Робертсон Дэвис

Чародей

© Т. П. Боровикова, перевод, 2021

© Д. Н. Никонова, перевод стихов, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

Робертсон Дэвис – один из величайших писателей современности.

Малькольм Брэдбери

Роман до краев переполнен темами музыки, поэзии, красоты, философии, смерти и тайных закоулков человеческой души.

Observer

Чистый восторг. Автор ведет читателей в головокружительное путешествие через 70 лет истории. Это книга, исполненная любви и мудрости, иронии и скорби.

The Boston Sunday Globe

Мудрый, человечный и неустанно захватывающий роман. Дэвис передает ощущение подлинной жизни в мире, рожденном его воображением, – мире, подчас волшебном и загадочном. Это лучший труд «одного из самых эрудированных, занимательных и во всех отношениях выдающихся авторов нашего времени».

The New York Times Book Review

«Чародей» – это возвращение Дэвиса к идеальной форме времен «Дептфордской трилогии» и «Что в костях заложено». Зоркий гуманизм, ирония и живость описания характеров, неизменно выпуклых и ярких… Замечательно смешной и острый роман, который не отпускает читателя ни на миг.

Publishers Weekly

Какое счастье – снова отдаться в руки гениального рассказчика.

Detroit Free Press

Эрудицию, остроумие и литературный талант Дэвиса уже давно отмечают все рецензенты, но его чародейство в художественном смысле этого слова достигает в романе новых высот.

The Dallas Morning News

Дэвис творит нечто вроде грандиозного оперного действа в прозе, полного знаковых характеров, архетипических сюжетных ходов, прочувствованных арий и виртуозных словесных поединков.

The Washington Post Book World

Изысканность, остроумие и высочайшая серьезность – смесь, приготовленная руками мастера.

The Cleveland Plain Dealer

Движители этой истории про необычного доктора и его друзей – всеобъемлющая энергия и острый глаз писателя, подмечающий красноречивые детали. Умело сплетенный, затейливый, захватывающий рассказ.

San Francisco Chronicle

Неотразим и полон жизненной силы. Всем своим сердцем и всем своим острым умом Дэвис отдает должное Великому Театру Жизни.

Sunday Times

Изумительное достижение. Блистательный роман, от которого невозможно оторваться – и одновременно философское размышление о жизни как занятии. Мне давно не попадалось такой отличной книги.

Financial Times

Верные поклонники Дэвиса немедленно распознают его страсть к фантастическому и языковой экзотике, коллекционерскую одержимость историческими анекдотами, привычную опору на фольклор и народную мудрость.

Observer

Голос Дэвиса узнается сразу, его манера неподражаема. О этот хитрый всеведущий рассказчик с насмешливым прищуром!..

Houston Chronicle

Первоклассный рассказчик с великолепным чувством комического.

Newsweek

Канадский живой классик и виртуоз пера.

Chicago Tribune Books

Робертсон Дэвис всегда был адептом скорее комического, чем трагического мировоззрения, всегда предпочитал Моцарта Бетховену. Это его сознательный выбор – и до чего же впечатляет результат!

The Milwaukee Journal

Невероятно изобретательно, сюрпризы на каждом шагу.

The Wall Street Journal

Высокая драма, полная гордости, интриг и страсти.

The Philadelphia Inquirer

Кем Данте был для Флоренции, Дэвис стал для провинции Онтарио. Из историй жизни этих людей, с их замахом на покорение небесных высот, он соткал увлекательный вымысел.

Saturday Night

Психологизм для Дэвиса – это все. Он использует все известные миру архетипы, дабы сделать своих героев объемнее. Фольклорный подтекст необъятен… Причем эта смысловая насыщенность легко воспринимается благодаря лаконичности и точности языка.

Книжное обозрение

Дэвис является настоящим мастером в исконном – и лучшем – значении этого слова.

St. Louis Post-Dispatch

* * *

Посвящается Бренде и нашим дочерям Миранде, Дженнифер и Розамонде

От автора

С глубокой благодарностью отмечаю, что я в долгу у доктора Ричарда Дэвиса за консультации по определенным медицинским вопросам. Я также благодарен Мойре Уортон за то, что она привела в порядок хронологию повествования.

Все ошибки, однако, сделаны мною собственноручно.

Единственный в книге портрет, написанный с натуры, – портрет города Торонто. Все прочие персонажи вымышлены, и любое их сходство с ныне живущими или когда-либо жившими людьми непреднамеренно.

* * *

Чародеи, знахари и белые ведьмы, как их называют, есть в каждой деревне и готовы, если к ним прибегнут, врачевать почти любые хвори тела и души… Как доказал Платон, болезни тела коренятся в душе; и, не утолив сперва душу, нельзя излечить тело.

Роберт Бертон. Анатомия меланхолии (1621)[1]

I

1

Следовало ли мне забрать вставные челюсти? Когда я работал полицейским врачом, я бы непременно так и поступил: кто знает, что могло застрять между зубами или забиться в щели? Я был бы в своем полном праве. Но в той необычной ситуации – какими неоспоримыми правами я располагал?

Начнем с того, что я был уже не полицейским врачом, а просто врачом; в первую очередь, надо думать, диагностом – как частнопрактикующим, так и преподавателем медицинского факультета (по предмету «Диагностика»). Таким образом, я оказался случайным, но компетентным свидетелем того, как бедный старый священник отец Хоббс скончался прямо у алтаря Господня в храме Святого Айдана утром Страстной пятницы. Когда он упал, я рванулся вперед – инстинктивно, как пожарная лошадь при звуках колокола. Я был еще молод и не знал, что врач не должен торопиться ни при каких обстоятельствах. Когда Чарли махнул рукой, отгоняя меня, и зашипел: «Это алтарь, сюда нельзя. Я все сделаю», я не хотел настаивать на своих правах (или, во всяком случае, привилегиях) врача. Чарли же отстоял свои права как священник, и это меня задело, но я не хотел ввязываться в словопрения. Мы были служителями двух конкурирующих культов: он – слуга Бога, я – слуга Науки, и в данных обстоятельствах я считал свое священство равным по значимости, если не более важным. Но я не хотел показаться обидчивым или поссориться из-за мелочи. Мы находились в церкви, верные только начали подходить к причастию, и умирающий упал внутри алтарной ограды. Видимо, я решил, что Чарли находится на своей территории и его право следует уважать. Что это было – рыцарственное отношение к слабому или высокомерие по отношению к низшему существу? Думаю, и то и другое.

Возьми я тогда челюсти, история, которую сейчас пытается выудить из меня эта молодая журналистка, была бы абсолютно другой. Более захватывающей? Не знаю. Но я совершенно определенно не собирался рассказывать мисс Эсме Баррон из газеты «Голос колоний» все, что мне известно. Если я оставлю кое-какие заметки в своем врачебном журнале, который веду через пень-колоду, их кто-нибудь найдет после моей смерти. Найдет много больше, чем просто «кое-какие заметки», но когда я это писал, то еще не знал, насколько рассказ меня захватит. Я не собирался изливать душу этой очень привлекательной, тактичной молодой женщине, которой не доверял ни на грош.

Она задала вопрос. Надо отвечать.

– Да, я подписал свидетельство о смерти. Я осмотрел тело, как только его вынесли в ризницу.

– Кто его вынес?

– Двое диаконов, которые прислуживали в алтаре во время мессы.

– Что такое «диакон»?

– Нечто вроде кандидата в священники. Низший священнический чин в англиканской церкви. Диакон стоит на пути к рукоположению и определенным образом участвует в службах, но не может совершать евхаристию или благословлять прихожан. И исповедовать не может, а принимать исповеди в приходе Святого Айдана было нелегкой работой.

– Это так называемая Высокая церковь?

– Очень высокая. Настолько высокая, насколько мог вытерпеть архиепископ. Литургия преждеосвященных даров утром Страстной пятницы – признак очень высокой церкви.

– Вы считаете, это было смело?

– Ну, если вы считаете, что возродить церемонию девятого века в Торонто в тысяча девятьсот пятьдесят первом году было смело, то да. Не сказать, чтобы наш город уходил корнями в Средние века.

– Что это за церемония? Очень пышная?

– Как сказать. Она так называется потому, что хлеб и вино для причастия приготовляют и освящают накануне ночью и хранят в боковой часовне. Это была особая служба, приуроченная к Страстной пятнице, и к девяти утра в храме собрались все силы прихода: хор наверху, знаменитый доктор Декурси-Парри у органа и хор перед алтарем для григорианских песнопений, с регентом – скандально знаменитым Дарси Дуайером, облаченным соответственно важности случая. Литургию служил всеми любимый старый священник отец Ниниан Хоббс, а сослужил ему отец Чарльз Айрдейл, которого я хорошо знал. В храме присутствовали почти двести человек…

– Что это за люди? Кто были прихожане?

– Самые разные. Смесь, типичная для Святого Айдана. Одни явно обеспеченные, другие явно бедные; от англосаксов до чернокожих – последних в приходе Святого Айдана было много, так как туда ходили грузчики с железнодорожного вокзала. Время от времени кое-кто из них прислуживал в алтаре во время литургии, и тогда некоторые прихожане отпускали шуточки насчет «черной мессы». Юмор в духе прихода Святого Айдана – ладан, припахивающий порохом. Еще на той службе присутствовали девять монахинь из ордена Святого Иоанна – поблизости располагались их монастырь и школа. О, приход Святого Айдана был очень сплоченным, а также весьма влиятельным, поскольку притягивал людей из всех районов города. Епархиальные власти…

– Что-что?

– Епископ и подчиненные ему священники, которые управляют церковным округом, епархией. Святой Айдан был для них жалом в плоть, поскольку от него прямо-таки разило Римом…

– Разило Римом? Что это значит?

– Мисс Баррон, если я буду вынужден читать вам лекции по азам истории церкви, мы никогда не закончим. Вы в курсе, что англикане – протестанты? Ну разумеется. Но в англиканстве есть одна ветвь, которая настаивает, что она – католическая церковь во всех смыслах этого слова, только не признает верховенства «римского епископа». Кое-кто придерживается белыми нитками шитого убеждения, что эта ветвь ведет свое начало от доавгустиновой кельтской церкви в Британии…

– Да, я понимаю. Я, вообще-то, не глупа. Но среди моих читателей много таких, которые ничего этого не знают, поэтому мне приходится писать доступно и интересно. Так каким образом Рим мог проникнуть в англиканскую церковь в Торонто?

– Традициями, которые сами по себе не очень важны, но в общей массе значимы. Например, то, что священников называют «отец такой-то», литургию – мессой, кланяются и крестятся во время службы, кадят ладаном и… ну, масса всего…

– Да-да, поняла. Но я хотела бы вернуться к моменту, когда старик умер. Расскажите, что в точности произошло.

– Казалось, все на мази. Поскольку Святые Дары были приготовлены накануне, их внесли в алтарь торжественной процессией после Поклонения Кресту, которое сопровождалось дивным григорианским песнопением. Много кадили. Потом отец Хоббс произнес молитвы перед причастием, взял выложенную специально для него гостию, поднял перед собой для всеобщего обозрения, положил в рот… у него сделался какой-то странный вид, и он рухнул. Айрдейл долю секунды не двигался – вероятно, сначала решил, что старик просто преклоняет колени. Но ведь это делают до того, как взять гостию. Забыл по старости лет? Но тут же стало ясно, что священник упал. Отец Айрдейл и диаконы бросились к нему, приподняли – но я видел, что он уже мертв.

– Так быстро?

– Я бы сказал, что прошло не больше десяти секунд.

– А откуда вы знаете, что он был уже мертв?

– У меня большой опыт. На войне и полицейским врачом. Научился узнавать по виду. Что-то отлетело.

– Как бы вы это определили?

– Именно в таких словах. Душа отлетела.

– Душа?

– Вы, кажется, удивлены.

– Да. Вы врач – и говорите о душе.

– Именно так.

– Я слыхала, что доктор Розвир, который работает в Центральной городской больнице, выразился так: «Я оперировал больше тысячи пациентов и ни разу не видел ни у одного из них внутри чего-либо похожего на душу».

– Знаю. Я тоже слышал, как он это говорит.

– Но вы бы так не выразились?

– Нет, я бы так не выразился.

– Вероятно, именно поэтому вы оказались в храме в тот день, когда старый отец Хоббс скончался в алтаре.

– Частично.

– Частично?

– Не будем в это вдаваться.

– Хорошо. Когда мне можно прийти снова?

– А когда вам нужно закончить статью?

– Это не к спеху. Нас несколько журналистов, мы работаем над серией «Торонто, которого больше нет». Мне бы хотелось прийти к вам еще несколько раз, если можно.

– Можно.

– Но прежде чем я уйду, скажите… Я пытаюсь выведать подлинную историю этой смерти, потому что потом ведь шли разговоры о канонизации, верно?

– Позвольте, мы оставим это на следующий раз? Я слышу, что у меня в приемной пациент.

Я проводил мисс Баррон к выходу, снова мучаясь вопросом: следовало ли взять вставные челюсти? Чарли Айрдейл настаивал, чтобы я тут же, на месте, выдал свидетельство о смерти, но, конечно, я не ношу с собой этих бланков. А раз мне все равно пришлось вернуться к себе в клинику, я мог бы и челюсти прихватить, провести несколько стандартных анализов – посмотреть, не прояснят ли они причину смерти. Но вышло так, что я не настаивал. А когда один из диаконов позвонил с напоминанием, я мог бы отослать в священнический дом при церкви и свидетельство о смерти, и зубы, указав в графе «причина смерти» остановку сердца. Ведь смерть человека всегда так или иначе наступает от остановки сердца.

Если у меня и были какие-то сомнения, вскоре они развеялись.

2

Мне следует быть очень осторожным с мисс Эсме Баррон. Не хочу сказать, что подозреваю ее в нечестности, но ей, как всем хорошим журналистам, свойственно неустанное любопытство. Она виртуозно владеет техникой перекрестного допроса – такого мастера я даже в суде не встречал. Я много раз выступал на суде в качестве эксперта, особенно когда работал полицейским врачом, и знаю, что юристы обычно действуют исподволь, даже если у них это плохо получается. Но журналисты вроде Эсме не действуют исподволь: они задают вопросы в лоб, интересуются самым сокровенным, выбивают из колеи и сразу замечают, если допрашиваемый пытается юлить. Они прицепятся к какому-нибудь моменту, который вы как раз пытаетесь обойти; они неумолимы, а если вы не захотите отвечать на вопрос, вас обвинят в сокрытии фактов.

Но я по-своему хитер не меньше, чем мисс Баррон. Мне надо многое скрыть, и я это скрою. Я подкину ей другие лакомые кусочки, чтобы она не стала раскапывать неприятную историю, которая развернулась после смерти отца Хоббса.

Но ведь прошло уже много лет; кого волнует старый священник, упавший замертво на мессе? Я прекрасно знаю ответ на этот вопрос: если мисс Баррон состряпает блюдо с жареными фактами, заинтересуется вся ее читательская аудитория – тысячи людей. Мисс Баррон стойко защищает то, что называет «правом граждан на информацию», – иными словами, свое личное право раструбить на весь свет то, что произведет сенсацию или вызовет нездоровый интерес публики. Но люди моей профессии клянутся хранить тайну – совсем как священники.

Об этой серии статей – «Торонто, которого больше нет» – я узнал раньше мисс Баррон. Идея принадлежала ее начальнику, а ее начальник – мой крестный сын Коннор Гилмартин. Еще он ее любовник – или она его любовница: в таких делах никогда не знаешь всей подноготной. Он отдает ей самые интересные статьи серии: по логике вещей статью о церкви и приходе Святого Айдана должны были поручить религиозному редактору (двусмысленное выражение) той же газеты Хью Макуэри, с которым я хорошо знаком и который справился бы с этой задачей намного лучше. Я точно помню: именно Хью, когда мы заговорили об этой серии статей, сказал, что околоток Святого Айдана принадлежит или принадлежал к числу интереснейших «деревень» Торонто и его следовало бы хорошенько изучить и описать.

Идея «деревень» сначала возникла у мэра Торонто, одного из лучших мэров за всю историю города. Он сказал, что Торонто особенно интересен среди других городов Северной Америки, поскольку состоит из нескольких «деревень» – китайской, итальянской, португальской, арабской, тайваньской и многих других, не говоря уже про общину ортодоксальных евреев, о которых большинство горожан мало что знают. Все эти общины живут в более-менее четко очерченных районах со своими магазинами, своими местами сборищ, иногда – собственными газетами; члены общин вместе приглядывают за соседскими детьми, вместе соблюдают обряды своей религии, вместе заботятся о стариках. И благодаря этому насильственные преступления в таких общинах происходят намного реже, чем могли бы.

Представление мэра о Торонто было верным – если не полностью, то по большей части. «Голос колоний» хотел писать с этой точки зрения и продвигать ее. Обсудить, как возникли эти «деревни» и как сохраняется их своеобразие среди иммигрантов второго и третьего поколения.

Околоток Святого Айдана был интересен как, возможно, единственная сохранившаяся англосаксонская или англо-кельтская деревня, в сердце которой – большой и активный церковный приход.

Эсме упомянула разговоры о канонизации. В самом деле, такие разговоры шли, и я собирался приложить все силы, чтобы направить их в нужное русло, если они опять начнутся. Хотя бы это я мог сделать для своего бедного старого друга Чарли Айрдейла, который принес невообразимо огромную, в его понятиях, жертву, чтобы канонизация состоялась. Но надо быть предельно осторожным, ведь Эсме – далеко не дура.

3

– Надо полагать, теперь я должна звать вас «дядя Джек».

– Пожалуйста, не надо. Мое имя Джонатан, и я никогда не использовал уменьшительных. Это совершенно не в моем характере. Если уж так хочется, называйте меня «дядя Джон».

– Нет, не буду, если этого не хочется вам. Я не хочу быть слишком фамильярной. Но мне показалось, что «доктор Халла» звучит слишком официально, раз я замужем за Гилом.

– Не надо меня называть никаким дядей. Зовите меня Джон, а я буду звать вас Эсме.

С тех пор как Эсме Баррон в последний раз сидела на стуле пациента у меня в консультационной, произошло очень многое. У меня не кабинет, а консультационная; почему – скажу вам во благовремении. Эсме и мой крестный сын Коннор Гилмартин поженились, причем венчались в церкви, что меня удивило, – мне казалось, что Гил с годами отошел от религии. Свадьба была не шумная, гостей немного. Присутствовали родители невесты – непримечательная пара откуда-то с запада провинции Онтарио; я так понял, что у них там большой участок земли и теплица, где они растят овощи на продажу. Супруги были явно не в своей тарелке: жена кругленькая, как бочонок или ноль, в бифокальных очках и серых чулках; муж маленький, подтянутый, что неудивительно для садовника, и явно в своем лучшем костюме – судя по виду, неуничтожимом, из серой материи, похожей на гофрированное железо крыши. Родители Гила – профессор Брокуэлл Гилмартин и профессор Нюэла Гилмартин из университета Уэверли, мои старые друзья и много больше чем друзья. Больше не было никого, только Хью Макуэри, шафер Гила, с обычной гримасой отчаяния на лице (обманчивой), и молодая женщина, чьего имени я не уловил, – подружка невесты. Впрочем, судя по виду невесты, она не нуждалась и никогда не будет нуждаться ни в каких подружках и замечательно может сама за себя постоять. Однако выглядела она прекрасно – Эсме вообще красива, да и плоха та невеста, которая не может прихорошиться в свой торжественный день. Белое платье Эсме надевать не стала. Умница.

Я присутствовал на свадьбе в роли всеобщего друга, а также врача на случай, если Гил упадет в обморок у алтаря, – судя по виду, это не исключалось.

А теперь Эсме вернулась ко мне в консультационную и к своей задаче – раскопать все, что можно, интересного и красочного о «деревне», окружающей церковь Святого Айдана.

– Канонизация, – напомнила она. – Что имелось в виду?

– О, всего лишь мелкое местное начинание. Отец Хоббс был очень популярен. Даже более того. Его любили. Потому что он был очень добродетелен, понимаете?

– В каком смысле добродетелен?

– Почти не отапливал свой дом – он жил при церкви. Одевался исключительно в ветхие облачения, которым было уже лет тридцать. Ужасно питался и ожидал от всех священников, живших вместе с ним в церковном доме, того же самого. Отдавал бедным все свои деньги, до последнего гроша. Впрочем, в наше время это невозможно. Скажем так, отдавал до последнего гроша все деньги за вычетом тех, на которые наложило лапу государство, и тех, что нужны были на самое необходимое. Зимними ночами он бродил по территории прихода – по темным проулкам – в поисках бродяг, которые спьяну упали куда-нибудь спать и могли замерзнуть насмерть. Он то и дело приводил кого-то из них домой и укладывал в собственную постель, а сам спал на диване – а уж диван в доме при церкви был дыбой, которая испытала бы терпение даже у святого. Время от времени возникали нехорошие слухи из-за того, что отец Хоббс был очень щедр к проституткам, которым временно не везло. Он заставлял их более процветающих сестер скидываться и выручать их. Он уговаривал проституток приходить к нему на исповедь; они приходили и очищались духовно. Он с ними шутил, и они его обожали. Видели бы вы, сколько проституток собралось на его похороны! Он нажил себе неприятности, потому что не заботился о храме: раздавал бедным деньги, выделенные на отопление, починку крыши и замену электрических лампочек… Конечно, раз священник подавал такой пример, прихожане тоже не скупились. Приход Святого Айдана был небогат по любым меркам, но люди проявляли удивительную щедрость перед лицом Хоббса, потому что он сам никогда себя не щадил. Отец Айрдейл лез из кожи вон, чтобы поддерживать храм в приличном состоянии; многие прихожане помогали – жертвовали облачения для алтарников и священства, оплачивали немаленькие счета за свечи, чтобы службы выглядели красиво и торжественно. Опять-таки проститутки обожали платить за ладан. Проститутки, знаете ли, бывают очень набожными. В их профессии без религии не обойтись. В общем, каждый вносил свою лепту. Декурси-Парри, который заведовал музыкой, мог бы в любом другом месте получать вдвое большее жалованье, но он обожал атмосферу Святого Айдана и добился того, что хор и орган там были лучшие в Торонто. Дуайер работал самоотверженно – а если вы знали Дуайера, то знаете также, что у него было очень много «себя», которое приходилось отвергать, – потому что он обожал григорианские песнопения и тонкости ритуала. В целом атмосфера прихода потрясала… Поэтому неудивительно, что, когда бедный старый отец Хоббс умер на глазах у своих прихожан, у подножия священного алтаря – истинного стола трапезы Божией, – его объявили святым и хотели по этому поводу что-нибудь сделать.

– Так что же они сделали?

– А делать было нечего. Епископ послал одного из своих архидиаконов, и тот произнес проповедь, в которой подробно объяснил, что англиканская церковь больше никого не канонизирует, хотя это ничуть не умаляет величия святых, просиявших до Реформации. Типичное для англиканской церкви желание сидеть на двух стульях. И через некоторое время все стихло.

– А я слышала другое. Я слышала, что был большой шум и даже разговоры о чудесах. Разве епископу не пришлось принимать серьезные меры?

– О, люди обожают преувеличивать в подобных делах. Поверьте мне на слово, то была буря в стакане воды. Я при этом был, я знаю.

– Но ведь епископ выгнал Айрдейла из прихода?

– Боже мой, нет, конечно! Отца Айрдейла через некоторое время перевели в другой приход, в северной части этой огромной епархии. Я полагаю, епископ хотел дать Чарли отдохнуть после чересчур накаленной атмосферы Святого Айдана.

– Джон, тут где-то зарыта собака. Надеюсь, собака – это не вы?

– Никоим образом. Но у меня память как хороший холодильник, а это нечасто встречается.

– Вы ведь хорошо знали Айрдейла, верно?

– Ну… Мы вместе учились в школе.

4

Вместе учились в школе. Все, что я рассказываю Эсме про Чарли, фильтруется через этот факт. Еще все, что я рассказываю Эсме, фильтруется через факт покрупнее – мою личность: я – Джонатан Халла, доктор медицины, член Королевской коллегии врачей, авторитет в области не поддающихся лечению и хронических болезней, а также – из-за моих методов – подозрительный тип в глазах некоторых коллег. Все, что я рассказываю Эсме, коренится в моем детстве, в совокупности того, что я собой представляю и что испытал. Понимает ли она это? Она ни в коем случае не дура; наоборот, у нее весьма острый ум. Но как журналистка и интервьюерша она ныряет не слишком глубоко, опасаясь поднять со дна ил и замутить прозрачность материала, который в конце концов напишет для своей газеты. Во мне есть глубины, которых Эсме никогда не измерить, – впрочем, я полагаю, что она и не стремится. Но эти глубокие омуты могут крыться под любыми моими словами. И я должен их до некоторой степени исследовать в повествовании, которое заношу в свой журнал.

Интересно, много ли интервьюеров хотя бы приблизительно представляют себе, насколько сложна личность интервьюируемого? Неужели они в самом деле считают то, что им удается извлечь на допросе, «всей правдой»? Лучшие – разумеется, нет. Эсме неплохая журналистка, но она превыше всего жаждет ясности, а человеческой душе ясность несвойственна.

То, что я расскажу Эсме, будет правдой – в пределах того, что я ей расскажу. Но что касается настоящей истории, которую она пытается разнюхать с энергией терьера-крысолова, мой рассказ не покроет и половины того, что мне известно.

Мои слова коренятся в моей личности, во всей ее совокупности. Итак… мы с Чарли вместе учились в школе.

– Гилмартин!

– Здесь!

– Халла!

– Здесь!

– Айрдейл!

– Здесь!

– Все новенькие? Боже, до чего докатилась эта школа! Ну и имена! Гилмартин! Халла! Айрдейл! Раньше в эту школу допускали только белых! Откуда вы, засранцы?

– Солтертон, – сказал Гилмартин.

– Солтертон, – сказал Айрдейл.

Я промолчал.

– Ну, Халла? Откуда ты приехал?

Загнанный в угол, я ответил:

– Караул Сиу.

– Сроду не слыхал. Где это?

– В Северном Онтарио.

Допрашивал нас кусок дьяволова говна – дежурный префект школы, – в ходе переклички на линейке в половине пятого; его фамилия была Солтер. Солтер Л., поскольку мальчики в Колборн-колледже не носили имен: только фамилии и инициалы.

– Караул Сиу! До чего мы докатились?! – произнес Солтер с напускной горечью. И продолжил перекличку. Но нас, троих новеньких, – Брокуэлла Гилмартина, Чарли Айрдейла и меня – уже объединило взаимное сочувствие. Мы все трое были «небелые», по определению троглодита Солтера, и с того часа стали друзьями.

Я нуждался в друзьях. Я не пробыл в Колборн-колледже и двух суток, но уже понял, что все остальные мальчики приходятся друг другу двоюродными или троюродными братьями и все они от рождения тори. У меня родственников в школе не было, и мои родители всегда придерживались либеральных воззрений. В то время в Канаде политическая и религиозная принадлежность были даже важнее, чем родственные связи и знание, у кого сколько примерно денег. Я чувствовал себя полным сиротой, видел себя абсолютным ничтожеством, но это скоро кончилось. Солтер во всеуслышание объявил, что я происхожу из никому не известного места под названием Караул Сиу, несомненно – жуткой дыры, и меня тут же прозвали маленьким дикарем, обитателем лесов.

Надо мной смеялись, потому что я произнес «Караул Сиу» с такой интонацией, будто кричал в ужасе; я никогда не слышал, чтобы это название произносилось по-другому. Такое произношение осмысленно, ибо Караул Сиу был точкой, где индейцы оджибве в течение многих веков высматривали приближение своих врагов с юга, сиу, и давали им отпор. Отсюда название: Караул Сиу. Почему бы нет?

Колборн-колледж был отличным образовательным учреждением. Конечно, это не значит, что он был удобным и приятным местом. За долгие годы, прошедшие с тех пор, педагоги-энтузиасты, несмотря на огромные усилия, так и не смогли создать школу, которая была бы чем-то отличным от школы, то есть тюрьмы, где заключенные получают образование. С самого начала образовательные учреждения задумывались для того, чтобы дети не путались у родителей под ногами. В наше время школы наряду с этим выполняют еще важную экономическую задачу: не пускают молодых здоровых людей на рынок труда. Но устроена школа так, что лишь непроходимый тупица может войти с одного конца и выйти с другого, не усвоив абсолютно ничего.

В Колборн-колледже мы учились не только школьным предметам, но и сложным маневрам, необходимым для жизни в обществе; мы научились уважать старших и тех, кто считался высшими, и приобрели определенную мудрость – неглубокую, но полезную. Мы научились гнуться, а не ломаться. Научились принимать в жизни и розы, и шипы. Научились не скулить и не требовать привилегий, которые были нам не по плечу. Мы нашли место, которому, вероятно, предстояло стать нашим местом в мире, и приноровились к нему. А самое главное, мы научились искусно скрывать свою подлинную природу. В Колборне ты мог быть художником, эстетом, философом, фашистом или мошенником – и лишь немногие прозревали твою подлинную суть.

Именно к этому важному предмету – хитрости и умению ее скрывать – у меня уже была некоторая склонность. И, прибыв в Колборн, я стал искать ее в других и мгновенно нашел в Чарли Айрдейле и Брокуэлле Гилмартине. Нашей странностью и чертой, которую мы скрывали, было то, что мы уже знали свое предназначение.

Подавляющее большинство мальчиков, похоже, считали, что какой-то жизненный путь откроется им после окончания школы – университет или военное училище; но пока они не особо задумывались, что это будет. Они принадлежали к миру своих родителей, которые не сами выбрали себе жизненный путь, но шли по нему более-менее охотно: юриспруденция, биржевая торговля или самые разные, непостижимые для профанов занятия, сплетенные в одну огромную сеть под названием «бизнес».

Мы трое знали, чего хотим. Брокки хотел стать ученым и преподавать в университете. Я хотел стать врачом. Чарли – об этом нельзя было заикаться при посторонних – священником. Да, священником, в том смысле, который в это вкладывает англиканская церковь. Для большинства людей в Колборне слово «священник» означало только «католический». В школе были католики и несколько евреев, но им и в страшном сне не снилось оспаривать твердую англиканскую линию, проводимую директором. Я думаю, они даже получали от этого удовольствие – мысленно делали оговорку, что это все не всерьез, но наслаждались величественным слогом и изысканной формальностью англиканства. Они не старались подчеркивать, что принадлежат к иным конфессиям.

Колборн – хорошая школа, но, конечно, не рай – предлагал отличный набор знаний, полезный во всех трех так рано выбранных нами профессиях. Учителям было приятно, что Брокки любит копать глубже школьной программы на уроках древних и современных языков; мне знание древних языков помогало лучше понимать физику и химию; Чарли хорошо успевал по истории, и только по ней.

5

Маленький дикарь, обитатель лесов. Я мог бы получить и более обидную, и гораздо менее подходящую кличку: к началу учебы в Колборне я знал о диких лесах больше, чем эти юнцы, для которых знакомство с природой означало выезды на дачу в Джорджиан-Бэй и водный спорт на исплаванных вдоль и поперек озерах. Я же родился и первые четырнадцать лет своей жизни прожил в Карауле Сиу, почти в двух тысячах миль северо-западнее Торонто. О мире, лежащем к югу от нас, мы знали только по ежедневному появлению трансконтинентального поезда Канадской национальной железной дороги, который сбрасывал на нашем полустанке письма и посылки, если таковые были. Большая часть почты предназначалась для шахты моего отца. Шахта на самом деле была не его личная: она вместе со многими другими шахтами принадлежала компании, совладельцем которой он был. Добывали там серный колчедан, неинтересный минерал, однако полезный в качестве легирующей присадки и для очистки некоторых других металлов, а также для изготовления железного купороса, который применялся в производстве красок и чернил.

Отец казался мне королем нашего поселка. Он определенно был самым богатым из местных жителей. Но теперь я понимаю, что он не страдал излишним честолюбием, поскольку его устраивала жизнь в малолюдном поселке вдали от цивилизации, где он управлял шахтой, не требующей особого управления, и где почти не было людей, подходящих ему по уровню образования и развития. Больше всего на свете он любил охотиться и рыбачить, а здесь он мог заниматься этим круглый год, так как лесничих в округе не было; а поскольку индейцы в соседней резервации по закону имели право рыбачить и охотиться, когда им угодно, то человек, занятый охотой или рыбалкой, не привлек бы внимания лесничего, даже случайно проезжающего мимо.

Отец был добродушен и легок в общении. Он очень заботился обо мне, преподал мне массу знаний по инженерному делу и математике, не превращая эти занятия в уроки, брал меня с собой в лес и кататься на каноэ по Лак-Сёль – Одинокому озеру. Он научил меня распознавать деревья – белые и черные ели, бальзамические пихты, черные сосны, царственные березы, растущие отдельными рощами, и дрожащие осины, которые отбрасывали столь пестрый и волшебный отсвет в ясную погоду и трепетали, создавая эффект присутствия чужака, в совершенно неподвижном безветренном лесу, – по временам это пугало. Я, впрочем, в лесу ничего не боялся, кроме неожиданной бури; не скажу, что любил тишину и неподвижность леса – то была слишком большая часть моей жизни, чтобы ее выделить и заметить, – но эти неподвижность и тишина стали для меня меркой и нормой жизни, и я по сей день храню их в душе. Когда мне остро нужен отдых посреди шума и суеты Торонто, я запираю дверь, задергиваю занавески и воскрешаю в душе лесную тишину, в которой вырос и которую делил с отцом.

Мать была совсем не похожа на отца. Она получила хорошее для своего времени образование: это значит, что ей и в голову не приходило пойти в университет, но она приобрела утонченность и широту познаний, свойственные очень немногим выпускницам университетов. Она поступала, как полагалось женщинам ее времени: строила свою жизнь по обстоятельствам брака и вкусам мужа. Он оказался инженером, и вскоре после свадьбы его назначили заведовать шахтой в Караул Сиу; что ж, хорошо, она поедет в Караул Сиу и посмотрит, что принесет ей тамошняя жизнь. В Карауле Сиу открылись обширные возможности для изучения природы и занятий ботаникой, и мать с жаром предалась им. Эти занятия позволяли ей уделять время тому, что считалось важным у женщин ее круга в те годы, – благотворительности, помощи тем, кому меньше повезло в жизни. Мать обучала бедняков основам современной гигиены и ухода за детьми, заставляла отца пропесочивать алкоголиков за избиение жен, а также помогала индейским женщинам в соседней резервации, когда им требовалась помощь. Она оказывала благотворное влияние, и хотя в наше время подобную деятельность высмеивают, тогда мать занималась именно этим, вкладывая в дело здравый смысл и энтузиазм. Ее любили и уважали все, хоть и не всегда с охотой выполняли ее указания.

Что до собственной семьи, мать твердо решила не дать мне вырасти лесным дикарем; поэтому поезд часто привозил из Торонто книги и граммофонные пластинки; в нашем доме звучали Бетховен и Брамс (это было еще до повальной моды на Моцарта), а по субботам – Гилберт и Салливен, которых любил отец. Я впитал комические оперы едва ли не раньше, чем научился говорить, и любил их больше «Фауста» – эта опера была у матери полностью, на комплекте пластинок. Мне нравился дьявол, но я не понимал, чем Фауст обидел Маргариту, и никто из взрослых не счел нужным мне объяснить.

Те дни в Карауле Сиу я вспоминаю как потерянный рай. В детстве я был одиночкой, но любил одиночество и до сих пор его люблю. Несмотря на усилия матери, я вырос обитателем леса, и то, чему лес научил меня, до сих пор составляет основу моей жизни. Кроме того, в отличие от многих пациентов, получающих у меня консультации, я любил своих родителей, восхищался ими и был им благодарен. Я до сих пор питаю к ним те же чувства. Конечно, я прошел через непременный подростковый бунт, но перерос его, и он исчез без следа, как положено детским болезням.

6

Однако не все детские болезни проходят без следа. Когда мне было восемь лет, я заболел скарлатиной, и некоторые последствия остались у меня до сих пор.

Как я заразился скарлатиной? (Возможно, следует спросить, как и почему я ее подцепил, – ведь как врач я всегда считал, что человек подцепляет болезнь, а не болезнь хватает человека.) Время от времени я забредал на наш полустанок – по сути, платформу с навесом – и разглядывал пассажиров проезжающего поезда, которые на пятиминутной остановке выходили размяться и, может быть, подивиться близости леса и окутывающей его великой тишине. Вероятно, какой-нибудь носитель болезни чихнул или кашлянул рядом со мной. Тогда считали, что скарлатина передается именно так.

Однажды случилось нечто странное, о чем я так и не рассказал матери. Поезд остановился, и среди пассажиров, вышедших на платформу подышать, оказались три девочки постарше меня – лет одиннадцати-двенадцати. Они с любопытством разглядывали меня, а я, злобно кривясь, смотрел на них. Они шептались и хихикали, а потом самая смелая – у нее были локоны, белая кроличья шубка и ботики, отделанные тем же мехом, – рванулась вперед и крепко поцеловала меня в губы. Девочки поспешили обратно в вагон, пища от сексуального восторга юности, а я, багровый от стыда, остался среди смеющихся взрослых. Может, так мне и передалась инфекция? Что хотите говорите – я уверен, что подцепил скарлатину от этой малолетней шлындры. Я несколько дней куксился, маялся горлом, порой меня тошнило. Через несколько дней мне стало совсем плохо.

Мать поставила мне градусник. Температура оказалась 103 градуса по Фаренгейту[2], и я весь покрылся ярко-алой сыпью. Мать немедленно вызвала доктора Огга.

Доктор Огг не служил украшением своей профессии, и потому к нам его вызывали редко – только в самых неотложных случаях. Доктор был пьяница и неудачник. Жена давно сбежала от него, чтобы жить во грехе в Виннипеге, – несомненно, там было веселее, чем с доктором Оггом. После ее отъезда доктор морально опустился и зарос грязью. Он зарабатывал в основном выпиской рецептов на джин, виски и бренди – эти напитки жители поселка должны были регулярно принимать как средства от болезней, диагностированных доктором Оггом. В те годы продажа спиртных напитков в Канаде запрещалась законом, но профессиональные врачи могли их выписывать, когда считали, что это необходимо для лечения. Профессиональные врачи регулярно выписывали такие рецепты – но, вероятно, далеко не в тех масштабах, что доктор Огг. Поскольку в деревне не было аптеки, он держал запас напитков у себя в клинике и потому мог продавать их по ценам, которые назначал сам. По сути, он был бутлегером, только облаченным в драную докторскую мантию. Но в чрезвычайных ситуациях местные жители вспоминали, что он еще и врач.

Доктор Огг явился к моей постели. От него сильно пахло дезинфекцией и бренди. Он был относительно трезв, ибо страшился моего отца, который мог бы устроить доктору неприятности, если бы тот стал слишком заметным бельмом на глазу местного общества. Доктор осмотрел меня, обнюхал (я этого не забыл до конца жизни) и жестом велел моей матери выйти вместе с ним из комнаты. Он сообщил матери, что у меня скарлатина, вероятно везикулярная, и что это чрезвычайно опасно. В данный момент ничего нельзя сделать – только заботиться, чтобы мне было удобно, и позволить болезни идти своим чередом.

Выйдя из нашего дома, доктор Огг направился в контору моего отца в правлении шахты и сказал ему, что наш дом нужно закрыть на карантин. Об этом все забыли, но доктор Огг был еще и главой санитарно-эпидемического надзора в нашем районе, и установление карантина входило в его обязанности. Если болезнь перекинется на индейцев, сказал он, это конец всему, потому что у индейцев нет к ней иммунитета и последствия будут ужасными. Он отправил несколько телеграмм, и на следующий день поезд, идущий с запада, из Виннипега, привез красные плакатики, которыми тут же оклеили все двери нашего дома, предупреждая прохожих, чтобы они держались подальше, ибо внутри буйствует нечто подобное чуме.

Отцу, как он ни сопротивлялся, пришлось съехать из дома и разбить временный лагерь у себя в конторе на шахте. В доме остались мать, индейская девушка-служанка и я. Мать спала в соседней комнате и ухаживала за мной. Доктор Огг, день ото дня все более подавленный и унылый, навещал нас утром и вечером. Почему не заболели моя мать и доктор Огг, хотя были рядом со мной каждый день? Почему я за все годы работы врачом ни разу не подцепил ничего от пациента? Я, кажется, знаю, но мои теории странно выглядели бы в медицинском журнале.

Температура у меня поднялась со 103 до 105[3] градусов и не падала несколько дней. Дважды в день мне делали холодное обертывание – заворачивали в простыню, пропитанную холодной водой, а сверху – в одеяло, чтобы сбить жар, но безуспешно. Потом температура поднялась до 106 градусов, и доктор сказал моим родителям, что, скорее всего, я не доживу до утра.

То, что случилось потом, я знаю только от матери, которая рассказала мне об этом много лет спустя. День, когда доктор Огг сообщил моим родителям страшную весть, клонился к вечеру. У нас на газоне под окном моей спальни появились какие-то индейцы; они утоптали небольшой участок снега и поставили там палатку – самую простую, несколько наклонных шестов, связанных вместе у вершины и покрытых шкурами. Типи или вигвам. Мать не понимала, что происходит. Ей объяснил отец, который, как обычно, на закате пришел навестить нас. Мать говорила с ним из окна.

– Они послали за Элси Дымок, – сказал отец.

Мать знала, кто такая Элси Дымок – «мудрая женщина», знахарка, травница, которая торговала амулетами против разных несчастий, варила бодрящие и мягчительные снадобья из всяких лесных сборов и порой прикладывала заплесневелый хлеб к ранам от топора и другим серьезным травмам. То было задолго до открытия пенициллина, и методы Элси казались людям вроде моей матери антисанитарными и дикими. Любой успех Элси эти люди объясняли случайной удачей, а не познаниями о целительных свойствах плесени.

– Что они собираются делать? Нельзя, чтобы Элси Дымок была тут у нас. Ты же знаешь, что сказал Огг. Мне и так хватает забот, а тут еще эти мешаются. Вели им уйти.

– Не думаю, Лили. Я же тебе рассказывал, как они благодарны, что ты стараешься запереть заразу у себя в доме и не пустить ее в резервацию. Они хотят помочь, чем могут. Прогнать их – значит обидеть. Впрочем, я и не уверен, что они уйдут, – виновато добавил он.

Как и мать, он сознавал, что я, скорее всего, умру и что для них обоих это будет страшный удар. Насколько сильно родители любили друг друга и доверяли друг другу, можно понять по тому, что мать больше не настаивала, чтобы Элси Дымок убралась со всем антуражем.

Как уже сказано, тогда я не знал об этом ничего. Мои воспоминания о том, что случилось, – смесь из рассказа матери и обрывков моих собственных фантасмагорических воспоминаний, в которых она не участвовала. Палатку поставили, и часов в семь вечера явилась Элси Дымок, неся какие-то неопознанные матерью предметы. Она вошла в палатку, не кивнув стоящим вокруг индейцам и вообще никак не реагируя на их присутствие. Индейцы постояли и разошлись по домам. Из палатки не доносилось ни звука, ни признака жизни часов до десяти вечера, когда оттуда послышались редкие посвисты птиц. Посвисты птиц ночью посреди зимы? Что это могло быть? Вскоре к пению птиц присоединились негромкие звериные звуки; в основном волчий вой, но тихий, словно откуда-то издалека. А потом палатка затряслась; она тряслась и тряслась, будто хотела взлететь. Крики птиц и зверей постепенно умолкли, и на смену им послышался очень тихий стук бубна. Он все длился; мать решила, что он обладает гипнотизирующим воздействием, но наконец поддалась усталости – она ухаживала за мной круглые сутки не меньше трех недель – и прилегла на свою кровать, частично одетая на случай, если я ночью позову ее.

Я ничего этого не слышал. Как я теперь понимаю, я был в коме и, вероятно, приближался к смерти, поскольку температура у меня все повышалась. Но около полуночи я каким-то образом услышал звуки бубна; хотя мне строго-настрого запретили вставать и хотя я был настолько слаб и измучен лихорадкой, что едва волочил ноги, я как-то умудрился подобраться к окну, выглянуть и увидеть трясущуюся палатку. Окно было щелястое – в те годы никакие окна не сидели плотно в рамах, – и от него сквозило. Я жадно вдыхал эти струи воздуха, хотя был так слаб, что меня от них чуть не стошнило. Так я стоял – не знаю, сколько времени, – скрючившись, на коленях, в ночной рубашке, глядя на трясущуюся палатку и слушая стук бубна, который, по словам матери, гипнотизировал.

Когда наутро, в шесть часов, мать очнулась ото сна, я лежал у окна на полу. Она вскрикнула, думая, что я мертв. Но ничего подобного. Меня тут же схватили, водворили в кровать и – о, как часто это случалось во время той моей болезни! – измерили мне температуру, засунув градусник под мышку, так как рот у меня распух и любой предмет, введенный туда, причинял чудовищную боль. К изумлению матери, температура у меня упала до 104[4] градусов, а к девяти часам, когда пришел доктор Огг, – до 102[5]. Я обильно потел.

Огг был в восторге и немедля приписал всю заслугу себе.

– В болезни произошел перелом, – объявил он, – как я и надеялся.

– Но вы сказали…

– Я знаю, миссис Халла, просто я решил на всякий случай подготовить вас к худшему. Но я не бросал надежды. Лично не бросал, так сказать. Это мой постоянный девиз. Никогда не бросай надежды.

Только теперь мать догадалась выглянуть в окно. Палатка исчезла. Доказательством, что она здесь когда-то была, – и каким доказательством! – служил открывшийся на этом месте клочок земли, поросший сухой травой. Под палаткой стаял слой снега и льда толщиной не меньше двух футов.

Мать рассказала Оггу, что случилось, хотя понятия не имела, что все это значило. Зато Огг знал и страшно рассердился.

– Старая шлюха, вечно сует нос в чужие дела. – Он побагровел. – Со своими трясущимися палатками и всякой дребеденью для дураков! Я бы ее выгнал из поселка со всеми потрохами, не живи она в резервации, – там она в каком-то смысле неприкосновенна. Она только поддерживает суеверия и мешает научному прогрессу.

Хорошую новость немедленно передали моему отцу. Это сделал надутый от собственной важности Огг, чтобы объяснить перелом болезни своим врачебным искусством. Впрочем, он предупредил, чтобы снижению температуры не придавали слишком большого значения.

Температура у меня, однако, продолжала падать, хоть и не столь разительно, и через неделю была уже нормальной или только самую малость повышенной. Меня посадили на долгую диету из питательного гоголь-моголя с капелькой рома – этим снадобьем мать решила вернуть мне силы.

Однако прежде, чем я в самом деле выздоровел, прошло десять недель. Был длительный неприятный период, когда пришлось соскребать с кожи бурые чешуйки, оставленные лихорадкой. У Огга нашлось красивое слово для этого занятия – «десквамация». Он настоял, чтобы я при этом вставал на газету и чтобы все чешуйки собирали и сжигали, так как и они, и я были все еще заразны. Матери пришлось носить маску, чтобы не вдыхать мой прах.

Все это время бедный отец спал у себя в конторе, но я наконец-то смог помахать ему из окна своей комнаты. Как только меня объявили незаразным, Огг потребовал дезинфекции всего нашего дома. В то время это означало, что все обильно протирали раствором карболки, от которой облез весь лак с мебели и, конечно, пострадали обои, но отец был так счастлив, что обещал матери вылазку в Торонто для полной смены мебели и обоев в доме.

Но прежде чем поехать, мать должна была выздороветь. Доктор Огг не навязывал своего мнения, но и так было ясно, что мать измучена беспокойством и уходом за мной и ее следует «подкрепить» самыми сильными тонизирующими средствами из арсенала Огга. В те годы тонизирующие средства еще были чрезвычайно популярны. В основном их делали, добавляя железо и кое-какие горькие травы к дешевому хересу. Отец пустил в ход собственные тонизирующие средства – хорошие вина из своего погреба. Он еще со студенческих лет, проведенных в Монреале, любил вино и держал хороший запас, которого благополучно хватило на все годы сухого закона. Огг не сомневался, что его снадобья «укрепляют кровь». Отец был так же твердо уверен, что его вина «укрепляют кровь», и даже распространил свою теорию на меня; поэтому я каждый день получал вино, разбавленное водой, и на всю жизнь приобрел вкус к этому напитку. Но конечно, это было «лекарство», приятное лишь по случайности.

Я полагаю, что мы с матерью набирались сил месяца четыре или пять. Лишь тогда родители, сняв всевозможные мерки с нашего дома, направились в Торонто, чтобы закупить новую мебель и обои. Было решено – о неописуемая радость! – взять меня с собой. Мои добрые родители подумали, что после встречи лицом к лицу со смертью я заслужил интересную поездку.

Так и получилось, что в девять лет, на десятом году жизни, я впервые оказался в городе, который пронизал собою всю мою жизнь и который я очень люблю. Лондону свойственны романтика и историческое величие. Парижу – несравненная красота и атмосфера порочного аристократизма. У Вены двоякий дух – горько-сладкий, чарующий. Но Торонто – плоскостопый, дышащий ртом честолюбивый Торонто – занял в моем сердце особое место, как любимый человек, которого чуточку стыдишься, но перестать любить не можешь. Мне повезло, что первый раз я попал в Торонто весной, когда деревья окутались зеленой дымкой, ибо это город деревьев и они круглый год составляют его главную красоту. Если Торонто когда-либо потеряет свои деревья, он уподобится облысевшей женщине.

Мы остановились в отеле «Король Эдуард». Пока родители проводили целые дни в универмаге Итона, выбирая обои и драпировки, я сидел в библиотечной комнате, где за мной присматривали разные служащие гостиницы. Но я и не собирался шалить: библиотека была укомплектована обычной для отелей безликой смесью книг, но кто-то добавил к ней высокий шкаф с выпусками «Иллюстрированных лондонских новостей» за много лет, вплоть до восьмидесятых и девяностых годов прошлого века. Эти журналы я разглядывал в каком-то трансе, и у меня сложилось совершенно ошибочное представление о внешнем виде британской столицы и ее жителях. Лучше всего были иллюстрированные отчеты о премьерах многих опер Гилберта и Салливена – мне казалось, что они написаны вчера. Родители сводили меня в театр – в «Принцессу» на Кинг-стрит. Его давно снесли, чтобы проложить Юниверсити-авеню. Постановка, которую мы смотрели, называлась «Мадемуазель модистка», а главную роль играла Фрицци Шефф. Первые шевеления мальчишеской похоти я испытал, глядя на ее стройные ноги. Я впервые побывал в театре, и по сей день даже самая истерическая пьеса об унижениях и несправедливости, с самыми бездарными актерами, обладает для меня определенной притягательностью: я всегда надеюсь, что мелькнет красивая нога и развеет тьму.

Но самой важной частью в этом наскоке на цивилизацию был визит к известному врачу, доктору Джеймсу Роббу, который должен был меня всесторонне осмотреть и вынести вердикт о моем состоянии. Доктор осматривал меня долго, и теперь я понимаю, что он был внимательным и искусным диагностом. Но не очень хорошим психологом, потому что, прослушав, пощупав и простукав меня, он объявил результат моим родителям, когда я все еще присутствовал в кабинете, стоя рядом со стулом матери. Доктор сказал, что я «слабенький» и обращаться со мной следует соответственно; скарлатина оставила мне на память подозрительные шумы в сердце и значительную потерю слуха в левом ухе. В общем-то, я легко отделался после ужасной и коварной болезни, но мне ни в коем случае не следует переутомляться.

Этот вердикт коренным образом повлиял на мое будущее, ибо тот, кто объявляет ребенка «слабеньким», коронует и миропомазывает тирана.

7

Встал вопрос о школе.

Как мне получить образование? Мне уже стукнуло десять, а я еще ногой не ступал в класс. Единственная местная школа существовала при католической миссии; там преподавали монахини, и все утренние уроки посвящались изучению молитв и катехизиса. На это мои родители ни за что не согласились бы: они не ходили в церковь, даже когда имели возможность, но протестантские предрассудки остались при них. В резервации школы не было; оджибве могли бы ходить в школу при миссии, если бы хотели, но они не хотели. Оставалось только учить меня дома.

Оказалось, что это неплохое решение. Отец хорошо знал математику применительно к инженерному делу; алгебра и геометрия у него от зубов отскакивали. К ним он прибавлял толику естественных наук, опять же в применении к инженерному делу, и это оказалось гораздо практичнее, чем любые естественные науки, которые я изучал позже в Колборне. Куда интереснее для меня было, когда во время прогулок отец демонстрировал мне основные понятия геологии. Мать взяла на себя географию и латынь. Родители разделили между собой историю (отец очень интересовался наполеоновскими кампаниями) и литературу, которая представляла собой неограниченное чтение и много заучивания стихов наизусть. По утрам я учился; вторая половина дня была свободна, и я мог читать, играть или бродить по окрестностям.

Однако бродить я мог только под присмотром Эдду. Я презирал и ненавидел Эдду, и он отвечал мне тем же.

Это был мальчик-метис лет тринадцати, хромой: давным-давно он попал в лесу в капкан, поставленный на зверя. Миссис Дымок лечила Эдду заплесневелым хлебом, но он по-прежнему хромал. Предполагалось, что неким таинственным образом его собственное увечье пробудит в нем сочувствие к моей слабости здоровья, но ничего подобного не произошло. Предполагалось также, что я научусь у него французскому, но он говорил в лучшем случае на патуа; когда же хотел подразнить или унизить меня, то переходил на дикую смесь французского, английского, языка оджибве и варианта гэльского, который назывался банджи или диалектом Красной Реки, и я терялся. Настоящее имя Эдду было Жан-Поль, но его все звали Эдду – причины этому я так и не узнал.

Мою неприязнь к Эдду можно назвать снобизмом и чистоплюйством, но, по моему опыту, снобизм порой означает лишь отторжение подлинно низменного; а если бы не чистоплюйство, то человечество до сих пор рвало бы зубами и пожирало шматки мяса, опаленные на огне, и никогда не изобрело бы haute cuisine[6]. Эдду не нравился мне, потому что страдал подростковым сексуальным эретизмом в тяжелой форме, – более тяжелой мне с тех пор не попадалось. Говоря по-простому, Эдду был постоянно сексуально озабочен.

В самый первый день, когда меня официально вручили попечению Эдду, он повел меня в лес, остановился, как только мы оказались среди деревьев, и продемонстрировал мне свой полностью возбужденный пенис. Эдду потребовал, чтобы я предъявил ему свой, но я отказался – не столько из стыдливости, сколько из боязни, что это неизвестно куда заведет. Я не знал, куда это может привести, но почувствовал, что дело опасное. Эдду стал смеяться надо мной и говорить, что мне, должно быть, вообще нечего показать. Он потребовал, чтобы я потрогал его пенис и оценил, какой он твердый и горячий; я повиновался, но лишь ради эксперимента и без особого энтузиазма. Эдду сказал, что он такой все время – потому и ходит неровно, скрючившись. Девочки в поселке и в резервации знали про него, а некоторые позволяли ему в виде одолжения «пощупать», так что он хорошо разбирался в анатомическом развитии местных подростков женского пола, или, как он сам выражался, «следил, как они наливаются». Отдельные девочки разрешали ему то, что он называл «пальчик-в-дырку». В описании Эдду эта игра выглядела продолжительной и сладостной, не хуже поз из «Камасутры». Он сказал, что я, если хочу, могу подглядеть, как он будет с девочками. Я не хотел. Я точно не знал, как и почему могу нажить неприятности в результате, но нутром чуял: с этим лучше не иметь ничего общего.

Я в целом знал, что такое секс. Я много читал о нем в трудах сэра Вальтера Скотта. Я знал, что любовь – нечто утонченное и прекрасное. Для меня любовь воплощалась в идеализированном облике Фрицци Шефф. Как любому деревенскому ребенку, мне доводилось видеть животных, которые занимаются «этим», и я смутно догадывался, чем именно, но не мог перекинуть мостик от животных к человеку, ведь они, ну, животные, а мы – нет. Родители никогда не говорили на эту тему – вероятно, предполагая, что я для этого слишком мал, и вообще, зачем раньше времени наводить мальчика на всякие мысли, если рано или поздно они и так у него возникнут. Насчет Эдду они даже не догадывались.

С Эдду я быстро договорился: я буду ходить своей дорогой, а он своей и он может безбоязненно получать свой доллар в неделю за присмотр – я его не выдам. С тех пор я никогда не считал Эдду примером человека, каков он от природы: в отличие от Эдду животные умеют сдерживать сексуальный инстинкт и прежде всего занимаются своим основным делом – то есть поисками пищи в достаточных количествах, чтобы сохранять жизнь и здоровье. Эдду был продуктом цивилизации, которая позволила человеку устремить все внимание на секс, сделать его своим основным занятием и хобби и, более того, жить ради этого занятия. Теперь я знаю, что впереди Эдду ждала абсолютно райская жизнь лет до восемнадцати, после чего он начнет заражать сифилисом всех своих партнеров как женского, так и мужского пола и, не дожив до тридцати, полностью сойдет с ума. Это не природа; это испорченная цивилизация.

