Эдвин Чарлз Табб

Ветви на воде

Charles Tabb

Floating Twigs

© 2018 Charles Tabb

© Смирнова А.С., перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Так долго этот пейзаж прекрасный

Не видел я, что стал он сном неясным.

И все же, в час тоски и одиночества,

И шума городского, всегда со мной он.

Он дарит чувство, оживляющее кровь,

И сердце заставляющее биться.

И в ум мой чистый проникает,

И дарит обновление – воспоминания

О радостях ушедших

И о том, какое те влияние окажут

На лучшее, что знает человек –

На мелкие, забытые, но важные

Деяния любви и доброты.

Уильям Вордсворт, «Строки, написанные неподалеку от Тинтернского аббатства при повторном путешествии на берега реки Уай»

Ни один добрый поступок, пусть даже совсем маленький, не напрасен.

Эзоп, «Лев и мышь»

1

Я знал, что придет тот день, когда обстоятельства вынудят меня вернуться в город Дентон штата Флорида, где я вырос. Моих родителей не стало еще до того, как я закончил школу, но в этот раз я снова приехал сюда на похороны.

Дентон моего детства напоминал мне старика, живущего в согласии с собой и не желающего меняться. Однако в тот солнечный день в 1990 году, проезжая по мосту, перекинутому через бухту между заливами Дентон и Мексиканский, я взглянул на изумрудно-зеленую воду, привычно ожидая увидеть гавань, лежавшую под защитой Сахарного острова, длинного, из сахарно-белого песка. Но вместо этой гавани, забитой рыбацкими лодками, лениво усеивающими пейзаж, меня встретила набережная, полная водных мотоциклов и шума. Новые лодочные причалы выросли и изогнулись над землей, как раковые опухоли. На фоне блестящих яхт, которые бесцеремонно вторглись в мою гавань, рыбацкие лодки казались бедными родственниками. Семнадцать прошедших лет нанесли городу и его особому шарму слишком очевидный ущерб.

За мостом я свернул на дорогу, ведущую от гавани к дому моего детства. К захудалому клочку земли, затерявшемуся среди сосен и кустарниковых дубов. Когда я подошел к нему, меня охватило ощущение тоски и утраты, и я сидел один в своей машине и плакал впервые с тех пор, как покинул Дентон. Вместе со слезами нахлынули и воспоминания, но на этот раз я не стал загонять их в темный угол, а встретил приветливо и радушно, как дорогих гостей.

Память часто играет с нами злые шутки. Печальные воспоминания нередко растворяются в тумане, чтобы мы смогли их выдержать, а светлые и радостные зачастую приобретают незаслуженный блеск. Но год, когда мне исполнилось тринадцать, я помню ясно. Во всяком случае, мне так кажется.

Все началось в этот день шестьдесят восьмого года, когда я нашел Скелета. В день, когда мы с Роджером и Ли угнали лодку Дэна Расселла, чтобы быстрее добраться до баржи, несколько дней назад застрявшей на мели. Роджер и Ли были моими лучшими друзьями. Мы всегда находили чем заняться, – порой чем-то опасным и даже не вполне законным. Вот и в тот солнечный июньский день тоже решили отправиться навстречу новым приключениям. Ли и Роджера ожидали неприятности, если бы их поймали на краже лодки. Меня – нет, потому что моим родителям было наплевать.

Баржа застряла на северном берегу Сахарного острова, выходившего на гавань примерно в трехстах ярдах через залив. Мы полагали, что рыба будет роиться вокруг нового рифа, и хотели наловить немного, прежде чем кто-то утащит баржу.

Мы знали, что Дэн Расселл, владелец лодки, сидел за решеткой и должен был просидеть там по меньшей мере несколько дней после того, как испортил машину своей бывшей подружки и ворвался в ее квартиру, поэтому он никак не мог узнать, что мы «одолжили» его лодку. Только если бы кто-то увидел нас и донес… Конечно, такой вариант был маловероятен, но мы все равно спорили по этому поводу.

– А вдруг твоя сестра узнает и всем растреплет? – спросил Роджер у Ли. – Вот нам тогда достанется! И Дэн узнает, что мы взяли у него лодку, и родители нас прибьют.

– Может, надо было ее подкупить, – запоздало предложил я.

– Не-е, Джек, – сказал Ли, блестя голубыми глазами из-под лохматой выгоревшей на солнце челки, – Сандра никому не скажет. Потому что у меня тоже есть что про нее рассказать.

– И что же? – спросил я.

– Они с Грегом курили.

Грег был приятелем Сандры. И коль у нее над головой висел такой тяжкий грех, мы могли быть уверены, что она нас не выдаст. Ее родители терпеть не могли Грега. Уже за одно общение с ним ей бы влетело, а раз они еще и курили…

– А вдруг за баржей придут, как раз когда мы будем ловить с нее рыбу? – спросил Роджер. Когда он волновался, его веснушки становились такими же ярко-рыжими, как его кудрявые волосы, и сейчас они прямо пылали. Ли посмотрел на Роджера так, будто у него вырос ещё один нос.

– Ну так и что? Уплывем оттуда и все. Ну, наорут на нас, подумаешь.

– Тогда чего мы ждем? – спросил я и ухмыльнулся.

Мы с Ли забрались в маленькую лодку, за нами последовал Роджер, по-прежнему недовольно бурчащий себе под нос. Вытащили рыболовные снасти из маленького отсека, попутно споря, кто поймает больше рыбы. Отвязав веревку, которой лодка крепилась к причалу, мы по очереди гребли к гавани. Волнение Роджера по дороге быстро унялось, как мы и думали. Он вечно ныл, но никогда не отказывался от плана.

Скоро мы добрались до застрявшей баржи. После того как мы нашли место, где можно было привязать лодку к заброшенному судну, я забрался на плоскую металлическую палубу и сразу же об этом пожалел.

– Ноги горят! Ноги горят! – вопил я, вытанцовывая по раскаленной поверхности баржи, поднимая босые ноги в воздух, едва они касались нагретого солнцем металла. Смеясь, Ли и Роджер притащили два ведра, куда мы собирались складывать пойманную рыбу, наполнили их водой и выплеснули на горячую поверхность. Я сразу же прыгнул на мокрое место.

– Так, конечно, лучше, но все равно горячо, – заявил я, по-прежнему отплясывая джигу. Им пришлось облить палубу еще несколько раз, прежде чем я наконец смог по ней ходить.

– У тебя был такой вид, будто твои ног поджаривали на гриле, – рассмеявшись, сказал Ли.

– Так оно и было, – ответил я, тоже смеясь. Я наслаждался нашей беззаботной дружбой, несмотря на все, что творилось у меня в семье, а может быть, как раз и поэтому.

Ли и Роджер знали о моей ситуации, но мы никогда ее не обсуждали. Всему городу было известно, что мои родители пьют. Я часто смотрел по телевизору «Шоу Энди Гриффита» и пришел к выводу, что в каждом городе есть свой собственный пьяница. А мне повезло родиться в семье местного Отиса и его такой же развеселой супруги[1]. Над этим комическим персонажем я никогда не смеялся. Для меня его похождения были слишком правдивы, чтобы казаться смешными.

Мы насадили на крючки куски сырого бекона, который Ли утащил из родительского холодильника. За нами простиралась бесконечность Сахарного острова, и лишь песчаные дюны были свидетелями того, как проходил наш день. Низко висевшее солнце поджаривало наши спины, уже и так за долгую жизнь впитавшие золотистый загар.

Леска Ли первой ударилась об воду, и рой золотистой форели тут же бросился к жирной приманке.

– Ого! – воскликнул Ли, выдергивая удочку так же быстро, как бросил. С крючка свисала маленькая серебристая форель.

– Ух ты! Они, видать, голодают, – предположил Роджер, опуская в воду свою леску. На его крючок тоже моментально насадилась рыба. – Отродяся не видал ничего подобного, – заявил он, вытягивая ее из воды.

– Ты отродяся и в школе не бывал, да? – спросил я и рассмеялся. Роджер посмотрел на меня.

– Ты бы лучше удочку забрасывал, если хочешь наловить больше меня, зубрила.

Я опустил леску в соленую воду и мгновенно вытянул с тем же результатом.

– Уж это лучше, чем крупа! – сказал я, поднимая в воздух бьющуюся рыбу.

За пятнадцать минут все мы наловили приличное количество рыбы, но продолжали и продолжали. Наконец Роджер заметил, что ее слишком много, и сказал:

– Что-то, ребят, мы разошлись.

Мы с Ли посмотрели на три ведра, уже почти переполненные.

– Да вы только посмотрите! – воскликнул Ли, пораженный, что мы в такой короткий срок поймали так много. – Штук по пятнадцать на брата!

– Если это увидят, нам крышка. Надо по крайней мере несколько выкинуть обратно. – По тону Роджера было понятно, что он ожидал разногласий.

– Спятил, что ли? Я тут ловлю, стараюсь, – буркнул Ли, очевидно недовольный таким раскладом.

– Стараешься? Да ты за десять минут ее наловил, – сказал Роджер.

– Да, по пятнадцать на брата, – вставил я, – я посчитал.

– Посидим тут еще пять минут.

– Думаешь, морской патруль закроет глаза на то, что мы выловили вдвое больше положенного, потому что мы аж целых пятнадцать минут тут проторчали? – буркнул Роджер. И, конечно, Ли в ответ заявил:

– Оставим тридцать самых больших. Выйдет по десять на каждого.

– Но лимит-то восемь, – напомнил Роджер. Ли посмотрел ему в глаза и пожал плечами.

– Я оставлю десять. Свою рыбу можешь хоть всю выкинуть. На здоровье.

Мы начали выбирать рыбу получше, и внезапно я услышал рядом с Ли какой-то звук. Повернулся, да так и вытаращил глаза.

– О Господи, – прошептал я.

– Что такое?

– Только посмотрите, – сказал я, но они уже и сами заметили мой испуганный взгляд и посмотрели в направлении звука.

– Святой Иисус на колеснице, – пробормотал Роджер.

К нам ковылял большой кобель непонятной породы, на вид больше похожий на скелет собаки, на который сверху набросили шкуру, как ковер набрасывают на куст, чтобы выколотить. Животное явно умирало от голода. Под его бледно-желтой с белыми пятнами шкурой виднелась каждая кость. А самой заметной отличительной чертой, кроме костлявости, было отсутствие правой передней лапы. По всей видимости, она была утрачена уже очень давно, и кобель научился ковылять на трех.

– И что нам делать? – спросил Роджер, пища от страха. Услышав его, собака вяло завиляла хвостом и покорно склонила голову. Я облегченно выдохнул, хотя до этого сам не замечал, что у меня перехватило дыхание. Мы не знали, что случилось с этим псом и как он попал на Сахарный остров, но, по крайней мере, уже видели, что он не потерял дружелюбия.

– Он, видимо, рыбу учуял, – произнес Ли.

– Или бекон, – предположил я, нагнулся и бросил остатки бекона собаке, которая подхватила их раньше, чем они коснулись земли, и проглотила раньше, чем осознала, что они у нее во рту. Мы наблюдали за животным как завороженные.

– И что нам делать? – снова спросил Роджер, на этот раз с жалостью.

– Была бы собака что надо, если бы ее кормили, – заметил я.

– Да, и будь у нее четыре ноги, – добавил Ли.

– Так и что нам делать? – произнес Роджер уже в третий раз.

– Заберу его домой. Насовсем, – уверенно объявил я и почувствовал, что сам удивлен своим внезапным решением не меньше, чем мои друзья.

– Ты с ума сошел? Отец тебе не разрешит! – сказал Ли.

Я посмотрел на него. Вид у него был такой, словно я предложил забрать домой баржу и закопать у меня на заднем дворе. Я по его глазам видел, о чем он думает. Твои родители – алкоголики. Они на это не согласятся. Собака стоит денег. Ты же нищий, – вот что говорили его глаза. Но я уже принял решение.

– А то, может, ты его возьмешь? – спросил я у Ли.

– Не могу. Мама боится больших собак, особенно до того голодных, что могут и тебя сожрать.

Я посмотрел на Роджера.

– Ни в коем разе! – воскликнул он еще до того, как я задал вопрос. – У нас уже есть пес. Этого папаша пристрелит, и, может, ему так будет даже и лучше. Он страдает, бедняга.

– Не будет страдать, если его кормить, – ответил я и стал осторожно подбираться к собаке.

– Дже-е-к, – заканючил Роджер.

– Все в порядке. Еда-то у меня, – сказал я, поднимая вверх последний кусок бекона. Когда я подошел ближе, пес лег на спину и выставил впалый живот. Я сел на корточки, чтобы его погладить, а он вновь завилял хвостом и лизнул меня в лицо. Я чувствовал исходивший из его пасти запах сырого мяса. Я скормил ему все и улыбнулся псу, которого уже считал своим.

– Видишь? Он мой, – я смотрел на него как на победителя выставки. – Пойдем со мной, мальчик. Я придумаю, как тебя откормить.

Я встал. Причмокивая губами и хлопая себя по бедру, побрел к лодке, совершенно забыв о рыбе. Собака с трудом поднялась на ноги и поковыляла за мной. Роджер и Ли обменялись ошарашенными взглядами.

– И что нам делать? – задал Роджер свой любимый вопрос, на сей раз по поводу меня. Ли пожал плечами, продолжая сортировать рыбу и выбрасывать ту, что поменьше.

– Помогать ему закопать собаку, когда его отец ее пристрелит, – ответил Ли, нимало не беспокоясь, что я могу услышать. Друзья не разделяли моей веры в чудо, которой и я не должен был иметь.

Они вновь недоуменно посмотрели на меня. Вид у меня, наверное, был такой, словно я неожиданно обнаружил целый горшок с золотом на краю радуги. И в каком-то смысле так оно и было.

Мы забрались в лодку, сдвинувшись так, чтобы и псу хватило места, и погребли обратно к побережью. Рыбьи кишки мы тоже ему скормили, и он тоже проглотил их слишком быстро, чтобы понять их вкус. Я думал, как буду убеждать родителей, особенно отца, оставить пса. Держать собаку недешево. Ей, очевидно, требовалась помощь ветеринара, а также много еды. По очереди работая веслами, мы обсуждали, как вообще собака оказалась на острове. Судя по состоянию пса, он пробыл здесь довольно долго; наверное, метался по песку в поисках еды, пока мы сюда не приплыли.

– Пойдете со мной? – спросил я Ли и Роджера.

– Куда? – не понял Ли.

– К папе, поговорить насчет собаки.

Второй раз за день Ли посмотрел на меня как на сумасшедшего.

– Черта с два.

От Роджера даже ответа не требовалось. Его взгляд говорил сам за себя.

– И как я, по-вашему, должен справиться в одиночку? Вы бы мне хоть совет дали.

– Мой совет ты не послушал, – заметил Ли.

– Да ладно тебе, Ли, – сказал я. Друг встряхнул головой.

– Что ж. Сначала выясню, хорошее ли у папы настроение. А если плохое, то я даже и не знаю.

– Где ты возьмешь деньги, чтобы кормить собаку? – подал голос Роджер. – Твой папаша тебе точно не даст.

– Может, буду чистить рыбу, – предположил я.

Многие дентонские ребята постарше спускались в доки, куда большие дорогие лодки привозили туристов после глубоководной рыбалки. Ребята стояли по краям дока и спрашивали всех, кто выходил из лодок, не нужно ли им почистить рыбу. Обычная ставка составляла десять центов за фунт рыбы. Несколько красных и пара морских окуней могли принести целых три доллара. Если рыбалка выдавалась удачной и туристы как следует напивались, они могли даже дать на чай. В шестьдесят восьмом году это были большие деньги, особенно для двенадцатилетнего мальчика. Одна неделя позволяла обеспечить собаку едой. Еще одна, и можно было бы заплатить ветеринару, чтобы он ее осмотрел и позаботился о незначительных проблемах. Три удачных недели, и мальчишка моего возраста чувствовал себя Рокфеллером.

Роджер, конечно, сразу указал на недостаток моей теории.

– Нам не разрешат чистить рыбу. Дети младше тринадцати лет не допускаются.

– Нет такого закона. Нет даже такого правила для владельцев лодок, – сказал я.

– Да. Но есть правило Томми.

Роджер произнес эти слова так, словно это было хуже любого закона, за который могла преследовать полиция. Томми Гордон был самым старшим из чистильщиков рыбы. Ему было шестнадцать, и он бросил школу на следующий день после того, как стал, по мнению государства, достаточно взрослым, чтобы самому решать, надо ему учиться дальше или нет. Томми считался хулиганом, особенно среди таких малолеток, как я. Всей молодежью Дентона заправлял он. Никто из моих ровесников не рискнул бы спорить с Томми, если только не хотел быть жестоко избитым. Говорили, что даже его родители не стали с ним спорить, когда он бросил школу. Я подумал, что они понимали – ему в любом случае суждено работать в доках, а не учиться в колледже, но нетрудно было представить, что он их запугал. Мы же сами его боялись, поэтому думали, что и другие его боятся.

В чем Томми был хорош, так это в управлении своей территорией. Этой территорией были доки, и он следил, чтобы конкуренция за чистку рыбы была минимальной. Я полагаю, он решил, что, запретив детям младше тринадцати чистить рыбу, он как следует обеспечит ею себя и к тому же еще получит возможность как следует навалять младшим ребятам.

Я стал думать, как мне выйти из положения, и меня осенило так внезапно, что я удивился, как раньше до такого не додумался.

– А я просто скажу Томми, что мне уже исполнилось тринадцать. Он же не знает, когда у меня день рождения.

Было видно, что Роджер и Ли немало изумлены, как это такое простое решение не пришло им самим в голову. Томми был далеко не гением. К тому же тринадцать мне должно было исполниться уже, можно сказать, довольно скоро, и я был довольно высоким для своего возраста, так что он мог мне поверить. Хотя мог и не поверить.

– Но все равно придется уговорить папу взять такую собаку, – сказал Роджер.

– Да, я знаю. Может, если я встречу его по дороге с работы, у него будет хорошее настроение.

Я не стал уточнять, что имею в виду, но Роджер и Ли сами понимали. Мой отец работал в местном баре. Он чистил устрицы и подавал пиво почти до восьми вечера, а потом по дороге домой заходил в винный магазин и тратил свои чаевые на бутылку дешевого виски. Он выпивал большую его часть по дороге домой, поэтому приходил уже довольно подвыпившим.

К счастью, мой отец, напившись, не становился злым. Он злился, только когда был трезв и нуждался в выпивке. Я знал, что, если поймаю его на полпути от винного магазина, он будет в довольно хорошем настроении. Я бы пообещал ему что угодно, если бы он позволил мне оставить собаку.

– Как ты его назовешь, если твой отец разрешит тебе его оставить? – спросил Ли. Я посмотрел на пса и сказал первое, что пришло мне в голову:

– Скелет.

Это очень развеселило Роджера и Ли.

– Ему подходит, – сказал Ли, с хохотом складывая очищенную рыбу в ведро и направляясь к своему дому. Он еще долго хохотал, повторяя имя моей собаки.

– Скелет… черт возьми! – на полпути он остановился и сказал: – Удачи. Тебе она понадобится.

Роджер взял ведро, в котором лежало всего восемь рыб, согласно законному лимиту.

– Удачи с папой, – сказал он и ушел.

Я остался стоять где стоял, держа в руках свое ведро с очищенной рыбой. Потом медленно побрел домой, чтобы положить ее в холодильник, прежде чем встретить отца по дороге домой. Я думал, что он обрадуется такому моему улову и возможности иметь столько форели на ужин. Полагал, что эта приятная новость и виски приведут его в хорошее расположение духа, и он разрешит мне оставить Скелета.

Когда я пришел домой, мама спала на диване, телевизор оглушительно ревел. На щербатом, изрезанном ножом столе перед ней стояла недопитая банка пива. Я пиво не любил, но отхлебнул глоток, прежде чем положить рыбу в холодильник. Потом отвел Скелета в лес футах в ста за нашим домом и привязал к дереву, чтобы он, если залает, не разбудил маму. После этого направился обратно к дому, но перед этим сказал Скелету, что я скоро приду и чтобы он меня ждал. Он уже начал вести себя как моя собака. Мы явно нашли общий язык. Он лег на песчаную землю, словно и правда собирался меня ждать.

Было почти восемь, папа скоро должен был вернуться с работы. Я решил ждать его на углу в нескольких кварталах от нашего дома. Полчаса спустя я увидел, как он бредет по улице. Уже смеркалось, но по походке я понял, что он надрался. В правой руке он держал бумажный пакет, из которого торчало горлышко бутылки. Проходя несколько шагов, он отхлебывал из бутылки и, спотыкаясь, шел дальше, пока не чувствовал потребности отхлебнуть еще один глоток. Пока он таким образом медленно передвигался по улице, я в тысячный раз прокручивал в голове все свои слова, при мысли о его возможных возражениях добавляя новые аргументы.

Он остановился напротив меня и расплылся в довольной улыбке.

– Ого, Джек! Ты знаешь, что очень похож на брата, когда он был твоего возраста?

У меня был брат по имени Рик, который служил в морской пехоте и собирался отправиться во Вьетнам.

– Ну, чего такое? – спросил отец, очевидно, удивленный, что я захотел его встретить, что иногда случалось, но не особенно часто.

– Да так, ничего, – соврал я. Я понимал, что нужно подсластить пилюлю. – Поймал немного форели. Восемь штук.

Ему было бы плевать на возможное превышение лимита, но мне не хотелось рассказывать, что еще две штуки я разделал и скормил Скелету.

– Очень хорошо. Где ты ее наловил?

– Мы с Ли и Роджером взяли у Дэна Расселла лодку и сгоняли на Сахарный остров, где та баржа застряла. Мы даже больше наловили, но мелких выбросили. Убрал в холодильник. Хочешь, пожарю на ужин.

– Звучит неплохо, – сказал отец и, сделав еще глоток, продолжил путь.

– И пока мы там были, случилось кое-что необычное, – приступил я к самому главному, чувствуя, как мое сердце заколотилось о ребра.

– Да? И что же? – удивился он, хотя был целиком и полностью сосредоточен на бутылке, а меня почти не слушал.

– На пляж пришла собака.

– Как думаешь, чья?

– Не знаю, – сказал я, надеясь, что дальше разговор пойдет так же гладко.

– Бродячая, – заключил он. – Держись от них подальше. У них всякие болячки, и они к тому же кусаются.

– Нет, это хороший пес. Дал мне погладить живот.

Отец посмотрел на меня, и по его лицу я понял, что он слушал внимательнее, чем я думал.

– Мы не можем позволить себе собаку, Джек.

– Почему? Он умирает от голода. Под кожей все кости видны. Вообще все.

– Вот именно. Чтоб держать собаку, нужно много денег. И врач, и полно еды, чтобы он поправился.

– Но в этом и состоит хорошая новость, – сказал я, затаив дыхание и очень надеясь правильно представить свой главный аргумент. Я где-то услышал, что хороший продавец обращает возражения в причины приобрести продукт. Я старался как мог.

Отец посмотрел на меня мутным взглядом. Не будь он пьян, я сказал бы, что он посмотрел на меня в точности как Ли.

– Хорошая новость в том, что собака стоит кучу денег? – он прищурился.

– Нет же. Хорошая новость в том, что я сам буду зарабатывать ему на корм и все такое.

По-видимому, лед тронулся.

– И как, интересно?

По крайней мере, он слушал.

– Буду чистить рыбу в доках.

Отец рассмеялся.

– Ты же знаешь, Томми Гордон не даст парню твоего возраста работать в доках. Прожует тебя и выплюнет.

– Мне будет тринадцать в октябре. Он не знает, когда у меня день рождения.

– И ты хочешь ему сказать, что тебе уже тринадцать?

– Он никогда не узнает правду.

Покачиваясь, как лодка в бурном море, отец задумался.

– Ладно, с летом понятно, но что ты будешь делать, когда сезон закончится?

– Я надеюсь заработать на весь год.

Он фыркнул, сомневаясь в моих словах.

– А если нет, я могу работать всю зиму. Мыть чужие машины, быть на посылках. Пожалуйста, папа! Я заработаю! Тебе ни цента не придется платить за собаку.

– Обещания – пустые слова. Особенно от мальчишки, который хочет собаку.

Мы дошли до дома. Я остановился и посмотрел в его лицо, залитое лунным светом. Мне показалось, что он просто удивлен моей решимостью.

– Это не пустые слова. Если я не заработаю денег, я сам от нее избавлюсь.

Отец помолчал, потом кивнул.

– Я не хочу иметь к этой собаке никакого отношения, ты меня слышишь?

– Да, сэр! – согласился я, чувствуя, что почти победил.

И тут-то он меня и ошарашил.

– Но кто зарабатывает деньги, тот платит за съем. Все, что заработаешь, пойдет нам с мамой за твое проживание и питание, а потом уже на собаку.

Такого я совершенно не ожидал. Платить за съем?

– Но почему?

– Потому. Если ты вообразил, будто все твои деньги – твои, то ты неправильно вообразил. Не все твои деньги – твои, как и не все мои – мои. Надо платить за съем. За электричество. Продукты тоже недешевы.

Поскольку я очень хотел убедить его оставить Скелета, я не стал говорить, что на алкоголь он тратит больше, чем на еду.

– Но как я могу сэкономить, чтобы заработать на целый год? Я надеялся, что летом поработаю как следует, а осень как-нибудь переживу…

Казалось, его глаза смеялись надо мной.

– Это твои проблемы, не так ли?

Я понял, что это самая честная сделка, на которую я могу рассчитывать. Я мог бы заработать столько, чтобы платить за съем, но ведь была еще и собака. Но я решил, что как-нибудь выкручусь, что-нибудь придумаю.

Отец ушел в дом, чтобы допить то немногое, что осталось от виски, а я пошел в лес, за Скелетом. Он по-прежнему лежал на земле и ждал меня.

2

Начало следующего дня я провел в компании Скелета – угощал его остатками всего, что нашел в кухне, и всячески старался с ним сблизиться. Я скормил ему хлеб, подливку, простоявшую в холодильнике несколько дней, обрезки колбасы и холодный рис. Не то чтобы очень вкусно, но он проглотил все это одним махом.

Я пытался разобраться, какой он породы, но не смог. Потом ветеринар сказал мне, что Скелет – помесь жёлтого лабрадора с кем-то ещё. В норме он должен был весить по меньшей мере фунтов семьдесят, а то и восемьдесят. Когда я впервые показал его врачу, он весил тридцать пять.

Дождавшись, когда почти подошло время возвращения прогулочных лодок, я направился к докам. Пришел минута в минуту, чтобы у Томми не осталось времени меня допросить. Он уже должен был начинать выпрашивать работу. К тому же, если бы он все же велел мне валить отсюда, я мог бы не обращать на его слова никакого внимания, понимая, что он будет слишком занят и ничего не сможет со мной сделать. Конечно, потом мне все равно пришлось бы иметь с ним дело, но к тому времени я бы придумал что-нибудь еще.

Я взял с собой плоскогубцы, разделочный нож и рыбочистку. Плоскогубцы предназначались для рыбы, с которой требовалось содрать кожу. За это доплачивали тридцать центов за каждую рыбу, но нуждались в такой обработке лишь некоторые виды. Я надеялся, что они мне попадутся.

Как я и ожидал, заметив меня, Томми направился ко мне с выражением крайнего неодобрения на лице. Я не сомневался, что сейчас он отправит меня домой, несмотря на мои слова, что мне уже тринадцать.

– Чего ты тут забыл, малявка? – спросил он, ухмыляясь.

– Мне исполнилось тринадцать, и я пришел чистить рыбу.

– Когда это тебе стукнуло тринадцать? – Наш разговор напоминал собеседование, и в каком-то смысле так оно и было.

– В среду.

– В каком году ты родился?

– В пятьдесят пятом.

Он задумался, подсчитывая и по-прежнему подозревая меня во лжи.

– Ты Повара сын, что ли?

Поваром звали моего отца. Он в самом деле был поваром на флоте, но с тех пор больше не готовил.

– Ага, – я застыл в позе, демонстрирующей вызов и вместе с тем уважение к его самопровозглашенной власти.

– Что-то мне кажется, ни черта ты не летом родился. Я всегда думал, что осенью.

– Может, ты меня с братом спутал. Который в морской пехоте служит, – я молился про себя, чтобы мой план сработал. Мой брат родился в апреле.

Томми обвел меня глазами, по-видимому, решил, что не сможет уличить меня во вранье, и кивнул.

– Иди в конец очереди, – буркнул он, недовольный, что конкурентов прибавилось, но вынужденный соблюдать свой собственный закон.

Конец очереди означал, что туристов встречать мне не дадут. Мне достанется рыба, только если все остальные мальчишки будут заняты работой, и нет никакой гарантии, что мне вообще дадут хоть что-то. Я вздохнул, вновь понимая – рассчитывать придется только на такую сделку.

Я занял свое место, когда туристы стали осторожно выходить из лодок, таща за собой улов и смеясь, как следует накачавшись свежим воздухом и пивом. Томми, конечно, был первым в очереди.

– Давайте я почищу вам рыбу, – предложил он толстому типу, сильно обгоревшему, но пока этого не почувствовавшему.

– Сколько? – спросил обгоревший.

– Всего десять центов за фунт. Не придется самому возиться.

Прежде чем ответить, обгоревший немного подумал о грязной и нудной работе, которой можно было бы избежать.

– Ладно, давай.

Один за другим туристы проходили мимо, и многие отдавали свою рыбу ребятам, но кто-то и не отдавал, думая, что и сам справится со своим уловом, а может быть, засушит и повесит на стену самых красивых рыб. Толпа редела, а мне по-прежнему не дали ни одной рыбы.

Мальчишка напротив меня, Карл Хикс, которого я знал по школе, но мы не общались, спрашивал очередного туриста, не хочет ли он, чтобы ему почистили рыбу, и называл цену. Мужчина, наловивший по меньшей мере двадцать пять фунтов, собирался с ответом, когда я внезапно выпалил:

– Я почищу за восемь.

Мужчина посмотрел на меня, вновь на Карла, уже сверлившего меня взглядом за то, что я начал торговаться. Карл взглянул на Томми, который начал чистить улов очередного клиента и ничего не замечал, но шестое чувство подсказало мне, что разницы нет никакой. Он все равно узнает и изобьет меня до полусмерти.

– Можешь еще скинуть? – спросил турист у Карла, явно довольный, что может выиграть от наших торгов. Отступать было уже поздно.

Карл смерил меня хмурым взглядом исподлобья и так же хмуро ответил:

– Нет.

– Тогда ты чисть, – велел мне турист. Я взял у него рыбу, положил на весы. Двадцать семь фунтов. Подсчитав в уме, я сказал:

– Два доллара сорок три цента. Спинорогую рыбу, если хотите, могу ободрать плоскогубцами. Так будет лучше, а вам обойдется всего в тридцать центов. Итого два семьдесят три.

– Пойдет, – сказал мужчина.

Я заметил, как Карл подошел к Томми и что-то ему сказал. Томми посмотрел на меня.

Я сделал вид, что ничего не замечаю, но мое сердце совершало кульбит за кульбитом. Я был сам виноват, и никто не принял бы мою сторону. Я был в отчаянии и назвал более низкую цену, и думал теперь, сколько из заработанных денег мне разрешат оставить.

Не привыкший чистить так много рыбы, я закончил позже всех и получил два доллара семьдесят пять центов, потому что сдачи у меня не нашлось.

Поблагодарив его, я направился по грунтовой дороге к шоссе, надеясь, что смогу удрать и мальчишки меня не остановят. Не тут-то было. Они окружили меня, как стая диких собак – свою добычу. Я обвел взглядом их лица, среди которых не было ни одного дружелюбного. Я оказался в ловушке.

Разговор начал Томми.

– Карл говорит, что ты снизил цену на чистку рыбы.

– Ну и что? – спросил я так, будто не совершил ничего из ряда вон выходящего. – Тут нигде не написано, что цена четкая.

– Нет уж, – отрезал Томми тоном, не предвещавшим ничего хорошего. – Нигде не написано, но все и так знают. Цена за чистку рыбы – десять центов за фунт. Ни больше, – его голос стал стальным, – ни меньше.

Я слышал, как колотится мое сердце.

– Я не знал. И мне очень нужны деньги.

– Карл, – Томми говорил с Карлом, но смотрел по-прежнему на меня, угрожающе ухмыляясь, – а тебе нужны деньги или ты их в море кидаешь?

– Конечно нужны, – ответил Карл.

Томми не сводил с меня глаз.

– Всем нужны деньги, малявка. Поэтому мы тут и торчим. Мне нужны деньги на сигареты.

– И мне, – сказал Карл, и я вновь повернулся к нему. – Что я теперь должен курить, а?

– Может, подожжем его и раскурим? – предложил кто-то, и вся компания закатилась жестоким смехом.

– Простите, я не подумал. Такого больше не повторится, обещаю.

– Уж хоть в этом ты прав, – заявил Томми. Он обвел взглядом мальчишек, и я понял, что это сигнал нападать. У меня в мыслях сразу возник вопрос о том, на что я буду похож, когда они со мной закончат.

Они стремительно набросились на меня, стали бить кулаками и ногами. К счастью, летом мало кто из нас носил обувь. Тем не менее мой бок пронзила острая боль, когда меня ударили ногой по ребрам. Я ощутил вкус крови, когда Карл стукнул меня кулаком в рот. Я чувствовал, как расшатываются зубы, как вспухает разбитая губа. Мне казалось, что мой нос сломан; один глаз уже не открывался.

В конце концов мальчишки решили, что с меня хватит, и снова встали в круг, чтобы рассмотреть меня, как стая диких зверей – убитую добычу. Карл залез в мои карманы и забрал все деньги, включая десять центов, которые я нашел по дороге сюда. Я думал, мне повезло, когда я их нашел.

Я лежал и плакал, ощущая свою беспомощность и нечто еще более ужасное. Где я возьму деньги, чтобы накормить Скелета? Не могу же я таскать продукты из дома. Если родители об этом узнают, они тоже меня побьют, хотя это было у нас не принято, но вот за воровство у семьи меня в любом случае ожидала жестокая порка.

Мысль о том, что я не смогу прокормить Скелета, была больнее, чем побои бесчувственной банды, больше заинтересованной в сигаретах, чем в том, чтобы спасти жизнь замечательной собаки. Мне не разрешат оставить себе Скелета. Может быть, папа вообще его убьет, решив, что, если я не могу заботиться о животном, ему лучше будет умереть. Я успел подумать даже о деньгах, которые папа теперь ожидает получить с меня за мое проживание.

Склонившись надо мной, Томми прорычал:

– В доки больше не смей соваться. Хоть раз увижу, получишь еще больше, ты понял?

Я понял. Он только что приговорил мою собаку к смерти. Я пытался сообразить, где теперь искать работу, но думать было трудно от боли и страха. К тому же мысль о том, что кто-то захочет нанять работника со сломанным носом, вспухшей губой, синяком и, по-видимому, несколькими сломанными ребрами, сама по себе была нелепой.

Скелету повезло как утопленнику.

Солнце уже почти садилось, когда мальчишки двинулись к шоссе, оставив меня лежать на песке.

– Спасибо, что почистил за меня рыбу, – бросил мне напоследок Карл, и они ушли. Их резкий смех эхом отдавался в наступающих сумерках.

Мне удалось сесть и как следует ощупать места побоев. Мне подумалось даже, может, ни нос, ни ребра все-таки не сломаны? Но у меня болело все тело, и я не мог сделать с этим ничего, кроме как обвить руками голову и надеяться на лучшее. Бороться дальше было бесполезно. Мои слезы высыхали, изо рта и носа почти перестала течь кровь. Я задумался, как я выгляжу, когда из полумрака вдруг раздался мужской голос:

– Да уж, досталось тебе на орехи.

Я поднял глаза, но последние яркие лучи уходящего солнца вспыхнули за спиной говорившего, не дав мне разглядеть его как следует. Я прищурился, чтобы сияние было не таким резким; распухший глаз тоже мешал видеть.

– Что? – я расслышал его слова, но не знал, что еще ответить.

– Я говорю – досталось тебе на орехи.

– Их было семеро.

– Я знаю. Я видел.

Мне понадобилось полминуты, чтобы осознать, что взрослый человек смотрел, как меня били, и не вступился, даже не сказал ни слова. Это ведь была нечестная драка.

– Почему вы им не помешали? – спросил я.

– Ну, во-первых, это не мое дело, но в основном потому, что семеро крепких, здоровых мальчишек, напавших на парня младше них, без труда справились бы и с таким стариком, как я.

Отлично, подумал я, ещё один трус.

– Кто вы такой?

– Мистер Питтман. Генри Питтман. Я живу в старом автобусе.

Это немного прояснило ситуацию. Я знал, кто он такой. У причала, недалеко от того места, где земля резко поднималась к шоссе, всегда, сколько я себя помню, стоял ветхий школьный автобус. Все шины были спущены, двигатель не работал. На окнах висели шторы, которые всегда были закрыты, даже в летнюю жару. Хозяином автобуса был человек, похожий на актера Берла Айвза. Я думал, он уже пожилой, хотя потом выяснилось, что ему было всего пятьдесят три. У него была чёрно-серая козлиная бородка и усы, редеющие волосы, и половина его веса явно ушла в живот. Я часто видел его пьющим пиво в баре «Кирби», где работал мой отец.

Думая над его словами, я решил, что пусть он и трус, но он прав. Если бы он вмешался, Томми и другие мальчишки просто не обращали бы на него внимания, пока им не осталось бы другого выхода, кроме как переключиться на него.

– Ну а ты кто такой? – спросил он.

– Джек.

– А фамилия у тебя есть, Джек?

– Тернер.

Он смотрел на меня, понемногу узнавая.

– Ты же Повара мальчонка, да?

– Ага. Мой папа работает в «Кирби», – сказал я, поскольку ничего лучше не придумал.

– Я знаю. Иногда захожу туда выпить пива.

– Ага. Я вас там видел.

– Ну, тогда и я тебя видел. Может, зайдешь ко мне на минутку, перевяжу тебя? – предложил он, указывая на автобус с таким видом, будто это была отмеченная множеством наград больница.

– Все в порядке, – ответил я, не желая проводить вечер в компании старика. – Не так уж и сильно мне досталось.

– Ну, хоть смоешь кровь с лица. Сейчас ты похож на героя фильма ужасов, – хохотнул он. – Можно было бы назвать его «Как я был боксерской грушей».

Оставив без внимания его попытку пошутить, я подумал, что он прав. Нельзя идти домой в таком виде. Я встал, стряхнул с себя грязь и песок и потащился к нему. Его большое тело закрыло солнце и позволило мне наконец разглядеть его как следует. Он улыбался мне так, будто давно меня ждал. Это была дружелюбная улыбка, от которой его голубые, как лед, глаза становились теплее.

В его взгляде не было жалости, лишь понимание. Меня он никогда не интересовал – подумаешь, сумасшедший старикан, живущий в сломанном автобусе.

Мы подошли к его жилищу, и я вслед за ним полез в автобус, даже не задумавшись, что старик может быть опасен. Наверное, тогда было другое время. Интересно, как часто сегодня напрасные страхи мешают разглядеть хороших людей?

– Садись за стол, – сказал он, указывая на маленький столик, накрытый куском ткани, и два стула, стоявших вдоль стены автобуса. Я сел, он поплелся в хвост.

Пока он возился там, я как следует осмотрелся, ища ответы на вопросы, которые порой себе задавал. Как можно жить в автобусе? Где здесь кровать? Я увидел ее – во всяком случае, то, что выполняло ее функцию, – почти у самого хвоста, зажатую между маленьким комодом и чем-то вроде серванта. В прикрытом тощим матрасом хлипком каркасике я узнал армейскую раскладушку. В ногах на этой кровати лежало аккуратно свернутое потертое одеяло. Пожелтевшая наволочка в тон грязным простыням прикрывала бесформенную подушку. Ближе к передней части автобуса, футах в трех от комода, стоявшего перпендикулярно стене, располагался столик, за которым я сидел – столик с хромированными ножками, какие часто стоят в дешевых закусочных. Стул, который мне достался, тоже был хромированным, обивкой ему служил тонкий красный пластик. Местами он был порван, и из-под него пучками торчала подкладка, напоминавшая редкие седые волосы. Еще один обшарпанный стул стоял напротив меня, между столом и шкафом, как рефери.

За шкафом во всю ширину автобуса тянулась занавеска. Я предположил, что там ванная, потому что однажды, проходя мимо автобуса, обратил внимание на трубы, соединявшие его низ с чем-то под землей, видимо, с системой очистки стоков.

Старик вернулся, притащил маленькую аптечку с бинтами и перекисью водорода.

– Мистер Питтман, я…

– Зови меня Хэнк, – перебил он, роясь в аптечке. – Все мои друзья зовут меня Хэнк.

– Хэнк, – я впервые в жизни назвал взрослого по имени, – со мной все хорошо, правда. Не надо со мной возиться.

– Это меньшее, что я могу для тебя сделать, раз уж не смог помочь.

Отобрав нужные материалы, он, как настоящий врач, приступил к работе. Я решил, что он мне нравится. Он был дружелюбным и легким на подъем. Еще говорил со мной не как с малышом, и я это оценил. Многие взрослые разговаривали с ребятами моего возраста так, будто наших мозгов с трудом хватало, чтобы ходить и дышать одновременно.

Бинтуя меня, он рассказывал о рыбалке, туристах, автобусе и рыбацких лодках, спрашивая, что я думаю по каждому вопросу, как будто у меня на все было свое законное мнение. Никто из взрослых еще не говорил со мной так, будто я имею значение.

– Ну вот. Пойди посмотри на себя, – сказал он, закончив и гордо улыбаясь. Я осмотрелся в поисках зеркала.

– Куда?

Он рассмеялся.

– Ах да, извини. Вон там, за занавеской, увидишь ванную. На маленьком столике, где стоит умывальник, лежит зеркало для бритья.

Я прошел за занавеску, за которой маленький фонарь на батарейках освещал место, где вряд ли бывал кто-то еще, кроме Хэнка.

На территории, занимавшей пять или шесть футов автобуса, разместились унитаз и маленький душ, оба отчаянно нуждавшиеся в чистке. Рядом громоздился совсем крошечный столик с грязной фарфоровой чашкой, по-видимому, заменявшей раковину. Край чашки стоял на одной из труб, ведущих под землю. К столику с чашкой было прикреплено маленькое круглое зеркало, подвешенное к ручке, которая могла сжиматься и разжиматься, как аккордеон, позволяя поднимать и опускать зеркало сообразно росту. Я опустил зеркало, осмотрел свои раны и результат манипуляций Хэнка.

В общем-то, он только смыл кровь и наложил пластыри на порезы. У меня был синяк под глазом, губа, разбитая изнутри. Нос напоминал маленькую розу в цвету. На левой щеке, аккурат под глазом, был порез, на правой – еще один, прикрытый маленькой повязкой. Судя по всему, мне нужно было бы наложить пару швов, но я в жизни своей не был у врача, поскольку мои родители считали, что медицинская помощь требуется только тем, кто при смерти. Губа, по ощущениям весившая фунтов шесть, выглядела лучше, чем я думал. Она распухла, но не сильно. Мне понравилось, как Хэнк обработал мои раны, и понравился сам Хэнк. Он не переборщил с бинтами, наложив сколько нужно, и я подумал, что с ними у меня крутой вид.

Повернувшись, чтобы уйти, я увидел на стене несколько черно-белых фотографий. На нескольких я узнал Хэнка в гораздо более молодом возрасте, но кто на остальных, понять не мог. На одной он был с женщиной – я решил, что это его жена или подружка. Они улыбались, и по ним было видно, что они друг другу нравятся. На другой были Хэнк и маленький мальчик, а из-за их спин выглядывала девочка еще младше. Я подумал – вдруг это его сын и дочь? Но мне показалось нелепым, что у этого мужчины, живущего в автобусе, где-то есть дети. И еще было фото Хэнка в военной форме, молодого, лет двадцати или, может, тридцати с небольшим. На груди у него висело множество медалей и лент. Одну медаль я узнал – «Пурпурное сердце». Ее вручали только тяжелораненым, и я задумался, куда ранен Хэнк.

Пробыв в ванной сколько нужно, я вышел к Хэнку, убиравшему средства первой помощи обратно в аптечку. Мне захотелось спросить у него насчет фотографий, но не хотелось заводить долгий разговор. Я поблагодарил его и уже хотел прощаться, но он попросил меня остаться еще ненадолго.

– У меня редко бывают гости. И ты не рассказал мне, почему тебе так нужны деньги, что ты решился нарваться на неприятности со стороны этих мальчишек, устроив торги. – Оказывается, он слышал больше, чем я думал. – Этот парень, Томми – настоящий головорез, и нужно иметь много мужества, чтобы пойти ему наперекор.

Мне стало интересно, поймет ли меня Хэнк, и я решил дать ему шанс меня понять. Я рассказал, как нашел Скелета и как мой отец разрешил его оставить только в том случае, если я сам буду его обеспечивать. Когда я выложил все, Хэнк, сощурившись, посмотрел на меня:

– Так, значит, ты на все это пошел ради голодающей собаки?

Он таращился на меня так долго, что мне стало не по себе, а потом спросил: – И что ты теперь будешь делать? Ты же не можешь чистить рыбу после всего, что случилось?

Я пожал плечами, смутно представляя себе ответ на его вопрос.

– Ну, наверно, буду ходить по домам, спрашивать, не найдется ли у кого работа. Могу косить газон тем, у кого есть газонокосилка. У меня своей нет. Могу по магазинам ходить, еще что-нибудь делать. В общем, придумаю. Нельзя же постоянно скармливать Скелету наши объедки, так меня скоро поймают.

Тут мне внезапно пришла идея, и я сказал, что могу разносить газеты!

– У тебя есть велосипед? – судя по тону Хэнка, он уже знал ответ.

– Я могу пешком, – уверенно ответил я. Он покачал головой.

– Слишком долго. Люди будут обращаться с жалобами в редакцию.

– Да, – пробормотал я, – наверное, вы правы.

Он сунул руку в карман, достал кошелек и выудил оттуда два доллара.

– На, купи собаке еды. Как поступишь с остальными, твое дело.

– Милостыни я не беру, – ответил я без обиды. Мне и раньше предлагали просто дать денег, но я не брал.

– Это не милостыня, – подчеркнул Хэнк. Я взглянул на него. Он протягивал деньги и как-то странно на меня смотрел. Мне показалось – он что-то задумал и решил втянуть в это меня. Возможно, я раньше времени составил о нем слишком уж хорошее мнение. Он положил купюры на стол. – Ты же хочешь поработать, верно?

– Конечно, – что это он собрался провернуть?

– Приходи завтра утром, дам тебе работу. Это аванс.

– Какую работу?

– Начнем с уборки здесь. Я уже не так молод, чтобы все это прибрать, и мне нужен помощник.

– Ну а потом что? Вы же не можете все время мне платить. Уж извините, – я обвел глазами автобус и его скудную обстановку, – но я не думаю, что у вас много лишних денег.

Он как-то странно посмотрел на меня и сказал:

– Ты прав, немного. Но эти два доллара и еще три таких же у меня есть. А что будет дальше, выясним.

Он, видимо, понял, о чем я думаю, и добавил:

– Нет, тебе не придется делать ничего…хмм, неприятного. Я не такой.

В конце концов я взял деньги и запихнул поглубже в карман. Сразу же направился в «Грейсон Маркет» за едой для Скелета и колой для себя. Купил две банки самых дешевых собачьих консервов, полагая, что Скелет привередничать не станет. После всего этого у меня остались один доллар и сорок один цент. Вернувшись домой, я скормил Скелету обе банки, доллар отдал маме, а сорок один цент положил в банку, которую хранил у себя в комнате под шатавшейся половицей. Я решил, что это будут мои сбережения на поход к ветеринару и, возможно, на побег когда-нибудь.

Мама, конечно, увидела мое лицо и спросила, что случилось. Я объяснил, что подрался и что видела бы она второго мальчишку. Она не стала разглядывать раны, не поинтересовалась, кто меня перевязал, а сам я не захотел рассказывать. Она вернулась к дивану, телевизору и пиву. Большинство ребят на моем месте расстроились бы, но я уже привык. Думаю, они с папой любили меня. Просто алкоголь они любили больше.

Я вышел на улицу, чтобы немного пообщаться со Скелетом. Он был слишком слаб, чтобы играть, но ему нравилось быть со мной рядом. Я сидел и гладил его, глядя, как на небе загораются звезды.

Когда я поднялся и побрел обратно в дом, он спал, шумно дыша во сне. Я скормил ему две банки – настоящий пир! Хоть на них значилось, что нужно давать одну в день, я решил, что ему не помешает как следует отъесться.

Я обещал Хэнку, что приду к нему в восемь утра, так что лег спать пораньше, но еще долго не мог уснуть из-за боли и далеких вспышек молнии, отбрасывающих яркий свет на тонкие занавески моей спальни. Я подумал – интересно, боится ли Скелет грома или это сущая ерунда по сравнению с тем, что он уже пережил.

День выдался насыщенным, и мысли о нем тоже мешали спать. Но в своих мыслях я в одиночку расправлялся с мальчишками, даже защищал от них Хэнка, которого они тоже собирались ограбить. Конечно, я понимал, что ничего подобного на самом деле не было, но это было неважно. Мое воображение действовало на меня так же, как пиво на мать и виски на отца. Оно помогало думать, будто реальность лучше, чем на самом деле.

3

На следующее утро я проснулся позже, чем хотел, но все-таки вовремя, чтобы к восьми быть у Хэнка. Из-за шторма вырубило электричество, будильник не сработал, так что я быстро оделся и пошел посмотреть, как там Скелет, прежде чем двинуться навстречу своему первому рабочему дню.

Дождь все еще шел, а дождевика у меня не было. На мне были только обрезанные джинсы и футболка. По дороге к гавани я остановился, чтобы посмотреть на залитые дождевой водой дороги. По бокам моей улицы протекали две речки, и для меня они были частной игровой площадкой. Я любил бросать веточки в воду и смотреть, как она уносит их в место, известное только ей. Я провожал ветки взглядом, пока они не вязли в куче мусора или не смывались в канализацию, чтобы унестись в Мексиканский залив, а потом – еще дальше.

Поскольку я остановился по пути, чтобы бросить несколько веток и понаблюдать за их путешествием, я опоздал к Хэнку. Придя, постучал в двери автобуса, которые тут же распахнулись.

– Иди сюда! – закричал Хэнк. – Разве ты не слышал предупреждения о торнадо?

Заглянув внутрь автобуса, я подумал, что внутри не сильно безопаснее, чем снаружи. Торнадо, даже небольшой, мог отшвырнуть в сторону импровизированный дом Хэнка так же легко, как я – бросить спичечный коробок. Я стоял в нерешительности, пока Хэнк не сказал:

– Ну?

Я наконец вошел и встал на ступеньке. С меня стекала вода.

– Надо тебя как следует вытереть, – сказал Хэнк и побрел к шкафу. – Я и не ждал тебя сегодня, учитывая, какая погода, – он протянул мне полотенце.

– Если бы я не пришел, я остался бы должен вам два доллара, а я уже потратил их на Скелета и заплатил за съем.

– За съем? – удивился он. Эту часть истории я ему не рассказал.

– Да, тут такое дело. Папа сказал, если я зарабатываю деньги, я должен платить за съем.

Хэнк посмотрел на меня и покачал головой. Не знаю, о чем он думал, но вид у него сделался удрученный. Я передал ему слова отца: если я вообразил, что все деньги, которые я заработаю, мои, то я неправильно вообразил.

– Так сказал тебе твой папа? – изумился Хэнк. Я кивнул. – И сколько ты отдал ему с тех двух долларов?

– Один. Вчера отдал маме.

– И что она с ним сделала?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Это уже не мое дело, деньги-то ее.

– Джек, – сказал он со вздохом, – никто не платит за аренду половину заработка, особенно если сумма аренды зависит от суммы заработка.

Я сконфуженно посмотрел на него.

– И сколько же я должен платить? У меня еще остался сорок один цент. – Я гордился своим планом. – Папа сказал, что не пойдет на Скелета – пойдет за съем, но я еще хочу скопить на ветеринара.

О своем намерении убежать из дома я рассказывать не стал. Хэнк был добрым, но взрослые обычно плохо относятся к таким заявлениям, и неважно, какова причина.

– Если бы ты подписал заявку на получение жилищного кредита, ты платил бы за него треть своего дохода, если бы не имел других счетов.

Я задумался, откуда он все это знает. Здесь-то у него был так себе дом, мой был гораздо лучше. Но этот аргумент я приводить не стал.

– Хотите сказать, я должен платить родителям только треть заработка? – спросил я вместо этого.

– Максимум.

Я стоял в дверном проеме и вытирал полотенцем волосы и одежду. Футболка быстро высохла, а вот джинсы – нет. Плотный деним удерживал воду целых два часа. Хоть я к этому уже и привык, мне все-таки было неприятно ходить в мокрых штанах. Как большинство детей Дентона, летом я не носил ни носков, ни ботинок, так что хотя бы это не составляло проблемы.

Когда с меня перестала капать вода, я сел на стул, где сидел вчера вечером, полотенце повесил на спинку, чтобы оно высохло.

У Хэнка была походная пропановая плита с четырьмя газовыми горелками, и он поставил чайник. Когда вода вскипела, насыпал в чашку черный кофе, предложил мне. Я удивился, потому что еще никто не предлагал мне кофе, и согласился. Стал прихлебывать горячий напиток, чувствуя себя взрослым, хотя кофе мне не особенно понравился.

– К его вкусу надо привыкнуть, – заметил Хэнк и подмигнул мне. Я заставил себя допить кофе, чтобы со временем полюбить его, как большинство известных мне взрослых. Папа говорил, что вкус к пиву, вину и виски надо приобрести, и я решил, что если уж мне суждено приобрести вкус к чему-нибудь, так лучше уж к кофе. Как действует остальное, я видел.

Допив первую чашку, Хэнк встал, надел большой дождевик, открыл дверь автобуса и сказал:

– Жди здесь. Я скоро вернусь.

– Куда вы идете? – спросил я, недоумевая, куда он собрался в такой дождь. Я был мальчишкой, и дождь для меня ничего не значил, но он был пожилым человеком.

– Принесу из холодильника бекон и яйца. Позавтракаем.

– А если торнадо?

– Ты услышишь его до того, как он начнется. Тогда лезь под автобус и молись, если молишься, – и он вышел навстречу ветру и дождю.

– Подождите! Какой холодильник? – крикнул я, но он уже ушел.

Я смотрел в окно, как он шел в сторону доков так быстро, как только мог. Вынув ключ, он открыл отсек, где пришвартовывались лодки, и вошел к ним. Несколько минут спустя он уже направлялся обратно к автобусу с упаковкой яиц и куском бекона в руках. Я задал себе вопрос, не вор ли он. Вернувшись в автобус, он заметил выражение моего лица.

– Я приглядываю за доками, когда тут никого нет – я своего рода охранник. Джерри Морленд разрешил мне поставить тут холодильник, пользоваться раковиной, чтобы мыть посуду и все такое, а я в свою очередь разрешаю ему иногда поставить в мой холодильник пару банок содовой. В автобусе нет электричества, так что у нас с Джерри своего рода симбиоз. Он помогает мне, а я ему.

– Ого, – только и сказал я.

Семья Морленд, состоявшая из отца-патриарха и двоих взрослых сыновей, владела большей частью дентонских лодок, а также большей частью недвижимости, включая и доки, где был припаркован автобус Хэнка, или его дом, кому как больше нравится.

Еще в этой семье были две дочери, но обе вышли замуж и переехали, одна в Таллахасси, другая – в Атланту. Ходили слухи, что они почти не бывают в Дентоне, потому что ненавидят своего отца. Несмотря на все папины недостатки, я все же любил его, поэтому мне было интересно, почему дочери мистера Морленда так его ненавидят. У него был еще один сын, но я слышал, что он умер. Умерла и жена – от рака, много лет назад. В усадьбе Морлендов почти ежемесячно сменялись молодые женщины. Когда мне было около семи лет, я слышал, как отец сказал, что меняются женщины, но не их возраст, и рассмеялся. Тогда я не понял этой шутки.

Пока Хэнк жарил яичницу на походной плите, мы узнавали друг друга получше. Я спросил у него, почему он не боится торнадо. Когда утром я появился на пороге его дома, вид у него был довольно обеспокоенный, но когда я вошел, от его беспокойства и следа не осталось.

– Потому что не стоит бояться того, что не в силах контролировать. Если уж мать-природа решит повалить мой автобус, я с этим ничего не поделаю. Но я точно знаю, что услышу шторм до того, как он разразится, и успею забраться под автобус.

– А вас им не придавит?

– На этот вопрос у меня тот же ответ. Не стоит бояться того, с чем ничего не поделаешь.

– Значит, мысли о торнадо и ураганах вас совсем не пугают?

– Нет, подобное меня не пугает. Я с уважением отношусь к явлениям природы и их невероятной силе, но зачем их бояться? Страх парализует. Приходит время действовать, а ты не в силах. Это пострашнее, чем шторм.

После завтрака дождь утих, и я понял, что сегодня торнадо автобусу Хэнка не грозит. Встав со стула, я огляделся и спросил:

– Так что я могу для вас сделать?

– Видишь ли, я хотел, чтобы ты отмыл автобус снаружи, но теперь в этом нет никакого смысла. Надо дождаться сухой погоды и покрасить его, – Хэнк обвел глазами автобус. – Если честно, даже и не знаю, чем тебя занять.

– Может, я почищу вашу ванную? Не обижайтесь, но вчера вечером я заметил, что ей бы это не помешало.

Хэнк удивленно посмотрел на меня.

– Хочешь почистить мою ванную?

