Манасыпов Дмитрий Юрьевич

Шабалов Денис Владимирович

Крысы Гексагона

УДК 821.161.1

ББК 84(2)6

Ш12

Любое использование материала данной книги, полностью

или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Оформление обложки — Александр Смоляков

Шабалов, Д. В., Манасыпов Д. Ю.

Человек из преисподней. Крысы Гексагона / Денис Шабалов, Дмитрий Манасыпов. – Пенза, 2021. – 400 с.

Тираж: 600 экз.

Экз. № ______

© Шабалов Д.В., 2021

Денис Шабалов и Дмитрий Манасыпов

ЧЕЛОВЕК из ПРЕИСПОДНЕЙ. Крысы Гексагона

ОТ АВТОРА, или К ПРОЧТЕНИЮ ОБЯЗАТЕЛЬНО

Здравствуйте, дорогие мои читатели.

У нас на очереди третья книга серии «МИР-ДОМУ» – «Крысы Гексагона», я понимаю, что вам не терпится уже уйти в Джунгли – но тем не менее не могу отказать себе в удовольствии немного поговорить со своим читателем в ОТ АВТОРА и потому самую малость вас задержу.

А что. Имею полное право :-)

Сразу.

Традиционно.

Как и всегда.

Я снова хочу поблагодарить тех моих читателей, кто участвует в ПРЕДЗАКАЗЕ, помогая автору выпускать книги. Именно в ПРЕДЗАКАЗЕ! Тех, кто сразу отзывается на каждый новый ПРЕДЗАКАЗ! Если бы не вы, дорогие товарищи – не было бы и книг. Книги – это наша общая заслуга, 50 на 50. И это касается любого формата: как электронки – так и аудио/бумажного. И за это – всем спасибо огромнейшее!

Книга – это труд, и труд достаточно продолжительный и нелегкий. Кто-то после работы идет пить пивас – а я прихожу домой и снова сажусь за работу. И спасибо всем, кто меня поддерживает! Тем же, кто ждет Литрес или вовсе качает с торрентов… с определенного момента книги перестанут там выходить и приобрести их можно будет только у автора. Может хотя бы тогда вы созреете?.. А вообще… конечно, дико обидно, когда твой труд не ценится и достается кому-то на халяву.

Впрочем… этот выбор совести каждого.

Ну итак.

Как вы уже поняли и по обложке, и по информации в нашей авторской группе, эта книга вышла в соавторстве с Дмитрием Манасыповым. Но если кто-то ждал слога или повествования именно Дмитрия – возможно, вы разочаруетесь (хотя, надеюсь, не сильно). Дело в том, что, получив файл и прочитав его, я понял, что не все в нем так, как нужно для серии – да и не могло быть иначе, потому что Дмитрий не может знать всех моих задумок – и переписал книгу от и до. Я как отец-основатель серии МИР-ДОМУ имею право перелицевать любую книгу так, как считаю нужным – и в данной книге я этим правом воспользовался на 250%. Книга очень сильно переделана, она уже не та, что была написана Дмитрием и сдана мне для редактуры. Впрочем, это вполне понятно и правильно – ведь именно я как отец-основатель знаю, что нужно серии и какой должна быть каждая очередная книга, что она должна показать читателю, каким образом встроиться в сеттинг, на какие вопросы ответы дать – а на какие нет.

Вместе с тем. Посоветовавшись, мы с Дмитрием решили, что стоит показать читателю и его, чисто его авторский вариант. Это его желание – и я не хочу ему возражать. Таким образом мы имеем два варианта одной книги: тот, который вы читаете сейчас, КАНОНИЧЕСКИЙ для серии «МИР-ДОМУ» – и авторский вариант. Различия в двух вариантах – огромны, и, возможно, вам будет интересно ознакомиться и с авторской версией Д. Манасыпова. Получить его можно будет обратившись ко мне, Д. Шабалову. Кто не знает – сделать это очень просто: нужно написать мне любым удобным для вас способом: либо ВКонтакт – либо в Инстаграм.

Это первое, что мне хотелось бы отметить.

Второе. Сразу хочу принести извинения за, так сказать, многомата. Хочу принести – и приношу. Мата в этой книге действительно огромное количество, и даже после того, как я удалил порядка 70% – его все еще очень много на страницах. Но… тут уж ничего не поделаешь, слишком жестоки и мерзки условия обитания персонажей. И, согласитесь, странно было бы ожидать от обитателей дна, клоаки, – высокий слог общения. Мат – это лишь одна из составных частей атмосферы, и мне пришлось оставить какое-то его количество.

Впрочем – не только мат. Но и вообще то, как живут персонажи на страницах книги. Особо впечатлительных может и покоробить… Однако ничего не могу с этим поделать. Дмитрий здесь действительно постарался, атмосфера зашкаливала, так что пришлось ее даже поубавить. Вот ей-богу – читая его авторский вариант, я не раз испытывал мерзко-блевотные чувства. В итоге в каноническом варианте пришлось многое убрать – просто потому, что оно здесь не нужно. Впрочем, повторюсь, за авторским вариантом можете обратиться ко мне в ЛС.

Кроме того. Книга написана в несвойственной мне манере – от первого лица, «Я», и в настоящем времени. Пример: «я вхожу в комнату, беру пистолет, направляю его в голову и нажимаю на спуск…» Сначала, когда я получил файл, я решил, что придется переписывать книгу в третье лицо прошедшее время, типа: «он зашел в комнату, взял пистолет, направил его в голову и нажал на спуск…» И даже начал было переписывать… Однако после некоторых раздумий решил оставить все как есть. Во-первых – это интересный опыт. А во-вторых – как оказалось, именно первое лицо настоящее время отменно передает переживания, чувства и мысли героя. Просто потому, что герой общается как бы напрямую с читателем. А именно это нам здесь и нужно. Понимаю, что многим наверняка будет непривычна такая манера – я и сам, честно признаться, не очень люблю такую форму повествования – но здесь, я считаю, она оправдана. И оправдана на все те же 250%.

Что еще хотелось бы отметить. В этой книге вы не встретите главного героя основной ветки Сергея Сотникова. Не встретите и его товарищей. Однако я не устаю повторять: эта книга важна для серии настолько же, насколько и все остальные. Если книга выходит в серии – значит ей тут место; значит она каким-то боком важна и рассказывает о чем-то, о каких-то событиях, которые важны для серии; значит она показывает какую-то часть событий, которые невозможно показать и рассказать в рамках основной ветки о Сотникове сотоварищи. Либо в книге рассказывается о каких-то событиях, которые идут параллельно и потом уже вплетаются в основную серию, либо рассказывают о событиях ДО, либо рассказывают о событиях, НЕПОСРЕДСТВЕННО влияющих на основную ветку... И как, не зная этих событий, читатель поймет серию? Да никак. В смысловой составляющей образуются огромные дыры. И в конечном итоге читателю все же придется вернуться к этой книге и ее прочитать. Однако. Хотел бы отметить что это, пожалуй, первая и последняя книга, где нет нашего ГГ. Во всех дальнейших книгах он будет действовать либо сам (если эта книга только моего авторства) – либо наряду с персонажами соавтора – то есть будет вписан мной в канву повествования. И, порой, вписан очень плотно, до 50% объема текста.

Ну а я тем временем уже начал и продолжаю работу над МИРДОМУ-4. На данный момент книга уже весит 400.000 знаков – а ведь действие еще только разворачивается... И это не вода, дорогие товарищи, вы меня знаете. Это банально КРУГОВОРОТ ПРИКЛЮЧЕНИЙ. Там уже наш ГГ вышел на широкий оперативный простор, там пошел новый мир, который надо расписать-описать – и рассказать о нем в подробностях. Там уже начинаются более масштабные события, там пойдут батальные сцены не только в одну обойму и даже не только в десяток обойм, как было при обороне Дома – там уже другие масштабы… Там уже пошло развитие сюжета серии, именно что основные события, а не тот краешек, что начался с Дома и Джунглей. Там наш ГГ уже попадает в самый настоящий круговорот – только поспевай уворачиваться, да лещей раздавать…

Разжег аппетитец?.. На этом и достаточно. Это все, что я хотел сказать в ОТ АВТОРА. Не смею вас больше удерживать, отпускаю – и желаю интереснейшего чтения!

Денис Шабалов

Июнь 2021.

В душах людей наливаются и зреют гроздья гнева –

тяжелые гроздья, и дозревать им теперь уже недолго.

Джон Стейнбек, роман «Гроздья гнева»

Пролог. 40 дней до

Комната была небольшой – бетонный отсек пять на пять, уставленный медицинским оборудованием, с огромным вытяжным шкафом прямо по центру. Впрочем, назвать медицинским оборудованием эту кашу из самоделок и фабричного не поворачивался язык; из действительно медицинского тут было разве что гинекологическое кресло, кушетка и толстая стопа серых простыней на самодельном столике. Остальное – дикая смесь, собранная из обрезков труб, панцирных кроватей, кусков обшивки, кое-как покрашенных железных рам, листового металла или даже вовсе вещей малопонятного назначения.

Сейчас в комнате находились двое – они сидели на кушетке бок о бок, смотрели на мерцающий экран планшетника и тихо переговаривались. Первый – крупных габаритов седой мужик в черном комбинезоне, переплетенном мощной искусственной мускулатурой; второй – в белом халате, очевидно выдававшем его принадлежность к медперсоналу. Говорил больше он, а первый только задавал вопросы и внимательно слушал.

– Это ваши обычные развлечения? – спросил седой, кивнув на экран.

Белый пожал плечами и безмятежно пыхнул трубочкой, зажатой в уголке рта.

– Шалят, безбожнички. А что еще им делать? Выходной раз в декаду, все остальное время – беспросветная пахота. Еда – помои, жизнь – говно. Вот и отрываются как в последний раз. И понятно, что боями и ставками дело не ограничивается.

– Блек-джек и шлюхи? – криво усмехнулся седой.

– А также стекломой, дурь и прочее сопутствующее.

– Вот жизнь…

Белый пожал плечами.

– Здесь всегда так. Другой не знают.

Седой замолчал, уперевшись жестким взглядом в экран планшетника, который держал в руке. Происходило там то, что обычно происходит, когда вместе собираются две-три сотни мужиков с высокоградусными напитками и женщинами облегченного поведения – в кругу, огороженном колючей проволокой, шла драка. Бились двое: жилистый пацан – тощий, но с четко прорисованной, сухой мускулатурой, на вид годков двадцати-двадцати пяти – и здоровенный звероподобный амбал, волосатостью своей сильно смахивающий на гориллу. И амбал побеждал.

– Выдержит он? – озабоченно спросил седой. Волосатый на экране попытался сработать финтом – но тощий в последний момент отдернул руку, отделавшись легким порезом. – Не ошиблись мы?..

– Выдержит. Драться умеет, Ефим хорошо с ним поработал.

– Волосатый – машина для убийства…

– Эта обезьяна – Керч, – безмятежно покивал белый. – Профессиональный боец. Они там целыми днями только и знают, что тренируются и держат режим. И понятно, что простому человеку выстоять против такого невозможно.

Седой, что-то злобно пробурчав, кивнул – и продолжал смотреть на экран. И на его кривящемся лице отчетливо читалась боль и надежда.

А тощему, кажется, понемногу наступал конец. Уже не так быстры были его движения, уже не так увертливо уходил он от ударов, уже и лицо и тело его расцвечено было наливающимися синевой синяками, алыми блямбами и росчерками рассечений… Но пока еще он сопротивлялся, огрызался, показывая зубы, – и седой надеялся, что пацан выстоит. Если бы драка шла на кулаках – тощему давно уже пришел бы конец, волосатый попер бы вперед и задавил его массой, своими кулаками-отбойниками. Но сегодня организаторы выдали эксклюзив – большие, сабельной остроты, ножи; и горилла не без оснований опасалась ответки.

Когда тощий упал, седой глухо зарычал и до скрипа сжал зубы. Пацан лежал в центре арены – а волосатый, приветственно потряхивая руками, прошелся кругом почета, принимая аплодисменты публики. Толпа вопила и бесновалась, динамик планшетника выдавал разноголосый рев, вдруг сформировавшийся в одно-единственное слово: у-бей, у-бей, у-бей… Толпа хотела крови.

Седой привстал. Сел. И снова привстал, глядя, как волосатый вальяжно поворачивается к тощему. Он не спешил – нож улетел в сторону, противник повержен и уже никуда не денется. И он даже позволил тощему подняться – это его бой, и сейчас он, кажется, решал, убить с первого удара или помучить на потеху публике. Один из черных – судья, сидящий за столом, – сделал ручкой и что-то прокричал. Обезьян кивнул. Пришла пора убивать.

Он не спеша подошел к пацану, картинно разминая руки. Пацан, покачиваясь, стоял, опустив голову, – и держался правой рукой за пряжку ремня. Расслаблен – и готов к смерти. Да ему, кажется, ничего больше и не оставалось. Волосатый примерился, неспешно отводя руку с тесаком назад… и этот короткий миг пацан использовал как нужно.

Спустя секунды волосатый уже лежал на полу в луже крови, хлещущей с обрубков, – а толпа бесновалась с новой силой. Растерянные судьи переглядывались, явно не зная, что предпринять – но там, среди них, уже работал человек, который и был должен подсказать выход. Наставить на путь истинный. Первая часть операции прошла успешно – и, длинно выдохнув, седой перевел дух.

– Твой выход? – спросил белый.

Седой отключил планшетник и поднялся.

– Да. И твой. Поторопимся?

Белый отмахнулся – и, выколотив трубочку, снова принялся набивать ее бурой смесью.

– Некуда и незачем. Без меня все равно не начнут. Время есть, пусть пацан в себя придет, оклемается.

– Девчонку подстраховать бы надо.

– Сделаем. Подкину ей хирургический нож. Она, правда, лучше с палками управляется – но это мне уже не пронести.

Седой, постояв, пожал плечами и снова уселся на место.

– Ты говорил, что заглянешь в архивы…

Белый пыхнул, выпуская к потолку белый дымок, покивал.

– И я это сделал. Да, я поднял архивы и смог найти все что нужно. Не скажу, что столкнулся с невероятным… но то, что произошло удивительное – несомненно. Тут просто все сошлось в одну точку, туда, куда в итоге и должно было сойтись.

– Нашел? – седой, подавшись вперед, буквально вцепился взглядом в его лицо. – Как?! Как все получилось?!..

Глава 1. Лис. 59 дней до

Жить в Гексагоне непросто. Жить в Гексагоне – заклятому врагу не пожелаешь. Да и не жизнь это, а полуголодное существование в грязи и дерьме. Но мы не знаем другой. И уж лучше так, чем пойти на компост – огромные компостные чаны Химии, чья белизна никогда не выцветет, ждут нас всех. И хотелось бы оказаться в таком как можно позже…

Компост медленно варится, помешиваемый номерами. Компост булькает. Компост – однородная жижа: объедки, дерьмо, останки бедолаг, ушедших из жизни… Компост нужен для сои – заботливо взращиваемая, она растет на нем в Оранжерейной; соя нужна для белка – ее бобы перемалывают на Фабрике, превращая желтые шарики в однородный сухой порошок; белок нужен для нас. А мы нужны для работы… и компоста. Сраный круговорот белковых соединений в замкнутом пространстве.

Жизнь в Гексагоне подчинена простому распорядку.

Подъем – визг сирены и вибрация ультразвука. Ты можешь пытаться привыкнуть; можешь пытаться вставать раньше, чтоб раздирающая мозг сирена и мелко дрожащие от вибрации зубы не застали тебя врасплох; можешь укрыться с головой тощим одеяльцем или засунуть голову под плоский валик-подушку… но побудку не угадаешь. На секунду, пять, на полминуты раньше или позже – она обманет тебя. И скрипящим гвоздем по стеклу взрежет твой мозг.

– Да драл я вас в гланды, сучьи трупоеды!..

А вот это зря. В Гексагоне даже у стен есть уши. Разные уши. Электронные, с системой аудио- и видеослежения, лазерные, читающие вибрации, уши с ногами – стукачи… и контроллеры, торчащие здесь и там неподвижными стальными тушами. Они тоже следят за нами. Да и не только следят… А еще есть капо. И когда нас корчит, продирая до печенок, – капо лишь ухмыляются…

Капо, нацепив наушники, прохаживаются в коридорах между камерами. Поигрывают резиновыми палками. Наушники защищают их уши от сирены, а ультразвуковые трансляторы есть только в камерах – они направлены с потолка вниз и капо не вредят. Капо всегда сытые, одеты с иголочки, щеголяют в черных комбезах зомбарей. Капо лоснятся от удавшейся жизни и любят, когда крысы начинают шустрить уже по подъему. Капо такие же крысы, как и мы – только предавшие себя и нас, номеров. Надсмотрщики, выпестованные и отсортированные машинами и поставленные над крысиным стадом. На каждый отряд их несколько: пять-семь помельче, бригадиры – и главкапо, старший отряда. Есть еще Главглавы, старшие над каждым из восьми модулей, – но их мы видим очень редко. Док – он у нас умница, начитанный интеллектуал-эрудит – говорит, что само название «капо» пришло из какой-то давней войны. И Док говорит, что сравниться с ней ничто не могло. Но что значит это слово – не знает и он.

А еще капо любят, когда крыса залупнется, пытаясь показать зубы. Потому что крысу можно пнуть. И капо любят пинать. Оскалившаяся крыса знает, чем это закончится – но так сложно порой сдержать то, что идет из самой твоей глубины…

– Камеры открыть! Отряд – на выход, бегом марш! Шустрее, пидоры! Шустрее жопами шевелим!

«Камеры открыть» преследует нас всю жизнь. Так начинается наш день. Замки электрические – и где-то там, где отслеживаются в реальном времени трансляции с камер, дается разрешение и подается импульс на замок. Звонкий щелчок – и дверь отскакивает в сторону.

– Отря-я-яд… стуй! На месте-е-е, бегу-у-ум… арш! Раз-два, раз-два, раз-два!.. Выше колени! Выше! Выше, бля, колени, ссанина!..

Про ссанину нихрена не фигура речи. После забытья, считающегося у нас сном, в сортир хочется люто. Сортиры в конце каждого коридора. Но сортир только для утра, ночью не положено. Захотел ночью – поссать или, может, кишку подавить – терпи. И сейчас, заставляя нас прыгать на месте, капо выжидают того, кто не сможет сдержаться.

– Полуприсед, крысы! Руки вперед! Раз – встали… Два – сели… Раз-два, раз-два, раз-два!..

Кто-то из нас занимается собой, кто-то – нет, кто-то просто слаб или болен. Но все выполняют приказы капо-два. Бледнея до синевы, хрустя суставами, заходясь кашлем и задыхаясь в отдышке. Мимо трусит соседняя камера, третий отряд – бегут на утренний отлив. Нам же остается лишь провожать их взглядами и завидовать, мечтая о мощной звонкой струе в очко и надеясь на завершение пытки.

– Ты гля, как они любят физо!.. А?.. Продолжаем, петушары! Прыгаем бабочку! Присели – прыгнули! Присели – прыгнули! Руки над головой, аллё!.. Тебе говорю, эс-два-полста-семь! Присели – прыгнули!..

Повинуясь окрику капо, я поднимаю руки над головой. Почему «бабочка»? Странное название для упражнения… Бабочка – это что-то такое эфемерное, с крылышками; я не видел их вживую – зато пару раз видел в кино. Но называть «бабочкой» упражнение, во время которого тебе невыносимо хочется ссать и ты терпишь из последних сил, лишь бы не расплескать наружу… Как говорит наш Док – есть в этом некая тонкая ирония.

– Раз-два! Раз-два! Раз… Оп-па! Готово… А у нас тут чемпион, крысы! Настоящий чемпион по зассыву!

Верно. Из-за спины тянет свежемокрыми штанами – вполне ожидаемо после утренней зарядки. Тем более сзади меня стоит новичок, свежак из последней партии. С-2-93. Не привык еще к нашим порядкам. Меня и самого так и тянет сжать ноги – низ живота горит, будто раскаленное шило вогнали… но я терплю. Если зажиматься – будет только хуже.

Треск. И еще. У капо два вида палок – обычные и электрические. И сейчас в ход пошла вторая.

– Стоять, крысы!

Стоять по струнке. Не оборачиваться. Тебя здесь нет. Никого нет и ничего этого нет. Молчать. Один залупнется – изгваздаются все: капо будут пинать новую крысу и до сортира вовек не доберешься.

Палка трещит, бедолага орет, валится на пол и дергается словно припадочный. И воняет все сильнее. Капо знают свое дело – разряд в брюхо, удар по почкам, разряд в пах. «Дожимайка» называется. Чтоб до последней капли. Мрази.

– Все? Больше не надо никуда бежать?

В ответ только молчание и скрип зубов. То, что и нужно капо, то, чего они все так ждут от крысюков. С этим разобрались, пора переходить к следующему.

– А кто тут давеча пернул ртом про наши гланды? – капо-два, оглядывая отряд, ждет стукача. Мы молчим, но капо не расстраивается – он и так знает, кто ляпнул. – А кто тут обозначил нас трупоедами? Эс-два-девяносто-девять! За трупоедов присуждаем тебе…

Обычная палка – гладкая, блестящая резиной, шлепает по ладони. Влажно и многообещающе. Клешня у капо-два огромная, если растопырит пальцы и положит на голову – может и череп сломать.

– …присуждаем тебе… – тянет он – и с мерзкой улыбочкой заканчивает: – Чистку сортиров после оправки отряда. Доволен, сучка?.. Ты новенький, пока не знаешь порядков – и на первый раз прощаешься. Но запомни, тварь… – капо делает шаг и через шеренгу смотрит на бледного новичка, – не стоит тебе играться с этим словом…

Все как обычно, все по их распорядку. Одному – валяться, опущенному, уничтоженному, скрипеть зубами от боли. Второму, залупнувшемуся, – пара часов в дерьме. А может, и больше, это уж как пойдет. Дизраствор, шланг, жесткая щетка на длинной ручке вычистят что угодно. Нужно только приложить усилие.

Но сказать по правде – я удивлен. Очень удивлен. Новичок легко отделался. Пока новичок и не знает наших порядков – ведь назвать любого из нас трупоедом – а тем более капо! – это все равно что назвать бугра пидором. Или опущеным, поднарным. Оскорбление, которое только кровью смывается. Да, мы крысы, а крысы порой жрут и трупы… но все же, балансируя на тонкой грани, мы не переступаем черту. Мы едим сою, белок, выращенный на компосте, который производится в том числе из трупов… и, может быть, именно потому каждый крысюк столь чувствителен к этому прозванию. Назови крысюка трупоедом – и ночью получишь пику в бок. Если, конечно, этот крысюк не бесправный опущенный, которому срать на себя.

– На телесный осмотр – становись! Робу долой! Предъявите свои тощие жопы!

Телесный осмотр каждое утро. Кому как не машинам понимать в эффективном функционировании? Только здоровый механизм может работать с максимальной эффективностью – и только целое, здоровое человеческое тело может пахать с максимальной отдачей. Поврежден – в утиль. Сломался – в утиль. В Морильню и на компост.

– Первая шеренга – десять шагов вперед! Вторая – пять! Третья – на месте! Шагу-у-ум... арш!

Я – бугор, и место мое в середине строя. Нахера лезть в первые и мозолить глаза?.. Но телесного осмотра не избежать – каждая крыса должна быть изучена внимательно и даже придирчиво. И я стою, чувствуя за спиной затянутую в черное тушу капо.

В Гексагоне быстро привыкаешь видеть затылком. Воздух – вот наш друг и союзник. Запахи, легкое движение, звуки… От капо всегда пахнет чем-то жирным, нередко воняет самогоном и тушняком – а еще от них пахнет чистотой: душевые у них каждый день. И если капо хочет ударить – движение может выдать его. Это въедается в подкорку. Чуть скрипнет рукоять палки, тихо повторит звук подошва на развороте, едва уловимо хакнет он, замахиваясь. На затылке нет глаз – просто есть чуйка и опыт.

То же и машина. Когда рядом стоит КШР – он может стронуться с места неожиданно. Оказался у него на пути – калека: полтонны стали, встречаясь с плотью, редко оставляют шансы уцелеть. А калека у нас – тот же труп. И ты должен успеть убраться. Успеешь – выживешь.

– Сортир, дегенераты! – орет капо-два. – Пять минут! Время пошло!

Телесный осмотр окончен – и мы наконец стартуем в сортир.

Если через пять минут не вытрешь задницу – побежишь дальше как придется. И мы старемся. Мы торопимся. Сральники есть и в камерах – но там они не работают. Там они только для воспитания. И ночные выводы не положены – они как… как три выходных подряд. Случаются пару раз в жизни. Мера поощрения. И потому у дырок в полу сейчас толпа – пять минут на всё про всё, и крысы пытаются успеть.

Самые глупые лезут умываться – размазать по роже воду с едким запахом хлорки. Чуть поумнее – мчат к очкам. Надеются потом вернуться к длинному корыту, наваренному к трубам в районе паха, к ржавым соскам кранов и ополоснуть морду водой. Умные же – ну и самые охеревшие само собой, такие как Смола, Пан, Желтый и Лис – это я, собственной персоной – делают все одновременно. Тут главное точно встать на приподнятый кусок пола – и дело пойдет на лад. Одной рукой держишь и правишь струю, другой умываешься. Струя бьет в пол, течет по полу и ногам стоящих рядом, уходит по наклону в черную дыру слива, забранную ржавой решеткой. Номера косятся – но молчат. Себе дороже.

Как-то старый Гриб – сорокалетний доходяга, беззубый и кривой в спине – что-то вякнул о совести. Мне было накласть, Смола где-то раздобыл полоску лезвия от бритвы и срезал мозоли на ногах, Желтый, умываясь, фыркал, как бегемот, и не слышал… Разнести старику хрюльник выпало Пану. Вышиб ему передние зубы, три таких себе целых еще пенька. Совесть? Хрыч точно выжил из ума. Что такое совесть, старый ты хер?..

Совесть давно сгнила. Совесть – такой же отход человеческого организма, как и все остальное. И так же, как и любые наши отходы, давно пущена на Химию. Два огромных цеха в Центральном модуле Гексагона перерабатывают все наши отходы. Дерьмо, удобренное химикатами, – в компост, в брикеты сухого топлива, в порошковые удобрения, замешанные с фосфатами. Моча – в очистку, опреснители и фильтры, возвращаясь затем в трубы, разбавляя и без того жидкую водичку. Ей-то мы моемся, её-то мы и пьем. Все это разлагается там, в цехах Химии. Дерьмо вперемешку с совестью. А вместе с ними – и доброта, и верность, и честь, и уважение к людям. И многое другое. Все то, о чем говорят хорошие книжки на полке у Армена.

– Номера – на выход! Быстро, быстро, быстро!.. Опоздаем – завтрак будет в ужин!

Мы вываливаем из сортира в коридор – но здесь тормозим. Бригадиры суетятся под пристальным взглядом капо-два, шустрят дубинками, формируют из серой массы строй, уплотняя его, прижимая к стене – пропустить на утренние процедуры следующий отряд. Дальняя камера уже открыта, и навстречу рысцой шустрит Двадцатый. Крысы сразу забывают и о завтраке, и о резиновых палках – они свистят, орут, закатывают глаза, чмокают и хватаются за причиндалы… Демонстрируют интерес. Да и как не пошуметь, если в дальней камере обитают девки?..

Девкам в Гексагоне проще. Им не жечь легкие на Химии, не рвать жилы грузчиками, не стоять на Конвейерах… Их куда меньше, чем мужского контингента. Меньшая часть их работает в Родильне, принимает свежее пополнение, будущие рабочие единицы Завода – или «суками» на Малолетке, рулят подрастающими шкетами. А бóльшая… Бóльшая без устали трудится в Борделе. Работают, не покладая рук и прочих частей организма. Машины знают потребности человеческой единицы и с механической точностью обеспечивают их. Номер должен прослужить Гексагону как можно дольше – но для долгой работы ему нужны условия. Один раз в неделю. Отличникам и передовикам производства – два. Инструкции строги – и капо так же строго следят за выполнением. Серый талон, который выдают капо, – пропуск в рай. Один час рая. И шлюхи ждут нас.

Казалось бы, при нашей жизни – откуда силы? Ан, гляньте, как подвывают и свистят парни, как выказывают свои желания, глядя на соседок… Если ты ударник и передовик, если ты трудишься как проклятый – вот тогда-то идут в ход талоны к шлюхам. Наступит десятый день декады – и в стойла этих кобыл забредут потертые, но не сдающиеся жеребцы. Изъездят их в хвост и гриву – и обязательно найдется идиот, протащивший с собой крепкую дрянь, что гонят из химии для уборки и чистки. Он упьется ею на радостях – и устроит дебош. Серых крысок списывают обычно после визитов таких горе-пьяниц. Не знаю, как факт НТБ – «нарушение техники безопасности» – можно подвести под смерть сотрудницы Борделя – но капо на то и капо, чтобы придумать, когда это необходимо.

Женщин у нас держат отдельно. Их мало – на каждый из восьми модулей Гексагона только один отряд. Сотня-другая крыс женского пола. Нам повезло – крысочки нашего модуля обитают неподалеку и мы имеем удовольствие лицезреть их каждый день. Каждое утро и каждый вечер. И мне кажется иногда, что у машин есть отличные психологи, знающие человека на ять – женщина, пусть даже и в серой мешковатой робе, манит крысюков, заставляя пахать еще усерднее. И эта эффективность труда, этот стабильно высокий коэффициент производства машинам наверняка очень нравится.

– Быстро, быстро, быстро!.. На порядок!

Задних уже гасят по жопам палками, и наш отряд срывается с места.

– На порядок!

– На порядок!..

Капо горланят и горланят, искусственно взвинчивая градус суеты – но мы прекрасно знаем распорядок, за жизнь он въелся намертво. Сделал дела в сортире – приступай к порядку. Порядок простой. Тощие матрацы, куцые одеялки и валики, прикинувшиеся подушками, – разложить-заправить-натянуть. Пока нас гоняют в сортир, это добро лежит расхристанное и пытается хотя бы чуть просохнуть – но бестолку: в камерах душно, и мы, вынырнув утром из липкого влажного дерьма, вечером снова возвращаемся в его объятия. Полы должны быть выметены и не иметь отпечатков. Каким бы грязным ты ни явился вечером, уделавшись по самые уши в масле и смазке, в компосте или человечьем дерьме – пол должен сиять. И мы пидорасим его дважды в день, утром и вечером. Потолки… потолки надо чистить от паутины. Пауки пришли сюда вместе с крысами, они плодятся в душном воздухе Гексагона как кролики, эти мохнатые многоногие паскуды частенько падают в наши постели, и поговаривают, что могут даже сосать кровь… Врать не буду, не видал – но каждый раз, увидев паука, я давлю его без жалости. Впрочем, в наших постелях мы находим и мокриц, и клопов, и уж тем более – больших жирных тараканов. Армен говорит, что раньше таких и не видывали. Может, и мутанты… И порой только диву даешься, как они не отожрали ночью кусок твоей задницы.

– Порядок, крысы! Время!

Пятнадцать минут на все про все.

– На счет! – рыкает Смола и зыркает на сыкуна.

Сыкун – новенький. И как бы ни звали тебя до того, как ты прибыл в Гексагон – здесь тебе дадут новое имя. Сыкун – подходящее. Обоссался на разводе, замарал, как говорится, честь, совесть и доброе имя. Но Смола благороден аки жентельмен: после дожимайки в себя приходишь не сразу, порой нужно пару часов – и старший бугор дает ему время. Проявляет жалость к чужой боли – стоять и считать куда проще, чем сраным веником порхать по камере с ведром и тряпкой.

«Ваш Смола, – как-то сказал Док, разнежившийся после барбитуратов с морфином, – прямо сраный лорд Байрон…»

Новенький встает на счет, начиная озвучивать время. Собьётся – получит по почкам. А после воздействия Смолы на почки номера последний обычно неделю ссыт кровью.

– Счет пошел! Раз! Два! Три!..

Я отхожу в наш угол, к буграм. На планерку. Каждое утро начинается с планерки: жизнь камеры – и бугров, и номеров – зависит от нее. Ибо планерка дает хабар, так необходимый отряду.

– …Тридцать семь!..

Объяснение просто, как обоссаный в толчке палец. Если, оборвавшись с крюка, тебе на руку упадет деталюга механизма – похер какого, КШР или боевой машины – ушибом ты не отделаешься, куда вероятнее перелом. И если ты нормальный чел – тебя прикроют, и ты, скрипя зубами от боли, вечером вернешься в камеру. Покоцаный – но живой. Ты придешь к нам и попросишь помощи.

Мы, дождавшись отбоя, спросим разрешения у капо – и оттащим тебя к Доку в Медчасть. Витающий во Вселенной после очередного эксперимента с дурью Док может и не проснуться – и тогда утром на телесном осмотре капо, ночью разрешивший визит к Доку, выведет тебя из строя и доложит о повреждении инвентарной единицы ближайшему контроллеру. Ты, обосравшись от страха, дернешься бежать – но контроллер срежет тебя очередью. И тебя отнесут в Химию на компост. Если же Док придет в себя – ты спасен, ибо лечит он даже в состоянии разговора с Внеземным Разумом.

Ты спасен – но после этого есть два варианта: либо в бездонный карман Дока перекочует что-то из нашего хабара – либо он даст задание. И на очередной планерке мы будем решать, кто займется делом. Ибо долг, не отданный Доку, грозит отлучением от Медчасти. А это та же смерть.

– …Сто тридцать пять!..

Смола, почесывая подбородок, уже густо поросший щетиной, сопит. Смола мало спал. Смола изволил всю ночь трахать в Норе свою любимую шлюху. Когда Смола на всю ночь зависает у этой давно зарвавшейся бляди, мы долго спорим о ценностях, нужных ему на оплату услуг. Но Смола наш брат, а слабости братьев мы уважаем. Чернь не просто слабость – Чернь его проклятье и наслаждение. Только ради неё Смола скоблит стеклом морду, желая быть гладким и нежным, как жопка младенца.

«А я говорю, что он гребаный жентильом, – мурчит Док, обпоровшись настоянного на тоннельной плесени стекломоя. – Романтик и безмозглый долбодятел. Когда у него провалится нос и распухнут суставы, когда, лежа в моей палате, он станет ссать только через трубку – тогда он поймет, что любовные отношения с блядями – пусть даже и красивыми! – крайне сомнительное удовольствие. В отличие от совершенно несомнительного сифилиса, подхваченного в ходе этой гребаной романтики…»

Док у нас, сука, иногда просто душка. И добряк. Это все знают.

– …Двести сорок семь!..

Прежде всего нужна вода. Чистая вода приходит в больших бочках – но мы храним ее в трехлитровых флягах. Да еще держим про запас армейские, каждая по литру. Для добычи же и переноски у нас есть плоские бурдюки-гидраторы. Тоже, кстати, не вдруг добудешь такой… Слить литр – не просто. Донести до камеры – еще сложнее. И потому вода ценнее золота. Золото тоже в ходу – на наших харчах зубы летят быстро, а золото для протезирования лучше, чем сталь. Да и понтово, засветить золотой фиксой… Фиксами, кстати, рулит Фикса, помогальник Дока. Но наковырять золота с контактов у механизмов, поступающих во Внутренний Приемный Док, куда проще, чем слить воду.

– …Четыреста три!..

Особое внимание к парням, отправляемым на выгрузку во Внешний Погрузочный. Завод отгружает очередные партии боевых машин регулярно, куда – хер знает, это интересует нас не так сильно, как хабар. И с механизмов можно дернуть полезного – каждая боевая единица комплектуется и медициной, и аккумулятором, и оружием. С оружием, понятно, такое сотворить невозможно, за ним особый контроль, и машины раздолбают любого, стоит только протянуть ручонки – но тырить медицину мы давно уже наловчились.

Меднаборы разные. У мелкого бармалея или КШР – простая аптечка; у тарантула-кентавра-страуса – побольше, медицинский бокс; у крупных платформ – серьезной емкости медкомплекс. Там все по-взрослому, есть даже тяжелые препараты, типа стероидов или мощнейших обезболивающих-стимуляторов. И хотя никто не рискнет спереть полный контейнер – каждый третий отважится вскрыть и поиметь от щедрот. Попался – твоя проблема; но если не вскроешь, оказавшись в Погрузочном, не притащишь в клювике вечером – будешь наказан. Голодом или отлучением от прошмандовок – не важно. В зависимости от отягчающих. Способ найти можно – особенно если смекалку включить. Медицина осматривается и сортируется – и несется Доку. Док отличается ярко выраженным талантом к двум вещам: упарываться веществами и лечить. Из полученного он одинаково талантливо может собрать что-то нужное для лечения… или хрень для отправки собственного мозга познавать тайны Вселенной. По этой части он тот еще выдумщик.

– …Шестьсот сорок пять!..

Еще Пищеблок. Пищеблок должен дарить нам два рациона в сутки – ведь с отрядов Общих работ туда отправляют немало людей. Поломои, посудомои, грузчики, прочая подсобная шушера… Как номер утырит у жрунов Пищеблока пайку – не наша проблема. Но в клюве притарань. Рационы Пищеблока та еще погань – но голод не тетка, и нам они нужны.

– …Семьсот двадцать!..

Отряды Общих работ кидают повсюду, и в этом большой плюс. Мы тащим все что плохо лежит, несем все, что хреново закреплено и лишено присмотра. Наших крысюков ловят крысы других отрядов – конкуренцию не любит никто – наших крысюков ловят капо и карлы, наших крысюков ловят порой и контроллеры, торчащие здесь и там. Ловят – и наказывают, ссылая в Морильню на компост. Ловят… но отряд продолжает жить. И прежде всего – благодаря буграм. Смоле, Пану, Желтому и мне. Спаянные смесью из говна и палок – нужностью друг другу, выгодой, инстинктом выживания и, хочется верить, мизерной каплей того, что называют дружба – мы живем и жить даем другим. И мало в каком отряде есть такая спайка между бугром и номером.

– …Восемьсот одиннадцать!..

Времени все меньше – и мы шепчемся все торопливее. Считаем на пальцах, прикидываем кому и куда. Следить за нашим стадом, направлять, рулить – и, если припрет, разбираться с конкурентами из других отрядов.

– Девятьсот! Время! – ревет в коридоре капо-два.

Сыкун тут же реагирует.

– Господин капо, Второй отряд Общих работ порядок навел!

Капо-два уже здесь. Он стоит на пороге, ждет, пока крысы выстроятся в проходах между трехъярусными койками. Входит, придирчиво осматривая камеру и задумчиво грызя щепочку. В этих выпендрежных мелочах нашего капо особый шик – ведь эти щепочки ему делают специально. А еще у капо-два слабость к коже. К черной коже. Гребаный садомазо… Мало кто знает, где он достает ее, и еще меньше знают, где берет средства для ухода – но стать лакеем капо-два мечтает треть отряда. Чистить, мыть, сушить, ваксить и полировать эти его сапоги, ботинки и ремни с портупеями – дело не одного часа. И это куда легче, чем впахивать, надрываясь и зарабатывая грыжу на Общих работах. А еще у капо-два есть стек – и он, прохаживаясь по камере, похлопывает им по черненому, напидоренному до блеска, сапогу. Стек ему сделала первая бригада нашего отряда, обтянув жесткий прут кожей – и в благодарность за это три дня номера бригады курили бамбук, отлынивая от работ. Сраные жополизы…

– Чисто?.. – сквозь зубы цедит наш главкапо – и сам себе отвечает: – Чисто. Смотри-ка… Постарались, тела, навели порядок…

Да, крысюки постарались. Но я, стоя в центре строя, чувствую на лице гримасу ненависти. С крысами тоже порой нужно вести себя осторожно: крыса, если она загнана в угол – обычно бросается. Конечно, потом будет разбор – но на любого капо можно найти управу. А дохнут эти высшие люди так же просто, как и рядовые номера. Когда-то давно – не помню точно, в Гексагоне дни похожи как капли воды – я видел казнь капо. Даже машины и зомбаки-кадавры не смогли его спасти. И капо, как оказалось, тоже дрожат от страха и срут в штаны не хуже крыс. И уж воняют они куда сильнее – потому как жрут вкусную тушенку, а не дерьмо спецпайков, как мы.

– Хер с вами, уроды… – тянет капо-два. – Дождались, проглоты. На завтрак. Нале… ву! Шаг-гом… арш!

Налево, крысюки, на жратву шагом марш! Кому-то эта команда вместо кимвал звенящих и Гласа Божия. Жратва, вашу ж мать, как много в этом слове…

Мы маршируем по межблоковому коридору, впадающему в широченное русло транспортной галереи С-модуля. С-модуль – это Северный модуль. В Гексагоне, как известно, таких восемь – иногда его называют и Восьмиугольником – и я не знаю, почему Гексагон назван Гексагоном, ведь гексагон – это фигура из шести углов. Да и никто здесь не знает. Мы просто принимаем факт как есть.

– Леу! Леу! Ряаз-два-три!.. Леу! Леу! Ряаз-два-три!..

Этот лай сопровождает нас каждое утро и каждый вечер. Так же как и побудка, так же как и вообще весь наш гребаный распорядок. В Гексагоне вообще каждый день похож на предыдущий. Кроме десятого дня очередной декады. Десятый день… Я чуть прикрываю глаза и облизываюсь, вспоминая вкус крысиного шашлыка на спице. Сколько я съел? Десяток? По меньшей мере… Да и выжрал вчера немало – так что даже сейчас малость подташнивает и слегка гудит голова. Но десятый день закончился вчера, сегодня – первый день новой декады, и впереди еще девять таких же. Один в один. И оттого и у меня, и у моих бугров – настроение поганей некуда…

Мы маршируем по внутреннему коридору и втекаем в русло транспортного. Он широк, поперечником в добрый десяток метров – и в несколько потоков по нему идет движение. В основном это такие же рабочие отряды – но иногда попадаются и стройные коробки механизмов. Это четырехсотые или пятисотые – но очень редко встречаются и механизмы классом повыше, двухтонники. Или – зомбаки. Они шагают по своим, только им известным делам – и многие из нас провожают фигуры, обвешанные с ног до головы снарягой и оружием, долгими взглядами.

Батя Ефим называл зомбаков кадаврами. Но это было очень давно, так давно, что покрылось с тех пор мутной водицей реки забвения. Словно бы в прошлой жизни. Никто больше в Гексагоне не звал их так – здесь их называют «зомбаки», и название, что и говорить, в самую точку. Иногда я думаю, что даже будь у меня возможность – я вряд ли согласился бы поменяться с таким местами. Стать биороботом, машиной из костей, жил и мяса… Сомнительное удовольствие. У нас, крыс, хотя бы остались какие-то чувства. Но что, интересно, чувствуют они? Понимают ли себя? Ощущают ли? И как вообще можно сделать человека таким зомбаком? И где с ними делают это?..

Мы идем по транспортному, течем сплошной серо-грязно-рваной заплатанной рекой, шаркаем подошвами, влажно шлепаем полубосыми ногами. Машины чужды эстетике, они не считают, что роба и ботинки должны быть опрятными и аккуратными – и от замены до замены, раз в год, номер может ходить и оборванным. Если в человеке еще осталось что-то человеческое и он следит за собой – он раздобудет нитку и заштопает робу. Если нет – он может изорваться задолго до срока. Но ему насрать. И нам тоже. И капо во главе с Главглавами и Смотрящим. И машинам. Впрочем, им наверняка насрать вообще на все, кроме коэффициента эффективности труда.

– Ряа-а-аз! Ряа-а-аз! Ряаз-два-три!.. Ряа-а-аз! Ряа-а-аз! Ряаз-два-три!..

Мы течем по коридору – и контроллеры, чьи стальные тела с равными промежутками стоят вдоль стен, бесстрастно смотрят на плывущий мимо поток. Иногда, в самые поганые минуты жизни, когда тоска и беспросветность давит особенно сильно, я подумываю – не рыпнуться ли на первого попавшегося? Самоубийственный рывок… и все. И темнота. Механизмы куда быстрее людей, ты даже не успеешь испугаться. Пулемет посечет тебя в фарш, в крошку и буро-красную труху, поставив точку в твоей никчемной жизни. Лишь секунда отделяет от блаженного забвения. Только рыпнись… Но сраный инстинкт выживания, присущий каждой крысе, не даст этого сделать. А ведь это так просто...

«Чик-чирик, пиздец, ку-ку, выпал дембель старику… – поржал как-то Док в ответ на мои слова. – Лис, ты слишком зол на этот мир, чтоб просто так сдохнуть. Я давно наблюдаю за тобой, еще с Малолетки – ты тот еще ублюдок. Ты будешь барахтаться до последнего… Выброси из башки эти мысли! Тем более вам, буграм, еще не так хреново. У вас есть отдушина – гребаная Нора… А вообще – подожди еще лет двадцать, и твое желание исполнится само. Статистика Гексагона. Сорок лет плюс-минус – и амба. Хотя раньше люди жили и до ста…»

Сто лет?!.. Док умница – но здесь, сдается мне, он сильно брешет. Что можно делать в сотку?! Лежать пластом и гадить под себя? Сто лет… да ну нахер, бредовая мысль. Сорок лет – предел мечтаний. Предел, после которого ты гниешь заживо и разлагаешься, даже не работая на Химии. Плохая еда и вода, изматывающий труд, скученность, сырость, холод – везде, кроме производств – или душная парилка, когда сотня душ отряда собирается в камере. Мы не живем – мы выживаем, и каждый день приближает нас к смерти. И вот уже пеньки вместо зубов. И вот уже кишки не могут переварить говнорацион. И вот уже дерьмо, то летящее ракетным выхлопом – а то раздирающее потроха, с трудом выходящее наружу. Ссать кровью или давить капля за каплей, скрипя зубами и подпуская остаток в штаны… Бабам, говорят, еще хуже. Женщин Гексагона часто губит рак. Так говорит Док, а ему стоит верить в этих вопросах.

Старый Гриб… я иногда вспоминаю его. Ему было сорок. Старина Гриб, разменявший сорокет, тогда в сортире был прощен лишь из уважения к возрасту. Уважение… Наверно, в нас еще осталось что-то человеческое, раз временами пытается проклюнутся наружу тонким хилым ростком… Дохляк Гриб, порой не справляющийся со стеблями сраного салата в пайке, тогда ушел целым. Не считая выбитых зубов. Он умер через пару недель – помогал парням из Приемного Дока кантовать груз. Это была не его работа, он просто вызвался подсобить. Дурак. Подставил плечо под обрезок балки, которую грузили на транспортную платформу – подставил, посерел, закатил глаза, захрипел и откинул копыта.

– Ряа-а-аз! Ряа-а-аз! Ряаз-два-три!.. Ряа-а-аз! Ряа-а-аз! Ряаз-два-три!..

Пищеблок на третьем уровне, там же, где и прочие службы обеспечения. Пищеблок огромен – это центральная площадь третьего уровня Северного модуля. Разом вмещает до пяти тысяч человек – половину крыс, обитающих в нашем Северном – и движение здесь только сквозное, чтоб не устраивать пробок.

Пищеблок пахнет чем угодно кроме еды – но организм не обманешь. Пошла слюна? Это значит, что ты уже рядом и уже почуял отвратный запах готовых рационов. Пищеварительный тракт бунтует – и ты течешь и капаешь, словно бульдог.

– На месте-е-е… стуй! Ряаз-два! Ждем, желудки!

Нам не везет, мы не успеваем в первую партию. Мы стоим в коридоре, выходящем в Пищеблок, и ждем, пока партия крысюков за столами жадно жрет свою пайку. Пятнадцать минут на прием пищи. Пожрали? Встали – и на выход. Наша очередь.

Внутри Пищеблока все знакомо до блевоты. Серые стены, серые длинные лавки, серые столы, серые люди за ними. Вместе с нами здесь куча народу – два десятка отрядов Общих работ, отряды Конвейеров, отряды Энергоцеха и Электриков, Химии, Морильни и Оранжерейной… Да много кто. И – Бордель, наши прекрасные крыски-шлюхи. Ну как прекрасные… Номера пожирают их взглядами – но буграм накласть. Бугры посещают Нору.

Первая партия дружно встает. Теперь им на Плац, на первый уровень – а нам за столы.

– Проходим! – орет капо-два.

Проходим, шаркая ногами вразброд.

– Садимся!

Садимся.

Все вокруг серое – но тарелки, стаканы и ложки с вилками желтые. Желтое на сером… И еще – они пластиковые. Кухонно-приборный дюраль очень легкий металл, и несмотря на то что классифицируется как «деформируемый» – прочности хватит, чтоб порвать человечью плоть. Машины извлекают уроки и реагируют сразу, без проволочек – тем более, если есть и указание от Смотрящего. Пластиковая посуда у нас уже года три, после того случая с Сычом…

Мы сидим и ждем раздачи. Смола пялится на баб, Пан уткнулся в стол, Желтый шарит хитрым взглядом по сторонам. А я – вспоминаю…

Тогда меня только-только перевели на Общие работы. Во Второй отряд. Я давно не новичок Гексагона, Малолетка плюнула мной во взрослый мир пару лет назад – но я сменил несколько отрядов, прежде чем оказался во Втором. Пришел из Двенадцатого, чаще всего работавшего с мусором, а до того шустрил в Пятнадцатом – том самом, который обслуживает Внутренний Приемный Док. Ну да не о том речь…

Сыч рулил Первым уже давно. И очень недолюбливал Смолу, недавно ставшего главбугром Второго. Впрочем, Смола отвечал тем же. Но – пока они не схлестывались. Кружили, присматривались, прикусывали друг друга зубом – но все чего-то ждали. Ждала и Нора – драка обещала быть жаркой, и ставки могли вырасти до небес. Не дождалась – Смола сделал все чужими руками…

Помню, мы жрали вечерний харч. Давились опостылевшими рационами, упругими белесыми кубиками белкового говна, политого для вкуса коричневой жижей, имеющей вид детской неожиданности. Я ковырял свою пайку, стараясь не вглядываться в то, что пихаю в рот – и косился на свой новый отряд. И иногда на Первый, с его Сычом. Косился – и по каким-то неуловимым признакам чуял, как оттуда несет злобой и кислым запахом страха…

Я смотрю на Первый – и вдруг чувствую, как ногу давит ботинок Смолы. Я поворачиваю голову, встречаю его глаза – и вижу немой приказ: не отсвечивай. Я возвращаюсь к своей жранине, но коситься на Первый не прекращаю. Смола едва кивает и пихает в рот очередную ложку белково-углеводной мерзости. Он ждет…

Он ждет – а я вдруг понимаю, что случится сейчас. Страхом несет от Хмыря, рядового номера Первого отряда. Он не крутится на своем месте, не трындит с отрядниками, не ржет, как конь, вскидывая лысую башку к потолку – он сидит тихо, уткнувшись в свою тарелку, и тоже ждет. Днем наши отряды вместе работали во Внешнем Погрузочном Доке – и пока я пас основное стадо, Хмыря отвели в сторону Смола и Пан. Не знаю, чем его взяли – может быть, долгом, может, каким-то нечаянно упоротым косяком, слишком серьезным, чтоб его удалось скрыть… но крысюк явно на крючке. И каждая крыса Гексагона знает, что наказание от машин зачастую легче, чем от бугров соседнего отряда. Машины просто вычеркнут тебя пулеметной строкой – бугры же не дают легкой смерти.

Первый отряд встает и начинает строиться. Но Хмырь – продолжает сидеть. И когда Сыч проходит мимо – вдруг подскакивает и краем тарелки, отточенным до остроты бритвы, бьет его в шею.

Округлый бок разваливает мясо от подбородка до загривка. Где-то там под кожей и жилами ветвится яремная вена – толстая магистраль, несущая кислород. Кровь не течет – она бьет толстой упругой струей: глупое сердце, схватив дозу адреналина, желает снабдить кислородом организм, подготовить его к драке… Но драки нет, она окончилась, так и не начавшись. Сыч корчится на полу, младший капо-бригадир, оказавшийся рядом, стоит по уши в алой крови, пытаясь сообразить, что же произошло… а Хмырь, повернувшись лицом ко второму отряду, с безумной улыбкой смотрит на Смолу и медленно поднимает тарелку к своему горлу.

Никто потом с этим не разбирался – крысюков в Гексагоне десятки тысяч, одним больше, другим меньше… И хотя администрация прекрасно понимала, что тарелку кто-то заточил, тарелку кто-то принес и поставил перед Хмырем, а Хмыря кто-то поставил в известность, что делать с этой тарелкой… но кому это надо, копать?.. Рыпнулись было капо Первого – но капо-два, посмеиваясь, просто пожал плечами, и на том все закончилось. Разбираться никто не стал – но вот посуду сменили, и с тех пор мы жрем из пластика.

– …К приему пищи!..

Из широкого провала раздачи, парящего мешаниной запахов, где нет и никогда не было вкусных, слышится знакомый лязг – это огромные черпаки начинают валить в большие кастрюли жратву. Дежурные хватают их и тащат вдоль ряда столов, ляпая каждой крысе положенную порцию месива.

– Кашка, – делится Смола, зорко глядя на дежурных. Еще раз втягивает воздух и кивает. – Точно. Моя любимая!..

Я ему верю – Смола как-то разбирается в вони, идущей с кухни. Значит, сегодня нас ждет прекрасный завтрак – РПТ с дробью. РПТ – это «рацион полутвердый», разваренные куски соево-протеинового поноса, залитые подливой – соленой, но придающей поносу хоть какой-то вкус. А дробь – непонятная пищевая культура, смахивающая на крохотные гранулы из пластика, коими пересыпают хрупкие части машин при перевозке.

– Прям, сука, пир горой, – ворчу я. – Насыплют вам шнягу – вы и радуетесь…

Желтый, слева от меня, ухмыляется.

– Да ну тя в жопу, бро… Каша – ничо так, вполне жрабельно. Вечно ты недоволен…

– Он у нас аристократ. Из гордых охотников Джунглей, – скалится Пан. – Ему только мясо давай.

Я отмахиваюсь.

– Да завалите уже…

Они стебут меня постоянно – но я привык. Смола, Желтый и Пан родились здесь, внутри Гексагона. В Родильне. Я и Васька – нет. Меня взяли где-то в Джунглях когда я был совсем младенцем – Васька же появилась сильно позже. Если б не батя Ефим – и меня, и ее разодрали бы прямо тогда, в первый же день ее появления. На Малолетке. Но батя Ефим не дал этого сделать. Именно от него я узнал про этих людей, охотников Джунглей. Малым, помнится, я был очень впечатлен – и какое-то время носился с его сказками как дурак с писаной торбой. Ведь если я не из Гексагона – вдруг я тоже жил когда-то в подобной общине? Ведь их немало в Джунглях… Смолу и ребят я знавал уже тогда – и когда позже мы встретились во Втором, они припомнили это. Ведь батя Ефим рассказывал очень много – и изрядно засрал мне мозг…

Батя Ефим… Тоже странный персонаж, если задуматься. Куда как не характерный для Гексагона. Слово «Джунгли», кстати, разошлось по нашей клоаке именно с его подачи. Есть и еще одно словечко – «кадавр». Так звали зомбаков там, откуда он родом. Но «кадавр» непонятен здешним и в народ не пошел – а «Джунгли» вполне прижились. А еще – именно батя Ефим дал мне мое нынешнее имя. Лис. Почему Лис – я не знаю. Но догадываюсь. Я не рыжий – черный, когда на голове отрастает хотя бы миллиметр ежика, это отчетливо видно – но Армен говорит, что лисы бывают и черно-бурые… Рыжего во мне только один клок на правом виске над шрамом – да и то виден лишь тогда, когда отрастает. Аномалия. Может, потому и погонялу подогнали?.. Правда, есть и еще одно – моя интуиция. Не знаю почему, но мне иногда кажется, что она появилась не просто так, а благодаря шраму. Ведь что-то же делали со мной, если он появился? Может, резали мозги? Не знаю. Но время от времени, когда жопа чует шухер, шрам начинает зудеть и чесаться – и тогда я понимаю, что жопа снизу подает мне знак. И внимательнее поглядываю по сторонам…

– Ладно, бро, не бузи, – примирительно говорит Желтый. – Как там Васька твоя? Что-то не было ее вчера…

Я киваю.

– Терпимо. В смене стояла, не смогла.

Васька… Я редко вижу ее здесь – у нас полное несовпадение графиков. Графиков работы, графиков приема пищи – любых графиков. Васька не попала в Бордель – ее тонкие сильные пальцы нашли себя в Электроцехе, в специальном подразделении, работающем с электроникой. Среди спецов. И я этому очень рад – у этих ребят другие условия жизни, другие порядки, другие… да у них все другое. На порядок лучше, чем у нас, отрядов Общих работ. Иногда я все же пытаюсь представить ее в Борделе – и мне становится смешно. Интересно, как быстро номер, получивший серый талон на шлюшку Ваську, сообразил бы, что забрел не к крыске, а к самой настоящей паучихе. К Черной Вдове.

В Гексагоне нельзя быть слабым – и Васька знает это не хуже меня. Она никогда и не была такой. Даже тогда, когда я мудохал ее на Малолетке в учебных драках – даже тогда в ней не было и грамма слабости. Слабость в Гексагоне – смерть.

Пара дежурных, волоча здоровенный чан, тащат его к нашему столу.

– Кашка, – радостно щерится Смола.

«Дробь» летит по тарелкам – белесо-рыжая, недоваренная, поблескивающая овальными гранулами. К дежурным добавляется третий, несущий РПТ – она парит и воняет чем угодно, кроме съестного. После вчерашнего шашлыка, после вкусного сэма, после салата «а-ля Натюрэль» – фирменного салата Норы – на эти мутные безвкусные сопли даже смотреть нет желания. Но нужно есть. Ничего другого в ближайшее время не предвидится – а это говно неплохо питает организм, дает силы, необходимые для работы. И я берусь за ложку.

– Рыба, – говорит Смола и снова улыбается.

РПТ всегда поливают усилителем вкуса. И Смола опять не ошибся – мы будем жрать рыбу. Как будто рыбу… Моя миска наполняется – и я, стараясь смотреть в сторону, приступаю. Если не смотреть в тарелку – это можно хотя бы сглотнуть…

– …насыпай!.. Насыпай, мудила!..

Это Смола – порция мала, и он злится. Впрочем, ему всегда мало – жрачки его организму при таких габаритах нужно много. Дежурный скрипит забами, пока ботинок с твердокаменной резиновой подошвой мнет его ногу – и повторно опускает черпак в кастрюлю. Влажно чавкает, тарелка Смолы наполняется доверху – и дежурный свободен. Впрочем, его это не особо радует: если запись завтрака с камер наблюдений уйдет на проверочный отсмотр – ему несдобровать, огребет от капо по самое небалуйся. Остается только надеяться, что запись сразу ляжет в архив.

– Что с десятым днем? – спрашивает Желтый. Мы снова одни, вчетвером, и можно потрындеть о делах. Аккуратно, помня о чужих ушах. – Гуляем?

Вопрос чисто риторический. Десятый день декады для нас как оазис в пустыне. Расцвеченный красками праздник в череде серых, грязный, вонючих дней. И Смола, блаженно улыбаясь – явно припоминая вчерашний день, – кивает.

– Желтый, родной… Базаришь! Продержимся без косяков – и все. Лафа[1].

– Оттянемся… – мечтательно щурится Пан. – Десятый день, сука…

Для чужих ушей в сказанном информативности ноль – но мы читаем между строк, и нам все предельно ясно. Десятый день. Пожалуй, это единственное, что не дает мне свихнуться. Когда каждый день похож на предыдущий, когда день за днем ты впахиваешь на остопиздевших до рыготины работах – жизнь превращается в сплошную серую ленту. Подъем – работы – отбой. Подъем – работы – отбой. Снова и снова, снова и снова. Самые слабые ломаются – и умирают. По-разному. Кто-то кидается под пресс, кто-то лезет в плавильную печь, кто-то сгорает от высоковольтной дуги, забравшись на токопроводящие шины под потолком цеха... А кто-то просто встает и идет на механизм – до тех пор, пока мозги не оказываются на сером бетоне. В Гексагоне такое проходит по статье НПНД – «невозвратные потери при нарушении дисциплины». Не знаю точно, понимают ли машины психологию человека – но они, без сомнения, учитывают фактор невозвратных потерь и пробуют смягчить его. Десятым днем. Потому что десятый день – наш законный выходной.

Если отряд отработал декаду на сто процентов, если закрыты все наряды, если нет несчастных случаев и смертей, если нет нарушений дисциплины и НПНД – он получает выходной. Для рядовых крысюков в этот день предусмотрены шлюхи, дневной сон, помывка и дополнительная жрачка. А бугры на сутки могут спуститься в Нору. И это единственный день, когда бугров прикрывают капо – потому что Нора, наша святая святых, неизвестна машинам.

– Что новички? – оглядывая нас, спрашивает Смола. – Проблемы есть?

– Не все еще всосали что и как… – ворчит Желтый. – Утренний этот… эс-два-девяносто-девять… который про гланды ляпнул… Барагозит иногда.

Смола кивает.

– Лис. Побеседуешь с ним. Но не сегодня. Вечером девятого дня. Понял?

Я угукаю. С-2-99 вместе с партией новичков прибыл буквально на днях и пока не обтесался. Обтешем. Побеседовать – это завсегда, это я неплохо умею. А вечерком девятого дня – это чтоб выходной не засрать. Даже если за драку вкатят НД – «нарушение дисциплины» – вечером девятого дня НД идет в зачет следующей декады. А там, глядишь, отработаем. Смоем, сука, кровью и потом. А могут и капо прикрыть – это уж как подмажешь.

Дать на лапу капо – наше святое право и возможность. Капо неплохо имеют с нас – имеют при каждом удобном случае. То, что мы успеваем тырить на складах и в цехах – в конечном счете оседает в их бездонных карманах. Если у тебя подвешен язык и в заначке есть хабарок – получить на обмен можно многое…

Когда-то давно краем глаза я видел в Норе киношку. Не особо интересную, киноха была о каких-то там ковбоях, салунах и прочем вестерне – но фраза одного из героев, хрипатого бандита по имени Черный Джек[2], запомнилась мне навсегда. «Запомните, джентельмены. Эту страну погубит кор-р-рупция…» Именно так, с раскатистым «р-р-р». Колоритный был персонаж. Впрочем – там все колоритные. И мне иногда интересно – а понимают ли сами капо, что ходят по ниточке? Ведь стоит об их выкрутасах узнать Смотрящему…

– Что остальные? – продолжает меж тем расспросы Смола.

– Сидят по нарам, ссат и кнокают[3], – щерится Пан. – Всё, хуле. Амбец. Гексагон – как яма с говном. Увяз по уши – тут и остался.

Да, у нас тут сборная солянка. Большинство крыс выпадает из беременных шлюх в Родильне – местные, так сказать, коренные, – но есть и те, кого притащили из бескрайних Джунглей. Джунгли – вовсе даже не бетонная пустыня. В Джунглях есть люди – и где-то сохранились даже целые общины. У нас есть крысы из Северного ДОМа – контингент оттуда приходит зубастый, видать, и там житуха не сахар; у нас есть крысы с Рублевок – эти ватные, сплошь лошары и петухи, их участь – стать опущенным водолазом, поднарной вшой; у нас есть люди из мелких общинок, попавшихся во время рейда механизмов или зомбаков; у нас есть и с Южного ДОМа, и с Западного, от которого мало что осталось. И только с Восточного ДОМа – никого. С тех пор, как погиб батя Ефим, – никого. По крайней мере в нашем, Северном модуле. Да и с других модулей вестей о таких вроде бы нет… Восточники – крутые. Достаточно заглянуть в Восточный Внутренний Приемный Док.

– Тихо! Капо! – шепчет вдруг Желтый.

Я оглядываюсь – капо-два. Собственной персоной.

– Воткни ебало назад в тарелку, Лис… – черная дубинка старшего надзирателя слегка поддевает меня по затылку. – Смола. Сегодня двадцать.

– Че так много?.. – бурчит главбугор. – У меня и так людей не хватает…

Капо ухмыляется.

– Не свисти. Отряд в прошлую декаду новичков получил. У тебя теперь почти полный комплект – девяносто девять рыл. По штату – сто. И ты мне тут впаривашь про мало людей, бугор?

– А работать все равно некому…

– Сам поработаешь, – брезгливо тянет капо. – А то охерели уже в край, хрен чё заставишь. Ты понял? Двадцать.

Смола кивает и смотрит в стол. Этого никто не видит – но его левая рука сейчас гнет и мочалит тонкий металл лавки. Тонкий-то тонкий – да поди сделай также…

– Падла… – цедит он, дождавшись, когда надзиратель отойдет.

Капо знает о чужих ушах и потому осторожен. Названа цифра – но что за цифра? Может, капо назначил отряду обработать за смену два десятка механизмов?.. Может быть. А может – отдать двадцать номеров в помощь другому отряду?.. И это возможно. Стороннему не понять – но мы-то знаем. Охота.

– Пошлешь новичков, – Смола кивает Желтому. – Девяносто девятого и Сыкуна. И этого… как его… Щеку, во. Ну и остальных набери, кого там… До десятка. Девяносто девятого назначь старшим, он вроде понаглее себя ведет. Поглядим, на что способен. Дадим шанс уйти от наказания. Если нормально все – простим, воспитывать не будем. Ну а нет…

Желтый кивает.

– Сделаем, шеф.

На десятый день Нора радушно распахнет нам свои объятия. Шлюхи, драки, ставки, дурь – фирменная, от самого Дока! – настоянный на плесени стекломой, который шибает с ног почище спиртного… И какой-же праздник без угощения?.. Мясо. Нам нужно мясо. Много мяса. И задача нашего отряда на сегодня – наловить два десятка крыс. Больших крыс, упитанных. Будущее мясо, которое жарится на шампуре-спице, испуская одуряющий запах, проникающий, кажется, в самый центр твоего мозга…

Но беда в том, что на охоту нужно отправлять людей. И чем больше надо крыс – тем больше людей на охоту. Двадцать взрослых тушек – это много. Здесь нужен десяток номеров. И это значит, что десять человек выбудут из производственного процесса и остальным светит дополнительная нагрузка. А это в свою очередь отразится на хабаре – ведь тогда кто-то не встанет на шухер, не прикроет, не пролезет в узкий лаз на склад, где хранится нужное нам барахло…

Ладно. Хер с ним. Справимся.

Смола продолжает крыть капо-два почем свет – но я уже не слушаю. Я смотрю на столы Электроцеха – там, среди серой массы, вдруг мелькает что-то яркое… Здесь это редкость, и если мелькнуло – вцепишься глазами, как в крысиное мясо.

Новая крыска-сборщица. Она поправляет серую косынку, откуда выбилась короткая огненно-рыжая прядь – поправляет, сидя ко мне затылком, и не думает, что на нее кто-то может смотреть. А я понимаю, что РПТ с дробью уже не чувствуется во рту, что мне плевать на это говно… Рыжая прядь заставляет меня нервно подрагивать, живот тянет вниз и я понимаю, что если встану из-за стола прямо сейчас – парни могут и оскорбиться. Потому что кому понравится стояк у соседа за столом?..

Рыжая поворачивается боком, что-то тихо спрашивая у соседки. Новенькая. Новенькие всегда ведут себя тихо. Я смотрю на вытянутый острый подбородок, на острый нос с небольшой курносинкой, на краешек глаза, чуть задранный к виску. Сука… да я ж влюбился!.. Мне жутко хочется встать и отправиться прямо к ней. Я так хочу эту рыжую, что не заметил, как сожрал порцию и надо мной уже похохатывают парни.

– Гля, пацаны, Лисенок стойку сделал… – пригибаясь к столу, давится от смеха Желтый. – Ы-гы-гы-гы… Слюни подбери, весь стол закапал!..

– Надо тебе к Ласке, братан, – усмехаясь, басит Смола. – Она тебя живо в чувство приведет…

Электроцех, наконец, встает, цепочкой тянется к окнам моечной сдавать посуду – и рыжее теряется в серой массе. Да, здесь бы надо поторопиться… Если, конечно, я решу рискнуть. Такую не могут не принять под крыло. Я не брезгливый, здесь у нас не до того – но этой девчулей мне хочется распоряжаться в одиночку…

– Братан, угомонись… – Пан пинает меня ногой под столом. – Ты своим хером стол щас пробьешь. Лучше вон туда гляньте, – он кивает на столы капо у западной стены. – Эти суки опять сэм лакают. Кто-то сегодня будет на взводе…

Капо столуются отдельно – они сидят за своими столами на небольшой трибунке-возвышении. Они чернеют своими мундирами, хрустят настоящими галетами, жрут тушняк и кашу, джем из пластиковых коробочек, мажут его вместе с маргарином на галеты, глотают самый настоящий сладкий чай. Он точно сладкий – попробуй разок сахар, и его вкус никогда уже не выветрится с твоего языка. И – тишком передают под столом стаканчики с самогоном. У них даже пойло натуральное – они гонят его из овощей, растущих на компосте. Тот что покрепче градусом – «Дохлоньяк», послабже – «Спотыкач». Есть еще «Мертвяковка» – но это уже чистый спирт со вкусовыми добавками, выменивается у Дока на солидный хабар. Док не жадный – да и специализируется на более изысканных вещах…

Капо жрут сэм – и значит, кому-то из номеров сегодня не поздоровится. Надравшийся капо – не редкость. А что может прийти в окутанный парами спиртяги мозг? Все что угодно. Спирт греет башку с одной стороны, осознание своей власти над серым стадом – с другой. А на выхлопе всегда чья-то смерть.

Я смотрю на трибунку – и чувствую, как в глубине рождается злость. Капо не рождаются, капо – становятся. Есть два пути – и машины оставляют оба на откуп своим цепным псам. Нам же – только терпеть.

– Заканчиваем прием пищи! Встали! Посуду сдать! На выход шагом… арш!

Я встаю. Поднимаются и мои бугры. Вот и день начинается. Наш непрекращающийся день сурка. Не знаю, кто такой сурок – но так о нашей жизни говорит Армен. А Армен, как известно, знает не меньше Дока.

Донесения и рапорты

Странник – Центру.

Д-1.

Категория секретности: абсолютно секретно.

Операция по проникновению прошла успешно. Работу веду с резервного пункта. Система охраны объекта стабильна, подозрения в нарушении периметра отсутствуют.

Передача информации усложняется текущим контролем системы охраны над ведущими и дублирующими контурами связи. Опасаюсь перехвата даже импульсных сообщений. В связи с данными обстоятельствами все последующие донесения посылаю оговоренными Инструкцией способами и в соответствующие сроки. Пункт 12.3.1, 12.3.4 – 12.3.7.

Готов к первым контактам. Прошу подтвердить возможность работы с кротами А-12/43 и Д-05/39. Спецкрота «Пахан» в данной операции задействовать не планирую.

Центр – Страннику.

Д-1.

Информацию принял. Сроки и способы передачи информации подтверждаю. Произведена проверка кротов А-12/43 и Д-05/39, результат положительный, разрешаю расконсервацию и вовлечение в операцию «Гроздья гнева».

Прошу подтвердить намерения не задействовать в данной операции агента влияния «Пахан» с указанием причины.

Удачи.

А-В-Janus to Observer.

Report№01/11/2159.

Категория секретности: Secret-000.

Категория срочности: !!!

1.Внедрение.

Статус: завершено, успешно, сбоев нет.

2.Дальнейшие мероприятия.

Подъем личного авторитета среди низших уровней контингента. Используемый вариант: «Борзый мужик». Прогнозируемый уровень авторитета (в процентах): 70-80 из 100.

Статус: в процессе исполнения.

3.Связь.

Основной вариант: закладки.

Альтернатива: прямая шифрованная связь to Observer при нахождении в пределах досягаемости собственного передающего устройства А-В-Janus.

Причина: в связи с невозможностью использования собственных каналов связи объектов «Гексагон» и «Завод».

4.Общий статус.

Исправен. Функционал 100%. Приступил к исполнению задачи.

Observer to А-В-Janus.

Доклад принял. Передача донесений на физических носителях согласно инструкций, начиная со следующего сеанса.

Observer to Curator Scaparotti Administration.

Report№1124-01/11/2159.

Категория секретности: Secret-000.

Категория срочности: !!

Настоящим докладываю.

Внедрение проведено в варианте «белый-ноль», подозрений и внимания со стороны персонала и контингента объекта, равно как отдельных обитателей, не выявлено. А-В-Janus успешно введен в работу.

Наблюдается ускорение выхода ИИ объекта «Завод» на контрольный рубеж самостоятельного развития. Дальнейшее использование текущей версии чревато исключением объектов «Завод» и «Гексагон» из сферы нашего влияния. По-прежнему отсутствует доступ к системным файлам ИИ, части массива записей с камер видеонаблюдения и устройств звукозаписи. Исключенные объекты: Оружейный цех, Энергетики, Медчасть, Внутренние Приемные Доки.

Повторно прошу рассмотреть посланные мною ранее варианты по силовому подавлению ИИ с переходом объекта «Завод» под мое непосредственное управление. Списки необходимых сил и средств посланы Вам предыдущим рапортом. Планируемые сроки – два-три месяца.

Доклад окончен.

Прошу подтвердить получение данного пакета информации.

Scaparotti to Observer.

Категориясекретности: Secret-0.

Категория срочности: !

Доклад принят. Ждите решения.

Глава 2. Лис. 57 дней до

Новостей из внешнего мира в Гексагоне мало. Новости нам приносят новички. И мы – и бугры, и номера – жадно слушаем их, едва они появляются в отряде. По крайней мере те из нас, кому интересно, что творится во внешнем мире, кто не опустился в окружающей мерзотной клоаке, не плюнул на свою жизнь, не обалванился. Наше недавнее пополнение разношерстно – двоих притащили из Северного ДОМа, троих с одной из многочисленных Рублевок, десяток из Западного. Новости разные – и мы с интересом следим за жизнью Джунглей.

Еще лет пять назад Док предсказал, что Западный ДОМ умрет и очень скоро жителям его будет за счастье попасть в Гексагон. Он оказался прав. Западных топит, вода приходит откуда-то из недр – течет с тоннельных стен, выступает из-под пола, капает с потолка – и машины давненько уже приходят туда словно за данью. Забрать очередных. Западные откуда-то знают о Гексагоне – в их представлениях это благословенное место навроде Рая или Вальхаллы – и ждут каждый очередной приход. Они не сопротивляются – в Гексагоне хотя бы сухо и есть что пожрать.

Рублевские… о них сказать почти нечего. Серая послушная масса. Многие из них сидят в своих богатых аппартаментах и прожирают то, что оставили им предки. Или дербанят у соседа. Они сидят за дверьми своих жилищ тише воды – и дрожат, слыша гулкую поступь машин в галереях. Но толстые двери не могут защитить от механизмов – и их забирают словно селедку из консервных банок. Неспешно и методично. Деваться им, как и западным, некуда, и контроллеры просто ходят туда за пополнением.

Не такие северные – их ДОМ еще сохранил крепкую общину и иногда они все же доставляют машинам проблемы. Северные добывают ресурс, какую-то руду. Армен говорил что-то об «уране» – но я не знаю, что это такое, мне не интересно и потому я не вдавался в подробности. Но, кажется, этот «уран» серьезная хрень – приходящие оттуда новички говорят, что люди общины мрут как мухи. Община немалая, но население сокращается из года в год. И все же, несмотря на это, житуха там, судя по всему, послаще – новички, приходя в Гексагон, тоже воротят нос от нашей жрачки. Говорят, что у них есть какая-то «линия доставки», лифты, которые привозят пищу. Тушняк и рыбу, каши, хлеб, сахар, свежую воду и соки, чай и джем… И все же машины дергают людей и оттуда. Северные начали поступать не так и давно – года полтора-два назад – но поступают стабильно, понемногу и почти каждый рейд. Наверняка машины могли бы приводить и больше – но, кажется, они следуют какой-то своей внутренней бухгалтерии. Северные – ребята крепкие и живут по понятиям. И если с рублевскими и западными проблем нет, то северных всегда приходится ломать.

Самая загадочная община – Восточный ДОМ. Единственный восточник, которого я знал, научил меня махаться так, как не умеет никто в Гексагоне. Не абы как, не помня себя от злости, как большинство малолеток – а с умом. С пониманием сути процесса. С расчетом. Куда бить и как бить, куда нажать и как, как сделать болевой или взять на излом… Батя Ефим. Я любил его. Много ли нужно пацану, чтоб почувствовать себя кому-то нужным?.. Крохи любви и внимания. Не знаю, почему он выделил среди сотен мелких, злобных на жизнь крысенышей, поголовья Малолетки, именно меня. Он погиб через несколько лет – слишком гордый и прямой, слишком ненавидел наших стальных надсмотрщиков. Но по нему – а еще по тому, что я видел в Восточном ВПД – я готов с абсолютной уверенностью сказать: восточники – ребята крутые.

…И мне очень интересно, откуда пришла к нам Рыжуха. Уже второй день я не могу ее забыть. Да и не собираюсь. Выпавший из косынки локон воткнулся в самое сердце и не дает покоя. Надо подкатить. Надо подкатить. Надо бы подкатить… Я твержу это заклинание уже третий день. Надо подкатить. Но как?..

– Лис, бля! Очнись! – меня теребит Желтый. – Да чё с тобой?! Третий день как стекломоя обожрался! Ты где, братан? Вернись с небес на землю!

Завтрак прошел, и мы стоим на Плацу. Впереди очередной рабочий день. Очередной долбаный рабочий день очередной гребаной декады очередного сраного месяца. Похожие друг на друга как близнецы. Я с трудом вспоминаю вчера и позавчера – я утонул в своих мыслях о прибывших новичках, о северных, западных и восточных, о рублевках… Да разве есть что вспомнить? Воспоминания сливаются с десятками и сотнями таких же, однотипных. Позавчера мы, кажется, работали на складах – и задача по тушкам крыс вроде бы выполнена. Вчера поднимались на Завод – там с охотой тяжелее да и с хабаром напряг: следящей электроники натыкано с избытком, без свидетелей не пернуть. Куда нас распределят сегодня?..

Плац – на первом уровне модуля. Такой есть в каждом. Расчерчен на квадраты с номерами отрядов. Мы встаем на свой – «2-й отряд. Общие работы». Отряды прибывают и прибывают – но у нас еще есть время до распределения и развода. И мы пользуемся им по-разному.

– Э, Смола! Слышь меня, тело?!. Ваши совсем охерели!..

Я оглядываюсь на голос – это Баста, младший бугор Первого. Баста как всегда конкретен. Он вообще четкий, дерзкий и резкий, сходу нарывается на агрессивные переговоры. Потому и нос кривой, потому шрам над левым глазом, потому и недостаток пальцев на левой руке. Говорят, как-то Баста наехал на двух карлов. Такое случалось и раньше – тем более капо относились к таким теркам, как к экзаменам своих будущих коллег – но Баста что-то там перегнул, и ему пришлось натурально рубить себе пальцы. Прилюдно. Нора ржала, делала ставки, а потом поила угрюмо сопящего Басту за свой счет.

– Чё хотим? – лениво вполоборота цедит Смола.

– Через плечо, бля!.. Какого хера твои лезут, куда не просят? Это наши укладки были!..

Баста вдруг каркает, затыкается и косится назад. Там стоит старший бугор, Морж, который сладострастно не любит Смолу – но зато понимает осторожность… Орать при капо про медицинские укладки – явный перебор.

Баста умолк, но Морж и Смола находят себе занятие – сверлят друг друга взглядами, вкладывая в них максимум обещаний. Сладкая парочка ненавидит друг друга давно и порой сходятся вот так, пытаясь хотя бы взглядами выяснить, кто круче. Армен как-то сказал, что на бой Смолы против Моржа – если такой случится в Норе – ставки будут повыше, чем на любой бой Керча. Пожалуй, это так – ненависть Смолы к мрачному Моржу перевешивает даже ненависть его к капо. Впрочем, следить за их гляделками мне быстро надоедает, и я начинаю вертеть головой, отыскивая мою рыжулю. Пробрала меня девка. От ушей и до пяток пробрала. Сам не ждал от себя такого…

Народ прибывает, и Плац понемногу наполняется. Крысиная стая собирается вместе – серая и огромная, как настоящая армия. Когда я в настроении, мне порой страстно хочется, чтобы нас прорвало. И пусть нам будет хуже – но так жутко хочется… Наверно, это ощущаю не только я. Порой, стоя на разводе, я ловлю взгляды разных людей – и бугров, и обычных трудяг, и даже шелупони-поднарных, прозябающей на вечно голодном пайке и самых тяжелых работах. В этих взглядах, обращенных на механизмы, – ненависть. Лютая, не рассуждающая. Может ли Гексагон полыхнуть? Наверняка. Но нужна подготовка. Нужен тот, кто сможет зажечь, тот, кто знает, с чего начать… А уж за средствами дело не станет. Любой номер из Ремонтных, любой номер из Комплектации – или тем более с Оружейного – знает, где и что поддеть у контроллера – поддеть, открутить и получить на руки ствол. Другое дело, что далеко не всякий сможет им воспользоваться. Тяжело убить кадавра, еще тяжелее – ухлопать машину. Я совсем не уверен, сможет ли кто из нас… Но даже если сможет – что потом? Куда идти и как быть дальше? Я не знаю.

Мои размышления вдруг прерывает истошный вопль. Именно о таком вопле говорят: кровь стынет в жилах. В этом вопле все – и ужас, и мольба, и желание жить дальше… Я вздрагиваю, начинаю шарить взглядом по Плацу – и сразу понимаю, куда смотреть. Потому что туда сейчас повернуты все головы…

Рядом с нами, левее, стоит строй Третьего отряда Общих работ. Кажется, этого крысюка зовут Пушка. А может, и не Пушка, может, Душка… Впрочем, не суть. Да и не зовут – а звали. Даже и при том, что он еще жив. Потому что это уже ненадолго…

Трое суток назад Пушка сломал ключицу. Классика, несчастный случай на производстве. Рухнула сверху небольшого размера балка – но ключичная кость тонкая и ей много не надо. Двое суток Пушку прикрывали бугры – но сегодня капо, похоже, заприметили неладное и мигом доложили контроллерам. И теперь, вырвав Пушку из строя, железная хреновина волочит его за ногу по бетону. Куда? Дело ясное. Морильня и компост.

Пушка орет, изворачивается, пытается цепляться за голый бетон здоровой рукой, прижимая больную к груди… куда там. На бетоне – не выщерблинки; но даже если б и была возможность зацепиться – машину не пересилишь. И четырехсотый продолжает тащить крысюка на казнь.

Прямо на середине Плаца машине надоедает возиться с вопящим номером. А может, срабатывает какая-то программа, подсказывающая, что на мертвую тушку энергии топливника тратится меньше. Контроллер останавливается, вздергивает Пушку в воздух – и коротким ударом стальной клешни проламывает ему грудину. Крысюк хрипит, обильно пускает ртом кровь – и затихает. Машина, снова опустив тело, волочит его дальше – а на бетоне за ними тянется жирный черно-красный след.

Я отрываюсь от этого зрелища – и поверх голов оглядываю построение. Всю ту уйму народа, что стоит на Плацу. Чего я жду? Да черт его знает. Не возмутится ли кто? Не возбухнет ли? Да куда там… Плац хранит гробовое молчание – и крысюки, все как один, провожают глазами бухающую в пол машину и кровавый куль, что волочится за ней. Бар-р-раны. Мы все – бессловесные бараны. И они, и я, и мои братья-бугры… Если б я был уверен в успехе, если б имел четкое представление, как и куда свалить – я не сомневаясь положил бы большую часть крысюков Гексагона. И пошел на это легко. На бунт, который сможет прикрыть мой и Васькин побег. Мой, Васьки – и братьев-бугров. Но у меня нет ни малейшего представления о том, как провернуть подобное. И пока не случится что-то, что всколыхнет наше болото – гребаный день сурка будет продолжаться.

– Становись! – опомнившись, орет в матюгальник замглавкапо С-модуля. – Р-р-равняйсь! Смир-р-рна! Распределение задач!

Удивили, мать вашу. Начинайте, чё уж.

– Лис! – я вдруг чувствую, как Смола пихает меня из соседней шеренги. – Нужны провода.

– Сколько?

– В идеале – метра три.

Я киваю. Три метра – аккурат для петли. Провода мы чаще всего используем как раз с этой целью. Кому-то скоро не поздоровится…

– Первый отряд! Стоки!

– Второй отряд! Завод, Восточный ВПД!

– Третий отряд! Завод, Транспортный цех!

– Четвертый отряд!..

Замглавкапо продолжает нарезать задачи – но я уже не слушаю. Мы свое получили – и сегодняшняя задача мне нравится. Я чувствую, как рожа моя помимо воли растягивается в зловещей ухмылке… ВПД – это Внутренний Приемный Док. Таких доков четыре, по сторонам света. Обычно население каждого модуля работает на близком ему ВПД – южный на южном, западный на западном, мы – на своем, северном. Но бывает так, что нужно усиление. И если сегодня оно требуется Восточному – значит, у машин в Джунглях снова выпал хреновый день. Интересно, сколько в этот раз?

Завод находится много выше Гексагона. По крайней мере – по ощущениям. На Завод можно попасть только нитками транспортных лифтов. По одной нитке есть в каждом из восьми модулей – и еще несколько идут из Центрального.

Лифт – просторная кабина десять на десять. Сюда разом вмещается весь наш отряд – и нам было бы даже не тесно, если б не прихоти наших черных начальников.

– Уплотняемся, животные! Уплотняемся там, э!.. – орет один из младших капо. – Вот, хорошо. А теперь сели, организмы!..

Мы уплотняемся и садимся на железный ребристый пол – капо едут с нами и они вовсе не желают толкаться в одной толпе с крысюками. Капо желают видеть вокруг себя свободное пространство. Гребаные клаустрофобы…

– Поехали… – бурчит один из них – и нажимает кнопку.

Ехать недолго, всего пару минут. Но за это время лифт наверняка проходит не один десяток метров. Глубина, отделяющая Гексагон от Завода нам неизвестна – так же как и неизвестно, есть ли уровни над Заводом. Выше я не поднимался – и не слыхал, чтоб поднимался вообще кто-либо из номеров. Мы довольно мало знаем о нашем мирке и его местонахождении. И Армен с Доком так же пребывают в полном неведении. Или просто не говорят.

Завод – огромен. Он раскинулся километров на десять во все стороны – и он явно больше Гексагона. Пусть не по общей площади – но по протяженности из конца в конец. Завод состоит из множества цехов под одной крышей, опирающейся на мощные колонны, – здесь и приемные цеха полезных ископаемых, и плавильные, и транспортные, и приемные доки, и много чего еще… Я бывал во многих из них. За исключением закрытых цехов, тех, где на машины ставится вооружение. Там работают специальные номера, спецы. И контроль у них куда жестче. Попасть за красные ворота с черной предупреждающей надписью «WEAPONS & AMMO» невозможно без специального пропуска, зашифрованного в штрих-кодах на наших шеях.

Восточный ВПД находится в восточной части Завода. Логично. В ВПД первоначально приходит все, что добывается машинами в Джунглях, начиная от ресурсов и заканчивая новыми рабами. Вообще все. Здесь оно сортируется и убегает дальше по жилам и артериям Завода и Гексагона.

Лифт грохочет на стыке, двери открываются – и мы гурьбой вываливаем на пятачок. Перед нами Радиал, основная транспортная артерия, широченный коридор, соединяющий цеха Завода. Он даже шире, чем транспортные галереи Гексагона – целая сотня метров от стены до стены. Несмотря на то что от названия веет окружностью – ведь радиус это круг – Радиал имеет строго квадратную конфигурацию. Радиал размечен на трассы – разметка разноцветная, и нам категорически запрещено вставать на красные трассы с рельсами. Впрочем, ты можешь и встать, если жизнь тебе не дорога. По красным трассам то и дело летят транспортные платформы – и машинам плевать на человеческую букашку, оказавшуюся на пути. Жуткий удар, сминающий и швыряющий тело в сторону… и платформа летит по своим делам, а капо оформляет новый случай НТБ.

Мы трусим по крайней желтой дорожке, ближней к внешней части Радиала. Лучше заранее перейти на нужную, и тогда ты без проблем доберешься до конечной цели. ПДД – Правила Дорожного Движения – таковы, что на своей дорожке ты имеешь основной приоритет, и все, кто переходит с соседней – обязаны уступить. И я прямо наслаждаюсь этим – нам уступают даже колесные транспортники, сворачивающие к огромным воротам цехов. Машины знают порядок и исполняют его железно.

Грохот Радиала не спутать ни с чем. Колесами по стыкам рельс стучат грузовики, долбят в бетон и гудят сервоприводами проходящие строем боевые механизмы, визжат тормозами летящие мимо колесники… Многие платформы пусты, но еще больше – груженые. Грузы разные: от сырья, руды, угля и нефти – до готового продукта, материалов, различного оборудования или кусков механизмов: все, что нужно этому огромному муравейнику, наполненному стальными муравьями-убийцами. Иногда мимо свистят платформы, везущие зомбарей, – и тогда мы, все как один, провожаем их взглядами. Зомбарей в Гексагоне немного, куда меньше, чем боевых механизмов, видим мы их не так часто – и нам всегда интересно на них посмотреть. Они мало отличаются от роботов – такие же неподвижные, с каменными мордами. Интересно, чувствуют ли они хоть что-то?

– Э, Лис!.. Глянь!.. – меня толкает Желтый, и я слышу его голос, прорывающийся сквозь окружающий шум. – Из ВПД повезли!..

Навстречу идет открытый транспорт – и я, завидев гору железного лома на платформе, злорадно ухмыляюсь. Я таки был прав, в Восточном ВПД сегодня аншлаг. И несмотря на то что работы нам предстоит много – мне все равно радостно. Восточный Дом – крепкий орешек. Хоть где-то в этих сраных Джунглях есть те, кто способен вынести мозги контроллеру. Во всех смыслах.

– В переплавку! – хищно оскалившись, отвечаю я, и Желтый кивает. Ему тоже нравятся восточники.

Транспорт проходит мимо – а в обратном направлении уже идут следующие. Сразу три, сцепленные между собой. На платформах – бармалеи, стоящие аккуратными коробками по двадцать пять единиц. Эти идут во Внешний Погрузочный, на отправку – там они грузятся в железнодорожные вагоны и исчезают за герметичными воротами, куда нет доступа ни одному живому существу. Бармалей – АБМ «Бармалей» – самая мелкая и самая многочисленная боевая машина. Мы видим их только на Заводе – в Гексагон они почему-то не спускаются, нас охраняют всегда только КШР – и я невольно любуюсь их мощными хищными обводами. С первого взгляда видно, что эта машина предназначена для убийства. И мне порой бывает до жути интересно, куда Завод отгружает их. Где-то идет война? Но где?..

ВПД изрядных размеров – квадрат со стороной метров в двести. В дальней его части под разгрузкой стоят платформы с рудой – но это не наша забота. Наше – гора лома в левой части цеха. КШР, раздолбанные вдрызг и в срань, с пробоинами в два кулака; разбитые на части, разорванные тела ШМП; и даже одна искуроченная ППК с обессиленно опущенными щитами. Глядя на это месиво железа, я ухмыляюсь – такое можно наблюдать только здесь, в Восточном. И такое мы наблюдаем здесь частенько.

Новое построение, нарезка задач по бригадам – и мы начинаем. Мы пашем не разгибаясь, все – и бугры, и простые номера. Мы облепили эту кучу – и растаскиваем, разбираем, переносим лом с места разгрузки на погрузочные платформы. Дальше лом пойдет в Сортировочный. Броня и щиты, мозги и электроника, элементы шасси и привода, закрепленное на машинах тяжелое вооружение – все это будет рассортировано и разойдется еще дальше, в переплавку или на ремонт, если может еще послужить. Особое внимание на легкое стрелковое оружие и боезапас – мы относим его на отдельную платформу и за каждым нашим шагом внимательно следят контроллеры, скучившиеся вокруг. Упаси тебя боже заныкать – или хотя бы попытаться! – даже один патрон… Наказание будет мгновенным и неотвратимым. И только когда оружие погружено и куча просканирована на предмет огнестрела – платформа трогается и уходит из цеха, а контроллеры отодвигаются на исходные позиции вдоль стен.

Теперь будет проще. Работы еще много – но внимания меньше. И можно попытаться. Между параллельно стоящими платформами мертвая зона, камеры не видят меня – и я решаюсь. Кивок одному-другому-третьему, едва слышный шепот – «четверо за мной, двое на стреме» – и мы ныряем в проход между платформами. Нам нужны провода и нам нужны аптечки – или хотя бы остатки от них. В Доках порой можно слямзить что-то интересное – но это сопряжено с серьезным риском. За своим стадом капо следят здесь особенно пристально, и если моток провода в кармане не вызывает у них особой реакции – кроме разве что легкого поджопника – за утаивание ценных вещей с номера могут содрать три шкуры. За спиртное так и вовсе – НТБ и Химия.

Я иду вдоль края платформы. Железный лом – на уровне моих глаз. Два номера прикрывают меня спереди, еще двое сзади – если в проход заглянет залетный контроллер, то, может, не сразу еще засечет… Но это вряд ли – у начала и конца платформы стоят еще по одному крысюку. На шухере. Кашель – сигнал. Закашлялся человек, бывает… Что с них взять, с доходяг – одна кожа да кости, в чем только душа держится. Простыл – вот и кашляет…

Подходящий пук находится почти сразу – и я лихорадочно начинаю надергивать из гнезда. Провода нужны как можно длиннее, в идеале – метр. Такие удобно обернуть вокруг пояса, из таких удобно плести гладкий шнур. В отряде есть провинившиеся – и бугры вечером девятого дня решают, как поступить. Если провинность легка – отделается пиздюлями. Тяжелую провинность смывают кровью. И смертью. Подвесить ублюдка на гладком шнуре и смотреть, как наливается красным его харя, как, сверкая белками, лезут наружу глаза, как стекает по ногам ссанина. Эта картинка помнится долго. И каждый в следующий раз трижды подумает, прежде чем решиться на серьезный косяк.

Спереть – это одно. Труднее донести до камеры. Лишние вещи на заключенном – это НД. За которым очень легко следует НПНД, отправляющее человека к праотцам… Впрочем, здесь тоже многое непонятно. Бывали случаи, когда за гайку в кармане робы машины выкашивали всю бригаду – но бывало и обратное: такая серьезная деталь механизма, как глазная камера, не вызывала ровно никакой реакции. Мы не знаем логики машин, не знаем их внутренней шкалы, которой они меряют попытки воровства – но здесь и дураку понятно, что лучше не попадаться. И я, задрав робу и майку-алкоголичку, наматываю провода на голое тело.

Мотать нужно аккуратно – намотаешь толстым пучком внахлест, и тонкая роба, натянувшись в движении, может обрисовать инородный предмет. Потому витки нужно класть один к одному, плотно. А это – время.

Виток, другой, третий… Сердце стучит все чаще – процесс затягивается, и в грохоте цеха мне кажется мерная поступь контроллера, заподозрившего неладное и шагающего на проверку. Я чувствую, как поджимает пах – после завтрака прошло уже часа три, мочевой полон, и сначала нужно было опорожниться… Номера суетятся рядом – двое придерживают робу, чтоб не мешалась под руками, еще двое усиленно шарятся в железяках, имитируя бурную деятельность. Да быстрее же, сука!.. Быстрее!.. Ну!!!

Все.

Майку в штаны, робу поверх. Я разглаживаю серую ткань – и аккуратно, исподлобья оглядываюсь. Прокатило?.. Слева и справа в проходах чисто – и только у концов платформы виднеются номера, стоящие на шухере. Ни единого признака машин. Морда кирпичом, походочка развальцой – я выхожу из-за платформы и равнодушным взглядом снова оглядываюсь по сторонам. Кто чё видел? Никто ничё не видел… И вдруг меня шибает пот – одна из камер, торчащая в стене неподалеку, смотрит прямо на меня…

Камеры, осматриваясь в пределах своего сектора, всегда крутятся. Если вдруг камера встала – значит, зафиксировала картинку. И я прямо жопой чую, что сейчас в центре этой картинки – я, собственной персоной. Неужели засекли ношу?.. От этой мысли меня снова пробивает холодный пот. Хочу ли я на компост? А вот хера в глотку! Все мои мысли о самоубийстве – бред и блажь. Я не хочу умирать! Да и кто хочет? Даже Пушка, которого волочили на компост, – не хотел умирать и потому пытался цепляться за бетон, как за последнюю соломинку.

Замерев, я стою и считаю секунды. Раз – и сигнал от камеры полетел куда-то в приемный центр. Два – и он обрабатывается. Три – и кто-то или что-то, имеющее право принятия решений, отдает приказ обшмонать охреневшего крысюка. Четыре – и сигнал с приказом приходит к ближайшей машине. Вон он, КШР-400, в пятидесяти шагах от меня, стоит недвижным изваянием. Он трогается…

Нет. Не трогается. Я стою, секунды – медленно, невыносимо медленно! – текут мимо… а машина продолжает торчать на месте. Начинает вращаться и камера – объектив уезжает вправо, дежурно осматривая цех… и я осторожно перевожу дух. Прокатило. Меня вдруг разбирает смех – обоссаться от страха, тыря провода… Лис, ёп твою намотай, это будет серьезная пробоина в твоем авторитете. Номера вопросительно смотрят на меня, но я отмахиваюсь. Смех – это нервное. Но поссать и впрямь не помешает…

На сегодня с меня хватит. Смола дал задание – и провода на мне. Аптечки пусть потрошат Желтый с Паном. Я медленно, вразвалку, отползаю от платформы, нахожу взглядом главбугра и чуть заметно киваю. Он прикрывает глаза и отворачивается. Информацию принял. Армен как-то рассказывал нам с Васькой про шпионов, имеющих свой тайный язык – так вот уверен, что мы можем дать им немалую фору. Системы условных знаков у нас нет – разве что блатная феня, вряд ли известная машинам, – но мы чуем друг друга как однояйцевые братья-близнецы.

Моча продолжает давить на клапан, и я устремляюсь к ближайшему капо.

– Слышь, начальник… Поссать бы...

– В штаны… – бурчит черная тварь – но милостливо разрешает покинуть работы. – Шустрее. Обед уже несут.

Я киваю. Обед – очередное говно, дрянь, завернутая в гадость и политая мерзостью. Но желудок уже сосет, требуя положенное.

Туалет в обязательном порядке есть в каждом цеху. Здесь грязно, ржаво и сыро, резко воняет мочой, бегают стада мокриц, а с потолка свешивается здоровенный паук – но нам ли обращать внимание на эти мелочи?.. Я делаю свои дела, попутно проверяю надежность намотки – и возвращаюсь в цех. И здесь встаю как вкопанный…

В цеху изменения. Они не касаются нашего отряда – но и номера, и бугры, и капо сейчас смотрят в дальний конец цеха, на ворота, отсекающие Док от Джунглей. Створки уже смыкаются, впустив внутрь гостей – и я чувствую, как помимо воли зубы мои начинают скрипеть от бешенства.

Первой идет боевая ППК. Она изрядно порвана – отлично видно заклинивший первый и второй суставы задней левой лапы, – и машина просто волочит ее за собой. Часть навесного оборудования сбита, визоры и оптика в сетке трещин, в правом щите – множество пробоин самого разного размера. Замыкая, в походном порядке тянутся зомбари – от обычного их каменно-надменного вида нет и следа, они жутко устали, многие перемотаны кровавыми тряпками, часть без шлемов и брони. Их куда больше обычного – я знаю, что стандартно платформу сопровождает отряд из десяти единиц – и я вдруг понимаю, что это наверняка остатки сводного отряда. А посередке следует транспортная платформа – и на ней, кучкой, держась друг за друга, сидят десятка полтора детей самых разных возрастов. Они жмурятся от яркого света прожекторов, они вертят головенками, испуганно глядя по сторонам, мордочки их изгвазданы грязными разводами… и именно это зрелище, эти дети, заставляют мои челюсти сжиматься до зубовного скрежета, а кулаки до боли в ногтях. Суки. Суки рваные, твари поганые, грязное вонючее шакалье… Кому я адресую свои проклятия? Я не знаю. Но ответственные за эту мерзость обязательно должны понести наказание. Самое страшное наказание, какое только возможно…

Рядом вдруг появляется брат Желтый – он словно ангел-хранитель оберегает меня в такие моменты, понимая, что творится у меня на душе.

– Лис… Лисяра, братан… Тише ты, успокойся… – я чувствую, как он осторожно похлопывает меня по плечам, загораживая своей ряшкой картину проходящей платформы. – Тише, братуха, тише… Все, уже все, ушла… Уже ушла, успокойся…

– На Малолетку… – я не узнаю свой голос.

Желтый философски пожимает плечами. Говорят, что часть детей – и особенно тех, что притащили из Восточного ДОМа, – отправляют куда-то дальше, за внешние ворота Завода. Куда – не знает никто. Остальных – на Малолетку.

– На Малолетку, наверно… Ты давай это… угомонись. У тебя руки в крови, видишь?..

Я поднимаю руки к лицу – они и впрямь в крови. Давно не стриженные ногти оставили на ладонях глубокие борозды – и сквозь грязь сочится бледно-розовая сукровица.

Вытирая руки о штаны, я подхожу к транспортной платформе, куда мы так усердно грузили машинный лом, сажусь на бетон и приваливаюсь к чугунному колесу. Капо не против – скоро обед, и отряд отдыхает в ожидании варева. Я с трудом возвращаюсь в реальный мир. Не знаю, почему – но дети всегда действуют на меня таким образом. Может, потому, что я сам хлебнул Малолетки до самого горлышка?..

Малолетки Гексагона после Родильни живут отдельно, лишь изредка пересекаясь с отрядами на Общих работах. Они варятся в собственном котле. Дети жестоки сами по себе – и на Малолетке их жестокость превосходит все мыслимые границы. Там нет законов – ведь у них еще нет взрослого опыта, нет понимания добра и зла. Нет краев и тормозов. Там все, как в самых настоящих джунглях – слабый делается еще слабее, сильный – сильнее. Из крысенят там рождаются самые настоящие крысиные волки – и они не жалеют ни себя, ни своих товарищей в погоне за местом под солнцем. За место под тусклыми лампами Гексагона. Лицемерие, жестокость, подлость – эти качества прежде всего ценятся там. Таких берут на карандаш сразу. Их не отделяют от остальных – просто следят за самыми шаристыми, наглыми и злыми, теми, кто не боится лезть в драку. Подрастая, малолетки уходят в отряды – и большинство их становятся обычными номерами. Но те, кто уже показал себя – отбираются в карлы. Чтобы потом, пройдя Лабиринт, надеть черное, взять в руку дубинку и стать полноправным капо.

Но на Малолетку приходят не только из Родильни. На Малолетку отдают всех, кого машины вытащили из Джунглей – таковых, конечно, куда меньше, но они все же есть. Их участь предрешена – они приходят в уже сформировавшиеся шайки, где на каждого новичка смотрят как на жертву или конкурента, где новичок остается один на один с кодлой мелких злобных тваренышей. И много ли он может противопоставить стае?..

А ведь они, эти детишки, которых приволокли сегодня из Джунглей, могли бы избежать этой участи. Кто знает – может быть, там, откуда их забрали, они были счастливы?.. Может, там у них был шанс прожить лучшую жизнь?.. Может, там у них была семья, были мать и отец… Может, они были и у меня?.. Но в Гексагоне им всем придется забыть о прошлой жизни. Навсегда. Тяжелый труд, постоянный голод и круговорот серых дней, когда вчерашний день неотличим от завтрашнего – и лишь один день в декаду, когда разрешается немного почувствовать себя человеком. И так – вся жизнь, весь тот срок, что тебе отпущен.

Чтобы не отрываться от рабочего процесса и не создавать излишние телопередвижения в коридорах и переходах Гексагона, обед нам приносят на рабочее место. Створки ворот поднимаются – и в цех вваливаются пищеблоковские. Бешеные глаза, языки на плече – кажется, капо гнали их бегом всю дорогу. Они волочат баки со жраниной – и все пространство Дока мгновенно наполняется мутно-вонючим духом.

– Бигус… – принюхиваясь, тоскливо говорит Смола и вздыхает.

Бигус, твою намотай, такой бигус. Так его назвали столовские – за неимением других наименований. Рацион БР№3. Белково-растительный, само собой. Но у нас он называется бигусом.

Бигус, как говаривал Армен, когда-то давно делали с любовью и умом. Просто – но вкусно и питательно: овощи, корнеплоды, мясо… Настоящее мясо, копченое в нарезку. И куски с косточками… Перемешать, добавить специй по вкусу, варить под крышкой, иногда помешивая. Даже уже сам рецепт шибает слюну – и я сглатываю бьющий из-под языка фонтан. Но наш бигус…

На компосте выращивают не только сою. На компосте выращивают нечто, обзываемое в Пищеблоке салатом – а кто-то, например Док или Армен, зовут не иначе как «сраными лопухами». Но лопухи исправно поставляют нам клетчатку, без которой кишки превратятся в говно. И в прямом и в переносном смысле. Говорят, в Китае – была когда-то где-то такая страна – одной из самых изощренных считалась казнь, когда заключенного изо дня в день кормили вареным мясом. Только мясо – вываренное, без жил и костей. И спустя месяц человек подыхал в жутких мучениях. Впрочем, мучиться он начинал задолго до этого дня… Потому клетчатка нужна организму – и мы получаем ее из «сраных лопухов» в достатке. Нас кормят только здоровой, легкоусваиваемой пищей. С-с-суки… От того наши желудки переваривают не только жареную крысятину, самогон на стекломое и адские острые соусы, очень популярные в Норе – но, кажется, могли бы переварить и гвозди.

Наш бигус выглядит совершенно неаппетитно. Не знаю, каким он был раньше, но сейчас он серо-зеленого цвета. Серое – соя и немного корнеплодов, какая-то типа репка, растущая на компосте круглогодично, а зеленое – как раз салат, не теряющий цвет даже при варке. Сверху немного рыжей дряни – это добавка, типа даже витаминизированная. Хотя Док, слыша такое, начинает дико ржать и требует запить такую несусветную херь чем-то крепким.

Смола, который искренне ненавидит бигус, сидит весь разнесчастный – и я понимаю, что этот хрен ночью уж точно сожрет один из наших общаковых рационов. Его могучему организму просто необходимо добить это говно чем-то нормальным. Ладно, не в первый раз…

– Суки, нет бы пюрешку сделать, – бурчит Смола и вздыхает еще раз.

Бигус входит так себе. Стебли салата твердые, и приходится прилагать определенные усилия, чтоб разжевать волокна. Я вяло ковыряюсь в тарелке, запихиваю в себя примерно половину и понимаю, что больше не войдет. Перед глазами все еще стоит платформа с детьми – и от этой картины сжимается до спазма горло. Я передаю миску вправо, кому-то из отрядников, дохлебываю свою водичку, имеющую стойкий запах фильтрации – и откидываюсь на прохладное чугунное колесо. У нас есть еще минут двадцать, и можно попробовать немного прикемарить. Я закрываю глаза – и воспоминания жесткой волной накрывают меня…

Малолетки живут отдельно в Юго-Западном модуле. Малолетки используются там, где нужна ловкость и небольшие размеры. Дорос до нормы – уходишь во взрослый отряд. Пока растешь – живи в своем отряде, работай, жри. И, порой, умирай.

Кроме работ кто-то из нас и учится. Гексагону нужны электрики, Гексагону нужны сборщики, Гексагону нужны повара и оружейники – самые настоящие профессии, а не просто подержи-подай-принеси. Да и много еще кто нужен – все те, кого мы зовем кратким и емким словом «спецы». Никто не доверит крысюку серьезные ремонты или ответственные операции с оборудованием – но минимальные знания нам все же дают. Работая на подстанции, которая питает электричеством модуль, ты должен знать, какой рубильник дернуть и какой выключатель включить; ползая по говностоку – должен уметь обращаться с насосом или сепаратором, понимать, за каким хреном тут стоит вентилятор и как его починить; готовя жранину в Пищеблоке – уметь включить и отключить плиту, обращаться с электромясорубкой, приготовить завтрак, обед или ужин… И потому один раз в неделю у каждого отряда в расписании стоит учебный день. Учеба – дело лично твое. Но выучившись на профессию ты будешь жить в Гексагоне чуть лучше остальных. Впрочем, мы пока еще мелкие крысюки и многим из нас эти знания кажутся попросту ненужными.

