло совсем неплохо, особенно если учесть её липкое состояние.

Они нагнали чудовище примерно посредине пролива. Билли поднял свой ли-метфорд и выпустил все во семь пуль прямо в бок дракону. Вам и не вообразить, какое страшное пламя брызнуло из дыр, которые проделали пули. Но тут с берега задул попутный ветер, скорость у лодки стала во много раз больше, чем у дракона, тем более что пули ему совсем не понравились, и он замедлил ход, чтобы посмотреть, в чем дело.

— Прощай, моя миленькая храбрая Элиза, — сказал король Билли. — Хоть ты-то теперь в безопасности.

И, высоко подняв над головой перезаряженный ли-метфорд, он погрузился в патоку и поплыл навстречу дракону. Стрелять метко, когда плывешь, да еще в почти кипящей патоке, очень трудно, но его величество справился со своей задачей. Все восемь пуль попали в драконьи головы, и громадное чудовище закорпилось и задергалось, заклокотало и заскрежетало, взболтав все море, но в конце концов всплыло и закачалось на прозрачной и теплой поверхности патоки, вытянув все четыре лапы; потом закрыло все четыре глаза — и околело. Сперва закрылись глаза у свиньи, затем у ящерицы.

Тогда Билли что было мочи заработал руками и ногами и поплыл к берегам Плюримирегии. Патока была такой горячей, что, не будь он королем, он бы сварился. Но когда дракон стал остывать, патока быстро начала сгущаться, и плыть становилось все труднее. Если вам не хватает воображения, попросите-ка служителя ближайшего плавательного бассейна наполнить его патокой вместо воды, и вы скорехонько поймете, почему Билли вылез на берег своего королевства в полном изнеможении, не в силах произнести ни одного слова.

Премьер-министр все еще был на берегу. Он уже решил, что план Билли потерпел неудачу и дракон непременно съест его самого, как следующего по рангу, поэтому он притащил с собой целую охапку соломы, собираясь отметить это событие достойным образом. Он горячо обнял покрытого патокой короля, облепив его соломой до неузнаваемости. Однако Билли собрался с духом, взял назад свое отречение, а затем оглядел море. Посредине пролива виднелся дохлый дракон, а вдали, ближе к берегам Алексанассы, белел парус.

— Что теперь делать? — спросил премьер-министр.

— Принять ванну, — ответил король. — Дракон мертв, так что Элизу я заберу завтра. От алексанассцев ей теперь вреда не будет.

— Дело не в них, — отозвался премьер-министр, — дело в патоке. Ведь Алексанасса — остров.

Море заколдовал дракон, и без дракона никому никогда не расколдовать его. По такому морю на лодке не поплывешь.

— Ты так думаешь? — отозвался Билли. — Это мы еще посмотрим.

В действительности же он и сам понимал, что в Алексанассу на лодке не попасть, и потому с тяжелым сердцем побрел во дворец, где его ждала серебряная ванна. На отмывание и оттирание патоки да еще пополам с соломой ушла уйма времени, и под конец он так умаялся, что отказался от ужина. И хорошо сделал, потому что готовить все равно было некому. Несмотря на усталость, Билли спал плохо. Ночью он просыпался не один раз: его тревожило, добралась ли до берега его храбрая подруга, и он проклинал себя за то, что ничего не сделал, чтобы лодку не унесло. Но сколько ни ломал себе голову, возможности поступить тогда как-то иначе не увидел. Сердце у него щемило, так как, несмотря на свой хвастливый ответ премьер-министру, он не лучше нас с вами представлял себе, как пересечь густое море патоки, разделявшее его королевство и Алексанассу. Во сне он изобретал пароходы с раскаленными винтами и гребными колесами, а встав наутро с постели, сразу же выглянул в окно. Он увидел темно-бурое море, и ему ужасно захотелось повидать обыкновенное море серого цвета, соленое, волнующееся, с гребешками пены, какое всегда бывает дома, в Англии, и пусть себе дует какой угодно ветер и вздымаются какие угодно волны. Но сейчас ветер как раз полностью прекратился и темное море выглядело чересчур спокойным.

Съев на ходу вместо завтрака с десяток персиков, сорванных в дворцовом парке, король Билли бросился на берег к маяку. Море патоки вдоль береговой линии было абсолютно ровным и неподвижным. Билли взглянул раз, взглянул другой… и, проглотив последний персик целиком вместе с косточкой, помчался обратно в город. Он ворвался в скобяную лавку и купил пару коньков и бурав. Быстрее, чем я написала эти слова, он примчался опять на берег, провертел дырки в своих золотых каблуках, прикрепил коньки и покатил по смуглому морю в сторону Алексанассы. Дело в том, что патока, нагретая плывущим драконом до точки кипения, теперь охладела и затвердела, превратившись в ИРИС! В это же время Элизе при виде застывшей патоки пришла в Алексанассе та же идея, а поскольку она была королевой, то, естественно, умела отлично кататься на коньках.

И таким образом, Билли с Элизой мчались и мчались, пока на середине пролива не вомчались прямо в объятия друг к другу. Так они простояли то ли несколько минут, то ли несколько часов, а когда повернулись в сторону Плюримирегии, вдруг увидели, что пролив сплошь покрыт конькобежцами: все алексанассцы и плюримирегийцы сделали то же чудесное открытие и теперь спешили в гости к своим друзьям и родным, живущим на противоположных сторонах пролива. Ближе к берегу толпились дети; вооружившись молотками, они откалывали твердые кусочки ириса и запихивали их в рот.

Люди показывали друг дружке место, где затонул дракон, а завидев короля Билли и королеву Элизу, прокричали такое громкое «ура», что оно разнеслось бы по воде на несколько миль… если бы в море была вода, но её, как мы знаем, не было. Премьер-министр не терял времени даром и сочинил воззвание, где ставил в известность жителей королевства о выдающемся деянии Билли, который избавил страну от дракона, и весь народ не знал, как выразить свою неистовую благодарность и чувство преданности.

Билли повернул у себя в голове какой-то краник, не могу объяснить, каким уж образом, и оттуда хлынул поток ослепительной мудрости.

— Спору нет, — сказал он Элизе, — они собирались отдать нас на съедение дракону, чтобы спасти себя. И это, конечно, нехорошо. Но в конце-то концов разве это хуже, чем травить людей свинцом ради того, чтобы у кого-то были тарелки с глазурью, или травить людей фосфором ради того, чтобы покупать шесть коробков спичек за пенни. Нам тут будет не хуже, чем в Англии, я так думаю.

— Я тоже, — сказала Элиза.

И они согласились остаться королем и королевой — при условии, что премьер-министр бросит привычку утыкать себе голову соломой и не вернется к ней даже в периоды правительственных кризисов.

В должное время Элиза и Билли поженились, и с тех пор оба королевства пребывают в блаженстве. Так что все идет своим чередом.

Неоднократно предпринимались исследовательские экспедиции с целью найти границу ирискового моря. Оно, как выяснилось, кончалось утесами высотой в пятьдесят метров, обрывавшимися над настоящим живым соленым морем.

Король немедленно приказал строить корабли и открыть морскую торговлю с другими странами. С той поры Алексанасса и Плюримирегия богатеют с каждым днем. Товаром, как вы догадались, служит ирис, и половина мужского населения обоих королевств трудится в ирисковых шахтах. Все ириски, которые вы покупаете нынче в магазинах, идут оттуда. И если ирис подешевле сортом всегда скрипит на зубах, то это оттого, что тамошние шахтеры, увы, забывают перед спуском в шахту вытирать свои грязные сапоги о коврики, которыми их заботливо снабжает король Билли, — коврики с семицветным королевским гербом посередине.

Заговоренная Жизнь

Жил-был принц, отец которого потерпел в делах неудачу и потерял все: корону, королевство, деньги, драгоценности и друзей. Произошло это из-за его неумеренного увлечения всем механическим; он беспрерывно изобретал разные машины, не успевая при этом выполнять свои прямые королевские обязанности. И в результате лишился места. Во Франции тоже был один король [79], который увлекался механизмами, особенно часовыми, и в результате тоже лишился всего, в том числе головы. Наш король, однако, головы не потерял и, когда ему запретили изобретать законы, продолжал в свое удовольствие изобретать машины. А поскольку машины удавались ему не в пример лучше законов, то он довольно скоро открыл собственное дельце, приобрел домик в чужом королевстве и уютно обосновался там вместе с женой и сыном. Жили они в очаровательной вилле так называемого стиля королевы Анны (той, чью кончину не перестают оплакивать до сих пор) [80] — с витражами на парадной двери, с выложенной цветными плитами дорожкой, ведущей к воротам, довольно-таки неуместными фронтонами, прелестными геранями и кальцеоляриями в садике перед домом и премилым фасадом из красного кирпича. Задняя сторона виллы была из желтого кирпича, — желтый не так бросается в глаза.

Король, королева и принц жили себе припеваючи. Королева подстригала золотыми ножницами засохшие головки гераней и вышивала для благотворительных базаров. Принц ходил в военную школу, а король разворачивал свое предприятие. В положенное время принц поступил к отцу в учение, и ученик из него, заметим, получился весьма прилежный, не чета тем ленивым ученикам с гравюры мистера Хогарта [81], которые только и делают, что играют в расшибалочку на кладбищенских плитах.

Когда принцу исполнился двадцать один год, мать позвала его к себе. Отложив в сторону бювар, на котором она вышивала изящный узор из левкоев и настурций для школьного базара, она произнесла:

— Дорогой мой сын, ты уже получил подарки, какие принято дарить в день совершеннолетия: серебряный портсигар и серебряную спичечницу; красивый комплект щеток с твоими инициалами; кожаный гладстоновский саквояж[82], тоже весь в инициалах; полные собрания Диккенса и Теккерея; золотое вечное перо и прочувствованное родительское благословение. Но у нас для тебя есть еще один подарок.

— Вы слишком добры, матушка, — сказал принц, теребя шелковые нитки цвета настурции.

— Оставь шелк в покое, — остановила его королева, — и выслушай меня. Когда ты был еще совсем маленьким, ты получил от феи, твоей крестной, ценнейший подарок — Заговоренную Жизнь. Пока она пребывает в целости и сохранности, ничто и никто не может причинить тебе вреда.

— Какая прелесть! — сказал принц. — Вот видишь, мамочка, ты могла разрешить мне стать моряком, когда я тебя просил. Опасности никакой не было.

— Да, дорогой, но осторожность никогда не помешает. До сих пор твою жизнь оберегала я, но теперь ты взрослый и можешь позаботиться о ней сам. Советую тебе припрятать её получше. Ценные вещи вообще не стоит носить при себе.

С этими словами она отдала ему Заговоренную Жизнь, а он поблагодарил королеву и поцеловал её, а потом пошел, вынул из стены виллы кирпич и спрятал туда свое сокровище. Кирпичи в домах стиля королевы Анны почему-то удивительно легко вынимаются.

Надо сказать, что, поскольку отец принца был раньше королем Богемии, принцу, само собой разумеется, дали фамильное имя Флоризель[83]. Но когда король занялся коммерческой деятельностью, он взял себе псевдоним Рекс Блумсбери [84], и его знаменитая изобретательская фирма «Молниеносный Лифт» получила название «Р. Блумсбери и К°». Поэтому принца стали называть Ф. Блумсбери, то есть вариант настолько близкий к Флоризелю, принцу Богемии, насколько король мог себе позволить. Должна с прискорбием упомянуть, что мать звала его Флорри до тех пор, пока он не стал совсем взрослым.

Король той страны, где жил Флоризель, следил за техническим прогрессом и, услыхав, что на свете появились такие штуки, как лифты (а услыхал он далеко не сразу, от королей всегда стараются все утаивать как можно дольше), заказал для своего дворца самый что ни на есть лучший лифт. На другой день дворцовый лакей подал ему карточку, на которой король прочел: «Мистер Ф. Блумсбери, Р. Блумсбери и К°».

— Провести ко мне, — приказал король.

— Доброе утро, сир. — Флоризель поклонился с безупречной грацией, присущей всем принцам.

— Доброе утро, молодой человек, — отозвался король. — Переходим прямо к лифту.

— Да, сир. Могу я узнать, на какую… э-э-э… сумму рассчитывает ваше…

— О, за ценой я не постою, — отмахнулся король, — все пойдет за счет налогоплательщиков.

— В таком случае, годится, думаю, категория «А»… Наша оригинальная модель Серебрянка… белые атласные подушки, деревянные части отделаны накладной слоновой костью и инкрустированы жемчугом, опалом и серебром…

— Золотом, — коротко распорядился король.

— Только не при жемчуге и слоновой кости, — твердо возразил Флоризель. Он обладал безукоризненным вкусом. — Золотая модель… мы называем её Золотнянка… та украшена сапфирами, изумрудами и черными алмазами.

— Я выбираю золотую модель, — сказал король. — Но можете соорудить отдельный небольшой лифт для принцессы. Ей, наверное, понравится серебряный мотив. «Простой девический стиль» — так, я вижу, говорится в каталоге.

Итак, Флоризель принял заказ, золотой с сапфирами и изумрудами лифт изготовили и установили, весь двор пришел в восторг, и придворные без конца катались вверх-вниз, так что синие атласные подушки пришлось заменить новыми уже к концу недели.

Затем принц приступил к установке серебряной модели для принцессы. Принцесса Кандида [85] сама пожаловала на место работ, и таким образом произошла встреча с Флоризелем: встретились они сами, встретились их глаза и встретились их руки, поскольку ему пришлось схватить её за обе руки и оттащить назад, чтобы она не попала под тяжелый металлический брус, который как раз опускали на место.

— Ой, ты спас мне жизнь! — воскликнула принцесса.

Но принц Флоризель не мог произнести ни слова. Сердце у него бешено колотилось, и притом колотилось почему-то в горле, а не там, где ему полагалось, — в груди под жилетом.

— Кто ты? — спросила принцесса.

— Я инженер, — ответил принц.

— Надо же! — воскликнула принцесса. — А я думала, принц. Ты гораздо больше походишь на принца, чем все принцы, которых я знаю.

— Мне бы хотелось быть принцем, — сказал Флоризель, — хотя до этой минуты у меня никогда еще не появлялось такого желания.

Принцесса улыбнулась, потом нахмурилась, а потом удалилась.

Флоризель же прямиком пошел в контору, где за письменным столом трудился его отец, Р. Блумсбери. Утро он всегда проводил в конторе, а вторую половину дня в мастерской.

— Отец, — с грустью проговорил Флоризель, — не знаю, что теперь со мной и будет. Мне бы так хотелось быть принцем.

Кстати сказать, отец с матерью скрывали от сына, что он принц, — какой смысл это знать, если тебе все равно никогда не видать королевства?

Услыхав от сына такие речи, король, он же Р. Блумсбери, эсквайр, посмотрел на принца поверх очков и спросил:

— А в чём дело?

— А в том, что я взял и влюбился без памяти в принцессу Кандиду.

Отец задумчиво потер нос пером.

— Хм! — пробормотал он. — Ты в своем выборе забрался довольно высоко.

— В выборе! — вскричал расстроенный принц. — Не было у меня никакого выбора. Просто она взглянула на меня — и всё, понимаешь? Я совсем не собирался влюбляться вот так, ни с того ни с сего. Ох, отец, я ужасно страдаю! Что мне делать?

Отец задумался и после глубокомысленного молчания ответил:

— Терпеть, я полагаю.

— Но я не могу терпеть. Во всяком случае я должен видеть её каждый день. Все остальное в жизни меня не интересует.

— Боже милостивый! — произнес отец.

— А нельзя ли мне переодеться принцем? Может быть, тогда я ей хоть чуточку понравлюсь?

— Такой наряд нам пока абсолютно не по средствам.

— Тогда я переоденусь лифтером, — решил Флоризель.

Более того, он так и сделал. Отец не вмешивался. Он придерживался мнения, что молодежи надо предоставлять самой улаживать свои любовные дела.

И вот, когда дверь нового лифта открылась и принцесса с фрейлинами приготовилась совершить свой первый подъем, все увидели Флоризеля в белых атласных штанах до колен и куртке с перламутровыми пуговицами. На башмаках у него были серебряные пряжки, а на отвороте куртки — там, где во время брачной церемонии полагается быть белому цветку, — опаловая застежка. При виде Флоризеля принцесса сказала:

— А теперь имейте в виду — ни одна из вас не войдет в лифт. Лифт — мой! Поезжайте в другом или, как обычно, поднимайтесь по перламутровой лестнице.

И она вошла внутрь. Серебряные дверцы захлопнулись, и лифт поехал вверх, везя только их двоих.

Принцесса в тот день надела белое воздушное платье в цвет обивки лифта, на башмаках у неё тоже были серебряные пряжки, шейку обвивало жемчужное ожерелье, а в темных волосах сверкала серебряная цепочка с опалами. На груди у нее был приколот букетик жасмина. Когда лифт скрылся наверху, младшая из фрейлин прошептала:

— Какая чудная парочка!

Они просто созданы друг для друга! Какая жалость, что он лифтер. На вид так он прямо принц.

— Придержи язык, дурочка! — оборвала её старшая фрейлина и шлепнула её.

Принцесса каталась в лифте вверх и вниз все утро, а когда ей наконец все-таки пришлось выйти (дворцовый гонг уже трижды прозвонил ко второму завтраку и жареный павлин остывал), старшая фрейлина заметила сразу, что букетик жасмина теперь приколот опаловой застежкой на лацкан лифтеру.

Старшая фрейлина следила за принцессой в оба, но после того первого дня принцесса, судя по всему, спускалась в лифте только в случаях необходимости, да и то в сопровождении младшей фрейлины. Правда, у лифтера ежедневно в петлице красовался свежий цветок, но как знать — может быть, цветок вдевала его собственная матушка.

— Наверное, я просто глупое, подозрительное существо, — решила наконец старшая фрейлина. — Ну конечно же, принцессу поначалу заинтересовал лифт. Не мог же принцессу заинтересовать лифтер.

Заметим, кстати, что влюбленные пойдут на любой риск, для того чтобы выяснить, пользуются ли они взаимностью. Но стоит им в этом убедиться, и они начинают соблюдать осторожность. А принцесса после семидесяти пяти подъемов и спусков в тот первый день нисколько не сомневалась, что лифтер её любит. То есть он не проронил ни звука, но она была умненькая принцесса и подметила, как он подобрал с полу цветок жасмина, который она уронила, и поцеловал его, когда она притворилась, что не смотрит, и в свою очередь притворился, будто не знает, что она смотрит [86]. Разумеется, она влюбилась в него с первой минуты, как только они встретились и встретились их глаза и руки. Она уверяла себя, что полюбила его за то, что он спас ей жизнь, но разве в этом была причина?

И вот, убедившись в его любви, она стала соблюдать осторожность.

— Раз он меня действительно любит, уж он найдет способ так прямо и сказать. Это ведь не мое дело, а его — придумать выход из безвыходного положения, — рассудила она.

Флоризель, тот был совершенно счастлив: он видел принцессу ежедневно, и ежедневно, когда он занимал своё место в лифте, на атласной подушке лежал свежий цветок жасмина.

И он прикалывал цветок себе на куртку, и носил его так целый день, и предавался мечтам о своей возлюбленной и воспоминаниям о том восхитительном первом дне, когда она уронила цветок, а он поднял его, и она притворилась, будто не видит, а он притворился, будто не знает, что она видит. Но все-таки ему хотелось выяснить, каким именно образом попадает цветок каждый день в лифт и кто его туда приносит. Не исключено, что это делала младшая фрейлина, но, по правде говоря, Флоризель так не думал.

И вот однажды он явился во дворец намного раньше обычного, ни свет ни заря, и на тебе — никакого цветка в помине не было. Спрятавшись в коридоре за белой бархатной драпировкой в оконной нише, Флоризель стал ждать. И в скором времени кто бы, вы думали, прокрался на цыпочках, босиком, чтобы ступать совершенно бесшумно? Не кто иной, как сама принцесса, свеженькая, как майское утро, в белом муслиновом платьице, с серебряной лентой на поясе и букетиком жасмина на груди. Она вынула один цветок, поцеловала его и положила на белое атласное сиденье, а когда вышла из лифта, лифтер был тут как тут.

— Ой! — вырвалось у Кандиды, и она покраснела, как напроказивший ребенок.

— Ах! — вздохнул Флоризель и, подняв цветок, стал покрывать его поцелуями.

— Почему ты его целуешь? — спросила она.

— Потому, что ты его целовала, — отвечал принц, — я видел. Неужели тебе хочется и дальше притворяться?

Принцесса не знала, что на это ответить, и поэтому ничего не ответила.

Флоризель подошел к ней совсем-совсем близко.

— Одно время я жалел, что я не принц, — сказал он, — а теперь не жалею. Даже хорошо, что я инженер. Если бы я был принцем, я бы никогда тебя не встретил.

— А я и не хочу, чтобы ты был кем-то другим, — И принцесса понюхала цветок у него в петлице.

— Значит, мы теперь помолвлены, — сказал Флоризель.

— Разве? — спросила Кандида.

— А разве нет?

— В общем-то да, — согласилась она.

— Вот и чудесно. — И Флоризель поцеловал принцессу. — А ты уверена, что хочешь выйти за инженера? — спросил он после того, как она тоже поцеловала его.

— Конечно, — ответила принцесса.

— Тогда я покупаю кольцо. — И он еще раз её поцеловал.

Тут она отдала ему весь букетик, перецеловав каждый цветок, а он отдал ей кое-что на память, и на этом они расстались.

— Сердце мое принадлежит тебе, — сказал на прощанье Флоризель, — и жизнь моя отныне в твоих руках.

— А моя жизнь принадлежит тебе, — сказала она, — и мое сердце живет в твоем сердце.

Но тут я с прискорбием должна добавить, что, притаившись за другой занавеской, их все это время подслушивала одна личность, и когда принцесса ушла завтракать, а лифтер спустился с лифтом вниз, эта личность вылезла из ниши и сказала: «Ага!»

Личностью этой был противный, негодный курносый паж, который сам мечтал жениться на принцессе. В действительности у него на это ни малейшего шанса не было, да и быть не могло, поскольку отец его был всего-навсего богатый пивовар. Но паж, разумеется, мнил себя несравненно выше какого-то лифтера. Кроме того, он был из тех, кто вечно подслушивает и подглядывает, дай только ему повод. Он тут же пошел к королю и выложил, как принцесса ни свет ни заря целовалась с лифтером.

Король обозвал его вралем и мерзавцем и немедленно посадил в тюрьму за то, что он осмелился вслух произносить такие вещи. Но, поразмыслив, король решил, что неплохо бы самому проверить, правду ли говорил курносый паж.

И вот ни свет ни заря он спрятался за драпировкой и стал наблюдать, и увидел, как по коридору на цыпочках, босиком прокралась принцесса, как поднялся лифт (серебряная модель) и лифтер вместе с ним. И принцесса отдала лифтеру цветок жасмина, а он приколол жасмин к лацкану.

И тут король выскочил из укрытия, чем напугал их до смерти. Флоризеля посадили в тюрьму, а принцессу — под замок в её комнате, и к ней приставили старшую фрейлину.

И больше ей никого не разрешали видеть. Принцесса плакала день и ночь, но при этом ухитрилась спрятать то, что принц отдал ей на сохранение. Она засунула эту вещь в томик стихов. Однако старшая фрейлина, следившая за ней, все видела. Флоризеля приговорили к казни за то, что он вздумал жениться на особе столь выше себя по положению. Но когда топор коснулся его шеи, он тут же разлетелся на куски, а шея осталась невредимой. Принесли еще один топор, и сделали еще одну попытку отрубить Флоризелю голову. Но и второй топор расщепился и разлетелся в разные стороны. А когда обломки собрали, они на глазах у всех превратились в листы стихотворной книжки. Пришлось отложить казнь до следующего дня.

Тюремщик рассказал про это курносому пажу, когда принес тому обед — зацветшую воду и заплесневелые корки.

— Не тут-то было, — закончил тюремщик рассказ. — Оба топора вдребезги, а куски возьми и оборотись в хлам. Палач говорит, у мерзавца жизнь прямо как заговоренная.

— То-то и есть, — заявил паж, обнюхивая корки, — Я все про это знаю, но не скажу, пока король не даст мне помилование и кормежку поприличнее. Скажем: жареную свинину с луковой подливкой. Так ему и передай.

Тюремщик передал его слова королю, и король даровал пажу помилование и свинину, и тогда паж сказал:

— У него жизнь заговоренная. Я собственными ушами слыхал, как он говорил про это принцессе. Мало того, он ей дал её на сохранение. А она обещала спрятать понадежнее.

Король велел старшей фрейлине не спускать глаз с принцессы, и та подглядела, как принцесса взяла и спрятала жизнь Флоризеля в букет жасмина. Фрейлина унесла жасмин и передала королю, и тот сжег цветы. Но на самом-то деле принцесса сразу же вынула жизнь принца из букета.

И вот Флоризеля стали вешать, — ведь кроме заговоренной у него была и самая обыкновенная жизнь, а королю ужасно хотелось лишить его всякой жизни вообще.

Тысячная толпа собралась глазеть, как будут вешать самонадеянного лифтера. Казнь продолжалась все утро, перепробовали семь новеньких крепких верёвок, и всё впустую: веревки превращались в длинные гирлянды жасмина, которые тут же распадались на части — так им не хотелось вешать красавца лифтера.

Король был в ярости. Но ярость не помешала ему, однако, сообразить, что принцесса, должно быть, перепрятала вещицу в другое место, когда старшая фрейлина отвернулась.

Впоследствии выяснилось, что принцесса во время казни сжимала жизнь Флоризеля в кулаке. Старшая фрейлина была хитра, но принцесса была хитрее.

На следующее утро старшая фрейлина принесла королю принцессино серебряное зеркальце.

— Заговоренная Жизнь здесь, ваше величество. Я сама видела, как принцесса её сюда прятала.

Видеть-то она видела, но не заметила, что принцесса тотчас же её оттуда вынула.

Король разбил зеркальце об пол и отдал приказ утопить бедного Флоризеля в дворцовом пруду.

И вот к рукам и ногам ему привязали большие камни и бросили его в пруд. Камни немедленно превратились в пробки и поддерживали его на воде, пока он плыл к берегу. Когда на берегу его арестовывали, выяснилось, что на каждой пробке имеется изображение прекрасного личика Кандиды, которым она любовалась каждое утро в своем зеркале.

Тем временем король и королева Богемии, то есть отец и мать Флоризеля, поехали отдохнуть на две недельки в Маргит [87].

— У нас будет настоящий отпуск, — сказал король, — мы позабудем про весь мир и в газеты даже заглядывать не будем.

Однако на третий день им наскучило забывать про весь мир, и оба они тайком друг от друга купили по газете, прочли на пляже и опрометью бросились бежать, и тут же столкнулись на крыльце пансиона, где жили. Королева заплакала, а король обнял её прямо на ступенях дома, шокировав остальных жильцов, глядевших из окон.

После чего они кинулись на железнодорожную станцию, оставив позади свой багаж и изумленных соседей, и экстренным поездом помчали в город. Дело в том, что король в своей газете, а королева — в своей прочли, что лифтера казнят ежедневно с девяти до двенадцати, и им пришло в голову, что, хотя до сих пор ни одна казнь не имела смертельного исхода, в любой момент Заговоренную Жизнь могут найти и тогда наступит конец ежедневным казням — и самый, надо сказать, фатальный.

Прибыв в столицу, несчастные родители наняли экипаж и поехали ко дворцу. Там на площади толпился народ.

— Что тут происходит? — спросил король Богемии.

— Да опять лифтера казнят, — ответил стоявший рядом человек в очках и соломенной шляпе. — Живучий как кошка. Сегодня пробовали кипящее масло, так оно превратилось в лепестки белой розы, а костер под котлом — в целый куст роз. Сейчас король послал за принцессой, хочет все у нее выведать. История — дух захватывает!

— Еще бы, — согласился отец лифтера.

Он подал руку жене, и они с трудом протиснулись сквозь толпу в большой зал заседаний, где на золотом троне восседал король этой страны, а его окружали камергеры, камердинеры, камер-лакеи, судьи в париках и всякие другие личности — кто в чем.

Флоризель стоял у ступеней трона по одну его сторону — в безобразных оковах, но сохраняя благородную позу. А по другую сторону у ступеней трона стояла принцесса и глядела на своего возлюбленного.

— Ну, — сказал король, — надоела мне вся эта дипломатичность — тактичность — политичность, да и старшая фрейлина тоже, оказывается, не Шерлок Холмс [88]. Так что давай выкладывай прямо и начистоту. Имеется у тебя Заговоренная Жизнь?

— Не могу сказать, что она у меня имеется, — ответил Флоризель. — Моя жизнь теперь принадлежит не мне.

— Он тебе её дал? — спросил король у дочери.

— Я не умею лгать, отец, — ответила принцесса так торжественно, будто её звали не Кандида, а Джордж Вашингтон [89], - да, он дал её мне.

— Что ты с ней сделала?

— Прятала в разные места. Я спасла её. Ведь однажды он спас мою жизнь.

— Где она сейчас? — спросил отец. — Как ты справедливо заметила, врать ты не умеешь.

— Если я скажу, дашь ты мне твое королевское слово, что сегодняшняя казнь будет последней? Ты можешь уничтожить тайник, где я спрятала его Заговоренную Жизнь, и тогда ты уничтожишь его самого. Но не проси меня больше перепрятывать её, мне надоела эта игра.

Все судьи, и все камер-придворные, и вообще все присутствующие решили, что бесконечные казни слегка свели принцессу с ума, и пожалели её.

— Даю тебе мое королевское слово, — произнес король с высоты своего трона. — Я не стану просить тебя перепрятывать его жизнь. Откровенно говоря, я был против этой процедуры с самого начала. Так где ты её спрятала?

— У себя в сердце, — храбро ответила принцесса звонким голосом, так что её услыхали все, кто был в зале. — Ты не можешь взять его жизнь, не взяв и моей, а если ты возьмешь мою, тогда бери и его жизнь заодно — без меня ему незачем жить, — И она бросилась на шею Флоризелю, и оковы его загремели.

— Ах ты, господи! — Король потер нос скипетром. — Какое щекотливое положение!

В эту минуту отец и мать Флоризеля, с трудом протолкавшиеся и пропихнувшиеся через толпу, выступили вперед, и отец произнес:

— Ваше величество, позвольте сказать. Может быть, мне удастся помочь вам разрешить эту проблему.

— О, пожалуйста, — ответил король, сидевший на троне, — сделайте одолжение, а то я совершенно огорошен.

— Перед вами, — начал король Богемии, — известный миру науки и коммерции некий Р. Блумсбери — изобретатель и владелец патента на многие механические новинки, в том числе на Оригинальный Молниеносный Лифт, а ныне председатель новой фирмы. Юный лифтер, чьи оковы, извините, сконструированы самым неудачным образом, — мой сын.

— Должен же он быть чьим-то сыном, — заметил король, сидевший на троне.

— Да, случилось так, что он является моим сыном, и я догадываюсь, что вы не считаете его удачной партией для своей дочери.

— Ни в коей мере не желая задеть ваши чувства… — начал отец Кандиды.

— Совершенно верно. Так знайте, о король, сидящий на троне, и все присутствующие: этот юный лифтер не кто иной, как Флоризель, принц Богемии, я — король Богемии, а это — королева, моя жена.

С этими словами он вынул из кармана корону и надел её. Его жена сняла шляпку, достала из ридикюля корону и тоже её надела, а еще одну корону они вручили принцессе и та водрузила её на голову Флоризелю, поскольку оковы мешали ему сделать это самому.

— Ваше убедительнейшее объяснение меняет все дело, — сказал король, сходя с трона навстречу гостям. — Благословляю вас, дети мои! Эй вы, разбейте оковы, да пошевеливайтесь! Надеюсь, ты на меня не в обиде, Флоризель? — добавил он. — Хватит тебе получаса на подготовку к свадьбе?

Так они и поженились и живут счастливо по сей день. И пусть себе живут на здоровье, пока здоровье им позволяет, а когда Кандида умрет, умрет и Флоризель, потому что она до сих пор хранит его жизнь в своем сердце.

К. ГРЭМ

Дракон-лежебока

Много-много лет назад, так много, что и не счесть, в домике на полпути между нашей деревней и вон тем меловым холмом жил пастух с женой и маленьким сыном.

Пастух проводил все дни, а весной и летом и ночи высоко в горах, на неоглядных просторах Даунса [90], где компанию ему составляли лишь солнце, звезды и овцы, так что и поболтать ему было не с кем, а то, что делалось у добрых друзей, на миру, не долетало к нему — ни до глаз, ни до ушей. Но его сынишка, когда он не помогал отцу, а частенько и при этом, проводил почти все свое время, зарывшись в огромные фолианты, которые ему давали снисходительные сквайры и пекущиеся о своих прихожанах пасторы из окрестных мест. Родители очень любили сына и немало гордились им, — хоть никогда не хвалили его в глаза, — поэтому не стояли ему поперек дороги и позволяли читать сколько вздумается; они смотрели на него почти как на равного и никогда не награждали его оплеухами, которые нередко доставались его сверстникам. Родители здраво рассудили, что если они обеспечат житейскую мудрость, а сын — книжную премудрость, это будет вполне справедливым разделением труда.

Они знали, что книжная премудрость частенько приходит на выручку в трудную минуту, что бы там ни говорили соседи. С самым большим аппетитом Мальчик глотал волшебные сказки и книги по естественной истории, глотал подряд, без разбора, все вместе, как слоеный пирог, и, говоря по правде, такой способ чтения кажется мне вполне разумным.

Как-то вечером пастух, уже несколько дней возвращавшийся с гор сам не свой, вошел в дом в страшном перепуге и, садясь за стол, где уже сидели его жена и сын, мирно занимаясь каждый своим делом: она — шитьем, он — сопутствуя в его приключениях Бессердечному Великану [91], воскликнул, дрожа всем телом:

— Плохо мое дело, Мария! Ни в жизнь больше в горы не пойду, разрази меня гром!

— Ну, полно тебе, — сказала его жена, которая была на редкость рассудительная женщина. — Расскажи нам сперва, что бы оно там ни было, что тебя так взбудоражило — на тебе же лица нет, — а потом уж ты, и я, и сынок наш, глядишь, промеж нас и дознаемся до толку.

— Это началось несколько ночей назад, — сказал пастух. — Вы помните пещеру там, наверху? Мне она никогда не нравилась, сам не знаю почему, и овцам тоже, а уж коли овцам что не нравится, на это всегда есть резон. Ну, так вот, последнее время оттуда доносились какие-то звуки, вроде бы тяжелые вздохи вперемежку с бормотанием, а иногда храп — глубоко под землей, — заправдашный храп, но, как бы это сказать, не натуральный, вроде как у нас с тобой, когда мы спим. Сама знаешь.

— Я-то уж точно знаю, — негромко сказал Мальчик.

— Понятное дело, я напугался до смерти, — продолжал пастух, — но, сам не знаю почему, меня так туда и тянуло. И вот сегодня, перед тем как спуститься, я потихоньку подкрался к пещере, не замечу ли чего. И там — свят, свят! — там я наконец увидел его — так же ясно, как вижу вас.

— Увидел кого? — спросила его жена, которой передались волнение и страх мужа.

— Кого? Да его, о ком я толкую, — сказал пастух. — Он вылез до половины из пещеры и, похоже, услаждался вечерней прохладой с эдаким восторженным видом.

Огромный, как четыре ломовые лошади цугом, и весь покрытый блестящей чешуей: на спине — темно-голубая, а к брюху переходит в светло-зеленую. Когда он дышит, вокруг ноздрей у него видно мерцанье, как над меловыми дорогами летом в жаркий, безветренный день. Он опирался подбородком на лапы и, должно статься, о чём-то размышлял. Ничего не скажешь, вполне мирная тварюга, и на дыбы не становится, и не кидается ни на кого, и ведет себя как положено. Спору нет. Но мне-то что делать, а? Чешуя, понимаете, и когти, а уж о хвосте и говорить нечего, хоть я и не видел его с того конца, — я к этому непривычный, и мне это не по нутру, как там ни крути.

Мальчик, все это время продолжавший читать не поднимая глаз, захлопнул книгу, сцепил пальцы на затылке и сонно сказал:

— Успокойся, отец. О чем тут волноваться? Это всего лишь дракон.

— Всего лишь дракон! — вскричал пастух. — Что ты хочешь этим сказать? Расселся тут со своими драконами! Всего лишь дракон… Хорошенькое дело! И что ты знаешь о драконах?

— Но это правда дракон, и я правда все о них знаю, — спокойно ответил Мальчик. — Послушай, отец, каждому — свое. Овцы, и погода, и всякое такое — по твоей части, драконы — по моей. Я всегда говорил, что эта пещера там, наверху, — драконья пещера. Я всегда говорил, что в ней когда-то, верно, жил дракон и сейчас должен бы жить, по правилам. Ты говоришь, что в ней поселился дракон. Так и должно быть. Я куда больше удивлялся, когда ты говорил мне, что в ней нет дракона. Правило всегда оказывается правильным, если иметь терпенье. Пожалуйста, оставь все это мне. Я загляну туда завтра утром… нет, утром не смогу, у меня куча дел… ну, возможно, вечером, если буду свободен… поднимусь и поболтаю с ним: увидишь, все будет в порядке. Только, пожалуйста, не броди ты там без меня, — и сам успокойся, и его оставь в покое. Ты ничего не понимаешь в драконах, а к ним нужен подход.

— Мальчик прав, отец, — поддержала его разумная мать. — Как он говорит, каждому — свое, драконы по его части, а не по нашей. Он на диво хорошо знает все это зверье из книг, тут никто прекословить не станет. И, сказать по правде, сердце кровью обливается, как подумаешь, что это бедное животное лежит там, наверху, одно-одинешенько, без горячего ужина, и словечком ему не с кем перемолвиться, и, может, мы сумеем как-нибудь ему помочь, а если с ним не стоит водить знакомства, Мальчик вмиг это разглядит.

Наш сынок такой славный да уветливый, ему всякий готов душу выложить.

На следующий день, выпив чай, Мальчик зашагал по меловой тропинке к вершине горы. Там он и впрямь нашел дракона, развалившегося на траве у входа в пещеру. Перед ним открывался великолепный вид. Направо и налево на много лиг [92] уходили вдаль голые гряды гор, впереди лежала долина с кучками крестьянских дворов, нитями белых дорог, бегущих через сады, с возделанными пашнями, а еще дальше, у самого окоема, чуть виднелись серые тени — древние города. Легкий ветерок игриво шевелил траву, над кустами можжевельника показался огромный серебряный серп луны. Ничего удивительного, что дракон пребывал в самом мирном настроении и казался довольным жизнью; хотите — верьте, хотите — нет, но когда Мальчик подошел поближе, он услышал, что тот мерно и блаженно мурлычет. «Век живи — век учись, — сказал себе Мальчик. — Ни в одной из моих книжек не говорилось, что драконы умеют мурлыкать».

— Привет, дракон! — негромко проговорил Мальчик, подходя к нему.

Услышав приближающиеся шаги, дракон было учтиво приподнялся, но когда увидел, что перед ним Мальчик, сурово нахмурил брови.

— Не вздумай меня ударить, — сказал он, — не вздумай кинуться камнем, не вздумай брызнуть водой или еще что-нибудь. Я этого не потерплю, так и знай.

— Да не собираюсь я тебя ударять, — устало сказал Мальчик, плюхаясь на траву рядом с ним, — и перестань, ради всего святого, твердить «не вздумай». Я так часто это слышу, это так монотонно звучит, и мне это так надоело. Я просто заглянул, чтобы спросить, как ты поживаешь и все такое прочее, но, если я мешаю, могу уйти. У меня куча друзей, и никто не скажет, что я имею привычку навязываться, приходить незваным-непрошеным.

— О нет, нет, не уходи, я не хотел тебя обидеть, — поспешно проговорил дракон. — Видишь ли… Мне, разумеется, здесь очень хорошо, я занят с утра до вечера, мой юный друг, с утра до вечера! И все же, между нами, порой мне бывает немного скучно.

Мальчик откусил травинку и пожевал её.

— Надолго к нам сюда? — вежливо спросил он.

— Пока трудно сказать, — ответил дракон. — Местечко как будто приятное… но я здесь всего несколько дней, надо осмотреться, и все обдумать, и взвесить, прежде чем поселиться навсегда. Это дело серьезное. К тому же… я открою тебе одну тайну! Ты бы в жизни не догадался! Признаться по совести, я — ужасный лентяй!

— Ты меня удивляешь, — учтиво сказал Мальчик.

— Увы, это так, — продолжал дракон, усаживаясь поудобнее и, судя по всему, в восторге, что наконец-то у него есть слушатель, — и я думаю, потому-то я и очутился здесь. Понимаешь, все остальные были такие энергичные и деловые и все такое прочее — вечно буйствовали и бесчинствовали, вступали в схватки, шастали по пустыням, ходили дозором по берегам морей, преследовали рыцарей по всему белому свету и пожирали девиц, ну и вообще плохо себя вели, а я любил вовремя поесть, а потом немного вздремнуть, прислонившись спиной к скале, а проснувшись, поразмыслить о том, как идут дела, идут своей чередой, хоть делай что, хоть не делай. Поэтому, когда это случилось, я попал в ловушку.

— Когда что случилось, прости? — спросил Мальчик.

— Этого я точно не могу сказать, — ответил дракон. — Я полагаю, земля чихнула или отряхнулась, или откуда-то выпало дно. Так или иначе, я почувствовал сильный толчок, раздался грохот, поднялась неразбериха, и я оказался за много миль оттуда, где был, под землей, зажатый со всех сторон, — ни взад, ни вперед. Ну, слава богу, потребности мои скромны, а главное — вокруг было тихо и спокойно, и никто не приставал ко мне, чтобы я пошел и предпринял что-нибудь. И у меня такой деятельный ум… я всегда чем-то занят, можешь мне поверить, — мысленно, конечно. Но время шло, и жизнь стала немного монотонной; наконец я стал подумывать, что неплохо бы мне выбраться наверх и посмотреть, что поделывают там все остальные. Поэтому я пустил в ход когти и принялся рыть ходы, тыкался туда и сюда и наконец вышел через эту пещеру наружу.

И мне нравится здешняя местность, и вид, и люди, — то, что я смог заметить, — и в общем и целом я склонен здесь поселиться.

— А чем это всегда занят твой ум? — спросил Мальчик. — Вот что я хотел бы знать.

Дракон слегка покраснел и отвел глаза в сторону. Наконец сказал застенчиво:

— Ты никогда… просто ради шутки… не пробовал сочинять… ну, знаешь… писать стихи?

— Ясное дело, пробовал, — сказал Мальчик. — У меня их целая куча. И некоторые совсем недурны, можешь мне поверить, только здесь это никому не интересно. Мама, конечно, хвалит, когда я ей читаю, и все такое, и отец тоже, ничего не скажу, но, похоже, им все это не очень-то…

— Вот именно, — прервал его дракон, — мой собственный случай, точка в точку. Похоже, что им все это не очень-то… и не будешь же с ними спорить. Ты — мальчик развитой, образованный, я сразу это увидел, и мне хотелось бы знать твое откровенное мнение о некоторых пустячках, которые я набросал, когда был там, внизу. Я страшно рад, что тебя встретил, и надеюсь, что остальные мои соседи столь же симпатичны. Только вчера вечером здесь был очень милый пожилой джентльмен, но он, по-видимому, не захотел нарушать мое уединение.

— Это был мой отец, — сказал Мальчик, — и он действительно милый пожилой джентльмен, и как-нибудь я вас познакомлю, если хочешь.

— А вы бы с ним не могли прийти ко мне завтра… к обеду или к ужину? — с надеждой в голосе спросил дракон. — Конечно, если у вас нет лучшего занятия, — вежливо добавил он.

— Огромное спасибо, — сказал Мальчик, — но мы никуда не ходим без мамы, а ты, прости за откровенность, можешь прийтись ей не по вкусу. Ведь, что там ни говори, ты — дракон, шила в мешке не утаишь. И когда ты толкуешь о соседях и о том, что хочешь здесь поселиться, мне, увы, ясно, что ты не совсем правильно рисуешь себе свое положение. Ты — враг людей, понимаешь?

— У меня нет ни одного врага на свете, — радостно сказал дракон. — Слишком ленив, чтобы заводить врагов, начнем с этого. А если я, — что греха таить, — и читаю другим свои стихи, так ведь я всегда готов и их стихи послушать.

— О господи! — вскричал Мальчик. — Ну неужели ты не можешь немного напрячься и уразуметь, что к чему! Когда остальные люди тебя обнаружат, они станут преследовать тебя с копьями и мечами и всем таким прочим. По их понятиям, ты должен быть уничтожен, стерт с лица земли. Ты — вредоносное чудище, божья кара, чума!

— Все — до единого слова — неправда, — сказал дракон, внушительно покачивая головой. — У меня безупречная репутация. А теперь… тут вот один небольшой сонет, над которым я работал, когда ты появился…

— Ну, если ты не желаешь слушать голос рассудка, — вскричал Мальчик, вставая с земли, — я пошел домой! Нет, я не могу задерживаться ради сонетов, мама не ляжет спать, пока я не вернусь. Я загляну к тебе завтра, когда точно — не знаю, и постарайся наконец понять, что ты — моровая язва, проклятье, бич, не то попадешь в хорошую переделку! Спокойной ночи!

Успокоить родителей насчет его нового друга Мальчику оказалось нетрудно. Они всегда оставляли такие вещи на его усмотрение и потому поверили ему на слово. Пастух был представлен дракону по всем правилам хорошего тона. Они учтиво осведомились друг у друга о здоровье и благоденствии и обменялись множеством любезностей. Однако мать Мальчика, хоть и выражала готовность сделать для дракона все, что можно: починить одежду, прибрать в пещере, сготовить какую-нибудь малость, когда дракон весь день сидел над сонетами и забывал вовремя поесть, — типичный мужчина! — наотрез отказалась официально признать его. То, что он — дракон и «они не знают, кто он такой», по-видимому, было для нее решающим. Однако она не возражала против того, чтобы сынишка проводил вечера у дракона, лишь бы Мальчик возвращался домой не позже девяти; и друзья скоротали вместе не один приятный вечерок. Сидя на траве перед пещерой, дракон неторопливо рассказывал Мальчику о былых временах, когда драконов водилось здесь тьма-тьмущая, земля казалась куда более веселым местечком, а жизнь была полна захватывающих приключений, риска и неожиданностей.

Однако то, чего опасался Мальчик, вскоре и произошло. Самый что ни на есть скромный и склонный к уединению дракон не может скрыться от людских глаз, если он ростом с четырех ломовых лошадей и покрыт голубой чешуей.

Поэтому в деревенском трактире, естественно, стали поговаривать о том, что в пещере на склоне холма сидит в мрачных раздумьях настоящий живой дракон. Хотя жители деревни были крайне напуганы, это льстило их тщеславию. Как-никак — не у всех есть свой собственный дракон, им было чем гордиться. Однако все были согласны в том, что такое положение вещей не может тянуться до бесконечности. Ужасную тварь следует уничтожить, смести с лица земли, их край нужно освободить от этой чумы, этой язвы, этого божьего бича. Пусть после появления дракона даже с курицы не слетело ни перышка, что с того? Он — дракон и не может этого отрицать, а если он ведет себя не по-драконьи, это его личное дело. Но, несмотря на все эти воинственные разговоры, не нашлось ни одного смельчака, пожелавшего бы взять в руки меч и копье, освободить деревню от мытарств и завоевать бессмертную славу; поэтому каждый вечер горячие дебаты кончались ничем. Тем временем дракон валялся на травке, любовался закатами, рассказывал Мальчику допотопные анекдоты и шлифовал старые стихи, в то время как обдумывал новые.

Как-то раз, спустившись в деревню, Мальчик заметил, что все вокруг разукрашено, хотя по календарю в этот день не значилось никакого праздника. Из окон свисали ковры и разноцветные ткани, с колокольни доносился громкий трезвон, единственная улочка была усыпана цветами, и все население деревни от мала до велика столпилось по обе стороны дороги, толкаясь, бранясь, болтая и отпихивая друг друга. Мальчик увидел в толпе приятеля и окликнул его.

— Что случилось? — закричал он. — Кто приезжает? Бродячие актеры, или дрессированные медведи, или цирк, или что?

— Порядок! — закричал в ответ приятель. — Он уже близко.

— Кто близко? — спросил Мальчик, вклиниваясь в толпу.

— Как кто? Святой Георгий [93], понятно, — ответил приятель. — До него дошли слухи о нашем драконе, и он приезжает специально, чтобы сразить это смертоносное чудище и избавить нас от его ужасного ига. Красота! Потасовка будет что надо!

Вот это новость! А всё же лучше удостовериться самому, — и Мальчик стал чуть не ползком пробираться между ног у добросердечных взрослых, понося их без передышки за их неучтивую манеру пинаться. Оказавшись наконец в первом ряду, он стал затаив дыхание ждать появления Святого Георгия.

Вскоре с другого конца улицы донеслись приветственные клики. Затем раздалась мерная поступь боевого коня. У Мальчика быстрее забилось сердце, и вот уже он вместе с остальными громко кричит «ура», в то время как Святой Георгий медленно едет по улице под восторженный рев толпы, звонкие возгласы женщин, плач поднятых вверх младенцев и трепыханье носовых платков. Сердце Мальчика замерло, дыхание перехватило, — столь велики были красота и стать героя, — никогда в жизни Мальчик не видел никого прекраснее его. На гофрированных стальных латах блестела золотая насечка, с седельной луки свисал шлем с плюмажем, густые светлые волосы обрамляли лицо невыразимо кроткое и доброе, несмотря на твердый взгляд. Он натянул поводья перед небольшой харчевней, и жители деревни обступили его с приветствиями и изъявлениями благодарности, а также многоречивыми сетованиями и жалобами на обиды и притеснения. Мальчик услышал сдержанный, мягкий голос Георгия, заверявшего их в том, что теперь все будет хорошо, что он не бросит их в беде, отстоит их права и восстановит справедливость, короче говоря, освободит деревню от их врага. Затем Георгий спешился и вошел в двери; толпа хлынула за ним, а Мальчик со всех ног побежал на гору.

— Плохо наше дело, дракон! — закричал он еще издалека, как только увидел своего друга. — Он едет. Он уже здесь. Придется тебе взять себя в лапы и наконец что-то предпринять».

Дракон вылизывал чешуйку за чешуйкой и протирал их куском фланели, который ему дала мать Мальчика, пока не засверкал, как гигантская глыба бирюзы.

— Спокойнее, спокойнее, Мальчик, — сказал он не оборачиваясь. — Сядь, отдышись и постарайся вспомнить, что местоимению должно предшествовать существительное, а затем ты, возможно, сделаешь мне одолжение и объяснишь, кто именно едет.

— Спокойней? Ну еще бы! О чем нам беспокоиться? — сказал Мальчик. — Надеюсь только, ты останешься хоть вполовину таким же спокойным, когда услышишь, что я тебе скажу.

Кто едет? Всего лишь Святой Георгий; он появился в деревне полчаса назад. Конечно, тебе ничего не стоит его вздуть — ты же у нас такой большой и храбрый! Но я подумал, что лучше тебя предупредить, ведь он заявится сюда завтра спозаранку, а у него есть длинное-предлинное копье — даже глядеть страшно, ты такого в жизни не видел. — И Мальчик встал с земли и принялся прыгать от радости при мысли о поединке.

— О, боже, боже, — застонал дракон, — это ужасно. Я его не приму. Заявляю тебе наотрез. Не желаю его знать. Уверен, что он несимпатичный субъект. Скажи ему, чтобы он немедленно убирался, прошу тебя. Скажи, что он может написать мне, если хочет, но никаких интервью. В настоящее время я никого не принимаю.

— Ну, дракоша, — умоляюще сказал Мальчик, — не будь упрямым ослом. Как ты не хочешь взять в толк? Тебе все равно придется когда-нибудь с ним сразиться, ведь он — Святой Георгий, а ты — дракон. Лучше покончить с этим сразу, а потом мы снова займемся сонетами. Нельзя быть таким эгоистом! Если уж тебе скучно, подумай, каково мне!

— Милая моя крошка, — серьезно, даже торжественно сказал дракон, — пойми раз и навсегда, что я не могу драться и не буду. Я не дрался ни разу в жизни и не собираюсь начинать это сейчас и устраивать бой гладиаторов ради твоего удовольствия. В прежние времена я предоставлял драться другим — тем, кто относился к этому по-деловому, потому-то, бесспорно, я имею удовольствие находиться здесь.

— Но если ты не будешь с ним драться, он отсечет тебе голову, — чуть не плача сказал Мальчик, в отчаянии, что он лишится и боя, и друга.

— Вряд ли, — лениво протянул дракон. — Ты уж что-нибудь придумаешь. Я полностью на тебя полагаюсь, ты ведь такой прекрасный руководитель. Я все передаю в твои руки. Будь умницей, сбегай вниз и все уладь.

Мальчик поплелся в деревню в полном унынии. Начать с того, что не будет никакого боя; второе: его дорогой и уважаемый друг дракон показал себя вовсе не в таком героическом свете, как бы ему хотелось; и последнее: был ли дракон героем в душе или нет, не имело значения, ведь Святой Георгий, несомненно, снесет ему голову.

— «Что-нибудь придумать», хорошенькое дело, — сказал он с горечью сам себе. Дракон смотрит на все это так, словно он получил приглашение к чаю или на партию в крокет.

В то время как Мальчик шел по улице, навстречу ему попадались жители деревни; они не спеша расходились по домам в самом превосходном настроении и радостно обсуждали ждавший их великолепный подарок. Мальчик добрался до харчевни и вошел в главную горницу, где Святой Георгий сидел наконец один, прикидывая в уме, каковы его шансы на успех, и сочувственно припоминая печальные повествования о причиненном драконом зле, которые в этот день лились потоком в его уши.

— Можно войти, Святой Георгий? — вежливо спросил Мальчик, приостанавливаясь у дверей. — Я бы хотел поговорить с тобой об этом дельце, о драконе, если только тебе еще не надоело о нем слышать.

— Входи, входи, Мальчик, — ласково сказал Георгий. — Боюсь, что меня ждет еще один рассказ о горе-злосчастье. Так кого же лишил тебя тиран — доброго родителя? Или нежной сестры? Или брата? Ничего, скоро все это он смоет своей кровью.

— Да нет же, — сказал Мальчик, — тут какое-то недоразумение, и я хочу все это уладить. Дело в том, что это не дурной дракон.

— Именно, — сказал Святой Георгий, приятно улыбаясь, — я вполне тебя понимаю. Недурной дракон. Поверь, я только рад, что меня ждет достойный противник, а не какой-нибудь чахлый представитель этого мерзкого племени.

— Но он вовсе без роду и племени! — в отчаянии вскричал Мальчик. — О боже, до чего глупы эти взрослые, раз им что втемяшится в голову. Говорю же тебе: он не дурной, а хороший дракон, и мой друг, и рассказывает мне такие замечательные истории, каких ты в жизни не слышал, о старых временах, когда он был еще маленьким. И он так мил с мамой, она ради него на все пойдет. И отцу он тоже нравится, хоть отец не в ладах с искусством и поэзией и всегда засыпает, когда дракон принимается толковать о стиле. Да что там, когда с ним сойдешься короче, его просто нельзя не полюбить. Он такой обходительный и доверчивый, и такой простодушный, как дитя.

— Сядь и пододвинь ко мне свой стул, — сказал Святой Георгий. — Мне нравятся люди, которые горой стоят за друзей, и я уверен, что у дракона есть свои положительные черты, раз у него такой друг, как ты. Но вопрос не в этом. Весь вечер я слушал с жестокой болью в сердце рассказы о его бесчинствах и злодеяниях: возможно, рассказы эти были чуть приукрашены и не всегда достаточно достоверны, но в общем и целом это вполне солидный перечень его черных дел. История учит нас, что даже отъявленные негодяи нередко обладают добродетелями, и я боюсь, что твоего благовоспитанного, просвещенного друга, несмотря на все те качества, которые заслужили ему (и вполне справедливо) твое уважение, следует как можно быстрее умертвить.

— И ты поверил всем небылицам, что тебе тут наплели! — нетерпеливо вскричал Мальчик. — Да в нашей деревне каждый что ни скажет, то соврет, мы славимся этим на всю округу. Кого хочешь спроси. Ты в наших краях недавно, не то прослышал бы уже об этом. Бой — вот что им нужно, и больше ничего. Их хлебом не корми — дай поглазеть на драку. Собаки, петухи, быки, драконы — все, что угодно, лишь бы была потасовка. Да куда дальше ходить, в этот самый момент в конюшне за домом заперт бедный, ни в чем не повинный барсук. Они хотели устроить забаву сегодня, но теперь приберегают его, раз подвернулось это дельце с тобой. Я не сомневаюсь, что они прожужжали тебе все уши про то, какой ты герой и борец за правое дело, что ты просто не можешь проиграть, ну и все такое прочее, но, хочешь — верь, хочешь — нет, когда я проходил сейчас по улице, они открыто бились об заклад и на тебя ставили четыре шиллинга, а на дракона шесть.

— Шесть против четырех в пользу дракона, — грустно проговорил Святой Георгий, подперев щеку рукой, — Этот мир погряз в грехах, и я начинаю думать, что главное зло не в драконах. И всё же не мог ли этот коварный змий ввести тебя в обман насчет своей истинной природы, чтобы твой хороший отзыв о нем прикрыл его злые деяния? Более того, не может ли в этот самый миг какая-нибудь злосчастная принцесса сидеть в заточении в его мрачной пещере?

Не успел Святой Георгий вымолвить эти слова, как пожалел о них, так искренне огорчился Мальчик.

— Уверяю тебя, Святой Георгий, — сказал он горячо, — никаких принцесс там и близко нет. Дракон — истинный джентльмен, джентльмен до кончиков когтей, и, поверь мне, никто не был бы так поражен и опечален, как он, если бы он услышал, как… как вольно ты говоришь о вещах, относительно которых у него такие твердые взгляды.

— Что ж, возможно, я оказался слишком легковерным, — сказал Святой Георгий. — Возможно, у меня создалось превратное мнение об этой тварюге. Но что нам теперь делать? Мы с драконом оба здесь, чуть ли не нос к носу, и каждый из нас, как полагают, жаждет крови другого. Я просто не вижу выхода. Что ты предлагаешь? Ты не мог бы что-нибудь придумать?

— В одно слово с драконом, — сердито ответил Мальчик. — Свалили все на меня, а сами умыли руки, что один, что другой… Тебя, верно, и просить нечего тихонько отсюда уехать, да?

— Боюсь, что это невозможно, — сказал Георгий. — Абсолютно против правил. Кому это знать, как не тебе.

— Ну, тогда… послушай, — сказал Мальчик, — сейчас еще не так поздно… ты не против пройтись со мной на гору, заглянуть к дракону и все с ним обсудить? Это недалеко, и моих друзей там всегда ждет радушный прием.

— Конечно, это не принято, — сказал Георгий, поднимаясь, — но, пожалуй, это будет самым разумным. Ты не жалеешь сил ради своего друга, — добавил он благожелательно, когда они вместе выходили из дверей. — Но не вешай носа, малыш! Возможно, мы вообще обойдемся без боя.

— О, надеюсь, что нет, — ответил Мальчик разочарованно.

— Я привел друга повидаться с тобой, дракон, — сказал Мальчик, повысив голос.

Дракон вздрогнул и проснулся.

— Я как раз… э… размышлял кое о чем, — бесхитростно сказал он. — Очень рад с вами познакомиться, сэр. Сегодня прекрасная погода.

— Это Святой Георгий, — уронил Мальчик. — Святой Георгий, позволь мне представить тебя дракону. Мы пришли, чтобы спокойно обо всем потолковать, и, ради бога, давайте проявим хоть сколько-нибудь здравого смысла и придем к какому-то практическому и деловому соглашению, потому что мне до смерти надоели теории, и взгляды на жизнь, и личные тенденции, и все такое прочее.

К тому же могу добавить, что мама не ляжет спать, пока я не вернусь домой.

— Счастлив познакомиться с вами, Святой Георгий, — начал дракон немного взволнованно, — ведь ходит молва, что вы — великий путешественник, а я всегда был домосед. Но если вы останетесь у нас подольше, я с удовольствием покажу вам все здешние памятники старины и достопримечательности… Когда вы только пожелаете…

— Мне кажется, — сказал Святой Георгий, как всегда, благожелательно и прямо, — что нам лучше последовать совету нашего юного друга и попытаться прийти к взаимопониманию на деловой основе касательно нашего с вами дельца. Вы не думаете, что самым простым, в конце концов, было бы устроить единоборство согласно принятым правилам, и пусть победу одержит сильнейший? Они ставят на вас больше, чем на меня, там, внизу, в деревне, но я не в обиде.

— Правда, дракоша, — воскликнул Мальчик в восторге, — это избавит нас от кучи хлопот!

— Мальчик, помолчи, — сурово сказал дракон. — Поверьте мне, Святой Георгий, — продолжал он, — никому на свете я бы не хотел услужить так, как вам и этому юному джентльмену. Но все это — с начала до конца — нелепица, дань условностям и поголовная дурь. Нам с вами вообще не за что драться. И, так или иначе, я не намерен это делать. Так что не о чем и говорить.

— А если я вас заставлю? — спросил задетый его словами Святой Георгий.

— Не сможете, — торжествующе возразил дракон. — Я просто уйду в пещеру и удалюсь на время от света, спущусь в ту дыру, откуда я сюда вышел. Вам скоро смертельно надоест сидеть у входа и ждать, когда я появлюсь. А как только вы, наконец, уедете, я уж тут как тут — радостно выберусь наружу, потому что, признаться по правде, мне нравится это местечко, и я намерен здесь остаться.

Несколько минут Святой Георгий смотрел на расстилавшийся перед ними ландшафт.

— Да, прекрасное место, особенно для поединка, — снова начал он убеждать дракона. — Эти необъятные голые холмы в качестве арены, вы, свившийся в огромные кольца, и я — в своих золотых доспехах на фоне вашей голубой чешуи?

Подумайте только, какая это будет картина!

— Теперь вы пытаетесь подъехать ко мне, взывая к моему эстетическому чувству, — сказал дракон. — Ничего не выйдет. Хотя, не спорю, картина была бы прекрасная, — добавил он менее твердо.

— Похоже, что мы уже ближе к делу, — сказал Мальчик. — Ты должен понять, дракон, что боя не миновать, он все равно будет, рано или поздно, не хочешь же ты на самом деле залезть в эту грязную дыру и торчать там до скончания века.

— Я кое-что придумал, — задумчиво сказал Святой Георгий. — Я, разумеется, должен где-нибудь пронзить вас копьем, но вовсе не обязан делать вам больно. Вы такой огромный, наверняка у вас найдутся где-нибудь запасные местечки. Вот здесь, к примеру, сразу за передней лапой. Вам ведь здесь не больно… вот здесь?…

— Ой, не щекочите меня, Святой Георгий, — сказал, отпрянув от него, дракон. — Нет, это место не подойдет, никоим образом. Даже если не будет больно, — а я уверен, что будет, и еще как, — я не выдержу и рассмеюсь, и все будет испорчено.

— Давайте поищем где-нибудь еще, — терпеливо сказал Святой Георгий. — На груди, например… все эти складки толстой кожи… если бы я кольнул вас здесь копьем, вы бы даже не заметили.

— Да, но вы уверены, что попадете точно туда, куда надо? — встревоженно спросил дракон.

— Абсолютно, — твердо проговорил Святой Георгий, — можете на меня положиться.

— Вот потому-то я вас и спрашиваю, что вынужден положиться на вас, — ответил дракон несколько раздраженно. — Без сомнения, вы будете глубоко сожалеть о любой ошибке, допущенной в пылу битвы, но вы и вполовину не будете сожалеть об этом так, как я. Однако, я полагаю, надо доверять тем, кто встречается на твоем жизненном пути, и ваш план, в общем и целом, не хуже любого другого.

— Послушай, дракоша, — прервал его Мальчик, решив вступиться за права своего друга, который в результате этого уговора остался ни с чем, а все козыри оказались в руках Святого Георгия. — Я что-то не пойму, для тебя-то какая тут корысть? Ну, будет бой, и тебя побьют, верно? Вот я и хочу знать, что это даст тебе?

— Святой Георгий, — обратился к тому дракон, — будьте так любезны, скажите Мальчику, что произойдет после того, как вы сразите меня в смертельной схватке.

— Ну, согласно правилам, я, по-видимому, поведу вас с триумфом в деревню, на рыночную площадь или другое подходящее место, — сказал Святой Георгий.

— Вот именно, — подтвердил дракон. — А потом?…

— А потом будут кричать «ура» и произносить хвалебные речи, — продолжал Святой Георгий. — И я объясню, что вы осознали свои ошибки и обещали исправиться, и так далее, и тому подобное.

— Совершенно верно, — сказал дракон. — А потом?…

— А потом… ну, конечно же, потом, как всегда, будет, надо полагать, пир горой.

— Точно, — сказал дракон. — Пир, вот что это дает мне. Послушай, — продолжал он, обращаясь к Мальчику, — мне здесь, в горах, до смерти скучно, ну кому тут меня оценить по достоинству? А так я смогу войти в общество, и войду, благодаря любезности нашего общего друга, который берет на себя труд мне помочь. Вот увидишь, хозяева пира воздадут мне должное, я тебя не осрамлю. Ну а теперь, когда мы все уладили, если вы не возражаете… я — дракон старой школы, и мне неприятно выпроваживать гостей, но…

— Не забудьте, вы должны внести в поединок свою долю, — сказал, поднимаясь, Святой Георгий, поняв намек, — я имею в виду все, что положено: становиться на дыбы, делать курбеты, изрыгать огонь и прочее.

— На дыбы-то я становлюсь запросто, — уверенно заявил дракон, — и курбет сделаю, а вот насчет огня… прямо удивительно, как легко разучиться, если у тебя нет практики. Но я постараюсь. Спокойной ночи.

Они спустились с холма и уже подходили к деревне, когда Святой Георгий вдруг остановился.

— Я знал, что я о чем-то забыл, — сказал он. — Нам нужна Принцесса. Дрожащая от ужаса, прикованная цепью к скале, ну и все остальное в таком духе. Мальчик, ты не можешь что-нибудь придумать и раздобыть Принцессу?

Мальчик в это время как раз зевал во весь рот.

— Я до смерти устал, — взмолился он, — и я не могу раздобыть Принцессу, да и вообще ничего не могу в такое время. На дворе ночь.

И мама не спит и ждет меня. Бога ради, перестаньте просить меня что-нибудь придумать до завтрашнего дня.

На следующее утро, еще и солнце не взошло, в горы устремились потоки людей: они были в своих лучших, воскресных нарядах и несли с собой корзинки, откуда выглядывали горлышки бутылок. Каждый стремился занять местечко получше, но это было далеко не просто, ведь — кто знает? — вдруг победит дракон, а в этом случае даже те, кто ставил на него, вряд ли могли ожидать, что он обойдется со своими сторонниками иначе, чем с остальными. Поэтому места выбирались осмотрительно и осторожно, чтобы в случае крайней необходимости можно было задать стрекача. В первом ряду оказались в основном мальчишки, удравшие из-под надзора родителей и теперь валявшиеся и катавшиеся по траве, не обращая внимания на громкие угрозы и предупреждения, которые обрушивали на них сзади их заботливые мамаши.

Мальчик занял хорошее место на склоне поближе к пещере; он волновался, как режиссер в день премьеры. Можно ли положиться на дракона? Вдруг он передумает и решит, что все представление — вздор, или, напротив, — ведь это действо было поставлено второпях, даже без репетиции, — разнервничается и вообще не выйдет на сцену. Мальчик во все глаза смотрел на пещеру, но там не было никаких признаков жизни. Неужели дракон ночью потихоньку удрал?

Почти весь склон горы уже чернел от зрителей, и вот приветственные возгласы и взмахи платков сказали Мальчику то, что наверху, у пещеры, ему самому не было видно. Еще минута, и красный плюмаж Святого Георгия сравнялся с вершиной холма. Святой Георгий медленно ехал вперед по огромной площадке, доходившей до мрачного входа в пещеру. До чего же он был хорош — глаз не отвести! — на своем могучем боевом коне, в сверкающих на солнце золотых доспехах, с поднятым вверх копьем, на конце которого развевался вымпел — пунцовый крест на белом поле. Святой Георгий натянул поводья и остановился. Ряды зрителей стали опасливо подаваться назад, даже мальчишки в первом ряду перестали дергать друг друга за волосы и отвешивать плюхи и выжидательно вытянули шеи.

— Ну же, дракоша, — пробормотал нетерпеливо Мальчик, не в силах усидеть на месте.

Мальчик бы так не волновался, знай он, что тщеславие дракона было задето, и тот решил показать, на что он способен, и потому с самого раннего утра готовился к своему первому выходу с таким рвением, словно годы повернули вспять и он снова был маленьким дракончиком и играл в родной пещере с сестренками в «драконы — святые» (игра, в которой драконы неизменно выигрывали).

И вот послышались глухие звуки, похожие на отдаленные раскаты грома; перемежающиеся злобным фырканьем, они становились все громче и громче, пока не перешли в оглушительный рев, заполнивший, казалось, всю долину. Затем вход в пещеру заволокло клубом дыма, и оттуда, сделав в воздухе курбет, появился блистающий лазурью, великолепный и ослепительный, как огромная шутиха, сам дракон, и все сказали: «Оо-оо-оо!..» Его чешуя сверкала, длинный остроконечный хвост хлестал по бокам, когти взрывали землю, и она летела фонтаном ему за спину, а из багровых ноздрей непрерывной струей били огонь и дым.

— Молодец, дракоша! — вне себя от радости закричал Мальчик. — Вот уж не думал, что в нем есть эта жилка, — добавил он про себя.

Святой Георгий опустил копье, наклонил голову, вонзил каблуки в бока коня и грозно помчался вперед. Дракон бросился на него с ревом и визгом — огромная круговерть голубых колец, лязгающих зубов, шипов, фырканья и огня.

— Промазал! — взревела толпа. На какой-то миг золотые доспехи и колючий хвост сплелись в один клубок, затем боевой конь, грызя удила, отнес Святого Георгия, поднявшего вверх копье, почти к самому входу в пещеру.

Дракон присел на лапы и грозно рявкнул; Святой Георгий с трудом осадил на скаку коня.

«Конец первого раунда, — подумал Мальчик. — Как хорошо они его провели! Надеюсь, Святой Георгий не слишком увлечется и не войдет в раж. За дракона можно быть спокойным. Прирожденный актер!»

Святому Георгию удалось наконец заставить коня стоять на месте, и теперь он посматривал кругом, вытирая потный лоб. Увидев Мальчика, он кивнул ему, улыбнулся и на миг поднял вверх три пальца.

«Похоже, все идет по плану, — подумал Мальчик. — Верно, третий раунд будет последним. Жаль, что так скоро. Но что еще затеял этот дурачина?»