– Конечно. Я же должен что-то для вас сделать. – Разумеется, мне не хотелось ее оттирать, но я понимал, что я в долгу перед Хэнком, и это чувство было мне неприятно. Не дожидаясь ответа, я побрел в хвост автобуса. – Где у вас губки и чистящее средство?

– На нижней полке шкафа.

Когда я закончил, ванная сверкала. Я гордился своей работой и надеялся, что Хэнк ее оценит.

– Готово, – объявил я. Он обвел ванную взглядом и даже присвистнул.

– Ты отлично справился.

Решившись, я указал на фотографию, где он был с женщиной, и спросил:

– Кто это с вами?

Он долго молча смотрел на меня, наконец ответил:

– Может быть, однажды я тебе расскажу.

Я понял, что мой вопрос пробудил воспоминания, которых Хэнк не хотел, и пожалел, что задал его.

Я продолжил оттирать автобус изнутри, отмыл его целиком. К тому времени как я собрался уходить, дождь закончился и из-за туч показалось солнце. Он заплатил мне три доллара, как и обещал, и велел не отдавать родителям больше одного. В «Грейсонс Маркет» я на этот раз купил шесть банок собачьей еды и бутылку содовой за пятнадцать центов, и это обошлось мне в доллар сорок семь. Доллар ушел на съем, пятьдесят три цента – в банку на черный день. Теперь мои сбережения составляли восемьдесят четыре цента, и для мальчишки, которому и тринадцати не исполнилось, сумма была весьма внушительной.

На следующий день Хэнк попросил меня отчистить автобус снаружи, чтобы подготовить к покраске, хотя я сомневался, что на такое нужно тратить время и деньги. Вечером он дал мне еще пять долларов. Один я попытался вернуть обратно, потому что Хэнк накормил меня завтраком и обедом, но он не взял. Я сказал, что он платит мне слишком много. По пять долларов в день мальчишкам моего возраста в шестьдесят восьмом году не давали. Он ответил, что впереди у меня много дней, в которые он не станет платить мне так много, и дней, когда у него вообще не найдется для меня работы, поэтому сейчас я должен пользоваться случаем и планировать будущее.

В этот день в «Грейсонс» я взял только содовую, потому что собачьей еды мне пока хватало. Доллар семьдесят центов отдал родителям, в банку положил три доллара пятнадцать центов. Всего за пару дней я скопил больше четырех долларов.

По пути домой я зашел в ветлечебницу, поговорил с секретаршей. Она сказала, что доктор Келли, ветеринар, за десять долларов осмотрит Скелета, но за лекарства нужно будет заплатить отдельную сумму. Еще она сказала, что общество защиты животных оплатит прививки и кастрацию, если я сам не в состоянии. Это тоже была своего рода милостыня, но я решил, что могу ее принять, потому что она не для меня, а для Скелета. Я не был уверен, что хочу его кастрировать, но секретарша сказала, что, если я не соглашусь, общество защиты животных не станет платить за прививки. Дома я извинился перед Скелетом, хотя представления о том, что его ждет, он имел не больше, чем ветки, плывущие по реке.

В следующие несколько дней я умудрился скопить необходимые десять долларов. Мне пришлось оставить Скелета на ночь в клинике из-за операции, которую врач с учетом его состояния чуть не отказался делать. Секретарша сказала, что за лекарство я могу заплатить на следующий день. Я вновь как следует поработал на Хэнка и внес недостающую сумму, а Скелету надели на шею пластиковый конус, чтобы он не лизал швы. Я еще раз перед ним извинился.

Врач велел кормить Скелета дважды в день, пока он не поправится и не окрепнет. На следующий день мы с Хэнком начали красить автобус. Я понял, что вскоре поток денег прекратится, и стал размышлять, чем дальше буду платить за собачью еду.

К тому времени как мы закончили с автобусом, я скопил больше двадцати долларов. Как мне и говорили, собаки дорого обходятся, особенно истощенные.

Как ни странно, когда пришла пора прощаться, больше всего меня расстроила не потеря источника дохода, а само расставание с Хэнком. Мы любовались проделанной работой, и я спросил:

– А на завтра у вас совсем-совсем ничего для меня нет? – Слова чуть не застряли у меня в горле.

– Пока нет, – легко ответил Хэнк, как будто мой вопрос был совсем незначителен. – Ты же кое-что скопил, верно?

– Да, но… – Я уставился в землю.

– Но что? – спросил Хэнк. Я был не в силах продолжать. Я боялся сказать что-нибудь еще и расплакаться, и стыд прожигал меня до желудка. И все же сказал, молясь про себя, чтобы сдержать слезы:

– Меня волнуют не деньги.

– Не деньги? – судя по тону Хэнка, он не понимал, в чем дело. – А что же тогда?

– Я…ну, мне нравится с вами общаться. Вы ко мне лучше относитесь, чем мои предки.

Я почувствовал, как его взгляд согревает мои плечи, усиливая солнечное тепло. Немного помолчав, он сказал:

– Что? Думаешь, я не буду ждать тебя на чашечку кофе по утрам?

Я посмотрел на него и широко улыбнулся, радуясь, что он смог понять все, чего я по малолетству не сумел выразить. Но эти утренние чашечки кофе и стали началом больших неприятностей.

4

На следующее утро я рано вышел из дома и отправился к Хэнку на кофе, надеясь, что он все-таки придумает для меня работу, и волнуясь, что он пошутил насчет этого кофе и на мой стук в дверь ответит: «Чего? Снова ты?» Может быть, мои опасения не имели никаких оснований, но так работал мой мозг. Мне всегда казалось, что я всем мешаю, и только. Однако когда я постучал, он открыл мне дверь и улыбнулся.

– Заходи, Джек. Кофе ждет.

Меня захлестнула волна облегчения. Я сел на свой стул и стал пить кофе, сваренный Хэнком. Он был горячим, и я как следует подул. Легкая горечь напитка стала знакомой и приятной.

– У меня есть для тебя хорошая новость, – сказал он.

– Вы придумали для меня работу?

– Ну, я нашел тебе работу, но не здесь.

Признаться, я был разочарован. Работая в автобусе, я мог общаться с Хэнком, но дело есть дело, а деньги есть деньги.

– А где же?

– Ты знаешь миссис Мэри Джейн Доусон?

Я нахмурил лоб, вспоминая, но мои старания не увенчались успехом.

– Нет, – ответил я. Дентон был маленьким городом, и большинство детей я знал если не по именам, то по крайней мере в лицо. Но со взрослыми все было иначе.

– Она вдова, живет на Помпано-Драйв. Ей нужен кто-то, кто согласен поработать у нее в саду, в цветнике, может, даже посадить овощи. Ты готов?

– Да, сэр! – воскликнул я. Судя по всему, этой работы должно было хватить не на один день.

– Она будет платить тебе, как я, пять долларов в день. Если ты готов, она ждет тебя сегодня к двум. Потом скажет, во сколько к ней нужно приходить.

– Как вы это сделали? – спросил я.

– Что я сделал?

– Нашли мне новую работу.

– Ах, это, – Хэнк помолчал немного, прежде чем ответить на мой вопрос. – Пошел вечером выпить пива в бар, и Мэри Джейн туда заглянула утолить жажду. Мы с ней старые друзья, так что разговорились. Она спросила, как у меня дела, а я сказал, что нашел себе помощника. Ей захотелось узнать какого. Я рассказал про тебя и твою собаку, и ее растрогала эта история.

Я спросил, знает ли она, как меня избили дикие звереныши, переодетые в мальчиков, но Хэнк меня успокоил.

– Я сказал только, что тебе нужны деньги, чтобы прокормить собаку. Она спросила, не хочешь ли ты поработать в саду, я ответил, что вряд ли ты будешь против, и сегодня она тебя ждет, чтобы все обсудить.

Мне захотелось обнять Хэнка, но я лишь улыбнулся и поблагодарил его.

– Ну как поживает твоя собака? Скелет, да? – спросил он, меняя тему.

– Поправляется. Наконец начал набирать вес. По крайней мере ребра уже не видны, но впереди еще долгий путь.

– Уверен, все будет хорошо, – Хэнк улыбнулся, – ведь теперь у него есть ты. Твой папа ничего больше о нем не говорит?

– Ни слова с тех пор, как разрешил его оставить. Как будто забыл о нем. Может, и забыл. Скелет ведь почти не лает.

– Нет, не забыл, – сказал Хэнк, – как-то он упомянул об этом, когда я зашел в «Кирби».

– И что он сказал?

– Что его сынишка приволок бездомную собаку и пошел работать, чтобы ее прокормить.

Вдруг выражение лица Хэнка изменилось.

– Он не знает, что ты работаешь у меня?

– Нет. Мы не очень-то много общаемся.

После этих слов даже мне стало понятно, как ужасно это прозвучало. Я чувствовал, как он смотрит на меня и думает о моей жизни. Это ощущалось практически, как исходивший от него запах. Я подумал, не напомнить ли ему его собственные слова, что не стоит беспокоиться о том, чего нельзя изменить, но не стал.

– Ну, – сказал он наконец, нарушив неловкую паузу, – наверное, общение со мной немного помогает, а?

Он даже рассмеялся, будто удачно пошутил, но мы оба понимали, что нет. Я поднялся, и Хэнк сообщил мне номер дома, в котором жила миссис Мэри Джейн Доусон.

– Ты его никак не пропустишь, – сказал он, – во дворе увидишь много-много кустов азалии.

Когда я уже шел к выходу, он добавил:

– И, Джек… она довольно эксцентричная, но милая леди. Ты это поймешь, когда узнаешь ее поближе, а пока просто держи мои слова в памяти.

Я не совсем понял, что он имел в виду, но совет учел. Впоследствии оказалось, что «эксцентричная» – очень и очень тактичное ее описание.

Я прошел около полумили и легко нашел дом. Хэнк не преувеличил насчет азалий. В ее дворе, огороженном сеткой, росло, наверное, штук двенадцать кустов. Позвонив в дверь, я услышал тявканье маленькой собачки.

– Тихо, Йоги! – сказала собаке женщина, – мы его ждем.

Мне показалось забавным, что она назвала собаку в честь персонажа мультфильма[2], но вскоре оказалось, что дело не в нем. Женщина открыла дверь и улыбнулась мне. Она оказалась уже немолодой, но точнее ее возраст я определить не смог. Ее волосы были выкрашены в черный, и отросшие седые корни выделялись очень ярко. С цепочки свисали очки в изящной оправе. Она надела их, чтобы рассмотреть меня основательно.

– Заходи, – приветливо сказала она мне, как родственнику, которого не видела много лет. Войдя, я услышал шум телевизора, по которому шел бейсбол; женщина представилась и представила мне собаку.

– Меня зовут миссис Мэри Джейн Доусон, но я так понимаю, это ты уже знаешь, потому что тебе рассказал Хэнк. Так выходит очень длинно, поэтому ты можешь называть меня миссис Доусон или просто мэм.

Сделав очень краткую паузу, она посмотрела на маленького пуделя, зажатого у нее под мышкой, и продолжила:

– А это Йоги. Ее так зовут в честь лучшего в мире бейсболиста, Йоги Берра.

Я не знал, почему она решила мне это сообщить – чтобы я не подумал, что собаку назвали в честь мишки Йоги, или просто потому, что она представляла ее всем.

– Я все еще надеюсь простить Йоги за игру в «Нью-Йорк Метс». – Миссис Доусон расхохоталась так, будто рассказала мне самую смешную шутку в мире. – Йоги Берра! Не мою Йоги! Она в жизни не играла в бейсбол!

До меня не сразу дошла нелепость мысли – как будто я мог подумать, что собака играла в «Нью-Йорк Метс». Первое, что я заметил, – что миссис Доусон назвала свою собаку «она».

– Йоги же мужское имя, – сказал я.

– Да, но она об этом не знает, – ответила миссис Доусон и вновь расхохоталась.

Прежде чем я смог придумать, что мне сказать, кроме как задать очевидный вопрос, куда я ввязался, она направилась в комнату, откуда доносился рев телевизора. Я услышал голос Фила Риззуто: «Второй удар, большой размах… и промах!» Вслед за ним Джо Гараджола заявил, что бэттер[3] никуда не годится и думает, что мяч должен сам упасть прямо ему за шиворот. Я поплелся за миссис Доусон.

– Садись. Я пропустила кусок игры, – сказала она, указывая на стул возле своего. Небольшой столик между стульями был завален стопками кроссвордов, карандашами и ручками, коробками спичек, пачками сигарет «Кент», там же громоздились наполовину полная пепельница, баночка бальзама для губ, коробка с ушными палочками и открытая банка «Будвайзера» на тканевой подставке – судя по запотевшей банке, пиво было еще холодным. Бардак на столе, слишком маленьком, чтобы все это вместить, довершал светильник. Заметив мой взгляд, направленный на эту груду хлама, она сказала:

– Уж прости, я гнездую.

– Что делаете? – удивился я.

– Гнездую. Ну, знаешь, как птица. Мне удобно, чтобы нужные вещи всегда были при мне. Легко найти, когда понадобятся.

Она обвела рукой стол и стул, как бы демонстрируя свое «гнездо». Я улыбнулся, не зная, что и думать об этой странной женщине, которая назвала свою собаку-девочку в честь любимого бейсболиста и хранит нужные вещи в куче на случай, если они ей понадобятся. Вся остальная комната была в полном порядке. Бардак царил только на столе.

Не глядя, она потянулась за банкой пива, поднесла ее к губам и вновь переключила внимание на бейсбол. «Янки» играли против «Ориолс»

– Посидишь со мной до рекламы. Уже было два аута, а сейчас Ал Даунинг уложит этого типа на обе лопатки. – Так и оказалось. Два удара, и бэттеру пришлось закончить иннинг[4].

– Ну что ж, – заявила она, поднимаясь со стула с цветочной обивкой, – пойдем, покажу, что нужно сделать. Судя по последнему иннингу, «Ориолс» притащат кого-нибудь криворукого, может, уголовника, и комментаторам придется стучать деснами, чтобы заполнить время. – Она выразительно посмотрела на меня. – Терпеть не могу комментаторов, пусть даже они раньше играли за «Янки». Болтают, болтают, сами не слышат, чего несут. Иногда я просто беру и выключаю звук. Все равно же понятно, что происходит.

Мне подумалось, а если она не любит комментаторов, зачем тогда сейчас включила звук на полную мощность. Вскоре я понял, что в этом – вся миссис Доусон. Хэнк назвал ее эксцентричной, но мне она казалась просто очень странной.

Я никогда в жизни не встречал никого похожего на миссис Доусон. Она любила поговорить – если только в это время не шел матч – и обожала бейсбол больше, чем все мои знакомые, вместе взятые. Познакомившись с ней поближе, я обнаружил, что она знает годовую статистику каждого игрока «Янки», даже тех, кто играл очень редко, а самым известным буквально поклоняется, как богам. Бейб Рут, которого она однажды встретила в поезде (отличный игрок, но грязный язык), Джо Ди Маджо, Лу Гериг, Микки Мэнтл, Роджер Мэрис, Уити Форд и, конечно, Йоги Берра были для нее национальными героями. Спустя два года после нашего знакомства она в прямом смысле побила человека, назвавшего Мэнтла алкоголиком, хотя вскоре всем стало известно, что так оно и есть.

Мы вышли во двор за домом, где стояли десять пластиковых подносов. В каждом из них было штук двенадцать маленьких ячеек с жирной черной землей и ростком. На подносах были приклеены ярлычки, поясняющие, что это за растения. Двор оказался огромным, по меньшей мере в половину акра, и участок, уже обработанный, ожидал посадки новых растений.

– Все, что тебе нужно сделать, – высадить ростки в землю вон там, – сказала она, указывая на обработанный кусок. – Сажай их через каждые два фута, ровными рядами. – Она посмотрела на меня и, убедившись, что все мое внимание полностью сосредоточено на ней, погрозила мне пальцем и повторила: – Ров-ны-ми. Не кривыми. Это понятно?

Я кивнул, думая, что меня ждет, если ряды окажутся недостаточно ровными. Она продолжила инструктаж:

– Не сажай ростки в землю глубже, чем они сидят в ячейках. Иначе они погибнут.

Я кивнул. Глядя на меня сквозь очки, она добавила:

– Хэнк сказал, что ты вежливый и работящий. А я доверяю Хэнку. – Тут миссис Доусон отряхнула руки, как будто это она возилась в земле. – И поэтому доверяю тебе. Два дня назад тут копался один мальчишка. Он думал, что ровно – это в виде буквы S.

Ее слова ответили на мой вопрос, что будет, если ряды получатся недостаточно ровными.

Миссис Доусон не терпелось вновь уткнуться в экран телевизора, но перед этим она сказала:

– Если мы сработаемся, дел тебе хватит как минимум на следующую неделю, а то и больше. Платить я буду пять долларов в день, торговаться не стану – но только в том случае, если мне понравится то, что ты сделал. А если не понравится, получишь часть суммы, тем меньше, чем меньше я останусь довольна результатом. Сегодня я дам тебе два доллара, потому что мы поздно начали. Когда начнется реклама, принесу тебе кувшин холодной воды и стакан.

Оставив меня стоять у подносов и моргать от удивления, она вернулась к телевизору и к игре. Она казалась дружелюбной, но, когда речь зашла о работе, я понял, что требования у нее суровые. Либо она будет довольна результатом, либо всему конец. До конца дня я чувствовал себя так, будто у меня над головой висел меч.

Пятнадцать минут спустя она принесла воду, посмотрела на меня, как мне показалось, с удовлетворением и вновь ушла в дом. Когда игра закончилась, пришла проверить работу. Я этого ждал. В горле у меня колотилось, во рту пересохло, но я продолжал высаживать растения, стараясь не обращать на нее внимания. Миссис Доусон с Йоги в руках важно шагала вдоль грядок, как генерал, инспектирующий войска. После осмотра, подойдя ко мне, она заявила:

– Хорошая работа, молодой человек! Я знала, что Хэнк меня не обманет.

Я шумно выдохнул, не осознавая до этого, что задержал дыхание.

– Что, заставила тебя понервничать? – спросила миссис Доусон, и я внимательно посмотрел на нее. Она улыбалась так широко, словно изумительно пошутила.

– Да, мэм, – ответил я, решив, что у меня вряд ли получится отрицать. Насколько я мог видеть, ее позабавило, что она произвела на меня такой эффект. Кто я такой, чтобы лишить ее возможности посмеяться за мой счет? Она была моей начальницей, по меньшей мере на ближайшую неделю. А пять долларов в день – большие деньги.

– Уж прости, но с возрастом ты поймешь кое-что важное. Если ты кем-то руководишь, ты должен дать ему понять, что у тебя высокие запросы. Низкие запросы приводят к плохим результатам. А вот высокие – к хорошим.

Она улыбалась мне с неподдельным расположением. Я ей понравился и смог удовлетворить ее высокие запросы. Понравилась ли она мне, я еще не понял, но ее улыбка была приятной.

– Пойдем, Йоги, – сказала она собаке, – не будем мешать молодому человеку.

Она уже было направилась в дом, но вдруг развернулась.

– Я скоро пойду в магазин. Хочешь, принесу тебе чего-нибудь? Может, кока-колу?

– Нет, спасибо, – ответил я и вновь принялся за работу.

– Какой вежливый, да, Йоги? – спросила она собаку и ушла в дом. Несколько минут спустя вновь вышла во двор и, взволнованно наморщив лоб, неожиданно спросила:

– А где моя машина?

Ее машина? Откуда я мог знать?

– Ваша машина? – я не понимал, почему она задала этот вопрос мне.

– Да. Ее нет на подъездной дорожке.

Я посмотрел на дом, как будто мог видеть сквозь стены.

– Нет на подъездной дорожке? – переспросил я, осознавая, насколько это глупо звучит.

– Нет. Я оставила ее там. А теперь ее нет.

– Какая у вас машина? – Я очень хотел ей помочь.

– Шевроле Импала, шестидесятого года. С жестким верхом. Синяя. С вмятиной на заднем бампере со стороны пассажирского сиденья – какой-то псих на парковке врезался в нее и уехал, не сказав ни слова.

– Я не видел на подъездной дорожке машину, когда пришел сюда, – сказал я.

– Уверен? Я ведь точно оставила ее там.

– Нет, я ее не видел.

– Ну и что с ней случилось? – спросила она, как будто я мог знать ответ.

Я пожал плечами.

– Может, вы позвоните в полицию и скажете, что ее… нет?

Я чуть не брякнул «украли», но в последний момент остановился. Вид у миссис Доусон был сконфуженный.

– Да… наверное, так и сделаю, – несколько растерянно согласилась она и обвела глазами двор, как будто машина играла с ней в прятки и могла оказаться где-угодно. Я вернулся к работе, надеясь, что до вечера успею доделать ряд, над которым трудился. Солнце уже двигалось к горизонту, и скоро пора было возвращаться домой, кормить Скелета и поесть самому. Еще мне хотелось по дороге заглянуть к Хэнку и рассказать, как прошел день, наверное, не упоминая о загадочном исчезновении машины.

Я закончил ряд, стряхнул грязь с ног и обрезанных джинсов, вытер руки о футболку. Поставил подносы возле дома и постучал в дверь миссис Доусон. Вновь залаяла Йоги.

– Да, Джек, заходи! – крикнула миссис Доусон. Я открыл дверь. Она говорила с кем-то, кого я не видел. – Это Джек, мой садовник, – сказала она, когда я вошел в комнату. Рядом с ней стоял полицейский и брал у нее показания. Он подозрительно посмотрел на меня, будто я мог оказаться вором. Я протянул ему руку, но он ее не пожал, решив держаться со мной свысока, как многие представители власти вели себя с детьми.

– Ты давно здесь работаешь? – спросил он.

– С двух часов, – ответил я.

– Нет, – сказал он, и на его лице промелькнуло раздражение от того, что ему приходится иметь дело с таким идиотом. – Я имею в виду, ты давно работаешь садовником у миссис Доусон?

Я посмотрел на миссис Доусон, прежде чем вновь повернуться к нему.

– С двух часов.

Полицейского наконец осенило.

– А, так это твой первый рабочий день?

На этих словах его тон стал еще подозрительнее, как будто он уже нашел преступника.

– Да. Я начал здесь работать сегодня в два часа, – подтвердил я и, желая снять с себя подозрения, добавил: – Когда я пришел, машины уже не было.

– Значит, ты заметил, что ее нет? Это не показалось тебе странным?

Я чувствовал себя участником комического дуэта Эбботта и Костелло[5].

– Почему это должно было показаться мне странным, – удивился я, – если я здесь первый раз?

– Так ты здесь первый раз? – спросил он, как будто это было непонятно.

– Ну конечно! До сегодняшнего дня я тут никогда не был.

– Тогда откуда ты знал, куда идти? Ты что, просто шел по улице и подумал – не нужен ли этой леди садовник?

Миссис Доусон наконец сочла нужным вмешаться.

– Я нашла Джека через нашего общего друга, – сказала она. – Он сообщил Джеку мой адрес. Поверьте мне, офицер, Джек никак не мог украсть мою машину.

Офицер, по-видимому считавший себя гибридом Шерлока Холмса с Джо Фрайдеем[6], уставился на меня. Выражение его лица свидетельствовало о сильном нежелании отказываться от своей теории. Я обратил внимание на фамилию на его бейджике: Хикс. Она показалась мне знакомой. Я вспомнил, что фамилия того Карла, у которого я отбил рыбу, тоже Хикс. Полицейский вполне мог быть его старшим братом, потому что для отца был слишком молодым, а фамилия Хикс была не самой популярной в Дентоне. У меня в голове появился вопрос, знает ли он обо мне и моих отношениях с Карлом.

– Кто ваш общий друг? – спросил офицер Хикс. Мы с миссис Доусон ответили одновременно.

– Зачем вам это знать? – спросил я.

– Хэнк Питт… – начала она, но внезапно остановилась, видимо, поскольку я сказал то, что сказал. Я не знал, что еще она ляпнет, но был рад хотя бы тому, что она не договорила.

– Джек, он просто выполняет свою работу, – сказала миссис Доусон.

– Он просто думает, на кого повесить собак, чтобы хорошо выглядеть, – заявил я. Сердито взглянув на меня, офицер Хикс закрыл свой блокнот и сказал:

– Ну что ж, миссис Доусон, Дентон – маленький город. Уверен, мы быстро выясним, кто взял вашу машину покататься.

Презрительно взглянув на меня, он добавил:

– И кто мог ему помочь.

После того как он ушел, я наконец не выдержал.

– Почему они вечно все вешают на детей? – возмущался я. – А Хэнк уж точно вообще ни при чем!

– Успокойся, Джек. Я понимаю, полицейские не всегда справедливы, но, при всем уважении к тебе, очень многие преступления в наше время совершают подростки.

– Что-то я не видел его поблизости, когда мне чуть почки не отбили, – буркнул я, но, по счастью, она не расслышала мои слова или не придала им значения. Я не хотел ей об этом рассказывать, просто вырвалось в порыве злости.

– Они найдут мою машину и поймут, что ты тут ни при чем.

– Я не буду, затаив дыхание, ждать извинений, – сказал я.

– Во сколько ты завтра придешь? – спросила она, доставая кошелек.

– Когда вам удобно.

– В восемь не слишком рано?

Тут мне подумалось, куда же подевалась та суровая женщина.

– Нет, нет, отлично.

Она протянула мне три доллара.

– Миссис Доусон, мы же договорились на два, – удивился я.

– Я знаю, но ты проделал такую отличную работу, и тебе пришлось выслушивать грубости офицера.

– Но ведь вы не считаете, что он мне грубил, – сказал я.

– Если я защищала его право задавать вопросы, это не значит, что я одобряю его тон, – ответила она и выпустила Йоги из комнаты, где заперла ее, когда пришел офицер Хикс. Я положил деньги в карман и побрел к двери. Йоги сидела возле нее и, когда я приблизился, тявкнула. Наклонившись, я погладил собаку.

– Бог ты мой, – воскликнула миссис Доусон и выразительно посмотрела на меня. – Обычно она терпеть не может незнакомцев. Наверное, ты особенный, Джек.

Я ушел, размышляя обо всем, что случилось. Мне даже пришла в голову мысль, что, если каждый день с миссис Доусон будет полон драм, как сегодня, надо будет настоять на лишнем долларе.

Я заглянул в «Грейсонс», взял себе колу, а Скелету – резиновую кость, потом пошел к Хэнку, но его не оказалось дома. Я подумал, что он может быть в «Кирби», и поднялся по холму, чтобы посмотреть, там ли он.

Сунув голову в дверь, я увидел папу, чистившего устрицы. Он меня не заметил, и я смог разглядеть, что в баре Хэнка тоже нет. Но, когда я уже собирался идти прочь, он вышел из мужского туалета в дальнем углу бара, позади двух бильярдных столов, за одним из которых два парня лет двадцати играли в «восьмерку». Хэнк увидел меня, и на его лице появилось вопросительное выражение. Я жестом поманил его на улицу, и он вышел.

– Ну, как тебе миссис Доусон? – сразу же спросил он.

– Очень странная. Но я здесь не поэтому, – сказал я, затем немного помолчал и добавил: – Кто-то украл ее машину.

Хэнк посмотрел на меня, нахмурился.

– Серьезно?

– Ага. Пришел коп, стал задавать вопросы и все такое.

Хэнк кивнул, а я продолжил:

– Коп решил, что это сделал я.

– Ты?

– Да, и настаивал на своем. Он может и к вам прийти.

– Ко мне-то почему?

– Потому что вы порекомендовали меня миссис Доусон.

Хэнк вновь кивнул.

– Да все нормально, – попытался успокоить его я, – я уже привык, что взрослые вечно винят во всем меня.

С минуту Хэнк смотрел на меня, прежде чем сказать, что мне не о чем беспокоиться, и если я не сделал ничего плохого, то никаких проблем у меня не возникнет. Глупо, конечно. Мне еще не было тринадцати, но я уже понимал – это не так. Людей постоянно незаслуженно обвиняют. Некоторые вообще не вызывают ничего, кроме подозрений и неприязни.

5

Следующий день я вновь провел у миссис Доусон. Постучал в дверь, и она открыла. Йоги тоже вышла ко мне и радостно извивалась вокруг моих ног.

– Боже мой, ты ей правда нравишься, – сказала миссис Доусон. – Ты умеешь найти общий язык с животными.

Я ничего на это не ответил, лишь пожал плечами.

– Мне сажать растения дальше?

– Да, – она проводила меня во двор. Я заметил, что часть растений она уже высадила.

– Миссис Доусон, вы не должны… это ведь моя работа.

– Не говори глупостей. Я могу делать все, что захочу. С последним человеком, указывавшим мне, что я должна и не должна, я развелась.

Я не хотел слушать истории о ее прошлом, поэтому спросил, выяснила ли она что-нибудь по поводу машины.

– Пока нет. И сомневаюсь, что снова ее увижу. Наверняка она уже на полпути к Майами. Надо дождаться выплат по страховке и покупать новую. Правда, не знаю, как быть с едой. Молоко уже кончилось, а скоро не будет даже еды для Йоги.

– Я могу сходить в «Грейсонс», – предложил я.

– Нет-нет, – она покачала головой, – тебе и без того есть чем заняться.

– Ничего не имею против, – сказал я.

– Ну даже не знаю, – она задумалась, соглашаться ли на мое предложение или не стоит.

– Я ведь все равно у вас работаю, верно?

– Да, но ты ведь садовник, а не мальчик на побегушках.

– Я правда не против, – вновь сказал я. – И нельзя же, чтобы Йоги голодала.

Она смерила меня взглядом, нахмурилась, сдвинула брови. Я видел, как ее решимость ослабевает.

– Я могу сходить в магазин днем, после обеда, – предложил я.

– Ну хорошо, – сказала она, – но тогда я настаиваю, чтобы ты купил себе шоколадный батончик или что-то в этом роде.

Я улыбнулся:

– Отличная сделка.

– Ну, как говорила моя мама, добрые дела могут исходить от неожиданных людей.

Она тоже улыбнулась, и это вновь показалось мне милым.

Я занялся работой, и на этот раз дело пошло быстрее, потому что над моей шеей больше не висел меч и потому что работа была мне уже знакома. Я быстро справился с первым заданием.

Я взял с собой несколько холодных вареных картофелин. Вчера мама приготовила обед – такое случалось редко, но все-таки случалось – и от него осталась картошка. Пока я работал, она даже немного разогрелась на летнем солнце. Я налил себе воды из кувшина и принялся за еду.

Миссис Доусон вышла на улицу, подошла ко мне, сидевшему на земле.

– Что это ты ешь? – поинтересовалась она.

– Картошку.

– Картошку? – удивилась она и нахмурилась. – А еще что?

– Больше ничего, – ответил я.

– Но растущий мальчик не может есть на обед одну картошку. Тебе нужен протеин.

– Все нормально, – отмахнулся я, надеясь, что она не заставит меня с ней обедать. Меня картошка вполне устраивала.

– Чушь, – утвердила она, по-прежнему хмурясь. – Твоя мама знает, что это весь твой обед?

Я задумался, знакома ли она с моими родителями.

– Нет, не знает. Но это неважно, – сказал я и положил картофелину в рот.

– Это очень важно. Уверена, ей бы такое не понравилось.

Я покачал головой, совершенно не понимая, почему миссис Доусон ко мне прицепилась.

– Ей все равно.

– Все равно?

Она посмотрела на меня так, будто я сказал, что Гольфстрим пересох.

– Разумеется, ей не все равно. Она же твоя мама!

– Ей все равно, потому что я ее не беспокою, – сказал я.

– Ты не прав. Она тебя любит.

– Миссис Доусон, вы знаете, кто мои родители?

– Ну конечно, знаю. Гарольд Тернер и… маму зовут Барбара, да?

Она назвала моего отца по имени, и это меня удивило, потому что все вокруг звали его просто Поваром. Но маму, однако же, звали Белинда.

– Значит, вы их не знаете. Маму зовут Белинда. – Я начинал раздражаться, но изо всех сил старался быть вежливым.

– Ну, подумаешь, Барбара, Белинда. По крайней мере первую букву я запомнила.

– Но все-таки это доказывает, что вы совсем ее не знаете. Если бы знали, вы бы поняли, что ей все равно, чем я питаюсь.

Миссис Доусон села напротив меня, прямо на землю.

– Тогда, полагаю, ты мне о ней расскажешь, – сказала она, и я понял, что это не предположение.

Проглотив последний кусок картошки, я вдохнул поглубже, чтобы успокоиться, и сказал:

– Вы правы. Думаю, она меня любит. Просто у нее нет на меня времени.

– Почему?

– Потому что пиво она любит больше, чем меня, – высказал я свою давнюю версию. Миссис Доусон, приоткрыв рот, уставилась на меня.

– Все в порядке, – поспешно добавил я, – я давно привык.

– Джек, я тоже выпиваю. Обожаю пиво, но это не значит, что я не забочусь о людях.

– Она тоже заботится о людях. Просто любит пиво… куда больше, чем вы.

– Ну не знаю. Я очень его люблю. Ты удивишься, но я несколько раз напивалась в хлам. Честное слово, в хлам! Но все же я… все же я старалась, чтобы мои дети ели и чтобы у них было все нужное.

Я пожал плечами.

– Не все люди такие, как вы.

Все это было просто даже для меня. Взрослые всегда пугались, узнав, что я сам о себе забочусь. Но моя мама тоже порой обнимала меня и даже целовала в макушку, пока я не стал слишком высоким, чтобы она могла до меня дотянуться. Просто пиво ее поглотило. Ему она принадлежала полностью. Мне – лишь отчасти, как съемная квартира.

– Ну, я… – миссис Доусон осеклась, резко встала и ушла в дом, больше ничего не сказав. Я остался сидеть где сидел, пить воду и думать о странностях взрослых. Если я доволен своей жизнью, почему они недовольны?

Допив, я огляделся по сторонам, думая, что мне делать дальше. Потом вспомнил, что обещал сходить в магазин и что-то купить. После нашего разговора мне показалось, что было бы неплохо хоть ненадолго уйти. Я налил себе еще стакан воды, выпил, подошел к двери и постучал. Йоги громко залаяла, потом подбежала к миссис Доусон и, видимо, сообщила ей, что я пришел. Спустя пару минут миссис Доусон уже была у двери. Я заметил, что она освежила макияж. Утром он был почти незаметным, сейчас она, к моему удивлению, сильно накрасилась. Может быть, ждала кого-то.

Как и я, она предпочла вести себя так, будто разговора на заднем дворе не было.

– Я обещал вам сходить в магазин, – сказал я. – Вам что-нибудь еще нужно, кроме молока и собачьей еды?

– Ах да, я составила тебе маленький список. Совсем небольшой, тебе же придется тащить все эти сумки, – она помолчала, обвела глазами комнату. – А куда же я сунула этот список?

Йоги гавкнула.

– Ах да, точно. Теперь вспомнила. Спасибо, Йоги, – сказала миссис Доусон, и я вновь подумал, какая же она странная. Хэнк назвал ее эксцентричной, но я начал подозревать, что она просто сумасшедшая.

Она вернулась в дом, и я вдруг испугался, что разрушил нашу зарождавшуюся дружбу. Чокнутая она или нет, она была моей начальницей и к тому же мне нравилась. Она вернулась со списком, но не сразу отдала его мне.

– Джек, прости, что я так расстроилась. Я добавила в список ингредиенты для сэндвича. Это тебе, чтобы больше не приходилось таскать с собой обед. Если ты не любишь ветчину, можешь вместо нее взять то, что тебе больше нравится. Колбасу, индейку, все что хочешь.

Я начал возмущаться, но она вытянула руку, давая мне знак молчать, и сказала:

– У тебя нет выбора. Или ты соглашаешься на мои условия, или больше можешь не приходить. Я настаиваю.

Я понял, что она серьезно, поэтому взял у нее список и купюру в пять долларов, пообещав принести чек и сдачу.

– Я тебе доверяю, Джек, но если тебе так лучше, можешь отдать мне чек.

Я вышел из дома и направился в «Грейсонс». Когда я вошел, кондиционер окатил меня ледяной волной, и я мгновенно промерз с головы до пят. Дома у нас кондиционера не было, я к такому не привык, и вся моя кожа покрылась мурашками, поэтому я быстро-быстро метался между полками, торопясь поскорее вырваться обратно в тепло.

Кейтлин Грейсон, одна из дочерей хозяина магазина, иногда работала здесь за кассой. Она была старшеклассницей и время от времени могла со мной поговорить. Мне еще не было тринадцати, но когда она обращала на меня внимание, мое сердце дрожало как бабочка. Она была самой красивой девушкой, которую я видел. Сегодня она заметила меня по пути из дальней части магазина к кассе.

– Привет, Джек! За чем сегодня пожаловал? Снова за едой для собаки?

– Нет, это по работе, – с важностью ответил я. – Я теперь работаю на миссис Мэри Джейн Доусон, и вот она попросила меня сходить в магазин.

– Как мило! Уверена, ты лучший из всех работников, что у нее были.

У меня закружилась голова.

– Ее машину украли. Поэтому она и попросила меня сходить в магазин. Если бы не я, она умерла бы с голоду, – сказал я и, подумав, добавил: – и ее собака Йоги – тоже.

Кейтлин улыбнулась, и я почувствовал, как подгибаются мои пальцы на ногах.

– Это очень мило с твоей стороны, Джек, – сказала она и стала обзванивать покупателей. Я расстроился, что она переключила свое внимание на других, но с удивлением отметил, что мне больше не холодно. Мне даже стало тепло.

Я продолжал путь по магазину, складывая все, что было нужно миссис Доусон, в маленькую корзинку. Когда я подошел к кассе, Кейтлин уже ждала меня там.

– Говоришь, у нее украли машину? – спросила она, продолжая наш разговор с того момента, где его оборвала.

– Ага. Она вчера заметила. Меня даже копы допрашивали.

– Они же не решили, что это ты виноват? – спросила она. По ее голосу было похоже, что эта мысль кажется ей абсурдной. Я улыбнулся.

– Не-а, – соврал я. – Они просто хотели выяснить, что я видел, вот и все.

– Ну, надеюсь, ее найдут. Без машины в Дентоне невесело. Уж поверь мне.

Больше она ничего не сказала, но я стоял и пялился на нее. Интересно, знала ли она, что я в нее втюрился? Хотя какая разница? Влюбиться в старшеклассницу – путь в никуда. Наверняка с ней хотели встречаться штук двадцать участников нашей футбольной команды. Но я не мог справиться со своим сердцем.

– Всего хорошего! – сказала она мне на прощание, и до дома миссис Доусон я шел весь в мыслях о ней, будто окутанный облаком. Но когда дошел, все изменилось.

На подъездной дорожке стояла полицейская машина. Уж не офицер ли Хикс вернулся, чтобы вновь меня допросить? Я не хотел заходить в дом, но молоко могло испортиться на жаре в двадцать семь градусов.

Войдя, я увидел другого полицейского, не в униформе, а в костюме. Он бросил на меня взгляд и вновь переключил свое внимание на миссис Доусон. Офицер Хикс тоже был здесь, стоял у двери и как-то странно смотрел на меня – как на клеща, ползущего по его штанине.

Я отнес покупки в кухню, стал разгружать сумки. Все, что нужно, поставил в холодильник, остальное – на кухонную стойку, потому что не знал, где миссис Доусон это хранила. Застыв у двери, за которой стояли миссис Доусон и два полицейских, я слушал их разговор, думая, прозвучит ли мое имя.

– Расскажите, когда вы в последний раз пользовались машиной, – велел офицер в костюме.

– Хм… дайте подумать. Позавчера она у меня точно была.

– Почему вы это запомнили?

– Я ездила в город, пообедать с подругой.

– Кто эта подруга? – спросил офицер, и я подумал, что, наверное, не стоит ему отвечать. Подозрение может пасть и на подругу.

– Сара Морланд, – сказала она. – Мы много лет дружим. Еще со школы.

Сара Морланд была женой Теда Морланда, одного из богатых сыновей Дэвида Морланда. Подозревать ее в краже машины стал бы только такой полицейский, который хочет лишиться работы.

– А потом что было?

– Мы поехали обедать.

В кухне повисла тишина, неловкость которой ощущал даже я. Он, разумеется, имел в виду, что потом было с машиной. Я услышал, как офицер Хикс нетерпеливо вздохнул. Но офицер постарше ничем себя не выдал.

– А после обеда куда вы пошли?

– Ну, мы пообедали в ресторане на пляже, потом решили пропустить по бокальчику, глядя на лодки. Обед был поздний, так что некоторые лодки к тому времени уже возвращались в бухту. Многие с хорошим уловом. Мы просто сидели, беседовали друг с другом и с прибывающими, в том числе с несколькими капитанами, которые сами останавливались с нами пообщаться.

Внезапно в ее тоне послышалось раздражение.

– Зачем вы расспрашиваете меня про обед? Тогда машина ведь не была украдена.

Офицер ничего не ответил.

– Вы не заметили никого подозрительного? Может быть, за вами кто-то следил?

– Я не собираюсь отвечать на ваш вопрос, пока вы не ответите на мой.

На этот раз и офицер постарше, не удержавшись, вздохнул.

– Я пытаюсь выяснить, не мог ли кто-нибудь наблюдать за вами, пока вы обедали, а потом пойти следом. Возможно, он именно тогда спланировал украсть вашу машину.

– Ой, – воскликнула миссис Доусон.

– Так вы ответите на мой вопрос? Вы заметили кого-нибудь подозрительного?

– Нет, никого. Всех, кого я в тот день встретила, я хорошо знаю.

На секунду вновь повисла пауза. Внезапно мне на плечо грубо легла чья-то рука.

– Ну и что тут у нас? – спросил офицер Хикс, который прошел в кухню через дверь у меня за спиной.

– Нас, оказывается, подслушивают, – объявил он и вытолкнул меня в комнату. Коп постарше повернулся ко мне. На его бейджике было написано «Тиндалл».

– Я как раз собирался его допросить, – сказал он, прежде чем заговорить со мной. – Я детектив Тиндалл. А ты кто такой?

– Я Джек. Я работаю у миссис Доусон.

– Со вчерашнего дня, – добавил офицер Хикс, и в его голосе ясно читалось все, о чем он думает.

– А фамилия у тебя есть? – спросил детектив Тиндалл.

– Тернер.

– А братья? Есть у тебя старшие братья?

Я понял, что он имеет в виду.

– Есть один, но он сейчас в Пэррис-Айленд.

– А может, друзья чуть постарше?

– Он дружит с тем типом, что живет в сломанном автобусе возле доков Морландов, – сказал офицер Хикс.

Детектив Тиндалл смерил его взглядом и ответил:

– Нет. Старый Хэнк тут ни при чем.

Затем Тиндалл вновь повернулся ко мне и спросил, почему я подслушивал.

– Любопытно.

– Что тебе любопытно?

– Найдете вы машину миссис Доусон или нет. Я не хочу каждый день таскаться в «Грейсонс» за продуктами.

Детектив Тиндалл впервые за все это время улыбнулся и сказал, что меня можно понять. Затем он указал на стул позади миссис Доусон, и я сел. Вновь повернувшись к ней, он спросил:

– Так что было после того, как вы ушли с пляжа? Вы кого-нибудь заметили?

– Нет. Мы с Сарой стали вновь подниматься по холму, и я…

Тут она внезапно осеклась и в изумлении приоткрыла рот. Детектив Тиндалл нахмурился.

– И вы – что?

– О Господи, – повторяла она снова и снова. – О Господи!

Детектив Тиндалл что-то заподозрил.

– Что вы сделали с машиной, миссис Доусон?

Я посмотрел на нее, ничего не понимая. Ее лицо переливалось примерно десятью оттенками красного.

– Не смущайтесь, – велел детектив Тиндалл. – С кем не бывает. Часто случается сделать что-нибудь и забыть.

Миссис Доусон внезапно расхохоталась. Она смеялась так громко, что с трудом могла дышать.

– О Господи! О Боже мой! – кричала она и вновь хохотала. Посмотрев сперва на детектива Тиндалла, потом на офицера Хикса, она сказала: – Не мне одной за это краснеть, детектив!

От смеха по ее щекам катились слезы, оставляя разводы на накрашенном лице.

– Я зашла выпить пива в «Кирби», а потом подумала, что мне не стоит садиться за руль, – высказала она и направила палец на детектива Тиндалла. – Я припарковала машину перед полицейским участком!

Переведя палец на офицера Хикса, она добавила:

– А он знал ее номер и подробное описание вот уже двадцать четыре часа!

Миссис Доусон хохотала и хохотала, выкрикивая «О Боже» и хлопая себя по колену. Офицер Хикс залился краской, детектив Тиндалл просто улыбнулся и покачал головой, прежде чем повернуться к Хиксу и сказать:

– Думаю, нам будет лучше всего просто отвезти миссис Доусон к машине, которую мы охраняли два дня.

Я рассмеялся вслед за миссис Доусон.

– На вашем месте я бы так не веселился, – заметил офицер Хикс. – Ложное обращение в полицию – серьезное дело.

Детектив посмотрел на офицера Хикса.

– Не говори глупостей, Дагвуд. Она же не специально.

Дагвуд? Я расхохотался еще громче, услышав имя офицера Хикса. Я думал, что Йоги назвали в честь персонажа мультфильма, но Йоги хоть была собакой. Офицер Хикс получил свое имя в честь шута-подкаблучника Дагвуда Бамстеда. В сравнении с ним Йоги очень повезло.

Кое-как поборов хохот, миссис Доусон сказала:

– Джек, азалии перед домом нужно подрезать. Займешься ими, пока мы с этими джентльменами съездим за моей машиной?

– Да, мэм, – ответил я сквозь смех и пошел в сарай за секатором. Работая, я все еще смеялся.

Потом, когда миссис Доусон вернулась, а я закончил заниматься азалиями, она позвала меня в дом. Нас обоих очень позабавило произошедшее.

– А я была права, – сказала она.

– В чем? – спросил я.

– В том, что они не найдут мою машину. Я ведь сама ее нашла.

– И она стояла прямо у них под носом, – вновь рассмеялся я.

Взяв себя в руки, миссис Доусон сказала:

– А если серьезно, лучше держись подальше от этого офицера Хикса.

– Вы имеете в виду Дагвуда? – спросил я, хихикнув.

– Да. По-моему, ты ему не особенно нравишься.

Она оказалась права, но тогда это меня не сильно беспокоило. Со временем, увы, оказалось, что мне следовало бы внимательнее отнестись к ее словам.

6

Однажды утром я проснулся и понял, что сегодня не хочу работать. Всю неделю я вкалывал как проклятый, и мне нужен был хоть один выходной. Я не мог позвонить миссис Доусон, потому что у меня не было телефона. Да и вообще, я в любом случае не знал ее номера, так что решил на следующий день сказать ей, что плохо себя чувствовал. Конечно, это было не особенно порядочно. Но люди же все время мне врали, так почему бы и мне было не соврать?

Одевшись и накормив Скелета, я побрел к Дентонскому мосту, пересек его и направился на Бэйфронт-Айланд, простиравшийся между Дентоном и Уортоном, куда более крупным городом примерно в шести милях от Дентона. За гостиницей «Рамада», прямо напротив моста, тянулся пляж, где загорали туристы.

Придя туда, я увидел Марка Хейлса, парня, которого знал по школе. Марк учился со мной в одном классе, но был на два года старше, потому что его дважды оставляли на второй год. Учился он прескверно, но зато с ним можно было как следует повеселиться. Он всегда готов был, как он выражался, «зажигать, чтобы чертям тошно стало». Марк был единственным из моих знакомых, кто носил длинные волосы, как «Битлз», и вечно из-за этого попадал в неприятности. Однажды он рассказал нам, что директор пригрозил лично его побрить.

Такие тогда были школы. Взрослые могли делать что хотели, в том числе придумывать идиотские правила, до какой длины мальчишкам отращивать волосы. Но у Марка хватало проблем и помимо этой, и в школе, и за ее пределами, поэтому он, конечно, притягивал ребят помладше, как свет фонаря – мотыльков. Он был хулиганом вроде Томми, но общаться с ним было куда приятнее, ведь он, в отличие от Томми, никому не делал зла.

Заметив меня на пляже, Марк поманил меня к себе. Он болтал с двумя девчонками. Обе были мне незнакомы, и я решил, что они либо туристки, либо из Уортона.

– Здорово, Джек-Хек! – сказал Марк. Он всегда меня так называл. Ему нравилось придумывать дурацкие прозвища, а мне нравилось, что он придумал прозвище для меня. – Это Ханна и ее сестра Эмили.

– Здрасьте, – я улыбнулся девчонкам. Ханна была примерно ровесницей Марка, Эмили – моей. У обеих были темные волосы, доходившие до лопаток, и бледная кожа, блестевшая от лосьона. Ханне было куда интереснее общаться с Марком, чем Эмили, у которой вид был скучающий, и она совсем не обрадовалась, что я присоединился к их компании.

– Они из большого города, из Монтгомери.

Многие жители Алабамы на лето приезжали в Дентон. Спустя несколько минут разговора я выяснил, что девчонки приехали сюда с родителями, чтобы отдохнуть на пляже, но, как заявила Ханна, они тут уже третий день и только и делают, что торчат на чертовом пляже.

– Маме с папой кажется, это рай небесный, но мне хочется чего-нибудь другого, кроме как плавать, купаться и каждый вечер ходить в один и тот же чертов ресторан.

Марк рассмеялся.

– Две классные девчонки ищут развлечений. Кто бы мог подумать?

– И где ваши предки? – спросил я. Сестры переглянулись, и Ханна ответила:

– Выгнали нас на пляж, чтобы… ну, побыть вдвоем.

Эмили вспыхнула, явно смутившись.

– Это отвратительно, – сказала она. Марк ухмыльнулся.

– Ну, так и мы повеселимся немного, верно?

Ханна так посмотрела на Марка, что стало ясно – она только за. Эмили, судя по ее виду, предпочла бы пойти куда-нибудь и почитать книгу или заняться чем угодно, лишь бы не веселиться с нами.

– Как насчет того, чтобы прокатиться на моей машине? – спросил Марк. Это меня удивило. У него не было машины. Мало того, ему было всего пятнадцать, никто не разрешил бы ему водить.

– Круто! – воскликнула Ханна. Я посмотрел на Марка, пытаясь понять, в чем состоит его план. Мы пошли на парковку, Ханна – рядом с Марком. Он взял ее за руку, и она засияла так, будто встретила живого Пола Маккартни. Мы с Эмили шли за ними, и я хотел что-нибудь ей сказать, но все мои мысли были только о машине. Наконец я спросил:

– Ты любишь собак?

Эмили смерила меня таким взглядом, будто удивилась, что я умею говорить. Вновь переведя глаза на сестру и Марка, она сказала: «Ну да».

– Я недавно нашел пса на пляже. Он умирал от голода, и у него всего три ноги.

Она посмотрела на меня.

– И чего ты хочешь? Медаль?

Я сконфуженно моргнул. Одно дело – злость на сестру, но мне-то зачем грубить?

– Просто пытаюсь завести разговор, – лишь сказал я и пожал плечами.

– Расслабься, – сказала она, – со мной тебе ничего не светит.

Не светит? Я даже не думал о том, чтобы идти на этот свет. Меня просто не вдохновляла мысль провести несколько часов в холодном молчании.

Мы дошли до старого Бьюика, модель которого я не узнал, и Марк распахнул дверь для Ханны. Она проскользнула на длинное, как скамейка, сиденье, он сел за руль.

– Запрыгивайте, – сказал он нам с Эмили и улыбнулся. Эмили забралась на пассажирское сиденье и захлопнула дверь. Я сел позади Марка.

Я был уже не в силах сдерживать любопытство.

– Марк?

Он посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

– Ну?

– Когда ты обзавелся машиной?

– Этим утром! Скажи, крутая?

– Да, – ответил я, решив, что не стану пытаться подловить его на лжи. Теперь, оглядываясь назад, я могу сказать, что зря не стал. Я избавил бы нас от стольких проблем.

Марк научился водить, когда ему было лет десять, и сейчас умело рулил, управляясь со сцеплением и рычагом переключения передач, как профи. Я взглянул на Эмили, желая увидеть, не оттаяла ли она хоть немного, но она застыла, как ледяная скульптура, и даже не моргала.

Поскольку в Дентоне не было ничего интересного, Марк направил машину на запад, к Уортону.

– Как насчет «Боковой лузы»? – предложил он.

– Что за «Боковая луза»? – спросила Ханна.

«Боковой лузой» называлась бильярдная в Уортоне. Там не продавали алкоголь, поэтому несовершеннолетним вход был разрешен. Однако тот факт, что алкоголя не продавали, вовсе не означал, что подростки при желании не могли там надраться или накуриться. Именно этим «Луза» и славилась. Понимая, что от подростков во многом зависит их бизнес, владельцы – хромой старикан по имени Дон и его вечно дымящая жена Эстер – закрывали глаза на все безобразия, какие там творились. За дверью располагалась так называемая «гостиная» с диванами, столами и стульями, где подростки могли делать практически все, что захотят. Надо было только сунуть Дону или Эстер несколько баксов, и «гостиная» тут же закрывалась для всех остальных. Когда Марк рассказал обо всем этом Ханне, опустив грязные подробности о «гостиной» и наркотиках, она тут же загорелась, после чего мы сразу отправились в «Боковую лузу».

Марк умел обращаться с девушками и знал об этом. Он мог внушить девчонке что угодно. Однажды он рассказал мне, что если кто-нибудь хочет понравиться девушке, нужно первым делом убедить ее, что она красивая, потому что тысячи девчонок, даже самые хорошенькие, думают, что они уродливы, как маньяки из кустов.

– Если ты думаешь, что они к парням придираются, то ты бы послушал, что они о себе говорят.

Я спросил у него, откуда он все это знает, и он ответил:

– От сестры. Даже папа говорит ей – она такая уродина, что ей нужно вешать кость себе на шею, чтобы понравиться хотя бы собакам.

Я вздрогнул. Мистер Хейлс владел сетью пляжных магазинов, продающих туристам всякий хлам в пять раз дороже его настоящей цены. Насколько я знал, он не был пьяницей, но меня поразило, что он говорит такие вещи собственной дочери. Может быть, ему это казалось смешным, но я знал, что подростки воспринимают подобные слова совсем иначе. Сестра Марка, Шерил, вовсе не была уродиной. Красоткой тоже не была, но в целом девчонка как девчонка, и ребятам нравилась, потому что тоже готова была «зажигать, чтобы чертям тошно стало». От Марка я узнал, что паршивые родители – не обязательно алкоголики. Они бывают всех форм и размеров.

Несмотря на безрассудную манеру Марка вести машину, до «Лузы» мы все добрались в целости и сохранности и припарковались тоже благополучно. Мысли о том, где он мог взять Бьюик, так и крутились у меня в голове, когда мы шли в зал. Нас встретил хит группы Trogs «Wild Thing». Хотя Дон и Эстер были довольно старыми, музыка им нравилась молодежная. Эстер бросала монету за монетой в музыкальный автомат, вместо того чтобы сдавать его в аренду, а каждый вечер выгребала деньги из ящика.

Сейчас она сидела за стойкой, а Дона нигде поблизости видно не было. Можно сказать, не считая Эстер, тут не было ни души.

– Какие новости, Эстер? Новая татуировка? – крикнул Марк, перекрывая музыку. Эстер, покрытая татуировками с ног до головы, ответила:

– Пока нет.

Марк дал ей залог и пошел к бильярдному столу. Эмили, которую игра в бильярд интересовала так же мало, как и все остальное, села на стул у стены. Стулья предназначались для зрителей на еженедельных турнирах в восьмерку; победитель получал приз в двадцать пять долларов. Я знал, что Марк хорошо играет, и ему уже случалось выигрывать деньги. Он даже рассказывал, что бильярдом зарабатывает на жизнь. Он вынуждал людей ставить на него деньги. У него был свой план: сперва он играл неплохо, но гораздо хуже, чем мог бы, а потом, когда дело доходило до крупных ставок, и бился тоже по-крупному, стараясь, как он выражался, возместить ущерб. Этот ход почти всегда срабатывал. Тому, кто ставил на противника Марка большие суммы, только и оставалось смотреть, как исчезают его баксы. Как-то раз я наблюдал за этим, и реакция бедного парня была почти комичной. Я знал только одного типа, кто стал спорить. Большинство соглашались усвоить урок и заплатить – это, как говорил Марк, самое главное правило.

– Никто не хочет, чтобы его считали идиотом, – говорил он, – особенно если он сам себя поставил в идиотское положение.

Играть против Марка я, конечно, не рискнул, поэтому сел на стул рядом с Эмили. Она на меня не смотрела. Марк разбил пирамиду, и по тому, как неудачно он это сделал, я понял, что он намеренно халтурит. Обычно он сразу же забивал два, а то и три шара, а если сосредотачивался как следует, все шары рикошетили от бортов. Я не понимал, почему теперь он играет так паршиво, о деньгах-то речь не шла.

Ханна вообще играть не умела, и Марк изо всех сил старался научить ее целиться. Как только стало ясно, что опыт у него большой, он тут же начал выделываться.

– Смотри, – сказал он и поставил черный шар номер восемь у самого угла, а биток – прямо напротив. Прицелившись, зажав в зубах сигарету, он ударил по битку, целясь в противоположный конец стола. Биток подпрыгнул и изменил курс, двинулся к черному шару. В первый раз Марк промахнулся, и черный шар отлетел от края лузы. Со второй попытки он забил шар.

Я вынужден был признать, что ход получился эффектным. Ханна запрыгала и захлопала в ладоши. Марк улыбнулся ей, затянулся и спросил:

– Не хочешь посетить гостиную?

– Какую гостиную? – Ханна хихикнула. Марк указал на дверь в углу комнаты.

– Вон ту.

