Менна Ван Прааг

Сестры Гримм

Моей матери, моей дочери, моей сестре и всем сестрам Гримм.

И тем, кто порой не спит в 3.33 утра.

Menna Van Praag

THE SISTERS GRIMM

THE SISTERS GRIMM Copyright © 2020 by Menna Van Praag

© Е. Татищева, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Окончился сон,

Спустился туман,

Послушайте сказку,

Она есть обман.

Послушайте сказку,

Хоть лжива она,

Но истины также

Та сказка полна.

Пролог

Все души неповторимы. И неважно, сын это или дочь, неважно, Гримм это или не Гримм. Дух жизни касается каждого ее творения. Но зачатие дочери особенно мистично, оно требует некой алхимии. Ибо для того, чтобы зачать существо, способное выносить и родить саму жизнь, необходимо нечто такое… особое.

Любая дочь рождается от какой-то из стихий, каждой из которых свойственны свои силы. Одни рождаются от земли: они плодородны, как почва, крепки, как камень, неколебимы, как старый дуб. Другие рождаются от огня: они вспыхивают, как порох, чаруют, как свет, ярятся, как неудержимое пламя. Третьи рождаются от воды: они спокойны, как озеро, упорны, как волна, непостижимы, как океан. Сестры Гримм – это дочери воздуха, они рождены от грез и молитв, веры и воображения, стремлений, с их яркой белизной, и желания, с его черными очертаниями.

На Земле и в Навечье сотни, возможно, даже тысячи сестер Гримм. И вы вполне можете быть одной из них, хотя, может статься, так никогда об этом и не узнаете. Вы считаете себя обыкновенной, не подозревая, что вы сильнее, чем кажетесь, смелее, чем чувствуете, и больше, чем вам представляется.

Я надеюсь, что к моменту окончания этой истории вы начнете прислушиваться к неведомому, видеть знаки, указывающие на незримые пути, и ощущать тягу к невероятным перспективам. Хочется верить, что вы откроете для себя свою собственную чудесность, свое собственное волшебство.

Обратный отсчет

29 сентября – 33 дня…

9.17 пополуночи – Голди

Сколько себя помню, я всегда была воровкой и лгуньей. Возможно, я даже убийца, хотя так это или не так, решать вам самим.

– Голди, выходи!

Я убираю блокнот и ручку в карман фартука, разглаживаю заправленную постель, стираю последнее пятнышко с оправленного в золоченую раму зеркала в прихожей, посылаю воздушный поцелуй, адресую стихотворную строчку розовой пятнистой орхидее, стоящей на полке под зеркалом, и выбегаю из номера 13 в коридор.

Мистер Гэррик ждет, его близко посаженные глаза щурятся, лысая голова блестит в свете потолочных ламп. Он проводит по ней сальными руками. Вот если бы он мог пересадить волосы с кистей на лысину!

– Иди займи место за стойкой регистрации, Голди. Кэсси позвонила и сказала, что больна.

– Что? – Я хмурюсь. – Но… Я же не…

– Иди сейчас же. – Гэррик гладит узел своего галстука, слишком туго охватывающего его складками лежащую на воротнике шею, затем пытается щелкнуть заплывшими жиром пальцами, но он слишком вспотел, так что звук получается жалким. Я пытаюсь не выказать своего отвращения.

Иду за Гэрриком в лифт и вжимаюсь в стенку, но толку от этого нет. Эти сальные жадные руки все равно рыскают по моему телу, лапают его в таких местах, касаться которых он не имеет права. Когда кончик его пальца касается моего соска, у меня перехватывает дыхание и напрягается мышца, сдерживающая позыв к мочеиспусканию. В детстве я никогда не могла сдерживать этот позыв, теперь же, как правило, могу. Когда двери лифта со звоном открываются, я тут же вываливаюсь в вестибюль. Гэррик же не спешит, он разглаживает свою полиэстеровую жилетку на жирном брюхе, поправляет галстук и только затем неторопливо идет к стойке регистрации.

Я уже стою за ней и жду. Если бы я так не нуждалась в этой чертовой работе, чтобы кормить и одевать Тедди, то давно переломала бы все его жирные пальцы. И открыла бы рот, дав ему засунуть туда язык, а затем впилась бы в него зубами, чтобы по моему подбородку побежала кровь.

– А что с Кэсси? – спрашиваю я.

– Ничего особенного. – Гэррик понижает голос и плотоядно ухмыляется. – Женские дела.

– А ее не может заменить Лив? – пытаюсь протестовать. – Я же не обучена работать на стойке регистрации.

– Я знаю. – Гэррик вздыхает, испуская дурно пахнущий выдох. – Но ее телефон не отвечает. Да и вообще, сегодня мы ожидаем не более пяти-шести гостей. – Он снова расплывается в той же ухмылке. – Так что тебе надо будет просто стоять за стойкой и выглядеть хорошо. Думаю, с этим можешь справиться даже ты.

В ответ на это я просто смотрю в пространство и молчу.

– Привет, Голди.

Поднимаю глаза и вижу Джейка – носильщика, который робко машет мне рукой. Мы с ним вроде как встречаемся. Он немного скучноват, но зато мил и добр и просит немногого. Что хорошо, ведь я мало что могу ему дать.

Джейк бочком подходит к своей собственной стойке.

– Что ты делаешь тут, внизу?

Он довольно красив, но наши отношения продлятся недолго. Всякий раз, когда он пытается коснуться меня, я вздрагиваю и отстраняюсь. Это не его вина, но мне никак не подобрать слов, чтобы объяснить ему, в чем дело.

– Кэсси заболела, – говорю я.

– А раньше ты когда-нибудь работала за стойкой регистрации? – спрашивает он.

– Да, – без сомнений лгу. Джейк работает в отеле только шесть недель, так что я могу говорить ему все, что хочу. Могу притвориться смелой, сделать вид, будто мне все равно, будто, стоя за стойкой регистрации, я вовсе не чувствую себя так, словно меня посадили в колодки[1] на городской площади.

– Лично я нервничал бы, – говорит Джейк. – И не знал бы, что говорить. – Он робко кладет руку на стойку. Ему хочется потянуться ко мне, но он этого не делает.

– Джейк! Где ты, черт возьми? Джейк!

Парень опускает руку, и мы оба поворачиваемся в сторону крика.

– Я лучше пойду, – говорит он, уже пройдя половину пути до лестницы. Он не оборачивается, чтобы улыбнуться мне или помахать рукой – просто не может этого сделать. Наш босс не терпит многих вещей, но вены выступают на его лысом черепе особенно быстро, если его заставляют ждать.

Стоя за стойкой, я с ненавистью смотрю на телефон, мысленно заклиная его не звонить, затем снимаю с рукава дешевой блузки, составляющей часть моей гостиничной униформы, несколько длинных волос. Я слишком растрепана для этой работы, черт бы побрал Кэсси! Она должна быть здесь, эта принцесса стойки регистрации. Красавица Кэсси – пышная, как ваза, полная пионов. Рядом с ней я всего лишь скромный нарцисс. Раньше мы вместе убирали комнаты, но ей всегда хотелось чего-то большего: больше денег, больше престижа. Если ты работаешь за стойкой, тебе не нужно носить безобразную гостиничную униформу, и на жизнь можно зарабатывать, улыбаясь гостям, а не склоняясь над унитазами, от которых (будем надеяться) пахнет чистящим средством. Что до меня, то чем с меньшим количеством людей я общаюсь, тем лучше. С меня хватает и Гэррика, проглотить что-то большее я не смогла бы.

Кстати, насчет Гэррика и глотания – ни для кого не секрет, что именно это Кэсси и проделала, чтобы ее избавили от мытья унитазов и перевели на стойку регистрации. Со мной жадные ручонки Гэррика смогли сделать не много – я никогда не остаюсь наедине с ним достаточно долго. Так что он может только лапать меня и делать грязные намеки.

В один прекрасный день я схвачу какой-нибудь тяжелый предмет и хорошенько стукну им по его лысой голове.

* * *

Я стою за стойкой регистрации, нацепив гостиничный значок и приклеив к лицу дежурную улыбку, и чувствую мой блокнот в кармане фартука. Здесь я не могу в нем писать – наверное, это самое худшее в работе за стойкой. Дело в том, что я не только воровка, но и писательница. А, возможно, также и поэтесса, но только по моим собственным меркам. Так легче приспосабливаться к голосу, постоянно болтающему в моей голове и комментирующему каждое ничем не примечательное событие в моей жизни. Я не могу контролировать эту болтовню, но могу записывать все стоящее, когда есть возможность. Это немного успокаивает мой ум.

Поскольку сейчас я не могу писать, я думаю о Тедди. Интересно, что он сейчас учит, от каких новых знаний взволнованно раскрываются его глаза? Мысли о брате всегда приносят мне успокоение. Ему уже почти десять лет, и он именно такой, каким и должен быть ребенок: простодушный, радостный, добрый. Тедди – чистая душа, не то, что я, давно ставшая пропащей.

После оплаты аренды квартиры и счетов большая часть моей зарплаты уходит на плату за обучение брата в частной школе: 8590 фунтов в год. А поскольку я зарабатываю 7,57 фунтов в час и работаю 63 часа в неделю, остальную часть доходов мне дают кражи. Я знаю, что он мог бы учиться и в государственной школе, но мальчишка так счастлив в Сент-Фейтс. А мне после всех произошедших событий хочется, чтобы он как можно дольше оставался счастливым. Поэтому я время от времени и освобождаю наших богатых гостей от бремени всяких необязательных безделиц. Удивительно, сколько всего люди могут не замечать, когда имеют так много.

– Извините?

Я поднимаю глаза и вижу господина с римским носом, глядящего на меня сверху вниз.

– П-простите, с-сэр. Я не… Чем я могу вам помочь?

Он игнорирует мою улыбку и попытку исправить собственную невнимательность.

– Чарльз Пенри-Джонс, – изрекает он. – Мы пробудем здесь десять ночей. Моя жена просила дать нам номер с видом на двор.

Киваю ему. Я не умею вести светскую беседу и просто молюсь о том, чтобы просьба его жены была удовлетворена. У меня совсем не получается умасливать рассерженных гостей – они выводят из себя своим неприкрытым презрением и чванством.

Забиваю его фамилию в компьютер, и задача решена – требование его жены выполнено, все в порядке. А когда поднимаю глаза снова, рядом с Пенри-Джонсом стоит он.

Парень высок, строен и силен, точно белая береза, и так же необычно белокур – его волосы светлы, как солнечные лучи, золотящие ее верхушку. Глаза у него зеленые, и их цвет вобрал в себя с полдюжины оттенков: бледная зелень только что проросшей травы или первых весенних побегов, темная зелень леса, сероватая зелень лавровых листьев, глянцевитая зелень мирта, мягкая зелень авокадо… Он дарит мне смущенную улыбку. Я отвечаю на его взгляд и чувствую нечто такое, чего никогда не чувствовала прежде – внезапно меня охватывает огонь.

– Где ты был, Лео?

Улыбаюсь своим мыслям; теперь я знаю его имя. Должно быть, они отец и сын, хотя они не очень-то похожи. Отец идеально вписывается в этот роскошный вестибюль, словно ухоженный, выращенный в оранжерее кактус, а сын кажется здесь немного чужим.

– Где твоя мать?

– Достает что-то из машины. Сейчас придет.

Голос у него тихий и красивый, кисти опущенных рук сильные, пальцы длинные, так что мне кажется, что прикосновение его должно быть нежным, а рукопожатие – крепким. Я чувствую, как внутри меня начинают разворачиваться шелковистые ленточки желания, и тут же обрезаю их.

– Она в дурном настроении, – говорит Пенри-Джонс. – Вечно требует, чтобы я брал ее с собой в деловые поездки, а потом жалуется на то, что я занимаюсь делами. Хорошо, что ты здесь и можешь разрядить атмосферу.

– Ключи от вашего номера. – Я пододвигаю к нему ключи по полированному дереву стойки.

– Мне нужно, чтобы меня разбудили в шесть тридцать. – Отец Лео накрывает ключи ладонью. – Во сколько ресторан открывается на ужин?

– В с-семь часов, – отвечаю я. – Хотите сделать з-заказ?

– Нет, не нужно. – Он смотрит на Лео: – Пойдем. Твоя мать сможет найти нас в баре.

С этими словами мужчина идет по вестибюлю к лифту, сын следует за ним.

Обернись, – шепчу я. – Обернись, – заклинаю его. – Обернись и посмотри на меня.

Дойдя до лифта, он останавливается. Как только наши взгляды встречаются, я опускаю глаза на стойку, а когда поднимаю их вновь, его уже нет.

10.11 пополудни – Лео

Что бывает, когда на Землю падает звезда? Лео может об этом только гадать, поскольку ему не выпало такое счастье. Его сдернули с места, приказав явиться, покинуть свое место на небесах. Смог бы он сохранить свою чистоту и невинность, если бы просто упал? Возможно, он лишился их именно потому, что его вырвали из родного ему мира. И в его холодном каменном сердце укоренились ярость и отчаяние и росли, росли, покуда он не научился творить такие вещи, которые звезды не стали бы делать никогда. Кроме тех, которые были точно так же, как юноша, сдернуты со своих мест, дабы исполнять то, что скажет Он.

Иногда Лео узнаёт другие звезды, хотя теперь они превратились в парней и мужчин, перестав быть шарами раскаленного газа. После падения к ним уже неприменимо слово «звезда», ведь они больше не сияют, не испускают свет, а излучают только тьму и смерть. Куда более к ним подходит определение «солдат», потому что Он сдернул их вниз не затем, чтобы они светили, а затем, чтобы убивать, искоренять и истреблять. У их армии только одна миссия: гасить то, в чем зародился свет.

Поскольку когда-то свет жил и в них, эти солдаты справляются со своей задачей великолепно. На Земле они могут разглядеть сестру Гримм на расстоянии мили, а в Навечье они способны засечь, отследить и, порой, убить ее, не применяя ни одного из земных чувств. Этим звездам-солдатам, или lumen latros, как их предпочитает называть Он, достаточно просто подождать, пока их собственный внутренний свет не вспыхнет и не замерцает, узнав свет сестры Гримм.

Лео не скоро понял, что слово «солдат» ведет к неверным выводам, ибо подразумевает под собой борьбу за правое дело с неправым врагом. Для его отца же сестры Гримм вовсе не враг, а величайшая надежда. И, по правде говоря, его солдаты – это пушечное мясо, которое Вильгельм Гримм бросает против своих дочерей, дабы испытать их силу, привить им вкус к крови и убийствам и обратить их к тьме. Он хочет не войны и сражений, а хочет, чтобы его солдаты проиграли его дочерям. Хочет кровопролития.

Иногда это приводит Лео в такую ярость, что у него возникает желание дезертировать из армии и покинуть своего военачальника. Он не делает этого лишь потому, что не может – его отец карает всех дезертиров смертью, – а также потому, что для продолжения собственной жизни ему необходимо убивать: вбираемый им свет сестер Гримм питает свет и в нем самом. И, наконец, потому, что он все еще мстит за смерть того, кого любил.

Во время охоты Лео видит и других солдат, правда, это случается редко, ибо они стараются не посягать на угодья друг друга. Они охотятся каждый месяц в ночь первой четверти луны, пройдя в 3.33 пополуночи через врата, ведущие с Земли в Навечье.

Сестры Гримм являются в Навечье, чтобы собраться вместе, здесь Лео и находит их. Сестры приходят сюда, когда хотят – в любой час, в любой день, – а сам он может явиться только в строго определенное время. И им нет нужды непременно проходить через врата, хотя иногда им и нравится это делать, ибо это приятный ритуал, им достаточно просто заснуть, закрыть глаза и проскользнуть в страну, лежащую между светом и тьмой, между бодрствованием и снами. Иные из них, особенно молодые, даже не помнят, где они побывали, и пробуждаются так ничего и не узнав. Но большинство приходят сюда намеренно, дабы встретиться со своими сестрами, пустить в ход свои силы, тренируясь и готовясь к той ночи, когда им придется сражаться за свою жизнь.

Лео с первого взгляда видит, что Голди не помнит Навечья. Она забыла себя саму, не ведает, кто она такая, не знает, насколько она искусна и сильна. Именно это ее неведение, если она так и будет в нем пребывать, склонит чашу весов в его пользу. Лео улыбается. Он почти что чувствует, как свет ее рассеивающегося духа разом наполняет его жилы, словно электрический разряд, который возвращает ему жизнь.

11.11 пополудни – Голди

Изумительная наружность этого парня заставляет меня думать о том, как бы я описала саму себя. По-моему, у нас одинаковые волосы, хотя мои – вьющиеся – доходят мне до плеч. Раньше мои кудри ниспадали мне на спину, но я отрезала их, когда умерла мама. Моя кожа не так уж светла, глаза у меня не зеленые, а голубые. Мне бы хотелось сказать, что они вобрали в себя с полдюжины оттенков: живокости, колокольчиков, васильков, гортензии, ломоноса… Но сказав так, я солгала бы, а себе самой я стараюсь не лгать. Голубизна моих глаз светла и бледна, это голубизна незабудок. Заурядная, неприметная.

То, что он оглянулся и посмотрел на меня, просто совпадение. Хотя ощущение у меня определенно было такое, словно я приказала ему это сделать. Знаю, что это глупо, но не могу не гадать. В моем мозгу роятся мысли, вопросы, соображения, они множатся и множатся, пока у меня не начинает болеть голова.

Чтобы отвлечься, сбрызгиваю водой стоящую на каминной полке фиолетовую орхидею, глажу ее листья, шепчу ее лепесткам стихи Вордсворта. Теперь на ней столько бутонов, что я ищу карандаши и шпагат, чтобы подвязать ее. Пока я не начала работать в отеле, смертность среди здешних цветов была просто ужасной. В месяц их погибало не меньше дюжины, но я положила этому конец, потому что всегда любила и умела ухаживать за растениями. Затем смотрю на монитор компьютера, полирую и так блестящую поверхность стойки, выдвигаю и задвигаю ящики. Даже желаю, чтобы подошли новые гости, хотя час уже поздний. Все равно не могу не думать о той минуте, когда он оглянулся, дойдя до лифта. Я так привыкла постоянно чувствовать себя на нервах – словно сжавшийся заяц, всегда готовый юркнуть в свою нору, – и не знала, что способна чувствовать себя по-иному. В ту минуту я чувствовала себя сильной. Так, как будто я могу повелевать армиями, повергать в прах целые страны. Как будто мне подвластно волшебство.

11.11 пополудни – Лео

Насколько Лео известно, прежде ему никогда не доводилось видеть сны. Ему не нужно восстанавливать силы с помощью быстрого сна, собственно, он вообще не нуждается во сне, хотя иногда и наслаждается им. Обычно его ночной покой не прерывает вторжение образов, никчемных и нелепых, и потому, когда после пробуждения он видит перед собой образ Голди, Лео оказывается искренне поражен. Возможно, это подсознательный посыл, предостерегающий его от самонадеянности, или подсознание предупреждает его против недооценки врага. Он явился в этот отель, чтобы просто понаблюдать за ней, однако ему следует присмотреться повнимательнее, оценить все сильные и слабые стороны, прикинуть ее потенциал. А может быть, в нем начинает развиваться нездоровая тяга к этой девушке (надо признать, что увидеть ее лицо вновь во сне отнюдь не было неприятно). И все же вопрос о том, почему ему вдруг начали сниться сны и не Голди ли тому причина, не дает Лео покоя до самого рассвета.

30 сентября – 32 дня…

6.33 пополудни – Беа

Когда Беа впервые полетела на планере, ее охватил неподдельный ужас, но она скорее согласилась бы разбиться, чем признаться себе в собственном страхе. Нет, дело было не в самом полете – оказавшись в воздухе, она испытала такую радость, какой никогда не знала прежде, – просто Беа не сразу привыкла к отрыву от земли. Ощущение было обратно тому, что испытываешь, съезжая вниз на американских горках – резиновая лента аэродромной катапульты медленно натягивается, потом раздается резкий, оглушительный звук.

Подъем же – о, подъем! – просто потрясал. После рывка вверх следовало чудесное парение – набор высоты, чувство, что ты совсем ничего не весишь. Тогда ты забываешь и про катапульту, и про планер, и вообще про все – весь твой прошлый опыт словно стирается этим моментом абсолютного божественного присутствия. Все продолжается, пока планер не начинает крениться и трястись, заставляя пилота схватить ручку управления и начать искать восходящий поток.

Понадобилось с полдюжины полетов, прежде чем Беа начала получать от катапульты наслаждение. Теперь, когда резиновая лента натягивается, внутри девушки сжимается пружина предвкушения. Она сидит в состоянии одновременно абсолютной неподвижности и беспрестанной дрожи, словно все ее тело сейчас сотрясет смех. Она не понимает ни физических принципов, ни метеорологических явлений, благодаря которым планер держится в воздухе без мотора, и не желает их понимать. Дать определение терминам, понять принципы действия значило бы отяготить себя, сделать земным то, что должно оставаться волшебным.

Беа смотрит в окно на уменьшающуюся фигурку доктора Финча, стоящего внизу и машущего руками. Она не машет в ответ. Главная цель ее связи с ним – это беспрепятственный доступ к планерам Королевского общества аэронавтики Кембриджского университета. Секс с ним неплох, но она не чувствует к нему ничего, если не считать порой возникающего отвращения.

По мере подъема дыхание Беа становится медленнее и глубже. Из узла волос выбивается прядь и частично закрывает ей вид, поэтому она быстро отбрасывает волосы назад. В полете Беа иногда охватывает желание побриться налысо, чтобы ничто не могло испортить окружающую ее красоту. Это наверняка привело бы в ярость ее элегантную mama[2] (вполне достаточно и этой причины) и принесло бы ей свободу. Но для такого шага, хотя Беа не желает признаваться себе в этом, она слишком тщеславна. Глядя в зеркало, девушка всякий раз сравнивает свою наружность с тем, что ей нравится. Иногда ей хочется, чтобы ее кожа и волосы были такого же орехового цвета, как оперение самки черного дрозда, а глаза – такого же угольно-черного, как у дрозда-самца. Вместо этого ее волосы больше напоминают цветом крыло вороны, и они очень тонки – в глубине души ей хочется, чтобы они были попышнее. Иногда…

Осторожнее! В заветную тишину кабины врывается со своим нытьем доктор Финч. Беа пытается не обращать на него внимания. Сейчас ей хочется не обрить голову, а сделать лоботомию – все, что угодно, лишь бы обрести покой.

Не будь такой безрассудной.

Callate[3]. Беа прижимает средний и указательный пальцы к виску. Отвали.

Она хватает ручку управления, направляет нос планера вниз, затем резко дергает ручку на себя. Планер дугой взмывает ввысь, и несколько изумительных, совершенных секунд она видит только небо – оно вокруг, сверху, внутри. Она полностью свободна.

Беа кричит в экстазе:

– У-уууууу!

На поле внизу ее преподаватель наверняка ругается и грозит небу кулаком. Выбросив его из головы, она глядит вверх на облака – розовые, благодаря заходящему солнцу, – и продолжает горизонтальный полет на потерявшем скорость планере чуть дольше, чем следовало бы, затем делает мертвую петлю, носом к земле описывает дугу, видя перед собой только ландшафт – сжатые поля и деревья с осенней листвой. Потом земля уходит опять, и планер вновь летит горизонтально.

Беа опять издает радостный крик:

– У-ууууууу!

Так держать, nina[4], покажи ему, что ты не какая-то пустоголовая девчонка, а сестра…! Vete a la mierda, mama![5] – сердито шепчет Беа, раздосадованная вторжением одобрительного голоса матери не меньше, чем упреками своего преподавателя. Почти восемнадцать лет мать всячески поощряла в ней бесстрашие, поэтому Беа никогда не удостоит ее рассказом о том, что на самом деле она любит вести себя безрассудно, а не бесстрашно.

Беа закладывает крен влево так внезапно и резко, что скользит на сиденье и чуть не ударяется лбом о солнцезащитный козырек. Она толкает ручку управления до упора, из-за чего планер резко пикирует и переворачивается, так что земля становится небом, а небо – землей, и Беа повисает в кабине, словно спящая летучая мышь, готовая пролететь головой вниз 2378 футов до полей и разбиться, превратившись в мешанину из плоти, костей и фюзеляжа. Затем планер делает бочку – двойной переворот через левое крыло – и выравнивается. Восторженные крики летящей Беа сливаются с руганью стоящего на земле Финча и вместе несутся к небесам в разноголосице ярости и экстаза.

– У-ууууууу! – Какого черта! – У-ууууууу!

– В какие игры ты играешь, черт бы тебя побрал?

– Я знала, что ты злишься, – говорит Беа, вылезая из севшего планера. – Слышала, как ты выкрикиваешь ругательства…

– Еще бы! – Доктор Финч оказывается рядом с Беа еще до того, как ее ноги касаются земли. – О чем ты думала? Я летаю уже пятнадцать лет, но никогда не проделывал подобного трюка – мертвая петля, затем бочка… и все это не имея подъемной силы, создаваемой потоком теплого воздуха. О чем ты, черт возьми, думала…

– О чем я думала? Да знаю, знаю. – Беа подходит к резиновой ленте, лежащей на траве. Теперь, когда она оказалась на земле, ей хочется одного – опять подняться в воздух. – А ну перестань ныть и помоги мне с катапультой.

– Что? – Финч уставился на нее. – Ты что, с ума сошла? Ты не полетишь, уже почти темно.

– Почти, – Беа поднимает резиновую ленту, находит лебедку, – а не совсем.

– Ни за что.

– Да брось ты! – рявкает девушка. – Не будь скотиной.

– Этого не позволяют правила Общества аэронавтики, – возражает доктор Финч. – Из-за тебя на меня могут наложить дисциплинарное взыскание или, чего доброго, вообще выгнать.

Беа ругается про себя. Она хочет летать, хочет чувствовать себя свободной. Только этого ей всегда и не хватало – наследие детства, проведенного в странствиях из-за mama, которую отправили в психушку, по причине чего Беа поменяла около дюжины приемных семей, то и дело сбегая от них.

– Ты такой долбаный трус.

– А у тебя суицидальные наклонности.

Ну и что с того? – хочет сказать Беа. Ведь это похвально – не бояться смерти, а прыгать прямо в ее пасть, издав боевой клич. Ее помешанная mama научила ее хотя бы этому. Беа открывает рот, чтобы сказать ему это, но потом решает не говорить.

– Да пошел ты.

Доктор Финч смотрит на нее волком.

Молчание становится напряженным, оно словно готово лопнуть. Беа в последний раз оглядывается на стоящий на земле планер и нехотя роняет резиновую ленту. Вместо ленты она смотрит на него – худое, дряблое тело, бесхарактерное лицо, анемичная бледность того, кто переборщил с образованием, плюс нарочито взъерошенные волосы и щетина, призванные свидетельствовать о том, что разум их обладателя сосредоточен на вещах более возвышенных, чем уход за собой. Какой козел. Жаль, что сейчас у нее нет кого-то получше.

– Что ж, – говорит Беа, – раз уж я не могу полетать, то мне нужно лучшее из того, что остается. Твоя жена ждет тебя домой?

Когда все заканчивается, она лежит на диване в кабинете доктора Финча, а он торопливо собирает свою одежду с таким видом, будто не совсем понимает, как это произошло. Будто потом он сможет заявить, что этого не было вообще. Беа шарит взглядом по корешкам его книг, ища какое-нибудь произведение своего любимого философа.

Ей не хочется оставаться здесь и дальше, она желает находиться в воздухе, а если это невозможно, то читать книгу. Уйти в какой-то альтернативный мир. Она была не права: оргазм, особенно в исполнении невнимательного доктора Финча, – это всего лишь слабый, жалкий отголосок полета. Надо было остаться в воздухе, угнать планер. В следующий раз она так и сделает, в следующий раз она не прервет полет.

1 октября – 31 день…

5.31 пополуночи – Лиана

Первый прыжок всегда самый лучший. Тот миг, когда разрезаешь водную гладь и оказываешься под водой. Вот она, наивысшая точка. Ее кровь переполняет восторг – Лиана ныряет, вытянув руки стрелой, двигаясь так быстро и свободно, что начинает чувствовать себя не твердой, а жидкой.

– Я не хочу быть человеком, – часто говорит она. – Вот бы всю жизнь плавать в воде вместо того, чтобы тащиться сквозь воздух.

– Ты вздыхаешь, как выброшенный на берег кит, – нередко отвечает ее тетя Ньяша. – Или как та русалка в фильме, который тебе…

– Мэдисон, – перебивает ее Лиана. – А фильм называется «Всплеск». Да, если не считать светлых волос и голубых глаз, мне хотелось бы быть такой.

Девушка позволяет себе эту радость раз в месяц. Она заимствует абонемент своей тети, проходит полмили до «Серпентайн спа» на Аппер-стрит и плавает час. Не больше и не меньше. Затем она уходит и не возвращается, как бы ей того ни хотелось, до следующего месяца и следующего раза. Это наложенное ею на себя ограничение прискорбно, но оно необходимо, ибо только так она может поставить заслон тоске, неизбежно охватывающей ее потом.

– Так зачем же ты делаешь это, vinye? – спрашивает Ньяша. – Зачем тебе это, если потом ты грустишь?

– По той же причине, по которой ты бегаешь за мужчинами, делающими тебя несчастной, – отвечает Лиана. – Потому что если я брошу – это все равно что умереть.

Почти пять лет назад Лиана проводила в бассейне по шесть часов в день, тогда плавание приносило ей только радость. К десяти годам она завоевала столько кубков, что дубовый сервант ломился от них, а в тринадцать ей прочили олимпийское золото. Затем произошел несчастный случай, из-за которого она не плавала год, и ее навсегда отбросило обратно в любительский спорт. Теперь плавание приносит ей одновременно и радость, и печаль. Первый прыжок – самый радостный, последний – самый печальный. Затем Лиана уходит прежде, чем тоска станет неодолимой. Иногда ей бывает трудно перестать плавать даже после одного-единственного часа, а в следующие дни ей кажется, что от ее кожи пахнет хлоркой, как бы она ни мыла ее, от чего у нее щиплет глаза. Ее кожа темна, как глубины океана, а глаза черны и блестят, как камешки на дне реки – и, когда запах уходит, у нее снова возникает такое чувство, будто ее коже не хватает влаги. И так до следующего месяца.

Под водой, когда движение ее тела-торпеды замедляется, она открывает глаза и смотрит на блестящие голубые керамические плитки, изображающие извивающегося морского змея. Она готовится оттолкнуться от этих плиток и выплыть на поверхность, когда видит в углу бассейна камень – белый, словно снег. Он размером с ее кулак, и, плывя к нему, Лиана вспоминает лицо Кумико. Кожа Кумико бледна, и на фоне черных волос ее лицо походит на луну в полночном небе.

– Если я луна, – в один из дней сказала Кумико, – то ты ночное небо, обнимающее меня.

Лиана рассмеялась.

– Что ж, пусть так.

– Нет, я не луна. – Кумико подалась вперед. – Я зубы в твоем темном, влажном рту.

Кумико притронулась губами к губам Лианы и медленно поцеловала ее.

– Ты пытаешься меня отвлечь.

Кумико улыбнулась.

– Ну и как, у меня получается? – Она улыбнулась еще шире.

– Я пытаюсь… Я хочу нарисовать тебя.

– А я хочу трахнуть тебя.

Лиана засмеялась снова.

– Ты не очень-то благовоспитанна, верно?

Кумико отстранилась.

– По чьему определению?

– Ну… – Лиана постучала ручкой по зубам. – Тебе определенно лучше не употреблять таких слов, говоря с моей тетей.

– Это мы еще посмотрим. Все зависит от того, похожа ли она на тебя.

Лиана положила ручку.

– Сейчас я определенно не стану знакомить тебя с ней.

Кумико картинно закатила глаза.

– Можно подумать, ты собиралась сделать это раньше.

– Я тебя с ней познакомлю, просто я…

– Ты ждешь подходящего момента, – перебила ее Кумико. – Я так часто слышала от тебя этот трёп, что могла бы повторить его задом наперед.

– Послушай, ты должна…

– …я должна дать тебе время. Ага. Бла-бла-бла… Знаешь что? Это тебе надо перестать быть такой благовоспитанной и такой долбаной трусихой.

Лиана выплывает на поверхность с камнем в руке и, стряхивая воду с волос, сталкивается взглядом с незнакомым мужчиной. Девушка хмурится и кладет руки на край бассейна, он глядит на нее сверху вниз.

– Я уже думал, что мне придется звать спасателя, – говорит он.

Лиана начинает не просто хмуриться, а смотреть на него волком.

– Вы можете очень долго не дышать, – поясняет он. – Было ощущение, что вы уже не всплывете.

– Пятнадцать минут тридцать семь секунд, – говорит Лиана. Ей не хочется говорить с этим мужчиной, и она понятия не имеет, зачем он вообще завел разговор, но беседовать о плавании ей хочется всегда, и слова вырываются у нее прежде, чем удается остановить себя. – Раньше я могла задерживать дыхание на два… дольше.

– Раньше?

Лиана пожимает плечами:

– Отвыкла без тренировки. – Девушка оглядывается на бассейн. Она теряет драгоценное время, отведенное на плавание. – Мне надо…

– Как часто вы бываете здесь?

Она хмурится снова.

– Вы спросили меня, часто ли я прихожу сюда?

Он смеется.

– Похоже на то… Извините, я не хотел напугать вас, – мужчина проводит рукой по волосам. Лиана замечает, что он весьма привлекателен – высокий, мускулистый, загорелый – можно даже сказать, необычайно красив, если тебе нравятся мужчины. – Я не это имел в виду. Я спросил просто… Я не хожу в этот спортзал. Мне хотелось узнать, стоит ли покупать здешний абонемент.

Лиана трет пальцем мокрый камень, ей хочется поскорее вернуться к плаванию.

– Не знаю, наверное. Я хожу сюда только для того, чтобы плавать.

– Как часто?

– Раз в месяц.

Он поднимает брови.

– В самом деле? Вы не… вы кажетесь мне очень спортивной.

Лиана закрывает руками грудь.

– По-моему…

– Черт, простите. Мне не следовало это говорить. Я не это…

– …имел в виду? – Лиана вскидывает одну бровь.

– Да, вот именно. Я, э-э, просто хотел сказать, что вы похожи на спортсменку.

Лиана смотрит на него. Он не только красив, а еще и обладает голосом, который, даже когда он смущен и запинается, похож на журчание реки, плавно бегущей по камням. Возможно, поэтому она так долго с ним и говорит.

Когда-то я была спортсменкой. Эти слова комом стоят в горле Лианы, но, если она скажет их вслух, это вызовет вопросы, на которые ей не хочется отвечать.

– Мне надо плавать, – говорит она. – У меня осталось только сорок семь минут.

– Это… вы очень… пунктуальны.

Он улыбается, и его улыбка действует на нее очень знакомо, напоминая происходящее давным-давно. Луну, выглянувшую из-за облаков, и реку, отразившую ее свет.

2 октября – 30 дней…

10.36 пополуночи – Скарлет

Скарлет не хотела идти, но ее бабушка настояла. Девушка не понимала, почему вдруг решили, что день учебы ремеслу у хэтфилдского кузнеца – это хороший подарок на восемнадцатилетие. Наверное, это еще один пример того, как быстро ее бабушка выживает из ума, – ведь до ее восемнадцатого дня рождения еще почти месяц. Но что она может поделать?

Кузнец, Оуэн Бейкер, самый дюжий мужчина, которого Скарлет когда-либо видела. Голова у него лысая и массивная, шея толщиной с ее ляжку, а ширина его ладони почти равна длине двух ее собственных. Он мог бы в два счета швырнуть ее через плечо и скрыться в лесу. Правда, кузница расположена во дворе, прилегающем к свиноферме, так что никакого леса рядом не видно. Всегда, когда Скарлет думает о кузнецах, почему-то ей на ум приходят сказки, в которых речь идет о лесах и беззащитных девочках – или же речь в них шла об охотниках?

– Так что вы хотели бы изготовить, мисс Торн?

Скарлет поднимает глаза, не понимая, о чем он. Она не слушала речь Бейкера, в которой ей кратко изложили историю благородного ремесла по изготовлению заклепок, и не ожидала, что он так быстро ее закончит.

– Что? – Скарлет начинает закручивать свои волосы в узел – темно-рыжие кудри, обрамляющие, словно пламя, ее голову и служащие фоном для ее карих глаз. – Я думала, я не…

Кузнец кладет широкие ладони на наковальню и наклоняется вперед.

– Вы можете изготовить, что хотите. Заклепку, гвоздь, меч…

Скарлет уставилась на него, отпустив свои волосы.

– Меч?

– О, да. – Кузнец улыбается, и глаза у него блестят, как у трехлетнего мальчугана. – Хотите выковать меч, мисс Торн?

Девушка обдумывает это необычное предложение.

– Вообще-то нет.

– Вопрос снят. – Он выпрямляется, и блеск его глаз гаснет. – Тогда что?

Она опять касается своих волос.

– Я думала, вы сами скажете мне, что делать.

Оуэн Бейкер качает головой:

– Тогда не будет потехи. Нет, это должны решить вы.

Скарлет озадачена. Она теребит свои волосы, закусывает губу. Затем ее озаряет.

– Хорошо, я знаю, чего хочу. – Будущая именинница улыбается, радуясь своей идее. – Я хочу выковать ворота.

– Ворота?

– Да. – Скарлет увлекается. – Этакие затейливые ворота с красивыми завитушками. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Крестоцветы и завитки? – кузнец складывает руки на груди. – Что ж, мисс Торн, я восхищен вашим замыслом, правда, восхищен. Но боюсь, ворота за такое время не скуешь. У нас с вами есть только пять часов.

– А, понятно. – Она смотрит на молот, висящий на каменной стене.

– Но мы могли бы изготовить часть ворот, – предлагает он. – Как вам такой вариант?

Скарлет оживляется.

– Отлично!

– Так какую часть вам хочется выковать? Кудрявую или шипастую?

* * *

– Да, вот так, бейте по углу, когда расковываете. Правильно, хорошо. Да, а теперь немного помедленнее. – Он кивает. – У вас получается работать молотом, мисс Торн.

Скарлет смотрит на него и улыбается, лицо ее раскраснелось.

– Правда? Я же никогда…

– Нет, не останавливайтесь! Не давайте ему остывать. Да, так, бейте не по толстой части, а по углам – вам надо расплющить металл, как скалка раскатывает тесто. Во всяком случае, так мне говорит моя жена.

Но Скарлет не обращает внимания на его последние слова, она сосредоточена на ощущениях в своей руке, держащей молот, и на звуках, раздающихся, когда она бьет по раскаленному металлическому прутку или промазывает и ударяет по наковальне.

– Так, теперь бейте по центру, делайте форму. Бейте слабее, иначе острие отломится.

Скарлет переворачивает пруток, бьет сначала по одному боку, потом по другому, растягивая металл все тоньше и тоньше в сторону острия. Она надеется, что у них останется время и на то, чтобы сделать еще один такой прут, и на то, чтобы загрузить в горн новый металл. Ей хочется увидеть, как пламя радостно взовьется, заполучив новую пищу, наблюдать за огнем до тех пор, пока в горне не останутся только угли и зола. Хочется бить молотом опять и опять, слышать великолепный лязг, ощущать силу своих ударов, чувствовать, как они отдаются во всем теле с головы до ног. Как ни странно, Скарлет обнаруживает, что ей хочется погрузить руку в пламя и почувствовать его жар на своей коже. Хотя такое и немыслимо, ей кажется, что огонь будет к ней добр. Он будет обдавать ее теплом, которое распространится по всему ее телу, пока она вся не раскалится добела.

По идее, Скарлет должна была бы испытывать страх перед огнем, ненавидеть его, ведь он отнял у нее любимую мать и дом. Но поскольку она не помнит, как именно это произошло, то и боится огня, только когда думает о нем, а когда смотрит на него, он ее завораживает.

– Что ты делаешь с этим жутким заостренным штырем? – Бабушка сжимается на своем стуле, как будто Скарлет прижала крестоцвет к ее горлу. – Убери его.

– Я выковала его сама, – девушка прижимает штырь к груди. – Сегодня утром, когда работала с кузнецом.

Они сидят в кухне кафе и поедают намазанные маслом пышки, которые они пекут на ужин раз в неделю, чтобы побаловать себя.

Эсме Торн морщит лоб.

– С кузнецом?

Скарлет откусывает кусочек пышки, отгоняя подступившую печаль.

– Это твой подарок на мой день рождения, ты заплатила за несколько часов обучения у кузнеца, помнишь?

Глаза бабушки затуманиваются, и Скарлет мысленно ругает себя. Зачем она произнесла фразу «день рождения»? Пора уже понимать, что нужно быть осторожной, но ей никак не удается запомнить, что об этом дне нельзя говорить.

– Но сегодня же не твой день рождения, – ее бабушка вдруг становится похожей на ребенка – широко раскрытые испуганные глаза, россыпь веснушек на носу, одинаковая для трех поколений женщин семейства Торн. – Или все-таки сегодня? Я… я же не забыла, когда у тебя день рождения, не так ли?

– Нет, бабушка, нет, – быстро отвечает Скарлет. – Конечно, не забыла. Он будет в конце месяца.

Ее бабушка успокаивается.

– Я знала, что не могу забыть, когда день рождения моей Руби.

Юная Торн кладет свою пышку на тарелку.

– Нет, бабушка, я не Руби, – говорит она и сразу же начинает жалеть о своих словах. – Я Скарлет.

– Я знаю, – раздраженно отвечает Эсме. – Я так и сказала. – Она откидывает назад свои длинные седые волосы (хотя ей уже семьдесят восемь лет, в волосах только недавно пропали последние остатки рыжины) и заправляет их за уши. – Перестань меня поправлять, это несносно.

Скарлет ждет, готовясь потушить пожар, который только что разожгла, но он гаснет сам. Бабушка слизывает с пальца растопленное масло.

– Когда ты была маленькой, тебе хотелось стать кузнецом.

– В самом деле? – Скарлет чувствует облегчение и вместе с тем недоверие. В последние годы ей стало все труднее отличать правду от вымысла в бабушкиных речах, так что она подыгрывает старушке. – Правда?

Ее бабушка кивает.

– О, да. Я даже как-то купила тебе молот и наковальню – кажется, на твой двенадцатый день рождения. Они были маленькие, но настоящие.

– Ну и ну, бабушка. – Скарлет улыбается. – А я и не помню.

– Не помнишь? Надо же, я… – Эсме замолкает, глядя на свою тарелку. – Ты поехала на школьную экскурсию и после нее начала надоедать мне просьбами о том, чтобы я купила их тебе.

Скарлет по-прежнему не может вспомнить такого, но она чувствует – на сей раз бабушка говорит правду.

– И что же произошло? – спрашивает она. – Где же они?

– Не знаю, – женщина задумывается. – По-моему… ты сказала, что они тебе не нужны. Что это не то же самое.

Скарлет хмурится.

– Что не то же самое?

– Не знаю, – Эсме отрывает глаза от тарелки и щурится, пытаясь поймать ускользающее воспоминание. – Кажется, кажется… тебе были нужны не инструменты. Тебе был нужен огонь.

3 октября – 29 дней…

1.03 пополуночи – Лео

После того как родители устроились в отеле – по настоянию матери он побудет с ними там в будущие выходные, дольше он не смог бы, – Лео возвращается в колледж Сент-Джон. Ночью будет первая четверть луны, а ближайшие врата в Навечье – это ворота сада ректора. Сегодня ночью ему нужно выйти на охоту, дабы отточить свои навыки, убить и тем самым разжечь свой угасающий свет. Понаблюдав несколько дней за Голди и видя ее во сне по ночам, он знает, что должен готовиться к предстоящей схватке тщательно и усердно, ибо иначе ему не выжить. Ведь хоть она и не помнит себя, девушка все равно самая сильная сестра Гримм, которую он когда-либо видел. Предстоит напряженный бой, но на его стороне будет фактор внезапности.

Когда Лео выходит из своей комнаты, уже больше трех часов ночи. Шагая по коридору общежития, он слышит звуки, доносящиеся из комнат – в одной слышится пьяный смех, в другой – звуки увлеченного совокупления. Лео спешит. Он учится в колледже Сент-Джон при Кембриджском университете, потому что это один из тех немногих колледжей, на территории которых есть врата в Навечье, благодаря чему у него нет нужды бродить лунными ночами по улицам Кембриджа.

Такие врата есть только в самых старых и престижных колледжах – там, где мысль пропитывает камни, башни, деревья и землю уже несколько веков. К сожалению, колледж Сент-Джон также является одним из самых больших университетских колледжей, и комната Лео находится далеко от сада ректора, а потому он рискует – его может увидеть следящий за порядком ночной вахтер.

Спеша по каменным коридорам и, вопреки запретам, пробегая по лужайкам сада, Лео вдруг замечает, что ему не по себе. Обычно для него это самая любимая ночь месяца, но сегодня его обычный энтузиазм куда-то подевался. Странно, ведь он лучший из всех, самая яркая звезда, самый способный солдат своего демонического отца. Из всех солдат именно на его счету числится наибольшее количество ликвидаций, а ведь парню еще только восемнадцать лет, и он зависит от того мира, в котором ведет свой счет.

Лео слыхал, что солдат может (по крайней мере, теоретически) попасть в Навечье на волне сновидения сестры Гримм. В этом случае ты не будешь ограничен рамками определенной ночи и определенного часа, но овладеть этим способом самостоятельно не получится, ибо для этого нужны некоторые навыки и близкое знакомство с девушкой, чей сон собираешься оседлать. Такой способ не для него, ведь Лео никогда не сможет полюбить сестру Гримм по-настоящему. Только не после того, что они сделали с его другом.

Десять минут спустя, немного запыхавшись, он стоит перед вратами и смотрит на часы. В 3.33 ночи он поднимает руку и легко прижимает ладонь к кованым железным завиткам. Врата начинают отливать серебром, как будто их посеребрил лунный свет. Лео толкает их и проходит.

6.35 пополуночи – Голди

Теперь мысли о том, что я могу повелевать армиями и повергать в прах целые страны, уже остались в прошлом, уступив место моим обычным заботам о содержании Тедди, избегании Гэррика, плате за квартиру… и я этому рада. Эта иллюзия собственного могущества немного нервирует меня.

– Джи-Джи, иди сюда.

– В чем дело? – Делаю несколько шагов из кухни до кровати Тедди – в нашей квартирке все находится недалеко друг от друга, – чтобы выяснить, что нужно моему брату. Хотя я и без того знаю ответ на свой вопрос, поскольку это повторяется каждое утро. Тедди как всегда раздет, если не считать трусов с изображением Бэтмена, а рядом лежит груда забракованной им одежды.

Он уныло смотрит на меня.

– Что мне сегодня надеть?

Внимательно осматриваю разбросанные им вещи.

– Зеленые брюки, красную футболку и синий джемпер?

Выражение на лице Тедди красноречиво говорит мне, что я не угадала.

– Ты не хочешь надеть свой любимый джемпер? – Показываю на синий кашемировый свитер, украденный мною у сына швейцарского банкира (номер 23) месяц назад. Он был одним из полудюжины совершенно одинаковых – я могла бы взять и два, нет проблем. Но, когда крадешь, надо держать себя в рамках – если станешь слишком уж жадной, тебя могут поймать.

– Я надеваю его почти каждый день. Вчера Кейтлин сказала, что даст мне десять фунтов, чтобы я купил себе новый.

– Вот маленькая др… – Вовремя прикусываю губу. Дети. Некоторые из них милы, но большинству не помешал бы хороший шлепок. Тут же думаю о французской семье из номера 38, в которой есть мальчик одного возраста с Тедди.

– Скоро я принесу тебе что-нибудь новенькое, – обещаю я. – Это точно.

– Правда? – Брат бросается ко мне, раскинув руки, и обнимает. Я прижимаю его к себе. Он тоненький, как недавно посаженное деревце, его руки и ноги так худы, что я боюсь сломать их, если слишком крепко прижму мальчишку к своему телу.

– Да, – говорю ему. Я добуду для него что-нибудь такое сногсшибательное, что даже эта гадкая девчонка будет восхищаться.

07.07 пополуночи – Беа

– Вставай, вставай.

Продолговатый холмик под одеялом Беа стонет.

– Давай, – она упирается пяткой в его бедро и бьет по нему. – Просыпайся, лентяй.

Из-под одеяла выглядывает спутанная шевелюра и лицо, которое Беа смутно помнит по вчерашнему вечеру.

– Имей совесть, – говорит парень и роняет голову обратно на подушку. – Ведь сейчас еще только-только рассвело.

– И вовсе не только-только, – огрызается Беа. Она уже в который раз жалеет о том, что не смогла пронести в свою комнату в общежитии Котика – своего кота, всегда успокаивающего ее и не требующего ничего взамен. – Вали отсюда, у меня лекция. – Это неправда, и они оба это знают. Беа просто хочется поскорее отделаться от него, к тому же ей нужно зайти в университетскую библиотеку. Она ходит в нее каждое утро, как только та открывается, чтобы изучать философию. Девушка выбрала этот предмет, дабы продумать и рассмотреть с разных сторон те идеи, которые в ином контексте могли бы вызвать вопросы относительно ее душевного здоровья. Она все еще беспокоится о том, что может пойти по стопам своей матери, ведь яблоко от яблони недалеко падает.

Ее mama не устает напоминать Беа об этом. Ее похожая на ястреба mama, чей нос так же остр, как и ее ехидный язык.

– Не в этом заключается твое предназначение, nina, – говорит она. – Скоро ты это поймешь.

И всякий раз она говорит это так уверенно, так весомо, что иногда Беа бывает трудно игнорировать ее слова. Клео Гарсиа Перес всегда кажется такой искренней, рассказывая вымышленные истории, происходившие, по ее утверждениям, на самом деле, в которых речь идет о явно выдуманных местах, существующих только в ее воображении. Послушать ее, так можно подумать, что она в своем уме и совсем не прикалывается, а говорит всерьез, хотя и то и другое вовсе не так. Именно поэтому большую часть детства Беа ее мать провела в психиатрической больнице святой Димфны, а девушка в это время кочевала от одной приемной семьи к другой. Кроме фантастических историй, Клео тратит очень много времени, восхваляя преимущества пороков и настойчиво призывая дочь следовать ее сомнительному примеру. В отличие от других матерей, она одобряет дурное поведение дочери и журит ее за хорошее, хвалит за эгоистичные поступки, гнев, черствость и распекает за заботливость или великодушие. Ее mama – это стылый ветер жестокости, который бушует в безмятежном мире, являясь хрестоматийным примером того, как низко могут вести себя люди по отношению к себе подобным.

«Жизнь – это борьба за выживание, – говорила дочери Клео. – В силу своей природы добро проиграет в этой борьбе, а победит его противоположность. Entiendes?[6] Так что, если ты хочешь выжить, быть доброй просто нельзя».

Понятно, думает Беа, хотя сама она этого мнения не разделяет. Ей всегда казалось странным, что в своих страстных разглагольствованиях о войне между добром и злом ее mama никогда даже не пыталась утверждать, что эти самые сестры Гримм, о которых она говорит (по ее уверениям, к ним принадлежит и Беа), сражаются на стороне добра. Ибо зачем быть хорошей, доброй, если ты можешь быть великой? Зло – это величие, всегда говорит ей мать. Зло подразумевает под собой мужество и способность сделать все, что необходимо для победы и избавления мира от слабых.

– Если оставить будущее человечества в руках хороших и добрых, – говорит Клео, – то получится жалкое, убогое племя, ослабленное терпимостью и стремлением сострадать и сопереживать. Люди будут покорно принимать то, что есть, вместо того, чтобы сражаться за то, что может быть. Оставь жалкий человеческий род без нашего участия, и их сотрут с лица земли. Это сделают стихии, дикие звери или же вторгшиеся инопланетяне…

Теперь если mama снова пускается в такие рассуждения, Беа просто кивает и молчит. Только начнешь с ней спорить, и она не заткнется никогда. Беа поступила в Кембридж, чтобы сбежать от Клео, убраться подальше от высказываемых ею фашистских взглядов и вместо этого погрузиться в собственные размышления, в раздумья. Неформальное общение, если оно не служит целям удовлетворения физических потребностей, ее не интересует.

Изгнав, наконец, чужака из своей постели, Беа садится на велосипед и едет (слишком быстро) к зданию библиотеки. Она сбавляет скорость, только пересекая Квинз-роуд, чтобы посмотреть на тот берег реки, где высится церковь Королевского колледжа, и полюбоваться на ее затейливые остроконечные башни, тянущиеся, словно бессмертные пальцы, к диску восходящего солнца. Иногда девушка представляет себе, что эти башни пытаются поднять тяжелую громаду Королевского колледжа в небеса, дабы он, будто перелетная птица, полетел на зиму в теплые края. Может быть, в Париж, чтобы примоститься рядом с собором Парижской Богоматери, а может, в Барселону, чтобы оказаться в обществе великолепного собора La Sagrada Familia[7].

Каждый день Беа радуется тому, что она находится здесь, в окружении такого вдохновения и невероятной красоты. Радуется тому, что можно сидеть в университетской библиотеке и погружаться в рассуждения Бертрана Рассела[8], с которым ей, как и следовало ожидать, куда приятнее проводить время, чем с неуклюжим и неумелым студентом, изгнанным из ее постели утром.

11.48 пополуночи – Лиана

Положив альбом для набросков на колено, Лиана рисует очередную картинку графического романа, над которым работает уже почти два года. С помощью чернил она изображает Черную птицу, сбрасывающую Львицу с верхушки самого высокого дуба в Далечье. Черная птица смеется, глядя, как Львица, не умеющая летать, падает на виднеющиеся внизу камни. Заштриховав последний лист плюща, Лиана начинает писать историю Черной птицы.

ЧЕРНАЯ ПТИЦА

Давным-давно жила-была девушка с кожей цвета эбенового дерева, смоляными волосами и чернильно-черными глазами. Она была так темна, что могла остаться незамеченной, скользнув в тень, а в лунном свете ее кожа отливала синевой. Она также была самой очаровательной, умной и красивой девушкой во всех семи королевствах – куда красивее, чем ее сводные сестры с мертвенно-бледной кожей, бесцветными волосами и белесыми глазами. Все до одной также были немного скучны и бестолковы.

У этой девушки была в жизни одна великая радость. Ночью в полнолуние она могла летать: становилась в саду, нагая, и ждала, пока ее кудрявые смоляные волосы взовьются на ветру и превратятся в великолепные крылья. Тогда она взмывала вверх над сушей и морями, сверкая оперением в серебряном свете луны, и парила в потоках чистой радости.

Ее сестры не умели летать, они были так же привязаны к земле, как коровы, пасущиеся в полях. Однако вместо того, чтобы признать свою зависть к сводной сестрице, они притворялись, будто им совсем не хочется летать, будто ходить по траве – это более возвышенно, чем взмывать в небеса.

Они настолько завидовали Пчеле – придуманное ими прозвище, призванное подчеркнуть ее сходство с незначительным насекомым, – что измыслили план по убеждению сестры в том, что она безобразная дура. Каждый день они твердили ей это, изобретая хитроумные доводы и подхватывая примеры друг друга. Поначалу Пчела, которая была очень умна, разгадывала их хитрости, но шли дни, месяцы, и она начала колебаться и сомневаться в себе. Поскольку их было трое против нее одной, девушка потихоньку начала верить им, пока полностью не уверилась в том, что она и в самом деле безобразная дура.

Теперь, чувствуя себя неловко, Пчела летала только иногда, втайне, и это уже не приносило ей прежней радости. Месяцы, когда она не видела полной луны, начали складываться в годы, а затем и вообще превратились в жизнь, лишенную лунных ночей. Наконец, пришел тот день, когда она совсем забыла, что может обретать крылья и парить в вышине, забыла свою единственную радость.

Так и прошла бы оставшаяся жизнь, если бы Пчела, однажды гуляя в лесу, не встретила незнакомку, чьи кожа, волосы и глаза были так же темны, как и ее собственные. Они поговорили на обычные темы: о погоде, ценах на коров и так далее, и вдруг старуха перешла на шепот.

– Ты забыла себя, – сказала она. – Забыла настолько основательно, что даже не помнишь свое собственное имя.

Пчеле пришлось признать, что так оно и есть, ибо как девушка ни старалась, ей не удавалось вспомнить никакого имени кроме данного ей ее сводными сестрами.

– Пора тебе вспомнить, кто ты, – молвила старуха. – Пока не поздно.

– Но как это сделать? – спросила Пчела. – Как мне вспомнить?

– Заберись на верхушку самого высокого дерева в лесу, – ответила женщина. – И прыгни с самой верхней ветки вниз. В падении ты вспомнишь, кто ты.

Пчела посмотрела на старуху в ужасе.

– Ты в самом деле считаешь, что ради воспоминаний о себе прошлой мне стоит отдать жизнь?

Старуха задумалась только на один миг.

– Да, – сказала она, – я так считаю.

Много месяцев Пчела не придавала значения словам старухи, говоря себе, что та просто безумна. И месяцы опять складывались в годы, и Пчела становилась все печальнее и печальнее, пока не решила, что ей нечего терять, ей стало все равно, жить или умереть.

Она отыскала в лесу древний дуб, высокий, словно три дома, поставленные один на другой, и ветка за веткой взобралась на самую его верхушку. Там девушка села, переводя дух, и стала смотреть на землю далеко-далеко внизу. Пчела сидела и ждала, пока день не сменился ночью, после чего встала, шепотом сказала слова прощания живым и слова приветствия мертвым и прыгнула вниз. Падая так быстро, что воздух ревел в ушах, Пчела вспомнила свое имя – Черная птица. А вместе с ним она вспомнила и себя настоящую.

За мгновение до того, как ее тело должно было удариться о землю, а ее череп – разбиться о камни, Черная птица откинула голову назад и засмеялась, а ветер подхватил ее смоляные волосы, превратив их в огромные крылья. Они подняли ее в воздух высоко-высоко над верхушками деревьев, и девушка снова блестела оперением птицы в свете луны, паря в потоках чистой радости.

Больше Черная птица никогда не забывала ни себя, ни свое имя, ни то, что она любила. Остаток своей жизни она провела, летая по небу, ни разу не вернувшись на Землю.

И теперь, если в лунную ночь вы выйдете в свой сад и как следует прислушаетесь, то сможете услышать отзвуки ее смеха.

Лиана кусает кончик своей ручки, но, вспомнив, как в прошлый раз ее губы окрасились зелеными чернилами, быстро вытирает рот. Она берет ручку с более толстым пером, пририсовывает завитки к прическе Черной птицы в стиле «афро» и более детально прорисовывает ее крылья. Лиана работает медленно, не торопясь заканчивать свою работу, поскольку в этой книге мир намного лучше, чем он есть: хорошие побеждают, плохие погибают, и, даже если на какое-то время воцаряется хаос, в конце все неизменно выправляется. В том мире торжествует справедливость.

В мечтах девушка часто следует примеру своей супергероини-феминистки: борется с преступностью, спасает жизни, страдает от разлуки со своей возлюбленной и чтит память своей матери. Если честно, Лиана проводит больше времени в Далечье, чем в Лондоне. Она может ходить по улицам, сидеть в метро, натыкаться на пешеходов в то время, как на самом деле парит в воздухе над сказочной землей.

– Ана, ты мне нужна! – кричит ее тетя с первого этажа.

Лиана нехотя оставляет Черную птицу с Львицей, поразительно похожей разом и на ее тетю, и на Женщину-Кошку (автор собирается это исправить, когда на горизонте замаячит перспектива публикации ее книги), а также рисунки и набор ручек и возвращается на Землю.

5.48 пополудни – Скарлет

Взглянув на кованый крестоцвет, который она гордо водрузила на полку между банками сахара и соли, Скарлет перестает просеивать муку. Она с размаху ставит пакет на кухонный стол, так что по нему разлетается белая пыль, и торопливо идет из кухни в кафе.

– В чем дело, бабушка? – спрашивает она, подойдя к столику.

Эсме сидит на своем любимом месте рядом с эркерным окном, глядя на затейливые арки и башенки Королевского колледжа и представляя себе его тускло освещенные комнаты, среди которых она встретила своего мужа. До того, как ее разум пал под натиском болезни Альцгеймера, Эсме иногда рассказывала интересные истории о нем, а вот о своей дочери она говорила редко. Единственная история о ней касалась рождения внучки – то, как девочка родилась ногами вперед, выйдя из утробы матери в потоке крови в час, отделявший один день от другого. И всякий раз, когда Скарлет просила ее рассказать о маме что-нибудь еще, менее кровавое, Эсме отделывалась от нее, говоря о пустяках. Но так было раньше; теперь же тому, что говорит бабушка, вообще нельзя доверять.

Единственное, что Скарлет помнит о Руби, это то, как она выглядела – такие же рыжие кудри, такие же карие глаза. Девушка рада этим частичкам воспоминаний, ведь фотографий матери совсем не осталось – все сгорело в пожаре, который менее десяти лет назад убил ее.

– Посмотри, Скарлет, какая красота!

Внучка послушно смотрит туда, куда указывает скрюченный палец ее бабушки – оранжевое небо, похожее на языки пламени, полыхающего над остроконечными фигурными башнями Королевского колледжа. Иногда, убирая со столов, Скарлет останавливается и глядит на это стоящее напротив сооружение и перегородчатые витражи его церкви, окруженные резными каменными стенами и увенчанные бороздчатыми башенками. Над центральной башней здания колледжа реет флаг, похожий на огонь. Девушка отчего-то находит успокоение в мысли о том, что почти шесть веков назад фрагменты этих витражей были обожжены в печи, и в течение двух столетий их создавали искусные мастера. Вид прочных строений Королевского колледжа успокаивает и ободряет, они олицетворяют собой отрадное постоянство в этом слишком уж быстро меняющемся мире.

– Да. – Скарлет улыбается. – Это похоже на Ночь костров[9]. Я испекла булочки с корицей, хочешь попробовать? Это будет нашим лакомством на ужин. – И неважно, что вчера они ужинали пышками, ведь бабушка все равного этого не помнит.

– О, да. – Эсме улыбается, как обрадованный ребенок. – Булочки с корицей – это мои любимые.

– Я знаю. – Скарлет касается плеча своей бабушки и уходит. На самом деле сегодня она ничего не пекла, но у нее остались те булочки с корицей, которые она сделала вчера, их просто нужно разогреть в микроволновке. Узнай об этом Эсме, то была бы крайне возмущена, ибо, по ее мнению, микроволновки – это творение дьявола. После того как Скарлет купила ее, бабушка не разговаривала с внучкой целых два дня.

Главное при разогреве – это не перегреть булочки, а только подогреть их внутренность, и затем поместить их под решетку гриля, чтобы корочки стали хрусткими, как будто они только что испечены. Правда, хитрость Скарлет могла бы выдать нагретая тарелка, так что стоит подавать угощение с осторожностью. Обычно посуда так нагревается, что любой другой уже выронил бы ее из рук, но Скарлет может, не морщась, даже доставать противни прямо из печи, не то что ее бабушка. Впрочем, Эсме ничего не пекла уже несколько лет.

В кухне Скарлет загружает грязную посуду в посудомоечную машину – это уступка современным веяниям, против которой не смогла возразить даже старушка, – пока микроволновка работает, гудя. Когда она пикает, внучка ставит тарелку с булочками на кухонный стол, чтобы та немного остыла, после чего включает посудомойку, но ничего не происходит – из-за пластиковой дверцы не доносится привычный шум. Скарлет ждет, затем нажимает на кнопку еще раз.

– Черт!

Она бьет по машинке ногой. В прошлом месяце сломался холодильник, который при цене 356 фунтов оказалось дешевле заменить на новый, несмотря на то, что его вывоз на свалку стоил 125 фунтов, а теперь эта долбаная посудомоечная машина. Поскольку она стоит 2575 фунтов, ее все же придется чинить, а не заменять.

– Черт, черт, черт.

Поставив булочки с корицей под решетку гриля, Скарлет сердито смотрит на сломанную технику в тщетной надежде устрашить ее и заставить работать снова. Когда из этого ничего не выходит, она еще раз пинает посудомойку, берет тарелку с булочками и идет на кухню.

Сначала Эсме не замечает угощения, оставленного внучкой на столе, но затем отрывает взгляд от заката и переводит его со стола на Скарлет.

– Что, зачем… – Женщина хмурится. – Что это?

– Булочки с корицей. Лакомство для ужина, пом… – проглотив окончание слова, Скарлет пододвигает тарелку к Эсме. – Твои любимые.

Ее бабушка хмуро смотрит на булочки.

– Мои любимые?

– Попробуй, бабушка. Тебе понравится, я обещаю.

Эсме разглядывает тарелку. До того, как стать жертвой болезни Альцгеймера, она обожала выпечку. Если что-то состояло из муки, сахара и сливочного масла, она уплетала это без каких-либо вопросов. Теперь же она ко всему относится с подозрением, словно ребенок, с опаской разглядывающий тарелку с брокколи. Это зрелище всегда разрывает сердце Скарлет.

– Пожалуйста, бабушка, попробуй.

Эсме смотрит на булочки еще какое-то время, затем отодвигает тарелку, складывает руки на груди и снова переводит взгляд на закатное небо.

Более десяти лет назад

Навечье

Это страна опадающих листьев и голодного плюща, страна дымки и туманов, лунного света и льда. Страна, которая всегда находится в движении и в то же время остается неподвижной. Она никогда не меняется, хотя дымка сгущается и тает, туманы приходят с моря и уходят прочь. Зато лунное сияние никогда не тускнеет, лед никогда не тает, и здесь никогда не светит солнце. Это ночной мир, созданный из мыслей и снов, надежды и желания, который озаряет серебряный свет неизменной луны, освещающей все, кроме теней. Это мир осени, но его холод и краски принадлежат зиме. Представьте себе лес, простирающийся между настоящим и вечностью, с древними деревьями, тянущимися к мраморному небу, и бесконечным переплетением корней.

Входы в эту страну охраняют врата вполне обыкновенные, только затейливые ворота изредка – в определенный день, определенный час – превращаются в нечто необыкновенное. Только если в вас есть хоть капля гриммовской крови, вы сможете увидеть эту перемену.

Пройдя через врата, вы окажетесь среди деревьев. Они встретят вас белыми листьями, которые сыплются, как снег, устилая ваш путь и хрустя под вашими ногами. Ступайте осторожно по гладким камням, не то можете поскользнуться, хватайтесь за деревья, прижимая ладони к белому мху, в который одеты каждая ветка, каждый ствол. Вскоре вы услышите журчание воды в бесконечной реке, уходящей все дальше и дальше, протекающей между деревьев, изгибающейся вместе с тропами, но никогда не достигающей моря.

Лишь через какое-то время вы заметите, что все вокруг вас живет своей жизнью. Услышите, как у вас под ногами гудит земля, как дышат деревья, как шелестит их листва, как хлопают крылья пролетающих в небе птиц, а когда ваши глаза привыкнут к здешнему свету, вы увидите отметины на камнях, растоптанные листья, вмятины на земле.

Следы человеческих ног.

До вас здесь бывали и другие, вы пойдете по их следам и будете гадать, сколько их было, по каким тропкам они шли, в какую сторону и что нашли по прибытии.

По пути будьте осторожны, избегайте теней и не подходите к прячущимся в них существам. Не слушайте их голоса, их настойчивый ропот, который еще долго будет звучать в ваших ушах. Вместо этого держитесь своей тропы, прислушивайтесь к сердцу и позвольте ему привести вас к остальным, а ваше сердце приведет их к вам.

Голди

Я отчаянно хотела быть не такой, как все – особенной, исключительной. Несомненно, того же хотели и все остальные, за исключением разве что семи-восьми человек на этой планете, которые довольны и счастливы, являясь тем, кто они есть. Я же была недовольна. Мне хотелось быть необыкновенной с того самого момента, как я уже достаточно подросла и поняла, что ничем не отличаюсь от многих. Наверное, именно поэтому я так любила спать – во снах мне удавалось быть блестящей, великолепной. Я могла летать, дышать огнем, становиться невидимой; силой разума двигала предметы, слышала мысли людей и умела мгновенно переноситься с места на место.

Я выглядела необычно, хотя красивой меня вряд ли можно было назвать (по крайней мере, никто никогда и не называл). Мне было все равно. Мне было плевать, что я не такая хорошенькая, как Жюльет дю Плесси, сидевшая за моим столом для чтения и никогда не читавшая книг. Я не нуждалась в красоте, у меня был мой ум, мои мысли. Мне всегда было легко укрыться в собственной голове. Во мне было что-то от Франсуа, который всегда знал ответы на такие вопросы, на которые не могли ответить даже наши учителя. Обычно я тоже их знала, но в отличие от Франсуа никогда не поднимала руки.

Во снах моя магическая сила использовалась мной по-разному: в одних случаях – во благо, в других – во зло. Все это было неважно, ведь в сновидениях нельзя причинить вред кому-то, что иногда радовало меня, а иногда злило. По ночам я изобретательно увечила своего отчима, но каждое утро он, к моей досаде, представал передо мной без единого синяка. В том числе и поэтому моим самым любимым моментом было погружение в сон, а самым ненавистным – пробуждение.

Скарлет

Скарлет не сразу заметила, что ее мать наблюдает за ней, искоса смотрит на нее странным, непонятным взглядом. Девочка опустила глаза и увидела, что кончики пальцев у нее обожжены, словно от слишком долгого пребывания на ярком солнце, хотя сегодня стоял обычный пасмурный английский день – достаточно теплый, чтобы сидеть на траве и плести гирлянды из маргариток, но слишком холодный, чтобы снять что-то из одежды. Однако вопреки всем погодным условиям лепестки маргаритки, которую Скарлет держала в руках, были опалены.

– Что ты сделала?

Девчушка не смотрела в глаза своей матери.

– Ничего.

– Тогда почему…

– Просто так вышло, – сказала Скарлет, чувствуя, что гнев ее матери, всегда вспыхивавший быстро, начинает разгораться. – Я… я не делала ничего.

Глаза Руби Торн сузились.

– Точно так же, как ты не затапливала ванную комнату, не сжигала утюгом мою любимую, единственную шелковую блузку, не подменяла сахар солью, когда я вчера пекла булочки с корицей.

Скарлет открыла было рот, чтобы возразить матери, но тут же закрыла его. Что тут можно сказать? Ведь она сделала все это на самом деле, хотя и не откручивала кран с водой, не брала в руки утюг и не притрагивалась к жестяной банке для сахара. Девочка не могла объяснить, как это происходило и почему, но вокруг нее вот уже семь лет творились довольно странные вещи, происходившие явно не без ее личного участия.

– Прости… – пролепетала она, теребя лепестки маргаритки. Ее мать огорчалась еще больше, когда Скарлет начинала утверждать, что не знает, как происходят все эти странности. Лучше просто признаться и ответить за последствия. – Я э-э… – она дернула себя за волосы и закрутила их в узел на затылке. – Я играла с увеличительным стеклом… Мисс Диксон рассказывала нам о том, как можно жечь предметы с помощью…

Руби неодобрительно покачала головой:

– И чем только вам забивают головы в школе? Восьмилетних детей нельзя учить таким вещам. Я не…

– Семилетних, мама, – пробормотала Скарлет. – Мне еще только семь.

– Разумеется, семь. И это еще хуже, тебе так не кажется?

Скарлет тоже покачала головой, в который раз удивившись тому, что ее мать поверила несуразной лжи вместо того, чтобы принять пусть невероятную, но правду. Они сидели в саду вдвоем, и нигде не было видно никакого увеличительного стекла, однако Руби Торн поверила этому объяснению, как прежде верила и в намного большие небылицы.

Несмотря на всю рационалистичность своей матери, Скарлет молилась о том, чтобы налетел торнадо и унес ее в страну Оз[10], перевернула не один шкаф в поисках Нарнии[11] и испортила несколько лужаек, копая в них ямы, чтобы по примеру Алисы добраться до Страны Чудес. Мама не верила ни во что из этого и не хотела, чтобы в подобные сказки верила ее дочь. Поэтому девчушка научилась держать свои приключения в тайне, как и все остальное.

Руби встала, стряхнув с юбки насекомых и травинки, дерзнувшие пристать к хлопковой ткани.

– Пойдем. Возможно, твоей бабушке нужно помочь обслуживать посетителей, которых бывает так много в пору послеобеденных чаепитий, – сказала она. – Всех этих старых дам, которые жаждут кексов с изюмом.

– Что такое «жаждут»? – спросила Скарлет, встав с земли. Но ее мать, размашисто шагающая по лужайке, уже успела пройти половину расстояния до дома и не услышала вопроса. Тогда Скарлет, оглянувшись на опаленную маргаритку, нехотя побежала за ней.

Лиана

– Иди сюда, я хочу показать тебе кое-что особенное.

Лиана подняла глаза на свою маму, сидевшую на диване. На коленях у нее стоял резной деревянный ларец, выкрашенный белым. По тому, как Изиса держала его, Лиана поняла, что внутри находится что-то ценное.

– Что? – Девочка оставила на журнальном столике свой альбом для зарисовок, в котором начала набрасывать белые деревья с осыпающимися белыми листьями, и подошла к своей маме. Изиса посадила ее себе на колени.

– Сейчас я покажу тебе их, – сказала она, – но ты никому не должна о них говорить.

Лиана задумалась.

– Даже?

– Тете, – поправила ее мама. – Нет. Тете Нья и подавно нельзя рассказывать о них.

Дочь медленно кивнула и не стала спрашивать Изису, почему. Она никогда не задавала этот вопрос. Ни разу не спросила, почему как-то ночью они покинули Гану, приехали в Лондон и так тут и остались. Не спрашивала она и о своем отце – ни как его зовут, ни где он сейчас, ни жив ли он вообще.

Сидя неподвижно и прямо на коленях своей матери, Лиана ждала. Она чувствовала, что мама хочет поведать ей какой-то секрет, а поскольку Изиса Чивеше хранила множество секретов и почти никогда не открывала их, нынешнее ее намерение что-то рассказать своей дочке можно было считать большой удачей. В связи с этим руки Лианы подрагивали от радостного возбуждения.

– Я уже давно хочу показать тебе их, vinye, – сказала женщина. – Но мне пришлось подождать, когда ты достаточно подрастешь.

Малышка удивленно подняла глаза.

– Но мне же еще только семь лет.

– Возможно.

Лиана недоуменно сдвинула брови.

– Ну, думаю, так оно и есть, – согласилась Изиса, – но это, если измерять возраст в годах. Несмотря на возраст, ты уже сейчас куда более развита, чем большинство твоих ровесников, не забывай об этом.

Девочка не знала, что ответить, и потому не сказала ничего.

– Давай сядем на пол, – подняв Лиану с колен, Изиса встала с мягкого дивана, сняла с ног туфли из змеиной кожи и уселась на полу около журнального столика. Дочку она посадила рядом.

– Мы что, играем в какую-то игру, Dada? – спросила Лиана, когда мать открыла шкатулку и осторожно, словно беря из кроватки новорожденного младенца, извлекла оттуда колоду карт.

– Не совсем, – ответила Изиса и, немного подержав карты в ладонях, начала тасовать их. Чуть слышно пробормотав какие-то слова, она медленно достала из колоды три карты и положила их рубашками вверх рядом с альбомом Лианы. – И перестань называть меня Dada, в Англии ты должна называть меня «мамой». Не забывай.

– Мы будем играть в снап[12]? – с надеждой спросила Лиана. Мама редко разрешала ей играть в игры, которые не носили образовательный характер.

– Нет, – Изиса махнула рукой, – эти карты особенные. Если задать им вопрос, они ответят на него.

– Вопрос о чем?

– Обо всем.

– Но как? – удивилась Лиана. – Если они не могут говорить, как же они ответят?

– Они говорят не так, как мы, – улыбнулась Изиса. – Поэтому и слушать их нужно немного по-другому.

Лиана попыталась разобраться, что к чему, но из этого ничего не получилось, и ей пришлось спросить:

– В каком смысле? Как?

Ее мать подалась вперед и перевернула первую карту.

– Глазами, а не ушами.

Девочка тоже подалась вперед, вглядываясь в картинку на лицевой стороне карты – изображение мужчины и женщины, скованных вместе кандалами на лодыжках. Женщина была одета нарядно, в шелка и меха, а мужчина был нагой, имел зеленоватую кожу, красные глаза, волосы, причесанные в виде рогов, и копыта вместо ног. Она стояла, отвернувшись в сторону, а он смотрел на нее так, словно хотел получить нечто такое, чего женщина никак не желала ему отдавать. Глядя на картинку, Лиана заплакала.

– Что с тобой, малышка? Почему ты плачешь?

– Я не плачу. Я не хочу знать, – пробормотала она. – Я не спрашивала. Я не хочу, не хочу…

– Чего ты не хочешь знать?

– Он опасен, Da… то есть мама, – сказала Лиана. – Он причинит тебе зло, он…

– Не говори ерунды, Ана, – перебила ее Изиса. – Дьявола не существует, это просто символ.

– Что такое «символ»?

Мать девочки нахмурилась.

– Разве ты не знаешь?

– Конечно, знаю, – ответила Лиана, хотя на самом деле она не знала этого слова. – Я просто…

– Вот и хорошо, – Изиса ободрительно сжала руку дочери. – Не беспокойся, Дьявол – это не то, что ты думаешь. Посмотри… – она протянула руку и перевернула остальные две карты.

Все еще шмыгая носом, девочка поглядела на карты из-под руки матери.

Шестерка Кубков – мама-русалка с сыном, протягивающим матери вазу, полную цветов и звезд. Эта карта немного успокоила Лиану, но карта Башня показалась ей еще более жуткой, чем карта Дьявол, – на этой картинке дул серый ветер, на фоне которого стояла разрушающаяся каменная башня, а из ее окон падали мужчина и женщина, летящие в объятия смерти.

Лиана почувствовала, как мама сильно напряглась. Хотя Изиса ничего не сказала ни тогда, ни многим после, девочка поняла, что ее страхи подтверждаются. Даже после того, как ее мама убрала карты обратно в шкатулку и сменила тему, Лиана чувствовала необъяснимую тревогу, которая продолжала висеть в воздухе еще много дней.

На протяжение следующей недели дочурка несколько раз заходила в мамину спальню. Она старательно тасовала колоду карт снова и снова, затем вынимала из нее три карты. Но сколько Лиана ни перетасовывала колоду, эти три изображения оставались одними и теми же. Каждый раз. Иногда они выпадали в ином порядке, но история, которую они рассказывали, всегда оставалась одной и той же.

Беа

– Я не хочу.

– Давай, давай, – сказала ее mama. – Не будь такой трусихой.

– Я не трусиха, – возразила Беа, – просто не хочу.

Клео со вздохом подняла камень и ударила им по улитке, ее дочка вздрогнула. Женщина убрала камень и показала раздавленные останки – расколотую ракушку и мягкое тельце улитки, растекшееся кашицей по каменной плите.

Беа хотелось попросить у улитки прощения, ведь та ничем не заслужила такого безжалостного обращения. Она была принесена в жертву ради тренировки, ради того, чтобы преподать девочке урок бездушия.

– Не будь такой слабохарактерной, nina, – сказала Клео, убрав с лица длинные волосы. – Ese es el punt[13]. Мы делаем это не без причин, тебе надо закалить характер. Если ты не способна раздавить улитку, то как ты сможешь убить оленя или мужчину? Как подготовишься к тому, что будет?

Беа кивнула. Она знала, что будет – это было излюбленной темой ее матери, о которой та могла рассуждать часами, – и ей не хотелось снова об этом говорить. Интересно, подумала она, что сказала бы abuela[14], которая так любит обнимать и кормить ее, о том, как внучка провела воскресенье? А что бы сказали ее друзья? Вряд ли когда мисс Эванс спросит учеников своего класса, как они провели выходные, кто-то из однокашников Беа расскажет о жестоких убийствах моллюсков. Почему ее mama не могла вместо этого сводить дочь за покупками в универмаг Селфриджиз, как mama Люси Саммер? Или отдать на уроки балета, как mama Ники Челлис?

Клео совершенно точно нельзя доверить ни того ни другого. Если запустить ее в универмаг, то она в очередной раз начнет разыгрывать спектакль с участием произвольно выбранных пар, каждый раз притворяясь, что у нее роман либо с ним, либо с ней, дабы разлучить влюбленную пару, из-за чего будет выставлена за дверь охраной магазина. Женщину также перестали пускать на уроки балета, чтобы не давать ей отпускать громкие комментарии по поводу похотливых взглядов мужчин и подавления женщинами своих чувств. Беа убедилась в этом лично, когда в возрасте пяти лет наконец упросила mama сводить ее на уроки балета, а та начала раздавать матерям других детей экземпляры своей ироничной книги о работе над собой, озаглавленной «Как с помощью ненависти к себе довести себя до шестого размера»[15] и напечатанной маленьким издательством феминистского толка.

– Ты воображаешь, что сострадание – это добродетель, – сказала Клео, – но это не так. Как ты думаешь, уцелеют сострадающие люди в войне или же их истребят те, кто безжалостен и готов резать другим глотки ? ?Entiendes?[16] У животных не бывает сострадания – природа кровава, не забывай.

– Si, Mama[17], — ответила Беа, посмотрев на мертвую кашицеобразную улитку. – Но зачем мне вести войну? Почему я не могу просто жить, как другие люди…

Резкие ястребиные черты ее матери сделались еще резче, и она устремила на дочь свирепый взгляд.

– Потому что ты, слава Дьяволу, не такая, как все. Ты родилась, имея способности и силу, которых нет у простых смертных. И как же ты используешь свои таланты? Растратишь их впустую? Или поможешь своему отцу в осуществлении его великой миссии по очищению человеческой расы? – Клео отдала камень Беа. – Давай, nina, хватит артачиться.

Девочка занесла камень над следующей жертвой, слишком медленно ползущей к свободе по каменным плитам террасы. За улиткой тянулся все удлиняющийся мокрый след.

– !Por amor al… demonio![18] – Клео протянула руку и ущипнула дочь за подбородок. – Мы будем торчать здесь, пока ты не сделаешь это, хоть весь день, так что давай, бей.

– Ой, больно. – Беа дернулась от боли.

Мать сжала ее подбородок еще сильнее.

– Я делаю это ради твоего же блага. Поверь мне, тебе никак нельзя быть неготовой, когда настанет пора Выбора.

Дочка стиснула зубы, сердито глядя на свою mama, наполовину испанку, наполовину колумбийку, и думая о том, как обманчива ее красота, – никто не смог бы догадаться, какая жестокость таится под этим прекрасным обличьем.

– Я не всегда буду рядом, чтобы защищать тебя, nina. – Клео отпустила подбородок дочери. – Тебе придется самой сражаться за свою жизнь, поэтому и надо закалить свое сердце уже сейчас.

– Я по-прежнему не понимаю, почему я должна убивать людей? – сказала Беа. – Какой в этом смысл? Если мы дочери нашего отца, а они его же солдаты, почему он заставляет нас убивать друг друга? Я не…

Мать небрежно махнула рукой, как будто все эти убийства – и дочерей, и солдат – не имели никакого значения.

– Потому что он хочет, чтобы в его армии остались только самые сильные. Это испытание, что-то вроде собеседования при приеме на работу. Entiendes?

Беа кивнула. Не потому, что поняла, а потому что ее уже тошнило от всех этих россказней и не хотелось выслушивать их снова. Она желала поскорее стать взрослой и самой выбирать, какая у нее будет жизнь. Именно поэтому, несмотря на все запугивания ее mama, девочка ждала своего восемнадцатилетия с таким нетерпением, с каким заключенный ждет условно-досрочного освобождения из тюрьмы.

Лео

– Что случается, когда мы умираем?

– Не знаю, – ответила его мать. – Одни считают, что мы отправляемся в рай, другие верят в перевоплощение, а большинство вообще ни во что не верит.

– А что такое вера в перевоплощение? – спросил Лео.

– Это вера в то, что мы проживаем множество жизней, что после смерти мы рождаемся вновь и вновь в других телах. – Мама улыбнулась ему. – Вообще-то, когда ты был маленьким и только-только научился говорить, ты рассказывал мне, что ты жил и прежде.

Мальчик сел на кровати, откинув одеяло.

– Правда?

– О, нет, молодой человек, – сказала она, укрыв его снова. – Я больше не попадусь на твою удочку. Тебе пора спать.

– Пожалуйста, мама, – заныл Лео. – Пожалуйста, расскажи. Еще пять минут. Пожалуйста.

Женщина театрально вздохнула.

– Ну, хорошо, но потом мы потушим свет и ляжем спать. Идет?

Лео кивнул.

– Идет.

– Когда тебе было года три, ты часто рассказывал мне, что в прошлой жизни был звездой.

Сын недоверчиво сдвинул брови.

– Звездой?

Его мать кивнула.

– Ты говорил об этом очень серьезно и рассказал мне великое множество деталей, отвечал на все мои вопросы. Я была весьма впечатлена.

– И ты не подумала, что я сошел с ума?

– Нет, я подумала, что из тебя получится отличный рассказчик, и когда-нибудь ты, возможно, станешь писателем. – Мама наклонилась и поцеловала мальчишку в щеку. – Я и сейчас иногда так думаю. – Она перешла на шепот: – Но не беспокойся, я не расскажу об этом твоему отцу.

4 октября – 28 дней…

2.58 пополуночи – Лео

Лео был солдатом с тех самых пор, как оказался на Земле. Его – голого, плачущего и выглядевшего как человеческий ребенок – нашли под дубом в лондонском парке Хэмпстид-Хит, и, поскольку он был красив, смышлен и к тому же имел белую кожу, его быстро усыновили Чарльз Пенри-Джонс и его жена. С тех пор Лео ведет двойную жизнь – он, одновременно выросший в богатстве сын бизнесмена-миллионера, и солдат. Обе роли исполняются им великолепно, поскольку именно этого от него и ждут, и он никогда не ставил какую-то из них под сомнение. В качестве младшего Пенри-Джонса он изучает право в Кембридже и рассчитывает получить диплом бакалавра с отличием сразу по двум специальностям. В качестве же солдата он сражается с каждой следующей на очереди сестрой Гримм и убивает ее. До настоящего времени парень никогда еще не проигрывал ни один бой.

Уже прошло почти шесть лет с тех самых пор, как он впервые попал в Навечье, и теперь ведет эту двойную жизнь, не сомневаясь ни в ее ценностях, ни в ее этических принципах. Однако о своей очередной мишени Лео почему-то думает по-другому, не так холодно и расчетливо, как должен. Из-за этих мыслей солдат начинает гадать, стал бы он вести это сражение, если бы у него был выбор?

Теперь Лео знает, почему ему показалось, что он видел девушку прежде – она очень похожа на своего отца. Странно, что не удалось понять этого сразу же. Голди красивее других, хотя ей это, похоже, невдомек. И, естественно, намного сильнее, хотя ей невдомек и это.

Однако все эти раздумья не помешают ему исполнить свой долг, когда настанет ее час. Солдату и прежде доводилось испытывать влечение к тем или иным сестрам Гримм, однако это никогда не останавливало его. Лео нравятся женщины, хотя он никогда ни одну из них не любил, что хорошо, если учесть, как он должен поступать со столь многими из них. С Голди же ситуация обстоит иначе – его еще никогда так сильно не тянуло ни к одной женщине, и непонятно, почему Лео так влечет к ней, с каждым днем все сильнее. У нее явно необычайно могучий дар, хотя девушка этого пока не знает, но дело явно в чем-то другом. Парня снедает любопытство, он хочет узнать ее. Раскрыть все ее секреты, которых наверняка предостаточно, слушать ее, говорить с ней. Ему хочется рассказать Голди то, о чем он никогда не говорил вслух, что странно. Он не чувствовал ничего подобного с тех самых пор, когда был ребенком. За время, прошедшее с той поры, ему как в этом мире, так и в другом доводилось встречать многих красивых людей, к которым он питал приязнь и даже восхищение, но никогда не испытывал более сильных чувств. Так почему же с ней все по-другому?

7.32 пополуночи – Голди

Тружусь на четвертом этаже, мою и чищу отель сверху донизу, а не наоборот, как обычно. Гэррику это до лампочки, ведь он занят с Кэсси в своем кабинете.

Я работаю в отеле «Фицуильям» уже девять месяцев, и в отношении его постояльцев у меня выработалось шестое чувство. Взглянув на номер, я могу сразу сказать, какими окажутся привычки его обитателей: когда они будут у себя, а когда выйдут гулять, будут ли вставать рано, возвращаться поздно, опрятны они или же нет. Французская семья, расположившаяся в номере 38, встает на рассвете, любит осматривать достопримечательности, обедать в городских ресторанах, ужинать в шесть часов и сразу же ложиться спать.

Поэтому, стучась в их дверь, я знаю, что никто не ответит. Закатываю в номер свою тележку и оставляю дверь открытой. Эти французы опрятны – такими бывают большинство из тех, кто рано встает по утрам. У меня не уходит много времени на то, чтобы сменить им постельное белье и полотенца, смахнуть пыль, пропылесосить и вымыть полы. В ванной стоит аромат жимолости, сильный и нежный. Закончив мыть ее, не удержавшись, беру тяжелый стеклянный флакон и брызгаю духами себе на горло и на запястья, потом глажу листья белой орхидеи, стоящей рядом с мраморной раковиной, и шепчу стихи ее лепесткам.

После уборки перехожу к моей обычной работе. Одежда мальчика не висит в гардеробе, а аккуратно сложена в его чемодане. У него нет нескольких экземпляров того или иного предмета одежды, но все вещи – от носков до рубашек – самого высокого качества. Я решаю не брать его полотняную курточку, хотя мне и хочется: она темно-синяя, с шелковой подкладкой и гербовым щитом и короной, вышитыми золотой нитью на кармане. Тедди был бы от нее в восторге, но красть такую приметную вещь слишком рискованно. Если она пропадет, французы сразу поднимут шум. Надо действовать быстро, я беру три пары шелковых носков и хлопчатобумажную рубашку в полоску. Положив их в карман фартука, оглядываю номер в последний раз, затем беру свою тележку, выхожу и закрываю дверь.

Толкая тележку по коридору, смотрю на настенные часы – 11.11 утра. Я улыбаюсь и чувствую, что это знак, хотя и не знаю, о чем он говорит. Это своего рода ободрение, напоминание о том, что жизнь может быть лучше. Нет, я не говорю о волшебстве – в него я не верю – просто хочется думать, что мир не так однозначен, как кажется большинству людей. 11.11 лично для меня особенное время, потому что именно тогда на полу нашей гостиной почти десять лет назад и родился Тедди. Его появление на свет застало маму врасплох, так как роды продлились даже менее двух часов. Позднее, в больнице, братик впервые посмотрел на меня, не мигая своими яркими глазами василькового цвета, такими отличными от моих, бледно-голубых. Когда часы перескакивают на 11.12, иду дальше, но из-за своих размышлений не смотрю по сторонам, и моя тележка внезапно врезается в Лео.

– О, ч-черт, простите, – говорю я. – Я не сделала вам больно? Про…

Он улыбается мне, как будто услышал что-то забавное.

– Нет, – отвечает парень. – Все хорошо.

– Слава богу. Если бы вы подали на меня в суд, я… я бы оказалась в такой жопе, – смотрю на него в упор, немного испугавшись. – Простите, я не хотела быть такой…

– Не берите в голову, – перебивает меня он, не дав мне выставить себя полной идиоткой. – Я не стану подавать на вас в суд.

– Спасибо.

Я продолжаю глазеть на него, но теперь уже не нахожу слов. Мне опять начинает казаться, что Лео здесь чужой, как будто его место не здесь, а где-то еще. Сегодня он напоминает мне не березу, а редкую гибкую сосну, которую выкопали из земли где-то в Юте и пересадили в кадку в шикарную оранжерею какого-нибудь отеля.

Мы продолжаем смотреть друг на друга и молчать. У него странный, необычный, даже интимный взгляд, как будто он хорошо меня знает, даже слишком хорошо. Как будто ему известны все мои мысли и все, что я когда-либо делала. Надеюсь, что это не так. Подобный взгляд парня выбивает меня из колеи, но, как ни странно, не пугает. Он интимен, но не назойлив, как дар, который не сопровождается желанием получить что-то взамен.

Наконец я коротко киваю, опускаю глаза и толкаю тележку дальше, чувствуя, как ее древние колесики застревают в пушистом ковре. Наверное, дело просто в разыгравшемся воображении, но мне кажется, что его взгляд все еще прикован ко мне, пока я иду прочь. Такой близкий и теплый, будто он нежно прижимает ладонь к моей спине.

8.31 пополуночи – Скарлет

– Привет, Уолт.

– Привет, Скарлет. – Он останавливается перед стойкой. – Я могу пройти?

– Конечно, проходи, – кивает ему девушка. – Я испекла шоколадные пирожные с орешками, они остывают на кухне. Не хочешь угоститься, прежде чем начать?

Электрик улыбается.

– Это было бы замечательно, спасибо.

Когда Скарлет возвращается из кухни две минуты спустя с двумя пирожными и кружкой крепчайшего чая, Уолт уже пододвинул свой стул к столу ее бабушки и говорит нечто такое, отчего Эсме улыбается. За это Скарлет могла бы расцеловать его, но пусть уж обходится пирожными и той кучей денег, которую придется ему заплатить – 90 фунтов за вызов, 120 фунтов за каждый час работы, 365 фунтов за запасные части плюс НДС – чтобы он починил посудомоечную машину. Разумеется, эта долбаная штука нарочно ждала истечения гарантийного срока и сломалась два месяца спустя.

Звенит дверной колокольчик, девушка поднимает глаза, чтобы поприветствовать нового посетителя, но беспомощно застывает, раскрыв рот. К ней идет мужчина, держа свое тело так прямо и неподвижно, будто он плывет по половицам. Глаза у него невероятно голубые, волосы абсолютно черные, кудрявые и закрывают уши. Когда он протягивает ей руку, кажется, что Эсме ахает, но, возможно, это ахнула она сама.

– Правильно ли я понимаю, что вы хозяйка этого прекрасного заведения? – Его голос низок и тих.

Скарлет ухитряется кивнуть. Ей казалось, что Уолт видный парень, хотя, пройдя мимо него, она не обернулась бы вслед, но при виде этого мужчины женщины, должно быть, останавливаются на улице, чтобы поглазеть на него. Девушка пожимает протянутую им руку.

– Я Илай, – говорит он. – Изикиел Вульф. Мои друзья называют меня Илаем.

– Рада познакомиться. Скарлет.

Он улыбается своей лучезарной улыбкой, и Скарлет чувствует, как Илай завораживает, околдовывает ее. Он действует на нее как свет на самоубийственно настырных ночных мотыльков, которые бьются и бьются о яркие лампы, пока не погибают.

Когда Изикиел Вульф отнимает руку, девушка видит на кончиках своих пальцев искры. Настоящие искры – так искрит зажигалка, пока не загорается пламя. Так не бывает. Она моргает, и они пропадают.

– Это визит вежливости, – говорит Илай. – Моя компания открывает новую точку на вашей улице.

– В самом деле? – рассеянно спрашивает Скарлет, подумав, что ей, наверное, почудилось.

Он кивает и замолкает на пару секунд.

– Это будет кофейня «Старбакс».

Рука Скарлет падает.

8.57 пополуночи – Лиана

Погрузившись в ванну, полную горячей благоухающей воды, Лиана чувствует, как ее охватывает что-то похожее на счастье. И пусть это продлится всего лишь час, ведь этому чувству далеко до того, что она испытывает, плавая в бассейне, зато за ним не следует печаль. Горячая вода вбирает в себя одиночество, которое впиталось в кожу Лианы после смерти матери. По идее, она не должна чувствовать себя такой одинокой, ведь у нее есть возлюбленная, хорошие друзья, тетя Нья. И все же, когда мать умерла, Лиана поняла, что потеряла не только ее. Изиса Чивеше, словно не желая отпускать свою дочь, унесла с собой в загробный мир какую-то важную ее часть, и с тех пор девушка пытается найти пропавшую частицу самой себя. Поиски осложняются тем, что она совсем не знает, что ищет.

Лиана погружает голову под воду и смотрит на пузырьки воздуха, выскакивающие на поверхность.

Стук в дверь. Приглушенный голос.

– Можно войти?

Хватаясь за прохладные края фарфоровой ванны, Лиана нехотя приподнимается из горячей воды. На ее трехдюймовой прическе «афро» блестит россыпь капель.

– Входи.

Дверь ванной со скрипом открывается, и тетя Ньяша, все еще в шелковом халате и тапочках, идет по теплому мраморному полу и садится на край унитаза. Тетя Лианы, которая со своими большими глазами, полными губами и заплетенными в затейливые африканские косички волосами, похожими на сложную татуировку, всегда сияет красотой, однако сегодня утром она выглядит совсем не так лучезарно.

– В чем дело? – спрашивает Лиана, которой не терпится снова с головой погрузиться в воду.

Ньяша смотрит на свои тапочки.

– Дело в том, что…

– Да?

– Дело в том, vinye, – женщина нервно крутит крышку от пузырька шампуня. – Я… ну… я в некотором затруднении.

Лиана подавляет досадливый вздох, желая, чтобы вокруг вновь воцарилась тишина.

– Это не может подождать до завтрака? Я скоро выйду.

Ньяша кивает, но не сдвигается с места.

– Ну, хорошо. – Лиана опускает голову под воду, так что на поверхности остаются только ее колени и соски.

Шампунь выскакивает из тетиных рук и закатывается за унитаз.

– Что случилось? – снова подняв голову, не выдерживает Лиана.

– Я… мы…

– Да говори же!

Нья делает глубокий вдох.

– Мы разорены.

Девушка хмурит брови.

– Интересная точка зрения. Большинство людей сказали бы, что мы неприлично богаты.

Тетя становится на четвереньки, ища шампунь.

– Нья?

Она поднимает глаза, держа в руках пузырек.

– Что ты имеешь в виду, говоря, что мы разорены?

– Что у нас нет денег.