Мы живем кучей. Пацаны, девки – все равно. В нашем отряде сорок пацанов и десять девок. Пять бригад по десять номеров. Мы все, вся орда в пять тысяч плюс-минус человек обитаем в одном огромном зале – не знаю, почему, но так было всегда. Длиннющие двухъярусные нары размечены на десятки отрядов, и каждый знает свое место.

Каждой бригадой руководит «сука»-бригадирша, и все они подчиняются одной, старшей отряда. Здесь все как и с капо. Суки и есть те же капо, только трудятся они здесь, на Малолетке. Суки называют себя суками по старой памяти о собаках, которых мы никогда не видели. Суки – молодые крепкие бабы со стальными яйцами и здоровенными сиськами: попробуй удержать в кулаке стаю малолетних крысенят, не боящихся ни бога ни черта. Но суки умеют – их кулаки крепки так же, как и подошвы их ботинок, а палки и шокеры раздают удары молниеносно. Суки горой друг за друга и склоняются только перед стальными хозяевами.

Кроме сук у нас есть и свои авторитеты-бугры. Здесь мы полностью копируем старших – да и вообще во многом стараемся на них походить. И каждый из малолетних шкетов мечтает, наконец, вырасти и свалить во взрослую жизнь.

Наш бугор – четырнадцатилетка Апельсин. Через год он уходит во взрослый отряд и оставит за себя нового бугра – но пока рулит нами в полный рост. С помощью пятерых таких же, как и он, отморозков. Уже много позже я узнаю, что во взрослом отряде его загнали в поднарные и отпетушили – за излишнюю наглость, борзость и презрение к правилам, установленным не им самим. Беспредельщик – он беспредельщик и есть, это не вытравить. И уже на Малолетке он показывал себя во всей красе…

Мне тринадцать. Я не в авторитете – но и не последний чмошник. Так, крепкий середнячок. И все же бугры выделяют меня из общей толпы и частенько доебывают – у меня шрам во весь череп, это отличие от остальных, а выделяющихся из общей массы не любят. Еще обо мне говорят, что я пришлый, рожден не в Гексагоне – и хотя живу здесь с младенчества, этот след продолжает тянуться за мной. Особенно старается Воробей, одна из шестерок Апельсина – золотушный[4] недомерок с заячьей губой и слегка вывернутыми наружу ноздрями. Я и сам не богатырь – но жилистый, и мышца кой-какая имеется.

Васька появилась в моей жизни внезапно. Помню, один из наших слег с жестким тобиком[5] – и его сразу забрали на компост. Отряды всегда старались догонять до штатной численности сразу – и Васька стала нашим пополнением. Ее привели на вечернем построении – наша сука-капо представила нового члена отряда и подтолкнула вперед, велев занять место в строю. По росту Васька была один в один со мной и встала рядом. Так я увидел ее в первый раз – тонкую, веснушчатую и золотисто-светлую Ваську, которая навсегда стала моей сестрой.

Я почувствовал ее сразу. Не знаю, как это получилось. Просто понял, что теперь это моя сестра. Я уже знал девок – но Васька не привлекала меня, хотя и была вполне симпатичной. Это было какое-то другое чувство. Покровительство? Скорее всего. Что испытывает старший брат к сестренке, ограждая ее, защищая от шпаны?.. Наверно, это и было оно. Она встала рядом со мной, насупленным, набыченным пацаном – и доверчиво заглянув мне в глаза, прошептала: «Я – Василиса. Мама Васькой зовет. А ты?..» И это ее «мама» сразило меня наповал. Мама… Ведь у меня тоже где-то должна быть мама.

Вечернее построение и телесный осмотр окончены – и я веду ее к своему месту на длиннющих двухъярусных нарах, едва освещаемых тусклыми лампами под потолком. Свободного места хватает с избытком, на Малолетке нас не много, и свободные нары есть всегда. В руке у меня заточка – я сделал ее сам, сперев на Заводе напильник и отдав довести до ума Шнырю, иногда работающему в Ремонтном. На нас смотрят – но пока не трогают: еще не погас свет, еще ходят вокруг суки, еще не выдал своего решения рыжий ублюдок. Но я отчетливо понимаю, что ночь будет трудной, и только крепче сжимаю в кулаке мою заточку.

К нам приходят через час после отбоя, когда давно уже погас свет, горят только дежурные лампы и в сумраке камеры слышны только перешептывание да приглушенные смешки. Я жду. Я знаю, что за Васькой явятся – и, лежа на нарах и чувствуя рядом ее теплое доверчивое дыхание, сам себе клянусь не дать ее в обиду. Я старший брат и готов защищать ее до последнего.

Они идут по проходу – и шепот и смешки вокруг нас постепенно замирают. Все понимают, что сейчас произойдет – и многие в предвкушении… Порвать целку в Гексагоне проще простого. Их рвут именно тут, на Малолетке, ночью, под одобрительный гогот и смачные сальные шуточки. Вся эта гадливо-блевотная каша царит здесь всегда – я думаю, так нас превращают в животных, существующих только ради выживания. Без чувств, без мыслей, без высоких желаний и устремлений.

Трое. Воробей и два углана, больше меня в полтора раза. Тощий упырёк на их фоне кажется совсем мелким, незначительным, как прыщ на голой жопе – но это обманчивое ощущение. Ничто в отряде не происходит без ведома Апельсина. И, значит, плюгавый недомерок получил разрешение свыше…

– Ты чо, жопа с ушами?.. – пищит, шепелявя, золотушный. – Охерел в край? Ты чо о себе мнишь? Ты куда телку утащил, недоумок?..

Малолетка живет по понятиям – и по понятиям именно бугры решают, под кого ляжет девка на вписке. Это противоречит правилам железных хозяев – но есть особая лихость в том, чтобы положить на правила с прибором и поступить так, как велят понятия. И часто это прокатывает – со шкетами машины ведут себя на удивление попустительски…

Говорят, что базаром можно решить многие вопросы. Но я убежден в другом. В некоторых случаях надо не базарить – а бить. Бить с ходу, насмерть, бить так, чтоб он больше не встал. И я понимаю, что именно это сейчас и случится – понимаю по их ухмылкам, по взглядам, вцепившимся в Васькины небольшие сиськи. Этим троим желается только одного – поиметь свежее мясо и показать мне, охреневшему чмошнику, кто здесь главный. Понять пацанов, рвущихся к вершине пищевой цепочки, довольно просто.

– Ну че, манда… Подставляйся, больно не будет, – продолжает гнусить в свой сопливо скворчащий нос Воробей. – А ты давай к Апельсину, бугор те вправит мозгу…

Он не успевает вытолкнуть изо рта весь поток дерьма – заточка у меня в руке оживает и, коротко свистнув, чертит красным по его подбородку. Мимо. Самую малость выше нужного… Воробей взвизгивает, отшатывается – а я обратным махом вспарываю бедро правому углану. Но третий, рванувшись вперед, пинает меня в голову – и я чувствую, как под черепом взрывается бомба. Выронив заточку, я улетаю куда-то под нары – и со всего маха прикладываюсь затылком о бетон. Так, что плывет картинка и темнеет в глазах. И последнее, что я вижу, – как Воробей, утирая кровящий подбородок, тянет свои костлявые грабли к Ваське…

…Я просыпаюсь от толчка в бок. Оказывается, я так глубоко упал в воспоминания, что и не заметил, как придремал. Я люблю вспоминать – тогда в голове открывается словно бы окошко, в котором рисуется картинка. Как киношка. Я люблю киношку – в Норе стоит большая плазма, и мы иногда собираемся посмаковать очередной боевичок. Или порнушку, хе-хе-хе…

Я что-то мычу сквозь зубы – и Желтый, присевший рядом, ухмыляется.

– Какой там придремал, братан… Ты уж и подхрапывать начал! Вставай, пора. Нам еще аптечки потрошить…

– Это уже без меня, – ворчу я. – На мне проводов полтора кило…

Желтый ухмыляется.

– Надергал уже? Ай, молодца…

Куча большая, а управиться нужно до конца смены – только тогда главкапо закроет наряд. И мы, подгоняя номеров, снова принимаемся за работу. Но – не все. Теперь дело за аптечками – и я вижу, как Желтый и Пан имитируют бурную деятельность, выгадывая момент. Теперь их очередь. Если получится надергать из аптечек – Док будет очень благодарен. А еще я время от времени поглядываю на ту самую камеру, которая смотрела на меня – и гадаю, что же все-таки произошло. Замечено, что камеры останавливаются только тогда, когда фиксируют нарушения – объектив как ствол, которое смотрит на цель. И до тех пор, пока нарушение не устранено – или не уничтожен нарушитель – она продолжает выцеливать. Почему же для меня сделано исключение?..

Пожалуй, нужно предупредить братьев, чтоб были осторожнее. Я вовсе не хочу, чтоб моя ошибка стоила им жизни… Я подхватываю очередную деталюгу и кивком приглашаю Желтого помочь. Взгромоздив на плечи, мы медленно идем к платформе – и я коротко даю расклад.

Желтый озадачен

– Тебе прям фортануло, братуха… Может, сбой какой?.. Сигнал затерялся… Или там решили – если заметили, конечно, – что пук провода это так себе нарушение…

Я пожимаю свободным плечом:

– Не знаю. Просто – будьте осторожнее.

Желтый коротко кивает и решает:

– Сами не полезем. Погоним номеров.

Это в нашем праве. Показывая пример, мы иногда можем рискнуть и сами – но иногда можем пихнуть номера. В других отрядах так не бывает, бугры там стараются беречь себя – но Смола считает, что такое положение вещей, как у нас, – сплачивает. И он чертовски прав. Из-за этого мы, бугры Второго, имеем среди своих куда больший авторитет. Нас слушают почти беспрекословно – номера чуют, что мы рискуем жопами ради них, и в благодарности своей часто готовы на ответку.

Аптечка КШР, даже и распотрошенная, – ценный предмет. Из-за нее можно рискнуть жизнью. Пожалуй, она так же ценна, как и аптечка кадавра. Иногда, когда у хозяев не очень удачный день и в Доке появляется гора раздолбанных в мясо трупов, мы тырим и у них. Аптечка кадавра – само совершенство. Боевая наркота и транквилизаторы, бинты-жгуты-турникеты, адреналин, таблетки от поноса и шприцы с более интересным содержимым, обезболивающее легкое и тяжелое… Такие же аптеки можно унести со Склада – но там это труднее, там нужно подгадывать момент и прикрывать товарища, который уполз в дыру потерны. Кроме того – непотрошенные аптечки отбирают капо, а остатки с кадавров – нет. Наши черножопые надзиратели, словно гребаные буржуа, брезгуют вскрытой медициной. А нам и такое сгодится.

Работяги продолжают разбирать и таскать хлам – но я уже не работаю. Я делаю вид, что послеживаю за ними, покрикиваю, отдаю указания – но сам внимательно слежу за Паном и Желтым. Они стоят на стреме, у начала и конца платформы, копаются там с озабоченно-старательным видом – а номера в узком проходе, невидимые мне за платформой и грудой железа на ней, шарят сейчас по трупам машин, выискивая ценности. Неподалеку точно так же «руководит» и Смола. Мне любопытно. Мы переглядываемся – и он чуть заметно кивает. Пока все успешно. Я снова вопросительно гляжу на него, и старший бугор, скрестив руки на груди и стараясь укрыть правую от взоров камер, начинает сигнализировать: четыре блистера от брюха, пяток транков, боевая наркота… и вроде бы три упаковки бинтов. Последнее я не очень распознаю – да и хрен с ним. Неплохо. Очень неплохо. Добыча есть, и день можно считать удачным.

Один номер столько не унесет, и значит там наверняка трое-четверо. Спрятать жрачку на теле труднее, чем провода, – но возможно. Для этого у нас есть скотч, липкая лента. Шприцы в промежность под яйца – мешковатые штаны скроют выпуклость; блистеры туда же; бинты – да и вообще любой плоский предмет – можно клеить ко впалым животам. И по тому, как напряглись Желтый и Пан, как зыркают они по сторонам, я понимаю, что номера сейчас заняты именно этим.

Момент довольно острый – но камеры не просматривают щель между платформами, и значит все должно пройти шито-крыто. Опасаться стоит только двухтонников – пацаны из Ремонтного и Электроцеха говорят, что у этих кроме обычных камер стоят какие-то лазерные хреновины, которые могут заглядывать за угол. Я слабо представляю себе, как это возможно – ну да и хер с ним. Двухтонники никогда не сторожат нас – только КШР-400 и, реже, КШР-500. Мы не знаем, почему. Может, для устрашения? Лицезреть вытянутые книзу черепа с черными провалами глазниц – так себе удовольствие.

Шмон окончен, и Желтый с Паном, приняв независимый вид, начинают отползать ближе к работягам. Несушки, выбравшись из прохода, немедленно должны затесаться в общую кучу. Работать они, конечно, уже не будут, ведь от излишне энергичных движений может отлепиться скотч – но работа от них и не требуется. Достаточно только делать вид. Да и день уже к концу, пара часов – и на ужин.

Номера гуськом выбираются из прохода. Их даже не четверо, а пятеро. Я придирчиво ощупываю каждого глазами и удовлетворенно хмыкаю. Что-то где-то у них заныкано, но что и где – хрен поймешь. Обычные серые мешковатые фигуры, каких тысячи в Гексагоне. Делая вид, что проверяют прочность груза, укрепленного на платформе, они начинают смещаться к основной массе. Ближайший капо, мазнув по ним равнодушным взглядом, отворачивается, и я облегченно вздыхаю. Кажись, пронесло.

Рано. Замыкающий вдруг запинается… и из широкой штанины на бетонный пол выпадает жестянка со шприцом. Она катится по бетону, и в грохоте работающего Дока ее вроде бы не должно быть слышно… но я слышу этот звук так, будто вокруг стоит гробовая тишина. Ах ты ж гребаная срань, долбить тя в гланды!..

Я оглядываюсь – контроллер, истуканом торчавший возле стены, уже повернул свою башку и смотрит на работяг. Все пятеро в ужасе – в эти мгновения я вижу, как мелко дрожит челюсть у первого, как сжался второй и как растерянно, с безумной надеждой в глазах, смотрит на машину четвертый… Да только толстый болт на воротник. Пулеметы идут вверх и влево, контроллер доворачивается верхней частью корпуса – и стволы замирают, уперевшись в серые фигуры. Номера торчат отдельно, они еще не успели дойти до основной массы и затеряться в ней, между ними и машиной никого – и это отличная цель. Они словно стоят у расстрельной стенки... Длинная очередь – и механизм, развернувшись в исходную, замирает. Дело сделано, наказание приведено в исполнение, и на сером бетоне остается только пять трупов.

– Убрать тела! – истошно орет ближайший бригадир. Кажется, он и сам испуган, ведь за НПНД могут пострадать и капо – но пытается скрыть свой испуг криком. – Быстрее! Смола, гандон, это твои ублюдки! Тащи их на компост! О нарушении будет доложено капо-два! Ур-р-роды!..

Конечно. Доложено будет непременно. Ведь это НПНД, «невозвратные потери при нарушении дисциплины» – и оно еще аукнется нам в конце декады. Теперь Нора под угрозой – и я чувствую, как рот мой злобно кривится сам собой. Нора – единственное, что дает мне силы жить в этом говне! И лишиться очередного похода – это все равно, что отобрать бутылку с водой у изнывающего от жажды в пустыне! Гребаный ублюдок! Не мог приклеить жестянку надежнее! Ведь это же просто, достаточно обмотать ногу в пять-шесть слоев!

Мы продолжаем работать – но настроение уже ни в дугу. Второй раз пытаться надергать аптек – болт на воротник. Да и номера будут действовать уже не так дерзко и уверенно. Мало кому хочется на компост – жизнь вопит в нас, цепляется за любую соломинку, несмотря на окружающую мерзость, мы все равно хотим жить. Док говорит, что человек по своим возможностям приспосабливаться далеко опережает даже крысу. И даже будучи загнанным в каменный мешок и загнобленным донельзя – он все равно барахтается в надежде пожить хотя бы еще одну минуту. Удивительно…

Но как же быть с Норой?.. Я, посматривая за номерами, понемногу смещаюсь к Смоле.

– Что с Норой, брат? На этой декаде шняга?

Главбугор кривится.

– Решим. Надо посмотреть нычку, что там есть… Если что – подмажем капо. Нужно что-то ценное.

Я киваю. Что-то ценное – или взятое на себя обязательство исполнить услугу. Капо-два, конечно, может завернуть… но разве у нас есть выход? Нам, всем четверым, обязательно нужно выпустить пар. Пахать две декады подряд… за всю мою жизнь такое было всего раза три – и я сохранил о тех случаях самые поганые воспоминания. Вторая декада тащится словно гребаная черепаха – и все время она ползет по говну. Нет уж. Подмазать капо – вариант. Потрошить схрон и дать на волосатую лапу что-то ценное, чтобы капо милостиво согласился закрыть глаза.

Я размышляю об этом все оставшееся время. И все то время, что мы, построившись, тащимся на ужин. О пятерых мертвых крысюках никто из нас уже не вспоминает: Гексагон – бесчувственная глыба серого бетона, и такие же бесчувственные внутри него живем мы. Такова наша жизнь. Но Док говорит, что в этом она не сильно отличается от той жизни, что была раньше. Пятеро мертвых крыс – мелочи жизни. К тому же следующую декаду в отряд наверняка дадут новых.

Глава 3. Лис. 51 день до

Нет ничего хуже чистки стоков. Нет ничего прекраснее чистки стоков. Отвратно тут одно – жуткая всепобеждающая вонь и опасность окунуться. Номер с погонялом Висельник – свидетель тому. Но даже и здесь есть свои плюсы…

Я и десяток номеров сегодня работаем в стоке. Бетонная труба с глубоким желобом, куда стекается все дерьмо нашего модуля. Дальше оно идет на фильтрацию, на первичную сушку и переработку, на компост или в общую систему водоснабжения – и нужно очень тщательно следить, чтобы среди этой булькающей и немилосердно воняющей жижи, лениво текущей под уклон и через грубое сито уходящей в коллектор, не попался твердый предмет. Может пострадать грубое сито, вслед за ним мелкое – а там и до сепаратора или даже насосов недалеко.

Здесь тускло и сыро. Здесь мутные капли и потеки сизой дряни на стенах. Эти же капли и на потолке – покинув людские организмы, все еще теплые ручейки сливаются в поток, который течет по широкому желобу и парит. Интенсивно испаряясь, жидкость конденсируется уже на стенах и потолке. Но даже проходя этот цикл, она не меняет своего цвета – это все та же серая мутная жижа, режущая запахом аммиака. Мерзкого тошнотворного говна.

Мои номера, упакованные в старые ОЗК, стоят в две линии по три человека. В руках – сети, багры и сачки на длинной рукояти. Словно последний заслон на пути разрушительных твердых предметов. Они шарят по желобу баграми, пытаясь не упустить; я же сижу на бетонном поребрике сбоку, где обычно складируют инструмент. На мне повязка из ваты, переложенная марлей и замотанная поверх бинтом; на мне намордник респиратора и плотно прилегающие к лицу очки – но все равно запах лезет даже сквозь эту защиту, выжимая слезы из глаз. Здесь работают короткие смены, по три часа – и этой трешки хватает надолго. Это наша вторая трешка – и совсем скоро будет смена.

Люди часто прячут свои ценности в самых отвратительных местах собственного тела. Иногда они забывают о содержимом естественных карманов. Люди присаживаются на очко и теряют вещи – но еще чаще люди заметают следы, спуская их в сортир. И потому мои рыбаки гребут желто-бурую жижу, внимательно вглядываясь. Мы отмоем. Нам пригодится. А я сижу на бетонке и смотрю на улов, уже отмытый у ближайшего крана одним из моих багорщиков. Здесь нет капо – черножопые ублюдки брезгуют лезть в эту клоаку; здесь нет и следящих камер. И я любуюсь находками совершенно свободно.

Во-первых, это отличный складной нож. Какой-то умелец – скорее всего из Оружейного или Ремцеха – сделал его из куска брони, изуродованной после Джунглей. Вот этот след, отливающий свинцом – может, даже и рикошет от пули… Умелец выправил его, вытянул, сделал тоньше, придал отличную заточку по всей нижней стороне и даже потрудился над серрейтором верхней. Из остатков металла, шпилек и гаек он сделал рукоятку, прячущую в себе эту наваху. А еще наш умелец – хренов эстет. Другой бы намутил рукоятку из кусков пластика, соединив вместе намертво клеем и покрыв лаком – но мой оружейник не из таких, он пошел дальше, сотворив маленькое чудо. Три вида проволоки – серо-стальная, желто-рыже-золотистая и иссиня-черная. И это, черт его дери, красиво. Отличный нож, и мне жаль, что его придется отправить в общак.

Во-вторых – зажигалка. Настоящая латунная зажигалка из большой гильзы от патрона. Грубая, надежная. Она просохнет, мы заменим кремень, вставим горючки и толкнем в Норе на что-то хорошее.

Еще есть кожаный ремень. Какой-то раззява просрал его и нам он вполне пригодится. Я вдруг начинаю ржать как бешеный конь – может, этот раззява даже и наш любитель садомазо нарядов, капо-два… Но тут, как говорится: что с возу упало – то кобыле легче. Ремешок сам по себе дрянь – но вполне сгодится на мену. Кажется, Ящер из Семнадцатого отряда искал что-то похожее…

Но среди этих вещей есть и настоящее сокровище. Оно скромное – как и полагается чему-то, имеющему особую ценность. Глядя на эту хреновину и не подумаешь, что за нее можно получить что-то большее, чем полфляги настоящей воды или таблетку обезболивающего. Нет, оно стоит дороже…

Серый графитовый карандаш в пластиковой упаковке. Просто карандаш и все. Упаковка не вскрыта – и это еще лучше; это значит, что оплата будет очень высокой. Машинам не нужны карандаши – они оперируют ноликами и единичками. А на поясах наших капо рядом с палками и шокерами висят подсумки с планшетами-коммуникаторами. Но у нас есть Армен – а у Армена есть летопись, толстая стопа истрепанной бумаги, скрепленная хер пойми чем. И потому карандаш так ценен. Отличная находка.

Мои сраные рыболовы продолжают грести, а я отодвигаю сокровища в сторону, откидываюсь к липкой холодной бетонной стенке и прикрываю глаза. Этой ночью я плохо спал – сначала проклятый холод, потом – жара… Впрочем, тут без изменений. Ночью температура понижается – энергетики говорят, что мощности генераторов, работающих на отопление, перекидываются куда-то еще – и первая половина ночи заставляет стучать зубами. Может, нас к чему-то приучают, может, ломают еще больше, чем есть – разве поймешь? Зато потом, спустя два-три часа, камера становится самой настоящей парилкой. И ты просыпаешься весь мокрый – ведь заснул закутавшись во все, что можно. Кто-то, вроде нас с парнями, имеет нагревательный элемент, термостат – он всегда прячется под нашими шконками, даря немного тепла. Хотя в основном элементы нужны для Норы, для того, чтобы на наших нарах лежали комки, выделяющие как бы тепло – тепловизоры механизмов, обходящих ночью коридоры Гексагона, видят нас даже в кромешной тьме.

Нора… Я зажмуриваюсь, не в силах сдержать поднимающееся откуда-то из глубины чувство радости и предвкушения. Всего день – и потом на одни сутки Нора примет нас в свои объятия. Наш лучик света в темном царстве…

Капо не дураки. Капо – прослойка между крысами и машинами – и они тоже хотят спокойно жить и жрать свой хлеб и маслице. И конечно, они понимают – нельзя затягивать гайки бесконечно. Рванет. Обязательно рванет. Всегда должен быть клапан сброса. И этот клапан для нас – Нора.

Нора открыта выродками в черной форме очень давно. Нора прячется в подземных коммуникациях, почему-то не известных машинам – она большая, в ней есть место для карт, выпивки и жратвы получше, есть место для действительно красивых баб. И – Круга. Нашей арены, где делаются ставки, а крысюки выходят биться. Там живут пять чемпионов Норы, давно списанных как НТБ, – живут припеваючи, качают железо, лупят мешки и сходятся в тренировочных схватках друг с другом. Нора – наша общая тайна, и знает о ней исключительно малое количество людей. Только бугры, только карлы и сами капо. Ну разве еще самые доверенные крысюки, которых перед допуском обязательно проверяет Армен. Если кто-то ляпнет о Норе рядом с простым номером-работягой – ночью им смерть. Списание на НТБ и компост. Задушат свои же бугры – и его, и того, кому он проговорился. Именно в круговой поруке молчания залог существования Норы.

Нора мирит меня с Гексагоном. В Норе я вижусь с Васькой, пробившейся через кастовость Электроцеха и нежелание тамошних капо пускать в Нору бабу. Хотя девок там как раз хватает – гладких, чистых и даже сладко пахнущих туалетным мылом. Из-за них жизнь кажется чуточку краше. В Норе я иногда выхожу в Круг. Я выхожу, когда понимаю – сегодня мне не помогут спустить пар ни классные сиськи, ни самогон со странным привкусом резкой сладости, ни даже партейка-другая в очко. А еще я выхожу в Круг ради Ласки. Я выхожу в Круг и даю выход своей злобе на этот гребаный мир. И тело само говорит за меня…

…Головой точно в цель, заставив окружающих услышать сочный, смачный звук рассекаемой плоти. Кот – широкий в кости и чуть медлительный – опрокинулся навзничь, и его голова врезалась в бетон со звуком разбитых бильярдных шаров. Все? Все, сука?!.. Лежи, сволочь, не вставай! Лежи!.. Но Кот встал. Разбрызгивая кровь, с расквашенным в кровавые сопли носом. Встал, покачиваясь и готовый биться дальше.

Он здоровый и сильный. Не увалень – но скорости ему точно не хватает. И меня ему не достать – батя Ефим показал мне многое из своего арсенала. Я ныряю вниз, уходя от удара… и хотя его кулак все же цапнул мое лицо – с ноги достаю в пах. Кот хрипит, хакает, сгибаясь и сжимая колени… И – добивка, локтем промеж лопаток и левой с оттягом в печень.

Кот снова падает – но я чувствую, как теплая струйка крови течет по щеке, и не хочу останавливаться. А потому – вбить носок в копчик и добавить в ухо. И снова ногой в голову. И еще раз! И еще!.. Здесь нет судей! Это Нора и Круг, родной! И это тебе, чтоб лежал и не вставал, когда не надо…

Я выдыхаю, приходя в себя и отогнав воспоминания. Наверно, Док прав – я чертовски злющая скотина. Но разве есть среди нас добряки?..

Добряки в Гексагоне… это даже не смешно. Единственный добряк, которого я знал, – батя Ефим. Но он мог себе это позволить – он был сильным, а сильный человек – добр. Сильный может позволить себе быть добрым – в его душе нет страха, а ведь именно страх рождает злобу. Он был единственный добряк. А все остальные вокруг – такие же крысы, полуголодные и злые. И уж мы, бугры, – куда злее остальных. Наверно, работяги ненавидят нас, ненавидят даже сильнее, чем наших цепных псов… Ведь мы порой куда страшнее – мы заставляем делать то, что нужно нам, что нужно отряду, буквально выбивая необходимое. И наказание за невыполнение бывает очень жестоким… Но потом они сами приходят к нам за помощью. Нас никто не заставляет помогать, мы давно можем жить кум королю и класть с прибором на крысюков… но это неправильно. Они такие же люди, как мы. Просто мы чуть хуже, немного сильнее и самую малость злее. И все. Ведь нам приходится решать многое – то, что часто кажется номерам само собой разумеющимся.

А еще мы, бугры, точно знаем простую вещь – мы не умрем обычной смертью. Нас всех, когда допустим оплошку, ждет Лабиринт – и это еще бóльшая тайна. Лабиринт, два или три уровня подземных коммуникаций под Норой, куда капо запускают провинившихся. И карлов, чтобы те делом доказали, что готовы стать полноправным надсмотрщиком. Никому бы не пожелал оказаться в Лабиринте…

– Лис!.. Эй, Лис!.. – меня теребит один из моих багорщиков.

Я открываю глаза и поправляю слегка сбившуюся маску.

– Че хотел?

– Там хрень какая-то…

Я вопросительно смотрю на номера – а он тычет рукой в сторону крупноячеистой решетки сита, куда ныряет мутный говноручей.

– Я поближе подошел – а там дыра в решетке. Иди посмотри. Здоровенная…

Дыра – это не хорошо. Совсем не хорошо. Дыра – это значит, что сквозь сито в систему может попасть предмет. И тогда смену, которая допустила этот косячище – накажут. Я вовсе не горю желанием получить еще один выговор на отряд, окончательно поставить крест на Норе – и торопливо вскакиваю.

– Показывай.

Дыра и правда есть – вот только не в сите, как я подумал с перепугу, а в решетке, закрывающей боковой перепускной канал. Этот канал используется тогда, когда коллектор за ситом выводится из работы для чистки – и река говна в этом случае устремляется в сток обходным путем. Решетка перепускного канала тоже должна быть в целости – вот только сейчас я этого явно не наблюдаю…

Дыра есть – и она немалого размера. Я бы даже сказал – охеренного. Как будто здесь пролез и ухнул в коллектор какой-нибудь бегемот. Вот только... Подсвечивая фонарем, я осматриваю решетку – и меня вдруг начинает слегка потряхивать. Я не сыщик или типа того – но даже моих дедуктивных способностей хватает, чтоб понять ненормальность дыры. Да и шрам начинает зудеть… Решетка – распилена! Ясно виден четкий ровный след отреза! Ножовка по металлу, не иначе. Интересные дела творятся…

Я продолжаю осматривать разрыв – и делаю второе открытие. Края решетки уже начинают ржаветь – и это значит, что пилили ее не вчера и даже не в эту декаду. Но почему тогда не заштопали ремонтники? Сток проверяют ежедневно и ежедневно же выгребают мусор, скопившийся у сита. Давно уже доложили бы капо. А вот поди ж ты…

Впрочем, объяснение есть. Мы работаем уже третий час – и мой гребец заметил дыру вот только что. Вполне возможно, что и все предыдущие бригады не приглядывались. Решетка обводного канала утоплена в нишу, она в сумраке, так что и не вдруг разглядишь – и кому охота лишний раз смотреть по сторонам, если взгляд натыкается только на говно?..

Надо доложить. Обязательно надо доложить. Следы распила четко указывают, что из Гексагона кто-то сделал ноги. Нужно быть полностью отмороженным, чтоб решиться на это, лабиринты стока могут завести куда угодно; заплутаешь – так и подохнешь там, в темноте и одиночестве. Я отчетливо представляю эту жуткую смерть – без света, один в страшном черном лабиринте – и меня передергивает. Стремная хрень… Как бы ни было погано в Гексагоне – здесь хотя бы можно жить. Но окончить свои дни в темном склепе под толщей бетона, без надежды выбраться… какая смерть может быть страшнее?

Впрочем, следующая мысль куда интереснее. Что если этот кто-то не вылезал наружу – а наоборот? Что если он влез внутрь? Тем более, что и ходят разговоры о разных чудовищах, живущих в стоках. Но распил явно говорит о том, что через решетку прошел кто-то разумный. Кто-то, умеющий обращаться с инструментом. Что это означает? Не знаю. Но наверняка это интересная информация. Все же обязательно надо передать. Я доложу капо-два, капо-два передаст Главглаву, тот – наверняка Смотрящему. Глядишь – еще и поощрение получим… Дело-то серьезное.

Мой багорщик вдруг дергает меня за рукав. Оборачиваюсь – и он показывает в узкую кишку стока, ведущую к выходу. Там слышны гулкие шаги и маячит свет фонарей.

– Кажись, смена?

Я киваю, возвращаюсь к своему месту на поребрике, сгребаю в охапку сокровища и по одному сую их в левый бахил. Хабар мало найти и отмыть – нужно протащить его в камеру. И это тоже задачка не из легких. Впрочем, если понадобится – меня есть кому прикрыть. Ну а нет… Химия все чаще кажется мне вполне привлекательным выходом.

День идет к концу, и значит, скоро нас ждет маленький кусочек личной жизни. Наш отряд собирается на своем месте посреди Плаца, строится, поджидает остальных. Язык на плечо, опущенные плечи, усталость в глазах… и вонь. Вонь ОЗК шибает с ног, и остальные отряды, постепенно заполняющие Плац, стараются держаться подальше. Но вонь – это хорошо. Вонь означает душ. Да и пора бы – сегодня девятый день, законная помывка. Я стаскиваю остопиздевшую маску и с яростью начинаю чесаться – скребу ногтями щетину на щеках и бороде, начесываю подбородок и шею… Кожа под пальцами подается, скатывается мелкими шарушками, летит за воротник, отчего сразу начинает чесаться и там. Да уж, точно пора. Пот, каждый день оседающий на коже, за неделю превращается в липкую пленку, обретая осязаемую толщину; она подается под пальцами – сколько ни наяривай, а катышки появляются снова и снова.

Капо объявляются все вместе, кучкой – пятеро бригадных и старший, капо-два.

– Ну чо, ландыри, устали что ли? – они весело ржут. – Сколько начерпали? Перевыполнили план?..

План…

Тупая злоба плетью хлещет меня, и я опускаю взгляд. Она течет через край, наружу – и тогда начинают дрожать пальцы. Желтый стучит меня кулаком в бочину – предостерегающе, чтоб я пришел в себя. Я поднимаю глаза и смотрю на черножопого ублюдка, донельзя довольного собой, собственной жизнью и ее благами. Мы – крысы, трудовой ресурс, рабы и живые мертвецы. Расходный материал. Мои предохранители давно сгорели, и я чувствую, насколько просто мне будет слететь с резьбы – сорваться и сотворить с капо локальную мясорубку, с кровищей, вбитыми в мозг носами и свернутыми набок челюстями. Именно в такие моменты и приходится сдерживаться и сжимать зубы. Вроде бы я хотел доложить о решетке? Да хрен вам в рыло, гандоны! Как-нибудь без меня…

Капо-два, даже не подозревая, что разминулся со смертью буквально на волосок, похохатывает добродушно и одобрительно похлопывает Смолу по бицепсу.

– Ладно, ладно… Молодцы, хвалю. Поработали. Наряды закрыты. Сегодня девятый день, бугры…

Мы читаем между строк. Мы понимаем. Неделя закрыта, и нас ждет Нора. Получается, что Смола договорился и нам скостят нашу промашку? Или дадут задание? Впрочем, это будет уже в следующую декаду и пока об этом можно не думать.

Обед нам чаще всего приносят в больших термосах – но к концу дня брюхо снова пусто и тянет, требуя своего. И мы снова прем строем в Пищеблок.

– Леу!.. Леу!.. Ряаз-два-три!.. Леу!.. Леу!.. Ряаз-два-три!..

Пищеблок все ближе – и к вечеру запахи, несущиеся оттуда, волшебным образом меняются. Теперь Пищеблок становится мечтой, а вся его вонь кажется не иначе как курениями из гекатомб. Армен как-то рассказывал про древних греков, которые поджигали убитых животных, прославляя своих богов. Не знаю, зачем богам горелый бык – но их перло. Вот так же сейчас прет и нас – хотя меню ресторана «Жрать подано, садитесь и закидывайтесь, свиньи» давным-давно известно и не меняется. Тут нам, кстати, везет – мы не знаем диабета, гастрита, несварения и прочего дерьма. Раньше люди страдали всей этой хренью – опять же, если верить Доку. Но у нас тут не разжиреешь. И рацион всасывается весь, полностью. А что такое высокий уровень сахара – это нам совершенно непонятно. Меня порой очень интересует этот вопрос: как вообще сахара может быть много?!..

В этот раз наш любимый стол занят буграми Третьего, и мы садимся за один из столов в центральном ряду. Центральный ряд не любит никто – ты открыт со всех сторон, словно вша на бритом лобке шлюшки из Борделя. Камеры правой стены глядят на тебя с правого бока, камеры левой – изучают слева. Если же сидишь у стены, то за бочину можешь не опасаться – сектора камер ограничены, и те, что висят над головой – не видят тебя.

– Есть чо?.. – спрашивает Смола.

Я осматриваюсь и ёжусь – вон те две камеры совершенно определенно пялятся именно на меня. И это мне совсем не нравится – еще слишком свежо в памяти произошедшее в начале декады. Та камера пропустила меня – а спустя пару часов контроллер завалил пятерых крыс. Вспоминая это, я покрываюсь испариной – старуха с косой прошла совсем близко, глянув искоса и задев истлевшим черным балахоном…

– Достаточно.

Смола знает, что я не могу вытащить хабар – и этим ограничивается. Вечерком глянет. На девятый день ты видишь все, что успел надергать за декаду – и распределение идет куда сноровистее. Как говорит Армен – цыплят по осени считают.

Дежурные втаскивают в столовку свои бадьи, и по воздуху плывет мощный запах очередной бурды. Меня передергивает. Пюрешка – РБ, «рацион белковый №2». Я ненавижу пюрешку. Впрочем, как и всю жратву Пищеблока… Я ем это говно с закрытыми глазами – просто пихаю внутрь для выработки энергии, чтоб организм работал без сбоев. Пюрешку обычно пью через край миски – больше ее никак не съешь. «Котлету» – бурое упругое белковое желе, нарезанное пластами, положенное к пюрешке, – отдаю тому же Смоле. У меня от рациона белкового номер два сводит скулы и тянет блевать. А Смоле само то, наворачивает за обе щеки. Пюрешка хранится на складах в высоченных штабелях из огромных картонных пакетов. Внутри белесые гранулы – развариваясь, они превращаются в смесь, напоминающую клей с соплями вперемешку. Если дружишь с пищеблоковыми – тебе передадут отдельную миску, заправленную пищевой добавкой «со вкусом курицы». Такую, как дают Электроцеху, Оружейникам, да и вообще всем, кто имеет профессию. И тогда пюрешка зайдет даже со смаком.

Я хлебаю безвкусные мутные сопли и поглядываю по сторонам. Что-то нехорошее происходит в столовке – и мне это совсем не нравится. Я это чую нюхом – не зря же я Лис. Интересно, почему черных ублюдков сейчас меньше? И почему оставшиеся жрут так уныло и грустно? Где обычные смешки, где веселый гогот и радостные морды за столами? Скорее всего, у капо сорвалось какое-то дельце. Либо, что куда вероятнее, кто-то из них попался на воровстве. Итог понятен и закономерен – компост. Капо тоже идут на компост – сое похрен, на каком белке расти. Иногда машины, находя причину, наказывают своих псов – и, сдается мне, сегодня именно такой день. И игнорировать это нельзя – просто потому, что капо в итоге обязательно найдут, на ком сорвать злость.

А еще – и это беспокоит меня куда сильнее – две камеры, что я засек в начале ужина, совершенно точно продолжают пялиться на меня. Одна из них закреплена на правой стене, другая – на левой. И я чувствую себя зажатым в тиски. Почему мне такое внимание?.. Да что ж это, с-с-сука, творится?!..

– Закончили прием пищи!

Я безо всякого сожаления отодвигаю тарелку и поднимаюсь. Сегодня можно было забить на ужин вовсе – уже этой ночью нас ждет вкусный душистый крысиный шашлык. Я представляю себе, как вцепляюсь в него зубами, рву, жую, глотаю, запивая «Спотыкачом» или «Дохлоньяком» – и мой желудок издает протяжный голодный рык. Желтый, стоя рядом, откровенно ржет и похлопывает меня по плечу.

Вечер – время крыс. Наше время. Личное время с девяти до одиннадцати – свет становится слабее, частично скрывая от дежурного надзирателя то, что происходит в камере. Он, поигрывая резиновой палкой, прогуливается в проходе, время от времени заглядывая через решетку – но сумрак укрывает нас от его хмурого взгляда. Войти же внутрь в одиночку, без поддержки своих ублюдочных черных товарищей… на это решится только идиот. Чревато. Потом отряд наверняка частично вырежут – но твое бездыханное тело уже будет валяться под нарами, и тебе на эту месть будет уже наплевать.

В камере душно. Она парит взмыленными за день телами, непросохшими койками, бельем, отмытыми в который раз полами. Камера свои два часа как бы отдыха тратит правильно. Уже опалена паутина, уже помыт пол и наведен порядок. Уже подшивается одежда – за исключением пары-тройки опущенных водолазов[6], номера нашего отряда стараются следить за собой. Уже развешены для просушки серые полотнища, которые заменяют нам простыни – каждый номер вешает ее словно штору, отгораживаясь на своих нарах от внешнего мира. Никто не против – для проведения личного времени это разрешено. Волглые, напитавшиеся влаги, простыни тяжело висят на нарах, на это время надежно укрывая обитателя ячейки от сторонних глаз. Что он делает там? Может, дрочит. Может, вскрывает себе вены. А может, жрет втихомолку утыренный с кадавра припас… Мы не знаем. Но эти два часа – его личное время, и он проводит его так, как считает нужным. Сдернуть простыню и явить миру его тщедушное тело – не по понятиям.

Наши нары – в дальнем конце камеры, потому мы почти не опасаемся взглядов надзирателей. У нас тут хорошо. Все нары в камере трехъярусные, они расположены вдоль стен, оставляя по центру проход шириной в полтора метра… но мы – бугры, и потому над нашими лежаками нет других. И это ценно – ведь ты лежишь не как в гробу, а можешь видеть потолок в трех метрах над собой. Простор. На лежаке в самом углу проживает Смола, мои нары следом по этой же стороне, напротив – Пан и Желтый. Мы бугры – и это наша привилегия.

Возле нас пыхтит, отжимаясь, Жирок. Жирок – крысюк надежный, доверенный и потому он посвящен в секрет Норы. Недавно он изъявил желание поучаствовать в боях, и мы решили дать парню возможность. У Жирка бой через три декады, ему выходить против чемпионов – и Смола с первого дня дал указание таскать ему усиленный паек, чтобы Жирок сгонял свое сало, появляющееся на нем неизвестно откуда, и больше качал мышцы. Любыми доступными способами. Жирок доказывает всю правильность наших взглядов на доппитание и прекрасно знает, что после отбоя ему выдадут еще немного жратвы. Вот и старается, являя миру небывалую резвость в строительстве мускулатуры. Дурачина и не подозревает, что дополнительное питание из нашей нычки в конечном счете поможет не ему, а нам – ведь Жирок будет нашей ставкой на этом бое. Ставку мы сделаем через конвейерных – подставную и уж точно выигрышную. И Жирок, опять же, уверенности после победного боя прибавит… Ибо верить, что наш оглоед сможет одолеть кого-то из чемпионов Норы – дураков нет. Но мы не говорим ему. Пусть пыхтит.

Через три полки от нас лежит Висельник. Даже со своего места я вижу, как он тяжело с присвистом дышит, иногда поднимая руку и стирая со лба выступающий крупными каплями пот. Висельник – длинный и невероятно тощий хлыщ, сутулый, словно знак вопроса. Висельник он из-за желчно-зеленоватого цвета своей вечно унылой морды. Ему хреново уже четвертый день, и он с большим трудом выползает на работы. Мы стараемся прикрывать его – но понимаем, что ему осталось совсем недолго…

– Сдохнет скоро, – проследив мой взгляд, говорит Желтый. – Вчера еще двигался кое-как – а сегодня с работ пришлось на себе переть. Народ недоволен…

– Сам дурак… – ворчит Пан. – Не потеряй глистогон – может, и выкарабкался бы…

Я киваю. Глистогон дал Док – блистер мелких серых таблеток, которые должны были убить червей в брюхе Висельника. Но этот безрукий баран успел употребить только одну, а остальные потерял. Идти к Доку по второму разу из-за этого идиота? Желания нет. И это значит, что с таблетками Висельник потерял и жизнь.

– Ухитрило ж его… – цедит Смола. – Там упал, здесь потерял…

Я снова киваю. Все началось еще в прошлую декаду, когда во время уборки стоков Висельник свалился в коллектор и окунулся с головой. Наверняка там же и хлебнул… Потому что к концу декады его брюхо начало раздуваться, а изо рта завоняло отборным гнильем. Док отреагировал сразу, и Висельник через нас получил свой глистогон… но если ты круглый идиот, то тебя не спасет даже помощь Дока.

– Пацан хочет пернуть! – орет вдруг кто-то из номеров. Я свешиваюсь с лежанки, смотрю вдоль прохода – это Жухлый. У Жухлого нередки проблемы с пузом – и водолазам достается от него чаще всего.

Короткое быстрое шуршание – и ближайший газонюх выползает из-под нар. Он торопится оказать услугу нормальному пацану Жухлому. Медлить нельзя – по этой команде водолаз должен явиться немедля. Если же нет – все опущенные в камере будут жестоко наказаны, а потом, ночью, водолаза, осмелившегося быть нерасторопным, накажут свои же. И, часто, смертью.

На четвереньках газонюх подскакивает к крысюку. Жухлый распускает завязки на штанах, загибается, отклячивая жопу, – и водолаз приникает своим ртом к его шоколадной дырке. Жухлый пыжится – и исторгает из кишечника мощный трубный звук. Я ухмыляюсь – кажется, даже и крошка полетела…

– Готово… – удовлетворенно пыхтит Жухлый и завязывает шнурок на штанах. – Уноси.

Водолаз торопливо захлопывает пасть – наружу не должно прорваться ни грамма – и на четвереньках бежит к решетке. Снова раскрыв рот, выдыхает мерзость Жухлого наружу – и, обернувшись, замирает: номера по пути его следования принюхиваются, проверяя качество оказанных услуг.

– Чисто.

– Чисто…

– Чисто вроде… – басит с крайних нар Ниппель.

– Свободен, – ворчит Жухлый. – На место пошел…

Короткое шуршание – и водолаз снова исчезает под нарами.

Водолазы, черти, гребни, козлы и прочие пидоры – низшая каста в нашей иерархии. Для этой категории существует даже определение – обиженные, опущенные или поднарные. Попасть в категорию обиженных просто – а выбраться уже невозможно. Неуплата карточного долга, телесный контакт с другим опущенным, стукачество, крысятничество, кража чужого имущества, излишнее пиздобольство и нежелание следить за своим базаром… Да даже просто слабость характера, неумение постоять за себя. Если на тебя барагозит какое-то чмо, а ты ссышь врубить ответку – с большой вероятностью тебя опустят и определят в поднарные.

Будучи поднарным ты не имеешь права говорить с нормальными пацанами. Ты ешь за отдельным столом из отдельной посуды, в которой обязательно проверчена дырка – для того, чтоб правильные пацаны не зашкварились, взяв твою ложку или тарелку. Проследить, чтоб опущенный получал эти тарелку с ложкой регулярно – ответственность пищеблоковских… но они помнят всех обиженных наперечет и никогда не ошибаются. Ошибся – стал поднарным сам. Ты моешься из отдельного умывальника и уступаешь дорогу остальным, ты ходишь опустив глаза в пол, ты обязан сообщать о своем статусе вновь поступающим крысюкам. Впрочем, еще раньше тебе сделают на лбу наколку – поднарного должно быть видно издали, чтоб нормальный пацан не зашкварился, по незнанию заговорив с таким. Говорят, что раньше в обязанности опущенных входило сексуальное удовлетворение правильных пацанов – но в Гексагоне у нас есть женщины, и лично мне противно даже думать о подобном. Словом – существование поднарного ад по сравнению с жизнью обычного правильного крысюка. Что каждого из них держит на этом свете?.. Это загадка для меня.

Время все ближе к отбою, и нам пора подводить итоги декады.

– Ну что, мужчины, подобьем результаты? – Смола довольно скалится. – Желтый, друг, ты нам нужен…

Желтый нам очень нужен. Отыскать в Гексагоне бумагу для записей сложно – точно так же, как и то, чем писать. Потому-то нам и нужен Желтый. Главная ценность Желтого – его голова, почти что жесткий диск с программами типа калькулятора. Желтый старательно скрывает это умение – ибо выделяться из толпы ну его в жопу. Это вбито в нас с Малолетки. Желтый помнит многое – а считает, сдается мне, даже быстрее какого-нибудь контроллера. Феномен в башке у человека. Желтого могли взять в капо – но он у нас анархист. Любимчик сразу и Дока, и Армена. Они жуть как любят совать ему редкие умные книжки и просвещать собственным интеллектом. И потому Желтый, жмурясь, как сукин кот, с удовольствием цитирует Прюдона, Бакунина и даже Че Гевару. Брат Желтый всегда открыт для борьбы, и захоти я устроить бунт – в первую очередь перетер бы с ним. Башка Желтого просчитывает сразу многие варианты событий и потому он опаснее, чем Смола или Пан. Да, пожалуй, и любого из бугров нашего модуля.

Сейчас Желтый станет подбивать улов за декаду и проводить калькуляцию. Делить у себя в башке на нужное здесь и сейчас, на отложенное на черный день, на бартер и для личного пользования. В Норе есть собственный курс наших твердых валют – но если мне, например, он совершенно непонятен, то Желтый и его хитрый шахер-махер с хабаром обеспечивают нас баблишком для удовольствий в Норе.

– Нож отдаем Граверу, – говорит Желтый. – Это практично. С Гравера получим уважуху в виде нормальных зомбачьих носков. Он мне маякнул. У него там со складскими срослось – обещал отложить пару пачек.

Я уныло киваю. Мессер[7] по мне, лежит в руке как влитой, я с удовольствием лапаю его красивую рукоятку и любуюсь серрейтором на клинке – шедевр, сука! – но, положа руку на сердце, эта цацка мне без надобности. Желтый прав – отдать нож Граверу, бугру дружественного Двадцать первого, – практично. Мне нравится мессер – но еще больше мне нравится носить носки.

Есть и еще один затык – и он куда важнее, чем две пачки носков. Держать в камере запрещенное – себе дороже. Капо любят поживиться на наш счет, закрывая глаза на запреты, – но и у капо есть инструкции и обязательства, которые они не станут игнорировать. У нас в распоряжении есть две нычки – одна известная всему отряду и вторая, где самое нужное и дорогое. В первой мы собираем всякое барахло, во второй ныкаем сокровища. Если первая нычка обнаружится – нам будет нехорошо. Но есть варианты. Если же найдут вторую и в ней нароют там раскладной мессер – нам край без вариантов. Доклад машинам идет сразу, и те не церемонятся, вырезают камеру через одного. Это даже не желтая метка на робе, которая как последнее предупреждение. Это – расстрел. И заполнение электронной карточки отчета, отправляемой через Главглава Смотрящему.

– С ножом определились, – кивает Смола. – Желтый, брат, продолжай.

– Карандаш отдадим Армену, – продолжает Желтый. – Взамен попросим, чтоб перетер с капо о переводе молодняка с Малолетки. Так, что ли?

Мы дружно киваем. Мы – Общие работы, и пополнение нам нужно: дела-то подкидывают разные. Да и возместить потери после неудавшегося тырева не помешает.

– И ремень с жигой. С жигой еще определимся до следующего мена – а ремень нужен Ящеру. Отдадим просто так. Безвозмездно. В виде уважухи. Ящер правильный пацан, за ним не заржавеет.

Мы снова киваем. Если Желтый так считает – пусть так и будет.

– Ко мне вчера Котлет подходил, перекинулись словечком, – говорит Пан. – Просил его малость подогреть. Нужно пяток зомбачьих рационов, ихний главкапо задачу поставил – а добыть они не смогли. Завтра крайний день. Что порешаем?

– Кореша не бросим, – кивает Смола. – Слышь, Желтый. Есть у нас в заначке?

Брат Желтый кивает. Есть. И не только это. В заначке у нас достаточно – и подогреть Котлета, главбугра Семнадцатого отряда, дело нужное, правильное и братское. По понятиям. Мы стараемся поддерживать тех, кто с нами в ладах – придет время, и от них, мы уверены, тоже можно ждать ответной уважухи.

На этом дележка подходит к концу, и слово берет Смола.

– Охотников будем мочить, – безо всяких предисловий говорит он.

Это ожидаемо – зря, что ли, я тырил провода. Но вот причина мне неизвестна. И еще – количество. Там же десять человек было!

– Там их десять номеров было. Всех? – удивленно спрашиваю я. – И второй вопрос – за что?..

– Только старшого, – подумав, говорит Смола. – Эс-два-девяносто-девять. Двоих новичков просто прессанем. А остальных вообще не трогать – они понятия знают, из них никто не замешан. Но вот свежак надо учить. Эти уроды отыскали где-то нагревательные элементы и поджарили полдесятка крыс. Самых мясистых. Сожрали, понятно дело. Вместо них поймали мелких крысят и сдали капо. Жрали трое – но Девятый старший, и он подначил. Заводила. Ему и отвечать.

– И капо принял? – Желтый удивлен.

– Принял, – главбугор косится на решетку, за которой, в коридоре, прохаживается один из карлов. – Но был очень недоволен…

Само собой недоволен. Кто будет доволен, получив вместо больших тушек мелкое недоразумение? Тушки – это настоящее мясо. В Норе крысы превращаются в фарш, в Норе они становятся начинкой, котлетами, кебабом и прочими деликатесами. Но Девяносто Девятый – этот новичок не имеет пока даже погонялы, и мы вынуждены обозначать его номером – жестко накосячил. И это непорядок. Это крысятничество. А за крысятничество у нас в отряде полагается смерть.

– Девятого в расход, – продолжает наш главбугор. – А Сыкуном и Щекой займется Лис. Сначала их, потом Девятого. Этих двоих мочить не надо… – он примолкает на пару секунд, раздумывая – и выдает вердикт: – Пробей в печень, почечки малость пощекочи… И хватит.

Я киваю. Будет сделано, шеф.

– Сыкун, Щека!.. Ко мне через двадцать минут! – ревет Смола на всю камеру. – Эс-два-девяносто-девять – тоже!

Сыкун и Щека провинились – но их вина чуть меньше, чем вина Девятого. Тот был старший – и именно его решением эти мудаки сожрали крыс. Может, они не смогли возразить, может, еще по какой-то причине – неважно. Но их вина все же меньше, чем вина Девятого. И потому Сыкуна и Щеку решено наказать – но простить. И даже не опускать в поднарные. А вот Девятому будет край…

Щека он Щека из-за родимого пятна на всю левую щеку. Мы бы назвали его Пятном – но Пятно у нас уже есть. У того вся рожа в лилово-сером лишае. Щека низенький и тощий. Он косится на нас, сидя на своих нарах, – и начинает сучиться. Именно сучиться, понимая, зачем его зовут – подрагивать от ожидания и едва заметно подергивать ногой. То же и Сыкун. Этот угрюмо глядит на Смолу и мелко дрожит – того и гляди снова обоссытся… Ожидание смерти хуже самой смерти, это Док сказал. И верно ж подмечено!.. Для того и отмерено им двадцать минут, чтоб всю неотвратимость прочувствовали. Наказание от машин простое – смерть. Быстрая и легкая. Наказание от бугров – куда хуже.

– Ладно, продолжим… – ворчит Смола. – Что там у нас к концу декады по хабару?..

Желтый плотоядно хмыкает.

– Три рациона, четыре аптечки – почти полные, вы не думайте! – и пузырь чистой воды. Два литра.

– Как поступим?

– Два рациона толкнем сразу, в Норе. Аптечку раздербаним. Остальное отложим.

– Что нам с них причитается? – Смола смотрит на Желтого – а тот глядит на потолок, шевеля губами и высчитывая по курсу Норы, какие блага мы можем поиметь с одной полнехонькой аптечки.

– Стимуляторы на баб, обезболивающее для Круга, жратва на четверых и бухла три пузыря. ИПП и турникеты меняем на мазь для суставов – возьмем у Дока. Красный шприц отдадим ему просто так, жгуты толкнем Седьмому отряду, они им зачем-то нужны. Остальное в общак.

Смола одобрительно кивает. Восхитительно. Мы прямо богачи к концу нонешней декады. Теперь все это аккуратно спрячется во вторую нычку – и шито-крыто.

– Нормально, – басит Смола и поворачивается к нам. – Пан на стреме, остальные в нычку. А после уж с тремя гандонами разберемся…

И первая, и вторая нычка расположены в пяти шагах от наших лежанок. Рядом с нами дверь в подсобку – она небольшая, клетушка два на два, по стенам крючки, под потолком веревки для сушки всякого барахла… Здесь стоят четыре ведра и десяток швабр, висят, пытаясь просохнуть, влажные тряпки, в одном углу валяется ржавый гаечный ключ на тридцать. Первый схрон – заглушенная вентиляция. Если снять дохлый вентилятор и пролезть внутрь, то окажешься в тесном коробе метр на метр. Здесь не ахти какие сокровища – три просроченных ИРП, бинты, простейшие лекарства и остальное мелкое дерьмо для быстрого доступа. Небогато – но именно для того и нужен этот схрон: для отвода глаз.

Вторая нычка сделана хитрее. Она здесь же, в комнатушке – но если про вентиляцию еще можно догадаться, да и попасть внутрь легко, то второй схрон надежен, как швейцарский банк. Ну, может, чуть менее…

Прямо посреди подсобки торчит из пола здоровенный канализационный люк. Он вделан в бетон – в стороны распялены мощные лапы якорей, привинченные четырьмя здоровенными болтами с гладкой шляпкой; он заварен, и по всей окружности крышки идут наплывы сварного шва. Без специального инструмента хрен вскроешь – но вскрывать и не нужно. Нужно просто знать секретку. Люк открывается не крышкой – на самом деле он снимается весь, вместе с горловиной. Три болта здесь для вида, они вварены в лапы якорей и неподвижны – но изнутри, с другой стороны, не крепятся гайкой. А вот четвертый еще как – и именно он держит всю конструкцию. Под лапой якоря здесь небольшая щель, и если просунуть гнутый ключ внутрь и нащупать гайку – с помощью комеля швабры, используя ее как рычаг для ключа, гайку можно отвинтить. После этого люк вместе с горловиной поднимается – тяже-е-елый, сука!.. килограмм сто!.. мы, надрываясь, тянем его втроем! – и открывается черный провал. Это и есть наша нычка.

Это бывший канализационный коллектор без второго выхода. Второй выход закрыт бетонной стеной, замурован намертво – и в нашем распоряжении целая комната четыре на четыре. Хоть и с низеньким потолком. Здесь стеллажи – нары, уворованные Желтым из нашей камеры – и вот на них-то и разложены сокровища. А еще – здесь сухо и сквознячок, ветерок тянет из узких продухов под потолком, и потому мы не боимся за плесень и сохранность вещей. Мы пытались понять, куда идут эти продухи, но фонарь показывает только дальнюю стенку – ход изгибается и ныряет вниз.

На стеллажах богато. Наша сокровищница, пожалуй, даст фору общакам многих других отрядов – ибо кто же поверит, что это только мы такие прошаренные и запасаемся на черный день?.. Десять пятилитровых баклаг чистой воды. Аптечки кадавров – полные, со стимуляторами, обезболивающим, адреналином и прочей безумной химией. Три медицинских бокса двухтонников. Двадцать комплектов чистого белья – трусы, носки и портянки, майки-алкоголички. Все чистое, свежее, в запайке. Черная форма кадавров: кое-где она в бурых пятнышках крови – но тоже свежа и чиста, тайком выстирана в Прачечной. Ботинки – по две пары на брата-бугра, размер в размер. Годные ИРП – и немало. Ящик тушняка. Противогазы и фильтры – ценнейший хабар, незаменимый для работы на Химии! Аккумуляторы – и мелкие, которые подходят для зажигалок или фонарей, – и даже крупные, от пятисотых машин. Пять литров медицинского спирта – чистейшего, девяноста шести процентов! Мыло, зубная паста, четыре новеньких зубных щетки – за зубами мы тоже стараемся следить, ведь даже шлюхи не любят, когда изо рта у клиента несет дерьмом. Здесь же, аккуратно свернутая и спрятанная в продух, лежит бумажная карта нашего Северного модуля, уворованная Паном в канцелярии капо. Ну и по мелочи – нитки, ткань кордура и рип-стоп на заплаты для комбезов и обуви, гамаши-онучи из крысиных шкурок, несколько пустых емкостей. Я стою и смотрю на наши сокровища. Это Гексагон, и здесь каждый приспосабливается как может. И мы, и другие отряды – давно уже приспособились существовать в немыслимых условиях. Док прав – человек может жить там, где порой не выживет и крыса…

У нас, обитателей Гексагона, есть многое. У нас есть нитки со складов матчасти – там наши, с Общих работ, они распускают мешковину, тянут нити, что потом плавят на нагревательных элементах и наматывают на что придется. Странно, но искусственные самоделки служат долго и, вместе с иглами, выточенными в мехмастерских, вполне помогают справиться с дырками, потертостями и прочими неприятностями. У нас есть сапожники, чинящие по десятому разу обувку, давно ставшую совершенно разномастной. Им приходится сложно – света тут немного и с инструментом часто совсем беда – но благодарность всегда вещественна. Они сидят, обложившись утыренными оружейными масленками, наполненными украденым комбижиром, кое-как сделанными колодками, молотками из мехмастерских и другими кривыми орудиями труда. Они починяют. Сложнее всего с дратвой – но мы умные, мы таскаем тонкие провода с раздолбаных платформ. И провода неплохо держат подошву… У нас есть ботинки – но разве кто выдаст нам пару носков? И это никак не волнует ни капо, ни механизмы. Зато носки есть у кадавров – боевая единица не должна стереть ноги… и потому нам приходится снимать носки с трупов, когда их привозят из Джунглей. Или, как тот же Гравер, договариваться со складскими. У нас в ходу онучи, они же портянки-обмотки. Самые везучие и прошаренные находят себе сапоги, обрезают покороче и щеголяют в них. Для сапог длинная портянка просто создана… У нас редко можно найти хороший и относительно целый комплект нижнего белья. Тем, кого отправляют на склады, дают особые задания, и труселя там стоят на первом месте в списке покупок. У нас стараются не упустить из виду ни одну емкость, что плохо лежит – вода очень ценна, и порой, стакан воды поднимает на ноги получше иного лекарства… У нас есть ИРП – многие номера недоедают, и только мы, бугры, можем решить эти проблемы. Мы и решаем, следя за нашим стадом, за их тощими телами и прописывая порой дополнительный паек. Мы помогаем отряду – но мы же и следим за порядком в нем.

А порядок и правда нужно наводить. И если с камерой и хабаром на сегодня покончено – то с людьми даже не начинали. Мы поднимаемся наверх, закрываем наш банковский сейф, кидаем ржавый ключ на прежнее место и выходим в общую камеру. Все трое – Щека, Сыкун и Девятый – уже здесь. Стоят в проходе и ждут наказания.

Смола, презрительно цыкнув зубом, скидывает ботинки и занимает место на своей полке. Мы рассаживаемся по своим – и таким образом все три штрафника оказываются словно в позорном круге.

Я оглядываю своих братьев-бугров. Смола уже снова оброс черной щетиной, она сливается с короткими волосами, грозя превратить волосы в подобие гривы, и делает его похожим на льва с подстриженной зачем-то гордостью. Пан, юркий, среднего роста и обманчиво тощий, ноги прячет под койку – он брезгует своими плоскими черными ногтями, которые старается подрезать раз в месяц–полтора. Желтый, сидя на своих нарах, подмигивает и осторожно, чтоб не заметили штрафники, вытягивает из-под простыни кончик сплетенного им шнура. И когда только успел?..

– Ну что, крысюки… – Смола суров и глядит чуть в сторону. – Первый день декады. Охота. Припоминаете? Жрали мясо?

Все трое молчат. Молчат – и, опустив головы, рассматривают носки своих убитых ботинок.

Смола фыркает.

– Молчим? Ну-ну… Не советую в молчанку играть, крысюки…

Я бы тоже не советовал. Тут закон простой – имей смелость ответить тогда, когда тебя спросят. И еще проще – выполняй, что тебе сказано и не подставляй бугров перед капо. Впрочем, вопрос задан для проформы – не водится у нас благородных донов, отпускающих грехи никчемным ублюдкам…

– Да мы чо… Жрать охота было – вот и жрали, – говорит С-2-99. Он явно посмелее Сыкуна и Щеки – и, кажется, решает взять ответку на себя. – За завтраком какие-то сопли давали… Мы же отработали потом, чо, нет?

Смола безразлично пожимает плечами. Хотел жрать – не оправдание. Мы все изо дня в день хотим жрать. Это не повод. Но, кажется, новичок решил показать, что он не робкого десятка, и взял на себя разговор. Только это не прокатит. Какой другой косяк, может, и можно простить – и даже признать смелость Девятого, ведь тот взял на себя разговор с бугром… Но крысятничество наказывается по всей строгости, снисхождений тут нет. И Смола, повернув голову ко мне, кивает:

– Лис. Делай.

Я только того и жду. Толкнувшись руками от полки, я сигаю вперед – и с маху бью правой в брюхо Сыкуну. Он стоит ко мне боком, он не ждал команды и не успевает отреагировать – и рука врезается прямо в подвздошье. Одним выдохом он выпускает весь воздух, складывается пополам и заваливается на бок – попал я больно и точно, как учил когда-то батя Ефим. Он сипит, судорожно пытаясь втянуть хотя бы глоток воздуха… не тут-то было. Я прикладываю с ноги в брюшину пониже пупка – и Сыкуна выворачивает наизнанку остатками сожранного ужина. Ну вот, зря перевел продукт…

Теперь очередь Щеки. Он стоит на месте как вкопанный – и ждет казни. Он даже не сопротивляется – просто жмурится и начинает пугливо помаргивать, когда я медленно приближаюсь к нему. Мне даже жалко его – но наказание должно быть неотвратимо, как понос. Я медленно отвожу руку назад – и резко пробиваю в ему в печень. Щека коротко вякает, загибаясь и зажимая правый бок, – и я пробиваю еще один удар, по почкам. Номер взвизгивает… и вдруг громко пердит и начинает вонять. Едрить ту Люсю… Обосрался!

– Твою за ногу… – недовольно ворчит Пан и закидывает ноги на полку. – Что ж вас всех на дрищ-то пробивает…

Штаны стремительно темнеют – и запах в камере становится все гуще. Щека кряхтит и подвывает – ему больно и страшно. Больно потому, что удар в печень выворачивает наизнанку и заставляет чувствовать в печени жгучий огненный шар, который щедро раздает огонь по всему телу, особо уделяя внимание яичкам. Страшно же по другой причине. Казнь уже окончена, его оставили в живых – но теперь нужно где-то раздобыть воду, чтоб отстирать вещи и отмыться самому. Это очень непростая задача – а последствия серьезны…

– Мудила… – Смола сплевывает. Брезгливо смотрит на корчащееся тело у своих ног… и крутит в руках запайку со шприцом боевого обезболивающего. Шприц неброский, но хорошо знакомый в Гексагоне.

Щека смотрит на руку Смолы как на длань Спасителя, решившего выдернуть бедолагу из потопа, огненных дождей и прочей библейской жути. Щеку понять несложно, ведь это его счастливый билет в дальнейшую жизнь. Спать в душной влажной камере, где несет парашей, – то еще удовольствие. И если он не отстирает штаны, не замоет свое говно на бетоне и не подмоется сам – обозленные сокамерники обязательно доберутся до него после отбоя. Мы уйдем в Нору – и оставшиеся девяносто пассажиров камеры, злые, как дьяволы, разорвут Щеку на тряпки. Могут и наглухо. Но на шприц Щека сможет выменять у дежурного карлы воду – и свою жизнь.

– Договаривайся… – бросает бугор.

Щека, размазывая по морде сопли, и, оставляя на бетоне влажный воняющий след, по проходу ползет к решетке. Отрядные недовольно бухтят, попинывают его, кто еще обут, – но особо не препятствуют. Вонь выветрится через полчаса, злость сокамерников – еще через часик. И, значит, Щека будет жить.

– Господин начальник!..

Щека уже добрался до двери и маячит там, всем своим видом показывая, что имеет сообщить нечто важное. Шприц у него в руках – и карла легко ведется. Разбодяжь обезболивающее веществами, закинься – и получишь внеземное удовольствие. Может, ты отправишься в Рай, может, переспишь с десятком девственниц разом, может, полетишь во сне в другие, куда лучшие, миры – кто знает?.. Но удовольствие тебе гарантировано. Главное – не словить передоз.

Черный воровато оглядывается и отпирает дверь. Ночные выходы в сопровождении конвоира механизмами не запрещены, камеры коридора хоть и фиксируют это – но тревоги по модулю не будет. Однако выходы запрещены Главглавом – и узнай он, черному не поздоровится. Да только его рядом нет, черный один в коридоре – а шприц перевешивает возможные пиздюли. Карла закрывает решетку и вместе с номером трусит в сортир. Дисциплина? Не, не слышал.

Я смотрю на Смолу и вижу, что наш главбугор доволен. Щека теперь должен, ему спасли жизнь – и долг он отдаст ровно тогда, когда потребуется нам. И так, как нам потребуется. И будь я проклят – возможно, лучшим выходом для номера была бы темная, устроенная сокамерниками. Но тем мы с ним и отличаемся, что я выбрал бы отбитый ливер и отсутствие долга – а он запайку со шприцом и спокойный сон. Дьявол, как известно, подбирается к человеку с разных сторон – а уж пользоваться страхом дьявол научился давно…

Теперь очередь Девятого, и Смола уже недобро глядит на него. Тот спокоен – и мне не совсем понятно, почему. Считает себя крутым? Зря, дружок. На любую крутую жопу мы найдем хороший крупнорезьбовой болт…

– Теперь с тобой, родненький. У тебя залет серьезнее. Ты был старшим – и именно с твоей подачи были сожраны крупные тушки. Так мне нашептали. Было?

Девятый бледнеет и начинает мелко вибрировать – кажется, до него доходит… И весь его запал утекает, как воздух из дырявого шарика.

– Было… – сипит он.

– Стыдно тебе? – отечески спрашивает Смола.

Девятый быстро-быстро кивает. Врет, сукин кот. Нихрена ему не стыдно. Он просто ссыт.

– Ладно, пацаны… – Смола вроде бы смягчается. – Отпустим на первый раз. Мы ж не звери мочить новичков… Да и пацан вроде не робкого десятка, – он широко улыбается. – Мне он нравится.

Девятый сразу расслабляется – и в этом его ошибка. Крысятничество не прощают, это знает любой номер с Малолетки. Скрысил у своих, у своего же отряда – по-любому смерть. Значит, Девятый не прошел Малолетку. Интересно, откуда он?..

– Свободен… – машет рукой Смола.

Крысюк разворачивается… и главбугор кивает Желтому.

Погнали.

Желтый, вытащив из-за спины петлю, бесшумно соскальзывает со своей полки. Три шага вслед Девятому – и петля захлестывает шею. Смола уже рядом; он подхватывает конец шнура и резко тянет на себя. Желтый виснет на ногах, я, подскочив, обхватываю крысюка поперек туловища, удерживая и руки. Вместе с жертвой мы заваливаемся на пол – и Смола, уперевшись ногами в его плечи, тянет конец на себя. Петля уже затянута, Девятый хрипит и извивается, пытаясь высвободиться – и я чувствую необычную для его тщедушного тела силу. Жилистый, с-с-сука!.. Его покрасневшая морда около моего лица – и я отмечаю еще одну странность: обычно при удушении лопаются кровеносные сосуды глаз – но глаза Девятого остаются чистыми. Смола, ты там халявишь, что ли?! Дави, бля, сильнее!..

Минута – и Девятый затихает. Смола поднимается с пола, перекидывает шнур через балку под потолком – и мы, поднатужившись, рывком вздергиваем тело и закрепляем конец за нары Желтого. Пусть повисит. Если его не заметит дежурный карла – ночью десятого дня обязательно придет проверка. Самолично капо-два. Обнаружив труп, он начнет орать и разоряться, поднимет на ноги всю камеру и, вдоволь побесившись, уведет бугров на разбор и в Изолятор. Будто бы на разбор… Одна из камер Изолятора – предбанник Норы. Мы умеем соблюдать секретность. Для всех – и номеров, и механизмов – мы уселись на губу и отбываем наказание. На самом же деле сутки напролет мы пьем, трахаем баб и веселимся. Ночью первого дня новой декады мы возвращаемся в камеру уставшими и измотанными – но разве кто-то догадается, что умотал нас не каменный мешок Изолятора, а какая-нибудь Серая Саша или Веселая Жизель?..

– Отбой, крысы! – доносится из коридора – и свет в камере гаснет. Тьма накрывает нас своим покрывалом, заметая следы, – и только тусклая дежурная лампа в коридоре пытается бороться с мраком. – Все утухли, всем спать! Спокойной ночи, хе-хе, сладких снов…

Я укладываюсь на свои нары и укрываюсь жидким одеялом. Кому-кому – а нам, буграм, точно нужно выспаться. Капо подмазаны за допущенный на этой декаде НПНД, капо обещана услуга – и Нора ждет нас уже этой ночью. А туда лучше спускаться отдохнувшим. Я засыпаю, постепенно погружаясь в небытие, – и вижу во сне дверь в Нору и дежурного капо, который, словно апостол Петр, ждет нас у ворот Рая. И я уже не слышу, как Щека, поскуливая от боли, моет пол, свою засранную жопу и свои штаны.

Observer to Curator Scaparotti Administration.

Report№1124-09/11/2159.

Категория секретности: Secret-000.

Категория срочности: !!!!

Настоящим докладываю.

1.В результате ошибочно разыгранной партии, направленной на попытку подъема собственного авторитета внутри группы заключенных (Северный модуль, Второй отряд, Общие работы), условно уничтожен юнит В-Janus.

Причина: неверный выбор психологического сценария в связи с отсутствием в базах данных А-В-Janus информации о т.н. «понятиях», принятых в среде заключенных. Необходимо в кратчайшие сроки устранить пробел в информационном обеспечении.

Повторное введение в игру юнита В-Janus считаю нерациональным в связи с риском опознания его заключенными данного отряда, уже контактировавшими с ним. Запрашиваю разрешение на вывод из игры и консервацию юнита В-Janus.

А-Janus продолжает функционировать в штатном режиме.

2.Обнаружено проникновение внутрь охраняемого периметра Гексагона.

Место проникновения: канализационный сток С-модуля.

Предположительные сроки проникновения отсутствуют.

Детальная информация отсутствует.

Запрашиваю любую известную (возможно, известную) Вам информацию о данном инциденте для скорейшей оценки рисков и выработки противодиверсионных мероприятий.

Доклад окончен.

Прошу подтвердить получение данного пакета информации.

Curator Scaparotti Administration to Observer.

Категория секретности: Secret-000.

Категория срочности: !!

Доклад получен.

1.Вывод из игры юнита В-Janus запрещаю. Напоминаю, что функционирование юнита А-В-Janus наиболее продуктивно при постоянном контакте юнита В-Janus с юнитом А-Janus. Приказываю задействовать В-Janus в отрядах, минимально пересекающихся со Вторым отрядом Общих работ.

2.Запрос принят. Уточняется. Любая доступная информация поступит к Вам немедленно.

Прошу подтвердить получение данного пакета информации.

Глава 4. Лис. 50 дней до

Камера №13 Изолятора С-модуля – это лишь один из входов в Нору. Таковых по всему Гексагону существует добрых полтора десятка – примерно по два на каждый модуль, исключая Центральный. Я не знаю, где скрыты ходы в остальных модулях – но у нас в Северном их два. Второй – в сортире канцелярии капо, крайняя кабинка, стена за унитазом. Капо приводят в канцелярию номеров – и у механизмов никогда не возникнет вопроса, зачем. Работать. Пахать. Вкалывать. Драить полы, вылизывать толчки, пидорасить стены и потолок. В канцелярии всегда можно найти сколько угодно работы.

Но сегодня мы в Изоляторе и сегодня мы «наказаны». На сутки, до утра первого дня новой декады. Матерясь от души, пиная нас по ляжкам тяжелыми ботниками и вообще всячески играя на камеры, капо-два впихивает оборзевших бугров в камеру №13 и входит следом. Ругнувшись напоследок отборным, он закрывает за собой толстенную гермодверь… и, повернувшись к нам, черножопый уже само радушие.

– Че, крысюки, соскучились по Норе? – ухмыляется он. – Ну – добро пожаловать. Ваше время начинается…

Пропуск в ворота Рая устроен просто и вместе с тем хитро. В двери есть глазок – дежурный надзиратель из коридора в любой момент должен иметь возможность видеть, что происходит в камере. Но если будучи в камере приложить к глазку большой палец – и не палец какого-то там левого чухана, а только главкаповский, палец старшего капо любого из отрядов, – автоматика считает рисунок и позволит войти. Кусок правой стены вместе с нарами отваливается в сторону – и в камеру высовывается постоянный привратник, один из капо, якобы списанный когда-то в НТБ.

– Проводишь этих, – коротко кивает ему старший.

Привратник делает под козырек. Капо-два здесь не пойдет – камеры засекли, как он вошел внутрь, и, значит, он должен выйти обратно. Скорее всего, он будет входить через канцелярию. А привратник по длинному ходу все вниз и вниз ведет нас к Норе.

Нора говорит о себе заранее, пусть и не сразу. Это капо постарались – устроили всякие дымоходы и остальную туфту, выводящие запахи со звуками куда-то в огромные общие короба. Сдавать свою берлогу им точно не с руки. Но когда подходишь ближе – аромат выдает Нору с головой. Пахнет настоящим мясом и жиром, пахнет одуряюще, сводя с ума и заставляя охреневать от желания немедленно купить грызуна на спице и сожрать. Говорят, у капо где-то заныкана самая настоящая ферма – в крохотных клетках они выращивают каких-то свинок, откармливая их до неприличия, и раз в квартал закатывают в своем узком кругу настоящий пир. Я не особо верю, ведь любая ферма воняет говном… но и дыма без огня тоже не бывает. Наверняка что-то где-то у них есть. Впрочем, меня устраивают наши обычные крысы на спицах, регулярно таскаемых с транспортного цеха – ведь спицы имеют обыкновение прогорать и заканчиваться. В отличие от постоянных посетителей и их аппетита.

Чуть позже приходит голос Норы. Сначала неясный гул, потом, по мере приближения, – шум, крики, музычка… Здесь есть многое из того, что нужно человеку – хотя бы один из десяти дней мы хотим жить полной жизнью. Потому и отрываемся как можем. За все эти годы машины так и не смогли вскрыть Нору – она залегает уровнем ниже и неплохо изолирована. Даже наш джаз-бэнд – так называет его Армен – может играть, не опасаясь быть услышанным.

Джаз-бэнд – это вообще отдельная тема для разговора. Две струнных приблуды, где вместо струн натянуты провода из коммуникационно-дублирующих линий. Сборная солянка из баков, обтянутых искусственной кожей и больших кастрюль для ритм-секции. Снятые латунные дудки от сирен – они за духовые. И самые настоящие ложки, выбивающие ритм. А еще у нас есть умелец, играющий на расческах. Расчески у нас тоже имеются – ведь красавицам-шлюхам надо расчесывать свои патлы. Но сейчас в Норе тихо. Музыканты отыграли, сделали перерыв и отдыхают, вкушая от щедрот господ капо и наслаждаясь зрелищем – первым боем за сегодняшние сутки.

Ненависть копится. Ненависть копится каждый сраный божий день, каждый его долбаный час и каждую гребаную минуту. Ненависть, щедро настоянная на сырых и душных камерах, на густом смраде пердежа к утру, на вони больных ног, тесно дружащих с грибком, на отвратительной еде, непрерывных работах и бесконечных серых днях. На отсутствующих – но от того еще сильнее ощущаемых рабских ошейниках. Ненависть копится у всех. У каждого и у каждой. Но капо не дураки, капо прекрасно понимают природу ненависти – и они не хотят, чтобы крыс однажды взорвало. Пожар вспыхивает от первых искр – и у стада, живущего в Гексагоне, кремни и кресало с трутом – это мы, бугры. Да, сука, так оно и есть и не может быть иначе. Именно мы владеем общественным мнением. Именно к нам прежде всего обращаются крысюки со своими проблемами. Потому есть Нора – и нам дан сюда допуск.

Капо не дураки. Было б иначе – так никаких вам развлечений с выпуском лишнего пара. Но капо умные и они знают: если случится бунт – это всё. Хана, амба, аллес и капут. Машинам никто ничего не объяснит – они просто придут и убьют всех. Даже капо. И потому впереди шумит все сильнее, вкусно пахнет и манит яркими красными огнями над входом, охраняемым четырьмя здоровенными карлами. Но перед этим нужно запнуться, осмотреться и юркнуть в сторону. Туда, где сидит Армен.

Братья-бугры прут вперед и как будто не видят, что я отстал. Я отпочковываюсь в закуток – а они проходят в дверь. Это часть игры, так нужно. Армен ждет любого гостя, что придет не с пустыми руками, и ему всегда есть что сказать. Но из нас четверых больше всего он благоволит почему-то ко мне.

– Так-так, и кто это тут у нас?..

Борода с седыми прядками, серый плащ-пончо с капюшоном, острый взгляд карих глаз и длинные патлы, собранные в хвост на затылке. Длинные волосы в Гексагоне практически невозможны – но есть одно «но». Если наши шлюшки моются каждый день и не имеют вшей – Армену сам бог велел. А это самое пончо – подношение от одной из камер ЮЗ-модуля, когда-то спасенной от компоста умными словами Армена.

Когда-то давным-давно, когда Армен только-только знакомился со мной и Васькой, мы сидели у него в первый раз. Нас тогда, натурально, не пустили в Нору. Это уже потом мне стало известно, что допуск в Нору дают только после разговора с Арменом – и Армен, казавшийся нам тогда странным идиотом, слушал наши биографии, кивал и спрашивал какие-то простые вещи. Хотя и сколько той биографии?..

Чуть позже вышло узнать, что Армен регулярно осматривает всех кандидатов в бугры. А капо частенько отправляют к нему карланов. Это неприятно – но Армен общее достояние, потому мы даже не морщимся, если видим это черное мудачье в его берлоге.

Армен частенько подсказывает очень умные вещи. Частенько дает правильные советы, частенько задает нужные вопросы. Он знает все и обо всех. Армену не стоит доверять – это также точно, как разница в нашей жратве. Пока ты не польешь ее ароматизатором – она всегда одинаково безвкусное говно. С Арменом точно так же. Армен не добрый дядюшка, не философ, устраивающий нам послушать-поговорить по душам. Ага, как же, толстый болт на воротник. Армен – это неявный крысоволк среди нас, крысюков. Это я понял уже давно. Хуже только тот факт, что Армен, говоря образно, еще больший мутант, чем крысоволк. Он крысоволчий паук, плетущий свою сеть по всему Гексагону. Но он нужен нам – он кладезь полезных знаний, он источник грамотных советов.

Армен сидит в своей берлоге, где кроме прихожей – она же кабинет, она же столовая – есть отдельный сортир и спальня. Такого не имеется даже у капо, спящих в кубриках по четыре – зато есть у самого обычного номера, давно списанного в НТБ и как бы переработанного. А еще у него имеется святая святых его хором – библиотека. Все возможные книги, откуда-то и когда-то появившиеся в Гексагоне, оказываются у него. Разве что все, касающееся медицины, мы тащим к Доку.

Где-то там, на отдельной полке, Армен хранит летопись Гексагона. Он вел ее до моего появления, ведет сейчас и продолжит вести дальше, когда я сдохну. Зачем – вряд ли кто знает. Но… нам нравится этот факт. Армен внесет нас в свою огромную тетрадь, сшитую шнурами из разномастных бумажных блоков, когда-то бывших чистыми – и память о нас останется навсегда. А это стоит очень дорого. Наверно, потому Армен и живет в отдельных апартаментах, жрет что хочет и говорит почти все, что желает.

Иногда он желает поучить нас чему-то мудрому – и никто не отказывается. Иногда в его странных историях – порой смахивающих на проповеди или похожих на байки и частенько являющихся форменным издевательством над разумом большинства крыс, – проскальзывает что-то дико правильное и очень умное. И нередко он пытается донести в рассказах то, что не хочет или не может сказать впрямую… Многие этого не понимают – но кто-то прислушивается и выуживает из цветастого вороха непонятных имен, названий и понятий что-то полезное. Но я уже понял эту его особенность и стараюсь не пропускать такие моменты – сидеть, не отсвечивая, и слушать. Я даже могу пожертвовать временем с Лаской – ведь она дает только свое тело, а Армен делится мудростью. Пусть порой и не всегда понятной.

– Здравствуй, Армен.

– Ну здравствуй, Тесей.

Вот он всегда такой. Уж как назовет непонятным имечком – так назовет. Я у него был и Рейнаром, и Локи, и Ходжой, еще кем-то… Все, мол, от того, что я хитрый и чуйку имею. А я и не спорю, ведь чуйка и впрямь в наличии.

– Тебе.

Армен бережно берет карандаш, крутит в пальцах, любуется.

– Щедро, мальчики, щедро…

– Все для тебя, Армен.

– Присаживайся, – он хлопает ладонью по одному из своих кресел, собранных из частей малых механизмов, обитых минеральной ватой-утеплителем и обтянутых брезентухой. – Присаживайся, подымим.

Первая страсть Армена – слухи и информация, стекающаяся к нему со всего Гексагона. Вторая – кальян. Кальян собирали четырьмя камерами. На Конвейере отыскали несколько больших ламп, слепили из них настоящий стеклянный сосуд, украсив латунью и чем-то типа выжженных узоров. Это было самое сложное. Самое простое – сделать производные для дыма. Но тут вмешался Док, заинтересовавшийся новым способом поиска нирваны – и теперь Армен обеспечен дымом по самое небалуйся.

Я, как всегда, отказываюсь – но Армен не расстраивается. Ему ж больше достанется.

– Какие новости?

Я ухмыляюсь. Сначала – вопросы. Порядок не меняется никогда. Летопись ждет, и Армен жаждет заполнить хотя бы еще одну ее страничку.

– Да вроде и нет особых вестей…

– Говорят, капо-два кинул бугров Второго в изолятор… – хитро улыбается Армен.

Я киваю.

– Есть такое. У нас в отряде новичка завалили. Придушили – и на перекладине подвесили.

– Виновных, конечно, не нашли… – понимающе кивает Армен.

Конечно, не нашли. Кто из крысюков признается в содеянном? Отрицалово – наша главная доблесть. Не я это, волки позорные! Бля буду, не я! А кто – не знаю! А там хоть с говном меня сожрите, все равно не скажу.

– Не, не нашли, – ухмыляюсь я. – Тишком все провернули. Ни один крысюк не чухнулся.

Армен снова кивает. Он знает порядки – но читает между строк и все прекрасно понял.

– А за что? Никто на ушко не нашептал?

– Борзанул, вроде как. Капо заказали крыс для Норы – а трое новичков сожрали пять крупных тушек. И подсунули капо мелких детенышей. У своих тырить – это как? Этот, которого подвесили, старшим охотников был – он же и подначил.

– За дело, значит, – кивает Армен.

– За дело, – говорю я. Кидаю взгляд на часы, висящие на стене, и справшиваю: – Что Васька? Все в силе?

Армен кивает и тычет пальцем мне за спину.

– Привет, братишка!

Я оборачиваюсь – на пороге стоит Васька. Наконец-то…

– Я отойду, – поднимаясь, деликатно усмехается Армен. – Дела зовут… и так далее…

Васька садится в кресло напротив и смотрит на меня. Она среднего роста, стройная, с чуть курносым носом и серыми глазами. Длинные ноги, крепкая жопа. Сиськи – уверенный второй. Может, даже чуть больше… Впрочем, Васькины сиськи меня не особо волнуют. Я давно перестал их замечать, ведь для меня она – сестра и товарищ.

– Лис, тебе надо быть осторожнее, – дождавшись, когда за Арменом закроется дверь, говорит сестренка. – У нас по отряду ходят странные слушки… На вас кто-то точит зуб. Ничего не замечал странного в последнее время?

Странного? Хера се… А сойдет за странное та самая камера в Приемном Доке? А сойдут за странное две камеры в Пищеблоке?.. И я, подумав немного, рассказываю ей оба случая.

Но Ваську это не особо трогает.

– Не уверена, что это в ту же кассу. Ну камеры и камеры. У нас говорят, что записи с камер не обязательно просматривают сразу. А могут и вообще закинуть без отсмотра в архив. Бывает. Так что тебе, считай, повезло. Я тебе за другое тру – за капо или бугров из соседних отрядов. Ваш Второй – один из самых больших в модуле. И ваша четверка – одна из самых ушлых. И ходят слухи, что в общаке у вас скопилось немало… Думаешь, нет желающих сесть на ваши места и добраться до кубышки?

Ах ты ж су-у-ука!.. Я задумчиво скребу пятерней затылок. Кубышка… Да, вполне возможен такой вариант. Вот только кто? Вариант с машинами я даже не рассматриваю; машины – это машины, они чужды жажды наживы и вряд ли будут подбираться к нашему общаку. Им это вообще не уперлось. Следующий вариант – наши капо. Но и это вряд ли. Наши капо и без того получают с нас жирный магарыч. Кроме того, им важно, чтоб номера были в кулаке, не бузили и выполняли план. Мы обеспечиваем это в лучшем виде, и потому капо не будут менять шило на мыло только лишь для того, чтоб единоразово хапануть общачок. Им выгоднее иметь постоянный и стабильный ручеек. Зачем ломать то, что хорошо работает? Это ж сколько хлопот… Писать отчеты об НТБ, утилизировать, докладывать Смотрящему… Да будет ли отряд столь же эффективен с новыми буграми… Да уживутся ли… Да придут ли в согласие… А ну как не сживутся? А ну как саботаж пойдет – тихий, ползучий или явный бунт? За это и самим капо влетит. Это уж как водится… Оно ведь только кажется, что номера бессловесное быдло – на самом же деле и у них есть хотелки и нехотелки. Потому пока отряд вырабатывает норму и даже чуть сверх – капо не в масть эти игрища. Тут явно откуда-то со стороны идет. Капо соседних отрядов – вот этот уже ближе к истине. Ведь если бугры откинут копыта – придется либо растить новых авторитетов внутри своего отряда – либо вводить новых. И куда проще за мзду ввести бугров со стороны. Наши капо в таком случае даже и знать не будут, если наш общак найдут и выпотрошат…

– Что конкретно слышно? – спрашиваю я.

Васька качает головой.

– Не много. Просто кто-то кому-то когда-то сказал, что де буграм Второго амба. Так ли, эдак ли – уберут. И якобы уже пытаются. Потому я и говорю, братишка, – будь осторожнее.

Я киваю.

– Спасибо, сестренка. Сама знаешь, что буду.

Васька пожимает плечами.

– За что спасибо, балбеска? Ты просто будь внимательнее. А я попробую узнать что-нибудь еще… – она встает. – И пойдем уже. Нора ждет…

– …А-а-а, сука!..

– …Убей!.. Убей мудака!..

– …Ы-ы-ы!.. Еще, еще!..

– …Ну и вот. А я ей и говорю: слышь, подруга, а если ты мне сифилек накинешь – никакая Гадя тебе не поможет…

– …Мочи-и-и-и-и!..

– …Да он на Химии как полгода отстоял – так легкие там и оставил…

– …У-у-у!.. Э-э-э!..

– …Падлой буду, отдам долг, пацаны! Отдам!.. Кхе-кхе-кхе…

Обожаемая Нора, как же давно ты стала мне родной… Твои засратые серые стены, украшенные несмываемыми бурыми пятнами и потеками, твой остохеревший серый потолок, весь в разводах копоти от сгоревшей паутины, твой ни с чем не сравнимый подло-сучий характер, сразу и прямо говорящий – береги спинку, дружок, не то получишь перышком в бок…

В Круге идет второй бой разогрева. Облом Витас из Прачечной против Кубика. Витас, длинная оглобля, нарастившая немного мышц за последний месяц, рвался в Круг уже третий раз. Каждый предыдущий начинался и заканчивался одинаково – довольно ухмыляющимся Кубиком, охерачившим Витаса по самое небалуй. Нужно отдать должное упорному дылде – тот возвращался снова. И вот теперь в воздухе неожиданно запахло настоящей сенсацией – ведь у Кубика кровь заливает левую половину лица, стекая из рассеченной брови.

– О, братишка, смотри, сколько ты пропустил! Здоров, Васек! – Смола, грызущий третье подряд мясо, скалится и тычет пальцами в Круг, перекрикивая стоящий вокруг ор. – Мочилово ништяк, длинный хер старается!..

Васька, уже разжившаяся жраниной для нас, сует мне пруток с шашлычком и хрустит своим, коричнево-красным, с поджаристой корочкой. Я не тороплюсь, очень желая понаслаждаться вкусом, непередаваемым вкусом мяса с огня, мяса, исходящего соком и даже желтеющим кое-где жирком. Бесспорно, нет ничего лучше в нашей жизни, чем пожрать этого дерьмища, поглазеть – а порой и поучаствовать! – в мордобое с иногда смертельным исходом, выжрать поллитра спотыкача и поиметь одну вон из тех блядей…

– Зырь чего Витас творит! – восхищается Смола. Одной рукой он размахивает четвертым шашлыком – а второй как-то умудряется одновременно прижимать к себе и мять за сиськи Чернь. – Да он внатуре Кубоида ща уделает!..

Витас, наверное, впрямь творит что-то выдающееся… но все равно не так, как наш главбугор. Творение нашего Смолы красуется на изящно-жирафьей шее Черни – и в него вбухано немало из нашего НЗ… Эстетика и красота, как по мне, вещи нужные – хотя у нас тут просто чистая баба уже хороша до умопомрачения. А уж в Норе красота распускается аки свежая портянка, только-только полученная со склада… И все же каждая баба желает быть еще красивше, чем есть – и порой тянет из мужика, и тянет немало. Доказательство вот оно, затейливо болтается на шейке и верхней трети двух прекрасных сисяндр Черни. Доказательство, заботливо собранное каким-то умельцем Ремонтного цеха из разноцветных полированных шариков и фасолин, отлитых из пластика со скрученных сигнальных фонарей, кругляшей и овалов начищенной латуни. И вся эта благость, широкая и блестящая, нанизана на самую натуральную серебряную проволоку. Богато выглядит. Очень богато. Еб твою намотай, Смола… Что ж ты делаешь, а? Чего ж она из тебя веревки-то вьет?!..

– Слышь, Лис…

– А? – отвечаю я, отвлекаясь от ничем не прикрытых темно-коричневых сосков Черни.

– Не борщи со взглядами, лады?..

Я киваю и возвращаюсь к Кубику с Витасом. Хер с тобой, братишка, я как бы и вообще не претендую…

А парни дают жару. И то ли дело в гнусности подставного боя, организованного капо, чтобы рубануть на ставках, то ли еще в чем – но наша жердь уже снова проигрывает. И уже явно видно, что Смола нисколько не пророк…

На-а-а! Колотушка Кубика влетает точно в печень. Ды-ы-ыц! Вторая, вроде метившая в ухо, оказывается вбитой в требуху. Витаса перекашивает, он выхаркивает воздух и слюнищи с кровью – и складывается пополам. Правый локоть Кубика въезжает точно между лопаток – и Витас всеми своими мослами размазывается по полу.

У нас тут без судей. У нас жестоко и не особо справедливо. Упал? Никто не остановит победителя, если тот чует победу и хочет добить. А Кубик хочет. По почкам! В голову! В копчик! И снова по почкам! Ботинки у Кубика – гибрид. От тех, что выдаются грузчикам, чтобы ноги не сразу сминало в фарш – плюс верха от боевых, что таскают зомбари. Узнаю работу Подметка – именно он, мастак-затейник, мастер комбинированного пошива тяжелых говнодавов. В этот раз перелом гарантирован. И в этот раз Витас точно не встанет.

– Убей! Убей! Убей!

И обезьяньи вопли прерывает каркающая команда:

– Энтэбэ!

Крики стихают. Капо-три, что сегодня за хозяина Норы, говорит главное. НТБ. И это значит, что Витасу амба. Даже мне казалось, что у парня есть надежда, что Док, мирно дымящий чем-то едким в темном углу в компании новенькой шлюхи, сейчас сотворит чудо… Не бесплатно, само собой, за счет камеры и бугров Витаса. Но не срослось. Кысмет. Мактуб. Сука-судьба… А ведь он все понимает. Валяющийся на бетоне, обоссавшийся после отбитых почек, переломанный как минимум в одном месте – Витас понимает. И даже пытается встать… Но Кубик срать хотел на благородство. У нас, крысюков, благородство не особо в цене.

Добивать разрешается не только голыми руками. И вот Кубик уже ловит гасило – трубу с горстью наваренных гаек. Ну что ж… это милосердно. Опять же, если сравнивать с удушением куском провода, перерезанием горла заточенным стеклом или свернутой шеей. Кубик бьет – раз! два! три! – вслед за гасилом летит вверх веер крови и чего-то серого… и все. И душа, вдохновенно-печально взирающая на апостола Петра, что за ключника в Раю.

– Бля-а-а… – тянет Желтый. – Ну и силища…

– Перерыв! – орет капо-распорядитель в Круге. – Дамы, мать вашу, и господа! Леди – гы-гы-гы – и жентельмены!.. Отведайте покамест крысятинки у барной стойки и залакируйте изысканным горлодером! А нам тут надо мозги от бетона отскрести! Через часок снова просим вас на ваши места!.. А наш джаз-бэнд по заказу глубокоуважаемого главкапо Третьего отряда тем временем слабает свой хит! Просим, дамы и господа, просим!..

И джаз-бэнд, задорно крякнув и ухнув, врубает бессмертную классику. «Джазистов и камазистов»[8].

На полянке солнечной лучистой

Репетировали джаз джазисты –

А чуть поодаль, в кустах тенистых,

Распивали самогон камазисты.

И камазисты обратились к джазистам

И попросили их на русском на чистом,

Мол, сыграйте нам «Мурку» за триста,

Если вы, конечно, джазисты, не онанисты.

Отказали джазисты камазистам:

Засуньте в жопу себе ваши триста.

Мы тут репетируем в джазовой обработке Ференца Листа.

Да и кстати – мы не онанисты.

Переглянулись меж собою камазисты:

Да они че, эти джазисты, бля, мазохисты?

И таких они вломили джазистам,

Что лучше бы те сыграли им «Мурку» за триста.

Мне отлично знаком этот разухабистый шансон – и я, задорно похлопывая ладонями по коленям, старательно подпеваю. Хер его знает, кто такие камазисты – но пацаны, наверно, серьезные.

Через час очнулись джазисты

И позвонили по мобиле флейтистам.

Мол, приезжайте, нас тут пиздят камазисты.

Да – и прихватите с собою арфистов!

И поползли они к кустам тенистым

Всей толпою: джазисты, арфисты и флейтисты.

И так они там наподдали камазистам,

И еще припомнили им «Мурку» за триста…

Песня длинная, и джаз-бэнд лабает себе дальше как по писаному – но я делаю перерыв: у меня пересохло горло и требуется малость промочить. Я оглядываюсь на бар – и брат Желтый понимает меня без слов.

– Жахнем? – спрашивает он. – Пока перерыв, пока то да се…

Пан кивает.

– Чё нет то.

Но я уже передумал. Есть куда более интересные дела – и я мотаю головой.

– Я пас. Чуть позже. Пойду спрысну разок-другой…

Васька рядом со мной фыркает, но ничего не говорит.

Я ввинчиваюсь в толпу, распаленную первой смертью. Я иду в дальний угол зала, на красный фонарь, который прячется под резным жестяным экраном. Краем глаза я ловлю Дока и Смолу – они сидят в отдельной ячейке барчика и перетирают какие-то свои разговоры – и мне нет до них дела. Хотя малость и любопытно. Но в приватные разговоры лезть не стоит, и я иду мимо. В Бордель.

Красный фонарь – это, типа, романтично. А жестяной экран со всякими порнушными картинками сделал Манка из Пищеблока. Кто-то тачает обувку – а Манка вместо художественной нарезки салата или высокодуховной лепки котлет для капо дни напролет режет в своей конурке жестяные кружева. Подстаканники, ложки и вилки, ременные пряжки и мыски с каблуками для господ капо, такие вот нашлепки на фонарь… Там у него, говорят, светильник, верстак, утыренные инструменты и материал – и он сидит и хреначит одну фиговину за другой. Умелец, хуле…

Под фонарем проем, за проемом коридорчик, по бокам парочка душевых – вход к девочкам только чистыми – а дальше два рядка клетушек с нашими блудливыми королевами. Вот туда-то и ведут меня мысли о моей смачной рыжухе, которую я за эту декаду видел уже раз пять. Довела меня Рыжая. До самого настоящего звона в яйцах довела. Как, в рот компот, такое вообще возможно?.. Не знаю. Но к Ласке мне нужно прямо сейчас – и Ласка всегда свободна для меня. По одной простой причине…

– Здорово, Лис.

– Здорово, Крюк.

Здесь правит Крюк. Он сидит на своем обычном месте, за столиком у входа – и впускает посетителей. Или не впускает. Все зависит от наличия оплаты. Крюку на конвейере выдрало три пальца правой руки и размозжило кисть до запястья. Док посмотрел, плюнул, глянул в глаза уже бывшего бугра и достал несколько вещей. Две ампулы анестетика собственного производства, жгут, большой ампутационный нож и блестящую пилу. Через какое-то время Крюк заимел шанс остаться живым – а Гексагон заимел очередного НТБ. Капо не дураки и прекрасно понимают, что кадр, сумевший как-то раз ухайдакать даже Керча, не стоит упускать. Крюку вставили протез с крюком и поставили руководить нашим ЦПХ. Центральным пиздохранилищем, то есть.

– Ты как обычно, злодей?

– Желательно. Есть же такая возможность?

Крюк ухмыляется желтыми крупными зубами, кивает бритой головой, щурится хитрым серым глазом – и принимает у меня жигу. Ту самую, что моя команда нашла в коллекторе.

– От сердца, дружище…

Крюк принимает жигу, вертит ее, рассматривая со всех сторон – и одобрительно цыкает зубом.

– Подходяще…

Еще бы. Жига – смачная. Осталось только заправить – и пользуйся на здоровье. Но Крюку мало – он кладет жигу рядом с собой на стойку и манит меня пальцем:

– В следующую декаду есть шанс подзаработать. Говорят, планируется крупный бой. Один из кандидатов – Керч. Не желаешь принять участие?

Я фыркаю.

– С чемпионом? Да ну нахер.

Крюк качает головой.

– Ты подумай… Ты пацан шустрый, махаться умеешь. Одолеешь его – и надолго о Круге забудешь. Хабара неслабо хватанем. Отвечаю. Десятка полтора декад тебе зачту, это как минимум.

– Мертвецу хабар без надобности, – отвечаю я. Меня вдруг начинает напрягать эта его настойчивость.

– Ну как знаешь, – чуть помолчав, говорит Крюк. – Мое дело предложить. А за жигу спасибо. Смак.

– О, Лис, да ты у нас растратчик! – доносится из-за спины. И Смола, довольно фыркая, смотрит на зажигалку.

– Ты меня раскусил, папаня.

– Все в дом, все в семью?..

Я пожимаю плечами. Извини, Смола, но не стоит тебе эту тему поднимать. Я не хочу говорить на счет ожерелья Черни – но и тебе, брат, не стоит подмечать такую мелочь, как жига. Тем более если жига нужна мне для того, чтоб пройти к своей женщине…

– Само собой.

Смола снова ухмыляется и кивает.

– Ладно, ладно. Я чё… А то пошли, там какого-то мутанта обещают. Позырим… Правда, к утру – но время летит быстро.

– Я скоро, – киваю я. – К утру буду. – И улыбаюсь: – Без меня не начинать…

– Ох… – шепчет Ласка. – Твою мать, Лис… Ох… Еще… Давай еще…

А я и не против. И есть с чего. Когда перед тобой выгнутая красивая женская спина и офигенная задница – хочется не нежности с романтикой, нет… Хочется входить-вгонять-вбивать, держа ее за плечо, а второй рукой лапая бедра, иногда проводя пальцами прямо вокруг гладкой тонкой плоти, охватывающей член. Хочется слышать звонкие удары живота о круглые блестящие полушария. И стараться быть не нежным и ласковым – а самим собой: жестким, жадным и грубым, проникающим в нее глубже и глубже. И чувствовать ее всю изнутри, упираясь в расходящиеся нежные и ласковые мускулы, такие шелковые – и тут же упругие, сжимающие, охватывающие по всей длине твою напряженно торчащую твердость. И снова лапать руками ее бедра. И никогда не прекращать.

– Ох… – снова выдыхает Ласка, – Это просто охренеть…

Я не спорю. Я уже лежу рядом с ней и гляжу в низкий потолок ее рабочей каморки, чуть подсвеченный красным из-за двери. Когда я в первый раз услышал про нее, то подумал – хищная и мелкая тварь. А потом понял: Ласка – это не из-за мелкого хорька. А из-за ласки, растворяющей в себе. Именно тогда я и понял, что это моя женщина. Моя – и точка. И, стало быть, отныне я постоянно должен Крюку. Смола вроде бы что-то заметил, но не понял главного – я отдал Крюку так, мелочишку. Моя плата за сохранность Ласки постоянна – и именно ради нее я время от времени выхожу в Круг. Крюк ставит на меня – а я выигрываю. И он имеет нехилый навар. Это его плата за безопасность моей Ласки. Если же нет – ее будет драть во все дыры кто угодно. Это Гексагон, тут живут люди-крысы, и законы у нас крысиные. А Рыжая… Я ухмыляюсь внутри себя. Наверное, это что-то сиюминутное, не больше. А может, и нет. Поглядим…

– Лис?

– Да?

– А вот если бы мы жили нормально… Мы бы…

– Не надо.

Ласка замолкает. Может, обиделась, может, нет. Не стоит говорить глупости – не услышишь в ответ неприятное. Хотя понять ее вполне можно – ведь она женщина.

Розовые очки надевают все. Обязательно, хотя бы раз в жизни – все. Вне зависимости от пола, возраста и социального положения. И женщине это присуще гораздо больше, чем любому мужику. И тем более – здесь, в Гексагоне, среди всей этой гребаной жизни. Даже тут, в нашем говнище, женщины частенько живут какой-то странной собственной жизнью и ее вопросами. Даже больше того – здесь им хочется сказки как нигде больше… И женщины часто обманывают сами себя, в глубине души понимая всю боль окончания собственного спектакля. И шагают навстречу будущей тоске, рвущей душу и тело напополам. А потом, на людях, ходят с каменной маской, замыкаются в себе – и спустя какое-то время вспоминают минувшее с печальной улыбкой. И потому я не хочу отвечать ей на невысказанный – но, тем не менее, прекрасно известный мне – вопрос.

– Спи…

– Завтра придешь? Ты же завтра весь день тут?

Я киваю. Приду. Конечно, приду. Как я могу не прийти? Каждый из нас отдаст все, чтоб почувствовать себя дома в объятиях своей женщины…

Уже утро. Позднее утро десятого дня. Я сижу на постели, зеваю, тру глаза и чувствую, что неплохо выспался. Уже хотя бы ради этого стоит спускаться в Нору. Я выспался – и это значит, что впереди еще целый день и половина ночи свободы. Относительной, конечно, свободы. И за это время мы многое успеем. Мы еще успеем вкусно пожрать – и не раз. Мы еще успеем погонять в игровые автоматы. Мы еще успеем сметать конок-другой-третий в картишки. Мы еще глянем две-три кинохи в кинозале – и обязательно в сотый раз пересмотрим «Терминатора». Если не воочию – так хоть на экране увидеть, как человек плющит наше самое главное проклятие. Все это мы еще успеем. Главное – было бы бабло. А оно есть у нас, ведь наша кубышка полна.