Она посмотрела на него и улыбнулась. Он взял ее за руку, увел в гостиную и закрыл за собой дверь. Я посмотрел на Эмили – она качала головой и что-то бормотала.

– Что? – спросил я.

Она посмотрела на меня так, будто, заговорив с ней, я нарушил неписаный закон.

– Я же говорила – шлюха. Моя сестра. Настоящая шлюха.

Вид у нее был такой, словно она сейчас от злости опрокинет бильярдный стол.

– Послушай, – сказал я, – мне очень жаль, что так вышло. Я понимаю, тебе все это не нравится.

Она прищурилась, и мне стало не по себе. Я вспомнил ее слова, что мне с ней ничего не светит.

Конечно. Она сразу раскусила Марка и решила, что и я такой же. Мне внезапно стало важно убедить ее в обратном.

– Я ни на что такое не претендую, – сказал я, – я хочу просто поговорить.

Она взглянула на меня, будто пытаясь понять, правду я говорю или вру. Черты ее лица стали чуть мягче, и я подумал – интересно, как она выглядит, когда улыбается?

– Прости, – сказала она, отводя глаза. – Это все моя сестра. Она вечно вешается на парней, а если я с ней, они и меня пытаются с кем-то свести, чтобы я не болталась как пятое колесо. Все они думают, что я такая же, как Ханна, но я не такая.

– Вот как.

– Хочешь покурить?

– А что ты куришь?

– Ничего, кроме сигарет, – ответила она. Я не сразу понял, что она имеет в виду, а когда до меня дошло, рассмеялся.

– Я имел в виду – какой марки?

Ее губы изогнулись так, что казалось, она вот-вот улыбнется, но она не улыбнулась.

– «Кулз».

Я подошел к автомату с сигаретами. Сейчас их больше нет, а тогда стояли буквально на каждом шагу. Бросил тридцать пять центов, потянул за рычаг, и пачка «Кулз» упала на подставку. Я решил покурить, хотя вообще-то курил очень редко и только в компании. Фирменные спички валялись повсюду, и я зажег сигарету для Эмили, чувствуя себя юным Хэмфри Богартом в одном из его брутальных фильмов. Не раздумывая, я решил его изобразить.

– Так что привело тебя к жизни такой, крошка?

Эмили строго посмотрела на меня и сказала:

– Вид у тебя глупый.

Я выдохнул дым и ответил:

– Я знаю.

– Расскажи мне о своей собаке, – попросила Эмили, и вскоре мы уже мило болтали, как давние друзья. Она даже несколько раз улыбнулась. Мы решили выкурить еще по сигарете, но тут дверь распахнулась и вывалились Марк с Ханной. Оба взмокли от пота, Ханне явно требовалась расческа. Нетрудно было понять, чем они там занимались.

Марк заплатил, мы вышли на улицу, и вот тут-то и началось самое неинтересное.

Мы сели в Бьюик, открыли окна, чтобы подышать свежим воздухом, и уже собирались уезжать, когда полицейская машина с визгом уперлась нашей в задний бампер. Напротив остановилась другая, и копы с пистолетами наперевес окружили нас, как будто мы ограбили банк.

Ханна и Эмили завизжали. Я посмотрел на Марка, и мне все стало ясно. Я все правильно понял с самого начала. Я знал, что у Марка нет машины, и знал, что его отец водит Форд. Марк угнал чужой автомобиль, и теперь нас посадят. Злая ирония того, что офицер Хикс подозревал меня в краже машины миссис Доусон, поразила меня, и мне захотелось вжаться в сиденье и раствориться. Обе девчонки плакали, и я понял, что Ханна, какой бы оторвой она ни была, под арестом оказалась впервые. Во всяком случае, за такое серьезное преступление, как кража машины.

– Руки вверх, чтобы мы видели! – закричал офицер, стоявший у водительской двери. – Держа руки на виду, выйти из машины!

– Я не могу открыть дверь, держа руки вверх, – ответил Марк так спокойно, как будто его арестовывали каждый день. Офицер подошел к двери, схватился за ручку и распахнул ее, направив пистолет прямо на Марка. Я даже стал опасаться, что он может выстрелить случайно, и всей душой надеялся, что этого не произойдет. Другой офицер направил пистолет на меня и тоже заставил выйти из машины. Нас с Марком обыскали. Я смотрел на него, задаваясь вопросом, смогу ли сохранить все это в тайне. Я собирался сказать миссис Доусон, что не пришел на работу потому, что плохо себя чувствовал. Теперь этот план, по всей видимости, провалился.

Девчонки в одних бикини явно не представляли опасности для полицейских, и вскоре нас всех загнали в полицейские машины и отвезли в участок. Всех по очереди допросили, хотя по закону это можно было делать лишь в присутствии родителей. Видимо, мои показания совпали с показаниями Марка, потому что мне сказали, что я свободен, но сперва они позвонят моим родителям и сообщат, что меня застали в компании преступника.

Я назвал офицеру номер бара «Кирби», и он позвонил папе. Я знал, что это будет за разговор, но офицера немало удивили папины слова о том, что я должен сам думать, как теперь ехать обратно в Дентон, потому что ему нельзя отлучаться с работы и у него в любом случае нет ни машины, ни прав. Офицер положил трубку и повернулся ко мне.

– Мы можем позвонить кому-нибудь еще?

Я подумал о миссис Доусон. Она могла бы меня забрать, но я все еще надеялся скрыть от нее все, что случилось. Ее номер вполне мог быть указан в телефонной книге. Я мог бы позвонить Хэнку, но у него не было ни телефона, ни машины.

– Нет, – соврал я.

– Подожди минуту, я сейчас вернусь, – офицер вышел и оставил меня одного. Спустя несколько минут он вернулся и сказал: – Поедешь со мной.

Когда мы с офицером шли по коридору, я услышал бешеные вопли. Я понял, что вопил отец Ханны и Эмили. Он кричал, что они опозорили его и мать, а копы пытались его успокоить. Мне стало жаль девчонок. Они были не виноваты, а Эмили вообще не хотела с нами ехать.

Войдя в комнату, я увидел, что обе девчонки плачут, а они посмотрели на меня так, словно я был причиной всех их несчастий. Но времени подумать об этом у меня не было, потому что их отец набросился на меня, стал бить и выкрикивать непристойности. Я закрыл лицо руками и сумел кое-как укрыться от большей части ударов, но некоторые все же попали в цель, и я понял, что под глазом к вечеру появится синяк. Губа кровила. Слишком суровая плата за молчание!

Копы оттащили от меня этого сукина сына и объяснили, что не я украл машину и повез его дочерей в бильярдную. Они изо всех сил держали его, пока он вопил.

Мне стало еще больше жаль девчонок. Я уже видел, что их папаша – настоящий псих. Мой хоть и был пьяницей, но по крайней мере в мою жизнь не лез.

Офицер указал на патрульную машину и сказал:

– Запрыгивай. Отвезу тебя домой.

Мы в молчании выехали из Уортона, но в какой-то момент он спросил:

– Ты вроде нормальный парень. Чего ты связался с Марком Хейлсом? У него уже досье с твою руку длиной. Держись от него подальше, если его отпустят, но, думаю, он окажется в исправительной колонии.

– Марк не столь плох. Просто не всегда думает как следует, – сказал я.

– Ты понимаешь, что он мог повесить вину на тебя? Тогда тебе пришлось бы провести ночь за решеткой.

– Но он же ее на меня не повесил. Поэтому я и говорю – не такой он и плохой. Он сказал вам правду.

Помолчав немного, офицер спросил:

– Твой папа работает в баре?

– Да, а что? – удивился я, совершенно не понимая, при чем тут это.

– Странно, что он за тобой не приехал. Большинство начальников относятся к такому с пониманием. Отпускают с работы, если у ребенка какие-то проблемы.

Я смотрел в окно, желая поскорее оказаться дома.

– Ничего тут нет странного. Могли бы и не звонить. Если бы он и отпросился с работы, прав у него все равно нет.

– Неужели он не знает никого, кто мог бы тебя забрать?

Я пожал плечами, но офицер смотрел на дорогу и не видел меня. Когда я не ответил, спросил:

– Ну?

– Наверное, нет, – сказал я, надеясь, что разговор наконец закончится.

– Ну, парень, тебе и самому почти тринадцать. Пора учиться принимать правильные решения. Кататься в ворованной машине – уж точно неправильное.

– Я же уже вам сказал – я не знал, что ее украли.

– Но ты был в курсе, что ему пятнадцать лет и что у него нет машины. И быть не может. И все равно решил смолчать. Мне кажется, ты довольно умный, чтобы понять, где он ее взял.

По правде сказать, я и теперь этого не знал. Может быть, какой-то дурак оставил ключи в машине, ведь Марку даже не пришлось ее заводить. Но кроме этой мысли, у меня не было больше никаких, и я ничего говорить не стал, только смотрел в окно и ждал, когда мы уже приедем в Дентон и я выберусь из этой машины.

Офицер, видимо, понял, что мое молчание – немая просьба оставить меня в покое. Когда мы доехали до моего дома, он обвел взглядом окрестности, вынул из бумажника визитку и отдал мне, сказав:

– Если надо будет с кем-то обо всем этом поговорить, звони.

Теперь, когда прошло достаточно времени и я могу с пониманием оглядываться на прошлое, я вижу, что коп тогда, как мог, пытался помочь мне свернуть со скользкой дорожки. Наверное, надо было поблагодарить его, но я не стал. Больше я его никогда не видел. Как ни странно, его визитку я сохранил в маленькой коробке с памятными сувенирами. До сих пор не понимаю зачем, но выбросить ее по-прежнему не могу.

Когда я на следующий день пришел к миссис Доусон, она уже все знала о том, как прошел мой выходной. Папа рассказал на работе, что меня арестовали за кражу машины. Это, конечно, было неправдой, но он, по-видимому, гордился, что его мальчик стал совсем взрослым и все такое. Хэнк в это время был в «Кирби» и все слышал, а потом пошел к миссис Доусон и передал ей папины слова. Я извинился за прогул, объяснил, что машину украл Марк, и она приняла мои извинения, но предупредила, что если такое еще раз повторится, она меня уволит. Ее слова меня испугали, потому что деньги были нужны мне на Скелета, и теперь мне оставалось только одно – ходить на работу каждый день и как-то предупреждать ее в том случае, если в самом деле заболею.

7

Следующие несколько дней я трудился не покладая рук и скопил достаточно, чтобы вновь показать Скелета ветеринару. Осмотрев пса, он сказал, что Скелет поправляется с каждым днем. Тренировками я его не нагружал, скармливал по две банки корма дважды в день, и он быстро набрал пятьдесят два фунта. Он даже перестал заглатывать еду не жуя. Больше всего мне понравилось, что ветеринар разрешил уже выводить Скелета на прогулки, но пока под наблюдением.

На следующий день по дороге с работы я столкнулся с Ли и Роджером. Я рассказал им о пропавшей машине миссис Доусон, и они как следует похохотали над этой историей.

– Слушай-ка, – сказал Ли, – мы завтра вечером думаем устроить пикник в Дюнах Пантеры. Ты с нами?

– Конечно, – ответил я. Миссис Доусон разрешила мне брать выходные. К тому же завтра пятница. – Думаете, встретим Сатану?

Сатаной жители Дентона звали единственного оставшегося в живых самца пантеры, который, как они полагали, жил где-то в дюнах примерно в полумиле от берега. Дюнами Пантеры назывались песчаные холмы, поросшие кустарниковыми дубами и длиннохвойными соснами. Сатана был неуловим, и многие не верили в его существование, хотя я слышал достаточно историй о людях, которые его видели. Дюны занимали несколько квадратных миль, и там было достаточно живности, чтобы прокормить дикую кошку. В принципе пантеры должны были водиться во Флориде, но сейчас их никто не наблюдал.

– Да кто его знает… – произнес Ли, откинув с лица светлые пряди. – Роджер на всякий случай возьмет свой пневмат.

– Нельзя убить пантеру из пневмата, – сказал я.

– Мы и не будем убивать Сатану, – ответил Роджер. – Мы просто не хотим, чтобы он нас убил.

– Так ты его только разозлишь, – возразил я.

– Ну, пневмат я в любом случае возьму, – заявил Роджер. – Если Сатана захочет тебя сожрать, я смогу тебя защитить… хотя, может, и не стану.

– Может, и Скелета взять?

Ли вновь расхохотался над именем моей собаки, а потом ответил:

– Бери, конечно. Может, он тебя защитит от Сатаны.

На следующий день я спросил у миссис Доусон, верит ли она, что Сатана еще живет в дюнах.

– Не знаю, – сказала она. – Наверное, если бы он умер, люди нашли бы останки. И потом, он почти наверняка привел бы самку.

– Может, он одиночка. Как Хэнк, – предположил я.

– Хэнк не одиночка.

– Что вы имеете в виду?

– Ты много знаешь о его жизни?

Знал я, конечно, немного. Я так и сказал миссис Доусон.

– Он был женат. И дети у него были. Двое.

Я вспомнил фотографии, которые несколько раз видел в автобусе Хэнка.

– Думаю, я видел их фото, – поделился я.

– Где ты их видел?

– В автобусе, на стене. В хвосте, где ванная.

Миссис Доусон кивнула.

– Уверена, это они.

– Я однажды спросил о них, но Хэнк не захотел мне ничего рассказывать.

– Еще бы. Это была настоящая трагедия.

Миссис Доусон притихла, и я понял, что она думает о жене и детях Хэнка. Наконец любопытство стало слишком сильным. Тогда я спросил:

– Что с ними случилось?

– Так и быть, я тебе расскажу, только не вздумай растрепать кому-нибудь. Многие хотят забыть об этом. Не только Хэнк.

Я мысленно удивился, зачем же он тогда повесил в ванной их фото, если хочет забыть о них.

– А тем, кто не знает, знать и не нужно, – добавила миссис Доусон.

– Я никому не скажу, – пообещал я.

– Ладно, – вздохнула она. – Я расскажу тебе еще и потому, что вы с ним очень уж сблизились, и тебе лучше кое-что понять.

Я уселся поудобнее, весь в нетерпении от того, что мне предстоит скоро узнать о такой ужасной трагедии, о которой никто не хочет вспоминать.

– Видишь ли, – начала она, но тут зазвонил телефон. Она жестом дала мне понять, что поговорит и продолжит.

– Алло? Дороти?

Ее глаза прямо расширились от изумления и радости. Я не знал, кто такая Дороти, но миссис Доусон тут же мне объяснила.

– Это Дороти, моя сестра! – воскликнула она так радостно, будто ей позвонил сам Микки Мэнтл.

Они болтали и болтали, и я понял, что закончат они еще не скоро, а мне нужно было делать дело. Я кивнул, виновато улыбнулся миссис Доусон и пошел в сарай за газонокосилкой.

К тому времени, когда я закончил заниматься газоном, миссис Доусон напрочь забыла, что хотела мне рассказать о трагедии Хэнка. А может быть, подумала и решила, что не стоит этого делать. Неважно; суть была одна.

Потом я прополол клочок земли и вскопал еще один, где миссис Доусон задумала посадить небольшой огород. Пока я копал, она заявила, что ей нужно по делам, затем, пообещав скоро вернуться, села в свою свеженайденную машину и уехала. Вскопав участок, я основательно удобрил землю и просто стал ждать миссис Доусон.

Вернувшись, она спросила, какие у меня планы на выходные, уже забыв о том, что я собрался в Дюны Пантеры с Ли и Роджером.

– Иду с друзьями на пикник, – сказал я, как будто до этого не рассказывал.

– Ах да, точно. Я забыла. – Она встряхнула головой. – Ну, мальчики, веселитесь и будьте осторожными. Увидимся в понедельник.

Она заплатила мне, я ее поблагодарил и пошел в «Грейсонс» закупаться. Я надеялся, что увижу Кейтлин Грейсон и расскажу ей, что иду в поход. Мне даже представилось, как она рассказывает своим друзьям, что я – настоящий мужчина, пусть мне даже еще нет тринадцати.

Кейтлин в магазине не оказалось, и, наверное, к лучшему. Я пошел домой, взял еду Скелета, одеяло и наволочку, куда сложил свои покупки. В «Грейсонс» я как следует потратился, оставив там три доллара и двадцать семь центов, но я вкалывал столько времени и заслужил немного радости. Доллар семьдесят я отдал родителям, а в банку со сбережениями положил только три цента.

Сегодня я в первый раз брал Скелета с собой куда-то еще, кроме кабинета ветеринара. Наверное, он был рад, что после всех мучений отправится на прогулку, а я радовался, что наконец могу взять с собой свою собаку. Как выяснилось, это было очень правильным и вместе с тем ужасным решением.

С Ли и Роджером мы встретились на тропинке, ведущей в Дюны Пантеры. Они тащили еду в рюкзаках за спиной. Я чуть смутился из-за того, что мне рюкзак заменяла наволочка, но знал, что они сделают вид, будто все в порядке.

– Господи! Это та собака, что умирала с голода меньше месяца назад? – изумился Роджер при виде Скелета.

– Ага, – ответил я, – теперь он похож на нормального пса. Ну, не считая трех ног.

– С ума сойти! Удивительно, что значит еда. Он, конечно, и сейчас тощий, но вид у него приличный.

– Да, молодцы вы, – сказал Ли. – Он у тебя не на поводке?

– Нет, сам ходит за мной по пятам.

Я выяснил это только сегодня. Сначала хотел привязать к его ошейнику веревку, но решил посмотреть – может, он и без веревки никуда не денется. Так и вышло – он прилип ко мне как кленовый сироп.

Поднимаясь вверх по холмам, мы обменивались опытом предыдущих походов.

– Кто из вас когда-нибудь охотился на бекаса[7]? – спросил Роджер.

– Было дело, – отозвался Ли. – А ты, Джек?

– Нет. Я не такой болван, – ответил я.

– Однажды в лагере, – сказал Роджер, – мы так разыграли трех ребят, которые знать не знали об охоте на бекаса. Мы им сказали, что надо изо всех сил шуршать пакетами, чтобы выманить бекаса из укрытия. Мы чуть со смеху над ними не померли.

– Да, наверное, это весело, – пробормотал я.

– Это еще что, – заявил Ли. – Мы прошлым летом сказали новичкам, что надо ползать на животе и хрюкать как свиньи. Потом мамаша одного из них чуть не спятила от злости, когда он наловил клещей из-за того, что возился в грязи. Ему пришлось уйти из бойскаутов.

– Он бы мог наловить клещей и просто так, даже не возясь в грязи, – заметил я.

– Начальник отряда ей так и сказал, – ответил Ли, – но она и слушать ничего не хотела. Кричала, что это просто позор для скаутского движения.

– У некоторых родителей никакого чувства юмора, – вздохнул Роджер.

Мы наконец добрались до места, которое Ли и Роджер выбрали для разбивки лагеря. Установили и собрали палатку, расчистили территорию, вырыли в песке яму для костра, собрали палки и ветки на растопку и вот наконец сидели у так называемого очага. Ли подложил к веткам несколько брикетов древесного угля и полил их жидкостью для розжига, а потом достал коробок спичек, вытянул одну и чиркнул. Через несколько минут костер разгорелся как следует.

Мы отдыхали у костра, радуясь, что никто нас не дергает и не указывает, что нам делать. Ли и Роджер говорили о том, что их родители заставили бы их делать, если бы они остались дома.

– Я бы сейчас мусор выносил, – поделился Ли, – а после ужина еще Сандре помогал бы посуду мыть.

– Да, – Роджер кивнул, – пускай мой младший братец вынесет мусор для разнообразия. Если его, конечно, заставят. Этому типу, по-моему, и убийство сойдет с рук, не то что мусор. Небось опять скажет: «Ой, мамочка, он такой тяжелый, пусть постоит, пока Роджер не вернется!»

Роджер даже жалобно поскулил, изображая своего брата Ронни, и, вздохнув, добавил: «Что за человек». Впрочем, не пожелав останавливаться и на этом, он тут же продолжил:

– Уверен, и Сандра отмажется, чтобы не мыть посуду.

Они переключили внимание на меня, потому что мне жаловаться было не на кого. Мой единственный брат только что прибыл в Кэмп-Пендлтон в Калифорнии. Через несколько дней он должен был отправиться во Вьетнам. Я сомневался, что когда-нибудь еще его увижу, вне зависимости от того, останется он в живых или нет. Уходя из дома, он, судя по всему, не горел желанием возвращаться.

– Бедный Джек, – сказал Ли Роджеру, – ему вообще не на кого свалить свои дела.

– Угу. Все самому приходится, – согласился Роджер.

– Да ладно, я не в обиде, – сказал я, хотя это было не совсем правдой. Я был в очень большой обиде, что теперь должен один мучиться с родителями. Но сейчас мне надо было отвлечь ребят от этого разговора. Поэтому я заявил: «Вы как хотите, а я голодный» – и вынул из наволочки пакет с сосисками и булочками. Ли просиял: «Давно бы так!»

Взяв тонкую ветку, я заострил ее ножом с одного конца. Ли и Роджер последовали моему примеру, и вскоре мы уже жарили хот-доги над огнем. Скелет смотрел на все это и облизывался. Я вынул сосиску из пакета и протянул ему. Скелет проглотил ее за два укуса.

– Он до сих пор ведет себя так, будто голодает, – сказал Ли.

– Если бы ты мог съесть что угодно за два укуса, – заявил я, – ты бы тоже так и сделал.

– Кто сказал, что я не могу?

Так мы устроили соревнование, кто быстрее проглотит свой хот-дог. Выяснилось, что Ли был прав. Он в самом деле справился с помощью всего двух укусов.

Наевшись хот-догов и жареной картошки и напившись кока-колы, мы уселись поудобнее и стали любоваться закатом. В прибрежных городах почти не бывает сумерек. Солнце садится над водой, закат ничто не закрывает. Всего минут за десять небо из светлого становится темным, и лишь слабое красное свечение вдоль западного горизонта показывает, что здесь было солнце. Спустя еще несколько минут исчезает и это свечение. Над нашей палаткой мгновенно стало так темно, будто кто-то задвинул штору. Лишь огонь слабо мерцал. Роджер подбросил несколько веток потолще, чтобы костер не гас. Спать нам определенно не хотелось.

– Расскажи нам о старике, который живет в автобусе, – попросил Ли.

– Что рассказывать? Он старик и живет в автобусе, – буркнул я, не желая обсуждать Хэнка.

– Почему он там живет? Он что, не может позволить себе снять дом? – спросил Роджер.

– Думаю, он там живет потому, что ему нравится там жить, – ответил я. – Никогда его об этом не спрашивал.

– Правда? – изумился Ли. – Я бы первым делом об этом спросил.

– Ну это ты.

– И как там, в автобусе? – заинтересовался Роджер.

– Да просто автобус, только без сидений.

Друзья подались вперед, их глаза блестели, как будто я собирался поведать им самую увлекательную в мире историю ужасов. Глубоко вздохнув, я сказал:

– Там есть маленький стол с двумя металлическими стульями, как в столовых, раскладная кровать, небольшой шкаф, а в хвосте автобуса туалет, душ, кран и столик с чашкой вместо умывальника.

Друзья не скрывали разочарования. Было ясно, что мой рассказ их не сильно впечатлил.

– И все? – спросил Ли.

– И все, – ответил я.

– Что он за человек? – поинтересовался Роджер. Они явно не хотели закрывать эту тему, поэтому я сказал:

– Просто отличный. Он взял меня на работу, когда никто другой не хотел. Если бы не он, Скелет бы погиб.

Роджер постарался как можно тактичнее задать непростой вопрос.

– Он… ну как бы это… он не ведет себя… ну сам знаешь… странно?

Оглядываясь назад, я понимаю, что этот вопрос был вполне логичен. Я и сам сначала задумывался о возможных мотивах Хэнка. Но теперь меня расстраивало и злило, когда люди искали подвох в дружбе взрослого мужчины с мальчиком моего возраста. Он ведь был человеком, искренне желавшим мне помочь, и, может быть, лучшим из всех людей, кого я знал. Поэтому я рассердился.

– Да что ты такое говоришь? Зачем? Он просто хороший человек! Ему ничего от меня не нужно! Ничего! – Мои глаза наполнились злыми слезами, лица друзей расплывались. – Он просто хороший человек! – повторил я еще раз.

– Ладно тебе, не злись, – попытался успокоить меня Роджер. – Я просто спросил, потому что…

Он внезапно осекся, но я понял, что он хотел сказать больше, чем смог. Я внимательно посмотрел на него.

– Ну и почему же?

– Да так, ничего. Забудь, – отмахнулся Роджер.

– Нет уж, не забуду. Ты хотел сказать что-то еще. Вот и говори.

Мое раздражение нарастало, и вот я уже был готов наброситься на Роджера с кулаками.

– Ладно, ладно, я тебе скажу, только не злись. – Роджер взглянул на Ли, ища поддержки, и я осознал, что Ли уже в курсе того, о чем он собирается говорить. Он молчал, и я спросил, опасаясь, что он скроет от меня правду:

– Ну?

– В общем, пошел я как-то в «Грейсонс». Мама отправила меня за хлебом и всякой такой ерундой, и, ну… я услышал разговор миссис Полк и миссис Грейсон.

Миссис Полк была секретаршей нашей школы и одной из главных сплетниц Дентона. В школе не могло случиться ничего, о чем общественность не узнала бы в течение часа. Да это еще что! Обычно за столь краткое время новости уже бывали раздуты до такой степени, что и правдой-то быть переставали.

– Давай дальше, – велел я.

– Ну, в общем, они говорили о тебе и том старикане.

– Хэнке, – поправил я, предпочитая, чтобы Роджер называл его по имени.

– Ну да, Хэнке.

– И что?

– Она говорила, что вы вдвоем каждое утро остаетесь наедине в автобусе.

Интересно, откуда она это узнала. Шпионила за нами, что ли?

– И что? – прошипел я. Я и сам догадался, но мне нужно было услышать от Роджера ее слова. Нужно было, чтобы он повторил эту ложь, как будто, вновь прозвучав, она угасла бы, как эхо.

– Она же не сказала, что вы там что-нибудь такое делаете. Она просто предположила, что такое может быть.

– И согласись, странно, что старый тип набивается к тебе в друзья, – добавил Ли, хотя он это уже говорил.

– Я вам скажу, что странно, – отрезал я. – Странно, что старая ведьма миссис Полк распускает сплетни, потому что ей нечем больше заняться, а мои лучшие друзья думают, что она права.

– Мы так не думаем, – возразил Роджер.

– Тогда зачем ты меня спросил?

Он явно ожидал услышать этот вопрос.

– Мне нужно было, чтобы ты подтвердил то, что я и так знаю.

Я перевел взгляд с него на Ли и обратно. Вид у обоих был испуганный, как будто я в самом деле рассказал им историю ужасов. Дети часто верят в призраков, гоблинов и злых монстров. Но лишь повзрослев, мы понимаем, что они существуют на самом деле, только выглядят совсем иначе, чем написано в детских книжках. За нами охотятся призраки прошлого, а гоблины и монстры могут встретиться нам даже в продуктовом магазине.

– Он просто мне помогает, – сказал я почти шепотом и наконец признался: – Он мне ближе, чем родной отец.

Я покормил Скелета и полез в палатку, дав друзьям время обдумать мои слова и решить, верить им или не верить. Спустя полчаса Ли и Роджер тоже влезли в палатку и молча забрались в спальные мешки. Вскоре сон сморил меня. Я успел подумать, что на сегодня неприятности закончились, но я ошибался.

8

Меня разбудил лай. Скелет редко лаял, и обычно звуки, которые он издавал, были мягкими, приглушенными, будто он пытался со мной заговорить. Но этот грохот был совсем на разговор не похож. Скелета что-то привело в ярость. Я не знал, сколько сейчас времени, но было очень темно, потому что наш костер погас.

Я оставил Скелета у палатки, веря, что он спокойно просидит там до утра, но его лай раздавался на десять ярдов вокруг. Что могло его так встревожить?

– Что с твоей собакой? – с нескрываемым раздражением спросил Ли.

– Не знаю, – ответил я. – Обычно он вообще не лает.

– Ну а сейчас разлаялся как псих, – буркнул Роджер. – Можешь его заткнуть?

– Вы уверены, что стоит? – спросил я, начиная волноваться.

– Да небось просто кролика увидел, – сказал Ли. – Да, хотим.

– Не думаю, – ответил я. – Кролики постоянно бегают у нас во дворе, и плевать он на них хотел.

– Хоть посмотри, что там, – велел Роджер, – а то мы так никогда не уснем.

Ли включил фонарь на батарейках. В этот момент из темноты раздалось рычание большой кошки. Волосы на моей шее встали дыбом. Я схватил фонарь.

– Бог ты мой, – воскликнул Ли.

– Это Сатана! – завизжал Роджер и бросился к рюкзаку за пневматом, но запутался в шнурах и ремнях. Я видел, как дрожал приклад, когда он, наконец вытянув пистолет, нацелил его на дверной проем, будто ждал, что Сатана вот-вот сюда вломится.

Рычание стало диким – судя по всему, Скелет и Сатана начали драться. Меня затошнило от страха. Я быстро подполз к дверному проему, схватился за молнию и дернул ее по шву. Молния застряла в ткани, и пришлось с силой ее дернуть, чтобы раскрыть палатку. Наконец я выскочил из нее и, застревая ногами в песке, на четвереньках, крича, как банши, пополз туда, откуда доносились звуки.

Я вслепую шарил по земле, ища палку, которая не годилась для костра, и наконец нашел достаточно большую, чтобы как следует ударить большого дикого кота.

Как только я рванул вперед, рычание стихло, бой закончился так же быстро, как и начался. Я увидел глаза Сатаны, желтую вспышку света в темноте, которая исчезала и появлялась снова, когда он моргал.

Скелет низко зарычал, вслед за ним Сатана. Думаю, большой кот сообразил, что двое против одного – неравный бой. Он повернулся и побежал в темноту. Я не мог его видеть, но слышал, как он, спотыкаясь, пробираясь сквозь кусты, удрал.

– Святой Иисус на колеснице, – пробормотал Роджер, испугав меня. Он стоял у меня за спиной, и мне вспомнилось, что те же самые слова он произнес в ту минуту, когда впервые увидел Скелета.

– Бог ты мой! – воскликнул Ли, стоявший рядом с Роджером. В темноте я не видел их глаз, но не сомневался, что они вытаращены от ужаса.

– Думаю, теперь ни у кого не осталось вопросов, настоящий Сатана или нет, – сказал Роджер.

– Если только это не худший кошмар из всех, что мне снились, – буркнул я. – Если да, разбудите меня.

Мы стояли в ошарашенном молчании, пока наши глаза привыкали к тусклому свету. Вокруг нас оживали сверчки, полная луна приближалась к западному горизонту, давая понять, что близится рассвет, такой же внезапный, как и сумерки.

Теплый и влажный собачий язык коснулся моей руки. Я сел на корточки возле Скелета, погладил его бок. Он заскулил, и я почувствовал липкую влагу его короткой шерсти. Мои глаза мгновенно наполнились слезами от ужаса и волнения. Скелет был ранен. Его либо сильно поцарапали, либо укусили, может, и не один раз. Поняв, что случилось, я крепко обнял собаку.

По-видимому, Скелет почувствовал запах пантеры, когда она приблизилась к нашему лагерю, и двинулся на этот запах. Он залаял, когда Сатана подошел слишком близко, и ради меня и моих друзей ввязался в драку, которая могла его убить. Все еще могла его убить. Если бы меня там не было, Сатана наверняка выиграл бы бой. Скелет был все еще слишком слаб, чтобы соперничать с пантерой. Даже здоровым он не смог бы победить Сатану. Знал ли он, что рискует своей жизнью ради меня? Видимо, это было неважно. Я спас его от голода, он спас меня от Сатаны, а потом я в свою очередь спас его от того же Сатаны. Значило ли это, что он все еще должен был мне жизнь? Я не знал, но знал, что если в ближайшее время не отнесу его к ветеринару, он погибнет.

– Все хорошо, Джек. Сатана ушел. Нам уже ничего не угрожает, – сказал Роджер.

– Скелету угрожает. У него кровь идет.

– Откуда? – спросил Ли.

– Не знаю, но он весь в крови.

– Может, это кровь Сатаны.

– Вряд ли, – сказал я. – Дай-ка свой фонарь, Ли.

Он принес из палатки фонарь, направил на Скелета. Я увидел маленькие пунктиры, оставленные зубами пантеры, но не знал, насколько эти пунктиры глубокие.

Но хуже всего была рана вдоль спины, из которой хлестала кровь. Я смотрел, как она льется из разорванной кожи.

– Надо тащить его в город, – сказал я, – ему нужен врач.

– Он идти может? – спросил Роджер.

– Наверное, но я ему не дам. Так он потеряет больше крови.

Я наклонился, обвил руками шею Скелета, поднял его. Он был тяжелым, но я должен был справиться. Я понимал – если Скелет попытается пройти две мили, он точно не выживет. Лучше было всю дорогу его тащить. Меня убить это не могло, а Скелет за меня рисковал своей жизнью.

Ли шел впереди, подсвечивая дорогу фонарем, чтобы я не споткнулся об корень и не уронил Скелета. Но я все равно дважды споткнулся, потому что очень уж спешил, и едва сохранил равновесие.

Небо на востоке за несколько минут посветлело, и тут же засияло солнце. Температура стала подниматься, как будто кто-то зажег огонь под нашими ногами.

Когда мы приблизились к тому месту, где тропа выходила на переулок, я уже с трудом тащил пса. Руки сводило от боли, и я думал, что бы я делал, если бы он достиг своего нормального веса. Наконец мы добрались до главной дороги. До ветлечебницы оставалось около четверти мили. Ли и Роджер предложили нести Скелета по очереди, но я отказался от их предложения. Если я уже прошел большую часть пути, значит, мог пройти его до конца. Кроме того, я должен был доказать кое-что важное Скелету и себе.

Наконец добравшись до ветеринара, я увидел, что дверь закрыта. Было, конечно, очень рано, даже семи не было. На двери висел номер службы экстренной помощи, и мне пришлось, держа его в уме, пройти еще два квартала до телефона-автомата. Ли пошел со мной, а Роджер остался сторожить Скелета. Выудив из кармана монетку, я набрал номер службы экстренной помощи и стал ждать ответа.

Я позвонил раз семь, прежде чем трубку взяла помощница ветеринара, миссис Терри, милая леди, всегда мне помогавшая, когда я приводил Скелета.

– Это Скелет! – закричал я в трубку, когда она сонно пробормотала «Алло».

– Что? Кто? – Ее голос после сна был расплывчатым и нечетким.

– Скелет! Он ранен! У него кровь идет!

– Это Джек? – спросила она. По счастью, в Дентоне было не так много животных по имени Скелет.

– Да. Джек Тернер. Скелет подрался с Сатаной!

– С Сатаной? С пантерой?

– Да, мэм! Мы были на пикнике в Дюнах Пантеры, и Сатана на него напал!

– Уверен, что это была пантера? – Она, разумеется, мне не поверила.

– Да! Это был Сатана! Я его видел!

– И слышал, – добавил Ли.

– И слышал! – прокричал я в трубку.

– О Боже, – пробормотала миссис Терри, явно обескураженная.

– Скелет потерял очень много крови! Мне пришлось его нести. Вы не могли бы попросить доктора прийти как можно скорее? Мне страшно! – Паника во мне нарастала, мешая ясно мыслить.

– Где вы сейчас? – спросила она.

– У автомата недалеко от ветлечебницы.

– Мы с доктором постараемся прийти как можно быстрее, солнышко. Подождите нас у двери.

С этими словами она повесила трубку. Я посмотрел на Ли.

– Она приведет доктора.

– Это будет недешево, Джек. У тебя хватит денег?

– Не знаю. Если не хватит, попрошу отсрочить платеж, или как там такое делается.

Мы вернулись к ветлечебнице. Роджер обеспокоенно посмотрел на меня. Я видел – его что-то гложет.

– Джек?

– Что?

– Прости за вчерашнее. Я не хотел тебя обидеть.

Я уже и думать об этом забыл. Сатана и раны Скелета совершенно заслонили тот разговор.

– Все нормально, – ответил я, но мне захотелось услышать еще кое-что. – Ты же в это не веришь, правда?

– Если ты говоришь, что ничего не было, значит, ничего не было, – сказал Роджер. Я посмотрел на Ли.

– Я никогда не верил, – заявил он, но что-то в его взгляде говорило об обратном. Впрочем, я не стал слишком много об этом думать. Я видел – сейчас он не верит, и этого мне было достаточно. С возрастом я понял, что в этом и заключается дружба. Друзья могут раздражать и даже злить, но ты либо закрываешь глаза на что-то, либо оно уничтожает вашу дружбу. Мы с Ли прошли слишком многое, чтобы ей рисковать.

Спустя несколько минут приехал доктор и открыл дверь. Пока он возился с замком, подъехала машина миссис Терри. Я поднял Скелета на руки, отнес его в операционную, пока доктор мыл руки.

Положив Скелета на операционный стол, я расплакался. Мне страшно было думать о том, что может случиться. Я боялся – вдруг доктор скажет, что лучше будет его усыпить. Ли и Роджер стояли за моей спиной. Я знал, как они себя чувствуют. Трудно думать о чем-то перед лицом трагедии. Мы все могли только беспомощно наблюдать, как врач осматривает мою собаку.

– Я не знаю, смогу ли заплатить, – сказал я. – Наверное, придется отсрочить платеж.

– Не волнуйся, – ответил врач. – Уверен, мы что-нибудь придумаем.

Не сводя глаз со Скелета, он комментировал увиденное.

– Так это сделал Сатана? – спросил он изумленно. Я не знал, что удивило его больше: что Сатана в самом деле существует или что Скелет выжил.

– Да, – ответил я. – Их драка меня разбудила.

– То есть нас всех, – поправил Ли.

Вошла миссис Терри, вымыла руки и спросила, что ей делать. Я почти ждал, что врач скажет ей готовить препараты, чтобы его усыплять.

– Держи его, пока я буду вводить наркоз. Ему придется наложить швы, – сказал он и посмотрел на меня. Думаю, он понял, чего я боялся. – Все будет хорошо. Он не сразу поправится, но уж точно будет жить.

От облегчения у меня затряслись ноги.

– Можно тут где-нибудь присесть? – спросил я.

– Почему бы вам, ребята, не посидеть в комнате ожидания? – спросила миссис Терри и выставила нас из операционной. Дверь сама тихо закрылась за нами.

Я опустил глаза и увидел, что вся моя рубашка и руки – в крови. Пошел в туалет в конце коридора и попытался отмыться. Посмотрев в зеркало, увидел, что и лицо, и шея, и ухо тоже перемазаны кровью. Сняв рубашку, я попытался ее отстирать, но кровь уже запеклась, поэтому я просто выбросил ее в корзину для мусора. Большую часть крови мне удалось отмыть. Потом я оттер раковину мокрыми бумажными полотенцами.

Вернувшись, я увидел родителей Ли и Роджера.

– Мы позвонили предкам, – сказал Ли.

– Да, мы хотели, чтобы они знали, где мы, – добавил Роджер. Отец Ли, мистер Хэмфри, посмотрел на меня.

– Я слышал, твоя собака спасла вас всех, – сказал он.

– Угу, – с трудом пробормотал я.

– У тебя храбрый пес, – сказал отец Роджера, мистер Катшоу. Обе матери молчали, видимо, представляя, что могло бы случиться, если бы Скелета не оказалось рядом.

– Я всегда думал, что он – выдумка, – отметил мистер Хэмфри и улыбнулся: – Сатана, не твой пес.

Он пытался пошутить, а я вспомнил, как миссис Доусон уточнила, что имела в виду Йоги Берра, а не свою собаку, и улыбнулся.

Мистер Катшоу посмотрел на мистера Хэмфри так, словно без меня они обменялись какой-то важной информацией, и перевел взгляд на меня.

– Такая храбрость и такой героизм заслуживают награды, – сказал он. – Наши мальчики живы, и хотя не факт, что всех вас спас твой пес, будет справедливо сказать, что, не будь его, все могло бы сложиться гораздо хуже.

– Да, – добавил мистер Хэмфри, – поэтому, если ты не возражаешь, мы хотели бы оплатить операцию. В качестве вознаграждения.

Я посмотрел на них. Эти мужчины почти меня не знали. Для них я был просто мальчишкой, с которым их сыновья играли, устраивали пикники, а порой даже нарушали закон. Я не заслуживал их доброты.

– Что вы, не надо, – запротестовал я. – Сам как-нибудь справлюсь.

– Не сомневаюсь, что ты справишься, – улыбнулся мистер Катшоу, – но мы настаиваем.

Я был ошарашен. Они совсем не должны были этого делать, но, как говорила миссис Доусон, добрые дела могут исходить от неожиданных людей. Протянув им руку, я с благодарностью сказал: «Спасибо».

Оба мужчины пожали мою руку. Миссис Терри вышла из кабинета и улыбнулась.

– Мы закончим примерно через полчаса, – сказала она. – Нам кажется, лучше всего будет подержать его тут несколько дней, чтобы следить за его здоровьем, так что можете идти домой. Он скоро будет в полном порядке, но ему нужно больше отдыхать, чтобы поправиться. В понедельник можешь его забрать. – Она посмотрела на меня и собралась идти обратно в кабинет, но мистер Хэмфри ее остановил.

– Его ведь придется везти на машине, да? – спросил он.

– Да, ходить ему лучше не стоит по меньшей мере неделю, – ответила она.

У меня сразу возник вопрос, кто же его заберет. У родителей машины не было. Может, попросить миссис Доусон?

Мистер Хэмфри посмотрел на меня.

– Встретимся здесь в понедельник, в шесть, – предложил он и перевел взгляд на миссис Терри. – Подойдет?

– Конечно, – ответила она, – к тому времени он уже придет в себя.

Нам нужно было забрать вещи, так что мы с Ли и Роджером вернулись в Дюны Пантеры. Мы сложили палатку, взяли наши рюкзаки и разошлись по домам.

Те двадцать четыре часа выдались непростыми, но я многое усвоил. Я понял, кто мои друзья, и в следующие несколько месяцев это понимание очень мне пригодилось.

9

Прошла еще пара недель. Скелет выздоравливал, я работал. У миссис Доусон нашлось чем меня занять, так что дел хватало. Я занимался не только огородом и лужайкой, но и другой работой, для которой она была уже слишком стара. Например, навел порядок в сарае, вымыл и натер воском машину.

Поскольку миссис Доусон ждала меня только к девяти, у меня находилось время утром заглянуть к Хэнку на чашку кофе. Мой рабочий день заканчивался в пять, и я еще мог как следует погулять и насладиться вечерним солнцем. Иногда я и после работы заглядывал к Хэнку, прежде чем идти домой и играть со Скелетом – по мере того как его раны заживали, он становился все активнее.

Я старался не думать о том, что миссис Полк говорила по поводу меня и Хэнка, потому что она была всего лишь неприятной старой женщиной, только и всего. Я никому об этом не рассказал, даже самому Хэнку.

Но подавленные мысли о миссис Полк нашли другой выход. Я злился на нее, и эта злость влияла на мое общение с другими, особенно с миссис Доусон, потому что с ней я проводил больше всего времени.

Однажды утром я был в бешенстве от того, что мать вернула в магазин несколько банок собачьего корма, чтобы на эти деньги купить себе пива. Тот факт, что у меня ворует собственная мать, навел меня на мысль перепрятать деньги на случай, если кто-то из родителей наткнется на мою банку под половицей. Тайник был ненадежный, и мне не хотелось, чтобы они нашли все деньги, поэтому в той банке я оставил долларов двадцать, а остальные – больше ста – рассовал по разным местам. Мне бы очень хотелось, чтобы все было иначе, но все было так, как было. Я завидовал Ли и Роджеру, потому что у них были нормальные семьи и их родители никогда у них ничего не крали.

В то утро, когда я обнаружил пропажу собачьего корма, миссис Доусон хотела со мной поговорить, но я был не в настроении и сердито реагировал на ее попытки меня растормошить.

– Такая хорошая погода, Джек. Может, тебе взять выходной? – предложила она.

– Не могу, – буркнул я, – мне нужны деньги на собачий корм.

– Уверена, у тебя его достаточно.

– Было достаточно, но мать украла у меня несколько банок и вернула в магазин.

Миссис Доусон посмотрела на меня недоуменно, как на выдумщика. Она по-прежнему была убеждена, что моя мать не может ставить свои интересы превыше моих, и эта новость, конечно, ее мнению не соответствовала.

– Конечно, ты просто забыл, сколько у тебя осталось банок, – сказала она.

– Нет, я не забыл, – проворчал я, желая закончить этот разговор. – Я всегда считаю, сколько их осталось, на тот случай, если… ну, если случится что-то подобное.

Миссис Доусон покачала головой и нахмурилась. Посмотрев в ее глаза, я понял: до нее наконец дошло то, что я знал годами. Алкоголизм моей матери разрушил все. Беседуя с миссис Доусон, я копался в огороде, но, увидев такую боль в ее глазах, остановился, потому что эта боль была невыносима.

– Она не плохой человек, нет. Но и не хороший тоже. Ей нужно только пиво, и она на все готова, чтобы его получить. Она как наркоманка.

Миссис Доусон покачала головой.

– Твоя родная мать.

– Я самый несчастный человек в мире, – сказал я. – Мне кажется, Бог за что-то меня ненавидит.

Миссис Доусон с неожиданной твердостью в голосе ответила:

– Никогда так не говори. Многим людям приходится гораздо хуже, чем тебе.

– Да что вы? Покажите хоть одного.

С минуту она смотрела на меня, скрестив руки на груди, потом сказала:

– У меня есть идея получше. Сейчас приду.

С этими словами она повернулась на каблуках и пошла в дом, а я вернулся к работе. Несколько минут спустя она вернулась, на сгибе ее локтя болталась сумочка.

– Пошли, – велела она.

– Куда?

– Увидишь.

Я поднялся и отряхнул брюки, думая, куда мы можем идти. Если она взяла с собой сумочку, значит, путь был неблизкий. Скорее всего, на машине. Я никогда еще не ездил в ее машине, поэтому отчасти был рад прокатиться, но вместе с тем злился, что миссис Доусон не дала мне поработать и потащила куда-то, куда мне, скорее всего, не хотелось бы тащиться.

Мы забрались в автомобиль, и миссис Доусон завела мотор. Ее губы были плотно сжаты.

– Куда мы едем? – вновь спросил я.

– Ответ тот же самый. Увидишь.

Ее слова прозвучали резко, поэтому я больше ничего не стал спрашивать и лишь откинулся на спинку сиденья. Она повела машину в сторону моста, и я подумал, не к Хэнку ли она меня везет, хотя никакой причины для этого не было. А куда еще? Может быть, домой, к матери? Я запаниковал. Если она привезет меня туда, решил я, то я выскочу и побегу, как только машина остановится у дома. Не могу же я обвинять свою мать в воровстве, когда рядом стоит миссис Доусон.

Но, к моему удивлению, она не свернула на мою улицу. Вместо этого она поехала по мосту в сторону Уортона. В тот момент я сразу понял, что она едет туда, потому что между двумя городами был только пляж, а уж на пляж она меня точно не повезла бы.

Внезапно в моём мозгу всплыли последние слова нашего разговора во дворе. Покажите мне хоть одного, сказал я, и она ответила, что у неё есть идея получше. Она собиралась показать мне того, кому приходится хуже, чем мне.

Мой желудок скрутился в тугой узел. Я не представлял, куда мы едем, но смотреть на кого-то еще несчастнее, чем я, мне совсем не хотелось. Мысль об этом угнетала. Когда машина в первый раз остановилась на светофоре, я подумал, что сейчас выскочу и убегу. Но эта же мысль тут же пришла в голову и миссис Доусон.

– Не смей выпрыгивать из машины, когда она остановится, – сказала она. – Только попробуй, и ты уволен.

Она посмотрела на меня, и я увидел в ее глазах слезы. В этот момент, хотя я и не знал, как мне быть, я понял, что точно не сбегу.

Пока мы ехали, я смотрел в окно на магазины и дома. Уортон был небольшим городом, но уж точно раз в пять больше Дентона. Если в Дентоне была лишь небольшая больница, где медсестра могла помочь больному с легким недомоганием или травмой, то в Уортоне – настоящий госпиталь, куда, как выяснилось, мы и направлялись. Миссис Доусон вырулила на Элм, и перед нами нарисовалось огромное здание, монолит, построенный, чтобы в нем лежали самые больные люди в округе. В этом здании умерли мои бабушка и дедушка, и еще несколько знакомых мне людей. Я терпеть не мог больницы и, когда мы подъехали к госпиталю, ощутил липкий страх. Я вновь подумал, что надо сбежать, но не мог двинуться с места. Миссис Доусон припарковала машину.

– Зачем мы сюда приехали? – спросил я, хотя уже знал ответ.

– Ты хотел увидеть человека несчастнее тебя. Я покажу тебе нескольких.

– Я все понял, – сказал я, готовый на что угодно, лишь бы не заходить внутрь. – Правда. Не надо этого делать.

Подойдя к зданию и придерживая мне дверь, она сказала:

– Нет, Джек, надо.

Я смотрел на нее и понимал, что выхода нет. Я ненавидел больницы. Ветлечебница в Дентоне была неплохая, но больницы для людей меня пугали. Она заметила мой страх.

– Это просто здание, Джек. Ничего страшного с тобой там не сделают. Ты должен через это пройти.

– Зачем?

– Чтобы перестать жалеть себя.

– Я не жалею себя, – сказал я.

– Вот что я тебе скажу, – ответила миссис Доусон, – ты посмотришь на этих людей и решишь, самый ли ты несчастный человек в мире только потому, что твои родители – алкоголики. Очень много детей выросло в семьях алкоголиков. Это неприятно, но не худшая трагедия в мире.

Закончив свою лекцию, она сказала:

– А теперь ты пойдешь и познакомишься с теми, у кого настоящие проблемы. Вот за что я тебе сегодня плачу́.

Я лишь потом узнал, что миссис Доусон знала многих врачей, потому что раньше работала в этой больнице, в приемной, и ей были знакомы чуть ли не все врачи и медсестры Уортона. Когда мы поднялись на лифте на пятый этаж, я понял, что мы идем в педиатрическое отделение. Стены были увешаны красочными детскими рисунками. Я никогда не был в педиатрическом отделении и заметил, как оно отличается от других: его постарались сделать жизнерадостнее, чтобы подбодрить детей. Мы подошли к посту медсестры, и миссис Доусон не пришлось говорить ни слова. Медсестра расплылась в широченной улыбке.

– Мэри Джейн! Что ты тут делаешь?

Миссис Доусон указала на меня, и я испугался, что она скажет что-нибудь типа: этот парень думает, будто его жизнь – полное дерьмо, и я решила преподать ему урок. Вместо этого она ответила:

– Это Джек, мой садовник, и он хочет пообщаться с ребятами. Рассказать им о своей новой собаке.

– Это мы устроим, – сказала медсестра, на бейджике которой значилось «Энн Кеннеди», и посмотрела на меня. – А какая у тебя собака?

– Ветеринар говорит, помесь лабрадора, – ответил я, задумавшись, что расскажу совершенно незнакомым детям о Скелете.

– Уверена, она тебя обожает, – сказала медсестра. Миссис Доусон, облокотившись на стойку регистрации, заявила:

– Эта собака чуть не погибла, спасая его и его друзей от Сатаны, пантеры из песчаных дюн.

– Так это был ты? – воскликнула Энн Кеннеди, к большому моему удивлению. – Мы столько говорили о том, как вам, ребятам, повезло, что вы не оказались в итоге в нашей больнице.

Меня смутило то, что о нашем приключении стало известно уже в Уортоне, городе в шести милях от Дентона. Как медсестра Энн Кеннеди могла об этом узнать? Потом до меня дошло: отец Роджера работал же здесь рентгенологом. Наверняка он и разнес слух.

– Ну, пойдем, – сестра Кеннеди протянула мне тканевую маску, какие надевают хирурги.

– Зачем мне это? Мы же не идем на операцию, правда? – спросил я, понимая, что с таким я бы точно не справился. От одной мысли о том, что мне предстоит увидеть разрезанное тело, мой живот скрутило еще сильнее. Медсестра Кеннеди рассмеялась, ее примеру последовала и миссис Доусон.

– Нет, милый. Просто у нескольких детей здесь такие болезни, что им никак нельзя подвергаться воздействию микробов, ведь от этого им станет намного хуже. Поэтому мы всегда надеваем маски и халаты, заходя к ним, – она указала на коридор. – В нише увидишь раковину, где тебе надо будет как следует вымыть руки с жидким мылом из зеленой бутылки. Ототри их до локтей, намыливай целую минуту, прежде чем смыть, хорошенько вытри полотенцем с вешалки, а потом приходи сюда. – Когда я уже направлялся к нише, она добавила: – Воду включи горячую.

Я сделал все, как велела медсестра. Когда вновь вернулся к посту, она выдала мне халат, который я накинул поверх одежды. Она уже была в халате и маске. Миссис Доусон сидела за стойкой регистрации.

Я уже тогда начал осознавать, как мне повезло по сравнению с детьми, которые здесь лежат. Я даже не знал, что такие болезни существуют, тем более у детей.

– Энн рассказала мне о мальчике где-то твоего возраста. Он лежит в палате прямо по коридору. У него рак. А в двух палатах от него – девочка, у которой плохо работает иммунная система.

Рак? Я думал, что раком болеют только взрослые. Мне казалось, это связано с многолетним употреблением сигарет, так что детям такая болезнь не страшна. Но сейчас мы шли к мальчику, больному раком. Когда я вошел в палату, мне вновь захотелось убежать.

Я в жизни не видел таких бледных людей, как этот мальчик. И он был лысым. У него не было даже бровей. Он играл с деревянной доской с колышками. Увидев нас, он улыбнулся.

– Тоби, – произнесла медсестра, – это Джек. Он хочет с тобой познакомиться.

– Привет, – сказал Тоби. Его глаза ввалились вглубь, под ними набухли черные круги. Он весил, наверное, фунтов пятьдесят, не больше.

– Привет, – ответил я и замолчал, не зная, что сказать дальше.

– Тоби десять лет, – сказала Энн Кеннеди.

Я смотрел на Тоби как на научный проект, с которым что-то пошло не так. Я думал, доживет ли он до моего возраста, и сомневался. Мне очень хотелось расплакаться или повернуться и убежать, но я не сделал ни того, ни другого.

– Ты слышал о мальчиках, которых собака спасла от пантеры? – спросила медсестра Кеннеди и потрепала Тоби по плечу так нежно, что он, может быть, даже этого не почувствовал. Тоби кивнул.

– Да, я как-то слышал, когда вы об этом говорили.

– Джек – хозяин этой собаки.

Тоби посмотрел на меня и широко улыбнулся. Его темные глаза заблестели. Казалось, они вот-вот вылезут из орбит, таким впалым было его лицо.

– Правда? – спросил он так, будто я был знаменитостью. Я улыбнулся ему в ответ.

– Да. Он дрался с пантерой и спас всем нам жизнь. Я две мили тащил его на руках к ветеринару.

– Ого, круто! – воскликнул Тоби. – А мне не разрешают завести собаку из-за рака.

Я не понял, как связаны собака и рак, но сделал вид, что понял. Было видно – ему тоже хотелось бы, чтобы у него был пес.

– Знаешь, как в это играть? – спросил он, протягивая мне дощечку. Это была игра вроде шашек: одна ячейка была пустой, и, перепрыгивая через колышек, надо было его вынуть. Побеждал тот, у кого оставался только один.

– Конечно, – ответил я и взял дощечку. В итоге у меня осталось три колышка, и я не мог двинуться дальше. – Теперь ты давай.

Спустя несколько минут игры и разговора я понял, что мы остались одни. Медсестра ушла. Впрочем, я слышал, что она за дверью разговаривает с миссис Доусон. Я рассказал Тоби о Скелете и Сатане. Мне хотелось спросить его, будет ли он жить, но я понимал, что это было бы очень грубо. Наконец я извинился и сказал:

– Надеюсь, ты скоро поправишься.

Он поблагодарил меня и ответил, что я могу прийти еще, если захочу.

– А теперь пойдем к Сюзанн.

С этими словами медсестра с интересной фамилией Кеннеди повела меня к закрытой двери, на которой висела табличка, что посетители должны быть в масках и халатах. У двери сказала мне, что она должна спросить у девочки, готова ли та принять посетителя, просунула голову в дверь и поинтересовалась: – Сюзанна? Ты одета?

Приятный девичий голосок ответил, что да.

– К тебе посетитель, – сказала медсестра, – молодой человек. Симпатичный.

Я вспыхнул. Сюзанна произнесла всего одно слово – «Хорошо» – и сделала это без особой радости, отчего мое смущение усилилось. Я даже подумал, почему взрослые всегда отпускают подобные комментарии, когда знакомят мальчика с девочкой. Как будто хотят, чтобы они начали встречаться, или что-нибудь в таком духе.

Войдя, я увидел девочку, лежавшую на кровати, и меня поразило, до чего она была хрупкой. Совсем как Тоби, её сосед, больной раком. Ещё она своей худобой напомнила мне Скелета в тот день, когда я увидел его в первый раз.

Медестра и ей рассказала о Скелете и о том, как он спас нас от пантеры. Сюзанна, судя по всему, была впечатлена, но ей было явно слишком тяжело общаться с незнакомыми людьми, тем более с мальчиком, которого назвали симпатичным, поставив ее в неловкое положение.

Мы немного пообщались, и я узнал, что у нас с ней одинаковый возраст, хотя она казалась младше. Я рассказал ей про наш поход, про летний лагерь, а потом сказал:

– Отдыхай, ладно?

Она виновато улыбнулась в ответ, как бы извиняясь за свою слабость. Я постарался убедить ее, что все в порядке. Когда я уже шел к двери, она вдруг позвала меня:

– Джек?