Итак, я получил блаженную свободу от Эдду и бродил на воле куда глаза глядели. Иногда я гулял в лесу, который начинался прямо за околицей деревни. Я любил лес и откликался на него, но не в книжной манере, какая понравилась бы моей матери. Мать провела меня через «Гайавату», объяснив, что сам Гайавата был из племени оджибве, а Гитчи-Гюми, чьи берега неоднократно упоминаются в поэме, – не что иное, как озеро Верхнее, лежащее к югу от нас: не рядом, но достаточно близко, чтобы такая литературная ассоциация взволновала. «Гайавата» мне не понравился: я не заразился Лонгфелло, как заразился скарлатиной. Я честно старался мысленно звать северо-западный ветер «Кивайдин» и представлять себе Гитчи Маниту как Бога, только в индейском военном наряде из перьев; но рядом со мной жили настоящие индейцы, и они ничем таким не занимались, так что я не мог обманывать себя этой высокопарной чепухой. Я мог не моргнув глазом проглотить «Песнь последнего менестреля» и «Владычицу озера»[7], так как ничто в окружающем меня мире им не противоречило, но не «Гайавату» – реальность, или то, что от нее осталось, была слишком близко.

Для меня лес означал покой, одиночество и свободу думать и чувствовать, как мне угодно. Я ощутил величие леса, и оно вошло мне в душу напрямую, без посредничества литературы. Позже, когда жизнь забросила меня далеко от лесов, я нашел то же самое в музыке.

8

Моя болезнь и ощущение своей значительности как слабенького ребенка окрашивали все мои мысли, и я жаждал выяснить об этом все, что можно. Я стал молчаливым привидением в хижине миссис Дымок.

Именно так. Я приходил к ней и, не говоря ни слова, садился на пол, хоть и понимал, что она знает о моем присутствии. Я наблюдал за ее бесконечной возней: она варила или вымачивала растения, отскребала и полировала какие-то кости, отбирала одни клочки грязной шкуры, а другие отвергала. Казалось, работа никогда не кончается и миссис Дымок никогда не бывает довольна плодами своих трудов.

Со временем я выяснил, чем она занимается. Мочегонные для страдающих камнями или песком в почках – из медвежьей ягоды и одуванчика; корень гейхеры, сваренный в молоке, – при подозрении на рак. Лопух от запора – недуга, весьма распространенного в резервации; иногда черника, сваренная в молоке, – от поноса. Эти сравнительно безвредные снадобья не могли убить, а время от времени даже помогали. Но миссис Дымок варила и другие зелья, уже не столь невинные. Сладко-горький паслен от «женских недомоганий» – ну допустим. Спазменный корень для помощи в родах – да, в большинстве случаев он помогал; но были и абортивные средства, которых искали измученные матери больших семейств, насчитывавших порой до одиннадцати детей. Иногда эти средства приводили к смерти женщины, но никогда не приводили полицию к миссис Дымок – сообщество индейцев и метисов слишком хорошо хранило свои тайны.

Она варила наперстянку для изношенных сердец пожилых людей. Без сомнения, эти отвары иногда ускоряли приход смерти, и без того близкой: работа с дигиталисом требует большой точности, на какую миссис Дымок была не способна. О ее настоях белладонны от паралича и эпилепсии, а также для поздних стадий рака мне сейчас даже думать страшно. А вот от лихорадки и трясовицы она давала больным отвар ивовой коры – теперь я узнаю в нем раствор салициловой кислоты, не что иное, как примитивную форму аспирина, который я и сам прописываю каждый день.

Миссис Дымок лечила исключительно метисов и оджибве, за единственным исключением; предполагалось, что это секрет, но в поселках вроде Караул Сиу секретов не бывает. Исключением был Père[8] Лартиг, священник католической миссии, ужасно страдавший геморроем. Он не мог обратиться к доктору Оггу, поскольку тот потребовал бы, чтобы пациент задрал сутану, спустил штаны и показал доктору больное место; янсенистская стыдливость отца Лартига не выносила и мысли об этом. А потому каждую субботу, вечером, старуха Анни – домоправительница патера и источник всех слухов о жизни миссии – заходила к миссис Дымок за банкой свежего сливочного масла со щедрой примесью вареного тысячелистника для умащения пастырского седалища.

Все это я узнал, внимательно наблюдая и подслушивая в мрачной однокомнатной лачуге миссис Дымок. Здесь было чудовищно грязно и воняло – въевшийся, стойкий запах гнили, но не смерти. У миссис Дымок были кожаные мешки и тряпочные, и мешки, которые уже начали порастать мхом снаружи из-за того, что лежало внутри. Углов в хижине не было; вместо ожидаемого угла возвышалась куча тряпок, шкур и каких-то обрывков и кусочков, не похожих на изделие рук человеческих или на что-либо годное для человека. Печную трубу заменяла дырка в крыше – небольшая, – через которую уходил почти весь дым из очага. Очаг окружала дугообразная конструкция из камней, игравшая роль частично плиты, частично духовки и частично кухонного стола; там постоянно кипело что-нибудь вонючее. Пол – из утоптанной земли; после долгих дождей или оттепели он намокал и проминался под ногой. Потолок – низкий, черный. Единственным не полностью утилитарным предметом в хижине была кукла на стене – тело ее составлял грубый крест, оплетенный бусами и перьями. Над ним висела покрытая копотью маска – лицо, разделенное на две половины, черную и красную, со свернутыми набок носом и ртом, что придавало маске не то презрительный, не то безумный вид. Однажды я спросил, что это, но миссис Дымок не ответила.

Она редко отвечала. Индейцы и метисы довольно оживленно общались между собой, но в моем присутствии мрачнели и замолкали. Однако миссис Дымок была самой молчаливой. Я научился определять по ее спине и звуку дыхания, расположена ли она поговорить. Но, несмотря на эти трудности, у нас с миссис Дымок выходили беседы по душам. Не буду пересказывать их все, чтобы не утомлять читателя. Кроме того, ее реплики невозможно передать литературным языком, поскольку, желая, если можно так выразиться, поставить точку в разговоре, она соскальзывала в патуа Красной Реки, из которого я понимал в лучшем случае каждое десятое слово. Чтобы составить у вас представление об этих беседах, я приведу одну, типичную, в виде единого диалога, изложив высказывания миссис Дымок на обычном английском языке, которым владел мало кто из индейцев. От этого теряется весь колорит, но что поделать?

Я: Миссис Дымок, я решил, кем буду. Ну, когда вырасту.

Миссис Дымок: (Молчание, потом едва слышное фырканье, которое я принимаю за приглашение продолжать.)

Я: Я собираюсь стать доктором и лечить людей. Как вы, миссис Дымок.

Миссис Дымок: (Ничего не говорит, но плечи у нее дрожат, и я понимаю, что она смеется.)

Я: Вы думаете, это слишком большая цель? Я прилежный. Мои папа и мама так говорят. Я быстро учусь. Когда я окрепну, то уеду отсюда в школу.

Миссис Дымок: Ты ехать в доктор школу?

Я: О нет, не сразу. Мне сначала нужно научиться много чему. Доктор должен знать почти про все на свете.

Миссис Дымок: Как доктор Огг, а?

Я: Нет, не как доктор Огг. И вы знаете почему.

Миссис Дымок: (Не ловится на приманку, и через некоторое время я продолжаю.)

Я: Кто меня вылечил, когда доктор Огг сказал, что я умру? Вы же знаете, миссис Дымок. Это были вы, ведь правда?

Миссис Дымок: Нет, не я.

Я: Тогда кто?

Миссис Дымок: Не твое дело.

Я: Нет, это мое дело. Вы поставили палатку прямо у меня под окном, и был шум и стук бубна, и палатка тряслась, как будто хотела улететь. И с той ночи я пошел на поправку. Но я не то чтобы совсем уже выздоровел; я еще слабый, знаете ли.

Миссис Дымок: Херня.

Я: Что?

Миссис Дымок: Сильный, как медведь. Меня не надуешь. Доживешь до старости.

Я: О, я знаю. Но я навсегда останусь слабым. Мне придется быть очень осторожным.

Миссис Дымок: Кого другого можешь надуть. А себя – никогда.

Я: Я правда слабый, честно. Даже Эдду так говорит.

Миссис Дымок: Ты и Эдду похоронишь.

Я: И чем раньше, тем лучше, если хотите знать мое мнение.

Миссис Дымок: Что не так с Эдду?

Я: Он плохой. Он говорит про плохие вещи.

Миссис Дымок: Какие плохие вещи?

Я: Про девочек. Ну, вы понимаете.

Миссис Дымок: (Необычно сильный приступ хихиканья.)

Я: Женщин надо уважать. Даже девочек. Так говорит моя мама.

Миссис Дымок: (Не позволяет себя спровоцировать.)

Я: Еще хуже, он ложится с животным, чтобы оскверниться от него. С собакой отца Лартига! С собакой священника! Ничего себе осквернение?

Миссис Дымок: От этого хер сильно болеть. Сука очень соленый.

Я: А если у собаки кто-нибудь родится? Наполовину собака, наполовину Эдду? Что тогда люди скажут?

Миссис Дымок: Эдду продать его в цирк. Стать богатый.

Я: Миссис Дымок, мне не хочется это говорить, но мне кажется, вы не всегда серьезны.

Миссис Дымок: (Молчит, но плечи заметно дрожат.)

Я: Миссис Дымок, а вы возьмете меня в ученики? Научите меня всему, что знаете про лекарства и лечение? Про палатку, которая трясется? Я буду очень стараться. Буду вашим рабом. Возьмете, миссис Дымок?

Миссис Дымок: Нет.

Я: Но почему? Лучше меня у вас никогда не будет ученика. Кто станет заниматься вашим делом после вас?

Миссис Дымок: Нельзя. Весь неправильный.

Я: Что значит «весь неправильный»? Я тут сижу, прошусь к вам, чтобы стать великим доктором и помогать людям, а вы не хотите меня учить.

Миссис Дымок: Я сказала, весь неправильный.

Я: Но почему?

Миссис Дымок: Цвет неправильный. Глаза неправильный. Мозги неправильный. Тебя убьет.

Я: Что меня убьет?

Миссис Дымок: То, через что тебе придется пройти.

Я: Вы хотите сказать, это даже хуже, чем университет? Я не боюсь.

Миссис Дымок: А лучше бы боялся, идриттвою, если хочешь научиться. Лучше бы боялся. Тебе придется сходить с ума, голодать, потеть почти до смерти. Тогда, может быть, ты готов учиться. Но ты неправильный цвет. Снаружи неправильный. Внутри неправильный. Глаза неправильный. Видишь только то, что видит белый. Мозги неправильный. Все время ля-ля-ля; никогда не смотришь; никогда не слушаешь. Никогда не слышишь. Мозги неправильный.

Я: Тогда помогите мне сделать так, чтобы у меня стали правильные мозги. Я заткнусь. Буду как мышка. Научите меня видеть так, как видите вы. Научите меня слышать. Миссис Дымок, ну пожалуйста.

Миссис Дымок: Нет.

Я: Я думал, вы мой друг. Но вы не принимаете меня всерьез.

Миссис Дымок (после долгой паузы): Какое твое животное?

Я: Мое животное? У меня нет животного. Даже собаки нет.

Миссис Дымок: Твое животное, которое ходит с тобой и помогает.

Я: А, понял. Это как в «Гайавате»? Мой тотем. У меня нету тотема. Наверно, я могу его выбрать.

Миссис Дымок: Ты его не выбирать. Он выбирать тебя.

Я: А я что, ничего не решаю?

Миссис Дымок: Нет.

Я: Тогда как я узнаю?

Миссис Дымок: Узнаешь, не волнуйся. (Долгая пауза, во время которой я пытаюсь понять слова миссис Дымок; несмотря на все мое почтение к ней, я смотрю на нее отчасти сверху вниз, как умеющий читать на неграмотного и как побывавший в Торонто, который кажется мне не меньше чем Афинами. Наконец молчание нарушено.) Хочешь попробовать?

Я: Вы имеете в виду – насчет тотема?

Миссис Дымок: Посмотри в корзинке рядом с тобой.

Корзинок рядом со мной несколько, но эта накрыта крышкой. Снедаемый любопытством, я быстро поднимаю крышку, ахаю и отскакиваю, услышав предостережение. В корзине на охапке листьев лежат две местные гремучие змеи, массасауги, об опасности которых меня неоднократно предупреждали; потревоженные, они грозно трещат погремушкой на хвосте – негромко, но я цепенею от ужаса. Отец предупреждал меня, что эти змеи чрезвычайно опасны; мать страшно боится змей и не может слышать даже упоминания о них и меня заразила своим страхом. Наверное, я побелел? Видимо, да, ибо миссис Дымок опять трясется от беззвучного смеха. Она лезет в корзинку и вытаскивает змею, и та обвивается вокруг ее руки. Миссис Дымок хватает змею прямо позади уродливой головы. И тычет ею в меня, приглашая погладить голову, испещренную черными пятнами. Я отскакиваю и скулю, страшась ужасных клыков. Лишь намного позже я узнал, что укус этих созданий редко бывает смертельным. Но слово «редко» – слабое утешение для мальчика, уже убежденного в своей немощи, стоящего лицом к лицу со старухой, чью инакость – не только возраста и цвета кожи, но глубинной истины существования – он внезапно осознал, и эта старуха хихикает и тычет ему в лицо ужасной змеей (в которой на самом деле всего двадцать четыре дюйма, но для меня она страшна, как целый дракон). Наконец миссис Дымок роняет змею обратно в корзинку и закрывает крышкой.

Миссис Дымок: Что, не понравился тебе твой тотем, а?

Я: Это не мой. Это не может быть мой тотем. Они ужасные.

Миссис Дымок: Тотем может быть ужасным. Ты его узнал, когда увидел. А ты чего ожидал? Щеночка?

Я уселся на земляной пол как можно дальше от ужасной корзины. Вероятно, я в самом деле выглядел больным, потому что миссис Дымок неожиданно сунула мне кружку чая. Это дикая смесь трав, а вовсе не чай, думаю я. Но, давясь, умудряюсь сделать несколько глотков и чувствую себя лучше. Желание сбежать из хижины и больше никогда не разговаривать с миссис Дымок постепенно уступает место любопытству.

Я: Извините, пожалуйста, что я струсил.

Миссис Дымок: (Нет ответа.)

Я: Как вы думаете, я когда-нибудь привыкну?

Миссис Дымок: Да.

Я: Миссис Дымок, а какой у вас тотем?

Миссис Дымок: Не задавай вопросов – не услышишь вранья.

Я: Он помогает вам лечить людей? Он вам помог вылечить меня?

Миссис Дымок: Не я тебя вылечила.

Я: Если не вы, тогда кто?

Миссис Дымок (после очень долгой паузы): Они.

Я: Кто это они?

Миссис Дымок: Те, кто приходит.

Я: В палатку, которая трясется?

Миссис Дымок: (Молчит.)

Я: Вы хотите сказать, это ваши помощники?

Миссис Дымок: Ты слишком много спрашивать. Иди домой. Сейчас же.

9

Оглядываясь на те дни, я думаю, что был очень противным ребенком. Я понимаю, что суждение старика – такого, как я сейчас, – о своей детской личности не может быть полностью объективным. Разумеется, были люди, которые ко мне хорошо относились. И я точно знаю, что родители меня любили: мать – яростно, как свою кровиночку, выхваченную у смерти; отец, вероятно, видел во мне часть себя – кого-то, кто продолжит его респектабельную, профессионально-компетентную, никуда особо не стремящуюся жизнь. Но сам я, оглядываясь назад, вижу маленького засранца, обделывающего свои делишки, уверенно выносящего приговоры старшим и убежденного (даже не облекая эти мысли в слова), что он самый умный в Карауле Сиу.

Одним из людей, которые ко мне хорошо относились, был доктор Огг. Он решил, что я – самый впечатляющий случай в его убогой практике и что своим выживанием я полностью обязан его терпению и мудрости. Врачам не разрешается рекламировать свои услуги, но доктор Огг позаботился о том, чтобы я своим видом каждодневно напоминал всем о его врачебном искусстве.

После зловещего разговора с миссис Дымок, когда она заявила, что отвратительная ядовитая змея каким-то тайным, первобытным образом соединена с моей судьбой и моими взглядами на жизнь, я начал уделять больше внимания доктору Оггу. Мерзкий тщеславный головастик, каким я тогда был, решил противопоставить медицину доктора медицине миссис Дымок, которая, как я решил, обманула мои ожидания. Не тем, что отказалась открыть тайну трясущейся палатки, а тем, что подсунула ужасную черно-пятнистую змею. Врач из захолустья был не слишком многообещающими вратами в медицину белого человека, но ничего другого под рукой не нашлось.

Доктор Огг жил один, вполне объяснимо. Во-первых, он наводил тоску, а во-вторых, был занудой. Индейцы ясно видели рога обманутого мужа на его лысом черепе. Он слишком много пил, поскольку напитки всегда имел под рукой, в аптеке, а больше никаких особых дел у него не было. Каждый день он забирал вчерашний выпуск «Виннипегской свободной прессы» или торонтовского «Голоса колоний» – смотря по тому, в какую сторону проезжал мимо нас поезд, – и после того, как прочитывал всю газету от первой страницы до последней, остаток дня простирался перед ним, ничем не отмеченный. Бывало, проходила неделя без единого пациента; несчастный случай в лесу был для доктора Огга подарком судьбы (при условии, что пациент не предпочел обратиться к Элси Дымок). Жалкий доход доктора зависел от его деятельности подпольного, но всем известного бутлегера.

Поэтому, когда я приходил, доктор всегда радовался. Он думал, что я прихожу восхититься им, подивиться его учености и широте познаний.

– Наука, Джон; наука правит миром. Взять, например, отца Лартига: он неплохой мужик для лягушатника, но что он может дать местным? Фокусы. Вот чем он занимается у себя в церкви. Он якобы превращает разбавленное вино и кусок хлеба, который его экономка-старуха Анни печет сама, в тело и кровь фокусника, который, по его словам, жил давным-давно в так называемой Святой Земле. Подумать только! И он ожидает, что индейцы в это поверят! Они не дураки. Даже не думай. Они смеются над ним за глаза.

Я вспомнил про Эдду с собакой отца Лартига и про бесчисленные тайные пакости, чинимые скучному, разочарованному, страдающему геморроем священнику из миссии. Но я не принял на веру все, что сказал доктор Огг о Христе.

– Доктор, вы не верите в Христа?

Доктор Огг срочно сдал назад. Если в высшем обществе поселка – то есть среди шести англоговорящих семей, так или иначе связанных с шахтой, и нескольких женщин-метисок – узнают, что доктор Огг хулит Христа, это не поможет его и так подмоченной репутации.

– Я верю, Джон, но в современном, научном смысле. Я только этих фокусов не люблю. Конечно, я полагаю, невеждам нужно рассказывать то, что они способны понять, – или думают, что способны. А чудеса они понимают гораздо лучше, чем науку, потому что для науки нужны мозги, и вот тут-то мы берем над ними верх. Наука правит миром, Джон. Ставь на науку.

Так я и сделал, насколько позволяли мои обстоятельства. То есть постепенно стал выполнять все обязанности фармацевта при докторе Огге. Работа была не тяжелая. Требовалось только освоить аптекарскую систему мер – 480 гранов на унцию и 12 унций на фунт. Тройскую весовую систему я уже знал от отца – он использовал ее для взвешивания редких крупиц драгоценных металлов, изредка попадающихся в округе. После тройской системы аптекарская далась мне легко. И вот я торчал на кухне у доктора Огга, которая по совместительству служила ему аптечной лабораторией; я смешивал совершенно неэффективные тонизирующие средства, скатывал пилюли, когда в них возникала нужда, время от времени толок пестом в ступе сырье для какого-нибудь бальзама (ибо аптека доктора Огга была оборудована чрезвычайно скупо) и получал представление о жизни поселка с медицинской стороны, чувствуя себя привилегированным доверенным лицом.

Миссис Чемберс, миссис Уайт и миссис Оуэн принимали один и тот же тоник, состоящий из пары щепоток медицинского ревеня и индийской сенны, разболтанных в дешевом красном вине, которое доктор покупал четвертными бутылями. Я полагаю, женщины следовали инструкциям и хорошенько встряхивали флакон, прежде чем принять столовую ложку два раза в день. Но не все тоники разводились в вине: попади такая бутылка к метиске, ее муж выпил бы содержимое одним глотком. Тоники для индейцев приходилось делать горькими (но не совсем отвратительными) и разводить дистиллированной водой. Доктор Огг черпал воду из собственного колодца, а дистиллировал ее я.

– Вот она, прибыль-то, откуда берется, – приговаривал доктор, когда я выстраивал на полке флаконы с гадостью, которые мы продавали по 75 центов за штуку.

Доктор также бойко торговал снадобьями от ревматизма, которые друг от друга особо не отличались. Спиртовую суспензию салициловой кислоты в той или иной форме смешивали с вазелином и щедрой добавкой винтергринового масла: эта смесь разогревала при растирании и издавала сильный «лечебный» запах. Конечно, она была практически бесполезна, но, как я быстро заметил, ревматики зачастую превращали свой недуг в дело всей жизни: они хотели не столько вылечиться, сколько быть в центре заботы и внимания. В особо тяжелых случаях и если лекарство предназначалось для метисов, которые всегда платили сразу, доктор иногда осмеливался подмешать туда мышьяк, иодид железа или то и другое; время от времени ему везло – попадался внушаемый пациент, которому на время становилось лучше.

Конечно, среди ревматиков было много больных гонорейным артритом, и доктор пичкал их хинином; кое-кто из больных даже пристрастился к нему. Венерические болезни попадались часто, и доктор занимал по отношению к таким больным совершенно ненаучную, но высокоморальную позицию. Предполагалось, что я о них ничего не знаю, но доктор был слишком болтлив и одинок, чтобы держать язык за зубами; он что-то бормотал про людей, которые плохо моются (хотя и сам не увлекался мытьем) и которые, приходя к нему, уже ковыляют, согнувшись пополам от запущенной хордеи.

Теперь я понимаю, сколь многие из этих болезней возникали от плохой воды, – жители поселка пользовались малочисленными колодцами, зачастую расположенными рядом с выгребной ямой, содержимое которой просачивалось в водоносные слои. Когда всю воду приходится таскать в ведрах, купание – глупая роскошь. Доктор часто утверждал (и вероятно, не лгал), что многие его пациенты не мылись с самого дня своего появления на свет. Кожа у жителей поселка шелушилась и покрывалась струпьями, а в складках образовывалась творожистая масса. Удивительно, что чем больше времени человечество проводит в горячей воде, тем оно здоровее.

Гонорея, многоликая, как Протей, была повсюду: дети рождались слепыми или умственно отсталыми, у мужчин был уретрит, а у их женщин – «бели» и иногда «гной в трубках». Зловонная слизь капала из мест, где ей не положено быть.

Время от времени к доктору приходил коновод с лесоповала, больной мытом, подхваченным от своих лошадей.

Однако, несмотря на все эти хвори, город не походил на больничную палату. Люди жили своей жизнью и вполне справлялись. Их болезни и снадобья, прописанные доктором, служили предметом долгих, неторопливых, шутливых вечерних бесед.

Конечно, некоторые болезни были очень серьезны. Сифилис доктор Огг лечил препаратами ртути, и редкие сифилитики расхаживали по городу характерной «штампующей» походкой. Часто встречался туберкулез; но лишь когда он приводил к инвалидности, доктор принимался за свою программу лечения – «сбрасывал болезнь через кишечник» с помощью смеси вареного хмеля и патоки, а затем больного подвергали голодовке, чтобы вывести из тела излишний углерод, который, конечно же, является причиной болезни. Не знаю, откуда взялась эта фантастическая теория, но все равно до появления антибиотиков любое средство от туберкулеза действовало лишь на воображение пациента.

Мне не понадобилось много времени, чтобы понять: доктор на самом деле очень мало знает и не усвоил ничего нового с момента получения диплома. О том, что доктор учился на врача в университете Торонто, свидетельствовал диплом в рамке, который висел (всегда криво) на стене в кабинете; он был скреплен несколькими неразборчивыми подписями, но доктор точно знал, где чья, и неизменно говорил о своих преподавателях фамильярно и с любовью: «старина такой-то» – ведь от них он получил столь ценимые им врачебные познания. Позже, когда я сам стал студентом медицинской школы того же университета, я нашел доктора в списках выпускников и обнаружил, что по результатам учебы он занял место в самом хвосте своего курса и за все годы не получил ни единого приза или иного отличия.

– Главное, не выпускай из виду, Джон, – говорил он, в очередной раз приложившись к бутылке бренди, стоящей в буфете, – наука правит миром. Держись науки, мальчик, и не ведись на шарлатанство. А его кругом полно. Взять, например, христианскую науку – слыхал про такую? Ее название – так называемый оксюморон, а кто в нее верит – тот настоящий морон[9].

Док обожал эту шутку и часто ее повторял.

Однако не следует быть неблагодарным. Нельзя сказать, что доктор обучил меня фармацевтике: у него слишком тряслись руки и он был слишком безалаберен, чтобы смешивать лекарства, требующие мало-мальской точности. Но он показал мне, как освоить азы фармацевтики. Благодаря доктору я научился смотреть на больных профессионально: без жалости и без презрения. И еще от него я узнал, каким пугалом может быть наука для того, кому, возможно, не повезло в жизни, кто, возможно, не получил должного развития, но кто, несмотря на все это, просто глуп.

Таков был суровый приговор, вынесенный мальчишкой. Да и весь мой взгляд на поселок Караул Сиу – это взгляд ребенка-эгоиста, ибо детям нужно быть эгоистами, чтобы выжить. Я уверен, что мои представления о поселке детские, но не примитивные. С тех пор я встретил множество глупцов гораздо более ученых, чем доктор Огг, нескольких юродивых, чья жизнь вызывала благоговение, а иногда ужас, и толпы глупцов обыкновенных, вульгарис, которые все же как-то прокладывали себе путь в жизни: они скользили по очень тонкому льду, отделяющему их от подлинного познания себя и окружающего мира, и умудрялись ни разу не провалиться. Поэтому я не считаю слово «глупец» презрительным или даже сколько-нибудь суровым определением.

Мне самому доводилось играть роль глупца под множеством личин, и потому я чувствую некое сродство с дураками, хоть и пытаюсь держаться подальше от их глупости, чтобы не заразиться. Ибо глупость – такая инфекция, на которую хваленая наука доктора ни разу не обращала свой циклопический глаз.

Тут до меня доходит, что Эсме ждет моего ответа. Все, что я раньше записывал каракулями в своем врачебном журнале и что составляет подкладку моей жизни, пронеслось у меня в голове относительно быстро. Но теперь я должен говорить.

10

Эсме выжидательно смотрит на меня, и я понимаю, что не ответил на ее вопрос о Чарли Айрдейле. Но, как я уже объяснил, эти вопросы могут воскресить во мне такую лавину чувств, что приходится подождать, прежде чем ответить, а то я сболтну что-нибудь нежелательное. Особенно по поводу Чарли. Наверное, я молчал секунд пятнадцать.

– О, конечно, я его хорошо помню. Весь первый школьный год мы жили в одной комнате.

– Это было обычным делом?

– Да. Мальчики старше двенадцати лет жили не в дортуара, а в комнатах на двоих, которые служили и спальнями, и кабинетом для занятий. Тоже очень мрачное место.

– Мрачное. Что вы имеете в виду?

– Обстановка состояла из двух армейских коек, двух одноящичных сосновых столов, двух стульев и двух шкафчиков для одежды. А, да, еще было небольшое зеркало и умывальный прибор.

– Что такое умывальный прибор?

– Какая вы счастливая, что не знаете. Это тумбочка, на верху которой стоят фарфоровый кувшин, таз и мыльница. Проточной воды в комнатах не было – ее приходилось носить из крана в коридоре, и она никогда не была по-настоящему горячей. Тумбочка под умывальником по идее предназначалась для ночного горшка, но такой роскоши нам не полагалось; для отправления низменных нужд мы были вынуждены топать в конец коридора, где находились писсуары, ванны и ватерклозеты.

– Звучит по-спартански.

– Мы и жили по-спартански.

– И ваши родители платили за это большие деньги?

– Нет, они платили за образование. Телесные удобства были минимальны. Конечно, я говорю о пансионерах. Нас было сотни две, а приходящих учеников примерно вдвое больше. Мы, пансионеры, полагали себя – и не без основания – сердцем школы.

– В тюрьме условия и то лучше.

– Заключенным в тюрьме нужна роскошь; они не располагают интеллектуальными ресурсами. Я не стану жаловаться на жуткие условия жизни в Колборне. Не дождетесь. Меня тошнит от писателей, которые скулят по поводу своих школьных дней. Давайте закроем этот вопрос. Кормили нас ужасно, условия жизни были примитивные, но мы знали: мы здесь не для того, чтобы наслаждаться жизнью, а для того, чтобы приготовиться к ее тяготам. В целом, я считаю, это была удачная программа.

– Прямо какой-то девятнадцатый век.

– Не совсем. Но безусловно, не загородный клуб, в какие, по слухам, превратились школы для мальчиков в США. Я много раз говорил и сейчас еще раз повторю, что мальчик, способный отучиться в хорошей школе и выйти оттуда целым, скорее всего, готов к большинству испытаний, которые может подкинуть ему жизнь.

Я не собираюсь рассказывать Эсме о системе шестерок, все еще процветавшей в Колборне в мое время. Мальчиков-первогодков – «новеньких» – отдавали ученикам третьего и более старших классов практически в слуги: шестерки чистили обувь и одежду хозяина, собирали грязное белье для стирки, пересчитывали и раскладывали по местам пришедшее из стирки, надраивали пуговицы на кадетском мундире хозяина и, если он был офицером, начищали его саблю; бегали по мелким поручениям, приволакивали дорожные сундуки хозяина из подвала в первый день каникул и вообще делали все, что велено, и не жаловались. Конечно, некоторым мальчикам эта система была ненавистна. Шелли ненавидел ее, когда учился в Итоне, но наш мир не может позволить себе слишком многих Шелли. Я лично думаю, что мальчику из привилегированного слоя общества не мешает узнать на своей шкуре, каково быть слугой.

Время от времени шестерки получали необычные задания: мой хозяин, зачаточный Гитлер по фамилии Мосс, воспылал страстью к одной ученице соседней школы для девочек имени епископа Кернкросса; сам не имея литературного таланта, он потребовал, чтобы я сочинил стихотворное приношение его богине. Через час я положил ему на стол вариацию на тему бесчисленных «Од к Селии» елизаветинской эпохи – их авторы страдали той же болезнью, что сейчас Мосс. К несчастью, богиню звали Путци (уменьшительное от Пруденс) Ботэм, и мое творение начиналось довольно неуклюже:

О Путци! Мой смутила дух:

Свежа, как роза, нежна, как пух,

Мои мученья прекрати,

Своей любовью освети[10].

Мосс тут же переслал этот мадригал Путци, но, поскольку не обладал хитростью истинного влюбленного, переписал его на бланке колледжа и отправил в конверте с гербом колледжа на обороте. Поэтому, когда письмо попало в руки девочек, раздающих почту, вся школа тут же узнала, что Путци получила любовную записочку. Путци тут же завалили просьбами прочитать послание вслух, и она не устояла. Ее соученицы были не елизаветинские девы, а закаленная торонтовская молодь, играющая в лакросс, и стихи их насмешили; Путци согласилась с их вердиктом и выложила Моссу по телефону все, что думала по этому поводу. Разумеется, Мосс обвинил в своем провале меня; он несколько дней осложнял мне жизнь, но и я, как изобретательный слуга, не растерялся и каждый раз плевал в стакан воды, который по требованию Мосса приносил ему вечерами во время занятий. Однако эта история до некоторой степени подняла мой авторитет: теперь я слыл человеком, который способен по заказу произвести на свет любовную поэзию – настоящую, хотя, возможно, и не очень хорошего качества.

Конечно, я поделился тайной стихотворения с Брокуэллом Гилмартином. Он пришел в восторг и каждый раз, встречая Мосса в коридоре, почтительно приветствовал его, будто благоговея перед истинным влюбленным и поэтом.

– Улыбку дамы в сердце сохранит

Без памяти влюбившийся пиит[11], —

бормотал Брокки, взирая на Мосса с собачьим обожанием. Мосс подозревал, что над ним смеются, но, с другой стороны, это могло быть подлинное восхищение, которое он всегда жадно впитывал и никак не мог насытиться. Как я уже сказал, Брокки стал для меня одним из двух источников силы, одним из двух друзей, во время тяжелого первого года в Колборне. Другим был Чарли Айрдейл, с которым я, по счастью, попал в одну комнату.

Это стало невероятной удачей и для меня, и для Чарли – кое-какие его привычки могли бы доставить ему неприятности, будь его соседом кто-нибудь другой. В самую первую ночь он удивил меня тем, что встал на колени у кровати и молился минут десять как минимум. Сам я никогда не молился: родители мои были номинально христианами, но обрядов этой религии не соблюдали, только праздновали Рождество и Пасху. Но я знал, что такое молитва, и удивился, что ей предается мой одногодок: мне почему-то казалось, что к религии приходят в старости, если вообще приходят. Думаю, ни один ученик Колборна, кроме Чарли, так не молился, хотя кое-кто, вероятно, наскоро бормотал что-нибудь перед сном, накрывшись одеялом. Молитва была обязательным занятием, которому отводилось время и место по расписанию: в воскресенье утром, в церкви. Но вот он, Чарли, совершенно очевидно верующий, стоит на коленях у кровати.

Я бы ничего ему не сказал, но где-то через неделю он сам заговорил об этом:

– Я ни разу не видел, чтобы ты молился.

– Я не молюсь.

– А как же ты подбиваешь баланс?

– Какой баланс?

– Своей жизни. Как ты следишь, в какую сторону движешься? А если что-нибудь не так, как ты узнаешь, почему оно не так? А как ты просишь о помощи, если надо?

– А при чем тут молитва?

– При всем. Она нужна в том числе и для этого.

– В том числе? Что значит «в том числе»? Разве молиться не значит просто выпрашивать всякое?

И тут Чарли, мой ровесник, изумил меня, прочитав краткую, но емкую лекцию о трех видах молитвы: просительной – когда молишься о помощи и о ниспослании сил для себя; заступнической – когда просишь о помощи и о ниспослании сил для других; и созерцательной – когда утихаешь духом и молча пребываешь перед Господним величием.

– И ты думаешь, это помогает?

– Я не думаю, я знаю. И ты бы знал, если бы задумывался об этом. Это важная часть войны против дьявола на всех фронтах. И сражаться должны все. А ты плывешь по течению, а потом жалуешься, когда попадаешь к дьяволу в оборот.

В то время дьявол меня не слишком волновал, и Чарли не убедил меня обратиться к молитве, но я слишком высоко ставил его, чтобы над ним смеяться. Теперь я понимаю, что в своем отношении к религии ничем не отличался от миллионов взрослых людей, считающих, что религия – это очень хорошо, но в тоже время как-то дико, она притягивает к себе слишком много психов и причиняет слишком большие неудобства. У Чарли были и другие обычаи, не такие впечатляющие, которые я наблюдал молча, но считал их… ну… возможно, нездоровыми.

Чарли постился по пятницам и в некоторые другие дни; это не бросалось в глаза, просто он ел мало и выбирал самую простую пищу из всего, что было на столе. Никто не замечал, а если и замечали, то, вероятно, решали, что ему нездоровится. И еще он каждый день сидел с маленькой черной книжечкой, не похожей на обычный молитвенник, с надписью на обложке: «Монашеское ежедневное правило». А в свободное время (которого у Чарли было очень мало, поскольку он медленно усваивал учебный материал и вынужденно тратил каждую минуту на подготовку к завтрашним урокам) он читал толстый том под названием «Золотая легенда». Его и «Правило» Чарли держал у себя в столе, а поскольку школьный кодекс чести запрещал заглядывать в чужие столы, я видел эти книги только мельком.

Если не считать странного для мальчика увлечения религией, Чарли был обычным школьником – может быть, чуточку умнее среднего, хотя этот ум не помогал ему в учебе. Мы с Брокуэллом Гилмартином обожали Чарли за его шарм и остроумие. Чарли постоянно болтал, метко комментируя поступки некоторых мальчиков из числа лучших учеников, – они были очень высокого мнения о себе и не понимали, почему другие не хотят брать с них пример. Чарли никогда не был злобен, но всегда – наблюдателен, и, когда он передавал нам разговор с одним из этих светил или описывал какое-нибудь столкновение с ними, его описания содержали ровно в меру веселой иронии, чтобы мы с Брокки не могли от них оторваться. Чарли будто смотрел на жизнь под особым углом; впрочем, так оно и было, ведь он описывал жизнь в Колборне sub specie aeternitatis[12], насколько это в силах школьника. Он смеялся, и смеялся заразительно; Брокки и я наслаждались его обществом.

Это не показалось бы странным, если бы нас не разделяла пропасть, очень важная в школе: Чарли плохо учился, за исключением истории, которая легко давалась ему и по которой он даже получил награду в своем последнем учебном году. Но его часто ругали за проваленные контрольные или плохо сделанную работу, и к концу недели он набирал кучу нарядов, которые приходилось отрабатывать в субботу после обеда. Мы с Брокки, однако, учились хорошо, получая грамоты и призы, а если и ловили случайный наряд, то обычно за туманное, но всем понятное нарушение, называемое «нахальством», то есть недостаточное уважение к старшим и предполагаемым высшим. Брокки был чрезвычайно нахален.

То было нахальство мальчика, знающего, что интеллектом он превосходит остальных учеников школы, а также кое-кого из учителей. Ибо учителя были обычной пестрой компанией – от подлинно ученых, много в жизни испытавших, отличившихся храбростью на войне или чем-либо еще, достойным уважения, до тупиц, бубнящих из года в год одни и те же вызубренные уроки, – комьев глины, не оживленных искрой ума. В семье Брокки доминировал отец, выбившийся из низов собственными усилиями; в отличие от многих ему подобных он остался довольно приличным человеком и передал сыну свой взгляд на жизнь – взгляд того, кто барахтается изо всех сил, удерживая голову над волнами. Брокки хотел пойти в науку, но не питал иллюзий по ее поводу – не считал, что это чем-то лучше занятий политикой или работы в промышленности. Отец научил Брокки отторгать то, что в те дни звалось модным словечком «туфта» и что можно было наблюдать повсюду. «Это туфта», – констатировал Брокки по многу раз в день, и обычно не без оснований. Однако он не был поверхностным отрицателем всего; он во многих областях отличал достойное от недостойного. Когда я однажды рассказал, что мой отец занимается извлечением и очисткой серного колчедана, Брокки заметил, что умеет отличить обманку от настоящего золота.

– В таком возрасте? Да вы шутите. – Эсме думает, что я предаюсь любимому занятию стариков – приукрашиваю прошлое.

– Отнюдь нет. Умная молодежь удивительно рано учится отличать зерна от плевел. Брокки, несомненно, принадлежал к умной молодежи – и стал выдающимся ученым, как вы, наверное, знаете.

– Боюсь, что нет. В моей работе подобные люди всплывают нечасто.

– Тогда, вероятно, вам придется поверить мне на слово. И авторитет в своей области он завоевал, именно очищая истину от шелухи, а это редкий дар. В университетах туфта встречается нередко. Но возможно, вы об этом знаете.

– О да, наслышана. Но продолжайте рассказывать о школьной жизни. Вероятно, вы трое на фоне остальных учеников выглядели странной компанией.

– Нет. Но директор еженедельно произносил перед нами речи, и его призывы запечатлелись у меня в душе и во многих других школьных душах. «Вам много дано, – гремел он, бывало, – но с вас много и спросится». И он был прав. В Колборне учились дети не только из богатых семей, но все, кто попадал туда, происходили в том или ином смысле из семей привилегированных. И директор вдолбил нам, что мы обязаны оправдать унаследованные нами места в обществе. Конечно, мы над ним насмехались, но слова его запомнили.

Вероятно, это сильно сказано, но я чувствую, что Эсме тонкостей не понимает. Я продолжаю: по моему мнению, мы с Брокки и Чарли иногда ставили директора в тупик, поскольку не обожали спорт, как положено мальчикам. Это потому, что нас не волновало, кто станет победителем в игре со строгими правилами, где умение проигрывать ценилось едва ли не выше, чем умение выигрывать; мы готовились к игре, которая начнется после окончания школы, – игре, в которой правила меняются часто и внезапно, – и твердо намеревались стать победителями. И стали, каждый по-своему.

Эсме эти слова неприятны.

– В каком смысле вы стали победителями?

– Я же сказал. Брокки известен как литературовед и автор признанных трудов по своей специальности. Меня знают в медицинском мире как автора ряда необычных концепций. Я опубликовал несколько работ, привлекших внимание, и завоевал репутацию хорошего диагноста, отчасти мутную.

– Мутную? Отчего же мутную?

– Вероятно, я зря это сказал. Это не имеет отношения к тому, о чем вы хотели поговорить.

– Ясно. А что же Чарли? О нем хоть кто-нибудь слышал?

– Может быть, однажды услышат. Его решимость не посрамила бы и святого.

– А! Опять святые. Вы собираетесь говорить об этой истории с канонизацией?

(Нет, дорогуша, не собираюсь, и мне стоит последить за своим языком. Как бы увести ее от этой темы?)

– Если вы хотите лучше понять Чарли, наверное, мне следует побольше рассказать о его школьных годах.

– Ну… Если вы считаете, что это нужно…

11

Школьные годы. Сколько туфты, если использовать любимое словечко Брокки, о них написано! Невинные души вспоминают свои школьные годы как золотой век, когда мир был молод, когда редкие разочарования служили только фоном, оттеняющим яркие моменты счастья, и когда цепочка незатейливых влюбленностей вносила в каждую жизнь что-то вроде третьесортной поэзии. Сравните это с утонченными душами, которые ненавидели всякое подчинение, подозрительно относились к любым правилам, уставам и распорядкам; любовь для них обернулась обманом, а жизнь – тюрьмой, и они бросились грудью на шипы жизни и обильно истекли кровью автобиографий, повергающих читателя в уныние. И все же представители обеих групп научились читать (не обязательно понимая прочитанное) и писать (не обязательно при этом выражая какую бы то ни было связную мысль или мнение); а также считать – настолько, чтобы их не обманули в магазине со сдачей и чтобы совершать элементарные операции по своему банковскому счету, но не слишком глубоко погружаясь в мир чисел. Очень редко бывает, чтобы школьные годы прошли совсем без пользы.

Нытики, ненавидевшие свою школу, обычно зануды. Представителей же более многочисленной группы, видящих в школе лишь фон для своих юных лет, можно слегка пожалеть: они начали жизнь с непонимания, которое гораздо позже может привести их ко мне на консультацию, с жалобами на неопределенные, но много говорящие мне болезни.

После того как мы с Брокки познакомились, или во всяком случае осознали существование друг друга (на той линейке, где Солтер объявил нас «небелыми», потому что наши фамилии показались ему необычными), я столкнулся с ним в коридоре. У него в глазах таилась искорка.

– Какой ты высокий! – произнес он.

– В самом деле?

– Кто у тебя портной?

– Портной? У меня нет портного.

– Я так и предполагал благодаря своей невероятно острой интуиции – это одна из моих выдающихся черт. Так, может, тебе завести портного?

– Что ты несешь?

– Прошу прощения. Я решил воспользоваться репликами мистера Тутса при первой встрече с Полем Домби. Ты читал «Домби и сына»?

– Нет.

– Вообще не знаешь Диккенса?

– Я читал «Рождественскую песнь».

– Святые угодники! И это притом что ты живешь в Карауле Сиу!

– Слушай, Гилмартин, меня уже задолбали этим Караулом Сиу. Заткнись, понял?

– Слушаю и повинуюсь, о великий! Позволь мне объясниться: я начал разговор с тобой словами бессмертного мистера Тутса, когда он впервые встречает Поля Домби в академии доктора Блимбера. Прошу прощения за излишнюю литературность, но, видишь ли, таков колорит моего ума. А каков колорит твоего ума? Не важно, потом выясним. Но – и ты понимаешь, что я прибег к цитированию, чтобы мои слова не прозвучали слишком оскорбительно, – мистер Тутс спросил маленького Поля, кто его портной, потому что Поль был очень смешно одет. А ты знаешь, что ответил маленький Поль?

– Что?

– Он сказал: «На меня шьет женщина. Та же, что и на сестрицу»[13].

– У меня нет сестры. Так ты что, хочешь меня оскорбить?

– Нет, но мне определенно не удалось тебя очаровать. Я просто хотел посредством цитаты намекнуть, но у меня не получилось – так ведь? – что твоя одежда, весьма вероятно, станет мишенью для насмешек дикарей вроде нашего общего друга Солтера.

– Что не так с моей одеждой? Все, что на мне, куплено по школьному списку.

– А! Это все объясняет. Но ты спросил, что не так. Дорогой мой, этот воротничок…

– Я не вижу, чтобы кто-нибудь, кроме меня, носил такие.

– И не увидишь, разве что на Хеллоуин. Скажи, когда ты в последний раз видел стройного юношу (это я про тебя) в воротничке шириной полтора дюйма, уже натершем на его невинной шее красную полосу?

– А разве они не обязательны?

– Нет. Я даже не буду вдаваться в подробности. Просто НЕТ. У тебя деньги есть?

– Есть немного.

Денег у меня было много – отец дал, – но из осторожности я носил их во внутреннем кармане, застегнутом на все пуговицы.

– Тогда послезавтра, поскольку это будет суббота, мы с тобой пойдем в даунтаун и купим кое-какой одежды, чтобы переместить тебя из девятнадцатого века в двадцатый. До тех пор, видимо, тебе придется носить этот ужасный хомут.

Брокки был прав. Родители, вне себя от счастья, что я сдал экзамены (которые, к моему изумлению, пришлось держать в кабинете у доктора Огга и, предположительно, под его наблюдением, ибо он оказался единственным, кроме моего отца, выпускником университета в Карауле Сиу), однако удивились списку одежды, присланному из школы вместе с извещением, что меня приняли. В списке перечислялись необычайные вещи: дюжина жестких воротничков и столько же белых рубашек, к которым их можно пристегивать, майки с длинным рукавом и соответствующие кальсоны, три пиджачных костюма, в том числе по крайней мере один темно-синий или черный, жесткая шляпа фасона дерби; гетры – по желанию. Отец повез меня в Торонто и послушно купил все вещи из списка, немало изумив галантерейщиков тем, что они предназначались для мальчика четырнадцати лет; галантерейщики все еще держали небольшой запас таких воротничков для пожилых клиентов, чьи шеи от подобной сбруи стали кожистыми, как у черепахи. Отец что-то бормотал себе под нос, вероятно подозревая, что школьный список одежды не менялся с конца прошлого века. Но предположил, что таковы обычаи в престижных старых школах; и если бы в списке требовались печеночный пластырь или двусторонняя манишка, отец обязательно откопал бы их где-нибудь.

Суббота пришла как избавление, потому что мальчики, учащиеся в одном «доме» со мной, уже начали высмеивать мой внешний вид, и даже руководитель «дома» мистер Норфолк чуть морщился при виде меня. Брокки перебрал мою одежду и объявил, что костюмы, носки и прочее приемлемы, но от ужасного нижнего белья, рубашек и особенно воротничков следует избавиться. Он предложил отнести их в миссию «Гренфелл», поскольку эскимосы, как их тогда называли, – большие любители жестких воротничков. Мы купили несколько приличных мягких рубашек с пришитыми воротничками и белье, которое не превращало сентябрьский день в турецкую баню, и я преобразился. Собственно, Брокки так и сказал:

– «Преображенный урод», драматическая комедия великого лорда Байрона, не читанная практически ни единой живой душой, кроме меня, и, я тебя уверяю, смешного в ней мало. Но название удивительно подходит, как ты думаешь?

Брокки и Чарли открыли мне новую вселенную. Я впервые увидел мальчиков, живущих душой в таких мирах, которые мне и не снились. Конечно, я был неглуп, но при этом подобен силачу, сроду не напрягавшему мышцы. Мой ум привык к мечтаниям в лесу и к зоркому наблюдению в двух очень разных приемных – у миссис Дымок и у доктора Огга, – но я еще не встречал людей, превосходивших меня умственно, а такие встречи – могучий стимул интеллектуального развития. До сих пор я жил в мире, где был самым умным и потому мог не напрягать мозги. Я много читал, но мне не приходило в голову использовать прочитанное как неистощимый источник аллюзий и мысленных сальто-мортале, подобно Брокки. Когда он процитировал «Баллады Бэбса», чтобы подразнить Мосса, я подпрыгнул от удивления: я впервые встретил человека, который тоже читал эти баллады и ценил их.

В лесах я много ощущал и глубоко чувствовал, но мне никогда не приходило в голову связать подобное созерцание с чем-то далеким и отталкивающим – с религией, о которой я имел очень скудные и притом варварские представления, – и Чарли пробудил меня ото сна невежества. Учился я без труда, но от знакомства с мирами Брокки и Чарли у меня голова шла кругом.

Конечно, я всю жизнь жил одиночкой, и вдруг меня швырнули в гущу шумной, бурлящей толпы из шестисот мальчиков, корпящих под игом учителей – шутников, озлобленных, ретроградов, а иногда попросту садистов; учителей, которые отличились на войне, а теперь подвизались в единственной профессии, доступной тем, кто не умел ничего, кроме войны; учителей, которые объездили весь мир и бросили якорь в Колборне; учителей, которые в юности подавали большие надежды, а теперь чувствовали, как эти надежды умирают год за годом; учителей от Бога, которые превращали учебу в увлекательное приключение; учителей, уныло участвующих в унылом взаимодействии между не желающими учиться и не желающими учить; притом вид этих последних был по иронии судьбы весьма поучительной картиной. Все это приводило меня в замешательство, я терялся, но в то же время у меня захватывало дух. Меня вырвали из знакомой жизни и бросили в другую, и каждый день приносил сюрпризы.

Одним из них было то, что я недавно начал видеть сны, знакомые всем мальчикам, – сны, в которых переживаешь разнообразные совокупления и в конце неизменно выстреливаешь обильной горячей спермой, от которой остаются пятна на простыне, а пижамные штаны, засохнув, становятся жесткими, как те несчастные воротнички, от которых избавил меня Брокки. Я не знал, что делать с этими снами, пробовал их прекратить усилием воли – безуспешно – и гадал, не чудовище ли я, снедаемое неестественной похотью. Поэтому меня страшно поразило, когда как-то утром Брокки зашел ко мне в комнату – ко мне и к Чарли – и объявил:

– Господа, я на седьмом небе! Сегодня ночью я был в плену у La Belle Dame Sans Merci[14], а после этого в мозгах наступает удивительная ясность.

– О чем ты говоришь? – буркнул я, мрачный, как всегда в первые полчаса после пробуждения.

– Ну ты знаешь… прекрасная дама, которую встречаешь во сне и покоряешься ей… о, так нежно… пока нежность не уступает место экстазу… дала мне манну, дикий мед… В среднем пару раз в неделю она уводит меня в свой волшебный грот и… тадададам! Просыпаешься печален, бледен, одинок[15], но вскоре становится так хорошо! Я очень горжусь, что она является ко мне в столь прекрасном романтическом обличии. В этой школе найдутся троглодиты, которые хрюкают и сопят во сне, когда на них находит темный припадок. Мне страшно думать, в какой форме Лилит-суккуб является к… ну, скажем, к моему хозяину Солтеру. Он сушит свои пижамы на батарее, и в его комнате разит запекшейся солтеровой спермой. Интересно, какое у него будет потомство.

Чарли яростно краснел. Я знал, что он ненавидит эти ночные посещения и всячески старается их скрыть, но, как уже было сказано, я наблюдателен. Интересно, подумал я, в каком виде Лилит-суккуб – Лилит Древняя, Первомать – приходит к нему. Я слишком хорошо знал, какой она является мне. Порой – страстная юная красавица, и я даже не знаю, откуда взялся этот образ, ибо наяву вокруг меня не было ни одной страстной юной красавицы. Тогда я думал, что мир яви – единственный, где можно обрести истину; мое знакомство с миром снов состоялось много позже. Порой суккуб приходил в виде омерзительной карги, причем неоднократно – в облике миссис Дымок: она трясла у меня перед лицом гремучей змеей и гадко хохотала, когда я поддавался неотразимой тяге соблазнительного сна. La Belle Dame Sans Merci — да, такую форму этот сон тоже иногда обретал: любовь, в которой жертва – мужчина, в которой не он берет, а его берут.

Чарли никогда не говорил о сексе. Если начиналась болтовня на эту тему – что бывало часто, конечно, – он молчал и незаметно смывался. Однажды, когда я, фигурально выражаясь, загнал его в угол, он сознался, что понимает: это неизбежная и необходимая часть человеческой природы, но он собирается принести ее в жертву делу своей жизни, к которому он, как точно знает, предназначен. Именно тогда он признался мне, что намерен стать священником.

Не то чтобы он это скрывал. Когда в школе праздновали Хеллоуин, Чарли явился в банном халате, призванном изображать подрясник священника; свернутая простыня заменила стихарь, а накинутый сверху шарф – епитрахиль. Костюм имел огромный успех. Несомненно, он был одним из самых продуманных среди импровизированных костюмов того вечера. Но то были внешние признаки священства; а его тайную суть Чарли хранил очень близко к сердцу.

Так мы путешествовали через Колборн-колледж. Мы состояли в музыкальном клубе и ходили на концерты, которые для меня значили больше, чем для Брокки: ему медведь на ухо наступил, что нередко встречается у литераторов. Брокки сам об этом знал и сравнивал себя с Йейтсом. Но он понемногу совершенствовался, хотя я не знаю, какую роль на самом деле играла в его жизни музыка. Потом я узнал, что он получает большое наслаждение от Чайковского. Я не хочу сказать ничего плохого об этом великом, недооцененном композиторе, но он все же не Бах, предмет моего особого и иногда пуританского поклонения. Я много лет был Бахо-снобом.

А кто не стал бы Бахо-снобом под руководством Ричарда Крейги, старшего из двух учителей музыки в школе? Он заводил нас далеко в поля музыки, но всегда возвращал домой, а домом был Бах. Я всецело подпал под влияние мистера Крейги и теперь понимаю, что он вел меня туда, где должно было открыться одно из главных дел моей жизни – развитие культуры в Торонто.

Конечно, тогда я не думал об этом именно такими словами, ведь по сравнению с Караулом Сиу Торонто был не менее чем Афинами, и все, что происходило там в смысле музыки, становилось для меня откровением. Симфонический оркестр, который, преисполнившись надежд, начинал очередной сезон, по нынешним временам провалился бы с треском, но тогда был смел и настойчив. В те дни хорошие музыканты обретались в оркестрах кинотеатров, поскольку кино еще было немым; показ фильмов сопровождался оркестровой музыкой. Музыканты, которых уже тошнило от романса Чайковского «Нет, только тот, кто знал» и финала увертюры к «Вильгельму Теллю» Россини, организовали свой оркестр и, когда не обслуживали Бебе Дэниелс или Коллин Мур – то есть днем, часов в пять, – давали концерты, исполняя общепризнанно прекрасные произведения. Мистер Крейги рассказывал, что музыканты получают за выступление в этих концертах меньше чем по пяти долларов на брата, но освежают душу хорошей музыкой, как и зрители. Иногда представления были плохо отрепетированы; время от времени звали любителя, играющего на каком-нибудь необычном инструменте (я помню маленького англиканского священника, приходившего с бас-кларнетом, когда требовалось); но этот оркестр был больше и лучше всего когда-либо слышанного зрителями, а его долготерпеливый дирижер, Констан Геблер, поддерживал гораздо более богатый репертуар, чем можно было ожидать от – по мнению особо утонченных меломанов, чья оценка была основана на радиотрансляциях выступлений великих американских оркестров, – сколоченного наспех ансамбля.

Десятку меломанов из Колборна разрешали ходить на эти концерты, и я не пропустил ни одного. По сей день я все прощаю оркестрам, которые работают над собой, стремясь ввысь, пока критики твердят, что эти оркестры – не Венский филармонический и никогда таковым не станут.

Чарли и Брокки тоже ходили на концерты, но им гораздо больше понравился первый опыт Торонто в постановке оперы – «Гуртовщик Хью». Мистер Крейги заверил нас, что это прекрасная вещь, и оказался прав. Это до сих пор единственная «большая» опера, в которой сюжет крутится вокруг боксерского поединка – английского, а не итальянского способа решить, кто получит девушку. Гуртовщик Хью и Мясник Джон должны уметь не только петь, но и боксировать; возможно, именно поэтому ныне такая прекрасная опера несправедливо забыта. Была также замахнувшаяся на многое постановка «Гензеля и Гретель» с четырнадцатью настоящими ангелами, которые торжественно танцевали вокруг спящих детей, время от времени роняя перышко-другое. И конечно, приезжали с гастролями настоящие оперные коллективы – например, труппа Фортуне Галло, которая привезла «Аиду», почти подлинно египетскую по духу благодаря тому, что главную партию пела молодая краснокожая индеанка-сопрано. Еще был «Фауст», в котором художником-оформителем выступал Норман Бел Геддес, и мы сочли эту постановку ужасно передовой. «Фауст» всегда приводил меня в недоумение и до сих пор приводит: если Фауст такой умный, зачем он продал душу дьяволу, чтобы лишить девственности Маргариту и сделать ей ребенка? Она, конечно, милая девушка, но глуповата. Брокки сумел пролить свет на этот вопрос: стало ясно, что мужчины блестящего ума часто делают глупости из-за женщин. Он доказал это личным примером, к счастью – без смертельного исхода, вскоре после окончания Колборна.