Дракон использовал перерыв между раундами, чтобы показать на потеху зрителям интермедию «море волнуется». Надо вам объяснить, что заключается она в том, что вы бегаете по кругу, а по всему вашему утыканному шипами хребту — от заостренных ушей до колючки на конце длинного хвоста — катятся волны. И если вы при этом покрыты переливчатой голубой чешуей, это чистое загляденье! Мальчик припомнил, что только вчера вечером дракон выражал желание завоевать успех в обществе.

Святой Георгий подобрал поводья и двинулся вперед, опустив к земле острие копья и потверже усаживаясь в седле.

— Время! — возбужденно зашумела толпа, и дракон, перестав кружиться, присел на задние лапы и принялся прыгать огромными неуклюжими скачками с одного конца площадки на другой, издавая воинственные клики, как краснокожий индеец. Это, естественно, неприятно удивило боевого коня, и он резко отпрянул в сторону, так что Святой Георгий едва удержался в седле, вцепившись в гриву, а когда они проносились мимо дракона, тот злобно лязгнул зубами, чуть не схватив коня за хвост, и бедное животное, не разбирая дороги, как безумное, помчалось по холмам, и слава богу, иначе все, кто там был, услышали бы, каким языком выражался Святой Георгий, потерявший при этом стремя.

Во втором раунде симпатии публики, судя по крикам, явно перешли к дракону. Они не замедлили оценить воителя, который умеет и постоять за себя, и красиво проигрывать, одним словом, — парень что надо, поэтому до ушей нашего друга донеслось много лестных слов, в то время как, выпятив грудь и задрав хвост трубой, он важно расхаживал взад-вперед по ристалищу, наслаждаясь всеобщим признанием.

Святой Георгий спешился и, укорачивая подпруги, сообщал своему коню в цветистых восточных оборотах, лившихся из его уст потоком, что он думает о нем самом, о его родственниках и его поведении в нынешнем поединке; поэтому Мальчик пробрался в ту сторону, где был Святой Георгий, и подержал его копье.

— Замечательный бой, Святой Георгий, — сказал он, вздохнув. — Ты не можешь протянуть его еще немного?

— Думаю, не стоит, — ответил Святой Георгий. — Сказать по правде, этот твой простодушный друг возомнил о себе невесть что, после того как они принялись ему хлопать и орать «ура», и может позабыть о нашем уговоре и свалять дурака: кто его знает, какую он еще отколет штуку.

Нет, я прикончу его в этом раунде.

Святой Георгий вскочил в седло и взял копье из рук Мальчика.

— Ты не бойся, — добавил он мягко. — Я точно отметил то самое место, а уж он из чешуи вон вылезет, чтобы мне помочь, — ведь он знает, что это его единственный шанс попасть на пир.

Святой Георгий крепче взял в руку копье и, не пуская коня в галоп, как делал прежде, поскакал к дракону молодцеватой рысью: тот при его приближении припал к земле, размахивая хвостом так, что он щелкал в воздухе, как огромный кнут. Подъехав к противнику почти вплотную, Святой Георгий стал осторожно описывать вокруг него круги, не сводя глаз с заветного «местечка», а дракон, переняв его тактику, так же осторожно, в том же темпе, трусил тем же аллюром по тому же кругу, время от времени делая ложный выпад головой. Так противники кружили, выжидая удобный момент для нападения, а зрители сидели, затаив дыхание, в мертвой тишине.

Хотя третий раунд продолжался несколько минут, конец его наступил так внезапно, что Мальчик увидел лишь молниеносный взмах копья, а затем вихрь, в котором мелькали когти, шипы на хребте дракона, его хвост, комья земли и пучки травы. Наконец пыль улеглась, и под дикие вопли толпы Мальчик разглядел, что дракон лежит навзничь на земле, пригвожденный копьем, а Святой Георгий, спешившись, стоит у него на брюхе.

Все выглядело настолько натурально, что Мальчик кинулся к ним во весь дух, надеясь все же, что его милый, любимый дракоша не так уж сильно ранен.

Когда он подбежал, дракон приоткрыл один большущий глаз, торжественно подмигнул ему и снова впал в забытье. Он не мог оторвать от земли шеи, но Святой Георгий попал копьем точно в условленное место, так что дракону даже не было щекотно.

— Неужто ты не отчекрыжишь ему башку, хозяин? — спросил один из зрителей. Он ставил на дракона и, естественно, имел на него зуб.

— Ну, не сегодня, пожалуй, — благожелательно сказал Святой Георгий. — Это же никогда не поздно. К чему спешить? Лучше спустимся сперва в деревню и подкрепимся, а потом я задам ему хорошую нахлобучку, и увидишь, он станет совсем другим.

При магическом слове «подкрепиться» вся толпа выстроилась в колонну и молча ожидала сигнала тронуться в путь. Время разговоров, криков «ура» и пари миновало, настало время действовать. Вцепившись в древко обеими руками, Святой Георгий вытащил копье из шеи дракона и освободил его. Тот поднялся на лапы, отряхнулся и окинул беглым взглядом шипы, и чешую, и прочее, чтобы удостовериться, что все в порядке. Затем Святой Георгий верхом на боевом коне стал во главе процессии, за ним — в компании с Мальчиком — покорно следовал дракон, а уж затем, на почтительном расстоянии, — жаждавшие промочить горло зрители.

После того как они сошли вниз, в деревню, и столпились перед харчевней, события развернулись во весь размах. Когда все «подкрепились», Святой Георгий произнес речь, в которой уведомил своих слушателей, что ценой немалого для себя беспокойства, а также немалых усилий он избавил их от их заклятого врага — дракона и больше не желает слышать никаких жалоб, роптать им не на что, никто их не обижает, все это вздор. И пусть поменьше увлекаются боями, не то как бы в следующий раз им не пришлось биться самим, что совсем не одно и то же. А что до барсука, который заперт в конюшне за домом, так его следует немедленно выпустить, и он сам проследит, чтобы это было сделано. Затем Святой Георгий сказал им, что дракон обо всем поразмыслил и увидел, что у каждой медали есть две стороны, и будет теперь хорошим, а если и они отнесутся к нему по-хорошему, возможно, он поселится здесь навсегда. Поэтому они должны с ним помириться и подружиться и относиться к нему с открытой душой и не думать, будто они знают все на свете, потому что это вовсе не так. Он предупредил их, что делать из мухи слона, и сочинять небылицы, и возводить на других напраслину, и воображать, будто их россказням поверят потому лишь, что они расписывают все яркими красками, так что ложь начинает смахивать на правду, — тяжкий грех. Затем он сел под гром аплодисментов раскаивающихся слушателей, и дракон подтолкнул Мальчика локтем и шепнул, что он и сам бы лучше не сказал.

А потом всё разошлись, чтобы подготовиться к предстоящему пиршеству.

Пир всегда приятная штука, ведь главное, чем там занимаются, это едят и пьют; но самое приятное то, что пир венчает дело, и больше не о чем беспокоиться, а до завтра еще целый век. Святой Георгий был доволен, потому что, хотя бой и состоялся, ему не пришлось никого убивать, — он вовсе не испытывал от этого удовольствия, хоть ему и приходилось это частенько делать. Дракон был доволен, потому что, хоть бой и состоялся, на нем не было даже царапины, и к тому же он завоевал популярность у зрителей и занял прочное положение в обществе. Мальчик был доволен, потому что бой все-таки состоялся, и при этом его друзья остались в дружеских отношениях. А все остальные были довольны, потому что состоялся бой и… ну, им и не надо было больше ничего другого. Дракон постарался сказать каждому какую-нибудь любезность, все нашли его неотразимым — настоящая душа пиршества. С каждой минутой Святой Георгий и Мальчик все больше чувствовали, что они всего лишь свидетели его славы, гости на празднестве в честь дракона, где поют хвалу лишь одному ему. Но они, его добрые друзья, не были в обиде, да и дракон ничуть не загордился и ничего не забыл. Напротив, каждые десять минут он наклонялся к Мальчику и произносил многозначаще:

— Послушай, ты ведь проводишь меня потом домой, да? — И Мальчик всякий раз кивал, хотя и обещал маме пораньше вернуться.

Наконец пир окончился, все разошлись, смолкли пожелания доброй ночи, поздравления и приглашения, и дракон, проводив за порог последних гостей, тоже вышел на улицу в сопровождении Мальчика, вытер лоб, вздохнул, сел посреди дороги и уставился на небо.

— Какой веселый был вечерок! — пробормотал он невнятно. — Какие веселые звездочки! Какое веселое здесь местечко! Я, пожалуй, здесь и останусь. Что-то мне неохота лезть на эту проклятую гору. Мальчик обещал проводить меня домой. Вот пусть и провожает. Я ни за что не отвечаю. За все в ответе один Мальчик!

И, уткнувшись подбородком в свою необъятную грудь, он погрузился в мирный сон.

— Вставай, ну вставай же, дракоша! — жалобно вскричал Мальчик. — Ты же знаешь, что мама не ляжет, пока я не вернусь!

И я так устал, а ты заставил меня пообещать, что я тебя провожу. Если бы я знал, что это значит, я бы в жизни не согласился.

И Мальчик сел на землю рядом с драконом и заплакал навзрыд.

Дверь у них за спиной распахнулась, на дорогу упал сноп света, и Святой Георгий, который вышел насладиться ночной прохладой и поразмяться, увидел две сидящие фигуры — огромного неподвижного дракона и Мальчика в слезах.

— Что случилось, Мальчик? — спросил он участливо, подходя к нему.

— О, во всем виновата эта огромная, неуклюжая туша — дракон, — всхлипнул Мальчик. — Сначала он заставил меня пообещать, что я провожу его домой, потом потребовал, чтобы я это сделал, и тут же уснул! С таким же успехом я мог бы провожать домой стог сена. А я так устал! И мама… — Здесь он снова не выдержал и заплакал.

— Слезами горю не поможешь, — сказал Святой Георгий. — Ну, не тужи. Я тебя не оставлю в беде. Мы вдвоем проводим его домой. Дракон! Проснись! — громко сказал Святой Георгий и дернул его за локоть.

Дракон сонно приоткрыл глаза.

— Какой вечер, Святой Георгий! — пробормотал он. — Какой ве-ве…

— Послушай-ка меня, дракон, — сурово произнес Святой Георгий. — Парнишка уже сколько времени ждет, чтобы проводить тебя в пещеру, а ты и сам прекрасно знаешь, что ему два часа назад надо было лежать в постели, а уж что скажет его мать, я лично и не представляю. Надо быть последним эгоистом, чтобы давным-давно не отправить его спать…

— И он отправился спать! — вскричал дракон, вскакивая с земли. — Бедняжечка. Подумать только — не спать в такую поздноту! Стыд и срам, вот что это такое, и я просто удивляюсь вам, Святой Георгий, неужели так трудно было о нем позаботиться? Но не будем терять времени и хватит спорить. О чем тут раздумывать? Вперед! Помоги-ка мне, Мальчик… Спасибо, Святой Георгий, локоть друга, когда взбираешься на гору, — то самое, что нужно.

И вот они пустились в путь рука об руку — Святой Георгий, дракон и Мальчик.

Огни в деревушке погасали один за другим, но на небе зажглись звезды и появилась поздняя луна, освещавшие тропинку в гору.

И когда они завернули за последний угол и исчезли из виду, ночной ветерок донес до деревни обрывки старинной песни. Я не могу с уверенностью сказать, кто именно из них пел, но думаю, что это был дракон!

Д. БАРРИ

Питер Пэн в Кенсингтонском Саду

I. Большая прогулка по Саду

Вам следует знать, что вы не сможете следить за приключениями Питера Пэна, если не познакомитесь с Кенсингтонским Садом [94]. Этот Сад находится в Лондоне, где живет король, и я водил Дэвида туда гулять почти каждый день, если мальчик не слишком капризничал. С одной стороны Сад ограничен нескончаемым потоком омнибусов, над которыми ваша няня имеет такую власть, что стоит ей поднять палец, как любой из них немедленно останавливается, и вы с няней спокойно переходите на другую сторону улицы. В Сад ведут несколько ворот, но вы всегда входите через одни и те же. За ними начинается Большая Аллея, которая настолько же больше всех остальных дорожек, насколько ваш папа больше вас самих. Не могло ли так случиться, размышлял Дэвид, что сначала Большая Аллея была маленькой, но потом росла, росла и наконец стала совсем взрослой и что маленькие дорожки — её дети? Он нарисовал картину, которая немало его позабавила, как Большая Аллея-мама катает маленькую дорожку в коляске. Если бы я стал показывать все достопримечательности Большой Аллеи, то мы бы не успели даже дойти до них, из-за того что уже надо было бы поворачивать назад, и поэтому я только укажу тростью на дерево Секко, то памятное место, где мальчик по имени Секко потерял один пенни, стал искать его и нашел два. С тех пор там постоянно ведутся раскопки. Чуть дальше по дороге стоит крошечный деревянный домик, с которым связана одна ужасная история. В этом домике прятался Мармадюк Перри, который капризничал и вел себя, как девчонка, три дня подряд, и в наказание должен был пройти по Большой Аллее в платье своей сестры. Он спрятался в деревянном домике и согласился выйти оттуда только тогда, когда ему принесли бриджи с карманами.

Затем мы подходим к месту, где Большая Аллея образует Спуск, на котором проводятся все большие гонки. И даже если у вас нет ни малейшего желания бежать, вы все равно бежите, как только начинается Спуск, такой он покатый. Если вы останавливаетесь на полпути — вы теряетесь, но поскольку как раз неподалеку есть еще один деревянный домик, Дом Потерявшихся, то вас там и находят. Сбегать по Спуску — чудесное развлечение, но только оно не всегда доступно, потому что в ветреные дни вас в Сад не пускают, а вместо вас по Спуску мчатся только опавшие листья. Мало кто умеет забавляться так, как опавший лист.

Продолжая идти по Большой Аллее, справа мы увидим Тропу Малышей, на которой так много колясок, что если бы няни только разрешили по ним прыгать, то можно было бы перебраться с одной стороны тропы на другую не касаясь земли.

Ну а теперь мы у колодца Святого Говора, в котором воды было до самого верху, когда в него упал Мальком Смелый. Он был мамин любимец и разрешал ей обнимать себя на людях, потому что она была вдовой, но больше всего на свете любил путешествия и обожал играть с трубочистом, который убил множество медведей. Трубочиста звали Копоти, а как-то раз, когда они играли у колодца, Мальком упал в него и непременно утонул бы, если бы Копоти не нырнул следом и не вытащил мальчика. Вода смыла с трубочиста копоть и он оказался пропавшим отцом Малькома. С тех пор Мальком больше не разрешал маме обнимать себя.

А теперь я расскажу о Круглом Пруде, который приводит в действие весь механизм Сада.

Пруд круглый потому, что он расположен в самом центре Сада, и как только вы до него доходите, у вас пропадает всякое желание идти дальше. Круглый Пруд — это не Большая Аллея, и возле него вести себя все время примерно — невозможно, как бы вы не старались: дело в том, что сперва вы забываете, как надо себя вести, а когда вспоминаете, то уже так сильно забрызганы, что беречься дальше не имеет ни малейшего смысла. Кое-кто из взрослых пускает в Круглом Пруду лодки, причем такие большие, что их привозят на тележках. Иногда для этого используют детские коляски, и тогда ребенку приходится идти пешком. Так что если в Саду вам встретится малыш с кривыми ножками, знайте: ему пришлось пойти раньше срока потому, что коляска была нужна его отцу.

Вы мечтаете о паруснике, который можно было бы пускать в пруду, и в конце концов дядя дарит вам его. Как чудесно нести парусник к пруду в первый раз, обсуждать его достоинства с теми мальчишками, у которых нет дяди! Вскоре, однако, вы предпочтете оставлять парусник дома, потому что самое приятное занятие на пруду — это пускать кораблики-деревяшки. На земле это обыкновенная деревяшка, отсюда и его название, но стоит вам опустить эту деревяшку в воду и взять в руки бечевку, как она превращается в настоящий корабль. Вы идете по берегу, таща его на бечевке, и видите, как на его палубе появляются крошечные матросы, как паруса словно по волшебству надуваются и наполняются ветром. В бурные ночи вы отводите корабль в укромные бухточки, неизвестные величественным яхтам, но ночи кончаются быстро, и вот наш щеголеватый корабль снова ставит нос по ветру, киты снова пускают фонтаны, и вы скользите над затопленными городами, отбиваетесь от пиратов, бросаете якорь у коралловых островов. И все это время вы остаетесь один, потому что вдвоем на Круглом Пруду трудно отважиться уплыть далеко, и хотя в течение всего плавания вы можете разговаривать сам с собой, отдавая приказания и тут же их выполняя, вы совершенно забываете и о том, когда надо идти домой, и где вы побывали, и какие ветры надували ваши паруса; можно сказать, что ваше сокровище скрыто в вашем трюме, который, возможно, будет открыт каким-нибудь другим мальчиком много лет спустя.

А вот в трюме у парусников пусто.

Разве они навевали хоть кому-то воспоминания о золотых днях детства? О нет, вы вспоминаете совсем не о них, а о кораблях-деревяшках. Парусники — это игрушки, а их владельцы — неопытные салажата. Единственное, на что они способны, — это плавать по пруду взад-вперед, тогда как деревяшка плавает по морям. О, вы, обладатели парусников, вы, думающие, что все мы только и делаем, что восхищаемся вами, знайте же, что ваши суда могут здесь быть, а могут не быть, и будь они все до одного перевернуты и потоплены утками, все равно Круглый Пруд ничего не потеряет.

Тропинки, как дети, тоже отовсюду сбегают к пруду. Одни из них — это обычные, специально проложенные тропинки, с перилами по обеим сторонам, зато другие — это тропинки-бродяги, то широкие, то настолько узкие, что вы можете легко встать над любой, расставив ноги, и пропустить её под собой. Зовут их Тропинки, Которые Проложили Себя Сами, и Дэвиду страшно хотелось посмотреть, как они это делают. Но, подобно всем прочим удивительным событиям, происходящим в Саду, это случается, как мы убедились, по ночам, когда ворота закрываются. И еще мы решили, что тропинки прокладывают себя сами потому, что для них это единственная возможность добраться до Круглого Пруда.

Недалеко отсюда начинается Серпентин. Это красивое озеро. И на дне его растет затонувший лес. Если с берега заглянуть в озеро, то можно увидеть деревья, растущие верхушками вниз, а ночью, говорят, даже потонувшие звезды. Если это правда, то их видит Питер Пэн, когда он плывет по озеру в Дроздином Гнезде. В саду находится не все озеро: большая его часть уходит далеко за мост, туда, где расположен остров, на котором родятся птицы, которые впоследствии должны стать мальчиками и девочками. Ни один настоящий человек, кроме Питера Пэна — а он лишь наполовину человек, — не может ступить на этот остров, зато каждый может написать на листке бумажки, кого он хочет (мальчика или девочку, блондина или брюнета), сделать из этого листка кораблик и пустить его на воду. К вечеру он достигнет острова Питера Пэна.

II. Питер Пэн

Если вы спросите свою маму, знала ли она о Питере Пэне, когда была маленькой, она ответит: «Ну конечно, милый», а если вы спросите её, ездил ли Питер Пэн в те дни на козле, она ответит:

«Ну что за глупый вопрос! Конечно, ездил!» Если вы затем спросите бабушку, знала ли она о Питере Пэне, когда была маленькой, она тоже ответит: «Конечно, знала», но если вы её спросите, ездил ли он тогда на козле, она ответит, что никогда не слышала, что у него есть козел. Может быть, она просто забыла, как забывает иногда твое имя и зовет тебя Милдред, хотя так зовут твою маму. Вряд ли, однако, можно забыть такую важную деталь, как козел. Поэтому вы вправе утверждать, что, когда бабушка была маленькой, никакого козла у Питера Пэна не было. Это говорит о том, что, рассказывая историю Питера Пэна, начинать с козла, как делает большинство людей, так же глупо, как надевать сперва пиджак, а потом жилет.

Конечно, это говорит еще и о том, что Питер никак не младше вашей бабушки, но поскольку возраст его уже давно не меняется, то это не имеет ни малейшего значения. Ему всегда будет одна неделя, и хотя он родился много лет назад, дня рождения у него ни разу не было и навряд ли когда-нибудь будет. Дело в том, что, когда Питеру исполнилось семь дней, ему расхотелось быть человеком. Он убежал через окно и полетел обратно в Кенсингтонский Сад.

Если вы думаете, что Питер Пэн был единственным ребенком, который хотел убежать, то это говорит лишь о том, что вы совсем забыли первые дни вашей жизни. Дэвид, например, впервые услышав историю о Питере Пэне, стал меня уверять, что он никогда не пытался убежать. Когда же я попросил его поднапрячь свою память, сжав кулаками виски, и он сдавил голову крепко, а потом еще крепче, то вспомнил свое младенческое желание вернуться в кроны деревьев. За этим воспоминанием пришли и другие: как он лежал в кроватке, собираясь улизнуть, лишь только его мама заснет, или как однажды она поймала его у самого дымохода. Все дети могли бы вспомнить что-нибудь похожее, если бы только покрепче прижали кулаки к вискам, ведь прежде чем стать людьми, они были птицами. Поэтому неудивительно, что первые недели они немного диковаты и у них чешутся лопатки, где еще недавно были крылья. Так говорит Дэвид.

Теперь мне следует сказать о том, как создавалась эта история. Сначала я рассказывал её Дэвиду, потом он рассказывал мне (причем мы договорились, что его история не будет повторять мою), потом снова я, на этот раз с его добавлениями, и так далее.

Сейчас уже невозможно определить, чья же она на самом деле — его или моя. В этой истории о Питере Пэне само повествование и большая часть назидательных отступлений — мои, хотя и не все, ведь ребенок тоже может быть настоящим моралистом, зато все интересные факты об обычаях и привычках младенцев, находящихся еще в облике птиц, — в основном воспоминания Дэвида, которые пришли к нему, когда он поднапрягся и крепко сжал виски кулаками.

Итак, Питер Пэн убежал через окно, на котором не было решетки. Стоя на карнизе, он увидел вдалеке верхушки деревьев — это, конечно же, был Кенсингтонский Сад, — а увидев их, совершенно забыл, что теперь он — младенец в ночной сорочке, и полетел прямо туда над крышами домов. Просто поразительно, что ему удалось лететь без крыльев, но лопатки сильно зудели, и возможно… возможно мы все смогли бы взлететь, если бы мы также не сомневались в своей способности к этому, как не сомневался в тот вечер храбрый Питер.

Он весело опустился на траву неподалеку от озера Серпентин и прежде всего лег на спину и стал болтать ногами в воздухе. Он совсем забыл, что уже успел стать человеком, и считал себя настоящей птицей, то есть таким, каким он был еще неделю назад, и когда ему не удалось поймать мошку, он не мог понять, что неудача постигла его потому, что он пытался схватить мошку рукой, чего настоящая птица не делает. Однако он понял, что, должно быть, наступил Запретный Час, поскольку кругом было множество фей. Впрочем, они были слишком заняты, чтобы обращать на него внимание. Феи готовили еду, носили воду, доили коров и занимались прочими подобными делами. При виде ведер с водой Питера охватила жажда, и он полетел к Круглому Пруду попить. Он наклонился и окунул в воду клюв, вернее то, что, по его мнению, было клювом. На самом же деле он опустил в воду свой нос, поэтому неудивительно, что напиться ему не удалось и жажда не утихла. Потом он попробовал попить из лужи, но только шлепнулся в нее. Когда настоящая птица шлепается в воду, она расправляет крылышки и чистит их клювом, но Питер никак не мог вспомнить, что же именно полагается сделать, и с недовольным видом отправился спать на ветку бука, который растет около Тропы Малышей.

Поначалу Питеру было нелегко держать равновесие на ветке, но постепенно он вспомнил, как это делается, и заснул. Проснулся он задолго до рассвета, дрожа от холода и повторяя про себя: «Что-то мне не припомнить такой холодной ночи». Ему, конечно, приходилось бывать на улице и в более холодную погоду, но тогда он был птицей, а ведь всем известно, что если птице ночь кажется теплой, для малыша в одной ночной сорочке она достаточно холодна.

К тому же Питера стало беспокоить какое-то непонятное ощущение, будто ему заложило всю голову. Он услышал громкие звуки и стал вертеть головой, прислушиваясь. На самом деле — это было его собственное сопение. Ему чего-то очень хотелось, но он никак не мог понять, чего именно. А хотелось ему, чтобы мама высморкала его нос, однако это не пришло ему в голову. И Питер решил обратиться к феям, чтобы те ему объяснили, что с ним происходит. Говорят, они многое знают.

Как раз в это время по Тропе Малышей, обняв друг дружку за талию, прогуливались две феи, и Питер спрыгнул с дерева, чтобы обратиться к ним. У фей бывают свои ссоры с птицами, но на вежливый вопрос они обычно отвечают вежливо, и поэтому Питер очень разозлился, когда при его появлении они пустились наутек. Еще одна фея, которая, развалившись на скамейке, изучала оброненную человеком почтовую марку, вскочила, услышав голос Питера, и в испуге спряталась за тюльпаном.

К немалому смущению Питера, он обнаружил, что все феи от него убегают. Несколько эльфов-дровосеков, которые спиливали гриб-поганку, удрали, побросав все инструменты. Молочница перевернула бидон и спряталась в нем. Вскоре весь Сад был в панике. Феи толпами носились взад-вперед по дорожкам, спрашивая друг друга, кто же из них испугался; огни в домах были потушены, двери забаррикадированы, а со стороны дворца Королевы Маб [95] доносилась барабанная дробь, возвещавшая о выступлении королевской гвардии. По Большой Аллее двигался отряд улан, вооруженных листьями остролиста, которыми они кололи врагов. Со всех сторон Питер слышал крики маленького народца, что в Саду после Запретного Часа остался человек, но ему ни на секунду не приходило в голову, что это говорят о нем. Ему все сильней закладывало уши и нос, и все сильней томило желание узнать, что же именно ему хочется сделать, но напрасно он пытался получить у фей ответ на столь важный для него вопрос — эти робкие создания убегали от него прочь, и даже уланы, к которым он хотел подойти у Спуска, быстро свернули на боковую аллею, притворившись, что видят его там. Потеряв надежду поговорить с феями, Питер решил обратиться к птицам, но вдруг вспомнил, что когда он опустился на ветку бука, все птицы, сидевшие на дереве, улетели. Тогда это его не взволновало, сейчас же он ясно понял, что это значило. Все живые существа сторонились его! Бедный Питер Пэн! Он опустился на землю и заплакал, но даже сейчас не подумал, что для птицы он сидит абсолютно неправильно. Впрочем, для него это было только к счастью, ведь иначе он навсегда потерял бы веру в то, что он способен летать, а стоит хоть раз потерять эту веру, и вы никогда больше не сможете полететь. Причина того, что птицы могут летать, а мы — нет, очень проста: птицы верят, что они могут, и вера дает им крылья.

До острова на озере Серпентин можно добраться только по воздуху, потому что лодкам людей запрещено там приставать, и, кроме того, вокруг всего острова из воды торчат шесты, на которых днем и ночью сидят птицы-часовые. Именно к этому острову и полетел Питер, чтобы поведать о своих горестях старому ворону Соломону [96]. Опустившись на остров, Питер почувствовал облегчение и приободрился оттого, что наконец-то вернулся домой, — так называют птицы свой остров. Все его обитатели, включая часовых, спали. Не спал один Соломон, который сидел, широко раскрыв один глаз. Он спокойно выслушал рассказ о злоключениях Питера и объяснил их причину.

— Посмотри на свою ночную сорочку, если не веришь, — сказал Соломон. Питер долго рассматривал свою одежду, потом взглянул на спящих птиц: на них ничего не было. — А какие пальцы у тебя на ногах: большие (как у птиц), или маленькие? — с некоторой жестокостью спросил Соломон, и Питер с ужасом увидел, что пальцы у него совсем крошечные. Потрясение было настолько велико, что даже насморк у него прошел. — Распуши перья, — продолжал беспощадный ворон, и Питер стал изо всех сил стараться распушить перья, но не мог — ведь перьев у него не было. Весь дрожа, он встал на ноги, и впервые с тех пор, как стоял на карнизе, подумал об одной женщине, которая когда-то очень его любила.

— Пожалуй, я вернусь к маме, — неуверенно сказал он.

— Счастливого пути, — сказал старый ворон, как-то странно посмотрев на Питера.

Питер колебался.

— Чего же ты ждешь? — вежливо спросил Соломон.

— Но ведь я еще могу, — хриплым голосом спросил Питер, — еще могу летать?

Дело в том, что он потерял веру.

— Бедняга, — пожалел его ворон, который в глубине души вовсе не был жесток. — Ты до конца жизни не будешь ни тем, ни другим, ни птицей, ни человеком, и никогда больше не поднимешься в воздух, даже в самые ветреные дни. Ты будешь жить всегда здесь, на острове.

— И не смогу бывать даже в Кенсингтонском Саду? — грустно спросил Питер.

— А как ты собираешься туда добраться? — поинтересовался Соломон. Он, однако, отнесся к Питеру с большой добротой и пообещал обучить его всем птичьим повадкам, насколько Питер со своим неуклюжим телом сможет их перенять.

— Так я не буду обычным человеком? — спросил Питер.

— Нет.

— И я не буду настоящей птицей?

— Нет.

— А кем же я буду?

— Ты будешь Серединкой Наполовинку, — ответил Соломон, и, видно, он действительно был мудрым вороном, потому что так все и вышло.

Птицы на острове так и не привыкли к Питеру. Его причуды постоянно их раздражали, хотя не он был младше их, а они младше его. Каждый день из яиц вылуплялись все новые и новые птицы и сразу начинали смеяться над Питером. Вскоре они улетали, чтобы стать человеческими младенцами, а из яиц вылуплялись новые, и так продолжалось вечно. Хитрые птицы-мамы, когда им надоедало высиживать своих птенцов, придумали, как заставить их проклюнуть яйца и появиться на свет раньше положенного срока: они просто шептали им, что сейчас самый удобный момент поглядеть, как Питер моется, пьет или ест. Тысячи птиц собирались вокруг Питера каждый день посмотреть, как он все это делает, точно так же как вы смотрите на павлинов, и прыгали от восторга, когда Питер руками хватал кусочки хлеба, которые они ему кидали, вместо того чтобы делать это как положено, то есть ртом.

Еду для Питера по распоряжению Соломона птицы приносили из Кенсингтонского Сада. Питер наотрез отказался есть червяков и мошек (что, по мнению птиц, было очень глупо), и поэтому они приносили ему в клювах кусочки хлеба. Так что если вы увидите, как птица тащит куда-то большую корку, не кричите ей вслед: «Жадина! Жадина!», как вы обычно делаете, поскольку, по всей вероятности, она несет её Питеру Пэну.

Ночную сорочку Питер больше не носил. Дело в том, что птицы постоянно выпрашивали из нее кусочки, чтобы застилать гнезда, а Питер, который был по природе очень добрым, не мог им отказать, поэтому, послушавшись совета Соломона, он спрятал то, что от нее осталось. Но и оставаясь совершенно нагим, Питер не страдал ни от холода, ни от уныния, как можно было бы подумать. Обычно он много резвился и веселился, и объяснялось это тем, что Соломон сдержал свое обещание и обучил Питера многим птичьим повадкам. Например, быть всем довольным, всегда делать что-нибудь нужное и считать, что работа имеет огромнейшее значение. Питер научился очень ловко помогать птицам строить гнезда. Вскоре он уже мог строить лучше лесного голубя и почти так же хорошо, как черный дрозд, хотя вьюрка его мастерство и не удовлетворяло. Кроме того, Питер выкапывал рядом с гнездами замечательные ямки для воды и пальцами вырывал из земли червяков для птенцов. Еще он научился птичьему языку, по запаху отличал восточный ветер от западного, мог видеть, как растет трава, и слышать, как под корой дерева ползают букашки. Но самое главное, чему научил Питера Соломон, — быть довольным и счастливым. Все птицы счастливы, если только вы не разоряете их гнезда, и поскольку другого состояния чувств Соломон не знал, ему было нетрудно научить этому Питера.

Сердце Питера настолько переполнялось счастьем, что ему хотелось петь дни напролет, петь от избытка радости, как птицы. Однако наполовину он оставался человеком, ему был нужен инструмент, на котором он мог бы играть. Поэтому он смастерил себе из тростника дудочку и частенько сидел весь вечер на берегу острова, стараясь подражать шелесту травы или журчанию воды.

Он сгребал пригоршни лунного света и превращал его в музыку, отчего дудочка пела так чудесно, что даже птицы бывали сбиты с толку и спрашивали друг друга: «Это рыба резвится в озере или Питер своей игрой подражает резвящейся рыбе?» Иногда он играл рождения птицы, и тогда птицы-мамы поворачивались в гнездах и смотрели, не появились ли птенцы.

Если вы в Саду частый гость, то, наверное, знаете каштан у моста, который всегда зацветает раньше других каштанов, но, скорее всего, вам не известно, почему это происходит. Дело в том, что Питер, тоскующий по лету, играет на дудочке его приход, и каштан, который растет ближе других деревьев к острову, где играет Питер, слышит его игру и верит, что лето уже настало.

Иногда, когда Питер сидел на берегу, негромко наигрывая на дудочке, его охватывали грустные мысли, отчего музыка тоже становилась грустной, А грустил он потому, что никак не мог добраться до Сада, хотя тот виднелся под аркой моста. Питер знал, что ему никогда не бывать настоящим человеком, да вряд ли он и хотел им стать, но как он жаждал играть в те же игры, в какие играют все остальные дети, а лучшее место для игр, конечно же, Кенсингтонский Сад. Птицы рассказывали Питеру, как играют мальчики и девочки, и слезы сожаления навертывались ему на глаза.

Может быть, вы спросите: почему он не переплыл озеро? Я вам отвечу: он не умел плавать. Ему очень хотелось узнать, как это делается, но на всем острове об этом знали только утки, а они были такие бестолковые. Они бы и рады были научить его, но все их объяснения сводились лишь к одному: «Вот так ты садишься на воду и вот так от нее отталкиваешься». Питер неоднократно пытался проделать все сначала, но всякий раз уходил под воду раньше, чем успевал от нее оттолкнуться. Главное, что ему надо было узнать, — это как сидеть на воде и не тонуть, но утки лишь твердили, что столь элементарную вещь объяснить невозможно. Иногда к острову подплывали лебеди, и тогда Питер был готов отдать им весь хлеб, лишь бы они ответили, как сидеть на воде, но как только эти злобные создания все съедали, они шипели на Питера и уплывали.

Однажды он совсем поверил, что нашел способ добраться до Сада, Удивительный белый предмет, похожий на улетевшую газету, парил в небе над островом и вдруг как-то странно дернулся и перекувырнулся несколько раз подряд, словно птица, которой подбили крыло.

Питер даже спрятался от испуга, но ему объяснили, что это всего лишь игрушка — воздушный змей и что он, должно быть, вырвал веревку из рук какого-то мальчика и взмыл ввысь.

После этого Питер так сильно полюбил змея, что даже во сне клал на него руку. Птицы стали над ним смеяться, а по-моему, это была милая и трогательная картина, ведь Питер любил его за то, что тот принадлежал настоящему мальчику.

Хотя птицы и не одобряли этой привязанности Питера, те из них, кто постарше, относились к нему с благодарностью за то, что он ухаживал за их неоперившимися птенцами, когда те болели краснухой. Поэтому они предложили показать, как птицы могут запускать змея. Шесть из них взяли в клюв конец веревки и поднялись в воздух, а вслед за ними, к изумлению Питера, полетел и змей, да еще поднялся выше их.

— Еще раз! — крикнул Питер, и птицы, существа по природе своей добрые, запускали змея несколько раз подряд, и после каждого запуска вместо благодарности Питер кричал одно и то же: «Еще! Еще раз!», что показывает, насколько прочно укоренились в нем мальчишеские привычки.

Наконец его храброе сердце переполнилось желанием осуществить один дерзкий план. Питер попросил птиц запустить змея еще раз, чтобы самому прицепиться к его хвосту. На этот раз веревку потянуло сто птиц, а Питер прицепился к змею, собираясь разжать руки, когда будет над Садом. Змей, однако, развалился на куски еще над озером, а Питер несомненно утонул бы, если бы не успел ухватиться за двух возмущенных лебедей и не заставил их отнести его на остров. После этого случая птицы заявили, что больше они не будут участвовать в столь безумной затее.

В конце концов Питер всё же сумел добраться до Сада с помощью кораблика, который пустил Шелли[97], о чем я вам сейчас и расскажу.

III. Дроздиное гнездо

Шелли был молодым джентльменом и настолько не взрослым, насколько это возможно. Он был поэтом, а поэты никогда не бывают по-настоящему взрослыми. Они презирают деньги, кроме тех, что необходимы на сегодняшний день, а у Шелли были деньги и на сегодня, и еще пять фунтов сверх того. И вот, прогуливаясь по Кенсингтонскому Саду, Шелли сделал кораблик из пятифунтовой банкноты и пустил его в озеро Серпентин.

К вечеру кораблик достиг острова, и стрижи принесли его к Соломону, который сначала принял его за обычное послание от какой-нибудь женщины, в котором она просила Соломона прислать ей хорошенького ребенка. Когда Соломон развернул кораблик, пущенный Шелли, он был совершенно сбит с толку и собрал на совет своих помощников, которые, обойдя вокруг странной бумажки и как следует рассмотрев её, сошлись на том, что это послание какого-то жадного человека, который хочет сразу пятерых. Они так решили потому, что на бумажке стояла крупная цифра пять.

— Какая-то ерунда! — крикнул, рассердившись, Соломон и отдал бумажку Питеру, потому что всякие бесполезные предметы, которые волны выбрасывали на остров, обычно отдавались Питеру для игры.

Однако с этой ценной бумажкой Питер играть не стал, — он был очень наблюдательным малышом в ту неделю, которую провел дома, и теперь сразу узнал, что это. Питер решил, что, располагая такой значительной суммой, он сможет наконец попытаться достичь Кенсингтонского Сада. Он стал обдумывать все возможные способы и остановился (и очень мудро, на мой взгляд) на лучшем. Но сначала он должен был объявить птицам об истинной стоимости кораблика, и хотя они были слишком честны, чтобы требовать свой подарок назад, Питер видел, что им стало досадно. Они бросали такие мрачные взгляды на Соломона, который весьма гордился своей мудростью, что тот улетел на дальний конец острова и, сильно удрученный, сидел там, сунув голову под крыло. Питер хорошо знал, что без содействия Соломона на острове нельзя будет ничего добиться, и поэтому последовал за ним и постарался подбодрить.

Однако, чтобы завоевать расположение своего влиятельного друга, Питер этим не ограничился. Надо сказать, что Соломон отнюдь не собирался оставаться на своем посту до самой смерти, а хотел со временем уйти на покой и посвятить лучшие годы своей старости беззаботной жизни на некоем тисовом пеньке в Кенсингтонском Саду, который ему особо приглянулся.

Для этого он уже долгие годы понемногу делал запасы в своем чулке. Чулок, принадлежавший какому-то человеку, когда-то выбросило на берег, и ко времени, о котором я рассказываю, в нем уже было сто восемьдесят крошек, тридцать четыре ореха, шестнадцать хлебных корок, стирательная резинка и шнурок от ботинка. По подсчетам Соломона, он мог бы уйти на покой и иметь обеспеченную старость, когда чулок наполнится. Сейчас Питер дал Соломону один фунт. Он отрезал его от своей банкноты острой палочкой.

После этого Соломон навеки стал Питеру другом, и, посовещавшись, они позвали к себе дроздов. Скоро вы поймете, почему приглашение получили одни дрозды.

Идея, предложенная на суд дроздов, принадлежала Питеру, хотя говорил в основном Соломон (он быстро раздражался, если говорили другие). Начал он с того, что выразил свое восхищение мастерством и изобретательностью, которые дрозды проявляют при постройке гнезд. Птицы все время спорят о лучшем способе постройки гнезд, и поэтому такое начало сразу привело дроздов в хорошее расположение духа. Другие птицы, продолжал Соломон, не выкладывают свои гнезда глиной, в результате чего они не держат воду. Соломон гордо вскинул голову, словно привел неопровержимый довод, но тут явившаяся на эту встречу без приглашения полевка крикнула: «Гнезда строят, чтобы в них держать яйца, а не воду», после чего дрозды приуныли, а Соломон настолько растерялся, что несколько раз глотнул воды.

— А вспомни, — произнес он наконец, — какими теплыми становятся гнезда от глины.

— А ты вспомни, — возразила полевка, — что, когда в такое гнездо попадает вода, ей из него не уйти, и все ваши птенчики потонут.

Дрозды взглядом молили Соломона ответить на это чем-нибудь сокрушающим, но он опять растерялся.

— Сделай еще глоток, — нахально посоветовала полевка. Её звали Кейт, а все, кто носит такое имя, ужасно дерзки на язык.

Соломон и впрямь сделал еще глоток, и это воодушевило его.

— Твое гнездо, — заявил он, — если его поставить на воду, намокнет и развалится на куски, а дроздиное останется сухим, как спина лебедя.

Дрозды зааплодировали! Теперь-то они знали, почему они выкладывали гнезда глиной, и когда полёвка выкрикнула: «Мы никогда не ставим свои: гнезда на воду!», они сделали то, что им следовало сделать с самого начала, — просто выпроводили её с собрания, которое после этого пошло как по маслу.

Соломон объявил дроздам, с какой целью они собрались все вместе: их юный друг, Питер Пэн, желает, как все хорошо знают, пересечь озеро и добраться до Кенсингтонского Сада, и он предлагает им помочь ему построить лодку.

Услышав это, дрозды заерзали от беспокойства, отчего Питер Пэн стал опасаться за судьбу своего плана.

Соломон поспешил разъяснить, что он вовсе не имел в виду те неуклюжие лодки, какими пользуются люди, — нет, эта лодка должна быть простым дроздиным гнездом, только достаточно большим, чтобы выдержать Питера.

Но дрозды оставались мрачными, и сомнения Питера не рассеивались.

— Мы очень заняты, — ворчали дрозды, — а работа предстоит большая.

— Большая, — согласился Соломон, — и конечно же Питер не позволит вам работать на него за просто так. Вы должны помнить, что в данный момент он обладает значительными средствами, и вы будете получать такую зарплату, какую не получали еще ни разу в жизни. Питер Пэн уполномочил меня сообщить вам, что он будет платить каждому по шесть пенсов в день.

Тут все дрозды запрыгали от радости, и в тот же день началось знаменитое Строительство Лодки. Обычные дела были заброшены. В это время года дрозды должны создавать семью и строить гнезда, но все они строили только одно большое гнездо, так что скоро Соломону стало не хватать дроздов для удовлетворения запросов с земли. Из дроздов получаются пухленькие, довольно жадные карапузы, которые быстро задыхаются при ходьбе, но превосходно смотрятся в колясках, а женщины очень часто просят именно таких. Как вы думаете, что сделал Соломон? Он послал за ласточками, живущими под коньками крыш, и приказал им откладывать яйца в старые дроздиные гнезда, а потом рассылал родившихся птенцов с уверениями, что они и есть настоящие дрозды! Позднее на острове этот год назвали годом ласточек, и если в Саду вы встретите взрослых людей, которые пыхтят и отдуваются, словно считают себя более солидными, чем они есть на самом деле, то почти наверняка они родились в этот год. Спросите у них сами.

Питер был хозяин своему слову и платил своим работникам каждый вечер. Они рядами сидели на ветвях, учтиво ожидая, пока он нарежет из своей пятифунтовой банкноты полоски по шесть пенсов, после чего Питер выкрикивал по списку имена, и каждая птица, услышав свое имя, слетала вниз и получала шесть пенсов. Зрелище, наверно, было замечательное.

И вот наконец после многих месяцев работы лодка была построена. О, вам не представить себе радость Питера, когда он видел, как с каждым днем дроздиное гнездо становилось все больше и больше! С самого начала строительства он спал рядом с гнездом и, просыпаясь, часто шептал ему нежные слова, а когда гнездо выложили глиной и глина высохла, он стал спать прямо в нем. Он до сих пор спит в гнезде, сворачиваясь очаровательным клубочком, потому что устроиться в нем с некоторым удобством он мог только свернувшись как котенок. Изнутри гнездо — темно-коричневое, зато снаружи — зеленое, так как оно сплетено из травинок и веточек, а когда они засыхают или вянут, то их заменяют новыми. Кроме того, то тут, то там попадаются перышки, которые выпали у дроздов во время работы.

Остальные птицы испытывали самую жгучую зависть. Одни из них пророчили, что лодка будет неустойчива, — но она сохраняла равновесие замечательно, другие говорили, что она будет протекать, но сквозь её стенки не просачивалось ни одной капли воды. Потом они сказали, что у Питера нет весел, чем привели дроздов в сильное замешательство, но Питер ответил, что весла ему не нужны, поскольку у него имеется парус, который был не что иное, как его ночная сорочка, и надо сказать, парус из нее получился на славу. В ту же ночь — к счастью, луна была полной — Питер взошел на свой ковчег, как сказал бы капитан Фрэнсис Претти, и отчалил от острова. Прежде всего, сам не зная почему, он посмотрел вверх, прижав руки к груди, а потом устремил взгляд на запад.

Питер обещал дроздам для начала проделать несколько коротких путешествий, взяв их в качестве проводников, но едва заметив вдали Кенсингтонский Сад, манящий его из проема моста, он не мог больше ждать ни минуты. Лицо его горело, но он ни разу не оглянулся, его маленькую грудь переполняла радость, которая прогнала былые опасения. Разве Питер был менее отважен, чем английские мореплаватели, идущие на запад навстречу Неведомому?

Сначала лодку носило по кругу, и Питер вернулся к тому же месту, от которого он начал свое путешествие, после чего он убавил парус, оторвав один из рукавов рубашки, и тут же был подхвачен ветром противоположного направления, что грозило ему неисчислимыми бедствиями. Тогда он свернул парус, и его отнесло к дальнему берегу, где вставали темные тени опасностей, о которых он мог лишь смутно догадываться, а там снова развернул свою ночную сорочку и стал медленно удаляться от того гиблого места, пока наконец его парус не поймал ветер, который понес его в нужном направлении, причем с такой бешеной скоростью, что Питер чуть не разбился о мост. Чудом избежав столкновения, суденышко миновало мост, и, к неописуемой радости Питера, его взору открылась восхитительная панорама Сада. Однако, сделав попытку бросить якорь, которым служил обыкновенный камень, привязанный к веревке от воздушного змея, Питер не достал дна и был вынужден держаться на некотором расстоянии от берега. Выбирая место высадки, он напоролся на затопленный риф, и силой удара его вышвырнуло за борт, но, находясь на волосок от гибели, он сумел уцепиться за борт суденышка и вскарабкаться обратно. Тут поднялся страшный шторм, волны падали с таким грохотом, какого Питер никогда еще не слышал, его швыряло во все стороны, а пальцы закоченели настолько, что их было не согнуть. В конце концов, избежав и этих опасностей, Питер благополучно вошел в маленькую бухточку, и его лодка мирно закачалась на волнах.

Тем не менее, на берегу Питера поджидали новые неприятности, ибо, совершив попытку высадиться, он увидел множество крошечных человечков, которые выстроились на берегу, чтобы помешать его намерению. Они пронзительно кричали, чтобы он убирался прочь, так как Запретный Час давно наступил. И их крики сопровождались угрожающим размахиванием остролистом; а несколько человечков несли стрелу, которую какой-то мальчик забыл в саду, — они собирались использовать её как таран.

Тогда Питер, узнавший в них фей, крикнул им в ответ, что он не обычный человек и не собирается причинять им никакого беспокойства, а, напротив, хочет стать их другом, что он нашел замечательную бухту и не намерен покидать её, и еще предупредил, чтобы они готовились к возможным последствиям, если нападут на него.

С этими словами Питер храбро спрыгнул на берег, и феи окружили его со всех сторон с намерением убить, но вдруг среди них поднялся сильный плач — это феи-женщины, которых было много в толпе, увидели детскую сорочку, приспособленную вместо паруса, и сразу прониклись к Питеру любовью. Они громко сетовали, что коленки у них слишком малы, чтобы его на них усадить, — я не могу дать этому никакого объяснения, так уж у женщин водится. Теперь и мужчины-эльфы, видя поведение женщин, чей ум они высоко ценили, вложили оружие в ножны и вежливо проводили Питера к своей королеве, которая пожаловала его пожизненным правом бывать в Саду после наступления Запретного Часа: отныне он мог разгуливать где пожелает, а все феи получили указание всячески ему содействовать.

Таким было первое путешествие Питера в Сад, и по несколько старомодному языку нашего рассказа вы можете заключить, что произошло это давным-давно. Но Питер не становится старше, и если бы мы сегодня вечером могли посмотреть, как он проплывает под мостом (чего мы, естественно, не можем), то, смею утверждать, мы бы увидели, как он плывет в дроздином гнезде под парусом из ночной сорочки или же гребет веслом в нашу сторону. Плывя под парусом, он садится, гребя веслом — встает. Несколько позже я расскажу вам, как он достал это весло.

Задолго до того времени, как ворота Сада открываются, Питер проскальзывает обратно на остров, потому что люди не должны его видеть (для этого в нем слишком мало человеческого). Впрочем, ему и ночью хватает времени для игр. Играет он так же, как и настоящие дети, по крайней мере он так считает. На самом же деле играет он часто неправильно, и это самое трогательное в Питере.

Видите ли, объяснить Питеру, как играют дети, некому, поскольку все феи, как правило, до вечера прячутся и поэтому ничего об этом не знают, а птицы, хотя и делают вид, будто им многое известно, могут поведать удивительно мало, когда приходит пора рассказывать. Они все правильно показали ему, как играют в прятки, и Питер часто играл сам с собой, но даже утки не могли объяснить, почему пруд так притягивает мальчишек. К вечеру утки забывали все, что происходило днем, и помнили только, сколько кусочков кекса они проглотили.

Утки — нудные создания, которые все время жалуются, что нынче кексы уже не те, что были во времена их молодости.

Теперь вам понятно, почему Питеру приходилось многое додумывать самому? Он часто играл в кораблики на Круглом Пруду, но корабликом ему служили ворота от крокета, которые он нашел в траве. Конечно же, он никогда не видел таких ворот и не знал, как с ними играть, поэтому и решил, что ими играют в кораблики. Эти ворота сразу же тонули, и Питеру приходилось лезть за ними в воду, лишь изредка ему удавалось протащить их по водной глади, и тогда он с гордостью думал, что догадался, как мальчики играют с воротами.

В другой раз, найдя детское ведерко, Питер решил, что в нем сидят, и с таким упорством пытался устроиться там, что с великим трудом сумел из него выбраться. Еще он нашел воздушный шар, который прыгал по Спуску, словно играя сам с собой, и после захватывающей погони поймал его. Питер, однако, принял его за мяч, а поскольку синица по имени Дженни сказала, что мальчики' поддают мяч ногой, он и ударил по нему. Больше он воздушного шара не видел.

Возможно, самой замечательной из всех найденных им игрушек была детская коляска. Она стояла под липой, рядом со входом в Зимний Дворец Королевы Фей, который окружают семь испанских каштанов. Питер подходил к ней с опаской, ведь птицы ни разу не упоминали ни о чем подобном. На тот случай, если коляска окажется живым существом, Питер вежливо к ней обратился, а затем, не получив ответа, подошел поближе и осторожно до нее дотронулся. Он её легонько толкнул, и она побежала от него, отчего он подумал, что, наверно, она все-таки живая. Впрочем, он не испугался — ведь она бежала от него — и, протянув руку, потянул её к себе. Однако на этот раз она побежала на него, и это настолько его ужаснуло, что он перепрыгнул через перила и стремглав помчался к своей лодке. Всё же не надо думать, что Питер был трусом, потому что на следующий вечер он вернулся к тому же месту, держа в одной руке корочку хлеба, а в другой — палку, но коляски там уже не было. Больше он колясок не встречал. Я обещал рассказать вам о его весле. Это была детская лопатка, которую Питер нашел около колодца Святого Говора и принял за весло.

Вы, наверно, жалеете Питера Пэна за то, что он делал все эти ошибки. Если это так, то, по-моему, вы поступаете неумно. Я хочу сказать, что, конечно, иногда его надо пожалеть, но жалеть его все время просто нелепо. Питер был уверен, что он великолепно проводит время в Саду, а если ты в этом уверен, то тебе так же весело, как если бы ты действительно проводил его великолепно. Он играл без остановок, в то время как вы часто тратите время впустую, чтобы беситься или вести себя, как девчонка. Питер не мог заниматься ни тем, ни другим, потому что не знал, что это такое, так неужели, по-вашему, его и за это надо жалеть?

О, как он веселился! Он был настолько же веселее вас, насколько вы веселее своего отца. Иногда он вертелся как волчок и падал от одного только веселья. Вы видели, как борзые перепрыгивают через ограды Сада? Так же и Питер прыгал через них.

И не забудьте о музыке, которую он наигрывал на своей дудочке. Джентльмены, которым случалось возвращаться домой поздно вечером, пишут потом в газеты, как они слышали в Саду соловья, но на самом деле они слышали дудочку Питера. Конечно, у него не было мамы, — да и зачем она была ему нужна? За это его можно пожалеть, и то не очень, потому что сейчас я как раз собираюсь рассказать вам о том, как он её навестил. А помогли ему в этом феи.

IV. После наступления Запретного Часа

Рассказывать о феях ужасно трудно, потому что о них мало что знают. Наверняка известно, пожалуй, только одно: они появляются везде, где есть дети. Когда-то давно детям запрещалось ходить в Сад, и тогда в нем не было ни одной феи, а потом детей туда пустили, и в тот же вечер вслед за ними в Сад толпой устремились феи. Они любят бывать там, где дети, и везде следуют за ними, но вы их редко видите, во-первых, потому, что в светлое время они живут за ограждениями, заходить за которые вам нельзя, а во-вторых, потому, что они страшно хитрые. После наступления Запретного Часа в них нет ни капли хитрости, зато до этого времени… Можете мне поверить.

Когда вы были птицей, вы знали фей очень хорошо, и в первые месяцы своей человеческой жизни тоже помнили о них немало.

К великому сожалению, вы не могли только написать об этом, а потом постепенно всё забыли. Мне даже доводилось слышать, как некоторые дети утверждают, будто никогда не видели ни одной феи. Если такой разговор происходит в Кенсингтонском Саду, вполне возможно, что все это время они смотрят прямо на фею. Она обманывает их, выдав себя за что-нибудь другое. Это одна из их любимейших шуток. Обычно они притворяются цветами, потому что в Уголке фей, где собирается их двор, а также вдоль всей Тропы Малышей цветов так много, что на них просто не обращаешь внимания. Феи даже одеваются, как цветы, меняя наряды с приходом нового времени года, надевая белое, когда цветут лилии, голубое — когда колокольчики, и так далее. Особенно они любят время цветения крокуса и гиацинта, поскольку неравнодушны к нежным и мягким цветам, зато тюльпаны они считают кричащими и безвкусными (кроме белых, которые используют как колыбели для новорожденных фей), и поэтому иногда много дней подряд отказываются одеваться, как тюльпаны, так что начало цветения тюльпанов — самое удобное время, чтобы их заметить.

Что касается домов, где феи живут, то искать их совершенно бесполезно. Дело в том, что по сравнению с нашими домами у них дома наоборот. Наши дома можно видеть днем и нельзя ночью. А их дома можно видеть ночью и нельзя днем, потому что дома у них цвета ночи, а я никогда не слышал, чтобы кто-то мог видеть ночь в дневное время. Все это не значит, однако, что дома у них черные, ведь у ночи есть такие же краски, как и у дня. Их синие, красные и зеленые цвета такие же, как у нас, но только во много раз ярче, как будто их подсвечивают. Дворец построен из разноцветного стекла, и это самая прекрасная из всех королевских резиденций, но королева иногда жалуется, что её подданные низшего сословия любят смотреть через стены, чтобы узнать, чем она занимается. Они страшно любопытны и изо всех сил прижимаются носом к стеклу, отчего многие стали курносыми.

Феи никогда не делают ничего полезного, и в этом одно из их основных отличий от нас. Когда самый первый ребенок впервые рассмеялся, его смех рассыпался на тысячи смешинок, которые запрыгали и закружились на месте. Так появились феи. Они делают вид, что заняты чрезвычайно важными делами, но если бы вы поинтересовались, чем же именно, то ничего толкового они бы ответить вам не смогли.

Они ужасно невежественны и все делают понарошку. Есть у них свой почтальон, но он со своей маленькой сумкой совершает обход лишь раз в год, под рождество. Есть у них красивые школы, но в них совершенно ничему не учат, потому что главной фигурой в школе является самая юная ученица, которую избирают воспитательницей, и после того, как такая воспитательница делает перекличку, все дружно отправляются гулять и больше в школу не возвращаются. Стоит отметить тот факт, что в семьях у фей самый маленький член семьи всегда является главной фигурой и впоследствии превращается в принца или принцессу. Дети помнят такой порядок, и, по их мнению, у людей все должно обстоять точно так же» Вот почему дети так смущаются, когда случайно увидят, как мама украдкой пришивает новые оборки на свое платье.

Все феи прекрасно танцуют. Свои пышные балы феи устраивают прямо под открытым небом в том месте, которое мы с вами называем кольцом фей. Его можно увидеть в траве даже через несколько недель после бала. До начала танцев никакого кольца на траве нет: феи вытаптывают его, вальсируя по кругу. Иногда внутри кольца можно найти грибы — это стулья фей, которые феи-слуги забыли убрать. Эти стулья и кольца — единственные видимые знаки, которые маленький народец оставляет после себя. Они не оставили бы и их, если бы не любили танцевать настолько, что последние фигуры танца выделывали в самый миг открытия ворот. Мы с Дэвидом нашли однажды кольцо фей совсем теплым.

Однако существует один способ узнать о бале до его начала. Вы помните щит у входа в сад, на котором указано время закрытия сада? Так вот в день своего бала хитрые феи иногда незаметно меняют цифры на этом щите, и он извещает всех, что в этот день Сад закрывается, например, в 6. 30, а не в 7 часов, как должно было быть. Такой трюк позволяет феям начать бал на полчаса раньше.

Если бы в этот вечер вы смогли остаться в Саду, как сделала знаменитая Мейми Маннеринг, вы бы увидели восхитительное зрелище: сотни очаровательных дам, спешащих на бал, супружеские пары с обручальными кольцами на талиях, одинаково одетые эльфы, поддерживающие шлейфы своих дам, бегущие впереди факельщики, которые вместо обычных факелов освещают путь фазилисами.

Вы бы увидели гардеробы, куда феи сдают свою верхнюю одежду, получая взамен номерки, и где они надевают бальные серебряные туфли; цветы, ушедшие с Тропы Малышей, чтобы посмотреть на бал, — их охотно пускают, потому что в случае нужды у них всегда можно одолжить булавку. Наконец, во главе праздничного стола вы бы увидели Королеву Маб, а за её стулом Лорда-Гофмейстера, который держит в руках одуванчик и дует на него всякий раз, когда её величеству угодно узнать время.

Скатерть на столе бывает разная — в зависимости от времени года, когда устраивается бал: в мае, например, она делается из цветов каштана. Десятки слуг-эльфов взбираются на каштаны и трясут ветки, отчего цветы, точно снег, падают вниз. Потом другие слуги сметают их вместе, пока они не становятся похожи на скатерть, — так и получается скатерть.

Есть у фей настоящие бокалы и настоящее вино трех сортов — из терна, барбариса и первоцвета. Разливает его сама королева, но бутылки так тяжелы, что она не наливает, а только делает вид. Вначале подают бутерброды размером с трехпенсовую монетку, под конец — пирожки, такие крохотные, что от них не бывает даже крошек. Феи усаживаются на грибах и поначалу ведут себя вполне воспитанно: например, отворачиваются, когда кашляют, и так далее; но уже через некоторое время они забывают о манерах и начинают совать пальцы в масло, которое добывается из корней старых деревьев, а самые несносные — ползать по скатерти, слизывая сахар и другие лакомства. Когда королева видит это, она делает слугам знак все убрать и объявляет танцы. Первой выступает королева, за ней — Лорд-Гофмейстер с двумя маленькими чашечками, в одной из них налит сок желтофиоли, а в другой — тюлений жир. Сок желтофиоли поднимает на ноги свалившихся от усталости танцоров, а тюлений жир помогает при ушибах. Когда Питер Пэн, играя на дудочке, убыстряет темп, феи тоже танцуют все быстрее и быстрее, пока не валятся с ног. Вы, наверно, и сами догадались, что Питер Пэн заменяет феям оркестр. Он сидит в середине кольца, и сегодня феи даже представить себе не могут веселый бал без его участия. Его инициалы «П.П.» стоят на уголках пригласительных билетов, рассылаемых самыми почтенными семействами. Феи умеют платить добром за добро, и после бала в честь совершеннолетия принцессы (а совершеннолетие у фей наступает после второго дня рождения, которое они отмечают каждый месяц) феи решили исполнить самое заветное желание Питера.

Вот как это было. Королева велела ему преклонить колено и объявила, что за его прекрасную игру она исполнит его заветное желание. Тут феи со всех сторон обступили Питера, чтобы лучше слышать, но он долго молчал, сам не зная, чего он хочет.

— Если бы я захотел вернуться к своей маме, вы исполнили бы такое желание? — спросил он наконец.

Надо сказать, феи сильно расстроились, услышав такую просьбу, потому что, вернись Питер к маме, они остались бы без его музыки. Королева презрительно пожала плечами.

— Фу! Всего-то! — сказала она. — Попросил бы чего-нибудь побольше.

— Разве это совсем маленькое желание? — поинтересовался Питер.

— Оно вот такое маленькое, — ответила королева, сложив ладони.

— Тогда какого же размера большое желание? — спросил Питер.

Королева отмерила расстояние на своей юбке, и оно оказалось весьма приличной длины.

Немного подумав, Питер решил:

— В таком случае я, пожалуй, возьму два маленьких желания вместо одного большого.

Феям, естественно, пришлось на это согласиться, хотя они и были немало поражены его хитростью. Первым желанием Питера было отправиться к маме, сохраняя, однако, возможность вернуться в Сад, если дома его будет ждать разочарование. Второе желание он хотел бы оставить про запас.

Феи пытались убедить его пожелать чего-нибудь другого и даже чинили ему помехи.

— Я могу дать тебе возможность полететь к маминому дому, — говорила королева, — но я не смогу открыть для тебя дверь.

— Окно, из которого я вылетел, будет открыто, — уверенно произнес Питер. — Мама всегда держит его открытым, надеясь, что я прилечу назад.

— Откуда ты знаешь? — удивленно спросили феи. Питер и впрямь не мог объяснить, откуда он знает. Питер продолжал упорно настаивать на своем желании, и феям пришлось уступить. Чтобы дать ему возможность летать, феи поступили следующим образом: они стали щекотать ему лопатки, так что скоро он почувствовал на спине приятный зуд и поднялся в воздух.

Он поднимался все выше и выше, вылетел за пределы Сада и полетел над крышами домов.

Какой это был восторг — летать! Вместо того чтобы направиться прямо к дому, Питер плавно обогнул собор Святого Петра [98], пронесся мимо Хрустального Дворца [99] и, пролетев над рекой и Риджентс-парком, подлетел к маминому окну. К этому времени он уже твердо решил, что второе его желание — стать птицей.

Как он и ожидал, окно было широко распахнуто, и Питер быстро в него проскользнул. На кровати спала его мама. Питер мягко опустился на деревянную спинку кровати и долго смотрел на нее. Она спала, положив голову на руку, и ямка в подушке походила на гнездо, выложенное её волнистыми каштановыми волосами. Питер вспомнил, что ночью его мама давала волосам свободу. Как красивы были оборки её ночной рубашки! Питеру было очень приятно, что у него такая красивая мама.

Однако лицо её было печально, и Питер знал, почему оно было печально. Её рука словно искала кого-то, и Питер знал, кого она хотела найти.

«О, мамочка! — воскликнул про себя Питер. — Если бы ты только знала, кто сейчас сидит в ногах твоей кровати!»

Питер очень осторожно расправил сбившееся в комок одеяло и по выражению её лица понял, что стоит ему только позвать: «Мама!», пусть даже совсем тихо, как она сразу же проснется. Мамы всегда просыпаются, если вы их зовете. Как она вскрикнула бы от радости, как сжала бы его в объятиях! Да, ему стало бы хорошо, но как чудесно и радостно стало бы ей, его маме! Именно так, боюсь, Питер и думал. Он ни секунды не сомневался, что, возвращаясь к маме, он доставляет ей величайшее удовольствие. «Что может быть лучше, — думал он, — чем иметь собственного маленького мальчика? Как мамы им гордятся!» И, надо сказать, так и должно быть.

Но почему же Питер так долго сидит на кровати? Почему не скажет маме, что он вернулся?

Дело в том, что Питер не знал, на что решиться. В нем боролись два желания: одну минуту он с тоской смотрел на маму, другую минуту он с тоской смотрел в окно. Что говорить, было бы приятно снова стать её мальчиком, но, с другой стороны, как замечательно было в Саду! До конца ли он уверен, что ему понравится снова носить одежду? Он спрыгнул с кровати и выдвинул ящики шкафа посмотреть на свои старые вещи. Они лежали на том же месте, что и раньше, но он никак не мог вспомнить, как их надевать. Вот, например, носки — их носят на руках или на ногах? Он уже собрался примерить одни из них на руки, как вдруг случилось неожиданное. Может быть, из-за скрипа ящика, может быть, из-за чего-то другого, но его мама проснулась, и Питер услышал, как она произнесла его имя: «Питер», — словно оно было самым прекрасным для нее словом в языке. Он затаил дыхание и остался сидеть на полу, удивляясь, как она узнала, что он вернулся. Позови она его еще раз, он крикнул бы в ответ: «Мамочка!» — и бросился бы к ней. Но она издала легкий стон и не произнесла больше ни слова, а когда Питер украдкой посмотрел на нее, она уже снова спала и на лице её блестели слезы.

Увидев их, Питер почувствовал себя глубоко несчастным, и как вы думаете, что он сделай? Сидя на спинке кровати, он на дудочке сыграл своей маме колыбельную, которую сочинил сам, выразив мелодией ту нежность, с какой она произнесла: «Питер!», и играл до тех пор, пока лицо её не стало счастливым.

Он остался так доволен своей выдумкой, что чуть не разбудил маму лишь для того, чтобы услышать, как она произнесет: «О, Питер, как восхитительно ты играешь!» Однако, поскольку теперь она выглядела успокоенной, он снова стал бросать взгляды в сторону окна. Вы не должны думать, что он собирался улететь и никогда больше не возвращаться. Он уже вполне определенно решил снова стать сыном своей мамы, но сомневался: не лучше ли сделать это чуть позднее? Его беспокоило второе желание. Он уже раздумал превращаться в птицу, но совсем отказаться от использования второго желания было бы слишком расточительно, и уж конечно, не вернувшись к феям, он не сможет у них ничего попросить. Кроме того, если слишком долго приберегать второе желание, может случиться что-нибудь нехорошее. Еще он спрашивал себя, не было ли жестоко с его стороны улететь не попрощавшись с Соломоном.

— Мне бы ужасно хотелось еще один-единственный разочек проплыть в моей лодке, — объяснял он извиняющимся тоном своей спящей маме. Он почти спорил с ней, как будто она могла его слышать. — Как здорово будет рассказать птицам о моем приключении! — продолжал он. — Я обещаю вернуться, — торжественно закончил Питер.

И он не собирался нарушать свое слово.

В конце концов Питер улетел. Дважды он возвращался уже с подоконника, желая на прощание поцеловать маму, но всё же опасался, что от радости она может проснуться. Наконец он сыграл ей нежный поцелуй на дудочке и полетел назад в Сад.

Прошло много ночей и даже месяцев, прежде чем он попросил у фей исполнить его второе желание. Боюсь, я не смогу вам точно сказать, почему он откладывал так долго. Во-первых, ему надо было очень со многими попрощаться, и не только с близкими друзьями, но и с сотнями любимых мест. Во-вторых, он должен был совершить последнее плавание, потом — самое последнее, потом — самое последнее из всех, и так далее. Кроме того, в его честь давалось множество прощальных ужинов. И наконец, не обязательно так уж спешить, ведь у мамы хватит терпения ждать его бесконечно долго. Этот последний довод очень не нравился Соломону, поскольку им воспользовались ленивые птицы, не желавшие работать. У Соломона было несколько первоклассных девизов, чтобы заставить птиц работать, например: «Хотя яйцо можно снести и завтра, не откладывай и снеси его сегодня», или: «В этом мире возможность дается только раз». Питер же подавал прямо противоположный пример, — он все откладывал и откладывал, и ничего плохого с ним не происходило. Птицы кивали на него и начинали лениться.

Однако не будем забывать, что, хотя Питер собирался к маме крайне медленно, он абсолютно твердо решил к ней вернуться. Лучшим доказательством этого служит то, что он чрезвычайно осторожно вел себя с феями. Они страшно хотели, чтобы он остался в Саду и продолжал для них играть, и с этой целью пытались поймать его в ловушку, заставив произнести что-то вроде: «Я хочу, чтобы трава не была такой мокрой»; некоторые из них продолжали танцевать, когда уже давно пора было остановиться, в надежде, что он им крикнет: «Я хочу, чтобы вы наконец остановились!». Тогда они могли объявить, что он произнес свое второе желание. Питер, однако, разгадал их план и, хотя несколько раз уже начинал «Я хочу…», всегда успевал вовремя остановиться.

Поэтому, когда он нм смело заявил: «Я хочу немедленно отправиться назад к маме, раз и навсегда», — им оставалось лишь пожать плечами и отпустить его.

Наконец Питер понял, что надо спешить: он увидел во сне, что его мама плачет. И он знал, о чем она плачет, знал, что его объятия немедленно вернут улыбку её лицу. О, он не сомневался в этом ни секунды и так сильно желал прильнуть к её груди, что на этот раз полетел прямо к окну, которое всегда должно было быть для него открытым.

Но окно было закрыто и заставлено железной решеткой. Заглянув внутрь, Питер увидел, что его мама мирно спит, обняв рукой другого мальчика.

— Мама! Мама! — позвал Питер, но она его не слышала. Тщетно колотил он своими маленькими кулачками по железным прутьям. Рыдая, он полетел обратно в Сад и никогда больше не видел маму. А каким славным, примерным сыном он собирался стать! Эх, Питер! Все мы, совершившие непоправимую ошибку, вели бы себя совершенно иначе, если бы имели возможность повторить все сначала! Но Соломон прав — «В этом мире возможность дается только раз», по крайней мере большинству из нас. Мы подлетаем к окну, но уже поздно: пробил Запретный Час. На окне железная решетка, и она не исчезнет вовек.