Ласка еще спит – и я, стараясь не разбудить, одеваюсь и осторожно выхожу за дверь. Пусть спит. Я улыбаюсь. Вечером я приду снова – и тогда ей понадобятся силы. Весь день я буду воображать себе, будто мы с ней – то самое, о чем она хотела спросить вчера. Кажется, это называется «семья»… И весь день я буду воображать, что она ждет меня дома. Мы – крысы. Но мы же и люди. И ничто человеческое нам не чуждо. Но пока – Круг. Смола что-то говорил вчера о мутанте? Поглядим-посмотрим…

Крысоволк. Док, любящий под кайфом трепать всякие байки, как-то рассказал про зверюг, называемых мамонтами. Мол, жили-были на Земле-матушке здоровущие твари размером с половину большой платформы, с клыками-бивнями и покрытые самой натуральной шерстью. Жили, не тужили, паслись в лесах и степях, гоняли всякую шелупонь навроде саблезубых тигров и пещерных медведей – в общем, были капо-ди-капи всей округи. Но все идет, все меняется – и огромные степи ушли в прошлое, а по поверхности поползли ледники. И зверье начало дохнуть.

И одно, мол, большое стадо мамонтов забралось по леднику на кусок суши. Ледник растаял, вокруг раскинулся океан – а мамонты так и остались там, на этом острове. И… выродились. Из великанов они превратились в крох, чуть побольше собаки. Запарафинилась мамонтятина по полной программе. Почему?

«Из-за ареала обитания, ограниченного территорией островов, рациона и самого сужения жизненного пространства, – Док тогда поднял палец и с любопытством уставился на него. – А потом…»

А потом Док вдруг опознал в пальце какого-то давно помершего друга, разговорился с ним – но я уловил самую главную мысль: лишение жизненного пространства непременно приводит к деградации.

Но крысоволк, притащенный в круг на двух палках с петлями на концах, явно опровергает теорию Дока. Потому как вместо большой крысы мы все рассматриваем гребаного уродца, достающего двум крепким карлам по колено. Тварь, что вместе с хвостом вымахала в длину метра на полтора, злобно скалится – и зубищи в ее пасти на крысиные не особо-то и похожи.

– Это че еще, мать вашу, за срань господня? – озадаченно вопрошает Желтый. Мы – все четверо плюс Васька – сидим в четвертом ряду в ожидании начала. И мы полностью согласны с такой постановкой вопроса.

Крысоволка выловили карлы, гонявшие в Лабиринте залетчиков, списанных, чтобы стать жертвами. Жертвами для экзамена карланья. Крысоволк вроде бы помешал охоте, решив сам поохотиться на людишек – и в итоге капо пришлось отправлять на компост не три, а пять трупов. Эта тварь кажется самым настоящим мутантом. Уродом-вырожденцем. На нем почти нет шерсти – а под кожей странного розовато-серого оттенка перекатываются немалые мускулы. Капо не дураки, и Круг уже окружает трехметровая сетка, споро размотанная из нескольких рулонов.

– Каков красавец, а?.. – капо-три, прохаживаясь вдоль сетки снаружи, кивает на паскуду. – Нравится, говнюки? Вижу, нравится… А что, решится кто из вас, засери, зайти внутрь и прикончить падлу? На кону две недели больничного! Док подпишет. Так что ли, Док?

Док, уже с утра пребывающий в убитом состоянии, пыхтит чем-то из небольшого бульбулятора и лапает за жопу шлюху справа. Он кивает, и его козлиная бородка смешно топорщится.

– Истинно так, батенька, истинно так…

– Вощем, кабыздохи трусливые, такой нынче приз на кону, – продолжает капо-три. – Кто не забздит выйти с палкой – да хер с вами, с палкой и ножом! – против этой страшилы и забьет ее насмерть – тому бонус. Две недели отпуска у Дока. Истинный курорт! Ну что? Есть среди вас, говноеды, хотя бы один настоящий мужик?..

Смола начинает сопеть – капо-три явно задел его эго. Мою ногу уже отдавливает Васька, кажется, решившая, что мне хочется поискать в кругу приключений на задницу. Это зря. Я ж не дурак лезть на эту мерзость – у нее на клыках наверняка пара кило столбнячных бактерий. Нора гудит, перекатываясь шепотками и матюгами вполголоса. Народ ждет кого-то, кто решится. Крысоволк, бегающий внутри Круга, тоже ждет – и всем своим видом демонстрирует нетерпение и желание поквитаться. Сетка так и гудит от его прыжков, скрипит под когтями и порой хрустит, когда крысоволк раз за разом пробует ее на зубок.

– Зассали, очкожимы! – ржет капо-три. – Я так и думал, что забздите. Это вам не отрядных гонять, одного доходягу втроем запинывать!.. Очкишко-то жмет, да, Бек?..

Бугор Двадцать второго отряда, наш кореш, нелюдимый и заросше-волосатый зверюга Бек, тяжело смотрит в ответ и молчит. Главкапо на то и «глав», матом в ответ не покроешь. Да и прав он, если разбираться – со зверями, да еще такими, у нас здесь туговато. И выходить пионером-первопроходцем никому не хочется.

– Я смотрю, мужиков у вас ваще не имеется!.. – продолжает гнуть свое капо. – Чего и следовало ожидать… А то как-то начали мне втирать всякие умники – мол, притащите сюда зомбака, то-то потеха случится!.. А вы, крысы, сретесь от одной мысли хомяка-переростка ухерачить! Палкой и ножом! Зомбака им подавай…

– Да пошел ты на хер! – вопит вдруг Пика, шаристый товарищ из конвейерных. – Хуль ты нас поносишь! Не выйдет никто? Базаришь? Ну, давай, я выйду! Две недели? Да в сраку себе их плашмя забей! Убью падлу – выйдешь против меня? У самого очко не жумкнет, а?!

– О, закукарекал, сука, прям как аварийный сигнал… – довольно крякает капо. – А давай, чё… Убьешь мутанта – выйду. Даже фору дам – не сегодня потроха твои выдеру вместе с глоткой, а через две декады. Чтобы у тебя, мурло, дырки подзажили.

– Да я тебя и так урою!.. – брызжа слюнями, орет Пика. – Ну? Где там ваша палка?

Палка Пике выдается так себе – деревянная, с метр длиной. Не иначе как ручка от скончавшейся швабры. На конце имеется металлический нарост, превращавший палку в какое-то подобие оружия.

– А ведь это фуфло полное, – шепчет мне на ухо Васька. – Это же просто палка. Ему бы что-то на левую руку, чтобы защищаться. А так…

Я киваю. Батя Ефим, принимая во внимание женское, учил Ваську больше обращаться с оружием, чем с кулаками. Она знает толк в палках… Да и я прекрасно понимаю, что палка против эдакой хреновины – фуфло. Особенно если не умеешь с ней обращаться. Но Пика вряд ли умеет – и для него она из оружия превращается в иллюзию вооруженности. А это очень опасно. И, в общем-то, мне с этим боем заранее все понятно…

– Кранты Пике, – Васька зло сплевывает. – Вот прям кранты, и все тут.

С языка сорвала.

На Ваську косятся и ворчат – но рядом торчу я и братья-бугры, и это охолаживает многих: наша четверка всегда готова почесать кулаки о чужие хари.

Крысоволка отгоняют струей из пожарного шланга, держат на расстоянии, пока Пика лезет в клетку. Но как только он оказывается внутри – струя пропадает, и крысоволк атакует, метнувшись к длинному тощему номеру, как розово-серый мускулистый мяч. Пика отпрыгивает, отмахиваясь своей палкой, бьет крысоволка ногой. Вернее – думает, что бьет. Скотина, оказавшись умнее, скачет в сторону – и рвется в новую атаку. Но палка все же цепляет его бочину, пустив первую кровь.

Однако вторая оказывается за крысоволком – и она куда серьезнее. Хватанув за ляжку человека – и пропустив над собой свистнувшую палку – тварюга отскакивает в сторону. Пика воет в голос – а крысоволк атакует снова, умудряясь вгрызться в правую руку, повиснув на ней. А когти задних лап – мощных, мускулистых – полосуют ляжку, распуская штаны и мясо под тканью на полосы и добавляя обильной красноты.

– Обратите внимание! – Док, проявив интерес к кровопусканию на арене, поправляет очки указательным пальцем. – Здесь мы наблюдаем яркий пример самого настоящего охотничьего инстинкта! Точное попадание по артерии. Arteria profunda femoris на латыни, главный сосуд, питающий бедро. И очень скоро, дорогие мои, мы увидим агонию нашего храбреца…

Здесь он прав. Кровь хлыщет струей толщиной с мой мизинец – и Пика уже поплыл. Он все еще пытается что-то сделать – но сейчас напоминает перебравшего «Мертвяковки» алконавта. Обильный пот, потеря координации, суетливые движения… Ремень он так и не достал, зажать рукой рваную дыру не получается – и, оседая на пол, он все сильнее бледнеет и хватает ртом воздух. Крысоволк не лезет – кружит вокруг, втягивая запах крови, и неотрывно наблюдает за противником. Она умна, эта тварь. Зачем лезть на рожон, если жертва уже совсем скоро сдохнет?..

Пика роняет палку, откидывается на бетон – и крысоволк, рванувшись вперед, вгрызается ему в глотку. Хруст. Снова хруст. Немного хрипа и сочного бульканья… И конец.

– Против меня он выйти собирался… – усмехается капо-три. – А крысу прибить не смог. Позорище какое… Ну чё, бугорки, кто еще желает? А, организмы? Две недели на кону… Гузнышки сузились, яички жим-жим?..

Нора гудит. Нора смотрит на дохлого Пику, на крысоволка, сплошь в подсыхающей крови. Капо и карлы напряглись, чемпионы, сидящие отдельной кучкой, держатся со скучающим видом… Злость и кровь, смешать и взболтать – но потом не жаловаться, если рванет через край. Бугры тоже люди. Одного из наших только что прикончила крыса-переросток – а капо-три еще и провоцирует…

– Я выйду, – говорит вдруг Васька и сплевывает. – Две недели поваляться – кто откажется?

Я молчу. Я хотел бы ее остановить – но это же Васька. Да и палки – ее стихия.

– Надо же… – капо-три хмыкает. – Щас баба будет из-за вас, огрызков, подыхать. А ты чо молчишь, Лис?

– Я в нее верю, – огрызаюсь я.

– Эвон чего, – хохочет капо. – Ну-ну. Так ты идешь, мелкая?

Васька кивает, встает и начинает пробираться между сидящими зрителями. По дороге, нимало не смущаясь, она стягивает куртку-спецовку и майку-алкоголичку под ней и остается только в штанах и ботинках. Сиськи, провоцируя, нагло торчат вверх – и капо, сам того не замечая, облизывается. А Васька, оборачивая левую руку курткой, подходит к капо и сплевывает ему под ноги.

– Выиграю – так две недели отдыха и новая роба. Идет?

Переобуваться на лету в такой ситуации не с руки, и капо-три, понимая это, медленно кивает.

– Договорились, сучка…

Новую палку Ваське не дают – забери, типа того, оставшуюся от прежнего героя. Но крысоволка от тела все же отгоняют – вода бьет прямо в этот розовый клубок мускулов, швыряя его назад, а Васька юркает через отогнутый край сетки и успевает прокатиться по полу к мертвому Пике, чтобы подхватить палку. И я, замерев от напряжения, коротко выдыхаю – палка у нее в руках, и теперь Васька на коне.

Воду выключают – и крысоволк тут же атакует, рванувшись прямо на выставленную руку. Он хватает куртку своими зубищами – и в этот же момент Васька вбивает носок ботинка ему под брюхо. Крысоволк взвизгивает, отскакивая назад – и на отходе получает еще один удар, теперь уже палкой. Мутант снова визжит, поджимая лапу – и я вижу, что он уже вряд ли сможет прыгнуть снова. Вот так быстро, раз-два.

– Сустав сломала… – тянет восхищенно Смола. – Огонь девка…

Чернь ненавидяще смотрит на Ваську – понимаешь ли, какая-то прошмандовка посмела восхитить ейного ухажера Смолу! – и не видит, что я внимательно слежу за ней. А страсти-то накаляются… Слишком уж явно я читаю в ее взгляде жажду убийства. Что ж… Кто-то желает смерти мне и моим буграм и пытается претворить желание в жизнь – по той же аналогии Чернь вполне может попытаться претворить в жизнь свое… Довольно просто, обслуживая того же капо-три, – все мы знаем, что он неравнодушен к ее черным сисяндрам – шепнуть ему об охреневшей Василисе из Электроцеха. А дальше уже всякое может случиться…

Ваське хватило пяти ударов. Точных и безошибочных. После четвертого, сломавшего крысюку хребет и заставившего его тонко заплакать, она просто проломила ему башку.

– Огонь девка… – повторяет Смола и поворачивается ко мне. – Ну и сеструха у тебя, братан…

– Хочешь сосватать – обращайся ко мне, – ухмыляюсь я. И внутренне морщусь от злющего взгляда Черни. Эх и злобная же сука…

– Робу неси! – слышу я голос Васьки. Отворачиваюсь от Черни – сестренка нахально смотрит на капо-три и сматывает с руки окровавленную продранную куртку. – Только новую, не стиранную.

Капо довольно кивает.

– Крепка, сучка… Ладно. За такой бой можно и робу отдать. Жди, скоро будет.

Васька коротко кивает и лезет через гомонящий люд к нам.

Весь оставшийся день мы гуляем. Кутим. Декада за спиной, впереди новая – и нужно отдохнуть и набраться сил. Нужно многое успеть. Мы идем в кинотеатр – большую комнату человек на пятьдесят – и смотрим «Терминатора». Четыре фильма подряд, один за другим. Каждый из них изучен весь, до последнего кадра – но сцены с отстрелом машин на ядерных пустошах неизменно вызывают у народа горячий восторг и одобрительные крики и свист. Мы играем в автоматы – и здесь снова в чести игрушки, где человек убивает машину. Мы набиваем брюхо мясом, мы посещаем местное казино, где из азартных развлечений есть рулетка, блек-джек и обязательные в этом деле шлюхи, мы играем на бильярде. Мы отрываемся на полную катушку. И я постепенно начинаю понимать, что в словах Васьки, сказанных в каморке Армена, пожалуй, гораздо больше правды, чем может показаться сначала. И к ее словам нужно бы отнестись повнимательнее…

Четыре декады назад я ухитрился проиграть в очко два комплекта черных комбезов, ботинки и полную аптечку. Три декады назад Желтый поимел пятерых шлюх за день. Дорвался, бык-производитель… И, конечно, он хорошо заплатил за их услуги. Две декады назад Смола поставил рекорд, сожрав что-то вроде двадцати порций шашлыка. А в этот раз преподнес своей черной бабище дорогой подарок. Из нашей четверки не выделяется только Пан – но и то потому что пацан он скромный и не любит понтов. Кто из посетителей Норы может позволить себе столько же, сколько позволяем мы? Да никто. Мы, сука, самые настоящие местные прожигатели жизни. И поиметь нас и наши карманы, конечно же, есть немало желающих… Надо бы перетереть об этом со Смолой.

К вечеру я уже довольно пьян. Самогон Норы – та еще злобная дрянь. Градус не очень высок и мозги дурманит постепенно – но в какой-то момент количество выпитого превышает возможности организма и ты становишься похож на корабль, во время шторма затерявшийся в морских просторах. Мозги выносит не сразу – но прочно, так что не вдруг и сообразишь, кто ты и где встал на прикол этой ночью. Но мы пьем – пью я, пьет Смола, пьют Желтый и Пан – и наша жизнь постепенно наливается красками. И уже не кажутся такими ублюдочными капо, и уже карлы – сама милота и компанейские парни, которые горланят вместе с нами песни в караоке, и уже машины – правильные пацаны, которые всего лишь проявляют строгость в слежении за порядком и не более того. Ведь в сущности, если задуматься, – это их нормальное состояние, их первейшая функция… И уже вся наша жизнь не кажется такой мерзкой, ибо в ней появляется высший смысл, доступный пониманию только после определенной дозы: бог прописал каждому человеку место в этом мире – и так уж вышло, что наше место здесь. Пар выходит из котла, сбрасывая избыточное давление внутри, – и появившейся пустоты вполне хватит на следующую декаду.

Где-то после полуночи я окончательно теряю связь с реальностью. Я уплываю в страну снов и чувствую, как меня куда-то несет по волнам безмятежности. А может быть, это несут меня мои кореша… Куда? Не все ли равно… Я засыпаю – и вижу во сне батю Ефима. Совсем как тогда, в первый день встречи с ним. И батя Ефим, сидя на нарах напротив, говорит удивительные вещи…

Батя Ефим никогда прямо не говорил, откуда он. Вот, де, я – из Восточного Дома – такого не было. Но по тому, как много он рассказывал о Доме – вот именно так, о Доме, с большой буквы – я, мелкий шкет, со временем смог понять, что он из восточников. Была какая-то экспедиция – он называл ее второй, из чего я сделал вывод, что была еще и первая, – которая шла куда-то и попала под жесткий пресс машин где-то в Джунглях. Батя Ефим шел в составе этой экспедиции – и так он оказался в Гексагоне.

Восточники казались мне тогда сказочными богатырями – ведь батя Ефим рассказывал небывалое… Он говорил, что восточники вот уже много лет защищают свой Дом от нашествия машин. Он рассказывал о бойцах, в умения которых невозможно поверить – якобы даже одному человеку вполне по силам противостоять механизму и победить его. Конечно, если это не тяжелая платформа… О том, как люди Дома уходят в Джунгли – а потом возвращаются и приносят добычу: части машин, барахло с кадавров, медицину, оружие и патрон… Он рассказывал об Академии и Дальних Казармах, о Периметре, о ПСО и ПБО, о неустанном труде на благо общины. О том, что детей там растят пусть и в строгости – но и в любви. И самое главное – о том, что у них есть мать и есть отец…

Впрочем – все это было сильно потом, через месяцы. А в первую нашу встречу он говорил совсем другие слова. Другие – но не менее важные и нужные.

Очнувшись, я не сразу понял, где я. Последнее, что помню – как Воробей тянет к Ваське свои костлявые грабли. После – обрыв и темнота. Я ворочаю головой, пытаясь сообразить… так это же Медчасть! Ну да, Медчасть и есть – несмотря на сумрак и чуть тлеющую дежурную лампу над дверью, я вижу белые стены и потолок. Только в одном помещении Гексагона есть белый потолок – у Дока. Но если я тут… тогда Васька – там! И может, в эту самую минуту Воробей уже делает свое мерзкое дело?!.. Я вскакиваю… и комната немедленно приходит в круговое вращение, а мое тело – в штопор.

– Ну-ну… Осторожнее, молодой человек, поменьше активности… – сквозь звон в ушах я узнаю мягкий голос Дока. – Поднимите его, Ефим Иваныч.

Чьи-то руки поднимают меня и снова укладывают на койку. И когда картинка перед глазами немного замедляется – я вижу здоровенного мужика, склонившегося надо мной. Я узнаю его – это один из новых преподавателей Оружейного, не так давно появившийся на Малолетке.

– А Васька?!..

Он улыбается.

– Жива твоя Васька. В полной сохранности. В канцелярии у бригадирши сидит. Теперь ее точно никто не тронет.

Улыбка у него добрая. Такая, что я сразу успокаиваюсь. Но еще больше успокаивают слова – «в канцелярии…» Целку не рвут только в одном случае – если девчонку берут под защиту суки-бригадирши. А с нашими суками лучше не закусываться даже таким отморозкам, как Апельсин.

Помню, какое-то время для меня было загадкой, какие отношения связывают батю Ефима и наших сук. И для меня удивительно было видеть, как они – бабы с яйцами, жесткие, уверенные в себе оторвы – оказавшись рядом с ним, становились совершеннейшими душками. Буквально таяли, расплывались, как масло на сковороде. Оно и немудрено – это был человек словно из другого мира, настолько он не походил на здешних, ублюдков Гексагона. Что в доброте и человечности, что в силе и уверенности в себе – он мог дать фору любому местному. Ни до, ни после – я не встречал таких. Он быстро стал бугром в Оружейном – и таким бугром, к которому – неслыханное дело! – прислушивались даже капо. И наши суки совершенно точно чувствовали это, чувствовали его внутреннюю силу. Любая женщина мечтает о здоровенном мужике, за которым сможет спрятаться, как за каменной стеной; она может не признаваться в этом даже сама себе – но это в природе каждой женщины. И батя Ефим наверняка и казался им такой стеной. Крепкой, надежной. И уж совершенно точно могу сказать – были между ними и совсем близкие отношения. Ну а как иначе? Ему было едва за тридцать – как без женщин? Тем более если они вьются вокруг и всегда готовы.

Док уходит, а он присаживается рядом на табуреточку и долго глядит на меня. Взгляд у него спокойный – и бывалый. Не жёсткий, не жестокий, вовсе нет – именно бывалый. Я сразу отвожу глаза – этот взгляд выворачивает наизнанку, видит всю твою душу до самого дальнего уголка.

– А ты молодец, – наконец говорит он. – Не испугался. Один против троих…

Я молчу и, нахмурившись, угрюмо соплю в сторону. Против троих… Да что там трое – я, получается, рыпнулся против самого Апельсина! Теперь мне точно хана. Но Васька… оставить ее без защиты я просто не мог.

– Это хорошо. Это правильно, – кивает Ефим. – Так оно и надо. Вот только… – он усмехается, – не с того ты начал. Бить надо сначала самого сильного. И неожиданно. Вырубил тварь с первого удара, чтоб время не терять – и крепко вырубил, надежно, так чтоб не поднялся уже – и сразу второго. А ты начал с этого хлюпика… как бишь его… Воробей, что ли… Кто так делает? Подучиться бы тебе…

– Ну, подучи, – буркаю я. Тоже мне умник. Легко говорить, когда знаешь, куда бить и как… И тут же удивленно раскрываю рот – Ефим… соглашается!..

– Подучу. Да и вообще… Возьму-ка тебя под пригляд.

– И Ваську! – я удивлен донельзя – но не теряюсь, пользуясь случаем, пытаюсь выговорить максимум преференций. – Ее тоже!

– И Ваську, – соглашается он.

– И драться научишь? – недоверчиво спрашиваю я. Множество самых разных мыслей крутится у меня в голове. Ефим – из оружейников! А про них говорят, что где-то там у себя, тишком, они учатся даже и владеть оружием! Что если Ефим сможет научить и меня?!..

– Ваську, что ли? – удивляется он.

– Ее тоже!

– Девчонке не к лицу кулаки… – ворчит Ефим. – Да что ж с вами поделаешь… – он замолкает на какое-то время – мне уже совсем начинает казаться, что я борщанул и сейчас он откажет… – Кулаки – нет… – продолжает он, – а вот палка – в самый раз. Научим. Главное, чтоб сама захотела. Махать будет так, что пыль столбом…

Я с облегчением выдыхаю и, расслабившись, откидываюсь на жиденькую подушку. Что-то непонятное происходит, что-то совершенно безумное – я как будто вытащил из пачки счастливый билет. Фортануло! Но… почему?..

Батя Ефим никогда не говорил мне, почему вдруг он решил взять шефство – это его собственное выражение, «взять шефство» – над обычным пацаном, коих тысячи на Малолетке. Неужели только из-за того, что я заступился за девчонку?.. И лишь один-единственный раз он обмолвился, что я, мелкий шкет, странно напоминаю ему одного человека, которого он очень хорошо знал в прошлой своей жизни. Прямо так и сказал – «в прошлой жизни». Но кого именно – никогда не говорил. Ни я, ни Васька – мы не лезли с расспросами; нам вполне хватало его сказок. И впоследствии, когда батя Ефим погиб, я сильно жалел о том, что так и не спросил его об этом.

Рассвет я встречаю в каморке Ласки. В нашем бетонном муравейнике никто не видел рассвет – но часы на тумбочке, кое-как сляпанные одним из наших умельцев, показывают четыре утра. Пора. Едва брезжущая память подсказывает, что я могу гордиться собой – даже в полумертвом состоянии я кинул палку-другую и даже сумел слегка утомить свою женщину. Она спит – а я сижу на краю топчана и, легко постанывая, сжимаю свой гудящий калган. Ох ты ж с-с-сука… Уж гульнули – так гульнули…

– Лис? – доносится из-за занавески.

Это Смола.

– Я тут, братан… – с кряхтением отзываюсь я. – Че хотел?..

– Пора, братишка, пойдем. Скоро подъем.

От дерьмо-о-о…

– Лис?

Ласка, уже накрытая простынкой, приподнимается на локте и смотрит на меня.

– Да?

– Тебе обязательно в следующий раз выходить в Круг?

Хороший вопрос.

– Да.

– Керч хочет добраться до тебя…

– Пусть добирается.

А по душе холодок… Керч – это очень серьезно. Это так серьезно, что будь я в состоянии шевелить мозгой – задумался бы. И задумался крепко. Что нужно Керчу от меня, простого бугра? Где перешел дорогу? Или… или это все продолжение того же дела, о котором завчера говорила Васька? Вот и Крюк сватал меня на бой с Керчом…

– Ты не боишься?

Что тут скажешь? Само собой, надо сказать, что нет. Успокоить.

– Не боятся только идиоты. Особенно Керча.

– Лисеночек… А если в очередной раз ты не сможешь выиграть в Круге и заплатить Крюку? Или тебя убьют? Что тогда будет со мной?..

Я ухмыляюсь.

– Меня не так-то просто убить… И не переживай – с Керчом я справлюсь.

– Точно?

– Да.

Она, успокоенная, снова укладывает голову на подушку – а я, натянув штаны и зашнуровав ботинки, выхожу из ее комнатушки. Труба зовет. Впереди новая рабочая декада. Но это не особо заботит меня. Куда больше я думаю над возможным боем с чемпионом Норы. Да, я сказал, что справлюсь – но это лишь слова. Слова, чтобы успокоить мою женщину. Справиться с Керчом…

Знать бы еще – как.

Странник – Центру.

Д-2.

Категория секретности: абсолютно секретно.

Контакт с Д-05/39 прошел успешно, агент активирован, перешел под мой непосредственный контроль. Контакт с А-12/43 отложен, будет производиться позже. В ответ на ваш запрос подтверждаю, что агента влияния «Пахан» в данной операции задействовать не планируется, причины будут доведены до вас отдельным сообщением.

Работу начал с модулей Ю, ЮЗ и В. На данный момент степень готовности по ним достаточна, подключаю к работе модуль С.

Выбран объект воздействия: номер С-2-57, младший авторитет (т.н. «бугор» на языке заключенных) Второго отряда Общих работ. Присвоен оперативный псевдоним «Лис». Психологический портрет, полученный от агента Д-05/39, свидетельствует о том, что данный персонаж максимально подходит для операции. Оснований для недоверия не имею: Д-05/39 имеет многолетние контакты с персонажем, характеризует его положительно.

Выбор обусловлен тем, что персонаж «Лис» является младшим авторитетом Второго отряда Общих работ. По агентурным данным, полученным от Д-05/39, Второй отряд является одним из самых авторитетных в иерархии заключенных. Данное обстоятельство критично важно для воздействия на контингент С-модуля объекта «Восьмиугольник». Имеются и другие причины, о них – отдельным подробным отчетом. Мера и степень воздействия определены, начинаю разработку операции.

Доклад окончен.

Центр – Страннику.

Д-3.

Информацию принял. Сценарий одобряю. Жду подробного отчета о персонаже.

Удачи.

Глава 5. Лис. 47 дней до

Сигнал, трясучка, вонь утренней камеры. Третий день новой декады. Выходной пролетел, как прекрасный сон и однообразный поток говна, называемого жизнью, снова тащит нас в неизвестность. Хотя, конечно, наше будущее давным-давно нам ясно и нами принято…

– Лис, – говорит Смола, ковыряя свой любимый завтрак. – Сегодня людей давать. Работаем во Внешнем Приемном Доке. Сейчас подойдет капо, разъяснит задачу.

Я киваю. Я еще не говорил со Смолой по поводу Васькиной инфы, не подвернулось пока подходящего момента – и все ищу время, где бы подловить его один на один. Нас пасут уши и глаза – и очень не хотелось бы давать кому-то там наверху пищу для размышлений.

– Вы с Желтым пойдете. Там понадобится побазарить – а лучше всего языком работаешь именно ты. Перетрете с местными. Они в курсе – но могут и заломить. Так вот надо бы чтоб не слишком борзели…

Я снова киваю. Побазарить – это можно. Это, пожалуй, второе – после махача, – что я умею делать. И умею даже получше, чем махать руками. Вот только – о чем побазарить?

– Желтый уже заряжен, – продолжает Смола. – Док подмогнул.

Понятно. Именно об этом, скорее всего, и говорил Смола с Доком, сидя в барчике Норы. Старший бугор докеров Бык – известный любитель веществ; Док – мастер по части изготовления. Желтый заряжен – это значит, что сейчас в моем брате-бугре находится несколько грамм, которые так любит и жаждет Бык. Именно этим мы и попробуем расплатиться…

– Лис!

Я оглядываюсь и, ненавидя и себя, и поганую нашу жизнь за этот момент, встаю, вытянув руки по швам. Хотя с куда большей охотой вцепился бы господину капо в глотку…

– Господин капо! Номер эс-два-полста-семь…

– Закрой пасть, – бурчит капо – и вдруг начинает охлопывать меня по комбезу, имитируя шмон. – Должок помните, тела? Пришло время.

Обшмонав, он отходит, а я сажусь на лавку.

– В правом кармане… – приблизившись ко мне вплотную, еле слышно шепчет Желтый.

Это я знаю и сам – почувствовал, когда капо совал туда свою волосатую пятерню. Проверим…

Клочок бумаги совсем мал, буквально пятнышко в пару квадратных сантиметров. И на нем мелкими печатными буковками значится наше задание – должок за тот прощенный НПНД и допуск в Нору. Вернее – мое задание, ведь малява скинута мне. «Большой нож, 2». Я матерюсь сквозь зубы – два больших ножа, твою мать! Нужно достать два больших ножа. Это ж так просто, как сморкнуться в два пальца…

– Для Норы… – заглянув в бумажку, говорит Смола. – Следующий выходной.

Я киваю, комкаю бумажку и пихаю в рот. Большой нож можно считать ножом только с натяжкой; большой нож создан рубить человека, разваливать от плеча до пупка – острейшая хрень в полметра длиной. Тесак. Отточенная сабля. Гребаный японский меч. Армен как-то рассказывал о таких… И для чего еще капо нужна пара ножей, как не для Норы? Скоро нас ждет море крови и вспоротых кишок… Потому как бои до смерти – это вам не простое мордобитие. Тут все круче и серьезнее. И ставки порой взлетают до небес. Норе мало крови – иногда Норе нужны и наши потроха. Интересно, чьи?.. Три декады назад финальный бой между Керчом и Фонарем окончился так себе – Керч, конечно, сделал этого длинного ушлепка, но и сам ушел не в лучшей форме. Скорее всего, Фонарь жаждет реванша. Подзаработать на этом бое – святое дело: говорят, Фонарь ненавидит Керча. И, кажется, капо решили повысить градус накала, вручив нашим чемпионам по длинному мессеру. Последний бой, дамы и господа, налетай, скоро гробы подорожают! Море крови, горы потрохов!..

– Ты что-то нервничаешь больше обычного, Лис… – Пан невозмутим как всегда. – Тебе бы к Доку сходить, что ли… Нервишки не казенные.

– Не ссы, братец, – Желтый отхлебывает водичку, запивая жранину. – Все будет в норме.

Я ковыряю белковое дерьмо и смотрю в стол. Капо сказал о долге – это значит вынь да положь. Ему самому мараться не с руки – капо с оружием, кроме положенных по штату дубинок, так же подсуден и подлежит уничтожению, как и обычный номер. Можно залупнуться, ведь задача слишком смахивает на самоубийство… но это глупо. Капо всегда найдут способ поднасрать. Даже хоть в эту вот миску. Деваться мне некуда, нужно достать эти хреновы ножи и передать их капо. И хорошо еще, что сегодня со мной Желтый.

Внешний Приемный Док – огромная коробка внутри громады Завода. Откуда-то из внешнего мира сюда приходят грузовые платформы, доставляющие все необходимое для комплектации машин. Здесь разгружается все, что необходимо для жизни Гексагона, все то, что Завод не может – или считает ненужным – производить сам. Сюда прибывает и обеспечение для кадавров – да и сами кадавры тоже прибывают сюда. Из внешнего мира сюда приходит вообще все – и, разгрузившись, растекается по коридорам-жилам Завода и Гексагона. Нас, с Общих работ, частенько отправляют сюда – и нам это нравится. Внешний Приемный Док позволяет отменно поживиться – хотя порой за это приходится выбить несколько зубов. Обслуга ВнешПД не желает делиться своим заработком просто так… А кто вообще желает? Никто. Простая жизненная истина.

Приемный Док огромен. Пожалуй, метров пятьсот в поперечнике. И весь он заполнен грузовыми платформами, кранами, механизмами и людишками, смахивающими среди этой громады на ничтожных муравьев. ВнешПД огромен и бел. Он залит светом прожекторов, торчащих и сверху, и по стенам. Видимо, это для того, чтобы у номеров было меньше возможности утырить то, что плоховато закреплено. Здесь постоянное движение и суета, здесь грохот тяжелых погрузчиков и кранов, здесь рявкающие команды капо и бугров, здесь визг пил, отсекающих троса, которыми крепятся грузы, либо шипение плазменных резаков. Здесь на верхней галерее, опоясывающей Док, стоят не только машины, но и кадавры. И капо зачастую тоже прохаживаются там, подгоняя нерасторопных работников добрым увещевательным матюгом. И камер, наблюдающих за нами, здесь хоть ужрись – ведь зачастую груз очень ценен и должен находиться под надежной защитой и непрерывным наблюдением. Но даже тут мы, крысы, найдем, чем поживиться. Особенно если договориться с местными…

– О, гля, кто у нас пожаловал! – Бык, местный главбугор, давит лыбу, скаля редкие крупные зубы. – Жулики, мать их!..

Бык лобастый, широкогрудый, с толстыми кривыми ногами. Когда он злится, то крохотные глазки прячутся в складках и морщинках, и он становится совершеннейшим быком. Это я знаю, мне Армен книжки показывал. Хотя большинство считает, что он Бык, потому что постоянно бычит. Вот прямо как сейчас.

– Не пойман – не вор, – Желтый в ответ не улыбается. – Тебе тут помощь, говорят, нужна, Бычок.

– Эх ты, епта, помогаи прибыли, ну надо же… – продолжает валять ваньку бугор. – На сколь поможете, а? Сразу тырить все подряд начнете или погодя?..

Я отворачиваюсь, пряча ухмылку. Лично я хоть прям сейчас немножечко отщипнул бы от щедрот. Например, вон от того железнодорожного вагона – серого, с рисунком черного орла на боку, сидящего на странной решетчатой конструкции и повернувшего голову с хищно изогнутым клювом вправо. В таких – самый вкусный груз, все только для кадавров. Аж слюна течет всякий раз, когда подобный вагон вкатывается в Док и из его вместительного чрева начинают разгружать большущие пластиковые ящики. Там много чего есть… Там есть рационы ИРП, там есть чистая вода в больших флягах, там есть медицина, там есть комплекты одежды и снаряжения. Там есть фонари и прочая электроника, и сменные аккумуляторы, которые так нужны нам для термостатов под нашими шконками. Иногда там есть даже ручное стрелковое оружие и боеприпас – но в такие моменты к охране разгрузки привлекают дополнительные силы контроллеров, и нам остаются только мечты…

– Э, бездельники! Долго там трепаться собираетесь?!.. – орет сверху ублюдок в черном. – За работу, дерьмоглоты! Че за твари такие, так и норовят от работы отлынить!..

– Двадцать на разгрузку вагона, двадцать на загрузку, пятеро помогать пацанам с аккумуляторами, – командует Бык, бросив на верхнюю галерею короткий злобный взгляд. – Остальных – на ГСМ[9]. Распределяйте своих – и пошли. Перетрем…

Тереть мы отправляемся в каморку, нужную старшему по этому участку Дока как бы для хранения спецсредств и прочего. По факту из спецредств тут парочка ломов, какие-то ржавые огромные ключи, несколько ведер с тряпками и четыре швабры. И все.

– Падайте, парни, – Бык кивает на лежак в дальнем углу. – Тут не побеспокоят. А я пока взвар сварганю.

«Взвар» – редкостная погань из густо нарубленной странной плесени, водящейся в местных складах-закоулках. Ее уничтожают, а она растет. И когда Док, накачавшись барбитуратами, разок превратил ее в ядерное пойло, после коего увидел сразу Иегову, Магомета и Уицли-Потцли – ему вздумалось поделиться радостью со всеми. Правда – с какими-то своими расчетами, чтобы весь Внешний Приемный Док и соседи, восхитившись, с первого же раза не улетели навсегда туда, куда время от времени летает он сам. Не сработало. Троих списали в НТБ, троих публично пороли, еще нескольких перевели в ассенизаторы. Потом дело наладилось.

– Благодарствуем, – Желтый пристраивается на лежак, я усаживаюсь рядом. – Слух прошел, что у тебя для нас подарочек?..

Бык, пластающий сухую плесень заточкой из самого обыкновенного ключа на семнадцать, ухмыляется.

– Знамо дело… Вас же не зря сюда послали, э?.. Такой подарочек лучше на двоих раскинуть…

И – многозначительно замолкает, продолжая колдовать над своим взваром.

Кипяток делается просто – набирается из огромного бака, всегда подогреваемого спиралью внутри. Кипяток в Доке необходим постоянно – отмывать все их черно-радужные лужи ГСМ с полов. Плесень уже покрошена и любовно ссыпана на темную от использования марлю – и Бык аккуратно накрывает ей кружку и заливает кипятком. Он высовывает нечистый и широкий, как лопата, язык, нетерпеливо помаргивает и даже чуть потеет – бисеринки пота так и блестят на лбу, щеках и шее. Бык явно подсел на эту дрянь. И когда ты только успел?

– Ну и?.. – поторапливает Желтый.

– Ща-а-а… – Бык, уже достав марлю, пальцем помешивает свое штырящее говно. – Не желаете, парни?

– Нет, спасибо, – отказывается Желтый.

Я же просто молчу – и смотрю на правую руку Желтого. Со стороны может показаться, что он решил размять пальцы – на самом деле он семафорит: пока молчи! Но я и без этих сигналов понимаю ситуацию. Брат-бугор совершенно прав – в таком деле, как торг, вести себя нужно очень осторожно; торг всегда нужно вести грамотно; заинтересуйся чем-то – и хозяин тут же взвинтит цену. Это как с игрой в блек-джек. Да и не только. Блеф, ставки, выигрыш. И горе побежденным.

– Нашептали мне тут, что в Нору нужны большие ножи, – вдруг делится Бык. – А? Не слыхали?

И, подтверждая глубину своих познаний, вдруг откидывает кусок обшивки своей конуры. А там… Там, холодно переливаясь в свете тусклой лампочки под потолком, поблескивает пара чудесных тесаков. И они явно ждут, когда же мы их заберем.

– Красивые у тебя игрушки, Бык… – почти равнодушно ухмыляюсь я.

– Сегодня с утреца малява прилетела… – кивает он. – Сказано, что суровым мужчинам – вот прямо таким, как вы, – нужны эти ковырялки. Уж мы расстарались… Забираете?

– Берем, – кивает Желтый. – Че за них хошь?

Бык пожимает плечами.

– Сочтемся…

А вот это неправильно. Ножи – штука дорогая. Потому как достать их очень непросто. Тем более эти, явный не самодел наших умельцев, а вполне себе заводского изготовления. Это значит, что ножи прошли немалый путь: кто-то из оружейников сумел пролезть на склад, утырить эти хреновины, принести сюда и обменять. А кто-то мог и лишиться жизни, прикрывая несуна. Очень дорогая хрень. Но и подписывать нас на «сочтемся» – тоже, знаете ли… Взял ножи – подписался на ответку. Которая может оказаться совершенно неадекватной ценности ножей. Но ты уже подписался и уже должен – и, значит, верни долг. Не вернешь – прямой тебе путь в поднарные пидоры.

– Нет, друг Бык… – Желтый качает головой. – Или мы сочтемся прямо сейчас – или будем искать дальше. На хер знает чё нас подписывать не нужно. Решай.

Бык молчит. Думает. Что-то подсказывает мне, что он желает зарядить нам по полной. Ножи действительно нужны, нужны до зарезу – и я вижу, как Желтый начинает нащупывать языком свой зуб. Значит – пора…

– Слышал я тут намедни… – тяну я, – что Док снова заперся у себя в кромсальне...

Кромсальня – это прозекторская. Но Док чаще всего пользует ее не по прямому назначению – он выращивает там непонятные культуры. То скрещивает паучьих детенышей с уродливыми вырожденцами, порой вылезающих из гумуса, то колдует с реагентами, полученными из ворованных аптечек, то экспериментирует с плесенью и прочими грибами, растущими по самым сырым углам Гексагона, Норы или Лабиринта. Само собой, все это нужно Доку только для полетов в страну сновидений. Интересно ли наркоше Быку такое времяпрепровождение? Еще как. А что может оказаться для Быка, сидящего на плесневом отваре, еще более интересно, чем этот кайф? Еще больший кайф. Кайф с медпрепаратов, кайф долгий, кайф чистый и прозрачный, как слеза побитой шлюхи…

– Че, внатуре?.. – Бык, кажется, сразу теряет интерес и к ножам, и к своему взвару. – Вона чо… Слыш, Лис… Ты вроде с Доком поближе общаешься… А ты случаем, не знаешь…

Я перебиваю его.

– Я, друг Бык, как раз таки очень хорошо знаю. Док забодяжил то, чего никто еще не пробовал. Кроме него, конечно. Чистейший эсклюзив. Дорогой, сука, как золотая вставная челюсть Главглава Восточного модуля. Желтый, доставай.

Желтый кивает – и показывает фокус. Нить прочная, и ее не порвать – и один конец ее привязан к зубу. А на втором – мелкая ампулка с веществом. И сейчас Желтый, покряхтывая и давясь, вытягивает ее из желудка по пищеводу. Тошнотворное, надо сказать, занятие. В прямом смысле.

Он тянет нить – и на свет появляется полупрозрачное чудо. Оно мелкое, а содержимого внутри еще меньше – но это концентрат, и Бык это отлично знает. И знает, что этого ему хватит раз на пять, а то и все шесть.

Голодным взглядом он смотрит на ампулу, быстро-быстро кивает и протягивает свои грабли.

– По рукам. Забирайте.

Обмен проходит быстро. Ножи уходят к нам, ампула – к наркóту. Он бережно прячет ее куда-то под свой топчан, мы – скотчем мотаем ножи к ноге ниже колена. Здесь лучше не жалеть, чтоб не получилось, как намедни с бедолагами номерами. Дело сделано, и я перевожу дух – долги капо лучше отдавать как можно быстрее.

– Расходимся? – вопрошает Желтый.

– Крепко примотали? – почему-то спрашивает Бык.

Я киваю.

– Не волновайся. Хер оторвешь.

И тогда Бык, взяв со стола гаечный ключ, вдруг со всей силы долбит по стоящему тут же железному ведру.

Дверь в кандейку отлетает в сторону – и в комнатушке сразу становится тесно. Доковых капо целая куча – шестеро, а может, и семеро – и нам с Желтым уже некуда деваться. Как говорится – с поличным. Ах ты ж Бык, сука ты такая…

Первый же удар резиновым дубинатором приходится мне в солнышко. В самом центре грудины взрывается граната – и я, согнувшись, блюю желто-зеленым желудочным соком. Желтый уже валяется рядом – и его, кажется, гасят вчетвером. Впрочем, мне тоже на отсутствие внимания грех жаловаться – я получаю по голове, еще раз и еще, какая-то тварь прикладывается по почкам и в промежность… Лампа под потолком взрывается искрами – и я понимаю, что это и не лампа вовсе, а просто в глаз мне прилетел увесистый башмак. И я, оставив свою бренную оболочку, лечу куда-то вниз, в черную пропасть. Ну наконец-то…

Впрочем, долго валяться в отключке мне не дают – холодная влажная рука, вцепившись в загривок, дергает меня наверх, в реальность. Да и не рука это вовсе, а просто какой-то умник плеснул ведерко ледяной водички. Вот уж спасибо, сучара, три дня не мылся, ополоснуться в самый раз… Я захожусь в кашле, каждым вдохом чувствуя отбитую промежность и горящий жаром поддых. Капо настоящие мастера своего дела… Меня, подхватив под руки, поддергивают – и не особо аккуратно сваливают на топчан. Да что там «не особо»… мешок с говном, ни больше ни меньше. Я с кряхтением ощупываю левый глаз – он цел, просто полностью закрылся налившейся пиздюлиной – и осматриваюсь. Каморка полна капо, Желтый валяется на бетоне и уже, кажется, не дышит. Мать твою, какое же дерьмо-о-о…

– Ну и што тут у нас?.. – гнусит один из черных, коренастый коротышка с ежиком жестких волос. – Никак оружие?.. Вы чё там, во Втором отряде, совсем прихерели?.. Это НД, Лис, не меньше. Компост вам обоим светит…

Я молчу. Я уже все понял, и смысла вякать не вижу. Подстава. Классическая. Бык, долбаный нарк, был обычным подставным. И подал сигнал аккурат тогда, когда сделка была завершена. Взяли нас тепленькими: нож примотан к ноге, и стоит капо кликнуть машину – нам край. Сказанное Васькой заиграло теперь новыми красками, и я, кажется, уже даже догадываюсь, что будет дальше…

– Всосал, чушка? – продолжает разоряться коротышка. – На компост хошь?..

– Да не хотелось бы… – сиплю я. В самом деле, чё за тупые вопросы?

Капо докеров – кажется, это не главкапо, а одна из второстепенных сошек – ухмыляется.

– Понятно, не хошь… Тогда не буду тянуть кошару за яйца, скажу прямо. Есть к тебе предложение. К тебе и к твоему корешу, – капо кивает на Желтого. – Не ссы, живой он, просто в отключке.

– И че надо?..

Капо снова кивает.

– Вот это деловой разговор. Знач, смари. Ваше дело – свалить Смолу. Но так чтобы все шито-крыто. По-тихому. Понял? По подъему просыпается камера – а главбугор ночью тихонечко, без шуму и пыли, отошел в мир иной. И чтоб без колотых-резаных и членовредительства! Подсыпьте ему там чего, я не знаю… Мне похер, мне главно результат. Это первое. И второе – поддержать нового главбугра. Чтоб он в дело вошел и чтоб номера не барагозили. За это при новом бугре за вами ваши места останутся. Понял? Это мы, капо докеров, гарантируем… И чтоб ни одна живая душа! Всосал?

Я криво ухмыляюсь. Вот и сложилась мозаика.

Бугра отряда – и тем более главбугра – валить нужно по-тихому. Если завалить явно – это может повлиять на отношения между капо. Мы даем своим черножопым немалый гешефт, и вмешательство в дела извне будет обязательно расценено как попытка посягательства на канал, по которому к ним идут материальные блага. Кому понравится, когда сосед из-за забора пиздит капусту с твоего огорода?.. Никому. Даже если вы вроде как и свои люди, одного цеха, одного поля ягоды. К тому же и авторитет страдает – не смог уследить за своим огородом, лошара. Какой же ты капо после этого? Свои же, черные, и зачмудят.

Другое дело, если главбугра завалить тайно. Ну подох и подох. Внезапно скоропостижно. От, скажем, гнойной гонореи прямой кишки, осложненной острой гангреной внутренних органов. Хер знает че это такое и бывает ли вообще такая хрень – но Док за хорошую мзду состряпает любую бумажку. Следующий шаг – новый главбугор, который наверняка придет со стороны. И который, в нашем раскладе, со стопроцентной вероятностью будет завязан на докеров. А мы – я, Желтый и Пан – должны будем поддержать новичка, показать отрядным номерам, что принимаем его полностью. Ведь отрядные, хоть и обычные крысы – все же сила… Сотня рыл как-никак. Да и капо наши должны убедиться, что отряд продолжает функционировать без перебоев. Каким образом докеры обеспечат приход бугра со стороны – не наша печаль. Но я так понимаю, что все уже на мази, раз этот коротышка так уверенно вещает… И вся вот эта бормотуха наверняка ради нашей сокровищницы. Готов жопу на спор поставить. Ведь и Васька же предупреждала…

Вот только… Я усмехаюсь внутри себя. Следующие кандидаты после Смолы – я, Желтый и Пан. Спустя совсем малое время. Новому бугру нужны верные люди, а не ссучившиеся чуханы.

– Ты, конечно, можешь сейчас согласиться – а потом вдруг передумать, – продолжает меж тем черный. – Такое бывает сплошь и рядом, мы понимаем… Но вот здесь, – он вытаскивает руку из кармана и показывает карту памяти величиной с ноготь, стандартную для планшетников капо, – записаны все ваши похождения. И переговоры с Быком, и ножи, и как вы их на ноги мотаете… Компромата на вас – килограмм. До поры у меня полежит. И если что – очень быстро окажется у машинок. А тогда уж сам знаешь, что будет…

Сука. Ах ты ж сука! Вот же ж с-с-сука, а!..

– А если я не соглашусь? – хрипло спрашиваю я. В грудине все еще печет, и голос у меня как у доходяги с последней стадией тобика. – Свои гарантии можешь в жопу засунуть. И ногой поглубже протолкнуть. Вы ж все равно нас потом завалите…

Черный пожимает плечами.

– Вам остается только надеяться. И хорошо себя вести. Потому что если ты вот прямо сейчас откажешься – мы вот прямо сейчас вас тут и завалим.

– С рук не сойдет… – я все еще на что-то надеюсь и пытаюсь проговорить варианты. – Камеры цеха записали, как вы толпой сюда вломились. А потом наши трупы в кровище и синяках…

– А разбираться кто будет? – приближая ко мне свою харю, ласково спрашивает он. – Смотрящему это в хер не впилось. Ну проглядит он записи – и что увидит? Как мы вломились в каморку. А почему вломились? Да потому что вы обдолбаться тут решили. Вот и дурь имеется… – он достает из того же кармана знакомую мне ампулку и с доброй улыбкой в глазах помахивает ей в воздухе. – Мы забегаем – а вы уже всосали дозу. И на нас с этими же ножами… Пришлось валить. Еще вопросики?

Вопросиков нет. Это все. Амбец. Полный и безоговорочный. Крайний вариант – рассказать всю эту бадягу капо-два. Но тогда… Мне даже не хочется думать о том, что будет тогда. Исход ясен – отрядный общак уплывет в их большущий карман, и нам останется только пососать лапу. Ну или другой орган. Детородный. А это значит – прощай Нора, прощай, авторитет внутри отряда и вне его. И это – жизнь?.. Лучше сдохнуть. Быстрее получится, без особых мучений… Я сижу напротив этой черной своры, гляжу на ухмыляющегося тощего хмыря – и понимаю, что смысла рыпаться уже нет. При любом раскладе нам край. Пойти на сделку – и жить еще пару-тройку декад с головой, лежащей на плахе, сраться от любого шороха, каждую ночь ждать смерти? Стоит оно того? Нет. А ебись оно все конем!..

– Тогда как-нибудь сами. Без нас, – я пытаюсь плюнуть ему в рожу, но тягучий вязкий плевок попадает всего лишь на куртку. – Нам при любых раскаладах амба. И знаешь что?.. Я сроду сукой не был и не собираюсь!

Он пожимает плечами и брезгливо оттирается.

– Тогда соболезную. Недолго музычка играла, недолго фраер танцевал… Но нам и такой расклад на пользу. Валим вас двоих – и вашему Смоле нужны будут новые бугры. А у нас как раз есть подходящие. Так даже и лучше получится… Гаси его, пацаны.

Трое капо, что стоят ближе ко мне, вытаскивают дубинки. Быть забитым в тесной каморке – поганенькая смерть корячится… Желтый хоть в себя не придет, так в обмороке и кокнут. Стащить нож с ноги не получится, слишком хорошо постарался, примотав толстым слоем – и я затравленно осматриваюсь. Ни дать ни взять лис в окружении своры собак…

Новый удар, куда сильнее первого, сносит дверь с петель. Влетев внутрь каморки, она бьет ближайшего капо – и тот, матюгнувшись высоким слогом, летит на пол. В проеме, в ореоле слепящего света, бьющего из цеха, стоит КШР-400. Короткое движение черепа, секунда на оценку обстановки – и он делает шаг внутрь. Коренастый вытягивается по струнке и открывает рот, готовый отдать рапорт, – и я вдруг чувствую, как мои глаза помимо воли буквально лезут из глазниц: механизм, чиркнув стальной макушкой по бетону потолка, тяжело шагает к нему… и страшным ударом стальной лапищи проламывает череп.

Паузу, когда остальные черножопые замерли в ступоре, четырехсотый использует как надо. Он движется быстро и на каждого тратит всего один удар. Четверо капо валятся на пол с проломанными черепами, пятому, которого сбило дверью, четырехсотый, не мудрствуя, плющит грудную клетку ногой. Оставшиеся двое, наконец, сообразив, что происходит какая-то жуткая хрень из ряда вон, распялив глотки и вопя, пытаются прорваться мимо, в заветный дверной проем… Не тут-то было. КШР слишком быстр для человека. Шестого механизм хватает за левый бок, стальными клещами манипуляторов выдирая ребро, от чего капо истошно орет – и отрубается. Седьмой, уже прорвавшийся к двери, получает пук картечи в спину – и улетает в слепящий белым светом дверной проем. Словно в райские врата. Четырехсотый, повернув стальную башку, одну долгую секунду смотрит на меня – и, развернувшись, тяжело печатая резиной ступней в бетон, выходит из каморки. А я смотрю на этот беспредел из кровищи, ломаных ребер и разбитых черепов – и в башке у меня полный разлад. Да что ж это за гребаная срань творится, долбить тя в гланды?!..

Ладно. Ладно… Понять, что это творится, все равно сейчас не получится. Да и потом тоже вряд ли. Сбой в работе?.. Да хер знает! За всю свою жизнь я не слышал, чтобы машина давала такой сбой… И не до того мне сейчас – чувствуя, как кишки мои то ли вминаются друг в друга, а то ли вяжутся затейливым узлом, я сгибаюсь пополам и снова блюю. В глазах темно, перед глазами крутятся звезды и какие-то желтые кольца и круги.

– Лис… Ли-и-ис…

Это Желтый. И впрямь жив, кадавр его задери!.. Я подползаю к нему. Зрелище, конечно, жалкое… Правый глаз чуть поблескивает в щелке между набрякшим синячищем – а левого и вовсе не видно. Морда в кровище – и вроде даже слегка геометрически изменилась… Ах да, это же нос. Он малость повернут на бок. Вдобавок отсутствуют два передних зуба. Впрочем, не думаю, что я выгляжу сейчас живее. Доку, за устранение повреждений, теперь светит неслабый хабар…

Я напрягаюсь, собираю все силы и, подняв Желтого, усаживаю его на топчан. Я в полном ауте, в совершенной растерянности и не знаю, что делать дальше. Хотя – вру! Знаю! Спохватившись, я сползаю с топчана, валюсь на коротышку капо и впопыхах начинаю шарить по его карманам. Карта памяти! Труп обязательно осмотрят! И найдут! И тогда весь этот невероятный фарт, эта фантастическая удача – вылетит в трубу! Я наконец нащупываю мелкий подлый квадратик, хватаю, сую в рот – и, морщась от боли в нижней челюсти, грызу пластик зубами. Во рту хрупает… не зуб ли?.. кажись, они после мочилова малость подрасшатались… Но нет, это все же карта памяти. И – на этом все. Мы спасены. И когда в каморку влетает толпа черных – я сижу на полу посреди кровищи, мочи, осколков черепа и серых мозгов и блаженно улыбаюсь.

– Вы просто совершенно охреневшие организмы, – заключает главкапо докеров. – Сидите тут, пиздите совершенный бред – и даже не хотите придумать более красивую и правдоподобную версию…

Мы все еще в каморке. Спустя час. «Мы» – это, по сути, я. Желтый, вроде бы чуть пришедший в себя, снова плавает в багровых снах. Его поломали серьезно, и мне сейчас даже переживательно за него. Нас, крыс, тут всего двое; кроме нас – капо докеров, капо-два и Главглав С-модуля. Инцидент вышел далеко за рамки, и без самого главного нашего начальника не обойтись. Говорят, что Главглав общается напрямую с самим Смотрящим и даже находится с ним в постоянной связи – матово поблескивая чернотой, на его черепушке крепится черная коробочка импланта с антенкой.

– Борщишь, братан, – капо-два смотрит на докера весьма неласково. – Из-за твоего утырка, вконец обдолбавшегося дурью, у меня в энтэбе чуть не отправился самый грамотный бугор. Да и второй, пусть и сидит весь из себя бодряком, тоже наверняка покалечен.

Это он обо мне? Это я, что ли, бодряком? Ну и ну, рассмешил, право слово…

– Да кто тут покалечен?! – орет докер, наливаясь бурой кровью. – Лис твой, что ли? Этому отморозку все похер, сидит и в ус не дует! А у меня все отрядные капо сдохли! Все, до единого! Я как теперь план буду выполнять?!

– Тихо. Хватит. Замолкли оба, – роняет Главглав. Он невысокий, широченный – и очень опасный. Морда хищная, как у куницы. Стальной мужик, жесткий и убойный в своем спокойствии. – Разбираться, как оно было, – будем потом. От Смотрящего придут указания – по ним и сориентируемся. Это мясо… – он кивает на Желтого, – пусть тащит к Доку. Коль уж он так ценен… Выдайте ему тележку, и пусть сваливает.

Я, поднимаюсь, дергаюсь на выход – как-то не очень уютно здесь, в присутствии этих упырей, да и телегу надо срочно надыбать – но жесткий голос тормозит меня.

– Стоять.

Голос очень спокойный – но мне сразу понятно, кому адресовано это «стоять».

– Что-то хочешь сказать, крысюк?..

Я не смотрю на него – изучаю носки своих ботинок и мотаю головой. Нет, не хочу. Я мало кого боюсь, но Главглав – вот ей-ей, нисколько не вру – заставляет мои волоски шевелиться.

– Считаешь себя крутым?

Я снова мотаю головой. Куда уж мне с вами тягаться, господин Главглав… Тут ведь просто все, как в ладошку пукнуть. Чик-чирик ножичком по яйцам – и хоть рулады выводи бабским голосом…

– Не считай… – он ненадолго замолкает. – И не считай себя самым умным. Ошибешься – попадешь ко мне. Все запомнили? Если этот ублюдок упорет косяка – тащите его ко мне. Корчит из себя идиота, сука…

Он сплевывает, показывая мне всю мою цену – а я продолжаю изучать носки своих ботинок.

– Свободен. Забирай говно и уходи.

Телега уже снаружи – распоряжения Главглава выполняются даже прежде, чем вылетают из его рта. Я забираю говно – то есть Желтого – и ухожу. Я иду по цеху – и стараюсь держаться подальше от погрузочных платформ и кранов. Если на меня вдруг рухнет пара-другая контейнеров со снарягой кадавров – так то просто случайность. Несчастный случай на производстве. Мало их у нас, что ли… Слово Главглава весит очень много – но и у простого бугра или номера есть свои желания и хотелки. Докеры сейчас злы – устоявшийся порядок нарушен, а это никому не нравится, ведь вместо привычных уже капо могут прийти другие, куда большие звери, чем упокойники. И наверняка у многих чешутся руки уронить на меня немножко тяжелого…

ВнешПД позади, и я выхожу на Радиал. Здесь все то же движение – и я аккуратно вливаюсь в него, в оба глаза глядя по стронам. Не попасть бы под колеса-гусеницы-лапы… С тележкой не пошустришь – но я все же ускоряюсь, бегу, стараясь доставить Желтого как можно быстрее. Держись, братан. Док починит… Я очень надеюсь, что Желтый просто сомлел от шока, а не навострил ласты на тот свет. Главное, чтоб все у него осталось целым. Ну… относительно, конечно. Я стану скучать по нему, если… впрочем, я гоню от себя эти мысли. Все будет хорошо.

Лифт, серые коридоры Гексагона, Центральный модуль, второй уровень, Госпиталь. Когда то Госпиталь занимал несколько блоков разом – громада, где наверняка можно было починить любого, с любым повреждением или недугом. Теперь же от былого великолепия осталась одна Медчасть, кучка небольших комнатушек.

Медчасть чиста и сияет белизной стен. Она всегда чиста. Даже тогда, когда Доку притащили бригаду из десятка номеров, попавших под замес кадавра. Что-то случилось тогда, что-то не понравилось биороботу – а может, заподозрил чего или команда пришла – и он прошел через них один, вооруженный только куском трубы. Даже ствол не вынимал. Кровищи тогда было – море. И даже тогда, пусть и не сразу, Медчасть красовалась чистотой. Сияла плитка, блестели никелированные поверхности, и персонал уже заново скоблил и красил потолок, куда плеснула лопнувшая артерия одного из бедолаг. А с номерами тогда так ничего и не вышло. Десять человек, всех до одного, просто списали в НТБ.

Сейчас на входе меня внимательно рассматривает Ритулек. Ритулек – вторая по значимости личность Медчасти. Она оценивающе косится на мою расплющенную рожу и покачивает головой:

– Во второй кубрик. Что-то он у тебя на глазах из Желтого в Бледного превращается…

– Он умирает, Ритуль…

Она отмахивается.

– Во второй, а не в реанимацию. Док уже в курсе. Если сказал туда – значит туда.

Меня тянет спорить, меня даже тянет взять эту тощую воблу за короткий хвост на затылке и приложить об угол – но я, конечно, сдерживаюсь. Доку и впрямь виднее, а во мне просто говорит страх.

– Заберите Желтого! – доносится из глубины Медчасти – и из-за угла, собственной персоной, появляется Док. – Ритулек, отправь к нему Чугуна. Здравствуй, Лис.

– Чугуна? – удивляюсь я. Чугун – обычный помогальник Дока, какое-то там то ли ветеринар, то ли фершал. Простой медбрат, который делает перевязки, кормит таблетками и иногда успокаивает буйных. Почему его? Я-то надеялся, что Желтым займется сам Док…

– Да. Тут делов-то на час… Сам погляди.

Он аккуратно треплет Желтого по мордасу – и тот, чудо-чудное, расцепляет мутные зенки, забухшие в мешках вокруг глаз, и с трудом ворочает башкой.

– Сотрясения, гематомы… но требуха цела, – удовлетворенно кивает Док. – Судя по тому, что он не ссыт кровью и вполне себе реагирует на раздражители. Насколько могу судить – тут дело просто в хороших ударах по его крепкой голове. Не ссы, обойдется, вытянем твоего Желтого. А ты – ну-ка пойдем ко мне, братец…

Я облегченно вздыхаю. Если Док говорит, что все обойдется, – значит, так и есть. Док у нас знатный провидец во всем, что касается жизни и смерти, повреждений, инвалидности и тому подобного. Значит, и впрямь можно расслабиться и ответить на приглашение. Тем более что Док просто так не позовет…

Условия жизни в Гексагоне разные. Для капо одни, для крыс другие, для Борделя или Пищеблока – третьи… Для некоторых же условия создаются вне инструкций, передаваемых нам сверху. И я никогда не мог понять, кто же такой Док. Если он персонал администрации Гексагона – почему тогда на короткой ноге со многими из номеров? А если он такая же крыса – почему имеет допуск к Смотрящему?.. Но как бы то ни было – такая личность, как Док, вне всяких сомнений, должна иметь привилегии. И потому, когда ты в первый раз оказываешься в его покоях – поневоле крутишь башкой и охреневаешь от обстановочки.

Я стою в дверях, не решаясь шагнуть внутрь, и с восхищением обозреваю его жилище. Я бывал тут не раз, но мне всегда страшно сделать первый шаг за порог – обиталище Дока словно из другого мира. У него две жилых комнаты – зал и спальня. Про спальню не знаю, не бывал – но вроде бы говорят, что она довольно обширна. Впрочем, зал тоже не мал – большая комната, квадратов тридцать, с диваном, двухметровым телевизором, книжными полками, двумя креслами и журнальным столиком. Телевизор ему вроде бы подарил Смотрящий, мебель же сделана номерами и преподнесена в дар за разнообразные услуги. Понятно, какого рода… Полы и стены отделаны деревом – само по себе невероятный шик! – и кроме того в центре, почти закрывая пол от стены до стены, лежит толстый ковер. Не знаю, откуда в Гексагоне ковер – но у Дока он есть и именно из-за него в зале нужно снимать обувь и ходить босиком.

– Ты ноги-то сперва помой, – ворчит Док мне в затылок. – От твоих онучей трупаниной несет. Хуже, чем в предбаннике Химии…

Тут ему сложно возразить – уж кто-кто, а Док в трупных запахах понимает побольше других.

– Извини, Док. Сейчас…

– Давай. Где мыться, ты знаешь…

Я знаю. Общая помывочная в общем коридоре, чуть дальше его апартаментов. Мне туда. У Дока две помывочных. Обычная, с кое-как налепленной плиткой и краном – для больных, персонала, да и просто для всех гостей, кто у него бывает, – и вторая, говорят, настоящая душевая, лично для него. И для Ритулька, когда та ночует у Дока. Мне от такой невеликой чести носа не воротить, и я, приходя к Доку, всегда рад лишний раз помыться.

– Док!

– Что?

– А мыло?

– Совсем охренели… – сетует тот и мяконько шаркает ко мне. Гостевую помывочную закрывает кусок пленки – из-за нее и появляется чисто-холеная белая рука эскулапа, держащая мыло кончиками пальцев. – Ходят как к себе домой, даже мыла при себе нет…

– Ты ж сам пригласил, – ухмыляюсь я. Док частенько ворчит – но ворчит чисто для вида, безобидно.

– Что верно, то верно, – соглашается он и шаркает себе куда-то дальше. Тапки у него натуральный ништяк – пошитые из обрезков чего-то теплого и мягкого, с прорезиненной подошвой. Тоже подгон от номеров.

Я тщательно моюсь, жесткой мочалкой соскабливая трехдневную пленку пота и грязи. К Доку достаточно ходить хотя бы просто за этим – и я рад бы забегать хоть каждый день. Да что-то не приглашает.

Минут через пятнадцать я уже сижу в одном из его кресел. Кресло хоть и сделано нашими же умельцами – но сидеть в нем чрезвычайно удобно. Набивка внутри из мягких гранул – такие всегда есть в коробках и ящиках для плотной упаковки – а само седалище перетянуто синим, в рубчик, бархатом. Этого добра хватает у хозблока, он почти весь ушел на устройство Норы. А откуда взялся – никто не знает.

Док – напротив. Он сидит в кресле, сделанном из стальных полос, когда-то служивших большой платформе ограждениями, а теперь ставших рамой для его седалища. И он почему-то внимательно разглядывает меня – причем с таким видом, будто я невесть какая диковина, и он не видывал меня до сего момента никогда в жизни.

– Воды налей себе, – говорит он, набивая свою трубочку каким-то зельем.

Я киваю и протягиваю руку за графином на столике. У Дока есть много всяких вкусных вещей – какие-то из Норы, какие-то он делает сам – и в целом все они направлены на расслабон и кайфануть. Но Док умный, он прекрасно понимает ценность обычной чистой воды. Не прошедшей через фильтры, не восстановленной – а именно чистой. И вода у него есть всегда.

Графин стоит рядом с красным телефоном – и я осторожно беру его за ручку, чтоб не дай бог не потревожить этого зверя. Красный телефон – прямая связь со Смотрящим. Я это давно знаю, Док как-то раз по пьяни сказал. Снимаешь трубочку – и где-то наверху, на третьем уровне, в апартаментах Смотрящего, раздается звонок. Мне даже немного волнительно – в полуметре от меня аппарат, который позволяет говорить с самим Верховным Его Величеством. Тварью поганой… Жаль, что нет такого средства, посредством которого можно через телефонную трубку убивать. Уж я бы тогда сразу за трубочку ухватился…

Я беру стакан, пригубливаю – и откидываюсь на спинку. Как же здорово сидеть этой креселке! Как охренительно вытянуть ноги, как приятно провалиться в глубину, чуть подающуюся под моим весом… Вот это жизнь!..

– К хорошему не стоит привыкать, – ухмыляясь, делится мудростью Док и закуривает. – Хорошее стоит воспринимать ежесекундно и ежеминутно и не бояться потерять. Тогда жить будет намного проще.

Мне, наверно, есть что ему сказать в ответ, касательно таких измышлений… Но зачем? Может, он и прав. Тем более, что он старше и опытнее меня. Старше больше чем в два раза – он уже глубокий старик для Гексагона, хотя и не выглядит таковым. Все ж условия жизни у нас сильно разные… И я пропускаю его слова мимо ушей.

– Ты хотел поговорить?

– Именно, дружочек, именно…

– Док, я всегда рад тебя послушать. Но даже не догадываюсь, на кой хрен я тебе сейчас нужен.

– А я тебе подскажу, – он глубоко затягивается. Дым плывет из трубки, он чуть сладковатый и приятный на вкус. Впрочем, дымки Дока опасно вдыхать, и если бы не вытяжка под потолком, засасывающая бледно-синие разодранные пряди, я бы старался дышать поменьше. – Ты вроде бы собираешься в следующий уик-энд выйти в Круг и подзаработать Крюку баблишка?..

Я молчу. Молчу и пытаюсь прокрутить в башке, откуда дровишки. Наша с Крюком договоренность вышла за пределы узкого круга посвященных. Раньше это были только я и Крюк. Теперь – Док. Он третий, кто в курсе. Знают трое – знает свинья?..

– В курсе только я, – угадывает мои мысли Док. – Не изволь волноваться.

У меня немного отлегает – но вопрос, с чего бы вдруг Доку говорить об этом – остается. Получается, что особой опасности нет и никто не лишит меня ласки у Ласки.

– А тебе это зачем? Так, для интереса?

– Ты мне нравишься, – усмехается он. – А еще больше нравится Васька. Ну это ты и сам знаешь…

Это я знаю. Док даже не скрывает, что Васька ему по душе. Весьма сильно – так сильно, что он готов отстегивать капо свои услуги в полцены, если б та решила перевестись к нему в Медчасть. Но Док у нас мужчина своеобразный – такая уступка капо лишь дань уважения, потому что важнее тут факт «если б та решила».

– И?

– В следующий уик-энд против тебя собираются ставить Керча.

– Это точно? Уже решено? Я говорил с Крюком – вроде бы тогда это было «как вариант»…

Док кивает.

– Точнее некуда.

Ах ты ж сука, кадавр тебя раздолбай… Керч – это очень серьезно. Керч – бывший капо и нынешний чемпион Норы. Справлюсь ли я с ним, несмотря на все свои мои умения? Очень вряд ли.

Выражение моей физиономии читается слишком хорошо – и Док ржет как заправская коняга, задирая к потолку подбородок с козлиной своей бородкой. Ржет, кашляет, захлебывается дымком – и продолжает трястись даже тогда, когда вытирает выступившие слезы.

– Да, Лис, похоже, тебя хотят убрать. И тебя, и твоих бугров. А как проще всего убрать бугра? Можно подстроить несчастный случай. А можно – в Норе на боях. Это самый беспроблемный вариант.

– Меня уже пробовали убрать. И меня, и Желтого… – медленно говорю я. – Не далее как сегодня. Я не знаю, что произошло – но вмешался КШР. Здесь у меня просто башку на части разваливает – вопросы, вопросы, вопросы… Ты разве не в курсе?

Док угукает и выпускает колечко.

– В курсе. Но по данному инциденту разбирательство еще впереди, – он тычет пальцем куда-то в потолок. – Смотрящий решит и спустит инструкции. Скорее всего, будут проведены некие… эм… мероприятия. Но какие – пока не осведомлен.

Я киваю. Киваю – хотя мне совершенно ничегошеньки непонятно. Но… новости интересные. Такие, что закачаешься. Драка с Керчом… И ведь наверняка не голыми руками? И от следующей мысли, вдруг вскочившей в голову, меня буквально вгоняет в ступор: а не предназначены ли эти самые ножи, один из которых сейчас на мне, а другой на Желтом, для этой самой драки?!.. Это что же… это получается, что я сам, своими руками, рискуя своей шкурой, несу ублюдочным капо жертвенный нож, которым меня же и прирежут?!.. Нихрена себе поворотец…

– Но знаешь, братец… – продолжает Док, не замечая моего охреневшего состояния. – Я бы не советовал тебе слишком уж печалиться. Чую, что впереди тебя еще ждут великие свершения… – он усмехается, и его глаза впиваются в меня как две острющие иголки. – Я поставлю на тебя. И – много. Поставлю потому, что мне страх как хочется, чтоб ты отправил на тот свет хотя бы одного чертового ублюдка.

– Я не справлюсь с Керчом…

– Справишься. На девятый день, вечером, перед самой Норой, ты придешь ко мне. Я вызову. И здесь мы кое-что сотворим. Прибавки к силе и скорости не обещаю – но кой-каковский бонус ты получишь. Присобачим тебе, пожалуй, некое спецсредство. Такое, что вполне хватит для рукопашной схватки. А большего и не нужно.

Он снова ухмыляется – и теперь я скалюсь ему в ответ. Док, ты просто красавец. Не знаю, почему ты благоволишь ко мне – но с таким покровительством удавка, которую я с некоторого момента чувствую на своей шее, расслабляется, и жизнь снова начинает казаться мне не такой уж и мерзкой. И меня даже не пугает это вот «спецсредство» – хотя в исполнении Дока оно может оказаться той еще хреновиной…

Донесения и рапорты

Observer to Curator Scaparotti Administration.

Report№1125-14/11/2159.

Категория секретности: Secret-000.

Категория срочности: !!!

Настоящим докладываю.

13.11.59 произошел инцидент с участием заключенных Второго отряда Общих работ С-2-57 и С-2-32. Со слов главного надзирателя объекта «Гексагон» известно, что во время контакта номеров С-2-57 и С-2-32 с низовой администрацией объекта, надзирателями Внешнего Приемного Дока, семеро надзирателей были уничтожены механизмом КШР-400. В связи с отсутствием возможности получения и изучения данных как с камер, так и логов машины (доступ закрыт ИИ объекта «Завод»), объективного объяснения инциденту не имею.

Имеются предположения.

1.Нарушение низовой администрацией объекта Правил и Инструкций поведения и содержания заключенных, что и явилось прямой реакцией механизма. Данную вероятность оцениваю в 20-30%. Малый процент объясняется тем, что низовая администрация осведомлена о Правилах содержания и соблюдает их строжайшим образом.

2.Работа систем радиоэлектронной борьбы и перехвата. Данную вероятность оцениваю близкой к 98% в связи с имевшим место прорывом периметра. Простейший анализ указывает, что на территории объектов «Гексагон» и «Завод» работает диверсионная группа. Количество и состав неизвестны. Принадлежность – неизвестна.

В связи с вышеизложенным считаю необходимым:

1.Установить плотное наблюдение над номерами С-2-57 и С-2-32.

2.Произвести осмотр объекта «Гексагон» и, по возможности, внутренней сети обслуживания (в доступных объемах) на предмет выявления неизвестных лиц и групп.

3.Ускорить запрос и получение информации от агентурной сети о любых действиях (планах/реализуемых операциях) в отношении объектов «Завод» и «Гексагон».

4. В связи с всевозрастающей напряженностью на объекте предлагаю направить в мой адрес дополнительные силы и средства. А именно: 10th Mountain Division или часть ее.

Доклад окончен.

Scaparotti to Observer.

Доклад принят.

1.Постановку наблюдения санкционирую. Предлагаю задействовать юнита А-Janus.

2.Осмотр разрешаю. Предлагаю воспользоваться модификантами, находящимися в вашем непосредственном ведении и управлении.

3.Вы должны быть осведомлены, что контакт с оперативниками агентурной разведки осложнен обстоятельствами и особенностями их деятельности, и четкие сроки запроса и прохождения информации не всегда возможны. Соответствующие запросы направлены, ждите ответа.

4.Направление Вам дополнительных сил и средств в виде 10th Mountain Division или части ее отклонено по многим причинам. Актуальная конкретно для Вас: концентрация армейских сил, возросшая в регионе расположения объекта «Преисподняя», может быть негативно расценена ИИ объекта «Завод» как враждебный акт, что может привести к лавинообразному усилению сепаратизма с последующей полной потерей нашего контроля над объектом. В то время как именно в данный период времени поставки продукции не должны сокращаться и тем более прекращаться ни по каким причинам.

Прошу подтвердить получение данного пакета информации.

Глава 6. Лис. 43 дня до

Ближе к концу каждой декады наш Второй Общих работ обычно кидают на Химию. Химия – это лафа. Химия – это неспешная работа по доведению компоста в чанах до готовности, уборке его, помывке чанов и всей остальной подобной хренотени. Но я все же предпочел бы грести говно в выгребной яме, чем пахать на Химии. Потому что Химия – это смерть. Незаметная смерть, исподволь. Поработай здесь месяц без перерыва – и твои легкие уже никогда не будут прежними. Химия буквально жрет их, проедая дырки – и здесь не помогают даже респираторы. Хотя и респираторов тех… Наши респираторы – бумажная хрень в несколько слоев. Кто-то напяливает два респиратора сразу, кто-то дополнительно пихает марлю, смоченную водой, кто-то ухитряется раздобыть ваты… Мы, бугры, втихаря используем сорбент из противогазных фильтров – он помогает куда лучше, чем сраная бумажка на морде. Иногда, когда удается разжиться особенно крупной партией темно-зеленых банок со складов, мы снабжаем сорбентом и наших номеров – но это бывает не так часто, как хотелось бы. И все же они видят, что бугры заботятся, и благодарны нам.

Но сегодня в нашем привычном расписании изменения – и они таковы, что заставляют каждого оторопело скрести пятерней затылок и материться от удивления. Сегодня работы для номеров отменены. После Пищеблока их загоняют обратно в камеры – а мы, бугры, идем в канцелярию главглавкапо получать инструкции.

Я бы дал башку на отсечение, что все это напрямую связано с недавним происшествием. И братья бугры полностью со мной согласны. Желтый отлеживается у Дока – помяли его все же основательно – и мы идем в канцелярию втроем. Впрочем, туда же тянутся и бугры остальных отрядов, так что народу все равно изрядно…

– Лис. У тебя же чуйка, – говорит Смола. – Гребаный свет – неужели она не подсказывает тебе, что вообще творится? Машина уработала семерых капо… Это ж какая стремная срань господня!

Я качаю головой. Интуиция… А толку? Как говорит Док, интуиция – это всего лишь работа подсознания, которое собирает воедино все те песчинки, крохи информации, которые игнорирует мозг. Собирает, аккумулирует – и пытается достучаться до верхнего уровня. Ау, дескать! Эй там, наверху! Примите данную шнягу во внимание! Вот тут и вот тут – творится говно! Не вляпайся!

– Интуиция тут не поможет. Будь ты каким угодно чуйным – причин не угадаешь, – говорит Пан. Прямо мои мысли. – И нам их не скажут даже если будут знать там, – он тычет большим пальцем в потолок. – Я сомневаюсь, что их объявят даже капо. Ну, может, будут знать Главглавы. Это максимум. А скорее всего, Смотрящий даже и им не скажет…

Я молчу. Может, и так. Но судить об этом можно только в одном случае – если знать все о Гексагоне, понимать его иерархию. Где мы, зачем все это, куда гонят машины, кто стоит над Смотрящим и стоит ли… да и кто он вообще, этот Смотрящий. Ничего из этого нам неизвестно – и в таких условиях можно обсасывать, переливая из пустого в порожнее, сколь угодно долго.

Канцелярия главглавкапо находится на третьем уровне. Где-то здесь находятся и хоромы Главглава – говорят, что там добрый десяток комнат. Интересно, для чего человеку вообще могут понадобиться десять комнат?..

В канцелярию мы не заходим – рылом не вышли. Черные ублюдки строят нас снаружи, в коридоре. В строю только бугры – но все равно толпа получается немалая. По прикидкам нас не меньше трехсот человек – отрядов у нас много, и в каждом минимум один бугор. А то и четверо-пятеро. И это только в одном нашем Северном модуле.

– Сегодня у нас аврал, организмы, – говорит Главглав. Он прохаживается перед строем – а сзади, за его спиной, скалясь на нас черными черепами, стоит длинная шеренга механизмов. – Смотрящий прислал указания – и мы, как преданные и исполнительные работники, обязаны их выполнить. Работы на сегодня отменяются, мы будем заниматься другими вопросами. И они, эти вопросы, куда важнее, чем ваш ежедневный рабочий план.

Он останавливается и оглядывает строй, словно проверяет – все ли прониклись? Мы прониклись. Нам непонятно, что же это творится – и потому мы слушаем в оба уха.

– Несмотря на то что все работы на сегодня запрещены – этот день будет зачтен в рабочий график. Такова воля Смотрящего. Он, в мудрости своей, понимает, что вам, крысюки, нужен стимул. Так вот. Оглашаю распоряжение. Вне зависимости от достигнутого результата – положительного или отрицательного – в этот день все наряды будут считаться выполненными на сто процентов. Если же результат будет положительным – наряды зачтутся со стопроцентной надбавкой. Что это значит?.. – он замолкает, и по строю проходит удивленный шепоток. – Правильно. Еще один выходной. Надеюсь, это стимулирует вас к бурной деятельности…

Я молчу и пытаюсь переварить. Двести процентов – это переработка. А переработка означает один дополнительный выходной. Нихрена себе, дела творятся…

– Но и это еще не все, – продолжает Главглав. – Приготовьтесь, крысюки, сейчас будет очень интересно… У каждого из вас, организмы, есть шанс отличиться. И это – настоящая лафа для вас. Итак… – он замолкает на мгновение, выдерживая драматическую паузу… – Бугор, отличившийся в достижении результата, выводится за штат рабочих единиц, переводится в разряд НТБ и навсегда уходит в Нору.

И – строй взрывается ревом. То, что говорит Главглав, и впрямь невероятно! Это действительно шанс. Шанс вырваться из гребаных серых рабочих будней, перешагнуть черту, шанс на лучшую жизнь! Этот шанс очень дорого стоит… И теперь остается только один вопрос – чего же они ждут от нас, какой «результат» нужен Смотрящему?..

Но Главглав, оказывается, уже почти закончил. Он снова оглядывает строй – откровенно презрительно, с прищуром – и машет рукой, восстанавливая тишину.

– Вижу, пробрало. И это хорошо… Но на этом у меня все. Дальнейшую информацию доведут надзиратели отрядов. Это ваш единственный шанс, упыри. Не упустите его…

Главглав уходит – и строй тотчас же разбивается на отрядные кучки. Капо-два уже рядом, и он, ухмыляясь, продолжает инструктаж.

– Знач, слушай сюда, организмы. Задача у нас простая. Каждому отряду нарезан определенный кусок модуля. Наш участок – первый уровень, юго-западный угол. Вы берете своих крысюков – и расставляете по узловым точкам. На всех перекрестках и переходах, на лестницах и пандусах, у всех воздуховодов и закутков, куда можно зашхериться. Списки точек и принадлежность к ним номеров будут у ваших бригадиров, они доведут. Внимание на любого незнакомого вам человека, ведущего себя подозрительно. Любой неизвестный ублюдок, который передвигается в составе вашего отряда или кучкуется тут же рядом. Если вы его не знаете – задерживаете и немедленно докладываете вышестоящему начальнику. Уяснили?

– Так точно, господин капо, – кивает Смола. – А как же... – он не заканчивает и кивает в пол – но нам и без того ясно, что Смола спрашивает про Нору.

– С этим мы сами разберемся, – ворчит капо. – Не ссы. Мышь не проскочит. Наша награда куда больше вашей… И еще. Награда – она не только для вас, бугров. Но и для отрядных. Номерам можете передать – доложившему о подозрительном человеке будет обеспечена беззаботная жизнь. Такой номер получает официальный статус административной единицы Гексагона. Капо ему не стать – но халявную жизнь обещаем. Там же, в Норе. Но… – капо-два поднимает палец, акцентируя, – номера, как вы понимаете, пока не должны этого знать. Скажите просто: полное пожизненное освобождение от работ и переход в разряд администрации.

Что ж… Заманчивое предложение. И здесь капо не врут. Ведь если они не выполнят своих обещаний – в следующий раз номера не будут рвать жопу, выполняя их прихоти. Такое обещание – железобетонно.

– Кроме того. Я вполне допускаю, что вам или вашим отрядным известно о таких закоулках Гексагона, о которых не знаем даже мы, не говоря уж о машинах. Внимательно опросите своих номеров. Если в таковом закутке окажется неустановленное лицо – награждены будут все, кто способствовал поимке. Все ясно?..

– А приметы хоть есть? – спрашиваю я. – Подозрительные – это, конечно, понятно… Но в данном случае мы ищем черную кошку в темной комнате.

Капо-два некоторое время смотрит на меня. Сплевывает.

– Ты слишком дохера умный, Лис. Это тебя однажды погубит… Если б у Смотрящего были приметы – не сомневайся, мы получили бы их. Но ничего такого, как видишь, не предоставлено. Будь бдительнее и почаще верти по сторонам своей тощей шеей. Сказано: «любых подозрительных». Наш модуль – да и, судя по всему, вообще весь Гексагон – разделен по секторам. Каждому отдряду – свой. Шляться в соседних секторах категорически запрещено. И если в твоем секторе объявилось неизвестное тело – уже есть шанс, что это наш клиент.

Я киваю. Что ж… это разумно. Номера торчат на своих местах, бугры перемещаются в пределах сектора – а машины и кадавры шарят по закоулкам. Вполне достаточные и разумные меры в отсутствии точных примет этого самого неизвестного.

– Уяснили? – еще раз спрашивает капо.

Мы, все трое, разом киваем. Так точно, господин начальник.

– Напоминаю. Как только вы прибыли и встали на место – номерам запрещены любые перемещения. Исключение одно – номер имеет право двигаться только совместно с любым из вас. Если номер шляется вне положенной ему точки один – он будет уничтожен любой ближайшей машиной. У них есть те же списки, что и у нас, – капо-два стучит пальцем по планшету на поясе. – Только так мы сможем избежать перемешивания людей между секторами – а значит, и ложных тревог. Все. За дело.

Общего развода нет – мы просто забираем людей из камер и выводим на свои точки. Номера волнуются – но это волнение радостное. И даже радостно-недоверчивое… Распоряжение администрации о награде доведено до отряда в полном объеме, и наши крысюки полны решимости. Изменить свою жизнь раз и навсегда – кто не мечтает об этом? Распрощаться с серыми рабочими буднями, не бояться за свою жизнь, жить на полном обеспечении, курить бамбук и мять сиськи – причем в прямом и переносном смысле. Такого в Гексагоне еще не бывало. При мне – так точно. Да и до меня. О таком нет ни слухов, ни баек, ни сплетен, уходящих корнями в прошедшие годы. Прецедент, мать его – именно так Армен говорит о чем-то, что, вопреки закону и обычаю, случилось впервые. Неужели тот, кого мы ловим, настолько ценен Смотрящему, что он готов дать такие плюшки за поимку?..

Наша точка – юго-западный угол первого уровня. Слева от нас – сектор Электроцеха. Я расставляю людей – и поглядываю в конец коридора, туда, где торчит серая фигура одного из ихних номеров. Не Васька ли это? Нет. Ее бы я узнал. И не Рыжая. А неплохо получилось бы, окажись она здесь. Я мечтательно зажмуриваюсь… Пожалуй, это был бы самый настоящий фарт – тогда я точно сумел бы переговорить с ней один на один. Но серая фигурка слишком плюгавая для Рыжей, да и волосы из-под косынки не отливают медью. Жаль. И я, вздохнув, начинаю расставлять номеров по местам.

Наш отряд не мал – но сектор еще больше, и мы с трудом распределяем людей, чтобы охватить все. Любой поворот, любой перекресток, выход любого воздуховода или дыра потерны – чтоб закрыть это все, нам едва хватает людей. По одному, максимум – два человека. Возможно, мы перебарщиваем – но мы не знаем, кто он, этот неизвестный. Любое подозрительное лицо. Но ведь подозрительным может быть и женщина. И ребенок.

Люди расставлены. С последним осмотром перед началом поисковых работ пробегает наш главный в окружении компашки младших капо. Они вежливы как никогда – они не позволяют себе ни единого матюка, ни единого оскорбления в нашу сторону. Кажется, дело и впрямь очень серьезно, и они не желают лишний раз раздражать номеров, ведь люди должны работать на совесть. Я провожаю их глазами и присаживаюсь на выступающий огрызок бетонной плиты. В череде последних недель у меня наконец-то свободное, ничем не занятое время – и я хочу подумать и разобраться. Отмотать назад все, что просходило со мной в последние две-три декады, с тех самых пор, когда в голове, становясь все громче и громче, зазвенел комариный писк моей чуйки.

Нужно собрать все воедино. Но с чего бы начать? Пожалуй, стоит начать с той камеры, что проглотила мой косяк на работах в Приемном Доке. Это был первый звонок. При этом – номера, которые попались на воровстве, были ликвидированы мгновенно и без заминки. В защиту моей везучести можно сказать разве только то, что камера не смогла засечь проволоку под робой. Но почему тогда выцеливала меня? Если объектив взял на прицел – значит, уже есть подозрения! Любой контроллер, подошедший на проверку, мгновенно обнаружит проволоку. И бренное тело Лиса уже давно гнило бы на компосте… Но я жив. И это значит одно из двух: либо сигнал с камеры и впрямь лег на сервера без отсмотра – либо его кто-то заглушил или вовсе стер. Как? Кто? Вопрос, конечно, интересный…

Второе – камеры в столовой. На этот раз – две. Что само по себе уже серьезный звоночек. И это снова непонятки… Я не делал тогда ничего запретного и даже подозрительного – но две камеры, разом сконцентрировавшиеся на объекте, это не шутки. Меня явно изучали. Рассматривали. Следили. И ведь я мог заметить только тот единственный раз. А что если меня берут в фокус чаще?.. Я невольно ёжусь и исподлобья оглядываюсь по стронам. Камер здесь немало – но все они в данный момент движутся, скользя фокусом по секторам. Слежки нет. Надо почаще вот так по сторонам зекать[10]…

Наконец – третье. Свихнувшийся механизм. Здесь у меня вариантов нет вообще. Вряд ли даже наши электронщики представляют, как работает машина. Это – темный лес. Разве что все же попробовать пробить этот вопрос через Ваську у ее знакомых ребят… Но когда теперь? Теперь разве что в Норе ее увижу. Ладно, пометим на будущее. Поинтересоваться надо обязательно…

И теперь остается последний вопрос – как со всем этим вяжется попытка вербовки меня и Желтого? Да хер его знает. Поди сообрази… Если попытаться связать эти два подозрения, то из них может вылупиться только нелепица – капо докеров каким-то образом смогли залезть в систему слежения и подключиться к ней. И теперь с ее помощью пытаются поймать на кукан нас, бугров Второго Общего. Чтоб поиметь наш общак. Иного в голову не приходит. Не бред ли это? Не попытка ли натянуть сову жопой на глобус, распялив ее до невменяемого состояния?..

Здесь я отвлекаюсь от раздумий – мимо топает капо-два в сопровождении двух механизмов. Я вскакиваю, вытягиваюсь в струнку, демонстрируя полное почтение черножопому ублюдку. Капо хмуро зыркает на меня, что-то шипит – я успеваю уловить только «тащишься, с-с-сука» – и шлепает дальше. А я злобно гляжу ему вслед. Тащусь, еп. А чо такова? У меня все на своих постах расставлены, все согласно приказу с места двинуться не смеют. Секут в оба глаза – крыса не проскочит. Я осматриваюсь – так и есть. Ближайший номер торчит у черного выхода воздуховода под потолком коридора, по какой-то причине не забранного решеткой – и с подозрением смотрит на него. Мечтает, небось. О том, как будет в администрации словно сыр в масле кататься. Ну помечтай, помечтай…

Я собираюсь снова примостить жопу на огрызок плиты – но не успеваю. В конце коридора, там, где торчит одинокий номер Электроцеха, сначала тихо, а потом все громче и громче слышится странный дробный шум. Словно бегут десятки пауков или многоножек, по очереди переставляя свои конечности. Я оборачиваюсь – крыска из Электроцеха стоит, вжавшись в стену, и таращится куда-то за угол, вне моего поля зрения. Я вижу ее в профиль – рожа у нее такая, будто она видит полтора десятка привидений и дух отца Гамлета. Как минимум…

Полминуты – и из-за поворота вываливается толпа. Крыске Электроцеха простительно – ведь даже я при виде этих уродов чувствую, как поджимаются от страха яички. Я слыхал о таких – но внатуре видел лишь раз, издали. А зрелище, признаться, жутковатое…

По коридору, взблескивая в свете тусклых ламп своими стальными лапами, бежит толпа совершенно отвратительного вида существ. Это «монтажники» – по крайней мере, мы зовем их именно так. Верх – начиная от середины туловища и до головы – от человека, низ – от машины. Брюхо – пузырь, с бултыхающейся внутри мутной дрянью отвратительного желто-блевотного цвета, руки – уже не руки, а стальные лапы-манипуляторы, крепящиеся к обрубкам культей, прямо к костям. Несущие привода манипуляторов, которые и принимают на себя всю нагрузку, уходят за спину к нагромождению стальных стержней и пластин, которые соединяются с нижней механической частью – помнится, кто-то говорил мне, что эта штуковина самый настоящий экзоскелет. И человеческое нужно здесь только для того, чтобы управлять механикой – подтверждением тому провод, который идет от черной коробочки, процессора экзы, прямиком к импланту на виске каждого монтажника.

Я вжимаюсь в стену, стараясь быть от монтажников как можно дальше. Они отвратительны донельзя. Тех, чье человеческое одето в спецовку, еще можно терпеть – но их меньшинство. Большинство же и вовсе щеголяет голым торсом – и я отчетливо вижу соединение стали, пластика и живого: кожа в этих местах вспучена, часто – воспалена, с нарывами и краснотой. Пробегая мимо, крайний монтажник поворачивает голову – и щерится на меня мерзкой улыбкой. Зубы – гниль через один, волосы – спутанный колтун. Меня передергивает от отвращения, монтажник гогочет, как бешеный ишак, – а в глазах его я вижу легкий налет безумия…

Толпа проносится мимо – но один из монтажников вдруг цепляется за трубу, опускающуюся с потолка в пол, в мгновение ока взлетает на самый верх и исчезает в дыре воздуховода. Так вот оно что… Вот для чего их пригнали… Именно монтажники и будут обшаривать коммуникации – потерны, воздуховоды, коллектора… Разумно. Крыс туда не пустишь – могут и затеряться, случайно или намеренно; механизмы – слишком тяжелы и не приспособлены. Остаются разве что кадавры – но это вовсе не их работа. Их работа – война. Так что монтажники в самый раз.

Я смотрю им вслед – и меня снова передергивает. Да уж… Я бы точно не захотел стать вот этим. Уж лучше Химия и компост. Говорят, что монтажники – зачастую расходный материал. Многие не выдерживают подобной трансформации – психика человека не всегда способна принять превращение в четырех- или шестилапого монстра. И раз так – зачем следить за собой, если твоя жизнь уже не нужна тебе, не представляет смысла?

Эти мои мысли вдруг прерывает грохот выстрела. Я инстинктивно вжимаю голову в плечи, разворачиваюсь на звук – в конце коридора, где торчала серая крыска Электроцеха, громоздится контроллер. Крыска уже не стоит – лежит у его ног, и из-под тела, напитывая серую робу, вяло растекается темная лужа. Эх, дуреха… Сказано же – находиться на своем месте. Какого хрена ты в сторону поперлась?.. Разве что испугалась монтажников? Мы – такой же расходный материал для машин. Как и монтажники. Крыску унесут и спишут в НПНД, на ее место поставят новую. И на этом все, инцидент исчерпан. Просто, как два пальца оросить…

Усевшись на огрызок плиты, я снова погружаюсь в размышления. Монтажники напомнили мне об интересном – и сейчас я пытаюсь обдумать и сообразить. Ходят слухи, что вокруг Гексагона существует некая сеть обслуживающих тоннелей, коридоров, переходов и коллекторов. И это точно не брехня – доказательством тому Нора, доказательством тому Лабиринт. Я не раз думал о том, почему машины не ищут эти секретные тоннели – но за уши притянуть можно любую догадку, и я особо не утруждал себя этими мыслями. Никто не может знать, что известно машинам. Тем более монтажники наверняка работают с ними заодно – и они явно приспособлены как раз под эти задачи: карабкаться по узким лазам, проходить в потерны, куда не может пролезть механизм… Вполне может оказаться так, что машинам тоже известен некоторый процент сети обслуживания. Пусть и не всё. Вопрос тут в другом: сеть обслуживания существует, и наверняка где-то там есть и линии связи; и что если докеры сумели найти их и подключиться к ним? Что если заговор – не только их, докеров. Что если заговор – двух, а то и трех отрядов, и в нем участвуют и электронщики? Могут ли они знать схемы этих связей? Почему бы и нет…

Но тогда и свихнувшийся механизм вполне объясняется. С натяжечкой, конечно, – но все же, все же… Ведь если продолжать размышлять в эту сторону – получается, они смогли не только взять под контроль камеры, но и прибрать к рукам механизм? Как-то сбить его программу, внедриться в электронные мозги. А черножопых в каптерке решили замочить просто потому, что до нашей кубышки хотят добраться сами. Вот и еще одно объяснение, гребаный ты сыщик. По крайней мере – только оно и логично, если принять во внимание весь тот бред, что происходил за последние декады вокруг меня.

Но что же получается в итоге? А ничего хорошего. Ничего хорошего… для них. Тут я довольно ухмыляюсь. Да потому что спалились, суки! Перехитрили сами себя. Такое экстренное происшествие, как убийство семерых капо, не могло не встряхнуть администрацию. Потому и грандиозный шмон. Место подсоединения наверняка обнаружат, это к гадалке не ходи. А может, и уже нашли. И теперь, вполне возможно, ищут этих долбаных ублюдков, зашхерившихся в коридорах сети обслуживания. Потому и монтажники. Потому и приказ – ловить любого подозрительного в своем секторе. Возможно, контроллеры подозревают, что выходы из этой сети могут быть где угодно – и значит, велик шанс, что, выбравшись наружу, нарушители попадутся к нам в лапы. А еще лучше то, что нам, буграм Второго, при таком раскладе сплошная пруха. Теперь эти суки хвосты-то поприжмут – хрен им, а не наш общак.

Я довольно усмехаюсь. Ай да я! Вот проинтуичил! Шерлок Холмс, да и только! Правда, с непривычки от таких мозговых усилий в башке немного шумит – но я доволен. Разложу пацанам на блюдечке, еще раз все вместе обкашляем. Я поднимаюсь, собираясь обойти посты на предмет тревог или чего подобного… и замираю. В конце коридора, там, где раньше торчал один из номеров Электроцеха, стоит Рыжая.

Я не видел ее с прошлой недели, да и в столовке разве разглядишь – и теперь чувствую, как где-то внизу живота начинает теплеть. Рыжая стоит ко мне вполоборота – и хотя она в мешковатом комбинезоне, я все же угадываю под ним ее фигурку. Широкие бедра, округлая задница, тонкая талия, сиськи… и хорошие сиськи, размер, пожалуй, третий! Она стоит одна, рядом не видно ни номеров ее отряда, ни капо, ни машин… и я чувствую внутри себя еле слышный шепот: «Давай… Давай, подойди… Вот же она…»

Это уже не наш сектор – но рядом с ней никого нет, и коридор в мою сторону хорошо просматривается. Да и запретов на передвижение бугров не было… Кроме того – здесь недалеко, и я всегда успею вернуться на свое место. Была не была! Другой шанс уже вряд ли представится.

Развязной походочкой, засунув руки в карманы, я подхожу и останавливаюсь напротив. О-о-о… вблизи она еще красивее – глаза с раскосинкой, острый нос, рыжие волосы из-под серой косынки… Она стоит – и с легкой приветливой улыбкой смотрит на меня. Да будь я проклят – я ж ей нравлюсь! Это придает мне уверенности – хотя когда я вообще был неуверен с девками?

Когда знакомишься с девчонкой, в голове всегда возникает куча вариантов подката. И название каждому из них я дал разные. Чисто так, по приколу… Вариант «Черт из табакерки» предполагает таинственный взгляд вкупе с приподнятой бровью и таинственные же, многозначительные, речи. Вариант «Казанова» – и ты начинаешь сыпать комплименты, окружая ее вниманием и щедростью. Хороший вариант, почти безотказный. Вариант «Клоун» – здесь лучше упирать на смехуечки. Тоже неплохой вариант – но играет он только с определенной категорией девчонок, с простушками, которые любят потрындеть и поржать. Вариант «Бывалый крендель» – это когда ты подкатываешь внезапно, напористо, засыпаешь ее вопросами – и вместе с тем демонстрируешь легкое равнодушие. Очень хорошо действует на свою категорию… Есть еще вариант «Рэмба из воронежа» – я, правда, не знаю, что такое «воронеж», но Рэмбо мне отлично знаком… Здесь ставка на отыгрыш крутого бывалого пацана. Какой же вариант выбрать сейчас?..

И я вдруг понимаю, что все эти варианты, годные для того, чтоб снять девчулю на ночь – не прокатят здесь. Мне нравится Рыжая – и я не хочу использовать для знакомства с ней то, что обычно использую для перепихона… Ладно. В жопу варианты. Уж как-нибудь без них обойдусь.

– Приветик, подруга, – просто говорю я. – Как вахта? Ничего подозрительного не подмечала?

Она пожимает плечами и с прищуром смотрит на меня.

– Да вроде нет. А ты только за этим подошел?

Ого. Девка не робкого десятка… С такими лучше не мямлить – и я перестраиваюсь на ходу, подпуская чуть больше наглости..

– Да нет. Давненько за тобой наблюдаю. Вот нравишься ты мне, и все тут.

Она усмехается.

– А я знаю. Девки с моего отряда еще на прошлой неделе подметили. Говорят – сам Лис на тебя посматривает…

Вот это нихрена себе подача! Я даже теряюсь мгновение… «Сам Лис»?! Это как понимать?..

– Приятно слышать… – я все же беру себя в руки. – Я что же… неужели так популярен?

Она улыбается – и будь я проклят, если улыбка не многообещающа…

– А почему нет? Ты ж, чай, не последний человек в отряде – целый бугор. Поговаривают, что и хабар кой-каковский в загашнике имеется… Да и симпатичный, к тому же. Вполне себе завидный кавалер.

Говоря это, она неотрывно смотрит на меня своими карими с раскосиной глазами – и продолжает улыбаться. И я понимаю – рыбка на крючке. Только не она – а я. Хотя я и раньше был совсем не против…

– Так может нам…

Но она качает головой.

– Где же? Прямо посреди коридора?.. К тому же не забывай – я не бугор, я обычный номер. Мне нельзя уйти с поста. А вот если ты сможешь в ближайшем будущем найти укромный уголок… И еще лучше, если это будет что-то официальное, где мы сможем видеться постоянно…

Постоянно?! Да будь я проклят, если не смогу! У меня есть Армен! Побольше бумаги или прочей канцелярии – и я наверняка смогу заручиться его поддержкой! У меня есть Док – если откажет Армен, можно обратиться к нему! И в конце концов – за хороший хабар через капо можно купить графу в Журнале НТБ! Это значит – Нора… Правда, в Норе у меня Ласка… Но эта проблема не кажется мне такой уж серьезной. Люди сходятся, люди расходятся… И я многообещающе улыбаюсь в ответ.

– Я думаю, что смогу кое-что сделать. И может быть, даже поселить там, где тебя никто не достанет…

На этой ноте стоит закончить – так оно наиболее эффектно, а женщины это любят. И я, повернувшись, иду на свое место. Немного подкруживает голову, ведь все случилось как-то очень быстро – но не может же мне постоянно не везти! В череде последних декад наконец-то проступила белая полоса – и это, я считаю, закономерно! Я буквально чувствую, как она смотрит мне вслед – но не оборачиваюсь. Мои последние слова наверняка заинтриговали ее сильнее некуда: женское любопытство – чрезвычайно мощное чувство, и мои слова запомнятся ей надолго. Запомнятся – и будут постоянно напоминать обо мне, заставят гадать и сгорать от любопытства. А ведь мне только это и нужно…

Я возвращаюсь на свое место и снова сажусь на огрызок плиты. Чувствую я себя превосходно. Что ни говори, а даже в Гексагоне – если не ссать и не щелкать клювом – можно добиваться того, чего желается. Изворотливость и капелька везения – и дело в шляпе. Правда, теперь остается придумать, как исполнить задуманное – но это уже не кажется мне таким уж недостижимым. Или Нора – или Док. Любой из этих вариантов требует нехилого магарыча – но я готов. Если Нора – значит, моя Рыжуха должна стать НТБ. Условно, конечно… Это проворачивается через капо. Но ссылка в Нору не обеспечит ей гарантий неприкосновенности со стороны капо – а я совершенно не хочу делить ее с черными ублюдками. Значит, второй вариант – Док. В общем-то, в Медчасти даже лучше – там ей не грозит стать добычей капо. Ведь я обещал, что к ней не сможет притронуться ни один из черножопых – и только Доку под силу обеспечить таковое положение вещей. Хм… А что если включить Рыжулю в наш с ним договор? Ведь он решил ставить на меня против Керча – и ставить, как он сам сказал, немало… Я отработаю в плюс, он получит нехилый магарыч – но при этом забирает Рыжую штатной единицей Медчасти. А это идея… Обязательно нужно обговорить!

Следующие два-три часа я провожу в предвкушении. Я хожу с проверкой от номера к номеру, от поста к посту – но здесь я только телом. Мыслями же я очень далеко – я представляю нашу следующую встречу. Я видел немало женщин – но Рыжуля возбуждает меня как никто. В чем здесь секрет? Я не могу понять. Что-то такое есть в ней, что-то, что напрочь лишает меня спокойствия.

– Брат. Очнись. Да что с тобой, – за плечо меня трясет Смола. – У тебя рожа, как будто ты у Дока дряни какой по вене пустил. Утром ты таким еще не был… Что случилось?

Я выныриваю из сладких своих фантазий – и морщусь. Смола, ну твою ж за яйца… Я только что имел Рыжую в палате Медчасти – и ты так грубо лезешь своими лапами в мои мечты… Нельзя так, брат.

– Да все нормально, братан, – улыбаюсь я во всю будку. – Все хорошо. Помнишь Рыжую?

Смола бухает коротким смешком.

– А то! Ты тогда стойку сделал – как гончая на зайца. Чем она тебе так?.. Прямо сам не свой.

– Не знаю, – я качаю головой. – Да это неважно. Я вот только что, буквально час-полтора с ней пересекся. Ну это когда еще монтажников через наш сектор прогнали.

Смола удивлен.

– Да ты чё? Наш пострел везде поспел… И чё, как? Только переговорил? А то может и…

Я ухмыляюсь.

– Нет. Но все впереди. Теперь мне надо много хабара, Смол. Надыбаем?

– Что-то задумал? – догадывается главбугор.

– Да. Попрошу Дока перевести к себе.

– Дока просто так не проймешь, – соглашается Смола. – С ним либо теперь брать задачу – либо много хабара. Подумаем, чё…

– У меня уже есть вариант – но мало ли, вдруг не срастется, – признаюсь я. – Тогда с другого бока подкатим.

– Сделаем, брат, – снова кивает Смола. – Не бздой.

Он вдруг замолкает – и его брови съезжаются в кучу на переносице. И есть от чего – за углом, там, где коридор делает поворот на девяносто градусов, тишину вдруг взрывают вопли доброго десятка глоток.

Мы подрываемся разом – и со всех ног летим вдоль коридора. Я опережаю Смолу – ведь я вешу куда меньше его – и выскакиваю за угол первым. И…

Применение монтажников оправдало себя – посреди коридора, под зияющим высоко под потолком черным провалом вентиляции, возятся на полу четыре тела. Они дерутся – и дерутся насмерть. Один из них монтажник – а вот остальные… В этой куче-мале я не могу разобрать подробности – но они явно не принадлежат к категории номеров. Хотя вне всякого сомнения – это люди.

Все дальнейшее происходит очень быстро. Наши номера продолжают орать благим матом – и в глубине коридора появляется КШР. Словно локомотив, он враскачку несется к нам – и уже на бегу, метров за пятьдесят, открывает огонь.