Мы практически поселились в райке театра имени королевы Александры; мы проводили там каждый субботний вечер, а когда в Торонто на несколько недель приехала труппа шекспировских актеров из Фестивального театра Стратфорда-на-Эйвоне, мы поглотили восемь шекспировских пьес разом и переварили, насколько позволяла наша жизненная неопытность. Нам открылось великолепие, о котором мы, дети Нового Света, не знали почти ничего. Великолепие Шекспира, воспринимаемого так, как он сам предпочитал, – через театр. Нам открылся бездонный океан мифа и поэзии, в котором Брокки плескался на мелководье, никогда не заходя глубже. Но в сценического Шекспира мы погрузились с головой, и лично я так никогда и не оправился от этого погружения. В Колборне мы изучали кое-какие шекспировские пьесы – «Юлия Цезаря» и вторую часть «Генриха IV», видимо выбранные за отсутствие развратных женских персонажей, и «Как вам это понравится», из которой все неприличные намеки были вымараны. Но я твердо держусь мнения, что детям не нужен печатный Шекспир: если они не могут знакомиться с ним в театре, значит лучше вовсе с ним не знакомиться. С тем же успехом можно заставлять детей читать симфонии Бетховена.

– Мне дали увольнение на сегодняшний вечер, чтобы поужинать с отцом, – сказал однажды Брокки, – и я подумал, что могу заодно купить нам билеты на те четыре субботы, когда здесь будет Д’Ойли Карт. Надо думать, вы тоже хотите пойти?

– Что такое Д’Ойли Карт? – спросил я.

– Боже! Говорит Караул Сиу! Он не слыхал про Д’Ойли Карта! А однако же, он свободно и к месту цитирует творения великого У. Ш. Гилберта и порой пропевает мотив из Артура Салливена. Знай, жалкий невежда, что оперная труппа Д’Ойли Карта – единая, святая и апостольская хранительница опер Гилберта и Салливена! Знай, что Ричард Д’Ойли Карт – тот самый импресарио, что свел вместе и удержал двух гениев, которым иначе вряд ли суждено было встретиться, и они произвели на свет столь хорошо изученные тобою оперетты! И что эта труппа, несомненно подлинная, до сих пор ощущает на себе пылающий взгляд сэра Уильяма Гилберта, который следит за каждым их шагом! Они будут здесь через две недели и покажут все, о чем мы когда-либо мечтали, в подлинно Гилбертовом стиле, чтобы мы могли впитать все это и освежиться. Дай деньги на билеты, а прочее предоставь мне.

Брокки не ошибался. Шекспир затопил нас с головой; а Гилберт и Салливен были чистым восторгом. Торонтовские снобы впали в экстаз из-за приезда труппы Д’Ойли Карта: сэр Генри Литтон (представьте себе, настоящее рыцарское звание, но виртуозно смешит публику, танцует, как юла, и вне сцены носит настоящий монокль!), царственная Берта Льюис, елейный Лео Шеффилд, комично-злобный Даррел Франкурт; жители города приглашали их отужинать, выступить на благотворительном мероприятии, прочесть вслух Писание во время службы в модной церкви и вообще проделать все, что положено знаменитым английским актерам в дальних уголках Британской империи. Я сидел как зачарованный на восьми опереттах, которые еще в детстве выучил наизусть по пластинкам: представления развернулись во всем великолепии на сцене «Королевы Алекс» (как мы, театралы, всегда называли этот театр, притом что Александра уже не была королевой, но мы не имели в виду никакого оскорбления королевской власти). Я мучительно влюбился в Уинифред Лоусон, такую смешную и жалкую в роли истицы в «Суде присяжных». Разве найдется среди созданий Природы более неотразимое, чем красивая и остроумная певица-сопрано? Все это музыкальное декадентство было одобрено мистером Крейги, поскольку исходило из Англии и актеры труппы представляли собою ходячие образцы правильной английской речи, а Артур Салливен когда-то был Мендельсоновским стипендиатом в Королевской музыкальной академии – как и сам мистер Крейги много-много лет назад.

– Вы сказали, что в школе жилось сурово; но, судя по вашему рассказу, вы отлично проводили время.

До меня доходит, что в своих воспоминаниях я впал в лирику, как часто бывает со стариками, когда они рассказывают о былом.

– Эти походы в театры и на концерты были лишь краткими часами отдыха от тяжелой работы и спартанской жизни. Но вы не думайте, что в самой школе не было никаких развлечений. Мы участвовали в разнообразных клубах.

Да, у нас в самом деле были клубы разных – хотя и не всевозможных – направлений, которые могли заинтересовать мальчиков с острым – или не столь острым – умом. Клуб филателистов, весьма многолюдный, ибо школа прямо кишела людьми, которые, как выразился Брокки, впадали в истерику из-за клочков бумаги, облизанных незнакомцами. Клуб путешественников, которым руководил капитан третьего ранга Добиньи: он преподавал нам немецкий и французский, но до этого сделал карьеру в королевском военно-морском флоте, и, по слухам, ему доводилось есть человеческое мясо на каннибальском пиру. Но самым престижным был клуб «Отбой», куда входили только префекты, активисты и лучшие ученики шестого класса. Брокки состоял в этом клубе, поскольку был прирожденным префектом, способным поддерживать порядок и отправлять большое, среднее и малое правосудие в любых вопросах, которые не обязательно подлежали рассмотрению мистера Норфолка, главы нашего «дома». Я тоже попал в клуб; я хоть и не был префектом, зато в последнем классе стал редактором школьного журнала, имевшего определенную литературную репутацию, поэтому считался активистом. Члены клуба «Отбой» пользовались громадным уважением, поскольку нам одним разрешалось курить в здании школы. Мы встречались воскресным вечером в башне, архитектурном уродце, – она была пятнадцати футов высотой, при этом окна располагались в десяти футах от земли; до башенных часов можно было добраться только через люк на крыше. Эти часы явственно ругались и что-то бормотали про себя во всякое время дня и ночи.

Наши встречи были очень разными по уровню умственного напряжения. Кое-кто из членов клуба хотел обсуждать философию, потому что как раз в это время вышло дешевое издание «Истории философии» доктора Уилла Дюранта и умные мальчики опьянели от попытки великого популяризатора «гуманизировать знание, поставив в центр его историю человеческой мысли, организованную вокруг определенных ярких личностей». Вы видите, что я вызубрил книгу наизусть, при этом ошибочно считая себя глубоким мыслителем. Кое-кто из членов клуба обожал естественные науки. Наверно, мне следовало бы поддерживать их энергичнее, но я уже испробовал настоящей науки – по крайней мере, геологии – с подачи отца и потому был склонен отвергать этих зачаточных энтузиастов как дилетантов. А они в ответ не слишком уважали меня, так как ставили геологию не очень-то высоко.

Брокки же обожал перебаламучивать клуб.

– Колорит коллективного ума клуба «Отбой» – грязный, зловонный, мутно-зеленый, как река Лимпопо, и его следует разъяснить: какой же он на самом деле – зеленый, серый или какой-то иной? Чтобы это установить, нужно упорно кипятить и перемешивать.

Он определенно довел клуб до кипения как-то в феврале, прочитав доклад на тему «Гордиев узел шекспировской тайны разрублен: где именно Гамлет спрятал тело Полония?». Это название звучало так серьезно, так торжественно-литературно, что сам мистер Томас Норфолк, старший учитель английского языка, решил почтить заседание клуба своим присутствием. Это в дополнение к младшему учителю, острячку и толстячку мистеру Шарпу, которого озорная выходка Брокки повергла в нехарактерный для учителя восторг. Мы сидели, совершенно легально куря сигареты (а мистер Шарп – трубку с огромной чашей). Брокки развернул свой манускрипт и стал докладывать.

Шекспироведы до сих пор не интересовались, куда Гамлет спрятал тело Полония, начал Брокки. Ведь знаменитая сцена (акт третий, сцена четвертая), когда Гамлет сталкивается с матерью и говорит с ней не по-сыновнему грубо, вызывает множество гораздо более интересных и насущных вопросов. Действие очень динамично, как во всех лучших сценах Шекспира; и в самом деле, не проходит и двадцати пяти строк, как Гамлет обнаруживает присутствие Полония за ковром и, не зная, кто там, пронзает его шпагой. Последующий диалог Гамлета и Гертруды настолько перегружен смыслами – Брокки сказал, что даже не удостоит упоминанием предположения об инцестуальной страсти в «Гамлете», и мистер Норфолк мудро закивал, одобряя подобную литературоведческую сдержанность, – что мы, как правило, не замечаем слов Гамлета «Я в ближний отнесу его покой»[16], пока он не возвращается в следующей сцене, объявив: «Надежно запрятан».

Разумеется, он спрятал тело почтенного старика-советника, но куда? Когда Розенкранц и Гильденстерн спрашивают об этом, Гамлет отвечает: «Приобщил его к праху, которому он сродни». Это было бы исчерпывающим ответом на вопрос придворных лизоблюдов, не будь они так глупы. Но мы умнее их: мы знаем, что «прах» означает не только тело, которое остается, когда отлетела душа, но и любые отбросы или нечистоты. Что это может быть в данном случае? Дело окончательно проясняется, когда Гамлета допрашивает король и Гамлет говорит, что Полония можно найти по вони – если искать там, где надо. «Если вы не отыщете его в продолжение месяца, так он сам скажется вашему носу на лестнице, что ведет на галерею».

Что означают эти слова? Не правда ли, дело ясно как день? Гамлет спрятал Полония там, куда сам король ходит пешком, притом довольно редко, – в комнате, на которую попадают с лестницы. В таком замке, как Эльсинор, да и в любом подобном замке, со строением которых Шекспир был хорошо знаком, поскольку много их посетил со странствующей актерской труппой, комната, куда попадают с лестницы, – это нужник, устроенный во внешней стене, надо рвом. Гамлет, явно злоязычный и склонный к похабству – вспомните, как он говорит с Офелией прямо перед началом пьесы-в-пьесе, – намекает, что король редко ходит в уборную и вообще страдает запором.

Насколько сильно это оскорбление? Вспомним, что говорит Гамлет о своем дяде-короле: называет его «жабой», а его поцелуи – «нечистыми», то есть дурно пахнущими. Возможно, король страдал от галитоза? Кажется, Гамлет явно и непростительно переходит на личности, так издеваясь над человеком, имеющим власть его казнить и миловать?

Откажем ли мы себе в праве поразмыслить: что могли означать такие насмешливые слова для самого Шекспира? Попытки прочесть мысли автора, руководствуясь якобы прозрачными намеками на его личные обстоятельства в его трудах, часто называют опасным безумием. Но нам ничто человеческое не чуждо; разве не заманчиво – раскрыть новые подробности жизни Короля Поэтов, о которых он нечаянно проговорился? Безусловно, весьма важен тот факт, что в конкорданции к Шекспиру мы не найдем ни единого упоминания запора, хотя множество других недугов используется в пьесах для создания комического или трагического эффекта. Почему же драматург умалчивает о хвори, столь часто встречающейся, столь досадной и столь губительно действующей на человеческий дух? Быть может, насмешливыми устами Гамлета Шекспир приписал королю Клавдию свой собственный недуг – таимый от людей и неотступно его снедающий?

Брокки скромно предоставил делать выводы слушателям. Он сказал, что у него нет времени искать в полном собрании сочинений Шекспира отсылки, которые могли бы прояснить вопрос. Но он оставил его открытым, на обсуждение клуба. Страдал ли Шекспир запором? Как вы думаете? Можно ли яснее выразить, что Гамлет нанес Полонию – в целом безвредному старику – последнее оскорбление, бросив его в нужник?

Брокки явно ходил по краю, и все это понимали. Я думал, что он зашел слишком далеко, и дивился его нахальной храбрости.

Мистер Шарп был явно не в своей тарелке и так сильно пыхтел трубкой, что она уже наверняка раскалилась докрасна. Но ко всеобщему изумлению, мистер Норфолк взял на себя ведущую роль в диспуте и представил собой твердыню незыблемого спокойствия. Он сказал, что вопрос, поднятый Гилмартином, небезынтересен, хотя юный критик, возможно, преувеличивает его важность, ибо для любой матери ее ребенок прекрасней всех на свете, даже если он хил и слаб. Но, глядя на Шекспировский Гений глазами зрелого критика, сразу понимаешь, что подобные безвкусные детали, такие как расположение нужников и физические характеристики персонажей, достойных подробного психологического рассмотрения, не заслуживают внимания подлинной литературной критики. Все прочие подлежат нашей критике, продолжал мистер Норфолк (и все, включая мистера Шарпа, поняли, что заведующий «домом» собирается изрыгнуть типичный для него поток бурной бессвязицы), но Лебедь Эйвона свободно парит в вышине. Сколько бы мы не задавали вопросов.

Мистер Норфолк замолчал, блаженно улыбаясь. Он знал, что есть вещи превыше знания. Критика в ее лучшей и благороднейшей форме – лишь тщетные поиски морали.

Мистер Норфолк сидел с закрытыми глазами, молча изумляясь собственному духовному сродству с Бессмертным бардом.

12

Смелый наскок Брокки на серьезную атмосферу клуба «Отбой» был не самой яркой страницей в жизни клуба в последний год нашей учебы в Колборне. По странности, самый незабываемый случай произошел из-за Чарли.

Не то чтобы он был членом клуба. Кто бы его туда пустил? Он так и не перешел в шестой класс, а застрял в педагогическом чистилище под названием «Специальный пятый „А“», куда сбрасывали учеников, провалившихся по тем или иным причинам. Чарли не завоевал ни единого приза или награды за учебу, даже по Священной истории, потому что слишком много знал по этому предмету, слишком много написал на экзамене, залез в богословские и исторические вопросы, неведомые капеллану колледжа – вздорному молодому священнику, которого епископ не хотел посылать на приход, – и утонул в собственном многословии. Однако Чарли все любили – за его кроткий, но не изнеженный нрав. Мистер Шарп подытожил это лучше всех, сострив как-то, что Чарли – не хромая утка, а хромой голубь.

В клубе «Отбой» намечался особенно интересный вечер: один из старших учителей, в иерархии колледжа стоящий ненамного ниже директора, собрался делать доклад по теме, в которой был признанным авторитетом. То есть признанным за стенами Колборна. Мистер Данстан Рамзи, главный учитель истории, обещал поговорить о святых, а поскольку он написал две-три чрезвычайно превозносимые критиками и часто переводимые книги о самых популярных святых – тех, которыми обычно интересуются туристы, – мы ожидали весьма познавательной лекции. И оттого что это была как раз епархия Чарли, мы с Брокки попросили разрешения привести его в качестве гостя; Чарли все любили – ну, почти все, – и мы без труда получили разрешение.

Собираясь в странном зальчике в башне воскресным вечером, в марте (это было последнее воскресенье перед пасхальными каникулами), мы ожидали, что мистер Рамзи проведет нас бегом через список наиболее популярных святых, расскажет пару забавных историй из их житий, а затем мы перейдем к кофе и пончикам. Но мистер Рамзи удивил нас: он принес и показал нам книгу, красивее которой я в своей жизни не видел. Это было издание «Золотой легенды» Кекстона, оформленное Уильямом Моррисом, 1892 года. С четверть часа мы смотрели разинув рты на изысканные страницы, которые осторожно перелистывал сам мистер Рамзи. (Таков был первый полученный мной урок по этикету собирательства книг: никому не позволяй дотрагиваться до своих сокровищ, если не знаешь этого человека и не доверяешь ему.) Я уже заразился лихорадкой библиофила, и Брокки тоже; сколько послеобеденных субботних часов провели мы в пыльных букинистических лавках, которых много тогда было на отрезке улицы Янг между улицами Колледж и Блур! Мы вечно надеялись открыть что-нибудь потрясающее, не замеченное букинистом среди унылых залежей никому не интересных богословских трудов, устаревших энциклопедий, вышедшей из моды беллетристики и прочего мусора. Время от времени мы и впрямь находили что-нибудь интересное (хотя, вероятно, кроме нас, оно мало кого заинтересовало бы). Я покупал старые медицинские учебники, по которым студенты перестали учиться еще в XIX веке, – не потому, что надеялся узнать что-либо ценное для медицины сегодняшней, но потому, что они содержали интересные детали о медицине прошлого. Одну книгу я особо ценил: это был справочник по десмургии, и из него я сделал вывод, что врачи середины XIX века хоть и не подозревали об антисептике, зато умели намотать на пациента столько бинтов, что его и мать родная не узнала бы. Брокки искал первые издания разных поэтов, но, насколько мне известно, так и не нашел ничего значительного, хоть и набрал кучу забавного мусора, изданного за свой счет в XIX веке исполненными надежд авторами.

Мистер Рамзи познакомил нас с красотой печатной книги; эту красоту понимают и ценят относительно немногие, и в наше время о ней думают только в маленьких частных издательствах. Увидев моррисовскую «Золотую легенду», я влюбился, и это была одна из немногих счастливых любовей моей жизни; я влюбился в прекрасные книги, и сейчас, в старости, у меня их целый гарем, весьма значительный.

Показав нам книгу, мистер Рамзи задал вопрос: почему в 1892 году великий типограф счел нужным выпустить еще одно издание, притом неописуемо дорогое и сложное, книги, которая и без того была в числе самых популярных в Европе последние пятьсот лет? «Золотая легенда» – одна из десяти книг, которые, взятые вместе, дают связное представление о средневековой мысли и познаниях человечества в Средние века. Значит, все современные историки, изучающие Средние века, хорошо знают «Золотую легенду»? Кое-кто из них утверждает, что действительно изучал ее, но если внимательно прочитать книгу, то возникают сомнения. О чем же «Золотая легенда»? В ней собраны все легенды о святых в том порядке, в каком они вспоминаются церковью, начиная со святого Андрея (чья память совершается 30 ноября, в первый день адвента) и далее для каждого дня года вплоть до 29 ноября, на который простирают свое благотворное влияние святые Сатурнин, Перпетуя и Фелицата. К этой книге верующие люди могли обратиться в любой момент за поучительным и – не следует этого недооценивать – захватывающим чтением. Никогда не забывайте, как притягательно повествование для человеческой души, сказал мистер Рамзи.

Никогда не забывайте о мягком, но настойчивом влиянии Средних веков на современный мир! Сколько околотков, улиц и районов в Торонто – не говоря уже о церквях – носят имена святых: загляните в телефонный справочник и удивитесь. Почему так называется улица Святого Георгия, до сих пор одна из самых фешенебельных в городе? Кто хранил в душе тайное, едва ли осознанное почитание этого святого, когда улице выбирали название? Конечно же, она могла бы, подобно улице Блур, увековечить фамилию какого-нибудь процветающего пивовара или винокура. Гудерхэм-стрит – чем плохо? Но нет, улица получила имя святого Георгия, носит его до сих пор и будет носить в обозримом будущем.

Какой-то остряк предложил назвать проулок для сбора мусора, идущий на задворках улицы Святого Георгия, Драконовым проулком. Мистер Рамзи сказал, что это хорошее средневековое мышление и так вполне могли поступить. Такая интерлюдия могла бы перевести вечер на легкомысленные рельсы, не вмешайся в дискуссию Эванс.

Эванс – серьезный, иссохший прежде времени – в тот год был признанным главой Великих Мыслителей шестого класса. Ожидалось, что он произведет фурор в мире, но пока еще не ясно было, какой именно. Эванс был до невероятной степени рационален. Не могу назвать его мышление научным, поскольку его любопытство было прочно стреножено.

Эванс вопросил: что такое святой и кто определяет, какой смысл вкладывается в это слово сегодня?

Мистер Рамзи ответил, что святым человека провозглашает Римско-католическая церковь; в ней существует тщательно разработанная процедура канонизации. Церковь тщательно рассматривает любого кандидата на роль святого, требуя доказательств. Обычно от смерти до канонизации проходит много лет. Кандидат должен быть человеком героической добродетели, чья жизнь и смерть свидетельствуют о необычной святости. Нужны доказанные случаи – не менее трех, – когда кандидат в святые творил чудеса, то есть становился причиной благоприятных событий, противоречащих нормальному порядку вещей или тому, что мы называем законами природы. Человека, объявленного святым, можно призывать на помощь посредством молитвы. В прошлом считалось, что определенные святые особенно помогают в определенных случаях: например, святого Витта призывали при собачьих или змеиных укусах и, конечно, при хорее Сиденгама, издавна так и называемой – пляска святого Витта. Святой Антоний Падуанский незаменим для поиска потерянных вещей. И конечно, святая Вильгефортис, которой молились женщины для избавления от нежелательных мужей. Эти святые весьма непохожи друг на друга: о личности святого Витта не известно ровным счетом ничего, хотя он, по-видимому, жил на самом деле; святой Антоний – историческое лицо, упомянутое во многих хрониках; а вот Вильгефортис, похоже, возникла только потому, что в ней нуждались, и никаких доказательств ее историчности нет. В последнее время Церковь пытается отмежеваться от народных святых вроде Вильгефортис, хотя ее святилища до сих пор встречаются в Европе на каждом шагу; Рамзи сам побывал в нескольких и сфотографировал изображения святой, которая могла похвалиться роскошной бородой.

– И это показывает, каким шарлатанством была и остается религия, – влез Эванс.

– Вы не думаете, что это слишком широкомасштабное обобщение? – осведомился мистер Рамзи.

– Ну уж конечно, сэр, здесь, в клубе «Отбой», мы можем не стесняться, – задушевно сказал Эванс как мужчина мужчине.

– Совершенно верно; пол выложен плиткой, – пробормотал Брокки. Эванс сердитым взглядом заставил его замолчать и продолжал:

– Религия – это детство человечества. Вы составили себе репутацию, изучая кое-какие ее части, но что двигало вами? Было ли это научное любопытство – история ведь тоже наука – или подлинный интерес к религии?

– Подлинный интерес к религии, конечно.

– Но научный интерес, а не интерес верующего?

– Вы хотите сказать, что наука и вера взаимно исключают друг друга?

– Если речь идет о религиозной вере, то безусловно.

– Почему?

– Потому что вера подразумевает веру в Бога, Первопричину, Творца и вездесущее начало. А это не пойдет.

– Не пойдет? Объясните, пожалуйста.

– Ну, сейчас передовые ученые – молекулярные биологи – считают, что недавние исследования базовых органических соединений ясно доказали: все формы жизни зародились по чистой случайности благодаря непредсказуемым мутациям и по необходимости, вероятно обусловленной дарвиновским естественным отбором. А это совершенно исключает всякую возможность постулировать заранее продуманный план, или Планировщика, или концепцию Творения. Такое попросту не пойдет.

Среди слушателей пронесся шумок: клуб «Отбой», конечно, объединял передовых мыслителей, но они, так сказать, предпочитали стоять одной ногой на берегу. А такие разговоры в те годы у сыновей торонтовской элиты считались очень смелыми. Но среди шума один голос послышался отчетливо: он был незнаком мне, но исходил от Чарли. Все стали оборачиваться на него, поскольку, как гость, он не должен был выступать. Это не запрещалось, но от гостя ожидалась определенная скромность, поскольку он не член клуба.

– И это не пойдет, – сказал Чарли.

– А? Что значит «и это не пойдет»? – Эванс был недоволен тем, что его застали врасплох.

– Не пойдет, потому что это постулирует – если использовать ваш затейливый философский термин – Бога, которому свойственна человеческая ограниченность и человеческая система ценностей. Нечто вроде очень большого человека. Ваши передовые мыслители заявляют, что если Бог мыслит не так, как они, то Он не может мыслить вообще, а следовательно, не существует. Почему вы считаете, что «чистая случайность» в понимании ваших передовых мыслителей и «чистая случайность» в понимании Бога – одно и то же?

– То есть вы постулируете мир, в котором все заранее предопределено и неизменно по причине, которую наши бабушки называли Господней волей?

– Ничего подобного. Я вообще ничего не постулирую. Я предполагаю, что, хотя Господня воля и может в конце концов совершиться, отдельные части творения обладают большей свободой в пределах того, что мы называем законами природы, и часто оказываются в ситуациях, когда могут воспользоваться этой свободой. А если в результате они сядут в лужу, то, вероятно, Бог предпримет еще одну попытку.

– Айрдейл, вы, кажется, много размышляли на эту тему. – По голосу Эванса было ясно, что он собирается нанести сокрушительный удар. – Может быть, вы окажете нам любезность и приведете свое определение Бога?

– Исключено, – ответил Чарли. – С тем же успехом сорокаваттная лампочка может попытаться дать определение Ниагарскому водопаду. Лампочка знает – если вообще знает что-нибудь – лишь одно: без Ниагары она станет бесполезной диковинкой.

– Значит, доказательства у вас нет?

– Такого, которое вас убедило бы, – нет.

– Тогда почему?

– Вера. «Лишь верой можем то обнять, где мер и доказательств нет»[17], как сказано в гимне, который мы часто поем на утренней молитве.

– Вера без доказательств может завести на кривые дорожки.

– Вера там, где есть неопровержимые доказательства, возможна только для того, кто обладает наиполнейшим возможным знанием всего. Для того, кто смотрит на историю, как смотрит на нее Бог. Мы же вынуждены довольствоваться тем, что известно при нашей жизни. Мы не можем знать о будущем; а о прошлом знаем лишь обрывочно. Ты помнишь, что сказал один моряк, когда ему сообщили, что царь Соломон был мудрее всех когда-либо живших, ныне живущих и тех, кто будет жить на земле?

– Не припоминаю.

– Моряк ответил: «Да попади этот Соломон ко мне на корабль, он небось утлегарь от гакабортного огня не отличил бы!»

Из всех присутствующих только Эванс не нашел эту историю забавной.

Тут вмешался председатель клуба. Это был старший префект всей школы, порядочный парень по фамилии Мартленд.

– Думаю, нам стоит вернуться к мистеру Рамзи и «Золотой легенде». Давайте послушаем его рассказ об эпохе, когда твердая вера была обычным делом. Сэр, вы, кажется, упомянули, что в течение многих веков люди обращались к «Золотой легенде» ради захватывающего чтения. Что за истории содержатся в этой книге? Если мы услышим их сегодня, захватят ли они нас?

– Разумеется, не в том смысле, в каком захватывали средневековых читателей, – ответил мистер Рамзи. – Они весьма кратки, в них мало деталей. Они повествуют о мученичестве и чудесах. Если вы не считаете мученичество за веру достойной и вдохновляющей смертью, то для вас это будет лишь рассказ о кровожадном тиране и жертве. То же и с чудесами. Они – временное нарушение законов природы. Если вы единомышленник Эванса, то можете счесть рассказы о них благочестивым враньем. Но было бы опрометчиво заявить, что законы природы никогда не нарушаются. Время от времени происходят вещи, о которых мы потом читаем в газетах – в статьях, вероятно написанных журналистом в поисках «жареных фактов» или циником. В том и другом случае истина скрыта туманом. В наши дни, говоря о чуде, мы, скорее всего, подразумеваем что-нибудь происходящее в больнице или научной лаборатории, где ученые расширяют или опровергают существующие убеждения.

– И эти чудеса можно проверить даже много лет спустя – проверить и досконально испытать, и они выдержат испытание, – встрял Эванс, до сих пор пылая полемическим задором.

– Они выдержат испытание, пока следующее научное чудо не докажет, что предыдущее было заблуждением или только деталью более общей картины, – произнес Чарли.

Мне было неудобно: я привел его как гостя, а он держится как у себя дома. Мартленд, видно, тоже об этом подумал, потому что опять вмешался:

– Давайте послушаем мистера Рамзи. Мы для этого сегодня собрались, в конце концов.

– Пожалуйста, не беспокойтесь на мой счет, – ответил Рамзи. – Я очень рад видеть жаркую дискуссию по вопросу, который, как я думал, представляет для вас лишь ограниченный интерес. Изучение чудес – совершенно удивительная область науки. Когда пришла Реформация, защитники Церкви стали стыдиться чудес, а лютеране использовали их как дубинку. В ту эпоху «Золотая легенда» подверглась поношениям с обеих сторон. Даже такой весьма уравновешенный человек, как Эразм, потерял свою обычную осмотрительность и заявил, что верующие – просто дураки, если верят в сказки про призраков, дьяволов и чудеса.

– А что он говорил про чудеса, которые творил Христос? – снова встрял Чарли.

– Христос был превыше всех споров, – ответил Рамзи.

– Да уж наверно, – ядовито сказал Эванс. Похоже, он прямо у нас на глазах перерождался в воинствующего атеиста.

– Следует смотреть с исторической точки зрения, – продолжал Рамзи. – В течение тысячи лет после наступления Темных веков Церковь оставалась практически единственной цивилизующей силой в Европе, и рассказы о чудесах были доходчивы для людей, которые не поняли бы богословских аргументов. Как сказал Айрдейл, эти люди верили и их вера нуждалась в поддержке. Подумайте о том, как далеко от Рима лежала деревня двенадцатого века, даже если располагалась на юге Франции; большинство людей за всю жизнь не удалялись от своего дома дальше чем на расстояние дневного перехода. Местное чудо или местный святой значили для них больше, чем целая пачка затейливых богословских доводов или папских булл.

– Значит, вы признаете, что святые и чудеса – выдумки, направленные на то, чтобы укрепить власть Церкви над невеждами?

– Нет, я ничего подобного не признаю, а вы, Эванс, изъясняетесь, как оранжист из Ольстера. Я говорю, что эти подпорки были нужны для развития цивилизации, а Церковь в те тяжелые времена была единственным цивилизующим элементом.

– Но сегодня-то мы можем забыть про чудеса и святых, – сказал Эванс.

– К несчастью, история не развивается такими аккуратными прямыми путями, – ответил Рамзи. – Мы по-прежнему слышим о чудесах. В минувшем веке случилось несколько весьма впечатляющих чудес. Я посетил места, где они произошли – или якобы произошли, – и еще ни разу не встретил ни одного сомневающегося. Всего год назад я побывал в большом храме Чудес Иисусовых в Португалии, построенном на месте, где был исцелен некий Мануэль Франсиско Майо. Этот храм – ощутимое свидетельство веры в нечто явно невероятное, что, однако же, произошло, по словам некоторых людей, и было подтверждено другими людьми, которых нельзя с порога отмести как лжецов, – и все это не так уж давно. Я думаю, несмотря на то что наш век – предположительно век науки, чудеса еще долго будут происходить, а святые – появляться.

– Но что именно такое – чудо? – спросил Нолан, который вечно пытался влезть в любой спор, чтобы показать свою активность.

– Бернард Шоу сказал, что чудо – это событие, которое рождает веру[18], – ответил Местауэр, любивший демонстрировать, как пристально он следит за развитием современной мысли.

– Прошу прощения! – вмешался Брокки. – Это говорит не Шоу, а персонаж в его пьесе «Святая Иоанна». Что далеко не то же самое. Это слова архиепископа. Он выступает в защиту чудес, которые другой персонаж называет обманом. Архиепископ говорит, что обман утверждает ложь, а событие, рождающее веру, утверждает истину, – стало быть, оно не обман, а чудо. Довольно казуистический аргумент, но не забудьте, что это говорит слуга Церкви. Для него такая точка зрения была чем-то вроде генеральной линии партии.

Чарли попросту не мог молчать. Он снова вмешался:

– Шоу всегда честно представляет обе стороны. В той же сцене один из его героев говорит, что Церковь должна укреплять веру поэзией. Один из недостатков научного мировоззрения состоит в том, что оно не оставляет места для поэзии.

– И что же именно значит «поэзия»? – Эванс был полон решимости раздавить Чарли, иначе ему грозила опасность потерять лицо. Но Чарли был готов к этому вопросу.

– Поэзия является духом и квинтэссенцией познания. Она выражает страсть, вдохновляющую ученого.[19]

– Исусе! – отозвался Эванс.

– Не совсем. Вордсворт, – сказал Чарли.

– Отлично, Айрдейл, туше! – засмеялся мистер Рамзи. Он наслаждался этой дискуссией. Но возможно, его реплика была не самой удачной: она хоть и увенчала Чарли лаврами, зато расширила пропасть между ним и миропомазанными членами клуба «Отбой». Для них выступление Чарли граничило с наглостью, поскольку в то время в Колборне насаждалось почти японское почтение к старшим. Но Эванс не собирался признавать поражение или даже временно отступать.

– Айрдейл, ты никогда не станешь ученым, если будешь втягивать в спор любую авторитетную фигуру, чье мнение случайно совпало с твоим. При чем тут вообще Вордсворт? Может, лучше вспомнить Эразма? Не сказал ли мистер Рамзи, что Эразм очень плохо относился к чудесам? А разве он при этом не был одним из столпов веры?

– Да, но Эразм страдал слабостью, присущей всем ученым. – Мистер Рамзи снова вмешался на стороне Чарли, что в долгосрочной перспективе могло иметь не совсем благоприятные последствия. – Эразм хотел, чтобы все были так же умны, как он сам, а если у них не получалось, он считал, что они просто упрямятся.

– И еще Эразмов на свете мало, – добавил Чарли. – А простецов – много, и они до сих пор превышают числом всех остальных. И вообще, кто-то сказал, что Господь, вероятно, любит простецов, раз создал их так много.

– Но бледных спирохет Он создал гораздо больше, – возразил Эванс. – Поэтому, если следовать твоей логике, Господь любит сифилис гораздо больше, чем простецов.

По меркам клуба «Отбой» это был сокрушительный нокаут. Аудитория засмеялась и захлопала. Чарли ничего не сказал, но все знали: может, он и проиграл спор в целом, но несколько очков все же заработал.

Мартленд вновь призвал собравшихся к порядку, и оставшееся время мистер Рамзи говорил о «Золотой легенде» и об обществе, которое подпитывалось чудесами и поощряло веру. Слово «легенда», сказал он, сегодня подразумевает нечто вроде мифа или притчи, но тогда оно было ближе к словам «урок» или «чтение». Уважать книгу «Золотая легенда» не значит отвергать эпоху Возрождения и последующие приключения человеческого ума. Это скорее значит сочувствовать Средним векам и понимать их. Внимательно вглядевшись в Средние века, мы еще сможем почерпнуть из них многое, чтобы обогатить нашу жизнь. Мы много потеряли, отвергнув таких мыслителей, как Блаженный Августин и святой Фома Аквинский. Подлинно исторический взгляд, настаивал Рамзи, это не сказка о продвижении человека из тьмы варварства и суеверий к современному просвещению, но признание того факта, что просвещение являлось в истории человечества в разных обличьях, а варварство и суеверие – постоянно действующие в ней факторы. Тут Рамзи сказал несколько сильных слов по поводу поднимающего голову в Германии национал-социализма, подтверждая свой тезис, что варварство и суеверие рядят старых троллей в новые мундиры. Он призвал наше внимание к тому факту, что во многих странах еще сохраняется рабовладение – в явной или слегка замаскированной форме. Он заговорил об угнетении женщин и (возможно, отчасти нетактично) объяснил его по большей части импортом в Европу (а оттуда в Новый Свет) восточных взглядов на женщину, сохранившихся под полами рясы христианства – религии, зародившейся на Ближнем Востоке: высокомерные римляне и даже волосатые дикари кельтской Европы лучше относились к своим женщинам, чем христиане, и это – черное пятно на христианстве, у которого наряду со светлой стороной, великим благотворным влиянием на нашу жизнь, есть и темная. Конечно, большую часть этой речи клубные властители умов пропустили мимо ушей как эксцентричный выбрык, свойственный Рамзи и другим людям его профессии. Хороший учитель, но чокнутый. Что ему не так с положением женщин? Мальчикам, состоящим в клубе «Отбой», казалось, что женщинам живется незаслуженно легко.

13

Мимолетная слава Чарли, завоеванная в клубе «Отбой», развеялась как дым в результате чудовищной катастрофы, происшедшей после пасхальных каникул. Катастрофы по меркам Колборна то есть. После Пасхи учеников старших классов начинали накачивать перед экзаменами, и это было весьма болезненно. Кое-кто из старшеклассников уже походил на часы со слишком сильно взведенной пружиной: чтобы снять излишнее напряжение, приходилось прибегать к помощи врачей. Сильнее всего накручивали мальчиков, которые должны были сдавать экзамены на аттестат зрелости, ключ к поступлению в университет. В те дни таких экзаменов было двенадцать: двенадцать письменных работ на разные темы. Хотя допускались некоторые послабления – экзамен по французскому был обязательным, а по немецкому факультативным, – нам предстояли две письменные работы по математике и две по естественным наукам (как пышно именовались преподанные нам жалкие начатки химии и физики). Именно по этим четырем предметам Чарли не то что хромал – он не знал их вообще: они отравляли ему жизнь на протяжении всех школьных лет. По мере того как приближался роковой июнь, Чарли выглядел все хуже; многие мальчики ходили бледные, предчувствуя пытку, но у Чарли залегли черные тени под глазами, и он похудел, а поскольку он и раньше был тощий, то теперь напоминал скелет.

В корне всех этих неприятностей лежала максима директора: «Кому много дано, с того много и спросится». Поскольку Колборн был не государственной школой, живущей за счет налогов, а давно существующей частной, берущей плату с родителей учеников из обеспеченных семей, ученики были обязаны хорошо и даже блестяще проявить себя на единых государственных экзаменах, которые сдавали выпускники всех школ. Колборн-колледж обычно собирал все медали лейтенанта-губернатора и прочие подобные награды – только так он мог оправдать свои претензии на элитарность перед лицом мира, не любящего чужих привилегий. Колборн претендовал на мантию лидера – и по результатам экзаменов на аттестат зрелости должен был, хоть кровь из носу, оказаться в первых рядах, обогнав другие частные школы. Поэтому давление было огромным, накручивали нас страшно и особо одаренных мальчиков тренировали, как призовых лошадей, – учителя занимались с ними отдельно, разбирая экзамены за прошедшие годы, чтобы дать примерное представление о том, какие вопросы могут оказаться на экзамене и как на них лучше всего отвечать. Мы с Брокки постоянно ходили на эти дополнительные занятия, но бедный Чарли был безнадежен; открыто его никто не оскорблял, но он чувствовал холодность, как бы говорящую, что с ним дополнительно заниматься – только время тратить.

Нельзя сказать, что он не старался. В эти последние дни он отчаянно пытался побороть неспособность к наукам, не искорененную за много лет. Он сидел над учебниками допоздна – перед экзаменами нам разрешали заниматься столько, сколько нужно. Я на правах активиста жил теперь в отдельной комнате, но время от времени заглядывал к Чарли, стараясь его подбодрить. Но как подбодрить того, кто с каждым днем все ближе к гильотине? Я пытался с ним заниматься, но он уже дошел до точки, и я чувствовал, что, выражаясь словами доктора Джонсона, осаждаю глупость, которая даже не сопротивляется. У Чарли были очень светлые, почти белые волосы, и теперь он по временам выглядел как старик. Я понимал, что он заболевает физически, а не просто от беспокойства, висящего в воздухе, которым мы все дышали. С Чарли было что-то не так, и головными болями он страдал наверняка не от банального переутомления. Я купил медицинский термометр – первый в моей коллекции за многие годы, из которой можно было бы составить дикобраза, – и мерил Чарли температуру; она не опускалась ниже ста градусов[20]. Я настаивал, чтобы он пошел к школьному врачу, – из-за болей в ушах, которые приходили и уходили, и сильной боли в глазах. Он пошел, и школьный врач, который не был Галеном – по сути, тот же доктор Огг, только в чистой рубашке, – похлопал его по плечу, сказал что-то успокоительное про экзаменационную лихорадку и дал аспирину. Я настаивал, чтобы Чарли пошел к другому доктору, но он, к моему удивлению, отказался:

– Это все мое воображение. Я должен его обуздать.

– Чарли, ради бога, не строй из себя титана духа. Ты болен. Это очевидно. Ты не можешь в таком состоянии сдавать экзамены. Это не воображение.

Но он был непоколебим. Он знал, в чем дело: он симулирует, тело пытается его предать, и он этого не потерпит. Он покажет своему телу, кто тут хозяин. Я знаю, что он много молился – разумеется, о помощи на экзаменах. Но из последующей клинической практики я узнал, что Господь не особенно интересуется экзаменами – точно так же, как не желает вмешиваться в работу фондового рынка или поддерживать начинания в шоу-бизнесе.

Я об этом не догадывался, но именно болезнь Чарли подтолкнула меня к тому, чтобы стать врачом – притом совершенно особенным врачом. Моего друга предавало не тело, и его уму было не под силу взять верх над телом и заставить его слушаться. Что-то другое, какой-то более глубинный и радикальный Чарли пытался не пустить его на экзамены, где ему неминуемо должны были причинить боль. Именно моя привязанность к Чарли и мое сострадательное, но при этом клиническое наблюдение его болезни привели меня к решимости пойти в медицину – больше, чем все туманные наставления миссис Дымок и мелкая самоуверенность доктора Огга. Я хотел и дальше заниматься таким наблюдением – насколько это возможно.

Теперь я понимаю, что Чарли был очень болен – так тяжело, что в то время я об этом не мог догадаться; его болезнь могла привести к мастоидиту, возможно смертельному, а пока что это был синусит, причем такой, который требовал немедленного вмешательства. Даже небольшое изменение в ходе болезни могло убить Чарли. Но этого не случилось, потому что болезни не развиваются так неумолимо и неотвратимо. Тут действовал еще какой-то фактор, слишком тонкий, чтобы быть чисто физическим, и слишком глубокий, чтобы быть чисто умственным, – какой-то третий Чарли, который делал его глубоко несчастным и превратил экзамены в длительное мученичество, но не собирался его убивать.

Наконец пришел июнь. Во время самих экзаменов я совсем не видел Чарли, потому что он сдавал экзамены на аттестат зрелости низшего разряда, а я – высшего: при успехе я должен был попасть в университет, пропуская обязательный первый год, в течение которого преподаватели пытаются научить людей, которым это никогда не понадобится, писать грамматически правильной прозой и вложить горстку элементарных фактов и общепринятых постулатов западной цивилизации в умы, совершенно девственные в этом отношении. У меня было свое дело, притом нелегкое. Каждый день я покидал Колборн, добирался в огромный тренировочный зал, который, кажется, был частью викторианского арсенала, и отыскивал там стол со своим номером. За этим шатким, хромым столом я писал экзаменационную работу. Вопросы для нее раздавали специальные надсмотрщики, которыми командовал главный экзаменатор: они расхаживали по проходам, чтобы никто не списывал, провожали девочек в туалеты, наспех устроенные для них в мужском царстве арсенала, и конвоировали мальчиков, которым не терпелось, к писсуарам, зорко следя на предмет шпаргалок, спрятанных в ширинке. Эти надсмотрщики, вероятно, за день проходили много миль по залу и коридорам, и на лицах у них застыло выражение меланхоличной отрешенности. Спроси один из них, чем я желаю позавтракать, прежде чем меня повесят, я бы не очень удивился. Экзамены были тяжким испытанием, растянутым на несколько дней, – пока я не напишу все, что требовалось в моем конкретном случае.

Я уже очень давно не вспоминал, что я «слабенький»; и я совершенно не был слабым в том, что касалось подготовки к испытаниям. Я подготовился к ним настолько хорошо, насколько позволяли мои способности, под руководством нескольких учителей в Колборне, которые занимались со мной отдельно. Я отлично представлял, что ждет меня на экзаменах. Нельзя сказать, что я сдал их одной левой, но в последний день я вышел, чувствуя, что справился неплохо. По крайней мере, я попытался ответить на каждый вопрос каждого экзамена, а когда была возможность выбирать, я выбирал те вопросы, в которых надеялся проявить себя с лучшей стороны.

В течение двух экзаменационных недель я иногда сталкивался с Чарли, но мне было некогда наблюдать за ним. Конечно, я к нему забегал, но любой, кому приходилось сдавать трудные экзамены, поймет, что меня поглощали собственные заботы, не оставляющие времени на других. И сегодня, когда испытания кончились для нас обоих, я, сдав свою последнюю письменную работу, пошел искать Чарли. Я постучал в дверь его комнаты, но ответа не было; я заглянул внутрь – Чарли сидел у стола; ему стало заметно хуже.

Сам не осознавая, в тот день я провел свой первый осмотр больного: я измерил его пульс, посмотрел язык – желтый, сильно обложенный, – как мог прослушал сердце через трубку, свернутую из бумаги. Температура, потеря аппетита, постоянная головная боль – ничего особенного, но в сопровождении свинцовой бледности и глубокой изможденности они указывают на тяжелую болезнь. Все это сказало мне, что дело серьезное, хотя, конечно, я не знал в точности насколько. Не прошло и часа, как я дозвонился до своих родителей в Караул Сиу, и они согласились с моим решением – не ехать домой, а как можно быстрее отвезти Чарли в Солтертон. Мои родители немножко знали Чарли – познакомились с ним, когда приезжали в Торонто навещать меня, и он их очаровал. Я знал, что они скучают и хотят скорее со мной увидеться, но они поверили мне, когда я сказал, что дело неотложное. Также в течение этого часа я дал телеграмму родителям Чарли, чтобы они встречали нас на вокзале в Солтертоне сегодня вечером; я надеялся, что там, по крайней мере, найдется нормальный врач и будет кому позаботиться о Чарли.

У меня было больше денег, чем у него, и я все сделал с размахом: взял билеты в ныне давно не существующий бастион роскоши и привилегий – вагон-салон. Мы сидели в пухлых вращающихся креслах, обитых тускло-зеленым бархатом, и воображали себя важными шишками. И впрямь, суета, которую я поднял вокруг Чарли, и атмосфера неотложности пошли ему на пользу. Впервые за много недель кто-то отнесся к нему всерьез, как к человеку, а не как к бестолковому экзаменуемому. Пока мы неслись по унылым равнинам на восток, в сторону Солтертона, лежащего на полпути от Торонто к Монреалю, Чарли рассказал мне, как прошли для него эти унизительные две недели. Он полагал, что прилично ответил по истории, древней и современной, а также по английскому (литература и сочинение); он не сомневался, что сдал французский язык и литературу, а также латынь и классику. Но что касается математики и естественных наук, это была катастрофа. Чарли знал, что провалился, и переживал свой позор так, как может только мальчик из Колборна.

Мальчики из Колборна должны не проваливаться, а побеждать; именно для того, чтобы подготовить их к победам – в любой области, где они захотят попытать силы, – родители отправили их в частную школу. Директор, не слишком пугая нас, иногда объяснял, что значит провал на экзаменах. Куда пойдет человек без аттестата зрелости? Какие дороги ему открыты? Директор не вдавался в подробности, но мы догадывались: вероятно, несчастный, не допущенный в университет, сможет только собирать мусор или же выгребать нечистоты. Целью был успех, но не в вульгарном и пошлом смысле этого слова; нет, нам следовало добиваться успеха в понимании великого доктора Арнольда из школы Регби. Успех в каком-нибудь благородном предприятии, успех в выработке и поддержании твердости характера – вот что имело значение, а деньги были вторичной, а может, даже и недостойной целью. Однако директор не ограничивался мыслями доктора Арнольда; для своего времени и для своей профессии он был очень смелым человеком. Он цитировал в речах, обращенных к нам, слова Бернарда Шоу, от которого, по мнению торонтовских тори, до сих пор несколько припахивало серой: «Истинное назначение жизни – в том, чтобы посвятить себя великой цели и отдать ей все силы, а не прозябать, живя только удовольствиями». Но директор и представить себе не мог, чтобы кто-нибудь посвятил себя великой цели, не получив сначала аттестата зрелости, даже если не собирается идти в университет. По мнению директора и всех, чье мнение хоть чего-то стоило, это был обряд инициации, без которого невозможно стать настоящим мужчиной, человеком действия.

Итак, Чарли провалился. И теперь я вез его домой, где он должен был предстать перед родителями.

Родители Чарли были для меня загадкой. Они казались очень далекими, хотя нельзя сказать, что они пренебрегали сыном или были к нему жестоки. Они по-своему выражали свою любовь к сыну. Профессор Айрдейл иногда называл сына «старик». Мать называла его «милый», но это очень многозначное слово, и значение его зависит от интонации; та, с которой его произносила мать Чарли, была не слишком задушевной. Я побывал у них раза два или три за школьные годы, и они всегда были любезны и приятны в общении, но неприступны – в отличие от моих собственных родителей. Я объяснил это тем, что они были из (я мысленно ставил вокруг этого слова кавычки) «высокородных». Профессор происходил из английской семьи, в которой мужчины на протяжении многих поколений становились университетскими преподавателями, священниками или тем и другим сразу, а сам он заведовал кафедрой античной литературы в Уэверли. Мать Чарли была урожденная мисс Мерриэм из Монреаля; как многие англоговорящие монреальцы, она душой так и не покинула родной город и в беседе постоянно упоминала о балах, катании на санках и о своих школьных днях, проведенных в пансионе благородных девиц под руководством грозных мисс Эдгар и мисс Крамп. В этом пансионе многие поколения мисс Мерриэм перековывали в идеально воспитанных юных леди – то есть идеально воспитанных, пока не познакомишься с ними поближе. Миссис Айрдейл как-то упомянула – это была традиционная семейная шутка, – что, когда она объявила о своей помолвке с Гербертом Айрдейлом, ее подруга обеспокоенно сказала: «Но, Эдит, как же ты будешь проводить время? Никто из нормальных людей не знается с профессорами!» Тем не менее брак, по-видимому, оказался удачным; ясно было, что у Айрдейлов водятся деньги, а так как для университетских преподавателей это нехарактерно, отсюда следовало, что деньги – ее. Профессор же привнес в семейный союз знание греческого и латыни, и, похоже, все сложилось хорошо. По крайней мере, с этим конкретным профессором нормальные люди знались. Мне показалось, что родители обращались с Чарли как со взрослым задолго до того, как он перестал быть ребенком, и совсем не обращали внимания на младенца, который живет во всех нас, пока мы живы, и чьи потребности иногда приходится удовлетворять.

Они встретили нас в Солтертоне, на старом вокзале, сложенном из обтесанных блоков известняка. Они заулыбались Чарли, и мать поцеловала его; меня они приветствовали едва ли не с большей теплотой, потому что я «пошел на неудобства», как они выразились, чтобы привезти больного домой. Они явно думали, что с ним нет ничего серьезного – просто устал от экзаменов и от сознания своего провала. Провалы Чарли были для них привычным делом. Но деньги – отличное лекарство от плохо сданного экзамена.

Очень скоро стало ясно, что у Чарли действительно что-то серьезное. Он несколько дней сидел на гоголь-моголе с ромом, но температура и головная боль никуда не делись, а свинцовая бледность только усилилась. Его тошнило – слишком часто, чтобы это объяснить непривычкой к гоголь-моголю. Семейный доктор – по совместительству друг семьи, не слишком наблюдательный и уделявший больше внимания родителям больного, чем ему самому, – решил, что Чарли следует показать кому-нибудь еще, «специалисту». Солтертон мог похвалиться лучшим медицинским обслуживанием среди всех промежуточных точек между Торонто и Монреалем: в местном университете был хороший медицинский факультет, а при нем – неплохая больница. Так что больным наконец должны были заняться врачи, – по моему дилетантскому мнению, давно пора. Специалист бормотал себе под нос что-то невнятное, потом призвал коллег, и после консилиума они объявили, что болезнь Чарли – сильно запущенный синусит, воспаление носовых пазух, которых у человека, оказывается, несколько. Их нужно было дренировать. Их дренировали, и это, похоже, помогло, но две пазухи – их медицинские названия мне тогда ничего не говорили, но речь шла о тех, которые расположены по сторонам носа, под глазами, – не поддались; зондирование показало, что они сильно воспалены и дренировать их невозможно. Единственным выходом была, по выражению специалистов, «фенестрация» – операция, которая откроет проход в упрямые пазухи. Это не вызвало бы особого беспокойства, если бы не одна деталь: анестезия тогда была в таком зачаточном состоянии, что инъекций, усыпляющих больного на время операции, не существовало и любую анестезию подавали через дыхательную маску. Это означало, что операцию придется проводить без обезболивания. Врачи не распространялись особо, но любой, даже лишенный воображения, понял бы, что это значит.

Родители Чарли восприняли новость типично для них. Мать время от времени восклицала: «Ох, милый!» – несколько сердечней ее обычного обращения к сыну, но мне стало ясно, что она в этих обстоятельствах беспомощна. Отец был настроен шутливо и сказал, что Чарли придется вдохновляться примером матросов Нельсона, которым отпиливали ноги в трюме корабля в бурном море, обезболивая только ромом и закушенной пулей. Я знаю, что профессор воевал – и, вероятно, хорошо – на Первой мировой и повидал немало ужасов; но было ясно также, что он попросту отмахивается от грядущих мучений Чарли; у него недостаточно воображения, чтобы проникнуться чужим страданием. Впрочем, даже если бы он мог посочувствовать сыну, вряд ли это помогло бы.

В течение двух недель, пока все это происходило, я оставался в Солтертоне – Айрдейлы уговорили меня побыть с Чарли. Я уверен: они знали, что в некоторых отношениях я ему ближе родителей. Если я расскажу об этом Эсме, то нужна будет осторожность: по нынешним временам, особенно в кругах, где вращается Эсме, любая крепкая мужская дружба немедленно объявляется гомоэротизмом. Но к нам с Чарли это точно никак не относилось. Я был для него защитником; он мне доверялся. Я не господствовал над ним, и он не «повисал» на мне, но факт остается фактом. Я могу поклясться, положив руку на сердце, что мысль о сексе даже не закрадывалась нам в голову; если теперь кажется, что это стесняющие рамки, то в Колборне такие рамки безусловно поощрялись. Я думаю, подобная крепкая мужская дружба существовала всегда, и тем, кто считает, что секс правит миром, следовало бы это понять. У родителей Чарли мы жили в одной комнате, но там было совершенно определенно две кровати.

Во время болезни Чарли, лежа в постели, часами читал «Золотую легенду». Старый экземпляр, который он брал с собой в школу, был убогим маленьким томиком – переизданием XIX века на латинском языке. Чарли навострился читать испорченную позднюю латынь автора «Легенды», Иакова Ворагинского, и этим объяснялись его школьные успехи в классической латыни. Но после того памятного заседания клуба «Отбой» мистер Рамзи часто виделся с Чарли; обнаружив любовь Чарли к «Легенде», мистер Рамзи подарил ему перевод на ходульный, но понятный викторианский английский. Чарли берег эту книгу, как сокровище: в школе он получал награды за успехи по истории, но любой подарок от Рамзи – Старой Уховертки, как прозвали его ученики – был чрезвычайно редким делом, а потому ценнее любой награды. Дарственная надпись гласила: «Чарльзу Айрдейлу от собрата-энтузиаста Данстана Рамзи».

Кажется, накануне операции Чарли читал и молился всю ночь; я спал, но иногда сквозь сон осознавал, что у Чарли горит свет. Я несколько раз заглядывал в английское издание «Легенды», но на долгое чтение меня не хватало – мне претили наглые выдумки, которые выдавались за деяния святых. Чарли не вступал в споры по этому поводу. «Истина морали выше простого факта», – говорил он, и много лет спустя мне предстояло слышать подобное высказывание довольно часто. В ту ночь я знал: Чарли укрепляет себя истиной морали, как он ее понимает.

Чарли читал свою старую «Легенду» на латыни; я читал английское издание. Почему? Потому что врачи, которые должны были оперировать, долго думали, как помочь Чарли перенести боль, которая будет долгой и тяжелой. Наконец они поступили весьма непрофессионально и спросили самого пациента. И Чарли сказал: наверное, ему поможет, если во время операции кто-нибудь будет читать ему вслух. И хирурги согласились попробовать.

А кто же будет читать? Миссис Айрдейл объявила, что это свыше ее сил. Сама мысль приводила ее в ужас. Профессор сказал что, конечно, почитал бы, но, к несчастью, на этой неделе в Уэверли проходит конференция научных обществ и он как завкафедрой вынужден председательствовать на симпозиуме по классической литературе – именно в тот день и час, на которые назначена операция. Так что мы сами видим – у него связаны руки.

Итак, читать выпало мне. Я согласился с готовностью, поскольку мечтал увидеть настоящую хирургическую операцию.

На следующее утро Чарли не завтракал по приказу врачей, но я поел с аппетитом. Мы встали рано, поскольку Чарли нужно было явиться в больницу к восьми утра. Мы вместе пересекли кампус университета, залитый лучами утреннего солнца, дошли до больницы и поднялись по ступеням (ибо ее воздвигли в эпоху, когда количество ступеней у входа было показателем важности сооружения). У двери нас встретил младший хирург и вручил Чарли медсестре, которая увела его для подготовки к операции.

– Ты его друг, верно? – спросил хирург. – А родители не явились? Ага. Очень благородно с твоей стороны побыть с другом.

– Ну… – сказал я, не желая приписывать себе излишнее благородство, – вы знаете, я очень интересуюсь медициной. Я сам надеюсь стать врачом.

– Правда? Я так понимаю, ты будешь нам помогать. Новый вид анестезии, ха-ха. Операция длинная и очень болезненная, но я знаю – ему будет легче оттого, что ты рядом.