V. Маленький домик

О Маленьком Домике в Кенсингтонском Саду, единственном в мире домике, построенном для людей феями, слышали все. Но никто не видел его, за исключением, может быть, трех-четырех человек, которые не только видели его, но и спали в нем, потому что это единственный способ его увидеть. Дело в том, что, когда вы ложитесь спать, никакого домика нет, зато просыпаетесь вы уже под его крышей и выходите из него наружу.

Существует еще один способ увидеть домик. Правда, в этом случае вы видите не столько сам домик, сколько свет в его окнах. Этот свет можно заметить после наступления Запретного Часа. Дэвид, например, вполне отчетливо видел его вдали сквозь деревья, когда мы возвращались домой с рождественского представления, а Оливер Бейли видел его как-то вечером, когда допоздна оставался в Темпле [100], где работает его отец.

Анджела Клер (та самая, которая любит, когда у неё удаляют зуб, потому что после этого её угощают чаем в кафе) видела одновременно сотни и сотни огоньков — должно быть, она застала момент, когда феи строят дом. Они строят дом каждую ночь, и всегда в разных уголках Сада. Один из огоньков показался Клер больше других, хотя она и не была абсолютно уверена в этом — они постоянно прыгали то туда, то сюда, и поэтому вполне возможно, что больше других был какой-нибудь другой огонек. Если же больше других был именно он, то это был огонек Питера Пэна. Многие дети видели огоньки в окнах домика, так что в этом нет ничего особенного. Но Мейми Маннеринг стала известной благодаря тому, что впервые такой домик был построен именно для нее.

Мейми всегда была довольно чудным существом, а уж ночью она становилась совсем странной. Ей было четыре года, и днем она не очень отличалась от прочих детей. Она радовалась, когда её брат Тони, несколько высокомерный шестилетний мальчуган, обращал на нее внимание, с восхищением смотрела на него и тщетно пыталась ему подражать, а когда он пихал её, она совсем не обижалась и была только польщена. Играя в крикет, она задерживала удар, чтобы продемонстрировать вам свои новые туфли, хотя мяч был уже в воздухе. В общем, днем она была совершенно обычной девочкой.

Но когда опускалась ночная тень, у зазнайки Тони улетучивалось все его презрение к Мейми, и он поглядывал на нее с опаской, что совсем не удивительно, поскольку с наступлением темноты на лице Мейми появлялось выражение, которое иначе, как хитрым, я назвать не могу. Вместе с тем оно было безмятежно, чем резко отличалось от беспокойных взглядов Тони. Тут он начинал дарить ей свои любимые игрушки (которые утром всегда брал назад), а она принимала их с пугающей улыбкой. Причина, по которой он вдруг начинал к ней подлащиваться, а она окутывалась такой таинственностью, состояла, говоря кратко, лишь в одном; оба они знали, что скоро их отправят спать. Именно тогда Мейми становилась безжалостной. Тони умолял её не делать этого, мама и их чернокожая няня грозились её наказать, но в ответ Мейми только улыбалась своей пугающей улыбкой. И когда они оставались с Тони одни в спальне, где горел лишь ночник, Мейми медленно поднималась на кровати, шепча:

— Шш!.. Что там?

Тони начинал упрашивать её:

— Там никого нет, — не надо, Мейми! Не делай этого! — и натягивал на голову одеяло.

— Он подходит ближе! — шепчет Мейми. — О, посмотри же на него, Тони! Он шевелит рогами твою постель, — он тебя бодает. Тони, о, бодает!

И так продолжалось до тех пор, пока Тони в ночной рубашке с пронзительным визгом не бросался вниз. Тогда кто-нибудь из взрослых поднимался наверх, чтобы отшлепать Мейми, но она уже безмятежно спала, — причем не притворялась, а спала на самом деле, и во сне выглядела настоящим ангелочком, что, по-моему, только усугубляет её вину.

В Саду они бывали, разумеется, днем, и говорил там в основном Тони. По его рассказам можно было заключить, что он — настоящий храбрец, и никто не гордился им больше, чем Мейми. Ей бы хотелось повесить на себя табличку с надписью, что она его сестра«. Более всего она восхищалась им в те моменты, когда он с удивительной решительностью говорил (и это бывало часто), что однажды останется в Саду после того, как ворота закроются.

— О, Тони, — говорила тогда Мейми с чрезвычайным уважением, — но ведь феи страшно рассердятся!

— Пожалуй! — беззаботно отвечал Тони.

— А может быть так, — продолжала Мейми, трепеща от возбуждения, — что Питер Пэн прокатит тебя в своей лодке?

— Я его просто заставлю, — отвечал Тони. Неудивительно, что Мейми так им гордилась.

Им, однако, не следовало бы говорить об этом громко, поскольку как-то раз их услышала фея, собиравшая остовы листьев, — феи ткут из них летние занавески. С тех пор Тони был взят феями на заметку. Они ослабляли перила, когда он собирался на них сесть, и он летел на землю вверх тормашками; они хватались за его шнурок, и он спотыкался и падал, они подкупали уток, и те топили его кораблики. Причина почти всех неприятностей, которые происходят с вами в Саду, в том, что чем-то вы не угодили феям, поэтому следует соблюдать осторожность, когда вы говорите о них.

Мейми была из числа тех, кто любит для каждого дела назначать точный день, чего нельзя сказать о Тони.

Если Мейми спрашивала, когда же он намерен остаться в Саду после Запретного Часа, он просто отвечал: «В свое время». Из его ответа нельзя было понять, когда же придет это «свое время», но если Мейми спрашивала его: «А сегодня еще не время?», он со всей определенностью отвечал, что нет, сегодня время еще не пришло. Из этого Мейми заключила, что он поджидает по-настоящему удобного случая.

Так мы приближаемся к одному дню, когда Сад покрылся снегом, а на Круглом Пруду появился первый лед: еще недостаточно крепкий, чтобы по нему можно было кататься, но по крайней мере его можно было пробивать камнями. Именно этим и занимались многие умные мальчики и девочки.

Придя в Сад, Тони и его сестра хотели пойти прямо к пруду, но их айя сказала, что сперва им надо пройтись, чтобы согреться. При этом она посмотрела на щит, где указывалось время закрытия Сада. Там стояло полшестого. Бедная айя! Она была из тех нянь, которые постоянно смеются, оттого что в мире так много белых детей, но в тот день смеяться ей больше не пришлось.

Итак, они прошли взад-вперед по Тропе Малышей, вернулись обратно, и когда снова подошли к щиту, она с удивлением увидела, что теперь там стояло пять часов ровно! Она не знала всех трюков и уловок фей и поэтому не поняла (в отличие от Тони и Мейми, которые сразу все раскусили), что это феи поменяли час, чтобы начать свой бал пораньше. Няня сказала, что времени теперь осталось лишь на то, чтобы пройтись к Спуску и обратно, и когда дети шли рядом с ней, она и не подозревала, что волнует их маленькую грудь. Дело в том, что настал день, когда можно было увидеть бал фей. Тони понимал, что лучшей возможности не представится.

Не понять этого Тони просто не мог, поскольку Мейми намекнула ему совершенно недвусмысленно.

«Сегодня — пришло время?» — спрашивали её горящие глаза.

Тони тяжело вздохнул и кивнул. Горячей ладошкой Мейми сжала Тони руку — она была холодной. Мейми совершила очень добрый поступок: она сняла свой шарф и дала его Тони.

— Чтобы ты не замерз, — прошептала она. Её лицо пылало, но лицо Тони было мрачным.

Когда на верху Спуска они повернулись, чтобы идти назад, он прошептал ей:

— Боюсь, няня будет за мной следить и я не смогу остаться.

За то, что на всем свете, где на каждом шагу поджидает столько опасностей, Тони боялся лишь их няню, Мейми сейчас восхищалась братом больше, чем когда-либо раньше. Она сказала громко:

— Пробежимся до ворот! — А шепотом прибавила: — Там ты сможешь спрятаться.

И они побежали. Тони всегда легко обгонял Мейми, но она и не подозревала, что он может бегать так быстро, как он бежал сейчас. Она была уверена, что он хочет получше спрятаться, а для этого необходимо время. «Храбрец! Ну храбрец!» — говорили её преданные глаза. Вдруг словно ужасный удар обрушился на нее: вместо того чтобы спрятаться, её герой выбежал за ворота. При виде этого горького зрелища Мейми растерянно остановилась, словно полная горсть её любимейших сокровищ рассыпалась и разлетелась в стороны, от охватившего её презрения она не могла даже плакать. Затем, поддавшись нарастающему чувству протеста против всех скулящих трусов, она побежала к колодцу Святого Говора и спряталась там вместо брата.

Когда айя дошла до ворот и далеко впереди увидела Тони, она подумала, что Мейми тоже где-то недалеко, и вышла из Сада. Над Садом опустились сумерки, и люди покидали его. Вот вышел самый последний, которому всегда приходится бежать, чтобы успеть вовремя. Но Мейми никого не видела. Горючие слезы застлали ей глаза, и она зажмурилась. Через некоторое время Мейми открыла глаза и почувствовала, как что-то ужасно холодное поднимается вверх по ногам и рукам и оседает в сердце. Это была неподвижная тишина Сада. Затем раздался металлический удар-«бум», затем еще удар в другом конце Сада, затем «бум, бум» где-то совсем далеко. Это закрывались ворота. Не успел стихнуть последний удар, как Мейми ясно услышала чей-то голос:

— Ну вот и все.

Голос был какой-то скрипучий и шел, казалось, откуда-то сверху. Мейми подняла голову и увидела, как огромный вяз потягивается и зевает.

Только она хотела воскликнуть: «Я и не подозревала, что вы умеете говорить», — как металлический голос, который, казалось, принадлежал колодезному черпаку, обратился к вязу: «Там у вас наверху, наверно, ужасно холодно?», — на что вяз ответил: «Не очень, но от долгого стояния на одной ноге она сильно затекает», — и яростно захлопал руками, как хлопает кучер, прежде чем тронуться.

Мейми с удивлением увидела, что множество других деревьев делало то же самое. Она прокралась на Тропу Малышей и там спряталась под остролистом, который пожал плечами, но, по-видимому, особо не возражал против этого.

Холода Мейми совсем не чувствовала. На ней было красновато-коричневое пальто с поднятым капюшоном, из-под которого виднелось только её милое личико да несколько кудряшек. Все остальное было спрятано под таким количеством теплых одежек, что Мейми напоминала шар. В талии она доходила до сорока дюймов.

Тем временем на Тропе Малышей происходило множество событий. Мейми пришла туда в тот самый момент, когда магнолия и персидская сирень перешагнули через поручни и быстро зашагали по аллее. Конечно, они двигались несколько неуверенно, но это оттого, что опирались на костыли. Куст бузины проковылял через тропу и остановился поболтать с молодой айвой и её подружками. У всех были костыли, которыми служили деревянные палки, что привязывают к молодым деревьям и кустам. Мейми часто их видела, но только сейчас поняла, для чего они служат.

Она посмотрела по сторонам и увидела эльфа. Это был эльф — уличный мальчишка, он бежал по тропе и закрывал плакучие деревья. Делалось это очень просто: он нажимал пружинку, спрятанную в стволе, и деревья закрывались, словно зонтики, осыпая снегом стоящие внизу растения.

— Гадкий, противный мальчишка! — в негодовании воскликнула Мейми. Она хорошо знала, каково это, когда снег падает тебе за шиворот.

К счастью, проказник эльф был уже далеко, зато её услышала хризантема и воскликнула, явно кого-то ища:

— Скажите, пожалуйста! Что это такое?

После этого Мейми не оставалось ничего другого, как выйти из укрытия и показаться, что немало удивило все растительное королевство.

— Лично нас это, конечно, совершенно не касается, — произнес бересклет после того, как они все вместе пошептались, — но ты сама прекрасно знаешь, что тебе не полагается здесь находиться.

Так что нам, наверно, следует сообщить о тебе феям. Как ты сама считаешь?

— Я считаю, что это вовсе ни к чему, — ответила Мейми. Её слова сильно всех озадачили, и они с раздражением ответили, что если она так считает, то они с ней спорить не собираются. — Я не стала бы вас просить, — продолжала убеждать их Мейми, — если бы считала это нечестным.

Конечно, после этих слов они просто не могли её выдать. Одни сказали: «Увы!», другие — «Такова жизнь!», — они умели быть ужасно язвительными. Мейми стало жаль тех, у кого не было костылей, и она от чистого сердца предложила им:

— Прежде чем отправиться на бал фей, давайте я помогу вам прогуляться и пройдусь с каждым по очереди: вы сможете на меня опереться.

Тут все дружно захлопали в ладоши, и Мейми стала брать одно растение за другим и гулять с ними по тропе взад-вперед, обнимая самых хрупких рукой или пальцем и ставя их ногу прямо, когда она выворачивалась слишком уж нелепо. С иноземными растениями она обходилась так же любезно, как и с английскими, хотя и не понимала ни одного их слова.

В целом они вели себя неплохо, хотя одни хныкали, что с ними гуляют меньше, чем с Нэнси, Грэйс или Дороти, а другие кололись шипами. Правда, у них это получалось совершенно нечаянно, поэтому Мейми, которая к тому же была настоящая леди, не плакала. От долгой ходьбы Мейми устала, ей хотелось поскорее отправиться на бал, но зато она перестала бояться. Объяснялось это просто: уже наступила ночь, а в темноте, как вы помните, Мейми всегда вела себя странно.

Однако растения вовсе не собирались отпускать девочку.

— Если феи тебя увидят, — объясняли они, — то обязательно что-нибудь с тобой сделают: или убьют, или заставят нянчить их детей, или же превратят в какую-нибудь зануду, вроде вечнозеленого дуба. — При этом они с притворной жалостью посмотрели на вечнозеленый дуб. Дело в том, что каждую зиму все растения охватывала страшная зависть к семейству вечнозеленых.

— Ха-ха! Неужели? — язвительно ответил дуб. — Вы бы только знали, как удобно стоять здесь застегнутому на все пуговицы и смотреть, как вы, несчастные голыши, трясетесь от холода.

После этих слов все погрустнели (хотя, по правде говоря, они первые стали цепляться к дубу) и начали рисовать Мейми ужасную картину тех бедствий, которые будут её подстерегать, если она все-таки решится пойти на бал.

Орешник поведал ей, что на этот раз весь двор против обыкновения пребывал в дурном расположении духа, и причина этого крылась в том, что недавно прибывший с Востока Герцог Рождественских Маргаритой испытывал танталовы муки из-за того, что его сердце оставалось холодно ко всем тем прекрасным дамам, у которых он искал избавления от своего недуга — неспособности любить. Он пробовал полюбить множество дам во многих странах, но не смог полюбить ни одну. Королева Маб, повелительница Сада, не сомневалась, что её фрейлинам удастся обольстить герцога, однако, по словам доктора, его сердце оставалось, увы, таким же холодным, как и всегда. Этот довольно неприятный доктор, состоящий при герцоге в должности личного врача, ощупывал сердце герцога сразу после появления каждой очередной дамы, а потом качал лысой головой и бормотал всегда одно и то же:

— Холодное, совершенно холодное.

Честь королевы Маб, естественно, была задета. Сначала она приказала своему двору рыдать девять минут подряд, а потом обвинила во всем купидонов и издала указ, повелевающий им носить шутовской колпак до тех пор, пока замерзшее сердце герцога не растает.

— О, мне бы так хотелось увидеть купидонов в шутовских колпачках! — воскликнула Мейми и побежала их искать. С её стороны это был очень рискованный шаг, потому что купидоны терпеть не могут, когда над ними смеются.

Где дается бал фей — узнать всегда легко: между этим местом и всеми населенными частями Сада натянуты ленты, по которым приглашенные могут следовать на бал не замочив бальных туфель. На этот раз ленты были красные и очень красиво выделялись на белом снегу.

Немного пройдя вдоль одной из них и никого не встретив, Мейми наконец увидела приближающуюся кавалькаду фей. Было похоже, однако, что они возвращаются с бала, и это немало удивило Мейми. Она едва успела спрятаться: согнув колени и раскинув в стороны руки, она притворилась садовой скамейкой. Кавалькада состояла из шести всадников спереди и шести сзади, посредине шла чопорная дама, за которой два пажа несли длинный шлейф, и на этом шлейфе, словно на диване, полулежала хорошенькая юная фея.

Именно так принято путешествовать у фей-аристократов. Вместо платья на ней был надет золотой дождь, однако внимание Мейми привлекал отнюдь не он, а голубая и удивительно бархатистая шея юной особы, как нельзя лучше оттенявшая бриллиантовое колье. Феи благородного происхождения добиваются такого восхитительного голубого цвета следующим образом: они прокалывают кожу, и выступившая голубая кровь окрашивает шею. Только манекены в окнах ювелирных магазинов могут сравниться с ярким блеском бриллиантовых колье на голубых шеях фей.

Мейми также заметила, что вся кавалькада, по-видимому, пребывала в сильном возбуждении: феи задирали нос выше, чем это следует делать даже феям. Из этого Мейми сделала вывод, что перед ней, должно быть, одна из фрейлин, услышавших от герцогского доктора его неизменные слова: «Холодное, совершенно холодное».

Мейми пошла вдоль ленты дальше и дошла до подсохшей лужи, над которой лента висела словно мост. В эту лужу упала какая-то фея и теперь тщетно пыталась выбраться из нее. Сперва эта крошка ужасно испугалась появления Мейми, которая с самыми добрыми чувствами бросилась ей на помощь, но скоро она уже сидела на руке у Мейми, весело болтая. Она рассказала Мейми, что её зовут Брауни, что она идет на бал и надеется завоевать любовь герцога, несмотря на то, что она всего-навсего простая уличная певица.

— Конечно, — добавила она, — я не очень красива.

От этих слов Мейми стало неловко, потому что крошечное создание и впрямь не отличалось красотой по сравнению с другими феями. Девочка никак не могла придумать, что же сказать в утешение.

— Мне кажется, вы думаете, что у меня нет никаких шансов, — неуверенно произнесла Брауни.

— Этого я не говорила, — вежливо ответила Мейми. — Конечно, твое лицо немножечко простовато, но… — Да, положение у Мейми было действительно неловкое.

К счастью, она вспомнила, как её отец однажды посетил благотворительный базар, где за полкроны можно было увидеть самых красивых женщин Лондона. Вернувшись домой и увидев свою жену, он, однако, не испытал ни малейшего разочарования.

Напротив, он сказал: «Ты и представить себе не можешь, дорогая, какое это облегчение снова видеть милое, простодушное лицо».

Когда Мейми рассказала Брауни эту историю, та воспряла духом. Она больше ни капельки не сомневалась, что станет избранницей герцога, и со всех ног помчалась по ленте, на прощание крикнув, чтобы Мейми не ходила на бал, потому что королева может её за это наказать.

Однако Мейми, подгоняемая любопытством, пошла вперед и вскоре у семи испанских каштанов увидела удивительный свет. Крадучись она подошла поближе и выглянула из-за дерева.

Источник света располагался на высоте вашей головы и состоял из мириадов светлячков, сцепившихся друг с другом и образовавших слепящий навес над кольцом фей. Вокруг кольца толпились тысячи маленьких человечков, но все они казались серыми тенями по сравнению с яркими фигурками в освещенном круге, которые так сверкали, что Мейми приходилось сильно зажмуриваться, когда она на них смотрела.

Мейми очень удивлялась и даже сердилась, что Герцог Рождественских Маргариток был способен хоть на одну-единственную секунду остаться равнодушным, и все-таки его светлость сидел именно с равнодушной, сумрачной миной. О том, что он так ни на ком и не остановил свой выбор, говорил и пристыженный вид королевы и её двора (хотя они и пытались напустить на себя полное безразличие), и рыдания отвергнутых красавиц, и мрачное лицо самого герцога. Мейми также видела, как надменный доктор щупал сердце герцога и каждый раз, как попугай, повторял одно и то же. Особую жалость Мейми испытывала к купидонам, которые в шутовских колпаках жались по темным уголкам и каждый раз, когда доктор произносил: «Холодное, совершенно холодное», — качали опозоренными головами.

К её великому разочарованию, Питера Пэна нигде не было видно, но я могу объяснить, почему он опаздывал. Дело в том, что его лодку затерло на озере плывущими льдинами, и ему пришлось с трудом пробивать дорогу своим верным веслом.

Впрочем, феи едва ли заметили его отсутствие, ведь они не могли танцевать — так тяжело было у них на сердце. Когда они грустят, они забывают все па, зато когда веселы — тут же вспоминают их снова.

Дэвид говорит, что феи никогда не скажут: «Мы счастливы». Они скажут иначе: «Нам хочется танцевать».

Сейчас же было видно, что танцевать им совсем не хочется. Вдруг среди зрителей раздался смех: они смеялись над Брауни, которая только что подошла и настаивала на своем праве быть представленной герцогу. Хотя Мейми и не верила в успех своей новой подруги, она вся вытянулась, чтобы получше видеть, как пойдут её дела. Похоже, никто, кроме самой Брауни, не верил, что у нее что-нибудь получится, зато она нисколько в этом не сомневалась. Вот её подвели к его светлости, и доктор, небрежно коснувшись пальцем его сердца (в алмазной рубашке герцога для удобства была проделана маленькая дырочка), начал уже механически повторять все то же свое: «Холодное, совер…», когда вдруг остановился на полуслове.

— Что это? — воскликнул он. Он встряхнул сердце, как встряхивают часы, затем приложил к нему ухо. — Господи помилуй! — пробормотал доктор.

К этому моменту возбуждение зрителей, можете не сомневаться, достигло наивысшей степени. То тут, то там феи падали в обморок.

Затаив дыхание, все устремили взоры на герцога, который пребывал в крайнем возбуждении. Казалось, ему очень хотелось убежать.

— Господи помилуй! — снова и снова повторял доктор. Сердце уже совершенно явно пылало, и доктору пришлось отдернуть руку и сунуть пальцы в рот.

Все сгорали от любопытства.

Доктор отвесил герцогу низкий поклон и громко, с ликованием в голосе произнес:

— Милорд, имею честь сообщить вашей светлости, что ваша светлость влюблены.

Бы не можете себе представить, какие последствия имели эти слова. Брауни протянула руки к герцогу, и он бросился в её объятия. Королева бросилась в объятия Лорда-Гофмейстера, а все придворные дамы попрыгали в объятия придворных джентльменов: этикет требует во всем следовать примеру королевы. Так за одну секунду свершилось пятьдесят свадеб, потому что у фей существует такой закон: если двое бросаются в объятия друг другу, то они считаются вступившими в брак. Конечно, не обошлось здесь и без священника.

О, как все веселились и плясали! Трубы трубили, тысячи пар схватились за лучи только что вышедшей луны, словно за ленты во время танцев на майских гуляниях, и закружились в вальсе по кольцу фей, отдавшись охватившему их порыву.

Купидоны сорвали с себя ненавистные шутовские колпаки и побросали их высоко в воздух, — эта картина порадовала Мейми больше всего. А затем она взяла и все испортила.

Ей было просто не удержаться. Радуясь успеху своей маленькой подруги и забыв обо всем на свете, она сделала несколько шагов вперед и закричала в полном восторге:

— О, Брауни, как замечательно!

Все как стояли, так и застыли, музыка оборвалась на полуноте, свет погас, и все это произошло так быстро, что вы и ахнуть не успели бы. Мейми охватило чувство надвигающейся беды. Она слишком поздно сообразила, что находится совершенно одна в том месте, где после закрытия ворот не должно оставаться ни одного человека. Она услышала многочисленные сердитые возгласы, увидела тысячи обнаженных мечей и испугалась. Завизжав от страха, Мейми помчалась прочь.

Как она бежала! Несколько раз она ложилась на землю, но затем снова и снова вскакивала и бежала дальше. В её головке теснились всякие ужасы, и она совсем забыла, где находится. Лишь одна мысль ни на секунду не покидала её: она должна бежать и бежать не останавливаясь, и в мыслях продолжала свой бег еще долго после того, как свалилась под деревом и заснула.

На её лицо падали снежинки, а ей казалось, что это мама целует её перед сном. Её занесло снегом, а ей думалось, что это теплое одеяло, и она даже попыталась натянуть его на голову. Услышав сквозь сон какие-то голоса, она решила, что это разговаривают папа с мамой, пришедшие посмотреть, как она спит. Но на самом деле это разговаривали феи.

Я с радостью могу сообщить вам, что они уже не хотели причинить ей зла. Только сначала, когда Мейми бросилась бежать, феи и эльфы огласили воздух криками: «Убьем её! Превратим во что-нибудь отвратительное!» и тому подобными. Им, однако, никак не удавалось снарядить погоню, потому что всем хотелось быть первыми и они только мешали друг другу, что дало герцогине Брауни время броситься к ногам королевы и попросить исполнить её желание.

Каждая невеста имеет право на исполнение желания, и Брауни попросила подарить ей жизнь Мейми.

— Проси все, кроме этого, — твердо ответила Королева Маб, и все повторили.

— Все, кроме этого.

Но когда Брауни поведала им, как Мейми выручила её из беды и тем самым помогла попасть на бал, к всеобщей радости и веселью, все дружно прокричали три раза «ура!» смелой девочке и целой армией выступили за ней, чтобы поблагодарить её. Впереди шел королевский двор, за ним тянулись все остальные. Им не пришлось долго блуждать, потому что на снегу виднелись свежие следы.

Когда феи наконец нашли Мейми спящей под деревом, оказалось, что поблагодарить её просто невозможно, поскольку никто не мог её разбудить. Тем не менее, они провели церемонию принесения благодарности по всем правилам: новый король взобрался на нее и прочитал длинное приветствие, только Мейми, к сожалению, его не слышала. Еще они смели с нее снег, но скоро он снова засыпал её, и все поняли, что девочка может умереть от холода.

— Превратите её во что-нибудь, что не боится холода, — предложил доктор. Предложение показалось всем очень хорошим, но имелась одна загвоздка: единственное, что, по их мнению, не боится холода, — это снежинка, «а снежинка, — заметила королева, — может растаять». Поэтому от предложения доктора пришлось отказаться.

Потом феи попытались отнести девочку под какое-нибудь укрытие, но, несмотря на то что их было очень много, они не смогли её поднять. Дамы уже начали подносить к глазам носовые платки, когда купидонам пришла наконец замечательная идея.

— Давайте построим вокруг нее домик, — предложили они.

Едва они успели выговорить последнее слово, как все поняли, что именно это и следует сделать. Мгновение спустя сотни эльфов-лесорубов бросились к деревьям, архитекторы засуетились вокруг девочки, измеряя её, а у её ног стали разбивать строительную площадку. Семьдесят пять каменщиков носили камни для фундамента, и первый камень заложила сама королева. Поставили сторожей, чтобы отгонять мальчишек. Строительные леса поднимались все выше и выше, и воздух оглашали удары топоров да визг токарных станков. Наконец возвели крышу и застеклили окна.

Домик вышел как раз размером с Мейми, и выглядел он очаровательно. Некоторое замешательство у строителей вызвало то обстоятельство, что одна рука девочки была откинута в сторону, но они нашли выход из положения, пристроив к парадной двери веранду. Окна были размером с книжку-картинку, дверь чуть поменьше. Однако выйти из домика было очень легко, стоило только снять крышу. Радуясь своей сообразительности и находчивости, феи стали, по своему обычаю, отчаянно хлопать в ладоши. Им очень полюбился маленький домик, и они просто приходили в отчаяние при мысли, что дом уже достроен до конца. Они придумывали все новые и новые доделки, а когда их выполняли, то придумывали другие. Например, двое строителей взобрались на крышу и установили там трубу.

— К сожалению, — вздохнули они, — теперь дом готов окончательно.

Но нет, вот еще двое полезли на крышу и привязали к трубе дым.

— Теперь-то уж точно всё, — с неохотой признали они.

— А вот и нет, — воскликнул светлячок. — Если она проснется и не увидит ночника, она испугается. Я стану её светильником.

— Не спеши, — подхватил торговец фарфором. — Что за светильник без подставки? Вот она.

Наконец, увы, доделаны и последние мелочи. Но нет, это еще не конец!

— О, ужас! — закричал торговец скобяными изделиями. — Дверь-то без ручки!

И он тут же её прибил.

Потом у двери в землю воткнули железную скобу, чтобы счищать грязь с ботинок, а одна старушка сбегала за ковриком и постелила его у входа. Плотники принесли бочку для сбора дождевой воды, а художники настояли на том, чтобы её расписать.

Ну вот и всё. Домик готов.

— Готов, как же! — презрительно заявил водопроводчик, — как же он может быть готовым, когда в нем нет ни горячей, ни холодной воды?

И он провел и горячую и холодную воду. Затем налетела целая армия эльфов-садовников с тележками, лопатами, луковицами и семенами, и даже с настоящей теплицей. Вскоре справа от веранды были разбиты цветочные клумбы, слева раскинулся огород, а стены самого домика оказались обвитыми розами и ломоносами.

Не прошло и пяти минут, как все кругом уже цвело.

Домик теперь выглядел как на картинке и доделан был до самого последнего штриха, так что феям пришлось покинуть его и вернуться к своему празднику. Уходя, они все посылали домику прощальный поцелуй. Последней ушла Брауни. Она чуть отстала от остальных и бросила в трубу приятный сон.

Всю ночь изящный домик охранял Мейми от холода, о чем она и не подозревала. Когда сон подошел к концу, утро уже начало вылупляться из яйца, и Мейми проснулась, испытывая неслыханное блаженство. Потом она чуть не заснула снова и сквозь сон позвала: «Тони!», думая, что спит в своей комнате. Не услышав ответа, она приподнялась и села, ударившись при этом головой о крышу, которая открылась, как крышка чемодана. К своему величайшему удивлению, Мейми увидела вокруг Кенсингтонский Сад, весь покрытый снегом. Поскольку проснулась она не в своей детской, Мейми засомневалась, она ли это на самом деле, и чтобы рассеять свои сомнения, ущипнула себя за щеку. Убедившись, что она это она, Мейми сразу вспомнила все свои приключения с того момента, когда ворота закрылись, до того, как она помчалась прочь от фей. Неясным оставалось лишь одно: как она очутилась в этом смешном домике? Мейми перешагнула через стену и оказалась прямо в Саду, откуда смогла наконец рассмотреть домик, в котором провела всю ночь. Его вид просто заворожил её, и все её мысли были только о нем.

— Чудный! Милый! Замечательный домик! — кричала она в восторге.

То ли домик испугался человеческого голоса, то ли знал, что больше не понадобится, но как только Мейми произнесла первое слово, он начал уменьшаться, причем так медленно, что она долго отказывалась в это поверить. Вскоре, однако, ей пришлось признать, что в домике ей больше не поместиться. Ни в самом доме, ни в разбитом вокруг него садике ничего не исчезало, просто они с каждым мгновением становились все меньше, а снег подбирался к домику все ближе, покрывая все новые кусочки земли. Вот домик сжался до размеров будки маленькой собачки, вот он уже не больше игрушечного Ноева ковчега, но все так же отчетливо были видны и дым из трубы, и дверная ручка, и розы на стене.

Светлячок-ночник тоже потихоньку гаснул, но его еще можно было различить.

— Дорогой, милый домик, не уходи, — шептала Мейми, упав на колени. Домик сжался до размеров катушки для ниток, но в нем не исчезла ни одна деталь. Снег запорошил последний, оставшийся незанятым пятачок земли, и, когда Мейми с мольбой протянула руки, она ощутила лишь ровный снежный ковер, покрывавший то место, где еще недавно стоял домик.

Мейми от досады топнула ногой и стала тереть глаза кулаками, когда вдруг услышала чей-то ласковый голос:

— Не плачь, милая девочка, не плачь.

Она оглянулась и увидела красивого обнаженного мальчика, который задумчиво на нее смотрел. Она сразу поняла, что это Питер Пэн,

VI. Козёл Питера Пэна

Мейми чувствовала некоторое замешательство, а Питер и знать не знал, что это такое.

— Надеюсь, ты хорошо отдохнула? — серьезно спросил он.

— Да, спасибо, — ответила Мейми. — Мне было уютно и тепло. А тебе, — спросила Мейми, с трудом подавляя неловкость, — тебе разве ни капельки не холодно?

Слово «холодно» было, наверно, еще одним, которое Питер совершенно забыл, и поэтому он сказал:

— Пожалуй, нет, хотя я могу и ошибаться. Понимаешь, дело в том, что я многого не знаю. Я ведь не совсем мальчик. Я, как говорит Соломон, Серединка на Половинку.

— Так вот как это называется, — задумчиво произнесла Мейми.

— Мое имя совсем другое, — объяснил мальчик. — Меня зовут Питер Пэн.

— О да, конечно, — сказала Мейми. — Я знаю, да и все это знают.

Вы и представить себе не можете, как обрадовался Питер, узнав, что люди о нем знают. Он попросил девочку рассказать ему все, что люди говорят о нем, и она исполнила его просьбу. Они уже расположились на стволе упавшего дерева. Питер расчистил на нем от снега небольшой участок для Мейми, а сам сел прямо на снег.

— Подвигайся ближе, — сказала Мейми.

— Как это? — не понял сначала Питер, но когда она ему объяснила, он тут же так и сделал. Они долго беседовали, и Питер выяснил, что люди знают о нем много, хотя и не все. Например, они не знали, как Питер хотел вернуться к маме и как окно оказалось закрытым, но поскольку воспоминания об этом событии все еще причиняли ему боль, он не стал о нем рассказывать.

— А известно ли им, что я играю точно так же, как и настоящие мальчики? — с гордостью спросил он. — Расскажи им, Мейми, расскажи!

И Питер стал объяснять ей, как он пускает по Круглому Пруду кораблик из ворот. Его рассказ поразил девочку.

— Ты играешь совсем, совсем неправильно, — сказала она, глядя на Питера широко раскрытыми глазами. — Это ни чуточки не похоже на то, как играют мальчики.

Услышав это, Питер слабо вскрикнул и впервые не знаю за сколько времени расплакался. Мейми стало очень его жаль, и она протянула ему свой платок. Питер, однако, не имел ни малейшего представления, как с ним обращаться, так что ей пришлось показать ему, то есть вытереть платком свои глаза. Потом Мейми снова протянула платок Питеру и попросила сделать то же самое. Он действительно сделал то же самое и вытер глаза, но только не свои, а Мейми. Она, впрочем, сделала вид, что именно этого и хотела.

Мейми было жаль Питера, и она предложила:

— Хочешь, я подарю тебе поцелуй?

Питер когда-то знал, что такое поцелуй, но уже успел позабыть.

— Спасибо, — сказал он, протягивая руку. Он решил, что Мейми хочет подарить ему какую-то вещь. Его слова просто потрясли девочку, но она понимала, что только смутит Питера, если станет объяснять ему его ошибку. Поэтому, проявив большой такт, она протянула Питеру оказавшийся в кармане наперсток и сказала, что это и есть поцелуй. Бедный Питер! Он поверил ей и по сей день носит наперсток на пальце, хотя более ненужного для него предмета и не придумать. Вы помните, что, хотя он оставался младенцем, свою маму он видел очень-очень давно. Так давно, что ребенок, занявший его место, уже вырос и превратился в мужчину с бакенбардами.

Не следует думать, однако, что Питера Пэна надо лишь жалеть и что в его жизни нечем восхищаться. Если подобные мысли и приходили в голову Мейми, то она очень скоро поняла, насколько сильно ошибалась. С неподдельным восторгом слушала она рассказы Питера о его приключениях, особенно о том, как он плавает взад-вперед между островом и Садом в Дроздином Гнезде.

— Как это романтично! — воскликнула она, но Питер снова понурил голову. Это было еще одно незнакомое слово, и он считал, что девочка просто презирает его.

— А Тони, наверно, не смог бы этого сделать? — робко спросил он.

— Нет, никогда, — убежденно ответила Мейми. — Он бы испугался.

— А что такое испугаться? — нетерпеливо спросил Питер. Он решил, что испугаться — это очень здорово. — Я очень хочу, Мейми, чтобы ты научила меня пугаться, — добавил он.

— Этому тебя никто не сможет научить, — ответила девочка. Она сказала это от искреннего восхищения Питером, а он решил, что она считает его слишком глупым. Тогда Мейми рассказала ему о той злой шутке, какую она разыгрывала с Тони в темноте (она прекрасно знала, что это — шутка злая), но Питер опять не понял и воскликнул:

— О как бы мне хотелось быть таким же храбрым, как Тони!

Мейми потеряла терпение.

— Ты в двадцать тысяч раз храбрее Тони, — сказала она. — Ты самый храбрый мальчик из всех, кого я знаю.

Питер долго не мог поверить, что она говорит это не в шутку, а когда наконец поверил, то закричал от радости.

— И если тебе очень хочется подарить мне поцелуй, — продолжала Мейми, — то, пожалуйста, я не против.

Питер неохотно принялся стаскивать наперсток с пальца. Он решил, что Мейми хочет взять его обратно.

— То есть не поцелуй, — быстро поправилась Мейми, — а наперсток.

— А что это? — спросил Питер.

— Вот что, — сказала девочка и поцеловала его.

— Что ж, мне бы хотелось подарить тебе наперсток, — серьезно сказал Питер. Так он и сделал.

Он подарил ей много наперстков, а потом ему в голову пришла замечательная идея.

— Мейми, выходи за меня замуж, — предложил он. Надо сказать, как это ни странно, но точно такая идея в то же самое время пришла и к Мейми.

— Я согласна, — ответила она, — но хватит ли в твоей лодке места для двоих?

— Хватит, если сесть поплотней друг к другу, — ответил Питер.

— Наверное, птицы будут недовольны?

На это Питер заверил Мейми, что птицы будут счастливы её принять, хотя я лично в этом несколько сомневаюсь. Еще он добавил, что зимой птиц мало…

— Правда, — неохотно признал он, — им может понравиться твоя одежда.

Мысль, что придется расстаться с одеждой, возмутила Мейми.

— Просто они всегда думают о своих гнездах, — извиняющимся тоном объяснил Питер, — а некоторые кусочки твоей одежды, — он потрогал рукой мех шубки, — просто сведут их с ума.

— Свой мех я не отдам, — решительно сказала Мейми.

— Нет, конечно же нет, — согласился Питер, продолжая, однако, в восхищении его поглаживать. — А знаешь, Мейми, почему я люблю тебя? Потому что ты похожа на красивое гнездо.

От этих слов Мейми почувствовала себя неловко.

— По-моему, сейчас ты говоришь скорее как птица, чем как человек, — сказала она, отступая назад. Питер и впрямь даже походил сейчас на птицу. — В конце концов, — продолжала она, — ты ведь только Серединка на Половинку. — Тут Мейми почувствовала, насколько сильно она его задела, и поспешила добавить: — Но это, должно быть, очень здорово.

— Так пойдем со мной, милая Мейми, и ты станешь такой же, — упрашивал её Питер. Приближалось Время Открытия Ворот. Они отправились к его лодке.

— А ты совсем и не похожа на гнездо, — прошептал Питер, желая сказать ей что-нибудь приятное.

— Правда? А жаль. Мне бы очень хотелось на него походить, — ответила Мейми с чисто женской непоследовательностью. — К тому же, дорогой Питер, хотя я и не могу отдать птицам свой мех, я бы не возражала, если бы они свили гнездо прямо на нем.

Представляю себе: у меня на шее — гнездо с пестрыми яичками! Как это было бы чудесно!

Когда они подходили к озеру, Мейми охватила легкая дрожь.

— Конечно же, я часто, очень часто буду навещать маму, — сказала она. — Я вовсе не собираюсь прощаться с ней навсегда, вовсе нет.

— Конечно, не навсегда, — подтвердил Питер. Однако в глубине души он знал, что все может быть совсем не так, как Мейми думает. И он бы сказал ей об этом, если бы не боялся потерять её. А он очень этого боялся. Она ему нравилась, и он чувствовал, что не сможет без нее жить. «Со временем она забудет свою маму и будет счастлива со мной», — убеждал он себя и вел Мейми все дальше и дальше, мимоходом раздавая наперстки.

Но даже когда Мейми увидела лодку и была поражена её красотой, она продолжала с волнением говорить о своей маме.

— Ты ведь прекрасно знаешь, Питер, что я ни за что бы не согласилась пойти, если бы не была абсолютно уверена, что смогу вернуться к маме, как только захочу. Ведь это так, Питер? Скажи же!

Он подтвердил, что это так, но больше не смел смотреть ей в глаза.

— А ты уверена, что твоя мама всегда будет ждать тебя? — угрюмо спросил он.

— Чтобы — моя мама — меня — не ждала? Как тебе такое могло прийти в голову? — воскликнула Мейми, и её лицо вспыхнуло.

— А она не закроет перед тобой дверь? — хриплым голосом спросил Питер.

— Дверь всегда, всегда будет открытой, — ответила Мейми, — и мама будет ждать меня около нее.

— Что ж, если ты так в этом уверена, — сказал Питер с некоторой жестокостью, — садись в лодку! — И он помог Мейми ступить в Дроздиное Гнездо.

— Но почему ты не смотришь мне в глаза, Питер? — спросила она, беря его за руку.

Питер хотел уйти от её взгляда, хотел оттолкнуть лодку от берега, но потом что-то комом подступило к его горлу, и он, выскочив из лодки, с потерянным видом уселся на снегу.

Мейми подошла к нему.

— Питер, дорогой, что с тобой? — спрашивала она, не понимая, в чем дело.

— О Мейми, — воскликнул Питер, — с моей стороны нечестно брать тебя с собой, ведь я-то знаю, что ты не сможешь вернуться! Твоя мама, — тут комок снова подступил к его горлу, — ты не знаешь их так, как знаю я.

И он рассказал печальную историю о том, как он наткнулся на закрытое окно. Мейми слушала едва дыша.

— Но моя мама, — возражала она. — МОЯ мама…

— Да, и она тоже, — перебил её Питер. — Мамы все одинаковы. Может быть, она уже подыскивает себе нового ребеночка.

Мейми пришла в ужас.

— Нет, этого не может быть, я не верю! Просто твоя мама осталась одна, когда ты улетел, а у моей есть Тони, и, конечно же, ей одного хватит!

— Ты бы видела письма, которые Соломон получает от женщин, уже имеющих шестерых, — отвечал Питер с горечью.

И тут они услышали скрип ворот во всех концах Сада. Наступил Час Открытия Ворот. Питер Пэн, испуганно оглянувшись, прыгнул в лодку. Он знал, что Мейми не пойдет с ним, и изо всех сил старался сдержать слезы. Зато Мейми рыдала в полный голос.

— А вдруг я опоздаю? — с отчаянием говорила она сквозь слезы. — А вдруг, Питер, она уже подыскала кого-нибудь?

И снова Питер спрыгнул на берег, как будто Мейми звала его назад.

— Я приду сюда сегодня вечером и буду тебя искать, — сказал он, прижимая её к себе, — но если ты поспешишь, то, наверно, еще успеешь.

Потом он запечатлел последний наперсток на её милых губках и спрятал лицо в ладони, чтобы не видеть, как она уходит.

— Милый Питер! — прошептала ему Мейми.

— Милая Мейми! — прошептал в ответ несчастный мальчик.

Она бросилась в его объятия, как делают феи и эльфы на своих свадьбах, а потом поспешила прочь. Вы бы только знали, как она бежала! Питер, конечно же, вернулся в Сад на следующий вечер, но Мейми нигде не нашел. Так он узнал, что она успела вовремя. Он еще долго надеялся, что когда-нибудь она вернется к нему, и ему часто казалось, когда он подплывал к Саду, что она стоит на берегу озера Серпентин, ожидая его, но Мейми больше не появилась.

Она очень хотела вернуться, но боялась, что, увидев своего любимого Серединку на Половинку снова, не сможет скоро от него уйти, да и няня теперь не спускала с нее глаз. Однако Мейми часто с любовью вспоминала Питера Пэна и даже связала ему подхватку для чайника. Как-то раз она сидела, раздумывая, какой бы подарок сделать ему на пасху, когда её мама вдруг задумчиво сказала:

— Подари-ка ему козла. Это будет самый нужный ему подарок.

— И он сможет на нем кататься и одновременно играть на дудочке! — воскликнула Мейми.

— Тогда, — сказала мама, — почему бы тебе не подарить ему твоего козла, того, которым ты по ночам пугаешь Тони?

— Но он ведь не настоящий, — ответила Мейми.

— Зато Тони он кажется очень даже настоящим.

— Да, мне он тоже кажется очень настоящим, — призналась Мейми, — но как же мне передать его Питеру?

Один такой способ мама знала. На следующий день они втроем с Тони (который, в общем-то, был славным мальчуганом, хотя до Мейми, конечно же, ему было далеко) пошли в Сад. Мейми одна вошла в кольцо фей, и её мама, довольно сообразительная женщина, начала:

— Скажи мне, дочка, без загадок: получит Питер что в подарок?

На что Мейми отвечала:

— Дарю козла. Хоть нелегко, его кидаю далеко. Потом заговорил Тони:

— Коль Питер здесь его найдет, ко мне он больше не придет?

Мейми ему отвечала:

— Клянусь и светом я и тьмой: он не нарушит твой покой.

Потом Мейми написала Питеру записку и оставила её в укромном местечке. В ней она рассказала о своем подарке и просила его уговорить фей превратить козла в настоящего, чтобы на нем можно было ездить. Так все и произошло. Питер нашел письмо, обратился к феям, а тем ничего не стоило превратить козла в настоящего. Таким вот образом Питер и получил козла, на котором он сейчас разъезжает по Саду, тихонько наигрывая на дудочке. Мейми сдержала своё обещание и больше не пугала брата козлом, хотя, как я слышал, она придумала кого-то другого. Пока она не выросла и не стала совсем большой, она продолжала оставлять подарки Питеру Пэну и писать ему записки, объясняющие, как с ними играть. Причем, насколько я знаю, другие дети тоже оставляют подарки Питеру. Оставляет их, например, Дэвид, у нас с ним есть для этого укромнейшее местечко, которое, если хотите, мы можем вам показать. Только прошу вас: не надо о нем говорить, если с нами будет наша собака Портос. Он страшно любит игрушки, и если бы ему удалось найти то место, он утащил бы их все до одной.

Питер, хотя и не забыл Мейми, снова стал, как всегда, веселым и частенько от прилива счастья спрыгивает с козла, ложится на траву и весело болтает ногами в воздухе. Он совсем не грустит, о нет! Правда, время от времени у него и сейчас всплывают в памяти те времена, когда он был человеком, и он с особой добротой относится к ласточкам, прилетающим на его остров, потому что ласточки — это души умерших младенцев. Ласточки всегда строят гнезда под карнизами домов, в которых они жили людьми, и даже пытаются влететь в детскую. Наверно, поэтому Питер и любит ласточек больше других птиц.

А что же с маленьким домиком? Каждую подходящую ночь (то есть каждую ночь, кроме той, когда дается бал) феи строят маленький домик на тот случай, если кто-нибудь из детей потеряется в саду и останется там на ночь. Питер Пэн несет дозор и разъезжает по Саду на козле, разыскивая потерявшихся, а обнаружив кого-нибудь, везет его к маленькому домику. Малыш просыпается, выходит из домика и видит его. Феи строят дом только потому, что он получается такой красивый, зато Питер трудится в память о Мейми, да еще потому, что он до сих пор любит поступать так, как, по его мнению, должны поступать настоящие мальчики.

Р. КИПЛИНГ

Холодное Железо

Договорившись выйти из дому ещё до завтрака, Дан и Юна не помнили, что наступил Иванов день [101]. Они хотели всего лишь посмотреть на выдру, которая, как говорил старик Хобден, давно уже промышляет в их ручье, а раннее утро — это самое лучшее время, чтобы застигнуть зверя врасплох. Когда дети на цыпочках выходили из дому, часы на башне пробили пять раз. Кругом царил удивительный покой. Сделав несколько шагов по траве, блестевшей капельками росы, Дан остановился и поглядел на тянувшиеся за ним темные отпечатки следов.

— Наверное, стоит пожалеть наши бедные сандалии, — сказал мальчик. — Они промокнут насквозь.

Этим летом дети впервые стали носить обувь — сандалии и терпеть их не могли. Поэтому они их сбросили, перекинули через плечо и весело зашагали по мокрой земле, на которой тени лежали, как вечером на востоке.

Солнце было высоко и уже грело, но над ручьем еще клубились последние хлопья ночного тумана.

На вязкой земле у самого ручья дети заметили цепочку следов выдры и пошли по ним. Следы вели их сквозь заросли осоки и камыша, по мокрой скошенной траве, и только растревоженные птицы провожали их криком. Потом следы повернули от ручья и превратились в одну толстую линию, как будто там проволокли бревно.

Следы вели к лугу трех коров, огибали мельничный шлюз, кузницу и сад Хобдена, поднимались вверх по склону и наконец вывели Дана и Юну к поросшему папоротником холму Пука, где в рощах кричали фазаны.

— Пустое дело, — вздохнул Дан. Он выглядел, как сбитая с толку гончая. — Роса уже высыхает, а старик Хобден говорит, что выдра может идти многие-многие мили.

— Мы и так наверняка уже прошли многие-многие мили. — Юна стала обмахиваться шляпой. — Как тихо! Наверно, днем будет настоящее пекло! — Она посмотрела вниз, в долину, где еще ни из одной трубы не поднимался дым.

— А Хобден уже встал! — Дан показал на открытую дверь дома у кузницы. — Как ты думаешь, что у старика на завтрак?

— Какой-нибудь из этих, — Юна кивнула в сторону величавых фазанов, которые спускались к ручью напиться. — Хобден говорит, что их можно вкусно приготовить в любое время года.

Вдруг всего в нескольких шагах от детей, чуть ли не из-под их босых ног, выскочила лисица. Она тявкнула и припустила прочь.

— А-а, Рыжая Кумушка! Если бы я знал все, что знаешь ты, это было бы кое-что! — вспомнил Дан слова Хобдена.

— Послушай, — Юна почти перешла на шепот, — у меня иногда появляется такое странное чувство, будто все, что происходит вокруг, уже было раньше. И сейчас, когда ты сказал: «Рыжая Кумушка», оно появилось снова.

— У меня — тоже, — сказал Дан. — Но что это?

Дети смотрели друг на друга, дрожа от волнения.

— Подожди, подожди! — воскликнул Дан. — Я сейчас попробую вспомнить. Что-то связанное с лисой в прошлом году. О, я чуть не поймал её тогда!

— Угомонись, — попросила Юна, прямо запрыгав от возбуждения. — Вспомни, что-то случилось перед тем, как мы встретили лису. Холмы! Отворившиеся Холмы! Пьеса в театре — «Увидите то, что увидите»…

— Вспомнил! — воскликнул Дан. — Это ж ясно, как дважды два. Холм Пука — Холм Пака — Пак!

— Теперь и я вспомнила, — сказала Юна. — И сегодня снова Иванов день!

Тут молодой папоротник на холме качнулся, и из него, пожевывая зеленую травинку, вышел Пак [102].

— Доброго вам летнего утра. Вот приятная встреча! — начал он.

Дан и Юна по очереди пожали ему руку, и все стали задавать друг другу вопросы.

— А вы хорошо перезимовали, — сказал Пак спустя некоторое время, оглядев детей с ног до головы. — Похоже, с вами ничего слишком плохого не приключилось.

— Нас обули в сандалии, — сказала Юна. — Посмотри на мои ступни — они совсем бледные, а пальцы на ноге так стиснуты — ужас.

— Да, в обуви человек меняется. — Пак протянул ногу, покрытую коричневой шерстью, и, зажав между пальцами одуванчик, сорвал его.

— Год назад и я так мог, — мрачно проговорил Дан, безуспешно пытаясь сделать то же самое. — И, кроме того, в сандалиях просто невозможно лазать по горам.

— И все-таки чем-то они должны же быть удобны, — сказал Пак. — Иначе люди не носили бы их. Пойдемте туда.

Они не спеша пошли рядом и остановились только на дальнем конце склона, где стояли ворота. Там они разбрелись, как овцы, опустились на землю и, подставив солнцу спины, стали слушать жужжание лесных насекомых.

— Маленькие Линдены уже проснулись, — сказала Юна, подтянувшись на воротах и достав подбородком перекладину. — Видите дымок из трубы?

— Ведь сегодня четверг, да? — Пак обернулся и посмотрел на старый, розового цвета дом, стоящий на другом конце маленькой долины. — По вечерам миссис Винсей печет хлеб. В такую погоду тесто должно хорошо подниматься.

Пак зевнул, и дети вслед за ним тоже начали зевать.

А вокруг шуршал, шелестел и раскачивался во все стороны папоротник. Они чувствовали, как какие-то существа все время тихонько прокрадываются мимо них.

— Очень похоже на Жителей Холмов, правда? — спросила Юна.

— Это птицы и дикие звери возвращаются в лес, пока еще не проснулись люди, — сказал Пак таким тоном, будто он был лесничим.

— Да, мы это знаем. Я ведь только сказала: «похоже».

— Насколько я помню, Жители Холмов обычно производили больше шума. Они готовились к тому, как бы провести день, примерно так, как птицы готовятся к ночи. Но это было еще тогда, когда Жители Холмов ходили с гордо поднятой головой. О да? Вам просто не поверить, сколько на мою долю выпало событий, в которых я играл главную роль или хотя бы был свидетелем!

— Да ну! Так уж и не поверить? — воскликнул Дан. — И это после всего, что ты рассказал нам в прошлом году?

— Только перед уходом ты заставил нас все забыть, — упрекнула его Юна.

Пак рассмеялся и кивнул.

— Я и в этом году сделаю так же. Я дал вам во владение Старую Англию и избавил вас от страха и сомнения, а с вашими памятью и воспоминаниями я поступлю вот как: я их спрячу, как прячут, например, удочки, забрасывая на ночь, чтобы не были видны другим, но чтобы самому можно было в любой момент их достать. Ну что, согласны? — И ой задорно им подмигнул.

— Да уж придется согласиться, — засмеялась Юна. — Все равно нам ничего против тебя не сделать. — Она сложила руки и облокотилась о ворота. — А если б ты захотел превратить меня в кого-нибудь, например в выдру, ты бы смог?

— Нет, пока у тебя на плече болтаются сандалии — нет.

— А я их сниму. — Юна сбросила сандалии на землю. Дан тут же последовал её примеру. — А теперь?

— Видно, сейчас вы мне верите меньше, чем прежде. Тот, кто верит в волшебство по-настоящему, не станет просить чуда.

Улыбка медленно поползла по лицу Пака.

— Но при чем тут сандалии? — спросила Юна, усевшись на ворота.

— При том, что в них есть Холодное Железо, — сказал Пак, примостившись там же»- Я имею в виду гвозди в подметках. Это меняет дело.

— Почему?

— А сами вы разве не чувствуете? Разве сейчас вам хотелось бы постоянно бегать босиком, как в прошлом году? Ведь нет же, нет?

— Не-ет, пожалуй, нет, постоянно-то. Понимаешь, я же становлюсь взрослой, — сказала Юна.

— Послушай, — сказал Дан, — ты же сам говорил нам в прошлом году, — помнишь, на Длинной Косе, в театре? — что не боишься Холодного Железа.

— Мне и впрямь нечего его бояться, а вот людям… Холодное Железо подчиняет их. С самого рождения они окружены железом и не могут без него жить. Оно есть в каждом их доме и способно возвысить или уничтожить каждого из них. Такова судьба всех смертных, как зовут людей Жители Холмов, и её не изменишь.

— Ну, до завтрака еще далеко, — сказал Дан. — И к тому же перед выходом мы заглянули в кладовку…

Он достал из кармана большой ломоть хлеба, Юна — другой, и они поделились с Паком.

— Этот хлеб пекли в доме у маленьких Линденов, — сказал Пак, вонзая в него свои белые зубы. — Узнаю руку миссис Винсей. — Он ел, неторопливо прожевывая каждый кусок, совсем как старик Хобден, и, так же, как и тот, не уронил ни единой крошки.

В окнах дома маленьких Линденов вспыхнуло солнце, и небо над долиной, освободившись от облаков, стало еще недвижнее и теплее.

— Хм… Холодное Железо, — начал Пак. Дан и Юна с нетерпением ждали рассказа. — Люди относятся к железу легкомысленно. Они вешают подкову на дверь и забывают перевернуть её задом наперед. Потом, может, через день, а может, через год, в дом проскальзывают Жители Холмов, находят грудного младенца, спящего в колыбели, и…

— О! Я знаю! — воскликнула Юна. — Они похищают его и вместо него подбрасывают другого.

— Никогда! — твердо возразил Пак. — Родители сами плохо заботятся о своем ребенке, забывают о его существовании, а потом сваливают вину на кого-то. Отсюда и идут разговоры о подброшенных детях. Не верьте им. Будь моя воля, я посадил бы таких родителей на телегу, возил бы по деревням и сек бы плетьми.

— Но ведь сейчас так не делают, — сказала Юна.

— Что не делают? Не секут плетьми или не забывают о своих детях? Ну-у, знаешь.

Люди меняются не скоро, как и земля. Жители Холмов не занимаются подменой детей. Они на цыпочках входят в дом, окружают спящего младенца и вьются вокруг него, напевая и нашептывая ему то заклинание, то заговор, — словно это посвистывает чайник. А через много лет, когда ребенок вырастет, он станет вести себя не как все люди, но это принесет ему только несчастье. Поэтому я не разрешал и не разрешу ходить к младенцам из окрестных домов. Так я однажды и заявил сэру Гюону [103].

— А кто такой сэр Гюон? — спросил Дан, и Пак с немым удивлением повернулся к мальчику.

— Сэр Гюон из Бордо стал королем фей после Оберона. Когда-то он был храбрым рыцарем, но потом пропал по пути в Вавилон [104]. Это было очень давно. Вы знаете стишок «Сколько миль до Вавилона»?

— Еще бы! — воскликнул Дан зардевшись.

— Так вот, сэр Гюон и этот стишок — ровесники. Но вернемся к младенцам, которых якобы подбрасывают. Я сказал как-то сэру Гюону (мы тогда стояли здесь же, среди папоротника, и утро тогда было такое же, как сегодня): «Если уж вам так хочется влиять на людей и помогать им, а насколько я знаю, именно таково ваше желание, почему бы вам, заключив честную сделку, не взять к себе какого-нибудь грудного младенца и не воспитать его здесь, среди Жителей Холмов, вдали от Холодного Железа, как это делал в прежние времена Оберон. Тогда вы могли бы предуготовить ребенку замечательную судьбу и потом послать обратно к людям». — «Что прошло, то миновало, — ответил мне сэр Гюон. — У нас же, боюсь, ничего не выйдет. Во-первых, младенца надо взять так, чтобы не причинить зла ни ему самому, ни отцу, ни матери. Во-вторых, младенец должен родиться вдали от Холодного Железа, то есть в доме, где нет и никогда не было ни одного железного предмета. И наконец, в-третьих, его надо будет держать вдали от железа до тех самых пор, пока мы не позволим ему найти свою судьбу. Нет, все это очень не просто». Сэр Гюон погрузился в размышления и поехал прочь. Он ведь раньше был человеком.

Как-то раз, накануне дня Одина [105], я оказался на рынке Льюиса и видел, как там продавали рабов — так же, как сейчас на Робертсбриджском рынке продают свиней. Вся разница состояла в том, что у свиней кольцо было в носу, а у рабов — на шее.

— Какое еще кольцо? — спросил Дан.

— Кольцо из Холодного Железа, в четыре пальца шириной и один толщиной, похожее на кольцо для метания, но только с замком, который защелкивался, когда кольцо надевали на шею раба. Владельцы здешней кузницы продавали много таких колец. Они упаковывали их в ящики, пересыпали дубовыми опилками и рассылали по всем уголкам Старой Англии. И вот на этом рынке какой-то фермер из Уильда купил себе рабыню с младенцем. Младенец, думал фермер, будет лишь мешать ей перегонять скот, и это ему не понравилось.

— Сам он скот! — воскликнула Юна и ударила босой пяткой по воротам.

Фермер был в претензии на работорговца. Но тут подала голос сама женщина.

«Это вовсе и не мой ребенок, — сказала она. — Я взяла его у одной рабыни из нашей партии, бедняжка вчера умерла».

«Тогда я отнесу его в церковь, — сказал фермер, — пусть сделают из него монаха. А мы отправимся домой».

Смеркалось. Фермер крадучись подошел к церкви и положил ребенка на землю у церковных ворот. Когда он уходил, втянув голову в плечи, я дохнул холодом ему вслед, и с тех пор, я слышал, никакой огонь не мог его согреть. Еще бы! Это и неудивительно! Потом я растормошил ребенка и со всех ног помчался с ним сюда, на Холмы.

Было раннее утро, и роса еще не успела обсохнуть. Наступал день Тора [106] — такой же день, как сегодня. Я принес ребенка сюда, а все Жители Холмов столпились вокруг и стали с любопытством его рассматривать.

«Ты все-таки принес младенца», — сказал сэр Гюон, разглядывая его, как обычный человек.

«Да, — ответил я, — и желудок его пуст».

Ребенок кричал во все горло, требуя еды.

«Чей он?» — спросил сэр Гюон, когда наши женщины унесли младенца внутрь Холмов, чтобы покормить.

«Может быть, об этом знает Полная Луна, может — Утренняя Звезда, я же не знаю. При лунном свете я сумел разглядеть только одно — это непорочный младенец и клейма на нем нет. Я ручаюсь, что он родился вдали от Холодного Железа, в хижине под соломенной крышей. Взяв его, я не причинил зла ни отцу, ни матери, ни ребенку, потому что мать его, невольница, умерла».

«Все к лучшему, Робин, — сказал сэр Гюон. — Тем меньше будет он стремиться уйти от нас. Мы предуготовим ему прекрасную судьбу, и он будет влиять на людей и помогать им, чего мы всегда так хотели».

Тут появилась жена сэра Гюона и увела его внутрь Холмов позабавиться чудесными проделками малыша.

— А кто была его жена? — спросил Дан.

— Леди Эсклермонд. Раньше она была простой женщиной, ню потом тоже стала феей. Меня маленькие дети не очень-то интересовали — я видел их предостаточно, — поэтому я остался на холме. Вскоре я услыхал тяжелые удары молота. Они раздавались оттуда — из кузницы. — Пак показал в сторону дома Хобдена. — Для работников кузницы было еще слишком рано. И тут у меня снова мелькнула мысль, что наступающий день — день Тора. Я хорошо помню, как дул слабый северо-восточный ветер, шевеля и покачивая верхушки дубов. Я решил пойти посмотреть, что там происходит.

— И что же ты увидел?

— Кузнеца, который что-то ковал. Закончив работу, он взвесил на ладони изготовленный предмет — все время он стоял ко мне спиной — и бросил, как бросают метательное кольцо, далеко в долину. Я видел, как железо блеснуло на солнце, но куда оно упало, не рассмотрел. Да это меня и не интересовало. Я ведь знал, что рано или поздно кто-нибудь его найдет.

— А откуда ты знал? — снова спросил Дан.

— Потому что узнал кузнеца, — спокойно ответил Пак.

— Это был Вейланд [107]? — попробовала угадать Юна.

— Нет. С Вейландом я бы, конечно, поболтал часок-другой. Но это был не он. Поэтому, — указательный палец Пака описал в воздухе некую странную дугу, — я лег и стал считать травинки у себя, под носом, пока ветер не стих и он не удалился — он и его Молот.

— Так это был Тор! — прошептала Юна, задержав дыхание.

— Кто же еще! Ведь это был день Тора. — Пак повторил тот же жест. — Я не сказал сэру Гюону и его жене о том, что видел. Скрывай свою тревогу про себя, если уж ты такой подозрительный, но не заставляй волноваться других. К тому же я ведь мог и ошибиться насчет предмета, который выковал кузнец. Может быть, он работал для собственного удовольствия и изготовлял безделушки, хотя это было на него и не похоже, а выбросил всего лишь старый кусок ненужноного железа. Ничего нельзя знать наверняка. Поэтому я держал язык за зубами и радовался ребенку… Он был чудесным малышом, и Жители Холмов настолько сильно хотели, чтобы мальчик нашел именно ту судьбу, какую они ему пророчили, что мне бы просто не поверили, расскажи я им тогда все, что видел. А мальчик очень ко мне привык. Как только он начал ходить, мы с ним потихоньку облазали весь этот холм. В папоротник и падать не больно! Он чувствовал, когда наверху, на земле, начинался день, и начинал руками и ногами стучать, стучать, стучать, как кролик по барабану, и кричать: «Откой! Откой!», пока кто-нибудь, кто знал заклинание, не выпускал его из холмов наружу, и тогда он во весь голос звал меня: «Робин! Робин!», пока я не приходил.

— Он просто прелесть! Как бы мне хотелось увидеть его! — сказала Юна.

— Да, он был молодцом. Когда ему пришло время учиться магии, он, бывало, сядет на холме где-нибудь в тени и давай бормотать запомнившиеся ему строчки, пробуя свои силы на прохожих. Если же к нему подлетала птица или наклонялось дерево (они делали это из чистой любви, потому что все, абсолютно все на холмах любили его), он всегда кричал: «Робин! Гляди, смотри! Гляди, смотри, Робин!» — и тут же начинал бормотать заклинания, которым его обучили, причем путая все, что можно, и произнося задом наперед, и так до тех пор, пока я не собирался с духом и не объяснял ему, что все это — его собственные выдумки, а вовсе не волшебные слова, которые творят чудеса. Когда же он запомнил заклинания в правильном порядке и мог безошибочно выбирать нужное, он все больше стал обращать внимание на людей и на события, происходящие на земле. Его всегда тянуло к людям, и это неудивительно, ведь он оставался обыкновенным человеком.

Видя, что мальчик свободно ходит там, где живут люди и где могло оказаться Холодное Железо, я стал брать его с собой на ночные прогулки, чтобы он в это время мог наблюдать за людьми, а я — наблюдать за ним и не давать ему коснуться Холодного Железа.

Это не составило мне никакого труда, ведь на земле для мальчика нашлось столько интересного и привлекательного и без железа. И всё же он был сущее наказание!

Никогда не забуду, как мы ходили к маленьким Линденам. Это вообще была его первая ночь, проведенная под крышей. Запах ароматных свечей, к которому примешивался запах подвешенных свиных окороков, перина, которую как раз набивали перьями, теплая ночь с моросящим дождем — все эти впечатления разом обрушились на него, и он совсем потерял голову. Прежде чем я успел его остановить — а мы прятались в пекарне, — он забросал все небо огненными вспышками молний, зарницами и громами, от которых люди с визгом и криком высыпали в сад, а одна девочка перевернула улей, так что мальчишку всего изжалили пчелы (он-то и не подозревал, что ему может грозить такая напасть), и когда мы вернулись домой, лицо его напоминало распаренную картофелину.

Можете представить, как сэр Гюон и леди Эсклермонд рассердились на меня, бедного Робина! Они говорили, что мальчика мне больше доверять ни в коем случае нельзя, что нельзя больше отпускать его гулять со мной по ночам, но на их приказания мальчик обращал так же мало внимания, как и на пчелиные укусы. Мы с ним продолжали встречаться каждый вечер, как только темнело, среди мокрых от росы папоротников (он мне свистел, и я шел на его свист) и отправлялись до утра бродить по тем местам, где жили люди. Он задавал вопросы, я, насколько мог, отвечал на них. Вскоре мы попали в очередную историю. — Пак так захохотал, что ворота затрещали. — Однажды в Брайтлинге мы увидели мужчину, колотившего в саду свою жену палкой. Я только собирался перебросить его через его же собственную дубину, как наш пострел вдруг перескочил через забор и кинулся на драчуна. Женщина, естественно, взяла сторону мужа, и пока тот колотил мальчика, она царапала моему бедняге лицо. И только когда я, пылая огнем, словно береговой маяк, проплясал по их капустным грядкам, они бросили свою жертву и убежали в дом. На мальчика было страшно смотреть. Его шитая золотом зеленая куртка была разодрана в клочья; мужчина изрядно отдубасил его, а женщина в кровь исцарапала лицо. Он выглядел так, как выглядят в понедельник утром поденщики, сборщики хмеля из Робертсбриджа.

«Послушай, Робин, — сказал мальчик, пока я пытался почистить его пучком сухой травы, — я не совсем понимаю этих людей. Я побежал на помощь бедной старухе, а она же сама и набросилась на меня!»

«А чего ты ожидал? — ответил я. — Это, кстати, был тот случай, когда ты мог бы воспользоваться своим умением колдовать, вместо того чтобы бросаться на человека в три раза крупнее тебя».

«Я не догадался, — сказал он. — Зато разок так двинул ему по башке, что это подействовало не хуже любого колдовства. Ты же видел — подействовало?»

«Посмотри лучше на свой нос, — посоветовал я, — и оботри с него кровь — да не рукавом! — пожалей хоть то, что уцелело. Вот возьми лист щавеля».

Я-то знал, что скажет леди Эсклермонд. А ему было все равно! Он был счастлив, как цыган, угнавший лошадь, хотя его шитый золотом костюмчик, весь покрытый пятнами крови и зелени, спереди походил на костюм древнего человека, которого только что принесли в жертву.

Жители Холмов во всем, конечно же, обвинили меня.

По их мнению, сам мальчик ничего плохого сделать не мог.

«Вы же сами воспитываете его так, чтобы в будущем, когда вы его отпустите, он смог помогать людям, — отвечал я. — Вот он уже и начал это делать. Что ж вы меня стыдите? Мне нечего стыдиться. Он человек, и по своей природе тянется к себе подобным».

«Но нам совсем не хочется, чтобы он начинал так, — сказала леди Эсклермонд. — Мы полагаем, что в будущем он будет совершать великие дела, а не шляться по ночам и не прыгать через заборы, как цыган».

«Я не виню тебя, Робин, — сказал сэр Гюон, — но мне действительно кажется, что ты мог бы смотреть за малышом повнимательнее».

«Я все шестнадцать лет слежу за тем, чтобы мальчик не коснулся Холодного Железа, — возразил я. — Вы же знаете не хуже меня, что, как только он прикоснется к железу, он раз и навсегда найдет свою судьбу, какую бы иную судьбу вы для него ни готовили. Вы мне кое-чем обязаны за такую службу».

Сэр Гюон в прошлом был человеком и поэтому был готов со мной согласиться, но леди Эсклермонд, покровительница матерей, переубедила его.

«Мы тебе очень благодарны, — сказал сэр Гюон, — но считаем, что сейчас ты с мальчиком проводишь слишком много времени на своих холмах».

«Хоть вы меня и упрекнули, — ответил я, — я дам вам возможность подумать ещё раз». Я терпеть не мог, когда с меня требовали отчета о том, что я делаю на собственных холмах. Если бы я не любил мальчика так сильно, я не стал бы даже слушать эти попреки.

«Нет-нет! — сказала леди Эсклермонд. — Когда он бывает со мной, с ним почему-то ничего подобного не происходит. Это целиком твоя вина».