Я повернулся к ней.

– Она права. Ты и правда симпатичный.

Мне хотелось провалиться сквозь пол, но я ответил стандартное «Спасибо» и добавил: «Ты тоже». Мне казалось, что она, конечно, понимала, что слишком худая и слабая. Но я видел – она была бы очень хорошенькой, если бы не болезнь. Она вновь улыбнулась. Выходя из палаты, я мысленно удивился, как же она могла разглядеть, симпатичный я или нет, если на мне была маска, и решил, что она сказала так просто из вежливости.

Это продолжалось весь день. Медсестра с такой замечательной фамилией представляла меня пациенту, а потом выходила и вместе с миссис Доусон ждала меня за дверью, как будто я просил дать нам побыть наедине.

Когда мы обошли всех детей, я вернул медработнице халат и маску, и мы с миссис Доусон поехали на лифте вниз. Как только двери лифта закрылись, я разразился слезами, которые сдерживал с тех пор, как мы вошли в палату Тоби. Миссис Доусон не говорила ни слова, пока мы не сели в машину.

– У каждого в жизни есть свои неприятности, Джек, – сказала она, – но у некоторых их гораздо больше. Помни об этом, когда вновь начнешь жалеть себя.

Когда слезы перестали литься, я вспомнил слова Хэнка о миссис Доусон. Он назвал ее эксцентричной. И на это действительно указывало многое – Йоги, «Янки», забывчивость, привычка говорить сама с собой. Но я начал понимать и вторую половину его фразы – о том, что, узнав ее получше, я пойму, что она очень милая леди. Так оно и было, хотя тогда я еще не осознавал, что «милая» – очень слабое слово для того, чтобы верно ее описать. Она была гораздо больше, чем просто милая.

10

Когда мы вернулись в дом миссис Доусон, я налил себе стакан воды из кувшина в холодильнике и хотел идти во двор, но миссис Доусон позвала меня в гостиную. Телевизор, как ни странно, был выключен.

– Садись, – сказала она. Я понял, что это не просьба, а приказ. – Наша поездка напомнила мне, что я так и не рассказала тебе о семье Хэнка.

Я часто вспоминал, как звонок Дороти помешал рассказу миссис Доусон, но мне казалось грубым просить ее продолжить.

– Да, что там? – спросил я как можно беззаботнее, но в нетерпении подался вперед.

– Прежде чем я начну, ты должен поклясться, что ни слова не скажешь Хэнку. Я рассказываю тебе все это по двум причинам. Во-первых, ты для него сейчас самый близкий человек. А во-вторых, эта история доказывает, что трагедия может случиться с каждым. Но если ты дашь ему понять, что ты в курсе, он сразу же поймет, кто тебе все рассказал, а я этого не хочу. Все понятно?

Я кивнул.

– Хэнк был женат, – начала она, закуривая сигарету. – Его жена была очень хорошенькой брюнеткой с такими темными глазами, что они казались черными. Хэнк тогда владел рестораном, только открыл его за месяц или два до того, как они познакомились – можно сказать, столкнулись, как две глубоководных лодки. На доске перед его рестораном было мелом написано «Ежедневный улов Хэнка», и вот как это было. Днем несколько его наемных рабочих ловили рыбу, а вечером в ресторане подавалось то, что они наловили. Конечно, в меню было не только это, потому что особенно много рыбы за один день не наловишь, но согласись, это была – прости за каламбур – хорошая приманка, поскольку он был единственным в районе владельцем ресторана, специально нанимавшим людей для того, чтобы каждый день подавать свежую рыбу.

– Подождите-ка, – решил уточнить я, ничего не понимая, – вы хотите сказать, Хэнк владел рестораном и несколькими лодками?

– Именно так. И его ресторан пользовался большим успехом.

– Почему же он больше им не владеет?

– Об этом я и рассказываю, – ответила миссис Доусон. – Так вот, он был успешным человеком, счастливым в браке, и ничего здесь удивительного не было, считали все. Его жену звали Паулина, она была родом из Пенсаколы. Они познакомились на вечеринке в Уортоне. Я никогда не встречала других настолько влюбленных людей. После свадьбы она переехала в его дом.

Тут миссис Доусон сделала краткую паузу, потом посмотрела на меня и продолжила: – Знаешь огромный особняк в конце мыса Седерс? Вот там он и жил.

Я ошарашенно смотрел на миссис Доусон. Этот дом был самым роскошным в Дентоне, сравниться с ним мог разве что особняк Дэвида Морланда. А теперь Хэнк живет в старом сломанном автобусе… Что случилось с этим миром?

– Вскоре оказалось, что Паулина ждет ребенка. Она подарила Хэнку сына, и они назвали его Генри Пауль, в честь их обоих. Спустя пару лет на свет появилась их дочь, Констанция Питтман. Они ужасно любили своих детей, но вместе с тем умудрились их не испортить. Хэнк с самых ранних лет дал им понять, что такое работа. Летом их сын мыл в ресторане полы, а Конни – так они звали девочку – помогала убирать туалетные комнаты, а им было всего только десять и восемь лет.

– А что потом с ними стало? – спросил я.

– Я же уже сказала, что об этом и рассказываю.

Сделав это замечание, миссис Доусон посмотрела на меня так, что мне расхотелось снова ее перебивать.

– Хэнк никогда особенно не любил своего отца, и я думаю, у него была веская причина. Но то, что случилось, навсегда положило конец их отношениям. Видишь ли, однажды ночью отец Хэнка ехал домой, надравшись на вечеринке. Конечно, в таком состоянии он не должен был вести машину, но теперь ничего не исправить. В это время Паулина с детьми возвращалась из Пенсаколы, где они навещали ее мать. Обе машины одновременно выехали на перекресток улиц Мэйн и Орхид в Уортоне. Отец Хэнка врезался в машину Паулины, она рванула в сторону и въехала в другую машину, которую вел подросток, проезжавший по Мэйн-стрит как минимум в пятидесяти милях от них. Мальчик попал в больницу, но выжил. Паулина и дети погибли. Конни скончалась на месте, а Паулина и Генри – в больнице, через несколько дней.

Миссис Доусон откинулась в кресле, давая понять, что рассказ окончен. Целую минуту я молчал, пытаясь справиться с болью. Неудивительно, что Хэнк не захотел обсуждать со мной фотографии.

– И что сделал Хэнк? – спросил я. – Забросил свой ресторан?

– Не совсем, – ответила миссис Доусон. – Продал ресторан и лодки, отказался от фамилии. И больше с тех пор никогда не говорил со своим отцом.

– Отказался от фамилии? – повторил я, изо всех сил стараясь сложить паззл.

– Да, Джек. Фамилия Хэнка была Морланд. Питтман – его второе имя. Он средний сын Дэвида Морланда. Старший – Тед, а младший – Джерри, который владеет доками.

Я онемел от такого откровения.

– Хэнк – Морланд? – переспросил я, чуть придя в себя и подозревая, что миссис Доусон нарочно тянет, чтобы увидеть мою реакцию. Быть того не могло, чтобы Хэнк оказался членом самой богатой и влиятельной семьи в округе.

– Да, – сказала миссис Доусон, – и никогда не рассказывай ему, что ты об этом знаешь.

– Значит, он взял второе имя, Питтман, в качестве фамилии?

– Да. Они и дочь назвали своими вторыми именами. Констанция – второе имя Паулины. Получается, оба их ребенка были названы в честь их обоих.

– Как же все это ужасно для Хэнка, – пробормотал я.

– Еще бы. С тех пор он уже совсем не тот. Хотя, встретив тебя, стал немного походить на себя прежнего. Не говори никому, особенно Хэнку, но мне кажется, он видит в тебе сына.

– Сколько лет было его сыну, когда он погиб?

– Кажется, недавно исполнилось одиннадцать. На два года меньше, чем тебе сейчас.

– А когда это все случилось?

– Дай вспомнить… Лет десять назад, кажется, – ответила она и на минуту задумалась. – Да, в пятьдесят восьмом. Значит, этим летом было ровно десять лет с того дня.

Я посчитал. В октябре того года мне исполнилось три.

У меня остался еще один вопрос, и я подумал – может быть, миссис Доусон знает ответ и на него.

– Миссис Доусон? За что Хэнка наградили медалью?

– А это ты откуда знаешь? – удивилась она и чуть нахмурила лоб.

– Я был у него в ванной и увидел его фотографию в военной форме. На груди у него висела большая медаль со звездой.

– Он служил в армии во время Второй мировой войны. Его наградили Серебряной звездой. Это третья высшая награда за доблесть, присуждаемая военным. Не знаю, как он ее получил. Он никогда не хотел об этом говорить, что не редкость для героев войны. Только трусы всегда готовы рассказать о том, что они якобы совершили. Но я думаю, что он получил эту медаль сразу после Пурпурного сердца, когда прыгнул с парашютом во Франции в день высадки десанта.

– Он был героем войны? – спросил я.

– Да. О нем хотели написать в газетах, но Хэнк не разрешил. Сказал, что медаль – не повод гордиться, потому что доблести всегда недостаточно, чтобы спасти всех.

Мне казалось, я лишь теперь начал узнавать Хэнка Питтмана – или, вернее сказать, Хэнка Морланда. Он так много скрыл от меня. От всех. Он жил во лжи. Меня также поразило, что очень многие люди в городе знали, кто он на самом деле, и ничего не говорили по этому поводу.

Я ощущал себя потерянным, как будто все, что позволяло держать мой мир в порядке, внезапно исчезло. Миссис Доусон поднялась, потянулась и ушла в кухню, не говоря ни слова. Я хотел было идти во двор, но она вернулась и сказала:

– На следующей неделе я еду к Дороти в Мобил, так что тебе делать ничего не нужно, только заглядывать сюда каждый день, проверять, все ли в порядке, и поливать цветы. За это я буду платить по доллару в день. Пойдет?

Отказаться я, конечно, не мог. К тому же доллар в день только за то, чтобы проверить дом, был очень хорошей платой. Но я расстроился, что на этой неделе не смогу взять выходной, а у меня были кое-какие планы.

По пути домой я увидел Хэнка, заходившего в «Кирби». Я знал, что мой папа сейчас там, и у меня не было желания, чтобы он застал меня за разговором с Хэнком, хотя мне не терпелось с ним пообщаться после того, как я узнал о его прошлом. Я не стал бы поднимать эту тему. Мне просто хотелось поговорить.

Я уже прошел мимо «Кирби», но вдруг меня осенило, и я остановился. С минуту смотрел на дверь, размышляя над своим решением. Мне подумалось, что Хэнк со мной не заговорит, если я сам с ним не заговорю, поэтому я могу просто кое-что спросить у отца.

Когда я вошел, он подавал Хэнку пиво. Я постоял в дверном проеме, давая глазам привыкнуть к бледному свету.

Увидев меня, отец удивился. Не то чтобы я никогда не заходил в «Кирби», но делал это очень редко. Он знал – раз я сюда пришел, значит, случилось что-то важное. В последнее время он был сам не свой, потому что мой брат Рик неделю как отправился во Вьетнам. К тому же он должен был подавать людям пиво, а сам на работе пить не мог, из-за чего был на взводе еще больше.

– Джек! – воскликнул он. – Что ты тут делаешь?

– Хотел спросить, не поможешь ли ты мне.

– Смотря в чем.

Краем глаза я заметил, что Хэнк посмотрел на меня и на секунду задержал взгляд, прежде чем вернуться к пиву. Я решил продолжить разговор с отцом, делая вид, будто не замечаю Хэнка.

– Отведешь меня к мистеру Кирби? Мне надо с ним поговорить.

Отец с подозрением посмотрел на меня.

– О чем ты хочешь с ним поговорить?

– Спросить, может, на следующей неделе я могу тут поубираться. Я знаю, по утрам он сам убирается в баре, прежде чем его открыть, так вот он мог бы неделю отдохнуть от уборки.

Поскольку при таком раскладе моя плата за аренду могла увеличиться, отец с энтузиазмом воспринял мое предложение и улыбнулся.

– Конечно, сынок. Он у себя в кабинете. Пойду посмотрю, не занят ли он.

Выйдя из-за барной стойки, отец направился по коридору, мимо бильярдных столов, туда, где располагался небольшой кабинет мистера Кирби. Один из компании мужчин, сидевших за столиком, крикнул ему вслед:

– Эй, Повар! Повтори-ка!

– Скоро приду, Билл, – ответил отец и скрылся в кабинете. Его не было целую минуту, и я бросил взгляд на Хэнка, который делал вид, будто меня не замечает. Я не хотел, чтобы отец узнал, что я работаю на Хэнка, и Хэнк это понимал. Узнав, отец засыпал бы его вопросами, сколько он мне платил, сколько я на него работал и сколько зарабатываю теперь.

Вскоре отец вновь появился в баре и указал большим пальцем через плечо в сторону кабинета.

– Мистер Кирби готов с тобой поговорить, – сказал он так, будто я был его любимым посетителем.

Я уже шел по коридору, когда вдруг увидел ее. Миссис Полк сидела в углу, прихлебывала пиво и таращилась на меня, будто я только что появился из глубин ада, окутанный облаком дыма. Потом перевела взгляд на Хэнка, и я на миг задумался, что у нее в голове. Само собой, ничего хорошего там быть не могло.

Даже находиться рядом с ней мне было неприятно. Я прошел мимо так быстро, как это было возможно при условии не показывать, что тороплюсь. Она ведь и понятия не имела, что мне все известно о том, как она распускает обо мне слухи, и что мне кажется, будто из глубин ада материализовалась как раз она.

Я подошел к двери мистера Кирби и постучал. Стены отчаянно нуждались в покраске, дверь была вся в царапинах. Да и вообще все здание выглядело так, будто вот-вот рухнет.

– Входите! – прогремело из-за ободранной двери.

Я вошел. Комната была вся в сигаретном дыму. Переполненная пепельница ютилась на краю стола, заваленного бумагами. Дешевый флуоресцентный светильник лил слабый свет на беспорядок. Свет лился и с потолка, такой тусклый, что все вокруг казалось мертвым, включая мистера Кирби.

Мистеру Кирби было по меньшей мере лет пятьдесят, и он старательно зачесывал на пробор редкие пряди крашеных волос, отчаянно пытаясь скрыть то, что, как понимали все, кроме мистера Кирби, скрыть было невозможно. Его как будто кто-то проклял: густые волосы росли у него на лице, но на голове наотрез отказывались. У него была роскошная борода и такие усы, что в них можно было бы свить гнездо. Казалось, он решил, что раз не может отрастить волосы на голове, будет растить их там, где может.

– Это еще что такое? Я занят, – буркнул он.

– Я ищу работу на следующую неделю, – сказал я. – Мне нужно заработать денег, чтобы кормить моего пса, а иначе отец его пристрелит.

Он посмотрел на меня так, будто я говорил с ним на инопланетном языке.

– А мне-то не наплевать на твоего пса?

– Вам, наверное, наплевать, но мне – нет. И я подумал…

– Ты тут работать не можешь. Подавать пиво можно только с двадцати одного года.

Его тон был почти сочувственным, будто он жалел меня за то, что я настолько туп и мне приходится объяснять очевидные вещи.

– Да, сэр, это я понимаю. Но, видите ли…

– Так и что ты тогда тут делаешь? – перебил он, не дав мне ничего объяснить. – Если знаешь, что тебе не двадцать один, зачем тратишь мое время?

– Я, собственно, думал не о том, чтобы работать тут в рабочее время.

Он недоуменно вытаращился на меня, прищуренные глаза казались щелками на заросшем лице.

– Чего?

Я скорее пустился в разъяснения, пока он меня не вытолкал.

– Я знаю, что по утрам вы сами здесь убираетесь до открытия бара. На следующей неделе у меня будет немного свободного времени, и я хочу подзаработать. Вот решил узнать, может, вы не будете против неделю отдохнуть от уборки.

Колеса в его голове наконец завертелись. Предложение было заманчивым.

– Если ты думаешь о том, чтобы влезть в кассу и ограбить меня, то ловить тебе нечего. Я не кладу туда деньги до того, как открою бар, так что тут без шансов.

Я, не моргнув глазом, проглотил оскорбление.

– Я не поэтому хочу здесь работать. Мне нужны деньги на…

– Твоего пса. Это я услышал.

Чувствовалось, что он все еще думал над моим предложением.

– И сколько ты хочешь за это получать?

Отлично! Он пошел на переговоры, а значит, работа уже почти что была у меня в кармане.

– Я так понимаю, это займет пару часов, и если хотите, я и кабинет ваш готов убирать, – предложил я.

– Нет уж, даже не думай шариться в моем кабинете, – буркнул он, по-прежнему сомневаясь в моих мотивах. – Пара баксов в день пойдет?

– Может, четыре? – Я знал, что за этим последует предложение повысить оплату, а если не последует, я соглашусь и на два. За неделю выйдет десять долларов, если я буду нужен ему и в субботу – двенадцать.

Он попался на мою удочку.

– Три, – сказал он, – и ни пенни больше.

Я улыбнулся и протянул ему руку. С минуту он смотрел на нее так, будто не понимал, что это такое, потом пожал. По моим ощущениям это было все равно что держать в руке дохлую рыбу.

– В понедельник в девять, – отрезал он. – Бар открывается в одиннадцать, так что двух часов на уборку тебе должно хватить.

– Спасибо, сэр. Вы не пожалеете.

– Уж постарайся, а иначе твой папаша окажется на улице вслед за тобой.

– Мой папа тут вообще ни при чем, – начал я, но тут же подумал, что это не стоит усилий.

– Ага-ага. И дверь за собой закрой.

Когда я уже вышел, он крикнул мне вслед:

– И не опаздывай. Ты опоздал – ты уволен. Вопросы не задаются, объяснения не принимаются.

Я побрел в бар. Отец чистил устриц ребятам, которые попросили еще пива. Хэнк по-прежнему сидел на том же месте. Его стакан был полон, значит, он пил уже второй, и я задумался, не для того ли он тут сидит, чтобы выяснить, чем кончился мой разговор с мистером Кирби. Я кивнул ему и сел возле барной стойки.

– Успешно? – спросил отец.

– Получил работу, – ответил я. – Должен быть здесь в понедельник к девяти.

– Смотри не облажайся. – Он умело воткнул нож в раковину устрицы и вскрыл ее. – Если облажаешься, то и я лишусь работы.

Он хорошо знал своего начальника. Может быть, это не пришло ему в голову, когда он отправил меня к мистеру Кирби, но пока я был там, явно пришло.

Хэнк посмотрел на меня и сказал:

– Поздравляю, сынок. За это стоит выпить колы.

– Да ладно вам, – отмахнулся я.

– Я настаиваю.

После этих слов Хэнк повернулся к папе, закончившему чистить устрицы:

– Повар, холодную колу этому джентльмену! За мой счет.

В этот момент миссис Полк подошла к барной стойке, желая оплатить чек, и, прокрадываясь мимо Хэнка, казалось, прижалась к стене между нами.

– Ведешь себя так, будто совсем его не знаешь, – сказала она Хэнку.

– Ну, немного знаю, – ответил он. – Судя по всему, это сын Повара.

Я не видел выражения лица миссис Полк, но видел реакцию Хэнка на это выражение. Следующим утром он сказал мне за чашкой кофе, что ее глаза будто говорили «Ну-ну, конечно». Само собой, я понимал почему. А Хэнк мог и не понимать – я ведь не передал ему слова Роджера о том, какие сплетни миссис Полк о нас распускает. Когда он рассказал мне, как она на него посмотрела, я понял, что Хэнк зря сделал вид, будто мы незнакомы. Это лишь усугубило ее подозрения, а я по-прежнему стыдился заговорить с Хэнком о сплетнях, и значит, ее взгляд так и оставался для него загадкой.

– По крайней мере, теперь я кое-что понимаю, – сказала она, заплатив и направившись к двери. Я понятия не имел, что она хотела этим сказать.

Я взял колу и выпил так, как взрослые пьют пиво – медленно, размышляя о своих проблемах. Я не знал, чего ожидать от миссис Полк, но если считать ее, Томми с его бандой и офицера Дагвуда Хикса, в Дентоне у меня уже было достаточно врагов.

11

На следующий день, в пятницу, я, как обычно, по дороге к миссис Доусон заглянул к Хэнку. Он все еще оставался в недоумении от странной реакции миссис Полк, а я по-прежнему был не в силах рассказать ему обо всем, что знаю. Меня бесили слухи, которые она распускала, но я не придавал им значения – подумаешь, сплетни, которым не поверит никто в здравом уме. Может, она так просто пыталась привлечь к себе внимание.

– Ты точно не знаешь, почему она думает, будто мы хорошо знакомы? – спросил он.

– Да она просто была пьяная, – сказал я. – Может, все дело в этом?

Правда буквально рвалась у меня наружу, как рвота, но я сдержался.

– Может, – ответил Хэнк, но не особенно уверенно. Зато я придумал вопрос, позволивший уйти от темы.

– Хэнк?

Он отхлебнул кофе.

– Хмм?

– Почему все считают моих родителей местными пьяницами, хотя миссис Полк пьет ненамного меньше?

– Хороший вопрос, – задумчиво произнес он и подул на кофе, чтобы его остудить.

– Ну а какой ответ? – настаивал я, не собираясь отставать от него так легко.

– По правде сказать, ответа у меня нет, хотя я уверен, что не все считают твоих родителей местными пьяницами, как ты говоришь. Но в одном ты прав. Миссис Полк пьет не меньше. Однако пьяницей ее не называют, потому что у нее приличная работа… хотя и у твоего отца, в общем, тоже.

– Может быть, на него смотрят сверху вниз из-за того, что он работает в баре?

Хэнк пожал плечами.

– Кто знает? Логичнее было бы, наоборот, предъявлять более высокие требования к тому, кто работает не в баре, а в школе. Но лично я не считаю, что у нас только один или два местных пьяницы. На эту роль слишком много кандидатов.

Я и сам хотел это сказать, так что понял – пора снова сменить тему.

– Вчера миссис Доусон возила меня в Уортон, – сказал я, ожидая, что он спросит почему. Он действительно спросил, и я ответил: – В педиатрическое отделение госпиталя.

– Ой.

– Она хотела показать мне детей, которым повезло намного меньше, чем мне.

Смерив меня взглядом из-за кружки, он отхлебнул еще кофе и спросил:

– И что же, показала?

– Да, – заверил я и рассказал ему о Тоби, Сюзанне и остальных.

– Зачем она так поступила? – спросил Хэнк.

Я пожал плечами, но чувствовал, что он сам знает зачем.

– Ну, в чем-то она права. Всегда есть кто-то, кому хуже, чем тебе, как бы ужасна ни была твоя жизнь.

– Даже если ты умираешь? – удивился я. – Как может кому-то быть хуже, чем тебе, если он живет, а ты умираешь?

Хэнк посмотрел на меня и сказал:

– Иногда тем, кто умер, повезло больше.

Мы молча допили кофе. Я знал, что он говорит о своей семье.

Я смотрел на него и думал о нем – о том, каким он был и каким стал. Когда-то он был членом самой богатой семьи в округе, а теперь его считали отбросом общества, потому что он жил в сломанном школьном автобусе. И Серебряная звезда за героизм больше не играла никакой роли.

Я смотрел на него и спрашивал себя – расскажет ли он мне когда-нибудь о своей семье и своем прошлом? Если я смогу сам выпытать у него эту информацию, у меня появится возможность больше не скрывать от него наш разговор с миссис Доусон. Я боялся ляпнуть что-нибудь, не подумав, и выдать себя.

– Хэнк?

– Хмм? – Он вновь отхлебнул кофе.

– Кто та женщина на фотографиях?

Он с раздражением посмотрел на меня и ничего не ответил. Но я продолжал давить.

– И двое детей. Мальчик и девочка. Кто они?

Он прокашлялся, сделал еще глоток.

– Люди, которых я когда-то знал.

– Не ваши жена и дети?

Он настороженно посмотрел на меня, видимо, недоумевая, как я пришел к такому выводу.

– С кем ты говорил? – спросил он.

– Да нет, ни с кем, – соврал я. – Просто подумал – это ведь старые фотографии, и, наверное, люди на них много для вас значат. Иначе зачем вешать их на стену?

Помолчав немного, он ответил:

– Как я уже сказал, это просто люди, которых я когда-то знал.

После этих слов он вновь занялся кофе.

Надо отдать ему должное – он мне не соврал. По большому счету, он сказал мне правду, лишь скрыл самое главное. Как я в случае с миссис Полк.

Внезапно он поднялся и отставил кружку в сторону.

– Тебе не пора на работу?

– Пора, – ответил я и тоже поднялся, хотя и не допил кофе. Больше мне не хотелось.

По пути к миссис Доусон я думал о прошедших двадцати четырех часах. Всего за несколько недель жизнь стала гораздо сложнее. Интересно, значило ли это, что я становлюсь взрослым, как того хотела миссис Доусон? Если да, то взрослеть оказалось совсем не так замечательно, как я ожидал.

С миссис Доусон мы в тот день почти не говорили. Я был не в духе, а она – слишком поглощена предстоящей поездкой. Я в жизни никуда не ездил, поэтому мне казалось, тут ничего сложного – собери одежду и зубную щетку, и готово. Но каждый раз, входя в дом, я слышал, как она спрашивает совета у Йоги.

– Как думаешь, взять голубое платье или желтое?

Однажды я рассказал Хэнку о том, как она разговаривает с собакой – как с человеком, совсем не так, как общаются с животными большинство людей. Хэнк ответил, что пока я не слышу ответов Йоги, все в порядке, а потом рассмеялся и добавил, что миссис Доусон всегда была не такой, как все.

Часа в три дня она наконец вышла во двор, где я копался в огороде.

– Я уезжаю. Буду на месте примерно часов через пять, смотря какое движение.

– Хорошо, – сказал я. – Приятного общения с сестрой.

– Спасибо, – ответила она. – И, Джек…

– Да, мэм?

– Если на этой неделе созреют какие-нибудь овощи, можешь забрать себе. Ни к чему им гнить на жаре.

– Спасибо, – сказал я, думая, как объясню родителям, где взял свежие овощи прямо с грядки, но потом осознал, что им наплевать.

– Тебе спасибо, что присмотришь за домом.

Она немного помолчала, будто хотела сказать что-то еще, и наконец спросила, общался ли я сегодня с Хэнком.

– Да, мэм.

– Надеюсь, ты не говорил о том, что мы с тобой обсуждали?

Я прокрутил в голове свои вопросы по поводу фотографий и решил, что задать их – не совсем то, что выложить Хэнку всю правду. Поэтому я сказал:

– Нет, мэм.

– Постарайся держать себя в руках. Даже если ты скажешь, что тебе рассказал кто-нибудь другой, он не поверит. Никто в Дентоне об этом не говорит. Никто.

– Почему?

– Потому что Дэвид Морланд хотел, чтобы все замолчали, и все замолчали. В конце концов, он ведь был виновен в непредумышленном убийстве и пьяном вождении, поэтому ему важно было позаботиться о том, чтобы эту тему больше не обсуждали. Он мог отправиться в тюрьму и, скорее всего, должен был бы отправиться. Не знаю, сколько ему стоило откупиться, но уверена, что немало. Теперь никто не вспоминает этот эпизод.

По крайней мере, ее слова объясняли, почему я никогда ни от кого не слышал историю Хэнка.

– Ладно, следи за порядком, пока меня не будет. Увидимся через неделю, – сказала миссис Доусон. Взяв Йоги под мышку и забравшись в машину, она уехала, а я закончил прополку и еще раз удостоверился, что все в порядке. Несколько огурцов и помидоров должны были вот-вот созреть. Я решил, что если родители спросят, где я их взял, то скажу, что их дала мне мама Ли, хотя и не совсем понимал, зачем мне врать насчет овощей.

На следующий день была суббота. Ли уезжал с семьей на отдых, а Роджер должен был с чем-то помогать отцу. Я решил прогуляться по городу и поискать себе занятие. Но возле «Грейсонса» увидел выходившего оттуда Хэнка, который тащил маленькую сумку с молоком, кофе и сигаретами.

– Тот самый юноша, что мне нужен, – сказал он. – Не поможешь мне с сумкой?

Я был не против, и к тому же делать мне было все равно нечего, так что я взял у него сумку, и мы пошли к его автобусу.

– Ты снова в госпиталь к тем детям? – спросил Хэнк. Я нахмурился, поскольку надеялся, что он об этом забыл.

– Да нет.

– Почему же?

– Мне… было там плохо.

– Само собой. Вот почему нам с тобой стоит снова туда пойти.

Я не увидел в его словах никакого смысла, но понял, что он не отвяжется, и тяжело вздохнул.

– Когда вы хотите?

– Как говорят, нет более подходящего времени, чем сейчас.

– Кто говорит?

Он посмотрел на меня сверху вниз и улыбнулся.

– Просто говорят, и все, – выпалил он и рассмеялся. Я не понимал, почему он вдруг сделался таким жизнерадостным. Когда я рассказывал ему о нашем с миссис Доусон визите, он был так же мрачен, как и я.

– Как мы туда поедем? – спросил я. У Хэнка не было машины.

– Уверен, можно одолжить машину Джерри Морланда. Она все равно целый день стоит тут в доках, и он жалуется, что она скоро сгниет из-за того, что ей не пользуются.

– Разве машина может от этого сгнить? Я думал, она так прослужит дольше.

– Не знаю, как так выходит, но это правда. Если машина стоит на месте, она понемногу начинает разрушаться. Двигатель глохнет, шины сдуваются, ржавчина разъедает стены. Долго такая машина не протянет. Наверное, все, что для чего-то сделано, должно выполнять свою работу, а иначе оно просто портится. С домами то же самое. Если дом больше года стоит пустой, он начинает разрушаться. Не могу объяснить, почему так происходит, но таков порядок вещей.

Дальше мы шли в молчании. Хэнк был погружен в свои размышления, а я хотел поскорее прийти в автобус. Молоко с каждым шагом становилось все тяжелее. Наконец Хэнк вновь заговорил, продолжив свою речь о домах и машинах с того момента, где остановился, – видимо, пока молчал, об этом и думал.

– С людьми, наверное, так же. Когда люди делают то, что должны делать, они намного счастливее. – Хэнк помолчал. – А должны они, помимо всего прочего, радовать других людей. Вот почему мы сегодня идем в госпиталь.

Я подумал, что он сегодня с утра перебрал пива. Он был совсем не похож сам на себя. Слишком жизнерадостен.

Двадцать минут спустя мы ехали к Уортону в машине Джерри Морланда. Мне было легче, чем в первый раз, когда меня сюда силой тащила миссис Доусон, но все-таки не очень хорошо. С гораздо большим удовольствием я пошел бы на рыбалку или просто пообщался со Скелетом. Лишь бы не это все.

Мы припарковали машину. Когда выходили, я посмотрел на Хэнка и, к своему удивлению, обнаружил, что он молча смотрит на госпиталь. До меня не сразу дошло, куда он смотрит. Он, не мигая, уставился в одну точку, на окно последнего этажа. От его жизнерадостности и следа не осталось. Хэнк стал бледен. Я понял – он боится. Его энтузиазм испарился, и теперь ему было так же страшно, как и мне.

И внезапно до меня дошло. Сюда привезли его жену и детей после той катастрофы. Лишь несколько лет спустя я осознал, насколько тяжело ему далась эта поездка. За его напускной веселостью прятался глубокий страх. Моя паника была детской. Паника Хэнка пожирала его заживо, как огонь. Вот почему он шел ей навстречу. В то время я думал, что он лишь вспоминает. Теперь я знаю – он испытывал мучительную агонию, потому что вспоминать и переживать заново – совсем не одно и то же.

Мы поднялись на лифте в педиатрическое отделение, и он тут же извинился и сказал, что ему нужно по своим делам и мы встретимся чуть позже. Я так и не узнал, куда он пошел, но полагаю, в ту палату, где когда-то лежала его семья.

Медсестры с замечательной фамилией Кеннеди на посту не было. Вместо нее сидела медсестра, на бейджике которой значилось «Дон Бертон», и я обратился к ней:

– Сестра Бертон?

Оторвавшись от работы, она посмотрела на меня и улыбнулась.

– Да?

– Здравствуйте. Меня зовут Джек Тернер. Я был здесь позавчера. Медестра Кеннеди показала мне отделение, и я пообщался с…

– Так ты Джек! – воскликнула Дон, прервав мои нелепые объяснения, почему я решил вновь явиться сюда и навестить детей, которых едва знаю.

– Да, мэм.

– Энн рассказывала нам о тебе! – Дон Бертон повернулась к другой медсестре, только что закончившей говорить по телефону. – Фрида? Это Джек! Мальчик, о котором нам говорила Энн!

Фрида, дама лет шестидесяти, весившая фунтов двести, подошла к стойке регистрации и протянула мне руку.

– Здравствуй, Джек. Мы так рады, что ты пришел.

Ее длинные седые волосы были стянуты в конский хвост, который покачивался в такт ее движениям. Бейджик сказал мне, что ее фамилия – Вебстер.

– И что же тебя вновь сюда привело? – спросила медсестра Бертон. – Энн говорит, ты живешь в Дентоне. Ты снова с Мэри Джейн?

Мне совсем не хотелось объяснять, поэтому я соврал.

– Нет, меня привез дедушка. Захотел, чтобы я приехал, и попозже меня заберет.

Сестра Бертон посмотрела на меня и сказала то, от чего я вспыхнул:

– Что ж, надевай скорее маску и халат, потому что я точно знаю – Сюзанна будет рада тебя видеть.

Я почти забыл, что та девочка назвала меня симпатичным, и мне вновь захотелось оказаться где угодно, лишь бы не здесь. Медсестра Вебстер, по-видимому, заметила, как покраснели мои щеки, потому что шикнула на свою коллегу по фамилии Бертон: «Перестань, Дон. Ты смущаешь мальчика».

Затем она повернулась ко мне и сказала: «Иди и основательно вымой руки. Ты уже, наверное, знаешь всю процедуру».

Вымыв руки, надев маску и халат, я вошел в палату Тоби, по пути взяв коробку с шашками из зала, который значился как комната отдыха. Увидев меня, Тоби просиял так, будто к нему явился кто-то из группы «Битлз».

– Привет! – воскликнул он.

– И тебе привет, – ответил я и протянул ему шашки. – Хочешь поиграть?

Он кивнул, по-прежнему улыбаясь, и я сел на край его кровати, игру поставил на столик, за которым ели пациенты. Мы сыграли дважды, и оба выиграли по разу. Конечно, нужно было сыграть и в третий раз, чтобы выявить победителя, но посреди игры Тоби сказал, что слишком устал и хочет отдохнуть и что я, наверное, все равно выиграл бы.

– Почему ты так устаешь? – спросил я, мысленно очень удивившись тому, что еще даже не подошло время обеда, а вид у Тоби уже был измученный. – В больнице же только и делают, что отдыхают.

– Это все лекарства, которыми меня пичкают, – объяснил он. – От них иногда ужасно устаешь.

– Ой, – смутился я и вздохнул, – прости.

– Все нормально, – ответил он. – К этому привыкаешь.

– Да, – сказал я. – Я знаю. Много к чему можно привыкнуть.

– Да? – заинтересовался он. – К чему ты привык?

Я подумал, что, может быть, рассказ о моей жизни его развеселит, и сказал:

– Мои родители – городские пьяницы. Порой с ними тяжеловато.

– Расскажи, – попросил Тоби. Хотя он устал, ему явно было любопытно.

Я начал рассказывать о том, что мама любит пиво больше меня, а папа заставляет меня платить за аренду, чтобы у него было больше денег на алкоголь.

– Видимо, у всех жизнь ужасная, – печально сказал Тоби, выслушав мою историю. Я понял, что мой план его развеселить не сработал, и стал рассказывать о Скелете, о том, как он увидел себя в зеркало и решил, что это другая собака, и Тоби рассмеялся. Потом я переключился на миссис Доусон и Йоги, у которой она всегда спрашивает совет, и это тоже показалось ему забавным, так что мне стало чуть полегче. Кончилось тем, что медсестра Бертон заглянула к нам и попросила дать Тоби отдохнуть. Мы с ним попрощались, и он спросил, когда я приду снова. Я пообещал постараться навестить его пораньше. Когда я вышел и закрыл за собой дверь, Дон Бертон сказала:

– Сюзанна знает, что ты здесь, и ей не терпится тебя увидеть.

Я занервничал. Если честно, я надеялся избежать встречи с ней, но сестра Бертон объяснила, что если я не загляну к Сюзанне, это ее обидит.

– На пять минут, – попросила она. – Сюзанна была так рада, что ты пришел.

Я посмотрел на сестру Бертон и признался:

– Она назвала меня симпатичным.

– Так и есть, – со смехом ответила медсестра.

– Как можно быть симпатичным вот в этом? – я обвел руками халат и маску. – Просто сначала меня так назвала медсестра Кеннеди, а Сюзанна хотела разрядить обстановку, но стало только хуже.

Дон Бертон посмотрела на меня и сказала:

– Сюзанна ничего не станет говорить, чтобы разрядить обстановку. Она очень прямолинейная. Всегда говорит только то, что думает. Спроси у нее самой, и она тебе ответит.

Медсестра натянула маску, сказала, что сейчас проверит, все ли у нее в порядке, открыла дверь в палату Сюзанны и крикнула: «Он здесь. Ты готова?»

Сюзанна ответила, что да. Сестра Бертон практически втолкнула меня в палату и ушла.

– Привет, – сказал я, надеясь, что маска скрывает мои пылающие щеки.

– Привет, – ответила Сюзанна, – присаживайся.

Ее слова показались мне слишком официальными, но тон был дружественным. Я сел. Слова не шли.

– Прости, если позавчера тебя смутила. Я не хотела.

– Все в порядке, ты меня не смутила.

Она рассмеялась – будто зазвенели ветряные колокольчики.

– А ты правда так считаешь? – внезапно поинтересовался я.

– Я всегда говорю то, что имею в виду, и имею в виду то, что говорю, – сказала она. – Мне кажется, это одно и то же, и неважно, как думает Мартовский заяц и все остальные.

Я узнал отсылку к «Алисе в стране чудес», но не читал эту книгу, а глупым показаться не хотел, так что просто рассмеялся, как будто все понял.

– Можно спросить тебя кое о чем? – попросил я.

– Спрашивай.

– Сестра Бертон сказала, ты всегда говоришь то, что у тебя на уме, и я хотел спросить об этом.

– Что спросить? – уточнила она и с любопытством посмотрела на меня.

– Почему ты такая? Люди ведь обычно говорят совсем не то, что думают.

– Несколько месяцев назад я узнала, что проживу не очень много, и если я хочу что-то кому-то сказать, нужно сделать это как можно раньше, потому что неизвестно, будет ли у меня еще возможность.

– Ой.

– Не то чтобы мне не говорили, что я умру раньше, чем все остальные. Просто я, ну… я наконец осознала, что это значит.

– Понимаю, – сказал я, хотя не совсем понял.

– Так что если я хочу что-то кому-то сказать, я говорю. Необязательно гадости. Хорошее тоже. Я ведь не хочу, чтобы последним, что обо мне запомнят, были мои гадкие слова. Но и хорошие бывают разными.

– Угу, – пробормотал я, потому что не знал, что мне еще сказать.

– Сними перчатки и надень новые. Они лежат там, – сказала она и махнула в сторону стола у окна, где стояла коробка с хирургическими перчатками. Я послушался и сразу сделал это. Затем Сюзанна попросила дать перчатки и ей. Надев их, она протянула мне руку. Мне стало ясно – она хочет, чтобы я взял ее за руку. Сильно волнуясь, я сжал ее ладонь и поразился тому, какая она теплая. Сюзанна улыбнулась.

– Я никогда ни с кем не встречалась, но если бы могла, хотела бы встречаться с тобой.

Я, конечно, не ожидал такой откровенности, но улыбнулся. Глядя на нее, я понял, что ошибся, решив, что она не может быть красивой, будучи такой бледной и больной.

Следующие десять минут мы держались за руки и говорили о чем-то, чего я уже не помню. За эти десять минут я влюбился и она, возможно, тоже. Я никогда этого не узнал. Не исключено, что она сама была слишком смущена, чтобы остаться верной своему принципу и признаться почти незнакомому человеку в любви. А может, сразу понимала, что это не любовь, лишь первая симпатия. В любом случае это были ее и мои первые отношения, пусть даже они и продлились всего десять минут. Мне нравится думать, что в тот день я подарил ей немного счастья. Подарил то, чего, как она думала, у нее не будет никогда, а она подарила мне то, чего, на мой взгляд, я не заслуживал.

Когда я вышел из палаты Сюзанны, у поста медсестры меня ждал Хэнк. Он разговаривал с медработницами и с донором, который пришел сдавать кровь. Увидев меня, Хэнк сказал:

– Думаю, нам пора идти.

Мы ушли после того, как со всеми попрощались. Когда мы брели к машине, он спросил:

– Так, значит, я твой дедушка?

– Мне не хотелось пускаться в объяснения, и я решил, так будет проще.

– Хорошо, только не привыкай врать.

– Вы им рассказали, что вы не мой дедушка?

– Просто удивился, когда они сказали: «Вы, наверное, дедушка Джека? Он говорил, вы его сюда привезли». Но подыграл, чтобы не ставить тебя в неловкое положение.

– Ну спасибо.

В Дентон мы возвращались молча, каждый думал о своем. Отчасти мне хотелось вновь навестить ребят, а отчасти не хотелось. Я решил, что вернусь, если выпадет возможность.

Сложилось так, что я никогда больше не видел ни Тоби, ни Сюзанну. Последующие события слишком сильно изменили мою жизнь. Когда я вновь смог заглянуть в больницу, их там уже не было. Я спросил медсестру Бертон, живы ли они, но она сказала, что не может нарушать закон о конфиденциальности. Я до сих пор надеюсь, что они вспоминали обо мне, и знаю, что сам всегда буду помнить их. И надеюсь, что Сюзанна узнала о моих чувствах, пусть даже я не мог, как она, говорить то, что имею в виду, и иметь в виду то, что говорю. Из всех людей, которых я встречал, она была единственной, кому хватило на это смелости.

12

На следующий день, придя на кофе к Хэнку, я взял с собой Скелета, который уже достаточно окреп, чтобы ходить со мной на прогулки. Силы к нему вернулись, и он весил практически как нормальная собака его размера и возраста.

– Скелет! – воскликнул Хэнк, когда мы вошли в его автобус, желая угоститься кофе и чем-нибудь, что он припас для собак. Скелет обнюхал Хэнка, повилял хвостом, позволил почесать себя за ушами и свернулся у моих ног. Хэнк дал ему остатки сосиски, и Скелет с радостью их проглотил.

Потом Хэнк спросил, не хочу ли я поохотиться на Сатану. Я ответил, что не против, он взял свое ружье шестнадцатого калибра, и мы отправились искать пантеру. Вскоре выяснилось, что он не столько хочет охотиться на дикого кота, сколько прогуляться и поболтать со мной, а заодно дать Скелету немного физической нагрузки.

– Ты хотел узнать насчет тех фотографий, – вдруг сказал он. По тону его голоса было понятно, что это не вопрос, а утверждение.

– Да, – ответил я.

– Наверное, ты решил, что я не хочу тебе рассказывать, но я собираюсь, потому что… ну, потому что ты заслуживаешь знать, кто они такие.

– Ваши жена и дети? – спросил я, желая его подтолкнуть. Хэнк покрутил в руках дробовик, будто внутри лежали ответы, которые он хотел найти.

– Да, именно так, хотя ты, судя по всему, уже это и сам знаешь.

– Что с ними случилось? – спросил я.

– Погибли, – произнес он и замолчал, а я подождал, не скажет ли он что-нибудь еще. Ничего такого не последовало, и я спросил:

– Как они погибли?

– В аварии. За несколько секунд потерял их всех.

– Мне очень жаль, – сказал я.

– Мне тоже. И прости, что в пятницу я тебя выставил. Как я уже говорил, ты заслуживаешь лучшего.

– Все нормально.

Подумав, я решил признаться ему кое в чем.

– Мой друг сказал мне, что вы Морланд.

Хэнк, нахмурившись, смерил меня взглядом.

– Кто?

– Да просто друг. – Это была правда, но я решил еще и немного приврать. – Он говорит, что узнал от отца.

Несколько минут Хэнк смотрел в землю, прежде чем перевести взгляд на меня.

– Да. Я отказался от его фамилии по личным причинам.

– Значит, вы – средний сын? Тот, кого считали погибшим?

– Да, и тот, кем я тогда был, погиб, так что они не врут. – Он обвел глазами заросли кустарника, словно в поисках утешения или лучшего ответа. – Вот и все, что я могу тебе сказать.

Мы проходили мимо ручья Хэлмера. Строго говоря, это был не ручей, а канал, вырытый в низине Дюн Пантеры задолго до моего рождения. До сих пор не знаю, зачем его там вырыли, но, наверное, на то были причины. Через него проходил дощатый мост.

Я стер со лба пот. День уже сейчас был чересчур жарким. Я слышал прогноз погоды, и он обещал тридцать восемь градусов. Судя по всему, к этому и приближалось. Вода, блестящая на солнце, манила искупаться. Скелета она манила тоже, и он нырнул, отдуваясь, переплыл на другую сторону канала, а потом повернулся и рванул обратно. Казалось, он улыбается. Я был приятно изумлен, что трехногая собака может по-настоящему плавать, а не мечется из стороны в сторону.

– Вы не против, если я тоже поплаваю? – спросил я.

– Да ради Бога, – ответил Хэнк.

Я стянул ботинки и рубашку, хотел прыгнуть в воду, но передумал. Мне не хотелось целый день ходить в мокрых джинсовых шортах, а сохли бы они час, а то и два. На палящем солнце это было бы ужасно.

– Вы не против, если я искупаюсь нагишом?

Хэнк, видимо, ожидавший такого вопроса, пожал плечами и повторил:

– Да ради Бога.

Я стянул шорты и трусы. Хэнка это, судя по всему, ничуть не беспокоило – должно быть, в жизни он повидал немало голых мальчишек. К тому же я полностью ему доверял. Он заслуживал моего доверия не меньше, чем я – того, чтобы узнать его историю.

Я плюхнулся в воду, подняв тучу брызг, и поплескался немного, отдыхая от палящего солнца, мучившего меня еще несколько секунд назад. Скелет плавал вокруг меня, видимо, желая поиграть в какие-то собачьи салки.

Освежившись в канале, я выбрался на берег и быстро оделся. Я не привык разгуливать нагишом, и ощущение было странное. Хэнк молчал.

– Простите, если вас смутил, – сказал я.

– Да нет, я просто завидую. И сам был бы не прочь окунуться.

– Так давайте, – предложил я.

– Ты молодой, – ответил он, – а я старый. Тут есть разница.

С этим нельзя было не согласиться. Как я уже говорил, он наверняка повидал много голых мальчишек, но я никогда не видел обнаженного мужчины. Мне даже подумалось – хорошо, что он не принял мое предложение.

Пока мы продолжали нашу беззаботную охоту на Сатану, я пытался узнать у Хэнка еще какие-нибудь подробности насчет аварии, но он наотрез отказался ими делиться, сказав, что это лишь детали и они не имеют значения. Важно лишь то, что его семья погибла.

Наверное, решил я, он никогда не скажет мне, что виноват его отец, поэтому лучше оставить эту тему. Дэвиду Морланду было уже за восемьдесят. Может быть, когда он умрет, Хэнк расскажет свой секрет? Хорошо, что сейчас он поделился хоть чем-то.

Когда мы оставили нашу охоту, мы, как и собирались, вернулись в автобус Хэнка. Он пригласил меня на обед, и я согласился. Скелету достались остатки еды из холодильника Джерри Морланда, куда мы полезли за ветчиной и сыром для сэндвичей. Там же нашлись две бутылки кока-колы, и мы запили ими сэндвичи. Пузырьки шипучей газировки приятно щекотали горло. После обеда я ушел, пообещав заглянуть в понедельник утром, по дороге к «Кирби».

Утром я проснулся рано, помня слова мистера Кирби об опозданиях. Мне не хотелось лишиться работы в первый же день. Я накормил Скелета и помчался в бар, сильно нервничая.

Когда я вошел, мистер Кирби стоял за стойкой и считал инвентарь. Взглянув на меня, он пролаял:

– Начни с сортиров. Оба надо почистить.

– А где чистящие средства? – спросил я.

– В шкафу между мужским и женским сортирами.

Найдя все это, я занялся работой. Оба туалета были такими грязными, будто их месяцами не убирали. Я тер и полировал, стараясь работать как можно быстрее, потому что к одиннадцати нужно было сделать еще многое.

Закончив, я убирал чистящие средства в шкаф, когда мистер Кирби вошел в мужской туалет. Закрыв за собой дверь и включив свет, он воскликнул: «Боже милостивый». Выйдя из него, он сказал мне:

– Ты хорошо потрудился.

– Спасибо, – ответил я. – Что дальше?

– Мне это нравится. Ты – старательный работник. Будь тебе достаточно лет, я бы нанял тебя на полную ставку.

Я ничего не ответил. Во-первых, потому что мне было недостаточно лет, а во-вторых, я совсем не хотел работать здесь на полную ставку. Я просто посмотрел на него и переступил с ноги на ногу, с трудом сдерживая свой энтузиазм.

– Подмети, а потом вымой полы, и за стойкой тоже. И смотри, чтобы справиться не хуже, чем с сортирами.

Я достал из шкафа метлу и принялся за работу. В баре стояли кабинки, вмещавшие сразу много посетителей, и грязи там было больше, чем можно было бы вымести за один день. В последний раз тут должны были убирать в субботу, потому что по воскресеньям бар не работал, но, очевидно, сам мистер Кирби был лишен щепетильности, какой требовал от меня.

Я выметал из-под кабин грязь и клочки бумаги, и внезапно мой взгляд упал на что-то, вылетевшее из-под скамейки. Среди пыли и мусора лежала свернутая двадцатидолларовая купюра. Я недоверчиво уставился на нее.

Удостоверившись, что мистер Кирби не смотрит, я поднял купюру и сунул в карман, как Чарли – золотой билет. По ночам перед сном я читал «Чарли и шоколадную фабрику» Роальда Даля, и сейчас внезапно понял, как чувствовал себя Чарли, обнаружив этот билет. Интересно, кто мог оставить здесь деньги? Сначала я хотел спросить у мистера Кирби, не терял ли кто двадцать долларов, но тут же передумал. Во-первых, вряд ли мой начальник позволил бы мне забрать купюру. Скорее всего, сказал бы, что кто-то о ней спрашивал и что он лично передаст ее владельцу, а на самом деле прикарманил бы. Во-вторых, вряд ли о ней вообще кто-нибудь вспомнил бы. На то и бар. Раз я нашел деньги, значит, они мои. Что упало, то пропало – в баре этот принцип работал лучше, чем где бы то ни было. И если это знал я, это знал и тот, кто потерял деньги. Двадцать долларов в шестьдесят восьмом году были внушительной суммой даже для взрослого человека. А я заполучил их, просто хорошо делая свою работу. Я довольно улыбнулся и вновь занялся делом, надеясь найти еще денег, но больше не нашел.

Потом мистер Кирби велел мне вынести мусор, в том числе четыре больших алюминиевых бака, с субботы забитые устричными раковинами. Эти раковины следовало высыпать в большой контейнер, чтобы потом их забрала компания, которая их измельчала, отбеливала на солнце и использовала для мощения улиц. Это было трудно, потому что баки оказались очень тяжелыми, но мне удалось высоко поднять их и высыпать содержимое.

После этого я протер тряпочкой барную стойку и все столешницы и убедился, что в шкафу за стойкой осталось много чистых пивных кружек. Я знал, где они хранятся, потому что видел, как их доставал папа. Я открыл шкаф, вытащил подставки с кружками и поставил на низкий поддон за стойкой. Закончив, пошел к мистеру Кирби.

– На сегодня все, – сказал он. – Ты хороший работник.

– Спасибо.

– Хочешь подзаработать еще?

Я спросил, как и сколько.

– Хороший вопрос, – сказал он. – Всегда спрашивай насчет денег.

Я молча стоял и ждал ответа.

– Я тут подумал и решил, что если ты не будешь подавать алкоголь, ты можешь здесь работать. Летом, например. На полную ставку.

Ой-ой. Вот оно. Предложение о полноценном сотрудничестве.

– Но я не хочу работать на полную ставку, – признался я, – у меня много других дел.

– Да, я так и думал, – сказал он. – Но ты же не будешь против прийти сюда часа в три и еще немного прибраться после того, как уйдут посетители? Ты так хорошо работаешь, что я бы накинул тебе еще три доллара.

– Что значит – немного прибраться?

Он улыбнулся мне, будто гордясь своим протеже.

– Да то же самое, что и сегодня. Думаю, вечерним посетителям понравится чистый туалет. А если чаще выбрасывать раковины, баки будет легче поднять.

Пока я стоял и обдумывал его предложение, он добавил:

– Если согласишься, я и утром буду больше платить. Не три, а четыре доллара, начиная с сегодняшнего дня. Ты хорошо поработал, малыш. Намного лучше, чем я ожидал.

Я посмотрел на него и увидел, что он говорит совершенно искренне. Это меня удивило. Считая те двадцать, которые я нашел, я заработал за день двадцать семь долларов. Я знал взрослых, за полный рабочий день получавших меньше. Много взрослых, включая моего отца.

– Заметано, – ответил я.

Мистер Кирби улыбнулся, и я ушел, получив свои четыре доллара. Я предпочел, чтобы он давал мне заработанные деньги после каждой смены, а не всю сумму в конце дня. Он вновь одарил меня улыбкой, покачивая головой и посмеиваясь. Когда я уже шел к двери, мне пришла в голову еще одна мысль.

– Мистер Кирби?

– Да?

– Вы можете не говорить папе, сколько я зарабатываю?

Он недоуменно сощурил глаза, но ответил:

– Конечно, малыш. Все, что ты заработаешь, останется между нами.

Я пошел домой и спрятал деньги. Двадцатку положил в конверт и сунул под матрас, а четыре доллара – в свою банку под расшатанной половицей. К трем часам вернулся в бар. Папа начинал работать в двенадцать, так что мы успели пообщаться. Я рассказал ему, что работаю еще и днем, и он, конечно же, обрадовался. Когда он спросил, сколько я получаю, я ответил: «Да всего три бакса». Может быть, и стоило честно признаться ему, что я зарабатываю семь, но у меня не вышло. Если бы он выяснил, что я получаю больше, я уже не смог бы отдать ему доллар семьдесят за аренду и сказать, что все остальное трачу на Скелета.

Дневная смена прошла так же, как и утренняя, с той только разницей, что теперь в баре сидели посетители, хотя и немного. Я старался вести себя как можно незаметнее. Уходя, зашел в кабинет мистера Кирби, и он отдал мне три доллара.

Следующий день был точно таким же, только я уже больше не спрашивал, что мне делать. Поскольку вчера я уже тщательно все отчистил и опустошил баки, мне стало намного проще, и я справился всего за тридцать пять минут. В три вернулся на место и в ту же секунду, когда вошел в бар, понял, что вот сейчас начнутся неприятности.

Иногда в баре работал мужчина по имени Митч. Это был самый жуткий тип из всех, кого я знал. Остатки его волос были седыми, круглое лицо отчаянно нуждалось в бритве. Его нос, покрытый паутиной тонких вен, был переломан в результате многочисленных драк, а серо-голубые глаза казались ледяными.

Я знал о нем немногое, но этого хватало. Во-первых, его семнадцатилетняя дочь его презирала. Во-вторых, он отсидел в тюрьме за убийство в драке шесть лет из десяти положенных. Об этом я знал, но понятия не имел, отчего дочь его так ненавидит. Несколько раз Митч с семьей приходил к нам и рассказывал, как хорошо, что дочка села рядом с ним. Он обнимал ее за плечи, и она вздрагивала. Митч был единственным взрослым в Дентоне, кого я боялся.

Он стоял за барной стойкой рядом с папой, жестом подозвавшим меня к себе, и ссорился с посетителем, которого я раньше видел, но не знал его имени. Посетитель был уже пьян, и они перескакивали с одной темы на другую, так что я ничего не разобрал. Проходя мимо стойки, я заметил, что мой отец положил в карман револьвер 32-го калибра, который мистер Кирби на всякий случай держал под стойкой, всегда заряженный, но на предохранителе. Я не знал, зачем ему револьвер, но это пугало. Отец заметил мой взгляд и ничего не сказал, но выражение его глаз подсказывало мне, чтобы я держал рот на замке.

– Мистера Кирби пока нет, – пробормотал он, – посиди вон там, – и указал на барный стул недалеко от стойки, где иногда сидел мистер Кирби, болтая с кем-нибудь из клиентов.

Когда я забрался на высокий стул, Митч сказал что-то, чего я не расслышал. Другой мужчина спросил:

– Ты всерьез так говоришь?

– Ага, – ответил Митч и выругался. Мужчина посмотрел ему в лицо и сказал:

– Тогда ты лжец паршивый.

Я думал, Митч взорвется. Его лицо побагровело от ярости, и он приложил все силы, чтобы перелезть через стойку. Митч был невысокого роста и не мог на что-нибудь встать, чтобы добраться до мужчины. К тому же ему было уже за пятьдесят, и он не казался особенно проворным.

Его взгляд скользнул по стойке, и я с ужасом понял, что он ищет револьвер. Не найдя его, он схватил дубинку, которую мистер Кирби, по-видимому, хранил там для тех, кто не заслуживал пули, и забегал с этой дубинкой по всему бару. Мой отец обвел взглядом пьяного мужчину, жизнь которого он спас без его ведома. Мужчина спокойно потягивал пиво, как будто на него не охотился дьявол с тяжелой дубинкой в руке. Мысль о том, что Митч убил человека в драке, пронеслась у меня в голове, и я подумал, не окажутся ли действия моего отца напрасными.