Так и вышло. Я наслаждался тем, что меня «размыли» и облачили в халат вместе с великими людьми. Настало время идти в операционную. Мне велели сесть за головой Чарли на высокую табуретку. Хоть я всего лишь чтец, операция будет видна мне во всех подробностях.

Привезли Чарли на каталке – худого и больного, как никогда, но вид у него был решительный. Я знал, что ему дали кокаина, но в таких случаях этот препарат следовало использовать очень осторожно. Как только потечет кровь, обезболивающий эффект сильно снизится. Чарли тоже об этом знал. Когда хирург – не младший, а светило, который должен был оперировать, – шепнул мне: «Готов?» – я принялся читать рассказ о чудесах, совершенных святыми Петром и Павлом. Читал я хорошо, сильным голосом. Главная медсестра протянула главному хирургу, доктору Хетерингтону, какой-то инструмент, и я заметил, что Чарли пошевелил правой рукой под хирургической простыней. Я понял, что он крестится, и тут до меня дошло, что значила для него операция. Это было мученичество. Он собирался принести свое страдание во славу Божию и доверялся Господу, чтобы Тот хранил его во время операции, а может быть, даже принял его душу, если сохранить жизнь не удастся. Я был уверен, что врачи не сомневаются в удачном исходе, но они не всегда знают, что творится в голове у пациента, – он может испытывать огромный страх смерти во время медицинских манипуляций, нисколько не опасных. Но я усвоил это по опыту многих лет, в течение которых моей главной задачей было понять пациента. Взаимоотношения пациента и Смерти – совсем не то же самое, что вероятность выздоровления с точки зрения врачей.

Операция была долгой, и, читая, я невольно видел то, что творилось передо мной. Главная медсестра время от времени поглядывала на меня, проверяя, как я там, но я держался. Если Чарли может такое вынести, то я, зритель и не совсем обычный ассистент, уж точно смогу. Операция заключалась, попросту говоря, в том, что хирурги ввели зонды в ноздри Чарли и прорезали дырки вбок, в пораженные пазухи. Там есть природные отверстия, но они забились или заросли. В тишине операционной я слышал, как врачи сверлят кость. Звук был такой, как будто крысы возятся под обшивкой стен. Я восхищался спокойствием и уверенностью хирурга и расторопностью, с которой старшая медсестра командовала всеми присутствующими, кроме него. Я ужасно переживал за Чарли, но не расстался со своим завтраком. То, что я теперь чувствовал к Чарли, было превыше всякого восхищения. Вот, думал я, что переносили эти его святые – в той или иной чудовищной форме. Решимость Чарли была достойна святого. Я читал выразительно, как мог. Обстоятельства не допускали никакого легкомыслия в речи: здесь требовался высокий стиль.

Я нарушил этикет операционной единственный раз, когда громко чихнул, – но сумел поймать чих в платок и, конечно, в маску, которая закрывала мне нос, но не рот. Думаю, если бы я чихнул на операционное поле, старшая медсестра прикончила бы меня на месте.

Не знаю, когда это случилось, – кажется, примерно две трети операции уже прошло: доктор Хетерингтон прижал к губам палец, обтянутый резиной, – сделал мне знак замолчать. Я решил, что для Чарли непосильно слушать чтение, и закрыл книгу. Викторианский томик теперь имел несколько жалкий вид – главная медсестра настояла на том, чтобы опрыскать его дезинфектантом; он не намок, но отсырел.

Наконец операция завершилась, и Чарли увезли. Главный хирург обратился ко мне:

– Прости, что я тебя выключил. Но ты не поверишь, до чего твое чтение отвлекало. Я постоянно ловил себя на том, что мыслями погружаюсь в сюжет, а это не годится, правда ведь? Ты отлично держался. Я слышал, ты собираешься стать нашим коллегой? Удачи.

Мне показалось, что в этот момент я вырос на целый фут. Духовно то есть, потому что телом я уже вымахал до шести футов и пока что продолжал расти. Но я чувствовал: меня радушно встретили в профессии, которая станет моей.

14

– А где все это время был Брокки? – резко спросила Эсме. – Мне казалось, он тоже жил в Солтертоне. Он что, полностью сбросил Чарли на вас?

Меня несколько удивило, что она таким обвинительным тоном говорит о своем свекре.

– Вовсе нет. Он часто приходил навестить Чарли, а его мать посылала больному цветы и фрукты. Пока Чарли лежал в больнице – в те времена в больницах лежали намного дольше, чем сейчас, – меня часто приглашали к Брокки домой. Мы много времени проводили вместе.

Мне было очень странно. Меня поражал контраст между домом Брокки и домом Чарли – и до сих пор поражает. Еще я получил ценный для врача урок: нельзя составить полное мнение о человеке, пока не увидишь, как он живет.

Я полагаю, это было дело вкуса. Айрдейлы – во всяком случае, хозяйка дома – обладали безупречным вкусом. Это значило: все, что можно свести к минимуму в отношении цвета или дизайна, было сведено к минимуму; стены были белесого цвета со смелыми серебристыми акцентами там и сям; мебельная обивка из дорогущей материи не привлекала внимания; украшения стола были настолько совершенны, что абсолютно незаметны; в комнатах всегда стояли свежие букеты, но не из того, что миссис Айрдейл насмешливо называла «цветы полевые», – каждый бутон имел идеальную родословную, знал свое место и совершенно не выделялся. На стенах висели любительские, но хорошие акварели: миссис Айрдейл когда-то баловалась рисованием, но потом бросила. Чарли как-то процитировал слова своего отца: человек безупречно одет, если ты можешь пробыть в его обществе минимум десять минут, не заметив этой безупречности. Тот же принцип царил и в обстановке дома: здесь все было подобрано с таким вкусом, что почти невидимо.

Совсем не то у Гилмартинов. Яркие восточные ковры на полу прямо-таки бросались в глаза и перекрикивались со стенами, из которых одна или две были обтянуты красной парчой. Канделябры если не бренчали и не переливались хрустальными подвесками, то сияли позолотной бронзой или голландской латунью. Все, что подлежало полировке, блестело и сверкало; все, что можно было покрыть узором, пестрело им. Очевидно, Гилмартины любили антиквариат и исходили из принципа, что любая хорошая в своем роде вещь сочетается с любой другой хорошей в своем роде вещью независимо от природы этих вещей. Результат выглядел удивительно и богато – или походил на антикварную лавку, в зависимости от того, нравились ли вам родители Брокки. Мне они очень нравились. Еще в доме было множество картин – всевозможных периодов и школ, – и все они роскошествовали в широких золотых рамах. Было несколько огромных – валлийские горные пейзажи работы художника по фамилии Лидер. Профессор Айрдейл был ученый человек – ученость была его профессией, – но книги у Айрдейлов жили исключительно в кабинете хозяина; лишь в гостиной иногда попадался стратегически размещенный томик – модный в данный момент роман. А у Гилмартинов книги валялись по всему дому – одни блестящие и новенькие, другие потрепанные и старые; одни в отличных кожаных переплетах, другие – связки дешевых разлохмаченных переизданий. Гилмартины выписывали больше журналов, чем я за всю свою жизнь видел в одном месте, а уж газетами дом был прямо-таки переполнен, потому что именно газетным делом мистер Гилмартин – тогда еще не сенатор Гилмартин – сколотил себе состояние. Дом просто вопил о богатстве хозяев. Надо думать, корифеи декора интерьеров – вроде миссис Айрдейл – посмеялись бы над «дисгармоничной» обстановкой. Но Гилмартины, знай они об этом, не обратили бы внимания. Скорее всего, они и не знали таких слов – «гармоничная обстановка». Для них вещи были вещами, и чем больше вещей, и чем они дороже и качественнее, а по возможности – еще и старее, тем лучше. Гилмартины наслаждались изобилием.

Их дом назывался «Сент-Хелен» и стоял на самом берегу озера. Это был один из старейших домов города и вообще старый для канадского дома, то есть построенный в первые два десятилетия XIX века. Просторный и приветливый, очень явно относящийся к той эпохе, когда слуг держали много. Но Гилмартинов это, кажется, не заботило; вероятно, понятие удобства было им совершенно чуждо, и они прекрасно обходились лакеем, верхней горничной, кухаркой и загадочной личностью под названием «девка-чернавка». За садом следили два садовника. Сад был такой же крикливый и, вероятно, безвкусный, как и дом, но он радовал сердце матери Брокки.

Она была «инвалидом». Это сразу давали понять каждому гостю. Как при каждом богатом больном, при ней состояла рабыня. Рабыней была ее сестра, тетя Минни, после знакомства с которой вскоре становилось понятно: с ней что-то не так. Скоро я узнал от Брокки, что у нее petit mal; не то чтобы «припадки», но частые «приступы», во время которых она как бы отсутствует в собственной голове. «Улетает танцевать с феями», как выразился Брокки. Что же до инвалидности миссис Гилмартин, ее терзал целый комплекс заболеваний, из которых главным была астма, а на втором месте – несколько других, не сказать, что не связанных с постоянным перееданием. Но болезненность не мешала матери Брокки увлеченно болтать, сплетничать и выносить суждения – проницательные, и острые, и, надо сказать, остроумные – по поводу людей и обстоятельств.

Все Гилмартины поглощали еду в огромных количествах, говорили одновременно и часто с полными ртами и, казалось, питались печатным словом. Отобедав с семьей Брокки, можно было многое узнать о нем самом. Смех, сарказм, ирония и всевозможные риторические приемы были их стихией; думаю, они сами этого не осознавали, но язык служил им великой, никогда не надоедающей игрушкой, и игра не кончалась.

Сами их паузы были риторическими. Я несколько раз ужинал в «Сент-Хелен», и время от времени над столом повисала тишина, словно все Гилмартины внезапно онемели или их заставило умолкнуть какое-нибудь болезненное воспоминание. Я не мог бы сказать, насколько часто это случалось, но определенно достаточно часто, чтобы я понял: это обычное дело и обитатели дома его страшатся. Перепад эмоций Гилмартинов поражал так же, как их вкус в декоре интерьера: они могли перейти от буйной веселости к мрачному молчанию внезапно, без какого-либо сигнала и без предупреждения. Когда это случалось, я тоже молчал: то была семейная тишина, которая что-то означала, и попытка гостя перекинуть мостик через паузу была бы нетактичной и даже немыслимой. Однажды после ужина, во время которого случилась такая парализующая пауза, мы удалились наверх, в комнату Брокки, и он заговорил об этом:

– Ты ведь понимаешь: у нас несчастливая семья. Родители не особо ладят, хотя и стараются не подавать вида – особенно при гостях. Но иногда у разговора попросту кончается пар.

Я не понял, что значит «не особо ладят». Я не знал семей, кроме своей собственной; а моим родителям, думаю, даже в голову бы не пришло задаться вопросом, «ладят» они или нет. Они муж и жена, и все тут. Если им было что сказать, они это говорили, а если нет, то молчали, и молчание их не пугало. Они совершенно точно не рассматривали разговор как вид искусства или развлечение – только как обязанность по передаче смысла от одного человека другому. Наверное, они были скучные люди, но, вероятно, понятия скуки для них тоже не существовало. Я что-то такое и сказал Брокки.

– Я не удивлен, – ответил он. – Когда ты только появился в Колборне, казалось, что ты полностью лишен языка. Но я сразу разглядел в тебе говоруна. Тебя надо было только раскупорить, и я приложил старания.

Если у Брокки как друга и был недостаток, это его уверенность, что он сам создал меня из какого-то набора случайных кусков, как юный Франкенштейн – свое чудовище. Я ему об этом сказал.

– Нимало, – возразил Брокки. – Не кипятись. Нет-нет, если меня и можно кем-то назвать, то Пигмалионом, который высвободил тебя, живого и говорящего, из мраморной глыбы – или, наверное, точнее будет сказать, из глыбы канадского гранита, добытой в Карауле Сиу. А как же звали чудовище? Может, Эрик? Надо посмотреть.

И он полез смотреть. Оказалось, что чудовище никак не звали. Постоянно проверять что-нибудь по книгам – это тоже была семейная привычка. Отец Брокки – его звали Родри, а жена звала его Род – рассказал мне, что он самоучка и не утверждает, что получил отличное образование, но, по крайней мере, сызмала привык выискивать в книгах ответы на вопросы.

– Вот, например, – сказал он, – у тебя необычная фамилия, Халла. Откуда она взялась? Не знаешь? Но откуда-то она должна была взяться, а если это выяснить, то можно выяснить и множество других интересных вещей о тебе. Брокуэлл, иди посмотри в словаре фамилий – все, что найдешь о фамилии Халла.

Брокки пришлось выйти из-за стола, и тетя Минни накрыла его тарелку крышкой, чтобы еда не остыла. Его не было минут десять.

– В книге про фамилии нет ничего о Халлах, – сказал он, – но я нашел Халлу в словаре национальных биографий. Вот он: Джон Пайк Халла, родился в тысяча восемьсот двенадцатом году, умер в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом, композитор и деятель в области музыкального образования. Он изобрел систему для чтения музыкальной записи без нот – ту, которую впоследствии сменило тоническое сольфеджио Кервена.

– О, тоническое сольфеджио! – воскликнула миссис Гилмартин. – Мин, помнишь?

– Конечно помню, – ответила тетя Минни, – и я так и не поняла, зачем мы его учили. Мне всегда было труднее читать эту запись, чем обычные ноты.

– Брокуэлл, продолжай, – сказал Родри. – Что там про семью? Откуда взялась фамилия?

– Фамилия предположительно гугенотская, – ответил Брокки.

– Ага, вот оно! – воскликнул Родри. – Гугеноты. Вот тебе и предок, и капелька семейной истории.

– Но почему вы думаете, что мы с ним родня?

– О, сомнений нет! Фамилия очень редкая. Ты хоть раз в жизни встречал однофамильца? Не упускай случай приобрести предка. Я мечтаю иметь хоть одного.

– Папа, у тебя их кучи, – сказал Брокки. – Их портретами увешан весь дом. О, я знаю, что ты их купил там и сям, но ты можешь сказать, как генерал-майор Стэнли в «Пиратах Пензанса»: «Не знаю, чьи предки они были, но точно знаю, чьи предки они теперь!» Кто владеет, тот и прав.

– Но это не то же самое, что необычная фамилия, – заметил Родри. – Я бы на твоем месте держался за Джона Пайка.

– А я вспомнила Халлу, – сказала миссис Гилмартин. – Он написал «Трех рыбаков». Мы это пели. Помнишь, Мин?

И тут, к моему изумлению, две пожилые женщины – мне они казались пожилыми – запели, чарующе и музыкально, без следов одышки и старческого дребезжания. Судя по голосам, они прошли выучку в хорошем хоре.

Трое уплыли

Далеко на запад,

Далеко на запад,

Где солнце заходит…

Песня длилась, и они дошли до припева, который плескался, будто волны набегают на борт лодочки.

Без толку плакать,

Им в море дорога,

Ведь голод с нуждой

Стоят у порога,

И волны скрежещут и стонут.

Очень по-гилмартиновски. И совершенно не по-айрдейловски. Немыслимо для семьи Халла из Караула Сиу. Петь за столом! Петь нежно и трогательно. Несомненно, это еще большее преступление против хорошего вкуса, чем поставить локти на стол.

– Я ее сто лет не слышал, – сказал Родри, вытирая глаза. – Спасибо, Вина. Спасибо, Минни. Огромное спасибо.

Минни хихикнула и покраснела. Она постоянно хихикала и краснела. Миссис Гилмартин улыбнулась, и я вдруг увидел, что притянуло их с мужем друг к другу: их объединила музыка, эта сирена, которая постоянно заманивает людей на скалы неудачных браков.

– Пожалуй, я буду звать тебя Пайк, – сказал Брокки. – Не можем же мы так и звать друг друга Халла и Гилмартин, как будто мы до сих пор в школе. Имя Пайк тебе очень подходит.

И впрямь, с тех пор я для своих немногочисленных друзей стал Пайком.

15

Лето пробегало почти незаметно. Как часто бывает с летними днями в юности, я не припомню ни одного пасмурного. Я остался в чопорном старом Солтертоне, привечаемый, хоть и очень по-разному, Айрдейлами и Гилмартинами. Я поближе узнал отца Чарли – он показался мне весьма эксцентричным, ибо поведал, что, собираясь в любую поездку, даже на одну ночь, первым делом укладывает в чемодан огромный греческий словарь Лидделла и Скотта – вдруг понадобится проверить склонение слова. В моих глазах он стал человечнее. Греческие и римские классики были не просто программой, которую он преподавал студентам и редкому аспиранту, желающему посвятить жизнь науке; они были страстью мистера Айрдейла, а мне всегда нравились люди, питающие страсть к чему-либо. Разве без помощи классиков он выжил бы в осаде у безупречного вкуса своей жены? А так, я думаю, он созерцал Вкус платонически – как нечто имеющее отношение к миру чувств, но не существующее в мире мысли.

Я остался, предположительно, готовить Чарли к переэкзаменовке на осень. Если осенью он умудрится пересдать проваленные экзамены на сносную оценку, то ему откроется путь в университет. Мы зубрили химию, физику, алгебру и геометрию – самые упрощенные азы этих наук, Бог свидетель, – и мне великими усилиями удавалось хоть что-то вдалбливать Чарли. Но залитый солнцем сад – не самое удачное место для нудной зубрежки. Мы слишком много времени тратили на болтовню, и Чарли преподавал мне азы теологии, которую объявил царицей наук. Логика его изложения совершала кенгуриные прыжки, а вместо доводов он использовал волнующую риторику. Я протестовал. Он не обращал внимания на мои протесты. Но ему удалось меня убедить, что это тоже мир мысли, только другой, и даже посеять у меня в мозгах кое-какие мучительные сомнения по поводу логики и разума, которые я считал единственными возможными подходами к важным вопросам.

– Сведи все к этому, – сказал Чарли, – и твой мир рассыплется в прах.

Безверье наш век свело

К полнейшему умаленью —

Лучше блуждающий огонек,

Чем вовсе без освещенья[21].

– Кто это сказал? – спросил я.

– Эмили Дикинсон, если уж тебе непременно нужно знать. Хватит требовать ссылок на великих мудрецов и атрибутирования каждой цитаты. Я полагаю, ты этого набрался в «Сент-Хелен».

– Ну хорошо, если тебя устраивают блуждающие огоньки, это твое дело. Но я предпочитаю…

– И не надо стараться победить в каждом споре. Просто слушай и давай кое-чему отложиться в голове. Перестань рваться к победе; просто сиди в потоке слов и жди – вдруг что-нибудь да усвоится.

– Но, Чарли, я пытаюсь вбить тебе в голову азы, которые коренятся в доказанных фактах. Если бы все думали, как ты, то алгебра, геометрия, физика и химия… как ты там сказал… рассыпались бы в прах.

– О, какое это было бы счастье, – сказал он.

– Послушай… Мы пытаемся пропихнуть тебя в университет. Хоть в какой-нибудь. Если ты хочешь быть священником, других вариантов у тебя нету. Так что будь хорошим мальчиком и старайся усваивать материал.

И мы продолжали зубрить. Это было несправедливо: я по-настоящему сочувствовал его устремлениям, а он иногда обращался со мной так, словно я враг, тиранящий его какими-то пошлыми мелочами. Еще он иногда прибегал к нечестному приему: принимал ужасно больной и усталый вид, словно я требовал от него нечеловеческих усилий. Брокки никак не помогал. Если он присутствовал на уроках, то при каждом споре начинал кидаться из стороны в сторону, то презрительно называя мировоззрение Чарли поповскими сказками и лапшой на уши, то обращаясь ко мне как к твердолобому зануде, ставящему превыше всего азы науки и арифметику для младенцев, – хотя, Бог свидетель, я не такой. Чтобы побольнее уязвить меня, он цитировал Йейтса:

Ум умаляющий, враждебный, приземленный,

Какого не бывает у святых

И пьяниц… —

и уверял меня, что это самое лучшее описание такого презренного ума, как мой.

– Впрочем, если ты собираешься отпиливать людям ноги, то, наверно, такой ум тебе как раз подходит.

Это меня неизменно бесило, и порой казалось, что мы вот-вот поссоримся всерьез.

Но мог ли я на него сердиться, если он так откровенно рассказывал мне – с красноречием, которое было его наследством и талантом, – о трудностях своей семьи?

– Раскол прошел по самой середине, – рассказывал он. – В романах семьи распадаются, потому что люди не могут договориться по поводу секса. Родители такие викторианцы в душе, вряд ли секс стоял у них в списке первым номером. Это вопрос верности…

– Неужели кто-то из них изменяет другому? – удивился я. – Мне показалось, что они очень близки. Я бы сказал, настолько близки, что дальше некуда.

– Речь идет о верности стране, или идее цивилизации, или просто корням. Это гораздо больше, чем личные проблемы, и вместе с тем это глубоко и непоправимо личное. Понимаешь, моя мать – плоть от плоти Нового Света. Она из старой лоялистской семьи, которая бежала из Штатов во время американской революции. Несколько двоюродных дедов погибли, защищая Канаду от янки в тысяча восемьсот двенадцатом году, все дела. Мать попросту никак не связана со Старым Светом. А в той мере, в какой она с ним знакома, она ему не доверяет. Но мой отец – он большую часть своей жизни прожил в Канаде и сделал для нее много хорошего, как и для себя. Но в глубине души он так и не покинул Уэльс. Hen Wlad fy’Nhadau – Древняя Отчизна, – она заложена у него в костях, понимаешь? А мать ревнует. Странно, правда, что женщина может ревновать не к другой женщине, запустившей когти в ее мужа, а к стране? Но это так. Она хочет владеть им безраздельно, как и мной, а он не дается. Ты видел, что происходило в последние несколько недель. Он уложил сундуки и упорхнул на Старую Родину, а перед этим слишком подробно объяснял, что должен проверить, как там его дом, как там деревья, которые он посадил, и… Ну, ты сам слышал. Но тяга к родной земле у него в крови, прости за громкие слова. Впрочем, отчего бы не прибегнуть к громким словам, когда имеешь дело с мелодрамой?

– А твоя мать просто не хочет с ним ездить?

– Не может. Ты разве не видишь, как обстоит дело? А еще будущий костоправ. Нет-нет: он швырнул меня матери в качестве утешения. Это я обречен быть навеки прикованным к одной или другой верности. На компромисс надежды нет. А мать настаивает, что не может поехать. С ее астмой морское путешествие ее раздавит, а климат Уэльса – прикончит. Вот и вся история.

– Я попросту не верю.

– Неужели, доктор Халла? Что ж, доктор, у сердца свои резоны, о которых рассудок ничего не знает. Слыхал когда-нибудь такие слова?

– Нет.

– Я так и думал. Это Паскаль.

– Я и про него не слыхал.

– Врун! Но не забывай его слов.

Иногда мне казалось, что Брокки – ровесник моего отца, а то и деда. Он смеялся надо мной за то, что я очаровался Солтертоном. Этот город – во всяком случае, его центральный, старинный квартал – обладал колониальным шармом, напоминающим о конце XVIII – начале XIX века. Красивые, серьезные старые дома, возведенные шотландскими каменщиками, которые всегда работали на совесть; благородные старые вязы; собор с куполом, построенный, чтобы напоминать первым поселенцам о доме; университет Уэверли, чье название напоминает о сэре Вальтере Скотте, а архитектура – о пресвитерианском пиетете перед ученостью. Помимо этих немых свидетельств колониального прошлого, казалось, что сами жители города еще носят в себе колониальный дух. Я никогда не жил за границей, а потому никогда не испытывал подобного. Я решил, что это в самом деле кусочек Старого Света и – по крайней мере частично – земля романтики, куда рвалась душа отца Брокки. Позже я узнал, что это в самом деле кусочек Старого Света, но увиденный через уменьшающее стекло. Как и во многих других местах Канады, здесь царил чеховский дух, кутаясь в настоящее, принимаемое с трудом, и сожалея о прошлом, которого никогда не было. Когда я произнес это вслух, Брокки долго и громко выражал презрение:

– Ты думаешь, у нас тут Кранфорд? Мирок Джейн Остин? Ты думаешь, здесь нет низости и пошлости? Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Стоял солнечный июльский день. В распоряжении Брокки была одна из семейных машин, и он усадил Чарли на переднее сиденье, меня – на откидное сзади, и мы помчались к выходу из города, туда, где старый форт поныне сторожит мост через реку, которая в этом месте впадает в озеро Онтарио.

Форт – без единого деревца, раскаленный на летнем солнце – выглядел неприступным: никаких признаков жизни, кроме часового в будке у ворот. Мы подъехали и поставили машину на другой стороне дороги. Часовой в это время вполголоса ссорился с каким-то странным существом: на посту запрещено говорить, разрешается только произносить уставные предупреждения, но этот часовой злился, и мы отчетливо слышали его слова через дорогу:

– Пошла отсюда, ты, сучка чертова! Слышишь? Вали отсюда, или, Христом Богом клянусь, я позову сержанта, и тебя арестуют. Давай-давай, вали!

Но существо не двигалось. Я разглядел его получше и понял, что это девушка лет шестнадцати, а то и моложе. Она была чудовищно грязна, боса и одета в нечто, что можно было бы назвать халатом, не будь оно таким узким и коротким; это одеяние обтягивало ее, отчетливо обрисовывая юную, стройную фигуру. Волосы у нее были длинные и немытые; лицо измазано – похоже, остатками хлеба с вареньем. Ребенок лет двух, одетый не лучше, цеплялся за чересчур короткий подол.

– Ну Джимми, ну миленький. Ну пропусти нас, а? – сказала она, и они снова принялись спорить, если можно назвать спором черную ругань часового и хриплые мольбы девушки.

– Ладно, сволочь, – сказала она наконец. – Но мне надо на что-то жить и что-то жрать. Так что, если мне нельзя внутрь, мать твою, я останусь снаружи, нахер. А ты не смей меня трогать.

Она перешла дорогу, встала совсем рядом с нашей машиной и вдруг завопила – я никак не ожидал услышать такой вопль от такого юного создания:

– Четвертак за перепихон! Четвертак за раз! Идите сюда, елдыри дешевые, дешевле вам все равно никто не даст! Четвертак за перепихон!

Она стояла так близко, что я мог бы ее коснуться. Я испугался, как часто пугаются мужчины шумного проявления женской сексуальности. Чарли побагровел от стыда. Но Брокки покатывался со смеху. Он продекламировал:

– Крик проститутки в час ночной висит проклятьем над страной![22]

Она обрушилась на него:

– Чего орешь, говнюк? Хочешь перепихнуться? Ну-ка покажи, что у тебя в штанах, а то, может, там и нету ничего. Ну-ка!

– Нет, барышня, я просто цитирую нашего старого друга Блейка, – ответил Брокки. – Я тут показываю своим друзьям виды благоуханной старины Солтертона. Как идет торговля? Надеюсь, бойко.

– Завали хлебало, – отозвалась она. – Не надо мне тут ля-ля. Ты хочешь перепихнуться или нет?

К этому времени на шум вышли солдаты и столпились у ворот казармы. Они хохотали и подзуживали девицу.

– Правильно, Мэгги, так его! – крикнул один.

– Эй, Мэг, ты трусы носишь? – крикнул другой.

Мэгги с резким хохотом спикировала на них и задрала подол до пояса. Нет, она не носила трусов.

– Перепихон за четвертак! – завопила она снова.

Брокки воспользовался случаем и тронул машину с места, предоставляя девице разбираться с солдатами.

– Вот, джентльмены, одно из зрелищ, которых вы доселе не видали в Солтертоне. Мэгги – непременное украшение ворот казармы в хорошую погоду. Можно только предполагать, что она зарабатывает достаточно, чтобы прокормить себя и ребенка. Ее ли это ребенок? Одному Богу известно. Под покровом очарования старины, столь милым вашему сердцу, полным ходом идет перепихон, и крик проститутки ясен и отчетлив.

– Бедняжка, – сказал Чарли. – Мне следовало бы бросить ей доллар.

– Боже упаси! – воскликнул Брокки. – Тогда она будет преследовать тебя до скончания века. Доллар! Да за эти деньги можно с ней попрыгать четыре раза! Из-за тебя поднимутся цены на рынке услуг! Думаешь, тебя в городе не знают в лицо? Что скажет твоя матушка, если однажды ночью Мэгги постучится к вам в дом?

– Какая бездна падения! – Чарли вздрогнул.

– Возможно. А может быть, Мэгги суждена короткая, но нескучная жизнь. Вспомни ее, когда будешь читать про прекрасных благоуханных куртизанок Бальзака или блудниц-святых Достоевского. Мэгги – настоящая. Перепихон за четвертак, и никаких гвоздей.

16

Я очень многому научился от Брокки. Похоже, его ум оформился гораздо раньше моего. Брокки быстро соображал; я не был тупицей по сравнению с ним, но он видел уголки мира, еще неведомые мне. Например, комиксы.

Я был склонен презирать веселые картинки, как их тогда называли; а вот Брокки их обожал и не пропускал ни единого: «Матт и Джефф», «Мэгги и Джиггс», «Барни Гугл», «Энди Гамп». Он наслаждался фальстафовским бахвальством майора Хупля и иногда вещал голосом майора, как он себе его представлял.

– Если ты слишком утончен, чтобы наслаждаться комиксами, ты слишком утончен, чтобы жить, – говорил он. – Комиксы показывают, что думают люди, которые никогда не читают книг, не слушают проповедей и не ходят голосовать. Значит ли это, что комиксы бесполезны? Ни в коем случае. Веселые картинки показывают мечты и мнения l’homme moyen sensuel[23], а если ты хочешь, например, стать политиком, то начинать надо именно с них. Научившись понимать комиксы, закладываешь прочную основу для понимания человечества.

Однажды Брокки взял меня с собой в редакцию газеты, принадлежащей его отцу, и там после краткого разговора с младшим редактором показал мне рельефные картонные формы, розовые, размером с газетную страницу: на них был выдавлен завтрашний комикс. Эти страницы вставляли в машину для изготовления стереотипов, которая отливала на их основе металлические матрицы.

– Вот они, видишь. На каждой – целая неделя смеха и суровой уличной мудрости. Их недаром называют стереотипами: они воплощают в себе то, во что верят или что считают самоочевидным большинство людей. Читатель распознает чужую глупость или непредусмотрительность и гордится, что он гораздо умнее. Когда Матт надевает Джеффу плевательницу на голову, миллионы простых душ испытывают дрожь восторга. Когда Мэгги бьет Джиггса скалкой и у него над головой появляется пузырь с надписью «Ка-БУМ!», у миллиона притерпевшихся друг к другу несчастливых мужей и жен происходит мгновенная разрядка напряжения. И потом, понимаешь, это в самом деле смешно. Не забывай. То, что под пером Софокла могло бы превратиться в трагедию, становится комедией в четырех-пяти кадрах ежедневного комикса. Пока живут смешные картинки, Аристофан не умер до конца.

Интересно, что думает Брокки сегодня – если, конечно, до сих пор читает эти сокровищницы мудрости и убеждений простого народа, какими они стали под воздействием мрачного духа эпохи и под орлиными взорами бдительных читателей, выискивающих преступления против политкорректности?

Возможно, житейская мудрость Брокки сразила бы меня наповал, не будь я почти ежедневным свидетелем того, что казалось мне значительным изъяном в его характере. Брокки сходил с ума по девушке.

В то лето в Солтертоне мы перевидали много девушек. Мы катались по заливу на прогулочных лодках, а иногда на чем-нибудь более впечатляющем, всегда с девушками на борту. Мы ходили на неформальные, импровизированные вечеринки в домах девушек, чьи родители привечали молодых людей или, по крайней мере, удачно притворялись. Иногда мы без особой цели носились по дорогам в машинах, так набитых пассажирами, что девушкам не оставалось никакого, совершенно никакого выхода, кроме как разместиться на коленях у молодых людей. Иногда в темноте эти девушки обнаруживали, что их целуют, и реагировали с той степенью выдержки, на которую были способны. Ибо то были дни абсолютной невинности, с нашей теперешней точки зрения: сексуальные авансы и игры обуздывались страхом «зайти слишком далеко». Если пара «заходила слишком далеко», это означало позор для девушки и тяжелую, но неизбежную ответственность для юноши – в общем, все, что приносит с собой незаконный ребенок. Впрочем, боже упаси, совершенно законный, ибо в таких случаях немедленно заключался брак. То были браки вдогонку, – по словам остряков, с младенцев, родившихся от такого союза, приходилось стряхивать рис, которым на свадьбе осыпали новобрачных. И, несмотря на строгие правила относительно того, что разрешалось и что запрещалось, дети из хороших семейств Солтертона редко играли в любимую игру Эдду «пальчик-в-дырку» – вся компания, как тогда было принято писать в светской хронике, увлекательно проводила время.

Иногда случались серьезные романы, и я наблюдал, как зародился и развивался один такой роман – между Брокки, которому только исполнилось девятнадцать, и Джулией Опиц, тогда семнадцатилетней. Джулия показалась мне приятной девушкой, миленькой, с аккуратной фигуркой, хорошо смотревшейся в купальном костюме; она тихо смеялась и умела исторгать поток светской болтовни со вкраплением всевозможных штампов и модных словечек. Поскольку Брокки был ею так околдован, я всмотрелся в нее сам и заключил, что это девушка с инстинктом самосохранения, которая лет через пять превратится в молодую женщину с головой на плечах, владеющую собой. Брокки был без ума от нее, но я видел, что она сохраняет хладнокровие, хотя ей льстило внимание Брокки, беседы с ним и ошарашенное обожание, которое порой светилось у него в глазах.

Конечно, такое случается. В компании наших ровесников, с которыми мы почти ежедневно виделись в Солтертоне – в яхт-клубе или где-нибудь еще, – развивались три или четыре таких романа, но мне кажется, что даже участники самого серьезного из них осознавали где-то в глубине души: эта любовь не навсегда и ею надо наслаждаться, пока она не упорхнула. То был не цинизм, но качество, которое трудно определить, – к нему больше всего подходит устаревшее выражение «житейская сметка». Житейская сметка Брокки явно была в упадке.

Оглядываясь на те дни, я склонен винить мать Брокки, хотя она, так же как и ее сын, действовала под влиянием сил, которых не понимала и не контролировала. Родри, слишком многословно оправдываясь, упаковал дорожные сундуки и уехал в Уэльс, в свой тамошний загородный дом, на десять недель. Мальвина уверяла его, что понимает необходимость этой поездки, – даже настаивала, чтобы он поехал, – но в глубине души сердилась на мужа и чувствовала, что он ее предал. Поэтому, когда ее обожаемый сын начал приводить в гости девушку, в которую явно был влюблен, разъяренный материнский инстинкт объявил войну этой девице; Мальвина и ее верный лейтенант Минни сражались не на жизнь, а на смерть.

Разумеется, не открыто. Но если Брокки уходил на вечер, его бомбардировали вздохами разных калибров; если Джулия приходила в «Сент-Хелен», ее встречали натянутыми улыбками и холодными взглядами; если Брокки поздно возвращался домой, матери становилось «худо», а если Брокки спрашивал, можно ли привести Джулию на ужин перед походом в кино, следовала небольшая пауза и лишь потом согласие. Мальвина не говорила и не делала ничего явно, но отчетливо давала понять, что Джулия для нее – тяжкое бремя, но она мать и, конечно, будет нести это бремя, если сын настаивает.

Тетя Минни не владела подобным искусством. Она попросту спрашивала Джулию, умеет ли та пришивать пуговицы, или думала вслух – не мерзнет ли Джулия в своих чересчур легких летних платьицах. И еще Минни умела сверлить взглядом. Она при этом улыбалась, но глаза ее были как буравчики. А иногда, если Джулия употребляла в разговоре жаргонные словечки или вела себя с неподобающим оживлением (в понятиях тети Минни), та едва заметно отворачивалась и восклицала себе под нос: «О боже!»

Брокки все это замечал. Точнее, чтобы такого не замечать, нужна носорожья шкура, а он был тонкокож, как подобает влюбленному. Все это толкнуло его искать в Джулии то, чего он не находил в сокрушительной женственности матери, а его неприязнь к Минни, которая умудрилась устроить себе приступ прямо за столом в присутствии Джулии, стала положительно ядовитой.

Теперь я понимаю, до чего это древняя драма, но тогда она оказалась для меня в новинку, и мне было неловко – мне казалось, что мой друг ведет себя как осел.

Моим прибежищем был Чарли. Я выбивался из сил, наставляя его в отвратительных для него науках. Осенью мои усилия увенчались наградой – Чарли кое-как сдал все нужное. И еще случилось чудо – из Колборна пришло письмо, извещение, что Чарли вышел лучшим по истории во всей школе. Теперь ему было чем помахать перед носом приемной комиссии.

В середине августа мне пришлось вернуться в Караул Сиу. Мои родители проявили просто ангельское терпение, и я знал, что они хотят побыть со мной хоть немного, прежде чем я уеду в Торонто учиться в университете. На прощание Чарли подарил мне свой экземпляр «Religio Medici»[24] сэра Томаса Брауна.

– Обязательно прочитай ее, – сказал он. – И обязательно перечитывай. Это прямо по твоей линии, и ты станешь таким врачом, каким был старик Браун. Чего я хотел бы для тебя… Я буду молиться, чтобы это было послано тебе как знак Божьего благословения – чтобы ты, как Браун, мог «назвать себя почетным именем христианина». Пожалуйста, постарайся.

В волнующий час разлуки – что я мог на это ответить?

– Чарли, я постараюсь. Честно.

Тогда я говорил искренне. В юности мы часто говорим искренне, но с годами наша позиция очень сильно меняется.

Итак, я уехал. Я вернулся в Караул Сиу и на протяжении последующих шести лет видел Брокки нечасто, а Чарли вообще не видел, ибо пылкую юность формует и охлаждает пресс обстоятельств.

II

Я собирался сделать всего лишь несколько кратких записей, отделяя то, что можно рассказать Эсме, от всего, что я знаю о Чарли и о происшествии в храме Святого Айдана, но, похоже, заметки плавно перешли в полноценные мемуары. Продолжать ли? Да, я буду продолжать – хотя бы некоторое время, ведь Эсме обещает возобновить атаку, как только разберется с какой-то другой работой, более срочной.

Почему я говорю «атаку»? Эсме не нападает на меня. Она весьма деликатна – насколько это возможно для журналиста. Вероятно, я чувствую в глубине души, что она нападает на кого-то. На Чарли, разумеется, но с какой стати мне защищать Чарли? Из верности другу, с которым я когда-то был близок, но потом жизнь развела нас?

Я часто имею дело с пациентами, почти болезненно скрытными: они обороняют то, что не нуждается в обороне, держат в секрете что-нибудь совершенно неважное и будто наслаждаются, отвечая «нет». Может, я тоже таким становлюсь? Что такое есть в Эсме, из-за чего я моментально принимаю защитную стойку? Ее несомненная привлекательность? Тот факт, что теперь она замужем за моим крестным сыном, Коннором Гилмартином, и, как это ни глупо, мне кажется, что она вторглась в семью Гилмартин, в которой я занимаю одно отчетливое место и другое – призрачное? Может, у меня начинается запор, как у моих пациентов, страдающих излишним педантизмом? Кажется, да. Следует ли мне воспользоваться советом, который я сам даю в таких случаях, и не прибегать к слабительным, а вместо этого заглянуть к себе в душу в поисках причины, по которой организм не желает расставаться с отработанным материалом? Именно это я советую пациентам. Врачу, исцелися сам.

Я пишу в медицинском журнале – красивой книге в кожаном переплете. Я купил ее давно, когда только занялся частной практикой и собирался заполнить журнал записями о своей работе. Глупец! Я скоро узнал, что современный врач должен держать картотеку (тогда) и компьютер (сейчас), если справляется сам, или секретаршу, которая разбирается в современных технологиях. Моя секретарша и по совместительству медсестра, миссис Кристофферсон, не желает иметь дело с записями от руки. Поэтому в моем красивом журнале всего две или три старые записи, а все остальные страницы девственно-чисты. Но они не пропадут. Я стану сам себе пациентом. «Врачу…» и так далее. Пей лекарство, которое сам прописываешь.

1

Пять лет, проведенные в Колборне, почти превратили меня в городского жителя, по крайней мере внешне; утонченного, по крайней мере в моем собственном представлении. Но Караул Сиу по-прежнему был моим раем, моей родиной – духовной и телесной. Путешествуя из Солтертона домой в конце этого лета, которое открыло мне глаза и заставило повзрослеть, я, вероятно, думал о Карауле Сиу немножко свысока – ведь он больше ничему не мог меня научить. Я чувствовал себя взрослым.

Мне кажется, люди взрослеют скачками, а не постепенно. В Колборне я начинал новичком, зеленым, как все новички, а к концу учебы стал активистом – высочайшее звание после префекта, – редактором школьного журнала, заядлым курильщиком (пять или даже шесть сигарет в день, когда стресс от редакционных забот становился невыносимым), членом клуба «Отбой», светским человеком и значительной персоной, перед которой новички благоговели. Я также был образцовым хозяином: помогал своей шестерке с уроками и не давал обнаглеть. В школе я был значительной личностью.

Лето в Солтертоне в каком-то смысле снова свело меня в разряд новичков. Например, с точки зрения родителей.

Меня поразила прохлада отношений в семье Айрдейлов. Именно прохлада; ни в коем случае не холод. Но Чарли и его родители, казалось, общаются почти на равных. Его мать была с ним вежлива. Со мной тоже. Она всегда называла меня по фамилии, на школьный манер. Моя мать тоже была со мной вежлива, конечно, но совершенно по-другому: она звала меня Джон и ей не пришло бы в голову интересоваться моим мнением по какому бы то ни было вопросу. Мать командовала мной – не то чтобы тиранила, но обращалась со мной так, словно мне десять лет. Вообще, мне кажется, в представлении матери я навсегда остался четырнадцатилетним. Отец Чарли перечислял его карманные деньги на банковский счет, и Чарли мог тратить их, как хотел. Ему давали на карманные расходы гораздо больше, чем мне, хотя мои родители, я уверен, были гораздо богаче родителей Чарли. Он сам покупал себе одежду, и родители никогда не критиковали стиль и фасон; моя же одежда покупалась, предположительно, под присмотром отца, но выбирала ее на самом деле мать, поэтому я, как правило, выглядел так, словно одевался в чужое: моей одежде не разрешалось говорить то, что я хотел сказать о себе сам, – она должна была выражать мнение тех, кто старше и умнее меня. Чарли уже смотрелся как мужчина, а я по временам осознавал, что выгляжу уродливым созданием, «растущим мальчиком», хотя уже почти перестал расти. Когда Чарли делали важную операцию, решение принимал он сам, хотя, конечно, обсуждал вопрос с родителями. Все это меня удивляло. Чарли уже спустили с привязи, на которой до сих пор держали меня. Но теперь я знаю, что в моем доме были теплота и забота, которых не хватало в доме Айрдейлов.

Я предположил, что это английские традиции воспитания. От ребенка ожидались и поощрялись зрелость и самостоятельность. Канадское воспитание было не таким. Во всяком случае то, которое я знал.

И в «Сент-Хелен», в семье, столь разительно отличной от дома Айрдейлов, я тоже не нашел ничего знакомого. В этом доме все подчинялось переменчивому характеру отца, и весь дом вращался вокруг него. Гилмартины меня постоянно удивляли, а иногда ставили в неловкое положение – например, когда родители ссорились за столом или когда у тети Минни начинался приступ и она скребла пальцами по тарелке с пикулями, не сознавая, что делает.

Брокки, казалось, пользовался такой же свободой, как Чарли, но ему приходилось время от времени ее отстаивать. Ему не выдавали регулярных карманных денег, и он был вынужден просить; иногда Родри щедро, со смешком отваливал сыну на расходы, но иногда принимался ворчать: напоминал во всеуслышание, что деньги не растут на деревьях и что бывали времена, когда ему приходилось беречь каждый пятицентовик. Один раз, когда я гостил у Гилмартинов, из-за этого произошел страшный скандал за столом.

– Ты, похоже, ничего не делаешь, только лодырничаешь да шляешься по вечеринкам, – сказал Родри. Сегодня на него нашел скупердяйский стих. – Не знаю, почему бы тебе не поискать работу.

– Но, папа, на какую работу мне устроиться? Меня возьмут только чернорабочим.

– Ну, я думаю, с тебя корона не свалится. Подобный опыт заставит тебя по-другому смотреть на жизнь. Узнаешь то да се на своей шкуре.

– Ты издатель газеты – и говоришь такие вещи! – с преувеличенным изумленным отчаянием воскликнул Брокки. – Ты что, не слышал – на дворе сейчас самая сильная экономическая депрессия двадцатого века? Допустим, я устроюсь на работу. Это если предположить, что я ее найду. И что тогда? Это значит, что я вырву кусок хлеба у какого-нибудь бедняги, который вынужден содержать жену и детей. Что будут думать обо мне другие рабочие? И что они подумают о тебе? «Вот идет молодой Гилмартин, ему не нужна работа, но он заграбастал рабочее место, когда вокруг тысячи людей нуждаются в куске хлеба и не могут найти его. Посмотрите на молодого Гилмартина в новеньком рабочем комбинезоне – вот он идет с работы домой, в „Сент-Хелен“, подумать только! Он несет с собой „тормозок“, хотя дома его накормят от пуза! Какая наглость! Богатые всегда так: им мало того, что у них уже есть, – они обязательно должны выхватить корку изо рта у детей бедняка». Меня не удивит, если они сговорятся и как-нибудь устроят мне темную. Я даже не буду их винить! Нет, в сердце своем я буду считать, что они совершенно правы! Я склонюсь перед их праведным гневом! Я буду целовать наказующую розгу!

Старый Родри – он не был стариком, но обладал авторитетом, сопутствующим этому прилагательному, – пришел в ярость. Подобная валлийская риторика с высоким эмоциональным накалом была его собственным приемом, привычным видом искусства, и он не вынес, когда его же оружие обратил против него сын с хорошо подвешенным языком. Родри взревел. Я не просто так употребляю это слово. Он именно взревел. Он принялся перечислять все перенесенные унижения и тяготы, начиная с давней иммиграции в Канаду, он заговорил о своей решимости не согнуться под ударами судьбы, о высоком и смелом стремлении подняться над рабочим классом, из которого он вышел, о геркулесовых трудах, которые он предпринял, чтобы… Чтобы что? По логике вещей, он боролся за то, чтобы его сын не знал горькой нужды, грызущей необходимости бороться за финансовую независимость (Родри терпеть не мог слова «богатство» применительно к себе) и мог получить неоценимое преимущество в жизни – первоклассное образование, недоступное его отцу, которому пришлось всю жизнь барахтаться под тяжким бременем неграмотности. (Довольно сильное заявление для человека, чьи политические передовицы сочились кровью, набухали пламенной и грамматически безупречной риторикой и радовали сердце либеральной партии; но Родри не привык себя сдерживать и ничего не жалел ради красного словца; как говорится в одной старой книге, которую любил цитировать Брокки, он любил «несколько преувеличивать и значительно приукрашать»[25].) Я сверлил взглядом тарелку, слушая его фиоритуры, не менее десяти минут, а это многовато для речи за семейным столом.

И вдруг все кончилось.

– Ну хорошо, считай, что ты меня убедил, – сказал Родри. – Тебе машина сегодня понадобится?

Когда мы ехали забирать Джулию и каких-то ее подружек, которых я должен был забалтывать, пока Брокки обхаживает свою неразделенную любовь, я сказал:

– Мне кажется, твоей матери была не очень приятна эта речь.

– Правильно кажется. Ты, конечно, знаешь почему? Наши с отцом ссоры – показатель того, как мы близки друг к другу. А матери это ненавистно.

– Разве она не хочет, чтобы ты был в хороших отношениях с отцом?

– Дело не в хороших отношениях. Ты же знаешь, что говорит Фрейд: любовь к одному родителю и ненависть к другому – обязательный элемент психологии, зарождающийся в раннем детстве. Но Фрейд, кажется, имел в виду, что влюбляться надо в мать, а ненавидеть – отца. У меня же вышло наоборот. Я думаю, у многих так.

– Разве ты ненавидишь мать?

– Разумеется, нет. Я ее очень жалею и стараюсь относиться к ней по-доброму, насколько позволяют обстоятельства. Но в этом смысле обстоятельства мало что позволяют. Она мыслит так: кто не всецело на ее стороне, тот предатель. Ты понимаешь, о чем я? Вероятно, нет. Я подозреваю, что у тебя приятная, счастливая, ничем не омраченная семья. Это отвратительные стартовые условия, вот что я тебе скажу. Чем больше невзгод переносишь в детстве, тем лучше подготовишься ко всему, что будет потом.

Брокки был нашпигован подобной мудростью. Однако в отношениях с Джулией его фрейдовский стоицизм не проявлялся никак. Мне, как стороннему наблюдателю, казалось, что для Джулии он что-то вроде собаки. Собаки, к которой она относится очень хорошо. Собаки, которую можно погладить в час невзгод, – и она лизнет тебе руку и будет смотреть на тебя с собачьим обожанием, пока ты себя жалеешь. Собаки, на которую Джулия никогда не поднимет руку, но которую легко сдаст на передержку на любой срок, чтобы она не путалась под ногами, когда не надо. Мы с Джулией были самое большее в дружески нейтральных отношениях, но я многому у нее научился.

Она была хорошенькая, хоть и не богиня любви, какой Брокки ее мнил. Джулия пользовалась популярностью и притягивала к себе поклонников, осложняя жизнь Брокки, – все благодаря прекрасной «линии», ибо в то время девушкам полагалось иметь таковую. «Линия» Джулии не была примечательной или даже особенно оригинальной: она состояла из обкатанных фраз и обрывков модных шлягеров, но Джулия излагала их с большой живостью и с таким лицом, словно в любой момент готова была расхохотаться; поэтому ее бессодержательная речь казалась остроумной, хотя Джулия никогда не пыталась острить. Брокки, конечно, острил все время: он блистал в тех кругах, где вращались он и Джулия, и она смеялась вместе с ним и над ним, и ему казалось, что она понимает его, как никто, и ценит его слова. Казалось, она всегда в движении: прищелкивала пальцами, пританцовывала на месте, когда остальные стояли неподвижно, и я бы даже сказал, виляла бедрами; на словах это создает впечатление некоторой вульгарности, но она виляла очень грациозно. Казалось, она колышется на легком ветерке, неощутимом для всех остальных. Она была похожа на героиню музыкальной комедии, готовую в любой момент разразиться песней, – хотя этого с ней никогда не случалось.

Стратегия Брокки заключалась в том, чтобы подыгрывать ей, и я за него стыдился: он был слишком умен для всех этих виляний и прищелкиваний и у него никогда не выходило естественно. Он теперь носил очки – большие, в роговой оправе, – и, когда он подпрыгивал и гарцевал, это не вязалось с его серьезным совиным обличьем. Однако это еще не все; он постоянно подстраивал так, чтобы поймать Джулию наедине, поговорить с ней серьезно и объявить о своей любви – как можно поэтичнее. Джулии это нравилось – до определенной степени. Я никогда не присутствовал при их «серьезных» разговорах – разумеется, потому, что они должны были происходить с глазу на глаз, – но знаю, что они были приятны Джулии, в разумных пределах, поскольку внимание Брокки ей льстило. Но она постоянно уговаривала его не относиться к этому так серьезно, а он твердо намеревался быть серьезным изо всех сил. Он не терпел компромиссов в любви.

Не знаю, чем, по его мнению, все это должно было закончиться, – я ни разу не спросил. Он получал огромное удовольствие, рассказывая мне о своей любви, но я прекрасно понимал: если я попытаюсь рассмотреть ее под микроскопом, даже очень деликатно, Брокки это не понравится.

О, как он обожал говорить о Джулии! И какую скуку наводил этими разговорами! Одной из его причуд было – описывать свою любовь цитатами из литературы, которой он собирался посвятить свою жизнь; он как-то не догадывался, что это значит любить опосредованно. О прекрасной осанке Джулии – она в самом деле держала голову очень красиво – он распространялся, цитируя описание Алисон, веселой молодки из «Рассказа мельника»:

Пряма, что мачта, и гибка, что трость[26].

Это сравнение, казалось мне, предвещает недоброе, ибо Алисон была весьма коварна и обошлась с Авессаломом, своим ученым воздыхателем, так, что смеялись все, кроме него. Когда бедный ученый-простофиля, стоя в темноте под окном, умолял ее выглянуть и подарить ему поцелуй, она развлекла своего более красивого любовника, с которым только что вкушала наслаждение, – высунула в окно задницу, подставив ее Авессалому для поцелуя.

«Ошибся? Да!» – и хлоп его окошком.

Авессалом, бедняга, еще удивился, отчего у женщины борода.

Чосер, старый похабник, кое-что знал о жизни, в чем я убедился тем же вечером. Ибо, когда мы с Брокки прибыли в яхт-клуб, где должны были встретиться с Джулией, ее там не оказалось; мы околачивались в клубе, и Брокки хирел с каждой минутой. Наконец около девяти вечера мимо пристани грациозно проскользило каноэ: на веслах сидел некий лейтенант Доррингтон, а на каких-то подушках грациозно возлежала Джулия. Заметив Брокки, она помахала ему и послала воздушный поцелуй. Доррингтон ухмылялся – как мне показалось, торжествующе.

…и хлоп его окошком.

Назавтра Джулия позвонила и объяснила, что Доррингтон хотел забрать какие-то вещи с причала возле казарм, попросил ее составить ему компанию, и поездка заняла гораздо больше времени, чем рассчитывала Джулия. Вряд ли она ожидала, что ей поверят. Она просто воспользовалась негласной привилегией женщин – возможностью передумать в любой момент. Но чудо заключалось в том, что Брокки ей поверил. Он был готов на любой самообман, только бы не видеть, что Джулия – кокетка и просто хотела встряхнуть его, а также заполучить себе в рабы самого остроумного юношу в Солтертоне.

Для меня было печально, но весьма поучительно смотреть на Брокки: я глядел на него снизу вверх, но вот он строит из себя клоуна ради пустоголовой девицы. Как все друзья в подобных обстоятельствах, я преисполнился праведного гнева.

– Тебе бы следовало читать меньше стихов и больше Шоу, – сказал я. Я в то время очень увлекался Бернардом Шоу.

– Почему? – спросил он, подозревая, что сейчас ему прочитают проповедь.

– Ну… Для начала «Человек и сверхчеловек». Там просто замечательно говорится про секс. Все разложено по полочкам.

– И?

– Про то, как женщины на самом деле ищут наилучшей возможной реализации своих генов. И это диктует им, в кого влюбляться. Или, выражаясь откровенно, кого они намечают своей жертвой. Если это не твоя роль, у тебя нет ни единого шанса.

– Ты про меня и Джулию, верно?

– Надо думать.

– А, надо думать, значит? Слушай, друг мой, ты рассуждаешь о вещах, о которых не имеешь ни малейшего понятия. Ты никогда не был влюблен. И старый болтун Шоу, я подозреваю, тоже. Любовь в своей высшей форме – тайна, и, пока ты ее не испытал, любые разговоры о ней бессмысленны.

– Любовь, значит, подобна вкусу устриц?

– Не смешно. Я имею в виду, что она лежит за пределами твоих понятий и потому меня не интересует твое мнение. Не сотрясай воздух, пока сам ее не пережил.

– Но ты ее тоже пока не пережил. Насколько я могу судить, она у тебя в самом разгаре.

– И да будет так всегда.

Безнадежно. Он даже верил, что если будет любить Джулию достаточно сильно, то неким волшебством возбудит в ней ответную любовь. Я, конечно, болван из глухой деревни, но даже я понимал, что это ерунда.

Задним числом я вижу теперь, что судил слишком сурово. Джулия вовсе не была бессердечной кокеткой, какой я ее считал. Она была обыкновенной девушкой, пробующей свои силы, весьма значительные, и не обремененной излишним состраданием к ближнему. Что же до Брокки, он, вероятно, слишком много читал, впитал слишком много поэзии и не мог применить в отношениях с Джулией броню цинизма, отлично служившую ему в других делах. Судьба обожает такие штуки. Она просто забавлялась с ними обоими, а ей свойствен чисто чосеровский грубый юмор.

2

В Карауле Сиу в середине августа уже ощущалось дыхание осени. Не то чтобы листья покраснели, но в воздухе висела некая меланхолия, а по ночам становилось прохладно. Меланхолия не сентиментальная; скорее, год посерьезнел, свыкаясь с мыслью о скорой смерти. Чем мне было заняться? Я закончил школу, завоевал награды – несколько книг в красивых переплетах, которые показал родителям, но они сделали вид, что не впечатлились. Я уже стоял на пороге университета, но понятия не имел, что принесет мне изучение медицины, и не пытался подготовиться к будущему. Я бесцельно бродил, бесцельно читал, много ел и дал понять родителям, что уже взрослый и могу пить вино не только в лекарственных целях. У отца был запас хорошего вина. Я не знал, как он его пополняет, и счел за лучшее не спрашивать. Все понимали, что сухой закон принят в интересах бедняков, которые «не умеют пить», и как уступка сторонникам полной трезвости – в основном методистам, но на людей вроде нас, из поколения в поколение передающих умение пить, он не распространяется. Караул Сиу не изобиловал роскошью, и отцовское вино было вдвойне драгоценно.