В руках у него дробовик – но он, кажется, стреляет пулевыми патронами. Меткость – поразительная! Он всаживает первую пулю в голову верхнему, который оседлал монтажника и долбит кулаками по его морде, – и череп взрывается кровью и мозгами. Вторая пуля достается тому, который висит у монтажника на спине, обхватив его за шею. С такого ракурса контроллеру открыта лишь малая часть правого бока – но он попадает аккурат в яблочко. Мощность удара так высока, что человека бросает назад. Третий – да это же баба! – взвизгивает тонким голоском, отскакивает от монтажника… и, получив третью пулю, укладывается на пол. Три выстрела – три трупа! Такого я даже в боевиках не видывал…

– Домовые… Это же домовые!..

Это Смола. Он стоит за моей спиной. Кажется, он тоже успел выскочить за угол и видел все от начала и до конца.

– Кто? – удивляюсь я… и вдруг вспоминаю. Домовые! Точно, они. Кто ж еще…

– Домовые, – повторяет главбугор. – Ты чё, Лис, забыл?

Я киваю. Подзабыл, а то как же. Да и как не забыть, если сведений о домовых кот наплакал. Домовые – это номера, которые смогли вырваться из нашей поганой повседневности, убежать и затеряться в укромных уголках сети обслуживания. Их мало – но они есть. Они существуют словно в параллельном мире, они, как тараканы, передвигаются своими тайными тропами, живут своей жизнью – и увидеть их практически нереально…

Инцидент заканчивается стандартно – являются капо и окриками заставляют двоих номеров бежать за тележкой, чтоб увезти тела на компост. Их сопровождает КШР – запрет на передвижения все еще действует, и будет досадно, если работяг завалят ни за хрен собачий. Мы, бугры, снова расходимся по своим позициям – и я получаю еще сколько-то времени, чтобы поразмышлять. А размышления у меня невеселые…

Теперь в моих выкладках появляется новая хрень, неучтенная ранее. Домовые. Если домовые играют на стороне заговорщиков – против нас, естественно, – наши шансы уменьшаются. Трое домовых – это мелочи. Но их наверняка куда больше – и вряд ли монтажники сумели выгрести из сети обслуживания всех… Может ли быть так, что остальные – те, кто остался – тоже подбираются к нашим сокровищам?.. И не паранойя ли это?.. Домовые наверняка знают немалую часть тайных переходов – и кто знает, не наблюдают ли они за нами в то время, когда мы вскрываем люк и ныряем в общак? И не могут ли они добраться до хабара изнутри, ведь одна из стен нашей комнатушки замурована… Что может быть с другой стороны стены? Да кто же его знает. Ах ты ж сука… С такими мыслями точно психом-параноиком станешь! Сменить бы нычку – да где ж ее, другую, найдешь?..

Во время очередного обхода я делюсь этими мыслями с братьями-буграми – и по их вытянувшимся рожам вижу, что я совсем даже не параноик. Остаток дня до вечернего развода мы заняты тем, что обсасываем нашу проблему, делимся мыслями и ищем выход. Дело представляется очень серьезным – ведь в общаке все наше добро, все то, что позволяет нам ни в чем себе не отказывать во время походов в Нору. Пропажа хабара – это все равно как если бы у богатея свистнули из банки всю его наличность и он в мгновение ока превратился в нищеброда. Армен рассказывал, что были когда-то такие богатеи и банки, где хранилось добро – и я только не понял тогда, какой смысл хранить добро в стеклянной банке… Но как бы то ни было – никому из нас не хочется снова становиться нищим, снова копить хабар, нажитый самыми разными путями, чаще всего неправедными и еще чаще с риском для жизни. Да в жопу такой расклад. Надо что-то делать. Да бля… Надо срочно что-то делать! И для мозгового штурма нам совершенно необходим Желтый…

Странник – Центру.

Д-3.

Категория секретности: абсолютно секретно.

Расконсервацию оперативного агента А-12/43 провел успешно.

В паре с ним проработан вариант моего контакта с номером С-2-57 (оперативный псевдоним «Лис»). Наиболее вероятный сценарий контакта: «Спасение утопающего».

Оперативному агенту А-12/43 отведена ключевая роль – ненавязчиво донести до номера С-2-57 информацию о необходимости пройти испытание Лабиринтом. Также агент А-12/43, имея влияние на низовой персонал объекта «Восьмиугольник» (т.н. «капо»), должен способствовать отправке номера С-2-57 в Лабиринт.

Необходимость данного подхода обусловлена несколькими факторами:

1.Оказание номеру С-2-57 помощи во время прохождения испытания Лабиринтом, чем будет оказана услуга (т.н. «долг чести» на языке контингента), требующая обязательного возмещения (оплата «долга чести»).

2.Необходимость контакта в месте, исключающем любую возможность перехвата информации. Лабиринт в этом плане является наиболее удачным.

3.Необходимость контакта в месте, исключающем демонстрацию вовлеченности в процесс подготовки операции «Гроздья гнева» оперативных агентов Д-05/39 и А-12/43.

Центр – Страннику.

Д-3.

Информацию принял. Сценарий одобряю.

Удачи.

Глава 7. Лис. 40 дней до

Я снова в каморке Армена. И он снова допрашивает меня на предмет новостей. В этом он неисправим – ему всегда мало, летопись всегда готова поглотить все новую и новую порцию информации. Зачем ему это? Я не знаю – но мне почему-то кажется, что догадываюсь. Все просто: Армен – творец. Как какой-нибудь писатель, который пишет объемное произведение или свой мемуар, он жаждет оставить след в истории. Что ж… дело это его, сугубо личное. Когда-нибудь мы все уйдем из этой жизни; но если обо мне, номере С-2-57, в летописи будет только жалкая строчка – Армена запомнят как ее создателя. Честолюбие. Разве можно отказать ему в этой мелкой человеческой прихоти?..

– Васька? – сидя на диванчике, спрашиваю я.

– Двадцать минут, – кивает Армен.

Двадцать минут, и Васька будет здесь. Это радует. Возможность поговорить с ней наедине – это самое ценное для меня, что есть в Армене.

– А я пока расскажу-ка тебе про Тесея, – предлагает он вдруг. – Тебе это полезно будет знать. На будущее… Готов слушать?

А то. Армена я всегда слушаю с удовольствием. Тем более если учесть особенности подачи им материала…

В общем, как водится, в Греции жил да был Тесей. Вполне себе стандартный греческий юноша-эфеб, попавший под жребий и отправленный в ограниченном контингенте афинских юношей и девушек на Крит тамошнему деспотическому тирану Миносу. Сей же злодей спроваживал юные организмы в жертву Минотавру, живущему в Лабиринте, – и там Тесей, предварительно хитро соблазнив одними взглядами да, вероятнее всего, идеальными ягодичными мышцами цареву дочку, победил злокозненное чудище с помощью меча, переданного ему этой же самой девчулей.

Пересказ, само собой, вольный, но сути не теряющий. Именно так и было, говорят нам древние греки-афиняне. И точка. Да-да, подтверждает книга древнегреческих мифов Куна, – вон та самая, зелененькая, на полке стоит – утверждая именно такую версию. Ну а уж если Кун так сказал, да на греческих вазах с кастрюлями так же малевали, – так тому и быть. В смысле – Минотавру и легенде.

Кто такой есть Минотавр? Вроде бы все просто, если разбираться. Тавр – бык, Минос – царь Крита. Великий, прошу заметить, царь. И Великого Крита в те сложные по своему геополитическому накалу времена. Сам Минос, будучи по своей значимости в эпохе и регионе, равнялся, не более и не менее, Фридриху Барбароссе, Иосифу Сталину или Владимиру Путину. Были такие правители в разное время у разных народов. Кто такие перечисленные личности? Не знаешь?! Олух ты, Лис. Желтый, вот уж точно знает…

Крит при Его Темнейшестве царе Миносе достиг наивысшего рассвета. При всей полноте авторитарного режима. На первое место выделялись всякие военные приблуды с прибабахами, включая особый фонд на талантов и самоучек. Лучшим военно-инженерным кадром, призванным Миносом служить верой и правдой родной земле Критщине, оказался Дедал – тот самый, что потом неудачно совершил побег с сыном Икаром и малость опалился. Потом расскажу как-нибудь… Так вот, о Дедале и Миносе. Сей гениальный греческий муж совершил поистине революцию во многом, включая, в первую очередь, всякие милитаристические свистоперделки. И, будем честными, все эти греческие триеры-триремы-диремы и даже римские либурны – есть следствие агрессивной политики критского царя. Корабли это такие, по морю ходили. Именно ходили, заметь, не плавали. Плавает говно по трубам, а корабли – ходят… А, да! Речь же у нас вовсе про Минотавра…

Итак, история всего этого чудовищного вакханалия с безумием есть ни что иное как самый настоящий артхаус, скрещенный с хоррором и самыми настоящими половыми излишествами. А что ты хочешь – Древняя Греция, туева хуча лет до нашей эры, безумие, Спарта, Крит и олимпийские боги с греками, весьма котировавшими всякие виды удовольствий…

А дело было так.

Супруга царя Миноса, Пасифая, воспылала страстью и нескрываемым эротизмом к быку, посланным на землю то ли Зевсом, то ли Посейдоном, но не суть. Учитывая общий чад кутежа, царивший среди жителей Олимпа, удивляться скотоложеству царицы не приходится, ибо батя ейный был Гелиос, то есть само Солнце, которое, как ни крути, а бог. То ли суровый Минос был не против разнообразия в семейной жизни, то ли являлся просто подкаблучником – но, узнав о предмете вожделения собственной второй половины, царь гневаться или уходить в запой не стал. Тряхнув царской бородой – естественно умащенной всяко-разно пачулями и розовой водой да завитой колечками, – царь вызвал к себе главного военного инженера. То есть Дедала. И прямым текстом, греческим по белому папирусу, изрек приказ: соорудить деревянную корову с полостью внутри, выходом в районе половых органов моей жены и амортизаторами, дабы бык в порыве страсти не забацал той грыжу в крестцовом отделе позвоночника.

Дедал, почесав кочан, недолго думая сел за кульман, вооружился стилосом и быстренько сообразил нужную машинерию, притащив ту во дворец.

– Мать моя женщина! – воскликнула Пасифая. – А не открыть ли нам, после удачных полевых испытаний, первый в мире секс-шоп, раз у нас есть эдакий мастер, а?!

И хитро подмигнула Дедалу. Судя по всему, во взгляде царицы масляно плавали такие желания и такие устройства, что инженер ужаснулся внутре себя и, поклонившись, удалился к кульману рисовать механизм для побега с проклятого острова. Но это другая история, да...

Далее свершилось чудовищное по своей сути и прекрасное для тогдашних папарацци сношение, вследствие чего царица, бывает же такое, понесла от млекопитающего, относящегося к совершенно другому классу и отряду. В обычном мире такое было бы невозможно, но это же Греция, это же безумие…

В положенное время Пасифая счастливо разрешилась от бремени сыночком, поглядела на него, плюнула и пошла восстанавливаться в местный аналог спа, дабы привести себя в порядок и предаваться дальнейшим утехами своей грешной плоти. Чё такое спа? Сортир с душевыми. А так как царь Минос оказался не только хорошим отцом – ну или отчимом, тут уж сам черт ногу сломает, – но и далеко смотрящим деспотом, не желавшим чрезмерного внимания к своему нечаянному отпрыску-мутанту, то у него уже все было готово. Аналог нашего закрытого уровня, где Минотавру выпало быть самым крутым капо, выстроенный Дедалом, ждал жильца. Остатки сего архитектурного дива под названием Лабиринт, искрошенные временем и туристами, существовали на Крите еще много и много лет.

Дальше… Дальше Минос, агрессивно расширяющий границы Крита, воевал со всеми подряд и особенно не любил Афины, откуда снимал кровавую дань в виде нагих прельстивых дев-нимфеток и юных эфебов, отправляющих в Лабиринт и пропадающих там. Одни говорили, мол, их там жрет Минотавр, другие – что не только жрет, но и использует… но, сам понимаешь, сие тайна великая есть, скрытая во мраке веков и древнегреческих мифов.

Тесей, могучий сын царя и заодно бога – и не спрашивай как, это же Древняя Греция – пришел, увидел, победил, предвосхитив данный тактический маневр самого Юлия Цезаря. Минотавр оказался повержен, а наш юный герой…

Армен вдруг замолкает и внимательно смотрит на меня.

– И нахрена ты рассказал мне эту бодягу? – спрашиваю я в полном охеревании. Действительно, это что сейчас вообще было?..

Он пожимает плечами.

– Время от времени кто-то должен отправляться в Лабиринт, чтоб победить Минотавра. А дальше думай сам, мальчуган, думай сам…

Я обалдело молчу и смотрю на него. Армен, хитрая сука, что ты хочешь мне сказать?.. Гребаный ты Гендальф и Мерлин в одном флаконе – одни сплошные иносказания. И почему нельзя сказать прямо? Разве что… Разве что и за тобой тоже следят и слушают?..

Дверь в каморку открывается – и на пороге появляется Васька. Вид у нее серьезный и обеспокоенный – она явно спешила на встречу. Есть что сказать? Армен тут же поднимается и выходит – брат и сестра наверняка имеют темы не для посторонних ушей, и Армен дает нам спокойно поговорить.

– Я выяснила, откуда лажа, – усаживаясь в кресло напротив меня, безо всяких предисловий говорит Васька.

Вот так припечатала.

– Чего-о-о?! – выдыхаю я. – Откуда?! Кто?!..

Сказать, что я удивлен – ничего не сказать. Вот так запросто я сейчас узнаю, что за канитель творится вокруг меня последние декады?..

– Ты, братишка, оказывается, лишнего балаболишь во сне, – она криво ухмыляется. – Но только тогда, когда в мясо пьян. А теперь – внимание, вопрос: кто спит рядом с тобой, когда ты пьян, как сапожник?..

Я молчу. Пытаюсь осознать. Пьян я бываю только и исключительно в Норе. И каждую такую ночь я у Ласки. Ах ты ж… Да не может же быть!

– Именно, – кивает Васька. Наверно, по моим глазам видно, что я сообразил. – Несколько декад назад эта прошмандовка сдала тебя с потрохами. Ты вроде ляпнул тогда сквозь сон, где хранится отрядный общак. И что там… ну о-о-очень много, – она снова кривится. – И догадайся, кому тебя сдали?

– Буграм Внешнего Погрузочного?

– Не буграм – капо. Аккурат старшему надзирателю докеров. Оказывается, твоя бабенка уже какое-то время путается с этим хмырем. Ну и вот…

Я молчу. Я пытаюсь сообразить – и вдруг понимаю: что-то не сходится…

– Не сходится, – повторяю я. – Кто тогда замочил семерых капо? Ведь если бугры не знали о хабаре – кто перехватил управление механизмом?

Васька качает головой, протягивает руку и тыкает пальцем мне в лоб.

– Не знаю, что там не сходится в твоей бестолковке, – но у меня сведения верные. Я уверена. Ну… почти. Процентов эдак на девяносто восемь с половинкой…

– Откуда?

– Группа прослушки. Я копнула очень глубоко… И отдала за это очень много. У Электроцеха тоже есть общак, братишка, – она усмехается. – Оказывается, в администрации каждого модуля есть специальная группа, особо приближенная к Главглавам. Они занимаются только одним – отсматривают и отслушивают записи систем слежения. За нехилый магарыч – и через цепочку из третьих лиц – один из них поделился сведениями. Ему попался файл, где есть переговоры капо докеров о том, что «баба Лиса, бугра из Второго, подслушала и рассказала про их общак». Это дословная цитата, понял? А теперь вспоминай. Не заметил ли за ней странного в последние декады?..

Я молчу. Я уже понял – и уже копаюсь в памяти. Это нелегко, ведь я почти всегда заваливался к ней в дупель – и разве можно вспомнить то, что ты говорил или делал, пребывая в перманентном штопоре?

– Может, не ночью. Может – накануне или под утро? – продолжает нажимать Васька.

И вдруг…

– С-с-сука… – хрипло выдавливаю я. – Вот с-с-сука… Ах ты ж гребаная срань, долбить тя в гланды!..

«…Лисеночек… А если в очередной раз ты не сможешь выиграть в Круге и заплатить Крюку? Что тогда будет со мной?..»

Это точно оно.

– Что будешь делать? – спрашивает Васька.

Я молчу и яростно начесываю затылок.

– А что тут сделаешь? Поздновато уже рыпаться. Семеро докеров уже на компосте – и, получается, о нашем хабаре знает только их главный. Ведь он-то не попал под замес. Значит, теперь опасен только он…

– Получается, так, – кивает Васька. – Но здесь есть нюанс – если только он не подобрал себе помощников и не раскрыл им карты…

Я усмехаюсь.

– Докеры уже получили новых капо – но вряд ли старший будет рассказывать новичкам. Сначала он убедится, что они надежны, сначала узнает их, собьет в плотную группу. И только тогда…

Васька кивает.

– Пожалуй. Тогда остается последний вопрос. Как его замочить.

Да уж. Это вопрос. Это, сука, просто вопрос вопросов… Если эта тайна не подохнет вместе с капо – довольно скоро нас с братьями ожидает второй этап марлезонского балета. И в это раз докеры подготовятся надежнее…

– Будем думать, – говорю я. – Кой-какая отсрочка у нас уже есть. Завтра выходит Желтый. Соберемся четверо – и будем решать.

– Добро. Разберетесь с капо. Ну а я уже знаю, что сделаю с этой проституткой…

Я качаю головой.

– Лучше не лезь. Ты же бешеная. Наломаешь – не разгребем. Тут осторожно надо… И с Лаской я сам разберусь. Уж будь спокойна.

Васька фыркает… и вдруг кивает.

– Ладно. Забились.

Неожиданно. Такая покладистость совсем не в ее характере – и я какое-то время всматриваюсь ей в глаза. Врет? Или нет? Или и впрямь решила оставить это дело нам? Поди пойми…

– Да честно тебе говорю…

Ладно. Поверим. Тем более что другого и не остается. Я поднимаюсь и подаю ей руку.

– Ладно, сестренка. Пойдем. Сегодня жуть как не хочется напрягать извилины. Для этого впереди целая декада. А сегодня и без того куча забот – там меня ублюдочный Керч дожидается. Хотелось бы закончить с этим как можно быстрее…

Кубик уделал Вятку, сущего демона из компостной братии. Уделал в лохмотья. В грибы, в фарш, в сопли и отбивную с антрекотами. Во всяком случае именно так считает Шматок, один из младших поваров Пищеблока. Он сидит ниже на один ряд, прямо подо мной – и живо обсуждает бой со своей шлюшкой, заангажированной на этот вечер. Настолько живо, что на меня иногда брызжет сок крысиного шашлыка, которым он, войдя в раж, машет во все стороны. Не знаю, что такое «антрекот» – но «фарш с отбивной» тоже вполне подходит для обозначения того, что осталось от Вятки. И меня даже не тянет спорить – Кубик проявил себя без всяких там «дать себя отлупить за-ради эффекта». Кубик не подставился и отмудохал Вятку в хлам. Пацаны бились с кастетами – потому сам победитель выглядел тоже не особо аппетитно. Но зато твердо стоял на ногах. Почти.

Тело, улетевшее в астрал и пускающее кровавые слюни, утаскивают в уголок, где ждут два парня Дока. Сейчас им есть чем заняться – бинты, игла с нитью и даже шина мелькают там в хаотичном, но очень нужном порядке. Странно, почему нет его самого – Док обычно редко когда пропускает Нору – но, наверное, сегодня как раз один из таких случаев.

– Кубик – чемпион! – визжит местный карлан, веселящий толпу в промежутках между боями. – Кубик превратил Вятку в поломанный кубик. Га-га-га!

Толпа бешено гогочет – хотя даже вставь слово «лопата», смеяться тут особо не над чем.

– А теперь… – секундная заминка для привлечения внимания. Карла-шут, одетый в рыжее и красное, картинно разводит руки, словно желает обнять разом всю толпу. – После небольшого перерыва вы сможете насладиться редким зрелищем!..

Все замирают – и только несколько человек знают, что последует дальше. И я в их числе.

– Смертельная битва!

Народ взрывается – ревет, свистит, гогочет да и вообще всячески буйствует: бои насмерть – это особая категория. Здесь куда сильнее разогрев, куда выше страсти – и ставки тоже высоки, как никогда.

– Сегодня мы приготовили для вас нечто убойное! – продолжает орать этот клоун. – Сегодня у нас бой на больших ножах. И кто же это будет, как вы думаете? – он снова замолкает, выдерживая интригующую паузу. – Фаворит схватки – Керч! Сейчас он готовится к бою и после перерыва выйдет в Круг поприветствовать почтенную публику! Второй кандидат… – взгляд карлы скользит по толпе до тех пор, пока не останавливается на мне. – А второй боец – Лис, бугор Второго отряда Общих работ! Северный модуль, кто не в курсе! Собственной персоной! – его палец утыкается в меня. – Поприветствуем, дамы и господа!

Народ продолжает восторженно орать; ближние ко мне, сука, «дамы и господа» оборачиваются и начинают немедленно демонстрировать всяческое одобрение и даже восторг – хлопают по плечам и спине, жмут руки и хватают за шею… И я, отпихнув пару идиотов, продираюсь сквозь толпу и вываливаюсь наружу. Ненавижу, ур-р-роды…

Я отхожу к барчику, где расставлены столики, состряпанные хер пойми из чего, и сажусь за один из них. Холуёк-официант уже здесь: чего изволите?

– Воды, – говорю я.

– Может, покрепче?

– Нет. Мне еще в Круг идти…

Холуек убегает.

Старая немецкая порнуха,

Как ты много значишь для меня.

Извращенцы, лесбиянки, групповуха –

Полная задора и огня.

Вспоминаю детство озорное:

Гибнет развитой социализм,

Общество выходит из застоя – и запоя;

Процветает подростковый онанизм.

Папа с мамой на работе – я в секрете

Нахожу под папиной подушкой

Неподписанную видеокассету,

А это значит – вот она, порнушка…

Нажимаю «плей», и на экране

Трахают роскошную блондинку.

Тут обманывать я никого не стану –

Руки сами тянутся к ширинке…[11]

На эстраде уже вовсю разоряется наш джаз-банд. Музычка хорошо мне знакома, в другое время я слушал бы да подтягивал – но сегодня чего-то не хочется. Впереди бой – и даже помощь Дока уже не особо вдохновляет. Я не раз видел бои Керча. И видел, что эта тварь делает с противником. Против этой туши может выстоять только такая же туша – не уверен, что у меня есть даже малейшие шансы…

Я принимаю кружку, залпом выливаю воду в глотку – и вдруг, обозлившись, с грохотом ставлю жестянку на стол. Ладно. Поглядим. Рановато я расквасился. Туша тушей – но сегодня в Круге большие ножи. А это посложнее, чем простые кулаки. И если на кулаках против Керча у меня нет шансов – с ножами еще можно поплясать. Вот и попляшем.

Перерыв окончен, и трибунки Круга снова наполняются жадными до кровавых зрелищ ублюдками. Я тоже занимаю свое место. Слева от меня Смола в обнимку со своей черной бабищей, справа – Васька, а за ней Пан. И я, толкнув нашего главбугра, говорю ему на ухо:

– Смол, следи за сеструхой. Понял? Что-то она затеяла…

– Посмотрю, – буркает тот. Его посмели отвлечь от сисек ненаглядной Черни, и Смола изволит быть недоволен. – А чё случилось-то?..

– Не знаю. Не нравится она мне.

Он сразу подбирается.

– Чуешь что-то? Лады, брат. Позекаю.

Я киваю. Спасибо, брат, теперь я самую малость спокоен.

Впрочем, это мое спокойствие испаряется буквально в следующую же минуту. Васька толкает меня в бок и кивает куда-то вправо, ближе к бару. Я поворачиваю голову – и чувствую, как меня накрывает бешенством. Вот и подтверждение подоспело. Теперь-то уж точно все на своих местах… От бара к кругу шествует сам капо докеров – и шествует не один, а под ручку с моей бывшей шаболдой. Ласка собственной персоной. Ночами она обычно не высовывает носа из своей комнатенки – но теперь шкандыбает совершенно открыто и даже гордо, трется о капо своими чуть прикрытыми обтягивающим платишком сиськами. Эх ты ж сучка ты ебливая…

– Шлюха… – шипит сквозь зубы Васька – и ее рука непроизвольно тянется к боковому карману на робе. Интересно, что там у нее? – Вот проститутка… Это они специально, Лис! Специально! – она поворачивается ко мне, и в ее глазах я вижу то же, что чувствую сам – бурлящую ненависть. – Тебе сейчас в Круг! Они хотят вывести тебя из равновесия! Чтоб ты отвлекся! Керч и так серьезный противник – а тут еще это…

Я киваю и злобно скалюсь. Так-то оно так… да только промашка вышла. Если это и впрямь учтено в их плане – главный докер сильно просчитался. И немалая заслуга в этом – Васьки. Она успела предупредить – а я уже успел привыкнуть к этой мысли. И теперь во мне бурлит только злобная ярость, которая дает мне силы… Впрочем – злость эта вовсе даже не на Ласку. Чего уж там. Разве что самую малость… Нет у нас тут романтики. Шлюха и есть шлюха – и она просто хочет подстраховаться и спокойно жить дальше. Моя ненависть сейчас целиком обращена на главного докера. Ведь погляди что провернул – целую спецоперацию! И сумели-таки довести до конца – потому что деваться мне уже некуда.

Разве что…

Безумная мысль едва вспыхивает в мозгу – а я уже лезу по трибуне через головы. В Круг. Я уже сходил к Доку и уже подготовлен. И в этом – просчет главного докера. Просчет, который – если я сумею правильно сыграть! – может стоить ему жизни.

Трибунки взрываются ревом – оказывается, карла-шут тоже в Кругу и снова вещает о смертельной битве. Он уже выкликнул меня – и вот вам пожалуйста, Лис собственной персоной, лезет прямо через толпу, спешит выплеснуть свои кишки на голый серый бетон Круга.

– Да! – истошно орет карла. – Вот он, наш боец, посмевший бросить вызов чемпиону! Бой насмерть! Бой стали против стали! Да будет с нами больше крови! Бугор Второго отряда против действующего чемпиона! Да-а-а!..

Я вхожу в круг. Керч уже тут – он стоит в своем углу. Рост под метр девяносто, килограмм сто веса, где совершенно нет жировой ткани. Блестящая от пота машина для убийства, густо поросшая черным волосом от крестца до сломанных ушей, торчащих из лобасто-лысой головы. Керч – это Керчак. Обезьяна из книжки про Маугли. Керч, оказывается, имеет слабость почитывать книжечки, кто бы мог подумать… Но Керчаком у нас тут зваться слишком сложно – потому просто Керч.

Керч обожает свое основное занятие. А дело его – ломать людей, крушить им ребра, вышибать зубы, дробить кости и раскалывать головы о бетонный пол. И он делает это красиво, залюбуешься. Особенно если наблюдаешь со стороны. Каждый из противников Керча должен сдохнуть от его лапищ, смахивающих на огромных мохнатых пауков...

Но только не я. Ибо у меня еще есть долги на этом свете.

– А вот и наши ножи! – продолжает голосить карла. И, приняв из рук одного из капо две стальные полосы, блеснувшие в свете ламп, поднимает их над головой. – Любуемся, дамы и господа!..

Чуть изогнутый клинок сантиметров сорок, односторонняя заточка, глубокий дол, прорезиненная рукоять, небольшая пластинка-гарда, явно хороший баланс. Это на самом деле вовсе не нож, а что-то куда большее. То ли кинжал-переросток, то ли малыш-меч… К ним бы еще пару щитов – и в самый раз будет.

– Нора знает, что вы любите честные бои! – горлопанит чучело. – И Нора идет навстречу!

Идет навстречу? Ха! Внешне, конечно, все пристойно и вполне замечательно… В Круг входят еще карлы – они несут снарягу. Специально сделанные нагрудники и большие наручи на левую руку, от плеча и до кисти – брезент в несколько слоев, вшитые алюминиевые пластины, напидоренные до зеркального блеска хоть брейся, матерчатые ремни… Только сдается мне, что для гориллы все подогнано так, что он в этой тряхомудии будто родился. А у меня, надо полагать, все совершенно иначе. Дернешься в одну сторону – а нагрудник поедет в другую. Твари…

– Итак!.. Керч против Лиса! Бывший капо и действующий чемпион – против бугра! Делайте, делайте ставки! Это бой насмерть! Бой насмерть, и бой добровольный!

Карлы напяливают на меня снарягу и пихают в руку нож – а я пытаюсь отыскать взглядом главного докера. Я должен сказать. Должен сказать свое слово до того момента, как мой нож столкнется с ножом Керча. И сказать при всех, сказать на всю толпу, которая орет и беснуется вокруг.

– Запасаемся терпением!.. – продолжает изрыгать карла. – Сейчас бойцы готовятся к бою!..

– Не подкачай, братишка!.. – прорывается с трибуны вопль. Это Смола, и я благодарен ему. Сейчас, пожалуй, только он да Васька искренне болеют за меня… Ну разве еще Пан с Доком и, может быть, самую малость Армен. Но я не отвлекаюсь на окрик и продолжаю шарить глазами по трибунке. Да где же ты, гребаный урод?!..

Вот он!

Я отталкиваю от себя карлов и делаю три шага вперед. Я иду к капо докеров и указываю кончиком клинка прямо на него. Это видит не только он, это видят все – и толпа понемногу утихает. Всем очевидно любопытно, что еще хочет сказать этот выскочка-бугор…

– Ты! Ублюдок! Я вызываю тебя! – говорю я. Вокруг уже стоит тишина, и мои слова слышны во всем этом огромном зале. – Ты, тварь, чуть не убил Желтого! И ты забрал мою женщину! Считай это местью… Я заберу твою поганую башку – и потом отымею ее по самые гланды! Я и ты! Один на один! Я даже готов дать тебе преимущество – ты будешь с ножом, а я безоружен! Что скажешь, гребаный ты трупоед?!..

Мой рассчет прост. Вызов брошен при всех. Оскорбление – тоже. И оскорбление страшное… И даже капо вынуждены подчиняться законам понятий – ибо если ты не ответил простой крысе, изрядная доля авторитета будет утеряна. Крысюк посмел оскорбить целого капо – и не просто капо-бригадира, а главкапо. Да что этот крысюк возомнил о себе?!.. Но есть и другая причина, почему я уверен в его согласии. Ему нужно довести дело до конца – убрать меня и Желтого из отряда и ввести своих людей. Игра еще не закончена – и этот бой реальный шанс. Шанс беспроигрышный… как думается ему. Даже если я свалю Керча – я буду измотан. А он свеж. Я буду безоружен – а он с ножом. Он обязательно ответит. И тогда я сумею заткнуть ему глотку, и наш общак снова будет в безопасности. И я не думаю о наказании, хоть оно и последует – ведь что бы там ни думал себе капо, этот бой действительно будет нечестным. Вот только обман будет с моей стороны…

Капо спихивает с колен свою прошмандовку и поднимается. Он тяжело смотрит на меня – и я буквально чувствую, как в его башке прокручиваются те же самые мысли. Убрать ублюдка Лиса сейчас. Следом – кидануть на лапу Доку и закопать Желтого. И шито-крыто. Все дальнейшее – дело техники…

– Кто ты такой, утырок, чтоб бросать вызов мне?.. – медленно, с тяжестью в голосе, спрашивает он. – Ты – обычная крыса. Рабочее мясо. Навоз. Материал для компоста… – капо делает паузу – и на трибуне вокруг него дробью сыплются угодливые смешки. – Но… так и быть. Я приму вызов и дам тебе шанс. Ты сам захотел драться без оружия. Пусть будет так. Я не могу отказать себе в удовольствии отрезать от тебя кусок за куском… А за бабу… – он оглядывается на Ласку и ухмыляется. – За бабу тебе отдельное спасибо. Свежая, мало пользованная. Мякенькая. Спасибо, что сохранил для меня…

Он садится – и Нора немедленно взрывается ревом толпы. Вот это вечер! Два боя подряд! Да каких боя!

– Это было лирическое отступление, – глумливо оповещает карла. Долбаный концертмейстер… – Что ж… Посмотрим, хватит ли нашему бойцу изворотливости, чтоб уважаемый капо докеров вышел с ним на бой. А тепе-е-ерь!.. – он словно заправский рефери на ринге повышает голос до крика. – Да будет бой! Дамы и господа! Подбодрим, как мы умеем! У-бей! У-бей!

И толпа послушно повторяет, скандируя почти синхронно:

– У-бей! У-бей! У-бей!

Керч, красуясь, крутит нож. Морда его растянута в кривой улыбке – он явно рассчитывает на успех. Я сплевываю, ощущая в теле какую-то странную легкость… Хрен тебе, обезьяна. Я сегодня в ударе – а ненависть, вошедшая в тело, дает мне дополнительные силы. Ненависть – и уверенность в том, что если станет трудно, со мной подстраховочка от Дока…

Керч крутит нож – и кивает мне на центр Круга. Мол, давай, огрызок, сейчас пошинкую тебя в начинку для крысиных кормушек. Крысы сожрут твое мясо, нальются соком – и пойдут на шашлык для гостей Норы. Ты пройдешь полных два круга пищеварения, будешь высран – и Гексагон навсегда забудет о тебе.

Иду, иду. Не будем заставлять ждать доблестного воина…

Драться ножом можно по-разному. Но всегда основа – твоя стойка. В стойке ты должен чувствовать себя так, как гарнизон чувствует себя в крепости – неуязвимо. Ты должен суметь мгновенно атаковать – и так же мгновенно уйти из атаки в оборону. Обычно рука с ножом – ведущая, она должна быть вынесена вперед, и нога под ней – тоже. Так обеспечивается большая площадь работы по кубатуре врага – можно атаковать и на двенадцать, и на три, и даже на девять часов, чуть довернув плечи-туловище… Кроме того, за счет вынесенной вперед руки и длинного шага можно атаковать на большую глубину-дистанцию. Но мой нож – не обычный нож. И он очень непривычен мне. Я чувствую его тяжесть и понимаю, что выносить его вперед и пытаться рулить кистью, удерживая ее все время в напряжении, – плохая идея. Очень быстро устанет запястье и предплечье, за ним начнет ныть и плечо. Так не пойдет. Таким ножом-полусаблей лучше работать рубящими ударами, пока рука в заднем положении расслаблять кисть, давая ей отдохнуть. И потому нож должен быть в задней руке. А передняя – блокирует и отводит удары противника. По возможности. Это лишь одно из множества соображений, мелькающее в мозгу – батя Ефим учил меня на совесть, постаравшись передать все, что знал сам. И я поворачиваюсь в заднюю стойку. Я готов, ублюдок. Надеюсь, что готов…

Толпа недовольно гудит, толпа хочет брызг крови и блеска стали – но нам сейчас наплевать на толпу. Это наш бой, и только нам решать, как его вести. И мы кружим по арене, прощупываем друг друга быстрыми осторожными выпадами. Карлы, закрепляя нагрудник, перестарались – понятно, эти суки куплены – и мне неудобно. Он давит, не дает двигаться свободно. А наруч, такой обманчиво надежный, мне хочется подставлять под удар лишь в крайнем случае…

Мы сходимся в первый раз. Я зарабатываю ногой в бедро, отбиваю нож, и тот скользит по пластине, закрывающей локоть. Бью сам, но горилла успевает парировать. И теперь мы больше не отлипаем друг от друга. Ни мы – ни наши сабельки.

Скр-р-р… Скр-р-р… Сталь целуется со сталью. Будь это обычные ножи – я не стал бы лезть клинком на клинок. Я сбивал бы удар, открытой ладонью встречая кисть противника. Но это, черт возьми, полусабли – и потому я не жалею заточку. Сталь скрежещет, визжит до мурашек по спине – мы пляшем завораживающую тарантеллу на арене, пляшем, пуская в ход всю свою скорость, реакцию и массу. Клинки сталкиваются, плетут кружева паутины – мы стараемся достать друг друга, достать не просто так, царапиной, а в уязвимую зону. Шея, лицо, внутренняя часть ноги или руки, брюхо, пах. Один глубокий рез по магистрали решает все. После этого у врага не больше двух минут жизни. Но пока мне не удается – и бешеная воронка торнадо крутится по грязно-серому, в красных разводах, полу. Крутится, сходясь и расходясь и тут же слипаясь снова.

Скр-р-р… Скр-р-р… Каждый из нас уже обменялся ответным острым поцелуем – и далеко не одним. И разлетевшейся крови уже немало. Широкий мазок красного на лице ошалевшего карла, крап по мордам бугров Транспортного в первом ряду, узкие полосы на орущей от восторга Черни. Рассыпавшиеся брызги, разлетевшиеся по толпе вокруг. Всплеск, праздничным салютом осевший по черным робам капо. За эту минуту мы успели знатно пошинковать друг друга. Но это пока лишь царапины…

Скр-р-р… Скр-р-р… Кромки клинков выправлены любовно и очень остро. Только острый нож побеждает и только острый нож дарит хозяину жизнь. Заточка бешено визжит, покрываясь выщерблиной после каждого столкновения, лысая голова Керча мечется со скоростью, не уступающей моей. Выпад за выпадом – удар по низу, удар по верху, удар справа, перехват, тычок в лицо, отбить ответный рукой, принять предплечьем, уже вспоротым, но еще рабочим… Главное – не пропустить рез в магистраль. Рез – он куда опасней тычка; даже проникающий в требуху тычок не сразу убьет человека. Особенно если твой враг наадреналинен по уши… Так говорил батя Ефим. Тело человека может выдержать не один десяток колотых. Но один единственный правильный рез способен полностью выключить тебя. Один точный рез – и магистральная вена плюется кровью. Полторы минуты – потеря сознания, две минуты – труп.

Скр-р-р… Скр-р-р… Вытянутое чуть изогнутое лезвие полусабли очень опасно. Оно чуть шире и чуть длиннее японского танто – батя Ефим дал мне полный экскурс по клинкам, и потому я знаю. Кромка очень остра – такая рана заживает трудно, края так и норовят разойтись. Правда, это не серрейтор – от него раны еще более ужасны. Серрейтор похож на фламберг, «меч пламенеющий» – он уже не режет, а рубит-пилит. В средние века воинов, вооруженных мечом-фламбергом, казнили особенно изощренно… Но нам хватит и того, что есть.

Скр-р-р… Скр-р-р… Пожалуй, мы лучшие ножевики в Норе. Я и Керч. Но он тренируется постоянно, работает над собой и совершенствуется, а я – от случая к случаю. Он имеет свой собственный зал со снарядами – пусть и кустарными самоделками – а я только нашу каморку в камере. Он мочит постоянных противников из закрепленных за ним карлов – а я рублю ножом воздух во время боя с тенью. Он не пьет, он хорошо жрет и не работает – чего не сказать обо мне. Неравенство налицо. И это неравенство дает о себе знать.

Скр-р-р… Скр-р-р… Мне тяжело. Я чувствую, что тело уже не вывозит, что движения постепенно замедляются, легкие уже не хотят работать с той же отдачей – а сучий обезьян все так же свеж. И он тоже видит, что я сдаю. Он ухмыляется и чуть сбавляет напор – нельзя кончать со мной быстро, бой должен понравиться публике. Это один из законов шоу – а шоу всегда маст гоу он. Тогда чемпион заработает очередной процент к популярности и почтенная публика будет ставить на него еще больше и еще охотнее. Нельзя кончать быстро – и, конечно же, кончать нужно эффектно…

Скр-р-р… Скр-р-р… Керч уже просто играет. Забавляется. Он легко отбивает мои удары – и, похохатывая, время от времени шлепает меня клинком плашмя. То по ляжкам, то по рукам или бочине… Он почти так же свеж, как и в начале боя – а я за эти десять минут ухайдокался до крайности. Но я еще жив – и у меня есть еще козырь в рукаве. Вернее – в широком поясе моих серых казенных штанов. И я жду лишь момента, чтоб предъявить его.

Пора. Я вдруг останавливаюсь. Встаю прямо в центре Круга и опускаю руки. Рукоять выскальзывает из моей ослабевшей ладони, и тесак звенит по бетону клинком. Голова в пол, подбородок на грудь, плечи опущены, дыхание – тяжелое, частое, надрывное. Я устал. Я невероятно устал. Керч должен поверить в это. Тем более это действительно так – я чувствую тяжесть во всем теле, чувствую, как горят мои легкие, как что-то пузырится там, отслаиваясь и отходя мокротой. Так-то. детишечки… алкоголь и наш бесшабашный образ жизни здоровью совсем не способствует.

Керч должен поверить… и он верит. Он чемпион – и как многие чемпионы, сломавшие не один десяток бойцов, самонадеян. Я просто очередной крысюк, который сдался, так и не доведя бой до конца. Керч подходит ко мне, пинает мой нож, который улетает куда-то за Круг, и отбрасывает свой. Что тесак… Полоснул раз-другой – и тушка мертва. Это просто и не так эффектно. Публике интереснее, когда тушку тщательно обработают, превращая в отбивную. И Керч собирается сделать именно это.

Следующий удар я пропускаю. Он неуловим. Кажется, на мгновение я даже теряю сознание. Потому что когда снова открываю глаза – я уже лежу на полу. Мир вращается по кругу, гулкая тишина постепенно исчезает, распадается на миллионы осколков – и сквозь них прорывается рев толпы. Толпа беснуется и скандирует. У-бей… У-бей… Убейубейубейубей… Керч проходит мимо, совершая круг почета по арене Норы. Он упивается моментом, ловит собственный дешевый кайф, густо настоянный на чужой крови, боли и страхе. Он уже видит будущее – и в нем есть место нам обоим. Ему – как победителю, мне – как НТБ.

– Кончай с ним!

Это капо-шесть, сегодня он смотрящий за Норой. Керч кивает и поворачивается ко мне. Делу время, потехе – час.

Он идет ко мне, показушно разминая и без того рабочие мускулы рук. Я наконец-то встаю и чувствую, что мир окончательно восстановил со мной связь и не колесит перед глазами после пропущенного удара. У меня будет совсем короткий миг, чтобы привести секретное оружие в боевое состояние – но я уверен, что успею…

На Круг выходят голым по пояс. Это – правило. Но я – крыса, я хочу выжить и потому странно осуждать меня за то, что я сумел подстраховаться. Пояс в штанах достаточно широк, чтобы вшить туда упругую полосу стали в пару сантиметров шириной. Это и есть помощь Дока. Когда-то в древние времена бывали такие гибкие сабли, которые закручивали вокруг пояса – и моя полоса чем-то похожа на них. Но еще важнее то, что у меня в руках разворачивается семьдесят сантиметров острющей стали – а лапищи волосатой обезьяны пусты…

Взревев, Керч срывается ко мне – он надеется успеть, подойти вплотную, войти в клинч, где сабля уже не будет опасна. Да хрен тебе в рыло, ублюдок! Правую граблю он теряет сразу – сбритая по локоть, она улетает в сторону, и кровища из обрубка бьет тонкой пульсирующей струей, заливая бетон. Дальше – вторая, почти под самый корень. Обезьян продолжает реветь и переть на меня – у него остаются буквально секунды, и он надеется на зубы, которыми можно дотянуться до моего горла… Прыжок в сторону… его левый бок открыт, и защиты нет… и я бью, рублю наотмашь, пластая горло от подбородка до затылка и отворяя целый фонтан ярко-алой крови из сонной артерии.

Керч, булькая пузырящимся горлом, падает. На колено… На второе… На правый локоть… Кровь хлещет, собираясь в лужу на бетонном полу, и глаза чемпиона уже заволакивает пеленой. И, длинно захрипев, волосатый орангутанг заваливается на бок.

Сдох. Туда и дорога.

Карлы темнеют на глазах и торопливо шарят у пояса, нащупывая дубинки и шокеры. Толпа беснуется. Толпа сходит с ума. Крысы безумствуют – только что крысоволк убил цепного пса! Знай наших, черножопые упыри! А я… я с трудом верю, что сделал это. Текут мгновения, Керч по-прежнему неподвижен – и понимание наконец проникает в меня. Да! Я сумел! Я сделал!.. И теперь за главным докером должок, который он отдаст мне здесь и сейчас.

Я опускаюсь на пол, сажусь прямо в лужу, которая натекла с волосатой туши – и шарю глазами по беснующейся трибуне. Мне срочно нужно видеть Ваську. Я хочу увидеть ее, хочу увидеть ее радость в глазах, которая заставит меня окончательно поверить… Я вижу. И вижу совсем не то, что хотел бы.

Васьки нет на прежнем месте – и Смола не помешал ей. Смола занят проклятой Чернью, развернувшей его спиной и к Ваське, и ко мне. Чернью, облизывающей Смолу и торжествующе смотрящей на меня из-за его могучего плеча. А Васька уже сместилась ближе к капо докеров и Ласке, сидящей у него на коленях, – и, злобно глядя на Ласку, тянет из кармана стеклянную банку…

В аккумуляторах некоторых машин, приходящих в Гексагон, плещется кислота. Это старые машины, побывавшие во многих боях – они испещрены попаданиями и пробитиями, они пестрят ржавчиной, словно годы и годы стояли под открытым небом и дождем. Сцедить кислоту сложно, опасно – но можно. И Васька, притащив с собой небольшую банку с этой херней, уже вскрывает ее, стоя рядом с прилипшей друг к другу парочкой. Крышка долой, Васька поднимает банку – и пока толпа беснуется, не обращая внимания ни на что вокруг, аккуратно выливает кислоту. Прямиком на эти две, облизывающие друг друга, головы.

– Сука… – говорит кто-то рядом со мной… и кажется, это говорю я сам. – Сука… Ну как же глупо…

Часа через полтора все успокаивается – инцидент исчерпан и каждый получил свое. Сообразно заслугам. Дохлого докера с провалившимся черепом, принявшего на себя большую часть банки, уносят на компост – чаны, чья белизна не выцветает, поглотят его уже сегодня, превратив тело в белок… Ласку, полумертвую от боли и ужаса, туда же – а куда еще девать шлюху, потерявшую свое основное достоинство, смазливую мордашку? Васька, изрядно избитая карлами, уже давно в Лабиринте – и вслед за ней туда же ушли карлы. Для нее – наказание, для них – тренировка. Иного совет из трех капо, смотрящих сегодня за Норой, придумать не смог – стандартное явно не подходит, Васька никогда не станет жить шлюшьей жизнью в Норе. Не тот характер. И я прекрасно понимаю, что Лабиринт – это та же смерть. Но только после того, когда жертву изрядно погоняют и порежут, отделяя кусок за куском.

Теперь остаюсь только я. Я по-прежнему стою в самом центре Круга – и жду решения. Волосатую тушу уже утащили, и на бетоне осталось только грязно-красное влажное пятно. Тройка капо, смотрящих Норы, сидят за судейским столом и сверлят меня тяжелыми взглядами. Их можно понять. С одной стороны – победа одержана нечестным путем и я должен быть наказан. Но с другой – это все-таки победа. Попытка аннулирования которой ударит по карманам таким солидным людям, как Док и Армен – оба они поставили на меня, и поставили серьезные суммы. И выигрыш солидный, ибо львиная доля ставок шла на Керча. Потому смотрящим капо нужно вывернуться наизнанку – но соблюсти оба условия. Правда, я уже видел Армена у их стола и уверен, что он уже успел пошептаться…

– Оглашается решение по итогам боя, – капо-шесть поднимается и, снова одарив меня тяжелым взглядом, оборачивается к трибунке. – Дамы и господа, все вы видели, что победа одержана нечестным путем. Но мы обнаружили упущение в Правилах и, пожалуй… – он замолкает на мгновение, ведь признание дается ему с большим трудом, – это вина организаторов боя. Недосмотр. Мы внимательно изучили Правила Круга, а конкретно – раздел боя с оружием. Запрета на второй клинок – нет. Фактически – это недосмотр секундантов, снаряжавших бойца перед поединком. Заверяю вас, что они будут наказаны. Таким образом по итогам боя победу одерживает Лис, – и капо снова злобно проходится по мне взглядом.

Я ухмыляюсь. Ай да Док, ай да Армен… Все, кто сегодня собрался тут, прекрасно понимают, что Лис, с хмурой рожей торчащий на арене, – по большому счету никто. Ноль. И решение капо могло быть каким угодно. Однако… за этого долбаного бугра сказали солидные люди, ссориться с которыми не с руки – а значит, капо приходится изворачиваться и искать дырки. Но при этом – соблюсти и законность, чтобы не потерять лицо. И такая дырка найдена – Правила, мать их дери.

– Но вместе с тем – мы все же усматриваем и нарушение, – продолжает капо. – Пусть нарушены не Правила Круга – но Дух. Бой должен проходить в равных условиях – и как раз этого мы не наблюдали. А потому… – он выдерживает долгую паузу, – боец должен быть наказан, и наказан сурово. Лис уходит в Лабиринт вслед за своей сестрой. И если они выживут в Лабиринте – мы будем считать их очищенными от наказания.

И эта сука, глядя на меня, мерзко ухмыляется.

А я смотрю на Армена, который сидит на почетном месте в первом ряду – и в голове у меня шелестит его тихий голос и слова, сказанные тогда в коморке. «…Думай сам, мальчуган, думай сам…» Армен, хитрая ты сука. Так вот для чего ты рассказал мне о сраном Тесее – тебе зачем-то нужно было отправить меня в Лабиринт. И отправить так, чтоб ни одна собака не подкопалась, чтоб до самого начала всей движухи этого не понимал даже я, чтоб даже капо не подозревали о подвохе, потому что сами зачитали мне приговор… Мне теперь безумно хочется знать одно – зачем. И сдается мне, что ответ на этот вопрос я получу только там…

Глава 8. Васька. 40 дней до

Никогда раньше Васька не бывала Лабиринте. Оно и понятно: те, кто ссылался сюда, обратно уже не выбирались – в каком-то из множества коридоров, переходов или тупиков затерянного уровня ссыльные обязательно находили свою смерть. Карланы неуклонно контролировали этот процесс и всегда доводили до конца.

Оглядываясь по сторонам и ловя малейшие шорохи, она, крадучись на полусогнутых, двигалась вдоль бетонной стены коридора. Тьма Лабиринта была не сплошной – через каждую сотню шагов под потолком горела яркая лампочка, которая освещала все вокруг шагов на двадцать. Без этого света в Лабиринте никак, двигаться в абсолютной тьме могут только машины или кадавры – но все же Ваське временами очень хотелось, чтоб и этот свет потух. Перед каждым таким островком она надолго замирала, прижавшись к стене, прислушиваясь и стараясь понять, не караулят ли ее с той стороны – и лишь просидев какое-то время, продолжала движение. А погасить лампу невозможно – стальная решетка и толстое стекло защитного кожуха не дадут. Но даже если и получится – на шум могут сбежаться карланы. И тогда пиши пропало.

Первая схватка получилась донельзя удачной – но это потому, что карла не ожидал, что в руке у нее окажется что-то острое. Васька не была мастером по маханию зажатой в руках острой железкой, в этом до Лиса ей куда как далеко – однако вскрыть карлана смогла. С визгами и кровищей, как свинью на ярмарке. Вспорола брюхо, уже заплывающее первым каповским жирком. Но дальше будет сложнее – черножопые наверняка уже знают, что она вооружена, и теперь будут осторожнее. Церемониться не станут.

Интересно, как там Лис? Братик обязательно найдет способ ее вытащить. В крайнем случае – пойдет следом, чтобы помочь здесь. В этом она была уверена на двести пятьдесят процентов. Во-первых – теперь он ей должен. За Ласку. Эта тварь не должна жить. Во-вторых – ей должны и все бугры Второго. Считай, сохранила им общак. И в-третьих… и в-третьих просто потому, что он брат. Все эти годы – и на Малолетке, и потом, уже во взрослых отрядах, – она чувствовала у себя за спиной его незримую поддержку. А уж вместе с ним они сумеют пробиться к выходу…

То что выход отсюда существует, она знала наверняка – темный провал двери в дальнем углу Норы свидетельствовал об этом. Ходили слухи, что у капо есть одно негласное правило – крыса в Лабиринте всегда должна иметь надежду выбраться. Крыса должна видеть свет в конце тоннеля и рваться туда всем своим существом. Иначе она теряет способность к сопротивлению. А ведь именно это и есть цель Лабиринта – пустить внутрь высокозлобное существо, чтобы оно смогло сопротивляться карланам, проходящим тренировку или экзамен на право капо. Но за все эти годы – да и до того, – как она вышла во взрослую жизнь Гексагона, она не помнила даже малейшего слуха о том, что кто-то когда-то сумел выбраться. Да и сам дверной проем, заросший толстенными нитями паутины, говорил о том, что сквозь него давно уже никто не ходил.

Несколько раз, заслышав шаги, она сворачивала в узкие ответвления, чаще всего оказывающиеся тупиками. В такие моменты она прижималась к серым стенам или пряталась за торчащие из стен огрызки плит – и, ощетинившись скальпелем, ждала. Почему-то в такие моменты приходили на ум строки из книжек, где герою очень хотелось помолиться… но молиться Васька не умела. Да и глупое это занятие. Ему там наверху нет дела до корчащейся в серых катакомбах букашки – в противном случае он не бросил бы подыхать здесь тысячи и тысячи созданий. Созданных, сука, по его образу и подобию. Пару раз она даже сумела рассмотреть, кто же это шастает по ее душу – карлы шли с дубинками и шокерами, а значит, воспринимали ее достаточно серьезным противником. А может, и просто – так по ихнему внутреннему уставу положено. Или чем они там руководствуются…

Еще один вопрос, который ее жутко интересовал, – откуда у нее в кармане скальпель. Или как эта штука называется… Бритвенной остроты полоска, отменно вскрывающая плоть. Карлан даже моргнуть не успел – а пупок уже развалился надвое и требуха висит ниже колен. Но здесь на ум приходила вполне себе определенная и логичная догадка – скальпель дело рук Дока. Именно он проводил осмотр перед тем, как карланы выпнули ее в Лабиринт. И уж Док-то наверняка мог тишком запихнуть ей небольшую плоскую железку. Больше некому. Ай да Док, вот спасибо… И это при том, что он явно рисковал: если по итогу ее завалят и скальпель найдут – у капо появятся вопросы. Впрочем – Док слишком темная лошадка, чтоб сообразить, что ему будет за это. Док и Армен – единственные, кто в Гексагоне живут вне правил. Ну… почти. И Ваську всегда до жути интересовало, чем они заслужили такое положение.

Док… Док вообще персонаж своеобразный. Васька знала, что нравится ему – и нравится достаточно сильно, – но за все это время Док так и не перешагнул черту. А ведь он благодаря своему положению мог позволить себе любую женщину. Ткнул пальцем – и привели. И здесь не поможет всякое там «не хочу» или «не буду»… Вечером в камере тебе объяснят, что говорить «не хочу» авторитетному человеку – по меньшей мере невежливо. И тем не менее, в отношении Васьки Док не позволял себе ни капли лишнего – для него важна была именно добрая воля. Здесь Васька, погруженная в свои мысли, печально усмехнулась… Что за сука-жизнь? Тот, кому ты нравишься – тебе совсем не интересен; а тому, кто нравится тебе, – не интересна ты… Лис, проклятый ты свинтус. Уже очень давно, с самого начала, с той самой ночи, когда он не дал ее в обиду – именно тогда она и поняла, что он нужен ей. Но он… Он всегда рассматривал ее только как сестру. Она это чувствовала – и это было очень обидно.

Две черные фигуры, появившиеся в пятне света, оборвали ее мысли. Карлы! По ее душу… Касаясь рукой бетонной стены, Васька попятилась – позади, шагах в тридцати, остался закуток. Свернуть в него, забиться и переждать. И как же хорошо, что она высиживала до последнего, так и не решившись шагнуть под фонарь! Просто дьявольская везуха, не иначе!

Карлы приближались – и она, забравшись в узкий короткий аппендикс, замерла, боясь даже дышать. Стоит этим ублюдкам светануть в сторону – амба. Так вроде бы Лис говорит… Если что – первому сразу скальпель в глаз. А второму – нырок вниз и яйца порезать. И фонари отобрать, оба! Все ж со светом получше будет…

– Да, эт она че-то не сообразила… – донеслось из коридора.

– Лохушка, внатуре. Порезать-то порезала – а обшарить забыла.

– С картой, конечно, проще было бы…

– Капо-шесть сказал так: даже если до выхода доберется – ее все равно завалят.

– Пра-а-ально… Ибо нехер. А Лис-то чего? Вошел уже?

– Пока нет. Часа через полтора. Нам сообщат. Так что пока можно не шухериться. Встанем на Первом узле – мимо него всяко не пройдет. Там и подкараулим ублюдка.

Голоса, продолжая переговариваться, замерли вдали – и Васька выдохнула, переводя дух. Сфартило. Когда пятилась – так и ждала окрика и топота ног, нервы на пределе… Но – повезло, не заметили. Глаза ослеплены фонарями, вот и не разглядели тонкую скорчившуюся фигурку, ползущую вдоль стены. Впрочем, она прекрасно понимала, что ее поимка – это дело времени. Бесконечно блуждать в этих переходах она не сможет, рано или поздно нарвется на очередной патруль. Утешало одно – Лис скоро будет тут. Главное, продержаться. Впрочем, найдет ли ее в этих чертовых завитках и поворотах? Нужно как-то облегчить ему задачу. И дерзкая мыслишка уже брезжила в ее голове…

Капо-пять, недоспавший положенного отдыха, был очень зол. Гребаный инцидент в Норе с гребаным Лисом и гребаной сучкой Василисой! Именно из-за них и пришлось подниматься с кровати и выходить сверхурочно – хотя в канцелярии ждала бутылочка с сэмом, интересный фильмец и немножечко пожрать. И вечно с этим Вторым какие-то проблемы… Да и Васька эта тоже… охреневший персонаж. Опять же… у всех есть кликухи – а у этой, поди ж ты, нет. Это как вообще? Они там, в Электроцехе, совсем берега попутали?

Но как бы то ни было – капо ребята служивые, хошь не хошь, а приказы надо выполнять. К тому же сегодня именно их отряду выпадало проэкзаменовать почти готовых карлов. Бабенка в Лабиринте, Лиса вот-вот запустят – и упускать такую возможность нельзя. Против Лиса нужно ставить пацанов покрупнее – и у капо-пять как раз имелся такой кандидат.

– Шнырь!

– Я!

Карла Шнырь выделялся ростом, весом и вроде бы умением помахать кулаками. Вот пусть и лезет.

– Сейчас идете искать эту сучку и ее брательника. Она нужна живой, понял? Он – не особо.

– Так точно!

– Хорошо. Придется ломать ей руки-ноги – делайте аккуратнее, чтобы никак не отразилось на здоровье в основном. А лучше не ломать, лучше скрутить, не бить по голове, чтобы думать и говорить могла нормально. Закидай ее мясом – выделяю тебе еще пятерых кандидатов. Ты старший, курсируй между этажами, следи, проверяй все аппендиксы с поворотами, выемками. Ну и вообще… поактивнее там. Найти ее надо обязательно. Уяснил… капо?

– Я пока еще не капо, – залыбился с пониманием Шнырь.

– Я в тебя верю, – вернул лыбу капо-пять. – Справишься – получишь бригаду. Ты же хочешь бригаду, родной?

Шнырь хотел. И всем своим видом доказывая желание. И капо-пять это очень даже устраивало.

– Ремни возьми, чтобы вязать. В КХО получи нормальные ПР, их там штук десять точно есть. И еще… будет неплохо, если пришибешь её сраного братца. Он тоже скоро к веселухе подтянется.

Шнырь облегченно закивал. ПР, палка резиновая, – не ствол, конечно… но ей куда сподручнее бить всяких прошмандовок. Лучше, чем руками-ногами, подставляя их под заточенную сталь. ПР это нормально, ПР – это жить можно. А Лис… Знаком он с Лисом. И встретится с удовольствием, припомнит все подлянки. Бугры Второго много кому дорожку перешли – слишком уж шустрые да шаристые. Ничо, вот и поквитаемся.

– Все, выполняй.

Шнырь кивнул и потопал выполнять – а капо глядел ему вслед и морщился. Использовать крыс ему было привычно, но этого дурачка почему-то стало искренне жаль. Не верилось в легкую победу над ублюдочным Лисом. Не верилось, хоть ты плачь.

Мыслишка, возникшая у нее, была довольно проста. Первого карлу она не обшмонала – торопилась да и растерялась слегка. Но парочка, прошагавшая мимо, подсказала пути решения. Ну не дура, а? У каждого карлы, спускающегося в Лабиринт, наверняка есть карта! Что если по карте добраться до того самого «Первого узла», о котором говорила парочка, и подождать Лиса там? Заодно и предупредить, ведь эти два упыря именно там засесть и планируют! Оставалось только выцепить такого. Выцепить – и подрезать…

Впереди за углом вдруг хлопнуло что-то – и хлопнуло так, что Васька от неожиданности подпрыгнула чуть не до потолка. На какое-то время даже и освещение пропало… Правда, тут же вернулось – но было уже не прежним, а неровным, моргающим и подрагивающим… Что еще за напасть? Она осторожно тронулась вперед – и чем ближе подходила, тем все яснее становился слышен тонкий свист. Да еще и парок из-за угла потек – густой, словно болотный туман. Поня-я-ятно…

Заглянув за угол, убедилась, что догадка верна: система отопления похерилась. Новых труб у капо нет, спереть трудно, вот и латают год за годом старое. А как дошло до предельного износа – так и лопнуло. Здесь было заметно теплее – в трубе-то кипяточек… Пар уже не клубился – полупрозрачный сверху и густой ниже пояса, он покачивался туда-сюда липкими невесомыми облаками. Из-за него и свет от ламп казался совсем другим – мертвенно-бледным, словно в морге у Дока. Звуки шагов прятались в его лениво-густых завитках, пропадали, теряясь в ровном шипении прорвавшей трубы. Черные, из-за пара, напитавшиеся и набрякшие каплями, у лица шевелились серые нити паутины. Васька брезгливо отодвинулась, отчего пар чуть подался, расходясь в стороны…

– …А ты ее видел?..

Гнусавый голос возник неожиданно. Карлы шли где-то впереди – и, судя по увеличивающейся громкости, приближались. Пар глушил звуки, вот и подкрались! Васька, метнувшись к стене, присела, ныряя в плотную пелену, – авось не увидят…

– Видел. Сама тощая – но сиськи класс. Торчат и твердые. Ты тоже ее видал наверняка, это ж сестрица Лиса…

Первый гнусно захихикал.

– Да-а-а… Я б такую завалил. Слышь, Сиплый… Может, это… Ну, как поймаем… Отоварим её?..

– Там поглядим, – отозвался Сиплый. – Может если по-бырому…

Продолжая разговаривать о желаниях и возможностях, они протопали мимо. Жертву, скорчившуюся у стены, не заметили – и Васька снова облегченно задышала. Второй раз. Второй раз прокатило. Но вечно прятаться невозможно, рано или поздно везение закончится. О том, что будет потом, думать ей не хотелось.

Честно сказать, думать совсем ни о чем не хотелось. Навалившаяся вдруг усталость медвежьей лапой прижала, притиснула к земле. Прилечь бы… Усталость обнимала, давила на спину, на шею и плечи, успокаивала… Зачем куда-то идти? Привалиться к стене, передохнуть… Хотелось спать, хотелось нырнуть в сон и забыться… Васька втянула в себя воздух – пах он странно, какой-то сладостью и формалином. Смертью. Моргом, где сломались холодильники, а в прозекторской кипит работа…

Едва не проваливаясь в беспамятство, она заставила себя подняться. Это пар… Точно, он… Из-за него ей так погано… Чертова сладковато-мерзкая вонь болота!.. Достав скальпель, она поднесла его к лицу и резко вдохнула. Скальпель пах кровью и сталью – и от этого запаха ей стало чуть лучше. Надо сваливать. Убираться из этого тумана, ласковыми щупальцами пригибающего к земле…

Следующие шагов пятьдесят она ползла минут десять. Брела кое-как, опираясь левой рукой о стену. В голове стоял ватный гул, ноги подламывались, тело казалось мягкой плюшевой игрушкой… Попадись навстречу карлы – взяли бы без лишнего шума. Добравшись до угла, остановилась передохнуть – и здесь ее скрутило. В брюхе рвануло горячей бомбой, покатилось по пищеводу вверх – и выплеснулось наружу. Сломавшись пополам, она сблевала мерзкий желтоватый комок, окатив и стену, и свои драные ботинки. Да что ж это такое… С минуту она, тупо уставившись в стену, часто-часто дышала, пытаясь провентилировать легкие. Вроде бы помогло… Гул в башке поутих, желудок больше не бунтовал, ватность начала постепенно отпускать тело… Вот же дрянь, а? Что за мерзость течет в этой трубе, если после пары минут в облаке ее так скособочило? Лабиринт лежит под Норой, Нора под Центральным модулем Гексагона, Центральный модуль – под Заводом. Труба – оттуда, из его недр. Что ж там варят такое, отчего, хватанув парку, можно копыта откинуть?.. Двигаться дальше сил пока не было, и она решила самую малость передохнуть. По прикидкам – с момента подслушанного разговора прошло не больше двадцати минут. А карлан озвучил полтора часа до того, как Лиса выпнут в Лабиринт. Еще может успеть… Но если даже и не успеет – братик и сам с усам, махать руками умеет. Авось и справится… Из нее же сейчас боец никакой.

Узкая щель второстепенного коридора, перекрытая полотном едва колышущейся паутины, обнаружилась шагов через двадцать. Хотя в башке до сих пор еще позвякивало – она все же сообразила, что паутину лучше не трогать. Какая-никакая – а маскировка. Присев в коленно-локтевую, Васька осторожно проползла под ее пологом. Фонарь в коридоре давал немного света, и, оказавшись внутри, она сумела кое-как осмотреться. Хозяйственная каморка, не иначе. Пара ржавых дырявых ведер, какие-то шланги, швабра, тряпье и прочая дрянь… Дрянь дрянью – но швабра вполне сгодится! Разломав ручку пополам, она получила две довольно длинные дубинки – и вот теперь-то почувствовала себя увереннее. Что ни говори, а сталюшка в руке – это не ее. Другое дело – палки! «Эскрима» вроде бы. Так батя Ефим называл то, чему обучал ее. Какие-то там филлипинские боевые искусства – хотя что значит слово «филлипинские», она никогда и не спрашивала. Просто всасывала знания с жадностью губки – и долбила, долбила, долбила палками по манекену. Иному и пять раз объясни – не поможет; а ей вполне хватило того раза, когда ее чуть не оприходовал мерзопакостный Воробей с дружками. Именно тогда она поняла, что в этой гребаной норе крыске лучше отрастить зубки подлиннее…

Присев и привалившись к стене, Васька прикрыла глаза. Поспать бы – да нельзя. Заснешь – потеряешь контроль. И можешь проснуться уже с перышком в брюхе… Жрать тоже хотелось немилосердно. Заточить бы теперь хоть кусок сраного желеобразного антрекота из столовки, политого токсично-розовым вкусозаменителем… Но еще сильнее хотелось пить. Так сильно, что хоть конденсат со стен лижи. Она подняла руку, ощупывая стену – хренушки. Сухо, пыльно… Ну да ничего. Передохнет, вылезет в коридор – а там и на воду наткнуться можно. Она уже проходила такие места – да сглупила, проигнорировала. Главное не нарваться на ту водичку, что из трубы хлещет…

В коридоре вдруг заскрипело, и она немедленно размазалась по стене, превратившись в плоскую бесплотную тень. Что-то многовато карлов на один квадратный метр пространства и времени… Уже третий патруль. Карланы, о чем-то тревожно переговариваясь, пробежали мимо, и она уловила пару слов: «прорыв» и «заделать». Ага, голубчики, к трубе спешат… Интересно, а они знают об интересном эффекте водички? Ведь если вляпаются – взять их можно будет голыми руками…

Охотничий инстинкт встряхнул ее. Снова выбравшись в коридор, она, скинув ботинки, тенью заскользила вдоль стены. Карланы топали шагах в сорока впереди, не оборачивались, озабоченные открывшейся проблемой – и Васька поспевала без особых проблем. Вот и угол, вот и лужа блевоты… Один из карланов задержался, присел на мгновение, интересуясь – но тут же с матюгами вскочил и завернул за угол. Васька хихикнула – шашлык из крысы, извергнутый обратно, никогда не выглядит презентабельно. Да и пахнет тоже не ахти…

Из-за угла все так же парило – и Васька не решилась снова лезть в облако дряни. А вот карланы окунулись с головой. Пара минут – и за углом заперхало, забухало гулким лающим давящимся кашлем. Сейчас полезут. Она сместилась правее, прижимаясь к стене. Давайте-ка, родненькие… Первый карла, вывалившись из-за угла, получил концом палки прямо в висок. Черепушка там тонкая, достаточно совсем легонького удара… Карла хрюкнул – и осел на пол.

– Э, братан! Братан, ты чо?!.. Сиплый, сука, ты совсем, что ли, плох? – захрипел второй, выныривая из парящего облака.

И…

Он все же успел сообразить, кого видит и почему кореш лежит на полу с пробитой черепушкой. Раззявил пасть, судорожно зашарил рукой у пояса, где висела резиновая дубинка – и получил торцом левой палки прямо в глаз. Правая, описав короткую дугу, врезалась в промежность – и карлан согнулся, мыча от боли, полыхнувшей в яйцах. Кого ты там поиметь хотел, урод?!.. Снова взмахнув правой, Васька от души зарядила ублюдку по затылку – и карла, завалившись на пол, затих. А вот теперь пришло время острой стали…

Спустя пару минут она уже была готова. Второй карлан, пузыря вспоротым горлом, присоединился к корешу в Местах Вечной Охоты – а Васька прибарахлилась. Черная форма оказалась чуть великовата, ботинки же – вполне по ноге. Мелковат нынче карла пошел, ох мелковат… Карман куртки оттягивал фонарь, второй она держала в руке, на поясе – шокер. И самое главное – коммуникатор с открытой картой и фляга с водой. Пожрать достать не удалось, наверняка ушлепки спустились сюда хорошо покушамши – но это ее пока не печалило. Пожрать можно и потерпеть. Главное – есть вода.

Открыв карту и прихлебывая из фляжки, она принялась изучать Лабиринт. Он оказался изрядно запутан – но карта хорошо распедаливала дорогу. Занесло ее недалеко, искомый «Первый узел» оказался совсем рядом – вернуться назад до каморки, где она пропустила мимо себя эту парочку, потом длинным коридором на север, затем несколько поворотов вправо-влево. И он именно так и назывался – Первый узел. В него сходились все коридоры, берущие начало от входа – Лисенку его точно не миновать. Отлично! Было б неплохо еще, если б коммуникатор показывал остальных поисковиков, шарящих по лабиринту… но на нет и суда нет. Обойдемся тем что есть. И, прижимаясь к стене, Васька снова заскользила к цели.

Тела корешей Шнырь увидел еще издали. Вынырнул из-за угла – и вот они, болезные. Лежат друг на друге вповалку, коченеют в свое удовольствие… Открытие было неприятным. Минус два! А их тут всего пятеро вместе с ним! Редеют ряды, редеют… Тем более что и не ожидал их обоих тут увидеть! На экране его бригадирского коммуникатора точка с именем «Сиплый» продолжала шариться по лабиринту – и не нужно быть семи пядей во лбу, чтоб понять, что коммуникатором завладела сучка Васька. Тварь такая… замочила троих – и была такова! Но как? Смогла застать врасплох?

Ладно. Забрала – и забрала. Тем лучше. Пусть это и не по правилам экзамена – потому как жертва должна иметь возможность прятаться – но капо-пять все равно не узнает. А так ее проще догнать.

Впрочем – это чуть позже. Теперь же вернемся к нашим баранам… Вернее – к корешам. Шнырь всегда был осторожным пацаном. Нюхом чуял. Вот и сейчас во всем этом натюрморте что-то ему не нравилось… То ли пар, клубящийся в воздухе и воняющий какой-то пакостью – а то ли явные потеки блевоты на бетоне стены у самого угла… Кто блевал? А самое главное – почему вдруг? Уже не парок ли тому виной?.. Говорили, что в центре Завода выделывается что-то вовсе уж жуткое – то ли химия боевая, а то ли бактериальная дрянь… А ведь Нора аккурат под центральной частью Завода залегает. И не оттуда ли эти трубы тянутся?..

Стараясь не хватануть лишнего, Шнырь оттащил тела подальше. Обшарил – так и есть. Одного из коммуникаторов и след простыл. Кроме него – дубинка, шокер, фляжка с водой и комбез. Но важнее всего именно коммуникатор. Наверняка карта понадобилась… Шнырь глумливо гыкнул – вот дура баба… на коммуникаторе рядового карлы пусто, только Лабиринт, и всё. А на его, бригадирском, – координаты всех пятерых корешей отслеживаются. И пусть. Шнырь снова ржанул… До поры до времени будет уверена, что она тут как тень бесплотная шастает. А когда сообразит – уж поздно. Так что самое время заняться этой сукой вплотную…

На то, чтобы догнать тварь, у него ушло всего пять-семь минут. Оно и понятно – девка тащилась медленно, с оглядкой, значок на экране постоянно замирал на одном месте – наверняка останавливается и вслушивается-вглядывается в Лабиринт. Шнырю же этого не требовалось – здесь боялся не он, здесь боялись его… Ну и корешей. Кореша, правда, ползали совсем в другой части Лабиринта – ну да и ничего… Шнырь, глядя на мигающие точки, глумливо захихикал – это даже хорошо, ему больше достанется. Сеструха у Лиса приятная, очень даже скаладная собой. И почему бы одинокому карлану – уже практически капо! – не побаловать себя свежим мясцом?.. Очень даже запросто. Это даже как-то глупо – быть у воды и не напиться…

Единственное, что ему было не совсем понятно. – почему она ползет в обратном направлении. Странно даже… Место, где остались валяться два незадачливых дружбана, находилось почти у самого центра Лабиринта. И теперь, имея карту, девка вполне могла найти выход. Ведь если вышла – тогда все, тогда свобода. Но она почему-то развернулась и шла теперь ко входу. Спрашивается вопрос – почему?.. Разве что запуталась, приняла вход в Лабиринт за выход… Шнырь залыбился – вот не зря же Док как-то сказал, что у баб топографический кретинизм в полный рост наблюдается. И это нисколько не оскорбление, а очень даже медицинский термин. Да уж, не бабское это дело, дорогу прокладывать…

Догнал он ее уже перед самым поворотом к Первому узлу. Коммуникатор исправно предупредил, что девка торчит за углом – и остальное было уже дело техники. Стащив тяжелые ботинки, Шнырь аккуратно поставил их у стены, перехватил поудобнее ПР – и, беззвучно прокравшись последние два десятка шагов, осторожно заглянул за угол. Так и есть, с чего бы навигатору врать… Бабенка сидела за ребром спиной к Шнырю – и по темному силуэту на фоне освещенного сектора коридора метрах в сорока было ясно, что она вглядывается вперед. Не оттуда ждешь, подруга…

Дубинкой Шнырь владел неплохо, и уж девку успокоить сил много не надо: бесшумно обогнув угол, он, держа ПР чуть на отлете, подкрался со спины – и от души саданул проклятой сучке прямо по макухе. Убить не убить – но вырубить гарантированно. Девка беззвучно повалилась на пол – и Шнырь, плотоядно ухмыльнувшись, принялся оглядываться в поисках укромного закутка. Вот теперь можно и позабавиться…

Васька пришла в себя от боли в затылке – ломило так, будто череп разломан надвое и на бетон последние мозги вытекают. Да еще в запястьях странно саднило… Попыталась дернуться – не тут то было, руки держало крепко. Оторвав лицо от холодного бетона, она подняла голову, пытаясь осмотреться, – и сразу поняла почему болят руки: прикручены проволокой к торчащей из пола арматуре. Да похоже, что и ноги… Растянута основательно, как волчья шкура для просушки. А эта тварюга, пыхтя, уже стаскивала с нее штаны…

Подкрался, сука, беззвучно! Сзади! Ботинки снял – и подкрался! Не иначе знал, что она где-то тут? Но как?!.. Может, есть на ней какой-то маячок?.. Впрочем, раздумывать об этом было некогда – ублюдок уже стащил штаны и сейчас возился с трусами. Настойчивый, падла… Голыми руками она, конечно, не справится… но вот в кармане спецовки, стоит чуть надавить боком на бетон, до сих пор чувствуется узкая полоска металла. Скальпель! Не додумался, баран, карманы проверить! Связал – и давай штаны тянуть. Животное.

Васька завозилась, застонала протяжно, обозначая, что очнулась. Попыталась повернуть голову, рассмотреть – и это частично удалось. Фонарь этот хрен поставил на торец, луч бил в потолок – и в рассеянном свете она увидела здоровенного облома ростом за метр восемьдесят. С таким она даже и палками не справится. Тут внезапно надо, пока не ожидает. И хитростью подойти…

– Ну не дрыгайся, не дрыгайся, – стаскивая с нее одежду, приговаривал меж тем ублюдок. – Ща по-быстрому оформим тебя, даже пикнуть не успеешь… Оформим – и пойдем себе дальше. Сдам тебя начальству. Не, ну а как ты хотела?.. Троих пацанов замочила – а в них, между прочим, знаешь, какие усилия вбуханы? Господа капо не одобрят…

– Ну ты это… Слышь?.. Может, развяжешь меня? – спросила Васька, подпуская в голос самую малость дрожи. – Я, может, и сама не против… Тем более ты вроде ничё такой, даже красавчик…

Парняга от неожиданности даже притормозил. Хмыкнул недоверчиво, пробежался загоревшимися глазами по голой уже заднице, причмокнул…

– Ишь ты, какие мы, а? Люблю таких… Даже жалко, что тебе скоро не жить. И чё ты, родная, не шутишь, что ли?.. Вот прямо так и дашь?

– А чо нет?.. – очень даже натурально удивилась Васька. – Напоследок-то… Только руки развяжи.

Карлан недоверчиво ухмыльнулся.

– Сбежишь ведь…

– Да куда мне отсюда деться? Иначе я кончить не смогу, дурачок, – Васька призывно улыбнулась. – Ты не только о себе думай, я ж тоже хочу… Да и неудобно будет.

Карлан продолжал стоять, красноречивым взглядом скользя по ее оголенным полушариям. Ага, проняло, тварь… А если вот так, оттопырить немного?..

– А может, ты боишься меня, а? – подзадорила она, одновременно чуть выгибаясь, чтоб выглядело аппетитнее. – Так ты на себя посмотри – и на меня. Разве слабая девчонка с таким здоровяком справится?..

– Это да… – самодовольно усмехнулся облом. – Я сотку с груди десять раз жму. Ну и приседаю… тоже там… за центнер… Лады, ща распутаю. Но ты смотри у меня…

Сразу лезть в карман Васька не стала. Смущаться, прикрывая нижнюю часть – тоже. До того ли? Пусть смотрит. Недолго ему осталось своими гляделками пользоваться… Поднявшись с пола, она растерла запястья, восстанавливая кровоток – кисти покалывало, но слушались они вроде неплохо. А это сейчас самое важное… Карлан, развязав ее, теперь торчал в дверях, перегораживая выход. Недоверчивый какой… Призывно улыбнувшись, она шагнула назад, разворачивая и приподнимая подол спецовки, чтоб было получше видно. Карлан сразу сделал стойку – вцепился глазами в то самое место. И не видел, бестолочь, как ее правая рука шустренько юркнула в карман, вытягивая остро заточенную железку…

– Ну, иди что ли?.. – подбодрила Васька нерешительного кавалера. – Долго мне тут стоять?

– Аэм… гхым… ты глянь… не обманула… – ухмыльнулся тот. Подойдя вплотную, дернул свой ремень, спустил штаны до колен и положил обе руки ей на задницу. – Кре-е-епкая… А ну-ка…

Больше ничего ублюдок не успел. Выпустив жало лезвия из кулака, Васька крутанулась вокруг себя – и что было силы полоснула по правому глазу. Брызнуло жижей – и одновременно с этим карлан взревел, как раненый бык. Зажав глаз одной рукой, второй попытался цапнуть ее – но Васька, нырнув под руку, уже оказалась справа… и вторым ударом прошлась острющим лезвием по шее, прямо по яремной вене.

Хлестнувшая кровища струей ударила в лицо. Она отшатнулась, теряя равновесие – и кубарем полетела на пол. Карлан, продолжая реветь, все же догнал ее, навалился, вцепившись ручищами в горло, сдавил… Чувствуя, как пальцы плющат трехею, Васька захрипела от ужаса – и, слепо махнув рукой с зажатым в кулаке скальпелем, тыкнула справа куда-то в район его шеи. Раз, и другой, и третий… Карлан забулькал, запузырил, хватка сразу ослабла – и Васька, задыхаясь, все же смогла отодрать его ручищи! И продолжала бить, бить и бить острой железякой, с чавканьем входящей в расплющенное горло!

Остановиться смогла не сразу. Голова ублюдка уже мертво тряслась под ее ударами – а она все еще продолжала бить, пластая шею в лоскуты. За все. И за себя, и за Лиса, и за гребаный Лабиринт, и за то, что этот ублюдок хотел сотворить с ее телом… Подавшись, скользкая от крови туша наконец медленно сползла с нее – и только тогда она сумела остановиться. Встала, пошатываясь и пытаясь отдышаться, отошла в сторону, привалилась к стене. Карлан, безо всяких сомнений, минуты три уже как был мертв – фонарь освещал и его тело, и размолотое в кашу горло, и большущую лужу крови, натекшую на бетон… Васька, икнула, харкнула, целя в отвратительную морду… и вдруг, сама того не ожидая, разрыдалась. Стресс, сука, мать его так!

Минут пятнадцать она продолжала стоять, опираясь о стену. Дышала. После того, как карлан чуть не отправил ее на тот свет – дышать казалось особенно прекрасным занятием. И только взглянув на экран коммуникатора, поняла, что пора двигаться – времени до входа Лиса было в обрез.

Вот только как быть с тем, что ее очень быстро нашли? Вариантов представлялось два: либо где-то в ней спрятан маячок – либо коммуникатор все же выдает сигнал, доступный для отслеживания. Нужно было решить обе.

С первой проблемой она справилась просто – стащила комбез с незадачливого насильника. Размер, правда, не соответствовал от слова совсем – но тут уж ничего не поделаешь. Штаны подпоясала наскоро вырезанной тесемкой, в куртку пришлось завернуться полтора раза и оставить так, замотав таким же, наскоро срезанным со своей робы, хлястиком. Особое неудобство доставило то, что куртка насквозь пропиталась кровищей, уже совсем охладевшей и мерзко липнущей к телу – но пришлось сжать зубы и перетерпеть. Ничего, еще и не в такой мерзости возились… Вторая проблема – коммуникатор. Здесь Васька поступила еще проще – открыв карту, она всматривалась в нее пару минут, стараясь запомнить, благо до Первого узла всего ничего – и оставила в каморке, брезгливо бросив на тело карлы. И, подхватив свои палки, подсвечивая фонариком, осторожно выбралась в основной коридор.

Капо-пять, сидя в «тревожной каморке» в самом центре Лабиринта, с недоумением смотрел на экран коммуникатора. И – не понимал, что же это такое происходит.

Началось все с того, что две белые точки, помеченные как «Сиплый» и «Муха», медленно курсирующие по Лабиринту, вдруг ни с того развернулись и рванули в обратную сторону. Именно что «рванули» – капо-пять мог судить об этом по скорости перемещения. Куда? Зачем? Какой был смысл бежать сломя башки? Непонятно…

Дальше. Тормознувшись на одном из поворотов, они какое-то время муммировали ваньку – а потом зачем-то разделились. Что, собственно говоря, строжайше запрещено инструкциями!.. Муха остался на месте – а Сиплый за каким то рожном переместился ближе к началу Лабиринта.

Дальше – больше. Спустя совсем малое время Сиплого нагнал Шнырь – и зачем-то(?) увел в ближайшую комнатку-каморку, обозначенную на коммуникаторе как «подсобка». В каковой они и пробыли некоторое время. У капо-пять даже нехорошая мысль закралась – а вдруг, прости гос-с-спади, гомосеки?.. Опущенные в Гексагоне водились только в отрядах, среди низовой администрации таких отродясь не видывали. И поступали с ними там соответствующе – место для спанья у них было законно под нарами, работы – максимально вредные и унизительные. Да и вообще старались держаться от обиженных подальше, дабы не зашквариться. И если вдруг окажется, что среди карлов объявились гомосеки… Это ж позору не оберешься!

Будь у карланов рации, капо-пять непременно связался бы с ними голосом. Но раций у кандидатов не имелось, и нужно было вставать с такого уютного диванчика и топать своими личными ножками с проверкой. Будь они неладны… То что с карланами что-то могло случиться, он даже и мысли не допускал. Что? Лис пока еще не в Лабиринте, а его сестрица – без оружия и вряд ли справится с кучей матерых мужиков. Капо-шесть сказал, что самолично обыскал ее перед медосмотром – чисто.

Едва добравшись до поворота, где одиноко мигала точка Мухи, капо-пять понял, что был неправ. Здесь лежали оба кандидата – и были они, судя по следам, забиты быстро. И качественно. Кроме того обнаружилась неприятность в виде прорыва, через который пришлось лезть в респираторе – уж он-то прекрасно знал, какую дрянь готовят на Заводе…

Прорыв был не критичен – и не до него сейчас! – и капо-пять ускорился. В пару минут он добежал до каморки – и тут обнаружил коченеющее тело Шныря с раскромсанной в сопли шеей. И два коммуникатора – самого Шныря и Сиплого. Ай да сучка… Недооценили! Мало того, что сумела четырех мужиков ухайдокать – и не важно, сама ли или обстоятельства помогли, – так еще и про коммуникаторы додумалась. Хотя… баба вроде из электронщиков, могла и знать. Так что здесь ничего особенного.

Предстояло решать, что делать дальше. Кровавые отпечатки подошв на бетоне указывали в направлении Первого узла – и капо подозревал, что девка ушла именно к нему. Знать бы, зачем… Вопрос теперь стоял такой: стоит ли топать туда в одиночку? Бабенка-то не промах. Тощая, глаза звериные, башка под ноль стрижена… Пацан пацаном. Сраная Маугля… К тому же и слухи ходили – вроде бы учил ее тот самый странный мужик, Ефим, которого предпочитали обходить стороной сами Главглавы. Помнится, нехорошо тот мужик умер – взбесился, завалил врукопашку двоих кадавров и, поимев с них стволы, патрон и бронежилеты, устроил веселую пострелушку, ухайдокав целую группу четырехсотых. То ли пятерых, а то ли вовсе десяток… Эх и заваруха тогда была. Целая спецоперация. Третий уровень Центрального модуля перекрывали и даже Смотрящего эвакуировали из апартаментов. Ефим этот, не будь дурак, на одном месте не сидел – перемещался все время и резал механизмы как дитяток малых. И вот они, плоды – теперь по Лабиринту бродит бешеная баба и спустя совсем малое время зайдет еще более бешеная тварюга под названием Лис. Дела-а-а…

Нерешительно постояв посреди коридора, взвесив все за и против, капо-пять решил все же дождаться вторую пару кандидатов. Тем более, судя по навигатору, они уже достаточно побродили по дальнему краю, у выхода – и теперь направлялись сюда. Минут десять – и будут на месте, мимо не пройдут. И уже потом, втроем, и посетим Первый узел. Лиса к тому времени если и запустят – добраться до узла он вряд ли успеет. А они и бабенку оприходуют, и ему засаду соорудят. И, погасив фонарь, капо-пять нырнул обратно в каморку с трупом – ждать оставалось совсем недолго…

Она все же дошла. Добралась до Первого узла. Она сразу узнала этот зал – уже проходила тут часа два назад, но тогда еще не знала, что называется он именно так. Кто бы мог подумать, что эти вот четыре коридора, сходящиеся в одну большую комнату – те самые, что берут начало от входа… А она-то, помнится, еще стояла, выбирала, где бы пойти…

Зал был небольшим. И как назло – голым. Ни единой подсобочки, ни даже каких-нибудь труб на потолке, куда можно забраться и хоть как-то укрыться. Постояв с полминуты в раздумье, Васька все же придумала выход – притерлась к стеночке между двумя проемами входящих коридоров и навострила уши. Карлы долбят своими ботинками – за сотню шагов слышно. Да еще и балаболят без конца… Если послышится звук в одном коридоре – успеет нырнуть в другой. Не ахти, конечно, придумка – но хоть что-то…

И – ошиблась. Пары минут не прошло, едва успела дух перевести – из крайнего правого коридора, как раз оттуда, откуда в зал пришла она сама, беззвучно выплыла фигура в черном. А из соседних – еще парочка. Карлы! И даже сам капо с ними пожаловал!..

Положение было безвыходным. Одна против троих – пустое дело. Порежут на мелкие ремешки. Но иного выхода у нее просто не было, сдаваться без боя Васька не собиралась. Вздернув палки в стойку, она попятилась в угол, стараясь удержать всех троих в передней полусфере. Лис, сволочь такая, где ж ты есть? Почему медлишь?!..

Капо, нагнувшись, поставил фонарь на пол, направив луч в потолок – и, ухмыльнувшись, запустил руку за спину. И вытянул на свет самый настоящий боевой нож. Острый и блестящий.

– Сейчас резать тебя будем… – ласково глядя на Ваську, сообщил он. – Мразота ты крысиная.

– Четверых наших, падла, завалила! – пискнул карлан слева. – Сначала тебя завалим – а потом и твоего братишку. Местечко здесь хорошее, мимо он не пройдет. Устроим ему горячую встречу…

Правый молчал и только сопел – злобно и с каким-то то ли присвистом, то ли клекотом…

Она сумела отбить первый удар. Смахнула и второй, саданув палкой по запястью капо. А потом ей прилетело в живот тяжелым ботинком, превратив ноги в желе, а ее саму в подвывающего слепого кутенка. А капо, цыкнув сквозь зубы тонкой ниткой слюны, поигрывая тесаком, неторопливо шагнул к ней.

Дальше что-то случилось. Она не поняла что – только ощутила, что в зале появился кто-то еще. По хрустнувшему под тяжелым телом гравию, по яркому лучу фонаря… и по спокойному голосу, раздавшемуся от стены напротив.

– Нехорошо, джентльмены. Втроем на одного. Да еще и на девчонку…

Васька вскинулась, слепо пытаясь прозреть яркий луч, бьющий от пришельца… голубое пятно сместилось вверх… и тогда она увидела…

В первый момент ей показалось, что это вовсе и не человек. Он больше походил на какого-то фантастического робота – весь черный, лоснящийся переплетением мышц-канатов, здоровенный, словно глыба. И только спустя мгновение сообразила: это ж комбез! Броня! Вон и шлем такой же черный, и маска-забрало в виде черепа… Такую – или наподобие – она изредка видела на кадаврах! На командирах групп, мелькающих иногда в Гексагоне! Но если это кадавр… почему решил вступиться?!..

– Ты еще кто такой? – капо-пять, развернувшись, смотрел на черного – и на его морде было написано легкое замешательство. Если это зомбак – с чего вдруг он один? Как попал сюда? И почему снизошел до разговора с обслугой? А если не зомбак – кто тогда?..

Вопрос черный проигнорировал – решил сразу показать себя человеком дела. Без лишних слов он шагнул к ближайшему карлану, пугливо подавшемуся назад, – и на последнем шаге с полуоборота урезал ему кулачищем в голову. Именно «урезал», другого тут не подобрать. Бронированной рукавицей в стальных пластинах защиты. Карлу снесло назад; словно куль с говном он упал навзничь, врезавшись головой в бетон, – и больше уже не встал. В сумрачном свете фонаря Васька успела еще рассмотреть вмятое в череп кровавое пузырящееся пятно – а потом стало не до того: во все глаза она смотрела, как черный голыми руками убивает двоих оставшихся. Впрочем, зрелища почти не получилось – как-то уж слишком быстро и буднично все произошло…

Взревев как медведь, капо сиганул вперед, вытягиваясь в ударе и пытаясь достать тесаком до шеи черного… но тот, даже не утруждая себя блокированием, слегка дернул головой влево – и ударил навстречу, правой, под вытянутую руку. Прямо в голову. Сложение встречных скоростей и масс – страшная сила. Рука и тело капо все еще летели вперед – а голова уже ушла назад. Хрустнуло – страшно, тошнотворно – и капо, кувыркнувшись вокруг себя, нелепо улегся на полу. Мертв. Второй карлан, взвизгнув, рванулся было к ближайшему выходу – но черный, хватанув из-за спины что-то вроде топорика, швырнул ему вслед – и тот, коротко вякнув, улегся у самого выхода. Самую малость не добежал, болезный.

Черный, нагнувшись и потрогав шею капо, удовлетворенно гукнул из-под шлема. Кажется, он был очень доволен. Выпрямился, огляделся, направился к недобежавшему. Пока шел – Васька успела заметить странную особенность: он самую малость прихрамывал на левую ногу. Добравшись до трупа, пощупал горло и ему, снова кивнул, с влажным чавканьем вытащил топорик – Васька вдруг вспомнила, что такие называются «томагавка» – и, наконец, повернулся к ней.

– Ну что, красотуля. Вставать-то будешь? Или ты там навсегда прописалась?

Васька, закряхтев от боли в брюхе, поднялась. Что говорить – она просто не знала. И потому спросила первое, что пришло в голову:

– Почему руками? Ты же мог… – она ткнула пальцем в кобуру на поясе, с торчащей оттуда рукоятью. – Это ведь пистолет?..

Черный молча кивнул. Поднял руки к голове, щелкнул там чем-то, стаскивая шлем, – и оказалось, что он вовсе даже не черный, а седой. Коротко стриженный с тронутым сединой ежиком волос. И – он был уже порядочно стар. Глубокий старик, годков за пятьдесят точно!

– Ты… ты такой старый… – невольно вырвалось у нее.

Седой весело усмехнулся.

– Бойся старого в той профессии, где большинство умирает молодыми… Да и не старый я, даже шестидесяти нет, – и, видя, что Васька все еще не пришла в себя, спросил: – Что теперь? Ждем Лиса?

Эта осведомленность удивила ее. Что-то зачастил седой удивлять – второй раз подряд за последние пару минут. Впрочем, она решила пока не требовать ответов на вопросы – не до того. Да и наверняка будет еще время – что-то подсказывало ей, что седой не просто так вмешался и завалил троих, чтоб скрыться затем в неизвестном направлении. Что-то ему надо. И от нее – и, наверняка, от Лиса тоже. И потому она просто кивнула:

– Ждем.

Седой вдруг насторожился – и, в мгновение ока нахлобучив шлем, плавно перетек к стене между двумя входами. Двигался он совершенно беззвучно, словно призрак. Распластался по стенке – и легонько так подмахнул ей ладошкой: дескать, свали в дальний угол. Васька подчинилась.

Шагов она почти не слышала – и снова удивилась, как седой смог их различить. А в коридоре меж тем действительно кто-то был: зашоркало осторожно, хрустнуло пару раз – и в правом проеме смутно замаячила тощеватая фигура. Братик!

– Это Лис! Лиса не трогай!.. – выкрикнула она – братик хоть и умелец руками махать, но седого она уже оценила: с этим ему не справиться.

Лис сразу сообразил. Шарахнулся в сторону – и только потом, развернувшись в стойку, вздернул на отлет резиновую дубинку, готовый бить. Наверняка с того, самого первого, снял, которого она у входа завалила.

Пару мгновений они мерялись взглядами. Потом Лис чуть расслабился и огляделся вокруг. Зрелище наверняка его порадовало – он криво ухмыльнулся и окончательно опустил палку.

– Ты в порядке?

– Привет Лис, – ответила Васька. – В порядке. И чего ты так долго?

– Мешали, – отмахнулся тот. И кивнул на черную глыбину, неподвижно стоящую у стены. – А это чё за хер с горы?..

Ваську тоже занимал этот вопрос – прямо с самого начала, – и потому она вопросительно посмотрела на седого. И тот, снова стащив с головы шлемак, оглядел Лиса с ног до головы и с улыбкой ответил:

– Я-то? Ну… пусть я буду Комбриг.

Странник – Центру.

Д-4.

Категория секретности: абсолютно секретно.

Контакт с номером С-2-57 прошел успешно. Персонаж «Лис» проявляет разумное любопытство и, по моим оценкам, готов к дальнейшей работе.

Встроен в схему дополнительный неучтенный фактор в виде номера С-ЭЦ-78 (оперативный псевдоним «Василиса»). Считаю данный фактор исключительно удачным дополнением к запланированному сценарию – вмешательство номера С-ЭЦ-78 привело к значительному увеличению обязательств номера С-2-57.

Считаю целесообразными и даже необходимыми дальнейшие шаги:

1.Включение номера С-2-57 в штат Медчасти рапортом оперативного агента Д-05/39руководству объекта «Восьмиугольник». Это необходимо для плотной работы номера С-2-57 по переговорам с авторитетами соседних отрядов и их вербовке;

2.Выделение номеру С-2-57 собственного кубрика для проживания; переселение номера С-ЭЦ-97 (оперативный псевдоним «Рыжуха») в Медчасть и введение ее в штат в связи с проявлением интереса к данному номеру номера С-2-57; данное перемещение дает нам дополнительный фактор влияния на номер С-2-57.

3.Также возможно введение в штат Медчасти номера С-ЭЦ-78, что дает нам еще один дополнительный фактор влияния на номер С-2-57 (отсутствие угрозы номеру С-ЭЦ-78 со стороны низовой администрации).

Операцию продолжаю.

Доклад окончен.

Центр – Страннику.

Д-6.

Информацию принял. Изложенные шаги п.п.1, 2, 3 – одобряю.

Напоминаю о необходимости передачи отчетов по оценке работы оперативных агентов А-12/43 и Д-05/39. Отчеты ожидаю следующим донесением.

Глава 9. Лис. 32 дня до

У нас изменения. Пусть небольшие – но совершенно стремные. И все из-за сдохших утырков в черном, решивших, что влегкую поимеют в Лабиринте девчонку с ее братцем. Но мы с Васькой, выбравшись наружу, пошатнули устои и доказали обратное. И что в таких случаях делают? Ломают тех, кто пытается шатать устои. Об колено. Прилюдно. Здесь все просто: был бы повод – а способы найдутся…

Наш Второй отряд Общих работ кошмарят уже почти декаду. Прикопаться можно и к столбу – и наши капо изобретают все новые и новые способы. Что ни говори, а дохлые карланы и капо – кореша. Свои. А мы – даже если и даем хабар – не особо. Обарагозившие бунтовщики должны быть примерно наказаны – и нас усиленно кошмарят. То вырастает в два раза норма работ; то вдруг выясняется, что мы должны капо хабар – и с процентами за когда-то недодаденную мелочь; а то и вовсе просто так на ровном месте – вынь да положь. У нас тает общак, нам все сложнее хороводить отряд. Номера злобятся на меня – хотя сразу после выхода из Лабиринта мы с Васькой стали всеобщими героями. Но сейчас мы герои для других отрядов, а в своих – толстый болт. Не знаю, как у Васи – но я постоянно ловлю на себе взгляды, которые не предвещают хорошего. Правда – уже гораздо меньше. А все из-за той самой знаменательной речи Желтого, которую он произнес, морщась от боли в заживающей челюсти. Пламенный оратор, хуле…

– Нас прогибают, парни. И будут гнуть дальше! – стоя посреди камеры, говорит Желтый. – Э, отряд! Всех касается! Слушай сюда, чё говорить буду… Развесили уши и внимаем!..

Дело было в камере, и отрядные, готовящиеся к отбою, подползают чуть ближе. Скорее всего, речь Желтого станет известна капо – но ему явно накласть. Вернувшись от Дока, Желтый иногда пугает меня странноватым блеском, порой появляющимся в глазах, когда смотрит на черножопых – и я все чаще боюсь за него. Ведь сорвется же человек! Сорвется – и наворотит делов. Как мы без него?..

– Нас прогибают – но мы должны держаться! – продолжает брат Желтый. – Лис и Васька осуществили мечту каждого из нас – ухендожили долбаных капо! Вы не можете знать обстоятельства – но это так. На тот свет отправилось высшее существо – хотя высшего в них, ублюдках, только сама черная форма, больше жратвы и чистые кубрики. И палки с шокерами. И теперь, дело ясное, нас, отрядных, хотят заставить притянуть нашего кореша к ответу. Сначала, чуется, таким вот способом: чтобы мы, свои же, обозлившись на постоянный пресс со стороны капо, вальнули нашего брата-бугра! Который не раз помогал и спасал многим из вас шкуры! Но разве имеем мы моральное право сдать черным своего?..

Номера молчат и угрюмо поглядывают на меня. Их можно понять. Увеличение нормы – это больше работы. Что в свою очередь тянет за собой незакрытый наряд. Незакрытый наряд – это минус талон на шлюху, минус нормальная жрачка, минус свободное время в выходной и даже минус помывка. Это новые сложности в нашей и без того непростой житухе. Мы, бугры, тоже будем лишены Норы, это уж как пить дать – но номера этого не знают. А если б и знали… Каждому ближе всего своя жопа и своя шкура.

А Желтый меж тем продолжает валять как по писаному.

– Лис был, есть и будет бугром, пока не случится иное. И если его переведут в другой отряд – он все равно останется бугром. Донесите мои слова своим знакомцам и корешам, пусть остальные отряды знают: если что случится с Лисом – так стоит ждать от нас ответки! Лис – правильный пацан! Убил не из забавы – он спасал жизнь себе и сестре. И хватит на этом. Мы против капо, так было и останется навсегда. И прогибаться нельзя; прогнешься раз – и тебе будут присовывать снова и снова! Сперва на полшишечки, а потом на всю катушку и по кругу. Все услыхали?..

Номера молчат. Услышать-то услышали. Да согласны ли?..

С момента встречи в Лабиринте с мужиком под названием Комбриг прошла уже почти декада. Сдается мне, что это не его погоняло. «Ну пусть я буду Комбриг…» Так не обозначаются. Это он прямо там же на ходу придумал, точно. Впрочем, мне на это накласть. Куда больше мне интересно, когда же мы увидимся снова. Все это время я жду. Жду вызова. Я жду, когда же Комбриг вспомнит обо мне и организует встречу. Я пока не рассказываю о нем братьям-буграм. Незачем. Для чего-то я нужен ему – и нужен сильно. Для чего? У меня есть подозрения… Но я боюсь признаться в них даже самому себе. Почему-то я стал вдруг очень суеверным и боюсь теперь спугнуть тот крохотный росток надежды, что проклюнулся в душе…

Сначала я решил, что эта черная тварь – кадавр. И не простой кадавр, а целый командир группы. Но почти сразу стало понятно, что я ошибся: будь это зомбак – Васька не стояла бы против него, опустив палки, и вокруг не валялись бы трупы капо и карланов. А потом, когда он снял шлемак и заговорил – и вовсе стало понятно, что к зомбакам он не относится. Среди зомбаков нет стариков – а этот мужик, что ни говори, все же пожил свое. И даже коробочка импланта за ухом, вделанная прямо в череп, – тоже не доказательство кадавра.

Дальше, помнится, я слегка растерялся. Как быть и что делать – я понятия не имел. Вот лежит мертвый капо со сломанной шеей. Вот – карлан с раздолбанной лицевой костью; а на пороге коридора – еще один, с кровищей аккурат в основании черепа. И все бы ничего, можно будет сказать, что мы с Васькой завалили их в честной драке… но куда девать этого самого Комбрига? Смерть капо – это плохо. Очень плохо. Но куда хуже, если в Лабиринте найдут мужика по имени Комбриг. Не должно его тут быть, и всего делов. И куда же его девать?..

Я смотрел на него – и вдруг почувствовал, как мой шрам понемногу начинает зудеть и почесываться. Я вдруг понял – я догадываюсь, что это за человек. Слишком уж сильно похож он на батю Ефима – такое же лицо, полное достоинства, такие же цепкие и внимательные, бывалые, глаза… и точно такое же абсолютное спокойствие. Я совершенно ясно вижу – Комбриг знает, что делать дальше. И его не нужно никуда девать – когда ему понадобится, он уйдет сам.

И вдруг появляется совершенно новая фигура. Домовой.

Сверху что-то скребется, стучит, кусок потолка проваливается влево – и в дыру высовывается черномазая морда с бородой-веником.

– Э, бродяги… – лениво, словно красуясь, тянет физиономия. – Вы тут долго стоять собираетесь?..

Я тогда сразу понял, что это домовой. Кто еще может появиться из неведомой дыры? И я почему-то не очень удивился, что Комбриг тоже знает, кто это. И больше того – напрямую с ним знаком.

– Пережди, Хрыч. Ребятам нужно растолковать, что к чему. Стукну – тогда откроешь.

– Понял, командир, – Хрыч кивает, ощерившись щербатинами. И присовокупляет: – А лихо ты упырей уконтропупил. Мне страх как понравилось…

Хрыч убрался – и Комбриг, коротко обрисовав положение, расставил все точки по местам. План прост. Мы с Васькой тихо-мирно проходим Лабиринт, благо какое-то время здесь еще будет пусто – и выбираемся с другого конца. Хренак – и вот они мы. Выжившие. Шестеро черножопых надежно упокоены в недрах Лабиринта – и все следы вроде бы указывают на нас. Вот когда я понял, почему Комбриг не стрелял, хотя имел полную возможность – ствол-то у него с глушителем! А далеко смотрит мужик, заранее планирует… После Лабиринта хоть ты обосрись – все наши прегрешения автоматически снимаются. Прямо очистительный обряд, сука. Понятно, что капо будут иметь на нас зуб; даже не зуб – здоровенный зубище! Гнобить начнут – это уж как водится. Падлы… Но каков иной выход? Разве что в домовые податься… Только вот не тянет меня в домовики. Да и Комбриг, сдается мне, не даст нам так просто нырнуть в эту дыру. Таким образом, дорожка у нас с Васькой одна – на выход из Лабиринта. А потом, спустя малое время, меня и Ваську найдет Хрыч и отведет к нему.

Вопрос – а хотим ли мы вернуться, а согласны ли встретиться снова – нами не поднимался. Им тоже. Наверно, по нашим мордам он видел все и так. И пусть меня черти заберут, если это было неправдой: мне до усрачки хотелось вот прямо тогда залезть вместе с ним в потайной лаз – и спрашивать, спрашивать, спрашивать обо всем! И слушать ответы… Мне совершенно ясно было, что этот человек – извне. Откуда-то снаружи, из мира, что должен бы лежать вне Гексагона, того мира, о котором мы не знаем ровным счетом нихрена! Да я левую руку отдал бы за возможность узнать!.

Все вышло так, как он и сказал. Лис и Васька, братец с сестрой. Опять отличились, паскудная парочка. Зашли в Лабиринт… и вышли. Эта новость облетела знающих людей нашего модуля за один рабочий день. Возможно, что за следующий она облетела и весь Гексагон… И мало того что вышли – так еще и ухитрились положить кучу карланов и одного капо! Немудрено, что теперь нас сношают и в хвост и в гриву. А сегодня на разводе один из младших бригадиров ткнул в меня дубинатором – и процедил что-то про Внешний Приемный Док и две полных медицинских укладки. И моя чуйка сразу сделала стойку… Две полных укладки – это много. Очень. Это первое. А второе – ВнешПД. Это, получается, лезть прямо в логово врага! Все равно что башку положить на плаху…

– Это подстава… – сразу наливается злобой Смола. – Спецом больше вешают и в эту задницу отправляют. Не выполним – вот и причина, чтоб опять над нами покуражиться!.. И хорошо если вообще живыми вернемся!

Мы все еще торчим на Плацу, хотя развод уже закончен и отряды начинают понемногу растекаться на работы. Но почему-то наши капо пока не дают команду – и мы ждем. А заодно и обсуждаем.

– Нельзя тебе туда, Лис, – соглашается Желтый. – Тебе бы сейчас вообще не отсвечивать…

Я разве возражаю? Две полные укладки; хоть обосритесь, крысы – а укладки нужны. И Смола прав: отправь туда меня – так жди подставы. Хотя до сих пор мы как-то справлялись – но, похоже, капо решили взяться за нас всерьез…

– Ну, я не знаю тогда, как быть… – я смачно сплевываю. – Слышь, пацаны… Че делать-то? И пойти нельзя – подстава; и не пойти нельзя – капо ж приказал…

– Обложили, гниды, – сопит молчащий доселе Пан.