«Раз вы так решили, — воскликнул я, — слушайте же меня! Клянусь Дубом, Ясенем и Терновником, а также молотом аса Тора [108], - странным движением Пак дважды рассек воздух ладонью, — клянусь вам всем, что с этой вот секунды и до тех пор, когда мальчик найдет свою судьбу, какой бы она ни была, я выхожу из игры и вы можете вычеркнуть меня из всех своих планов и расчетов».

После этого я исчез, — Пак щелкнул пальцами, — как исчезает пламя свечи, когда на нее дуешь, и хотя они кричали и звали меня, я не отзывался. Но, с другой стороны, я ведь не обещал оставить мальчика без присмотра. Я за ним следил внимательно, очень внимательно! Когда мальчик узнал, к чему они меня принудили, он высказал им все, что думает по этому поводу, но они стали так его целовать и суетиться вокруг него, что в конце концов (я не виню его, он ведь был еще маленьким) он начал на все смотреть их глазами, называя себя злым и неблагодарным по отношению к ним. Потом ему стали показывать новые представления, демонстрировать чудеса, лишь бы он перестал думать о земле и людях. Бедное человеческое сердце! Как он, бывало, взывал ко мне, взывал подолгу, а я не мог ни ответить, ни даже дать ему знать, что я рядом!

— Ни разу, ни разу? — спросила Юна. — Даже если ему было очень одиноко?

— Он же не мог, — ответил Дан, подумав. — Ты ведь поклялся молотом Тора, что не будешь вмешиваться, да, Пак?

— Да, молотом Тора! — ответил Пак низким, неожиданно громким голосом, но тут же снова перешел на тихий, каким говорил всегда. — А мальчик действительно загрустил от одиночества, когда перестал меня видеть.

Он набросился на учение — учителя у него были хорошие, — но я видел, как время от времени он отрывал взор от больших черных книг и устремлял его вниз, в долину, к людям. Он стал учиться слагать песни — и тут у него был хороший учитель, но и песни он пел, повернувшись к Холмам спиной, а лицом к долине, к людям. Я-то видел! Я сидел и горевал на таком от него расстоянии, которое кролик покрыл бы за один прыжок. Затем мальчик изучил начальную, высшую и среднюю магию. Он обещал леди Эсклермонд, что к людям не подойдет и близко, поэтому ему пришлось довольствоваться представлениями с созданными им образами, чтобы дать выход своим чувствам.

— Какие еще представления? — спросила Юна.

— Да так, ребячье баловство, как мы говорим. Я вам как-нибудь покажу. Оно некоторое время занимало его и никому не приносило особого вреда, разве что нескольким любителям посидеть в кабачке, которые возвращались домой поздней ночью. Но я-то знал, что все это значит, и следовал за ним неотступно, как горностай за кроликом. Нет, на свете не было больше таких хороших мальчиков! Я видел, как он шел след в след за сэром Гюоном и леди Эсклермонд, не отступая в сторону ни на шаг, чтобы не угодить в борозду, проложенную Холодным Железом, или издали обходил давно посаженный ясень, потому что человек забыл возле него свой садовый нож или лопату, а в это время само сердце его изо всех сил рвалось к людям. О, славный мальчик! Те двое предназначили ему счастливый жребий, но в сердце у них не нашлось мужества позволить ему испытать свою судьбу. Мне передавали, что их уже многие предостерегали от возможных последствий, но они и слышать ничего не хотели. Поэтому и случилось то, что случилось.

Однажды теплой ночью я увидел, как мальчик бродил по холмам, и пламя его недовольства полыхало по всему небу. Среди облаков одна за одной вспыхивали зарницы, какие-то тени одна за одной неслись в долину, и вскоре все рощи огласились лаем множества охотничьих собак, а по лесным тропинкам, окутанным легким туманом, разъезжали толпы рыцарей в полном вооружении. Конечно, все это он сделал силой своих колдовских чар. Позади рыцарей были видны грандиозные замки, величественно возвышающиеся на арках из лунного света, и в их окнах девушки приветливо махали руками.

То вдруг все превращалось в кипящие реки, а потом все окутывала полная мгла, поглощавшая краски, мгла, которая отражала царивший в юном сердце мрак. Но эти игры меня беспокоили не более чем подобные проделки Мерлина [109]. Глядя на мерцающие зарницы с молниями, я читал в его душе недовольство и испытывал к нему нестерпимую жалость. О, как я его жалел! Он медленно бродил взад-вперед, как бык на незнакомом пастбище, иногда совершенно один, иногда окруженный плотной сворой призрачных собак, иногда во главе призрачных рыцарей, скачущих на лошадях с ястребиными крыльями, мчался спасать призрачных девушек. Я и не подозревал, что он достиг такого совершенства в колдовстве и что у него такая богатая фантазия, но с мальчиками такое бывает нередко.

В тот час, когда сова во второй раз возвращается домой, я увидел, как сэр Гюон вместе со своей женой спускаются верхом с моего Холма, где, как известно, колдовать мог лишь я один. Небо над долиной продолжало пылать, и супруги были очень довольны, что мальчик достиг такого совершенства в магии. Они знали, что рано или поздно им придется набраться мужества и отпустить мальчика к людям, и решали, какую же судьбу ему определить. Сэр Гюон хотел бы сделать его королем того или иного королевства, леди Эсклермонд — мудрейшим из мудрецов, которого все люди превозносили бы за ум и доброту. Она была очень добрая женщина.

Вдруг мы заметили, что зарницы его недовольства отступили в облака, а призрачные собаки разом смолкли.

«Там с его магией борется чья-то другая! — вскричала леди Эсклермонд, натягивая поводья. — Кто же против него?»

Я мог бы ответить ей, но считал, что мне незачем рассказывать о делах и поступках аса Тора.

— А откуда ты узнал, что это он? — спросила Юна.

— Я помню, как дул легкий северо-восточный ветер, пробираясь сквозь дубы и покачивая их верхушки. Зарница последний раз вспыхнула, охватив все небо, и мгновенно погасла, как гаснет свеча, а нам на голову посыпался колючий град. Мы услышали, как мальчик идет по излучине реки — там, где я впервые вас увидел.

«Скорей! Скорей иди сюда!» — звала леди Эсклермонд, протягивая руки в темноту. Мальчик медленно приближался, все время спотыкаясь, — он ведь был человек и не видел в темноте.

«Ой, что это?» — спросил он, обращаясь к самому себе. Мы все трое услышали его слова.

«Держись, дорогой, держись! Берегись Холодного Железа!» — крикнул сэр Гюон, и они с леди Эсклермонд с криком бросились вниз, словно вальдшнепы.

Я тоже бежал рядом, но было уже поздно. Мы почувствовали, что где-то в темноте мальчик коснулся Холодного Железа, потому что Лошади Холмов чего-то испугались и завертелись на месте, храпя и фырча.

Тут я решил, что пора снова принять видимый облик, так я и сделал.

«Каким бы этот предмет ни был, он из Холодного Железа, и мальчик уже взялся за него. Нам остается только выяснить, за что же именно, потому что это и определит судьбу мальчика».

«Иди сюда, Робин, — позвал меня мальчик, едва заслышав мой голос. — Я за что-то держусь, но не знаю за что…»

«Но ведь это у тебя в руках! — крикнул я в ответ. — Скажи нам, предмет твердый? Холодный? И есть ли на нем драгоценные камни? Тогда это королевский скипетр».

«Нет, не похоже», — ответил мальчик, передохнул и снова в полной темноте стал вытаскивать что-то из земли. Мы слышали, как он пыхтит.

«А есть ли у него рукоятка и две острые грани? — * спросил я. — Тогда это рыцарский меч».

«Нет, это не меч, — был ответ. — Это и не лемех плуга, не крюк, не крючок, не кривой нож и вообще ни один из тех инструментов, какие я видел у людей».

Он стал руками разгребать землю, стараясь извлечь оттуда незнакомый предмет.

«Что бы это ни было, — обратился ко мне сэр Гюон, — ты, Робин, знаешь, кто положил его туда, потому что иначе ты не задавал бы все эти вопросы. И ты должен был сказать мне об этом давно, как только узнал сам».

«Ни вы, ни я ничего не могли сделать против воли того, кто выковал и положил этот предмет, чтобы мальчик в свой час нашел его», — ответил я и шепотом рассказал сэру Гюону о том, что видел в кузнице в день Тора, когда я впервые принес младенца на Холмы.

«Что ж, прощайте, мечты! — воскликнул сэр Гюон. — Это не скипетр, не меч, не плуг.

Но может быть, это ученая книга с железными застежками? Она тоже могла бы означать неплохую судьбу».

Но мы знали, что этими словами просто утешаем сами себя, и леди Эсклермонд, поскольку она когда-то была женщиной, так нам прямо и сказала.

«Хвала Тору! Хвала Тору! — крикнул мальчик. — Он круглый, у него нет конца, он из Холодного Железа, шириной в четыре пальца и толщиной в один, и тут еще нанесены какие-то слова».

«Прочти их, если можешь!» — крикнул я в ответ. Темнота уже рассеялась, и сова снова вылетела из гнезда.

Мальчик громко прочел начертанные на железе руны:

Немногие могли бы

Предвидеть, что случится,

Когда дитя найдёт

Холодное Железо.

Теперь мы его увидели, нашего мальчика: он гордо стоял, освещенный светом звезд, и у него на шее сверкало новое, массивное кольцо раба.

«Его так носят?» — спросил он.

Леди Эсклермонд заплакала.

«Да, именно так», — ответил я. Замок на кольце, однако, еще не был защелкнут.

«Какую судьбу оно означает? — спросил меня сэр Гюон, пока мальчик ощупывал кольцо. — Ты, не боящийся Холодного Железа, ты должен сказать нам и научить нас».

«Сказать я могу, а учить вас мне нечему, — ответил я. — Это кольцо означает только одно — отныне и впредь он должен будет жить среди людей, трудиться для них, делать то, в чем они нуждаются, даже если сами они и не подозревают, что это им необходимо. Никогда не будет он хозяином себе, и никогда не будет он хозяином другому. Он будет получать половину того, что отдавать, и отдавать в два раза больше, чем получать, и так до конца его дней, и если свое бремя он не будет нести до самого последнего своего дыхания, то дело всей его жизни пропадет впустую».

«О, злой, жестокий Тор! — воскликнула леди Эсклермонд. — Но смотрите, смотрите! Замок еще открыт! Он еще не успел его защелкнуть. Он еще может снять кольцо. Он еще может к нам вернуться. Вернись же!

Вернись!» Она подошла так близко, как только смела, но не могла дотронуться до Холодного Железа. Мальчик мог бы снять кольцо. Да, мог бы. Мы стояли и ждали, сделает ли он это, но он решительно поднял руку и защелкнул замок.

«Разве я мог поступить иначе?» — сказал он.

«Нет, наверно, нет, — ответил я. — Скоро утро, и если вы трое хотите попрощаться, то прощайтесь сейчас, потому что с восходом солнца вы должны будете подчиниться Холодному Железу, которое вас разлучит».

Мальчик, сэр Гюон и леди Эсклермонд сидели, прижавшись друг к другу, по их щекам текли слезы, и до самого рассвета они говорили друг другу последние слова прощания.

Да, такого славного мальчика на свете еще не было.

— И что с ним стало? — спросила Юна.

— Едва забрезжил рассвет, он сам и его судьба подчинились Холодному Железу. Мальчик отправился жить и трудиться к людям. Однажды он встретил девушку, родственную душу, и они поженились, и у них появилось многочисленное потомство, целый выводок, как иногда говорят. Может быть, в этом году вы еще встретите кого-нибудь из его потомков.

— Хорошо бы! — сказала Юна. — Но что, же делала бедная леди?

— А что вообще можно было сделать, когда сам ас Тор выбрал мальчику такую судьбу? Сэр Гюон и леди Эсклермонд утешали себя лишь тем, что они хорошо обучили мальчика, как помогать людям и влиять на них. А он действительно был славным мальчуганом. Кстати, не пора ли вам уже идти завтракать? Пойдемте, я вас немного провожу.

Вскоре Дан, Юна и Пак дошли до места, где стоял высохший папоротник. Тут Дан тихонько толкнул Юну локтем, и она тотчас же остановилась и проворно надела одну сандалию.

— А теперь, — сказала она, с трудом балансируя на одной ноге, — что ты будешь делать, если мы дальше не пойдем? Листьев Дуба, Ясеня и Терновника тут тебе не сорвать, и, кроме того, я стою на Холодном Железе!

Дан тем временем тоже надел вторую сандалию, схватив сестру за руку, чтобы не упасть.

— Что-что? — удивился Пак. — Вот она, людская неблагодарность! — Он обошел их вокруг, трясясь от удовольствия. — Неужели вы думаете, что, кроме горстки мертвых листьев, у меня нет другой волшебной силы?

Вот что получается, если избавить вас от страха и сомнения! Ну, я вам покажу!

* * *

Минуту спустя дети уже были у старика Хобдена и принялись за его немудреный завтрак — холодного фазана. Они наперебой рассказывали, как в папоротнике чуть не наступили на осиное гнездо, и просили старика выкурить ос.

— Осиным гнездам быть еще рано, и я не пойду туда копаться ни за какие деньги, — отвечал старик спокойно. — Мисс Юна, у тебя в ноге застряла колючка. Садись-ка и надевай вторую сандалию. Ты уже большая, чтобы бегать босиком даже не позавтракав. Подкрепляйся-ка фазаненком.

А. МИЛН

Когда-то тому назад…

Утренний посетитель короля Евралии

Король Евралии Мерривиг сидел за столом, накрытом к завтраку, на крепостной стене своего замка. Он поднял с золотого блюда золотую крышку, выбрал себе форель и осторожно переложил её на золотую тарелку. Вкус у него был непритязательный, но, если у вас есть тетушка и она недавно научилась превращать в золото все, до чего ни дотронется, надо же иной раз дать ей попрактиковаться. Это столь же невинное занятие, как вышивание золотом. — А, — сказал король, — вот и ты, доченька.

Он потянулся за салфеткой, а принцесса уже поцеловала его в макушку и садилась на свое место против него.

— Доброе утро, папочка, — ответила она. — Я немного опоздала, да? По лесу верхом каталась.

— Были какие-нибудь приключения? — небрежно спросил король.

— Никаких, но утро такое чудесное.

— Что ж, наверно, эта страна сильно переменилась. Когда я был молод, в лес просто заглянуть нельзя было без приключений. Такие, бывало, чудеса попадались. Колдуны, великаны, карлики… Там-то я с твоей матерью и встретился, — задумчиво добавил он.

— Жаль, что я не помню маму, — вздохнула Гиацинта.

Король кашлянул и поглядел на нее с некоторым беспокойством.

— Семнадцать лет назад, когда она умерла, Гиацинта, тебе было всего полгода. Ты знаешь, последнее время я все чаще подумываю: прав ли я был, что так долго оставлял тебя без матери?

Принцесса растерялась:

— Но ведь ты не виноват, папочка, что мама умерла.

— Нет, нет, я не о том. Ты же знаешь, что её унес дракон и… вот так-то. Но если бы, — он взглянул на нее с некоторым смущением, — если бы я снова женился?

— На ком? — Принцесса была поражена.

Король заглянул в графин.

— Ну, — сказал он, — вообще-то есть подходящие люди.

— Если бы кто-то симпатичный, — задумчиво сказала принцесса, — тогда было бы славно.

Король пристально разглядывал графин.

— Почему же «было бы»? — спросил он.

Принцесса еще не оправилась от замешательства:

— Я ведь уже взрослая, — сказала она. — Теперь мне мать не так уж и нужна.

Король повернул графин и начал изучать его с другой стороны.

— Материнская… ммм… нежная рука, — начал он, — ммм… никогда не… — И тут произошло ужасное событие.

Всему виной был подарок, полученный королем Бародии ко дню рождения, а подарили ему ни больше, ни меньше, как семимильные сапоги. Король был человек занятой, прошла неделя, а то и больше, пока выдалась возможность испытать эти сапоги. Тем временем он часто говорил о них за едой и каждый вечер перед сном начищал их до блеска. Наконец наступил тот торжественный день, когда король смог проверить их на деле. Он величественно попрощался с женой и детьми и, игнорируя многочисленные любопытные носы, прижатые к окнам верхнего этажа дворца, поднялся в воздух. Как вам, вероятно, известно, поначалу это движение немного неприятно, но к нему скоро привыкаешь.

Зато потом полет просто захватывает. Он проделал около двух тысяч миль, прежде чем понял, что найти обратную дорогу будет трудновато. Так и случилось. Весь остаток дня он носился взад и вперед над королевством и только рано утром, да и то по чистой случайности, рассерженный, ворвался в открытое окно буфетной. Он снял сапоги и тихо отправился спать.

Это, конечно, послужило ему уроком. Он решил, что на будущее следует придерживаться определенного маршрута, двигаясь семимильными шагами в воздухе от одного дорожного столба к другому. Такой маршрут был разработан королевскими Географами; он представлял собой променад миль в триста, и его следовало совершать перед завтраком раз по десять. Неделю он решил отдохнуть и привести в порядок нервы, потом вышел на первую прогулку.

Королевство Евралия граничило с Бародией, но Бародия была страна равнинная, а Евралия — гористая. Поэтому неудивительно, что в поисках ориентиров придворным Географам пришлось обратить свои взоры к Евралии, в результате чего именно над Евралией в тот самый час, когда и в хижинах, и во дворце все сидели за завтраком, король Бародии парил в воздухе, то взмывая под облака, то опускаясь до уровня крыш.

— Материнская… ммм… нежная рука, — сказал король Евралии, — ммм… никогда не… Боже! Что это значит?

Внезапно налетел ветер, на мгновение какой-то предмет оказался между его величеством и солнцем, затем все снова успокоилось.

— Что это было? — Гиацинта слегка встревожилась.

— Очень странно, — сказал король. — Мне почудились рыжие бакенбарды и огромные сапоги. Есть у нас такие знакомые?

— Рыжие бакенбарды, — припомнила Гиацинта, — есть у короля Бародии, а вот насчет сапог не знаю.

— Но что бы ему делать там, наверху? Если только не…

Тут ветер налетел с противоположной стороны, снова погасло солнце, и на какой-то миг, но так отчетливо, что ясно можно было разглядеть, мелькнула быстро уменьшающаяся августейшая спина короля Бародии, направляющегося домой к завтраку.

Мерривиг с достоинством поднялся из-за стола.

— Ты права, Гиацинта, — сказал он сурово. — Это действительно был король Бародии.

На лице Гиацинты появилось выражение беспокойства:

— Ему не следовало бы проноситься так стремительно над столом, когда люди завтракают, не так ли, папочка?

— Увы, доченька, его манеры оставляют желать лучшего. Сейчас я тебя покину — составлю ему решительную ноту. Правила приличия надо соблюдать.

Постаравшись придать как можно более грозный вид своей добродушной физиономии и слегка сомневаясь, к месту ли он произнес слова «правила приличия», он отправился в библиотеку.

Библиотека была любимой комнатой его величества. По утрам он обычно обсуждал здесь со своим канцлером государственные дела или принимал знатных посетителей, приехавших в его королевство в поисках приключений. Здесь же днем, взяв с полки наугад какую-нибудь книгу, например «Что сказать волшебнику», он предавался размышлениям. Пищу для этих дневных размышлений давали ему те знатные посетители, которых он принимал утром. В настоящий момент, по крайней мере, семь принцев совершали семь различных подвигов; тому, кто опередит других, он обещал руку Гиацинты и половину королевства. Неудивительно, что он теперь понял, как ей нужна направляющая материнская рука.

Нота королю Бародии так и не появилась. Мерривиг все не мог решить, какое из двух перьев выбрать, как дверь распахнулась и прозвучало роковое имя графини Белвейн [110]. Графиня Белвейн! Как мне рассказать, что это была за удивительная, ужасная, очаровательная женщина! При всем безмерном честолюбии графини и её крайней неразборчивости в средствах её восхитительная человечность обнаруживала себя в страсти к ведению дневника [111] и в приверженности к простым жанрам лирической поэзии. Я точно знаю, что именно ей принадлежала роль главной злодейки в данной пьесе [112]. Знаменитый историк Ричард Скервилегз не щадит её в своей книге «Прошлое и настоящее Евралии». Но уж я, во всяком случае, не стану отрицать великие достоинства графини.

В то утро она писала стихи и потому была в зеленом платье. Когда её посещала муза, она всегда надевала зеленое, — эту милую привычку вполне могли бы перенять современные поэты в качестве предостережения или источника вдохновения. Руки графини были заняты огромным её дневником, а голова — тем, как она поведает ему размышления, которым предавалась по дороге во дворец.

— Доброе утро, дорогая графиня, — поздоровался король, радуясь предлогу отвлечься от перьев. — Какой ранний визит!

— Вы не возражаете, ваше величество? — спросила графиня обеспокоенно. — Вчера мы с вами беседовали, и я хотела кое-что уточнить относительно одного пункта нашей беседы…

— О чем же мы вчера беседовали?

— Ах, ваше величество, — сказала графиня, — государственные дела! — И она бросила на него озорной, невинный, дерзкий и двусмысленный взгляд, против которого он никак не мог устоять, да и вы вряд ли смогли бы.

— Конечно же, государственные дела, — улыбнулся король.

— Как же, я даже запись в дневнике сделала. — Она положила свой огромный дневник и стала перелистывать страницы. — А, вот. «Четверг. Его величество оказали мне честь посоветоваться со мной относительно судьбы своей дочери принцессы Гиацинты. Остались к чаю и были весьма…» — не могу разобрать это слово.

— Позвольте взглянуть, — попросил король, его румяное лицо запылало еще сильнее. — Похоже, что это «очаровательны», — произнес он рассеянно.

— Подумать только! — воскликнула Белвейн. — Подумать, что я такое написала! Я просто записываю все, что в голову приходит, — под влиянием минуты, понимаете ли. — Она сделала жест, долженствующий изображать некую особу, которая простодушно записывает все, что ни придет в голову. «Остались к чаю и были очаровательны. Потом размышляла об изменчивости бытия». — Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами и добавила: — В одиночестве я часто предаюсь размышлениям.

Король не мог оторваться от дневника.

— А у вас есть еще записи, такие, как… как последняя? Можно взглянуть?

— О, ваше величество, боюсь, что там все слишком личное! — Она поспешно захлопнула дневник.

— Мне показалось, там стихи, — сказал король.

— Да так, небольшая ода к моей синичке. Вашему величеству это неинтересно.

— Я обожаю поэзию! — оживился король.

Ведь однажды он даже написал стишок, который можно декламировать и прямо, и задом наперед, в последнем случае он имел силу отводить злые чары. Если верить знаменитому историку Роджеру Скервилегзу, стишок этот был популярен в Евралии и звучал так:

Бо, болл, билл, балл,

Во, волл, вилл, валл.

Прекрасная мысль, весьма лаконично выраженная!

Графиня, конечно, притворялась. На самом деле она жаждала прочесть оду.

— Совсем коротенькая, — сказала она.

Пенья дух чудесный!

Ты ведь птичка, да!

С высоты небесной,

Синей, как вода,

Ты воспеваешь села, дворцы и города!

Так поэт влюбленный

В круге светских дам

Песней монотонной

Слух терзает нам400[113].

— Прекрасно! — сказал король, и следует с ним согласиться.

Много лет спустя другой поэт, по имени Шелли, использовал эту идею в своем беззастенчивом плагиате, но его трактовка, на мой взгляд, крайне искусственна и решительно уступает оригиналу.

— В самом деле, была такая птичка? — поинтересовался король.

— Совсем ручная.

— А ей понравилось?

— Увы, ваше величество, она умерла — и не услышала оду!

— Бедная птичка, — заметил король. — Думаю, она была бы довольна.

Тем временем Гиацинта, в полном неведении о том, что её уже почти наделили мачехой, все еще сидела на стене замка и пыталась продолжить завтрак, но ей это плохо удавалось. Любому ведь надоест без конца отрываться от ветчины — или от другого блюда — и любоваться, как над тобой проплывает по воздуху монарх соседней страны. Еще восемнадцать раз король Бародии мешал Гиацинте своими семимильными шагами. Потом у нее закружилась голова, и она спустилась к отцу. Она застала его одного в библиотеке, с глупой улыбкой на лице, перед ним не было ни малейшего намека на письмо в Бародию.

— Ты уже отправил ноту? — удивилась принцесса.

— Ноту? Какую ноту? — не понял он. — А, ноту королю Бародии? Я как раз её обдумываю, моя милая. Тень угрозы в сочетании с учтивостью — довольно трудно выразить.

— Я бы не стала заботиться об учтивости, — сказала Гиацинта. — Когда ты ушел, он еще восемнадцать раз надо мной пролетел.

— Восемнадцать, восемнадцать, во… Дорогая, это возмутительно!

— Никогда в жизни не завтракала в присутствии такой толпы!

— Это явное оскорбление, Гиацинта. Нотой тут не обойдешься. Поговорим с ним на языке, который он поймет.

И он пошел побеседовать с капитаном лучников.

Бародийский канцлер возвращается домой

Над стенами замка снова наступило раннее утро. Король сидел за накрытым к завтраку столом, перед ним выстроился взвод лучников.

— Теперь вы поняли, — сказал он. — Когда король Баро… когда некое… одним словом, когда я скажу «когда», вы все должны выпустить стрелы в воздух. Не прицеливайтесь, просто стреляйте вверх и ммм… я хочу посмотреть, чья стрела полетит выше. Если что-то… ммм… если что-нибудь заденет их по пути — это конечно, маловероятно, — что ж, в таком случае… ммм… в таком случае этот предмет их заденет. Да, собственно, чему бы там быть?

— Так точно, сир, — сказал капитан, — совершенно нечему.

— Отлично. По местам!

Лучники приготовили стрелы и луки, каждый занял свое место. Выставили дозорного. Все было в полной готовности.

Король определенно нервничал. Он подходил то к одному лучнику, то к другому, расспрашивал их о женах и семьях, хвалил отлично начищенный колчан или советовал повернуться спиной к солнцу.

То и дело он приближался к дозорному на дальней башне, показывал ему Бародию на горизонте и поспешно возвращался. Дозорный все знал.

— А вот его королевское… — загремел он внезапно.

— Когда! — взревел король, и в воздух взлетела туча стрел.

— Отлично! — захлопала в ладоши Гиацинта. — То есть я хотела сказать: как вы посмели? Вы могли попасть в него.

— Гиацинта! — король резко повернулся. — Ты здесь?

— Я только что подошла. В него попали?

— Попали? В кого попали?

— В короля Бародии, конечно.

— В короля Баро… Дитя мое, что бы королю Бародии здесь делать? Мои лучники просто целились в ястреба, они заметили его, когда он был еще далеко. — Он подозвал капитана. — Вы попали в этого ястреба? — спросил он.

— Только одним выстрелом, сир, в бакен… в хвостовое оперение.

Король повернулся к Гиацинте:

— Только одним выстрелом, в бакен… в хвостовое оперение. Что это ты вспомнила короля Бародии, дорогая моя?

— Папочка, какой ты злой! Бедняжке прямо в бакенбарду попали!

— Его величеству королю Бародии? В бакенбарду? Дитя мое, это ужасно! Но, что же он там делал? Боже, боже, какое несчастье! Надо сочинить ноту и извиниться.

— Я бы оставила за ним право на первую ноту, — сказала Гиацинта.

— Да, да, ты права. Без сомнения, он захочет объяснить, как он туда попал. Минутку, дорогая. — Он подошел к лучникам, которые снова выстроились в шеренгу. — Можете вести людей вниз, капитан, — разрешил он.

— Есть, ваше величество.

Его величество поспешно оглядел стены замка, затем конфиденциально обратился к капитану:

— Ммм… который же из них… ммм… — он приложил палец к щеке, — ммм… ну, да? Вон тот, слева? Да, да.

Он приблизился к солдату, стоявшему на левом фланге, и вложил ему в руку кошелек с золотом:

— Ты отлично владеешь луком, приятель! Рука у тебя твердая. Никогда не видел, чтобы стрела летела так высоко.

Взвод откозырял и удалился. Король с Гиацинтой уселись завтракать.

— Положить тебе барабульку, доченька? — спросил он.

Никогда великий канцлер Бародии не забывал этого утра, да и жене своей не давал его забыть. Если он начинал фразу: «Это мне напоминает, дорогая, тот день, когда…» — то гости понимали, что пора уходить, но его семье деваться было некуда. Приходилось выслушивать все до конца.

Тот день и в самом деле был для него тяжелым. В девять часов его вызвали во дворец. Он застал короля в отвратительном настроении: тот поглаживал щеку, бакенбарда у него повисла. Его величество настаивал на немедленном объявлении войны, канцлер же склонялся к угрожающей ноте.

— По крайней мере, ваше величество, — просил он, — позвольте мне сначала обратиться к прецедентам.

— Подобное оскорбление, — холодно возразил король, — не имеет прецедентов.

— Не совсем так, сир, подобные прискорбные случаи… ммм… бывали.

— Это гораздо хуже, чем прискорбный случай.

— Мне следовало сказать — грубое нарушение законности, ваше величество. Ваш незабвенный покойный дедушка имел несчастье испытать на себе заклятье арабского короля, по которому был вынужден — или, я бы сказал, предпочел — в течение нескольких недель ходить на четвереньках. Возможно, ваше величество помнит, как его верные подданные сочли своим долгом избрать аналогичный способ передвижения. И хотя случай вашего величества не совсем аналогичен…

— Никакой аналогии не вижу, — холодно отрезал король.

— Я неудачно выразился, мне следовало сказать — хотя случай вашего величества вовсе не адекватен, образ действий подданных в случае с вашим августейшим дедушкой…

— Плевать мне, что вы сделаете с вашими бакенбардами, плевать, что другие сделают со своими, — перебил король, продолжая поглаживать щеку, — я жажду крови короля Евралии. — Он окинул взглядом придворных. — Любому, кто принесет мне голову этого короля, я отдам руку своей дочери.

Наступило глубокое молчание, наконец кто-то осторожно спросил:

— Которой дочери?

— Старшей, — ответил король.

Снова глубокое молчание.

— Я предлагаю, ваше величество, — сказал канцлер, — для начала просто обменяться угрожающими нотами, а тем временем мы прочешем все королевство в поисках волшебника, который сможет отомстить за вас его величеству королю Евралии. К примеру, сир, король, у которого голова перевернута макушкой вниз, лишен того королевского достоинства, каковое необходимо для того, чтобы он пользовался уважением своих подданных. Или парочка носов, расположенных под углом, чтобы нельзя было сморкаться одновременно…

— Ладно, ладно, — нетерпеливо перебил король, — уж я что-нибудь придумаю, если вы найдете волшебника. Но они теперь не так часто попадаются. Да и ухо с волшебниками надо востро держать. У них есть привычка забывать, на чьей они стороне.

У канцлера задрожали губы.

— Ладно, — снисходительно произнес король, — можете отправить ОДНУ ноту, а потом мы объявим войну.

— Благодарю вас, ваше величество, — сказал канцлер.

Итак, ноту отправили. В ней отмечалось, что его величество король Бародии во время утреннего моциона получил оскорбление в виде пущенной в него стрелы. Хотя эта стрела, к счастью, не попала ни в одну из жизненно важных частей тела его величества, она повредила его любимую бакенбарду. За это требуется репарация… И так далее, и тому подобное.

Ответа из Евралии долго ждать не пришлось. Он содержал глубочайшее сожаление по поводу несчастного случая, от коего пострадал дружественный монарх. В то утро, о котором идет речь, его величество устроил состязания лучников по стрельбе в ястреба; в состязании (возможно, королю Бародии будет небезынтересно) победил Генри Коротконос, весьма достойный стрелок.

В ходе состязаний было замечено, что некий посторонний предмет наткнулся на одну из стрел. Но, поскольку это ни в коей мере не повлияло на присуждение мест среди состязавшихся, на предмет не обратили внимания. Его бародийское величество может пребывать в уверенности, что у короля Евралии нет ни малейшего намерения заниматься дальнейшим рассмотрением данного вопроса. Напротив, он всегда рад будет видеть у себя его бародийское величество по аналогичному поводу. Подобные состязания будут проводиться и в будущем, и, если его величеству случится в такой момент оказаться поблизости, король Евралии выражает надежду, что он спустится и присоединится к ним. В надежде, что его величество и их королевские высочества пребывают в добром здравии… И тому подобное.

Великий канцлер Бародии читал ответ на свою ноту с растущим чувством тревоги. Ведь именно из-за него его величество подвергся новому оскорблению, следовательно, если ему не удастся это оскорбление каким-то образом смягчить, разговор с королем будет не из приятных. Перейдя границу, он подумал: будут ли на короле его знаменитые сапоги и могут ли они дать такого пинка, что получивший его пролетит семь миль с такой же скоростью, как они сами? Ему становилось все яснее, что бывают ноты, содержание которых можно хоть как-то смягчить при их вручении, а бывают такие, с которыми это никак не удастся.

Через пять минут, когда до дому осталась двадцать одна миля, он понял, что данная нота относится к числу последних.

Итак, такова была истинная причина войны между Евралией и Бародией. Я сознаю, что мое мнение расходится с мнением выдающегося историка Роджера Скервилегза. В главе IX своего бессмертного труда «Прошлое и настоящее Евралии» он приписывает конфликт между двумя державами совсем иной причине. Король Бародии, утверждает он, потребовал руки принцессы Гиацинты для своего старшего сына. Король Евралии поставил принцу чрезвычайно простое условие: его королевское высочество должен въехать верхом на стеклянную гору. Его бародийское величество с негодованием отвергло это условие. Боюсь, что Роджер — неисправимый романтик. Мне надо было поговорить с ним об этом раньше. Во всей этой истории не было ни малейшей сентиментальности. Факты именно таковы, как я их изложил.

Король Евралии обнажает меч

Без сомнения, вы уже догадались, что не кто иной, как графиня Белвейн, продиктовала ответ королю Бародии. Предоставленный самому себе, Мерривиг сказал бы: «И поделом тебе за то, что шляешься над моим королевством!» Его остроумие не отличалось особой утонченностью. Гиацинта сказала бы: «Конечно, мы ужасно сожалеем, но ведь ранение в бакенбарду — еще не самое страшное, правда? А вам и в самом деле не следовало являться к завтраку без приглашения». Канцлер же, почесав затылок, сказал бы: «Согласно главе седьмой, параграф двести пятьдесят девять Королевского Законодательства, мы вынуждены отметить…»

Но Белвейн была ужасно своенравна, и если вы догадываетесь, что это она делала неизбежным объявление войны Бародией, дальнейший рассказ покажет, правы ли вы в своем предположении, что у нее имелись на то свои причины. Канцлеру Бародии пришлось довольно тяжко, но удел простодушного страдать за притязания власть имущих, — этот афоризм я заимствовал из «Прошлого и настоящего Евралии»: таков Роджер в своих нравственных наставлениях.

— Ну, — сказал графине Мерривиг, — дело сделано.

— В самом деле — война? — спросила Белвейн.

— Да. Гиацинта ищет мое оружие.

— Что же сказал король Бародии?

— Ничего он не сказал. Он написал красным «ВОЙНА» на грязном клочке бумаги, приколол его булавкой к уху моего посланца и отправил его обратно.

— Какая жестокость! — возмутилась графиня.

— Да, я полагаю, что это некоторым образом… ммм… насилие, — смутился король. Втайне он восхищался этим поступком и жалел, что сам не догадался сделать то же самое.

— Конечно, — заметила графиня с очаровательной улыбкой, — все зависит от того, КТО так поступает.

Если бы это было ваше величество, акция была бы весьма достойной.

— Он, должно быть, очень рассердился, — сказал король, берясь то за один, то за другой из груды лежащих перед ним мечей. — Хотел бы я видеть его лицо в тот момент, когда он получил мою ноту.

— И я, — вздохнула графиня. Она-то хотела этого еще больше, чем король. Трагедия написавшего меткое письмо человека в том, что он не может присутствовать при распечатывании своего послания, — это уже мой собственный афоризм. Роджеру Скервилегзу подобная мысль никогда бы не пришла в голову: его собственные письма весьма сухи и однообразны.

Король всё перебирал мечи.

— Странно, — пробормотал он. — Неужели Гиацинта… — Он подошел к двери и позвал: — Гиацинта!

— Иду, папочка, — отозвалась Гиацинта с верхнего этажа.

Графиня встала и низко присела:

— Доброе утро, ваше королевское высочество.

— Доброе утро, графиня, — обрадовалась Гиацинта. Ей нравилась графиня (она не могла не нравиться), но, пожалуй, против её воли.

— Гиацинта, — сказал король, — подойди и посмотри на мечи. Который из них волшебный?

— Ах, папочка, — смутилась она, — не знаю. Разве это так уж важно?

— Конечно важно, дитя мое. Если я стану драться с королем Бародии волшебным мечом, я одержу победу. Если простым — он меня одолеет.

— А если у обоих мечи окажутся волшебными? — спросила графиня. Она и тут была верна себе.

Король поднял глаза на графиню и принялся обдумывать эту мысль.

— И правда, — сказал он, — об этом-то я и не подумал. Честное слово, я… — Он повернулся к дочери. — Гиацинта, что было бы, если у обоих оказались бы волшебные мечи?

— Наверно, поединок длился бы вечно, — сказала Гиацинта.

— Или до тех пор, пока чары одного из них не иссякли бы, — невинно предположила Белвейн.

— Но он должен быть как-то помечен, — сказал король, для которого утро оказалось вконец испорчено после такого предположения. — Я попросил бы канцлера найти, но именно теперь он занят.

— Начнется битва — так у него времени будет хоть отбавляй, — задумчиво произнесла графиня. Восхитительное создание! Она уже рисовала себе картину, как канцлер спешит сообщить о победе короля Евралии именно в ту минуту, когда тот, сраженный ударом противника, лежит распростертым на земле.

— Что ж, — король опять вернулся к мечам, — во всяком случае, я хочу быть уверен в СВОЕМ. Гиацинта, неужели ты не можешь вспомнить? Я ведь тебе поручил пометить меч, — добавил он сердито.

Его дочь внимательно рассматривала нижний меч.

— Вот же он, — воскликнула она, — на нем стоит буква М — магический.

— Или — Мерривиг, — буркнула графиня, уткнувшись в дневник.

Выражение радости, появившееся было на лице короля при открытии его дочери, мигом улетучилось.

— Не очень-то много сегодня от вас помощи, графиня, — строго сказал он.

В тот же миг графиня вскочила, швырнула дневник на пол — нет, не швырнула, но аккуратно положила и, прижав руки к груди, предстала перед ним как само воплощенное раскаяние:

— Ах, ваше величество, простите меня, если бы ваше величество только попросили, я не знала, что нужна вашему величеству, я думала, её королевское высочество… Но я непременно найду меч вашего величества. — Гладила ли она его по волосам, говоря это? Я часто об этом думаю. Вполне возможно, если вспомнить её наглость, её стремление к «материнству», её… одним словом, если вспомнить графиню. Роджер Скервилегз, который видел графиню всего один раз, да и то в невыразительном возрасте двух лет, не упустил бы возможности использовать этот факт против нее, но «Прошлое и настоящее Евралии» хранит о том молчание. Так что, возможно, ничего такого и не было. — Вот же он! — сразу объявила она, беря в руки волшебный меч.

— Так я вернусь к своим делам, — обрадовалась Гиацинта и оставила их наедине друг с другом.

Король, сияя счастливой улыбкой, прикрепил меч к поясу. Но внезапное сомнение охватило его:

— Вы уверены, что это он?

— Испытайте его на мне! — воскликнула графиня, падая на колени и простирая к нему руки. Носком своей изящной туфельки она задела дневник; близость дневника еще более воодушевила её: она, даже коленопреклоненная, представляла себе, как будет описывать эту сцену.

Интересно, как же это пишется — «сделал предложение»? — подумала она.

Думаю, что король уже влюбился в нее, но ему трудно было решительно объясниться. Даже если это и так, влюблен он был всего неделю-другую, четырнадцать дней за последние сорок лет; а меч он носил с двенадцатилетнего возраста. В решительной ситуации побеждает та любовь, которая старше, а не та, что сильнее (это — Роджер, но я, пожалуй, с ним согласен), — и король интуитивно обнажил меч. Если он действительно волшебный, любая царапина смертельна. Сейчас он в этом убедится.

Враги графини утверждали, что она была неспособна побледнеть: у нее были свои недостатки, но не этот. Краска сбежала с её лица, когда она увидела, что король стоит над ней с обнаженным мечом. Сотни противоречивых мыслей мелькали в её голове. Она думала, не станет ли король после сожалеть, и что станут петь о ней менестрели [114], и опубликуют ли её дневник[115]; но более всего её занимало — почему она оказалась такой дурой, такой мелодраматической дурой…

Король внезапно пришел в себя. Ему стало немного стыдно. Он сунул меч обратно в ножны, раза два кашлянул, пытаясь скрыть смущение, и протянул графине руку, чтобы помочь ей встать.

— Не глупите, графиня, — сказал он. — Неужели в такой момент мы могли бы обойтись без вас? Сядьте, поговорим серьезно. — Графиня еще не совсем оправилась от пережитого волнения; она села, сжимая в руках свой драгоценный дневник, Жизнь в эту минуту казалась ей удивительно прекрасной, хоть и было досадно, что менестрели не сложат о ней никаких песен. Но нельзя же иметь все сразу.

Король говорил, расхаживая взад-вперед по комнате:

— Я ухожу на войну и оставляю любимую дочь. В мое отсутствие её королевское высочество будет, конечно, править страной. Я хочу, чтобы она чувствовала, что может положиться на вас, графиня, найти у вас совет и поддержку. Знаю, что могу вам доверять: ведь вы только что доказали мне свое мужество и преданность.

— О, ваше величество! — воскликнула графиня умоляюще, а сама радовалась, что рисковала не зря.

— Гиацинта молода и неопытна. Она нуждается в…

— В направляющей материнской руке, — мягко вставила Белвейн.

Король вздрогнул и отвернулся. Делать предложение было, конечно, некогда, до завтра еще столько дел. Лучше отложить до того времени, когда он вернется с войны.

— Официального поста у вас не будет, — продолжал он поспешно, — кроме теперешнего — советница по делам гардероба. Но ваше влияние на нее будет огромным.

Графиня уже так и поняла. Однако при данных обстоятельствах приличествует некая видимость скромной покорности долгу, каковую графиня без труда изобразила.

— Я сделаю все, что могу, ваше величество, чтобы помочь, но разве канцлер не…

— Канцлер едет со мной. Он не солдат, но в колдовстве разбирается. — Он огляделся, дабы убедиться, что они одни, и доверительно продолжал: — Он сказал, что обнаружил в архивах дворца древнее заклинание против колдовства. Он считает, что, если бы удалось использовать его против врага во время первой атаки, продвижение нашей героической армии не встретило бы никаких трудностей.

— Но ведь тут останутся другие ученые люди, — невинно заметила графиня, — гораздо больше нас, бедных женщин, искушенные в делах и лучше нас способные (что за чушь я несу, — подумала она) давать советы её высочеству.

— Такие люди, — перебил король, — тоже пригодятся нам. Если придется завоевывать Бародию по всем правилам, мне понадобится каждый мужчина королевства. Евралия временно должна стать чисто женской страной. — Он с улыбкой повернулся к ней и галантно произнес: — Это будет… ммм… Это уже… ммм… нет, но… Можно мне… ммм… надеяться…

Было настолько очевидно, что в голове короля с трудом рождается некий комплимент, что Белвейн сочла более благоразумным прийти ему на помощь:

— О, ваше величество, вы льстите моему бедному полу!

— Вовсе нет. — Король пытался вспомнить, что же он сказал. — Ну, графиня, — он протянул руку, — у меня масса дел…

— У меня тоже, ваше величество.

Она сделала глубокий реверанс и удалилась, крепко вцепившись в бесценный дневник. Король, которого все еще что-то тревожило, вернулся к столу и взял перо. Здесь и застала его Гиацинта минут через десять. Стол был усеян обрывками бумаги, на одном ей случайно удалось прочесть следующие замечательные слова: «Я был бы самым преданным подданным этой страны». Мельком она увидела и другие обрывки, покороче: «Это, дорогая графиня, будет моей…» «Страна, в коей даже король…» «Счастливая страна!» Последний клочок перечеркнут, сверху написано: «Плохо!»

— Это что такое, папочка? — спросила Гиацинта.

— Ничего, дорогая, ничего! — Король вскочил в величайшем смущении. — Я просто… ммм… Мне, конечно, придется обратиться с речью к народу, я как раз выбирал некоторые… Но они больше не нужны. — Он собрал обрывки, скомкал и бросил в корзину.

Что с ними стало, спросите вы? Уж не пошли ли они на растопку дворцовых каминов на следующее утро? Любопытная деталь. В главе X «Прошлого и настоящего Евралии» я наткнулся на такие слова: «Когда король и все мужчины отправились завоевывать коварных бародийцев, Евралия стала женской страной — страной, подданным которой был бы счастлив стать сам король…»

Так в чем же тут дело? Еще один пример плагиата? Я уже был вынужден разоблачить Шелли. Неужели теперь придется выводить на чистую воду еще более злостного плагиатора, Роджера Скервилегза? Корзины для использованных бумаг, без сомнения, были доступны ему, как и многим другим историкам. Но разве не следовало ему сослаться на источник?

Не хочется судить Роджера слишком строго. И так понятно, что я расхожусь с ним во взглядах на многие исторические факты, и по мере продолжения моего рассказа это будет еще понятнее. Но я уважаю этого человека и в некоторых вопросах вынужден полностью положиться на его информацию. Более того, я всегда без малейших колебаний указывал его авторство в отношении ряда эпиграмм, использованных в этой книге. И мне бы хотелось думать, что он проявит такую же щепетильность в отношении других людей.

Нам известен его романтический настрой; без сомнения, эта мысль родилась у него самостоятельно. На этом и остановимся.

Белвейн тем временем делала успехи. Король поднял на нее меч, но она и не дрогнула. В награду ей предстояло стать некоронованной правительницей. «Это мы еще посмотрим, какой там некоронованной», — сказала она себе.

Белвейн предается своему любимому занятию

Графиня Белвейн сидела на лесной поляне; троном ей служил ствол упавшего дерева, а роль придворных исполняли все те несуществующие слушатели, которых постоянно порождало её воображение. В этот день её королевское высочество принцесса Гиацинта собиралась произвести смотр своей армии амазонок (см. статью II «Государственная безопасность»).

Что же здесь странного? — спросите вы. Разве это не блестящее зрелище? Объясняю. Никакой армии амазонок не существовало. Чтобы её королевское высочество не узнала эту печальную истину, Белвейн целиком получала их жалованье. Так было спокойнее.

В трудных ситуациях Белвейн утешалась чтением своего дневника — этим она теперь и занималась. Услышав, что кто-то приближается, она поспешно захлопнула дневник. Это была Уиггс, камеристка принцессы.

— Ах, извините, ваша светлость, её королевское высочество послали меня сказать, что они прибудут сюда в одиннадцать, чтобы произвести смотр своей новой армии.

Меньше всего Белвейн хотела, чтобы ей напоминали об этом.

— Ах, Уиггс, милое дитя, вы застали меня врасплох. — Она с трагическим видом вздохнула. — Ведь я и руководитель кордебалета, — она сделала пируэт, как бы желая показать, что вполне справляется с этой обязанностью, — я и главнокомандующая армии амазонок, — она лихо козырнула — по крайней мере, это она могла проделать, чтобы отработать свое жалованье, — я и гардеробмейстрина. Я так загружена! Подойдите-ка, вытрите пыль с этого бревна, здесь сядет её королевское высочество. Уморит меня вся эта работа, Уиггс, но это мой долг — и я его выполню.

— Уоггс говорит, что вы своего не упустите, — невинно произнесла Уиггс, усердно обтирая бревно. — Славно, должно быть, уметь не упускать своего.

Графиня холодно взглянула на нее: одно дело доверять свои дурные поступки дневнику, совсем другое — когда какие-то Уоггсы кричат о них на всю страну.

— Я не знаю, кто такая Уоггс, — сурово сказала Белвейн, — но немедленно пошли её ко мне.

Как только Уиггс удалилась, Белвейн дала волю своей ярости. Она вышагивала взад-вперед по бархатистому дерну, повторяя:

— Проклятье! Проклятье! Проклятье!

Когда её гнев несколько остыл, она хмуро уселась на бревно и предалась отчаянию. Две длинные косы падали ей на спину, доставая до пояса; подумав, она перекинула их вперед: если уж предаваться отчаянию, так по всем правилам.

Внезапно её осенило.

— Я одна, — произнесла она вслух. — Не продекламировать ли мне монолог? Я так давно этого не делала. О, что за… — Она вскочила. — Нельзя же произносить монолог, сидя на бревне, — сказала она сердито. Она решила, что стоя это будет гораздо эффектнее. Воздев руку к небесам, она начала снова: — О, что за…

— Вы меня звали, мэм? — спросила внезапно появившаяся Уоггс.

— Проклятье! — вырвалось у Белвейн. Она передернула плечами. «Ладно, в другой раз», — подумала она. И повернулась к Уоггс.

Должно быть, Уоггс была где-то поблизости, раз Уиггс так скоро её разыскала; я даже подозреваю, что она играла в лесу, вместо того, чтобы учить уроки, или штопать чулки, или выполнять еще какие-либо обязанности. Мне так же трудно описать Уоггс, как и Уиггс: ведь это просто наказание для автора, когда в его книге бесконечно появляются люди, которых он и не думал приглашать. Однако, раз Уоггс уже здесь, придется мужественно перенести её появление. Полагаю, что она на год-два моложе Уиггс (а той было лет семнадцать!) и не так хорошо воспитана. Обратите внимание на её недопустимые инсинуации в адрес леди Белвейн и на тот факт, что она называет графиню «мэм».

— Подойди, — приказала графиня. — Так это тебя зовут Уоггс?

— Извините, мэм. — Уоггс явно нервничала.

Графиня поморщилась на это «мэм», но спросила как ни в чем не бывало:

— Что ты там про меня болтаешь?

— Н-ничего, мэм.

Белвейн снова поморщилась и сказала:

— Ты знаешь, что я делаю с девчонками, которые всякое обо мне болтают? Я отрубаю им головы. Я… — Она пыталась придумать что-нибудь пострашнее. — Я… я приказываю не выдавать им варенье к чаю. Я… я на них ужасно сержусь!

Уоггс внезапно поняла, сколь тяжкое преступление она совершила.

— О, пожалуйста, мэм! — Совершенно сраженная, она упала на колени.

— Прекрати называть меня «мэм»! — взорвалась Белвейн. — Это так вульгарно! Для чего же я, по-твоему, из кожи вон лезла, чтобы стать графиней, как не ради того, чтобы меня перестали наконец называть «мэм»?

— Я не знаю, мэм, — робко сказала Уоггс.

Белвейн перестала обсуждать эту тему. Все равно целое утро все идет шиворот-навыворот.

— Подойди, дитя, — вздохнула она, — и послушай. Ты была скверной девочкой, но я намерена на этот раз тебя простить. Зато я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня.

— Да, мэм, — сказала Уоггс.

На этот раз Белвейн только пожала плечами. Внезапно её осенила блестящая идея.

— Её королевское высочество собирается произвести смотр своей армии амазонок. Это желание совершенно неожиданно пришло в голову её королевскому высочеству — и при этом в самый неподходящий момент, потому что случилось так, что армия… ммм… что же делает армия? Ах да, находится на маневрах в других частях страны. Но мы не должны расстраивать её королевское высочество. Что же нам делать?

— Не знаю, мэм, — тупо сказала Уоггс.

Не ожидая от нее никакой реальной поддержки, графиня продолжала:

— Так я тебе скажу. Видишь вон то дерево? Ты будешь маршировать вокруг него, вооруженная до зубов.

Отсюда будет казаться, что там проходит огромная армия. За это я тебя вознагражу. Ты получишь… — Она пошарила у себя в сумочке. — Нет, пожалуй, я буду твоей должницей. Ты поняла?

— Да, мэм, — сказала Уоггс.

— Что ж, отлично. Беги скорей во дворец, достань меч и шлем, лук и стрелы — все, что хочешь, а потом возвращайся сюда и жди вон там, за кустами. Когда я хлопну в ладоши, армия начнет маршировать.

Уоггс сделала реверанс и убежала.

Возможно, что, оставшись одна, графиня возобновила бы свой монолог, но мы этого никогда не узнаем, потому что в следующую минуту на противоположном конце лужайки появилась принцесса со своей свитой. Белвейн пошла ей навстречу.

— Доброе утро, ваше королевское высочество, — сказала она. — Прекрасный день, не правда ли?

— Превосходный, графиня.

В присутствии свиты Гиацинта чувствовала себя увереннее, но при первых же словах графини она поняла, что самообладание покидает её. Я, кажется, уже говорил, что так же бывает и со мной, когда я разговариваю с моими издателями?

Придворные остановились в живописных позах, а графиня продолжала:

— Рядовые армии амазонок вашего королевского высочества, — здесь она козырнула: после некоторой тренировки этот жест выходит лихо, — несколько недель с нетерпением дожидаются этого дня. Сердца их наполняются гордостью при мысли о том, что ваше королевское высочество проводит этот смотр!

Она так часто платила — вернее, получала — жалованье армии, что уже сама готова была поверить в её существование. Она даже составляла великолепными красными чернилами списки рот и адресовала себе самой представления к производству капралов в сержанты.

— Боюсь, что я не очень разбираюсь в армиях, — сказала Гиацинта. — Ими всегда занимался папочка. Но я считаю, что ваша идея мобилизовать женщин на мою защиту просто великолепна. Только обходятся они дороговато, не так ли?

— Армии, ваше королевское высочество, всегда обходятся дорого.

Принцесса села и с улыбкой пригласила Уиггс занять место рядом.

Дамы из свиты принцессы разбились на группы и в еще более живописных позах, чем раньше, расположились у нее за спиной [116].

— Ваше королевское высочество готовы?

— Вполне, графиня.

Графиня хлопнула в ладоши.

После минутного замешательства вооруженные до зубов амазонки стали маршировать вокруг дерева. Зрелище было впечатляющее. И все-таки Уиггс чуть не испортила парад.

— Да это же Уоггс! — воскликнула она.

— Глупое дитя, — негромко сказала Белвейн, незаметно награждая её щипком.

Принцесса оглянулась.

— Эта дурочка, — объяснила графиня, — вообразила, будто узнала свою подружку в рядах славной армии вашего королевского высочества.

— Как это она умудрилась? Для меня они все на одно лицо.

Белвейн оказалась на должной высоте:

— Так кажется из-за формы и армейской дисциплины, — сказала она. — Многие это замечают.

— Наверно, так, — согласилась принцесса. — А разве им не положено маршировать по четыре в ряд? Мне кажется, что когда я как-то ходила на парад с папочкой…

— Что вы, ваше королевское высочество, ведь в той армии были мужчины. Что касается женщин — видите ли, если они маршируют в один ряд, они сразу начинают болтать.

Придворные, которые стояли, опираясь на правую ногу и согнув левое колено, теперь переместили тяжесть тела на левую ногу и согнули правое колено. Уоггс тоже начала уставать. Последняя рота армии амазонок маршировала уже не с такой непринужденностью, как первая.

— Наверно, мне следует приказать им остановиться и обратиться к ним с речью? — спросила Гиацинта.

Белвейн на какое-то мгновение растерялась.

— Боюсь, что… что ваше королевское высочество… — Она замялась, усиленно соображая. — Боюсь, что это противоречит духу… королевских инструкций. Армия… армия в строевом порядке должна маршировать. — Она сделала указующий жест рукой. — Должна маршировать, — повторила она, невинно улыбаясь.

— Понятно, — сказала Гиацинта, виновато покраснев.

Белвейн громко кашлянула. Третья с конца амазонка посмотрела на нее вопросительно. Предпоследнюю приветствовали еще более громким кашлем. Последняя на всякий случай показалась, но её встретили таким недвусмысленным хмурым взглядом, что было очевидно — пора заканчивать парад. Уоггс сняла шлем и присела отдохнуть под кустами.

— Вот и все, ваше королевское высочество, — объявила графиня. — В параде участвовали 158 амазонок. 217 отрапортовались больными — получается 622. 9 стоят на посту во дворце, 632 и 9 будет 815. Да еще 28 не достигли призывного возраста. Округлим до тысячи.

Уиггс открыла было рот, чтобы что-то сказать, но решила, что её госпожа сама это скажет. Однако Гиацинта растерялась.

Белвейн подошла ближе.

— Я… ммм… не помню, говорила ли я вашему королевскому высочеству, что сегодня день выплаты жалованья. Одна серебряная монетка в день, а в неделе несколько дней, умножаем на… на сколько же это? Получается десять тысяч золотых монет. — Она протянула принцессе красиво разграфленную ведомость. — Если ваше королевское высочество подпишет вот здесь…

Принцесса машинально поставила свою подпись.

— Благодарю вас, ваше королевское высочество. А теперь я, пожалуй, пойду получу деньги.

Она присела в глубоком реверансе, потом, вспомнив свой чин, откозыряла и зашагала прочь.

Роджер Скервилегз, посмотрев, как она удаляется, не испытывая ни малейших угрызений совести, сразу перешел бы к следующей главе, начав её словами: «Тем временем, король…» — и у вас создалось бы впечатление, будто Белвейн — обыкновенная воровка. Но я не такой летописец, как он. Чего бы мне это ни стоило, а я буду справедлив к моим героям.

Итак, у Белвейн была слабость, и слабостью этой была щедрость.

Я знаком с одним старым джентльменом, который каждый вечер играет в кегли. Он катит шар (или как там его называют) на один конец лужайки, ковыляет за ним и откатывает его назад. Только вспомните его, а потом представьте себе Белвейн — как она, восседая на белом скакуне, бросает мешочки с золотом направо и налево под неистовые приветствия толпы.

Честное слово, я считаю, что её занятие более достойно восхищения. И, уверяю вас, столь же изнурительно. Если уж есть привычка швырять деньгами, то благоразумно швырять их в чью-то ладонь — невыносимо. Кто же из нас, однажды бросив кебмену полкроны, впоследствии удовольствуется тем, что сунет ему горсточку медных трехпенсовиков? Щедрость должна быть последовательной.

Так было и с Белвейн. Она приобрела привычку к щедрости, но эта слабость стоила графине меньше, чем другим. С народа брали налоги, чтобы платить армии амазонок, и эти же деньги швыряли народу обратно — что может быть более великодушно?

Правда, наградой ей были восхищение и аплодисменты. Но какая женщина не любит восхищения! Разве это преступление? Если даже и так, то это вовсе не то же самое, что воровство, в котором обвинил бы её Роджер Скервилегз. Будем же справедливы.

Перевелись в Бародии волшебники.

После объявления войны войска Евралии, согласно обычаю, были введены в Бародию. Как ни разгорались страсти, оба короля неукоснительно соблюдали элементарный военный этикет. В предыдущую войну бои шли на территории Евралии, поэтому нынче театром военных действий стала Бародия, куда король Мерривиг повел свою армию. Покрытая пастбищами земля оказалась удобной для расположения военных лагерей, и евралийцы совершили несложные приготовления к ночлегу под ликующие крики бародийцев.

Несколько недель обе армии стояли друг против друга, но ни одна из сторон не предавалась праздности. В первое же утро Мерривиг накинул плащ-невидимку и отправился разведать, что происходит во вражеском лагере. К несчастью, в ту самую минуту точно такая же идея осенила и короля Бародии, у которого тоже имелся плащ-невидимка.

К величайшему удивлению обоих, ровно на полпути короли неожиданно налетели друг на друга. Догадавшись, что здесь не обошлось без каких-то неведомых чар, оба поспешили назад, чтобы посоветоваться каждый со своим канцлером. Канцлеры не могли дать вразумительного объяснения случившемуся, они только посоветовали их величествам на следующее утро предпринять еще одну попытку.

— Только идите другой дорогой, — сказали канцлеры. — Это поможет вам обойти заколдованную стену.

Итак, на следующее утро оба короля снова отправились в путь, держась южнее. На полпути они снова налетели друг на друга, и им не оставалось ничего другого, как сделать вид, что они нарочно присели, чтобы обдумать создавшееся положение.

— Чудеса в решете, — сказал Мерривиг. — Между двумя лагерями какая-то волшебная стена.

Он встал и, подняв руку, с выражением продекламировал:

— Бо, болл, билл, балл,

Во, волл, вилл, валл!

— Загадка какая! — воскликнул король Бародии. — Вероятно…

Внезапно он осекся. Оба короля кашлянули. Они со стыдом вспомнили свои вчерашние страхи.

— Вы кто? — спросил король Бародии.

Мерривиг решил прибегнуть к хитрости.

— Свинопас его величества. — Он постарался сказать эти слова именно таким голосом, каким, по его представлению, должен разговаривать настоящий свинопас.

— Ммм… и я тоже, — несколько неуверенно сказал король Бародии.

Очевидно, в этой ситуации не оставалось ничего другого, как завязать беседу о свиньях.

Мерривиг находился в блаженном неведении относительно этого предмета. Познания короля Бародии были и того меньше.

— Ммм… сколько их у вас? — спросил последний.

— Семь тысяч, — наобум ответил Мерривиг.

— Ммм… и у меня столько же, — еще менее твердо сказал король Бародии.

— Мои все парами, — объяснил Мерривиг.

— А у меня одиночки, — сказал король Бародии, приняв решение хотя бы в этом быть оригинальным.

Оба короля поразились, до чего легко оказалось беседовать со специалистом. Король Бародии почувствовал, что ему теперь море по колено.

— Что ж, — сказал он, — мне пора. Время ммм… доить.

— И мне, — подхватил Мерривиг. — Кстати, — добавил он, — чем вы своих кормите?

Король Бародии заколебался, не назвать ли ему яблочный сок, но решил, что не стоит — вдруг это что-то не то.

— Это секрет, — сказал он загадочно. — Передается из поколения в поколение.

— А-а, — протянул Мерривиг. Ничего лучшего он придумать не смог, зато произнес ответ очень выразительно, потом попрощался и ушел.

В течение нескольких недель армия Евралии неоднократно выстраивалась возле своего лагеря и вызывала бародийцев на битву, а иногда бародийская армия строилась в колонну по четыре и пыталась спровоцировать конфликт. В промежутках оба канцлера повторяли старые заклинания, занимались поисками волшебника или отправляли друг другу оскорбительные послания.

На полпути между лагерями, рядом с одиноким деревом, возвышался холм: к нему-то в одно прекрасное утро и пришли оба короля и оба канцлера. Их целью было договориться об условиях поединка между двумя монархами: таков был обычай. Короли обменялись рукопожатием, а канцлеры начали договариваться о деталях.

— Я полагаю, — сказал канцлер Бародии, — ваши величества пожелают биться на мечах?

— Разумеется. — Король Бародии сказал это так поспешно, что Мерривиг понял: у него тоже есть волшебный меч.

— Пользоваться плащами-невидимками, разумеется, запрещается, — заметил канцлер Бародии.

— Неужели у вас есть такой плащ? — поспешно спросили короли друг у друга.

— Конечно, — не растерялся Мерривиг. — Любопытно, что только у одного из моих подданных тоже есть плащ-невидимка, и как вы думаете, у кого? — у свинопаса!

— Забавно, — сказал король Бародии. — У моего свинопаса тоже есть такой плащ.

— Как же, — нашелся Мерривиг, — ведь при их профессии он им просто необходим.

— Особенно в сезон дойки, — согласился король Бародии.

Они поглядели друг на друга с возросшим уважением: немногие короли в те времена владели всеми тонкостями столь скромной профессии.

Канцлер Бародии обратился к прецедентам.

— Пользование плащами-невидимками в личных поединках было запрещено после известного конфликта между дедушками ваших величеств.

— Прадедушками, — поправил евралийский канцлер.

— По-моему, дедушками.

— Прадедушками, если я не ошибаюсь.

Они быстро начали выходить из себя, и канцлер Бародии был уже близок к тому, чтобы наброситься на канцлера Евралии, но тут вмешался Мерривиг.

— Неважно, — нетерпеливо перебил он, — расскажите нам, что произошло, когда наши… наши предки сражались.

— Произошло следующее, ваше величество. Дедушки ваших величеств…

— Прадедушки, — тихим голосом перебили его.

Канцлер бросил презрительный взгляд на своего противника и продолжал:

— Предки ваших величеств условились решить исход тогдашней войны личным поединком. Обе армии выстроились в полной боевой готовности. Монархи обменялись перед строем рукопожатием. Обнажив мечи и накинув плащи-невидимки, они…

— Ну? — нетерпеливо перебил Мерривиг.

— Это довольно печальная история, ваше величество.

— Ничего, продолжайте.

— Итак, ваше величество, обнажив мечи и накинув плащи-невидимки, они… ммм… снова взялись за пиршественные кубки.

— Ничего себе! — возмутился Мерривиг.

— Когда же обе армии, которые целый день с нетерпением ожидали результата сражения, вернулись в лагерь, их величества оказались…

— Спящими, — поспешно закончил канцлер Евралии.

— Спящими, — согласился канцлер Бародии.

Их величества объяснили свое поведение тем, что они совсем позабыли о назначенном дне, каковое объяснение и было принято их современниками (что вполне естественно); однако последующие историки (по крайней мере, Роджер и я) признали его неудовлетворительными.

Обсудили еще некоторые детали и закрыли конференцию. Великий поединок был назначен на следующее утро.

Погода выдалась прекрасная. Мерривиг встал пораньше и начал тренироваться на подвешенной подушке. В перерывах он перелистывал книгу «Игры с мечом для суверенов», затем возвращался к подушке. За завтраком он нервничал, но был довольно разговорчивым. Несколько раз продекламировал свой стишок: «Бо, болл», — и т. д. Возможно, что стишок и поможет. Последняя его мысль, когда он скакал к полю сражения, была о прадеде. Не восхищаясь им, он вполне его понимал.

Битва была блистательной. Для начала Мерривиг направил удар в голову короля Бародии, тот парировал. Затем король Бародии направил удар в голову противника, и Мерривиг парировал. Так повторилось три-четыре раза, после чего Мерривиг прибегнул к трюку, которому обучил его капитан стражи. Вместо того чтобы в очередной раз отбивать удар, он неожиданно ударил противника по голове. Если бы последний из-за крайнего удивления не споткнулся и не упал, дело могло бы кончиться очень серьезно.

Полдень застал их в разгаре битвы, они то нападали, то защищались, то нападали, то защищались. При каждом ударе обе армии выражали громкое одобрение. Когда темнота положила конец сражению, была объявлена ничья.

Король Евралии весь вечер с гордостью принимал поздравления и до того воодушевился, что ему захотелось непременно с кем-то поделиться. Он написал дочери:

«Моя дорогая Гиацинта!

Тебе приятно будет узнать, что твой отец здоров и благополучен и что Евралия, как всегда, исполнена решимости не ронять своей чести и достоинства. Сегодня я дрался с королем Бародии. Учитывая, что он крайне нечестно пользовался волшебным мечом, я полагаю себя вправе считать, что был на высоте. Графине Белвейн будет небезынтересно узнать, что я нанес противнику 4638 ударов и отбил 4637. Для человека моих лет не так уж плохо! Помнишь, как-то моя тетушка дала нам волшебную мазь? Не осталось ли её еще хоть немного?

На днях я применил тонкую военную хитрость, выдав себя за свинопаса. При этом мне случилось встретиться с настоящим свинопасом и побеседовать с ним, но он меня ничуть не заподозрил. Графине будет интересно это узнать.

Какой я был бы растяпа, если бы выдал себя!

Надеюсь, у тебя все хорошо. Советуешься ли ты о чем-нибудь с графиней Белвейн? Полагаю, она могла бы давать тебе превосходные советы во всех затруднительных случаях. Молодая девушка всегда нуждается в руководстве. Надеюсь, графиня Белвейн в состоянии советовать тебе. Обращаешься ли ты к ней?

Боюсь, война затянется надолго. В стране, кажется, совсем перевелись волшебники, а без них приходится тяжело. То и дело повторяю свое заклинание, помнишь слова: «Бо, болл, билл, балл, Во, волл, вилл, валл», — оно защищает от драконов, но в борьбе против вражеской армии наши успехи не так уж велики. Можешь сообщить мое заклинание графине Белвейн: ей будет интересно.

Завтра я продолжу поединок с королем Бародии и совершенно уверен, что на этот раз одолею его. Он отлично парирует, но не силен в нападении. Я рад, что графиня все-таки нашла мой меч, передай ей, что он мне очень пригодился.

Пора кончать письмо: надо ложиться спать, чтобы быть готовым к завтрашнему поединку.

До свидания, доченька. Остаюсь — твой любящий отец.

Р.S. Надеюсь, тебе не слишком тяжко приходится. Если есть трудности, обязательно посоветуйся с графиней Белвейн. Она тебя всегда выручит. Не забудь про мазь. Возможно, графиня знает еще какое-нибудь средство для заживления ран? Боюсь, что война затянется надолго».

Король запечатал письмо и отправил его на следующее утро со специальным гонцом.

Король Бародии отвыкает от бакенбард

Король Мерривиг сидел у себя в палатке, откинув голову назад. Его румяные щеки побелели как снег. Деревенский малый по имени Карло мертвой хваткой вцепился в королевский нос. Но король Мерривиг не сопротивлялся и не протестовал: его брили.

Придворный цирюльник был, как обычно, разговорчив. Он на мгновение отпустил нос его величества и заметил, отвернувшись, чтобы наточить бритву:

— Какая ужасная война!

— Ужасная, — согласился король.

— И конца ей не видно.

— Ну, ну, — сказал король, — это мы еще поглядим.

Цирюльник снова принялся за работу.

— Знаете, что бы я сделал, будь король Бародии здесь? Я бы сбрил ему бакенбарды, — сказал он.

Король внезапно дернулся, и на белом снегу щеки показались следы сражения. Король снова откинулся назад; через несколько минут процедура бритья закончилась.

— Сейчас пройдет, — успокоил Карло, промокая королю подбородок. — Вашему величеству не следовало дергаться.

— Виноват, Карло, это оттого, что ты навел меня на замечательную мысль.

— Дай-то бог вашему величеству!

Оставшись один, король тотчас взял специальные таблички, на которых он привык записывать свои великие мысли, если таковым случалось прийти ему в голову в течение дня. На этот раз он записал следующее выдающееся изречение: «ДАЖЕ У САМЫХ НИЧТОЖНЫХ ЛЮДЕЙ ПОРОЙ ЗАРОЖДАЮТСЯ ЖЕМЧУЖИНЫ ДРАГОЦЕННЫХ МЫСЛЕЙ».

Он ударил в гонг, чтобы вызвать канцлера.

— У меня грандиозная идея, — сообщил он.

С трудом скрыв удивление, канцлер с не меньшим трудом изобразил на своем лице некое подобие радости.

— Сегодня ночью я намерен нанести тайный визит его величеству королю Бародии, — продолжал Мерривиг. — Которая палатка вражеского лагеря является его ставкой? Что сообщают по этому поводу наши лазутчики?