После бешеного темпа светской жизни Солтертона поселок казался тихим и даже сонным. Лишь намного позже я понял, какой провинциальной, даже колониальной и, для более старых обитателей, какой чеховской была жизнь в Солтертоне и какая атмосфера чеховской осени висела над ним. Теперь я вижу, что Караул Сиу был вечной реальностью моей родины, а Солтертон – экскурсом в ее прошлое.

Я был молод, и меня поразило, как все постарели. Доктор Огг стал совсем стариком, более того – стариком, постоянно пьяным от дешевого хереса и грубого бренди, в котором он разводил свои дурацкие снадобья.

– Мальчик, ты будешь учиться в лучшей медицинской школе мира. Если тебе скажут, что это не так, не верь. Макгилл – пфе! Кто у них остался после того, как они потеряли Ослера? Джонс Хопкинс? А? Громкое имя, но с университетом Торонто он даже рядом не стоял. А в Европе? Германия скатилась на самое дно после войны. Франция после Пастера ничего не достигла. А на Старой Родине? А? Кто сейчас есть в Эдинбурге? Ты хоть кого-нибудь можешь назвать? Нет, мальчик, ты будешь учиться в лучшей медицинской школе мира. Я-то знаю, потому что сам там учился и это сделало из меня человека… А теперь слушай. Я вижу в тебе своего наследника, понимаешь? В этом смысле ты мое дитя ближе всякого родного сына. Ты мое дитя в науке, и я хочу тебе кое-что подарить.

И доктор Огг с пьяным торжеством извлек из-под кучи мусора у себя на столе потрепанный экземпляр «Принципов и практики медицины» Уильяма Ослера; подзаголовок книги гласил: «Предназначена для изучающих и практикующих медицину». У доктора было третье издание, и я уже знал, что оно существенно устарело и что сам сэр Уильям Ослер его сильно переработал. Но я принял книгу с подобающей скромностью, как надеющийся когда-либо достичь научных высот, свойственных доктору Оггу.

– Мальчик, пусть эта книга станет твоей Библией, как когда-то стала моей. Читай ее, читай, читай, пусть она запечатлеется огненными буквами у тебя в душе. Ослер – величайший. И никогда не забывай, что он был канадцем, а? Мы дали миру столько, что он и не подозревает.

– Инсулин? – предположил я. Я не то чтобы следил за новейшими достижениями медицины, но про инсулин и про то, как Бантинг и Бест открыли его в сарае на кампусе университета Торонто, знали все. – Нобелевская премия. Тысячи людей обязаны им своей жизнью, сами того не зная.

– Ну… да… инсулин, конечно. Из университета Торонто. Моей альма матер. Лучшей медицинской школы в мире.

– А кто там теперь главные светила? – спросил я. – Кого мне искать?

– А… э… ну, всех не перечислишь. Тех, кто там был при мне, уже нет. Все, я бы сказал. Самые сливки. Но не забывай Ослера. Он – fons et irrigo[27]. Боже, только начал вспоминать – и латынь прямо нахлынула.

Очень благородно было со стороны доктора стараться поставить меня на верные рельсы, хотя он сам понятия не имел, где они пролегали. Подаренный Ослер был пыльным и пожелтелым; с ним явно обходились без особого уважения. Но сердце у доктора было доброе (так часто говорят о людях, если не могут сказать ничего хорошего об их мозгах). Я сохранил подаренного Ослера, переплел его заново и поставил вместе с книгами по истории медицины. Он до сих пор у меня. Какое огромное количество болезней, неизвестных великому врачу, мы знаем сегодня! И какие интересные болезни он обсуждает – такие, с которыми я ни разу не сталкивался в своей практике, с удивительными названиями: свинцовый неврит, стул в виде рисового отвара, писчий спазм. Во времена Ослера желтый хром, весьма ядовитую субстанцию, использовали булочники для придания выпечке красивого цвета. А к врачам порой приходили пациенты с жалобами на «железнодорожные мозги». Я говорю вовсе не в насмешку: сегодня люди тоже страдают новомодными, преходящими болезнями, и множество таких бывает у меня на приеме.

Мне и в голову не пришло бы, навестив доктора, оставить без внимания миссис Дымок. Доктор заметно постарел, но миссис Дымок совершенно не изменилась. Как и в прежние времена, я вошел к ней в хижину, где теперь воняло еще сильнее, если это вообще возможно, и молча сел на пол, выжидая, пока миссис Дымок сможет со мной поговорить. Она скоблила шкуру.

– Ты Эдду видал? – спросила она через некоторое время.

Да, я видел Эдду: он встретил свою неизбежную судьбу намного скорее, чем я предполагал, и уже стал развалиной; но что было причиной, алкоголь или девицы, я не знал и не имел ни малейшего желания выяснять. Завидев меня, он прохрипел издалека презрительное приветствие, но мне были несвойственны идеи Чарли o христианской любви к ближнему, и я сделал вид, что не слышу.

– Он теперь городской пьяница, – сказала миссис Дымок.

Поскольку лед был сломан, я поведал миссис Дымок о том, что собираюсь делать дальше.

– А помнишь, как ты первый раз сказал мне, что хочешь быть доктором? – спросила она.

Еще бы я не помнил. Она меня тогда осмеяла.

– Вы думаете, я иду по правильному пути? – спросил я.

– Теперь у тебя больше ума. Тогда ты был просто мальчишка.

– Но вы думаете, я правильно делаю?

– Какая тебе разница, что я думаю?

– Миссис Дымок, да ладно вам! Не надо со мной так. Как же мне не интересоваться вашим мнением? Думаете, я забыл, как у меня была скарлатина и вы меня вылечили?

Она ничего не ответила, и ее молчание подтолкнуло меня заговорить так, как я не собирался с ней говорить, – отчасти напоминая манеру доктора Огга:

– Вы были в палатке, которая тряслась! Это было волшебство! Вы не можете для меня колдовать, а потом отгораживаться от меня и говорить, что мне все равно, что вы думаете!

– Не волшебство. Волшебство – херня.

– Ну а как это назвать? В ту ночь в палатке – что вы делали?

Долгое молчание. И наконец миссис Дымок заговорила. Голосом, какого я никогда не слышал у нее раньше, – молодым, грубоватым, а не своим обычным голосом, отягощенным годами и опытом.

– Похоже, ты уже достаточно взрослый, чтобы знать. Столько, сколько знаю я, хоть это и немного. Что я сделала? Что любой делает в трясущейся палатке? Я вышла в Великое Время и попросила дать мне помощников. Я сделала это, потому что твои мать и отец поступили хорошо и не позволили, чтобы скарлатина перекинулась на мой народ. Одному Христу Богу известно, что случилось бы тогда. Так что мы были у тебя в долгу, понимаешь? Были обязаны тебе своими жизнями. Мой народ хотел, чтобы я тебе помогла, поэтому я пошла просить, чтобы мне дали помощников. Они пришли, и тебе стало лучше.

– Что это за помощники? Кто они? Откуда приходят?

– Не знаю.

– Они бы для любого человека пришли?

– Нет, не для любого.

– Но… Если эти помощники существуют, наверное, надо просить о них чаще? Почему они пришли по вашей просьбе? Что такое Великое Время?

Ее лицо окаменело. Я знал, что это глупый вопрос. Но со времени нашего последнего разговора я прочитал легенду о Парсифале и теперь знал: если не задать нужные вопросы в нужное время, случится большая беда.

– Когда я сказал вам, что хотел быть доктором, вы сказали, что я неправильный и иду по неправильному пути. Но этого не может быть. Разве я могу быть кем-то, кроме как самим собой? И по какому пути мне идти, кроме университета? Ведь вы не хотите показать мне свой путь. Помощники… Я честно, по правде хочу о них узнать. Разве у меня нет такого права? Разве они не пришли ради меня?

Вновь воцарилось долгое молчание. Беседа с миссис Дымок не походила на городскую светскую болтовню, чем и была замечательна. Наконец миссис Дымок заговорила:

– Ты сам должен выяснить.

– А вам тоже пришлось? Вы сами их искали?

– Кто учил меня, не станут учить тебя. Ты неправильный, идешь неправильным путем. Но может быть, ты кое-что выяснишь сам. Тебе случалось заблудиться в лесу?

– Много раз.

– Но ты сейчас тут – значит, как-то выбирался оттуда.

– В лесу главное дело – не ходить кругами. Смотри, где солнце, и знай себе прокладывай тропу и рано или поздно куда-нибудь да выйдешь.

– Угу.

– Значит, так и надо? Гнуть свое и прокладывать тропу, чтобы не ходить кругами?

– Может быть.

– Миссис Дымок, пожалуйста, не отмахивайтесь от меня. Знаете что? Вы для меня все равно что вторая мать. Когда я умирал, вы привели меня обратно – вы и помощники. Вы дали мне жизнь. Не отмахивайтесь от меня теперь.

Снова типичное долгое молчание. Потом:

– Помнишь змей?

– Еще бы! Вы меня тогда до полусмерти напугали! Ядовитые гремучки, а я еще чуть не сунул руку в корзину!

– Ты помнишь?

– Конечно помню.

Опять молчание. Я видел, что миссис Дымок трясется от смеха, совершенно беззвучно. И тут меня осенило!

– Вы хотите сказать, что это и были помощники?

Миссис Дымок чуть не совершила великий скачок от внутреннего смеха к явному, но удержалась. Впервые в жизни она отвернулась от стола, на котором скоблила шкуру, и посмотрела прямо мне в лицо:

– Ты не такой дурак, каким кажешься. А теперь пшел домой! Я занята.

3

Отчий дом изменился. В воздухе висела какая-то неловкость, но я не мог понять, в чем дело. Прекратились четверговые вечера, когда к моим родителям приходили в гости еще три супружеские пары и составлялись два стола для бриджа. Мать бесконечно раскладывала пасьянс; отец читал. Мои родители никогда не были особо разговорчивы, и все застольные беседы происходили по инициативе матери, но теперь она сидела молча и не произнесла бы ни слова, если бы отец не задавал ей прямые, безобидные вопросы: выходила ли она сегодня из дома? Нашла ли какие-нибудь новые растения? С кем-нибудь говорила? Конечно заметила молодую луну? Луна была видна днем, с четким кольцом на месте старой – к дождю. Я тоже разговаривал, но неловко, как любой мальчик, не желающий обсуждать то, что для него по-настоящему важно. Я ничего не говорил об Айрдейлах, хотя рассказал о болезни Чарли; ничего о Гилмартинах, за исключением того, что у них красивый сад; разумеется, ничего о девушках. Немножко поболтал о том, что через несколько дней уезжаю в университет.

Иногда мать вставала из-за стола и оставляла нас с отцом одних. Она «уходила к себе» — эти слова теперь имели особое значение, потому что родители больше не спали в одной комнате. Отец ночевал в маленьком закутке, едва ли больше чулана, в дальнем конце прихожей. Внезапные уходы матери никак не объяснялись; отец только вздыхал и подливал мне вина.

Я впервые видел, как болезнь одного члена семьи заражает и подавляет всех домашних. С тех пор я сталкивался с этим часто. Это один из сопутствующих эффектов болезни, которому не всегда уделяют внимание: кроме самого больного, она влияет и на многих других людей.

В отличие от Парсифаля я не боялся задавать вопросы.

– Что такое с мамой?

– Ей немножко нездоровится. Это пройдет.

– Она была у врача?

– Конечно.

– Надеюсь, не у Огга?

– У хорошего, в Виннипеге. Доктор Кэмерон сказал, что это пройдет.

Похоже, это прошло, по крайней мере частично, но не раньше, чем между мной и матерью разразилась огорчительная сцена; мать пыталась втянуть в конфликт и отца, но причина конфликта оказалась за пределами его понимания.

Отец предложил мне отправиться на Одинокое озеро и встать там лагерем на пару ночей; днем мы притворялись, что ловим рыбу, на самом деле любуясь окружающей нас молчаливой, спокойной красотой. Мы вернулись освеженные и утихшие духом, насколько позволял характер каждого из нас. Но в гостиной мы обнаружили мать; она держала закрытую книгу и выглядела – весьма подходяще к случаю – как персонаж греческой трагедии. Она протянула книгу отцу:

– Ты знал, что он это читает?

В тогдашних романах герои часто говорили «зловещим» голосом. Я плохо себе представлял, как это. Но сейчас голос матери звучал именно зловеще. Вопрос же ее был риторическим. Отец взял книгу и непонимающе посмотрел на нее.

– «Толкование сновидений», – прочитал он название с обложки. – Нет, не слыхал.

– Эту книгу следует запретить! Это грязь! Чистейшая грязь с начала и до конца! Грязь немецких выродков! Я не потерплю этой книги в своем доме! Ты почитай ее, Джим. Почитай те места, что я отметила закладками. Тогда поймешь! Тогда увидишь! Я не желаю оставаться в одной комнате с этой мерзкой, грязной, отвратительной, дегенеративной, непристойной книгой!

Она встала и «ушла к себе». Потрясенный отец разглядывал книгу. Ни он, ни я никогда не видели мать такой.

– Это еще что за чертовщина?

– Ну, надо думать, мама почитала Фрейда и расстроилась.

– Ладно, давай поужинаем, а потом, наверно, придется в этом разбираться. Похоже, эта книга не из тех, что я обычно читаю. Она в самом деле неприличная?

– Не в том смысле, который доставляет удовольствие.

Это был ответ самонадеянного умника. Лучше бы я придержал язык. Отец бросил на меня взгляд, расстроивший меня больше, чем ярость матери. Но я тоже разозлился – на то, что мать рылась у меня в комнате. Миссис Айрдейл никогда себе такого не позволила бы. Что искала мать? Картинки с девочками?

После ужина отец терпеливо уселся за чтение. В бифокальных очках, съехавших до середины носа, с лысиной, блестящей в свете керосиновой лампы (в Карауле Сиу все еще пользовались керосином), отец казался совершенно неподходящим читателем для этой книги. Ему бы в руки какой-нибудь роман Голсуорси, полный тщательно контролируемой социальной ответственности, детально, но не чересчур глубоко разработанных персонажей, непоколебимого душевного здоровья, справедливости и сострадания. Я же читал только вышедший тогда «Контрапункт»[28] и с приятностью думал о том, какие у меня передовые воззрения. Отец время от времени вздыхал – так он обычно вздыхал над особенно нудными брошюрами о горнодобывающей промышленности.

Часов в десять вечера мать вышла. Я так и думал, что она не выдержит весь вечер в одиночку. Она была «заряжена на медведя», как выражаются в Карауле Сиу о человеке, который вне себя от ярости.

– Ну, Джим? Что скажешь?

– А? О, не скажу, что слишком далеко продвинулся. Это нелегкое чтение. Стиль, впрочем, прекрасный. Гладкий как шелк. Но через каждые два-три предложения приходится останавливаться и думать.

– И что, ты не можешь решить, что думать?

– Ну, пока, насколько я понял, он доказывает, что сны нужно принимать всерьез. Распространяется про то, что сон высвобождает глубины мозга, – я понимаю, о чем он. Каждый, кто по-настоящему затихал – как, например, в лесах, – знает, что при этом в голове всплывает всякое удивительное и иногда даже пугающее. Но когда доходит до толкования снов, я теряюсь. Символизм. Совсем не мое. Это скорее по твоей части. Но я пока не нашел ничего такого особенно неприличного.

– Ты всегда медленно читаешь…

– Да-да, ты часто это говоришь. Но я полностью продумываю то, что читаю. Я не могу пробежать такую книгу по диагонали и наскоро составить о ней мнение.

– Эта книга – дьявольски хитрое оправдание грязных мыслей, а всем известно, что грязные мысли толкают на грязные дела.

(В самом деле? Эдду себя так ведет, потому что так мыслит, или наоборот? Тогда я решил, что это как курица и яйцо.)

– Не могу согласиться. Мы все – то есть, я хочу сказать, все мужчины, потому что женщины, совершенно определенно, устроены по-другому, – иногда видим сны, которые не стали бы публиковать в газете. Но мы не действуем на основании этих снов. Может быть, наоборот, они работают как предохранительный клапан.

– Я полагаю, мужчины контролируют себя хуже, чем женщины; у них не такая утонченная натура. Но то, что ты говоришь, тут ни при чем. Эта книга не только о грязных мыслях: она о самых основах цивилизации и человеческого разума; она о том, как мы видим друг друга; она утверждает, что знает наши самые потаенные стремления. А если это правда, то каждый порядочный человек порочен, христианство – обман и мы ничем не лучше скотов неразумных. Мы всего лишь слегка дрессированные обезьяны. И автор этой книги пытается утащить нас назад. Где ты ее взял?

– Часть моей награды была в виде кредита в хорошем книжном магазине. Я его использовал.

– Неужели школа не контролирует, как вы тратите наградные деньги?

– Она предполагает, что у нас есть мозги.

– Джонатан, не смей со мной так разговаривать! Ты намекаешь, что у меня мозгов нет?

– Я просто думаю, что ты неправильно поняла эту книгу.

– Молодой человек! Я ее поняла совершенно правильно. Я не дура, что бы там ни говорили твои остроумные друзья.

– Мама, я не называл тебя дурой.

– Все твое поведение, с первого дня, как ты приехал домой, очень ясно говорит, что́ ты думаешь об отце и обо мне…

– Лил, погоди минутку. Ты перегибаешь палку. Насколько мне известно, он ничего подобного не говорил и даже не намекал, а я только что провел с ним наедине двое суток.

– Джим, если ты намерен воевать против меня, я лучше пойду к себе. Прежде чем кто-нибудь скажет что-нибудь такое, о чем потом пожалеет.

– Мама, да что случилось? Скажи, ради бога, что тебя гложет?

– Не смей со мной так пошло, мещански разговаривать! И не смей поминать имя Божие всуе. Ты прекрасно знаешь, что случилось… Эта книга…

– Но что именно в этой книге, мама?

– Да, Лил; я до сих пор не наткнулся ни на что такое ужасное. О чем ты говоришь?

– Посмотри там, где большая закладка. Про Эдипа. Прочитай и постарайся удержаться от тошноты.

– Нет, не буду читать. Расскажи мне. Эдип. Он жил в Греции, правильно?

– Эдип был греком, которому предсказали ужасную судьбу. Он убил своего отца и женился на своей матери. А этот мерзкий немец заявляет, что каждый мужчина стремится к тому же самому. Он распространяется об этом. Вот что наш сын привез домой из школы.

– Ой, ну что ты. Это просто старый миф. При чем он вообще?

– Ну и кто теперь судит о книге, не прочитав ее? Спроси своего сына, при чем тут Эдип. При всем, абсолютно при всем, если верить автору.

– Мама, позволь мне объяснить. Эдип – герой мифа. Пьесы, которую Фрейд использует для иллюстрации своей мысли. Она в драматической форме выражает нечто очень важное. Эта пьеса очень известна, известна уже много веков. Потому что она коренится в первичном переживании растущего ребенка.

– Кровосмешение! Чье это может быть переживание, кроме совершенно опустившихся людей и лесных дикарей…

– Погоди, погоди! Дай мне объяснить. Переживания Эдипа понятны всякому, и все ему сочувствуют, потому что сами через это прошли, но детьми, еще младенцами…

– Он оскверняет невинность детей! Приписывает крохотным младенчикам грязные желания! Невинным крошкам!

– Мама, ты в самом деле думаешь, что дети совершенно невинны? Все это происходит, когда они еще и говорить не умеют! Это все очень просто, и если обдумать хладнокровно, то практически неизбежно.

Тут мать разразилась слезами, пугающе завыла и стала очень не похожа на себя. В последующие годы я научился – как по личному, так и по клиническому опыту – узнавать эти оргазмические крики. Отец бросился к матери, стал вытирать ей слезы, успокаивать ее и предположил, что ей лучше лечь.

– И пропустить это? – вскричала она. (Проговорка по Фрейду, мама: будь его книга и впрямь ненавистна тебе, невыносимо оскорбительна, ты бы поспешила убраться от нее подальше. Но тебя даже упряжка лошадей не сдвинула бы с центрального места в этой грандиозной сцене; только теперь, много лет спустя, я понимаю ее полностью.)

– Да что это вообще такое! – воскликнул бедный отец. – Вы двое меня с ума сведете.

– Папа, в простых словах это можно объяснить так: младенец полностью зависит от матери, ее одну научился узнавать в лицо; она – еда, тепло, ласка и любовь. Она – Любимая, потому что заключает в себе всю вселенную и всю жизнь. Но тут приходит кто-то еще: кто-то с грубым голосом и другим запахом, и он хочет отнять Любимую у младенца, увести прочь. И это второе существо становится ненавистным, и ребенок желает – всей своей простой душой маленького эгоиста – избавиться от Оккупанта. Так проявляется трагедия Эдипа в каждой жизни. Ребенок еще не успевает научиться говорить, как трагедия проходит, но она заложена в фундамент существования каждого младенца. Эти маленькие засранцы очень эмоциональны; только послушай, как они орут, когда им что-нибудь нужно. Они явно готовы всех убить.

– Пожалуйста, не используй таких слов при матери, да и при мне тоже не стоит. Но я понял, что ты имеешь в виду. Мне нужно время, чтобы это обдумать. Очень необычный взгляд на маленьких детей. Но, Лили, ты слышала, что он говорит. Это просто медицинская теория.

– Не медицинская, папа, а психоаналитическая.

– А? Ну, не важно, как ни назови. Просто теория. Она никому не вредит.

– Да неужели? Это глупо даже для тебя, Джим. Никому не вредит! Ты что, не видишь, что она творит со мной?

– Лили, ты просто перенервничала. Завтра тебе все увидится в ином свете.

– Ничего подобного. Ты что, слепой?

– Почему слепой? Я вижу то же, что и все.

– Ты не видишь, в какое положение я поставлена по отношению к собственному сыну?

– В какое положение? Не пойму, о чем ты.

– Мать и сын – любовники! Я что, должна развернуто объяснять? Неужели тебе не мерзко? Ты можешь спокойно стоять и смотреть, как меня вовлекают в омерзительную непристойность? Твою собственную жену? Его мать?

– Ну-ка, Лил, эти разговоры ни к чему. Давай-ка я тебя провожу наверх. Выпьешь лекарство, что доктор Кэмерон прописал, и хорошенько поспишь. Ты вся извелась.

И они начали подниматься по лестнице: мать рыдала, отец нежно успокаивал ее, но явно думал о том, как все это ему обрыдло, и мечтал отделаться поскорее. Меня сильно потрясла сцена с матерью, и я впервые в жизни прибег к отцовскому виски в серьезном количестве. Я и раньше украдкой пригубливал, но теперь налил себе на добрых три пальца и плеснул в стакан родниковой воды. Я пытался рационально обдумать происшедшее, но оно сильно ошарашило меня, и я никак не мог рассуждать хладнокровно. В те дни матери обладали невероятной, мистической силой, а само понятие материнства коренилось в религии. Я понимал только, что спровоцировал ужасный скандал – насколько мне было известно, неслыханный в истории семьи, – что я оскорбил стыдливость и достоинство матери, и, что хуже всего, внезапно узнал, что она считает отца дураком, и таким образом обнаружил раскол в собственной семье, о котором не подозревал доселе. Я мариновался в скорби не меньше часа, а от непривычного виски стало только хуже. Тем временем отец наверху, в спальне, старался быть как можно нежнее с рыдающей женой и ждал, пока подействует выписанный доктором Кэмероном хлоралгидрат и она уснет.

На четвертый день после этой сцены я сел на поезд до Торонто, чтобы приготовиться к учебе в университете. Дома все эти четыре дня было в основном тихо, и мы обращались друг к другу с ледяной вежливостью. Думаю, мать хотела, чтобы я сжег Фрейда и на коленях молил о прощении. Но я смотрел на дело по-другому.

Отец больше не возвращался к этой теме, кроме одного раза, когда мы вдвоем сидели у камина, в котором горел огонь, как обычно в начале сентября. Мать «ушла к себе».

– Знаешь, я много думал про эту историю. Про Эдипа. Наверное, в том смысле, в котором ее обсуждает автор, она имеет некоторый смысл. Я вижу. Если посмотреть на младенцев – например, в резервации, – то можно понять, о чем он. Но мне одно непонятно: а что же девочки? Они хотят убить мать и выйти замуж за отца? Но это как-то не вытанцовывается, потому что отец их не кормит, не качает и не поет колыбельные; он все равно остается оккупантом, верно ведь? Как насчет девочек? Они в самом деле так сильно отличаются от мальчиков?

У меня не было ответа.

– Не знаю. Кажется, он об этом говорит в следующей книге, а я ее еще не читал.

– Значит, ты не знаешь, что думать, пока не прочитаешь об этом в книге, – прокомментировал отец. И я совершенно точно понял, что он не глуп.

4

Университет требовал, и весьма разумно, чтобы любой желающий изучать медицину для начала получил степень бакалавра искусств. Иные нетерпеливые юные медики считали, что это напрасная трата времени; они понятия не имели, что медицина – профессия образованных людей. Возможно, они не виноваты, потому что откуда бы им было об этом узнать? Традиция образованности элиты в Канаде находилась при последнем издыхании; она никогда не была особенно сильна, но тогда в обществе хотя бы господствовала идея, что к некоторым профессиям прилагаются жесткие воротнички, неработающие жены, горничные и порою пятичасовой чай и что желающие вкушать эту роскошь должны обладать хотя бы зачатками культуры. Степень бакалавра искусств не то чтобы делала своего носителя культурным человеком, но, по крайней мере, это был реверанс в сторону великой традиции.

Степень бакалавра искусств я получил без труда. В Колборне меня научили учиться (чему не обучалось большинство моих ровесников в государственных школах), так что я запросто выполнял разумную, но не слишком трудную программу, и у меня оставалась куча времени, чтобы получать настоящее образование. Потому что, как я уже понял, настоящее образование – когда изучаешь то, что хочешь знать ты сам, в противовес тому, что ты должен знать по мнению каких-то других людей.

Я читал все книги Фрейда, которые удалось достать; я предпочитал не брать их в университетской библиотеке, а покупать. В те годы студент, берущий в библиотеке подобные книги, рисковал привлечь нежелательное внимание, ибо канадцы питали значительное предубеждение против великого венского доктора. Мне сказали, что профессорско-преподавательский состав медицинского факультета и врачи-психиатры – ну, какие тогда были в Торонто – единодушно сочли Фрейда мыльным пузырем. Пузырем в ночном горшке, как выразился один остряк-невропатолог.

Не то чтобы они о нем ничего не знали. Те, кто учился в университете до Первой мировой, помнили, что среди них нашелся один приверженец Фрейда и что они его невзлюбили. Он был не слишком общителен и порой резок. Он не скрывал, что считает Торонто захолустьем, а его претензии на культуру – смешными. Он кисло шутил, обыгрывая слово «провинциальный», фигурирующее в нашей правительственной системе и в полной мере относящееся к месту его собственной работы – государственной больнице для душевнобольных. По его словам, многое, что говорилось и делалось в этом учреждении, было поистине провинциальным. Но тем дело не ограничивалось: он проживал в Торонто с сестрой и какой-то другой женщиной – а кем же она ему приходилась? Подозрение уступило место уверенности, и приличные семьи начали опускать перед ним решетку замковых ворот.

Я быстро узнал об этом, навел справки и стал совершать частые путешествия на Брансвик-авеню, которая тогда располагалась на самой окраине города; я стоял и благоговейно созерцал дом, в котором доктор Эрнест Джонс[29], со временем проявивший себя как один из самых верных сподвижников Фрейда, написал свое классическое исследование «Гамлета» и великолепную монографию о кошмарных снах. Даже если он содержит любовницу – что с того? Я бы и сам завел себе любовницу, будь у меня возможность ее найти. Но девушки, которые попадались мне в университете, были не из таких – а может, я просто имел преувеличенное представление о собственной неотразимости.

Я серьезно заболел психоанализом, читал о нем все, что мог достать, и несколько лет находился во власти его чар. Мне пришлось побывать на фронте Второй мировой, чтобы поумерить свой фанатизм и найти направление, в котором я двигался с тех пор. Но все годы своего бакалавриата и потом медицинской школы я был фанатиком фрейдизма, хоть и молчаливым.

Со временем сведущие люди перестали ненавидеть или обожать Фрейда и прониклись равнодушием или покровительственным отношением к нему. Но вероятно, самый большой след Фрейд оставил в мире несведущих людей. Теперь все, кому не лень, болтают о «комплексах», приписывают неудачи взрослых детским переживаниям, ищут в снах зашифрованные послания и владеют словарем заболтанных терминов, ведущих происхождение от Фрейда, Юнга, Адлера, Кляйн и бог знает кого еще, и в этом смысле – в довольно узком смысле – великая цель Фрейда достигнута. Ибо я считаю, что еще на заре XX века Фрейд протрубил побудку, желая, чтобы человечество осознало происходящее в темных глубинах души и отныне стало жить по-другому. А человечество, уже в который раз за свою историю, частично расслышало призывы пророка, частично поняло, что он говорит, исказило и опошлило ту часть его учения, до которой удалось дотянуться. Но кое-чего Фрейд достиг. Он пробил несколько дыр в стене человеческой глупости и непонимания.

А в том, что касается меня? Я думаю, мой извод ранней религии фрейдизма – первой религии, адептом которой я стал, – нужно зафиксировать в истории болезни, если я хочу хоть когда-нибудь, пускай даже в нынешнем преклонном возрасте, как-то осмыслить историю своей личной и профессиональной жизни.

Единственное усвоенное у Фрейда, чего я никогда не растерял и что даже укрепил с годами, – привычка внимательно наблюдать и прислушиваться в отношениях с остальным миром. Научиться видеть то, что у тебя прямо под носом, – это задача, и притом нелегкая. Она требует определенной неподвижности духа, которая вовсе не то же самое, что безликость, и совершенно необязательно сопровождается унылым затворничеством.

В студенческие годы я вел оживленную светскую жизнь, основанную на пристрастии к двум вещам, на первый взгляд несовместимым, но только на первый взгляд: религии и театру.

Как недоделанный фанатик психоанализа, я, конечно, был Фомой неверующим и скептиком в том, что касалось религии. Родители мои не ходили в церковь, хотя в повседневной жизни руководствовались христианскими доктринами и христианской системой ценностей. Но невозможно было жить в Торонто в мои студенческие годы и при этом существовать независимо от религии. Мне казалось, что кампус университета кишит капелланами, христианскими союзами и студентами, упорно трудящимися на ниве спасения душ. Это отражало дух самого города. Церкви здесь изобиловали, и покупателю на, так сказать, религиозном рынке открывался широчайший выбор. Пламенные баптисты, самодовольные методисты, твердокаменные шотландцы-пресвитериане, англикане с их высокомерным взглядом на низшие классы, орды уличных проповедников и мессий, вещающих в переулках, – в общем, на любой вкус; прибавьте многочисленных сторонников сухого закона, противников курения и борцов с проституцией – они были связаны с церковью, не будучи ее частью. Вся эта пестрая компания, по-видимому, властвовала над умами горожан. Недалекий, не осознающий себя город процветал под отсыревшим одеялом узкой мещанской морали и воспринимал свое процветание как знак, что Господь к нему благоволит.

Вооружившись упрощенным пониманием учения Фрейда и юношеским эгоизмом, я принялся в меру своих сил исследовать этот дух Торонто. Каждое воскресенье я ходил в церковь дважды – каждый раз в другую, чтобы ощутить как можно больше колорита. Я безмерно развлекался, глядя, как вопят и улюлюкают баптисты; как методисты склоняют голову на спинку скамьи перед собой, словно страдая похмельем; как пресвитерианцы слушают высококультурные, тщательно аргументированные и совершенно непонятные умствования; и как англикан встречает у входа викарий, укрепляя их чувство собственного превосходства и уверенность, что они не суть якоже прочии человецы[30].

Разумеется, я не упустил и католиков; я узрел великолепие веры, позволяющей своим адептам обретать кровь и плоть Господа хоть каждый день и находить утешение в непостижимых ритуалах. И все это за пустяковую цену – психологическое рабство. Делай, что говорит Церковь, и все будет хорошо. Самостоятельно не придется даже пальцем пошевелить.

Я старался не пропустить ничего. Я даже однажды рискнул войти в православную церковь и выстоял службу среди прихожан, поголовно охваченных чисто достоевской мрачностью и созерцавших меня отчасти враждебно. Мне не то чтобы велели убираться, но духовным усилием толкали к двери. Знаменитая православная литургия весьма впечатляла, но хор иногда фальшивил, и еще меня изумило, что священник прямо посреди службы достал большую желтую расческу и поправил волосы и бороду. В этом храме я сильнее всего почувствовал, что христианство – не такая уж универсальная религия. Нужно найти церковь, которая тебе подходит, которую ты можешь вытерпеть и которая может вытерпеть тебя, и держаться за нее.

5

В ходе экклезиастических экскурсий я, конечно, натыкался на церкви, которые нравились мне больше других, и скоро определился фаворит: церковь Святого Айдана, англиканская и очень высокая. Настолько высокая, что казалось, католическая месса – лишь упрощенная версия их литургии, сопровождающейся пением и музыкой.

Это был типичный случай, когда чересчур энергичный хвост виляет инертной собакой: хвостом был доктор Декурси-Парри, органист и регент хора, а собакой – отец Ниниан Хоббс, который не знал ничего о музыке, и вообще ему медведь на ухо наступил, но он чувствовал в службах под руководством доктора Парри великолепие, которое соответствовало его представлениям о служении Богу. Ибо отец Хоббс, смиреннейший из людей, ради службы Богу не жалел ничего и потому соглашался на любые предложения доктора Парри. Доктор Парри был одаренным композитором и написал много музыки специально для Святого Айдана, подняв таким образом этот храм на высоту, недосягаемую для любой другой церкви Торонто. На хорах в задней части храма располагался хор, а также находился орган; здесь доктор Парри мог дирижировать, задавать тон и вообще делать все, что положено регенту, не мозоля глаза прихожанам. Кроме этого, в храме был григорианский хор, состоявший только из мужчин, числом восемь: они в особых облачениях располагались на отведенном месте перед алтарем, и регентом у них был Дарси Дуайер. Дуайер и Парри в совокупности обеспечивали великолепное сопровождение служб, но многие (разумеется, не из числа прихожан Святого Айдана) считали, что эти двое занимаются чрезмерным украшательством, идущим вразрез с основной линией англиканства и духом Тридцати Девяти статей.

Украшательства исходили в основном от Дуайера, а Парри радостно соглашался на что угодно, если оно добавляло великолепия службам. «Я уверен, что Господу надоели эти постоянные серенады», – сказал один архидиакон на собрании священнослужителей, и острое словцо мгновенно облетело всех англикан Торонто. Некоторые приверженцы Низкой церкви обзывали великолепные облачения «модными платьями». Но ни один епископ не решался бросить вызов грозному доктору Парри, который умел обосновать любое нововведение цитатой или прецедентом и продавить отца Хоббса. Талант доктора Парри и огромные суммы, которые он жертвовал на приход, давали ему особые привилегии. Дуайер тоже добился особого положения в приходе, но исключительно за счет своего острого ума.

Он изучал церковные обряды и традиции и стремился включить в службы у Святого Айдана абсолютно все, что находил живописного или просто необычного. Конечно, на службах усердно кадили – целые облака ладана при малейшей возможности. Обильно кропили святой водой, особенно на похоронах. Крестные ходы с транспарантами – не какими-нибудь штандартами сестричества или детского оркестра, но красивыми вышитыми хоругвями с изображениями орудий Страстей Господних, Девы Марии как Розы Мира, греческих букв, образующих слово Iχθνς, и вообще чего угодно, лишь бы усердный прихожанин раскошелился, чтобы сестры из монастыря Святого Иоанна кропотливо вышили это на шелковой подложке. И множество украшений: фелони, конечно, с роскошным золотым шитьем; покровы – казалось, бесчисленные; саккосы, гумералы и мантии при любой возможности. А кто определял, есть возможность или нет? Дарси Дуайер, конечно, и он же предъявлял обоснования, найденные в красивых и часто редких книгах. Именно он указал, что свечи в церкви можно зажигать только от кремня и кресала – под это определение идеально подходила обычная зажигалка. Именно он убедил священников надевать для литургии резиновые тапочки, чтобы, преклоняя колени, не демонстрировать пастве грязные подошвы своих сапог. Иногда казалось, что он заходит чуточку слишком далеко. Например, когда он предложил, чтобы диаконы и иподиаконы в момент, когда священник возносит Святые Дары, прикрывали рукавом глаза, словно ослепленные близостью Тела Христова. Отец Ниниан запретил это. Но потом, будучи человеком миролюбивым, разрешил по определенным двунадесятым праздникам, хоть и намекал, что это кажется ему чересчур театральным.

Театральным? Конечно, это было театрально. Пускай Дарси Дуайер работал в банке, но в душе он был режиссером и актером и не знал более высокого наслаждения, чем распоряжаться личным составом Святого Айдана для достижения подлинно впечатляющих эффектов. «Святой отец, если зрелище вызывает трепет и возвышает душу – не в этом ли наша главная цель?» Отец Хоббс не находился что ответить, хотя в сердце, возможно, питал сомнения. Я не знаю. Я ни разу не перемолвился с ним ни словом и даже не приближался к нему, исключая то утро, когда он так внезапно скончался у алтаря, – но до этого оставались еще многие годы.

Сначала я ходил к Святому Айдану ради зрелища. Но мало-помалу начал понимать смысл затейливых ритуалов и стал получать больше удовольствия от службы. Конечно, я, фрейданутый желторотый студент, не уверовал. Конечно, я находил в том, что делалось и говорилось во время службы, множество параллелей с упрощенческими теориями из «Золотой ветви» сэра Джеймса Фрейзера, которую когда-то прочитал в кратком изложении. Но я не устоял перед красотой того, что видел и слышал. Особенно григорианских песнопений.

Хор доктора Парри на галерке прекрасно исполнял церковную музыку разных веков, от Палестрины до самого доктора Парри. Одним из секретов этой красоты, как я узнал позже, было то, что он не позволял хору петь громче меццо форте. Поэтому никаких завываний – музыка словно плыла по воздуху. Но окончательно покорили меня григорианские песнопения.

Сначала я не знал, что это. Время от времени восемь мужчин, стоящих на отдельном месте перед алтарем, или – иногда – один Дуайер издавали нечто вроде очень певучей речи: каждое слово произносилось отчетливо, но подчинялось музыкальному строю, не похоже на обыденный разговор, но не похоже и ни на какую знакомую мне музыку, а с музыкой я к этому времени был знаком уже очень хорошо. Идеалом церковной музыки для меня был Бах, но Бах, даже пронизанный религиозным трепетом, все равно предназначается для исполнения. Эта же музыка предназначалась для Бога – не исполнение, а задушевный разговор с Ним. Форма речи, достойная слуха Всевышнего.

Именно тогда, в начале моего третьего курса, я познакомился с Дарси Дуайером – совершенно неожиданно для себя, ибо он казался мне далекой фигурой, существующей только на сцене и в алтаре.

В университете был хороший собственный театр, построенный в эпоху первых любителей так называемого малого театра; он был определенно непрофессиональным, но серьезным в степени, недоступной любительским театрикам XIX века. В Торонто жило множество актеров-любителей, энтузиастов; кое-кто из них побывал и профессиональным актером, но оставил это плохо оплачиваемое и неблагодарное занятие. И несколько самых талантливых объединились в труппу под названием «Гильдия актеров»; одним из столпов «Гильдии» был Дарси Дуайер.

Время от времени «Гильдия» ставила пьесы, на которые в ней не хватало исполнителей, и массовку набирали где получится. Такой была пьеса «Крысолов» Джозефины Престон Пибоди: для нее требовалась толпа горожан и много детей, и кто-то – уже не припомню кто – предложил мне в течение недели изображать немецкого крестьянина XIII века. Я согласился – из любопытства. В школе я никогда не участвовал в театральном клубе и не метил на сцену. Но я не пропускал ни одной постановки «Гильдии» и решил, что будет интересно попасть за кулисы.

Пьеса Джозефины Престон Пибоди давно сошла с театральных подмостков, но в свое время получила важную премию и ставилась повсюду. Четырехактная, написанная белым стихом с непоколебимой бостонской серьезностью (мисс Пибоди была выпускницей Рэдклиффа); главной темой служил чрезвычайно интересный конфликт между добром и злом. Крысолов – разумеется, гаммельнский, из легенды – украл детей у скупых горожан, которые отказались ему платить за спасение города от крыс. Однако после длительных душевных метаний, изложенных белым стихом, Крысолов возвращал детей. В пьесе было много персонажей, в том числе неизбежный хромой мальчик, которого, конечно, играла девочка, ибо сочетание телесной немощи с непорочной женственностью в те времена разило наповал; каждый вечер в зрительном зале слезы лились ручьем, и начиналось это почти сразу после появления на сцене Элси Йадд с крохотным жалким костыликом.

Я был еще слишком молод, чтобы умиляться детям, и считал Элси маленькой кривлякой – за сценой она строила из себя невесть что и даже с презрением взирала на нас, бедных смиренных актеров массовки. Нет, мои взоры были устремлены на мисс Уоллертон, которая играла Барбару, прелестную дочь бургомистра. По сюжету она становилась женой Михаэля-шпагоглотателя, одного из шутов – спутников Крысолова. В сцене, когда мисс Уоллертон танцевала словно зачарованная под звуки дудочки, я решил, что в жизни не видел зрелища изысканнее.

Звезду труппы – актера, исполнявшего роль великодушного Крысолова, – звали Мервин Рентул. Он был высок ростом, статен и способен поднять Элси Йадд на вытянутых руках и просунуть в окно второго этажа, явно не особо напрягаясь. Мистер Рентул обладал актерской внешностью (ибо в те годы считалось, что артист должен быть красавцем или хотя бы выглядеть изысканно) и голосом густым и выразительным, о чем сам знал, может быть, слишком хорошо. Я считал его прекрасным актером, но теперь понимаю, что он был наследником Ирвинга и при передаче по наследству вся красота и дьявольский шарм великого трагика потерялись, остались лишь ужимки – сопение, сверкающие глаза и прикушенная губа. За те семь представлений пьесы, в которых я участвовал, я начал сомневаться в таланте мистера Рентула.

Во время великой кульминации третьего акта, когда Крысолов, стоя на коленях перед придорожным распятием, переживает душевную борьбу и наконец побеждается благодатью Христовой, я притаился и смотрел из-за кулис, хотя это строго-настрого запрещалось. Зал был полон, и Мервин Рентул играл со страшной силой. Я почувствовал, что у меня за спиной кто-то стоит, и опасливо обернулся, думая, что это помощник режиссера пришел меня прогнать. Но это оказался Дарси Дуайер. Ему досталась небольшая роль бургомистра, в которой, как уверяли друг друга его поклонники из числа членов «Гильдии», его талант пропадал зря. Но к сожалению, ему не хватало роста, чтобы подсадить Элси Йадд в окошко второго этажа (важный элемент сюжета в четвертом акте), и вот он прозябал в незначительной роли, которую мог сыграть практически кто угодно. Ну, конечно, не кто угодно, но любой из многочисленных актеров постарше в составе труппы. Когда накал борьбы в душе Мервина Рентула достиг апогея, Дарси поймал мой взгляд, и в тот момент, когда Рентул, рыдая, впускал в душу Божественную благодать, Дарси мне подмигнул.

Подмигнул изысканно – никаких гримас, искажающих пол-лица. Он лишь слегка опустил верхнее веко левого глаза, но чрезвычайно выразительно передал благородное презрение. Это подмигивание гласило ясно, как прямая речь, что Рентул играет скверно. В тот миг я обрел просветление, стал рабом Дуайера и оставался таковым несколько лет.

6

Когда в жизни молодого человека впервые проявляется ирония, это похоже на первую встречу с алкоголем: открываешь для себя нечто мощное и пока не знаешь, как с этим обращаться. Конечно, я был знаком с иронией и раньше, в ее поверхностной форме, поскольку Брокки часто к ней прибегал; но он не был виртуозом, не умел тонко и ненавязчиво использовать ее практически в каждом аспекте жизни, как Дуайер. Ирония Брокки была выученной, а не врожденной. Позже, когда я думал, что поумнел, я попытался выяснить, что такое на самом деле ирония, и обнаружил, что некий писатель прошлых веков в своем трактате о поэзии упоминал «иронию, как мы именуем сухую насмешку».[31] Я считаю, что лучше «сухой насмешки» определения не придумать. Не сарказм, подобный уксусу, и не цинизм, который часто бывает голосом разочарованного идеализма; ирония прицельно освещает жизнь холодным лучом прожектора, выхватывая и увеличивая отдельные фрагменты. Иронист не озлоблен, он не старается разрушить все достойное и серьезное, он презирает остряков, гонящихся за дешевым успехом. Он стоит, так сказать, отчасти в стороне, наблюдая и вещая со сдержанностью, которая время от времени украшается вспышкой рассчитанного преувеличения. Он вещает с определенной глубины, а следовательно, его природа – иная, чем у остряка, который так часто говорит языком и больше ничем. Цель остряка – насмешить; иронист может смешить, но стремится в первую очередь не к этому.

К иронии нужно иметь склонность, но она не дается без ежедневного упражнения; совсем как игра на скрипке. Когда я встретил Дуайера, мне казалось, что склонность у меня есть, но я был неопытен и, как начинающий скрипач, вероятно, терзал слух окружающих воплями и взвизгами.

О, как глуп я был! Перерос ли я наконец свою глупость? Часы в обществе Эсме, когда она карандашиком журналиста зондирует мою память и мои чувствительные места, наводят на мысль, что я стал лишь более сложно устроенным глупцом и тот глупец, каким я был в юности, все еще прячется где-то внутри. Я не видел эту пытливую молодую женщину несколько недель, но знаю, что она вернется. Она учуяла, что где-то в приходе Святого Айдана зарыта собака, и уже ищет лопату, чтобы ее выкопать.

7

– Значит, в студенческие годы вы были актером?

– Очень скромным. Мне пришлось ограничить свою театральную жизнь, потому что после получения степени бакалавра я начал учиться в медицинской школе, а тогда там не любили, чтобы студенты тратили время на что-либо, кроме учебы.

– Вы сказали «тогда». С тех пор что-то изменилось?

– Да, очень сильно. Тогда в медицинскую школу принимали тех, у кого были хорошие оценки в дипломе бакалавра. Больше ничего не требовалось. Сейчас много внимания уделяется личности абитуриента и его достижениям. В Гарварде, например, у кандидата, который не увлекается политикой, или искусством, или спортом, или какой-либо наукой помимо медицины, нет ни единого шанса.

– Им нужна всесторонне развитая личность.

– Да, если хотите.

– А разве те, кто учился с вами в медицинской школе, не были всесторонне развиты?

– Ну, кое-кто, может, и был. Но это не имело значения. Когда изучаешь анатомию, нужно переварить и запомнить огромное количество информации – способность к этому гораздо важнее интереса к искусству или международным отношениям. Нам приходили на помощь затейливые стишки-запоминалки – порой остроумные, порой неприличные, а иногда то и другое сразу. Например, я до сих пор помню: «Когда Горяч Ты Так, Любая Позиция Твоя Годится» – первые буквы указывают на порядок косточек дистального ряда запястья, начиная с мизинца: крючковидная, головчатая, трапециевидная и так далее. Нагрузка на память в анатомии, цинизм, по-видимому неотъемлемый от фармакологии, толстокожесть, нужная для вскрытия трупов, – изучение медицины требует крепкого сложения и меняет взгляд человека на мир. Помню, я однажды столкнулся с однокурсником и спросил, чем он сегодня занимался. Он ответил: «Ничем особенным – утром отрезал женщине голову, потом пообедал, а теперь мне надо хорошенько погрузиться в строение руки». Такого плана вещи. Недавно я столкнулся с ним снова, почти сорок лет спустя. Он сделал себе имя как хирург, а его бывшая жена владеет почти настоящим Пикассо. Но я не берусь судить, насколько всесторонне развит мой однокурсник.

– Но вы были всесторонне развиты. Вы были актером.

– В детстве я много читал. Знал наизусть массу стихов, необязательно хороших, но второразрядная поэзия на удивление питательна для ума. Поэтому, надо думать, я был всестороннее своих ровесников, но все же не окончательно шарообразен. Я обожал театр. И до сих пор обожаю.

– Давайте вернемся к Святому Айдану. Вы знали этого Дуайера, который пел в хоре?

Эсме, это колоссальное преуменьшение. Как ни усердно я учился днем, в редкие свободные часы я практически жил в кармане у Дуайера. Я нанялся в подмастерья и ученики к иронисту.

Театр был подходящим местом, чтобы изучать иронию и практиковаться в ней. Даже в бытность мою студентом-медиком я продолжал околачиваться вокруг сцены, стал чем-то вроде подручного в «Гильдии актеров», и меня терпели. То, что происходило при постановке пьес и на представлениях, было достойно глубокой иронии, а не простого веселья. Со стороны кажется, что постановка – это всего лишь раскрашенные и костюмированные фигуры, которые должны совершить на сцене предписанные действия в тщательно регулируемом свете. Но не меньше событий происходит за кулисами, и они едва ли не важнее для пьесы. Оттуда управляют настроем сцены посредством освещения, оттуда звучат громы и молнии, колокола и горны, там в руку актеру, ожидающему выхода, суют необходимый реквизит, оттуда сигналят опускать занавес, когда на сцене сказано достаточно, и те, кто этим занимается, важнее артистов. Я узнал чувство глубокого удовлетворения, какое охватывает, когда видишь полностью законченную постановку пьесы: вся иллюзия, вся поэзия, все волшебство – с одной стороны, а с другой – сотрудники постановочной части, которые все это создали и приводят в движение. Это две стороны монеты, инь и ян, противоположности, которые, согласно Гераклиту, вечно едины, вечно борются между собой и уравновешивают друг друга. В результате рождалось искусство, но произведения этого искусства были не всегда законченными.

Вскоре я стал часто бывать у Дуайера дома, или, как мы говорили в те годы, на квартире. Квартира у него была маленькая, но с характером и шармом; из-за недостатка места все вещи выбирались тщательно, ничего лишнего. Там было много книг, но они не валялись ни на столах, ни на полу; были и картины, но они, кажется, подчинялись тому же правилу; вещи не громоздились как попало, сигнализируя о неустоявшемся, неразборчивом вкусе, как у Гилмартинов; в маленькой кухоньке Дуайер готовил прекрасное угощение, но всегда ровно столько, сколько нужно; он подавал гостям хорошие напитки, но ровно в таком количестве, сколько, по мнению хозяина, полагалось этому гостю. Я никогда не слышал, чтобы в этой квартире кто-нибудь о чем-нибудь просил: все подавалось заранее, все было вкусно, всего было довольно, но выбирать не приходилось – места для выбора просто не предусматривалось.

Но нельзя назвать Дуайера скупым или тираном. У него все получалось так естественно и так правильно, что и в голову не приходило предложить что-либо поменять. Он был чрезвычайно хлебосольным хозяином, но точно знал, что намерен сделать, и делал это, и казалось, что по-другому и быть не может.

Число гостей никогда не превышало трех, не считая меня, и, как правило, это были мужчины; единственное исключение – Элейн Уоллертон, которую я боготворил, но она, кажется, об этом не подозревала. Я называю ее женщиной, но тогда мы называли подобные создания девушками, ибо тогда это слово не оскорбляло чувствительных феминисток. Была ли она девственницей? Я много размышлял об этом, поскольку в романтическом возрасте придавал большое значение девственности и, сколько я ни читал Фрейда, своего мнения не изменил. Ей было года двадцать два или двадцать три, то есть она была на год старше меня, но, как это водится у девушек, намного превосходила меня житейской мудростью. Она считала себя актрисой, хоть и играла в любительском театре, и ее разговоры отличались вольностью, якобы типичной для этой профессии. Она курила, что не было необычным делом; она ругалась, но никогда – грязно, и вот это было необычно. Она владела звукописью ругани, в отличие от моих знакомых монреальских и солтертонских девушек: не только словами, но и мелодией. Она не потрясала красотой, но у нее были дивные глаза и типичное прерафаэлитское выражение лица «не от мира сего», и при этом она демонстрировала многое из того, что мир сей требует от женщины; полагаю, я пялился на нее с разинутым ртом и вел себя как паяц.

Во всяком случае, так мне кажется теперь. В то время мне никто ни слова не сказал, так что, возможно, мое поведение все же не резало глаз. Дуайер никогда не делал мне замечаний, а он бы не преминул, поведи я себя как зеленый юнец. Свои поступки в молодости помнишь, как никто другой, и краснеешь за неверные шаги, которых никто другой не заметил.

Сначала я подозревал, что между Элейн и Дарси Дуайером что-то есть, но даже при всей своей наивности вскоре понял, что ошибся. Дуайер был из тех гомосексуалистов, которые любят общество женщин и сами им очень симпатичны, безо всякого сексуального подтекста. Надо полагать, Элейн любила бывать в его обществе, так как с ним было веселее, чем с любым из ее поклонников – к числу которых я принадлежал, занимая среди них отнюдь не первое место. Где был Дуайер, там воздух искрил от сексуального напряжения, которое, однако, не проявлялось примитивным образом, физически; гораздо позже я понял, что такая диспозиция весьма приятна. Когда тебя дразнят в эротическом плане, это большое удовольствие.

Именно в гостях у Дуайера я узнал, что секс не просто пыхтение и возня в кровати, или на морском берегу, или в лесу. Я ни слова не говорю против физических радостей секса, но ими дело не исчерпывается; они даже не половина дела, и это знает стар и млад[32], верно, дорогой мой Шекспир?

Расхрабрившись, я однажды заговорил на эту тему с мисс Уоллертон, когда провожал ее до трамвая; в те блаженные дни мы все ездили на трамвае.

– Мне кажется, Дарси – гомосексуалист, – сказал я.

– Лучше не произноси этого слова при нем, если не хочешь с ним поссориться, – ответила она. – Он его терпеть не может.

– А как он предпочитает это называть?

– Дело не в том. Он считает, что это варварское гибридное слово; так и есть, потому что корень «гомо-» – из греческого, а «-сексуал» – из латыни. Оно в каком-то смысле очень подходит. Неестественное сочетание. Я не советую тебе поднимать эту тему в разговоре с Дарси; но когда ему приходится об этом говорить, он предпочитает термин «инверс».

– Я буду осторожен.

– И не только в этом смысле. Мне кажется, его тянет к тебе, но я не знаю, что это за тяга – желание защитить и просветить или что-то более плотское. Но может быть, ты знаешь?

– Мне такая мысль даже в голову не проникла.

– Ну так открой ей дверь пошире. Ты довольно симпатичный. Дуайер никогда не говорил с тобой о григорианских песнопениях?

– Никогда.

– Ну, если заговорит, держи ухо востро. Ты знаешь идиота по имени Арчи Фезерстоун?

– Нет.

– Я как-то была у Дарси в гостях, когда он обхаживал этого Арчи. Он вытаскивал какой-нибудь редкий сборник с гимнами на латыни и пихал его бедняге в руки. И говорил: «Арчи, ты еще не забыл то, чему тебя учили в школе, и сможешь увидеть отзвук Вергилия вот в этом гимне. Просто удивительно, как передается традиция. Но конечно, ты это знаешь». Арчи, конечно, ничего такого не знал, но лесть кружила ему голову. Это было видно. Лесть – орудие настоящих асов соблазнения. Пожимание коленок и рядом не лежало.

– Да неужели? Спасибо за информацию.

– Ага, «сухая насмешка». Ты меня не обманешь, юный Халла. Ты многому учишься у Дарси. Только гляди, чтобы учеба не обошлась слишком дорого. Или ты не против?

– Элейн! Неужели ты думаешь…

– Конечно нет, дорогой. Я тебя просто дразню. Ты милый мальчик.

– А что случилось с Арчи? Он ведь тоже был милый мальчик?

– Мне кажется, он провалил экзамен. Подлинного вергилианца из него не выйдет. Я как-то упомянула его в разговоре с Дарси, а он только и сказал: «Это дело прошлое». По-моему, весьма многозначительно.

– Более чем.

Конечно, приятно, когда тебя называют милым мальчиком, но это, как правило, не предвещает дальнейшего развития отношений. Слово «дорогой» не значит ничего. В «Гильдии актеров» все называли друг друга дорогими.

Я понял, что у мисс Уоллертон найдутся поклонники много лучше меня, но что она мне симпатизирует, и это отчасти утешало. И я не переставал дивиться эффекту от сочетания прерафаэлитской красоты с вольностью на язык. Можно ли назвать ее «ангелическая блудница»? Это придавало ей особый, неподражаемый шарм.

8

К Дуайеру часто приходил мистер Добиньи, бывший капитан королевского военно-морского флота и учитель из Колборна. Он настоял, чтобы я оставил школьную привычку и звал его просто Джок, хотя я был с ним практически не знаком: я знал только, что, по слухам, ему довелось отведать человеческого мяса в племени людоедов. Он не походил на англичанина – впрочем, он таковым и не был; он выглядел весьма изысканно и носил монокль – пожалуй, единственный в Торонто в то время. У него был легкий иностранный акцент – голос исходил из какого-то другого участка горла, нежели у англичан и канадцев.

Он преподавал в Колборне немецкий язык и, когда «Гильдия актеров» ставила «Фауста», много времени проводил с Дуайером, разбирая с ним оригинальный немецкий текст пьесы Гёте.