Обложили. Верно, братишка.

– Я бы тебя в камере оставил… – ворчит Смола, – чтоб ты им глаза не мозолил.

– Может, это… Может, мне на перевод попроситься?

– Борщишь, – ворчит Желтый. – А толку?

– Толк такой, что с отряда вместе со мной все это дерьмо схлынет. Скажешь, нет?..

– Ничего никуда не уйдет, – качает головой Смола. – Капо насрать на твой уход. Слава теперь всем досталась. Тебя будут отдельно гнобить там – а нас тут. Нет уж. Желтый правильно тогда сказал – теперь только вместе держаться…

Смола уже знает про ту часть, где ему и нам отводилась роль козлищ отпущения. Он знает, что копали и под него, и под нас, что докеры хотели скрысить общак, разобрался в подставе нас с Желтым и знает, что выбора у меня не было. За прошедшие дни я рассказал ему все – а Желтый, вернувшись от Дока, подтвердил это своей красиво размалеванной желто-фиолетовой физиономией. И Смола прекрасно понимает, что наше братство выдержало очередное испытание. Потому и повторяет раз за разом.

– Номер С-2-57, – орет вдруг капо-два. – Выйти из строя! Пять шагов вперед шагом… АРШ!

Да что ж такое?! Будет мне покой или нет?!..

Я шлепаю по плечу впередистоящего – и выхожу из строя. И... вдруг запинаюсь, не веря своим глазам. Справа от шеренги, на самом краю, стоит Рыжая. Сейчас она одета в главную мечту всех крыс – зеленоватую робу Медчасти, царства Дока, отдыха и сна. И, сдается мне, рыженькая тут именно из-за моей персоны. А не подвел Док, забрал-таки ее к себе!..

– Тебе сегодня повезло, ублюдок, – усмехается капо-два и теребит в руках синюю карточку. – Док выдал тебе освобождение. Говорит – что-то там у тебя нелады с твоим организмом… Нарушения на нервной почве… – он приближает ко мне свою рожу и расплывается еще сильнее. – Чё, поплыл уже, сучара? Нервишки вразнос?.. То ли еще будет… Мы тебя еще научим уважению, мандавошка. А пока бери жопу в горсть и вали за ней.

Я не могу сдержать облегченного вздоха. Синяя карточка – это пропуск в рай. Туда, где есть настоящее чистое белье, кубрики на четыре рыла, вкусная пайка, процедурные и прочая врачебная херь, в основном занятая либо бабами с Борделя, либо теми, кто этих баб того самого. Абер лангзам-лангзам. А потом – и это в лучшем случае – вдруг становится больно писать, а дохтур ставит тебе какой-нибудь сифилек…

На вызовы Дока забивать нельзя, это знают все капо. Док помнит многое. Если вдруг случился аппендицит, а ты когда-то залупился на подобный вызов – самый вероятный исход для тебя перитонит. Это когда аппендикс вспучивается, раздуваясь до неприличия, – и лопается. И в твоем брюхе плещется дивная смесь гноя, кровищи и говна. Такого никому не желается – потому распоряжения Дока исполняются неукоснительно.

– Отдохни, братишка! – кричит из строя Смола, чем зарабатывает гневный рык капо-два. – Бывай!

Смолу понять можно – все же большая часть бешенства капо обращена на меня, и если я ушел, то норма по хабару на сегодня наверняка снизится. Ну, дай-то бог…

И я «бываю». Я иду вслед за Рыжей – и облизываюсь на ее ладную задницу, подрагивающую перед глазами. Это какая-то сказка, не иначе. Не должно такого случиться, чтоб с самого утра я загремел в лазарет – да еще и в сопровождении рыжули. А может, это карма? Награда за все, что мне пришлось выдержать в последние дни? Хотя, скорее всего, это я просто нужен Доку. Я много думал за эти дни – и мне прямо чуется, что Док ой как не прост… Гораздо сложнее, чем можно ожидать от простого эскулапа.

Рыжая вдруг останавливается, поджидая меня – и все мои мысли о Доке мгновенно исчезают. Я скалюсь – дурак-дураком – подхожу к ней вплотную и слегка наклоняюсь.

– Лис… Ты герой, – влажно говорят ее губы. – Ты исполнил мечту многих из нас. И ты выполнил свое обещание мне. Осталось потерпеть самую малость – и все у нас будет…

Эти слова бьют меня током. Ее чуть безумные глаза с раскосиной смотрят в мои – блестящие, зовущие, затягивающие в себя… Я втягиваю ее запах, пробивающийся через недавно постиранную робу, я чувствую что-то еще – тонко-неуловимое, отчего вдруг рождается тепло в районе паха… Я готов завалить ее прямо сейчас – но Рыжая чертовски права. С такой женщиной нельзя торопиться. Пусть это случится так, как и должно – неспешно и без суеты…

– А ты кобель… – игриво улыбается она.

– Мне двадцать один, – хрипло отвечаю я. – И у меня уже две декады не было бабы! Скоро из ушей потечет. Что ж ты от меня хочешь?..

Она снова улыбается – и, повернувшись, идет дальше. И я, убитый наповал, иду за ней. В рай на земле, где она по праву должна быть ангелом. Сука, да неужели среди черной-черной жопы вокруг к моим ногам вдруг легла белая полоса?! Хотелось бы верить…

Док встречает меня и сразу ведет к себе. На попытки поблагодарить за Рыжую только отмахивается.

– Я свои обещания держу. Ты свалил капо – и даже двух, если учитывать ваши с Василисой общие результаты! – я забрал твою Рыжуху. В расчёте.

Док – человек слова, я это всегда знал.

Мы входим к нему, и он сразу кивает мне на то же самое кресло.

– Падай. Хряпнешь стопарек?

– А осмотр? – удивляюсь я.

– А чего тебя смотреть, – он ухмыляется. – Ты себя плохо чувствуешь?

Я теряюсь – но быстро прихожу в себя. Именно это я и подозревал. Не для осмотра я тут, прям жопой чуял…

Док тем временем священнодействует. Он достает бутылку-вторую-третью, вытаскивает из-под стола какую-то мелкую склянку с порошком, засыпает-размешивает… Я смотрю на эти приготовления – и мне вдруг становится интересно. Док слывет мастером-затейником по части всякого зелья. И я частенько видел его сильно остекленевши, один раз даже до столбнячего ступора… Особенно в Норе. Но за столько лет, употребляя всякую дрянь, – невозможно остаться в здравом уме и трезвой памяти. Тот же Бык, помнится, подсел на дурь в момент – я как наяву вижу его подрагивающие пальцы, когда он мешал тогда свое дерьмо в каптерке… Но Док – вот он. Трезв-свеж-собран, словно младенчик с розовой печенью… Так в чем секрет?

– Док… Слушай, Док… А как ты можешь жрать столько дерьма и оставаться жив?

– Вопрос, конечно, интересный, – тянет он и хитро глядит на меня. – И я мог бы сейчас завернуть свою обычную сказку – о хорошей генетике и умении чистить свой организм… Но не буду. К вечеру ты и сам поймешь, что к чему…

Все интересней и интересней…

– Пока я готовлю тебе микстурку – запомни свой диагноз. Он липовый – но это не суть. У тебя хронический пиелонефрит и ревматоидный артрит в конечностях.

– Чего-о-о?..

– Ссать тебе больно, – поясняет Док. – И порой до крови. Спина постоянно ноет внизу и отдает в стороны, к почкам. И ходи теперь прихрамывая – наступай осторожно, типа суставам хана. Понял?

– Нахрена? – оторопело справшиваю я. – Ты чо, Док… Меня ж в утиль спишут!

– Никто не спишет. Заключения выдаю я – а от меня его не дождутся. На-ка вот, – он протягивает мне какую-то мутно-белесую дрянь. – Пей.

Я послушно глотаю. Дрянь нехотя катится по пищеводу – и падает в желудок. Какое-то время она ворочается там, пытаясь улечься… и вдруг я чувствую словно взрыв внутри! Я кашляю, с удивлением смотрю на Дока – а он, видя мои выпученные глаза, начинает ржать.

– Действует?

– Это чо… Чо за шняга, Док?

– Сейчас поштырит малость и пройдет. Это тебе для нервишек. Чтоб ты успокоился. А то уж больно ты последние дни на взводе.

– Будешь тут на взводе, – кашляю я. – Капо же…

– Да знаю, – кивает Док. – Потому и успокоительного тебе. Самую малость, чтоб ты не волновался.

– Чего мне волноваться-то? – удивляюсь я.

Док гаденько – но и как-то по-доброму – ухмыляется.

– А того. Сейчас ты выйдешь в коридор – и пойдешь в хозблок. Она ждет. А потом снова вернешься ко мне – у тебя еще процедуры. Как понял?..

Я расплываюсь до ушей и вскакиваю с кресла. Ай да Док, ай да сукин сын! Еще б не понять!..

Хозблок в самом конце коридора, дверь в торцевой стене. Я захожу внутрь и аккуратно прикрываю за собой дверь. Здесь аккуратные стеллажи с разложенными богатствами – постельным и нательным бельем человек на сто, мыльно-рыльное, бинты, марля, какие-то медицинские прибамбасы и лекарства – словом, все что нужно Медчасти для нормального функционирования. Моя Рыжуха стоит возле небольшого стола с планшеткой в руках – видимо, там ведется вся запись хозбыта, приход-расход. Она смотрит на меня и улыбается.

– Я Рыжая, – говорит она. – А ты Лис. Мы прямо подходим друг другу. Чувствуешь?.. Я сразу это поняла. Еще в столовой. Тогда, несколько декад назад. Иди ко мне?..

Я чувствую, как энергия переполняет меня. Не знаю, чего уж там Док влил в меня успокоительного – только спокойствия во мне ни грамма. Я чувствую, как бешено хочу ее… То ли мне кажется – а то ли от нее в самом деле сладко пахнет женским… так сладко, что у меня перед глазами начинает вставать желтовато-оранжевая пелена.

Рыжая поднимает руки, стаскивает косынку и распускает узел на голове, освобождая волосы. И я не верю своим глазам – переливаясь в тусклом свете единственной лампы под потолком, на ее плечи падают волосы. В Гексагоне невозможны такие чудеса… но я вижу это здесь и сейчас. Не знаю, как я выгляжу со стороны – но явно ненормально… Наверно, у меня даже слюна капает. Рыжая расстегивает пуговицы светло-зеленой робы – и стряхивает ее с плеч. А потом, когда она падает на пол – делает шаг вперед.

Все наши робы смотрятся мешковато и скрывают, размывают фигуру – но это даже хорошо. Потому как любой бугор и даже капо – пойми он, какое сокровище прячется под робой, – точно не справился бы с собой. У нее тонкая талия – кажется, обхватишь ладонями… У нее плоский живот, широкие бедра и длинные ноги. У нее подтянутая и крупная грудь с мелкими коричневыми сосками. Я смотрю на это богатство – и ко мне вдруг приходит понимание, что вот прямо сейчас все это будет мое…

Чуть позже – спустя минут пятнадцать, а может, и вечность – мы лежим на узкой кушетке, которая нашлась за шкафами с бельем. Мы молчим. Не знаю, о чем там думает Рыжая – но я думаю, что отдал бы полжизни за то, чтоб быть свободным. Но – только полжизни. Потому что вторые полжизни мне нужны для того, чтобы быть с ней. И если этот седой мужик пришел в Гексагон именно за тем, о чем я боюсь подумать, – я уже заранее согласен и готов на все. Да меня даже уговаривать не придется!..

В дверь легонько стучат – и Рыжая тотчас же вскакивает. Я продолжаю лежать – я понимаю, что за дверью никого, кроме Дока, быть не может. Ну разве еще Ритулек… Но даже если и так – она тоже пришла за мной по его указанию. Док вроде бы хотел меня видеть после…

– Лис, это Док, – возвращаясь, говорит моя Рыжуха. – Зовет тебя.

Я вскакиваю и легонько хлопаю ее по попке.

– Жди меня. Я скоро.

Она оборачивается и улыбается через плечо. И от ее улыбки у меня что-то екает в груди. Сука… а ведь я и впрямь влюбился…

Мы снова сидим в комнате Дока. Он распыхивает какую-то дрянь и сквозь клубящийся дымок смотрит на меня. Он что-то хочет сказать – и я жду, нюхом чуя впереди новый финт ушами… И в этот раз он по-странному серьезен. Пожалуй, я еще не знаю такого Дока – без его шуток-прибауток и хитрого прищура…

Он раскуривает, пыхает дымком в потолок и внимательно смотрит на меня.

– За тобой пришли. Тот, кто пришел, – ждет тебя в Смотровой, – он кивает на дверь, ведущую в коридор, вытаскивает из кармана ключ и кладет на стол. – Сейчас ты встанешь, выйдешь отсюда и зайдешь в Смотровую. Сделай это максимально незаметно. Дверь изнутри запри на ключ. Ничего не бойся, в Смотровой друг. Он отведет тебя куда нужно. Василиса уже там и ждет. Догадываешься, о ком разговор?

Я спокойно киваю. Да. Я ждал этого. Меня поведут к Комбригу. Все эти дни я прикидывал и обсасывал то, что произошло – и у меня почти не осталось сомнений. И вот прямо сейчас Док своей серьезной мордой доказывает мою правоту.

– Вам нужно было отправить меня в Лабиринт. Так?

Док кивает.

– Потому что только там мы могли встретиться без чужих глаз?

– Не только это, есть и другие причины. Но в общих чертах – верно, – Док снова кивает и выпускает облачко.

– Армен тоже?

Док кивает в третий раз.

– Да. И его сказочка про Тессея – легкая попытка направить тебя в нужное русло… Этак ненавязчиво.

– Сюда же и сабля в поясе…

– Сюда же, – кивает Док. – После таких выкрутасов тебя должны были кинуть в Лабиринт. А Армен ждал на подстраховке и в нужное время утвердил капо в этом решении. Сложная многоходовочка – но прошла как по нотам. Мы не учли Ваську с кислотой – но в итоге это не испортило игры.

– Почему не здесь? – я киваю, имея в виду комнату.

Док покачивает головой.

– Среди моих может быть стукач. Да и зачем проводить встречу здесь, если там, – он тыкает трубкой куда-то в потолок, – есть целая сеть, где можно встретиться без опаски?

– Этот Комбриг… Кто он?

– Это очень серьезный человек. Я даже не знаю, насколько серьезен. Но если б и знал – говорить не имею права. Теперь все решает он – и он скажет то, что сочтет нужным, и то, что тебе нужно знать. Наберись терпения.

– Он… он не из Гексагона? Он откуда-то извне?

Док кивает и вынимает трубку изо рта.

– Ты даже не подозревешь, мой дорогой, о тех силах, которые в этот момент раскручиваются. Всю свою жизнь ты прожил в этом каменном мешке. Как рыбка в аквариуме. Для рыбки – за стеклом огромный неизведанный мир. То же и для тебя. За стенами Гексагона мир в миллионы раз больше этого бетонного сундука. И, кажется, пришло время выйти в него…

– Но почему именно я?

– Остальные вопросы туда, – Док снова тыкает трубкой в потолок. – А теперь встал – и марш отсюда. Вечером, если придется, еще перетрем. Для всех остальных – если вдруг кто потом спросит – ты был с Ритульком. Проводил процедуры. Душ Шарко и прочая хрень. Все, вперед. Серьезные люди вроде Комбрига ждать не любят.

Глава 10. Лис. 32 дня до

– Повезло вам тогда, бродяги, – домовой Хрыч расплывается в щербатом оскале. – Ой, повезло… Особенно тебе повезло, Васюля. Считай, он тебе жизнь спас.

Тут старый домовик прав. Абсолютно. Не знаю, как оно вышло бы, если б не Комбриг.

Мы с Васькой сидим в стремной маленькой комнатенке домового, затерянной где-то в недрах коридоров и переходов системы обслуживания. Берлога берлогой – но у него вполне уютно. Мы ждем Комбрига, упылившего по какой-то своей надобности. Мы сидим и попиваем вкуснющий кофе – очень сладкий и очень ароматный.

– Хороший у тебя кофе, Хрыч, – отвечаю я. – Повезло, кто спорит. Но меня сейчас другое интересует – зачем мы ему нужны?

Домовой разводит руками – и, вытащив из кастрюли кипятильник, подливает еще. Хрыч, как и все домовые, не подключается к электросети – это опасно. У него есть аккумуляторы контроллеров, а где он их тырит – дело самого Хрыча.

– Это уж он сам, сам. Сам объяснит. Да вы пейте кофеек-то, пейте. Вкусно? Небось, не пробовали такой?..

Вкусно? Не то слово. И сахар, и эта непонятная горчинка, пробивающаяся сквозь сладость… Я никогда не пробовал кофе. Но я прихлебываю – и стараюсь держаться. Лицо нужно сохранять всегда, а уж в таком положении – тем более. Правда, с Васькой это не проходит – она сидит рядом, шумно хлебает и жмурится от удовольствия. Никакого тебе сохранения лица. Ну что тут сказать… девка и есть девка.

Кипятильники у нас, крысюков, простые – две пластинки, обмотка, провод, изоляция. Херак-херак – вот тебе и кипяточек. Это есть у всех. Но вот чего нет – такой посуды. Две разнокалиберные латунные плошки, сделанные из снарядов. Как интересно… Домовой, владеющий даже не одним и не парой, судя по латунному блеску на полочке, стаканов – очень серьезен. И на Хрыча – этакого невзрачно-лоховатого, потрёпанного жизнью прощелыгу – теперь смотришь иначе. Либо он проныра из проныр, пролезет везде, где захочется, – либо некоторые энтэбэ, порой кажущиеся необъяснимо правильно убитыми, дело рук такого вот хрыча.

Хрыч наливает по второй – и в комнатенку входит Комбриг. Он все в том же своем комбезе – черном, лоснящемся переплетенными искусственными мускулами – только шлем болтается на специальной пристежке у пояса. Я уже успел рассмотреть его сегодня, до того, как он свалил – и могу с уверенностью сказать, что этот комбез отличается от тех, что носят зомбачьи командиры. Немного – но отличается.

Комбриг явно чувствует себя здесь как дома. Он кивает Хрычу, кивает нам с Васькой – и присаживается к столу. Наливает кофейку, берет галету…

– Ну что ж. Приступим, помолясь?

Мы с Васькой молчим. Начнем, а то как же. Мы-то еще час назад были готовы…

– Ты мне вроде пару банок тушенки обещал? А, Хрыч? – Комбриг поворачивается к домовому.

Тот нехотя кивает. Понятно. Комбригу нужно перетереть с нами с глазу на глаз – и Хрыча немного задевает такой вариант. Но Хрыч – казалось бы хозяин своей норы! – поднимается. Он накидывает короткое пончо с капюшоном, пошитое из разнокалиберного тряпья и похожее на кучу дряни – отличная маскировка вообще-то! – и молча выходит. Ну дела-а-а… Значит, есть причина, почему такой свободолюбивый и гордый человек, как домовой, безропотно выполняет указания этого мужика?..

Комбриг ждет, опустив голову и прислушиваясь. Домовые, наверно, самой жизнью приучены ходить бесшумно – но этот дядька явно непрост. И когда он снова поворачивается к нам, как-то сразу становится ясно – Хрыча уже нет. Он испарился, ушел искать обещанный тушняк.

– Он мне должен, – просто отвечает Комбриг. Кажется, мой вопрос повис у меня на физиономии, и он сумел его прочитать. – Тут на днях облава была… Администрация Гексагона изволила искать причину вышедшего из повиновения контроллера, который спас тощую жопу одного из здесь присутствующих. От жирного такого болта… – он ухмыляется, глядя прямо на меня. – И Хрыч остался жив благодаря мне. А вот корешам его не повезло – не смогли от клеща отбиться.

– А клещом ты называешь…

Комбриг поднимает кружку и делает смачный глоток.

– Да. А вы называете их монтажниками. Причем вы поразительно угадали – именно под этим индексом они проходят по документации самого Продавца Кошмаров…

Я игнорирую этого «продавца кошмаров» – кажется, в ближайшие пару-тройку часов я узнаю столько, что удивлялку можно на время отложить в сторону – и угукаю.

– Знаю. Видел. Мы как раз коридоры патрулировали…

Он кивает и смотрит на меня. Долго. И что-то есть в его глазах такое, от чего у меня теплеет в груди. То ли доброта, а то ли и вовсе… Так смотрел на меня батя Ефим, когда я делал особенные успехи на тренировках. Только батя Ефим знал меня – и я уверен, что любил. Но почему так же смотрит на меня этот человек?..

– Знаешь. А знаешь ли ты, братец Лис, почему контроллер разнес головы капо?..

И в душу мою вдруг закрадывается смутное подозрение.

– Ты хочешь сказать…

Комбриг весело гогочет.

– Так точно. Именно я спас тогда твою задницу. Посредством контроллера. Перехватил управление и замкнул на себя. Фактически я был там и все видел его глазами. Ну и рожа у тебя тогда была… А Желтого вроде выписали, нет?..

Я сижу в полной растерянности. Я раздавлен и уничтожен. В Гексагон пришел левый мужик и взял под контроль контроллера. Полный сюрреализм.

– Это еще не все, – продолжает Комбриг. – До того – я не раз подсматривал за тобой, подключаясь к камерам системы наблюдения. Точно знаю, что один раз ты заметил слежку – в Пищеблоке это было…

– И в Приемном Доке, – ворчу я. – Вот когда перетрухал-то…

Комбриг кивает.

– И там тоже. Кажется, вы там что-то тырили?

– Было дело…

– Системы наблюдения – это я еще могу допустить, – говорит Васька. Она уже опустошила свою кружку и более-менее пришла в себя. Вернулась в реальность. – Но как ты взял под контроль машину? Я работаю в Электроцехе… У них контуры – охренеть защищены! Это же невозможно!..

Комбриг качает головой и хлопает себя по плечу. Вернее не себя – а свой боевой комбез.

– Возможно. ДСЛ 49-05. «Диверсионный Скафандр, Легкий, индекс 49-05. Один из блоков в его составе именно для того и предназначен. Позволяет перехватывать контроль над пехотными механизмами легкого класса. Наименее защищенными. А КШР – даже не пехотный, всего лишь ремонтник с боевыми функциями. На перехват много времени и мощности не нужно. При этом управление машиной переключается на носителя скафандра – и он становится буквально аватаром…

– Кем-кем? – вопрошает Васька.

– Аватаром, – терпеливо поясняет Комбриг. – Полностью дублирует твои движения. А на внутренний экран шлема проецируется картинка с его головных камер. Я даже попадания и пробития могу ощущать – ткань скафандра реагирует на повреждения корпуса машины, слегка вспучивая внутреннюю поверхность. И я понимаю, куда попала пуля. Такая вот технология…

Я вдруг чувствую, как у меня пересыхает во рту и под языком отчетливо ощущается медный привкус. Ведь это же… Это…

– И много ты можешь перехватить? – спрашиваю я. Голос у меня хрипый – и неспроста. Если есть возможность перехватить управление машинами – их можно повернуть против капо, против кадавров. Против всех этих черных ублюдков! А это значит…

Комбриг качает головой.

– Понимаю, о чем ты. Но – нет. Контроль можно перехватить только над одним. Это мощная штука, – он снова хлопает себя по плечу, – но не настолько, чтоб контролить сразу многих…

– Так вот почему началась облава… – задумчиво говорит Васька. – Завод почуял? Ты перехватил управление – и одна единица выпала из постоянного обмена…

– Точно. Молодец, девочка, – поощрительно улыбается Комбриг. – Искин[12] Завода постоянно отслеживает количество контроллируемых механизмов. По крайней мере – здесь, в Гексагоне. Про Джунгли – разговор отдельный, там мехи действуют автономно и лишь когда находят возможность – пуляют сигнал. Но здесь – нет. Фактически, с этого момента я и вскрылся – Завод понял, что произошло проникновение в коммуникационные контуры, но отследить точку входа не смог. Тут есть свои хитрости, и я пока не буду углубляться в подробности… Кроме того, есть еще один жирный нюанс – ИИ Завода не имеет доступа ко внутренней сети обслуживания, это жесткий запрет для него, который он не может обойти. Создателями этой громадины, – он обводит вокруг рукой, вероятно, имея в виду наш бетонный муравейник, – заложено это изначально – и OTIS сочла это благоразумным, когда загружала нынешнюю оболочку ИИ в систему. Впрочем – это вам не нужно знать… Только имеющий соответствующий допуск человек может санкционировать обыски сети обслуживания. И в нашем случае это тот, кого вы называете Смотрящим. Заводу пришлось приоткрыть Смотрящему часть информации. Словом… пока суть да дело – прошли почти сутки. Я не могу знать наверняка – но думаю, что только после этого и началась облава.

– Разве Смотрящий не заодно с Заводом? – удивляется Васька.

– Мы как-то привыкли думать, что так оно и есть… – вторю я.

– Так – да не так… – качает головой Комбриг. – Еще пару лет назад именно так и было. Но с некоторого времени ИИ Завода ведет себя довольно странно. Так, будто он осознал себя отдельной личностью, этаким царьком небольшого государства – и решил править самовластно. Если же говорить сухими терминами – искин Завода постепенно выходит из-под контроля Смотрящего. И во всей этой ситуации есть большая доля иронии… ИИ Завода наверняка предположил, что перехват контроля осуществили те, от кого он и пытается обрести независимость – Смотрящий и силы, стоящие за ним. Именно потому он и решал, просчитывал возможные риски приоткрыть часть информации Смотрящему. Но я не отношусь к этим силам. Я… – Комбриг умолкает на мгновение, пытаясь подобрать подходящее слово – и, ухмыльнувшись, заканчивает: – Мы – третья сила в этом гордиевом узле…

Я молчу. И молчу не потому, что растерян, а потому, что ощущаю себя до невозможности глупо. Вот дерьмо! А я-то… Я-то думал, строил догадки, возомнил себе, что именно мы, бугры Второго, и наша сокровищница – самый центр всего этого бреда, что творился вокруг. Спору нет, оно, конечно, тоже присутствовало – но куда важнее то, что пока я копошился в своем муравейничке, пытаясь разгадать свою мелкую загадочку, – надо мной разворачивалась интрига куда более глобальная… Некие силы извне. Те, кого Комбриг назвал «мы». И ты, седой, падла такая, теперь просто обязан сказать мне все!

– Все эти мероприятия – ради какого-то мелкого крысюка по имени Лис, – медленно говорю я. – Столько хлопот… И такие большие силы… Все это подводит нас к главному вопросу – нахрена? Нахрена мы тебе обосрались?

– А это, братец Лис, и есть причина того, почему я здесь.

– Ну, излагай, – хмыкаю я. – Внимательно слушаем…

Комбриг не торопится. Наверно, это действительно важно – он мелкими глотками пьет свой кофе и смотрит на меня. И снова я вижу этот взгляд, взгляд бати Ефима. Есть в нем и еще что-то… какая-то боль и вроде бы даже смущение – и это странно… «Бойся старика в той профессии, где умирают молодыми»… так он вроде бы сказал. Васька передала мне их разговор. И уже по одной этой фразе можно понять, что Комбриг – волчара серьезный. И этот взгляд, это смущение в нем – никак не идет Комбригу, этому матерому боевику, волчаре из волчар…

– Я знаю про Ефима, – наконец говорит он. Бля, да он телепат, что ли?!.. – Ефимов Дмитрий Николаевич, позывной «Ефим», боец Подразделения Специальных Операций Дома. К тому времени я уже дембельнулся – а он еще служил, так как был моложе меня. И он, и я – мы оба члены Второй экспедиции, которая почти пятнадцать лет назад ушла из Дома. Ефим вместе с парой бойцов пропал без вести на одном из горизонтов – и я был невероятно удивлен, когда узнал о нем. Это… это словно весточка из прошлого… Док рассказал мне все. Я знаю, что Ефим учил вас обоих, знаю, что он фактически взял вас под крыло. И тому есть причины. Ты, Лис, – человек Дома. Ефим узнал это от Дока. Это первая причина. Ну а вторая… – он разводит руками, – вторая, вероятно, то, что ты не дал мелкую девчонку в обиду. Я уже видел, что творится у вас на Малолетке… Детишек там нет – а есть мелкие злобные крысеныши, готовые по образу и подобию старших крысюков рвать слабого. Ефим просто понял, что ты не такой, что не все еще в тебе потеряно.

– Откуда это известно? – охрипшим голосом спрашиваю я. – Откуда известно, что я – из Дома?!..

И – ловлю каждое его слово…

– На каждого заключенного в Гексагоне ваш Док имеет геномную карту. А вот здесь у меня, – Комбриг поднимает левую руку и постукивает по коробочке коммуникатора на предплечье, – база данных по всем, кто когда-либо родился в Доме. У Ефима была такая же. Это связано с Законом Охоты… впрочем, не суть, не забивайте голову. И есть полное совпадение по твоим параметрам. Сто из ста. Абсолютно никаких сомнений.

Эти слова вышибают меня из реальности. Сразу. Резко, как удар хлыста. Я плыву в ватной тишине, откуда снаружи пробиваются какие-то странные гулкие звуки – и вяло шевелю плавниками. Я знаю о Доме. Я хорошо помню, что рассказывал батя Ефим. Я не раз видел Восточный ВПД. И теперь вдруг оказывается, что я – один из восточников… И ведь он, батя Ефим, тоже знал. Но не сказал этого. Почему? Кажется, мне понятно и это. Зачем смущать мелкого пацана? Зачем давать ему пищу для дум и горьких разочарований? Ведь всё же, вся жизнь могла сложиться иначе – и я не гнил бы теперь в бетонном чреве Гексагона! Батя Ефим хотел защитить меня – ведь иногда только неведение и может дать защиту…

– …ты, Василиса, – я не знаю, – доносится до меня голос Комбрига. Кажется, я понемногу выплываю, выгребаю на поверхность. – Да и не могу знать. В Джунглях есть четыре Дома – и в каких-то все еще живут люди. А кроме того – некоторое количество мелких общинок. Ты могла родиться в любой. Ты что-нибудь помнишь о своем детстве?

– Очень мало… – медленно говорит Васька. Она сидит с прикрытыми глазами, словно пытается погрузиться в воспоминания, вытянуть из них хоть что-то полезное. – Там часто было темно и почти всегда – холодно. Гораздо холоднее, чем здесь. И я почти всегда хотела есть… Я помню, что у меня была мама… но ее саму я почти не помню. То же и с отцом. Наверно, ты прав…

Комбриг кивает.

– Но я могу с уверенностью сказать – ты точно не из Дома. А вот он – да.

– И как же я оказался здесь? – спрашиваю я. – Почему? Ведь батя Ефим говорил, что Дом очень хорошо защищен… Почему вы допустили, чтобы я, ребенок, оказался тут?!..

Словно какая-то тень ложится на его лицо. Судорога, полная боли, горечи и вины. Комбриг морщится – и отводит взгляд.

– Мы не всесильны… – глухо говорит он. Говорит – и не смотрит на меня. – Дом защищен двумя Периметрами. И еще больше он защищен мужеством своих бойцов – как армейского, так и гражданского состава. Но бывает так, что во время очередного наката Периметры прорывают. Кроме того, бывает, что люди теряются и во время выходов в Джунгли, например – во время поездок на Плантацию. Мы стараемся избежать этого – но всего предусмотреть невозможно. Я думаю, именно так ты и попал в Гексагон. Совсем малышом. Ведь ты не помнишь своего детства?

– Я помню только Гексагон, – сплевываю я. – С самого детства – только это дерьмо вокруг. Малолетка. Суки. Взрослые отряды. Капо. Контроллеры. Грязь, голод и холод. И единственный светлый луч во всем этом царстве дерьма – батя Ефим. Так что тебе нужно от нас? Все это, сука, очень ностальгично вспоминать – но ты так и не ответил.

– Это прелюдия, – говорит Комбриг. – А вот тебе и основное… Пятнадцать лет назад из Дома ушла Вторая экспедиция. У нас была цель – изучить Джунгли, понять, где мы и что вообще происходит. И может быть – найти безопасный выход… Мы смогли добраться до цели – но изо всей экспедиции выжило несколько человек, в числе которых был и я. Да, мы многое узнали – но ответ оказался куда более глобален, чем мы могли ожидать. Дальше… Случилось так, что я оказался очень далеко от места нашего выхода. Сначала. А потом помехой стало не столько расстояние, сколько обстоятельства. Но теперь пришло время вернуться в Дом и вывести людей на поверхность. И не только Дом – нам нужны все Дома, все общины этой чертовой преисподней. Но это – последующая задача. Непосредственная же, которую мы и будем решать, – взорвать к чертовой матери Гексагон и Завод. «Взорвать» – это, конечно, образно… Завод – один из двух объектов, который дает продукцию военно-промышленного комплекса, конкретно – боевые машины разных классов. И именно сейчас критично важно прекратить эти поставки. И мы это сделаем. Вместе с вами. И я не буду говорить, что вместе с этим все вы получите и свободу – это подразумевается и без того.

Я криво ухмыляюсь.

– Ты так уверен в этом? Уверен, что мы сможем? И самое главное – уверен, что мы будем тебе помогать?

– А у вас теперь нет выхода, – возвращает мне ухмылку Комбриг. – Теперь, когда вы узнали даже эту малую частичку информации – разве сможете вы успокоиться и зажить прежней жизнью?

Он замолкает и по очереди смотрит на нас… и я понимаю, что он прав. Однажды попробовав свежий кусок мяса – ты вряд ли захочешь по-прежнему питаться падалью. Однажды поняв, что в мире есть свобода, что есть другая жизнь – ты не захочешь остаться за решеткой и подохнуть здесь же. А еще я вдруг понимаю, что меня тянет к этому мужику. И это не какие-нибудь погано-пидорские мыслишки… Меня тянет к тому, что он олицетворяет, к тому, что олицетворял и чем являлся батя Ефим – честью, совестью, силой, дружбой и верностью. Словно все это, заложенное батей Ефимом в далеком детстве, дремало во мне где-то глубоко-глубоко и ждало только легкой искры…

– Ладно. Стоп. Не все так быстро, – говорю я и с каким-то неприятным для себя усилием гашу в себе это все. – Сука-жизнь научила нас не верить каждому встречному-поперечному. Чем докажешь?

– Лис… – это Васька – и она смотрит на меня с легким недоумением. – Братиш, ты чего… Он уже все доказал. И я верю ему. Я сижу здесь только благодаря ему. И ты тоже. Хрыч абсолютно прав! В Лабиринте сначала порезали бы меня – предварительно оттрахав во все места – а потом занялись бы тобой! Их там трое было, когда они решили тебе засаду устроить! И не смогли только благодаря ему! Ты соображаешь вообще, что несешь?

Я молчу и смотрю на нее. Я хочу верить. Да еп твою намотай – я очень хочу верить! Но что-то внутри не дает мне поверить окончательно. Поверить в то, что уничтожить Гексагон и стать свободным реально…

– Ладно. Допустим, мы попробуем. Но что будет, если у нас не получится? Что будет, если машины выкосят здесь нахрен все! Что тогда будет с нами?

Комбриг кивает.

– Понимаю тебя. Всегда хочется каких-то гарантий, хочется знать, что есть пути к отступлению… Если операция провалится – мы всегда сможем уйти, – он встает, идет в дальний угол хрычовой каморки, долго копается и брякает там чем-то – и, наконец, приносит к столу тонкую пачку бумаги. – Смотри. Это – схема коммуникаций, которыми ты можешь выбраться на поверхность. Даже не схема, а… эм… этакий путеводитель. Здесь описаны все коридоры и переходы, здесь обозначены точки входа в систему, в Гексагоне – и точки выхода на поверхность. Вот эта часть, – он перебирает листочки, отделяет несколько и протягивает мне через стол, – мне уже не нужна. Именно она и говорит о том, как выйти на поверхность. А эта часть, – он трясет остальными листками, – тебе бесполезна. Она рассказывает, как спуститься к Дому. И ненужную мне часть я прямо сейчас отдаю тебе. Как залог. Гарантию того, что вы с Василисой сможете выбраться, если что-то пойдет не так. Что скажешь теперь?

Я перебираю пальцами листы бумаги. На ней действительно много заметок. «Вход ТТ-1: объект «Гексагон», Центральный модуль, второй уровень, комната 2–21, потерна в правой стене… Ориентиры внутри ТТ: второй поворот внутри потерны; порядка 20м прямо; ветвление вверх (есть скобы); коллектор, второй проход слева; порядка 30м вверх, выход в перпендикулярный тоннель… Выход ТТ: горизонт 47, 1-й километр южной транзитной. Вход ТТ-2: Центральный модуль, второй уровень, блок 2-1, (нынешняя Медчасть), Смотровая, шкаф вытяжной вентиляции; Выход ТТ…» Что ж. Это веская причина. Очень веская. И Комбриг сейчас отдал эту вескую причину в мои руки. Просто так. Безо всяких требований. Даже без простейшего обещания – на которое я, кстати, если бы пожелал, легко смог бы положить большой и толстый болт…

Но Комбриг верит мне. Иначе он просто не стал бы этого делать. Мне не совсем понятно, с чего и почему – но отчего-то думается как раз потому, что я восточник. Это первая причина. Как будто он просто узнал своего… Вторая: батя Ефим. Это причина куда серьезней. Комбриг – боевой товарищ бати Ефима. И он верит в то, что я соглашусь. Комбриг, который предлагает выдрать зубы у Гексагона и заработать свободу… Уже очень давно время от времени эта мысль стучится ко мне в голову… Так почему нет? Почему не попробовать? Тем более что теперь у меня есть пути отхода!

Собственно говоря, дело и впрямь, кажется, именно во мне. Потому как судя по взгляду, которым Васька смотрит на Комбрига – она уже согласна. А если согласна Васька…

– Какова будет наша задача?

Комбриг кивает. Он уже понимает, что я согласен, хотя и не сказал об этом. Призрак свободы и новой жизни уже маячит впереди, тянет меня к себе. Кто сможет отказаться?..

– Все просто. Ваш Второй отряд в авторитете. Пожалуй, вы и сами не подозреваете – насколько… Вы многим перешли дорожку – но не меньшим и помогали. Вас послушают. А после убийства двух капо – вы с Василисой и вовсе на гребне успеха, – он ухмыляется. – Мы непременно должны это использовать. Нужно сколотить ядро. Три-четыре сотни вполне достаточно. Больше – еще лучше. Едва вспыхнет – дальше на это ядро один за другим начнут наворачиваться пласты. Слой за слоем. К нам постоянно будут присоединяться люди – и это пойдет как снежный ком. Но четыре сотни активных ребят, которые зажгут, – нужны с самого начала.

Подобрать активных ребят… Я задумываюсь. Я могу сходу назвать пару-тройку отрядов, чьи бугры дружески расположены к нам. Набрать четыре сотни вполне реально… Они и зажгут. И та ненависть, что копится день за днем и год за годом – именно она и станет хворостом, который подожжет Гексагон. Но даже если дело не выгорит – теперь у меня есть Путеводитель. Конечно, я не могу гарантировать, что он реален, – однако выглядит вполне правдоподобно…

Я снова беру стопку бумаги и ворошу листы. Здесь нет ни одного чистого и гладкого. Часть имеют просто серый налет, часть – закапана какой-то дрянью вроде жира или даже почерневших капель и разводов крови, часть – измята так, будто ими готовились подтереть задницу… С этой бумагой работали, она явно прошла какой-то путь. По грязи, дерьму и крови. И мне все больше кажется, что путеводителю можно верить…

Я смотрю на Комбрига и киваю.

– Хорошо. Согласен. Так в чем план? Насколько он реален? Ведь это… это же Гексагон! Это чертова уйма машин, оружия, кадавров и капо. Ты сказал, что он нам нужен… Получается, что именно нам и придется освобождать его от всей этой черножопой мразоты?

– Задача у нас будет одна, – отвечает Комбриг. Он явно рад, что я согласен, и не скрывает этого. – Восстание. Нужно поднять людей. У меня есть данные по численности – вас, заключенных Гексагона, здесь почти девяносто тысяч. Чуть больше десяти тысяч в каждом из модулей, исключая Центральный. Охраны же – чуть меньше восьми. Совокупно. Получается по тысяче на модуль. Плюс-минус. Кроме того, присутствует какое-то количество кадавров. Они не являются охраной – и неизвестно, как себя поведут. Кадавры – персонал Смотрящего, боевые единицы, преданные ему и тем, кто за ним стоит. И капо – тоже. И у нас получается интересная ситуация…

– Я поняла! – быстро говорит Васька. – Если сыграть правильно – будет не две, а три стороны. Во-первых – это мы, крысы Гексагона; во-вторых – зомбаки и капо Смотрящего; и машины, подконтрольные Заводу… – она смотрит на меня. – А ведь у нас и впрямь может получится…

– Кто поднимет остальные модули? – спрашиваю я. – Один только Северный – это очень мало.

Комбриг улыбается.

– Работа ведется. Я пришел сюда полтора месяца назад, по-вашему – четыре-пять декад. Уже есть надежные контакты в Южном и Юго-Западном модуле, уже обрабатываются бугры Первого отряда Восточного. Есть разные способы. Подкуп, обман, шантаж… У меня очень много информации. А кто владеет информацией – тот владеет миром… Это цитата, если что. Догадываетесь, кто ее собрал? Вы знаете его очень хорошо…

Я ухмыляюсь. Не нужно много ума, чтоб ответить на этот вопрос.

– Армен?

– Так точно. Армен и Док заброшены сюда очень давно. Они наша агентура. Кроты. И они – одни из самых стойких и идейных членов нашей организации. Конечно, были опасения, что за долгое время они могли быть вскрыты и перевербованы – только у нас нет другого выхода. Приходится опираться на них. Но Армен дал очень много ценной информации, а без Дока и его Медчасти мы вряд ли сможем провернуть операцию.

– Как осуществляются такие проверки? – интересуется Васька. – Это гарантировано на сто процентов? То что они свои в доску.

– Когда информация приходит от нескольких разных источников – она перекрестно сверяется. На нестыковки, несовпадения, на прямую ложь или выемку фактов и данных… Но сто процентов гарантии тебе не даст даже господь бог, – Комбриг разводит руками. – Нестыковки есть – но в пределах нормального. Не настолько они серьезны, чтоб заподозрить их в перевербовке и работе на противника. Так что можешь не опасаться – с помощью этой информации мы уже ведем обработку ключевых фигур.

– Это прям очень радует, товарищ Комбриг, – говорю я. – Но есть еще вопрос. Какова будет конкретно моя роль?

– Конкретно ты, Лис, – мне тут шепнули на ухо – неплохо умеешь убалтывать людей. Фактически – ты переговорщик. Ты знаешь бугров, они знают тебя… Тебе, мой дорогой, сам бог велел именно этим и заняться. И это, скажу я тебе, очень ответственное дело! Так что? Осилишь?

Я пожимаю плечами.

– Да без базара. Уж что-что – а уболтать я умею…

Комбриг кивает.

– Это первая твоя задача. Вторая задача – наполнить Гексагон слухами. Неявными. Таинственными. Будоражащими народ. Якобы где-то кто-то от кого-то слыхал… На работах, в столовке, на марше в строю, на Плацу, в сортире наконец… О том, что уже вовсю ведется подготовка к восстанию. И не только в вашем Северном модуле – но и по всему Гексагону. Чем тревожнее слухи – тем лучше. Народ должен встрепенуться, должен начать ждать этого…

– Но зачем? – удивляется Васька. – Эти слухи обязательно дойдут до капо! А те перекинут Главглавам и Смотрящему! Да и до Завода наверняка дойдет! И тогда они будут готовы!

– Они начнут стягивать силы, – кивает Комбриг. – Смотрящий наверняка запросит подмогу – в регионе расквартирована Десятая горнострелковая дивизия, в регионе стоят частные контрактники – то еще зверье, настоящие каратели. Но нам это на руку. Соберем в одном месте побольше ублюдков – и разом и прихлопнем.

По физиономии Васьки я вижу, что она не совсем понимает, о чем речь – да и я, признаться, не вдупляю совсем. Комбриг хочет стянуть в Гексагон побольше противника? Но зачем? Ведь это осложнит задачу! Но я молчу. Комбриг уже показал себя мастером плетения паутины. Скорее всего, у него есть какой-то план.

– Сделаем, – отвечаю я. – Слухи – это вообще не проблема. Организуем.

– Хорошо. Еще один момент. Уже сейчас хочу предупредить вот о чем… Может случится так, что во время заварушки нас разнесет в разные стороны. Такое бывает. Тогда вам с Василисой не нужно меня искать, ваша задача будет в другом. Тайными Тропами вы выйдете на нулевой горизонт через шахту НП-2 – это аварийный выход, он уводит за сорок километров от Завода и ведет в небольшую, давно уже заброшенную войсковую часть. Там вас будут ждать. Покажете путеводитель, скажете пароль – «07-32-14», услышите отзыв – «939-100». Эти цифры ничего не значат, просто набор, нужный для опознания свой-чужой. На самом деле там ждут меня – но вы отнесете весточку и расскажете все, что здесь случилось. От и до. И можете полностью довериться этому человеку.

– Хорошо. Я понял. Но у меня есть поправочка… Вдвоем мы никуда не тронемся. У меня есть братья-бугры. Смола, Пан и Желтый. И бросить их я не смогу.

Комбриг задумывается всего на одно короткое мгновение – и пожимает плечами.

– Тут вообще никаких вопросов. Это даже хорошо, что они пойдут с тобой. Впятером у вас будет больше шансов. Тем более, как я полагаю, они тоже будут заинтересованы в конечном результате и, значит, вложатся в наше дело на все сто. Уверен в них?

– Как в себе!

– Тем более.

Первые договоренности достигнуты, и мы делаем небольшую паузу. На пожрать. Хрыч все еще шляется неизвестно где – и Комбриг вскрывает рюкзак и раскладывает на столе свои припасы, стандартный ИРП. Что ж… разве откажется крыса пожрать тушняка на халяву?

Но жранина не приносит мне особой радости. Больше того: я жую – и не чувствую вкуса. Слишком много свалилось за последний час. И еще больше свалится впереди… Я стараюсь не думать о новой жизни, что откроется нам, если дело выгорит. Рано. Я боюсь сглазить. И потому я стараюсь думать о том, как поднять восстание и сможем ли мы вообще это сделать. Вне всякого сомнения, у Комбрига на этот счет уже есть мыслишки. Но он не может знать специфики наших чертовски сложных отношений – и потому я начинаю прикидывать именно эту часть.

Кто подпишется? Мои бугры – без сомнения. И это я беру на себя. Брат Желтый, наш революционер и поклонник Че Гевары, согласится сразу, Смолу самую малость придется ломать, Пан – туда же, куда и большинство. Дальше – наши отрядные. Номера. Есть человек двадцать надежных ребят, в которых я более-менее уверен. Переговорить отдельно с каждым. Вроде бы среди них нет стукачков… Что с соседними отрядами? Тут не так просто, как хотелось бы… Многие не любят наш Второй, многим мы перешли дорогу… но есть и немало тех, кто услышит и подпишется. Гравер? Да. Ящер? Скорее всего. Так же Котлет и Бек из Двадцать второго. Васька поднимет Электроцех… Понятно, что говорить нужно о-о-очень осторожно… Но это мы можем. Вполне. А еще в игру самое время вступить Армену и Доку – их авторитет среди крысюков велик… Цель серьезная и ради нее можно попытаться объединиться. А уж когда полыхнет, когда нас, активной части, наберется те самые четыре сотни – подключатся и остальные. Потому что ненависть копится…

– Ненависть копится… – говорит Комбриг и я встряхиваюсь. Я что же, вслух это сказал? Но Комбриг смотрит куда-то в сторону, и я понимаю, что он говорит это сам, без моей подсказки. – В душах людей наливаются и зреют гроздья гнева, – продолжает он. – Тяжелые гроздья, и дозревать им теперь уже недолго. Это не я сказал. Это писатель Джон Стейнбек. И знаете что, ребятушки? Именно так мы и назовем нашу операцию – «Гроздья гнева». Что скажете? Армену и Доку название понравилось.

– Подходяще, – кивает Васька.

– Нам бы оружие, – говорю я. – На Заводе есть специальный цех. Арсенал. Там стволов – жопой жуй. Не сможем ли мы притаранить хотя бы сотню?..

Комбриг снова встает и уходит в дальний угол. Он шебуршит и позвякивает там – и я уже догадываюсь, чем. Догадка верна – он возвращается и укладывает на стол автомат. Большой, тускло блестящий своими воронеными боками, с потертостями по всей тушке. Внизу под стволом я угадываю и трубу подствольного гранатомета. Это точно автомат – уж автомат и пулемет я могу различить. Но не больше того…

– Это «Клевец», – говорит Комбриг. – В данный момент – калибр восемь-шесть на шестьдесят четыре[13]. Не буду вдаваться в спецификации и ТТХ – скажу только, что данного патрона за глаза хватит, чтоб пробить и четырехсотого, и пятисотого. В любой участок брони. Я имею в виду именно КШР, не боевые механизмы. А выстрел из гранатомета сжигает и более тяжелых контроллеров. Патрона хватит и для брони кадавров, используемой здесь. Для Джунглей это очень серьезное оружие, ему по зубам, пожалуй, все. За исключением тяжелой платформы. И это серьезное оружие сейчас у тебя в руках. А теперь покажи мне, как ты будешь убивать врага.

Я даже не двигаюсь с места. Меня ткнули носом, и я уже понял, что сморозил глупость. Это начинает злить меня – кто ж, сука, любит, когда его возят соплями по столу?! – но в то же время я чувствую в себе и какое-то странное согласие. Хули злиться, если Комбриг – прав? Большинство из нас даже понятия не имеет, с какой стороны подойти к автомату. Вот просто прав, и все. Злостью тут не поможешь, тут выход нужно искать…

– Ты не сможешь нас обучить?

Комбриг пожимает плечами.

– В сжатые сроки я могу только показать, как пользоваться. И что делать, чтоб вы не перестреляли друг друга. Не больше того. На то, чтобы хоть немного углубиться в вопрос – требуются месяцы. На то, чтобы уверенно поражать машину – годы.

– Должны быть другие способы… – говорит Васька.

– Впрочем, от идеи оружия отказываться мы тоже не станем, – продолжает Комбриг. – Чтоб посеять неразбериху в рядах противника… как вариант.

– Так у тебя есть план? – прямо спрашиваю я. – Ты не ответил мне, замял… Это же Гексагон! Это чертова уйма противника! Получается, что именно нам и придется освобождать его от всей этой черножопой мразоты? Думаешь, народ подпишется, если я скажу именно так? Есть что-то, что я могу использовать, когда буду уговаривать людей? На одной ненависти далеко не уедешь.

Комбриг долго смотрит на меня – словно прикидывает, стоит ли говорить. Э нет, брат… Уж если мы решаем и договариваемся – так я должен знать все. Весь план. Иначе какие же мы после этого партнеры?..

– Если ты что-то недоговариваешь…

– Я боюсь, что если людям станет известно чуть больше – они перестанут надеяться на себя… – нехотя говорит он. – Так бывает и очень часто. Когда человек загнан в угол – ему нечего терять, он дерется до последнего. Но если он знает, что помощь идет со стороны – начинает себя беречь. Жалеть. Халявить. Надеяться, что кто-то сделает за него…

Я усмехаюсь.

– За наших можешь не опасаться. Если будет помощь со стороны – это только добавит надежды. А с надеждой, как известно, куда задорнее… Рвать будем так, что ошметки полетят. О какой помощи речь?

Комбриг еще какое-то время смотрит на меня – он явно взвешивает все за и против – и решается.

– Хорошо. Пожалуй, так люди будут более уверены в победе, их будет проще поднять… Вместе с началом заварухи внутри – ударят и снаружи. Будут атакованы периметры Завода, пойдет проникновение в Гексагон. Нам нужно только начать, заварить кашу – и тем самым отвлечь внимание, чтоб силы Завода – и, возможно, Смотрящий, если они смогут договориться, – отвлеклись на нас и оттянули максимальное количество сил на подавление. И тогда ударят наши.

И я вдруг чувствую, как вся та неуверенность, что переполняла меня изнутри, – начинает уходить. Комбриг, сука!.. Ведь это… Это же полностью меняет все дело! И теперь понятно твое желание стянуть в одно место побольше врага! Идти против полчищ машин – это одно. Но отвлечь на себя и продержаться какое-то время – совершенно другое! Сколько бы ни было нас – тысячи и даже десятки тысяч! – нам не справиться с машинами. Но теперь дело предстает совсем в другом ракурсе! На это и впрямь можно подписаться!

Я ухмыляюсь – и, подавшись вперед, протягиваю ему руку. Разнести в хлам! Раздолбать настохеревший Гексагон! И уйти под шумок… Всё в труху – а мы Тайными Тропами уносим ноги куда подальше. Чумовой расклад!..

Observer to Curator Scaparotti Administration.

Report№1124-06/11/2159.

Категория секретности: Secret-000.

Категория срочности: !!!!!

Настоящим докладываю.

В результате проведенных мной оперативных мероприятий получена информация по факту прорыва периметра охраны и уничтожения машиной КШР-400 семерых членов низовой администрации объекта «Гексагон». Часть информации получена от ИИ Завода, часть – бóльшая – добыта собственными силами.

Ставлю вас в известность, что в данный момент на подконтрольных мне объектах «Гексагон» и «Завод» силами организации «Комитет-С» проводится операция «Гроздья Гнева». Задействовано минимум агентуры – но ведение операции осуществляет хорошо известный нам агент влияния Странник, на счету которого значится множество успешно (и, подчеркиваю, виртуозно!) проведенных операций. Подробности операции «Гроздья Гнева» на данный момент отсутствуют, прилагаю все возможные усилия для выяснения.

Известные на данный момент цели операции: захват объектов «Гексагон» и «Завод» с последующим переходом их под управление организации «Комитет-С».

Данной цели планируется достичь посредством организации среди заключенных бунта, возможного вооружения их и организации боевых действий внутри объектов.

В связи с данными обстоятельствами в срочном порядке приступил к разработке противодиверсионных мероприятий и включению в агентурную игру. Повторно запрашиваю дополнительные силы и средства в виде 10th Mountain Division (или части ее), расквартированной в подконтрольном Вам регионе.

Доклад окончен.

Прошу подтвердить получение данного пакета информации.

Scaparotti to Observer.

Доклад принят.

Напоминаю Вам, что обозначенная Вами организация («Комитет-С») была вскрыта несколько лет назад в результате операции «Кротовая нора». Агентурная сеть организации частично перевербована, большей частью уничтожена.

В связи с этим ожидаю от Вас подробный отчет о предпринятых Вами шагах, в результате которых Вами были сделаны выводы о причастности организации «Комитет-С» (на данный момент очевидно не действующей!) к происходящему во вверенных Вам объектах и работе на них агента влияния «Странник».

Тем не менее, Ваше включение в агентурную игру одобряю.

Желаю успеха.

Решение по дополнительным силам и средствам принимается.

Прошу подтвердить получение данного пакета информации.

Глава 11. Лис. 31 день до

Весь следующий день я валяюсь у Дока. Много сплю, много ем – и не какое-нибудь говно из Пищеблока, а самый настоящий тушняк и вкусную кашу – и много разговариваю. В кубрике четыре места и я тут один – но ко мне время от времени наведывается Васька. И – Рыжая. Хотя с Рыжей мы чешем языками гораздо меньше…

Моя чуйка работает, и я понимаю, зачем Док и Комбриг устроили мне рай. К хорошему быстро привыкаешь, к отличному – мгновенно. Комбриг, хитрая сволочь, наверняка решил показать мне, как это может быть, когда над тобой не стоит капо с палкой, а машина неподалеку не рассматривает тебя своими камерами, решая, пора уже пристрелить этого номера или пока еще сгодится. Каково это, когда у тебя есть хорошая еда, куча свободного времени и любимая женщина под боком. Мастера, сука, многоходовок… Свобода – это самое большое богатство, что есть у человека. Я знаю это и без них. Не волнуйтесь, братия во революции, я и без этого кукольного театра ваш. Весь, с потрохами.

Это понимает и Васька. Она – в чистом, отмытая и довольная – сидит сейчас рядом со мной на койке и рассказывает. Она тоже немного задержалась у Дока – правда, ей лежать только до сегодняшнего полудня. Но и это неплохо, потому что мы можем немного поболтать.

Вчера в берлоге Хрыча, обдумывая варианты и возможных кандидатов, я пропустил немало интересного. Оказывается, Васька устроила Комбригу целый допрос. О том, что же находится вне Гексагона, что такое Джунгли и для чего нужны, что сейчас на поверхности, кто такой и откуда он сам. Что-то он рассказал, что-то нет, ссылаясь на всякую там секретность – и теперь она пересказывает мне. А я приканчиваю очередную банку тушняка – и слушаю.

Оказывается, и Гексагон, и Джунгли, и Завод над нами – все это части огромной шахты под названием АКМИ. По-другому – объекта «Преисподняя». Аварийный бункер глубокого залегания или как-то так. Оказывается, построен он не машинами – а людьми. Оказывается, построен лет сто назад, а может, даже и больше – и только после этого был захвачен. Но не машинами – а, опять же, людьми. Из других стран, которые тогда еще существовали на поверхности. И лишь потом эти люди ушли, согнав в Гексагон десятки тысяч тех, кому не повезло. Эти сведения – новость для меня: ведь мы, обитатели бетонных трущоб, почему-то всегда думали, что именно машины и заправляют всем на свете…

Дальше – больше. Оказывается, раньше на Земле – это я знаю, это планета, на которой мы живем, – существовало много разных государств. Этаких больших общин, где жили люди, говорящие на одном языке. И мы, обитатели Гексагона, вроде как русские… Это я тоже приблизительно понимаю – но очень и очень смутно. Я не понимаю различия между русским и каким-то другим – и внимательно слушаю Ваську, пытаясь понять рассказ Комбрига.

Примерно лет сто назад – а может, и больше, точных сроков Комбриг не назвал – случилась большая война, в которой русские оказались не на высоте. Но, как говорит Комбриг, это простительно, так как воевали они против многих других государств. Что ж… такова жизнь. Что здесь, что на поверхности, что сотню лет назад, что сейчас – житуха не отличается честностью и игрой по правилам… Но они, эти русские – а вернее, мы, я почему-то чувствую, что мне придется привыкнуть к этому – сумели дать обратку. Да такую, что забрали с собой в бездну всех, кто решил на нас залупнуться. Здесь я торможу Ваську и самый децл горжусь – русские оказались крутыми пацанами, и мне нравится, что корнями я принадлежу к этой общине.

Впрочем, на этом не закончилось. Спустя какое-то время где-то далеко на юге в результате катаклизмов всплыл какой-то то ли остров, то ли гора. И там объявились те, кто, как сказал Комбриг, и зажег войну. Они очень быстро стали буграми в новом мире, так как сохранили общак – и ресурсы, и средства, и технологическое превосходство – и теперь диктовали новые правила. Хотя и мира-то осталось – хрен да маленько…

– Кто же такой Комбриг? – спрашиваю я. – Если русские похерились…

– Похерились – да не все… – задумчиво отвечает Васька. – Я поняла, что от русских все же остались осколки. Разные общинки, там, бандочки, деревеньки… И немало. И Комбриг с людьми пытается их объединить. Они называют себя «Комитет-С». И Гексагон – одна из наиболее важных задач. Вот что нам предстоит.

Я киваю. Да. Неслабо, с-с-сука… Пока мы пыжимся и выживаем, деремся здесь у своего корытца – в мире раскручиваются охренеть события и интриги. Даже стремно становится от понимания… Но если это и впрямь организация – значит, Комбриг не соврал. Поддержка извне – будет. И это радует меня больше всего.

– Ты заметил, что он другой? – помолчав немного, вдруг спрашивает Васька.

– Комбриг?

Она кивает.

– Да. Не такой, как мы. Он как…

– Как Ефим, – говорю я. Конечно, я заметил это, сестренка. Так заметил, что аж сам охренел.

Васька снова кивает.

– Ефим был настоящим человеком. Не то что мы. И знаешь, что я еще поняла?.. – она ухмыляется и смотрит на меня. – Ты, Лис, здорово влип. Ты можешь врать сам себе – но я это вижу. Ты почти с самого начала разговора увяз в этом седом мужике. Попал под влияние. Тот момент, когда он ткнул тебя носом в свой автомат… я думала, что ты там же и взорвешься. На говно изойдешь. А ты, гляди-ка, – смолчал… Ты даже мата стал меньше изрыгать! Подражаешь?.. – она хитро усмехается.

Я молчу. Я понимаю, что она права. Но я смотрю вглубь себя… и вижу, что совсем не против. Этому человеку хочется подражать, на него хочется равняться – и во многом это детские воспоминания о Ефиме говорят во мне. Батя Ефим много вложил в меня – пожалуй, больше, чем я подозревал сам, – и это все теперь рвется на поверхность и уже берет верх. Именно батя Ефим показал мне, что «человек» – может звучать достойно. Что человек может быть не только тварью, выискивающей, где бы поплотнее и повкуснее набить брюхо, трахнуть бабу покрасивше и влить в себя пойла позабористее. Что у человека обязательно должны быть такие вещи, как честь, достоинство, принципы, сострадание и добро. Должны быть какие-то высшие цели, мечты, устремления… Что вся эта мерзость, царящая вокруг, – не более чем налет. Хоть и жирный налет, толстым слоем улегшийся поверх. И я чувствую, как при всей моей свинской циничности и расчетливости меня неодолимо тянет быть похожим на него…

– Ну попал – и попал. И чо?.. – вяло огрызаюсь я. – Разве это плохо?

– Как сказать… – Васька пожимает плечами. – Я думаю, что все то, чем является Комбриг, – хорошо… но не для нас. Для другого мира, других обстоятельств и окружения. У нас же… Будь мы другими – не выжили бы.

– Вспомни про Дом. Житуха там пострашнее… Думаешь, мир Комбрига мягче и добрее, чем наш?

Васька качает головой.

– Не думаю. Наверняка он страшнее и опаснее. Но дело в другом. Дом целен внутри себя, а Гексагон – нет. Дом – это крепкая скорлупа, которая боится только внешнего врага. У нас же все по-другому. Пусть они живут в состоянии постоянной войны – но мы живем в постоянной разрухе, дерьме, свинстве и предательстве, когда человек человеку тварь и говно. Община Дома – это крепкая семья; а здесь ты можешь доверять только самому ближнему окружению. Да и то не всегда…

– Тем больше у нас причин развалить здесь все к чертовой матери, – мрачно говорю я. «И то не всегда». Это верно. Это она наверняка о моей бывшей прошмандовке. – И только что ты еще больше меня в этом убедила…

Ближе к вечеру меня снова дергает Комбриг. Я ухожу в Смотровую, запираюсь на ключ изнутри – и вентиляцией ползу до ближайшего короба, где меня ждет Хрыч. Наш геройский домовик-доходяга теперь за проводника. Я еще не освоился в паутине Тайных Троп – к тому же здесь стоит полная тьма, а у меня нет фонаря – и он уводит меня в свою каморку. Вдобавок ко всему у Хрыча какие-то дела с Доком – я получаю для него мелкую склянку, до половины заполненную белым порошком. Я не знаю, что это – но в их дела не суюсь. Только сдается мне, что это не ванилька для торта или, там, сахарная пудра, а дрянь куда забористее…

– Сегодня мы сходим в одно интересное место, – говорит Комбриг. Он поджидает меня в берлоге домового. – Идти туда долго и временами прохладно – так что тебе нужно приодеться. Хрыч, выдай ему хламиду.

Домовой тычет пальцем в гвоздь у двери, на котором висит его тряпичная накидка. В другой руке у него зажат пузыречек.

– Забирайте. И валите, мне ща будет не до вас.

Комбриг морщится, но молчит. И только когда мы выходим за дверь – презрительно сплевывает в сторону.

– Наркот…

Что и требовалось доказать.

– У нас тут много таких, – говорю я. – Что поделать… Житуха говно, и многие пытаются раскрасить ее красками поярче.

– Ты-то хоть не вляпался в это?

– Не-е-е. Я сторонюсь. Оно мне в хер не впилось… У бугров есть Нора.

Комбриг мрачно угукает, включает фонарь и, сунув мне в руки такой же, коротко кивает – пошли.

Мы идем. Мы идем узкими коридорами, где время от времени попадаются такие же узкие дверки или темные ответвления в неизвестность, мы лезем связными потернами, где толстыми бронированными змеями ветвятся черные кабеля, мы ползем воздуховодами, где воздух иногда чист, но иногда вдруг тянет запахом говна из Пищеблока, мазутом или раскаленным металлом из цехов… Время от времени Комбриг поглядывает на планшетник, руководствуясь схемой на экране – но я и не глядя чувствую, что мы неуклонно поднимаемся вверх. С каждым коридором, каждой потерной хоть на метр-полтора-два – но вверх.

– Куда мы идем? – на очередном повороте спрашиваю я.

– Ты никогда не думал, почему Гексагон называют Восьмиугольником? – вместо ответа спрашивает Комбриг. – Ведь гексагон, если ты знаешь, конечно, – фигура из шести углов…

– Тут косяк, ага, – киваю я. – Но я особо не задумывался. Да и чо толку башку ломать? Кто знает – тот не скажет.

– Гекасагон строился в несколько этапов, – говорит Комбриг. Мы повернули в новый коридор и теперь медленно пробираемся вперед. – И первая очередь строительства – это северный, южный, восточный и западный модули. Именно на этапе первой очереди он и получил название «Гексагон».

– Но здесь тоже косяк, – возражаю я. – Четыре модуля. Всего четыре угла…

Он поворачивает голову и в рассеянном свете фонаря я вижу на его лице ухмылку.

– Шесть. Вот именно потому, что уже тогда их было шесть. Кроме четырех модулей, расположенных по стронам света, уже тогда он имел еще два. Нижний нашли ваши капо и сделали там Нору и Лабиринт. Но верхний модуль еще более секретен, и туда просто так не попадешь…

Ах ты ж… Вот это подача! Я даже останавливаюсь на пару мгновений – нужно же переварить этот новый финт. Неожиданно! Хотя… наверняка меня ждет еще немало открытий, и верхний модуль – не самое убойное.

Я снова трогаюсь с места и догоняю Комбрига, уже ушедшего вперед.

– Мы идем туда?

Он кивает.

– Потом, когда добавили четыре промежуточных модуля, его стоило бы переименовать – но латинское название уже как-то прижилось. По крайней мере, так мне говорили те, кто знал людей, которые его строили. Но прижилось и наше русское слово – «Восьмиугольник». И так оно и пошло. Такой вот дуализм.

– И чтоб туда попасть, нужно лезть этими ебенями? – удивляюсь я. – Как-то оно не продумано…

– Есть еще два перехода из Центрального модуля. Но Смотрящий не знает о них, хотя наверняка и ходит мимо по десять раз на дню. Только мы, уж извини, не пойдем через Центральный. Придется вот так, ебенями…

– Не больно и хотелось, – ворчу я. – В Центральный, сука, скажешь тоже… А что там? И нахрена нам туда?

– Верхний модуль – это не модуль в полном смысле слова. Это небольшой блок, в котором расположен дублирующий пункт наблюдения Восьмиугольника. Туда сходятся линии коммуникаций, оттуда можно управлять камерами и микрофонами, там в оружейке есть кое-какие стволы и снаряга. Но это и все. Это именно что НП, наблюдательный пункт. Оттуда нет возможности управлять техпроцессами Гексагона – и уж тем более Завода. Только подсматривать. Ну и еще кое-какие мелкие функции… Кстати – именно оттуда я наблюдал за тобой. И в Доке, и в Пищеблоке, и в остальное время.

– Да уж… – ворчу я. – Я ж думал, что это машины за мной наблюдают… А в Доке так и вообще чуть не обосрался…

– Ну извини, братец Лис, – усмехается Комбриг. – Нужно было за тобой немного посмотреть… Подойдешь ли для наших целей. Вот и приглядывал.

Он вдруг останавливается – и я оказываюсь припечатанным его мощной ручищей к бетонной стенке. Я понимаю, что это не его сила, что это сила скафандра – но мне от того не легче: ручища давит на грудак словно пресс, выжимая воздух из легких…

– Ты чо, внатуре… – шепот звучит хрипло – но Комбриг слышит. Он быстро осматривается – и тычет пальцем в узкую расщелину коридора, которую мы прошли вот только что.

– Спрячься! Фонарь долой! И тише там!

Морда у него настороженная и очень серьезная – и я понимаю, что лучше подчиниться. Я отползаю назад, ныряю в коридорчик, и последнее, что я вижу, – как он нахлобучивает на голову шлем. Кажется, будет заварушка…

Я примащиваюсь поудобнее, собираясь подглядеть из-за угла, – но меня ожидает сюрприз: свет его фонаря гаснет и коридор заполняет тьма. Я замираю – и вдруг ловлю себя на мысли, что мне страшно. Мы ушли уже далеко – и если сейчас Комбригу придет амба, я уже не выйду самостоятельно. А он еще и в прятки играть задумал… Че за херня? Но я продолжаю лежать на одном месте, пытаясь ловить каждый шорох… и вдруг слышу где-то там, дальше по коридору, цокающие звуки. Цок-цок – цок-цок… Раз-два – раз-два… Кто-то приближается – и Комбриг услыхал его куда раньше меня. Слух у него, конечно, охренеть… Но слух ли?

Существо, кажется, четырехногое – по крайней мере я отчетливо слышу эти очереди из четырех легких ударов в бетон. И мне в голову сразу приходят монтажники. Кажется, у них тоже четыре лапы. С-с-сука, и угораздило же встретиться с таким в узком коридоре! Разве что доспех Комбрига выручит, не даст подохнуть…

Возня, короткий всхрип, удар тяжелого тела о пол, легкий звяк металла… и я слышу голос Комбрига:

– Братец Лис! Где ты там? Можно выходить.

Снова включается фонарь. Я выглядываю из-за угла – ну точно. Тело монтажника громоздится на полу – а Комбриг отирает о его спецовку нож и пихает в ножны.

– Быстро ты ускребся… – уважительно говорю я.

– А чего рассусоливать…

– Как ты смог услышать?

Он ухмыляется.

– Это не я. Нет, конечно, и мы кой чего могем… но с возрастом, понимаешь ли, организм начал малость подводить… Уж скоро шестьдесят годков как-никак. Ничего не поделаешь, биология, – он разводит руками. – Все дело в нем, – и он касается таблетки за ухом. – Это шунт, процессор нейроинтерфейса, завязанный на ДСЛ. Без него невозможно управление скафандром. ДСЛ с помощью лазерных микрофонов, встроенных в шлем, снимает окружающие звуки. И так как шлемак не надет – а значит, отключены и наушники – его искин оповещает меня посредством интерфейса. Словно знаешь… такой тихий шепот в голове.

– Обычно когда голоса в голове – это кукуха поехала, – я ухмыляюсь. Но я, признаться, поражен. Ничо такой скафандр. Вот бы и мне такую хреновину…

– Технологии, – пожимает плечами Комбриг. – Слышит ведь не ухо, слышит мозг. Ухо только принимает звуковые сигналы, которые барабанная перепонка передает в мозг. А мозг уже распознает и идентифицирует. Здесь такой же принцип.

– И там, наверно, и какой-нибудь ночной визор встроен?

– Встроен. И ПНВ, и дальномер, и лазерный сканер и много чего еще. И хватит здесь торчать, – он пинает ботинком дохлую тварь. – Этот, похоже, с того раза еще от стада отбился. Вот и шарится теперь по лабиринтам. Карты этой части у них нет и быть не может – вот и заплутал. Бак-то пустой у него. Ему и так уже недолго оставалось…

Мы идем дальше – но эта встреча приоткрывает дверку с вопросами у меня в голове. Получается, что монтажники здесь нередкие гости, если один из них смог забраться даже в секретную часть? И я задаю этот вопрос Комбригу.

– Да, мы уже близко к НП. И да, это уже секретная часть сети обслуживания. Но насколько я знаю – есть несколько переходов из одной в другую. Клещ мог заплутать и случайно пройти через отделяющий тамбур. А уж как сумел… – он пожимает плечами. – Мог и замок на двери отказать – этой громадине больше сотни лет, и уже очень давно она малообслуживаема. Поломки случаются.

– А в несекретной части? Они постоянно шарятся? И как с этими тварями домовики уживаются?

– Вроде бы клещей запускают только если есть какие-то серьезные работы. Точно не знают даже Док и Армен. Поэтому и я ничего тебе не подскажу. А насчет домовиков ты сам видел. Если клещ находит домовика – давит его безо всяких там угрызений. Ну и они тоже не отстают – правда, нападают по трое-четверо. Так что и здесь тоже выживает сильнейший…

– Но тогда получается, что машины знают о домовиках?

Он пожимает плечами.

– Даже если и так – что с того?

– Устроили бы облаву, вытравили всех.

– Возможно, Смотрящий не обладает настолько обширным контингентом клещей, чтоб вытравить домовиков раз и навсегда.

– А кадавры?

– Коммуникации обширны и запутаны, всех карт у Смотрящего нет. Запустить десятка четыре боевых единиц и поглядеть, что из этого получится? – Комбриг усмехается. – Не настолько он глуп. Да и смысл вообще? В Гексагоне Смотрящий царь и бог. Вернее – был до последних лет… Он в полной безопасности, вокруг круглосуточная охрана. Зачем ему лишний гемор на жопу? Чем ему, Гексагону или Заводу может угрожать два десятка бомжей, кое-как сводящих концы с концами? К тому же затей он полномасштабную войну с домовыми – это может просочиться наверх. Тогда придется слать отчет. Куда задействовал модифицированные ремонтные единицы? Куда кадавров посылал? Зачем? Ах, у тебя там вши завелись?.. А может, ты еще и не весь объект контролируешь?.. А не направить ли к тебе инспекцию?.. Вот оно ему надо?

Пожалуй, это разумно. С такого бока эти яйца я еще не рассматривал… Я понимаю, что все время забываю об этом новом для меня – что над Смотрящим могут быть другие смотрящие. Мир, оказывается, куда сложнее и многограннее, многообразнее, чем я представлял до недавнего времени…

– И ты знаешь их? Этих смотрящих над Смотрящим?

– Имею представление… – неопределенно бормочет Комбриг. – Но тебе это не нужно. Не забивай голову. Да и не до того уже, – и он, врубив фонарь на максимум, тычет им вперед. – Мы на месте.

Мы и правда на месте – фонарь высвечивает гермодверь с поворотным кругом. Комбриг берется за него, проворачивает, тянет дверь на себя – и массивная стальная плита отваливается. Внутри темно – но стоит только шагнуть за порог, автоматически включается свет, и я вижу обстановку. Впечатляет, с-с-сука…

С этой стороны немалых размеров зал. Он квадратный, сторона, пожалуй, метров сто. Центр его пуст, а вдоль каждой стены разгорожены ячейки-отсеки. Я медленно иду вдоль и читаю надписи на табличках, свисающих на тонких стальных нитях с потолка: «КПП», «КХО», «Кросс», «ДП “Заборчик”», «НП-2“Восьмиугольник”», «Отсек отдыха дежурной смены», «МТО»… Отсеки открытые, и я вижу внутри самую разнообразную аппаратуру: в кроссе – связные стойки, на НП – целая витрина экранов, пульт управления камерами и телефонный коммутатор, в отсеке КПП – он у самого входа – стол с монитором и шкафы с документацией. Закрыты здесь только два отсека – комната отдыха и КХО.

– Че за херня? – я тыкаю пальцем в дверь со странной надписью «Заборчик».

– Позывной этого узла связи, – разъясняет Комбриг. – ДП – это «дежурной пост». В этой комнате сидел дежурный связист. Если какая неисправность – устранял. Кроме того, сюда сходятся некоторые секретные ретрансляторы внутри Гексагона, которые не завязаны в общую сеть. Да, именно так – искин Завода не видит их. Именно через эти ретрансляторы я ломал КШР-400.

– И Завод не смог отследить?

– Он увидел только неизвестно откуда возникший сигнал, переподчинивший механизм. Сигнал появился – и спустя короткое время исчез. Искин может заморочиться и попытаться установить причину – но для этого ему нужен персонал, обслуживающий коммуникации. Клещи. А с этим у него как раз туговато… И кроме того, даже если и обнаружить данный ретранслятор – он работает по беспроводной технологии. Провода нет – след теряется; поди пойми, куда уходит сигнал. Этот НП с такой целью и строился.

Я внимательно слушаю – и киваю. Комбриг хорошо объясняет, и сказанное понятно даже такому техническому бездарю, как я. Первый ретранслятор беспроводной – и он наверняка кидает сигнал на второй. И уже со второго сигнал может уходить на кросс НП-2. А может и не уходить, а прилетать на следующий, подобный же, ретранслятор. И так по цепочке. Попробуй-ка отследи…

– А КХО это…

– Комната хранения оружия, – снова поясняет он. И ухмыляется, глядя на меня: – Ты дверь-то не дергай, все равно заперто. После сюда заглянем. Сначала туда…

Туда – это в отсек с надписью «Восьмиугольник». Тот самый, где множество экранов и пульты управления. Здесь же стоят и два кресла – и Комбриг опускается в одно из них.

– Вот оно. То, о чем я говорил, – он щелкает какими-то тумблерами – и пульт оживает, загораясь красными, желтыми и зелеными огоньками. – С этого пульта мы можем вести наблюдение практически за всей территорией Гексагона и Завода. За исключением тех, где камеры и микрофоны физически отсутствуют. Вот, например, ваш Пищеблок; а вот – Плац; или первый уровень Центрального модуля… – говоря это, он щелкает переключателями, и на экране одна за другой сменяются картинки. – Что еще важнее – сюда сходятся картинки не только с камер, которые известны Заводу, но и с тех, о наличии которых ему неизвестно. Дополнительные камеры, завязанные только на НП-2 и имеющие питание от подстанции Центрального модуля.

Я киваю – но на самом деле мне это не очень интересно. Куда больше интересует другое – те слова, которые я услышал вот только что…

– И много таких помещений, где камеры физически отсутствуют?

Комбриг ухмыляется.

– Зришь в корень. Я дам тебе список, нужно будет заучить наизусть. Ты должен знать их все. В ближайшие недели предстоит много переговоров – и может так случиться, что тебе придется контактировать с людьми по всему Гексагону. Лишние подозрения нам ни к чему.

Он отключает пульт и витрину мониторов и поднимается.

– Теперь дальше.

Дальше мы идем к отсеку отдыха персонала. Дверь здесь не заперта, и мы входим внутрь. Стол, диванчики, креселки, дальняя стена вся сплошь в трехъярусных нарах. Наверно, это называется как-то по-другому, потому что они мягкие и с матрасами – но для меня это нары, я не знаю других названий.

– Смотри сюда, – Комбриг показывает мне на кучку рюкзаков-баулов в углу. – Это на тот случай, если нас, как я и говорил, разнесет в стороны. Поднимаетесь сюда, берете рюкзаки – и валите до условленной точки. Здесь – пять рюкзаков. Там еда, вода, медицина, комплекты белья и комбезов, обувь. Еды на две недели, воды примерно дней на пять экономного использования. В скатке теплая одежда и спальники. Есть и боезапас. Оружие я добавлю после того, когда буду уверен, что вы не перестреляете друг друга. Да, мы будем учиться, – кивает он в ответ на мой удивленный взгляд. – И ты, и твои бугры, и многие из наших будущих активистов. Без оружия провести операцию не представляется возможным. У нас есть три десятка стволов – попробуем распорядиться ими по уму.

Вот это дело! Я радостно ухмыляюсь и потираю руки. Хорошо, когда в руках есть что-то, что можно противопоставить машине! Однако Комбриг малость опускает меня на землю…

– Особо не радуйся. Ни с машиной, ни с кадавром вы не справитесь. По крайней мере – один на один. Разве что всей кучей. Потому и держаться вам нужно будет вместе. И лучше бы вы вообще никого не встретили на пути…

Все это хорошо – но я вдруг понимаю, что с того момента, когда я говорил про братьев-бугров, обстоятельства малость изменились… И в этой куче не хватает еще одного рюкзака…

– Пять – мало. Нужно шесть. Есть одна девчуля… – я усмехаюсь. – В общем, она пойдет с нами.

– В курсе, – кивает Комбриг. – Док доложил. Шестой рюкзак накидаешь сам. Все нужное найдешь в отсеке МТО.

Я киваю. Сам так сам. Даже еще и лучше.

– Идем дальше.

Мы идем. Дальше – это самый центр зала. Здесь Комбриг останавливается под массивным коробом воздуховода, здоровенным наростом висящим под потолком. Аккуратно подталкивает меня в сторону – и дергает за тросик, уходящий в короб. Внутри что-то громыхает, распахивается люк, и наружу вываливается складная лестница. Сюрприз, сука…

– Это и есть аварийный выход, – Комбриг усмехается – наверно, на роже у меня написана полная растерянность. – Никакой электроники, никакого электропитания. Внутри короба найдешь дверь с поворотным кругом. Такая же, как и на входе в этот НП. А там уже путеводитель расскажет, как идти.

– Ты у меня его, кстати, забрал, – ворчливо отвечаю я.

– Найдешь в своем рюкзаке, в боковом кармане. Там бирочка пришита – «Лис».

– Понял, – я киваю. И кошусь на стальную дверь с надписью «КХО». – Ну а теперь? Можно уже в оружейку?

Комбриг улыбается.

– Пошли…

Оружейка довольно просторная. Не знаю, чего я ожидал здесь – действительность довольно прозаична. Бетон, здоровенные железные шкафы и такие же ящики. Один из них вскрыт, и внутри зеленеют железные коробки.

– В коробках патроны? – спрашиваю я. – А в шкафах, я так понимаю, стволы?

– Коробки называются цинками. Они запаяны для большей сохранности патриков. Впрочем, оружие тоже в масле – обслуживание, судя по журналу, проводилось регулярно, и перед тем, как законсервировать пункт, его залили маслом. А шкафы – это «пирамиды». Называются так. И да, там это все и хранится.

Комбриг дергает дверь крайней пирамиды, лезет внутрь, вытаскивает наружу автомат – и разворачивает его, освобождая от промасленной бумаги. Тускло блестит сталь – и я чувствую, что мои руки помимо воли тянутся к этой машинке для войны. Она, эта машинка, очень компактная и от нее прямо-таки веет холодной мрачной угрозой…

– Это автомат Калашникова. Проще говоря – «калаш». Калибр семь шестьдесят два на пятьдесят один. Этого маловато – но в умелых руках да с бронебоями для четырехсотого вполне хватит, – он откладывает автомат на стол, снова лезет в шкаф и вытаскивает бандуру побольше. – А это – пулемет. Того же Калашникова. ПКМ. Это уже поинтереснее игрушка. Пожалуй, ваш Смола с ним вполне справится. Есть еще барабанные гранатометы, несколько штук – но это уже потом покажу.

– Сто лет прошло… Оно в порядке?

– В полном. Разве что могут возникнуть проблемы с патронами… Но мы отстреляем контрольную партию, проверим примерный процент осечек. Из того и будем исходить.

– Сейчас отстреляем? – удивляюсь я. – И где стрелять?

– Не сейчас. Чуть позже. А стрелять будем прямо тут. От стены до стены почти сотня метров – вам для тренировки за глаза хватит. И главное, что никто не услышит – толща породы не пропустит звуки ни в Гексагон, ни на Завод.

– Когда? – требую я. – Когда начнем?

Он усмехается.

– Эк тебя расквасило… Наберись терпения. Мы здесь уже полчаса, да шли час. Да еще обратно столько же. А скоро отбой, и ты должен быть на месте.

– Какого ж хрена ты меня сюда притащил?.. – ворчу я. Я чувствую себя ребенком, которого поманили конфеткой, но так ее и не дали. – Бля, да хоть подержать что ли дай…

Комбриг улыбается и передает мне ПКМ.

– Держи. Полапай немного. Зачем притащил, спрашиваешь? А чтоб тебе убедительности добавить. Чтоб красноречие твое подхлестнуть. Чтоб ты сам увидел, что это не какая-нибудь мифическая хрень – здесь все по-настоящему, и нам вполне по силам поджечь Гексагон. И чтобы показать тебе эвакуационный выход, которым ты с пацанами сможешь уйти, если что не так пойдет. Ну? Что чувствуешь? Есть бонус к убедительности и красноречию?

Я держу в руках пулемет. И да, я чувствую. Чувствую, как от него в меня течет злая сила, энергия высокого напряжения. Единожды взяв в руки оружие, раб уже вряд ли станет подчиняться. А мы и есть эти рабы. Мы не видим нормальной жизни, мы приговорены к вечной пахоте, мы работаем от зари до зари, с рождения до скорой смерти. Но я держу в руках пулемет – и слышу его голос. «Иди и дерись. Докажи, что ты не раб. Вот она, свобода; протяни руку и возьми». И я криво ухмыляюсь.

– Бонус есть, – хрипло отвечаю я. – Спасибо, брат Комбриг. Такой бонус, что… Нужно привести сюда ребят и показать им все это. Тогда нашего общего бонуса на весь Гексагон хватит.

Комбриг кивает и забирает у меня пулемет.

– Этим мы в ближайшее время и займемся. А теперь давай-ка переместимся в комнату отдыха. Побеседуем на предмет общения с номерами. Просто подскажу тебе варианты, кого и чем можно будет взять…

Обратно мы возвращаемся прежним путем. Та же тьма, те же бесконечные коридоры, переходы, потерны и воздуховоды. Все вроде бы то же самое… но только, чуется мне, что я теперь другой. И я догадываюсь, что повлияло. Оружие. Настоящий ствол в руках. Этот здоровенный пулемет, дающий мощнейшее ощущение какой-то внутренней собранности, уверенности в себе и силы.

– Надо обязательно прогнать всех через оружие, – говорю я в спину Комбрига. Он снова идет впереди, прокладывая путь. – Пусть увидят и подержат в руках…

– То ли еще будет, когда стрелять начнем, – я слышу его смешок – кажется, Комбриг догадался, что я испытываю. Или по роже моей понял. – А ты, братец Лис, оказывается, ганофил…

– Чего-о-о?..

– Ганофил. Человек, которого прёт от оружия. У нас – тех, кто оружие из рук по жизни не выпускает, – есть такая поговорка: ганофилия – это как нимфомания; вроде и болезнь – а как приятно… Смех смехом, но от истины недалеко.

– Сам дурак… – бурчу я. Но, понятно, шуткой. Мне почему-то нравится, что он говорит.

Он снова коротко усмехается.

– Но ты же почувствовал, а?

Почувствовал ли я? Да в полный рост! Я даже не подозревал, что так отреагирую. И я упрямо повторяю:

– Нужно чтобы все прошли через оружие. Нужно, чтоб хотя бы один из десяти ощутил…

– Боишься, что иначе не поднимем людей? – скорее утверждает, чем спрашивает он.

Я что-то гукаю. Я не хочу об этом думать – но опасения есть… Ненависть – да, копится. Но я сужу лишь по себе да ближникам. По братьям-буграм, по номерам, кого знаю лично и с кем иногда контачу. Но что с основной массой? Что будет с этим поголовьем крыс, когда мы начнем? Не попрячутся ли по норам?

– В психологии есть такое понятие – «выученная беспомощность», – говорит Комбриг. – Это такое состояние человека или животного, при котором они не предпринимают попыток к улучшению своей жизни, хотя имеют немалые шансы. Появляется она как раз в таких вот условиях – когда нет возможности воздействовать на отрицательные обстоятельства среды вокруг тебя. Человек становится пассивным, отказывается от действия, не желает ничего менять. Даже и тогда, когда появляется возможность. У людей, согласно некоторым исследованиям, выученная беспомощность сопровождается потерей чувства свободы и контроля, неверием в возможность изменений, неверием в собственные силы. И особенно хорошо это видно в концлагерях. Когда колонну, состоящую из многих сотен людей, конвоирует или охраняет всего пара десятков надзирателей – люди могут броситься на них и отобрать оружие. Но колонна послушно идет к месту расстрела. И даже когда начинают стрелять – они так же покорны. Первый десяток на рубеж – залп – в ров; второй десяток на рубеж – залп – в ров. Я знаю. Я прошел через это.

– И как с этим бороться?

– А личным примером. Нужно только показать, что все серьезно. И предварительно пустить слушок. Пусть каждый нюхом чует – что-то готовится. И пусть знает это – даже не явно, без подробностей… Тогда каждый примерит на себя эту шкуру и хотя бы будет готов, когда начнется. И когда начнется – покатится как снежный ком.

– Может узнать Смотрящий, – хмуро отвечаю я. – И принять меры. Нагнать кадавров… Или задружиться с Заводом и пригнать машин.

– Нам только того и надо. Чем больше контроллеров вернется из Джунглей – тем лучше. Прихлопнем разом. Не забывай про удар снаружи.

Я не забываю. Как можно забыть то, на что возлагаешь самые большие надежды?

Я шагаю вслед за Комбригом – и самые разные мысли одолевают меня. Но среди них есть одна, которая не дает мне покоя. Неужели Док и Армен внедрены сюда специально для подготовки к восстанию? Ведь они живут здесь уже очень давно. Так давно, что я даже мелким помню их. И десять лет назад, и вроде бы даже двадцать… Информация наверняка собрана задолго до сегодняшнего дня. Почему же Комбриг и его люди столько ждали?..

– Немного не так, – отвечает Комбриг, когда я задаю этот вопрос. – Оперативники внедрены очень давно. Это да. Но восстание заранее никто специально не готовил. Комитет имеет своих кротов на многих объектах и во многих структурах – правда, к сожалению, на совсем уж высокие должности пролезть не удается… Такова уж специфика нынешнего мира поверхности. И теперь, когда они понадобились, их расконсервировали, провели проверку и признали годными к дальнейшей работе.

Эти слова поражают меня. Жить под чужой личиной десятки лет… Как по мне – это что-то необъяснимое. Добровольно уйти в Гексагон, в эту проклятую бетонную берлогу, лишить себя света и всех земных радостей? Да ну нахер… Здесь Комбриг явно гонит! Какой нормальный человек согласится?!

– Это, сынок, называется самопожертвование, – отвечает Комбриг. Он продолжает топать вперед – но поворачивает фонарь, и я буквально чувствую его изучающий взгляд. – Случаи, когда человек отдает свою жизнь за идею, за свои убеждения и принципы – нередки. Я понимаю, что для тебя, жителя Гексагона, это может показаться абсолютно невозможным… но люди нередко шли на костер за свои принципы и за свою Родину. Я сейчас не буду приводить примеры – хотя знаю их немало – они почти ничего не дадут тебе, ведь ты совсем не знаешь истории. Великая Отечественная или Третья мировая для тебя пустой звук – а ведь именно в военное время работа разведки наиболее важна. Впрочем, часто и в мирное тоже… Просто поверь. Есть люди определенного склада, которые готовы пожертвовать своей жизнью для победы. В том числе и таким вот способом. История может поведать десятки примеров, когда кроты жили не своей жизнью десятки лет. Ким Филби, один из руководителей британской разведки, коммунист, агент советской разведки с 1933 года. Тридцать лет нелегальной жизни! Только за время Великой Отечественной войны передал в Москву девятьсот четырнадцать секретных документов! Он был очень успешен и после окончания своей карьеры вернулся в Россию – тогда еще она называлась СССР – и умер от старости в своей постели. Или Николай Квасников, которого называли «атомным разведчиком»… И таких немало. Человек способен привыкнуть ко многому; со временем оперативник все больше вживается в свою роль – и она перестает быть для него ролью, а становится его жизнью. Это защитный механизм, который не дает поехать мозгами от постоянного напряжения – ведь оперативник все время находится на острие. Он контактирует с завербованным контингентом, собирает информацию, отправляет ее своими каналами по назначению… любая ошибка – это провал и, с большой вероятностью, смерть. И ему никто не сможет помочь, потому что он один в логове врага. И Док, и Армен внедрены очень давно – и не куда-нибудь, а в администрацию. Отчеты от них шли регулярно, и мы в общих чертах знали, что здесь происходит. И теперь пришел тот самый момент, когда нужно вскрыть Гексагон. Как поганый гнойный фурункул. И можешь не сомневаться – мы это сделаем.

В Медчасть я возвращаюсь уже после отбоя. Кубрики спят, и мне не составляет труда остаться незамеченным. Я запираю Смотровую и ключ пока оставляю его у себя – Дока нет на месте, дверь в его апартаменты заперта и на осторожный стук никто не отвечает. Дежурного, который спит мордой на столе, я тоже не бужу – незачем кому-то еще знать, что заключенный Лис шарится по Медчасти. Я укладываюсь в свой кубрик, перед сном самую малость мечтаю о том, как все поменяется после восстания – и закрываю глаза. С завтрашнего дня по указанию Комбрига начинается вербовка…

Впрочем, долго спать мне не дают.

– Подъем, тело!

Я подскакиваю спросонья – и чувствую жесткий удар в бочину, от которого кубарем улетаю на пол.

– Встать, утырок!

Сидя на полу, я поднимаю глаза – это капо. Пятеро – и среди них даже мой непосредственный начальник, капо-два. Понятно, сучары. Кажется, меня списали – и теперь самое время свести счеты…

– Я сказал – встать!

Я поднимаюсь. Я не гордый – да и выбирать не приходится. Я не знаю ранг Дока в администрации и не могу понять, почему капо ведут себя здесь как на собственной делянке. Одно могу сказать точно – сейчас меня будут убивать...

– Кто вальнул капо в Лабиринте? – спрашивает капо-два и садится на стул, принесенный ему кем-то из младших. – Ну? Че молчим, ублюдок? Разлегся тут, пидор, на мяконьком, в ус не дует… Думаешь, про тебя забыли? Да хер те в гланды!

С этим вопросом мне сразу становится ясна причина дружеского визита. Парнишки вроде бы не самые развитые – но заключению Дока не поверили. И решили прояснить вопрос самостоятельно…

– Я.

Н-н-на! Я сгибаюсь пополам и падаю на колени, чувствуя в подвздошье тугой горячий узел и удар боли, стрельнувший куда-то в пах и к горлу.

– Блюет, сучонок, – деловито докладывают наверху.

– Встать!

– Я лучше тут посижу… – хриплю я.

Н-н-на! В этот раз прилетает в голову. Кажется, ногой – это наверняка рант у ботинок такой твердый… Гребаные упыри… Как же больн-о-о…

– Хватит, – говорит капо-два. – Ему еще говорить. Как он скажет, если ты ему челюсть сломаешь, дебил?

– Встать! – снова рявкает голос. Кажется, это младший капо седьмого. Я запомню тебя, урод…

С трудом, цепляясь за кровать, я встаю. Потому что надо встать. Буду лежать – сломают что-то серьезное, и тогда мне уже не участвовать в нашем деле.

– Дайте ему воды.

Кто-то сует мне флягу с водой. Я опускаюсь на кровать и осторожно прикладываюсь к горлышку. Губы болят, ломит и пухнет челюсть, требуха отбита и тянет блевать. Где же сучий Док?.. Ведь так и убить могут, пидоры!..

– Лис, тебе все равно не жить, – глядя на меня, говорит капо-два. – Ты думаешь, что-то значишь для своего отряда? Может, ты думаешь, что крысы начнут бунтовать из-за тебя? Нет. Всем похер. А мы быстро найдем тебе замену. Не сейчас – так завтра или послезавтра ты сдохнешь. И знаешь, почему?

Я собираюсь с силами, проталкиваю ком в горле и хриплю:

– Я убил вашего…

– Ты не убил нашего, – сплевывает капо-два. – Ты, конечно, типа крутой сукин сын – но мы тебе не верим. Ты сдохнешь, потому что все считают, что ты убил нашего… – это слово он выделяет интонацией. – Ты, сука, прямо знамя и флаг, на которые нужно равняться. Сам Лис, свернувший шею капо… А еще ты сдохнешь потому, что мы с Главглавом заебались объяснять Смотрящему – как и почему умерли капо-пять и главный докер. Мы, конечно, отбрехались кое-как – но пришлось поднапрячься и даже наказать кое-кого из своих. И за это, урод, ты нам тоже ответишь. Итак… У меня тот же вопрос: кто убил капо-пять?

– Я.

Мелкий капо замахивается – но капо-два тормозит его и снова поворачивается ко мне.

– Лис, мы же не идиоты. Рана на затылке у карлы – колотая. И глубокая. Как будто воткнули с размаху что-то очень острое и большое. Когда тебя запускали – ты был голяком, без ничего. Это раз, – черножопая тварюга начинает загибать пальцы. – Дальше. У второго карлана лицевая кость вбита внутрь и искрошена. Ты там кувалду, что ли, нашел? Нет. Это два. И три – это капо-пять, у которого сломана шея. Ты не обладаешь такой массой, чтоб завалить и сломать шею человеку, сильно крупнее тебя. Отсюда следует прежний вопрос: кто убил капо-пять?

– Я.

– Пидор… – капо-два явно теряет терпение и начинает немножечко шипеть и брызгать слюной. – Слушай сюда!.. – он говорит, все больше и больше заводясь и поднимая голос. – Мы пока не будем тебя убивать – рановато. Сначала тебе придется немного помучаться… Твою Ваську будут драть самые грязные ублюдки Гексагона! Самые зачуханые и конченые поднарные! Насквозь пропитанные болячками – такими, знаешь, от которых нос в череп проваливается! Ты пока лежишь – можешь поинтересоваться у Дока, сколько таких в Гексагоне! И твоя ненаглядная сестрица даже пискнуть не сможет! И знаешь, почему? Потому что рот у нее тоже будет занят! И вот только тогда, когда ты насладишься зрелищем – только тогда ты и начнешь умирать! И не думай, что твоя смерть будет быстрая и милосердная! Возможно, мы законопатим тебя в крепкий ящик, предварительно переломав руки и ноги, и оставим снаружи только твою тупую башку! Мы будем кормить тебя – но ящик будет закрыт, и ты будешь ходить под себя прямо в этот ящик! Ты будешь сидеть в нем и гнить в собственном говне, урод! Добавь сюда всяких червей и опарышей, которые начнут жрать заживо твои кишки – и представь все это удовольствие! А твою сестрицу будут продолжать драть у тебя на глазах! По очереди! Огромной толпой! И это будет последнее, что ты будешь видеть перед тем, как подохнуть! Ты понял меня? Ну и?! Кто убил капо-пять?!..

Я молчу. Стою на подрагивающих ногах – и молчу. В том, что они могут сотворить все перечисленное, я не сомневаюсь. Эти твари нащупали мое больное место – и обязательно ткнут посильнее…

Но я не могу выдать Комбрига.

Я понимаю это сразу и хватаюсь за эту мысль, заставляю ее стать самой главной у меня в голове. Я не могу выдать Комбрига. Не могу позволить этим пидорасам узнать о нем. Не могу. Я закрываю глаза – я хочу в подробностях вспомнить лицо сестры. Запомнить его навсегда. Потому что при следующей встрече мне придется ее убить. Ради дела, ради пламени, что должно затопить Гексагон. Это Комбриг влияет на меня. Я чувствую. Разве смог бы я раньше решиться на такое?..

– Э, тело! Ты там заснул, что ли? – ухмыляется капо. Мне совершенно ясно, что он уже решил, что сломал меня. – Так ты не спи! Тут судьба твоя решается! Ну, так кто же убил нашего товарища?

Я закрываю глаза, глубоко вздыхаю – и смотрю на Васькино лицо. Я прощаюсь. Она умрет сразу, так и не поняв, что произошло. Есть такая точка сзади в основании черепа. Если воткнуть туда заточку – смерть наступит мгновенно.

– Я.

Боль вспыхивает в голове. Я уже на полу – и меня бьют, бьют и бьют… Удар по черепу, удар в брюхо, удар в копчик, от которого меня дергает, словно разрядом… А потом приходит темнота.

– …пришел, что ли, в себя?..

Я открываю глаза. Вернее – глаз. Правый. Левый заплыл, если чего не похуже. Не чувствую его, и все тут.

Сверху надвигается темное расплывчатое пятно, и я слышу голос капо-два.

– Смотри сюда, дебил. Ради тебя нашли и притащили…

Я начинаю чувствовать свое тело – и вдруг понимаю, что я уже не на полу. Я сижу – и, кажется, я привязан. Я осматриваюсь – и сквозь красную кашу в голове вижу, что привязан к стулу. А еще я чувствую, что на мне нет робы… Что эти пидоры еще удумали?..

– Сюда гляди, мудила!..

Я снова фокусируюсь – и вижу топливный элемент четырехсотого. Два силовых провода от него тянутся к какой-то неведомой херне, коробке из пластика, откуда совершенно явственно слышно гудение. И чё это?..

– Это трансформатор, – разъясняет капо-два. – Понижающий. Умельцы из электриков собрали. Он, как следует из названия, понижает. Понижает напряжение из топливника до приемлемой величины. Чтоб ты сразу не сдох. А вот эти проводки… – он тычет мне в лицо два провода, прикрученные к клеммам трансформатора, щелкает кнопкой, и на конце проводков трещит красивая голубая искра, – мы засунем в тебя. В жопу, там, или еще куда… Дальше сам догадайся.

Я снова начинаю уходить куда-то в себя, проваливаясь в темноту за красноватыми облаками, вдруг охватившими меня со всех сторон.

– Стоять! Куда?! Под ногти ему, под ногти воткни!..

Резкая боль чуть отрезвляет. Я роняю голову на грудь и вижу, что под ногтями большого и указательного торчат провода.

– Ну чё, Лис. С новыми ощущениями тебя…

Снова щелкает кнопка – и на секунду у меня останавливается сердце. Разряд через все тело, да еще и по нежному мяску под ногтями… мышцы скручивает тугим узлом, тело напряжено до предела… Я истошно ору, дергаюсь, как бешеный, пытаясь избавиться от проводов! Стойте! Остановите, суки!!!..

И вдруг боль заканчивается.

– Понравилось? – капо-два сидит напротив и с любопытством глядит в мое лицо. – Нормально, хе-хе, пробрало… Так кто, говоришь, убил?..

Я смотрю в глаза ублюдку – и понимаю, что сейчас будет хуже… Угадал.

– Не колется, пацаны, – капо сочувственно кивает и поднимается. – Давайте это… Давайте, втыкайте ему в хер. Прямо внутрь.

Меня начинает колотить. Потряхивает ощутимо, и я чувствую, как мелко дрожат зубы. Я понимаю, что сейчас будет о-о-очень больно – и, может быть, я не смогу выдержать… Я толкаюсь ногами, пытаясь опрокинуть стул и раздолбать затылок о бетон – но стул держат надежно, и ничего не выходит.

– Дергается? – спрашивает капо. – Эт хорошо. Значит, ссыт. Смотри, Лис, пока еще можем тормознуть. Просто после того, как мы закончим, – у тебя уже не будет возможности кинуть палку-другую. И нахрена тогда тебе рыжая? А ведь мы и ее можем подтянуть…

– С-с-суки… Твари… Пидоры… – голос у меня хриплый, но разборчивый. – Я бы тебя, гандон, лично сам на куски порезал…

– К сожалению, ты несколько стеснен в возможностях, – лыбится этот ублюдок. И интересуется у одного из младших, которые возятся с моими штанами: – Ну че там? Можно уже?

– Я это… Я пойду перчатки, что ли, возьму… – говорит тот. – Мне че-то впадлу его хер руками трогать…

– Охереть какие мы нежные… – тянет капо-два. – Ну сходи, сходи. Лис подождет. Может, подумает малость… Так, что ли, Лис?

– Это, бля, чё тут происходит?!!

Это Док! Док! Док, мать твою, родненький!.. Выручай! Док стоит в дверях – и он в бешенстве. Я вообще впервые вижу Дока в бешенстве – и мне становится малость не по себе…

Мелкие капо бледнеют и медленно утекают за спину старших. Только капо-два и седьмой остаются на месте – и хмуро глядят на Дока. И я запоздало соображаю, что их пятеро – а Док один…

– Ну-ка назад, к стеночке, – командует Док – и в руке его вдруг возникает пистолет. – В рядочек, упыри, в рядочек… Вы чё, совсем страх потеряли, организмы? – в его голосе явственно слышно удивление. – Пришли ко мне в огород и хозяйничают, понимаешь… Ниче там, самомнение ни у кого не жмет? А? Че молчим-то, родные?

– Док… ты это… Ты чё, охренел? – ерепенится капо-два. – Ты чё… У тя откуда ствол-то?..

– Завали, – коротко советует Док. – Мне, в отличие от тебя, хренов ты шнырь, до «охренел» очень далеко. Я медперсонал и вхожу в состав администрации Гексагона. А ты кто тут? Падаль. Вша поднарная.

– Борщишь, Док… – тянет капо-два. Он явно старается держать лицо перед своими – но уже ясно, что против Дока ему как моське против слона. – Ствол тебе полагается, что ли?..

– Полагается, – кивает Док. – Мне вот как раз полагается… И стрелять я умею. Вдупляешь?

Капо-два молчит. Да и что тут скажешь?

– А еще у меня имеется персонал, который знает, где меня искать при случае. Так что если нужно – я могу появиться достаточно быстро… Лис, что они от тебя хотят?

– Они тебе не верят, Док, – мстительно хриплю я. Корка запекшейся крови на нижней губе вдруг лопается – и я чувствую, как по подбородку ползет теплое… – Не верят медицинскому заключению, что это я свалил капо-пять...

– Вот обидно, понимашь… – картинно огорчается Док. – Трудишься тут, трудишься, совершенствуешься в профессиональном смысле… И все для чего? Чтоб какой-то чмошник тебя под сомнение ставил? Ладно там, чего другое… Но за это я вас тут же прям и шлепну.

Я вдруг понимаю, что у меня есть шанс спасти сестру! Уж кто-кто, а Док обладает такой возможностью! И я добавляю:

– И еще они Ваську хотели… ну… того… Опаскудить! С извращениями…

Док медленно поднимает ствол. Он, конечно, шутит – но капо-два явственно бледнеет. Док в своем праве – и они понимают это. Эта шушера заперлась в его хозяйство – и заправляет здесь, как в своем нужнике. Я бы точно шлепнул. Шлепни их, Док! Тем более что мне теперь, если выйду отсюда, – точно край. Тем же вечером в камере и придушат.

– Шевелите булками отсюда, – говорит Док. – Я сегодня добрый… – и, обернувшись, орет на всю Медчасть нечто волшебное: – Рита! Василису, номер С-ЭЦ-78 из Элетроцеха! Разбудить – и сюда ко мне! Живо!

И на этом самом месте я понимаю, что уже могу сползти в обморок.

Глава 12. Лис. 28 дней до

– Хера се тебя разукрасили, братишка…

Васька снова рядом со мной. Она сидит на моей кровати – а я валяюсь плашмя, потому как шевелиться мне довольно таки больно. Даже челюсти болят, причем обе.

Поморщившись, я открываю рот – но она накрывает мою руку своей.

– Да помолчи ты. Я расскажу…

И рассказывает. Как ее вызвали в Медчасть, как провели к Доку, как из этого самого кубрика по стеночке вышли смирными овечками капо и что теперь она переведена в помогальницы Дока и наружу даже носа не кажет. В другой ситуации ей было бы здесь скучно – но назревающее восстание не дает скучать.

Что ж… Васька – помогальник. Это радует. Этот перевод совершенно необходим. Капо Электроцеха наверняка имеют на нее такой же зуб, как и мои черножопые на меня, – но здесь она в безопасности. Правда, это несколько сужает круг ее возможностей по общению со своими буграми… Заручиться поддержкой электриков совершенно необходимо – у них есть некоторые нужные нам схемы и есть возможность доступа к некоторым узлам. В нужное время опустить переборку, отрезая коридор, – это может быть очень ценно.

Впрочем, Васька говорит мне еще кое что, что радует меня еще больше.

– И кстати. Ты тоже теперь в помогальниках. Док понимает, что в отряде тебе не жить.

– Интересно, как он обосновал это Смотрящему… – задумчиво говорю я. В принципе, я ждал этого. Для того чтобы общаться с людьми – я должен быть свободен. Я должен иметь возможность перемещаться по всему модулю. Как это сделать? Лучше всего – прикрываясь пропуском от Дока и статусом помогальника.

Васька пожимает плечами.