— Вон та большая палатка в центре лагеря, над ней развевается флаг с королевскими гербами.

— Так я и думал. Ведь я сколько раз наблюдал, как его величество туда входит, но лучше поступать по правилам. Действуя на основе информации, раздобытой для меня моими верными шпионами, я намереваюсь под покровом ночи пробраться в эту палатку и… — канцлер задрожал от нетерпения, — и сбрить ему бакенбарды!

Канцлер воскликнул, так и затрепетав от восторга:

— Ваше величество, вот уже сорок лет, с самого детства, я служу вам, как служил еще покойному отцу вашего величества, но ни разу не слыхал такого превосходного плана!

С минуту Мерривиг боролся с собой, потом его природная честность взяла верх. Он небрежно сказал:

— Это пришло мне в голову после реплики придворного парикмахера. Но разработка деталей плана, конечно, моя.

— Даже у самых ничтожных людей порой зарождаются жемчужины драгоценных мыслей, — нравоучительно произнес канцлер.

— Полагаю, — заметил Мерривиг, поспешно подбирая таблички и рассеянно стирая написанные на них слова, — что это не противоречит правилам?

— Никоим образом, ваше величество. В анналах Евралии засвидетельствовано множество юмористических эпизодов. Да будет мне позволено сказать, что только невежественные люди считают юмор пустяком, на самом же деле корни его лежат в фундаментальнейших стратегических соображениях.

Мерривиг посмотрел на него с восхищением. Вот это настоящий канцлер, советник короля!

— Именно это, — сообщил он, — я сказал себе, когда меня осенила эта идея. «Тот факт, — сказал я, — что мой план поможет нам выиграть войну, не заслоняет от нас того обстоятельства, что король Бародии без бакенбард будет выглядеть очень смешным. Сегодня же ночью я совершу вылазку и осуществлю свой план!

В полночь Мерривиг отправился в путь. Канцлер с некоторой тревогой ждал его возвращения. Акция короля могла повлиять на весь ход войны. Правящая династия Бародии столетиями славилась рыжими бакенбардами. Выражение: «Нелеп, как бародийский король без бакенбард» — давно стало пословицей. Король без бакенбард в столь тяжкий для своей страны час! Это было невозможно, немыслимо! По крайней мере, ему пришлось бы удалиться от дел, пока бакенбарды снова не отрастут, а без короля бародийская армия придет в смятение. Мысль эта отнюдь не опечалила канцлера: он уже давно мечтал вернуться в Евралию, где у него был прекрасный удобный дом. Конечно, жизнь на полях сражений тоже имела свой интерес: работы ему хватало, как любому мужчине. Например, одной из его обязанностей было испытывать каждого нового колдуна или чародея, которого приводили в лагерь.

То и дело какой-нибудь шарлатан просил принять его, говоря, что за пятьсот крон превратит короля Бародии в черную свинью. Его вели к канцлеру.

— Значит, ты можешь превратить человека в черную свинью? — спрашивал канцлер.

— Да, ваша милость. У бабушки этому научился.

— Так преврати меня, — только и говорил канцлер. Назвавшийся колдуном пытался это сделать. Он произносил заклинание, а канцлер смотрелся в зеркало. Потом кивал двум солдатам, те привязывали самозванца к спине мула и пинками выпроваживали из лагеря. Таких самозванцев было множество (как-никак мула они на этом зарабатывали), так что жизнь канцлера была не лишена острых ощущений.

Но теперь канцлер истосковался по простым радостям домашнего очага. После работы во дворце он любил копаться у себя в саду, любил после ужина рассказывать жене о тех важных и значительных делах, которые совершил с тех пор, как не виделся с ней, любил производить на нее впечатление тем, что владел множеством государственных тайн, — пусть она и не пытается выведать их у него. Женщина меньшего такта сочла бы эту тему закрытой, но жена канцлера знала, что муж только и ждет, чтобы его порасспросили как следует. Однако никакого вреда от этого не происходило: ведь секреты эти казались ей такими скучными, что не хотелось ни с кем ими делиться…

— Помогите же мне снять плащ, — прервал его размышления знакомый голос.

Канцлер протянул руки и начал водить ими в воздухе, пока они не наткнулись на что-то твердое. Он снял плащ — и король возник перед ним.

— Благодарю вас. Ну, управился! В последний момент я чуть было не передумал, они такие красивые, но я заставил себя. Бедняга спал, как ягненок. Любопытно, что он скажет, когда проснется.

— Вы их принесли? — в волнении спросил канцлер.

— Мой дорогой канцлер, что за вопрос! — Король достал бакенбарды из кармана. — Утром мы укрепим их на мачте возле нашего флага, чтобы видела вся Бародия!

— Ему это не понравится, — хмыкнул канцлер.

— Не знаю уж, как он выкрутится, — сказал Мерривиг.

Король Бародии тоже этого не знал.

В то утро он проснулся оттого, что чихнул. Одновременно он ощутил странное дуновение воздуха над щекой. Он поднял руку к лицу — и сразу понял, что случилось самое худшее. Король немедленно послал за канцлером. Тот вошел — и увидел спину своего августейшего монарха.

— Канцлер, — сказал король, — приготовьтесь к страшному удару!

— Да, сир! — Канцлера охватила нервная дрожь.

— Сейчас вы увидите такое, чего никто еще не видел за всю историю Бародии.

Канцлер взволнованно ждал, не имея ни малейшего представления о том, что же произойдет. Минуту спустя ему почудилось, что палатка поплыла у него перед глазами, и он потерял сознание. Когда он пришел в себя, король лил ему на голову воду и шептал на ухо безыскусные слова утешения.

— О, ваше величество, ваше величество, — прошептал бедный канцлер. — Не знаю, что и сказать. Кто же это осмелился на такое ужасное деяние?

— Дурак этакий, а я откуда знаю? Уж не воображаете ли вы, что я бодрствовал, пока это надо мной совершали?

Канцлер оцепенел. Он привык, чтобы его называли дураком, но прежде он выслушивал это от владельца пары устрашающих рыжих бакенбард. Терпеть же подобное оскорбление от человека с располневшим и не внушающим доверия лицом он вовсе не был расположен. Но канцлер сдержался.

— Что же вы, ваше величество, намерены делать?

— Я предполагаю сделать следующее. При этом на вас ляжет тяжелая обязанность. Для начала объявите нашим воинам, что я занят беседой с могущественным волшебником и потому не могу предстать перед армией сегодня утром. К концу дня вы объявите, что волшебник открыл мне способ одержать победу над наглыми евралийцами, что ради победы я должен принести тяжкую жертву, но что для блага моего народа я не остановлюсь ни перед чем. Что жертва, которую я… Но что там за шум? — Раскатистый хохот сотрясал воздух снаружи. — В чем дело? Подите и посмотрите!

Канцлер вышел из палатки — и увидел.

Он вернулся к королю, пытаясь говорить небрежно:

— Там евралийцы подняли над своим лагерем забавную эмблему вместо флага, только и всего.

Вас это не развлечет.

— Мне не до развлечений, — сказал король. — Итак, вы скажете народу, что я… Ну вот, опять. Придется взглянуть, что же там такое. Приоткройте дверь, чтобы я мог все видеть, не будучи замеченным.

— Но это… Это вряд ли развеселит ваше величество.

— Вы считаете, что у меня нет чувства юмора? — рассердился король. — Немедленно откройте дверь!

Канцлер повиновался — и перед бародийским монархом предстали его собственные бакенбарды, которые развевались на ветру под государственным флагом Евралии. И тут наступил момент, когда королем невозможно было не восхищаться.

— Можете закрыть дверь, — обратился он к канцлеру. — Инструкции, которые я вам только что дал… отменяются. Дайте мне подумать. Вы тоже можете подумать. Если ваше предложение будет не совсем бессмысленным, скажете мне. — Он зашагал взад и вперед по палатке, остановился перед большим зеркалом. — Нет, — решил он, — с такой физиономией невозможно быть королем! Я отрекаюсь.

— Но, ваше величество, такое решение ужасно! Разве не могли бы ваше величество пожить где-нибудь в глуши, пока бакенбарды вашего величества не…

— Канцлер, — воскликнул король, — баки, которые развеваются там на ветру, были моим проклятием более сорока лет. Более сорока лет я вынужден был приспосабливать к ним свой характер, добрый и кроткий по натуре [117].

От носителя этих бакенбард требовалось быть высокомерным, нетерпеливым, невыносимым. Я играл роль, которая сперва казалась мне трудной, а последнее время, увы, становилась все легче и легче. То, что вы видели, никогда не было моей истинной натурой. Бародийцы всегда ждали от своего короля определенной сущности; если она исчезнет, народ просто растеряется. Иной я им не нужен. Да, канцлер, я отрекусь, не смотрите на меня так грустно. Я с величайшей радостью начну новую жизнь.

Но канцлер грустил отнюдь не о короле. Он грустил о себе: ведь, возможно, новый король захочет переменить канцлера…

— Но… чем же вы займетесь? Ведь ваши выдающиеся качества, которые могли бы украсить любого короля, не совсем подходят… ммм…

— Как мало вы меня знаете! Вы полагаете, у меня не хватит ума самому зарабатывать себе на жизнь? А я недавно обнаружил, что во мне пропал отличный свинопас!

— Свинопас?

— Да, который пасёт… ммм… свиней. Возможно, вы удивитесь, но недавно я беседовал с представителем этой профессии о его ремесле, и он не заподозрил правды. Работа на свежем воздухе — сплошное удовольствие. Попасешь — подоишь, попасешь — подоишь, и там день за днем. — Впервые в жизни канцлер увидел счастливую улыбку на лице своего повелителя. Король игриво хлопнул канцлера по спине и добавил: — Это мне весьма по вкусу! А вы объявите, что нынче ночью я пал в честном поединке от руки короля Евралии, и потому мои баки висят над королевской палаткой как символ его победы. — Он подмигнул канцлеру. — Ведь мог кто-то накануне украсть мой волшебный меч. Пошлю-ка я ноту королю Евралии, — сказал будущий свинопас, — сообщу о своем решении. Сегодня вечером, как стемнеет, выберусь из лагеря и начну новую жизнь. Пусть все отправляются по домам. Да, — спохватился он, — ведь часовой знает, что я вовсе не был убит ночью. Это осложняет дело.

— Думаю, — сказал канцлер, который мысленно уже видел, как возвращается домой, и ни за что не согласился бы допустить, чтобы его планы рухнули из-за какого-то часового, — думаю, что я сумею его убедить что вы были убиты ночью.

Письмо короля Бародии доставило Мерривигу большую радость. В нем объявлялась безоговорочная капитуляция и решение короля отречься от престола. Вместо него будет править его сын. Но королевский сын был вполне безобидный дурачок, и король Евралии мог ни о чем не беспокоиться. Мерривиг. призвал к себе своего канцлера и спросил, что говорит народ по поводу последних событий. Тот сообщил, что говорят разное. Одни рассказывают, что его величество с величайшей ловкостью пробрался ночью в палатку спящего бародийского короля и сбрил ему бакенбарды, прежде чем тот успел проснуться; другие — что евралийский король с несравненной храбростью бился с бародийским не на жизнь, а на смерть и унес с поля боя его бакенбарды в качестве трофея.

— Вот как! А что вы сказали?

Канцлер посмотрел на него укоризненно.

— Мне кажется, — сказал Мерривиг, — я припоминаю, что и в самом деле убил его. Вы меня поняли?

— Народ высоко ценит искусство вашего величества биться на мечах.

— Вот именно, — поспешно сказал король. — Итак, все кончено. Мы возвращаемся домой!

Канцлер вышел от короля, в восторге потирая руки.

Возвращение домой

Процитирую (с небольшими изменениями) отрывок из эпической поэмы известной евралииской поэтессы Шарлотты Патакейн:

С войны возвратился король Мерривиг,

Как все его предки, он мудр и велик,

Пятьсот человек с ним вернулись со славой:

Левой — правой, левой — правой, левой — пра-авой!

Если говорить точнее, то вернулось всего четыреста девяносто девять человек. Военную потерю составил Генри Коротконос, который остался на вражеской территории. Еще в самом начале войны Главный Хранитель бародийского арсенала застал его за шпионской деятельностью: Генри распластался в траве, выискивая следы на тропинке. Главный Хранитель арсенала, человек добрый, пригласил его к себе в дом, чтобы обсушиться и выпить чего-нибудь согревающего. Он попросил Генри, если шпионская деятельность снова занесет его в эти места, без церемоний заходить прямо к нему. Увидев дочь Главного Хранителя, Генри без ложной гордости принял приглашение и с тех пор частенько заходил к нему поужинать. Когда же война кончилась, он понял, что ему не разорваться. С разрешения короля Мерривига он обосновался в Бародии, а с разрешения Главного Хранителя арсенала начал новую жизнь в качестве семейного человека.

Когда вдали показались башни замка, Мерривиг глубоко вздохнул от счастья. Снова дома! Превратности войны остались позади, в кармане у него лежат военные трофеи, завернутые в папиросную бумагу, впереди его ждет заслуженный отдых. На каждый дорожный столб своей любимой страны он взирал со слезами умиления. Никогда больше не покинет он родную Евралию!

Как славно будет снова увидеть Гиацинту! Бедная малютка Гиацинта все это время была так одинока!

Впрочем, нет: ведь с ней рядом находилась графиня Белвейн, на опытность которой всегда можно было положиться… Белвейн! Не рискнуть ли ему? Думала ли она о нем во время его отсутствия? Гиацинта скоро подрастет и выйдет замуж. Тогда жизнь в Евралии станет для него одинокой, если не… Может быть, все-таки рискнуть?

Кавалькада приблизилась к замку. С крепостных стен в воздух взметнулись носовые платки, загудели трубы, залаяли собаки. Со ступеней дворца спустилась Гиацинта, одетая в голубое расшитое золотом платье, и кинулась в объятия отца.

— Ну, ну, дитя мое! Вот и вернулся твой старый отец. — Он ласково потрепал её по плечу, как будто это она, а вовсе не он, была в опасности. — Сейчас, я только скажу несколько слов моим воинам, а потом мы с тобой сможем все рассказать друг другу.

Он сделал шаг вперед и обратился к народу:

— Народ Евралии! (Крики «Ура!».) Мы вернулись домой после долгой и трудной войны (крики «Ура!») в объятия (громкое «Ура!») матерей, жен и дочерей (бурное, продолжительное «Ура!!!»). Теперь я повелеваю, чтобы все вы вернулись в лоно семейств, и желаю вам найти такой же теплый прием, какой я нашел в своей семье. — Он повернулся и снова обнял свою дочь, украдкой глядя через её плечо в сторону сада Белвейн.

Взрыв аплодисментов, боевой клич Евралии: «Ура, ура Мерривигу!» — и все радостно разошлись по домам. Гиацинта и Мерривиг отправились во дворец.

Свинопас его величества

Король Мерривиг сидел с королевой Белвейн в её саду. Все утро они посвятили составлению совместного сборника стихов, который готовили к публикации. Книгу открывало, конечно, стихотворение Мерривига:

Бо, болл, билл, балл,

Во, волл, вилл, валл.

Авторское разъяснение обращало внимание читателей на то, что стихотворение можно читать и задом наперед. Остальные стихотворения в основном принадлежали перу Белвейн. Участие в них Мерривига сводилось к оценкам, отпускаемым, когда она читала ему вслух: «Великолепно!» или: «Мне это нравится!»

— Вас хочет видеть какой-то человек, ваше величество, — внезапно доложил лакей.

— Что за человек?

— Да просто какой-то человек, ваше величество.

— Примите его здесь, мой дорогой. — Белвейн поднялась. — У меня во дворце масса дел.

Она удалилась, а лакей ввел незнакомца, у которого оказалась приятная внешность, круглая его физиономия была гладко выбрита. В его костюме было что-то сельскохозяйственное.

— Ну? — спросил Мерривиг.

— Я хотел бы наняться в свинопасы к вашему величеству, — сказал незнакомец.

— Что вы знаете о свинопасении?

— У меня врожденная склонность к этому труду, ваше величество, хотя мне никогда еще не приходилось пасти свиней.

— Точно как у меня! Что ж, дайте подумать, — как вы…

— Вы что, собираетесь меня немного проэкзаменовать, ваше величество?

— Естественно. Я…

— Умоляю вас, не надо! Ради всего святого, не донимайте вы меня своими вопросами! — Он выпрямился и ударил себя кулаком в грудь. — У меня призвание пасти свиней, этого достаточно!

Мерривигу начинал нравиться этот человек: ведь и у него самого было точно такое же ощущение.

— Однажды мне довелось беседовать о технологии этой работы с одним свинопасом, — сказал он мечтательно, — и мы обнаружили, что между нами много общего. Это занятие пробуждает вдохновение.

— Так же точно было и со мной, — обрадовался незнакомец, — тогда я и открыл в себе свое истинное призвание.

— Как странно! А вы знаете, мне почему-то знакомо ваше лицо!

Незнакомец решил раскрыть все карты.

— Этим лицом я обязан вам, — сказал он просто.

Мерривиг был поражен этим заявлением.

— Короче, — пояснил посетитель, — я бывший король Бародии.

Мерривиг схватил его за руку:

— Дорогой мой! Милый вы мой, ну конечно! Боже мой, теперь все ясно! И — смею заметить — вы так переменились к лучшему! Я и в самом деле ужасно рад вас видеть. Вы должны мне обо всем рассказать. Но сначала немного перекусим.

При слове «перекусим» бывший король Пародии совсем потерял самообладание, и только благодаря тому, что Мерривиг с приветственными восклицаниями дружески похлопал его по спине, а позднее — благодаря самой закуске ему удалось удержаться от слез.

— Дорогой друг, — сказал гость, в последний раз вытирая губы, — ведь вы меня спасли.

— Но что все это значит? — растерялся Мерривиг.

— Слушайте же, я расскажу вам!

И он рассказал о знаменательном решении, к которому пришел тем памятным утром, когда проснулся и обнаружил, что лишился бакенбард. Теперь было бессмысленно оставаться королем в Пародии, и он горел желанием стать свинопасом и самому зарабатывать себе на хлеб.

— У меня есть к этому талант, — сказал он жалобно. — Инстинктивное тяготение. Я знаю, что это так, что бы там ни говорили, — а мне говорили ужасные вещи. Я был уверен в своем ощущении, тут не могло быть ошибки.

— Да?

— О, надо мной просто издевались! Задавали мне всякие нелепые вопросы, как будто в чем-то хотели уличить. Спрашивали, чем кормить свиней, и прочее. Великие принципы свиноведения, то, что я назвал бы искусством свинопасения, общая теория свиноведения в самом широком понимании — все это для них ничто. Надо мной смеялись, награждали пинками и подзатыльниками и гнали умирать с голоду.

Мерривиг сочувственно потрепал его по плечу и настойчиво предложил отведать чего-нибудь еще.

— Я обошел всю Пародию. Никто не хотел брать меня на работу. Это так ужасно, дорогой Мерривиг, когда начинаешь терять веру в себя. Я вынужден был наконец внушить себе, что в Пародии какие-то особенные свиньи, не такие, как в других странах. Последняя надежда на Евралию: если и отсюда меня прогонят, я, по крайней мере, буду знать, что…

— Постойте, — сказал Мерривиг, осененный внезапной догадкой. — Кто был тот свинопас, с которым вы говорили?

— Я говорил со многими, — грустно сказал его собеседник. — Все они издевались надо мной.

— Нет, тот, самый первый, который обнаружил у вас это призвание. Разве вы не сказали, что…

— А-а, самый первый. Это было в начале нашей с вами войны.

Помните, вы мне говорили, что у вашего свинопаса есть плащ-невидимка? Вот он и…

Мерривиг грустно посмотрел на него и покачал головой.

— Бедный мой друг, — сказал он. — Это был я.

Они серьезно уставились друг на друга. Оба перебирали в памяти все подробности той знаменательной встречи.

— Да, — пробормотали они в один голос, — это были мы.

Король Бародии вспомнил те горькие месяцы, которые последовали за его отречением; он содрогнулся при мысли о том, что говорил другим, — то, что говорили ему, теперь потеряло значение.

— Так я даже не свинопас, — сказал он.

— Ничего, ничего, — пытался утешить его Мерривиг. — Во всем есть светлая сторона: ведь вы всегда можете снова стать королем.

Бывший король Бародии покачал головой.

— Это крушение для человека, обладающего хоть какой-то гордостью, — сказал он. — Буду заниматься своим делом. После того что я выслушал за эти несколько недель, я по крайней мере вижу, что мои знания не так уж бесполезны, а это уже кое-что.

— Так оставайтесь у меня, — сердечно предложил Мерривиг. — Мой свинопас научит вас ремеслу, и вы сможете занять его место, когда он удалится на покой.

— Вы это серьезно?

— Конечно. Мне приятно, что вы будете поблизости. Вечерами, когда свинки уснут, вы сможете заходить поболтать со мной.

— Благодарю вас! — воскликнул новоявленный подпасок. — Да благословит вас бог, ваше величество!

И они ударили по рукам.

Э. ФАРДЖИН

Дубравия

I

Ты звездочки ярче

В пустыне ночной,

Нежнее травы

На лужайке весной.

Звезда ли, трава,

Отзовись мне, молю!

Не знаю я, кто ты,

Но очень люблю [118].

Когда юный король Трудландии дописывал последнее слово стихотворения, Селина, старшая горничная, стукнула к нему в дверь.

— Ну что еще там, Селина? — нетерпеливо спросил Король.

— Вас хотят видеть министры, — сказала Селина.

— Зачем? — спросил Король.

— Они мне не сказали, — сказала Селина.

— Я занят, я сочиняю, — сказал Король.

— Они сказали: сейчас же, — сказала Селина.

— Пойдите и скажите им…

— Мне надо убирать лестницу.

Король тяжело вздохнул, положил перо и вышел. Когда он ступил на первую ступеньку, Селина сказала:

— Надеюсь, пока вы разговариваете с министрами, я могу прибрать у вас в комнате?

— Да. Но, сделайте милость, не трогайте ничего у меня на столе. Мне вечно приходится вам об этом говорить.

— Извольте, — только и сказала Селина. — Да смотрите, не забудьте про дорожку на лестнице.

— А что мне о ней помнить, если она снята?

— По тому самому, — сказала Селина.

«Все-таки наша Селина бестолковая», — сказал сам себе Король и задумался, как было уже не раз: не отказать ли ей от места? Но тут же вспомнил, как было уже не раз, что она — Подкидыш и Найденыш, — ей был один месяц, когда её нашли на пороге Сиротского Приюта, где её вырастили и выучили на служанку. Когда ей исполнилось четырнадцать, она пришла во дворец, неся под мышкой жестяной сундучок с вещами, и работает здесь вот уже пять лет, поднявшись от Судомойни при Кухне до Парадных Спален. Если он откажет ей от места, она никогда не найдет другого, и ей придется вернуться в Сиротский Приют и жить там до конца своих дней; поэтому Король лишь отказал ей в обычной улыбке и стал осторожно спускаться по лестнице без пути-дорожки в Тронный Зал.

Королевству нужна была Королева, и министры пожаловали всем скопом, чтобы сказать об этом юному Королю. И, понятно, заявили министры, она должна быть Принцессой.

— А какие Принцессы есть в наличии? — спросил юный Король, которого звали Джон, потому что, как сказал старый Король, его отец, когда он родился, это хорошее имя, без фокусов. Трудландцы терпеть не могли фокусов и до того усердно трудились, уткнувшись носом в работу, что ничего дальше носа не видели. Но дело свое они делали не за страх, а за совесть, и сейчас совесть министров требовала женить своего Короля на Принцессе, а совесть Короля не позволяла ему отказаться, — Джона воспитали в строгих правилах «Поэтому, когда дошло до дела, он не устрашился, — дело есть дело, — и только спросил:

— Так какие Принцессы есть в наличии?

Премьер-министр заглянул в список.

— Принцесса Северной Нагории, страны, что лежит на карте над нами. Принцесса Южной Долинии, страны, которая лежит под нами, и Принцесса Восточной Болотин, что лежит справа от нас.

— Ваше Величество могут посвататься к любой из них.

— А как насчет Западной Дубравии, что лежит слева? — спросил Джон. — Разве на Западе нет Принцессы?

У министров сделался серьезный вид.

— Мы не знаем, Ваше Величество, какая страна лежит к западу, никто на нашей памяти не заходил за ограду, разделяющую наши земли. Почем знать, возможно, Западная Дубравия — голая пустыня, где обитают одни ведьмы.

— А возможно, — плодородная зеленая страна, где обитают прекрасные Принцессы, — сказал Король. — Завтра я поеду охотиться в Западную Дубравию и все увижу своими глазами.

— Сир, это запрещено! — в ужасе вскричали министры.

— Запрещено! — задумчиво проговорил Джон; и тут он вспомнил то, что успел забыть, когда стал взрослым, — как в детстве родители остерегали его против Западной Дубравии и говорили, чтобы он к ней не смел и подходить.

«Почему?» — спросил он мать.

«Там полно опасностей», — сказала она ему.

«Каких опасностей, мама?»

«Этого я тебе не могу сказать, потому что сама не знаю», — сказала она.

«Так откуда же ты знаешь, что там есть опасности, мама?» — спросил он.

«Это знают все. Каждая мать в Королевстве предупреждает об этом своего ребенка, как я — тебя. В этой Западной Дубравии скрывается неведомое».

«Но, быть может, оно не опасно, при всем при том», — сказал Принц, — тогда он был еще Принцем, — и то неведомое, что скрывалось в Западной Дубравии, стало так занимать его мысли, и ему так хотелось все об этом разведать, что однажды он убежал из дома в лес. Но когда он зашел в самую глубь дубравы, он увидел высокий дощатый забор, слишком высокий, чтобы можно было заглянуть поверх него, и слишком крепко сколоченный, чтобы можно было заглянуть в щелочку. За ним скрывалась та сторона Западной Дубравии, что граничила с владениями его отца. Вдоль всего забора, казавшегося старым, как мир, стояли дети, высматривая и выглядывая, наклоняясь к земле и поднимаясь на цыпочки, стараясь найти где-нибудь щель, стараясь вытянуться повыше.

Маленький Принц тоже наклонялся к земле и тянулся вверх изо всех сил, тоже смотрел во все глаза и выискивал щелочку. Но все было напрасно — ограда была слишком высока и сколочена слишком крепко. Принц вернулся во дворец, горько обманутый в своих надеждах, и направился к матери.

«Кто построил забор вокруг Западной Дубравии, мама?» — спросил он.

«О! — вскричала она в смятении. — Так и ты тоже ходил туда? Никто не знает, кто построил эту ограду и когда. Это было в незапамятные времена».

«Я хочу, чтобы её сломали», — сказал Принц.

«Она стоит, чтобы оградить тебя», — сказала мать.

«От чего?» — спросил маленький Принц.

Но так как этого она сама не знала, то и ему не могла сказать, поэтому просто покачала головой и приложила палец к губам.

Но, несмотря на то что ограда их ограждала, все матери Королевства без устали твердили своим детям об опасностях, подстерегающих их за ней; и дети тут же убегали в лес и пытались найти в заборе щелочку и заглянуть в нее. Все они, как один, не теряли надежды попасть в Западную Дубравию, пока не вырастали и не обзаводились семьей. Тогда они остерегали собственных детей против неведомых им самим опасностей.

Неудивительно, что, когда Джон заявил о своем намерении отправиться на охоту в Дубравию, все министры до смерти перепугались за своих детей и закричали хором:

— Это запрещено!

— Я уже слышал это от мамы, когда был маленьким, — сказал Джон. — Завтра мы отправляемся охотиться в Западной Дубравии.

— Ваше Величество! Все матери и отцы Королевства восстанут против вас, если вы велите сломать забор.

— Значит, мы просто перескочим через него, — сказал юный Король, — и все равно будем завтра охотиться в Дубравии.

Он пошел распорядиться, чтобы Селина достала его охотничьи принадлежности, и увидел, что она стоит у стола, опершись на щетку, и читает его стихотворение.

— Сейчас же положите на место, — сердито сказал Король.

— Извольте, — ответила Селина» Она отошла в сторону и принялась вытирать пыль с каминной доски.

Король подождал, не скажет ли она еще что-нибудь, но, так как она молчала, первым заговорить пришлось ему.

— Я еду завтра на охоту, Селина, — холодно промолвил он. — Выньте мои вещи.

— Какие вещи? — спросила Селина.

— Охотничьи, какие же еще! — сказал Король и подумал: «В жизни не встречал такой глупой девушки».

— Хорошо, — сказала Селина. — Значит, вы отправляетесь на охоту?

— О чем я вам и толкую.

— А куда?

— В Западную Дубравию.

— Да ну? — сказала Селина.

— Я бы хотел, — сказал Король, выйдя из себя, — чтобы вы наконец поняли, что у меня слово не расходится с делом.

Селина принялась сметать пыль со стола и смахнула метелочкой на пол листок со стихотворением. Король сердито поднял его, немного помолчал, сильно покраснел и спросил:

— Вы, выходит, читали это?

— Угу, — подтвердила Селина.

Наступила долгая пауза.

— Ну и что вы об этом думаете? — спросил Король.

— Это ведь стишок, да? — спросила Селина.

— Да.

— Так я и подумала, — сказала Селина. — Ну, здесь уже все прибрано. — И она вышла из комнаты.

Король так на нее рассердился, что скомкал листок в тугой шарик и, просто чтобы ей досадить, бросил его в мусорную корзинку.

II

Наступило утро, и охота тронулась в путь, прямиком к Западной Дубравии.

Впереди, горя нетерпением, ехал на белоснежном коне юный Король, его сопровождала свита придворных и охотников. Вскоре они увидели вдали высокую ограду, но теперь она не казалась Королю такой высокой, как в детстве. Возле ограды, как всегда, были дети; стоя на цыпочках, присев на корточки или согнувшись, они старались заглянуть за ограду или сквозь нее.

— Посторонитесь, дети! — крикнул Король и пришпорил скакуна. Конь перелетел через забор, как большая белая птица, и следом за Королем с гулким топотом поскакали его придворные. Но… ни один не последовал за ним до конца. Некоторые из них были отцами и так много раз остерегали своих сыновей от ждущих их здесь опасностей, что теперь сами испугались их; другие были сыновья, пусть и взрослые, которым их родители, услышав о предстоящей охоте, снова напомнили о том, что их подстерегает в Западной Дубравии. Так или иначе, все они, как один, и отцы, и сыновья, повернули своих коней у самой ограды, и только Король — ведь он был сирота и холостяк — перескочил через нее и углубился в лес в полном одиночестве.

Когда он очутился по ту сторону, первым его чувством было разочарование, Конь стоял по самые бабки в пожухлых листьях, а впереди был завал: беспорядочно накиданная груда сухих веток и прутьев, увядшего папоротника и засохшей травы, белых от плесени и черных от гнили. В ней застрял всевозможный хлам — разорванные картинки, сломанные куклы, битая игрушечная посуда, ржавые дудочки, старые птичьи гнезда и повядшие венки, клочки лент, выщербленные стеклянные шарики, книжки без обложек с исчирканными карандашом страницами и наборы красок с погнутыми крышками и почти без красок, а те, что еще там оставались, так растрескались, что красить ими было давно нельзя. И еще тысяча разных вещей, одна хуже и бесполезней другой. Король взял в руки две из них — музыкальный волчок со сломанной пружиной и продранного бумажного змея без хвоста. Он попробовал раскрутить волчок и запустить змея, но безуспешно. Рассерженный и удивленный Король проехал через скопление хлама и мусора, чтобы посмотреть, что же там, с другой стороны.

Но и там ничего не было — лишь свободное, покрытое серым песком пространство, плоское, ровное, как блюдо, и огромное, как пустыня. Этой песчаной глади не было конца; и Король — хотя ехал уже более часа — видел вокруг все одно и то же, что вблизи, что вдали. Внезапно его охватил страх, — уж не придется ли ему вечно скитаться в этой пустоте? Оглянувшись, он с трудом разглядел оставленный позади завал, слабой тенью маячивший на горизонте.

А вдруг не станет видно и его? Как тогда найти дорогу обратно? В панике Король повернул коня и без оглядки поскакал назад; через час со вздохом облегчения он снова был у себя в Трудландии, по другую сторону ограды.

Прилипшие к ограде дети встретили Джона веселыми криками.

— Что вы видели? Что вы видели?

— Ничего, кроме кучи мусора, — сказал Джон.

Дети Недоверчиво взглянули на него.

— Ну а в лесу там что? — спросил один из них.

— Нет там никакого леса, — сказал Король.

Дети смотрели на него так, словно не верили ни одному слову, и Король поехал во дворец, где министры радостно его приветствовали.

— Слава богу, вы целы и невредимы, сир! — воскликнули они, а затем, точь-в-точь как дети, спросили: — Что вы видели?

— Ничего и никого, — ответил Джон.

— Ни одной ведьмы?

— И ни одной Принцессы — ни одной-единственной. Поэтому завтра я поеду в Северную Нагорию просить руки тамошней Принцессы.

Король поднялся наверх и велел Селине приготовить его дорожный баул.

— Для чего? — спросила Селина.

— Я еду в Северную Нагорию свататься к Принцессе, — сказал Король.

— Так вам понадобятся шуба и шерстяные варежки, — сказала Селина и пошла их доставать.

Король подумал, что ему может также пригодиться там и его стихотворение, но, заглянув в мусорную корзину, увидел, что она пуста. Это так его разгневало, что, когда Селина принесла ему перед сном стакан горячего молока, он даже не сказал ей «доброй ночи».

III

Когда Джон прибыл в Северную Нагорию, его никто не встречал, что показалось ему довольно странным. Он заранее послал гонца с вестью о своем приезде, и, надо думать, думал Джон, иноземные короли не так уж часто посещают эту страну, чтобы считать это в порядке вещей. Было очень холодно; мало сказать, «холодно» — стояла стужа. По улицам сновали люди; проходя мимо жилых домов и лавок, Король также видел в окнах людей, но ни один из них на него и не взглянул, а если кто и бросил случайный взгляд, то было ясно, что им от этого ни тепло ни холодно.

«Впрочем, о каком тепле можно говорить на таком холоде? — подумал Джон. — Это же не люди, а ледышки». От их холодных, застывших лиц его пробирала дрожь не меньше, чем от ледяного неподвижного воздуха. Не очень-то обнадеживающее начало.

Однако юный Король, хоть и с трудом, всё же добрался до дворца; дворец стоял на снежной вершине горы и сверкал так, точно был построен из льда. Дорога была длинная и крутая, и к тому времени, как конь достиг вершины, щеки Короля посинели, а нос покраснел.

Высокий молчаливый привратник спросил, как его имя, и жестом показал Джону, чтобы он следовал за ним в Тронный Зал. Джон так и сделал, чувствуя, однако, что у него очень неприглядный вид. Тронный Зал был задрапирован белым и больше всего походил на ледник; Джон поискал взглядом огонь и увидел огромный камин, где были навалены глыбы льда. В дальнем конце зала сидел на троне Король Северной Нагории, по обеим сторонам стояли придворные, застывшие как изваяния. Все женщины были в белых платьях, все мужчины — в сверкающих доспехах, а каково было облачение самого короля, нельзя было разглядеть из-за огромной седой бороды, спадавшей, как лавина, с его щек и подбородка и скрывавшей его до самых пят. У подножия трона сидела Принцесса Северной Нагории, закутанная в снежно-белую вуаль.

Привратник остановился в дверях и прошептал:

— Король Трудландии.

Звук его голоса лишь едва нарушил тишину, царившую в Тронном Зале. Никто не шевельнулся, никто не заговорил. Привратник удалился, и юный Король вошел в зал. Он чувствовал себя в точности как кусок баранины, сунутый на хранение в ледник. Однако делать было нечего, поэтому он собрался с духом и заскользил к подножию трона. Он не имел намерения скользить, но пол был покрыт льдом, и ему просто ничего другого не оставалось.

Старый Король холодно и вопросительно посмотрел на молодого. Джон кашлянул раз-другой и заставил себя прошептать:

— Я явился, чтобы просить руки вашей дочери.

Король чуть заметно кивнул на Принцессу, сидящую у его ног; казалось, это означало: «Ну так проси!» Но Джон, хоть убей, не знал, как ему начать. Если бы он мог припомнить свое стихотворение! Он изо всех сил старался это сделать, но для поэта главное — воспламениться. Если первый огонек угас, вторично его не зажечь, да еще на таком холоде. Однако Джон приложил все старания и, опустившись на колени перед безмолвной Принцессой, прошептал:

Ты снега белей,

Ты дитя мерзлоты,

И прячешь лицо —

Не дурнушка ли ты?

Мне в жены не нужен

Замерзший скелет,

Я очень надеюсь,

Что скажешь ты «нет».

Последовало ледяное молчание, и Джон решил, что, видно, он что-то напутал. Он подождал минут пять, поклонился и заскользил спиной вперед прочь из Тронного Зала. Выбравшись наружу, он похлопал себя ладонями по бокам, присвистнул, сказал несколько раз «вот те раз!», вскочил на коня и поехал как можно быстрей обратно в свое Королевство.

— Все в порядке? — спросили министры.

— Вполне, — сказал Джон.

Министры радостно потерли руки:

— Так когда будет свадьба?

— Никогда! — сказал Джон и пошел наверх, к себе в комнату, и позвал Селину, чтобы она разожгла камин. У Селины всякое дело в руках горело, и не успел он оглянуться, как в камине уже пылал огонь. Подгребая угли, она спросила:

— Как вам понравилась Принцесса Севера?

— Никак, — ответил Король.

— Не захотела за вас пойти, да?

— Знайте свое место, Селина, — оборвал её Король.

— Извольте. Что-нибудь еще?

— Да. Распакуйте баул и снова запакуйте его. Завтра я еду свататься к Принцессе Южной Долинии.

— Тогда вам понадобятся соломенная шляпа и льняная пижама, — сказала Селина и направилась к дверям.

Но Король сказал:

— Э… Селина… э-э…

Она остановилась на пороге.

— Э… между прочим, Селина! Вы не помните… э… этого моего стишка, что вы… э… здесь у меня читали?

— У меня слишком много дел, чтобы забивать себе голову стишками, — сказала Селина.

И вышла, а Король так на нее осерчал, что, когда она вернулась и принесла ему горячую-прегорячую грелку для постели, он даже не сказал ей «спасибо».

IV

На следующий день юный Король отправился в Южную Долинию, и вначале поездка показалась ему такой приятной, что он преисполнился радужных надежд. Небо было голубым, воздух — недвижным, день — солнечным. Но чем дальше он ехал, тем голубей делалось небо, недвижнее — воздух, солнечнее — день, и к тому времени, как он приехал туда, куда надо, у него уже не стало сил радоваться — он изнемогал. От аромата роз было трудно дышать, солнце пекло так яростно, что глаза резало от ослепительно голубого неба, а раскаленная земля испускала такой жар, что плавились подковы на ногах у коня. Да и сам конь еле передвигал ногами, по его лоснящимся бокам стекали струи пота, равно как по лбу и щекам его хозяина.

Как и прежде, сюда был отправлен гонец, чтобы возвестить прибытие Короля Трудландии, и, как и прежде, никто его не встречал.

Город был погружен в безмолвие, жалюзи на всех окнах были спущены, на улицах — ни души. Однако спрашивать дорогу было не нужно: дворец, выстроенный из отполированного золота, с золотыми куполами и шпилями, сверкавший ярче солнца, был виден издалека. Конь Короля из последних сил дотащился до ворот и рухнул на землю. Юный Король лишь с большим трудом слез — верней, свалился — с седла и велел жирному привратнику, стоявшему в парадных дверях, доложить о себе. Привратник только зевнул, словно не слышал, так что Джону пришлось самому искать дорогу к Тронному Залу. Там, в великолепных золотых креслах, полулежал полусонный Король Южной Долинии, а у его ног, откинувшись на груду золотых подушек, полусидела Принцесса. По всей комнате на позолоченных оттоманках с горами подушек отдыхали в ленивых позах придворные.

На всех них были золототканые одежды, и Джон с трудом мог разобрать в этих беспорядочных кучах, где люди и где подушки. Но насчет самого Короля у него не возникло никаких сомнений, да и насчет его прекрасной дочери тоже. И она действительно прекрасна, подумал Джон, только уж очень толста. А её отец был еще толще. Когда Джон приблизился, он улыбнулся медленной, сонной, сладкой улыбкой, но произнести хоть одно слово не взял на себя труда.

— Я явился, чтобы сделать предложение вашей дочери, — пробормотал Джон.

Улыбка Короля сделалась еще более сладкой и сонной, словно он хотел сказать: «Дело твое». И так как всё, по-видимому, ждали, что он сделает, то Джон решил поскорее приступить к делу. Но у него иссякли последние слова и силы, и в отчаянии Джон решил прочитать свое утерянное стихотворение: без сомнения, оно тронет сердце Принцессы. У него мутилось в глазах, но наконец он припомнил, как казалось ему, всё от начала до конца, и, упав на колени перед полулежащей Принцессой, юный Король прожурчал:

Ты сала жирнее,

Ты таешь от зноя,

Меня ты смущаешь

Своей толщиною.

Все мужество может

Растаять сейчас…

Я очень надеюсь

На твердый отказ.

Принцесса зевнула ему в лицо.

Так как за этим ничего не последовало, Джон поднялся с колен, выбрался из дворца, поставил своего коня на все четыре копыта, взобрался кое-как ему на спину и медленной иноходью потрюхал в Трудландию. «Боюсь, что это было не совсем то стихотворение», — говорил он себе несколько раз по пути.

Министры ждали его в нетерпении.

— Ну как, столковались вы с Принцессой Южной Долинин? — спросили они.

— Разумеется, — сказал Джон.

Министры засияли от удовольствия.

— Когда же она станет вашей супругой?

— Никогда, — сказал Джон и пошел наверх, к себе в комнату, и позвал Селину, чтобы она принесла ему холодный апельсиновый сок. Она была мастерица его готовить, и вскоре уже перед Королем стоял высокий бокал с соломинкой, а сверху прыгал оранжевый шарик льда.

Пока он потягивал сок, Селина спросила:

— Ну как, поладили вы с Принцессой Юга?

— Нет, — сказал Джон.

— Не пришлись ей по вкусу, да?

— Не забывайтесь, Селина.

— Извольте. Больше вам ничего не надо?

— Надо. Завтра я еду свататься к Принцессе Восточной Болотии.

— Тогда вам понадобятся галоши и макинтош, — сказала Селина, беря дорожный баул и намереваясь его унести.

— Погодите, Селина, — сказал Король.

Селина остановилась.

— Куда вы деваете то, что находите у меня в мусорной корзинке?

— В мусорную яму, — сказала Селина.

— А на этой неделе вывозили мусор?

— Я специально послала за мусорщиком, — сказала Селина, — там набралось до самого верха.

Её ответ так раздосадовал Короля, что, когда она зашла и сказала, что в ванной комнате все приготовлено и он может пойти и принять прохладный душ, он стал барабанить пальцами по стеклу, стоя к ней спиной и напевая песенку, словно её вообще не было в комнате.

V

Поездка в Восточную Болотию сильно отличалась от поездки в Северную Нагорию и Южную Долинию. Чем ближе туда подъезжал Король, тем громче завывал и резче сек ему лицо ветер, чуть не сдувая его с коня. По правде говоря, Джону казалось, что тут собрались ветры со всех концов света, и все они разом, что есть духу, дуют и воют, хлещут и бьют, ревут и свистят. Они сталкивали друг с другом ветки деревьев, сшибали наземь столбы и тумбы. В ушах Джона стоял такой звон и грохот, ему с таким трудом удавалось удерживать на голове шляпу и самому удерживаться в седле, что было не до окрестных красот. Но то, что кругом сыро и мрачно, а город, построенный из серого камня, на редкость безобразен, он всё же разглядел.

«Да, это местечко не назовешь тихим», — сказал себе Джон, припоминая безмолвие Севера и сонливую истому Юга; и он был совершенно прав.

Горожане как оголтелые носились взад-вперед по улицам, вокруг кипела и бурлила жизнь: окна дребезжали, двери хлопали, собаки лаяли, повозки грохотали, люди, с топаньем бежавшие по своим делам, орали во все горло.

«Интересно, здесь хоть меня ждут?» — подумал Джон, — ведь, как и прежде, до него сюда прибыл гонец, — и с удовлетворением увидел, что, когда он приблизился ко дворцу, построенному из серых гранитных глыб, двери распахнулись и навстречу ему устремилась толпа. Впереди всех мчалась девушка с развевающимися волосами, в короткой юбке и с клюшкой в руке. Она подскочила к Королю, схватила коня за гриву и закричала:

— Ты умеешь играть в болотный хоккей?

Не успел Джон ответить, как она выкрикнула:

— Нам не хватает одного игрока! Пошли! — и стащила его на землю. В руки ему сунули клюшку, и не успел он оглянуться, как очутился — не по своей воле — на огромном открытом поле позади дворца, по щиколотку в грязи. Поле это было на краю обрыва: внизу хлестали о скалы холодные, серые, злые волны, а наверху не менее яростно хлестал людей ветер.

Игра началась, но в чем она заключалась и на чьей стороне он играл, Джон так никогда и не узнал: час напролет его бил по щекам ветер, дубасили по ногам клюшки, кололи лицо холодные соленые брызги. Ему орали в уши, яростно швыряли его туда и сюда, заляпывали от макушки до пят грязью. Наконец игра, по-видимому, закончилась. Джон в изнеможении опустился на землю. Но отдохнуть ему не удалось: та же девушка ткнула его кулаком в спину и сказала: Вставай! Ты кто?

— Король Трудландии, — собрав последние силы, ответил Джон.

— Подумать только! И зачем же ты сюда пожаловал?

— Предложить свою руку Принцессе.

— Вот оно что! Валяй!

— Неужели вы и есть… — еле вымолвил юный Король.

— Вот именно. Почему бы и нет! Ну, не тяни резину!

Джон сделал отчаянную попытку собраться с мыслями и отыскать в памяти утерянное стихотворение, но из уст его, обгоняя друг друга, вылетели такие слова:

Ты грома грознее,

Ты злее горчицы,

Такой уродилась —

Чего тут стыдиться.

Но я-то — другой,

Мне себя не сломить,

Я очень надеюсь

Отвергнутым быть.

— Это уж из рук вон! — взревела Принцесса и, подняв клюшку высоко над головой, ринулась на Короля. За ней следом бежали негодующие придворные, каждый с поднятой клюшкой. Джон кинул один взгляд на перепачканную буйную ораву и бросился наутек. Лишь чудом успел он взобраться на спину коня и пустить его в галоп, прежде чем на него обрушились их клюшки. Джон летел во весь мах, пока крики восточноболотцев не стихли вдали, а постепенно стих и ветер, и вскоре измученный и грязный юный Король подъехал к своим собственным дверям и перевел наконец дух. Министры поджидали его на парадной лестнице.

— Приветствуем вас, сир! — вскричали они. — Ну как, ударили вы по рукам с Принцессой Восточной Болотии?

— Еще как! — отдуваясь, сказал Король.

Министры заплясали от радости.

— И когда же она назовет счастливый день?

— Никогда! — заорал Джон; он кинулся наверх, к себе в комнату, и громко позвал Селину, и велел ей расстелить постель. Она давно набила себе в этом руку, и вскоре уже постель была готова и манила его лечь и отдохнуть. Доставая шлафрок и шлепанцы, Селина спросила:

— Ну, что вы думаете о Принцессе Востока?

— Ничего не думаю, — огрызнулся Джон.

— Не пришлись ей ко двору, да?

— Вы опять забываетесь, Селина. Помолчите.

— Извольте. Больше ничего не желаете?

— Желаю, — сказал Джон. — Еще как желаю. Ничего другого не желаю, только…

— Только что?

— Только мое стихотворение.

— Ваше стихотворение? Тот стишок, что ли?

— Вот-вот!

— Что же вы не сказали этого раньше? — сказала Селина и вынула его из кармана.

VI

Юный Король затопал ногами от гнева.

— Значит, все это время оно было у вас? — вскричал он.

— Почему бы и нет? Вы его выкинули.

— Вы сказали, что бросили его в мусорную яму.

— Ничего подобного я не говорила.

— Вы сказали, что не помните, о чем оно.

— И не помню. Никогда, даже в школе, не могла выучить стихи наизусть.

— И все равно держали его у себя!

— Одно другому не мешает.

— Но почему вы это сделали?

— А это уж не ваша забота. Подумать только: так обращаться со своим делом! — строго сказала Селина. — Человек, который не уважает дело своих рук, не заслуживает того, чтобы ему давали его в руки.

— Но я уважаю, правда, уважаю, Селина, — сказал юный Король. — Честное слово. Я так жалел, что скомкал и выбросил свое стихотворение. А знаете, почему? Потому что оно вам не понравилось.

— Я этого не говорила.

— А… а на самом деле?

— Неплохой стишок.

— О, Селина, правда? Правда, Селина? О, Селина, я забыл его. Прочитайте мне его…

— И не подумаю, — сказала Селина. — Может, это научит вас в другой раз запоминать то, что вы написали, прежде чем выбрасывать.

— А я вспомнил! — вскричал вдруг юный Король. — Да, я помню его от слова до слова. Послушайте. — И, схватив её за руку, он сказал:

Ты ягодки слаще,

Голубки добрей,

Любой восхитится

Любимой моей.

Я жить без тебя

Не смогу никогда

И очень надеюсь,

Что скажешь ты «да»!

Селина молча теребила край передника.

— Разве не так? — встревоженно спросил юный Король.

— Более или менее.

— Селина, скажите «да»! Скажите «да», Селина!

— Спросите меня завтра, — сказала Селина, — в Западной Дубравии.

— В Западной Дубравии? — с удивлением воскликнул Джон. — Но вы же знаете, ходить туда запрещено.

— Кто это запретил?

— Наши отцы и матери.

— Ну а у меня никогда не было ни отца, ни матери, — сказала Селина. — Я сирота.

— И вы ходите в Западную Дубравию? — спросил Король.

— Очень часто, — сказала Селина. — Всякий раз, когда я свободна. Завтра я свободна полдня. Если хотите — ждите меня у черного входа, и мы пойдем вместе.

— А как мы туда попадем?

— В заборе есть лаз.

— А что нам нужно взять с собой? — спросил Король.

— Только это, — сказала Селина и положила стихотворение обратно к себе в карман.

VII

На следующий день сразу после второго завтрака, когда Селина окончила работу, и привела себя в порядок, и надела розовую блузку с кружевами и шляпку с лентами, юный Король встретился с ней у черного хода, и они пустились рука об руку к ограде, отделявшей Трудландию от Западной Дубравии.

Как обычно, там была кучка детей, старавшихся заглянуть за ограду, и сквозь нее, и во все несуществующие щелочки, и они с любопытством смотрели, как Король и Селина шли вдоль ограды и Селина тыкала в каждую доску пальцем, считая про себя. Удивительно, взрослые, а ведут себя, как маленькие, и дети пошли гурьбой вслед за ними, чтобы увидеть, что будет дальше. Но Король и Селина от волнения ничего не заметили. Когда они дошли до семьсот семьдесят седьмой доски, Селина сказала:

— Вот здесь! — и сунула палец в дырочку, и опустила защелку с внутренней стороны. Доска откинулась, как узкая дверь, и Селина с Королем протиснулись внутрь, а следом протиснулись все дети.

Они были в Дубравии, но что это? — Король не верил своим глазам и принялся протирать их. Перед ним, как и в первый раз, поднимался завал из веток, цветов и листьев, но ветки были живые, на них пели птицы, листья зеленели, наливаясь радостным светом прямо на глазах, а что до цветов — о, никогда в жизни Джон не видел и не нюхал таких цветов! Пройти сквозь завал оказалось нетрудно — ведь за руку его вела Селина. Миновав его, Король снова принялся тереть глаза. Вместо серой песчаной пустыни перед ним расстилался зеленый луг с веселыми ручейками, и водопадами, и купами деревьев; среди деревьев стояли коричневые домики и белоснежные храмы; на покрытой мхом земле синели фиалки, в воздухе летали всевозможные птицы, пятнистые олени пили из ручьев, а на траве резвились белки. И никто из них не боялся ни Селины, ни Короля, ни детей.

За деревьями лежал изогнутый дугой золотой берег, лаская глаз блестящими раковинами, разноцветными камешками и сверкающим песком, на него накатывали легкие изумрудно-голубые, прозрачные, как стекло, волны; вдали резко выдавался в море белый утес с пещерами и гротами. Лебеди, чайки и другие морские птицы кружили над водой, прочеркивая небо серебряными штрихами, или стояли на песке, чистя клювом перышки. Они смотрели на людей так же безбоязненно, как лесные твари.

Все утопало в лучезарном свете, словно слились воедино лучи солнца и луны, и было похоже на самый чудесный сон.

— О, Селина, — вздохнул Король, — я никогда еще такого не видел.

— Ты уверен? — спросила Селина.

Нет, Король вовсе не был в этом уверен. Да, он нюхал эти цветы, видел эти ручьи, бродил по этому берегу в… в… когда это было?… в самом раннем детстве. И одно за другим они исчезли: то ли в воду канули, то ли провалились сквозь землю, то ли — когда он стал подрастать — он сам потерял к ним интерес, и они перестали казаться ему такими прекрасными, и тогда кто-то, видно, перебросил их через ограду в Дубравию.

Но здесь все было волшебным, не только полянки и берега. Дети, которые пролезли сюда вслед за Королем и Селиной, теперь весело носились взад-вперед, бегали наперегонки по траве, плескались в ручьях, шлёпали босиком по воде вдоль залива, играли цветами, ракушками и камешками и рыскали ватагой по пещерам и домам.

И оттуда они выбегали с множеством сокровищ: куклами, дудочками, кукольной посудой, детскими книжками с картинками; куклы эти были прекрасны, как феи, дудочки пели, как соловьи, посуда сама собой наполнялась королевскими яствами, со страниц книг соскакивали эльфы и герои, чтобы поиграть вместе с детьми. При виде этого Король издал громкий возглас, точно вспомнил что-то давно забытое, тоже кинулся в небольшой храм неподалеку и вышел оттуда со своим первым музыкальным волчком. Он запустил его в траве, и раздалась музыка, нежная, как та колыбельная, что пела про себя его мать, когда он еще не родился.

— О, Селина! — вскричал Король. — Почему родители запрещают детям сюда приходить?

— Потому что они все забыли, — сказала Селина, — и знают лишь то, что в Дубравии скрывается нечто, опасное для Трудландии.

— А что это? — спросил Король.

— Грезы, — сказала Селина.

— А почему я ничего этого не видел, когда пришел сюда в первый раз?

— Потому что ты с собой ничего не принес и никого не привел.

— А на этот раз я принес свое стихотворение, — сказал Король.

— И привел меня, — сказала Селина.

Король взглянул на Селину — впервые с тех пор, как они зашли в Западную Дубравию, и увидел, что она — самая прекрасная девушка на свете, что она — Принцесса. Её глаза, её волосы и все её лицо светились, такого сияния он не замечал ни у кого, даже у самой Селины. Улыбка её была так прелестна, прикосновения рук так нежны, голос так певуч, что у Джона закружилась голова. И на ней было такое красивое платье — розовое, как лепестки розы, серебристое, как иней, а над головой переливалось что-то вроде радуги.

— Селина, — сказал Король, — ты — самая прекрасная девушка в мире!

— Да, — сказала она, — здесь, в Дубравии.

— Где мое стихотворение, Селина?

Она дала Королю листок, и он прочитал вслух:

Ты звездочки ярче

В пустыне ночной,

Нежнее травы

На лужайке весной.

Звезда ли, трава,

Отзовись мне, молю!

Не знаю я, кто ты,

Но очень люблю.

— О, Селина! — вскричал Король. — Ты — Принцесса?

— Да, — сказала Селина. — Здесь, в Дубравии.

— Ты выйдешь за меня замуж?

— Да, — сказала Селина. — Здесь, в Дубравии.

— И там, в Трудландии! — вскричал Король и, схватив её за руку, потянул за собой через преграду из цветов и веток, где порхали птицы, за забор.

— А теперь, Селина, — сказал он, затаив дыхание, — выйдешь?

— Куда выйду?

— Замуж. За меня.

— Изволь, — сказала Селина. И так она и сделала. И так как у нее были золотые руки, и она всегда все делала хорошо, то и Королевой она сделалась очень хорошей.

А в день свадьбы Король навсегда велел убрать семьсот семьдесят седьмую доску в заборе между Трудландией и Западной Дубравией, чтобы любой ребенок и любой взрослый всегда мог проскользнуть в эту дверцу, если только он не слишком растолстеет, что случается не так редко.

Э. БОУЭН

Неромантичная принцесса

Когда родилась принцесса, королева, хорошо зная, что полагается делать в таких случаях, пригласила ей в крестные двух фей. Как ни досадно, феи прибыли на праздник в чисто деловом настроении, преисполненные новомодных идей насчет воспитания молодых девиц. Поэтому одна из фей принесла принцессе в дар Здравый Смысл, а вторая — Пунктуальность. Королева, не ожидавшая такого поворота событий, была крайне разочарована. Проявив столь прискорбное отсутствие фантазии, феи вдобавок умудрились испортить всем настроение. Они отказались принять участие в трапезе и, пока все сидели за столом, сновали по залу, жуя на ходу бутерброды с паштетом из крылышек моли, которые принесли с собой в ридикюлях. Да и самый их вид наводил уныние. Все гости были в парчовых нарядах, расшитых золотом, серебром и перламутром, а феи явились в высоких жестких капорах, туго завязанных под подбородком, и в башмаках на толстой подошве, отмеривших не один десяток миль в Фейландии. Недаром у фей был девиз: «Не лететь там, где можно пройти пешком». Они наговорили гостям кучу прописных истин, хотя их никто ни о чем не спрашивал, и в конце концов гости дружно решили, что феи — невыносимые старые зануды. Все осуждали королеву за то, что она приглашает во дворец кого попало. Вконец расстроенная, она незаметно проскользнула в детскую.

— Бедная моя крошка, ты все равно будешь красивей всех на свете, — прошептала она, склонившись над колыбелькой.

Принцесса в ответ загукала и заморгала глазами, но вид у нее при этом был не очень довольный.

При крещении принцессу нарекли Анжеликой [119]. У нее был еще целый шлейф пышных имен, но их никто не помнил. Все называли её просто принцесса Анжелика. Королева считала, что это имя годится на все случаи жизни. «Если принцесса будет ангельски красива, — рассуждала королева, — имя будет ей в самый раз, а если она будет только ангельски добра, это имя ей тоже подойдет». После крестин королева начала с беспокойством наблюдать за дочкой.

— Когда у меня будет второй ребенок, я ни за что не позову этих противных фей, — говорила она.

Но детей у нее больше не было, и потому принцесса Анжелика стала как свет в окошке для короля и королевы. Она еще не научилась ходить, а её чудовищная Пунктуальность уже держала в страхе весь дворец. Стоило кому-либо куда-либо опоздать, как принцесса поднимала истошный рев. Здравый Смысл тоже давал себя знать: малютку невозможно было унять ни игрушками, ни погремушками.

К несчастью для принцессы, её характер не исчерпывался двумя полезными качествами, полученными в дар от крестных. У нее было доброе сердце, она любила мечтать, и ей нравилось все красивое. Когда королева, заметив в глазах ребенка слишком много Здравого Смысла, отходила от колыбели, девочка принималась горько плакать оттого, что мать ушла. Едва выучившись ходить, она добралась до большого зеркала и, по свидетельству королевской кормилицы, долго себя в нем разглядывала, а потом вдруг личико её горестно скривилось. Из зеркала на нее смотрела здоровенькая, пухленькая, розовощекая девочка, образцовый ребенок, но самой ей для полного счастья недоставало кудряшек: их-то она и искала в зеркале. Волосы у принцессы были шелковистые и мягкие, но совершенно прямые, и никакими силами нельзя было заставить их виться. Когда она впервые выехала с королевой на прогулку, все мамаши в толпе принялись подталкивать локтями своих хорошеньких кудрявых детишек со словами: «Смотри, принцесса Анжелика не красавица, но зато какая умница! Бери с нее пример». Принцесса это слышала, и слезы обиды катились у нее по щекам.

— Вот видишь, какой ты непослушный! Принцесса даже плачет из-за тебя! — говорили мамаши.

Именем принцессы Анжелики были названы два новых, сугубо полезных изобретения — механический будильник и детская лига «Знай и умей». Сердце королевы обливалось кровью.

Когда принцессе исполнилось семь лет, королева скончалась от лихорадки, а король, убитый горем, постарел на много лет. Он все чаще полагался теперь на советы принцессы Анжелики и обсуждал с ней государственные дела. Он посылал за ней и просил её скоротать вечерок с ним вместе, и очень часто принцесса засиживалась допоздна. Пунктуальность говорила ей, что давно пора в кровать, а Здравый Смысл добавлял, что она не выспится и весь следующий день будет ходить с опухшими глазами и в дурном настроении. Однако она продолжала терпеливо сидеть подле отца в своем черном траурном платьице, в память о своей любимой матери.

В угоду Здравому Смыслу принцесса читала книги по географии, истории и естествознанию. Но для себя — ведь у нее была мечтательная натура! — она читала волшебные сказки. И эти сказки очень её огорчали. Почти во всех принцессы были ослепительные красавицы, и хотя их то и дело заточали в башни, превращали в кошек или отдавали на съедение драконам, на помощь им всегда приходил юный храбрец, третий сын какого-нибудь короля или знатного человека. Чей он сын, выяснялось потом, но до этого они с принцессой мгновенно влюблялись друг в друга. Обычно он влюблялся первым, прослышав о её ослепительной красоте, а знакомились они только в конце, потому что чаще всего он бывал переодет мельником, медведем или трубадуром и сразу не мог ей открыться.

Анжелика понимала, что быть принцессой очень романтично. Но всякий раз, думая об этом, она подходила к зеркалу — и оттуда на нее смотрело добродушное курносое личико, обрамленное прямыми, как дождик, каштановыми волосами.

— А вдруг никто не захочет взять меня замуж? — как-то раз спросила она у кормилицы.

— Пусть попробует не захотеть, — отвечала кормилица. — Всякий почтет за великую честь.

Когда кончился годичный траур по королеве, король решил устроить бал, чтобы немного развлечь принцессу. Он пригласил на бал детей всех главных сановников и по доброте своей велел соорудить вокруг стен королевского парка галерею, чтобы дети несановных людей тоже могли полюбоваться праздником. День выдался великолепный — солнце сияло вовсю, птицы звонко распевали, разноцветные струи фонтанов взлетали высоко в воздух, и даже золотые рыбки в королевских прудах, выложенных мрамором, плавали проворнее обычного. Розовые кусты всю неделю прикрывали большими стеклянными колпаками для того, чтобы розы на них дружно распустились в один день. Принцесса Анжелика в белом атласном платье стояла посреди сада у фонтана и по очереди приветствовала каждого гостя. На голове у нее была маленькая жемчужная корона, которую пришлось укрепить с помощью резинки, чтобы она не скользила по гладким прямым волосам. Дети сановных родителей вели себя как и подобало: чинно здоровались за руку, приседали и становились в круг, не сводя глаз с принцессы. И хотя в саду царила праздничная суета, настроение у гостей было не очень праздничное. Это был первый бал в жизни принцессы, и ей не приходило в голову, что он скучный, пока она не увидела оживленные рожицы несановных детей, которые вовсю веселились у себя на галерее, лизали мороженое в вафельных трубочках и, не заботясь о хороших манерах, пальцами показывали друг другу на все, что вызывало интерес. Особенно приглянулся принцессе рыжий кудрявый мальчик лет двенадцати в желтой рубашке. Покончив со своим мороженым, он стянул и съел еще одну порцию у соседа справа — и теперь стоял, облокотившись на перила и глядя вниз с серьезным и задумчивым видом. «Наверно, чей-нибудь третий сын», — сразу же подумала принцесса.

Между тем на лужайке началась кадриль. Сановные дети танцевали довольно вяло. Танцы сменились игрой в мяч: дети бросали друг другу и ловили легкие золотые мячики. Когда принцесса не успевала поймать мяч (а это случилось раз или два, потому что она нервничала), все только вздыхали и говорили:

«Ах как жаль!» Зная принцессину Пунктуальность, дети ужасно боялись сделать что-то не вовремя и без конца глядели на часы, которые специально на этот случай им дали родители. И все они так опасались сказать что-нибудь не соответствующее Здравому Смыслу, что почти не раскрывали рта. Настроение у принцессы упало. Она видела, что всем скучно, и ей казалось, что дети на галерее её жалеют. Она не подозревала, что они видят только розы, фонтаны, мелькающие в воздухе золотые мячи, наслаждаются громкой музыкой и завидуют жемчужной короне принцессы и её атласному платью. Она то и дело поглядывала на задумчивое гордое лицо рыжего мальчика. В рукаве его рубашки была прореха. И принцесса говорила себе: «Он нарочно переоделся бедняком».

Вдруг все сановные дети разинули рты: принцесса, у которой в руках был золотой мяч, остановилась и, улыбнувшись, неожиданно бросила его на галерею. Рыжий мальчик, подавшись вперед, ловко поймал мяч одной рукой. Дети на галерее запрыгали от волнения. С мячом в руке, улыбаясь, мальчик смотрел вниз, в сад. Затем он бросил мяч, но увы — не принцессе. Он бросил его сановной девочке с белокурыми локонами, одетой в изумрудно-зеленое бархатное платье. У принцессы защемило сердце. Она поправила корону и сделала вид, что ничего не заметила. «С точки зрения Здравого Смысла я поступила совершенно правильно, — рассудила принцесса. — Если понимаешь, что перед тобой переодетый третий сын, надо же подать ему какой-то знак. Так что я сделала все как полагается».

Между тем сановная девочка с льняными волосами нарочно не стала ловить мяч. С презрительной гримасой она смотрела, как он покатился под ноги к одному из сановных мальчиков.

Однако дворцовые стражники, строго следившие за тем, чтобы дети на галерее не безобразничали, сразу все заметили. Поступок рыжего мальчика был вопиющим нарушением приличий. Ему бросила мяч сама принцесса — неслыханная честь. Он должен был вернуть мяч ей и при этом трижды поклониться. Бросить мяч какому-либо постороннему лицу было равносильно государственной измене.

— Он оскорбил принцессу, — заявил начальник стражи.

И тотчас стражники, незаметно проникнув на галерею, схватили рыжего мальчика.

Принцесса видела, как его увели.

Но тут фанфары возвестили, что подан чай.

На другой день рыжего мальчика привели на королевский суд. Король сказал принцессе, что, как это ни прискорбно, ей придется присутствовать при разбирательстве. Он был бы рад не давать делу хода, но все придворные заартачились, и он был вынужден сдаться. Сановная девочка с белокурыми локонами была вызвана как свидетельница. Бедняжка принцесса и тут явилась минута в минуту, а король со своей свитой как раз опоздал. Принцесса долго сидела на своем маленьком троне, оглядывая пустой зал суда. Наконец глашатаи возвестили приближение королевской процессии.

Тут же через боковую дверь ввели преступника. Белокурая девочка поглядела на него с нескрываемым пренебрежением, а сам он тоже принял безразличный и презрительный вид. Он стоял меж двух стражников, разглядывая зал, заполненный людьми. Ни один мускул не дрогнул в его лице, когда он на миг встретился глазами с принцессой.

Герольды протрубили еще раз, и суд начался. Принцесса очень волновалась и потому почти не слушала долгие речи двух джентльменов в париках. Мальчик обвинялся в государственной измене, но слушал он как будто тоже не очень внимательно. Слушал один король. Он сидел с расстроенным видом: думал ли он, что бал, устроенный им для дочери, кончится так печально? Он ведь хотел доставить радость принцессе и заодно всем остальным детям. Внезапно он поднял руку, чтобы прервать длинную обвинительную речь, и ласково обратился к мальчику:

— Понимал ли ты, что твой поступок был оскорбителен для принцессы?

— Нет, ваше величество, — ответил мальчик, взглянув на короля.

— Ты об этом не подумал?

— Нет, ваше величество. О чем тут думать?

Король, который имел привычку долго взвешивать и обдумывать каждый свой поступок, пришел в полное недоумение.

— Я вообще не думал. Просто бросил мяч и все. Король откашлялся и задал новый вопрос:

— А как тебе кажется, почему принцесса бросила мяч именно тебе?

— Не знаю. Наверно, ей так захотелось.

— Тебе не приходило в голову, что это большая честь?

— По правде говоря, нет. Я думал, это просто так, в шутку.

— Неважно, в шутку или всерьез, но почему ты не кинул мяч ей обратно?

Вид у мальчика был озадаченный.

— Сам не знаю, — сказал он. — Я бросил его вон ей. — И взглядом он указал на белокурую девочку, которая сегодня была одета в скромное серое платье и уже не казалась такой хорошенькой.

— А теперь слушай, — сказал король. — По законам нашего государства тебе грозит суровое наказание. Людям, обвиняющимся в государственной измене, отрубают голову. Ты об этом наверняка знаешь. Спасти тебя может только чистосердечное признание. Скажи честно, почему ты так поступил. Почему ты бросил мяч этой молодой особе, а не принцессе?

Мальчик растерялся и смутился — наверно, оттого, что на такой длинный вопрос он мог дать только простой и короткий ответ.

— Потому что на ней было уж очень красивое платье, — сказал он.

В зале это вызвало оживление. Всем дамам такой ответ пришелся по вкусу: они принялись перешептываться и единодушно решили, что у мальчика поэтическая натура. Джентльмен в парике встал и, подняв указательный палец, сказал назидательным тоном:

— Но ведь на принцессе тоже было платье исключительной красоты.

— А я больше люблю зеленый цвет, чем белый. Зал снова загудел. Король поднял руку и, когда восстановилась тишина, сказал:

— Судя по всему, ты говоришь правду: такое не придумаешь. У меня к тебе еще один вопрос: ты сожалеешь о своем поступке?

— Да, жалею. Я сразу пожалел: у принцессы был такой расстроенный вид. И если бы я мог бросить мяч снова, я бы обязательно бросил ей. Да и лицо у нее славное. У барышни в зеленом такая постная физиономия. И руки у нее дырявые, и еще она, когда ловит мяч, рот разевает. Когда я это все увидел, я сразу пожалел, что кинул мяч ей. Но тут как раз явились стражники.

По правде говоря, я до сих пор жалею.

У белокурой девочки началась истерика. Она так визжала и вопила, что её пришлось вынести из зала. (Слова насчет постной физиономии прилепились к ней навсегда, и она так и не вышла замуж.)

Король спросил:

— А не хочешь ли ты извиниться перед принцессой?

Мальчик повернулся лицом к трону, где сидела принцесса, и, поклонившись, холодно произнес:

— Простите, ваше королевское высочество.

Все разом посмотрели на принцессу, а она ответила грустно и еле слышно:

— Ничего, ничего, я не сержусь.

Затем король громогласно объявил:

— Повелеваю снять обвинение в государственной измене.