Лиана щурит глаза.

– Да, я знаю, что это значит. Просто не понимаю, почему это говоришь именно ты.

Ньяша опять садится на унитаз и ставит шампунь обратно на край ванны.

– Потому что звонил мой бухгалтер, и, похоже, у нас и правда больше нет средств.

– Что? Не может быть… – Лиане хочется снова погрузиться под воду, спрятаться в царящей там тишине. – Как такое возможно? Ведь один только этот дом наверняка стоит целое состояние.

– Да, верно. – Нья рисует ногой полукруг. – Поэтому я и заложила его.

– Что ты сделала? Зачем?

– Ну, мы… жили не по средствам.

– Да ну? – Лиане хочется возразить против использованного тетей местоимения «мы», но она решает не поднимать эту тему.

– Продолжай.

Женщина сидит, потупив глаза.

– У нас, э-э, есть кое-какие долги.

– Сколько?

Ее тетя, всегда такая уверенная в себе, уравновешенная, как утес, который тысячи лет омывало море, поникает и начинает невнятно бормотать.

– Нья?

Наконец она смотрит прямо Лиане в глаза.

– Когда мы продадим этот дом… наш долг составит… чуть менее шестисот восьмидесяти шести тысяч фунтов.

Племянница вскакивает с места так быстро, что из ванны выливается вода. Она смотрит на свою тетю, не находя слов.

– Прости меня, vinye. – Ньяша опять начинает разглядывать свои ноги. – Я… немного съехала с катушек, когда тот, кого нельзя называть, бросил меня ради этой… малявки. Возможно, у меня развилось, ну, похоже, я вроде как…

– Что? Да говори же.

Нья кашляет.

– Ну, наверное, я перенаправила свои чувства, подавила их с помощью… – она запахивает свой халат, – с помощью пристрастия к играм. – Женщина стыдливо краснеет.

– Нет. В самом деле?

– Я думала, что могу все исправить, не хотела тебя волновать. Я пыталась, но… – глаза тети наполняются слезами. – Мне не следовало подписывать этот брачный контракт. С моей стороны это было так наивно, но я думала, думала, что на этот раз…

Когда Лиана была ребенком, она чувствовала себя хрупкой, как треснувшее стекло, готовое расколоться от малейшего прикосновения. В тот период ее спасли только стойкость и надежность тети, которая взяла девочку под свое крыло. Теперь же они словно поменялись ролями: взрослая – это она, а ребенок – это ее тетя. Ей хочется вытереть слезы Нья и в то же время отвесить ей оплеуху, когда до нее доходит еще кое-что.

– Но я же должна начать учебу в «Слейде»… – У Лианы такое чувство, словно она опять погружается под воду. – Скоро начинается семестр, до него осталось меньше трех недель. Я… я…

После порванной в четырнадцать лет связки и захоронения мечты об Олимпийских играх Лиана хотела только одного – учиться в «Слейде», пожалуй, лучшей художественной школе в Англии.

Ньяша чуть заметно кивает:

– Я знаю, vinye, знаю. Ничего страшного, мы отложим… Я им напишу, все объясню. Уверена, они дадут тебе академический отпуск, а мы тем временем добудем денег, и ты сможешь начать учебу через год, в следующем октябре.

Лиана смотрит на тетю, не веря своим ушам.

– Я не хочу ждать еще год. Мне надо столько всего… Мне необходимо начать учебу сейчас.

– Понимаю, понимаю, – сокрушенно говорит Нья. – Но плата за обучение, мы никак не можем…

– А что, если у нас не получится отложить начало учебы? – Девушку вдруг пробирает дрожь, и вода кажется ей ледяной. – Что, если они не захотят сохранить за мной это место? Что тогда?

– Да нет же, его обязательно сохранят. Все хорошо, все будет хорошо, Ана. У меня есть одна мысль, я просто…

– Что? – резко спрашивает Лиана. – Ты пойдешь работать?

– Ну… – Тетя кусает ноготь. – Да, я, конечно, подумываю и об этом, но еще я тут думала…

– Что ты думала?

– Ну… о замужестве.

У Лианы вырывается смех, и по воде, снова ставшей теплой, идет рябь.

– Ты что, хочешь выйти замуж? Опять?

– Nye me nya o, – бормочет Ньяша. – Ao…

– Говори по-английски. Ты же знаешь…

– В общем-то, нет. Не совсем. Я, э-э, подумала, что это могла бы быть ты.

Лиана воззрилась на свою тетю.

– Черт возьми, ты серьезно?!

– Подожди, дай мне…

– Я выхожу. – Лиана встает, и вода из ванны выливается прямо на ноги ее тети. – Здесь стало совсем холодно.

Сняв с крючка полотенце, девушка идет к двери, и ванную затапливает внезапная тишина.

6.32 пополудни – Беа

– Вы верите в свободу воли?

Беа отрывает взгляд от «Логики и знания» и видит, что на нее смотрит сидящий напротив студент. Он кругленький, бородатый, и в его глазах светится надежда.

– Тут нельзя говорить, – одними губами произносит Беа и возвращается к своей книге.

Студент кашляет, но девушка не удостаивает его вниманием и сосредотачивается на Расселе. Парень кашляет снова.

– Что? – шипит Беа.

– Вы верите…

– Нет, я не верю в свободу воли, – она резко обрывает его, чем навлекает на себя сердитые взгляды нескольких студентов, сидящих за тем же длинным столом. – Или верю. Какой из этих ответов вы хотите услышать?

– Первый, – говорит он, дернув себя за бороду. – Я подумал, возможно… Если вы верите в предетерминизм[19], вы могли бы…

– Могла бы что?

Он переходит на шепот.

– Могли бы пойти попить со мной кофе после окончания вашего свидания с Расселом.

Беа озадаченно хмурит брови, ее взгляд становится злым, когда до нее доходит, что именно он имеет в виду.

– Это, несомненно, самый претенциозный и смехотворный способ съема, с которым я когда-либо сталкивалась, – говорит она. – И – нет, я не верю в судьбу. Так что нет.

На его лице появляется уныние, но затем его сменяет улыбка.

– А я верю. И потому надеюсь, что наши пути еще пересекутся.

Беа отвечает ему улыбкой, рассчитанной на таких вот похотливых уродов.

– Ну-ну, продолжайте надеяться, – шипит она. – И посмотрим, что готовит вам судьба.

Более десяти лет назад

Навечье

Вы заходите в лес с поляны, и камни уступают место толстому ковру мха, который приятно податлив под ногами: после каждого шага мох, как пружина, поднимается вновь. Вы останавливаетесь и поднимаете взгляд на деревья, обрамляющие спрятанную в глубине леса поляну и стоящие так тесно, что их кроны сплетены в единый полог из веток и листьев, такой густой, что за ним не видно неба. Когда же вы внимательней вглядываетесь в темноту, то замечаете, как глубина леса светлеет, тени отступают, звуки затихают, а воздух становится недвижным. Туман постепенно тает, дымка тоже. Прожилки на листьях мерцают в серебряном свете луны.

Вы замечаете, что вам стало легче, что каждое из ваших чувств обострилось. Наблюдаете, как отступают тени, ощущаете слабеющий запах дыма от костра – горящие торф и хворост, – слышите далекий крик птицы и распознаете в нем ворона. Он взлетает, и хлопанье его крыльев колышет воздух. Вы вытягиваете руку, чтобы коснуться ближайшего дерева, и вдруг ощущаете под своими пальцами бороздки коры еще до того, как прикоснулись к стволу; ощущаете на языке росу, хотя даже не открывали рот.

Вы чувствуете себя абсолютно чистым. Вам вдруг стали известны ответы на вопросы, которые вы задавали себе уже много недель, нашлись решения проблем, которые мучили вас уже много месяцев. Вам спокойно. Ваши долго нараставшие тревоги рассыпаются в прах. Вы довольны. Все жестокие раны затягиваются, не оставляя шрамов. Вы стоите и дышите воздухом, пропитанным лунным светом, дышите медленно и ровно, пока не перестаете понимать, где ваше дыхание, а где воздух. Пока не перестаете различать, где кончаетесь вы и начинается лес.

Голди

Мне всегда снились яркие сны, и я всегда отчетливо помнила их после пробуждения. Иногда они рассказывали мне о будущих событиях, как мне удалось понять позже. Как правило, во снах я оказывалась в совершенно необычных местах. В ту ночь, самую первую, я никак не могла заснуть, все зажимала голову подушкой, чтобы не слышать, как мама и отчим спорят в соседней комнате. Они всегда спорили о пустяках, но чаще всего все-таки о деньгах. Мама говорила, что ему надо зарабатывать больше, чтобы мы смогли выбраться из этой квартиры, а он отвечал, что она должна перестать его пилить, а если так хочется переехать, ей следует начать работать самой. Она отвечала, что не может из-за своих панических атак. Еще они ссорились из-за детей – мама хотела ребенка, а отчим нет. Иногда их ссоры кончались молчанием, иногда сексом. Лично я предпочитала молчание.

Прежде чем все же уснуть, я посмотрела на часы. Их светящиеся стрелки показывали то ли позднюю ночь, то ли раннее утро – почти полчетвертого. Внутри меня начало зарождаться беспокойство о том, как бы не заснуть на следующий день в школе за партой. Мисс Драммонд терпеть не могла, если я засыпала, и всякий раз говорила мне, что я «растрачиваю свой потенциал». В ответ ей прилетало, что мне всего семь лет, а она заявляла, что «уже почти восемь и в этом возрасте должны быть более высокие устремления». Тогда я начинала отвлекать ее от темы, прося дать определения ее любимым словам, к примеру, таким, как «ономатопея»[20]. Это всегда срабатывало. Мисс Драммонд обожала звук собственного голоса, так что достаточно было попросить ее что-то объяснить или изложить, и дело было в шляпе.

В общем, как бы то ни было, последнее, что помню перед сном – стрелки на часах, а затем я перенеслась в какое-то место, полное деревьев и скал, где все было приглушенного белого цвета; было немного похоже на Рождество, только вместо снега на землю сыпались листья. Вокруг довольно темно, но луна светила достаточно ярко, чтобы можно было увидеть, куда идешь. Как ни странно, я точно знала, куда направляюсь, хотя никогда прежде здесь не бывала, – на встречу с моими сестрами. Это также было странно, ведь у меня не было сестер. Отчим не хотел детей и всегда выигрывал в этом своем споре с мамой.

Мне предстоял путь по тропинке из камней, усыпанных белыми листьями, которые по-прежнему падали и падали вокруг. Я перелезала через скользкие скалы и сломанные деревья, толщина которых превосходила мой рост. Иногда луну закрывали облака, из-за чего в воздухе повисала дымка, так что обзор периодически становился не очень хорошим. Я ушибла колено и порезала руку, но мне было все равно. Мне хотелось летать, потому что уже часто это удавалось сделать во сне.

Временами тропинка пропадала без следа, но я не боялась и не сомневалась, куда нужно идти. Точно знала, надо или нет переходить через очередной ручей, не раздумывала, направо мне идти или налево. Было приятно так твердо знать, куда держать путь, ведь в моей жизни наяву все было не так. Обычно я чувствовала себя потерянной, прежде чем сделать какой-то выбор, обдумывала варианты часами, и, даже что-то решив, продолжала гадать и беспокоиться, правильно сделала или нет. Здесь же не было никаких сомнений, я была уверена в каждом своем шаге, в каждом действии и невероятно радовалась тому, что рядом нет ма с ее вечными страхами за меня.

Оказалось, я была там не одна. Соскользнув с очередного поросшего мхом валуна, я очутилась на поляне, где вся земля была покрыта плющом. Он образовывал ковер из белых листьев и обвивал стволы четырех громадных ив. Здесь играли три девочки, они бегали, смеялись и перекрикивались. Увидев меня, вся троица остановилась. На секунду я испугалась, будто бы вновь оказавшись на школьной игровой площадке. Самая высокая из них, с кудрявыми рыжими волосами, ниспадающими на спину, улыбнулась и поманила меня к себе. Остальные две – та, у которой была темная кожа и торчащие черные волосы, похожие на одуванчик, и худенькая, как птичка, с длинными темно-русыми волосами – помахали мне руками.

Мои сестры, это мои сестры.

Я уверенно двинулась им навстречу.

Скарлет

– Как тебя зовут?

– Голди.

– Я Скарлет, – сказала самая высокая. Похоже, из них трех заводилой была именно она. – А это Лиана…

– Лиана Мириро Чивеше, – перебила ее девочка с торчащими черными волосами, протянув мне руку.

Я посмотрела на нее, не зная, что делать, затем протянула ей руку в ответ. Она пожала ее за нас обеих и отпустила..

– Можешь называть меня Ана, – сказала Лиана и добавила: – Если хочешь.

Я кивнула.

– Хорошо.

– А это Беа. – Скарлет кивком указала на третью девочку, которая не протянула мне руки. – Мы играем в салочки. Хочешь поиграть с нами?

Я кивнула опять, не сказав, что хоть мне и известны правила салочек, играть в них прежде мне не доводилось. Ведь это можно делать только при наличии настоящих друзей, а у меня были лишь воображаемые. Мне было далеко не все равно, что обо мне подумают другие дети, поэтому играть в салочки с невидимыми детьми я не решалась.

– Начинай, – сказала Скарлет. – Досчитай до десяти и только потом беги. У деревьев нас уже нельзя салить, хорошо?

Я кивнула в третий раз.

– Берегись ее, – заводила кивком указала на Беа. – Она хитростью сделает так, чтобы ты осалила ее, ей всегда хочется быть водящей.

– Хорошо, – сказала я, и Беа засмеялась. Если ей хочется водить, я охотно предоставлю ей эту роль, а сама лучше встану под ивой и буду просто смотреть.

Скарлет подала знак, и сестры бросились бежать друг за другом, а за ними, точно ленточки, потянулись крики восторга. Лиана кинулась к ближайшему дереву и остановилась, а Скарлет стала обегать поляну по краю.

– Беги, беги так быстро, как только можешь, – пропела Беа, вприпрыжку описывая вокруг меня все сужающиеся круги. – Не поймаешь, не поймаешь!

Сделав шаг, хватаю ее за рукав, и она смеется.

– Я вожу, – закричала девочка. – Я вожу, вожу!

Повернувшись, изо всех сил начинаю бежать к дереву. Беа же, явно желая сохранить роль водящей, не спешит меня догонять.

– О, Голди, – сказала Скарлет, остановившись. – Я же тебе говорила. Теперь она ни за что никого не осалит.

Беа ходила взад и вперед, повторяя:

– Я вожу, я вожу.

Несмотря на свою досаду, Скарлет улыбнулась.

– Ты такая чудная, Беа. Я совсем тебя не понимаю.

Та загадочно улыбнулась.

– Это потому, что я настоящая энигма[21].

– Перестань воображать, используя мудреные слова, – с досадой и нежностью сказала Скарлет. – Ты ведь даже не знаешь, что это значит.

Не удостоив Скарлет внимания, Беа посмотрела на меня.

– Как жаль, – заметила она, – что завтра утром ты ничего из этого не вспомнишь.

Лиана

Девочка сидела на краю своей кровати, положив на колени украденные карты. В последнее время ей снились странные сны, подробностей которых она не могла вспомнить по утрам, хоть и старалась изо всех сил. Лиана даже зажмуривала глаза, надеясь снова увидеть рассеивающиеся картинки, но ничего не выходило. Однако общий смысл сна всегда был где-то рядом, на краю ее сознания, и она надеялась, что карты помогут ей вернуть ускользающие образы, превратить их в связный рассказ. Правда, не совсем похожий на ту историю, которую девочка наблюдала во сне.

Лиана перетасовала карты, потом еще раз, и еще. И еще разок, на счастье. Когда одна половина колоды входила в другую, переходя из ее правой руки в левую, какая-то из карт упала на пол.

Лиана нагнулась и подобрала ее. Четверка Кубков. Она посмотрела на картинку – четыре женщины, стоящие кругом, подняли в тосте кубки, на которых выгравированы красивые звезды. И тут девочка вспомнила и лунный свет на белых листьях, и смех, и своих сестер, окликающих ее по имени.

Ана встала на колени, положив Четверку Кубков на пуховое одеяло перед собой, затем взяла другую карту. Маг. Женщина в длинном плаще, держащая в руке сияющий жезл, который освещает небо. Рядом летают птицы, прямо над женщиной зависла сова, а у ее ног танцуют эльфы и феи.

Лиана положила эту карту рядом с первой и достала из колоды третью. Луна. Волк с фиолетовой шерстью, стоящий на берегу реки и воющий на желтую луну. У реки высились белые деревья, а их стволы обвивали две двуглавые змеи.

Малютка неотрывно смотрела на карты и вдруг вспомнила весь свой сон.

Беа

– Кто хочет послушать историю?

Мы все подняли глаза. Я хотела послушать историю, но промолчала. Не знала, хочет ли этого еще кто-то.

– Я хочу, – сказала Лиана.

Беа улыбнулась и посмотрела на нас со Скарлет.

– Вам тоже захочется это послушать. Из моей истории вы могли бы кое-что узнать.

Скарлет оторвала взгляд от листьев, которые она подожгла (остальных моих сестер это, похоже, не тревожило, так что и я сделала вид, что ничем не удивлена), и поглядела на девочку.

– Вы сидите удобно? – спросила Беа, как будто была нашей мамой. – Тогда я начну…

Лиана захлопала в ладоши. Скарлет улыбнулась. Я же не сделала ничего.

– Давным-давно, до начала времен, – начала Беа, – до того, как появились Навечье и Земля, не было ничего, существовали только свет и его тень. – Последовала пауза, полная самодовольства. – Затем, когда зародилась искра жизни, были сотворены люди. Взрывная сила этого сотворения была так велика, что свет с тенью раскололись и разлучились так надолго, что оба позабыли, что некогда они были единым целым. Одна половинка стала олицетворением добра, а другая – зла.

Когда это произошло, они решили вступить в борьбу за влияние на человеческий род, но, поскольку эти силы всегда были равны, ни те ни другие так и не смогли одержать победу. В конце концов, власть держащие изобрели игру в шахматы, чтобы судьбу человечества решила она, ибо такой способ был менее кровавым и работал куда быстрее. Однако и это не помогло, поскольку каждая игра все равно заканчивалась ничьей.

Тогда на чрезвычайно долгом и нудном собрании правления было решено, что влияние на человеческий род будет поделено – силы добра будут влиять на сердца людей, а силы зла – на их умы. И вот ангелы и демоны рассеялись по Земле и Навечью, дабы влиять на сердца и умы людей.

С помощью этого человечеству дали выбор – следовать велениям своих сердец или своих умов, но скоро стало ясно, что людям бывает куда проще прислушиваться к своим головам, так что влияние демонов стало намного превышать влияние ангелов. Многие из поверженных сочли, что демоны сплутовали, однако так и не смогли доказать, как именно было осуществлено плутовство. Без веских доказательств условия сделки не подлежали пересмотру, и как-то повлиять на людей было уже нельзя.

Все человечество постигла ужасная судьба: люди стремились ощутить влияние добра, реализовывая себя, обретая уверенность в своих силах и познавая радость, но вместо этого слишком часто их уделом становились лишь страх, тоска и отчаяние. Неся в себе проклятие свободы воли, люди барахтались, нередко переходя из-под влияния одних сил к влиянию других по десять раз на дню. Многие из них, не выдерживая, сходили с ума.

Последовала еще одна самодовольная пауза.

– К счастью, тем из них, в ком течет чистая кровь Гримма, приходится терпеть свободу воли только первые восемнадцать лет своей жизни. Затем они могут сделать выбор между добром и злом. И то и другое влечет за собой определенные последствия, но хорошо уже то, что делать выбор приходится только один раз.

Беа улыбнулась.

– Так что познайте свой ум и свое сердце, сестрички. Помните, что лежит позади, представьте, что ждет впереди, и делайте свой выбор тщательно и осторожно.

Не в силах больше молчать, я скосила на нее глаза.

– Откуда ты все это знаешь?

Беа небрежно пожала плечами, но я видела – она довольна тем, что пробудила во мне любопытство.

– Мне рассказала моя mama, – ответила сестра. – Она рассказывает мне всё.

– А это правда? – спросила Лиана.

Беа улыбнулась.

– Да, каждое слово.

Лео

Будучи звездой, Лео никогда не чувствовал себя одиноким, а став ребенком, испытывал одиночество почти всегда. Он жаждал дружеского общения, но без братьев и сестер, с матерью, которой часто было не до него, и сдержанным, холодным отцом, ему приходилось довольствоваться только обществом воображаемых друзей. Иногда ему представлялся озорной мальчишка, с которым он смог бы вместе шалить и который заменил бы ему брата (он знал, что братишки у него никогда не будет). В другие же дни его воображение рисовало девочку с голубыми глазами, светлыми волосами и полным пренебрежением к тем, кто имеет власть, – такой персонаж встретился ему в книге про медведей. Сам Лео не мог позволить себе пренебрегать мнением тех, кто имел власть, ибо Чарльз Пенри-Джонс был из тех людей, которые всегда требуют послушания. Мальчик надеялся, что когда-нибудь ему достанет смелости пойти против правил, установленных его отцом, но знал, что сделать это будет куда легче и куда менее страшно, если рядом с ним будет союзник.

5 октября – 27 дней…

6.28 пополуночи – Голди

Тедди в восторге от своих новых приобретений. Он кружится на ковре гостиной, ступая по неведению на то место, которое я всегда обхожу стороной, и его переполняет чистая радость. Если завтра семья этих французов еще будет в отеле, я вернусь за той полотняной курточкой. Мне не следует этого делать, ведь красть у одного и того же человека дважды слишком рискованно, но желание увидеть такую улыбку на лице Тедди опять заглушает голос разума.

– Ты хочешь есть, Тед? На завтрак у нас цыпленок, начиненный травами, полента[22] и мини-морковь.

Каждый день мы едим то, что подают в отеле, что бы это ни было. Начав работать горничной, я несколько недель встречалась с Казом, помощником шеф-повара, и всякий раз после окончания моей смены он давал мне две порции чего-нибудь деликатесного в пластиковых банках. Мне пришлось прекратить наши отношения после осознания, что флирт ради еды совсем неуместен, но Каз все равно отдает мне остатки блюд, у него есть такая возможность.

Тедди перестает кружиться.

– Можно я буду завтракать в моей новой рубашке?

– Можно, если ты будешь аккуратным. – Иду к холодильнику, чтобы достать еду и переложить ее из временного пристанища на тарелки. По пути ненадолго останавливаюсь, чтобы погладить листья моего карликового деревца, и, кажется, от моего прикосновения по нему проходит дрожь удовольствия. Похоже, его ствол стал сейчас немного толще (как лодыжки моей мамы, когда она была беременна Тедди), и я понимаю, что скоро оно зацветет, наполняя нашу квартиру сильным и сладким ароматом, похожим на запах жженого сахара. У нас есть маленький деревянный столик, стоящий у стены рядом с кроватью брата (я по-прежнему сплю на диване), и за этим столом мы и едим. Если учесть тесноту квартиры, в которой мы живем, с нашей стороны глупо не пользоваться комнатой родителей, но никто из нас не заходил туда с того самого дня, когда умерла мама.

– Спасибо, вкусно. – Тедди подцепляет на вилку цыпленка и морщится, ощутив вкус соевого соуса. Он никогда не жалуется, не просит бургеров и картошки фри, не говорит, что я слишком мало бываю дома и ему часто приходится заботиться о себе самому. Когда я возвращаюсь домой вечером, братик либо уже заканчивает делать уроки и начинает заниматься домашними делами или сидит за столом и рисует. Когда же я возвращаюсь ранним утром после вечерней смены, он обычно еще спит.

Я вознаграждаю его, как могу. Когда в отеле бывают дети, они уезжают с меньшим количеством блокнотов и цветных карандашей, чем у них имелось вначале. За последние несколько месяцев у брата собралась уже целая коллекция принадлежностей для рисования. Обычно я беру только то, что может потеряться и без моего участия – завалиться за спинку дивана или оказаться между сиденьями машины, – так что ни дети, ни их родители ничего не замечают. Правда, на прошлой неделе я осмелела и взяла целый набор масляной пастели, со всеми цветами радуги и промежуточными оттенками. Теперь Тедди спит, положив их к себе под подушку. Он рисует такие замечательные картины, вся наша квартира увешана изображениями персонажей, одетых в красочные костюмы, придуманные им самим.

– Джи-Джи?.. – Он кладет вилку на стол.

Я чувствую, что сейчас последует какая-то просьба, и сглатываю.

– Да?

– Скоро твой день рождения…

– И что?

– В выходные я еду со школой в Лондон. – Он опять улыбается, позабыв свои опасения. – Мой класс будет смотреть «Макбета».

– В самом деле? – Мы с ним репетируем эту пьесу уже несколько недель, особенно акт I, сцену I, поскольку в школьной постановке Тедди играет Вторую ведьму. – Когда мы увидимся вновь? В дождь…

– Нет, нет, нет. – Тедди энергично трясет головой, так что копна его светлых волос ходит ходуном. – «Когда средь молний, в дождь и гром мы вновь увидимся втроем?»[23]

– Ну да, – отвечаю ему. – Именно так я и собиралась сказать.

Брат смотрит на меня с таким видом, словно никогда еще не слышал большей лжи, затем делает глубокий вздох и говорит уже серьезно: – А еще мы поедем в Букингемский дворец. И проведем ночь в отеле.

– Ночь в отеле? – Моя улыбка гаснет. – Это абсолютно…

– Я не поеду, – перебивает меня Тедди. – Если ты не хочешь. Я могу остаться тут и отмечать с тобой твой день рождения.

Аккуратно подцепляю вилкой кусочек курицы и глотаю его.

– Нет, я… конечно же, ты должен поехать. Я… Вероятно, я все равно буду в это время работать. – У него делается такой довольный вид, что мне становится совершенно неловко задавать свой следующий вопрос. – Ну, и сколько это, э-э, будет стоить?

Тедди тыкает вилкой в мини-морковь.

– Триста сорок пять фунтов.

Я затаиваю дыхание.

Он поднимает взгляд.

– Мне нужно отдать их мисс Макнамара в пятницу.

– Хорошо, – говорю я. – Все хорошо. Никаких проблем.

– Спасибо, Джи-Джи. – Парнишка опять улыбается и засовывает в рот три мини-морковки. – Ты самая лучшая.

Киваю ему и через силу выдавливаю из себя улыбку.

Пять дней, чтобы найти 345 фунтов. Вот черт.

10.28 пополуночи – Лиана

Конечно же, девушка сразу отвергла нелепую идею своей тети. И хотя Нья о ней больше не говорила, Лиана никак не может сосредоточиться ни на чем другом. Из-за этого она не в силах думать, даже забыла позвонить Кумико, не может рисовать. Хотя теперь, когда ее учеба в художественной школе висит на волоске, какое это имеет значение?

Теперь Лиана находит утешение только в ваннах. Ей очень хочется вернуться в бассейн, но она не позволяет себе последовать этому желанию. Два раза за одну неделю – слишком рискованно, тоска, которую это вызовет, будет невероятно велика. Она уже и без того грызет сердце бывшей спортсменки.

Ана погружается в воду с головой и собирается лежать в ванне, пока ее кожа не сморщится, как чернослив, а чувства не онемеют. Она не может представить себе, как выполнит просьбу Ньяши, хотя тетя так много всего сделала ради нее. Когда Лиана была совсем маленькой, Нья профинансировала – пусть и с помощью состояния своего второго мужа – их бегство из Ганы и после этого платила абсолютно за все. В ту ночь, когда умерла ее мать, девушка пришла в спальню тети и забралась к ней в кровать. Так они и спали вместе, пока Лиана не оказалась готова перебраться в собственную спальню в новом таунхаусе на Барнсбери-стрит в Ислингтоне[24].

Нья приходила на каждое ее соревнование по плаванью, на каждый школьный спектакль или концерт. Она привозила Лиану в школу и забирала ее оттуда, утешала всякий раз, когда другие ученики оскорбляли ее или намекали, а то и прямо говорили, чтобы она убиралась в Африку, хотя сами наверняка не смогли бы отыскать Гану на карте. Тетя была рядом, когда у племянницы выпал первый молочный зуб, и потом, пять лет спустя, когда она порвала связку в левом колене, что поставило крест на надежде поучаствовать в Олимпийских играх и погрузило в депрессию, продлившуюся почти год. В то лето тетя Нья сидела у кровати Лианы, принося ей еду, расчесывая волосы, читая сказки… Она бросила спасательный круг в тот момент, когда Ана тонула в море отчаяния, и постепенно вытянула свою любимицу обратно на берег. Она купила Лиане ее первую книжку комиксов, поощряла на написание и рисование своих собственных историй. Если бы не Ньяша, девушка вообще не начала бы думать о поступлении в «Слейд». Так может ли она отказать своей тете в этой просьбе или в любой другой, какой бы неразумной та ни была?

* * *

Лиана вытирает руки полотенцем и берет свой телефон. Она послала и-мейл председателю приемной комиссии «Слейда» в то самое утро, когда Нья рассказала ей о бедственном состоянии их финансов, и ждет ответа уже двадцать четыре часа пятьдесят семь минут. С каждым часом волна ужаса поднимается внутри Лианы все выше, выше. Выйдя из ванной, она снова попытается вопросить карты Таро. Пока они не давали ей повода для надежды, но оставлять свои попытки Ана не планирует. Она еще не спрашивала их, следует ли ей сделать то, о чем просит ее тетя. Слишком сильно боится возможного ответа.

11.38 пополуночи – Скарлет

Сегодня утром Скарлет особенно сильно сожалеет о том, что в кафе так мало посетителей, и не только по финансовым причинам. Когда она вспенивает молоко для капучино, разрезает торты или вычищает мусор из швов между половицами, то напрочь забывает про мистера Вульфа. Однако сейчас в кафе нет никого, кроме горстки прижимистых студентов, так что Скарлет приходится искать другие способы для отвлечения. Сегодня это чистка Франсиско, аппарата для приготовления капучино. Девушка купила Франсиско, не пожалев денег, после того как на шестнадцатилетие бабушка подарила ей чек на три тысячи фунтов. В то время Скарлет была вне себя от радости, теперь же она видит в этом подарке очередную веху на пути Эсме к потере рассудка.

Скарлет уже наполовину очистила Франсиско от налипшего на него кофе, когда в кафе входит мистер Вульф, так и лучащийся самодовольством. Нож, которым она вычищала остатки кофе из аппарата, скользит, оставляя на нержавейке царапину.

– Черт. – Скарлет трет царапину и гладит аппарат. – Прости, Фрэнни.

– Вы что, разговариваете с вашей машиной для капучино? – спрашивает Изикиел, подойдя к ней. – Или вы забыли мое имя?

Скарлет не удостаивает его вниманием.

Мужчина похлопывает по кожаной сумке-портфелю, висящей у него на плече.

– Я называю мой портфель Фредом. У него есть и фамилия, но я все время ее забываю.

Нож в ее руке опускается на стол, словно меч.

– Вы странный человек.

– Спасибо.

– Это был вовсе не комплимент.

Он улыбается.

– Но ведь странный куда лучше, чем скучный. Это слово говорит о глубине натуры, о том, что у тебя есть вкус.

– Ничего подобного.

Его улыбка становится шире.

– Вы не правы, оно означает именно это. Если вы со мной не согласны, вам надо проверить словарь. Я цитирую Оксфордский словарь английского языка. Возможно, вы черпаете свою информацию из менее авторитетных изданий, и они ввели вас в заблуждение.

Скарлет складывает руки на груди.

– Что вам надо?

– Так вот как вы встречаете ваших видных гостей? – Он кивком показывает на нескольких студентов, сгорбившихся над своими ноутбуками. – Наверное, именно поэтому у вас их так мало?

– К тем посетителям, которые платят, мы относимся с непомерным уважением. Однако вы пришли сюда отнюдь не за куском торта. Я права?

– Думаю, да, – говорит Илай, поставив свой портфель на стойку. – Я принес вам коммерческое предложение.

Скарлет сощуривает глаза.

– Какое?

– Оно касается вашего кафе. – Парень щелкает замком своего портфеля и достает из него толстую папку. – Я проанализировал вашу выручку, вы едва сводите концы с концами. Мы предлагаем вам передать нам право аренды вашего помещения и дадим за это щедрый бонус.

Скарлет чувствует жар в руках, как если бы она поднесла их к огню. Руки девушки медленно сжимаются в кулаки. Ей хочется схватить нож и полоснуть им этого нахала, оставив шрам на его чересчур красивом лице. Наглый ублюдок.

– Вы готовы…

Его фразу обрывает антикварная люстра в стиле ар-деко, которую Уолт только недавно заново подвесил к потолку. Она вместе с кусками штукатурки летит Изикиелу прямо на голову. Он успевает отшатнуться, и люстра разбивается на цветные осколки об пол. Студенты отрывают глаза от своих ноутбуков, затем, поняв, что им опасность не грозит, снова возвращаются к экранам.

– Какого черта? – Илай, шатаясь, подходит к стойке и хватается за ее край. Найдя салфетку, он прижимает ее ко лбу. – Черт, больно. Черт.

Скарлет смотрит на него, утратив дар речи. Осколок стекла порезал Изикиелу лоб ровно там, где начинаются волосы, по его лицу медленно течет кровь. Ему наверняка придется накладывать швы, возможно, даже останется шрам. Шрам на его чересчур красивом лице. Мысли Скарлет несутся вскачь. Нет, это невозможно. Но тогда что же произошло? Пока парень продолжает ругаться и стонать, она чувствует, как ее руки становятся все горячее.

Взглянув на них, Скарлет снова видит искры на кончиках своих пальцев.

6.38 пополудни – Беа

Беа пристально смотрит на свои ладони, лежащие на страницах «Анализа разума» Бертрана Рассела, пытаясь сосредоточиться на чтении, но вместо этого думает о своей матери, о границе между безумием и нормальностью, между фантазией и реальностью. Хотя Беа ни за что не призналась бы в том, что у нее есть слабости, она никак не может отрицать свой нездоровый страх перед потерей рассудка в результате наследования ею материнской ДНК. Буквы под ее пальцами вдруг превращаются в черные линии и завитки, а хорошо знакомые слова – в иероглифы.

Типографская краска выливается со страниц книги, проникает в ее руки и медленно просачивается в ее вены, пока они не перестают быть голубыми и не становятся полностью черными.

Девушка подносит свою левую руку к глазам. Не может быть. Она зажмуривается, затем открывает один глаз и снова видит свои черные вены, похожие на татуировки. От ужаса ее бросает в холодный пот. Надо убраться отсюда. Беа начинает вставать, но, когда она уже готова отойти от стола и броситься в ближайший туалет, страх отступает и сменяется спокойствием. Она чувствует, что безболезненно приняла свои новые черные вены, что к новому обличью приспособились ее тело и душа. Как будто Иуда шепчет ей из ада: «Не бойся. Ты именно такова, какой и была всегда».

Беа отодвигает свой стул и встает. В библиотеке сидит всего лишь горстка студентов, покорно склонивших головы к книгам. В этот момент ей абсолютно наплевать на все, она не заметила бы их, даже если те глупо ухмылялись бы или осыпали ее насмешками.

Она улыбается. Как же здорово, когда тебе все равно, что о тебе могут думать чужаки, как же это раскрепощает.

Беа ставит на стул сначала одну ногу, обутую в сапог, потом другую. Нет, еще недостаточно высоко, так что она поднимается на стол. Теперь можно беспрепятственно обозревать свое королевство. Беа медленно поворачивается, глядя по сторонам, и любуется каждым стеллажом, книгой, столом и читателем. Отсюда ей видно все, даже стол, за которым сидит библиотекарь, уставившись в свой компьютер и хмуря брови.

Как приятно возвышаться над всеми, видеть то, что недоступно другим, чувствовать себя хозяйкой всего того, что находится вокруг, ощущать единство тела и духа. Ее небольшой рост всегда казался Беа недостатком, принижал ее. Ей было противно оттого, что часто приходится задирать голову, чтобы посмотреть на кого-то, оттого, как легко другим толкать ее в толпе, как будто она какой-то долбаный ребенок. Теперь же нет всех этих неудобств. Она высока, сильна, смертоносна.

Беа просыпается в поту. Она несколько раз моргает, отгоняя образы из сна, отгораживаясь от него. Прежде девушка никогда не засыпала над книгой. Беа думает о своей mama. Мысль о том, что она, возможно, тоже сходит с ума, заливает ее сознание такой же чернотой, как воображаемая краска, въевшаяся в ее вены во сне. Это самый главный страх – утраты рассудка она боится еще больше, чем смерти.

Все еще продолжая дрожать, Беа оглядывает библиотеку в поисках своего пухлого навязчивого ухажера, внезапно пожелав увидеть его бородатое успокаивающее лицо, но она здесь одна, больше вокруг нет ни одного студента.

11.45 пополудни – Лео

После каждой убитой им сестры Гримм у Лео оставался шрам: после каждой девушки – в виде полумесяца, после каждой матери – в виде звезды. Они покрывают его лопатки, всю его спину – целое созвездие шрамов. Обычно Лео даже не вспоминает про них, но в последнее время его мысли почему-то возвращаются к отметинам все чаще. Возможно, потому что они также возвращаются и к ней.

Не так давно парень начал представлять себе, как они окажутся рядом без одежды. Если это действительно произойдет, то как он сможет объяснить все свои шрамы? Она ведь обязательно спросит. Все женщины, с которыми он спал, задавали ему этот вопрос, кроме тех случаев, когда они были пьяны и многого не замечали. Вряд ли Голди относится к тем, кто готов напиться и связаться с кем-то на одну ночь. Он, конечно, не может быть в этом полностью уверен, но окажись она такой, он бы очень удивился. В девушке чувствуется странная смесь из света и тьмы, невинности и искушенности.

Насчет своих шрамов он, разумеется, солгал бы. Ведь не может же Лео сказать: «Я получил их на поле боя, каждый из них остался со мной после последнего вздоха той, кого я убил. Кого я убиваю? О, это просто – твоих сестер, их матерей, тетушек, кузин… За некоторыми из девушек, теми, чья кровь нечиста, я охочусь просто ради забавы, из спортивного интереса, дабы не потерять сноровку и быть готовым к схватке с теми, с кем я должен драться в ту ночь, когда им исполняется восемнадцать лет. Убью ли я тебя? О, да, если смогу. Боюсь, у меня просто не будет выбора, дорогая».

Определенно, это неподходящая тема для беседы.

По идее, он, вероятно, не сможет ей солгать, точнее, она непременно поймет, если он скажет неправду. Ее способности наверняка выходят далеко за рамки простого умения отличать правду от лжи, но с полной уверенностью охотник не может это утверждать. Эти способности слишком долго оставались нереализованными, незадействованными.

И, хоть она и является его врагом, Лео испытывает легкое сожаление оттого, что Голди пребывает в неведении. Она как фейерверк, к которому так и не поднесли огонь, как цветок, который так и не расцвел, как ребенок, так и не появившийся на свет. Он чувствует желание рассказать ей все, просветить, раскрыть ее потенциал. Стать первым, кто увидит сверкающий фейерверк, распустившийся цветок, появление младенца на свет. Помимо воли Лео хочется сказать: «Ты сестра Гримм, не имеющая себе равных, самая сильная из всех, кого я видел. Ты стала бы феноменальной, непобедимой, если бы смогла узнать правду».

Но, разумеется, он ничего ей не скажет.

Это было бы глупо. Это было бы самоубийством.

11.59 пополудни – Голди

Я лежу на диване, смотрю в потолок, покрытый трещинами и пятнами сырости, и слушаю сопение Тедди. Скоро ему понадобится нечто большее, чем то, что я могу ему дать. Он будет расти, и вместе с ним будут расти расходы. Скоро триста сорок пять фунтов покажутся пустяком. Сколько времени мы еще сможем жить в одной комнате? Ему ведь захочется иметь свою собственную. Брат не станет просить, но она все равно будет ему нужна, особенно когда он станет подростком.

Мне понадобится более смелый план. Большой куш. Я начинаю думать об ограблении банков, а затем прикидываю, сколько денег Гэррик держит в сейфе отеля.

6 октября – 26 дней…

7.08 пополуночи – Голди

По пути в комнату для персонала заглядываю в ресторан. Французская семья сидит за столом и поедает высококачественный английский завтрак. Мать с отвращением на лице тыкает вилкой в кровяную колбасу, а отец и сын уплетают ее за обе щеки. Это их последнее утро в отеле, так что чемоданы наверняка уже уложены и стоят наверху. Я не могу объяснить, откуда именно это знаю. Просто у них такой вид, как будто они уже приготовились и ждут отъезда, словно их сознание уже отправилось в путь и проехало полпути до Франции. Значит, мне надо спешить.

Десять минут спустя я уже нахожусь на четвертом этаже и толкаю дверь номера 38. Действительно, еще до того, как войти, уже чувствуется, что номер вот-вот освободят. Чемоданы составлены в аккуратный ряд на огромной двуспальной кровати: один большой, один средний и один маленький. Втыкаю пылесос в розетку и вытягиваю шнур, но не включаю его – если кто-то из французов вернется в номер, шум пылесоса заглушит и звук поднявшегося лифта, и шаги. Вместо этого я беру в зубы перьевую метелку, которой обычно смахиваю пыль. Теперь, если меня застукают, я смогу сделать вид, будто просто занимаюсь уборкой. Такое уже случалось и всегда срабатывало.

Сначала подхожу к рюкзачку, стоящему рядом с зеркалом в золоченой раме. Такие не сдают в багаж, их носят с собой, положив в них самое необходимое: паспорта, билеты, путеводители, наличность. Вот тут и возникает сложность: если я унесу рюкзачок в ванную, то смогу обыскать его без помех, но в случае возвращения кого-то в номер меня поймают с поличным, отболтаться уже не получится; если же оставить рюкзак на месте, меня можно будет увидеть через открытую дверь, и оправдаться снова будет нечем. Однако так все же будет быстрее, и в случае чего я смогу услышать приближающиеся шаги из коридора.

В итоге решаю обыскать рюкзак, не выходя из комнаты, сердце бешено колотится, глаза мечутся между сумкой и открытой дверью. Я быстро нахожу наличность – пачку пятидесятифунтовых и двадцатифунтовых купюр. Более 1000 фунтов. Держу ее в руках какое-то время, сделав потенциально фатальную паузу, предавшись фантазиям, затем отсчитываю шесть купюр по пятьдесят фунтов и кладу их в карман фартука. Проходя дальше через всю комнату к чемоданам, испытываю одновременно облегчение и чувство вины. Как правило, я ограничиваюсь одной купюрой на номер, но на сей раз не смогла удержаться от искушения. Теперь мне осталось раздобыть до пятницы только сорок пять монет.

Когда я подхожу к чемоданам, облегчение заслоняет чувство вины – удивительно, как быстро это чувство ослабевает после того, как дело сделано. К счастью, из дверного проема чемоданы не видны, зато их труднее открыть, и, если меня поймают во время копания в чужой одежде, моя участь будет предрешена. Опускаю метелку для пыли на кровать, кладу на пол самый маленький чемодан и пытаюсь расстегнуть его молнию, но дергаю слишком резко, и ее заедает.

Силой заставляю себя замедлить движения и, прислушиваясь к звукам из коридора (не идет ли кто и не приехал ли лифт), открываю молнию и смотрю, как расходятся ее пластиковые зубы, и чемодан открывает свою пасть, пружинисто поднимая все содержимое.

Я начинаю рыться в нем, но чертова куртка все никак не виднеется. Поднимаю стопки одежды, нашариваю пальцами игрушки и тут слышу звон – пришел лифт. Теперь у меня есть около тридцати секунд, может чуть больше, может чуть меньше, все зависит от скорости тех, кто вышел из лифта. Надо сейчас же закрыть чемодан, уже слишком поздно. У меня нет времени. Ничего не вышло.

Но я так близка к успеху, и мои пальцы опять начинают обшаривать чемодан. Ничего. Погоди-ка. Мой большой палец нащупывает шелк, я дергаю, и полотняная курточка падает на пол, увлекая за собой еще несколько пар носков. Наскоро засовываю наконец-то найденную вещь, прихватив и носки, в карман фартука, одновременно нажимая на чемодан коленом и застегивая его молнию.

«Que faites-vous?»[25]

Я спокойно встаю, разглаживаю выпуклость на фартуке и поправляю чемодан. Мне непонятно, что именно говорит француз-отец, но догадаться несложно. Опустив голову, я принимаю почтительно-невинную позу.

– П-простите, сэр. Ваш ч-чемодан упал, когда я убиралась. – Замолкаю, прикусив язык. Нужно иметь кураж, чтобы давать короткие ответы на трудные вопросы, ведь именно длинные объяснения тебя и выдают. Снова беру в руки свою перьевую метелку для смахивания пыли.

– М-мне выйти, пока вы будете укладывать вещи?

Он колеблется, глядя прищуренными глазами то на меня, то на чемодан.

“Non, – говорит он. – Nous partont maintenant”[26].

Я киваю, с трудом удержавшись от того, чтобы сделать реверанс.

– Х-хорошо, с-сэр. – Подхожу к зеркалу и начинаю энергично смахивать с него пыль до тех пор, пока французская семья не отбывает, взяв с собой все свои пожитки (почти все), и номер 38 снова не становится тихим, безлюдным.

Тогда я сажусь на кровать и выдыхаю.

Во время моего длящегося всего ничего обеденного перерыва я прячу украденные вещи в свой шкафчик, а триста фунтов засовываю в бюстгальтер. Сегодня мне надо быть особенно осторожной и избегать этого грязного ублюдка Гэррика или хотя бы не дать ему пощупать мою левую грудь.

7.58 пополуночи – Скарлет

После того как скальп Подлого мистера Вульфа, так его с неприязнью называет про себя Скарлет, был порезан осколками стекла, она начала испытывать тревогу. И из-за того, что он хочет разрушить ее жизнь, и из-за того, что она, возможно, обладает экстрасенсорной способностью причинять вред. Девушка неохотно отвезла его на машине в больницу, чтобы ему обработали рану, возможно нанесенную ею, хотя вместо этого Скарлет хотелось оставить его истекать кровью на полу. Вот только посетителям не понравилось бы, если бы в кафе кто-то умер, к тому же отмывать потом кровь с половиц пришлось бы ей самой. Поэтому она все же отвезла Вульфа в отделение экстренной медицинской помощи больницы Эдденбрука, превышая скорость и несколько раз проехав на красный свет, а затем, не церемонясь, высадила эту капиталистическую свинью на тротуар и укатила, поклявшись выбросить из головы все мысли о нем. Пока что у нее ничего не выходит.

8.08 пополуночи – Беа

– Что вы тут делаете? – Беа проходит через арку Тринити-Колледжа и выходит на брусчатую мостовую. Давешний пухлый бородатый студент, имени которого она не знает, сидит на низкой каменной стене, окружающей расположенные перед колледжем сады. – Потому что похоже не на судьбу, а на навязчивое преследование.

Студент встает.

– Нет, нет, – пристыженно говорит он. – То есть, да, со стороны может показаться и так, но… я надеялся, что, возможно, вы поможете мне с домашним заданием. Мне никак не даются, э-э, некоторые нюансы Principia Mathematica[27].

Беа прижимает свои книги к груди и сердито смотрит на него.

– Ваше домашнее задание? Вам что, двенадцать лет?

– Вы юморная. – Студент улыбается. – Поэтому-то вы мне и нравитесь.

– И вовсе я вам не нравлюсь, – бросает ему девушка, презрительно кривясь. – Вы же меня даже не знаете.

И идет прочь.

– Вы еще и красавица, просто потрясающая. – Он спешит за ней. – Но это так, к слову. Юмор всегда куда лучше красоты.

Беа останавливается.

– Что вам надо?

– Я ведь вам уже говорил…

– Нет, меня интересуют не эти ваши идиотские реплики, предназначенные для съема, – перебивает она его. – Я хочу знать, вы что, надеетесь получить быстрый перепихон?

У него делается удивленный и немного испуганный вид. Парень нервно дергает себя за бороду.

– Нет, нет, что вы… Даже в самых моих смелых мечтах – то есть, в самых моих смелых мечтах, возможно, но не в этом мире. Нет, я просто хотел узнать вас.

– Узнать меня? – Беа прищуривает глаза. – Чтобы потом попытаться…

– Нет, нет же. – Он всплескивает руками и отходит на шаг назад. – Что вы. Просто… в вас есть нечто такое… Меня к вам влечет, но не в этом смысле. Просто хочется провести с вами какое-то время, если вы позволите. Я хочу узнать вас хоть немного лучше, только и всего.

Беа смотрит на него с таким видом, будто даже не могла себе представить такой жалкий ответ, и идет дальше.

– А я не хочу тебя знать, – не оглядываясь, бросает она. – Так что будь добр, отвали.

Ей удается расслабиться, только убедившись, что он не идет следом. Из ее плеч уходит напряжение, и она перемещает взгляд на стоящие вдоль Тринити-стрит фахверковые здания в стиле эпохи Тюдоров. На их оконных карнизах толкутся кучки голубей, стены украшены горгульями и скульптурными изображениями выдающихся исторических деятелей – исключительно мужчин в несуразных каменных шляпах и чулках.

На минуту Беа вдруг начинает казаться, что она слышит и понимает язык птиц, что надо только прислушаться, и ей станет понятно, что они хотят сказать – веселый щебет радости, низкое печальное карканье, кокетливое чириканье… Затем она внушает себе перестать предаваться пустым фантазиям и спешит дальше.

4.31 пополудни – Лиана

– Замуж? Она хочет, чтобы ты вышла замуж? – Кумико соскальзывает на край кровати. – За мужчину? Это же чистое безумие.

– Ну… – Лиану охватывает желание оправдаться, хотя она много раз говорила себе то же самое, что сейчас сказала Кумико. – Вообще-то браки, устраиваемые родственниками, существуют во многих культурах, не так ли? В Гане такое случается нередко, во всяком случае, так было прежде…

– Я не об этом. – Кумико бьет пятками по деревянной боковине кровати. – Я не ставлю под сомнение договорные браки в общем, как институт, просто в твоем случае… – Она пристально смотрит на девушку. – Ты же сказала ей про нас, не так ли?

Сидящая на полу Лиана играет с бахромой ковра Кумико, начав сплетать черную шерсть в косу.

Ее возюбленная сощуривает глаза.

– Ты так и не сказала.

– Разумеется, сказала. И еще сказала, что скорее пойду работать в ночную смену в супермаркет «Теско», чем соглашусь соблазнить какого-нибудь легковерного старого пердуна, чтобы он оставил мне половину своих богатств.

– И что на это ответила тетя?

– Она заявила, что я не продержусь на работе и недели. Сказала, что взяла бы соблазнение на себя, если бы могла. Но…

Кумико соскальзывает на пол.

– Но что?

– Что-то насчет пердунов и красоток… – Лиана пожимает плечами. – Уже не помню.

– Все ты помнишь, – говорит Кумико, придвинувшись ближе и закинув ногу за спину Лианы.

Та только грустно вздыхает.

– Ньяша говорит, что богатому старому пердуну не нужна перезрелая красотка, ему нужна…

Кумико вскидывает одну бровь, и та исчезает под ее шелковистой черной челкой.

– Ты.

Лиана сжимает лодыжку девушки.

– Наверное. Она была тогда пьяна. Как бы то ни было, я завтра же подам заявление на работу в «Теско».

Кумико переплетает свои пальцы с пальцами Лианы.

– Боюсь, в этом я вынуждена с ней согласиться. Ты не продержишься в «Теско» и недели.

– Да ладно тебе, – протестует Лиана, сложив руки на груди. – Какого чер…

– О, Ана, я люблю тебя, но ты не сможешь работать в «Теско».

– Почему это не смогу?

– А ты когда-нибудь в своей жизни ишачила хотя бы один день на тяжелой работе?

– Что? Я же тренировалась изо всех сил, чтобы завоевать олимпийскую медаль в плавании, – говорит Лиана. – Что может быть тяжелее?

– Да, но такие вещи приносят радость, воодушевляют, а работа в супермаркете – это чистая тягомотина. – Кумико подается вперед, остановившись в дюйме от губ своей девушки. – Боюсь, ты годишься только для двух вещей, моя дорогая. Первая – это рисование, а вторая…

– Как же ты любишь дразнить. – Лиана целует Кумико. – Ты…

Телефон в кармане Аны вдруг вибрирует и гудит. Она спешит достать его, опрокинувшись на пол сама, опрокинув любимую и едва не ударившись головой о кровать.

– Черт, черт. – Лиана вбивает пароль и открывает свою электронную почту.

Вот оно. Единственное непрочитанное письмо, ответ из «Слейда». Увидев начало первого предложения, но не рассмотрев его конца, она делает глубокий вздох, шепчет молитву, затем щелкает по письму.

От кого: доктора Мартина Конвея, admissions@ucl.co.uk

Кому: Лиане Мириро Чивеше, liyana333@gmail.com

Уважаемая мисс Чивеше!

Спасибо за Ваш запрос о сохранении Вашего места для изучения изобразительного искусства в Художественной школе «Слейд». Мы понимаем, что Ваши обстоятельства неожиданно изменились, но вынуждены сообщить Вам, что мы не можем…

Лиана закрывает глаза. И все поднимавшаяся волна ужаса наконец обрушивается на нее со всей своей силой.

11.59 пополудни – Лео

Лео по-прежнему видит сны, что удивляет и пугает его. Может, он всегда видел сны, каждую ночь своей жизни на Земле, просто не мог вспомнить их наутро? Возможно ли это? Наверняка нет, ведь у него не вполне человеческое тело и не совсем человеческий ум. Ему в голову вдруг приходит строчка из «Гамлета»: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам» Так что все возможно, все.

Ему снится Голди, но каждый раз он просыпается перед самым соприкосновением их губ, и это вызывает у него одновременно досаду и облегчение. Досада вполне естественна, а облегчение объясняется знанием того, что именно случится после их поцелуя, поэтому парню больше не хочется об этом думать.

За свою короткую жизнь Лео убил в Навечье столько женщин, что уже не готов был всех вспомнить. В иные годы больше, в иные меньше, в зависимости от обстоятельств. В первые месяцы после гибели Кристофера он особенно разошелся и убивал, убивал. Парень готовился к каждой ночи начала первой четверти луны так тщательно, словно тренировался для участия в бое за звание чемпиона мира по боксу в тяжелом весе. Каждое утро по нескольку часов медитировал, оттачивая точность и силу всех своих чувств, каждый вечер пробегал по нескольку миль, время от времени останавливая бег, чтобы убрать со своего пути препятствие – ударами ноги опрокидывал урны, ломал велосипеды, гонялся за коровами, пасущимися на лугах. Каждую ночь бродил по улицам, чувствуя, как зудит его кожа от желания мучить и увечить, от стремления причинить столько жестоких смертей, сколько позволят его воображение и навыки убийств.

Более десяти лет назад

Голди

Я смотрела на открытый учебник, цифры плавали по странице, и я пыталась обуздать их, привести в порядок, но особо не старалась. И в лучшие-то времена мне не очень-то давались цифры, в отличие от букв, всегда понятных и легких. Я люблю читать, научиться мне удалось самой. Мама, не читавшая ничего кроме местной газетенки, дала мне «Книгу рекордов Гиннесса» (единственную, имеющуюся книгу в нашей квартире) и предоставила мне учиться читать самостоятельно. К чтению других книг меня не поощряли, возможно, боясь, что они забьют мне голову рискованными идеями.

Я никак не могла сосредоточиться на дробях, так как постоянно вспоминала то место, как оно выглядело, какие вызывало чувства. Сны о нем снились мне уже несколько ночей подряд. Каждую ночь я видела больше, узнавала больше и начала называть это место Навечьем, потому что мне всегда хотелось вновь оказаться в нем и остаться там навек. К великому разочарованию, я обнаружила, что не могу контролировать сны о Навечье и не могу понять, каким образом попадаю туда и как возвращаюсь обратно. Поэтому каждую ночь, прежде чем заснуть, я представляла себе каждый тамошний камень, освещенный луной, каждую движущуюся тень, каждый ручей, каждое дерево. Дюйм за дюймом, вздох за вздохом старалась перенестись туда силой своей воли. Иногда это работало, иногда нет.

Попадая в Навечье, не каждый раз мне удавалось встретиться со своими сестрами, но это было не страшно, ведь иногда хотелось просто побыть там одной. Однако там всегда чувствовалось их присутствие – прикосновения в падающих листьях, голоса в звуках ветра и журчании ручьев. Я чувствовала сестер и когда бодрствовала, и когда обедала, сидя за крайним столиком школьного кафетерия, и по пути из школы домой, и смотря телевизор, до возвращения мамы домой. Она всегда сразу начинала расспрашивать меня о том, как прошел мой день, жаря яичницу с картошкой, что отвлекало меня от мыслей про них. Мои сестры из снов начали казаться мне такими реальными, что, говоря с ними вслух, я слышала их ответы в своей голове.

Лиана

– Перестань ерзать, Ана. – Ее мать в одной руке держала шпатель, а второй давила на плечи дочери, вжимая ее в стул. – Я уже почти закончила.

– Он жжется, дада, – запротестовала Лиана. – Мне больно, перестань.

Изиса наклонилась к уху дочери.

– Мама, – прошипела она. – Называй меня мамой. Сколько раз тебе повторять?

Девочка ничего не сказала, не смея перечить матери, которая могла быть мягкой и нежной, пока не начнешь с ней спорить; тогда она становилась грозной, как вздымающаяся волна. Вместо этого Лиана сердито зыркнула на зеркало ванной и на бутылочку, стоящую на краю раковины. «Чудо-выпрямитель для волос». Мама обманула ее, сказав, что это продлится всего минутку и она даже ничего не почувствует. На самом же деле прошло уже тридцать минут, и кожа ее головы горит так, будто Изиса вылила на нее бутылку кислоты.

– Ты уже сделала уроки? – спросила женщина.

– Да, – ответила Лиана, подумав, что раз уж ее жгут заживо, будет глупо говорить правду.

– Хорошо. – Изиса нанесла белую вязкую массу на затылок Лианы. – Я купила новую книгу, тебе не стоит и дальше тратить время на эти глупые сказки, которые дает твоя учительница, они слишком легки.

Ана закрыла глаза и стиснула зубы. Она терпеть не могла читать вслух истории под взглядом своей мамы, которая коршуном набрасывалась на нее, стоило лишь только ей запнуться на каком-нибудь слове.

– Здесь ты должна работать больше, чем кто-либо другой, Ана, – сказала она. – В Гане ты была кем-то – дочерью Изисы Сибусисиве Лондиве Чивеше, внучкой покойного Звелету Сибусисо Лондисизве Чивеше. Здесь же ты никто, здесь ты значишь меньше, чем самая нищая и грязная белая женщина, живущая на улице.

Лиана открыла глаза и проглотила рвущийся наружу протест. У нее еще будут споры с мамой, но она будет сражаться только в тех из этих битв, в которых у нее будет хоть какой-то шанс победить.

– Чтобы выделиться на общем фоне, ты должна сражаться, – продолжала Изиса, нанося белую массу на волосы вокруг ушей Лианы. – Никто не даст тебе ничего просто так, тебе придется выхватывать каждый свой шанс из рук других, понятно?

Когда до девочки дошло, что от нее ждут ответа, она кивнула.

– Ты должна тренироваться больше, учиться прилежнее, говорить убедительно и умно, – сказала мать, подняв шпатель, вымазанный этой жгущей субстанцией. – Каждый день тебе нужно бороться, чтобы доказать, что ты лучше всех. Только тогда ты сможешь выделиться, только тогда ты сможешь выжить.

У Лианы вертелось на языке, что, хотя она и желает выжить, ей не особенно хочется выделиться. Скорее, наоборот.

Вместо этого она кивнула, несмотря на ужасное жжение головы, и стала гадать, как можно выделиться и в то же время вписаться.

Скарлет

Скарлет дала себе клятву, что, когда у нее будет своя маленькая дочурка, она станет ее всячески баловать, давать ей все, что бы та ни попросила, и еще многое сверх того. Она точно не знала, что нужно сделать, чтобы иметь дочь, но раз уж таковой смогла обзавестись ее мать, которой маленькая девочка совсем не нужна, значит, это не так уж трудно. И когда Скарлет выяснит, как это делается, то сделает все, чтобы ее собственная дочка всегда чувствовала, что ее любят сверх всякой меры.

Ее малышка вырастет в атмосфере абсолютной любви, эта любовь будет окутывать ее со всех сторон, ей не придется выискивать крохотные клочки материнских чувств. Скарлет не знала, почему мать не испытывает к ней того, что матери должны испытывать к своим детям, но была уверена, что сама никогда не станет такой. Она будет души не чаять в своей дочурке, будет кормить ее, гладить ее мягкие рыжие кудряшки, ее пухлые щечки, ее кулачки. Скарлет будет обожать свою дочь с самого первого дня ее жизни, еще до того, как та сделает хоть что-то, чтобы это заслужить, когда ее Рыжик (так она будет называть малютку) еще только будет уметь плакать и больше ничего.

Скарлет часто гадала, каково это – чувствовать, что тебя любят просто так, без причин. Когда ты не лезешь из кожи вон, чтобы угодить, когда не приходится отдавать то, что тебе не хочется, точно зная, что тебя любят просто потому, что ты – это ты. Как только у нее появится дочурка, она докажет, что бескорыстная любовь существует, докажет, что ущербна не она, а ее бессердечная мать.

Беа

– Осторожно! – крикнула Лиана, глядя на исчезающие подошвы туфель Беа. – Не забирайся слишком высоко.

– Не слушай ее, – закричала Скарлет. – Заберись так высоко, как только сможешь!

Беа остановилась, стоя на ветке, и посмотрела вниз. Поймав взгляд Скарлет, она улыбнулась и выпрямилась, растянув позвоночник и вытянув руку вверх.

– Я заберусь на самую верхушку.

Почему бы и нет, подумала девочка. Ведь до верхушки не так уж и далеко. Здесь все равно все не так, как на Земле, где падение с такого высокого дерева означало бы верную смерть. Здесь все физические законы работают не так – как иначе можно объяснить постоянно падающие листья? В Навечье сила тяжести совершенно другая.

Добравшись до самой верхней ветки, Беа встала на нее и приготовилась к прыжку. Затем, придвинувшись к самому краю ветки, поглядела вниз, чтобы поймать взгляды своих сестер и убедиться, что все они устремлены на нее.

– Если ты упадешь, я тебя поймаю. – Лиана стояла у подножия дерева, прижав ладони к его стволу. – Но ты, пожалуйста, не падай!

– Я не упаду, – закричала Беа. – Я полечу!

Лео

– Псст!

Лео, неловко вытянувшийся на кровати в дортуаре[28], повернулся на бок и посмотрел на соседнюю кровать. В потемках он увидел протянутую ему руку и начал ждать.

– Псст.

– Что? – прошептал Лео.

Мальчик на соседней кровати покрутил рукой, как будто ожидая, что Лео пожмет ее.

– Кристофер Марсден, – прошептал он. – Если хочешь, можешь звать меня Крис.

Лео посмотрел на руку, но не пожал ее.

– Лео Пенри-Джонс.

– Рад познакомиться, – сказал Крис и, убрав руку, сел. Лео сделал то же самое. – Ты новенький, да?

– Да.

– А почему ты так припозднился?

– В каком смысле? – спросил Лео, обняв свои колени.

– Ну, большинство мальчиков начинают учиться здесь, когда им еще нет и шести, верно? Как я.

– Просто моя мама хотела, чтобы я оставался дома, рядом с ней, – сказал Лео. – Отец какое-то время соглашался, но, когда мне исполнилось восемь, настоял, чтобы я отправился сюда.

Кристофер опять скользнул под одеяло и положил голову на подушку.

– Везет же тебе. – Он улыбнулся. – Уверен, что твоя мама ужас как скучает по тебе. А моя даже не заметила, что я уехал из дома.

Лео улыбнулся в ответ.

– Если ты пробыл тут уже три года, она наверняка заметила, что тебя нет дома.

Крис фыркнул, как бы давая понять, что мальчик даже не представляет, насколько он не прав.

– А ты скучаешь по своей маме?

– Я э-э… – Лео не хотел признаваться, как сильно ему ее недостает.

– Ты можешь лечь со мной, – прошептал Кристофер. – Если хочешь.

И Лео понял, что хотя их отделяет метр пола и несколько дюймов матрасов и простыней, Кристофер чувствует его одиночество. Он быстро окинул взглядом остальные двенадцать кроватей в дортуаре и мальчиков, спящих на них, завернувшись в одеяла. Прежде чем испугаться и пойти на попятный, сдернул с себя одеяло и опустил ноги на холодный каменный пол.

Несколько минут спустя Крис уже спал, повернувшись к Лео, щекоча дыханием его ухо. Лео до рассвета смотрел на своего нового друга. И, только когда дортуар осветили первые лучи утреннего солнца, Лео тихонько вернулся на свою кровать.

7 октября – 25 дней…

7.11 пополуночи – Голди

Должна признаться, что втайне слежу за Лео. Нет, я не прослушиваю его телефон, не крадусь за ним, когда он уходит из отеля. Правда, мне все же известно, что он изучает право в Колледже Святого Иоанна, хотя по какой-то причине (скорее всего, дело в его гиперопекающей матери – все указывает именно на это) парень проводит некоторые ночи в отеле рядом с родителями. Должна признаться, что номер-люкс его семьи я убираю более тщательно, чем это необходимо, задерживаясь на его шампуне и рубашках. Мне известно, что в обязанности горничной не входит уход за его гардеробом или вдыхание ароматов его туалетных принадлежностей, но я действую не по обязанности, а от души.

Вчера вечером, смахивая пыль с внутренней части ящика прикроватной тумбочки, я нашла его дневник, но не стала его читать. Пусть я воровка и лгунья, но и у меня есть кое-какие моральные принципы. Даже не открывала его. И не открою, несмотря ни на какое искушение. Ей-богу!

После того как случилось удивительное – я сумела заставить Лео оглянуться, – ничего необычного больше не происходило. Жизнь течет скучно и безопасно, что определенно лучше, чем странно и непредсказуемо, пусть я и не упиваюсь такой безмятежностью. Просто езжу на работу, мою туалеты, грежу о Лео, пылесошу полы, вытираю зеркала, обмахиваю пыль с бронзовых часов, затем возвращаюсь домой, кормлю Тедди, помогаю ему делать уроки, убираю квартиру и ложусь спать. После того как подобным образом проходит несколько дней, я почти забываю о том странном случае. Поэтому так и изумляюсь, когда подобное происходит снова.

Я прохожусь пылесосом по коридорам второго этажа, когда вижу, что ко мне приближается мистер Пенри-Джонс. На секунду я замираю, ведь вполне возможно, что за ним шагает его сын, однако Лео тут нет. Прежде чем опять начинаю пылесосить, мистер Пенри-Джонс проходит мимо, наступает на шнур пылесоса и, не говоря ни слова, сделав вид, будто меня вообще тут нет, идет прочь.

Вот козел, – думаю я. – Хоть бы ты упал и растянул свою чертову лодыжку.

Секунду спустя он спотыкается о шнур пылесоса и падает ничком, растянувшись на богатом багряном ковре, словно морская звезда. Я могла бы посмеяться, но слишком потрясена для этого. Совпадение?

– Не стой столбом и перестань таращиться, идиотка! – рявкает мужчина, приподняв голову. – Позови врача. Кажется, я растянул мою чертову лодыжку.

Я таращусь еще несколько секунд, а затем беру себя в руки и иду. И, пока торопливо шагаю по коридору, вновь чувствую прилив силы, отчего сразу становлюсь выше, крепче, проворнее. Я могу повелевать армиями, – думаю про себя. – Могу повергать в прах целые страны. Мне подвластно волшебство… У меня такое чувство, будто моя голова касается потолка, а ноги парят над полом. Меня охватывает странное ощущение – кажется, что мои пальцы погружаются во влажную землю, касаются корней. Я управляю ими и вытягиваю из грунта взрослое дерево. Вдруг корни восстают против меня, оборачиваются вокруг моих запястий и тянут меня под землю. Меня захлестывает паника, и я начинаю съеживаться, сползать вниз, так что, когда дохожу до лестницы, уже снова становлюсь маленькой и ничтожной. Что же это было, черт возьми? – думаю я, торопясь за помощью.

7.48 пополуночи – Голди

Гэррик отсылает меня прочь, как только мы доходим до мистера Пенри-Джонса, все еще лежащего на ковре и хнычущего, как маленькая девочка, держась за лодыжку. Гэррик кудахчет над богатеем, словно неврастеничная мамаша, рассыпается перед ним тысячей извинений. Я жду, пока не оказываюсь в безопасности за дверью номера 17, и только тогда смеюсь, заглушая смех с помощью фартука.

Мои мысли смущают меня, совершенно не знаю, что и думать. Это странно. В детстве я хотела одного – быть сильной. Сильнее, чем взрослые, которые окружали меня. Теперь же, когда, возможно, мне это удалось, все кажется довольно пугающим и странным.

Оставляю номер Лео напоследок, как в детстве приберегала конфеты. Отсюда я ничего не украла, но сделала кое-что похуже, поскольку нарушение неприкосновенности частной жизни – это намного худший грех, чем воровство. Я не только копалась в вещах Лео, но и читала его мысли, и некоторые из них меня сильно удивили.

Я все еще сижу на его односпальной кровати, когда в комнату вдруг входит он сам. К счастью, его дневник только что был убран мной обратно в ящик. Я вскакиваю.

– Что ты делаешь?

Удивленно уставившись на него, открываю рот.

Он смотрит на меня с любопытством.

– Ты что, крадешь?

Я хмурю брови и тут замечаю, что на кровати рядом с вмятиной, оставшейся после моих посиделок, лежит бумажник из черной кожи.

– О, нет, я… – Резко передумываю. Пусть он лучше считает меня воровкой (ведь так оно и есть), чем той, кто сует нос в чужие дела. Я просто опускаю голову и молчу.

Лео пересекает комнату в три шага, и не успеваю я сделать следующий вздох, как его губы оказываются так близко от моих, как никогда не бывал ни один мужчина с тех самых пор, когда…

– Ты не… – Он протягивает руку к моей щеке, и я вздрагиваю. Ощутив тепло его пальцев и бьющийся в них пульс, вдруг понимаю, что не боюсь. Я смотрю в его глаза, вобравшие в себя невероятное количество оттенков зеленого, и вдруг замечаю в центре радужек брызги желтизны. Солнечный свет на листве. В его глазах светится любопытство и нежность.

– Лео! Что тут происходит, черт возьми? – В дверях стоит мистер Пенри-Джонс, опираясь на позолоченную трость и оторвав от пола левую ногу, его лицо раскраснелось от ярости.

Лео опускает руку и отступает назад.

– Объясни свое поведение. – Мужчина, хромая, входит в комнату и оглядывает всю сцену: своего сына, меня, бумажник.

Я смотрю на парня, который стоит, молча уставившись на своего отца.

– Лео. – Мистер Пенри-Джонс понижает голос. – Ты что, занимался чем-то неблаговидным с этой?..

– Нет, сэр. Конечно, нет.

– Тогда что же ты делал, черт возьми?

– Спрашивал ее…

Я делаю шаг вперед.

– Он п-поймал меня, – говорю я. – Я… я… пыталась украсть бумажник.

11.59 пополуночи – Голди

Лео отрицает все, говорит своему отцу, что это неправда. Они горячо спорят (отец при этом говорит громко, а сын – тихо). Я стою рядом с кроватью, глядя то на одного, то на другого, то себе под ноги, и не понимаю, зачем вообще решила сказать так. Это был глупый, глупый порыв. Знаю только одно – мне вдруг захотелось защитить Лео, чтобы отец перестал его стыдить. Наконец старший Пенри-Джонс, ковыляя, подходит к телефону и поднимает трубку.

– Я хочу поговорить с управляющим. Да, я подожду.

У меня душа уходит в пятки. Я знала, что это случится, и уже начинаю сожалеть о своем дурацком благородстве. Теперь уже слишком поздно что-либо отрицать.

Когда Гэррик даже не пытается лапать меня в лифте, я наконец осознаю, насколько тяжело мое положение. Вхожу в его кабинет первой, и он закрывает за нами дверь. Щелкает замок. Гэррик садится в стоящее за его письменным столом кресло, обитое искусственной кожей, и она скрипит. Он закидывает одну толстую ногу на другую.

– О, Голди, как же ты меня разочаровала, – театрально вздыхает управляющий, как будто судья, которому надо зачитать приговор серийному убийце. – Нуте-с… – Он откидывается на спинку кресла и, сложив пальцы домиком, прикладывает их к губам, делая вид, будто обдумывает мою участь. – Как… как же мы решим этот вопрос?

Я молчу. Нет, теперь я не стану отрицать обвинения или просить о снисхождении, это бы только ускорило дело. Гэррик опускает руки, ставит обе ноги на пол и подается вперед, при этом его потная лысина блестит, и от него начинают исходить липкие волны возбуждения.

– При обычных обстоятельствах я должен был бы уволить тебя немедля и вызвать полицию. Однако, – он делает театральную паузу, – есть и альтернативные варианты.

Гэррик отодвигает свое кресло назад и встает, искусственная кожа снова скрипит. Он обходит свой стол. Глядя на него, я прикусываю верхнюю губу, сейчас от нее наверняка отлила вся кровь.

– Ну, так что ты об этом думаешь?

Я продолжаю молчать, глядя на запертую дверь.

– Тебе и не надо ничего говорить. – Управляющий мерзко ухмыляется. – Мне, как и любому мужчине, нравится, когда женщина говорит непристойности, но сейчас меня не нужно заводить еще больше. Я и так уже раскочегарен до предела. – Он делает шаг ко мне. – Просто стой у стенки, как хорошая девочка. Я все сделаю сам.

Он подходит ко мне вплотную. Я делаю шаг назад, спотыкаюсь, и он придерживает меня рукой. Меня передергивает, поскольку его кабинет ненамного просторнее лифта, и теперь я оказываюсь вжатой в стену. Мое дыхание учащается, начинаю задыхаться. Гэррик наваливается на меня всей своей тушей и прижимает к стене.

– Хочешь расстегнуть? – кивает на свою ширинку. – Или ты предпочитаешь, чтобы это сделал я сам?

Пытаюсь заговорить, но сейчас у меня не получается даже нормально дышать.

– Что, проглотила язык? – Он придвигает свою рожу так близко, что виднеются все поры на его потной коже и чувствуется запах его несвежего дыхания. Меня охватывает ужас – а что, если сейчас он полезет целоваться? Вместо этого он засовывает мне в рот толстый палец, у меня стекленеют глаза.

– Тебе нравится? – Мужчина снова ухмыляется. – Пососи его, детка, – это прелюдия к грядущим утехам.

И тут я делаю то, что мне никогда не удавалось прежде. Вместо того, чтобы замереть, я сопротивляюсь. Нет, не пытаюсь продумать стратегию борьбы, а просто кусаюсь. Я так сильно кусаю его палец, что прокусываю кожу, и мой рот наполняется кровью.

Гэррик пронзительно кричит и отскакивает назад, держа свой окровавленный палец. Он дергается и визжит, как свинья, которую режут.

– Ты… Ах ты долбаная сука! – вопит он. – Какого хрена ты?..

Из его рта извергается поток ругательств, таких грязных и непристойных, что на миг я потрясенно застываю у стены. Затем поворачиваюсь и бегу.

12.34 пополудни – Лиана

Когда Лиана чувствует себя потерянной, она либо раскладывает карты Таро, либо ищет вокруг черных дроздов. Черные дрозды – это ее личные ангелы, посланцы благожелательной Вселенной, если такая вообще существует, их вид успокаивает и ободряет ее, говорит, что ее путь верен. При виде черного дрозда Лиана начинает думать, что по большому счету все в окружающем мире идет хорошо, даже если положение и кажется безнадежным.

Девушка выбрала именно черных дроздов, потому что, хотя она никогда никому в этом не признается, думает, что в некоем необъяснимом эзотерическом смысле в них перевоплотился дух ее матери. Возможно, дело в том, что Изиса так часто пела песню про черных дроздов, и эта песня звучит во всех снах Лианы. К сожалению, она уже не помнит точных слов, как бы ни старалась воскресить их в памяти.

Лиана уже несколько недель не подбирала перышек и не видела ни одного черного дрозда, так что пришло время вновь обратиться к Таро. Она вопрошает карты о деньгах, о замужестве, о возможности чудес. Выпадают Башня, Тройка Мечей и Пятерка Кубков. Ана снова и снова задает один и тот же вопрос, раскладывает карты опять и опять – вдруг выпадут какие-то другие? Тасует, перетасовывает, надеясь на иной расклад, отчаянно желая получить какой-то добрый знак, но такого знака все нет и нет.

2.59 пополудни – Скарлет

Скарлет прислоняется к своей любимой кофемашине для приготовления капучино, рассеянно полируя бок Франсиско посудным полотенцем и пытаясь не думать об Изикиеле Вульфе и его планах воздвигнуть еще один памятник мировому капитализму на том месте, где сейчас располагается маленькое кафе ее бабушки. Скарлет чувствует себя дурой, она ни за что не позволит мистеру Вульфу вонзить свои когти в кафе. Ведь его все еще любят, в него все еще приходят завсегдатаи. Правда, их число растет отнюдь не такими бешеными темпами, как арендная плата.

Глядя на свое неясное отражение в полированной нержавейке, девушка позволяет себе подумать о том, что бы делала, если бы не работала в кафе. Она уже давно не думала о том, чтобы начать заниматься чем-то другим, ведь у нее нет никакой квалификации – куда можно податься, если ты просто-напросто сдала десять экзаменов на аттестат об окончании средней школы? Даже если по всем ты получила высший балл. Причем, учитывая, что после школы она каждый день помогала бабушке в кафе, можно сказать, что это весьма впечатляющий результат. Чтобы получить другую работу, ей пришлось бы продолжить учебу или пройти профессиональную переподготовку. Это потребовало бы времени и денег, а и того, и другого у нее немного.

Пока Эсме еще работала в кафе до болезни Альцгеймера, Скарлет собиралась продолжить учебу и окончить старшие предуниверстетские классы, чтобы потом изучать химию. Она не очень-то ясно понимала, каково это – быть химиком, но, когда представляла себе, как будет сидеть в лаборатории и производить взрывы, такая работа казалась ей идеальной. Ее, в общем-то, не особенно огорчало то, что из этой идеи так ничего и не вышло, ведь это была просто смутная мысль, привлекавшая девушку за отсутствием других идей, к тому же кухня представлялась ей вполне сносной альтернативой лаборатории. Правда, смешение соды для выпекания с водой и выделение пузырьков скучновато по сравнению с бурной реакцией при смешении красного фосфора с хлоратом калия, но и это являет собой своего рода волшебство.

Скарлет не сразу заметила, что с ее бабушкой что-то не так. Все началось с того, что Эсме стала забывать названия простых вещей – тарелка, холодильник, булочки с корицей. Затем она начала терять предметы и находить их в совершенно неподходящих местах: ключи от ее машины могли оказаться в морозилке, пакет молока – в шкафчике в ванной, чайная ложка – в отделении кассового аппарата вместе с пятифунтовыми купюрами. Скарлет все равно ничего не говорила, не хотела, чтобы ее опасения подтвердились, надеялась, что тревожные симптомы пройдут, как попавший в ванну паук, который рано или поздно попадает в сливное отверстие и исчезает.

Но, наконец, настало время, когда уже ни Скарлет, ни сама Эсме больше не могли не замечать признаков болезни. Бабушка съездила к врачу, и худшие страхи были подтверждены. Внучке пришлось смириться с тем, что вместо научных экспериментов ей придется довольствоваться выпеканием кексов и тортов.

10.58 пополудни – Беа

После того причудливого сновидения, в котором ее вены почернели, подарив ей абсолютное единение тела и духа, Беа обрела новую веру в себя и начала кое-что замечать. Кое-что такое, что заставляет ее гадать, не соответствуют ли истине те невероятные истории, которые все время рассказывает ее мама. Может быть, в них все-таки что-то есть? С рациональной точки зрения это кажется невозможным, однако теперь Беа была вынуждена раздвинуть границы того, что считала возможным.

В последнее время девушка обнаружила, что знает, что люди скажут еще до того, как они это говорят. Нет, не дословно, но отчетливо представляет себе общую суть. Еще ей заранее было известно, кого и когда она увидит. На прошлой неделе Беа вообще привиделись почти все вопросы письменного экзамена по этике, что можно было бы объяснить усердным изучением предмета, вот только на самом деле эти вопросы приснились ей минувшей ночью. Это все еще далеко от тех таинственных предчувствий, о которых заявляет мама, но все равно довольно необъяснимо.

В результате Беа, к ее собственному недоумению, теперь специально подходит к некоторым воротам, разглядывая их в поисках каких-то аномалий, признаков того, что они не совсем то, чем кажутся на первый взгляд. Однако она все-таки не стала пытаться пройти через одни из таких в 3.33 ночи, правда пока не очень понимает, по какой именно причине: то ли потому, что до сих пор не решается поверить россказням своей мама о фантастических мирах, то ли потому, что в свою первую четверть войдет только 1 ноября. Если в эту ночь Беа не найдет себе занятий получше, то, возможно, все-таки попробует пройти.

– В детстве ты могла проделывать все это во сне, – говорит по телефону мама. Она звонит куда чаще, чем хотелось бы дочери.

– Ты всегда так говоришь, – отвечает Беа. – Прекрати, из-за тебя я чувствую себя ущербной.

– Por que?[29] Должно быть наоборот. Подожди немного и увидишь сама.

– Я всего этого не помню, и сейчас мне ничего об этом не говорит, так что… – Беа пожимает плечами. – Я знаю только одно – есть огромная разница между тем, что обо мне говоришь ты, и тем, как себя чувствую я сама.

– Перестань пожимать плечами, – говорит мама. – Это вредно для осанки.

– Перестань меня пилить, – отвечает Беа. – И я вовсе не пожимаю плечами.

– Ты можешь лгать кому угодно, только не мне. Так ты роняешь свое достоинство, к тому же это чертовски раздражает. Por amor al… demonio![30]

– Как же ты сама меня раздражаешь! – Беа хочется бросить трубку. – И я не понимаю, почему ты все время рассказываешь мне эти нелепые байки – на моем месте любой решил бы, что ты хочешь опять быть запертой в лечебнице Святой Димфны. Я-то думала, что тебе уже осточертела психушка.

Ее мама молчит.

– Если тебя кто-то подслушает, – продолжает дочь, не в силах упустить возможность лишний раз надавить на больное место, – они решат, что у тебя рецидив.

– Это лишь потому, что у большинства людей воображение на нуле, а ума и того меньше. Даже если ты проведешь их через врата и будешь держать за руку до самого рассвета, потом они все равно заявят, что это был всего лишь сон. Entiendes?[31] Если бы они заметили вспышку голубого света в своих черно-белых мирах, это взорвало бы их крохотные смертные мозги, если бы они увидели что-то необыкновенное, то разнесли бы это в прах с помощью рационалистических объяснений.

Беа картинно закатывает глаза.

– Deja![32] Перестань проявлять неуважение!

– Я его и не проявляю, – говорит Беа, досадуя на невероятную способность своей мама совершенно точно узнавать, как она реагирует на те или иные слова, даже когда они общаются по телефону.

– Знаешь, ты нравилась мне куда больше, когда была меньше.

– Ты все время мне это говоришь.

– Потому что так оно и есть, и я готова это повторить. Жду не дождусь, когда тебе исполнится восемнадцать лет, и я, наконец, получу мою дочь обратно.

Беа хочет еще раз закатить глаза, но не делает этого.

11.11 пополудни – Лео

Лео нравится ходить по улицам Кембриджа по вечерам и ночам, особенно когда в колледжах полно студентов и их мысли просачиваются сквозь древние камни, льются из окон и дверей, распространяясь по воздуху, словно дым костра. Лео вдыхает их желания, огорчения, отчаяние.

В отличие от Лондона здесь ночные улицы обычно бывают пусты, если не считать горстки одиноких бродяг, слишком многие из которых спят перед фасадами магазинов.

На тротуары падает свет, и в освещенных окнах видны обитатели домов. Лео гадает, кто они, эти люди, чьи мысли он слышит, но имен не знает. За одним из окон он чувствует присутствие сестры Гримм, девушки, сила которой пока спит и которая понятия не имеет о том, что ее ждет.

Больше всего Лео думает о Голди. Интересно, что с ней произошло? Что ей сделал ее босс? Завтра он это выяснит. Парень надеется, что она сумела за себя постоять, что взяла и откусила его крохотный член. Он улыбается, вспомнив о том, что Голди прочла его дневник. К счастью, он не написал там ничего дискредитирующего, иначе было бы потеряно его огромное преимущество – элемент внезапности.

Более десяти лет назад

Навечье

Выйдя за врата, вы видите перемену, она так неуловима, что почти не заметна. Лишь когда вы выходите из Навечья, когда рассеивается дым костров и ваши глаза приспосабливаются к более резкому свету, когда ноги переходят со мха на бетон и уши улавливают гудки машин и далекий собачий лай, вы замечаете, что стали немного скучнее, тупее и чуть-чуть грустнее. У вас тяжелеет голова, как будто вы плохо спали, и что-то беспокоит, как будто недавно вы получили плохую новость, но не можете вспомнить, в чем она состоит.

По мере того как вы все глубже заходите в тот мир, который знали всегда, мир, где все так знакомо, перемена чувствуется гораздо острее. Вся та уверенность в себе, то спокойствие и ясность, которые вы чувствовали в Навечье, куда-то исчезают. На вашу грудь давит печаль, затем она пронзает и ваше сердце. Вы чувствуете, как исчезают любые воспоминания о том, как вы когда-то смеялись, любая способность радоваться подобно тому, как тучи заслоняют свет на небе.

Хочется повернуться и бежать туда, откуда только что пришли, но вы знаете, что не можете это сделать. Вернуться нельзя до следующей первой четверти луны, до того, как врата откроются опять. И вы идете дальше, пока не перестаете замечать тупую боль своего разочарования и печали, поскольку теперь они стали такой же неотъемлемой частью вашего естества, как кровь, протекающая в ваших венах. Через какое-то время вы забываете, как чувствовали себя в Навечье, а потом забываете, что вы вообще были там.

Голди

– Ты же понимаешь, что я всего лишь хочу тебя уберечь, не правда ли, деточка?

Я кивнула. Мне хотелось сказать ма, чтобы она перестала называть меня деточкой, и спросить: «Уберечь от кого?», но я знала, что этот вопрос вызовет истерический страх, с которым не хотелось иметь дело. Когда мама бывала в таком настроении, было легче соглашаться со всем и ждать. Так что я отключилась, сделав глубокий вдох и словно нырнув под воду, чувствуя, как надо мной вихрятся течения тревоги, пока она болтает и болтает.

Мне хотелось сказать ей, что со мной все будет хорошо, что ей не о чем беспокоиться, поскольку я могу сама за себя постоять. Хотелось рассказать про моих сестер и про то, что получается делать в Навечье, но я знала, что она скажет, что я глупая девчонка, которой снятся фантастические сны или даже что-то похуже, а потом прочтет мне нотацию о бесконечных опасностях жизни. Так что просто задерживаю дыхание и продолжаю молчать.

– Давай я тебе кое-что расскажу. – Ма намотала на палец прядь моих волос. У нее были такие же светлые волосы, как у меня, только курчавые, коротко стриженные и стояли торчком, обрамляя лицо, точно нимб, придавая ей сходство со святой, что совершенно не соответствовало ее характеру. – Кое-что новое.

Я отвела глаза. Ее истории мне часто не нравились, но я никогда не знала, как ей это сказать. Она рассказывала мне свои истории, чтобы напугать меня и заставить беречься, никогда не совершая никаких смелых поступков. Мама не хотела, чтобы со мной происходили приключения, чтобы я выходила за рамки ожидаемого. Когда-нибудь я все равно сделаю что-то смелое, но не под ее надзором, не в неволе. Я знала – когда вырасту, я сбегу из дома и уеду в Лондон или и того дальше, и, возможно, не вернусь.

Быть может, все-таки вернусь, когда достаточно долго пробуду в отъезде, чтобы начать скучать по ма, но только после того, как в достаточной мере повидаю мир. И что бы она ни говорила, какие печальные истории ни рассказывала бы мне, это ничего не изменит – я все равно сбегу, как только смогу. Мне уже стало понятно, что если мать слишком крепко привязывает своего ребенка к юбке, она добьется только того, что он будет сильнее стремиться сбежать.

Ма была хорошей рассказчицей, спору нет, вот только истории у нее были глупые, это были истории об одиноких девушках, желавших одного – выйти замуж и иметь мужа, дом и растущую семью, чтобы было кому посвятить жизнь. Скучные истории. Мне всегда было неинтересно, каким в очередной такой истории будет конец, но мама рассказывала их так хорошо, что я не могла не слушать произносимые ею слова.

– Лучше расскажи мне историю моего рождения, – сказала я.

– О, деточка. – Женщина рассмеялась и посадила меня к себе на колени. Сидеть на ней таким образом было чудно, потому что она была такой маленькой, почти как ребенок. Как будто в возрасте тринадцати лет мать решила больше не тратить усилий на дальнейший рост, и что скоро уже мой собственный рост сравняется с ее. – Я рассказывала тебе эту историю уже сто раз.

– Неважно. Я люблю ее слушать.

– Нет, сегодня я расскажу тебе другую.

– Хорошо, – ответила я, надеясь, что на сей раз ее рассказ, возможно, и в самом деле будет не такой, как всегда.

Ма улыбнулась и крепко обняла меня.

– Эта история называется «Рапунцель».

– Я ее знаю.

– Нет, – возразила мама. – Эту версию ты еще не слыхала.

Я пожала плечами и немного отодвинулась от нее.

– Давным-давно жила-была королева, которой очень хотелось иметь ребенка, – начала ма, – но как она ни пыталась, к каким чарам ни прибегала, она не могла зачать и оставалась бесплодной.

Однажды в ее королевство прибыл темный волшебник, который пообещал королеве исполнить ее самое заветное желание. Он сотворил заклинание, а потом предупредил, что королева не должна пытаться завладеть тем, чем владеть нельзя.

– Если ты полюбишь то, чего желаешь, чересчур глубоко, такой любовью, которая рождается от стремлений с их яркой белизной и желания с его черными краями, эта любовь принесет тебе больше горя, чем радости.

Не прошло и года, как королева родила чудесную девочку и назвала ее Рапунцель. К счастью, она обнаружила, что волшебник ошибался, ибо радость, которую приносила ей Рапунцель, возрастала с каждым днем. Королева еще никого не любила так сильно, и никто еще не любил ее саму так глубоко.

К тому времени, когда принцессе исполнилось тринадцать лет, королева совсем позабыла предупреждение волшебника. Теперь, став старше, Рапунцель часто покидала свою мать и начала также любить и других. У нее было много подруг, и ее руки добивались принцы всех тамошних королевств. Вскоре королеву обуял неконтролируемый страх.

– Ты все еще любишь меня? – спрашивала она каждый вечер. – Ты все еще любишь меня так же, как я тебя?

– Да, люблю, – отвечала Рапунцель, потому что и в самом деле любила свою мать.

Но королева не верила своей дочери и в один прекрасный день заперла ее в башне, чтобы Рапунцель не могла встречаться ни с кем другим. Каждый день королева повторяла свой вопрос, и в конце концов Рапунцель перестала говорить, что любит свою мать так же, как та ее, потому что обнаружила, что это не так. Она просила мать отпустить ее, ибо ей хотелось повидать мир, но королева не могла ее отпустить.

Как-то вечером к королеве снова пришел темный волшебник и напомнил ей о своем предостережении.

– Если ты ее не отпустишь, – сказал он, – она скоро возненавидит тебя.

– Мне все равно, – ответила та, – пусть только останется дома.

– Тогда ты ее больше не любишь, – сказал волшебник.

Королева была потрясена, ведь никакая мать никогда не любила свою дочь больше, чем она, и выставила у башни караулы, чтобы волшебник не смог вернуться опять. Она видела, что печаль ее дочери возрастает с каждым днем, и слышала, как каждую ночь девочка плачет все громче и громче. Наконец, королеву так одолели угрызения совести, что она освободила Рапунцель.

Обрадовавшись неожиданной свободе, Рапунцель сразу же сбежала на край света, а ее мать горевала по любви, которую потеряла, и каждый вечер молилась, чтобы ее дочь вернулась домой. Шли годы, королева стала бледной и худой от горя, однако все еще не теряла надежды на то, что принцесса вернется. Рапунцель же на другом краю земли чувствовала, как сильно мать хочет ее возвращения, и бежала еще дальше.

Однажды, накануне зимы, когда королева лежала на смертном одре, она послала за дочерью. Рапунцель, потрясенная вестью о том, что ее мать при смерти, вдруг пожалела обо всем, что натворила, и села на самый быстрый корабль, идущий в ее королевство, молясь о том, чтобы успеть увидеть мамочку живой.

Какого же было ее разочарование, когда она прибыла слишком поздно и узнала, что королева скончалась несколько часов назад. Мучаясь угрызениями совести и обвиняя себя в смерти собственной матери, Рапунцель больше никогда не покидала замок. Каждый вечер она запиралась в башне и плакала по любви, которую потеряла и больше уже никогда не обретет.

Ма замолчала, наверное, ожидая, что я что-то скажу, однако я не сказала ничего. Я старалась не плакать, старалась изо всех сил, но ничего не получалось; напрягаясь и зажмуривая глаза, все равно ощутила, как по щекам моим текут слезы. Наверное, мне не следовало этому удивляться, но я ненавидела себя за то, что плачу, за то, что мне не хватает здравого смысла стряхнуть с плеч ее фразы, пожав плечами, как всегда, когда она обнимала меня слишком крепко, но я не смогла этого сделать. Ведь мне тогда было только семь лет, и эта глупая история проникла в мое глупое доброе сердце, как я ни сопротивлялась. Это даже не было правдой, и в устах менее искусной рассказчицы рассказ прозвучал бы бессмысленно и банально, но в устах мамы все звучало правдиво. Она рассказывала мне эту историю опять и опять, пока я не запомнила каждое слово. Тем самым мать еще крепче привязала меня к своей юбке.

Скарлет

Таймер на печке загудел – это был любимый звук Скарлет. Она пробежала по кухне и прижала нос к стеклу.

– Бабушка, – крикнула девочка, – они готовы!

– Тогда достань их, – крикнула ей бабушка с другого конца кухни. – Не дай им сгореть.

Только она позволяла Скарлет делать такие ответственные вещи. Мать не разрешала ей даже подходить к печи, не говоря уже о том, чтобы доставать из нее горячую выпечку.

Оглядевшись, девчушка одной рукой схватила посудное полотенце, а другой потянула на себя дверцу печи. По правде говоря, полотенце ей было не нужно, ведь ее руки никогда не ощущали жара, но она подозревала, что бабушка, всегда использовавшая два полотенца – по одному для каждой руки, может счесть странным, если внучка вынет противень голыми руками.

Скарлет обожала жар, идущий из открытой печи. Иногда ей приходилось подавлять в себе желание влезть в нее и присоединиться к пекущимся там булочкам с корицей, но она читала «Гензель и Гретель» и не стала бы делать такую глупость. Скарлет услышала, как ее бабушка блаженно вздохнула, когда аромат корицы дошел туда, где она готовила тесто для пышек.

– Божественно, – сказала Эсме. – Знаешь, твой дедушка пек мне эти булочки каждое воскресное утро, пока мы танцевали по кухне под песни Бесси Смит. И иногда…

– Иногда что? – спросила девочка, выкладывая каждую булочку на охладительную решетку.

– Да так, ничего. – Женщина улыбнулась. – Мне надо подождать, когда ты подрастешь, и только потом рассказывать тебе о таких вещах.

– Бабушка, мне ведь уже почти восемь лет. – Скарлет уперла руки в бока. – По-моему, я уже достаточно подросла.

Эсме засмеялась, опустила палец в жидкое тесто и попробовала его. В некоторых отношениях бабушка относилась к внучке как к взрослой, а в других обращалась с ней так, словно та все еще совсем малое дитя, и невозможно было предсказать, когда именно будет то или другое поведение.

– Подойди и попробуй тесто.

Скарлет подбежала, уже открыв рот, и Эсме дала ей ложку жидкого теста. Малышка с глубокомысленным видом попробовала его.

– Надо добавить еще щепотку соли, – сказала она, повторив фразу, которую много раз слышала от своей бабушки.

– Да, я тоже так думаю.

Скарлет смотрела на бабушку, думая о том, в чем никогда не призналась бы вслух: как сильно ей хотелось бы, чтобы ее матерью была не Руби, а Эсме, как здорово было бы жить в квартире над кафе, есть каждый день на завтрак булочки с корицей и никогда не возвращаться домой. Еще Скарлет втайне желала иметь брата или сестру, но знала, что, к сожалению, и это ее желание не исполнится никогда.

Беа

Беа редко левитировала на Земле, хотя иногда и зависала в нескольких дюймах над землей просто так, для забавы, чтобы напомнить себе о своих способностях. В Навечье она могла летать часами и иногда так и делала, проносясь среди падающих листьев, глядя на озера и деревья из вышины, там она становилась просто потоком воздуха, а не девочкой, которую все вроде бы знали. Обычно Беа предпочитала оставаться со своими сестрами, хотя и не собиралась им это говорить.

Ее любовь к сестрам была слабостью, о чем часто напоминала девочке ее мама. Она не должна привязываться к ним слишком сильно, ведь их вполне может постигнуть та же участь, что и ее тетушек. Или же, если они выберут тьму, ей придется опасаться их.

– Особенно Голди, – предупредила ее мама. – Твой отец ценит ее высоко. Если он захочет вас стравить, тебе надо быть уверенной…

– Pero por que?[33] – Беа нахмурилась. – Зачем ему это делать?

Клео устремила на свою дочь взгляд, ясно говоривший о том, что Вильгельм Гримм способен на все.