Митч прыгнул на мужчину и ударил дубиной по арке над барной стойкой, которая с треском обрушилась на его голову, и я вздрогнул. Посетитель рухнул на пол. Митч, назвав его несколькими нецензурными словами, попросил у отца стакан воды и выплеснул бедолаге в лицо. Мне показалось забавным, что он прикрывал руками рот и нос мужчины, чтобы в них не попала вода. Как будто, если бы Митч смог добраться до пистолета, мужчина не лежал бы сейчас на полу, убитый или умирающий.

Наконец он пришел в себя, с трудом сел и, кое-как поднявшись, забрался на барный стул. В этот момент вошел мистер Кирби, знать не зная о том, что сейчас произошло. И, конечно, первым делом заметил меня, сидевшего на его стуле. Он остановился и сердито уставился на меня.

– Прохлаждаешься?

Отец указал на Митча и посетителя.

– Тут было небольшое недоразумение, и я решил, что мальчишке лучше не мешаться.

Мистер Кирби огляделся, и до него дошло, что случилось.

– Ну ладно.

Не говоря ни слова, он потащил в кабинет сумку с купленными канцелярскими принадлежностями, по пути не забыв буркнуть мне, что мой перерыв закончился. Я заметил, что папа положил пистолет на место, и решил, что в самом деле надо вставать и заниматься делом.

Рана на голове посетителя кровоточила, и папа дал ему несколько тряпок, которые бедолага прижал к ней. Он извинился перед Митчем и расплакался – обычный пьяница, потерявший над собой контроль. Митч обругал его и вновь вернулся за стойку, видимо, думая, как близок он сейчас был к убийству человека, который всего лишь надрался и назвал его лжецом.

Я понятия не имел, что в голове у Митча. Я делал свое дело и думал, что некоторые мужчины ведут себя как мальчишки, а некоторые мальчишки становятся мужчинами раньше, чем следовало бы.

Спустя три дня Митча зарезала ножом дочь, пока он спал. Это вызвало небольшую сенсацию, но скандал ушел в небытие вслед за дочерью Митча, которая повесилась в своей камере, едва оказалась за решеткой. Лишь потом я понял, в чем было дело. Мне было жаль дочь Митча, красивую и такую хрупкую. На Митча я злился за то, что он оборвал три жизни, в том числе свою собственную, и едва не убил пьяного посетителя.

В среду, придя в бар после утреннего кофе с Хэнком, я справился еще быстрее. Работать делалось тем проще, чем чище становилось помещение. В перерыве между сменами я даже успел порыбачить с Ли и Роджером. Мы мало что поймали – конечно, не как в тот раз, когда нашли Скелета. Я почистил рыбу и убрал в холодильник, отгоняя Скелета, чтобы он не съел филе. Впрочем, он и обрезкам был рад.

Потом я вернулся в бар. Там сидел Хэнк, потягивая пиво, но я, не сказав ему ни слова, занялся делом. За стойкой стоял отец, и он, как и Хэнк, тоже не обратил на меня внимания.

Чистя туалет, я услышал крик отца:

– Че-го?

Я испугался, не начинается ли новая драка, и вышел из туалета. Но от увиденной сцены у меня едва не остановилось сердце.

Офицер Хикс, перегнув Хэнка через стойку, надевал на него наручники. Голова Хэнка билась об дерево стойки. Он содрогнулся, когда Хикс щелкнул наручниками. Я подумал, что упаду в обморок, когда другой офицер, в коричневом костюме и галстуке, сказал:

– Генри Питтман, вы арестованы за развратные действия в отношении несовершеннолетнего.

Отец пораженно уставился на меня.

– Это что такое? – крикнул он. – Копы говорят, ты с ним путаешься!

– Я…я н-не знаю, – промямлил я, заикаясь. – Хэнк!

Хэнк посмотрел на меня и сказал:

– Кто-то распустил о нас слухи.

Его тон был совсем не таким, как можно было бы ожидать в подобных обстоятельствах. Он как будто сообщал мне счет бейсбольного матча.

Все мое лицо вспыхнуло от стыда – не потому что мы в самом деле совершили что-то неприличное, а потому что я понимал, откуда идет этот бред, и ничего не сделал, чтобы его остановить. Я думал, никто не поверит в подобное дерьмо. И еще мне стало стыдно, потому что папа подумал, будто это правда. Он смотрел на меня, как на особенно отвратительную грязь, какую я отскребал с пола.

– Она чокнутая! – закричал я. – Она понятия не имеет, о чем говорит!

– Кто? – спросил отец.

– Откуда ты знаешь, что это женщина? – поинтересовался детектив. В его голосе звучала злоба.

Лишь поговорив с адвокатом Хэнка, я понял, как сильно все испортил. Мне было трудно понять то, что я считал полной глупостью со стороны полиции. Конечно, я не подозревал, как быстро люди готовы кого-то обвинить, особенно если речь идет о сексе. В то время я этого не знал, но собирался пройти ускоренный курс того, какими отвратительными могут быть люди.

Я думал, никто не станет слушать миссис Полк – ведь все знали, что она сплетница и лжет больше всех жителей Дентона. Я думал, ее воспринимают как моих родителей – как пьяницу, чьим словам нельзя верить. До этого момента я считал ее гнусной, но в целом безобидной, но он все изменил. Он перевернул мой мир. От осознания, что она пошла в полицию и выдвинула обвинения без малейших доказательств, и что ей поверили и арестовали единственного человека в мире, который делал для меня что-то хорошее, потому что ему было не наплевать на меня, а не потому, что он хотел что-то от меня получить, у меня кружилась голова. Все равно что Господь Бог вошел бы в бар и объявил, что отныне вся вода будет течь в землю.

Я смотрел, как офицер Хикс тащит Хэнка к двери и заталкивает в полицейскую машину.

– Тебе бы лучше поехать с нами, – заявил мне детектив. – Нам понадобятся твои показания.

– Подождите-ка, – сказал мой отец, – разве их можно брать без меня или его матери?

– Он не арестован, он жертва. К тому же вы можете разрешить ему поговорить с нами без родителей, и, думаю, он будет откровеннее, чем в присутствии кого-то из вас.

– У меня нет никаких показаний! – прошипел я. Детектив положил руку мне на плечо, давая понять, что желает мне только добра, и сказал:

– Все позади. Больше он не причинит тебе зла. Не надо его защищать.

Его ладонь ощущалась как большой паук, и я в бешенстве стряхнул ее.

– Его не нужно защищать, потому что он ни в чем не виноват! Он и пальцем меня не тронул! Вот вам мои показания!

– Он просто расстроен, – заметил детектив и посмотрел на моего отца. – Когда все уляжется и он поймет, что самое плохое позади, он нам расскажет.

Наверное, он просто выполнял свою работу, но тогда я этого не понимал. Он арестовал моего лучшего друга. В первый же день знакомства, когда меня избил Томми со своей бандой, Хэнк сказал мне, что не хочет ничего такого. Я каждый день оставался наедине с ним в автобусе, и за все это время он не совершил ничего подозрительного. Он и глазом не повел, когда я при нем купался голым.

А теперь они говорят, что он совершил нечто ужасное, и им плевать на мои показания!

Я посмотрел на детектива, собираясь сказать что-то еще, но мне не дал отец.

– Джек!

Я повернулся к нему. Мои глаза наполнились слезами волнения и гнева. Еще немного – и слезы покатились по щекам.

– Папа, они все неправильно поняли!

– Прекрати и скажи правду, – По тону отца было понятно – он считает, что я вру и только. Я смотрел на него и не понимал, что сделать, чтобы он мне поверил. – Немедленно! Пока не скажешь, домой не приходи.

В оцепенении я побрел следом за детективом. Выходя из бара, я услышал из коридора голос мистера Кирби:

– И сюда тоже больше не приходи.

Отлично! Вдобавок ко всему меня еще и уволили.

Я забрался на пассажирское сиденье полицейской машины, недоумевая, как все могло в считанные минуты стать настолько ужасным. Моего лучшего друга арестовали за то, чего он не совершал, а я был единственным, кто все знал, но мне никто не верил. Я ехал в участок, всей душой ненавидя миссис Полк.

Выйдя из машины, я что было сил хлопнул дверью. Мы вошли в участок, детектив провел меня в маленькую комнатку, где стоял стол и два неудобных стула, и велел сесть. Сам он занял другой стул и спросил меня:

– Хочешь чего-нибудь попить? Может, кока-колы?

Во рту у меня в самом деле пересохло, и я спросил, нет ли у них корневого пива[8]. Он сказал, что поищет, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Я проверил ручку, надеясь выбраться из этой отвратительной комнаты и удрать из участка. Хотя детектив сказал, что я не арестован, дверь в комнату была заперта снаружи, и выйти я не мог. Я огляделся. Надо мной нависали тусклые серые стены. Металлический стол и стулья тоже были серыми, только чуть более темного оттенка. На столе стоял большой катушечный магнитофон. В комнате не было окон, только большое зеркало на стене, подразумевающее наличие более затемненного помещения за ним. Я понял, что за мной могут наблюдать, и показал средний палец этому возможному наблюдателю.

Я ждал, пока вернется детектив с моим пивом, и думал, что Хэнк где-то рядом, может быть, в такой же серой комнате. Слово «допрос» меня пугало, и мне снова захотелось плакать. Но я сдержался. Я не хотел доставлять им удовольствие, давая понять, как мне страшно.

Вернувшись, детектив сказал:

– Корневого пива у нас нет, но мы послали за ним офицера Хикса.

Мне было приятно, что он у меня на побегушках. Хоть что-то приятное. Глядя в стол, я буркнул:

– Если он сам его откроет, я пить не буду.

– Мы не собираемся тебя травить, – заверил детектив и рассмеялся. Я пожал плечами.

– Вы, наверное, не очень хорошо его знаете.

Ничего не ответив, детектив нажал какие-то кнопки на микрофоне и четко произнес в него:

– Это детектив – лейтенант Дэрил Ходжес. Я беру показания у Джека Тернера, предполагаемой жертвы мистера Генри Питтмана, который обвиняется в сексуальных домогательствах в отношении несовершеннолетнего. Дата – четвертое августа тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, время – три часа сорок семь минут.

Посмотрев на меня, он попросил:

– Пожалуйста, назови свое полное имя и дату рождения, Джек.

Он говорил со мной так, будто я позвонил ему по телефону, умоляя дать мне возможность рассказать о развратных действиях Хэнка. Отец велел мне говорить только правду. Это я и собирался сделать. Нагнувшись к маленькому микрофону, я сказал:

– Это Джек Тернер. Я родился шестнадцатого октября пятьдесят пятого года. Больше мне добавить нечего, потому что Хэнк ничего плохого со мной не делал, что бы там ни говорила лживая миссис Полк. Весь город в курсе, что она врет чаще, чем моргает. Это лишь очередная мерзость, до которой додумался ее больной мозг.

Детектив Ходжес внимательно посмотрел на меня, будто обдумывал решение, а потом спросил:

– Откуда ты знаешь, что нам сообщила миссис Полк?

– Мой друг слышал, как она кому-то рассказывала, но это вранье.

– Он тебе об этом сказал?

– Ну, он спросил.

– Потому что поверил ее словам?

– Нет, он… – начал было я, но осекся. Роджер ведь поверил. Я видел это в его глазах. Я посмотрел на детектива, но он лишь уставился на меня в ответ, будто был готов ждать весь день и ночь, пока я не скажу то, что он считал правдой.

– Он верил, пока я не объяснил ему, что она врет. Тогда он поверил мне, – сказал я.

– Так почему ты сразу не сообщил нам, что она распускает сплетни? Ты не знал, что она сообщит нам?

– Нет, не знал, – ответил я. – Я думал, никто в здравом уме не поверит в такой собачий бред.

– Но ведь твой друг поверил, – заметил детектив Ходжес и улыбнулся мне так, будто поймал меня на лжи.

– Это другое. Он еще ребенок. И к тому же… я его хорошо знаю, он чему угодно поверит. Я думал, взрослые поймут все как надо – что это женщина с больным воображением, которой нечем заняться, кроме как распускать слухи.

Выражение лица детектива на секунду изменилось, как будто он изменил и мнение.

– Когда добропорядочный гражданин сообщает нам, что мужчина домогается до мальчика, мы всегда воспринимаем его слова всерьез.

Тут детектив Ходжес умолк, а в дверь постучали. Затем лейтенант Хикс просунул в нее голову и руку с корневым пивом. Детектив Ходжес взял открытую бутылку и поставил на стол. Офицер Хикс надменно ухмыльнулся и ушел, закрыв за собой дверь. Во мне вновь вспыхнула ненависть. Я так и не прикоснулся к пиву. Я понимал, что он не станет меня травить, но не удивился бы, если бы он туда, например, плюнул.

– Как я уже говорил, к жалобам мы всегда относимся серьезно. Ну вот, свое пиво ты получил, почему бы тебе не рассказать нам, что случилось? Тогда ты отправишься домой, и я отправлюсь домой, а человек, который до тебя домогался, отправится в тюрьму.

– Он до меня не домогался! – крикнул я. – Сколько можно повторять?

– Не надо его защищать, – сказал детектив. – Даже если он угрожает что-то с тобой сделать, если ты расскажешь.

– Он не угрожал ничего со мной сделать, если я расскажу.

– Так значит, тебе есть что рассказать?

– Нет! Вы переиначиваете мои слова! – В этот момент я впервые по-настоящему почувствовал, что такое ярость.

Детектив решил зайти с другого угла.

– Ты говорил, что твой друг – еще ребенок и поверит чему угодно.

– Да, и что?

– Значит, его было просто убедить в том, что ты прав, а та женщина не права, верно?

Я ожидал услышать этот вопрос.

– Может, и так, но я сказал ему правду.

– Что, если я скажу тебе, что о вас с мистером Питтманом говорили и другие люди?

– Кто?

Он не ответил.

– Что, если я скажу тебе, что они видели, как ты раздеваешься перед Генри Питтманом?

– Раздеваюсь перед ним? О чем вы говорите?

– Они видели, как ты снял с себя всю одежду, когда вы гуляли в Дюнах Пантеры. Вы думали, что вы одни, но тот человек заметил, как ты раздевался перед Питтманом.

– Я… я просто… я купался нагишом в ручье Хэлмера! Вот и все!

– А я слышал совсем другое.

– Значит, этот человек врет! – закричал я. – Я ничего такого не делал! Просто плавал!

– Значит, он тоже врет? Совсем другой человек, не та леди, которую ты считаешь сплетницей? И мы должны поверить именно тебе?

– Кто это сказал? – взревел я. – Кто?

– Я сейчас не вправе разглашать эту информацию. Поверенный мистера Питтмана получит ее от окружного прокурора.

Я откинулся на стуле, вспоминая день, когда было так жарко, что мне захотелось искупаться, но не хотелось весь день ходить в мокрых шортах. Я обругал себя за то, что снял шорты, но потом понял, что это ничего не изменило бы. Тот, кто рассказал обо всем детективу, явно подчеркнул, что имело место быть совсем не купание. Этот человек сказал что-то ужасное, чтобы сделать Хэнку гадость? Я не мог такого себе представить. Кто будет врать, просто наблюдая за тем, как ни в чем не повинного человека сажают в тюрьму? Ничего более мерзкого я представить себе не мог. Разве что какая-то неведомая сила решила испортить нам жизнь. По крайней мере, теперь я понял, почему полиция настаивала на том, что я лгу. Сплетни распространял не один человек, а два. Я наклонился к магнитофону и сказал:

– Я свои показания дал. Меня не волнует, кто что говорит, и между мной и Хэнком ничего не было. Он меня никогда не трогал. Он ничего подобного не предлагал. Он даже не поднимал эту тему, лишь однажды сказал, что не желает мне зла. Он хороший человек. Он много раз помогал мне, и то, как эти люди с ним поступают, отвратительно. Меня не волнует, если мне придется проторчать тут всю ночь, весь завтрашний день и завтрашнюю ночь без еды и питья. Я не изменю в своем рассказе ни слова, потому что говорю правду. Сказать, будто что-то было, это означает соврать, как врут все эти люди.

Говоря, я смотрел прямо в глаза детективу, как будто мой взгляд убедил бы его в правоте моих слов.

Он после этого посмотрел на часы и сказал в микрофон:

– Сейчас четыре часа тридцать шесть минут. Допрос Джека Тернера о действиях Генри Питтмана окончен.

Затем выключил магнитофон и, повернувшись ко мне, добавил:

– Если передумаешь и захочешь рассказать, что случилось, звони в департамент. Я скажу, чтобы тебя соединили непосредственно со мной.

– Я уже рассказал вам, что случилось – ничего! Вы все поняли неправильно. Если он правда делал бы со мной что-то гадкое, почему я не мог бы рассказать?

Детектив поднялся и сказал, что я не первый. Затем сделал краткую паузу и со вздохом добавил: «И не ты последний».

Он вывел меня из комнаты, проводил до стойки регистрации. Там сидел офицер Хикс, и детектив Ходжес велел ему отвезти меня домой. Я ответил, что лучше прогуляюсь, но не сказал, что лучше пусть мне отрежут ноги, чем я куда-то поеду с офицером Хиксом.

Я оглянулся на детектива Ходжеса, не понимая, почему этот вроде бы неплохой человек мне не поверил. По дороге домой я думал, кто видел, как я нырял, и пустил слух. Миссис Полк была лживой ведьмой. Однажды я спросил о ней миссис Доусон, и она сказала мне, что миссис Полк убеждает себя во всем, что придумала, чтобы наполнить свою скучную жизнь захватывающими, по ее мнению, подробностями. Но тот человек, который солгал о том, что видел, был абсолютным злом. Миссис Полк заметила, что я провожу много времени наедине с Хэнком, и позволила воображению разыграться, убедив себя, что Хэнк ко мне пристает. Но тот, другой человек солгал только для того, чтобы навредить мне и Хэнку.

Я понятия не имел, как убедить хоть кого-нибудь, что Хэнк меня не касался, но был полон решимости найти способ, если смогу.

14

Утром я встал рано и хотел покормить Скелета, но впервые за все время нашего общения он был не голоден. Это меня поразило. Даже набрав уже приличный вес, он вел себя так, будто его кормят в последний раз в жизни. Правда, перестал глотать не пережевывая, но все же ел быстро и много.

Я ощупал его, и он был не ранен. Мне подумалось, может быть, приболел. По-хорошему следовало бы вновь показать его ветеринару, но это стоило денег, а я только что лишился работы. Я думал, как быть, когда меня позвал отец.

– Да? – спросил я, войдя в дом. Мы не обменялись ни словом с тех пор, как меня увел из «Кирби» детектив Ходжес.

– Так что вчера было? – буркнул отец. По тону я понял, что он не в лучшем настроении.

– Я сделал, как ты велел. Сказал им правду.

Он внимательно посмотрел на меня, будто только сейчас осознав, что у этих слов может быть разное значение.

– И в чем заключается правда?

Я набрал в грудь побольше воздуха, думая, что меня могут ожидать новые неприятности. Папа меня почти не наказывал, но пару раз порол, когда был в похожем настроении. Я подумал, что если сейчас совру ему, дальше может быть хуже. Было у моего папы такое качество. Вранье приводило его в ярость.

– Я сказал, что Хэнк меня не касался.

Глаза отца вспыхнули.

– Но так и есть, папа! Если бы что-то было, я не смог бы соврать.

– Какого черта ты болтаешься рядом с ним? Вчера приходила миссис Полк, и я спросил, что она обо всем этом думает. Она говорит, ты постоянно торчишь в этом его автобусе. Что вы там делаете?

– Просто пьем кофе и разговариваем.

– О чем?

– Да так, обо всяком. О жизни, Скелете, моей работе. Он помог мне найти работу, пап.

– Что-то не припомню, чтобы он помог тебе устроиться в «Кирби», – буркнул отец. Я хотел ему напомнить, что устроился туда сам, но побоялся разозлить его еще больше. К тому же я вообще не хотел говорить об этом и вновь вспоминать, как я лишился работы из-за чертовой миссис Полк. Я напомнил себе, что это еще не самое худшее, что случилось по ее вине.

– Клянусь тебе, пап. Он и пальцем меня не тронул.

– Никто тебе не поверит, сам знаешь.

Я вновь вспомнил детектива Ходжеса, однако все еще думал, что жители Дентона будут считать иначе, потому что не поведутся на вранье миссис Полк и того, кто увидел, как я купаюсь нагишом.

– Они поверят, когда я им объясню, – сказал я. Отец невесело рассмеялся.

– Увидишь, – проворчал он. – Но ты знаешь, он Морланд. У него есть деньги. Если он что-то с тобой сделал, мы заставим его заплатить.

Мне впервые в жизни захотелось ударить собственного отца. Сбить его с ног. Деньги? Так все, что имеет для него значение, это только деньги? Конечно, дать ему по физиономии я не мог, так что лишь стоял и в ужасе смотрел на него.

– Ты подумай, – сказал он и ушел завтракать тостами и кофе с непременным виски «Old Crow», самым его любимым ввиду дешевизны. Плевать он хотел на то, что Хэнк безо всякой вины оказался в тюрьме. Он просто хотел вытянуть из меня признание, а из Хэнка – деньги. Ненавидя отца почти так же сильно, как миссис Полк, я вернулся к Скелету, который выглядел таким же несчастным, каким был я.

– Все нормально, дружище. Мы все уладим, – сказал я ему, хотя и понимал, что это лишь попытка выдать желаемое за действительное. Еще я переживал, что Скелет мог заболеть. И что тогда мне было делать?

Я решил зайти к Ли и Роджеру и позвал Скелета с собой, но он совсем не заинтересовался. Я оставил его лежать во дворе и всю дорогу к дому Ли волновался то из-за Скелета, то из-за Хэнка, стараясь отгонять мысли об отце.

Такого быть не могло, чтобы Скелет не захотел составить мне компанию. Предполагая, что ему может всерьез нездоровиться, я думал, чем буду платить ветеринару? У меня были кое-какие сбережения, но их должно было хватить до начала учебного года, который всегда приближался намного скорее, чем его окончание.

– Хехеееей! Как дела, Док? – воскликнул Ли, изображая Багза Банни.

– Плохие новости, – ответил я. Он по лицу увидел, что я не шучу.

– Правда? Что стряслось?

– Скелет заболел. Но, хочешь верь, хочешь нет – это еще не самое худшее.

Ли уставился на меня, ожидая объяснений.

– Хэнка арестовали.

– Арестовали? За что? – От изумления у Ли отвисла челюсть. Я глубоко вдохнул и признался:

– Они думают, что он меня домогался.

– Ты им объяснил, что этого не было? – Глаза Ли сузились.

– До посинения объяснял, но они думают, что я его защищаю или боюсь, что он сделает со мной что-то ужасное, если я не буду его выгораживать. Они там все сумасшедшие!

– Твою мать! Им старая ведьма Полк натрепала?

– Угу. Они этого не сказали, но я сам понял. И есть еще кое-что.

– Что?

– Мы с Хэнком как-то пошли охотиться на Сатану, и…

– Чего вы туда поперлись? – перебил меня Ли.

– Да мы больше так, гуляли, болтали.

– А-а.

– Ну вот, добрались до Дюн Пантеры, стало очень жарко, и я решил поплавать в ручье Хэлмера.

– Ну и?

– Ну и я решил, что не хочу весь день таскаться в мокрых штанах, так что…

– Ох ты ж ежик! Что, правда?

– Ну да. Но я ничего такого не думал, и Хэнк тоже. Он даже и не смотрел на меня. Но кто-то следил за нами. И рассказал копам, что мы, ну… делали кое-что.

– Что?

Я поверить не мог, что он задал такой глупый вопрос.

– Сам-то как думаешь? Но этот человек все выдумал. Он натрепал, будто мы делали что-то ужасное, но я просто плавал со Скелетом, а Хэнк ждал на берегу.

– А потом что было?

– Ничего. Я вылез из воды, оделся, и мы пошли дальше искать Сатану.

– Черт, это паршиво. Его могут надолго упечь за решетку.

– Я знаю. Надо их как-то убедить, что ничего такого не было.

– Не знаю, как ты собрался это сделать, если они тебе не верят.

– Я должен. Нельзя, чтобы его упекли в тюрьму за то, чего он в жизни не совершал.

Мы оба притихли. Я думал, как помочь Хэнку, но мысли не шли. О чем думал Ли, я понятия не имел. Когда мы сидели на крыльце, мимо нас неторопливой походкой прошел Роджер. Он помахал Ли, беззаботно улыбаясь, будто его ничего в мире не тревожило, но увидел меня и резко остановился.

– Что такое?

Я рассказал, что случилось с Хэнком. Когда я дошел до того, как плавал нагишом, Роджер побледнел. Я понял, что он уже все знает.

– Что? – спросил я.

– Мне кажется, я знаю, кто вас видел.

Я прищурился.

– И кто же?

– Тебе это не понравится.

– Плевать. Все равно рано или поздно сам узнаю.

– Это были два человека.

Я не сводил с него глаз, ожидая, что он скажет дальше.

– Это были Томми и Карл.

– Томми Гордон и Карл Хикс? – удивленно произнес я, отчаянно надеясь, что речь о ком-нибудь другом.

– А ты знаешь каких-нибудь других Томми и Карла? – поинтересовался Роджер.

– Откуда ты узнал?

– Я слышал, как они это обсуждали, но до меня не дошло, что они говорили о тебе и Хэнке.

Все оказалось еще хуже, чем я думал. Из всех людей, которые могли нас увидеть, это оказались те двое, из-за которых разгорелась драка возле доков. Конечно, у меня, как и у всех подростков, были знакомые, которым я был не слишком симпатичен, но своими врагами я всерьез мог бы назвать лишь этих двоих. И мало того, так еще и братом Карла был офицер Хикс, симпатизировавший мне не больше, чем Карл.

– Господи, и что теперь делать? – спросил я. – Офицер Хикс сделает все возможное, чтобы дело зашло как можно дальше…

Я подумал даже, что он сам мог послать своего братца и Томми следить за нами. Может быть, даже помог им придумать историю о том, как мы с Хэнком делали что-то ужасное. Нетрудно было догадаться, что они выдумали ее, увидев, как я плаваю. Вранье в духе миссис Полк.

С другой стороны, Томми и Карл могли и сами все выдумать. Они были способными ребятами. Да и в конце концов, какая разница, кто это придумал? На результат это не влияло. Единственное, на что я мог надеяться – что сумею убедить людей не верить лжи. Но как, если даже полиция мне не поверила?

Может быть, я мог доказать свою правоту самым честным, уважаемым гражданам Дентона? Но ведь я был всего лишь сыном двух городских пьяниц. С какой стати кто-то стал бы мне верить?

Я посмотрел на друзей – вдруг у них были идеи получше?

– Как мне убедить людей, что ничего не случилось?

– Я могу сказать, что был с вами и ничего не было, – предложил Роджер.

– Нее, – протянул Ли. – Они сразу вычислят, что ты врешь, и больше поверят этим двоим.

Мне становилось все грустнее и грустнее, и, чтобы немного отвлечься, я предложил друзьям пойти в Дентонский парк и поиграть в футбол, что мы и сделали.

Вернувшись домой, я увидел, что Скелету стало еще хуже. Он не мог двинуться с места, и из носа у него шла кровь. Его недавно стошнило, и я заметил в рвоте следы крови. Мое сердце сжалось. Нужно было срочно тащить Скелета к ветеринару, а о деньгах думать потом. Я рванул обратно к Ли и попросил одолжить велосипед и маленькую тележку, с которой он играл в детстве. Я подумал, что посажу Скелета в тележку и привяжу ее к велосипеду – это будет лучше, чем тащить его на руках, а чтобы идти, он был слишком слаб.

– Конечно, – ответил Ли, когда я объяснил ему ситуацию. – Может, тебе помочь?

Я ответил, что было бы неплохо, если бы он помог мне закрепить тележку. Я надеялся, что у доктора будет время уделить внимание Скелету. Но больше всего переживал, гадая, что же именно с ним произошло. У меня не было времени плакать. Расплакался я потом.

Пулей долетев до ветлечебницы, я ворвался внутрь. Встревоженная миссис Терри вышла из кабинета мне навстречу.

– Что такое, Джек? – Она по моему лицу поняла, как все плохо.

– Скелет заболел, – сказал я. – Всерьез заболел.

– Где он?

– На улице, сидит в тележке.

– Какие у него симптомы? – Она метнулась ко мне из-за стойки регистрации. По дороге на улицу я успел рассказать о слабости Скелета, крови из носа и рвоте с кровью. Увидев его, она сразу сказала:

– Тащи его внутрь.

Я взял Скелета на руки, миссис Терри открыла нам дверь и провела меня в операционную. Женщина, сидевшая в зале ожидания, изумленно уставилась на нас.

– Клади его на операционный стол, – скомандовала миссис Терри и вышла из кабинета. Минуту спустя она вернулась с врачом и, пока он мыл руки, измерила Скелету температуру.

– Ну, что у нас сегодня стряслось? – спросил врач. Его жизнерадостный тон должен был немного меня успокоить, но не успокоил.

Он осмотрел рот, глаза, нос и уши Скелета, послушал его сердцебиение и нахмурил брови. Судя по лицу врача, ему явно не понравилось то, что он увидел и услышал.

– Нужно взять у него кровь и сделать кое-какие тесты, – сказал он.

– Что с ним? – спросил я.

– Пока неясно, но у меня есть некоторые подозрения.

Миссис Терри выбежала из кабинета и спустя минуту вбежала обратно со всем необходимым, чтобы взять кровь. Видя, как она торопится, я занервничал еще больше.

Врач выбрил участок на передней лапе Скелета, а миссис Терри перевязала кожаным ремнем лапу чуть повыше выбритого места. Он ввел в кожу пса иголку, и я смотрел, как кровь выкачивается из вены. Взяв сколько нужно, врач передал шприц миссис Терри и сказал:

– Мне нужен общий анализ и анализ на токсины.

Миссис Терри взяла шприц и вышла. Врач повернулся ко мне.

– Врать тебе не буду. Он серьезно болен. Вялость у собак – всегда плохой признак, а ему к тому же трудно дышать. Еще у него жар. Он мог наглотаться крысиного яда?

Крысиного яда?

– Нет, сэр.

– Как насчет антифриза, отбеливателя, растворителя для краски?

– Нет. Вы думаете, он отравился?

– Вполне возможно. Кровь из носа и рвота, наряду с другими симптомами, предполагают отравление крысиным ядом, но есть и другие варианты. Рассмотреть нужно все.

Словно по команде, Скелет закашлялся. Врач чуть приподнял его, чтобы он не задохнулся. Скелета вновь вывернуло, и я опять увидел кровь. К моему удивлению, врач собрал рвотные массы в пробирку и вышел из комнаты. Тогда я и разрыдался. Меня убивало осознание, что моя собака могла отравиться. Если это так, он может умереть. Выходит, я спас его от истощения, только чтобы увидеть, как он умрет? Где он мог найти крысиный яд? Насколько я знал, папа, не считая спрея от муравьев и тараканов, никаких других ядов в доме не хранил, потому что папин младший брат в детстве наглотался чего-то такого. Я пытался понять, как Скелет мог отравиться, но так и не понял. Вернувшись, врач сказал:

– Я абсолютно уверен, что он наглотался крысиного яда. У него бледные десны, внутреннее кровотечение, рвота и проблемы с дыханием.

– Он умрет? – спросил я, чувствуя, как подступает паника.

– Пока не могу сказать. Все зависит от того, сколько он проглотил. Понадобится долгое лечение.

Миссис Терри вошла в комнату с капельницей, чтобы начать переливание крови.

– Какое?

– Похоже, это так называемый антикоагулянтный родентицид. Он нарушает способность организма вырабатывать витамин K, от которого зависит свертываемость крови. Лечение, по большей части, представляет собой переливание крови и насыщение организма витамином К1.

– А вы не можете просто промыть ему желудок? – спросил я.

– Это не поможет. Он отравился дня два назад. Эффект виден не сразу.

Я наклонился и нежно обнял Скелета, которому было слишком плохо, чтобы он мог ответить взаимностью. Я злился на себя, что не отнес его к ветеринару утром, хотя, может быть, разницы уже не было. Я спросил об этом врача, и он ответил, что это не имело значения, но я не знал, правду ли он говорит.

– Думаю, нужно оставить его здесь на несколько дней, – заключил врач, и я снова подумал, как буду платить. На это должно было уйти, пожалуй, несколько сотен долларов, а у меня даже примерно не было ничего подобного. Когда Скелета подрал Сатана, счет оплатили родители моих друзей, но сейчас я ничего не мог сделать, кроме как договориться с врачом.

– Есть идеи, как он мог наглотаться яда?

Я покачал головой.

– Нет. Мой папа не хранит дома ядов.

Врач обеспокоенно посмотрел на меня и спросил:

– Ты знаешь кого-нибудь, кто хотел бы его отравить?

Мне не пришла в голову такая мысль, но внезапно я понял, что это единственное объяснение.

Кто-то отравил мою собаку. Я не знал, ради чего – чтобы причинить боль Скелету или мне. Впрочем, это было связано. Я мог представить, кто это сделал. Конечно, Томми или Карл. Может быть, оба.

– Мне кажется, я знаю двух человек.

– И кого же?

Когда я ответил, врач сказал:

– Томми Гордон, возможно, и мог, но Карл Хикс? Он из хорошей семьи. Зачем ему заниматься подобным? Его брат – офицер полиции.

Люди всегда судят других по впечатлению, а детей – по тому, кто их родители. Отца и мать Карла я никогда в жизни не видел, но их младший сын был чудовищем, и старший тоже. Тот факт, что он носил полицейскую форму и что его родителей уважали в городе, ничего не менял. Каждый ребенок это понимал, но взрослые, кажется, забывали. Каким бы замечательным ни был ветеринар, лечивший мою собаку, я просто не смог бы ничего ему объяснить.

– Оба могли, – просто сказал я, – уж поверьте.

Потом мы обсудили, во сколько обойдется счет. Врач сказал, что примерно в триста долларов, в зависимости от того, когда Скелета можно будет забрать домой. Он видел, что меня волнует этот вопрос, поэтому добавил:

– Будем решать проблемы по мере поступления.

Он улыбнулся мне, но совсем не так ободряюще, как, наверное, хотел.

15

Следующее утро началось без Скелета. Некого было кормить, не с кем было веселиться. Первым делом я пошел в ветлечебницу, узнать, как он там, и всю дорогу боялся, что ночью он умер. Страх был таким сильным, что по дороге я дважды едва не расплакался.

День уже разгорался, хотя еще и восьми не было. Я подумал, не искупаться ли, но это напомнило мне о Хэнке. Я решил, если со Скелетом все будет в порядке, дойти до участка и спросить, можно ли поговорить с ним. Может быть, узнать, кто его адвокат, и обсудить с ним дело. Нужно было удостовериться, что он знает мою позицию. Конечно, Хэнк рассказал бы ему то же, что и я, но на всякий случай лучше было бы все обсудить.

Добравшись до ветлечебницы, я несколько минут стоял у двери, собираясь с силами. Потом заставил себя войти, понимая, что ожидание ничего не изменит. Миссис Терри улыбнулась мне, и я счел это хорошим знаком. Она не стала бы улыбаться, будь у нее плохие новости.

– Привет, Джек! – сказала она. – Скелету намного лучше. Хочешь его увидеть?

Все мое тело заметно расслабилось, и я снова смог дышать.

– Конечно хочу!

Она отвела меня в питомник, и по дороге я увидел врача. Он тоже улыбнулся и сказал:

– Скелет хорошо реагирует на лечение, поэтому я думаю, что мы были правы относительно диагноза.

Мой пес лежал на бетонном полу питомника. Увидев меня, он чуть приподнял голову и вильнул хвостом. Он все еще не вставал, но выглядел гораздо лучше, чем вчера. Он облизнулся и фыркнул, а я засмеялся. Врач впустил меня в питомник, я сел на пол, чтобы погладить Скелета, обнять и поговорить с ним. Наверное, я раз сто сказал ему, что люблю его. Он облизал мое лицо, и я раз десять поблагодарил ветеринара и миссис Терри.

Уходя, я снова задумался о том, сколько все это будет стоить и как я смогу заплатить. Все мои сбережения составляли сто сорок долларов. Я не знал никого, кто мог бы одолжить денег. Если бы я спросил отца, Скелета усыпили бы через час, да и в любом случае денег у него не было. Единственные близкие мне взрослые, Хэнк и миссис Доусон, определенно не могли позволить себе такие расходы, не говоря уже о том, что у Хэнка и своих проблем хватало. Я все еще работал на миссис Доусон, но и это не могло длиться вечно.

Я вошел в полицейский участок. Там не было никого, кроме офицера у стойки регистрации, которого я не знал. Когда я подошел к стойке, он отложил газету и пробормотал, явно недовольный, что пришлось прервать чтение:

– Чем могу быть полезен?

– Я хотел узнать, могу ли видеть Хэнка Питтмана.

После этих моих слов он нахмурился так, будто я просил разрешения встретиться с президентом.

– Кого?

– Хэнка Питтмана.

– За что он здесь?

Я не хотел говорить, за что арестовали Хэнка. Это было настолько неправдой, что произнести это вслух значило отдать должное обвинениям, которые того не заслуживали. Но офицер смотрел на меня в ожидании ответа, и я сглотнул, потому что у меня пересохло во рту. Его взгляд побуждал говорить.

– Его осудили за… за то, что он трогал несовершеннолетнего…

Я не знал, как сформулировано обвинение. Офицер нахмурился еще сильнее и сказал:

– Он вчера внес залог. Ты тот мальчик, которого он трогал?

Глядя ему прямо в глаза, я ответил:

– Нет, я тот мальчик, про которого говорят, что он меня трогал, но это не так.

Он кивнул и ухмыльнулся, будто ожидал такого ответа, и вновь уткнулся в газету. Я повернулся и вышел, толкнув дверь так сильно, что она с резким стуком ударилась об стену. Офицер крикнул мне вслед «Эй», но я сделал вид, будто ничего не слышу, как он делал вид, будто не слышит меня.

Я помчался к Хэнку так быстро, как только мог. Мне нужно было поговорить с ним и узнать, когда я смогу связаться с его адвокатом.

Я стучал в его дверь, и до меня еще не доходило, что с учетом выдвинутых против него обвинений мне не следовало с ним говорить. До Хэнка это, конечно, дошло. Он крикнул из автобуса:

– Я не могу с тобой говорить!

– Но мне нужно! – вскричал я в ответ. Он помолчал, потом сказал:

– Тогда тебе придется найти свидетеля! Взрослого!

Кошмар. Мы не могли даже пообщаться без присутствия какого-то третьего лица. Какой бред! Лучше всего подошла бы миссис Доусон, но она была в Мобиле. Она возвращалась только через три дня, а я не мог ждать так долго. Я посмотрел на доки, туда, где собирались владельцы лодок, и подумал – вдруг сможет помочь кто-то из них? Может быть, брат Хэнка, Джерри?

В офисе Морланда я увидел человека, которого мне хотелось бы видеть меньше всего – Томми Гордона. Сначала он меня не заметил. Я стоял и таращился на него, а в голове крутились мысли, что он отравил Скелета и что они с Карлом наврали полицейским. Еще несколько дней назад я и представить не мог, что буду так его ненавидеть. Когда он все же обратил на меня внимание, мне стало ясно, что надо быстро сматываться отсюда, пока я не потерял над собой контроль и не полез на него с кулаками и воплями. Он, по-видимому, решил, что я не уйду, пока он как следует надо мной не поиздевается.

– Твоего любовника тут нет, – сказал он. – Видимо, сидит в своем шикарном автобусе.

Он мог избить меня одной левой, но мне внезапно стало плевать. В то время в офисе находился и сам Джерри Морланд, и я задал себе вопрос, почему он позволяет какому-то кретину так говорить о его брате. Может быть, он тоже опасался Томми и его банды, как Хэнк, который не заступился за меня, потому что боялся, что они переключатся на него? Хэнк просто думал о самосохранении, и Джерри, видимо, тоже, так что мне осталось только кричать Томми:

– Ты знаешь, что он ничего не делал! Ты соврал! Ты соврал, что у нас было! Что ты видел! Но у нас не было! Ничего! Если бы ты видел! Ты бы знал! Что он! Ничего! Не делал!

Томми смотрел на меня, вытаращив глаза. Уверен, он и не подозревал, что во мне может быть столько злости. Я продолжал, давая ему возможность сполна насладиться моими воплями:

– И ты отравил мою собаку! Теперь она у врача! И я не знаю, чем платить! А виноват ты! Или Карл, но главное, это один из вас!

– Не понимаю, о чем ты, – сказал Томми. – Чего там у вас не было?

Он посмотрел на Джерри Морланда и покрутил пальцем у виска, как бы говоря – этот парень чокнутый.

– Я говорю о том, что ты наболтал копам про нас с Хэнком, но мы оба знаем – ты врешь! И еще я говорю о том, что ты скормил Скелету крысиный яд, и он чуть не умер!

Томми посмотрел на мистера Морланда и ухмыльнулся.

– Ненормальный какой-то, – сказал он. – Не понимаю, о чем он говорит.

Врать он не умел совершенно, и я не понимал, как, черт возьми, полицейские ему поверили. До меня лишь спустя несколько лет дошло – потому что они хотели ему поверить.

Я заметил, что мистер Морланд с подозрением смотрит на Томми, нахмурив брови. Сперва мне показалось, что он сомневается в моих словах, но потом понемногу до меня дошло – а вдруг он со мной на одной волне? Во всяком случае, Томми он явно не симпатизировал.

– Что с твоей собакой? – спросил он у меня.

– Кто-то скормил ему крысиный яд, – сказал я. – Не знаю, кто еще, если не Томми и не Карл Хикс. Они оба ненавидят меня, а я их.

– Я же говорю, он чокнутый, – вставил Томми, многозначительно посмотрев на меня. Не обращая на него внимания, я продолжал свое:

– И еще они с Карлом рассказали полиции, что мы с вашим братом занимались всякими гадостями, когда я купался нагишом, а Хэнк стоял рядом, но это все только потому, что я полез купаться без штанов, поскольку не хотел весь день ходить в мокрых штанах.

Джерри Морланд посмотрел на Томми и сказал:

– Ты можешь идти.

Томми хмуро взглянул на меня, и я вспомнил, каким он был в тот день, когда Карл донес ему насчет рыбы. Впереди меня, по-видимому, ожидали новые побои, но это еще куда ни шло. Главное, чтобы он вновь не попытался дать Скелету яд. Со мной Томми мог сделать что угодно, но при мысли, что он может убить мою собаку, я сам готов был убивать.

Когда он ушел, мистер Морланд повернулся ко мне.

– Ты говоришь правду? Он выдумал все это насчет вас с Хэнком?

– Да. Мой друг сказал, что подслушал, как они с Карлом Хиксом говорили об этом. Они наврали полицейским, будто у нас что-то было, когда я полез купаться нагишом, но я клянусь вам, ничего не было! Я просто плавал без одежды, а когда вылез, сразу же оделся.

Мои слова, должно быть, звучали безумно, но мне нужно было только одно – чтобы мне поверили.

– Успокойся, – сказал Джерри. – Хэнка я знаю лучше, чем кто угодно другой, и он не такой, как они говорят.

Я наконец вспомнил, зачем сюда пришел.

– Мистер Морланд, мне нужно поговорить с Хэнком, но он сказал, для этого нужен взрослый свидетель. Вы разрешите нам пообщаться здесь, у вас на виду?

Он посмотрел на меня и ответил:

– Да, но сначала мне нужно кое-что сделать. Много времени это не займет.

Поблагодарив его, я вновь метнулся к автобусу Хэнка и заколотил в дверь.

– Идите в офис Джерри Морланда. Ваш брат сказал, мы можем поговорить, – закричал я.

– Ты уверен? – крикнул он из-за двери. Видимо, ему не очень хотелось встречаться и разговаривать. Я его не винил. Если бы нас увидел кто-то вроде миссис Полк, он мог бы распустить еще больше слухов.

– Уверен! – крикнул я и рванул обратно к офису.

Несколько минут спустя Хэнк подошел ко мне. На его лбу залегла хмурая складка. Казалось, она останется там навсегда. Он поговорил с братом, поблагодарил его и пообещал, что мы ненадолго, а потом повернулся ко мне и сказал:

– Прости за все. Я должен был догадаться, во что это выльется.

Я не хотел вновь поднимать эту тему и просто спросил, кто его адвокат.

– Шелтон и Шелтон, – Хэнк назвал фамилии мужа и жены, о которых я слышал. Они считались лучшими адвокатами по уголовным делам в округе, если не во всем регионе. Они часто мелькали в газетах и на телевидении, потому что представляли интересы известных людей. Их офис располагался в Уортоне.

– Мне нужно с ними поговорить, – сказал я. – Нужно объяснить, что все это ложь.

– Во-первых, они и так знают, – ответил Хэнк. – Во-вторых, они сами захотят с тобой поговорить, но в назначенное время. Они пригласят тебя на интервью.

Я смотрел по телевизору сериал об адвокате Перри Мейсоне, поэтому спросил:

– Мне надо будет давать показания?

– Нет, – сказал Хэнк, – в их случае – просто интервью. Если судья позволит, Шелтоны пригласят тебя в качестве свидетеля.

– Почему судья может не разрешить мне быть свидетелем?

– Сначала он выяснит, понимаешь ли ты, что значит свидетельствовать под присягой.

Хэнк вздохнул, а Джерри Морланд сказал:

– Когда такой молодой человек, как ты, выступает перед судом, адвокат должен удостовериться, что ты понимаешь разницу между правдой и ложью.

Я посмотрел на мистера Морланда и впервые осознал, что Хэнк действительно может надолго попасть за решетку.

– Я понимаю разницу, – ответил я.

– Мы знаем. Но нужно, чтобы это узнал и суд, – объяснил Хэнк.

– А окружной прокурор будет изо всех сил стараться доказать, что ты не знаешь, потому что твои показания не будут подтверждать обвинения против Хэнка, – добавил Джерри.

– А когда будет суд? – спросил я.

– Скоро, – сказал Хэнк.

– Когда можно будет поговорить с адвокатами?

– У них есть твой адрес. Может, пришлют к тебе домой следователя.

– Лучше не надо, – попросил я. – Папа думает, я вру.

– Твой отец? – изумился Джерри Морланд.

– Ага. – Я понял, что он счел это странным, но мне реакция отца казалась нормальной. Он всегда предполагал самое худшее.

– Хочешь встретиться со следователем здесь? – спросил Джерри, и я кивнул.

– Свяжусь с Шелтонами и дам им знать, – пообещал Хэнк. – Они заедут сюда завтра. Джерри скажет тебе, когда вам можно будет встретиться. Но я думаю, что нам с тобой пока не стоит общаться. Это выглядит не очень хорошо.

Увидев, как я окончательно сник, он добавил:

– Только до конца судебного процесса.

Я вспомнил, о чем еще хотел поговорить с Хэнком.

– Да, вот еще что. Скелета кто-то отравил. Уверен, это Томми или Карл.

– Почему ты так думаешь? – спросил Хэнк. – Мало ли как он отравился. Здесь растет столько ядовитых растений. Олеандр, например.

Олеандры в Дентоне росли по большей части возле пляжа. Везде стояли таблички с предупреждающими надписями.

– Возле моего дома он не растет, – сказал я. – А гулять Скелет ходит только со мной. Я не разрешаю ему есть растения.

– Ветеринар выяснил, что это за яд? – спросил Джерри.

– Уверен, что крысиный. Как бы то ни было, лечение помогает.

– Почему тебе кажется, что это Томми и Карл?

– Только они – такие гнусные и жестокие, что способны это сделать.

– Ну, без доказательств мы не можем ничего предпринять, – сказал Хэнк. – Но хорошо, что Скелет поправляется.

– Да, только это будет стоить кучу денег. А впереди учебный год.

– Сколько? – спросил Джерри.

– Долларов триста, может, больше.

Они с Хэнком переглянулись.

– Тебе нужна работа? – спросил Джерри.

– Ну, одна у меня есть, – ответил я, – выхожу в понедельник.

– А еще на одну устроиться не хочешь? За этим Томми сюда и приходил.

Я задумался, что скажет Томми, если я вытащу работу у него из-под носа. Как бы то ни было, ничем хорошим это не кончится. Он обязательно отомстит. Но потом мне пришло в голову, что гадости он будет мне делать в любом случае, вне зависимости от того, что случилось. Просто он такой человек.

– Что за работа? – спросил я.

– Убираться, расставлять товары. Может быть, стоять за прилавком, работать с покупателями.

– И сколько часов в день?

– Тут строгие правила. Законы о детском труде. Ты будешь мне нужен всего на три часа в день. Зарплатной ведомости у тебя не будет, я буду платить тебе в обход закона.

– Вы это делаете, потому что меня жалеете? – спросил я. Жалость была мне не нужна.

– Нет, я это делаю, потому что мне нужен помощник, а Хэнк высокого мнения о тебе и твоей работе.

Я посмотрел на Хэнка. Он пожал плечами.

– И сколько это будет стоить? – спросил я. Джерри рассмеялся.

– Хэнк сказал, что платил тебе пять долларов в день. Я буду платить так же.

За всего три часа это было очень много. Я подсчитал, что за триста пятьдесят долларов должен буду отработать семьдесят дней. А через несколько недель начинался учебный год.

– А что делать, когда кончатся каникулы? – спросил я.

– Если будешь заходить сюда на час перед школой и на два часа после, я не против, – сказал он. – По большей части ты будешь мне нужен на выходных. Ну что, готов?

Я посмотрел на Хэнка, и он вновь пожал плечами. Я думал: за десять недель я заработаю достаточно, чтобы оплатить услуги ветеринара, если он, конечно, разрешит мне отсрочить платеж; еще я смогу сэкономить то, что отложил на еду и аренду, а пока не началась учеба, буду продолжать работать на миссис Доусон.

Я протянул руку Джерри.

– Заметано.

Он пожал мне руку, и я ушел, думая, что у меня, конечно, есть враги, но и друзья есть тоже. Я был полон надежд, что суд пройдет благополучно, а я рассчитаюсь с долгами.

16

На следующий день я пришел в офис уже в шесть утра, как раз когда лодки выходили на глубоководную рыбалку. Мне не терпелось поскорее заняться новой работой. А после этого я собирался пойти к миссис Доусон – она вчера вечером должна была вернуться домой. Если я смогу зарабатывать десять долларов в день, у меня все получится, рассчитывал я.

Увидев меня, Джерри поднял брови.

– Ого! Да ты ранняя пташка, верно?

– Я просто хочу поскорее начать.

– Ну что ж, тогда разгрузи ящики с заднего сиденья моей машины, – сказал он.

Я вышел на улицу, открыл дверь его автомобиля и вытащил одну из четырех лежавших там коробок. Поднялся с ней вверх по лестнице офиса. Джерри придерживал мне дверь.

– Поставь на стол в моем кабинете, – велел он. Кабинет был возле прилавка. Вдоль стены располагался дорогой стол из красного дерева. Поставив на него коробку, я помчался в машину за второй. Джерри уже сам вынимал ее, и я сказал ему:

– Я достану, мистер Морланд.

Сделав шаг назад, он смотрел, как я вытаскиваю ее и тащу внутрь. Когда я вернулся, он по-прежнему стоял возле машины.

– Что такое? – удивился я и даже поднял бровь. Он таращился на меня так, будто у меня выросло еще одно ухо.

– Да так, ничего. Просто у меня еще не было такого расторопного работника.

Я не стал говорить ему, что стараюсь, лишь бы он захотел оставить меня здесь и на время учебного года, поэтому просто пожал плечами. Я хорошо учился и знал, что буду успевать в школе, даже несмотря на работу. Сохранить ее было важнее. К тому же мне нравился Джерри, и я рад был помочь ему.

Когда я поставил на стол последнюю коробку, он прошел за мной в кабинет и сказал:

– Джек, мне нужно, чтобы ты расставил товары на полках. Справишься?

– Конечно.

Он продавал рыболовные снасти: блесны, леску, сети, удочки и катушки – почти все, что могло понадобиться для рыбалки. Показав мне кладовую на заднем дворе, где хранились его запасы, он велел мне пройтись по магазину и посмотреть, каких товаров нужно подложить. Потом вновь провел меня по складскому помещению и объяснил, как все организовано. Это было легко, потому что товары были расставлены так же, как в магазине. Например, удочки стояли в переднем левом углу и в магазине, и на складе. Три полки коробок на складе соответствовали трем длинным полкам посреди магазина. Разница заключалась в том, что в магазине вещи располагались гораздо дальше друг от друга, чтобы покупатели могли пройтись. Следующие полчаса я расставлял товары, стараясь делать это как можно быстрее. А потом случилась беда.

Я услышал звон колокольчика над дверью, но не обратил на него внимания, поскольку был занят расстановкой коробок с блеснами.

– Привет, Томми, – сказал Джерри. Услышав его голос, я замер. Ужас буквально прошелся по моему позвоночнику, я задрожал. Не знаю, было ли по мне видно, как мне стало страшно. Я получил работу, которую очень хотел получить Томми. Это было все равно что запросить более низкую цену за чистку рыбы. Теперь я вновь поставил палки в колеса, причем на этот раз самому Томми, а не кому-то из его банды. Может быть, Джерри для того и обратился к Томми по имени, чтобы дать мне понять – мой враг здесь? Томми смотрел на меня, прищурив глаза от ненависти.

– Что ты тут делаешь? – спросил он.

– Работает на меня, – ответил за меня Джерри. – Сегодня только начал.

– А как же я? – возмутился Томми. – Я только вчера спрашивал тут насчет работы. Если на то пошло, я пришел сюда первым!

– Но я решил нанять Джека. Кто пришел первым, значения не имеет. – Джерри говорил спокойно, тогда как я был вне себя от ужаса. Видя, что Джерри не боится того, что может устроить Томми Гордон со своей бандой, я подумал, не слишком ли наивен этот человек – впрочем, наивность ему вряд ли была свойственна.

Томми вновь угрюмо посмотрел на меня, весь красный от злости. Повернувшись к Джерри, он сказал:

– Я сильнее его. Я могу поднять намного больше.

– Может, ты и прав, – ответил Джерри, вновь вернувшись к своему занятию, – но и Джеку хватает сил для той работы, какая от него требуется, так что я решил нанять его.

– Но его предки – пьяницы, – не унимался Томми, будто это была хорошая причина тут же уволить меня и нанять его.

– Я знаю, что его родители – алкоголики, – сказал Джерри, – но все равно его нанял. Если у тебя больше нет вопросов, не мешай нам работать. И, конечно, ты можешь продолжать по вечерам чистить рыбу в доках.

От такого ответа, почти грубого, я стал еще сильнее волноваться о безопасности Джерри. Томми не мог не отомстить. Внезапно я подумал, есть ли у Джерри собака, и всей душой понадеялся, что нет.

Больше Томми ничего не сказал Джерри, но шагнул ко мне. Я вынужден был сделать шаг назад, надеясь, что так Томми пройдет мимо меня без комментариев. Не тут-то было. Он наклонился ко мне и прошипел:

– Следи лучше за этой своей псиной. В следующий раз возьму что покрепче, а может, просто ее пристрелю. Или придушу.

Его голос буквально сочился злобой.

Вся кровь отхлынула от моего лица, и мне показалось, я вот-вот потеряю сознание. Он только что признался, что отравил Скелета. Конечно, он мог просто меня запугивать, но мне так не показалось. Он понимал, что даже если скажет мне правду, я ничего не смогу сделать.

Джерри ушел в кабинет. Я остался в магазине наедине с Томми, и никто не слышал, что он мне сказал. Против него был только я, а мои слова ни для кого в Дентоне ничего не значили. Как отметил Томми, я был всего лишь сыном городских пьяниц. Кто поверил бы мне? Полиция уже доказала, что скорее поверит кому-то вроде Томми.

Мне хотелось ударить его в лицо, но, конечно же, я сдержался. Он невесело улыбнулся и огляделся по сторонам, желая убедиться, что Джерри не смотрит. Потом взял коробочку с красно-белой блесной, переливавшейся в свете магазина. Сунул в карман. Ухмыльнулся мне. Повернулся и вышел.

Я был бы рад сказать, что признался в этом Джерри, но я не признался. Он мог бы задать вопрос, почему я не остановил Томми и даже не закричал, чтобы Джерри пришел на крик и велел ему положить блесну на место или же заплатить. Но я слишком боялся. Боялся того, что Томми мог сделать со мной, но еще больше – того, что он мог сделать с моей собакой. Я смог только сказать Джерри, чтобы приглядывал за Томми, если он придет вновь, потому что я не удивлюсь, если он стащит что-нибудь. Он согласился и добавил:

– Поэтому здесь работаешь ты.

Мне захотелось заползти поглубже в какую-нибудь нору.

С работы я в тот день уходил несчастным. Единственное, что, на мой взгляд, можно было сделать, – самому заплатить за блесну. Так мне стало бы немного легче. Я решил завтра принести деньги, купить точно такую же блесну и положить на место, пока Джерри не видит. Получалось как воровство, только наоборот. Она стоила почти четыре доллара, и значит, я полдня работал в магазине за блесну Томми и собственную трусость.

Я пошел к миссис Доусон. Она уже узнала, что случилось с Хэнком, от соседки, и теперь у нее было множество вопросов.

– Стоит мне уехать всего на неделю, и весь мир в большой корзине опускается в ад, – сказала она, указывая мне на стул и заваривая себе чай.

– Самый настоящий ад! – воскликнул я. – Они говорят, что Хэнк делал со мной то, чего никогда не было, и теперь его ожидает суд и все прочее. А виноват я!

– Почему ты? – удивилась она.