Стражники тут же убрали руки с плеч мальчика. Он по очереди поклонился королю й принцессе и покинул зал.

Следующее платье, которое сшили принцессе, было изумрудно-зеленое, и все усердно делали вид, будто не знают, почему она выбрала этот цвет. Каждый день принцессе подавали белого пони, и она отправлялась в город в сопровождении гувернантки на вороной лошади и четырех дворцовых стражников на боевых скакунах. По ней проверяли часы, потому что принцесса проезжала в одно и то же время по улицам, где жили бедняки и где, как ей казалось, она скорее может встретить рыжего мальчика. Она отвечала на приветствия, раскланиваясь направо и налево и стараясь не выдать своего беспокойства. Но проходила неделя за неделей, а ей все не везло. Она было решила, что рыжий мальчик куда-нибудь переехал, но однажды она вдруг увидела его — он лежал на ступеньках фонтана и, словно пес, грелся на солнце. Она остановила своего пони, гувернантка тут же придержала лошадь, а четыре стражника так резко натянули поводья своих скакунов, что те поднялись на дыбы.

Мальчик встал и поклонился принцессе.

— Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты тогда сказал про мое лицо, — обратилась она к нему. — Это были добрые слова.

— Я сказал только то, что есть, — возразил мальчик. — Я о тебе часто думал.

— Неужели? — спросила польщенная принцесса.

— Честное слово. У большинства девчонок сплошная дурь в голове, а у тебя, по-моему, этого нет.

— Вот как? — сказала принцесса.

— Да, — с жаром подтвердил мальчик. — Я даже стихи про это написал. Только там еще на «вы».

Он порылся в кармане, извлек оттуда мятый и грязный листок, и принцесса прочла:

Принцесса в белом! Слово дам —

Я вовсе не хотел испортить праздник вам.

Там был такой трезвон, и шум, и тарарам, —

Вы кинули мне мяч,

А кончилось так глупо, что хоть плачь.

Поймите — я был сам не свой:

Мелькало столько лиц, все сгрудились толпой, —

И плеск, и блеск, и гул, и толчея, и зной…

Так вышло — я в тот раз,

Сказать по правде, не заметил вас.

Вы были в белом, а она —

В зеленом, ярком — мне была ясней видна;

Не понял я тогда — и в том моя вина, —

Что вы в сравненье с ней

В сто раз милей и в тыщу раз добрей.

У вас такой был грустный вид,

Что и меня с тех пор ничто не веселит;

Завяли все цветы, и музыка молчит,

И мне весь свет не мил

Из-за того, что я вас огорчил[120].

— А можно мне взять эти стихи на память? — спросила принцесса.

Мальчик задумался.

— Ну хорошо, бери, — сказал он наконец. — Мне кажется, я помню их наизусть.

— Ты заметил? На мне сегодня зеленое платье, — робко сказала принцесса.

— Я вижу, — ответил мальчик. — Но, по-моему, белое тебе больше шло.

Он снова поклонился, и принцесса поехала дальше. Листок она сложила и бережно спрятала в карман.

Когда принцесса вернулась во дворец, там уже царил переполох: ведь она опоздала к завтраку на целых десять минут. Взглянув на часы, она вдруг почувствовала, что внутри у нее как будто что-то щелкнуло и разладилось, — и она не знала, огорчаться ей или радоваться. И как на грех, именно в этот день во дворец явились две её феи-крестные.

После крестин они ни разу не видели принцессу, а сейчас возвращались с какого-то совещания в Фейландии и, пролетая мимо, решили, поскольку они забыли бутерброды, завернуть во дворец — перекусить, а заодно проведать свою крестницу. Может быть, они не знали, что король их недолюбливает с тех самых пор, когда они отравили праздник его незабвенной королеве. А может быть, и знали, но не придали этому значения: феи — народ не очень щепетильный. И вот теперь они сидели в вестибюле с ридикюлями на коленях и поджидали принцессу.

— Простите, я, кажется, опоздала, — сказала она входя.

— То есть как?!! — изумленно воскликнула фея, наделившая принцессу Пунктуальностью.

— Я опоздала, — повторила принцесса.

— Это невероятно! Не было еще случая, чтобы дар, сделанный мною, кого-нибудь подвел.

— А вот сегодня подвел, — заявила принцесса.

— По какой причине? — осведомилась Фея, подарившая принцессе Здравый Смысл.

— Я остановилась поговорить с одним мальчиком.

— Он, что, член лиги «Знай и умей» твоего имени?

— Нет. Он пишет стихи.

— И ты остановилась только для того, чтобы поболтать с каким-то мальчишкой? Где же твой Здравый Смысл?

— Не знаю, — сказала принцесса, глупо улыбаясь.

— Несчастное дитя! — в один голос воскликнули обе феи. — Ты оказалась недостойной наших замечательных подарков.

— Я ведь не просила мне их дарить, — сказала принцесса вежливо, но твердо. — Вот они и перестали действовать — с сегодняшнего дня.

Феи поглядели друг на дружку.

— Мы отберем у тебя наши дары, — прокаркали они в унисон. — А взамен ты получишь то, что сгубило не одну принцессу, — Красоту и Чувство Юмора. Ты еще пожалеешь об этом.

У принцессы дрогнуло сердце. Но не успели феи договорить, как она почувствовала, что с волосами у нее творится что-то странное: они вдруг стали завиваться! Через две минуты голова её покрылась каштановыми локонами, шелковистыми и тугими, как бутоны. Глаза принцессы широко раскрылись от удивления и из серых стали ярко-синими, а на щеках появились две прелестные ямочки.

Обе феи-крестные, сидя рядом на стульях, смотрели на нее с нескрываемым злобным торжеством, и их нелепый вид вызвал у нее неожиданный приступ смеха.

— Ну вот. Начинается, — сказали феи злорадно. — Теперь ясно: ты плохо кончишь.

Они разом поднялись, расправили свои замшелые серо-бурые крылья и через дворцовую арку вылетели наружу — в надежде перекусить где-нибудь по дороге. Королевские пажи, находившиеся во дворе, видели, как мелькнули в воздухе их ридикюли, башмаки на толстой подошве и капоры; и всем показалось, что над ними пролетели две уродливые вороны.

Предсказание фей не сбылось: принцесса Анжелика не кончила дурно. Феи способны многое испортить (или исправить, если они добрее, чем крестные нашей принцессы), но если вы унаследовали от родителей хороший характер и вас правильно воспитывали в детстве, тут даже феи мало что в силах изменить. И хотя у принцессы теперь были кудряшки, ярко-синие глаза и ямочки на щеках, личико её осталось таким же добрым и милым, а Чувство Юмора пригодилось принцессе, когда отец по её просьбе разогнал придворных, которые всем докучали своими дрязгами, спесью и занудством, и начал заменять их новыми. Принцесса старалась подбирать на их место людей интересных и занимательных. Но ведь если вдуматься, станет ясно, что только хорошие люди с годами не теряют занимательности, поэтому назначения, состоявшиеся при содействии принцессы, почти всегда оказывались удачными. Король, её отец, стал еще больше ценить её советы и в итоге правил безо всяких хлопот, в то время как его соседи страдали от бесконечных дворцовых переворотов. Чем старше, тем красивее становилась принцесса, и все влюблялись в нее с первого взгляда. Это ей льстило и нравилось — неудивительно, что она на несколько лет позабыла рыжего мальчика. Но однажды в кармане старой изумрудно-зеленой амазонки, из которой принцесса давно выросла, она нашла листок с его стихами и показала королю.

Прочтя стихи, король сказал:

— Это очень кстати. У нас ведь нет придворного поэта, и неплохо бы нам…

Во дворце тут же было устроено поэтическое состязание, на котором рыжий мальчик, ныне уже почти взрослый юноша, без труда победил всех соперников. Теперь он постоянно находился при дворе, скромно одетый в черное, как подобает поэту, но никому не желал показывать свои стихи. На принцессу он поглядывал несколько критически, но, по-видимому, не считал, что давнее знакомство дает ему какие-то права.

Однажды принцесса, тоже ставшая теперь взрослой девушкой, столкнулась с ним в дворцовом коридоре.

— Почему у тебя всегда такой недовольный вид? — спросила она.

В ответ рыжеволосый юноша сказал:

— Моя должность бессмысленна. У меня нет никаких перспектив. А я хочу добиться успеха в жизни. Я третий сын; должно же мне когда-нибудь повезти.

Принцесса встрепенулась.

— Третий сын? — спросила она. — Чей?

— Понятия не имею. Знаю только, что третий.

— Скажи, чего бы тебе хотелось больше всего на свете?

— Жениться на тебе. По-моему, тебе не очень идут кудряшки и ямочки. Но дури в голове у тебя все-таки поменьше, чем у других. И лицо у тебя милое. Оно мне всегда казалось славным. Да, я не прочь был бы жениться на тебе, а потом взять на себя заботу об управлении страной. Двор, в общем, сносный, но все остальное требуется перестроить на новый, современный лад. Главная наша беда — это отсутствие пунктуальности, да и законы все необходимо пересмотреть с точки зрения здравого смысла. А если мне придется все время только стихи сочинять, я рехнусь.

Принцесса вздохнула. Она вспомнила прекрасных принцев, которые приезжали с другого конца света с одной лишь целью — сказать ей, какое она чудо и совершенство. Увы, она только смеялась над ними.

— Так и быть, — сказала она. — Пойду спрошу у папы.

— Лучшего и пожелать нельзя! — воскликнул король, выслушав дочь. — Времена меняются. Я-то надеялся, что этот молодой человек будет писать для нас стихи… Признаться, я несколько разочарован. А ты?

— А я нет, — ответила принцесса.

И на крестины к принцессиным детям уже не звали фей.

У. ДЕЛАМЭР

Пугало

Дом, в котором жил старый мистер Болсовер, был когда-то желтый, как лютик, однако с годами краска выцвела и поблекла. Дом был длинный, хотя имел всего два этажа. Но даже из нижних окон открывался великолепный вид на луга, сейчас ослепительно зеленые в лучах, утреннего солнца. Узкая веранда с позеленевшим от времени навесом шла вдоль всего фасада, затеняя окна. Стройные деревянные колонны были увиты клематисом и жасмином. По обеим сторонам веранды на выщербленных каменных тумбах стояли свинцовые фавны; приложив к губам свирели, они беззвучно взывали друг к другу через море желтофиолей и гвоздик. Сейчас как раз цвела гвоздика, белая как снег, и воздух был напоен её пряным ароматом.

Как только стенные часы на веранде пробили десять, балконная дверь, ведущая в столовую, распахнулась, и из нее в легком белом пиджаке вышел старый мистер Болсовер в сопровождении своей маленькой племянницы Летиции. У Летиции была какая-то особая быстрая манера двигаться, говорить, поворачивать голову, — совсем как у птички. А старый мистер Болсовер длинным носом и взглядом острых глаз тоже напоминал птицу, но птицу большую, долговязую и важную, вроде фламинго или аиста.

Дядя и племянница одновременно остановились, глядя на раскинувшиеся перед ними луга.

— Ах, дядюшка Тим, какое замечательное утро! — воскликнула Летиция.

— Утро прекрасное! Оно как будто специально изготовлено по заказу одной известной мне юной особы:

Что может быть прекраснее на свете,

Чем наше лето — или наша Летти![121]

— Дядюшка Тим, это называется лесть! — сказала Летиция.

Мистер Болсовер покосился на нее из-под очков.

— Какое значение имеет, дорогая, как это называется? Ровно никакого.

— Да уж я тебя знаю, ты всегда найдешь отговорку. Подумать только: целый год я здесь не была! Даже не верится: здесь все осталось, как было. Гвоздики и те точно такие же. Забавно, правда, дядюшка? Только мы стали другими.

Летиция повернула по-птичьи голову на высокой шейке и быстро, почти скороговоркой, добавила:

— И даже это странное пугало, так похожее на чучело Гая Фокса [122], вон там, где ивы… Вот уж кто ни капельки не изменился!

— Да, верно, верно, — сказал дядюшка, по-прежнему не отрывая взгляда от зеленых лугов. — Однако, если придерживаться истины, Летиция, вряд ли справедливо утверждать, что он ни капельки не изменился. Он, к примеру, сменил шляпу. В прошлом году на нем была просто старая шляпа, а нынче — старая-престарая, прямо непристойная. Неудивительно, что он надвинул её на самые глаза. Но сколько бы ты ни глядела на него, он все равно тебя переглядит.

Летиция тем не менее продолжала смотреть на пугало, и между бровями у нее легла морщинка.

— Он все-таки немного странный, тебе не кажется, дядюшка? Особенно если долго на него смотреть. Правда, можно сделать вид, что на него не смотришь.

Голос Летиции стал серьезным.

— Ты, я вижу, совсем не помнишь, что в то утро, когда я уезжала год назад, ты мне дал честное слово всё-всё рассказать о нем, но как раз вошла мама, и ты позабыл.

— Да, был такой грех. Видишь, что получается, когда вместо памяти дырявый мешок. И когда даешь легкомысленные обещания, они тают у тебя во рту, как помадка. Да, это старик Джо собственной персоной. Он так стар, дорогая, что его едва ли можно отличить от меня.

— Будь добр, дядюшка Тим, никогда не говори так! Ты мой самый молоденький из всех старых добрых дядюшек Тимов. Вот так! Но что же ты все-таки хотел рассказать мне про старого Джо? Откуда он взялся? Я знаю, он поставлен тут пугать ворон, но для чего он еще? Есть ведь песенка про старого Джо? [123] Он из этой песни? Ну, расскажи мне скорей! Давай сядем поудобнее тут на ступеньках. Потрогай, как их солнышко нагрело! А теперь рассказывай. Ну, прошу тебя.

Мистер Болсовер уселся, а Летиция примостилась рядышком, совсем как пес Тоби около мистера Панча [124]. И вот что поведал мистер Болсовер о старом Джо.

— Я хочу начать, — начал он, — с самого начала [125]. С этого места всегда легче дойти до конца. Итак, сто тридцать или чуть меньше лет назад, когда я был примерно в том же возрасте, что и ты, я иногда приезжал погостить к старой приятельнице моей матушки, то есть твоей бабушки. Звали её Сара Лам. Это была весьма дородная женщина с гладкими черными волосами и полными румяными щеками. У нее были удивительно мягкие, пухлые руки. Она носила бархатный чепец нежно-сиреневого цвета, плотно облегавший уши, а на плечах у нее всегда была кружевная накидка. Я как сейчас её вижу: милое лицо, все в морщинках, когда она улыбалась, пухлые пальцы в кольцах с аметистами и изумрудами. Я даже ясно вижу её большую брошь у ворота, тоже изумрудную. Хотя она не доводилась мне ни теткой, ни даже крестной, она была ко мне необыкновенно добра. Почти так же, как я к тебе. Она очень любила вкусно покушать и держала кухарку, которая пекла замечательные пироги и торты. Забыть их невозможно — столько там было изюму и пряностей. А варенья, джемы, пироги с малиной, хворост, пончики с яблоками, оладьи, ромовый бисквит — такого я больше никогда в жизни не пробовал! А на рождество разные фаршированные яйца и пирожки с устрицами! Даже сейчас слюнки текут, как вспомню.

— Ну и ну, дядюшка Тим! Ты, оказывается, был большой лакомка.

— Мало того, что был. Я и сейчас лакомка — ты сама убедишься за ленчем. И если я еще не окончательно отупел и не утратил обоняния, я чую запах яблочной шарлотки. Но что толку о ней говорить, пока она не готова! Итак, Летиция, ты не станешь возражать, что в доме миссис Лам превосходно жилось маленькому мальчику с большим аппетитом — я, разумеется, гостил у нее только в каникулы. Но в те времена, хотя в школе было достаточно всяких благоглупостей, например наказания за невыученные уроки, порка, капустные кочерыжки, пудинг с нутряным салом, рыбий жир, касторка, скудная пища и прочее, до такого чудовищного кошмара, как задания на лето, еще не додумались. Когда я слышу про летние задания, мне неизменно вспоминается история молодой особы, которая собиралась пойти купаться:

— Схожу на речку я разок

В хорошую погоду?

— Сходи, конечно, мой дружок:

Одежку кинь на бережок,

Но лезть не вздумай в воду! [126]

— А я знаю не так, — сказала Летиция. — Я знаю так: «Повесь одежду на сучок».

— Так-то, понятно, лучше, — отвечал дядюшка Тим, — но ведь до сучка можно не дотянуться, если он высоко. Хорошо, пускай будет и по-твоему, и по-моему:

— Схожу на речку я разок

В хорошую погоду?

— Сходи, конечно, мой дружок:

Повесь одежду на сучок

(Так хочет Летти — и молчок!)

Иль кинь её на бережок

(Так проще — я не слишком строг).

Но лезть не вздумай в воду!

До того как мы с тобой заспорили, я хотел сказать, что в те дни порядочные мальчики не обязаны были на каникулах сидеть в четырех стенах и с отвращением читать книжку, которую они прочли бы с удовольствием и даже отдали бы за нее половину своих карманных денег, если бы им не навязывала её школьная программа. Что и требовалось доказать. Но все это строго между нами. Никогда, ни при каких обстоятельствах не следует критиковать старших. У меня, во всяком случае, не было для этого повода, когда я гостил у миссис Лам, — жизнь моя была сплошным блаженством.

Начнем с того, что дом миссис Лам был необычной, причудливой архитектуры и притом старый-престарый, гораздо стариннее моего и по крайней мере в три с половиной раза больше. Кроме того, он находился в очень красивой местности: поля на отлогих склонах, рощи и лесочки на гребнях холмов, в оврагах и в долинах. А внизу, там, где кончался большой фруктовый сад, разбитый прямо на склоне, протекал говорливый ручей с камышами и осокой и множеством водяных птиц. Впрочем, не знаю, как ты, Летиция, но я терпеть не могу описания природы. В этом саду росло столько вишневых деревьев, что весной казалось, будто он покрыт густым снегом. Если мне суждено, дитя мое, попасть в рай, то я надеюсь увидеть там еще раз этот дом и сад.

— А разве его больше нет в том месте, где он был? — спросила Летиция.

— Увы, дорогая! Его больше не существует. В одно прекрасное утро некая кухарка — не та, о которой я тебе рассказывал, — жарила к завтраку пончики, брайтонские пончики, как вдруг кошка с воем вцепилась ей в ногу. Кухарка выронила сковородку, и все вокруг вспыхнуло. С дикими воплями эта глупая кухарка бросилась в сад, вместо того чтобы сделать все, что полагается в таких случаях. И старый дом сгорел дотла. Дотла! Ты только подумай, Летиция. Подумай и запомни. И всегда одним глазом следи за сковородкой, а другим за кошкой. Я благодарен судьбе, что это случилось, когда миссис Лам уже не жила в этом доме, — она уехала к своему младшему брату на Цейлон, откуда привозят прекрасный чай, который любила эта негодяйка кухарка.

В те давние дни птицы были моей главной и единственной страстью. Удивительно, что у меня у самого не выросли перья. Я слишком любил птиц, чтобы стрелять их из рогатки, но всё же любовь не мешала мне ставить на них силки и сажать в клетки. Силки были двоякого рода — колпаки и петли. Интересно, если бы ты была, скажем, коноплянкой или жаворонком, дроздом или снегирем, тебе бы понравилось сидеть в крошечном помещении с решеткой вместо окошек на потеху негодному мальчишке лет девяти-десяти или около того?

— Совсем не понравилось бы, — сказала Летиция, — но я всё же предпочла бы попасть к тебе, а не к какому-то постороннему противному мальчишке.

— Благодарю тебя, дорогая, — сказал мистер Болсовер. — Договорились. Учти, чем вольнее птица, тем невыносимее для нее клетка.

Но тогда я был, как все мальчишки, и вел себя соответствующим образом. Я лил крокодиловы слезы, когда воробьи или зяблики, попавшие в силки, начинали хиреть и погибали. Я хоронил очередную птичку, втыкал в могильный холмик палочку и шел ставить новую ловушку.

Силки мои были повсюду, часто в местах, где мне совсем не положено было их ставить. Я хочу, чтобы ты знала, за чем я так рьяно охотился. — Тут мистер Болсовер понизил голос почти до шепота. — Я охотился за редкими птицами — удодами, иволгами, осоедами. Я тайком мечтал о птице с дивным оперением и голосом, о такой, какую еще никому не доводилось видеть, о птичке, вылетевшей прямо из окошка в голове волшебника. Как видишь, я был слегка помешан на птицах. Время от времени такая птица мне даже снилась, но при этом в клетке почему-то всякий раз оказывался я сам.

Мне особенно памятно укромное местечко, где мне страстно хотелось поставить ловушку, но я долго не решался это сделать. Место это было на дальнем краю поля, куда слетались птицы всех цветов, пород и оттенков. Я так и не мог понять, что их там привлекало. Мне никогда не надоедало наблюдать за этим скоплением птиц, за бесконечным мельканием крыльев в солнечных лучах. Это было, очевидно, место каких-то секретных птичьих сборищ — птицы сотнями слетались туда, невзирая на то что на поле стоял старый Джо.

— Этот самый? Который теперь тут? — с удивлением воскликнула Летиция, указывая пальцем на неподвижную, нескладную фигуру в съехавшей на ухо старой поношенной шляпе, нелепо торчащую на фоне серо-зеленых ив; раскинув руки, пугало смотрело на них с поля за садом.

— Да, этот самый Джо. Не гляди в его сторону, пока мы говорим о нем, — я боюсь оскорбить его чувства. Итак, скажу тебе по секрету, Летиция: старый Джо, как ты, впрочем, можешь догадаться и сама, — пугало. Самое обыкновенное, вышедшее из моды, дурацкое страшилище-пугало. Всю жизнь был пугалом и ничем иным. Правда, мы с ним уже много лет живем бок о бок и не сказали друг другу ни одного недоброго слова. Мы как Иосиф и Вениамин, братья-близнецы[127]. Если меня поставить на его место, ты бы, наверное, не могла нас различить.

— Как ты смеешь так говорить, дядюшка Тим! — возмутилась Летиция и ласково взяла его под руку. — Ты просто напрашиваешься на комплименты. Как не стыдно!

— На это, мисс Синичка, я тебе могу ответить только одно: спроси у самого Джо. Теперь-то мы с ним давние друзья, хотя в начале нашего знакомства он напугал меня до смерти. Я как-то крадучись пробирался вдоль изгороди, внимательно следя за тем, чтобы никто не вышел на поле, так как забрался в чужие владения. В обычное время, когда не надо было пахать, боронить, сеять, мотыжить или снимать урожай, поле пустовало, — кроме, пожалуй, воскресных дней, когда мог явиться проверять посевы фермер, мистер Джонс. Это был огромного роста краснолицый человек с неизменной толстой палкой в руках.

Поле было большое, акров сорок земли, странной, неправильной формы. Оно спускалось по склону и книзу суживалось, как перевернутая карта Англии. Одним краем оно примыкало к небольшой роще лиственниц. Тогда стоял апрель месяц. Утро выдалось солнечное, но холодное. Поле было пустынно, только осколки кремня поблескивали на пашне в солнечных лучах. Оно уже было засеяно, но зелень пока что не показывалась.

Как я уже говорил, я пробирался вдоль живой изгороди, а под курточкой у меня были спрятаны силки. От волнения я едва дышал. Сквозь колючую изгородь, уже покрытую изумрудными почками, я точно разглядел место для будущей ловушки: в канаве между полем и изгородью. Из-за кустов мне был виден только кусочек поля, но я знал, что тут-то и есть настоящий птичий рай, — особенно с приближением весны.

Так я постепенно дошел до выхода на поле — до ветхой расхлябанной калитки, которая держалась цепочкой. Скажу тебе по секрету, это было позорище, а не калитка. Впрочем, это уже не наше дело. И вдруг мне почудилось, что сам фермер Джонс смотрит на меня с середины поля, с расстояния в каких-нибудь тридцать ярдов. Я замер от страха; сначала меня бросило в жар, потом я похолодел, но я стоял и ждал не отрывая взгляда. На мгновение мне показалось, что я вижу, как он ворочает глазами.

Все это продолжалось не долее секунды. Затем я понял свою ошибку. Это был вовсе не фермер Джонс и даже не его работник. На поле стоял старый Джо, наш старина Джо, но только он внезапно ожил. Ожил!

Вообще, если вдуматься, Летиция, что такое жизнь? Это большая загадка.

— Да, ты прав, дядюшка Тим, — прошептала Летиция, подсаживаясь поближе к дядюшке. — Может, он и сейчас живой?

— Вполне возможно, что он и сейчас может ожить, — согласился старый мистер Болсовер. — К тому же не надо забывать, что тогда он был значительно моложе. С тех пор он износил много новых костюмов от старьевщика и переменил столько шляп, что пальцев на руках не хватит их сосчитать. Да, это были его золотые денечки. Он был тогда в расцвете молодости, красавец мужчина, щеголь с модной картинки. А сейчас я не согласился бы расстаться с ним даже за мешок золотых гиней. Даже за двадцать мешков, хотя гинеи сами по себе вещь неплохая. Это объясняется тем, что, во-первых, теперь я люблю его бескорыстно, люблю таким, каков он есть, а во-вторых, дорогая Летиция, не часто человеку выпадает на долю встретить в нашей жизни живую фею.

Летиция прыснула от смеха.

— Ты такое выдумаешь, дядюшка Тим! Настоящую живую фею? — От смеха она наклонилась вперед, натянув на коленях юбочку. — Не хочешь ли ты сказать, бедный мой дядюшка, что старый Джо — это фея?

— Нет, я совсем не это имел в виду. Тогда, как и сейчас, Джо был пугалом, самым страшным страшилищем из всех, кого мне доводилось видеть. И больше ничего, как сказал поэт [128]. Сам старый Джо феей никогда не был: с тем же успехом можно было бы сказать, что дом, в котором мы живем, — это мы сами. Старый Джо был только местом, где феи, как говорили прежде, назначали рандеву. Не он был феей, а в нем была фея.

В то утро, помню, на нем были широкие штаны в черно-белую клетку и черный, позеленевший от старости сюртук, очень широкий в плечах. В один рукав у него была всунута ветка, а в другой палка, изображавшая дубинку. Еще одна деревяшка, с утолщением на конце, служила ему вместо головы. И на нее была надета видавшая виды черная твердая шляпа с полями, порядком помятая, какие носили в те дни фермеры и церковные старосты. Он стоял, чуть подавшись вперед, и смотрел в упор на меня. Я от страха присел у калитки, еще сильнее прижал к себе силки, спрятанные под курточкой, и тоже не спускал с него глаз. То ли горячий воздух, который шел от разогретой солнцем каменистой земли, то ли обманная игра света на меловых обнажениях, не могу сказать точно, Летиция, но пока я стоял там и наблюдал за ним, голова его, как мне показалось, слегка повернулась, словно он хотел меня получше рассмотреть, однако так, чтобы я этого не заметил. И в то же время я был почти уверен, что мне это только кажется.

Я был сильно встревожен. Он напугал меня, как пугал ворон и прочую живность. С юными нарушителями границ в те времена поступали довольно сурово: пойманному на месте преступления могли задать хорошую взбучку. А еще раньше на таких нарушителей даже ставили капканы с железными челюстями. Правда, в мое время они уже были не в ходу. Но даже после того как я обрел способность соображать, я продолжал смотреть на него, одновременно следя за птицами, которые порхали вокруг, клевали что-то, чистили перышки или просто нежились на солнышке в пыли. И хотя я успел убедиться, что передо мной просто пугало, мне было все равно не по себе.

Дело в том, что глаз у него, конечно, не было, но я был абсолютно уверен, что кто-то или что-то глядит на меня — не то из-под его старой шляпы, не то из рукава, не то еще откуда-нибудь. Птиц мое присутствие уже не беспокоило, потому что я не шевелился. Выждав еще минут пять, я сел на корточки на краю поля и принялся ставить силки.

Но всякий раз, когда я наклонялся и, стараясь стучать потише, вбивал в землю большим кремнем деревянный колышек, я невольно возвращался мыслями к пугалу; и, даже не глядя на него, я все время чувствовал, что за мной следят. Я говорю — не глядя, но всякий раз, когда мне удавалось, я незаметно бросал туда взгляд — то из-под ног, то через плечо, то из-под руки, делая при этом вид, что я и не думаю смотреть в ту сторону. Поставив ловушку, я уселся на траве под изгородью и снова впился в пугало глазами.

Солнце медленно поднималось по ясному небу, и лучи его поблескивали на острых камешках и осколках стекла. Нагретый воздух дрожал и переливался над землей. Птицы занимались каждая своим делом, и ничего необычного как будто не происходило. Я смотрел на старое пугало так пристально, что в конце концов у меня стали слезиться глаза.

Но я ничего не увидел. Если кто-то и прятался за ним, он, должно быть, обладал не меньшим терпением, чем я. Подождав еще немного, я двинулся обратно к дому.

В дальнем конце поля, под старым боярышником, я еще раз наклонился, делая вид, что завязываю шнурок на ботинке, и кинул на пугало последний долгий взгляд. И тут я убедился, что там, за ним, кто-то — или что-то — шевельнулся. Мне почудилось, что из тени старого пугала выглянуло чье-то лицо, но, увидев меня под кустом, тут же исчезло и затаилось.

Весь остаток дня я не мог думать ни о чем, кроме старого Джо: я уговаривал себя, что это был обман зрения, что просто какая-то птичка спорхнула у него с плеча, или что слабый ветерок с холмов пошевелил рукав старого пугала, или, наконец, что я просто все это сочинил. Однако в глубине души я чувствовал, что это не так. Придумывать всякие объяснения было нетрудно, но ни одно не подходило.

— Дядюшка Тим, может, это была не птичка, а какое-нибудь животное? — спросила Летиция. — Так ведь бывает! Я однажды видела, как на середину поля выскочил заяц, а за ним сразу второй, хотя до этого нигде не было видно даже кончика ушка. И представь себе только: за вторым выскочил третий. И они стали гоняться друг за другом по полю, а потом вдруг пропали. А может быть, это все-таки была птичка? И она хотела свить гнездышко в старом Джо? Вот, например, малиновки вьют гнезда где угодно, даже в старых башмаках. Я один раз видела синичкино гнездо, да еще с целой кучей яичек, в старом насосе. Смотри! Вот и сейчас у Джо на плече сидит птичка. И тогда, мне кажется, это мог быть какой-нибудь зверек или птица, которая хотела свить гнездо.

— Погоди, все узнаешь, — сказал дядюшка Тим. — Скажу одно: будь ты вместе со мной тогда в поле, много сот лет тому назад, ты бы тоже заметила, что в то утро в старом пугале было что-то необычное. Джо был не такой, как всегда. Он был какой-то странный. Я даже не могу тебе объяснить, но разница была примерно такая, как между пустым домом и домом, где живут люди. Или как на рыбалке: одно дело ловить рыбу в пруду, где она есть, другое дело — там, где её нет. Есть ведь разница между тем, когда ты спишь по-настоящему и когда только жмуришь глаза и притворяешься. И самое интересное, что я оказался прав.

Миссис Лам строго следила за тем, чтобы я вовремя ложился спать, предварительно съев яблоко и выпив неизменный стакан молока. Миссис Лам верила в чудодейственную силу яблок, а кроме того, она держала семь великолепных коров джерсейской породы. Молоко, кстати, совсем неплохое подспорье не только перед сном, но и когда надо запить кусок клубничного торта или яблочного пирога. К счастью, миссис Лам не принадлежала к категории дядюшек Тимов, которые любят, чтобы все делалось в точно назначенное время. Она не ждала, когда часы пробьют восемь, и не заглядывала сразу после этого в спальню проверить, улегся ли я.

— Ты же и сам никогда этого не делаешь! — сказала Летиция.

Мистер Болсовер в ответ издал какой-то неопределенный звук.

— Это еще неизвестно, — сказал он. — Люди, которые спят только одним глазом, становятся мудрыми, как царь Соломон. Я, между прочим, хожу на цыпочках, тихо-претихо, и не забывай, что в каждой двери имеется замочная скважина. Но оставим эту тему. Вечером того самого дня, когда я впервые увидел старого Джо — и когда мне полагалось, будь я примерным мальчиком, давно находиться в постели, — я снова отправился в поле, осторожно крадясь от куста к кусту. Я передвигался так неслышно, что даже наступил на хвост крольчихе по имени Эсмеральда, которая с аппетитом уплетала ужин из одуванчиков за кустом куманики.

Когда я наконец дошел до знакомого боярышника, тоже старого-престарого, я примостился на земле возле его корней, твердо решив до самой темноты не спускать глаз со старого Джо. Стоял конец апреля, и неподвижный воздух был так ароматен и свеж, что глаза сами закрывались от сладкого блаженства при каждом вдохе. В те дни, Летиция, мы ставили часы по солнцу. Это теперь мы недодаем ему по утрам и платим долг по вечерам. Небо еще светилось золотисто-розовыми закатными красками, хотя само солнце уже зашло.

Пока длилось это волшебное превращение дня в ночь, я ничего не видел и не слышал, кроме птиц и кроликов. А когда стемнело, мне начало казаться — ты слышишь, Летиция, только казаться! — что старый Джо с каждой секундой приближается ко мне.

И в то самое мгновенье, когда я заметил первую звезду — это, очевидно, была Венера, судя по её яркости и положению, — я увидел… Ну как ты думаешь, что я увидел?

— Фею! — завороженно выдохнула Летиция.

— Пятерка с плюсом! — Мистер Болсовер теснее прижал к себе руку Летиции. — Да, я увидел фею. Но странно то, что я не могу, просто не в состоянии описать её. Может, оттого, что было темновато, а может, глаза мои устали от напряжения, но скорее всего истинная причина крылась совсем в другом. Мне казалось, будто я её вижу не на самом деле, а только в своем воображении, хотя я прекрасно знал, что она там есть.

Не могу тебе это объяснить, Летиция, — могу только дать слово: я знал, что она там. Она стояла, слегка наклонившись вперед, так что макушка её приходилась как раз на уровне талии старого Джо, если можно в применении к нему говорить о талии. Вот взгляни — примерно на уровне третьей пуговицы черного сюртука, который сейчас на нем. Лицо у нее было слегка удлиненное, узкое, но, может быть, так мне показалось оттого, что оно было полузакрыто длинными прядями шелковистых белокурых волос. Цвет их был чем-то средним между золотистым и пепельным — такого цвета бывают рыбки, которые светятся в темноте, но, пожалуй, он был ближе к золотому, чем к серебряному. И теперь, когда я её вспоминаю, мне представляется, что я видел её при свете, который частично исходил от нее самой — вокруг ведь было совсем темно.

Она стояла неподвижно, прелестная, как цветок. И возможность созерцать её наполняла меня невыразимой радостью, забыть которую я не могу. У меня было ощущение, что я, сам того не ведая, оказался вдруг во сне, в каком-то другом мире. Холодные мурашки пробежали у меня по спине, как при звуках волшебной музыки.

В воздухе не было ни дуновения. Мне почудилось, что все предметы обрели четкие, ясные очертания, хотя вокруг царил сумрак. И все — и цветы, и деревья, и птицы — как-то вдруг изменилось. Я как будто стал понимать, что чувствуют цветы, понимать, что значит быть зеленым растением, вроде плюща с резными листьями и белыми корнями, и с трудом пробиваться из темной земли, и медленно-медленно виться по стволу, цепляясь за него, как гусеница ножками-присосками.

Или каково быть пернатым и, став легче воздуха, парить над землей и блестящими круглыми глазками оглядывать свое птичье царство. Не знаю, как объяснить тебе это, Летиция, но, я уверен, ты меня поймешь.

Летиция дважды серьезно кивнула.

— По-моему, я понимаю немножко, хотя мне в голову никогда не пришло бы, что такое могут понимать мальчишки.

— Конечно, мальчишки больше похожи на зверюшек, чем на людей, — охотно согласился дядюшка Тим. — И я в свое время был точно такой же — на девять десятых и семьдесят пять сотых. Но малая частичка чего-то другого во мне все-таки была. И вот эта частичка, как мне кажется, и смотрела на старого Джо.

Я не сомневаюсь ни капли, что фея знала о моем присутствии, но, несмотря на это, решила больше не откладывать дело, которое привело её сюда. Буквально через минуту она стала незаметно отступать и скрылась в тени, а затем я увидел, как она торопливо движется через поле к дальнему его концу, стараясь, чтобы старый Джо все время заслонял её от меня, так что я не мог её рассмотреть хорошенько, сколько ни вертел головой. Разглядеть её и впрямь было нелегко, если учесть, что я смотрел ей в спину и что она скользила по полю быстро, как тень. Я до сих пор не понимаю, как она ухитрялась так двигаться, — это ведь адски трудно. Я, например, при всем желании не мог бы — хоть раз да обернулся бы.

— А как она выглядела сзади? — спросила Летиция.

Мистер Болсовер задумчиво прищурился, поджал губы и, помолчав, ответил с расстановкой:

— Как струйка дыма от костра. Или — если бы его можно было увидать — как дуновенье ветерка над освещенным солнцем снегом. Или как прозрачные брызги какого-то крошечного водопада. Она двигалась так, будто порхала над землей, но в то же время ни на минуту от нее не отрывалась, ступая легче, чем самая легкая газель. Я следил, как она скользит в тишине по совсем уже темному полю, — и у меня дыханье перехватывало от восторга. А я — не забывай, дорогая, — был всего-навсего десятилетний балбес.

Мистер Болсовер достал из кармана яркий шелковый носовой платок огромного размера и торжественно высморкался. Затем он засунул платок обратно в карман, так что снаружи остался только один яркий кончик.

— Должен огорчить тебя, Летиция, но сказки из этой истории не получается. Не выходит сказки, и все тут.

— А по-моему, дядюшка, это самая что ни на есть настоящая сказка. Сказка ведь не становится хуже, если в ней есть и правда. Тебе не кажется, дядюшка, что настоящие сказки даже лучше, чем правда? Вспомни сказку про диких лебедей или про Белоснежку [129]. Вообще такие сказки. Но, дядюшка, миленький, продолжай, пожалуйста.

— Сказка, на мой взгляд, должна быть как музыкальная пьеса: она должна иметь начало, середину и конец, но когда её слушаешь, то все эти части переходят одна в другую и воспринимаются как одно целое. Сказка должна быть как колечко, как рыба мерлан с хвостом во рту [130], но, конечно, рыба живая, а не жареная. А моя сказка начинается, а потом ничем не кончается.

— Это ровно ничего не значит, — сказала Летиция. — Дядюшка Тим, прошу тебя, расскажи дальше про фею.

— Ну что ж… Как только она скрылась из виду, у меня осталось одно-единственное желание — прокрасться в поле и взглянуть поближе на старого Джо. Но, сказать по правде, Летиция, у меня не хватило на это духу. Джо был её домом, её убежищем, временным пристанищем — по крайней мере, когда она в нем нуждалась. Это мне было ясно. И теперь, когда она его покинула, оставила, ушла, старый Джо сразу изменился. Он опустел: от него осталась одна оболочка. Он снова превратился в обычное пугало. Хотя, конечно, мы не станем его за это винить. Боже сохрани! Я хорошо знаю, Летиция: когда ты предаешься грезам наяву, твое лицо сразу становится спокойным и умиротворенным. А про меня ты, наверно, думаешь, что я вел себя как глупец. Что ж, так оно и было. Но я честно тебе признаюсь: я не мог решиться сделать хотя бы шаг.

Старый Джо стоял теперь совсем одиноко. Его-то я не боялся, но после того, что я видел, меня охватило какое-то странное чувство: мне было страшно оттого, что я шпионил и что все живое под молчаливым небом знало об этом — и желало от меня избавиться. Еще хуже было то, что мне расхотелось идти проверять силки. И когда я пришел на поле в другой раз, силков на месте не было.

Наутро, после завтрака, беседуя с миссис Лам, я осторожно завел речь о феях. «Сомневаюсь, есть ли они вообще на свете», — сказал я ей небрежно, будто это только сейчас пришло мне в голову. Увы, Летиция, какими мы порой бываем лицемерами! Я отлично знал, что миссис Лам верит в фей. В этом я был совершенно уверен. Правда, сама она ни разу в жизни их не видела. Я спросил её, как она себе их представляет. Она задумчиво глядела в окошко, держа чашку в руках, и похрустывала сухариками.

«Скажу тебе по секрету, дорогой Тим (хруп, хруп), — отвечала она, — я никогда особенно не доверяла рассказам об этих легковесных созданиях, которые будто бы могут сладко спать в чашечке водяной лилии, как на просторном королевском ложе. Все это россказни и небылицы. Кроме того, вряд ли какая-нибудь фея заинтересуется мной (хруп, хруп). Я думаю, они предпочитают людей поизящнее, если вообще им приходится иметь дело с людьми. И к тому же в Англии их почти не осталось. Я имею в виду фей. Нас-то как раз слишком много. Как тебе известно, покойный мистер Лам был энтомолог. Он мог бы наверняка тебе о них побольше рассказать. Он сам (хруп, хруп) один раз видел привидение».

— Ты хочешь сказать, что муж твоей знакомой миссис Лам видел привидение? И сам умер? [131]

— Да, именно так утверждала миссис Лам. Я спросил её, как выглядело это привидение, и она сказала: «Мистер Лам говорил (хруп, хруп), что у него было ощущение, будто он видит его с закрытыми глазами. Его бросило в холод, и в спальне стало вдруг темно, но страха он при этом не испытывал».

Летиция теснее прижалась к дядюшке.

— Скажу тебе по секрету, дядюшка Тим, я бы ужасно перепугалась, если бы увидела привидение. А ты? Но давай лучше вернемся к твоей фее. Ты рассказал про нее миссис Лам?

— Ни словом не обмолвился, хотя спроси меня: почему? — я не мог бы ответить. Мальчики часто так поступают, да и девочки, я думаю, тоже: сам с наперсток, а язык за зубами держать умеет.

— Мне кажется, что тебе я бы рассказала. Ну а потом что было?

— Прошло целых два дня, прежде чем я решился снова пойти на поле, хотя думал о нем непрестанно. Птицы теперь представлялись мне еще более таинственными, вольными и прекрасными. Я даже отпустил на свободу двух — коноплянку и зяблика, которых держал в деревянных клетках, и на какое-то время выкинул из головы силки и ловушки. Я слонялся, не находя себе места; и порой мне казалось, что все это мне просто привиделось.

На третий вечер я так устыдился своей трусости, что решил опять пойти на то же место и понаблюдать. На этот раз я направился через лиственничную рощу, всю в свежей зелени, в дальний конец поля. Именно здесь, как мне тогда показалось, скрылась фея. В чаще токовали фазаны и птички распевали свои последние вечерние песенки. Я забрался в кусты бузины и, устроившись поудобнее, вытащил из кармана складную подзорную трубу — подарок отца. С её помощью я надеялся разглядеть, что творится вокруг старого Джо. В подзорную трубу можно было наблюдать все словно на расстоянии вытянутой руки, но, приставив её к глазам, я с огорчением убедился, что одно стекло разбито.

В тот вечер я занял свой пост позже, чем в прошлый раз: солнце уже село, хотя небо продолжало полыхать. Я сидел и сидел, пока у меня не затекли ноги, а в глазах не потемнело от усталости.

И вдруг, Летиция, я почувствовал, что фея снова здесь и, более того, знает, что за ней следят. И хотя до этого я ничего не замечал, теперь я понял, что она уже успела выбраться из своего убежища и открыто, в упор смотрит на меня через поле, где уже зеленели ростки пшеницы. Я затаил дыхание и пытался изо всех сил унять дрожь.

Секунду или две она как будто колебалась, потом повернулась, как и тогда, и двинулась прочь, на сей раз держа путь к старому боярышнику, где я впервые её выследил. Я был разочарован и раздосадован: в каком мальчишке не живет первобытный охотничий инстинкт? Было ясно, что она задумала меня перехитрить. Так бывало, когда я охотился на птиц: как я ни восхищался ими, я впадал в ярость и грозил им кулаком, если желанная добыча склевывала приманку, но не попадалась в ловушку. Так было и сейчас.

К тому времени ноги мои совсем задеревенели и сильно ныли. Кроме того, было уже слишком поздно, чтобы пытаться перехватить её в поле. «Погоди, поглядим, кто кого перехитрит», — подумал я про себя. Я сложил подзорную трубу, отряхнул сухие листья с одежды и, постояв немного, чтобы дать ногам отойти, отправился домой в весьма мрачном расположении духа.

Ночь была тихая и теплая, несмотря на то что стоял только конец апреля. Пока я раздевался перед сном, медленно взошла полная луна. Свет от свечи не мешал лунным лучам пробиваться сквозь жалюзи в спальне. Я задул свечу, поднял жалюзи и выглянул в окно: земля вокруг была завороженно-неподвижна, словно змея, только что сбросившая кожу. Казалось, что луна одновременно со светом изливает покой и тишину. И хотя я отлично знал, что нахожусь в доме доброй миссис Лам, надежном старом доме из дерева и камня, у меня все равно было чувство, что еще ни одно живое существо не испытывало того, что испытывал я, глядя в окно. Но мало этого, Летиция. Это было то же чувство, что охватило меня, когда я в первый раз увидел старого Джо. И точно так же, как фея знала о том, что я выслеживаю её в поле, я был уверен, что сейчас она прячется где-то неподалеку от дома и сама следит за моим окном.

— Я знаю, у меня тоже так бывает, дядюшка Тим, — сказала Летиция. — Прямо чудо: я тебя так хорошо понимаю! Как будто в воздухе кто-то или что-то есть, какие-то существа, и ты чувствуешь, что они говорят, И что же ты? Вышел из дому?

— По правде говоря, нет. Не вышел. Не осмелился, хотя и не потому, что боялся. Совсем не поэтому. Я стоял не отрывая взгляда от окна, пока не запела какая-то птичка, откуда-то из пустой и теплой темноты, куда не проникал лунный свет. Это мог быть и соловей — недалеко от дома был ничей лесок или рощица, где летом находили приют соловьи. Правда, для соловьев было рановато. И песня, которую я услышал, хотя и не уступала соловьиной по красоте и мелодичности, еще меньше напоминала птичье пение, чем голос соловья. Пока я слушал её, меня охватила какая-то непонятная не то радость, не то печаль. Я улегся в постель, но у меня в ушах еще долго звучали отголоски этой песни, пока в конце концов я не заснул.

Как ты думаешь, может быть, фея обращалась ко мне, умоляя перестать её преследовать? Я так этого и не знаю. Но по своей дурости я продолжал охотиться за нею, как охотился за птицами. Все дело в том, Летиция, что я был слишком глуп и мне было невдомек, что мое присутствие на поле было для нее нежелательно. Представь себе, если бы мы пригласили в гости каких-нибудь знакомых, любителей плотно поесть, — и вдруг среди них явилась бы она.

— Ой, дядюшка Тим, если бы она только пришла! Мы больше никого бы не приглашали целых сто лет. Нет разве?

— Конечно, — сказал мистер Болсовер. — Но что толку мечтать об этом? Она бы не пришла. Феи не ходят в гости к людям. Это мы можем хотеть и даже жаждать их увидеть, но я не думаю, Летиция, что они так уж жаждут увидеть нас. И уж, разумеется, ей совсем не хотелось, чтобы какой-то невежественный мальчишка, ставящий ловушки на птиц, вечно шпионил за ней в поле. Старый Джо был не только её кровлей и домом; он заменял ей любое общество и хранил её одиночество.

Тем не менее, дорогая, мне все-таки удалось увидеть её лицом к лицу. И вот как это произошло. Наступил последний день моего пребывания у миссис Лам. Назавтра я должен был ехать домой. Мои последние два-три похода в поле были совершенно бесплодны. Я теперь мог определить с одного взгляда на старого Джо, там она или нет. Как ты, например, можешь с одного взгляда определить, здесь ли я. Я не говорю только про тело, кости, глаза, нос, башмаки и все такое прочее. Я имею в виду свое главное, истинное я. Понимаешь?

— Да, да, — сказала Летиция.

— Так вот, у старого Джо фея больше не появлялась. В этот последний вечер на душе у меня было так тяжело, как только может быть у маленького мальчика. Кроме того, все тело у меня болело и ныло, так как я по глупости долго лежал на земле под кустами после дождя. По ночам я часами не мог уснуть. Я решил, что фея навсегда покинула поле. Я считал, что все мои поиски и уловки, надежды и ожидания растрачены впустую. Я злился на старого Джо, как будто он был виноват. Вот до чего доводят тщеславие и глупость.

Кроме того, миссис Лам обнаружила, что я тайком пробираюсь домой поздним вечером, когда она ужинает. И хотя она меня никогда не бранила, по её лицу легко было узнать, когда она бывала чем-нибудь недовольна. К тому же она могла добродушно улыбаться и сиять всем своим румяным лицом, но при этом отчитать по первое число.

— У нас в школе есть одна учительница, мисс Дженнингс, — сказала Летиция. — Она очень похожа на миссис Лам, правда, пока она еще не такая толстая. А что было дальше, дядюшка Тим? Как ты её увидел?

— Как я уже сказал, — лицом к лицу. Я шел через рощицу в том же дальнем конце поля, где смыкались два ряда живой изгороди. И вдруг я весь похолодел — и я совершенно убежден, что даже шапка поднялась у меня на голове, потому что волосы под ней встали дыбом. Я не могу тебе сказать, во что она была одета. Но когда я пытаюсь вспомнить все, что было в тот вечер, мне кажется, что она была укутана с головы до ног во что-то дымчатое и прозрачное, как луна в полнолуние или как голубые колокольчики в лесу, когда смотришь на них немножко издали. Ты мне не поверишь, но я очень отчетливо разглядел её лицо, так как долго смотрел ей в глаза. Они тоже были голубые, как голубое пламя в камине, если там горит дерево, особенно старое корабельное дерево, в котором есть примесь соли или меди. Лицо её было полузакрыто прядями волос, ниспадавшими на хрупкие плечи. Я забыл обо всем на свете. Я был совершенно один, маленький, уродливый, нелепый человеческий звереныш, смотрящий, как во сне, в эти странные, неземные глаза. Мы оба не шевелились: в её лице я не прочел и намека на то, что она меня знает, признаёт, осуждает или боится. Но по мере того как я смотрел в её глаза, — не знаю, как тебе это описать, — я ощутил еле уловимую перемену в её взгляде. Представь себе, что ты смотришь летним вечером на море из высокого окна или с края скалы, и вдруг из синевы вспорхнут — и снова исчезнут в ней — морские птицы. Мы, ничтожные смертные, умеем улыбаться одними глазами. Но у нее была какая-то особая улыбка, которая предназначалась только мне. Наверно, ангелы с небес так улыбались Иакову [132], который спал, положив голову на камень. Да и они, наверно, не часто так улыбаются.

Какой-то внутренний голос говорил мне, что она не испытывает ко мне неприязни. И в то же время она молила меня больше не приходить и не вторгаться в её убежище. Что она делала в этом мире? Насколько одинока была? Где и с кем бывала, когда не приходила на поле около дома миссис Лам? Этого я не знаю. Она как бы хотела мне поведать, что не желает мне зла и молит не преследовать её больше. И если подумать, то и действительно, какое я имел на это право, не говоря уже о том, что это было более чем невоспитанно? Потом она исчезла.

— Совсем исчезла? — воскликнула Летиция, опустив голову.

— Видишь ли, спрятаться в сумерках в тени под деревьями было нетрудно, а кроме того, вдоль поля шла густая изгородь. Да, дорогая, она исчезла, и с тех пор я не видел ни её, ни кого-либо на нее похожего… Вот видишь, — заключил мистер Болсовер, — как я тебе и говорил, сказки не получилось.

Моргая, будто филин, разбуженный утренним солнцем, мистер Болсовер глядел на свою маленькую племянницу. Летиция молчала.

— Нет, это все-таки сказка, дядюшка Тим, — наконец проговорила она. — Как бы я хотела… Но не стоит об этом говорить. А что было потом? Что было с пугалом, со старым Джо, дядюшка Тим? Как он оказался тут?

— А-а, старик Джо! Старый мошенник! Дело в том, что я так и не мог забыть тот вечер. Спустя много-много лет, — к тому времени я уже был взрослым молодым человеком, лет этак двадцати, — я приехал погостить на пару дней к миссис Лам. Увы, и она постарела, и её кухарка тоже. Как только я смог выйти из дому, я направился к полю у леса. Время было предзакатное, как и тогда. И поверишь ли, там, на своем обычном месте, стоял, как ни в чем не бывало, старый Джо, только ячмень, который он охранял в то лето, был ему выше колен. И уж не знаю, в чем было дело — может быть, я сам изменился, может быть, фея давно покинула свое прежнее убежище, а может быть, старый Джо служил ей только лазейкой, чтобы она могла переходить из своего мира в наш… Кто может сказать?

Как бы то ни было, теперь старый Джо, — мистер Болсовер понизил голос, — был на вид такой же опустевший, покинутый и привыкший к одиночеству, как сейчас.

Наряжен он был по-новому, и, конечно, на нем была немыслимо старая черная шляпа, какую мог носить разве что мистер Гайавата-Лонгфелло [133]. Такую шляпу мог носить только поэт, и то не всякий, а тот, у которого есть большущая белая борода. Как ты думаешь, что я сделал?

— Надеюсь, ты не украл его, дядюшка Тим?

— Нет, Летиция. Гораздо хуже — я пошел и купил его, хотя «купил» — не совсем точное слово. Я пошёл пряма к старому фермеру, фермеру Джонсу. Он был такой же грузный и краснолицый, как и раньше, но бакенбарды у него совсем поседели. Я спросил его, сколько он хочет за свое старое пугало с ячменного поля. Я добавил, что мальчишкой был знаком со старым Джо и мы даже были большие друзья. Фермер, тучный, как морж, сидел в кресле на кухне и смотрел на меня своими черными, хитро поблескивающими глазами, словно я был сумасшедший. «Ну и насмешил ты меня. Вот уж начудил, так начудил!» — произнес он наконец. И сколько, ты думаешь, он запросил?

Летиция задумалась, глядя в землю; но, судя по тому, как часто она моргала, сосредоточиться ей не удавалось.

— Фунтов пять? — предположила она. — Или это чересчур дорого, дядюшка Тим? Даже за старого Джо? — Ей показалось, что старый мистер Болсовер не слышит её, погрузившись в какие-то свои мысли, и, пытаясь вернуть его к предмету их разговора, она добавила: — Но за такое прекрасное пугало это ведь очень дешево!

— Нет, дорогая, не угадала. Ни о каких деньгах речь не шла. Не только о пяти фунтах — даже о двух пенсах. Фермер сказал: «Отдай мне свою трубку, да набей её покрепче табачком, — и забирай его со всеми потрохами». Вот я и забрал его. И рад, что не за деньги.

— И я, — сказала Летиция. — Трубка — это не так обидно, как деньги, правда ведь, дядюшка Тим? А фея… ты так больше и не видел её?

— В точном смысле этого слова — не видел. Но вопрос, по-моему, в том, что именно мы разумеем, когда говорим — «видеть». Словами это объяснить невозможно. Как тебе кажется?

— Мне тоже кажется, что невозможно, — согласилась Летиция, тряхнув головой, и снова замолчала.

Низкий дом с широкими окнами, утопающий в море цветущего клематиса и жасмина, притаился на солнцепеке у них за спиной и как бы все время прислушивался к их разговору. Крошечные бабочки, похожие на лоскутки голубого неба, порхали и кружились над цветами. Звон колоколов, доносившийся сквозь лесок с высокой каменной колокольни деревенской церкви, приглушенно и торжественно плыл в летнем воздухе. Во всей этой картине было столько покоя, что казалось, будто мир вокруг остановился и застыл.

А невдалеке, в тени бледно-зеленых ив, в своем черном, потертом сюртуке и в немыслимой шляпе, надвинутой на один глаз, стояло пугало, подняв вверх тощую руку. Оно стояло совершенно неподвижно, и было похоже, что оно ни в ком не нуждается. Может быть, в свое время оно и служило кому-то убежищем (как убежден был старый мистер Болсовер, если только все это ему не привиделось), но кто бы ни был этот временный гость, он давно уже покинул свой приют.

Летиция, подняв голову, пристально посмотрела дядюшке в лицо.

— Мне кажется, дядюшка Тим, — сказала она чуть слышно, — мне кажется, — только ты не сердись на меня, если я тебе скажу, — но, по-моему, ты был немножко влюблен в эту фею. Разве не так, дядюшка Тим? Ну скажи!

В ответ мистер Болсовер только вздохнул и продолжал сидеть, жмурясь от яркого солнца.

— Какой божественный аромат! — пробормотал он себе под нос. — Яблочная шарлотка! Перебивает даже запах гвоздики… Вот что я скажу, Летиция: мы что-то засиделись. Пора нам размять наши старые кости. Пойдем-ка спросим Старого Джо.

Д. ТОЛКИН

Фермер Джайлс из Хэма, или, на простонародном языке, Возвышение и удивительные приключения фермера Джайлса, господина Ручного Ящера, графа Ящерного и короля Малого Королевства

ПРЕДИСЛОВИЕ

До наших дней дошли всего лишь немногочисленные отрывочные сведения об истории Малого Королевства; но, по чистой случайности, сохранились данные относительно его происхождения: вероятно, они скорее легендарные, чем достоверные, ибо эти данные, очевидно, представляют собой более позднюю компиляцию, изобилующую чудесами.

Источник этой компиляции следует искать не в достоверных документах, но в народных песнях, на которые часто ссылается автор. Для него события, о которых он повествует, происходят в далеком прошлом, — тем не менее, можно подумать, что он сам жил на территории Малого Королевства. Он проявляет точное знание географии (хотя эта наука не является его сильной стороной), касающееся только данной страны, и в то же время оказывается в полном неведении относительно земель, лежащих к северу или к западу от нее.

Оправданием для перевода этой любопытной истории с весьма скудной латыни на современный язык Соединенного Королевства может служить то обстоятельство, что они дает некоторое представление о жизни Британии в темный период её истории, не говоря уже о том, что она проливает свет на происхождение некоторых труднообъяснимых названий данной местности.

Возможно, некоторые читатели найдут, что характер и приключения главного героя интересны сами по себе.

Границы Малого Королевства как во времени, так и в пространстве нелегко определить по тем скудным сведениям, которыми мы располагаем. С тех пор как в Британии высадился Брут [134], здесь сменилось множество королей и царств. Разделение на Локрин, Камбр и Альбанак [135] было только первым из многих последующих переделов. Так что из-за пристрастия мелких государств к независимости, с одной стороны, и стремления королей постоянно расширять свои владения, с другой, многие годы проходили в частой смене войны и мира, радостей и горестей, — именно так рассказывают нам историки о царствовании короля Артура [136]. Это было время неустановленных границ, когда люди имели возможность внезапно возвыситься — или пасть, а менестрели располагали весьма богатым материалом для своих песен и полной энтузиазма аудиторией. Вот к этим-то давним годам, вероятно после царствования короля Коля [137], но до короля Артура и Семи Английских королевств [138], нам следует отнести события, изложенные здесь; местом же действия является долина Темзы с экскурсом к северо-западу, к пределам Уэльса.

Столица Малого Королевства, очевидно, находилась, как и наша, в юго-восточной части, но протяженность его рубежей мы представляем себе смутно. Вероятно, они никогда не простирались далеко ни к западу по верхнему течению Темзы, ни к северу от Отмура; нельзя с уверенностью определить и восточную границу. В дошедших до нас отрывках легенды о Джордже, сыне Джайлса, и о его паже Суоветаври-диусе [139] (он же Суэт) имеются указания на то, что одно время аванпост против Среднего Королевства находился в Фартингоу. Но эта подробность не имеет никакого отношения к нашей истории, которая далее и предлагается читателю без изменений и без дальнейшего комментария, хотя пышный заголовок оригинала для удобства сокращен до простого: «Фермер Джайлс из Хэма».

***

Жил в средней части острова Британия человек, которого звали Эгидиус де Хэммо. Полностью его имя звучало так: Эгидиус Агенобарбус Юлиус Агрикола [140] де Хэммо. Ведь в те давно прошедшие времена именами людей наделяли щедро, а остров еще был благополучно разделен на множество королевств. Время тогда тянулось медленно, а людей было меньше, поэтому большинство из них было чем-нибудь примечательно. Однако те годы давно миновали, и я в моем повествовании буду называть этого человека коротко, как это принято у простых людей. Итак, звали его фермер Джайлс из Хэма, и была у него рыжая борода. Жил он в деревне, но в те времена деревни еще сохраняли свою независимость, а их жители были люди гордые.

Была у фермера Джайлса собака. Звали её Гарм. Собакам приходилось довольствоваться короткими именами, взятыми из местных наречий: книжную латынь приберегали для благородных. Гарм не владел даже вульгарной латынью, зато, как и большинство собак того времени, он умел пользоваться грубым простонародным языком, чтобы задираться, хвастаться и подольщаться. Задирал он нищих и прохожих, которым случалось забрести на чужую землю; хвастал перед другими собаками, а подольщался и подлизывался к своему хозяину. Гарм гордился Джайлсом и в то же время боялся его: ведь фермер умел задираться и хвастать еще почище.

Время тогда текло без всякой. спешки или суеты. Ведь суета к делу не имеет никакого отношения. Люди спокойно делали свое дело, они успевали и потрудиться, и потолковать. А потолковать тогда было о чем, потому что памятные события случались часто. Но к моменту начала этой истории в Хэме давно уже не происходило никаких памятных событий. И это вполне устраивало фермера Джайлса: человек он был медлительный, поглощенный своими делами, привычки его давно устоялись. По его словам, у него был хлопот полон рот, он постоянно заботился о хлебе насущном, а вернее, о собственном удобстве и благополучии, как до него его отец. Гарм помогал хозяину. Никто из них и думать не думал о том большом мире, который простирался за их землями, за деревней и за ближайшим рынком.

А этот большой мир существовал. Неподалеку от деревни находился лес, а к западу и к северу располагались Дикие Горы и гибельные болота горной страны. Там происходило много удивительного, например разгуливали великаны, грубые, неотесанные, а порой и опасные. Особенно один, который был больше и глупее остальных. Я не нашел в исторических хрониках его имени, но это неважно. Был он громадный, разгуливал тяжелой поступью и всегда носил палку величиной с дерево. Вязы, попадавшиеся ему на пути, он приминал, точно высокую траву, дороги он разрушал, сады опустошал: ведь его ножищи протаптывали ямы, глубокие, как колодцы. Наступит нечаянно на какой-нибудь дом — тут и дому конец. Куда бы он ни шел, он сокрушал все на своем пути, потому что голова его возвышалась над всеми крышами и ничуть не заботилась о том, что творят ноги. Кроме того, он страдал близорукостью и был туг на ухо. К счастью, жил он далеко, в Диком Краю, и лишь случайно забредал в населенные людьми земли. Далеко в горах стоял его полуразрушенный дом, но мало кто дружил с великаном — по причине его глухоты и глупости, да и великанов кругом было мало. Он имел обыкновение разгуливать сам по себе в Диких Горах и в безлюдных районах у их подножия.

Однажды в погожий летний денек этот великан вышел погулять. Он бесцельно бродил, производя в лесах великие разрушения. Вдруг он заметил, что солнце уже садится — значит, приближается время ужина. Тут-то он и обнаружил, что заблудился и попал в совершенно незнакомую местность. Он все шел и шел неведомо куда, пока совсем не стемнело. Тогда он присел и стал ждать, когда взойдет луна. Затем пошел дальше при лунном свете — большими шагами, потому что хотел скорее попасть домой. Там у него на огне был оставлен лучший медный котел, и великан боялся, что дно прогорит. Но горы остались позади, и он уже вступил в населенные людьми земли. Он бродил теперь в окрестностях фермы Эгидиуса Агено-барбуса Юлиуса Агриколы возле деревни, в просторечии называвшейся Хэм.

Ночь выдалась ясная. Коровы паслись в поле, а пес фермера убежал по своим делам. Гарм любил лунный свет и кроликов. У него, разумеется, и в мыслях не было, что великан тоже вышел на прогулку. Тогда он, конечно, имел бы основание уйти со двора без разрешения, но еще больше оснований у него было бы остаться дома и притаиться на кухне. Великан вступил на поле фермера Джайлса около двух часов ночи.

Он сломал изгородь, стал топтать посевы и мять скошенную траву. За пять минут он навредил больше, чем королевская охота за пять дней.

Гарм услышал чью-то тяжелую поступь на берегу: ТОП… ТОП… ТОП, — и помчался к западному склону пригорка, на котором стоял дом: он хотел узнать, что происходит. Вдруг он заметил великана, который шагал прямо через реку и наступил ногой на Галатею, любимую Джайлсову корову. Корова расплющилась, точно черный таракан под ногой фермера. Для Гарма это было уже слишком. Он взвыл от ужаса и стремглав бросился домой. Он даже позабыл, что бегал гулять без разрешения: примчался под окно хозяйской спальни, завыл и залаял. Ему долго не отвечали: не так-то легко было разбудить фермера Джайлса.

— Караул! Караул! — лаял Гарм.

Окно вдруг распахнулось, и оттуда вылетела пустая бутылка.

— У-у-у! — Пес привычно увернулся. — Караул! Караул!

Тут из окна высунулась голова фермера:

— Проклятый пес! Ты что это вытворяешь?

— Ничего, — ответил Гарм.

— Я тебе покажу — ничего! Погоди, вот я утром шкуру с тебя спущу! — пригрозил фермер, захлопывая окно.

— Караул! Караул! — не унимался пес.

Джайлс снова высунулся из окна.

— Будешь еще шуметь — убью! — пообещал он. — Что это с тобой приключилось, дурак ты этакий?

— Со мной-то ничего, — отвечал пес, — а вот с тобой кое-что приключилось.

— Ты это о чем? — Джайлс несколько опешил, несмотря на всю свою ярость: никогда прежде Гарм с ним так дерзко не разговаривал.

— Великан по твоим полям бродит, громадный великан, прямо сюда идет, — сообщил пес. — Караул! Овец твоих топчет. На бедняжку Галатею наступил, и она теперь плоская, точно коврик у двери. Караул! Все твои изгороди сокрушил и вытаптывает твой урожай. Поживей — и смелей, хозяин, иначе у тебя ничего не останется! Кара-у-у-ул! — Гарм завыл.

— Заткнись! — Фермер захлопнул окно. — Господи боже! — сказал он про себя, весь дрожа, хотя ночь выдалась теплая.

— Ложись-ка снова спать, не будь дурнем, — посоветовала жена. — А утром утопи ты эту собаку. Собака лает — ветер носит, они что угодно наговорят, когда попадутся на бродяжничестве или на воровстве.

— Может, и так, Агата, — сказал он, — а может, и не так. Но что-то в поле действительно происходит, если Гарм собака, а не кролик. Очень уж он перепугался. С чего бы ему явиться сюда и поднять шум, ведь он мог тихонько прошмыгнуть через заднюю дверь, а утром получил бы свое молоко!

— Не трать времени на споры, — посоветовала жена. — Раз уж веришь псу, так выполняй его совет: поживей, да смелее!

— Сказать-то легче, чем сделать, — поежился фермер. Ведь он не совсем поверил Гарму. Не очень хотелось верить в великанов среди ночи.

Но собственность есть собственность; и фермер Джайлс не особенно церемонился с теми немногими бродягами, которые забредали в его владения. Он натянул штаны, пошел на кухню и снял со стены мушкетон [141]. Вы, может, спросите, что это такое. Говорят, именно такой вопрос однажды задали четверым ученым клирикам из Оксенфорда [142], и они, немного подумав, ответили: «Мушкетон — это короткоствольное ружье с широким раструбом, стреляет на небольшом расстоянии сразу несколькими пулями; из такого ружья можно попасть, не особенно тщательно прицеливаясь. (Ныне в цивилизованных странах вытеснен другими видами огнестрельного оружия.)»

Как бы то ни было, мушкетон фермера Джайлса действительно заканчивался широким раструбом, наподобие рога, а стрелял он не пулями, но всем, чем только его ни заряжали. Однако мушкетон не поразил еще ни одной цели, потому что фермер заряжал его редко, а уж затвор и вовсе никогда не спускал. Страна эта не была еще цивилизована, и пока ничто не вытеснило мушкетона: только этот вид огнестрельного оружия там и имелся, да и то попадался редко. Люди предпочитали лук со стрелами, а порох чаще использовали для фейерверка.

Итак, фермер Джайлс снял со стены мушкетон и зарядил его порохом на тот случай, если понадобятся крайние меры, а в широкий конец напихал гвоздей, обрывков проволоки, глиняных черепков, костей, камешков и прочее. Потом натянул высокие сапоги, куртку — и вышел через огороды.

Луна висела низко-низко, он видел только длинные черные тени кустов и деревьев, но слышал ужасный топот.

ТОП… ТОП… ТОП — доносилось со склона пригорка. Что бы ни говорила Агата, не хотелось ему действовать ни живей, ни смелей, но о своей собственности он тревожился гораздо больше, чем о своей шкуре. И вот, чувствуя странную пустоту в желудке, он направился к вершине пригорка.

Тут над пригорком показалось лицо великана, бледное в лунном свете, мерцающем в его огромных круглых глазах. Ноги его были еще далеко внизу, вытаптывая поля на склоне. Лунный свет бил великану в глаза, и он не замечал фермера, зато фермер Джайлс прекрасно его разглядел и перепугался до полусмерти. Не долго думая, он дернул затвор — и мушкетон с оглушительным треском разрядился. К счастью, он был более или менее нацелен в безобразное лицо великана. Вылетело все, чем фермер набил ствол: камешки, кости, черепки, обрывки проволоки, гвозди. Поскольку расстояние в самом деле было небольшим, то случайно, а не по воле фермера, много чего попало прямо в великана: один черепок угодил ему в глаз, а большой гвоздь проткнул нос.

— Проклятие! — воскликнул великан со свойственной ему грубостью. — Меня кто-то ужалил!

Выстрела он и не услышал (он же был глухой!), а вот гвоздь ему не понравился. Давно уже ни одно насекомое не могло прокусить его толстую кожу, но он слыхал, что где-то на востоке, на болотах, водятся стрекозы, которые кусаются, точно клещи.

— Гнилая здесь местность, это точно, — сказал он. — Не пойду я сегодня дальше.

Он подобрал парочку овец, чтобы съесть их дома, и отправился назад через реку, огромными шагами двигаясь к западу. Теперь он нашел дорогу домой, но дно котла совсем прогорело.

А фермер Джайлс, которого выстрел опрокинул на землю, лежал на спине, глядя в небо, и ждал, что великан, проходя мимо, наступит на него. Но ничего подобного не случилось, и он услышал, как топот замирает вдали:

ТОП…

топ…

топ.

Тогда он поднялся, потер плечо и подобрал мушкетон. И вдруг услышал крики толпы, которая его приветствовала.

Оказалось, что большая часть населения Хэма смотрела в окна, а некоторые оделись и вышли (после того как великан удалился). Теперь они с криками взбегали на пригорок.