– А когда ты видела papito[34] в последний раз?

На лице ее мама расцвела улыбка.

– Я вижу его достаточно часто.

– А когда с ним встречусь я?

– Твой отец приходит и уходит, когда ему заблагорассудится, – сказала Клео. – Самое главное – это твоя встреча с ним в твой восемнадцатый день рождения. Entiendes?

Рассказывая о дне наступления своего собственного совершеннолетия, мать опускала некоторые моменты, особенно те, которые касались кровосмешения и убийств, но при этом ясно давала понять, что Беа должна неизменно держать дистанцию. Девочка знала, что ее сестры, вероятно, хотели бы, чтобы она ушла совсем, дабы они могли наслаждаться Навечьем без нее. Она их не винила, ведь иногда Беа говорила им жестокие вещи, но ничего не могла с собой поделать. Слова просто выскакивали из нее сами собой, прежде чем удавалось их остановить.

Иногда Беа казалось, что всем было бы лучше, если бы она провела остаток жизни, паря над верхушками деревьев, взмывая навстречу звездам и луне, никогда никого не встречая и ни с кем не говоря. Наверное, так было бы благоразумнее, ведь, может, в ее отсутствие ее будут любить сильнее, и она сможет побыть со своим отцом, ощутить его дыхание в дуновении ветра, услышать его шепот. Только они двое, и больше никого. Она могла бы это сделать. Правда, иногда надо будет останавливаться, чтобы поесть, даже неважно, что. Беа могла бы есть то, что будет находить: грибы, ягоды, желуди. Интересно, съедобен ли мох? Возможно. Девочка никогда не любила есть, она всегда была худенькой, как воробышек, несмотря на все старания abuela[35] ее откормить. В последнее же время она вообще отказывается от пищи, пропуская обед в школе и возя ужин по тарелке, пока ее мама, наконец, не оставляет попыток заставить дочь хоть немного поесть. Беа думает, что чем худее она будет, тем выше сможет взлететь. Если бы у нее были полые кости, как у птиц, она смогла бы долететь до самой луны.

Голди

Иногда я замечала, что мой отчим таращится на меня. Он всегда делал это уголком глаза, с другой стороны комнаты, но я всегда чувствовала его взгляды так, словно он светил на меня прожектором. Мое тело всякий раз съеживалось под его взглядом, как скукоживается дерево, когда с него опадает листва. Иногда я слышала его мысли: они, словно длинные щупальца, дергали меня за юбку, как дергает малыш, пытающийся привлечь внимание.

Мой отчим был чем-то вроде такого малыша, гадкого, мерзкого, худющего и похожего на сорняк. Он вечно искал, куда бы присесть, поскольку был слишком ленив, чтобы стоять, и пальцы его, словно плющ, вечно лезли, куда их не просили. Мужчина часто сидел на диване и поедал конфеты из огромных пакетов, осыпая сахаром свою одежду и роняя их на диван, чтобы позже они беспокоили мой сон – это было что-то вроде пошлой версии «Принцессы на горошине».

Он был таким с тех самых пор, как ма привела его домой. Я пыталась ей сказать, но она не хотела слушать. Мать хотела его слишком сильно, бог весть почему, твердила, что он хороший человек, в отличие от моего ужасного отца, и игнорировала все, что говорило об обратном, включая и то, что отчим являл собой жалкую пародию на человека. Иногда я смотрела на него и думала: если мама считает, что он лучше моего отца, наверное, тот был сам дьявол.

Муж матери стал еще хуже после того, как жена выиграла у него спор о ребенке, и с того самого момента начала ходить по квартире, улыбаясь своим мыслям. Я еще никогда не видела ее такой счастливой и гадала, была ли она такой же, когда была беременна мной. Сомневаюсь в этом, ведь этот ее ребенок был плодом так называемой любви, а я, если использовать слова Беа, всего лишь чадом стремлений с их яркой белизной и желания с его черными краями. Я спросила ма, правда ли это, но она не стала ни подтверждать, ни отрицать. Вместо этого на ее лице мелькнуло странное выражение, как будто мать силилась что-то вспомнить о моем зачатии, но не могла, а потом она просто спросила, чего я хочу к чаю.

Чем дольше продолжалась беременность, тем больше мама уходила в себя, что стало для меня облегчением, но тут ее место занял мой отчим. За ужином он теперь спрашивал, как прошел мой день (его жена теперь часто забывала задать этот вопрос), подавшись ко мне через крошечный столик, так что я чуяла запах пива, исходящий от него. Я начала запирать дверь ванной, когда принимала душ, туго заворачиваться в пуховое одеяло, ложась спать, и жалеть, что у меня нет моей собственной комнаты. Я была согласна с ма, что нам надо переехать, ведь наша квартира была слишком мала для троих, и уж тем более для четверых. Однако отчим твердил, что увеличение арендной платы нам не по карману, только не теперь, когда скоро должен был родиться ребенок. Как ни странно, маму это, похоже, больше не волновало, и она не давила на него. Наверное, для того, чтобы свести к минимуму его нытье по поводу покупки ею новых вещей для ребенка. Мать все толстела и отстранялась все дальше, а он все худел и придвигался все ближе, между тем как стены нашей крохотной квартирки смыкались все теснее и теснее.

Лео

В последнее время Лео время от времени охватывает необъяснимая ярость. Недавно он крикетной битой разбил шесть окон в трапезной, избежав исключения только благодаря тому, что его отец сделал щедрое пожертвование в фонд директора школы. Затем мальчик оторвал карман от блейзера Робина Уокера и заработал наказание – пять дней оставаться после урока в обеденный перерыв. Сидя за партой лицом к стене и опять и опять выводя на бумаге фразу «я буду держать себя в руках», он гадал, по какой же причине так поступил, и не мог объяснить это даже самому себе. Несмотря на то что обеденный перерыв Лео проводил в классе, он несколько раз избил случайно подвернувшегося мальчика и смог избежать наказания только потому, что тот слишком испугался, чтобы пожаловаться на него.

Затем в один прекрасный день в школьной библиотеке Лео наткнулся на книгу Роберта Льюиса Стивенсона «Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда». По-видимому, это было первое издание, и библиотекарь отказался позволить парнишке достать его из витрины, но Лео было просто необходимо прочитать эту книгу. И не любое издание, а именно это, притом он опять-таки не мог объяснить, почему. Решив, что чокнутый старый библиотекарь ничего не заметит, Лео выкрал книгу и заменил ее другой. Он читал ее под одеялом три ночи, светя себе фонариком (также украденным у того же Робина Уокера).

Дочитав книгу до конца, Лео получил ответ. Он был опасен. Безумец, состоящий из двух сторон – одной (относительно) хорошей и второй (все более и более) дурной. Интересно, думал он, не отравил ли его этот ублюдок Уокер с помощью какой-то дряни, приготовленной в кабинете химии? И существует ли противоядие? Лео вдруг, к своему удивлению, понял, что даже если оно и существует, он не стал бы его принимать. Мальчик не хотел подавлять свои приступы ярости, потому что, хоть их внешние последствия и были довольно досадны, зато их воздействие на его внутренний мир было великолепно. Когда он бывал охвачен яростью, пульсировавшей в его жилах, Лео чувствовал себя более достойным, непобедимым и верным себе, чем когда-либо прежде.

8 октября – 24 дня…

9.59 пополуночи – Голди

Мне срочно нужна работа, для которой не нужны рекомендации и за которую платят наличкой. Как ни досадно, мои поиски довольно ограничены географически – новая работа должна находиться не ближе одной мили к отелю «Фицуильям», хоть Гэррик и редко отходит от своего кабинета более чем на несколько сот метров, предпочитая посылать своих подручных, когда ему что-то нужно в городе. Только иногда он сам ходит в угловой магазин за сигаретами – когда ему осточертевает отель и хочется убраться из него подальше. Вообще-то я бы хотела вернуться и подровнять остальные его пальцы, но мне нужно быть осторожной хотя бы ради Тедди.

Отведя брата в школу, я отправилась в город с намерением начать поиски, но, добравшись до Кингс-Пэрейд, уже получила категорический отказ в двух кафе и трех ресторанах. Теперь я испытывала такое отчаяние, что включила в свои поиски даже магазины, но в четырех из них мне сказали «нет» еще до того, как я открыла рот. Замечаю вывеску кафе на доме 33. Похоже, это типичное кембриджское кафе, хотя я никогда в нем не была. С улицы оно кажется довольно симпатичным, с одним большим эркерным окном, выходящим на Королевский колледж. За стоящим у окна столиком сидит старая дама, которой то ли за семьдесят, то ли за восемьдесят, и на голове которой белеет копна седых волос. Ловлю ее взгляд, она улыбается, и я решаю, что это знак.

– Доброе утро, – говорю ей, открыв дверь, но старая дама не смотрит на меня, она не отрывает глаз от окна. Кроме нее в кафе никого нет, и, подойдя к пустой стойке, я начинаю сомневаться. Посетителей тут нет, а значит, не нужен и дополнительный персонал, к тому же на сегодня с меня уже довольно отказов. Уже собираюсь выйти на улицу, когда из кухни в зал, вытирая руки передником, торопливо входит девушка с пышными рыжими волосами. Кажется, в ней есть что-то знакомое, хотя и не могу сказать, что именно. Возможно, мы виделись где-то в городе, хотя я бы запомнила эту рыжую шевелюру.

– Извините, – слегка задыхаясь, говорит она. – Чем я могу вам помочь? Чай? Кофе? Пирожные?

– Н-нет, – запинаясь, отвечаю ей. – Я не… Я просто хотела спросить, не нужен ли вам п-персонал.

Она смеется.

– А разве похоже, что нам нужен персонал?

– Н-нет, – признаю я. – С-спасибо. – Разворачиваюсь, чтобы уйти.

– Подождите.

Я останавливаюсь.

Она пристально смотрит на меня.

– Мы с вами встречались?

– Вряд ли.

Девушка глядит на меня с задумчивым выражением лица – так порой смотрит Тедди, как будто выискивая в моих глазах какие-то секреты. Затем она переводит взгляд на старую даму, сидящую у окна, и взгляд этот сугубо личный и такой печальный, что мне становится неловко оттого, что я перехватила его. Начинаю медленно пятиться к двери.

– Все равно с-спасибо. И, э-э, удачи.

Красивая девушка молчит. Она все еще смотрит на старушку, задумавшись так глубоко, что даже не замечает, как я ухожу.

11.15 пополуночи – Скарлет

Когда Скарлет снова поднимает взгляд, та девушка уже ушла. Хотя не совсем. Она словно оставила в воздухе свой отпечаток. Скарлет все еще видит вьющиеся волосы, похожие на ее собственные (но не рыжие, а золотистые), слышит нервную, запинающуюся речь и чувствует ее немного неуравновешенную силу. На мгновение ей кажется, что они могли бы подружиться, хотя это было бы похоже на откусывание куска от свежего пончика, когда точно не знаешь, какая у него попадется начинка.

– Скарлет!

Звук бабушкиного голоса выводит девушку из задумчивости. Она спешит к старушке так быстро, что ударяется о стойку бедром.

– В чем дело? – Скарлет торопливо подходит к бабушке. – Что стряслось?

Эсме показывает на окно, в которое бьется большой коричневый мотылек.

– Убери его, Скарлет, убери!

– Да что тут страшного? – Внучка протягивает руки к окну. – Это всего лишь мотылек. Сейчас я его поймаю. – Она берет бьющее крылышками насекомое в ладони и толкает дверь кафе ногой. – Лети отсюда, чертов ты баламут. – Скарлет высовывается из двери в холодный воздух и раскрывает ладони. На месте лихорадочно бившихся крылышек оказывается лишь горстка золы, которая высыпается на тротуар, словно сахарная пудра, сыплющаяся на булочку.

11.59 пополуночи – Лиана

– Значит, ты… лесбиянка?

Лиана поднимает глаза и видит, как тетя Нья сначала закидывает одну длинную ногу на другую, затем ставит обе ноги на пол. В пятьдесят два года женщина все еще необычайно красива. Наверняка, думает Лиана, она смогла бы легко найти себе другого мужа, если бы захотела.

– Думаю, да, – отвечает Ана, хотя сама так себя никогда не называет. Она считает себя не любительницей женщин, а возлюбленной Кумико. Лиана не может отделить знакомство с Кумико от любви к ней. От того, как выглядит Кумико – маленькая, худенькая девушка с фарфоровой кожей, темными, как полночь, волосами и миндалевидными глазами, занимающими пол-лица. От ее образа – черный шелк, белый хлопок, красная губная помада, от ее речи – медленной и тихой, к которой надо прислушиваться, наклонившись вперед. От того, как она двигается, не ходя, а будто скользя по воздуху, как рыба по воде. От того, какая она – уверенная в себе, как ни один другой подросток, которого Лиана знает. И, вероятно, от главного – от того, что благодаря Кумико она познала себя, поняла, что именно собой представляет.

Ньяша снова закидывает ногу на ногу и берет свою чашку чая.

– Ах, вот как.

– Вот как? – Лиана отрывает глаза от своего кофе с молоком. Многие дни, недели, даже месяцы она ожидала реакции своей тети на эту новость, подготавливая себя к отвержению, поношениям, крикам и слезам. Чего она никак не ожидала, так это полного отсутствия реакции. – Только это ты и можешь сказать, да?

– А что еще мне надо говорить, Ана?

Девушка задумывается.

– Ана?

– Не знаю. Я думала, ты скажешь… Скажешь хоть что-то.

Тетя Нья отхлебывает свой чай.

– И у тебя есть подружка?

– Да, – отвечает Лиана. – Ее зовут Кумико.

– Хорошо, – кивает Нья. – И сколько времени вы уже вместе с Кумико?

– Девять с половиной месяцев.

– Ну-ну. – Тетя поднимает тонкую бровь. – Ты ничего мне об этом не говорила.

Лиана ведет указательным пальцем по краю своей чашки с кофе.

– Я хотела тебе сказать, но не знала, как ты на это отреагируешь.

Ньяша в который раз нервно закидывает ногу на ногу.

– И чего же ты ждала?

– Ну, я думала, что ты… Как минимум удивишься немного сильнее!

– Я когда-то тоже была лесбиянкой, – говорит ей тетя. – Это случилось на вечеринке с девушкой по имени Сефрин. Она была очень хорошенькой, похожей на эльфа. Это было… более тридцати лет назад, ты можешь себе это представить?

– Тут речь идет не об одном вечере, не о какой-то вечеринке, – говорит Ана. – Я люблю Кумико.

– А она тебя любит?

Племянница смотрит на кофе в своей чашке и кивает.

– Тогда тебе повезло, vinye. – Нья откидывается на спинку стула и ставит свою чашку на стол. – Поэтому я и собралась найти работу, чтобы заплатить за…

– Извини, что? – Лиана подается вперед. – Наверное, я ошиблась, мне показалось, что ты сказала про поиски работы.

– Ты не ошиблась, – говорит Ньяша. – Именно это я и собираюсь сделать.

Девушка подавляет улыбку, женщина в ответ хмурится.

– Что тут смешного?

– Извини, но… – Ана качает головой. – Ты же даже не можешь сложить посуду в посудомойку. Что ты вообще умеешь делать? – Ей не хочется говорить о том, что она сама уже писала заявления о поступлении на работу, включая поиски в «Теско», и сейчас ждет ответов.

– Это несправедливо, – протестует Нья. – У меня есть очень востребованные навыки.

– Верно, но ты не можешь требовать за них платы.

Тетя сердито хмурится, затем вздыхает.

– Я могла бы неплохо заработать двадцать лет назад. Или десять.

Лиана улыбается.

– Ага, африканская Джулия Робертс.

– Ну, думаю, я могла бы заполучить себе мужчину получше, чем Ричард Гир. – Ньяша выпрямляется, выпятив грудь и отведя плечи назад. – И вообще, я бы предпочла быть Виолеттой из «Травиаты».

– Что? И умереть от туберкулеза? По-моему, в «Красотке» был более счастливый конец.

Тетя пожимает плечами:

– Это зависит от точки зрения. О боже, я помню, как ты слушала эту оперу в первый раз и плакала так громко, когда Виолетта умерла, что нам пришлось уйти.

Лиана пытается вспомнить, как это было, но не может.

– Я не…

– Мы тогда спрятались в дамском туалете, – говорит Нья. – И в конце концов нас оттуда выгнала уборщица с большой грудью.

– А-а, – говорит Лиана. Кофе в ее чашке вдруг закипает. – Да, ты обещала… Что я никогда не стану куртизанкой, что ты всегда…

– Ты неделю после этого спала в моей кровати.

– В самом деле? – Кофе перестает кипеть. – Я и забыла.

Тетя Нья отпивает свой чай и откидывается на спинку стула.

– А я нет.

Несколько секунд они ничего не говорят, затем Лиана тихо вздыхает.

– Ну, может быть, мы могли бы прийти к компромиссу.

Лицо ее тети проясняется.

– Ты так думаешь?

– Я не стану давать обещаний, – говорит девушка. – Но я еще раз поговорю с Кумико. Если ты сумеешь найти мужчину, который согласится на платонические отношения, то я…

– Что? – Улыбка на лице тети моментально гаснет. – Да это же просто нелепо. Ни один мужчина не согласится на это, если он не гомосексуалист.

– Тогда найди гомосексуалиста. Или такого мужчину, который согласится на открытый брак, но без…

– Нет, – возражает Ньяша. – Это никогда…

– Таковы мои условия, – отвечает Лиана. – И пересмотру они не подлежат.

4.37 пополудни – Голди

Я читала о том, как в экстремальных ситуациях у людей проявлялись способности, о которых прежде они и не подозревали – например, о матерях, которые поднимали грузовики, придавившие их детей. У меня же благодаря нужде проявилась способность чистить чужие карманы. Я обнаружила ее в себе совершенно случайно.

Атакуя магазины, рестораны и кафе в поисках работы, двигаясь в толпах студентов и туристов, где-то на Кингс-Пэрейд я увидела, как из сумки «Шанель» какой-то женщины выглядывает толстый кошелек. Моим первым побуждением было сказать его владелице, что ее кошелек под угрозой, а вторым – освободить ее от него. Я последовала второму из побуждений.

Буду умной и ограничусь одной кражей в день, буду брать только многообещающие кошельки и бумажники. Если в кошельке меньше тридцати фунтов, я не стану его красть, а если больше, то возьму половину. При этом я не буду брать ни кредитки, ни права, ни паспорта. Иными словами, не буду увечить людей, а только ставить им синяки. Данное правило не касается только богачей с люксовыми картами. Они – законная добыча.

8.58 пополудни – Беа

– Ответь на звонок. – Беа кивком показывает на гудящий телефон на столе. – Это твоя жена.

Доктор Финч ощупью ищет свои очки.

– Не может быть. Она сейчас в кино, смотрит…

– Меня это не интересует. – Беа садится на диване. – И это точно она.

Нацепив на нос очки, он щурится, глядя на экран телефона.

– Как ты узнала, что это она, черт возьми?

Девушка пожимает плечами, попутно надевая платье.

– Возможно, она чует нечистую совесть.

– Меня бы это не удивило. – Доктор Финч роняет телефон обратно на стол. – Я часто думал, что она ведьма.

– Иди ты знаешь куда? – огрызается Беа, не зная, почему слово «ведьма» вызывает у нее такое раздражение. – Ты же говоришь о своей жене, о женщине, которая родила твоих детей – у тебя же есть дети, верно? Уверена, что дома ты отнюдь не ангел: не опускаешь сиденье унитаза, никогда не готовишь ужин, не отвозишь своих детей в школу и не привозишь их домой и… – Беа откуда-то точно все это знает. – И скачиваешь на компьютер своего сына особенно мерзкую порнуху.

Ее лектор по логике речи бросает недоверчивый взгляд на свою любовницу, а затем начинает вновь раскладывать подушки на диване в своем кабинете, не говоря ничего такого, что подтвердило бы ее замечания о его характере. Ей это все равно, она и так знает, что права.

– Вряд ли ты имеешь моральное право порицать меня. – Он садится. – Еще двадцать минут назад тебе не было до благополучия моей жены никакого дела.

Беа встает с дивана и подбирает с пола свою сумку.

– Я не жената на ней, Прекрасный принц, ее благополучие – твоя забота, а не моя.

Она не слышит, что он говорит в ответ – что-то о психологических проблемах женщин, росших без отца, – поскольку просто-напросто захлопывает за собой дверь. Секс с ним не стоил того, чтобы покидать библиотеку. Беа подозревала, что так оно и будет, уже когда он приглашал ее в свой кабинет – как же досадно, что она не прислушалась к своим инстинктам.

11.58 пополудни – Лео

Завтра Лео натолкнется на нее. Он достаточно долго ждал, чтобы их встреча показалась ей случайной. Парень чувствует, что сила Голди возрастает с каждым днем, с каждым часом, который приближает ее к восемнадцатилетию. Теперь он знает, что шанс на победу над ней появится у него, только если он сможет максимизировать свои преимущества. У него по-прежнему есть фактор внезапности, и его можно было бы усилить. Ему будет нетрудно и чертовски приятно соблазнить ее, в момент нападения это сделает ее особенно уязвимой. Надо признать, что гордиться этой неспортивной западней он не сможет, но раз уж это его единственный шанс выжить, придется воспользоваться им.

9 октября – 23 дня…

1.57 пополудни – Скарлет

Скарлет удается прийти в себя после эпизода с сожжением мотылька только после попыток найти этому рациональное объяснение. В конце концов, говорит она себе, это было самопроизвольное возгорание. Скарлет не знает, как такое могло произойти, но это объяснение звучит научно и означает, что она не страдает от галлюцинаций, не околдована и не опасна, а только это и имеет значение.

Как жаль, что ей никак нельзя поговорить об этом со своей бабушкой, поделиться своими страхами, попросить совета. Большую часть времени Скарлет чувствует себя сильной и самостоятельной, почти взрослой женщиной, держащей ситуацию под контролем. Однако иногда она начинает чувствовать себя восьмилетней девочкой, у которой только что умерла мать, ей страшно и одиноко и хочется, чтобы ее кто-то обнял. Особенно по ночам, когда слышится только тиканье старинных напольных часов и кажется, что до утра пройдет целая вечность.

Именно так девушка чувствует себя и сейчас. Как жаль, что не идет дождь, он идеально подошел бы под ее настроение. А лучше всего бывает, когда за окном гроза. Лежишь себе в кровати, в сухости и комфорте, вместо того чтобы мокнуть снаружи. К великому сожалению, сегодня ясная и тихая ночь. На небе сияет почти полная луна, и в комнату падает свет от нее.

Скарлет тянет к окну, как будто наружу ее зовет любовник. Она не задумывается, в чем дело, а просто выскальзывает из-под одеяла и по ковру идет на этот зов. Глядя на луну, она думает о кафе. Может быть, ей стоило бы прекратить пытаться спасти этот тонущий корабль и воспользоваться спасательной шлюпкой, которую предложил мистер Вульф? Пусть он и не появлялся тут с тех самых пор, когда она довезла его до больницы. Распродав имущество, можно было бы поместить Эсме в хороший дом престарелых с медицинским уходом, а самой найти работу в другом кафе. В каком угодно, кроме «Старбакса», чтобы не надо было беспокоиться об оплате счетов, а просто получать свою зарплату и бесплатный обед.

Ей кажется, что свет луны стал ярче. Напряженные плечи Скарлет расслабляются, дыхание замедляется, и она чувствует такое спокойствие, которого не испытывала уже давно. Девушка смотрит на небо, в котором луну накрывают облака, и представляет себе, как они падают с него на Землю, а затем превращаются в листья, осыпающиеся с ночного неба.

6.46 пополуночи – Голди

– Я не хочу, чтобы ты опять выходила на работу, – не жалуясь на жизнь, говорит Тедди и жует подгоревший тост. Он не возражает против бесконечных тостов и консервированных бобов, поскольку теперь я каждый день завтракаю и ужинаю дома. – Хочу, чтобы ты оставалась со мной.

Улыбаюсь братишке.

– Я тоже этого хочу. И если бы я нашла несколько тысяч фунтов, то так и сделала бы. К сожалению… – Мне хочется сказать: «Деньги не растут на деревьях», но так говорил мой отчим, поэтому я не произношу это.

В очередной раз жалею о том, что перед бегством из отеля не смогла взять сейф. Тедди прерывает мои мысли:

– А какая у тебя будет работа?

– Не знаю. Ничего интересного, ведь я мало что умею делать.

Брат смотрит на меня поверх своего подгорелого тоста.

– А по-моему, ты умеешь делать все на свете.

Я невесело улыбаюсь ему и, наклонившись над столом, глажу его мягкие, как мох, волосы, ничего не говоря.

6.45 пополуночи – Лиана

– Доброе утро.

Лиана поднимает глаза и удивляется, увидев вошедшую в кухню тетю. Ньяша редко встает до рассвета. Девушка чувствует раздражение – ей хотелось побыть одной, посидеть, заполняя бланки заявлений о принятии на работу за минимальную заработную плату. Она еще не получила ответа от «Теско».

– Доброе утро.

Ее тетя выдвигает стул с таким видом, будто он весит десять тонн, затем садится на него и испускает глубокий печальный вздох.

– Кофе, – говорит она. – Мне нужен кофе.

– Ты же не пьешь кофе. Ты пьешь только чудные гламурные чаи.

– Сейчас рассвет, и мне нужен кофеин. – Ньяша кладет голову на стол. – Пожалуйста. Помоги немощной старой даме.

Ставя кружку с кофе на стол, Лиана слышит тихое сопение, доносящееся из-под затейливых африканских косичек. Она тычет свою тетю в ребра.

Нья пищит и садится прямо, вид у нее озадаченный.

– Зачем ты это сделала?

– Я только что сварила отличный кофе и не хотела, чтобы он пропал зря.

– О чем ты? Я же совсем не спала. – Нья осторожно отпивает глоток обжигающего напитка. – Vinye, думаю, я нашла того, кто нам нужен. Он очень богат, у него гибкие сексуальные предпочтения, и он подыскивает себе жену. Во всяком случае… – она ставит чашку на стол, – …жену ему подыскивает его мать. Это идеальный вариант.

– Погоди. – Лиана подается вперед, ее сердце начинает часто стучать. Нужно время, чтобы приготовиться. – Где ты его нашла?

– Его мать – золовка моей двоюродной сестры. Это она устроила мой первый брак.

– Кто устроил? – не понимая, спрашивает девушка.

– Моя двоюродная сестра. Сосредоточься, Ана, он сейчас придет.

Лиана напрягается.

– Что? Нет, погоди, я не…

Ее прерывает звонок в дверь. Нья сразу же вскакивает.

– Я открою.

Дверь открывается. Теперь уже не сбежать. Услышав медовый голосок своей тети, она понимает, что ее время вышло.

Нья возвращается на кухню с видом укротительницы, ведущей своего самого ценного льва. За ней идет мужчина, которого Лиана узнает, хотя и не может вспомнить, где именно его видела.

– С твоей стороны так любезно прийти к нам на завтрак, – говорит Ньяша. – Я знаю, что ты очень занятой человек.

– Все в порядке. – Он улыбается. – Мне надо быть в офисе только в девять.

Нья кивает с таким видом, будто он сказал нечто чрезвычайно мудрое, затем переводит удивленный взгляд на племянницу, словно у нее совершенно вылетело из головы, что Лиана тоже тут.

– Ана, позволь мне представить тебе Мазмо Овету Музенда-Кастени. – Рука тети лежит на его плече. – Мазмо, познакомься с моей племянницей Лианой Мириро Чивеше.

Лиана смотрит на него.

– Мы уже встречались.

– В самом деле? – радуется Нья. – Когда и где? Вы хорошо знаете друг друга?

– Пока еще нет, – отвечает Мазмо. – Мы встретились около недели назад в спортзале на Аппер-стрит…

– А, в «Серпентайн спа». – Тетя самодовольно смотрит на Лиану, поскольку именно благодаря наличию у нее абонемента в этот зал и произошла эта удачная встреча. – Я бываю там по три раза в неделю, и мне удивительно, что я ни разу не имела удовольствия видеть там тебя.

– Обычно я хожу в другой спортзал, – говорит Мазмо. – В тот день у меня в Ислингтоне была встреча – счастливый случай.

Глядя на мужчину, Нья выныривает из своих грез.

– Как я могла забыть про хорошие манеры? Что мне принести тебе, Мазмо? Чай, кофе или теплой лимонной воды?

Он садится на стул рядом с Лианой.

– А у тебя есть чайный гриб?

– Кончился. – Похоже, Ньяша сгорает со стыда. – Но я могла бы сбегать…

– Нет, нет, все в порядке. – Мазмо машет рукой. – А как насчет порошкового японского зеленого чая матча?

– Конечно. Ана, а ты что-нибудь будешь?

– Нет, мне ничего не надо. – Лиана сердито смотрит на тетю, которая возится с чайными чашками, затем искоса глядит на Мазмо. Да, он не лысый старик с брюшком и дурным запахом изо рта. Он молод и привлекателен, чертовски привлекателен. Еще и этот голос. Она успела забыть, какой он бархатистый и приятный.

– Итак… – говорит он. – Я слышал, что ты любишь танцевать.

– Да? – Лиана бросает еще один испепеляющий взгляд на Ньяшу, которая возится с фильтром для воды.

– Если захочешь пойти на танцы, я близкий друг того малого, который владеет М25.

Лиана сдвигает брови.

– Ты говоришь о шоссе?

Он смеется, и Лиана глядит на него, неожиданно для себя опять услышав журчание реки в его голосе. Она замечает, как тетя излучает сияние, стоя за машиной для изготовления эспрессо. Нья вручает Мазмо его чай с таким видом, словно это ладан и смирна, и встает у стола.

– Может быть, овсяное молочко? Или миндальное?

– Нет, спасибо. – Парень гладит себя по мускулистому животу. – Я на палеодиете.

– Разумеется, – говорит Ньяша, как будто это единственная разумная диета. – Ну, ладно, я оставлю вас двоих наедине, чтобы вы познакомились получше.

Мазмо привстает.

– Так ты не останешься с нами?

– Нет, – отвечает тетя тоном, полным неохоты и тоски. – Мне надо идти.

– Нет, останься. – Лиана хватает свою тетю за руку и сжимает ее. – Тебе, правда, нужно остаться. Ты уже знаешь, как я повстречалась с Мазмо, и теперь мне хочется услышать, каким образом…

Нья быстро выдергивает ладонь из руки Лианы.

– Пусть эту забавную историю рассказывает тебе он сам. Я вернусь через несколько часов.

Когда ее тетя с сожалением на лице выходит из кухни, Лиана с такой же неохотой поворачивается к Мазмо. Как же неловко встречаться с ним опять при таких обстоятельствах. Как вообще можно очаровать мужчину, не суля ему секса? Она вспоминает то, что Нья сказала о его сексуальности – может быть, он гей и хочет иметь наследника, чтобы осчастливить свою мать? Ана не сможет этого сделать. Или же ему просто нужна жена, чтобы скрыть свою пансексуальность[36]? Это она могла бы сделать, если только ей позволит Кумико. Но как же поднять вопрос о финансах? Лиана думает о своей героине. Черная птица просто пригрозила бы нанесением телесных повреждений, если бы Мазмо немедля не предложил ей добрачный фонд, но самой девушке надо быть хитрее.

– Итак… – говорит Мазмо.

– Итак… – отзывается Лиана.

Он улыбается снова, и она начинает вспоминать то, что было давным-давно. Как луна выглядывает из-за облаков. Как в ее свете сверкает река.

11.03 пополуночи – Ньяша

Ньяша никогда не забудет свои первые разы. Как в первый раз попробовала шампанское, увидела бриллианты, слушала оперу. Все это случилось в один и тот же вечер и, как и следовало ожидать, со всем этим ее познакомил первый муж. Уже только по этой причине она всегда его уважала. Он был невнимательным любовником и серийным бабником, почему в итоге ей и не нравился, хотя когда-то она его и любила.

Под бдительным взором и руководством своей двоюродной сестры Акосуа Нья обхаживала Квеси Зоэсе Маята уже три недели, когда Акосуа сказала ей, что сегодня вечером девушка должна, наконец, согласиться выйти за него замуж. По словам сестры, главное было в правильном выборе времени. «Ты должна заставлять соискателя твоей руки ждать – достаточно долго, чтобы снискать уважение, но не так долго, чтобы вызвать разочарование». Так что Ньяша была готова. Ей не очень-то хотелось выходить замуж за Квеси, но Акосуа уверила ее, что любовь не имеет ничего общего с отношениями, что все дело в семье.

– Если он тебе нравится и готов заботиться о тебе, – сказала ее двоюродная сестра, – этого достаточно.

Она ему нравилась, это было очевидно. В тот вечер он отвез ее из Айитепы в Аккру, чтобы послушать в Национальном театре «Травиату». После спектакля они поужинали в «Ла Шомьер», невероятно шикарном и страшно дорогом ресторане, но Ньяша была так околдована оперой, что ужин для нее прошел как в бреду. Так зачарована ею, что, когда Квеси пододвинул к ней по столу длинный кожаный футляр, она этого не заметила, пока он смущенно не засмеялся.

– Прости, что? – Она опустила глаза. – Ao? Это мне?

– Конечно. – Мужчина улыбнулся, как будто он был судьей, надевающим на шею спортсмена медаль. – Открой его.

Она открыла футляр, и «Травиата» была заслонена тремя длинными нитями сверкающих бриллиантов и крупных жемчужин, переливающихся в свете свечей.

Квеси засмеялся.

– Разве ты его не примеришь?

Ньяша медленно подняла ожерелье большими и указательными пальцами с таким видом, будто оно было соткано из лунного света и облаков.

Квеси отпил глоток шампанского.

– Оно тебя не укусит.

Нья кивнула, не поднимая глаз, надела ожерелье на шею и начала возиться с застежкой, пока та не застегнулась. Когда прохладные драгоценные камни коснулись ее теплой кожи, у нее захватило дух.

– Я м-могу оставить его с-себе?

Квеси рассмеялся снова. Это был смех богача, отдающий шелком, кашемиром и шотландским виски, смех человека, которому никогда и ни за что не приходилось потеть.

– Разумеется. Ведь я только что подарил его тебе.

– Nyo ta. Да, я… – Ньяша убрала пальцы с жемчугов. – Akpe… И оно… Должна ли я буду… вернуть его тебе, если?..

Он улыбнулся, и его щеки округлились.

– Ты хочешь спросить, если мы расстанемся?

Она уставилась на серебряные приборы на столе, борясь с желанием сжать свой подарок еще раз.

– Я, разумеется, надеюсь, что этого не случится. – Квеси Зоэсе провел рукой по плотной полотняной скатерти и взял ее руку. – Но нет, если ты разведешься со мной, оно все равно останется твоим.

Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Вот оно. Брачное предложение, сформулированное как нечто само собой разумеющееся, а не как вопрос. Он даже не дал ей возможности сказать «да».

– Но ты же сам можешь со мной развестись, – сказала Ньяша.

“Oh, ao!” Квеси поднял ее руку к губам и поцеловал костяшки ее пальцев.

– Я даже не могу себе этого представить.

Нья несмело улыбнулась ему и второй рукой опять коснулась нитей бриллиантов и жемчугов. Оно принадлежит ей. Что бы ни произошло. Это тоже был первый раз. Ньяша впервые в жизни почувствовала себя в безопасности.

11.11 пополуночи – Голди

– Подожди!

Я переживаю шестой отказ за сегодняшний день, когда вижу его. На Тринити-стрит, в толпе туристов и студентов. К счастью, он не застал меня за кражей толстого бумажника из модной дамской сумки, но мне вовсе не хочется заново переживать позор, которым сопровождалась наша последняя встреча, а потому я поворачиваю назад, чтобы избежать его.

– Голди, подожди.

Я все же останавливаюсь. Когда он подходит ко мне, никак не могу посмотреть ему в глаза.

– Ты в порядке? – спрашивает Лео. – Я беспокоился о тебе с тех самых пор, как…

– Все хорошо. – Я небрежно пожимаю плечами. – Ничего страшного не произошло.

– Но… твой менеджер… Он не вызвал полицию?

– Возможно, – отвечаю ему. – Я не стала ждать и так и не узнала, вызвал он ее или нет.

– Ах, вот оно что.

Я жду, когда он спросит, как именно мне удалось сбежать, но он не спрашивает. Вместо этого парень поднимает руку, как будто хочет коснуться моего плеча, затем опускает ее.

– Значит, ты нашла другую работу?

– Нет, как раз этим сейчас и занимаюсь – ищу ее, но, похоже, никто не хочет меня нанимать. – Я смотрю на тротуар. – Думаю, я выбрала неудачное время для того, чтобы украсть твой бумажник, а затем откусить палец моего босса.

– Ты откусила управляющему палец? – спрашивает Лео, словно не веря своим ушам.

Вряд ли следует удивляться, думаю я, что Гэррик никому не стал сообщать эту деталь.

Снова пожимаю плечами с таким видом, будто это пустяки и я откусываю пальцы каждый день.

– Я преувеличила, только прикусила чуть-чуть.

Лео улыбается.

– А как ты вообще получила доступ к его пальцу?

– Это долгая и неприглядная история. Давай просто скажем, что я отнюдь не тоскую по работе в отеле. – Я смотрю на его руку, которая едва не коснулась моего плеча, посмотреть ему в глаза по-прежнему не получается. – Хотя мне жаль, что найти новое место настолько невозможно.

– О, – говорит Лео, – тут нет ничего невозможного. Я могу раздобыть тебе работу.

– В самом деле? – Я поднимаю голову, встречаюсь с этими его зелеными глазами и не могу отвести взгляд. Мне следовало бы сейчас говорить, расспрашивать о касающихся этой работы деталях, но я не могу сформулировать связное предложение или выразить соответствующую мысль.

Парень улыбается, и я улыбаюсь ему в ответ. Затаив дыхание, смотрю, как он идет ко мне. Он уже рядом, я подаюсь вперед…

Затем лечу назад, поскольку меня оттолкнул какой-то турист с палкой для селфи. Я чуть не падаю, затем восстанавливаю равновесие и снова ловлю его взгляд.

– Отлично. А что это за работа?

– Ну… – Лео смотрит на незадачливого туриста. – Мой отец владеет сетью отелей и открывает здесь еще один…

– Твой отец? – переспрашиваю, чувствуя, как разделяющая нас пропасть становится еще глубже. – Вряд ли он захочет нанять меня…

Лео смеется.

– О, насчет этого не беспокойся. Он тебя и не вспомнит, он вообще не смотрит на персонал. К тому же набором людей занимается не отец, а я.

– В самом деле? – В моем голосе звучит удивление. Я знаю о нем ровно столько, сколько можно было узнать, прочитав его дневник.

– Я просто помогаю ему. Я же здесь учусь, вот и… – Лео замолкает, наверное, не желая лишний раз подчеркивать глубину пропасти между нами. – В общем, он только что купил отель «Клэмарт», тот, что находится на…

– Я знаю, где это, – перебиваю его. – Он… шикарный.

– Если хочешь получить работу в этом отеле, она твоя.

– Правда? – переспрашиваю его, стараясь не показать, насколько мне нужно это место. – Это было бы… Но ты же знаешь, я…

– О, не думаю, что это нам помешает. – Лео улыбается, как будто у нас с ним есть особенно приятный секрет. – Просто тебе надо быть осторожной.

Я удивленно смотрю на него, но он лишь пожимает плечами:

– Минимальная зарплата – это возмутительно, особенно когда речь идет о мытье унитазов. У наших гостей больше денег, чем они того заслуживают. Не думаю, что некоторое… перераспределение средств нанесло бы кому-нибудь вред.

Я усмехаюсь.

– Должно быть, ты самый чуткий босс, который у меня когда-либо был.

– Значит, ты возьмешься за эту работу? – Он улыбается, и мне хочется поцеловать его. – Меня так мучило чувство вины, ведь из-за меня тебя уволили, и теперь…

– Это была не твоя вина. Если бы я… – Опасливо оглядываюсь на толпящихся вокруг незнакомых людей, но никто из них меня не слушает. – …если бы я не пыталась тебя обокрасть…

Улыбка парня становится еще шире.

– О, мы оба знаем, что ты вовсе не это пыталась сделать.

– Нет, я…

– Ты читала мой дневник.

Жаль, что я не сбежала сразу.

– О боже… п-прости, – говорю я, не чувствуя в себе сил это отрицать. – Мне не следовало, это… непростительно. Это… После того, как я увидела тебя, мне захотелось… И я не могла, просто не могла…

– Нет ничего непростительного, – говорит Лео и кладет руку мне на плечо. – Особенно, если речь идет о такой малости.

– Правда?

– Правда.

Он смотрит на меня с такой нежностью, что я могу думать только об одном – я буду работать в этом отеле. И смогу видеть его каждый день. Какая удача.

4.34 пополудни – Лео

Лео знал обо всем, что случилось в отеле. Знал про палец Гэррика, про то, что мерзкий управляющий пытался натравить на Голди полицию. Однако поскольку он не хотел рассказывать, каким образом его палец оказался во рту подчиненной, из этого расследования так ничего и не вышло.

Теперь Лео гадает, сможет ли он добиться от своего отца, чтобы тот дал ему еще поработать в отеле. Наверное, это будет нетрудно, ведь старший Пенри-Джонс так верит в усердный труд, в то, что он называет «черной работой». Конечно же, на самом деле эти слова – ерунда, ведь отец вовсе не ожидает, чтобы его сын оказался где-то рядом с грязной уборной.

Боже, как же ему хотелось обнять Голди, поцеловать ее… Интересно, как отреагировала бы девушка, узнав о том, что не проходит и дня, чтобы он не подумал о ней. Он чувствовал, как ей и самой хотелось коснуться его, как она сдерживала себя. Соблазнить ее будет куда легче, чем ему казалось раньше. Хотя надо быть осторожным и не нарушить баланс желания и смерти, который он поддерживает внутри себя. Какое бы вожделение он ни испытывал к своей противнице, все равно через двадцать три дня они сойдутся в схватке не на жизнь, а на смерть. И что бы он ни чувствовал к Голди, он предпочитает жизнь, а не смерть.

6.40 пополудни – Беа

В последнее время Беа не по себе, как будто за нею наблюдает кто-то, желающий, чтобы о нем обязательно узнали. Время от времени она поворачивается, пытаясь разглядеть его тень на краю своего поля зрения, но всякий раз эта тень ускользает от нее.

Несколько раз Беа показалось, что она таится у нее внутри. Девушка говорит себе, что, наверное, подхватила грипп, и будет лучше покинуть библиотеку, провести несколько дней в постели. Обычно из библиотеки ее может выгнать только бубонная чума. О ее плохом самочувствии говорит и то, что в последние дни ей ни разу не захотелось полетать на планере. И она все чаще погружается в себя, в неясные мысли, чтобы переждать этот мучительный мо́рок.

Когда от вглядывания в убористый философский текст у нее начинают болеть глаза, Беа кладет голову на книгу и чувствует прикосновение прохладной бумаги к лицу. Сейчас ей хочется, чтобы рядом оказался кто-то близкий. После смерти abuela три года назад у Беа нет никого, чье общество доставляло бы ей радость. Общество ее мама определенно не радует.

Она закрывает глаза, завернувшись в плащ смутных желаний и тоски, и через несколько минут видит его – мужчину, который стоит перед ней. Мужчину с золотистыми глазами, белыми волосами и лицом, сморщенным, как чернослив.

– Бьюти, – говорит он. – Как же я рад снова видеть тебя, дорогая.

Ее отец. Он не может быть никем другим, ведь Беа невольно чувствует родство с ним, хотя раньше она испытывала подобное чувство только по отношению к своей мама. И мужчина произносит ее имя так, будто дал его ей именно он.

– Ты можешь сделать все, что пожелаешь, Беа, – говорит он, словно отвечая на ее вопрос. – Для тебя нет преград. Ты не связана ни законом притяжения, ни другими законами физического мира. Тебя ограничивают только рамки твоего воображения.

Когда она не отвечает, он вытягивает левую руку ладонью вверх, как будто принося жертву, и все книги с одной из библиотечных полок взмывают вверх, обложка к обложке, застывают в воздухе, а затем разделяются, и их страницы расходятся в виде гармошки. Беа глядит на это, разинув рот, а страницы уже превращаются в перья, перья складываются в крылья, корешки книг расширяются, обращаясь в тела птиц.

Ее отец кивает, давая ей знак. Девушка отодвигает стул, забирается на него и встает на стол, затем вытягивает руку ладонью вверх и начинает сгибать и разгибать пальцы.

– Правильно, молодец, – говорит он.

Беа представляет себе, как нажимает на невидимые клавиши, будто давно научилась играть на фортепьяно и сейчас пытается вспомнить свою любимую сонату, но книги-птицы не двигаются. Они висят в воздухе и ждут. Она уже собирается опустить руку, когда ее отец чуть заметно качает головой. После этого ее пальцы словно находят первые ноты сонаты, и птицы-книги начинают видоизменяться.

Переплетенные кожей тома вытягиваются и превращаются в орлов, которые взмывают к потолку, кружат и хлопают крыльями. Маленькие пожелтевшие книги в бумажных обложках обращаются в порхающих щебечущих канареек, толстые учебники – в сорок, воронов и соек. Огромные манускрипты приобретают форму лебедей, которые так легко проплывают мимо всех остальных птиц, словно они здесь одни. Каждое первое издание приземляется на паркетный пол, белые страницы удлиняются и становятся изумрудными перьями хвостов павлинов, которые гордо вышагивают по проходам между столами.

Беа с благоговейным страхом таращится на свои творения. Она Гера, Изида, Гея, она – все богини рождения и жизни. Она чувствует улыбку своего отца – это как прикосновение теплых лучей солнца к щеке. В этот момент она готова сделать все, чтобы он улыбнулся ей опять.

– Да, – говорит мужчина. – А что теперь?

Она не спрашивает, чего он хочет, знает это и так. Под его взглядом она превращается в Кали, Нефтис, Афину. В богинь смерти и войны.

Щелкнув пальцами, Беа направляет орлов вниз, и они с криками камнем бросаются на других птиц, их когти разрывают оперение и вонзаются в плоть, клювы переламывают кости, повсюду разлетаются разноцветные перья, брызжет красная кровь. Библиотека становится безмолвным полем битвы, на котором победители поедают побежденных и перья убитых птиц все сыплются и сыплются на пол, словно падающие листья в Навечье.

Беа перехватывает взгляд своего отца и улыбается ему в ответ. Она исполнила его желание, и теперь он гордится ею. Она его протеже, его наследница и обязательно сделает все, чего бы он ни пожелал.

Ее отец кивает.

– Да, дорогая, ты моя наследница. И я знаю, что ты сделаешь для меня все.

Он исчезает, так и не сказав ей, чего желает. Правда, в ее памяти остаются звук его голоса и сияние его улыбки, но не это парализует Беа, когда она открывает глаза, и даже не вид крови. Ей не дает пошевелиться все возрастающая уверенность в том, что эта бойня была не сном, а воспоминанием.

Более десяти лет назад

Голди

Я хотела побыстрее вырасти, оставить дом и найти свой собственный путь. Возможно, другие дети чувствовали себя в безопасности в руках своих родителей, привязанные к земле, укорененные в почве. Со мной же все было не так. Мне хотелось скользить по жизни, как не посеянное семя, как пушинка одуванчика, чтобы никто не следил за мной, не говорил мне, что делать.

В Навечье все было по-другому. Здесь я могла быть парящим в воздухе семенем среди множества других парящих семян и опадающих листьев. Здесь мы могли идти, куда вздумается, пока не сходились вместе. Нас тянуло друг к другу, подобно стремящимся на нерест лососям или перелетным птицам. Как только я оказывалась в Навечье, внутри меня что-то включалось – радар, выискивающий моих сестер. Чувство принадлежности, появляющееся у меня здесь, было не похоже на все то, что я знала прежде. Испытав его в первый раз, я сразу же поняла, что это такое, и каждую ночь, повинуясь ему, вновь находила своих сестер.

Чаще всего мы держались вместе, но иногда все же разделялись. Как-то ночью я вместе с Беа сидела на поляне, пока Скарлет и Ана искали речку, чтобы искупаться под луной. Я придумала какой-то хитрый предлог, чтобы не ходить, а Беа просто сказала, что ей неохота.

– Тут все настоящее, – сказала она. – Это не сон.

– Откуда ты знаешь?

– Мне сказала мама. Она тоже Гримм, так что она знает.

Я нахмурилась.

– Что такое Гримм?

Беа засмеялась. Ее полное имя (непонятно, откуда мне это известно) было Бьюти[37]. Лично я сгорела бы со стыда, если бы меня так звали, но, похоже, ей это нипочем.

– Разве ты не знаешь? – все еще смеясь, спросила она. – Как это может быть?

Я пожала плечами, делая вид, что мне наплевать.

Беа, отлично зная, что мне не все равно, самодовольно ухмыльнулась.

– Поверить не могу, что ты не знаешь, кто ты, – сказала сестра. – Ты – Гримм. Я тоже, и моя мама. – Ее улыбка стала немного другой – наполовину милой, наполовину гадкой, как будто она одновременно и любила, и ненавидела меня. – А твоя мама не из наших, иначе она бы тебе сказала. Значит, ты не чистая Гримм, не то, что я.

Мне хотелось опять пожать плечами, но я не стала.

– Ну, хорошо. Что такое Гримм?

Лиана

– У меня есть новость.

Лиана воодушевилась, почувствовав радость в голосе своей мамы.

Изиса улыбнулась.

– К нам на несколько дней приедет тетя Нья.

Воодушевление девочки тут же испарилось.

– Это скучно, – сказала она, вернувшись к своему рисунку.

– Не говори так, Ана. Ты же любишь свою тетю.

Лиана взяла из коробки красный карандаш.

– Она едет к нам просто потому, что ей одиноко, потому, что она опять разводится. В других случаях она к нам не приезжает.

– Это не… Ну, как бы то ни было, мы ее подбодрим. Ньяша будет рада тебя увидеть, ты сможешь исцелить ее разбитое сердце. Для этого и нужны семьи, Ана.

Лиана подавила в себе нарастающий гнев. Ей не хотелось заниматься исцелением чьих-то сердец. Хватит с нее и бремени ожиданий, которые возлагает на нее мама, а тут еще и надежды ее тети.

– Никакое сердце у нее не разбито. – Ана взяла из коробки оранжевый карандаш, чтобы нарисовать волосы Скарлет и огонь, искрящийся в ее руках. – Тетя любит деньги, а не своих мужей.

– Замолчи, – сказала мама. – Тебе не стоит так пренебрежительно относиться к деньгам – так могут вести себя только те, у кого они есть. Мы с тобой находимся тут только благодаря деньгам тети Нья.

Лиане хотелось сказать, что, по ее мнению, это не так уж хорошо, а еще спросить маму, что такое «пренебрежительно», но она не стала задавать этот вопрос, боясь, что ее отругают за незнание.

Закусив тупой конец оранжевого карандаша, девочка хотела спросить, почему у мамы никогда не было даже одного-единственного мужа, хотя бы таким образом задав вопрос о своем собственном отце. Когда речь идет о ее маме, огромную роль играет выбор времени, а сейчас время определенно неподходящее. Возможно, получится тогда, когда они с тетей Ньяшей будут пьяны.

– Может быть, ты могла бы сама найти себе мужа, дада… то есть мама, тогда бы ты, возможно…

– Замолчи! – Тлевший до сих пор гнев Изисы вспыхнул. – Не мели чепухи, vinye.

– Может, он был бы лучше, чем папа, – не унималась Лиана. – Может быть…

Мама девочки остановилась, как будто ее ударили по щеке, и прищурила глаза. В воздухе словно запахло электричеством.

Лиана уставилась на свой рисунок, пытаясь придумать что-то, чтобы исправить ситуацию.

– Я э-э… Тебе нравится мой рисунок? – Она подняла листок, закрывая им лицо.

Изиса посмотрела на рисунок.

– Раскрась его между линиями, Ана, – сказала она. – Тебе ведь уже почти восемь лет.

Скарлет

Скарлет смотрела на огонь. Она стояла совсем близко от камина (ближе, чем мог бы стоять кто-либо другой), сжимая голыми руками защитную каминную решетку, блестевшую в свете пламени. Как жаль, что Ночь костров бывает только раз в год, а не каждый день, думала девочка. Жаль, что ее мать не разводит огонь в камине их дома чаще. Вот бы ей разрешалось разводить его самой. Иногда Скарлет смотрела в пустую топку, представляя себе, как в ней полыхает пламя. Порой она делала это так хорошо, что чувствовала его жар на своих щеках.

На минутку Скарлет оторвала взгляд от огня и посмотрела на свою мать, стоящую за ее спиной, женщина тоже пристально глядела на огонь. Как ни странно, у девочки было такое чувство, будто на самом деле Руби сейчас тут нет, будто она унеслась мыслями куда-то далеко, может быть, на поиски яблок и карамели. Скарлет редко когда выпадал случай незаметно понаблюдать за своей матерью. Вот бы привязать ее к себе, подумала девчушка, чтобы не давать ей уходить.

Наконец она сделала шаг назад и вложила руку в затянутую в перчатку руку матери. Когда их пальцы соприкоснулись, Руби передернулась. Она опустила глаза и нахмурилась, как будто до этого думала, что здесь никого нет, словно забыла, что здесь находится и ее дочь, или вообще забыла, что она у нее есть.

Беа

– Ты летала опять? – спросила Лиана. – Еще выше, чем в первый раз?

Беа кивнула.

– Да, выше деревьев, в облаках.

– Ты уверена? Тебе это не показалось?

Малышка сердито нахмурилась, услышав этот нелепый вопрос, и не удостоила его ответом.

– Но как? – не унималась сестра. – Как ты это делала?

Беа пожала плечами:

– Здесь летать легко. Нужно просто достаточно сильно этого захотеть, et voila[38]. – И она вдруг воспаряет над землей, глядя на нас, сидящих внизу.

– Тебе так повезло, – вздохнула Лиана, подняв глаза на свою сестру. – Ты можешь научить и меня?

– Я же тебе говорила – это место создано из мыслей… из стремлений и желаний. Достаточно просто захотеть летать, и ты будешь на это способна.

Лиана нахмурилась, а Беа улыбнулась.

– Мы здесь затем, чтобы понять, насколько мы сильны, – сказала она, поднявшись еще выше. – А когда мы убедимся, что можем делать все, что угодно – как в этом мире, так и в том, – тогда мы сможем выбрать.

Ана задрала голову, чтобы посмотреть на Беа, хотя она могла видеть только подошвы ее ног.

– Выбрать что? – спросила Скарлет, выйдя на поляну. Ее босые ноги ступали по мху.

Сверху полился смех Беа, как будто она вылила ведро воды на головы своих сестер. Девочка поднялась еще выше и, когда заговорила вновь, они уже слышали ее с трудом. До них доносились только отдельные ее слова, которые нельзя было сложить в понятные предложения.

Хотя ей и нравилось дразнить своих сестер, Беа всегда с нетерпением ждала встреч с ними. Каждое утро и каждый день она считала скучные часы и никогда не отказывалась лечь спать. Иногда даже засыпала до семи вечера, чтобы поскорее попасть в Навечье. Беа любила Навечье не только потому, что там она встречала сестер, но и потому, что здесь она чувствовала своего отца яснее, чем в других местах. Только здесь она не скучала по нему, потому что его след ощущался в каждом падающем листе, в каждой капле дождя, в каждом порыве ветра. Иногда Беа чувствовала, как он наблюдает за ней. Иногда она что-то шептала ему, а он что-то шептал ей.

Иногда Бьюти, чувствуя себя виноватой, жалела о том, что у нее есть сестры, что она не единственная его дочь, и любовь ее отсутствующего отца не принадлежит ей одной.

Лео

– Оставь его в покое!

– Да ну? И что же ты можешь мне сделать, Пенри-Джонс?

Вместо ответа Лео подошел к капитану команды по регби, который прижимал Кристофера к воротам школы, и с силой пнул его в голень.

– Ах ты, маленький говнюк! – заорал Генри Сайкс, отпустив Криса и схватившись за свою ногу. – Да я тебя убью! Ты труп, долбаный труп!

Лео схватил друга за руку и поднял с земли, слушая грязные ругательства Сайкса.

– Ты ненормальный, Сайкс, – сказал Кристофер, потирая шею. – Я слыхал, что как-то раз ты откусил голову крысе.

Лео, улыбаясь, вновь подошел к Генри. Он обнаружил, что нисколько не боится его, и это чувство, это полное отсутствие страха, возбуждало его. Мальчику было плевать, что будет потом, совершенно все равно. В нем трепетала радость от собственного бесстрашия, и, когда он дошел до задиры, его глаза были широко раскрыты.

– Никогда. Больше. Не. Дотрагивайся. До. Моего. Друга, – с расстановкой сказал он. – Усек?

За его спиной Крис захлопал в ладоши.

– Тебе каюк, Сайкс!

Генри молчал. Двое мальчиков, стоящих по бокам от него, прижались к воротам. Лео ждал и тут вдруг понял еще кое-что. Он не только не боялся, что Сайкс сделает ему больно, но даже хотел, чтобы тот ударил его, потому что тогда он сможет дать сдачи, сможет прижать его к воротам и избить до крови.

Но тот лишь кивнул, пробормотал что-то, глядя на своих приспешников, и все трое удалились, поджав хвосты. Глядя им вслед, Лео почувствовал, как возбуждение и радость, которые принесла ему перспектива насилия, уступают место разочарованию.

10 октября – 22 дня…

8.34 пополуночи – Скарлет

– Ну, так что ты будешь делать? – спрашивает Уолт. Он вернулся после шестидневного отсутствия, ожидал прибытия датчика уровня для сломавшейся посудомоечной машины, и все эти дни недовольной Скарлет приходилось мыть посуду вручную. В кои-то веки она радуется, что в последнее время в кафе было мало народу.

– Понятия не имею.

Они сидят за кухонным столом, поедая булочки с корицей и попивая кофе. За их спинами стоит выкованный девушкой крестоцвет, и ей кажется, что он светится, будто все еще раскален, и она даже может чувствовать его тепло.

– Я не продам кафе, и уж точно не ему.

– Знаешь… – Уолт проглатывает последний кусок булочки. – Помимо того, что я классно управляюсь с гаечным ключом, я еще подрабатываю наемным убийцей. Не хочу быть нескромным, но в некоторых кругах я весьма известен своим мастерством.

Скарлет не может сдержать улыбки.

– Да ну?

Мужчина кивает.

– Но тебе придется поверить мне на слово. Мои клиенты не из тех, кто дает рекомендации.

– Еще бы.

– По счастливому стечению обстоятельств я специализируюсь на устранении капиталистических свиней.

– Это очень кстати. – Скарлет отпивает глоток кофе. – А ты только убиваешь или еще и увечишь?

Уолт задумывается.

– Простое убийство без дополнительных опций будет стоить тебе пять тысяч фунтов, однако за пытки и расчлененку я беру дополнительную плату. Обслуживание по высшему разряду, включающее в себя вырывание глаз и ногтей твоего врага и удушение его собственными кишками, обойдется тебе в десять кусков.

– Ты согласен на кредитование?

– Нет, боюсь, мне подойдет только нал, – отвечает он. – Как ты легко можешь догадаться, налоговая служба не одобряет моего рода занятий.

Скарлет ставит чашку на стол.

– Наверное, они с еще большим неодобрением отнесутся к твоему уклонению от налогов.

– Верно. Я могу рассчитывать, что ты будешь держать язык за зубами?

– Ну, я предпочитаю, чтобы мои кишки оставались у меня внутри, так что думаю, да, можешь, – отвечает Скарлет и, пододвинувшись ближе, благодарно толкает Уолта локтем в бок. – Спасибо тебе.

– За что?

– За то, что дал мне возможность на несколько минут забыть обо всем, – говорит она, имея в виду дряхлеющих бабушек, финансовые затруднения и сгорающих мотыльков.

8.11 пополудни – Лиана

Лиана смотрит на потолок, пытаясь не думать о том, что заставляет ее чувствовать себя несчастной: о надвигающейся нищете, о тщетных поисках работы. Вместо этого она думает о Кумико, о Мазмо, о «Слейде»… что никак не лучше. Девушка вздыхает, и глаза ее наполняются слезами. Она смаргивает их, и одна из них течет по ее щеке.

Лиана садится на кровати. Ей нужно какое-то утешение. Какие же варианты у нее есть? Во-первых, ее возлюбленная, но в своих отношениях с Кумико она и так ходит по тонкому льду, и ей совсем не хочется, чтобы он треснул. Во-вторых, ее тетя. Правда, когда речь идет о физических нежностях (разумеется, не связанных с амурными отношениями), Нья подобна акуле. Она старается, но ей это не дано. В-третьих, холодильник. Сейчас Лиана чувствует себя так, что готова подмести в нем все подчистую. Остается четвертый вариант – ее мать. К сожалению, Изиса Чивеше была довольно паршивым источником утешения при жизни и остается таковым и после смерти. Перебрав все варианты, Лиана опускает руку под кровать, чтобы достать из-под нее ларец. В нем хранятся двенадцать предметов, включая экземпляр «Детей воды»[39], который мама читала ей в качестве поощрения, когда они не продирались сквозь произведения Диккенса, и ее карты Таро.

Лиана тасует карты, пока паника не начинает утихать. Она выбирает четыре из них и кладет их на белое белье красочными картинками вверх. Паж Жезлов – мальчик, гордо стоящий, держа белое перо. Новые перспективы, отсутствие страха перед вызовами и перед риском. Пятерка Пентаклей – две девушки, съежившиеся вместе на снегу, три птицы, наблюдающие за ними, и монеты, разбросанные у их ног. Отчаяние, утрата, невзгоды, бедность, выживание. Луна – багряный волк, воющий, изогнув спину и глядя на небеса. Вещие сны, иллюзии, подсознание. Король Жезлов сидит на троне рядом со змеей и оглядывает свое королевство. Самоутверждение, умение вести за собой, уверенность в себе.

Лиана пристально смотрит на карты. Что-то не так. Под ее взглядом элементы картинок складываются воедино, образуя комбинации, которые дают ей четкие указания. Она озадаченно хмурится. В ее голове звучит голос матери: «Не считай, что ты что-то знаешь, Ана, пока не уверишься в этом до конца». Лиана начинает сомневаться в своем толковании, и все же смысл достаточно ясен. Карты велят ей отыскать сестер.

Что странно, ведь у нее их нет.

8.59 пополудни – Беа

– Ты начинаешь мне верить.

– Ничего подобного, – отвечает Беа, жалея, что позвонила своей мама.

– Начинаешь, начинаешь. Я это чувствую.

– Нет.

Смех мама звучит предостерегающе.

– Мне достаточно небольшого намека, моя дорогая. Когда речь идет о лжи, не стоит недооценивать твою мама.

Беа молчит. Она думает о минувшем вечере, о том, каким ярким был ее сон, о том, как ее шокировали вызванные им чувства. Еще более поразительно то, что она знает – это произошло не в университетской библиотеке, не в Кембридже и вообще не в этом мире. Книги когда-то были белыми листьями, библиотека была рощей, и все происходило в том месте, о котором шла речь в россказнях ее матери – в Навечье. Хоть Беа и привыкла играть с философскими понятиями истины и объективной действительности, она дала зарок не иметь дела с фантазиями.

– А если и так, что с того?

– Благодарение дьяволу. – Мама испускает театральный вздох. – Значит, теперь ты можешь перестать быть тенью самой себя и стать тем, что ты есть.

– То есть, если следовать твоим указаниям, злой ведьмой, – говорит Беа. – Верно?

– Ты говоришь это так, словно это плохо.

– Полагаю, так считают все.

– Mierda![40] – восклицает Клео. – К черту то, что считают все, это pura mierda[41]. Мнение всех, то есть многих миллионов пассивных конформистов – это бред и галиматья.

Беа представляет себе, как она взводит пистолет и делает десять шагов.

– Возможно, я не то, чем меня считаешь ты.

– Ya veremos[42]. – В голосе ее матери звучит улыбка. – Посмотрим.

Девушка сжимает зубы.

– Послушай, мне надо идти. В понедельник у меня эссе по этике, и…

– Я тебе уже говорила, не лги мне. – Теперь в голосе матери уже нет улыбки.

10.27 пополудни – Голди

По сравнению с работой в отеле «Фицуильям» работа в отеле «Клэмарт» – это просто мечта. Благодаря тому, что здесь нет Гэррика, а есть Лео. Обкаканные унитазы те же самые, как и несвежее постельное белье, как и грязные полы в ванных… Но возможность убирать в номерах и красть из них, ходить по коридорам, не опасаясь похотливых рук Гэррика и надеясь увидеть Лео, вот что значит настоящая радость.

Этот отель – золотая жила, насчет этого Лео был прав. Если в «Фицуильяме» гости были просто богаты, то тут останавливаются сверхбогачи. Это что-то. А американцы оставляют невероятно большие чаевые. Сегодня утром семья из четырех человек оставила мне на туалетном столике купюру в двадцать пять фунтов. Я почувствовала себя немного виноватой, ведь это не единственное, что я у них взяла, но вряд ли они что-то заметят.

Самое важное в этой работе – это возможность каждый день видеть Лео. Это и самое лучшее, и самое худшее одновременно, потому что искушение так мучительно. Мне так сильно хочется, чтобы он коснулся меня. Сегодня утром я попыталась повелеть ему это сделать, но ничего не вышло – наверное, я слишком нервничала. Можно было бы ему намекнуть, но я не стану. Ведь если он отвергнет меня, мне будет так стыдно, что придется уволиться, а я не могу себе это позволить.

11.59 пополудни – Лео

После смерти Кристофера Лео решил никогда больше не связываться ни с парнем, ни с девушкой, ни из числа смертных, ни из числа бессмертных. Ради того, чтобы избежать горя, он отказался от любви, но это оказалось удачной сделкой.

До сих пор, до встречи с Голди, Лео не испытывал ни искушений, ни даже простого любопытства. С ней же все по-другому, и он даже не может сказать, почему. Теперь его одолевает любопытство, он хочет знать все. И хоть ему уже известно о ней много такого, о чем она и не догадывается, у нее все еще есть секреты, которых он не знает. Ему же хочется узнать о ней все. И сделать это не благодаря уловкам или сладким речам, а добиться, чтобы она рассказала ему все сама, по доброй воле.

Ему так хочется притвориться, сыграть роль. Хочется обнять ее, почувствовать под ладонью биение ее сердца. Представить себе, что, если он прижмет ее к груди, она почувствует биение его собственного сердца.

Лео никогда не думал, что влечение может сочетаться с ненавистью, во всяком случае, так, как сейчас. Кажется невозможным желать женщину так сильно и в то же время знать, что в определенный час ему придется убить ее.

11 октября – 21 день…

3.33 пополуночи – Гримм

Вильгельм Гримм наблюдает за своими четырьмя любимыми дочерьми. Наблюдает и ждет. За многие века он выработал в себе терпение, достойное святого, однако сам он кто угодно, но только не святой. Когда речь идет о людях, демоны должны быть так же терпеливы, как ангелы. Теперь ждать осталось уже недолго – через три недели им исполнится восемнадцать лет.

Он еще не знает, что принесет ночь Выбора. Будет очень, очень жаль, если ему придется их убить, как он убил столь многих своих дочерей, – ведь не может же он позволить, чтобы такие могучие силы обратились против него. На этих четырех Вильгельм возлагает большие надежды, особенно на Беа, а уж если ему удастся привлечь на свою сторону и Голди, это будет огромной удачей. Она самая сильная Гримм, которую он видел за все последние четыреста лет, хотя сама об этом и не подозревает. Ее задатки радуют его. Как же будет хорошо, если она обратится к тьме. Эта ее предрасположенность тем более удивительна, что мать девочки была такой рохлей. Хорошо, что отчим изрядно помог повернуть ее дух в нужную сторону и разжечь в ней ярость. Теперь ее нужно только немножко подтолкнуть.

Какие же опустошения она сможет произвести, принести столько горя, столько несчастий… Если…

Если раскрыть ее потенциал, она за неделю сможет натворить больше, чем дюжина ее прилежных сестер смогла бы натворить за десять лет. Вильгельм знает – если Голди встанет на сторону тьмы, ее уже будет не остановить.

3.33 пополуночи – Голди

Когда я просыпаюсь, создается ощущение, что я была с Лео, что я держу его за руку так сильно, чувствую его тепло на моей коже, но его тут нет. Я одна. Моя простыня холодна, и только с моей стороны она промокла от пота.

Лежу в темноте и думаю о том, как увидела его в первый раз. Интересно, смогу ли я призвать его, заставить его явиться ко мне с помощью силы мысли, как заставила оглянуться на меня в самый первый день? Смогу ли я пересилить его осторожность? Способна ли я это сделать?

3.33 пополуночи – Лео

Пока что Лео ждет. Разумеется, соблазнение Голди дало бы ему стратегическое преимущество, но он совсем не уверен в том, что, сделав это, не подвергнет себя риску. Он уже сейчас думает о ней слишком часто и чувствует больше, чем следует.

Это совсем не легко. Когда они беседуют о погоде или завтраке, Лео хочется остановить ее. При встрече в коридоре ему хочется схватить ее, но вместо этого он просто смотрит, как она идет прочь, и ждет следующего раза, когда встретится с ней опять.

6.58 пополуночи – Скарлет

Скарлет быстро осознала, что дома престарелых, даже самые паршивые, стоят целое состояние. Она рассматривает все варианты от пятисот фунтов (ужасно) до двух тысяч (шикарно). И это в неделю! Это означает следующее – ей не только придется продать кафе, но и найти такое место, которое было бы куда более денежным, чем работа официанткой. Пока беспокоиться не о чем, однако все по порядку. К своему немалому сожалению, она уже позвонила Изикиелу Вульфу.

Они договорились встретиться завтра на нейтральной территории. Уолт, который все еще работает над починкой этой чертовой посудомойки, любезно согласился посидеть с Эсме, пока Скарлет не будет, в обмен на противень с булочками с корицей. Еще она предложила ему шоколадные пирожные с орехами, чтобы подсластить сделку, но он обиделся и сказал, что его не нужно подкупать, дабы он совершил нечто такое, что готов сделать и так. Вот бы нанять его ухаживать за Эсме постоянно, подумала Скарлет. Правда, она не сможет платить ему 120 фунтов в час, но, возможно, он согласился бы взять плату пирожными.

9.09 пополуночи – Беа

Когда она видит его вновь, он сидит на мокрых от дождя ступеньках библиотеки. Беа замедляет шаг и останавливается на нижней ступеньке.

– Ты что, не понимаешь намеков, да? – спрашивает она. – Я ведь выражалась довольно прямо.

– Верно, – соглашается он. – Ты недвусмысленно выразила свои чувства.

– Я тоже так считаю. – Беа крутит в руках зонтик. – Тогда зачем ты здесь? Ведь не затем, чтобы впитать в себя дождь?

Он мнется.

– Давай, говори, я же не могу торчать здесь весь день.

– Я… я подумал, что, возможно, это давит на твою совесть. Я говорю о том, как ты отвергла меня, проявив некую черствость. Решил дать тебе шанс быть на сей раз немного вежливее.

Беа смотрит на него, словно сова на мышь.

– Ты это серьезно?

Он пожимает плечами.

Она пинает каменную ступеньку.

– Ну что ж, на сей раз я буду корректна, когда скажу тебе, чтобы ты отвалил. Так как тебя зовут?

Парень дергает себя за бороду.

– Вэдэллэт.

Беа щурит глаза.

– Ты выдумал это имя? – спрашивает она, раздраженная своей неспособностью произнести его. – Никогда не слышала такого раньше.

– Просто Вэли.

– Ты сказал не так.

Он опять пожимает плечами и одергивает джемпер, задравшийся на животе.

– Это венгерское имя, – говорит студент. – Я адаптировал его для английского языка. Называй меня Вэли или Вэл.

– А почему ты не хочешь, чтобы я называла тебя… так, как ты сказал? – спрашивает Беа. – Я вполне могу научиться произносить твое настоящее имя.

– Я знаю, но не хочу, чтобы ты меня так называла.

– Это еще почему?

Вэли мнется, вытирая дождевую каплю со лба.

– Потому что на самом деле это вовсе не человеческое имя.

– А что тогда? – говорит Беа, в душе которой любопытство пересиливает жестокость.

Вэл уставился на свои ноги.

– Оно… оно означает… Зверь.

Девушка хмурит брови.

– Но почему твоя мама назвала тебя так?

Он опять пожимает плечами:

– Видимо, когда я родился, то выглядел именно так. Маленький зверек – красный, сморщенный и волосатый.

– Волосатый?

– Пучки волос росли на моих ушах и спине. Вряд ли их было много, но оказалось достаточно, чтобы определенным образом настроить мою мать. И с годами ее мнение обо мне так и не улучшилось… – У него вдруг делается испуганный вид. – О, но ты должна знать, что теперь их больше нет. На моей спине нет никаких волос.

Беа зло воззрилась на него.

– Зачем мне, черт возьми, вообще знать, насколько ты волосат?

– Конечно, конечно. Тебе это не нужно. Прости, что отвлекся. И вообще, теперь, когда ты знаешь мое имя, можешь опять сказать мне, чтобы я отвалил.

– Точно. – Беа смотрит на него, а он на нее. Она закусывает губу. – Ну, ладно… Возможно, это может подождать. Вставай, ты весь промок.

Вэли хмурит брови и встает.

Девушка протягивает ему свой зонт, и он ухмыляется.

– Перестань ухмыляться.

Он не перестает.

– Прекрати. – Беа картинно закатывает глаза. – Ты похож на толстого хомяка.

12.34 пополудни – Лиана

Лиана стоит в длинной очереди на обед в «Оттоленги», любимом кафе ее тети в Ислингтоне. До их финансового краха Ньяша любила говорить, что по качеству еда в «Оттоленги» уступает только той, которую подают в «Бле сукре» в Париже или в «Панифичио бончи» в Риме. По идее, Лиане сейчас вообще не полагалось быть тут, но раз уж все пропало и в бассейн хода нет, то хотя бы некоторое утешение можно найти в подаваемых в «Оттоленги» пирожных-корзинках с лимонным крем-брюле.

Очередь медленно движется вперед, и стоящая в ней Ана уныло думает о «Слейде». Она решила подать заявление на прием туда на следующий учебный год, рассчитывая заработать и отложить деньги, чтобы частично покрыть плату за первый год обучения – 18 900 фунтов плюс прочие расходы, на что ей определенно не хватит образовательных займов. Займов, которые она будет выплачивать всю оставшуюся жизнь, но так тому и быть. Жаль, что ее пристрастия и задатки склоняют ее не к изучению материй, сулящих более стабильный доход, вроде экономики или права. Даже журналистика и та более верное дело, чем изобразительное искусство.

Лиана вздыхает и начинает думать о менее огорчающих вещах, таких, как сложная сюжетная линия в истории о последнем приключении Черной птицы. Может ли она оборвать с деревьев все листья, а потом сшить их вместе и пришить к…

Я убью Кэсси, когда увижу ее.

Удивляясь воинственности этого заявления, Лиана оглядывается на посетительницу, стоящую позади нее.

– Извините, что?

Лощеная белая женщина в золотых украшениях устремляет на Лиану подозрительный взгляд. Смутившись, девушка быстро отворачивается.

О, бабушка, что же мы будем делать?

Лиана опять недоуменно оглядывается через плечо, но стоящая за нею женщина по-прежнему молчит, и, похоже, никто в змеящейся очереди даже не пытается говорить с Лианой. Она же уверена, что те два предложения каким-то образом относились к ней, ведь они слышались так ясно, словно кто-то произнес их прямо ей в ухо.

Очередь движется вперед. Тощая блондинка излагает свой запутанный заказ терпеливо слушающей девушке, которая стоит за стойкой. Почему в таких местах все – и посетители и персонал – всегда так бледны? Лиана настороженно ждет, и, наконец, подходит ее очередь.

– Чем я могу вам помочь?

Лиана шарит в сумке в поисках своего списка.

Теперь ты походишь на страдающего запором хомяка.

– Вовсе нет. Извините, что вы сейчас сказали?

Светловолосая девушка за стойкой хмурится.

– Что?

Ану охватывает раздражение.

– Почему вы оскорбляете меня? Что я вам сделала?

На лице девушки отражается беспокойство.

– Я вас не оскорбляла. Я просто спросила, чего вы хотите.

– Но я слышала, как вы…

Только теперь, глядя на недоуменное лицо продавщицы, Лиана понимает, что никто с ней не говорит. Во всяком случае, здесь, в «Оттоленги». Те голоса, которые она слышит, звучат в ее голове.

Более десяти лет назад

Голди

Я почти сразу поняла, что мне не следовало этого говорить, но миссис Чадха смотрела на меня, ожидая разъяснений.

– Ты считаешь, что Реянешу не следует отправляться в эту поездку?

Я оглянулась на удлиняющуюся очередь покупателей – толстая женщина, стоящая за мной, то и дело нетерпеливо вздыхала – и вдруг начала сомневаться в том, что имела в виду. Это был просто дурацкий сон. Мне вообще не следовало открывать рот.

– Н-нет… – качаю головой. Не могу же я сказать миссис Чадха отменить поездку ее мужа из-за того, что привиделось мне во сне. И все же у меня никак не получалось избавиться от образа перед моим внутренним взором – его лицо под водой, глядящие на меня мертвые глаза. – Н-не знаю. М-может быть. Он мог бы поехать в другое время. Я… я…

Миссис Чадха наклонилась, и ее большие груди прижались к прилавку.

– Что ты видела? Скажи мне.

Снова открываю рот, пытаясь облечь неясный образ в слова.

– Я… я…

– Голди!

Я оглянулась и увидела ма, которая проталкивалась сквозь очередь, вызывая у покупателей новые раздраженные вздохи. Когда она добралась до прилавка, ее глаза скользнули по пинте молока и монете в один фунт, после чего остановились на миссис Чадха.

– Простите. – Мама взяла меня за руку. – Голди вам докучала?

– О, нет, – ответила женщина, покачав головой. – Нет. Я просто спросила…

Я кашлянула, и миссис Чадха, увидев мольбу в моих глазах, осеклась.

– Хорошо. – Мать повернулась ко мне: – Тебя не было добрых полчаса. Я думала, что тебя сбила машина, или похитили, или…

Она взяла молоко, забыла свою сдачу и потащила меня за собой из магазина.

Мы вместе шли по тротуару. Обычно ее было нетрудно перепутать со мной, потому что она была такой же маленькой и худенькой, но сейчас это было бы невозможно, поскольку мама была на сносях.

– П-прости, ма. – Я сощурилась от солнца. – Я… я не сразу поняла, что я…

– Тогда тебе нужно думать вместо того, чтобы… – Она остановилась, вздохнула и наклонилась ко мне, так что ее глаза оказались на одном уровне с моими. – Я беспокоюсь о тебе. Ты не такая, как все, тебе надо остерегаться, когда ты…

Я ждала, чтобы она договорила, сказала мне, в каком смысле я не такая, как все, чего мне надо остерегаться и почему мама так беспокоится обо мне. Вместо этого она, так и не закончив предложения, распрямилась, снова взяла меня за руку и отвела домой.

Скарлет

Что-то беспокоило Скарлет, что-то вроде камешка в туфле, который ей никак не удавалось вытряхнуть. На краю ее поля зрения мелькали образы, она слышала какие-то звуки, чуяла запахи, но все это были только намеки, ничего определенного. Иногда ей казалось, что она видит девочек, которых знает, у каждой из которых вьющиеся волосы: у одной светлые, у другой темно-русые, у третьей черные. Потом она поняла, что эти девочки все же ей незнакомы.

– Момент настал! – крикнула из кухни Эсме, как только Скарлет вошла в кафе и колокольчик над дверью звякнул. – Ты опоздала.

Девочка посмотрела на свои часы, торопливо шагая по скрипучему деревянному полу в сторону кухни. Она пришла вовремя.

– И вовсе я не опоздала, – сказала Скарлет, войдя в кухню. Вместе с ароматом корицы в воздухе витали звуки песни My Baby Just Cares For Me, которую пела Элла Фицджеральд. – Ты сказала мне прийти в шесть часов.

– Ну, всегда хорошо приходить на пять-десять минут раньше, – ответила Эсме. – Так ты демонстрируешь похвальное усердие.

Скарлет картинно закатила глаза.

– Бабушка, я же не твоя официантка, поэтому и пришла в шесть утра. Эти твои лентяйки не пришли бы в сюда в такую рань, даже если бы ты заплатила им вдвое больше. А я буду работать бесплатно.

– Верно. – Бабуля рассмеялась. – А где твоя мать?

Скарлет сглотнула.

– Она попросила меня сказать тебе, что устала и придет позже.

Женщина тут же нахмурилась.

– Она отпустила тебя одну?

Скарлет пожала плечами, и Эсме что-то пробормотала.

– Ты уже начала? – Внучка недовольно посмотрела на миску для замешивания теста. – Сколько профитролей ты уже испекла?

Бабушка опустила голову.

– Пять противней.

– Пять? Но это же…

– Шестьдесят штук, – закончила Эсме. – Я знаю. Я…

Скарлет вскрикнула.

– Но ты же обещала подождать меня, ты…

– Знаю, дорогая, прости. – У женщины был пристыженный вид. – Просто я была сама не своя от нетерпения и не могла ждать.

Скарлет сощурила глаза.

– Это ведь не ты, а я ребенок, который ждет не дождется Рождества.

Эсме засмеялась.

– Да, ты совершенно права. Тогда давай работать, нельзя терять ни минуты.

Три часа спустя они складывали сто шестьдесят восемь профитролей (во время выпекания Скарлет успела съесть несколько из них, сославшись на необходимость проверки их качества) с начинкой из заварного крема «Патисьер», корицей и мускатным орехом в башню, склеенную нитями карамели. Каждый профитроль был покрыт сахарной глазурью и обсыпан золотыми или серебряными блестками.

Эсме опустила каждый в горячую карамель, прежде чем положить его на определенное место в выстраиваемой башне. Положив последний профитроль, Скарлет поместила на вершину башни пряничные звезды, сахарные подснежники и крошечных шоколадных сов. В конце бабушка водрузила на самый ее верх шесть длинных бенгальских огней, чтобы зажечь их в сочельник.

Они обе отошли назад, чтобы оценить творение своих рук.

– Она определенно выше, чем в прошлом году. – Девчушка сложила руки на груди. – И сейчас на ней больше звезд. Думаю, она… – Скарлет поискала в своем лексиконе подходящее слово, но, не найдя, использовала слово из лексикона своей бабушки: —…просто великолепна.

– Согласна. – Эсме улыбнулась. – Думаю, в этом году мы превзошли сами себя.

Рядом с большим эркерным окном кафе уже собралась толпа, любующаяся на башню из покрытых карамелью профитролей, раскрыв глаза и пуская слюнки. Несколько человек подергало дверь, надеясь погреть руки о чашки горячего чая и набить животы кусками торта, но, увидев табличку «Закрыто по понедельникам», они повернулись и ушли.

– Жалко, что здесь нет мамы, – сказала Скарлет.

Эсме крепко обняла внучку.

– Я уверена, что скоро она придет. Этого она не пропустит.

Девочка кивнула, решив не опровергать эту ложь, которая поднялась в воздух и устроилась среди пряничных звезд.

Лиана

Все на игровой площадке смеялись и показывали на нее пальцами. Во всяком случае, так казалось Лиане. Это делали даже ее так называемые подруги. Зачем она это сказала? О чем думала? Кристин Брэдли никогда не умела хранить тайн, хотя она и была ее подругой. Она рассказала Оливии Грин, та – Роузи Бейли, а Роузи – всем остальным. Так что теперь все считали, что у Лианы глюки, потому что она утверждает, будто умеет летать. Девочка хотела исчезнуть, хотела умереть. Вот бы вернуться назад во времени, тогда она не распустила бы язык. Это была такая грандиозная глупость, ведь здесь никак нельзя летать. Здесь она не может сделать ничего, совсем ничего.

Если бы только она могла отвести их в Навечье, то показала бы им, что умеет летать, хоть и сама не знала, как попадает туда. Если верить Беа, большинству людей путь туда закрыт. Лиана не знала, почему это может быть так, но раз Беа, похоже, знала о Навечье все, значит, наверняка она не ошибается и насчет этого.

Как бы то ни было, теперь Лиане грозили крупные неприятности. Рассказ о ее унижении войдет в школьные предания, а у школы долгая память. Она станет Девочкой, Которая Думала, Что Умеет Летать. Ей никогда не позволят это забыть, эту историю будут передавать из уст в уста, как легендарную историю Мальчика, Который Утонул В Школьном Бассейне, родившуюся двадцать лет назад.

И тут, когда Лиана уже погружалась в пучину отчаяния, случилось чудо. Кто-то начал кричать, взобравшись на верх «паутинки» для лазанья, и все повернулись к нему. На металлических перекладинах, расставив ноги, стоял мальчик, во всеуслышанье объявляя, что он тоже умеет летать. Толпа детей захихикала.

– Умею, умею! – крикнул он. – Смотрите!

Смех затих, и дети затаили дыхание – сдержит ли этот мальчик свое обещание? Лиана смотрела на него вместе со всеми, несказанно радуясь тому, что он отвлек их внимание от нее, и гадая, как же он выйдет из положения.

Тут он сделал немыслимое. Он прыгнул.

Ана смотрела, как мальчишка, словно в замедленной съемке, падает вниз, пока с глухим стуком не приземляется на асфальт. Никто не двигался: ни сам этот мальчик, ни кто-либо другой из толпы детей, пока он, словно фокусник, исполнивший трюк, не встал и не отвесил поклон. На одну затянувшуюся секунду воздух точно застыл, а в следующий миг толпа замахала руками, одобрительно засвистела и захлопала в ладоши.

Лиана облегченно выдохнула. Опасность миновала. Теперь никто и не вспомнит ее нелепое утверждение, все запомнят только этого мальчика, который заявил, что умеет летать, а затем прыгнул с «паутинки» вниз, чтобы доказать это. Она может опять слиться с общим фоном.

Девочка подождала, пока толпа не разошлась по углам игровой площадки, затем подошла к герою дня.

– Как ты это сделал?

Он улыбнулся.

– Я практиковался несколько лет.

– Спасибо. Думаю, ты только что спас мне жизнь.

Однако на следующий день никто не говорил о Мальчике, Который Прыгнул С Паутинки. Вместо этого все оживленно обсуждали другой случай, произошедший в то же самое время. Когда четвертый класс «Б» плавал в школьном бассейне, вода в нем вдруг закипела, словно в чайнике. К счастью, никто не погиб, хотя большинству из учеников пришлось лечиться от ожогов второй и третьей степени в больнице святого Фомы. Одна девочка попала в реанимацию, но врачи полагали, что она останется жива. И Лиана, ошеломленная не меньше остальных, даже не подозревала, что эта история как-то связана с ней самой.

Беа

Я сидела верхом на огромном трухлявом стволе вместе с Беа. Кора была так мягка, что легко отставала от гнилой древесины и отпадала большими кусками. Я отбивала ее от ствола пятками, словно колотя по бокам лошади, чтобы пустить ее в галоп. Во всяком случае, так сказала Беа, которой, естественно, доводилось ездить верхом. Ей доводилось делать все.

На мою голову упал белый лист, я стряхнула его.

– Она рассказывала тебе об этом месте? Правда?

Беа пожала плечами:

– Мама рассказывает мне всё.

Я воззрилась на нее, завидуя, но не желая признаваться в этом вслух.

– Ей никто не верит, но я верю.

– Наверное, твоя мама ничего не знает. Если сама она не Гримм, то ей ничего не известно. – Беа вздохнула, как будто их семейная осведомленность была тяжким бременем. – У большинства людей воображение на нуле, а ума и того меньше – так говорит моя мама.

Мне захотелось защитить свою ма, но я не знала, как.

– Это бывает редко. – Беа ударила пяткой по стволу, и с него посыпалась кора. – Чтобы обе, и мать, и дочь были чистокровными Гримм.

– Почему?

– А ты не знаешь? – По досаде, мелькнувшей на ее лице, я поняла, что этого не знает и она сама. – У большинства матерей есть кровь Гримма, – сказала сестра, как будто это могло служить ответом на мой вопрос. – Если ее у них есть всего лишь немного, они могут являться сюда, но потом будут думать, что это был просто сон, как вначале думала ты. Если же такой крови у них много, они могут войти сюда через врата, но такое бывает редко. – Она многозначительно кивнула. – Большинство из них не знают про врата.

Я оторвала от ствола полоску мягкой коры и согнула ее в дугу. Мне не хотелось спрашивать про врата, поскольку было понятно, что, сказав про них, Беа пытается отвлечь меня от своей неспособности ответить на мой предыдущий вопрос. Однако вскоре любопытство во мне все же пересилило гордость.

– Какие врата?

Беа подняла бровь, притворившись удивленной.

– О, ты не знаешь и про врата? – Она вздохнула, словно ей было невыносимо нести груз моего невежества и ее собственных познаний. – Похоже, ты такая же темная, как и твоя мама.

Я переломила мой мостик из коры.

– Врата – это единственный альтернативный путь в Навечье. – Девочка сложила руки на груди. – Так сюда попадают те, в ком нет крови Гримма.

Я-то думала, что сестра станет для меня источником утешения, а не соперничества, и уже начала беспокоиться, не станет ли она такой же, как тот ребенок, которого носила ма.

Беа ухмыльнулась, она была дико красивая, даже когда вредничала.

– Так сюда приходят солдаты, – сказала она. – Но это случается только в ночи, когда наступает первая четверть луны.

Я воткнула в кору ноготь и порвала ее.

– Солдаты? – переспросила я, не поднимая глаз.

Беа засмеялась.

– Ты ничего не знаешь и про них? Да ты, похоже, вообще ничего не знаешь.

Она смотрела на меня, ее красивые губы подрагивали, сестра ждала, что я признаю свое невежество и ее превосходство.

– Нет, не знаю, – ответила я так безразлично, словно речь шла о листе, скинутым мной с собственного колена.

Беа немного выпрямилась.

– Тогда тебе повезло, что это знаю я.

Лео

Каждый месяц, когда луна достигала своей первой четверти, Лео вставал ночью с кровати и шел в школьный сад, сначала дожидаясь, когда все в школе уснут. Он уже не помнил, когда его начало тянуть на эти ночные прогулки, но знал, что определенно что-то ищет.

Мальчик шел по лужайкам, по которым запрещалось ходить, ступая босыми ногами по мокрой траве, неторопливо проходил по каменным коридорам, где его бесшумные шаги не порождали эха. Он садился у стены школьной часовни, глядя на башню с часами, на вершине которой торчал большой бронзовый крест, и гадал, какую роль в эти ночи играет время. И с каждой проходящей секундой чувствовал, как луна влечет его все дальше.

Какой бы путь Лео ни выбирал, в конце концов он всегда оказывался в одном и том же месте – перед воротами школы. Они были высоки и широки – высоки, как пять мальчиков, стоящих друг у друга на плечах, и широки, как десять мальчиков, держащих друг друга за раскинутые руки. Этим воротам было четыреста семнадцать лет, их выковали, когда был заложен фундамент школы, и установили, когда укладывались первые кирпичи. Вид у них был грозный – толстые колья, заканчивающиеся крестоцветами, которые пронзали воздух, словно вилы (наверное, это чтобы устрашать тех учеников, которые желают сбежать). Ворота были затейливыми – на кольях были выгравированы латинские надписи, а сами они были обвиты кованым чугунным плющом. Их выковал в начале семнадцатого века личный кузнец короля Иакова I – во всяком случае, так гласило школьное предание.

Лео разглядывал эти ворота часами, всматриваясь в каждый лист, водя пальцами по каждому завитку с таким вниманием, что со стороны могло показаться, что он ковал затейливые чугунные створки сам.

А когда луна выходила из-за облаков и серебрила ворота, Лео всякий раз охватывало желание толкнуть ворота и пройти через них, как будто они были не заперты и путь был открыт. Каким бы странным ни было это желание, его сопровождало нечто еще более странное – твердая уверенность в том, что если он это сделает, то ступит не на гравий и бетон, а в совершенно иной мир.

12 октября – 20 дней…

6.33 пополуночи – Лео

Он знает, где ее можно найти. Теперь она как радиомаяк, ему даже не надо думать, ведь стоит только закрыть глаза, как он ясно видит ее. Горящий в нем тускнеющий свет вспыхивает, крепнет и спешит к свету, горящему в ней, разгорающемуся все ярче.

Подойдя к номеру 13, Лео останавливается, колеблясь. Если он сейчас войдет, то скажет и сделает то, чего нельзя говорить и делать. То, что принесет еще худшую муку, еще большую боль. Он сжимает руки в кулаки и говорит себе повернуть назад. Это слишком рискованно, слишком опасно плыть в этих водах, слишком трудно балансировать на грани, которая разделяет похоть и любовь.

Когда Лео наконец заходит в дверь, Голди поднимает глаза. Похоже, она не удивлена, словно ей было заранее известно, что он придет, будто она ждала его. Когда он подходит к ней и берет ее лицо в ладони, она поднимает голову, открывает рот и впускает его.

6.33 пополуночи – Голди

Я краду две пары шелковых носков у семьи, остановившейся в номере 13, когда, подняв взгляд, вижу, что в дверях стоит он, улыбаясь так, как будто то, что я сейчас делаю, не безнравственно, а невероятно прекрасно. Он подходит ко мне, я останавливаюсь, все еще держа носки.

И улыбаюсь.

Даже сейчас мне не до конца верится, что у меня получилось. Я призвала его, повелела ему прийти. Точно так же, как и в первый раз. Я действовала силой мысли. Поднимись по лестнице. Поверни налево. Открой дверь номера 13. Войди и поцелуй меня.

Я так долго представляла себе этот момент, что происходящее кажется мне совершенно естественным, нормальным и вовсе не новым. Мне знаком каждый дюйм его тела, когда он обнимает меня, известно все, что он скажет сейчас. И все же близость с Лео вызывает во мне чувство, которого я еще не испытывала никогда. Только через несколько часов я поняла, что это такое. Чувство, что это правильно. В моей жизни еще ничего не казалось мне таким правильным, никогда и ни с кем. Мне всегда приходилось прилагать немалые усилия, что-то состыковывая, что-то подгоняя, латая дыры, игнорируя трещины и щели, втискивая фрагменты головоломки, не подходящие друг к другу. С Лео же мне не надо быть тем, кем я не хочу, делать то, чего я не хочу. Не надо делать что-то особенное, что-то необычное, не надо делать вообще ничего. Просто дышать. Просто жить. И этого довольно.

3.03 пополудни – Скарлет

Скарлет встречается с Изикиелом Вульфом в «Фицбиллиз», одном из тех немногих несетевых кафе, которые еще остались в Кембридже. Когда она входит, Илай уже сидит за столиком, хоть она и является на десять минут раньше оговоренного часа. Ей хочется заказать кусок песочного торта «Бейкуэлл» с вареньем и миндалем, но она решает, что это может подорвать ее профессионализм, и заказывает черный кофе.

Когда Скарлет подходит к его столику, он поднимает глаза.

– Вы пришли.

Она смотрит на него.

– Присаживайтесь, – говорит он.

Скарлет садится, чувствуя досаду оттого, что сесть ее пригласил он. Она ставит свой кофе на стол и глядит на его недоеденные пышки с вареньем.

Изикиел подается вперед.

– Я хотел извиниться за…

– За то, что вы разрушаете мою жизнь? – Девушка хватает сахарницу и высыпает немало сахара в свой кофе. – За то, что лишаете меня средств к существованию?

– Это несколько резковато, вы не находите?

– Нет, не нахожу. Если бы ваши чертовы «Старбаксы» не росли, как грибы, на каждом углу, если бы они не душили независимые кафе… – Скарлет размешивает сахар в чашке, пытаясь успокоиться. – Вы ходите из кафе в кафе, закрывая их, плюя на их владельцев, которые вложили в них всю свою жизнь – все, что у них есть, все свое время, все свои надежды, в…

Изикиел ждет, чтобы она закончила свое предложение, затем отодвигает свои пышки в сторону.

– Вы не обязаны продавать свое кафе, ведь никто вас не заставляет. – Он смотрит ей в глаза. – Но если вы подумываете о продаже кафе, то я рекомендую вам сделать это раньше, а не позже. Я видел ваши счета, и моя компания предлагает вам больше, чем рыночная стоимость вашего заведения. Чем дольше вы будете тянуть с решением этого вопроса, тем больше эта цифра изменится в меньшую сторону.

Он откидывается на спинку стула, Скарлет делает глубокий вздох, затем выдает:

– У вас когда-нибудь было что-то такое, что было бы вам настолько дорого, что без этого вы… чувствовали бы себя неполным, как будто от вас отхватили некий важный кусок?

– Нет, – отвечает Изикиел. – У меня никогда не было ничего такого. Должно быть, это что-то особенное.

– Да, если у вас это есть и вы это не потеряли.

Он мнется, словно сомневаясь, стоит ли ему говорить ей то, что он хочет сказать.

– Но кафе – это детище вашей бабушки, а не ваше.

Скарлет молчит. Под столом ее левое колено начинает трястись, пальцы дергаются. Она со злостью смотрит на сахарницу, затем на нетронутый кофе Изикиела.

– Вы не пьете свой кофе, – говорит девушка, не глядя ему в глаза.

– Он слишком горяч. Думаю, бариста хотела, чтобы я обжег язык.

– Возможно, у нее были на это причины.

Парень усмехается, облизывая свою ложку.

– Вы что, судачили обо мне?

– Город у нас небольшой. – Скарлет пожимает плечами. – Что я могу сделать с молвой?

Ее пальцы дергаются опять, и внезапно у нее возникает такое чувство, словно она хранит секрет, что-то наподобие шоколадной конфеты, спрятанной в кармане. Скарлет смотрит на его чашку, когда та вдруг опрокидывается, и сладкий, обжигающий кофе выливается на руку Изикиела.

Он отдергивает руку.

– Черт!