– Потому что, – ответил я, – если бы я не снизил цену за чистку рыбы, ребята бы меня не побили, и Хэнк никогда бы со мной не встретился, и миссис Полк не могла бы ничего о нас рассказать.

– Чушь! – возмутилась миссис Доусон. – Хэнк – твой друг, и хороший друг! Лучший из всех твоих друзей! Виновата миссис Полк! Старая сорока! Конечно же не ты!

Я в жизни не видел ее такой злой.

– Не смей говорить, что виноват ты! – крикнула она. Ее лицо перекосилось от ярости, глаза гневно сверкали.

– Но Хэнк отправится за решетку! И никто мне не поверит, когда я скажу, что ничего не было!

– Потому что люди предпочитают думать о других как можно хуже. Им кажется, что так они лучше остальных. Я это видела тысячу раз. Полагаю, такова человеческая природа. Ни на секунду не смей думать, что виноват ты. Я тебе верю, и клянусь, я не единственная.

– Мне не верит даже родной отец! Это несправедливо!

– Да, Джек, – сразу согласилась она, и ее голос внезапно стал спокойнее, – действительно несправедливо. Но в ближайшее время мы постараемся сделать все возможное, чтобы тебе поверили.

Я посмотрел на нее полными слез глазами и увидел, что ее глаза тоже блестят от слез. Я обнял ее, и она прижимала меня к себе, пока я плакал, гладила по голове и тихонько успокаивала. Мне подумалось, что именно так ведут себя мамы, которым не наплевать на детей.

Придя наконец в себя, я вновь сел на стул, вытер лицо рукавом и сказал:

– Простите. Не хотел портить вам первый день дома.

Она приподняла мой подбородок, посмотрела мне в глаза и объяснила:

– Джек, ты ни в чем этом не виноват. Ты должен себя простить, даже если тебе не за что на себя злиться. Мы должны помочь Хэнку, а не сидеть тут и распускать нюни.

Я не хотел с ней спорить, поэтому пожал плечами и спросил:

– И что же нам делать?

– Придумать план, чтобы люди тебе поверили.

– Как?

– Пока не знаю, но мы его придумаем.

У меня оставалось много работы в саду и во дворе, так что нужно было поскорее начать.

– Надо косить газон, а потом кое-что прополоть, – сказал я.

Она как-то странно посмотрела на меня, будто у нее были новости еще хуже.

– Джек… с этим, пожалуй, лучше повременить.

– Почему?

– Ну… – начала она, и я мысленно приготовился к худшему. Я понятия не имел, к чему именно, но чувствовал, что она не хочет об этом говорить, и значит, ничего радостного не сообщит. Глубоко вздохнув, она пробормотала:

– Джек, мне нужно кое-что тебе сказать.

– Ну? – У меня упало сердце. Я внезапно понял, что меня уволили. Я не знал почему, но это было как удар в живот.

– Я больше не могу давать тебе работу.

– Почему?

Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

– Потому что у меня нет денег.

– Что случилось? – с ужасом спросил я, подумав, что ее ограбили, обманом вытрясли из нее деньги или еще что-нибудь.

– Если честно… ну… это не я тебе платила.

– А кто же? – сказал я, хотя знал ответ до того, как она произнесла имя.

– Хэнк.

Я предчувствовал этот ответ, но нельзя сказать, что я его понял.

– Хэнк? – тупо повторил я. – Как? Почему?

– За день до того, как ты впервые ко мне пришел, я наткнулась на Хэнка в «Кирби», как мы тебе и сказали. Но когда Хэнк предложил мне тебя нанять, я ответила, что у меня нет таких денег. Он платил тебе пять долларов в день, а я могла в лучшем случае только один или два. У меня фиксированный доход, и его едва хватает на жизнь.

– Ой, – прошептал я, не зная, что еще сказать.

– Помнишь, я говорила, что много лет не видела сестру? Потому что я не могла позволить себе поездку. Потом она вернула мне деньги, которые я потратила на дорогу. Из своего кармана я заплатила тебе единственный раз – когда дала тебе тот лишний доллар. Если честно, я разорена.

Я по-прежнему не знал, что ответить.

– Хэнк знал, что ты не примешь милостыни, а Скелета спасать надо, – продолжала она, – поэтому раз в неделю давал мне деньги, чтобы я отдавала их тебе. Каждый вечер субботы мы встречались в «Кирби», и я получала от него двадцать пять долларов пятидолларовыми купюрами.

Я пытался осознать все, что она мне сказала, но это было не легче, чем если бы она призналась, что луна сделана из сыра. Я понимал, почему Хэнк так поступил, но решил не думать об этом, поскольку мысли на эту тему были слишком тесно связаны с причинами, по которым я считал себя жалким.

Миссис Доусон опустила глаза, будто стыдясь, что больше не может позволить себе помощника. Я подумал – ну и ладно, все равно через несколько недель начнется учеба и я в любом случае не смогу здесь работать, да к тому же осенью никто не занимается садом и огородом, даже во Флориде. И успокоился на этом.

– Учитывая ситуацию Хэнка и расходы на адвокатов, не думаю, что будет правильно брать у него деньги, чтобы платить за твою работу, пусть даже это всего пять долларов.

Я поднялся и сказал:

– Спасибо, миссис Доусон. Я очень ценю ваш поступок. Мне в любом случае скоро в школу, и к тому же я нашел другую работу, в офисе Морланда.

Я злился, но понимал, что в таких обстоятельствах должен быть благодарен за любой источник дохода.

Миссис Доусон улыбнулась мне.

– Мы по-прежнему будем делать все возможное, чтобы помочь Хэнку. Пока не знаю, что именно, но в конце концов будет видно.

Как оказалось, мы просто обманывали себя, думая, что сможем ему помочь. На самом деле так и не смогли. Нашим единственным оружием была правда, которую никто не хотел слышать.

По пути домой я зашел в ветлечебницу к Скелету. Пообщавшись с ним, заглянул к Джерри посмотреть, не пришел ли к нему Хэнк. Но Джерри сказал, что Хэнк взял его машину и поехал к адвокатам. Я отправился домой и до конца дня думал о Хэнке и Скелете. День, который начался так многообещающе, полетел к чертям. Работа у миссис Доусон накрылась медным тазом, а Томми нашел еще одну причину испортить мне жизнь – впрочем, для этого ему пришлось бы встать в очередь.

17

Два дня спустя врач позволил забрать Скелета домой. Он не только разрешил мне отсрочить платеж, но и сделал все возможные скидки, снизив сумму до минимума. Вышло сто двадцать долларов. Я не стал спорить – это была благотворительность для Скелета, а не для меня. Половину требуемой суммы я отдал сразу, остальные пообещал выплачивать постепенно, не менее десяти долларов в неделю.

На следующей неделе меня допросил следователь, работавший на Шелтонов, мистер Пинникс. Он зашел в офис Джерри часов в девять утра, и Джерри велел мне сделать перерыв для разговора с ним. Мне нечего было сказать, кроме правды. Я рассказал мистеру Пинниксу, как меня избили мальчишки, как Хэнк увидел это и дал мне работу. Я рассказал, как полез купаться нагишом, и Хэнк даже не взглянул на меня. На словах о том, как Хэнк выплачивал мне зарплату, пока я работал на миссис Доусон, мистер Пинникс прервал меня и сказал:

– Насчет этого лучше держи язык за зубами.

– Почему? – удивился я. Мне казалось, это хороший аргумент, доказывающий, каким чудесным был Хэнк.

– Потому что окружной прокурор все переиначит и сделает вывод, что Хэнк платил тебе за молчание.

У меня челюсть отвисла, когда я это услышал. Неужели даже лучшие поступки Хэнка могли быть направлены против него? Это заставило меня задуматься, почему кто-то до сих пор помогает другим людям, если любые действия могут быть вывернуты самым отвратительным образом.

Я спросил мистера Пинникса, действительно ли Томми и Карл будут давать показания насчет моего купания и намерены ли они врать. Он ответил: «Да». Я рассказал, что Томми отравил Скелета, признался в этом и пообещал в следующий раз дать ему яд посильнее. Мистер Пинникс ответил, что, возможно, так и есть, но доказать ничего невозможно, а верить на слово как мне, так и ему, просто нельзя.

Когда мы поговорили, мистер Пинникс пообещал еще раз пообщаться со мной ближе к суду, а также предупредил, что мистеру и миссис Шелтон тоже нужно будет со мной встретиться и обсудить мои показания. Я поблагодарил его, и он ушел, дав мне возможность вновь заняться работой.

В последние несколько недель летних каникул я еще несколько раз заглянул к миссис Доусон, поболтать и посмотреть, как у нее дела. Я даже бесплатно скосил ей газон, потому что ей очень уж он не нравился. Но сорняки полоть она мне не дала. Я спросил, как она платила парню, который сажал растения буквой S, и она рассмеялась.

– Я его выдумала. Мне в жизни никто не помогал ни с прополкой, ни с чем другим. Я просто хотела убедиться, что ты постараешься сажать аккуратнее.

Я тоже рассмеялся и рассказал, как нервничал в первый день, боясь, что она меня уволит, если ряды получатся недостаточно ровными.

– Прости меня за это, Джек. Должна же я была произвести впечатление.

Хэнк был прав – даже если не она мне платила, она требовала хорошо выполнять работу и была несколько эксцентрична. И все же она мне нравилась – по разным причинам, но особенно потому, что всегда выступала на моей стороне, когда я был прав, а если был не прав, объясняла почему.

В большинстве случаев во время моих визитов Йоги сидела у меня на коленях и заставляла ее гладить. Мне нравилось внимание с ее стороны и то, как она стремилась добиться от меня взаимности. Гладя ее, я расслаблялся. У меня возникал вопрос, смогла бы она подружиться со Скелетом, несмотря на разницу в размерах?

И вот наконец наступил первый учебный день. Я с ужасом ждал этого дня, но не потому же, почему большинство моих ровесников. Я знал, что, вернувшись в школу, обязательно увижу секретаршу миссис Полк, разрушившую мою жизнь и жизнь Хэнка своими сплетнями и обвинениями. Я поделился своими страхами с миссис Доусон, и она посоветовала мне стараться не обращать внимания на миссис Полк и не забывать, что она, возможно, считала, будто спасает мне жизнь. Я ничего не понял, но совету внял.

Поскольку Дентон тогда являлся очень небольшим городком и в школе не набиралось параллельных классов, я был знаком со всеми учениками, тесно общался с ними на протяжении семи лет. В том году я шел в восьмой класс, последний класс Дентонской школы. Те, кто хотел продолжать учебу, вынуждены были на автобусе ездить в Уортон.

Тот факт, что одни и те же ребята учились со мной в одном классе из года в год, вовсе не означал, что они с пониманием отнеслись к ситуации с Хэнком. Когда я пришел в школу, меня встретили изумленные взгляды и презрительные затылки. Многих из этих ребят я считал своими друзьями. Теперь лишь Ли и Роджер остались мне верны и не обращали внимания на других.

Даже учительница, миссис Вудрафф, и та обращалась со мной так, будто хотела, чтобы я исчез. На каждый класс Дентонской школы был назначен лишь один учитель, который вел все предметы, поэтому я вынужден был видеть ее весь день. Обычно я сидел за одной из первых парт, чтобы никто не отвлекал меня от учебы, но у миссис Вудрафф были другие планы. Она пересадила меня как можно дальше от своего стола, явно с целью до конца учебного года обращать на меня как можно меньше внимания. Обычно мне везло с учителями, но миссис Вудрафф стала исключением.

В моем классе учился парень по имени Боб Эберт. Мы почти не общались. Меня он всегда немного пугал, потому что любил обнимать всех подряд девчонок. Они находили это милым, прозвали его «Обнимашка Боб», но я понимал – никакой он не милый. Просто высокий, симпатичный и прекрасно это понимающий.

В первый учебный день Обнимашка Боб ясно дал мне понять, что для него я теперь не просто одноклассник. Он смотрел на меня с убийственной неприязнью. Его нос морщился, когда он проходил мимо меня, будто он чуял нечто отвратительное. Еще он отпускал комментарий, что в кабинете вонь.

Но хуже всего стало, когда миссис Вудрафф зачем-то вышла из кабинета, предоставив нас самим себе. Спустя минуту или две после того, как она вышла, Боб подошел ко мне. Я спокойно сидел за своей партой и решал уравнения с буквами.

– Знаешь что? – спросил Боб, облокотившись на мой стол. – От тебя паршиво пахнет.

Я знал – он провоцирует меня начать драку, поэтому постарался не обращать на него внимания в надежде, что он отстанет, но несколько девчонок повернулись в нашу сторону. Спустя несколько секунд на нас уже пялился весь кабинет.

– В чем проблема? Ты еще и глухой, извращенец?

Спасибо миссис Полк. Я поднял на него глаза, понимая, что дело кончится плохо.

– Нет, я не глухой. Просто занят делом.

– Ну и что же ты намерен делать с этой вонью? – спросил он. – Девочки жалуются, и я, как хороший парень, решил тебе об этом сообщить.

– Утром я принимал душ, – ответил я. – Так что, может быть, воняет кто-то, кто стоит к тебе ближе.

Его наглая ухмылка чуть сникла – очевидно, он пытался понять, не его ли самого я имею в виду. Это я и хотел сказать, но не знал, догадается ли он об этом. Он посмотрел на парту передо мной, но эта парта была пуста, а я сидел на самой последней. Желая убедиться, что понял меня правильно, он спросил:

– Ты это обо мне?

– Оставь его в покое, Боб, – сказал кто-то. Я увидел, что к нам идут Ли и Роджер. Говорил Ли.

– Вы двое, валите отсюда, – буркнул Боб, – вас это не касается.

– Может, и не касается, – начал Ли, но я дал ему знак молчать. Я не хотел, чтобы у моих друзей были из-за меня неприятности. Я и сам мог за себя постоять.

– Все хорошо, Ли, – сказал я, – сам разберусь.

Боб повернулся ко мне и улыбнулся так, словно уже победил в драке. Я поднялся с места, он остался стоять где стоял.

– Ты спросил, имею ли я в виду тебя, – сказал я. – Именно это я и имел в виду.

Глаза Боба сузились и вспыхнули от злости, челюсть напряглась. Следующее, что я помню – кто-то толкает меня на Боба, он отталкивает меня в сторону и набрасывается на меня с кулаками, мой кулак прилетает ему в лоб, и мы катимся по твердому полу. Кабинет наполнился взволнованными визгами девчонок и криками мальчишек. Вопли «Бей! Бей!» эхом разлетались от стен, пока мы молотили друг друга.

Внезапно нас подняли с пола и растащили в разные стороны. Миссис Вудрафф стояла над нами рядом с директором, мистером Бальцером. Тогда я не понял, чего ради он притащился. Обычно он сидел у себя в кабинете и выбирался лишь по необходимости или когда нужно было идти домой. Нас потащили к нему в кабинет. Боб шел сам по себе, ни миссис Вудрафф, ни мистер Бальцер не коснулись его ни пальцем, а мне чертов директор так вцепился в руку, что остался синяк. Казалось, у обоих нет сомнений, что драку начал я. Когда мы добрались до кабинета, я увидел еще больше двойных стандартов в действии.

– Сядьте! – приказал мистер Бальцер, толкая меня на стул и указывая на стул Бобу, куда он и плюхнулся с таким видом, будто вся школа принадлежит ему, и с ухмылочкой на лице.

– Вас обоих ждут большие неприятности! – начал директор, глядя лишь на одного меня. Миссис Вудрафф стояла в углу, скрестив руки на груди, и тоже не смотрела на Боба. Я понял, что его никакие неприятности не ждут.

– Он первый начал, – сказал я. – Я просто сидел и решал уравнения.

– Это правда? – спросил мистер Бальцер Боба.

– Он нарывался, – заявил Боб. – Я просто устал слушать, как он меня поколотит.

– Ложь! – воскликнул я.

– Это серьезное обвинение, – отметил мистер Бальцер.

– Не обвинение, а правда, – сказал я. Бальцер посмотрел на меня.

– У нас нет доказательств, что он лжет, – заявил он, как будто не мог спросить у других учеников, все это видевших. Не то чтобы кто-то, кроме Ли и Роджера, вступился бы за меня, но тем не менее.

– Он на меня налетел, – сказал Боб. – У меня не было выбора, кроме как защищаться.

– Кто-то толкнул меня на него, – ответил я.

– Кто тебя толкнул? – спросил Бальцер.

– Не знаю, – признался я, хотя это был плохой ответ. – Они стояли сзади. Боб набросился на меня, и мне пришлось защищаться.

– Вот, значит, как, – сказал Бальцер таким тоном, будто мой ответ пролил свет на всю ситуацию, – один говорит одно, а другой другое. Как думаете, на сей раз обойдемся выговором, миссис Вудрафф? – спросил директор, переведя взгляд на учительницу.

– Да, – ответила она, – но Джеку нужно понять, что он ходит по тонкому льду.

Я очень хорошо понял, что она имеет в виду. Если это повторится, в драке с Бобом или кем бы то ни было обвинят меня и не станут смотреть ни на какие обстоятельства.

– В следующий раз кого-то из вас исключат из школы, – сказал Бальцер, по-прежнему глядя только на меня. – Надеюсь, вы сможете себя контролировать. А теперь дайте нам с миссис Вудрафф несколько минут все обсудить. Можете пока подождать в приемной.

Сидеть в приемной было еще хуже, чем влипнуть в драку. Там торчала миссис Полк, и значит, я вынужден был с ней контактировать. Мы с Бобом пошли в приемную и сели. Я изо всех сил старался не смотреть на миссис Полк, но это мне не помогло.

– Как не стыдно, мальчики! – воскликнула она. – Я слышала вашу драку по внутренней связи, всю до последнего слова.

Это меня поразило.

– Вы слышали? – спросил я, хотя и не собирался обращать на нее внимания. Ее слова меня обескуражили. Почему, если она нас слышала, у Боба не возникло никаких проблем?

– Да! – сказала миссис Полк. – Миссис Вудрафф и мистер Бальцер немедленно включили внутреннюю связь между ее кабинетом и приемной. Учителя иногда так делают, посмотреть, что происходит в их отсутствие. И они все слышали.

Она не знала, что никого из нас не наказали, и полагала, что оба получили по заслугам.

Я взглянул на Боба, но он совсем не удивился. Я не знал, что и думать. Он улыбался мне так, словно говорил – следи теперь за своим поведением. Слова миссис Полк лишь подтвердили мои подозрения. Ухмылка Боба доказывала – он прекрасно понимал ситуацию. Мне вынесли предупреждение, чтобы мое предстоящее исключение из школы было оправдано. Конечно, рано или поздно меня ожидала новая драка, за которую накажут только меня.

– Впрочем, я тебя не виню, Джек, – добавила она, – учитывая, через что тебе пришлось пройти этим летом.

Я хотел крикнуть ей, чтобы не совалась не в свое дело, что все неприятности в моей жизни начались по ее вине, в том числе и эта драка. Но я вспомнил совет миссис Доусон и удержал язык за зубами, хотя это оказалось нелегко.

Из школы мы вышли вместе с Роджером и Ли – они пошли домой, а я на работу. Я мог бы доехать на школьном автобусе, но решил, что нарвусь на новые проблемы, ведь в автобусе тоже могла начаться драка. Ли и Роджер всегда утром ехали в школу, а назад шли пешком.

Я поделился с ними своими подозрениями, и оба согласились, что пока мне лучше быть тише воды ниже травы.

– Если пока ни во что не влипнешь, о тебе скоро забудут, – сказал Ли.

Я надеялся, что они правы. Не хватало еще, чтобы меня в довершение всего выгнали из школы. Прежде чем мы разошлись возле доков, они пообещали, что сделают все возможное, чтобы перетащить как можно больше ребят на мою сторону. Я не знал, сработает ли это, и попросил их не лезть на рожон из-за меня, но они ответили, что ничего страшного.

Джерри тоже приготовил мне сюрприз – он сказал, что с сегодняшнего дня намерен учить меня работать за прилавком, помогать посетителям, в том числе оформлять билеты на рыбалку на глубоководных лодках. Это был сложный процесс, и я изо всех сил старался не допускать ошибок.

Я воспринял это как повышение. Значит, он доверял мне и ему нравилось, как я работаю. Томми не приходил в офис Морланда с самого первого дня, во всяком случае, когда там был я – а больше меня ничего и не волновало. Мысли о том, как он украл блесну, вызывали во мне чувство вины перед Джерри, так мне доверявшим, но я решил не думать об этом. Если такое повторится, решил я, Томми так просто не уйдет. Если он уже планирует убить мою собаку и к тому же давать показания в суде против Хэнка, чем еще он может меня запугать? По сравнению с этим что угодно казалось мелочью.

В тот день я впервые работал в офисе Морланда до вечера. У меня была возможность увидеть, что, когда лодки пришли к пристани, Томми и его банда уже ждали туристов с рыбой. Я заметил, что Томми косится в окно магазина на меня. Предстояла схватка, и я это понимал, как бы ни пытался убедить себя в обратном. Конечно, я предпочел бы, чтобы этот зуб вырвали сразу, а не заморозили. Во взгляде Томми читалась ярость, и я знал – он сдержит свое обещание.

На следующий день в школе я ни на кого не обращал внимания, сидел за последней партой и делал свое дело. Даже с Ли и Роджером почти не общался, только за ланчем. Пока за нами никто не наблюдал, нужно было, чтобы мои лучшие друзья на всякий случай находились поблизости. Потом мы сидели в столовой, пока не пришло время идти обратно в класс. До всей этой истории мы пользовались случаем, чтобы пойти в спортзал, покидать баскетбольный мяч в корзину и повеселиться. Теперь такой возможности не было.

На уроке математики у меня возник вопрос. Я поднял руку, но миссис Вудрафф не удостоила меня взглядом. Она вела себя так, будто я испарился. В конце концов я решил пример, как счел нужным, не зная, правильно или нет. Так начался год, в который я учился самостоятельно.

Спустя неделю после драки вновь начались проблемы. Миссис Вудрафф обвела глазами комнату и сказала:

– Ли, не могли бы вы с Роджером помочь мне принести коробки с книгами из библиотеки?

Я сразу понял, что сейчас все и случится. Правда, я не знал, нарочно или по странному совпадению она увела из кабинета моих лучших друзей, но суть оставалась та же. Все возможности дождаться помощи исчезли, едва за ними захлопнулась дверь.

В следующую же секунду Боб поднялся и направился к моей парте.

– Драка так и не закончилась, – сказал он.

Глядя с места на его ухмыляющееся лицо, я решил, что пусть по крайней мере первый удар останется за ним. Может быть, тогда кто-то расскажет правду.

– Ты имеешь в виду ту, что развязали вы с миссис Вудрафф?

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Думаешь, хорошо, что мои единственные друзья сейчас в библиотеке?

Я не отрываясь смотрел на него и ожидал удара. Боб улыбнулся.

– Ага.

Тут это и произошло. Я увидел, как дернулось его плечо, и правый кулак прилетел мне в лицо. Я едва уклонился. Следующее, что я помню – мы оба вновь катаемся по полу под крики одноклассников, прыгающих в поисках места для наблюдения. «Драка! Драка!».

Миссис Вудрафф с Ли и Роджером, тащившими коробки, вошла в кабинет и крикнула:

– Прекратите немедленно!

Четверо мальчишек, кричавших громче всех, растащили нас. Глаз Боба распух в том месте, где я его ударил, и это было мне приятно. Он, наверное, думал, что для него не будет вообще никаких последствий.

Нас снова повели в к директору, и меня исключили из школы на три дня. Следовательно, за все контрольные, какие проводились в тот период, я получил единицы. Боб, утверждавший, что драку начал я, подойдя к его парте и ударив его в глаз, несмотря на то, что мы явно дрались у моей парты, не получил никакого наказания, не считая синяка под глазом.

Больше ситуация не повторилась. Может, из-за того, что я победил Боба и он решил больше ко мне не лезть. Или потому, что миссис Вудрафф решила – хватит с меня. Она уже и так дала мне понять, что не станет помогать с учебой, и на три дня избавилась от моего общества. Я мог бы сказать ей, что, исключив меня на время, меня тоже избавили от нескольких неприятных разговоров, но она бы не поверила, либо ей было бы наплевать.

Когда я перешел в следующий класс и стал ездить на учебу в Уортон, мне посчастливилось встретить много замечательных учителей, но так и не удалось забыть миссис Вудрафф. Я задумывался, стала ли бы она такой жестокой, если бы выбрала другую профессию? В конце концов я решил, что зло есть зло, вне зависимости от обстоятельств. В чем-то она была даже хуже миссис Полк, которая хотя бы искренне считала, будто творит добро. А миссис Вудрафф скорее напоминала Томми, гнусного именно по своей натуре.

18

В следующие несколько недель я все больше и больше работал на Джерри, помогал местным жителям выбирать рыболовные снасти. Осень на северном побережье Флориды дает о себе знать лишь похолоданием, более короткими днями и более длинными ночами. Тем не менее туристы исчезли, и Дентон превратился в своего рода город-призрак.

Когда я приходил на работу, Джерри на час-другой уходил домой, чтобы отдохнуть от магазина. Я расставлял товары на полках, прибирался и ждал немногих клиентов. С большинством из них я уже успел познакомиться, и они порой болтали со мной. К моему удивлению, после ареста Хэнка мужчины в городе относились ко мне куда лучше, чем женщины, которые вели себя так, будто я болен и могу их заразить. Мужчины держались по отношению ко мне так же, как всегда.

Как-то, когда я протирал полки, колокольчик над дверью зазвенел, объявляя о посетителе. Я поднял глаза, и сердце ушло в пятки. В дверь вошел Томми, за ним следом – Карл. Их ухмылки ясно говорили о намерениях.

– Ну и ну, – сказал Томми, – что тут у нас? Джек Тернер по уши в моей работе?

– Он хронический вор вакансий, – добавил Карл. – Сначала сграбастал себе мою рыбу, потом твою работу в офисе Морланда.

– И что нам с ним делать? – поинтересовался Томми. По-видимому, они заранее прорепетировали этот спектакль. Карл обвел глазами магазин.

– Может, повесим его на этой леске?

– Или просто зайдем к нему домой и снова отравим его псину. – Томми расхохотался так, будто смешнее шутки нет на свете.

– Ага, – сказал Карл, – только нужно больше крысиного яда.

– Кто ж знал, что она так быстро оклемается, когда чуть не сдохла с голода? – спросил Томми.

Я молча смотрел на них, ожидая, что они станут делать дальше. Вешать меня они, конечно, не стали бы. Могли побить, но это было лучше чего-нибудь, что они могли сделать со Скелетом.

– В прошлый раз я тут нашел неплохую блесну, – заявил Томми.

– Ага, – добавил Карл, – новая и мне бы пригодилась.

После этого он подошел к полке с блеснами и стал копаться в них, ненужные скидывая на пол.

– Ой, прости, тебе, наверно, убирать придется? – пропел он, продолжая свое дело.

– А мне, пожалуй, нужны новые спиннинг и катушка, – сказал Томми и, шагнув в угол, где стояли удочки, начал в них рыться.

– Ага, и мне. – Карл присоединился к Томми.

Покопавшись как следует, они выбрали по самому дорогому спиннингу Zebco и по катушке из стекловолокна. Если бы они купили эти товары, обоим пришлось бы заплатить по тридцать пять долларов – большие деньги в то время.

– Думаю, на этом и остановимся, – сказал Томми, глядя на меня. Карл кивнул:

– Хороший выбор.

Они вышли из магазина со спиннингами и катушками. Я крикнул, чтобы они вернулись, иначе я позвоню в полицию, но они лишь обматерили меня и пошли дальше. Карлу, конечно, нечего было бояться полиции, раз его брат там служил.

Так что вместо полиции я позвонил Джерри и рассказал ему, что случилось. Выругавшись в телефон, он сказал, что сейчас придет.

Вернувшись в офис, он первым делом вызвал полицию, и у меня упало сердце, когда спустя три минуты, а то и меньше, явился офицер Хикс. Стало быть, он был не так уж далеко от доков и, может быть, даже ждал этого звонка где-нибудь поблизости.

Медленно выбравшись из автомобиля, офицер Дагвуд Хикс так же медленно поднялся по пандусу в магазин и вошел. В его движениях читалась явная неохота. Казалось, он предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь.

– Ну и что стряслось? – спросил он.

– Два мальчика вошли в магазин, а вышли с удочками и катушками, за которые не заплатили, – ответил Джерри.

– Вы видели, как они вышли?

– Я – нет, но мой помощник видел.

Офицер Хикс посмотрел на меня, перевел взгляд на Джерри.

– Этого мальчишку уже несколько раз ловили на вранье, – сказал он. Мое сердце заколотилось, в груди вскипела ярость. Джерри недоуменно посмотрел на Хикса, будто не мог уяснить, о чем он говорит. Потом нахмурился и ответил:

– Забавно. Я считаю его честным молодым человеком.

– Стало быть, это он выдвигает обвинение?

– Да, – сказал Джерри. – Он был здесь, когда мальчики украли спиннинги и катушки.

– Ну и что ты скажешь? – спросил Хикс, глядя на меня. Его ухмылка явно показывала – что бы я ни сказал, он мне не поверит или, во всяком случае, сделает вид.

Во мне все бурлило от злости. Как будто я был на сцене и знал сценарий. Сейчас я скажу ему, что спининнги украли его брат и Томми, а он ответит, что я вру. Ничего не выйдет. Вполне возможно, он уже был в курсе, что будет, потому что младший брат все ему рассказал со смешками и шуточками в мой адрес.

– Вы уже знаете, что я хочу сказать, – ответил я, изо всех сил стараясь держать себя в руках.

– Откуда же мне знать. Я ведь не Карнак Великолепный.

Я рассмеялся бы, если бы не был так взбешен. Карнаком Великолепным звали предсказателя судеб из «Вечернего шоу», роль которого играл Джонни Карсон. Карнак был смешным. Офицер Хикс – нет.

– Потому что один из этих мальчиков – ваш брат Карл, а второй – Томми Гордон.

Офицер Хикс покачал головой, будто я нес какую-то совсем уже немыслимую чепуху.

– Ты думаешь, мой брат – вор?

Наверное, стоило сдержаться и ответить как-то помягче, ведь я говорил с копом, но сил уже не было.

– Я ничего не думаю. Я знаю, что он – вор. Я видел, как он украл спиннинг и катушку.

– А ты знаешь, мальчик, что ложное заявление в полицию – дело серьезное и подобные обвинения в адрес кого-либо могут быть расценены как клевета? Ты уверен, что их украли не твои приятели, которые потом придумали схему, чтобы обвинить моего брата и его друга?

Я посмотрел на Джерри, который явно задумался, как ему быть. Он видел, что от офицера Хикса помощи ждать не стоит.

– Так вы не беретесь расследовать дело? – спросил он чуть громче обычного, видимо тоже разозлившись.

– Возьмусь, когда юный Джек перестанет врать. Пусть скажет спасибо, что я еще не обвиняю его в ложном заявлении в полицию. Единственная причина, по которой я этого не делаю, заключается в том, что тогда мне придется обвинить и вас, а я вижу, что вы просто купились на его ложь.

Он посмотрел на меня сверху вниз, и я все понял по его лицу. Он ясно показывал: я абсолютно прав, но лучше мне от этого не будет. Главным был он, и любые мои слова и действия были бессильны помочь мне добиться справедливости, тем более раз тут был замешан его брат. Повернувшись, Хикс не спеша вышел из магазина, на прощание бросив:

– Когда Джек решит сообщить правду, вместо того чтобы клеветать на честных людей, готовых дать показания против его дружка, дайте нам знать.

Он плюхнулся в патрульную машину и умчался, колеса замелькали по грязному асфальту. Джерри посмотрел на меня с таким видом, как будто его вера в мир была подорвана. Мне было жаль его. Я, которому только через месяц исполнялось тринадцать, имел более четкое представление о том, как устроено все в Дентоне, чем он. Конечно, ему никогда не приходилось иметь дело с местными полицейскими, особенно с офицером Хиксом.

– Простите, я уже довольно давно с ними завязан, – сказал я. – Офицер Хикс за что-то меня невзлюбил, а его брат Карл – один из тех мальчишек, которые избили меня в день, когда мы познакомились с Хэнком.

Лицо Джерри напряглось. Он снял трубку, бросил взгляд на карточку, приклеенную липкой лентой к тумбе, на которой стоял телефон, и вновь набрал номер полиции. Дождавшись ответа, сказал:

– Это Джерри Морланд. Мне нужно поговорить с шефом полиции.

Шефа, видимо, не было на месте, потому что Джерри ответил:

– Хорошо, тогда соедините меня с вышестоящим офицером.

Он ждал и нервно ерзал на стуле, и я чувствовал, что с каждой секундой он злится все больше. В магазин вошел посетитель, но Джерри выставил вперед ладонь и сказал:

– Прости, Лео, мы уже закрываемся.

Лео удивленно вскинул брови и вышел. Когда кто-то наконец подошел к телефону, Джерри ответил:

– Да, это Джерри Морланд, магазин возле доков.

Ему совершенно не нужно было уточнять, каких именно доков.

– Ко мне только что явился ваш так называемый офицер и отказался возбуждать дело о краже, поскольку в нем замешан его младший брат. Мне нужен настоящий полицейский, который приедет и разберется. Да, все верно. Вы хотите сами? Я очень вам благодарен.

Он повесил трубку и сказал мне, что сейчас приедет детектив Тиндалл.

– Мне так жаль, – искренне ответил я. Если бы за магазином присматривал кто-то другой, ничего этого не случилось бы. Так я и сказал Джерри.

– Не уверен. Офицер Хикс в любом случае нашел бы причину не разбирать дело, в котором замешан его брат, – заметил он. Может быть, он был и прав, но я знал – если бы в магазине сидел не я, они, возможно, ничего бы не украли.

Детектив Тиндалл был хорошим копом. Он вряд ли стал бы делать кому-то поблажки, как брат Карла. Он ведь приехал к миссис Доусон, когда пропала ее машина, и вместе с нами посмеялся над тем, что произошло. Я ему доверял.

Приехав, детектив быстро вошел в магазин, выслушал наш рассказ и, в отличие от офицера Хикса, поверил мне. Джерри закрыл магазин, мы сели в машину и поехали к дому Томми Гордона.

Когда мы остановили машину на их песчаной подъездной дорожке, отец Томми сидел в шезлонге и пил пиво. Рядом валялись пустые пивные банки, некоторые – уже заржавевшие, и я задумался, часто ли он здесь убирается. Детектив Тиндалл выбрался из машины, и мы последовали за ним.

Подойдя к мистеру Гордону, он сказал:

– Эйвери? Мне поступила жалоба на Томми.

Мистер Гордон посмотрел на детектива и спросил:

– И?

– И нам нужно с ним поговорить. Он дома?

– Томми! – гаркнул мистер Гордон.

– Да? – раздалось из-за двери.

– Ну-ка иди сюда! Коп хочет с тобой поговорить!

Томми вразвалочку вышел из дома с таким видом, будто ему было на все наплевать, и приветственно улыбнулся детективу Тиндаллу.

– Что такое?

– Ты сегодня был у доков?

– Каких таких доков?

– Доков Морланда.

Томми задумался, покачал головой.

– Не, вроде не был. У доков Хастингса да, был. А что случилось?

– У тебя есть новые спиннинг и катушка? – спросил детектив Тиндалл.

– Ну есть. Купил на той неделе на деньги, какие получил за чистку рыбы.

– Можно мне на них взглянуть?

– Конечно, – сказал Томми и ушел в дом за украденным инвентарем.

– Это правда? – спросил детектив Тиндалл мистера Гордона.

– Чего?

Из-за этих людей ситуация осложнилась до невозможного. Мне захотелось кричать.

– Правда, что Томми недавно купил новые спиннинг и катушку?

Мистер Гордон отхлебнул пива, рыгнул и сказал:

– Да вроде что-то такое припоминаю.

– Какой фирмы? – спросил детектив Тиндалл, видимо, пытаясь поймать его на лжи.

– Откуда ж я помню, – ответил мистер Гордон, не собираясь попадаться в ловушку. Удивительно, но такие глупые люди становились очень умными, когда нужно было кого-то обмануть. Тут из дома вышел Томми с удочкой и катушкой.

– Это они! – воскликнул я. – Он взял их в магазине мистера Морланда. Они с Карлом взяли одинаковые удочки и катушки и ушли, не заплатив.

– У тебя остались чеки? – спросил детектив Тиндалл.

– Сразу выкинул, – ответил Томми.

– В каком магазине ты их купил?

– «Рай спортсмена» в Уортоне.

– Может быть, мы съездим туда и спросим, продавали их тебе или нет.

Прежде чем кто-то еще успел сказать хоть слово, Томми воскликнул:

– Что я тебе говорил, пап? Этот парень на меня зуб имеет! Уверен, он однажды и в чем похуже меня обвинит!

Не медля ни секунды, мистер Гордон ответил:

– Да, ты говорил.

Детектив Тиндалл посмотрел на меня. Он ни в чем меня не винил. Напротив, у меня было ощущение, что он ясно понимает все происходящее, но не понимает, как быть. Это было неожиданно, хотя я должен был предвидеть и такой вариант.

Чего я никак не мог предвидеть – да и детектив Тиндалл, видимо, тоже – так это того, что отец Томми начнет выгораживать своего сына. Мой отец был пьяницей и работал в баре, но я знал, что он никогда не поддержит меня во лжи. Отец Томми Гордона врал, не моргнув глазом, чтобы позволить своему сыну оставить у себя украденное имущество. Возможно, у него была неплохая работа автомеханика, но мне казалось, отец из него еще хуже, чем из моего, которому всегда было на меня наплевать и который вынудил моего старшего брата удрать из дома. И вот вам, пожалуйста, поведение папаши, которого в сравнении с моим считали приличным.

– Вы, и Томми, и я – все мы знаем правду! – сказал я. – Он все это украл, а вы его выгораживаете.

– Чего? Ты назвал меня вруном? – в голосе мистера Гордона зазвучала угроза, он посмотрел на меня сквозь прищур глаз. – Тиндалл, уводи этого сукина сына оттуда, а не то я его вытолкаю.

– Успокойся, Эйвери. Мы уйдем, когда я закончу.

Мистер Гордон посмотрел на детектива Тиндалла и заявил:

– Все, ты закончил.

В его тоне ясно читалась угроза возможного насилия.

С минуту детектив Тиндалл молча постоял, думая, как быть дальше, а потом махнул рукой и полез в машину. Когда мы забрались туда вслед за ним, я сказал:

– Мистер Тиндалл, он все врет! Он украл спиннинг, а папаша его выгораживает!

– Я понимаю, но, если честно, мало что могу тут сделать. Можно, конечно, съездить в «Рай спортсмена», но вряд ли продавцы его вспомнят, и только на этом основании я не могу его арестовать. Он придумал хорошую историю, а отец готов прикрыть его спину. Наши руки связаны.

– Что насчет Карла? – спросил Джерри. – Надо съездить к нему и посмотреть, как он будет выкручиваться.

– Это я и собираюсь сделать, – согласился детектив.

Мы подъехали к дому Карла, выбрались из машины и постучали в дверь. «Да?» – произнесла мать Карла, открывая.

– Ваш сын дома? – спросил детектив Тиндалл.

– Какой? У меня их трое.

– Карл.

– Думаю, да. Подождите, – сказала она, ушла в дом и вернулась с Карлом. Детектив Тиндалл решил действовать по-другому.

– Здравствуй, Карл, – сказал он. – Можно войти?

– Конечно, – ответил Карл. Он держался еще спокойнее Томми, если такое вообще было возможно. Он широко открыл дверь, отошел в сторону, давая нам пройти, и спросил: – Что-то случилось?

– Да, я веду расследование. Расскажи, где ты сегодня был?

– По большей части дома, – ответил Карл.

– А к докам Морланда не ходил?

– Нет, сэр. Почему вы спрашиваете?

– А если я передам тебе слова свидетеля: ты там был и вышел из магазина с новым спиннингом и новой катушкой?

– Я отвечу, что свидетель ошибается или лжет.

После этих слов Карл перевел взгляд на меня и нахмурился.

– Есть ли у тебя новый спиннинг и катушка?

– Нет.

– Ты не против, если я осмотрю дом?

– А ордер у вас есть? – спросил Карл.

– Не думаю, что он мне нужен.

– Значит, вы неправильно думаете. Мой брат – полицейский. Я знаю свои права.

– Мне показалось, ты не против с нами сотрудничать, если не сделал ничего плохого, – сказал детектив Тиндалл.

– И тут вам тоже неправильно показалось.

Поразительно, как легко им удавалось выкручиваться. Я понял, что ничего не выйдет. У Томми и Карла на все был ответ. Задав еще несколько вопросов и ничего не добившись, мы вернулись в машину, и детектив Тиндалл повез нас обратно к докам. Я был вне себя.

– Вы можете получить ордер? – спросил я.

– Это не так просто, как показывают по телевизору. Нужно убедить судью, что обыск чьего-либо дома необходим и оправдан.

– Но я же видел, как они украли спиннинги и катушки!

– Да, но их адвокаты, если дело зайдет так далеко, поставят твои слова под сомнение. У обоих мальчиков есть разумные мотивы того, почему ты их подозреваешь. Судьи и присяжные считают это весьма значительным.

– Но если у вас будет ордер, вы найдете спиннинг и катушку, которых, по его словам, у него нет.

– Сомневаюсь. К тому времени он спрячет их в другом месте, – сказал детектив Тиндалл, и я наконец осознал, что он прав.

– Не переживай, – велел Джерри, и это были его первые слова за долгое время. – Все расходы я возьму на себя, а этим двоим запрещу появляться в доках.

Я хотел не этого. Они заслуживали обвинения в краже.

На следующее утро Джерри заехал к обоим и оставил записки со словами, что если они когда-нибудь еще появятся на его территории, они будут немедленно арестованы и обвинены в преступном посягательстве, и у него есть даже фотоаппарат, чтобы сделать их фото. Я знал – такой расклад их не обрадует, тем более если летом они вновь собирались чистить рыбу. И к тому же при их появлении я мог немедленно позвонить в полицию. Хоть что-то хорошее.

19

После этого я не видел Томми до самого суда. Карла тоже встречал всего несколько раз, возле доков – ни разу. Он был на год меня старше, так что учился уже в Уортоне.

В школе на меня по-прежнему никто не обращал внимания, кроме Ли и Роджера. Но кое-что хорошее в этом году все же случилось. Я получил рождественские подарки! От Хэнка, Джерри и миссис Доусон. Я знал, что она не может позволить себе лишних трат, но она убедила меня, что не перегнула палку.

– Я не могу позволить себе тратить лишние сто долларов в месяц, это да, – сказала она, – а все остальное приемлемо.

Хэнк не смог прийти на наш праздничный ужин, потому что там был я, и меня злило, что нам даже в праздник нельзя находиться в одной комнате.

Придя к миссис Доусон в начале декабря и увидев под елкой подарки, я был изумлен. Я решил, что тоже должен что-нибудь им всем подарить.

– Вам не стоило так беспокоиться, – сказал я. Мне никогда ничего не дарили на Рождество. Даже на день рождения – разве что родители покупали новую одежду в дешевом магазине. Про Рождество они говорили, что ни подарков, ни елки не покупают, потому что не отмечают этот праздник, но я понимал, в чем причина. Увидев коробки под елкой миссис Доусон, я едва не расплакался.

Мы вместе любовались нарядным деревом, и я признался:

– Никогда не получал рождественских подарков.

– Никогда? – изумленно воскликнула она.

– Неа. Мои родители не празднуют Рождество.

– Ну, тогда приходи ко мне на скромный праздничный обед. Приготовлю индейку с гарниром.

Праздничного обеда для меня тоже никто никогда не устраивал. Я с улыбкой принял ее приглашение.

В выходные я заглянул в маленький сувенирный магазин и купил всем троим одинаковые подарки: рождественские украшения, чтобы вешать на стену. Стоили они совсем немного, но я надеялся, что моим друзьям они понравятся. Миссис Доусон разрешила мне завернуть их у нее дома, а сама вышла из комнаты, так что подарок должен был стать сюрпризом и для нее.

Джерри явился к нам и сказал, что Хэнк передает свои наилучшие пожелания и надеется следующее Рождество отпраздновать уже вместе с нами. Мы обменялись подарками и сели обедать. Порцию индейки с подливкой из потрохов, картофельным пюре, кукурузой, стручковой фасолью, и два фаршированных яйца под клюквенным соусом Джерри взял с собой для Хэнка. Это был настоящий пир!

От миссис Доусон мне досталась новая приличная одежда, от Джерри – бейсбольная перчатка и огромная конфета. Хэнк передал мне спальный мешок и коробку собачьего печенья для Скелета, которого я тоже взял с собой к миссис Доусон. Вечеринка получилась что надо, и я загрустил, когда она закончилась.

Мне пришло в голову, что и Джерри, и миссис Доусон знакомо одиночество. Они вели себя по отношению друг к другу как приятели, но мне показалось, что из них вышла бы отличная пара. Я рассказал им об этом. Оба так хохотали, что смутили меня, а потом объяснили, что они всего лишь друзья и всегда останутся друзьями.

– Я не позволю ни одному мужчине спать в моей кровати даже при угрозе для моей жизни! – воскликнула миссис Доусон, громко хохоча.

По дороге домой я мечтал о том, что ситуация Хэнка вскоре разрешится наилучшим для всех нас образом. Суд был назначен через несколько недель, и я с нетерпением его ожидал и вместе с тем боялся. Мы со Скелетом легли спать вместе, потому что родители уже уснули и никто не помешал мне взять его с собой в кровать. Еще с Хэллоуина, когда дети в жутких костюмах едва не свели его с ума, он ночевал в моей комнате почти так же часто, как на улице.

Последние недели до суда выдались очень напряженными. Всем хотелось узнать, что я скажу в суде, если меня вызовут. Я рассказывал все как есть, умалчивая лишь о том, как Хэнк выплачивал мне зарплату, когда я работал на миссис Доусон. В итоге обвиняющая сторона решила не вызывать меня в качестве свидетеля, но Шелтоны планировали это сделать, и они обсудили со мной, как прокурор будет говорить о домогательствах Хэнка.

– Я уверен, что ему не терпится провести перекрестный допрос, – сказал мистер Шелтон. – Он думает, что может представить ситуацию так, будто тебя запугивает Хэнк, даже если ты этого не признаешь. Более того, все твои попытки отрицать они обернут против тебя.

– Если мои показания не помогут Хэнку, зачем их давать? – спросил я.

– Потому что я хочу убедиться, что присяжные не купятся на его уловку и все поймут правильно. Кроме того, я не говорил, что твои показания не помогут Хэнку. И они, и перекрестный допрос ему помогут, если мы все сделаем правильно. Я позволю прокурору тебя запугать, но лишь немного. Это подпортит его репутацию в глазах присяжных. Я знаю Джошуа Метца, помощника окружного прокурора, который ведет дело. Он не раз на моих глазах докапывался до свидетелей. Он будет так усердно вытягивать из тебя признание, что Хэнк тебя запугал, что это не понравится присяжным, а присяжные часто позволяют чувствам влиять на их точку зрения. А ты, в свою очередь, произведешь хорошее впечатление. Если ты говоришь правду, это чувствуется. Я хотел бы, чтобы во всех моих делах мне помогали такие свидетели, как ты. Вдобавок Джош знает, что его шансы невелики, и все же был вынужден передать дело в суд – такова политика. На этом настаивал окружной прокурор.

– Почему его шансы невелики?

– По ряду причин, – сказала миссис Шелтон. – Во-первых, ты – жертва. И ты выступаешь в защиту обвиняемого. Но прежде всего – нет никаких явных доказательств, что Хэнк делал с тобой что-то ужасное. На стороне Джоша лишь двое мальчишек с голословными утверждениями, и я думаю, мы уже на этапе их показаний докажем их неправоту.

– Тогда зачем вообще весь этот суд? Никакого смысла в нем нет, – заметил я.

– Потому что, – объяснил мистер Шелтон, – его нужно провести по политическим причинам. Если бы окружной прокурор не возбудил уголовное дело, люди подумали бы, что Хэнк или его семья потянули за ниточки, чтобы снять обвинения. Теперь люди начинают относиться к этому типу преступлений гораздо строже, чем раньше, когда они говорили – ну, такой уж он человек! – и оставляли все как есть. Они сознают ущерб, который это наносит детям, и уже стремятся не давать спуска преступникам.

– И правильно, – вставила миссис Шелтон. Ее голос показался мне сердитым. Она вдохнула и медленно выдохнула. – Но, к сожалению, когда подобные обвинения предъявляются против невиновного, у окружного прокурора нет другого выбора, кроме как привлечь его к суду, если нет явных доказательств невиновности.

– Не волнуйся, – сказал мистер Шелтон. – Мы выяснили несколько деталей, которые заставят присяжных усомниться в обвинениях и станут неплохим дополнением к твоим показаниям.

Я спросил, что это за детали, но они не стали со мной делиться. Они казались уверенными во всем, но я не был уверен ни в чем. Тем не менее я полагал, что мистер и миссис Шелтон знали свое дело. У них была репутация лучших адвокатов, и эту репутацию они заслужили.

Еще одним событием, всколыхнувшим наше общество, стала смерть Дэвида Морланда, отца Хэнка. Он, по-видимому, умер во сне, а его подружку арестовали за то, что она, проснувшись рядом с мертвецом, забрала с собой его часы «Ролекс», прежде чем сбежать из дома. От мысли о том, что кто-то провел ночь рядом с трупом, меня замутило, и я недоумевал, что за человек может украсть часы у мертвеца. Позже я задал этот вопрос миссис Доусон. Ее мнение заключалось в следующем – такой человек, который украл бы часы у живого.

В день суда в школу я не пошел. Я знал, что всем наплевать, кроме Шелтонов, приславших мне повестку с вызовом. Суд должен был проходить в пристройке к зданию суда в Дентоне, всего в миле или около того от моего дома. Будучи свидетелем защиты, я мог присутствовать только на ней, в самом конце процесса, но все равно пришел к его началу. Мне хотелось быть рядом с Хэнком, а мистер и миссис Шелтон согласились, что так лучше.

Они сообщили, что мистер Метц может захотеть вывести меня из зала суда. Как мне объяснил мистер Шелтон, любая сторона вправе потребовать, чтобы свидетель не присутствовал во время судебного разбирательства. Они предложили прийти в конце, но я настоял на своем.

Меня посадили за один стол с обвинителями. Это увеличило вероятность того, что мистер Метц позволит мне остаться. Шелтоны сказали, что все зависит от решения судьи, и мои шансы примерно 50 на 50, поэтому я скрестил пальцы, чтобы мне разрешили остаться. Миссис Шелтон добавила, что если судья решит меня выдворить, они ничем не смогут помочь.

– Как правило, в таких ситуациях возражения даже не высказываются, потому что они в любом случае будут отклонены, – сказала она. – Но имей в виду: в таком случае мы тоже в свою очередь можем попросить вывести из зала свидетелей обвинения.

Суд был назначен на середину марта, и Джерри дал мне небольшой отпуск, чтобы я мог подготовиться. Присяжных я впервые увидел, когда мы уже готовились к суду, и среди них не было ни одного знакомого лица. Позже я выяснил, что все они были из Уортона, поскольку жители Дентона считались слишком причастными к делу.

Судья явился только в десять, после того как все расселись и адвокаты выступили с вступительными комментариями. Однако перед началом судебного разбирательства судья заметил меня и спросил прокурора, хочет ли он вывести меня из зала. Мистер Метц посмотрел на меня, приподнял брови и сказал:

– В этом нет необходимости, ваша честь. Он уже и так знает, что будет сказано, и лучше поймет ситуацию, когда услышит правду.

Мне было противно, что он назвал ложь правдой, но вместе с тем я был рад. За стол, где сидели защитники и где мне было бы гораздо лучше, меня должны были пересадить после перерыва на обед.

Мистер Джошуа Метц оказался высоким мужчиной с очень суровыми глазами. За весь судебный процесс он улыбнулся лишь единожды. На нем был светло-серый костюм-тройка, красный галстук и такая накрахмаленная рубашка, что она, казалось, светилась, но при этом он все равно выглядел мрачным. Он так морщил лоб, будто постоянно размышлял о чем-то неприятном. Мне подумалось – если он начнет меня запугивать, мне станет по-настоящему страшно.

Мистер Метц поднялся и обратился к присяжным с речью, в которой объяснил, что намерена доказать обвиняющая сторона: что обвиняемый, мистер Генри Питтман, совершал развратные действия в отношении несовершеннолетнего. Он сказал, что свидетели расскажут, как мистер Питтман часами оставался наедине с жертвой в сломанном школьном автобусе, в котором жил, и приведут подробности их отвратительной связи. Мистер Метц заявил, что свои показания даст человек, который находился в камере с обвиняемым и слышал от мистера Питтмана, что он признает свои действия и раскаивается в них – о последнем я ничего не слышал. Мне казалось нелепым, что меня называют жертвой, потому что никакой жертвой я не был.

Затем выступила миссис Шелтон. Она приводила вступительные и заключительные доводы в защиту обвиняемого – как она объяснила, это хорошее решение, потому что она женщина, а ни одна нормальная женщина не стала бы защищать Хэнка, если бы он в самом деле совершил все эти мерзости.

Держалась она совсем иначе, чем мистер Метц, который казался скорее учителем, читающим лекцию. Миссис Шелтон была очень мила и говорила с присяжными почти особым образом, как с лучшими друзьями. Я смотрел на них во время ее речи и видел, что она им нравится – может быть, как раз потому, что она не была такой суровой, как мистер Метц.

По ее словам, обвинения были основаны на сплетнях людей с извращенным воображением и подростков, чьим словам нельзя доверять. Мистер Метц дважды пытался заткнуть ей рот, говоря, что она не приводит доводы, как должна, а дает показания, но судья оба раза ему помешал. В заключение она сообщила, что так называемая жертва будет давать показания не в пользу обвинения, а в защиту, и что молодой человек понимает значимость присяги. Она подчеркнула, что, вопреки описаниям наших с Хэнком отношений как чего-то отвратительного, речь на самом деле идет о мальчике, нуждающемся в заботе и грамотном руководстве, и мудром взрослом мужчине, готовом ему помочь из любви, но не той любви, в которой его обвиняют.

Когда она закончила речь, был почти полдень, и судья объявил перерыв на обед. Мне хотелось поговорить с Хэнком или Шелтонами, но когда я подошел к ним, миссис Шелтон покачала головой, показывая, что мне не следует приближаться к ним прямо сейчас. Я был недоволен, но ничего не мог поделать, просто вышел из здания суда и пошел домой обедать. Первого свидетеля обвинения должны были вызвать в половине второго, и значит, на обед у меня оставалось чуть больше часа, а потом я должен был вернуться.

Место за столом, где сидели защитники, я занял всего за несколько минут до того, как вызвали первого свидетеля. Хэнк тогда посмотрел на меня впервые за несколько месяцев и сказал: «Мы выиграем это дело».

Либо он был очень в себе уверен, либо хотел немного унять мою нервозность. Я надеялся, что он прав. И с нетерпением ждал, когда мы снова будем вместе пить кофе.

Заседание открылось, и мистеру Метцу велели представить первого свидетеля. На трибуну поднялась миссис Полк. На ней было платье, которого я никогда раньше не видел. Такое не стыдно было надеть и в церковь. Обычно она одевалась довольно неряшливо и почти не красилась. Сейчас она ни в чем не уступала самым добропорядочным дамам Дентона. Я не мог не представить ее образ, когда она сидит в «Кирби», накачавшись пивом и не в силах подняться. И даже задался вопросом, уйдет ли этот образ у меня из головы, когда она будет давать показания.

После того как она назвала свои имя и адрес, начались вопросы.

– Миссис Полк, спасибо, что вы сегодня здесь. Я понимаю, как ваша работа в школе важна для вас и нашего общества, – сказал мистер Метц. Я не понял, почему он затронул эту тему. Ее было кому заменить, когда она отсутствовала на работе.

– Спасибо вам, – ответила она. – Сегодня на мне лежит еще бо́льшая ответственность.

– Миссис Полк, вы знаете Джека Тернера, жертву домогательств мистера Питтмана?

Мистер Шелтон поднялся и воскликнул:

– Протестую, ваша честь. Пока мистер Метц не доказал его вину, обвиняемый считается невиновным в совершении каких-либо преступлений.

– Прошу прощения, ваша честь. Я перефразирую, – сказал мистер Метц и повторил свой вопрос, добавив слово «якобы», которое произнес издевательским тоном.

– Да, знаю. Он учится в школе Дентона, где я работаю.

– Он когда-нибудь подавал вам повод для беспокойства?

– Несколько раз. Да.

– Не могли бы вы привести пример?

Я не знал, почему мистер Метц прямо не спросит, беспокоится ли она, что я могу подвергаться насилию, но впоследствии мистер Шелтон объяснил мне – таким образом нужно было показать, будто я подавал различные поводы для беспокойства.

– Прошлым летом я шла в ресторан «Прибрежный» возле доков, хотела выпить кофе с подругой, и увидела, как Джек входит в полуразрушенный школьный автобус в компании взрослого мужчины.

– Этот взрослый мужчина присутствует в зале суда?

– Да, это обвиняемый. Генри Питтман.

– Продолжайте, – велел мистер Метц. – Вы видели, как они входили в автобус.

– Да. Я много раз задавала себе вопрос, в чем дело. Джеку было только двенадцать, а мистеру Питтману – за пятьдесят. Дверь автобуса за ними закрылась, и я решила понаблюдать, сколько они в нем пробудут. Я заняла столик, откуда автобус был виден, и заказала кофе. Потом подошла моя подруга, тоже заказала кофе, и я поделилась с ней своими подозрениями. Ради всего святого, что могут делать взрослый мужчина и подросток в автобусе с завешенными окнами?