Как только жители деревни услышали ужасный топот великана, многие тут же поплотнее закутались в одеяла, а кое-кто залез под кровать. Но Гарм и гордился своим хозяином, и боялся его. Он считал, что хозяин в гневе и ужасен, и великолепен, и был убежден, что великан подумает то же самое. И когда он увидел, что Джайлс выходит из дому с мушкетоном (как правило, это было признаком сильного гнева!), он с лаем помчался по деревне, крича:

— Вставайте! Вставайте! Выходите! Все выходите и посмотрите, какой великий человек мой хозяин! Сейчас он будет стрелять в великана за нарушение границ. Выходите!

Вершина пригорка была видна почти из всех домов. Когда над ней показалось лицо великана, все перепугались и затаили дыхание. Все думали, что это чересчур и что Джайлсу с великаном не справиться. Но тут прогремел выстрел, великан вдруг повернулся и зашагал прочь, а люди от изумления и радости громко закричали, приветствуя Джайлса. Гарм лаял так, что у него едва не оторвалась голова.

— Ура! — кричали все. — Великана проучили! Эгидиус ему показал! Теперь великан помрет — и поделом ему!

Снова все хором закричали «ура». И взяли себе на заметку, что Джайлсов мушкетон и в самом деле стреляет. В деревенских трактирах прежде обсуждали этот вопрос. Теперь же все стало ясно, и никто больше не осмеливался забредать на землю фермера Джайлса.

Когда опасность миновала, отдельные храбрецы отважились взобраться на пригорок и пожать руку фермеру Джайлсу. Кое-кто — священник, кузнец, мельник и еще два-три значительных лица — похлопал его по спине. Ему это не понравилось (плечо ведь сильно болело), но он счел себя обязанным пригласить их к себе. На кухне все уселись в кружок, пили за его здоровье и громко его расхваливали. Он не скрывал зевоту, но гости не обращали на это внимания, пока не кончилась выпивка. Когда выпили по второй, а фермер — третью, он окончательно почувствовал себя храбрецом, а когда все выпили по три (а Джайлс — пять или шесть), он почувствовал себя именно таким смельчаком, каковым считал его Гарм.

Расстались добрыми друзьями, фермер от души похлопал гостей по спине. Руки у него были большие, красные и сильные, так что он отыгрался.

На другой день он обнаружил, что, чем дальше распространяется слух о его подвиге, тем большим количеством подробностей он обрастает. Джайлс стал значительной фигурой в округе. К середине следующей недели новость дошла до деревень, лежащих за двадцать миль вокруг. Он стал Героем Округи и находил это чрезвычайно приятным. В ближайший базарный день ему поднесли столько вина, что хоть лодку пускай, и он вернулся домой, распевая старинные песни о героях.

Наконец о событии прослышал сам король. В те счастливые времена столица этого государства (Среднего Королевства) была расположена примерно в двадцати лигах от Хэма, а при дворе, как правило, не больно обращали внимание на то, что происходит в захолустной провинции. Но столь скорое изгнание такого вредного великана стоило внимания и некоторой учтивости. И по прошествии надлежащего времени, месяца через три, к празднику святого Михаила [143], король направил в Хэм послание, начертанное красными чернилами на белом пергаменте. В нем выражалось монаршее удовлетворение поведением «преданного нам подданного, нашего возлюбленного Эгидиуса Агенобарбуса Юлиуса Агриколы де Хэммо». Подпись была в виде красной кляксы, а ниже придворный писец вывел затейливым почерком: «Я, АВГУСТ БОНИФАЦИЙ АМБРОЗИЙ АУРЕЛИАН, БЛАГОЧЕСТИВЫЙ И ДОСТОСЛАВНЫЙ ГОСУДАРЬ, БАЗИЛЕВС И ПОВЕЛИТЕЛЬ СРЕДНЕГО КОРОЛЕВСТВА, РУКУ ПРИЛОЖИЛ» [144].

К посланию была прикреплена большая красная печать, что говорило о несомненной подлинности документа. Большую радость доставил он Джайлсу, им восхищались все соседи, особенно когда обнаружилось, что каждого, кто желает полюбоваться этим документом, фермер охотно приглашал к столу и угощал на славу.

Еще лучше грамоты был присланный вместе с нею подарок. Король пожаловал фермеру пояс и длинный меч. Сказать по правде, сам король никогда этим мечом не пользовался. Он принадлежал королевской семье и с незапамятных времен висел в оружейной. Хранитель королевского оружия не мог сказать, как он туда попал и для чего предназначен. При дворе такие тяжелые мечи без украшений как раз вышли из моды, потому-то король и подумал, что для подарка неотесанному деревенщине он будет в самый раз. Фермер Джайлс был в восторге, а слава его сильно возросла.

Джайлса очень радовал такой поворот событий. И Гарма тоже. Пса так и не выпороли. Джайлс был, в общем, справедливый человек, в глубине души он отдавал должное Гарму, хотя никогда не говорил об этом вслух. Он все еще награждал собаку нелестными эпитетами и при случае швырял в Гарма тяжелые предметы, зато стал закрывать глаза на его самовольные отлучки. Теперь Гарм свободно бегал по полям. Дела у фермера пошли в гору, счастье ему улыбалось. Осень и начало зимы прошли благополучно. Все шло прекрасно, пока не явился дракон.

Ко времени описываемых событий драконы уже стали редкостью на острове. Вот уже много лет в Среднем Королевстве Августа Бонифация не встречали ни одного дракона. Конечно, к западу и к северу попадались топкие болота и ненаселенные горы, но они находились очень далеко. Некогда в тех местах обитало множество разных драконов, и они делали дальние набеги. Но в те времена Среднее Королевство славилось отвагой королевских рыцарей, и было убито и тяжело ранено так много странствующих драконов, что остальные перестали летать в том направлении.

Еще остался обычай подавать королю драконий хвост на рождественский обед [145]; ежегодно выбирали рыцаря для охоты на дракона. Предполагалось, что в день святого Николая он отправлялся на охоту [146], а к рождеству возвращался с драконьим хвостом. Но уже много лет королевский повар готовил к рождеству поддельный драконий хвост: огромный торт из тертого миндаля с чешуей из жженого сахара. Под музыку скрипок и труб избранный рыцарь относил торт в праздничный зал. Поддельный драконий хвост съедали на сладкое после рождественского обеда, и все уверяли (чтобы сделать приятное повару), что на вкус он гораздо лучше настоящего.

Так обстояло дело, когда снова появился настоящий дракон. И все из-за того великана. После своего приключения он частенько разгуливал по горам, навещая живущих в разных местах родственников, — гораздо чаще, чем обычно, и много чаще, чем им этого хотелось. Дело в том, что он все пытался одолжить у кого-нибудь большой медный котел. Удавалось ему это или нет, но он усаживался и нескладно и нудно рассказывал о прекрасной стране, лежащей далеко на востоке, и обо всяких чудесах большого мира. Он ведь воображал себя великим и отважным путешественником.

— Прекрасная местность, — говорил он, — земля ровная, почва мягкая, массу еды можно раздобыть: повсюду, знаете ли, коровы да овцы, заметить их легко, если глядеть хорошенько.

— А как насчет людей? — спрашивали его.

— Ни одного я не видел, — отвечал он. — Ни одного рыцаря там не видать и не слыхать, дорогие мои. Только возле реки какие-то мухи водятся — ужасно больно жалятся.

— Что ж ты туда не вернешься? — удивлялись родственники. — Там бы и остался!

— Недаром ведь говорится, что лучше всего дома, — отвечал он. — Но я, возможно, туда схожу, если будет настроение. Во всяком случае, я-то уже там побывал — этим ведь не каждый может похвастаться. А вот медный котел…

— Так где же они, эти богатые земли, — поспешно спрашивали у него, — где чудесные поля, изобилующие скотом, который никто не сторожит? Далеко ли?

— Да к востоку, — отвечал он, — вернее, к юго-востоку. Но добираться долго.

И тут же он давал такой преувеличенный отчет о пройденном тогда расстоянии, о преодоленных лесах, горах и лугах, что ни одному великану не хотелось отправляться в путь: ведь ни у кого не было таких длинных ног. Но слухи распространялись.

После теплого лета наступила суровая зима. В горах стояли сильные морозы, с едой стало плохо. Разговоры стали громче. Вспоминали овец и коров, пасущихся на сочных пастбищах. Драконы навострили уши. Они хотели есть, а слухи были заманчивы.

— Значит, рыцари — существа мифические, — рассуждали молодые неопытные драконы. — Мы всегда так и думали.

— Во всяком случае, попадаются они, вероятно, редко, — рассуждали старые и мудрые, — они далеко, их мало и нечего их бояться.

Особенно подействовали слухи на одного дракона. Звали его Хризофилакс Дайвз[147], так как он принадлежал к древнему царскому роду и был очень богат. Он был хитер, любопытен, жаден, отлично вооружен — и не очень храбр. Однако он ничуть не боялся насекомых любых размеров и видов, кроме того, он был ужасно голоден.

Так что в один прекрасный зимний день, примерно за неделю до рождества, Хризофилакс расправил крылья и пустился в путь. Среди ночи он благополучно приземлился в самом центре королевства Августа Бонифация, государя и повелителя. За короткое время он натворил немало бед, круша и сжигая все на своем пути, пожирая овец, коров и лошадей.

Это происходило далеко от Хэма, но Гарм насмерть перепугался. Он как раз отправился в путешествие, воспользовавшись благосклонностью хозяина, и отважился ночевать далеко от дома. Он шел на привлекающий его запах вдоль лесного оврага и вдруг почуял за поворотом новый и тревожный запах: оказывается, он налетел прямо на хвост Хризофилакса Дайвза, который только что приземлился. Никогда еще ни одна собака не мчалась домой задрав хвост с такой скоростью, как Гарм. Услышав его визг, дракон повернул голову и фыркнул, но Гарм был уже далеко. Он бежал всю ночь и поспел домой только к завтраку.

— Караул! Караул! — затявкал он у задней двери. Джайлс услышал — и ему это не понравилось. Эти звуки напомнили ему о тех неожиданностях, которые могут случиться, когда все как будто идет хорошо.

— Жена, впусти-ка эту проклятую собаку, — приказал он, — и угости её палкой!

Гарм проковылял в кухню, глаза его сверкали, а язык свешивался набок.

— Караул! — воззвал он.

— Чем это ты занимался на этот раз? — спросил Джайлс, швыряя в него колбасой.

— Ничем, — запыхавшись отвечал Гарм, слишком взволнованный, чтобы воздать должное колбасе.

— Ты мне это прекрати, не то шкуру спущу, — пригрозил Джайлс.

— Ничего я плохого не делал. Ничего дурного не хотел, — заскулил пес. — Только я нечаянно на дракона наткнулся — и он меня напугал.

— На дракона? — Фермер даже пивом подавился. — Будь ты проклят, нечего совать свой нос куда не надо!

Чего ради ты наткнулся на дракона в такое время года, когда у меня хлопот полон рот? Где хоть он был?

— Да к северу, за холмами, а потом еще дальше, за Стоячими Камнями, — отвечал пес.

— А, вон как далеко! — У фермера отлегло от сердца. — Слыхал я, что там водится нечисть, всякое в тех местах может приключиться. Пусть сами управляются. Не лезь ты ко мне с этими баснями, убирайся вон!

Гарм ушел — и разнес новость по всей деревне. Он не забыл отметить, что его хозяин ничуть не испугался:

— Совершенно спокойно продолжал себе завтракать!

Люди, стоя в дверях домов, с удовольствием обсуждали новость:

— Как это напоминает прежние времена! — говорили они. — И рождество на носу. Как раз по сезону. Ну и доволен же будет король! На нынешнее рождество он сможет полакомиться настоящим хвостом.

На другой день — опять новость. Оказывается, этот дракон необыкновенно крупный и свирепый. Громадные разрушения производит. Люди спрашивали друг У друга:

— А где же королевские рыцари?

Тот же вопрос уже задали другие. Посланцы деревень, более других пострадавших от нашествия Хризофилакса, шли к королю и спрашивали так громко, как только осмеливались:

— Государь, где же ваши рыцари?

Но рыцари ничего не предпринимали: ведь им официально не сообщали о появлении дракона. Так что король в соответствующей форме довел новость до их сведения и просил приступить к необходимым действиям при первой ясе возможности. Он страшно разгневался, убедившись, что они пока не видят ни малейшей возможности и откладывают действия со дня на день.

Однако оправдания рыцарей звучали вполне убедительно. Прежде всего — королевский повар, имевший привычку все делать заблаговременно, уже приготовил рождественский драконий хвост.

Нехорошо было бы его обидеть, принеся в последний момент настоящий, Слуга он был весьма ценный.

— При чем тут хвост? Отрубить ему голову — и дело с концом! — недовольно кричали посланцы деревень.

Но вот наступило рождество, и, к несчастью, на день святого Джона был назначен большой турнир [148]. На него пригласили рыцарей многих королевств, чтобы они сражались за ценный приз. Очевидно, неразумно было бы лишить рыцарей Среднего Королевства возможности испытать себя, отправив лучших бойцов на охоту за драконом до окончания турнира. А после турнира наступил новогодний праздник.

Но каждую ночь дракон все продвигался — и оказывался все ближе к Хэму. Накануне Нового года люди увидели вдалеке зарево. Дракон расположился в лесу, всего за десять миль, и лес полыхал веселым пламенем. Дракон ведь был довольно горячим, особенно под настроение.

Тут-то народ начал поглядывать на фермера Джайлса и шептаться у него за спиной. Ему стало здорово не по себе, но он все делал вид, будто ничего не замечает. На следующий день дракон продвинулся еще на несколько миль. Тогда фермер Джайлс сам заявил вслух, что королевские рыцари оскандалились.

— Хотел бы я знать, как они оправдают свое жалованье, — говорил он.

— Мы тоже хотели бы, — соглашались жители Хэма. А мельник добавил:

— Ведь некоторые и сейчас получают рыцарство за личные заслуги, я слыхал. За примером недалеко ходить, наш славный Эгидиус — настоящий рыцарь. Разве король не прислал ему письмо, написанное красными буквами, и меч?

— Одного меча для рыцарства мало, — поспешно возразил Джайлс. — Посвятить еще должны, и всякое такое, я так понимаю. А у меня и без того хлопот полон рот.

— Не сомневаюсь, что король тебя посвятит, попросить только, — сказал мельник. — Попросим, пока не поздно!

— Ни в коем случае! — испугался фермер. — Не для меня всякие там эти посвящения. Я фермер и горжусь этим, простой честный человек, а честным людям, я слыхал, плохо при дворе приходится. Это вам больше по вкусу, господин мельник!

Священник улыбнулся, но не возражению фермера, ведь Джайлс и мельник слыли кровными врагами и в своих спорах за словом в карман не лезли, как поговаривали в Хэме. Просто священнику кое-что пришло в голову, и мысль эта ему понравилась, но вслух он пока ничего не сказал. Мельник не был так доволен, и он нахмурился.

— Конечно, простой, а может, и честный, — отпарировал он, — Но разве так уж необходимо являться ко двору и быть посвященным в рыцари, чтобы убить дракона? Кроме храбрости, ничего для этого не требуется, не далее как вчера я слышал, что Эгидиус это утверждал. Несомненно, храбрости у него не меньше, чем у любого рыцаря!

Народ кругом зашумел:

— Конечно! Ура в честь героя Хэма! Ура, ура, ура!

Тогда фермер Джайлс в крайнем смущении отправился домой. Оказывается, местную репутацию нужно поддерживать, а это иной раз нелегко. Он пнул ногой пса и спрятал меч в кухонный буфет. До того меч красовался над очагом.

На следующий день дракон добрался до деревни Кварцетум (по-простонародному — Оукли [149]). Питался он не только овцами и коровами, проглотил не только двух-трех ребятишек, но и священника, который несколько необдуманно пытался убедить его свернуть с пути зла. Тут уж началась ужасная суматоха. Все население Хэма во главе со священником взобралось на пригорок и ожидало фермера Джайлса.

— Мы ждем тебя, — воззвали они, а сами стояли и глядели, пока лицо фермера не запылало ярче его рыжей бороды.

— Когда ты выступаешь? — спросили они.

— Ну, сегодня я уж точно не смогу, — отговаривался он. — Хлопот полон рот, а тут еще работник заболел. Я подумаю.

Все разошлись, а к вечеру поползли слухи, что дракон подобрался еще ближе, и народ вернулся.

— Мы за тобой, мастер Эгидиус, — позвали люди.

— Да вы что, — возразил он, — именно сейчас мне совсем не до того. Кобыла охромела, и овцы ягнятся. Потом видно будет.

Все опять разошлись, ворча и переглядываясь. Мельник ехидно посмеивался. Священник остался, и от него никак было не избавиться. Он напросился на ужин и все на что-то намекал. Даже спросил, где меч, и настойчиво попросил его показать.

А меч лежал себе на верхней полке буфета, коротковатой для него, и, как только фермер Джайлс взял его в руки, выскочил из ножен, а фермер выронил ножны, будто они обожгли ему руки. Священник так и вскочил, даже пиво опрокинул. Он осторожно поднял меч и попытался снова вложить его в ножны, но меч входил туда всего на какой-нибудь фут, и, как только священник снял руку с рукоятки, он снова выскочил.

— Господи боже! Как странно! — воскликнул священник. Он хорошенько осмотрел и ножны, и клинок. Он ведь был человеком образованным: не то что фермер, который с трудом разбирал заглавные буквы унциального письма [150] и не был уверен, что прочтет верно собственное имя. Потому он и не обратил внимания на чудные буквы, которые с трудом можно было разобрать на ножнах и на мече. Хранитель же королевского оружия так привык к рунам, именам и другим символам власти и знатности, начертанным на мечах и ножнах, что не забивал ими голову; кроме того, он считал, что они устарели.

А священник долго их разглядывал и хмурился. Он рассчитывал найти какую-нибудь надпись на мече или на ножнах, именно эта мысль и осенила его накануне, но то, что он теперь увидел, его поразило: там действительно были начертаны буквы, но он никак не мог разобрать их.

— На ножнах какая-то надпись, а на мече изображены эпиграфические знаки [151], - сказал он.

— В самом деле? — удивился Джайлс. — Что же они означают?

— Буквы старинные, а язык варварский, — сказал священник, чтобы выиграть время. — Надо их повнимательней изучить.

Он попросил меч до утра, и фермер с радостью его отдал.

Придя домой, священник снял с полок множество ученых книг и сидел над ними до глубокой ночи. Наутро стало известно, что дракон продвинулся еще ближе. Жители Хэма заперли двери домов на все засовы и закрыли окна ставнями; те же, у кого были погреба, спустились туда и дрожали при свете свечей. Но священник крадучись вышел из дому и, переходя от двери к двери, рассказывал в щелку или в замочную скважину всем, кто хотел его слушать, об открытии, которое сделал ночью у себя в кабинете.

— Наш добрый Эгидиус, — говорил он, — благодаря милости короля оказался владельцем знаменитого меча Кодимордакса [152], в романсах на простонародном языке его называют Хвостосеком.

Услышав эти слова, люди открывали двери. Всем была известна слава Хвостосека: ведь этот меч когда-то принадлежал Белломариусу, величайшему в королевстве победителю драконов. Согласно некоторым сведениям, возможно не совсем достоверным, он был прапрадедушкой нынешнего короля по материнской линии. О его подвигах сложили множество песен и легенд, — если их забыли при дворе, то в деревнях помнили прекрасно.

— Этот меч, — объяснял священник, — не лежит в ножнах, если дракон находится в пределах пяти миль. Несомненно, он сразит любого дракона, если будет в руках храбреца.

И люди начали собираться с духом, иные даже окна раскрыли и выглянули на улицу. В конце концов, священник убедил нескольких человек выйти и следовать за ним, но охотно это сделал один мельник. Он решил — стоит рискнуть, чтобы поглядеть, как попался Джайлс. Люди поднялись на пригорок, бросая беспокойные взгляды на север через реку. За рекой не было ни малейших признаков дракона. Возможно, он спал: он ведь отлично питался все рождественские праздники.

Священник с мельником забарабанили в дверь Джайлса. Ответа не последовало, они забарабанили еще сильнее. Наконец вышел Джайлс. Лицо у него было красное. Он вчера тоже засиделся допоздна и выпил много пива. Утром встал и начал снова.

Все толпой окружили его, называя добрым Эгидиусом, храбрым Агенобарбусом, великим Юлиусом, стойким Агриколой, гордостью Хэма, героем всей округи. И заговорили о Кодимордаксе, Хвостосеке, мече, не уходящем в ножны, знаменующем Победу или Смерть, Славу Йоменов, Опору Страны и Благо Народа, и в голове фермера все перепуталось.

— Эй! Давай по одному, — вставил он, как только получил такую возможность. — Что все это значит? У меня же с утра самая работа.

Разъяснить ситуацию предоставили священнику. Тут мельник, к своей радости, увидел, как Джайлс попался в самый крепкий силок — крепче и пожелать было нельзя. Но все обернулось не совсем так, как ожидал мельник. Во-первых, Джайлс выпил много крепкого пива. Во-вторых, он необыкновенно возгордился и воодушевился, узнав, что его меч и есть самый настоящий Хвостосек. В детстве он очень любил сказки о Белломариусе, и, пока не научился уму-разуму, иной раз ему хотелось владеть таким же замечательным героическим мечом. И ему вдруг пришло в голову, что надо взять Хвостосек и отправиться охотиться на дракона. Но он слишком привык торговаться, так что опять попытался отсрочить это событие.

— Что? — воскликнул он. — Мне охотиться на дракона? Это в моих-то старых гамашах и жилетке? На дракона в хороших доспехах ходят, так я слыхал. А в моем доме их нет, это уж точно, — обрадовался он.

С минуту все неловко молчали, потом послали за кузнецом. Кузнец покачал головой. Человек он был медлительный и мрачный, а прозвали его Солнечным Сэмом, хотя настоящее его имя было Фабрициус Кунктатор[153]. Он никогда не свистел за работай, за исключением тех случаев, когда происходило несчастье, из числа предсказанных им ранее. А так как он без конца только и делал, что предсказывал всякие несчастья, редко могло случиться что-нибудь такое, чего бы он до того не успел предсказать, а потому все, что бы ни произошло, приписывали его пророчествам. Для него это была главная радость, поэтому он никогда ничего не делал для предотвращения несчастья. Он снова покачал головой и объявил:

— Из ничего оружия не сделаешь. Да и не по моей это части. Лучше бы попросили плотника изготовить деревянный щит, — да и это мало поможет: дракон горяч.

Лица жителей Хэма вытянулись, но мельник не собирался так легко отступить от своего плана отправить Джайлса на бой с драконом, а если тот все-таки откажется, он мечтал увидеть, как лопнет мыльный пузырь его славы.

— А как насчет кольчуги? — спросил он, — С ней надежней, только чтоб не слишком тонкая была.

Она ведь для дела, а не для щегольства при дворе. У тебя найдется старая кожаная куртка, друг Эгидиус? А в кузнице отыщется куча металлических колец. Думаю, мастер Фабрициус и не подозревает, что там могло заваляться.

— Ничего ты не смыслишь, — кузнец повеселел. — Настоящая кольчуга все равно не получится. Нужна ювелирная ловкость гномов, чтобы каждое крошечное колечко соединить с четырьмя другими. Если бы я даже владел таким искусством, пришлось бы трудиться много недель. К тому времени мы все окажемся в могиле, — заключил он, — во всяком случае, в драконьем брюхе.

— Жители Хэма в отчаянии заломили руки, кузнец улыбнулся. Но теперь все были в такой панике, что никак не хотели отказаться от плана мельника и повернулись к нему, ища совета.

— Что ж, — сказал тот. — Слыхал я, что в старину те, кто не мог купить настоящую кольчугу из южных стран, нашивали стальные кольца на кожаную рубаху [154] — и сходило. Поглядим, что в таком роде можно сделать.

Так что пришлось Джайлсу притащить старую кожаную куртку, а кузнеца заставили живо вернуться в кузницу, Порылись там во всех углах и разворошили кучу старого железа, которую не трогали много лет. В самом низу нашли массу колечек, траченных ржавчиной — очевидно, они остались здесь от забытой когда-то куртки, именно такой, о какой говорил мельник. По мере того как дело оказывалось не таким уж безнадежным, Сэм все больше мрачнел, но его заставили приняться за работу. Он собирал, сортировал и чистил эти кольца; и когда (о чем он радостно сообщил) выяснилось, что их совершенно недостаточно для такого широкоплечего человека, как мастер Эгидиус, кузнеца заставили разбить старые цепи и расплющить звенья в тонкие колечки — насколько хватило мастерства. Колечки помельче нацепили на куртку спереди, а те, что покрупнее и погрубее, укрепили на спине. Колец все прибавлялось, потому что бедный Сэм трудился в поте лица, и тогда жители Хэма нашили кольца еще и на штаны фермера. А высоко на полке в темном уголке кузницы мельник разыскал железный каркас шлема и засадил за работу сапожника, чтобы тот обшил каркас кожей.

Так трудились весь остаток дня и весь следующий день, а после наступления Двенадцатой ночи [155] пришел канун крещения, но было не до праздника. Фермер Джайлс выпил по этому случаю больше пива, чем обычно, а дракон милостиво спал. Он совсем позабыл на это время о голоде и о мечах.

Рано утром в день крещения [156] все поднялись на холм, держа в руках диковинный результат своей работы. Джайлс ждал их. Отговорок у него не осталось, пришлось надевать куртку-кольчугу и штаны. Мельник презрительно хихикал. Потом Джайлс натянул болотные сапоги, прикрепил к ним пару шпор и нахлобучил обитый кожей шлем. Но в последний момент прикрыл сверху шлем старой фетровой шляпой, а на кольчугу накинул серый плащ.

— Зачем это, мастер? — спросили люди.

— Ну, — отвечал он, — неужели вы воображаете, что на дракона надо идти звеня и грохоча, точно Кентерберийские колокола? [157] Мне как-то кажется, что ни к чему оповещать дракона о своем приближении раньше времени. А шлем — это вызов на битву. Пусть ящер видит поверх изгороди только мою старую шляпу, тогда я, может, подберусь поближе, пока не начнется суматоха.

Кольца пришили так, что они звенели, задевая друг за друга. Прижатые плащом, они не звенели, но Джайлс в таком снаряжении выглядел довольно странно, однако ему об этом не сказали. Поверх плаща с трудом нацепили пояс и привязали ножны, но меч пришлось держать в руках: в ножны его было никак не упрятать, разве что прижать изо всех сил.

Фермер кликнул Гарма. Он был человек справедливый в меру своего разумения.

— Пес, — позвал он. — Пойдешь со мной.

— Спасите! Караул! — взвыл пес.

— Перестань! — прикрикнул Джайлс. — Не то вздую тебя не хуже любого дракона! Ты же ящера по запаху знаешь и сможешь на этот раз оказаться полезным.

Потом фермер Джайлс кликнул свою серую кобылу. Она наградила его недовольным взглядом и фыркнула, увидев шпоры, однако дала ему сесть в седло и быстро понесла его вперед, хотя никто из них не испытывал при этом удовольствия. Они проскакали через всю деревню; жители радостно приветствовали их из окон и аплодировали. Фермер и его кобыла старались не показать виду, что что-то не так, а Гарм стыдиться не умел, он просто плелся за ними, опустив хвост.

Они проскакали через мост над рекой в конце деревни. Когда наконец никто не мог их видеть, они замедлили скорость до шага, и все-таки очень быстро миновали владения фермера Джайлса и других жителей Хэма и оказались в тех местах, которые успел посетить дракон. Кругом были сломанные деревья, сожженные изгороди, почерневшая трава — и зловещая тишина.

Солнце светило вовсю, и фермер Джайлс уже подумывал, не скинуть ли что-нибудь из одежды и не хватил ли он лишнюю пинту пива. «Хорошенький конец рождества, — подумал он. — Счастье еще, если жив останусь». Он вытер лицо большим носовым платком — зеленым, а не красным, он слыхал, что красный цвет разъяряет драконов.

Но дракона он не обнаружил. Он миновал множество просек, широких и узких, много опустошенных фермерских полей, а дракона все не было. От Гарма, конечно, не было никакого проку: пес трусил за лошадью и вовсе не собирался принюхиваться.

Наконец выехали на извилистую дорогу, почти нетронутую, она казалась спокойной и ровной. Проехав по ней с полмили, Джайлс подумал, что, пожалуй, он уже исполнил свой долг и все, к чему обязывает его репутация. Он решил, что хватит с него, и уже подумывал о том, как вернется и сядет обедать, а друзьям расскажет: дракон только увидел, как он подъезжает, так сразу просто-напросто улетел, — и тут дорога резко повернула. А за поворотом лежал дракон, загородив своей отвратительной мордой самую середину дороги.

— Караул! — тявкнул Гарм и кинулся прочь.

Серая кобыла резко осела, и фермер свалился в канаву. Когда он высунул голову, дракон окончательно проснулся и смотрел прямо на Джайлса.

— Доброе утро, — поздоровался дракон. — Вы, кажется, удивлены?

— Доброе утро, — ответил Джайлс. — Я и в самом деле удивлен.

— Прошу прощения, — сказал дракон. Когда при падении фермера зазвенели кольца, он что-то заподозрил и насторожил уши. — Прошу прощения за такой вопрос, но не меня ли вы случайно ищете?

— Нет, что вы! — заверил фермер. — Кто бы мог подумать, что вы здесь окажетесь? Я просто катался.

Он поспешно выбрался из канавы и направился к своей серой кобыле. Она была уже на ногах и с совершенно безразличным видом щипала траву у обочины дороги.

— Значит, мы встретились благодаря счастливой случайности, — заметил дракон. — Мне очень приятно. Это что же, ваш праздничный наряд? Новая мода, вероятно?

Фетровая шляпа слетела с фермера Джайлса, а плащ распахнулся, но он решил держаться понахальнее.

— Да, — сказал он, — самая последняя. Но я должен догнать свою собаку, боюсь, что она за кроликами погналась.

— Боюсь, что это не так, — возразил Хризофилакс, облизываясь (он всегда облизывался, когда его что-нибудь забавляло). — Полагаю, она доберется до дому гораздо раньше вас. Но прошу вас, продолжайте ваш путь, мастер — не припомню вашего имени?

— А я вашего, — подхватил Джайлс, — наверно, так оно и лучше.

— Как вам угодно, — Хризофилакс снова облизнулся и притворился, будто закрыл глаза. Сердце у него было злое (как у всех драконов), но не очень смелое (что тоже не так редко встречается). Он предпочитал такие блюда, за которые не приходится сражаться, но после долгого сна аппетит его возрос. Священник из Оукли был довольно поджарым, упитанного человека дракон давненько не пробовал. Вот он и вздумал полакомиться мясом, которое само так и шло ему в рот, он ждал только, чтобы этот дурень ослабил бдительность.

Но дурень был вовсе не так глуп, как казалось, он не спускал глаз с дракона, даже взбираясь на лошадь. У нее, однако, были совсем иные намерения, и она лягалась, когда Джайлс стал пытаться на нее сесть. Дракон начал проявлять признаки нетерпения и приготовился к прыжку.

— Извините, — сказал он, — вы, кажется, что-то уронили?

Старый трюк сработал: Джайлс и в самом деле кое-что уронил. Падая, он выронил Кодимордакс (а попросту — Хвостосек), и меч лежал на обочине. Джайлс наклонился за ним, а дракон прыгнул. Но Хвостосек оказался проворнее. Едва фермер подобрал его, как он молнией скользнул вперед, прямо к драконьим глазам.

— Эй! — дракон остановился. — Что это там у вас?

— Да всего-навсего Хвостосек, мне его король подарил, — ответил Джайлс.

— Как я в вас ошибся! — воскликнул дракон. — Прошу прощения. — Он лег перед фермером ниц, тому стало чуть полегче. — А вы нечестно со мной обошлись.

— Разве? — удивился фермер. — А с какой стати я должен был поступать с вами честно?

— Вы скрыли свое славное имя и притворились, будто наша встреча случайна, но ведь вы знатный рыцарь. Прежде в таких случаях рыцари имели обыкновение открыто вызывать на битву, объявив свой титул и полномочия.

— Может, так и было, а может, и нынче так принято, — сказал Джайлс. Он был очень доволен собой. Можно извинить человека за некоторое самодовольство, если перед ним пресмыкается огромный величественный дракон. — Но ошибка ваша гораздо больше, старый вы ящер. Вовсе я не рыцарь. Я фермер Эгидиус из Хэма и терпеть не могу браконьеров. Мне уже случалось стрелять из мушкетона в великанов, а они куда меньше навредили, чем вы. Их я тоже и не думал вызывать.

Дракон несколько обеспокоился. «Проклятый великан солгал, — подумал он. — Ввел меня в заблуждение. Как же себя вести с таким храбрым фермером, да еще владеющим столь блестящим и воинственным мечом?» Дракон не мог припомнить ни одного подобного прецедента.

— Меня зовут Хризофилакс, — представился он. — Хризофилакс Богатый. Что я могу сделать для вашей милости? — льстиво спросил он, косясь одним глазом на меч и надеясь избежать боя.

— Ты можешь отсюда убраться, рогатый безобразник, — сказал Джайлс, которому тоже хотелось избежать битвы. — Мне нужно только от тебя избавиться. Убирайся в свою грязную берлогу! — Он шагнул к дракону, размахивая оружием так, будто ворон пугал.

Хвостосеку это только и было нужно. Сверкнув в воздухе, он описал круг и опустился, поразив дракона в сочленение правого крыла. Удар сильно испугал дракона. Конечно, Джайлсу было неизвестно, как надо убивать драконов, не то меч попал бы в более уязвимое место; но Хвостосек сделал все, что мог в неопытных руках. Хризофилаксу и этого хватило: он долго не мог пользоваться крыльями. Он вскочил и попробовал взлететь, но убедился, что не в состоянии это сделать. Фермер прыгнул в седло. Дракон побежал, кобыла за ним. Дракон с пыхтением и свистом пересек поле, кобыла не отставала. Фермер кричал и улюлюкал, будто на скачках. При этом он все время размахивал Хвостосеком. Чем быстрее мчался дракон, тем он становился растеряннее, а серая кобыла скакала во весь опор и не отставала от него.

Они скакали сквозь просеки и проломы в изгородях, по полям и ручьям. Дракон изрыгал дым, ревел, — он потерял всякое представление о направлении. Наконец они стремительно вступили на Хэмский мост, с грохотом проскакали по нему и помчались по деревенской улице. Здесь Гарм имел наглость выскочить из переулка и присоединиться к погоне.

Жители прильнули к окнам или вылезли на крыши. Кто смеялся, кто кричал «ура», а кто бил в кастрюли, сковородки и котлы. Некоторые дули в рожки или свистки, а священник велел звонить в колокола. Лет сто в Хэме не было такой суматохи.

Дракон сдался у входа в церковь. Он лег посреди дороги и пытался отдышаться. Подоспел Гарм и начал нюхать ему хвост, но Хризофилаксу уже ничуть не было стыдно.

— Люди добрые и храбрый воин, — начал он, едва переведя дух, когда подъехал фермер Джайлс, а жители деревни окружили его (правда, на безопасном расстоянии), вооружась кто вилами, кто колом, а кто и кочергой. — Люди добрые, не убивайте меня! Я очень богатый. Возмещу весь ущерб, который вам причинил. Оплачу похороны всех убитых, особенно священника из Оукли, роскошный памятник ему поставлю, хотя покойный и был худоват. Щедро вас вознагражу, если только вы отпустите меня домой за выкупом.

— Сколько? — спросил фермер.

— Ну, — дракон быстро подсчитывал в уме.

Он заметил, что толпа собралась порядочная. — Тринадцать шиллингов восемь пенсов на каждого?

— Чепуха какая! — фыркнул Джайлс.

— Ну и ерунда! — завопил народ.

— Чушь! — тявкнул Гарм.

— Две золотые гинеи каждому, детям полцены?

— А собакам? — уточнил Гарм.

— Дальше! — предложил фермер. — Мы слушаем!

— Десять фунтов и кошелек с серебром на душу, а собакам по золотому ошейнику, — неуверенно предложил Хризофилакс.

— Убить его! — в нетерпении завопил народ.

— Каждому по мешку с золотом, а женщинам — бриллианты? [158] — поспешил вставить Хризофилакс.

— Так-то получше, да не совсем ладно, — заметил Джайлс.

— Опять собак забыл, — пролаял Гарм.

— Какого размера мешок? — поинтересовались жители Хэма.

— Бриллиантов сколько? — спросили их жены.

— Боже, боже, — простонал дракон. — Я же разорюсь!

— Поделом тебе, — сказал Джайлс. — Выбирай — или разоришься, или тебя убьют. На этом самом месте. — Он взмахнул Хвостосеком, дракон так и съежился.

— Решайся! — Жители Хэма, смелея, подступали все ближе.

Хризофилакс заморгал, но незаметно для всех рассмеялся в глубине души. Торговля начала его развлекать. Очевидно, люди хотели что-то из нее извлечь. Они так мало знали об окружающем мире — ведь ни один житель королевства никогда не имел дела с драконами и не был знаком с их штучками. Постепенно Хризофилакс отдышался и успокоился. Он облизнулся.

— Назовите свою цену, — предложил он.

Тут все разом заговорили, перебивая друг друга. Хризофилакс слушал с интересом. Один только голос ему не понравился — голос кузнеца.

— Ничего хорошего не выйдет, помяните мое слово! — воскликнул кузнец. — Врет он все, не вернется он. Да и в любом случае ничем хорошим это не кончится.

— Можешь от своей доли отказаться, если ты так считаешь, — предложили ему, а сами продолжали рядиться и спорить, не очень-то следя за драконом. Хризофилакс поднял голову, но, если он и подумывал прыгнуть на кого-нибудь или улизнуть под шумок, то ему пришлось испытать разочарование. Рядом стоял фермер Джайлс, жуя травинку и размышляя. Держа Хвостосек в руке, фермер не сводил глаз с дракона.

— Лежи, где лежишь, — приказал он, — не то получишь, что заслужил, и золото не поможет!

Дракон поник. Наконец священника выбрали говорить от имени всех, он шагнул вперед и встал рядом с Джайлсом.

— Гнусный червяк! — заявил он. — Ты должен принести сюда все свое неправедное богатство. После того как ты возместишь убытки всем, кого ограбил, остальное мы поделим по справедливости. Затем, если ты дашь нам торжественную клятву никогда больше не разорять наших земель и не подстрекать никакое другое чудовище нападать на нас, мы дадим тебе уйти и унести и голову, и хвост. А теперь ты должен поклясться, что вернешься, — такой клятвой, какую даже дракон обязан выполнить.

Хризофилакс правдоподобно изобразил колебание — и согласился. Он даже поплакал горючими слезами над своим богатством и оплакивал его до тех пор, пока на дороге не задымились большие лужи, но его слезы никого не тронули. Он принес самые торжественные и твердые клятвы, что вернется со всем своим достоянием к празднику святого Хилариуса и святого Феликса [159]. В его распоряжении было восемь дней, — даже самые несведущие в географии могли бы сообразить, что срок для такого путешествия маловат. Тем не менее дракона отпустили и проводили до моста.

— До встречи! — сказал он, переправляясь через реку. — Уверен, что все мы будем ждать её с нетерпением.

— Уж мы-то будем, — сказали люди.

И понятно, поступили неразумно. Клятвы, которые он давал, должны были бы тяжким грузом лечь на его совесть, но — увы! — совести у него не было вовсе. Если эти доверчивые люди в простоте своей не допускали столь досадного недостатка у существа столь высокого происхождения, то уж священник (при его книжной учености) мог бы об этом догадаться. Возможно, он и догадывался. Он ведь был человек образованный и мог предвидеть будущее гораздо лучше других.

По дороге в кузницу кузнец качал головой.

— Недоброе сулят эти имена, — повторял он. — Хилариус и Феликс. Не нравится мне, как они звучат.

Король, конечно, скоро узнал эту новость. Она молниеносно пронеслась по всему королевству и ничуть не исказилась по пути. Король был сильно задет — по разным причинам, не последняя из которых была финансовая. Он решил сейчас же лично отправиться в Хэм, где происходили такие странные события.

Он прибыл спустя четыре дня после ухода дракона — проехал по мосту на белом коне в сопровождении множества рыцарей, герольдов и целого обоза с багажом. Жители Хэма принарядились и выстроились вдоль улицы, чтобы приветствовать его. Кавалькада остановилась перед церковными воротами. Фермер Джайлс преклонил перед королем колена, его представили, король велел ему подняться и запросто потрепал его по спине. Рыцари сделали вид, будто не заметили такой фамильярности.

Король приказал всем жителям деревни собраться на обширном пастбище Джайлса на берегу реки. Когда все были в сборе (включая и Гарма, который считал, что происходящее имеет к нему прямое отношение), Август Бонифаций, государь и повелитель, милостиво обратился к ним с речью. Он четко объяснил, что все богатства негодника Хризофилакса принадлежат ему как господину здешних земель. Он ловко обошел вопрос о своих притязаниях на право повелителя горной страны, каковые были весьма спорны, но объявил, что «мы нимало не сомневаемся: все сокровища дракона были украдены у наших предков. Но мы, как всем известно, столь же справедливы, сколь великодушны, и наш любезный вассал Эгидиус будет должным образом вознагражден, и ни один из наших верных подданных в здешних местах не останется без какого-либо знака нашего расположения, начиная священником и кончая самым малым ребенком. Ибо мы очень довольны Хэмом. Здесь, по крайней мере, остались еще смелые и мужественные люди, оправдывающие древнюю славу нашей нации». Рыцари тем временем обсуждали новые фасоны шляп.

Жители кланялись и приседали, униженно благодаря монарха. Но жалели, что сразу не приняли предложения дракона получить по десять фунтов и не держали сделку в секрете. Они прекрасно понимали, что расположение короля не дойдет и до этой суммы. Гарм заметил, что опять не вспомнили о собаках. Доволен был только фермер Джайлс. Он был уверен, что его наградят, и уж, во всяком случае, радовался, что выпутался из этой истории, благополучный конец которой придал ему еще больше веса в глазах соседей.

Король не уехал. Он велел раскинуть шатры на поле фермера Джайлса и ждал четырнадцатого января, стараясь развлекаться, насколько это было возможно в жалкой деревушке вдали от столицы. В первые же три дня королевская свита съела почти весь хлеб, масло, яйца, цыплят, сало и баранину и выпила до капли все запасы старого эля, какие были в деревне. Потом стали ворчать, что их плохо кормят. Король великодушно за все заплатил (квитанциями, которые после можно будет обменять на деньги: ведь он надеялся, что скоро казна сильно пополнится), так что жители Хэма обрадовались, не зная истинного состояния казны.

Наступило четырнадцатое января, праздник Хилариуса и Феликса. Все встали очень рано. Рыцари надели кольчуги. Фермер нацепил свою самодельную кольчугу, и рыцари откровенно смеялись над ним, пока не поймали на себе гневный взор короля. Фермер пристегнул Хвостосек — меч вошел в ножны легко, как нож в масло, и остался там. Священник внимательно поглядел на меч и только головой покачал. Кузнец посмеивался.

Наступил полдень. От волнения никто не мог есть.‘День тянулся медленно. Хвостосек по-прежнему не проявлял ни малейшего стремления выскочить из ножен. Никто из наблюдателей на холме, даже мальчишки, взобравшиеся на деревья, ни на земле, ни в воздухе не замечал признаков приближения дракона.

Кузнец расхаживал посвистывая, но остальные жители деревни только вечером, когда появились звезды, начали подозревать, что дракон и не думает возвращаться. Но они вспоминали его торжественные клятвы и продолжали надеяться. Когда же наступила полночь и назначенный день истек, разочарованию жителей Хэма не было предела.

Зато кузнец торжествовал.

— Я же говорил, — напомнил он. Но они еще ничего не поняли.

— Он все-таки тяжело ранен, — говорили одни.

— Мало мы ему времени дали, — соображали другие. — В горы так тяжело и долго добираться, а ему нужно столько нести. Может, помочь ему надо.

Но миновал следующий день и еще один. Надеяться уже перестали. Король пришел в ярость. Еда и питье кончились, и рыцари начали громко роптать. Им хотелось вернуться к дворцовым развлечениям. Но королю нужны были деньги. Он простился со своими подданными поспешно и холодно и аннулировал половину квитанций. Фермеру Джайлсу он на прощанье едва кивнул.

— Мы обратимся к вам позже, — сказал он и уехал со своими рыцарями и герольдами.

Самые простодушные энтузиасты надеялись, что скоро придет письмо от короля, он призовет мастера Эгидиуса к себе и хотя бы посвятит его в рыцари. Через неделю письмо действительно пришло, но совершенно иного содержания. Оно было в трех экземплярах: для Джайлса, для священника, — а третий надлежало вывесить на дверях церкви. Только из экземпляра, предназначенного священнику, можно было извлечь какую-то пользу, потому что написано письмо было особым шрифтом, столь же непонятным жителям Хэма, как книжная латынь. Но священник перевел его на простонародный язык и прочел с церковной кафедры. Письмо было не по-королевски коротким и сугубо деловым: король торопился.

«МЫ, АВГУСТ Б. А. Ю. А. П., ГОСУДАРЬ И ПР., СООБЩАЕМ, ЧТО РЕШИЛИ ДЛЯ БЕЗОПАСНОСТИ НАШЕГО КОРОЛЕВСТВА И ПОДДЕРЖАНИЯ НАШЕГО ПРЕСТОЛА ДРАКОНА, ИМЕНУЮЩЕГО СЕБЯ ХРИЗОФИЛАКСОМ БОГАТЫМ, РАЗЫСКАТЬ И ЖЕСТОКО НАКАЗАТЬ ЗА ЕГО КОВАРНЫЕ ДЕЛА И ЗЛОНАМЕРЕННЫЕ ПОСТУПКИ. РЫЦАРСТВО НАШЕГО ДВОРА ДОЛЖНО НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО ВООРУЖИТЬСЯ И БЫТЬ ГОТОВЫМ К СВЕРШЕНИЮ ЭТОГО ПОДВИГА, КАК ТОЛЬКО МАСТЕР ЭГИДИУС А. Ю. АГРИКОЛА ПРИБУДЕТ К ОНОМУ ДВОРУ, ПОСКОЛЬКУ ОЗНАЧЕННЫЙ ЭГИДИУС ПОКАЗАЛ СЕБЯ ЧЕЛОВЕКОМ ПРЕДАННЫМ И СПОСОБНЫМ СРАЖАТЬСЯ С ВЕЛИКАНАМИ, ДРАКОНАМИ И ПРОЧИМИ ВРАГАМИ, НАРУШАЮЩИМИ КОРОЛЕВСКИЙ ПОКОЙ, МЫ ПРИКАЗЫВАЕМ ЕМУ НЕМЕДЛЕННО ОТПРАВИТЬСЯ В ПУТЬ И ПРИСОЕДИНИТЬСЯ К НАШИМ РЫЦАРЯМ СО ВСЕЙ ВОЗМОЖНОЙ БЫСТРОТОЙ».

Жители Хэма считали, что это большая честь и следующим шагом будет посвящение в рыцари. Мельник страшно завидовал.

— Высоко поднимется друг Эгидиус, — сказал он. — Надеюсь, он нас не забудет, когда воротится.

— Может, он и вовсе не воротится, — сказал кузнец.

— Хватит, заткнись, морда лошадиная, — оборвал Джайлс. — Будь проклята такая честь! Если вернусь, даже общество мельника будет мне приятно. Все-таки меня утешает то, что некоторое время я не увижу вас обоих. — С этими словами он ушел.

Для короля не изобретешь отговорки, как для соседей: овцы, пахота, молоко или вода, — пришлось оседлать серую кобылу и отправиться в путь. Провожал его священник.

— Надеюсь, ты взял крепкую веревку? — спросил он.

— Это зачем? — удивился Джайлс. — Повеситься?

— Никоим образом! Мужайся, мастер Эгидиус! — сказал священник. — Мне кажется, ты можешь положиться на свою удачу. Но всё же захвати веревку подлиннее, она тебе пригодится, если меня не обманывает моя проницательность. Ну, прощай же, да смотри возвращайся невредимым!

— Ох! Вернуться и увидеть свой дом и землю совсем запущенными… Будь они прокляты, драконы! — ответил Джайлс. Потом запихнул в седельную сумку большой моток веревки и отправился в путь. Пса он не взял — тот все утро старался не попадаться на глаза. Когда хозяин уехал, Гарм прокрался в дом и выл всю ночь. За это его поколотили, но он продолжал свое.

— Караул, караул! — тявкал он. — Не увижу я больше моего дорогого хозяина, а ведь он такой был грозный и великолепный!

Лучше бы я с ним пошел.

— Заткнись! — прикрикнула жена фермера. — Не то не доживешь до того, чтобы увидеть, вернется ли он.

Вытье собаки услышал кузнец и объявил:

— Дурной знак! — При этом вид у него был довольный.

Прошло много дней — вестей не было.

— Отсутствие вестей — дурные вести [160], - провозгласил кузнец и громко запел.

Фермер Джайлс прибыл ко двору усталый и запыленный, но рыцари в начищенных кольчугах и сверкающих шлемах стояли наготове возле своих коней. Им не нравилось, что король вызвал фермера и включил его в их славные ряды, поэтому они настояли на буквальном выполнении приказа и ждали появления Джайлса, чтобы сразу же выступить в поход. Бедный фермер едва успел проглотить кусок хлеба и запить его вином, как снова оказался в пути. Кобыла его обиделась. К счастью, её мнение о короле осталось невысказанным: оно было весьма непочтительным.

День клонился к вечеру. «Слишком поздно начинать охоту на дракона», — думал Джайлс. Но много они не проехали. Рыцари не спешили: ведь главное — это выступить в поход. Они ехали шагом нестройными рядами: рыцари, эсквайры, слуги и пони с поклажей. Позади на своей усталой кобыле трясся фермер Джайлс.

Когда наступил вечер, сделали привал и раскинули шатры. О съестных припасах для фермера Джайлса никто не позаботился, пришлось ему одалживать у других. Кобыла негодовала и отреклась от верности династии Августа Бонифация.

На второй день продолжали путь. На третий различили вдали туманные очертания негостеприимных гор. В скором времени оказались там, где полностью не признавалась власть Августа Бонифация. Ехали осторожно, держась ближе друг к другу. На четвертый день добрались до Диких Холмов, до границы таинственной страны, где, по слухам, обитали сказочные жители. Вдруг ехавший впереди всадник заметил на песке у ручья огромные следы. Подозвали фермера.

— Что это, мастер Эгидиус? — спросили у него. Драконьи следы, — отвечал он.

— Вперед!

Теперь устремились на запад. Фермер Джайлс оказался во главе колонны, кольца на его кожаной куртке так и звенели. Но это было неважно, потому что рыцари громко болтали и смеялись, а ехавший среди них менестрель пел песни. Припев то и дело громко подхватывали хором. Пение всех приободряло: песня была хорошая, её сложили в прежние времена, когда битвы случались чаще, чем турниры. Но петь было неблагоразумно: из-за этого все здешние обитатели слышали приближение рыцарей, во всех западных пещерах драконы настораживали уши. Трудно было надеяться застигнуть Хризофилакса спящим.

То ли судьба так захотела, то ли кобыла сама была виновата, но у самого подножия темных гор она охромела. Все как раз начали подъем по каменистой тропе, продвигались с трудом и все с возрастающим беспокойством. Серая кобыла все больше отставала, спотыкаясь и хромая, вид у нее был такой терпеливый и печальный, что фермер Джайлс наконец счел нужным спешиться и пойти за ней. Вскоре они отстали от самых последних пони, но никто этого не заметил. Рыцари были заняты тем, что обсуждали, кому за кем следовать согласно этикету [161]. Иначе они заметили бы, что драконьи следы стали отчетливей и многочисленней. Они и в самом деле попали в места, где частенько бродил Хризофилакс, приземлившись после разминки в воздухе. По обе стороны тропы земля была выжжена и вытоптана. Травы осталось мало, а стебли вереска и дрока торчали черными прутиками среди обширных прогоревших участков земли. Много лет здесь была площадка драконьих игр. Над ней темной стеной нависала гора.

Фермер Джайлс беспокоился о своей кобыле, но радовался предлогу не быть в центре внимания. Не нравилось ему возглавлять кавалькаду в таком мрачном и ненадежном месте. Вскоре он обрадовался еще сильнее и с полным основанием благодарил судьбу (и кобылу): ровно в полдень (а это был праздник сретенья[162] и седьмой день пути) Хвостосек выскочил из ножен, а дракон — из пещеры.

Дракон ринулся в бой без предупреждения и не соблюдая формальностей. С рёвом и свистом обрушился он на людей. Вдалеке от дома он, несмотря на свое высокое происхождение, не проявлял особенной храбрости. Но теперь он был исполнен ярости, потому что сражался у собственных дверей и защищал свои сокровища. Он кружил вокруг горы, точно грозовая туча, шумя подобно ветру, изрыгая красные молнии.

Препирательства о порядке следования тотчас прекратились. Лошади кинулись в разные стороны, некоторые рыцари с них свалились. Пони с поклажей и слуги бросились бежать: они ведь не думали об этикете.

Тут все окутали клубы дыма, а среди них возник дракон и кинулся на голову кавалькады. Несколько рыцарей погибло, так и не успев произнести традиционный вызов на битву; многие были сброшены на землю. Об остальных позаботились кони, которые повернули и понесли своих хозяев прочь, не спрашивая их согласия. Но многим именно того и хотелось.

А серая кобыла и с места не сдвинулась. Возможно, боялась переломать ноги на каменистой тропе, а может, слишком устала. Она инстинктивно понимала, что дракон представляет гораздо большую опасность, летя позади нее, чем впереди, и что тут может помочь только скорость отличной скаковой лошади. Кроме того, она не забыла, как гналась за Хризофилаксом через поля и ручьи в родных своих местах и как он улегся, точно ручной, прямо на главной улице деревни. Одним словом, она расставила ноги и зафыркала. Фермер Джайлс страшно побледнел, но остался стоять рядом, так как другого выхода, по-видимому, у него не было.

И вышло так, что дракон, налетев на кавалькаду, увидел прямо перед собой своего старого врага с Хвостосеком в руке. Этого он никак не ожидал. Он кинулся в сторону, как гигантская летучая мышь, и свалился на склоне холма возле дороги. Серая кобыла двинулась к нему, позабыв, что хромает. Приободрившись, фермер Джайлс поспешно вскарабкался в седло.

— Прошу прощения, но не меня ли вы случайно ищете?

— Что вы, нет! — заверил его Хризофилакс. — Кто бы мог подумать, что вы здесь окажетесь? Я просто пролетал мимо.

— Значит, мы встретились благодаря счастливой случайности, — сказал Джайлс, — и мне очень приятно, ведь я искал именно вас. Более того, я должен уладить с вами одно неприятное дело, вернее; несколько дел.

Дракон захрапел. Фермер Джайлс поднял руку, чтобы защититься от его горячего дыхания, и тут Хвостосек, угрожающе сверкнув, подлетел к самому носу дракона.

Ой! — Дракон даже храпеть перестал, он задрожал и попятился, весь огонь в нем мигом остыл. — Надеюсь, вы явились сюда не для того, чтобы убить меня, добрый мастер? — спросил он жалобно.

— Да нет, — сказал фермер. — Разве я это сказал?

Серая кобыла фыркнула.

— В таком случае, что вы тут делаете со всеми этими рыцарями, можно узнать? — спросил Хризофилакс. — Рыцари всегда убивают нас, драконов, если мы сами не успеем их убить.

— Ничего я не делаю, да и они вовсе не со мной, — заверил его Джайлс. — У них теперь кто убит, а кто убежал. Как насчет того, что вы обещали в крещенье?

— Это вы о чем же? — удивился дракон.

— Месяц уже просрочили, — напомнил Джайлс, — а долг платежом красен. Вот я и приехал с вас получить. А вам бы надо прощения у меня попросить, что я из-за вас угодил в эту передрягу.

— Простите, — взмолился дракон. — Мне, право, совестно, что вы взяли на себя этот труд.

— На этот раз — все сокровища, до последней монетки, и никаких фокусов, не то я порешу вас на месте и вывешу вашу шкуру на церковном шпиле, чтобы другим неповадно было.

— Это ужасно жестоко, — поежился дракон.

— Уговор дороже денег, — отпарировал Джайлс.

— Нельзя ли мне оставить себе два-три колечка и золотую монетку — мало ли, придется наличными за что-нибудь платить? — спросил дракон.

— Нет уж, ни одной медной пуговицы!

Они торговались и спорили, точно на ярмарке. Но результат был именно таков, как следовало предвидеть: ведь мало кто мог переспорить фермера Джайлса на ярмарке.

Пришлось дракону отправиться в пещеру, так как Джайлс с Хвостосеком наготове не отставал от него ни на шаг. Тропа, которая вилась вокруг горы, была узкой, на ней едва хватало места для двоих. Кобыла с задумчивым видом следовала за ними. После пяти миль тяжелой дороги фермер Джайлс тащился с трудом, пыхтя и отдуваясь, но не сводя глаз с ящера. Наконец они подошли ко входу в пещеру на западном склоне горы.

Вход был широкий и черный, его загораживали медные двери, которые раскачивались на железных столбах. Очевидно, в былые времена здесь жили сильные и гордые существа, драконы не строят подобных сооружений и не выкапывают пещер, они просто живут где придется — в гробницах или в сокровищницах древних героев и великанов. Двери этого подземного жилища были массивными, и они остановились в их тени. До сих пор у Хризофилакса не было случая обратиться в бегство, но теперь, у дверей своего дома, он неожиданно прыгнул вперед и собирался исчезнуть в глубине пещеры. Фермер плашмя ударил его мечом.

— Эй! — крикнул он. — Пока ты еще тут, я должен кое-что тебе сказать. Если ты живо не выйдешь и не принесешь что-нибудь стоящее, я войду следом и для начала отрублю тебе хвост.

Лошадь фыркнула: она не могла себе представить, чтобы фермер Джайлс вошел в драконье логово даже за все деньги на земле. Но Хризофилакс с готовностью в это поверил: острый Хвостосек так и сверкал в руке фермера. А может, он говорил правду и лошадь, при всей её мудрости, просто не поняла, что её хозяин переменился. Фермеру Джайлсу везло, и после двух встреч он вообразил, будто его не одолеет ни один дракон. Как бы то ни было, вышел Хризофилакс довольно скоро. Он притащил фунтов двадцать золота и серебра, да еще сундук, полный колец, ожерелий и других драгоценностей.

— Вот! — объявил он.

— Что — вот? — передразнил фермер. — Что ты такое говоришь? Здесь и половины твоего добра нет.

— Конечно! — поспешно согласился дракон, немало обеспокоенный тем, что фермер, кажется, стал сообразительнее со дня их разговора в деревне. — Мне сразу все и не принести.

— Держу пари, и за два раза всего не принесешь, — согласился Джайлс. — Давай иди, да возвращайся поскорее, не то дам тебе отведать Хвостосека!

— Нет! — испугался дракон и сбегал на этот раз с двойной скоростью. — Вот! — Он выложил огромный мешок золота и два сундука с бриллиантами.

— Еще давай! — скомандовал фермер. — Да побольше!

— Тяжело же! — простонал дракон, углубляясь в пещеру.

Теперь уже серая кобыла забеспокоилась. «Интересно, кто всю эту тяжесть потащит домой?» — подумала она и с такой тоской поглядела на мешки и сундуки, что фермер догадался, о чем она загрустила.

— Не горюй, голубушка, — успокоил он её. — Заставим-ка мы ящера самого доставить поклажу.

— Боже милостивый! — воскликнул дракон, который услышал его, выбираясь из пещеры. На этот раз он принес массу драгоценных камней, сияющих зелеными и синими огнями. — Боже милостивый! Если я всё потащу, мне и конец придет! А еще мешок добавить — так и вовсе не управиться, хоть убивайте!

— Значит, еще есть? — спросил фермер.

— Есть, — признался дракон. — Достаточно, чтобы пользоваться уважением. — Он говорил правду, что с ним бывало редко, и это, как выяснилось впоследствии, было весьма благоразумно. — Если вы мне оставите остальное, — добавил он лукаво, — я навеки стану вашим другом. И сам все это снесу к дому вашей милости, а не к королевскому дворцу. И, что еще важнее, помогу вам сохранить сокровища.

Фермер левой рукой вытащил зубочистку и с минуту размышлял.

— По рукам! — воскликнул он, проявляя похвальное благоразумие.

Рыцарь, конечно, стал бы настаивать на целом кладе [163] — и испытал бы на себе его проклятие. Вполне возможно, что если бы фермер Джайлс продолжал спорить и довел бы ящера до отчаяния, тот бился бы до последнего, несмотря на меч. А в этом случае, если бы даже Джайлс уцелел, он вынужден был бы собственными руками уничтожить свою тягловую силу и оставить большую часть сокровищ в горах.

На том и порешили. На случай, если что выйдет неладно, фермер набил драгоценностями карманы и нагрузил лошадь. Остальное, сундуки и ящики, взвалил на спину Хризофилакса, так что дракон стал похож на фургон с королевской мебелью [164].

У него не было ни малейшей возможности улететь, ибо груз был тяжелым, да и крылья ему фермер связал.

— Вот и веревка пригодилась, — сказал Джайлс, с благодарностью вспоминая священника.

Пыхтя и отдуваясь, дракон затрусил вперед, лошадь за ним, а позади всех — фермер с Хвостосеком в руке, так что дракон никаких трюков не выкидывал. Несмотря на груз, дракон и кобыла теперь двигались быстрее, чем кавалькада на пути в горы. Фермер Джайлс спешил еще и потому, что съестные припасы в его мешке подходили к концу. Да и Хризофилаксу доверять не приходилось после того, как тот нарушил столь торжественные клятвы. Джайлс все раздумывал, как бы ему за ночь не лишиться жизни или богатства. Но еще до наступления ночи ему снова повезло: они догнали нескольких слуг и пони, которые заблудились после своего поспешного бегства в Диких Холмах. В изумлении и страхе те бросились наутек, но Джайлс их окликнул:

— Эй, ребята! Назад! У меня есть для вас работа и хорошее жалованье, пока идет перевозка груза!

И они поступили к нему на службу, довольные, что нашли проводника, и полагая, что теперь они, возможно, станут получать более регулярное жалованье, чем до сих пор. Так и пустились в путь: семь человек, шесть пони, лошадь и дракон. Джайлс, чувствуя себя господином, выпятил грудь. Останавливались как можно реже. На ночь Джайлс привязывал дракона за лапы к четырем кольям, три человека по очереди стерегли его. Но серая кобыла поглядывала, чтобы слуги не учинили какого-нибудь фокуса в свою пользу.

Через три дня они уже были на родной земле. Появление их вызвало ликование, невиданное между морями. В первой же деревне, где они появились, их бесплатно накормили и напоили, а половина молодых местных жителей захотела присоединиться к ним. Джайлс отобрал дюжину молодцов, обещал им хорошее жалованье и купил самых лучших лошадей. Он становился все более сообразительным.

Отдохнув денек, он двинулся дальше в сопровождении нового эскорта. Спутники Джайлса распевали в его честь песни, грубые и неприхотливые, но ему они нравились. Кто его приветствовал, а кто смеялся. Зрелище было и веселое, и удивительное. Вскоре фермер Джайлс свернул к югу, по направлению к дому; к королевскому двору он не пошел и письма не отправил. Но весть о возвращении мастера Эгидиуса распространилась, подобно пожару, идущему с запада, вызывая удивление и смятение. Ведь он явился вслед за приказом короля объявить во всех городах и деревнях траур по случаю гибели рыцарей в горном походе.

Везде, где появлялся Джайлс, о трауре мгновенно забывали, колокола начинали вовсю звонить, а люди толпились на улицах, крича и размахивая шапками и шарфами. Все они улюлюкали в морду бедному дракону, и тот начал горько сожалеть о заключенной сделке. Для потомка древнего царского рода она оказалась унизительной. Когда прибыли в Хэм, все собаки презрительно на него залаяли. Все, кроме Гарма: он был слишком поглощен хозяином, обратив к Джайлсу и глаза, и уши, и нос. От радости он прямо голову потерял и ходил колесом по всей улице.

В Хэме, разумеется, встретили Джайлса бурной радостью, но приятнее всего ему было видеть, как безуспешно пытается усмехнуться мельник и как изменился в лице кузнец.

— Помяните мое слово, это еще не всё! — буркнул кузнец и, не в силах придумать более мрачное пророчество, угрюмо повесил голову.

Фермер Джайлс со свитой, с драконом и с поклажей поднялись на пригорок. В дом пригласили только священника.

Скоро новость дошла до столицы; позабыв официальный траур и собственные дела, люди толпились на улицах. Было много шума и крика.

Король во дворце кусал ногти и выдирал себе бороду. Он так горевал и гневался, так оплакивал свои финансы, был так мрачен, что никто не осмеливался с ним заговорить. Наконец уличный шум достиг его ушей: непохоже было на траур и рыдания.

— Что за шум? — спросил он. — Велите народу отправляться по домам и соблюдать траур, как подобает. Шумят, будто гуси на ярмарке!

— Дракон вернулся, государь, — отвечали ему.

— Как? — изумился король. — Так соберите немедленно рыцарей — вернее, то, что от них осталось!

— В этом нет нужды, государь, — объяснили ему. — Ведь с ним едет мастер Эгидиус, и при нем дракон совсем ручной и послушный. По крайней мере, так говорят. Новость только что дошла до нас, слухи разные.

— Боже милостивый! — воскликнул король с явным облегчением. — Подумать только, что на послезавтра мы заказали торжественную мессу по случаю гибели этого человека! Отменить её! А что слышно о наших сокровищах?

— Говорят, их там целая гора, государь, — доложили ему.

— Когда же они прибудут? — заволновался король. — Ну и славный человек этот Эгидиус — проведите его прямо к нам, как только явится!

Придворные в нерешительности ничего не отвечали. Наконец один из них набрался храбрости:

— Извините, государь, но мы слыхали, что фермер миновал столицу и направился к себе домой. Несомненно, при первой же возможности он должным образом переоденется и поспешит сюда.

— Несомненно, — согласился король. — Но к чему эти переодевания? Какое право он имел пройти мимо не доложившись? Мы очень недовольны.

Первая возможность давно представилась — и прошла, как и многие другие. Фермер Джайлс уже целую неделю жил дома, но так и не написал во дворец ни слова. На десятый день король совсем разъярился:

— Послать за негодяем!

И послали. До Хэма был целый день пути в один конец. Через два дня посыльный явился и, трепеща, доложил:

— Он не желает ехать, государь!

— Гром и молния! — рассердился король. — Так велите ему явиться в следующий вторник, не то его пожизненно заключат в тюрьму!

— Извините, государь, но он все равно не явится, — доложил несчастный посыльный, возвратившись во вторник.

— Десять тысяч молний! — воскликнул король. — Так отправить его в тюрьму! Сейчас же пошлите людей заковать этого грубияна в цепи! — приказал он слугам, которые попались ему под руку.

— Сколько же людей посылать? Там ведь дракон, да Хвостосек, да еще…

— Да еще палки от метелок и смычки от скрипок! — передразнил король. Затем приказал подать ему белого коня, собрал рыцарей (вернее, то, что от них осталось) и оруженосцев и отправился в путь, кипя от ярости. Народ в удивлении высыпал из домов.

Но фермер Джайлс теперь был не только Героем Округи, он уже стал Любимцем Страны. Народ и не думал приветствовать рыцарей и королевскую свиту на пути их следования, хотя перед самим королем еще снимали шляпы.

Но чем ближе он подъезжал к Хэму, тем угрюмее на него глядели; в иных деревнях люди запирались в домах и не выглядывали из окон.

От кипящего гнева король перешел к холодной ярости. Когда наконец он подъехал к реке, за которой лежал Хэм и виднелся дом Джайлса, он совсем помрачнел. Ему захотелось даже сжечь деревню. Но на мосту восседал на своей серой кобыле сам фермер Джайлс и держал в руке Хвостосек. Кроме Гарма, разлегшегося на дороге, никого больше не было видно.

— Доброе утро, государь, — вежливо поздоровался Джайлс, не ожидая, когда к нему обратятся.

Король посмотрел на него холодно и сказал:

— Твои манеры в нашем присутствии оставляют желать лучшего, но это не освобождает тебя от обязанности явиться, когда за тобой посылают.

— И правда, государь, я об этом и не подумал, — ответил Джайлс. — У меня и своих дел по горло, а я на ваши поручения и так столько времени потратил.

— Десять тысяч молний! — закричал король, опять раскаляясь от гнева. — Иди ты к дьяволу вместе со своей наглостью! Раз так, ничего ты не получишь, и благодари бога, если тебя не повесят! А надо бы тебя повесить, если ты не попросишь у нас прощения и не вернешь нам меч!

— Что такое? — переспросил Джайлс. — По-моему, я все уже получил. Нашел — храни, а хранишь — значит, имеешь, так уж у нас говорят. И я думаю, Хвостосеку у меня лучше, чем у ваших слуг. А для чего вам все эти рыцари и свита? Если вы в гости, так добро пожаловать, но тогда хватило бы и поменьше людей. А если меня хотите взять, так вам бы побольше надо.

Король чуть не задохнулся от негодования, а рыцари покраснели и опустили головы. Некоторые оруженосцы заулыбались за спиной у короля.

— Отдавай мой меч! — громко потребовал король, позабыв величать себя во множественном числе..

— Отдайте нам вашу корону! — возразил Джайлс. Вот это было требование, такого ещё никогда не слышали в Среднем Королевстве.

— Гром и молния! Схватить его и связать! — Король разъярился до последней степени. — Да что вы топчетесь? Хватайте его — или убейте на месте!

Оруженосцы выступили вперед.

— Караул! Караул! — залаял Гарм.

Именно в эту минуту дракон вылез из-под моста. Он прятался глубоко в реке, у дальнего берега. Он выдохнул могучую струю пара, потому что выпил немало воды. Образовался густой туман, в котором сверкали только красные глаза дракона.

— Домой, дурни! — загремел он. — Или я разорву вас всех в клочья. В горах уже лежат трупы рыцарей, скоро новые появятся, в реке. Вся королевская конница, вся королевская рать! [165]

Он прыгнул и вонзил коготь в бок белого королевского коня, и тот помчался прочь, как десять тысяч молний, так часто поминаемые королем. Остальные лошади поскакали следом с той же скоростью: кое-кто из них встречался с драконом раньше, и воспоминание это было не из приятных. Оруженосцы разбежались кто куда, подальше от Хэма.

Белый конь был только слегка поцарапан, но ему не удалось убежать далеко. Король заставил его вернуться: ведь для своей лошади он, по крайней мере, еще был господином, никто не посмел бы сказать, что он боится хоть одного человека или дракона на свете. Когда он вернулся, туман рассеялся, но рассеялись и рыцари с оруженосцами. Положение изменилось: король оказался один на один со здоровенным фермером, а ведь тот был господином Хвостосека и дракона! Переговоры ни к чему не привели. Фермер Джайлс заупрямился. Он не уступал и не вступал в бой, хотя король неоднократно вызывал его на поединок.