Она быстро приводит чашку в вертикальное положение и салфетками вытирает растекающийся кофе.

– Простите, я не знаю, как это… Я не хотела…

Илай уже встал.

– Вы – ходячая проблема, – говорит он, чуть заметно улыбаясь сквозь боль. – Если все так пойдет и дальше, я буду госпитализирован еще до заката.

– Скорее подставьте ее под холодную воду.

Изикиел исчезает, и Скарлет кладет салфетки, пропитанные кофе, в пустую чашку. Не могла же она опрокинуться сама, верно? Должно быть, я задела ее и опрокинула, думает девушка. Это единственное здравое объяснение, а Скарлет большая поклонница здравого смысла. Тесто не поднимается без дрожжей, а если падают чашки, значит, их кто-то толкнул. Точно так же она объяснила и испепеленного мотылька, и искры на своих пальцах (статическое электричество), и люстру, упавшую на голову Вульфа (неисправная электропроводка). Чего Скарлет не может отрицать, так это того, что перед тем, как чашка опрокинулась, сама она почувствовала прилив энергии. Как будто ее жилы превратились в медные провода, по которым, гудя, пошел электрический ток.

– О, не беспокойтесь насчет меня, со мной все в порядке.

Скарлет поднимает взгляд. Она совсем забыла про Изикиела, который теперь стоит рядом, показывая ей свою руку, на бледной коже которой краснеет ожог.

– Простите. Это вышло случайно.

– Надеюсь, что так. Учитывая количество случайностей, происходящих там, где находитесь вы, я начинаю беспокоиться за свою безопасность.

– Я… я не хотела.

Он улыбается.

– Вы в этом уверены? Надо думать, вы ненавидите меня достаточно для того, чтобы…

Скарлет сдвигает брови. Она, и правда, думала, что ненавидит его, но теперь, услышав эти слова из его собственных уст, уже не уверена, что это так.

– Я не испытываю к вам ненависти.

Изикиел кивком показывает на дверь:

– Послушайте, как насчет того, чтобы пройтись? Думаю, какое-то время мне будет лучше держаться подальше от горячих напитков. Мы могли бы поговорить и на улице.

Скарлет слегка пожимает плечами и чуть заметно кивает.

– Пожалуй.

– Тогда постарайтесь сдержать свой энтузиазм. – Изикиел смеется. – Или я могу неправильно вас понять.

Неправильно ее понять? Скарлет думает о том, что почувствовала, когда увидела его впервые, и о том, что чувствует с тех самых пор, хотя про себя и пытается это отрицать. Беги. Ей надо бежать от него. Ничего хорошего из этого не выйдет. Одно только неблагоразумие, одни только сложности. Вместо этого она встает из-за стола и вслед за Вульфом выходит из кафе. На улице он сразу же останавливается, она врезается в него и спотыкается. Парень поворачивается, удерживает ее от падения, и на губах его играет все та же улыбка.

– Вы смотрите на меня, как будто я тот самый кусок торта «Бейкуэлл».

Скарлет хмурит брови.

– Я?..

– Вы хотели его съесть, – говорит он. – Когда только вошли.

Она хочет что-то сказать, но может только молча смотреть на него, мысленно приказывая ему уйти, может только попытаться направить свою зарождающуюся силу на то, чтобы изгнать этого человека с улицы и вообще из своей жизни. Однако Изикиел не сдвигается с места. Вместо этого он наклоняется и приникает губами к ее уху.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – шепчет он. – И я тоже тебя хочу.

Беги.

Вместо этого она целует его.

3.31 пополудни – Лиана

Лиана сидит в вагоне поезда, постукивая по своим коленям, ожидая одиннадцатой остановки на Северной ветке и считая каждую станцию, пока поезд, грохоча, проезжает мимо перрона и катит прочь. Она пытается не думать о голосах, которые слышала в «Оттоленги», не повторять про себя: шизофрения. Она едет домой, хотя скоро он перестанет быть ее домом, разве что она сможет уговорить Кумико и договориться с Мазмо, который оказался куда приятнее, чем она ожидала. Наверное, она все-таки смогла бы согласиться выйти за него замуж, при условии, что это будет открытый – очень, очень открытый брак.

Когда поезд въезжает на станцию Кеннингтон, Лиана встает. Это не ее остановка, до своей ей надо проехать еще три. Так почему же, когда двери открываются, она выходит на перрон? Стоя в толпе пассажиров, спешащих с работы домой, девушка гадает, что же ей делать дальше. Прежде она никогда не бывала в Кеннингтоне, никого тут не знает и понятия не имеет, на что похож этот район. Возможно, люди здесь настроены недружелюбно – когда вокруг слишком много белых лиц, это часто означает, что за ними скрываются ограниченные умы – так что ей следует зайти обратно в поезд и уехать.

И тут за желтой линией Лиана видит перо. Она нагибается и подбирает его. Перо черного дрозда[43]. Проведя им по щеке, она улыбается. Быть может, она и сходит с ума, но сейчас ей все равно. Наконец-то ей дан знак.

Сжимая в руке перо, она ступает на эскалатор и едет вверх, туда, где стоят автоматы по продаже билетов, затем выходит на тротуар и начинает ждать следующего знака. Однако его все нет, и она, повернув налево, идет вперед.

Десять минут спустя, сделав три левых поворота, Лиана оказывается рядом с церковью: Большая Церковь Пресвятой Марии. На нижней ветке ближайшей березы сидит черный дрозд. Ана улыбается и начинает подниматься на паперть.

Толкнув массивную деревянную дверь церкви, она входит, идет по проходу между рядами скамей и уже собирается сесть на одну из них, когда замечает исповедальню. Тут ее осеняет: она пришла сюда, чтобы исповедаться, чтобы рассказать о событиях последних недель тому, кто не знает ее, не сможет ее увидеть и не имеет права судить.

Поэтому, когда несколько минут спустя из исповедальни, шаркая, выходит миниатюрная женщина, Лиана заходит внутрь. Какое-то время она сидит молча, пока до нее не доходит, что священник ждет, когда с ним заговорят.

– Исповедайте, меня, отец… то есть, простите меня, отец, ибо я, э-э, согрешила, – говорит она. – Вообще-то я бы не назвала это грехом, но…

– Когда вы исповедовались в последний раз?

Лиана начинает гадать, что ему ответить. Какой срок может показаться ему правдоподобным?

– Две недели назад.

– Продолжайте.

– Вообще-то за это время многое переменилось. Моя тетя довела нас до банкротства и теперь хочет, чтобы я вышла замуж ради денег и спасла нас обеих. Сама она всегда именно так и поступала, но моя возлюбленная этого не хочет, и поначалу я тоже совсем этого не хотела, но теперь думаю, что это могло бы разом решить кучу проблем, однако…

Священник кашляет.

– Да, вам определенно нужно облегчить душу, – говорит он. – Так не начать ли нам с самого начала? Напомните мне…

– Ах да, и еще я начала… то есть это случилось всего один раз, вернее, три раза за один день… В общем, я слышу голоса.

Лиана напрягается, ожидая, что священник осудит ее, посмеется или предложит ей уйти.

– И такое случилось в первый раз?

Девушка кивает.

– Да.

– А вы сейчас принимаете какие-то лекарства от чего-то…

– Нет, нет, я…

– А что говорят эти ваши голоса?

– Ну, э-э, – Лиана не горела желанием вдаваться в детали. – Впечатление было такое, будто я подслушала половину чьей-то беседы.

Несколько минут священник молчит. Сжав руки на коленях, Ана смиренно ожидает его вердикта.

– Вообще-то, – говорит он, наконец, – если эти голоса не велят вам убивать котят или сталкивать старушек с велосипедов, я бы на вашем месте особо не волновался. Возможно, вам следует рассказать об этом вашему врачу и выслушать то, что скажет он. Вы, знаете ли, попали в неплохую компанию. Голоса слышала и Жанна д’Арк, и святой Франциск Ассизский…

Но почему я не могу перестать думать об Изикиеле Вульфе, лежащем в постели и поедающем булочки с корицей?

– Простите, что? Кто такой Изикиел Вульф? – спрашивает Лиана. Может быть, это какой-то малоизвестный католический святой? Святой покровитель изготовителей выпечки?

– Простите, кто?

– И-зи-киел Вульф, – повторяет девушка, подумав, что, возможно, неправильно произнесла это имя. – Вы гадали, как он выглядит э-э… голый.

– Что-что? – Похоже, священник позабавлен. – Могу сказать вам совершенно определенно, что ни о чем таком я и не помышлял. Учитывая непримиримую позицию Церкви по вопросу о гомосексуализме, если бы у меня и были подобные помыслы, я бы наверняка держал их при себе.

– Ну да, конечно, – идет на попятную Лиана. – Я вовсе не имела в виду…

– Могу ли я посоветовать вам, – перебивает ее священник, – обратиться за помощью, носящей не духовный, а… скажем так, более телесный характер?.. – Он опять кашляет. – За помощью психиатра.

Когда Ана выходит из церкви, черный дрозд поет. Она останавливается, смотрит на березу и снова слышит голос.

Пришло время отыскать твоих сестер.

4.57 пополудни – Беа

– Ты прекрасна.

Беа думает об устроенной ею бойне птиц, о чернилах, заполнивших ее жилы, о том, как она камнем расплющивала беззащитных улиток.

– Ничего я не прекрасна.

– Нет, ты прекрасна.

Беа смотрит на Вэли поверх чашки кофе, которую она после его настойчивых просьб разрешила ему купить ей в кафе.

– Если ты так считаешь, то вряд ли тебе стоит здесь учиться, потому что ты явный идиот.

– Вовсе нет. – Он кладет в свой чай три ложки сахара. – Я вижу тебя – именно тебя, – а не ту лапшу, которую ты вешаешь на уши всем…

– Лапшу на уши? – Беа выгибает бровь. – А не слишком ли быстро ты обнаглел?

– Тебя никак не назовешь образцом вежливости. – Вэли пробует чай и добавляет в чашку еще две ложки сахара. – Ладно, скажу иначе. Твое подсознание или твое суперэго, если ты предпочитаешь этот термин, – он отпивает еще глоток и кивает, – изо всех сил старается представить…

– О боже, ты изучаешь психологию. – Беа залпом проглатывает кофе, как будто это джин и ей не терпится опьянеть. – Мне следовало бы… Ты заманил меня сюда обманным путем, сказав, что изучаешь философию.

– И вовсе я этого не говорил. – Вэли протягивает руку к тарелке с ячменными лепешками, которая стоит между ними. Откусив кусок лепешки, он вытряхивает крошки из своей бороды. – Ты сочла это само собой разумеющимся, к тому же я… в общем, я изучаю философию, но неофициально.

Беа пристально смотрит на него.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ячменные лепешки надо подавать горячими, ты не находишь? И с маслом, которое будет таять и стекать по твоему подбородку. – Парень вздыхает и чуть заметно пожимает плечами. – Ну, вообще-то я хожу на лекции по философии для забавы и, когда могу, читаю философские труды.

– Господи, да ты еще более безнадежен, чем я думала. – Беа допивает остатки кофе. – Кто читает “Principia Mathematica” для забавы? Такими вещами не балуются, такие книги надо… – Она взмахивает рукой, словно отгоняя сигаретный дым, но в ее голос невольно вкрадываются восхищенные нотки. – Ты просто нелеп.

– Изучение философии ничем не хуже других времяпрепровождений, – говорит Вэли, доев одну лепешку и потянувшись за другой. – Это намного лучше, чем напиваться до бесчувствия или играть в видеоигры до четырех часов утра.

Беа выковыривает из лепешки изюминку.

– Некоторые люди считают это хорошей забавой.

– А ты тоже так считаешь?

– Нет.

– Тогда я, возможно, компенсирую этим… – Он опять пожимает плечами. – Если бы моя мать не считала меня таким уродом, я, быть может, не учился бы так прилежно.

Беа жует изюминку.

– Ты не такой уж урод.

Вэли дергает себя за бороду.

– Спасибо.

Девушка пожимает плечами, после чего они молчат какое-то время.

– Только не воображай невесть что, – в итоге говорит она. – Я все равно не стану с тобой спать.

13 октября – 19 дней…

3.33 пополуночи – Голди

– Как странно, – говорю я, водя пальцем по его лицу – по бровям, носу, губам.

– Что странно?

– Мне хочется только одного – прикасаться к тебе.

Лео улыбается.

– Мне тоже.

– Да, я знаю, ты ненасытен. – Касаюсь его щеки. – Можно подумать, что у тебя не было женщины целых сто лет.

– У меня не было тебя, – говорит он. – А это примерно одно и то же.

Я смеюсь.

– Готова поспорить, что ты каждую ночь проводишь с новой женщиной.

На лице Лео мелькает выражение, сути которого я не понимаю, и тут до меня доходит, как же плохо я его знаю. Я могу сказать, что чувствует Тедди, и часто догадываюсь, о чем он думает – определяю это по его взгляду или тону. По этим меркам Лео все еще остается для меня чужаком.

– Я обидела тебя? – спрашиваю его.

Он улыбается.

– Когда дала мне понять, что я что-то вроде развратника?

– По-моему, я не использовала именно это слово. Это был просто тонкий намек. Но ведь ты мужчина, так что…

– …не будь я им, мы бы не смогли проделать все то, что мы сейчас…

Я щиплю его за нос, и он смеется.

– Я хотела сказать, что поскольку ты мужчина, чем больше у тебя бывает женщин, тем лучшим любовником ты становишься, в то время как если речь идет о женщине…

– Если бы я знал, что у тебя такой взгляд на количество сексуальных связей, – говорит Лео, – я бы больше старался расширить свой кругозор до того, как встретил тебя.

– Заткнись. – Игриво тыкаю его локтем. – Ты знаешь, что я хотела сказать. – Меня тронуло, когда он сказал «до того, как встретил тебя». Я пока не могу говорить о любви – сейчас еще слишком рано, но не могу не гадать, испытывает ли он ко мне хоть что-то из того, что испытываю к нему я.

– Но почему это странно? – спрашивает Лео.

– Что?

– То, что тебе хочется прикасаться ко мне. Я бы сказал, что в данных обстоятельствах это вполне естественно. – Он смотрит на меня с кокетливой улыбкой.

– Да, наверное. – Я пожимаю плечами, поскольку еще не готова сказать ему. – Не знаю.

– Ты то и дело твердишь, что не знаешь.

– В самом деле?

Лео кивает.

– Да.

– Прости.

– Не извиняйся, – говорит он. – Тут не о чем жалеть.

3.33 пополуночи – Скарлет

Скарлет швыряет книгу Дафны дю Морье «Ребекка», и та шмякается об стену. Девушка сразу же чувствует себя виноватой. Это ее любимая книга и любимая книга ее матери. Правда, тот экземпляр, который она читала в детстве, сгорел при пожаре.

Скарлет поспешно встает с постели и подбирает роман с пола, виновато гладит его обложку и, улегшись снова, вздыхает. Ей хочется забытья. Пока она бодрствует, ее посещают мысли, которым не должно быть места в ее голове. Мысли о разоряющихся кафе и опрометчивых поцелуях. Она снова открывает «Ребекку», моргает, пытаясь зацепиться за какое-то из предложений, но ничего не выходит. Девушка закрывает книгу и гасит прикроватную лампу.

В темноте мысли Скарлет сразу же возвращаются к Изикиелу Вульфу, к его ладони рядом с ее бедром, к их почти соприкоснувшимся пальцам, к тому поцелую. Она начинает гладить себя по груди, представляя, что ее гладит он, и это прикосновение так же легко, как прикосновение хлопчатобумажной простыни. Слегка дрожа, Скарлет проводит рукой по своим ребрам, задирает футболку, обнажая живот. Закрыв глаза, она лижет свой палец, гладит им свою кожу, и фонарь на улице начинает мигать.

Рука Изикиела скользит по ее бедру, она изгибается на постели. Он сажает ее себе на колени, у нее перехватывает дыхание. Внизу, в кафе, в вилке электрочайника плавится предохранитель. Илай начинает расстегивать ее пуговицы, покрывать поцелуями ее горло, груди, ребра…

Когда Скарлет начинает содрогаться, свет в кухне не перестает мигать. Наконец, девушка издает долгий блаженный стон, и уличный фонарь разлетается на сотню осколков.

3.33 пополуночи – Эсме

В это время Эсме думает о своей дочери. Она просыпается от одного и того же сна, который снится ей каждую ночь все десять лет, что прошли с тех пор, когда она в последний раз видела Руби.

В этом сне Эсме катается на карусели, сделанной не из раскрашенного металла, а из паутины, и кружащейся так быстро, что ей приходится держаться за морду лошадки, на которой она сидит. Как ни странно, лошадка твердая, хотя, как и остальные фигурки животных, соткана из тончайших нитей. Карусель кружится, и Эсме начинает чувствовать себя увереннее, приспособившись к головокружительной скорости.

Луна светит ярко, и паутина блестит, отражая ее свет. Тут женщина понимает, что карусель висит в воздухе, прикрепленная к облакам, одновременно и кружась, и застыв. В это мгновение она видит маленькую девочку, сидящую на прозрачном единороге, девочку с развевающимися рыжими волосами. Вот Руби машет ей пухлой ручкой, отпустив рог единорога.

– Нет! – кричит Эсме. – Не отпускай его!

Она быстро соскальзывает со своей лошадки и бежит, простирая руки к дочери, бежит, скользя, спотыкаясь, крича – и тут появляется он. Каждую ночь одно и то же. Высокий мужчина с белыми волосами, золотистыми глазами и лицом таким морщинистым, что ему, наверное, десять тысяч лет. Вот он стоит вдалеке, а в следующую секунду он уже рядом с Руби, и его руки лежат на ее талии.

– Нет! – вопит Эсме. – Не трогай ее!

Но он снимает Руби с единорога, ее ножки колотят воздух, и девочка начинает плакать.

Эсме бежит вперед, но тут ее лодыжки обвивают липкие нити паутины. Она пытается вырваться, но появляются пауки и бегут по ее ногам. Карусель кружится все быстрее и быстрее, и женщина плачет, глядя на свою дочь. Мужчина, схвативший Руби, взмывает в воздух, поднимается к облакам, точно воздушный шар, и смотрит вниз с победоносной ухмылкой.

Она просыпается в 3.33 ночи. Каждую ночь ровно в этот час, как будто ее включили. Теперь ей долго не удастся заснуть. Много лет назад она пыталась сопротивляться, но теперь сдается. Ждет. Смотрит на потолок, ожидая, когда, скрипнув, отворятся двери и откроются коридоры памяти.

Иногда Эсме видит свою дочь в младенчестве с широко раскрытыми карими глазками, редкими рыжими кудряшками и крошечными розовыми пальчиками. Иногда она видит Руби в подростковом возрасте со скобками на зубах, угрями, полную неуверенности в себе. Иногда она вспоминает, как была беременна, как играла со своей малышкой, как учила дочку кататься на велосипеде. Наверное, за последние десять лет Эсме вспомнила каждую минуту, каждый день, каждый месяц, каждый год жизни Руби. Но она никогда не видит свою дочь старой.

4.37 пополуночи – Голди

Когда я, наконец, добираюсь до нашей квартиры, Тедди все еще спит, как и тогда, когда я уходила. Знаю, что мне не следовало оставлять его одного, но это казалось мне безопасным. Он редко просыпается раньше шести часов, если повезет, то в семь. Иногда, если случается чудо, после восьми, но такое бывает только раза два в год. Вместо того чтобы лечь на диване, я ложусь рядом с ним. Он такой маленький, худенький, одни косточки. После того, как я лежала с Лео, рядом с Тедди я чувствую себя почти так же, как если бы была в кровати одна. Он еще только полчеловека, почти как котенок или щенок. В объятиях моего братика я не нахожу утешения, хотя и знаю, что он любит меня больше всего на свете. Даже больше своего синего блейзера, который, как я сейчас замечаю, он надел поверх пижамы.

4.37 пополудни – Беа

– Я тут думала о том, что ты сказал вчера, – говорит Беа.

Вэли улыбается.

– Ты думала обо мне?

– Я этого не говорила. Я сказала совсем не так.

Улыбка парнишки становится еще шире.

– Тогда о чем же ты думала?

Они идут бок о бок по Тринити-стрит. Вэли принес кофе и круассаны, Беа позволила ему это сделать.

– Об этих твоих рассуждениях насчет психологии. Обо всей этой херне, насчет моего эго и того, чего от тебя ожидают другие. Мама твердит мне, что я…

– Ведь корень всего – это всегда твоя мать, верно? Именно так утверждаете вы, мозгоправы, да?

Вэли вонзает зубы в свой круассан.

– Ну, Боулби[44] и Фрейд действительно повернули дело именно так, но не надо забывать и об отце – нельзя не признать, что половину вины должен нести и он.

– У меня никогда не было отца. – Беа кусает край своего бумажного стаканчика. – И как же тогда считать – во всем виновата одна только мама или половина вины лежит и на мне?

– Твой отец все равно сыграл свою роль. Ведь на ребенка влияет не только присутствие, но и отсутствие отца, ты не находишь?

Беа пожимает плечами:

– Не помню, чтобы мне его когда-нибудь недоставало.

Вэли залпом допивает свой кофе.

– Так я тебе и поверил. Думаю, эта твоя внешняя крутость, когда ты ведешь себя так, словно тебе никто не нужен – это сплошное притворство.

– Иди ты знаешь куда?

– С точки зрения психологии, те, кто, на первый взгляд, кажется наиболее каменным и неприступным, имеют особенно нежные сердца, – говорит Вэли, опять жуя круассан. – И наоборот. Это, разумеется, никому невдомек, поскольку люди поверхностно воспринимают всех остальных, но в глубине души именно жесткие люди наиболее ранимы. Хотя они, вероятно, и сами об этом не подозревают. Если подозревают, – он устремляет на нее многозначительный взгляд, – то скорее кого-нибудь убьют или умрут сами, чем признают это.

Беа сердито смотрит на него.

– Вот уж не думала, что я плачу за их кофе.

– Платишь не ты, – говорит Вэли. – Плачу я.

– Тогда прекрати ковыряться в моих мозгах, мать твою.

Он снова улыбается.

– Я что, затронул больное место?

Беа не удостаивает его вниманием. Дойдя до угла Тринити-лейн, Вэли не поворачивает, а продолжает идти прямо.

– Эй. – Она останавливается. – Куда это ты идешь?

Он пожимает плечами:

– А куда нам спешить? Давай погуляем, пойдем окольным путем.

Беа хмурит брови, но идет за ним.

– Кстати, верно и обратное, – говорит Вэли, проглотив последний кусок круассана. – Если кого и надо остерегаться, то именно тех, кто кажется милым. Это те, кто расточает притворные улыбки, а в глубине души желает бить других по лицу…

– Значит, мне надо остерегаться тебя. – Беа отпивает свой кофе.

Вэли смеется.

– Туше́.

– Ну, так вот – ты ошибаешься, – говорит Беа. – Я каменная и внутри, и снаружи. Я никогда не чувствовала, что мне не хватает моего отца. И, честно говоря, мне бы хотелось, чтобы отвалила и моя мама. Я скажу тебе, кого мне не хватает, – моего кота.

– Не может быть, чтобы ты говорила серьезно.

– Вполне серьезно. Я люблю моего кота.

Когда они идут мимо церкви Королевского колледжа, Беа замечает, как проходящие через витражи солнечные лучи преломляются и цветными пятнами падают на тротуар, словно у их ног кто-то рассыпал конфеты в ярких обертках.

– Ты понимаешь, что я имею в виду.

– Ага, – говорит она. – Ты никогда не имел дела с моей мама.

Вэли оживляется.

– Мне бы очень хотелось познакомиться с ней. Если…

Беа бросает свой бумажный стаканчик в урну.

– Ну уж нет. Ни за что. Никогда.

– Хорошо, хорошо, можешь не подслащать пилюлю. – Он хлопает себя по животу. – На мне есть достаточно мягкой обивки, чтобы смягчать удары.

– Не делай этого.

– Чего?

– Ты не очень-то догадлив для мозгоправа. – Беа откусывает кусочек от своего круассана. – Я имею в виду всю эту самоуничижительную херню. То, что твоя мама вытирала об тебя ноги, вовсе не значит, что так же к себе должен относиться и ты.

Вэли дергает себя за бороду и улыбается.

– Я и не подозревал, что тебе не все равно.

– Мне как раз все равно, – отвечает Беа. – Просто это раздражает. В общем, если ты собираешься разбираться с чужим дерьмом, сначала тебе не помешало бы разобраться со своим собственным, тебе так не кажется?

– Я никогда не утверждал, что разбираюсь с чужим дерьмом, – говорит Вэли. – Мой интерес носит скорее не практический, а теоретический характер. Кстати, ты будешь это есть?

Она протягивает ему свой надкушенный круассан.

– Кому нужна теория?

– Спасибо. – Вэли берет круассан. – И это говорит философ.

– Туше́, маленький ты болван. – Беа улыбается. – И твоя мама была не права, быть толстым не так уж плохо. – Она останавливается и окидывает его взглядом с головы до ног. – Ты мягкий и плюшевый, словно совенок.

– Я думал, что сова это ты, – говорит Вэли. – А я мышь.

– Ну да. Это было до того, как я познакомилась с тобой. Но если ты сова, то я орел.

Где-то над их головами на ветру вертятся незримые золоченые флюгера колледжа Корпус Кристи[45]. Увидев на тротуаре световое пятно, Беа поднимает глаза, думая о том, чтобы зайти к доктору Финчу и добиться у него доступа к планеру.

11.59 пополудни – Лиана

Лиана не может не думать об этих чертовых голосах и непонятных словах. Слыша их снова и снова, она была испугана и ошеломлена. Когда же голоса из реальности превратились в воспоминание, страх начал проходить, и на его место пришла досада. Она пыталась постичь смысл этих слов, но ей никогда не удавалось разгадывать кроссворды, и для анализа у нее есть только четыре предложения. Я убью Кэсси, когда увижу ее. О, бабушка, что же мы будем делать? Теперь ты походишь на страдающего запором хомяка. Пришло время отыскать твоих сестер.

Лиана не хочет никого убивать, у нее нет бабушки (обе ее бабушки умерли), и она определенно никогда никому не говорила, что он или она походит на страдающего запором хомяка. Если она хочет кого-то оскорбить – этому ее научила тетя, – то делает это на языке своей матери. Самое же странное – это указание найти сестер, ведь у Лианы их нет. И вообще, с какой стати ей искать этих несуществующих сестер, когда на самом деле ей нужно просто найти работу?

Девушка садится в постели, заштриховывая грудь Черной птицы под кожаной курткой. Рисуя завитки прически своей героини, Лиана вдруг останавливается, касается своих собственных волос и вспоминает свою маму с выпрямителем – густой белой массой, обжигавшей кожу ее головы. Ана трет голову, и память переносит ее в те минуты, когда она сидела на коленях своей мамы, прижималась к ней, ища одобрения, и просила рассказать ей историю своего рождения.

Когда ты родилась, шел дождь. Пока я рожала тебя, дождевая вода переполнила дренажные трубы, канавы и затопила улицы. Ты родилась на мосту между одним днем и другим – твоя голова вышла из меня за минуту до полуночи, а руки и ноги – спустя минуту после нее. Ты не заплакала. Ты почти никогда не плакала и была хорошим ребенком, таким ласковым, тихим.

Я первой взяла тебя на руки, первой начала шептать секреты в крошечные раковины твоих ушек. Мы с тобой говорили без слов, упрочивая нашу связь, начало которой дали корни самой жизни. Когда ты, моргая, посмотрела на меня, я увидела в маленьких глазках твою душу и поняла, каким должно быть твое имя. Ты была дочерью дождя, поэтому я назвала тебя Лианой. Хорошее, звучное зулусское имя, данное в честь твоей прабабушки и означающее: «идет дождь». Я знала, что всякий раз, называя тебя по имени, буду призывать дождь, и это станет моим даром тебе. Ты родилась во время наводнения, и, как любое растение и животное в нашей великолепной стране, под дождем ты будешь расцветать. Затем тетя Нья дала тебе твое второе имя. Мириро, то есть желанная.

Лиана смотрит на свой рисунок и вдруг понимает, что ей нужно положить всему этому конец. Нужно перестать быть такой ласковой и тихой. Перестать усмирять свой дух. Перестать быть такой белой, бледной тенью себя самой. Перестать быть такой трусливой, полной мерзкой неуверенности в себе.

Нужно отбросить то, чему ее учила мать. Хватит сливаться с общим фоном и лезть из кожи вон, чтобы быть принятой, чтобы вписаться в общество своей второй родины, распрямив волосы и говоря тихим голоском. Зачем ее мать так старалась срезать острые углы натуры Лианы, придать ей удобную форму, свести на нет ее суть? Чего она этим добилась? Внушила дочери страх? Страх перед ее отличиями от остальных, страх, что она выбьется из общего ряда, что другие станут ее судить.

Ана больше не будет поддаваться этому страху. Она так старалась добиться, чтобы ее приняли в Англии, старалась заслужить одобрение, правильно говорить и хорошо себя вести. Старалась быть не такой, какова она на самом деле. Больше она не будет этого делать. Она старалась, но не смогла. Ее истинная натура рвалась наружу и теперь, наконец, нашла выход.

Священник ошибался – Лиана отнюдь не теряет связи с реальностью. Да, она не понимает, что происходит, но знает – это совсем не страшно. Все голоса пытаются ей что-то сообщить, и вместо того, чтобы бояться за состояние своего рассудка, Лиана прислушается к ним. Она спросит свои карты Таро. Вместо того, чтобы боязливо съежиться в углу, ринется в бой, вместо того, чтобы отгораживаться от неведомого, она встретит его лицом к лицу и попытается понять, что к чему. Ана перестанет прятаться, избегать Кумико, уходить в кусты. Она начнет отвечать на звонки Мазмо, будет активно подыскивать работу. И, хоть она и уверена, что у нее нет сестер, все равно начнет их искать.

Десять лет назад

Навечье

Вы ждете первой четверти луны, считая дни, часы, минуты. Первый раз вы пришли в Навечье случайно, на сей же раз вы все распланировали до последней секунды. Вам неизвестно, существуют ли другие входы в этот мир, поэтому вы идете в то же самое место, к тем же самым вратам, которые нашли вначале. В 3.33 ночи. Что вы делали там, когда пришли туда впервые? Помните ли вы это? Смогли бы вы объяснить, зачем явились туда в тот день, в тот час, если бы вас попросили дать объяснение? Наверное, вы бы не захотели ничего объяснять. На стыке ночи и утра вы в одиночестве бродили по Лондону, без цели, пока не оказались перед прелестной церковью на Тэвисток-плейс в Блумсбери. Это не ваш район. Что же привело вас туда в прошлый раз? Избыток печали или избыток радости? Что бы это ни было, вы стояли там час или два. Куранты часов на церкви зазвонили, и вы подняли глаза.

Тогда-то вы и почувствовали движение воздуха. Оглядевшись по сторонам и гадая, не следят ли за вами, вы никого не нашли в темноте, только заметили кованые ворота, когда-то служившие входом на церковное кладбище, но давным-давно запертые на замок и на засов. Вы смотрели на них несколько секунд. Почему? Потому что вас заворожил затейливо выкованный чугун? Вы подошли, протянули руку, чтобы коснуться лепестков черной чугунной розы, из-за облаков выглянула луна, посеребрив металл, и, едва ваши пальцы коснулись его, как ворота распахнулись. Будто они ждали вас.

Сегодня вы пришли сюда заранее. Вы не помните, сколько было времени, когда ворота открылись в прошлый раз. Неизвестно, важно это или нет, непонятно, нужна ли тут пунктуальность, но вам не хочется рисковать. Хотя воспоминания о Навечье уже потускнели, они все равно остались жить где-то на задворках вашего сознания, тихо гудя на краю каждого дня, каждого часа, прошедших с тех пор, как вы ушли оттуда. Несколько раз, возвращаясь с работы домой, вы приходили сюда окольными путями, чтобы просто посмотреть на эти ворота, хотя и ни разу не попытались их открыть и даже не касались их. Если бы вас кто-то спросил, зачем вы здесь, вы бы ответили, что пришли полакомиться шоколадными печеньями с орехами пекан, которые пекут в кафе напротив. В самом начале вы ответили так и себе, хотя и не очень-то любите шоколад.

Сейчас улицы пусты – ведь час поздний, и воздух студен. Вы запахиваетесь в пальто, жалеете о том, что не надели свитер, и почти что желаете, чтобы кафе напротив было открыто, чтобы можно было выпить там чашку горячего кофе и съесть пару печений. Вы засовываете замерзшие пальцы под мышки, чтобы их согреть, и ходите туда-сюда, выдыхая белесый воздух и поглядывая на часы.

Когда они отбивают три ночи, ваше сердце начинает биться быстрее. Вы продолжаете ходить взад и вперед, надеясь, что на вас никто не смотрит, что рядом нет никаких страдающих бессонницей любопытных глаз, отодвинувших шторы, никаких бездомных, ищущих теплое местечко для ночлега. Когда часы бьют половину четвертого, вы снова чувствуете движение воздуха и делаете долгий выдох (вам было невдомек, что вы затаили дыхание). В последнее время вас посещали сомнения, вы боялись, что предыдущий раз был просто плодом вашего воображения, что вы были пьяны или же это был сон.

Теперь же вы знаете, что не ошиблись.

Вы чувствуете – вот оно. Все то же самое. Луна. Воздух. Врата. Это случится сейчас. И действительно, ровно в 3.33 ночи (вы смотрите на свои часы) облака расходятся, и луна освещает врата. Вы протягиваете руку, чтобы коснуться той же черной чугунной розы, толкаете врата и проходите.

Голди

Чего мне недоставало больше всего, так это сада. Больше, чем моего настоящего отца, хотя, по мнению ма, его мне вообще не должно было недоставать. К тому же, если он был хоть сколько-нибудь похож на отчима… Как бы то ни было, я считала, что сад лучше отца – по многим причинам. Сад – это что-то живое, он не станет слишком крепко сжимать тебя в объятиях и устраивать тебе допрос про то, как прошел твой день. Вместо этого он терпеливо ждет, верный и надежный, чтобы ты пришла в него сама, когда захочется тебе. Когда я сидела под деревом или на лугу среди маргариток, то чувствовала себя одновременно и в уединении, и в обществе друга.

Мне казалось, что в садах обитают их собственные божества, духи-хранители, придающие каждому из них особую, присущую только им атмосферу. Похожее ощущение возникало у меня и внутри зданий, но оно было немного иным. Когда мне было шесть лет, мама, в кои-то веки пожелав соприкоснуться с культурой, привела меня в сочельник в церковь Королевского колледжа, чтобы послушать рождественские гимны. Это было самое великолепное и поразительное место, которое я видела в своей короткой жизни, и, глядя на витражи, уходящие ввысь на пятьдесят футов до самых затейливо изукрашенных каменных сводов, я заплакала. Однако сады все равно всегда казались мне более одухотворенными, чем внутренность какого-то здания, каким бы прекрасным оно ни было.

Войдя в сад, абсолютно любой, я всегда начинала чувствовать себя спокойнее. Ощущала связь с тем, что меня окружало, как будто подошвы моих ног были землей, а ветки деревьев – кончиками моих пальцев. Я воображала, что, если буду долго стоять неподвижно, мои ноги пустят корни, и я прирасту к земле. Я чувствовала себя такой же сильной, непоколебимой и бессмертной, как древний дуб.

Это чувство жило во мне всегда, с самого раннего детства. Одним из первых моих воспоминаний было переплетение веток и листьев и белесое небо, которое я видела в просветах зеленой листвы. Наверное, именно поэтому меня так влекло в Навечье, ведь там безраздельно властвовала природа, и нигде не было ни единого кирпича. Как бы мне хотелось жить в подобном месте. Я не знала, как бы я стала там выживать, но полагала, что мне было бы там хорошо.

В нашей крошечной квартирке единственной вещью, которая принадлежала только мне и которую я по-настоящему любила, было деревце бонсай, карликовый можжевельник. Я нашла его на улице – оно было брошено на произвол судьбы, его ветви были наги, корни сухи, а дух сломлен. Мне пришлось ухаживать за ним несколько месяцев, и в конце концов я вернула его к жизни, оно снова оделось хвоей и стало счастливым. Деревце стояло на журнальном столике, так что я могла видеть его каждый вечер перед сном. Мне нравилось, что, когда я сплю, мы с ним дышим одним и тем же воздухом – я вдыхаю выделяемый им кислород, а оно – мой углекислый газ, создавая идеальный баланс.

Однажды мой отчим начал переставлять мое можжевеловое деревце, унося его с журнального столика и оставляя в разных местах. Я не понимала, зачем он это делает, возможно, просто чтобы помучить меня – он получал от этого удовольствие. Часто я находила деревце в ванной или рядом с его стороной кровати и всегда переставляла можжевельник обратно, делая это молча, потому что не хотела играть в его глупые игры, в чем бы они ни заключались. Я боялась, что когда-нибудь, вернувшись из школы домой, не найду моего деревца, что отчим спустит его в унитаз или искрошит в блендере. С него бы сталось, за ним числилось немало дурацких поступков.

До растения у меня был плюшевый мишка по имени Тедди. Не знаю, когда ма купила его мне, но он был со мной ровно столько, сколько себя помню, а потом вдруг исчез, и так и не нашелся. Мама утверждала, что я его потеряла, выронила в парке или забыла в автобусе, но это было не так. Я никогда не была безалаберной. Его украл мой отчим. Я не могла это доказать, но знала – что бы ни случилось с Тедди, в этом виноват он.

Мне так хотелось уберечь мое можжевеловое деревце, спрятать его от маминого мужа, но у меня не было такой возможности, ведь в квартире отсутствовали укромные места. Я могла только ждать, пока отчим ходил вокруг нас, сжимая и сжимая кольцо.

Скарлет

Скарлет закусила губу и прищурила глаза, оглядывая сверкающую карамельную башню в поисках изъянов. Башня из профитролей и карамели продержалась всю неделю, только с ее вершины упало несколько пряничных звезд, которые быстро стащили самые наблюдательные из посетителей кафе «№ 33». Та неправда, которую ее бабушка сказала насчет ее матери: «Я уверена, что она скоро придет. Этого она не пропустит», – так и осталась пустым обещанием. Эта ложь, вознесшаяся на вершину сладкой башни, никуда не делась, и с каждым днем, с каждым новым случаем, когда Руби Торн подводила свою дочь, она становилась все заметнее, все тверже.

В тот вечер, когда Скарлет и Эсме собирались нарядить елку, Руби обещала прийти к ним в кафе после того, как «закончит несколько дел». Это будет скоро, сказала она, они даже не заметят ее отсутствия, но прошел уже час, а ее все не было.

– Наверное, нам нужно начать, – предложила бабушка.

Видавшая виды картонная коробка с завернутыми в салфетки блестящими серебристыми елочными украшениями, стеклянными ангелами и фигуркой феи стояла у ее ног.

Скарлет покачала головой:

– Но на этот раз она пообещала.

– Возможно, ее задержали толпы тех, кто делает рождественские покупки, – сказала Эсме. – Думаю, она уже направляется к нам.

Девочка кивнула, ее бабушка выдвинула стул и села. Они молча смотрели на окно, небо становилось все темнее, толпы покупателей редели.

Наконец Скарлет подошла к коробке и начала отдирать слои клейкой ленты, которой та была заклеена, потом подцепила край картона. Эсме смотрела на свою внучку, шмыгающую носом, как будто у нее начиналась простуда, и щиплющей себя за переносицу.

– О-о!

Скарлет вскинула голову и посмотрела на бабулю – все ли с ней в порядке? Эсме глядела на окно, малышка повернулась и увидела свою мать, стоящую у двери. Вскочив на ноги, девочка бросилась ей навстречу.

– Ты пришла, – сказала Эсме, откинувшись на спинку стула.

– Ты пришла! – взвизгнула Скарлет.

– Разумеется, – ответила Руби с раздражением в голосе и холодом в глазах. – Почему бы нет?

Мама вовсе не выглядела довольной, но она была тут, и Скарлет было достаточно и этого. Затвердевшая ложь на вершине башни из профитролей и карамели рассыпалась в прах.

– Мы ждали тебя, мама, – сказала Скарлет. – Мы ничего не делали без тебя. – Она крепко обняла бедра своей матери.

– Дай мне поставить эти пакеты. – Руби подошла к столу, поставила на него покупки, но, освободившись от них, не подняла свою дочь.

– Ага! – Ее взгляд упал на коробку. – Ага! Ларец утех.

Она быстро опустилась на корточки, и ее юбка разошлась по полу, как парашют. Быстро отодрав самый верхний слой клейкой ленты, женщина откинула клапаны коробки и начала разворачивать елочные украшения, складывая их между складками своей шелковой юбки. Скарлет глядела на нее, желая обрести способность растягивать время и хранить в памяти каждое мгновение, чтобы беречь его, словно сухарь в голодное время, дабы грызть его по вечерам.

– В этом году фею на верхушку елки водрузишь ты, – сказала Руби, отдав своей дочери маленькую фигурку из фарфора и кружев.

– Правда? – Скарлет взяла фигурку осторожно, словно новорожденного котенка. – Мне правда можно сделать это самой?

– О да, – подтвердила Эсме. – Ты уже достаточно ждала. Кажется, твоей матери было восемь лет, когда я впервые поручила ей водрузить фею.

Девочка улыбнулась. Она уже целую вечность ждала, когда ей поручат это дело. Фея появилась в их семье, еще когда бабушка была маленькой, и Скарлет давно мечтала о том, чтобы на Рождество водружение этой фигурки на верхушку елки поручили именно ей.

Весь следующий час три поколения женщин семейства Торн наряжали елку. Скарлет вешала на ветки серебристые украшения и, глядя на них, думала о серебряной луне Навечья. Гадала, увидит ли она ночью своих сестер. Недавно Беа научила Скарлет являться в Навечье по желанию, настроив себя на появление там после того, как она заснет, вместо того чтобы просто надеяться, что ее перенесут туда сны.

Эсме надевала на ветки гирлянду с мигающими лампочками, а Руби осторожно нацепляла на хвою елочные игрушки, собранные за много лет: маленькую викторианскую игрушечную лошадку-качалку, расписных русских матрешек, дюжину миниатюрных звездочек, деревянные фигурки зверушек – совы, оленя, лисы, зайца. Когда каждый блестящий шар, игрушка и колокольчик оказались на своих местах, Эсме развернула салфетку и достала из нее фигурку феи.

– Пора, – сказала бабушка, положив фею на открытые ладони своей внучки.

Скарлет держала на ладонях фигурку, которая фарфоровыми глазами смотрела на елку, словно предчувствуя, что скоро она вознесется на самый ее верх.

– Как мне ее водрузить?

– Встань на стол, – посоветовала Руби. – Оттуда ты сможешь дотянуться до верха.

Девчушка замялась, колеблясь.

– У тебя все получится, солнышко, – сказала Эсме. – Ты сможешь.

– Конечно, сможешь, – подтвердила ее мать. – Не будь такой трусишкой.

– Давай. – Бабушка подошла к ней. – Я тебе помогу.

Залезши на стол, Скарлет вытянулась и водрузила фею на одну из верхних веток.

– Нет, не туда, а на верхушку, – велела Руби. – Давай, ты не упадешь.

Скарлет встала на цыпочки.

– Подержи меня.

– Я держу тебя.

Она вытянулась опять, кончики ее пальцев коснулись верхушки елки и вознесли маленькую фарфоровую фигурку на самый верх.

– Молодец! – Ее мать захлопала в ладоши. – Я же тебе говорила…

Фея упала, и три пары глаз проследили за ее быстрым полетом вниз. Фарфор ударился о деревянный пол, и это было похоже на удар бича[46].

– Скарлет! – Гнев Руби вспыхнул, словно поленья в камине.

Эсме сняла внучку со стола.

– Перестань, Руб, это не ее вина.

Мать уже подбирала с пола осколки фарфорового личика феи: красные губки, голубые глазки с черными ресничками, носик – все черты лица фигурки отделились друг от друга и рассыпались по половицам.

Скарлет смотрела на разбитую фею, и по щекам ее текли слезы.

– Ты такая неаккуратная, – резко сказала ее мать. – Никто не ронял фею более века, но едва ее коснулась ты…

– Успокойся, Руб, она не виновата. Это могло случиться с любой из нас.

– Но ведь это сделали не мы, а она.

Скарлет смотрела на свою мать, та смотрела на нее, и ярость в глазах Руби постепенно остывала, превращаясь в лед, пока на ее лице не застыла маска холодного презрения. Дочка же повернулась к елке и сжала двумя пальцами одну из мигающих лампочек.

Позже Эсме настаивала на том, что пожар начался из-за перегоревшего предохранителя. Руби не говорила об этом ничего. Скарлет потом всю жизнь помнила, как лампочки взрывались одна за другой, рассыпая снопы искр, пока пламя не охватило всю елку.

Беа

В отличие от своих сестер Беа любила прислушиваться к теням, к невидимым существам, шепчущим о чем-то неведомом. Она часто не понимала, что именно они говорят, но знала, как именно нужно обращаться с тьмой. Ведь она как-никак была дочерью своей мама. И, как она надеялась, своего отца.

Клео, которая также была красавицей, влюбилась в чудовище. Правда, это чудовище было отнюдь не прекрасным принцем, которого заколдовала колдунья. Да, он был невероятен, но был демоном в полном смысле этого слова. Мать Беа полюбила его еще до того, как поняла, кто он, и продолжала любить его так же и потом. Они встретились в Навечье в ту ночь, когда Клео исполнилось восемнадцать лет, а Вильгельму Гримму было… К тому времени он прожил уже так долго, что потерял счет своим годам. Это была любовь с первого взгляда.

Это была ночь Выбора, ночь, когда Клео должна была выбрать тьму или свет, жизнь или смерть. Поскольку она была влюблена, ее выбор был предопределен, однако ее сестры выбрали иное. Возможно, чары их отца потеряли для них свою силу после того, как он выбрал своей любимицей Клео – как бы то ни было, они отвергли его предложение и все погибли из-за того, что выбрали не то. Клео видела их смерть, собственно, она их и убила. Обычно этим занимался ее отец, но в ту ночь он решил проявить великодушие и позволил дочери убить своих сестер. Клео приняла этот дар и отплатила за него сторицей. Хотя прежде она не совершала убийств, оказалось, что они даются ей довольно легко.

Беа была зачата в ту же ночь на ложе из расплющенных роз, обагренных кровью ее теток.

Тени постараются обхитрить тебя, nina, – сказала ей Клео. – Они попытаются застать тебя врасплох. Если им это удастся, они смогут повергнуть тебя. Entiendes Но, если ты будешь готова, то сможешь обхитрить их сама, поставить их силу себе на службу и использовать ее, чтобы взмыть в вышину.

И Беа таилась в тени, ожидая шепотов. Она закрывала глаза и напрягалась, готовясь. В тишине бормотала заклинания, представляя себе, как ее ребра вытягиваются и твердеют, заслоняя ее сердце, пока кости не станут настолько прочными, чтобы не пропускать любую пулю, и в то же время настолько упругими, чтобы смягчать любой удар. Девочка взращивала себя, пока не научилась отфильтровывать шепоты, выплевывая их смысл и впитывая их силу, пока не обнаружила, что может делать все в обоих мирах.

Возвращаясь домой к своей мама, она рассказывала ей о том, что сделала, а затем всякий раз просила рассказать ей историю в качестве награды.

– Расскажи мне, – говорила Беа, хотя слышала эту историю уже много-много раз и могла повторить каждое ее слово. – Расскажи мне обо мне.

– Строго говоря, это должна быть не твоя история, а история твоей сестры, – сказала Клео. – Ведь эта Красавица являет собой дух воды, как Лиана. Думаю, когда-нибудь она напишет рассказ, и ей будет казаться, что это рассказ о ней самой, хотя это и не так. Таким образом, все сгладится.

– Мне все равно, – сказала Беа. – Я люблю эту историю больше всего, так что она принадлежит мне.

– Bien![47] – рассмеялась Клео. – Как хочешь. Закрой глаза, nina, и я начну.

Беа улыбнулась и закрыла глаза.

– Жила-была девочка, которая родилась такой красивой, что ее мама дала ей имя Красавица, – начала Клео.

Красавица и Чудовище

Красавица была не только красива, но также честна и добра. Она росла, и ее красота и доброта росли вместе с ней. И задолго до того, как ей исполнилось восемнадцать лет, ее руки искал каждый принц. Когда Красавице было шестнадцать, ей очень хотелось выйти замуж, ведь несмотря на всеобщую любовь, ее все равно терзала смутная тоска, хоть она и не понимала, по чему тоскует.

– Тебе хочется настоящей любви, – сказала ее мама. – Всеобщая любовь приятна, но настоящее счастье – это когда тебя беззаветно любит один человек.

Будучи послушной дочерью, Красавица последовала совету своей мама и вышла замуж за принца, который, судя по всему, любил ее как никто. Она знала, что сможет полюбить его в ответ, ведь наверняка нетрудно испытать чувство к тому, кто дарит тебе такую беззаветную любовь. К счастью, в этом Красавица оказалась права. Ей очень нравилось быть женой, матерью и королевой.

Она помогала своему недавно коронованному мужу править своим народом, править твердой, но справедливой рукой, и их королевство процветало. Их дети выросли, поженились, вышли замуж и родили своих собственных детей. С годами Красавица начала снова испытывать смутную тоску не понятно по чему. Еще она заметила, что незнакомцы больше не смотрят на нее разинув рты и никто больше не восхваляет лучезарность ее красоты.

И Красавица повелела завесить все зеркала замка плотным бархатом, запретила слугам слишком тщательно полировать оконные стекла и серебряные блюда, дабы она больше не смогла случайно увидеть в них свое отражение.

В следующем году, в день ее семидесятилетия, на торжества в замок явился волшебник и потребовал, чтобы его провели к королеве. Поначалу Красавица испугалась, поскольку репутация у волшебника была устрашающая и в королевстве его прозвали Чудовищем, но, когда они начали говорить, она поняла, что он ей нравится.

– У меня есть для вас подарок, моя королева, – сказал волшебник. – Я хочу вам кое-что предложить.

– Что именно? – спросила Красавица. Теперь она была уже не испугана, а заинтригована.

– Я предлагаю вам в течение года вести себя так, будто вы – это я.

Королева нахмурилась.

– Странный подарок, – сказала она. – Я предпочла бы получить в дар Нескончаемое счастье или Вечную молодость. Поскольку, полагаю, вы могли бы одарить меня и тем и другим.

– О, ваше величество, – ответил волшебник, – дар, который вам предложил я, куда лучше и того и другого. Положитесь на меня.

Королева ему не поверила, однако, к своему удивлению, поймала себя на том, что ей хочется на него положиться, хоть и не ясно, почему. Она приняла предложение волшебника и начала вести себя так, как вел себя он. Внеся лишь незначительные корректировки.

Красавица перестала говорить «да», когда ей хотелось сказать «нет», перестала улыбаться тем, кому хотела дать оплеуху, и перестала хранить молчание, когда ей приходила охота кричать. Она стояла на стенах и вопила так громко и долго, что жители деревень начали бояться драконов. Иногда сила ее голоса вызывала дождь, а с ним прилетали стаи воронов, голоса которых сливались с ее собственными криками. Красавица пускала стрелы и стреляла из пушек. Безлунными ночами она нагишом плавала в реке, обрушивая волны на тех, кто пытался шпионить за ней, и утопив наглеца, который посмел наброситься на нее. Она бегала по коридорам замка с мечом в руке, вселяя ужас в слуг и даже в короля, который бросался в сторону, уступая ей дорогу, ибо видел, что его жена не свернет со своего пути.

Иными словами, Красавица впервые в жизни начала делать то, чего она хотела, и, к своему удивлению, обнаружила, что волшебник был прав. Этот дар лучше, чем Нескончаемое счастье или Вечная молодость, которые просила у него она.

Однажды вечером, проходя по пиршественному залу к стене замка, Королева заметила зеркало, завешенное куском бархата. Совершенно забыв о собственном повелении и более не боясь увидеть свое отражение, она сорвала бархат. Увидев себя опять, узрев блеск в своих глазах и глубокие морщины на своем лице, Красавица поняла, что дар волшебника не только оказался лучше тех даров, которые просила у него она, но принес ей также и их.

С тех пор и до конца своей жизни королева больше не испытывала тоски по чему-то такому, чему она не могла дать название, а также ни по чему другому.

Лиана

Лиана сказала своей маме неправду. И теперь ей было страшно и оттого, что она солгала, и оттого, что она посреди ночи бродит по улицам Лондона в одиночку. Кроме того, девочка также испытывала и радостное волнение. Она еще никогда не творила таких безрассудств и никогда прежде не лгала своей маме. Ей просто необходимо было выяснить, правду ли сказала Беа насчет врат. Она почти целый месяц ждала, когда наступит первая четверть луны, и теперь эта ночь, наконец, пришла.

Еще несколько лет назад Лиане и в голову не пришло бы совершить такое сумасбродство. Она не осмелилась бы солгать матери, и ей было бы слишком страшно, что ее убьют по пути, расчленят или с ней случится еще какое-то несчастье из тех, что случаются с девочками, которые ведут себя так глупо. Но с тех пор, как она нашла Навечье и поняла, что оно не сон, Лиана начала чувствовать себя другой – талантливой, особенной, отважной.

Беа назвала ей точное время, в которое она должна открыть врата в Навечье, но не сообщила, где именно можно найти такие врата и даже в каких районах их следует искать. Это будет проверкой способностей Лианы, сказала она. И поначалу девочка подумала, что сестра насмехается над ней.

Однако Беа сказала это отнюдь не тем насмешливым тоном, которым говорила всегда. Впечатление было такое, словно она и в самом деле хочет, чтобы Лиана реализовала свой потенциал. В отличие от матери Аны, которая всегда старалась сделать дочь чем-то меньшим, чем она была, Беа хотела, чтобы ее сестра, напротив, стала чем-то большим. За это Лиана была ей очень благодарна, так благодарна, что теперь Беа стала ее любимой сестрой, забрав это звание у Голди. Раньше второе место в ее симпатиях переходило от Беа к Скарлет и обратно почти каждую ночь, но любимицей Лианы всегда оставалась молчаливая и чуткая Голди. До настоящего времени.

Не доверяя своим инстинктам, Ана предполагала, что сегодня ночью ее храбрость не будет вознаграждена. Перед выходом из дома она вооружилась, чтобы защититься от потенциальных насильников и убийц, но на ночных улицах Ислингтона было спокойно, и никто не попытался на нее напасть.

К своему удивлению, девочка обнаружила, что, хоть и не могла сказать, куда именно она идет, она, тем не менее, знала, как туда идти. Она шла, поворачивая то направо, то налево в зависимости от того, что подсказывал ей инстинкт. Увидев эти ворота, Лиана остановилась. Она стояла перед воротами обнесенного стеной сада, которого прежде не замечала. Однако они были заперты на замок и так густо обвиты плющом, что было очевидно – их не открывали уже несколько десятилетий.

Не может быть, чтобы это были те самые врата, подумала Лиана, и в то же время она точно знала – это они. Она смотрела на замок, настолько испещренный ржавчиной и оплетенный столькими плетями плюща, что его наверняка было бы невозможно отпереть, даже если бы имелся ключ, которого у нее не было.

Лиана посмотрела на свои часы. До времени, которое ей назвала Беа, оставалось пять минут. Но что же делать теперь? Она прищурилась и переступила с ноги на ногу, чтобы встряхнуть серое вещество.

Осталась одна минута.

Ана взялась за ржавый завиток кованых ворот и тряхнула их. Створка лязгнула, но на этом все закончилось. Она встряхнула ворота еще раз, так энергично, что затряслось все ее маленькое тело. Тут же стало ясно – можно не стараться, ровно в 3.33 ночи луна вышла из-за облаков, посеребрила врата, и, несмотря на ржавый замок и переплетение плюща, ворота распахнулись, издав лишь едва слышный скрип. Секунду поколебавшись, Лиана шагнула вперед.

За вратами стояла Беа.

– Молодец, – сказала она с чуть заметной самодовольной улыбкой. – Ты прошла проверку.

14 октября – 18 дней…

9.45 пополуночи – Голди

– Что это?

– Шелковый шарф, – говорит Лео. – Ты можешь использовать его, как сочтешь нужным.

Мы стоим в пустом коридоре на четвертом этаже. Я должна бы сейчас убирать шестнадцатый номер, но мне помешал Лео.

– Это я вижу. – Я улыбаюсь. – Хотела спросить, зачем это? Наверное… наверное, я говорю бестолково, да?

– Да, немного.

– Я имею в виду… зачем ты отдаешь его мне?

Теперь улыбается Лео.

– Разве я не могу сделать тебе подарок просто так?

– Ну, не знаю… – Пожимаю плечами. – Я к такому не привыкла.

– Я тут подумал, ты ведь все время разживаешься вещами для своего младшего брата, но никогда ничего не берешь для себя.

– Ты говоришь это так, словно я их покупаю, а между тем я просто талантливая воровка.

– Значит, талантливая, да? Мне нравится, что ты умеешь по достоинству оценить свои способности.

Я пожимаю плечами:

– Просто стараюсь не отказываться от своих заслуг, ведь кроме этого мне мало что дано. Я не…

– Позволь мне тебя перебить и выразить почтительное несогласие. – Лео наклоняется, чтобы поцеловать меня. – Совсем наоборот. Тебе дано очень многое.

Ловко уклоняюсь от его поцелуя.

– Я лишусь вообще всего, если кто-то увидит, как мы целуемся, и донесет управляющему, мистеру Пенри-Джонс.

Он шепчет мне на ухо:

– Тогда мне повезло, что никто не видел, как я украл этот шарф из номера двадцать семь.

Прищурившись, внимательно смотрю на него.

– Неправда. Ты его не крал.

– Не только у тебя есть таланты.

– Что? Нет, ты не можешь это делать, ты же управляющий, это – просто безумие…

Он быстро чмокает меня в щеку, пока я засовываю шарф в карман фартука.

– Я без ума от тебя.

Картинно закатываю глаза.

– Ты ненормальный.

Лео пожимает плечами, я смотрю ему прямо в глаза.

– Ты же не украл этот шарф, верно? Ты его купил.

Лео смеется и целует меня опять, на сей раз я не отстраняюсь.

2.59 пополудни – Скарлет

Тот поцелуй. С тех пор она не может думать ни о чем другом. Это затмевает и то, что случилось до поцелуя, и его возможные последствия. Однако с тех пор прошло уже два дня, и в это время она с ним не встречалась. Скарлет убирает стол, за которым сидели самонадеянные и чересчур громогласные студенты Кембриджского университета, возомнившие, что они здесь единственные и самые важные. И тут входит он.

Ее охватывают облегчение и радость.

– Ты.

– Что, думала, поцеловавшись с тобой, я сбегу? – Илай улыбается, подходя к ней. – Каким же подлецом ты меня считаешь?

– О, я знаю, какой ты подлец. – Скарлет ставит тарелки обратно на стол. Она флиртует. Это невероятно глупо, но она ничего не может с собой поделать.

Илай смеется.

– А ты прямо огонь, верно?

Девушка пожимает плечами.

– Это из-за моих волос. Но полагаю, ты это уже знаешь.

– Вообще-то… – Парень касается ее щеки. – Прежде я никогда близко не сходился ни с одной рыжей.

Когда его пальцы прикасаются к ее коже, Скарлет вдруг охватывает ошеломительное желание, чтобы он сгреб ее в охапку и уложил на ближайший стол.

– Слушай, Скарлет, какое дерево ты предпочитаешь…

Она поворачивается. Илай делает шаг назад, и Уолт, стоящий в дверях кухни, смотрит на них, подозрительно и хмуро.

– Я вам помешал?

– О, нет. Мистер Вульф и я просто, э-э… Он принес…

– Я принес бумаги на подпись мисс Торн, – заканчивает фразу Илай.

– А, ну, ладно, это… не мое дело, – говорит Уолт. – Я только хотел спросить, из чего мне сколотить полки – из дуба или из сосны.

– Э-э… – Скарлет не может собраться с мыслями и ощутить хоть какой-то интерес к выбору древесины для полок. – По твоему усмотрению.

– Ну, хорошо, – говорит Уолт и, повернувшись, возвращается на кухню.

– Разве за ним не нужно присматривать? – спрашивает Изикиел. – Ведь он может решить покрасить эти полки в ярко-оранжевый или лимонно-зеленый цвет.

– Он не маляр, – рассеянно отвечает девушка. – И даже не плотник. Он просто оказывает мне услугу. Он… милый.

Илай улыбается.

– В отличие от меня?

– Вот именно. – Если сравнивать этих двоих с огнем, думает Скарлет, то Уолт похож на свечу, а Изикиел Вульф – на пекло. – Ты принес бумаги?

– Конечно. Я приносил их и в «Фицбиллиз», но тогда ты бессердечно бросила меня после того великолепного поцелуя. Так что с тех пор я все время ношу их с собой. – Он хлопает себя по карману пиджака. – Чтобы подловить тебя, когда ты будешь готова поступить разумно.

– Насмешка – это разновидность использования реверсивной психологии, да? – спрашивает Скарлет. – Или ты пытаешься отболтаться от покупки кафе?

– Ни то и ни другое. Я просто пытаюсь поразвлечься. – Илай выдвигает стул и садится за стол, на котором стоит грязная посуда. – Давай начнем сначала.

Девушка садится, берет бумаги и несколько минут вглядывается в них, пытаясь делать вид, будто понимает, что к чему.

– Тебе надо прочесть только один документ, – говорит он. – Второй – это дубликат.

– Я знаю. Замолчи.

Илай откидывается на спинку стула, похожий на проказливого ребенка. Его большие глаза кажутся сейчас еще больше, губы влажны, улыбка широка, безупречные зубы прямы и белы… Скарлет с трудом отрывает глаза от его лица и заставляет себя сосредоточиться на странице.

Наконец, закончив читать, она поднимает взгляд.

– Хорошо. – Скарлет складывает руки на груди. – А нельзя ли прибавить к этому предложению еще пять тысяч фунтов?

– Боюсь, у меня нет таких полномочий, – отвечает Илай. – Мне пришлось бы вернуться к моим боссам, чтобы эту прибавку одобрили они.

Девушка пристально смотрит на него.

– Я уверена, что тебе дали поле для маневра.

– А ты хитрюга. – Парень лукаво улыбается, затем достает из кармана авторучку и исправляет цифру, выводя ее фиолетовыми чернилами на обоих экземплярах, после чего ставит под изменением свою подпись.

Скарлет делает глубокий вздох.

– Ручку.

– Разве ты не хочешь, чтобы сначала документ прочел твой юрист?

– Дай мне ручку.

Их пальцы соприкасаются, и вспыхивает искра.

– Что это было?

– Статическое электричество, – отвечает Скарлет, сосредоточившись на бумагах. Затем поднимает голову, держа ручку наготове. – Десять тысяч.

– Что-что?

– По-моему, ты уполномочен поднять предлагаемую мне сумму на десять тысяч фунтов.

Илай не говорит ничего.

– Я права?

Он продолжает молчать, но по удивлению в его глазах она видит, что не ошиблась.

– Отлично, – говорит она. – Сделай это, и сделка будет заключена.

Скарлет пододвигает бумаги и ручку обратно к нему, он берет их.

– Вы умеете добиваться своего, мисс Торн, – замечает Илай с хищной ухмылкой.

7.45 пополудни – Голди

– В чем дело?

– Ни в чем.

Мы находимся в ресторане отеля, за барной стойкой. Он сидит на корточках перед холодильником, подсчитывая припасы, а я стою на табурете, без особой охоты стирая пыль с бутылок шампанского «Боллинже», которыми уставлены стеклянные полки наверху.

Лео перестает считать и поднимает глаза.

– Тебе когда-нибудь хотелось заиметь что-то такое, чего ты не могла получить?

– Не знаю. – Я пожимаю плечами. Множество вещей, думаю про себя. Хотя сейчас, когда у меня вроде бы есть все, что только можно пожелать, я не могу назвать что-то конкретное. – Как воровка я не имею себе равных, – говорю ему громким театральным шепотом, – а значит, могу взять все, что захочу.

Лео смеется, но это не похоже на его обычный смех. В его нынешнем смехе звучат какие-то тяжелые думы.

– Даже такая воровка, как ты, недостаточно хороша, – говорит он.

Мы замолкаем.

– Я тут думала о том, что ты сказал на днях, – говорю я.

Он ждет.

– О том, что я слишком часто говорю: «Я не знаю».

Лео кивает.

– Ну, мне кажется, что… может быть, когда-то я знала. Когда была маленькой девочкой. – Я пытаюсь подобрать слова, Лео терпеливо ждет. – Пока не случилось нечто такое, что мне и в голову прийти не могло. Такое, что… – Я замолкаю.

– Ты поэтому вздрогнула, когда я коснулся тебя впервые?

Я киваю.

Он больше ничего не говорит, только берет мою руку и мягко сжимает ее.

11.47 пополудни – Лиана

Она сделала это. Посмотрела жизни в лицо. Заполнила пятнадцать бланков заявлений о принятии на работу, перестала отделываться от Кумико текстовыми сообщениями и, наконец, позвонила ей, договорившись о встрече завтра. На субботний вечер у нее уже назначена встреча с Мазмо. Теперь у нее есть двенадцать часов на то, чтобы придумать убедительный аргумент для возлюбленной и четыре дня на то, чтобы подготовить нетрадиционное брачное предложение для потенциального мужа. Сейчас она сидит по-турецки, тасуя карты Таро, как вдруг одна из них выпадает из колоды и опускается между ее скрещенных ног.

Тройка Кубков. Чувство локтя, единство, дружба, беззаветная любовь.

Лиана подбирает карту и смотрит на нее. Три женщины в лесу, каждая держит над головой кубок. Она видела эту карту много раз, но никогда не вытаскивала ее из колоды.

Положив карту на пуховое одеяло, Лиана затем достает из колоды и другие карты: Тройку Пентаклей, Дьявола, Девятку Жезлов. Это армия. Солдаты, как ее собственная Черная птица. Противник. Сражение.

Ана изучает карты – на это уходит еще час, – пытаясь понять, о чем они говорят, надеясь, что если она потратит достаточно времени, то сможет разглядеть то, что таится в глубине. Однако на сей раз карты молчат.

11.57 пополудни – Беа

Едва войдя в комнату, Беа падает на кровать и, уронив на пол сумку и не сняв обувь, засыпает. Она собиралась прилечь всего на минутку, но, едва закрыв глаза, проваливается в кроличью нору.

Беа видит, как предметы начинают меняться – бронзовые часы поднимаются с письменного стола и опускаются на прикроватную тумбочку, сбив с нее лампу в стиле ар-деко, она падает, но застывает в дюйме от половиц и в конце концов приземляется на книжный шкаф.

Дальше начинается настоящее светопреставление. Все предметы в спальне девушки взмывают в воздух и начинают вихриться в торнадо, который срывает с пола ковер, поднимая все то, что до сих пор еще оставалось неподвижно, включая кровать и лежащую на ней Беа.

Она просыпается, истошно крича, и резко садится на кровати. Над ее головой ничего не летает, никакой торнадо не переворачивает ее комнату вверх дном. Все тихо и неподвижно, и Беа замолкает. Она делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться, как вдруг видит павлинье перо на ладони своей левой руки. Оно не движется с места, как и все остальное, будто просто терпеливо ждало, когда она его увидит.

Беа смотрит на перо. Если сильно напрячь фантазию, можно было как-то объяснить, как оно тут оказалось. Возможно, она забыла закрыть дверь, возможно, ее пытается напугать какой-то проказливый приятель или озлобленный бойфренд. Это крайне маловероятно, но возможно. Однако затем происходит невозможное.

Перо начинает видоизменяться. Его кончик начинает чернеть, как будто его обмакнули в чернила. Оно втягивает их в себя, и чернота распространяется по нему всему.

Сначала книги, теперь перо.

И чувство, что за ней кто-то наблюдает.

15 октября – 17 дней…

3.33 пополуночи – Лео

Я знаю, о чем ты думаешь.

Лео напрягается. Голди лежит в кровати рядом с ним, и, хотя она не может слышать голос, зазвучавший сейчас в его голове, у него такое чувство, будто она находится слишком близко. Он пытается успокоить свой разум, чтобы отец не мог прочесть его мысли.

В голове раздается смех Вильгельма. Полагаю, это называется «после пожара да за водой». Я сейчас нахожусь в твоем сознании и могу видеть все.

Лео молчит.

Ты влюбляешься в нее.

Нет, я…

Ты же сам знаешь, я не могу этого допустить.

Лео молчит. Он знает.

Если ты не желаешь с ней драться, боюсь, ты мне не нужен. Это меня огорчает, но…

Каждый мускул в теле Лео словно обратился в камень. Голди шевелится, просыпаясь. Нет, я… я буду с ней драться.

Я совсем не уверен, что верю тебе. – Вильгельм Гримм говорит медленно и тихо. – Возможно, мне следует погасить тебя и найти тебе замену.

Нет! В груди парня рождается немой крик. Пожалуйста, не надо. Я, я…

О, успокойся. – Вздох Вильгельма обдает его холодом. – Я глупый старик, а ты мой любимый сын, так что я дам тебе второй шанс.

Лео ждет.

У тебя есть время до ночи Выбора. – Он делает паузу. – Должен признаться, я совершенно уверен – она все равно тебя победит. Однако она должна выдержать поединок, как и все остальные. – В голове Лео опять звучит его смех. – Ведь чем бы был гладиатор безо льва?

Лео представляет себе, как Голди пронзает его мечом, и моргает, чтобы отогнать этот образ. Если ты не вступишь в бой, я найду того, кто будет готов это сделать.

3.36 пополуночи – Голди

– Я люблю засыпать вместе с тобой.

Лео поворачивает голову, чтобы поцеловать меня в щеку, но вместо этого целует мое ухо.

– Я тоже.

– По-моему, ты вообще никогда не спишь, – говорю я. – Всякий раз, когда я просыпаюсь, твои глаза открыты.

– Я стою на страже, – отвечает он.

– Это очень любезно с твоей стороны, но думаю, что мы с Тедди можем о себе позаботиться, – с улыбкой говорю я. – Мы не разговариваем с незнакомцами, нас раздражают убийцы, и после едва не удавшегося террористического акта, который имел место быть прошлым летом, на наши коктейли могут приходить только по приглашениям. Так что, думаю, нам ничего не грозит.

– Рад это слышать. Но с чего ты решила, что можешь мне доверять? – Лео улыбается, однако что-то в его голосе говорит мне, что он не совсем шутит. – Ведь я тоже могу быть террористом.

– Не можешь, – говорю ему. – Все мои возлюбленные проходят тщательную проверку.

Парень улыбается.

– Да ну?

Я киваю.

– Были проверены твои биографические данные, твоя ДНК…

– …прочитан мой личный дневник.

– О боже, – бормочу я, уткнувшись лицом в его грудь. – Я надеялась, что ты забыл этот наиболее постыдный момент моей жизни.

– Никогда, – говорит Лео. – Я буду напоминать тебе и тогда, когда…

Я жду, чтобы он закончил предложение, надеясь, что в нем он произнесет обещание о нашем будущем, но он молчит.

3.39 пополуночи – Голди

Каждую ночь мне снится один и тот же сон. Поначалу я вижу только белизну – я смотрю на яркий свет электрической лампочки, на снежное поле, на белесое небо. Тени начинают обретать форму. Я стою посреди сада, но всё здесь бело – трава, деревья, птицы, бабочки… Белый кот крадется по белой траве, ставя лапы между маргаритками и одуванчиками, и, в конце концов, исчезает в зарослях одуряющего бутеня. На белых ивах поют дрозды-альбиносы, и их песни разносит ветер, несущий с собой белых шмелей, то садящихся на белые розы, то взлетающих с них.

Сотни, тысячи роз, рассеянных по саду и пышных, как пионы. Гадая, не стала ли чисто белой и я сама, вижу, что сад становится все больше, распространяясь во все стороны, пока я не начинаю видеть вокруг не тысячи, а миллионы роз, и их благоухание не становится таким сильным, что я ощущаю на языке их нектар.

В этих розах есть нечто особенное, хоть я никак не могу понять, что. Чем дольше я стою среди них, тем больше уверяюсь, что я каким-то образом связана с ними, и начинаю гадать, не стала ли такой же розой и я сама.

4.34 пополудни – Лиана

– Я по-прежнему считаю, что из этого ничего не выйдет.

– Может быть, и так, – говорит Лиана, вытянув руку, чтобы поймать капли дождя. Ее руки свободны, потому что Кумико сложила свои на груди и молча отвергла попытку Лианы взять ее за руку.

Они просидели в «Оттоленги» три часа, растягивая при этом три пирожных-корзинки с лимонным кремом-брюле куда дольше, чем можно было бы подумать, рассматривая брачное предложение Мазмо со всех сторон. В конце концов Лиана убедила Кумико, что им нужен свежий воздух.

– А я думаю, это может сработать.

– Так говорит твоя тетя? – спрашивает Кумико в тридцатый раз за сегодняшний день, с каждым разом произнося эти слова с все большей и большей горечью.

– Давай просто посмотрим, что скажет он, – отвечает Лиана, шагая вместе с Кумико по Шиллингфорд-стрит. – Почем знать, возможно, мы сможем как-то решить вопрос так, что будут довольны все.

– Тогда ты еще более наивна, чем твоя тетя, – говорит возлюбленная Аны. – Что, если он не захочет просто спать рядом с тобой? Что, если он захочет иметь детей?

– Тогда ему придется заиметь их с другой женщиной.

– Он богат. Он захочет иметь законного наследника, семейные фотографии и эти нелепые рождественские открытки с изображениями своих пухлых орущих младенцев в виде херувимов. Он захочет…

– Мы узнаем, чего он захочет, только когда я спрошу его об этом, – отвечает Лиана в двадцатый раз, хотя ей кажется, что это уже пятидесятый.

– А какая роль в этом удобном сценарии отведена мне? – фыркает Кумико. – Роль няни ваших детей?

– О, не драматизируй. – Ана ни за что не призналась бы в этом, но от мыслей о работе в ночную смену в «Теско» (ее пригласили на собеседование в следующую субботу), чтобы платить за трехлетнее обучение в «Слейде», и от мыслей о том, что она сможет закончить учебу без долгов, у нее сладко кружится голова. – Это будет не так уж плохо. И ничего не изменит.

– Если ты так думаешь, – рявкает девушка, – то ты самая наивная идиотка во всем Лондоне!

– Доверься мне, – говорит Лиана, желая поскорее прекратить этот спор, в котором нельзя победить. – Важно только одно – его согласие на платонические отношения. Я не стану с ним спать, не стану даже с ним целоваться, это я тебе обещаю.

– Очень на это надеюсь.

Ана вздыхает, думая о Черной птице и о том, насколько по-иному пошел бы этот разговор, если бы у нее были смекалка и решительность ее героини. Что же случилось с ее решимостью перестать быть бледной тенью себя самой и стать храброй, не ведать страха? Лиана никак не может притвориться, будто не страшится потерять Кумико.

– Быть может, это будет не так уж плохо. Это… всего лишь возможность, только и всего.

– Да, ты все время себе это твердишь, – говорит Кумико. – Скоро увидишь, что будет на самом деле.

– Но пока нам еще рано об этом беспокоиться, не так ли? – отвечает Лиана. – Он еще ни на что не согласился. – Она не стала говорить ни о своем разговоре со священником, ни о том, что голос велел ей отыскать ее сестер. Она хочет это сделать, но сейчас ее возлюбленная не в том настроении, чтобы воспринять такое.

Кумико качает головой.

– Ты играешь с огнем, Ана.

– Я могу с ним справиться.

– Ты все время это твердишь.

4.58 пополудни – Беа

Беа сидит в университетской библиотеке напротив Вэли, уткнувшегося в Tractatus Logico-Philosophicus[48], в то время как сама изучает Principles of Social Reconstruction[49] Бертрана Рассела.

– О боже! – Беа с силой хлопает ладонью по столу, затем у нее делается немного сконфуженный вид. – Извините, – шипит она, обращаясь не только к Вэли, но и к самой библиотеке. – Извините.

К счастью, здесь сейчас нет никого, кроме них двоих, хотя библиотекарь и устремляет на девушку сердитый предостерегающий взгляд.

– Зачем ты это сделала? – шепчет Вэли.

Беа, посмотрев на библиотекаря, наклоняется над столом.

– Бертран Рассел гребаный гений, – шепчет она. – Если бы он был сейчас жив, я бы… Ты когда-нибудь трахался с кем-то просто потому, что этот человек так умен, что от восхищения у тебя срывает крышу?

Вэли также предостерегающе смотрит на Беа, хотя его взгляд и не сердит.

– По-моему, здесь такие рассуждения неуместны.

– Это почему? Кого я могу оскорбить? – шипит она. – Ведь кроме тебя тут никого нет.

Парень пожимает плечами:

– Наверное, потому, что святость храма надо уважать.

– О чем ты? – Беа хмурит брови. – Какой тут храм?

Вэли кивком показывает на стоящие со всех сторон от них огромные книжные стеллажи, словно давая понять, что книги – это прихожане, сидящие на скамьях.

– Это верно, – соглашается Беа, чуть заметно кивнув. – Извини. Но с чего это ты вдруг заделался таким пуританином? Что плохого в том, чтобы время от времени трахаться?

Она глядит на Вэла, который с еще более сосредоточенным видом уткнулся в Tractatus Logico-Philosophicus. При этом выражение лица у него такое, будто он пытается постичь какой-то особенно сложный философский постулат.

– О господи! – Вздыхает девушка. – Я поняла. Ты девственник.

Он не отрывает глаз от страницы.

– Так оно и есть, – не унимается Беа. – Верно?

Вэли поднимает глаза и пытается смотреть смело, но под ее орлиным взглядом быстро никнет, смиренно пожимая плечами.

– О, Вэл, надо попытаться это исправить.

Парнишка пытается улыбнуться, но вид у него унылый. Беа хмурится. По его пухлому бородатому лицу она читает ясно, как в книге. Бертран Рассел гребаный гений, а Вэли никогда не целовался.

– Да ну? – говорит Беа. – Ни с кем и никогда? Ни минета, ничего вообще?

Он закрывает книгу Витгенштейна, пытаясь небрежно пожать плечами, но это у него получается плохо.

Беа вздыхает.

– Бог ты мой, Вэл, стоит мне только подумать, что ты дошел до предела и более жалким быть нельзя, как ты заходишь еще дальше – опять и опять.

6.26 пополудни – Скарлет

Купив в супермаркете рыбный пирог, чтобы накормить бабушку, Скарлет заходит в кафе и останавливается. Из кухни доносится музыка. И смех. Поспешно пройдя по скрипучим половицам, девушка застывает в дверях.

В кухне Эсме танцует вальс в паре с Уолтом. Он что-то шепчет ей на ухо, и она хихикает. По радио Бесси Смит поет Backwater Blues. Скарлет знает каждое слово этой песни, как и слова всех песен Бесси Смит. Она была воспитана на Бесси Смит, Элле Фицджеральд, Нине Симон… И сейчас, видя свою бабушку счастливой, беззаботной и снова похожей на саму себя, Скарлет испытывает несказанную радость.

– Привет, босс, – говорит Уолт, когда она входит в кухню. – Ты никогда не рассказывала мне, что твоя бабушка так легка на ногу.

– Да, она всегда была такой, – отвечает Скарлет, гадая, почему он еще тут, ведь своенравная посудомоечная машина наконец-то заработала, хоть для этого и потребовалась куча денег, а все полки уже установлены на свои места. – Это она научила меня всему, что я знаю.

– В самом деле? – Уолт быстро наклоняет Эсме назад, и она опять хихикает. – Тогда станцуй со мной следующий танец.

– О, нет. – Скарлет качает головой. – Нет, из нас двоих хорошо танцует только она.

Уолт улыбается и протягивает руку.

– К чему эта ложная скромность? – говорит он. – Давай.

Пожав плечами, и только потому, что бабушка продолжает улыбаться, Скарлет сдается и идет танцевать. Следующей за Бесси Смит поет Нина Симон, и кухню наполняет быстрая мелодия Sinnerman.

– Под эту песню нельзя танцевать. Она слишком быстрая.

– Вздор. Кто это сказал? И вообще, тебе есть что праздновать!

– И что же?

Притянув Скарлет к груди, Уолт начинает кружить ее по кухне.

– Я оставил свой счет на кассе, – говорит он. – Я только что отремонтировал кондиционер в Пемброк-колледже и…

Девушка замедляет темп и отстраняется от него.

– А что тут праздновать?

Уолт улыбается.

– Дело в том, что я включил в счет только стоимость запчастей, а за работу не возьму с тебя ничего. Всего сто сорок пять фунтов.

– Но ведь я… – Скарлет останавливается. – Ты не можешь этого делать.

– Могу и уже сделал. – Он переступает с ноги на ногу. – Так что давай танцевать.

– Но… но как?

Уолт пожимает плечами:

– Это же моя компания, так что я могу делать все, что хочу. А теперь заткнись и танцуй!

Скарлет визжит, когда он кружит ее опять, и опять, и опять. Ее бабушка хлопает в ладоши. Я сейчас так счастлива, что дальше просто некуда, – думает Скарлет. Когда Нина Симон начинает петь “Go to the devil, the Lord said…”, Уолт берет Эсме за руку и притягивает к ней внучку. Бросив на него благодарный взгляд, девушка начинает медленно вальсировать по кухне со своей бабушкой.

– Иногда это делала Руб, – шепчет Эсме.

Скарлет сдвигает брови.

– Что именно?

– Вот это, – говорит старушка, указывая кивком на искры, сыплющиеся с кончиков пальцев Скарлет.

– О, че… – Скарлет смотрит на Уолта.

К счастью, электрик сейчас не глядит на нее, а, стараясь не привлекать к себе внимания, берет со стоящего на стойке подноса булочку с корицей. Эсме, похоже, нисколько не удивлена видом искр.

– Она что… это случалось и с ней? – шепчет Скарлет. – Ты уверена?

– Что? – спрашивает бабушка.

– Вот это. – Девушка кивком указывает на свои руки, но искр больше нет, и ее пальцы прохладны. Как Скарлет ни старается, она не может заставить их искрить опять.

11.48 пополудни – Лео

Лео все еще планирует убить Голди, хотя, как это ни парадоксально, он чувствует, что не смог бы причинить ей зла. В последнее время он все время думает о той ночи, когда он убил мать Голди. Парень не может рассказать об этом ей, ведь это причинило бы девушке невероятную боль. К тому же тогда она ни за что его не полюбила бы.

Хотя ничего необычного он не делал. Такова участь большинства матерей, ибо они беззащитны, когда, не желая того, приходят в Навечье вслед за снами своих дочерей. Так же туда явилась и мать Голди, правда, ее тело осталось на Земле. Дочь, которая тогда была подростком, разумеется, больше не могла к ней присоединиться. Стоит погасить дух такой матери в одном мире, как ее тело попросту умирает в другом. Солдаты убивают матерей для забавы и для того, чтобы попрактиковаться. Или же потому, что их свет тускнеет, а смерть матери дает им еще один месяц жизни.

Однако, поскольку такие убийства были настолько недостойны спортсмена, Лео никогда не получал удовольствия от гашения этих огоньков. Он был не согласен со своим демоническим отцом в том, что праведные матери оказывают на своих дочерей слишком значительное влияние в пользу добра, и это является угрозой. Ведь дочери все равно восстают против своих матерей. По этой причине их смерти тяготили его так, как никогда не тяготили смерти их дочерей. Лео и не знал, что будет сильно сожалеть об одной из этих смертей.

В той ночи не было ничего примечательного, особенного или странного. Ему назвали цель, он услышал имя, закрыл глаза и увидел…

Тогда Лео было четырнадцать лет. Ближайшие врата находились на территории Британского музея в пятнадцати минутах ходьбы от его дома. Он знал дорогу туда наизусть, знал каждую улицу, каждую каменную ступеньку. Мальчик следовал за огнями уличных фонарей, этими золотыми хлебными крошками, проходя мимо темных окон, мимо безмолвных дверей. Врата находились за музеем, перегораживая боковой вход на Блумсбери-стрит. Они были заперты и, похоже, оставались в таком состоянии все последние двести лет. Три дня назад у Лео был день рождения, и его отец подарил ему часы «Патек Филипп», подчеркнув, как Чарльз Пенри-Джонс делал всегда, что они стоили больших денег. Затейливые платиновые часы светились в серебряном свете луны. Лео не отрывал глаз от их стрелок и видел, как они показали полчетвертого. Затем они дошли до 3.33 ночи, древние ржавые врата засеребрились, и он, распахнув их, вошел.

Мальчик оказался не на подстриженном газоне Британского музея, а в мире падающих листьев, вездесущего плюща, тумана, лунного света и льда, в месте, где все движется и все остается неподвижным.

Лео нашел ее быстро. Даже в детстве его восприятие было более острым, чем у любого другого солдата, включая тех, кто сражался уже несколько веков. Он сделал это, не задавая вопросов и не колеблясь, это произошло без усилий. Когда Лео положил руку на ее сердце, когда отнял у нее свет, когда ее последний вздох отобразил на его коже седьмую звезду, он даже не задумался.

16 октября – 16 дней…

3.33 пополуночи – Лиана

Лиана просыпается, чувствуя, что ее волосы склеились от пота, а футболка прилипла к груди. Ее сердце бьется так быстро, что его удары отдаются в кончиках ее пальцев, а легкие болят, как будто она только что выплыла на поверхность и вдохнула после того слишком долгого нахождения под водой.

Она только что видела свою сестру.

11.11 пополуночи – Голди

– Я всегда любила сады, – говорю я. Мы идем по Ботаническому саду над садом камней, направляясь к озеру.

– Я тоже, – отзывается Лео.

– Некоторым деревьям здесь больше пятисот лет.

– Великолепно, – говорит он. – Знаешь, Плиний-младший писал, что сады обладают такой духовной силой потому, что прежде они были храмами богов, и ни деревья, ни боги этого не забыли.

– Кто такой Плиний? – Будь на месте Лео кто-то другой, я бы не спросила, сделав вид, что знаю, кто это. Но с ним я никогда не стыдилась своего невежества.

– Один древнеримский умник, который много чего понаписал, – отвечает Лео. – Когда я смогу познакомиться с твоим братом?

– Что?

– Ты меня слышала.

Я молчу.

– Я… я не знаю.

– Ты хочешь оградить его от меня?

Пожимаю плечами, не желая это признать. Мы доходим до берега озера. Между нами и противоположным берегом возвышаются пять плоских скал, наполовину скрытых под водой.

– Почему? – спрашивает Лео.

– Я пытаюсь оградить его не от тебя, а от нас.

– Я не понимаю.

Опять пожимаю плечами:

– Ну, если мы… Я не хочу, чтобы он познакомился с тобой, полюбил тебя, а потом…

– Что потом? Я уйду, и он никогда меня больше не увидит?

Я молчу.

– О, Голди. – Лео касается моего подбородка. – Что бы ни произошло, какие бы ужасные вещи ни случились, я тебе обещаю, этого не будет.

Я улыбаюсь. Затем хмурюсь.

– Какие ужасные вещи?

На этот раз молчит он.

2.34 пополудни – Беа

– Мне нравится, что ты считаешь меня хорошей или полагаешь, что я могла бы быть хорошей, – говорит Беа. – Ты первый человек, который…

– Так считает?

Она кивает.

– В таком случае твоя мать еще хуже моей, – говорит Вэли.

– Да. Разница в том, что моя мать этим гордится.

– Похоже, она не очень-то приятный родитель.

Беа улыбается.

– Я не пытаюсь тебя разжалобить, если ты об этом подумал. Это можешь искать в другом месте.

– Да ладно, – говорит Вэл, дернув себя за бороду. – Расскажи мне.

– Иди ты знаешь куда.

Парень улыбается.

– Я расскажу тебе мою историю, если ты расскажешь мне свою.

– Нет уж, спасибо.

Вэли смотрит Беа в глаза.

– Ты непрошибаема.

– Это точно. Я не дам тебе рыться в моем сознании. Это вызвало бы у тебя кошмары.

– Ты меня недооцениваешь.

– Ты мог бы получить три докторские степени – по поведенческой психологии, этике и политологии, и ты все равно был бы недостаточно сведущ для того, чтобы изучать мое сознание. – Беа отводит глаза.

Вэл разглаживает свитер на животе.

– Тебе никогда не надоедает быть такой вредной?

– Ты это любишь, – отвечает девушка. – Это напоминает тебе о твоей мама. Ведь все мужчины влюбляются в своих матерей, разве не так? Этому учат в начальной школе. Если бы я была более милой, ты бы меня разлюбил.

Вэли улыбается, поглаживая свою бороду.

– Кто сказал, что я в тебя влюблен?

– Ты от меня без ума.

– Я точно был бы безумен, если бы это было так.

– Ты точно не в себе.

– Может быть. Но думаю, я не один такой.

Беа улыбается, перехватив его взгляд. На сей раз она не отводит глаза.

8.07 пополудни – Скарлет

Скарлет откладывает книгу, за которой пряталась, уйдя в мир Средиземья, когда ей стало невмоготу терпеть молчание.

– В чем дело, бабушка? Тебе не нравится курица?

Сегодня она сделала над собой усилие и приготовила приличный ужин, но ее Эсме даже не притронулась к еде. Теперь женщина держит стакан воды и смотрит на него с таким видом, словно не только не помнит, как взяла его, но и не понимает, зачем она вообще это сделала.

– Бабушка?

Эсме моргает.

– Все в порядке? – спрашивает Скарлет, вдруг испугавшись, что старушка каким-то образом узнала о продаже кафе. Она очень надеется, что, когда признается, эта потеря уже не будет иметь для Эсме никакого значения. – Может быть, ты хочешь чего-то другого?

– Твоя мать была зачата в этом кафе, – говорит бабушка, словно разговаривая сама с собой. – Ты это знала?

Скарлет улыбается.

– В самом деле?

– За стойкой, после того, как мы закрылись на ночь. – Эсме смотрит на стойку, словно видя что-то такое, чего Скарлет видеть не может. – Потом Гарри принес мне булочек с корицей.

– Ты никогда мне об этом не рассказывала.

– Когда-нибудь ты научишь свою дочь печь их. И, возможно, твой муж будет приносить их тебе.

– Но у меня нет дочери, бабушка. Я вообще не хочу иметь детей.

– Не говори глупостей, – с улыбкой говорит ее бабушка. – Когда ты была маленькой девочкой, ты говорила мне, что у тебя когда-нибудь будет дочь и ты назовешь ее Рыжиком. Помнишь?

Она пытается вспомнить, пытается отыскать хлебные крошки, которые приведут ее к неведомому. Приходит воспоминание – когда-то она хотела иметь маленькую дочку, гладить ее мягкие рыжие волосы, пухлые щечки, сжатые кулачки…

– Если у тебя будут две дочери, может быть, ты сможешь назвать одну из них Руби.

Это упоминание о ее матери зажигает в сердце Скарлет огонек, который она тут же гасит.

– Бабушка, я больше не маленькая девочка.

Эсме подается вперед, берет внучку за подбородок и смотрит ей прямо в глаза.

– О, Скарлет, – говорит она. – Иногда ты говоришь такие глупости.

И девушка вдруг понимает, что как бы разумно это ни было, она не может продать кафе.

11.59 пополудни – Голди

– Я не понимаю, как ты функционируешь, – говорю я.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты, похоже, никогда не спишь.

Он пожимает плечами:

– Сейчас я сплю больше, чем прежде.

Я утыкаюсь лицом ему в грудь.

– Иногда мне кажется, что ты не совсем человек.

– Так оно и есть.

Улыбаюсь.

– Я тоже.

Лео целует меня в лоб.

– Я знаю, и это одна из тех вещей, которые я люблю в тебе больше всего.

Правильно ли я его расслышала? – думаю я. И, поняв, что да, быстро сажусь на кровати.

Парень улыбается.

– Что?

– Ты сказал то, что я думаю?

Лео смеется, как будто это признание удивило его не меньше, чем меня.

– Да, – говорит он, все еще улыбаясь. – Думаю, да.

Чуть менее десяти лет назад

Навечье

На сей раз все по-иному. На сей раз вам страшно.

Вы колеблетесь. Не повернуть ли назад? Но вы так долго ждали, что любопытство пересиливает страх, и вы переходите из одного мира в другой.

Вы идете по каменистой тропинке, сначала осторожно, потом все быстрее по мере того, как начинаете забывать про страх. Да и чего страшиться? Здесь ничего не изменилось, все осталось таким же, каким вы помните – тот же неподвижный воздух, тот же туман, тот же запах костров, те же тени, те же деревья, с которых сыплются белые листья.

Вы углубляетесь все дальше в лес, листья падают вам на плечи, и вы перестаете мерзнуть и беспокоиться. Вы надеетесь снова найти ту поляну и почувствовать то, что чувствовали прежде, удержать это чувство чуть дольше.

Вы слышите шум позади – что это, хруст ветки? Зов птицы? Скольжение подошвы по камню? Когда вы оборачиваетесь, сзади ничего нет. Ваши глаза уже приспособились к лунному свету, всматриваясь в тени, вы заходите все глубже в этот лес.

Услышав еще какой-то звук, останавливаетесь. Шуршат листья. Кто-то идет за вами. Вы ждете, но никто не приходит.

Вот опять.

У вас перехватывает дыхание. Это вовсе не шуршание, это голоса. Тихие-тихие голоса. Вы прислушиваетесь. Не человеческие голоса. Откуда вы это знаете? Это вам неизвестно, и в то же время известно как собственное имя. Ваше имя. Голоса шепчут ваше имя. Это как застрявший в вашей щеке крючок, тянущий вас все дальше. Спотыкаясь, вы идете на голоса, как рыба, которую медленно тянут к берегу. Затем крючок врезается еще глубже, голоса говорят то, чего вы никогда не хотели слышать, чему никогда не хотели верить. В вас поднимаются страх и отчаяние, они заполняют ваше сердце. Вы хватаетесь за грудь, чувствуя стеснение в ней, пытаетесь вдохнуть, но воздух превратился в горчичный газ. Ваше дыхание затруднено, затем оно прекращается совсем. Вы падаете на землю.

Голди

Мой брат родился вчера. Отчим повез меня в больницу, но я вовсе не радовалась. По правде говоря, мне даже не хотелось туда идти. Я бы отболталась от этого, если бы смогла придумать предлог.

Когда ма предложила мне подержать его, я покачала головой. Никогда не видела ее такой счастливой, довольной, спокойной и не хотела портить момент, хотела растянуть его. Я согласилась взять его, только когда она начала настаивать. Мама осторожно положила его на мои руки.

– Осторожнее с его головкой, – хором сказали мать и отчим.

– Да, – ответила им. – Я знаю. – Хотя на самом деле я не знала.

Я посмотрела на него, он не открыл глаза. Волосы у него были, как пух у одуванчика, казалось, что, если я чихну, они улетят. Я затаила дыхание.

– Он спит, – сказала ма. – Он много спит.

– Как долго они еще продержат тебя здесь? – спросил отчим, и в голосе его уже звучало раздражение.

– По меньшей мере, пять дней.

У меня упало сердце.

– Черт, – сказал он.

– Не чертыхайся при ребенке.

Они начали ругаться, и я перестала их слушать, ткнув младенца, чтобы заставить его подать голос и прекратить их перебранку. Тут он открыл глаза. Брат смотрел не на меня, а на что-то, чего я не могла видеть. Глазки у него были маленькие, круглые и ярко-голубые. В этот момент я поняла, что ошибалась – больше всего на свете я люблю не мое можжевеловое деревце, а моего брата.

Лиана

Лиане было почти восемь лет, когда учитель сказал ей, что она плювиофилка. Девочка узнала, что значит это слово, на уроке рисования, когда нарисовала свой любимый день – она лежит под одеялом на диване, а за окном льет дождь.

– Значит, вот как выглядит твой любимый день? – спросил мистер Нэш.

Лиана кивнула.

– Ты не любишь, когда светит солнце? – Он показал на ее одноклассников, которые все до единого нарисовали желтое солнце.

– Нет, не люблю, – пробормотала Лиана, боясь вызвать его неодобрение, но не желая лгать. – Я предпочитаю дождь.

Она хотела сказать ему, что по-зулусски ее имя означает «идет дождь», но решила лишний раз не привлекать внимание к тому, что ее зовут не Стелла, Сюзи или Сара и что цвет ее кожи и происхождение отличают ее от большинства остальных.

Она удивилась, когда мистер Нэш улыбнулся и подмигнул.

– В таком случае ты плювиофилка, – сказал он. – Нам надо держаться вместе, ведь нас не очень-то много.

И, наклонившись, написал на ее рисунке своим аккуратным учительским почерком:

«Плювиофил – любитель дождя, человек, которого в дождливые дни охватывают радость и душевный покой».

Лиана прочитала эти слова и вернулась к своему рисунку, сделав вид, будто ей это неинтересно. Она не стала говорить, что еще ей нравится подолгу гулять под дождем без плаща, пока ее одежда не промокает насквозь. Вряд ли так поступают нормальные люди, думала девочка. Не сказала она и то, что, возвращаясь домой, не вытирается и не принимает горячую ванну, а вместо этого сидит на кухне, ожидая, когда вода стечет с нее на плиточный пол, наслаждаясь тем, как испаряется каждая капля. Она также не упомянула, что может не дышать под водой двадцать четыре минуты и тридцать одну секунду, что больше мирового рекорда на две минуты и девять секунд.

Лиана обнаружила, что такие признания могут повлечь за собой ненужные расспросы. Ей нравился мистер Нэш, и теперь, узнав, что они оба плювиофилы, она хотела рассказать ему свои секреты, поскольку было возможно, что он боится того же самого и умеет то же самое, а значит, похож на нее. Однако он был взрослым и, что еще хуже, учителем, а учителям нельзя рассказывать секреты.