«Гильдия актеров» строила репертуар на сезон так, чтобы угодить всем, и «Фаустом» угождала университету. Она уже удачно поставила «Мэри-Роз»: для торонтовцев Джеймс Барри был еще нов как драматург, а мисс Уоллертон идеально подошла на роль задумчивой героини, потерявшейся на «Острове, Которому Нравится, Когда Его Навещают». Для Дуайера в этой сладкой кашке роли не было. Не нашлось для него роли и в пьесе «Помандеров переулок», безделице, написанной плодовитым Луи-Наполеоном Паркером, – она имела колоссальный успех в Нью-Йорке в 1911 году. («Гильдия» щадила своих чувствительных зрителей и не смела оскорбить их вкус чересчур современными произведениями: максимум, на что они отваживались, это Барри и Голсуорси). «Фауст» был тяжеловесом среди остальных постановок, и Дуайеру сильно загодя пообещали роль Мефистофеля. Он был полон решимости сыграть так, чтобы надолго запомниться зрителям.

Перевод, выбранный «Гильдией» для постановки, принадлежал перу одной немолодой торонтовской дамы; она была вне себя от радости, что ее произведение кому-то понадобилось, и с нетерпением ждала премьеры. Добиньи сказал, что перевод неплох, но уступает оригиналу по вольности и откровенности; весьма немногим переводчикам удается передать особый стиль Гёте, воплощаемый с помощью не очень сложных слов, а мисс Суэнвик слишком благоговела перед великим писателем. Дуайер намеревался убрать из своей роли все «суэнвикизмы», как он это называл, а Добиньи должен был ему в этом помочь.

– Бедная мисс Суэнвик – настоящая леди и потому не совладала с Гёте, – сказал Джок. – Гёте не рассчитывал на дам – разве что как на зрительниц.

– Я поговорил с Форсайтом, и он великодушно сказал, что я могу отредактировать свои реплики в разумных пределах, чтобы приблизить их к оригиналу.

Они проводили за этой работой множество счастливых часов, выискивая и обсуждая наиболее подходящие слова. Джок по-настоящему хорошо понимал немецкий, а Дарси питал сильные чувства к образу Мефистофеля. Мне даже казалось, что Мефистофель пожирает его, – великие произведения искусства порой так действуют на поклонников.

Это привело к странному и не совсем законному приключению, в которое я позволил себя втянуть из любопытства.

– Искусство актера – великое искусство, – сказал Дуайер как-то вечером, когда мы пили виски, отработав очередную смену над переводом. – Его не ценят по заслугам. Обратите внимание на точную формулировку: «по заслугам». Конечно, у кинозвезд – армии недоделанных поклонников, но кто же не знает, что игра в кино – не настоящая актерская игра, и кому нужно поклонение идиотов? Но похвала в адрес великого исполнителя роли Гамлета, или Отелло, или, что бывает гораздо реже, Лира всегда приглушена ощущением, что актер просто выходит на сцену, произносит то, что для него написал Шекспир, и вытаскивает шпагу, когда велит режиссер. Помните, что сказал Менкен? Что в профессии актера есть что-то подлинно отвратительное. Полагаю, он имел в виду актеров-душек, героев-любовников – они и впрямь бывают довольно мерзкие. Но актер – почему тот, кто доносит до нас Шекспира, Ибсена или Стриндберга, – (последняя фамилия прозвучала как «Стриинберри» – так произносят только знающие люди, и якобы это правильное шведское произношение), – считается артистом в меньшей степени, чем тот, кто доносит до нас произведения Бетховена, Шопена или Дебюсси именно так, как задумывал автор? А? Почему?

– О, им не так уж плохо живется, – сказал Джок. – По-моему, им очень хорошо платят.

– Да, но какие почести им достаются? Где благодарность публики? Сколько памятников воздвигнуто великим актерам?

– В Венеции стоит неплохой памятник Гольдони.

– Он драматург, а я говорю об актерах.

– В Лондоне есть памятник Ирвингу, – сказал я, вспомнив журналы, изученные мною во время поездки в Торонто с родителями.

– Воздвигнутый коллегами-актерами. Не стоит ждать, пока это сделает государство или публика. Не дождешься.

– Может, тебе развернуть агитацию за то, чтобы актерам ставили больше памятников? – предложил Джок, потягивая виски.

– Именно это я и намерен сделать. И думаю, что мне поможет кое-кто из набожных торонтовских методистов, – сказал Дуайер.

– Это еще что за шутка?

– Вовсе не шутка, дорогой Джок. Давайте немножко пройдемся. Я хочу вам кое-что показать.

Мы двинулись за ним, вошли в парк Королевы, и Дуайер, размахивая тростью, как гид, устремился вперед, к куче памятников, стоящих перед зданием Законодательной ассамблеи Онтарио.

– Достойные деятели девятнадцатого века, – сказал он. – Премьер-министры этой провинции, облаченные в респектабельные сюртуки и, в некоторых случаях, очки. Ты когда-нибудь встречал более безобразную шайку добропорядочных граждан? Как произведения искусства они омерзительны. Как памятники они ничего не стоят. Ни на одном из них не показано, чем этот человек выделялся среди своих собратьев – если вообще чем-то выделялся. Можно предположить, что эти головы – подобия – создал какой-нибудь ремесленник, вооруженный штангенциркулем и весьма слабым пониманием человеческого духа. Если эти памятники вообще собой что-то представляют, то они – памятники плохим портным девятнадцатого века. Бронзовые брюки, бронзовые ботинки, похожие на детские ботиночки, которые сентиментальные люди покрывают бронзой, чтобы сохранились на века. Сюртуки изваяны весьма любовно, но что они нам говорят? Они говорят: «Я дорогой сюртук, стоящий того, чтобы увековечить меня в людской памяти». Но вызывают ли эти бронзовые чучела какую-нибудь мысль? Возвышают ли они душу? Вдохновляют ли они молодежь? Поставили бы вы такую штуку у себя в саду как украшение? Можете не отвечать… Ага, но вот здесь, – мы были уже на западной стороне парка, – мы видим нечто похожее на скульптуру. Оно действует на чувства. Оно даже изящно. Оно не слишком потрясает как произведение искусства, но рядом с ним эти бронзовые государственные мужи выглядят деревянными куклами. Посмотрите на позу. Мужчина в одежде восемнадцатого века, в парике и с пышным воротником стоит и выразительно указывает на книгу, которую держит в другой руке… Кто это? Давайте прочитаем надпись. Это Роберт Рейкс, он жил с тысяча семьсот тридцать пятого по тысяча восемьсот одиннадцатый год. Чем он знаменит? Он учредил воскресные школы в своем родном Глостере и положил начало движению, которое охватило весь мир: воскресные школы распространяли Писание, а также учили грамоте ребятишек, которые без этого не понимали церковных служб. Великий человек? Несомненно. Почему его памятник стоит здесь, в Торонто, рядом с идолами наших политических богов – единственных богов, подлинно признаваемых в Канаде? Потому что так решил Союз воскресных школ, и он же собрал деньги, чтобы снять копию с памятника Рейкса, стоящего на набережной Виктории в Лондоне, где все бедняки и бездомные могут любоваться изображением того, кто был им другом… И вот он тут стоит. Пример для подражания. Достойный человек. Почитаемый всеми, кому дороги воскресные школы. Но – и тут я подхожу к теме нашего разговора – на кого он похож?

– Да на кого угодно, – ответил Джок. – У скульптурного подобия человека индивидуальность обычно как-то стирается, за исключением случаев, когда скульптор – Эпстайн.

– Но мы говорили об актерах. На какого актера он похож?

Ни у Джока, ни у меня ответа не нашлось.

– На Дэвида Гаррика, конечно же! Забудьте о Рейксе и думайте о Гаррике. Его поза – он указывает на книгу: может быть, это «Гамлет»? Сложение крепкое, но изящное – разве Гаррика не описывают именно так? Будь его имя написано на постаменте, разве вы не поняли бы, что это вылитый Гаррик?

– Возможно, но это все-таки не Гаррик, – сказал Джок.

– Ждите, – ответил Дуайер, и больше мы не вытянули из него ни слова на эту тему.

Где-то через месяц с небольшим Дуайер настоял, чтобы мы с Джоком провели у него еще один вечер, работая над переводом. После полуночи он встал и сказал:

– Час пробил. Идем.

Мы снова перешли улицу Куинс-Парк, но на этот раз Дуайер молчал. Подходя к памятнику Рейксу, мы увидели, что рядом с ним стоит грузовик «форд». Улица была почти пуста.

Когда мы подошли, из грузовика вылез человек.

– Мне нужна будет помощь, – сказал он.

– Халла, это задача для тебя, – скомандовал Дуайер.

Я пошел вместе с мужчиной к грузовику и помог ему вытащить из кузова большую тяжелую прямоугольную плиту, края которой были защищены картонными нашлепками, а лицевая сторона закрыта бумагой. Мы отнесли ее туда, где стояли Дуайер и Джок, и взгромоздили вертикально, прислонив к постаменту с той стороны, где бронзовыми буквами было высечено имя Рейкса. Незнакомец намазал поверхность облицовки цементом или каким-то клеем. Быстро и ловко достал электродрель, подключил к аккумулятору и принялся сверлить дыры в облицовке постамента, а потом красивыми бронзовыми штырями с головками в виде цветов окончательно прикрепил плиту к постаменту. Это была виртуозная работа. По-моему, она вся заняла около двадцати минут. Когда мастер закончил, Дуайер сорвал бумагу с плиты. Она оказалась из толстого непрозрачного стекла, на удивление незаметного на камне облицовки. На стекле было вырезано:

Дэвид Гаррик

1717–1779

Актер

Смерть нанесла прискорбный удар, который затмил веселость народов и уменьшил запас безобидных удовольствий в нашем обществе.

Доктор Сэмюэл Джонсон

Воздвигнуто поклонниками таланта актера

– Ночь прошла не зря, и мы исправили великую несправедливость, – сказал Дуайер.

Тут к нему приблизился мастер, который за все это время произнес лишь несколько слов.

– Мы договорились на четыреста пятьдесят, включая установку, правильно? – сказал Дарси; мастер кивнул. – Я добавил немножко сверху, за хорошую работу. И помните, никому ни слова.

– Ни одной живой душе, – ответил мастер. – Я не хочу неприятностей.

– А теперь валим отсюда, пока полиция не приехала, – скомандовал Дарси.

Но никакая полиция не приехала ни в ту ночь, ни, насколько мне известно, позже. И это заставляет задаться вопросом: читает ли вообще кто-нибудь надписи на памятниках, стоящих в общественных местах?

9

Вижу, я проскочил несколько университетских лет, не упомянув ни Чарли, ни Брокки. Будь здесь Эсме, она потребовала бы отчета о них. Это я их бросил или они меня? Ни то ни другое – просто в юности часто бывает, что жизнь разлучает нас даже с близкими друзьями, а мы находим новых, радуемся им и почти не замечаем потери. Это что, черствость? Нет, просто в юности человек строит свою жизнь, и то, что человеку постарше кажется очерствелым равнодушием, может быть просто стечением обстоятельств.

Какое-то время я получал от Брокки длинные подробные письма о его приключениях в Уэверли. Они меня не слишком интересовали, мне хватало собственных приключений. Роман с Джулией закончился, и Брокки очень нудно страдал по этому поводу. Чарли был в Квебек-Сити, в университете с хорошим факультетом богословия, где преподавание велось на английском языке; проник он туда с помощью всяческих ухищрений – пустил в ход на вступительном собеседовании весь свой немалый шарм и заручился поддержкой знакомого епископа. Еще ему помогло то, что количество кандидатов из высококультурных семей, желающих стать священниками в англиканской церкви, в последние годы сильно поубавилось. Так что Чарли встал на путь, ведущий к священному сану. Иногда от него приходили письма: он очень забавно описывал своих коллег, студентов-теологов, и мне особенно нравились его рассказы, как они пытаются выглядеть крутыми бабниками и сквернословами, не хуже любых других студентов. Оказалось, что в субботу вечером главные заводилы объявляли о своих намерениях – отправиться в город и исследовать его французскую часть с целью «сорвать ветку» – так на тогдашнем сленге называли секс с проституткой. Но Чарли – острый на язык и полный любви к ближним – точно знал, что на самом деле они украдкой заходят в паб и сидят там в темном углу, растягивая одну кружку пива на весь вечер. Затем они возвращались в колледж и туманно намекали на свои подвиги, но все их «ветки» оставались на месте. О своем здоровье Чарли никогда не писал, и потому я предполагал, что с ним все в порядке.

Я тоже писал ему, но редко. У меня было столько дел, и жизнь открывалась мне столькими новыми гранями, что мне не хотелось сидеть за столом и сгущать свои переживания в письмо. Я тогда много писал от руки – конспектировал все, что изучал, и все, что казалось мне интересным в прочитанных книгах, и это как-то поубавило во мне охоту вести корреспонденцию.

Перед сном я читал – не всегда, но часто – подарок Чарли, «Religio Medici». Эта книга вносила милый оттенок гуманизма в грубый материализм, свойственный многому из того, чему учат студентов-медиков.

Излагать здесь, чему меня учили, смысла нет. То, что важно в моей профессии, свежо у меня в памяти, а все менее важное убрано в какой-то темный чулан в голове – не выброшено, но сходу припомнить не получится. Ничто из этого не будет интересно Эсме и не пригодится ей в расследовании прошлого Торонто. Мне повезло иметь хорошую память, и нудная зубрежка анатомии далась мне без чрезмерных усилий. Я очень рано понял, что хирургия – это не мое; не потому, что она была мне не по силам, – ведь я учил и сдавал ее в числе других предметов. Дело также не в том, что меня отпугивали кровавые занятия – необходимость пилить или дробить кость, прежде чем приступить к более тонкой работе. Я мог пилить и сверлить не хуже других. Но по природе я не был хирургом. Эта работа требует экстравертного характера, не свойственного мне, притом непоправимость происходящего в операционной казалась мне злой насмешкой.

Что мне нравилось больше всего, так это диагностика, и я очень рано продемонстрировал способности к ней. Я знал, что кое-кто из преподавателей ко мне приглядывается, но никто не говорил, с какой целью. В медицинской школе все происходило по иерархическому принципу: студент карабкался наверх, вымаливая милости у вышестоящих великих и задавая вопросы лишь тогда, когда велено. Если у тебя были зачатки истинно верующего, если твоя душа была предназначена к спасению, в тебе воспитывали ненависть к новомодным патентованным снадобьям, остеопатам и гомеопатам, мануальным терапевтам и фитотерапевтам, всяческим шарлатанам, повитухам и прочим претендующим на знание медицины, каковая была вотчиной твоего братства; и ты скромно (или не очень скромно) осознавал свое превосходство над этими презренными существами. Ты начинал делить все человечество на пациентов и врачей.

Мне было странно, что в нашем обучении зияют огромные провалы. Нас искренне уверяли, что мы призваны уменьшать страдания. Но никто ни единого разу не объяснил нам, что латинское слово «пациент» и в самом деле означает «страдающий». Вероятно, потому, что мало кто из них стонал, рыдал или демонстрировал опасные сбои в организме; большинство просто терпеливо сидели, ожидая, пока с ними что-нибудь сделают. Но, выкроив время и поговорив с ними несколько минут – а студентам это удавалось очень редко, – ты обнаруживал, что они в самом деле страдают, и часто это страдание вызвано только страхом.

Меня очень впечатлило высказывание одного университетского преподавателя, которое все мои одногруппники приняли за шутку. У него был свищ заднего прохода, на который нам всем разрешили взглянуть по очереди.

– Мы все сделаем, Идрис, – сказал наш преподаватель хирургии. – Ты скоро будешь здоров как сто коров.

– Дай-то бог, – ответил профессор Роулендс, явно подпустив в речь пародийный валлийский акцент. – Но не думай, что я на это рассчитываю. Ты же знаешь, мы, валлийцы, ложась в больницу, всегда знаем, что с хорошей вероятностью из нее не выйдем.

Хирург засмеялся, по обязанности, и мы, студенты, тоже засмеялись, подлизываясь к преподавателю, но я единственный почувствовал, что в этой шутке есть доля правды. Когда шутят образованные люди, всегда имеет смысл заглянуть на оборотную сторону шутки: возможно, там кроется значительная истина, которую менее образованные люди не смогли бы замаскировать смехом. Сейчас, сорок лет спустя, я знаю: то, что тогда сформулировал профессор, встречается часто, и отнюдь не только в Уэльсе.

Почему я так думаю? Надо полагать, природный дар заглядывать глубже поверхности, усиленный глубоким изучением «Фауста» у Дуайера дома, под руководством капитана Добиньи. Гёте знал тайны человеческой души; из него вышел бы хороший врач, не будь он призван к более высоким свершениям. Впрочем, он и без того был неплохим ученым.

Как-то вечером среди нас оказался Мервин Рентул. Он должен был играть доктора Фауста, и, как перед любым исполнителем этой роли, перед ним стояла нетривиальная задача – переиграть Мефистофеля. Некоторые критики утверждают, что, когда Шекспир писал «Ромео и Джульетту» ему пришлось убить Меркуцио в начале третьего акта, иначе у Ромео не было бы ни единой надежды занять центральное место в пьесе. (Бедный Ромео! Мало ему было Джульетты, так еще и о Меркуцио приходилось думать!) В «Фаусте» дело обстоит еще хуже: мало кто из Фаустов способен затмить даже среднего Мефистофеля.

На фоне дьявола и жалостной Маргариты доктор Фауст выглядит весьма уныло. Так что Рентул хватался за любую возможность, а поскольку он был таким актером, каким был, он решил, что цели проще всего достигнуть с помощью внешности и аксессуаров.

– Мне понадобится какая-нибудь палка, – сказал он.

– Ты будешь ковылять, опираясь на нее, пока я не верну тебе молодость? – уточнил Дуайер. – Попроси у Ангуса что-нибудь покрепче и подлиннее.

– Я думал, скорее, что-то такое, что потом может стать для меня волшебной палочкой, – сказал Рентул. – Нужно, чтобы я выглядел как волшебник, а не просто ученый.

– Попроси Ангуса достать тебе настоящий посох медика, – посоветовал Джок. – Кадуцей Гермеса, обвитый двумя змеями.

– Не знаю такого, – сказал Рентул.

– Знаешь-знаешь. Посох, вокруг которого обвиваются две змеи. Неужели никогда не видел? Я в тебе разочарован. Слушай, этому символу тысячи лет. Он берет начало из тех дней, когда боги ходили по земле. Однажды Гермес на прогулке увидел двух яростно сражающихся змей. Чтобы воцарились мир и равновесие, примирение, или что у них там, Гермес просунул свой посох между змеями, и они обвились вокруг него, все еще шипя, но на этот раз – в согласии. И по сей день они обвиваются вокруг посоха целителя. А что это за змеи? Их можно назвать Знание и Мудрость.

– Ага, конечно, конечно, знание, – отозвался Рентул, который очень любил показывать, как он быстро все схватывает. И еще так он мешал другим людям говорить слишком долго, отвлекая внимание от него самого.

– Нет, не только знание, – сказал Джок, который, будучи учителем и морским офицером, не позволял себя перебивать просто так. – Мудрость и знание – не одно и то же. Знание – это то, чему тебя учат, а мудрость – то, что ты сам привносишь в обучение. Вот посмотри на Джона, он сейчас в самом разгаре всего этого. Его учат. А чему его учат? Наукам, конечно. В них все прекрасно, роскошно и совершенно неоспоримо, пока не придет какой-нибудь новый ученый и не выдвинет новую теорию, которая вытеснит предыдущую. Но и сам Джон кое-что привносит в учение: другую змею, и мы назовем ее Гуманизм, хоть это и не исключает существования богов. Не забывайте, что Гермес был богом и вел свое происхождение от богов Египта. Этих богов, знаете ли, не отменило возникновение другой религии, которую проповедуют в церкви у Дарси. Они живы, и нужно только показать себя достойным, и они тебя услышат.

– Джок, не останавливайся, – сказал я. – Ты вскружишь мою хорошенькую головку своей лестью. Я гуманист? Да ладно тебе!

– Ты, головастик, еще сам не знаешь, кто ты такой. Я тебе говорю, что ты гуманист, а если нет – зачем ты здесь сидишь и слушаешь, как я объясняю Гёте этим двум тупым актерам? Что говорит по этому поводу великий Гёте?

Grau, teurer Freund, ist alle Theorie

Und grun des Lebens goldner Baum.

Ну-ка, Джон, переводи. Ты учился у меня немецкому четыре года, неужели ты не сможешь это перевести? Ну-ка давай!

– Это означает: «Мой дорогой друг, всякая теория – серая…»

– Да-да, теория. Без нее жить нельзя, но, если, кроме нее, у нас ничего нет, мы пропали.

– «А золотое дерево жизни – зеленое»[33]. Верно, сэр?

– Правильно, Халла. Ступай на скамью для отличников. Перевести это легко. А вот понять не так легко. Золотое дерево жизни. Что это – опыт? Не только. Опыт, который осознан, а для этого нужно тихое, спокойное созерцание.

– Это из моей роли, – сказал Дуайер. – Я это говорю глупому студенту, который приходит за советом, когда я переодеваюсь в профессорскую мантию Фауста. Я подумываю о том, чтобы сделать на этих словах особое ударение.

– Обязательно произнеси их громко и отчетливо, – сказал Джок. – Их следовало бы высечь огненными буквами в каждой аудитории каждого университета.

– Я завтра поговорю с Ангусом насчет этих змей, – сказал Рентул. Похоже, он понимал в визуальных эффектах лучше, чем в философских истинах. Но актер он при этом был неплохой.

Он в самом деле поговорил с Ангусом, и тот не обрадовался, поскольку накрепко вбил себе в голову, что разбирается в костюме и дизайне лучше всех в радиусе ста миль. Поэтому он сначала вскинулся, потом надулся, но под конец обещал посмотреть, что можно сделать.

Личность Ангуса явилась для меня откровением, поскольку он был живой иллюстрацией того, как слепо судьба раздает имена ни в чем не повинным детям. Ангус Макгаббин – не правда ли, при звуке этого имени представляется великан-шотландец, рыжий, со свирепым лицом? Ангус в самом деле был ростом шесть футов с лишним, но при этом, похоже, в обхвате не превышал полутора футов в самом широком месте. Когда с ним разговаривали, он слегка покачивался, – казалось, его колеблет легкий ветерок. Лицо у него было зеленое, но не такое, как бывает у пациентов, принимающих препараты серебра. Разглядев его поближе, я понял, что эта зелень – искусственная: он пудрился зеленой пудрой, а потом рисовал румянец на скулах и темно-алый рот. Странно, но, если посмотреть непредвзято, эффект выходил неплохой. Он носил такие тонкие и элегантно закрученные усики, какие разве что в кино увидишь, и подрисовывал их черным карандашом. Разговаривал он устало, жеманно или мило в зависимости от того, какой отклик хотел вызвать. Да, Ангус был из тех гомосексуалистов, каких в ту эпоху именовали «принцессами». Костюмерная театра была счастьем его жизни: мягкие материи, шелк и бархат, мех и замша доводили его почти до экстаза; он наслаждался, одевая актеров, но особенно – мужчин: когда Ангус снимал с тебя мерку длины брюк по внутреннему шву, это было равносильно акту содомии второго порядка. Я никогда не встречал его вне театра; возможно, он и жил в театре.

Жена Ангуса, Вера, была не менее удивительным существом. Такая же высокая, темноволосая, тонкая и бледная, как он, – легче было поверить, что она его сестра. Но она в самом деле была его женой, и они друг друга очень любили. Для идеального баланса ей следовало быть лесбиянкой, но нет; я сомневаюсь, что она вообще вела какую-то половую жизнь, хотя была такая же зеленая, как и муж, и не уродлива; у нее тоже были маленькие усики. Она рисовала декорации и помогала Ангусу мастерить реквизит. Они оба были талантливы, а поскольку обожали свою работу, довольствовались малым жалованьем; «Гильдии» очень повезло с ними.

Как-то ночью, вероятно перебрав виски, я заговорил про Ангуса у Дуайера, поскольку меня интересовало, что Дарси о нем думает. Ангус и Дарси оба были гомосексуалистами, но при этом отличались, как небо и земля. Ангус был совершенно вопиющей «принцессой», а Дарси – подчеркнуто элегантен и без единого намека на принадлежность к королевской семье.

– Ангус порочит порок, – сказал Джок.

– Хуже того, он делает его смешным, – отозвался Дарси. – А это опасный вид греха.

– А что, есть виды греха, которые не опасны? – уточнил я, надеясь, что сказал нечто умное, но не успев хорошенько обдумать свои слова. Они сами выскочили.

– Не вдаваясь в капитальный вопрос – что такое вообще грех, – назовем это блажью, – сказал Дуайер. – Ангус превращает свой грех в блажь, и потому глупые люди думают, что грех легковесен. Но он имеет вес. Грех – это очень серьезное дело.

– О, каких только грехов я не перевидал, – сказал Джок, который, как и я, налегал на виски. – По всему свету. Я успел послужить в трех флотах. Сначала в Британском королевском военно-морском флоте, в молодости, когда носил прекрасную остроконечную бороду по примеру Джорджа Рыжебородого, который был отличным моряком, а потом из него вышел неплохой король. Потом, поскольку я говорил по-французски не хуже, чем по-английски, – это у меня от французской родни, Босанкэ, – меня одолжили французскому флоту как офицера для взаимодействия. Потом случилась какая-то путаница – я так и не понял какая, – и меня на восемь месяцев одолжили русскому флоту, потому что я блестяще говорю по-немецки, а на русском флоте любой, кто хоть показания барометра способен снять, – немец. И я был – честное слово, был – офицером русского флота, как раз перед Первой мировой. И с этими флотами я обошел весь земной шар, и перевидал такое, что у вас бы глаза на лоб вылезли, и был замешан в разных вещах, которым теперь и сам удивляюсь, но ни о чем не сожалею. Грехи! Потому я и стал школьным учителем. В школе для мальчиков грехи такие тривиальные и понятные. Работая учителем, я замечательно отдохнул от приключений. И от грехов.

– Джок, а это правда – то, что рассказывают в Колборне? Что ты ел человечину?

– О, разумеется, но это не был грех. Это была необходимость. В чужой монастырь со своим уставом, ну, сам знаешь. А в племени каннибалов – нас, несколько человек, выбросило на их остров после кораблекрушения – ешь то, что лежит в горшке, и не критикуешь меню, а то из тебя сварят блюдо на замену.

– И как?

– Немножко похожа на конину, но не такая сладкая. Даже, насколько я помню, горчит. Но будь это белый человек, дело другое, – насколько я понял, мы едим столько сахара, что есть нас невкусно. Все равно что мертвечина, говорят истинные каннибалы. Все эти истории про миссионеров, которых съели, сильно преувеличены. Их в самом деле сварили к тому пиру, но съели разве что кусочек-другой. Мы, англичане, питаемся так, что сами не годимся в пищу. Каннибалы едят друг друга, чтобы к ним перешли хорошие качества покойного или его умение, если он умел что-нибудь делать хорошо. Они обычно считают, что миссионеров есть не стоит, поскольку не хотят быть на них похожими… Нет-нет, то не был грех. Просто соблюдение обычаев. В свое время я был знатоком и дегустатором грехов.

– А Ангуса ты куда определишь?

– Вот это речь истинного канадца: поскольку Ангус не похож на тебя, ты делаешь вывод, что он в чем-то неправилен, а его манеры наводят на мысль, что его поведение неприемлемо. Неприемлемо для кого? Любой, кто хоть что-нибудь из себя представляет, вполне вероятно, будет неприемлем для ничтожеств. Посмотри на нашего друга Дарси: ты не найдешь другого человека, который так колол бы всем глаза своим религиозным пылом. Идя с ним гулять, готовься, что на вас будет смотреть вся улица. Проходя мимо церкви, в которой, как он подозревает, хранятся Святые Дары, он крестится и бормочет «Кирие элейсон»[34]. При встрече с монахинями он срывает с себя шляпу и размахивает ею так, что запросто может зашибить кого-нибудь из прохожих: ведь монахини – невесты Христовы, а госпожу Христос следует приветствовать надлежащим образом. Он постится так, что удивляет всех когда-либо приглашавших его на обед или ужин; но его посты почему-то никогда не исключают вино. Между ним и Ангусом выбор невелик – с точки зрения Бога, конечно. Оба они, несомненно, будут поставлены по левую руку Господа согласно тому, что написано в книге Левит и в куче других мест. Когда Господь пишет по-английски – что Он делает весьма поэтично, – насколько мне известно, Он использует слово «мерзость». Но Дарси не раскрашивает лицо и не виляет задницей, а потому общество не считает его грешником – он просто эксцентричен. И притом милейший человек. Дарси, я долью себе, если можно.

– Валяй. Под хмельком ты очень забавно вещаешь. Но давай говорить откровенно. Послушать тебя, так мы с Ангусом слегка различные, но, по сути, одинаковые экземпляры некоего подвида человечества. Тебе понравилось бы, если бы я сказал, что ты и любой другой отставной морской офицер – по сути, одно и то же существо?

– Боже сохрани! Вот это была бы действительно мерзость!

– Совершенно верно. И я не потерплю, чтобы меня валили в одну кучу с Ангусом, простым и откровенным «принцессой», который смакует каждую минуту своей принцессовости. Он наслаждается риском, что его изобьет уличная банда – они будут пинать и молотить его, доказывая собственную маскулинность. За исключением того факта, что я ценю красоту и очарование молодых мужчин, причем на несравненно более высоком эстетическом уровне, я не имею с ним ничего общего. Разве я выгляжу так, как он?

– Ну, дорогой мой, ты не лучший судья в этом вопросе. Но когда ты не крестишься и не кланяешься, размахивая шляпой, ты выглядишь как тот, кто ты есть на самом деле, – банкир.

– Вот именно. Я выгляжу как руководитель валютного отдела своего банка – надежный, рассудительный сотрудник, каких поискать.

– Ну, может быть, это слишком сильно сказано. С тех пор как ты начал так много думать о Мефистофеле, у тебя вид человека… как бы это сказать… который не совсем то, чем он кажется. Но уверяю тебя: на то, что мы сейчас обсуждаем, ты не похож нимало. Я бы сказал, от тебя стало слегка припахивать серой.

– Спасибо, Джок. Это именно тот эффект, к которому я стремлюсь, – на сцене, конечно, но я думаю, со сцены это не может не просачиваться в реальный мир. Припахивает серой. И не беспокойся слишком о том, что написано в Библии.

– Я и не беспокоюсь, уверяю тебя.

– Это замечательная книга, но вовсе не руководство к поведению на все случаи, каким ее считают крайние протестанты. Если она в самом деле продиктована Господом, кому Он диктовал? Заскорузлым жителям пустыни, которые питались бог знает чем и не читали ничего, кроме написанного их же пламенными собратьями по вере. И эти жители пустыни затаили колоссальную обиду, что, конечно, весьма привлекательно, ибо у любого найдется запас старой обиды, только и ждущий, чтобы о нем кто-нибудь напомнил. Я говорю про Ветхий Завет. Когда добираешься до Нового, начинается совсем другой коленкор. Греческий. Не будь наш Спаситель так предан собственному народу, Он бы замечательно поладил с греками, поскольку в Нем было много от их духа. А среди греков было много таких, как я, – людей, боготворящих красоту и находящих ее в мужчине, нисколько при этом не умаляя ту часть ее, которая неотъемлема в женщине.

– Но ведь на Библии стоит Церковь, которой ты посвящаешь столько сил и времени, – сказал я, потому что этот разговор все дальше заводил меня в тупик.

– Я человек Церкви, а не человек Библии, – сказал Дуайер. – Именно в этом места вроде Святого Айдана расходятся с Низкой Церковью и ее лавками, где торгуют Богом. В Церкви масса места для греческой утонченности.

– Но мы же говорили о грехе? Разве Церковь может сказать о грехе что-нибудь такое, чего не было сказано в Писании?

– О, много всего, дорогой мой Пайк. Церковь, как все великие и успешные правители, научилась терпимости, а это не значит просто не замечать того, что считаешь неправильным. Большая часть Закона не является законом Писания, и эти законы даже иногда мелькают в судах прямо в нашем богоспасаемом городе. «Honeste vivere, alterum non laedere, suum cuique tribuere» – это из римского права, но пошло от греков. Ты понял, что я сказал?

– Я один здесь имею право приказывать Джону переводить, – сказал Джок. – Я думаю, он понял, но ты ему все равно скажи, а я оценю качество твоего перевода.

– «Жить честно, никому не причинять вреда, воздавать каждому свое». Ну как?

– Очень хорошо. Ступай на скамью для отличников.

– Хороший закон и хорошая Церковь, но, понимаешь, в Библию не очень хорошо вписывается. Римское понятие чести оказалось чуждо для евреев, и они клеймили его как гордыню, каковой оно в некоторой степени и является. Но римское право и то, что взяла из него Церковь, предназначено для сложного, многослойного общества, а Библия – нет. Она предназначалась для буйного народца, вынужденного держаться вместе, чтобы не утонуть, простите за смешанную метафору.

– Значит, в Церкви есть место для таких, как… Ну, как ты, – произнес я и понял, что мы с Дарси впервые говорим о чем-то таком, что я раньше считал невежливым обсуждать.

– Церковь вынуждена давать место таким, как я, – сказал Дуайер. – Она нуждается в том, что мы, люди искусства, можем ей дать. И когда я говорю «таким, как я», я не имею в виду шваль вроде Ангуса, я имею в виду Микеланджело, и Рафаэля, и кучи других, не говоря уже о художнике с весьма подходящей к случаю кличкой Содома[35]. Музыканты, само собой. Люди, понимающие, что такое стиль. Потому что церковь без стиля – убожество; доказательство можно видеть каждое воскресенье в этом богоспасаемом городе, самодовольно именующем себя Городом церквей.

– Но ведь не все художники…

– Никто и не говорит, что все. Не все, и даже не большинство. Но некоторые весьма выдающиеся.

– Бах – нет. Гендель – нет. Доктор Декурси-Парри – определенно нет.

– Разумеется, нет, Пайк. Не требуй слишком многого.

– Нет-нет; просто дело в том, что по сравнению с такими, как ты, такие, как я, часто кажутся неуклюжими и грубыми; и мы вынуждены бороться за себя. Вот Джок только что называл себя дегустатором грехов, а ты говоришь про Церковь как путеводитель по жизни, противоречащий Библии, а я просто тупой студент-медик из Караула Сиу, и мне, кажется, нечего сказать в свое оправдание. Единственное, в чем я могу не сомневаться, – «Анатомия» Грея, а это очень слабое утешение, особенно когда проведешь утро в прозекторской.

– Бедный старина Пайк, – сказал Дуайер и снова наполнил мой стакан. – Не бери в голову. Учись наслаждаться беседой ради беседы и не думай, что должен перестраивать свою жизнь каждый раз, когда тебе подкидывают новую идею.

– Как там в той дурацкой песенке, которую мальчишки поют на переменах? – И Джок заревел громоподобным басом:

Жизнь как вишня сладкая,

На нее смотри легко,

Ведь она – загадка.

– Совершенно верно, – сказал Дарси, пресекая эту русскую выходку (ибо несколько месяцев среди русских моряков сильно повлияли на Джока). – Совершенно верно. Все, что я пытаюсь доказать – помимо того, чтобы отмежеваться от Ангуса и его компашки хеллоуинских пугал и голубеньких, – это что в жизни нужен стиль, стиль во всем, и религия – как раз то место, где его стоит искать. Как ни странно это может показаться тем, у кого при упоминании религии душа уходит в пятки. Жизнь лучше всего жить в соответствии с благородным ритмом, налагая на себя определенные этические ограничения и делая определенные метафизические допущения; Церковь именно это и предлагает.

– А разве философия не предлагает то же самое, но без сопутствующей ерунды? – Они от виски опьянели, а я осмелел.

– Нет, миленький, не предлагает; чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть на жен философов, начиная с Ксантиппы. Это потому, что философия исключает поэзию, а Церковь для поэзии широко открыта. И потому я счастлив, как торговец песком.

– Но почему торговец песком как-то особенно счастлив? И что вообще такое торговец песком?

Но ответа я не дождался. Оба моих наставника крепко спали.

10

Пожалуй, следует притормозить, а то, чего доброго, история болезни, которую я задумывал лишь как средство освежить память, превратится в один из немецких романов взросления, в которых описывается рост и развитие человеческого духа. Но вероятно, мне не удастся избежать этого полностью. Мой дух в самом деле развивался под руководством Дарси и Джока, и теперь, оглядываясь назад, я вижу, как бережно они со мной обращались, хотя тогда я считал, что они смотрят на меня свысока и подводят под неприятности. Пьяными разговорами наше общение не ограничивалось. Мы отлично веселились, но порой Дарси играл надо мной грубоватые мефистофелевские шутки.

Взять, например, вечер, проведенный нами в Кобургском общественном зале, где я оказался жертвой.

Отрывочные разговоры про грех продолжались еще несколько вечеров, растянувшихся на две или три недели, поскольку я не мог высвободить все вечера от учебы и титанической зубрежки. Дарси утверждал, что не существует такого греха, который не нашелся бы где-нибудь в Торонто. Не потому, что здесь собрались какие-то особенные грешники; просто когда население города достигает определенного предела – Торонто как раз подходил к миллиону жителей, – в нем появляются все возможные вариации перверсий. Спрос рождает предложение.

Взгляды Джока на грех были так мрачны, словно взяты из романов Достоевского: он считал, что грех никогда не приносит удовольствия. Но этот принцип сам себя опровергал: если нечто было забавным, оно по определению не являлось грехом. Однако Дарси смотрел на дело шире. Если нечто оскорбляло хороший вкус и нарушало приличия, оно было грехом.

– Ты не думаешь, что грех может смешить? Точнее, ты думаешь – то, что тебя смешит, не может быть грехом? Но против чего это грех? Против морали? Против хорошего вкуса? А где именно мораль и хороший вкус перестают сливаться в поцелуе? Ты бросаешь мне вызов, чтобы я привел пример?

В тот вечер, когда пример предстояло продемонстрировать, Дарси предупредил нас обоих, чтобы мы оделись попроще. Он сказал:

– Не одевайтесь так, чтобы одежда выдавала в вас… как бы это сказать… людей, подозрительных на принадлежность к высшей касте.

Для меня это не составляло труда. Тогда, как и сейчас, студенту не нужно было делать специальных усилий, чтобы одеться бедно; вот чтобы одеться прилично, требовалось приложить старание. Джок всегда одевался не особенно изысканно, хотя его ястребиный профиль и предательский монокль замаскировать не удалось бы, разве что призвать на помощь Ангуса как опытного костюмера и гримера. Но Дарси твердо решил, что в нем не должны узнать банкира, и надел какой-то удивительный желтый плащ (наверняка взятый именно у Ангуса) и черную шляпу с очень широкими полями, опущенными вниз, чтобы скрыть лицо. Он выглядел как заговорщик в плохой любительской постановке, но считал свою маскировку безупречной.

– Здесь меня знает только владелец, – шепнул он, когда мы вошли в дверь, освещенную слабой лампочкой и украшенную мрачным витражом.

Мы прошли обшарпанное фойе и оказались в Кобургском общественном зале. Он был ярко освещен и заполнен шумной толпой – люди сидели по четверо за столиками, на которых стояли стаканы с пивом. Я бы решил, что это обычная пивная, но в одном конце зала была сцена, и в воздухе висело ожидание.

К нам сразу подбежал невысокий мужчина без пиджака, вероятно владелец.

– Господи, я уж думал, что вы забыли. Публика ждет. Сегодня важный вечер. Но вы привели его? А? Это он? – И владелец указал на Джока.

– Нет, это мой друг доктор Страбизмус[36] из Утрехта; он путешествует по Канаде с социологической экспедицией и желает осмотреть ваше заведение. Вот судья. Он только выглядит молодо, а на самом деле более годного человека для этой работы вам не сыскать. Позвольте представить: доктор Джонатан Пайк, стремительно восходящая звезда медицины и самый подходящий человек для вашего деликатного поручения.

– Отлично! – воскликнул коротышка, чье имя то ли не стоило упоминания, то ли было так хорошо известно, что его не считали нужным называть. – Очень приятно с вами познакомиться, док. Большая честь и удовольствие. А теперь начнем. Публика уже волнуется, а участники конкурса нервничают. Так что не будем терять время. Идемте.

Не успел я сказать хоть слово, как меня схватили за руку, поволокли вперед и втащили на сцену. Коротышка без пиджака замахал руками, прося тишины; может, толпа и ждала того, что должно было последовать, но замолчала она не сразу.

– Леди и джентльмены! – закричал коротышка. – Благодарим за терпение, с которым вы ждали, пока начнется наше представление, запоздавшее по непредвиденным причинам. Но оно того стоило! Как говорится, голод – лучшая приправа. Для сегодняшнего конкурса мы нашли судью, который – и я говорю это уверенно, ибо знаю, что мои слова никто не сможет опровергнуть, – подходит лучше всех в Торонто, и я даже больше скажу: лучше всех в Канаде. Имя доктора Джексона Пика вошло в каждый дом во всех местах цивилизованного мира, где есть врачи, ибо он, несмотря на свою молодость – осмелюсь сказать, все присутствующие дамы уже заметили, как он молод и все, что из этого следует, – находится на вершине своей профессии, то есть… э-э… медицинской профессии. Итак, без дальнейших прелиминариев, как говорится, поприветствуем доктора Джексона Пика, который сегодня станет судьей в седьмом ежегодном конкурсе Кобурга на самое зловонное дыхание!

Я не могу избежать штампов. Штампы потому и затасканы, что воплощают в себе важные истины. «У меня все поплыло перед глазами» – это штамп. У меня все поплыло перед глазами. За рядами задранных кверху лиц, похожих на розовые футбольные мячи, я видел вдали Джока и Дарси – они сидели в самом последнем ряду и тряслись от смеха. Но у меня не было ни времени собраться с мыслями, ни возможности сбежать. Коротышка крепко держал меня за предплечье и продолжал выкрикивать:

– Сегодня здесь собралась большая и, похоже, необыкновенно одаренная группа участников. Двое или трое из них, возможно, не совсем здоровы, и вы можете подумать, что это дает им нечестное преимущество, но, как меня уверили лучшие специалисты медицинского факультета университета Торонто, которым мы все гордимся, – тут он сделал паузу для аплодисментов и, как положено умелому ритору, стяжал их даже от публики, глубоко равнодушной к любому медицинскому факультету любого университета в мире, – это не так! Здоровый галитозник может перегнать – или, точнее, перевонять, – (взрывы смеха в зале, кое-кто из зрителей хлопает себя по бедрам), – по-настоящему больного человека. Так что сегодня все в равном положении… Прошу заметить, что мы поменяли конфигурацию платформы по сравнению с прошлыми годами, так что теперь вы сможете видеть не только участников конкурса, но и судью, который восседает на почетном месте, делая заметки и принимая решения. Как видите, участник конкурса поднимается на сцену по ступеням справа, невидимый для судьи, поскольку его загораживают эти ширмы. Далее участник становится на колени на эту небольшую табуреточку перед ширмой, в которую вделан воздуховод. Воздуховод, как видите, это простой мегафон, направленный раструбом к участнику, а острым концом прямо к судье, который таким образом может оценить выступление данного участника во всей его полноте. Я представлю каждого из участников, поднимая номер, по которому – и только по которому – доктор Джейсон Пик идентифицирует его или ее. Ибо в нашем конкурсе дамы участвуют наравне с представителями сильного пола! – (Гомерическое веселье; на третьем месте за седьмым столом кто-то серьезно поперхнулся.) – Участники будут проходить с небольшим интервалом, чтобы дать судье время сделать пометки, а также психологически и медицински приготовиться к оценке следующего конкурсанта. После прохода каждого участника опытная дипломированная медсестра будет дезинфицировать воздуховод, протирая его листерином во избежание любого накопления веществ, или кумулятивного эффекта. А теперь, леди и джентльмены, вы готовы?

Аудитория громогласно возвестила о своей готовности.

– Отлично. Дунули!

Я думаю, у любого, кто по развитию стоит выше кочана капусты, бывали в жизни моменты, когда необходимо Божественное или, по крайней мере, сверхъестественное вмешательство; в такие минуты призываешь его с душевным жаром, почти переходящим в физический. Я еще ни разу в жизни не выступал перед публикой, если не считать появления в массовке «Крысолова» в толпе таких же, как я. Но теперь я стоял на сцене, объявленный непогрешимым светилом, перед публикой, ожидающей от меня невесть чего. Ее ожидания основывались на невежестве. Ибо я был человеком науки, великим авторитетом, и каждое мое слово было золотом, разве что я оплошаю совсем безнадежно – начну заикаться, обмочу штаны или, рыдая, убегу со сцены, что-нибудь вроде этого. Такие призывы о помощи – призывы к кому? – суть один из многих видов молитвы, и именно здесь, судьей ежегодного конкурса зловонного дыхания в Кобургском общественном зале, я впервые испытал молитву – как нечто совершенно отличное от происходящего в церквях ритуального действа, которое для меня не значило ничего. Про такую молитву Чарли в своей лекции о видах молитвы – просительной, заступнической и созерцательной – ничего не говорил.

Я получил ответ на свою молитву. Я взял себя в руки. Решимость и мужество хлынули в душу, словно мне сделали одну из тех чудодейственных инъекций, о которых доктор Ромейн рассказывал на лекции как о незаменимых средствах против шока. Я изумлю зрителей и отомщу Дуайеру и в меньшей степени Джоку, которые так радуются, устроив мне подставу. Я им покажу!

Испытание началось. Я ничего конкретного не знал о зловонном дыхании, кроме того, что оно сопутствует таким людям, как Эдду, доктор Огг и отец Лартиг. Я думал, что его нужно избегать, а не изучать и исследовать. У Мервина Рентула плохо пахло изо рта – нет, в свете моего последующего опыта, вероятно, точнее будет сказать, что у него изо рта пахло чуточку неприятно. Не сравнить с олимпийскими чемпионами по галитозу, которых я встретил в Кобургском общественном зале. Злые языки в «Гильдии актеров» утверждали, что в дурном запахе изо рта Мервина были виноваты его вставные челюсти. Ведущие актрисы уворачивались от его ласк. Но я сейчас сидел на приемном конце передатчика зловонного дыхания.

– Номер один! – завопил коротышка без пиджака, поднимая большую карточку с соответствующей цифрой – возможно, для слабослышащих зрителей.

Предполагалось, что со своего места за ширмами я не вижу участников состязания, но на самом деле, когда они подходили к ступенькам, ведущим на сцену, я их видел. Номер один оказался высоким сутулым юнцом, который по случаю появления на публике облачился в свой лучший костюм. Сторонники и доброжелатели встретили его аплодисментами. Он обмахнул сиденье табуретки – решительно все участники его обмахивали, – уселся, как на скамью подсудимых, сунул голову в раструб мегафона и дунул.

Да, у него изо рта плохо пахло. Но как это оценить? Дать ему пять баллов из десяти по галитотической шкале доктора Халлы, которую я только что самолично изобрел, и присуждать баллы всем остальным относительно этой оценки? Так я и сделал. Конкурсант сошел со сцены под гром жидких аплодисментов; на сцену поднялась женщина – кажется, одна из официанток, разносящих пиво, одетая в грубую пародию на костюм больничной медсестры, – и старательно протерла мегафон листерином.

Остальных участников я не запомнил. У троих или четверых изо рта пахло, как после эпидемии чумы, и я дал им по восемь или девять баллов. Всего мимо меня прошли семнадцать человек, мужчин и женщин, с нелечеными зубами, больным желудком и, как я заподозрил в одном случае, цингой – что было вполне возможно, поскольку этот участник выглядел как матрос с озерной баржи. Но победительницу я определил не колеблясь: от нее разило лимбургским сыром, хоть топор вешай, а я как будущий медик уже знал, что этот запах связан с запущенным тонзиллитом, переходящим в гнойный. Когда я, изобразив тяжкое раздумье, некоторое время разглядывал свои заметки, а потом сообщил итог коротышке, он пришел в восторг. Эта участница была явным фаворитом, и на ее успех ставили (а может быть, лучше сказать, вешали) большие суммы.

Объявлять победителя должен был я; именно тут я показал Джоку и Дуайеру после всех этих лет. За звание короля или королевы галитоза боролись семнадцать человек; к тому времени как коротышка без пиджака цветисто прокомментировал появление на сцене каждого из участников, все они по очереди уселись на скамью испытуемого и подули в мегафон, и липовая медсестра подчеркнуто тщательно протерла мегафон после каждого; на сцене так разило листерином, что, думаю, и сам великан Блендербор, сытно поужинавший человечиной, не пробил бы облако антисептики своим зловонным дыханием. И в этой дурманящей атмосфере я поднялся, чтобы произнести речь.

– Леди и джентльмены! – начал я. – Первым делом я должен поблагодарить всех участников за проявленный спортивный дух и готовность вступить в сражение в такой, как вы, несомненно, согласитесь, глубоко личной сфере. – (Аплодисменты.) – Ибо это было сражение, уверяю вас. Все участники состязаний, явившиеся пред вами, были весьма достойны. Я чествую их всех – я знаю, что вы тоже их чествуете. Но прежде чем объявить победителя, я попрошу у вас минуточку терпения, так как желаю прокомментировать природу этого состязания. Там, где оно зародилось, так сказать.

Память, дай скорей скрижали![37] Здесь моя необычно цепкая память подхватила меня и понесла, пока я шарил в поисках слов.

– Медики всегда весьма уважительно относились к зловонному дыханию как показателю общего здоровья, а иногда – индикатору конкретной болезни. Но по прошествии времени, с появлением новых диагностических методов представители медицинской профессии стали избегать встречи с дыханием пациента, ибо оно могло быть неприятным. Какой позор! Позор тем, кто заботится в первую очередь о личном удобстве в ущерб точности диагноза. Позор врачу, который не готов на все ради блага пациента! Знаменосцем медицины в вопросе проверки запаха изо рта выступил не кто иной, как великий сэр Уильям Ослер, вероятно наиболее выдающийся медик своей эпохи, и эта борьба длилась до самой его смерти в тысяча девятьсот девятнадцатом году. Сэр Уильям Ослер – он, несмотря на заслуженные награды, которыми осыпали его за границей, и триумфы в Соединенных Штатах, а затем в Англии, где он удостоился посвящения в рыцари его величеством королем, – (краткие аплодисменты), – родился в Канаде и до конца жизни гордо именовал себя канадцем. – (Бурные аплодисменты.) – Именно в соответствии с принципами, очерченными сэром Уильямом, я судил сегодняшнее состязание, чтобы лавры Канады достались лучшим (в смысле зловонного дыхания) канадцам. А сейчас я хотел бы – я знаю, что вы извините мою самонадеянность, – попросить вас приветствовать организатора этого состязания, мистера…

Конечно, я не знал его имени, но это было и не нужно. Раздался гром аплодисментов, и мне оставалось только неслышно бормотать что-то, пока толпа орала, а отдельные зрители выкрикивали: «Старина Пирс! Отлично! Молодец!»

Я мало что знал об ораторском искусстве, а то, что знал, почерпнул из выступлений политиканов, гастролировавших через Караул Сиу перед выборами. Я польстил всем – конкурсантам, организатору и зрителям. Я потряс изношенной погремушкой патриотизма. Теперь надо блеснуть собственным интеллектуальным великолепием. Но как? Я выбрал исторический подход.

– Зловонное дыхание – не новость в истории человечества. Свидетельств этому мало, но я осмелюсь предположить, что, когда мистер Пещерный Житель просыпался утром, отужинав накануне сырым динозавром, миссис Пещерный Житель обнаруживала, что у мужа изо рта плохо пахнет, и требовала, чтобы он пожевал мяты. (Смех, жены тычут мужей локтем под ребра.) О зловонном дыхании говорится мало в каких исторических документах, и мы можем предположить, что оно было чрезвычайно распространенным явлением и не заслуживало особого упоминания. Летописцы Средних веков, – (жена пихает мужа локтем и громко спрашивает: «Средних чего?», и он шипит в ответ: «Ну, в стародавние времена. Генрих Восьмой и эти все!»), – несколько раз упоминают интересующее нас явление. Поскольку, вероятно, мало кто из вас изучал историю Средних веков, я лишь скажу, что летописец Силос Маслянистий отмечает: патриарх Панариций из Каппадокии весьма тяжело страдал этим недугом, но даже его лучшие друзья стеснялись ему об этом заявить. Говорили, что дурной запах исходит от его гниющей души. – (Я ожидал, что это вызовет смех, но слушатели молчат. Вероятно, сухая насмешка подходит не любой аудитории; порой она пролетает мимо цели.) – Но вернемся к сэру Уильяму Ослеру… Не буду читать вам лекции об определениях, данных сэром Уильямом. Любой желающий их узнать может сделать это, сняв с полки собственный экземпляр сочинений Ослера. – (Бесстыдная лесть в адрес аудитории: вряд ли у кого из них найдется дома более полудесятка книг или полка для таковых. Но, как я уже сказал, я слышал предвыборные речи в Карауле Сиу и знаю, что невозможно переборщить с лестью в адрес среднего слушателя.) – Ослер дал подлинно классическое описание fetor oris, начиная с простого неприятного запаха от несварения и связанного с ними катарального раздражения рта, глотки и желудка. Важно отличать этот запах от характерного запаха острого стоматита, одной из основных причин которого является неумеренное потребление табака. За этим нужно следить, ибо он может предвещать pemphigoid stomatitis, который мгновенно переходит в pemphigus vegetans и, как мои ученые слушатели, несомненно, знают, приводит прямо на кладбище. – (Напугать слушателей – тоже неплохой прием. Если восторг на минуту сменится ужасом, ощущения станут только богаче.) – И это приводит нас, как вы, безусловно, знаете – ибо многие из вас уже поняли, к чему я клоню, – к неповторимому запаху pyorrhoea alveolaris, самой распространенной форме зловония изо рта, но от этого не менее достойной предстать на таком состязании, как сегодняшнее. Оно может быть просто выдающимся, уверяю вас – и полагаю, что многие из вас об этом уже знают. Его не следует путать с запахом гнилых зубов, имеющим совершенно иную природу… Далее следуют тонзиллярные воспаления, которые могут привести к чрезвычайно характерному запаху из-за скопления эпителиальных остатков в криптах миндалин. И наконец мы подходим к заболеваниям, которые ни с чем нельзя спутать, – заболеваниям носа, гортани, бронхов и легких, и я рад заверить вас, что сегодня вечером не обнаружил никаких симптомов этих тяжелых недугов. Нет, я могу вас уверить, что все участники конкурса, насколько можно судить по тем проявлениям их организма, которые я имел случай исследовать, находятся в добром здравии. Ибо дурной запах изо рта ни в коем случае не является несовместимым с удовлетворительным общим состоянием здоровья, как мы постоянно убеждаемся на опыте… А теперь, друзья мои, назовем имя победителя. – (По залу проходит шорох предвкушения.) – Я уверен, вы не хотите слушать клиническое описание этого случая, принадлежащего, согласно классификации Ослера, к одной из наиболее редких категорий. Достаточно сказать, что эта вонь – излишне напоминать, что это слово происходит от французского vogne, ибо зловонное дыхание объединяет представителей всех народов, как ежедневно демонстрируют наши политики, – (аплодисменты, свист), – эта вонь одна из наиболее примечательных в моем опыте, и встреча с ней – большая честь для меня как ученого. Итак, без дальнейших прелиминариев, – (зрители обожают, когда их уверяют, что до этого прелиминарии были, и весьма обширные), – прошу победительницу выйти на сцену и получить приз. Номер одиннадцать!

Среди аплодисментов, уханья, свиста и радостных воплей тех, кто ставил на очевидного фаворита, конкурсантка номер одиннадцать двинулась к сцене. На вид я дал бы ей лет пятьдесят. У нее было тупое выражение лица, типичное для тех, кто дышит ртом. Я сунул ей конверт, который, как мне сказали, содержал двадцатидолларовую банкноту, и отпечатанную на машинке грамоту, которую я подписал, засвидетельствовав победу. Подписался я так: «Джейсон Пик, доктор медицины, член Королевской коллегии врачей». И, подумав: «Где наша не пропадала», добавил: «Кавалер ордена Polonia Restituta»[38].

Моя работа была завершена. Зрители получили все, что хотели. Они разбились на группки – одни ставили пиво неудачливым участникам соревнования, другие им сочувствовали, третьи сгрудились вокруг радостной миссис Лимбургский Сыр; насколько я мог судить, ей остались считаные годы, чтобы насладиться своей славой.

Коротышка без пиджака схватил меня за руку: он был из тех, кто не может общаться с человеком, если не хватает его руками.

– Пойдемте, док. Вы справились – просто блеск. Молодца. Присудить награду женщине – это отличный ход. А то девочки вечно ворчат, что мальчики захапывают все себе. Мастерский ход! Но я знаю, что вам сейчас нужно. Пойдемте.

И он потащил меня в захламленную контору в глубине здания, где щедро плеснул в стакан неплохого бренди.

– Это чтобы нос прочистить, – сказал он, и я выпил залпом. Зелье и впрямь оказалось лечебным.

Позже, когда я нашел Дуайера и Джока, они осыпали меня похвалами. Они и не подозревали, что я на такое способен. Я вышел с козыря. Я шутник не хуже их самих. Моя речь была – как бы это сказать – чисто мефистофелевской. И так далее. Но лучшая новость была в запасе у Дуайера.