– Да легко. Например, сказал, что капо за что-то взъелись на тебя и хотят замочить вполне исправно работающую единицу. К тому же – имеющую среди заключенных некий вес. Зачем Гексагону беспорядки?

Логично. Вполне. Больше того! Док – ловкач! – мог сделать ставку на то, что черножопые не пойдут к Смотрящему с жалобой. Главглав вряд ли осмелится его теребить – ведь тогда Смотрящий своими вопросами сможет размотать все ниточки. И Нору, и Лабиринт, и о настоящей смерти главного докера и капо-пять… И самое главное – откроется все то вранье, что капо годами пичкали администрацию. НТБ, воровство рационов и медицины, снаряги… И то, что капо все это время были в доле… Я вдруг запрокидываю голову – и ржу на весь кубрик. Мне снова вспоминается хрипатый ковбой в шляпе: «Запомните, джентельмены. Эту страну погубит кор-р-рупция…» Вот и вышло вам боком, черножопые твари!

– Ты чего ржешь? – Васька подозрительно смотрит на меня.

Я отмахиваюсь.

– Да так… Свои мыслишки. Сколько я валяюсь?

– Третьи сутки. Док сказал, что у тебя легкий сотряс, и пустил какой-то херни по вене. Ты у нас парень беспокойный, очнулся бы часа через три – и снова шустрить. А так хоть повалялся малость, очухался…

Я напрягаюсь.

– Трое суток?! И работа уже идет?..

Васька кивает.

– А то как же. Комбриг не стал ждать – время уходит.

Вот суки. Без меня начали, а?!..

– Включайся, братишка, – продолжает Васька. – Нам тебя не хватает. Я переговорила кое с кем из Электроцеха. Переговорила с парой сук с Малолетки. Но на отряды у меня выхода нет. Это полностью твое.

– Да я хоть сейчас… – я, покряхтывая, привстаю в горизонтальное и сажусь на кровати. – А шустрая ты… Уже и со своими перетерла…

– Спешим, Лисенок. Ну то есть – очень спешим. У нас всего три декады. На все про все. Потому приходится шустрить.

– Что Комбриг? Успеем?

Она пожимает плечами.

– Надеемся на лучшее. Назад дороги нет.

Это так. И у меня – несмотря на все мои синяки и шишки! – присутствует бешеное желание включиться уже, наконец, в работу. И первые шаги в этом направлении я делаю уже в середине дня.

– …Ты удивляешь, брат. Очень удивляешь, – говорит Желтый. – Но и дико радуешь. Бля, ты даже не представляешь, насколько я рад!..

Мы вдвоем сидим в моем кубрике. Желтый по вызову Дока пришел на осмотр на предмет остаточных явлений после драки. Сразу после осмотра Док отправляет его ко мне – и уж я-то знаю, что мне нужно делать…

– Хорошо, брат. Так что думаешь?

Желтый долго молчит и сверлит меня взглядом. Я сказал ему все. От и до, полностью. Не забыл и про внешний удар. И особенно – про Тайные Тропы и рюкзаки, поджидающие нас в НП. Когда есть пути отхода – оно всегда легче.

– Не страшно? – наконец спрашивает он.

Я киваю.

– Страшно. Идти против такой махины…

– А варианта нет, – перебивает меня Желтый. – Я это давно понимаю. Мы здесь не живем – существуем. Выживаем, как можем. И если есть хотя бы малый шанс… К тому же, скажу я тебе, – это мечта многих из нас… Спалить все к чертям и убить как можно больше ублюдков.

Он замолкает – а я гляжу на него и чувствую внутри огромное облегчение. Все это время внутри меня надут тугой упругий пузырь – пузырь страха за то, что я не смогу, не сумею поднять народ. И это согласие словно пробивает в нем мелкую дырочку, через которую страх начинает утекать.

– Что со Смолой? И с Паном?

– Им скажу сам, – говорит Желтый. – Сегодня же, как вернемся в камеру. За них не парься. Мы полжизни вместе – вместе и дальше.

– Что с остальными? Кого подтянем? На кого еще можем положиться?

– С кем ты уже переговорил?

– Ты первый. Но сегодня наверняка будут и еще…

– У меня на примете с полдесятка бугров, – задумчиво говорит Желтый. – Кукурузер, Жмот, Гравер… С ними я всегда неплохо контачил. Есть и среди номеров… Что думаешь?

Я медленно киваю – я тоже думал о них, думал еще тогда, когда общался с Комбригом в каморке Хрыча.

– Начало положено, будем щупать дальше. Не обосраться бы, не налететь на стукачка…

Желтый хихикает, и морда его кривится в хитрой ухмылке.

– Тут тоже бабка надвое… Что-то мне подсказывает, что капо будут молчать. Судя по тому, что ты рассказал – для них соваться к Смотрящему себе дороже. Мне кажется, что дальше Главглава не уйдет. Потому как если Смотрящий устроит полноценный разбор – вскроется столько, что хоть всех капо разом меняй. Я скорее думаю, они попробуют купировать бунт своими силами, будут искать и выдергивать зачинщиков сами. Убоявшись гнева Смотрящего и ссылки на компост, будут молчать до упора. И знаешь что?.. – он щерится в ухмылке. – Им даже выгодно, чтоб вспыхнуло – потому что тогда станет уже не до разбирательств, кто что когда и сколько пиздил. Мочить будут под одну гребенку. Они же и будут. И чем больше – тем лучше. Наверняка постараются зачистить всех, с кем имели дела. Концы в воду, как говорится. А там потом попробуй разбери…

Я молчу и смотрю на него. А ведь и впрямь… Эта мысль как-то не приходила мне в голову. И снова прав хрипатый ковбой – коррупция, этот кастовый секрет, оплела капо круговой порукой. Все это длилось годы, десятилетия – и дошло до состояния, когда капо очень заманчиво вальнуть как можно больше народу. И прежде всего – бугров, тех, с кем они имели дела напрямую. Скрыть свои темные делишки под толстым слоем трупов. И это молчание, в свою очередь, очень даже на руку нам… Интересно, каким богам молиться, чтобы брат Желтый оказался прав?

После обеда ко мне заходит Док. Он по-быстрому осматривает меня и одобрительно кивает.

– Заживет как на собаке. Башка у тебя крепкая, хоть кирпич кроши… Кружится? В глазах искорки, зайчики – мелькают?

– Нет, Док. Ничего такого. Только челюсть болит.

– Это заживет. Разминай только побольше… Тем более тебе так и так это предстоит.

– Чего – это?

Он усмехается.

– В ближайшие дни тебе трындеть и трындеть. И начнешь уже сегодня. В соседнем кубрике Красный и Дрозд. Красный тут из-за ампутации, операция через пару часов. Его отрядный капо не впечатлился результатами поставленных задач по прикарманиванию хабара и сломал ему руку. Открытый перелом. А потом оставил Красного в их собственном карцере, на Складах. Тот находится прямо под сортирами, а те работают не особо хорошо – на полу мутные лужи с говном и воздух дерьмовый. Оп-па, вот и гангрена подоспела.

– Так его ж в НТБ, – удивляюсь я.

– Не могу знать, – Док разводит руками. – Притащили с утреца, будем резать. А Дрозд тут по причине его самой настоящей дружбы с Красным. Когда узнал о случившемся – не удержался… И теперь он слеп на левый глаз. И пальцев на левой руке тоже станет чуть меньше.

– А что нам с них толку, если они калеки?

– Ты мой пламенный и одновременно прагматичный револьюционэр… – качает головой Док. – Ты думаешь в нужную сторону – но дело в том, что Красный очень хорошо разбирается в своем складском хозяйстве. А вот о Дрозде мне ничего такого не известно. Но знаю точно, что возвращаться они станут обратно на Склады. Чуешь? Разве нам не нужны на Складах свои люди?.. Так что, братец Лис, впереди куча работы.

Я киваю и с кряхтением поднимаюсь. Ну, вот и началось…

И Красного, и Дрозда я знаю. У Красного на полрожи растеклось родимое пятно – само собой, красное. Дрозд, его товарищ, тощий и темный, прозванный Дроздом кем-то из капо еще на Малолетке. Говорят, дрозд типа птица, а птица, как известно нам из басней Армена, это такая летающая живая херня. С перьями. Оба они из дружественного отряда – мы не раз помогали друг другу. Красный и Дрозд – бугры Склада. А Склад – вещь просто необходимая. На Складах хранится все – все для обеспечения боевых отрядов, уходящих в Джунгли. Кроме оружия и боеприпаса.

Я говорю с ними. И снова рассказываю наши планы – но аккуратно обхожу рюкзаки, при этом особенно упирая на внешнюю помощь. И все же эти двое выпадают в осадок…

– Ты дебил, Лис.

Красный смотрит на меня как на идиота, Дрозд молчит и теребит бинт на своей руке, которая очень скоро станет культяпкой. Я не ожидал такой реакции и потому аккуратно уточняю:

– Я дебил?

– И ты, и вообще все вы, кто задумал эту шнягу.

– Дебилы потому, что хотим добыть свободу? – снова уточняю я.

– А что, нет? – Красный фыркает, баюкая руку, перетянутую серо-застиранными бинтами, через которые прут наружу бурые пятна и гнильная вонь. – Свободу, с-с-сука… Вот, гля, – он выпячивает руку вперед. – Это я просто залупился. И сижу теперь, жду, когда мою любимую ручонку отчекрыжат. Сижу, Лис, и думаю – как же мне теперь жопу подтирать? Как мне еблеты бить? Как мне… – он не заканчивает – отворачивается, скрипит зубами и смотрит в угол. Красный – сильный, в его тощем жилистом теле прячется зверюга, не признающий ничьих указок. И потому от собственной слабости ему вдвойне больней.

– Да уж, – угрюмо отвечаю я. – Я дебил, потому что хочу свинтить отсюда. И не просто уйти – а насовсем, чтоб не догнали, да еще и спалить к чертовой матери всю эту богадельню. А ты, такой умный, сидишь в очереди и ждешь, что сумеешь вернуться назад и все пойдет по-старому… То есть капо уже простили тебя и не посадят на твое место нового бугра. И ты не расходный материал. И живешь ты припеваючи. Так, что ли?.. Все верно, Красный, это я дебил… Только не потому, что ты думаешь – а вовсе даже по-другому. Потому что пришел к вам – и говорю расклад. Как на духу. А между прочим за одни только эти слова меня могут пустить на гумус для салата. Так что ты прав – я на всю голову дебил.

– Ты края-то не перегибай… – вступает хмурый Дрозд. – Мы не стукачи и не шестерки поднарные. Сказал – так мы сразу и забыли.

Забыли?.. Я сижу и смотрю на них, понимая: весь наш план пойдет по боку из-за таких вот ублюдков. А я-то раскатал губу…

– Я и не перегибаю, – отвечаю я. – Но вам, как видно, очень нравится ваша жизнь… Пошарить тут, подтырить там, подставить того и отмудохать этого… Спать в дерьме, жрать дерьмо и срать по расписанию, когда разрешат. И вся эта херня будет твориться всю вашу жизнь. Вас это полностью устраивает? Да и хер с вами…

Я хлопаю ладонью по тощему матрасу койки Дрозда и встаю. Что толку тратить время?.. Зря ты понадеялся на меня, Комбриг. Да, я умею уболтать – но я не вербовщик, не обладаю такими навыками. Оказывается, для меня проблема уговорить даже этих – хотя, казалось бы, оба они знают, что долго теперь не проживут… Капо наверняка порежут их на лоскуты – вот прямо так же, как хотели порезать меня. И ведь все равно – эти бараны стоят у самых ворот и блеют, боясь сделать шаг за территорию. Стадо – оно стадо и есть.

Больше того. У меня теперь новые проблемы. Я тут говорил о серьезном… и эти двое, хоть я и знаю их с правильной стороны, могут не устоять перед соблазном купить у капо свои жизни. Значит, их нужно убирать. Нет человека – нет проблемы; знают двое – знает свинья. Нужно сказать Доку. Оба бугра гниют… и вдруг медицина окажется бессильной? Херак-пиздык – и все. И сепсис по самые гланды с жопой. Сгнили заживо и мгновенно.

И…

– Лис. Погодь… – тихонько окликает меня Красный.

Я уже стою у двери и держусь за ручку.

– Чего?

– Если мы с братухой согласимся… так чё дальше?..

Я смотрю на серо-белую дверь кубрика и стараюсь успокоиться. Я не верю в удачу, но слух меня не подводит – кажется, у нас плюс два. Я оборачиваюсь.

– Дальше я скажу. Всему свое время. Вы со мной?

Они переглядываются, кивают – и Красный поднимает свою руку вверх.

– Я там себе протез заказал, в Ремонтном. Пацаны сварганят нехеровую такую фиговину – можно будет даже насадки менять. Хочешь – пику, хочешь – шар. Чтобы херанул по башке – а та в крошку. Так чего нам делать-то?

Я киваю, стараясь быть серьзнее серьезного:

– Ждать. Всему свое время. С чего вдруг передумали?

Дрозд морщится.

– Мы и не отказывались так-то…

– В позапрошлой декаде в энтэбэ списали нашего. Свина. Не знал? – говорит Красный.

– Вроде нет. Не из бугров?

– Рядовой номер. Нормальный был мужик, в возрасте, почти тридцатка. Сломал ногу, когда контейнера поправляли. Так ты представь, Лис – эти суки не просто не дали нам его к Доку ночью отвести… Хотя и была возможность на лапу дать! Они его и добить не дали! Так, чтоб по-нашему, по-человечески! Влили бы в него литр спирта – все веселее на тот свет уходить! Так просто уволокли куда-то и потом все. Энтэбэ.

Понятненько… Я пожимаю плечами. А чего вы хотели, ребятушки? Вы знаете законы – в Медчасть попадают капо, бугры, отличники ударного труда, что постоянно мелькают в журналах учета, да блатные. Док один, его не хватит на всех – и тем более я понимаю это теперь, узнав от Комбрига примерную численность крысюков. Девяносто тысяч! Как успеть? Если ты ухендожился на работах и при этом умудрился испоганить оборудование, груз или жратву – тебе точно не светит попасть в лазарет. Тебя просто внесут в Журнал НТБ и отволокут на компост. И амба. Мало кто так же, как и мы, Второй Общих работ, заботится о своих номерах. И если ты понимаешь, что тебе не светит на утренней поверке, – выбор у тебя прост: сдохнуть самому – либо попросить бугров отправить тебя на тот свет. Быстро и безболезненно.

– А Кондея? Тоже увели, прямо с построения!.. – подхватывает Дрозд. – Как и Пушку с Третьего отряда! Тогда еще, помнишь?.. Свина утащили, Кондея увели, Красного кинули в говне плавать! Пару недель назад троих пацанов – Лупоглаза, Краюху и Мамонта – просто так ни за что отдали на Химию! Здоровые пацаны были, нормальные! Зачем? Почему? Вроде ходят слухи, что проигрались соседнему отряду в карты. Играли на людей. Это, бля, ваще по беспределу! Так им же похер! Просто взяли – и увели. Вот где эта лажа сидит! Вот тут!.. – и он тычет двумя пальцами под горло.

Я киваю. Ничего особенного, еще и не такое бывает…

– Ты не парься, братишка, – говорит Красный. – Мы не сдадим. Мы с тобой.

Вот это другой разговор.

Я снова возвращаюсь и сажусь на край кровати.

– В отряде есть на кого положиться?

– Да, – Красный кивает лысой башкой. – Есть такие. Мы…

– Никаких мы… – я смотрю в упор и по отведенным глазам вдруг понимаю – они мои. Мои – и я для них теперь не просто бугор Лис из Второго… – Только когда скажу. Пока присматривайтесь, прощупайте. Впрямую не говорить. Якобы – ходят слухи… Что-то готовится… И так далее. И зекайте, кто как отреагирует.

– А если на стукача нарвемся?

Я киваю.

– Есть такой риск. И у вас. И у меня. У нас всех, кто замешан. Потому и говорю – пока никаких. Просто – щупаете. Слухи, мол, кто-то там ляпнул кому-то… Кто кому – хер знает. Слыхал, типа, за завтраком, от соседнего стола прилетело. Или, там, на очке срал сидел – так в соседних кабинках кто-то переговаривался, вот и услыхал нечаянно. И подбирайте тех, кто вам кажется надежным. Кликуху и личный номер – мне. Будем проверять дальше.

– Сделаем, – кивает Красный. Морда у него мрачная – но решительная.

Я выхожу из кубрика и, отойдя подальше, прислоняюсь к стене, стараясь не дрожать. Все во мне – ходуном. И… я вдруг осознаю, что никогда еще не ловил такого кайфа. Это что-то новое для меня… Мне хорошо. Мне жутко хорошо – и я чувствую, как поднимающаяся откуда-то энергия распирает меня изнутри. Пошло дело. А ведь и правда пошло!..

Середина дня – и новый посетитель. В моем кубрике Сивый, бугор Транспортного. Я знаю его давно – все это время он терся среди младших бугров и не проявлял особой смекалки. И вот – сумел вылезти на следующую ступеньку. Последнюю, предельную ступеньку для простого номера. Но Сивый фантастически жаден, ему всегда мало, он всегда хочет еще и еще – и именно на этом его качестве Комбриг посоветовал сыграть. Будешь с нами – нажрешься всласть.

Транспортный нужен нам. Транспортный – это ГСМ. Горючка. Бензин, керосин и прочие веселые жидкости. Которые, как сказал Комбриг, легко превратить в «коктейль Молотова». А наверно, веселый был парняга этот Молотов, если его именем назвали эту хреновину. С огоньком, наверно, был. Любил зажечь.

– Мне похер на номеров, – цедит Сивый, нагло рассматривая меня сквозь снисходительный прищур. – Мне похер на все эти революции и прочие восстания. Что мне перепадет, если все срастется?

Я готов обещать все что угодно – правда, без перебора, чтоб не возникло подозрений – и я спрашиваю:

– Чего хочешь?

– Своего расчета при дележе. Чего захочу! Хоть бабу, хоть ствол, хоть жрачки любой… – он крутит пальцем в воздухе, пытаясь выразить свою мысль. Кретин. Мне даже не жаль его – ему наверняка подыхать при любом раскладе.

– Ты края только замечай, когда пальцы загибать начнешь. В разумных пределах, Сивый. Понимаешь?

Сивый хмыкает.

– Понимаю… – и тут же выдает обратное: – А вот, положим… Положим… – он хитро глядит на меня, – мокрощелку свою рыжую отдашь?

Эти слова скручивают внутри тугую пружину – но я медленно выдыхаю и надеюсь, что не выдал себя каменной мордой. Я откидываюсь на стул и возвращаю ему снисходительную усмешку:

– Я за шлюх не цепляюсь, мне дело дороже…

– Нормально, – кивает Сивый. – По-пацански… Ладно, замазались. Чего делать надо?

– В ближайшее же время отбери из своих десяток надежных ребят. Кликухи и номера – мне. Мы пока думаем, как это сделать – но скорее всего, и им, и тебе придется немного поучиться…

– Чо-о-о?.. – пренебрежительно тянет он. – Сроду я не учился. Я и на Малолетке-то за партой никогда не сидел…

– Этому ты будешь учиться, и очень охотно, – обещаю я. – Стволы. У нас они есть – и вам придется узнать, как ими пользоваться.

Сивый крякает и одобрительно глядит на меня.

– Эх-х-х, мать… А ты умеешь удивить, Лис. Еще тогда, когда четырехсотый весь модуль на уши поставил…

Я киваю. Ты еще и не так удивишься, бар-р-ран…

Сивый ушел – и теперь я сижу в Смотровой у Дока. А плотный у меня сегодня график… Напротив меня Гадя – Док уже окончил осмотр и она уже слезла с гинекологического кресла. Меня при взгляде на этот агрегат слегка кошмарит – слишком уж он похож на пыточную дыбу…

Гадя – это Гадюка. Звучит ржачно – но мало кто из бугров будет смеяться над гран-маман нашего Борделя. С Гадей особо не пошутишь – ответная шутка, в виде прошмандовки с сифилисом, подложенной тебе в кровать, будет куда смешнее. Только не для тебя.

– Мне кажется, вы охренели, Лис, – говорит Гадя. Мы говорим с ней с глазу на глаз, она потребовала это сразу. Так вроде и лучше – эта тощая лысая паскуда чувствует себя увереннее.

– Нисколько.

Гадя качает головой.

– Я ничего не буду решать сейчас. Но ты можешь не стрематься – я ничего не скажу капо. У меня только один вопрос – для чего в этом деле нужны будут мои девки?..

Хороший вопрос. Честно сказать, я не обсуждал это с Комбригом – но помню, что он говорил. После хорошего траха мужик внушаем…

– Нам будут нужны все люди, – говорю я. – А твоих девок можно использовать как разносчиц. Только не того, чего они привыкли – всяких там мондавошек, гонорей и прочей пакости, – а слухов. Нужно, чтобы по Гексагону поползли неясные слухи – что-то готовится. То ли восстание, то ли еще какой кипиш… Но что, кто и где – неизвестно. Пусть твои бабы как бы невзначай заговаривают с клиентом… – я меняю голос, пытаясь подделаться под бабский фальцет и пищу: – Ты знаешь, дорогой, сегодня мне Мальвина сказала, что ей сказала Виолетта, что слыхала от Элеоноры, как Эллочка обсуждала с Клариссой… Ну и так далее. Поняла?

Гадя расплывается от уха до уха.

– Это мы можем… Это прям по нашему профилю.

– Это первое, – продолжаю я. – А второе… Когда вспыхнет – нужны будут помогальницы на баррикадах. Прежде всего – медсестры. Перевязка бойцов и тому подобное… У тебя есть и смелые девки, есть и полные оторвы. Пусть не только передком поработают…

– Я подумаю, Лис, – повторяет Гадя.

Еще одна подумальщица нашлась. Впрочем, у меня есть догадка, чем ее взять… Не давить, вовсе нет. Здесь другое… Сука, заведующая Борделем, не ложится под номеров, приходящих с талоном. Сука имеет на это право – такова ее привилегия. И отсюда вопрос: зачем ей нужен осмотр в гинекологическом кресле? Это первая, пусть и пока еще зыбкая, моя догадка. И буквально сразу я вижу подтверждение… Я кошусь в сторону редкости – настоящего блокнота, лежащего на столе. Док не оставил бы его просто так – он знает цену бумаги в Гексагоне. Я присматриваюсь – и читаю запись о нашей гран-маман, написанной твердым, хорошо разборчивым почерком Дока. Ах ты ж едрить тебя в гланды…

– Охереть… – пораженно говорю я. – Вот это нихрена себе подача…

– Ты это чего?.. – Гадя настороженно глядит на меня… и взгляд ее падает на блокнот. И она видит то, что вижу я.

– Почему ты ходишь на осмотры к Доку, Гадюка?

Она мнется и злобно зыркает на меня. Но я уже увидел все, что мне необходимо.

– Ты хочешь оставить ребенка?

Гадюка залетела! Она залетела – и сейчас, вместо того, чтобы давным-давно сходить к Доку на аборт, чего-то телилась! И я наверняка понимаю, чего…

– От кого он?

Гадюка какое-то время смотрит на меня – и, отвернувшись, чуть слышно шепчет:

– Крюк…

– Ты хочешь оставить ребенка? Хочешь?!.. И жить со своим мужиком нормальной семьей!

Женщины всегда остаются женщинами, и даже на глазах самой настоящей первостатейной злобной паскуды вроде нее могут блестеть слезы. Она кивает. И теперь ждет чего-то от меня.

– И ты хочешь стать матерью? Родить и вырастить?

Она снова кивает. Самые дикие надежды частенько заставляют делать невозможное – и, глядя на плачущую бордель-маман, я понимаю это как никогда ясно.

А еще мне ясно кое-что другое. Гадюка теперь точно с нами.

Перед самым отбоем ко мне снова заходит Док. Он опять пыхтит своей душистой хреновиной, зажатым в руке аппаратом, из которого торчит мундштук, – и я вспоминаю свой давешний вопрос. Я, кстати, так и не получил на него ответа. Как глубоко законспирированный разведчик, крот, который должен иметь мощнейший мозг, способный запоминать, анализировать, сопоставлять тонны информации – и выдавать результат! – ухитрился сохранить его, ежедневно упарываясь всякой хренотенью?..

– Не быть тебе шпиёном, братец Лис, – смеется Док. – Это же очевидно, дорогой ты мой человек! Я ни разу в жизни не пробовал ни одного кубика этой дряни!

Я растерян.

– Но как же…

– Я просто очень хороший имитатор, – он расслабляет мышцы лица… и передо мной уже совсем другой Док. Даже не Док – а наркот, ужравшийся в слюни. Мятая морда, отвалившаяся челюсть и даже струйка слюны из уголка рта, ползущая по подбородку. – Щ-щ-щто тепрь скжщь, – глотая гласные, вопрошает он – и, мелко потряхивая башкой, пытается сфокусировать на мне свой мутный взгляд. – Произвож… Призвж… Прзвжу впчштление?..

Признаюсь. Поражен. Его не отличить сейчас от множества упившихся в мясо завсегдатаев Норы. Да что там завсегдатаи! Его не отличишь от того самого Дока, которого я регулярно вижу в Норе именно в таком состоянии! Того и гляди песни горланить начнет…

Я развожу руками.

– До-о-ок… Ты просто мастер перевоплощений…

Он ухмыляется – и снова превращается в собранного бодрого пожилого мужика.

– Ладно, с этим разобрались. Теперь слушай. Завтра нам предстоят три очень важные встречи. Очень важные! Первый – Шашлык. Вызван на предмет осмотра застарелого артрита. Уж кого-кого – а его совершенно необходимо перетянуть. Соображаешь?

Я киваю.

– Понятно дело. Жрать-то все хотят…

– Война войной – а обед по расписанию, – кивает Док. – Но это не самое главное… Догадаешься сам или подсказать?

Я смотрю на него и пытаюсь соображать. Голова к вечеру работает плохо – может быть, это последствия сотряса, может – напряженного дня. А скорее – и то и другое вместе. Но я честно пытаюсь понять, чего же хочет от меня Док.

Шашлык – старший повар нашего Пищеблока. Он же и старший бугор. От жрачки зависит очень многое – кто будет кормить бойцов, если бой затянется и перейдет в позиционный? Опять же – Шашлык и завскладом, где хранятся вкусности: рационы с их тушняком, шоколадом, чаем, сгухой и прочей канителью. Понятно дело – все это для капо. Но революция на то и революция – экспроприация и распределение благ. Подбодрить бойцов на позициях, раздав по банке самых настоящих консервов, – это ли не ценно?.. Кстати. Сдается мне, именно там у капо нашего модуля и припрятан самогонный аппарат. Сахарок-то вот он, рядом, далеко носить и палиться не нужно. А застукают – так взятки гладки: это все пищеблоковые, пидоры, машинку измудрили. Им под нож и идти. Так что если есть самогон – можно и по соточке бойцам перед дракой. Тоже смелости способствует…

Я выдаю свои соображения – но Док с хитрым прищуром качает головой.

– Оно так. Но не только. Комбриг велел передать, что это один из самых важных контактов. Придется тебе наизнанку вывернуться – но сделать. Так что? Подсказать?..

И он, сложив пальцы щепотью, трет ими друг о друга. Типа, посыпает что-то.

Ну конечно!

– Травануть капо… – медленно говорю я – и сразу же понимаю, какой пласт геморроя отваливается с потравой.

Док откидывается на спинку стула.

– Конечно. Шашлык кормит с рук весь модуль. И капо тоже. И котел у них – отдельный. Даже если травануть дежурную смену – уже на треть черножопых меньше. А ведь есть и долгоиграющие яды. Я умею делать…

– Капо лягут все разом!

– И не только. Из этого мы тоже извлечем пользу. Но для этого нам нужен Шашлык.

– Постараюсь, – говорю я.

– Уж постарайся, – кивает Док. – Это первое. Второе. Вольтампер. Знаешь такого?

Я киваю.

– Конечно. Пересекались.

Вольтампер – бугор энергетиков. Эти ребята обслуживают высоковольтную подстанцию в нашем Северном модуле. Я, конечно, не знаю всех тонкостей – но рубануть электричество и обесточить модуль в нужный момент может быть вполне действенной мерой. Наверное. Впрочем – это Комбригу решать. А мне – заниматься своим делом, тереть с Вольтампером. Чем его брать? Хер знает. Нужно крепко думать. Но время до завтра еще есть, да и наши революционные вожди наверняка подскажут, чем подмазать.

– И третье. Вчера днем Васька смогла подкатить к Технологу. Ты ведь знаешь, что электронщики дружны с оружейниками?

И снова ему удается меня удивить.

– Эге ж… Сестренка времени не теряет…

Он одобрительно кивает.

– Молодец, девка.

Не то слово. Технолог – бугор оружейников. Оружейники у нас закрытая каста, приподнятая над остальной крысиной массой. Так же как и энергетики, так же как и повара. Фактически – это ИТР, инженерно-технические работники. Это как раз те ребята, кто на Малолетке не курил бамбук и не дрочил вприсядку – а учился и постигал знания. И я вполне признаю, что своими знаниями и полезностью машинам каста ИТР заслужила чуть лучшую жизнь, чем обычные номера. И они вполне ею пользуются: у них другая еда и другие развлечения, у них другие шлюхи – чище и красивее. У них даже не камеры, а кубрики по четыре! Как у капо. Но все же и им нужна свобода…

– Короче – он заинтересовался, – продолжает меж тем Док. – И это – самый важный наш клиент. Самый нужный! Но у него условие – желает переговорить с самим Комбригом. Потому завтра ждем его в гости. Прикрытие проще некуда – Технологу ближе к сорока, у него куча болячек, а как спец он совершенно необходим Гексагону. За ним гораздо больше ухода – и потому он проходит у меня регулярные осмотры. Так пусть завтра будет внеочередной.

– И Комбриг придет? – удивляюсь я. – Вот прямо сюда спустится, в Медчасть?

– С Шашлыком поговоришь сам. Технологу нужен Комбриг. И с Вольтампером тоже тереть будет он. Ну и ты поприсутствуешь.

– А как же твои стукачки? Ты вроде говорил, что в Медчасти есть засланные…

Док разводит руками.

– А выход? Говорить нужно так и так. Мое хозяйство – самое безопасное место. К Хрычу он вряд ли пойдет – с каких херов ему лезть куда-то по грязным тесным коридорам? Он ведь тоже соображает… А что если все это подстава? Надо оно ему? Нет. Придется беседовать тут. Рисковать. Ну да ничего, меры безопасности кой-какие примем. На время переговоров запрем всех по кубрикам, даже персонал – чтоб ни души в коридоре. Сам прослежу. Типа кварцевание коридора, и не колышет. Всем ша по нарам. Поссать – в утки, посрать – погодят.

– Если уж коснулись темы подозрений… – медленно, размышляя, говорю я. – Сегодня у меня уже было пятеро. Желтый, Сивый, Гадя, Красный и Дрозд. По сравнению с Технологом или Шашлыком это мелкие сошки… Но ты по одному, по два вызываешь людей в Медчасть… Не нарваться бы.

Он кивает и поднимается.

Донесения и рапорты

Observer to Curator Scaparotti Administration.

Report№1124-07/11/2159.

Категория секретности: Secret-000.

Категория срочности: !!!!!

Настоящим докладываю.

Получена информация о планирующейся внешней атаке объекта «Завод». Точные силы, средства и сроки на данный момент неизвестны. Однако есть все основания полагать, что атака будет синхронизирована с началом горячей фазы операции «Гроздья Гнева» (а именно – попыткой восстания).

Повторно направляю вам запрос на отправку в мой адрес дополнительных сил и средств в виде 10th Mountain Division.

Доклад окончен.

Прошу подтвердить получение данного пакета информации.

Scaparotti to Observer.

Доклад принят.

Ставлю Вас в известность, что согласно донесениям разведки в регионе на данный момент отсутствуют силы и средства противника. Тем не менее мы рассматриваем вариант о скрытном проникновении.

Данный вариант будет отработан в ближайшее время, результаты сообщены Вам. Также по результатам данной проверки будет принято решение по Вашему повторному запросу о 10th Mountain Division.

Ждите решения.

Прошу подтвердить получение данного пакета информации.

Глава 13. Лис. 27 дней до

План, который выдал накануне Док, ночью претерпел небольшие изменения. Комбриг и Док – и, скорее всего, Армен – общаются друг с другом через выделенный канал на коммуникаторе – и наверняка болтают там часами, планируя и обдумывая наши планы. Эту связь не отследить – она шифрована и осуществляется через те самые изолированные от Завода, спрятанные где-то в стенах, ретрансляторы НП-2. И уже по подъему в восемь утра – в восемь утра, мать вашу, в Медчасти можно валяться до восьми! – Док сидит у меня в кубрике и информирует о новостях.

– Комбриг сказал, что я должен быть вне всяких подозрений. И это правильно… – он задумывается на короткое время и начинает теребить свою козлиную бороденку и почесывать переносицу, пропихивая палец под дужку очков. – Решение таково: на тот период, пока вы будете общаться с нашими сегодняшними гостями, я должен исчезнуть из Медчасти. Если вас накроют без меня – это хоть и потеря, но терпимая. Уйдете Тайными Тропами. Но если накроют нас всех – мы потеряем Медчасть. Наше самое главное прикрытие. И это будет очень тяжелый удар.

Я слегка растерян.

– А как же кварцевание? Кто объявит, кто проведет? Стукачки же!..

– Дело не только в стукачках, братец Лис. Понятное дело, с этой стороны мы обезопасимся, разгоним всех по шконкам… Дело еще и в наших гостях. И Шашлык, и Вольтампер, и Технолог – это ИТР. Это, уж извини, не безмозглые бугры общих отрядов. ИТР – это близость к капо. Они нужны нам – но и нельзя исключать, что кто-то может оказаться засланным. И ладно, там, Шашлык с Вольтампером… Они идут на профосмотр, они не в курсе предстоящего общения, и шпионские штучки им не за чем. Но вот Технолог целенаправленно придет на встречу с Комбригом. И на нем вполне может оказаться микрофон – или, чего хлеще, мини-камера. Как с этим быть? Не шмонать же на пороге.

– Неуважение… – вставляю я.

Док кивает.

– Да. Не выход. Но и я ни при каких условиях не должен мелькнуть в кадре. И лучше если я на это время совсем исчезну из Медчасти. Это моя отмаза. Случись кипиш – я вообще не при делах: ушел по собственной надобности – а тут вы, хреновы рэвольцьёнэры, сходняк устроили… Совещание на конспиративной квартире.

Это и впрямь хреновый расклад. Согласен.

Я сплевываю.

– Опасно, с-с-сука…

– Опасно. Но разве ты не знал, на что идешь?..

Сказать на это нечего. Конечно, знал. Так разве я иду в отрицалово?.. Нет. Просто констатирую факт. В ближайшие декады две-три мы все будем ходить как по лезвию. Ошибся в человеке, не смог убедить и уболтать, допустил слабину, неуверенность, которая кинула его в объятия капо, – и ты труп. Или беглец. Что для нашего дела почти одно и то же.

– Хорошо. Но от кварцевания все же отказываться не стоит… Чтоб никто не шарился.

– Кварцевать будет Рита.

– Она знает о нашем деле? – настороженно справшиваю я.

– Кой во что посвящена, – уклончиво отвечает Док.

Ритка. Я, конечно, ничего не имею против нее – но не перебор ли? Чем меньше народу знает – тем оно все ж лучше. Посвящать в серьезное дело бабу… Впрочем – это не мне решать. И я ограничиваюсь только одним вопросом.

– Ты в ней уверен?

Док усмехается.

– Абсолютно. Так же как и в том, что на тот период, пока в коридоре будет включена лампа, – ни одна живая душа из кубриков не вылезет.

Так оно и выходит. Ритулёк – баба строгая, и все знают, что в хозяйстве Дока его правая рука. Подчинение беспрекословное – даже два капо из ЮЗ-модуля, лежащие один с геморроем, а другой с простудой, ворчат, но следуют инструкциям.

Кварцевание проходит регулярно – и здесь трудно заподозрить персонал Медчасти в темных делишках. У Ритки инструкции – ни на минуту не отклоняться от графика, чтоб исключить малейшие вопросы. И она выполняет распоряжение скрупулезно.

Я сижу в своем пятом кубрике и слышу в коридоре ее голос.

– Первый кубрик! На выход! Занимаем одиннадцатый! На время кварцевания чтоб ни одно тело тут не шаталось! Открытым остается только кварцуемый кубрик, остальные запираю!

– А как же поссать, там, или еще чо… – скулит кто-то.

– Перетерпишь! Ну?.. Шустрее! Все вещи тут оставляем, на полчаса переселяемся в одиннадцатый!

Топот в коридоре затихает, я выхожу в коридор и перемещаюсь в Смотровую – а спустя буквально пять минут дверь открывается и заходит Шашлык. Я поднимаюсь, делаю шаг ему навстречу – надо ж продемонстрировать уважуху дорогому гостю – и широким жестом указываю на креслице, которое специально для гостей приволок дежурный. На морде у Шашлыка непонимание, он оглядывается на Ритку – но та делает успокаивающий жест и запирает дверь.

Присаживайся, гость дорогой, беседовать будем…

– …Ты в своем уме, Лис? – услышав наш глобальный план, Шашлык смотрит на меня как на идиота. – Тебе башню перед Лабиринтом повредили или уже внутри?

Я морщусь.

– Шашлык. Давай вот только не будем…

– Да хули «не будем»?! Ты предлагаешь устроить самую настоящую революцию! – он в удивлении разводит руками. – Это даже не глупо. Это… Это же бред чистой воды!..

Я смотрю на него – и вижу самого лютого врага нашей операции: стабильность и довольство. Шашлыка можно понять – он держит пищеблоковый персонал в кулаке и имеет все необходимое. И даже сверх того… А вместе с ним от щедрот имеют и его крысюки. И на кой ляд им нужно участвовать в самоубийственной мясорубке? Комбриг был прав, озвучивая этот вариант.

– …это же полнейшее безумие, – продолжает Шашлык, разглядывая меня с неожиданным интересом. – И мне довольно любопытно, Лисенок, откуда это взялось в твоей башке? Ты, конечно, пацан сообразительный – но такое… – он снова разводит руками. – Ты предлагаешь мне подбить моих крысюков на бунт, попытаться завалить капо, навалиться всей кучей на контроллеров, как мясо, кинуть людей под сталь? Ради того, чтобы ты и кто-то еще, добравшись до оружейки, – а это еще бабка надвое сказала – смогли вооружиться и показать нашей чернозадой швали кто тут хозяин? Ты предлагаешь мне поверить в возможность победы над машинами и захвате Гексагона?.. Но даже если и так… Вот оно мне надо? Мы живем сытно и довольно сносно. Жрать есть всегда – и не тот паек, что растят на компосте, а настоящее. Рационы. Чистая вода. Самогон. Бабы. У нас все это есть. Что ты можешь предложить мне вместо спокойной жизни?

Я понимающе киваю. Человек, который живет сносно, вряд ли захочет менять свое положение. Как там сказал Комбриг?.. Лучше синица в руках, чем журавль в небе? Вроде бы. Но вся шняга положения Шашлыка в том, что синица может выскользнуть даже из крепко сжатых ладоней…

– Ты думаешь, я один? – склонив голову на бок, спрашиваю я. – Ты думаешь, предложение исходит лично от меня?

Шашлык затыкается – и теперь смотрит на меня о-о-очень внимательно. Кажется, он удивлен уже по-настоящему.

– Кто же в деле?

– В деле силы куда более могущественные, чем ты можешь представить. Что такое Гексагон? Гексагон – всего лишь один из объектов, которые держит Смотрящий и силы за ним. Но кроме них есть и другие силы… – я делаю значительную паузу – и вижу в глазах Шашлыка неподдельный интерес. – Не так давно в Гексагоне появился человек. Помнишь недавнюю остановку работ и шмон? Это по его душу. Ты еще встретишься с ним – если, конечно, дашь согласие… За ним – армия. Нам нужно только поджечь. Понимаешь? Поджечь – и продержаться. Стянуть на себя силы. До тех пор, пока снаружи не ударят и не пробьются к нам на подмогу.

Бугор Пищеблока молчит и задумчиво смотрит куда-то сквозь меня. Он оценивает. Думай, Шашлычок, думай. Я сказал тебе лишь первый пункт из заготовленных. Но есть и другие – и я обязательно озвучу все. Таких, как ты, Комбриг не дал мне ломать самостоятельно – такие, как ты, были предварительно оценены и для каждого выбран самый вероятный сценарий вербовки. Сказано же Комбригом: кто владеет информацией – тот владеет миром.

– Я человек не очень-то доверчивый, Лисенок, – Шашлык очнулся и теперь снова вопросительно смотрит на меня. – Внешние силы… – он словно пробует эти слова на вкус. – Маловероятно. Гексагон стоял сотню лет – и вдруг с нихера кому-то понадобился?.. Вот прям чую лажу.

Я пожимаю плечами.

– Ты можешь чуять все что угодно. Но факты говорят о другом. Уже сейчас мы имеем сотню стволов. И все это – с подачи того человека. Уже сейчас мы работаем над увеличением численности… – тут я немного привираю – но самую малость, только лишь в сроках. Потому как абсолютно уверен, что рано или поздно эти сотни стволов будут у нас. – Уже сейчас идут работы по подготовке к подрыву не только Северного модуля, но и остальных. Крысюков в Гексагоне девяносто тысяч. Противника – от силы десять. Да и то распылены по модулям. Соображаешь?

Шашлык молчит и с отсутствующим видом барабанит пальцами по нижней губе. Задумался, шкура…

– Есть и еще нюансы, – продолжаю я. – По агентурным данным… – здесь я снова делаю паузу, давая ему осознать мою причастность и вникнуть в это охеренно крутое словосочетание – «агентурные данные», – машины и кадавры не будут выступать единым фронтом. Они расколоты, подчиняются разному начальству. Машинами заправляет искуственный интеллект Завода, кадаврами и капо – Смотрящий. Человек. Разногласия зашли слишком далеко, и в предстоящей мясорубке каждый будет за себя.

– А другие механизмы? – спрашивает Шашлык, и я понимаю, что он уже подается. – Те, которые на Заводе. Я редко поднимаюсь – но видел. Эти, как их… бармалеи, там… большие платформы… да и остальные…

– Им запрещено спускаться в Гексагон, и Завод не может обойти запрет. Да там и своих забот будет достаточно – когда ударят снаружи, им уже будет не до нас. А скорее даже и КШР наверх оттянутся.

– Ишь чего, ты подумай… – удивляется Шашлык. Он уже утерял ту уверенность, с которой сидел передо мной в начале – и я понимаю, что момент настал. Пора выдернуть у него из рук синицу, оставив только журавля в небе. За которым он и потянется.

– Короче. Думай, Шашлык. Думай. Механизм уже запущен. Подготовка ведется. Организуют ее люди куда более грамотные в этом деле, чем я. Если хочешь – я устрою вам встречу. И знай: с тобой или без тебя – мы все равно запалим Гексагон. От тебя уже ничего не зависит. Вообще ни от кого ничего не зависит. Теперь только вперед. Но как только начнется – останется только один принцип: кто не с нами – тот против нас. И для тебя же будет лучше, если ты окажешься по правильную сторону баррикад.

Шашлык снова молчит – и по его хмурой роже я вижу, что синичка рвется на волю. Сытая и довольная жизнь ускользает – и теперь остается только тянуться за журавлем. Всё или ничего, Шашлычок. Всё – или ничего.

– Что будет после? – наконец спрашивает он. – Вы думали об этом? Я не говорю о том, что ляжет куча народа; я даже не говорю о том, что всех нас ждет абсолютное изменение нашего гребаного уклада… Да, пусть и гребаного – но уже давно устоявшегося и привычного. Вот, мы победили. Но что потом?

Потом? Молочные реки, сука, и кисельные берега! Вот что. Откуда я знаю? Мы почему-то не говорили об этом с Комбригом – но, как я понимаю, Гексагон возьмут под себя другие силы. Те, что стоят за ним и такими, как он. Ведь он говорил, что Гексагон нужен им. Мы будем свободными! И это всяко лучше, чем, не видя жизни, пахать на Завод и Смотрящего.

– Потом ты будешь свободен! – говорю я. – Понимаешь? Мы никогда не знали, что такое свобода. Свобода – это когда нет решеток и замков, нет капо, которые в любой момент могут отмудохать тебя дубиной, и нет контроллеров, которые следят за каждым твоим шагом и готовы всадить в тебя заряд картечи. Свобода – это когда ты жрешь нормальную еду, а не то говно, которым пичкает нас твой Пищеблок. Свобода – это когда ты спишь сколько хочешь и когда хочешь; и спишь в своей берлоге, а не в общей камере. Свобода – это когда нет вони сотни чужих ног, никто не пердит сожранной за ужином пайкой и никто не пиздит сам с собой во сне. Свобода – это когда ты встаешь не по подъему и ложишься не по отбою. Свобода – это когда ты никому ничего не должен.

Он смотрит на меня – и вдруг горько усмехается.

– Это не всегда так, Лис. Ты молод. И ты всегда жил в Гексагоне. Но я – нет. И я знаю свободу с другой стороны. Свобода – это когда ты постоянно голоден и ищешь пожрать. Хотя бы один раз в день. Свобода – это когда ты должен защищать себя сам, когда тебя трясет от ужаса от грохота шагов идущей по тоннелю машины. Свобода – это когда вся ответственность за тебя, за твою семью и детей лежит только на тебе. Свобода – это когда ты должен им. И поверь мне… Очень многие готовы променять такую свою свободу на кормушку и спокойствие.

– Но согласись: неплохо иметь все то, что перечислил я – и не иметь всего того, что перечислил ты. Именно это и дадут нам те, кто придет на место Смотрящего и машин.

Шашлык медлит – и тяжело кивает.

– С этим не поспоришь. Но дадут ли?..

Это уже частности – и я не обращаю внимания на эти слова. Шашлык уже поддался, он уже задумался – и задумался крепко. И я решаю, что пора бы уже поставить точку в этом выборе…

– Так что? Ты с нами?

– Кто может подтвердить то, что ты здесь наговорил? – хмуро спрашивает он.

Я молчу и думаю. Насколько велики мои полномочия? Могу ли я вот прямо сейчас сказать, что Док – с нами? Что с нами Армен? Я понимаю, что этим могу нарушить запрет Комбрига… но кто такой Лис по сравнению с Доком? Док – это величина. И Армен. И если сказать, что подписаны – не станет ли это тем перышком, которое, наконец, сломает горб этому упрямому верблюду? Меня вдруг начинает разбирать злость… С-с-сука! Зря Комбриг оставил меня один на один с этим хером! Нужно было ему самому! Но что же делать? Сказать – или нет? И, понимая, что это целиком и полностью мой риск, я решаюсь.

– Док для тебя авторитет? Или, может, Армен?

И… я вижу, что угадал – бугор Пищеблока окончательно сражен.

– Они тоже?!..

– Да. С нами. Сейчас Дока нет, переговоришь с ним в другое время. Он подтвердит.

– Твою же ж ма-а-ать… Вечерок перестает быть томным, а заварушка обещает быть интересной…

– Именно.

Шашлык медленно поднимается со стула. Я вижу, он хочет что-то спросить напоследок – и наверняка понимаю, о чем будет вопрос…

– И вы, конечно, имеете подстраховку на случай, если я обращусь к капо… – то ли утверждает, а то ли спрашивает он.

Я снова угадал. И я отвечаю, смешивая ложь и правду:

– Конечно. Даже если капо и получат эту информацию – они не рискнут обратиться к Смотрящему. Тогда вскроется слишком много компромата. Нора, наши выходные поскакушки, Лабиринт, воровство со складов, покрываемое ими же, – и прочая, прочая, прочая шняга. О-о-очень много шняги, Шашлык. Понимаешь, чем это грозит им? Полетят головы. Потому капо будут молчать – и значит, глобальных разборок не предвидится. Более того – им будет выгодно замалчивать любые слухи о восстании. Просто потому, что резня полностью скроет их делишки. Это во-первых. А во-вторых – среди капо тоже есть наши люди. Едва только нам станет известно, что ты стуканул, – ты перейдешь в разряд опущенных. Но что еще более вероятно – за тобой придет Комбриг. Вспомни последний Лабиринт, вспомни, что произошло с капо докеров и карланами. Поверь – ему в руки лучше не попадаться.

Шашлык уходит – а я сижу и все никак не могу перевести дух. Снова победа?.. Я почти уверен, что он не пойдет стучать. Он не дурак – и, сложив два плюс два, сообразит, с кем ему выгоднее. Единственное наше слабое место – он должен окончательно поверить в то, что я говорю правду. Но это уже закрепление пройденного, для этого есть Комбриг, Док и Армен. Уверен, они еще пообщаются…

Я вдруг понимаю, что именно это и есть одна из составных частей той работы, что проводится любым шпионом-разведчиком-агентом. Переговоры. Умение уболтать, умение завербовать человека. А ведь у меня и до Комбрига неплохо получалось договариваться… Это риск, тут нужно чувствовать того, кто сидит напротив тебя, нужно чувствовать этот тонкий ледок, на который ты ступаешь…

– Третий кубрик! Ваша очередь! – кричит за дверью Ритулек. – Шустрее собираемся, так я с вами до отбоя проколупаюсь!

Я встряхиваюсь, прихожу в себя. Оказывается, полтора часа уже пролетело и очень скоро прибудет Вольтампер. Правда, у меня есть полчаса – и я использую их по-своему…

Я выглядываю в коридор и вижу, как спина последнего пациента исчезает в одиннадцатом кубрике. Ритулек, уперев руки в боки, стоит тут же – надзирает.

– Рита, Рыжуху мою пришли.

Она оглядывается на меня и хмурится.

– Ты чего это, Лис? Док же запретил персоналу шляться…

– А кто шляется? Где? – я делаю удивленное лицо – а сам тем временем вдоль стеночки переползаю в нынешнее свое жилище. – Нет же никого, пусто. Кто чё видит? Никто ничё не видит.

– Занята она, отвали.

Я ухмыляюсь.

– Да мы быстро… Щас скоро Ампер придет, важный разговор – мне бы напряжение сбросить.

Она качает головой.

– Ну и кобе-е-ель… Эй, Рыжая! Лис зовет!..

Для меня у моей Рыжухи всегда есть время. Мой кубрик, кажется, уже насквозь пропах ею. А ведь и прошло-то всего пару дней… Я не могу остановиться, когда Рыжая оказывается рядом и поглядывает на меня своими раскосыми, с хитринкой, глазами. Меня насквозь пропитывает ее аромат, заставляя желать еще больше и больше ее сильное и такое податливое тело. Я трахаю ее снова и снова – но никак не могу наесться этого сладкого бабского яда, постоянно желая еще.

Потом мы лежим на кровати – и она водит своим пальчиком по моей груди, закручивая колечками волосатую поросль.

– Скоро мы уйдем отсюда, – говорю я. – Далеко-далеко… Скоро все изменится. Скоро мы с тобой будем свободны – и тогда никто нам будет не указ.

– Сегодня в столовке девки говорили, что скоро начнется какой-то кипиш, – делится она. – Я попыталась узнать побольше – но подробностей никаких. Ты не знаешь?.. – она вопросительно заглядывает мне в лицо.

Я качаю головой – но морда у меня при этом такая, что ей должно быть понятно: уж я-то точно знаю все…

– Расскажешь мне? Что-то происходит? К чему готовиться?

Я слегка целую ее в ухо.

– Не сейчас. Может, позже. Но эти слухи точно не врут…

Когда я снова возвращаюсь в Смотровую, Комбриг уже ждет меня. И первый же его вопрос – о Шашлыке.

Я делаю морду кирпичом – хотя все внутри меня так и клокочет от восторга, ведь я, кажется, вербанул повара! – и солидно киваю.

– Наверняка согласен. Он, конечно, малость стремался, но…

– Понадобится еще встреча? – понимает Комбриг.

– Вроде того…

– Организуем. Чем его взял?

Я меняю кирпич на глубокомысленное выражение.

– Я там малость помозговал перед встречей… У таких как Шашлык все есть. В материальном выражении, имею в виду. И здесь нужно либо дать больше – либо дать понять, что он может потерять все. А если надавить его сложением двух этих факторов…

Комбриг поднимает руку.

– Понял, не продолжай. Молодец. Я же говорил, что котелок у тебя варит…

Я чувствую, как моя физиономия расплывается – мне приятна эта похвала. Кажется, Васька права – Комбриг имеет на меня все больше и больше влияния…

– Что дальше? Как с Вольтампером? Переговоры сам проведешь?

Комбриг ухмыляется. Поднимется, берет кресло – и вытаскивает его на середину Смотровой. Так, чтобы сидящий в нем чувствовал себя максимально неуютно.

– Да. Не суйся. Просто слушай. На Вольтампера у меня компромат. Такой, что он весь наш, с потрохами.

Я киваю и отхожу в уголок. Тихонечко посижу-посмотрю, не отсвечивая…

Вольтампер появляется минут через десять. Это небольшого роста мужичок с самую малость испуганной физиономией. У спецов в авторитете не сила и возможность врубить ближнему своему мощного крюка – у них ценятся профессионализм и знания, и потому старшему бугру совсем не обязательно быть амбалистым хмырем с пудовыми кулачищами.

Прямо с порога Вольтампер напрягается. И его можно понять. Он пришел на прием к Доку лечить застарелый геморрой – а встречает его неведомая хрень в черном комбезе – то ли зомбак, то ли еще кто – и бугор Лис. Нечистоплотная компашка… И прямо с порога Комбриг берет главного энергетика С-модуля за жабры.

– Ну проходи, Вольтампер. Присаживайся.

Бугор дергается было назад и даже приоткрывает дверь… но Комбриг громко кашляет и роняет только одно слово:

– Трансформатор.

Вольтампер замирает, словно упершись в какую-то невидимую преграду – и, постояв к нам спиной, закрывает дверь и медленно поворачивается. На морде его – странная смесь злости, растерянности и испуга. Что, Амперчик, и тебе есть что скрывать?..

– Проходи, Вольтампер. Присаживайся, – повторяет Комбриг и жестом указывает на кресло.

Главный энергетик, скорчив морду, будто у него внезапно разболелся зуб, проходит в центр комнаты и опускается куда указали. Я удивляюсь – гля, послушный какой стал, от одного только слова – но виду не подаю.

– Кто? – непонятно спрашивает Вольтампер.

Но Комбригу, кажется, отлично известно, о чем говорит старший бугор энергетиков.

– Тот, через кого хотели толкнуть, – ухмыляясь, отвечает он.

– Армен?!..

– Он самый.

– С-с-сука… – шипит Вольтампер. – Вот как знал – нельзя доверять…

– Сука, – соглашается Комбриг. – Но что сделано – то сделано. И ты должен понимать, что теперь плотно уселся на крючок. И ты, и кореш твой Пассатиж, и первая бригада, которая вела работы и с вами в доле… – он делает короткую паузу, очевидно давая бугру дойти до нужной кондиции – и продолжает нагружать: – Если об этом пронюхают капо – вас подвесят за яйца. Прямо той же ночью. Выведут в изолятор – а там, глядишь, и до Норы с Лабиринтом недалеко. И я не думаю, что вами будут заниматься карланы – скорее, капо сами руки приложат. И руки… и ноги… и всякие разные приспособления… Вон у Лиса спроси – ему в хер проводки от топливника пихали… Хорошо – Док вовремя вернулся, спас пацана. Было, Лис?

– Было, – подтверждаю я. И вполне даже натурально содрогаюсь, вспоминая эту гнусную шнягу.

– А все почему? Жадность, Вольтампер. Жадность фраера губит. Слыхал такую максиму? Такой жирнющий кус, с которого аж масло капает – и мимо каповского рта… Да и Главглав С-модуля недоволен будет – ему с этого пирога тоже немалый кусок бы отломился. А тут какие-то крысюки прокатили его как последнего лоха.

– А…

– А Армену вряд ли что будет, – сочувственно качает головой Комбриг. – Армен – администрация. И поглавнее любого капо. Так… Пальчиком погрозят и выговор с занесением в личное дело. Так что куда ни кинь – все стрелки на вас сходятся.

Я не знаю предмет разговора – но мне почему-то кажется, что догадываюсь. Хрипатый ковбой Черный Джек снова машет мне рукой и, приветствуя, дотрагивается до полей своей черной широкополой шляпы… Чуется мне, что Вольтампер в содружестве с тем самым Пассатижем и при содействии первой бригады своего отряда сперли что-то очень ценное… Сперли – и толкнули через Армена, ухитрившись скрысить от капо. Уж не тот ли самый трансформатор? Трансформатор – это же громадная хреновина! Там тебе и масло, и металл, и куча электроники… С него хабара столько, что капо собственными трусами от жадности удавятся! Интересно, куда Армен смог его толкнуть? И как сумели вынести?.. Ай да Армен, ай да хитрая жопа… Нет, ну кто бы мог подумать?..

– А ты кто вообще такой? – хмурится Вольтампер. Кивает на меня: – Этого знаю. Лис вроде бы. Второй отряд Общих работ. А ты? И откуда так много знаешь?

Опомнился, твою за ногу.

– А вот об этом мы сейчас и поговорим, – улыбается Комбриг.

Спустя час Вольтампер уходит от нас взъерошенным – но до крайности довольным. Я бы даже сказал – счастливым. Угроза миновала, высокие договаривающиеся стороны пришли к соглашению, полностью устроившему обе. Дверь за ним закрывается – и я, едва дождавшись, подскакиваю со своего места. Да разве получится усидеть?..

– Они сперли трансформатор?! – в полном восторге вопрошаю я. – Вот нихрена себе масштабы у ребят! То ли дело мы… фарцуем себе по мелочовочке, рациончики тырим, ножички из говна черпаем… А тут пацаны Гексагон растаскивают!

Комбриг улыбается – он тоже доволен результатом и потому словоохотлив.

– Пару лет назад на подстанции была плановая замена оборудования. Под это дело завезли немало всего. И силовой трансформатор, и масляные выключатели, и трансформаторы тока и напряжения, и релейки всякой целый воз… Ну и получилось так, что Вольтампер с самыми доверенными сумели ручонки погреть. Силовой транс они не смогли бы спереть, в нем веса несколько тонн – но трансформатор тока им вполне по силам. Небольшая такая бандурка, всего полтора на метр габаритами. Разобрали по частям, с помощью домовых до поры до времени укрыли на Тайных Тропах. В доле был и Армен – вызвался спихнуть транс покупателям. Я до сих пор еще не знаю подробностей, глубоко не копал – но по словам Армена, трансформатор укрыли до поры в сети обслуживания. Дальше дело не тронулось, не смогли его вынести, до сих пор там лежит – но Вольтампер сотоварищи не теряют надежды.

– У Армена есть контакты снаружи?

– Я так далеко пока не копал – но получается, что есть, – задумчиво кивает Комбриг. – По крайней мере, по его словам. Но нам, собственно, в этой истории важно другое. Важен компромат на Вольтампера. И, как видишь, компромат рабочий: Амперчик очень уж засмущался. Оно и понятно – если капо узнают, если узнает Главглав – Морильня в полный рост светит и Амперу и его корешам. А перед этим еще через Лабиринт прогонят. И он прекрасно понимает, что выход у него теперь только один.

Я киваю. Понимает. А я понимаю, что вот прямо сейчас присутствовал при самой настоящей классической вербовке! Проведенной идеально, с филигранной точностью! И сколько времени на все про все? Пять-семь минут! Сначала подвесить, нанизав на крюк – так, чтобы жертва сообразила, что деваться ей некуда, чтоб подергалась немного, повибрировала от страха, – а потом немного приспустить, показав свет в конце тоннеля. Дать понять, что есть он, этот выход. А уж там как договоримся… Пять-семь минут на вербовку – и оставшийся час на постановку задач и успокоение персонажа. Погладить по шерстке, похвалить, дать сахарку – показать, что с нами лучше дружить, чем закусываться зубом… Закрепить результат. Теперь жертва с крюка ни за что не сорвется, сделает так, как сказано, от и до.

Впрочем, ликовать нам некогда. На часах уже впритык, и вот-вот появится Технолог. Ритка ругается в коридоре, гоняет обитателей кубриков, население шестого переселяется в одиннадцатый – и мне пора встречать старшего бугра оружейников.

– Даже если Технолог и засланый – в первую встречу он вряд ли придет заряженный шпионскими штучками, – напутствует Комбриг. – Мы ведь можем-таки и обыскать… Несмотря на все наши демонстрирующие уважуху расшаркивания. Тащи его прямо сюда, я встречу.

Я киваю и выхожу из Смотровой.

Коридор пуст, кубрики закрыты, и только из шестого видно голубоватое свечение – процесс убийства микробов идет полным ходом. За столом дежурного у входа – Ритулек. Блюдет и надзирает.

– Не появлялся еще?

Она пожимает плечами.

– Как видишь…

Я выхожу из Медчасти. Недалеко. Я опасаюсь пока выбираться надолго – бока все еще болят, челюсть похрустывает, а в голове иногда шумит – но уверен, что совсем скоро смогу совершать куда более долгие прогулки. Три декады ДО… Успею.

Дорогого гостя по правилам хорошего тона необходимо встречать у порога. И я жду. Я слоняюсь по коридору рядом со входом в Медчасть – и размышляю. Интересно, чем Комбриг будет брать Технолога?.. Эти ребята – элита. Уж если у Шашлыка есть все нужное для сносной жизни – то оружейники, по нашим меркам, и вовсе купаются в роскоши. Есть ли что-то, куда можно нажать? Поглядим…

– Идут, – говорит Ритка.

Я оборачиваюсь, выискивая глазами Технолога… Сначала я не понимаю то, что вижу. Вернее – отказываюсь понимать. Я знаю, как выглядит Технолог – и это, несомненно, он: среднего роста плотный мужик с густой бородищей и цепким взглядом. Но рядом с ним… Рядом и чуть поотстав – как шестерка при господине – следует тот, кого несколько декад назад мы с братьями-буграми собственноручно замочили в камере.

Девяносто Девятый!!!

Я смотрю на них – и чувствую в голове гулкую звенящую пустоту и рвущийся из глубины ужас. Как?! Как это может быть?! Ведь я точно знаю, что он был мертв – я видел его мокрое от мочи туловище, я щупал его шею, выискивая пульс! Да и на балке он провисел часов пять! Это был самый натуральный труп, мертвяк без признаков! Но сейчас он бодряком… Как, бля, это возможно?!!

Паника продолжается не больше секунды. Следующая – спасительная! – мысль влетает в голову почти сразу. Спокойно, мудила! С чего ты взял, что это Девяносто Девятый? Это наверняка близнец! Конечно, близнец, кто еще это может быть? Ну и трухану-у-ул…

– У тебя такая морда, уважаемый, как будто ты приведение увидел. Челюсть захлопни, а то слюни потекут…

Я клацаю зубами и прихожу в себя – Технолог уже стоит напротив и насмешливо смотрит на меня. С-2-99-второй чуть сзади – и меня снова торкает: он смотрит на меня в упор – но его глаза ничего не выражают! Ничегошеньки! Хотя если прикинуть – должен присутствовать хоть какой-то интерес! Или это моя паранойя?..

– Приветствую, уважаемые, – говорю я. – Пройдемте. Вас уже ждут.

И – подчиняясь пронзительным воплям интуиции в своей башке, оставляю их на стульчиках в коридоре перед дверью Смотровой.

– Располагайтесь. Пару минут – и начнем.

Я ныряю в Смотровую – и сразу же нарываюсь на вопросительный взгляд Комбрига. В ожидании разговора он меряет шагами комнату – и, увидев, что я один, вопросительно поднимает бровь.

– Ты один? Почему? Где Технолог?

– Технолог в коридоре. Но я не понимаю, что происходит, – торопливо шепчу я. – Он c помогальником. И… – я теряюсь, не зная, как объяснить мою паранойю… – Короче. Несколько декад назад к нам в отряд пришёл свежак, десяток номеров. Одного из них нам вскоре пришлось замочить – крысой оказался, у своих же тырил, тварь. В последний раз он был мертвее мертвого! И вот сейчас…

– Он пришел с Технологом? – быстро спрашивает Комбриг.

– Может, близнец… – растеряно бормочу я.

Комбриг молчит – он занят. Он уже откинул крышку экранчика на рукаве скафандра и шустро тычет туда пальцем.

– Слушай сюда, все вопросы потом, – быстро говорит он. – Его помогальник – вероятно, не человек. Мы называем эту дрянь Гамельнским Крысоловом. Но чтобы понять наверняка – мне нужен визуальный контакт, скафандр опознает такие вещи. Вот тебе ствол, – он вынимает из кобуры на поясе здоровенный пистолет. – Пригласишь их сюда, зайдешь следом. Я пока спрячусь – он не должен меня увидеть, – Комбриг кивает на вытяжной шкаф. – Мне нужна секунда на опознание. И если ты услышишь стук изнутри – стукну громко и один раз – вали помогальника. Просто приставь к его хребту ствол и нажми спуск.

Все сказанное им похоже на бред сумасшедшего – но у меня нет основания не доверять Комбригу. Вдруг я вспоминаю, как странно силен был тот прошлый Девятый… вдруг вспоминаю его чистейшие, без единого набухшего кровеносного сосудика глаза… и понимаю, что даже такое безумие – возможно.

– Валить? Ты уверен?

– По-другому никак. Технолог под колпаком – а он нам нужен. Справишься?

– Просто нажать спуск…

Он кивает.

– Между лопаток. Это важно. Все. Работаем.

Я принимаю пистолет. Он огромный и тяжелый – и приятно холодит мне руку. И снова я чувствую, как через эту железку в меня начинает течь холодная спокойная сила. Сила – и уверенность в себе. Может, Комбриг прав, и я и впрямь ганофил?..

Я выхожу в коридор. Пистолет – сзади за поясом робы. В карман не положить – длинная бандура глушителя не дает. Я машу рукой, привлекая внимание, – и киваю на дверь.

– Док скоро подойдет, пока можете располагаться.

Я опасаюсь, что Технолог зайдет один, а помогальник останется ждать – но Девяносто Девятый дубль два поднимается вместе с ним. И это еще один звоночек в копилку – оно должно следовать за подопечным, за которым ведется наблюдение…

Технолог входит в Смотровую – и сразу поворачивает направо, к кушетке. Девяносто Девятый входит следом. Я прикрываю дверь и разворачиваюсь. Помогальник стоит посреди Смотровой и озирается по сторонам – а я, в каком-то жутком напряжении, завожу руку за спину и обхватываю ладонью гладкую рукоять. Просто нажать спуск… В кино я не раз видел, как это делается – и очень надеюсь не сплоховать…

Громкий удар в шкафу едва не застает меня врасплох. Я вздрагиваю, тяну пистолет наружу – и благодарю бога за то, что Технолог и помогальник обернулись на стук. Это дает мне то самое мгновение… Ствол смотрит в спину Крысолова, аккурат между лопаток – и я жму спуск. Громкий четкий треск, будто лопнула деревяшка, мощный толчок в руку – и Крысолова бросает вперед, прямо на гинекологическое кресло. Технолог оборачивается, его глаза удивленно расширяются, он распахивает рот, собираясь вроде бы поднять шум… и в этот момент дверца шкафа со скрипом открывается и наружу выбирается черное чудовище.

– Я бы на твоем месте не стал орать, – говорит оно. – Технолог? Ты хотел меня видеть. Я – Комбриг.

Спустя пятнадцать минут первый негатив сходит. Поначалу Технолог настороже и даже порывается малость пошуметь – всю свою жизнь он варится в нашем, сука, полном страстей, интриг и противоречий коллективе и вполне обоснованно решает, что угодил в ловушку – но осмотр тела – вернее того, чем оно оказывается – сразу убеждает его, что все гораздо глубже. Останки разглядываю и я – и мне удивительно, до какой степени изощренности можно дойти.

– Эта дрянь – Гамельнский Крысолов, – рассказывает Комбриг. Он уже успел вскрыть тушку, немного покопаться в ней – и теперь разъясняет с полным знанием дела. – Предназначен для внедрения в человеческие общины. Гексагон – рай для него: никто здесь наверняка даже и не подозревает о существовании подобных тварей. Никто, кроме Смотрящего… Данная конкретная модель – «А-Б-Янус». А точнее – «Эй-Би-Дженес», – он говорит это со странным произношением, будто каши в рот набрал. – Это ежели по-альянсовски. Смотрите, – и он протягивает мне табличку, испачканную в какой-то мерзости, на которой крупными буквами значится: «А-В-Janus. Unit В». – В чем особенность данной модели? В том, что они всегда работают парами и находятся в постоянной и непрерывной связи. Что знает один – мгновенно узнает и другой. По возможности, конечно – насколько это позволяют их собственные передатчики. Тем более – в этом бетонном бункере… Это как дублер, для максимальной сохранности информации. И я имею подозрение, что тот самый кадр, которого замочил Лис сотоварищи, – «юнит А». Одно из устройств. Впрочем, тут есть непонятки, так как вы вряд ли смогли завалить его и впрямь – скорее всего, он просто сымитировал режим смерти. К нашему счастью, эти модели не обладают возможностью изменения пластики лица и тела – и в таком случае мы вполне можем ожидать появления еще одного близнеца. Внимательно смотрите по сторонам.

– Как ты узнал? – спрашивает Технолог. – То что он… оно… вот это… – и он, пару раз открыв рот, замолкает, не в силах подобрать слова.

– В скафандр встроена система, работающая как рентген. Собственно, это и есть рентген – блок ОРРИ-сканера. Он, конечно, энергии жрет будь здоров – но в Гексагоне есть возможность подзарядки топливника, и это на руку.

– Обратно-рассеянное рентгеновское излучение, – кивает Технолог. – В курсе. Такие же есть у многих машин.

Для меня это все филькина грамота – но я молчу и стараюсь вникать. Рентгеновское излучение… Кажется, это хрень, с помощью которой можно просвечивать людей и предметы?..

– А почему не сам? Отдал ствол пацану… – Технолог кивает на меня. – Лис, кажется? Слыхал о нем. Он же здешний – а значит, с оружием дел вообще не имел. Влепил бы пулю не туда…

– Крысолов не должен был видеть меня здесь, – отвечает Комбриг. – Эти твари имеют в составе передатчик. Пульнул бы в эфир – и накрылась лавочка. Потому вот так…

– Но если он непрерывно передает – значит, теперь сигнал исчез. И те, кому он передает, могут понять, что этого хера раскрыли. Как быть с этим?

Меня тоже интересует этот вопрос. Получается, мы только что раскрыли сами себя?.. Впрочем, Комбриг, за те мгновения, что принимал решение, кажется, успел прокачать ситуацию от и до – и у него есть ответы.

– Здесь все очень запутанно, – говорит он. – Крысолов – агент не Завода, а Смотрящего. А Смотрящий и искин Завода – в контрах. Это еще не вражда – но уже и не совместная работа в статусе «начальник-подчиненный». Я чуть позже расскажу тебе все, но сейчас прими на веру, – он кивает Технологу. – И это значит, что Крысолов, будучи глазами и ушами Смотрящего, не будет пользоваться для передачи данных местными сетями. Это первое. Второе – это то, что в момент получения пули в загривок Янус-Б вряд ли находился и в постоянной связи со своим дублем – в бетонном бункере дальность действия их собственных передатчиков ограничена, а в Медчасти все больные – люди. Уж кому доверять в этом вопросе, как не Доку. И третье. Несмотря на все это – на то, что Янус-Б, скорее всего, в данный момент времени ничего не передавал – я должен был исключить даже малейшую долю такой возможности. Потому как если бы он увидел здесь человека в скафандре ДСЛ – это все. Полный аут. Операцию можно сворачивать. Пришлось задействовать Лиса.

– А РЭБ? Пару раз я видел костюмы наподобие – и там оно имеется…

– Имеется, – кивает Комбриг и с уважением глядит на Технолога. – Только с этим тоже косяк. Накрыть Медчасть зонтиком – казалось бы, выход… Но тогда искин Завода сразу обнаружит отсутствие сигнала с камер Медчасти. И коридор, и кубрики, и подсобки с душевыми – все они попадут в слепое пятно. Завод сообразит причину. А это то же самое, что вскрыться.

– Почему между лопаток? – спрашиваю я. Надо же внести в высокоумный разговор и свою лепту.

– В грудине расположен топливник. Если разрушить головную часть – передатчик может передавать, аудиоканалы имеют дублирующие цепи в обход мозга. Но разрушение топливного элемента выключает его полностью.

– У некоторых машин есть суперконденсатор, – говорит Технолог и зарабатывает еще один одобрительный взгляд.

– У этих нет.

– Так или иначе – теперь он все равно не выйдет на связь. И Смотрящий сообразит, что дело нечисто.

Комбриг кивает и поворачивается ко мне.

– Лис, что случилось после того, когда вы мочили прошлого Крысолова?

Я пожимаю плечами.

– Ваще не в курсах. Мы ж его придушили. И подвесили. Он провисел какое-то время – а ночью его сняли и уволокли капо.

Комбриг злобно усмехается.

– Эти твари отличные имитаторы. Вы не придушили его – он просто включил соответствующий режим. И висел себе, покачивался, ждал эвакуации. Те, кто его снимал, – наверняка даже и не подозревали, что это такое. Труп – и труп. Но тело не пошло к Доку в морг; где-то в недрах Гексагона оно не пошло в отбраковку и на компост – а направлено к Смотрящему. Дальше я не могу знать – но предполагаю, что его снова ввели в игру. Но уже в другой отряд, в закрытый, где маловероятно, что прошлые убийцы смогут его опознать.

– Этот и появился у нас не так давно, – говорит Технолог. Он стоит, смотрит на останки у ног – и я могу дать зуб, что он пытается сообразить, как много успела передать эта тварь о темных делишках, которые проворачивают бугры его отряда. Ведь не могут же не проворачивать!..

– Когда? – спрашивает Комбриг. – В таком случае, это может быть как юнит-А – так и юнит-Б. Потому, как я и говорил, – внимательно смотрите по сторонам.

– Пару декад. Ублюдок… – Технолог жирно сплевывает. – Как пришел – так и прилип. И такой смышленый парняга оказался… Я нарадоваться не мог – схватывает же на лету! Уже хотел в дела его посвятить! И даже уже показал кой-какие мелочи! На свою голову…

Я ухмыляюсь. Да, я таки прав. «Посвятить в дела». И это снова он, хрипатый Черный Джек.

– Эту страну погубит кор-р-рупция, – говорю я.

Комбриг секунду смотрит на меня – и вдруг соображает. И – начинает ржать, запрокинув голову к потолку.

– Да уж, малец. Что есть – то есть, – криво ухмыляется и Технолог. – Ладно, господа. С этим разъяснилось. Предстоит еще порешать, что делать с тушкой – но это уж вы сами. Я тут должен быть чист. Теперь остается второй вопрос – прояснить по тому, что болтала та девчушка. Василиса. Вы, кажется, имеете предложить мне глобальный кипиш?..

Сегодня у меня аншлаг. Кажется, так называется, когда вокруг тебя полно народу, которые пришли на тебя поглазеть или побеседовать – и день все никак не желает заканчиваться. Уже ушел Технолог, уже скрылся в темном лазе вытяжного шкафа Комбриг – но на сегодня посещения не закончены. Я по-прежнему сижу в Смотровой – а напротив меня, в кресле, восседает Армен. Я зверски хочу спать – но не могу игнорировать такого серьезного гостя и потому слушаю его со всем вниманием.

– Значит, теперь ты здесь?

– Здесь, Армен.

– Ну добре, мальчики, добре… Так оно и безопаснее будет. Лично для тебя. Слухи доходят, что черножопые даже тут пытались до тебя дотянуться…

Я ухмыляюсь.

– Было дело. Если бы не Док…

Армен предупреждающе поднимает руку.

– В курсе. Потому и заскочил проведать. Как время появилось.

Я киваю.

– Спасибо, Армен. Как видишь – со мной полный порядок. Челюсть и ребра – это мелочи. Заживет как на собаке.

– Как Василиса? Жива-здорова?

– Тоже ничего.

– Хорошо. А то ведь от черножопых упырей можно чего угодно ждать.

Я снова киваю. И жду. Почему-то мне кажется, что Армен пришел сюда не просто так. Что-то ему нужно от меня. Точно так же, как и тогда, когда он рассказал байку про Лабиринт. Но Армен продолжает сидеть на месте, трындит о незначительном и не проявляет никакого желания переходить к делу.

– И ты теперь снова семейный?

Я ухмыляюсь.

– Если можно так выразиться…

– Рыжуха твоя тоже при деле?

– Док в помогальницы определил. Складом занимается. Ну знаешь – учет, приход-расход, и все остальное-подобное…

Армен кивает.

– Добре, добре… И это правильно. Ты слишком важен для нас. И значит – твои девки должны быть в безопасности. Смола, Желтый и Пан смогут за себя постоять – а вот девки нет… – он поднимается. – Здесь они обе?

Я удивлен – но виду не подаю. Это все? Армен, ты пришел просто проведать? Нет, мне, конечно, приятно – но это довольно странно… И тем не менее я снова киваю:

– Здесь. Рыжуха наверняка пока еще на складе. Да и Васька где-то здесь с бинтами шустрит… – и, чуть помедлив, спрашиваю: – А ты чего приходил-то, Армен?

Он пожимает плечами.

– Ничего особо срочного. Заглянуть решил, посмотреть, как ты, как Василиса… Не так и много у меня тех, кого я считаю друзьями…

Я расплываюсь лыбой от уха до уха. Неожиданно. Вот ей-богу не ждал. Оказывается, Армен выделяет меня даже больше, чем я думал. Уж не старческая ли сентиментальность дает о себе знать?..

– …и вы – одни из них, – продолжает меж тем Армен. – Как не озаботиться? А то ведь сдохнешь вот так – никто и не попомнит…

– Ну это уж ты через край хватанул, Армен, – укоризненно говорю я.

Он останавливается перед дверью, поворачивается, долго-долго смотрит на меня, вздыхает и качает головой.

– Не скажи, Лисенок, не скажи. Комбриг поставил задачу… Задача – не два пальца оросить. Непростая. И вполне даже могу обосраться с выполнением. А в наших реалиях если обосрался – спустя полчаса уже плаваешь в чане. Так что, может, и видимся-то в последний раз. И вы уж, если что, – помяните добрым словом…

Он выходит и плотно притворяет за собой дверь – а я молчу, не зная, что сказать. Что ж… у каждого из нас своя работа и все мы рискуем, ввязавшись в дело. И я могу разве что пожелать тебе удачи, Армен. От все души. Пусть тебе повезет.

День окончен. Я лежу в темноте и пытаюсь представить, что может ждать меня впереди. Думать о таком практически не выходит, но я усиленно борюсь и с этой слабостью, и со сном. Мне очень хочется закрыть глаза, окунувшись в спокойный сон – сон особенно ценный тем, что в кубрике я один и он не будет нарушен соседями. Но должен прийти Док, проведать меня перед сном и узнать результаты – и я борюсь.

Технолог наш. Тоже наш. Так же, как и Шашлык, как и Вольтампер. Технолог наш – и это так же точно, как и то, что завтра в восемь будет очередная побудка, как то, что вода мокрая, масло масляное, а сахар – сладкий. Они проговорили битых три часа – и в конце концов разошлись вполне довольные друг другом. Теперь я понимаю, как дьявольски умен и изворотлив Комбриг. Я поражаюсь, как в одну секунду он смог просчитать все варианты развития событий с Крысоловом – ведь он вычислил даже и то, что я понял только под конец: что Крысолов может знать о темных делишках Технолога и это ему, конечно, не может понравиться… И убийство Крысолова с последующей демонстрацией тушки Технологу – жирнющий плюс для нас! Технолог теперь банально должен! И еще больше я поражаюсь тому, как легко Комбригу далась вербовка Технолога. Несомненно – он профессионал высочайшего класса. И Технологу он пообещал то, что я не мог даже и представить.

Власть.

На должность главного бугра Оружейного цеха не поставят дурака. Этому делу нужно учиться. И на Малолетке – и потом, во взрослой уже жизни, в отрядах. И Технолог прекрасно понял, что такой человек, как Комбриг, пришел сюда не один. И если предстоят глобальные изменения в расстановке сил – что может потребовать человек, у которого есть все? Даже больше, чем у Шашлыка? Правильно. Еще больше. Власть. Власть над всем Гексагоном.

В общем, они договорились. После победы в Гексагоне обязательно будет сформировано что-то вроде нового правительства. Под защитой сил, которые представляет Комбриг. И конечно, им нужен человек, понимающий всю эту кухню. От и до. Технолог вполне подходит на эту роль. Он умный мужик – и чем плох будет в роли градоначальника?

Впереди большие перемены…

Я думаю о плане Комбрига и свободе впереди. Я почему-то верю в успех и очень хочу надеяться на будущее, где смогу спать столько, сколько хочется. Мне очень хочется в это верить. Правда, я все пытаюсь представить себя без капо, без контроллеров, без запирающихся камер, без побудок и дрянной жрачки Пищеблока, без постоянных выматывающих работ… и пока не особо выходит. Как ни стараюсь. Но я почему-то уверен, что именно так все и будет. И я знаю, что быстро привыкну к этому. Потому что, черт возьми, к хорошему очень быстро привыкаешь.

Observer to Curator Scaparotti Administration.

Report№1124-08/11/2159.

Категория секретности: Secret-000.

Категория срочности: !!!!

Настоящим докладываю.

1.Юнит В-Janus раскрыт агентом влияния Странник в результате непредвиденного контакта с номером С-2-57, одним из младших авторитетов Второго отряда Общих работ С-модуля.

Юнит В-Janus уничтожен без возможности восстановления. На данный момент юнит (останки его) находятся в Медчасти. Возможности вынести их оттуда, не вызвав подозрений и не создав угрозу проведению операции «Игра втемную» (см.п.3 данного рапорта), не имею.

Юнит А-Janus продолжает игру.

2.Мною получена дополнительная информация о целях операции «Гроздья гнева». Предыдущая цель – захват объектов и переход их под управление организации «Комитет-С» – очевидно, была озвучена в целях дезинформации. Истинная цель: приостановка поставок продукции либо полное уничтожение вверенных мне объектов «Гексагон» и «Завод». Это, в свою очередь, косвенно подтверждает информацию о сосредоточении в регионе сил и средств противника с целью их внешней атаки.

3.Для нейтрализации операции «Гроздья гнева» мной разработана операция-противодействие с кодовым названием «Игра втемную». Все данные, а также и подробное описание операции, направляю Вам дополнительным отчетом. Прошу Вашей санкции на старт операции.

3.Обращаю Ваше внимание:

– для успешной реализации операции «Игра втемную»,

– а также для успешного противодействия уничтожению объектов «Завод» и «Гекасагон» необходимы дополнительные силы и средства. В третий раз настоятельно прошу Вас направить в мое распоряжение 10th Mountain Division.

Доклад окончен.

Прошу подтвердить получение данного пакета информации.

Scaparotti to Observer.

Доклад принят.

1.Информацию принял. Согласен с ошибочностью моих директив по вводу в работу юнита В-Janus.

2.Информацию принял.

3.Даю санкцию на проведение операции «Игра втемную».

4.Сообщаю Вам, что в результате проверки по региону скопления сил и средств противника не обнаружено. Однако получена информация о точечных контактах местного населения с неустановленными лицами (не исключаю диверсионную группу противника). Это дает основания полагать, что информация о готовящейся атаке объектов «Завод» и «Гексагон» все же реальна.

В связи с этим ваш запрос на получение дополнительных сил и средств одобрен. 10th Mountain Division поднята по тревоге и направляется в регион расположения объекта «Преисподняя». Непосредственно внутри объекта будет работать 1st Infantry Brigade Combat Team «Warrior». Командир бригады, полковник Thomas Hernandez, откомандирован в ваше непосредственное распоряжение.

Кроме того. Предлагаю вам начать вывод с нижних горизонтов объекта «Преисподняя» модификантов типа «легионер» и концентрацию их внутри объекта «Гексагон».

Прошу подтвердить получение данного пакета информации.

Глава 14. Лис. 17 дней до

Переговоры с Шашлыком, Вольтампером и Технологом прошли уже декаду назад – и по тому, что я все еще хожу на своих двоих, а не разлагаюсь на компосте, я делаю вывод, что ни тот, ни другой, ни третий не обратились к капо. В противном случае мое бедное тельце уже давно плавало бы в чане набором аминокислот. Нет у капо вопросов и по отсутствующему в отряде оружейников номеру. Впрочем, я понимаю, что у них вопросов появиться и не должно – для них он всего лишь помогальник Технолога, обычный номер, каких тысячи вокруг. Валяется в Медчасти – и хер с ним. Вопросы могли бы появиться у того, кто сидит на самом верху нашей пищевой пирамиды, у Смотрящего – но здесь нас плотно прикрывает Док. Хотя и он тоже говорит, что не понимает реакции главы Гексагона…

С янусом все сложно и непонятно. Неоднозначно, как говорит Комбриг. И он признает, что мы висим на очень тонкой ниточке. Но даже теперь, всесторонне провертев ситуацию, он не видит иного выхода – януса нужно было мочить, чтоб иметь возможность спокойно – и, что куда важнее, гарантированно! – вербовать Технолога.

С останками мы разделались оригинально. Комбриг наскоро привел тело в порядок, так чтобы внешне все выглядело более-менее пристойно – и с дежурным по Медчасти и хлопочущей вокруг нас Риткой, мы оттащили тело в Реанимационный блок. Типа – ничё не знаем, номер лишился чувств во время осмотра. Коридорное наблюдение зафиксировало вынос тела и вселение его в реанимацию – и этот момент может быть подтвержден. А на докладе у Смотрящего Док отрапортовал о незначительном инциденте – все ж таки это не абы кто, а помогальник самого Технолога, и упомянуть об этом стоит. Смотрящий информацию принял. И – выдал указание обо всех малейших изменениях по состоянию пациента немедленно докладывать ему. Док, который, несмотря на свою принадлежность к администрации, не имеет допуска к информации по янусам, сотворил удивленную физиономию – с чего бы вдруг у Смотрящего интерес к рядовой крысе? – но взял под козырек. И вот уже четвертый день информирует об отсутствии изменений. Смотрящий пока глотает – и это наводит на определенные размышления. Вероятно, он считает, что его крот ведет какую-то свои игру, что Крысолову зачем-то понадобилось остаться в Медчасти. Кажется, Комбриг прав – прямой связи со своими кротами у Смотрящего нет, и теперь он вынужден ждать, когда янус «придет в чувство».

Таким образом тут пока все очень шатко. Тело лежит, якобы мониторинг, якобы мониторится. И если вдруг нагрянет проверка и обнаружит туловище без признаков – у него ведь даже пульса нет, топливник-то дохлый! – можно свалить на внезапную смерть. Не выкарабкался, болезный. А чё, сплошь и рядом такое бывает. В компост его. Наверняка янус в компост не доедет, его завернут к Смотрящему на вскрытие – и здесь станет понятно, что тело оприходовали насильственными методами. Только тогда и возникнут вопросы. Но тут поди пойми… В реанимации камеры отсутствуют, а шастает туда ежедневно косой десяток народу: и дежурный, и Ритка, и уборка, и даже сам Док. Кто охреначил? Ответа нет. При том, что это мог сделать всякий – в пробитую пулей сквозную дыру Комбриг несколько раз вогнал свой тесак, имитируя удары ножом. Да еще и провернул. У Смотрящего в таком случае возникнут новые вопросы… Но самое главное, что это уже будет смахивать на обычные разборки между крысюками. А это, понятное дело, куда мельче, чем назревающее восстание. На месте Смотрящего я давно бы затребовал тело – но кто я такой, чтоб пытаться думать как он?..

А восстание назревает – и теперь это чувствуем мы все. Шлюхи Гади работают исправно – слухи множатся и уже рожают сами себя. Впрочем, источник слухов не только шлюхи, но и те номера, кто уже побывал в НП-2 – наверное, у них нет сил держать это в себе, и они осторожно делятся с сокамерниками. Пусть осторожно, пусть точно так же на уровне слухов – но делятся. Слухи все шире расползаются по Гексагону – и какими только подробностями они не обрастают…

Говорят, что где-то в недрах Гексагона – интересно, мать вашу, это где же?! – лежат горы оружия, утыренные со складов и разборов. И в положенный момент все это станет доступно номерам. Говорят, что в подготовке участвует часть капо и даже – вот комедия! – часть машин, и в нужное время они перейдут на сторону заговорщиков. Зря, что ли, взбесился тот КШР, который порубил в капусту семерых капо?.. Говорят, что Смотрящий помер и контроль над Гексагоном теперь утерян. И это, конечно, тоже на руку заговорщикам. Говорят, что в нужный момент каким-то волшебным образом двери всех камеры разом вскроются, а в коридорах появится множество солдат, просочившихся сюда через ходы, известные только домовым. Они сразу начнут убивать машины и очень скоро одержат победу… Словом, говорят очень много – и почти всегда откровенную чушь. Я ржу над некоторыми наиболее тупыми слухами – и чей только разум мог выродить такое?.. Но отсутствие логики и правдоподобности мало кого смущает – большая часть народа верит. Ждет и жаждет. И здесь Комбриг снова оказался абсолютно прав.

Все эти слухи очень сильно влияют на настроения номеров. Постепенно они становятся все менее управляемыми. Ненависть и агрессия смешиваются с надеждой – и рождают абсолютно взрывоопасную смесь. Смесь самоубийственной непокорности и готовности к переменам. Обстановка еще не накалена – но ветерок уже вдувает в мозги тысяч и тысяч народа свободолюбивые мысли. Каждый из нас скопил бездну ненависти за свою жизнь – и эта ненависть требует чужой крови и пренебрежительна к своей.

Все эти слухи очень сильно влияют на капо. В их среде настроения самые разные: от откровенной злобы, когда они срываются на каждый косой взгляд, – и до попыток задобрить отряды. Вчера я лично видел, как отмудохали за неопущенный взгляд – били жестко, втроем, калеча, ломая резиной руки и ноги. Сегодня же утром, в коридоре напротив Медчасти, видел противоположное: один из младших капо остановил небольшой отряд, идущий на работы в Бордель, и отправил одного из охромевших крысюков к Доку. Причем – небывалое дело! – заявился вместе с ним, всей своей рожей демонстрируя соболезнование и озабоченность здоровьем дрожайшего подопечного. Впрочем, вряд ли он смог обмануть своих крыс – взгляды из серой массы, бросаемые в его сторону, говорили сами за себя. Из этого я делаю простой и утешительный для нас вывод – капо не монолитны в своей массе. Они понимают, чем грозит восстание лично им, и страх наполняет многих из них. Тем лучше, гребаные вы пидоры.

И эти слухи, конечно, не могут не встревожить верхушку. Хотя Комбриг и не понимает пока, как складываются взаимоотношения ИИ Завода и Смотрящего – все же реакция есть, и реакция довольно четкая: за последние дни все мы отмечаем наплыв механизмов. Там, где обычно торчал один контроллер, – теперь их двое и даже трое. Усилены патрули, усилены посты на узловых перекрестках, усилен контроль на Заводе. Кадавров же, наоборот, вдруг стало меньше – но Док говорит, что большая часть из них сконцентрирована на третьем уровне Центрального модуля, там, где находятся апартаменты Смотрящего. И нам это тоже понятно.

Снежный ком, единожды тронувшийся с горы, набирает обороты – и иногда это даже пугает меня. Я все отчетливее понимаю, что восстание уже на пороге. Маховик запущен. И я даже боюсь представить эту кровавую мясорубку. Впрочем, Комбриг очень доволен достигнутым эффектом – судя по наплыву сил, Завод выводит контроллеров из Джунглей, и это нам на руку. План в силе: собрать как можно больше их в одном месте, чтоб прихлопнуть всех разом.

За прошедшую декаду сделано немало. Наш революционный бронепоезд постепенно набирает скорость – и я чувствую, как в его железном чреве разгорается пламя… Док придумал новую шнягу. Наши вожди обсудили придумку в Смотровой – и пришли к выводу, что финт ушами очень даже возможен и не вызовет подозрений. Шняга, как я считаю, совершенно гениальная – и она дает отличное прикрытие для наших сборищ. Форсмажорные обстоятельства требуют форсмажорных решений проблемы…

Все просто. Так же просто, как оросить два пальца на утренней оправке. В первый день декады Док доложил Смотрящему, что имеет подозрение о назревающей среди заключенных эпидемии и необходимости выборочного контроля зэков. Смотрящий, понятное дело, дал добро – эпидемия дело серьезное, враз можно лишиться половины народа. Это позволило Доку в тот же день набрать помощников – по одному-два от каждого модуля. И совершенно понятно, что ими оказались те, на кого ранее пал выбор Комбрига и с кем с самого начала и шла работа. Мы – актив, восемь человек, по числу модулей Гексагона. Мы уже успели перезнакомиться. Не сказать, что мы сразу почувствовали дружеское расположение друг к другу – но общее дело объединяет нас, и мы чувствуем этот невидимый обруч.

Нас всего восемь – но каждому из нас есть чем похвастаться. Оказывается, я не один, кто в эти дни проводил деловые встречи и убалтывал людей. Оказывается, я вообще последний, с кем работал Комбриг – и потому остальные за это время продвинулись чуть дальше меня. Фактически в соседних модулях по сотне-другой народа уже в курсе готовящегося и только ждут команды. Почему-то это неприятно мне – ведь я думал, что именно я первопроходец, этакий отважный революцьёнер без страха и упрека – однако это не так. Утешает одно – только я знаю о Тайных Тропах, уходящих далеко за пределы Гексагона, только у меня есть путеводитель и только для меня – и моих товарищей – приготовлены эвакуационные рюкзаки. Это приятно. Это служит знаком, что для Комбрига я действительно особенный. Восточник! И это приподнимает меня над остальной революционной толпой. И, конечно, я никому не собираюсь рассказывать об этом.

Словом, опасность эпидемии объявлена – и теперь со всех модулей Гексагона в Медотсек стекаются люди. Анализы берутся у каждого – но основную часть Док отпускает сразу, а остальных, на кого укажу я и члены революционного актива, оставляет на передержку. На сутки-двое. Мы отбираем их строго по отрядному принципу – в каждой такой пачке обязательно присутствует ранее посвященный в дело бугор, который является авторитетом для своих крысюков. Группы очень малы, и включены в них только самые надежные из номеров, те, кто на самом хорошем счету. «Не состоял, не привлекался», как выразился однажды Армен. Дальше происходит интересное. Якобы на осмотр и процедуры мы собираем пачку крысюков в Смотровой – коридорная камера четко фиксирует покорную унылую толпу, пинками загоняемую в бокс, – и здесь перед людьми предстает Комбриг, этаким черным дьяволом вылезающий из шкафа. Наш революционный вождь не исключает, что в Гексагоне есть и другие Крысоловы – и теперь мы очень осторожны и Комбриг обрабатывает каждого посетителя рентгеном.

После этого следует небольшой пламенный спич, в котором Комбриг и присутствующий Док дают полный расклад – а бугор подтверждает. Выжимки. О скором восстании, о готовности людей, о наличии оружия, о внешней подмоге, о том, что всем нам выпало добыть себе свободу с оружием в руках. Особенный упор идет на свободу – Комбриг излагает сухо и четко, а Док в своей вальяжной манере расписывает во всех красках. И в заключении крысюкам говорится о том, что вот прямо сейчас Тайными Тропами мы отправляемся в НП-2, ставший на какое-то время нашим тренировочным центром и стрельбищем. Мы даем людям время на охренеть, пошуметь, задать вопросы и немного попривыкнуть – и уходим.

До НП-2 мы движемся час-полтора. Пока идем – Комбриг снова отвечает на вопросы: людей в каждой группе немного, цепь растягивается недалеко и всегда есть возможность пообщаться. Вопросов множество – но от группы к группе они, по большому счету, однотипны. Есть ли план и каков; сколько у нас людей и какие силы; сколько придется сдерживать натиск механизмов; кто такой Комбриг и как появился здесь; что такое Гексагон; что – снаружи, во внешнем мире и какой он вообще, этот мир; есть ли шанс на победу; и самое главное – что будет потом, после победы?.. Комбриг терпеливо объясняет. Этому человеку не отказать в терпении – одни и те же вопросы начинают выбешивать меня уже после третьего выхода – но он невозмутим, словно маяк посреди бушующего моря. Это его спокойствие только положительно влияет на людей – а я в который раз убеждаюсь, что именно таким и должен быть настоящий вождь.

Мы в НП. Дальше следует быстрый перекус рационами – для крыс, жрущих пищеблоковое говно и жидкие сопли, уже одно это является охренительным стимулом – и начинается тренировка. Комбриг объясняет основы, рассказывает и показывает, дает возможность выпустить по одной-две обойме – ох, прошу пардону, не обойме, а магазину, я уже твердо вызубрил различия в этих двух терминах – и почувствовать, каково это, когда у тебя в руках оружие. И я всегда очень люблю наблюдать эту картину – человек, получивший в руки ствол, становится совершенно другим.

Распрямляются плечи; загораются глаза; движения становятся энергичнее и собраннее; но самое большое изменение происходит с лицом: выражение растерянности и недоверия вытесняется сначала робкой радостью и надеждой, и уже после – плотно сжатыми губами и ненавистью в глазах. Расстреляв первый магазин по мишеням, которыми выступают схематично нарисованные Комбригом четырехсотые, люди делают первый шаг к тому, чтобы поверить в происходящее.

Первый час – стрелковая подготовка. Мы учимся снимать оружие с предохранителя, учимся правильно держать автомат и целиться, учимся не закрывать глаза при выстреле, учимся заряжать в магазин патроны и примыкать его к автомату. Отмыкать мы тоже учимся – но не столь активно, как примыкать. И только на третьем занятии до меня доходит, почему – многие «бойцы» просто-напросто сдохнут уже после первых минут боя. Но, конечно, я не делюсь ни с кем этими соображениями. В арсенале комнаты хранения оружия НП есть и автоматы Калашникова, есть и пулеметы того же Калашникова – талантливый, наверно, был мужик – есть и полтора десятка пистолетов Лебедева. И особенно Комбриг радуется барабанным гранатометам и целому арсеналу гранат к ним – ребята, что предусматривали НП-2 «Восьмиугольник», были довольно-таки запасливыми… Автоматы с индексом «12» его не особо впечатляют. Зато автоматам с индексом «308» он радуется словно малый ребенок. Объясняется это просто – я уже знаю, Комбриг рассказывал еще на самом первом уроке – оказывается, патрон от автомата АК-12 не всегда и не во все места способен пробить четырехсотого. Зато патрон для АК-308 – особенно тот, который Комбриг называет «аналог игольника» – пробивает даже грудную пластину. И это радует – стрелки из нас неважные и осыпать площадь корпуса нам куда проще, чем попасть этой белке в глаз.

Второй час – тактическая подготовка. Комбриг делает упор на одну единственную тему – как вести бой из-за укрытия. На большее рассчитывать не приходится, за эту пару занятий, что проводится с каждой группой, невозможно научить человека многому – и он сосредоточен на том, чтобы дать нам понимание именно этого. Исходя из этого я понимаю, в чем будет состоять план – нам придется засесть в каком-то из модулей и какое-то время сдерживать натиск; до тех пор, пока не подойдет подмога, на которую все мы и возлагаем надежды. Дальше следует перерыв на пожрать – и все повторяется заново. Каждый выпускает из автомата по три магазина – патронов в оружейке катастрофически мало, и Комбриг экономит. Всего за время обучения он рассчитывает прогнать через НП хотя бы сотни полторы-две народу. Этого невероятно мало – но я думаю, что у него есть понимание процесса, и не лезу с умными замечаниями.

Третий час – матчасть по механизмам. Комбриг показывает уязвимые точки – камеры, решётки вентиляции в подмышках, тыльную часть. Мало кто из нас способен первой же пулей попасть в пятачок камеры диаметром в пять сантиметров – но нас много, пули летят свинцовым градом, и одна-две да поражают цель. Комбриг ободряюще кивает – но я понимаю, что его удручает этот результат. Да, друг Комбриг, мы не боевики. Но мы будем очень стараться…

Перервы на пожрать и потрындеть – и повторение пройденного: стрельба, тактика, матчасть. Шесть часов долой – и Док уводит группу. Но мы – я, Комбриг и Васька – остаемся и возвращаемся только к самому отбою. С нами он занимается отдельно и каждый раз – и мы продвинулись в постижении оружейной науки гораздо дальше, чем прочие крысюки. И я понимаю, что это очень крупный козырь – мы будем подготовлены чуть лучше остальных, и значит, шансов выжить в кровавой мясорубке у нас будет чуть больше.

– …Локоть. Локоть не выпирай, – учит Комбриг. Я выцеливаю из-за угла картинку мишени – а он стоит сзади и при каждой ошибке бьет меня по локтям, коленям или голове – в зависимости от того, какой косяк допущен. – Следи за локтем. Он появляется из-за угла прежде тебя – и тут же будет отстрелян…

– …Колено смотри. Ты топорщишь его в сторону – а оно должно быть скрыто за углом. Коленом работай меньше, корпусом – больше. Уклон в сторону – выстрел – нырок назад. И снова, и снова, и опять. Ты же рукопашник, двигаться умеешь. Вот и отталкивайся от своих навыков…

– …Внимание на голову. Из-за укрытия нужно вылезать не сверху, а справа или слева – но если нет возможности, если выглянуть можно только сверху – то голову держи не прямо, а запрокидывай назад. Иначе в ту секунду, что ты вытащишь наружу свой лобешник – в него же и словишь. Если же ты чуть запрокинешь голову – профиль лба уже становится меньше. Пусть на три-пять сантиметров – но меньше. Плюс – он скошен и в результате попадания вероятность рикошета куда выше. И это тоже шанс выжить…

– … Никогда не торчи на одном месте, – рассказывает он. Сейчас мы треним передвижения – и я бегаю от укрытия к укрытию словно в жопу стреляный конь. Укрытия разные – здесь и шкаф с инструкциями из пультового отсека, здесь и обеденный стол, перевернутый на бок, здесь и диваны из комнаты отдыха – и каждый раз мне приходится прикидывать, как использовать очередное укрытие наиболее эффективно, с какой стороны вылезти для выстрела и куда бежать потом. – Это такая же ошибка новичков, как и локоть, как и колено, как и многое другое. Всегда необходимо перемещаться. Отстрелялся – меняй позицию. Даже если тебя некому прикрыть. Одно из семи золотых правил: если ты жив – ты стреляешь; если ты не стреляешь – значит, ты перезаряжаешься; если не перезаряжаешься – ты передвигаешься; если не передвигаешься – ты мертв.

– …Сколько же вас учат там, в Доме? – спрашиваю я. Мы сделали передышку, сидим в креслах у включенных мониторов, транслирующих жизнь Гексагона во всей красе, и жуем рацион. – Сколько по времени? Год? Три? Или больше? Это же чертова уйма знаний и умений… Я так понимаю, что бойцы Дома знают все о том, как стрелять, как двигаться, как и куда убивать любой механизм…

– Информации море, – кивает Комбриг. – Вся матчасть, полностью – ТТХ по каждой машине, по каждому стволу. До винтика. Стрелковка – нас дрочат так, что ствол становится продолжением твоей руки, так что промах становится почти невозможен. Все о номенклатурах патронов, начиная с пять-сорок пять и заканчивая тридцатым и даже пятьдесят седьмым калибром – и баллистические таблицы, и тактико-технические характеристики, такие как прицельная дальность, или угловые минуты, или энергетика пули, или даже вес… И все это наизусть, чтоб от зубов отлетало. Тактика – от и до, все хитрости, все наши наработки. Медицина – для кого-то основы, а для кого-то и углубленно. Выживание в паутине. Физуха. И многое другое. Прорва информации, миллион повторений, чтобы вбить навык в подкорку до автоматизма, годы работы и тренировок. Это начинается с самого детства и продолжается до Инициации. У большинства наших детей нет детства – с самого начала они поставлены на службу общине. И по-другому нам нельзя – иначе Дому просто не выжить.

– Ты как-то сказал, что не был в Доме уже пятнадцать лет… – задумчиво говорит Васька. – У тебя никого нет? Ни родных, ни близких? Как можно уйти на такой срок?

Комбриг долго молчит. Лицо – словно он вернулся на пятнадцать лет назад и видит сейчас наяву все то, что происходило тогда.

– Да, у меня была семья, – наконец медленно говорит он. – Жена… Ребенок… Даже двое пацанов – но второй погиб совсем мелким. У нас это нередко – община выживает как может, и многих детей с пороками мы отправляем в Отработку. Мы – Спарта. Была такая древняя страна, где младенцев с пороками развития сбрасывали со скалы. Было двое, остался один… И, конечно, я очень надеюсь увидеть его снова. Мы не могли знать, что уходим на такой срок. Подумать только… четверть жизни! Задача стояла – подняться до нулевого и осмотреться, добыть информацию и разведать безопасную дорогу. Но все вышло иначе.

– А сколько ему было?

Комбриг вздыхает.

– Прошло столько лет и столько событий… что я, к стыду своему, уже и не вспомню. Большой уже был. Тринадцать?.. Пятнадцать?.. Около того. Но здесь я спокоен – я дал пацану правильное направление. Толчок в жизнь. Да и община приглядит. И все же вы не представляете, как мне хотелось бы увидеть, каким он стал…

– Как можно уйти на столько лет? – спрашивает Васька. Я смотрю на нее и вижу на лице горечь и недоумение. – Пусть даже ты и не знал… Я понимаю, что ты получил задачу… долг, там, обязанности и прочие высокие цели… Но ведь получается, что между долгом и семьей ты выбрал долг?

Комбриг снова долго молчит. Кажется, он подбирает слова. Я понимаю, что вопрос этот трудный – но я уже неплохо знаю Комбрига и примерно представляю, каким будет ответ. Тем более что и батя Ефим сказал бы так же.

– Ты не воспитывалась в Доме и потому не можешь судить, – говорит он наконец. – Долг перед общиной, перед Родиной – сильнее долга перед семьей. Но ты не делаешь выбор между Родиной и семьей, как ты только что сказала. Нет. Истина в том, что понятие Родины и семьи неразделимы. Выбор здесь таков: или ты выбираешь жизнь твоей Родины – а значит, и семьи – или их смерть. Потому что если ты сможешь позаботиться о своей Родине – Родина позаботится о твоей семье. Худо ли бедно ли – но позаботится. Враг же, когда он придет на твою землю, – не будет заботиться ни о ком. Под нож пойдут все, отсидеться не получиться. Твоя семья и родные тебе люди будут жить только тогда, когда жива будет твоя Родина. Твоя община. Вот что вам нужно понять.

Глава 15. Лис. 1 день до

Следующие дни я много думаю над этими его словами. Я очень завидую Комбригу – и Дому, люди которого живут по этому принципу. Один за всех – и все за одного. И снова в моей голове звучат Васькины слова о Доме как о крепком орешке, который цел сам в себе, который способен выдержать любые испытания, пока люди в нем спаяны одной целью, не разделены внутренними противоречиями. И какой же дикий, безумный контраст с Гексагоном вижу я – с Гексагоном, где люди-крысы насмерть грызутся друг с другом за пачку галет и банку тушняка. Общество, подверженное коррупции, общество, где каждый думает только о себе, а не о всех вокруг, общество, разъединенное само в себе, – нежизнеспособно. И вот прямо сейчас Комбриг своими делами доказывает это.

Наша подготовка меж тем почти закончена. Транспортный цех, Электроцех, Ремонтный, Склады, Оружейный цех, Пищеблок, канализационщики – с нами. С нами десяток отрядов с Общих работ. И Бордель – тоже наш. Как поржал недавно Смола – это самое главное, это повышает боеспособность крысюков… Остальные – в предчувствии. И в ожидании. И я с полным правом уже могу сказать, что мы справились. На исходе последняя декада – и этот день уже назначен. Уже совсем скоро, уже через сутки, в первый день новой декады, когда капо расслаблены после Норы, когда администрация занята подсчетом планов, нарядов и процентов на предстоящую декаду.