Это Беа объяснила ей, насколько важно не говорить всего родителям и другим взрослым. Иногда лучше солгать, чем сказать правду. Особенно, когда речь идет о Навечье.

– Они не поймут, – сказала сестра. – И не поверят, так что ты только навлечешь на себя неприятности. Если они тут никогда не бывали, если не могут сюда попасть, если в них нет крови Гримма, они решат, что ты ненормальная, и отправят тебя к мозгоправу. Они отправили мою мама в психушку, и она пробыла там, пока не сказала им то, что они желали услышать, то, что считали правдой.

Похоже, мать Беа – единственное исключение из правила о том, что взрослые не заслуживают доверия. Вот мать Лианы – простая смертная, а раз так, то ей не стоит ничего говорить. Нет, Ане не хотелось лгать, но ей также не хотелось, чтобы ее заперли в психушке.

Беа

Сама Беа не стеснялась лгать своей мама и не боялась, что ее запрут в психушке. Она знала, что легко сможет этого избежать, хотя ее мама это не удалось. Клео имела глупость попасть в психиатрическую лечебницу Святой Димфны, но Беа не даст себя запереть, она сбежит в Навечье и улетит.

Последнее время девочка часто смотрела, как летают птицы. Более всего ее привлекали вороны. Черные дрозды тоже, но вороны все же больше. Она любила воронов за их размеры и их боевые кличи. Она хотела врываться в комнаты, раскинув руки, и во все горло кричать свое имя, но вместо этого входила тихо, с застенчивой улыбкой.

Беа злилась. Почему в Навечье она может быть сильной – взмывать в небеса, крича, а в остальных местах все, кроме ее мама, ожидают, что она будет держаться кротко и мило, выглядеть красиво и иметь глупый вид?

Сейчас девочке совсем не хотелось быть красивой и милой. Раньше она носила платья с бантиками и оборками и позволяла своей abuela и приемным матерям заплетать ее длинные темно-русые волосы в косы и завязывать их лентами. Но теперь с нее хватит. Теперь ей хотелось разорвать все эти ленты и нарядные платья в клочья и сделать вид, что она ворон. В последнее время Беа гадала, нельзя ли как-нибудь ночью попасть в Навечье и больше никогда не возвращаться на Землю.

Скарлет

– Ты знаешь, что хорошо горит? – спросила Беа Скарлет, многозначительно глядя на падающие листья.

Скарлет нахмурилась.

– Что?

Беа улыбнулась.

– Я знаю все твои секреты.

– Не понимаю, о чем ты.

Сестра поймала падающий лист и повертела его в руке.

– А я думаю, что понимаешь.

– О чем это она? – спросила Лиана.

Скарлет молчала, а Беа улыбнулась еще шире.

– Наша сестренка любит поджигать. Верно?

Рыженькая девочка пожала плечами, как будто эта информация не имела никакого значения, как будто Беа просто сказала что-то о цвете ее волос.

– Здесь слишком мокро, – сказала Лиана. – Ничего не загорелось бы.

Беа встала с камня, на котором сидела.

– О, вряд ли такой пустяк, как влага, мог бы остановить нашу Скарлет, ты не находишь?

Похоже, это замечание немного смутило Ану, хотя она, судя по всему, не совсем понимала, почему.

– Скарлет могла бы здесь все поджечь, – сказала Беа. – Если бы захотела.

Я посмотрела на сестру, на ее лице мелькнула гордая и благодарная улыбка, и я тоже почувствовала гордость за нее.

– Но зачем? – удивилась Лиана. – Зачем ей это?

Беа рассмеялась.

– О, не волнуйся. Даже наша Скарлет не может уничтожить Навечье. Никто не может. Даже Он.

Я посмотрела на каждую из моих сестер, гадая, кто из них первой спросит Беа, кто такой этот Он.

Лео

В ясные ночи, когда ярко светила луна, Лео садился на холодный каменный подоконник дортуара и не мигая смотрел на звезды. Слушая сопение Кристофера, он прижимал ладонь к стеклу, словно пытаясь дотянуться до неба и оказаться среди звезд. Чувствовал, что его влечет туда, чувствовал это так сильно, как никогда до этого. Он не мог этого понять, хотя и пытался. Еще более странным, чем эта его тяга к звездам, было ощущение, что их тяга к нему самому столь же сильна.

17 октября – 15 дней…

3.33 пополуночи – Голди

Через неделю после того, как он приснился мне впервые, мой сон начал меняться. Пейзаж все тот же – белые ивы, белые птицы, тысячи белых роз… И, хотя я его не вижу, я знаю – Лео тоже здесь.

Сегодня ночью я чувствую еще более глубокую связь с этим местом. Как будто в прожилках роз течет моя кровь, птиц в воздух поднимает мое дыхание, и жизнь здесь поддерживает биение моего сердца. Я чувствую, что, если начну сгибать пальцы, ветви здешних деревьев зашевелятся в ответ, если пройду по траве, розы вытянут свои корни из земли и последуют за мной, если нарисую в воздухе восьмерки, по таким же траекториям будут летать птицы…

Это чувство нарастает во мне, пока мои пальцы не начинают шевелиться. Вдруг я ощущаю в себе силу, будто в меня ударила молния, и я провожу заряд в десять тысяч вольт. Я могу повелевать армиями. Могу повергать в прах целые страны. Могу…

Я выбираю одну из ив и сосредоточиваюсь на листьях, сыплющихся с одной из ее висячих ветвей. Вытягиваю руку и представляю себе, что мой средний палец и есть эта ветвь. Шевелю им.

Дальше просто смотрю и жду, но ветка неподвижна. Ветер стих, листья замерли. Я делаю глубокий вздох и пытаюсь опять.

Ничего.

Возможно, я не чувствую ничего. Возможно, все это только мое воображение, ложный оптимизм. Стою босиком на траве, гадая, что у меня получится. Возможно, я слишком многого хочу. Дерево слишком неподатливо. Мне надо начать с чего-то более мелкого. Оглядываюсь по сторонам, вокруг растут розы.

Осматривая розовые кусты, я выбираю маленький белый бутон, лепестки которого только что начали раскрываться. Я сосредоточиваюсь на этом одном-единственном цветке, пока все в саду не исчезает и я не начинаю видеть только этот цветок. Вытягиваю руку, чуть-чуть шевелю запястьем и поднимаю средний палец.

Затем смотрю. И жду.

Ничего.

Я опускаю палец и через несколько минут пытаюсь опять. И опять. И опять.

7.35 пополуночи – Беа

Когда Беа проходит через ворота Тринити-колледжа, ее ждет Вэли, сидя на низенькой стене. Увидев ее, он встает, в руках у него два стаканчика кофе и бумажный пакет.

– Сегодня у них были только шоколадные круассаны.

– Спасибо. – Беа берет стаканчик, затем дает ему конверт. – Это подарок.

– Что это? – Друг ставит свой стаканчик на стену, круассан он уже съел.

– Открой его.

– Мне не терпится его открыть. Не помню, когда мне последний раз что-то дарили.

– Ты разбиваешь мое сердце. – Беа вздыхает. – Просто открой этот чертов конверт, ладно?

– Хорошо, хорошо, спасибо. – Вэли разрывает конверт и достает из него черную карточку с серебряными буквами. – Я не понимаю.

– Это ваучер, – говорит Беа. – На одну ночь в отеле «Клэмарт».

– Да, это я вижу. Но… зачем?

– Затем, что в колледже я не стану заниматься с тобой сексом, – отвечает девушка. – Видит бог, это и так вызывает неловкость – не хватало, чтобы это к тому же наблюдали все наши студенты.

Парень воззряется на нее.

– Я знаю. Знаю, – говорит Беа. – Поблагодарить меня можешь потом.

Она трогается с места, Вэли же остается стоять.

– Пошли. – Беа вздыхает опять. – Ладно, может быть, твои ожидания были оправданы. Возможно, твоя уверенность в том, что я хороший человек, в самом деле начинает превращать меня в такого человека. Возможно, я все же не такая порочная стерва, какой меня считает мама.

– Я, я… – Вэли пытается ответить, но не может подобрать слов.

11.01 пополуночи – Лиана

– Не знала, что у тебя есть сестра, – говорит Кумико.

– Я тоже не знала.

– Тогда как ты ее нашла?

– Я, э-э… – Лиана теребит край своего тоста. Что же сказать? Может ли она признаться, что свою неведомую сестру она увидела во сне? Видела ее лицо, слышала ее голос. Или же Кумико в таком случае подумает, что она сошла с ума? Ей надо вообразить себя Черной птицей, перестать быть бледной тенью самой себя, стать смелой и не страшиться последствий.

– Она что, внебрачная дочь? У твоего отца была связь на стороне? Она связалась с тобой?

– Да, – отвечает Лиана. На ее большой палец капает растопленное масло. Девушка слизывает его. – Да, верно.

– Что верно? Верно все то, что я сейчас сказала?

– Нет, я хотела сказать… Да, она нашла меня. В остальном я не уверена. Пока нет.

– Но разве она тебе не сказала? – Кумико откусывает кусок своего собственного тоста, намазанного маслом. – Ведь ты же наверняка ее спросила.

– Э-э, нет… я… Это произошло очень быстро и э-э… эмоционально.

– А, ну да. – Любимая хмурит брови. – Но сестра… Семнадцать – почти восемнадцать лет, – когда ты думала, что ты единственный ребенок, и вдруг… Надо же.

– Вот именно, – говорит Лиана, жалея, что вообще что-то сказала о сестре. Хотя эта весть отвлекла внимание Кумико от вопроса браков по сговору. Сейчас Лиана не может об этом думать. Ей хочется одного – найти свою сестру. Девушка не знает, кто она, эта сестра, ей известно, только как та выглядит – белая, светлые волосы, голубые глаза. Ее сестра полировала зеркало, и на ней была униформа с логотипом: «О. Ф». Информации мало, и все же это начало.

9.14 пополдни – Скарлет

Скарлет не может объяснить, почему она сегодня вечером пришла к Илаю. Ей казалось, что нужно покончить с этим быстро, но, когда она стучится в дверь его номера в отеле, до нее доходит, что, возможно, она совершает ошибку. Надо было договориться о встрече на нейтральной территории – в кафе, в библиотеке, в церкви. Где угодно, только не в спальне.

– Надо же, мисс Торн, – говорит Илай, открыв дверь. – Какой сюрприз. Входите.

Но девушка не входит.

– Вы тут одни? – спрашивает она, тщетно пытаясь придать своему тону официальность. – Я бы хотела… мне нужно обсудить наш контракт.

– Прошу вас, входите. – Каким-то образом он умудряется выглядеть одновременно и удивленным, и самодовольным. – Не стесняйтесь. – Парень отступает в сторону.

Комната оказывается меньше, чем представляла себе Скарлет, совсем крошечная. Она едва не садится на кровать, чтобы не стоять слишком близко от него, но решает этого не делать.

– Выпьешь чего-нибудь? – Илай машет в сторону мини-бара. – Воды? Вина? Виски?

Скарлет качает головой. Никакого алкоголя. Нет и нет.

– Я бы выпила воды, спасибо, – говорит она, затем вспоминает, что пришла сюда, чтобы отказаться от их сделки. – Вообще-то я не хочу пить.

Изикиел пожимает плечами:

– Как хочешь. – Открыв мини-бар, он достает оттуда полупустую бутылку красного вина. – Скажи мне, если передумаешь.

– Я не передумаю.

– А, ну хорошо. – Илай наливает себе большой бокал вина и садится на кровать. Перехватив взгляд Скарлет, он улыбается проказливой улыбкой. Она смотрит на посредственную картину на стене над его головой – две лошади, резвящиеся на лугу, – уделяя ей куда больше внимания, чем та заслуживает.

– Итак, – говорит Вульф, – что привело тебя в мою спальню в столь поздний час?

Скарлет недовольно хмурится.

– Я пришла не в твою спальню, а в твой гостиничный номер, потому что не знала, где еще тебя можно найти.

– Называй, как хочешь. – Он небрежно пожимает плечами. – Итак, чем я могу тебе услужить?

Она сосредоточивается на картине.

– Тебе не понравится то, что я хочу тебе сказать.

– Да ну?

– Ну…

– Давай выкладывай. Не дразни.

Скарлет переминается с ноги на ногу.

– Ладно, я понимаю, что так нельзя и все такое, но…

Илай теребит бокал в ладонях.

– Да говори же. Не то я засну, а в пятничный вечер я предпочел бы заняться чем-то более интересным.

– Хорошо. – Скарлет заставляет себя успокоиться. – Боюсь, что я… я хочу отказаться от нашего соглашения.

– Ах, вот оно что. – Он отпивает вина. – Значит, ты пришла, чтобы сказать мне, что отказываешься от нашей сделки?

– Э-э, да. И я знаю, что…

– Что ж, мне жаль это слышать.

Девушка хмурится.

– Что-то не видно, чтобы тебе было жаль.

Он пожимает плечами:

– Что тут сказать? Мне нравятся наши переговоры.

– О нет. Я вовсе не пытаюсь выжать из тебя больше денег…

– Вот и хорошо. Потому что ты их не получишь.

– Они мне и не нужны.

На лице Илая написано недоверие.

– Опыт говорит мне, что лишние деньги нужны всем.

– Но не мне.

Он опять пожимает плечами:

– Как хочешь. Тогда что нужно тебе?

– Ничего. Я пришла к тебе, чтобы просто сказать о… нашей сделке. Я решила вчера вечером и не хотела ждать. Это показалось мне нечестным.

– Это и в самом деле нечестно. – Он хлопает ладонью по одеялу. – Так почему бы тебе не загладить вину…

– Ну, нет. – Скарлет пытается придать своему тону убедительность. – Не знаю, за кого ты меня принимаешь, но…

Изикиел улыбается.

– О, я знаю, какая ты.

– Не знаешь.

Парень встает и делает шаг вперед.

– А вот и знаю.

Скарлет делает шаг назад. Он подходит ближе, и она останавливается. Когда между ними остается всего несколько дюймов, Илай нежно берет ее за руку. Ей даже не надо смотреть, чтобы знать, что ее пальцы искрят. Когда они целуются, все лампочки в отеле перегорают.

9.33 пополудни – Голди

– Что это было?

Лео садится в темноте.

– Понятия не имею. – Он встает с нашей кровати в номере 49. – Мне надо выяснить, в чем дело. Здешний ночной портье ни на что не годен.

Должно быть, отключилась подача электричества, думаю я, когда Лео выходит, хлопнув дверью. Однако перед самым отключением я что-то почувствовала в воздухе, какую-то перемену.

Это немного пугает. Я снова начинаю чувствовать себя так, словно в моих жилах течет электричество, а не кровь. Чтобы успокоиться, думаю о Лео. Никогда не представляла, что смогу чувствовать себя так, как теперь, – сознавать, что совершаю безрассудство, и все равно чувствовать себя в безопасности. Я думала, что после того, что со мной сделал мой отчим, уже никогда не смогу чувствовать себя в безопасности рядом с мужчиной. И все же, все же. Я улыбаюсь своим мыслям. Это маленькое чудо.

11.59 пополудни – Лео

Лео смотрит, как Голди спит, как вздымается и опускается ее грудь, прислушивается к ее дыханию. И время от времени гладит ее по щеке.

Из всех мерзостей, которые он совершал, это самая худшая. Убивая сестер Гримм прежде, он просто следовал правилам войны. Но когда он убьет Голди, это будет не просто убийством, а предательством. Он предаст и ее, и себя. С каждым днем это становится все труднее. Когда он с ней, то чувствует, что не сможет этого сделать, но, когда удаляется от нее, солдат внутри него побеждает – хищные инстинкты заглушают голос его сердца.

Человеческое сердце странная штука, думает он. Оно должно драться за свое выживание, но этого не делает, во всяком случае, не всегда. На Земле он видел примеры бескорыстного героизма, иногда люди жертвуют жизнью, спасая тех, кто им даже не знаком. Но у звезд, у солдат, инстинкт самосохранения так силен, что заглушает все остальные чувства, даже любовь.

18 октября – 14 дней…

9.06 пополуночи – Голди

– Я никогда не думала, что у меня будет так.

– О чем ты?

Я утыкаюсь лицом в его обнаженную грудь.

– Об этом. – Он касается моего подбородка.

– Я рад.

Пытаюсь подыскать слова, чтобы выразить все мои чувства.

– Наверное, мне всегда казалось… что меня никто никогда не полюбит просто так…

Лео кивает.

– Просто так, не требуя от меня того, чего я не… Спасибо.

– За что?

– За все.

Мы лежим рядом уже час, долгий безупречный час. В конце концов, я сажусь и касаюсь маленького полукруглого шрама на его лопатке.

– Что это?

Я давно хотела задать этот вопрос, с тех самых пор, как впервые увидела его шрамы, но сказала себе подождать, пока он не расскажет мне сам. Однако меня разбирает любопытство. Я вожу пальцем по коже между отметинами.

– Ты не обязан мне рассказывать.

– Я расскажу. – Он делает глубокий вдох. – Но не знаю, как.

– Что бы это ни было, это ничего не изменит.

Лео замолкает. Мне хочется погладить его шрамы, чтобы показать, что я не боюсь, хотя это не совсем так. Я хочу уверить его, что в чем бы он ни признался, это не оттолкнет меня от него.

– Честное слово, это неважно.

Его кожа под моими пальцами вдруг становится горячей, и я отдергиваю их.

– Не говори глупостей. – Я чувствую, что Лео уходит в себя, хоть он и не отстраняется от меня.

Я впервые ощутила его огонь и думаю: а что, если он сам выжег эти шрамы у себя на коже? Что, если он был членом какого-то садистского культа? Я так мало о нем знаю, и это вдруг кажется мне опасным, если учесть, какие глубокие чувства я испытываю к нему. Он молчит, и я осторожно кладу руку на его спину.

– Ты не обязан мне рассказывать, – повторяю ему. – Это неважно.

– Это важно, – возражает он. – Важнее, чем ты думаешь.

– Мне не стоило спрашивать. Забудь.

Мы молчим – пусть он заговорит первым. Возможно, проходит минута, возможно, час.

– Когда-нибудь я тебе расскажу, – говорит Лео. – Просто…

Я жду.

– Когда я расскажу тебе… все это… – Он не смотрит на меня. – Мне хочется провести с тобой хоть какое-то время… я хочу, чтобы ты помнила меня с… не хочу, чтобы ты меня ненавидела.

– Помнить тебя? Ненавидеть тебя? – Я касаюсь его. – Почему ты это говоришь, ведь я люблю…

– Когда я расскажу тебе… – парень опускает глаза и понижает голос, – …ты не захочешь меня видеть.

Смеюсь.

– Это невозможно… что бы ты мне ни сказал, это не… – Пытаюсь посмотреть ему в глаза. – Послушай, если я расскажу тебе кое-что о том, что делала я, вряд ли это вызовет у тебя теплые чувства.

Лео смотрит на меня.

– Я и так знаю о тебе все.

– Нет, не знаешь. Ты почти ничего обо мне не знаешь. – Снова смеюсь, надеясь поднять ему настроение, заставить его улыбнуться. – Ведь мы мало говорили друг с другом.

Он молчит, и я тоже.

Как мне взять свои слова обратно? Лучше бы я подождала. Лучше бы молчала. И не говорила бы ничего.

9.06 пополуночи – Лео

Он эгоист и трус. Он должен предупредить Голди о том, что ее ждет, но знает, что если сделает это, то потеряет ее. И как он может сказать Голди, что через четырнадцать ночей, когда настанет первая четверть луны, один из них умрет? У него уже чешутся руки. Всякий раз, когда они оказываются вместе, ему приходится подавлять в себе стремление убить ее. Когда он гладит ее горло, ему хочется погасить ее свет.

Искушение так велико, что от необходимости сдерживать себя у него болит все тело. Когда Голди лежит под ним, когда он целует ее кожу, то видит свет, пульсирующий в ней вместе с биением сердца. Иногда этот свет окрашен золотом – как закат над озером. Иногда серебром, как лунный свет на свежевыпавшем снегу. У него такое чувство, словно она животное, которое он имеет право убить. Лео еле-еле сдерживается, напрягает всю волю, чтобы не погасить этот свет, не забрать ее жизнь.

Солдат ничего не может с собой поделать – такова его натура, и ему кажется, что он занимается этим уже века. Когда их губы соприкасаются, его рука незаметно ложится на ее сердце. Пока они целуются, пока его переполняет радость поцелуя, он представляет себе, как отнимает у нее жизнь, как вытягивает душу из ее тела, дыхание из ее губ. Он целует Голди, обнимает ее, и она растворяется в воздухе, пока у Лео не остается только ее отзвук, мерцающий в лунном свете. Затем она исчезает, и его охватывают одновременно радость и печаль.

Лео ничего не может поделать с этой радостью, ибо всякий раз, когда последний вздох очередной сестры Гримм вытравливает на его спине шрам, когда ее свет вливается в него, он ощущает прилив жизненной силы, как будто ему вдруг передалась энергия солнца. Это нужно ему, чтобы жить. Однако теперь никуда не девается печаль, которой прежде никогда не бывало. И Лео гадает, не остановит ли она его, когда придет час схватки, и не отберет ли у него победу.

7.17 пополудни – Скарлет

– Скарлет!

Девушка вбегает из кафе в кухню и видит, что ее бабушка пытается ковырять тостер вилкой. Скарлет скользит по линолеумному полу и выхватывает вилку из трясущихся рук Эсме.

– Бабушка, что ты делаешь? Тебя же могло убить током! – кричит она и вдруг вспоминает, как бабушка сказала точно такие же слова, увидев, что десятилетняя внучка ножом выковыривает кекс из того же тостера.

– Чего ты хочешь? Ты пыталась поджарить тост? Я поджарю его. – Скарлет нажимает на металлическую ручку, но та отпружинивает. – Должно быть, у него перегорел гребаный предохранитель. В этом чертовом месте все сыплется…

– Следи за своим языком, Скарлет.

Она останавливается и улыбается своей бабушке, радуясь ее неожиданному выговору. Возможно, сегодня хороший день. Возможно, в этот конкретный момент Эсме стала прежней.

– Прости, бабушка. Вообще-то сейчас время ужина, так, может быть, приготовить тебе что-нибудь получше?

Та только качает головой, словно упрямый ребенок.

– Ну, хорошо. – Скарлет достает из тостера два ломтика все еще не поджаренного хлеба. – Мы можем воспользоваться грилем.

Девушка делает шаг к духовке, но тут ей в голову приходит мысль получше.

– Бабушка, хочешь посмотреть на кое-что особенное?

Женщина сдвигает брови.

– Помнишь искры на кончиках моих пальцев? Когда мы танцевали под Бесси Смит? Я тогда немного обожгла твои руки – кстати, прости меня, – и ты тогда сказала…

Глаза Эсме вспыхивают, она улыбается.

– Как Руби.

– Вот именно. Но я могу делать не только это. Смотри.

Она кладет два ломтика хлеба на стойку и подносит к ним ладони, держа их в дюйме над ними.

– Так я и подогреваю для тебя булочки с корицей. Я подумала, что ты предпочтешь это микроволновке.

Ее бабушка во все глаза смотрит на ломтики хлеба, словно ребенок, ожидающий фокуса. Поначалу ничего не происходит, затем воздух между ладонями Скарлет и ломтиками хлеба начинает дрожать, как он дрожит над асфальтом в жаркий день. Хлеб начинает медленно подрумяниваться. Эсме хлопает в ладоши.

– Здорово, правда? – Скарлет улыбается и переворачивает хлеб.

От радости и сознания, что причиной этой радости стала она, с пальцев Скарлет сыплются искры и сжигают тосты. В воздух поднимается запах гари, и на лице Эсме отражается шок. Затем она смеется, как будто ей никогда в жизни не доводилось видеть ничего смешнее.

Внучка смотрит на нее с улыбкой. В этой ужасной болезни бывают и радостные моменты. Моменты, когда бабушка возвращается в свое детство, когда она обретает безмятежность, когда ее переполняют удивление и восторг. Ими надо дорожить, ведь они слишком мимолетны.

Продолжая смеяться, ее бабушка поднимает взгляд, смотрит на потолок и вдруг замолкает.

– Что это? – Она хмурится. – Это, это м-м… – Она не может вспомнить нужное слово.

– Где? – Скарлет глядит вверх. – О-о.

По потолку наискосок змеится широкая длинная трещина.

– Твою мать, – выдыхает Скарлет.

На сей раз Эсме не говорит ничего.

8.25 пополудни – Лиана

– О чем ты думаешь?

Лиана смотрит на Мазмо, сидящего за столом напротив нее.

– О, прости, я просто… Ни о чем.

– С тобой все в порядке?

– Да. – Лиана так и не смогла отыскать в Интернете свою сестру, и с каждой минутой ее разочарование и досада нарастают все больше. Она пытается сосредоточиться на этом свидании. Тетя Нья так надеялась, что оно принесет какие-то плоды, если они смогут обговорить детали сексуальных свобод и финансовых обязательств, что девушка чувствует, что ей надо хотя бы постараться. Ей по-прежнему не хочется этого признавать, но обещание профинансировать трехлетнее обучение в «Слейде» – это немалый стимул. – Извини… – К тому же Мазмо платит за этот чертовски дорогой ужин, а значит, она обязана уделить ему внимание. – Со мной все в порядке.

– Что ты думаешь об этом суфле? – говорит мужчина, воткнув вилку в шоколадный десерт на своей тарелке. – Разве это не лучшее суфле, которое ты когда-либо ела?

Он опять белозубо улыбается, и его улыбка напоминает ей лунный свет на темной воде. Она улыбается в ответ.

– Это было бы немудрено при такой цене.

Мазмо смеется.

– Это же «Ле Гаврош», дорогая. Чего ты ждала?

– За двадцать фунтов я ждала чего-то большего, чем просто шоколад и воздух плюс жженая молочная пенка и соленые карамельные крошки.

– Просто шоколад и воздух? Какое святотатство! – Мазмо прикрывает свою тарелку ладонью, словно оберегая ее. – Суфле не должно слышать эти слова.

Лиана улыбается. Она не сказала Кумико, что встречается сегодня с Мазмо, и сейчас чувствует себя виноватой. Ана никак не может отрицать, что он шикарный мужчина, но и не желает признавать, что он привлекает ее.

– Ты забавный, – говорит она. – И милый.

– Только не это слово. Оно губит отношения. Несмотря на мои пансексуальные наклонности, я мужик. Я лезу без очереди, ругаю тех, кто слишком медленно ведет машину, и никогда не говорю о своих чувствах. Я даже отнимал леденцы у малышей.

Лиана смеется.

– Неправда.

– Ну, может, я этого и не делал, но несколько раз подумывал о том, чтобы сделать.

Девушка проглатывает кусочек суфле.

– Почему мужчины, даже пансексуалы, так не любят, когда их называют милыми? Это же комплимент.

– Возможно, потому что это все равно, как когда тебя сравнивают с белкой, а ты предпочитаешь быть похожим на медведя или льва. Или на альфа-самца в группе горилл.

Лиана смотрит на него поверх своего бокала.

– Это и есть твоя любимая фантазия?

– А почему бы и нет?

– Ну, хорошо. Ты сильный альфа-самец в группе горилл. Так лучше? – Отпив глоток сладкого десертного вина, Лиана вдруг осознает, что флиртует и это надо прекратить. И, возможно, перестать пить вино. Она уже выпила – сколько? – слишком много, если не может вспомнить, какой по счету этот бокал. Тут ей приходит в голову мысль, от которой она начинает чувствовать себя еще более виноватой, мысль о том, что, возможно, брак с Мазмо Овету Музенда-Кастени будет не так уж плох.

– Да, – отвечает он. Та же самая улыбка мелькает на его лице, лунный свет на воде. – Так намного лучше.

11.59 пополудни – Лиана

Все еще немного пьяная и переевшая Лиана сидит на кровати, тасуя карты Таро. Всякий раз, опуская взгляд, она видит на передней части колоды карту Дьявол. Она тасует карты опять и опять, но среди пяти карт, которые она выкладывает на пуховое одеяло, раз за разом выпадает все та же карта. За Дьяволом идет Четверка Жезлов – на ней фея срывает розу в цветнике на фоне башен своего замка. Процветание, торжества, любовь. Четверка Мечей – женщина-солдат выходит на солнце из темного леса, ища пещеру, чтобы отдохнуть. Уединение, обитель, подготовка к конфликту. Императрица в ярко-зеленом платье, танцующая с короной из звезд на голове. Сексуальность, наслаждение, изобилие. Карта Звезда – балерина, стоящая на пуантах на листе лилии на озере, в ее сторону прыгает лягушка, на ее ладонь летит птица. Исцеление, сила, доверие.

Поначалу эти картинки, казалось, не имеют никакого смысла, затем постепенно складываются в связный рассказ. На долю секунды Лиане кажется, что рядом с нею на кровати сидит ее мать, читая историю, которую рассказывают карты. Историю четырех сестер, их детских приключений, семейных секретов, скрытой силы, невостребованных способностей, далекого отца, глядящего на все это…

– Что это значит, дада?

Лиана ищет утешения, одобрения, но ее матери тут нет.

Опьянение заставляет девушку лечь на кровать рядом с разложенными картами. Перед тем как заснуть, она видит что-то на ковре – маленькое черное перышко, но когда она приглядывается, оказывается, что там ничего нет. Лиана думает о Черной птице, однако последней ее мыслью перед тем, как провалиться в сон, становится мысль о ее сестрах.

11.59 пополудни – Беа

– Неплохо. Как ни странно, неплохо.

– Неплохо? – верещит Вэли, затем испускает долгий вздох. – Да это было просто феноменально.

– Я бы не стала заходить так далеко. – Беа лежит на кровати рядом с ним. – Но получилось довольно хорошо. Особенно для твоего первого раза.

– Спасибо, но думаю, это в основном благодаря тебе. Ты здорово умеешь говорить, что делать.

Беа кивает, как будто это само собой разумеется. Она приподнимается на локтях.

– Знаешь, ты довольно крупный.

Вэли ухмыляется.

– Правда? Я рад, что ты удов…

– Я говорила не о твоем пенисе.

– О. – Эйфория парня сменяется унынием. – Да, я…

– Я говорю, – она машет рукой, – о тебе всем. Ты крупный.

– Ты хочешь сказать толстый.

– Я не прибегаю к эвфемизмам. Да, ты толстый, и я говорю, что ты толстый. Но ты и крупный. Крепкий. Сильный. Прежде я этого не замечала.

Вэли оживляется.

– Да, – продолжает Беа, как будто рассуждает о какой-то философской теории. – Мне хорошо, когда ты обнимаешь меня. – Она делает паузу, и у Вэла делается такой счастливый вид, словно она предложила ему жениться на ней. – Хочешь, попробуем еще раз?

Вэл садится, как в кресле-катапульте.

– Что? Правда? Я думал, это на один раз.

– Почему бы и нет? – Беа пожимает плечами, как будто ей все равно. – На эту ночь номер в нашем распоряжении, так что давай используем это на всю катушку.

Чуть менее десяти лет назад

Пробудившись, вы видите перед собой лицо мужчины с золотистыми глазами, белыми волосами и таким количеством морщин, словно ему десять тысяч лет. Вы начинаете гадать, не умерли ли вы и не явился ли вам сам дьявол, ибо он смотрит на вас таким взглядом, которого вы еще никогда не видели и не хотели бы увидеть в будущем, хотя сейчас вы не в силах отвести глаза. Этот взгляд полон такой злобы, что вас разбирает дрожь, как будто вы совсем замерзли.

Наконец, вам удается отвести глаза. Вы хотите бежать, но ваши ноги не желают двигаться с места.

Когда вы смотрите на него снова, становится ясно, что его злобный взгляд был направлен не на вас, он просто всегда выглядит таким злобным. Мужчина улыбается, и вас пронзает жгучая, невыносимая боль. Улыбка сползает с его лица, и ваша боль стихает. Вы понимаете, что он оценивает вас, делает какие-то непонятные прикидки. Действительно ли его глаза горят теперь ярче, или вам это только кажется? Похоже, он доволен, но вы не знаете, почему. Возможно, он видит в вас что-то многообещающее, какой-то потенциал.

Он делает шаг назад и дергает подбородком, словно показывая на что-то. Вы медленно встаете с земли. Вас едва держат ноги. Вы, спотыкаясь, идете вперед под его взглядом, падаете, встаете, падаете опять. И бросаетесь бежать со всех ног.

На сей раз он вас отпускает.

Голди

Он сказал мне, что я сама виновата. Виновата в том, что я хорошенькая, в том, что оказалась рядом. Как будто он просто-напросто шел, поскользнулся на банановой кожуре и свалился в мою кровать. Это началось после рождения Тедди. Мама укладывала его в их кровать, и отчим жаловался, что он не может спать, «когда рядом пищит эта тварь». По ночам его любовь к сыну всегда сходила на нет. Днем он нянчился с Тедди почти так же, как ма, ворковал, укачивал его и все такое. Но, когда братик не давал ему спать, все менялось. И в какой-то момент он решил воспользоваться этой ситуацией на всю катушку.

В первую ночь он просто лежал рядом со мной. Во вторую его рука лежала на моей ночной рубашке. На третью он забрался под рубашку. К концу месяца на мне не осталось ни одного места, до которого он не добрался бы.

Лиана

Лиана лежала на воде. Она могла лежать на воде часами, время от времени переворачиваясь на живот. На самом деле сейчас она не плавала, а всего лишь лежала в своей кровати на трех грелках с горячей водой, но чувство было такое, словно она находится в океане. И, когда Лиана, наконец, закрыла глаза, волны перенесли ее в Навечье.

Сегодня ночью она прошла за своими сестрами по каменистым тропинкам леса, по полянам, поросшим мхом. Первой из четырех сестер, как всегда, шла Беа. Иногда вперед выбиралась Скарлет, но сама Лиана всегда держалась в хвосте. Так что, когда она остановилась, никто этого не заметил.

– Подождите! – крикнула Лиана. Мы повернулись и увидели, что она показывает на тихую темную реку под ивами. – Давайте поплаваем.

– Но у нас же нет купальников, – сказала я.

– Это неважно, – бросила Ана, стаскивая с себя ночную рубашку.

– Отличная мысль, – сказала Скарлет и, расстегнув свою рубашку, кинулась к реке. – Давай наперегонки.

Я посмотрела на Беа, надеясь, что она не захочет. Сестра посмотрела на реку, пожала плечами и села по-турецки на мох.

– Валяйте. Я не хочу мокнуть, ведь тут слишком холодно.

Беа сделала вид, что дрожит, хотя на самом деле было совсем не холодно. Я хотела обнять ее, мою нежданную союзницу, но, боясь, что, если попытаюсь это сделать, она даст мне оплеуху, я просто села рядом с ней.

– Я тоже не хочу, – сказала я, когда Скарлет, соскользнув по мшистому берегу, присоединилась к Ане.

– Ничего страшного, – громким шепотом сказала Беа, наклонившись ко мне. – В моем классе есть одна девочка, которая тоже не умеет плавать. Так что это не стыдно.

Я напряглась, и мои теплые чувства к Беа вмиг испарились. Оставалось надеяться, что ее не слышали остальные.

– О чем ты? – Скарлет плюхнулась в воду. – Голди никогда не говорила, что не умеет плавать. – Она посмотрела на меня. – Ты же умеешь плавать, да?

Я кивнула.

– Конечно. Просто… мне это не нравится.

– Тогда давай, – сказала Беа. – Покажи нам.

– Перестань. – Волосы Скарлет разошлись по воде. – Она не обязана ничего доказывать.

Я чувствовала самодовольную улыбку Беа.

– Я права, да?

– Оставь ее в покое. – Скарлет вытянула сложенные руки и нырнула.

Я смотрела, как ее тело скользит под водой, мысленно благодаря ее, чувствуя любовь к ней и ненависть к Беа.

– Если хочешь, я могу научить тебя, – сказала Беа. – Тебе надо только признаться…

– Перестань!

Мне показалось, что это крикнула вынырнувшая Скарлет, но это была Лиана. Ее темная кожа блестела, почти отливая синевой, на черных волосах виднелись капли воды.

– Перестаньте! – Она ударила ладонями по воде с такой силой, что обрызгала нас. – Перестаньте воевать!

– Ох, какая ты чувствительная. – Беа ухмыльнулась. – Мы и не воюем. Даже не близко.

Лиана что-то забормотала, и вода вдруг забурлила. Волна собралась так быстро, что мы не успели сдвинуться с места. Она поднялась и ударила Беа, промочив ее до нитки.

Скарлет вынырнула, словно почувствовав, что наверху что-то происходит. Мы все глядели на Беа. Я перевела взгляд на Лиану и увидела, что она потрясена не меньше, чем мы. Мне хотелось поцеловать ее. Прежде мне всегда казалось, что это ей нужна защита, но сейчас она защитила меня. Мы ожидали, что Беа закричит, бросит в реку камень, но она даже не шевельнулась. Затем засмеялась.

– Надо же, сестренка, ты меня удивила. – Беа смотрела на Лиану так, словно перед ней был неожиданный результат научного эксперимента. – Ты намного интереснее, чем я полагала.

Беа

Беа бежала так быстро, как не бегала никогда, мчась сквозь туман, ее ноги двигались по мху и камням так стремительно, что, казалось, не касались земли. Она улыбалась ветру, он трепал ее волосы, ее сердце бешено колотилось, легкие жгло.

Она бежала все дальше и дальше.

Летели секунды, минуты, и Беа развила такую скорость, что уже не просто бежала, а перелетала через поваленные стволы, поднимая ноги параллельно земле, словно прима-балерина. Затем в очередном прыжке взмыла в воздух. Выше, выше, мимо падающих листьев, мимо верхушек самых высоких деревьев навстречу луне.

Теперь она летела и была свободна.

Лео

– Хорошо, хорошо, я скажу тебе, только перестань капать мне на мозги, – сказал Кристофер. – Ты еще хуже, чем моя мать.

Лео улыбнулся, откинувшись на стуле.

– Давай, выкладывай.

Но Кристофер покачал головой:

– Не здесь. – Он встал. – Пойдем.

Они вышли из библиотеки и подошли к школьным воротам.

– Почему здесь? – спросил Лео. – Тебе что, известен какой-то тайный подземный ход? Мы убежим на волю?

Крис засмеялся.

– Не совсем. Во всяком случае, пока не в том смысле, в котором ты думаешь.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты же приходишь сюда иногда, верно? – Друг потер пальцем чугунный лист плюща. – В ночь первой четверти луны. Ты не знаешь, почему, но делаешь это. Не так ли?

Лео нахмурился.

– Откуда ты знаешь?

– Я делаю то же самое.

– Нет, не делаешь. Я никогда тебя здесь не видел.

– Это потому, что ты всегда уходишь до того, как прихожу я. Я прихожу в полчетвертого ночи. Точнее, в три тридцать три.

– Почему?

Кристофер устремил взгляд на ажурные ворота.

– Потому что, проходя через эти врата, ты попадаешь в иной мир.

Лео рассмеялся.

– Не морочь мне голову.

– Это правда.

– Ты меня разыгрываешь.

– Ты и сам это знаешь. Если подумаешь, то поймешь, что я говорю правду.

– Заткнись.

Крис не ответил, не стал ничего отрицать или защищаться. В наступившем молчании Лео пришлось сделать, что предлагал его друг. Он задумался, вспомнил обо всех странных вещах, которые не мог объяснить, – о своем влечении к звездам, ночных прогулках, полночных визитах к воротам, о мысли о том, что за ними, быть может, лежит другой мир.

– Продолжай, – сказал он, наконец.

– Там находится Навечье, где ведется война между добром и злом. И мы с тобой солдаты на этой войне.

Лео опять наморщил лоб.

– Мы не солдаты, а дети.

– Только на Земле. Там, – он кивком указал на небо, – мы были звездами. А там, за воротами, мы солдаты.

– Что? Но я… Если это правда – хотя, по-моему, это ерунда, – то на какой стороне мы сражаемся? На стороне добра или зла?

Кристофер засмеялся.

– А ты как думаешь? Конечно, на стороне добра. Хотя я уверен, что, если спросить другую сторону, они ответили бы так же. Пока об этом можно не думать. Сначала тебе нужно научиться защищаться, драться, убивать. Потом ты узнаешь и остальное.

Лео подумал о своих приступах неконтролируемой ярости, о Джекилле и Хайде. Так, может быть, дело и впрямь заключается в том, о чем говорит его друг?

– Но как? Как я могу это делать?

– Я могу научить тебя кое-чему, – сказал Крис. – Но, когда ты впервые войдешь в Навечье в ту ночь, когда тебе исполнится тринадцать лет…

– Почему тринадцать? – перебил его Лео. – Почему нам надо так долго ждать? Почему мы не можем пойти туда сейчас?

– Потому что тогда мы станем мужчинами, – ответил Кристофер, как будто это был самоочевидный факт. – В эту ночь сестры Гримм теряют способность попадать в Навечье. – Он ухмыльнулся. – Они теряют свой дар, когда его обретаем мы. Что показывает, насколько мы лучше их.

Хотя он все еще не до конца понимал, о чем речь, Лео ухмыльнулся в ответ, чтобы показать, что понял.

– Тогда ты и познакомишься с нашим отцом. Он…

– С отцом? – снова перебил его Лео. – С нашим отцом?

– Да. Не в физическом смысле, а во всех остальных. Он наш командир, он…

Но Лео уже перестал слушать. Значит, Чарльз Пенри-Джонс не его настоящий отец. Он приемный ребенок. А Кристофер, которого он любит, как себя самого, его брат.

19 октября – 13 дней…

3.03 пополуночи – Лео

Лео вполне постиг свою участь, только когда ему исполнилось тринадцать лет, и он впервые прошел через врата, ведущие в Навечье. К этому времени он уже твердо знал, кто они с Кристофером такие – lumen latros, упавшие звезды и солдаты.

Беспрестанный листопад, туман и лунный свет настолько заворожили мальчишку, что его едва не постигла та же судьба, что и его лучшего друга. Однако его спасло шестое чувство, которого у Кристофера не оказалось, во всяком случае, в ту ночь. Друзья на время расстались, и Лео увидел Криса вновь, только когда сестра Гримм – наверное, ей было лет двадцать, хотя тогда она показалась ему старой – обхватила его шею.

Лео подбежал к другу, когда тот упал, но к этому времени Кристофер уже превратился в горстку праха и золы.

В ту ночь на спине Лео и появился первый шрам. Крошечный полумесяц на левой лопатке. Он собирался убить другую сестру Гримм, ту, которая убила его друга, но пришлось удовольствоваться этой. Когда ее последний вздох вытравил шрам на его коже, когда туман поглотил ее дух и земля впитала ее душу, Лео охватила гордость.

В отголоске смерти той девушки, в движении воздуха и мимолетном открытии рая и ада Лео почувствовал своего друга – звук его голоса в шуме ветра, его улыбку в сиянии луны, его прикосновение в тумане.

Потом все исчезло, и мальчика опять охватило чувство утраты. С тех пор в его душе жила непрестанная боль, питающая желание убить как можно больше сестер Гримм и надежду, что когда-нибудь он сможет остановить сердце той из них, которая стала причиной его горя.

3.33 пополуночи – Голди

Я снова нахожусь среди белых роз, но сегодня я и сама стала одной из них. Мои волосы стали белыми листьями ив, пальцы – стебельками цветов, дыхание – пением птиц, слезы – маргаритками, сердце – кошкой, крадущейся среди высокой травы, дух – ветерком, который овевает все вокруг…

Сегодня я не просто думаю, что могу двигать все в этом саду – я знаю это. Так же легко, как дышу, так же непринужденно, как поднимаю руку. Никаких усилий, никаких стараний.

Я могу.

Сосредотачиваюсь, и действительно, больше не нужно надеяться и молиться, стараться и терпеть неудачи.

Теперь стоит мне чуть шевельнуть пальцами, как я срываю десяток маргариток, они поднимаются над газоном и повисают в воздухе, терпеливо ожидая моей команды. Я смыкаю указательный палец с большим, и маргаритки образуют круг, щелкаю пальцами, и они сплетаются в венок. Улыбаюсь, и венок взмывает и опускается на мою голову.

– Он тебе идет.

Передо мной на траве стоит ма, одетая во все белое. На мгновение мне кажется, что она призрак – такое же ощущение было у меня и тогда, когда только что родился Тедди, и она стала выглядеть какой-то неземной, будто ей было непонятно, к какому из миров она принадлежит – к этому или к тому. Возможно, поэтому она и умерла такой молодой.

– С-спасибо.

– Когда ты была маленькой девочкой, тебе нравилось плести венки, – говорит она. – Ты, бывало, плела их часами. Мы сидели в парке вместе с Тедди, и до послеобеденного чая ты сплетала и браслеты, и ожерелья, и венки на голову.

Удивленно смотрю на нее.

– Я этого не помню.

– А я помню. – Мама улыбается. – Я помню все.

3.53 пополуночи – Голди

Открываю глаза и чувствую тепло Лео за моей спиной. Во сне я отвернулась от него и сейчас поворачиваюсь к нему снова.

– Я была права. Ты никогда не спишь.

– Я наблюдал за тобой.

– Мне приснилась моя ма. Не помню, когда она снилась мне в последний раз.

На лице Лео, кажется, мелькает удивление, на мгновение его зеленые глаза щурятся. Все это так мимолетно, что я не знаю, не почудилось ли мне.

– И что же она делала? – спрашивает Лео. – Что говорила?

– Она сказала мне, что в детстве я любила плести венки из маргариток.

Своими длинными пальцами он ерошит копну спутанных волос.

– И больше ничего?

– Ма вообще была немногословна, – отвечаю я.

Лео мнется.

– Как ты думаешь, что бы она подумала о…

– О чем?

Он отвечает так тихо, что я не слышу его слов.

– О чем?

Похоже, ему не по себе.

– Обо мне.

– О тебе? – Я чувствую облегчение. – Она бы тебя полюбила.

8.36 пополуночи – Скарлет

Скарлет отрывает взгляд от пакета муки, которую она просеивает, и видит, как в кухню входит Уолт. Она печет хлеб. Возможно, если кафе не сможет выжить в качестве кафе, оно будет иметь больше шансов на успех в качестве булочной.

– Там стоит очередь. – Уолт кивком показывает на стойку.

– В самом деле? – Скарлет оживляется, вытирая руки о передник.

– Да. Тебе нравятся полки?

– Я от них в восторге. Отличный цвет, – говорит она, направляясь к стойке. Хотя, если бы он спросил ее, какой у них цвет, она не смогла бы ответить. Она даже не может вспомнить, покрасил он их или нет.

Когда небольшая толпа посетителей рассаживается по столикам, чтобы попить чая или кофе и поесть пирожных, Скарлет опять спешит на кухню, чтобы продолжить изучение книги о приготовлении опары[50]. Рядом стоит Уолт.

– Как посудомойка?

– Отлично, – отвечает она, переворачивая страницу. – Спасибо.

Он тыкает носком ботинка в пол.

– Ну…

– Что?

– Ну, я тут думал… посудомойку я починил, полки сделал, прокладки на мойке поменял – так что все свои предлоги я исчерпал…

Скарлет отрывает глаза от книги. Может быть, он хочет, чтобы я дала ему еще работу?

– Я надеялся, ну, что тебе, возможно, захочется сходить куда-то… – Уолт делает быстрый вздох. – В общем, выпить, поесть и все такое.

Девушка, наконец, смотрит на него.

– А-а.

– Неважно, если… – Улыбка Уолта полна самоиронии. – Я думал, может… Ведь я же могу спросить, да? Если не считать того, что твой отказ может нанести серьезный ущерб моему самолюбию.

– О, прости, – говорит Скарлет. – Я не хотела показаться такой…

– Смущенной? – подсказывает он. – Ошеломленной? Испуганной?

Скарлет смеется.

– Неужели я кажусь такой? Извини, я просто удивилась.

– Значит, я совсем не умею читать по лицам. Мне показалось, что я вижу… фриссон[51] или что-то вроде того. – Он отходит от стойки. Сделав несколько шагов по кухне, парень останавливается и поворачивается: – Это потому, что… ты что, уже встречаешься с этим дико красивым хмырем?

– С каким дико красивым хмырем? – спрашивает Скарлет, хотя отлично знает, кого он имеет в виду. Она не думала об Изикиеле Вульфе с той ночи, когда проделала с ним все, что хотела сделать, и даже больше, потому что он такой мерзкий образчик человеческого рода, что она надеется никогда его больше не видеть.

– С тем, которого я предложил тебе убить, – говорит Уолт. – Кстати, мое предложение все еще в силе. Особенно, если ты встречаешься с ним.

– Не говори… Почему ты решил, что мы встречаемся?

– Пусть я и не умею читать по лицам, но даже слепой может увидеть, что между вами двумя есть фриссон.

Скарлет улыбается.

– Похоже, тебе нравится это слово, верно?

– Я запоминаю французские слова, чтобы казаться искушенным. – Он кивком показывает на свой монтажный пояс. – На тот случай, если кто-то решит, что раз у меня нет высшего образования, то я тупой.

– У меня его тоже нет.

– К тому времени, когда тебе будет столько же лет, что и мне, ты, возможно, будешь иметь две докторские степени.

Скарлет смеется.

– Это вряд ли. Кстати, а сколько тебе лет?

– Двадцать восемь.

– О-о. – Скарлет искренне удивлена. – Я думала, ты моложе.

Уолт улыбается.

– Я мудр и хорош собой.

– Что ж, ты определенно не урод.

Уолт уставился на свои ботинки.

– Определенно не урод? Черт возьми, убойный комплимент.

Скарлет смеется опять.

– Извини, я не хотела.

Она окидывает Уолта взглядом. В отличие от Илая он не мерзкий, а в высшей мере славный образчик человеческого рода. И, хотя особого влечения к нему она не испытывает, добро должно быть вознаграждено. Ведь после того, как желание угасает, остается сущность человека.

– Ну, хорошо, считай, у нас свидание уже сейчас, тебе так не кажется? Не так уж много нужно, чтобы начать встречаться официально.

– Значит, ты не… с этим…

– Нет, – отвечает Скарлет. – Дико красивые хмыри не в моем вкусе.

Уолт улыбается.

– Вот и слава богу.

10.37 пополуночи – Лиана

Наконец-то у Лианы появилась зацепка. Что замечательно, поскольку собеседование, которое у нее только что было в «Теско», стало унизительным провалом. Похоже, здравого смысла у нее нет совсем. В «Теско», судя по всему, очень нужны рабочие руки, ведь ей в качестве испытания предложили отработать смену в среду. Кумико была полностью права, пусть Лиане и не хочется этого признавать, – ей было крайне неприятно заниматься раскладыванием товаров на полках. Она поняла это сразу, едва начав ходить по проходам между рядами полок. Бутафорский брак с Мазмо намного, намного предпочтительнее для того, чтобы оплатить ее обучение в художественной школе и позволить ее тете и дальше покупать продукцию «Живанши».

Однако куда важнее то, что Лиана отыскала в Интернете логотип, имевшийся на униформе ее сестры – зеленый гербовый щит и вышитые золотом буквы ОФ. Сев за свой ноутбук, она быстро выяснила, что это отель «Фицуильям», притом этот отель, к счастью, находится в Кембридже. Значит, до него можно доехать прямо на поезде, что Лиана и сделает завтра утром. Но что она скажет, когда встретится с этой девушкой? С этой светловолосой голубоглазой девушкой, которая так на нее не похожа. С девушкой, чья кожа так же бела, как темна ее собственная. Которая настолько же бедна, насколько она прежде была богата. Эта девушка не похожа на бесноватую расистку – но как определить, так это или не так в отсутствие заметных расистских татуировок? Даже если она окажется совершенно замечательной, как убедить ее в том, что она, Ана, ее сестра?

Если Лиана расскажет о своем сне, та светловолосая наверняка сочтет, что она сошла с ума. Даже может вызвать полицию или психиатрическую помощь. Значит, надо быть осторожной, начать с беседы на какую-нибудь безобидную тему и постепенно двигаться дальше…

Девушка закрывает свой ноутбук, чтобы снова поискать ответы у карт Таро. Она тасует их, выкладывает пять карт на письменный стол и смотрит, какие истории рассказывают их картинки и во что их сочетание выливается на этот раз. Двойка Жезлов – броско одетый барабанщик с завитыми усами и крыльями на шляпе шествует рядом с двумя белыми павлинами, в клювах которых зажаты два жезла. Семерка Кубков – эффектная женщина с завивающимися перьями в волосах идет сквозь туманную пелену, задумчиво глядя на парящие в воздухе кубки. Шут – девушка с фиолетовыми волосами в плотном воротнике, одетая как франтоватый паж, прогуливается, не подозревая, что впереди обрыв, и в небе над ее головой летают птицы с яркими оперениями. Пятерка Жезлов – четыре крылатых существа с длинными клювами, острыми зубами и змеящимися хвостами скрестили свои жезлы, точно мечи в бою, а пятый тонко сработанный жезл высится между ними. Колесо Судьбы – колесо Зодиака – крутится среди звезд, а по бокам его изображены русалка, орел, бык и кот. Из земли под колесом поднимаются две сплетенные друг с другом змеи, а среди цветов летают эльфы и стрекозы.

Лиана видит себя саму – Двойка Жезлов символизирует ее поездку, говорит о том, что она поступает смело, ловит момент и шествует под ритм своего собственного барабана. А вот Шут – она полна оптимизма, импульсивна и неопытна. Семерка Кубков – это плохой знак, она говорит, что Лиана тешит себя иллюзиями. Но еще хуже Пятерка Жезлов, сулящая разлад, конфликт и борьбу. Однако Колесо Судьбы, возможно, сулящее удачу, все же дает надежду.

11.35 пополуночи – Беа

Беа просыпается, завернутая в гостиничную простыню, которая вчера была накрахмаленной и свежей, а сейчас пропитана потом их с Вэли тел. Девушка слегка морщится, вспомнив детали минувшей ночи. Того, что проделывал он. Того, что делала она. О боже. Она и не знала, что способна на такое – и в эмоциональном, и в физическом плане. И, уж конечно, не ожидала ничего подобного от Вэли. Что хуже всего, так это то, что она готова повторить все это прямо сейчас. Непонятно, что именно в этом пухлом бородатом парне внушает ей желание творить такие до безобразия сладостные штуки.

Беа поворачивается к нему, все еще спящему. Ей хочется наклониться и нежно поцеловать его в щеку, но она сдерживает себя.

– Проснись, Ромео.

Вэл не шевелится, хотя Беа кажется, что она слышит тихий храп.

– Ну, хорошо же, лентяй ты этакий, тогда я воспользуюсь здешней шикарной ванной. И, боюсь, изведу все мыло в тщетной попытке очистить тело и душу.

Беа смотрит на него, ожидая услышать какую-то реплику вроде: «Для этого в отеле просто не найдется достаточно мыла» или чего-то еще в этом духе, но парень молчит. Она вздыхает. Значит, сегодня утром обнимашек можно не ждать. Правда, она не любит обнимашки ни утром, ни вечером, ни ночью, ни днем.

Выскользнув из постели, Беа идет в ванную. Она обожает гостиничные ванные комнаты. В этой есть две мраморные раковины и массивная ванна с позолоченными кранами, стоящая на ножках в виде позолоченных когтистых лап. Глядя, как вода миниатюрными водопадами струится в ванну из позолоченных кранов, Беа гадает, каково это – жить в такой роскоши изо дня в день. Не беспокоиться об оплате счетов, ипотеки и всей прочей муры, о которой говорят все люди средних лет и о которой постоянно толкует ей доктор Финч, когда они не занимаются сексом. Хорошо, что хотя бы ее мама никогда…

Mierda!

Беа вскакивает и закрывает позолоченные краны. Она совершенно забыла про Клео и их сегодняшний обед в ресторане на Тринити-стрит. Mierda! Девушка бросает богатую ванну на когтистых лапах и две мраморные раковины, едва не поскользнувшись на сверкающем полу, выбегает обратно в спальню и начинает поспешно собирать раскиданную одежду.

– Мне надо бежать, – говорит она Вэли. – Сегодня у меня обед с мама. – Она натягивает джинсы. – И нет, ты не сможешь пойти со мной. – Она лезет под кровать за своей блузкой. – Это не из-за тебя. Это я объясню тебе потом, давай сегодня вечером встретимся в буфете, ладно?

Вэл продолжает молчать. Да он мог бы проспать землетрясение. Беа надевает туфли. Где же ее бюстгальтер?

– Нет, не пойми меня неправильно, ночь была великолепна. – Она обводит взглядом комнату в поисках бюстика. – И видит бог… – Ищет в скомканных простынях, заглядывает под кровать, снова заходит в ванную. – Может быть, мы могли бы заняться этим снова, но надо будет… Где же мой чертов бюстгальтер? – Она уже почти решает оставить поиски, когда до нее доходит, что есть одно место, где она еще не искала. Она делает три быстрых шага к Вэли.

– Давай, Ромео, вставай, – приказывает девушка. – Мне нужен мой бюстгальтер. И я подозреваю, что он у тебя.

Парень не двигается.

– Давай, лентяй. Просто сядь. Все остальное сделаю я.

Видя, что Вэл продолжает лежать неподвижно, Беа пытается его потрясти, но тут же отдергивает руку. Mierda!

– Вэл? – Пальцы Беа все еще ощущают холод его кожи. – Это что, какая-то игра?

Она ждет. Никакой реакции, никакого ответа. Ведь даже такой морально травмированный парень, как Вэли, не стал бы так шутить, верно?

– Пожалуйста, Вэл, пожалуйста, скажи мне, что это какая-то извращенная игра.

Но он ничего не говорит, и она знает, почему. Когда Беа встает рядом с ним на колени, она уже уверена. Вэли не шевелится, не дышит. Он ум… Она не может заставить себя использовать это слово.

Девушка медленно встает с колен. Что же делать? Вызвать врача? Слишком поздно. Вызвать «Скорую»? Бесполезно. Коронера[52], гробовщика, полицию?

Беа делает шаг назад, ей хочется сейчас оказаться где угодно, только не здесь.

Mierda!

Она закрывает лицо руками. Ей хочется кричать, плакать, рыдать, но она не может. Ей надо держать себя в руках, нельзя терять самообладания, иначе ей придется туго. Каким-то образом Беа знает, что в этом виновата она. Ее мама права, она являет собой зло, и ей надо быстро убраться отсюда, так никого и не вызвав. Прямо сейчас. Слава богу, что она сняла номер на вымышленное имя. Но как же ее бюстгальтер?

Беа зажмуривает глаза.

Mierda! Mierda! Mierda!

Когда девушка открывает глаза опять, ей улыбается удача – она видит свой темно-красный бюстгальтер, зацепившийся за большой палец его ноги. Странно комический штрих в трагической ситуации, думает Беа и невольно улыбается.

У нее уходит слишком много времени на то, чтобы отцепить его, потому что поначалу она пытается сделать это, не касаясь ноги Вэли. Она все еще ощущает холод в кончиках пальцев от прикосновения к его плечу, и ей совсем не хочется дотрагиваться до него снова. Повозившись немного, Беа все же смиряется с тем, что придется коснуться его тела. Она задерживает дыхание, прикусывает губу и, одной рукой подняв его холодную мертвую ногу, второй берет свой бюстгальтер и тянет его. Взгляд Беа задерживается на волосках на пальцах ноги Вэли, и от их вида на глазах у нее почему-то выступают слезы. Еще минута возни, лиф отцепляется, и девушка прижимает его к груди.

Она уже собирается бежать прочь, но вместо этого подходит к изголовью кровати, чтобы попрощаться. Он не такой уж урод. В нем есть что-то почти красивое. Беа наклоняется, чтобы пожелать Вэлу доброго пути в загробный мир, ей хочется сказать что-то глубокое и проникновенное, но ничего не приходит в голову. Вместо этого она кладет левую ладонь на его грудь над сердцем.

– Прощай, Вэл.

Когда ее теплая рука касается его холодной кожи, Беа бьет электрический разряд, сбросив ее с кровати и отбросив к стене. Ее спину пронзает боль, затем медленно проходит. Она издает долгий тихий стон. Посмотрев на свою левую ладонь, Беа видит, что на ней выжжена отметина – тонкая, красная, змеящаяся от указательного пальца к запястью. Какого черта? Медленно проводит по отметине большим пальцем. Странное дело, хоть та и горяча на ощупь, она не болит. На минуту Беа охватывает изумление и трепет от осознания той нежданной, ошеломительной силы, которая сотворила эту метку. На минуту Вэли оказывается забыт.

Беа закрывает глаза, прижимает ладонь к лицу и вспоминает. Она сидит верхом на Вэле, он блаженно улыбается в преддверии оргазма и стонет, когда она упирается ладонями в его грудь. Его сердце бьется все чаще, все сильнее. Она усиливает хватку, и у него перехватывает дыхание. Девушка держит в руке его жизненную силу и хочет ею поиграть. Какой в этом вред? Беа сжимает и отпускает, Вэли тяжело дышит и стонет. Он получает от этого такое же удовольствие, как и она. Беа этого не замечает, вернее, замечает не сразу, но ее рука становится горячей, влажной и тяжелой, как будто держит его трепещущее сердце, и внезапно она чувствует в себе такую силу, какой не могла и представить. Эта сила течет сквозь нее, как электрический ток.

Беа кричит. Биение сердца прекращается. Тяжелое дыхание тоже.

Она открывает глаза и видит Вэли, неподвижно лежащего под простыней, его живот натягивает хлопковую ткань, из-под нее виднеются два волосатых пальца ноги. Шок и трепет, раскаяние и горе раздирают все то, что она считала хорошим и настоящим, разрывают все в клочья. Беа сидит среди нагромождения этих обрывков, страстно желая заново сшить их воедино, и начинает плакать. Сначала она плачет тихо, слезы беззвучно текут и текут по ее щекам. Затем ее захлестывает пронзительное горе, и судорожные, раздирающие рыдания сотрясают ее опять, опять и опять.

1.33 пополудни – Голди

Когда я прихожу в отель, у входа стоят две кареты «Скорой помощи». Вдруг что-то случилось с Лео? Да нет, наверняка нет, что за нелепость. Лео несокрушим. Должно быть, кто-то из постояльцев подавился своим непомерно дорогим английским завтраком или же у какого-то пожилого толстого богатея случился инфаркт – как-то раз такое произошло во время моей смены.

Перескакивая через ступеньки, я взбегаю по лестнице и вваливаюсь в вестибюль. Фельдшеры везут мимо меня тележку с мертвым телом – не вижу его лица, все закрыто гостиничной простыней, превратившейся в саван. Он – тело слишком длинно и объемисто для женщины – видимо, умер во сне. Должно быть, это и впрямь был инфаркт. Пройдя мимо каталки, я думаю о ма, о том, как нашла в кровати ее холодное мертвое тело.

Рядом с мертвецом вижу девушку – худенькую, невысокую, со смуглой кожей и ореховыми волосами. Она красива той эффектной красотой, которую обычно видишь только на сцене или на экране, но не в жизни. Я ее где-то видела, наверное, на экране телевизора. Надо думать, она какая-то знаменитость, наверняка так оно и есть, иначе почему я так уверена, что знаю ее? Просто мне никак не удается вспомнить ее имя. Как ни странно, она не кажется мне незнакомой, чужой, меня почему-то тянет к ней. Хочется с ней заговорить, хотя вряд ли известным людям нравится, когда с ними пытаются заговорить горничные в отелях. Но я не заговариваю с ней не поэтому, а потому, что она выглядит такой испуганной и потрясенной, что мне становится понятно – она любит мужчину под белой простыней, и она только что потеряла его.

11.57 пополудни – Беа

Должно быть, встав с пола, Беа все-таки вызвала «Скорую», поскольку та приехала, с воем сирены и миганием огней, ворвавшись в молчание, окружавшее ее и Вэли. Фельдшеры попытались вернуть его к жизни, но у их ничего не вышло. Больница. Полицейские. Вопросы, задаваемые уважительно, но упорно. И ужасные, неотвязные образы, притом не окутанные милосердной дымкой, а яркие, четкие – вот лицо Вэли закрывают простыней, вот над его вечным покоем бубнят и бубнят надоедливые голоса, вот ее уводят прочь. Все это выжжено в сознании Беа так же ясно, как отметина на ее руке. И все мысли вылетели у нее из головы, все, кроме одной, неотвязной: Что я натворила? Что я натворила? Что я натворила?

20 октября – 12 дней…

9.45 пополуночи – Лиана

Поезд приедет в Кембридж через сорок пять минут. Сорок пять минут. Лиана сидит на шатком сиденье, гадая, не пересесть ли ей, когда ее телефон начинает звонить.

Ее тетя. Лиана отвечает:

– Привет, Ньяша. Как дела?

– Где тебя черти носят?

– И тебе доброе утро, – говорит Лиана, борясь с желанием отключиться, чтобы их разговор – похоже, он будет неприятным – не услышал мужчина, сидящий рядом.

– Доброе утро?! – визжит ее тетя. – Доброе утро?! Оно было бы добрым, если бы ты была здесь, как обещала!

Лиана кашляет. Дважды.

– Я… – Она переходит на хриплый шепот. – Я хотела позвонить… – Снова кашляет. – Но чувствовала себя слишком… слабой, чтобы взять трубку.

Молчание. Ана чувствует волны подозрения, исходящие от тети.

– Еще пять секунд назад у тебя был совершенно нормальный голос, совсем не такой, как у больной, – говорит тетя Нья.

– Но я больна. Очень, очень больна… – Лиана опять начинает кашлять.

Ее попутчики отодвигаются от нее, подальше от заразы. И тут по громкой связи звучит объявление: поезд подъезжает к станции Финсбери-Парк.

– Ты что, едешь в поезде?

– Конечно же, нет, – отвечает Лиана. – Это Кумико забыла выключить радио. – Лиана кашляет опять. – А я слишком слаба, чтобы встать и выключить его за нее.

– Да ну? – резко бросает Ньяша. – Скажи это Мазмо, который сейчас сидит за столом на кухне, ожидая, что ты позавтракаешь с нами двумя.

– Черт, прости. Я совсем забыла. И я… Мы с Кумико решили ненадолго съездить в Кембридж.

– В Кембридж? – В голосе тети звучит изумление. – Чего это вас туда понесло?

– Мы, э-э, хотим посмотреть на Королевский колледж.

– На Королевский колледж?

– Ну, Кумико никогда его не видела, вот мы и…

– Хорошо, хорошо. – Ньяша устало вздыхает. – Довольно оправданий. Просто позвони Мазмо и извинись, ладно?

– Да, конечно. Как только вернусь.

– Нет, позвони сейчас.

Лиана вздыхает.

– Хорошо, позвоню сейчас.

– Давай, – говорит тетя Нья и отключается.

11.16 пополуночи – Лиана

Лиана стоит перед отелем «Фицуильям», репетируя про себя то, что собирается сказать. По бокам ведущей ко входу каменной лестницы растут миниатюрные деревца. Величественные дубовые двери с ручками в виде позолоченных львиных голов закрыты. Над головой Лианы ветерок треплет темно-зеленый бархатный навес, на котором изящными золотыми буквами выведено: Отель «Фицуильям».

Всякий раз, когда Лиана доходит до конца первого предложения, все остальные слова вылетают у нее из головы. Она повторяла и повторяла этот текст в поезде, произнося его одними губами, пока сидевший рядом с ней мужчина не встал и не перешел на другую сторону вагона. Однако теперь ей никак не удается вспомнить то, что должно следовать за первой фразой.

В конце концов девушка делает глубокий вздох и призывает к себе дух Черной птицы. Будь смелой, будь отважной, говорит она себе. И, поднявшись по лестнице, Ана открывает массивную дубовую дверь и входит в сверкающий вестибюль. Здесь она приглаживает свои перышки, складывает крылья и решительно идет к стойке регистрации.

За стойкой стоит эффектная женщина с блестящими светлыми волосами и надутыми накрашенными ярко-красной помадой губами, что-то напевая себе под нос. Лиана не сразу узнает мотив. «Битлз». Blackbird. Эту песню ей пела ее мать.

Несколько мгновений девушка стоит, напевая про себя слова песни и вспоминая свою мать. Затем выдыхает. Все будет хорошо. Все будет хорошо.

– Доброе утро, – щебечет женщина, когда Лиана подходит к стойке. – Добро пожаловать в отель «Фицуильям».

Лиана молчит, колеблясь.

– Чем я могу вам помочь?

– Я, э-э, я ищу… – Лиана безуспешно пытается вспомнить заученный текст. – Я ищу мою сестру. Она тут работает.

Женщина – судя по бейджику на лацкане, ее зовут Кэсси – настороженно смотрит на Ану.

– А как зовут вашу сестру?

– Я… мы с ней давно не виделись, и…

Кэсси ждет, чтобы Лиана закончила предложение. Девушка пытается изобразить уверенную улыбку, но у нее ничего не выходит. Куда подевались ее смелость, ее отвага? Улыбка Кэсси окрашивается подозрением.

– Так как же зовут вашу сестру?

– Да, я…

Пальцы Кэсси повисают над клавиатурой компьютера.

– А как зовут вас?

– Э-э… Ана, Лиана.

Женщина печатает.

– Ли-а-на. А дальше?

– А, да, извините. Чивеше.

– Боюсь, вы ошиблись, – говорит она, посмотрев на монитор. – Среди персонала нашего отеля нет никого по фамилии Чи-ве-ше.

– А, ну да, дело в том, что она… – Лиана замолкает, потом ее осеняет. – У нее другая фамилия. Мы сестры только наполовину. У нас разные матери, разные фамилии… Она очень красивая, светлые вьющиеся волосы, голубые глаза…

По лицу портье видно, что она знает, о ком идет речь, и Ана понимает, что пришла по адресу.

– Но вы не знаете даже ее имени? – Улыбка Кэсси становится напряженной. – Раз так, я не стану вам ничего о ней говорить и прошу вас уйти.

– Нет. – Ана хмурит брови. Наверное – нет, не наверное, а наверняка, – если бы она сама была белой, а ее сестра чернокожей, этот разговор пошел бы совсем не так. – Пожалуйста, – говорит она, ненавидя себя за то, что в ее голосе звучат умоляющие нотки. – Пожалуйста, просто дело в том… что мы с ней никогда не встречались.

Кэсси щурит глаза.

– Никогда не встречались? Тогда почему вы так уверены, что она работает именно здесь? – Она переводит взгляд на телефон. – Вы что, следили за…

– Нет! – перебивает ее Лиана. – Нет, конечно, нет. Я… я… я видела ее во…

Кэсси протягивает руку к телефону.

– Извините, мисс Чи-ве-ше, но либо вы сейчас же уйдете, либо я вызову полицию.

Лиана качает головой, ее глаза наполняются слезами, и она пятится к старинным дубовым дверям. Толкает их, выходит, из-за пелены слез спотыкается и падает на каменные ступени.

5.15 пополудни – Лиана

Лиана провела всю вторую половину дня, бродя по городу. Она прошла мимо Королевского колледжа, мимо колледжа Святой Екатерины, мимо колледжа Гонвилла и Кайуса, и у нее было такое чувство, словно окна с частыми свинцовыми переплетами смотрят на нее и с усмешкой говорят, что она не найдет свою сестру, даже если потратит на ее поиски тысячу лет. Потом девушка, пыхтя, взобралась по лестнице из 123 ступенек на средневековую башню Большой Церкви Пресвятой Марии и, выйдя на ее вершине, обнаружила, что, пока она тащилась наверх, солнце спряталось за тучу. Вот и хорошо, подумала она, значит, она поднялась сюда не зря – город был великолепен под льющим с неба дождем.

Под ней Кембридж поднимался из воды, словно Атлантида – улицы блестели, будто реки, на вершинах башен трепетали флаги, глянцево мерцали горгульи и кованые железные кружева ворот, ярко зеленели лужайки, похожие на водоросли на морском дне. Лиана представляла себе свою сестру в виде русалки, незримо скользящей под водой, и, стоя на вершине башни, надеялась увидеть ее, всматриваясь, пока ее одежда не промокла.

В конце концов Ана вернулась на улицы и устало опустилась на скамью, стоящую напротив украшенного колоннами входа в музей Фицуильяма рядом с отелем. Час спустя, когда она уже пыталась решить, вернуться ли ей прямиком в Лондон или сначала поесть, девушка вдруг видит спешащую в ее сторону Кэсси. Лиана встает, готовая побежать прочь, если окажется, что вслед за женщиной идет полицейский. Но, увидев выражение лица Кэсси, Лиана остается на месте.

– Я рада, что вы не ушли далеко, – говорит Кэсси. – Сейчас слишком холодно, чтобы бродить по улицам.

Лиана снова садится на скамью.

– Простите, – извиняется она. – Я же не знала, кто вы. И подумала, что вы, возможно, преследуете ее.

– А почему теперь вы больше так не думаете?

– Говоря недавно о Голди, мой босс рвал и метал. Она красивая, правда?

Лиана кивает, точно зная, хотя и не смогла бы объяснить, откуда, что эта Голди и есть ее сестра.

– Правда.

– Так что я знаю, что у нее неприятности. Две недели назад она вдруг исчезла, никому ничего не сказав. Никто из нас не знает, что случилось, и я подумала, что, возможно, вы бы смогли… – Кэсси окидывает Лиану оценивающим взглядом. – Но я не понимаю, почему…

– Почему я черная?

– Ну да. – Она явно чувствует себя неловко. – Я вовсе не хотела…

А вот и нет, очень даже хотела, – думает Лиана. Но нужно быть спокойной, чтобы эта девушка оставалась на ее стороне вплоть до того момента, пока не поделится адресом сестры.

– Я все понимаю. – Ана смотрит на Кэсси с сухой усмешкой. – У нас разные матери, отсюда и различный цвет кожи.

– А, ну да. Вообще-то я не знаю, что произошло, почему она так внезапно пропала, но… Я думала о вас, и у меня возникло чувство, что вы сможете ей помочь.

Лиана хмурит брови.

– В самом деле?

– Иногда у меня бывает такое чувство… – Она пожимает плечами. – Думаю, это интуиция.

Ана улыбается.

– Со мной тоже бывает такое.

– А, хорошо. – Девушка роется в своей сумочке, достает оттуда сложенный листок бумаги и отдает его Лиане. – Это ее адрес. Моему боссу она дала фальшивый адрес, и теперь он в ярости. Не знаю, почему она дала свой настоящий адрес мне, ведь к себе она никогда меня не приглашала, но… – Кэсси опять устремляет на Лиану внимательный взгляд. – Но думаю, сейчас я понимаю, зачем она это сделала. В общем, как бы то ни было… передайте ей от меня привет. Скажите ей, что нам всем ее недостает, особенно Джейку. Я знаю, она не может нас навестить, но скажите ей, чтобы она берегла себя, хорошо?

Лиана кивает.

8.35 пополудни – Лиана и Голди

У отеля «Фицуильям» Лиана промешкала час, но это пустяки по сравнению с тем, как долго она ждет под дверью квартиры Голди после того, как проникла в дом вслед за одним из вошедших. Теперь она ходит по коридору туда-сюда, туда-сюда, время от времени прижимая ухо к двери сестры. Девушка перестает мерить коридор шагами, только когда до нее доходит, какой поздний уже час.

Представив себе, как с этой ситуацией справилась бы Черная птица – она выбила бы дверь ударами ботинок со стальной отделкой, – Лиана робко стучит. Когда Голди открывает дверь, она не снимает цепочки.

– Что вам надо?

– Я… я… – Лиана протягивает руку. – Меня зовут Лиана Мириро Чивеше, но, э-э, зовите меня Ана. Я…

– Я не просила вас предъявлять мне ваше свидетельство о рождении, – резко отвечает Голди. – Я спросила, почему вы здесь.

Лиана сглатывает.

– Я э-э, ну… Кэсси, портье в отеле «Фицуильям», дала мне ваш адрес. Она попросила меня передать вам привет. И сказать, чтобы вы берегли себя. Ей вас не хватает, и Джейку тоже.

На лице Голди на мгновение отражается чувство вины.

– Откуда вы знаете Кэсси?

Придется сказать ей правду, думает Лиана, жаль, что других объяснений нет.

– Я познакомилась с ней сегодня. Я сказала ей… я сказала ей, что вы моя сестра.

Цепочка звякает, и дверь приоткрывается еще на дюйм. Голди высовывает нос в коридор, и у Аны поднимается настроение. Тут она замечает в руке Голди большой кухонный нож, и ее настроение опять идет вниз.

– У меня нет сестры. К тому же, – девушка многозначительно поднимает бровь и смотрит на темную кожу Лианы и ее торчащие волосы, – ты совсем не похожа на меня.

И все же, несмотря на слова Голди, Лиана видит, что в ее голубых глазах вспыхивает узнавание сродни ее собственному, видно, что она, как и Лиана, что-то вспоминает, что-то потерянное, произошедшее давным-давно. Ее сестра знает ее, хотя откуда, ей невдомек.

– Пожалуйста, дай мне возможность все объяснить. Если ты мне не поверишь, то сможешь просто выгнать меня, и я никогда не побеспокою тебя опять. Обещаю. Пожалуйста.

Голди вглядывается в Лиану внимательнее. Затем, видимо, сообразив, что из них двух огромный кухонный нож находится в руке не у незнакомки, а у нее самой, открывает дверь.

9.59 пополудни – Голди и Лиана

– Как ты меня нашла?

Лиана явно смущена.

– Я явилась в отель, и Кэсси…

Качаю головой:

– Нет, я имею в виду другое – как ты узнала, где меня искать?

– А, ну да. Я, в общем… ну, э-э, сначала я услышала твой голос – он звучал в моей голове. Само собой, тогда я еще не знала, что это ты.

– И что же я сказала?

Лиана улыбается.

– Что ты убьешь Кэсси.

Я улыбаюсь.

– На меня это похоже.

– И еще ты спросила свою бабушку, что делать. А затем сказала, что она похожа на страдающего запором хомяка, и…

– На кого? – Я хмурю брови. – И у меня нет бабушки.

Лиана тоже хмурит брови.

– Да, я тогда подумала, что это странно. А ты знаешь кого-нибудь по имени Изикиел?

– Нет.

– Значит, это был кто-то другой. – Лиана задумывается. – В общем, я увидела тебя во сне в том отеле и…

– Ты видела меня во сне? – переспрашиваю я, хотя, как это ни странно, я не поражена.

Лиана расслабляется.

– Ты думаешь, у меня глюки?

– Не знаю. – Пожимаю плечами. – Может, и так. Но одно я знаю точно – ты не врешь.

– Спасибо, – отвечает Ана с таким видом, словно она привыкла к людям, считающим, что у нее глюки. – В общем, у меня было странное чувство уверенности, которое порой испытываешь во снах. Когда ничего не надо объяснять, ты просто веришь, и все. И в этом сне я точно знала, что ты моя сестра. Точно так же я была уверена в этом даже после того, как проснулась, что, как мне кажется, было еще более чудно…

– Вся эта история чудная, – говорю ей.

– Да, пожалуй. – Лиана оглядывает квартиру, затем снова переводит взгляд на меня. – Так почему ты мне веришь?

– Не знаю. Я почти уверена, что мы с тобой никогда не встречались, но у меня такое чувство, будто я тебя знаю.

Ана кивает.

– И у меня тоже.

В эту минуту гостиную наполняет храп Тедди.

Гостья вздрагивает.

– Что это?

– Это мой брат.

– Где он?

Я кивком показываю на японскую шелковую ширму-сёдзи, закрывающую кровать, которая стоит в углу.

– Он спит вон там. Он… – Внезапно мне хочется показать моей потенциальной сестре моего спящего брата. Я встаю. – Пойдем, я покажу тебе его рисунки.

Прохожу на другую сторону гостиной и отодвигаю одну из створок ширмы, чтобы показать Лиане Тедди и его эскизы великолепных костюмов от кутюр, которые приколоты к стенам над кроватью.

Девушка смотрит на них во все глаза, явно пораженная его несомненным талантом, и меня вдруг охватывает непрошеная нежность и к нему, и к ней.

– Они… невероятны, – шепчет она. – Но… сколько же ему лет?

– Девять, – не без гордости отвечаю я. – Почти десять.

– И он уже сейчас рисует лучше меня, – говорит Ана. – Как же это удручает.

– Ты тоже умеешь рисовать?

– Только комиксы. И… я рисую их только для забавы. Я собиралась пойти учиться в… – Она подается вперед, чтобы рассмотреть эскиз вечернего платья-миди в стиле 1950-х годов. Брат ворочается во сне и что-то бормочет. Я отхожу назад, так что Лиане приходится сделать то же самое, и ставлю створку ширмы-сёдзи на ее старое место. Пересекаю ковер, избегая то самое место, и возвращаюсь к дивану. Лиана идет за мной, ступив на то место, и садится рядом со мной.

– Значит, ты живешь одна, только с братом?

Я киваю.

– Мама умерла, когда мне было четырнадцать лет.

Она сдвигает брови, но даже с наморщенным лбом она чертовски красива. Я пытаюсь придумать, как описала бы ее в моем блокноте. Ее кожа такая гладкая и темная… как блестящее крыло черного дрозда. И яркие черные глаза, как… Нет, сейчас она не похожа ни на что в мире дикой природы. Внезапно у меня возникает острое желание избавиться от моей анемичной бледности и ничем не примечательных черт лица и стать похожей на нее.

– Сколько тебе лет? – спрашивает Ана.

– Семнадцать, – говорю я. – Через две недели исполнится восемнадцать.

– Да? Мне тоже. На Хеллоуин.

Теперь я удивляюсь.

– У меня день рождения тогда же.

– О, как чудно.

– Здесь вообще все чудно, – замечаю я. – Тебе так не кажется?

– Кажется. – Она ухмыляется. – Но это еще и поразительно.

10.59 пополудни – Голди

Это безумие. Чистое безумие. И все же я делаю это. Лиана заснула на диване, а я сижу по-турецки на ковре, положив у ног розу. Розу, которую я вчера днем под влиянием момента стянула из киоска на рыночной площади.

Смотрю на розу и пытаюсь отыскать в себе что-то, сама не знаю, что. В общем, пытаюсь сдвинуть с места этот чертов цветок.

Через десять минут сосредоточенных усилий призвать себе на помощь какую-то магическую силу и воссоздать мои все повторяющиеся сны я не достигла ничего, вообще ничего. Роза осталась розой и не сдвинулась с места ни на миллиметр.

Черт, черт, черт.

Я всплескиваю руками, как Тедди, когда у него не получается тот или иной эскиз, что логично, ведь только ребенок может подумать, что можно воплотить сны в реальность. Что же я стану делать после этого – спрыгну с крыши нашего многоквартирного дома, чтобы проверить, не могу ли я летать?

Глупо, глупо, глупо.

Я сердито смотрю на розу, потом хватаю ее и один за другим начинаю обрывать ее лепестки, каждый раз чертыхаясь. Затем встаю, иду на кухню и выбрасываю все в мусорное ведро.

Когда Лиана проснется, я не расскажу ей об этом.

11.11 пополудни – Голди

Я прислоняюсь спиной к дивану и накрываю ноги одеялом, собираясь лечь спать, когда проснется Лиана. Она шевелится и зевает.

Поворачиваюсь к ней лицом:

– Прости, я тебя разбудила.

Лиана глядит на меня, на лице ее написано легкое удивление.

– Мне… мне снилась ты.

Я улыбаюсь.

– В самом деле? И что же я делала в твоем сне?

Девушка хмурит брови.

– Мы были вместе в лесу, но это был не обычный лес. Я не могу этого объяснить… возможно, это был волшебный лес. Ты стояла перед деревом и заставляла плети плюща, обвивающие его ствол, раскручиваться и возноситься к ветвям.

– Да? В самом деле?

Лиана кивает.

– Да. А я подвешивала капли дождя в воздухе и заставляла их взмывать обратно к тучам.

– Это великолепный сон. Жаль, что мне не снятся такие…

– Да, – перебивает меня она. – Вот только, по-моему, это не…

– Что?

Ана пожимает плечами:

– По-моему, это был не просто сон. По-моему, это происходило на самом деле. Думаю, это воспоминание.

– Да? – Теперь брови уже сдвигаю я. – Но как же… если это так, то я тоже должна бы это помнить – а как насчет тебя?

Но Лиана уже качает головой:

– Нет. То есть необязательно. Это не что-то недавнее, это было давно. Мы были тогда детьми, а я… я почти ничего не могу вспомнить из того времени, когда была ребенком, а ты?

Ничего такого, что я была бы готова тебе рассказать, – думаю про себя.

– Нет. Я мало что помню.

– Я тоже, – говорит Лиана. – Но это было так реально, что я… я…

Собираюсь рассказать ей мои сны, но пока молчу, колеблясь. Она протягивает ко мне руку, и, когда наши пальцы соприкасаются, я смотрю ей в глаза, внезапно, сама не понимая, почему, начиная верить, что она права. Именно поэтому я и узнала ее, когда Ана постучалась в мою дверь. Теперь я точно знаю, хотя и не могу объяснить, как, что мы с ней и впрямь встречались прежде, причем не один, а много раз.

11.28 пополудни – Лео

В своей комнате в колледже святого Иоанна Лео пытается сосредоточиться на чем-то, не касающемся Голди. Как и следовало ожидать, его книги по праву недостаточно интересны, чтобы отвлечь его от мыслей о возлюбленной. Еще хуже то, что сейчас его оставило даже желание тренироваться для грядущих битв. Если учесть то, как его чувства к ней размягчают его сердце, то нужны многочисленные тренировки, чтобы это возместить – даже если у него не будет воли убить ее, когда придет время, дать сработать мышечной памяти и сделать дело за него.

Лео ходит по комнате. Ему следовало бы выйти на пробежку, потягать железо, сходить в тренажерный зал. Но как бы он ни убеждал себя, какими бы ругательствами себя ни осыпал, он не может заставить себя выйти из своей комнаты. Правда состоит в том, что сейчас он желает только одного – находиться в постели вместе с Голди и делать только то, чего хочет она.

Трагедия же в том, что, если он не вступит в схватку с любимой, это сделает другой солдат. Она должна знать. Ей надо попасть в Навечье до того, как настанет первая четверть луны, надо тренироваться, надо настолько отточить свои бойцовские навыки, чтобы стать такой же сильной, как самый умелый солдат. После этого остается надеяться, что она встанет на сторону тьмы. Потому что какой бы сильной она ни была, ей ни за что не одолеть своего отца. Она не сможет его убить. Это невозможно. Ее сестры уже пытались это сделать, но все они потерпели крах.

Лео смотрит на свой смартфон, лежащий на стопке книг по праву. Он мог бы ей позвонить. Мог бы спросить, чем она занимается, и напроситься к ней в гости. Он перестает ходить туда-сюда и берет смартфон. Находит ее номер, смотрит на него.

– Черт.

Он кладет телефон обратно, затем накрывает его стопкой книг. И снова начинает ходить взад-вперед.

11.59 пополудни – Скарлет

Когда Скарлет входит в кухню, вид потолка сначала повергает ее в шок, а затем вызывает слезы. Земля вращается слишком быстро, опрокинув все и обрушив потолок кафе.

Чувствуя, что щеки ее мокры от слез, Скарлет смотрит вверх, туда, где всего два дня назад змеилась трещина.

Теперь же потолок расколот пополам, и в нем зияет огромная дыра.

Чуть менее десяти лет назад

Навечье

Вы думаете о Навечье, гадаете, вернетесь ли вы туда опять. Вы хотите этого, но, по крайней мере, пока, ваше стремление заглушено другим чувством – его перекрывает страх.

Вы пытаетесь забыть, но всякий раз, проходя мимо особенно затейливых кованых ворот, вы задаетесь вопросом – если вы окажетесь у этих врат в нужную ночь, в нужный час – не приведут ли они вас обратно в Навечье? Вы идете дальше, зная, что не вернетесь сюда в то самое время. Вы слишком боитесь того, что произошло в прошлый раз, и опасаетесь, что это может случиться опять. Все же еще долго после того, как врата остаются позади, вы продолжаете задаваться вопросом о том, что могло бы произойти, если бы вы прошли через них вновь.

Голди

Я не являлась в Навечье почти неделю. Вместо этого я допоздна наблюдала за тем, как Тедди – я назвала его в честь моего пропавшего мишки – спит. Наблюдать за ним было интересно. Он, морщась, корчил дурацкие рожи, как будто ему снились странные сны. Братик бил ручками и ножками, словно пытаясь выбраться из своей кроватки. Иногда он открывал свои голубые глазки, более темные, чем у меня, но с совершенно таким же разрезом, и я снова осознавала, что он мой. Мой брат. Мне было жаль, что его крошечные ручки всегда остаются сжатыми в кулачки, потому что мне хотелось, чтобы он обхватил всеми своими пальчиками один мой палец. Иногда я засовывала мизинец под его пальчики, и он сжимал его так, словно не желал отпускать. Я надеялась, что когда-нибудь он сделает то же самое уже вполне сознательно.

Меня каждый день потрясала глубина чувств, которые я питала к Тедди. Они были даже глубже моих чувств к ма. Я любила и моих сестер, любила даже Беа, но это было что-то другое. Возможно, потому что мой брат был так мал. Я хотела защитить его. Иногда, когда мама и гнусный отчим кричали друг на друга над кроваткой Тедди, мне хотелось взять его на руки и убежать. Я гадала, нельзя ли унести его в Навечье, но полагала, что из этого ничего не вышло бы. Похоже, там могли находиться одни только девочки. Возможно, Беа знала, как можно пронести туда и его, хотя я ни за что не доставила бы ей удовольствия, задав этот вопрос. Она любила дразнить нас, своих невежественных сестер. Забавлялась, роняя крошки хлеба с маслом в наши беседы и ожидая, чтобы мы ухватились за них. Остальные всегда хватали эту наживку, но я – нет. Кстати, она так и не сказала нам, кто такой «Он».

И раз я, скорее всего, не могла забрать брата с собой, то шепотом рассказывала ему истории, сообщая все секреты моего заветного места. Я не знала, слышит он меня или нет. Мне казалось, что мои слова успокаивают его, окутывают его маленькое тельце, как пеленки, в которые ма иногда заворачивала его, чтобы обездвижить его мечущиеся ручки и ножки и помочь ему заснуть. В такие вечера и ночи я даже терпела взгляды моего отчима, упертые в мою спину, когда я склонялась над детской кроваткой. Мне было все равно, пусть делает, что хочет. Пусть оставляет на мне свои следы, вонь своего пота, кислый запах своего дыхания, слюни со своего языка… Меня там уже не было, и я больше не чувствовала его мерзких прикосновений.

Если я не могу унести Тедди в Навечье, то нельзя ли пригласить в Кембридж моих сестер? Я еще не спрашивала их, где они живут, так что они могли проживать где угодно. Так могу ли я их пригласить, или это тоже невозможно? Мне хотелось бы узнать их и в этом мире, правда, Беа раздражала меня, Скарлет внушала легкий страх, а вот Лиана казалась очень милой. Как хорошо было бы иметь настоящих сестер, настоящих подруг. Возможно, маме будет стыдно пригласить их на чай в нашу квартиру, но мы могли бы встретиться с ними в парке, когда я пойду туда гулять, захватив коляску со спящим Тедди. Надо будет поговорить с ними об этом, когда я явлюсь в Навечье в следующий раз. Хоть я и не спешила возвращаться туда.

Скарлет

– Давайте позабавимся, – сказала Скарлет.

Лиана подняла взгляд.

– Каким образом?

– Давайте разыграем Беа.

– Зачем?

Скарлет пожала плечами:

– Это было бы клево.

– Хорошо, – согласилась Лиана. – Но только если это не расстроит ее. Мне не нравится, когда она выходит из себя.

– Не волнуйся, – сказала Скарлет. – Это ее рассмешит.

Сестра смогла убедить Ану не сразу, еще больше времени у нее ушло на то, чтобы уговорить девочку взобраться на дерево для этого розыгрыша. Скарлет забралась на него первой.

– Тебе надо будет залезть повыше, чтобы вызвать дождь, – начала она уговаривать сестру, показывая на более высокую ветку. – Давай, лезь.

Но Лиана отказалась.

– По-моему, даже эта ветка уже готова обломиться.

– Хорошо, хорошо. Теперь закрой глаза и вызови дождь – нужно, чтобы это был не моросящий дождик, а целый ливень.

– И как же мне это сделать?

– Понятия не имею. Как у тебя получилось создать ту огромную волну на реке на прошлой неделе?

– Не знаю. – Лиана крепко сжимает ветку. – Просто так вышло.

– Ну, когда поймешь, что для этого нужно, дай мне знать. – Скарлет начала спускаться к земле. – Тогда мы и позабавимся.

– Как? – спрашивает Лиана, желая последовать за сестрой. – Что ты собираешься делать?

Скарлет спрыгнула на мох.

– Горячий дождь, – с ухмылкой ответила она. – Вот что мы ей устроим.

Лиана

Лиана обожала Навечье из-за возможностей, которые оно предоставляло, из-за величия здешней природы и общества ее сестер, но больше всего ей здесь нравилась погода. Влажная дымка, холодные туманы, листья, сыплющиеся как дождь. Для плювиофилов Лондон был хорошим местом, но он не шел ни в какое сравнение с Навечьем. В Лондоне время от времени все-таки выглядывало солнце, хотя и нечасто, здесь же погода всегда оставалась одинаковой – постоянно моросил дождь.

Помимо погоды Лиане также нравилась и ночь. Ночью она всегда спала, даже когда была младенцем, что очень ценила ее мать. Посему девочка даже не представляла, как прекрасна луна между тремя часами ночи и четырьмя часами утра. Теперь же Ана могла наблюдать за луной ночи напролет, пока ей не начинало казаться, что и она тоже может сиять ярче звезд, может притягивать к себе воды морей и определять содержание человеческих снов.

После того как вчера ночью ей не удалось окатить Беа горячим дождем – к ее немалому облегчению, – Лиана решила испытать свои силы и выяснить, не случайной ли была та волна и может ли она на самом деле управлять водой. Сейчас она стояла на берегу реки, глядя, как у ее ног несется поток, как на него падает ее тень, нарушаемая только течением и листопадом.

Наблюдая за мелкими водоворотами, Лиана представила себе, что какой-то могучий водяной бог размешивает этот поток невидимой ложкой, словно мешая чай. И вдруг ее озарило – она и в самом деле похожа на луну, ибо может повелевать водой с такой же легкостью, с которой мешает свой собственный чай.

Ана улыбнулась, и ее силуэт на воде перестал рябить, поток застыл, вода стала такой неподвижной и гладкой, что теперь девочка могла видеть на ней не только свою тень, но и свое отражение, видеть так четко, как в зеркале. Она какое-то время вглядывалась в поверхность реки, держась прямо и недвижно, затем нахмурилась просто для того, чтобы посмотреть, что будет. И едва ее лоб прорезали морщинки, как река потекла опять. Лиана нахмурилась еще больше, и вода забурлила, на берег начали накатывать мелкие волны, как будто надвигалась буря.

Лиана перестала хмуриться и ухмыльнулась. Вода тут же успокоилась, и буря прекратилась. Если она способна управлять водой, то что еще она может делать?

Беа

Когда ее мама в первый раз оказалась в психиатрической лечебнице, Беа было восемь лет. Поначалу она была не против, потому что ей очень нравилось жить с abuela, которая с удовольствием потакала каждой прихоти своей единственной внучки. Впервые побывав в лечебнице святой Димфны, Беа помолилась про себя (они с abuela встали на колени перед тем, как лечь спать), чтобы Клео осталась там еще на несколько лет.

Они сели на автобус номер шесть, вышли у церкви и какое-то время шли, пока не добрались до ворот «отеля», в котором отдыхала ее мама. Тут Беа уселась на тротуар и отказалась двигаться с места.

– Vamos, nina[53], – сказала ей abuela, пытаясь тащить ее за собой. – Tenemos que irnos, tu mamA estA esperando[54].

Однако Беа упрямо замотала головой. Ну и что с того, что мама ждет? Даже здесь, перед воротами этого места, она чувствовала витающую в здешнем воздухе тяжкую тоску, похожую на холодный туман Навечья. Нет, она туда не пойдет.

– Poe favor, mi nina. Tu mamA te extrana[55].

Но Беа продолжала мотать головой.

– No, abuela. No voy a ir nunca[56].

И сколько abuela ни уговаривала ее, какие златые горы ей ни сулила, девочка никак не желала входить в ворота лечебницы. В конце концов abuela просто сгребла ее в охапку, напрягшуюся и плюющуюся, и отнесла в комнату Клео на руках. Когда Беа посмотрела в глаза своей мама, ей показалось, что ее окутал туман. Она много раз испытывала страх перед своей матерью, но никогда прежде не боялась за нее. У Беа тогда возникло ощущение дежавю – она вспомнила гориллу в лондонском зоопарке, вид которой потряс ее. Глаза той гориллы были полны такой же гнетущей тоски, которую сейчас она увидела в глазах своей мама.

– Mamа? – Беа подошла к ней и коснулась ее бледной щеки. – QuE pasa?[57]

Ее мама не ответила и за все время посещения не сказала ни слова. Когда Беа с бабушкой уходили, Клео даже не попрощалась. Девочке было все равно, не смутили ее также ни пристальные взгляды медсестер, ни следящие за ней стеклянные глаза других пациенток, ни раздающиеся в коридорах истошные крики. Однако еще долго после того, как все это забылось, Беа продолжала помнить тот страшный взгляд своей мама.

Лео

– Тебе не страшно становиться солдатом? – спросил Кристофер.

– Нет, – ответил Лео. – А тебе?

– Иногда страшно, – ответил Крис. – Думаю, из тебя получится солдат получше, чем я.

Лео ничего на это не сказал, он был согласен с другом. Ему не хотелось говорить, что он не только не боится стать солдатом, но и ждет этого с нетерпением. Ему нравилась перспектива охоты и битв. Перспектива очутиться в таком месте, где он сможет давать волю ярости, не опасаясь, что его накажут. Правда, мысль о том, что придется убивать, смущала его, а потому об этом он думал нечасто. Но как же здорово, что существует тот, другой мир. Другие мальчики могли допоздна болтать о Средиземье, но это была сказка. А Навечье – это реальность, великий и прекрасный секрет, который известен только Кристоферу и ему.