– Мы окончательно подобрали состав для «Фауста». Ты, Пайк, будешь дублером на роль Вагнера, а также сыграешь маленькую, но приятную роль Ученика в той сцене, где Мефистофель переодевается в Фауста. Зрители просто попа́дают, мальчик мой!

11

Репетициям «Фауста» был нанесен сокрушительный удар, когда Элейн Уоллертон, которой, естественно, дали роль Маргариты, сошла с трамвая на скользкую, обледенелую мостовую и так сильно растянула щиколотку, что ни в коем случае не могла играть. Смятение! Переполох! Бегите, бегите, скажите королю, что небо падает! В кратчайшие сроки, за неделю, дублерша Нюэла Коннор должна была освоить роль. О счастье! Она уже выучила все слова! О блаженство! Она внимательно слушала на репетициях и знает все мизансцены! Она сойдет, хотя, конечно, она отнюдь не mademoiselle Уоллертон.

И впрямь. Она гораздо лучше, хотя никто не желает признать, что дублерша может оказаться лучше примадонны. Но Нюэла Коннор выглядела как невинная девушка, в отличие от Элейн, – та, хоть и добрая душа, девственницей не была никогда. Некоторые женщины уже родятся дефлорированными. Нюэла Коннор была ирландка и приехала в Канаду недавно. Миниатюрная, но не принадлежит к неприятному типу девиц – фарфоровых куколок. Красивая типичной ирландской красотой, с густыми черными волосами и синими глазами под сенью черных ресниц. Что лучше всего, у нее был подлинно прекрасный голос – с очень легкой ирландской интонацией, а не утрированный акцент, как в мюзик-холле. Идеальная Маргарита – для всех, кроме закоренелых уоллертонистов, а их было много. Она была совершенно очевидно умна, но режиссер разговаривал с ней как с дурочкой, поскольку она раньше не играла в театре, а следовательно, по всем законам мира искусства не могла не быть глупой. Скоро стало ясно, что она отлично держится на сцене, и мало-помалу предубеждение против нее угасло.

Я влюбился в Нюэлу Коннор, будто свалился с уступа в бездонную пропасть. Мои чувства к Элейн Уоллертон увяли, как цветы, проклятые Мефистофелем. На прелести Нюэлы нашлись и другие претенденты. Но каким-то чудом я обставил их всех, и именно мне выпала честь провожать ее домой после репетиций.

Нюэла одна из всех знакомых мне девушек обладала чувством юмора. Разумеется, я встречал множество девушек, которые все время смеялись, часто – когда смеяться было особенно не над чем; за этим девичьим смехом всегда можно было разглядеть унылые лица матерей – мрачные пророчества того, какими их дочери станут со временем. Элейн Уоллертон неплохо владела искусством иронии; но когда смеялась Нюэла, это был тихий, самодовлеющий, искрящийся восторг перед бесконечной комедией жизни. Она смеялась нечасто, но мне казалось, что ее смех может зазвучать в любую минуту, и ее взгляд на мир – и на меня, конечно, – был приправлен очаровательной, скромной насмешкой. С ней можно было говорить серьезно о серьезных вещах, но всегда с ощущением, что смех вот-вот восторжествует. Я был очарован так, как никогда и не мечтал, и до сих пор вспоминаю об этом с нежностью. Нюэла была и остается любовью всей моей жизни. Я уверен, фрейдисты нашли бы что сказать неприятного о человеке, который влюбляется в двадцать четыре года и навсегда, – эта любовь меняется в зависимости от времени и обстоятельств, но проходит с ним через всю жизнь. Однако на свете много такого, чего фрейдисты не знают и что известно лишь тем, кто «воскормлен медом и млеком рая напоен»[39].

«Фауст» издавна притягивает литературоведов. Сколько бы Гёте ни протестовал, объясняя, что эта пьеса не философская, что автор ничего не «хотел сказать», что он – поэт и, подобно Шекспиру, не скован свинцовыми кандалами идеологии и пытался выразить лишь то, что нашептано его музой, литературоведы никак не могут оставить «Фауста» в покое. Казалось, все ученые Торонто, умеющие читать по-немецки, околачивались на наших репетициях и шепотом спорили в глубине зала – по временам эти диспуты так отвлекали актеров, что режиссер угрожал выгнать ученых вон. В университетах искусство всегда под угрозой – там слишком много народу, от молодежи до стариков, любят дискуссии больше, чем искусство, и трясутся над текстом: для них это питательный пеммикан[40], и они обожают его жевать.

* * *

– Мервин, старина! – кричит режиссер, сидящий за столом в зрительном зале. – Можно побыстрее? Ты очень тянешь.

– Я пытаюсь передать мысль.

– Мысль сама о себе позаботится. Поддай жару.

– Как пожелаешь, старина. – И Мервин начинает обиженно тараторить.

* * *

– Это, конечно, чрезвычайно далеко от Гёте. Столько всего выброшено! Ты заметил?

– О да. Я досконально знаю текст. Но чего и ждать от этих театральных деятелей.

– Конечно, почтенный Geheimrat[41] сам был театральным деятелем. Двадцать лет управлял придворным театром в Веймаре. Ты знал?

– Разумеется, знаю! За кого ты меня принимаешь? Я впитал «Фауста» с материнским молоком, извини за неделикатность. Но Гёте никогда не ставил собственные пьесы. Ему приходилось ставить всякий мусор, чтобы забавлять придворных. Наконец он подал в отставку, не желая работать над пьесой «Le Chien de Montargis, ou la Foret de Bondy»[42].

– Прошу прощения?

– «Пес Монтаржи», автор Пиксерекур. Не слыхал? Пёсья пьеса. В главной роли – дрессированная собака, разоблачающая негодяя. Гёте этого не потерпел. Он не любил собак.

– А, понятно. Конечно, это не моя эпоха.

– Мне не нравится, что перевод очень плохой. И в самом деле порезан как черт знает что.

– Ш-ш-ш! Здесь дамы!

* * *

– Эта крошка Коннор, ты знаешь… Здесь что-то не так. Как ты думаешь, может, она спит с Форсайтом?

– Девушка? Ты с дуба рухнул.

– Я бы предпочел Дульче Моул. Она зря пропадает в роли Лизхен.

– Ее муж, старый Декорум, с тобой согласен.

– Почему ты его так назвал?

– Потому что на сцене он как деревяшка, чисто для декорации. Впрочем, его можно использовать в Голсуорси – там много таких ролей. Но еще из-за Дульче. Ну ты понял – Дульче и Декорум. Дошло?

– Боюсь, что нет.

– Ну как же! Ты что, не помнишь: «Dulce et decorum est pro patria mori»?

– Это что такое?

– Это Гораций. Я думал, все знают. «Сладостно и достойно умереть за родину».

– А Моулы тут при чем?

– Госссподи! Дульче и Декорум. Потому что ее зовут Дульче и она весьма сладостна, а он – декоративен. Ну, дошло наконец?

– Так себе шуточка, если хочешь знать.

– Уже не хочу.

* * *

– Фы, конешно, согласны с тем, што я скашу: они пытаются исобрасить Walpurgisnacht[43], но при этом полностью фыкидыфают Proktophantasmist[44], а это душа фсей пьесы. Пуфф! Мертфа! Софершенно мертфа! Это упущение префращайт фсю сцену – фозмошно, фсю пьесу – ф Travestie![45] Я не пойту смотреть. Фо фсяком случае, на премьеру точно не пойту.

– Но им бы все равно не удалось найти подходящего актера и изобразить Проктофантасмиста на сцене надлежащим образом… как следует… с полным пониманием…

– Если пы они попросили меня, я пы сам попытался, хоть моя феликая скромность… э… как это? dazwischenkommen…[46] Какое слофо я искайт?

– Вмешательство? Вмешалась? В общем, помешала бы присущая вам скромность. И еще вам пришлось бы сбрить бороду.

– По срафнению с Гёте таше порота… Как это кофорят… пестелица.

– Sehr Umgangsprachen![47]

* * *

В общем, «Фауст» был поставлен и получил широкое одобрение, доказав, что «Гильдия актеров» в самом деле серьезный коллектив, стремящийся донести до жителей Торонто шедевры мировой драматургии; и это во времена, когда гастролирующие труппы из Англии и Штатов реже навещают город из-за растущих расходов и жестокой конкуренции со стороны кино. Нас хвалили за оригинальные декорации в виде силуэтов, представляющих Нюрнберг, ведьмину кухню, тюрьму Маргариты и все остальное, по необходимости; силуэты выделялись на фоне искусно освещенного занавеса, создавая «впечатления» вместо грубых «изображений». Хвалили и музыку, сочиненную великим доктором Декурси-Парри. Бедного Мервина Рентула критики сбросили со счетов, обозвав «деревянным»: они не знали, как трудно не выглядеть деревянным, когда рядом с тобой на сцене Дарси Дуайер, собравший все лавры в роли Мефистофеля. Нюэлу Коннор превозносили как новую звезду, открытую «Гильдией актеров», и кое-кто совершенно нетактично замечал, что она смотрится на сцене гораздо лучше некоторых других актрис; критики – не джентльмены. Совершенно неожиданно похвалили и меня в одной из газет; правда, в таких терминах, которые меня совершенно не обрадовали.

В именованной роли я появлялся только единожды, в самом начале пьесы. Фауст уходит, оставив мантию и шапочку, а Мефистофель надевает их и говорит с Учеником, который приходит просить совета по поводу занятий. Ученик держится раболепно – таких можно встретить среди магистров и аспирантов в сотнях университетов; он соглашается на все предложения дьявола. А прежде чем уйти, просит мнимого великого ученого написать что-нибудь у него в книге. У нас вышел длинный бессмысленный спор о том, что это может быть за книга. Неужели альбом для автографов? Очень вряд ли. Возможно, томик Аристотеля. Мефистофель берет книгу и дальше, по пьесе, пишет в ней. Именно тут происходил один из звездных моментов Дарси: он брал книгу и плевал в нее. Да не притворным сценическим плевком, а по-настоящему, смачно харкал. После чего Ученик почтительно берет книгу и читает то, что там написано: «Eritis sicut Deus, scientes bonum et malum». Оказывается, слюна Сатаны образовала на странице слова Змея, обращенные к Еве: «Будете, как Бог, знать добро и зло». Ученик в восторге уходит. Мефистофель злорадствует.

Вот что написали в торонтовской газете «Дейли мейл»: «Мистер Джонатан Халла представил подлинно готический образ Ученика, но решение режиссера включить его видную археологическую фигуру в последующие сцены массовки было, вероятно, не слишком удачным».

С того дня Нюэла постоянно припоминала мне «археологическую фигуру». Что это значит? Высокая? Костлявая? С большим носом? Я решил, что это означает «средневековая», в противовес «античной», и на такой интерпретации настаиваю по сей день. Конечно, в сцене Вальпургиевой ночи я выложился весь – я выступал в хоре чародеев, голый до пояса и выкрашенный в зеленый цвет. Я просил Ангуса дать мне самому раскраситься в зеленый, но он не согласился: ему нравилось растирать мою грудь, и у меня не хватило духу отказать ему; впрочем, я принял меры предосторожности, чтобы он ограничился торсом.

Последствия «Фауста» для меня были таковы: меня вызвали к декану медицинской школы. Он держался по-отечески: оказалось, что от меня многого ожидают, что я подаю большие надежды, а нынешний, четвертый курс – решающий в судьбе студента. Если я буду терять слишком много времени… О, на весьма достойную цель, и лично он рад видеть студента, чьи интересы простираются за пределы профессии, – но он советует забыть о «Гильдии актеров», пока я не закончу учебу и не поставлю свою профессиональную карьеру на твердые рельсы. Хотя даже тогда, сказал декан, в том, что касается появления на публике, никакая осторожность не будет чрезмерной. В театре есть некое легкомыслие, почти двуличие. Он, декан, уверен, что я понимаю его точку зрения, а также то, что он искренне беспокоится о моем будущем.

Я понял, что это приказ, хоть и изрядно подслащенный. Назад в борозду. Закончи с отличием и с дипломом первого класса, если получится.

С Нюэлой обошлись не так деликатно. Женщины в медицинской профессии все еще были редки, и Нюэлу предупредили в письменном виде, что, если основная сфера ее интересов – театр, ей лучше перевестись в другое место, более подходящее для подобной карьеры.

Мы с ней обменялись впечатлениями, обругали старших и вышестоящих и подчинились приказу.

12

Мы стали любовниками в полном смысле этого слова. Точнее, настолько полном, насколько позволяло то обстоятельство, что она жила в общежитии для женщин, а я – в пансионе. Но любовь всегда найдет путь: когда мы могли себе позволить, то есть не чаще чем раз в три-четыре недели, мы снимали номер в гостинице «Форд» на вторую половину дня субботы, и он становился для нас Обителью Нег[48]. Потом мы шли вкушать вечернюю трапезу, обычно в ресторан Чайлда, где кормили хорошо и дешево. По особо торжественным случаям мы отправлялись в ресторан мисс Милличамп на Блур-стрит; у мисс Милличамп было доброе сердце, и, мне кажется, студентам она накладывала порции гораздо больше обычных.

Я узнал, что отец Нюэлы – юрист в графстве Корк. Семья, похоже, была обеспеченная. Нюэла хотела учиться на врача, и родители, как ни трепетали их католические души, позволили ей – и даже позволили отправиться в Северную Америку вместо Дублина или Англии: Нюэла убедила отца с матерью, что Северная Америка сильно опередила их родину в плане медицины или, по крайней мере, обучения медиков. Но родители выдвинули одно условие: они позволили дочери учиться в Канаде, но ни в коем случае не в Соединенных Штатах, где девушке гораздо легче забыть свое монастырское воспитание. Ученая дочь! Конноры наполовину испуганы и наполовину в восторге. Впрочем, созналась мне Нюэла, католическую веру ее родителей сильно подточило образование и обеспеченная жизнь; они хотели, чтобы дочь оставалась католичкой – в заботе о ее добродетели, – но сами не были такими уж верными чадами католической церкви.

Я водил ее с собой на службы к Святому Айдану, и она объявила, что они очаровательны и намного превосходят упрощенные обряды католической веры. Она не смеялась, но в глазах у нее что-то прыгало – только не пресловутая ирландская искорка, опошленная Голливудом. Неужели отец Хоббс и правда верит, что хлеб и вино причастия становятся телом и кровью Христа? В Ирландии многие относятся к этому скептически, хотя, конечно, молчат при священнике и при простых людях, получающих от веры огромное утешение. Как очаровательно, что это убеждение до сих пор сохранилось в Канаде, и притом в церкви, которая не… ну, не совсем истинная. О, она, Нюэла, прекрасно понимает, почему многие не хотят быть католиками, – это значит скушать догмат о непогрешимости папы, а он может стать поперек горла, хотя Пий XI – очаровательный старичок, просто душка. Знаю ли я, что от рождения его звали Ахилл Ратти и что после его избрания папой семейство Ратти внезапно разбогатело? Птицефермы и все такое? Разумеется, это святое чудо, что Господь так щедро распространил Свое благословение на родственников Своего наместника на земле. Сухая насмешка.

Мне кажется, наша любовь только выиграла оттого, что нам приходилось учиться изо всех сил. Посвящать любви двадцать четыре часа в сутки – это может быть идиллией в течение одного лета, но сладостное взаимное чувство, растянутое во времени, – гораздо бо́льшая роскошь. И конечно, каждое лето Нюэла уезжала в Ирландию, к родителям, поскольку очень любила их и собиралась вернуться на родину после получения диплома врача и провести там остаток жизни. Об этом мы с ней не говорили. Время покажет. Пока ее не было, я тосковал по ней, писал ей письма и любил ее еще больше – ибо воздержание обостряет аппетит.

Так Торонто стал для нас местом, освященным нашей любовью. Но, навещая Дуайера, я узнал про оборотную сторону Города церквей. Роль Мефистофеля сильно повлияла на Дарси: он всегда любил изображать дьявола, а теперь отточил это искусство до такой степени, что порой становился однообразен.

Грех был его любимой темой. Что такое грех? Как можно опознать его в мире, где представления о нем столь различны? Дарси разрабатывал вопрос с богословской точки зрения: грех – намеренное неповиновение известной нам Божьей воле. Да, но как узнать, в чем заключается Божья воля?

У Джока был свой ответ на этот вопрос. Он объявил себя последним манихейцем. Он верил, что мир – площадка сражения между добром и злом и что зло – ощутимая реальность, а не просто мозговая абстракция. Дьявол был достойным противником Бога. Дарси и Джок часто спорили об этом, иногда интересно, а иногда скучно. Именно Джок, самопровозглашенный дегустатор грехов, потребовал демонстрации на опыте, и в поисках вещественных доказательств они с Дарси ночь за ночью прочесывали улицы в поисках греха.

Чаще всего они паслись на Джарвис-стрит: когда-то здесь жили респектабельные люди, но теперь дежурило множество проституток. Почему, думал я каждый раз, отправляясь в экспедицию в компании двух исследователей, почему, говоря о грехе, первым делом вспоминают о сексе и почему он, кажется, обитает в темноте? На основе своих фрейдистских убеждений я мог бы много чего сказать, но помалкивал, желая увидеть, что обнаружат эти безумцы в ходе ночной охоты.

Иногда Джок заводил разговор с проституткой и расспрашивал о ее ремесле. Она принимала его за клиента и отвечала старательно, как могла, пока не обнаруживала, что он хочет только разговаривать; тогда она могла наброситься на нас, и нам приходилось спасаться бегством. Она кричала, что ее «дружок» с нами разберется. Сукины дети! Заставляют девушку терять время! Суют нос не в свое дело!

Джок время от времени предлагал заплатить за информацию, но, поскольку жил на скудное жалованье школьного учителя, предпочитал платить натурой. Натурой в его случае были кульки карамелек, которые он с трогательной невинностью предлагал выбранной информантке.

– Возьмите карамельку, дорогая, – говорил он, подойдя к какой-нибудь толстухе, слишком ленивой, чтобы работать на кухне, и слишком тупой, чтобы устроиться куда-нибудь в контору. – Поговорите со мной. Я хочу задать вам несколько вопросов.

Конечно, скоро о нем знали все. Когда он приближался к очередной девице, она кричала: «Только не за конфеты!» – и убегала. Время от времени девицы поднимали ор: «Карамельщик идет!» – и разражались смехом, в котором, по словам Дарси, отчетливо звучал зловещий оттенок. Иногда в нашу сторону направлялись мужчины, несомненно сутенеры, и приходилось спешно отступать.

Сам Дарси не подходил к проституткам. Его неприязнь к женской сексуальности никогда не проявлялась в общении с женщинами-друзьями, но становилась почти осязаемой при столкновении с уличными феями, которые могли показаться привлекательными только с голодухи. Пока Джок пытался выудить у женщин исповеди в обмен на конфеты, мы с Дарси стояли поодаль; на нас были темные плащи, и неудивительно, что проститутки принимали нас за полицейских осведомителей, а может, и просто за полицейских – с какого-то другого участка, с которым они не успели «договориться» деньгами или натурой.

Дарси оказался не таким простаком, каким я его считал. Простаком на самом деле был я, когда предполагал, что он ничему не научился на своей работе, кроме тонкостей валютного обмена. Он разбирался в займах, ценах на недвижимость, ипотеках. Его банк выдал несколько ипотечных кредитов, имеющих прямое отношение к поискам греха.

– Что происходит в этих домах? Официально мы не знаем. Но банк, получающий информацию только из официальных источников, долго не продержится. Сама скорость, с которой выплачиваются эти кредиты, подозрительна. Люди, платящие взносы по ипотеке с такой готовностью и часто до срока, – это либо кристально честные, каких мало, да они, как правило, и не берут займов, либо те, кто не хочет лишнего внимания и лишних вопросов… По крайней мере один ипотечный кредит наш банк выдал дому, который предлагает заинтересованным клиентам детей, причем совсем маленьких. Есть люди – немного, но есть, – готовые сдать своих детей напрокат в такой дом, а потом забрать, не сказав ни слова. Конечно, если ребенка покалечат, это чревато неприятностями для всех участников, но об этом заботятся. Знаешь ли ты, Пайк, что за такими заведениями приглядывает особый врач? Он сам употребляет наркотики в больших дозах и потому лишен права лечить обычных больных, но штопает и латает в нескольких публичных домах, где наши достопочтенные граждане могут слегка увлечься. Неприятное занятие, но позволяет врачу оплачивать свою аддикцию. Искалеченный ребенок обходится дорого… Есть еще по крайней мере два дома – я говорю только о тех, что известны моему банку, – где предлагаются грубые забавы любителям этого дела. Хочешь, голые девицы привяжут тебя к кровати и выпорют? Пожалуйста, только плати. Хочешь сам выпороть обнаженную девицу? Это будет дорого, но возможно. Хочешь просто грязных разговорчиков, потому что твоя жена – столп респектабельности и даже слово «задница» не позволяет тебе произносить? Пожалуйста, найдется и по этому делу специалистка; она не слишком изобретательна, но и большинство ее клиентов – тоже. У нее ты получишь пятнадцать минут грязи за тридцать долларов; при этом она сидит за ширмой, поскольку ее вид охладил бы похоть и у гориллы. Вообще эта женщина могла бы стать великой гетерой, будь у нее нужные задатки, но я не сомневаюсь, что их нет. Но раз она владеет языком сексуальных намеков, то могла бы брать по сотне долларов за полчаса с истинных словесных сладострастников. Сколько из этих женщин знают хоть что-нибудь о словесном распутстве, например о языке Теофиля Готье? Какая карьера открылась бы ей! И не пришлось бы шлепать мясом о мясо в кровати.

– Такое встречается в Европе, но, осмелюсь сказать, не на нашем континенте, – сказал Джок. – Американцы стерли пыльцу невинности с английского языка. Я знавал женщину, которая заставляла мужчин кончать за десять минут, просто разговаривая с ними. Она жила в Винчестере, всего за несколько улиц от того места, где когда-то обитала Джейн Остин. Подлинно волшебница. Вот это истинная фелляция, настоящий блуд языком. У Джейн Остин чувство языка было получше, чем у многих прославленных поэтов. Сложись ее жизнь по-другому, она могла бы стать настоящей чародейкой непристойных речей. Высшего порядка. Но все же не будем жаловаться на то, что у нас есть. Торонто отнюдь не отстает на греховном фронте.

– Но почему вы обсуждаете только секс? – спросил я. – Ведь он, несомненно, лишь часть, может быть – малая часть того, что можно назвать грехом.

– О, разумеется. Но эта часть больше всего интересует людей. Финансовые грехи ужасно скучны, и, чтобы оценить их по достоинству, нужно владеть математикой. Да, финансовые грехи могут быть жестокостью к кому-нибудь, могут разорить человека, но драмы в этом нет, за исключением случаев, когда жертва кончает самоубийством.

– Ну, ты как-то принизил мои конфетные опросы, – сказал Джок. – Ты обосновал заявку этого города на добротный рутинный грех блуда. Дух Аримана, несомненно, ощущается здесь – нагрев средней силы, я бы сказал. А твой банк, случайно, не держит ипотеку на чей-нибудь огуречный дом?

– Я не знаю, о чем ты говоришь.

– Ага. Я рассказывал, что провел некоторое время на французском флоте, а также на русском флоте, прежде чем меня отозвали в Англию в четырнадцатом году. Русские сослуживцы-офицеры были со мной очень любезны. Представили меня своим невестам и своим любовницам – те и другие были очаровательны. Во Франции я получил некоторый опыт в приобретении наемных удовольствий и именно там открыл, что поднесенные в подарок bon-bons часто творят чудеса с веселыми девицами в хороших заведениях. Если я добавлял кулек bon-bons к оплате по установленному тарифу, девица особенно старалась. Именно поэтому сейчас я использовал карамелечный подход. Торонтовские карамельки, несомненно, эквивалентны парижским бонбошкам, не так ли? Но в Санкт-Петербурге я нашел нечто такое, что мне и в страшных снах не снилось. Ариман обитал там и властвовал… Как-то ночью после ужина в офицерской столовой, когда мы все были при полном параде – в двууголках, с саблями, обшитые таким количеством золотых галунов, что фабрике Станиславского не выработать и за месяц, – несколько русских аристократов (или, во всяком случае, людей из очень хороших семей) предложили мне поучаствовать в новой игре. Игре, которая имеет отношение к артиллерии. Я, конечно, согласился. Мы отправились в некий дом на тихой улице, и вскоре я и мои спутники очутились в комнате с типичной безвкусной отделкой из парчи и золота в компании двух девиц, на которых были только чулки и туфли. Девицы предложили нам шампанского. Мы в тот день уже выпили много шампанского, поэтому нам принесли коньяку, и мы стали пить его в большом количестве. Потом началась артиллерийская игра. Одна из девиц растянулась на длинном столе, а другая принесла огурец и ловко обстругала его так, что одна половина превратилась в заостренный конец, а другая сохранила свой натуральный зеленый вид. Затем та, что обстругивала огурец, вставила его во влагалище той, которая лежала, раздвинув ноги и приподняв колени. Приготовления к игре закончились. Оказалось, что это состязание: каждый из нас по очереди бил лежащую саблей плашмя по животу, отчего она, естественно, поджималась и выталкивала огурец; он летел через всю комнату, и вторая девица отмечала мелом на ковре дальность и инициалы стрелявшего. Каждому дали один подход, и тот, у кого огурец улетел дальше всех, был объявлен победителем. Приз состоял в том, что победитель ничего не платил, а всем остальным пришлось раскошелиться в уплату за коньяк и конкурс. Вышло недешево, но, посмотрев на покрасневший живот девицы, которая, так сказать, работала пушкой, я понял, что она честно заслужила свои деньги… Конечно, я рассказываю недостаточно красиво, но, как я уже сказал, в той комнате обитал дух Аримана. Сигарный дым, запах пролитого спиртного, торжествующие крики каждого стрелка по очереди – я в жизни не слышал ничего ужаснее, даже потом, на войне. Этот смех и болтовня доносились словно прямо из ада. Именно в ту ночь я стал манихейцем. Когда мы уже уходили, заводила нашей компании схватил в объятия девицу, работавшую пушкой, и смачно поцеловал в губы. Я шел прямо за ним и видел ее глаза. В них не было ни отвращения, ни униженности, ни сознания омерзительности нашей забавы. Лишь покорство злой судьбе, да и оно длилось только миг, сменившись фальшивой веселостью купленной шлюхи… Скажу честно, это открыло мне глаза. Та сцена до сих пор встает у меня в памяти, когда при мне болтают чушь о сексуальных удовольствиях. Для кого оно – удовольствие? Кто может сказать наверняка?

– Скажи мне, Джок, – проговорил Дарси, и меня поразил жар его взгляда – таким я никогда не видел его раньше, – вы поранили ей живот? Ведь сабли наверняка были острые.

– Да, но, конечно, мы били плашмя. У одного-двух человек из нашей компании рука была не слишком тверда, и, кажется, девушку поцарапали в паре мест. Когда мы уходили, она чем-то промокала ранки.

– А сам ты как себя показал?

– Я был третьим из семи. Играть надо так, чтобы выигрывать, в чем бы ни состояла игра.

Дарси поглощал виски в большом количестве.

– Я тебе кое-что расскажу. Это случилось несколько лет назад в Константинополе, еще до того, как он стал Стамбулом.

И он рассказал историю о некоем паше или каком-то другом правителе, который хотел развлечь его и продемонстрировал чрезвычайно мерзкое зрелище с участием рабыни – считается, что в наши дни нет рабства, но оно есть, – осла и спелой смоквы. Возможно, я бы даже поверил, но именно такую историю я читал у Рабле. Дарси вечно старался оказаться греховнее всех и потому иногда врал безрассудно. Мне показалось, что Джок уже слышал этот рассказ при других обстоятельствах; он нелюбезно уснул, пока Дарси расписывал в деталях непристойности и жестокости.

13

– Вы знаете моего крестного отца, доктора Джонатана Халлу.

– Гил, мы знакомы много лет. Он приглядывает за моими капризными легкими. Ты видишь, как почтительно я к нему обращаюсь и при каждом удобном случае именую доктором.

– А ты, дядя Джон, я полагаю, видел статьи Хью в «Голосе»?

– Разумеется. Я их постоянный читатель. И, да будет мне позволено сказать, поклонник.

– Ты гляди, какое общество взаимного обожания, – заметила Эсме. – Дядя Джон, а мои статьи вы не читаете?

– Кажется, Эсме, я читаю больше о тебе, чем тебя. Ты прогремела как участница феминистического движения. И еще ты не бывала у меня уже… месяца два, наверно.

– Серию «Торонто, которого больше нет» пока решили придержать. Ею заведует Гил. Он считает, что она отбилась от рук.

– Я ничего подобного не считаю, – ответил Гил. – Но она явно начала перерождаться в серию пыльных мемуаров. В конце концов, мы газета, а не архив Доминиона.

– Наверное, это я виноват, – сказал Хью Макуэри. – Вероятно, я переоценил любопытство и терпение наших читателей.

– Это потому, что ты учился журналистике в газете «Шотландец», – заметил Гил.

– Именно поэтому «Шотландец» чуть не скапутился, – сказала Эсме. – Чтобы его спасти и перелицевать, понадобился новый владелец. Канадец, кстати.

– Кто это сказал, что ни одна газета еще не разорилась из-за того, что недооценивала интеллект своих читателей? – спросил Макуэри. – Не Менкен ли?

– Это давно уже не так, – ответил Гил. – Тупых нынче развлекает телевидение. У прессы более высокая цель.

Началась перебранка. Эсме объявила, что Гил хочет превратить «Голос» (во всяком случае, ту часть, за которую отвечает, – отдел культуры и литературы) в подобие «Нью-Йорк таймс», а этого никто не потерпит. Макуэри в ответ начал петь дифирамбы газете «Манчестер гардиан» – такой, какой она была раньше, твердо отмежевываясь от нынешней. Гил настаивал, что газета может быть одновременно серьезной, популярной и читабельной; надо только найти журналистов, которые умеют писать. Я устранился из дискуссии, поскольку вовсе ничего не знал о газетах и об их возможностях. Я стал думать о людях, приглашенных вместе со мной на субботний ужин. Воскресных вечеров как таковых у них не бывает – в воскресенье они работают на понедельничный выпуск газеты.

Коннор Гилмартин – мой крестный сын, дитя Брокки, моего друга детства, ныне почтенного старшего преподавателя в университете Уэверли и автора нескольких значительных трудов по литературоведению. Брокки и его жены Нюэлы, некогда любви всей моей жизни, а теперь оплакиваемой, утраченной; это не так горестно, как кажется, ибо каждому старику (а я – статистически и согласно законодательству – уже старик) положено иметь утраченную любовь; она идет в комплекте с водянистыми выцветшими глазами и волосами в ушах. Возможно, Коннор на самом деле – дитя моих чресел; я никогда не говорил об этом с Нюэлой, но это не исключено; безусловно, у Коннора длинное поджарое тело, и сложением он совсем не похож на коротенького, крепенького валлийского пони – своего предполагаемого отца. У него и нос большой, как у меня. Мой сын. Гляжу ли я на него затуманенным взором, жажду ли заключить в объятия и признать своим? Нет. По-моему, все и так хорошо.

Мы дома у Коннора – в квартире, где он живет с Эсме, своей молодой женой. Квартира с виду дорогая и обставлена тоже дорого – вероятно, в основном по вкусу Эсме. Здесь все добротно, но не изысканно. Попадаются отдельные антикварные вещи, но явно купленные в модном магазине: все они изготовлены между 1760 и 1820 годами; все небольшие, изящные, хрупкие, не предназначенные для использования. У современной же мебели деловой вид, свойственный нашему времени, то есть 1985 году; она приятная, но безликая, как персонал в хорошей гостинице. Во всем доме не найти ни одной приличной картины. Вообще картины тут есть, но ни одну из них я не повесил бы у себя. Это все канадские акварели в диапазоне 300–400 долларов, и на стенах никакого цвета они образуют приятные безликие цветные пятна. Книг я не вижу, – если они и есть в этой квартире, то где-то в других комнатах, а книги в ней должны быть, ведь Гил и Эсме оба пишут, а у Гила к тому же отчасти литературная родословная. Но эту квартиру нельзя назвать уютной норкой книжных червей. Да и с какой стати? Ее хозяева – современные молодые, ну или моложавые люди, а я – старый пердун с допотопными представлениями о том, чем должен окружать себя мой сын.

Для Эсме эта обстановка очень подходит. Эсме достаточно образованна, чтобы хотеть красивых антикварных вещей, но недостаточно, чтобы у нее выработался определенный вкус. Современная мебель идеально отражает ее дух: она добротна, хорошо сделана, функциональна и на вид приятна, хотя и не поражает оригинальностью. Но эта мебель могла бы принадлежать тысячам других молодых жительниц Торонто, высокооплачиваемых специалисток, – и в ней не пришлось бы менять ни единой нитки, ни единой щепки. Картины явно покупал человек, понимающий, что в доме должно быть искусство «ручной работы», но к искусству совершенно равнодушный. Еда и напитки, впрочем, безупречны, Эсме подает их на стол и убирает со стола без малейшей суеты. В выборе еды и вина не просматривается ни капли вымученной изысканности. У Эсме хорошие манеры в современном стиле: она откровенна и деловита, но искренне заботится о гостях и о том, что может им понадобиться. Девушка, у которой сотня хороших качеств (включая внешность), десятка два плохих и еще три десятка таких, которые могли бы принадлежать кому угодно. Меня немножко раздражает ее манера каждую минуту называть меня «дядя Джон». Она мне даже не сноха, и я считаю, что эта фамильярность переходит границы.

Но почему? Отчего я питаю к Эсме тайную неприязнь и сам пытаюсь бороться с этим чувством как недостойным и потенциально вредным? Почему я зорко наблюдаю за ней и вслушиваюсь в каждое ее слово, готовый к броску при каждом неудачном обороте фразы, каждый тривиальной оплошности, каждом недостатке? Может, потому, что она из небогатой семьи? Если, конечно, владельцев преуспевающего огородного хозяйства в Сент-Кэтринс можно по нынешним эгалитарным временам считать небогатыми. Неужели я, мальчик из Караула Сиу, стал жителем Торонто и снобом и теперь смотрю свысока на «провинциалов»? Ужасная мысль; почему же я не могу мысленно относиться к Эсме с той же вежливостью, с которой отношусь к собственным пациентам? Но я уверен, что внешне веду себя с ней безупречно. Я говорю себе, что я, подобно доктору Сэмюэлу Джонсону, воспитан чересчур хорошо – моя вежливость переходит в ненужную скрупулезность.

Что касается Хью Макуэри, я не соврал, сказав, что регулярно читаю его статьи в «Голосе». Он пишет как ученый человек, умеющий донести свою ученость до читателей и при этом воздержаться от покровительственного тона. Он пишет о религии не так, как некоторые журналисты, видящие в ней мишень для насмешек, но и не так, будто она заслуживает особо бережного обращения в большей степени, чем наука, образование, политика или искусство; он не потерял головы во время скандала со свитками Мертвого моря, а о фундаменталистах высказывается так, словно они люди, а не дикари, достойные лишь жалости и смеха. В общем, он первоклассный журналист.

Время бессильно что-либо сделать с его лицом, словно отражающим хроническое несварение желудка (аппетит у Хью – как у беженца, только что выпущенного из лагеря), с мятой одеждой, покрытой пятнами от еды, галстуком-тряпкой и потертыми ботинками. Но кого это волнует? Что с того, что Хью, кажется, никогда не причесывается и не моет голову? У него такие редкие волосы, что за ними можно и вовсе не ухаживать. Что с того, что очки его выглядят так, будто их уронили в картофельное пюре, а потом плохо вытерли? Его искрометный, плавно текущий разговор, размах его идей, блестящие острословицы, которые он складывает на лету, его лукавые шутки и чарующий эдинбургский акцент перевешивают все. Он такой говорун, что порадовал бы сердце старого Родри Гилмартина, и меня не удивило, что он оказался близким другом внука Родри.

– Спасибо, Эсме, еще немножко пирога с мясом и почками, пожалуйста. Ты сама пекла? Ах, какая ты умница, настоящая хозяйка. Еще вина? О да, с удовольствием. Прекрасное beaune, отлично подходит к пирогу. Гил, нам, холостякам, редко удается так роскошно поужинать. Мы завидуем вам, женатым, верно, доктор Халла?

– Да-да, несомненно.

– Хью, не прибедняйся, – сказал Гил. – Мы столько тебе платим, что ты мог бы так ужинать каждый день. Что тебе мешает?

– Врожденная каледонская скупость, милый. Когда я трачу деньги на себя, это причиняет мне почти физическую боль. Я уверен, это объясняется составом шотландского воздуха. Я нетипичный шотландец: мои родители были весьма обеспеченны, поскольку отец дослужился до главного инспектора сыскной полиции, а также унаследовал кое-какую недвижимость. Проницательный человек. В детстве я пользовался всевозможными удобствами и немалой роскошью. Я получил прекрасное образование и горжусь красной мантией университета Сент-Эндрюс. Я без труда нахожу работу, и всегда с высокой оплатой – хотя, уверяю вас, доктор Халла, отнюдь не с той вавилонской роскошью, о которой только что заявил Гил. Нет, по сравнению с легендарными шотландцами я, безусловно, живу очень хорошо. И все же… и все же я скуп, как сам дьявол, и расстаюсь с деньгами так, словно они даже не кровь моя, а мой костный мозг. Я думаю, это что-то в воздухе к северу от Твида. Мы, шотландцы, бережем гроши, как бельгийцы едят конину, – организм требует. Или я выражаюсь чрезмерно экстравагантно?

– Кажется, Хью, это твоя единственная экстравагантность, – сказала Эсме. – Помоги мне унести тарелки, и сможешь понаблюдать, как я заканчиваю суфле: судя по запаху, настал момент, когда оно требует всего моего внимания.

– С удовольствием, – сказал Макуэри. Он относился к Эсме с галантностью, удивительной в таком неопрятном, нечистоплотном человечке.

Мне очень хочется понять, почему я не люблю Эсме. Нет, это не совсем точно сказано: я отношусь к ней нормально и даже считаю ее сексуально привлекательной – это не пристало крестному отцу, но в своих тайных записях я могу быть откровенен. Но я не полностью доверяю ей – и опять-таки не знаю почему. Может быть, боюсь, что она вытянет из меня какие-нибудь подробности о том деле в приходе Святого Айдана, которые я не хочу обнародовать. А все, что знает Эсме, рано или поздно будет опубликовано. Публикация паче гордости.

Ужин превосходен. Сначала хороший прозрачный бульон, а потом пирог с мясом и почками – обстоятельный, но не чересчур тяжелый. Сейчас мы едим салаты, пока Эсме наносит последние штрихи на суфле. Суфле прибывает на стол – само совершенство. Вслед за beaune Гил приносит коньяк, и разговор обращается на серию статей о прошлом Торонто, которую, по словам Эсме, задерживает Гил.

– Стоит ему сказать слово, и я мигом вернусь к вам, дядя Джон, – говорит Эсме.

– Но почему именно ко мне? Я не большой специалист по истории города.

– Нас интересует не столько история, сколько атмосфера, – отвечает Гил. – Город поразительно изменился в двадцатом веке. Почти колониальная атмосфера тысяча девятисотых годов практически исчезла…

– Нет-нет, – перебивает его Макуэри. – Она все еще есть, только надо знать, где смотреть.

– Да, но где смотреть? – спрашивает Эсме. – Судя по тому, что мне рассказывали, многие обычаи, которые считались в обществе обязательными, исчезли без следа. Но что это были за обычаи? Когда я спрашиваю, люди экают, мекают и говорят, что не помнят. Почему они не помнят? Священный долг каждого – запоминать все, что можно, обо всем, что попадается на глаза.

– Я знал двух очаровательных пожилых дам, которые владели последним конным экипажем в Торонто, – говорю я. – Кажется, его можно было увидеть на улицах вплоть до тысяча девятьсот тридцатого года. Вероятно, лошади пали от старости. Но я припоминаю, как пожилые барышни Мортимер-Кларк говорили кому-то в моем присутствии, что Торонто, который они помнят, давно ушел в прошлое. Подумать только, люди теперь запирают дверь, когда уходят из дома! Будто кто-то может взять и войти в дом! Будто в доме нет слуг, которые остановят пришельца, даже если он зайдет.

– Да я и сам слыхал весьма причудливые рассказы, – сказал Макуэри. – Знаете улицу Святого Георгия? Она полна шикарных особняков – ныне обветшалых и служащих жильем для студенческих братств. Ну так вот, кто-то рассказывал мне, как попал на званый ужин в один из этих дворцов плутократии. Точнее, пригласили жену моего знакомого – сам он был священником и не имел в семье права голоса. Он говорил, что гости были во фраках, а в те времена это уже редкость. Насколько я помню, его рассказ относился к тысяча девятьсот двадцать пятому году. Гостей было двадцать человек. Они ели и пили на славу. Потом пришло время подавать фрукты и орехи, и тут кто-то поскребся в дверь. Хозяйка сказала: «Войдите», и вошла маленькая девочка в девственно-белом платьице. Она спросила: «Мама, можно, я присоединюсь к тебе и твоим друзьям?» – а мама ответила: «Конечно, дорогая, иди сюда и посиди со мной». Вы можете себе представить, что прием устраивался в честь этой девчушки? Первый выход бедняжки в свет! Среди гостей не было ни единой души моложе сорока. Вот это я понимаю, племенной ритуал!

– Хью, ты все сочинил! – воскликнула Эсме.

– Никоим образом! Если ты настаиваешь, я завтра пришлю тебе этот рассказ в письменном виде, заверенный нотариусом.

– Боже!

– Все эти древние ритуалы отошли в прошлое, и очень хорошо, – заявил Гил.

– Не совсем, – поправил Макуэри. – Венгры его все еще соблюдают. Каждый год они устраивают бал, на котором представляют своих дочерей лейтенанту-губернатору – ближайшему к ним подобию королевской власти. Но насколько мне известно, и у них это действо понемногу отмирает. Некоторые девушки упираются и не желают в нем участвовать.

– Видишь, Эсме, это с Хью нужно говорить о Торонто, которого больше нет. Хью знает о нем гораздо больше меня. Я никогда не имел доступа в те возвышенные круги, о которых он рассуждает с таким знанием дела.

– Да, но ты знал всю богему, – ответил Гил. – Художников и особенно музыкантов. Ты встречал их на воскресных вечерах у Дам. Ты рассказывал моим родителям.

– У дам? Что это за дамы? – Есть такое выражение – «навострить уши», и я отчетливо увидел шевеление под волосами Эсме, а там нечему было шевелиться, кроме ушей.

– Вы не слыхали о Дамах? – сказал Макуэри. – О да, Эсме, вы еще дитя. Свежевылупившийся цыпленок. Дамы бог знает сколько лет играли особую роль в жизни Торонто. А вы ведь были их квартирантом, верно, доктор? Ваша клиника располагалась в их владениях.

– Я договорился с ними после войны, – сказал я, и Эсме расхохоталась:

– Дядя Джон, вы выдаете свой возраст. Вы представляете, сколько войн случилось уже после той, о которой вы упомянули? Я полагаю, вы имеете в виду Вторую мировую?

– Когда человек говорит о войне с большой буквы, он имеет в виду ту, на которой воевал сам, – сказал Гил. – Как мой отец. У него интересный послужной список: он начал офицером в разведке, но перевелся в артиллерию, поскольку хотел испытать на своей шкуре настоящее сражение. И испытал. Еще как.

– Он испытал достаточно, чтобы получить Военный Крест за доблесть, – сказал я. – Но я понимаю, что ты хочешь сказать. То было чистое донкихотство, но твой отец всегда был донкихотом.

– А у вас не возникло искушения последовать за ним в гущу боя? – спросила Эсме. Вот же любопытная!

– Я бы не сказал, что врачи на фронте отсиживаются в безопасном месте, – вмешался Гил, вероятно решив, что Эсме меня обидела. Замечал ли он когда-нибудь, что его жена грубовата? Он чувствителен к языку, а она не очень, а это может коренным образом повлиять на судьбу семьи, где и муж, и жена пишут.

– И еще, вы ведь отправились на войну, так сказать, прямо с другого поля боя? – спросил Макуэри. – Дарси рассказывал, что вы устроились – вернее, «бросились в омут», как он выразился, – какой-то очень тяжелой врачебной работы, едва закончив учебу.

– Да, я пошел в судебно-медицинскую экспертизу. Помните рассказы Дарси о темной стороне Торонто? Я хотел узнать ее получше.

– Именно это я и хочу раскрыть, – перебивает Эсме. Она очень любит перебивать. – О чудаках, об эксцентриках. На днях одна старуха в доме престарелых – мне кажется, она когда-то была веселой девицей, а может, даже и мадам – рассказала мне про человека, который ходил по Джарвис-стрит и предлагал девушкам конфеты в уплату за секс. Можете себе представить? Карамельки! Девицы прозвали его Карамельщик. Дядя Джон, ты про него не слышал?

– Нет, – ответил я. – Вероятно, мое знакомство с Джарвис-стрит произошло позже.

– Ваше знакомство? Ах вы, старый повеса! Что вы делали на Джарвис-стрит?

– Я там находился по должности. Я закончил медицинскую школу, интернатуру, резидентуру и специализацию – в общем, все, что отнимает много лет, – и решил получить опыт работы в экстремальных условиях. Я работал в приемном покое нескольких больниц. Субботние вечера открыли мне глаза…

– Открыли глаза на что? – Эсме, как собака-пойнтер, учуяла дичь.

– На преступления страсти, совершенные людьми, которые обычно не умеют выражать свои чувства словами и прибегают к действиям. Колотые раны. Огнестрельные раны. Иногда убийства. Травмы сексуального характера…

– Например? – Это опять Эсме.

– Например, бутылка из-под кока-колы, застрявшая в заднем проходе. – Сама напросилась, так получай. – Один мой знакомый изобрел хирургический инструмент специально для извлечения оттуда бутылок – это дает представление о частоте таких случаев. Например, бог знает какие предметы, засунутые женщинами в отверстия, предположительно требующие чрезвычайно деликатного обращения. Например, дети, избитые пьяными отцами или нередко пьяными матерями. Просто удивительно, до чего люди ненавидят своих детенышей. Например, младенцы, которых швыряли, как баскетбольные мячи. Это чрезвычайно расширяет кругозор. Эсме, тебе бы следовало посидеть несколько ночей в приемном покое больницы.

– Спасибо за совет, – отозвалась Эсме. – Очень возможно, я так и сделаю. Но зачем вы пошли в судебно-медицинскую экспертизу?

– Главный судмедэксперт в таком городе, как Торонто, всегда нарасхват. Ему нужны люди, которые будут выезжать на место преступления вместе с полицией. Я быстро узнал, насколько мы хрупки и насколько беззащитны перед некоторыми изобретениями человечества. Тот, кому случалось четверть часа бродить в темноте в поле у дороги, ища оторванную голову, имеет совершенно иное представление о человеческом теле, нежели тот, кто изучал его в анатомическом театре и на лекциях. Или если вас вызвали на труп, пролежавший морозную зиму подо льдом. Даже самые красивые женщины несколько блекнут при таких обстоятельствах.

– Значит, вы не боялись идти на войну? – Эсме не собьешь. Она современная девушка и упорно демонстрирует стойкость даже в ущерб человечности.

– Напротив, дорогая. Расследовать обстоятельства смерти – работа грязная, но подставляться под случай погибнуть самому – страшно. А война и есть такой случай. И мне было страшно.

– Но вы все равно пошли.

– Я мог бы рассказать, как трудно было не пойти, но вряд ли слова дадут адекватное представление. Общественное мнение разительно переменилось с тысяча девятьсот тридцать девятого года до наших дней. Отвращение к войне сегодня сильнее, я полагаю, чем когда-либо в истории человечества. Однако я не удивлюсь, если, стоит только начаться войне, все антивоенные разговоры затихнут, а верх возьмут древние инстинкты – «свои против чужих», «убей чужака», «найди врага и покажи ему, где раки зимуют». В тысяча девятьсот тридцать девятом году у людей все еще хранился в зобу большой кусок патриотизма. Для молодого мужчины, чтобы не пойти на войну, требовалась храбрость едва ли не бо́льшая, чем для того, чтобы пойти.

Я разговорился и, вероятно, накладывал краски чуть щедрее, преувеличивая собственные чувства. Но я хотел увести Эсме от Святого Айдана и Дам, и мне это удалось.

Впрочем, я все равно не открыл ни Эсме, ни кому другому подлинную причину, по которой стал военврачом в Королевской канадской армии. Я сделал это для того, чтобы убраться подальше от матери, точнее – от судьбы, которую она мне уготовила и в которой видела исключительно благо для меня лично и для всего человечества. И конечно, для нее самой. Доктор Огг умер, и мать хотела, чтобы я стал врачом в Карауле Сиу.

Отец скончался, когда я был на третьем курсе медицинской школы, – серный колчедан стал наводить на него смертную тоску, а пневмония его доконала. После его смерти матери было одиноко; я помогал ей как мог и даже предложил переехать в Торонто, хотя, Бог свидетель, надеялся, что она не поедет. Караул Сиу слишком долго был ее домом, и перемена обстановки могла пойти во вред. Мать не понимала, почему я не хватаюсь руками и ногами за возможность учредить по-настоящему современную медицинскую практику – может быть, даже небольшую клинику – в местах, где в радиусе пятидесяти миль нет ни одного врача. Стартовый капитал нашелся бы. Наследство, оставленное отцом, оказалось гораздо больше, чем я предполагал, и мать, единственная наследница, была готова открыть и обставить клинику с размахом. Но я не хотел. Мною двигали сильные, но не до конца осознаваемые резоны. Я восхищался матерью и в своем роде любил ее, но не хотел сидеть прикованным к ее юбке. Если мое желание сбудется и я и впрямь женюсь на Нюэле, как я увезу ее в глушь? Нюэла твердо решила стать гинекологом и успешно шла к цели. Я собирался найти более интересную работу, чем в полиции и в судмедэкспертизе, но еще не решил, в каком направлении хочу двигаться. Мне было непросто объяснить это матери; притом я старался быть тактичным, в то время как она такой необходимости не испытывала.

– Если эта девушка подлинно предана медицине, она должна видеть, какой ценной будет для нее практика там, где нет врачей и где люди, особенно в резервации, вообще не получают никакой медицинской помощи.

Разумеется, Нюэла увидит; но это не значило, что она согласится. Очень легко планировать самопожертвование других людей ради благородной цели. И я не мог ожидать от матери, что она поймет: молодой врач после примерно десяти лет тяжких трудов хочет оставаться там, где есть деньги, а не только подлинная нужда во врачах. И это желание не значит, что молодой врач жадина или эгоист – во всяком случае не больше, чем население в среднем. Не каждый стремится стать святым.

Но Эсме и вообще кому угодно необязательно об этом знать, и я просто сказал, что пошел на фронт, потому что все шли.

Я понятия не имел, что меня ждет. Первые несколько недель моя жизнь складывалась намного приятнее, чем я ожидал. Как врачу мне сразу дали звание старшего лейтенанта и отправили в лагерь Борден для обучения азам военного дела.

Шесть недель я трудился, учась читать карту, маршировать в ногу и выполнять ружейные приемы без винтовки, поскольку врачам не полагалось носить винтовку и стрелять из нее; впрочем, разрешалось личное оружие для самообороны. Я научился выглядеть как военный (в пределах разумного, так как никогда не был молодцеват), отдавать честь, а также знать, кому ее отдавать и что делать, когда тебе самому отдают честь нижестоящие. Непривычный подвижный образ жизни на свежем воздухе привел меня в хорошую форму и пробудил зверский аппетит даже к той ужасной еде, которой нас кормили. Позже я выяснил, что лагерный повар держал ресторан в соседнем городе и большая часть лучших продуктов, предназначавшихся для нас, уходила туда. На войне процветает мошенничество всех сортов, в самых неожиданных местах. Бегло познакомив с военным делом, меня произвели в капитаны и отправили в воинскую часть в восточном Онтарио, еще дальше Солтертона, в незнакомые мне места.

Именно здесь я обнаружил кое-какие вещи, которых не ожидал встретить в армии. Воинская часть, куда меня отправили, была ополченской, и ее личный состав увеличился за счет военного призыва. Это значит, что большинство рядовых были необученными, бывшими рабочими или батраками, а офицеры, сержанты и старшины в мирное время служили «на полставки» и их настоящая профессия лежала очень далеко от войны и армейской жизни. Полковник, например, управлял отделением крупной сети пекарен и разбирался только в дешевом хлебе и пирожных. Адъютант строил из себя молодцеватого вояку, постоянно шутил и бодрился; в мирной жизни он владел большой страховой компанией. Майор был юристом, ничем особенно не отличившимся. Все они постоянно вели разговоры об esprit de corps, гордости знаменем полка, традициях и так далее, но я бы не стал доверять этому esprit de corps при малейших трудностях. Очень быстро выяснилось, что я самый образованный во всей воинской части, а также что образование у меня самое свежее, и это придало мне особый статус.

Я подставлял жилетку, когда кому-нибудь надо было в нее поплакать; ожидалось, что я буду давать советы и решать проблемы, которые, как я скоро выяснил, были нерешаемы.

С рядовыми дело обстояло по-другому. Армия – организация с четким классовым сознанием, и я думаю, что так и должно быть; любая попытка сделать ее демократичнее снижает эффективность. Поэтому я принимал также рядовых и старшин, если им удавалось записаться на прием, – а это оказывалось нелегко, если сержант тебя невзлюбил. Жалобы были рутинные: растяжение связок, сильная простуда, грибок на ногах, запор (очень распространенный и, принимая во внимание, чем нас кормили, неизбежный), страх подцепить что-нибудь от местной проститутки во время увольнения и – едва ли не чаще всего остального – болезни, происходящие от тоски по дому, неприкаянности, страха, что жена станет изменять, и просто страха. Страх от потерянной свободы; страх перед неведомым будущим; страх, который только ищет причину, но не имеет явной причины и вызван неврозом, так же распространенным среди призывников, как и среди офицеров.

Эти люди считали совершенно обязательным изображать неистощимую похоть. Выйти в увольнение на несколько часов, не затребовав уставную упаковку с тремя презервативами, означало признать, что боишься секса с незнакомой женщиной, не испытываешь постоянного желания или – что служило мишенью насмешек для самой грубой прослойки солдат – хранишь верность жене или подруге, оставшейся дома. Образ солдата – мощный архетип; возьмите практически любого мужчину, поместите его в армию, и он попадет под влияние архетипа грубого и похотливого солдата и начнет совершать такие поступки, что, вероятно, сам тому удивится. Позже я узнал, что этот архетип проявляется и у женщин, приходящих служить в вооруженных силах, иногда с чрезвычайно странными результатами. Архетип солдата объясняет многое из того непостижимого, что происходит во время войны, и идея грубой похотливой солдатни – лишь одна из многих, которые людей тянет воплощать.

Большую часть моего времени занимали офицеры. Они освободились от оков домашней жизни и привычной работы и получили неограниченный доступ к медицинскому обслуживанию; они твердо намеревались использовать его по максимуму.

Ко мне приходили и с настоящими болезнями, но вскоре я понял, что эти болезни в основном застарелые и неизлечимые. Жизнь, в ходе которой человек приобретает больные ноги, больную спину, хронические головные боли, склонность к частым простудам, привычный вывих колена и несварение желудка во всевозможных видах, не мешает стать офицером ополчения, но ни один разумный командир не пошлет такого в бой. Я не мог сделать для этих больных ничего такого, чего уже не делали их гражданские доктора, но я находился рядом с больными, ел вместе с ними в столовой, был частью вознаграждения, положенного им, как они сами считали, за согласие служить родине; и потому они думали, что я вылечу то, перед чем другие врачи оказались бессильны. Пациенты приходили ко мне все время, пока я сидел в закутке, выделенном мне под кабинет и для хранения медицинских карт. Для ведения записей у меня был санитар, но он оказался почти неграмотен и от природы глуп, и мне пришлось в основном все записывать самому.

Настоящая моя работа проходила с невротиками, главным среди которых был полковник. Я еще не осознал, что каждый врач до определенной степени психиатр; он подставляет слух жалобам пациентов. Я не люблю обобщений, распространяющихся на все человечество, но по опыту первых месяцев в армии понял: чем бодрее держится военный, чем мужественней его осанка и чем больше он расписывает свои сексуальные подвиги, тем больший плакса окажется на стуле пациента в кабинете полкового военврача.

Проблему полковника составляла выпивка. А так как военным она была доступнее, чем штатскому населению (к которому был обращен призыв премьер-министра Маккензи Кинга «облечься во всеоружие Божие»[49], в том числе снизить содержание спирта во всех продаваемых в стране алкогольных напитках), полковник каждый день сталкивался со своим закадычным врагом. Почему он столько пил? Оказалось, потому, что сеть пекарен, одной из которых он управлял, раздумывала, не продать ли бизнес еще более крупной американской компании, а если это случится, то какие перемены повлечет за собой? Сохранит ли он свою должность, или его заменят кем-нибудь помоложе? А если так, то куда ему бежать? Он устал от своего брака: жена, из простых, не угналась за подъемом мужа по социальной лестнице и не могла дружить и общаться на равных с женами других управляющих пекарнями. Она так и не научилась играть в бридж и никогда не знала, о чем говорить на приемах. Может быть, война решит часть его проблем? Он знал, что на фронт его никогда не отправят – он слишком стар; поэтому он убедил себя, что больше всего на свете мечтает ринуться в гущу битвы, которая представлялась ему окопной войной, подобием Первой мировой. Жизнь его была сложной смесью разочарования и беспокойства, и каждый понедельник утром я, как мог, старался вылечить его похмелье и утишить его страхи.