— Нет уж, государь, — отвечал он улыбаясь. — Ступайте-ка домой и успокойтесь. Не хочу вас поранить, но, если вы немедленно не уедете, за дракона я не ручаюсь. Всего хорошего!

Так окончилась Битва на Хэмском Мосту. Не получил король ни единого пенса и ни слова извинения от фермера Джайлса, который возвысился таким образом в собственных глазах. Более того, с этого дня Среднее Королевство утратило власть над здешними землями. Люди признали Джайлса своим господином. При всех своих титулах король не мог найти ни одного человека, который выступил бы против бунтовщика Эгидиуса, потому что он стал Любимцем Страны, менестрели пели о нем, и невозможно было запретить все песни, воспевающие его деяния. Самой популярной была баллада из ста насмешливых куплетов о знаменитой встрече на мосту. Хризофилакс надолго остался в Хэме, к великой выгоде Джайлса: ведь естественно, что человек, владеющий ручным драконом, пользуется большим уважением. С разрешения священника дракона держали в амбаре для хранения церковной десятины [166], и его стерегли двенадцать молодцов. Так возник первый из титулов Джайлса: DOMINIUS DE DOMITO SERPENTE, что на простонародном языке означает: Господин Ручного Ящера, сокращенно — просто Ручного. Джайлсу воздавали большие почести, но он все еще платил дань королю: шесть бычьих хвостов и пинту пива в день святого Маттиаса — это была как раз дата встречи на мосту. Однако через некоторое время он заменил «господина» на «графа», — размера его владений было вполне достаточно для этого титула.

Через несколько лет он стал принцем Юлиусом Эгидиусом, и выплата дани прекратилась. Джайлс, будучи сказочно богат, выстроил величественный дворец и окружил себя многочисленными оруженосцами. Все они были довольны и веселы, одежда их поражала роскошью. Двенадцать молодцов стали капитанами. У Гарма появился золотой ошейник, и пес до конца своих дней свободно шатался везде, где хотел. Он стал гордым и счастливым псом и презирал других собак, считая, что они должны оказывать ему почести, соответствующие богатству и власти его хозяина. Серая кобыла в мире дожила свои дни, так и не поделившись ни с кем своими мыслями.

В конце концов, Джайлс, конечно же, стал королем — Малого Королевства. Его короновали в Хэме под именем Эгидиуса Дракониуса, но чаще называли Старым Ящерным Джайлсом. При его дворе в моду вошел простонародный язык, сам король никогда не произносил речей на книжной латыни. Его жена стала весьма величественной королевой и держала под строгим контролем хозяйственные счета. Трудно было перехитрить или обойти королеву Агату, по крайней мере, на это требовалось немало времени.

Так Джайлс дожил до преклонных лет. Он отрастил седую бороду до колен и завел представительный двор, где заслуги людей часто вознаграждались по достоинству. Им был основан совершенно новый рыцарский орден [167].

— Орден Ящера, эмблемой его стал дракон, а старшими членами — всё те же двенадцать молодцов.

Следует признать, что Джайлс обязан своим возвышением случаю, хотя использовал он этот случай с умом. И удача, и ум остались при нем до конца дней, к великой выгоде его друзей и соседей. Он щедро вознаградил священника, и даже кузнец с мельником получили свою долю, ибо Джайлс мог позволить себе щедрость. Но став королем, он издал суровый закон против любителей дурных предсказаний и сделал помол королевской монополией. Кузнец переменил профессию и стал гробовщиком, зато мельник подобострастно служил короне. Священник сделался епископом и учредил кафедру в Хэмской церкви, которую для этого перестроили.

Нынешние жители бывшего Малого Королевства найдут в этой истории правдивые объяснения названий, которые и в наше время носят некоторые города и деревни этой местности. Ведь сведущие люди уверяют, что, когда Хэм стал столицей нового королевства, из-за естественной путаницы между прозвищами Лорд Хэма и Лорд Тэма, т. е. Ручного, город этот стали ошибочно называть Тэмом. А в память о драконе, благодаря которому они прославились и разбогатели, драконарии (Рыцари Дракона) построили большой дом на расстоянии четырех миль к северо-западу от Тэма, в том самом месте, где Джайлс познакомился с Хризофилаксом, Это место во всем королевстве стало известно как Aula Draconaria, или, на простонародном языке, Чертог Ящера — в честь короля, господина Ящера, и его знамени.

Ландшафт местности с тех пор изменился, королевства образовывались и рассыпались, реки поменяли русла; остались только холмы, но и они разрушаются ветрами и дождями. А название еще сохранилось, хотя теперь, как мне говорили, его исказили и произносят-Черт из Ящика, ибо нынешние деревни утратили свою былую гордость. Но в те дни, о которых повествует эта история, место называлось Чертог Ящера и было королевской резиденцией, а над деревьями развевалось знамя с изображением дракона. Дела там шли хорошо и жилось весело, пока Хвостосек был на страже.

Эпилог

Хризофилакс часто просил отпустить его, да и кормить его оказалось дорого: он продолжал расти, все драконы растут, пока жизнь сохраняется в них.

Так что через несколько лет, когда Джайлс надежно укрепил свое положение, он отпустил бедного ящера домой. Расстались они с многочисленными уверениями во взаимном уважении и заключив пакт о ненападении. В глубине своей недоброй души дракон чувствовал самое доброе расположение к Джайлсу, на какое только способен дракон. А тут еще и Хвостосек: дракон легко мог лишиться жизни и клада. У него в пещере, как подозревал Джайлс, сохранилось еще достаточно сокровищ.

Хризофилакс полетел в горы медленно и осторожно, потому что крылья у него сделались неуклюжими от долгого бездействия, а размеры и броня сильно увеличились. Прибыв домой, он первым делом выставил из своей резиденции молодого дракона, который нахально её захватил в отсутствие Хризофилакса. Говорят, что шум битвы был слышен по всей округе. Когда он с удовлетворением сожрал своего побежденного врага, ему сразу стало легче. Раны былого унижения затянулись, и он очень долго проспал. Наконец, внезапно пробудившись, он отправился на поиски того самого огромного и глупого великана, который много лёт назад затеял всю эту кутерьму. Дракон высказал ему все, что о нем думает, и бедняга был очень подавлен.

— Так это был мушкетон? — переспросил он и поскреб в затылке. — А я-то думал — это слепни!

FINIS,

или -

на простонародном языке

КОНЕЦ

КОММЕНТАРИИ

Джон Рескин (1819–1900)

Д. Рескин — один из наиболее плодовитых авторов XIX в. Крупнейший теоретик искусства, идеолог прерафаэлитов, он оставил обширное литературное наследство. Его труды, посвященные как узким вопросам теории искусства, так и общим проблемам культуры («Сезам и Лилии», 1865; «Современные художники», 1843, и др.), оказали несомненное влияние на развитие художественных идей его времени. Во многих работах, посвященных вопросам теории и истории архитектуры, живописи, рисунка и т. д., романтический протест автора против буржуазной реальности сочетается с призывом к возрождению художественной практики средневековья. Тем не менее Рескин ни в коей мере не был безоговорочным апологетом прошлого. Некоторые его произведения («Сезам и Лилии») помимо эстетических проблем затрагивают социальные вопросы. Многие работы Рескина по совершенству формы представляют собой редчайшее в «специальной» литературе явление. Из собственно художественных произведений Рескиным в юности написано несколько стихотворений, впервые изданных им для узкого круга друзей, шуточный рассказ в стихах «Госпожа Виггинс Ли и её семь котов» и сказка «Король Золотой Реки» (The King of the Golden River, 1841), не предназначавшаяся для печати. Это лишь эпизод в жизни и творчестве писателя, не оставивший заметного следа в английской литературе. И всё же можно сказать, что и стихи и прозаическая сказка вливаются в обширное творческое наследие Рескина и в иной (пусть далеко не адекватной) форме отражают его характер. Стихи Рескина, отличаясь своеобразным «вторичным» романтизмом, «живописностью» и «архитектурностью», передают то понимание прекрасного, которое найдет блестящее выражение в его трудах, а сказку «Король Золотой Реки» можно рассматривать как художественное запечатление социальной проблематики в творчестве писателя, утверждение вечных идей добра и справедливости.

Уильям Мейкпйс Теккерей (1811–1863)

У. М. Теккерей является одним из величайших английских писателей XIX в. Мало кто может сравниться с ним в беспощадности изображения человеческих пороков.

Непревзойденный мастер сатиры, Теккерей создал яркие картины жизни английского общества XVIII–XIX веков в таких произведениях, как «История Генри Эсмонда», «Виргинцы», «Книга снобов», «Ярмарка тщеславия». Его перу принадлежит ряд блестящих литературных пародий и своеобразное исследование «Английские юмористы XVIII века». Талантливый рисовальщик, Теккерей сам иллюстрировал свои произведения. Присущая творческой манере писателя склонность к сатире проявилась и в его сказке «Кольцо и роза», хотя сатира здесь (видимо, в связи с требованиями жанра) переходит в иронию, впрочем, отнюдь не добродушную. Сказка «Кольцо и роза» (The Rose and the Ring) была написана для детского рождественского представления во время пребывания Теккерея с семьей в Италии. Первое издание сказки вышло в 1855 году с рисунками автора.

Джордж Макдоналд (1824–1905)

Для творчества прозаика и поэта Джорджа Макдоналда характерно определенное тяготение к ирреальности и фантастике. Эта тенденция отразилась во многих поэтических произведениях Макдоналда и в ряде его романов («Алек Форбс», 1865, и др.). Поэтому неудивительно, что в его литературном наследии значительное место занимают сказки. Не принадлежа к числу выдающихся мастеров английской литературной сказки, Макдоналд тем не менее вошел в историю жанра. Писатель ввел в английскую сказку тему капиталистического города. Из всего созданного Макдоналдом в этом жанре прежде всего заслуживают упоминания такие произведения, как «Принцесса и гоблин» (1872) и «Принцесса и Карди» (1877), связанные единством замысла и образом главного героя.

Сказка «Невесомая принцесса» (The Light Princess, 1871) дает достаточно полное представление о творческой манере и стиле писателя со всеми присущими ему достоинствами и недостатками.

Эндрю Лэнг (1844–1912)

Известный шотландский ученый и литератор Э. Лэнг — одна из, наиболее примечательных фигур в интеллектуальной жизни Англии конца XIX — начала XX в. Талантливый историк, филолог, антрополог, Лэнг оставил заметный след в этих областях гуманитарного знания. Его перу принадлежит ряд исторических монографий («Тайна Марии Стюарт», 1901; «Джон Нокс и Реформация», 1905, и др.). Совместно с С. Т. Бутчером он осуществил прозаический перевод на английский язык «Одиссеи», а с В. Лифом и Э. Майерсом-«Илиады» Гомера; эти переводы до сих пор не утратили значения. Среди литературоведческих работ Лэнга прежде всего следует назвать его исследование «Шекспир, Бэкон и великий Неизвестный».

Кроме того, Лэнгом написаны несколько романов и издано три сборника стихотворений. При всем разнообразии научных и литературных интересов ученого и писателя, его наиболее значительные достижения связаны с исследованиями в области фольклора. Своего рода «побочным» результатом научной деятельности Лэнга-фольклориста явилось издание им своеобразной сказочной антологии в 12-ти томах (название каждого тома соответствовало цвету его обложки). К сказкам Лэнг обращался и в собственном литературном творчестве. «Принц Зазнайо» («Prince Prigio», 1889), включенный в настоящий сборник, — одно из лучших произведений писателя в этом жанре. Иногда эту сказку Лэнга обвиняют в эклектичности, что неверно. Нарочитая эклектичность сказочного «арсенала» — это литературный прием, который в сочетании с оригинальностью общего замысла и некоторыми неожиданностями в деталях сюжета привносит в это произведение изящную и чисто английскую ироничность.

Оскар Уайльд (1854–1900)

Оскар Уайльд оставил неповторимый след во всех жанрах литературы, к которым он обращался в своем творчестве. Без Уайльда невозможно представить себе английскую поэзию последней трети XIX в.; его блестящие комедии («Веер леди Уиндермиер», 1891; «Как важно быть серьезным», 1895, и др.) возродили этот жанр в английской драматургии; без «Портрета Дориана Грея» (1891), единственного романа писателя, будет неполной история английского романа, столь богатая выдающимися мастерами этого жанра. Всемирную известность принесли Уайльду его сказки, вошедшие в два сборника: «Счастливый принц и другие сказки» (1888) и «Гранатовый домик» (1891). Сказки Уайльда создавались в устной форме: импровизируя, писатель рассказывал их своим сыновьям. Впоследствии они были записаны и изданы. Эти произведения Уайльда не совсем обычные. Их сказочность условна.

В них отсутствует такой неизбежный компонент сказки, как счастливый конец. Сочетание парадоксальности (столь свойственной всему творчеству писателя), блеска и великолепия стиля, удивительного единства общей «тональности» мысли и облекающей её литературной формы делает сказки Уайльда уникальным явлением не только английской, но и мировой литературы.

Сказка «Мальчик-звезда» (The Star-Child) входит в сборник «Гранатовый домик», «Замечательная ракета» (The Remarkable Rocket) — в сборник «Счастливый принц и другие сказки».

Роберт Льюис Стивенсон (1850–1894)

Творчество Р. Л. Стивенсона пользуется заслуженной популярностью во многих странах мира. Однако до сих, пор еще бытует крайне одностороннее отношение к Стивенсону как к писателю исключительно для юношества. Помимо любимых юными читателями «Острова сокровищ» и «Черной стрелы» перу Стивенсона принадлежат такие отмеченные тонким психологизмом произведения, как роман «Владетель Балантре» и рассказы «Ночлег Франсуа Вийона», «Олалья»; поразительная по проникновению в глубины человеческой психики повесть «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда»; такие редкие и неожиданные в жанре «приключенческого» романа по своей обличительной силе и острой сатиричности произведения, как «Потерпевший крушение» и «Бриллиант раджи». Творчество Р. Л. Стивенсона, блестящего мастера сюжета, тонкого психолога и непревзойденного стилиста, — яркое и неповторимое явление не только в английской, но и в мировой литературе.

Сказка Стивенсона «Волшебная бутылка» (»The Bottle Imp») входит в сборник «Вечерние развлечения на острове». Она создавалась во время жизни писателя в Полинезии и была рассчитана в первую очередь на полинезийского читателя. Этим объясняется не только сюжет произведения, но и язык, в котором заметна определенная стилизация манеры повествования, характерной для сказок Океании, и подчеркнутая простота. Впервые «Волшебная бутылка» была издана в Гонолулу на языке аборигенов. В небольшом предуведомлении к первому английскому изданию (1894) Стивенсон сам говорит об отличии этой сказки от всего им ранее написанного и высказывает уверенность в том, что именно в новизне заключается интерес этого произведения для европейского читателя.

Эдит Несбит (1858–1924)

Творчество английской писательницы и поэтессы Эдит Несбит не ограничивается жанром литературной сказки. Её перу принадлежат несколько повестей, которые до сих пор пользуются популярностью у юных читателей (наиболее известная из них — «Дети железной дороги», 1906). И всё же лучшее из написанного Несбит — сказки. Несбит расширяет традиционные рамки жанра, вводя в сказку элементы детектива, мифологии и научной фантастики. Писательница часто переносит действие своих произведений в среду, хорошо знакомую читателям, её герои живут и действуют в окружении современных бытовых реалий. Именно это переплетение повседневности и вечной магии волшебной сказки придает сказкам Несбит тонкий юмор и неповторимый колорит.

Билли-король (Billy the King)

Заговоренная Жизнь (The Charmed Life)

Кеннет Грэм (1859–1932)

Творчество К. Грэма адресовано прежде всего юным чита-; телям. Однако, как это нередко бывает с незаурядными мастерами, книги писателя популярны и среди взрослых, особенно его повесть «Ветер в ивах» (1908). Произведения Грэма овеяны поэзией детства, в них явственно чувствуется тоска автора по этой поре жизни, с её голубым небом, ярким солнцем, неподдельными чувствами, искренней радостью и преходящими печалями. В этот мир, правда, несколько окрашенный иронической серьезностью, вводит читателя и фантастический рассказ «Дракон-лежебока» (The Reluctant Dragon), впервые изданный в 1898 г.

Джеймс Мэтью Барри (1860–1937)

На протяжении своей литературной карьеры Дж. Барри обращался к самым различным жанрам, связанным с искусством слова. Он начал как журналист, продолжил как Драматург, некоторое время был популярен как романист и обессмертил себя как создатель двух произведений, ставших классикой английской литературы для детей. В 1906 г. Дж. Барри издает сказочную повесть «Питер Пэн в Кенсингтонском Саду» (Peter Pan in Kensington Gardens), а в 1911-м — «Питер Пэн и Венди». Мгновенная популярность этих произведений заслонила в восприятии современников и потомков все, что было создано писателем до и после них. Через шесть лет после рождения Питера Пэна ему был поставлен памятник в Кенсингтонском Саду, с которым связаны его трогательные «приключения». (Мало кто из литературных героев удостаивался подобной чести, но и этим избранным пришлось дожидаться её гораздо дольше, чем Питеру.)

Забыты или почти» забыты очерки Барри-журналиста; лишь в памяти историков литературы и любителей театральной старины сохранились его пьесы. Более изобретательные мастера интригующих сюжетов потеснили его романы, но жив и еще долго будет Жить образ Питера Пэна, мальчика, который никогда не станет взрослым. Он будет жить до тех пор, пока дети верят в сказку, пока взрослые не утратят способности оглядываться назад, грустить о безвозвратно ушедшем прошлом и задумываться о несостоявшемся настоящем.

Редьярд Киплинг (1863–1936)

В обширном творческом наследии Р. Киплинга сказки занимают особое место. Перу писателя принадлежит несколько сборников сказок, которые при внешнем различии связаны единством идеи и общей тенденции. Они органично вливаются в русло всего творчества Киплинга, являющего собой редкий образец единства художественного и жизненного кредо писателя, независимо от того, к какой читательской аудитории обращены его произведения. Наибольшей популярностью у читателей пользуются анималистические сказки Киплинга, объединенные в сборники «Сказки просто так» (1892), «Книга джунглей» (1894) и «Вторая книга джунглей» (1895). Сказки, включенные в сборники «Пак с холма Пука» (1906) и «Награды и феи» (1910), условно можно назвать историческими. Они основаны на мифах, легендах и исторических фактах, которые сливаются в сказочноэпическую панораму Старой Англии.

Сказка «Холодное железо» (The Cold Iron) входит в сборник «Награды и феи».

Алан Александр Милн (1882–1956)

А. А. Милн начал свою литературную деятельность как эссеист и драматург. Одна из его комедий — «Мистер Пим проходит мимо» (1919) — имела шумный успех, однако довольно скоро, как и большинство его пьес, была предана забвению. С 1920 по 1950 г. писатель создал ряд романов («Тайна красного дома», 1922; «Хлоэ Марр», 1946; «День рождения», 1949, и др.), прошедших почти незамеченными. И всё же Милн занял свое место в литературе, и не просто занял. Огромный успех выпал на долю двух сборников детских стихов Милна: «Когда мы были совсем маленькими» (1924) и «Теперь нам уже шесть» (1927). Прозаическая повесть «Винни-Пух» (1926) и её продолжения окончательно утвердили славу писателя как одного из классиков детской английской литературы. Популярность этих повестей была столь велика, что в лондонском зоопарке был поставлен памятник их герою — игрушечному медвежонку Винни-Пуху. И всё же лучшие книги Милна читают не только дети: ведь вряд ли среди взрослых найдется много людей, навсегда закрывших за собой дверь в чудесный и безоблачный мир детства.

Сказка «Когда-то тому назад…» (Once on a Time) была написана в 1917 г. Не исключено, что антивоенная сатира этого произведения подсказана собственными переживаниями автора, который принимал участие в первой мировой войне. В настоящем издании сказка дается в сокращении. Читателю предлагается главная сюжетная линия, рассказывающая о причине, ходе и завершении войны между Евралией и Бародией.

Элинор Фарджин (1882–1965)

Имя писательницы и поэтессы Элинор Фарджин — одно из наиболее популярных в детской литературе середины XIX в. Писать она начала рано, однако лишь после появления в 1922 г. сказки «Мартин Пиппин в яблоневом саду» сказки Фарджин стали постоянно печататься в различных журналах и выходить отдельными изданиями. Творческое наследие писательницы обширно и разнообразно: здесь и анималистические сказки, и сказки-притчи, и произведения, идущие от традиции волшебной сказки. Для некоторых произведений Фарджин характерна одна особенность, которую несколько условно можно назвать «узнаваемостью». Но это не узнаваемость характеров» лиц, сюжетов и атрибутов, а узнаваемость чувств и настроений, когда-то нами уже пережитых и настолько забытых, что мы не можем сказать, с чем они связаны. В создании этой атмосферы не последнюю роль играет относительная «сказочность» этих сказок и особая теплота, юмор и аллегоричность, характерные для повествовательной манеры писательницы. Э. Фарджин неоднократно удостаивалась различных литературных премий и наград. В частности, в 1955 г. ей была присуждена премия Ханса Кристиана Андерсена за сборник «Маленькая библиотека», признанный лучшей книгой года. В этот сборник вошли произведения разных лет, в том числе сказка «Дубравия» (Woodlands, 1937), предлагаемая вниманию читателей.

Элизабет Боуэн (1899–1973)

Элизабет Боуэн принадлежит к числу выдающихся мастеров английской литературы XX в. Признание к писательнице пришло в 1929 г., после опубликования её второго романа «Последний сентябрь». С этого времени она много и плодотворно работает, главным образом в жанре романа. Среди романов Боуэн прежде всего следует назвать такие отмеченные тонким психологизмом и художественной завершенностью произведения, как «Дом в Париже» (1935), «Смерть сердца» (1938), «Мир любви» (1955). Кроме романов перу Боуэн принадлежит ряд пьес, литературно-критических эссе, рассказов. Обращалась она и к жанру литературной сказки. Сказка «Неромантичная принцесса» (The Unromantic Princess) была посвящена принцессе Елизавете, будущей королеве Англии Елизавете П.

Уолтер Деламэр (1873–1956)

Как и большинство лучших авторов английской литературной сказки, Уолтер Деламэр в своем творчестве не ограничивался этим жанром. К началу 1910-х гг., когда Деламэр обратился к детской литературе, он уже был известен как поэт и романист: им было издано несколько поэтических сборников и романов («Генри Брокен», 1904; «Возвращение», 1910, и др.), получивших широкую известность. С 1910 по 1927 г. он издает несколько сборников детских стихотворений, сразу ставших популярными и среди юных, и среди взрослых читателей. Литературные сказки, большинство которых создавалось с 1925 по 1946 г., занимают значительное место в обширном творческом наследии этого выдающегося мастера словам Отличительными чертами сказочного творчества Деламэра являются мягкость колорита и тонкая психологичность. Этими чертами отмечена и одна из последних сказок писателя — «Пугало» (The Scarecrow, 1946), включенная в настоящий сборник.

Джон Толкин (1892–1973)

Известный ученый-филолог, автор многих научных трудов (в том числе ряда исследований в области сказки), обладатель разнообразных академических наград и почетных званий, Д. Толкин является одним из основоположников новой школы сказочников в литературе XX в. Правда, «сказочниками» представителей этой школы, как и самого Толкина, можно назвать лишь с определенными оговорками. При всем разнообразии художественных произведений писателя, крупнейшим из которых является трилогия «Братство кольца» (1954–1965), его творчество представляет собой удивительное единство. Воображение писателя творит целый мир, поразительный в своем многообразии и вместе с тем единый; мир фантастический, столь непохожий на мир людей, но в чем-то близкий ему; мир, движимый иными законами и тем не менее основанный на твердых морально-этических нормах. Импульсом для художественного творчества Толкина послужили его исследования древнеанглийской литературы и увлечение германской и скандинавской мифологией, которые были постоянным источником его вдохновения.

Первое издание сказки «Фермер Джайлс из Хэма» (Farmer Cils of Нат) вышло в 1949 г.

Сказка представляет собой псевдогероическое повествование о событиях, связанных с возникновением Малого Королевства. Это остроумная литературная игра, в которой автор добродушно смеется над тем, к чему он с такой серьезностью относится в своей трилогии «Братство кольца», в своих научных работах и критических трудах. В предисловии автор заявляет о себе как об издателе и переводчике средневековой рукописи «со скудной латыни на современный язык Соединенного Королевства».

Повествование основано не на подлинных документах, а на народных преданиях. Однако существуют и исторические труды, и в предисловии «издатель» рукописи ссылается на факты, из них почерпнутые, якобы с целью определить хронологию описываемых событий. Это прежде всего «История бриттов» Гальфрида Монмутского (1139) — выдающийся памятник средневековой литературы. Большинство исторических сведений и персонажей у Гальфрида носит легендарный характер: это либо плод фантазии автора, либо (что вполне вероятно, учитывая время создания этого произведения) результат веры в непогрешимость источников, которыми он пользовался.

«Фермер Джайлс из Хэма» — это своеобразный исторический нонсенс, понять и расшифровать который мы сможем лишь в том случае, если разберемся во всех именах и датах, с такой «ученой серьезностью» приводимых Толкином.

Н. Тихонов

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно её удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

М. А. Татмарш — Микеланджело Титмарш — псевдоним, которым Теккерей подписывал некоторые свои произведения. Имя — производное от имени великого художника и скульптора итальянского Возрождения Микеланджело. Оно намекает на художественные способности Теккерея и на общий для Микеланджело и Теккерея физический недостаток: у обоих был сломан нос.

2

Пафлагония — по Геродоту, область, носившая подобное название, входила в состав каппадокийского царства. Понтия — по Светонию и Титу Ливию — так назывался скалистый остров у побережья Латия. Название Бломбодинга напоминает Броббдингнегг, который посетил во время своих странствий Гулливер («Путешествия Гулливера» Дж. Свифта). Таким образом, названия стран в сказке Теккерея вызывают исторические и литературные ассоциации.

3

«А кто тебе о нем рассказал, душечка?» — «Птичка начирикала». — Здесь обыгрывается английский фразеологизм «Птичка начирикала — слухами земля полнится».

4

Обладай я даром Д. П. Р. Джеймса… — Джордж Пейн Рейнсфорд Джеймс (1790–1860) — английский романист, эпигон Вальтера Скотта. Теккерей отрицательно относился к творчеству этого плодовитого писателя, произведения которого отличались искусственностью интриги, вольным обращением с историей, нагромождением мелодраматических ужасов в духе «черного» романа. Он написал блестящую пародию на романы Джеймса под названием «Синяя борода».

5

«Да, нелегко нам преклонить главу, когда она увенчана короной». — Последняя строка монолога короля Генриха из исторической хроники Шекспира «Король Генрих IV» (ч. II, III, 1).

6

Его величали Храбусом Великодушным, Храбусом Непобедимым, Храбусом Великим. — Ироническая аллюзия на распространенный во Франции обычай прибавлять к именам монархов определенный эпитет, якобы отражающий ту или иную черту личности. Так, Людовик ХIII был прозван Справедливым, Людовик XIV — Великим, Людовик XV — Возлюбленным. Для Англии это явление не характерно.

7

…знала… каппадокийский, самофракийский, Эгейский, а также понтийский. — Каппадокийский язык — язык Каппадокии, древнего государства на востоке Малой Азии, самофракийский, эгейский и понтийский — несуществующие языки.

8

…из книги мисс Менеля… — Ричмел Менелл (1760–1820), владелица частной школы для девочек, была автором в своё время очень популярного в Англии вопросника для проверки знаний учащихся.

9

…на сто лет усыпила эту принцессу, прирастила кровяную колбасу к носу того олуха и приказала, чтобы у одной девочки сыпались изо рта жемчуга и бриллианты, а у другой жабы и гадюки. — Первый и третий случаи представляют собой реминисценции из Ш. Перро (1628–1703): «Спящая красавица», «Волшебница»; второй — реминисценция из братьев Гримм: «Три желания».

10

Фортунатов кошелек — кошелек, в котором никогда не иссякают монеты. Название идет от имени нищего Фортуната, которому Богиня Удачи (Фортуна) предложила на выбор красоту, здоровье, долгую жизнь и богатство. Фортунат выбрал последнее. Впервые этот мотив зафиксирован в «Немецкой народной книге» (1509), однако не исключено, что он появился несколько раньше. Впоследствии он был использован немецким мейстерзингером Гансом Саксом (1553), английским драматургом Томасом Деккером (1600) и многими другими авторами.

11

Розальба — это имя, как и все имена в сказке, «говорящее»; оно образовано от латинских слов rosa (роза) и alba (белая).

12

Линней Карл (1707–1778) — шведский естествоиспытатель, создатель системы классификации растительного и животного мира.

13

…пьесу Шекспира, где рассказано, отчего король Джон недолюбливал принца Артура. — Имеется в виду трагедия Шекспира «Король Джон», рассказывающая, как король Джон захватил в 1199 году английский престол, который по закону должен был перейти к сыну его старшего брата Готфрида Артуру, и подослал к нему убийц.

14

…живописец стал сэром Томазо Лоренцо. — Намек на знаменитого английского художника Томаса Лоуренса (1769–1830), который в 1815 г. был возведен в рыцарское достоинство и получил право на прибавление к своему имени титула «сэр». Кисти Лоуренса принадлежат портреты многих представителей английской аристократии, а также портреты Георга и его супруги королевы Шарлотты.

15

Regina — королева (лат.)

16

О небо! (Франц.)

17

«Убежим, убежим в пустыню!» — цитата из восточной повести Томаса Мура (1779–1852) «Лалла Рук» (1817).

18

Джек Кетч — лондонский палач (ум. 1686), известный крайней жестокостью. Имя его стало нарицательным.

19

…трижды потерся об пол своим почтенным носом и поставил её ножку себе на голову. — Подобные почести оказывали монарху при некоторых восточных дворах.

20

И королева за неимением меча… — Согласно традиции, сохранившейся в Англии до наших дней, во время ритуала посвящения в рыцари королева касается шпагой (меч вышел из употребления в XVI в.) плеча посвящаемого.

21

«Боже, храни королеву!..» — английский национальный гимн.

22

…как Марджери Доу бросили на солому. — Марджери Доу — имя девушки из английского детского стишка, в котором рассказывается о том, как «Марджери Доу постель продала и лежит на соломе».

23

Ньюгейтская тюрьма — лондонская тюрьма, перед зданием которой до середины XIX века публично вешали осужденных.

24

…полкварты Бассова легкого пива. — «Басс» — название светлого горького пива, изготовлявшегося компанией «Басс-Чаррингтон».

25

Вакса Уоррена — сапожная вакса, производилась известной лондонской фирмой Уоррена, в которой в детстве работал Чарлз Диккенс.

26

…город этот назывался Босфор и был славен своим университетом. — В описании этого городка нетрудно заметить сходство с университетским городом Оксфордом. Оксфордский университет был основан, по одним сведениям, во второй половине ХII, по другим — в первой половине XIII века.

27

Джонсонов лексикон — «Словарь английского языка» известного английского лексикографа, писателя и публициста С. Джонсона (1709–1784).

28

…засадили в Тауэр. — Лондонский Тауэр, древнейшая резиденция английских королей, впоследствии ставшая государственной тюрьмой. Туда заключали наиболее опасных государственных преступников высокого происхождения, включая свергнутых королей и отвергнутых королев. В одной из частей Тауэра содержались дикие звери. Зверинец здесь просуществовал до 30-х гг. XIX в. Теккерей не без иронии говорит о львах, засаженных в Тауэр, памятуя обо всех перечисленных «функциях» замка: ведь лев, как-никак, царь зверей.

29

…был удостоен деревянной ложки. — Здесь Теккерей вспоминает старый обычай, бытовавший в Кембридже. Однако деревянной ложкой, согласно этому обычаю, награждали того, кто на экзаменах по математике занимал не первое, а последнее место.

30

Рожденный царскими предками (лат.). «Рожденный царскими предками»- строка из оды Горация (I, 1).

31

..как это было с Гамлетом когда-то… — Теккерей с явной иронией заставляет своих героев (дядю — Храбуса и племянника — Перекориля) усматривать аналогию их взаимоотношений в трагических коллизиях Шекспира. И если Храбус вспоминает короля Джона, то Перекориль (и это вполне естественно) — Гамлета.

32

Конечно, я мог бы, подобно иным писателям, сделать из этого отдельную главу. — В этом пассаже очевидна легкая ирония автора в адрес традиции романов «большой дороги», представленной в английской литературе такими великими писателями XVIII в., как Г. Филдинг (1707–1754) и Т. Смоллет (1721–1771), творчество которых Теккерей высоко ценил. «Подробности», опущенные Теккереем, занимали в их произведениях значительное место. В английской литературе XIX в. любителем таких подробностей был Вальтер Скотт.

33

Но вот на арену вывели принцессу. — Вся эта сцена представляет собой пародию на многочисленные в европейской литературе первой половины XIX века романы (как правило, весьма сомнительных литературных достоинств) из истории первых веков христианства с подробными описаниями казни христианских мучеников.

34

От Уомбуэлла или Астли… Джордж Уомбуэлл (1778–1850) — создатель и владелец крупнейшего в Англии зверинца. Филипп Астли (1742–1814) — знаменитый английский наездник, майор британской армии. Уйдя в отставку, организовал платный показ искусства верховой езды, а в 1770 году открыл в Лондоне цирк, где давались представления с участием животных. Этот цирк долгое время носил его имя. Упоминание цирка Астли можно встретить во многих произведениях английской литературы, в частности у Ч. Диккенса.

35

«Слон и башня» — старинная гостиница в юго-восточной части Лондона; после того как она была снесена, это название получила площадь, расположенная поблизости.

36

«Разбойник тот, кто женщину обидит…» — несколько измененная цитата из пьесы английского драматурга Джона Тобина (1770–1804) «Медовый месяц» (II, 1).

37

Арчибальд Элисон (1792–1867) — английский юрист и историк, автор «Истории Европы в период Французской революции». Теккерей имеет в виду подробные описания батальных сцен в этом труде.

38

…в одиночестве принялся за ужин, орошая его безмолвными слезами. — Реминисценция из Байрона: «Когда прощались мы с тобой» (1808).

39

Я умру безмужней подобно королеве Елизавете — имеется в виду английская королева Елизавета I (1533–1603), которая, несмотря на многочисленные любовные связи, вошла в историю как «королева-девственница». На ней прервалась английская династия Тюдоров.

40

Пантуфлия — название этого государства образовано от французского слова pantouiles (шлепанцы, комнатные туфли) и очень точно передает основную черту характера представителей правящей династии, по крайней мере в первых поколениях.

41

В Англии… правили монархи из норманнов, шотландцев, немцев… — Имеются в виду английские правящие династии после завоевания Англии норманнами во главе с Вильгельмом Завоевателем в 1066 г.: норманны — потомки Вильгельма Завоевателя, шотландцы — династия Стюартов, немцы — Ганноверская династия. Этот перечень можно продолжить: Плантагенеты — выходцы из Франции, Тюдоры — выходцы из Уэльса.

42

…ведут свое происхождение от древнегреческого семейства Сонливцев. — Ироническая аллюзия на традицию средневековых хронистов, нередко возводящих генеалогию своих героев к персонажам древнегреческой мифологии. Особенно иронично звучит сочетание «древнегреческое семейство Сонливцев», ибо в этой «фамилии» проявляется качество, отнюдь не свойственное героям Древней Греции.

43

…во время Крестовых походов. — Крестовые походы, совместные походы рыцарства многих европейских государств в Палестину под предлогом «освобождения гроба господня», были вызваны не только религиозными, но и политическими причинами. Эпоха Крестовых походов охватывает почти два века: первый поход начался в 1096 г., восьмой закончился в 1270 г.

44

…высадился на остров Кипр… — Примечательно, что встреча основателя Пантуфлии со своей будущей супругой произошла именно на этом острове, который ещё со времен античности связывали с культом богини любви Афродиты, или Киприды.

45

«Поцелуй меня,» — проревел дракон… — В этом эпизоде Лэнг нарушает сказочную традицию: ведь каким бы превращениям ни подвергались герои сказки, они всегда сохраняют свой пол. Данная ситуация для европейского читателя выглядит несколько неожиданной. Возможно, что этот ход был подсказан Лэнгу повестью французского писателя Казота (1719–1792) «Влюбленный дьявол».

46

«Возвращение Бенсона» — плод исследований покойного Алана Квотермена. — Не исключено, что приписывание этого «ученого труда» авторству Алана Квотермена — шутка Лэнга. Алан Квотермен — главный герой романов Г. Р. Хаггарда (1856–1925) «Алан Квотермен» (1887), «Копи царя Соломона» (1886). В приключенческих и исторических романах Хаггарда широко используются элементы фантастики и мистики. В сотрудничестве с Э. Лэнгом Хаггард написал роман «Мечта мира» (1891), в котором отразилось увлечение Лэнга греческой мифологией.

47

Поль Себильо (1846-?) — французский художник и литератор, известный исследователь фольклора. В связи с Огненным драконом Лэнг имеет в виду исследование Себильо «Народные предания верхней Бретани».

48

«Путешествие на Луну» г. Сирано де Бержерака — имеется в виду утопический роман французского писателя Савиньена Сирано де Бержерака (1619–1655) «Иной свет, или Государства и империи Луны» (первое издание вышло в 1657 г.).

49

…целое множество разных знаменитостей… — При всем разнообразии знаменитых предков правящего монарха, чьи портреты украшают стены гостиной, их роднит то, что все они созданы воображением великого французского сказочника Шарля Перро. Даже хронология соблюдена очень точно. Король Пантуфлии вполне мог быть внуком Золушки, ведь когда читатели познакомились с её историей (первое издание сказок Перро вышло в 1697 г.), ей было лет шестнадцать.

50

Принц всегда был очень силен в логике.

51

«…переводя для своей матушки египетские иероглифы французскими стихами… — Явное преувеличение способностей принца; при всей своей эрудиции, он не мог знать принципов дешифровки древнеегипетского иероглифического письма, которые были разработаны основателем египтологии Жаном Шампольоном (1790–1832) лет на шестьдесят позже описываемых «событий», о времени которых говорит дата на чеке, выданном Зазнайо его отцом (1762).

52

Лестница привела его к круглой комнатке, кто-то вроде чулана. — По описанию замок отца Зазнайо очень напоминает замок родителей Спящей Красавицы. Не была ли эта круглая комната той самой, в которой бедная принцесса (по Перро) уколола палец веретеном?

53

Фортунатов кошелек — см. комментарий к с. 39.

54

Раньше он про все это читал в исторических книжках. — Под «историческими книжками» Лэнг подразумевает сказки.

55

Ковер, который принц Хуссейн купил в незапамятные времена на рынке в Биснагаре… — Эпизод, который можно часто встретить в индийских и арабских сказках.

56

Клянусь святым Георгием. — Святой Георгий — покровитель Англии, Португалии и России. По преданию, его главным подвигом была победа над драконом. В образе святого Георгия слились элементы христианской и античной мифологии. На gервый взгляд может показаться, что в этом эпизоде принц про-являет явную непоследовательность: клясться, тем более мифическими существами, — не в его правилах. Однако, если вспомнить, что принц влюблен и собирается сразиться с драконом, то все станет на свои места.

57

…трубу, которую принц Али… купил на базаре в Ширазе. — См. комментарий к с. 176.

58

Точность — вежливость принцев. А как не быть вежливым, когда ты… влюблен? — «Точность — вежливость принцев» — измененная сентенция французского короля Людовика XIV «Точность — вежливость королей». Сегодня мы видим в этом высказывании отношение к точности как к высшей добродетели, однако изначально оно имело совсем другой смысл: единственная форма вежливости, которую может проявить король по отношению к своим подданным, — это точность (пунктуальность). В данном случае эта сентенция (хотя король заменен на принца) употреблена в своем первоначальном значении — вежливость выступает синонимом точности. А как, по справедливому замечанию автора, не быть вежливым (т. е. точным), когда вы влюблены?

59

Доктор Румпфино приписывает их неправильному питанию — фамилия Румпфино образована от английского слова rump (мясная вырезка) и по своим гастрономическим ассоциациям явно не соответствует «диетическим» теориям её обладателя.

60

Историю жизни этого монарха можно прочесть в трактате «Роза и кольцо» М. А. Титмарша (Лондон, 1855).

61

Если что-то говорят все, значит, это правда, — Король весьма своеобразно трактует латинское изречение «Vox populi — vox Dei» («Глас народа — глас божий»).

62

Поэт-лауреат — официальное звание поэта, в обязанности которого входило писать стихи по поводу торжественных случаев и церемоний, а также для придворных праздников и увеселений.

63

Хотя некоторые короли и предают смерти своих сыновей… народ потом не слишком одобряет их за такую римскую добродетель. — Под римской добродетелью здесь имеется в виду поступок первого римского консула Брута (VI в. до н. э.), предавшего смерти двух своих сыновей за заговор против республики.

64

Вода из Львиного Фонтана (лат.).

65

Рыцари-храмовники — храмовники, или тамплиеры (от франц, temple — храм), — члены духовно-рыцарского ордена, основанного в Иерусалиме в 1119 г.

66

Фрон де Беф и де Буагильбер — персонажи романа Вальтера Скотта «Айвенго». Лэнг допускает ошибку — в отличие от де Буагильбера Фрон де Беф не был членом ордена тамплиеров.

67

Хочу казаться не умнее других. — В последнем пожелании принца видна явная связь с одним из советов лорда Честерфилда (1694–1773) своему сыну: «Постарайся быть умнее других, но никогда не давай им этого почувствовать» (Честерфилд. Письма к сыну).

68

Наполеон — Наполеон Бонапарт (1769–1821) — французский император с 1804 по 1814 г.

69

Капитан Кук — Джеймс Кук (1728–1779), английский мореплаватель, руководитель трех кругосветных путешествий. Кук открыл многие острова в Тихом океане, среди них Гаити. Убит гаитянами в 1779 г.

70

Пресвитер Иоанн — по средневековой легенде, властитель индийского государства, к которому никто не осмеливался приблизиться. Его окружение составляли семь королей, сорок герцогов, триста графов и огромное количество рыцарей. Вера в эту легенду была столь велика, что знаменитый португальский мореплаватель Васко да Гама, отправляясь в Индию (1497–1499), надеялся дойти до царства пресвитера Иоанна.

71

…заплатил за нее много миллионов долларов. — Очевидно, что с точки зрения собеседника Кеаве доллар является наиболее впечатляющей и «понятной» денежной единицей для полинезийца.

72

Белые.

73

Туземцы тихоокеанских островов, преимущественно Гавайских.

74

Клермонт-сквер в Пентонвиле. — В этом адресе отразились воспоминания Э. Несбит, которая в юности несколько лет прожила в этом районе Лондона.

75

…лев… диктовал единорогу — реминисценция из «Алисы в Зазеркалье» Л. Кэрролла (1871).

76

Успеете пятичасовой. — Здесь не исключена ирония в адрес английской традиции «пятичасового чая» (five-o’clock tea).

77

…Елизаветы, по-моему, почти всегда королевы. — Здесь в оригинале — непереводимая игра слов. Вместе с тем вариант, найденный переводчиком, очень точно передает ироничность оригинала.

78

Винтовка ли-метфорд — винтовка производства известной английской фирмы «Ли-Метфорд»

79

Во Франции тоже был один король. — Имеется в виду французский король Людовик XVI (1754–1793), который увлекался изготовлением различных механизмов, в основном замков с секретом, и был неплохим слесарем. Казнен по приговору Конвента в 1793 г.

80

…стиль королевы Анны (той, чью кончину не перестают оплакивать до сих пор). — Стиль в архитектуре и различных видах прикладного искусства, для которого характерны чистота линий и изящная сдержанность форм. Его возникновение совпадает о правлением королевы Анны (1702–1714), последней пред-ставительницы династии Стюартов. В конце этой фразы обыгрывается английская идиома «Queen Ann is dead», равная по значению русскому выражению «Открыл Америку!».

81

…с гравюры мистера Хогарта. — Уильям Хогарт (1697–1764) — знаменитый английский художник-сатирик.

82

Гладстоновский саквояж — неглубокий кожаный саквояж, назван по имени Уильяма Гладстона (1809–1898), видного политического деятеля, четырежды занимавшего пост премьер-министра Англии.

83

…поскольку отец принца был раньше королем Богемии, принцу, само собой разумеется, дали фамильное имя Флориз ель. — Аллюзия на циклы рассказов Р. Л. Стивенсона «Клуб самоубийц» и «Бриллиант раджи», входящие в сборник «Новые арабские ночи» (1882). Герой этих рассказов принц Флоризель был правителем Богемии, как и отец принца в нашей сказке. И его постигла та же судьба: из-за своих увлечений, правда, далеких от механики, он забросил государственные дела и лишился престола.

84

…взял себе псевдоним Рекс Блумсбери. — В этом псевдониме отразилась тоска экс-короля по прошлому, ведь имя Рекс в переводе с латыни значит «царь, король», а фамилия Блумсбери близка по значению французскому имени Флоризель (вероятно, в Богемии говорили по-французски).

85

Принцесса Кандида — Кандида — имя, не характерное для принцессы. Это «говорящее» имя, которое можно перевести как «прямодушная, простодушная», невольно приводит на память вольтеровского Кандида. В том, что принцесса всегда вела себя соответственно своему имени, мы можем усомниться на основании некоторых эпизодов сказки, в частности того, о котором пойдет речь в следующем комментарии.

86

…и в свою очередь притворился, будто не знает, что она смотрит. — Этот пассаж подсказан стихотворением Ковентри Патмора (1833–1896) «О поцелуе»:

— Он целовал вас, кажется?

— Боюсь, что это так!

— Но как же вы позволили?

— Ах, он такой чудак!

Он думал, что уснула я

И все во сне стерплю,

Иль думал, что я думала,

Что думал он: я сплю!

(Перевод С. Я. Маршака)

87

Маргит — курортное место на острове Тейнет в северо-восточной части графства Кент.

88

…да и старшая фрейлина тоже, оказывается, не Шерлок Холмс. — Упоминание Шерлока Холмса королем несколько неожиданно. Здесь следует обратить внимание читателей на следующий факт. Первые рассказы о Шерлоке Холмсе были напечатаны в «Стрэнд мэгэзин» в 1891 г. Примерно в то же время в том же журнале начали появляться и сказки Несбит, среди них и «Заговоренная жизнь». Поэтому упоминание здесь Холмса говорит не только о его мгновенной популярности у публики, но и о литературном «чутье» Несбит, её уверенности в долгой жизни этого литературного героя: ведь и к своим сказкам она относилась не как к однодневкам, и, надо заметить, была абсолютно права.

89

Джордж Вашингтон. (1732–1799) — первый президент США. «Я не умею лгать» — ответ Вашингтона одному из его оппонентов.

90

Просторы Даунса — Даунс — гряда известковых холмов в юго-восточной Англии.

91

Бессердечный Великан — возможно, здесь имеется в виду персонаж аллегорической книги английского писателя Джона Беньяна (1628–1688) «Путь паломника».

92

Лига — старинная мера длины, равная 4,83 км.

93

Святой Георгий — см. комментарий к с. 178.

94

Кенсингтонский Сад — один из» крупнейших парков Лондона, примыкает к Гайд-парку. Заложен в 1728–1731 гг. В одной из. частей Кенсингтонского Сада расположен детский городок, в котором и происходят события; описанные Барри.

95

Королева Маб — сказочная королева фей. Возможно, имя Маб происходит от уэльского mab (дитя).

96

Ворон Соломон — так называют скульптуру ворона, находящуюся в одном из уголков детского городка в Кенсингтонском Саду.

97

Шелли (1792–1822) — английский поэт-романтик. Здесь мы встречаемся с «мифологизацией» исторического лица. Это своего рода собирательный образ поэта, а поэт, по убеждению Барри, «никогда не становится взрослым».

98

Собор Святого Павла — лондонский кафедральный собор, построенный по проекту Кристофера Рэна (1632–1723).

99

Хрустальный дворец — выставочный павильон, построенный для «Великой» выставки 1851 г. Сгорел в 1936 г.

100

Темпль — квартал Лондона, где сосредоточены судебные учреждения и конторы адвокатов.

101

Иванов день — день летнего солнцестояния, с которым народные поверья связывали пробуждение волшебных сил.

102

Пак — Робин Пак, или Робин Добрый Малый, — персонаж скандинавского фольклора, появившийся в Англии в первыми скандинавскими поселенцами. Шекспир делает его одним из действующих лиц комедии «Сон в летнюю ночь» (1595). Одно из главных действующих лиц сказок из сборников Киплинга «Пак с холма Пука» и «Награды и феи».

103

Сэр Гюон — Сэр Гюон из Бордо, герой старофранцузской поэмы (ХIII в.). С помощью короля эльфов Оберона сэр Гюон завоевывает сердце леди Эсклермонд, дочери эмира Вавилона. Некоторые темы этой поэмы нашли отражение в творчестве Э. Спенсера, Шекспира, Виланда и др.

104

Вавилон — древний город в Месопотамии, к юго-западу от современного Багдада. В средние века Вавилоном обычно называли Каир.

105

Один — скандинавское соответствие древнегерманскому Вотан. В германской и скандинавской мифологии — верховный бог-творец, хранитель высшей мудрости, хозяин Валгаллы — жилища богов и умерших героев.

106

День Тора — в германо-скандинавской мифологии Тор — бог грома и молнии, один из трех верховных богов, сын Одина. К его имени восходит английское название четверга — Thursday: отсюда определение четверга как дня Тора.

107

Вейланд — в английском фольклоре есть легенда о кузнеце-невидимке Вейланде, по происхождению восходящая к германо-скандинавской мифологии.

108

Молот аса Тора — в германо-скандинавской мифологии молот Тора, Мьелнир, олицетворял молнию.

109

Мерлин — волшебник и мудрец, один из героев легенд и романов о Рыцарях Круглого Стола (см. комментарий к с. 494).

110

Графиня Белвейн — «говорящее» имя (от фр. bell vent — прекрасный флюгер).

111

…страсть к ведению дневника. — Деталь, представляющая собой своеобразную автоцитату Милна, посвятившего этой теме одно из своих ранних эссе под названием «Привычка вести дневник».

112

…роль славной злодейки в данной пьесе. — Отражение драматургических увлечений Милна: «главный злодей (злодейка) пьесы» — выражение из театрального лексикона.

113

Пенья дух чудесный… — Графиня выдает за плоды своего творчества испорченный вариант стихотворения Шелли «К жаворонку»:

Пенья дух чудесный,

Ты не птичка, нет!

С высоты небесной,

Где лазурь и свет,

Ты песней неземной на землю шлешь привет.

И в лазури чистой звук за звуком льешь,

И с песней ввысь летишь, и ввысь летя поешь.

(Перевод К. Д. Бальмонта)

114

Менестрели — бродячие певцы и музыканты в Европе XIII–XIV вв. Менестрели далеко не всегда были создателями исполняемых ими произведений. Как правило, они принадлежали к обедневшим слоям дворянства, и их творчество отвечало вкусам феодалов, отличаясь утонченностью и изысканностью.

115

…опубликуют ли её дневник. — Автоцитата Милна из эссе «Привычка вести дневник». («И разумеется, все они в глубине души лелеяли надежду, что когда-нибудь их дневники станут достоянием читателей».)

116

…дамы из свиты принцессы в живописных позах… расположились у нее за спиной. — Не исключено, что при описании этой сцены Милн имел в виду картину немецкого. живописца К. Винтерхальтера (1806–1873) «Императрица Евгения и её двор». Евгения — супруга французского императора Наполеона III.

117

…вынужден был приспосабливать к ним свой характер, добрый и кроткий по натуре. — Здесь Милн развивает тему, которой было посвящено его эссе «Признаки характера».

118

Стихи в переводе Марии Карп.

119

Принцессу нарекли Анжеликой. — Это имя происходит от латинского слова ángelus (ангел); определение, образованное от него, вполне соответствует тем качествам, которые королева надеялась со временем найти в своей дочери.

120

Перевод И. Комаровой.

121

Перевод И. Комаровой.

122

…так похоже на чучело Гая Фокса. — Гай Фокс — один из участников католического заговора, вошедшего в историю под названием «Пороховой заговор». Заговорщики собирались 5 ноября 1605 г. взорвать здание парламента во время присутствия в нем короля Якова I. В Англии до наших дней сохранилась традиция вечером 5 ноября отмечать раскрытие заговора сожжением чучела Гая Фокса и фейерверком.

123

Песенка про старого Джо. — Имеется в виду стихотворение К. С. Форестера (1826–1864).

124

…как пес Тоби около мистера Панча… — персонажи английского народного театра кукол.

125

Я хочу начать с самого начала… — реминисценция из Льюиса Кэрролла («Алиса в стране чудес»): «- С чего начать, ваше величество? — спросил Кролик.

— Начни с самого начала, — важно ответил король. — И продолжай, пока не дойдешь до конца. Когда дойдешь — кончай»

126

Схожу на речку я разок…, - строка из популярного детского стихотворения.

127

Мы, как Иосиф и Вениамин, братья-близнецы. — Иосиф и Вениамин — сыновья библейского патриарха Иакова от Рахили. Летиция ошибается: они не были близнецами, Иосиф на несколько лет старше Вениамина.

128

И больше ничего, как сказал поэт…, - реминисценция из У. Вордсворта: «И первоцвет, цветущий у реки, был для него цветок и больше ничего» («Питер Белл», I, 248).

129

…сказку про диких лебедей или Белоснежку — сказка X. К. Андерсена «Дикие лебеди» и сказка братьев Гримм «Белоснежка», известная в русских переводах как «Белоснежка и семь гномов».

130

…как рыба мерлан с хвостом во рту. — Реминисценция из Льюиса Кэрролла («Алиса в Зазеркалье»).

131

…видел привидение? И сам умер? — Вопрос основан на распространенном поверье, по которому встреча с привидением, предвещает близкую смерть.

132

…ангелы с небес так улыбались Иакову…, - реминисценция из Библии (Бытие, XXVIII, 10–20).

133

Мистер Гайавата-Лонгфелло — объединение фамилии американского поэта Г. Лонгфелло (1807–1882) и имени героя его поэмы «Песнь о Гайавате».

134

С тех пор, как в Британии высадился Брут… — Брут, или Брит, правнук Энея (одного из героев Троянской войны), — мифический родоначальник бриттов. Поскольку в средние века этимология носила мифологический характер, название «Британия» возводилось к Бруту: Британия — бритты — Брут.

135

Разделение на Локрин, Камбр и Альбанак… — Имеется в виду первый раздел Британии, осуществленный сыновьями Брута после его смерти. Следует отметить, что здесь допущена «историческая» (или «лингвистическая») ошибка: раздел произошел не на Локрин, Камбр и Альбанак, а между Локрином, Камбром и Альбанаком (таковы были имена сыновей Брута). В этом событии видна явная параллель с соответствующим эпизодом священной истории — разделом земли после всемирного потопа между сыновьями патриарха Ноя: Симом, Хамом и Иафетом. Излишне говорить, что степень подлинности этих исторических фактов примерно одинакова.

136

Именно так рассказывают историки о времени царствования короля Артура. — Под историками «издатель» нашей рукописи имеет в виду прежде всего Гальфрида Монмутского. Король Артур — легендарный король бриттов (V–VI вв.), герой кельтских преданий и многих произведений средневековой литературы. Король Артур и его Рыцари Круглого Стола являются воплощением идеалов рыцарства. Автор, не сомневаясь в подлинности короля Артура и его государства, делает правление короля Артура своего рода хронологической вехой.

137

…после царствования короля Коля…, - По данным «Истории бриттов» Гальфрида Монмутского, было несколько королей, носивших это имя. Вследствие этого установить, который из них имеется в виду, не представляется возможным.

138

Семь английских королевств… — Имеются в виду королевства, на которые распалась держава короля Артура после его смерти в 549 г.

139

Легенда о Джордже, сыне Джайлса, и о его паже Суоветавридиусе. — Вероятнее всего, существование этой легенды является измышлением автора.

140

Эгидиус Агенобарбус Юлиус Агрикола…, - Что касается имен главного героя нашей истории, как, впрочем, и имен остальных её участников, то следует обратить внимание не на их количество, а на их «качество». Первое и, следовательно, главное имя наш герой получил в честь святого Эгидиуса (или, в просторечии, Джайлса) — покровителя калек и прокаженных. Второе имя — Агенобарбус — даже не имя, а прозвище, при этом весьма соответствующее внешности Джайлса. «Агенобарбус» в переводе с латинского значит «рыжебородый»; таково было прозвище римского императора Нерона (37–68). Третье имя приводит на память римского императора Юлия Цезаря (102 (или 100)-44 до н. э.), а четвертое — римского полководца Кнея Юлия Агриколу (37–93), который некоторое время был наместником Британии.

141

Мушкетон — огнестрельное оружие в Европе применили гораздо позже, в 1346 г. Мушкетон же появился лишь в XVII в.

142

Четверым ученым клирикам из Оксенфорда… — Оксенфорд (от среднеанглийского oxen ford) — бычий брод, Под «четырьмя учеными клириками» Толкин имеет в виду издателей «Оксфордского словаря английского языка» (изд. 1933 г.) Дж. Мюррея, Г. Брэдли, В. Крэги и К. Аньянса. Именно из этого издания взято объяснение слова «мушкетон».

143

…К празднику святого Михаила король направил в Хэм послание. — Поскольку здесь мы впервые встречаемся с точным указанием времени, необходимо обратить внимание читателя на «принцип» датировки описываемых событий. Все упоминаемые события датируются тем «календарным» праздником, в день которого или в непосредственной близости с которым они происходят. Между ними существует глубокая внутренняя связь. Параллель между героем Толкина и эпизодами его биографии, с одной стороны, и соответствующими персонажами и эпизодами библейских и евангельских преданий, с другой, представляет собой остроумную пародию на «священные» книги христианства. Праздник святого архангела Михаила отмечается 29 сентября «Джайлс получает королевскую грамоту и меч именно в этот день не случайно. Это явное указание на будущее. Согласно Библии, архангел Михаил возглавлял воинство ангелов в борьбе с драконом и его приспешниками. С другой стороны, незадолго до событий, описываемых в нашей рукописи, некий отважный молодой рыцарь победил жестокого дракона у подножия горы Св. Михаила в Корнуэле. Стоит обратить внимание ещё на одну деталь. Внимательный читатель, следя за развитием действия с определенного временного расстояния, непременно заметит, что Джайлс, доблестно изгнав великана из своих владений, предвосхитил подвиг короля Артура (который, как мы знаем, жил после него). Правда, повелитель бриттов убьет великана на горе Св. Михаила; но это уже тонкости, да и Джайлс ещё не король.

144

Август Бонифаций Амброзий Аурелиан, благочестивый и достославный повелитель, государь и базилевс… — Перечень имен короля Среднего Королевства представляет собой изысканную смесь имен римских императоров (Август, Аурелиан), римских пап и святых (Бонифаций, Амброзий), что в сочетании с несов-местимостью титулов, от римского императора до византийского базилевса, производит весьма комическое впечатление.

145

Еще остался обычай подавать королю драконий хвост на рождественский обед. — Намек на некоторые эпизоды в романах Артуровского цикла (см. комментарий к с. 493). Король Артур всегда открывал рождественский пир только после того, как выслушает рассказ о каком-нибудь подвиге.

146

Предполагалось, что в день святого Николая он отправлялся на охоту… — Согласно преданию, святой Николай — покровитель школяров, моряков, девственниц и воров; его праздник отмечается 6 декабря. Это очередная шутка автора, который, отправляя рыцаря на охоту в день святого Николая, как бы препоручает его покровительству этого святого. Нетрудно догадаться, в какую категорию «покровительствуемых» попадает рыцарь.

147

Хризофилакс Дайвз — дракон, играющий в этой истории далеко не последнюю роль, наделен только двумя именами, однако они достаточно полно характеризуют их обладателя. Хризофилакс (греч. chrisophilax) можно перевести как «Златолюб». Дайвз (от лат. dives) означает «богатый, роскошный, мно-гообещающий, красноречивый». Соответствующие эпизоды комментируемого произведения подтверждают правомерность любого из этих прочтений.

148

…на день святого Джона был назначен большой турнир. — Здесь имеется в виду день святого Иоанна Евангелиста, отмечаемый 27 декабря. Очевидна ирония автора: ведь турнир по своей сущности противоречит духу евангельских заповедей, в донесение которых до христиан святой Иоанн внес свою немалую лепту.

149

Кварцетум — название местности, происходит от Латинского слова quercus (дуб); Оукли — от англ. oak (дуб).

150

Унциальное письмо — особый тип почерка средневековых греческих и латинских рукописей, характеризующийся крупными ровными буквами, без острых углов и ломаных линий.

151

Эпиграфические знаки — очередной анахронизм Толкина. Эпиграфика — наука, изучающая древние и средневековые надписи на камне, кости, дереве, металле, — возникла только в XIX в.

152

Кодимордакс — в те далекие времена были и другие мечи, имевшие собственные имена. Среди них меч короля Артура Колидибур и меч Роланда, племянника императора Карла Великого (742–814), Дюрендаль. Колидибур и Дюрендаль принадлежали героям; Хвостосек же делал героем того, в чьих руках находился. Кроме того, сфера его применения была, вероятно, ограниченной: ведь мы не знаем, как бы он себя проявил, случись ему сразиться не с драконом, а с каким-нибудь другим противником.

153

Фабрициус Кунктатор — тлеется в виду римский полководец Фабий Кунктатор (Медлитель), возглавлявший римскую армию в сражениях с войсками Ганнибала во время второй Пунической войны (218–201 до н. э.) и своей медлительностью и осторожностью добившийся победы над врагом. Чтобы избе-жать полного совпадения, автор заменяет Фабия на Фабрициуса, то есть на имя, принадлежавшее ряду римских сенаторов и полководцев, которые не отличались ни медлительностью, ни осторожностью.

154

…нашивали стальные кольца на кожаную рубаху. — Этот «рецепт подсказан римским комедиографом Плавтом (середина III в. до н. э. — ок. 184 г. до н. э.) в соответствующем эпизоде его комедии «Хвастливый воин».

155

Двенадцатая ночь — в Англии так называют крещенский вечер — двенадцатый вечер после рождества (25 декабря), который посвящают традиционным развлечениям и обрядам.

156

Крещение — отмечается 6 января; согласно евангельскому преданию, в этот день Христос принял крещение водой от Иоанна, Крестителя и явился народу (отсюда второе название этого праздника богоявление). В контексте настоящего повествования и эту дату можно назвать «говорящей»: ведь встреча с драконом — настоящее боевое «крещение» Джайлса, а его возвращение — «явление» своим односельчанам в совершенно новом качестве.

157

Кентерберийские колокола — колокола Кентерберийского собора, славившиеся чистотой и силой звучания. Собор строился с XI по XV в.

158

… а женщинам — бриллианты. — Анахронизм: в Европе алмазы стали высоко цениться лишь на исходе средневековья, а название «бриллиант» появилось лишь в XVII в., после изобретения бриллиантовой огранки.

159

…что вернется… к празднику святого Хилариуса и святого Феликса… — Этот праздник — измышление автора, поскольку день святого Хилариуса приходится на 13 января, а святого Феликса — на 25 февраля. Объяснение мы находим в близости значений имен святых: Хилариус (от греч. hylari) — веселый, радостный; Феликс (от лат. felix) — счастливый. Совместный праздник двух святых понадобился автору для «усиления» радостного настроения.

160

Отсутствие вестей — дурные вести. — Переиначивание английской пословицы «No news — good news» («Отсутствие вестей — добрые вести»).

161

… Рыцари были заняты тем, что обсуждали, кому за кем следовать согласно этикету… — В данном случае спор идет о месте подальше от головы колонны и, следовательно, от опасности. Здесь очевидна своего рода «обратная» аллюзия на романы Артуровского цикла. Рыцари короля Артура (до учреждения Круглого Стола, символизирующего равенство) спорили между собой за место за столом по степени первенства на поле брани и в делах чести.

162

Сретенье — праздник сретенья (2 февраля) был у англичан днем сбора податей и выплаты долгов.

163

Рыцарь, конечно, стал бы настаивать на целом кладе… — Аллюзия на соответствующий эпизод в сагах о Вельсунгах.

164

…фургон с королевской мебелью… — Вплоть до XVII века при переездах королевского двора его сопровождали фургоны с мебелью, так как на все королевские замки мебели не хватало.

165

Вся королевская конница, вся королевская рать… — Тирада Хризофилакса представляет собой две строчки из популярного английского детского стихотворения «Шалтай-Болтай».

166

Церковная десятина — десятая часть урожая или другого дохода, взимаемая католической церковью с населения. Упразднена в XVIII в.

167

Им был основан совершенно новый рыцарский орден. — Ироническая аллюзия на аналогичное нововведение короля Артура-орден Рыцарей Круглого Стола.

Content

Барри Джеймс и др Сказки английских писателей

Сказки английских писателей

Д. РЕСКИН Король Золотой Реки, или Черные Братья

ГЛАВА 1, рассказывающая о том, как привычное течение жизни в сельскохозяйственных угодьях Черных Братьев было нарушено вторжением Юго-Западного Ветра, эсквайра

ГЛАВА 2, повествующая о том, что делали три брата после визита Юго-Западного Ветра, эсквайра, и о том, как маленький Глюк поговорил с Королем Золотой Реки

ГЛАВА 3, рассказывающая о том, как мистер Ганс отправился в экспедицию к Золотой Реке и как он был вознагражден

ГЛАВА 4, повествующая о том, как мистер Шварц отправился в экспедицию к Золотой Реке и что он за это получил

Глава 5, рассказывающая о том, как Глюк отправился в экспедицию, о том, что он за это получил, а также о ряде других любопытных вещей

У.ТЕККЕРЕЙ Кольцо и роза, или История принца Обалду и принца Перекориля

ГЛАВА I, в которой королевская семья усаживается завтракать

Глава II рассказывающая о том, как Храбус получил корону, а Перекориль её потерял

ГЛАВА III, из которой вы узнаете, кто такая Черная Палочка и еще многие другие влиятельные особы

ГЛАВА IV Про то, как Черную Палочку не позвали на крестины принцессы Анжелики

ГЛАВА V, из которой вы узнаете, как у принцессы Анжелики появилась маленькая служанка

ГЛАВА VI О том, что поделывал принц Перекориль

ГЛАВА VII, в которой Перекориль ссорится с Анжеликой

ГЛАВА VIII, повествующая о том, как Спускунет подобрала волшебное колечко, а во дворец пожаловал принц Обалду

ГЛАВА IX, в которой Бетсинда подает грелку

ГЛАВА X, повествующая о том, как Храбус не на шутку разгневался

ГЛАВА XI Как Спускунет разлучала Бетсинду а Перекориля

ГЛАВА XII О том, что было дальше с Бетсиндой

ГЛАВА XIII, в которой королева Розальба попадает в замок графа Окаяна Удалого

ГЛАВА XIV О том, что было с Перекорилем

ГЛАВА XV, в которой мы снова возвращаемся к Розальбе

ГЛАВА XVI, повествующая о том, как Атаккуй вернулся в ставку своего государя

ГЛАВА XVII, в которой описывается жестокая битва и сообщается, кто одержал в ней победу

ГЛАВА XVIII, в которой все прибывают в Бломбодингу

ГЛАВА XIX, в которой разыгрывается последнее действие нашего спектакля

Д. МАКДОНАЛД Невесомая принцесса

I Как так — нет детей?

II. Уж я им!

III. Это никоим образом не наша дочь!

IV. А где он?

V. А что будем делать?

VI. Кому смех — кому горе

VII. Ученые споры

VIII. А как насчет влаги?

IX. Откуда вытащил, туда и верни!

X. Те же и луна

XI. С-с-с!

XII. — А принц-то где?

XIII. Вот и я!

XIV. Весьма любезно с вашей стороны!

XV. Подумать только, что за ливень!

Э. ЛЭНГ Хроника исторических событий в королевстве Пантуфлия Принц Зазнайо

От автора

ГЛАВА I О том, как феи не получили приглашения во дворец

ГЛАВА II Принц Зазнайо и его семья

ГЛАВА III Про огненного дракона

ГЛАВА IV Как принца Зазнайо покинули все

ГЛАВА V Что нашел принц в чулане

ГЛАВА VI Что произошло с принцем Зазнайо в городе

ГЛАВА VII Принц влюбляется

ГЛАВА VIII Принц не знает, как поступить

ГЛАВА IX Принц и Огнемет

ГЛАВА X Принц и Ледомаха

ГЛАВА XI Бой

ГЛАВА XII Удар судьбы

ГЛАВА XIII Сюрприз

ГЛАВА XIV Король дает объяснение

ГЛАВА XV Королевский чек

ГЛАВА XVI Печальная глава

ГЛАВА XVII Черный кот и братья

ГЛАВА XVIII Самая последняя

О. УАЙЛЬД Мальчик-звезда

Замечательная Ракета

Р. СТИВЕНСОН Волшебная бутылка

Э. НЕСБИТ Билли-король

Заговоренная Жизнь

К. ГРЭМ Дракон-лежебока

Д. БАРРИ Питер Пэн в Кенсингтонском Саду

I. Большая прогулка по Саду

II. Питер Пэн

III. Дроздиное гнездо

IV. После наступления Запретного Часа

V. Маленький домик

VI. Козёл Питера Пэна

Р. КИПЛИНГ Холодное Железо

А. МИЛН Когда-то тому назад…

Утренний посетитель короля Евралии

Бародийский канцлер возвращается домой

Король Евралии обнажает меч

Белвейн предается своему любимому занятию

Король Бародии отвыкает от бакенбард

Возвращение домой

Свинопас его величества

Э. ФАРДЖИН Дубравия

I

II

III

IV

V

VI

VII

Э. БОУЭН Неромантичная принцесса

У. ДЕЛАМЭР Пугало

Д. ТОЛКИН Фермер Джайлс из Хэма, или, на простонародном языке, Возвышение и удивительные приключения фермера Джайлса, господина Ручного Ящера, графа Ящерного и короля Малого Королевства

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эпилог

КОММЕНТАРИИ

Джон Рескин (1819–1900)

Уильям Мейкпйс Теккерей (1811–1863)

Джордж Макдоналд (1824–1905)

Эндрю Лэнг (1844–1912)

Оскар Уайльд (1854–1900)

Роберт Льюис Стивенсон (1850–1894)

Эдит Несбит (1858–1924)

Кеннет Грэм (1859–1932)

Джеймс Мэтью Барри (1860–1937)

Редьярд Киплинг (1863–1936)

Алан Александр Милн (1882–1956)

Элинор Фарджин (1882–1965)

Элизабет Боуэн (1899–1973)

Уолтер Деламэр (1873–1956)

Джон Толкин (1892–1973)

Примечания