21 октября – 11 дней…

3.33 пополуночи – Лео

Лео стоит на брусчатке перед Королевским колледжем и смотрит на церковь, древние камни которой выбелил свет убывающей луны. Луна примостилась между ажурными башенками и словно спит. Как же ему хочется заснуть, хочется уметь спать, чтобы хоть ненадолго отгородиться от всего мира.

Он перешагивает через холодную каменную ограду и садится на нее. Лео думает о Голди, затем вдруг вспоминает свою первую любовь, своего брата и лучшего друга. Парень не ошибался – в ту ночь, когда он, наконец, прикончил ту сестру Гримм, которая убила Кристофера, он понял, что это она.

В ту ночь парень тайком вышел из квартиры, пока родители спали в своих раздельных спальнях, и двинулся в сторону ближайших врат. Правда, они не были ближайшими – возвращаясь из школы домой, Лео пользовался не самым близким входом в Навечье, а самым великолепным. Он поспешно миновал простецкие ворота Королевского госпиталя для ветеранов в Челси и прошел еще пятнадцать минут до куда более примечательных ворот Креморн-гарденс. Лео любил эти врата – на них красовались четыре позолоченные львиные головы, по бокам стояли кованые столбы с украшениями из ажурных роз, на верхушках которых имелись затейливые лампы – так было с тех самых пор, когда, бродя как-то ночью по улицам, он нашел их впервые. Эти врата всегда были заперты, но тяжелый висячий замок всегда отпирался сам собой, когда Лео толкал их ровно в нужный момент.

В ту ночь она была первой сестрой Гримм, которую он увидел, пройдя через врата. Дралась она хорошо – своим огненным дыханием ей удалось опалить его брови и сломать ему лодыжку. Будь на его месте какой-то другой солдат, она, несомненно, одержала бы победу. Та Гримм была исключительно искусна в бою – как-никак все же сумела пережить Выбор – и намного старше Лео. Но и у него имелось преимущество – полное бесстрашие. Ему было все равно, выживет он или умрет. Он желал одного – мщения.

Лео понял, кто она, только ощутив на своем лице ее последний вздох, который вытравил на его лопатке крошечный шрам в виде полумесяца. К этому вздоху примешивался запах его друга, как будто она проглотила пот и кровь Кристофера, а не просто погасила его дух, и притом сделала это не два года, а всего лишь час назад. Лео закричал, когда туман поглотил дух этой сестры Гримм и земля впитала в себя ее душу. Он кричал, потому что хотел удержать их обоих. Запах Кристофера испарился вместе с ней, и потому Лео не испытал удовлетворения от своей мести. Вместо этого его опять пронзило чувство утраты, горе по его любимому брату, такое же острое, как в ту ночь, когда Крис погиб.

Оно не прошло и сейчас.

Выбросив из головы все мысли о Кристофере и о Голди, Лео встает и, бросив последний взгляд на изящное здание церкви Королевского колледжа, идет прочь. К тому времени, когда он добирается до конца Кингс-Пэрейд, мысли о них уже снова вернулись.

7.59 пополуночи – Лиана

Поезд мчится из Кембриджа в Лондон, и сидящая в нем Лиана думает о Голди. О своей единокровной сестре, белой сестре. Мазмо, «Слейд» и Кумико начисто забыты. Потрясение от встречи с сестрой затмило даже те невероятные события, которые и привели Лиану к Голди. В то время, как недавнее прошлое уходит на задний план, начинают вырисовываться образы из давнего прошлого. То, что прежде было застлано туманом, постепенно выходит из него.

Лиана рассеянно кладет ладонь на окно, глядя на проносящиеся мимо поля и смутно чувствуя что-то, чего она еще не видит. Возможно ли это, в самом ли деле она и прежде где-то встречалась со своей сестрой?

В мечтах Лиана представляет себе какое-то место, какую-то игру, ей кажется, что когда-то у нее был дар управлять стихиями. Движение поезда убаюкивает ее, она закрывает глаза, ее мысли вольно блуждают… Когда поезд останавливается в Ройстоне, Ана открывает глаза, достает свой альбом для набросков и начинает рисовать историю для своей сестры.

9.01 пополуночи – Беа

Это похоже на инфаркт, сказал фельдшер «Скорой», что крайне необычно для такого молодого парня, уточнила его напарница. Видимо, у него было больное сердце, добавила она. Как быстро они стали говорить о нем в прошедшем времени, подумала Беа. С другой стороны, какое им до него дело? Они же не знали его, когда он был жив.

Беа не испытывает облегчения оттого, что ее не подозревают в убийстве. Напротив, ей жаль, что подозрений нет. Ей хочется, чтобы ее допрашивали, чтобы ей предъявили обвинение, хочется, чтобы ее в полной мере покарал закон. Она желает, чтобы на нее обрушилась кара, желает пострадать.

Когда прибывшие полицейские задавали ей вопросы, очень осторожно и мягко, Беа чуть было не призналась. Много раз она едва не закричала: «Это сделала я! Вы гребаные дураки! Это была я!» Но что она скажет потом? Как объяснит, что она каким-то образом остановила человеческое сердце? Это поставило бы ее в крайне затруднительное положение и могло в конце концов привести в психушку, – а она предпочла бы такому повороту событий любой другой исход, даже смертный приговор. Жаль, что смертную казнь отменили, думает Беа, потому что после тех давних вынужденных воскресных визитов в психиатрическую лечебницу святой Димфны она твердо решила, что никогда больше не переступит порог подобного заведения.

12.08 пополудни – Скарлет

– Пожалуйста, я не могу ждать три недели… Нет, дело в том, что для меня это источник средств к существованию, и мне необходимо, чтобы вы приехали сегодня… Хорошо, завтра, на следующей неделе? Это самое позднее… – Скарлет ждет, пока какая-то незнакомая женщина говорит ей по телефону из какого-то офиса, что это невозможно. – Я знаю, знаю. Но… пожалуйста. Пожалуйста…

Когда женский голос в телефоне повторяет свой отказ, девушка начинает плакать навзрыд – уже во второй раз за два дня.

– Ты так и не позвонила. – Уолт подходит к стойке кафе. – Я надеялся, что ты позвонишь.

– Прости. – Скарлет пытается незаметно стряхнуть с волос цементную пыль. Ей немного неловко из-за того, что Уолт застал ее в рабочем комбинезоне с открытой спиной и потрепанных кроссовках, хотя она, в общем-то, не стремится произвести на него впечатление. – Просто… тут у меня трудности. Я…

Он машет рукой:

– Понятно. Тебе не надо ничего объяснять. Ведь… такой штуки, как фриссон, между нами нет, не то что между тобой и этим дико красивым хмырем. Просто я думал, что и между нами есть… кое-что.

– Ох уж этот твой фриссон. – Скарлет подходит к кофемашине. – Я не стану продавать кафе и больше не буду с ним встречаться… кстати, хочешь кофе? Пусть это будет наше свидание. Перерыв в работе мне не помешал бы.

Лицо Уолта светлеет.

– Однозначно. И – да, ты выглядишь немного… взъерошенной, но все равно у тебя, разумеется, невероятно привлекательный вид…

Глаза Скарлет опять наполняются слезами.

– Вчера вечером в кухне обрушился потолок. Я целое утро убирала его обломки. Слава богу, что бабушка еще спит, иначе не знаю, что бы…

– О, черт, это ужасно, – говорит парень, закатывая рукава. – Послушай, забудь ты про кофе, давай я тебе помогу. Мы мигом там все уберем.

– Правда? – Скарлет расслабляет напряженные плечи. Ей следовало бы отклонить его помощь – он уже и так сделал ей достаточно одолжений, но она слишком измотана и потрясена. – Ты уверен?

– Шутишь? – Уолт продолжает закатывать рукава, хотя его рубашка выглядит слишком уж аккуратной для грязной работы. – Лучшего свидания нельзя было бы и придумать.

Скарлет дарит ему благодарную улыбку.

– Потом мы сможем пообедать булочками с корицей.

– Отлично. – Он протягивает ей руку через стойку. – Идет.

Пожимая ему руку, она смотрит на свои пальцы. Ни одной искры. Жаль.

7.59 пополудни – Лиана

– Все в порядке?

– Да.

Лиана стоит вместе с Кумико на переходе на Чентри-стрит, ожидая, когда загорится зеленый свет. Она протягивает руку, чтобы коснуться пальцев своей подруги, но Кумико делает вид, что не замечает ее руки. Лиана ищет утешение в мыслях о Голди и Кембридже. Девушка всегда считала, что Лондон – самый многолюдный и оживленный город в Англии, но тогда она еще ничего не знала о тысячах и тысячах велосипедов, наполняющих Кембридж, и не видела его похожих на реки улиц, по которым, словно рыбешки, снуют велосипедисты. По крайней мере, когда переходишь дорогу, машину легче увидеть, чем велосипед.

– Ты уверена?

– Да, со мной все хорошо, – отвечает Кумико.

– Я тебе не верю. Не похоже, что с тобой все хорошо.

Лиана хочет сказать, что она знает – на самом деле Кумико в ярости, – иначе она спросила бы подругу о ее сестре. Но вместо этого девушка ведет себя в пассивно-агрессивной манере, делая вид, будто забыла. Раз так, Лиана ни за что не заговорит о своей сестре первой. Начинается дождик, и Ана черпает в нем успокоение. Пусть ее подруга сейчас не желает ни говорить с ней, ни касаться ее, зато у нее всегда есть прикосновение дождя.

– Все путем. Хочешь верь, хочешь не верь.

Лиана решает, что больше не будет спрашивать. Если она продолжит намекать, что Кумико лжет, это только вызовет у той раздражение. Сейчас не хотелось углубляться в тему брака с Мазмо, который Кумико так явно не одобряет. Так что теперь придется безропотно терпеть все, даже ложь.

– Может, посмотрим фильм? – говорит Лиана.

– Какой?

– В «Эвримене» сегодня сеанс-ретроспектива из двух фильмов про китобоев: «Моби Дик» и «В сердце моря».

Кумико пожимает плечами – всего несколько недель назад Лиана не потерпела бы от нее подобных жестов. Но это было раньше.

– Тогда, может, сходим в паб? – не унимается она.

На сей раз Кумико не пожимает плечами – вместо этого девушка начинает переходить дорогу, не дождавшись зеленого сигнала светофора. Кто-то из водителей нажимает на клаксон, но Кумико продолжает идти. Лиана колеблется, затем спешит за ней.

– Я же не говорила, что выйду за него замуж! – кричит она. – И завтра у меня будет испытательная смена в «Теско». – Строго говоря, это неправда – ей просто пришел e-mail с предложением отработать такую смену, но она пока так и не ответила согласием.

– Даю тебе один день, – говорит Кумико, ускорив шаг. – Но знаешь что? Я очень удивлюсь, если ты проработаешь хотя бы час. Неделя еще не закончится, а ты уже окажешься в постели этого богатея.

– Коко! Как ты можешь так говорить?

– Потому что тебя баловали всю твою жизнь, Ана. – Кумико останавливается и оборачивается к Лиане: – И, если перед тобой встанет выбор между тем, чтобы что-то заработать или получить это на халяву, я точно знаю, что ты выберешь.

11.59 пополудни – Голди

Я снова пригласила Лео к себе, мне не хотелось проводить эту ночь в одиночестве. Без моей сестры диван кажется мне пустым. Да и мне просто хочется быть рядом с ним, я хочу этого всегда. Как будто у меня что-то ноет в груди, и эта боль проходит, только когда мы оказываемся вместе.

– Спасибо. – Я целую его опять.

– За что?

– За то, что ты здесь. За то, что примчался ко мне, едва я тебе позвонила.

– О чем речь? – Лео пожимает плечами. – Я всегда буду приходить, когда ты будешь звонить.

Я улыбаюсь, но его лицо остается серьезным.

– В чем дело? – спрашиваю я. И, когда он не отвечает, толкаю его.

– Прости. Просто… впрочем, неважно. – Лео вздыхает. – Ничего, пустяки.

Смотрю на него, думая о тех шрамах, которые он не дал мне рассмотреть, когда был у меня в прошлый раз. Я стараюсь не вспоминать о них, а сосредоточиться только на мыслях о нем самом – с ним я чувствую себя так покойно. Открываю рот, чтобы сменить тему и рассказать ему о Лиане, но тут он начинает говорить опять.

– Мне надо тебе кое-что рассказать, – говорит Лео. – О том, кто ты.

22 октября – 10 дней…

1.01 пополуночи – Голди

Я снова вглядываюсь в его лицо.

– Перестань, – говорит он и отворачивается от меня.

– Извини. Я просто гадаю, нет ли у тебя доступа и в другие волшебные миры. Может быть, в Нарнию? Или в Страну Чудес? Мне всегда хотелось попасть в Страну Чудес.

Я улыбаюсь, но Лео остается серьезным.

– Если этот твой мир реален, почему ты не можешь отвести меня туда?

– Я же тебе говорил – я могу попасть туда только в ночь первой четверти луны, – с досадой повторяет Лео. – Но нам не следует ждать так долго, сначала ты должна отправиться туда одна, без меня, чтобы ты смогла…

– Знаю, знаю, – отвечаю я, не желая вновь выслушивать эту безумную историю. Я люблю Лео, и мне совсем не хочется думать, что он, возможно, не совсем нормальный фантазер. Вспоминаю его шрамы. А что, если он сатанист? Остается надеяться и молиться, чтобы это было не так.

Хотя, если он говорит правду, это еще хуже. То, что он рассказал, то, как он описал Навечье, будит во мне воспоминания о том, о чем я не хочу думать. Если последовать туда, куда ведет эта нить, то пришлось бы допустить, что я дочь демона, что в ночь моего восемнадцатилетия мне придется вступить в смертельную схватку с солдатом, а затем сделать выбор между добром и злом. И одно дело фантастический мир этого самого Навечья – возможно, он так же вероятен или невероятен, как существование жизни на других планетах – но что, если мне и впрямь уготована именно такая участь?

11.11 пополуночи – Лиана

Лиана сидит на своей кровати, рисуя. У нее болят пальцы. Смена в «Теско» продолжалась только пять часов – половина рабочего дня, который будет у нее, если она согласится на эту работу. Она пытается не думать о том, что ей сказала Кумико, но ничего не выходит. Неужели она и в самом деле так избалована? Неужели она и впрямь всегда выбирает путь наименьшего сопротивления и скорее готова получить что-то даром, чем заработать это своим трудом? Нет, это не так. Лиана работает над своими иллюстрациями, пока не достигает совершенства; на тренировках она плавала до потери сознания – нельзя стать кандидаткой в олимпийскую команду страны без чертовски напряженного труда. Такого тяжелого, на который большинство людей не способно. Но ведь… она любила плавание больше всего на свете, и рисование любит почти так же. Так что вопрос стоит иначе – готова ли она неделя за неделей отрабатывать десятичасовые ночные смены в «Теско»?

На время выбросив этот неудобный вопрос из головы, Лиана сосредотачивается на рисовании приключений Черной птицы, повторяющих ее собственные. Сможет ли ее героиня найти свою сестру, с которой давно утратила связь? Если да, то какая это будет птица? Белая девушка с голубыми глазами и светлыми волосами. Лиана перебирает в памяти птиц со светлым оперением, но ни одна из них не может стать супергероиней. Зяблик? Нет. Щегол? Нет. Голубые глаза – может, павлин?

Лиана кусает конец авторучки. Она же наверняка согласится работать в ночную смену в «Теско», чтобы оплатить свою учебу в художественной школе – что, разве нет? Встав с кровати, девушка подходит к своему письменному столу и берет колоду карт Таро, лежавшую под лампой. Развернув шелк, в который карты были завернуты, она на ходу тасует их и, снова сев на край кровати, раскладывает на пуховом одеяле.

– Что же мне делать теперь?

Первой выходит Восьмерка Мечей – фея в ярких одеждах с завязанными глазами и связанными руками стоит в колючих кустах, обвивающих восемь мечей – четыре желтых и четыре зеленых. Плен, ограничения, ожидание спасения. Затем выпадает Четверка Пентаклей – худенькая девушка сидит на голом зимнем колючем дереве, прижимая к груди пятиконечные звезды, а у подножия дерева, положив одну лапку на ствол, стоит зверек, похожий на сиротливого кота. Владение, защита имущества, практичность. Двойка Мечей – женщина с двумя мечами в скрещенных руках, сидящая спиной к спокойному водоему. Нарушенное мышление, страх, стремление спрятаться от правды. Следующая карта – Десятка Жезлов: мужчина, согнувшись, несет перед собой связку из десяти жезлов. Непосильные трудности, усталость, нажим.

– Да. – Лиана вздыхает. – Уж мне ли не знать.

Она выкладывает пятую карту и хмуро смотрит на нее. Опять этот чертов Дьявол, Сатана с зеленой кожей и красными глазами со своей карнавальной невестой, демонстрирующей ногу в чулке, сидят на запертом сундуке с сокровищами, стоящем на мозаичном полу. Над ними висят пауки, плетущие паутины.

Лиана берет эту карту с кровати и, щурясь, смотрит на нее. Женщина прикована к копыту Дьявола, но она также гладит его по щеке и смотрит на него не с отчаянием, а игриво. Дьявол пленил свою невесту, но она сама помогала ему в этом. Алчность, искушение, эгоизм, плен, пагубная привычка.

Лиана неотрывно смотрит на карты, а они смотрят на нее. Она ждет – а вдруг они переменятся, дадут ей другой ответ.

Но все выпавшие Таро остаются на месте.

8.09 пополудни – Беа

– Что ты с собой сделала? – Ее мама подается вперед и хватает дочь за руку.

Беа вырывает руку.

– Ничего.

Мать навещает ее раз в месяц и обедает с ней в «Плюще», у них такая традиция. Вернее, это традиция Клео. Надо полагать, придуманная, чтобы держать Беа под контролем.

– Ничего? Ну, нет. Что ты сделала?

Что я сделала? Y ahora, que hice?[58] Что же я, черт возьми, натворила? С той ужасной ночи Беа не может думать ни о чем другом. Даже теперь, три дня спустя. Она не может заставить себя ни читать книгу, ни вести даже самый примитивный разговор, а закрывая глаза, каждый раз видит тело Вэли, чувствует его бьющееся сердце в своей руке перед тем, как она… Что же она все-таки сделала? Остановила его сердце, вот что.

– Я мыла посуду и порезала руку ножом.

Мама снова подается вперед, чтобы посмотреть на ее ладонь, и Беа прячет руку на коленях, сжав ее в кулак.

– Ты же знаешь, я обеими руками за то, чтобы ты лгала, ninа, – говорит Клео. – Но не мне.

Беа пронзает вилкой запеченную картофелину, но не подносит ее ко рту. И кивает.

– Vale[59], со временем ты все равно мне расскажешь. – Клео глотает кусок бифштекса с кровью. – Ты из-за этого так бесцеремонно отложила наш совместный обед?

Беа вздыхает. Она потратила три дня на то, чтобы найти этому рациональное объяснение и снять с себя вину, но так и не смогла ничего найти. Ведь это был человек. Человек. Как можно остановить сердце взрослого крупного человека? Как же она это сделала?

Подняв глаза, девушка видит, что ее мама улыбается.

– У меня такое чувство, что, когда ты, наконец, расскажешь мне, в чем дело, это даст мне повод гордиться тобой.

Беа кладет в рот кусочек картофелины, но не чувствует ее вкус.

– Как там Котик?

– Esta bien[60], – отвечает Клео, не выказывая возражений против смены темы. Она купила Беа Котика после своей окончательной выписки из лечебницы святой Димфны, чтобы заманивать дочь к себе из дома ее пятой приемной матери и склонить приезжать чаще, чем раз в месяц, как было предписано в решении суда. Это сработало. Сейчас Беа очень хочет приласкать своего кота, чтобы хоть на минуту забыть про Вэли.

– Почему бы тебе не навестить нас в следующие выходные? – Клео кладет в рот очередной кусочек мяса с кровью. – Похоже, тебе не помешало бы отдохнуть.

– В Лондоне?

– Si, claro[61]. Разве можно представить себе место лучше?

Возясь с остатком картофелины на тарелке, Беа неопределенно хмыкает. При обычных обстоятельствах она была бы готова на все, лишь бы не возвращаться домой – без крайней необходимости. Сейчас ей хочется одного – свернуться калачиком на кровати, на которой она спала в детстве, и заплакать, прижавшись к пушистым лапкам Котика. Нет, неправда. На самом деле ей хочется прижаться к Вэли, положив лицо на его толстый мохнатый живот.

Погружаясь в философские глубины, Беа часто думала, что самая жестокая психологическая мука – это не знать саму себя, считать себя такой-то и такой-то и вдруг выяснить, что на самом деле ты совсем иная. Это именно то, что случилось с ней. Она сейчас как зомбированный агент ЦРУ, который в один прекрасный день узнает, что совершил массовое убийство, потому что правительство запрограммировало его подсознание, чтобы сделать его машиной для убийств. Вот только Беа никто не зомбировал – проснувшись как-то утром, она вдруг узнала, что являет собой зло, хотя до этого она считала себя просто немножко стервозной. Как же глубоко она сожалеет о том, что была так жестока с Вэлом, что давала волю своему злому языку. О том, что сотворила такое с его сердцем.

– Ну, так как?

Беа поднимает глаза.

– Прости, что?

Ее мама щурится.

– Я сказала, что тебе стоило бы приехать и побыть со мной в следующие выходные.

Беа молчит, колеблясь. Она не хочет торчать в тесной квартирке своей мама в Кенсингтоне. Ей хочется остаться здесь, поближе к Вэлу – ведь его тело наверняка еще находится в морге больницы Эддинбрука.

– Мы отпразднуем твой день рождения. – Клео улыбается. – Я отведу тебя в «Ритц» на послеобеденный чай, как мы делали, когда ты была маленькой.

Один раз, – думает Беа. – Это было один раз.

– Полно, – говорит мать. Y por que no?[62]

Беа знает, что мама уже не отстанет, и у нее не осталось сил, чтобы сопротивляться.

– Хорошо, – отвечает она. – Почему бы и нет?

11.33 пополудни – Голди и Лиана

– Я написала для тебя историю, – говорит Лиана.

– В самом деле? – отвечаю я, стараясь не выдать своего восторга.

Мы звоним друг другу по нескольку раз на дню, но я еще не рассказывала ей про Лео. Наверное, он для меня как конфета, которую я смакую и которой не готова делиться с кем-то другим. Я никогда не любила делиться такими вещами.

– Хочешь послушать?

– Само собой.

– Я нарисовала и картинки. В этом романе-комиксе ты станешь звездой.

– Правда? Это просто потрясающе, Ана. Спасибо. – Дарил ли мне кто-то такие щедрые подарки? Нет, не дарил. Тедди подарил мне немало своих эскизов, но они никогда не составляли историю от начала и до конца.

– Я покажу тебе весь комикс, когда приеду, – говорит Лиана. – Но текст прочитаю уже сейчас.

– Класс. – Откидываюсь на спинку дивана и закрываю глаза. – Я слушаю. Сказка, рассказываемая на ночь. Может быть, она поможет мне заснуть.

Лиана смеется.

– Это будет не очень-то хорошая история, если она вгонит тебя в сон.

– Наверняка она будет хорошей, так что обещаю, ты не услышишь мой храп.

– Рада это слышать. Ну, хорошо: «Жила-была девочка, добрая и красивая. У нее были большие голубые глаза, длинные золотистые волосы и такая чудесная улыбка, что все, кого она встречала, радовались, глядя на нее. Эта девочка ухаживала за птенцами, выпавшими из гнезд, спасала дождевых червей, которые выползали на дорожки, и делала так, что вянущие цветы оживали…»

Когда Лиана доходит до конца истории и замолкает, я обнаруживаю, что не могу говорить. Мне надо что-то сказать, поблагодарить ее еще раз, но я так потрясена тем, что сестра так хорошо знает мою жизнь и мою натуру, что не могу подобрать слов.

11.59 пополудни – Скарлет

В эту ночь Скарлет снятся пожар и потоп. Потоп начался месяц назад с маленькой течи и медленно, постепенно расползся. Этот потоп разрушает ее дом. Пожар же случился десять лет назад. Пожар, который разожгли ярость и страх. Эти чувства все росли, пока с кончиков ее пальцев не посыпались искры. Вот одна искра падает на ковер, на котором стоит восьмилетняя Скарлет. Она смотрит, как искра прожигает в шерстяном ковре крошечную дырочку, затем гаснет.

Другая искра падает на диванную подушку – она прожигает хлопок, разгорается все ярче, внезапно превращаясь в пламя, и пожирает и подушку, и диван, и шторы, и лижет стены до самого потолка.

Скарлет просыпается с криком и искрами на кончиках пальцев. Это она стала причиной того пожара, пожара, в котором сгорел ее дом и погибла ее мать. Это была она. Как она могла этого не знать? Как могла забыть? Ее крики затихают, бешеное биение сердца замедляется, искры пропадают, и она понимает. Ее разум не начал действовать против нее самой, как у ее бабушки, это была самозащита. И ее радует вот что – хотя сама она вспомнила, что произошло тогда, десять лет назад, ее бабушка, если она когда-либо вообще знала правду о причине того пожара, теперь уже все позабыла.

Менее десяти лет назад

Навечье

Воспоминания о Навечье смешиваются в ваших снах с образами повседневности, окрашивая их серебряным светом луны и придавая им оттенок бледной сепии. Иногда вы просыпаетесь около половины четвертого ночи, особенно в ночи первой четверти луны. Иногда не можете заснуть опять и не спите до самого утра, потому что мучаетесь вопросом о том, сможете ли вы когда-нибудь вернуться туда вновь. И на какое-то время вы становитесь существом, ведущим ночной образ жизни.

Беа

– Через несколько лет мы уже не будем помнить друг друга, – вдруг ни с того ни с сего сказала Беа.

Мы сидели на поляне, и каждая из нас вяло играла в свою игру: Скарлет поджигала упавшие ветки и гасила их, Лиана жонглировала тремя густыми клубами тумана, Беа заставляла листья парить над своими открытыми ладонями, а я выгоняла из-под земли ростки плюща. Беа сидела немного поодаль и украдкой наблюдала за нами сквозь парящие листья. Это была наша третья подряд ночь в Навечье, и мы все очень устали, хотя и не были готовы это признать. Но мне нравилось, когда мы собирались вместе так, как сейчас, и, похоже, наша привязанность друг к другу становилась особенно сильной именно в те моменты, когда мы все молчали.

– Что? – Лиана посмотрела на Беа, уронив клубы тумана, которые, упав на землю, растаяли и превратились в дымку. – Почему это мы не будем помнить? И вообще, мы же все согласились, что, когда нам исполнится по восемнадцать лет, мы сделаем то, чего хочет наш отец, чтобы…

– Говори за себя, – перебила ее Скарлет, и сжигаемая ею ветка ярко вспыхнула. – Лично я собираюсь выйти с ним на бой.

Лиана оставила ее ужасающие слова без внимания.

– Но до того, как он… Я не собираюсь переставать являться сюда, а вы?

– Мы все потеряем эту возможность. – Беа улыбнулась той улыбкой, которая всегда появлялась у нее на губах, когда она открывала нам какой-то неожиданный и неприятный секрет. Листья над ее ладонями перестали парить и слетели на землю.

– Ну, нет, – сказала Скарлет. – Я буду являться сюда каждую ночь до конца жизни.

Улыбка Беа стала еще шире.

– Ты сможешь делать это только до тринадцати лет, а после уже не сможешь вернуться в Навечье.

Горящая ветка в руках Скарлет снова заискрила.

– Вздор, – сказала она, описав пылающей веткой полукруг в воздухе. Мы все отшатнулись от пламени, даже Беа. – Почему это мы не сможем вернуться?

Беа пожала плечами:

– Потому что так уж устроен мир. Мама рассказала мне, как это работает. Пока мы остаемся детьми, мы можем являться сюда, но когда входим в подростковый возраст… Тогда мы слишком сосредоточимся на повседневной жизни земного мира, наши мысли и чувства будут слишком заняты теми, кто будет нас окружать, и мы забудем…

– Нет, неправда. – Скарлет встала. – Я тебе не верю. Ты врешь.

Беа покачала головой, и я каким-то образом поняла – наверное, потому что видела на ее лице такое же огорчение, как и на лице Скарлет, – что она говорит правду.

– Тогда мы перестанем так часто видеть сны, станем верить только в то, что мы можем увидеть и потрогать на Земле и будем считать, что Навечье было просто детским сном.

– Нет! – с мольбой в голосе воскликнула Лиана. – Это неправда.

Беа ничего не сказала, и сестры, наконец, убедились, что она нас не дразнит, не пытается шокировать или расстроить. Иначе она злорадствовала бы, как и всегда, а сейчас улыбка сползла с ее лица. Видимо, она поняла, что ценит Навечье и своих сестер не меньше, чем любая из нас ценит ее саму.

В эту минуту я увидела сердце Беа, то самое, которое (как она пыталась нас убедить) у нее либо отсутствует вообще, либо непрошибаемо, но которое на самом деле ничем не отличалось от нежных и беззащитных сердец ее восьмилетних сестер. Затем на лице девочки снова появилась лукавая улыбка – она явно смаковала свое следующее предложение, словно посасывая конфетки, которыми не спешила делиться, ожидая, что мы начнем ее умолять.

– Что? – спросила Лиана. – В чем дело?

Беа облизнула губы – похоже, конфетка была особенно вкусной.

– Но потом мы все же вернемся сюда, – сказала она, для пущего драматизма растягивая промежутки между словами. – Когда нам исполнится по восемнадцать лет.

– Восемнадцать? – Мы все повторили это слово, даже я.

– Но почему? Почему надо ждать так долго? – сказала Лиана, как будто мольба могла изменить факты и сократить время ожидания.

– Да ведь это просто нелепо, – резко бросила Скарлет. – Это же целая вечность.

Беа молчала. Молчали мы все.

– А ты в этом уверена? – нарушила молчание Скарлет, и в голосе ее прозвучало отчаяние, которого прежде в нем было не слышно. – Ты уверена, что нам надо будет ждать до восемнадцати лет?

– Не знаю, – призналась Беа, и было видно, что именно это признание дается ей труднее всего. – Это как-то связано с совершеннолетием.

– Что-что? – переспросила Лиана.

– Ну… – Беа сделала паузу, не желая признать, что ее всезнание имеет пределы. – Мама объяснила мне это, но сейчас я точно не помню, о чем тут речь. Но суть не в этом, а…

– Тогда в чем? – фыркнула Скарлет, явно продолжая цепляться за все уменьшающуюся вероятность того, что Беа лжет.

– Суть в том, что мы увидимся снова.

– Но откуда тебе это знать? Ты сама говорила, – в голосе Скарлет звучат обвиняющие нотки, – ты говорила, что Навечье бесконечно. Так как же мы найдем друг друга через пять лет? Это же чистое везение, что мы вообще смогли встретиться, смогли сойтись.

– А вот и нет. – Беа рассмеялась, радуясь тому, что опять может смотреть на нас сверху вниз. – Ты в самом деле думаешь, что это было просто везение? – Она посмотрела на Скарлет и меня. – И ты тоже?

Никто из нас – ни Скарлет, ни Ана, ни я – не стал ничего ни подтверждать, ни отрицать. Беа и сама увидела, что у нас на уме.

– О, это просто смешно, – все еще хихикая, сказала она. – Поверить не могу, что вы все верили в такую чушь. Как же это…

– Перестань. – Скарлет взмахнула своей горящей веткой. – Просто объясни.

Беа гордо выпрямила спину.

– Готова поспорить, что могу сказать, когда у вас дни рождения.

– У нас всех? – спросила Лиана.

Беа кивнула.

– Тогда продолжай, – сказала Скарлет.

Беа фыркнула.

– На Хеллоуин.

Я посмотрела на моих сестер и увидела, что они, как и я, изумленно уставились на Беа.

Беа ждала, словно актриса, ожидающая на сцене нового взрыва оваций, но мы были слишком потрясены, чтобы задавать ей какие-либо вопросы.

– Мы все родились в один и тот же день, – объяснила Беа, как будто мы были маленькими детьми, как Тедди. – И в один и тот же час вплоть до минуты.

Лиана нахмурилась.

– Ты в этом уверена?

– Даже я не знаю точное время своего рождения, – сказала Скарлет. – Так откуда это можешь знать ты?

Беа пожала плечами:

– Это правда. Если вы не верите мне, спросите своих мама. Поэтому мы и смогли найти друг друга. Сейчас здесь, в Навечье, находятся сотни сестер Гримм, может быть, даже тысячи…

– Сестер Гримм? – повторила я, пораженная этими словами. Это звучало так конкретно, так реально. Участь, которой было не избежать.

– Да. Нас тянет к тем, кто родился в тот же день и час, что и мы. Поэтому-то мы встретились теперь и сможем таким же образом найти друг друга и потом.

Мы смотрели на Беа с недоверием. Она сложила руки на груди и смотрела на нас с торжествующей ухмылкой. Сегодня сестра просто превзошла себя.

Голди

Беа знала многое, но не все. Да, я родилась на Хеллоуин, но это была не вся правда. Я родилась на мосту между 31 октября и 1 ноября: мои ножки появились на свет в октябре, а головка – через несколько минут, уже в ноябре. Два диаметрально противоположных дня: Хеллоуин, олицетворение демонов и тьмы, и День Всех Святых, день святости и света.

Однако празднование моего дня рождения – если празднованием можно считать маленький подарок и одно-единственное пирожное-корзинку – всегда проходило на Хеллоуин, поскольку акушерка в качестве даты моего рождения записала именно 31 октября.

Втайне я праздновала свой день рождения оба дня – пела самой себе по утрам, днем за обедом съедала больше десерта, после чего по дороге из школы домой крала две шоколадки в магазинчике миссис Пэтел. По вечерам лакомилась своей добычей и забивала на уроки, а после того, как начала читать Библию и древнегреческие мифы, принялась гадать, не означает ли время моего рождения, что я наполовину демон, наполовину святая.

Лео

– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? – спросил Кристофер.

– Я думал, мы станем солдатами.

Друг рассмеялся.

– Всего раз в месяц. И за это нам никто не заплатит, так что надо будет заниматься и чем-то другим.

– А-а.

– Так кем же ты станешь?

– Не знаю, – ответил Лео, поскольку никогда об этом не думал. Они в рамках своего послеполуночного ритуала лежали на траве в саду директора школы, хотя находиться там им было нельзя. – А ты знаешь?

Кристофер кивнул.

– Я стану премьер-министром.

Лео засмеялся, но друг не подхватил его смех.

– Ты это серьезно?

– Вполне. – Крис пожал плечами. – Почему бы нет?

Когда луна скользнула за облака, Лео посмотрел на своего друга, и его охватили чувства, которых он не мог ни понять, ни объяснить: восхищение, обожание, благодарность… Если бы его сейчас спросили, он сказал бы, что счастлив, как никогда. Он нашел друга, который верил в Навечье (это был их великий и прекрасный секрет), а также в то, что и здесь, на Земле, возможно все. В его присутствии Лео и сам верил в это тоже.

23 октября – 9 дней…

9.28 пополуночи – Голди

– Мне надо сказать тебе еще кое-что, – говорит Лео после того, как мы какое-то время погуляли по улицам и вышли на берег реки за зданиями Тринити-колледжа.

– Говори. – Интересно, он скажет мне что-то хорошее или плохое? Кажется, плохого с меня уже хватит. Больше я, наверное, выдержать не смогу. Его рассказ о Навечье – будем надеяться, это только его фантазия – громоздится между нами, словно слоновья туша. – И что же это такое? – спрашиваю я, поскольку Лео молчит. – Скажи мне, наконец. Ты меня пугаешь.

– Прости. Просто мне тяжело…

Он опускается на скамейку, стоящую у реки. Я сажусь рядом.

Внезапно мне в голову приходит ужасная мысль.

– Ты не…

– Что?

Я мотаю головой, не в силах произнести эти слова.

Лео берет меня за руку.

– В чем дело?

– Не знаю, – бормочу я. – Ты… ты меня больше не любишь?

– Нет, нет. – Лео смеется. – Я люблю тебя, конечно же, люблю. Я не помню того времени, когда не любил тебя, пусть и помимо воли. – Он вытирает слезы под моими глазами. – Не плачь… почему ты плачешь?

– Я н-не… – Мотаю головой. – Со м-мной все хорошо.

– Нет, дело не в этом. – Лео гладит меня по щеке. – Дело в другом.

Я улыбаюсь, меня охватывает облегчение. Если он не собирается меня бросить, то мне все равно. Пусть говорит, что хочет. Я уже начинаю к этому привыкать. Другой мир за воротами. Парящие листья. Сестры. Туманы и лунный свет, и все такое.

Парень делает глубокий вздох.

– Я… я не совсем нормален.

Я смеюсь.

– Да что ты говоришь.

– Кстати, ты тоже.

Я знаю, что ненормальна, – могла бы ответить я, но вот только пока еще не совсем готова признать это вслух. Вместо этого я усмехаюсь. – Так я тебе и поверила. – Думаю о моих снах, о цветах, о Лиане. Мне хочется поговорить об этом, но я этого не делаю. – Значит, мы оба ненормальны. Но мы говорили не обо мне, ты собирался рассказать мне о себе.

Судя по всему, Лео собирается с духом.

– Я, ну, не совсем… человек.

– О господи. – Очень надеюсь, что он не собирается сказать мне, что он вампир. Я начинаю подозревать, что Навечье, может быть, и реально, и знаю, что могу делать необъяснимые вещи. Но человек, у которого бредовые фантазии – это уже слишком. Нет, человек, которого я люблю, не может быть сумасшедшим.

Лео выдыхает.

– Ну, вообще-то я… во всяком случае, я был звездой.

Я хмурюсь. Это все-таки лучше, чем вампир.

– Звездой? Той, которая блистает на сцене, или той, которая сияет в небесах?

Он смотрит в землю.

– В небесах.

– Ты серьезно?

Лео кивает.

– Я понимаю, это звучит дико, и ты мне не поверишь, во всяком случае, сейчас. Но я… Скоро мы попадем в Навечье, и тогда я смогу все тебе показать.

Я гляжу на него и не верю тому, что он говорит. Хотя отчетливо вижу, что в это верит он сам. Мои радость и облегчение улетучиваются. Да, Лео любит меня, но у него определенно бредовые фантазии.

– Хорошо, хорошо. – Я делаю глубокий вздох. – Я это учту. Это все? Есть еще какие-то откровения? Если да, то скажи мне сейчас – это все равно, что срывать пластырь, лучше это делать сразу.

Я успеваю перехватить его взгляд до того, как он отводит глаза.

– Нет, это все. – Он выдавливает из себя улыбку. – Я тебе обещаю.

И тут я вдруг уверяюсь, что Лео говорил правду – по крайней мере, свою правду – обо всем этом, потому что сейчас я вижу – он лжет.

8.39 пополудни – Скарлет

Скарлет пережила этот день с грехом пополам, пышки у нее подгорали, кофе обжигал рот, она то и дело давала посетителям либо слишком мало, либо слишком много сдачи и, задавая вопрос, тут же забывала ответ. Все время она возвращалась мыслями к пожару. Потрясение от этого вдруг всплывшего воспоминания было так сильно, что вытеснило даже страх перед потопом. Утомительно работать под осыпающимся потолком, поскольку все время приходится убирать обломки и пыль, но, уложив бабушку, Скарлет не хочет идти спать. Ей хочется спать, но не хочется видеть сны.

Она возвращается в кухню, включает электрочайник и ищет в коробках оставшееся печенье. Пребывание в кухне кафе всегда успокаивает ее, даже теперь, когда здесь все разваливается, ведь можно просто не смотреть вверх. Здесь тепло и вкусно пахнет, даже когда печь не печет, как будто здешние стены впитали в себя запах всех булочек с корицей и пирожных, которые выпекались в кафе за последние пятьдесят лет.

Откусив кусочек булочки с корицей, Скарлет прибирает стойку, ожидая, когда закипит вода. Из-за разделочной доски выпадает стопка писем. Сегодняшняя почта. Она перебирает счета и открывает письмо от страховой компании, сообщающее ей – хотя ей уже пришел соответствующий и-мейл, – что их инспектор явится для оценки ущерба двадцать четвертого октября в 10.30 утра. Завтра. Скарлет все еще думает над тем, как во время этого визита удержать бабушку наверху, когда на глаза ей попадается еще одно письмо, на конверте которого от руки написаны ее имя и адрес.

Она разрезает конверт ножом для нарезания хлеба и достает из него исписанные листки бумаги. Это не письмо – в нем нет ни обращения, ни наилучших пожеланий. Это сказка.

КРАСНАЯ ШАПОЧКА

Жила-была девочка, которая всегда, в любую погоду, носила кроваво-красный плащ с капюшоном, сшитый для нее матерью. Летом она потела в нем, но ей было все равно. Она часто потела и зимой, потому что ей всегда по жизни было жарко, будто вместо крови в ее жилах был огонь.

Красная Шапочка, как называли ее горожане, была застенчивой девочкой, но, когда на ней был надет ее плащ, она чувствовала себя смелой: когда она появлялась в нем в школе, остальные дети не дразнили ее; когда она надевала его в булочную, ей всегда удавалось дешево купить хлеб; когда она ложилась в нем спать, ей не снились кошмары.

Однажды у Красной Шапочки заболела бабушка. Мать девочки сварила котелок куриного супа и попросила дочку отнести его в домик ее бабушки, стоящий в лесу. Красная Шапочка боялась леса, потому что там жил злой волк, который съел много заблудившихся детей и нескольких охотников. Но мама, которая не боялась ничего, уверила ее, что, если она не будет сходить с тропинки, ей ничего не грозит.

Лес был полон теней и странных звуков. Красная Шапочка держала суп и куталась в свой плащ, пока не увидела впереди домик бабушки. Она бросилась бежать к нему, расплескивая суп, и случайно сошла с тропинки.

– Куда это ты держишь путь, девочка?

Красная Шапочка повернулась и увидела волка. Она уставилась на его клыки, белеющие в лунном свете, на его высунутый язык и не могла сдвинуться с места. Волк прыгнул, она побежала. К счастью, она сумела убежать, но ее плащ был изорван в клочья.

Мать Красной Шапочки велела ей пойти к бабушке опять на следующий день.

– Нет, – ответила девочка. – Я не смогу пройти по лесу без моего плаща.

– Ты пойдешь на рассвете, когда волк будет спать, – сказала ее мама. – А когда будешь возвращаться домой, бабушка даст тебе факел. Все волки боятся огня, так что он к тебе не подойдет.

И Красная Шапочка пошла к бабушке на рассвете, неся котелок с новой порцией супа. Путь в самом деле оказался свободен, волка не было видно. Шапочка благополучно дошла до домика старушки, и они с удовольствием провели вместе целый день. Но, когда стемнело, Красная Шапочка попросилась к бабушке на ночлег.

– Нет, – ответила женщина. – Если ты спрячешься сейчас, то будешь прятаться всю жизнь. Ты сильнее, чем думаешь, для защиты тебе не нужен никакой плащ.

Полная страха и сомнений, Красная Шапочка пошла через лес домой, держа в руке факел. Ее успокаивало его тепло, а свет его пламени освещал ей дорогу.

Когда появился волк, она застыла на месте.

– Куда это ты держишь путь, девочка? – спросил он, оскалив зубы и облизываясь.

И прежде чем Красная Шапочка ответила, волк бросился к ней. На сей раз она помнила слова своей бабушки и не побежала, а начала размахивать горящим факелом и истошно кричать.

Волк отскочил назад, поджав хвост. Красная Шапочка закричала опять, оскалив свои собственные зубы и дав выход своей ярости в еще одном вопле, леденящем душу. Видя, что волк сейчас пустится наутек, она швырнула в него свой факел, и тот упал в траву у его лап. На его шерсть попала искра, и всего его тут же охватило пламя.

Сгорая, волк истошно выл, а Красная Шапочка грела над огнем свои руки.

С тех пор она больше не боялась ходить в лес.

Скарлет перечитывает эту сказку дважды, а когда начинает читать ее в третий раз, вспоминает, что уже читала ее прежде. Или слышала. Много лет назад. Жаль, что она не знает, кто написал эту сказку. И жаль, что она совсем не такая смелая, как героиня в истории.

11.24 пополудни – Лиана

– Все, я больше не могу.

Лиана, разлегшись на животе на кровати, отрывает глаза от рисунка, на котором изображена Черная птица, готовящаяся встретиться со своей сестрой, которую она не знает.

– Чего не можешь?

Кумико, которая лежала на спине, резко садится.

При виде ее лица Лиану охватывает паника.

– В чем дело?

Кумико слегка шевелится под пуховым одеялом, отодвигается в сторону и подтягивает колени к груди.

– Коко, пожалуйста. Скажи мне, о чем ты.

Девушка прижимает подбородок к коленям, и завеса из черных шелковистых волос загораживает от Лианы ее лицо.

– Я больше не могу быть с тобой и не быть с тобой одновременно.

Лиана кладет ручку.

– Подожди. Я не…

– Послушай, я понимаю, зачем тебе этот Мазимото и вся эта хрень с браком по сговору. Это самый легкий путь получить то, чего ты хочешь, но…

– Погоди, это нечестно, и он совсем не так плох. Может быть, если бы ты познакомилась с ним, мы бы…

Кумико в гневе отбрасывает одеяло.

– А на кой черт мне знакомиться с ним? Ты просто дура, Ана, если воображаешь, что ты сможешь выйти замуж за него и сохранить меня.

– Но ты же сказала…

Возлюбленная пододвигается к краю кровати.

– Я сказала это, потому что думала, что ты образумишься и выберешь меня.

– Но я и вправду выбираю тебя. Само собой. Я люблю тебя, а его я едва знаю. Я делаю это ради моей тети…

– Ты так говоришь, но на самом деле ты делаешь это ради себя самой.

– Нет, я… – Лиана тянется к Кумико, но та отшатывается. – Пожалуйста, не уходи.

– Ты трусиха, Ана. – Кумико встает с кровати и отходит в сторону. – Ты идешь по линии наименьшего сопротивления, а я не могу быть с той, кого не уважаю.

– Подожди, Коко. Не уходи.

Девушка поворачивается.

– Ты устроилась на работу в «Теско»? Сказала этому богатею, что не станешь выходить за него замуж?

– Я отработала испытательную смену. На этой неделе я должна позвонить менеджеру и…

– А с богатеем ты говорила?

– Ну, я… – Лиана замолкает под гневным взглядом подруги. – Еще нет. Но я… – Она закусывает губу. – Я…

– Значит, нет. – Кумико надевает футболку. – Я так и думала.

11.59 пополудни – Беа

– Ты готова, ninа? – спрашивает Клео.

– Да, – отвечает Беа и понимает, что впервые ответила на этот вопрос так уверенно, без тени сомнения.

– Bueno[63]. Потому что время уже почти пришло.

– Я знаю. Еще девять дней. Я готова.

– Не расслабляйся. Твои сестры намного сильнее, чем были мои. И они превосходят тебя числом – ты одна, а их три.

– Возможно, мне и не придется что-то делать, если они выберут тьму.

– Верно, – соглашается мама. – Но ты должна подготовиться, на всякий случай.

Беа молчит.

– Вряд ли в бою Лиана доставит тебе много хлопот, – продолжает Клео. – Но Скарлет и Голди – это другое дело.

– Верно, Скарлет была самой… – Беа напрягает память. – Скарлет была самой сильной, Голди – самой свирепой, а Ана была… милой и пыталась освободиться от хватки своей мама.

– Смерть матери вообще лишила девочку способности драться, – говорит Клео.

– Откуда ты знаешь?

Женщина оставляет этот вопрос без ответа.

– Хотя моя собственная смерть и не лишила бы тебя сна, ninа, это отнюдь не значит, что другие дочери так же равнодушны к своим матерям.

Беа опять вспоминает те давние воскресные визиты, о своих днях рожденья и Рождествах, которые после смерти abuela ей приходилось проводить среди чужих.

– Едва ли тебя можно назвать образцом материнской любви, мама.

Клео игнорирует и это.

– Как мать Изиса Чивеше была просто омерзительна, – говорит она. – Она была одной из тех матерей, которые делают все, чтобы их дочери воплотили их собственные амбиции. Жалкий экземпляр.

Беа хмурится.

– Как ты познакомилась с мамой Аны?

– Я не была с ней знакома. – Клео пожимает плечами. – Я наблюдала за ней, слышала ее мысли, читала ее сердце, только и всего.

– Como?[64]

– Когда ты стоишь в тени, тебе хорошо видно то, что происходит на свету, – отвечает Клео. – Но когда стоишь на свету, ты не можешь разглядеть того, что творится во тьме.

– Qué?[65] – Беа открывает глаза. – Мама?

Но она в комнате одна. Был ли это сон? Наверняка нет – этот разговор был так явственен, будто мама сидела на краю ее кровати. Она вспоминает его. Скарлет, Голди, Ана. Кто же они?

24 октября – 8 дней…

6.33 пополуночи – Голди

Когда я просыпаюсь, меня трясет, мою кровь наполняет адреналин, я кричу. Я закрываю рот и молюсь, чтобы мои крики не разбудили Тедди, и понимаю, что их порождал не страх, а отвага.

Я вспоминаю свой сон… Я была не жертвой, а солдатом – Жанной д’Арк, Артемидой, Боадицеей[66]. Я шла в бой с обнаженной грудью, держа над головой копье. Хотя стояла я не на поле битвы, а в лесу, не похожем ни на какой другой. Например, деревья там были белые, а их листья не только трепетали на ветру, но и сыпались с неба. Шел моросящий дождь, а туман был так густ, что деревья едва-едва виднелись в лунном свете.

Навечье.

В лесу я была не одна. Я стояла на поляне с Аной и двумя другими нашими сестрами. Тогда, в моем сне, я знала их имена, но сейчас уже не могу вспомнить, как их зовут. Во сне я говорила с ними. Мы встретились после долгой разлуки. Мы любим это место, мы любили его всегда. Это наш дом. Но что-то было не так.

Я потянулась к рукам моих сестер, когда на поляну вышел мужчина. Он посмотрел на нас и улыбнулся. Кем же он был? И почему мы находились в этом лесу?

И тут я вспомнила. Это был наш отец. И мы явились в Навечье, чтобы сразиться с ним.

Я утыкаюсь лицом в обнаженную грудь Лео, и он, как всегда, не спящий, обвивает меня рукой. Я ничего не говорю – не хочу обсуждать фантастические миры. Исходящее от него ощущение надежности успокаивает меня. Думаю о том, что он мне сказал – что он упавшая звезда. Такое описание ему подходит – он определенно неизменен и не подвластен времени, как и полагается быть звезде, находившейся в космосе многие миллионы лет. А тут еще и этот сон.

Не могу не спрашивать себя, так ли уж это невозможно. Что, если он говорил правду? Мой сон был так реален, так же реален, как и этот мужчина, лежащий сейчас рядом со мной. Несмотря на сомнения, я чувствую, как во мне зарождается надежда – упорная, как сорняк.

– Мне приснился кошмар, – шепчу я, хотя и знаю, что он меня не слышит. Мне хочется спать рядом с ним каждую ночь моей жизни, но в таком случае надо будет представить его Тедди. Я делаю глубокий вздох. Мой отец, которого я видела во сне, был ужасен. Как бы мне хотелось забыть его лицо. Я вспоминаю его, и меня пробирает дрожь, но я быстро успокаиваюсь – мне кажется, что пока рядом Лео, со мной ничего не случится. У меня такое чувство, словно он защищает меня уже тем, что существует на свете. В нем есть твердость и сила, как будто он состоит из камня и стали.

Я смотрю на часы и толкаю его локтем.

– Тебе надо идти. Скоро проснется Тедди.

Лео тяжело вздыхает.

– Извини, – шепчу я. – Но он ужасно рано встает.

– Неужели я не могу остаться? – бормочет Лео, крепко прижав меня к себе. – Ну, пожалуйста.

– Мне очень этого хотелось бы, но Тед перепугается до смерти, если, проснувшись, увидит в постели своей сестры чужака.

– Хорошо. – Лео со вздохом отпускает меня. – Думаю, пугать его мы не хотим. Так, когда мне будет позволено?..

– Что?

– Ничего, – отвечает он, выскользнув из-под одеяла и потянувшись за своим джемпером. – Просто иногда мне кажется, что у нас с тобой есть целая вечность.

Я чувствую укол паники.

– Но разве это не так? Почему?

Лео молчит, надевая джемпер.

– Ни у кого нет вечности.

Не могу с этим спорить, но, похоже, то, что он говорит, меньше, чем то, на что он намекает. Мне хочется спросить его, надавить, но я чувствую, что он либо уйдет от ответа, либо упрется, к тому же я боюсь разбудить Тедди.

– Что ж, наверное, ты прав. Но я надеюсь, что у нас в запасе все же больше времени, чем у большинства пар.

6.43 пополуночи – Беа

После смерти Вэли единственным спасением для Беа стал сон. Но сейчас ей не хочется ложиться спать – из-за ее снов и вызываемого ими предчувствия беды. Она хочет парить в небе в потоках теплого воздуха. Она никак не может пойти к доктору Финчу. Только не сегодня. Поэтому Беа не ложится в постель, а садится на пол в ванной и прижимает подбородок к коленям. Она берет безопасную бритву и проводит ее лезвием по внутренней стороне бедра.

Беа стискивает зубы, ее ногу пронзает боль.

– Не кричи, – шипит она. – Не кричи.

Девушка смотрит на кровавый ручеек, медленно стекающий по ее ноге. Она опять вспоминает полеты и надеется, что смерть будет похожа на такой полет. Когда у ее ступни образуется лужица крови, Беа начинает резать себя опять.

10.33 пополуночи – Скарлет

Инспектор, которого прислала страховая компания, безукоризненно вежлив, хотя и сух – он отказался от предложенных ею чашки чая и булочек с корицей еще до того, как она закончила фразу. Зато он чрезвычайно дотошен, внимательно изучает каждый упавший на пол обломок потолка (следуя указаниям, она хранила все обломки в мусорном баке у задней калитки двора), а также тщательно осматривает каждый дюйм зияющей в потолке дыры.

Пока он находится наверху, осматривая ванную чуть ли не с помощью увеличительного стекла, Скарлет ходит туда-сюда по кухне и молится.

10.13 пополудни – Голди

В очередном моем сне я вижу не ма и не Лео, а Лиану. Ану, мою сестру. Мы летим над верхушками деревьев. Мы соединены и в то же время разъединены. Мы вместе и в то же время раздельно.

Где мы? Мы здесь уже были. Давным-давно.

В конце концов мы устаем и медленно опускаемся на поляну. Здесь стоят две девушки, глядящие на наш спуск. Я не уверена, что знаю их. Пытаюсь разобрать их лица, но ничего не выходит.

И тут я просыпаюсь.

Когда сон и воспоминания – на сей раз я уверена, что это и то и другое – уходят, я думаю, что Лео все-таки сказал правду. Мне хочется позвонить ему, расспросить его. Я беру телефон и начинаю искать в нем его номер. Мой палец застывает в воздухе. Подо мной словно дрожит земля, разъезжаются тектонические плиты, расползаются трещины. Я все еще сжимаю в руке телефон, откладывая звонок, и, в конце концов, вместо Лео звоню Лиане.

10.59 пополудни – Голди и Лиана

Лиана вздыхает.

– В чем дело?

– Не знаю. Просто в последнее время мне как-то не по себе.

– В каком смысле? – Значит, я не одинока.

– Я не… Меня преследует такое чувство, словно должна случиться беда. Какое-то дурное предчувствие.

– Мне в последнее время тоже снятся странные сны, – признаюсь я. – Но они больше похожи не на сны, а на воспоминания.

– И что же ты видишь в этих снах?

– Какое-то место, вроде как другой мир. Там со мной ты и еще две девушки. Самое странное состоит в том, что я уверена, что бывала в этом месте и раньше, много раз, а эти девушки – наши…

– …сестры.

Я так удивляюсь, что роняю телефон, и он падает за диван. Достаю его и возвращаюсь к диалогу.

– Ана, прости, ты еще тут?

– Да, с тобой все в порядке?

Я киваю, забыв о том, что она меня не видит.

– Да, да. Но как ты узнала… о наших сестрах?

– Возможно, нам с тобой снятся похожие сны. Но мои – это, скорее… видения, что ли. В твоих снах было что-то, что могло бы помочь нам их отыскать?

– Нет. Потому что в моих снах мы были не здесь, а в каком-то ином мире. Я точно не знаю, но, по-моему, они… они живут где-то тут.

– В Кембридже?

Я киваю, снова забыв, что говорю по телефону.

– Та, у которой рыжие волосы, работает в кафе на Кингс-Пэрейд – пару недель назад я даже спрашивала ее, не найдется ли у нее работа, но прежде я ее не видела… А вторую я как-то видела в отеле, но с тех пор мы не встречались.

– Тогда почему бы тебе опять не зайти в это кафе? Если ты знаешь, где она работает, ты могла бы найти ее. Прямо завтра.

При мысли об этом мне хочется забиться под диван.

– А что я ей скажу? «Я видела тебя в моих снах»?

– Именно это тебе сказала и я.

– Верно. А я схватила кухонный нож.

– Точно.

Мы обе смеемся, смеемся слишком громко и слишком долго, наверное, потому, что хотим забыть наши страхи и сделать вид, хотя бы на минуту, будто мы самые обычные сестры, созвонившиеся поздно вечером и болтающие о пустяках.

11.43 пополудни – Лиана

– В чем дело, vinye?

– Ни в чем, – говорит Лиана. – Просто ужасно хочется находиться сейчас не здесь, а в бассейне, и плыть под водой у самого дна.

Тетя кивком показывает на телевизор:

– Ты не смотришь его.

Лиана пожимает плечами:

– Я и так знаю этот фильм наизусть.

– Черт возьми, Ана. – Тетя вздыхает. – Если в наши дни молодежь увлекается такими вещами, то плохо дело. В дни моей молодости мы зачитывались книгами Дю Буа и Амы Аты Эйду. Никак не «Чудо-женщиной».

– Это современная классика, – отвечает Лиана, не поднимая глаз. – Самый великий фильм о расширении возможностей женщин.

– Да ладно. Самый великий фильм на эту тему – это, наверняка, «Тельма и Луиза».

– Супергерои, – говорит Ана, радуясь тому, что в кои-то веки можно поболтать о чем-то беспредметном. – Раньше у нас были только Женщина-кошка и Электра, но до Чудо-женщины им было далеко.

Тетя Нья вздыхает, и Лиана снова погружается в мысли о Кумико, Мазмо, Голди, о снах про ее сестер и о том, что говорят ей карты Таро. На экране Чудо-женщина швыряет танк в Ареса, своего брата по отцу и заклятого врага, а Лиана тем временем пытается не обращать внимания на нарастающее в ее душе предчувствие беды.

25 октября – 7 дней…

12.33 пополудни – Голди

– Эй!

Я поворачиваюсь и вижу Лео, который машет мне с противоположной стороны вестибюля.

– Твои волосы, – говорит он еще до того, как подходит ко мне.

Невольно поднимаю руку к своим остриженным кудрям. Я и забыла, что постриглась.

– Тебе нравится?

– Конечно. – Лео улыбается. – Ты нравишься мне любой – если бы ты была лысой, как колено, я все равно считал бы тебя самой красивой девушкой на свете.

Я хмурюсь.

– Они вовсе не такие короткие.

– Длинные, короткие – мне все равно.

Чувствую себя неловко и жду, когда он спросит, зачем я остригла волосы.

– Как насчет того, чтобы пообедать? – спрашивает он. – И не беспокойся, я понимаю, что мы не можем поесть тут, поскольку романы между управляющими и персоналом запрещены. Тебе не о чем волноваться. Джордж, самый некомпетентный ночной портье, возможно, что-то и приметил в воскресенье, но я втыкал ему булавки под ногти, пока он не поклялся, что не станет стучать.

– В «Фицуильяме» все знали всё про всех, – говорю я. – Все знали, чем занимается Кэсси, чтобы Гэррик…

– Не бери в голову. – Лео улыбается. – Никто не подумает, что ты пытаешься через постель…

– Мне просто не хочется, чтобы меня тут все ненавидели.

– Тебе надо избавиться от подобных страхов, – говорит Лео, вдруг посерьезнев. – Ты не сможешь драться в полную силу, если тебе не наплевать на такую фигню.

– Перестань, – шиплю я. Вчера вечером мы с Лианой смогли отыскать на утесе уступ – узкий, но все-таки уступ, – а теперь он пытается столкнуть меня с этого уступа в бездну. – Перестань нести эту чушь, ты говоришь, как полоумный.

Лео вздыхает, как будто ему хочется сказать больше, но он знает, что не стоит.

– Ты права, прости. Слушай, позволь мне угостить тебя обедом. Как насчет «Плюща»? Ты могла бы разом заказать все напитки в меню, что скажешь?

– Я бы с удовольствием, но не могу. У меня уже есть планы.

Лео хмурится.

– У тебя свидание?

– Точно. С Джорджем. У меня слабость к лысым бородатым мужикам. Из нас вышла бы сладкая парочка, ты не находишь?

Я улыбаюсь, а Лео нет.

– Она просто… одна моя подруга. Мы с ней встречаемся в «Фицбиллиз».

– Понятно. Я не… это не… – Лео мотает головой. – В общем, неважно. Все равно у меня куча работы по оформлению всяких бумаг – надо написать отчет по тому малому, который окочурился в сорок седьмом номере, – к тому же мне надо заниматься, так что все к лучшему.

Я вижу, что он лжет, но решаю не реагировать. Я киваю, он оглядывается по сторонам, убеждается, что нас никто не видит, быстро целует меня в щеку и поворачивается, чтобы уйти. Я смотрю ему вслед, думая: интересно, почему я все никак не соберусь рассказать Лео об Ане, а Ане о Лео? Возможно, потому что я эгоистка, и мне не хочется делить ни его, ни ее ни с кем другим? А может быть, причина глубже? Я просто не знаю.

3.33 пополудни – Лиана и Голди

– Черт возьми, – взвизгивает Лиана, ввалившись в «Фицбиллиз» и врезавшись в мой столик. – Что ты сотворила со своими волосами?

Я чувствую, что краснею. В отличие от Лео моей сестре не все равно, что я остригла большую часть волос.

– Я подумала…

– Но зачем?

Смотрю на мою сдобную булочку со специями и изюмом, ковыряя ее вилкой.

– О нет. – Лиана смеется. – Ты сделала это из-за того, что рассказала тебе я?

– Ты наконец сядешь? – говорю я, желая, чтобы она поскорее оставила эту тему. – Я взяла для тебя сдобную булочку с изюмом.

Лиана садится, улыбаясь до ушей.

– Поверить не могу, что ты постриглась. – Она отрывает кусочек булочки руками, проигнорировав вилку. – Вкусно.

– Да. И всего три тысячи калорий.

Сестра жует.

– Красота. Может, сходим в Музей Фицуильяма?

– Давай. – Я обеими руками сжимаю чашку с чаем. – Он тут рядом. Я как-то раз водила брата на тамошнюю выставку полотен Вермеера, но с тех пор там не была. Хотя следовало бы, ведь я работала в отеле, находящемся напротив.

– А почему ты туда не ходила? – спрашивает Лиана, как будто не может себе представить, как можно оправдать такое пренебрежение к искусству.

Я пожимаю плечами:

– Длинные смены, нехватка времени. – Это полуправда, мне просто не хочется говорить моей дорого одетой сестре, что мне было неловко заходить в музей, поскольку я боялась выглядеть в нем белой вороной.

– Мы могли бы сходить на выставку Квентина Блейка. – Она смотрит на мои остриженные волосы, перехватывает мой взгляд и опять переключает внимание на свою булочку. – В детстве я обожала его иллюстрации к книгам. Но Роальда Дала мне приходилось читать тайком – дада, то есть мама, запрещала мне читать его книги.

– Почему?

– Она считала, что его книги склоняют детей к бунту против родителей.

– Мне ма говорила, что они слишком страшные. – Я улыбаюсь. – Думаю, она не хотела, чтобы я что-нибудь выкинула – например, устремилась на волю в гигантском персике.

– Она тебя слишком опекала?

Я киваю.

– Да, чересчур. Все мое детство я думала о том, чтобы убежать. Но, когда она умерла… я все равно…

Темные глаза Лианы смотрят на меня все так же, и я чувствую ее печаль, как свою собственную.

– Да, – говорит она. – Со мной было так же.

– Наверное, если ты слишком рано теряешь родное гнездо, тебе всегда его будет не хватать. – Я отпиваю чай. – Ты принесла мой комикс?

– Он еще не закончен. – Сестра лезет в свою сумку и протягивает мне две папки. – Тут и твой комикс, и еще один – несколько иллюстраций из романа-комикса, над которым я работаю уже года два, и сказка. Думаю, вместе с твоим комиксом я смогу создать серию.

– Фантастика. – Поставив чашку как можно дальше от папок, я открываю ту из них, в которой речь идет не обо мне. Ана соскребает со своей тарелки остатки сиропа, я смотрю на первую страницу, не в силах оторвать глаз от поразительного образа – падающая девушка, крича, превращается в птицу в воздухе над темным лесом, уходящим за горизонт. Я одну за другой осторожно переворачиваю страницы и вижу образы, нарисованные ручкой – все они исполнены более мастерски и обладают бо́льшим эмоциональным воздействием, чем всё, что я когда-либо видела прежде. – Они, они… – Я замолкаю, не находя слов. – Они… Вот это да.

Лиана облизывает пальцы.

– Спасибо. А ведь это даже не тот комикс, в котором речь идет о тебе. – Она кивком показывает на вторую папку, и я открываю ее, испытывая благоговейный трепет, и медленно листаю страницы, на которых изображена девушка с моим лицом и павлиньими крыльями. – Это изумительно… великолепно, – говорю я, жалея, что не могу подобрать более изысканных и образных выражений, но перед лицом такой красоты я почти немею. – Ты все это нарисовала сама?

– Я занимаюсь этим уже несколько лет. – Лиана пожимает плечами. – Не велика хитрость.

– Ты не права. Это потрясающе. Тебе надо заняться этим профессионально, надо это опубликовать.

Ее лицо на миг мрачнеет. Хочу спросить у нее, в чем дело, но не говорю ничего. Она закрывает папки, блистательные образы исчезают, и столик снова становится обычным и серым. Я гляжу на ее руки, представляя себе, как эти длинные, сильные пальцы сосредоточенно водят ручкой. Если бы я могла писать так же хорошо, как она умеет рисовать…

– У меня есть парень, – вдруг выпаливаю я. Я не собиралась говорить ей про Лео, но внезапно почувствовала, что должна дать ей что-то взамен. Хотя бы какой-то секрет. Нервно прижимаю пальцы к горлу.

– В самом деле?

– Его зовут Лео. Он… – Мне досадно, что я не могу описать его как должно. – Он, э-э, необыкновенный.

Лиана улыбается.

– Мне бы хотелось с ним познакомиться.

– Да, это было бы…

– У меня есть возлюбленная. – Лиана теребит краешек папки. – Она… тоже необыкновенная, но…

– Но что?

Девушка избегает смотреть мне в глаза.

– У нас сейчас… сложности.

– А-а, мне жаль, что вы…

Ана встает.

– Давай пойдем в Музей Фицуильяма.

Мне пока не хочется уходить, я хочу посидеть, читая свою историю и разглядывая свои картинки, пока они не врежутся мне в память настолько, что я смогу видеть их, даже закрыв глаза. Но я нехотя встаю, прижимая папки к груди, однако, видимо, держу их недостаточно крепко, поскольку листки вываливаются и падают на пол. Дверь отворяется, и порыв ветра загоняет их под столики и стулья.

– Черт!

Я бросаюсь собирать их с пола, стараясь спасти драгоценные картинки до того, как на них наступят грязными ботинками или зальют кофе. Я скорее лягу на пол, чтобы меня топтали ногами, чем позволю испортить самый лучший подарок, который я когда-либо получала.

3.54 пополудни – Беа

Несколько минут спустя в «Фицбиллиз» входит Беа. Она сама не знает, почему пришла именно сюда, ведь это кафе не из тех, в которых она обычно бывает. С Вэли они всегда ходили в «Индиго». Гуляя по Трампингтон-стрит, она вдруг почувствовала, что ей хочется съесть одну из здешних культовых сдобных булочек со специями и изюмом.

Только заказав булочку, оплатив ее и сев за столик, она видит под столом листок бумаги. Беа наклоняется, подбирает его и видит, что это черно-белый рисунок, на котором изображена девушка, летящая по темному небу и превращающаяся в черную птицу. Она смотрит на ее разинутый в крике рот, острые когти и огромные черные крылья, распростертые в полночном небе над реками, долинами и верхушками высоких деревьев и словно несущие девушку-птицу к луне.

Разглядывая рисунок, Беа думает о том, что она чувствует, скользя над землей на планере – там, в небе, она бесстрашна, непобедима, свободна. Она так поглощена рисунком, что не замечает, как официантка ставит на столик ее тарелку. Изображение кажется таким таинственным, неземным и в то же время таким реальным. Кто же мог его нарисовать? Беа ищет имя автора, подпись, но видит только нацарапанные в правом нижнем углу буквы Л. М. Ч. Она проводит пальцами по линиям крыльев, по тщательно вырисованным перьям. Беа так заворожена тем, что видит, что даже не чувствует слез на своих щеках.

4.14 пополудни – Скарлет

По дороге в магазинчик, торгующий периодикой и книгами, Скарлет останавливается перед величественной стеной Колледжа Святой Екатерины. Каждую осень листья обвивающего их плюща становятся желтыми, янтарными и красными. Под порывами ветра они трепещут, похожие на тысячи язычков пламени, лижущих стену. Это продолжается в сентябре, октябре и даже в ноябре. Скарлет приходит сюда, по меньшей мере, раз в день. Для нее это что-то вроде паломничества, идти сюда от «Кафе № 33» три минуты. Обычно вид этой стены ободряет ее, придает ей сил. Сегодня это для нее алтарь, перед которым она должна склонить голову и покаяться в своих грехах.

Перед ней снова встают образы из ее сна. Искра. Огонь. Истошные крики ее матери. Их она не помнит, но они были, были наверняка. Убийца. Чтобы не заплакать снова, Скарлет спешит дальше.

Проходя мимо «Фицбиллиз», она замедляет шаг. Через окно видно, что за одним из столиков сидит девушка, любуясь рисунком. Делая вид, что ее внимание привлечено поддонами, на которых красуются теплые, липкие сдобные булочки с изюмом, Скарлет смотрит на девушку, которая беззвучно плачет.

Она уверена, что встречала эту девушку и раньше, но дело не только в этом – она знает эту девушку очень близко, так близко, как могла бы знать сестру. Если бы у нее была сестра. Как кто-то может быть одновременно и незнакомкой, и сестрой? Хотя, думает Скарлет, именно таковы теперь и ее отношения с собственной бабушкой.

Эсме!

Надо возвращаться домой. Она слишком надолго оставила свою бабушку одну. Она вышла только затем, чтобы купить пинту молока для приготовления оладий с голубикой. Взглянув на девушку в последний раз и позабыв про молоко, Скарлет бежит обратно в кафе.

5.05 пополудни – Лео

Лео сидит в лекционном зале факультета права, пытаясь сосредоточиться на том, о чем занудно талдычит доктор Хусейн и что как-то связано с деликтным правом, но из этого ничего не выходит. Зачем он вообще явился на эту лекцию? В последнее время Лео пропустил их уже так много, ограничиваясь сдачей убогих эссе на консультациях, на которые он нередко опаздывает, что скоро его наверняка вызовет к себе заведующий учебной частью. Хотя, даже если его исключат из университета, это неважно. Вполне вероятно, что через неделю он умрет, так какое это имеет значение?

Теперь ему важно одно – сохранить жизнь Голди. И вместо того, чтобы пытаться постичь тонкости деликтного права, ему надо каким-то образом убедить Голди, что он не сошел с ума, и в то же время не перепугать ее и не довести до нервного срыва. Ему надо быть одновременно убедительным и осторожным.

– …так что, если взять в качестве примера дело Бекетт против Харгривза, надо принять во внимание…

Лео захлопывает учебник, встает, хватает свою сумку и выходит из зала. Тридцать изумленных студентов поворачиваются и смотрят, как он уходит.

6.01 пополудни – Голди

Вернувшись вечером домой, я решаю попробовать еще раз, на сей раз не с украденной розой, а с маргариткой, которую я сорвала в парке. Я говорю себе, что не унижусь до абсурдных надежд, но встреча с моей сестрой и чтение начала романа-комикса, героиней которого являюсь я сама, придали мне душевных сил. Благодаря моей роли супергероини в этом комиксе мне кажется, что наличие у некоторых сверхъестественных способностей все-таки не совсем уж невероятно.

Когда я кладу маргаритку на кухонный стол, глядя на свое можжевеловое деревце, в моей памяти поднимается воспоминание: голое деревце, лишенное хвои, мои руки смыкаются вокруг него, и мне кажется, что его умолкшее сердце оживает… Меня охватывает предчувствие, предвкушение, я чувствую кураж… Кладу ладони по обе стороны от цветка и сосредоточиваюсь на нем. На сей раз я гадаю, каково это – быть таким цветком: дыхание ветерка на его лепестках, тепло солнца на его листочках. Я представляю себе, что рядом со мной находится Лео, и Ана тоже. И тут я думаю о ма. Вдруг вспоминаю, что она могла творить мелкое волшебство, хотя сама, возможно, этого не осознавала.

Когда я вспоминаю об этом, мысль о том, что я могу поднять что-то в воздух, особенно что-то столь невесомое, как маргаритка, не кажется мне такой уж фантастичной. Вернее, не более фантастичной, чем атом, электричество или радиоволны. Если подумать, то разве телекинез и телепатия – это что-то более экстраординарное, чем электронная почта или мгновенный обмен текстовыми сообщениями? Я смыкаю большой и указательный пальцы каждой руки и пристально смотрю на лежащий в промежутке цветок.

Ничего. Я закрываю глаза.

Поднимись.

Сощурившись, смотрю на цветок.

Поднимись.

Щурюсь опять. Ничего. Я раскрываю глаза.

Поднимись!

И цветок поднимается. Совсем чуть-чуть. Я уверена. Почти.

8.38 пополудни – Беа

«ДОКТОР ДЖОНАТАН ФИНЧ. ЛОГИКА РЕЧИ»

Едва взглянув на табличку, Беа поворачивает дверную ручку и с силой распахивает дверь, ударив ею по книжному шкафу. Быстро пройдя в кабинет, девушка роняет свою сумку, снимает пальто и на ходу сбрасывает одежду, пока не остается в одной юбке.

Доктор Финч, держа в руке ручку, смотрит на нее.

– Что ты делаешь?

Ничего не говоря, Беа взгромождается на его письменный стол, свалив студенческие эссе, которые слетают на пол, как листья в Навечье.

– Подожди…

– Оставь их. – Беа садится ему на колени и задирает юбку.

– Что-то я не пойму, – говорит доктор Финч, возясь с молнией на своих брюках. – В прошлый раз ты сказала, что больше никогда…

Она отстраняется.

– Ты хочешь, чтобы я ушла?

– Нет. – Он расстегивает молнию. – Нет, нет, нет.

– Тогда заткнись.

Доктор Финч хмурится, открывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого испускает долгий вздох, когда Беа насаживает себя на его член.

– О боже…

– Я же сказала – заткнись. – Девушка заталкивает его еще глубже, и Финч издает стон. Она отводит руку и, когда он закрывает глаза, с силой бьет его по щеке.

Его глаза тут же открываются.

– Какого черта?..

Беа дает ему еще одну пощечину.

– Прекрати!

Она снова заносит руку.

– Заставь меня прекратить.

Доктор Финч сжимает ее запястье, затем крепко хватает обе ее руки. Беа выгибает спину и высвобождается.

– Погоди. Пожалуйста, не…

Беа поворачивается и всем телом прижимается к столу.

– О боже. – Он стискивает ее ягодицы и снова входит в нее. – О боже.

– Ударь меня по лицу, – шепчет девушка. – Дай мне сдачи.

– Что? Нет.

– Давай! – резко бросает она. Он колеблется. – Ну же, давай, ты, тряпка…

Пощечина обжигает ее кожу, затуманивает зрение. Беа прикусывает губу и всасывает в себя кровь.

– Еще! Otra vez[67]. – Она прикусывает губу еще сильнее и ощущает на языке вкус крови. – Еще!

– О боже, боже…

– Еще!

Но он содрогается и останавливается, уронив лицо на ее лопатку и обдавая ее кожу горячим частым дыханием. Беа высвобождается и снова поворачивается к нему лицом.

– Погоди, – говорит он. – Куда ты? Разве тебе не хочется?..

– Нет. – Она отходит от него, опускает юбку и подбирает с ковра джемпер. – Больше это не повторится.

– Да брось ты. – Обмякший пенис доктора Финча все еще виднеется из брюк. – Не станешь же ты утверждать, что это не был потрясный секс.

– Застегни ширинку.

Он смотрит вниз.

– Черт возьми, через десять минут я снова буду готов, и в следующий раз у меня получится лучше.

Не удостоив его вниманием, Беа идет прочь. По ее бедру течет сперма. Ей надо принять душ, немедля. Надо поскорее смыть с себя все его следы. Она надевает пальто, сапоги, подбирает с пола свою сумку.

– Подожди.

Беа смотрит на его руку на двери и хмурится – как же он сумел так быстро и бесшумно пересечь свой кабинет?

– Прочь.

Он улыбается.

– Ты не можешь вот так трахнуть меня, а потом заявить, что это не повторится.

Беа вцепляется в его запястье. Он в два раза крупнее ее, но ярость удваивает ее силу. Она думает о Вэли – сможет ли она когда-нибудь перестать думать о нем? Если она могла сотворить такое с мужчиной, который был ни в чем не виноват и которого она любила, то что же она может сделать с тем, кто ей даже не нравится?

– Я могу делать что хочу, – огрызается она. – А теперь прочь с дороги.

Менее десяти лет назад

Голди

Он сделал это. Я знала, что он это сделает. Мой гнусный отчим спустил мое можжевеловое деревце в унитаз. Вернее, попытался. Дебил. Он мог бы изрезать его на куски, даже сжечь его, но этот идиот решил, что самым действенным способом убить его будет утопление. Наверное, мне надо радоваться его глупости. Он был полон зависти, потому что сам не способен на созидание. Он не умел готовить, не умел рисовать, не умел ухаживать за растениями. Отчим никогда ничего не создавал, только разрушал, как мало-помалу разрушал меня каждую ночь. Я чувствовала его руки на своем теле и внутри себя, даже когда он не мог ко мне прикоснуться. И чувствовала на себе его взгляд, даже когда его не было рядом.

Однажды утром я обнаружила мое можжевеловое деревце в воде унитаза – оно было выдернуто из керамического горшка, его корни были обнажены, хвоя оборвана. Я вытащила его из воды и заплакала. Прежде мне никогда не доводилось держать в руках что-то мертвое, даже насекомое. И сейчас мне было странно не чувствовать в своих руках жизнь. Я заперла дверь уборной, села на край ванны и долго держала мой можжевельник в ладонях.

Я держала его, и мало-помалу мои руки становились теплее. Я сомкнула их вокруг моего деревца, грея его. Не знаю, сколько времени просидела вот так, но через какое-то время я почувствовала что-то вроде легкого толчка. Как будто его умолкшее сердце забилось опять. Или же это невозможно? После моих визитов в Навечье мое представление о возможном и невозможном полностью изменилось.

Я отняла руки и посмотрела на деревце. Оно выглядело все так же, лишенное хвои и, как казалось на первый взгляд, жизни. Но у меня было такое чувство, словно оно судорожно глотает воздух, всплыв на поверхность из глубин.

Оно тянулось к жизни, и я помогла ему. Я коснулась каждой его веточки, каждого корешка, шептала ему, выдыхая углекислый газ, чтобы снова придать ему сил. В конце концов, я встала и пошла искать новый горшок, чтобы посадить его опять. В кухне под мойкой нашла контейнер из-под маргарина, в который капала вода из протекающей трубы. Я отнесла мое деревце в ближайший парк, накопала земли и укрыла ею его корни.

Три дня спустя на нем вновь появилась яркая зелень.

А еще через два дня кухню затопило. Ма была вне себя.

Лиана

В последнее время Лиана то и дело спорила со своей матерью. Из-за пустяков. Ана сказала, что она уже достаточно большая и может ходить в школу одна, а Изиса ответила, что разрешит ей делать это, только когда ей будет тринадцать лет. Лиана хотела бросить занятия балетом и начать заниматься кикбоксингом, но мать отказалась платить за эти уроки. Девочка отказывалась брать свою мать за руку, когда они переходили дорогу, и Изиса стискивала ее запястье так, что на нем оставались следы. На прошлой неделе Лиана потребовала, чтобы на двери ее спальни установили замок, однако мама заявила, что замок может быть только на двери ванной.

Однажды вечером Ана, которой осточертело болезненное выпрямление ее волос, заперлась в ванной и кухонными ножницами остригла свою шевелюру, пока вся она не оказалась на плиточном полу, похожая на мертвых змей. Лиана вспомнила мифы про Медузу Горгону и Самсона, которые им рассказывали в школе, и на минуту пожалела о том, что сделала. Не лишила ли она себя силы? Увидев себя в зеркале, она сразу выбросила из головы всякие сожаления. Ее курчавые волосы были местами обрезаны под корень и выглядели как газон, который подстригал пьяный. Ее мать наверняка убьет ее за это, но сейчас ей в кои-то веки было все равно. Она выглядела великолепно.

Для верности Лиана взяла из шкафчика пузырек выпрямителя для волос и вылила его в раковину, с улыбкой наблюдая, как жгучая белая масса исчезает в сливном отверстии. Да, ей придется за это заплатить, но дело того стоит.

Беа

– Твои волосы – просто пипец, – сказала Беа. – У твоей мама наверняка случился удар.

Лиана вышла на поляну, смущенно поглаживая свои неровно постриженные волосы.

– Мама надавала бы мне та-аких пощечин. – Беа ухмыльнулась с таким видом, словно только об этом и мечтала. – Она подожгла бы наш гребаный дом. – Мы все были шокированы, и, глядя на нас, сестра рассмеялась. – Какие же вы нежные. Надо будет вас закалить. – Она посмотрела на каждую из нас. – Пока не поздно.

Я хотела спросить ее, что она имеет в виду, но решила подождать, чтобы вместо меня этот вопрос задала какая-то из остальных моих сестер. Я знала, что мне не придется долго ждать.

– Что значит поздно? – спросила Лиана, заглотнув наживку.

Но Беа только улыбнулась своей загадочной улыбкой.

Скарлет соскользнула с ветки дерева.

– Давайте развлекаться, – сказала она. – Здесь мы можем делать все, что угодно. Зачем же терять время, просто болтая или позволяя ей, – она кивком показала на Беа, – дразнить нас, загадывая нам дурацкие загадки?

– А мне нравится болтать, – возразила Лиана. – Так мы можем узнать друг друга поближе, и это хорошо. Ведь в реальном мире ни у кого из нас нет сестер.

– Это и есть реальный мир, – поправила Лиану Скарлет и повернулась к Беа. – Перестань вредничать и скажи нам, о чем ты толкуешь.

– О выборе, – вздохнула Беа с таким видом, словно эту тему подняла не она сама, а кто-то из нас. – Если вы не сделаете выбор в пользу тьмы, вам придется сражаться, чтобы выжить.

– В каком смысле? – снова клюнула на удочку Лиана.

– Если вы не выберете Его сторону, Он пошлет своих солдат, чтобы убить вас, или же прикончит вас сам, – ответила Беа. – Так что вам придется оттачивать свои навыки и тренироваться, пока у вас не появится хоть какой-то шанс уцелеть.

Похоже, она цитировала свою мать.

– Раньше ты не говорила, что это выбор между жизнью и смертью, – сказала я.

– По-моему, это очевидно. Неужели ты думала, что Он позволит тебе жить? Ему нужна армия, нужны такие дочери, которые поддержат Его, а не такие, которые будут Ему противостоять.

– Наверное, твоя мать…

– А что, если мы сами решим Его убить? – перебила меня Скарлет. – Что тогда?

Лиана широко раскрыла глаза.

– Но мы не можем это сделать!

– Это будет самооборона, за это не сажают в тюрьму, – сказала Скарлет. – Ведь мы не хотели рождаться такими, какие мы есть, верно? В этом виноват Он, а не мы.

Я хотела поддакнуть сестре, но у меня не хватило на это смелости. Лиана смотрела на Скарлет, словно не веря своим ушам, Беа же картинно закатила глаза.

– У вас ничего не выйдет, – возразила она, говоря свысока, наверное, подражая своей ма. – Это не дано никому. Он куда сильнее любой из нас, никто из нас никогда не превзойдет Его по силе. Он как… могучий старый дуб, а мы… просто жалкие проростки. Против Него у вас не будет ни единого шанса.

– Почему твоя мама рассказывает тебе все, а наши мамы не рассказывают нам ничего? – спросила Лиана.

Беа вздохнула и с видом учительницы младших классов сказала:

– Я же вам уже говорила. Они просто не знают. В них мало гриммовской крови или ее нет совсем. Если во сне они попадут в Навечье, они подумают, что оно нереально.

– Моя мать что-то знает, – задумчиво отозвалась Скарлет, словно говоря сама с собой. – Иногда она смотрит на меня так, словно ее мучают то ли подозрения, то ли страх.

– Тогда у нее, вероятно, есть немного гриммовской крови, – сказала Беа. – Достаточно, чтобы пройти через врата.

– А моя мама вряд ли что-то знает, – заметила Лиана.

Еще несколько недель назад я сказала бы, что и моя ма ничего не знает, но в последнее время я начала в этом сомневаться. Если ей ничего не известно, то почему она старается так меня опекать?

– А что, если, когда придет время выбирать, мы спрячемся и не явимся сюда? – спросила Ана, теребя остатки своих волос. – Тогда нам не придется становиться частью какой-то там армии, умирать или кого-то убивать.

– Из этого ничего не выйдет, – ответила Беа. – Вы будете возвращаться сюда опять и опять, пусть даже только во снах. Неважно, хотите вы этого или нет.

– Но почему? – хором спросили Лиана и Скарлет.

– Стремление возвращаться сюда было заложено в нас в момент зачатия, – сказала Беа и сделала паузу, припоминая то, что говорила ей мать. – Это результат стремлений с их яркой белизной и желания с его черными краями. Мы как те рыбы… лососи, которые всегда возвращаются на нерест туда, где они родились.

– Но как же тогда Выбор переживешь ты сама? – спросила Скарлет. – Если ты тоже никогда не станешь такой сильной, чтобы одолеть его?

На лице Беа появилось такое выражение, расшифровать которое я не могла. И, когда она заговорила, в ее тоне не было и следа подначки.

– Тебе нет нужды пытаться одолеть его, – повторила она, – если ты выберешь тьму.

3.33 пополуночи – Голди и Лиана

– Она по-прежнему любит тебя, – шепчу я в телефон, чтобы не разбудить Тедди. Наконец-то Лиана рассказала мне все: про свою мать, карты Таро, Кумико, «Слейд», тетю Нья, Мазмо, «Теско» – во всяком случае, я думаю, что это все.

– Я в этом не уверена. – говорит она.

– А я уверена. – Я и впрямь уверена, хотя никогда не встречалась с Кумико. – Любовь не может просто взять и уйти, Ана, – говорю так, будто знаю о любви все. – Ты должна вернуть ее.

Лиана вздыхает в трубку.

– И думаю, она права насчет твоей тети, – уже с меньшей уверенностью продолжаю я. Мне хочется сказать что-то насчет Мазмо, художественной школы и того, что не надо стыдиться дерьмовой работы, но я не знаю, как облечь это в слова, не обидев ее. Поэтому продолжаю держаться в безопасном русле. – Ты не можешь бросить все ради твоей тети Нья.

– Я знаю, знаю, – шепчет сестра. – Просто это так тяжело. Она была… Она столько всего…

– Ничего с ней не случится, – говорю я. – Она не нуждается в том, чтобы ты ее спасала.

Лиана опять вздыхает.

– Может, ты и права.

– А что касается Кумико, тебе нужно… Не сдавайся.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Не знаю. – Я пытаюсь что-то придумать. – Покажи ей, как много она для тебя значит. Пройди голой по Трафальгарской площади, взберись на Биг-Бен.

Ана смеется.

– Я не могу.

– Ты ее любишь?

– Конечно.

– Если ты ее любишь, то сможешь сделать все.

Лиана молчит.

– Ана… – Я мнусь.

– Да?

– Если тебе интересно мое мнение, думаю, Кумико может быть права насчет Мазмо.

В телефоне нет никаких звуков – может быть, Лиана отключилась?

Я пытаюсь найти менее болезненную тему.

– Я, э-э… Ты не могла бы погадать мне на картах Таро?

Лиана продолжает молчать, и я думаю, что опять сказала что-то не то.

– Ана?

– Извини, – говорит она. – Я… Да, думаю, могу.

– Ты уверена?

– Конечно. Я не против. Просто я еще никогда не гадала другим и не знаю, будет ли от этого толк.

– Если бы ты могла хотя бы попытаться, это было бы здорово, – говорю я. – Есть некоторые вещи, которые я чувствую, но не могу доказать.

– Карты не дадут тебе доказательств. Мои гадания по Таро больше похожи на повествования – карты говорят, что происходит сейчас и что может случиться в будущем. Честно говоря, в последнее время я и сама не очень-то понимаю, о чем это все.

Не желая давить на нее, я молчу.

– Подожди, – говорит сестра. – Я возьму карты.

Жду, пока она снова не берет телефон.

– Ты у телефона?

– Да.

– Отлично. Я включу громкую связь и перетасую колоду.

Сняв карты, Лиана сосредотачивает мысли на Голди и просит Таро рассказать ей про сестру. Она начинает тасовать колоду и делает это дольше обычного, пытаясь подождать, пока карты проникнутся энергией Голди, а не ее собственной, прежде чем их разложить. Десятка Мечей – девушка с голубыми волосами падает в обморок под остриями десяти парящих в воздухе мечей, не ведая, что вокруг порхают бабочки, а на небе сияют звезды. Концовка, вхождение во тьму. Башня – разрушающаяся башня, из ее окон вырывается пламя, веет свирепый серый ветер, в небе кружат стервятники, и вниз навстречу верной смерти летят люди. Утрата, внезапная перемена, опустошение. Девятка Мечей – воющий призрак преследует женщину, объятую ужасом, которая тщетно пытается защититься с помощью шести мечей. Три остальных клинка проткнули ее платье и пригвоздили женщину к земле. Страх, сомнение, вещие сны. Семерка Мечей – мужчина в желтом плаще, окруженный змеями, тычет четырьмя мечами в невидимого противника, который держит в руке остальные три меча. Предательство, обман, недоверие. Тройка Пентаклей – три торжествующие ведьмы колдуют в густом саду, а у их ног играют красноглазые кролики. Согласованная работа, единство, союз сестер.

Лиана сразу видит, что, за исключением последней карты, этот расклад не сулит ничего хорошего.

– Ну, так как? – спрашиваю я. – Что ты там видишь?

– Ничего, это не… – Ана кашляет. – Я сделала что-то не так. Надо разложить карты заново.

Мне не нужно видеть ее лицо, чтобы знать наверняка – сестра солгала мне.

4.00 пополудни – Лиана

– Ты готовишь? – Лиана заходит на кухню.

– Да, – говорит тетя Нья. – Разве тебя это так уж удивляет?

– Ну…

– Ты меня недооцениваешь. Я все время готовила для моего пятого мужа.

Лиана поднимает бровь.

– Ну, хорошо, не все время, – поправляется тетя, раскладывая на столе столовые приборы. – Но тут, как и везде, важно не количество, а качество.

Ана решает не продолжать обсуждение этой темы.

– И кто же тот счастливчик, для которого ты готовишь сейчас?

– Я пригласила Мазмо на ужин. – Нья поправляет вилки, чтобы они были строго параллельны ножам. – Ты не могла бы достать бокалы для вина?

Лиана выдвигает стул и садится.

– Что ты делаешь?

Девушка вертит в руках увесистую серебряную вилку.

– Он не придет.

– Разумеется, придет. – Ньяша открывает буфет и достает три винных бокала. – Я его пригласила.

– Я не могу этого сделать.

– Говори внятно! – повышает голос ее тетя. – Я платила по тридцать тысяч фунтов в год за твое обучение в школе Святого Павла не для того, чтобы ты бормотала себе под нос. Произноси слова четко.

Лиана поднимает глаза.

– Я… я не могу этого сделать, Nɔɖi. Прости, но я не могу выйти замуж за Мазмо.

– О чем ты? – Нья поднимает бокалы и смотрит их на просвет. Девушка представляет, как они падают на каменный пол и разбиваются вдребезги. – Я пригласила его вчера.

Лиана сглатывает.

– Я позвонила ему сегодня утром, а затем позвонила в «Теско» и сказала, что буду работать там в ночную смену, расставляя товары на полках. Я знаю, что мне придется долго работать, чтобы накопить денег на «Слейд», и что нам придется переехать, но…

С глубоким вздохом Ньяша прислоняется к кухонному столу.

– Прости, я хотела это сделать – ради тебя и ради себя тоже – но я… не могу.

Тетя молча уставилась на бокалы для вина.

– Возможно, так будет лучше, Nɔɖi. Кумико говорила об избалованности и вечном поиске легких путей, и теперь я понимаю, что она была…

– Прекрати. – Нья ставит бокалы на стол. – Ты даже представить себе не можешь, какой тяжелой была моя жизнь. Так что не смей судить меня за то, как я…

– Подожди. Я не…

– Это ты подожди. Ты выросла, не нуждаясь ни в чем. Я давала твоей матери все необходимое, чтобы ты ни в чем не знала отказа. А когда она умерла, я дала тебе еще больше. Тебе никогда не приходилось ничем поступаться, не приходилось ни к чему принуждать себя, чтобы выжить, так что не говори мне, что я избалована.

Ньяша замолкает, сталкивает один из бокалов со стола на каменный пол, и он разлетается вдребезги. Затем она поворачивается и выходит из кухни. Лиана откидывается на спинку стула.

Она закрывает лицо руками, когда белое вино в бутылке начинает краснеть.

Лиана начинает вставать из-за стола, когда раздается звонок в дверь. Ее первой мыслью становится мысль о Мазмо, поскольку он принял ее слова об окончании их знакомства без особого энтузиазма, так что она колеблется, не торопясь открывать. Но раздается второй звонок, и она, преодолев свое нежелание, идет к двери. Лучше уж сейчас, чем потом.

– Здравствуйте. – Она смотрит на двух мужчин – один низенький и толстый, второй высокий и еще толще, – стоящих на ступеньках крыльца. Наверное, свидетели Иеговы. – Чем я могу вам…

Тот, который повыше, поднимает какое-то письмо, затем убирает его, прежде чем она успевает прочитать. Странные миссионеры, думает девушка.

– Это исполнительный лист, – монотонным голосом говорит коротышка. – В нем говорится, что мы уполномочены войти в ваш дом и наложить арест на все находящееся в нем имущество за исключением взятого в аренду в счет уплаты ваших долгов.

– Что? Я не…

– Отойдите, дамочка, – говорит высокий толстяк. – Мы предпочитаем входить в дом беспрепятственно.

– Но войдем, даже если вы будете сопротивляться, – добавляет коротышка.

Высокий поднимается на крыльцо и смотрит на Лиану сверху вниз. Она пятится в прихожую, и они быстро входят следом. Мужчины заходят в кухню до того, как Ана успевает прийти в себя.

Она смотрит на то, как они выключают из сети машину для приготовления эспрессо.

– Прекратите! – В дверях стоит Нья. – Немедля!

Мужчины поворачиваются к ней – высокий держит в руках хромированную кофемашину. Коротышка делает шаг вперед.

– Надо полагать, вы хозяйка дома?

– Вы не имеете права находиться здесь, – говорит Ньяша. – Убирайтесь.

– А вот и нет, у нас есть все права, дамочка, – глумливо отвечает коротышка. – Вам послали уведомление о решении суда семь дней назад, и вы не подали апелляцию. Так что теперь мы…

– Вы не можете войти в мой дом без разрешения! – кричит тетя. – Уходите. Сейчас же!

– Ваша правда, дамочка. Но ваша дочь впустила нас по доброй воле, позволив нам исполнить наши обязанности, как велит закон. – Он указывает кивком на высокого толстяка.

Нья смотрит на Лиану.

– Ты впустила их?

Лиана кивает.

– Ана, зачем? Теперь они могут делать все, что пожелают, в любое время…

– Я их не впускала, – бормочет она. – Я их не…

– У вас есть семьдесят два часа, чтобы освободить помещение. – Коротышка ухмыляется. – И еще семьдесят два часа, если вы подадите апелляцию. В любом случае вам лучше убраться до пятницы.

Лиана поворачивается к своей тете:

– Они не могут этого сделать, не так ли? Ведь этот дом все еще наш…

Нья не говорит ни слова, но ее расстроенный и виноватый вид свидетельствует о том, что это не так.

10.37 пополудни – Скарлет

Страховая компания ответила сразу, забив гвоздь в крышку ее гроба: «Относительно вашего письма, касающегося ремонта потолка «Кафе № 33». Боюсь, что согласно отчету нашего инспектора, вы нарушили рекомендации владельца дома по его содержанию, так что мы не можем оплатить ремонт. Рекомендую вам прочесть пункт 12.3 вашего страхового полиса…»

Скарлет сидит за любимым столиком своей бабушки у эркерного окна, глядя на свой недопитый остывший кофе. В кафе царит тишина. Эсме спит наверху. Нужно как-то ей сообщить, нельзя скрывать это вечно. Им придется переехать, хотя Скарлет понятия не имеет, куда, и как она будет платить арендную плату. Ей придется позвонить Илаю и смиренно спросить его, готов ли он еще купить кафе. За минусом 15 000 фунтов или около того, которые уйдут на ремонт потолка. Что же у них останется после этого?