– Вы заметили, что окна были завешены? – спросил мистер Метц.

– Да. Это встревожило меня больше всего. Никто не мог видеть, что происходит внутри, а происходить там могло что угодно.

– Хорошо, продолжайте, – велел мистер Метц.

– И вот, моя подруга Хильда предположила – может, они там развлекаются? Она сказала это таким тоном, что стало ясно – речь не об игре в «Монополию». Я ответила, что именно об этом и думаю. К тому времени они уже просидели там полчаса. Я спросила у Хильды, чем можно заниматься столько времени, и она согласилась, что дело нечисто.

– И сколько всего времени они провели в автобусе?

– Больше часа! – воскликнула она тоном, подразумевающим, что одного этого достаточно для обвинения Хэнка. Она обвела присяжных взглядом, в котором ясно читалось, что они все уже на ее стороне, и, судя по выражениям их лиц, так оно и было.

– Был ли другой случай, когда вы подозревали мистера Питтмана в непристойном поведении относительно Джека? – спросил мистер Метц.

– Да! Я каждое утро стала приходить в ресторан и смотреть. Судя по всему, они каждый день уединялись в этом автобусе. Утром Джек приходил к нему и проводил там минимум полчаса, обычно больше.

Я был возмущен тем, что она назвала «уединением» наши посиделки в автобусе – не на улице же нам было торчать! Она видела меня, когда я приходил к Хэнку выпить кофе и поболтать, или нас обоих, когда мы шли к докам за едой.

– Вы говорили с мистером Питтманом обо всем этом?

– Пыталась, – ответила миссис Полк. – Однажды проходила мимо «Кирби» и увидела его в окно, он сидел там и пил пиво. Мне показалось, это хороший случай спросить, что он такое делает. Дать ему понять, что подобное поведение не сойдет ему с рук, как он думает. Я заговорила с ним об этом, но он велел мне не лезть не в свое дело. В его глазах я увидела страх. Конечно, он испугался, потому что знал – скоро он предстанет перед судом и будет держать ответ за свои действия.

Я четко понимал, что она бессовестно врала, если только не имела в виду тот их разговор с Хэнком, когда она была пьяной в хлам. Этот не слишком благоприятный факт она, что характерно, не указала.

– И что было потом? – спросил мистер Метц.

– Они продолжали встречаться. Джек приходил к нему каждое утро, и они сидели в автобусе не меньше получаса.

– В какой момент вы решили обратиться в полицию?

– Когда я поняла: того, что я знаю всю правду, ему недостаточно. Тогда я сразу же пошла в полицейский участок и рассказала о том, свидетелем чего была. И они весьма обеспокоились, уж поверьте мне!

– Спасибо, миссис Полк. Уверен, все мы поняли картину, – произнеся это, мистер Метц сел на место, посмотрел на Шелтонов и сказал:

– Ваши вопросы свидетельнице.

Миссис Шелтон поднялась на небольшую кафедру, с которой адвокаты опрашивали свидетелей. Она тоже поблагодарила миссис Полк за участие, но на этом обмен любезностями кончился.

– Миссис Полк, – сказала миссис Шелтон, глядя в блокнот с записями, – за все то время, что вы наблюдали за автобусом, в котором находились мистер Питтман и Джек, вы хотя бы раз замечали, как они совершают что-либо противозаконное или аморальное?

– Что вы имеете в виду? – спросила миссис Полк.

– Вы видели, как мистер Питтман недвусмысленно касается Джека или что-нибудь в этом роде? Видели, как они занимались чем-либо из того, что вы подозреваете?

– Нет, конечно, – ответила она, – окна автобуса были завешены, и никто не мог видеть, что происходит внутри. Я уже говорила.

– Стало быть, вы не видели, как совершалось преступление, верно?

– Ну а что еще они могли там делать? – спросила миссис Полк.

– Может быть, то же, что и вы со своей подругой? Пили кофе и беседовали?

– Джеку было всего двенадцать. С какой стати этот человек станет проводить с ним столько времени? Он просто понял, что Джек – заброшенный ребенок, и воспользовался ситуацией.

– Вы умеете читать мысли, миссис Полк?

Мистер Метц хотел вмешаться, но миссис Полк ответила раньше, чем он это успел:

– Не говорите глупостей. Нет, конечно.

– А ведете себя так, будто умеете. Будто знаете, что в голове мистера Питтмана.

– Я знаю, что творилось в том автобусе!

– Миссис Полк, вы обвинили мистера Питтмана в ужасном преступлении. Вам не кажется, что нужно что-то посерьезнее нелепых подозрений, чтобы обратиться в полицию?

– Хэнк не собирался этого прекращать! Кто-то должен был его остановить! – Лицо миссис Полк стало пунцовым.

– Хэнк? – переспросила миссис Шелтон. – Вы настолько хорошо его знаете, что зовете так, как его зовут только друзья?

Миссис Полк застыла, будто обратилась в статую.

– Я знаю его довольно близко, да, – пробормотала она наконец.

– Долгое время, верно?

– Ну… да, – начала миссис Полк. Мне показалось, миссис Шелтон что-то знает, но я пока не мог понять, что именно.

– Правда ли, что вы встречались с мистером Питтманом? Хэнком, как вы его называете?

– Это Хэнк вам рассказал? – взвизгнула миссис Полк.

– Вопросы буду задавать я, если вы не возражаете, миссис Полк. Мне повторить вопрос?

– Нет, не надо.

– Так каков ответ? Напомнить вам, что вы под присягой?

Миссис Полк взглянула на мистера Метца, сидевшего на стуле очень прямо. Все это стало новостью и для него и было ему явно не по вкусу. Некоторое время миссис Полк молчала.

– Миссис Полк?

– Да, какое-то время мы встречались, – наконец пробормотала она с явной неохотой. Я задался вопросом, почему же она не учла, что Хэнк может сказать об этом своим адвокатам. Впрочем, я сомневался, что это может повлиять на ее показания.

– Правда ли, что вы хотели несколько большего от отношений с мистером Питтманом? – спросила миссис Шелтон и тут же поправила себя: – С Хэнком?

– Это мое личное дело! – воскликнула миссис Полк.

– Нет, миссис Полк, боюсь, если вы подаете на человека, который вас отверг, в суд, это становится делом суда, – сказала миссис Шелтон. Я не видел ее лица, но вся ее поза говорила о том, что она сыта по горло отговорками миссис Полк.

– Он меня не отвергал! – буркнула миссис Полк.

– Сколько раз вы ходили на свидания?

– Два.

– Почему только два?

В этот момент дверь открылась, и я повернулся посмотреть, кто вошел, потому что при виде этого человека миссис Полк изменилась в лице. Это оказалась женщина примерно ее лет, занявшая место в нескольких рядах позади меня. Я вновь посмотрел на миссис Полк. Ее физиономия из красной стала белой.

– Миссис Полк? – снова позвала миссис Шелтон, все еще пытаясь вытянуть из нее ответ.

– Что? – прошептала она, будто ей не хватало воздуха.

– Почему вы с мистером Питтманом – я имею в виду, с Хэнком – ходили на свидания всего дважды?

– Он сказал, что больше не хочет меня видеть, – тихо ответила она.

– Рассказывали ли вы кому-то из своих друзей о том, что вы встречаетесь, и о своих надеждах на счастливый исход этих отношений?

Задав этот вопрос, миссис Шелтон повернулась и посмотрела на женщину, которая недавно вошла. Вслед за ней повернулся и я. Женщина мрачно взирала на миссис Полк, все тело которой будто сдулось. Она что-то сказала, но я не расслышал, что именно, и остальные, судя по всему, тоже.

– Простите, не могли бы вы говорить громче? – попросила миссис Шелтон. Я чувствовал – она наслаждается замешательством миссис Полк не меньше, чем я.

– Я сказала – да. Да, рассказывала.

– И что же вы им рассказывали?

Миссис Полк таращилась на миссис Шелтон с нескрываемой ненавистью. Миссис Шелтон стояла все в той же непринужденной позе, в какой могла бы ждать официанта с заказом.

– Что я… я хочу выйти за него замуж.

– Правда ли, что после того, как мистер Питтман решил прекратить ваши отношения – если два свидания можно назвать отношениями, вы звонили ему бесчисленное множество раз с просьбами одуматься?

Миссис Полк ничего не ответила. Лишь кивнула.

– Вам необходимо озвучить ответ, миссис Полк. Секретарь суда не может записывать жесты, – заметила миссис Шелтон.

– Да.

– Правда ли, что вы преследовали мистера Питтмана в надежде найти доказательства, что причина разрыва в нем? Если мистер Питтман предпочитает женщинам мальчиков, значит, проблемы у него, а не у вас? Так ли это, миссис Полк?

– Нет! – воскликнула она. – Это не так!

– Хотите сказать, вы не звонили по меньшей мере одной подруге и не говорили, что вот и причина? Что он прекратил с вами встречаться, потому что вы не маленький мальчик?

Еще раз взглянув на женщину, которая недавно вошла в зал, миссис Полк, видимо, решила – с нее хватит. Ей нужно было уйти со свидетельской скамьи. Продолжая все отрицать, она лишь усугубляла свое неловкое положение.

– Да, я хотела выйти за него замуж. И что это доказывает? Я вдова, я имею право выйти замуж второй раз. Но в то же время я знаю, что он домогался до этого мальчика. Он назвал меня безумной, но теперь мы все знаем правду, ведь так?

Миссис Шелтон повернулась к судье и сказала:

– Я закончила допрашивать свидетельницу, ваша честь.

Судья хмуро посмотрел на миссис Полк и пробормотал:

– Свидетельница может покинуть зал суда.

Я широко улыбнулся миссис Полк, когда она проходила мимо, но она даже не посмотрела на меня. Я бы в жизни не подумал, что Хэнк с ней встречался. Теперь все увидели в ней просто мстительную женщину, какой она и была.

20

Следующим вызвали офицера Хикса. Прочитав текст присяги, он плюхнулся на скамью с таким видом, будто ему принадлежит весь мир. Не знаю, что видели присяжные, но я видел лишь плохого полицейского, считавшего, будто он лучше других. Когда его попросили назвать полное имя и адрес для протокола и он представился как Дагвуд, кто-то хихикнул, и офицер Хикс покраснел. Может, смутился, может, разозлился, может, и то и другое, но изо всех сил пытался выглядеть представительным.

Мистер Метц начал с вопроса, был ли Хикс одним из офицеров, производивших арест обвиняемого. Офицер Хикс ответил, что да. Мистер Метц попросил рассказать подробности ареста, и офицер Хикс детально пересказал их, особо подчеркнув тот факт, что «субъект в это время пил в местном баре, который часто посещал».

– Мистер Питтман был шокирован выдвинутым обвинением? – спросил мистер Метц.

– Не похоже, – ответил офицер Хикс. – Он явно думал – ну вот вы меня и поймали.

– Протестую, ваша честь, – заявил мистер Шелтон, поднимаясь с места. – Откуда свидетель мог знать, о чем думает мой подзащитный?

– Я арестовал множество людей, – сказал Хикс, – и я знаю…

– Ваша честь, – перебил мистер Шелтон, – не могли бы вы помешать свидетелю выполнять работу прокурора, аргументируя юридические вопросы, в которых он не разбирается?

Судья посмотрел на свидетеля и сказал:

– Офицер Хикс, если нам нужно будет узнать ваше мнение, я попрошу его озвучить. Протест принимается. Присяжные не принимают во внимание выводы свидетеля о том, что думал подсудимый. Офицер Хикс, случалось ли вам арестовывать других людей на основании тех же обвинений?

– Однажды, когда я служил в полиции Уортона.

– Был ли обвиняемый в самом деле виновен?

– Да.

– Жертва была мужского пола или женского?

– Мужского.

– Признавала ли жертва того человека, что он в самом деле совершил преступление?

– Нет, он не признавал. Судебный психиатр сказал, это потому что…

Мистер Шелтон вновь поднялся на ноги и воскликнул, перебив офицера Хикса:

– Протестую! Непроверенная информация, ваша честь!

Судья вновь согласился с возражениями. Мистер Метц подошел к столу, взял в руки толстую книгу и поднял над головой, демонстрируя всем.

– Ваша честь, у меня в руках книга под названием «Роль отрицания», написанная известным психиатром, доктором Леландом Косгроувом, который также является профессором психиатрии в Университете Дьюка. Я представляю ее как вещественное доказательство и настаиваю, чтобы выдержка из этой книги была включена в протокол.

– Можно подойти к скамье, ваша честь? – спросил мистер Шелтон. Судья кивнул и сделал знак приблизиться. Шелтоны и мистер Метц подошли к скамье и о чем-то переговорили с судьей. Спустя несколько минут они вернулись к своим столам, и судья объявил, что книгой можно воспользоваться.

– Можно подойти к свидетелю, ваша честь?

Судья кивнул, и мистер Метц протянул раскрытую книгу офицеру Хиксу.

– Вы не могли бы прочесть выделенный отрывок, офицер Хикс?

Хикс вспыхнул и неохотно принялся зачитывать текст, который мистер Метц пожелал включить в протокол.

– При-ме-чательно…что жертвы иногда могут отрицать, что являются та-ко-выми. Это происходит по причине того, что признание приводит к неуверенности в себе и чувству э-мо-ци-ональной…

Тут Хикс взглянул на мистера Метца, прежде чем вновь направить взгляд в книгу. Запнувшись на следующем слове, очевидно, пытаясь его понять, он осознал, что не понимает, и передал книгу судье. Тот посмотрел в бифокальные очки, нахмурился и сказал:

– Неадекватности.

– Неадекватности, – продолжал офицер Хикс как ни в чем не бывало. – Они …о-па-саются, что их признание отразится на дальнейшем пред-став-лении о них, и они станут по-жизненными жертвами ма-ни-пу-ляций…со стороны других.

Мистер Метц вздохнул, забрал книгу у офицера Хикса и передал миссис Шелтон. Она о чем-то задумалась. Мистер Метц продолжил задавать вопросы.

– Вы как член правоохранительного общества согласны с мыслью, что жертвы могут не считать себя жертвами?

– Да, это бывает чаще, чем люди думают, – ответил офицер Хикс.

– Согласитесь ли вы, что жертвы, с которыми вы имели дело, с большей или меньшей вероятностью тем сильнее отрицали свою роль жертвы, чем серьезнее становились преступления, в которых они были замешаны?

– Ну, вроде да.

– Признавал ли Джек Тернер, который является жертвой в данной ситуации, вину со стороны мистера Питтмана, когда у него впервые взяли показания?

– Нет, всегда ее отрицал. И сейчас отрицает. – Офицер Хикс посмотрел на меня. – Жалко мальчишку.

Я встряхнул головой, не веря, что он всерьез это говорит. Мистер Метц опустился на стул, и, повернувшись к мистеру и миссис Шелтон, сказал:

– Ваши вопросы свидетелю.

– Добрый день, офицер Хикс, – начал мистер Шелтон. – Спасибо, что пришли сегодня в суд. Вы знакомы с предполагаемой жертвой, Джеком Тернером?

– Конечно. Постоянно его тут вижу.

– Вы когда-либо проявляли к нему неприязнь?

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду – вы когда-нибудь показывали, что он вам несимпатичен или вы ему не доверяете?

Судя по выражению лица офицера Хикса, до него дошло, к чему ведут эти вопросы.

– Нет.

– Серьезно? – спросил мистер Шелтон с подчеркнутым удивлением. – Вы расследовали дело о краже машины миссис Мэри Джейн Доусон, в доме которой Джек работал садовником?

– Да.

– Выдвигали ли вы предположение, что Джек связан с кражей машины?

– Потом оказалось, что не связан, – сказал офицер Хикс.

– Да, я знаю. Насколько я понимаю, спустя сутки миссис Доусон в личном разговоре с вами вспомнила, что оставила машину припаркованной возле полицейского участка, верно?

Кто-то из присяжных хихикнул, кто-то рассмеялся вслух, даже не пытаясь скрыть свою реакцию на такую некомпетентность. Офицер Хикс вновь покраснел и впился взглядом в мистера Шелтона, судья стукнул молотком по столу, требуя тишины.

– Да, – буркнул офицер Хикс, явно не обрадованный, что такие подробности стали достоянием общественности.

– Но я повторю свой вопрос: вы задали миссис Доусон вопрос, не связан ли Джек с пропажей ее машины?

– Ну, она только что его наняла работать во дворе и огороде. Логично было бы подумать, что он тут как-то замешан, – высказал офицер Хикс, взглянул на меня и отвернулся.

– Как отреагировала миссис Доусон на ваши обвинения?

– Она со мной не согласилась, – ответил Хикс, поерзав на стуле.

– И впоследствии выяснилось, что она права, а вы ошибались, так?

Ответ уже был ясен, но, судя по всему, мистер Шелтон сыпал соль на рану, вновь напоминая всем присутствующим, где была найдена машина.

– Да, это так. – Офицер Хикс ерзал все сильнее, и было видно, что он хочет скорее сменить тему.

– Прошлой осенью вы же расследовали дело о краже в магазине возле доков Морланда, в котором работал Джек?

– Ваша честь, – начал мистер Метц, поднимаясь с места, – я возражаю против всех этих вопросов. Какое отношение они имеют к делу?

– Ваша честь, – сказал мистер Шелтон, – мистер Метц подчеркнул, что свидетель испытывает сочувствие к Джеку Тернеру, а сам свидетель сообщил, что относится к Джеку объективно. Мы не согласны с этими словами и считаем, что личные чувства свидетеля влияют на его показания. Дверь нам открыл мистер Метц. Мы просто в нее вошли.

– Он прав, – сказал судья. – Протест отклоняется.

– Спасибо, ваша честь, – произнес мистер Шелтон и повторил вопрос.

– Да, он сообщил о предполагаемом инциденте в магазине, который не подтвердился!

Офицер Хикс злобно взглянул на меня, явно желая обвинить в ложном вызове или, возможно, в том, что я сам украл спиннинги и катушки. Миссис Шелтон оторвалась от книги, которую мистер Метц представил как доказательство, и улыбнулась. Я понял, почему ей так понравились последние слова офицера. Все его поведение говорило о ненависти. Она посмотрела на меня, вновь улыбнулась и шепнула Хэнку что-то, отчего он рассмеялся. Офицер Хикс это заметил.

– Правда ли, что инцидент в магазине закончился тем, что Джерри Морланд, владелец магазина, снова позвонил в полицейское управление по поводу него же и попросил детектива провести расследование того, что вы сочли недостойным расследования?

– Ну, во-первых, я сказал, что никакой кражи в магазине на самом деле не было, поэтому, согласно тому, что вы говорили ранее, это только предположение. Во-вторых, да, они действительно позвонили и зря потратили время одного из наших самых занятых детективов, заявив, что мой брат и его друг, которые будут давать показания против мистера Питтмана, украли два спиннинга и две катушки.

Гнев офицера Хикса начинал брать над ним верх, и я подумал, не этого ли добивается мистер Шелтон. Ему, конечно, не стоило ссориться с одним из дентонских копов. Это даже я понимал. Но вел он себя так, будто всерьез вознамерился взбесить Дагвуда Хикса.

– Так значит, одним из предполагаемых воров был ваш брат?

Впоследствии мистер Шелтон признался мне: он не знал, как упомянуть о том, что Карл Хикс был замешан в воровстве, потому что, как отметил офицер Хикс, кража не была доказана. Нам просто повезло, что Хикс сам поднял этот вопрос.

– Да, у Джека на моего брата зуб, потому что он планирует дать показания против вашего подзащитного и потому что прошлым летом мой брат побил его в драке.

– После того как Джек согласился чистить рыбу за более низкую оплату, чем ваш брат?

– Да, я про тот случай.

– Случай, когда ваш брат, который на год старше и намного крупнее, чем Джек, возглавил компанию из шести мальчиков, и они все вместе избили Джека?

– Протестую, ваша честь! – воскликнул мистер Метц, поднимаясь с места.

– Протест отклоняется, – раздалось в зале суда. Я посмотрел на присяжных и увидел, что их настроение изменилось. Им был явно несимпатичен офицер Хикс, и Карл им заочно тоже не понравился.

– Мы закончили допрашивать этого свидетеля, – словно тоже почувствовав настрой присяжных, заявил мистер Шелтон.

Офицер Хикс вышел из зала суда, и я с удовольствием отметил, как еще один свидетель удаляется, злой и посрамленный. Он взглянул на меня так, словно пообещал отомстить, и распахнул дверь с такой силой, что она ударилась о раму, напугав всех в зале суда.

Затем мистер Метц вызвал детектива, который меня допрашивал, и спросил, как проходил допрос, во время которого я отказался свидетельствовать против Хэнка. Детектив рассказал обо всем этом, мистер Метц спросил, не встречались ли ему жертвы, которые отказывались признаться в том, что они подверглись сексуальному насилию, и детектив ответил, что встречались. У Шелтонов к нему вопросов не было.

Следующий свидетель меня удивил. Он был мне незнаком. Пристав назвал его имя, Винсент Морган, и на трибуну поднялся невысокий поджарый мужчина. Его предплечья были покрыты татуировками, подбородок почти отсутствовал. Темные волосы волнами спадали ему на плечи, глаза казались слишком большими для его лица, и я вспомнил злодея из какого-то фильма. После того как он произнес слова присяги и назвал свои имя и адрес, мистер Метц стал задавать вопросы.

– Мистер Морган, вы знакомы с обвиняемым?

– Немного.

– И как вы познакомились?

– Вместе сидели в изоляторе.

– Вы вступали с обвиняемым в разговоры?

– Куда было деваться. Он ужасный болтун. Болтал и болтал. Я поспать хотел, а он знай себе болтает.

– И о чем же он говорил? – спросил мистер Метц.

– Да все больше о том, что делал с мальчишкой. Как будто гордился этим. Хвастался. Я просто хотел, чтобы он заткнулся уже. Противно было слушать.

– И что именно он говорил?

– Мистер Метц, – вставил судья, отрываясь от протокола, – вы просите, чтобы свидетель в деталях пересказал услышанное от мистера Питтмана?

– Да, ваша честь. Я считаю, присяжные должны услышать, в чем обвиняется мистер Питтман.

Мистер Шелтон поднялся, его лицо было хмурым.

– Ваша честь, мы еще раз хотим возразить против этих показаний как наносящих ущерб.

– Я это отметил, но ваше возражение отклоняется. Хотя лично я был бы склонен удалить несовершеннолетних из зала суда.

Мистер Шелтон посмотрел на меня, как-то странно улыбнулся и вновь повернулся к судье. Я не понимал, что у него на уме.

– Мы согласны, ваша честь. Не думаю, что Джек или любой другой молодой человек его возраста должен выслушивать подобное, даже если это выдумка.

– Возражаю, ваша честь, – сказал мистер Метц. – Представители защиты не должны показывать присяжным свое предвзятое мнение, ссылаясь на показания мистера Моргана как на выдумку.

– Возражение принимается. Вы возражаете, что нужно удалить из зала несовершеннолетних, мистер Метц? – спросил судья.

– Нет, ваша честь. Мы искренне с этим согласны. Показания мистера Моргана будут весьма детальны, – сказал мистер Метц и наклонился к своему ассистенту, пытавшемуся обратить на себя его внимание.

Я огляделся. Кроме меня, несовершеннолетних тут не было, и мне показалось глупым с их стороны вести себя так, будто нас таких в зале сидело штук двадцать. Еще я подумал, что если, по их мнению, все это со мной в самом деле совершили, зачем пытаться оградить меня от деталей. Очевидно, именно это и пришло в голову ассистенту мистера Метца, потому что, выслушав его, Метц сказал:

– Хотя, с другой стороны, Джек ведь присутствовал, когда все это происходило.

– Простите, ваша честь, – произнес мистер Шелтон, повышая голос, – но я считаю, мы и собрались в зале суда для того, чтобы принять решение. Представители защиты считают, что ничего не произошло, и все это лишь слухи, основанные на мнительности нескольких людей.

– Ваше мнение мы знаем, – заявил мистер Метц. В зале поднялся ропот, и судья стукнул молотком по столу.

– Адвокаты обращаются к присяжным, а не друг к другу, – подчеркнул он и, глядя на меня, добавил: – Молодой человек, боюсь, мы вынуждены попросить вас удалиться из зала суда до тех пор, пока мистер Морган не завершит давать показания.

Я поднялся и, повернувшись к судье, спросил:

– А можно будет вернуться, когда закончатся все грязные разговоры?

По залу прокатился смех.

– Да, – с улыбкой ответил мне судья. – Я даже могу попросить ассистента вновь вас пригласить.

– Замечательно. Спасибо, – сказал я. По-моему, мистер и миссис Шелтон хотели удалить меня из зала по своим личным причинам. Я был рад, что наши желания совпали.

Почти полчаса я в одиночестве просидел в коридоре, прокручивая в мозгу все происходящее. Наконец ассистент, стоявший в дальнем конце зала, высунул голову в дверь и сказал:

– Судья Франклин говорит, что вы можете вернуться.

Когда я вошел и сел, мистер Шелтон задавал вопросы мистеру Моргану. По всей видимости, его уже допросили как следует, и он как следует наврал о том, что сказал ему Хэнк.

– Мистер Морган, вы говорите, что сидели с мистером Питтманом в изоляторе?

– Да.

– По какой статье вы там сидели?

– Пьянство и дебоширство.

– Это была ваша первая ночь за решеткой?

– Ну да.

– Сколько вы выпили?

– Много.

– Вы были вызваны в суд по этим обвинениям?

– Да.

– Вас посчитали виновным?

– Признали, но обвинения были сфабрикованы.

– Вам сделали тест на алкоголь в крови?

– Да, сделали. Я был пьян. Это я не отрицаю. А вот дебоширства не было.

– Что ж, достаточно честный ответ, – сказал мистер Шелтон. – Вы помните содержание алкоголя в вашей крови?

– Не-а. Ну, довольно высокое. Праздновал развод.

Он рассмеялся. Его пронзительное хихиканье было мне неприятно, и присяжным, судя по всему, тоже. Кто-то из них заерзал.

– Вы удивитесь, если я скажу, что оно почти вдвое превысило достаточное, чтобы можно было обвинить вас в пьянстве в общественном месте?

– Не, не очень.

Он ухмыльнулся присяжным, будто они все должны были прийти в восторг, что он так надрался. Они лишь недоуменно посмотрели на него.

– Известно ли вам, что когда человек находится в таком состоянии алкогольного опьянения, у него искажается восприятие своего окружения и происходящих событий?

– Что? – спросил мистер Морган. По выражению его лица было очевидно – он не понял слов мистера Шелтона.

– Иначе говоря, вы были до такой степени пьяны, что не были способны на последовательный диалог?

– По-сле-… – пробормотал мистер Морган, стараясь уловить в услышанном вопросе хоть какой-то смысл.

– Последовательный. По всей видимости, вы не могли понять что-либо, что вам говорили другие. Собственно говоря, у меня есть отчет о вашем аресте.

Тут мистер Шелтон посмотрел на судью:

– Ваша честь, мы хотели бы представить этот документ как вещественное доказательство.

Затем он протянул бумаги мистеру Метцу, который просмотрел их, с мрачным видом вернул и буркнул: «Возражений нет». Мистер Шелтон передал копию отчета судье, и тот велел:

– Продолжайте.

– Мистер Морган, отчет следующий: «Арестованный то и дело падал, поэтому его пришлось силой усадить на стул, чтобы он не причинил себе вреда. Он попытался подняться и упал еще дважды, после чего был прикован наручниками во избежание несчастного случая». Вы что-нибудь из этого помните?

Мистер Морган озадаченно посмотрел на мистера Шелтона.

– Нечетко.

– Вы искренне полагаете, будто мы поверим, что в таком состоянии вы были способны вести детальный диалог с мистером Питтманом и запомнить его содержание настолько хорошо, чтобы явиться сюда и рассказать нам подробности, ручаясь за их достоверность? Вы уверены, что его рассказ вам не приснился? Уверены, что между вами двумя был именно диалог?

– Да, мы говорили. И он мне все рассказал, что он сделал.

Мистер Шелтон решил изменить тактику.

– Мистер Морган, вам прежде приходилось выступать на суде в качестве свидетеля?

Мистер Морган с подозрением оглядел мистера Шелтона, сощурившись так сильно, что казалось, он жмурится.

– Может быть.

– Как это? Вопрос простой. Либо приходилось, либо нет. Как вы ответите?

По всей видимости, у мистера Шелтона были доказательства, и странный свидетель это понял.

– Да. – Он вел себя уже далеко не так самоуверенно, как в начале допроса, и от его раздражающего хихиканья не осталось и следа.

– Вам что-то предложили за эти показания?

Мистер Морган посмотрел на мистера Метца, тот отвел взгляд, видимо, осознавая, что все его планы накрылись.

– Нет, – ответил мистер Морган, но даже я видел – он врет.

– Сколько раз до сегодняшнего дня вы давали показания в суде? – спросил мистер Шелтон.

– Не помню, – буркнул свидетель, и это был весьма странный ответ от человека, который, будучи мертвецки пьяным, запомнил весь чужой рассказ.

– У меня записана эта информация, – оповестил мистер Шелтон, взял в руки лист бумаги и посмотрел на него так, будто сам не знал, что на нем написано. – Трижды, мистер Морган. Включая этот случай – четырежды. Я считаю нужным отметить этот факт на тот случай, если вы вновь будете выступать в суде как обвинитель.

– Протестую, – сказал мистер Метц, но как-то неуверенно.

– Принимается. Присяжные не принимают во внимание все сказанное после слова «четырежды», – подчеркнул судья Франклин.

– Мы закончили допрашивать этого свидетеля, ваша честь, – заявил мистер Шелтон и покачал головой, как бы признавая – если это все, на что способен мистер Метц, я разочарован. Затем, наклонившись к Хэнку, мистер Шелтон что-то ему шепнул. Я задал себе вопрос, знал ли мистер Метц о предыдущих показаниях мистера Моргана в суде или даже об отчете о его аресте, и пришел к выводу, что прокуратура штата столь же некомпетентна, как и офицер Хикс. Они передали дело в суд без каких-либо доказательств, кроме слов отвергнутой женщины, обвинений мстительного и разгневанного полицейского и показаний профессионального тюремного стукача. Мне было интересно, что внесут в это дело показания Томми и Карла, но их я мог услышать лишь следующим утром. Судья объявил перерыв до завтра. Я хотел поговорить с Хэнком, но знал, что Шелтоны мне не разрешат, поэтому просто поймал его взгляд, поднял вверх большой палец и улыбнулся. Мне подумалось, что не будет ничего удивительного, если уже завтра утром все обвинения будут сняты.

21

По дороге домой я думал обо всем произошедшем. Прежде чем я покинул здание суда, миссис Шелтон подошла ко мне и сказала, что дело еще не закрыто и рано радоваться. Лично я думал, что все складывается наилучшим образом, и так ей и сказал.

– Пока все неплохо, – ответила она, – но я видела, как присяжные выносили приговор еще и не в таких случаях.

Дома я нашел в холодильнике несколько булочек и сосисок, сделал себе пару хот-догов. С хлеба пришлось срезать плесень, но это меня не смутило. Хорошо, что сосиски оказались свежими. Потом я вышел на улицу, покормил Скелета и, пока он ел, сидел рядом с ним и гладил его. Ночь обещала быть теплой и ясной, я решил поспать рядом с ним, на улице. Принес из дома подушку и спальный мешок, подарок Хэнка на Рождество. Скелет вилял хвостом, а я рассказывал ему, что сегодня случилось в суде.

Солнце садилось поздно, так что было еще светло, когда я увидел бредущих по улице Ли и Роджера и подозвал их. Они знали, что вместо школы я был в суде, и им не терпелось узнать, что случилось. После уроков они играли в парке в футбол, а теперь направлялись домой.

– У Хэнка все складывается отлично, – сказал я. – Спасибо Шелтонам – их стараниями свидетели обвинения выглядели настоящими идиотами.

Я рассказал им все, и они посмеялись, особенно над тем, как миссис Полк вынудили признаться, что Хэнк бросил ее после двух свиданий.

– Они отличные адвокаты, – заметил Роджер. – Мой папа говорит, лучше их не найти.

– Да, – согласился я. – Миссис Шелтон велела мне не радоваться раньше времени, но я не могу. Сегодня все прошло так классно.

– Я хотел тебе сказать, – пробормотал Ли, – что к нам вчера пришли друзья моих предков и стали спрашивать насчет тебя. Сказали, им очень тебя жалко из-за всего, что с тобой сделал Хэнк. Я ответил, что Хэнк ничего с тобой не делал, но они не поверили. Сказали, дети часто не говорят, когда с ними такое случается.

– Ну, вам-то я бы рассказал, – заметил я, прекрасно понимая, что Хэнк любил меня как дедушка, которого у меня никогда не было, а миссис Доусон заменила мне бабушку.

– Я просто хотел дать тебе знать. Они думают, он на сто процентов виновен.

Я посмотрел на Роджера.

– А ты что-нибудь слышал? – спросил я у него.

– Ну… позавчера я был в «Грейсонс» и увидел, как туда вошли миссис Вудрафф и миссис Полк. Спрятался за витриной и подслушал их разговор. Миссис Полк разглагольствовала на тему того, как Хэнк скоро получит по заслугам. Ну, чего еще от них и ожидать-то.

Мы еще немного поболтали, и они пошли домой, когда уже начало смеркаться. Я свернулся в спальном мешке рядом со Скелетом и вскоре уснул. Будильник зазвонил в семь утра, но я уже давно так хорошо не высыпался.

Я пошел в дом, вымылся, надел все самое лучшее – то, что подарила миссис Доусон. Покормив Скелета, сварил себе кофе и овсянки, поел и пошел в суд, всей душой надеясь, что сегодня буду давать показания. После всего, что случилось вчера, я ждал этого момента с нетерпением.

Придя, я увидел, что парковка вся заполнена машинами. Вчера все было совсем иначе, и я задался вопросом, не потому ли это, что новости о суде разошлись и людям стало интересно, что случится сегодня. Я надеялся, что общественное мнение будет в пользу Хэнка, хотя оно, конечно, не влияло на решение суда.

Войдя в зал, я чуть не упал. Он еще не был заполнен полностью, но все к тому шло. Приблизившись к столу, за которым сидели Шелтоны и Хэнк, я увидел на стуле рядом с ними разлинованную бумажку с надписью «Занято». Я улыбнулся, и миссис Шелтон просияла улыбкой в ответ.

– Мы же не можем без нашего счастливого талисмана! – воскликнула она. Я сел и стал ждать начала второго дня в суде.

В дверь за судейской скамьей вошел мужчина и приблизился к Шелтонам. Склонившись, он сказал им что-то, чего я не расслышал. Мистер Шелтон улыбнулся и спросил у миссис Шелтон: «Ты этим займешься или я?» Я задумался, чем они собираются заняться. Судя по выражениям их лиц, оба они были довольны, и я вновь ощутил надежду, что все обвинения будут сняты.

– Давай ты, а я останусь с Джеком, – ответила миссис Шелтон.

Мистер Шелтон что-то сказал Хэнку, оба поднялись и пошли в кабинет судьи, располагавшийся за его скамьей. Наклонившись к миссис Шелтон, я попросил объяснить мне, что происходит.

– Нам кажется, мистер Метц хочет сделать предложение, – сказала она.

– Какое?

– Пока до конца не известно. Это и хотят выяснить Чак и Хэнк. Мне кажется, он хочет смягчить обвинения, но мы не пойдем на сделку. Однако же предложение означает, что он в отчаянии.

Звучало неплохо, но я ожидал большего. Я думал, все обвинения вообще будут сняты.

Когда мистер Шелтон и Хэнк вернулись, вид у них был далеко не такой довольный. Мистер Шелтон был даже, можно сказать, расстроен.

– Что такое? – спросила миссис Шелтон.

– Неожиданный свидетель, – ответил он. Я видел достаточно драм о судебных заседаниях по телевизору, чтобы понять, о чем речь. В последнюю минуту решил явиться еще один человек, чтобы дать показания против Хэнка. Такого нельзя было допустить, но это все равно случилось. – У нас всего двадцать четыре часа, чтобы продумать наши вопросы.

– И кто он?

– А вот и самая плохая новость. Старший брат Хэнка, Тед.

Меня окатила волна раздражения. Почему родной брат Хэнка хочет давать показания против него?

– И что он собирается сказать? – спросил я. Адвокаты Хэнка, как и я, обвели его глазами, ожидая ответа. Взглянув на меня, Хэнк ответил Шелтонам:

– Я предпочел бы обсудить это наедине.

Я был поражен его словами. Они означали, что он не хочет признаваться при мне.

– Судья продлит отсрочку до завтрашнего дня, чтобы дать нам подготовиться, – сказал мистер Шелтон. В этот момент в зал вошел судебный пристав, велел всем встать и объявил, что заседание суда объявляется открытым.

– Садитесь, – сказал судья, и мы сели. Я обвел глазами зал. Лишь несколько человек из присутствующих здесь знали, что будет, и пришли насладиться спектаклем, но их ждало разочарование. Заседание могло возобновиться только завтра.

– Мистер Метц, вы можете объявить следующего свидетеля, – сказал судья.

– Приглашается свидетель в пользу обвинения Теодор Морланд.

По залу прокатился вздох. Люди были явно поражены, что брат обвиняемого собирается давать показания против него. Мистер Шелтон, как по команде, поднялся.

– Ваша честь, поскольку этот свидетель не объявлял о себе до вчерашнего вечера и мы узнали о нем лишь несколько минут назад, мы не подготовили свои вопросы. Мы просим дать нам время подготовиться.

– Мистер Шелтон, я даю вам двадцать четыре часа. Заседание продолжится завтра утром, начиная с девяти.

Казалось, все происходящее было тщательным образом отрепетировано, чтобы быть записанным. Судья стукнул молотком, и заседание кончилось. Мне казалось, что вместе с ним кончилась и моя жизнь. Я все еще не мог осознать тот факт, что родной брат Хэнка решил давать против него показания. Я даже представить себе не мог ситуацию, в которой выступил бы против брата, который бросил меня, отправился во Вьетнам, и я даже не знал, жив он или нет. В общем, как я ни старался, у меня не получалось поставить себя на место брата Хэнка.

Я покинул зал в слезах, изо всех сил пытаясь их скрыть. Мне было тринадцать, нельзя же было реветь – но я ничего не мог с собой поделать.

Я пошел домой, сменил нарядную одежду на вещи похуже и пошел к докам, чтобы поговорить с Джерри. Мне нужно было выяснить, знает ли он, к чему все это идет.

Джерри сидел в кресле-качалке, пил пиво и смотрел на Дентонский залив, точнее на место его пересечения с Мексиканским. Сев в соседнее кресло, я спросил:

– Вы знаете, о чем собирается говорить ваш брат Тед?

– Кое-какие мысли есть, – буркнул Джерри. Он казался таким же несчастным, каким был я, и я понял – ему прекрасно известно, что завтра утром будет сказано в суде.

– И что же?

– Боюсь, не скажу. Хэнк не хочет, чтобы ты об этом знал.

– Мне все равно, – ответил я. – Завтра я буду в зале суда, и что бы там ни было сказано, я не хочу впервые услышать это перед лицом сотни людей.

Джерри задумался, глубоко вздохнул.

– Полагаю, доля правды в твоих словах есть.

– Так расскажите мне!

Джерри продолжал смотреть на воду. Прекрасная, бирюзово-зеленая, она радостно блестела на солнце, резко контрастируя с нашим настроением. Отхлебнув большой глоток пива и не глядя на меня, он сказал:

– Наш прекрасный отец, гори он в аду, делал именно то, в чем сейчас обвиняют Хэнка. С нашими сестрами и с Хэнком. Не знаю, почему не со мной и не с Тедом, но так уж вышло.

Тут Джерри повернулся ко мне и продолжил:

– И это не какие-то там психологические разговоры о том, что люди не могут никому признаться в подобных вещах. Честно говоря, я бы предпочел никогда в жизни об этом не вспоминать. Почему Тед собирается это сделать, я не понимаю.

Я задумался о том, решился бы Тед рассказать эту историю, если бы их отец не умер.

– Как вы об этом узнали? – спросил я.

– Тед застукал отца и рассказал обо всем мне, когда я стал постарше.

– Но что общего эта история имеет с Хэнком и со мной?

– Есть немало свидетельств тому, что люди, в детстве подвергавшиеся насилию, впоследствии сами становятся насильниками.

– Это ничего не значит! – воскликнул я. – Все люди разные!

– Я знаю, но Джош Метц прекрасно понимает: тот факт, что Хэнк был жертвой насилия, повлияет на мнение присяжных.

Я долго сидел и думал обо всем этом. Я наконец выяснил, почему дочери Дэвида Морланда так сильно его ненавидели. Их он тоже насиловал. Это объясняло много всего, чего я раньше не понимал.

Поднявшись, я сказал:

– Спасибо, что не стали от меня скрывать. Думаю, увидимся завтра.

Он помахал мне бутылкой, и я ушел. Вчера я ждал начала нового дня с нетерпением, теперь – с ужасом. Я надеялся лишь, что показания Теда не слишком сильно навредят Хэнку.

Спал я гораздо хуже, чем прошлой ночью, и утро показалось мне чрезвычайно тяжелым. Я покормил Скелета, но сам завтракать не стал. Он с жадностью проглотил еду, я погладил его и пошел в суд.

В зале собралось еще больше народу. Похоже, весь город знал, что собирается сказать брат Хэнка. Войдя, я услышал чьи-то слова:

– Если уж родной брат против него, значит, он точно виновен.

Я мог лишь надеяться, что судья иного мнения.

Шелтоны вновь заняли мне место. Я подошел к нему и сел. Вид у меня, наверное, был довольно мрачный, потому что миссис Шелтон сказала:

– Не волнуйся. Присяжные будут на нашей стороне, и мы нашли хорошего опровергающего свидетеля.

Я улыбнулся ей, но лишь потому, что она была очень милой, а не потому, что ее слова дали мне надежду.

Я так переживал за Хэнка. Если бы он вправду что-то такое совершил, пусть бы отправлялся за решетку, но он был не виноват, и я винил лишь себя, что не рассказал ему о миссис Полк.

Заседание объявили открытым, судья попросил мистера Метца вызвать следующего свидетеля. Мистер Метц поднялся и объявил:

– Приглашается свидетель в пользу обвинения Теодор Морланд.

Тед Морланд сильно походил на Хэнка, только был старше, лысее, чуть пузатее и не носил ни усов, ни бороды. Мистер Метц не стал ходить вокруг да около.

– Мистер Морланд, каковы ваши отношения с обвиняемым?

– Я его старший брат, – сразу сказал он и обвел глазами присяжных, как бы желая убедиться, что они его слышали.

– Вы считаете, что эпизоды из прошлого обвиняемого могут иметь какое-то отношение к делу?

– Да, – ответил Тед Морланд.

– И что же это за эпизоды? – спросил мистер Метц, затем сел и дал свидетелю возможность высказаться. Мистер Морланд не стал углубляться в детали, но отметил, что его отец растлевал Хэнка и их сестер, а также угрожал ему насилием в случае, если он кому-то об этом расскажет. По залу пронесся громкий вздох зрителей и присяжных, а потом стало так тихо, что я услышал стук собственного сердца. Мистер Метц немного помолчал в этой тишине, а потом спросил:

– Ваш отец недавно умер, верно?

– Да.

Мистер Метц повернулся к судье Франклину.

– Ваша честь, если присяжные не против, мне хотелось бы озвучить еще один отрывок из учебника доктора Косгроува, на которого здесь уже ссылались как на эксперта в области психиатрии.

– Мистер Шелтон? – произнес судья, поднимая на него взгляд. Удостоверившись, что никто из защиты не возражает, судья ответил: – Возражений нет.

Мистер Метц раскрыл книгу на нужной странице и протянул мистеру Теду Морланду.

– Не могли бы вы зачитать выделенный отрывок, мистер Морланд?

Тед Морланд откинулся на стуле, надел очки.

– «Следует отметить, что у человека, подвергшегося жестокому обращению в детстве, гораздо больше шансов стать насильником, чем у остальной части населения (см. Диаграмму 9.2, стр. 224). Это связано с тем, что можно назвать поведением, приобретенным в результате обучения. Ребенок, подвергшийся насилию, часто полагает, будто насилие является частью взросления, поэтому, став взрослым, склонен продолжить цикл насилия, несмотря на то, что к тому времени сознает неправильность подобных действий».

– Как вы понимаете эти слова, мистер Морланд? – спросил мистер Метц.

– Тот, кто в детстве подвергался насилию, во взрослом возрасте больше склонен к его проявлению.

– Спасибо, мистер Морланд, – сказал мистер Метц, затем повернулся к Шелтонам. – Ваши вопросы свидетелю.

Миссис Шелтон поднялась и спросила:

– Мистер Морланд, вы в детстве подвергались насилию?

– Нет.

– Как вы думаете, почему?

– Не знаю. Повезло, наверное.

– Как насчет вашего младшего брата, Джерри? Он подвергался?

– Нет. Он присутствует в зале суда и может сказать вам то же самое. Мы говорили о, как он выразился, странностях нашего отца, и, по словам Джерри, он понятия не имел, что происходит.

– Значит, насилию подвергались только Хэнк и ваши сестры?

– Верно.

– Вы знаете, как ваши сестры относятся к насилию по отношению к детям?

Тед Морланд чуть заметно заерзал на стуле и ответил:

– Да.

– И как же?

– Возражение, – заявил мистер Метц, – непроверенная информация.

– Ваша честь, мы будем рады пригласить в суд обеих сестер. По крайней мере одна из них могла бы дать показания.

Мистер Метц ненадолго задумался, потом ответил:

– Возражение снято, ваша честь. Нет необходимости вызывать их в суд.

По всей видимости, он почувствовал, что показания сестер будут намного хуже, чем любая непроверенная информация от Теда Морланда.

– В таком случае пусть отвечает свидетель, – сказал судья.

– Они против насилия. Обе мои сестры очень бережно обращаются со своими детьми, всегда настороженно относятся к тем, кто может остаться с ними наедине.

– Вы можете сказать, что сама мысль о насилии им отвратительна?

Подумав, Тед Морланд ответил:

– Да.

– Однако они подвергались тому же насилию, что и обвиняемый, верно?

– Да.

– Вам известны случаи, когда какая-либо из ваших сестер издевалась над ребенком, ее собственным или чужим?

– Нет. Совершенно точно, нет.

– Однако вы уверены, что ваш брат способен был совершить это ужасное преступление?

– Я… я в этом не уверен. Просто когда услышал об этом, подумал: может быть, пороки отца передались сыну.

– У вас есть явные доказательства того, что обвиняемый когда-либо причинял вред ребенку?

– Нет.

– У обвиняемого были сын и дочь, погибшие в автокатастрофе, верно?

– Да.

– Когда его дети были живы, у вас были подозрения, что он над ними издевается?

– Нет.

Миссис Шелтон сменила тему так внезапно, что можно было подумать, ее следующий вопрос тоже относится к детям Хэнка.

– Мистер Морланд, вы владеете большим количеством земель и недвижимости в Дентоне, верно?

– Возражение, ваша честь, – воскликнул мистер Метц. – Какое отношение этот вопрос имеет к делу?

– Я докажу, что он имеет отношение к делу, ваша честь, если мне позволят задать этот и еще один вопрос.

– Позволю, – ответил судья, – но вам придется доказать, что отношение в самом деле имеется.

– Я докажу, ваша честь, – согласилась миссис Шелтон и повторила вопрос.

– Да, владею.

Как мне показалось, Тед Морланд не понял, к чему она ведет, и нахмурил лоб. Я тоже не понял.

– Правда ли, что окружной прокурор намерен купить у вас семьдесят пять акров этой земли?

– Возражение! – вскричал мистер Метц, вскакивая на ноги. – Это не имеет ни малейшего отношения к делу!

Его лицо стало красным от злости. Дождавшись, когда он немного успокоится, миссис Шелтон продолжала:

– Я просто пытаюсь выяснить, почему человек, который предположительно любит своего брата, так спокойно согласился его очернить, ваша честь, – ответила она с таким невинным видом, будто понятия не имела, что вызвало такой гнев мистера Метца.

– Возражение принято! – объявил судья, стукнул молотком по столу и еще секунд десять подождал, пока все в зале затихнут. – Пока вы не можете предъявить прямых доказательств, что показания связаны с покупкой земли… или можете?

Миссис Шелтон посмотрела на судью.

– Нет, ваша честь.

– В таком случае присяжные не принимают во внимание никакой информации по поводу земли, принадлежащей свидетелю, – утвердил судья и хмуро взглянул на миссис Шелтон. – Вы все поняли, Триша? Попытаетесь еще раз провернуть нечто подобное, и я вменю вам в вину неуважение к суду. И это если не говорить о возможности оценки того, хочет ли прокурор, чтобы я объявил о пересмотре дела.

– Простите, ваша честь, – сказала она виновато. – Мы закончили допрашивать мистера Теодора Морланда.

Тед Морланд сошел с трибуны и вышел из зала суда, весь красный. Я заметил, что они с Хэнком даже не взглянули друг на друга.

Судья прокашлялся и сказал:

– Вызывайте следующего свидетеля, мистер Метц.

– Приглашается свидетель в пользу обвинения Томас Гордон.

– Ваша честь, – заявила миссис Шелтон, – мы просим, чтобы мистера Карла Хикса удалили из зала суда на время допроса мистера Гордона.

– Принимается, – ответил судья, и сердитого Карла вывели из зала. Как мне объяснила миссис Шелтон, просьбы такого рода почти никогда не отклоняются, и мистер Метц не стал и пытаться.

Томми Гордон в костюме, плохо на нем сидевшем, поднялся на трибуну. Он зачитал текст присяги, не слишком много для него значивший. Христианином он не был и даже как-то хвалился, что вообще не верит в Бога, поэтому слова «и пусть Господь мне поможет» вряд ли казались ему важными.

Представившись и назвав свой адрес, он сел на стуле так прямо, будто собирался ловить каждое слово мистера Метца.

– Мистер Гордон, вы были свидетелем чего-то, что имеет отношение к делу?

– Да, сэр, был.

– Вы расскажете нам об инциденте, который наблюдали?

– Ну, мы с Карлом Хиксом как-то гуляли в Дюнах Пантеры и заметили, как Джек Тернер с Хэнком Питтманом купаются нагишом в ручье Хэлмера. Сначала мы не поняли, что они голые, но потом они вышли, и мы увидели, что они в чем мать родила. Ну и, значит, Хэнк подходит к Джеку и начинает к нему лезть. Трогать его там, где не надо. А потом они занялись еще кое-чем.

Тут Томми выдержал паузу, которая показалась мне тщательно продуманной.

– Вы видели их обоих?

– Ага.

– Продолжайте, – велел мистер Метц. Выражение его лица почему-то было смущенным. Я сосредоточился на Томми и его показаниях. Казалось, он боится сказать что-нибудь, что может оскорбить других, хотя это было совсем на него не похоже. Видимо, его научили, что и как говорить. Теперь он старался избегать лишних деталей и пытался представить себя хорошим мальчиком, совершающим правильный поступок. Мне очень хотелось рассказать жюри, до чего это фальшивый спектакль.

Хэнк наклонился и что-то шепнул на ухо мистеру Шелтону, и лицо мистера Шелтона расплылось в улыбке. Не знаю, что сказал ему Хэнк, но, видимо, что-то приятное. Мистер Шелтон зашептал ему на ухо в ответ, Хэнк покачал головой, мистер Шелтон нагнулся к миссис Шелтон, шепнул что-то ей, и она просияла.

– Ну, и он, это, он заставил Джека, ну… – Томми замялся.

– Что же обвиняемый заставил совершить Джека? – спросил мистер Метц.

– Возражение по поводу слова «заставил», – заявил мистер Шелтон.

– Возражение принимается, – сказал судья. – Перефразируйте, мистер Метц.

– К чему же обвиняемый склонил Джека?

– Ну, он не то чтобы его заставил, да, но он… Короче, ну Джек, короче, Джек взял в рот его…

– Обвиняемый склонил Джека к оральному сексу?

– Да.

Я был удивлен, что на время допроса Томми меня не удалили из зала, но, конечно, ничего не сказал. Видимо, мистер Метц решил, что раз я присутствовал в тот момент, имею право присутствовать и сейчас, как он уже говорил. Мистер Метц улыбнулся. Окинув взглядом присяжных, он сказал Шелтонам:

– Ваши вопросы свидетелю.

Мистер Шелтон поднялся и вышел на трибуну. Его походка, пружинившая, жизнерадостная, не вязалась с тем ущербом, какой показания Томми нанесли защите.

– Мистер Гордон, на каком расстоянии вы и ваш друг находились от обвиняемого и Джека Тернера, когда увидели, как они купаются?

Подумав немного, Томми ответил:

– Футов пятьдесят, шестьдесят.

– И вы оба подтверждаете, что обвиняемый и Джек сняли с себя всю одежду и купались обнаженными, верно?

Томми взглянул на мистера Метца и сказал:

– Да. И что?

– Значит, вы видели ягодицы обвиняемого?

– Ягодицы? – спросил Томми. – Вы имеете в виду задницу?

Люди в зале захихикали. Мистер Шелтон улыбнулся и сказал:

– Да. Вы видели задницу обвиняемого?

– Ну да, видел, – сказал Томми таким голосом, который явно показывал его полную уверенность в себе.

– Вы заметили что-нибудь необычное?

Томми пожал плечами.

– Ну, я не особо рассматривал. Ну в смысле, это ведь был мужчина.

По залу вновь прокатился смех. Томми заерзал на стуле и покраснел – очевидно, такие вопросы его смущали. Судья стукнул молотком, и все притихли.

Мистер Шелтон, тоже посмеявшийся над комментариями, сказал:

– Я понимаю, но, видите ли, у обвиняемого довольно примечательные ягодицы – как вы выразились, задница. Находясь всего в пятидесяти футах, вы должны были это заметить. Вы заметили?

Я смотрел на мистера Метца и видел, как он мучительно пытается понять, к чему все это. Казалось, он готов был возражать, но не мог найти уважительной причины. Он что-то прошептал помощнику, но тот лишь пожал плечами.

Томми наконец принял решение и ответил:

– Нет, я ничего не заметил. Как я уже сказал, я не разглядываю мужские задницы.

На этот раз никто не засмеялся. В зале повисло напряженное молчание.

– Однако вы заметили, что обвиняемый был полностью обнажен и вы видели его ягодицы. Или вы хотите изменить свои показания о том, что он был обнажен?

– Нет, был, – настаивал Томми. Я не знал, какую ловушку ему готовят, но видел – она уже его поджидает. Томми, каким бы он ни был туповатым, явно чувствовал то же самое.

– Итак, вы ясно видели его, так сказать, задницу, но ничего не заметили?

– Возражение! – воскликнул мистер Метц, которому не терпелось сменить эту тему.

– Нам нужен лишь один ответ.

– Возражение отклоняется. Продолжайте, – сказал судья мистеру Шелтону.

– Обвиняемый, Генри Питтман, во время Второй мировой войны служил в пехоте. Он получил несколько серьезных ранений в так называемую задницу, когда воевал за нашу страну.

– Возражение, ваша честь! Адвокат дает показания! – возмутился мистер Метц.

– Ваша честь, мы лишь сейчас узнали, что свидетель видел обвиняемого обнаженным, однако упустил из вида этот факт. Мы будем рады в перерыве на обед предоставить вам фотографии, или же обвиняемый предъявит присяжным вещественное доказательство.

– Не нужно сарказма, Чак. В перерыве покажете фотографии, – сказал судья Франклин. Мистер Шелтон повернулся к Томми.

– Итак, если вы видели зад обвиняемого, то как же вы могли не заметить того факта, что его левая ягодица полностью отсутствует?

Покраснев, Томми прорычал:

– Не знаю! Может, за деревьями не разглядел. Не помню. Но оба были голые.

Я посмотрел на присяжных, и по меньшей мере у нескольких был такой вид, будто они в этом сомневаются.

– Если видеть вам мешали деревья, то как же вы могли заметить, что обвиняемый склонил Джека к оральному сексу?

– Я видел! – огрызнулся Томми. – Мы видели! Спросите хоть у Карла! Он был со мной!

– Я намерен его допросить, – ответил мистер Шелтон. Глядя на судью, он сказал: – Мы закончили допрашивать свидетеля, ваша честь, но могу ли я попросить, чтобы ему не разрешили видеться со своим другом Карлом Хиксом до того, как мистер Хикс даст показания? Полагаю, это последний свидетель обвинения.

Судья Франклин сказал, что нужно сделать перерыв на обед и к тому же дать мистеру Шелтону возможность предъявить фотографии. Мистер Шелтон попросил изолировать Карла Хикса, чтобы никто не мог поговорить с ним до того, как он будет вызван для дачи показаний, и даже предложил купить ему обед. Когда судья удовлетворил его просьбу, заявив, что суд может позволить себе оплатить обед Карла, мистер Метц поднялся и сказал:

– В этом нет необходимости, ваша честь. Мы не планируем приглашать мистера Хикса для дачи показаний.

После этих его слов и объявления перерыва в зале суда воцарилась ошеломленная тишина. Все поднялись, присяжные вышли, судья удалился в кабинет. Вид у мистера Метца был совершенно измотанный, и я мог его понять. Ситуация с Томми разрушила все.

22

Мне наконец разрешили пообедать с Хэнком и Шелтонами, и мы отправились в ресторан «Прибрежный». Я никогда там не был, не то что не ел. Озадаченно разглядывая цены, я пытался найти самое дешевое блюдо и в конце концов пришел к выводу, что для меня здесь все слишком дорого.

– Что ты хочешь, Джек? – спросила миссис Шелтон.

– Думаю, возьму бутерброд с сыром, – скромно ответил я. Она улыбнулась и сказала:

– Выбирай что нравится, Джек. Мы платим.