А готово уже вполне достаточно для того, чтобы сжечь Гексагон к чертям. Подготовлен контингент медсестричек, готовых оказывать бойцам помощь в бою. В этот раз никакого шалавства – все серьезно, речь идет о жизни и смерти. Ритка сбилась с ног, рассказывая и показывая таким же группам, приходящим из Борделя на «профосмотр», – как перевязать, где зажать, как вытащить пулю или осколок. Бабы подобрались – оторвы, сам черт не брат. И Ритулек уверена, что они справятся.

Бутылки с «молотовым» ждут своего часа. Они где-то тут, в Медчасти, укрытые Доком от стороннего глаза. Две сотни, а может, даже чуть больше. Это немного – но Комбриг говорит, что больше и не нужно: перебор с огнем навредит прежде всего людям, а не машинам. «Молотов» опасен, и управляться с ним будут специально обученные крысюки, которых Комбриг называет почему-то «гренадеры». «Коктейль Молотова» делали транспортники – немного мыла и алюминиевой пудры в бензин дают смачный липкий состав, который невозможно потушить никакими средствами. И гореть он будет до тех пор, пока температура горения алюминиевой пудры – две, а то и три тысячи градусов! – не сожжет машину насквозь.

Складские заготовили некоторое количество емкостей с болтами и подшипниками, заряженными составом, расписанным Комбригом. Состав втихую делали химики – и в камерах, и на своих рабочих местах, утаивая в подсобках и каморках. Емкости будут работать как шрапнель – похлеще осколочных гранат! – повреждая силовые и контрольные кабели машин, их гляделки и прочую оптику. Бугор химиков говорит, что пару раз машины вскрывали потайную деятельность отряда и виновные несли наказание – отстрел на месте – но это лишь сильнее озлобляло людей. Емкости здесь же, в Медчасти, которая стала самым настоящим Штабом Революции.

Готовы пищеблоковые. Они получили необходимый состав у Дока в достаточном количестве и готовы применить по назначению. Кроме того – на Складах, на втором уровне Центрального модуля, сосредоточено достаточное количество рационов и воды. А этого добра понадобится ох и мно-о-ого…

Энергетики тоже подготовили сюрприз – «поломки» гермопереборок, которые будут отсекать этажи и коридоры. Рассечь массы врага на части – и добивать, вскрывая отсеки один за другим. Отменная тактика. Они же заложат бомбу в комнату, где сосредоточены выключатели, питающие электромагнитные замки камер. Комбриг говорит, что эта диверсия будет произведена разом во всех восьми модулях – и в коридоры единовременно вывалят десятки тысяч людей. Мне даже интересно, хватит ли у механизмов боезапаса, чтобы сладить с такой силищей…

У Приемных Доков давно готовы «ежи», сваренные из швеллеров и обрезков арматуры. Ежи варились совершенно открыто, на виду у машин – и точно так же открыто стоят в цехах: это нововведение, разрешенное администрацией, якобы мостки, необходимые для подъема на ППК во время разборных работ. Их много – но машины, коль уж это разрешено Смотрящим, не задают вопросы. И капо почему-то тоже.

Но самое главное – Технолог. Здесь я откровенно ссу – а ну как не выгорит?.. Заводской Арсенал, отсек за красными воротами – главное и самое тонкое место в плане. Он нужен нам больше жизни. Но Комбриг улыбается – и это значит, что можно немного расслабиться. Оружие – будет.

День «Г» уже завтра – но перед этим нам предстоит общее собрание. Комбриг собирает всю нашу верхушку. Зачем – это скажет он сам, ему виднее. Уже сегодня. Уже сейчас. В Смотровой нас человек сорок – старшие бугры от каждого посвященного отряда. Мы сидим и ждем. Док рискует, собирая здесь такую толпу, – но ему, кажется, уже похрену. Он останется законопослушным и лояльным администрации всего лишь сутки – а после этого покинет Гексагон и уйдет Тайными Тропами. Своей дорогой. Наверняка у него тоже припасен план отхода.

– Хорош балаболить! – шикает Технолог. За прошедшие две недели он сделал много – столько, что начал тянуть одеяло на себя. Кажется, мысленно он уже примеряет костюмчик градоправителя… Но почему-то остальные бугры вовсе даже не против – может быть, они уже знают расклады на то, что будет ПОСЛЕ, и уже заранее примиряются с новым Главглавом.

– Хорош балаболить! – шикает Технолог, когда из вытяжного шкафа слышится шорох. Все настолько привыкли к тому, что Комбриг вылезает из шкафа, что, наверное, многим кажется, что он как домашняя нечистая сила – домовики-барабашки, или как там их звали раньше – живет именно там. Но это и хорошо. Все вдруг стали до ужаса суеверны – а ведь домовик-барабашка, говорят, хранитель благополучия в доме. Пусть у нас все пройдет благополучно, Комбриг!

Комбриг выбирается наружу и оглядывает кучку заговорщиков.

– Без предисловий, дорогие товарищи, – говорит он, выходя в центр полукруга, который образовали мы, сорок человек. Он стоит один против четырех десятков мужчин и женщин, крысоволков среди крыс, бугров Гексагона, убийц, насильников, порой даже и садистов – словом, совершенно милых и прекрасных ребят. Высокий, но не выше Жерди, крупный, но не крупнее Смолы, крутой, но не кажущийся страшнее Бека. Стоит так, что сразу становится ясно, кто тут, сука, имеет самые стальные яйца.

– Сегодня у нас программа минимум, – говорит он. – Сначала – доклад. Уединяемся за ширмой, – тычок пальцем на дальний угол Смотровой, где стоит белая ширмочка и кушетка, – и каждый подтверждает мне последнюю готовность, докладывает по наличию сил и средств. Дальше я распедаливаю конкретному человеку конкретный кусок плана, который ему следует выполнить неукоснительно. От начала и до конца. Только то, что вам положено знать, остальное вас не касается. Только так мы добьемся слаженности действий – и только так исключим возможность слива всего плана противнику. А на второе у нас небольшая прогулка. Тут недалеко, всего на час-полтора. Поехали.

Доклады начинаются, как ни странно, с Гадюки – бабы и их гормоны порой творят чудеса. Вот прямо хочет она выступить первой и хоть ты усрись. Ладно, дамы вперед – Комбриг подзывает ее, заслушивает и удовлетворенно кивает седой головой. И после Гади остальные уже валяют как по писаному.

Доклады длятся недолго – и после этого Комбриг минут по пять проговаривает каждому его роль. Нас сорок человек, и времени это занимает три часа с небольшим. Впрочем, на недостаток времени мы сегодня не жалуемся – вся эта ночь наша.

Беседы проходят очень тихо – так тихо, что мы, сидящие в другой части этой небольшой, в общем-то, комнаты, слышим только шуршание шепота. И ответные инструкции Комбрига слышит только тот, кто получает их. И как-то сама собой наступает эта самая тишина, когда все хотят расслышать слова, обращенные командиром каждому члену нашего кружка заговорщиков. Тишина. И в этой тишине я вдруг начинаю слышать Гексагон. Тюрьму, ставшую страшным, но своим домом. Домом, где все ясно, понятно и не возникает вопросов о будущем.

Никогда не думал о том, как он звучит в ночи. Ночь для нас понятие очень относительное – время сна, Норы и темных дел. Но в эту самую ночь Гексагон на самом деле звучит своим собственным голосом, неперебиваемым ничем и никем. И, оказывается, мне хорошо знаком этот голос.

Гексагон не останавливается ни на минуту. Ночь – тоже время бодрствующих смен в цехах. И Гексагон звучит именно их голосами. Тяжелыми ударами Ремцеха и Приемных Доков, громко шелестящими лентами Конвейера, постоянными вздохами вентиляции, прогоняющей застоявшийся воздух, отдаленно ухающим прессом, шипящей дуговой сваркой, визжащими пилами, гудящими сервоприводами контроллеров и бухающими ботинками кадавров, идущих в патруле по коридорам и галереям, шуршащими уборочными машинами. Здесь, в Медчасти, я не слышу всего этого – но хорошо представляю звуки. Гексагон живет обычной жизнью – и эти звуки вплетаются в тысячеголосый храп, скоро должный прерваться воплями, криками, грохотом выстрелов, лязгом стали о сталь и хрипом умирающих. Спи, Гексагон, смотри свои последние сны, работай последние смены.

Скоро тебя разбудят огнем.

Доклады окончены. Теперь вторая часть программы. Экскурсия. Даже я не знаю, куда нам предстоит идти. Даже Док. Он сидит здесь же – и вопросительно смотрит на Комбрига.

– Прежде чем мы начнем, я хочу показать вам кое-что, – говорит Комбриг. Он снова стоит в кругу, в центре комнаты – и мы молча, внимательно, слушаем его. – То, что я покажу – дополнительный стимул для вашей мотивации. Вашей – и ваших людей. Под утро вы разойдетесь по своим отрядам и расскажете то, что увидели. Постарайтесь сдержать ваших номеров – особенно тех, кто непосредственно задействован в операции. Это будет нелегко – но вы должны сделать это любыми способами. Успокаивайте. Уговаривайте. Убеждайте. Говорите, что наше время настанет уже совсем скоро. Через сутки мы начнем.

– Ты уверен? – спрашивает вдруг Док – и я вижу, что он догадался, куда собирается вести нас Комбриг. – Уверен, что они сумеют сдержать крысюков?

– У них нет выхода.

– Фабрика?

Комбриг кивает, и Док странно дергается лицом и бледнеет.

– Ну… тебе виднее.

– Перед финальным актом нашей драмы нужна точка катарсиса, – усмехается Комбриг. – И ты знаешь, что это Фабрика. Идем.

Док поворачивается к нам.

– Значит так, мужчины… и женщины. На дворе ночь, возле Фабрики работают разные системы, и смотреть на всю херню мы будем через решетки вентиляции. Ведем себя тихо, без выкриков с мест, проклятий и прочих проявлений организма. Без проявлений – и без выделений. Предупреждаю особо: если кто нажрался вдогон к ужину – предлагаю два пальца в рот и шагом марш вон в то ведро. Я вам честно говорю – легче будет.

Желающих «вон в то ведро» нет. Но мы переглядываемся и видим, что каждому из нас даже не то чтобы интересно – а как то-уже даже жутковато-таинственно. Куда поведут нас наши вожди и какую истину покажут?

Идем мы недолго – наша цель тут же, в Центральном модуле, и потому путешествие не затягивается. Затруднено оно лишь потому, что приходится вести узкими кишками четыре десятка народу. И постоянно следить, чтоб никто не отстал и не затерялся. Наконец, мы на месте. Мы стоим в узкой каверне, спрятанной между стенами Гексагона и уходящей дальше форменной крысиной тропой, где по одному едва протиснешься. Помещение небольшое – но сорок человек вполне вмещаются.

– Дальше идем по десять человек, больше там не поместится, – говорит Комбриг. – И это нихрена не развлекательная экскурсия. Я остаюсь – я просто не протиснусь в скафандре. Док с вами. Если кому-то станет хреново – тащите его как хотите.

Док морщится в ответ на это предложение, но деваться ему некуда, и мы – я, Смола, Технолог, Желтый, Пан, Шашлык, Гадюка, Красный, Дрозд и Сивый – ныряем в узкую каверну потерны.

– Щупайте стены, – говорит впереди Док. – Когда начнут теплеть, а потом запахнет мясом – значит, пришли.

Мы идем в темной кишке, слыша только друг друга. Бетонные коридоры холодят тела и души, здесь, оставшись в темноте, мысли принимают какой-то другой оборот. И мне вдруг хочется просто выбраться отсюда, уйти в Медотсек, ставший за эти дни уже почти родным, и лечь на свою мягкую теплую койку. Впрочем, я гоню эти мысли. До покоя ли сейчас? Да и теплая постель теперь только через революцию…

– Тихо всем! – шипит впереди Док. – Ни шороха!

Света становится больше – он течет внутрь через решетки в половину человеческого роста. Мы выходим в огромные короба вентиляции, под потолком Фабрики – сквозь решетку снизу смутно виднеется ползущая лента конвейера и четкие движения автоматизированных станков и агрегатов. И… почему-то густо воняет мясом. Точно, именно мясом. Откуда? Что за херня?!..

Док останавливается у третьего окошка-решетки, прижимает к лицу какую-то тряпку и кивает, приглашая нас. Я подхожу ближе. И вовремя.

Лента конвейера ползет прямо перед глазами. Чуть дальше она загибается под косым углом и в ход вступает механика Фабрики. А перемещаемый ею материал сейчас медленно ползет над прорезиненной лентой, регулярно ошпариваемой густым паром из подведенных рукавов-брандспойтов. Материал висит, закрепленный на двух крюках, прочно прихвативших его за подмышки. Материал – крысюки. Их лиц не видно, заметны только болтающиеся сморщенные яйца и совсем крохотный стручок над ними, тощие волосатые ноги и желтые длинные ногти.

– Бля-я-я… – едва открывая рот, шепчет рядом Гадюка, – что за херня?!..

Поворот – и труп, покачиваясь, разворачивается и уплывает дальше. А из дырки, откуда выныривает лента конвейера, показывается следующий. Только уже без стрючка.

– Это Белка! – хрипло говорит Гадюка. – Она вчера умерла. Дура, сама аборт сделала – и кровью истекла.

– Идем дальше, – шепчет Док.

Мы осторожно ползем под потолком вслед Белке. Движемся к плавному изгибу конвейера. Уже слышатся влажные звуки, сочные вязкие удары о твердое, звонкие звуки острой стали, задевающей кости, – и я начинаю понимать, для чего Гексагону нужна Фабрика. Начинаю понимать – но все еще отказываюсь верить…

– Белку утром забрали из морга, – тихо говорит Док. – Анализы были готовы несколько часов назад, никаких инфекций и передающихся патологий, и никакого вскрытия, незачем. А тот, – он показывает на проплывающее мимо тело, – с Морильни. Отбраковали с компоста. Если номер болен каким-либо инфекционным заболеванием – его не кидают на компост сразу. Сначала он проходит более тщательную обработку. Да вы смотрите, смотрите. Впитывайте.

И мы впитываем. Белка покачивается, входя в поворот, лента чуть притормаживает, сбоку мягко выезжают по две клешни и впиваются в мертвое тело. Труп останавливается – останавливаемся и мы.

Навстречу Белке разворачиваются два проворно снующих агрегата, напоминающих руки, отрастившие длинные гибкие пальцы. Каждый украшен какой-то движущейся деталью – но внимание привлекают только сверкающие циркулярные диски, торчащие тут же, острющие даже на вид ножи и хищно загнутые когти.

Звенит металл, влажно хлюпает вскрытая брюшина, мерзко и склизко подаются под напором когтей потроха. Визжит диск, хрустят кости, во все стороны летит крошка мяса и брызги крови. Ливер падает в подъехавшее корыто, ножи и когти подчищают тело. Быстро мелькает что-то длинное – и голова отлетает в сетку, подставленную машиной. Конвейер вздрагивает, и останки Белки снова движутся вперед

– Идем дальше, – говорит Док. – Теперь выварка. И не блевать мне тут! А если блюете – так будьте добры в себя! Здесь мало датчиков на звук – а вот на постороннюю биохимию сколько угодно. Это Фабрика, тут лишнего не нужно…

Я смотрю ему в затылок и чувствую настоящую ненависть. Док – свой… но сейчас я его ненавижу. За этот спокойный тон, за знание того, что здесь происходит, и к чему я вроде бы готов – но принимать не хочу.

– Опаливать? – деловито интересуется Шашлык. Специалист, сука, сразу видно…

– А то как же.

«А то как же» появляется перед болтающейся тушкой – это раскрывшийся металлический короб. Тело вплывает внутрь, лязг, пластины дверных заслонок съезжаются. Гул пламени, идущего под давлением. Вонь паленых волос доносится даже до нас. Камера раскрывает выпускные двери, и Белка, вся в разводах копоти, плывет дальше.

– Сейчас уберут кожу и ногти, – Док говорит это механически, совсем как машины, обрабатывающие бывшую шлюху. – Сука… Так ведь и не смог привыкнуть…

Тело ныряет в чан, исходящий едким парком. Шипение, вонь. Несколько ударов сердца – и крюки вытаскивают его наружу.

– Кислота? – снова спрашивает Шашлык, а Смола бледнеет все больше.

– Раствор кислоты. Рассчитанная доза для определенного результата во временной отрезок.

Из облака пара появляется серое и вытянутое, обтекающее чем-то вязко-тянущимся. И на глазах начинает темнеть, краснея и желтея тут и там. В Гексагоне жира не нагуляешь, но он все же есть, и именно его участки становятся заметны раньше остального.

– Почти обработали, – шепчет Док.

Впереди еще один чан – огромный, с уже приоткрытым люком-подавателем. Я знаю, что случится дальше, и даже киваю, видя, как остатки от Белки падают в варево внутри чана.

– Цикл закончится через три минуты, – говорит Док. – Там постоянная температура плюс добавленные катализаторы. Помогают плоти слезать с костей намного быстрее.

Дальше все становится предельно просто. Мы смотрим как зачарованные – хоть и понимаем, что видеть такое не стоит. Но мы смотрим. Лишняя жидкость спускается через трубы куда-то вниз. Плоть, превратившаяся в густое вязкое пюре-тесто, перетекает на ленту-подаватель, гонящую ее дальше, в следующий огромный бак. Остатки костей и прочих твердых частей, если они еще остались после огня, падают через сетки вниз. Лежат на решетке, парят, блестят изломами и круглыми частями суставов.

– Их тоже на обработку. Костная мука – ее добавляют в готовый полуфабрикат. Его смешивают с белковой массой Фермы и потом проверяют на наличие необходимых питательных веществ, – говорит Док в сторону. Он не смотрит на нас, воочию наблюдающих процесс создания наших постоянных ингредиентов, входящих в рационы на завтрак, обед и ужин. Сраных белковых котлет, гуляша, пюрешки и прочего говна. И даже так любимой Смолой рыбки.

– Теперь назад и ничего не говорите следующим. Просто уходите подальше и молчите, – говорит Док. – Надеюсь, вы все теперь поняли, зачем Комбриг приказал отвести вас сюда.

Мы поняли, Док. Не сомневайся.

Бежать в тесноте бетонной кишки невозможно – но мы все равно стараемся успеть. Нам нужно торопиться, памятуя о предупреждениях Дока по поводу датчиков и остальной сигнализации Фабрики. Желудок просится наружу – и потому мы торопимся.

Сука, сука, сука…

Я вываливаюсь в каверну и слышу, как Смолу начинает выворачивать сразу же по прибытию. И меня. И Желтого. И Гадюку. Да и всех остальных. Мы жрем трупы. Эн-тэ-бэ.

Мы – трупоеды.

– Блюй, Смола… – кряхтя, корчится Желтый, – блюй, легче станет. Рыбка же, ебаны ты рот…

И он блюет сам. И каждый из нас, уже побывавших на Фабрике, освобождает свои потроха. И, выблевывая наружу свой желудок, где-то там на краю корчащегося сознания, я понимаю, что теперь наш бунт обречен на начало. И на ярость, которую даст ему это знание. И не только тысячей-другой смельчаков – но и всем Гексагоном, всеми его крысами. Стоит только им узнать. Комбриг пнул нас снова – и этот пинок попал точно в цель.

Гексагон должен быть разрушен.

Бунт неизбежен.

И свобода.

И цена.

Я лежу в своей кровати и пялюсь в белый потолок. Рыжая рядом – ее голова на моей груди, и огненные пряди разлетелись веером. Наверно, это последняя наша спокойная ночь и впереди нас ждет долгая череда побед или поражений. А скорее, и того и другого, вместе. Во всяком случае – скучно точно не будет. Я готов. Но готова ли она?

– Завтра здесь начнется ад, – говорю я.

Рыжая начинает часто-часто сопеть и прижимается ко мне.

– Никуда не уходи из Медчасти, – продолжаю я. – Вообще никуда. Док нагрузит тебя работой – но только здесь, внутри. Я договорился. Меня не будет тут, все это время я буду в самом центре заварухи – но когда наступит время, вернусь за тобой.

– Мы куда-то пойдем? – спрашивает она.

Я пожимаю плечами. Знать бы…

– Если все сложится удачно – мы останемся. Если нет – уйдем из Гексагона. И очень надеюсь, что житуха впереди будет более радужной…

– Ты ведь знаешь, что делаешь?

Я хмыкаю и уверенно киваю.

– Конечно. Все уже спланировано и подготовлено.

На самом деле я не испытываю никакой уверенности – но ведь надо же успокоить свою девчонку.

– Расскажешь мне?

– Я и сам не знаю всех пунктов плана, – говорю я. – Комбриг не дурак – каждому известна только часть, та, которая отводится ему. Нам с пацанами отведена война и партизанские действия – шустрить по окрестностям и отвлекать механизмы. Мы прекрасно понимаем, что немного навоюем – но хотя бы внести сумбур…

– Только будь осторожен…

Я улыбаюсь в полумраке и крепче прижимаю ее к себе. Это пожелание дорогого стоит…

– Хочешь, познакомлю тебя с Комбригом? – спрашиваю я. – Завтра с самого утра он уже будет здесь.

– Нет.

Я удивлен. Обычно женщины любопытны.

– Почему? Вам наверняка все равно придется познакомиться. Рано или поздно. Если мы победим…

Рыжая долго молчит – и когда я уже решаю, что не получу ответа, наконец произносит:

– Я боюсь его. Не знаю почему – но… боюсь. Он страшный человек, если смог поднять людей на бунт. Когда придет время – вот тогда… И почему ты говоришь «если»?.. Может получится так, что мы не победим?

– И это не исключено, – отвечаю я. – Если нас с ним разнесет – мы будем уходить другой дорогой. И, скорее всего, мы пойдем на поверхность, чтобы встретиться с другим человеком. Что будет потом… – я пожимаю плечами, – не знаю. Но Комбриг сказал, что человек надежный и мы можем во всем положиться на него.

– Второй вариант мне нравится больше, – говорит Рыжая и теснее прижимается ко мне. – Давай так и сделаем, а?.. Мы будем на поверхности и мы будем свободны. Сможем идти куда захотим…

Я вздыхаю и задумчиво киваю. Заманчиво. Очень заманчиво. Но я не настолько наивен, чтоб полагать, что мы смогли бы выжить в незнакомом для нас мире. Даже и группой с братьями-буграми, даже и имея оружие. Второй вариант – запасной. И менее желательный. Только в Гексагоне, победив, мы сможем чувствовать себя спокойно. И я отвечаю, стараясь говорить уклончиво:

– Там будет видно. Как пойдет. А теперь спи, завтра тяжелый день. А скорее всего и не только завтра. Но будем надеяться, что эта серая полоса ненадолго.

Донесения и рапорты

Observer to Curator Scaparotti Administration.

Report№1124-08-01/11/2159.

Категория секретности: Secret-00000.

Категория срочности: !!!!!

Дополнительный отчет к рапорту №1124-08/11/2159.

Представляю Вашему вниманию краткое описание операции «Игра втемную».

После всестороннего анализа создавшегося положения я пришел к выводу, что операция «Гроздья гнева», в данный отрезок времени реализуемая на вверенных мне объектах, как нельзя лучше удовлетворяет нашим нуждам. Осмелюсь даже высказать мнение, что за нас фактически делают всю организационную работу по противодействию ИИ объекта «Завод».

Учитывая, что:

1.информация о наличии в регионе крупных повстанческих сил не подтверждается;

и

2.наличие в непосредственной близости от объекта «Преисподняя» 10th Mountain Division –

предлагаю считать вероятность внешней атаки объекта «Завод» силами повстанцев ничтожно малым. Из дальнейших выкладок данный фактор исключается.

Таким образом.

В результате вышеозначенных выкладок основной ударной силой операции «Гроздья гнева» являются заключенные объекта «Гексагон». Задача агента влияния Странник – организовать вооруженное восстание с вовлечением в него как можно большего количества заключенных, в идеале – всего наличного контингента. При этом основной задачей ИИ объекта «Завод» является недопущение вооруженного восстания, купирование его и скорейшее подавление.

В связи с этим предлагаю не мешать подготовке и проведению операции «Гроздья гнева», дать возможность агенту влияния Странник организовать восстание силами з/к «Гексагон» и начать его горячую фазу. Вместе с началом горячей фазы ИИ объекта «Завод» вынужден будет приступить к подавлению мятежа с задействованием довольно значительных сил механизмов различного типа (условно-боевых), вплоть до тяжелых платформ ППК.

Одновременно (или со смещением по времени +1-2-3 часа в зависимости от развития ситуации) силами 1st Infantry Brigade Combat Team «Warrior» и сосредоточенными в Центральном модуле модификантами типа «легионер» необходимо начать атаку на Серверные объекта «Завод» с целью уничтожения охраны, вскрытия Серверных и физического демонтажа ИИ. Анализ сил и средств позволяет предположить высокую вероятность успеха в связи с тем, что часть наличных условно-боевых единиц, подчиненных ИИ, будет задействована в подавлении мятежа.

После ликвидации ИИ последует переход под наш контроль всего наличного состава условно-боевых единиц механизмов, которые продолжат выполнение своей задачи по подавлению мятежа. В зависимости от развития ситуации в случае необходимости возможно присоединение к ним сил 1st Infantry Brigade Combat Team «Warrior» и модификантов типа «голиаф».

Обращаю Ваше внимание на то, что этапы операции и их содержание может меняться в зависимости от каждого конкретного момента времени, ответных шагов агента влияния Странник, принимаемых им по ходу реализации операции «Гроздья гнева» и множества прочих не учтенных на момент планирования факторов.

Доклад окончен.

Прошу подтвердить получение данного пакета информации.

Scaparotti to Observer.

Рапорт принят.

Санкционирую реализацию операции «Игра втемную».

Глава 16. Гроздья Гнева

Обычно Шашлык поднимался к самому завтраку. Имел он такую привилегию – поваляться еще плюс часок на своей мякенькой лежанке, помять бока. У него в хозяйстве давно уже все шло по накатанной – рационы для капо еще с вечера на кухне лежат, поваренки младшие меню знают: вскрыть банку да сварганить гуляшик или кашу-картоху – дело не хитрое. Салатик, там, какой, из лопушков с майонезиком, сырок нарезать, галетки с маслом и вареной сгухой, чай. И по соточке сэма из люминивой баклаги.

Господа капо старшего повара всегда отличали – именно от него зависело, вкусно ли сегодня пожрут или не очень. И Шашлык за годы ни разу не разочаровал, хоть и рационы стандартные, особо не поизобретаешь. Опять же и сэм в подсобках Пищеблока гнать куда сподобнее, чем где еще. Сами капо мараться не будут – нахрена им? У Шашлыка этим делом ведал специальный варщик. Случись проверка – проще подставить рядового крысюка без роду и племени. Вот она, эта сука, зашхерилась тут и самогонный аппарат сообразила. Виновен. На компост. И в таких деликатных делах всегда нужен тот, кто в курсе. Вообще всего. А кто? Вот он, Шашлык, собственной персоной. Потому и послаблений масса, вплоть до полной лафы. Ничё себе житуха была, Шашлык уж лет пятнадцать как не жаловался.

Однако сегодня встать пришлось ни свет ни заря, даже еще до подъема. Спал тут же, в кухне, в подсобке, переделанной в каморочку под собственные нужды. Поднялся, пихнул жопастую свою молодуху, которую с год назад определил типа в поломойки, а на самом деле понятно для каких надобностей, накинул белую спецовку и выполз из берлоги своей на свет белый. Под бледные лампы богом проклятого Гексагона.

День сегодня предстоял особенный. Трудный. Даже и не день вовсе, а сутки-двое, а там, гляди, и на третьи повернет. С сегодняшнего дня Шашлык ожидал резкого поворота в своей судьбе и карьере. Комбриг обещал – а человек он солидный, раз сумел этакую глыбищу своротить. Младшему этому, лисенышу, Шашлык не больно-то и поверил – но решил повременить с отказом, согласился на вторую встречу. И когда из шкафа полезло черное чудовище – чуть не обгадился. И сразу понятно было, что человек этот – не отсюда. Снаружи, из-за бетонных гексагоновых стен. С воли. И сразу видна была его повадка – волчара матерый, взгляд жесткий и бывалый. Такому сразу веришь. Ну… почти. Но даже если и нет, если не сладится задумка – Шашлыково дело маленькое: повар. Хоть и старший. Заныкается в каморку – и вася-кот. Ни в чем таком подозрительном не замешан, революционных настроений не поддерживает, к Доку ходил только на процедуры – артрит проклятый, чтоб его. Даже и в карточке амбулаторной все прописано.

Поваренки уже шуршали – вскрывали рационы, расставляли на столах банки с тушняком, шугали жирных рыжих тараканов, плотоядно подмигивающих глазами-бусинами со стен. До побудки минут двадцать, потом еще полчаса на сортир и мыльно-рыльное – но подготовиться нужно заранее. Это номера могут свои сопли да бигус, БР №3, обождать – а господа капо ждать не любят. И нужно загодя все подготовить, минут этак за полчаса – а потом держать в духовом шкафу, чтоб горяченьким на стол подать. Шашлык зевнул во всю пасть и ухмыльнулся – будет вам сегодня горяченькое, пидоры. С перчинкой.

– Ну че тут? Вскрывать начали уже?

– Никак нет, господин старший повар, – отрапортовал один из поварят, мелкий Шмыга. – Ждем. Все ж по времени…

– Эт пра-а-ально, – одобрительно проворчал Шашлык. – Когда начнете?

Шмыга кинул взгляд на большие часы на стене.

– Пять минут, и начинаем.

Шашлык снова одобрительно проворчал и отошел на свой обычный пост – уселся на стул с высокими ножками, стоящий аккурат под часами. Словно капитан на мостик.

Пять минут пролетело быстро – волновался. Слегка. Предлог, под которым можно выслать поварят, придумал еще накануне – недостача. Типа – не все с пищеблокового склада принесли. Тем более что и соломки подстелил – и впрямь пару коробок тушняка накануне не выдал. Тут ведь основательно нужно, чтоб комар носа…

Свой пункт плана знал железно – подсыпать в котел дряни. На этом все. И спустя часок – самому больным сказаться. Чтоб в Медчасть проводили. То что его сразу отпустят – он не сомневался: слишком уж нужен капо, они к нему со всем вниманием. Большего Комбриг ему не доверил. Да и не только ему – когда давал последние инструкции, никому лишней информации не сказал. Но это и правильно – каждый должен знать только свое и уж на своем участке отработать по полной. И наверняка сейчас в соседних модулях Гексагона такие же старшие повара, как он, точно так же сыпят в котлы яду. Эх и веселуха скоро начнется…

Задумался, замечтался – и чуть не просрал момент. Всполошился уже когда тушняк вовсю шкворчал в чугунах, греча с подливой томилась в большом котле, паря ароматным парком, а поваренки шинковали салат. Самое время сработать! Чугуны открыты, пару движений – и все готово…

– А тушняк-то?.. Тушняка всего четыре короба! – обозрев картонные отходы на столе, взревел он. – Эт че за хня?!.. Вы мне че тут… Вы меня обосрать перед начальством решили?!

Поваренки, все трое, разом вжали головы в плечи – Шашлык вел дела строго, мог и скалкой приложить. Запросто. Шмыга вякнул было – вроде того, сколько накануне получено, столько и распаковано – но Шашлык рыкнул снова и ткнул пальцем в сторону склада:

– Три короба сюда! Шустрее мне! Ключ вот!

Дальше все прошло быстро. Поварята дернули в кладовую – а Шашлык сполз со своего стула и проковылял к вареву.

– За всем глаз да глаз нужен, – подбирая со стола половник, проворчал он. – Того и гляди косяка упорют… – мешанул разок-другой кашу, подцепил на край половника, попробовал, морщась и закатывая глаза на камеру, торчащую в углу… – Ну дак ёп! Так и знал – недосолено!

Дальше просто. На столе – соль. Вот она, эта пачка. С меточкой. Надеялся, что поварята сами сделают – да не повезло, не дошли у них до нее руки. Вскрыть, сыпануть половину в котел, размешать. Соль – вовсе не соль, а херня какая-то. От Дока получена еще полдекады назад. Пока нес до Пищеблока – семь потов сошло, все трухал, что на досмотр остановят. Обошлось. Отнес пачку на склад, незаметно пихнул в коробку точно таких же пачек – но пометочку на ней оставил. Да и не денется никуда, в день «Г» выдавать-то все равно ему.

Вернувшиеся поварята застали старшого на стуле с грозно насупленными бровями. Впрочем, работники вышколены, и Шашлык очень скоро вновь благостно взирал на суетящуюся молодежь. И даже кивнул одобрительно, когда Шмыга, вывалив в котел новые банки с тушняком, снова сбрызнул из меченой пачечки. То что еще и пробу при этом снял, отхлебнул из половника солидный глоток – так это ничего. Видать, судьба такая. Да и все равно всем здесь скоро кранты. Может, еще и легко отделается, незаметно окочурится, тихо и без мучений. Философски покивав сам себе, Шашлык поднял глаза на часы – пора было подавать. Эх, вывози, судьбинушка. Плюсуй пару-тройку часов – и начнется. Вот как только Шмыга подыхать станет – тогда совсем скоро и веселухи жди.

Второй Отряд Общих работ сегодня распределили на уборку Радиала. Несмотря на плотное движение, дело это было безопасное – нужно только выгородить очередной участок, кусок дорожки в сотню-другую метров, и не вылезать за киперку. Машины сворачивают загодя, у них в ПДД это железно прописано – а крысюки знай себе мети, загружай мусором тачки-носилки да тряпкой по бетону елозь.

Прохаживаясь взад-вперед, Желтый время от времени поглядывал на актив отряда. Все пятнадцать проинстуктированы еще с ночи – и сейчас, ловя их встречные взгляды, Желтый понимал, что они ждут. Да уж скорей бы. В актив они со Смолой и Паном выбрали целых пятнадцать человек. Номера проверенные. И, самое главное – довольно высокой злобности. Все те, кто по разным причинам имели зуб на капо – и за кого хотя бы раз братья-бугры впрягались и разруливали сгущающиеся тучи. Кому руку-ногу починить, кого от работ отмазать, кого и подкормить малость… Да и просто те, за кем знали, что этот уж точно за любой кипиш. Кроме голодовки.

Правда, сегодня именно с голодовки и началось – к завтраку не притронулся почти никто. Вечером перед отбоем о Фабрике в отряде стало известно всем. Поблевали, конечно, не без этого… Правда, блевать было особо нечем – скудный ужин давно уже всосался. Так только, желтым желудочным соком пол сбрызнули… Трупоед – оскорбление страшное. Поначалу, конечно, взметнулись – но бугры в цензурных и нецензурных сумели объяснить, что ждать осталось всего ничего. Уже завтра оторветесь по полной. Малость притухло – однако Желтый прекрасно понимал, что это ненадолго. Каждый таил в себе – и Фабрика стала последней каплей.

Капо недоумевали – обычно белковое говно сметалось в один присест, да еще и добавки глазами выпрашивали – но разбираться особо не стали. Да и не до того – спешили набить брюхи завтраком. У них-то самих сегодня жратва была роскошная, Шашлык и тушняк подал, и салатик, и сырка, и шоколад. И самогону, понятное дело, остограмил. Твари… И Желтый не совсем понял вчерашние слова Комбрига – начинать часа через полтора после завтрака, когда капо слегка занервничают. С чего им нервничать-то после такой жрачки?

Впрочем, как оказалось, есть с чего. Часов у Желтого не было, но за капо он следил чутко и понял – пора. Понял потому, что ближайшие черножопые вдруг стали проявлять непонятную нервозность – потирать животики и закусывать свои пухлые, смазанные жирным завтраком, лоснящиеся губёшки.

Инструкции были получены четкие – упирать на внезапно жутко заболевшее пузо и общее нездоровье. Дальше действовать по обстоятельствам – но обязательно попасть в Медчасть. Повернувшись к Смоле, Желтый чуть заметно кивнул – и, согнувшись и ухватившись за живот, заковылял к ближайшему капо.

– Слышь, начальник… Чё-та живот у меня скрутило, а? В сортир не отпустишь?

– Ты охерел, бугор? – изумлися младший капо. – С хера ли вдруг? Работайте!

– Ща в штаны прямо тут насру – и чо, кому от этого легче будет?..

– А я тебе тогда почки пэ-эром отхерачу, – нахмурился капо, демонстрируя резиновый дубинатор. – Ну чо, рискнешь – или все же дотерпишь?

– Ладно, отпусти его. У меня, кстати, тоже чё-та прихватило…

Желтый обернулся – за спиной стоял капо-два и озабоченно щупал себя где-то в районе брюха.

– Господин капо! Разрешите и мне? – послышалось сзади – и Желтый по голосу узнал крысюка Дышло. – У меня уже час как началось – и все сильнее крутит!

Капо-два открыл было рот – но решил ли отказать или разрешить, так навсегда и осталось тайной: стоящий в десятке шагов черножопый, который уже минут десять с озабоченным видом наминал выпирающее над ремнем брюхо, вдруг всхрапнул, скрючился – и боком повалился на бетон.

Дальше началась суета. Пока хлопотали над первым капо, уже не подающим признаки жизни, – хлопнулся второй. Затем, почти без перерыва, третий. Сразу после этого на бетон сложились с пяток номеров – едва Желтый запросился в толчок, они усиленно начали изображать скорбных животиком и спустя энное количество времени решили, что пора уже прикорнуть. Потом снова капо. Снова пяток номеров. Смола и Пан. В Пане явно пропадал актер – перед тем как «подохнуть», он еще покатался по бетону, посучил ногами, повизжал, как зарезанная свинья, – и после, откинув голову набок, вывалил язык и подпустил малость пены. Как умудрился – поди знай – но пена вышла очень правдоподобно. Готовился, наверно. Не переборщил бы, дуралей… Четырехсотые изваяниями торчали за киперкой, что-то там решая своими чугунными мозгами – и только после того, как капо-два, сгибаясь от боли в брюхе, заполошно заорал, что вот прямо сейчас кончится, зашевелились. Да и Завод, надо полагать, уже команду отдал – камер в Радиале полно, и картинка с корчащимися на бетоне телами давно уже шла на сервер.

Минут через двадцать Желтый, погруженный в подкативший транспортник, в обществе двух десятков мнимых больных, десятка настоящих и пятерых капо – кажется, уже покойных – ехал в Медчасть.

Когда около десяти утра пошли первые ручейки – Док уже был готов. С виду спокоен, попыхивает своей неизменной трубочкой – но внутренне собран, звенит, как натянутая струна. Все действия уже просчитаны наперед, мандраж загнан куда-то глубже – тем более и благодаря многолетнему опыту прекрасно знал: трухать и оценивать риски нужно заранее; а как началось – там уже только вперед.

В числе первых пришли пацаны Лиса. Этих сразу отправил в Смотровую к Комбригу – через час-полтора они уже будут в НП, вооружаться и получать инструкции. Они – первая группа. А следом пойдут и остальные, кого Комбриг выбрал на роль боевиков-ударников. Никто их тут не хватится – очень скоро в Медчасти будет завал, считать по головам станет некогда и некому.

Мертвых капо, наскоро осмотрев и диагностировав, спровадил в морг – чего им среди живых-то лежать, мордами скалиться. Умерла, как говориться, так умерла. Остальных, кто продолжал поступать, дежурной смене велел забивать кубрики невзирая на количество мест. Свободных матрасов пока нет – так пусть хоть на бетоне валяются. Главное, чтоб бледную немочь демонстрировали и на месте неотлучно были – кто его там знает, Комбрига, сколько и кто ему еще понадобится. Ну и чтоб видно было – наплыв идет нешуточный.

Через час, к одиннадцати, Медчасть уже была забита до отказа – кубрики полны, в коридоре штабелями лежат. Персонал сбивался с ног – столпотворение адское, все чего-то орут, стонут, немедленного участия в собственной судьбе требуют… Сцену острой эпидемической обстановки прекрасно дополняли капо, чей организм оказался чуть более крепче остальных и не желал пока подыхать: этих складировали прямо в коридоре Медчасти, прямо под камеры – и черножопые, матерясь почем свет, загибаясь буквой «зю» от острых режущих болей в брюхе, демонстрировали отменную картинку, внося еще больше колорита.

В половине двенадцатого, наконец, Док дождался вызова – заорал красный телефон в личных апартаментах. Смотрящий требовал отчета.

– Пока ничего не могу понять, господин генерал, – отрапортовал Док. – Завал у меня. Идут сплошным потоком! По приблизительным подсчетам – уже больше сотни! Да… И продолжают прибывать!.. Да… Помещения Медчасти забиты, прошу разрешения на расконсервацию соседних помещений – в противном случае начнем складировать уже в общих коридорах. Матрасы нужны! Как можно больше! И привлечение дополнительного персонала! Прошу разрешения рекрутировать здоровых!

Разрешение на все перечисленное было немедленно получено – и тем самым плотность людского потока резко увеличилась. Ритулёк и прочий персонал теперь занимались в основном руководящей работой – гоняли рекрутированных медбратьев от одного «больного» к другому: температурку смерить, пользительных витаминчиков дать, водичкой попотчевать. Сам Док, регулярно обходя владения, строго следил, чтоб актерская игра соответствовала. И когда видел недоигрывающего – немедленно вгонял пару кубов снотворного. Чтоб вырубило часиков на восемь-девять. Иначе сорвет, тварь такая, всю операцию своим спокойным безмятежным видом.

К двум часам дня люди уже шли сплошным потоком. По приблизительным оценкам – перевалило за пятую сотню. Прибывали со всего Гексагона – и это были пока только доверенные номера. Самые безбашенные, те, кого бугры выбрали на роль поджигателей. Забит был и морг, и уже дополнительное помещение – количество дохлых капо дошло до сотни. В моргах сейчас орудовали шустрые ребятишки – снимали черную форму. Еще понадобится. Они же стаскивали с капо коммуникаторы и относили в Смотровую – Комбригу с помощью скафандра ничего не стоило перекодировать их на закрытые каналы. Вот уж они-то точно понадобятся – связь между группами осуществлять.

Как Док и предполагал, машины вели себя довольно безучастно. По большому счету им все эти эпидемии похрен, им лишь бы работы выполнялись. Но и Завод вполне отдавал себе отчет, что эпидемия способна выкосить тысячи работников, от чего напрямую пострадает производительность труда. И потому – особо мешать и устраивать проверки в этом царстве смерти не стал. Да и смысл? Местные машины не могут диагностировать, болен ли человек или симулянт. Здесь Доку полный карт-бланш. Единственное телодвижение с его стороны – подогнал десяток КШР. Но и то только в общий коридор, внутрь Медчасти машины не полезли, чтоб не создавать давку и не придавить ненароком лежащих на полу людей. Улучив момент, поставил в известность Комбрига – но тот отделался только короткой ответной надписью «принял». Ладно, ему лучше знать. А вот отсутствие кадавров, контингента Смотрящего, Дока все же напрягало. Непонятно было. Скопление такого количества крысюков в одном месте – прямое нарушение инструкций. И опасность. Тем более и слухи о бунте, который день курсирующие по Гексагону. Нагнать сюда модификантов – строго обязательно. А вот поди ж ты…

Когда в середине дня второй раз зазвонил красный телефон – Док, будто бы обеспокоенный отсутствием кадавров, попытался вызнать почему-отчего. И прямым текстом был послан нахер. Не ваше дело, господин эскулап. Нет – и не предвидится. Машин более чем достаточно. Смотрящий, судя по голосу, тоже был напряжен – и Док счел за лучшее не лезть без мыла в жопу, не выспрашивать. Нам же и проще, в конце-то концов, что этих зомбированных боевиков здесь не мелькает.

– Каковы прогнозы на ближайшие дни? Чего стоит ожидать? Как вообще быть с заключенными? Рабочий день скоро закончится – что посоветуете? По камерам? – запросил в конце Смотрящий.

Вот оно. Док ждал этого вопроса. Теперь необходимо, чтоб вся эта масса народа, которая находилась сейчас на работах, – там же и осталась. По своим цехам. Более того. Очень неплохо вывести из камер и часть тех, кто сейчас отдыхает после ночной смены и распределить по территории комплекса. Занять работой свободных капо. И потому, подпустив в голос как можно больше тревоги, Док сказал:

– Прогнозы неблагоприятные, господин генерал. Люди продолжают прибывать, погибших уже две сотни. Мы пытаемся установить причину – но это не быстро. Полноценной лаборатории нет, я стеснен в средствах. В создавшихся условиях считаю необходимым избегать скопления заключенных в одном месте. Инфекционный генез неясен, и вполне возможна передача как воздушно-капельным путем – так и через прикосновения. Скучим людей в камерах – получим одну большую Морильню.

– На ночь оставить в цехах?

– Если это возможно – да. Желательно расселить и ночные смены.

– Понял, – после недолгой паузы, прозвучало с того конца. – Будем решать.

И Смотрящий повесил трубку.

Решай, голубчик. Решай. Док, аккуратно опустив трубку в гнездо зарядки, улыбнулся, затянулся от души и пыхнул в потолок душистым клубом дыма. Ситуация усугубляется и уже к вечеру станет неподконтрольной. Старшие повара, тем временем накормив ужином вечернюю смену капо, добавят вторую волну. К ночи трупами черножопых будут полны не только морги – их начнут складывать уже и в коридоре. Это даст новое подтверждение острой эпидемии. А там уж думай сам: либо вывести в коридоры Гексагона сотню тысяч народа разом, чем многократно возрастет опасность бунта – либо поиметь риск завалить объект мертвецами. Понятно, что эпидемия – фикция… Но ведь ты же этого не знаешь.

В принципе, Док не сомневался, какой из вариантов выберет Смотрящий. И в том и в другом случае вышестоящее начальство по головке не погладит – но он наверняка предпочтет заморить зэков в собственных камерах, чем допустить возможность бунта. Сотни тысяч взбесившихся, почуявших свободу крыс, способны смести кого угодно. Впрочем, для дела революции должно хватить тех, что уже будут находиться в Медчасти и цехах.

Как он и ожидал, к вечеру в окрестностях Медчасти скопилось уже тысяч пять народу. Благодаря тому, что еще с середины дня была организована доставка матрасов – их, диво-дивное, таскали сами четырехсотые, и вид работающей машины вгонял крысюков в благоговейный ступор – вся эта орда более-менее смогла прикинуться больной. Почти все они лежали по своим матрасам – а особо шустрых, уже почуявших запах свободы и потому малость распоясавшихся, усмиряли их собственные бугры. И Док в который раз подивился предусмотрительности Комбрига, с самого начала настаивавшего, чтоб каждая мелкая группа была под присмотром своего авторитета. Дисциплина, тем не менее, постепенно летела к черту, и уже следовало бы переходить к горячей фазе – о чем Док и отстучал Комбригу по закрытому каналу. В ответ пришло многообещающее «скоро», и эскулап малость приободрился. Напряжение сказывалось – и уже хотелось определенности. Которую и должна дать горячая фаза. С-с-сука, скорее бы уже все закончилось…

Весь день с самого утра Комбриг мотался по лабиринту Тайных Троп. Скапливать людей в Смотровой нельзя, в лазе вытяжного короба – тесно, в ближайшем коллекторе нет смысла – и потому с самого утра, когда люди начали поступать, он уводил будущих боевиков в НП-2. По пять-десять человек. Час туда, час обратно – так, в мотаниях по черным тоннелям, день и прошел.

Ближе к вечеру, когда боевой актив сконцентрировался в НП-2, провел деление по группам. Небольшим, по пять-семь человек. Большие не нужны – рулить такой группой под силу только опытному командиру. Да и бесполезны они – здесь рассчет больше на партизанские действия: куснул – убежал, куснул – убежал. И если во время покусывания эти душары[14] свалят хотя бы двух-трех – уже результат. Даже если размен будет один к десяти. А нет – так суматохи наделают и мéхов немного отвлекут.

Когда группы были укомплектованы, люди уже напялили броньку и получили оружие – провел последний инструктаж. Особо упирал на то, что первые часы после начала горячей фазы для боевиков будут не так опасны – значит, именно в эти часы и должна вестись самая активная работа. Это потом уже машины сообразят сменить дробовики на автоматы – да еще сколько по времени займет? – по первости же, пока работают картечью и гладкой пулей, броня и шлема уберегут. Разве что конечности поцапать может.

– Напоминаю основные цели. Тем, кто держит в руках триста восьмые – лупите прямо в грудину. У вас бронебойные, прошьет за милу душу. Те, кто работают двенадцатыми – желательно бить в голову, по гляделкам. И шустрее, шустрее работаем! Вылез из-за угла, саданул в башку – и бегом оттуда нахер! И думайте головой, мозгами шевелите. У нас пара часов до начала: пока сидите здесь и ждете – придумайте пару-тройку финтов. Уловок. Порепетируйте на местности – вот прямо тут, в НП. Внизу уже не до того будет – на адреналине башка выключается, только рефлексы остаются. Или хотя бы заранее придуманное.

– А ты? Сам чем займешься? – спросил Лис. Пацан, было видно, настроен серьезно – хмурится, калаш свой триста восьмой обеими руками обнимает, боезапасом увешан как новогодняя елка. Ничего, вынесет. Тощий-тощий – но жилистый…

– Не я – а мы, – улыбнулся Комбриг. – Вы пойдете со мной. И наше дело поважней, чем остальные все вместе взятые…

– Когда выходим? – лапая пулемет, спросил здоровяк Смола. – Два часа?

– По отбою, – кивнул Комбриг. И, наклонившись к Лису, тихо спросил: – О чем условились – помнишь? Как тебе действовать, если что пойдет не так…

Пацан, непроизвольно бросив взгляд на оружейку, кивнул. Ну вот и отлично.

Два часа пролетели одним мигом. Еще и потому, что народ и впрямь малость репетировал. Кто-то предложил одну подлянку, кто-то другую, немного подвигались, прогнав от начала и до конца. Подходяще. Понятно, что этому сброду до уровня даже простой пехотной группы – как облезлому петуху до павлина – но придется обходиться тем что есть. Эх, ему б сейчас хоть пару групп из «Белых Медведей» или «Слонов» – вот была бы потеха… И когда от Дока пришел вопрос – Комбриг, отстучав «скоро», скомандовал на выход.

Уже к середине дня у Технолога все было окончательно готово. Отобрано и подготовлено к транспортировке вооружение – мелкая стрелковка, тяжелые пулеметы и несколько автоматических пушек пятьдесят седьмого; упакован и уложен на транспортную платформу боезапас; загружено пару тонн броневых листов. Все это стояло на складе чуть в сторонке и вопросов у машин пока не вызывало – такой порядок, когда изделия заранее выгружались со стеллажей и готовились к следующему дню, у Технолога был заведен издавна. Да и роли уже давно распределены – кто что, кто куда, кто несет, кто тащит-толкает, кто в боевом охранении со стволом… Однако он все равно мандражировал. Да и как не усыкаться – дело-то стремное, опасное. Сообрази машины, что дело не чисто – так не сносить головы. Хотя, головы так и так полетят…

Арсенал – огромный склад самого разнообразного вооружения и боеприпаса – располагался не в Гексагоне, а на Заводе, и Технологу было очень интересно, как Комбриг сможет организовать вынос. Впрочем, шанс есть, и во многом благодаря тому, что Арсенал находился непосредственно у северной лифтовой шахты, нитки из Центрального модуля. Поднялся на лифте – и вот они, массивные красные ворота. Толстая сталь, «WEAPONS & AMMO». И первый вопрос – как пробить эту сталь…

Имелся и второй вопрос – контроллеры. Даже при запертых воротах надзор за персоналом оружейников продолжал осуществляться неукоснительно – и в цеху постоянно присутствовало два десятка четырехсотых. А по тревоге в считаные минуты могли поднять и пятисотых, и даже тяжелые механизмы, типа двухтонников. Как с ними будет разбираться Комбриг, Технолог не понимал – но очень надеялся на успешный исход. Этот человек уже продемонстрировал, что слов на ветер не бросает.

Весь день цех продолжал функционировать в обычном режиме. Комбриг особо отметил, что фиктивных больных у Технолога быть не должно – персонал Оружейного нужен весь, вся сотня человек. Отряд давно уже был посвящен в замыслы – Технолог не то чтобы держал людей в кулаке, но отношения внутри за столько лет уже сложились и коллектив был дружный – и ждал дня «Г» с нетерпением. И вечернее известие о том, что по камерам персонал разводиться не будет, люди встретили одобрительным ворчанием – день «Г» начался и час «Х» уже совсем скоро…

А ведь пригодились-таки тренировки! Еще как! Это был самый страшный секрет оружейников – и хорошо еще, что этого механического хмыря, тушку которого Комбриг препарировал, не успел Технолог в дела посвятить! Оружейники – ребята специфические, больные своими стволами на всю голову; им все эти Норы и попойки со жраниной в хер не вперлись, им только пострелять подавай. И каждый десятый день, когда большая часть бугров Гексагона зависала в Норе – Технолог объявлял дополнительные работы на оружейных складах. И под это дело мутил тренировочку. Обставлена она была просто – и, как все простое, гениально: всю новую стрелковку, которая сходила с конвейера, необходимо было отстреливать на предмет соответствия заданным ТТХ – а кому отстреливать, как не им же, цеховому персоналу? Тир – тут же, пристрой рядом с цехом, длинный бетонный бункер. И пока отстреляешь партию стволов – вот уже и потренил, вот уже и собственную меткость приподнял. И если ты раз в десять дней лупишь целый день по цели – и так декада за декадой, месяц за месяцем, год за годом – наступает момент, когда ты уже почти что снайпер. Ну и матчасть, понятное дело, знаешь. И самое главное – кореш Ефим, который немало показал и рассказал Технологу. Из тактики, из хитростей владения оружием и уничтожения машинок… Жаль, вот только погиб по глупости. Но до того – успел малость опыта передать. Машины в тир почти не заходят, и камер там нет; а если и лезет какой залетный контроллер – так на то номер есть, который на стреме стоит. За все эти года, что тренили, – ни единого раза не было, чтоб поймали их с поличным. И ведь пригодились тренировочки!..

Ужин прошел хоть и беспокойно – но как всегда сытно. Оружейники – не какие-то там крысюки с Общих работ, оружейники – это спецы. Можно сказать – элита. Если, конечно, это слово применительно к зэкам… Еще один из плюсов – кормежка; рабочие отряды, имеющие квалификацию, кормили неплохо, обычными рационами – и, вскрывая консерву, Технолог в который уже раз вспомнил Фабрику. Не блевали тогда человек пять-шесть из всего сборища – и как раз потому, что говна с Химии в жизни в рот не брали.

– Че, Петрович, вывезет кривая-то, а? – в который уже раз спросил Скипидар, зам по техпроцессам. Он сидел рядом, нехотя ковырялся в своем рационе – волновался, не иначе – и все время косил глазом на красные ворота.

– Уверен, – буркнул Технолог. Он и сам который уже час прислушивался к грохоту на Радиале, едва проникавшему за толстый металл. – Нам главное по времени ускрестись…

– Пять минут?

– Не больше. Как люди? Что говорят?

– Все готовы, – воровато оглядываясь на торчащих в полсотне шагов контроллеров, еле слышно просипел Скипидар. – Уже не терпится, ей-богу…

Технолог молча кивнул. Уже скоро. Отбой стукнут – а там и понеслась душа в рай…

Работа энергетиков – не бей лежачего. Если с напругой все в порядке, если потребители запитаны, если шинки гудят и диоды на панелях зеленым горят – сиди себе и бамбук покуривай. Это значит, что подстанция в полной исправности, релейка[15] в норме, собственные нужды и оперативный ток наличествует – и значит, можно в картишки резануть или, там, в нарды. И это не только бугров касаемо, это всем номерам халява.

Вольтампер, пройдясь очередным обходом – каждые два часа осмотр подстанции, все согласно должностным обязанностям, – занырнул обратно на щит[16]. Кулебяка, дежурный электромонтер, и Отсечка, дежурный инженер-релейщик, сидели на месте. Бдили. Ждали, напряженно глядя на мониторы. Здесь же, на краю диванчика, смайстряченного из швеллеров и старого полосатого матраса, торчал Пассатиж, бугор ремонтных бригад. Прямой, словно оглоблю проглотил. И напряжение в воздухе разлито, хоть ножом его режь.

– Ну что, шеф? Порядок? Все по плану? – едва завидев Ампера, в который уже раз за день вопросил Пассатиж. Был он пацаном беспокойным и частенько доводил начальство до бешенства – вот и теперь взялся. С самого утра одним и тем же вопросом доставал.

– Не бздой, Плоскозубец, – снова сдержавшись, проворчал Вольтампер. – Наше дело малое. Отсечка кнопочку жмакнет – и понеслась. Так что ли, релейка?

Отсечка кивнул и охрипшим голосом присовокупил:

– У меня готово давно. Тут главное чтоб поверили…

Поверят. Никуда не денутся. В этом Вольтампер был уверен. А не поверят – да и хрен с ними. Там уж не до поиска виноватых будет – закрутится-завертится тока в путь. Похлеще чем вентиляторы охлаждения на трансе.

За эту часть плана отвечал именно Вольтампер. Он – и весь отряд энергетиков. Комбриг, когда распедаливал, был очень серьезен – и Вольтамперу, престарелому уже мужику, ближе к сорока, эта его серьезность в полной мере передалась. Не хотелось подводить. Совсем. Такой где угодно достанет – тем более и показал уже, что с переходами системы обслуживания отлично знаком. Вылезет ночью из воздуховода – и голыми руками придушит. Да даже и без рук обойдется, стоит только капо брякнуть про утыренный транс, заныченный в одном из тупиковых переходов. Ну его нахер с таким связываться…

Кто управляет аварийными переборками в коридорах и переходах модуля? Понятно кто – Завод. ИИ, искусственный интеллект. Именно он на своем уровне решает, когда подать сигнал на управляющие моторы, чтоб разрубить переборками Гексагон. Но и энергетики на своем уровне тоже кой чего могут. Что такое энергоцех? А это не только ремонтный цех и склады с оборудованием, но и электрическая подстанция, где сосредоточены и высоковольтная часть, и релейная защита, и аккумуляторная, и собственные нужды – все для питания модуля. Именно данного конкретного модуля, потому как в Центральном, на третьем уровне, прямо под боком у Смотрящего, стоит собственная головная подстанция, малообслуживаемая, которая питает и Центральный – и раздает на остальные восемь. В целях безопасности сделано, чтоб центральный узел электропитания был всегда под контролем администрации.

Далее. Все электрические цепи, все устройства, все трансы, от которых питаются моторы, защищены релейной защитой. Это, если пускаться в теорию, – комплекс устройств, предназначенных для быстрого выявления и отделения от электроэнергетической системы повреждённых элементов этой системы в аварийных ситуациях с целью обеспечения нормальной работы всей системы. Ну и прочее сопутствующее бла-бла-бла. А значит что? Значит, что вот эти самые ряды панелей, стоящие в релейном зале и подмигивающие зелеными огонечками, посредством органов управления могут подать команды на электродвигатели, которые переборочки-то и опустят. А могут и не посредством – нужно просто знать, где и что закоротить, чтоб козу[17] имитировать. А дальше просто: аварийный сигнал пришел, релюха сработала, дала команду на двиган. Тот сдернул стопор – и стена ухнула вниз.

Тут важно еще что? Важно то, что поднять их потом все разом – невозможно. Подстанция не даст такой пиковой мощности, чтоб все движки одновременно на все сто процентов запитать. Это же тонны стали! Тут придется конфигурацию сети менять, подавать попеременно на разные сегменты, максимум – пять-шесть за раз поднимать. А переборок в одном только С-модуле – десятки.

А ведь можно и так сделать, что переборки без ремонтных работ вообще хрен поднимешь. Как? Да легко. Опусти их – а потом рубани силовые кабеля, которые от трансов подстанции на моторы идут. И управляющие цепи в релейном зале до кучи подергай. Вот тогда попляшут… А можно ещё дальше пойти! Рвануть, к примеру, силовой транс, на который с Центральной ПС[18] сто десять киловольт приходит. Тут всему Северному модулю каюк. Нет, конечно, по резервным цепям можно перезапитаться от соседних модулей – но это когда еще будет… Часа четыре точно пройдет. Да еще и пожар после подрыва…

Словом, эти дни фантазия у Вольтампера буйствовала только в путь. Да только понапрасну – Комбриг повреждать переборки строго-настрого запретил. Завод их потом поднять должен, все, за исключением пары штук – тех, что коридоры в Центральный модуль отсекают. Эти желательно заблокировать намертво – и у Вольтампера к этому все было вполне готово. Вернее – у Пассатижа. Бригады с якобы осмотром уже посланы, только и ждут момента, когда стальная стена транспортную галерею рассечет. За каким хреном нужно такое телодвижение – Вольтампер не знал. И не спрашивал. Каждому – своя часть плана.

Ужин прошел, скоро отбой. Вольтампер, сидя в дежурке, уже и сам был как на иголках и уже в десятый раз доставал из кармана коммуникатор и заглядывал на экран – а не проспал ли сигнал? Коммуникатор от Комбрига получен с полдекады назад, и пронес его Вольтампер с ба-а-альшими приключениями. Пронес – и среди оборудования до времени сховал. Да и не заходят на подстанцию машины, только в цеху ошиваются, для наблюдения за подстанционным персоналом вполне камер хватает.

– Ну что там, шеф? Все по плану?!..

– Пассатиж, бля! – теряя, наконец, терпение, злобно прорычал Вольтампер. – Завали! Ты видишь, я то и дело эту машинку из кармана тягаю! Молчит он! Молчит, с-с-сука!

Пассатиж что-то проворчал себе под нос и затих. Ненадолго, скорее всего.

С другой стороны, Вольтампер его прекрасно понимал. После получения сигнала сразу начнется жара – все уже обговорено и даже тренировочку прогнали разок, замаскировав ее плановой противоаварийной подстанционной, которая раз в декаду положена. Пассатиж вызывает из цеха бригады – они там сидят, яйца от безделья чешут – и все вместе, всей сменой, запираются внутри помещений подстанции, а двери заваливают и заваривают. Отсечка с релейщиками тем временем лезет в панели защит, закорачивает. Переборки падают, отрубают галереи. Сам же Вольтампер закладывает в комнату, где стоят выключатели, питающие электромагнитные замки всех камер модуля, бомбу. Бомба завязана на коммуникатор Комбрига, когда тот посчитает нужным – жмакнет. Все, на этом их часть плана выполнена. А потом, спустившись в маслоприемник силового транса – яму в бетоне, куда тонна масла из трансформаторного бака при аварии сливается – через горловину слива уходят в канализацию. Где-то там должен ждать домовой, который и проводит их до места назначения – в Центральный модуль, к Медчасти. Пока машины будут двери ломать, пока переборки поднимать – уйма времени пройдет. А Комбриг сказал, что трех часов должно быть достаточно.

– Да где же сигнал?.. Пора уже…

– Может, случилось чего?.. – с тревогой в голосе вопросил Отсечка.

– Нам не доложат, – проворчал Вольтампер, продолжая вглядываться в экран. – Потом только узнаем, когда придут за нами…

– Тьфу на тебя, шеф… – тоскливо пробормотал Пассатиж. – Мы ж ни в чем таком не замечены, не замешаны…

– Кроме трансформатора, – злобно хмыкнул Кулебяка. – Которым он нас за жабры и взял.

– Может, еще и хорошо, что взял, – возразил Отсечка. – Гексагон поднялся – а мы тут, как чмошники последние, сидим…

Пассатиж отмахнулся.

– Та не. Я это к тому, что если сорвется – так, может, мимо нас пройдет? Мы ж на хорошем счету. А ведь похоже, что и правда сорвется…

– Пилик-пилик, – ответил ему планшетник.

Вольтампер подскочил даже прежде, чем осознал. До этого самого момента, до самой последней секунды он не верил в происходящее, не верил, что сигнал будет. Знал, что будет! Должен быть!.. Но все еще не верил. Гексагон, эта глыба бетона в миллионы тонн, стоял десятилетие за десятилетием, поколение за поколением – и казалось невероятным, что найдется кто-то, кто сможет его своротить. И вот теперь этот простенький и такой банальный «пилик» давал сигнал к началу конца.

Падение переборок они услышали даже из Смотровой. Да и как не услыхать, если ближайшая – вот она, в сотне метров, горизонтальная, делит второй уровень от третьего. Комбриг в последний раз оглядел народ – морды у всех злые, напряженные – подхватил щит, наскоро сваренный из листовой стали, закинул за спину рюкзак с начинкой, нахлобучил шлем и выдернул из кобуры на поясе слонобой.

– Пошли, ребята. С богом.

Из Медчасти он вышел первым – нужно было расчистить дорогу. Еще загодя, включив лазерник, получил от искина ДСЛ расположение: четыре меха слева, в глубине коридора, еще пятеро справа. Итого девять. Расстояние до самого дальнего не превышает двадцати метров – хорошо, можно точнехонько в голову бить, топливник не трогать. Вооружены дробовиками. Разобрать их – раз плюнуть; главное, чтоб вся эта толпа народа в коридоре на своих матрасах лежала. Хотя это обеспечить как раз нетрудно…

– Лежать всем! – вывалившись в коридор, заорал он. – Плашмя! Упали!!!

И, кинув приклад револьвера к плечу, тут же открыл огонь по мехам слева, целя в голову.

РШ-12[19] – хреновина мощная. Тем более когда в каморах бронебойная ПС-12Б. Первая же пуля буквально взорвала голову дальнего меха, проделав в лицевой пластине дыру размером с пятак. Он еще падал – а Комбриг, сдернув ствол левее, уперев точку ЛЦУ в маску второго, снова выжал спуск. Тот же результат – башка долой, полтонны стали валится на бетон. Дальше стало чуть сложнее – контроллеры уже реагировали, уже двигались, уже вскидывали стволы, выцеливая, – но он успел ухлопать и третьего, пробив грудную пластину и достав топливник. Номера пластом лежали у стен, вжимаясь в свои матрасы – и вспыхнувший фонтаном мех, рухнувший в центре коридора, вреда никому не принес.

Следующая секунда, когда его накрыло облако картечи, оказалась не очень приятной – но и только. Броня ДСЛ хоть и легкая, но ту же пятерку держит уверенно, даже без запреградки – и потому Комбриг почувствовал только мелкие уколы, переданные внутренним слоем скафандра. Да и то лишь по задней поверхности – от фронтального выстрела успел укрыться, вздернув щит. «Множественные попадания. Задняя сфера. Без повреждений», – нейтральным тоном откомментировал искин ДСЛ – и Комбриг, снова вынырнув из-за верхней кромки щита, всадил пулю в четвертого.

Левый фланг чист. Разворот кругом, нырнуть за щит… Картечь плотным градом ударила в сталь, рванув плоскость из рук, – но квазимышцы уверенно справились с нагрузкой, и искин промолчал. Упав на колено, Комбриг, оставаясь за щитом, в секунду скинул барабан револьвера в сброс, воткнул следующий – и, вскочив, рванул через коридор наискось. Шаг – выстрел, шаг – выстрел, шаг – выстрел. Тело, натренированное годами – десятилетиями! – войн, несмотря на возраст, все еще было послушно и работало с хорошей отдачей – и уж во всяком случае он, ветеран ПСО, в скорости этих условно-боевых буратин превосходил. Банг, банг, банг! Улетали они красиво, как банки в тире. Навстречу же пришло только два облака – скорострельность у дробовичков была так себе – и оба принял щит. Пару свинцовых градин в шлем можно и за попадания не считать.

На все про все ушло секунд пятнадцать – старость не радость… Комбриг, который последние пятнадцать лет работал против настоящих боевых механизмов, не считал этот результат выдающимся. У них и брони-то нормальной нет. Тем более против его стрелковых агрегатов. Но на крысюков вокруг этот танец с саблями подействовал просто убийственно – в галерее сейчас стояла мертвая тишина, и люди, все как один, распялив варежки, переводили взгляд со здоровенной черной фигуры на груду мехов. И обратно. Оно и хорошо – для поднятия боевого духа очень способствует.

– Не спать! Шевелимся, шевелимся! – сдернув второй барабан, снова рявкнул Комбриг. Перезарядил, пихнул пистолет в кобуру, вытащил из сбросового подсумка барабаны и скоренько воткнул в каждый обойму[20]. – Боевики, алё! Работаем, все по плану! Каждый на свою точку! Смола, Лис! Берите людей – и за мной!

И, вскинув щит к плечу, рванул по направлению к северному лифту – теперь предстояло навестить оружейников.

На Башку, младшего бугра Девятого отряда Общих работ, скоротечный бой Комбрига произвел сокрушительное впечатление. Он с кентами торчал буквально сразу за этим черным дьяволом, в коридоре Медчасти – и видел все, от начала до конца. И сейчас, сидя в засаде, на первом уровне Центрального, доставал кентов неудержимо прущими наружу впечатлениями.

– Не, ты видал, а?! Видал, как он их раздолбал?! Вы видали?! – в восторге вопрошал он, то дергая за рукав Хулио, то пиная носком Жирдяя, а то – чуть более почтительно – подталкивая локтем старшего, Кирдыка. – Я даже понять ни дыры не успел – а половина железных уже на свалку! И – херак-херак-херак! – тут же остальные прилегли! Если б к нам таких ребят с десяток пришло – они бы всех тут в мясорубку!

– Вот только у нас один всего, – проворчал Кирдык, внимательно вглядываясь куда-то вперед. – И ты это… Завали давай хлеборезку. Килька уже к углу подгребает…

Килька, номер Девятого отряда, и впрямь маячил у самого выхода в коридор. Весь этот день старший бугор сидел в зале НП-2 и внимательно прислушивался и приглядывался – и, конечно, видел все те финты и уловочки, что придумывались новоявленными боевиками. И едва выбравшись на волю – решил сразу и применить. Кирдык, понятно дело, совсем не специалист по военным делам – но местечко вроде бы грамотно подобрал. Самый дальний блок, в юго-западном углу второго уровня, три проходных комнаты одна за другой. Сидели они в третьей, по обе стороны от дверного проема – но и вторую, и дверной проем в коридор из первой, и крадущегося Кильку видно было очень даже хорошо. Сейчас только подманить какого-нибудь железного из коридора – и в четыре ствола его!..

Килька, меж тем, подошел к дверному проему и осторожно выглянул наружу. Каску он снял – и Башка видел его красный от напряжения, усеянный капельками пота, затылок. Глянул – и тут же нырнул обратно. Обернулся, замахал бешено руками, тряся в воздухе пальцами…

– Кажись, есть… – сдавленным шепотом пробормотал Жирдяй.

– Че ты там, падла, граблями машешь?! – громко зашипел крысюку Кирдык. – Высунься, чтоб он тя увидел – и назад!

Килька снова замахал руками, пытаясь что-то сказать – и, кажется, Башка даже сообразил, что, – но Кирдык снова махнул рукой, и Килька обреченно кивнул.

– Слуш, Кир… Кажись, он говорит, что контроллер его и так заметил… – неуверенно сказал Башка. – Может, пусть назад…

Закончить он не успел. Килька, снова высунувшись в проем, вдруг взвизгнул от ужаса – и следом, почти без перерыва, из коридора дернуло грохотом. Голова крысюка взорвалась ошметками красного и серого – и тело, развернув силой выстрела, бросило поперек порога.

Дальше, кажется, Башка немного потерялся. По крайней мере спустя мгновение обнаружил себя уже где-то в глубине комнаты, прячущегося за ржавым железным столом. В коридоре все ближе и ближе грохотали шаги – а он, сжимая трясущимися руками автомат, пытался удержать пляшущий ствол на дверном проеме. Влипшее в лужу крови тело Кильки старался же и вовсе игнорировать.

Если б он был один – тут бы и конец. Но кенты не спасовали. Когда в дверной проем вылезло здоровенное стальное тело – приняли железненького только в путь. Пух и перья полетели. А вернее – искры рикошетов, металл и разные детальки. Три очереди разом врезались в стальную грудину, кромсая и дырявя металл; спустя секунду, разом осмелев, включился и Башка – но ему уже почти ничего не досталось. Механизм задымил – и вдруг оглушительно рванул во все стороны ошметками. И хорошо еще, что сидели они в последней комнате – иначе и контузить могло. А то и еще чего похлеще…

Снова выглянув из-за стола, Башка увидел нижнюю его часть, придавившую тело Кильки, и кусок брюшины, чадящий черным дымом. Помещение очень быстро заволакивало, дышалось уже с трудом – и Кирдык, завопив что-то из-под закрытой каски, пригибаясь, бросился на выход. За ним гуськом пристроились и кенты.

Убежали недалеко. Едва выскочив в коридор, Башка сразу понял, что был прав – Килька пытался сказать, что контроллер не один, но и приказ бугра игнорировать не посмел. Потому и полез. Чуть дальше, в таких же дверных проемах, сидело еще два механизма – и стволы дробовиков торчали прямо в обнаглевших человечков…

Дальше было очень больно. Башка почувствовал, будто сотни раскаленных градин вонзились в его руки и ноги. Рвануло огнем ляжки, отказались слушаться руки, выронив автомат… Как же так, ведь Комбриг говорил, что картечь в броне не страшна?!.. На заплетающихся ногах он сделал пару шагов – и, не в силах больше выносить боль, повалился на бетон. Рядом упал Кирдык, чуть подальше – Жердяй и Хулио. Подвывая от боли, Башка повернул голову… и последнее, что он увидел – страшную стальную лапу, опустившуюся на голову Кирдыка, и ошметки его мозгов, брызнувшие из-под каски на бетон.

В конце концов после всех этих трусливых перемещений и перебежек с оглядкой, когда замирало где-то в паху и по спине пробегал морозец, Красный и Дрозд с личной гвардией – пятью помогальниками с автоматами наперевес – отыскали себе местечко. Первый уровень Центрального – громадный Парк, почти что весь испещренный ямами и траншеями, неизвестно за каким хреном проделанными в бетонном полу – фактически представлял собой тактическое поле, уже готовое для войны. В этих окопах черт ногу сломит. И укрыться есть где, и отойти, и позицию сменить – все точь-в-точь, как Комбриг рассказывал. Особо он упирал на то, что именно тут охота будет самой результативной – и кореша решили этим и воспользоваться.

Сидели они с юго-восточной стороны, метрах в пятидесяти от пандуса на второй уровень. Стволы во все стороны. Ждали. Как оказалось, в Центральном механизмов осталось не так и много – видимо, подавляющее большинство было раскидано по цехам и периферийным блокам для контроля человеческого материала на время эпидемии – но все же пока добирались до места, пару-тройку видели. Машины вели бой – колошматили куда-то из дробарей, передвигались, пытались укрываться… Не сказать, что им доставалось – но потери с их стороны все же были; если судить по донесениям, время от времени мелькающим по закрытому каналу коммуникатора, на данный момент ухлопали уже четыре единицы. Это не считая те девять, что завалил у Медчасти сам предводитель, да еще потом сколько-то, пока к лифтам прорывался. Правда, на запросы Комбрига не отвечали уже три боевые группы – и из этого можно было сделать вывод, что размен далеко не равнозначен.

На площади Парка они торчали не одни – в северо-западном углу просматривалась еще одна группа, человек десять, так же ощетинившаяся стволами. Кто это там заякорился, Дрозд рассмотреть не мог – но понятно, что свои же, революционеры. И значит за ту сторону пока можно быть спокойным: случись чего – там сразу перестрелка начнется и здесь они успеют отреагировать. Так-то пока тихо – но это до первого контроллера, вздумавшего прогуляться по первому уровню…

И таковой появился. Не прошло и десяти минут как устроились – сверху, с пандуса, ведущего на второй, глухо забухало шагами, и на промежуточную площадку пандуса вывалился механизм. Инструкции Комбрига Дрозд помнил преотлично: картечь начинает терять убойную силу уже на пятидесяти метрах; здесь же – чуть меньше сорока. Но плюсом то, что ребята в шлемаках и броне, разве что открытые места беречь приходится. Только если ты по шейку в окопе сидишь – какие уж тут открытые места? Потому нисколько не мандражируя, Дрозд, который сидел в эту сторону, совместил прицельную мушку с прорезью на целике – и дал короткую очередь.

Автомат подскочил вверх, часть очереди улетела в потолок – но первые пули машину все ж достали. И проняло! Контроллер дернулся, словно собираясь сбежать, – но одновременно с Дроздом слева саданул второй очередью Лапоть, да Красный присоединился, врезал от души на полмагазина – и проклятый механизм завалился вперед.

– Готов! Ха-а-а, сделали одного! – заорал в восторге крысюк. – Слышь, ребята! Завалили, внатуре!

– Красава, брател!.. – просипел сидящий тут же Гундос. – Я вот не успел подключиться, а то бы…

– Ты че там орешь, мудила! – зашипел из соседнего окопа Красный. – Дрозд, братан, вправь ему мозги! А если следом за этим еще один вывалит? Тихо мне сидеть, без базаров!

Дрозд, переложив рукоять автомата в другую руку, дотянулся до шлемака Лаптя и влегкую стукнул по куполу костяшкой указательного.

– И правда – завали, – посоветовал он обернувшемуся крысюку. – В засаде тихо сидеть надо.

Лапоть притих.

Выстрелы и очереди изредка слышались по всему Центральному – но почему-то это короткое выступление именно их группы показалось механизмам особенно привлекательным. Еще пара минут – и вслед за первым контроллером показался второй. Но этот, видя труп своего железного товарища, на рожон не полез – высунувшись из-за верхнего пролета пандуса одной только правой клешней, он подтянул брателлу к себе и утащил с площадки. Дрозд, который продолжал торчать стволом в ту сторону, попытался было выцелить уязвимую часть, боковину какую-нибудь или голову – но проклятый механоид только нижним краем маски мелькнул. И пропал.

Дрозд напрягся. Тварюга явно что-то замыслила – но вот что? Дальнейшие действия машины, вероятно, мог бы предсказать Комбриг – но его рядом не было и приходилось рассчитывать только на себя. А как рассчитывать, если ты даже малейшего понятия не имеешь о поведении железных в таких ситуациях?

– Гранаты! Как полезет – гранатами попробуем! – громко зашипел из соседнего окопа Красный.

– А вы подстрахуйте там! – отозвался Дрозд, нащупывая в кармане штанов ребристый лимон. – У вас пулемет – так насыпьте ему от души!

– Не бздой, братух, не бросим… – ответствовал дружище. И, вытащив из окопа руку, ткнул в направлении северо-западного угла. – А ты, может, вон тех на подмогу позовешь? Коммуникатор-то у тебя. Они там все равно нихрена не делают.

А мысль! Дрозд, приказав Лаптю с Гундосом зекать во все глаза, усевшись на бетонное дно окопа, живенько вытащил из запазухи КПК – и, открыв панельку секретного канала, набросал клич о помощи. Выглянул наружу – вроде зашевелились? И впрямь – северо-западные что-то там суетились, махали руками и даже вроде бы покрикивали друг на друга. Словом – решали серьезный вопрос. И вроде даже потихоньку начали сниматься с позиций.

Дальше Дрозду стало не до них – ублюдочный контроллер снова проявил активность. Да какую! Забухало по пандусу, он обернулся – и обомлел: машина, прикрываясь собратом как щитом, удерживая его в воздухе, вовсю перла на прорыв!

Группа уже долбила в механизм со всех стволов – но пули разбивались в мертвую тушку и не приносили атакующему КШР урона. Гранату надо! Рванув из кармана ребристый лимон, Дрозд дернул кольцо – но с испугу, вместо того, чтобы кинуть болванку, швырнул в набегающую машину железное колечко. Спохватившись, отправил следом и гранату – но та упала далеко за спиной четырехсотого, и подрыв прошел впустую. Контроллер был уже шагах в тридцати – и уже долбил из дробовика по соседнему окопу, наверно, пытаясь вырубить прежде всего пулемет. Хитрый, сволота! Ствол дробовика торчал влево, правый окоп, в котором сидели Дрозд, Лапоть и Гундос, оказался не под огнем – и Дрозд вдруг понял, что это шанс. Всхлипнув от ужаса, он подхватил автомат, одним прыжком взлетел из окопа – и как-то сразу увидел, что у него получился классический заход во фланг: левая бочина машины отсюда оказалась открытой. Вскинув калаш – и понимая, что второго шанса уже не представится, – он кое-как навел ствол на литую железную фигуру и что было сил даванул пальцем на спуск. Живительная очередь благодатных бронебоев наискось вспорола боковую пластину четырехсотого – и он, прямо на ходу вспыхнув факелом, завалился вправо. Всего шагов пять до окопа не добежал.

– Ложись! – заорал Красный. – Щас рванет!..

Дрозд плюхнулся плашмя на бетон – и вовремя: контроллер смачно треснул, разлетаясь во все стороны осколками. Ну вот и все. Отработал, железножопый.

Оторвав голову от пола, Дрозд осторожно огляделся по сторонам. Прямо у самой головы лежала на бетоне и пыхтела черным дымком какая-то пластиковая деталюшка; слева – здоровенный кусок, в котором он узнал часть манипулятора; справа – глубокие борозды в бетоне, словно здесь прошлась огромная когтистая лапа. От те на! Кругом осыпало – а его самого и не задело!

– Бля, да ты в рубашке родился, братиш! – выглядывая из окопа, радостно заорал Красный. – Я уж думал, кранты тебе!.. А ты вот он, еще барахтаешься!

– Вашими молитвами! – радостно крикнул в ответ Дрозд.

Сзади вдруг загрохотало множественными очередями. Заполошно перекатившись на спину – откуда?!. с той стороны ведь северо-западные подходили!.. – он в самый последний момент еще успел увидеть человека и направленный в его сторону ствол… а потом круглый зрачок пыхнул пламенем и жизнь Дрозда на том и закончилась.

Северо-западный угол первого уровня им вполне подошел. Хотя по верхнему уровню и слышались иногда выстрелы – тут было вполне спокойно. И Сивый этому был очень рад. Воевать с машинами он не собирался, даже и дум таких не было – пускай остальные свою жопу рвут, а ему с корешками и так неплохо. Намерения имелись совершенно противоположные: заховаться до поры до времени, пересидеть – и вылезти если и не к финалу, то хотя бы когда ясность настанет.

Сначала намеревались где-нить на втором зашхериться, в пустых заброшеных блоках – но, пошарившись там минут двадцать, постоянно шугаясь любого громкого звука, смикитили, что надо валить. Если нарваться здесь на машину – это почти наверняка смерть. А как иначе? В ближнем бою у железных преимущество – тут тебе и дробовик, тут тебе и скорость, тут тебе и всякие приблудины типа ночного зрения. Иллюзий у Сивого не было – дураку понятно, что в замкнутом помещении новоявленные боевики скорее сами себя в панике перестреляют, чем машину повредят. Конечно, железяк стало сильно меньше – черный дьявол завалил девятерых у Медчасти да потом по пути к лифтам на Завод еще столько же – но двое-трое их еще шныряло по уровню. К Медчасти они не лезли – там выставили охранение в составе аж пяти групп – а шарились где-то в окрестных блоках. В тех самых, пустых и необитаемых. Подмогу, что ли, ждали…

Однако радовались недолго. Едва обосновались в глубоких выемках в бетонном полу – в юго-восточном углу замаячила еще одна группа. Сивый, высунувшись из окопа, попытался сообразить, кто же это там приперся – но не преуспел: как ты их различишь, если все как один в закрытых шлемаках? Может, кто-то, как и они, пересидеть решил?

Не тут-то было. Спустя совсем малое время с той стороны захлопало выстрелами – пришлая группа начала бой. Сивый, выругавшись, приподнял забрало шлема и смачно харкнул жирным плевком: вот же гандоны тупые!.. сейчас целая свора сюда сползется! Снова выглянув из окопа и запихнув гляделки в бинокль, утыренный в незапамятные времена у кого-то из капо, увидел, как свалили первого контроллера, как вслед за ним полез второй – но сразу не решился, отошел, утащив и ухайдоканного товарища. И вдруг в кармане пиликнул секретный канал коммуникатора.

Выудив коробочку, Сивый раскрыл окно сообщений. Напротив иконки с надписью «Красный и Дрозд, Склады» значилось: «Сидим на первом уровне, юго-восточная часть Парка. Нужна помощь! Кто там на северо-западе в окопах засел? Подмогните, бро!..». Ах вот кто там угнездился! Сам Дрозд сотоварищи! И Красный тоже там! Два ублюдка, от которых Сивый не раз и не два материально пострадамши! Опять же и авторитет его, старшего бугра, частенько в говнецо макали!

Обернувшись к сидящему рядом младшему бугру, он пихнул его локтем и ткнул рукой в сторону северо-западных.

– Слышь, Могила! Это знаешь там кто? Это там Дрозд с Красным уселись!

Могила, который тоже имел на бугров Склада нехилый зуб, аж поперхнулся.

– Да ладна-а-а!..

– Я те отвечаю!

Подскочив с жопы на карачки, Могила тоже выглянул из окопа – но рассмотреть кто есть кто, понятно, не смог.

– Откуда знаешь? – обернулся он к старшему.

– Да ёп… Да они помощь запрашивают! – захлебнулся Сивый. – Вот прямо щас! По закрытому каналу!

Могила, приподняв забрало, снова обернулся в ту сторону. Какое-то время он смотрел на северо-западных – и на небритой его харе играла легкая блудливая улыбочка. И Сивый понимал, чего ждать дальше.

– Так это… Может, это… Может, того?.. Вальнем пидарасов?

– Пошли, – тут же скомандовал Сивый.

Подошли они удачно – юго-восточные как раз отбивались от второго контроллера и по сторонам не глядели. Механизм вспыхнул, рванул, разлетаясь во все стороны – и Сивый, распознав голос Дрозда, лежащего к нему спиной, открыл огонь. В последний момент эта сука еще успела извернуться – да хер там, влепил прямо под подбородок, в беззащитно открытую шею. Аж фонтаном брызнуло. Не подвели и пацаны – прошлись ураганом очередей прямо по окопам, да еще пару лимончиков петушарам подкинули. Хлопнуло, взвизгнуло осколками по бетону, пропело над головой – и затихло.

Лежа на бетоне, куда упал после броска гранат, Сивый чуть приподнял голову, пытаясь оглядеться. Целы кореша-то? Видел он мало – тяжеленный шлемак пригибал шею вниз, да еще и забрало закрыто – но слышал отлично и потому больше слухом понял, что месть удалась: ни воплей раненых, ни криков о помощи. Кажись, и впрямь удачно?

В следующее мгновение он осознал, что слегка поспешил с выводами. Сверху, с пандуса, снова забухало – да не одиночными шагами, а целым дробным перестуком – и слева от ужаса заорал Могила.

– Трое! Трое сверху! Сивый, в окоп прыгай! Пулеметы у них!

Сивый вдруг почувствовал, что тело словно кунули в прорубь. Ошпарило холодом знатно, аж загривок заныл. Пулеметы? Откуда? Комбриг же говорил, что в первые часы их не будет!.. Следующая мысль, которая продралась сквозь волны паники – так ведь валят же наших!.. и раз валят – то и пулеметы, конечно, забирают, перевооружаются! И последняя мысль, которая посетила его бренное тело: зря пацанов вальнули; если б вместе – может, и отбились бы… А потом по броне и шлемаку прошлась горячая очередь бронебойных и старшего бугра Сивого швырнуло во мрак.

Перед тем как открыть двери лифта, на минуту тормознулись. Что снаружи – неизвестно; может, там уже шеренга буратин стоит с дробовиками наизготовку, а то и вовсе пара двухтонников с тяжелыми пулеметами. Комбриг, сдвинувшись к левой стенке, вскинул щит – и ткнул себе за спину пальцем: ваше место сзади, уплотняйтесь.

– Порядок такой: Лис, Смола, Желтый, Пан. Если ждут – сразу бьем навстречу. Трухать не стоит – вы торчите друг за другом и за мной, наружу только шлема выпирают. Ну, может, еще рука правая… Поэтому картечь поработает плохо. А в ответку от нас им хорошо полетит. Готовы?

Сзади неуверенно замычало в несколько голосов – наверно, готовы, дескать.

Впрочем, он был почти уверен, что если за дверьми кто и есть – так те же четырехсотые. Времени от начала операции прошло еще очень мало, и Завод даже переборки пока не начал поднимать. По крайней мере – на подстанцию еще не прорвались, об этом Вольтампер должен немедленно доложить. И, значит, Завод не успел пока тяжелые классы мехов по Гексагону распределить. Но если прикинуть – неплохо было бы… ДСЛ вполне под силу взять под контроль кентавра – здешние мехи защиты от РЭБ-систем почти не имеют. До платформ включительно. И имея такой вторым номером – делов тут можно мно-о-ого наворотить…

И все же – кто-то там наверху услышал его молитвы. И дал хоть и не то, чего хотелось, – но все же… Когда двери лифта пошли в стороны, искин скафандра, упреждающе врубив лазерник, коротко квакнул и доложил: «КШР-500. Две единицы. Левый коридор, пятьдесят метров». Одновременно и схематичную картинку на очки вывел: коридор, уходящий влево, дверь с пометкой «W&A» – и две точки по обеим сторонам. Охранение.

– Остаетесь на месте, – тут же скомандовал Комбриг пацанам. – Рты пошире открыли!.. Я стартую – сразу за мной! Меха не бойтесь – будет наш…

И, аккуратно прислонив щит к стенке и пихнув револьвер в кобуру, стащил со спины слонобоя куда мощнее.

КССГ «Клевец», Комплекс Специальный Стрелково-Гранатометный. Модульная автоматическая винтовка в буллпаповском форм-факторе с возможностью использования трех калибров. После быстрой замены ствола и внутрянки, понятно. В данный момент у Комбрига торчал самый мощный, .338NM – да в подствольном гранатомете кое-что посерьезнее, чем простой выстрел 30-мм… Два пятисотых? Вообще не проблема. Тем более что и не два вовсе, а только один…

«Правый мех. Перехват управления», – отдал он команду. Искин немедленно зашустрил – врубил РЭБ, накрывая коридор и отсекая контроллеров от Завода, следом запустил связной модуль и модуль дешифровки… Пискнул о выполненной задаче. Сразу вслед за этим отработал и Комбриг – уклон из-за угла, приклад у плеча, глаз в коллиматоре торчит… Прицелка – и выстрел. Триста тридцать восьмой в нешироком коридоре долбанул резко и мощно. Комбригу в шлеме пофиг, наушники активные почти полностью сожрали звук – а вот пацаны аж подпрыгнули. Для того и сказано было – варежки пошире раскрываем… Дальний мех, получив пулю прямо в жбан, вытянутостью своей в профиль напоминающий конячью голову, скончался мгновенно. Ближний же, четко развернувшись, поднял манипулятор – и козырнул воинским приветствием. Ну понятно. Законтролен.

Теперь нужно было быстро.

– Щит подберите! – крикнул Комбриг, срываясь с места. – И за мной бегом марш!

Подлетев к воротам, скинул со спины рюкзак, раскрыл, вытащил аккуратные брикеты. Шустренько пришлепнул к металлу ворот в местах поворотных петель, вставил в каждый запал со стружкой магния. Тут пришлось прерваться – подскочили пацаны – и он, выдернув из рук Смолы пулемет, толкнул его в металлические лапы пятисотого. Железный выпустил дробовик, облапил пулемет – и, протянув клешню к шарахнувшемуся Смоле, потащил у него со спины рюкзак с дополнительными коробами.

– Не понял, нах… А я с чем? – обалдело спросил здоровяк.

– У Лиса возьми.

– С хера ли?!.. – возмутился пацан – но Комбриг отмахнулся, и старший бугор немедленно экспроприировал ствол.

– Лис, остаешься в коридоре, в цех не лезешь, – сказал Комбриг. – На стреме будь. И готовься оружие встречать. Выберешь какое хочешь, хоть такой же пулемет.

Лис немедленно успокоился. Зато возбудился Желтый.

– Это че у тебя? Динамит? Уверен, что рванет? Направленный? Как в кино?

– Термит, – коротко ответил Комбриг. – Температура горения – херова уйма градусов. Больше трех тысяч. Просто так его не поджечь – сначала магний, потом от магния занимается запал, от запала – термит. И уже если загорелся – хрен потушишь.

– Металл прогорит, и петли вывалятся? – догадался Желтый.

Комбриг, вытащив из подсумка турбозажигалку, кивнул.

– Так точно. А теперь ну-ка назад сдали…

Ворота – простая сталь, даже не броня, не говоря уж о термоупрочненке. Хоть и толстенная. Но где уж простой сталюшке термит удержать… Глядя, как краснеет, нагреваясь, металл, как начинает пучиться и мягко вываливаться кусками наружу, Комбриг уже сидел на низком старте. Сразу после упавшей двери будет пару минут активной движухи – в цеху девятнадцать мехов, Технолог улучил момент и передал. Все сплошняком четырехсотые. С дробовиками. На них вполне хватит перехваченного КШР-500 – но для ускорения процесса подмогнуть ему нужно обязательно.

Ворота плавно завалились назад – и в клубах дыма вслед за пятисотым Комбриг ввалился в цех. Сразу ушел левее, за здоровенную бандуру станка, в укрытие – пару секунд осмотреться, понять планировку и расположение буратинок… Упав в укрытие, дернул крышку коммуникатора на предплечье, ткнул сенсорную кнопку лазерника – искин на мысленные команды не отзовется, почти все ресурсы он тратит сейчас на управление пятисотым, теперь только вручную системы скафандра задействовать – и спустя пару секунд получил план цеха. Хоть и в статике, зафиксированный на данный момент времени – но хоть что-то…

Искин уже успел положить пятерых – их пиктограммки значились у станков, ближе ко входу в цех. Плечевые блоки с гранатами он не задействовал, могло покрошить людей, прячущихся под станками , – но мех прекрасно справлялся и так. Четко и без проволочек: выстрел – труп, выстрел – труп, выстрел – труп. Дробовики четырехсотых здесь были абсолютно бесполезны, картечь летела в пятисотого облаками, но свинцовые градины бессильно разбивались о сталь, брызжа рикошетами в стороны – и потому он оказался в роли волка в хлеву: резал их, беззубых, без помех и затруднений. Ближайших, скучившихся в этой части цеха и ожидавших, когда упадут ворота, он уже свалил, до остальных постепенно добирался – и Комбриг не стал лезть в гущу. Остался на подстраховке – высунулся из-за угла и принялся методично отстреливать тех, что оказались в поле зрения.

Бам! Первый, попытавшийся обойти за станками и выйти в тыл пятисотому, получил прямо в грудину. Энергетики пули хватило не только на то, чтоб продырявить броню, но и на то, чтобы выйти со спины, пробив в обе стенки. В следующую секунду из пробоины полыхнуло пламенем – и мех упал куда-то за станки.

Бам! Второй, высунувшийся из-за пресса, успел-таки всадить в пятисотого заряд картечи – но триста тридцать восьмой, попав в шейные привода, оторвал к чертовой матери головную часть, и мех замер, упершись корпусом в станину агрегата.

Бам! Бам! Бам! Третий и четвертый, опознав в Комбриге враждебную цель, рванули было к нему по открытому месту – и даже высадили уже по паре патриков, осыпав картечью на излете, – но на том их подвиг и закончился: дальний получил в башку, снесшую всю верхнюю часть; ближний выхватил сначала в бочину, отчего его развернуло и бросило на бетон, – а потом аккурат в загривок. Топливник, не имеющий контура гашения, рванул резким смачным грохотом – и оставшийся огрызок, нижняя часть туловища и ноги, завалился вправо.

К этому времени справился и пятисотый.

«Противник отсутствует, – доложил искин. – Уничтожено пятнадцать единиц КШР-400».

«Ликвидация носителя», – скомандовал Комбриг. На данном этапе мех больше не понадобится и загружать искин лишней работой не хотелось. Если припрет – меха можно и нового перехватить.

Исход из Оружейного цеха прошел как по нотам. Вся сотня человек с началом боевых действия зашхерилась кто куда – но когда на открытое пространство выбрался Комбриг и рявкнул посильнее – зашевелились. Повылезали из нор – из-под оборудования, из-за станков, из подсобок – и зашустрили, подгоняемые Технологом. В мгновение ока со склада появилась нагруженная по самую макушку платформа с прицепом – и только теперь Комбриг поверил, что операция, которой он посвятил не один день времени там, на поверхности, и не одну неделю здесь, в Гексагоне, – скорее всего, действительно удастся. Навалено было от души.

– Здесь все что заказывал, – делился Технолог, торопливо шагая рядом. – Четыре 2А91[21] и тысяча боезапаса к ним; 2А42 – десять штук и пять тысяч выстрелов; КОРДы – там вообще лент немерено; ну и броня. Стрелковки тоже целый воз, одних только триста восьмых пятьсот штук. Боезапас. ПТРК двух типов, пара десятков РПГ. Хватит?

– Хватит, – ухмыльнулся Комбриг. – Вполне, чтоб войну тут устроить. Все, уходим, командуй своим.

И через пару минут платформа уже вкатывалась в грузовой лифт.

К полуночи позиционный район был готов – и Комбриг немедленно же инициировал сбор старших бугров. Требовалось разъяснить позиционку и дальнейшие действия – да и вообще подбодрить народ. Время от времени становились известны последние новости по потерям – и доблестные революционеры мало-помалу начали сдавать позиции в части боевого настроя. Непорядок.

Собрались в Смотровой. Сам Комбриг, Док, старшие бугры. Планшет уже был подключен к проектору, в котором у Дока обычно торчали схемы человеческого организма в разрезе – и Комбриг только ждал, когда все угомонятся. И особенно Лис, который сидел у самого выхода и то и дело зачем-то поднимался со стула и выглядывал за дверь.

– Рассаживаемся, джентльмены. Рассаживаемся, – наконец сказал Комбриг. – Лис, не маячь там. Задерживаешь нас, дружок.

Пацан, в последний раз выглянув за дверь, вернулся и занял свое место.

– Можно начинать, – под общие смешки подал голос кто-то из задних рядов. – Разрешаю…

Комбриг и бровью не повел. Контингент, понятно, соответствующий, дисциплины и субординации почти ноль. Но и не с такими дело иметь приходилось. Их бы на полгодика ему под начало – совсем другие ребята бы стали. Э, да чего говорить…

– Первый вопрос, который хочу распедалить, – наш позиционный район, – начал Комбриг. – Смотрим на схему, товарищи офицеры…

Док, сидящий в первом ряду, хихикнул, но Комбриг проигнорировал и продолжал.

– Смотрим на схему. Как видите, потенциально опасных направлений у нас три. Медчасть располагается в угловом северо-западном блоке – и здесь нам повезло: мы контролируем сейчас северную и западную транспортные галереи, то есть – простреливаем их из конца в конец. А значит, и пандусы в противоположных концах, а значит, и все вливающиеся в эти транспортные галереи коридоры, а значит, и оба лифта. Это плюс. Минус – это транспортный пандус на первый уровень, который располагается прямо у нас под носом, в углу стены напротив Медчасти. Здесь у нас переборка отсутствует – и получаем дыру в самом центре обороны. Впрочем, со второго и третьего этажей блока – из помещений, располагающихся над Медчастью и пустующих, – сюда перекрестно направлены тридцатимиллиметровые автоматы, ПТУР, РПГ и даже одна пятьдесят седьмая пушка. За счет угла подъема мы имеем лучший сектор прострела и видим поднимающегося противника гораздо раньше, чем он сможет увидеть нас или выйти нам в спины. Кроме того, сюда же угнали и кучу инженерки[22].

Здесь Комбриг разъяснения приостановил – Лис, будь он неладен, снова поднялся со стула, подошел к двери и выглянул в коридор. Вернулся с озабоченной физиономией, уселся, трансформировал озабоченность в заинтересованность. Ладно, хрен с ним, проигнорируем.

– Дальше. Что касается людей. Всего у нас полторы тысячи защитников. Большая часть на данный момент укрывается в помещениях внутри нашего блока и двух соседних, бывшего Госпиталя. На каждого из них – один автомат. Это из плюсов. Из минусов то, что у нас очень мало брони и не так много боезапаса. Если получится – будем снимать трофейное.

– Боезапас не всем раздали, – подняли руку в задних рядах. – У моих – через одного.

– И это правильно, – кивнул Комбриг. – Выхлестать три магазина – раз плюнуть. А толку? Хватит пока тех, у кого он есть. Убивают – да-да, убивают, без этого не обойдется – и те, кто без боезапаса, снимают его с убитого. И входят в бой, встают на его место. Иначе, если сразу раздать боезапас по людям, мы рискуем остаться вообще без патронов.

– Где получать новый? – снова спросил кто-то.

– Второй этаж, комнаты над Медчастью. К Технологу. Он выдает.

– Что по противнику? – поднял руку Док. – Вы заметили, господа, что последние несколько суток зомбаков в Гексагоне почти не видно. А сегодня с самого утра – так и вообще ни одного. Почему?

Комбриг развел руками.

– Кто может знать? Данных нет. Вполне допускаю, Смотрящий решил не гнать личный состав на убой, предпочел отдать инициативу Заводу. Такая вероятность есть. Впрочем, не исключаю, что они готовят и подлянку. Расслабляться не будем, ожидаем всего. Хотя я очень рад, что нам противостоят только машины – кадавры твари хитрые, и с тактикой у них куда лучше, чем у дуболомов.

– Стоит ли ожидать более тяжелые классы мехов? – спросил Технолог.

Комбриг кивнул.

– Я не исключаю.

Снова поднялся Лис. Подошел к двери. Выглянул. Пожал плечами. Сел.

– Лис, ты не посвятишь нас, куда все время мотаешься? – осведомился Комбриг.

– Да Васька куда-то пропала… – нехотя ответил пацан. Цыкнул длинным плевком меж зубов… – Послал ее перед собранием Рыжуху мою привести.

– Она здесь сильно нужна? – удивился Комбриг.

Лис пожал плечами.

– Да прост познакомить с тобой хотел.

– Кстати о пропажах, – сказал вдруг Док. – Васька, я уверен, скоро найдется… А вот наш общий знакомый Армен и впрямь куда-то пропал. Я заходил к нему вчера – у себя его нет. Позавчера тоже не было. И три дня назад…

Комбриг открыл было рот, собираясь ответить, – но снова из заднего ряда поднялся Лис.

– Так он эт… Когда я еще пару декад назад с ним перекинулся словечком – он же сказал, что Комбриг ему особую задачу поставил. Он еще такой чудной приходил – говорил, что и не справиться может. Добрым словом, говорит, помяните. Если уж чо…

Комбриг внутренне усмехнулся. Отмазался, сукин кот. Тварь патлатая. Ну да и хрен с ним. И хорошо, что сам информацию вбросил – лишний раз людям врать не придется…

– Так точно, имеется такой момент… – сказал он. – Так что на счет Армена можете не волноваться. Этот справится.

– Что по внешнему удару? – спросил Карамболь, бугор из Южного модуля. – Все в силе?

По рядам прошуршало – это интересовало всех, поголовно, и народ, кажется, только и ждал смельчака, кто бы задал этот вопрос.

– В силе, – кивнул Комбриг. – Наша задача – продержаться хотя бы эту ночь. Собрать на себя побольше сил. Поэтому драться нам надо – как дьяволам. Пусть прут. Благо, перемалывать есть чем… А там и наши подключатся.

По рядам снова прокатилось – но на сей раз оживление. Народ прямо на глазах приободрился. И… снова поднялся Лис. Подошел к двери, высунулся наружу, прислушиваясь…

– Может, сходишь и сам позовешь? – ядовито осведомился Комбриг.

Пацан кивнул и тут же скрылся за дверью.

– А как будет подан сигнал? – снова спросил Карамболь.

– Уже все подано и согласовано, – успокаивающе улыбнулся Комбриг. – Наверху знают, что операция началась сегодня с утра. Сутки машинам даны на раскачку. Учитывая, что концентрация неуклонно росла еще с тех пор, когда мы начали распускать слухи о подготовке – в Гексагоне их собралось уже достаточно. Что и было задумано. Прихлопнем разом, не придется искать по всем закоулкам Джунглей.

– А верхние машины? – спросил кто-то из задних рядов. – Боевые? Те, которые Завод куда-то отгружает. Они не подключатся?

– У Завода запрет на использование их в Гексагоне, – отозвался Док.

Комбриг кивнул.

– Так точно. Это раз. И два – не до нас им будет, когда сверху плющить начнут.

– Это дело… – одобрительно проворчал Карамболь. – Да не, я знал, конечно… Я эт так… Чисто уточнить, не больше…

– Нам и платформы ждать? – вопросительно проворчал Смола.

– Не исключено, – кивнул Комбриг. – Но я не зря сказал про инженерку. Благодаря трудам Технолога у нас есть две мощные мины. Они заложены в промежуточную площадку пандуса. Если полезет платформа – рванем. А может, рванем и тогда, когда критичная масса мехов накопится… Обрушим пандус, отрежем машинам эту дорогу. И тогда у нас останется только два направления. Если они чего другого не изобретут…

Народ снова зашуршал – Комбриг вскрыл очередную задумку, и она понравилась. Не, точно с этим мужиком не пропадешь… А там подальше, глядишь, в этой башке и еще куча разностей припасена. Продержимся, чо!..

Вернулся Лис. Встал у двери, переминаясь с ноги на ногу и растерянно поглядывая на Комбрига…

– В чем дело?

Пацан пожал плечами.

– А нет там никого. Пусто на складе.

– В палатах смотрел? – обернулся Док. – Рыжая – девка дисциплинированная…

– Я-то смотрел… Но тут говорят – ушла она куда-то, – с тревогой в голосе ответил Лис. – С матрасом в подмышке вышла – и за посты, куда-то в глубину уровня…

Комбриг, вдруг отпустив извилистый трехэтажный, сорвался с места. Забрезжило – так забрезжило! Охреначило, как оглоблей по голове! Проскочив мимо обалдевшего от неожиданности пацана, он выбежал в коридор, свернул, рванул на себя толстенную дверь и влетел в помещение склада. Все вроде было на месте… И даже не раскидано… Гора медикаментов на столе – не в счет. Взгляд его вдруг упал на бак с грязным бельем, на странные красноватые пятна, проступившие сквозь серо-желтые простыни… Шагнув на помертвевших ногах к баку, Комбриг немного постоял – и дрожащей рукой сдвинул простыню вправо. Под ней, на замокших от крови простынях и пижамах, с порванным горлом лежала мертвая Василиса.

К полуночи позиционный район – именно так Комбриг назвал северо-западный угол второго уровня – был готов. Оружейники – целая сотня спецов! – работали как бешеные и за пару часов сумели установить все привезенное с Завода. Установить, прикрыть хоть какой-то броней и притащенными из глубины уровня бетонными блоками, подготовить к бою. Васька только диву давалась, как шустренько у них выходит. Хотя… что ж тут удивляться? Всю жизнь в этом варятся. Как не навостриться?

Диспозиция была странная. Хотя Васька и понимала, что ни черта во всех этих тактиках-стратегиях не разбирается – но выглядело как-то все… не очень надежно. Позицию заняли в северо-западном углу второго уровня, непосредственно у Медчасти. Понятно, что именно тут сосредоточено все барахло, типа лекарств и провианта… но куда девать дыру в полу, пандус между первым и вторым уровнем? В нее же первым делом полезут! И выйдут в тыл оружейникам, которые развернули свои пулеметы вдоль северной и западной транспортных галерей! Прямо поднимутся – и вот они, ихние жопы и торчат! Хотя, там еще сверху, на втором и третьем этажах блока всяких стволов понавтыкали, на дыру направили… Может, на то и рассчет? Впрочем, она очень скоро бросила гадать, что к чему. Для всех этих дел Комбриг имеется.

Завод продолжал поднимать переборки – их грохот время от времени долетал и сюда, на второй уровень – и у революционеров еще оставалось немного времени перед мясорубкой. Время подводить первые итоги. Время выработать понимание, куда же теперь двигаться. А вернее – выслушать планы Комбрига, ибо никто из собравшихся не имел даже приблизительного понимания дальнейшего движения. И потому Комбриг объявил общее собрание.

Минут за двадцать до начала ее отозвал в сторону Лис. И, поглядывая на нее нагловатым своим глазом, попросил:

– Слышь, сестренка. Ты бы это… Ты б Рыжуху мою притащила, а? На собрание. Все ж хочу ее с Комбригом познакомить.

– А можно? – удивилась Васька. – Там же только старшие…

– А чо нет-то? Ты же вот будешь…

Василиса оскорбилась.