В окно светит луна, отражаясь в остывшем кофе. Скарлет смотрит на него, вспоминая, как планета отражалась на поверхности реки.

Тогда она видела, как какая-то девочка, вертя пальцем, подняла волну, которая накатила на берег. Но кем была эта девочка?

Скарлет накрывает чашку ладонью, и отражение луны исчезает. Ее рука нагревается, и она пытается вспомнить остальное. Затем поднимает чашку и отпивает кофе.

11.48 пополудни – Беа

Беа просыпается. За ее письменным столом сидит мужчина. В свете лампы видно, что он очень высок, очень худ и очень стар.

Как ни странно, ей совсем не страшно.

– Кто вы такой?

Он улыбается.

– О, дорогуша, не говори мне, что ты не узнала собственного отца.

Беа уставилась на него. У нее такое чувство, словно он сидит здесь уже тысячу лет.

– Я понимаю, ты видела меня не вчера, но вряд ли я так уж постарел. – Своей морщинистой рукой он касается такой же щеки. – Не так ли?

Девушка садится на кровати и понимает, что этот мужчина из ее сна.

– Ведь это был не сон, наверняка ты уже поняла.

Беа оторопело кивает.

– Я очень рад видеть тебя вновь, Бьюти. Мне тебя не хватало.

Ее отец, видимо, ожидает, что Беа скажет, как и ей не хватало его, но она молчит. Он изучающе смотрит на нее. Она беспокойно ерзает под его взглядом. Если ее мама похожа на ястреба, думает девушка, то ее отец очень похож на стервятника.

– В детстве ты была хорошенькой малышкой, – говорит он. – И выросла настоящей красоткой. Вся в мать, хотя, думаю, этому поспособствовал и я.

– Как вы попали в мою комнату?

Он опять улыбается, и от его улыбки ее пробирает дрожь.

– Где же ты был последние восемнадцать лет?

– Это несправедливо, – говорит отец. – Время от времени я навещал тебя. И знаю, что ты начала вспоминать.

Беа молчит.

– Не беспокойся. Я знал, что, увидев меня вновь, ты испытаешь противоречивые чувства. Надеюсь, ты сможешь разрешить это противоречие.

– Значит, ты намерен торчать здесь и впредь? – Беа выпрямляется. – Ты решил остаться здесь?

– Дорогуша, в последнее время ты кажешься мне такой многообещающей дочерью. И после того, что случилось на прошлой неделе, мне казалось, что нам с тобой пора поговорить.

Беа смотрит на него, не в силах сказать ни слова. Призрак Вэли все-таки преследует ее.

– Да, это было великолепно. – Он откидывается на спинку стула, опираясь на его подлокотники и сложив руки домиком. – Столь многие из моих дочерей разочаровывают меня, но ты… Твоя мать хорошо тебя воспитала.

При упоминании мама Беа сердито хмурится. Мужчина улыбается опять.

– А ты думала, что она сошла с ума – как и многие другие непонятые души, которые просто-напросто видят то, что не видно другим. – Он поднимает одну бровь, и его глаза горят в полумраке, как у кота. – Я весьма рад, что ты пошла в меня.

Беа моргает.

– Не знаю, что ты, по-твоему, знаешь, но…

– О, я знаю, на что ты способна, – говорит он. – И всегда знал. Просто до последнего времени ты не подавала особых надежд…

– Ты всегда знал? Но как…

– Как это возможно? – У него делается разочарованный вид. – Мне известно, что ты всегда упрямо игнорировала то, что тебе говорила твоя мать, но после того случая с тем влюбленным щенком ты, как я полагал, должна была понять, на что способна. Если тебя это беспокоит, коронер объявит, что его смерть произошла от естественных причин – у него случился инфаркт.

Беа пытается не обращать внимания на свои трясущиеся руки и рьяно колотящееся сердце.

– Не знаю, как… но ты понятия не имеешь о том, что произошло на самом деле. Я не…

Ее отец смеется.

– О, Беа, я знаю о тебе все. Мне известно, что до пятилетнего возраста ты предпочитала на завтрак хлопья «Коко попс», а затем перешла на «Корнфлейкс». Я также знаю, что в четырнадцать лет ты отдала свою невинность Кевину Фицпатрику – думаю, ты согласна, что это был отнюдь не лучший выбор.

Беа смотрит на него, разинув рот. Его ухмылка похожа на ножевой разрез.

– Еще я в курсе, что, сдавая выпускной экзамен по математике, ты воспользовалась шпаргалкой – просто затем, чтобы посмотреть, получится ли у тебя сжульничать. И что ты свалила вину на Лотти Грейнджер, когда…

– Перестань…

– Зануда. Я был так горд тобой, когда ты подвела бедную Лотти под монастырь. И надеялся… Но ты заставила меня прождать еще десять лет, пока в полной мере не реализовала свой потенциал. Ты ведь всегда была динамщицей, не так ли? – Его кошачьи глаза вспыхивают. – Наверное, поэтому-то этого бедного толстого щеночка так и тянуло к тебе. Тебя тоже тянуло к нему, хотя этого влечения я и не понимал. Думаю, на вкус и цвет…

– Что тебе надо?

– Ты еще не поняла? – Он опять улыбается так, словно еще глубже воткнул нож. – Странно, такая умненькая девочка, как ты…

– Чем же ты был занят столько лет? Где пропадал? Наверняка у тебя есть жена, есть другие дети…

– В общем-то, да. У меня много дочерей.

– Сколько?

– Ну, я никогда их не считал, но думаю, тысячи четыре… или пять.

Беа щурит глаза.

– Не…

– Ты не понимаешь, как это может быть?

– Нет, я думаю, из тебя получается дерьмовый лжец – mentiroso de la mierda — и что ты к тому же не в своем уме, как и мама.

– И вовсе ты так не думаешь, ведь ты уже слишком много повидала. Я должен сообщить тебе плохую новость – большинство моих дочерей мертвы. Хорошая же новость заключается в том, что очень скоро ты встретишься с теми из твоих сестер, которые еще живы.

Беа вспоминает свой сон – сон, в котором ее мама говорила о ее сестрах. Думает о том рисунке, который она нашла в «Фицбиллиз», и о своих пробуждающихся воспоминаниях.

– Мы дойдем и до них, – говорит ей отец. – Однако давай сначала обсудим то, как я возьму тебя под мое крыло, обучу тебя всему…

– У меня нет отца, – перебивает его Беа. – Он мне не нужен и никогда не был нужен. Хватит с меня и мама. Так что отвали и оставь меня в покое.

Он смеется.

– Можешь отрицать это сколько угодно, дорогуша, можешь сопротивляться, но через несколько дней… Вот увидишь.

С этими словами он исчезает.

Беа еще долго смотрит на стул, на котором сидел якобы ее отец, и ее тело начинает сотрясать дрожь.

11.56 пополудни – Лео

Лео шагает по Кингс-Пэрейд. Сегодня он даже не смотрит на освещенные окна домов, ибо ему все равно. Льющийся из них свет напоминает ему яичные желтки, но эта мысль не заставляет его замедлить шаг, он просто проходит мимо и опять вступает в темноту.

Чтобы убедить Голди, ему нужен какой-то впечатляющий эффект, так что надо отбросить осторожность. Осталось только пять дней, он не может позволить себе и дальше терять время. Он знает – чтобы она поверила, Лео должен открыть ей всю правду. Вот только тогда он ее потеряет, а значит, ему необходимо выбрать между сохранением ее любви к себе и ее жизнью.

Менее десяти лет назад

Навечье

Вы больше не приходите сюда. Проходят месяцы, потом годы. Мало-помалу воспоминания о Навечье тускнеют. Когда вы думаете о нем – если думаете вообще, – то ругаете себя за то, что вы считали его чем-то реальным. Его просто не могло быть, и с вашей стороны было глупо воображать, что это место существует. Наверняка это был просто сон.

Ужасный, пугающий, невероятный сон.

Голди

Я не хотела забывать и не хотела умирать. Не знаю, чего я боялась больше. Забыть Навечье – это забыть самое главное во мне самой, мой дух, мою душу. Но что я могла сделать?

Было еще кое-что. Когда Беа рассказала нам, что этому придет конец, мне расхотелось идти на уступки и терпеть. Главной моей головной болью был мой отчим. И именно я должна была остановить его, потому что ма ничего не знала, а Тедди ничем не мог мне помочь.

Я продолжала думать об остальных словах Беа – о жизни и смерти, о том, что нам придется драться, если мы хотим остаться в живых. Пусть я была не такой сильной, как Скарлет, но я была сильнее, чем можно было подумать. Даже если никто из нас не смог бы убить нашего отца, я начала думать, что избавиться от моего отчима будет не так уж трудно. Я не знала, как именно это сделаю, но с удовольствием воображала, что могла бы сотворить.

Лиана

Лиана снова и снова раскладывала карты Таро, надеясь, что они опровергнут слова Беа и ей никогда не придется покинуть Навечье и своих любимых сестер, но у нее всякий раз выходило одно и то же. Карты выпадали разные, но история не менялась. Башня. Пятерка Кубков. Десятка Мечей. Девятка Жезлов… История утраты, скорби, страданий и тоски. Она потеряет Навечье, своих сестер и себя саму.

Погоревав, Лиана решила пойти картам наперекор. Она сбежит. В ночь перед своим тринадцатым днем рождения она явится в Навечье и останется там. Это не даст ей забыть. Тогда она не окажется привязана к этому миру и не забудет тот мир, раз останется в нем жить.

Она оставит письмо. В нем она не напишет правды, а скажет, что сбежала на Манхэттен или в Париж. Ее матери не придется думать, будто она лишилась рассудка. Девочка точно не знала, как именно объяснит свой побег, но у нее есть еще пять лет, так что она сможет что-то придумать. Главное, план был уже готов. Первые тринадцать лет своей жизни она посвятит Изисе Чивеше, а затем сбежит и проживет остаток своих дней так, как хочется ей самой.

Скарлет

У Скарлет тоже имелся план, как обойти пророчество Беа. Она напишет себе письмо, которое нужно будет открыть в ее тринадцатый день рождения и в котором она расскажет себе все о Навечье, забвении и Выборе. В нем она объяснит все себе, тринадцатилетней, и сможет вернуться в Навечье, стоит ей только захотеть.

Само собой, она понимала, что этот план таит в себе маленький изъян. Тринадцатилетняя Скарлет наверняка решит, что письмо восьмилетней Скарлет – это детская фантазия. Ведь если она расскажет про Навечье кому-то из взрослых, они подумают, что все это глупые выдумки. Значит, надо будет сделать фотографию. Нет, не фотографию Навечья – вряд ли из этого что-то выйдет, даже если взять «Полароид» ее бабушки и пройти с ним через врата.

Вместо этого она сделает фотографию тех искр, которые сыплются из ее пальцев на Земле всякий раз, когда ее охватывает злость. Такое случается нечасто, но этого должно хватить. Надо просто подождать.

Когда фотография, наконец, оказалась у нее в руках, она запечатала ее в конверт вместе с письмом и заперла его в верхнем ящике своего письменного стола. Своим затейливым, но разборчивым почерком она написала на конверте: «Открыть в мой тринадцатый день рождения».

Беа

Хотя перед своими сестрами Беа притворялась, что ей все равно, это было далеко не так. Ей была невыносима мысль о том, что она целых пять лет не сможет вернуться в Навечье и увидеть своих сестер. Она полагала, что можно было бы увидеться с ними на Земле, но это будет совсем не то. Ничто не могло сравниться с Навечьем. Поскольку она была не так наивна, как они, то пыталась смириться с мыслью о том, что ей придется провести пять одиноких лет в компании своих мама и abuela.

27 октября – 5 дней…

8.58 пополуночи – Беа

К своему стыду, утром Беа села на самый первый поезд в Лондон, хотя до назначенного времени ее визита к мама оставалось еще четыре дня. Как бы она ни ненавидела свою мать, разговор с отцом настолько подействовал ей на нервы, что даже встреча с Клео будет лучше, чем одиночество. Но она ничего не скажет ей о Вэли, как бы мама ни пытала ее.

– Не понимаю, почему это так выбило тебя из колеи. – Клео вынимает из тостера два поджаристых куска хлеба. – Ты должна радоваться. Теперь, когда тебе скоро исполнится восемнадцать лет, он решил навестить тебя и прибрать к рукам.

– Ничего у него не выйдет. Он упустил свой шанс много лет назад.

– Por amor al… demonio. – Ее мама вздыхает. – Ты всегда была такой.

– Какой?

– Всякий раз, когда тебе казалось, что тебя отвергли, ты делала вид, что тебе все равно. – Мама намазывает тосты маслом. – И тебе это удавалось – очень скоро ты убеждала себя, что ты полна не обиды, а ненависти.

Беа игнорирует это замечание.

– Джем или дрожжевая паста?

– Какой джем?

– Малиновый.

– Тогда паста.

– Bueno[68]. – Клео кивает. – Не давай Котику лизать твои пальцы. От дрожжевой пасты его тошнит.

– Раньше не тошнило.

– Он стареет.

Беа представляет себе, как ее кот гниет в земле под яблоней в их саду. И тело Вэли, лежащее в морге.

Мама перестает намазывать тосты пастой.

– Qué pasa, niña?[69]

– Ничего.

– Тогда почему ты приехала домой уже сейчас? Когда мы разговаривали в прошлый раз, тебе не очень-то хотелось приезжать.

– Я решила сделать перерыв.

– Лгунья.

– Ну, хорошо, хорошо, я рассталась с моим парнем. Ты довольна? – Беа старается говорить спокойно. Мама не должна ничего заметить, не должна увидеть, как ей плохо. – И мне нужно несколько дней…

– Сколько раз мне повторять? – Клео кладет тосты на две тарелки. – No me digas mentiras. Не. Лги. Мне.

– Я и не лгу. Это правда.

Женщина выдвигает стул и садится.

Беа ждет.

– Твой отец сказал мне, что ты сделала. – Клео откусывает кусочек тоста. – Я впечатлена.

Беа смотрит на свою мама и, взяв свою тарелку, швыряет ее в стену. Та разбивается, и осколки костяного фарфора разлетаются по линолеумному полу. Беа откидывается на спинку стула.

– Так кто из нас полоумный? – бормочет Клео.

Несколько минут спустя в кухню входит Котик и начинает лизать упавший на пол кусочек тоста, намазанный дрожжевой пастой.

9.38 пополуночи – Лиана

Лиана и ее тетя стоят в кухне по разные стороны обеденного стола. Между ними громоздятся коробки, как полные вещей, так и пустые, как с надписями, так и без. Девушка заворачивает бокалы в воздушно-пузырьковую пленку, хотя ей очень хочется разбить их об пол и сбежать. Правда, ей некуда идти – Кумико не пустит ее к себе, а в квартире Голди нет места.

Нья заворачивает в газету ножи и вилки – те, которые остались после того, как судебные исполнители унесли столовое серебро.

Лиане хочется спросить свою тетю, куда они переедут из дома, но она этого не делает. Останутся ли они в Лондоне? Ей трудно представить, чтобы Нья согласилась жить где-то еще. Если они уедут из столицы, им придется съехать дальше пригородов, в самый конец одной из железнодорожных веток, потому что только такое жилье и будет им по карману. Но смогут ли они позволить себе хотя бы это? Даже если она будет работать день и ночь без сна, ее зарплаты все равно не хватит и на самое дешевое съемное жилье в Лондоне. Интересно, станет ли Ньяша искать работу?

Тетя чихает. Лиана молчит.

10.52 пополудни – Скарлет

Изикиел стоит на куче хвороста, привязанный к толстому деревянному столбу.

– Слезай! – кричит ему Скарлет. – Что ты там делаешь?

– Сделай это! – кричит он. – Ты же этого хочешь!

– Нет, нет!

– Я хочу почувствовать на себе твой дар, хочу сгореть!

– Перестань. – Произнеся это слово, Скарлет ощущает знакомый зуд в кончиках пальцев – ее кожа горяча, и с нее сыплются искры.

Когда девушка вновь поднимает глаза, к столбу привязан уже не Изикиел, а Уолт. Она чувствует укол разочарования. Уолт не будет хорошо гореть, он слишком уж мягок, чтобы быстро заняться. Вот Илай быстро разгорится и запалит верховой пожар.

– Скарлет, Скарлет!

Она тут же просыпается, вскакивает с кровати и бежит в спальню своей бабушки. Эсме сидит на своей кровати и плачет.

– Бабушка, не плачь. – Скарлет садится рядом с ней. – Не плачь. Я уже здесь.

– Я бежала, но не смогла ее поймать. – Бабушка задыхается. – Я… я ее упустила.

– Не плачь. – Скарлет держит руку Эсме, сжимая ее, пока дыхание старушки не замедляется. – Не плачь.

– Он забрал ее. – Женщина высвобождает руку и вытирает глаза. – Мою малышку забрал дьявол.

– Это всего лишь кошмар, бабушка. У тебя нет никакой малышки, у тебя есть только я, а меня никто не забирал.

– Руби не должна была нас покидать, – стонет Эсме. – Она не должна была уходить.

– Она нас не покидала, – шепчет Скарлет, вспоминая пожар, который разожгла. – Она погибла при пожаре. – При нормальных обстоятельствах девушка ни за что не произнесла бы этого вслух, не стала бы напоминать Эсме, как умерла ее дочь. Но сейчас ей кажется, что лучше сказать.

Ее бабушка выпрямляется, изумившись.

– Пожар? Где горит?

– Нет, нет, сейчас ничего не горит. – Скарлет опять берет свою бабушку за руку. – Это было несколько лет назад, в том пожаре сгорел наш дом и погибла…

Эсме мотает головой, и Скарлет видит, что сознание ее бабушки вновь окутывает туман.

– Ничего не горит. – Ее голос дрожит. – Ничего не горит.

– Да, да, ничего не горит. И нам ничего не грозит, – лжет Скарлет. – У нас все в порядке.

– Ничего не горит, – повторяет Эсме. – Она убежала… убежала…

– Нет, бабушка. Она умерла.

– Нет. – Старушка трясет головой и повышает голос. – Она не умерла. Руби не умерла.

– Ты права, бабушка, она не умерла. – Скарлет откидывает одеяло. – С ней все в порядке. Ну, все, давай спать дальше, хорошо? Утром все станет лучше.

Бабушка явно растерялась.

– Я не понимаю.

– Не волнуйся, все хорошо. – Девушка заботливо укладывает женщину в постель. – Это был просто кошмар.

– Но я… я…

– Все, бабушка. Спи.

Эсме закрывает глаза и тихо стонет.

– Вот и хорошо, спи, спи. – Скарлет гладит свою бабушку по спине, пока ее стоны не затихают и она не начинает храпеть.

11.17 пополудни – Голди

– Недавно ты… спрашивала меня о моих шрамах. – Лео теребит край простыни. Мы лежим в номере 36, занимаясь тем, чем нам не следовало бы заниматься. Сегодня мы еще не говорили о Навечье, и я этому рада.

– Я хочу… мне надо сказать тебе кое-что.

Я киваю, но мной уже усвоен урок. На сей раз я не стану на него давить. Лео смотрит на меня так, словно пытается запомнить каждый дюйм моего тела. Это немного нервирует.

– Я солдат, – говорит он, наконец. – И получил эти шрамы, убивая. Сколько шрамов, стольких я и убил.

Он что, окончательно сошел с ума? Сначала звезда, теперь солдат. И как он мог… ведь шрамов у него сотни. Один солдат не смог бы убить стольких людей.

Я пытаюсь успокоиться.

– Убил?

Лео кивает.

– Я тогда сказал тебе – помнишь? Сказал, чтобы ты не говорила, что это неважно, чтобы не клялась, что для тебя это не имеет значения. Теперь ты уже не можешь так сказать, верно?

Я молчу. Он был прав, но только если я поверю его словам.

– Но скажи мне… объясни. Я… я просто хочу… понять.

– Ты не поймешь.

– А ты попробуй.

Он вздыхает.

– Что ты скажешь, если я сообщу тебе, что убивал боевиков в Ираке? Террористов.

– Этого не может быть. Ты… ты слишком молод, чтобы…

Лео качает головой.

– Я старше, чем кажусь.

– Но ты же студент. Ты изучаешь…

– Это теперь, но так было не всегда. И вообще, одно не исключает другого.

– Это правда? Ты действительно убивал террористов?

– Ну… тогда я смотрел на них именно так.

– Скольких ты убил?

Он молчит и не смотрит мне в глаза.

– Двести… восемьдесят…

Я молчу. Что я могу сказать? Ничего.

– И это еще не самое худшее, – говорит Лео.

Что же может быть хуже? Я не произношу этих слов, но он наверняка все понимает по моим глазам. Парень отстраняется от меня и встает с кровати.

– Подожди, – говорю я. – Подожди. Извини, я…

– Тебе не за что извиняться. Я этого не заслуживаю.

Ничего не ответив, молчу. Неужели он в самом деле это сделал? Или это очередная фантазия? Не знаю, что было бы лучше – чтобы он был демоном или чтобы у него был бред.

– Я… я не знаю, что сказать, но понимаю, что должна сказать хоть что-то.

Лео застегивает рубашку, натягивает брюки.

– Не говори того, о чем можешь пожалеть просто потому, что ты… мне надо идти. Надо работать.

– Нет! – Он бросает меня. Я сказала что-то не то. Или сделала что-то не то, и вот теперь он уходит и больше не вернется. Резко встаю с кровати. – Ты не можешь сказать мне это, а потом просто взять и уйти – это нечестно. Пожалуйста.

– Да, знаю. – Он понижает голос. – Прости. Но должно пройти какое-то время, чтобы ты могла это переварить прежде, чем я… прежде, чем я…

Как же я смогу переварить то, что он убил 280 человек? Прежде, чем я успеваю что-то сказать или найти свою одежду, хлопает дверь. Он ушел.

– Подожди! – Выбегаю за ним. Я полуодета, но мне все равно. Если я сейчас дам ему уйти, он уже не вернется. Другого шанса у меня не будет. Я пока не совсем уверена, что хочу получить такой шанс, но никак не могу его отпустить, только не сейчас.

– Пожалуйста, не уходи, – говорю я, догнав его. – Не уходи вот так.

Но Лео не останавливается.

– Послушай, ты не обязан ничего объяснять. Нужно подождать. Давай подождем и посмотрим…

Парень поворачивается ко мне:

– Я не солдат. Я убивал не ради правого дела, а потому, что обязан это делать – такова моя функция, меня заставили это делать. Так же и для того, чтобы остаться в живых, ибо каждое убийство дает мне жизнь…

– Что? – Не верю своим ушам. – Как это? Это же не имеет смысла…

Тут уже он перебивает меня:

– Но… в основном я убивал, чтобы отомстить за смерть моего лучшего друга.

Я смотрю на него, не в силах сказать ни слова.

Наконец Лео прерывает молчание.

– Однако дело обстоит еще хуже, – говорит он.

– Что? – шепчу я. – Что может быть хуже?

– То, что я сделал с твоей матерью, – чуть слышно произносит он. – И то, что мог бы сделать с тобой.

28 октября – 4 дня…

12.05 пополуночи – Беа

Беа сидит на полу ванной, рядом лежит бритва, к которой она сегодня не прикасалась. Девушка разглядывает потрясающий рисунок женщины-птицы, выполненный Л. М. Ч. Чем дольше она смотрит на него, тем больше осознает – ей известно, кто его нарисовал, и известно, что он нарисован для нее или, может, был ею вдохновлен.

– Л. М. Ч.?

И тут ее осеняет – Л. – это Лиана. Ее сон. Это имя упомянула мама. Однако она не может вспомнить лица Лианы. Та была так близко – там, в «Фицбиллиз» – значит, возможно, девушка живет в Кембридже. Ее сестра. Беа вдруг охватывает ярость из-за того, что ее мама помнит больше, чем она сама.

Беа сжимает рисунок. Сестра. От мысли об этой девушке, которую она не очень-то помнит, но которую чувствует все яснее и яснее, Беа уже не так одиноко. Эта мысль похожа на бальзам для раны, которую нанесла ей смерть Вэли. Ее сестра.

1.13 пополуночи – Голди

Голди видит сон. Ей снится, что она и Лео сидят в саду на траве. Нет, не на траве, а на мху. И этот мох бел, как свежевыпавший снег. Это даже не сад, а поляна, окруженная ивами с белой листвой. Они сидят не вместе, а поодаль друг от друга. Девушка должна бы быть счастлива, но вместо этого испытывает печаль. К тому же она еще и в ярости. Эта ярость исходит из воздуха и из почвы, а Голди впитывает ее, как высохшее растение впитывает воду.

Эти печаль и ярость питают цветы в ее руках. Белые розы.

Голди протягивает одну из роз Лео, и он, облегченно улыбаясь, берет ее. Но, когда парень прижимает цветок к губам, шипы на стебле начинают расти и расти. Продолжая улыбаться, он ничего не замечает, пока один из шипов не обвивает его шею. Петля затягивается, но Лео не двигается, не пытается сопротивляться. Он просто смотрит на Голди, и его глаза полны грусти и раскаяния. Она бездействует, не делает ничего, чтобы это прекратить. Девушка просто смотрит, как ее роза медленно душит возлюбленного, пока он не превращается в горку праха на белом мху.

Она смотрит на его прах и не чувствует ничего.

1.59 пополуночи – Лео

В Лео бушуют такие чувства, из-за которых он рад, что не сможет попасть в Навечье еще несколько дней. Если бы он мог очутиться там сейчас, то затеял бы резню, не уступающую той, которая последовала за смертью Кристофера – четыре-пять убийств в месяц на протяжении пяти лет, почти три сотни… Теперь эта цифра ужасает его, особенно после того, что он увидел в глазах Голди, когда, наконец, открыл ей правду. Она сочла его чудовищем. Он, и правда, чудовище. Осознание этого не ослабляет его ярости, а только обостряет ее. Он хочет уничтожить все и вся, и более всего себя самого. Лео потерял ее, и виноват в этом сам. Наверное, это даже хуже, чем смерть Голди от рук ее отца.

Он такой глупец. Если бы мог, он покончил бы с собой прямо сейчас. Но, к сожалению, за этим ему придется отправиться в Навечье. Звезда в нем неуничтожима, во всяком случае, на Земле. Если Лео перестанет убивать, его свет и жизнь мало-помалу угаснут, но мгновенная смерть для него невозможна. Те способы самоубийств, которые используют обычные смертные, для него недоступны – его может убить только сестра Гримм или его отец, его командир.

Хорошо, что ему не придется долго ждать. Если Голди и не убьет его, когда вновь попадет в Навечье (при нынешнем своем настрое она, вероятно, будет рада, если ей представится такой случай), тогда это сделает Вильгельм. Лео не станет противиться, ему плевать, что в нем угаснет свет. Его не пугает смерть. Ему хочется одного – чтобы она пришла быстрее.

2.33 пополуночи – Лиана

Любимое кафе Кумико на глухой улочке в Кэмдене работает только по ночам. Лиана надеется, что оно будет пустым, и что Кумико простит ее. К концу ночи ей хотелось бы оказаться в объятиях своей возлюбленной, потому что сейчас она отчаянно нуждается в утешении.

Следуя совету Голди, Лиана приготовилась сделать широкий жест, включающий в себя поэзию и малое количество одежды. К сожалению, даже в этот поздний час в кафе полно народу. Ана идет по виниловым клеткам – в пол впечатаны пластинки «Битлз», Дэвида Боуи и «Роллинг стоунз», как будто это аллея славы, – пока не доходит до углового столика, за которым сидит Кумико.

– Привет, Коко.

Кумико отрывает взгляд от книги.

На мгновение Лиану охватывает ужас – а что, если Кумико проигнорирует ее?

Та медленно откидывает с лица свои черные, как ночь, волосы..

– Привет, Ана.

Лиана переминается с ноги на ногу, откладывая еще более ужасный момент, когда ей надо будет начать. Она приготовила танец, который будет сопровождать сочиненный ею стих, но и то и другое никуда не годятся.

– Зачем ты здесь?

– Чтобы увидеть тебя.

– А как ты узнала, что я буду тут?

– Ты раба привычки. – Лиана пытается не обращать внимания на устремленные на нее взгляды. – Раз в неделю ты приходишь сюда, чтобы почитать «Хоббита» и постараться растянуть одну-единственную чашку кофе до самого утра.

Уголки губ Кумико трогает едва заметная улыбка.

– Я пришла, чтобы выставить себя дурой, – говорит Лиана. – Потому что я и есть дура.

– Да, ты дура. И идиотка.

Ана кивает.

– Идиотка. Дебилка…

– Дубина. Тупица. Балда.

– Все это вместе взятое и даже хуже.

– Что ж, я рада, что тут мы с тобой согласны. – Улыбка Кумико становится шире. – Ну, и что же ты собираешься предпринять, чтобы это исправить?

– Я попытаюсь вновь завоевать твое сердце, если ты дашь мне такой шанс.

Коко закрывает «Хоббита».

– Продолжай.

– Я больше никогда не стану встречаться с Мазмо. Я вышла на работу в «Теско» – расставляю там товары по полкам. Судебные исполнители забрали все, что у нас было, и мы переезжаем на съемную квартиру в Хэкни. – Лиана чувствует, что начинает потеть, и понижает голос. – И я написала тебе стихотворение. Оно плохое, почти без рифм, но оно…

– Ты вышла на работу в «Теско»? – Кумико поднимает бровь. – В самом деле? Ну, и как?

– Омерзительно. Меня с души воротит. Но ты была права, я ужасно избалована и теперь пытаюсь…

– Говори громче. – Кумико подается вперед. – Я тебя не слышу.

Лиана усмехается.

– Тебе это нравится, да?

– Да, немного.

3.33 пополуночи – Беа

В своей детской спальне Беа видит детские сны. Сегодня она охотится. Начинает с птиц, подкрадываясь к ним бесшумно, как кошка. Поначалу ей нравится ловить воронов, когда они чистят перышки или выковыривают из почвы червей. Однако скоро ей это надоедает, ведь взрыв перьев на палых листьях – это слишком легко. Куда интереснее пронзать шипами боярышника сердца летящих птиц, но после нескольких десятков жертв ей надоедает и такой способ охоты.

Приятно, что с каждой убитой птицей в нее вливается новая порция жизненных сил, и она может подниматься все выше надо мхом, камнями и ковром из опавших листьев. Три убитые птицы подряд – и она поднимается над верхушкой старого дуба, шесть убитых птиц – и она взмывает на несколько сот метров, двенадцать – и она воспаряет к звездам.

Во сне Беа спрашивает себя, почему здесь нет ее отца, и ответ тут же находится – он не хочет вести ее за ручку и дает ей возможность учиться самой. Он предоставил ей полную свободу, чтобы она могла сполна насладиться каждой из своих побед. За это Беа ему благодарна. Ее мама никогда не была настолько великодушной.

С каждым часом сила Беа растет, и она все больше отходит от той себя, которой была на Земле. В Навечье она другая. Здесь девушка не только может творить то, что раньше представлялось ей невозможным, но и чувствует, что ей уже не одиноко – наверное, потому что здесь все пропитано ее отцом – каждое дерево, каждая речка, каждый лист. Здесь все окутано его произносимыми шепотом угрозами, которые заставляют ее постоянно быть начеку.

Проснувшись, Беа не помнит ни один из образов своего сна, но в ней остались отголоски разбуженных им чувств – смелости, уверенности в своих силах, невозмутимости. Она сорвала с себя свою женскую оболочку и теперь может быть свирепой, буйствовать и вести себя так, как ей хочется.

8.33 пополуночи – Скарлет

Отперев дверь кафе, Скарлет перешагивает конверты, лежащие на половике, не подбирая их. Заметив письмо с адресом, написанным от руки, она нагибается, вспомнив об анонимном рассказчике, приславшем ей «Красную Шапочку», и надеясь, что это еще одна сказка. Это определенно подняло бы ей настроение.

26 октября

Скарлет!

Надо же, я пишу тебе настоящее любовное письмо – впечатляет, не правда ли? Ты не думала, что я на это способен, и я тоже не думал. Пишу такое письмо в первый раз. Собственно, прежде мне вообще не доводилось писать писем. Я отправил тебе несколько любовных сообщений, но теперь вспоминаю, что они в основном касались секса… Однако не будем отвлекаться. Прости, что не звонил и т. п. с тех самых пор, когда мы подожгли то гостиничное постельное покрывало. Как это могло произойти? Я тогда был сосредоточен на другом. Оно оказалось недешевым – они удержали его стоимость с денег на моей кредитке, – но дело того стоило. Однако я отвлекся снова. Наверное, ты думаешь, что я позабавился с тобой и смылся, вернувшись в Лондон? Это не так. Да, я сейчас в Лондоне, но только потому, что ты отказалась от нашей сделки, и мой босс вызвал меня к себе. Я пробуду здесь еще несколько недель. Может, приедешь ко мне? Обещаю, что ты не пожалеешь…

Илай

Скарлет читает письмо дважды. Ее захлестывают гнев, желание и страх, ее рукам становится горячо, и с кончиков пальцев сыплются искры. Одна из них поджигает письмо.

– Черт! – Скарлет роняет горящее письмо. – Черт, черт, черт!

Она затаптывает пламя и глядит на золу на половицах. Это знак. Она должна позвонить ему, она не может откладывать это и дальше.

11.49 пополудни – Голди и Лиана

Никогда не думала, что любовь и ненависть могут вот так сплестись воедино. И, разумеется, не подозревала, что смогу возненавидеть Лео. Я полагала, что это может случиться, только если разлюблю его. По идее, я должна была его уже разлюбить, должна была вырвать из моего сердца все теплые чувства к нему. Но я не могу, как сильно ни старалась бы это сделать, как ни силилась бы освободиться от него, меня все равно привязывают к нему такие же крепкие узы, как и прежде.

Возможно, мне просто нужно какое-то время, чтобы ненависть укоренилась и выжгла любовь. Надеюсь, это произойдет быстро. Я не могу выдерживать это противостояние любви и ненависти в своем сердце, которое разъедает меня изнутри. Мне хочется уйти от самой себя. И, поскольку я не пью и не употребляю наркотики – кстати, сейчас самое подходящее время, чтобы начать, – единственное, что мне остается, это забытье. Вот только уснуть все никак не получается, так что я звоню Лиане.

Она отвечает после второго гудка.

– Извини, – говорю я. – Я знаю, что ты на работе, но…

– Все в порядке, – отвечает она, немного задыхаясь. – Моя смена начнется только через десять минут. Что случилось? Почему ты плачешь?

– Я… я…

– Успокойся. Не торопись. Я здесь, я подожду. Я никуда не уйду.

Зная, что моя сестра ждет, я даю волю слезам и рыдаю, рыдаю.

Наконец мои всхлипы затихают.

– Я здесь, – говорит Лиана. – Я с тобой.

Киваю, пусть и зная, что она не может видеть меня. Я не могу подобрать слов.

– Это из-за Лео? – нерешительно спрашивает сестра. – Он тебе что-то сделал?

Киваю опять.

– Он… убил мою ма.

– Но… – Голос Лианы звучит мягко. – Я думала, она умерла четыре года назад.

– Так оно и есть, – говорю я, радуясь, что Ана отреагировала так спокойно. Сейчас она – это мой спасательный круг.

– Я что-то не пойму. – Лиана говорит все так же невозмутимо. – Разве ему не столько же лет, сколько и нам? Разве четыре года назад он не был ребенком?

– Да. Но… – Делаю глубокий вдох. – Это прозвучит как бред, но… Он не совсем… человек.

– Понятно.

– Ты не считаешь, что у меня бред?

– Нет.

Я чувствую одновременно облегчение и удивление.

– Почему?

– Не знаю. В последнее время я начала гадать, не являюсь ли я, не являемся ли мы… Как бы то ни было, я вижу, знаю и делаю такие вещи, которые не могу объяснить. Во всяком случае, объяснить рационально.

– Да, – говорю я. – Я тоже.

Теперь, когда я призналась в этом вслух и услышала, как это сказала и она, мне становится немного легче.

– Взять хотя бы нашу встречу, – говорит сестра. – Как это можно объяснить?

– Да. И он рассказывал мне о том месте. Мне кажется… мне снятся сны… об этом самом месте, Ана. Но откуда о нем узнал он?

Лиана молчит и ждет.

– Я ничего ему не рассказывала, не упоминала детали. А что, если он накачал меня наркотиками, или загипнотизировал, или…

– Если он хотел просто соблазнить тебя, зачем ему было говорить тебе о… том, что он сделал?

– Вот именно. Он знал, что это заставит… что я его возненавижу. Знал, что после этого я больше не смогу его любить.

Ана молчит, а когда прерывает молчание, я заранее знаю, что она собирается сказать.

– Но ты ведь все равно любишь его, да? Не хочешь любить, но все-таки любишь.

29 октября – 3 дня…

12.01 пополуночи – Голди и Лиана

Мы опять замолкаем. Ведь что тут можно сказать? Моя сестра достаточно мудра, чтобы понимать – у нее нет подходящих слов, таких для данного случая просто не существует. Она понимает, что единственное, что она может сделать – это молча поддерживать меня, и этого мне довольно.

– Я тут думала о твоих снах, – говорит Лиана, наконец. – И об остальных наших сестрах. Полагаю, нам надо попытаться их отыскать.

Я ничего не говорю.

– Ведь тебе даже известно, где работает одна из них, – не унимается Лиана. – Если мы не… Уверена, вдвоем мы сможем ее убедить. Тебе так не кажется?

– Думаю, да.

Я знаю, что Ана права, и тоже хочу их найти. Просто сейчас у меня едва хватает сил на то, чтобы дышать, так что не может быть и речи о новых встречах.

4.01 пополуночи – Беа

– Где ты, Вэл? Куда ты подевался?

Беа вытирает глаза и с силой бьет себя по щеке. Боль от удара дарит ей минутное облегчение, но этого недостаточно. Она может нормально дышать, только когда физическая боль становится достаточно остра, чтобы заглушить душевную. Девушка сдирает струп с пореза на своем бедре.

– Мне страшно, Вэл. – Она представляет себе, что он рядом. – Я все время так зла. И не знаю, что я могла бы…

Чтобы успокоиться, Беа думает о докторе Финче и об их последней встрече. О его тщедушном теле под ее телом, о ходящей ходуном впалой груди. Затем она вспоминает обнаженное пухлое тело Вэли. Ее совенок. Беа пытается выбросить его образ из головы и представляет себе слабовольное лицо доктора Финча, его растрепанные волосы, щетину. Сплошное жеманство. Какой козел. Она никогда не находила его привлекательным. Поначалу (после того, как он предоставил ей доступ к полетам на планере) она занималась с ним сексом, потому что желала узнать его получше. Ей хотелось постичь каждую его идею, каждую искру вдохновения, вспыхнувшую в его – по общему мнению – блестящей голове. Однако вскоре девушке стало ясно, что он куда больше похож не на сокола, а на кукушку. В отличие от ее милого Вэли, который во всех отношениях был лучше любого из людей, которых она когда-либо знала. Ее глаза опять наполняются слезами.

– Помоги мне, Вэл, – просит она. – Пожалуйста, я больше не могу это терпеть.

5.04 пополуночи – Скарлет

Скарлет видит сон, она то погружается в него, то просыпается, стараясь удержать его обрывки. Ей часто снится этот сон, в нем Скарлет находится в месте, которое ей знакомо, хотя прежде она тут и не бывала. Здесь растут леса, текут ручьи, кругом камни, мох и туман. Это мог бы быть Озерный край, вот только все здесь белое, словно обсыпанное снегом. Однако снег тут не идет, вместо этого сверху сыплются листья, падают постоянно, и не с деревьев, а с неба. И тут никогда не бывает дня, а только ночь, освещенная светом неизменной луны.

Здесь Скарлет опять стала ребенком, она движется по тропинке, перепрыгивая с камня на камень, думая, что, возможно, нынче она подожжет листья или ветки, или… Тут она чувствует, что находится здесь не одна. Девушка стоит неподвижно, вглядываясь в темноту. Оттуда на лунный свет выходит девочка.

– Привет, сестренка, – говорит Беа.

Скарлет просыпается.

Кто эта незнакомка? Откуда она знает ее? Лицо девочки растворяется, исчезает, и Скарлет засыпает опять.

Теперь она сидит по-турецки на поляне, собирая маргаритки со мха. Вот только эти маргаритки растут не здесь, они росли в саду ее матери, и она сорвала их перед пожаром. Одну за другой девушка кладет их на ладонь и испепеляет. Затем, сложив губы трубочкой, сдувает золу в воздух и начинает опять. Этим цветам тут не место, и она должна их истребить.

Неожиданно Скарлет чувствует на себе чей-то взгляд. На краю поляны, на большом белом камне сидит ее мать. Она здесь. Прежде мама никогда не появлялась в этом месте.

– Привет.

Руби молчит. Она и здесь осталась такой же отстраненной, какой была при жизни. Затем мать делает то, чего не делала никогда – встает с камня и медленно подходит к Скарлет. Ее ноги, такие же босые, как у дочери, ступают по мху и камням. Остановившись, она нагибается и срывает маргаритку, положив ее на ладонь Скарлет.

– Позаботься о ней. Я не смогла, а ты сможешь.

Затем, как часто бывает в снах, девушка бежит, перепрыгивая через камни, через упавшие деревья, а потом взмывает в воздух. И вот она уже стоит на нижней ветке дерева, собираясь взобраться на его верхушку. Скарлет не понимает, зачем, но ее неодолимо тянет наверх, и вот она уже на верхушке и смотрит вниз.

Оттуда кто-то кричит ей, чтобы она прыгнула, прыгнула и полетела.

– Ладно! – кричит кому-то в ответ. Как она оказалась тут? Ей просто хотелось побегать, а затем ее словно подняла с земли Божья рука и вознесла на вершину. Быть может, она упадет и разобьется о землю, как та рождественская фея, разбившаяся десять лет назад. Скарлет все еще ясно помнит, как осколки фарфорового личика феи разлетелись по половицам.

Девушка раскидывает руки, как крылья, и прыгает.

Скарлет просыпается, но не открывает глаз. Прижав голову к подушке, она пытается удержать обрывки своего сна, но туман тает, уходит прочь. Вздохнув, она убирает волосы, упавшие на глаза. Ее палец натыкается на что-то, запутавшееся в одной из прядей, и она вынимает это.

Белый прутик. Двадцать минут спустя, наконец, заставив себя встать, Скарлет ступает на ковер и видит на своих ногах грязь.

11.59 пополудни – Беа

– Добро пожаловать. Я ждал твоего возвращения.

Беа поднимает взгляд и видит уже знакомого мужчину с золотистыми глазами. Он, пикируя, летит, как те книги, превратившиеся в орлов, и раскинутыми руками разрезает туман. Ее отец.

– Ты ведь уже не сердишься? – Вильгельм Гримм протягивает ей руку. – По-моему, я все объяснил, и ты меня поняла.

Беа смотрит на него, и ей одновременно хочется и взять его за руку, и убежать прочь.

Он шевелит пальцами.

– Прошлые обиды забыты?

Девушка не двигается и не говорит.

– О, дорогая, не держи на меня зла. – Он улыбается. – Ты лучшая из моих дочерей, и я тобой так горжусь.

Беа колеблется. Ей хочется воспротивиться ему, хочется ненавидеть его. Она не желает поддаваться чувству, с которым боролась всю свою жизнь, – желанию быть любимой своим отцом.

– О, да брось ты, – говорит Гримм. – Я не поверю, если ты скажешь, что тебе уютно в том, другом мире. – Его рука повисает в воздухе. – Если ты станешь утверждать, что там есть люди, знающие, какова ты на самом деле, ведающие, что творится в твоем сердце, и принимающие тебя такой, какая ты есть, – он делает паузу, – то возвращайся и наслаждайся всем этим, ибо мне тогда больше нечего тебе предложить.

Беа смотрит в глаза своего отца и тянется к его руке.

Какое-то время они идут рука об руку, идут по тропинкам, ступая по камням и мху, и вокруг них падают и падают белые листья, пока они не доходят до лощины, где белые деревья расступаются.

– У меня для тебя есть подарок, – говорит отец, отпустив ее руку. – Так мы отметим твое возвращение домой.

– В самом деле? Какой…

Мужчина прикладывает палец к губам и переходит на шепот.

– Подожди немного. Скоро он будет здесь.

Беа оглядывает лощину, затаив дыхание. Может быть, отец привел сюда мужчину? Если да, то зачем? С его стороны было бы странно дарить дочери такой подарок, пусть он и не совсем обычный отец. Беа видит бегущий по лощине ручей, его воды сияют, отражая луну. Пока она смотрит на воду, появляется он.

На вершине холма показывается олень с рогами, белеющими в лунном свете. Он, разрезая завесу тумана, спускается к ручью и наклоняет голову, чтобы попить.

– Он… великолепен, – шепчет Беа. – Я никогда не видела… никогда не думала, что они так… красивы. – Это слово не очень-то подходит для его описания, но других слов у нее нет. Ей приходит на ум слово «величавый», но оно тоже недостаточно сильное, так что она решает не произносить его.

Уши оленя дергаются, когда Беа говорит, он поднимает голову от воды и смотрит на нее большими распахнутыми карими глазами. Девушка любуется им, и у нее возникает такое чувство, будто она стоит рядом с ним, положив ладонь на его гладкий, мускулистый бок. Это чувство так явственно, что она даже ощущает тепло его тела. Ей хочется поднять руку, хочется, чтобы олень ткнулся в ее ладонь своей темной мокрой мордой, хочется уткнуться лицом в его шею.

– Спасибо, – говорит Беа. – Я от него в восторге, и…

Ее отец качает головой.

– Он здесь не затем, чтобы ты им любовалась, а затем, чтобы ты убила его.

Беа смотрит на отца, потрясенно раскрыв глаза.

– Что? Нет… зачем? Я не могу…

– Ты же ешь мясо, – перебивает ее он.

– Да. Но…

– И что ты от этого получаешь? Ну, если не считать железа, поступающего в кровь, и приятного вкуса на языке. Когда ты убьешь его, ты получишь всю его жизненную силу.

Беа мотает головой:

– Нет, я не могу. Это было бы не…

– Ты же хочешь почувствовать, каково это, – продолжает отец. – Хочешь мчаться по здешним лесам, ощущая его огромное сердце, бьющееся в твоей груди, бурление его дикой крови в твоих жилах, его копыта, грохочущие по земле в твоих ногах.

Помимо воли Беа кивает.

– Так сделай это.

– Но как? – спрашивает она, слыша свой собственный голос так, словно подслушивает кого-то другого. – Как я могу это сделать?

– О, моя дорогая, что за нелепый вопрос? – Вильгельм смеется. – Да это проще простого. Когда ты была моложе, мне даже приходилось вмешиваться и умерять твой пыл, чтобы ты не перебила все мои стада.

– Я этого не помню, – говорит Беа. – Не помню, как…

– Ты была очень искусной охотницей. Твоим излюбленным оружием были стрелы с шипами боярышника.

– В самом деле? – Девушка удивлена, и ее охватывает желание сделать это. Ей кажется, что сейчас она не смогла бы распознать это дерево с десяти шагов, но ее взгляд падает на его шипы. Собравшись уже было спросить, как превращать эти самые шипы в стрелы, Беа вдруг вспоминает всё. Теперь она знает, что делать.

Сосредоточившись на одной из веток, Беа резким движением пальцев срывает с нее все шипы, как будто у нее не ногти, а ножи. Эти шипы висят в воздухе, затем охотница смыкает большой и указательный пальцы правой руки и, вытянув двенадцать шипов в одну линию, сжимает их воедино. Они сливаются и образуют стрелу.

Беа пускает стрелу и смотрит, как та пронзает сердце оленя. Зверь падает, и она чувствует, как жизненная сила выходит из его жил и вливается в ее собственные.

Беа не испытывает страха, а только облегчение. Убийство этого оленя наконец превратило ее в то, что она есть на самом деле – в охотницу и воительницу.

30 октября – 2 дня…

3.03 пополуночи – Лео

Поскольку умереть он пока не может, а думать он способен только о том, как спасти жизнь Голди, Лео решает попытаться повлиять на ее сны. Он мог бы найти ее, поговорить с ней лицом к лицу. Поскольку на работе она не появлялась с тех самых пор, как он сказал ей правду, было очевидно, что ей совсем не хочется его видеть. Поэтому он придет в ее сны. Это девушке тоже не понравится, но выбора у нее уже не будет.

Голди может попасть в Навечье, просто-напросто заснув, в то время как Лео должен ждать, когда откроются врата. Кроме этого, ему известно, что солдат – если он оставит свой отпечаток на духе сестры Гримм, – может, как и мать, явиться в Навечье на волне ее снов. Как и ее мать, Лео позаботился о том, чтобы оставить свой отпечаток. Он машет головой, прогоняя лишние мысли, и его охватывает чувство утраты и тоски, высасывающее из него силу и делающее его слабым.

Это для него ново, ведь прежде он не нуждался ни в чем подобном. И у него осталось совсем мало времени, а потому Лео старается изо всех сил. Он нашел лес и прошел несколько миль в поисках подходящего места – пня, обвитого плющом и поросшего мхом. Такой пень напоминает Навечье, и парень сможет воззвать к силе того мира и присоединить к ней свою собственную силу, надеясь на гребаное чудо.

Теперь он сидит на этом пне, пытаясь повлиять на сны Голди, напрягает все силы, но сидит неподвижно, только его пальцы чуть подергиваются. Пока наконец не чувствует, что может добраться до нее, присоединиться к ней. Теперь остается только одно – для того, чтобы все сработало, она должна быть погружена в сон.

3.33 пополуночи – Голди

Я здесь.

Я вернулась.

Смотрю на падающие листья, на ночное небо, усеянное миллионами звезд – их куда больше, и они куда ярче, чем все то, что я когда-либо видела прежде, – и на то, что осталось от луны. Над моей головой переплетаются ветви гигантских деревьев, под ногами я чувствую камни и мох…

И тут я вижу его, и каким-то образом понимаю, что это не просто сон и его появление – не продукт моего подсознания. Он специально сделал так, чтобы очутиться здесь. Не понимаю, как такое возможно, однако после всех последних событий мое понятие о возможном стало куда шире.

– Что ты тут делаешь? – сквозь зубы спрашиваю его.

Я чувствую себя, словно разбитый стеклянный бокал, который склеили из осколков, и при виде этого парня мне кажется, что я вот-вот рассыплюсь опять.

Он не подходит ко мне, держится на расстоянии, как будто думает, что, если он приблизится, я нападу на него или сбегу.

– Прости, но я должен был прийти.

– Зачем? – Я переминаюсь с ноги на ногу – мне отчаянно хочется уйти и так же отчаянно хочется остаться. Я не стану плакать. Я сохраню хладнокровие и достоинство, как и обещала себе на тот случай, если когда-либо увижу Лео опять.

– Потому что совсем скоро, через два дня, когда тебе исполнится восемнадцать лет, ты окажешься здесь вновь, – говорит он, – и мне надо рассказать тебе, показать тебе…

– Как защититься от солдата, посланного, чтобы меня убить, – продолжаю я. – От тебя. Да, я помню.

Я начинаю идти. Не знаю, куда иду, но мне все равно, куда несут меня ноги, – лишь бы больше не стоять перед ним. Не могу смотреть в его глаза, полные угрызений совести.

– Но ты же понимаешь, что все это правда, не так ли? – Лео спешит за мной, уверенно ступая по скользким камням. – Ты больше не можешь этого отрицать… – Я оборачиваюсь и вижу, что он простирает руки к небу. – Ведь теперь мы здесь, в Навечье.

Я так резко останавливаюсь, что мы едва не наталкиваемся друг на друга.

– Да, мы здесь, – говорю ему, изо всех сил стараясь не плакать. – Так что же ты будешь теперь делать? Поцелуешь меня? Или убьешь?

Я делаю шаг к нему, бросая вызов.

– Давай. Я не буду сопротивляться.

Лео стоит неподвижно.

– Давай, – повторяю я, толкая его в грудь. Он не ожидал толчка и отшатывается назад. – Покажи мне, покажи, что ты сделал с ма и что планировал сделать со мной.

Парень опускает голову. Хорошо, что я больше не могу видеть его глаза.

– Ты когда-нибудь любил меня, – шепчу я, – или же это все было обманом? – По моим щекам текут слезы. – Нет, я уже достаточно плакала. Ты не заслуживаешь моих слез, ты не… – но больше мне не удается ни говорить, ни дышать, только плакать.

Лео подходит ко мне и крепко прижимает меня к груди. Я слышу его частое дыхание и понимаю, что он тоже плачет.

– Я люблю тебя, – говорит он, прижав губы к моим остриженным волосам. – Я был настоящим дерьмом, мне так жаль. Но я любил тебя, любил, даже когда сам этого не знал.

– З-зачем ты это делал?

– Не знаю. – Лео гладит мои щеки. – Я не… я делал это с детства, и…

– Ты даже не можешь сказать мне, зачем. – Я отстраняюсь и делаю шаг назад. На нас надвигается туман. – Даже не можешь признаться, что выполнял приказ, да? В этой твоей дурацкой войне… Или же ты один из тех солдат, которые убивают ради забавы? Ты психопат?

Лео хмурит брови, как будто я говорю на языке, которого он не понимает.

– Приказ – это не оправдание. – Он запускает руку в свои волосы, и с его головы на плечи сыпятся застрявшие в ней белые листья. – Мне… мне приходилось убивать, чтобы жить.

– Что? – Я поскальзываюсь на мокром камне и спотыкаюсь. – Почему?

– Это все часть его плана. – Лео пожимает плечами, как будто смерть – это пустяки. – Таковы все звезды, упавшие на Землю – мы люди только наполовину. И, когда нам исполняется тринадцать лет, мы начинаем угасать.

– Не понимаю.

– Наш свет начинает тускнеть, – объясняет он. – И мы можем остановить это, только погасив другую душу – чем она сильнее, тем ярче становится наш свет. Я потребляю пищу и воду, но этого недостаточно, чтобы я продолжал жить.

К падающим с неба листьям присоединяется дождь.

– Погоди, – говорю я. – Ты собирался… погасить меня? Значит ли это, что, если ты этого не сделаешь, ты умрешь?

Лео пожимает плечами, опять запускает руку в мокрые волосы, и я вспоминаю, как увидела его впервые – тогда он выглядел так, словно его вырвали с корнем и перенесли в отель из какого-то другого места. Теперь я знаю, где оно. В Кембридже он всегда выглядел чем-то чужеродным, и теперь мне понятно – его настоящее место здесь, но он собирается уйти.

– Но, но… – Мое сердце бьется слишком быстро, и я не могу перевести дыхание. – Через два дня я не…

– Не беспокойся, – говорит Лео. – Все нормально. Это случится быстро, и я почти не буду страдать. Куда меньше, чем я заслуж…

– Ничего это не нормально, – резко бросаю я. – Не говори глупостей. Это не…

Я не вижу, как он приблизился, но парень снова оказался рядом и робко касается моего лица.

– Не плачь, не плачь. – Он вытирает слезы с моих щек. – Я этого не стою. Я варвар, садист, ты должна меня ненавидеть, ты должна…

– Так оно и есть, – говорю я, одновременно желая и приникнуть к нему, и отшатнуться. – Я ненавижу тебя. – Я сглатываю. – Ненавижу тебя за то, что ты сделал, и более всего мне ненавистна моя любовь к тебе.

– Прости, – шепчет он. – Прости, прости, про…

Он повторяет это опять и опять.

3.33 пополуночи – Беа

Беа возвращается в Навечье во сне, но, очутившись там, просыпается, как делала это в детстве. Как только она открывает глаза, все фрагменты пазла – воспоминания, образы, звуки – внезапно складываются воедино.

Вот и всё – теперь у нее есть однозначные и неопровержимые доказательства, теперь она точно знает, кем она была и кто есть. Она одновременно и потрясена, и не удивлена, ведь все шло к этому уже несколько дней, несколько недель. А может быть, даже годы, если верить ее мама. Вэли был прав, веря в судьбу. Беа принадлежит тьме, и выбора у нее нет. Это судьба, это рок, и сама она ничего не может решить.

Если бы это было не так, девушка могла бы сделать иной выбор.

9.17 пополуночи – Скарлет

– Вставай, бабушка. Сегодня прекрасный день. Давай погуляем.

Эсме садится на кровати и подтягивает одеяло к подбородку.

– На улице солнечно, – настаивает Скарлет. – Пойдем, нельзя же терять возможность погулять на солнце. Бабушка?

Но пожилая женщина лишь машет головой и не смотрит своей внучке в глаза.

Скарлет не хочется признавать, что бабушке становится все хуже. Она говорит себе, что это просто небольшое временное ухудшение, после которого Эсме еще сможет восстановиться. Разумеется, ей известно, что болезнь Альцгеймера не допускает таких вещей. Она видит, что бабушка все больше и больше уходит в себя, как будто уже наполовину преодолела путь туда, на тот свет. Иногда Скарлет кажется, что старушка уже движется в его направлении и, похоже, не собирается поворачивать назад. Иногда, когда девушка входит в комнату, у Эсме делается такой вид, словно она не хочет, чтобы ее внучка подошла ближе, и предпочитает вообще ее не видеть, чтобы не надо было возвращаться на Землю.

– Хорошо, бабушка, я пойду одна. – Скарлет старается говорить беззаботно и бодро. – Я зайду на рынок и куплю желтых тюльпанов, чтобы поднять тебе настроение.

Она наклоняется, чтобы поцеловать бабулю в щеку, но Эсме отворачивается.

Дойдя до двери, Скарлет останавливается. Она трусиха. Она поклялась себе, что сегодня скажет бабушке ужасную новость. Так что же ей делать? Ждать, когда приедет фургон для перевозки мебели? Скарлет поворачивается и медленно идет к кровати Эсме, как будто приближается к виселице.

– Мне… мне надо тебе кое-что сказать, бабушка. – Она садится на корточки у кровати. – Я… мы…

Время тянется, тянется, пока девушка не начинает чувствовать себя, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть.

– Мне очень жаль, бабушка, но мы больше не можем жить здесь, нам надо переехать. Мы не можем сохранить и наше кафе… Я пыталась его сохранить, но не смогла.

Скарлет говорит все это на одном дыхании.

Она делает вдох и видит, что ее бабушка смотрит на нее так, будто видит не ее, а что-то совсем иное. Скарлет ждет, чтобы Эсме закричала, ударила ее по лицу, зарыдала, и, когда ничего не происходит, начинает гадать, не придется ли ей повторять одно и то же до тех пор, пока она не убедится, что женщина услышала ее слова. Вдруг в уголке бабушкиного глаза появляется одинокая слеза и скатывается вниз по щеке. Скарлет мометально начинает чувствовать себя так, словно кто-то режет на куски ее сердце.

Она будет проигрывать этот момент в памяти снова и снова. Когда закроется их кафе. Когда она начнет паковать вещи. Когда они переедут на новое, чужое место. Девушка будет переживать свою вину опять и опять, пока ее бабушка, наконец, не забудет вообще все.

10.52. пополудни – Лиана

Лиана делает глубокий вдох, медленно погружается под воду и открывает глаза. Это ее первая ночь в новой квартире – в Хэкни, на Клэптон-Уэй, – и она впервые лежит в этой тесной гадкой пластиковой ванне. В ней она может полностью погрузиться под воду, только приняв позу эмбриона.

Ее смена начинается через час, с полуночи до десяти. Как же это мерзко – провести в «Теско» еще одну ночь, – но она это сделает. Лиана представляет себе свою тетю, лежащую на диване и игнорирующую коробки, которые надо распаковать. Ньяша смотрит по телевизору повторение сериала EastEnders. С тех пор, как они переехали, тетя Нья не сдвинулась с места. Только и делала, что поедала крекеры с сыром, которые судебные исполнители не унесли с собой, и накачивалась дешевым шардоне. Она словно отгородилась стеклом отрицания действительности, слишком толстым, чтобы Лиана могла до нее докричаться, как бы громко она это ни делала.

Ана выныривает на поверхность. Вода стекает по ее телу и волосам, не желая отпускать пленницу. Дерьмовая тесная ванна. Дерьмовый «Теско». Дерьмовая жизнь! Сквозь хлипкие стены доносятся мерзкие вопли Тиффани Бучер. Лиана чувствует, как в ней волной поднимается ярость. Если бы тетя Нья не была такой безответственной эгоисткой, Ана сейчас не сидела бы в этом дерьме. Она бы сидела в ванне, где достаточно места, чтобы расслабить мышцы, по-прежнему жила бы в своем доме и изучала бы изобразительное искусство в «Слейде». И по-прежнему спала бы с Кумико, которая все еще не до конца простила подругу.

Лиана представляет себе, как вырывает у Ньяши бокал и разбивает его об пол. Волна бьет ее в колени, и девушка видит, как бьет свою тетю по щеке с такой силой, что та кричит и, наконец, выходит из своего ступора. Волны уже перехлестывают через края ванны, когда Лиана представляет себе, как хватает Ньяшу за афрокосички, тащит по коридору в ванную и погружает ее лицо в воду. Женщина бьется, пытаясь вырваться, но Лиана держит ее крепко, пока она не перестает сопротивляться и не обмякает.

Черт.

Ана стряхивает свое видение и чувствует, что вода стала обжигающе горячей. Еще немного, и она закипит. Выскочив из ванны на мокрый пол, Ана, дрожа и ужасаясь, смотрит, как над водой поднимается пар.

11.59 пополудни – Голди

Я не сразу решила убить своего отчима, но после того, как эта мысль пришла мне в голову впервые, я поняла, что это только вопрос времени. Надо было придумать, как именно это сделать. И когда.

О том, что у маминого мужа аллергия на арахис, я узнала случайно. Он мне этого не говорил. Думаю, он считал это своего рода слабостью, чем-то вроде щели в своей броне. Об этом мне проговорилась ма, из-за Тедди. Я пришла домой из школы, жуя сникерс, и предложила батончик ему. Мама выбежала из кухни, крича, оттолкнула меня и запустила пальцы ему в рот. От удивления брат заорал, затем заорала и я. Когда мы все успокоились, она объяснила, почему я никогда не должна приносить в квартиру арахис.

– Пообещай мне, – сказала она. И я сразу же пообещала, потому что мысль о том, что я могу навредить Тедди, вызвала у меня ужас. – У твоего отчима, – добавила ма, – тоже аллергия на эти орехи.

Со стыдом должна признаться, что подумала об этом не сразу, а ведь это было так просто. Мне надо было попросту набраться терпения. И я выносила его почти еженощные визиты в мою постель, пока однажды вечером ма, наконец, не ушла, чтобы посидеть в пабе с подругами и пропустить несколько пинт пива, поручив мне накормить отчима ужином и уложить Тедди спать.

Я продумала свой план со всей скрупулезностью, доступной десятилетнему, но способному ребенку. По дороге из школы домой купила пакетик соленого арахиса и сникерс. Арахис я раскрошила в карри, которое мама приготовила на ужин, добавив туда перец чили, чтобы замаскировать его вкус. И потом спокойно смотрела, как этот урод съел все до последней крошки. Я не испытывала угрызений совести, если бы можно было засунуть его рожей в миску, не выдав себя, я бы сделала и это.

После ужина я дочиста вымыла все тарелки, мойку и все вокруг вообще. Он лежал на ковре, на который свалился со стула, и ворс под ним промок от его мочи. С тех пор я никогда не прикасаюсь к этому месту на нашем ковре. Телевизор продолжал работать. «Тоттенхем» выигрывал у «Арсенала» со счетом 3:1. Я засунула пустой пакетик из-под арахиса в свое белье, чтобы наутро выбросить его в мусорный ящик по дороге в школу, после чего откусила дюйм от сникерса, и остаток положила рядом с ним. Заметив закатившуюся под диван деревянную погремушку Тедди, я вдруг почувствовала желание садануть ею по роже отчима. Мне хотелось измолотить каждый дюйм его ленивого тела, избить его так, чтобы тело нельзя было узнать. Разумеется, к сожалению, я не могла этого сделать. Даже если бы и сделала, мне все равно не удалось бы изуродовать его так же, как он изуродовал меня.

Я сжала руки в кулаки, вонзив ногти в ладони, в итоге чего моя ярость прошла, и я заплакала. Ззатем позвонила ма. Она так и не поняла, как это произошло, и все спрашивала, как он мог съесть то, на что у него была аллергия. Это не имело смысла. Полиция была с нею согласна, но, хоть они и допрашивали меня, им, похоже, так и не пришло в голову заподозрить десятилетнюю девочку. У мамы же было железное алиби, на этом все и закончилось. Когда четыре года спустя умерла и мама, вопрос о том, как это могло произойти, умер вместе с ней.

31 октября – 1 день…

3.13 пополуночи – Беа

Беа сидит на полу ванной в луже собственной крови. Она обнаружила, что разрезание старых ран более болезненно, чем нанесение новых, поэтому и разрезает бритвой затянувшиеся порезы, сделанные ею несколько дней назад. Ее тело пронзает боль, по щекам текут слезы.

После смерти Вэли ее ярость все растет, растет с каждым днем, что объясняет ее сны, в которых она видит черные перья и убитых оленей. Чтобы не начать серию убийств, она должна вымещать эту ярость на самой себе. Беа опасается даже за свою мама, спящую в соседней комнате, поскольку часто желание причинить ей вред вспыхивает в девушке так внезапно и с такой силой, что едва удается себя сдерживать. Ей отчаянно хочется закричать, это похоже на рвотный позыв, но она ухитряется подавить этот крик.

Водя пальцем по крови на полу, Беа понимает, куда это заведет ее в конце концов. Это неизбежно. Она не сможет сдерживать свою ярость вечно. Та вырвется наружу, а, значит, надо обратить ее против себя самой, не дать этой бомбе взорваться рядом с невинными. Они все невинны, все кроме нее.

Беа еще точно не знает, как она это сделает. Веревка слишком ненадежна, таблетки слишком безболезненны. Наверное, нужно будет использовать бритву. Теперь ее тянет к лезвиям, и эти штуки причинят ей столь необходимую боль. Остается один вопрос – когда. Было бы слишком жестоко по отношению к мама сделать это в ту ночь, когда ей исполнится восемнадцать лет…

Ты не сделаешь ничего подобного. Встань с пола и иди ко мне.

Беа оборачивается, но в ванной она одна, а дверь по-прежнему заперта.

Вставай. Вставай. Вставай!

И девушка встает.

3.33 пополуночи – Голди

Минувшей ночью Лео попросил меня вернуться к нему. Мои глаза закрываются, но я заставляю себя открыть их вновь. Я очень устала и хочу одного – спать. Так как мне известно, куда заведет меня сон, мне страшно увидеть Лео опять. Мои глаза снова закрываются, и я снова заставляю их открыться. Я и не хочу, и хочу увидеть его вновь и, в конце концов, понимаю, что этого не избежать.

Шагаю по каменистой тропинке, идущей через лес. Передо мной появляется Лео. Не останавливаюсь, и он идет рядом со мной.

– Я не ожидаю, что ты меня простишь, и не прошу тебя о прощении, – говорит он, словно продолжая уже начатую беседу. – Я его даже не хочу. То, что я совершил, не может быть прощено. Но надеюсь, ты понимаешь…

Я останавливаюсь.

– Ты понимаешь… – В его зеленых глазах стоят слезы. – Что я всегда любил, люблю и буду любить…

Я смотрю на него, вглядываюсь долго, не говоря ничего. Затем киваю. Разве может быть иначе? Ведь он в моем сердце.

– Значит, ты позволишь мне научить тебя? – нерешительно спрашивает Лео. – Позволишь помочь тебе научиться сражаться?

Я киваю опять и пытаюсь не думать о том, что, если он никого не убьет, ему придется умереть самому.

3.33 пополуночи – Эсме

Эсме чувствует, что скользит куда-то, как будто ее кровать превратилась в лодку, которая несет ее туда, откуда нет возврата. Она не боится и жалеет только об одном – о том, что рядом с нею не сидит ее внучка, и Эсме не может держать руку Скарлет, уходя в иной мир.

Если бы у нее были силы произнести имя девушки, прокричать его. Но, должно быть, Скарлет все-таки успевает, ибо последнее, что чувствует женщина – это прикосновение руки ее внучки. А последнее, что видит – это лицо ее дочери. Руби что-то говорит, но Эсме не слышит ее. Слова Руби отражаются в ее глазах – это слова благодарности, извинения, молитвы.

Губы Эсме шевелятся, но с них не слетает ни один звук. Однако это неважно. В этом пространстве между жизнью и смертью мать и дочь соединяются опять. Здесь, в незнании, все известно. Все понято. Все прощено.

6.29 пополуночи – Скарлет

– Скарлет! Скарлет!

Она просыпается и вскакивает с кровати еще до того, как открывает глаза. Эсме зовет ее. Скарлет спешит к бабушке, но уже на полпути, в коридоре, понимает, что это кричит не Эсме, а она сама. Она выкрикивает свое собственное имя.

Девушка замолкает, остановившись перед дверью. Ей не хочется входить в спальню бабушки, только не сейчас. Ей хочется спать и видеть сон, в котором будут деревья, ручьи, луна и нескончаемый листопад.

Но что-то изменилось.

Неподвижность стала еще неподвижнее, тишина – еще тише. И в воздухе витает чувство утраты.

Скарлет не нужно входить в спальню бабушки, чтобы понять, что Эсме там больше нет, не надо приближаться к ее кровати, чтобы увидеть, что женщина уже не дышит, не надо прикасаться к ее щеке, чтобы знать, что та окажется холодной.

Однако она все равно медленно входит, ступая по ковру так беззвучно, как будто Эсме может слышать каждый ее шаг. Она стоит у кровати своей бабушки, смотрит на ее неподвижную грудь, проводит пальцем по ее щеке. Затем целует бабушку в губы, садится и сидит, держа Эсме за руку, погружаясь в воспоминания о танце на кухне, о сгоревших тостах. Что же ей делать теперь?

Врачи наверняка считают, что нельзя умереть от разбитого сердца, но, когда Скарлет выдадут официальное заключение о смерти бабушки, она будет отлично знать, что это не так. Эсме итак довольно давно стояла на краю того света, но в бездну ее столкнули потрясение и горе. Теперь девушке придется жить, зная, что она убила обеих женщин, которые воспитали ее, любили и берегли.

Она смотрит в окно на светлеющее небо. Восход похож на угасающий огонь, а оставшиеся звезды мерцают, как тускнеющие угли.

11.15 пополуночи – Голди и Лиана

– Как ты? – спрашиваю я.

– Все хорошо, – отвечает Лиана.

Я жду, потому что знаю, что это не так – чувствую, как от нее исходят волны ее тоски.

– Просто… Кумико все еще не до конца простила меня, у моей тети нервный срыв, нас вышвырнули из нашего дома…

– Черт. – Я жду и, когда она ничего не говорит, не задаю еще вопросов. Я уже слишком хорошо знаю мою сестру, чтобы давить на нее. Интересно, что она сказала бы, если бы я рассказала ей о Лео.

Лиана идет вместе со мной по Трампингтон-стрит к Кингс-Пэрейд. Проходя мимо увитой красным плющом стены Колледжа Святой Екатерины, я ускоряю шаг, и сестра тоже спешит, чтобы не отстать.

– Мы уже почти пришли.

Лиана улыбается мне.

– Я все никак не могу поверить, что ты остригла волосы из-за моего рассказа.

– Заткнись, – говорю я, гладя свою шею.

Увидев вывеску «Кафе № 33», замедляю шаг и вдруг начинаю сомневаться. Что я скажу той рыжеволосой девушке? Что я видела ее во сне и думаю, что она моя сестра? Когда мне это сказала Ана, я едва не пригрозила ей ножом. Эта же девушка работает в кафе, значит, в ее распоряжении есть множество острых предметов.

– Сюда. – Я останавливаюсь.

Мы обе смотрим на кафе и видим на двери табличку «Закрыто».

– Ага, – говорю я, не желая признаваться, что испытываю облегчение. – Очень жаль, но мы могли бы…

– Не будь такой капитулянткой, – говорит Лиана.

– Ну, знаешь, это ведь не тебе…

– Смотри! – Лиана наклоняется, подбирает что-то с тротуара и распрямляется, держа в руке черное перо. Она улыбается. – Это знак.

Я в недоумении смотрю на нее.

– Это перо?

– Это… неважно. – Ана роняет перо, и оно слетает обратно на тротуар. – Давай постучим. Что она может сказать?

– Многое, – отвечаю я. – Давай вернемся сюда в какой-то другой день, когда кафе будет открыто.

– Я не могу. У меня не будет выходных еще две недели. – Сестра заглядывает в кафе через стеклянную дверь. – Вон она.

Наша рыжеволосая сестра сидит за столом с каким-то мужчиной. Он не красавец, и если его не знать, то его можно и не заметить. Он держит ее руку с такой нежностью, словно пытается утешить ее, а она выглядит так, будто некий огонь выжег в ней все чувства, оставив только скорбь.

– О-о! – говорит Лиана, не замечая ее горя – возможно, я вижу его только потому, что оно переполняет и меня. – Я уже видела ее.

– В самом деле? Где? Во сне или наяву?

– Точно не знаю. – Лиана прикусывает губу. – Мне не снятся сны вроде твоих. То есть, мне кажется… по-моему, я просто вспоминаю…

Мы смотрим, как наша сестра опускает голову и мужчина касается ладонью ее щеки. Этот жест нерешителен и нежен, и я чувствую, как мои глаза наполняются слезами.

– Пойдем, – говорю я. – Давай вернемся сюда в какой-нибудь другой день.

Лиана обвивает рукой мою талию и на секунду крепко сжимает ее. Мы поворачиваемся и идем прочь.

1 ноября

Откровение

Я начинаю закрывать дверь еще до того, как открываю ее до конца.

– Подожди, – просит Лео. Нет, он не ставит ногу между дверью и косяком, но его отчаяние бьет в меня с такой силой, что я останавливаю закрывающуюся дверь и не даю ей захлопнуться.

Я качаю головой. Одно дело – видеть его во сне, и совсем другое – смотреть на него сейчас. Это слишком реально, слишком больно, слишком скоро. Я не готова. Мне нужно больше времени.

– У нас нет времени.

Меня больше не удивляет, что он слышит мои мысли.

– Пожалуйста. Грядущей ночью ты отправишься в Навечье, а мне еще надо научить тебя…

– Ты научил меня.

– Всего нескольким вещам. Есть еще столько всего, чему я тебя не учил. Ты даже не помнишь, как управлять твоей стихией, не говоря уже о… – Я чувствую, как в нем нарастает тревога. Оставляю дверь приоткрытой на дюйм, с удовлетворением глядя на его расстроенное лицо.

Он смотрит на меня с осторожной улыбкой.

– С днем рождения.

– Не тебе меня поздравлять. – Мне все еще хочется сделать ему больно. Любовь и ненависть переплелись.

Лео кивает.

– Поним… Послушай, тебе не обязательно идти со мной туда прямо сейчас. Я могу встретить тебя там позже, но если мы пойдем сейчас, у нас будет больше времени. Я смогу показать тебе…

Смотрю на свои босые ноги и тыкаю пальцами левой ноги в косяк.

– Пожалуйста, – просит Лео. – Пожалуйста.

И дело не в том, что он умоляет меня, а в том, что прежде я никогда не слышала в его голосе такого страха. Я думаю о брате, который сейчас, посмотрев в театре «Макбет», крепко спит (либо видит кошмарные сны) в гостинице рядом со своими друзьями. Если Лео говорит правду, возможно, я никогда уже не увижу Тедди. Я написала ему письмо, но надеюсь, что ему не придется его прочесть.

– Жаль, что его здесь нет, и я не могу поцеловать его на прощание.

Врата

– Я не понимаю. Куда мы идем?

– Если бы я попытался объяснить, ты бы мне не поверила, – говорит Лео. – И я знаю, что прошу слишком многого, но, пожалуйста, верь мне.

Я иду за ним. Не потому, что верю ему, а потому, что верю самой себе. Мои чувства становятся все острее, и я все больше уверяюсь, что могу положиться на свои инстинкты. Лео быстро шагает по освещенным луной улицам, и время от времени мне приходится переходить на бег, чтобы не отстать от него.

Я спешу мимо башенок здания Королевского колледжа, смотрю на крышу Большой Церкви Пресвятой Марии, на приземистые дымоходы Ректората, на башни Колледжа Гонвилла и Кайуса… Все меняется, как будто завесу дневного света кто-то отдернул, обнажив тьму и показав мир таким, какой он есть. Не таким, каким я всегда его видела, а таким, каким я его когда-то считала. Я представляю себе, как башенки и дымоходы превращаются в березы, ясени, лощину, а башни – в молодые дубы.

На Тринити-стрит Лео замедляет шаг, затем останавливается перед входом в Колледж Святого Иоанна. Навечье тускнеет, когда я с восхищением смотрю на огромные краснокирпичные столбы деревянных ворот, такие внушительные, словно за ними скрываются рыцари в кольчугах, готовые вылить на наши головы расплавленную смолу. На золоченом гербе колледжа возвышается статуя какого-то святого или короля. Я делаю шаг назад.

Лео перехватывает мой взгляд, и на миг я забываю, кто он и что сделал.

– Меня что, должны принять в члены какого-то древнего университетского культа? – говорю я, желая привнести в эту тьму хоть какой-то свет. – Я не стану выполнять ваши чудные обряды – только не куриная кровь.

Парень вяло улыбается мне и, достав из кармана ключ, отпирает маленькую дверцу в гигантской створке ворот, открывая ее передо мной. Я сомневаюсь.

– Пойдем. Уже почти пора.

Вхожу в ворота, думая, что мне, возможно, следовало сообщить кому-то, что я собираюсь сделать. Но кому? И что я могла сказать? Лео торопливо шагает по двору, я спешу за ним, поглядывая на древние стены, на ряды темных окон. Следую за ним по каменным плитам коридора, и наши шаги отдаются от стен гулким эхом. Мы пересекаем еще один и двор, и Лео резко останавливается перед входом в обнесенный стеной сад. На его воротах установлена табличка: «Сад ректора».

– Вряд ли нам можно туда входить, – говорю я. – Даже в полчетвертого утра.

– Тогда хорошо, что мы идем не туда, – отвечает Лео.

Я ничего не говорю.

– В три тридцать три пополуночи луна выйдет из-за облаков и осветит эти врата. Тогда мы откроем их и войдем не в сад ректора, а в твой мир…

– Послушай, – перебиваю его. Это уже слишком, и я не готова. – Думаю… мне не стоило выходить из дома в такой поздний час. Мне надо вернуться…

Я схожу с мощеной дорожки и чувствую под каблуками траву газона.

– Подожди, Голди, куда ты? Неужели ты мне не веришь?

Я думаю о ма.

– Просто…

– Что? Ты думаешь, я привел тебя сюда, чтобы… Ты и впрямь считаешь, что я могу… – Он не заканчивает предложение, но я слышу, что он хочет сказать так явственно, как будто он все же сказал это вслух.

– Нет, но… Из-за Тедди я не могу рисковать.

– Черт возьми, Голди, как ты могла… как ты можешь думать обо мне такое? Я знаю, что я сделал, но после всего того, что между нами…

В моей груди вспыхивает гнев.

– Ты убил мою мать и собирался убить меня. Да, теперь ты передумал, но…

Глаза солдата наполняются слезами, они текут по его щекам. Я еще никогда не видела его таким и полностью потрясена. Ненависть отступает, ее место занимает любовь.

Лео нерешительно делает шаг ко мне, будто я пугливая лань, которую он пытается покормить.

– Ты же знаешь… знаешь, что я бы никогда, никогда…

Я киваю.

– Да, знаю. – И так оно и есть.

Он подходит ко мне, касается моей руки, и наши пальцы сплетаются воедино…

– Как же я жалею, что не привел тебя сюда раньше, в предыдущую ночь первой четверти луны, сразу после того, как встретил тебя. Тогда у тебя был бы хоть какой-то шанс…

Я хочу сказать, что, когда мы встретились, его цель заключалась в другом, в том, чтобы убить меня, но знаю, что сейчас он и сам думает именно об этом, ненавидя себя, и потому принимаю решение промолчать.

– Хорошо. – Я подхожу к воротам, и мы встаем перед ними бок о бок. – Я готова. Просто скажи мне, что делать.

– Это произойдет сейчас.

И действительно, луна выходит из облаков и серебрит каждый завиток кованых ворот. Лео толкает ворота свободной рукой, они открываются, и мы проходим.

Прибытие

Лео был прав – это определенно не Сад ректора. Это вообще не Колледж Святого Иоанна, и даже не земной мир. Мы попали в то самое место из моих снов. Глаза не сразу, лишь через несколько минут адаптируются к здешнему густому туману, затем я начинаю различать очертания гигантских деревьев, упавших стволов и слышу, как в находящейся неподалеку реке журчит вода, пробегая по камням.

– Почему здесь все такое белесое? – шепчу я, словно опасаясь, что меня кто-то подслушивает. – Это… это как оказаться внутри черно-белой фотографии. – Смахиваю с волос упавший лист и вижу, что вокруг меня сверху везде сыплются белые листья. – Или внутри некоего очень странного снежного шара.

По-прежнему держа Лео за руку, я иду дальше. Мы перешагиваем с камня на камень, иногда ступаем во впадины, поросшие мхом, и везде земля усыпана сухими опавшими листьями. Они образуют что-то вроде сугробов, скапливаясь у стволов упавших деревьев и у выступающих наружу корней, и плавают по воде ручьев. Я чувствую, как в земле под моими ногами что-то незримо растет, а когда ступаю в пятна лунного света, он обдает мою кожу теплом.

У меня возникает чувство, сути которого я не вполне понимаю поначалу, но потом до меня доходит, что это – я чувствую, что вернулась домой.

Беа

Беа быстро шагает по улицам Южного Кенсингтона. Она понятия не имеет, куда идет, и ей абсолютно все равно. Девушке хочется только одного – оказаться как можно дальше от своей мама. Голос отца она не слышала с тех самых пор, как вышла на холодный ночной воздух, но Беа наплевать и на это. Она может ходить, куда ей угодно, черт возьми. Сейчас ей хочется просто идти, идти и идти.

На Кромвель-роуд Беа замедляет шаг. Ей всегда нравился Музей естественной истории, и, когда он появляется впереди, она вспоминает, как ездила туда на школьные экскурсии, впервые увидела скелет диплодока и была потрясена его мощью.

Теперь она останавливается перед входом, кладет руку на массивный латунный замок ворот, преграждающих ей путь к лестнице музея, смотрит на башни справа и слева от его огромных дверей, на его бесчисленные витражные окна, на его башенки, тянущиеся к звездам.

Ворота омывает свет луны, и в этом серебряном сиянии девушка вдруг вспоминает свои визиты в этот ее любимый музей, они встают перед ней так же явственно, как сейчас стоят его окна и стены. Беа смотрит на луну, затем открывает ворота и из Южного Кенсингтона попадает в Навечье.

Лиана

Лиану будят звуки музыки – кто-то играет на гитаре. Она морщит нос, трет глаза и оглядывает темную комнату. Досадуя, что проснулась в такое время (телефонные часы подсказали ей, что уже почти три часа ночи), она опять закрывает глаза и накрывает голову подушкой. Но звуки гитары не исчезают, как бы крепко подушка ни закрывала ухо.

– Какого черта? – Лиана отбрасывает пуховое одеяло и встает с кровати. Пройдя по ковру к окну, рывком раздвигает шторы, отпирает запор и высовывается из окна. Морщась от холодного воздуха, девушка смотрит вниз, на улицу. В желтом свете фонаря там стоит мужчина с гитарой в руках, Лиана щурится.

– Мазмо?

– Привет, Ана! – Он с воодушевлением машет рукой, как будто его появление под ее окном посреди ночи вполне естественно и ожидаемо. – С днем рождения!

– Что ты тут делаешь, черт возьми? – шипит Лиана. – Ты что, пьян?

Мазмо смеется.

– Я просто веду себя как романтик! И исполняю для тебя серенаду, как Сирано де Бержерак или Ромео.

– Это не романтика. – Ана поднимает бровь. – Это неуместно, ведь я определенно не Роксана или Джульетта.

– О, я бы не сказал, что ты так уж не похожа на этих двух самых красивых женщин всех времен.

– Мазмо, я же тебе говорила, что мы не…

– Знаю, знаю, но разве нельзя дать мне возможность сделать вид, что это не так? – Мазмо ставит свою гитару на землю. – Ведь это так прикольно.

Лиана зевает.

– Это было бы куда прикольнее в какой-нибудь пристойный час. До полуночи.

Он ухмыляется.

– Да брось ты. – Парень манит ее рукой. – Иди сюда, у меня для тебя есть сюрприз.

– А это не может подождать до утра? Тут такая холодина.

– Ну, так надень тапочки и халат. Обещаю тебе, ты не пожалеешь, даже если отморозишь пальцы ног.

Лиана закатывает глаза. Мазмо Овету Музенда-Кастени один из самых настырных воздыхателей, которых она когда-либо встречала, но он вполне безобиден, и теперь, немного проснувшись, ее начинает разбирать любопытство.

– Дай мне пять минут, – говорит Ана и закрывает окно.

Скарлет

Скарлет запирает дверь кафе на замок, когда сквозь стекло видит какую-то женщину. Сегодня она не открывала кафе и вообще после возвращения из морга почти не вставала с кровати, если не считать неожиданного и короткого визита Уолта. Скарлет, щурясь, смотрит на фигуру, стоящую в тени, которую с противоположной стороны улицы отбрасывает Королевский колледж. Женщина держит во рту сигарету и выдыхает табачный дым, затем бросает окурок, выходит из тени, переходит дорогу, и в свете уличного фонаря Скарлет, наконец, видит ее. Хотя она перекрасила свои рыжие волосы в черный цвет и сделала короткую стрижку, ее карие глаза нисколько не изменились и походка тоже – она по-прежнему вышагивает с таким видом, будто готова снести любого, кто посмеет преградить ей путь.

Девушка узнает ее сразу, но как такое может быть? Как эта женщина, которая когда-то была ее матерью, может идти сейчас по улице? Ведь ее мать умерла.

Скарлет не знает, как Руби Торн входит в кафе, ведь она не помнит, как открывала входную дверь (после такого шока, скорее всего, просто сделала это машинально). Сейчас ясно одно – ее воскресшая мать стоит перед нею так близко, что девушка могла бы с легкостью к ней прикоснуться, хотя Руби и ныне остается все такой же недосягаемой, такой же недоступной.

– Ты… жива, – произносит, наконец Скарлет, поняв, что женщина, которая когда-то подарившая ей жизнь, не станет говорить первой. – Но ты же…

Мать кивает.

– Мне жаль.

– Но этого не может… Я не понимаю. Как ты попала сюда? Я же не, я не…

– Я не стану оправдываться, – говорит Руби. – Знаю, тому, что я сделала, нет оправданий. Я…

– Ты. Умерла, – с расстановкой говорит ей девушка. – Погибла в пожаре, который сжег наш дом, в пожаре, который возник по моей…

– Наверное, тебе стоило бы сесть. – Она кивком показывает на стулья, окружающие ближайший стол.

Но Скарлет не садится.

– Каким образом… Что?..

Женщина делает глубокий вздох.

– Мне нужно закурить. Ты не возражаешь?

Скарлет смотрит на нее, не мигая.

– Это противозаконно.

– Ах да. – Руби вздыхает. – Меня тут так давно не было, что я постоянно забываю. Но вряд ли кто-нибудь это заметит, ты не находишь? Ведь сейчас ночь.

Младшая Торн щурит глаза, постепенно оправляясь от потрясения.

– Скажи мне, почему ты здесь? Почему ты не умерла?

Ее мать достает из кармана пачку сигарет и начинает возиться с пластиковой оберткой.

– Мы… Твоя бабушка решила, что тебе лучше не знать. Она считала, что для тебя это будет менее болезненно, что моя смерть лучше, чем бегство.

– Что? – Скарлет спотыкается о стул и садится. – Но… Нет, это не…

Руби Торн кивает.

– Бабушка знала. – С кончиков пальцев ее дочери сыплются искры. – Нет. Ты лжешь. Она бы не стала, она…

И тут девушка вспоминает сон своей бабушки. Эсме знала.

– Она считала, что будет лучше…

– Ты все время говоришь, что считала она, – резко бросает Скарлет. – Ее я могу простить. Но зачем такая жестокость – почему тебе надо было сказать мне об этом именно теперь?

– Потому что мне надо…

– Почему ты просто не осталась мертвой? – Скарлет чувствует, как горят ее руки. – Прошло уже столько времени, так что это было бы куда лучше.

Руби молчит.

– Почему именно сейчас? Думаю, ты знаешь, что бабушка умерла – так зачем тебе было пятнать ее память? Ты что, действительно такая бесчувственная?

Женщина вздыхает.

– Мне жаль, что так вышло, правда, жаль, но я не могла явиться раньше и не могла больше ждать…

– Почему? – перебивает ее Скарлет. – Зачем ты пришла? Затем, чтобы сказать, что все это время ты наблюдала за нами и решила не появляться на прощании с бабушкой, поскольку считала, что это было бы бестактно?

– Послушай, я понимаю, что ты в ярости, и у тебя есть для этого все основания. Можешь кричать на меня, сколько хочешь, это твое право. Но мне нужно, чтобы ты выслушала меня.

– И на том спасибо. Но ты мне не нужна. Я…

– Твой отец, – прерывает ее Руби. – Ты должна знать… Он как-то пытался убить меня, но я смогла спастись. – Она смотрит в глаза своей дочери. – Тогда я не понимала, что тебе грозит еще большая опасность, чем мне.

На мгновение потрясение перевешивает в девушке ярость.

– О чем ты?

– Твой отец… – Страх, звучащий в голосе Руби, охлаждает огонь на кончиках пальцев Скарлет. – Он крайне опасен.

– Так я тебе и поверила. Ты же самая лживая… – Ее руки начинают нагреваться опять. – Ты самая лживая стерва, которая когда-либо…

– Ты прочла мое письмо?

– Какое письмо?

– Сказку. «Красную Шапочку», – говорит мать. – Я читала ее тебе, когда ты была маленькой. И надеялась, что она поможет тебе вспомнить более счастливые…

– Нет, – перебивает Скарлет, не желая верить, что Руби Торн способна на такие трогательные поступки. – Это неправда, ты лжешь.

– Я надеялась, ты поймешь, что то письмо написала я.

– Чушь.

– Я много лет читала тебе эту сказку каждый вечер.

Скарлет мотает головой, и с кончиков ее пальцев сыплются голубые искры.

– Я подумала, что если ты вспомнишь, что когда-то ты доверяла мне, то позволишь мне помочь тебе теперь.

– Помочь мне? Ты хочешь сказать, помочь себе самой.

Руби смотрит на свою дочь, и Скарлет видит перед собой единственные глаза на свете, которые точь-в точь похожи на ее собственные. Вдруг она вспоминает, как прижималась к своей матери, слушая знакомую сказку, убаюкивающую ее опять и опять.

– Ты должна пойти со мной.

– Зачем? – Еще минуту назад девушка сказала бы ей убираться к черту. Теперь же она готова хотя бы дать матери возможность все объяснить.

– Затем, что, если сейчас ты не пойдешь со мной, твой отец попытается соблазнить тебя. И, если ты не поддашься, то убьет.

Скарлет хмурит брови.

– Если он так опасен, я обращусь в полицию…

– Из этого ничего не выйдет. Он нападет на тебя не здесь, а в Навечье.

– В Навечье? – Она смотрит на свою мать, как на полоумную. – О чем ты толкуешь?

– Я знаю, ты ненавидишь меня, Скарлет, и это вполне объяснимо. Однако сейчас я прошу тебя только об одном – позволь мне помочь тебе, позволь отвести тебя в Навечье, показать тебе, что ты способна делать, чтобы у тебя появился хоть какой-то шанс выжить во время встречи с отцом. Пожалуйста…

Это последнее слово убеждает Скарлет. Прежде ее мать никогда не просила.

– Хорошо, – говорит она. – Ты можешь показать мне то, что хочешь, а потом уйти.

Голди

– Тебе надо обуться, – говорит Лео. – Мы не знаем, когда тебе придется перейти на бег.

Мы идем по берегу реки. Я сняла туфли и несу их в руке, чтобы чувствовать мох под ногами. Мне хотелось бы войти в воду, ощутить течение, но, думаю, Лео мне этого не позволит.

– Куда мы идем? – спрашиваю я. – Я надену туфли, когда мы будем на месте.

– Мы направляемся туда, где ты сможешь освежить свои навыки, – говорит он. – Чтобы в бою у тебя был шанс…

– Уцелеть, – договариваю за него.

Лео не отвечает.

– Но у меня нет никаких навыков. – Я опасаюсь разочаровать его, ибо он явно переоценивает мой потенциал.

Я знаю, Лео пытается заставить меня насторожиться и глядеть в оба, но мне нелегко поверить ему, ведь я не чувствую, что здешние места таят в себе угрозу. Напротив, с каждым шагом у меня прибавляется спокойствия и сил.

Беа

– Доктор Финч? – Беа хмурится, увидев его, стоящего в тени. Почему-то ей кажется, что он стоит здесь уже какое-то время, следя за тем, как она входит в этот лес, где непрестанно сыплются листья и стоят огромные ивы, тянущиеся к луне. – Что ты тут делаешь?

– А почему мне нельзя тут быть? – Он выходит на лунный свет. – Я имею такое же право находиться здесь, как и ты.

Беа пожимает плечами и идет вперед.

– Никогда бы не подумала, что в тебе течет гриммовская кровь. Мужчина ты так себе, не говоря уже…

Она все еще не может полностью вспомнить, какие физические законы действуют в этом месте, и не знает, кому дозволено находиться тут, а кому нет. Девушка помнит одно – она пришла сюда, чтобы встретиться со своими сестрами, которых ей очень хочется увидеть, и со своим отцом, видеть которого она не желает совсем.

– Подожди. – Доктор Финч ускоряет шаг и догоняет ее.

– Разве тебе не нужно быть дома, с твоей женой? – спрашивает Беа, жалея, что это не так.

– Она спит, – говорит он. – Ее не беспокоит мое отсутствие.

– Меня оно тоже ничуть не беспокоило. Так почему бы тебе не пойти другой дорогой? – Беа кивком показывает туда, где за деревьями течет река.

Доктор Финч не отвечает и продолжает идти рядом. И, поскольку он молчит, она перестает возражать против его присутствия. Луна исчезает за облаками. Какое-то темное существо пикирует между ними, затем снова взмывает ввысь, в черные небеса.

Черный дрозд. Беа вспоминает рисунок, который она нашла в «Фицбиллиз».

– Летучая мышь, – говорит доктор Финч.

Девушка не удостаивает его вниманием.

И вспоминает.

Я умела летать. Когда-то я умела летать.

Луна выходит из-за облаков и снова освещает тропу. Беа ускоряет шаг, и вот она уже бежит, мчится по камням. И радостно кричит в туман, поглощающий доктора Финча, который следует за ней.

Скарлет

– Где мы? – Скарлет стоит на мху, отказываясь сдвинуться с места. – Каким образом… я не понимаю… Как мы сюда попали?

– Ты бывала здесь и прежде.

– В самом деле?

– И тебе снились здешние места.

Это звучит не как вопрос, и Скарлет неохотно кивает.

– Ты являлась сюда в детстве, – говорит Руби. – И готовилась вернуться.

– Я… я… – Ей хочется сказать, что это не так, но она не может этого отрицать.

– Здесь ты можешь познать свою силу и отточить свои навыки, – говорит мать, – чтобы у тебя появился шанс выиграть бой.

– Какой бой? – Скарлет хмурит брови. – И у меня нет никаких навыков…

– Перестань, – рявкает Руби. – Хватит. Скромность – это хорошо дома, здесь же неверие в собственные силы может стоить тебе жизни.

– Я вовсе не скромничаю. – Девушка стряхивает с волос белый лист. – Просто не понимаю, о чем ты.

– О, я тебя умоляю. Не говори мне, что в последнее время ты не замечала чего-то странного, чего-то…

– Что ты имеешь в виду?

– Это выражение у тебя на лице – ты же что-то вспомнила, не так ли? Я знаю, когда у тебя бывает такой вид, как сейчас.

– Откуда ты можешь это знать? – Скарлет сжимает теплеющие руки в кулаки.

– Знаю. Я же твоя мать…

Скарлет насмешливо фыркает.

– Да ну? А я и не замечала.

Руби вздыхает.

– Скарлет, мне жаль, но у нас нет времени на это. То, что я сделала, было ужасно. Я бросила тебя. Теперь ты меня ненавидишь, я знаю. И я это заслужила. Но сейчас я рискую своей жизнью, чтобы спасти твою. И, если ты на время не перестанешь казнить меня и не позволишь мне тебе помочь, мы обе погибнем еще до того, как…

– Хорошо, хорошо. – С пальцев девушки сыплются искры раздражения. – Я понятия не имею, о чем ты толкуешь, но пока что притворюсь, что не испытываю к тебе ненависти. Ну, что, ты довольна?

По правде говоря, ее ненависть уже смягчилась и превратилась просто в неприязнь, хотя Скарлет и не хочется этого признавать. Она все еще далеко не готова отпустить своей матери ее грехи. Любовь весит меньше, чем ярость – серебро против свинца, – но чаши весов еще могут сравняться. Когда-нибудь.

– Спасибо. А теперь пошли. – Руби идет по каменистой тропе, ступает на плющ, на мох. Остановившись, она поворачивается: – Идем.

Скарлет неуверенно делает шаг вперед, ловит падающий лист и смотрит, как его края опаляются и съеживаются на ее ладони, пока от него не остается одна лишь зола.

– Откуда падают все эти чертовы листья?

– Не знаю, – признается ей мать. – И никогда не встречала никого, кто бы знал.