Мне так нравилась ее улыбка. Самая искренняя улыбка, которую я видел. Все лицо миссис Шелтон светилось, и тот, кому она так улыбалась, чувствовал себя самым значимым человеком в мире.

Я улыбнулся ей в ответ и вновь уткнулся в меню. Конечно, самое дорогое блюдо я выбирать не стал, но решил позволить себе что-то получше бутерброда с сыром. В конце концов я сделал свой выбор. Мое внимание привлекли такие слова, как сэндвич с жареной камбалой, картофель фри и капустный салат. Ли всегда расхваливал эти сэндвичи, и вот у меня наконец появился шанс узнать самому. Мой рот наполнился слюной.

Сделав заказ, мы стали обсуждать заседание. Я был так взволнован, что едва мог усидеть на месте.

– Мы же выиграем, да? – спросил я, не в силах сдержать радости. Мистер Шелтон, посмотрев на меня, произнес:

– Не считай цыплят, пока они не вылупятся, Джек.

И тут же он рассказал о четырех случаях, когда вердикт присяжных стал полной неожиданностью для обеих сторон. Я внимательно слушал, гадая, может ли что-то подобное случиться с Хэнком.

– Я не уверен насчет некоторых присяжных, – добавил мистер Шелтон. – Если кто-то из них обладает сильным характером и полон решимости вынести приговор, он может убедить остальных с ним согласиться.

Я недоверчиво обвел глазами ресторан.

– Вы имеете в виду, что после стольких доказательств того, что Хэнк ничего не делал, его все равно могут признать виновным? – спросил я, хотя это казалось мне полнейшей бессмыслицей.

– О каких доказательствах ты говоришь? – удивился мистер Шелтон. – Все, что мы смогли сделать, это поставить под сомнение мотивы свидетелей. Мы не доказали, что он невиновен.

– Но он же ничего не сделал! – возмутился я, по-видимому слишком громко, потому что несколько человек взглянули в мою сторону. Чуть понизив голос, я повторил: – Но он же ничего не сделал.

Мистер Шелтон улыбнулся мне, но не так, как улыбалась его жена, а печально, будто его что-то беспокоило.

– Я с тобой согласен, но у нас тот случай, когда одни говорят, что ничего не было, а другие – совершенно противоположные вещи. Ни у кого нет стопроцентных доказательств и четких свидетельств.

Я понимал, что он прав. Он уже как-то говорил мне несколько месяцев назад, что присяжные – странные существа, какие-то космические пришельцы, и мозги у них работают по-другому. Каждый из присяжных приносит в суд свой собственный опыт. Если кто-то из них подвергался домогательствам, он сделает выводы, исходя из этого факта, и примет решение еще до того, как будет вызван первый свидетель. Я спросил, нельзя ли исключить таких людей из числа присяжных, и он обещал постараться, но отметил, что они, как правило, скрывают подобную информацию.

– Но в случае с Томми, – заметил я, – вы ведь доказали, что он врет.

– Может быть, а может, и нет, – сказал мистер Шелтон. – Он дал понять, что, возможно, ветки деревьев скрыли часть тела Хэнка, и если кто-то из присяжных намерен доказать вину, он уцепится за это предположение. Поверь мне, я никогда не тороплюсь с выводами, пока не вынесен вердикт, – снова подчеркнул он и так же печально улыбнулся. – Я знаю, трудно не поддаваться надеждам, но слишком доверять им не стоит. Иначе тебя может ожидать еще больше боли и гнева, и горечи.

Казалось, зал съежился. Я был так уверен, что суд закончится оправдательным приговором… но теперь понимал, что все может сложиться иначе, каким бы радужным ни казалось. Принесли наш обед, и я понял, что не смогу с ним справиться. Я откусил несколько кусочков, но есть совсем не хотелось. Слова мистера Шелтона слишком сильно меня расстроили.

– Смотри, что ты наделал, – рассердилась миссис Шелтон, – испортил ему аппетит.

– Прости, я не нарочно, – пробормотал мистер Шелтон. – Я просто хотел, чтобы он был готов к любому вердикту. Ты же понимаешь.

– Понимаю, но мог бы и дождаться конца обеда.

Миссис Шелтон попыталась убедить меня доесть, но я совсем не хотел, так что ей пришлось попросить сложить остатки в пакет, и Хэнк убрал его в свой холодильник, когда мы зашли к нему, чтобы взять фотографии его ягодиц.

Когда мы вернулись в зал, мистер Шелтон спросил меня, волнуюсь ли я по поводу дачи показаний.

– Нет. Если честно, не могу дождаться, – признался я.

– Хорошо. Помни, что бы ни говорил мистер Метц, он просто пытается тебя сломать. Ни в коем случае не показывай свою злость или раздражение.

– Не буду, – пообещал я, зная, что для меня это легко. Мне всегда удавалось сохранять спокойствие с родителями, когда они были пьяными. Подумаешь, на меня собирается кричать кто-то трезвый для разнообразия.

– Надеюсь, он вывалит на тебя все, что знает. Я уже раньше такое видел. Хоть он и понимает, что это не особенно хорошо, он всегда гнет свою линию, стараясь добиться обвинительного приговора. Джошуа Метц нацелен на продвижение по политической лестнице, а наличие нескольких удачных обвинительных приговоров – для прокурора верный способ продвинуться.

Миссис Шелтон посмотрела на меня и улыбнулась своей ласковой улыбкой.

– Все будет хорошо, Джек. Думаю, к тому моменту, как до тебя дойдет очередь, мы успеем склонить хотя бы несколько присяжных в твою сторону.

Мы вошли в зал, заняли места. Когда все расселись, судья Франклин спросил:

– Мистер Шелтон, у вас есть фотографии?

– Да, ваша честь. Я могу их предъявить?

Судья жестом подозвал его к себе. Мистер Шелтон передал фотографии мистеру Метцу, просмотревшему их безо всяких эмоций. Судья мельком взглянул на них, не вставая с места.

– Есть возражения, мистер Метц? – спросил он.

– Нет, ваша честь, – буркнул Метц, продолжая разглядывать фото. Судья забрал их у него и передал судебному приставу, а тот – присяжному заседателю, который, в свою очередь, продемонстрировал их другим присяжным. Судья дал всем время ознакомиться с фотографиями, прежде чем повернуться к мистеру Шелтону.

– Фотографии будут представлены как вещественное доказательство, – сказал он. – Вы готовы представить свидетелей защиты, мистер Шелтон?

– Готовы, ваша честь. Приглашается свидетельница в пользу зашиты Мэри Джейн Доусон.

Миссис Доусон взошла на трибуну. Я заметил, что ее рука согнута в локте, как если бы она несла Йоги, и понял, что никогда не замечал у нее такой манеры. Либо она слишком привыкла таскать с собой собаку, либо, делая вид, что взяла ее с собой, чувствовала себя увереннее.

Когда она зачитала текст присяги, назвала свои имя и адрес для протокола, миссис Шелтон поднялась на трибуну и сказала:

– Миссис Доусон, спасибо, что пришли сегодня сюда. Вы знакомы с обвиняемым?

– Да, мы друзья.

– Только друзья? – уточнила миссис Шелтон. Я удивился, к чему этот вопрос, но позже она объяснила – ей не хотелось, чтобы мистер Метц заподозрил свидетельницу в романтических отношениях с обвиняемым.

– Да.

– С Джеком Тернером вы также знакомы?

– Да, прошлым летом он работал у меня в качестве садовника и помощника по дому, – бодро ответила она, посмотрела на меня и улыбнулась. – Всем рекомендую этого молодого человека.

Я улыбнулся в ответ и подумал, что тоже всем рекомендовал бы ее как работодательницу.

– Вы назвали бы его честным человеком?

– Кристально честным. На второй или третий день его работы у меня я оставила на кухонном столе несколько монет и пару долларов наличными, просто проверить, возьмет ли он. Монет было много, и он мог бы подумать, что я не знаю, сколько точно там лежит денег, но я знала сумму до последнего пенни. Деньги пролежали на столе три дня, он к ним и не притронулся. Я каждый вечер их пересчитывала, желая удостовериться, и он не взял ни цента, – сказала миссис Доусон.

Я вспомнил этот эпизод. В то время я подумал, что она совершенно не заботится о деньгах, но взять у нее хоть монету мне бы и в голову не пришло, пусть даже я и не подозревал, что это проверка. Мне случалось совершать противозаконные поступки – например, взять лодку Дэна Расселла в день, когда я нашел Скелета, но я в жизни не сделал бы ничего способного причинить другому вред. К числу таких поступков я относил и кражу. Лодку Дэна мы лишь позаимствовали без разрешения и сразу вернули. Пару раз мне, правда, случалось воровать в магазинах, но у меня была на то серьезная причина.

– Поскольку вы хорошо его знаете, вы верите его утверждениям, что обвиняемый никогда не вел себя с ним недопустимым образом? – спросила миссис Шелтон.

– Верю, потому что он честный молодой человек. Но еще и потому, что хорошо знаю Хэнка, и мысль о том, что он может причинить вред ребенку, кажется мне полнейшим бредом.

– Вы когда-нибудь были свидетелями каких-либо взаимодействий между Джеком и офицером Хиксом из полицейского управления Дентона?

Лицо миссис Доусон резко посуровело.

– Да, – ответила она с раздражением.

– Не могли бы вы рассказать нам об этом?

Миссис Доусон рассказала, как офицер Хикс заподозрил меня в причастности к исчезновению ее машины, и снова упомянула, где машина была найдена и как она там оказалась. Она отметила, что он грубо со мной обращался, и в заключение добавила:

– Я сказала Джеку, чтобы он остерегался этого Хикса, потому что он ему, похоже, чем-то не понравился.

– Вы удивитесь, узнав, что офицер Хикс сочувствует Джеку?

Миссис Доусон нахмурилась.

– Если он так сказал, это ложь. Поверьте, Джек ему явно несимпатичен, и это еще слабо сказано. Он сразу решил, что именно Джек взял мою машину, когда я заявила о ее пропаже. Какова идея, а!

– Ваши вопросы свидетельнице, – сказала миссис Шелтон мистеру Метцу, улыбнувшись присяжным как можно ласковее. Мистер Метц вышел на трибуну.

– Миссис Доусон, сколько лет назад вы познакомились с Джеком Тернером?

– Прошлым летом.

– Значит, вы знаете его всего несколько месяцев?

– Да, – ответила миссис Доусон, и хмурая складка у нее на лбу стала глубже.

– Но при этом не сомневаетесь в его кристальной честности?

– Верно.

– Он рассказывал вам, как нашел свою собаку? – спросил мистер Метц.

– Да.

– Он рассказывал, как они с друзьями украли лодку, чтобы добраться до Сахарного острова?

– Он сказал, что они ее одолжили.

– Одолжили без разрешения владельца?

– Не знаю, но как бы то ни было, лодку они вернули, потому что иначе это была бы кража.

– Однако это не похоже на поступок безукоризненно честного человека, каким вы считаете Джека Тернера, верно?

– Можете считать этот поступок нечестным. Я так не считаю. Я вижу трех двенадцатилетних мальчишек, которым захотелось приключений.

Оставив эту тему, мистер Метц спросил:

– Вы знаете, что этот честный молодой человек два года назад был пойман на краже в магазине «Грейсонс Маркет»?

Этот вопрос удивил миссис Доусон. Она чуть откинулась на стуле и сказала: «Нет».

– Тем не менее он взял кусок колбасы и не заплатил за него.

У меня возник вопрос, как же он об этом узнал. Да, колбасу я в самом деле украл, но лишь потому что не ел два дня, пока родители не торопились домой с вечеринки, на которую ушли еще в выходные.

Миссис Доусон, по-видимому, это поняла.

– Может быть, он был голоден. Его мать и отца никак нельзя назвать родителями года. Если бы он воровал то, что воруют дети из нормальных семей, он взял бы скорее шоколадный батончик, а не колбасу.

Мистер Шелтон, не знавший о краже в магазине, посмотрел на меня, и я кивнул в сторону миссис Доусон, давая понять, что все было именно так, как она говорит.

Я был рад, что мои родители не пришли на суд. Они теперь даже не разговаривали со мной, когда я возвращался с работы домой. Будь они здесь, им не понравился бы комментарий о том, какие они плохие. Может быть, они даже закатили бы сцену прямо в зале суда.

Присяжные и несколько зрителей посмотрели на меня. Мне была противна жалость в их глазах. Я всегда предпочитал жалости злость.

– Да, но кража есть кража, – сказал мистер Метц, и мне вспомнились слова мистера Шелтона о том, что предвзятое мнение есть предвзятое мнение. Я задумался о том, сколько разных оттенков есть у подобных понятий. С различных точек зрения они могут казаться совершенно разными.

– А голодный ребенок есть голодный ребенок, – ответила миссис Доусон, и ее голос был твердым.

– Прошлым летом Джека арестовали за кражу машины, не так ли?

– Не совсем. Он был в компании мальчика, укравшего машину, – неохотно призналась она.

– И они повезли двух девушек в бильярдный клуб в Уортоне, верно?

– Мы с Джеком не особенно говорили об этом. Я сильно разочаро… – она осеклась, поняв, что мистер Метц готовит ей ловушку.

– Вы сильно разочаровались в Джеке? – уцепился он за ее слова.

– Да. Но все подростки совершают глупости. Он ошибся и признал свою ошибку.

– На тот момент он уже у вас работал?

– Да.

– Почему его не было на работе?

Миссис Доусон посмотрела на сумочку, лежавшую у нее на коленях, перевела взгляд на меня, как бы прося прощения, и призналась:

– В тот день он не вышел на работу.

– Правда ли, что он прогулял? Вы его ждали, но он не явился?

– Да.

– И вместо того чтобы пойти на работу, этот честный человек отправился кататься с другом и двумя девушками на ворованной машине. Все верно?

Проигнорировав очередное замечание о том, что я прогулял работу, миссис Доусон ответила:

– Он не знал, что машина была украдена. Можете сами его об этом спросить.

– Разумеется, я спрошу, – сказал мистер Метц, давая понять, что не нуждается в разрешении миссис Доусон. Видимо, сочтя, что все уже достаточно усомнились во мне и моей честности, он заявил:

– Мы закончили допрашивать свидетельницу, ваша честь.

Миссис Доусон спустилась в зал, не глядя на мистера Метца, и заняла место в нескольких рядах от меня.

– Следующий свидетель? – спросил судья. Миссис Шелтон сказала: «Приглашается свидетель в пользу защиты Леланд Косгроув».

На трибуну поднялся щеголевато одетый мужчина средних лет. Я не знал его лично, но знал, кто он такой – автор книги, с помощью которой мистер Метц хотел объяснить, почему Хэнк совершил со мной то, в чем его обвиняли, а доказал, наоборот, что он невиновен.

Мистер Метц поднялся.

– Возражение. Мы узнали об этом свидетеле лишь сегодня утром.

– Мы готовы ограничить наши вопросы только тем, что внес в протокол сам мистер Метц, – объяснил мистер Шелтон. – Доктор Косгроув – автор того самого учебника, который цитировал мистер Метц. Мы лишь хотим узнать его собственное мнение, а не интерпретацию мистера Метца.

Судья Франклин посмотрел на мистера Метца и сказал:

– Вы сами решили использовать этот учебник в качестве доказательства, Джош. Защита имеет право исследовать утверждения, для обоснования которых вы на него ссылались. Возражение отклонено. Продолжайте.

Миссис Шелтон спросила:

– Доктор Косгроув, вы знаете о показаниях, для подтверждения которых был процитирован ваш учебник?

– Да.

– В нем вы пишете, что ребенок, подвергшийся насилию, с большей вероятностью станет насильником во взрослом возрасте. Скажите, согласно вашей практике, сколько из таких детей в самом деле вырастают насильниками?

– Может быть, треть из них.

– Следовательно, двое из трех таких детей насильниками не становятся?

– Верно.

– Что, по вашему мнению, является наиболее вероятной причиной этого?

– Людям, к насилию не склонным, отвратительна мысль причинить боль ребенку. Если они сами были жертвами, они тем более понимают, насколько жестоко так поступать. В большинстве случаев именно это и происходит. На тех, кто становится насильниками, как правило, действуют другие факторы, например, отсутствие поддержки, помогающей им справиться.

Миссис Шелтон посмотрела на присяжных, и я понял, что она им улыбается.

– Доктор Косгроув, в своем учебнике вы также пишете, что дети, пережившие насилие, могут лгать, будто ему не подвергались. В каких случаях это происходит?

– Согласно моему опыту, в большинстве случаев дети признаются, что подвергались насилию. Если они лгут, то обычно потому, что опасаются последствий. Семьдесят процентов таких жертв составляют дети, на которых давили.

– В книге говорится следующее: «Примечательно, что жертвы иногда могут отрицать, что являются таковыми. Это происходит по причине того, что признание приводит к неуверенности в себе и чувству эмоциональной неадекватности. Они опасаются, что их признание отразится на дальнейшем представлении о них, и они станут пожизненными жертвами манипуляций со стороны других». Если я предположу, что подобное имеет место быть примерно в тридцати процентах случаев, это будет верно?

– Да, совершенно верно.

Миссис Шелтон повернулась к мистеру Метцу.

– Ваши вопросы свидетелю, мистер Метц.

Она вновь явно улыбнулась присяжным, потому что и они улыбались ей. Несмотря на все слова мистера Шелтона, убеждавшие не обнадеживаться раньше времени, я подумал, что это хороший знак. Мистеру Метцу они, насколько я мог заметить, не улыбались.

Мистер Метц поднялся на трибуну и спросил:

– Доктор Косгроув, возможно ли, что обвиняемый входит в число тех составляющих одну треть несчастных детей, которые выросли насильниками?

– Да.

– Возможно ли также, что жертва, Джек Тернер, входит в те тридцать процентов, что не признают себя жертвами?

– Да, и это возможно.

– Спасибо, – сказал мистер Метц. – Мы закончили допрашивать доктора Косгроува, ваша честь.

– Свидетель свободен, – заявил судья Франклин, доктор Косгроув сошел с трибуны и вышел из зала. Судья посмотрел на наш стол.

– Вызывайте следующего свидетеля.

Мистер Шелтон встал, прокашлялся и сказал:

– Приглашается свидетель в пользу защиты Джек Тернер.

Зал сразу же затих при звуке моего имени, а я покраснел, хотя мне не терпелось скорее все рассказать. Вставая со стула, я чувствовал, что все взгляды обращены на меня. Я прошел к месту свидетеля и сел. Еще за несколько недель до начала судебного разбирательства судья и присяжные пришли к выводу, что я понимаю разницу между правдой и ложью, так что могу давать показания.

– Назови, пожалуйста, свое полное имя и адрес для протокола, – попросил мистер Шелтон.

– Джонатан Джордж Тернер, Дентон, Дрифтвуд-Роуд, 128.

– Прежде чем мы перейдем к другим вопросам, не мог бы ты объяснить, почему украл колбасу?

– Я хотел есть. Мама и папа в пятницу ушли на вечеринку и ничего мне не оставили. В воскресенье я решил украсть колбасу. Сначала хотел горчицу и хлеб, но испугался, что меня поймают. Хотя меня и так поймали. Теперь родители смотрят, есть ли у меня еда, прежде чем надолго уйти из дома.

– Ты так говоришь, будто они часто надолго уходят.

– Да нет, не особо. С тех пор всего только несколько раз.

– И надолго?

– Ну так, на пару дней.

К этим вопросам меня не готовили, и я не понимал, почему мистер Шелтон теперь решил их задать. Мне хотелось скорее рассказать, что Хэнк ни в чем не виноват. Как это было связано с моими родителями?

– Не мог бы ты рассказать нам об инциденте, когда вас с другом и двумя девушками поймали в украденной машине?

– Мне захотелось отдохнуть, я решил пойти на пляж. Встретил там друга, который беседовал с этими двумя девушками – они сестры. Мой друг сказал, у него есть машина. Я знал, что своей собственной машины у него нет, но мы все равно все вместе поехали в Уортон. Я хотел задать ему вопрос, но боялся показаться занудой, вот и не стал. Поехали в бильярдный клуб, где мой друг любит зависать. Он отлично играет. Мы немного там посидели, а когда стали уезжать, нас остановила полиция. Я усвоил урок. Я не знал, что машина украдена, но знал, что она ему не принадлежит, – сказал я и пожал плечами. – Тут я виноват.

– Приятно видеть, что ты учишься на своих ошибках, – заметил мистер Шелтон. Потом я понял, что если бы он не задал мне все эти вопросы, их задал бы мистер Метц, который давил бы на меня гораздо больше. Может быть, мистер Шелтон стал спрашивать меня без подготовки потому, что хотел услышать искренний ответ.

– Хорошо. Думаю, все поняли, что у тебя не оставалось выбора, кроме как украсть колбасу, и не будь у тебя уважительной причины, ты не стал бы брать чужое. И поняли, что ты сделал правильные выводы, стоит ли проводить время в сомнительных компаниях. Теперь перейдем к вопросам, ради которых мы здесь собрались. Расскажешь нам, как вы познакомились с обвиняемым?

Произнеся это, мистер Шелтон сел на свое место. Об этом вопросе он меня заранее предупредил. Он хотел, чтобы внимание всех присутствующих было приковано ко мне. Миссис Шелтон улыбнулась мне, я улыбнулся в ответ и начал рассказывать.

Я рассказал судье, мистеру Метцу и присяжным о том, как нашел Скелета и как мне понадобились деньги, о том, как меня избили возле доков Томми, Карл и другие ребята. Я рассказал всем, как Хэнк предложил помочь мне с работой, особо отметив его слова о том, что он не хотел от меня «ничего такого». Я рассказал, как он помог мне устроиться к миссис Доусон, и это позволило мне оставить у себя Скелета и обеспечить его всем, в чем он нуждался. Я рассказал, как мы с Хэнком каждое утро пили кофе у него в автобусе, и это было все, что мы там делали. Я рассказал, как купался нагишом, объяснил, почему снял шорты и трусы, и подчеркнул, что Хэнк даже не смотрел на меня. Я поклялся всем, что он был одет, а Томми врет. Я рассказал, как устроился в магазин Джерри, как Томми и Карл украли спиннинги и катушки и это сошло им с рук, как старший брат Карла отказался возбуждать дело и как Томми и Карл выкрутились, когда им занялся настоящий полицейский. Когда я дошел до того, что Томми украл наживку, а я ничего не смог сделать, на меня смотрел весь зал. Моя история всех увлекла.

– В конце концов я на следующий день на свои деньги купил у Джерри такую же наживку и положил на место той, пока он не смотрел. Это было все, что я мог сделать, не лишившись при этом работы. Я боялся, что если скажу Джерри правду о том, как даже не попытался остановить вора, он меня уволит. С другой стороны, я понимал, что я это заслужил. Я поклялся себе не допустить, чтобы Томми украл что-нибудь еще, но это вновь случилось.

– Расскажи нам о своей собаке, – попросил мистер Шелтон.

– Скелет классный. Я смог его откормить, и теперь он хорошо себя чувствует, хоть Томми и пытался его отравить. Доказательств этого у меня нет, свидетелей тоже, но Томми сам мне признался. Я очень волнуюсь, что он опять отравит Скелета. Но я счастлив, что его спас, и счастлив, что он у меня есть. Он очень умный и всегда кладет голову мне на колени. Он достоин того, чтобы жить и быть счастливым. И я тоже этого достоин, – сказал я и посмотрел на Хэнка. – Об этом говорил мне Хэнк. Много раз.

Переведя взгляд на судью Франклина, я добавил:

– Он делал мне только добро. Он не заслужил всего этого.

Весь зал, набитый битком, таращился на меня и молчал. Мистер Шелтон прокашлялся и сказал:

– И еще один вопрос, Джек. Тебе плохо спится с тех пор, как арестовали Хэнка?

– Ужасно, – ответил я. – Не могу уснуть, а иногда просыпаюсь среди ночи и потом не сплю.

– Спасибо, Джек. У меня все, – сказал мистер Шелтон, а затем обратился к мистеру Метцу: – Ваши вопросы свидетелю.

Мистер Метц поднялся на трибуну. Вид у него был недовольный и злой. Я не понимал почему, пока он не заговорил.

– Очень хороший рассказ, Джек. Я едва не поверил.

Все мое тело напряглось. Я был готов к атаке. И помнил назидание мистера Шелтона – что бы он ни сказал, злиться нельзя. Мистер Шелтон даже объяснил, что если присяжные увидят эту мою злость, они могут вынести Хэнку обвинительный приговор.

– Я понимаю, почему вы так говорите, – сказал я в ответ на слова мистера Метца. – Я и не ожидал, что вы мне поверите. Ведь это ваша работа – не верить моим словам.

Казалось, он был ошарашен моим ответом. Помолчав, пришел в себя.

– Джек, ты понимаешь, что лгать под присягой – преступление? Что убеждать суд и присяжных в своей лжи – значит прокладывать себе путь за решетку?

Судья Франклин посмотрел на Шелтонов и спросил, есть ли у них возражения. Мистер Метц однозначно переступил черту, но мистер Шелтон ответил:

– Нет, ваша честь.

Судья Франклин нахмурил брови, озадаченный такой реакцией, и сказал:

– В таком случае вы, Джек, должны ответить на вопрос мистера Метца. Тем не менее отмечу, что молодой человек вашего возраста не несет уголовной ответственности за ложь в суде, однако наказание тем не менее будет серьезным. А вы, Джош, поубавьте ваш пыл.

– Простите, ваша честь.

– Я знаю, что такое ложь, – ответил я. – Всю жизнь мне лгали люди, которые думали, что они мне помогают. В школе меня учили, что все равны, но я вижу, как несправедливо обходятся с теми, у кого нет денег. Сегодня я тоже выслушал немало лжи от ваших свидетелей. Я очень хорошо понимаю, что значит лгать, сэр.

– Ты намеренно грубишь? – спросил мистер Метц. – Намеренно показываешь неуважение к суду?

– Нет, сэр. Я просто говорю лишь то, что обещал.

Мистер Метц посмотрел на Шелтонов так, будто они заставили меня совершить что-то ужасное. В его глазах читались невысказанные обвинения. Он вновь уставился на меня.

– И что же ты обещал говорить?

– Только правду.

Он вновь застыл в оцепенении, а потом едва не закричал:

– А я так не думаю!

Я пожал плечами и ответил:

– Я знаю.

– Мне нужно, чтобы ты говорил суду правду и ничего, кроме правды! Хэнк Питтман тебя домогался?

– Нет, сэр.

– Он склонял тебя к мерзостям?

– Нет, сэр.

– Ты намерен придерживаться этой… версии?

– Мне больше нечего сказать, – ответил я.

Я физически ощущал, что он сдался. Выдохнув, он сказал:

– Никаких больше вопросов.

Эти его слова прозвучали тише всего, что было сегодня сказано в этом зале.

Мистер Шелтон предупредил, что мистер Метц будет со мной груб. Так оно и вышло, хотя длилось совсем не столь долго, как я ожидал. Мистер Метц понимал, что если хочет добиться обвинения, он должен заставить меня изменить показания. В какой-то мере я задавался вопросом, а хотел ли он добиться обвинения, или ему просто поставили такую задачу и он сделал все, что мог. Не его вина, что его свидетели оказались надежными, как сломанные часы.

– Это последний свидетель защиты, ваша честь, – сказала миссис Шелтон. Она вновь улыбнулась мне, и я увидел в ее глазах слезы. Ей не требовалось говорить, что я отлично справился.

– Завтра мы начнем с завершающих аргументов, после чего попросим присяжных вынести приговор, – сообщил судья Франклин. Он предупредил присяжных, чтобы они не обсуждали дело между собой или с кем-то посторонним – это предупреждение обязательно звучало, хотя никто не собирался воспринимать его всерьез. Потом присяжные собрали вещи и ушли.

Завтра должна была решиться судьба Хэнка. Я молился про себя, чтобы мы смогли продраться сквозь все предрассудки присяжных. Я знал – если они порядочные люди, они все поймут. О том, что будет, если они не поймут, мне думать не хотелось.

23

Вернувшись домой, я съел на обед сэндвич с тунцом и ушел в свою комнату, где читал и ждал, когда родители уснут. Услышав, как они храпят, встал и пошел к Скелету – мне нужна была компания, и мог начаться дождь. Ветер хлестал деревья, вдалеке слышались раскаты грома. Я привел Скелета к себе в комнату, завел будильник на шесть.

Уснуть я не мог – был слишком взвинчен, и мысли перескакивали с одного события последних дней на другое, не давая мне спать. Я лежал, смотрел в потолок и гладил Скелета, пока за окном сверкали молнии, отбрасывая на стены моей комнаты призрачные тени.

Я представлял, как присяжные лежат в своих кроватях. Может быть, они тоже не могут заснуть? О чем они думают? Сколько из них уже приняли решение, сколько сочтут Хэнка виновным? Кто мучается нерешительностью? Кто готов согласиться с мнением большинства, лишь бы скорее с этим покончить? И каково мнение большинства?

Все эти вопросы и миллион других кружили в моей голове и мучили меня. Внезапно моя комната наполнилась хохочущими чудовищами. Они указывали на меня пальцами, безумно смеялись и подходили все ближе.

От громкого шума я сел в постели и вскрикнул. В комнате не было никого, кроме Скелета, который настороженно бдил, и я понял, что шум был громом, а чудовища – сном. Несмотря на все тревоги, мне все же удалось уснуть. Я вздохнул и немного расслабился, потому что ужас сна растворился в реальности, но на смену ему тут же пришел ужас ожидания завтрашнего дня. Страх пробрался даже в мой сон, чтобы не давать мне покоя и там.

Дождь все лил, и я подумал, каково было бы сейчас выйти на улицу с фонариком, найти несколько веток и бросить в бурный поток, чтобы посмотреть, сколько из них доберутся до подземных труб, ведущих к заливу. Каждый раз я задавался вопросом, что стало с теми ветками, которые проделали такой путь, не застряв в острове мусора, не слившись с препятствием, а обогнув его. Интересно, сколько мусора скопилось в трубах? Смогла ли хоть одна ветка доплыть до залива?

Когда мне было пять лет и я только начал играть в эту игру с ветками, я представлял себе, что они живые, что они понимают, куда плывут. Теперь мне было тринадцать, но я все же продолжал давать волю своему воображению. Это были всего лишь маленькие кусочки древесины, части чего-то большего, дерева или куста, но мне казалось гораздо интереснее воображать их живыми, думать, будто они делают выбор между кучей мусора и путешествием к Мексиканскому заливу. Вот почему я никогда не доставал их из груды палок и травы, когда они там застревали. Если они сами выбрали такой путь, то кто я такой, чтобы заставлять их двигаться дальше?

Встав с постели, я выключил будильник и натянул обрезанные джинсы, рубашку надевать не стал. Взял фонарик, позвал с собой Скелета. Дождь хлестал, и Скелет посмотрел на меня с удивлением, видимо, желая спросить, не спятил ли я.

– Пойдем пускать ветки, – сказал я, и Скелет вслед за мной вышел на улицу. Вода плескалась и катилась по асфальту, вдалеке сверкала молния, в нескольких милях грохотал гром.

Подняв несколько веток с мокрой земли, я бросил одну в воду и высветил лучом фонаря ее быстрый путь. На мгновение она чуть было не застряла в мусоре, но потом, будто передумав, закружила возле него.

Эта первая ветка добралась до канализации, проплыв около пятидесяти ярдов. Я улыбнулся, довольный результатом, и вновь побрел к истоку ручья, чтобы отправить в путь новую ветку.

В ту ночь я пустил в плавание штук двадцать, следя за каждой и подсчитывая, сколько из них добралось до водопада у стока. Их было четырнадцать. Может быть, мой рекорд. Точно я сказать не мог, потому что никогда раньше не вел счет, но мне казалось, что это много.

Небо начало светлеть. Нужно было отвести Скелета обратно во двор и переодеться в сухое. К тому времени, как я сварил себе кофе, дождь закончился, и последние тучи рассеялись. Я был измучен этой ночью, потому что проспал всего несколько минут, и то кошмарных, но сейчас мне было спокойнее.

Я вышел как раз вовремя. По дороге думал о том, как изменилась моя жизнь с тех пор, как я нашел Скелета. Конечно, не все перемены были к лучшему, но что уж там. Я сделал все возможное, чтобы спасти человека, ставшего моим лучшим другом, а Шелтоны – все возможное, чтобы убедить присяжных, что Хэнк невиновен, что он лишь жертва несправедливого преследования.

Теперь судьба Хэнка – а следовательно, и моя – была в руках двенадцати человек, которых мы впервые увидели лишь несколько дней назад.

В суд я пришел за час до начала. Проходя через вращающиеся двери, я, к своему удивлению, увидел, что явился вторым. На стуле сидел мистер Метц, спиной ко мне. Он повернулся на шум и увидел меня. На секунду наши глаза встретились, и внезапно он улыбнулся. За весь судебный процесс он не улыбался ни разу.

Я его побаивался, и, полагаю, он это понимал.

– Все хорошо, – сказал он мне. – Этап допроса окончен.

Я прошел по проходу и сел на свое место. Он повернулся ко мне и пробормотал:

– Я знаю, о чем ты думаешь. Считаешь меня своим врагом.

Я кивнул.

– Но я тебе не враг.

– Он этого не делал. Клянусь, это правда.

Мистер Метц повернулся на стуле и посмотрел на меня, прищурившись и склонив голову набок, как будто пытаясь что-то понять.

– Полицейские говорят, он просто тебя запугал.

– Полицейские – идиоты.

Он усмехнулся.

– Не все.

– Если бы он что-нибудь сделал, я бы именно это и сказал. Нет никакого смысла меня запугивать. Он все равно не сможет отомстить, потому что будет в тюрьме.

Мистер Метц изменился в лице, и я даже подумал, не скажет ли он сейчас, что он мне верит. Я был почти уверен в этом. Он явно хотел что-то сказать, но двери зала распахнулись и вошел судебный пристав. Мистер Метц вздохнул, отвернулся от меня и вновь занялся своим делом. Я повернулся лицом к скамье присяжных и стал ждать Хэнка и Шелтонов.

Через пять минут они вошли в зал. Я хотел поделиться с ними тем, что мне сказал мистер Метц, но не стал. Лишь улыбнулся им.

– Ты что-то рано, – отметил мистер Шелтон, ставя портфель на стол и садясь на свое место. Хэнк сел между Шелтонами и повернулся ко мне.

– Как ты? Держишься? – спросил он.

– Вроде да. Правда, вчера не мог уснуть. Ненадолго вздремнул, но меня разбудили кошмар и гром, – ответил я, а о том, как под дождем пускал ветки, рассказывать не стал. – А вы как держитесь?

– Тоже неплохо, хотя мне ни разу не удавалось уснуть так надолго, чтобы увидеть кошмар, – сказал он и улыбнулся мне. Мистер Шелтон наклонился и что-то ему сообщил, оборвав наш разговор. Зал понемногу начал заполняться. К девяти часам должен был прийти судья. Я несколько раз взглянул на мистера Метца, но он на меня не смотрел. Я задавался вопросом, что же он все-таки хотел мне сказать.

Еще я думал о мире взрослых. Мистер Шелтон не так давно объяснил мне, почему мистеру Метцу пришлось привлечь Хэнка к уголовной ответственности, хотя он понимал, что все может быть иначе. Я всегда думал, будто взрослые могут делать все, что захотят, но это оказалось не так, и я впервые задался вопросом, каким стану, когда вырасту.

В пять минут десятого было созвано заседание суда, и начался последний день рассмотрения дела. Когда судья объявил, что настало время подвести итоги, мистер Метц поднялся, взглянул в мою сторону и подошел к скамье присяжных.

– Я знаю, о чем вы думаете, – сказал он им, следившим за каждым его движением так, будто он мог запрыгнуть к ним на скамью и напасть на кого-то. Меня удивило, что он сказал им те же самые слова, что и мне. – Вы думаете, что мы не предоставили никаких вещественных доказательств. Нет отпечатков пальцев, доказывающих виновность подсудимого. На месте преступления не было обнаружено следов крови. Но это преступление, у которого нет доказательств. Это случай, когда лишь граждане Дентона могут сообщить свое мнение о необычных дружеских отношениях между взрослым мужчиной и мальчиком, которому лишь несколько месяцев назад исполнилось тринадцать. Случай, когда эти двое были замечены в моменты, которые кто-то посчитал интимными. Защита поставила под сомнение мотивы свидетелей, но не предоставила никаких свидетельств того, что этого не произошло, за исключением самого потерпевшего, чьи опровержения легко объяснить с помощью психологии. Джек Тернер – неплохой мальчик, но его воспитание, как заявила свидетельница защиты, было далеко не образцовым. Кто может обвинить этого мальчика в том, что он тянулся к взрослому мужчине, готовому проявить к нему привязанность? Проблема, конечно же, в том, что любовь вышла за рамки, приемлемые обществом. Защита представила Джека порядочным молодым человеком, однако его прошлое свидетельствует, что это не совсем так. Он был пойман на краже в местном продуктовом магазине, и, независимо от причин, все еще продолжает красть. Он признался, что без его разрешения взял лодку, принадлежащую другому человеку, и был пойман с другом в украденной машине, на свидании с двумя девушками, с которыми они познакомились в тот же день. Да, в принципе, Джек Тернер – честный мальчик. Но он может совершить нечестный поступок, если этот поступок принесет ему пользу. Да, мне жаль Джека, оттого что он вынужден влачить жалкое существование, оттого что им совершенно не занимаются родители, которые, замечу, ни разу не появлялись в этом зале, чтобы выразить сыну свою поддержку. Я не знаю почему. Возможно, им все равно. Может быть, они считают, что подсудимый виновен и не видят причин быть здесь, чтобы поддерживать ложь своего сына. Я не могу знать причины их отсутствия. Я позволю вам сделать собственные выводы. Однако в одном я уверен. Свидетели видели то, что, по их словам, видели. А раз так, то у вас нет иного выбора, кроме как признать подсудимого виновным по всем пунктам.

Он продолжал еще какое-то время, приводя доказательства и изо всех сил стараясь соотнести показания свидетелей обвинения с тем, что они, по его словам, видели. Все это время я наблюдал за присяжными, но никто из них ничем не выразил своих чувств. Я надеялся увидеть какое-то недоверие в их глазах, но ничего не увидел. Заканчивая речь, мистер Метц сказал:

– Наконец, я хочу поблагодарить вас за ваше время и внимание. Штат Флорида счастлив пригласить в суд таких добропорядочных людей, как вы, для принятия важных решений. Эти решения трудны, потому что мы не хотим верить, что кто-то может совершить настолько ужасные преступления, подобные тем, которое мы здесь рассматриваем. Но мы знаем, что эти преступления имеют место быть. Многие дети страдают от нежелательного внимания взрослых. Сегодня вы можете быть уверены, что такого больше не произойдет с Джеком Тернером, пусть даже он продолжает отрицать преступление обвиняемого. Спасибо.

Мистер Метц сел на свое место, а миссис Шелтон подкатила свой стул на колесиках ближе к скамье присяжных. Глядя на них, она уселась поудобнее, будто зашла к соседям выпить кофе и дружески поболтать.

– Простите, но я сегодня надела новые туфли, и они меня просто убивают.

Кто-то из присяжных засмеялся. Не знаю, правду она сказала или нет. Но выглядело все именно так, будто к ним пришла подружка.

– Да, в чем-то прокурор прав. В этом деле нет доказательств вины Хэнка Питтмана. Никаких. Должна признаться, мне искренне жаль прокурора. Он оказался между молотом и наковальней. Ему пришлось взяться за это дело, потому что иначе возникло бы много вопросов, особенно учитывая, что мистер Питтман – сын Дэвида Морланда. Даже если обвиняемый отказался от своей фамилии, он все равно Морланд, член влиятельной в этом округе семьи. Прокурор взялся за дело, и я знаю, что он достаточно умен, чтобы понять: жаждущая мести женщина всего лишь выдвинула ложные обвинения, основанные на ее наблюдениях за мистером Питтманом и Джеком Тернером, когда они оставались в доме мистера Питтмана наедине. Я должна попросить вас задать себе вопрос: оставались ли вы когда-нибудь с кем-нибудь наедине на два часа? С кем-то, кто вам не родственник? И неужели со всеми этими людьми вы вступали в половую связь? Выходит, мы должны так думать, потому что – Боже правый! – вы были вдвоем на протяжении двух часов? Видимо, свидетельница обвинения именно так и считает. Мистер Метц добился определенного успеха, однако несколько исказил правду. Он сказал, что очевидец видел, как мистер Питтман занимался сексом с Джеком. Прошу прощения, но при допросе свидетель не смог ответить на вопрос, что заметили бы все, кто увидел бы мистера Питтмана обнаженным. Его нижняя часть спины покрыта очень заметными шрамами, и у него полностью отсутствует одна из ягодиц. Свидетель попытался придумать причину, по которой этого не заметил, но, давая показания о предполагаемом сексуальном контакте, настаивал, что видел нижнюю часть тела обвиняемого. Почему же он не заметил шрамов? Ответ так же очевиден, как и сами раны, полученные Питтманом, героем Второй мировой войны. Свидетель их не увидел, поскольку того, что он описал, никогда не происходило. Джек Тернер рассказал вам, что он действительно разделся и плавал в тот день нагишом, и я, например, прекрасно понимаю, каково ему было бы ходить целый день в мокрых джинсовых шортах, когда на улице жарко. Готова поспорить, вы тоже это понимаете. Объяснение Джека правдоподобно. Не знаю, как вы, но, слушая, как Джек рассказывает свою историю, я пыталась представить, что мне предстоит принять решение, правду он говорит или нет. Я пришла к выводу, что в его показаниях нет ни слова лжи. В словах мистера Метца тоже есть доля правды. Она состоит в том, что Джек Тернер – честный и порядочный мальчик. Я хорошо его узнала за последние месяцы, и более достойного человека его возраста я не встречала. Меня совсем не удивило то, что он не притронулся к деньгам, оставленным на столе миссис Доусон, желавшей проверить его на честность. Да, ему случалось воровать в магазинах, когда ему было десять, но кто из вас не поступил бы точно так же, будь он голодным десятилетним ребенком, равнодушные родители которого исчезли на три дня? Да, он украл какую-то ерунду. Ради всего святого! Он был голоден. Он сделал это не ради развлечения. Не ради того, чтобы посмотреть, сойдет ли воровство ему с рук. Да, кража есть кража, но когда вам десять лет и у вас сводит живот от голода, вы можете решиться украсть немного еды, чтобы заглушить этот голод. Он искренне признал свою вину в инциденте с угнанной машиной. Я верю – он в самом деле не знал, что она была угнана. И еще – пожалуйста, дамы и господа, не забывайте, что этот мальчик искал работу, чтобы спасти жизнь умирающей от голода собаке. Он знает, что значит быть голодным. Он знает, что значит быть брошенным. Он знает, что значит нуждаться в любви. Вместо того чтобы продолжать воровать еду, он поставил под угрозу свою безопасность, занизив цену на чистку рыбы и разозлив семерых мальчишек, которые избили его и забрали заработанные им деньги. Человек, который спас Джека, сделал для него то же самое, что сделал Джек для своей собаки. И за это человека, сидящего теперь перед вами, обвиняют в ужасном преступлении. Я не удивлюсь, если все люди перестанут помогать другим, если за помощь придется платить такую цену. Но хорошая новость заключается в том, что такие люди, как Хэнк Питтман, все равно не перестанут. Хэнк любит Джека как сына. Не как любовника. Может ли взрослый человек совершить то, в чем обвиняют Хэнка? К сожалению, да, и если ребенок честно говорит, что это произошло, никакая тюрьма не станет слишком ужасным местом для того, кто причинил ребенку вред. Джек клянется, что с ним никогда такого не случалось. И я ему верю. Если бы мистер Питтман совершил то, в чем его обвиняют, я бы посоветовала ему обратиться к другому адвокату. Нам не так уж сильно нужны его деньги.

Многие присяжные усмехнулись, и я подумал, что миссис Шелтон изо всех сил старалась снять их напряжение. Они чуть расслабились, будто вышли из кинотеатра, где смотрели очень напряженный или страшный фильм, и выдохнули.

– Мистер Метц прав и в том, что серьезно относится к своей работе. Адвокаты тоже относятся к своей работе серьезно. Но в этот раз никаких сложностей нет. Как шрамы на спине обвиняемого, очевиден факт, что Хэнк Питтман не сделал ничего плохого Джеку, который не может спать из-за страха, что вы вынесете обвинительный приговор. Он не стал бы бояться, будь он жертвой жестокого обращения. Если бы это было так, он боялся бы, что вы признаете Хэнка невиновным. Пожалуйста, ради всего святого, освободите Хэнка Питтмана. Докажите, что следует руководствоваться большим, чем слова мстительной женщины и явно ложные показания юноши, ненавидящего Джека Тернера, чтобы привлечь хорошего человека к суду по такому обвинению. Я понимаю, если бы Джек не хотел говорить о том, что с ним случилось или чего не случилось, но он твердо уверен, что этого никогда не было. Поверьте ему. Он замечательный молодой человек, и он никогда не врет. Спасибо, дамы и господа. Я верю, что вы поступите правильно.

Миссис Шелтон отъехала на стуле обратно на свое место. В зале повисла тишина, как было уже несколько раз во время этого судебного процесса. Судья Франклин прокашлялся и заявил присяжным, что, если они думают одно, им нужно признать обвиняемого виновным, а если они думают другое, то им следует признать его невиновным, но, конечно, объяснил это в сложных юридических терминах. Присяжные удалились в отдельный кабинет, чтобы обсудить дело и вынести вердикт.

Так прошло два часа.

– Почему так долго? – спросил я мистера Шелтона.

– Ну, присяжным и не следует торопиться с вердиктом.

– Но очевидно же, что он невиновен, – сказал я.

– Это очевидно для тебя и меня, но не обязательно для них. Как я уже сказал, наверняка один или двое из них с первого дня считают его виновным. Некоторые люди думают, что если кого-то арестовала полиция, значит, на то есть причины. Это, конечно, не всегда правда, но находятся такие, кто искренне так считает.

Я молился про себя, чтобы Хэнка признали невиновным. Мы вновь отправились обедать, но я взял себе лишь кока-колу и крекеры, чтобы наполнить желудок. Хэнк тоже ничего не ел. Шелтоны, привычные к ожиданию, пока присяжные вынесут решение, пообедали как следует.

Когда мы вернулись в зал, присяжных все еще не было. Им обед принесли прямо в кабинет, поэтому ждать пришлось еще долго.

Наконец уже ближе к четырем нам сообщили, что вердикт вынесен. По словам Шелтонов, такое долгое обсуждение означало, что некоторые собирались вынести решение, с которым не согласились другие. Вердикт, вероятно, зависел от того, что думало большинство. Мы встали, вошли присяжные и судья Франклин. Вид у всех был измученный, будто они занимались тяжелым физическим трудом, и некоторые даже не взглянули в нашу сторону. Некоторые переглядывались, и я задался вопросом, сколько злости и неприязни скрылось за стенами кабинета. Судебный пристав подошел к присяжному заседателю, и тот вручил ему лист бумаги, который он, в свою очередь, протянул судье. Достопочтенный Джордж Уильям Франклин III провел целую вечность, про себя читая решения по каждому обвинению, прежде чем наконец вернул бумагу судебному приставу, а тот – присяжному заседателю. Каждая секунда была пыткой.

Наконец судья Франклин спросил:

– Мистер Форман, присяжные вынесли вердикт?

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Присяжным заседателем был высокий мужчина лет сорока, темноволосый, в очках в черной оправе и красном галстуке-бабочке.

– Да, ваша честь, – наконец ответил он, после того как невыносимо долго откашливался и потирал переносицу под очками. Я смотрел на часы и видел, как секунды тикают одна за другой. Судебный пристав чихнул. Судья обвел взглядом всех присутствующих, прежде чем перевести его на Хэнка и Шелтонов.

– Подсудимый, встаньте, – велел судья Франклин.

Повернувшись к присяжному заседателю, он спросил:

– Какое решение вы вынесли по первому пункту обвинительного заключения, преступление в отношении несовершеннолетнего?

Все в зале затаили дыхание. Присяжный заседатель посмотрел на зажатый в руке лист бумаги, будто не знал, что там написано. Секунды тикали и тикали.

– Мы считаем, что обвиняемый… – начал кто-то позади меня, кашляя, прерывая оглашение приговора. Присяжный заседатель обвел взглядом зал, но ничего не ответил на эту дерзость и вернулся к бумаге, все так же непонимающе глядя на нее. Я слышал, как лист шуршит в его руках.

– …невиновен, – наконец прохрипел он.

У меня закружилась голова. Я пытался осознать значение этих простых слов и помню, как меня усадили на стул, чтобы я не рухнул на пол. Когда смысл сказанного наконец до меня дошел, мои глаза наполнились слезами, а сердце бешено заколотилось.

– По второму пункту, непристойное поведение в отношении несовершеннолетнего, какое решение вы приняли?

Присяжный заседатель вновь посмотрел в бумагу. Сощурился. Прочитал:

– Мы считаем, что обвиняемый невиновен.

– По третьему пункту, гомосексуальное поведение в отношении несовершеннолетнего?

Присяжный заседатель ответил не сразу.

– Мы считаем, что обвиняемый невиновен, – сказал он наконец.

Я больше не мог сдерживать себя. Невиновен по всем пунктам! Я подпрыгнул и присвистнул, и судье Франклину пришлось несколько раз стукнуть молотком по столу.

– Молодой человек, я напоминаю вам, что вы находитесь в суде и должны вести себя соответствующе.

Я сел на место, и мне казалось, что я весь свечусь от счастья.

Следующие несколько минут прошли как в тумане, промчавшись так же быстро, как медленно ползли предшествующие им. Шум, хаос, лихорадочные движения, Хэнк, снова и снова обнимавший и благодаривший своих адвокатов. Мы расстались у дверей здания суда, и я пошел с Хэнком к нему домой, в автобус, ставший и моим домом. Он пригласил меня на обед, и я согласился, но попросил разрешения привести и Скелета. Хэнк был не против и сказал, что ему все равно пока нужно сбегать в магазин и купить нам стейков.

– Не забудь, что в моем холодильнике лежит твой сэндвич, – напомнил он. – Можешь завтра зайти на обед и съесть его.

В тот вечер мы ужинали вместе, а Скелет лежал на полу между нами и взглядом молил, чтобы что-нибудь упало на пол. Я срезал со стейка жир и бросил ему, и он подхватил его в полете, как манну небесную. Хэнк последовал моему примеру, хоть он и любил жир не меньше, чем мясо.

Я смотрел на человека, который впустил меня в свою жизнь, когда я больше всего в этом нуждался, пусть я даже и не понимал, до чего он мне нужен, пока не столкнулся с возможностью его потерять. Мне хотелось сказать ему столько всего, но я не мог подобрать слова. Уверен, он и так их знал.

24

Я смотрел сквозь ветровое стекло на дом, который никогда не был для меня родным. Слезы на моих щеках давно высохли, и я спрашивал себя, что я скажу на похоронах человека, сделавшего для меня больше, чем кто угодно другой. Он готов был ради меня пожертвовать своей свободой. Много лет люди смотрели на меня, задаваясь вопросом, правильное ли решение вынесли присяжные. Этот вопрос читался в их глазах, но, по счастью, так и не слетел с губ. Вот в чем проблема подобных решений – люди редко отказываются от выводов, которые заранее сделали. Мы с Хэнком часто обсуждали этот вопрос, и он признался, что ловит такие же взгляды, а еще – что лишился нескольких друзей, если можно было назвать друзьями тех, кто так легко его бросил. После того как мои родители погибли однажды ночью, возвращаясь на машине домой с очередной пьяной вечеринки, я переехал к нему. К тому времени он уже сдался и купил дом.

О том, как проголосовали присяжные, мы узнали из интервью, которое некоторые из них дали местной газете. Трое из двенадцати были полны решимости признать Хэнка виновным, несмотря на все наши доводы. Остальным девяти потребовалось немало времени и усилий, чтобы заставить их изменить свое решение. Что ж, некоторые вещи не меняются. Присяжным во все времена свойственно упрямство, хотя иногда это хорошо.

Отъехав от дома, где прошло мое детство, я повел машину к моргу, в котором должна была проводиться служба, прежде чем останки Хэнка будут захоронены на небольшом участке рядом с могилами его жены и детей. Выходя из машины, я увидел стоявших на ступенях морга миссис Доусон и Джерри. Миссис Доусон радостно ахнула, увидев меня, сбежала вниз по ступеням и сжала меня в объятиях куда более крепких, чем я ожидал от женщины ее возраста. Джерри улыбнулся и пожал мне руку. Он почти не изменился за те семнадцать лет, что я не был в Дентоне, пока учился и строил карьеру. Разве что его волосы поседели. Миссис Доусон выкрасилась в ярко-красный, почти оранжевый, и стала похожа на Люсиль Болл[9]. У нее прибавилось морщин, но улыбка осталась той же, какую я всегда любил.

Фотографии Хэнка, на некоторых из которых он был с женой и детьми, висели и стояли повсюду. Моей самой любимой была та, где мы с ним вдвоем, спустя пару недель после суда, сидим в магазине Джерри и смеемся над чем-то давно забытым.

Когда пришел мой черед сказать речь, я вышел на середину комнаты и обвел глазами тринадцать присутствующих здесь человек, среди которых были мистер и миссис Шелтон, а также двое их сыновей со своими семьями – в общем, девять из тринадцати скорбящих составляли Шелтоны. Я увидел печальные улыбки всех, кто пришел проститься с Хэнком, и слезы в глазах миссис Доусон и миссис Шелтон, но мы все смогли сдержаться.

Я не готовился, полагая, что в нужный момент слова придут сами. И они пришли. Я говорил о том, как мы с Хэнком подружились, и о том, как много он для меня сделал. Я попросил у него прощения за то, что приезжал так редко, но, уверен, он все понимал и не сердился. Мы часто говорили по телефону, посылали друг другу открытки и подарки на дни рождения и другие праздники. Я говорил обо всем, что он для меня значил, и о той ужасной ночи, после которой он получил серебряную звезду героя. Он рассказал мне об этом спустя несколько месяцев после суда и велел молчать, пока он жив. Я сдержал обещание.

Он стал жертвой взрыва. Солдат, который шел за ним, наступил на фугас. Хэнку оторвало левую ягодицу, сильно пострадала часть спины. Но, несмотря на сильную боль и слабость от потери крови, он сумел спасти жизнь этого солдата, потерявшего сознание. Хэнк волочил его по земле, пробираясь к лесу примерно в трехстах ярдах от них, где они могли спрятаться. Он сделал все возможное, чтобы помочь своему другу, и, скрываясь в лесу, смог убить в перестрелке девять немцев. Он считал настоящим чудом, что они с тем солдатом выжили и не попали в плен. Солдат тоже пережил войну, впоследствии стал хирургом и сам спас немало жизней.

Я подумал, что вся наша жизнь – теория домино. Одно-единственное действие может вызвать цепную реакцию, повлиять на множество чужих судеб. При этой мысли я вспомнил плывущие по ручью ветки и одинокую игру моего детства, в которую я играл в последний раз накануне сурового испытания.

Мы вышли из морга и проехали три мили до кладбища, расположенного среди покрытых мхом дубов недалеко от берега Дентонского залива. Это было красивое местечко под сенью деревьев, занимавшее не более акра. Дубы поникли, словно в вечном трауре по мертвым, чей покой им суждено было охранять. И вместе с тем здесь приятно было находиться.

В тот вечер я ужинал с Джерри и миссис Доусон. «Прибрежный» закрылся несколько лет назад, поэтому мы отправились в «Док капитана», новый ресторан посреди Сахарного острова, построенный на пирсе над водой. Еда мне понравилась, но сам ресторан казался бельмом на глазу.

Поужинав, я попрощался с ними и уехал, пообещав даже вскоре вернуться, но уже понимая, что, может быть, не вернусь. Наверное, они тоже это понимали. Проезжая по Дентонскому мосту, я в последний раз обвел взглядом дома и кондоминиумы, плотной пеленой покрывшие Сахарный остров. Их огни блестели в темноте подобно искусственным звездам. Я смотрел туда, где нашел Скелета, прожившего со мной несколько лет и ушедшего в тот год, когда я закончил школу. Три дня я оплакивал потерю, пока не понял, что ничего не потерял. Зато очень многое приобрел.

По дороге домой в Новый Орлеан, остановившись на ночь в Пенсаколе чуть западнее Дентона, я думал о том, что приобрел благодаря Скелету и Хэнку.

И надеялся, что они тоже что-то приобрели благодаря мне.

Примечания

1

«Шоу Энди Гриффита» – ситком, выходивший с 1960 по 1967 год. Отис Кэмпбелл – один из персонажей этого шоу, пьяница.

2

Мишка Йоги (Yogi Bear) – антропоморфный медведь, персонаж серии мультфильмов, а впоследствии комиксов.

3

Игрок нападающей команды.

4

Аут – ситуация, означающая, что нападающий выведен из игры до конца иннинга. Иннинг – период, когда команды по разу играют в защите и нападении. Как правило, матч состоит из 9 иннингов.

5

Бад Эбботт (1895–1974) и Лу Костелло (1906–1959) – очень популярный в 1940–1950-е годы комический дуэт.

6

Персонаж сериала «Розыск» (Dragnet), 1949–2006.

7

Охотой на бекаса называется розыгрыш, когда ничего не подозревающего новичка подговаривают поймать несуществующее животное максимально нелепым способом. Распространенное развлечение в летних бойскаутских лагерях.

8

Root beer – безалкогольный газированный напиток.

9

Американская комедийная актриса, певица и модель (1911–1989).

Content

Эдвин Чарлз Табб
Ветви на воде

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Примечания