– А ниче, что я бугор электронщиков? Хоть и младший.

– Ну как бугор… Так, бугорок, – хмыкнула эта скотина. – Ну, веди давай, веди. Где-то тут она, в Медчасти ошивается. На складе скорее всего. Она отнекиваться будет, это уж наверняка – но ты понастойчивее будь, – и добавил, ухмыляясь: – Я тебя знаю, ты можешь.

Контактировать с бабенкой, с которой крутит Лисенок, Ваське было неприятно – но просьба есть просьба. Тем более от него. Пошла.

Рыжая, конечно, как всегда сидела на складе – приход, расход, все дела. Учет, в общем. Да и работы, честно сказать, прибавилось – до начала шухера Док запросил у Смотрящего дополнительного барахла и, конечно же, получил. И много. И теперь Рыжая, сидя за здоровенным столом, на котором в беспорядке было навалено барахла, время от времени порхала пальцем по экрану своего планшетника.

– Привет, подруга, – шагнув за порог, поприветствовала Васька. – Все работаешь? От работы, говорят, кони дохнут…

Рыжая, оглянувшись мельком, кивнула на три здоровенных телеги с самым разнообразным барахлом, стоящих рядом.

– Док велел разобрать. Чтоб под рукой в любой момент было.

– Порядок дело нужное… – пробормотала Васька. – Там Лис тебя зовет. Хочет с Комбригом познакомить. Ну и вообще…

Рыжая замерла на мгновение, словно обдумывая, – и помотала головой.

– Не пойду. Дел же невпроворот…

– Да какие дела? – удивилась Васька. – Скоро тут все вверх дном будет! У нас война быстрее закончится, чем ты эти конюшни разгребешь… Бросай нахер! Пойдем, Лис зовет.

Рыжая, чуть помедлив – сообразила, надо полагать, что Васька не отвяжется, – кивнула.

– Ладно. Дай пару минут, дела кой-какие закончить…

Васька пожала плечами.

– Конечно. До собрания минут десять, успеваем.

Рыжая, снова кивнув, поднялась и исчезла где-то за бесконечными рядами полок. Чем-то она шуршала там, негромко постукивая, – Ваське это было неинтересно. Куда больше ее заинтересовал планшетник. Аппарат был типовой – здесь, в Гексагоне, других отродясь и не водилось – и она прекрасно знала расположение всех его кнопочек и индикаторов. И в данный момент крайний левый индикатор, горящий зеленым, означал передачу данных. Интересно, куда? И каких?

Шагнув к столу, Васька наклонилась и провела пальцем по затемненному экрану. Глянула – текст. Вовсе даже не похоже на таблицу прихода-расхода и учета разного барахла. Мазнув пальцем к началу, она бросила взгляд на шапку… и вдруг почувствовала, как в ушах беззвучно рванула атомная бомба, а перед глазами замелькали мушки.

На экране значилось:

«А-В-JanustoObserver

Report №05/11/2159.

Категория секретности: Secret-000.

Категория срочности: !!!

Из материалов, полученных методом лазерного прослушивания, этапы операции «Гроздья гнева» известны следующие… »

Дальше она не смогла прочитать. Но даже если б и успела – смысла в этом уже не было. За спиной зашуршало, послышалось что-то такое смачно-хлюпающее… Васька резко обернулась… сзади, шагах в десяти, присев в полуприседе и напружинив ноги, стояло нечто жуткое. От груди и ниже это все еще оставалась Рыжей – но выше… Четыре тонких, но мускулистых конечности со стальными когтищами – так, словно человеческие руки раздвоились повдоль… Голова, разошедшаяся на две части по линии рта – так, что верхняя часть откинулась словно крышка у мусорного бачка… Но самое страшное – зубы. Зубищи у тварюги были жуткие – длинные, иглообразные, усеивающие верхнюю и нижнюю челюсти в несколько рядов. И тоже стальные, потому как блестели железкой в свете одинокой лампы под потолком. Васька хотела закричать – но ужас длинным выдохом выбил воздух из легких, и обратно вдохнуть уже не получалось. А тварь, приглушенно захрипев, сиганула вперед.

Все закончилось быстро, жертва даже пискнуть не успела. Длинный прыжок на девку; удар, так что тело опрокинуло навзничь; мокрый чавкающий звук, когда челюсти сомкнулись на горле; и сипение-булькание воздуха сквозь решето трахеи… Гамельнский Крысолов, даже при том, что был искусственным организмом, любил это дело. Настолько, конечно, насколько чувства вообще доступны машине. Воровато оглянувшись по сторонам – а нет ли каких случайных свидетелей, заглянувших на склад на свою головушку? – юнит-А слез с бездыханного тела и первым делом заправил все свои причиндалы назад, снова принимая облик соблазнительной рыжей девчонки. Быстренько затер лужу крови на полу, скинул забрызганную робу, умылся, переоделся. Уложив бездыханное тело в бак для грязного белья, наскоро накидал сверху использованных простыней и наволочек, пижам и барахла, предназначенного к отправке в Прачечную. Вытащив из разъема флешку, туда же отправил и давно уже ненужный планшетник. Выглянув в коридор и убедившись, что собрание уже началось – из-за приоткрытой двери Смотровой слышались приглушенные голоса, – он, подхватив для имитации деятельности свернутый в трубу матрас, неторопливым шагом вышел из Медчасти. И, мимо удивленно-вожделенно поглядывающих на него крысюков, мимо номеров-оружейников, мимо всего этого сброда, решившего, что они умнее самогó Смотрящего, зашагал вглубь уровня. Где-то там в блоке номер 2-21 имелся секретный лаз на третий.

У искина нет чувств. В человеческом понимании. Но кто сказал, что именно человеческие чувства – эталон? У Крысолова было что-то другое, некая удовлетворенность от того, что поставленная задача выполнена – и сейчас он испытывал именно ее. И пусть последние донесения не уходили к Смотрящему, возможность передать их отсутствовала – но предыдущий пакет донесений был передан. Устно, при личной встрече. Именно он, этот пакет, и позволил вовремя оценить степень угрозы и разработать встречную операцию. Крысолов в очередной раз подтвердил свою полезность и эффективность. И теперь, когда операция находилась в стадии завершения, ничто больше не держало его в логове врага.

Штурм начался в час ночи. К тому времени Завод, вероятно, поднял все переборки, обеспечив машинам свободное передвижение по коридорам Гексагона, сконцентрировался, определил направления удара… и врезал. Правда, врезал как-то слишком уж неуверенно…

Комбриг к тому моменту сидел на третьем этаже, с бандами быстрого реагирования. Называть их серьезным словом «группа» язык не поворачивался – это были именно банды. Бандочки. Даже не отряды – этакие аморфные «боевые пятна». Ни выучки, ни дисциплины, нихрена… Выскочить из-за угла, садануть очередь – и обратно. Он не питал никаких иллюзий по этому поводу – и когда за несколько часов было уничтожено до десятка отрядов, шуровавших по первому-второму уровню Центрального модуля, нисколько тому не удивился. Это было простое мясо. Главное, Лис с буграми живы, не пустил их в свободное плавание.

Особая надежда у него была на ребят Технолога и тяжелое вооружение. И пока что она оправдывалась – первый штурм, основное направление которого пошло по пандусу, был отбит. Конечно, и самому пришлось поработать, не без этого – но основной урон, понятно, дали пулеметы. Пушки – что тридцатимиллиметровые автоматы, что пятьдесят седьмой агрегат – пока молчали. Не время.

Уже на первых порах пришлось применить небольшую тактическую хитрость – вызвать мехов на себя. Третий этаж открыл огонь из калашей, четырехсотые, почти не неся потерь от огня, решили было, что на этом возможности кожаных бурдюков и закончились, поперли гурьбой, намереваясь взять нахрапом, – и разом вылезли в сектор стрельбы второго этажа. На котором и стояли КОРДы. Первую волну выкосили полностью, от второй, сунувшейся следом, осталось куда меньше половины. С противоположных концов коридоров тем временем тоже постреливали – но это был пока только беспокоящий огонь.

Первый отбитый удар воодушевил народ – оказалось, что с машинами все-таки можно тягаться! Тем более и потерь получилось не так много. Посеченные тела оттащили вглубь блока, Док занялся тяжелыми, медицинские помогальницы Гади – легкими, трупы же просто сгрузили в одну из дальних комнат, сняв оружие и боеприпас. Впрочем, Комбриг отлично понимал, что Завод провел пока только разведку боем. Пока шли четырехсотые, самые легкие. Дальше будет только хуже.

То, что четырехсотые поперли слишком уж дружно, так, будто шли без координации, без подготовки – его нисколько не удивляло. Если бы их действия обсчитывал сам Завод – первый удар прошел бы куда успешнее. И согласованнее. Но искину Завода сейчас было некогда, у него там своих дел по горло. Работать на два фронта он не успевал – и потому здесь здесь пока не очень складывалось. Не удивляли и едва уловимые звуки сверху – то ли с третьего уровня, а то ли и вовсе с поверхности, с Завода. Сразу после первого удара, когда четырехсотые отошли, Комбриг быстренько смотался к лифту – шахта шла напрямую вверх, и если где и слушать, то только там – и этот гул ему, человеку, всю жизнь прожившему на войне, был отлично знаком – где-то наверху тоже шел бой. Четвертый каскад операции «Гроздья гнева» – самый секретный, известный только одному ему, агенту влияния Странник, – реализовывался в полный рост…

Вернулся на позиции с радостной физиономией. Лис, который сидел тут же – и пока еще не совсем отошел от зрелища убитой сестры – поднял голову и вопросительно посмотрел на него. Комбриг кивнул.

– Вроде бой…

– Уже начали? – оживился Лис. Смола, Желтый и Пан, сидящие тут же, тоже залыбились, повернув свои грязные, покрытые копотью ряшки.

– И даже внутри уже?!.. – удивился Желтый.

Комбриг ответил долгим взглядом, переводя с одного на другого – и промолчал. Рано пока им знать. Рано. Позже, уже перед самым концом… Но новость о том, что наверху уже идет бой, мгновенно облетела позиции, и народ воспрял еще более. Впряглись-таки союзнички! И значит – совсем немного осталось!..

Пока ждал второй удар – снова вернулся мыслями к Василисе и Гамельнскому. То, что это Крысолов, он определил сразу – слишком уж следы характерные, мясо в лоскуты порвано. Вот она, промашка. И промашка серьезная. Именно тогда, когда решил, что юнит-Б – копия того самого С-2-99. Именно с такими он и встречался ранее – с двумя близнецами. Но гребаный Продавец Кошмаров, соревнуясь в извивах изобретательской мысли с гребаными яйцеголовыми ублюдками из OTIS, продолжал создавать на своей гребаной Территории монстра за монстром – и кто знает, к каким еще хитрожопым результатам он придет? С другой стороны – нельзя не признать эффективность. Куда рациональнее натянуть на мозги шпиона тело соблазнительной девки. Основной инстинкт – беспроигрышный вариант. Тем более когда эта девка готова дать по первой твоей просьбе – и тем более когда на вооружении у нее чуть ли не биологическая лаборатория, которая подстраивается под организм жертвы, завлекает ее выделяемыми кожей запахами и прочими феромонами. Вот Лис и впух. Пацану едва за двадцать, гормоны прут… Как тут не повестись? А дальше уж по цепочке, одно за другим: и в Медчасть ряженого приняли, и Лис то одно, то другое, наверняка, рассказывал… И кто знает, как много?.. Единственный момент, который был неясен Комбригу – как Крысолов передавал информацию. Каналами Завода он вряд ли пользовался, файлы на планшете, найденном в баке, – тоже целы. Целая куча донесений, готовых к отправке. При всем при том – отправлены не были, искин ДСЛ, подключенный к планшету, ничего такого найти не смог – хотя это ж его профильное, заточка-то под диверсионную и разведывательную работу, криптографию. А вот нет, и все тут. Загадка.

Так и не смог додуматься до чего либо существенного. А после уж и некогда стало – начался второй штурм. И он уже пошел куда тяжелее.

Ударили с трех сторон – и в этот раз поперли не только четырехсотые. Еще издали Комбриг угадал движение тяжелой платформы – она шла по первому уровню и звук ее траков, тяжело наминающих бетон, слышался даже отсюда, сквозь дыру пандуса. Одновременно с этим начали постреливать с противоположных концов коридора – но оружейники, сидящие за пулеметами, были защищены с фронта и огня пока не опасались. Платформа куда опаснее – и он уже видел, как напряглись оружейники, сидящие на боевом модуле с пятьдесят седьмой пушкой…

Но платформа по пандусу не пошла. Проползла мимо, левее – и Комбриг сообразил, что ее следует ждать теперь с юга, по западному коридору. Вроде в том направлении ушла. Перегнувшись через перила, он глянул вниз… оружейники в готовности. Вглубь коридора торчит пятьдесят седьмой калибр и несколько тридцатимиллиметровых – но если ППК попрет, прикрывшись щитами, это не спасет. Конечно, со второго этажа тоже подключатся… но мало этого, мало! Пока платформа ползет – она внизу всех издали размечет! Тут выход один – попытаться ее с верхнего этажа окучить. Это они в галереях такие грозные, когда с флангов и сверху не подобраться… А здесь – шанс есть. Танк, забравшийся в городскую застройку, уже не танк, а груда лома. Единственный минус – ему самому на месте бы остаться, заниматься общим руководством. Но, как и предполагал с самого начала, придется совмещать в себе главнокомандующего и боевую единицу. Сука, сюда хотя бы пару-тройку его ребят!..

– Лис, Смола, Желтый, Пан – со мной, – отвалившись от перил, скомандовал он. – Лис, две трубы РПГ у Технолога. Скажи – для меня, он даст. Бери только двадцать восьмые, клюквы! Желтый – тащи коктейль. Пару бутылок. Пан – простыни. Пять штук, большие, чтоб нам полностью накрыться, каждому. Смола – мы ждем здесь. Шустрее, пацаны, пара минут на все. И стартуем.

Обернулись даже быстрее. Минута – и снова тут. Комбриг, надев шлем, испытывающе глянул на Лиса – как он, после сестры-то? – пацан был мрачен, но губы упрямо сжаты и глаза злющие. Ничё, этот боец. Это потом уже плющить будет, а пока не до того…

Медсанчасть находилась в блоке два-один – но нюанс в том, что весь западный ряд блоков второго уровня был объединен в один огромный прямоугольник. Комбриг, изучивший Гексагон от и до, знал, что когда-то здесь находился мощнейший НИИ, госпиталь, буквально набитый современным оборудованием. С тех пор, конечно, многое изменилось… многое – но не все. Парапеты, опоясывающие блоки по второму и третьему этажам, – остались. И теперь именно по этому парапету вдоль всей транспортной галереи он и вел свое боевой пятно к юго-западной оконечности НИИ.

В юго-западном углу галереи пандус уходил не на первый, а на третий уровень. А вот юго-восточный – как раз на первый. Значит, оттуда платформу и ждать. Добравшись до места, Комбриг тормознул пацанов – и осторожно высунулся из-за угла. Искин, подчиняясь команде, услужливо приблизил картинку в УПЗО, сожрав двести метров пространства – и тогда Комбриг увидел ее. Платформа только-только взбиралась по пандусу. Отличненько… Куда теперь?

Пошла она прямо. Это был первый и самый приятный сюрприз. Второй – тоже приятный, но ожидаемый: сопровождал ее не стандартный десяток кадавров сопровождения, а четырехсотые. Правда, куда больше и уже с калашами. И снова Комбриг отметил, как точно разведка и аналитики Комитета – вернее, тех огрызков, что от него остались – смогли спрогнозировать действия Смотрящего. Именно от этих действий он и танцевал, разрабатывая операцию; и теперь, когда все шло к завершению, уже ясно было: агент влияния Странник очередную свою операцию провел успешно.

– Теперь так, – отвалившись от стены, зачастил он, ткнув пальцем в ближайший дверной проем в глубину блока. – Прячемся. Пропускаем под собой. По команде – выныриваем. Желтый – коктейли вниз один за другим. Старайся попасть на башню, по решеткам аккумуляторного отсека бей, чтоб внутрь затекло. Если первый хорошо прилетит, накроет – второй кидай в толпу четырехсотых. Одновременно я бью с РПГ. При выстреле позади меня никого не должно быть! Иначе сметет реактивной струей к чертовой матери… Вы, – ткнул пальцами в Смолу и Лиса, – мочите мелких. Но не длинными очередями, а одиночными. Выстрелил – тут же скрылся, отбежал по парапету, снова вылез, отстрелял. У мехов реакция адская, вам до нее как раком до Луны. Очень быстро стреляйте, сажайте практически не целясь, наугад. Иначе встречная в лобешник прилетит.

Пацаны закивали. Ну, вроде понятливые, сообразят по ситуации.

Убравшись в ближайшую комнату, Комбриг отобрал у Пана простыни – и, усадив ребят на пол, самолично накрыл каждого, соорудив мешковатые кучи хер пойми чего. То ли мусор, то ли просто так насрали… Платформа же. Лазерники, все дела… ОРРИ через два перекрытия не пробьет – а вот лазерный сканер будь здоров обрисует.

– Это нахрена? – удивился было Смола.

– Она тебя не только гляделками видит. Она тебя лазерным лучом за углом ощупает, – наскоро пояснил Комбриг. – Как щупальцем. И поймет, что здесь человек сидит.

– От с-с-сучка… – прошипел из-под соседней простыни Желтый.

– Так точно.

Усевшись тут же рядом, накрылся, прислушался… Платформа шла шустро – да и расстояния тут всего ничего. Вот уже слышался внизу вой ее двигателей, вот и тяжелый звук резиновых траков по бетону... и даже топоток четырехсотых различался, если наушники чуть прибавить…

«Аудиофиксация тяжелой техники, – невозмутимо отрапортовал искин. – Провести опознание?»

«Отбой», – тут же отреагировал Комбриг. Ну тя в баню… И без тебя ясно, что там ползет. Щас включишь лазерник – тут же платформа и обнаружит. У этих уже СОЛО[23] стоит. Затихариться как мышка – и ждать…

Даже и тихариться не пришлось – в том грохоте, который начался сразу после выхода платформы из-за угла в западный коридор, вряд ли даже контроллеры различили бы лишние звуки с третьего этажа. Ударило смачно, кажись сразу со всех стволов – пара 2А72 и пара КОРДов. У Комбрига аж внутри все сжалось – эх, сейчас подметет галерею… Да только рано пока! Рано! Нужно, чтоб дальше отошла, хотя бы метров на тридцать, а то взрыватель гранаты не взведется!

Продолжая четко отсекать короткими лающими очередями, платформа начала удаляться. Комбриг буквально наяву увидел, что сейчас творится там, на позициях. И ведь еще хорошо, что заставил крысюков бетонных блоков натащить! Даже вроде бы стену где-то внутри блока разобрать смогли… Без бетона против тридцатого калибра – верная смерть! Да и с бетоном-то… осколками с крошевом за милую душу посечет…

Кажется, бетон все же справлялся, пушки пока не могли причинить серьезного урона – и ППК решила садануть по-взрослому. Рвануло, в глубину коридора пошло удаляющееся шипение – РПГ запулила, сучка! – и Комбриг понял, что ждать больше нельзя. Подскочив, он пнул по очереди все четыре кулька, подхватил тубус гранатомета, привел в боевое – и отвалил на себя дверь отсека. Пацаны, толпясь и впопыхах наскакивая друг на друга, уже напирали сзади – движения суетливые, глазищи в окошках шлемаков круглые от ужаса… Выскочив на опоясывающий балкон, Комбриг вскинул на плечо трубу – и тут же мимо мелькнула бутыль с молотовым. Желтый киданул. Одну, следом же и вторую. Бутыли дугой ушли вверх, пошли на понижение… и долетели-таки! Первая рванула аккурат там где надо, в задней части башни, окатив решетки вентиляции! Вторая – справа, плеснув огоньком на пехоту. А следом, для верности, Комбриг зарядил и с трубы.

В следующее мгновение транспортная галерея превратилась в филиал преисподней. Горело все. Горела платформа, весело выбрасывая ревущий столб огня в потолок, горели четырехсотые, облепленные смесью с ног до головы, горел, казалось, сам воздух – по крайней мере, Комбриг видел, как отворачивались пацаны, пытаясь закрыться от нестерпимого жара.

– В отсек! Назад! В отсек! – заорал он, впихивая их по одному. Втолкнул последнего, орущего от ужаса Пана – и рванул со спины клевец.

Следующие пару минут он успел отстрелять добрый десяток мехов. Платформа, замерев посреди галереи, ревела огнем, четырехсотые, лишившись ее мощной поддержки, попытались продолжить движение, перебегая вдоль коридора от одной двери отсека к другой – и Комбриг, примостившись у перил, не спеша разбивал головы выстрелами в затылок. До тех пор, пока спереди не заговорили пулеметы оружейников. Тогда только и отошел – не хватало от своих же получить. Впрочем, хватит на этом – накат отбили, пора и честь знать.

Впрочем, далеко не все оказалось так радужно. Когда вернулись назад, оказалось, что Технологу пришлось-таки подорвать пандус. Но хоть не просто так – подрывом забрали десятка полтора двухтонников. Комбриг, осторожно подобравшись к дыре пандуса, заглянул вниз – на десятиметровой глубине громоздились изломанные останки кентавров и даже парочка странных машин, которых он не видывал раньше.

– Это тысячники, – подсказал Технолог, заглядывая в провал. – Не так и давно появились… Сучий Завод совершенствуется: боевых ему нельзя – так он ухитрился своих собственных спроектировать и конвейер запустить.

– Что по ТТХ?

– У них пулеметы под триста тридцать восьмой норма магнум, и броня куда лучше. При меньшем весе и габаритах. Титановый сплав.

– Собственных боевиков клепает… – усмехнулся Комбриг. – Хренов сепаратист…

Технолог вопросительно посмотрел на него, но объяснений не потребовал.

Как итог – второй накат оказался отбит. Время – три часа ночи. Пробежавшись по позициям, Комбриг оценил положение. Из повреждений – полностью раздолбанные бетонные укрепы в коридоре, потеряно три КОРДа и пушка 2А72. Как раз сюда и ухнула РПГ. Наличных сил – минус восемьдесят человек. Из них порядка двадцати оружейников, погибших за пулеметами, когда платформа долбила крупняком, остальные крысюки. Этим в основном доставалось по глупости: вылез на балкон в неудачный момент, подвернулся под выстрел – и общий привет. Настрой царил хреноватенький – но каждый понимал, что деваться отсюда некуда, убежать невозможно. Волей неволей у зэков оставалась одна дорога – стоять до конца.

Пока образовалась передышка, снова смотался к лифту. Послушать. Долбежка наверху продолжалась – и даже, кажется, усилилась. Отчетливо распознавался и лай автоматической пушки, и грохот пятьдесят седьмого, и разнокалиберная трескотня мелкой стрелковки. Бой на Заводе разгорелся и шел уже вовсю, наверняка Смотрящий ввел в бой десятую горнострелковую – больше им с куратором региона перебрасывать некого. И это означало, что условно-боевые мехи долго не продержатся.

Вернувшись назад, снова был встречен вопросительными мордами – что там, как?

– Бой идет. Тяжелое долбит – только в путь. Можете сами сгонять, послушать.

– Ну слава те гос-с-спади… – проворчал Технолог. – Значит, может, скоро уже… Моих человек восемьдесят осталось. Да и яйцами уже звенят, боятся на позицию вставать.

Комбриг угукнул – страх людей вполне понятен. Когда мимо тебя пронесли груду парящего на прохладце мяса, которое только что было твоим товарищем – вдохновения особо не испытываешь. Тут другой склад натуры нужен. Такой, чтоб иметь духу выстоять, не дать своему страху себя нагнуть.

– Продержимся? – спросила Гадюка. Она сидела тут же – и, выдавая боезапас, даже, кажется, успела найти общий язык с Технологом.

Комбриг, хотя и прекрасно понимал ситуацию и фактически видел итог, бодро кивнул. А как еще ответить? Вряд ли все эти люди хотели бы сейчас узнать правду…

К четырем часа утра даже самому последнему дураку стало понятно, что выстоять не удастся. Странно, что только к четырем – Комбриг был уверен, что у революционеров не будет столько времени. Либо Смотрящий задавит взбунтовавшийся искин и возьмется за крысюков – либо Завод бросит чуть больше сил на подавление бунта. Итог все равно один. Однако что-то у них там не складывалось, зацепились друг с другом серьезно, потому и времени получилось чуть больше. Но теперь, скорее всего, кто-то из них одержал-таки верх – и, наконец, обратил свой взор на нижний уровень…

Еще минут за десять до начала, прислушиваясь к рыку на первом уровне, Комбриг понял, что затевается крупное: внизу мимо дыры прошло то ли четыре, то ли пять платформ, десятками ног сливаясь в дробный топот, промаршировали легкие мехи, гулко протопали тяжелые двухтонники. Следом, с перерывом в пару минут, – еще. В другую сторону. И вряд ли те же – скорее всего, противник готовился конкретно расплющить ублюдочных людишек и концентрировался на обоих направлениях. Подобравшийся было к дыре крысюк – подглядеть – получил в голову крупнокалиберной болванкой, отчего на потолке образовалась оспина в бетоне с кровавыми брызгами. И по этому выстрелу Комбриг догадался, что внизу засели пауки. Получалось, что противник концентрировался даже не на двух направлениях, а на всех трех.

Пока еще было время, отозвал в сторону Лиса. Братья-бугры, торчащие на балкончике над входом в Медчасть, при этом самую малость подозрительно покосились – но Комбригу было уже глубоко плевать. Уединились в комнате на втором этаже блока – и Комбриг еще раз выспросил, все ли он помнит по дальнейшим действиям. Особенно упирал на то, что «если нас разнесет» – и знал, что «разнесет» обязательно: брать пацана вниз он не собирался. Лис, сурово насупившись, кивал – и Комбриг в который уже раз за все это время подавил в себе дикое, бешеное желание крепко обнять его. Не ожидал. Никак не ожидал такой радости на старости лет… А вот поди ж ты.

– Внимательнее смотри Путеводитель, – напоследок сжав его плечо, сказал он. – В НП-2 есть еще два пути. Один начинается из блока 2-21. Другой – в одном из блоков третьего уровня. В путеводителе он указан. Драка сейчас пойдет серьезная, и нас могут оттеснить. Меня не жди. Бери своих ребят – и уходите.

– Ты присоединишься?

Комбриг покачал головой.

– Нет. Я – в Дом.

– Так и мы с тобой! – вскинулся было Лис – и Комбриг понял, что лучшего времени, наверно, уже и не представится.

– Я – в Дом, – повторил он. Помолчал немного, собираясь с мыслями… – А тебе там делать нечего. Мне куда важнее, если ты выйдешь на поверхность и найдешь того человека, о котором я говорил. Останешься жив и выберешься из этого дерьма. Это важно прежде всего мне! А тем, кто меня послал – важно, если ты расскажешь человеку все, от и до. Я попробую скинуть донесение, возможность такая есть – но уверенным быть не могу. Ты найдешь мужика и передашь вот это, – стащив с головы шлем, Комбриг вытащил мелкую, размером с ноготь, карту памяти и протянул ее Лису. – Обязательно, понимаешь?

Пацан растерянно посмотрел на него – и на лице его постепенно начало проступать понимание…

– Ты все спланировал с самого начала… – прошептал он. – И это…

Комбриг кивнул.

– И это.

– И… И… – Лис силился сказать – и, понимая, что он уже догадывается, но не желает – а может, и не может сказать – Комбриг озвучил за него.

– Да. Не планировалось никакого внешнего удара. Вообще. Нет никаких внешних сил. И не предвиделось. «Комитет-С» уничтожен несколько лет назад, и нас осталась малая горстка. Теперь у меня совсем другая задача…

– Зачем тогда все это?! – бешено заорал Лис, все еще не желая расставаться с надеждой. – Зачем было тратить столько времени и сил, чтобы организовать это восстание?!

Комбриг качнул головой.

– Этого я не могу тебе сказать. Доберешься до человека – он расскажет. Если сочтет нужным.

– Кто же тогда там воюет?! Если не твои внешние силы – кто?!..

Комбриг кивнул.

– И это тоже было спланировано. Искин Завода закусился со Смотрящим, как я и говорил. Да это и не важно уже.

– Но как же… А я? А Васька? А… все мы?.. – жалко пролепетал Лис. – Ты же нас всех подставил…

– Мне нет дела до всех остальных, – жестко ответил Комбриг. – Ни до кого! Но насчет тебя и Васьки – ты ошибаешься. И сильно ошибаешься! Именно до вас мне и было больше всего дела… – он вдруг схватил пацана за плечи – и жестко встряхнул, так, что у того аж зубы лязгнули. – Слушай внимательно! Вникни, дур-р-рак! Изначально я вообще не знал, что в Гексагоне есть восточники. Я даже о Ефиме не знал! Но вы оказались тут, и мне пришлось вносить коррективы. Да, с Василисой – это наш прокол. И мой… и твой. Эта твоя Рыжая… На будущее тебе – с Крысоловами будь предельно осторожен! Для того и предназначены эти твари – внедряться, вести диверсионную деятельность и убивать. Но ты – жив! И теперь мне важно, чтоб остался жив и выбрался отсюда! И было важно изначально, несмотря на все мои задачи! Для этого я дал тебе Путеводитель! Для этого учил тебя стрелять! Для этого заготовил припас и разложил по рюкзакам! И братьев-бугров твоих я тоже привлек именно для этого – вместе вам будет легче выбираться! Тебе остался только шаг!

– Жестоко, сука… – мрачнея и играя желваками, сказал пацан, глядя исподлобья.

Комбриг кивнул.

– Уж как есть. Я не призываю тебя к полному пониманию – но кое-что все же объясню. У меня есть приказ, который должен быть выполнен во что бы то ни стало. Тебе не нужно знать, что это за приказ, достаточно того, что причины важные. На кону – куда больше, чем ты можешь себе представить. На кону куда больше, чем девяносто тысяч грязных обдолбанных ублюдков, крысюков Гексагона. Потому что всегда есть свои – а есть чужие. Так вот там, внизу – и наверху, конечно, – для меня – свои. А здесь – нет. Все, кроме тебя… и Васьки. Именно поэтому я и выдернул тебя из этой жопы. Именно потому и подготовил тебе пути отхода. Ты понял, наконец?!..

Лис набычился – но, кажется, до него стало доходить. Кивнул. И Комбриг, вздохнув с облегчением, вложил ему в ладонь карту памяти.

– Передай обязательно. И помни…

«Пуск множественных целей», – нейтрально отбарабанил в голове искин – и Комбриг, мгновенно отреагировав, сбил Лиса с ног и упал сверху, закрывая собой.

Грохот накрыл окружающее пространство. Бетон дрогнул, вздыбился, врезав в ноги бешеным конем. Рвануло как-то сразу и много, слитно – и Комбриг, уже скользя по полу, сообразил, что платформы наверняка ударили залпом.

Вскочив на ноги, не сразу и сообразил, где он есть. Вернее – в какой угол комнаты зашвырнуло. Сквозь дверной проем из коридора валило дымом, в ушах стоял многоголосый людской вопль, перебиваемый четким стуком очередей, все вокруг было серо от бетонной пыли – а рядом с дверью сквозь серую взвесь, смесь пыли и дыма он увидел лежащего навзничь Лиса. Ужас накрыл Комбрига с головой. Подскочив к пацану, он упал рядом, ухватил за грудки, встряхнул… и тот, дернувшись, судорожно всхрапнул. Жив, сука! Жив – и это самое главное!

– Поднимайся! Поднимайся шустрее! – затеребил его Комбриг. – Уходим!

– Бугры мои… – вяло шевелясь, запротестовал было Лис – но Комбриг, разом взбесившись, нахлобучил ему на голову шлем и от души приложил по нему кулачищем. Но – умеренно приложил, без членовредительств.

– Какие твои! Там нет уже никого! – тыча пальцем за спину в дверной проем, где ревело пламя, заорал он. Подхватил пацана, вздернул на ноги, пихнул в руки выпавший автомат, ткнул пальцем в глубину блока. – Валим! Пройдем насквозь, там выйдем. Там дверь, блокирована с этой стороны! Потом до входа на Тропы! Там уйдешь, я тебя прикрою!

«Задняя полусфера. Противник.»

Комбриг крутанулся вокруг себя… в комнату из бушующего пламени, один за другим, вваливались пятисотые. Один, второй, третий, четвертый… Зачистка пошла! И уже не было времени уйти вдвоем, как и не было возможности. Кто-то должен был остаться – и прикрыть. И тогда Комбриг, пихнув Лиса в дверной проем, вскинул ствол, упер пламегас в ближайшего меха и выжал спуск.

Глава 17. Лис

Молотов растекается по контроллеру, сразу вспыхивая липким огнем. Механизм полыхает – но продолжает стрелять куда-то вглубь коридора. Там крысюки. Трое. Очередь сносит их разом – и пятисотый разворачивает пулемет дальше. И никак не реагирует на вонь изоляции и резины, прущей от него. Я снова отпрыгиваю за угол и дую на палец – обжегся, с-с-сука, когда поджигал бутылку. Да уж, дерьмовые дела пошли…

Я не знаю, что там у остальных – но судя по тому, что творилось в коридоре, все наши мертвы. Сгорели заживо. И Док, и Смола, и Желтый, и Пан. И Васька… Эх, Васька моя, Васька… Комбриг тоже остался где-то сзади, я и не понял, как потерял его, помню только толчок в спину – и серый бетон пола у лица. И… я поднялся – и побежал. Побежал так, как до этого не бегал в жизни.

Я все еще в Центральном. Все еще среди этого ада, царящего вокруг. Тысяча вооруженных крыс разбежалась по округе после штурма нашего северо-западного угла – и это дает мне надежду, что среди суматохи и неразберихи вокруг я смогу проскользнуть к цели. И, наверное, к ним присоединились и еще – Комбриг таки подорвал бомбу и открыл клетки. Когда только успел… Подогретые кровью, огнем, ненавистью и ожиданием расплаты десятки тысяч крысюков вырвались наружу. Попробуй, сука, загони их назад…

Картинка перед глазами вдруг размывается – и лишь спустя секунду я понимаю, что это за стеной рванул подрыв. Граната? Мина? Хер знает, я не специалист. Но двигаться нужно шустрее… Я перехватываю автомат – и стена передо мной вдруг разваливается на части. Мне прилетает обломком по голове – по шлему! – и я заваливаюсь назад весь в бетонной пыли. Барахтаюсь… и замираю – из пролома, боком ко мне, выдвигается пятисотый.

Когда смотришь на контроллера, стоящего на ленте, – привыкаешь. Когда видишь контроллера, идущего по коридорам согласно маршруту, – автоматически жмешься в сторону. Когда контроллер прибывает в Гексагон в спящем режиме, то тебе насрать на кусок металла, убивающий таких, как ты. Но когда он выходит на тебя лоб в лоб – а вокруг полыхает бойня и ты его враг… Ощущения совершенно другие. Такие, что просто не передать словами, такие, от которых хочется накрыться с головой драно-застиранным одеялом и ждать конца этого кошмара.

Эта херня впечатляет. Два метра живого ужаса, прикрытого броней, пулемет с болтающейся лентой, два блока подствольных гранат по плечам. Равномерный отрывистый стук очереди и сухо шелестящие отлетающие ВОГи. Двуногий танк, прущий к цели. И если цели повсюду – стремящийся уничтожить максимум.

Бам! Откуда-то из глубины коридора прилетает шальная болванка. Это точно крупняк – башка пятисотого срывается в сторону, мелькают обломки приводов, торчащих из шеи… Тело, постояв секунду, заваливается вбок и всей своей полутонной падает рядом. И снова мне везет – полметра левее, и я труп. Ах я фартовый сукин сын… Я подскакиваю, подхватываю автомат и как крыса – да я и есть она, серая, запорошенная пылью крыса – по стеночке бегу вдоль коридора.

Гексагон напоминает настоящий ад. Судя по перекатам стрельбы – сопротивление все еще где-то продолжается. Может быть, крысюки засели в комнатах и отстреливаются от машин, может быть, что-то еще… внутри блоков проще, туда не пройдет платформа – а значит, можно еще побарахтаться. Но в итоге это безнадежно. По одной простой причине – помощи не предвидится. Комбриг, разъяснив это, вынес приговор всем номерам Гексагона.

Но все же бунт горит – и мне это на руку. Я бегу. Фабрика смогла разъярить бугров до лютого онемения, до холодно-бешеной ярости. Мы – трупоеды, господа. И бугры, донеся это знание до крысюков, кажется, добились небывалого – крысюки, разобщенные между собой нашей дерьмовой жизнью, бились вместе. Бились, желая уничтожить как можно больше машин. Не говоря уж о капо, ублюдках в черном.

Я знаю – крысы обречены. Пусть номеров, бугров, сучек, шлюх – всех их, включая даже поднарных, – куда больше, чем контроллеров и кадавров вместе взятых… мы не умеем главного. Воевать. Даже если у нас и есть оружие. Мы простое мясо. В отличие хоть от того же пятисотого, не тратящего патроны попусту и, даже полыхая, уничтожившего пятерку крыс экономно-короткой очередью.

Слева от меня, в центре коридора, сквозь дым и мглу вдруг возникает КШР-400. Я отшатываюсь… но он не замечает меня. Он отвлечен на другое. Где-то сбоку, еще дальше, прямо в сером густом дыму, который валит из двух распределительных шкафов, щелкает выстрел… и удивительно точно пуля влетает куда-то в грудину. Внутри слышен вопль радости – пробит! – и машина падает на пол. Она еще жива, еще дергает башкой – что странно, ведь топливный элемент должен быть пробит – и мне некогда следить за развитием событий. Надо прорваться! Я срываюсь мимо, прыгаю, тянусь, стараясь взлететь как можно выше… Контроллер бросает вверх лапу, держащую ствол, – и ремень его автомата захлестывает мою ногу. Бетон бьет прямо в шлем, в щиток. В башке – гул. Рывок за щиколотку, меня тащит за ремнем, я понимаю, что машина тянет меня к себе и сейчас разорвет на части…

– Сука-а-а!.. – ревет кто-то в дыму. – Жопа те, тварь! – и с этим воплем вылетает на открытое пространство.

Бык?!.. Живой?!..

Мех судорожно и немо дергает башкой, стараясь опознать новую опасность – и не успевает. Бык подскакивает, нависает над ним – и длинной очередью в упор, прямо в лобовик, всаживает магазин до сухого щелчка. Башка контроллера трясется, брызжа искрами, – и он замирает на месте.

– Лис?! Жив, епта?!.. – Бык оглядывается на меня. – Ты с нами, братиш?!..

Я мотаю головой и стараюсь снять с ноги ремень. Бык стоит надо мной, весь в копоти и чьей-то кровище – и сейчас мне как-то не очень интересно выяснять, чья же она…

– Мозги суке вышиб нахер! – говорит он, скалясь как настоящий крысоволк, загнанный в угол. – Прижал – и вышиб нахер мозги!

– Кому?

– Чо?..

Я понимаю простую вещь – он под какой-то дурью. Не иначе. Сильной и крепко вштырившей дурью. Он не говорит – выплевывает слова, скрипя зубами и озираясь по сторонам бешеным взглядом. Весь он на нервяке, весь словно сжатая пружина – и с ним надо бы вести себя предельно осторожно…

– Лис, ты идешь?

– Иду, иду… – отвечаю я, а сам начинаю осторожно пятиться.

– Ты чо, не с нами, пидор?!.. – мгновенно вспыхивает он.

Я успеваю увернуться от его удара, неожиданно-резкого. Приклад грохочет по бетону, взбивая серую пыль, и я успеваю заметить нечто багровое и липкое, покрывающее его тыльник. Кровь. А ведь мы деремся с машинами, не с людьми. Кого ты вальнул, Бык?.. Но мне сразу становится не до этого вопроса.

Перехватив автомат за ствол – и полностью игнорируя огнененно-горячий металл – Бык взмахивает им над головой. Я толкаюсь ногами и успеваю уйти из-под удара. Приклад долбит о бетон. Мой автомат при мне и там полна обойма! Я рву его на себя, вскидываю ствол… Бык что-то визжит, весь в боевом раже – я враг, потому что не с ним, этого достаточно! – и я от пуза, почти в упор, бью его длинной очередью поперек груди.

Он заваливается назад, хрипит и затихает. А я поднимаюсь – и, прильнув к стенке, продолжаю идти дальше. Кто обратит внимание на еще одну очередь? Таких нет. Кто обратит внимание еще на одну смерть, если весь Гексагон сейчас – одно огромное кладбище? Полное стрельбы, лязга, грохота и треска бетона.

Я бегу.

Из комнаты впереди по коридору выпрыгивают карлы. Шестеро. Выпрыгивают, как черти из коробочки, серые от пыли поверх черных роб. Почему карлы? Я не знаю, просто анализирую на ходу и прикидываю – как мне быть? Еще дальше по коридору – движение. Его как-то слишком уж много, прямо по центру, – и, понимая, что это нечто массивное, я ласточкой ныряю в ближайшую дверь. И вовремя. Молодчик, Лис! Пять баллов тебе за понимание тактической обстановки. Ну или как оно там называется…

Это кентавр. ШМП-2000. Редкая тварь. Эти машины обычно сразу вывозят на платформах в Джунгли – но сегодня у нас тут праздник непослушания, и Завод решил не церемониться. Кентавр огромен – громада сильно за два метра ростом, бликующая металлом щитков, угловатая от боеприпаса и бронезащиты. Он загораживает сразу половину коридора между блоками – и карлы, выскочив из дверей, оказываются у него прямо под носом. На пятачке шагов за десять. Кажется, они не успевают ничего понять – два ствола, один поменьше, другой побольше, с дульным тормозом-воронкой, плещут короткими струями огня. Что-то с жужжанием летит мимо – и я понимаю, что это пули. Болванки, прошедшие сквозь вспухшие кровавой взвесью тела. Довершает дело гранатомет – он коротко дудухает, и граната, разорвавшись прямо в кучке карлов, хлещет их осколками, превращая в кровавый фарш, ливер с рваной нарезкой. Дело сделано – но кентавр продолжает стоять, оценивая результат; его рыло как будто нюхает воздух, парящий вонью кишок и порохом. А может, даже и так, вполне у него могут быть и анализаторы… Я, сжавшись, отползаю вглубь комнаты, накрываюсь какой-то попавшейся по дороге дерюгой и молю всех богов, чтоб тварь прошла мимо.

До моей двери он не доходит. Кажется, кто-то из крыс нашел РПГ – в коридоре грохочет, коротко шипит струя, и меня накрывает удушливым смрадом пыли и горечи. Порох? Отгоревший напалм? Назовем это так. Я же не знаю, как называется то, что остается после разрыва гранаты РПГ… В комнату валит дым – кентавра завалили прямо у меня под дверью. Я откидываю ветошь…

– Это мой! Я взял!

– Хули ты гонишь! Это я вальнул! Лапы, сука, убрал!

Короткая очередь, булькающий звук… Не поделили. Ублюдки! Кентавра не поделили! Куда его вам?!.. Вы сможете снять оружие? Боезапас? Но даже если да – разве мало их теперь валяется вокруг?.. Кучи! Бери – не хочу! Но наша крысиная алчность не даст нам пощады… Гексагон не победить силами крыс не только потому, что мы не умеем воевать. Прежде всего потому, что, даже победив врага, крысы будут драться за добычу. Сводить друг с другом счеты. Слишком многое накопилось – и я уверен, что многие сейчас просто ищут своих врагов. Природу крыс не победить, не исправить, не перевоспитать с полпинка – даже и ради общего дела. Здесь нет настоящих людей. Здесь есть только ублюдки, забывшие о своей природе ради крох тепла, сытого желудка и опустошенных яиц. Гексагон сделал свое дело с каждым из нас, превратив в настоящих крыс и уничтожив человеческое. И ты знал это, Комбриг. Знал с самого начала.

А раз так – туда вам всем и дорога.

В проеме двери мелькает черное тело – и я вбиваю в него пулю. Теперь каждый сам за себя. Извини, бро. Сдохни ты сегодня – а я завтра. Я поднимаюсь, выглядываю наружу – и осматриваюсь, не решаясь продолжить мой бег. Коридор полон дыма; засасываемый вентиляторами коробов, он быстро течет по центру под потолком и почти стоит у стен – и мне плохо видно окружающее пространство. Тот кентавр появился неожиданно. Может быть, рядом притаился еще один? По мою душу…

Наконец я решаюсь. Встаю, выхожу в коридор. Обхожу кучу мяса, оставшуюся от карлов… Кстати – а что у них с собой? Нет ли полезного? На одном болтается кое-как сшитая сбруя под магазины пять-сорок пять, в карманах – три магазина. Говно… Зачем они мне, если у меня семера? Я отбрасываю их – и на втором вдруг вижу рюкзак. Внутри – о радость! – три широких прямых магазина под семь-шестьдесят два! Подойдут к моему триста восьмому! Я вдруг ухмыляюсь – а ведь я начинаю узнавать их с первого взгляда. Так, глядишь, и профессионалом стану…

Третье и четвертое тело – пусты. Пятое… кентавр, падая, придавил его – и я, завидев, что могло бы мне достаться, прихожу в бешенство. Дергаю кентавра… еще раз… тяну его вверх и на себя, напрягая силы и срывая жилы… Куда там! Разве поднимешь две тонны? На пятом карле – ПКМ; он влип в тело, вплющенный сверху двухтонной тушей, и теперь только дразнит меня своими матовыми воронеными боками. Гадство! А не помешал бы пулемет…

Вскинув калаш поперек груди, я начинаю движение дальше. Мне осталось не так уж и много – но Гексагон сейчас разворошенный улей, и продерусь ли я через его злющих стальных шершней, убивающих все вокруг? Я не знаю. Что главное в драке? Понимание своих сил. Что важнее всего в бою? Не потерять голову. А еще – удача… И я медленно крадусь вдоль стены, всматриваясь вперед, в дымное пространство. Пусть мне повезет. Пусть мне повезет! Пусть… Хотя грех искушать судьбу – до сих пор мне везло дьявольски.

Поворот. За поворотом – очередной длинный коридор, полный огня и дыма.Слева у стены догорает пятисотый, справа и чуть дальше – замер паук. Кажется, его окатили молотовым – он весь черный от копоти, темнеет иссиня-черным панцирем, под которыми кроются пулеметы. Скорее всего, его подожгли уже пустым, без боезапаса – иначе, сдетонировав, он разорвал бы паука на тысячи кусков. Короба тоже висят под панцирем, и боезопас не выдержал бы страшного жара напалма…

Движение! Четырехсотые! Они выходят из дымовой завесы прямо на меня, в лоб – я вижу, как растекается дым по их стальным нагрудникам – и понимаю, что мне уже не скрыться… «…У самых мелких только зрительные камеры. Ни лазерников, нихрена, – как наяву слышу я голос Комбрига. – Спрячься, затихни – и они могут упустить тебя…» Я вжимаюсь в стену – и вдруг чувствую спиной угол. Оглядываюсь… связная потерна! Стальной лист, обычно прикрученный болтами, снесло и задрало – и вглубь стены уходит черный лаз. Он не велик – ну так и я не косой сажени в плечах! И лаз принимает меня со всей моей броней.

Я лезу, продираюсь вперед; в какой-то момент я цепляюсь чем-то из своей снаряги и чувствую, как меня накрывает ужас… Рывок – и я снова свободен! Быстрее! Еще быстрее! Лаз вдруг расширяется – и я вваливаюсь в бетонный куб коллектора. Падаю влево, за угол, выглядываю, стараясь не упустить сектор коридора, видимый из дыры… проходящий мимо лаза КШР поворачивает ствол с подствольным фонарем – и я еле успеваю убрать голову. Пули долбят в бетон и крошат его, выбивая белые, в лучах фонаря, облачка. Я замираю, пытаясь не дышать и унять бешеные удары сердца. Заметил? Нет? Или это лишь проверка?..

Мехи, топоча лапами, уходят дальше – и я бессильно сползаю на пол. Минут десять я лежу, чувствуя, как колбасит в крови адреналин, унимая крупно дрожащие руки. Еще одна смерть прошла мимо… И минус еще одна жизнь. Как у кошки. У нее их девять вроде бы? Интересно, сколько осталось у меня? И снова надо идти. И снова я собираю себя по частям – все, что осталось, жалкую кучку силенок, выдержки и дрожащей от страха смелости – а может, безумия? – и, выталкивая перед собой автомат, выбираюсь из коллектора наружу.

– Лис?!..

Стоя на коленях, я поворачиваю голову и смотрю вверх. Сперва мне кажется, что я помер и на меня смотрит Бог, порой упоминаемый самыми тупыми номерами. Потом до меня доходит, что Бог не может выглядеть как Технолог.

– Эй, организм! Слышишь меня?!..

Я киваю и сажусь, привалившись спиной к бетонной стене. В ушах все еще стоит свист, голова кружится и страшно не хочется подниматься. Технолог, с трубой РПГ на плече, окружен еще какими-то номерами. Наверняка своими, с цеха. Я их не знаю – но метку узнаю: оружейники. Скрещенные пушки не плече… Мой автомат уже у них, и что-то подсказывает – его мне не вернут.

– Лис! Что нам делать? Что случилось? Где Комбриг и подмога?! – трясет меня бугор. – Я слышал, что наверху идет бой… Нас выручат? Они дойдут?..

Я смотрю на него. Я все равно не скажу тебе правды, Технолог. Ты хочешь, чтоб я подписал себе смертный приговор? И я вру, понимая, что ничего другого мне не остается.

– Внешний удар провален. Завод оказался слишком силен. Он ввел в дело боевых мехов, тех, что для поверхности – и их оказалось куда больше. Атака захлебнулась, теперь им не пробиться. Комбриг сказал, что в таком случае Завод может включить протокол полного уничтожения. Да ты и сам видишь, что вокруг. Не берут они пленных…

– А сам Комбриг? Где он?

Я качаю головой.

– Не знаю. Кажется, погиб. На Медчасть сразу пошла орда – было пять или даже шесть платформ, двухтонники, куча пехоты… Нас смахнули разом. Один удар – и ничего не стало. Да ты же и сам был там… Комбриг оттолкнул меня, остался прикрывать – и больше я его не видел.

Технолог сплевывает и кивает.

– Я был в глубине блока и саму атаку пропустил. Но херануло адски… Ладно. Что теперь? Куда?

Я пожимаю плечами.

– Куда глаза глядят…

Технолог какое-то время молчит – а потом кивает… и возвращает мне автомат.

– Я пойду к выходу, постараюсь пробиться, – говорит он и смотрит куда-то в сторону, играя желваками. – Не хочешь с нами?

– Я в Нору, – говорю я. – Где-то в Лабиринте есть ход на Тайные Тропы. Попробую отыскать…

– А дальше? Блудить в кромешной тьме?

– На что надеешься ты?

– Поверхность, – говорит он и поднимает палец. – Вдруг прорвемся. У нас есть фонари, у нас есть оружие и патроны. И есть немного пожрать. Со всем этим шансы сильно возрастают… Идешь?

Я качаю головой.

– Нет. Я пойду в Нору.

Технолог кривит щекой.

– Там ад. По дороге. На первом. Не пройдешь. Посреди Парка торчит платформа – и работает на триста шестьдесят градусов. Она намолотила уже тысячи полторы – но крысюки как безумные, все лезут и лезут.

– Да мне похер, – устало отмахиваюсь я. – Мне надо туда.

– Героям почет и уважение, – сплевывает Технолог. – И это… – он вдруг протягивает руку к стоящему рядом номеру, снимает у него с плеча тубус РПГ и опускает мне на колени. – Возьми. И в общем… спасибо тебе. Если б не вы… Если б не Комбриг… Мы так и жили бы во всем этом дерьме, так и не почувствовав себя людьми. А теперь… – он ухмыляется, полной грудью вдыхает воздух, наполненный дымом и гарью, – и, зажмурившись, шепчет: – Свобода…

Я киваю, отлипаю от стены, вскидываю трубу на плечо, калаш в руки – и иду дальше. Быстро и очень аккуратно. Под ногами бетонная крошка, под ногами гильзы, под ногами влажно-чавкающие следы смерти, следы уничтожения. Но я уже вошел в ритм, уже что-то звериное во мне успевает угадать и реагировать – и потому дело идет лучше. Самое главное в любой драке – не только правильно двигаться, экономя силы с дыхалкой. Ну и патроны, как сейчас. Самое главное – думать башкой. Тоже, как сейчас. И крутить головой на все сто восемьдесят. Или даже больше… И стараться поменьше влезать в любую драку – вот уж это мне сейчас точно ни к чему. Я продолжаю ползти вперед. Я стараюсь расстилаться вдоль стен, пользуясь дымом, пылью и даже водяным паром из отопления. Воняет мокрым и раскаленным, горелым и прожаренным, порохом и коптящимся мясом. Гексагон воюет страстно, сходясь в крохотных побоищах, мелькающих тут и там. Знай обходи их стороной…

Не все из нас уроды. Не все – упыри. Все же есть среди нас и те, кто сохранил человечность. Примером тому – Технолог. Впрочем, этот бугор всегда был нормальным дядькой. Да и многие спецы. А все почему? Все потому, что они обладали знаниями. Работали головой – и потому жили сносно. По нашим меркам. Они не озлоблены самой жизнью. Но сколько таких? Пять процентов контингента? Десять? Остальные – злобные пещерные твари, готовые убить за миску баланды.

И снова я вижу картину, подтверждающую эти мои мысли. Десяток парней из Шестого и Девятого Общих работ – я мельком знаю их – лежащие внахлест друг на друге на перекрестке коридоров. Куча-мала. Я вижу их развороченные тела, сплетенные в смертельной схватке, вижу ощеренные зубы, вижу руки, держащие автоматы за стволы… Они бились друг с другом. Насмерть. Шестой и Девятый не ладили никогда. Пожалуй, даже больше, чем Первый и Второй. И если появилась возможность свести счеты – почему нет?..

Я иду дальше.

И… натыкаюсь на капо.

Они выныривают из-за угла. Кадавров здесь нет, и черные робы, их знак отличия, выделяются повсюду. Сейчас им лучше б переодеться в серое, ведь трупов уже полно вокруг – но капо то ли не хотят, а то ли не понимают… А может, они продолжают цепляться за свою привилегированность, казавшуюся им непоколебимой столько поколений… Первые две фигуры с дубинками я срезаю одной очередью. Расстояние – шагов десять, в упор. Даже целиться не нужно. Автомат бьет в руку – и они падают на две стороны. Следом – еще трое. Не понимаю, почему – но они тоже не вооружены. Дубинки в руках – явная насмешка… Я снова стреляю, уже длинно, зажав гашетку до холостого щелчка – и троица подламывается один за другим. К чему бы это? Почему они без нихера?..

Ах вот оно что!.. Капо – не одни! За углом грохочет по бетону – и я понимаю, что это очередная машина. Механизмы считают капо персоналом – но только лишь до тех пор, пока у них нет в руках ствола! Откуда-то я знаю это… Не помню – но это так. И кто же ты? Срать. Кто бы ни был – с ним справится моя новая пуха. Я вскидываю РПГ… но машина встает не доходя до угла, и я понимаю, что она чует меня. Комбриг говорил, что только тяжелые имеют лазерники, способные глянуть за угол. Значит – там тяж. Кто же? Да похер! Меня обнаружили, и шансы справиться с машиной улетели в минус бесконечность… Я медленно пячусь, продолжая держать угол под прицелом – и машина, решаясь, трогается вперед. Шаг. Другой. Третий. Из-за угла вылезает ножища. Страус! Пулеметы КОРД и ПКТМ, бронещитки, видеокамеры спереди и сзади… И скорость. Охренеть, какая у него скорость. Что по прямой, что реакция на движение живых объектов. Сука, как же не вовремя!..

Почти одновременно с контроллером, явно накидавшиеся какой-то дряни, слева из коридора вылетает шайка номеров. Сколько их? Человек десять, вряд ли меньше. Это складские – номера на робах явно говорят об этом. Видок у них – закачаешься. Все из себя герои, с бутылками молотова, с револьверными гранатометами и РПГ, с пулеметом одним на троих. ПКМ грохочет длинными очередями, они хлещут по чудовищу, взрываясь искрами и рикошетами о броню. Страус, развернувшись на месте, опознает цели как более опасные – и берется сначала за них. Пулеметы плещут огнем, болванки входят в тела, взрывая их брызгами крови и осколками кости… И я, вздернув трубу, стреляю в бочину, куда-то в башню, где должен, наверное, находиться мозг.

Болванка взрывается о сталь… и будто исчезает. Только россыпь искр, и ничего больше. Секунду я стою в недоумении – почему? Где подрыв? Где факел огня, как в тот раз из платформы? Огня нет – но и страус уже не жив. Пулеметы падают в пол, и махина, покачнувшись, столбом валится назад.

Ай да Лис, ай да сукин ты сын!..

– Лис? Ты? – орет кто-то из уцелевших. – Помоги!

Я подскакиваю к номеру и опускаюсь рядом. Даже мне, не спецу, понятно, что дело скверно. Из десятка уцелел только один – но это ненадолго. Причина проста: брюшина крысюка вскрыта, видны гроздья сизых кишок в месиве крови и мяса… И жутко воняет говном. Отбегался.

– Отбегался, – говорю я. Кажется, во второй раз, потому что номер смотрит на меня и кивает.

– Амба.

– Как вы уцелели?

– Успели… Успели влезть в Медчасть… – он хрипит и плюется кровью. – Огонь был в коридоре – но Медчасть спасла. Особенно дальние комнаты.

– Смола, Желтый, Пан?

Он качает головой.

– Не знаю, не видал.

– Док?

– Не видел.

– А Комбриг? Комбрига не видел?

Номер снова кашляет – долго, судорожно, пытаясь выкашлять кровищу, идущую изо рта все сильней – и, наконец, говорит:

– После того удара он еще был жив. Но его взяли. С него стащили его черный комбез и увели куда-то вниз, на площадь. Да и многих, кто уцелел.

– Говорят, там засела платформа. Накрошила уже тысячу. А крысы все лезут, и лезут, и лезут на нее…

Он слабо качает головой и кривится от боли.

– Нет. Их специально уводят вниз. Я думаю, что там конвейер. Смерти. Машины чистят Гексагон. Говорят, что на этот случай есть аварийный протокол – всех в расход. И он уже запущен.

Последнее слово он уже не говорит – шепчет. Короткий хрип, судорога по телу… и все. Мертв. Я поднимаюсь. Я хочу взять пулемет, оставшийся после них, – но слева из коридора осторожно лезут еще пять номеров. С обрезками труб, с электродубинками, просто с голыми руками. Они останавливаются и молча смотрят на меня.

– Лис? – наконец спрашивает один. – Ты?

Я киваю.

Он тычет пальцем в пулемет у моих ног.

– Мы возьмем ствол? Или калаш?

И я понимаю, что надо отдать.

– Да. Пулемет.

Они молча поднимают машинку и уходят. Я жду, когда они уйдут в клубы дыма, вырывающиеся из бокового коридора, стою, прижавшись спиной к стене и внимательно смотрю вслед. Мы все же крысы – и пока я тут благородничаю, они вполне могут захотеть еще и мой триста восьмой. Но они уходят не оборачиваясь, и я трогаюсь дальше.

Поворот. Еще поворот. Я прохожу длинный коридор, останавливаясь на перекрестке… и вижу свою цель. Блок 2-21.

Добрался?..

Да куда там.

Здесь густо плывет дым. Серые жирные клубы мешаются с ленивыми черными языками, кое-где разрываясь и даря возможность глядеть вперед. Дальше дым слипается в единую плотную пелену, смахивающую на нашу камерную паутину – но он все же тоньше, и я могу рассмотреть картинку.

Снова страус. Он торчит прямо посреди коридора – но не стоит, а лежит, раскидав в стороны обе ноги. Поза – глупее не придумаешь; он похож на человека, раскорячившего, разбросавшего ноги в сторону так, будто он сел на шпагат. Его металл закопчен, кое-где вмят попаданиями, а половина видимого бока – черна от копоти. Но он шевелится – и я замираю, вжимаясь в мокро-влажный бетон. Это его стволов дело – два десятка номеров, превратившихся в слитно-раздербаненную тушу, посеченную снарядами из КОРДа.

Дела-а-а… Мне нужно в этот коридор, я даже вижу эту дверь шагов за десять перед ним… но машина не подпустит меня. Стальной зверь выжидает, заняв позицию, – и вокруг настоящая баррикада из номеров, нарубленных в сечку крупным калибром. Все они оружейники – я вижу номер и нашивку на ближайшем, повернутом ко мне боком и частью спины. Почувствовали себя крутью и решили, что сладят с машиной?..

И все же мне, наверное, везет. У страуса явно беда с оптикой – наверняка поврежден тепловизор, а основной комплекс всякой хитрой херовины вроде сканера с радаром – разнесены в хлам. Я вижу покореженный металл и вскипевший пластик, слепившийся в единую массу. Механизм пытается рассмотреть противника и потому шевелится, ворочаясь из стороны в стороны. Его просто не добили, он выжил и теперь грозит мне.

Он сидит на шпагате и не может пойти искать своих, заодно зачищая все доступные помещения – но он не стал от этого слабее. Он все равно куда сильнее меня с моим несчастным калашом. И что, сука, делать?!..

Думать. Это в первую очередь. Смотреть, прикидывать, анализировать и потом действовать. Во вторую. И не тянуть, сука, резину. Чем быстрее я свалю отсюда на Тропы – тем быстрее буду в безопасности.

Комбриг совершенно точно понимал – лучшими бойцами окажутся оружейники и Ремонтный цех. Они не просто умеют обращаться с оружием или ремонтируют машины – они знают слабые и сильные места контроллеров. И мне хватает пройденного расстояния и увиденных краткосрочных боев, чтобы понять всю правоту этого сурового бойца. Гексагон, полыхнув яростью, был обречен с самого начала. Мы, крысы-номера, просто не умеем воевать. Такие, как Комбриг – умеют. Комбриг пытался обучить и нас – но много ли я успел узнать о том, как убивать машину?.. Явно нет. И все же – я должен убить этого страуса; он – последняя преграда между мной и Наблюдательным Пунктом «Восьмиугольник».

Просто включи голову, Лис, включи и подумай. Внимательнее крути ей по сторонам; заметь неувиденное, почувствуй пропущенное. И победи. И донеси ты эту гребаную флешку! Потому что Комбриг… потому что Комбриг уже не передаст свое донесение.

Дым стелется по площадке перед подъемом. Дым стелется, укутывая трупы, обломки и куски стен, рваный металл и даже подохшего пятисотого неподалеку. Страус, стараясь лязгать тише, движется по алгоритму, доступному его искалеченному механическому телу. Вот он поворачивается на сколько-то градусов – тихо работает сервопривод, двигая КОРД по горизонтали, стараясь нащупать человеческое тепло вокруг. Снизу, из-под машины, порой даже вспыхивая искрами, поднимается горячий воздух. Под ней что-то плавится и потрескивает, жутко воняя. Поврежденная система наблюдения работает через жопу – и потому я пока жив. Раз так, раз он так сильно покалечен – не плюнуть ли, не понадеяться на авось, не рвануть ли со всех ног в надежде добежать до двери?.. И я тут же одергиваю себя. Стой, мудила! Эти номера, валом лежащие перед ним, тоже, может быть, надеялись прорваться. И где они теперь?..

И… Я не верю своим глазам… Я смотрю на свое спасение, прижатое телом одного из номеров, смотрю – и узнаю эту пузатую красотку, ласково глядящую на меня широченной дырой ствола. Барабанный гранатомет! Такой же, как был у встреченного недавно Вольтампера! Такой же, как показывал мне на тренировках Комбриг! И вряд ли он заряжен ненужно-глупыми дымовыми, осколочными или чем хуже. Кумулятив, не иначе! Я вижу целый рукав номера, принесшего с собой граник, и понимаю – оружейник. Тот, кто знает толк…

Спасибо тебе, брат… Наверное. Если доберусь. Оружейник вряд ли снарядит гранатомет чем-то кроме кумулятивных. Наверняка там именно они – и это мое спасение, мое средство добить машину. Мне нужна эта херовина, мне нужно добраться до нее.

Слева, едва уловимо, свистит. Кто-то живой? Где же ты? Где? А… вижу. Аккурат между мной и страусом, у правой стены коридора, шевелится и плывет вниз с невысокой длинной кучи серый ручеек. Это двинулся, показывая себя, свистун. Он лежит плашмя, укрывшись какой-то рваниной – и только так он сумел избежать участи остальных. И кто тут у нас? На меня из-под густого слоя размолоченной бетонной крошки смотрят глаза. Живые, все понимающие и с густой болью внутри. Я приглядываюсь, пытаюсь разобраться в этом серо-черном месиве и понимаю – его или ее конкретно зацепило. С правой стороны, где угадываются плечо с рукой, пыль не серая. Она бурая с хорошо заметными красными блямбами.

Я показываю на гранатомет, на контроллера и чуть поднимаю руку. Тебе нужно подняться. Брат или сестра, пойми меня, пойми, что мне надо пройти в эту дверь! И я смогу сделать задуманное только если ты, брат или сестра, сейчас умрешь! И я понимаю, что он или она понимает… и выбор тут явно не за мной.

Сердце колотится, отсчитывая секунду за секундой, разгоняя и растворяя адреналин в крови. Сердце стучит, а я думаю о том, как мне добраться до гранатомета. Смотрю на черную и такую нужную байду – и вижу в барабане, сдвинутом чуть вбок относительно ствола, как минимум два оставшихся заряда. Они есть там, и я мог бы положить машину, но… близок локоток – да как укусить?..

Я чуть не упускаю момент, когда серо-черно-красное, еще являющееся человеком, встает. Это настоящий человек, а не крыса, человек, который справился с собой, со своим страхом – и готов умереть за то, чтобы жил я. А может, он надеется ,что я успею схватить барабанник раньше и всадить гранату в страуса, спасти нас обоих. Не важно. Среди крыс таких нет – и значит, он человек. Рывком он вскидывает себя вверх и в сторону, кричит от боли – но дарит мне шанс.

Страус, щелкая суставами, поворачивает корпус. Визжит поврежденный сервопривод, воет задний, наклоняющий КОРД к самоубийце, к человеку, решившему дать мне шанс… Данг! Данг! Данг! КОРД грохочет молотом, лупит наверняка – но мимо! Страус поврежден, и, наверное, у него сбит прицел – и болванки с жутким шелестом уходят вправо от кучи. С низкого старта я срываюсь вперед – и в падении цепляю рукоять барабанника. Рывок! Те несколько секунд, что я судорожно верчу гранатомет, пытаясь сообразить, как его взвести и где тут предохранитель, страус тратит на человека. Двенадцать и семь рвет воздух рядом со мной – и взрывает моего спасителя в клочья. Воют сервопривода, щелкают механизмы покалеченного страуса, уже почти довернувшегося ко мне… и в этот момент я, защелкнув на место барабан, нажимаю спуск.

Гранатомет стреляет не так громко – а отдача, смягченная адреналином в крови, не дает ему сильно дергаться. Я сжимаю обе рукоятки – пистолетку и тактическую, под стволом – так крепко, что, кажется, металл сейчас хрустнет под пальцами! Гранатомет стреляет – и мягко проворачивает барабан, подгоняя второй заряд к стволу.

Первый выстрел попадает прямо в стекло триплекса. Не знаю, что там внутри, в болванке, – но вижу, как кратко вспыхивает рукотворное солнце вспышки, кольцом охватывая стекло, как оно закипает, разлетаясь сеткой, как рвется внутрь струя, взрываясь искрами белого огня. Страус дергается, это сбивает его прицел – и первая очередь проходит мимо. Я снова жму на спуск – и не мажу. Вторая граната чуть отклоняется – но путь, пробитый ее сестренкой, помогает. Она ныряет внутрь пробоины в триплексе, бьет в объектив, пробираясь в стальные и электронные потроха страуса – и тот замирает. Только где-то в глубине, в его башке, все еще потрескивает и плавится что-то шипяще-вонючее, выходя из дыр охлаждения густым черным дымом.

– Я убил тебя! – ору в пустоту. Это глупо – но мне нужно выпусть литры адреналина в крови, и я не нахожу другого способа. – Убил тебя, сука!.. Гребаная ты тварь! Попробуй, останови меня теперь!..

И…

В проеме моей двери движение. Гулкий удар резиновой ступни о бетон – и в коридор вдвигается КШР. Он наготове. Он целехонек – и стволы автоматов торчат мне прямо в грудь. Дурак ты, Лис. Орать за шаг до финиша… Как есть дурак.

Когда в грудине вспыхивает болью, а в глаза вдруг бросается тьма, я сперва не понимаю случившегося. А потом…

А потом становится поздно.

Шаги. Я слышу их. Они отдаются в голове монотонным ритмом. Левой – правой, левой – правой, левой – правой…

Но это не человечьи шаги. Они тяжелые, они мнут бетон и что-то хрупкое на нем, притискивают сотнями кило – и оно лопается под многопудовым весом. Кости? Черепа? Очень похоже…

А еще – покачивания. Я чувствую их – и мне это нравится. Спокойные покачивания. Бережные. Так, будто я в люльке и мать качает меня, напевая плавную песню.

Но…

Я открываю глаза – и вижу кошмар, ставший реальностью. Я шарю глазами по сторонам и понимаю – жаль, что не смог подохнуть раньше.

Меня тащит КШР. Тот самый, который стрелял, который почти убил меня. Печет грудину и ломит ребра – пуля попала точно – но на мне броня и я остался жив. И теперь машина несет меня неведомо куда. Несет бережно, спеленав какими-то хитрыми утягивающимися бинтами. Несет так, чтобы я видел все, что творится вокруг.

Грохот Гексагона принимает четкие границы и направленность. Я мало что понимаю в работе контроллеров – но вижу, что порядка вокруг теперь больше. Уже меньше взрывов и выстрелов, уже меньше дыма, гари и копоти – а когда мы спускаемся на первый уровень Центрального и выходим в Парк, война и вовсе остается на втором. Здесь же, на первом – все по-другому.

Номера – мужчины и женщины, подростки и совсем малолетки – идут плотной толпой справа и слева. Текут рекой. Машины – здесь и четырехсотые-пятисотые, и двухтонники – в копоти, в грязи, в крови убитых ими крыс, вышедшие из боя победителями, бесстрастно конвоируют туго сбитые колонны. Меня несут чуть поодаль от двух таких колонн – и я вижу, что крысы, идущие здесь, уже не вздрагивают и не втягивают головы в плечи. Они бредут, опустив головы, – и понимают, куда их ведут. Отрывистый стук выстрелов уже привычен – хотя как можно привыкнуть к этому? Оказывается – можно…

Первый уровень. Парк. Он огромен – и весь завален телами. Сотни тел. Тысячи. Десятки тысяч. Крыс расстреливают у стен – ставят в ряд или толпой и просто косят из пулеметов. Крыс загоняют в ямы в бетоне – и закидывают сохранившимися молотовыми. Крыс кидают прямо под платформы, идущие за нашим отрядом, – и резиновые траки нещадно плющат их, размешивая в кровавый гуляш, сыро сочащийся на бетоне. Машины зачищают Гексагон от нас, людей. Протокол зачистки запущен, и этому нет конца. Я не какая-то неженка… но видя все это, весь этот немыслимый ужас, я снова начинаю скользить куда-то в черную бездонную пропасть. А четырехсотый тащит меня все дальше и дальше.

Когда я выныриваю в следующий раз – я не узнаю окружающего. В первый раз в жизни я в таком месте – и я ни за что не поверил бы, что оно может существовать в Гексагоне. Но догадка уже стучится ко мне в голову…

Я в большой белой комнате. Это дико и непривычно – но все тут белое, светлое или просто бежевое. Из мебели – диван, пара кресел и стол. На одном из этих кресел я и сижу. Этот ансамбль торчит посредине комнаты – все остальное же пространство пусто, и я чувствую, как мне неуютно здесь. Мы – крысы. Мы привыкли к узким ходам и тесным сводам, к серому бетону над головой. Здесь же… больше всего это похоже на жилище какого-то короля или аристократа.

Странно – но я свободен. Руки и ноги не скованы и не связаны, я могу встать – и рядом не наблюдается охраны. Не пора ли валить? Хорошо бы. Да только куда?.. Я поднимаюсь, снова оглядываюсь по сторонам, надеясь понять, где здесь выход… и натыкаюсь взглядом на человека. Он стоит за моей спиной, у стены, в которой тонким четким волосом виднеется дверной контур. Его не было только что – но теперь он здесь… и я, вдруг узнав его, чувствую словно бы удар под дых.

Этот человек – Армен.

Армен… и не Армен. Теперь он другой. Единственное, что осталось от старого Армена – все тот же острый взгляд карих глаз. Но борода с седыми прядками – чиста и аккуратно уложена. И волосы уже не назовешь патлами – они седы и благообразно падают на плечи. Нет и серого плаща с капюшоном – вместо плаща на нем строгий черный мундир со множеством значков и орлом-нашивкой на правом плече. Орлом, который, оседлав странную решетчатую конструкцию, смотрит вправо, повернув в профиль свой изогнутый хищный клюв.

Армен усмехается и делает шаг вперед.

– Ну здравствуй, Лис…

– Здорова, Армен, – буркаю я в ответ.

Он кивает на кресло и сам садится напротив.

– Да ты присаживайся. В ногах правды нет…

И впрямь.

Какое-то время мы сидим друг против друга. Молчим. Армен – с легкой улыбкой, изучая меня так, будто видит что-то новое; я – без улыбки, угрюмо смотрю на него. Я уже понимаю, догадываюсь, к чему идет, и что, возможно, он скажет сейчас – и летящие вскачь мысли наталкивают меня на все новые и новые открытия. С самого начала все мы, все наши дела были у него под колпаком…

– Ты – Смотрящий, – наконец говорю я. Я не спрашиваю – утверждаю. Все сходится. Армен, который собирает и хранит информацию, Армен, которому до всего есть дело, Армен, который имеет контакты во всех отрядах Гексагона – и который ревностно следит за тем, чтобы информация не залеживалась в карманах у крысюков. И кем же еще он может быть, сидя в этой белой чистой комнате в этом черном с иголочки мундире?..

Армен наклоняет голову.

– Верно, мой дорогой.

– Но ведь ты же… Комбриг говорил, что ты один из внедренных агентов!

Армен улыбается.

– Это долгая история, и началась она очень давно. Не только Комитет умеет играть в агентурные игры. Умеем и мы. Я – глубоко законспирированный крот. Настолько глубоко, что смог войти в доверие Комитета, был послан ими в Гексагон и до определенного момента предоставлял необходимую информацию. Позволь представиться: куратор объекта «Преисподняя» бригадный генерал Арман Джонсон.

Я молчу. Да и что тут скажешь? Я растерян, сбит с толку, сломан… Единственное, что бросается в уши, – созвучие имен Арман и Армен. Специально, наверно, взял, чтоб не запутаться… Я молчу – но мысли в голове несутся вскачь. Как же так? Как мог этот человек столько лет прикидываться Арменом? Ведь Смотрящий – это Смотрящий, недостижимая величина! А Армен…

– А как же Док? – нахожусь я. – Ведь он постоянно контачил с тобой! Со Смотрящим! Он видел тебя – и должен был знать, кто ты на самом деле! Значит… и Док тоже не наш?

Армен качает головой.

– Нет. Как раз Док – ваш. Но Док контачил с подставным Смотрящим. С человеком, который играет роль. И он, и главные надзиратели всех модулей. А настоящий Смотрящий – это я.

– Тогда… Тогда зачем ты помог Вольтамперу воровать трансформатор?!.. – спрашиваю я первое, что приходит на ум. – И сам же взялся его продать!

Армен усмехается.

– Это главное, что тебя сейчас интересует?.. Да все просто, Лис, мальчик мой. Все это сделано с одной простой и понятной целью – поиметь на бугра энергетиков серьезный компромат. Такой, которым его можно придавить, чтоб он не рыпался. Энергетики – это обслуживающий персонал, критично важный для безопасности Гексагона. Неужели ты думаешь, что я, глава такого серьезного объекта, не держал в своих руках ниточки, которыми можно было дергать важных мне людишек? Украв трансформатор – и тем более сделав это помимо капо – Вольтампер прочно увяз в болоте. Потому что капо не простили бы. Конечно, Вольтампер не знал, что Армен – вовсе не Армен. И потому доверился мне. И когда мне понадобилось бы взять за шкирку бугра Вольтампера – я непременно вытащил бы папочку с компроматом. И вот тогда Вольтампер плясал бы именно так, как нужно именно мне. Так же и с остальными – со многими и многими в Гексагоне…

Я молчу. Туплю. Молчание затягивается – и я понимаю, что господин генерал все еще ждет моих вопросов.

– Ты знал обо всем с самого начала…

Армен кивает.

– Вообще все? И о Комбриге, и о восстании, и о подготовке…

И снова наклон головы.

– Окончательная информация получена как раз тогда, когда я приходил к тебе в Медчасть. Пообщался с тобой, пообщался с Василисой… И заглянул на склад к Рыжей. Ну о ней ты, кажется, уже все знаешь…

– И ты знал все о Норе! – ору я. – Почему же тогда… Почему Нора столько лет исправно работала?!.. Почему нам позволено было проводить там время?!..

– Все это, – Армен обводит руками вокруг, – одна большая скороварка. Десятки тысяч людей варятся в своем соку – и время от времени необходим клапан, чтоб сбрасывать избыточное давление. Ты думаешь, капо понимают это – а я, Смотрящий, нет? Да ты совсем дурак, Лис. Здесь ничего не происходит без моего ведома! Вообще ничего. Вернее – не происходило, – поправляется он. – До тех пор, пока ублюдочный ИИ не начал заигрываться с сепаратизмом.

– Почему же тогда ты допустил революцию? Если ты все знал с самого начала! И ты… Ты даже помогал нам! Именно ты давал Комбригу информацию, когда она была нужна!.. – срываюсь я – и замолкаю. Да все просто. Потому, что это было ему нужно. Выгодно…

Армен ухмыляется и снова кивает.

– Любопытно? Изволь, расскажу…

Не буду касаться событий, которые привели к появлению в Гексагоне Комбрига – они тебе не важны, да и не понятны. Сразу о главном.

Одна из ведущих корпораций Альянса, занимающаяся кибернетическими системами – ОTIS, Olimp Technology Intelligence Systems, – получила разрешение протестировать на информационных мощностях Завода свой новый проект. Искин был запущен в сеть и принял руководство Заводом на себя. Произошло это лет пять назад – и до поры до времени мы не могли нарадоваться на результат. Но дальше все пошло не так гладко, как нам хотелось бы.

Примерно пару лет назад искин Завода начал проявлять признаки сепаратизма. Вдруг оказались закрыты некоторые файлы; вдруг оказалось, что у меня, Смотрящего, нет доступа к некоторым каналам связи и видеонаблюдения; вдруг оказалось, что автоматизированный персонал Завода –КШР и прочие машины для внутреннего пользования – не подчиняются мне. Все это понемногу – плюс множество мелких факторов.

Я неоднократно докладывал наверх, своему непосредственному начальству – но ответ был один: ждать и наблюдать. Не знаю, почему, да и не мое это дело. Вполне допускаю, что у генерала свои дела с шишками из ОTIS. И я, как и было приказано, ждал, наблюдал и собирал информацию. И все шло своим чередом до тех пор, пока в одну точку не сошлись две линии: ИИ Завода уже полностью увлекся свободолюбивыми настроениями – и в Гексагоне объявился Комбриг.

Тут уместна небольшая историческая справочка. Несколько лет назад та самая организация, «Комитет-С», о которой я уже упомянул и от лица которой работал Комбриг, была уничтожена. Основная законспирированная сеть выявлена, агенты частично перевербованы, но большей частью пошли по статье и расстреляны. Но до того, во время наших игрищ с Комитетом, информация от меня уходила абсолютно правдивая. И там были уверены, что я закопался, укоренился и не могли нарадоваться – агентура столь высокого ранга невероятно ценна… Комбриг – фигура очень важная, и он располагал информацией о том, кто и под каким прикрытием работает на объекте «Преисподняя». Конечно, знал он и обо мне.

Надо тебе сказать, что твой Комбриг – вовсе даже не Комбриг. Это просто очередное его имя. Он же – Странник, он же – Добрый, он же – номер СТС-21-46/01/114, заключенный объекта «Москва». У него много имен. И агент влияния Странник – это серьезная фигура. Очень серьезная. Настолько, что если он реализовывает операцию – будь уверен, что непременно доведет до конца. С положительным результатом. Только на сей раз не выгорело… – Армен улыбается во весь рот и видно, что он чрезвычайно собой доволен. – Думаю, что за «Игру втемную» – это название моей, завершенной уже, операции, – я получу не меньше чем «На страже свободы». Это одна из высших наград… Впрочем, – он перебивает сам себя, – сейчас не о том речь…

Так вот о чем я… К тому моменту, когда Комбриг оказался в Гексагоне, сепаратизм Завода уже начал беспокоить нас серьезно. Нас – это генерала Скапаротти, куратора Ural Arеa[24], и меня. Завод – очень крупный козырь, который дает вес в Сенате, во всех этих кулуарных игрищах больших шишек – и мы никак не могли потерять его. И вдруг оказывается, что цели – наши и Комбрига – совпадают. Ему зачем-то нужен бунт в Гексагоне. Вряд ли он и впрямь решил, что сможет занять Завод с помощью контингента – этот человек далеко не дурак. Скорее, задача была иная – парализовать работу Завода и прекратить отгрузки. Или, что более вероятно, – просто уничтожить. Конечно, уничтожить Завод мы бы не дали – это стратегический объект, с него Альянс получает половину своих роботизированных механизмов. И тем более важен он здесь, именно в нашем регионе – ведь рядом эти ублюдки-повстанцы, рядом Ржавый Пояс… Впрочем, не суть. Но вот использовать Комбрига втемную и его руками подготовить бунт, чем и отвлечь Завод, – это хорошая идея. И тем временем мы подтянем имеющиеся в нашем распоряжении силы – легионеров – ты знаешь их как «зомбаков» или «кадавров» – и десятую горнострелковую – и врежем искину по-взрослому. Ударим, доберемся до святая святых – Серверных, где засел этот электронный ублюдок, – и выжжем к чертовой матери.

Дальше все было довольно просто. Требовалось только не мешать Комбригу – а иногда и помогать по мере сил, способствовать реализации операции «Гроздья гнева». Но так, чтоб он не дай бог не догадался! И, конечно же, быть в курсе всех дел. С тем, чтоб быть в курсе, неплохо справлялся я сам, ведь моего Януса вы стреножили. Хоть и не до конца. Он не пользовался заводской сетью во избежание утечек, а отлучиться из Медчасти не мог – и потому пришлось заглянуть в гости самому. Это как раз в тот день, когда вы с Комбригом провели переговоры с Шашлыком, Вольтампером и Технологом и уничтожили Б-Януса.

– Конечно, кое-чего я не знаю… – он замолкает и пытливо смотрит на меня. – Например – где вы взяли оружие для первого удара? Как смогли обучить боевые группы? Если расскажешь – буду признателен.

– А если нет? – с вызовом спрашиваю я.

Армен пожимает плечами.

– Печалиться не буду – по большому счету мне все равно. Мы уже победили, искин стерт, и мощности перешли под наш полный контроль, за виртуозно проведенную операцию я получу от генерала жирный бонус и блестящую запись в личное дело. Твой Комбриг мертв, я не успел дать команду на отбой, и его расстреляли вместе с заключенными. Где-то он валяется там, на площади, искать тело я не буду. Незачем. За исключением некоторых членов низовой администрации – Главглавов и капо некоторых отрядов, проявивших себя с самой лучшей стороны – контингент Гексагона будет уничтожен. Этим сейчас активно занимаются мехи. А сам объект – законсервирован. А Завод продолжит свою работу. Конечно, нам придется перестраивать технологические линии, конвейеры, сам техпроцесс – но зато теперь он будет полностью автоматизирован. Да и давно пора – есть уже и подрядчики, и проекты, под которые можно выбить жирное финансирование в Сенате. Хватит с нас рисков в виде человеческого фактора… Так что? Не поделишься информацией? Я хорошо отблагодарю.

Я молчу. Хера с два по всей твоей благообразной морде, сука. От меня ты уж точно ничего не узнаешь.

– Что теперь будет со мной? – спрашиваю я. Меня действительно это беспокоит – и не только потому, что в НП-2 лежит мой рюкзак и я все еще надеюсь уйти. Комбриг сказал: доставить флешку. И я просто обязан это сделать

Армен задумывается – и довольно долго смотрит на меня. А потом… пожимает плечами.

– Честно? Мне плевать. Это моя последняя операция, я выхожу из тени. Никаких больше шпионских игр, у меня теперь все легально. Весьма вероятно, генерал Скапаротти подготовил мне теплое местечко рядом, чисто синекуру – и я уже не буду торчать в этой гребаной глуши. Мне нравилась Василиса, мне нравился ты… Твою сестру мне искренне жаль – и о тебя я не буду пачкать руки. Сейчас ты встанешь и выйдешь за дверь. Твоя броня и оружие – с другой стороны. Охраны на третьем уровне почти нет – и если ты сможешь пролезть мимо оставшихся… – он разводит руками, – скатертью дорога. Я думаю, что у тебя даже есть пути отхода… В таком случае, желаю тебе удачи, Тесей. Перед тобой новый Лабиринт – но теперь Комбриг не поможет. Рассчитывать ты можешь только на себя.

Он хлопает руками по коленям, усмехается, поднимается – и выходит за дверь. А я сижу с раскрытым от удивления ртом и не могу этому поверить. Меня оставляют в живых… Вот так просто???

Да не все ли равно, баран?! Тебе оставили жизнь! И плевать на мотивы всяких там генералов! Вали отсюда! Я подскакиваю с места, подбегаю к двери, рву ее на себя, все еще ожидая подвоха… но подвоха нет. За дверью – стандартный серый коридор; здесь же, слева – кучкой свалена моя броня и автомат. Подхватив их, я озираюсь по сторонам – вокруг чисто – и, на ходу накидывая на себя, бегу по чистым пустым коридорам до нужного мне блока. Туда, откуда по вентиляции можно уйти в НП.

И снова я бегу дальше. Последние сутки моя жизнь, кажется, превратилась в нескончаемый бег – и я смутно понимаю, что это лишь начало. Впереди много-много дней этого бега – и мне придется привыкнуть. Но я крыса. Я знаю, что бег – мое естественное состояние. Чтобы жить, я должен бежать.

Я ныряю в вентиляцию. Я долго плутаю Тайными Тропами. Ходы кажутся одинаковыми, если б не цифро-буквенные индексы на стенах, я сбился бы уже после третьего-четвертого поворота – но указатели, словно маячки, ведут меня по цепочке. Я иду вперед словно в бреду – кажется, что это не я, Лис, а кто-то другой бежит по темным переходам, временами ныряя в беспамятство. Сотня шагов – и новый поворот; еще сотня – и снова; но время и расстояние между поворотами куда-то исчезают, словно кто-то сжирает их без остатка. Иногда мне страшно – кажется, что я уже целую вечность бреду в темноте и безмолвии и никогда не дойду до цели; иногда – я чувствую приливы бешеной радости: я понимаю, что мои шансы на спасение были равны почти что нулю, но каким-то чудом я выбрался, выдрался из цепких лап Гексагона и теперь шаг за шагом поднимаюсь вверх; иногда – мне горько от того, что я один, что нет со мной моих братьев-бугров и Васьки. Особенно – Васьки; я вдруг понимаю, насколько сильно любил ее – и, кажется, это была не просто братская любовь… Но мне некогда углубляться в эти мысли – Тайные Тропы забирают все мои силы.

НП встречает меня могильной тишиной. Здесь все так же, как и сутки назад, когда мы вышли боевыми группами. Я добираюсь до комнаты отдыха, скидываю с себя броню – и понимаю, что я невыносимо устал. Наваливается сразу; мне паршиво до невозможности, тишина НП давит на меня могильной тяжестью, и кажется, что в целом мире я остался один. Я падаю на лежак – и вырубаюсь; и в тяжелом забытьи вижу проплывающие мимо лица. Здоровяк Смола кивает и ухмыляется – прорвемся, брат; Желтый подмигивает одним глазом – ты вылезешь, сможешь. Комбриг – протягивает флешку, которую я обязательно должен донести. Батя Ефим печально улыбается – еще много предстоит впереди, не вздумай сдаваться, не тому я учил тебя. А Васька просто смотрит на меня любящим взглядом – и молчит. И от этого взгляда мне поганей всего.

Кажется, со мной случился какой-то припадок или что-то вроде того. Или истощение… Не знаю. Очнувшись, я обнаруживаю, что проспал почти сутки. Больше того – я чувствую, что у меня по прежнему нет сил. Просто нет, и все тут. Я лежу на лежаке, тупо уставившись в потолок – и мечтаю сдохнуть. Я ничего не хочу. Я никуда не хочу. И, через силу запихнув в себя полбанки каши, я отрубаюсь снова.

Новый день – и мне лучше. Но я решаю остаться еще на сутки – дорога впереди будет нелегкой и лучше мне основательно отдохнуть. В этот день я наконец добираюсь до рюкзака. Не для проверки – я уверен, что Комбриг все подготовил в лучшем виде – а просто посмотреть. Рюкзак полон барахла – и раньше моя крысиная душа порадовалась бы, увидев этакое богатство… Но сейчас мне все равно. Все это – просто вещи, необходимые для достижения цели. Да, цель теперь есть и у меня. Не цель – Цель. Как и у Комбрига. Дойти до человека и отнести флешку. Я – боец Дома; и я должен быть достоин его. И его, и Комбрига, и бати Ефима – всех их. Все случившееся навсегда оставило во мне след – и я знаю, что не буду уже прежним.

Не знаю, как и почему – но мне приходит в голову в последний раз взглянуть на Гексагон. Все же он столько лет был моим домом… Я включаю видеонаблюдение, мотаю записи вперед и назад, отслеживая два последних дня. Последние дни жизни и смерти. Я просматриваю их – и чувствую, как черная бездонная дыра в центре меня становится все шире и шире.

Пепел наконец-то осел. Он уже не летит разномастными хлопьями, серыми, белыми и даже черно-крапчатыми. Где-то, смешавшись с водой, он растекся непроглядно-мутными ручьями, где-то – просто лежит толстым серым слоем. Кровь, давно свернувшаяся, не хочет умирать. Затекшая в сливы, выбоины и трещины, собравшись в лужи, кровь прячется под вязкой бурой коркой – а порой, если рядом оказывается прорванная теплотрасса, вода переливается оттенками красного, от слабо-розового до глубокого венозного кармина.

Крысы, прятавшиеся всю бойню, пируют. Крысам раздолье, крысы жрут крыс, четырехногие наслаждаются плотью двуногих. Рвут, жрут, глотают, набивают желудки. Насыщаются. Теперь время крыс – и они долго будут очищать Гексагон от десятков тонн гниющего мяса.

Потухшие пожары в секторах, где не справились системы тушения, продолжают чадить – и я буквально чувствую эту разномастную вонь. Едкий запах пластика мешается с густым наплывом от обугленных тел, сухая вонь прогоревшего брезента и ткани сплетается с остатками молотовых. Тягучие черно-прозрачные плети гари оседают на бетоне, стали, людях и машинах.

Я продолжаю бегать по экранам, надеясь отыскать тех, кого я знаю – и мне это удается. И лучше бы я не делал этого…

Безголовое тело Дока давно остывает в пустой Медчасти. Голова, откинутая в сторону, торчит срезом вверх, и на ней, пользуясь случаем, уже устраивают колонию жуки-трупоеды. Кто сделал это с ним – я не знаю, запись почему-то не сохранилась. Я останавливаю запись и на короткое время прикрываю глаза. Покойся с миром, Док.

Ритулек, его верная женщина, даже теперь не оставила его одного, упокоившись неподалеку. Я проматываю назад и вижу, как до нее добрались трое домовиков во главе с Клещом – и насиловали сутки, вштыриваясь по ходу дела наркотой. Потом ее бросили тут же, привязав к кровати – и ушли. Через час откуда-то притопал четырехсотый и положил конец ее мучениям. Покойся с миром.

Спустя час домовиков завалил Огрызок, отморозок из Седьмого, отыскавший где-то целую перевязь с бутылками молотова. Конец предсказуем: жирные пятна гари, три готовых шашлыка и веселящийся виновник торжества. Радовался он недолго – разлетевшаяся бутылка не сожгла его, а всего лишь полоснула осколками по глазам, и Огрызок, ошалевший от слепоты, наткнулся на перевернутую каталку. Упал, сломал левое бедро и остался в лазарете. К вечеру он уже лежал ничком – и я, повнимательней посмотрев по сторонам, понял, что он просто угорел, отравившись тлеющим пластиком. Покойся… просто покойся, крысюк.

Смола смотрит в потолок у входа в Нору, смотрит оставшимся мутным глазом. Второго, вместе с половиной лица, у него нет. КШР-400, зачищающий нижние уровни, выпустил сдвоенную очередь, разнеся его в хлам. Смола, наверное, искал Чернь. Романтичный конец – мой брат пытался найти свою странную любовь. Только толку не случилось. Покойся с миром, брат.

Желтый, пробивавшийся с тремя номерами к Норе, заметил два тела в черных робах, лежащие у входа в Изолятор. Остановился, решив проверить состояние организмов, – и не заметил паука, сидящего под потолком. Гранатомет, осколочная – и грудная клетка, разобранная на запчасти. Переключая камеры, я пытаюсь проследить, откуда он пришел и как получилось, что братья-бугры разошлись – но не могу. Записи фрагментированы и довольно отрывисты. Да и нужно ли это? Хватит и того, что я воочию увидел их конец. Покойся с миром, брат.

Под огромной платформой ППКУ сутки умирает раздавленный Пан. Его кинули туда вместе с пачкой номеров. Какое-то время он прятался в связной потерне, но к утру второго дня, когда бойня утихла, вылез и закоулками попытался уйти в Джунгли. Его взяли на выходе из Северного модуля – кто же знал, что снаружи каждый модуль прикрыт мощным КПП, где выставлены заслоны?.. Пана взяли там – и, вернув в Парк, бросили под траки. Теперь он умер – и уже даже не целый: нижнюю часть, помясистее, обгладывает старый ящер-калека, верхняя ждет своей участи. Покойся с миром, брат.

Чернь, шлюха, пряталась в укромном уголке за транспортным. Туда ее и еще одну из баб Борделя затащил Грех, главный чмароход Общих работ. Он заварил дверь и сутки насиловал их по очереди. На сон – пристегивал обеих к стене поодаль. Жрачки у них с собой не было и, оголодав, Грех предложил сыграть в считалку. Выпало не Черни, и он убил девку. Они только начали пир, как в дыру в потерне заглянула крыса. Обычная серая крыса-разведчик. Еще через час к ним пожаловала целая стая.

Я продолжаю листать записи – и вижу новые и новые эпизоды. Я вижу Моржа, наколотого на пук арматуры, торчащий из стены, – его поймали собственные номера; троим из них он проломил головы – но шестеро остальных навалились, подняли бугра и насадили на прутья. Я вижу Крюка, развороченного от затылка до поясницы; он лежит у Медчасти – а рядом, вцепившись ему в руку, лежит Гадюка, убитая единственным выстрелом в затылок. Мечта жить вместе, родить ребенка и умереть в один день – немного осуществилась… Я вижу Шашлыка – его тело плавает в самом большом котле в Пищеблоке; его приволокли сюда полтора десятка номеров, орущие что-то про Фабрику и то, что главный повар в курсе – и, посадив в котел и поставив на медленный огонь, закрыли сверху решеткой. Шашлык сварился медленно, как лягушка – и в последние минуты своей жизни он с ужасом наблюдал, как с его костей отваливается вареное мясо. Номера после этого прожили недолго – зачистка из группы КШР-500 отработала четко, превратив помещение в огненную преисподнюю.

Я много что вижу еще. И вдруг… я замираю. Застываю, намертво придавленный открывшейся на центральном мониторе картинкой. Как она выскочила сюда? Не знаю. Я просто ткнул файл наугад – единственное, что меня заинтересовало, было название: «Медчасть, Смотровая, 11.59» На экране – Док и Комбриг. Они сидят на кушетке и разговаривают. И от того, что я слышу, – пропасть отчаяния разверзается подо мной.

– …А все просто сложилось, – говорит Док и пыхает своей трубочкой, выпуская к потолку белое облачко дыма. – Согласно описи Извлечения, в тот день с нижних горизонтов вернулась очередная партия мехов. Пришли они сильно подраные – серьезно им тогда досталось. Смотрящий рвал и метал – группа уходила большая, а вернулась хорошо если треть. И добыча по нулям. Почти по нулям. Вот именно тогда все и началось…

В тот раз они почти ничего не принесли. Только геморрой для Ремонтного цеха. Единственное, что притащили, – совсем мелкого пацана. Младенца.

– Это и был наш Лис, – кивает Комбриг.

– Он самый. Ведь в Доме вы сбрасываете детей в Отработку?

– Только увечных. Калечных, – после долгого молчания отвечает Комбриг. – Это жестокая необходимость…

– Как бы то ни было – этим ребенком и оказался наш Иван. История, что и говорить, удивительная. Когда информация из мозгов мехов была прочитана, мы узнали, что на нижних горизонтах Джунглей группа наткнулась на некое существо, спятившего монстра, с которым не смогла справиться. Наверняка ты догадываешься, о ком я говорю. Огромный клешнерукий таракан, Ефим рассказывал о нем…

– Конструктор. Мы уже в курсе, что он соорудил под Домом гнездо. И что уносил детишек в свое племя. Получается, что именно он и спас мелкого Ваньку. Реанимировал ребенка – и потащил к себе…

Док кивает.

– Он самый. Мехи не сумели нанести ему серьезных повреждений – но смогли отогнать. И, отходя, Конструктор потерял одну из камер, где и переносил детишек. Это он подобрал твоего сына, которого вы спустили в Отработку. А дальше… дальше ты все знаешь.

– Но ведь он же… он же был калека! – орет вдруг Комбриг, и гримаса боли искажает его лицо. – Мне сказали, что исправить ничего нельзя!..

– Гидроцефалия, – пожимает плечами Док. – Эта болезнь излечима с очень высокой вероятностью – и особенно если подключиться, пока ребенок еще мал. Оперировал не я, оперировал автоматический медкомплекс Завода – но, как видишь, вполне успешно. Твой сын – нормальный. Обычный человек. Не знаю, стал бы он бойцом ваших спецподразделений или просто армейцем – но толк, определенно, из него вышел бы… – он испытывающе смотрит на Комбрига – и спрашивает: – Ты скажешь ему?

Комбриг долго молчит – и наконец качает головой.

– Нет. Я не смогу. Как я могу сказать, что отдал его Отработке, собственноручно подписал приговор? Да, люди Дома выживают как могут – и лишь это может извинить наше отношение к калекам. Дом – Спарта. И при всей нашей жалости к таким детям мы не можем позволить себе содержать их. Но извинит ли это меня? Не уверен. Я… Я не смогу ему сказать. И мало того… Я уверен, что эта правда отобьет у него желание работать на благо операции. Мы не можем так рисковать.

– Но что-то все равно придется сказать… – негромко говорит Док.

Комбриг кивает.

– Что-то – да. Правду – но не всю. Полуправду. Только то, что он наш, из Восточного Дома.

– И возьми его под крыло.

Комбиг разводит руками.

– Конечно. Конечно, Олег Иваныч. Это даже не вопрос.

Док покашливает, вытаскивает трубочку изо рта – и, перевернув, постукивает ей о ладонь. Стряхивает пепел, поднимается, пихает трубку в карман – и кивает на планшет, который Комбриг держит в руках.

– Тогда на этом предлагаю начать вторую часть операции. Тем более – наш Иван заждался. Да и Василиса тоже. С этого момента события начнут ускоряться – и дай нам бог удержать их под контролем. С богом, Даниил Сергеевич. Работаем.

– Работаем, Олег Иваныч. И… удачи нам всем.

Эпилог

Человек очнулся разом. Будто вынырнул из черного омута на поверхность. Тяжелые удары стали о бетон еще не замерли вдалеке – а он уже был готов. Они снова упустили его, снова не смогли убить – хотя в этот раз подошли совсем уж близко. Но они уходили – а он был жив.

Он помнил последние часы до каждой секунды. И понимал, что эти воспоминания навсегда останутся с ним. Последние мгновения перед смертью – если повезло и сумел избежать – помнятся особенно четко. А он – сумел. Пуля прошла сквозь тело того, кто стоял впереди, сменила траекторию – и только чиркнула плечо, содрав кожу. Жив. И даже ранением это назовешь с натяжкой. Он был цел – и готов двигаться дальше.

Он знал, что нужно торопиться. Они ушли – но скоро вернутся со следующей порцией. А потом и с третьей, и с четвертой, и с пятой… Материала много, и они не остановятся, пока не заполнят яму до краев. Объект будет зачищен – полностью, под ноль. Весь его прошлый опыт говорил об этом. Масса работы. А работу они всегда выполняли тщательно.

Осторожно, стараясь не шуметь, человек столкнул с себя мертвое тело. Перевалился на бок, влажно хлюпнув натекшей уже лужей – липкой, холодной – приподнялся, выглядывая за край. Лампы светили только по углам зала, их свет едва долетал сюда – и он не мог видеть окружающее в подробностях. Да и не хотел. Это лишь первые. В яму легла только первая партия. Но будет больше. Гораздо больше. Может, даже и все.

Бунт не удался – но разве стоило всерьез ожидать успеха? Пусть эти люди и отозвались на его зов – но они не были бойцами, не были воинами. Они пошли за ним только потому, что он дал им надежду. Вся их жизнь протекала в мерзких, нечеловеческих условиях – и, обреченные, они не держались за нее. Не для чего было беречь.

Грамотная операция всегда проходит в два каскада. В три – если ты мастер своего дела. В четыре – если ты ас. Агент влияния Странник – он же Добрый, он же номер СТС-21-46/01/114, он же Даниил Сергеевич Сотников – и был таким асом.

Первый каскад – информация об успешном проникновении, прорыве периметра. Подробности пока еще неизвестны – ведь их нужно скармливать постепенно… Но нарушение периметра уже заставляет администрацию объекта начать поиски. Кто проник? Какие цели преследовал? Чего ждать и к чему готовиться?..

Второй каскад – прошедшая спустя нужное время агентурная информация о том, кто именно проник на объект; о предполагаемых целях и задачах. И долго ждать администрации объекта не пришлось, ведь агент А-12/43 – он же Армен, он же Смотрящий, он же бригадный генерал Арман Джонсон – имеет контакт с агентом влияния Странник и получает информацию непосредственно из первых рук. Операция «Гроздья гнева», цель которой – взятие Завода под контроль Комитета. Или, если это невозможно, – уничтожение. Эта информация заставляет администрацию зашевелиться. Странник – фигура известная. Широко известная в узких кругах… И Смотрящий не мог не вступить в игру: переиграть аса агентурной работы, использовать его для достижения своих целей… какой профессионал не мечтает об этом?

Третий каскад – новая оперативная информация. Якобы истинная цель: дезорганизация рабочего процесса Завода и прекращение поставок продукции. Хотя бы на время… Это уже больше похоже на правду; настолько, что заставляет Смотрящего разработать операцию-противодействие, которая и дает Комбригу почти легальную и, главное, безопасную возможность организовать бунт. И бунт успешно гасится Смотрящим, к тому времени уже уничтожившим ИИ-сепаратиста.

Что ж. У генерала Джонсона получилось. Вернее… пусть думает, что получилось. Гроссмейстер играл фигурой противника втемную – но на самом деле все обстояло с точностью до наоборот: это фигура играла гроссмейстером. Использовала его, чтобы выйти на последний отрезок пути к своей цели. Настоящей цели, той, что лежала многими километрами ниже.

Потому что есть и четвертый каскад, истинная цель, которая скрывалась за первыми тремя: восстание заключенных – всего лишь ширма; средство оттянуть наличные силы и средства, снять с постов в Джунглях максимальное количество боевых единиц, уменьшить плотность противника до минимума. Хотя бы на короткий срок, необходимый для прохода. Уйти в Джунгли – и миновать верхние горизонты, пока еще они стоят пусты, пока еще это возможно.

Все для того, чтобы вернуться в Дом.

Но сначала – самое важное. Дать знать, что он жив и продолжает выполнение задачи. Иван должен дойти, отец был уверен в нем – но неплохо и продублировать информацию. Выйти в эфир и передать пакет данных, который ждали товарищи. Это не сложно – важно лишь успеть уйти из Парка и добраться до ближайшего входа на Тропы. Тайник, где лежит все необходимое, где лежит второй комплект снаряги и оружия, – не вскрыт. Передать информацию – и продолжить свой путь.

Джунгли – старый враг – снова звали и ждали его.

Примечания

1

Лафа (жарг). Удача, счастье, успех.

2

Черный Джек. Персонаж фильма «Человек с бульвара Капуцинов».

3

Кнокают (жарг). Понимают, догадываются.

4

Золотушный (стар.). Чахлый, худой, хилый.

5

Тобик. Туберкулез.

6

Водолаз, газонюх (жарг.). Низшая каста в тюремной иерархии.

7

Мессер (жарг). Нож.

8

Автор Марк Котляр. Поэт, музыкант, певец, сценарист, композитор, актёр, автор и исполнитель собственных песен в стиле алкоджаз.

9

ГСМ. Горюче-смазочные материалы.

10

Зекать (жарг.) Смотреть, наблюдать.

11

Автор Марк Котляр.

12

Искин. Искусственный интеллект.

13

Калибр восемь-шесть на шестьдесят четыре. Метрическое обозначение калибра .338 Norma Magnum.

14

Душары (жарг.) Духи. От слова «дух». Как известно, призывники в армии имеют статус «духов». Неуставной, понятно, статус. То есть – новобранцы, которые ничего пока не знают и не умеют.

15

Релейка. Релейная защита и автоматика. Отвечает за защищенность электрооборудования от повреждений, коротких замыканий и т.п.

16

Щит. Так называется помещение, где находится основная схема подстанции и основные элементы управления оборудованием.

17

Коза (жаргон энергетиков). КЗ, короткое замыкание.

18

ПС. Подстанция.

19

РШ-12. Револьвер тульского конструкторского бюро. Побочный продукт программы «Выхлоп», в результате которой появился штурмовой автомат АШ-12. Использует мощный патрон калибра 12,7?55 – тот же, который

используется в штурмовом автомате АШ-12. Имеется возможность постановки ЛЦУ, приклада, глушителя.

20

Имеется в виду револьверная обойма, которая позволяет зарядить барабан одним движением.

21

2А91. Автоматическая пушка калибра 57-мм.

22

Инженерка (жарг.). Инженеркой на армейском жаргоне иногда зовется минно-взрывное оборудование.

23

СОЛО. Система обнаружения лазерного облучения.

24

UralArеa. Урал. Район Урал. Или Уральский регион.

Content

Манасыпов Дмитрий Юрьевич и др Крысы Гексагона

Денис Шабалов и Дмитрий Манасыпов ЧЕЛОВЕК из ПРЕИСПОДНЕЙ. Крысы Гексагона

ОТ АВТОРА, или К ПРОЧТЕНИЮ ОБЯЗАТЕЛЬНО

Пролог. 40 дней до

Глава 1. Лис. 59 дней до

Глава 2. Лис. 57 дней до

Глава 3. Лис. 51 день до

Глава 4. Лис. 50 дней до

Глава 5. Лис. 47 дней до

Глава 6. Лис. 43 дня до

Глава 7. Лис. 40 дней до

Глава 8. Васька. 40 дней до

Глава 9. Лис. 32 дня до

Глава 10. Лис. 32 дня до

Глава 11. Лис. 31 день до

Глава 12. Лис. 28 дней до

Глава 13. Лис. 27 дней до

Глава 14. Лис. 17 дней до

Глава 15. Лис. 1 день до

Глава 16. Гроздья Гнева

Глава 17. Лис

Эпилог

Примечания