– Значит, за мой блестящий ум мне надо благодарить не тебя, да? Наверное, мозги я унаследовала от отца.

Руби останавливается так резко, что Скарлет едва не падает на нее. Когда она оборачивается, страх в ее глазах опять охлаждает жар в пальцах дочери.

– Следи за своим языком, когда говоришь о нем.

– Почему? – Скарлет хмурит брови. – Он же меня не слышит.

– Это по-твоему. Ему не надо быть рядом с тобой, ему достаточно просто-напросто подумать о тебе, чтобы услышать твои мысли. У меня еще есть какие-то шансы на сокрытие того, что творится в моей голове, у тебя же таких шансов нет, ведь тебя создал он. Пока ты жива, тебе никуда от него не деться.

Лиана

– Я впечатлена, Маз, – говорит Лиана. – Очень.

Мазмо, оставивший свою гитару у ворот, отвешивает изысканный поклон, картинно взмахнув рукой.

– Я стремлюсь угождать тебе, моя госпожа.

– Не знаю, как ты это сделал и что именно ты сделал. – Лиана кружится на месте, запрокинув лицо и глядя на звезды. – Но это… Никогда не видела, чтобы звезды сияли так ярко, и все здесь такое белое, словно покрыто снегом, – честно говоря, я не думала, что ты способен на такое.

Ухмыляясь, Мазмо подходит к Лиане и протягивает ей открытую ладонь. Она пожимает плечами и кладет на его ладонь свою.

– Ты такая красивая, Ана. Глядя на тебя, я забываю всех мужчин и женщин, которых когда-либо…

– Маз, перестань. Все это… потрясающе, но ничего не меняет. Ты же знаешь, как я отношусь…

– Да, знаю, знаю. – Юноша ловит падающий лист и вертит его в руке. – Но ведь попытка не пытка, верно?

Девушка вздыхает.

– Не понимаю мужчин. Я бы никогда… Ты что, готов продолжать завлекать женщину до тех пор, пока она не перестанет сопротивляться и не выйдет за тебя замуж?

– Что-то вроде того.

– Но зачем тебе женщина, которая не фанатеет от тебя?

Мазмо пожимает плечами:

– Неважно, что она чувствует вначале, важно, что она чувствует в конце. Как бы то ни было…

– Ну вот, приплыли! Патриархальность, образно выраженная в одной фразе. Боже, мне бы хоть каплю твоей уверенности в себе.

– Тут дело не в этом, а в азарте охоты.

Ана вздыхает.

– Ухаживание – это не охота на лис. – Она отпускает его руку и дальше идет одна, вдруг почувствовав, что ее тянет к Кумико. Вот если бы можно было привести ее сюда. Это был бы такой широкий жест. Хотя Лиана не совсем понимает, как они попали в это место, так что надо будет непременно добиться, чтобы до возвращения назад Мазмо ей все объяснил.

– Где мы сейчас… Мы все еще в Лондоне? Это что, нечто вроде Зимней Страны чудес в Гайд-парке? Здесь все кажется таким реальным, но… О-о!

– Прости, я что, испугал тебя?

– Н-нет. Я не осознавала, что ты так близко сзади, вот и все… – Лиана отходит от него опять. – Наверное, нам пора уходить. Уже поздно. Я еще никогда не покидала дом на всю ночь. Если моя тетя…

– Лгунья.

Ана хмурит брови.

– Не говори мне, что прежде ты никогда не выходила на целую ночь. Уверен, что в некоторые выходные ты вообще не ложишься в постель. – Мазмо ухмыляется. – Во всяком случае, чтобы спать.

Лиана смотрит ему в глаза, готовая возразить, но он смотрит на нее с таким видом – будто он тунец, а она мелкая рыбешка, – и ей становится так тревожно, что не хочется его раздражать. Она ощущает его силу рядом с собой. Как он назвал ее, когда она плавала в бассейне, – спортивной? Но до его силы ей далеко.

– Ну, наверное… – Девушка поворачивается, чтобы пойти назад тем же путем, которым они пришли. Во всяком случае, ей так кажется, хотя уверенности у нее нет. Все здешние деревья выглядят одинаково, их стволы обвивает плющ, на ветру трепещут белые листья. И камни, похоже, поменяли свою конфигурацию, так что теперь тропинка раздвоилась, хотя раньше этой развилки было не видно, а конфетти из листьев уже сыплется гораздо быстрее, грозя в скором времени засыпать вообще все пути. – Может быть, ты и прав, но я уже не помню.

– Нет, нам еще рано уходить, – невозмутимо говорит Мазмо. – Мне еще нужно показать тебе кое-что. Ты не можешь уйти, не увидев этого, поскольку именно за этим я тебя сюда и привел.

Лиана напрягается, когда он опять берет ее за руку.

– А что это?

– Это сюрприз. – Он так резко дергает ее за руку, что она спотыкается, поскользнувшись на камне. – Пойдем. Некоторое время нам придется идти, но уверяю тебя, дело того стоит.

Ана моргает, чувствуя на ресницах капли дождя – когда же он начался? К тому же только что все окутал густой туман, и теперь ей придется пойти с Мазмо, другого выхода просто нет, поскольку она все равно не знает, куда бежать.

Голди

– Так что, по-твоему, я могу делать? – Я пытаюсь влезть на толстенный ствол упавшего дерева и прошу Лео помочь.

Он подсаживает меня, и я сажусь на ствол верхом.

– Ну, так, когда же ты мне расскажешь?

– Расскажу тебе что?

– Как ты планировал убить меня.

– Что? – Лео удивлен.

Я пожимаю плечами:

– Разве мне не нужно это знать для того, чтобы суметь защититься? Я подготовлюсь к бою лучше, если буду знать, чего ждать.

– Так сразу не скажешь, – говорит парень. – У каждого солдата свои предпочтения. Некоторые любят играть со своими жертвами перед тем, как…

– А ты?

Он качает головой:

– Я – нет, я всегда действовал быстро. Большинство солдат очень сильны и пользуются фактором внезапности – ведь сестры Гримм чаще всего даже не подозревают, что их ждет. Но…

– Что ж, я хотя бы предупреждена.

– И не только. Сегодня на твоей стороне будет еще более существенное преимущество. У каждого солдата есть определенная цель. Моей целью была ты, так что с кем из солдат ты ни сразилась бы, он не будет знать, чего от тебя ждать.

– А чего от меня можно ждать?

– Нам нужно какое-то время, чтобы подготовиться, но после этого тебе будет проще. Твоим сестрам придется гораздо труднее, поскольку…

– Подожди, что? – Резко всматриваюсь в него. – До этого ты ничего не говорил про моих сестер.

Лео хмурит брови.

– Я думал, ты знаешь. Прости, я не…

Я думаю о Лиане. Почему я не относилась к словам Лео всерьез, почему не предупредила ее?

Он берет меня за руку.

– Уверен, что с ней все будет хорошо. Она сильная.

– Откуда тебе знать? Ты же с ней не знаком.

– Она же сестра Гримм, – говорит Лео, как будто этим сказано все.

Делаю глубокий вздох.

– А что Он с тобой сделает? Когда узнает, что ты не напал на меня.

– Точно не знаю. – Парень пытается улыбнуться. – Вряд ли кто-то из солдат когда-либо нарушал его непосредственный приказ.

– Он накажет тебя, – предполагаю я, надеясь, что дело ограничится только этим.

– Да, наверное.

– Но… он не?..

– Я позабочусь о себе.

– Но что, если… – Не могу заставить себя закончить этот вопрос.

– Ну… При твоем таланте дарить жизнь ты наверняка смогла бы меня воскресить, даже если бы Он…

Я в ужасе смотрю на него.

– Не шути так. Не…

– Я не шучу, – перебивает меня он. – Полагаю, если к своим талантам ты прибавишь мощь здешнего Эфира, то сможешь сделать все, что угодно.

Хмуро гляжу на него. Я не стану спрашивать его об Эфире. Я не хочу этого знать.

Лео улыбается извиняющейся улыбкой.

– Не беспокойся… о себе я позабочусь. Ты же должна приготовиться к тому, чтобы прикончить солдата.

Мои инстинкты молчат, слишком перегруженные новой информацией, и я не могу понять, правда ли то, что он сказал. Знает ли он, что с ним сделает его отец? Я думаю об этом солдате. Мне не хочется вступать с ним в бой и уж точно не хочется убивать его. Что бы Лео ни говорил о том, что это необходимо.

– Если ты его не убьешь, – говорит парень, вновь прочитав мои мысли, – у тебя не будет шанса уцелеть. Тогда твой отец убьет тебя сегодня ночью. Без вопросов.

– Да, но…

– Мне жаль, но у нас нет времени обсуждать этику борьбы солдат и сестер Гримм. Это вечная война, и тебе придется ее вести. Любой солдат в Навечье убьет тебя, если у него появится такой шанс. И, если это сделает тебя сильнее, имей в виду – с твоей стороны это будет самооборона.

Я думаю о моем отчиме.

– Хорошо. – Расправляю плечи. – Так что же, по-твоему, я могу делать?

Беа

– Подожди, – кричит доктор Финч. – Ты бежишь слишком быстро – подожди!

Но Беа не ждет его, она просто не может, ее ноги движутся сами по себе, и она не в силах замедлить свой бег. Ей и дела нет до того, что он отстал, что, с ее стороны, это невежливо, сейчас ей важно одно – бежать как можно быстрее.

Она не помнит, когда в последний раз бегала так, как сейчас. Да, время от времени она добегала до поезда в метро и, задыхаясь, врывалась в вагон в последний момент, когда двери уже закрывались. Тогда это бывало не очень-то приятно, поскольку ее мышцы уставали, легким не хватало воздуха. Здесь же, в Навечье, все по-другому. Здесь это великолепно.

Беа бежит так быстро, как не бегала никогда, мчась сквозь скопления дымки, едва касаясь ногами мха и камней. Она легка, как перышко, она стала просто быстрой стрелой, состоящей из дыхания и мышц. Она сильна, как ураган. Девушка улыбается ветру, ее волосы развеваются за спиной, сердце стучит, легкие качают воздух. Она бежит все дальше, дальше.

Далеко сзади слышатся крики доктора Финча, тихие, словно шепот.

Беа несется с такой скоростью, что больше не наступает на камни, и перемахивает через упавшие стволы, вытянув ноги, как балерина, а затем и вовсе взмывает в воздух. И поднимается все выше, выше над ручьями и скалами, сквозь непрестанный листопад, мимо верхушек самых высоких деревьев, наверх, к луне.

Теперь, паря, она вспоминает все.

Скарлет

– Если все это правда, – говорит Скарлет, – то я не понимаю, что я вообще могу сделать, чтобы защитить себя. С тем же успехом я могла бы сдаться прямо теперь. – Раз она потеряла свою бабушку, стоит ли ей вообще жить дальше? Она сидит со своей воскресшей матерью на поляне, где среди мха белеет круг из камней. Скарлет сидит на одной стороне этого круга, а Руби на другой.

– Не говори глупостей! – рявкает мать. – Ничего подобного ты не сделаешь. Ты намного сильнее, чем думаешь. Ты же даже не пыталась узнать, на что способна, так что откуда тебе знать? Я всегда говорила тебе никогда не сдаваться, никогда не…

– Извини, – перебивает ее девушка, оторвав побег плюща, – но я что-то не припомню никаких материнских поучений с твоей стороны.

Руби пропускает эту колкость мимо ушей.

– Ты можешь повелевать огнем, не так ли? На Земле ты можешь только зажигать искры, но здесь ты можешь сжигать целые поля, леса, ты можешь…

Скарлет сдвигает брови.

– Как ты можешь это знать?

Женщина пожимает плечами:

– А что я, по-твоему, делала все эти последние десять лет?

– О, я не знаю, может, выступала в цирке, может, грабила банки – все, что тебе хотелось, ведь тебе не мешала дочь, которую ты никогда не хотела иметь.

Руби молчит, затем шепчет:

– Я хотела, чтобы у меня была дочь. Больше всего на свете.

– Тогда ты чертовски странно демонстрировала свои чувства.

– Я продала свою душу, чтобы заполучить тебя, но последствия этого оказались серьезнее, чем я ожидала.

Скарлет хмурится, но ничего не говорит.

– Последние десять лет я скрывалась от твоего отца и проводила поиски.

– Я не…

– Ради всего святого. – Руби смотрит в глаза своей дочери. – Сейчас за тобой следит солдат. Если он найдет тебя, то убьет. Так что хотя бы попытайся.

Скарлет хочет опять возразить, но на лице ее матери написана такая свирепая решимость, что она закрывает рот и стискивает зубы. Она знает, что взрыв эмоций всегда высекает из ее пальцев искры. Глядя на мать, девушка сосредоточивается и направляет всю свою ненависть, весь свой гнев в кисти своих рук.

Поначалу она не чувствует ничего.

Затем ее руки нагреваются, она смотрит на них и вдруг видит, как из каждой ее ладони вырываются электрические разряды, они разрезают туман и сливаются воедино. Затем то, что получилось, начинает извиваться и искрить, словно электрический угорь. Это нечто раскалывает надвое ствол древнего дуба, раздается оглушительный треск, и упавшее дерево с силой сотрясает землю.

На секунду сыплющиеся листья застывают в воздухе. Скарлет воззряется на свою мать, а та молча воззряется на нее.

Солдат, следящий за ними из-за ствола ивы, делает шаг назад.

Лиана

– Я знаю, как ты любишь воду, – говорит Мазмо, вдруг остановившись как вкопанный.

– Что-то я не помню, чтобы говорила тебе об этом. – Лиана ударяется о камень пальцем ноги и трет его.

– Это было, когда мы встретились в первый раз, ты тогда была в бассейне. Помнишь? Вообще-то я привел тебя сюда, потому что здесь находятся самые красивые озера, которые я когда-либо видел. – Он улыбается. Туман так густ, что Лиана не видит его улыбки, но слышит ее в его голосе. – Самое красивое озеро, которое я когда-либо видел, для самой красивой девушки, которую я когда-либо знал. Хорошее сочетание, не так ли?

Девушка ничего не говорит.

– Ну полно тебе. – Он сжимает ее руку. – Перестань дуться.

– Я… я просто думаю, что э-э, очень жалко, что я не смогу увидеть его из-за тумана. Может, нам лучше вернуться сюда позже?

– И, значит, совершить эту прогулку зря? Нет, погода тут постоянно меняется. Мы подождем. Скоро туман рассеется.

– Хорошо, – говорит Лиана, поскольку по тону Мазмо ей ясно, что выбора у нее нет. Остается надеяться, что им не придется долго ждать. Ей хочется вернуться домой и лечь в кровать. Зря она вообще пошла. О чем она только думала, зачем согласилась пойти в неизвестное ей место с мужчиной, которого почти не знает?

Тут туман начинает рассеиваться.

– Вот видишь, я же тебе говорил. – Теперь она уже может видеть его улыбку.

Они стоят на берегу озера. Вода гладкая, как стекло, луна проложила по ней серебряную дорожку. На берегах растут ивы, и их длинные ветви колышутся на ветру. Белые листья все сыплются, но ни один из них не падает в озеро – оно остается все таким же гладким и недвижным.

Ана выдыхает воздух.

– О боже, оно так…

– Вот видишь? – Парень ухмыляется, точно довольный школьник. – Я же говорил тебе, что дело того стоит.

Она кивает ему, не в силах облечь накатившие на нее чувства в слова.

– Оно такое… такое…

И вдруг девушка вспоминает. Она бывала здесь раньше, когда была ребенком. Это особое место, тайное. Только некоторые люди могут…

– Это Навечье.

Все еще ухмыляясь, Мазмо толкает ее локтем в бок.

– Точно. Именно так.

– Спасибо. – Лиана целует его в щеку, не находя слов, чтобы выразить свою благодарность. – Прости, что я не… спасибо. – В ее сознании мелькают неясные образы из детства, слышатся голоса, но они слишком приглушены, и она не может разобрать слов.

– Знаешь, – шепчет Мазмо, – тут больше никого нет. Мы могли бы поплавать.

– Но у меня нет… – Ана толкает его локтем. – Ах ты, нахал.

Как бы неблагоразумно ни было при таких обстоятельствах скидывать одежду, ей хочется поплавать. Хочется ощутить прохладную воду на своей коже, хочется нырнуть и услышать песнь этого озера. Хочется видеть вокруг воду и больше ничего.

– Ну… – Она колеблется. – Я не…

Она не успевает закончить предложение, потому что в следующую секунду уже летит вниз. Девушка поскользнулась на мокром берегу и теперь падает в воду. Она ударяется грудью о водную гладь и, затаив дыхание, погружается все глубже. Сейчас Ана выплывет на поверхность, ведь это озеро не так уж глубоко. Ее легкие требуют воздуха. И тут до нее доходит, что она не сама упала в воду. Мазмо столкнул ее и теперь держит ее голову под водой.

Голди

Не может быть, чтобы это делала я, – думаю я. – Это же невозможно.

Я по-прежнему сижу верхом на упавшем стволе лицом к Лео и вижу, как длинная плеть плюща, соскользнув с ветки ближайшего дерева, вытягивается в воздухе. Я двигаю указательный палец, и плющ начинает раскачиваться, словно маятник.

Лео аплодирует.

– Вот видишь? Я же говорил тебе – здесь это будет нетрудно.

Пожимаю плечами, хотя надо признаться, я испытываю некоторое облегчение.

– Но я по-прежнему не понимаю, как это… Это же просто безобидный фокус. Как он может не дать солдату убить меня?

– Все дело в том, чего ты хочешь добиться, – говорит Лео, как будто речь идет о чем-то донельзя простом. – Теперь, когда ты знаешь, что можешь это сделать, надо просто научиться пользоваться этим даром так, как нужно тебе.

– То есть?

– Ну, ты можешь заставить плющ плясать, – объясняет юноша, и в его зеленых глазах вновь вспыхивает свет. – А можешь обвить его вокруг моей шеи и задушить меня. Понятно?

Я киваю. Как же мне хочется, чтобы мы сейчас были не здесь, чтобы мы перенеслись в отель на несколько дней назад. В то время, когда я еще ничего не знала и, касаясь его шрамов, просто гадала, откуда они взялись.

– Ну как, хочешь попробовать? – спрашивает Лео, словно предлагая мне сплести гирлянду из маргариток.

Из моих пальцев вмиг уходит вся сила.

– Ты хочешь, чтобы я попыталась задушить тебя? – Плющ падает на землю.

Лео смотрит на меня с таким видом, будто я до сих пор не поняла предназначения этого места.

– Голди. – Он понижает голос. – Ты же знаешь – сегодня в Навечье полным-полно солдат. Они пришли сюда не только за тобой и твоими сестрами – каждый месяц в ночь первой четверти луны…

Гляжу на его руки, лежащие на упавшем дереве, и хочу, чтобы он обнял меня.

– Подумай о Тедди, – говорит он. – Если ты этого не сделаешь, у тебя не будет ни шанса в схватке с твоим отцом.

У меня нет выбора, понимаю я. Такова моя участь, моя судьба. От нее мне не убежать. И я киваю и, сделав над собой усилие, подбираюсь.

– Хорошо, – говорю таким беззаботным тоном, будто толкую всего лишь о цветочном венке. – Давай попробуем.

Беа

Беа стала ветром в верхушках деревьев, светом луны, дыханием птиц. Где-то там, далеко внизу, по камням и мху ходят ее сестры, думает она. Здесь, в небесах, нет сыплющихся листьев, так откуда же они берутся?

Зовет ли ее еще доктор Финч? Что ж, он может подождать. Возможно, она вернется, а возможно, и нет. Сейчас она легче воздуха, быстрее света луны, сильнее любого супергероя. Беа снова думает о том листке с черной птицей, которая, быть может, была нарисована для нее. Каким же обыкновенным кажется этот полет. Каким естественным, каким нормальным. Когда она чувствовала себя так же в прошлый раз? Когда в прошлый раз летала?

Я собиралась улететь, – думает девушка, паря над верхушками самых высоких деревьев. – Я собиралась улететь в Навечье и больше не возвращаться на Землю. Эта мысль замедляет ее полет, она начинает думать о Вэли, о том, что она отняла у него, о том, что он никогда не изведает полета. Ее охватывают горе и чувство вины, они камнем ложатся на ее грудь.

Медленно Беа снижается, вот она уже миновала верхушки деревьев, вот ее ноги цепляются за белые камни. Она пытается выбросить эти мысли из головы, изгнать эти чувства из своего сердца. Девушка обращает лицо к луне, отталкивается ногами от земли, словно раскачиваясь на качелях.

Вокруг ее обутой в сапог лодыжки смыкаются крепкие пальцы. Беа опускает глаза и видит доктора Финча – он тянет ее вниз.

– Пусти! – Она выдергивает ногу, ей хочется вновь взлететь, вырвавшись на волю. Но мужчина хватает ее опять. – Какого черта ты меня держишь?

– Я хочу тебе кое-что показать. – Он еще крепче сжимает ее лодыжку. – Ты можешь повалять дурака и потом.

Я не валяю дурака, – думает Беа. – Это в предыдущей моей жизни я только и делала, что валяла дурака. Мне хочется, чтобы настоящим было только вот это.

– Отпусти меня! Отпусти!

Он дергает ее вниз.

– Отвали! – Она думает о Вэли, о том, что ей надо быть осторожной, надо контролировать себя, чтобы не причинить вред кому-то еще. – Ну, хорошо, хорошо.

Беа опускается на мох.

Доктор Финч берет ее за руку.

– Позволь мне показать тебе кое-что. Это прекрасно.

Но что может быть прекраснее, чем полет?

– Ладно. – Беа говорит себе, что надо быть любезнее, добрее. – Но давай побыстрее.

И они снова начинают бок о бок шагать по тропе.

Лиана

Значит, вот как я умру – от рук Мазмо Овету Музенда-Кастени. Она вспоминает все – своих сестер, солдат, их вечную войну. Теперь уже слишком поздно.

Мысль о смерти потрясает ее. Не так она представляла свой конец и, уж конечно, не думала, что умрет так скоро. Пытаясь вырваться из-под воды, Лиана думает о тете Нья, о Кумико, о своих сестрах. И, колотя по воде руками, чувствуя боль в глазах и жжение в легких, мысленно прощается с ними.

В ее памяти всплывает явственный образ.

Она стоит на берегу реки и смотрит на воду, отбрасывая на нее тень, которую колеблет течение, на которую падают листья. Вода вихрится, бурлит, как будто ею повелевает какое-то речное божество. Падает еще один лист, и девушка вдруг понимает, что может управлять водой, как речное божество. Лиана перестает биться и замирает. Она закрывает глаза, открывает рот и жадно пьет, как будто ее мучает жажда, как будто она давным-давно не пила. Затем выдыхает, выпустив в воду поток пузырьков, и открывает глаза.

Вода начинает бурлить.

Беа

– Так что за сюрприз ты хотел мне показать? – спрашивает Беа, выйдя на поляну вслед за доктором Финчем.

– Ты самая нетерпеливая девушка, которую я когда-либо знал. – Он становится на высокий прямоугольный камень. – Не торопи меня, или ты все испортишь. Иди сюда.

Беа подходит, хотя ей и не хочется этого делать, ее вдруг охватывает желание бежать со всех ног, чтобы он не смог ее поймать. Мужчина прав, она нетерпелива, и это самое малое, что о ней можно сказать. Она позволяет ему положить руки ей на шею и притянуть к себе. Хоть бы он отстал.

– Послушай, я не хочу быть невежливой, но…

Доктор Финч наклоняется.

– Сейчас, – шепчет он. – Все закончится очень быстро. Если ты не будешь сопротивляться, тебе не будет больно.

– Какого черта? – Девушка пытается вырваться, но Финч держит ее крепко. И тут она вспоминает: – Ты солдат!

Доктор улыбается.

– Да.

Он сжимает руки, не давая ей бежать.

Она мотает головой:

– Н-нет! – Беа пытается лягнуть его, вырваться из его хватки.

– Не противься. – Его голос мягок, нежен. – Обещаю, тебе не будет больно.

Беа стискивает зубы, ее захлестывает ярость.

Ярость все нарастает – но тут девушка думает о Вэли, о том, что отняла у него жизнь и заслуживает того, чтобы жизнь была отнята и у нее. И ярость вдруг стихает. Она не должна убивать, она должна умереть. Ей не нужна бритва, сойдет и это. Беа должна умереть не от своих рук. Она убила Вэли, и теперь этот солдат убьет ее. Так и должно быть. Она не будет сопротивляться, не станет взлетать. Правосудие свершится. Вэл будет отмщен.

– Нет. – Голос Беа уже слабеет. – Я хочу, чтобы мне было больно.

Доктор Финч хмурится. Он слишком мягок, и уже слишком поздно. Ее голова тяжелеет. Девушка не хочет, чтобы последним, что она увидит, был он. Она закрывает глаза и видит Вэли, видит таким, каким он был, когда смеялся, ел, любил. И видит Навечье с высоты птичьего полета.

Беа тихо-тихо погружается в сон.

И ее солдат держит свое слово – она не чувствует боли.

Скарлет

Я написала себе письмо, – думает Скарлет, глядя, как горит расколотое дерево. Древесина потрескивает, сыплются искры, прожигая дыры во мху. – Когда я была маленькой, я написала себе письмо об этом месте.

– Я бывала здесь раньше, – шепчет она. – Бывала много раз.

Ее мать стоит и смотрит на огонь.

– Я знаю.

– Откуда? Что с ним случилось?..

– Оно сгорело в пожаре.

– Я же тебе говорила, что проводила поиски. Таких, как ты, много. Ну, может быть, не совсем таких, как ты.

– Не может быть… – Завороженная пламенем, Скарлет забывает про свою мать, забывает себя саму. Ей надо было сделать что-то еще, но сейчас ей все равно. Девушке хочется не отрываясь смотреть на огонь, смотреть, пока она сама не догорит, оставив за собой лишь головешки и золу.

– Скарлет, нам надо идти. Я не…

Руби что-то говорит, но она не слышит слов. Она глядит на пламя, и оно вдруг превращается в четырех девочек, сидящих на лесной поляне. Одна из них заставляет растения расти, другая жонглирует клубами тумана, третья делает так, что листья парят в воздухе, а четвертая поджигает ветки. Ее сестры.

– Здесь опасно, – говорит Руби. – Нам надо…

Хрустит ветка, и обе женщины поворачиваются. Из-за дерева выходит мужчина. Он улыбается и машет рукой.

– О, все в порядке. – Скарлет выдыхает. – Это не… Это Уолт, мой… электрик.

Ее мать уставилась на него.

– Нет, он не… Он…

Уолт кивает.

– Солдат. Вот именно, дорогуша. Твой солдат. Хотя боюсь, не в галантном смысле этого слова.

Скарлет смотрит на него, лишившись дара речи.

– Ты думала, я потратил столько времени на ту посудомойку, потому что я неравнодушен к тебе? – Расплывчатые черты его лица вдруг становятся резче. – Хотя должен сказать, что знакомство с тобой доставило мне немалое удовольствие – такое же, как приготовление вкусной еды перед тем, как ее съесть. Ты согласна?

Девушка не успевает ответить – Уолт мигом оказывается у нее за спиной и стискивает ее горло. Она пытается глотнуть воздуха, что-то сказать, понять. Однако он слишком проворен, слишком силен, и она не может его остановить.

Мать кричит ей:

– Скарлет, Скарлет, убей его!

Где мой огонь? Почему мои руки так холодны?

– Боюсь, сейчас у нее не хватит силы даже на то, чтобы подрумянить тост, – с самодовольной ухмылкой говорит Уолт. – Не говоря уже о том, чтобы поджарить меня.

На одну бесконечную секунду Руби застывает на месте, глядя, как глаза ее дочери широко раскрываются от страха, как она бьется, как пытается лягнуть своего убийцу. Затем женщина бросается к Скарлет, но Уолт отходит назад, скользя так легко, словно под ногами у него не камни и мох, а лед, и Руби падает, не удержавшись на ногах, ударяясь запястьем о камень. Ее руку пронзает боль, и, подняв глаза, она видит, что лицо ее дочери начинает бледнеть.

Уолт прижимает губы к уху Скарлет.

– Теперь ты поняла, что ангелы могут быть замаскированными демонами?

И наоборот, думает Скарлет, начиная угасать. И ее мать, и Изикиел не такие, какими она их считала. Она пытается освободиться, но хватка солдата крепка.

Затем она замирает.

Уолт медленно опускает ее на землю. Ее руки раскинуты в стороны, когда он кладет ее рыжую кудрявую голову на белый мох. И глядит на нее, гладя большем пальцем по щеке.

– Смерть так прекрасна, не понимаю, почему вы все так отчаянно сопротивляетесь ей. – Он переводит взгляд на Руби. – Вы радуетесь рождению и скорбите о смерти. Все наоборот. В том числе и поэтому ваш мир…

В ответ Руби Торн истошно кричит. Это крик боли, беспомощности, ярости и отчаяния, крик крови и льда. Парень улыбается, как будто этот вопль доставляет ему удовольствие. Женщина подбегает к своей дочери.

Скарлет безмолвна и недвижима, как камень.

Под взглядом Уолта Руби складывает руки и кладет их на грудь дочурки, чувствуя, как они теплеют, потом становятся горячими. Чтобы согреть в холодный день, залечить царапину, вылечить подкравшийся рак. Призвав на помощь весь свой дар, Руби желает, чтобы Скарлет ожила, но ее дочь не сдвигается ни на миллиметр.

– Что бы ты ни пыталась сделать, – говорит Уолт, – из этого ничего не выйдет.

Она смотрит на него.

– Возьми вместо нее меня.

Он смеется.

– На что ты мне сдалась? На ее свете я смогу жить полгода, а твоего мне хватило бы не больше чем на месяц. – Он пожимает плечами. – Пожалуй, я возьму вас обеих, почему бы и нет?

– Хорошо, – говорит Руби – ей больше не хочется жить.

Через долю секунды солдат оказывается рядом с ней и сжимает ее горло. Торн-старшая сдается сразу. Как хорошо, что больше не надо бороться за жизнь, не надо бежать – и тут она видит, или же ей чудится, что один из пальцев дочки чуть заметно дергается, с него слетает искра и силится что-то поджечь. Ее мать сосредотачивается и мысленно направляет всю свою силу, всю оставшуюся в ней жизнь в свою дочь.

Скарлет лежит неподвижно.

Руби закрывает глаза.

Уолт ухмыляется.

И тут из неподвижной руки Скарлет вырывается молния и бьет в Уолта, прямо в середину его груди.

Он исчезает. Электрическая дуга испепелила его, словно взорвав бомбу в его сердце. Остается только кучка золы на белом мху и ярко-красная отметина на руке Скарлет, идущая от кончика ее мизинца до большого пальца.

Руби опускается на колени, ее легкие вновь наполняются воздухом, тело склоняется над девушкой. Она кладет ладонь на щеку Скарлет, и тепло руки матери согревает кожу дочери.

Веки Скарлет дергаются.

– Слава богу, – шепчет Руби. – Слава богу.

Голди

– Еще рано. Я не готова.

– Ты готова. – Одним быстрым движением Лео вскакивает на ноги. – Наверняка готова. И чем больше солдат ты убьешь, тем сильнее станешь. Тогда у тебя будет шанс его одолеть.

– Что? Но…

Но парень уже стоит в нескольких метрах от меня.

Лео касается красной отметины на своей шее – следа от моей веревки из плюща. Я чувствую незащищенность собственной шеи.

– Мы сделали все, что могли. Теперь тебе надо идти и охотиться.

Я улыбаюсь.

– Ты говоришь это так, будто не собираешься идти со мной.

– Да, не собираюсь. – Лео делает глубокий вздох. – Это тебе придется сделать одной.

– Что? – Я напрягаюсь. – Нет. Почему?

– Потому что…

– Нет, нет, нет. – Торопливо слезаю с упавшего ствола. – Ты не можешь оставить меня здесь. Я не могу, я не знаю, как…

– Можешь. И знаешь. И сделаешь. – Лео берет меня за руки. – Поверь мне.

Он быстро целует меня и отходит назад.

– Нет, пожалуйста, нет, – прошу я. – Пожалуйста, не…

Поляну начинает заволакивать густой туман.

– Я не могу остаться, – говорит он. – Другой солдат не подойдет к тебе, пока здесь нахожусь я.

– Но мне нужно время. – Пытаюсь дотянуться до Лео, хватаю его пальцы. – Мне необходимо потренироваться еще, усовершенствовать мои…

– У тебя нет времени, и оно тебе не нужно, – говорит он. – Ты намного сильнее, чем думаешь.

– Нет, нет, я не…

– Не беспокойся, мы еще встретимся. Потом. После того, как ты найдешь своих сестер.

– Постой. – Мне необходимо дотронуться до него еще раз, необходимо ощутить его тепло, его силу. – Постой!

Но парень уже дошел до середины поляны.

– Я не знаю, где их искать.

– Знаешь. Ты найдешь их там же, где и всегда.

– Ты придешь?.. – Мои слова поглощает туман.

– Конечно. Мы встретимся с ними вместе. Если нас будет пятеро, у нас появится шанс.

Я киваю, желая верить ему, хотя вижу, что он не верит сам себе.

– Это будет уже скоро.

– Постой. – Тянусь к нему опять.

Но Лео уже ушел.

Лиана

Лиана чувствует, что Мазмо видит поднимающуюся волну, поскольку его руки, вцепившиеся в ее затылок, вдруг застывают. Собрав все свои силы, она поднимает голову из воды и сталкивает парня в озеро.

Он пытается встать, но Лиана опережает его. Если он тунец, то она акула. Она быстрее его и опять толкает Мазмо в воду. Бурление становится все сильнее, вокруг его ног обвиваются жидкие веревки, привязав его ко дну озера. Он молотит руками, в ужасе кричит. На него обрушиваются волны, опять, опять и опять.

Ана смотрит на бушующую воду и чувствует влагу на своей коже, приносящую ей такое же успокоение, как дождь. Когда Мазмо, наконец, начинает уставать, когда его руки обмякают, а глаза закрываются, девушка нехотя выходит из воды на берег.

Она стоит, мокрая, на берегу, глядя на то, как волны затихают, пока озеро не становится почти неподвижным – при этом на него, как это ни странно, по-прежнему не падают листья – движется только дергающееся тело, от которого по воде идет рябь.

Лиана щурит глаза. На поверхности начинают появляться крохотные пузырьки, как будто на плите закипает бульон. Щелкнув пальцами, она добавляет жару. Пузырьки становятся больше, озеро начинает кипеть.

Воздух разрывают истошные вопли Мазмо.

Наконец, озеро опять заволакивает пелена тумана, и воцаряется приятная тишина.

Теперь на озеро уже сыплются листья, и по нему идет легкая рябь.

Лиана улыбается. Она подождет, чтобы вода немного остыла, а потом вернется, чтобы поплавать.

Голди

Я проклинаю Лео за то, что он оставил меня. Проклинаю и зову назад. Я долго жду, пока не убеждаюсь, что он не вернется до тех пор, пока я не сделаю то, что должна сделать. И знаю, что он прав, хотя мне очень хочется, чтобы это было не так, чтобы у меня было больше времени, чтобы я могла потренироваться еще. Однако этого времени у меня нет.

Сначала я подожду, чтобы туман рассеялся. Останусь здесь, на поляне, возле упавшего дерева, пока не смогу видеть, куда иду. Лео не рассказал мне, как нужно искать солдата, видимо, полагая, что для этого мне хватит моих инстинктов. Но, хотя туман и делает меня невидимой, он также сделал меня слепой.

Как только он рассеивается, покидаю поляну, ибо здесь я чувствую себя хромым кроликом, прячущимся в незащищенной норе.

Когда я, наконец, сдвигаюсь с места и начинаю путь, это поднимает мой дух. О том, чем кончится сегодняшняя ночь, я стараюсь не думать. Если бы я могла избежать схватки, то сделала бы это. Если бы могла побежать домой, чтобы спрятаться в своей постели, я бы не раздумывала ни секунды. Но я понимаю, что Лео прав, и выбора у меня нет, а потому продолжаю идти вперед.

Заходя все глубже в лес, я начинаю остерегаться, более внимательно вглядываться в то, что меня окружает, ступать осторожнее, чтобы ветки не хлопали меня по лицу, не хрустели под ногами. Сгибаю и разгибаю пальцы, собирая всю свою силу, готовясь к бою.

Я могу это сделать. Однажды я уже убила, и сумею убить опять. К тому же этот малый – этот солдат – заслужил смерть. Он убийца, убийца моих сестер. Услышав хруст ветки, я замираю. Несколько минут стою неподвижно, пока не осмеливаюсь медленно и осторожно пойти дальше.

В голове у меня звучит голос Лео. Помни – ты охотница, а не дичь.

Теперь все мои мысли сосредоточены на одном – на том, чтобы отыскать мою цель.

Я вижу его около очередной ивы – он кусает ноготь, как будто обдумывая свои следующие действия, как будто точно не знает, что предпринять. Знаю, что у меня есть только одна-две секунды, прежде чем он увидит или почувствует меня.

Ты либо хищник, либо его добыча. Либо ты убьешь, либо убьют тебя.

Сосредоточиваюсь на плетях плюща, обвивающих иву и змеящихся по земле под ней. Сосредоточиваюсь на своих пальцах. Вспоминаю, как я заставила плющ обвиться вокруг шеи Лео, подобно удаву.

Прожилки на листьях плюща медленно начинают набухать и пульсировать, словно в них течет моя собственная кровь. Шевелю указательными пальцами обеих рук, и побеги плюща, лежавшие на земле, обвивают лодыжки солдата, крепко привязав его к месту, где он стоит. От неожиданности и изумления он едва не падает, но все же удерживается на ногах.

Когда он замечает меня, наши взгляды встречаются, и я вижу, что парень так прекрасен, что теперь изумлена уже я сама. Он смотрит на меня с такой грустью, и мои руки опускаются, а плети плюща, которыми я более не повелеваю, начинают разматываться. Солдат вдруг бросается на меня – теперь в его глазах горит восторг.

Я падаю навзничь, ударившись о камень, пытаюсь встать, но он опять валит меня наземь. Колочу его ногами, но он силен, сильнее меня, и одной рукой прижимает меня к груди, а второй сжимает мое горло. Чем больше я сопротивляюсь, тем крепче становится его хватка, и я чувствую, как мои легкие сжимаются, как из моего тела уходят силы. Моя голова тяжелеет, глаза закрываются. Все вокруг из белого становится темным.

Внутри меня еще горит мерцающий огонек любви. Я думаю о Лео, о Тедди и о Лиане. Я пытаюсь черпать силы в этом огоньке, сжимаю руки в кулаки, призываю на помощь плющ, но у меня не хватает сил. Огонек гаснет, и все погружается в черноту.

В этой черноте я плыву, погружаясь в землю и взмывая в небеса. Моя душа возвращается в землю, а мой дух – в небесную высь.

Затем тьму прорезает красная вспышка, похожая на струю артериальной крови. Когда она исчезает, я больше не вижу ни красного, ни черного, не вижу ничего вообще.

Ко мне, словно удар тока, возвращается дыхание, вновь запуская мое сердце. Мои глаза открываются, и я вижу солдата – он корчится на земле, а плющ обвивает и обвивает его, словно он – это египетская мумия, а плети плюща – это бинты, и, наконец, он обвит ими весь, так что из-под них виден только один полный ужаса ярко-голубой глаз. Затем его поглощает земля, и все – его больше нет.

Беа

Не смей. Моя дочь не может умереть вот так.

Беа слышит голос своего отца, он доносится издалека, едва прорываясь сквозь плотный туман. Она игнорирует его. Голос отца становится яснее, его слова царапают ее, жгут ее плоть.

Нет, – думает она, – дай мне уйти.

Наступает тишина. Тьма. И Беа опять плывет в этой тьме.

Где твоя честь? Где твое достоинство, твой боевой дух?

Отец дотягивается до ее нутра, впрыскивает в ее жилы свой яд, являющий собой неразбавленную ярость.

Беа открывает глаза.

Она свирепо смотрит на солдата. Потрясенный доктор Финч ослабляет хватку, и девушка вырывается из его рук.

Убей его. Это твой долг, твое предназначение. Убей его.

Яд течет по ее венам, и она чувствует в себе такую силу, какой никогда не чувствовала прежде. Эта сила создает смерч, могучий, неудержимый торнадо, который всасывает ее в себя. Она пытается вырваться, освободиться.

Отдайся ему. Ты станешь неуязвимой, и никогда больше не почувствуешь боль.

Наконец Беа перестает сопротивляться. Как приятно прекратить борьбу и позволить ярости поглотить ее целиком.

Она выпрямляется. Доктор Финч пятится. Падающие листья повисают в воздухе. Туман рассеивается. Беа поднимает руки, и самый большой камень на поляне поднимается и повисает среди парящих листьев. Легким движением пальцев Беа с силой опускает его на плечо мужчины, разорвав кожу, раздробив кости. Он падает как подкошенный, схватившись за плечо, и вопит так истошно, что его крики могли бы разбить стекло.

Девушка улыбается и подходит к нему. Поставив сапог на его несуществующее сердце, она одним ударом раздавливает его грудь, затем берет его за ноги и взмывает вверх, до самых верхушек деревьев. И роняет его.

Приземлившись на камни и мох, Беа перешагивает через обезображенный труп солдата и уходит с поляны, дабы найти своих сестер. Внутри нее звучит громкий голос отца. Девушка знает – если бы сейчас она провела лезвием бритвы по своему бедру, ее кровь была бы не красной, а чернильно-черной.

Висевшие в воздухе листья снова начинают сыпаться вниз.

Скарлет

– Лучше бы ты убежала.

– Нет. – Скарлет все еще думает об Уолте и о том, как она ошибалась насчет него. – Я не могу.

– Почему? – Ее мать колеблется. – Твоя бабушка… теперь ты ей не нужна.

– Я не брошу ее, – говорит Скарлет. Она сидит рядом с матерью на одеяле из белого мха всего в нескольких дюймах от кучки золы. – Я… я не могу. Пока не похороню ее.

– Жаль, что у меня нет такой силы, чтобы одолеть твоего отца. Но я пойду с тобой. Возможно, у меня получится ненадолго…

Скарлет проводит пальцами по своей шее и морщится. Затем смотрит на свою мать, будто видя ее в первый раз.

– Ты бегала от него почти десять лет, а теперь просто дашь ему убить тебя?

– Я могла бы отвлечь его – это дало бы вам временный перевес. Это самое малое, что я могу сделать.

– Нет, – говорит девушка, и ее голос неистов, как огонь, и непоколебим, как камень.

– Я хочу… – начинает Руби, но Скарлет качает головой.

Какое-то время они сидят молча.

– Ты уверена, что ты?..

Скарлет кивает.

– Со мной все будет хорошо.

– Тогда я… – Опершись на ближайший камень, Руби встает с земли. Встает с трудом. – Тогда я пойду.

И Скарлет, хоть она и сказала, что ее мать может уйти, понимает, что в глубине души надеялась, что мама решит остаться с ней, несмотря на всю тщетность их усилий. В борьбе самопожертвования и эгоизма в душе Руби Торн победил эгоизм. Как и всегда.

– Я хочу сказать, если ты не пойдешь сейчас со мной. Если я не могу, если ты не хочешь, чтобы я…

– Все в порядке, – говорит Скарлет. – Иди.

Руби кладет руку на плечо своей дочери – Скарлет чувствует жар в своей руке, – затем поворачивается и уходит.

Лиана

Лиана стоит на краю озера, обратив лицо к луне и ожидая, когда вода испарится с ее кожи. Она доказала свою силу, убила своего солдата, и теперь ей надо идти, дабы найти сестер и сразиться со своим отцом. Она опускает глаза и глядит на капли воды, еще оставшиеся на тыльных сторонах ее ладоней. В свете луны ее черная кожа приобрела синеватый отлив, точь-в-точь как вороново крыло. Она думает о Черной птице. Теперь та для нее уже не кумир, теперь они равны.

Это была ее сестра, понимает Лиана. Она списала Черную птицу с Беа, на которую она всегда хотела походить. Беа, такая же неистовая, полная уверенности в себе и пренебрежения к окружающим, блистательная и смелая. По лицу Лианы медленно расползается улыбка. Она достигла своей цели. Теперь она куда сильнее и куда блистательнее, чем когда-либо была в мечтах.

Одолев Мазмо, Лиана возродилась. Нет, она не Черная птица и не ворон. Она даже сильнее, чем ее сестра. Она акула, непревзойденный хищник.

Она готова ко всему.

Последний раз тряхнув головой и стряхнув с волос капли воды, девушка поворачивается и идет прочь от озера. Теперь Ана точно знает, куда идти.

Голди

Закрываю глаза. Где ты?

Я иду к тебе.

Я шагаю по тропе, не зная, в каком направлении двигаться, но все равно продолжая идти. Понятия не имею, как смогу найти Лео и моих сестер, но у меня нет и тени сомнения в том, что мне удастся это сделать. Однако я больше не могу ждать – я должна поговорить с ним прямо сейчас. И я говорю с ним мысленно – причем меня нисколько не удивляет, что здесь это возможно.

Он попытается убить тебя, да?

Лео молчит.

Он наверняка захочет убить тебя, – не унимаюсь я. – За то, что ты не убил меня.

Тут мой выбор был очевиден.

Если бы не мой брат, я бы не позволила тебе убить его. – Иду дальше. – Я буду сражаться с ним.

Я тоже.

Ловлю падающий лист. Я люблю тебя.

Он не отвечает. В этом нет нужды.

Беа

– Я думала… я пришла, чтобы встретиться с моими сестрами.

– Это может подождать. Сначала нам надо поговорить.

– Но мои сестры, – гнет свое Беа. – Они уцелели?

Желтые глаза Вильгельма вспыхивают весельем.

– Голди, разумеется, да. Ей было легко справиться с каким-то солдатом. – Ему не удается скрыть свою гордость. – Когда я думаю, какой урон она могла бы причинить, если захочет… Скарлет и Ана тоже весьма удивили меня, добившись немалых успехов. У них обеих есть склонность к убийству, а значит, вполне вероятно, что они выберут тьму. – Лицо ее отца освещает улыбка. Жаль, что эта улыбка предназначается не мне, думает Беа. – Но Голди – черт возьми, она просто великолепна!

– А что, если они сделают иной выбор? – прерывает его дифирамбы Беа. Облегчение, которое она почувствовала, услышав, что они живы, уже прошло. – Что тогда?

Ее отец молчит, и на мгновение девушку охватывает ужас, но она видит, что он не собирается бранить ее за дерзость, он думает о возможной потере своей любимой дочери. Мужчина явно подбирает слова с большой неохотой.

– Тогда в дело придется вступить тебе и сделать то, что когда-то сделала твоя мать.

В его глазах Беа видит печаль. Это чувство пронзает ее, затем исчезает. Прежде чем оно успевает закрепиться, она подавляет свою собственную любовь, свою собственную печаль – после стольких лет подавления эмоций это легко.

– А что мне делать до того? Что мне им сказать, когда я увижу их?

– Подготовь почву. – Он смотрит в упор своими золотистыми глазами. – Говори все, что считаешь нужным, чтобы повлиять на них, чтобы убедить их выбрать тьму.

Беа кивает, повеселев. Пусть Голди и самая сильная, и самая особенная, но свои секреты отец поверяет ей. Значит, она превосходит свою соперницу. Значит, она все же его самая любимая дочь.

Встреча

Я иду по каменистой тропе, усыпанной листьями. Перелезаю через скалы и упавшие стволы. Иногда луну закрывают облака, и тропа на время исчезает, но это неважно. Я не сомневаюсь, куда идти.

И вот я уже не одна. Я вышла на поляну, где плющ обвивает стволы четырех гигантских ив и покрывает землю ковром из листьев с белыми прожилками. Я бывала здесь раньше. Давным-давно.

Тут вижу моих трех сестер.

Подходя к ним, думаю о Тедди и о его «Макбете». Когда средь молний в дождь и гром мы вновь увидимся втроем?[70] Я не слышу грома, не вижу молний, но чувствую, что скоро начнется. Когда один из воевод другого в битве разобьет. Кто же из нас выживет, а кто умрет? Тут же выбрасываю эти мысли из головы.

Мои сестры выглядят эффектно, ярко. Вокруг них клубится дымка, как будто их присутствие взвихряет окружающий воздух. Они стоят прямо, как три копья, и, похоже, не менее опасны – у них раздвоенные языки, вместо ногтей когти, вместо волос змеи – можно подумать, что они еще до завтрака убили шестерых солдат, притом без раздумий и сомнений. В их жилах бурлит злоба, а их кожа мерцает, словно испуская свет. Они так же свирепы, как и нежны, так же яростны, как и спокойны, так же злы, как и добры. Зло есть добро, добро есть зло, летим, вскочив на помело[71].

– Голди! – радостно кричит Лиана. – У тебя получилось! Ты жива!

Моя сестра. Мои сестры. Я иду к ним.

Сестры

Мы снова сидим на нашей поляне. В кружок, как и десять лет назад. Я немного удивляюсь тому, как рада увидеть моих сестер вновь. До этой минуты я не понимала, как мне их не хватало. Такое чувство, словно я вернулась домой, хотя этот дом нисколько не похож на то, что у меня когда-либо было на Земле. С ними я, наконец, могу быть самой собой.

Вскоре мы возвращаемся к нашим прежним привычкам – Скарлет поджигает ветки, Лиана жонглирует тремя плотными клубами тумана, а я делаю так, что из земли появляются молодые ростки. Беа же смотрит на нас и улыбается. Она, как обычно, просвещает нас, сообщая нам информацию, которой мы можем не знать. Настоящий кладезь знаний.

Скарлет вздыхает, и горящая ветка вспыхивает ярче. Судя по тому, что она рассказала об убийстве своего солдата, ей под силу спалить весь этот лес, точно так же, как Лиане под силу превратить воды озера в цунами, а мне – вырвать с корнем все деревья в Навечье. Только Беа ничего не поведала нам о том, как проходила ее собственная битва, что меня не очень-то удивляет.

– И-так. – Беа растягивает это слово. – Сегодня мы должны будем сделать выбор.

– Верно. – Лиана кивает. – Ну, так что мы все думаем на этот счет?

Я вижу, что, по ее мнению, наш выбор не предрешен, и заранее неизвестно, что мы выберем свет. Из нас всех больше всего изменилась именно Лиана. В детстве она была такой несмелой, вечно хотела нравиться, угождать, старалась сохранять мир. Теперь же она стала бесстрашной, бесшабашной, как будто ей на все наплевать.

На поляне воцаряется молчание.

– Ну… – начинает Лиана.

– Ты говоришь так, будто нам предстоит выбрать то, что мы будем есть на ужин, – говорит Скарлет. – А не сделать выбор между добром и злом, притом на всю жизнь.

– И между жизнью и смертью, – напоминает нам Беа. – Если мы сделаем выбор не в пользу нашего отца, то вообще не выживем и не сможем никому об этом рассказать.

– Ты все время это твердишь, но теперь мы стали куда сильнее, чем были прежде. – Ана разрезает пальцем клуб тумана, и из него течет вода, как сок из апельсина. – Как по мне, так нам надо вступить с ним в бой.

– О, вы даже не представляете, о чем говорите, – смеется Беа. – Вообще не представляете.

– Не будь такой капитулянткой. – Лиана встает с земли. – Мы как четыре всадника Апокалипсиса. Если мы объединим наши силы, то наверняка окажемся достаточно способными убить его.

– Убить? – В тоне Беа звучат одновременно насмешка и похвала. – Я помню времена, когда ты не могла даже произнести это слово.

– Похоже, ты помнишь больше, чем любая из нас. – Лиана пристально смотрит на нее. – И ты самая скрытная из нас всех.

Я думаю о Лео и о том, что у него будет только один выбор – драться за свою жизнь. Мне будет нелегко объяснить моим сестрам, кто такой Лео, а потому я надеюсь, что он скоро явится и объяснит сам. Ведь он как-никак учится в Кембридже, так что речи явно умеет вести лучше, чем я. Не приходится удивляться тому, что там учится и Беа. Она довольно быстро ввернула этот факт в наш разговор. Хотя она все так же меня раздражает, я знаю, что буду защищать ее до самой смерти. Она моя сестра, родная мне по крови и по духу. Даже в большей степени, чем мой брат. Я люблю Тедди куда больше, чем Беа, но это… другое. Не могу объяснить, в каком смысле, но так оно и есть.

– У нас есть и другой выбор, – говорит Беа. – Мы можем выбрать тьму.

Ее слова повисают в воздухе, словно белые листья, с той только разницей, что они не падают.

– О, да брось ты. – Она встает и смотрит на Лиану, которая бросает в нее сердитый взгляд. – Не говори мне, что тебе не хочется это сделать. Неужели тебе не надоело быть такой… слабой, такой жалкой…

– Говори за себя. – Скарлет сыплет искры с кончиков пальцев, и они опаляют мох у ног Беа.

– Осторожнее, сестренка. – Беа делает шаг назад. – Одно дело – убить солдата, это дает тебе только некоторую склонность к тому, чтобы убивать. Но убить свою сестру… Это уже слишком.

Лео, где ты? Я жду, но ничего не слышу в ответ.

– Не думаю, что выбор тьмы – это хороший ответ, – говорю я. – Мы же даже не знаем всех последствий.

– О, я вас умоляю, что именно нам нужно знать? – Беа начинает ходить по поляне взад и вперед. – На Земле мы, в сущности, бессильны. К тому же нас недооценивают на каждом шагу, обращаются с нами как с сексуальными объектами, платят нам меньше, чем мужчинам, мы почти везде на вторых ролях…

– Может быть, и так, – перебиваю ее я. – Но этого недостаточно для того, чтобы мы выбрали зло.

Беа вскидывает бровь.

– Неужели тебе не хочется узнать, каково это – жить без страха? – Она пожимает плечами. – Такой сильной можно стать, только выбрав тьму.

Мы молчим. Не знаю, что думают Скарлет и Ана, но я вспоминаю слова Лео: ты либо хищник, либо его добыча. Либо убьешь ты, либо убьют тебя. Я думаю о Гэррике, о моем отчиме. Думаю о руках того солдата, медленно выдавливавших из меня жизнь. Не могу отрицать, что это было бы великолепно – никогда более не испытывать страха.

– Ты станешь несокрушимой во всех смыслах. Не только физически. – Беа глядит на Скарлет. – Вся твоя боль, все твое горе – ты больше не будешь их чувствовать, все это у тебя пройдет.

Я думаю о Лео, о Тедди.

– А как насчет любви? Мы будем чувствовать любовь?

Беа чуть заметно колеблется.

– Да, будете.

Снова думаю о Лео. Интересно, если я встану на сторону моего отца, смогу ли я договориться с ним насчет жизни возлюбленного?

– Сколько еще времени у нас остается до его прихода? – спрашивает Скарлет, обращаясь все к той же Беа. – Он придет скоро?

Сестра говорит спокойно, но я вижу, что на самом деле ей куда более страшно, чем может показаться. Как и всем нам, кроме Беа, которая явно уже сделала выбор. Интересно, если бы мы выбрали тьму, осталась бы наша жизнь такой же, как сейчас, хотя бы на Земле? До меня вдруг доходит, как мало я знаю обо всем этом, и жалею, хотя теперь наверняка уже поздно, что была слишком заносчива, чтобы спросить. Тут я замечаю, что Ана не ответила на предложение Беа. Собственно говоря, она с тех пор вообще молчит.

– Чутье мне говорит, – Беа перестает ходит взад-вперед, – что он будет здесь с минуты на минуту.

Наш отец

– Четыре победительницы.

Его голос похож на раскат грома, раздавшийся над деревьями. Затем он выходит из тумана на поляну. Налетает холодный ветер, взметнув палые листья. Когда мужчина идет по плющу и мху, по земле под нашими ногами пробегает дрожь.

Я чувствую, как сердца моих сестер начинают биться быстрее. Наш отец древен и несокрушим, как секвойя, и внутри него заключена неимоверная жестокость. Я вижу, что он способен на все.

– Поздравляю, мои дорогие. – Отец окидывает нас взглядом, и его золотистые глаза светятся в темноте. Он высок, худ, у него белые волосы и такое морщинистое лицо, словно ему десять тысяч лет. Он приближается, простирая к нам руки, но, видя, что мы не спешим ему навстречу, останавливается на середине поляны и смыкает ладони.

– Стало быть, четыре мои любимые дочери наконец-то достигли совершеннолетия. У меня такое чувство, будто я ждал этого момента не меньше двух веков. – Он поднимает обе руки. – Добро пожаловать домой, мои девочки.

Из земли появляются десятки ростков, они быстро становятся длиннее, толще, разветвляются, на ветках вырастают листья и цветы, пока не превращаются в розовые кусты, отягощенные сотнями кроваво-красных роз, которые в лунном свете кажутся почти черными. Он превратил нашу поляну в свой сад.

– Маленький подарок. – Мужчина по очереди улыбается каждой из нас.

Мы все напрягаемся – даже Беа – и стоим прямые, словно канатоходцы на проволоке, натянутой над бездной, сознавая, что один-единственный промах одной из нас будет означать смерть всех.

– Должен признаться, я думал, что вы можете не пережить посвящение. Таких, кто побеждает моих солдат, слишком мало. Боюсь, мои дочери часто разочаровывают меня своей… готовностью сдаться. – Он смахивает с лацкана упавший лист. – Но оставим эту тему. Как вы чувствуете себя теперь?

Мы смотрим на него, безмолвные, неподвижные.

– О, полно. – Он ухмыляется, ни дать, ни взять ястреб, держащий в когтях мышь. – Не притворяйтесь пассивными – вы куда лучше, чем покорные самки. В вас содержится тьма, и за это вы должны быть благодарны. – Он снова смыкает ладони, и на поляне опять начинает дуть холодный ветер. – Посмотрите на ваши жалкие жизни – они даже в малой мере не отражают вашего истинного великолепия. Я предлагаю вам спасение от тяжелой, скучной работы и мытарств, от положения граждан второго сорта. Я предлагаю вам величие и славу – carpe diem[72].

Мне хочется взглянуть на моих сестер, но я не могу, ибо не в силах оторвать глаз от него. Как будто наблюдаю свою собственную смерть, видя, как он вырывает сердце из моей груди.

– Послушайте, мои дорогие, я хочу иметь возможность быть вам хорошим отцом. – Вильгельм Гримм делает шаг вперед. – Ведь любому отцу хочется, чтобы его дочери полностью реализовали свой потенциал, не так ли? – Он делает паузу. – Но я не буду навязывать вам выбор. Решать только вам.

Думаю о солдате, которого убила. И о моем отчиме.

– О, Голди. – Отец улыбается, как будто я произнесла мои мысли вслух. – Боюсь, убийство того смертного не считается. А истребление солдат – это и вовсе пустяк. Тебе придется добиться больших успехов.

Смотрю на него, не говоря ничего. Что я могу сказать тому, кто устанавливает правила?

– Ну, так что? – Он начинает ходить взад и вперед, но вид у него при этом куда более грозный, чем был у Беа. – Поскольку в крови у каждой из вас сейчас полно восхитительной смертоносной тьмы, думаю, вы готовы воспринять, – он почти смыкает большой и указательный пальцы, – некоторую толику зла… Что скажете?

Я украдкой перевожу взгляд на моих сестер, но они глядят не на меня, а на него с ужасом в глазах. Все, кроме Беа, которая смотрит на нашего отца так, будто он ангел, пророк, будто он любовь всей ее жизни.

– О, я вас умоляю. – Гримм перестает ходить взад-вперед и вздыхает. – Не стройте из себя святош. Вы уже почти достигли цели. Остается сделать только крошечный шажок. Я знаю, вам понравилось убивать, не так ли, моя дорогая Ана?

Поворачиваюсь к Лиане: сейчас она молчит, всю ее храбрость как рукой сняло. Я тоже сникаю в присутствии этого мужчины. Интересно, как отреагирует Ана? Она стоит, не шевелясь.

– Полно, не будьте такими ханжами. Дайте мне возможность наконец-то повести себя как отец. Я буду медведем-папой, а вы моими медвежатками, и я покажу вам, как славно можно поразвлечься во тьме!

Он ждет, чтобы кто-то из нас заговорил, но мы молчим.

– Должен признаться, я разочарован вашими манерами. – Он сердито хмурится, и морщины на его лице обозначаются резче. – Неужели ваши матери ничему вас не научили?

Где же Лео?

Я чувствую, как слегка шевелится стоящая рядом Скарлет, инстинктивно касаюсь ее руки, но тут же отдергиваю пальцы – ее кожа горяча, как огонь. Прикусываю губу, чтобы не вскрикнуть от боли.

– Что ж, – продолжает наш отец, – вижу, мне придется поучить вас самому. Вам явно нужно еще многому научиться.

Лиана поднимает взгляд и смотрит ему в глаза.

– У тебя я ничему учиться не буду.

Потрясенно воззряюсь на мою сестру. Скарлет и Беа тоже смотрят на нее, словно не веря своим ушам.

– Ты не права, моя маленькая Ана, – говорит Вильгельм. – Судя по тому, с каким восторгом ты заживо сварила твоего солдата, я бы сказал, что ты уже многому научилась. – Он опять ухмыляется, и рот его похож на печь, а язык – на пламя. – А как насчет тебя, Рыжик? Я с таким наслаждением смотрел, как ты испепелила того незадачливого паренька, но сама ты наверняка испытала еще большее наслаждение, сжигая его.

Скарлет не говорит ничего.

– Что? – Он ждет. – У тебя что, отнялся язык?

Возможно ли, что Лео дезертировал, предоставив меня моей участи, чтобы спастись самому?

– Полагаю, ты права. – Отец перехватывает мой взгляд. – Ему пора бы уже быть здесь, не так ли?

Я пытаюсь пожать плечами, но не могу. Мои плечи застыли, словно я превратилась в молодое деревце, над которым возвышается могучая секвойя – мой отец.

– Не беспокойся. – Он улыбается. – Лео получит свое. Кстати, время идет. Так что, если вы не собираетесь присоединиться ко мне, боюсь, нам придется расстаться.

Скарлет делает шаг назад, но, когда пытается сделать второй, останавливается, словно прирастая к земле.

– В одном твоя мать была права, моя дорогая. – Глаза Вильгельма вспыхивают. – Если вы не согласитесь принять тьму, боюсь, мне придется вас – quel est le mot juste?[73] – истребить.

– Я… Если я… если я соглашусь… – Я перешла на шепот. – Тогда ты пощадишь Лео?

– Интересный вопрос. – Он улыбается, словно я подала ему отличную мысль. – Ты готова убить одну из твоих сестер, чтобы спасти его?

Не колеблюсь ни секунды:

– Конечно, нет.

– Жаль. – Он вздыхает. – Ведь нельзя получить что-то, не дав ничего взамен. Ни в Навечье, ни на Земле.

– Но я… – Хочу возразить, начать торг, но у меня нет слов. Я чувствую потрясение моих сестер. Умозрительно мы, возможно, и рассматривали возможность выбрать зло, но очевидно, никто из нас по-настоящему не думал о том, что это может повлечь за собой.

– Теперь это уже неважно. – Вильгельм проводит рукой по розовым кустам. – Я не могу его пощадить. Он нарушил правила, а без правил наступит анархия. Мы не можем этого допустить, не так ли?

Я закрываю глаза и молюсь.

– О, от этого тебе не будет никакого толку, – рявкает Гримм. – Только не здесь. Итак, давайте начнем, идет? – Он смотрит на Беа, и она кивает. – Однако будет несправедливо, если он пропустит это зрелище, верно? Ведь он должен был убить тебя сам. Это будет не совсем то же самое, но станет чем-то вроде заслуженной расплаты, ты согласна?

Беа хлопает в ладоши, и тут же появляется Лео – он стоит под дубом, растерянный и потрясенный.

– Итак. – Вильгельм срывает лепесток розы. – Теперь, когда здесь собрались мы все, я дам вам последний шанс сделать выбор. Что вы выбираете? Тьму или свет? Жизнь или смерть?

Мы молчим.

– Я жду. – Он начинает медленно рвать лепесток. – А мне не нравится, когда меня заставляют ждать.

Я не смотрю на своих сестер. Жаль, что у нас не было возможности придумать план. Все еще продолжаю надеяться, что наш отец грозен лишь на словах. Он напоминает мне моего отчима, когда тот начинал угрожать – чем более ужасными становились его угрозы, тем больше он загонял себя в угол, и тем баланс сил склонялся в мою пользу.

– Хватит, это не может продолжаться вечно! – Наш отец вздыхает. – То есть, в моем распоряжении есть вечность, но я не желаю тратить ее на ожидание. – Мужчина делает паузу. – Я что, прошу слишком многого? Может быть, мне стоит дать вам небольшой стимул? – Он смотрит на меня, и я сникаю под его взглядом, как вянет цветок под жаром мощной лампы. Смотрю на Лео.

– Думаю, это отличная мысль. – Глаза родителя весело блестят. – Позволь мне показать тебе, как надо связывать – твоей первой попытке немного не хватало мастерства.

Ветви дуба тут же обвивают запястья и лодыжки Лео так крепко, что он не может сдвинуться с места. Мои ладони становятся потными, сердце начинает колотиться. Я была не права. Когда речь идет о моем отце, никакого баланса сил нет. Сила есть только у него.

– Итак, Беа, – говорит он, – хочешь сыграть в этом спектакле главную роль?

– Подожди! – кричу я. – Подожди! Что ты собираешься сделать?

Я бегу к Лео, сосредатачиваюсь на этих ветках, шевелю пальцами, сжимаю кулаки, но ничего не происходит. Его путы остаются все так же крепки.

Останавливаюсь и вижу слезы в глазах Лео. Беа колеблется, затем выходит вперед. Она снова поднимает руки над головой, и я слышу оглушительный звук. С розовых кустов отламываются сотни и сотни шипов и поднимаются в воздух, точно рой пчел. Я поднимаю руки, и они начинают падать, но Беа смыкает ладони, и они взлетают опять. Мы стоим, перехватывая друг у друга контроль над шипами. Кажется, я вижу в ее глазах мимолетное сожаление, но его пересиливает ее железная решимость. Мы пытаемся одолеть друг друга, но она сильнее, тренированнее и целиком сосредоточена на одном.

Шипы поворачиваются и нацеливаются прямо в сердце Лео.

– Нет! – Я бегу сквозь розовые кусты по камням и мху и заслоняю его через долю секунды после того, как шипы пронзают каждый дюйм его тела. Поздно.

Падаю на землю, молясь о том, чтобы он пережил эту атаку – ведь он, как-никак, не совсем человек, он солдат, он звезда – но тут вижу, как мужчина, которого я люблю, разлетается в прах, будто в его груди взорвался фейерверк.

Его больше нет. Он погиб в мгновение ока.

Темное небо раскалывает молния, я кричу, бью по стволу дуба, и с него слетает вся кора от верхушки до корней.

Битва

Истошно крича, я бросаюсь на Беа и толкаю ее с такой силой, что она ударяется затылком о камень. От звука удара кости о камень я морщусь, хотя и надеюсь, что он убил ее. Однако Беа уже встает с земли. Я сгибаю пальцы, и плющ обвивает ее запястья и лодыжки, привязывает к земле.

Увидев рядом камень, тянусь к нему, но лицо Беа кривится от презрения.

– Думаешь, я так же слаба, как твой жалкий солдат? Твой хлюпик-бойфренд? Тебе меня не удержать. – Она мгновенно рвет путы, и меня охватывают ярость и страх.

– Берегись!

Я падаю, чувствуя жгучую боль в голове. Издалека до меня доносятся рукоплескания моего отца. Что это было? Мои пальцы нащупывают на земле олений рог. Выдергиваю его из кожи моей головы. Мои глаза слепит кровь, мое зрение туманится. Я прижимаю руку к виску и чувствую, как боль проходит и по моей коже разливается тепло. На мое тело сыплются листья, и я вспоминаю ма и как она накрывала меня одеялом, когда я засыпала.

Листья. Ма. Кажется, между ними есть какая-то связь.

До меня доносятся крики Беа. Кто-то из моих сестер пытается защитить меня, сражается с ней. У меня еще есть шанс. Есть немного времени. Мое сознание то проясняется, то гаснет, боль то уходит, то возвращается, но тепло продолжает распространяться. Как я исцеляю растения, так я могу лечить и себя.

Вот тут до меня и доходит.

Эти листья – это души сестер и матерей, которых убили его солдаты и он сам. Они и есть эти листья. Их сила осязаема, каждый из них – это удар молнии, сто тысяч вольт. Если бы только я смогла управлять этой силой.

Мои мышцы дрожат, но я встаю. У моих ног лежит олений рог, измазанный моей кровью. Я моргаю и вижу, что Скарлет удерживает Беа на расстоянии с помощью исходящего из ее пальцев огня. Между нами стоит Лиана.

– О, это нельзя назвать честной игрой, – говорит наш отец. – Все вы на одну вашу сестру.

Он вроде бы ничего не делает, то есть я ничего такого не вижу, но Скарлет вдруг отлетает назад и падает на кучу белых листьев, скопившихся у подножия ивы. По ее пальцам с силой бьет ветка, она вскрикивает, Беа самодовольно ухмыляется, и, пока ее внимание отвлечено, я хватаю камень и поднимаю его над ее головой. Она видит, как он падает на нее, уворачивается, и вместо головы он бьет ее в плечо, сваливая сестру на землю.

Сразу же снова заношу камень над ее головой. Она смотрит на меня, я на нее. Я готова бить этим камнем по ее черепу опять, опять и опять.

Нет.

Я вся состою из злобы, из тьмы. Я…

Нет!

В моих жилах течет черная кровь, пальцы превратились в паучьи лапки на белом камне. Подо мною вьется плющ. Листья падают, но не касаются меня. Клубится туман, но я все вижу ясно, как в летний день.

Я сжимаю камень.

Нет, не теряй свой свет из-за меня.

Откуда ни возьмись, руки и ноги Беа обвивает плющ, притянув ее к земле. Она пытается вырваться, но не может сдвинуться с места, и бросает мне взгляд, полный отвращения.

Я уже готова опустить камень, когда вижу, что за отвращением скрывается отчаяние. Чувствую, как оно волнами исходит от моей сестры. Она что-то говорит, но я не слышу ее слов, не слышу ничего, кроме биения крови в ушах и силы, бурлящей в моих жилах.

Затем во мне звучит голос Лео. Не делай этого.

Я заношу камень, готовая ударить им изо всех сил. Делаю глубокий вдох. Мой отец кричит:

– Да, да! Победитель получит все!

Я замираю.

– Давай! – рявкает он. – Чего ты ждешь?

Смотрю на мою неверную сестру, а она на меня. В моей голове звучат ее слова: Одно дело – убить солдата, это дает тебе только некоторую склонность к тому, чтобы убивать. Но убить свою сестру… Это уже слишком. Ни одна из нас не движется. Раздражение нашего отца трещит в воздухе, как электрический разряд. Начинается дождь.

– Ну, так как, Голди? – кричит он. – Свет или тьма? Смерть или жизнь? Немощь или мощь? Твоя сестра или я? Пора сделать выбор.

Развязка

Я сомневаюсь. Вспоминаю искру сожаления, мелькнувшую в глазах Беа до того, как она убила Лео. Я хочу, чтобы она страдала, чтобы она умерла, чтобы именно она… но заслуживает ли Беа смерти? Злобы от меня требует мой отец. Это он запятнал наши души. Я медлю.

– Давай! Бей, бей! Решайся же, черт возьми!

Какая-то сила вырывает камень из моей руки, он поднимается, на секунду замирает, затем летит вниз. В глазах Беа я вижу потрясение, страх – и в то же время облегчение. Затем ее лицо исчезает под камнем.

Резко оборачиваюсь и вижу, что глаза моего отца озорно блестят, он ухмыляется, словно проказливый школьник, которого застукали, когда он полез за печеньем.

– Опаньки.

– Что ты наделал? – истошно кричу я. – Ты хотел, чтобы ее убила я – так зачем это сделал ты сам?

Мужчина пожимает плечами так, как будто сейчас он просто прихлопнул муху, только и всего.

– Она выполнила свое предназначение и стала мне не нужна.

Я отхожу от тела Беа.

– Свое предназначение?

Вильгельм вздыхает.

– Мне нужна ты, Голди. Мне всегда была нужна именно ты. С самого начала, с момента твоего рождения… заключенная в тебе тьма… клянусь дьяволом, она просто великолепна. – Он срывает лепесток розы и теребит его. – Да, в Беа имелась тьма, но она руководствовалась не теми мотивами – ей хотелось всего-навсего угодить мне. – Он пожимает плечами. – Комплекс девочки, росшей без отца. В то время как ты…

Мужчина смотрит на меня так, будто я единственная девушка в мире – как в Навечье, так и на Земле. Только Лео смотрел на меня так. Это пьянит, ведь только этого я всегда и хотела – такой любви.

Мой отец подходит ко мне. Я смотрю на него, кладу руку на его щеку. Он накрывает мою ладонь своей. Моя маленькая рука лежит в его руке, и я смотрю в его золотистые глаза, такие нежные, такие надежные.

– Только представь себе, что мы могли бы сделать вдвоем, ты и я, – шепчет он, улыбаясь доброй улыбкой, глядя на меня глазами, полными любви. – Представь себе вечность, которую мы проведем вместе…

Я киваю. Он наклоняется и целует меня в щеку. Я закрываю глаза.

Нет – это не любовь.

Я отмахиваюсь от Лео. Не хочу слышать его голос сейчас. Отец обнимает меня, и я вздыхаю, уткнувшись в его грудь. Моя первая любовь. Без него меня бы вообще…

– Такие дочери, как ты, рождаются раз в столетие, – шепчет он. – Всю твою жизнь я ждал, когда ты придешь ко мне, когда мы станем едины. У тебя есть такая сила, такой потенциал… – Он сжимает меня еще крепче. – Меня так окрыляли мысли о том, какие разрушения мы сможем посеять вместе, какое отчаяние сможем породить… – Он наклоняется и целует меня в губы. – Ну, так как, это сделаешь ты или я?

Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на него.

– Сделаю что?

На его лице мелькает досада.

– О, убьешь своих сестер, что же еще?

Потрясение парализует меня. Я не могу сдвинуться с места, не могу дышать, чувствую, как туманятся мои мысли.

– Я сделаю это с радостью. – Он чуть заметно пожимает плечами. – Но подумал, возможно, ты захочешь, чтобы они стали первыми твоими…

Я качаю головой.

– Полно, не отказывайся так быстро. – По его лицу медленно разливается улыбка от предвкушения бойни. – Возможно, ты получишь от этого удовольствие. А потом… – Его желтые глаза наполняет желание. – Потом мы сможем… это отметить.

– Нет, – говорю я, вновь обретяя дар речи. И делаю шаг назад. – Я не стану этого делать.

– О, Голди. – В его голосе звучит разочарование. – Неужели ты не хочешь вечности, которую мы можем провести вдвоем?

Медленно качаю головой.

– Ты так сильна. – Он вздыхает. – Так зачем же тебе быть такой слабой?

Смотрю на него, не отворачиваясь от отвращения, которое вижу в его глазах.

На мои плечи падают листья, когда я иду в сторону моих сестер. В землю бьют молнии, раскалывая камни, опаляя мох, поджигая плющ, прочерчивая огненные полосы на моем пути.

А что, если моя сила никак не связана с тьмой, думаю я. Я ненависть и любовь, тьма и свет. Я безмерно сильна. Я могу повелевать армиями. Повергать в прах целые страны. Пламя опаляет мои ноги, но я не чувствую боли. Дождь льет как из ведра, но я остаюсь сухой. В моих черных жилах бурлит нарастающая мощь. Я неистовее, чем любая из молний, разрывающих небеса.

Отворачиваюсь от оставшихся двух сестер и снова устремляю взгляд на своего отца. Затем щелкаю пальцами.

Корни огромной ивы вырываются из земли, и ее ствол с оглушительным грохотом падает на землю. Я чувствую, как она сотрясается под моими ногами, чувствую, как потрясены мои сестры, как потрясен он. Хотя это стало для него неожиданностью, отец все же слишком проворен и успевает отскочить в сторону за секунду до того, как дерево валится наземь.

– О, Голди. – Он стоит передо мной. Туман отходит, дождь прекращается. Листья повисают в воздухе. – Я думал, что ты особенная, – говорит Вильгельм. – Я думал, ты… Я позволил надежде затуманить мой разум… – Он вздыхает. – Для наития нужна непредвзятость. Еще один полезный урок. А теперь…

В его глазах вспыхивает огонь. Он поднимает правую руку.

Я застываю.

Из его ладони вырывается гигантская молния, нацеленная прямо в мое сердце, но ее останавливает другой электрический разряд. Я поворачиваюсь и вижу Скарлет, она сосредоточила всю свою силу, чтобы отбить атаку нашего отца.

Но этого недостаточно. Я смотрю на листья, которые начали падать опять. Их сила нарастает, нарастает. Если бы только я знала, как ею управлять.

– О, я тебя умоляю. – Вильгельм двигает запястьем, и отброшенная Скарлет врезается в ствол ивы. – Я аплодирую вашим усилиям, мои дорогие. Но боюсь… – Он делает шаг вперед, – что если вы не примете сторону тьмы, то вам придется умереть. И отправиться к вашей сестре.

С неба бьет раздвоенная молния и ударяет в мертвое тело Беа. Она обращается в прах, точь-в-точь как Лео.

Прах к праху, пыль к пыли.

Мы глядим, и душа Беа впитывается в землю, а дух поднимается ввысь, в черно-серебряные небеса.

Мы недостаточно сильны. Я ошибалась. И Лео тоже. Я чувствую, как моя сила начинает убывать, и пытаюсь вернуть ее, тяну ее обратно. Разве я не воительница? Сжимаю руки в кулаки, и все камни на поляне взлетают в воздух, на секунду повисают, и вся сотня летит в моего отца, но он слишком проворен, он успевает поймать каждый из них и растереть его в порошок. Я уставилась на него, обескураженная, деморализованная. Сейчас он смотрит на Лиану.

– Итак, Ана, покажи мне, на что ты способна. Дай мне повод гордиться тобой. – Он выпячивает грудь. – Давай. Первый выстрел за тобой.

Еще до того, как он успевает договорить эту фразу до конца, Лиана простирает руку, словно взывая к небу. Над нашими головами собираются огромные тучи, на нас выливаются водопады дождя, и на поляне образуются грандиозные лужи. Сложив ладони ковшиком, Лиана вычерпывает озера, превратив их в гигантскую стену воды. Затем заводит руки назад, сжимает их в кулаки, толкает и обрушивает на нашего отца цунами, наполняя его легкие водой, топя его.

Наконец Ана опускает руки, и вода впитывается в почву. Наш отец лежит на мху, его глаза уставлены в пустоту. Мы смотрим на его тело – оно неподвижно.

Затем он кашляет.

И встает, стряхивая с манжет капли воды, как будто всего лишь попал под моросящий дождик. Моя надежда гаснет. Какой смысл сопротивляться? Он неуязвим, несокрушим. Я гляжу на моих сестер и вижу, что они думают о том же самом. Прости, Тедди. Начинается ливень. Я падаю на колени, закрываю лицо руками и вдруг слышу ее.

Сквозь дождь до меня доносится голос Беа.

Даже самая сильная из сестер не сможет одолеть его в одиночку. Вы должны сделать это вместе.

Я прислушиваюсь.

Соберите воедино листья, духи всех ваших сестер, ваших матерей, ваших теток, сведите вместе силу всех женщин, которых он убил. Вместе вам хватит сил…

– Хватит! – рявкает мой отец, заглушая все звуки. Он злобно уставился на меня с бешеной яростью в глазах.

Мои сестры вопросительно смотрят на меня. Они тоже слышали Беа, пусть и не ясно, как. На миг меня парализует. Затем я думаю: вместе. Мы объединим наши силы, сведем их воедино. Я вспоминаю, как впервые увидела Лео, как впервые мысленно говорила с ним здесь, в Навечье. Теперь же я точно так же говорю с моими сестрами.

Смотрите на меня, и вы поймете, что надо делать.

Я делаю быстрый, глубокий вздох и готовлюсь. Вспоминаю мои сны. Напрягаю каждый нейрон и снова чувствую, как во мне нарастает сила. Я поднимаю глаза на листья, сыплющиеся с небес. Шевелю пальцами, шепчу. Это приглашение, просьба, призыв. Услышьте меня.

Поднимайтесь.

Увереннее, громче.

Поднимайтесь, мои сестры. Поднимайтесь!

Один за другим падающие листья Навечья замирают, повисают в воздухе. Затем начинают собираться вместе, смешиваясь с дождем, образуюя воронки, затем ярко-белый вихрь.

Мой отец потрясенно застывает, поднимает глаза. Раздается крик, пронзительный, первобытный вопль женщины в родах или в предсмертной агонии. Боевой клич. И вот уже сто тысяч сестер кричат, призывая к уничтожению.

Это рев пронизывает всё и вся. Он переполняет, сотрясает меня, оглушительный, многоголосый хор моих сестер и их матерей. И я вижу, что сотрясается и мой отец, его бьет дрожь, идущая изнутри, его словно разрывает, распарывает по швам.

Я поворачиваюсь к Лиане. Она промокла до нитки, с ее пальцев текут настоящие реки, поскольку она продолжает управлять дождем. Я вижу, что она тоже кричит, хотя в общем хоре не слышу ее.

Сейчас.

Лиана кидается вперед, заряженная этим ревом, и бросает на него грандиозный вихрь из листьев и воды, словно рубит его жидким клинком. Я присоединяю свой голос к боевому кличу наших сестер, наших матерей, всех женщин, которых он убил, всех сестер Гримм. Я уверена, что слышу и голос ма, и голос Беа.

На мгновение все замирает, точно обратившись в камень. Лиана поднимает руки, и вихрь дождя и торнадо из листьев закручиваются в воздухе на волне криков, вонзают реку белой крови в нашего отца и рассекают его.

Я поворачиваюсь к Скарлет.

Сейчас!

Скарлет смыкает ладони. Вспыхивают искры. Из ее пальцев бьют молнии, протягиваются огромные электрические дуги. Скарлет поджигает его.

И мы все смотрим, как он горит.

Завет

Наследие

Мы все чувствуем, что тьма близка. Она есть во всех нас, но никому из нас не досталось ее слишком уж много. Однако ее и немало. Она есть, но мы не прибегаем к ней. Вернее, прибегаем, но только иногда, тогда, когда необходимо или когда мы не можем ею управлять. Мы умеренны, и ничего ужасного при этом не происходит. Во всяком случае, не происходило пока.

Поминовение

После смерти Лео я являлась в Навечье каждую ночь целый год, хотя моим сестрам я об этом не говорила. Им было слишком страшно возвращаться туда, ибо они боялись встретить там дух нашего отца. Я боялась того тоже, но мне было все равно. Я была готова пойти на все, погрузиться в любые темные глубины, лишь бы снова ощутить свою близость к Лео.

Я прихожу туда и сейчас.

Иногда я вижу сиротливого солдата, притаившегося в лесу, и на секунду мне кажется, что это он. Затем я вспоминаю все и сразу же снова падаю духом. Видимо, оставшиеся солдаты разбрелись кто куда, поскольку теперь я их почти не вижу.

Я прихожу на поляну, где он умер, где воздух пропитан его духом, а почва – его душой, и сажусь на ствол упавшего дерева. Сижу и закрываю глаза.

Я думаю о духах. Вспоминаю то, что Лео сказал об Эфире, и гадаю, возможно ли воскрешение. Чувствую его дыхание в дуновении ветра, его прикосновение в листопаде, слышу его голос в журчании реки. Я представляю себе, что он сидит рядом со мной, разговариваю с ним, прошу его рассказать мне секреты. И иногда, когда облака расходятся и показывается луна, он это делает.

Общение

Когда душа Беа впиталась в землю, на этом месте выросла кроваво-красная роза. Пятно яркого цвета на белом холсте. Дух же ее поднялся в воздух. Она падает вместе с сыплющимися листьями, парит вместе с движущимися клубами тумана, вместе с ветрами, через леса, задевая крылья птиц. И взмывает к луне.

Беа наблюдает за своими сестрами. Иногда она отправляет им послания – перо черного дрозда на пути Аны, образ в снах Голди, тень на краю поля зрения Скарлет. Теперь, когда у Беа есть доступ к человечеству во всем его разнообразии, она дивится необыкновенной способности людей к добру и злу, к любви и ненависти, удивляется их противоречивой природе. Даже теперь.

Девушка все еще скучает по Вэли, мучается угрызениями совести из-за той ночи, все еще думает о нем каждый день. Она гадает, где сейчас его дух, и жалеет, что он не здесь, не с ней. Иногда она испытывает легкую зависть к своим сестрам, потому что они вместе. Беа завидует не тому, что они живы, а тому, что они друг у друга есть. Затем из воздуха под крыльями птиц она превращается в ворона и взмывает над Навечьем, парит под звездами, и ее черное оперение блестит в свете луны.

Она одинока, сильна и свободна.

Будущее

Мы приходим в Навечье вместе и находим наших оставшихся сестер. Мы рассказываем им, кто они, и показываем, что они могут делать. Учим наших молодых учениц, открывая им их силу, показываем им, что здесь они не связаны ничем, даже законом тяготения – их ограничивают только рамки их воображения. Мы смотрим, как они поджигают ветки, создают волны и заставляют танцевать плети плюща.

Мы снова и снова напоминаем им об их безграничных возможностях, чтобы они не забыли про них. Ибо, хотя им больше не придется бороться с дьяволом по достижении восемнадцати лет, им все так же грозит опасность от остающихся в Навечье солдат, и в их жизни еще будет немало битв, для которых им понадобятся силы.

Мы предупреждаем их о том, что произойдет, когда им исполнится тринадцать лет, после чего сомнения и страх на время привяжут их к Земле. Мы советуем им писать себе письма, делать фотографии, которые надо будет хранить в несгораемых ящиках, а в ночь перед их тринадцатилетием предлагаем им сделать татуировки на запястьях. Большинство просят тату с символами их талантов: языками пламени, каплей воды, пером, листом. Под рисунком мы выводим надпись:

Validior es quam videris, fortior quam sentis,

Sapentior quam credis.

Ты сильнее, чем кажешься, храбрее, чем чувствуешь себя, и мудрее, чем думаешь.

Мы говорим им искать других сестер Гримм, разбросанных по всему миру. Больше они не рождаются, так что мы должны найти тех наших сестер, которые еще остались. Они их находят и просвещают. Они рассказывают о тайном волшебстве, о шепотах, говорящих о неведомом, о знаках, указывающих на незримые пути к невообразимым возможностям.

Надеюсь, они найдут вас скоро, и вам не придется долго существовать, не зная, кто вы на самом деле.

Благодарственное слово

Огромное спасибо…

Моему несравненному литературному агенту Эду Уилсону за твой анализ и твое ворчание. Твои непревзойденные замечания превратили эту историю во что-то невероятное. Саймону Тейлору за мягкое, но точное прикосновение твоего редакторского пера, за то, что ты любишь итальянское мороженое из «У Джека» почти так же, как я сама, и за то, что ты так ясно увидел сестер Гримм. Уже через десять секунд разговора с тобой я поняла, что ты именно тот, кто мне нужен. Эта книга стала лучше, чем мне когда-либо казалось возможным, благодаря вам двоим.

Всем в «Трансволде», кто отдал этой книге свои сердца. Я очень рада, что «Сестры Гримм» прижились у вас. Особое спасибо Дредхезе Малоку за все великолепные и-мейлы и за терпимость, проявленную ко мне. Спасибо Беси Келли за создание обложки, от которой я пришла в восторг! Спасибо Тому Хиллу за умелую рекламу и Софи Брюс за прекрасный маркетинг. Спасибо Элизабет Добсон за острый глаз и еще более острый ум. Спасибо Вивьен Томпсон за ее бесконечное терпение и за то, что она заметила все, что мы проглядели!

Спасибо Ове и Амут за то, что вы создали PaperCharm, и за раскрутку в соцсетях – каждый автор заслуживает таких ангелов!

Спасибо Бриджет Коллинз за то, что первой сказала «да» и притом так красиво – она говорит, что не старалась быть снисходительной, но это не так.

Спасибо Алистеру Мейклу за такие великолепные иллюстрации[74], которых я не могла и представить. Ты действительно гений, и я благодарю всех муз за то, что мы встретились вновь.

Спасибо Нэзу за осуществление моей мечты путем создания книжной карты, притом такой чудесной.

Спасибо Эш, хранителю огня и автору совершенно волшебных писем. Спасибо Аните за то, что она радовалась моим удачам и дарила мне смех во время неудач. Спасибо Элу, моему первому редактору, за то, что он сказал мне переписать заключительный акт, хотя я и не хотела этого делать. Спасибо Лоренсу за его умные замечания, особенно по поводу рукописи. Спасибо Наташе за то, что она первой просветила меня, как надо писать фэнтези – за фей и фантастические миры. Спасибо Саре за все великолепные книги, что нам удалось обсудить – мой любимый книжный магазин это «Хефферс», благодаря тебе и Ричарду. Спасибо Виржини за то, что она понимает, как это важно. Спасибо Стиву за то, что он учил меня в кофейне много лет назад, и за все последовавшие за этим торты. Спасибо Элис за интерес, который она проявляла, когда я говорила об этой книге, и за то, что она лучше всех умеет дарить подарки. Спасибо Ове за то, что она поверила еще до того, как прочла хоть одно предложение. Спасибо Беа за то, что она так удачно исправила мой испанский.

Спасибо Идилии за то, что она была для меня родственной душой и всегда поддерживала во мне энтузиазм. Спасибо Джеку за его итальянское мороженое, его великодушие и наши киновечера. Спасибо моему отцу за то, что рассказывал нам на ночь истории и первым стал учить меня искусству повествования. Спасибо Оскару за то, что он вдохновил меня своими произведениями и своим огромным сердцем. Спасибо Рэффи, благодаря которому я писала сказки в четыре часа утра и без которого эта книга никогда не появилась бы. Спасибо Фатиме и Мануэлю за то, что они были самой громогласной и любящей группой поддержки. Спасибо Артуро де ла Баррето, самому великодушному человеку, которого я когда-либо знала, за то, что он вывел меня из тьмы на свет. Спасибо Вики ван Прааг вообще за все – хоть я и писательница, у меня нет слов.

И спасибо всем моим друзьям и читателям, которые освещают как те части моей жизни, которые связаны с книгами, так и те, которые с ними не связаны. Я не могу вместить в эти страницы вас всех, но вы живете в моем сердце.

Об авторе

Менна ван Прааг изучала в Оксфорде английский язык и литературу, за исключением этого периода она всю жизнь живет в Кембридже. Работа на Би-би-си в качестве ридера и литературного редактора вдохновила ее на написание собственных историй, и она начала сочинять романы. Менна обожает своего мужа и двух своих маленьких детей и просит у них прощения за то, что так много времени проводит в фантастических мирах.

Примечания

1

Колодки – деревянная конструкция с прорезями для головы и рук, одной ноги или обеих ног (прим. лит. ред.).

2

Мама (исп.).

3

Замолчи (исп.).

4

Девочка (исп.).

5

Иди ты к черту, мама! (исп.)

6

Тебе понятно?

7

Святое Семейство (исп.).

8

Бертран Артур Уильям Рассел (1872–1970 гг.) – выдающийся британский философ, логик, математик и общественный деятель.

9

Ночь костров, также известная как Ночь Гая Фокса – традиционное для Великобритании празднование в ночь на 5 ноября. В эту ночь отмечается провал Порохового заговора, когда группа заговорщиков-католиков пыталась взорвать здание парламента во время тронной речи короля-протестанта Якова I 5 ноября 1605 года. Заговор был раскрыт, а его участник Гай Фокс, который должен был зажечь фитиль и взорвать 36 бочек пороха в подвале здания парламента, казнен. Празднование (вплоть до 1959 года это был государственный праздник) проходит шумно, с сожжением на кострах чучела Гая Фокса и запуском фейерверков.

10

Сказочная страна из книги американского писателя Фрэнка Баума «Волшебник страны Оз», пересказанной в СССР под названием «Волшебник Изумрудного города».

11

Фантастическая страна, описанная в серии книг «Хроники Нарнии» англо-ирландского писателя Клайва Стейплтона Льюиса. В первой из книг четверо детей попадают в Нарнию через портал, находящийся в шкафу.

12

Снап – карточная игра, в которой игроки раздают карты и быстро реагируют на пары карт одного ранга.

13

В этом-то и суть (исп.).

14

Бабушка (исп.).

15

Самый маленький размер женской одежды в Великобритании (по классификации ЕС – размер 32).

16

Тебе понятно? (исп.)

17

Да, мама (исп.).

18

Ради дьявола! (исп.)

19

Предетерминизм – философская точка зрения, согласно которой общий сценарий развития Вселенной уже прописан, и все, происходящее в мире, лишь последовательная реализация этого заранее спланированного проекта.

20

Звукоподражание (греч.).

21

Загадка (греч.).

22

Полента – итальянское блюдо (каша) из кукурузной муки.

23

Уильям Шекспир «Макбет», пер. Б. Пастернака.

24

Район Большого Лондона.

25

Что вы делаете? (фр.)

26

Нет. Мы сейчас уезжаем (фр.)

27

«Начала математики» (лат.) – трехтомный труд по логике и философии математики, написанный Альфредом Нортом Уайтхедом и Бертраном Расселом. Монография написана по-английски, но ее название дано по-латыни.

28

Дортуар – общая спальня для детей, учащихся в закрытых учебных заведениях.

29

Почему (исп.).

30

Из любви к… дьяволу! (исп.)

31

Понимаешь? (исп.)

32

Хватит! (исп.)

33

Но зачем? (исп.)

34

Папочку (исп.).

35

Бабушки (исп.).

36

Пансексуальность – сексуальная ориентация, при которой испытывается эмоциональное или сексуальное влечение к любому человеку. Пансексуалов могут привлекать не только женщины и мужчины, но и другие люди, гендер которых не вписывается в бинарную систему. Их еще называют «гендерно слепыми».

37

Beauty – красота или красавица (англ.).

38

И вот (фр.).

39

«Дети воды, волшебная сказка для земных детей» – сказочное произведение английского писателя Чарльза Кингсли, опубликованное в 1863 г.

40

Вот дерьмо! (исп.)

41

Полное дерьмо (исп.).

42

Посмотрим (исп.).

43

По-английски черный дрозд – это “blackbird”, т. е. буквально «черная птица».

44

Эдвард Джон Мостин Боулби (1907–1990 гг.) – известный британский психолог, психиатр и психоаналитик.

45

Corpus Christi – Тело Христово (лат.).

46

Бич – длинная плеть, кнут.

47

Хорошо! (исп.)

48

«Логико-философский трактат» (лат.) – название английского перевода крупнейшей из прижизненно изданных работ австро-английского философа Людвига Витгенштейна (1889–1951 гг.). Считается одним из наиболее влиятельных философских сочинений ХХ века.

49

«Принципы социальной реконструкции».

50

Опара – полуфабрикат хлебопекарного производства, получаемый замесом хлебопекарного сырья: муки, воды и дрожжей или закваски. Готовую опару используют для замешивания теста.

51

Frisson – физическое и психическое состояние, когда при мысли о том, что тебе нравится, появляются мурашки, которые волнами разбегаются по всему телу (фр.).

52

Коронер – это специальная следственная должность в полицейских органах западных стран. В задачи коронера входит установление причин смерти, если имеются подозрения на её насильственный характер или самоубийство.

53

Пойдем, детка (исп.).

54

Нам надо идти, твоя мама ждет (исп.).

55

Пожалуйста, детка. Твоя мама скучает по тебе (исп.).

56

Нет, бабушка. Я не пойду туда никогда (исп.).

57

Что случилось? (исп.)

58

Что же я сделала? (исп.)

59

Ладно (исп.).

60

Хорошо (исп.).

61

Разумеется (исп.).

62

Почему бы и нет? (исп.)

63

Хорошо (исп.).

64

Каким образом? (исп.)

65

Что? (исп.)

66

Боадицея – властительница кельтского племени иценов в Древней Британии, восстававшая против римского владычества.

67

Еще раз (исп.).

68

Хорошо (исп.).

69

В чем дело, девочка? (исп.)

70

У. Шекспир, «Макбет», акт 1, сцена 1 (пер. Б. Пастернака).

71

Там же.

72

Лови момент (лат.).

73

Дайте подобрать точное слово (фр.).

74

Речь идет об оригинальном издании с иллюстрациями.

Content

Менна Ван Прааг
Сестры Гримм

Пролог

Обратный отсчет

29 сентября – 33 дня…

30 сентября – 32 дня…

1 октября – 31 день…

2 октября – 30 дней…

3 октября – 29 дней…

Более десяти лет назад

4 октября – 28 дней…

Более десяти лет назад

5 октября – 27 дней…

6 октября – 26 дней…

Более десяти лет назад

7 октября – 25 дней…

Более десяти лет назад

8 октября – 24 дня…

9 октября – 23 дня…

Более десяти лет назад

10 октября – 22 дня…

11 октября – 21 день…

Более десяти лет назад

12 октября – 20 дней…

13 октября – 19 дней…

Десять лет назад

14 октября – 18 дней…

15 октября – 17 дней…

16 октября – 16 дней…

Чуть менее десяти лет назад

17 октября – 15 дней…

18 октября – 14 дней…

Чуть менее десяти лет назад

19 октября – 13 дней…

20 октября – 12 дней…

Чуть менее десяти лет назад

21 октября – 11 дней…

22 октября – 10 дней…

Менее десяти лет назад

23 октября – 9 дней…

24 октября – 8 дней…

25 октября – 7 дней…

Менее десяти лет назад

Менее десяти лет назад

27 октября – 5 дней…

28 октября – 4 дня…

29 октября – 3 дня…

30 октября – 2 дня…

31 октября – 1 день…

1 ноября

Завет

Наследие

Поминовение

Общение

Будущее

Благодарственное слово

Об авторе

Примечания