У адъютанта были сходные проблемы. Его страховая компания принадлежала ему самому – насколько любой бизнес принадлежит владельцу, когда тот должен постоянно быть начеку и жить по принципу «волка ноги кормят», соревнуясь с гигантами страхового дела, которые и были его подлинными хозяевами. Но он сам построил и вырастил свой бизнес – благодаря силе характера. Он сообщил мне, что, как я сам вижу, он пробивной и целеустремленный человек, которому суждены великие свершения. Компанию он оставил на своего заместителя, хорошего парня, но заурядного и не склонного к новаторству – пробивные и целеустремленные обычно таких и берут в заместители, поскольку он, скорее всего, не подсидит начальника. Если война затянется, не погубит ли номер два компанию окончательно? Потому что бизнес не может стоять на месте: он либо все время развивается, либо отстает. А дома – он сам не понимает, как это получилось, но его постоянно пилят, пилят, пилят и требуют, требуют, требуют, и у него даже не остается денег, чтобы купить страховку – ту самую, которую он настойчиво продает всем окружающим. А если у него нет страховки, за счет чего он будет жить, когда не сможет больше работать? А? Я, конечно, не мог ответить на этот вопрос. У меня не нашлось лекарства для адъютанта, и ему пришлось искать утешения в бутылке. Это было единственное известное нам средство для таких случаев.

С майором я мог отдохнуть (хотя и не чрезмерно расслабляясь) от всех этих проблем. Он не сомневался, что его будущее – в политике. Он юрист, а ведь все знают, что юридическая деятельность – лучшая подготовка к политической жизни. Он занимал хорошее положение в партии и только ждал следующих выборов, чтобы выдвинуть свою кандидатуру на пост депутата от участка, где почти наверняка должен победить. И тут началась эта чертова война. Вполне вероятно, что выборы случатся скоро – а где в это время будет он? Он не может одновременно заседать в парламенте и служить в армии и не видит возможности освободиться от службы – разве что я его комиссую по болезни. Можно ли как-нибудь этого добиться – сделать его негодным к строевой службе, но притом не слишком сильно покалечить, чтобы он все еще мог быть членом парламента? Предположим, чисто гипотетически, что во время учебных стрельб ему прострелят ногу. Достаточно ли этого? Но конечно, все обделать нужным образом непросто: тот, кто встрял между ружьем и мишенью на учебных стрельбах, выглядит как жалкий неудачник, а за такого никто голосовать не будет. А может, все-таки есть способ быть одновременно офицером ополчения в родном городе и действующим членом парламента? А тем временем у него случались периодические головные боли такой силы, что я ничего подобного не встречал в своей практике, и он беспокоился. Может, у меня есть какой-нибудь способ взглянуть на его мозг, но без кучи рентгеновских снимков и прочих штук, привлекающих нежелательное внимание? Боже! Что, если это опухоль мозга?! Единственным спасением от беспокойства служил алкоголь в больших дозах. Я ничем не мог помочь майору.

В части были и другие офицеры, абсолютно вменяемые и в разумных пределах довольные своим занятием, но этих троих, стоящих на самом верху, я был вынужден постоянно утешать. Не так страшен черт, как его малюют, и так далее. В итоге у меня сложилось весьма непохвальное убеждение, что алкоголизм – это не всегда плохо.

Весь военный опыт, который я приобрел после этого, был обширным, но неинтересным. Меня перекидывали по всей Европе из одного места в другое, но чаще ли это случалось со мной, чем с другими военными врачами, я не знал и не стремился выяснить. Куда бы я ни попадал, я занимался всюду одним и тем же, порой – в шаге от опасности, порой – прямо под огнем, иногда – непосредственно за линией фронта. Я работал в разных госпиталях, от хорошо оборудованных и неразрушенных до импровизированных полевых, где многое приходилось изобретать на ходу. Иногда я был вынужден и оперировать – когда требовались все, кто умел держать скальпель. Бывало, я проводил десять-двенадцать часов на ногах, со скальпелем в руке, принимая вынужденные решения в ситуациях, требующих оборудования, которого у меня просто не было. Я был посредственным хирургом и не очень любил это занятие.

Где я блистал (надо полагать, в записях, предназначенных лично для меня, я имею право признаться, что блистал) – это в диагностике и в уходе за выписанными из госпиталя. Выписанных нужно было – уговорами, запугиванием или гипнозом – привести в состояние годности для отправки обратно в окопы. Я стал разговорным терапевтом. Тот, кто думает, что вести разговоры в подобных обстоятельствах легко, пусть попробует сам. Мы прошли всю Италию в ходе грязной и трудной кампании – начали на Сицилии и продвинулись по итальянскому сапогу вверх до самой Ломбардской низменности. Всю дорогу я говорил без остановки и неизбежно научился быть убедительным. Как мне это удалось?

Врачи – весьма образованные люди, хотя и не всегда высококультурные. Они вырабатывают определенную манеру поведения и словарь, подходящие к их профессиональному статусу; этого достаточно в мирной жизни, и часто это помогает успокоить необразованных пациентов. Однако больным и подлатанным раненым в незнакомой стране, часто в неудобных и неприятных условиях, нужны разговоры другого типа. С ними нужно говорить не явно профессиональным образом, без медицинских терминов. По-дружески. Не покровительственно и не упрощенно, как с дурачками; этот разговор должен пробуждать доверие у людей, чье доверие к жизни сильно подорвано. Говорить так, чтобы пробиться к людям, загнанным на самый дальний край духа, который мы зовем отчаянием. Говорить так, чтобы убедить уроженца прерий: пока он лежит в итальянской вилле, где устроен временный госпиталь и где на каждом шагу следы католичества, которое он привык отождествлять со всем низким и коварным, он все равно не полностью оставлен Богом, ну или любым другим явлением, которое считает движителем своей жизни.

Разумеется, этим должны заниматься капелланы. Но многие солдаты видели в капеллане агента по продажам – святошу, который пытается втюхать им Христа, ну или еще что-нибудь в этом роде. Попадались и отличные капелланы. А некоторых других лучше было бы отправить домой, пускай делают гадости штатским. Но ни один из капелланов не был медиком, и именно в Италии, в бытность военным врачом, я понял, что врач – это священник нашего современного светского мира. Знаки различия у меня на рукаве сулили магию, которой более не обладал крест капеллана.

В начале сорок пятого итальянская кампания закончилась, во всяком случае в том, что касалось канадской армии, и нас вернули в Англию ожидать дальнейшего развития событий. Ходили слухи – откуда они берутся, эти слухи? – что скоро нас перебросят в Европу. А тем временем переформирование, реорганизация и обучение заново в условиях, которые казались райскими после итальянских боев. Но первым делом – отпуск.

Отпуск я провел в Лондоне; я ходил в театр и питался роскошно, как мог, в ресторанах, которые понемногу доставали продукты на черном рынке, причем такие, каких я не видел больше года. Я жил в маленькой гостинице на Рассел-сквер, где в ночь на 2 мая 1945 года произошел взрыв немецкой бомбы; она упала раньше, но не взорвалась и зарылась в землю поблизости, а теперь вот сдетонировала. Моя гостиница сильно пострадала. Я в это время принимал ванну.

В гостинице ванные комнаты были не в каждом номере, а на старинный манер в конце коридора. Чтобы принять ванну, приходилось устраивать целую кампанию, и притом горячая вода быстро кончалась. В тот день мне повезло, и я лежал в относительно горячей ванне, когда произошел взрыв.

Не могу сказать в точности, что случилось, но, судя по тому, что я выяснил позже, пол ванной комнаты просел на несколько футов, и потолок обрушился внутрь. Балки и штукатурка свалились на меня сверху, и мне повезло, что меня не убило. А так я оказался заточенным в ванне; наваленные сверху обломки дома пропускали воздух, но я мог двигаться в ванне лишь очень осторожно, и притом вода скоро начала остывать.

В таком положении я оставался четверо с лишним суток.

Я слышал крики рабочих, которые пытались навести порядок в царящем вокруг хаосе, вынести раненых и убитых. Но гостиница была далеко не самым важным зданием из всех, которые пострадали от взрыва, и работа шла медленно. Я слышал голоса и кричал в ответ, но не мог докричаться.

Как медик, я знал, что смерть от голода наступает далеко не сразу, но без воды я могу не протянуть до тех пор, когда меня найдут или когда обломки стен подо мной рухнут и я рухну вместе с ними в неизвестность. Вода у меня была, но мыльная и грязная, а скоро стала еще и очень холодной.

Под конец второго дня я больше не мог сдерживать позывы кишечника, и моя вода превратилась в холодный фекальный суп. Я не мог заставить себя это пить.

Мое положение стало гораздо хуже, ведь жажда убивает намного скорее, чем голод. Врач знает слишком много о таких вещах, и это не идет ему на пользу. Я ужасно страдал, воображая себе всякие ужасы, которые так и не произошли. Что, если похолодает и я замерзну? Если весенняя английская температура упадет намного ниже пятидесяти градусов по Фаренгейту[50], мне грозит серьезная опасность. Я мог свободно дышать, а также слегка двигать руками и ногами, чтобы избежать эмболии, но мне трудно было заставить себя двигаться столько, сколько, как я знал, требовалось: время шло, я погружался в апатию и все больше слабел. Я сильно дрожал, но это помогало мне согреваться. Меня мучил голод, и я против воли думал о еде. На третьи сутки мои кисти, ступни и икры начали опухать. Я прекрасно знал, что у меня не образуется восковая кожа, какую я сам в бытность полицейским врачом так часто наблюдал на телах утопленников, но все равно боялся этого, и ощупывал себя, и гадал: что, если я утонул неизвестным науке образом, будучи полностью в сознании?

Но я не был в полном сознании. Меня клонило в сон, а потом я резко просыпался, понимая всю опасность такого сна. Я вспоминал всех храбрецов, о которых читал, – тех, которые, попав в ловушку, подобную моей, проводили время, решая задачи, сочиняя стихи или декламируя их наизусть. О да, они все до единого герои, но я, как ни старался, не мог подняться до их уровня.

Я знал, как опасно отчаиваться, и боролся с отчаянием как мог, но получалось не всегда. Раз или два я слышал, как кто-то скребется; я решил, что крысы, и немедленно припомнил все когда-либо читанное о заключенных, которых терзали эти мерзкие грызуны. Я знал, что силы мои на исходе, и мне пришлось перестать кричать – голос так ослабел, что собственные крики звучали как насмешка и я чувствовал себя еще беспомощнее.

Я вспомнил про свой тотем – тот, который показала мне миссис Дымок. Но тогда переплетенные змеи еще не окрепли в моем психологическом складе – это случилось лишь позже, и сейчас они не смогли помочь. Я думал о «Фаусте», еще свежем в памяти, но и он навел меня только на мысль о неотвратимости судьбы. Когда Атропос, не мигая, уставилась на нить твоей жизни и вот-вот щелкнет ножницами, нужна душа посильнее моей, чтобы смотреть на это мужественно. Я вспомнил миссис Дымок и трясущуюся палатку и страстно возжелал выйти в Великое Время и попросить помощи там. Но как? Именно в эти темные часы я понял: если я не хочу умереть скулящей раздавленной тварью, противной самому себе, мне нужна вера – нечто большее, чем недоделанная философия моих студенческих дней.

Даже современная война не убила во мне уверенности, что человек – благородное создание и в час нужды должен вести себя достойно. Разумеется, в обычной жизни мы не используем нагруженные смыслом и эмоциями слова типа «благородный». Люди, стоящие на высшей ступени развития, смеются над такими разговорами. Но когда вот-вот умрешь в ледяной ванне из собственного дерьма, то смотришь на жизнь по-другому и принимаешь решение: если останешься в живых, больше никогда не будешь считать себя человеком, стоящим на высшей ступени развития.

На высшей? Как я могу считать себя на высшей ступени, если мой мозг завален всяким мусором из прошлого и неприличными стишками студенческих лет? Я пытался скоротать время, декламируя запоминалки, с помощью которых мы сдавали экзамены. Но очень многие из этих стишков, поначалу вполне пристойные, мутировали в форму, предпочтительную для здоровых молодых людей, у которых обучение наукам и медицине не угасило природной похоти, а лишь разожгло ее.

Взять, например, 12 черепных нервов:[51]

Нет, я решительно не мог сохранять возвышенный настрой, а теперь думаю, что это было бы и не в человеческих силах.

Лишь через четыре дня и четыре ночи рабочие приблизились настолько, чтобы услышать меня, – мой голос стал удивительно слабым. Наконец меня выловили из бака и отвезли в госпиталь.

Я не получил травм. Я, надо сказать, прошел всю итальянскую кампанию без единой царапины, хотя многие военные врачи были ранены или даже убиты. Конечно, я похудел почти на десять фунтов, был обезвожен, у меня отекли руки и ноги и, как следовало ожидать, образовались локализованная водянка и пролежни. В целом я отделался легко, ибо был молод и силен. Физически я поправился дней за десять, но психологически был плох и шел на поправку медленно. Все время, что я провел в ванне, я был охвачен страхом и не то чтобы спал, но находился в некоем сумеречном состоянии, в тщетных попытках воспрянуть духом и позвать на помощь. Но за эти дни меня постигло нечто такое, что я не могу назвать иначе как откровением; очень медленно я пришел к важным выводам, которые сформировали мою дальнейшую жизнь.

Оглядываясь на уже написанное, я спрашиваю себя: до конца ли я честен? А может быть, меня поддерживало нечто посильнее надежды, что меня найдут рабочие? Разве я, когда видный мне клочок неба чернел, не обращался мыслями к миссис Дымок и ее помощникам? Разве не вспоминал я слова Мефистофеля из «Фауста»:

Мои малютки.

Их прибаутки.

Разумное их слово

Не по летам толково[52].

Разве они не помощники дьявола? И, раз отбросив христианские суждения, как отличить помощников миссис Дымок от помощников дьявола? Когда грозит смерть, согласишься на любую помощь. Возможно, как говорит Фауст, дьявол – эгоист, а кто не эгоист, когда речь идет о жизни и смерти? Разве я не умолял, лежа в вонючей ледяной воде, послать мне помощников – от кого бы они ни брали силу? Разве они остались полностью глухи? Разве меня не нашли вовремя? Но мои воспоминания смутны.

Когда меня наконец выписали, куда мне было идти? Военно-медицинское начальство обошлось со мной весьма великодушно. Меня направили в госпиталь под Оксфордом – для выполнения некой деликатной работы, с которой, как они сочли, я мог справиться, – а если не справлюсь, то хотя бы попытаюсь.

Работа была и впрямь деликатная. Оказалось, что я заведую отделением, где лежат двадцать шесть человек, все пострадавшие от того, что потом стали саркастически называть «дружественным огнем». Иными словами, это были канадцы, раненные другими канадцами, – те неверно рассчитали дальность или высоту над уровнем моря при бомбежке, обстреле или забрасывании гранатами или установили мины так, что на них подорвались свои. На войне такое происходит постоянно, с тех пор как луки и стрелы сменились огнестрельным оружием. Впрочем, возможно, что и луки со стрелами не без греха, – в исторических хрониках порой читаешь об офицерах или сержантах, раненных собственными подчиненными в суматохе боя, когда трудно понять, что происходит. Я уверен, что даже в битве при Креси офицеры, слишком жестокие или просто невыносимые, пали от «дружеской» стрелы между лопаток.

Кое-кто из моих подопечных остался без ног или без руки, у кого-то теперь была стальная пластина в черепе. Остальные находились в различных степенях того, что тогда именовали контузией. Все они были психологически в плохом состоянии, а многие заслужили бы презрение глупцов тем, что мочились под себя. Что мне было делать?

Конечно, я с ними разговаривал. Я встречался с каждым из них на час или полчаса три раза в неделю. Я сказал, что разговаривал с ними, но точнее было бы сказать, что они говорили со мной, ибо их котлы кипящей обиды и ярости на судьбу, на армию, на всё и вся казались бездонными; мои пациенты бушевали, злились, а часто и рыдали, потому что пострадали от своих же. Идиоты, у них что, глаз нету? (Есть, но они находились за пределами видимости, далеко позади наступающей пехоты, о продвижении которой им не сообщили.) Вот такая, значит, награда человеку, который пожертвовал всем и приехал через океан защищать каких-то идиотских иностранцев от того, что они наверняка заслужили? (Да, в том числе и такая, и эти вспышки праведного гнева были весьма неприятны тем из солдат, кто записался в армию по совершенно иным причинам, нежели патриотизм или гуманитарные соображения.) Вы думаете, каково человеку, которому еще нет двадцати пяти и которому следующие пятьдесят лет придется как-то жить без ног? Что подумает моя девушка, когда я вернусь в инвалидном кресле? «Всего хорошего, приятно было познакомиться»? И это все, что меня ждет теперь до конца жизни? (Да, по всей вероятности, все; разве что ты умеешь извлекать выгоду из несчастья, но таких – один на тысячу.) Из-за этой пластины в голове у меня адские головные боли, и врачи, похоже, ничего не могут сделать. Как я буду жить, когда вернусь домой? (Знал бы я, непременно сказал бы.)

Да, работа была очень деликатная. Но я уже разбирался в своем деле достаточно, чтобы понимать: я помогаю, просто выслушивая этих людей и принимая на себя ту роль, которую они приписывают мне в своем гневе. Я был идиотами из артиллерии. Я был неблагодарной Европой, забравшей у человека жизнь и ничего не давшей ему взамен. Я был подружкой, не желающей возиться с калекой. Я был врачом, неспособным вылечить неизлечимое. Мало-помалу мои подопечные – во всяком случае, большинство – успокоились; их беды не стали легче, но теперь переносились с бо́льшим мужеством. И очень медленно до меня дошло: эта ярость, этот гнев, это разочарование – не то, чем они кажутся. Они – дренажное отверстие, через которое сливаются несчастья и страдания с самого дна души, возможно унаследованное или, выражаясь более научно и модно, генетическое. Что-то нужно было делать, и я ломал голову, пытаясь понять – что.

Большой госпитальный лагерь, в котором лечились мои подопечные, располагался недалеко от Оксфорда, и при каждом удобном случае – какие выпадали не слишком часто – я ехал на велосипеде в Оксфорд и отводил душу в тамошних прекрасных книжных лавках. Как раз в одной из них – если совсем точно, в магазине «Блэкуэллс», и, если его с тех пор не перестроили, я могу точно указать место, где стоял, – меня осенила Гениальная Идея.

К тому времени я начал заново собирать небольшую библиотеку. Несколько книг я провез с собой через всю Италию; я прятал их среди лекарств в аптечке, потому что нам не разрешалось иметь книги, дневники и вообще что угодно, в чем могла содержаться информация, полезная врагу. Но у нескольких человек книги были. Моя библиотека – «Religio Medici» Брауна, подарок Чарли, трехтомная «Анатомия меланхолии» Бертона издательства «Эвримэн» и «Оксфордская хрестоматия английской поэзии» – погибла в развалинах гостиницы. Эти книги я выбрал потому, что их должно было хватить надолго: их можно читать, перечитывать и снова читать. Особенно я ценил старого доброго Бертона. Сэр Уильям Ослер, мой герой среди медиков, назвал его книгу величайшим медицинским трактатом авторства неспециалиста. Это потому, что она была основана на тщательных исследованиях и неустанном любопытстве, а не из-за ее особенной научности. Бертон говорил, что написал книгу о меланхолии, чтобы развеять собственную меланхолию, но я не думаю, что он серьезно страдал этим недугом. Такое чувство юмора, как у него, не вяжется с депрессией, переходящей в отчаяние. Я легко нашел такие же книги на замену пропавшим, а еще покупал новые – столько, сколько рассчитывал увезти в багаже или отправить домой через Атлантику (пока еще небезопасную). Но вдруг прямо там, в магазине «Блэкуэллс», я увидел книгу, которую какое-то время именовал Кладовой Мусора, пока не проникся к ней таким уважением, что стал называть ее Кладовой Золота. Она называлась «Спутник чтеца-декламатора», и на титульном листе значилось, что она содержит стихотворения на любой случай, подходящие для чтения вслух.

При виде ее у меня в голове выкристаллизовался ответ на вопрос: что можно сделать, чтобы отвлечь моих пациентов от пожирающего их гнева? В госпиталь время от времени наезжали труппы из Национальной ассоциации развлечений, играли пьесы или давали представления-варьете, забавляя раненых, но эффект был кратковременным. Люди отвлекались на пару часов, но у них не оставалось ни пищи для размышлений, ни тем для разговоров. Если я начну им читать – не романы, а что-нибудь покороче, на час, о чем они потом смогут говорить столько, сколько захотят, – вдруг это будет действовать дольше и проникнет в души пациентов глубже, чем выступления гастролирующих трупп?

Мне нужна была поэзия. Но было бы безумием и высокомерием читать этим людям стихи из Оксфордской хрестоматии. Штука в том, чтобы не смотреть на них сверху вниз. Чтобы это не выглядело так, будто я от щедрот одаряю слушателей образованием или «культурой». Из моих двадцати шести пациентов только трое полностью закончили школу, но даже они явно не могли служить рекламой нашей образовательной системы. Нужна была поэзия, а проще говоря – стихи, которые цепляют слух, застревают в памяти и рассказывают связную историю. Нечто вроде поэзии бардов, но не готической, как у Вальтера Скотта. Я заглянул в «Спутник чтеца» и мгновенно понял: это именно то, что надо.

Итак, я учредил час чтения. Я сказал капралу Джорджу, что, если кто-нибудь хочет послушать, как я читаю, я приду в отделение в восемь вечера. Но для тех, кто не хочет, это совершенно необязательно. Капрал Джордж был лидером среди моих подопечных, обладал признанным правом говорить от имени всех и некоторыми организаторскими способностями. В первый вечер послушать меня собралось восемнадцать человек. Через три вечера пришли уже все двадцать шесть, и я понял: это успех.

Опыт, полученный в «Гильдии актеров», сослужил мне хорошую службу. Я умел читать громко и отчетливо, и то, что я читал, похоже, подошло моим пациентам. Вероятно, никто из них в жизни не слышал, как декламируют стихи, и декламация их потрясла.

«Спутник чтеца-декламатора» был рассчитан именно на такую аудиторию. Я сам никогда не слушал чтецов-декламаторов, но мои отец и мать рассказывали о них с насмешкой: декламаторы были проклятием в светской жизни и как раз начали выходить из моды, когда мои родители были молоды. Одна дама-декламаторша подражала голосам детей, а иногда читала «серьезные» вещи о весне или о смерти ребенка. Еще один чтец находился под чарами Генри Ирвинга, которого никогда не видел, но много слышал о нем и был сбит с толку этими рассказами; он читал стихи об убийстве и раскаянии, а иногда о героических деяниях – например, о подвиге Грейс Дарлинг, дочери смотрителя маяка. И конечно, был чтец-комик, стяжавший взрывы смеха стихотворением «Как папочка клеил обои в гостиной». Но все три чтеца могли, если их поощрять, погрузиться в глубокий пафос и терзать душевные струны слушателей. Я тоже решил начать с душевных струн.

Когда я объявил, что буду читать стихи, пациенты приняли скептический вид, но, когда я объявил название первого стихотворения, «Рождество в работном доме»[53], они взревели от смеха. Каждый знал некую пародию на эти стихи, и многие завопили:

Он им: «Веселого Рождества!»

А бедняки: «Да хрена с два!»

– Да, – сказал я, – теперь помнят только это, но, позвольте, я прочитаю вам оригинальное стихотворение.

Вероятно, потому, что я был офицером и пользовался некоторой популярностью у пациентов, они притихли, и я начал:

В работном доме Рождество,

На стенах – остролист,

И пахнет хвоей и едой,

И стол накрыт и чист.

И так далее, и наконец благодарным беднякам выдают рождественский пудинг – купленный за их же счет, да будет известно, – и вдруг пиршество прерывается:

Один из стариков, сердит,

Тарелку сдвинул прочь:

«Уж год, как нет моей жены,

Скончалась в эту ночь».

Постепенно его история разворачивается перед нами: год назад, на прошлое Рождество, жена этого несчастного лежала при смерти, и он пошел в работный дом попросить хлеба. Его прогнали: работный дом помогает только тем, кто в нем живет. Если эта женщина бедствует, она должна объявить себя нищей, явиться в работный дом и жить на милостыню. Но рассказчик и его жена были горды. Только не работный дом! Нет! Его обуревает искушение украсть, но порядочность берет верх, и он возвращается в свое жалкое жилище и слышит крик жены:

«Хоть крошку хлеба, боже мой!»

Несчастная хрипит…

Вне себя от горя, он бежит назад к воротам работного дома, крича: «Хлеба для умирающей!» – но в ответ слышит: «Слишком поздно». Он видит уличную собаку, которая грызет корку хлеба; он борется с собакой, отбирает корку и возвращается к жене.

И вот взбежал я на порог,

Как ярок лунный свет!

Я Нэнс, увы, не уберег.

Ее со мною нет.

У него разрывается сердце: Нэнс умерла в одиночестве.

В краю, где в изобилье

Живет весь прочий люд,

От голода скончалась

Жена, что я люблю.

У этих же ворот стоял

О прошлый год всего,

О корке хлеба умолял —

И больше ничего.

Ты щедр и помогаешь мне —

Но не помог моей жене…

У этого человека, вынужденного жить за счет подачек, осталось в сердце великодушие. Он заключает:

Иди, спеши на торжество.

Пусть я не значу ничего,

Господь хранит на много лет

Всех, кто вкушает сей обед.

Благословен ушедший год,

И всяк, кто в этот дом придет.

За все, что сделал для меня,

За все тебя прощаю я.

Я вложил в чтение все, что мог. Дарси Дуайер когда-то тренировал меня, и мой голос стал сильным и звучным. Я читал с чувством, но не переигрывал. Не буду скромничать, я ошарашил слушателей. Они хлопали, кто-то смеялся, кто-то что-то бормотал, а один или двое, кажется, смахнули слезу. Мрачная старинная история попала в самую точку.

– Кто-нибудь хочет что-нибудь сказать? – спросил я.

Никто не захотел. Но всю следующую неделю на индивидуальных сессиях мои пациенты говорили об этих стихах. Конечно, это чепуха. Старые стишки, каких теперь никто не читает. Небось по радио не станут такого передавать. Но боже мой, никто не понимает, каково приходится человеку, когда он попадает в переплет. Взять заем в банке? Не смешите. Попросить у хозяина аванс? Он тебя первого и уволит. С профсоюзом говорить тоже без толку: там сразу скажут, что они деньги в долг не дают. А дети требуют все больше и больше. Что это с нынешними детьми, они все время клянчат денег, там четвертак, здесь полтинник, и, как правило, это для чего-нибудь школьного. А если не дать, они будут ныть, что чувствуют себя нищими среди других детей и пропускают все интересное. А жена? Вечно жалуется, готовить никогда толком и не умела и в постели ничего не позволяет – боится, что будет еще один ребенок. Господи! Иногда просто хочется все бросить и пойти куда глаза глядят. По крайней мере, пока ты в армии, жене регулярно платят пособие, но, господи, это же гроши. Нас просят воевать за такие деньги? А если потеряешь руку или обе ноги, что за пенсия тебе светит? Что вообще светит такому парню, как я, а, доктор? Вот мне двадцать шесть лет, и что меня ждет?

Я не терзал их чтением каждый вечер, но скоро понял, что лучше всего идут стихи о чужом несчастье – особенно о человеке, которого несправедливо обошли наградой или который благородно переносит несправедливость. В этих случаях аудитория требовала читать на бис. Я и патриотической стрункой не пренебрегал. Им нравились стихи Роберта У. Сервиса. И «Рожден в Канаде» Полины Джонсон тоже пошло на ура.

Узрел я свет в Канаде,

Земле благословенной…

Нравились моим слушателям и готические пугалки: из этого жанра они предпочитали «Ворона» Эдгара По, но и «Суд Божий над епископом» Саути тоже получил шумное одобрение. Это баллада о злобном епископе, который, когда соседи-бедняки просили у него хлеба, загнал их в амбар и сжег. Понимаете, они, подобно мышам, точили зубы на зерно епископа – он сам так сказал. Но потом на него накинулась тысяча крыс; он бросился в башню и заперся, но они настигли его:

Зубы об камни они навострили,

Грешнику в кости их жадно впустили,

Весь по суставам раздернут был он…

Так был наказан епископ Гаттон[54].

Сильная вещь. Поэтическое правосудие – как раз то, что надо, чтобы разбудить у слушателей глубокое застарелое ощущение несправедливости. С ними обошлись несправедливо, но в этом никто не виноват. Вообще очень часто в несправедливости не виноват никто, или, во всяком случае, ткнуть пальцем в виновника не удается.

Субботний вечер у нас был «смешной» – я читал что-нибудь юмористическое, чтобы развеселить слушателей. Это имело такой успех, что я как-то отважился прочитать «Рассказ мельника» Чосера в современном переводе. Все прошло как по маслу, если использовать выражение, принятое в «Гильдии актеров». Конечно, больше всего слушателям понравилось вот это:

«Увы! О, горе мне! – заохал он. —

Бывал ли так поклонник награжден?

Ну поцелуй меня хоть раз, голубка,

Узнать хочу, твои сколь сладки губки».

«Тогда уйдешь?» – спросила тут она.

«Фиал печали изопью до дна,

Но все ж послушаюсь». – «Так обожди же,

Ну, подойди к окошку, и поближе».

Авессалом к стеклу совсем приникнул,

И Николас с досады чуть не крикнул.

Но Алисон его слегка толкнула

И тихо на ухо ему шепнула:

«Тсс! Тише! Будешь ты, мой друг, доволен,

И посмеемся мы с тобою вволю».

А у окна Авессалом стонал,

Но в глубине души он ликовал:

«Вот наконец предел моих желаний.

Сей поцелуй – залог ночных лобзаний.

Приди, любовь моя! Мой добрый гений!»

И встал перед окном он на колени.

«Скорей! – она ему. – Ко мне нагнись,

Пока соседи все не поднялись».

Запекшиеся облизнул он губы,

От нетерпенья застучали зубы

И забурчало громко в животе;

Руками он зашарил в темноте.

Тут Алисон окно как распахнет

И высунулась задом наперед.

И, ничего простак не разбирая,

Припал к ней страстно, задницу лобзая.

Но тотчас же отпрянул он назад,

Почувствовав, что рот сей волосат.

Невзвидел света от такой беды:

У женщины ведь нету бороды.

«Фу! Что за черт! Ошибся я немножко».

«Ошибся? Да!» – и хлоп его окошком.

Если правда, что Чосер читал «Кентерберийские рассказы» вслух своему покровителю, королю Ричарду Второму, то, я уверен, при этих строках король от смеха покатился с трона; но наверняка он все же не так восторгался, как мои канадские солдаты из королевской армии пять веков спустя. Чосер оказался ничуть не хуже Джорджа Роберта Симса. Довольно похабный, надо сказать. Кто бы знал, что доктор, образованный человек, читает такие забористые стишки! Никогда не подумаешь, а?

Смех, вызванный Чосером, услышали наверху, и в понедельник утром меня вызвал начальник госпиталя.

– Я слышал, вы у себя в отделении «J» делаете замечательные успехи, – сказал он. – Не могли бы вы меня просветить – какова ваша программа лечения?

– Ну если совсем коротко, то так: пациенты говорят, а я слушаю. Это помогает им облегчить душу.

– Я понял. И еще вы им читаете. Это что-то новенькое. Вот о таком методе я раньше не слыхивал. Но до меня дошли неприятные слухи – ничего серьезного, вы понимаете, но все же слухи, – что вы читаете подстрекательскую литературу.

– Совершенно ничего такого. То, что я читаю, написано очень давно.

– Да, но там что-то про социальную несправедливость. О том, что правительство недостаточно делает для населения. Такого рода.

– Понимаете, доктор, ощущение несправедливости лежит в основе многого, чем страдают эти люди. Обиду им причинило не правительство, не армия; они просто чувствуют, что в целом жизнь обошлась с ними нечестно. Я помогаю им облегчить душу, и показатели выздоровления улучшаются. Я могу это доказать документально.

– Что-то очень похоже на Фрейда.

– О нет, ничего столь глубокого.

– Не психоанализ?

– Ничего столь глубокого.

– А то фрейдизму в армии не место.

– Конечно, конечно.

– Кто-то говорил, что вы используете гипноз.

– Уже нет. Я попробовал в самую первую неделю. Но пациентам не понравилось. Похоже, они боятся, что гипноз даст мне какую-то зловещую власть над ними. Это распространенное заблуждение.

– Глупо, конечно. Но возможно, не стоило этого делать с пациентами, у которых нет возможности отказаться от вашего лечения. Кажется, кто-то из ваших подопечных сказал кому-то, а тот сказал кому-то еще, что вы используете какой-то вид гипноза. Ваш пациент сказал, что почувствовал это на себе во время сессии с вами.

– Я, кажется, знаю, о ком вы говорите. Он крайне впечатлителен. Но я его не гипнотизировал, честное слово. Я просто сижу как можно тише и говорю как можно меньше. Вероятно, эффект может показаться гипнотическим человеку, которого, может быть, никогда в жизни не слушали, который никогда не получал неразделенного внимания другого человека.

– Да. Ну ладно, вы не думайте, что я вмешиваюсь. У вас хорошие результаты. Честно сказать, просто удивительно хорошие. Но поосторожнее с социализмом. В армии ему не место.

С социализмом? Вероятно, какому-нибудь коллеге-медику вроде идиота Нортона, чье отделение находится в одном коридоре с моим, «Рождество в работном доме» могло показаться похожим на социалистическую пропаганду. Но я человек совершенно аполитичный; все, что я знаю о социализме, – он может оказаться прекрасным вместилищем для смутной обиды, ощущения, что жизнь обошлась с тобой несправедливо; а это ощущение так распространено, что я уже начал подумывать, не следует ли учитывать его при постановке диагноза.

И впрямь, я открыл направление всей своей дальнейшей медицинской практики.

* * *

Я рассказал историю своей войны – выжимку, а не всю историю – Эсме, Гилу и Макуэри. Я, кажется, говорил довольно долго, а когда закончил, они некоторое время молчали.

– Дядя Джон, я не припомню, чтобы ты так откровенно рассказывал о себе, – сказал Гил.

– Это все твое отличное beaune, Гил. Оно развязывает язык. А я старею, знаешь ли. Старики болтливы.

– Ваши рассуждения о несправедливости жизни, – заметила Эсме, – они – чистая правда. Вы сами это придумали?

– Боже мой, нет, конечно! – воскликнул Макуэри. – Они стары, как цивилизация. Во всяком случае, как литература. «Hinc illae lacrimae…»

– Стойте! – перебила Эсме. – Милостыню неграмотным беднякам! Что это значит?

– «Отсюда эти слезы». Старый добрый Теренций. И Вордсворт: «Чуть слышная мелодия людская, печальная…» Поэтам все это давно известно, а вот для ученых – ново, потому что наука всегда отстает от литературы.

– И старина Бертон, – добавил я. – «…если существует на земле ад, то его следует искать в сердце меланхолика»[55].

– И на этом вы основали свою медицинскую практику? – уточнила Эсме.

– В разумных пределах.

– Теперь вы понимаете, почему его прозвали Чародеем, – сказал Макуэри.

– Кто его так прозвал?

– Дамы.

Черт! Теперь шило окончательно вылезло из мешка. Я надеялся, что Эсме не разнюхает про Дам. Но…

– Мне нужно все знать про этих Дам, – сказала она.

III

1

Дом пастора

Кокрофт-стрит

Торонто, Онтарио, Канада

Милая моя Барбара!

Я так давно не писала – мешало то да се, к тому же я понимала, что ты по уши занята разводом, – и сейчас не знаю, с чего начать. Как видишь, у нас теперь есть постоянный адрес (и бумага с этим адресом – правда, очень элегантно? Ее печатает один человечек, мистер Рассел, по соседству). Мы сделали решительный шаг (над пропастью, в темноте) и купили этот дом. Но все остальные места, которые мы смотрели, были совершенно невозможны – ни одного достаточно большого помещения, где Дражайшая могла бы работать спокойно. Конечно, я могу царапать свои каракули где угодно (ну почти), но ей нужны простор, тишина и хорошее освещение. А здесь все есть: огромная старая оранжерея как раз подходит для скульптора [1], а зимой ее можно отапливать масляными печками. Но нам пришлось выгрести почти все свои капиталы, а зарабатываем мы, вместе взятые, столько, что и цыпленка не прокормишь.

Этот дом называется «Дом пастора», потому что располагается рядом с церковью Святого Айдана и, я полагаю, когда-то эта земля принадлежала церкви. Его построил некий архидиакон Кокрофт – должно быть, один из этих чудиков XIX века, желавших перенести как можно больший кусок Англии в совершенно не английскую страну; он на свои деньги построил церковь Святого Айдана (очень пьюджиновскую[56] по стилю, она неплохо смотрится) и дом рядом с ней; дом отделен от церкви большим садом, вероятно задуманным как кладбище; в нем и впрямь торчат штук пять надгробий. Но что за дом! Дорогая моя, наверняка у архидиакона было не меньше пяти человек прислуги; комнаты огромны и полны сквозняков; мебель у нас очень скудная для такого простора, а многие спальни и вовсе пустуют. [2] В доме нет центрального отопления, без которого в Канаде жить нельзя, и мы спасаемся печами и каминами; ты не поверишь, сколько приходится таскать дров и угля! А за домом – огромная конюшня со службами, в ней есть даже башня с часами; здесь хватило бы места коням целого кавалерийского полка. И – хвала Господу! – эта конюшня оказалась нашим спасением.

Как так? Дело в том, что на нее нашелся арендатор – врач, которому нужно помещение, и он готов отремонтировать конюшни за свой счет, под свои нужды. Поверь мне, дорогая, я, кажется, ободрала доктора как липку, затребовав огромную арендную плату, а также внеся в договор следующий пункт: если любой из нас окажется недоволен в результате исполнения договора, любые сделанные доктором улучшения остаются в нашей собственности и он не имеет права требовать компенсации. А он тратит целое состояние! Я точно не знаю сколько, потому что не люблю совать нос в чужие дела, но знаю, что он ставит центральное отопление и кучу новых окон, с большим вкусом имитирующих стиль Пьюджина, в котором выполнены церковь, дом и, разумеется, конюшни. Готичны ли мы? Как говорят в здешнем модном обществе, даже не спрашивай. Блеск, какого добивался архидиакон Кокрофт, наконец достигнут! Когда он все это строил, тут еще была сельская местность – он надеялся, что вокруг церкви вырастет приход. А теперь город разросся и полностью окружает нас – мы оказались во вполне приличном районе, где живет средний класс, хотя и не совсем те люди, с которыми мы стали бы водить знакомство. Достойные, но скучные, если ты понимаешь, о чем я (я знаю, ты понимаешь).

Доктор – загадочная личность. Он длинный, угловатый и молчаливый, а лицом похож на лошадь, которую снедает тайная скорбь. [3] Он соглашается со всеми моими предложениями, – похоже, у него кучи денег. Я пока не поняла, что он за человек. Вероятно, не нашего сорта. Чтобы знать точно, мне нужно видеть его картины, а он еще не скоро въедет в помещения. А пока я забавляюсь время от времени, подкалывая его. Впервые придя навести справки об аренде конюшни, он остановился на коврике у двери и очень вежливо произнес: «Мисс Рейвен-Харт, я полагаю?» – совсем как Стэнли при встрече с Ливингстоном в джунглях. «Нет, – говорю, – мисс Рейвен-Харт работает, и ее нельзя беспокоить. Я мисс Фрик». Часто говорят «даже бровью не повел», но он повел, и еще как. «Не удивляйтесь, – говорю, – Фрик – старинная английская фамилия; означает „воин“ или „герой“. Я очень горжусь тем, что я Фрик». [4] Насладившись его замешательством, я некоторое время продолжала беседу, но затем призналась, что Фрик – второе имя, данное мне по девичьей фамилии моей матери; у нее в семье все были Фрики (понимай как хочешь).

Ну так вот. Мы наконец устроились на все время, пока не придет пора возвращаться домой, – а это возможно лишь тогда, когда умрут все родители и прочие самые упрямые члены семьи. Я полагаю, наш внезапный отъезд вызвал некоторый шум, но выражения типа «сбежала из-под венца» довольно нелепы; а хуже всего была жалоба папы Рейвен-Харта на то, что он как раз с огромным трудом договорился о размещении фото Дражайшей в журнале «Усадебная жизнь». Ты представляешь, да? «Мисс Эмили Рейвен-Харт из усадьбы „Аббатство Кольни“, Букингемшир, невеста Огастеса Гриля, капитана лейб-гвардейского конного полка, сына и наследника сэра Гамильтона Гриля и достопочтенной Мод Гриль, усадьба „Рустики“, Хэмер, Уилтшир». Как мило соединяются многочисленные ничтожества с обеих сторон (исключая Дражайшую, конечно)! И представь себе, каково быть на всю жизнь прикованной к Гасси Грилю, величайшему пьянице и развратнику во всем конном лейб-гвардейском полку. Мы совершенно правильно сделали, что сбежали, и если Рейвен-Харты отреклись от дочери, выделив ей гроши (150 фунтов в год), то у меня, по крайней мере, есть свои деньги, хоть и немного. Ты можешь себе представить, что ни один из этих скотов даже не попытался нас найти, – впрочем, не то чтобы мы горели желанием восстановить отношения (ха-ха). Итак, нам нужно только добиться признания своих талантов в этой холодной стране, где, кажется, остро не хватает художников, и наше дело в шляпе. Но последние три года были нелегки. И все-таки роптать не приходится, как всегда говорила старая поденщица в «Слейде».

На этом пока все – теперь ты знаешь, как обстоят дела на данный момент; и если вдруг ты хочешь завязать переписку, Баркис не прочь[57], и даже более чем. [5]

Горячий привет от нас обоих, и я страшно хочу узнать, чем у тебя кончилось дело.

Чипс

2

О Роберт Бернс! Я никогда не был твоим поклонником, но время от времени ты формулируешь просто удивительно точно:

Ах, если б у себя могли мы

Увидеть все, что ближним зримо![58]

Я! Длинный, угловатый, а лицом похож на лошадь, которую снедает тайная скорбь! И это женщина, с которой я подружился и которую много раз спасал от последствий скудости ее собственных английских говяжьих мозгов! Но я полагаю, отчасти ее наблюдение справедливо: я высокий и не обременен лишней плотью; Нюэла не устает напоминать мне о той рецензии на спектакль, где упоминалась моя «археологическая фигура». Но «лошадь, которую снедает тайная скорбь»? Если бы я сам себя описывал, то сказал бы, что лицо у меня мрачно-величественное; но я не описываю себя, я только разглядываю письмо старухи Чипс о первой встрече со мной, когда я пришел осведомиться, нельзя ли снять у них конюшню, отремонтировать и превратить в клинику для работы. Потому что я наконец решил, в чем будет заключаться моя работа.

Я намеревался по-прежнему быть врачом, но вернулся с войны слишком измочаленный четырьмя годами тяжелого и чуждого мне труда; прибавьте сюда четырехдневное заключение в ледяной воде, от которого я чуть не погиб. Да, многим пришлось тяжелее; но если они сейчас в лучшем состоянии, чем я, пусть скажут спасибо. Я устал до такой степени, что думал, уже никогда не оправлюсь, и решил провести остаток жизни в условиях, которые выберу сам. Я хотел заниматься медициной, но не хотел сидеть целый день за столом на стальных ножках в унылой конторе с моими дипломами на стене в дешевых рамках и пыльным букетом искусственных цветов для «уюта», принимать вереницу больных, уделяя каждому минут по десять, и иметь дело с одними и теми же дежурными болезнями – простуда, кашель, грипп и т. д. и т. п., пока не разбогатею, не отупею и не проникнусь отвращением к себе. Боже сохрани, я ничего плохого не хочу сказать о своих коллегах, но не желаю им уподобляться. В своем отделении в последнем госпитале, где я работал – лечил раненых, попавших под огонь своих же, смесью обычной медицины, советов, не укладывающихся в рамки традиционной психиатрии, и дивного, раскрепощающего влияния литературы, – я открыл нечто такое, что пока не мог определить словами, но что желал расследовать и исследовать дальше. Я знал, что это потребует времени и уведет меня туда, куда еще не ступала нога врача.

Мне предлагали работу. Медицинская школа в университете пригласила меня читать лекции по патологоанатомии или диагностике – на мой выбор. Я вскрыл достаточно трупов – в основном мужских, – чтобы стать хорошим патологоанатомом, а учитывая, что до войны я работал в судмедэкспертизе, это была заманчивая возможность. Но я не хотел ответственности, связанной с раскрытием преступлений и прослеживанием путей заражения. Диагностика меня тоже привлекала, и у меня были к ней способности, но я хотел достичь в ней большего, причем такими способами, которые совершенно точно не будут полезными начинающим и студентам, возможно вовсе не склонным к такой работе. Я хотел отправиться по своему пути один, и судьба благосклонно позволила мне именно это.

Моя мать умерла незадолго до моего возвращения в Канаду, и я унаследовал все семейные деньги. Не огромное состояние, но определенно больше, чем я ожидал, и я вложил все наследство в инвестиционный портфель, на дивиденды от которого мог жить, вообще не работая. Многие именно так представляют себе рай. После войны открылось много хороших возможностей для инвестиций.

Итак, пока все прекрасно. Но «тайная скорбь»? Это было открытие, что Нюэла, любовь всей моей жизни, вышла замуж за моего старого друга Брокуэлла Гилмартина и, похоже, очень довольна.

– Ты не из тех, кто женится, – сказала она в разговоре со мной.

– Так говорят о людях вроде Дарси Дуайера.

– Джон, не притворяйся тупым. Я не имею в виду, что ты голубой. Кто лучше меня знает, что это не так? Но жениться тебе просто не предначертано. Ты любовник, но не муж. А Брокки замечательный муж – нежный, с отличным чувством юмора, живчик, – в общем, все качества, которых нет у тебя, и я его обожаю. Но я и тебя обожаю, дурачок, и, наверное, буду обожать по гроб жизни. Неужели ты думаешь, что женщина не может любить двоих – по-разному, но почти с одинаковой силой?

– Почти одинаковой? Но кого из нас…

– Того, который в данный момент находится сверху.

– Нюэла, пошлость тут неуместна.

– Я не то имела в виду. Не совсем то. Я хочу сказать, того, кто последний заново покорил мое сердце, душу или то и другое сразу. Брокки хочет детей, и я тоже. Ты, надо думать, нет.

– Я никогда так далеко не заглядывал.

– Из него выйдет прекрасный отец. А ты, Джон, имеешь представление о том, какой из тебя получится отец?

– Я думал, может быть, ты за него вышла потому, что хотела жить в Солтертоне.

– Как ты можешь говорить такие глупости? А еще меня называешь пошлой! Это оскорбительно! Я не рассчитывала, и не взвешивала, и не выбирала наиболее выгодную сделку. Я выбрала сердцем. Честно.

– Но это был один из факторов.

– Ты имеешь в виду то, что мне подвернулась возможность купить хорошую практику на паях с другой женщиной, которая не успевала обслуживать всех своих пациентов? Да, это, конечно, было соблазнительно. И еще ты имеешь в виду, что у Брокки постоянная должность на кафедре английского языка в Уэверли и он наверняка рано или поздно станет заведующим кафедрой, если напишет все книги, которые запланировал? Так что все одно к одному, все очень удачно устраивалось, и я не смогла устоять. Тебя послушать, так я отвратительно расчетлива.

– Ты не глупа, а это значит, что расчет тебе свойствен до определенной степени.

– Я себе места не находила и маялась много недель, прежде чем приняла решение. Причем самое трудное решение в моей жизни. И Брокки об этом знает.

– Но ты не дала мне возможности выступить в свою защиту. Я был еще за океаном.

– Я о тебе не забывала.

– А каков Брокки в постели?

– Ну и вопрос! Ты думаешь, я тебе выдам клиническое описание как медик медику?

– Это значит, что до меня он недотягивает.

– Мужчины вечно зациклены на сексе, будто ничего другого в жизни не существует. Вот что я тебе скажу: Брокки говорит лучше всех мужчин, которых я знаю; а супружеские пары разговаривают больше, чем трахаются, даже если, по их мнению, секс важнее всего. Брокки почти ежедневно смешит меня так, что я хохочу в голос.

– А он может разговорами довести тебя до множественного оргазма?

– Смех – настоящий смех – тоже нечто вроде оргазма и со временем становится все лучше и лучше, пока оргазм другого типа угасает, сводясь к нескольким неохотным судорогам. А теперь слушай меня, Джон. Я не на скамье подсудимых и не намерена больше терпеть этот тупой, ревнивый допрос. Всему есть предел.

Но оказалось, что этот предел не исключает возможности отлично провести время вдвоем в постели. Ближе к вечеру Нюэла уехала на поезде обратно в Солтертон. С тех пор так и повелось. Раз в несколько недель она приезжала по делам в Торонто, мы с ней обедали и отправлялись в постель до вечера.

Знал ли об этом Брокки? Учитывая характер Нюэлы – наверное, знал, но при встречах ни разу не завел разговор на эту тему, а мы встречались время от времени. Война и новый образ жизни сделали Брокки еще более занятным собеседником, чем в первую пору нашей дружбы. Он, как и я, едва разминулся со смертью – неразорвавшийся снаряд, – и это, кажется, придало ему цельность. Он был лучшим говоруном из всех моих знакомых. Не болтун, не клоун, не остряк, но в беседе на любую тему «умеет воплотить и слезы, и улыбки»[59] – искусен, элегантен, но не вычурен и остроумен в том смысле, что говорит кратко, к месту, пользуясь блестяще точными и притом неожиданными сравнениями. Байрон сказал, что глядеть на актерскую игру Кина все равно что читать Шекспира при вспышках молнии; это сравнение подошло бы и к беседе с Брокки, когда он был в ударе. Я не красноречив; больше слушаю, чем говорю, как и положено диагносту. И не умею смешить – разве что надо мной смеются за глаза.

Возненавидел ли я Брокки? Считал ли, что он украл мою возлюбленную? Мы трое существовали не на таком примитивном уровне. Я любил Нюэлу. Нюэла любила Брокки. Нюэла любила меня. Я не привык использовать слово «любовь» для описания своих отношений с мужчинами, но, полагаю, Брокки оставался моим лучшим, самым близким другом. Если бы он описывал свои чувства ко мне, то наверняка воспользовался бы словом «любовь», но сумел бы употребить его так, чтобы оно не прозвучало чересчур сентиментально или пошло, как журнальная статья о «крепкой мужской дружбе». Возможно, он бы даже описал свое чувство в терминах христианства, ибо вернулся с войны убежденным христианином и время от времени приезжал в Торонто побеседовать с Чарли, который теперь служил вторым священником при отце Хоббсе, настоятеле церкви Святого Айдана.

Я сказал, что считал Брокки своим лучшим и самым близким другом? Нет, я сказал «полагаю, что это так». По возвращении в Торонто я обзавелся новым другом, во многих отношениях более близким. Это был Хью Макуэри, редактор «Голоса колоний», заведующий религиозной тематикой. Я познакомился с Хью, когда его отправил ко мне на обследование по поводу беспокоившей его одышки один мой коллега. Конечно, Хью слишком много курил, и вонючие прокуренные старые трубки наградили его одышкой. Но неужели я должен был подняться против него в крестовый поход, заставить устыдиться дурной привычки и таким образом несколько улучшить его здоровье, но обеднить его жизнь? Подобные вопросы тогда занимали центральное место в моих размышлениях о медицине. Кто я такой – апостол здоровья? Если да, то что такое здоровье? Если оно означает телесное благополучие, такой ответ разумен, хотя и непрост. Но если понятие здоровья включает в себя и душевное или духовное благополучие, то вопрос колоссально усложняется. Есть люди, которые без регулярных порций яда – сами не свои. Так было и с Хью, с его виски и вонючими трубками.

Поскольку он человек выдающегося интеллекта, я объяснил ему, в чем заключается проблема. Я сказал, что если он бросит курить, то проживет дольше, но будет ли жить лучше? Я также сказал, что если он и не бросит курить, то, возможно, все равно проживет долго. Так бывает со многими курильщиками. У меня не было для него никакого плана спасения. В конце концов он сам выбрал режим: он перестал курить непрерывно с утра до ночи и ограничился восемью большими трубками в день. Он купил две новые трубки и выкинул старые, вонючие. Он перестал выпивать почти по бутылке виски в день и полностью отказался от привычки опрокидывать рюмочку в постели сразу после пробуждения. Но я ему ничего не запрещал.

– Я вас понял, доктор, – сказал он. – Как пелось в древней песенке в мюзик-холле, «немножко приятного – это полезно», но следует соблюдать умеренность. Золотая середина, капелька мудро примененного платонизма и капелька самодисциплины. Я понимаю вас, и большое спасибо, что не стали меня пугать. Вы напомнили мне вещи, которые я, старый дурак, и сам знал. Но время от времени следует посещать мудреца, чтобы он открыл тебе уже известные истины. Таких врачей, как вы, – один на тысячу.

К этому выводу уже пришло немало людей. Многие мои пациенты, по их собственным словам, «благословляли меня». Но немало коллег проклинало меня, считая еретиком от медицины. Однако многие другие направляли ко мне сложных пациентов – тех, кому они сами больше ничем не могли помочь.

Я уже начал обрастать легендой. Я использовал нетрадиционные методы, а у профессионалов ничто не возбуждает такого подозрения, как любой намек на нетрадиционность и любые методы, не описанные сверху донизу в медицинских журналах. Возможно, это шарлатанство. А может быть, хуже того, это действенно. А шарлатанство, которое действенно, ненавистно вдвойне.

Но я не был шарлатаном. Согласно толковому словарю шарлатан – это человек, претендующий на знание того, чего на самом деле не знает. Но я ни на что не претендую – я провозглашаю, что знаю нечто, чего не знают многие мои коллеги по профессии. Наверное, это можно определить как гуманизм. Макуэри, познакомившись со мной поближе, назвал меня врачом-эклектиком, имея в виду, что я смешиваю всевозможные, далекие друг от друга вещи в нечто цельное на основе собственных вкусов или действенности полученной смеси.

Опыт, полученный на войне, внушил мне недоверие к медицине, предписывающей определенное средство при определенном наборе симптомов. Конечно, на войне, особенно рядом с линией фронта, приходилось поступать именно так; на длительные обследования времени не хватало, а единственной целью во всех госпиталях, где я работал, было поставить солдата на ноги и вернуть в строй. Медицина мирного времени в частной практике не опускалась до такого уровня, но врачи, утомленные однообразием работы, часто назначали лечение для галочки, особенно если пациент попался надоедливый или неприятный. Потому что не следует думать, будто притяжение между пациентом и врачом не работает в обе стороны. Если пациенту не нравится врач, лечение вряд ли увенчается успехом. Я даже слышал, как пациенты говорили, что их не сможет вылечить человек, который явно глупее их самих. Лично мне никогда не становилось лучше от лечения у врачей, которых я считал неграмотными, но это чистый интеллектуальный снобизм, и мне должно быть стыдно. Однако мне не стыдно. Но мне и самому никогда не удавалось значительно облегчить состояние пациента, если он мне сильно не нравился.

Я не отвергал традиционные методы лечения. Я просто хотел быть уверенным, что они подходят конкретному больному, а любому обладающему хоть каплей здравого смысла ясно, что это далеко не всегда так.

Мне было очевидно, и я полагал, любому очевидно, что тело – не механизм и разница между двумя больными значительно больше, чем между «фордом» и «роллс-ройсом», – она качественная. Я дожил до поры, когда людям начали пересаживать органы других людей – вид каннибализма, который иногда помогает. Торжество механицизма в медицине. Но очень немногие доходят до такого состояния, когда вынуждены отправляться в лавку органов в поисках запчастей.

Я верю – и, оказывается, Парацельс придерживался того же мнения, – что различных желудков, сердец, печеней и легких столько же, сколько людей на земле, и лечить их следует индивидуально, применяясь к их особым нуждам – каковы бы они ни были. А каковы они – не всегда удается выяснить в лаборатории; иногда для этого нужно отправиться в консультационную к диагносту. Лечение должно быть чрезвычайно личным, и если оно вдруг уведет в царство психики, значит врач должен последовать за ним туда. Но обычно оно происходит там, где смешиваются тело и душа, – где тело влияет на душу, а душа на тело, и нужно чертовски потрудиться, чтобы распутать этот клубок, и потребуется время, труды и сочувствие; а у затюканного врача-терапевта и его брата-специалиста всего этого не хватит на каждого попадающего к ним пациента.

Наверное, если бы меня попросили описать мой метод работы, я бы назвал его психосоматической терапией, при помощи которой я стремлюсь повлиять на синдромы болезни, разговаривая с больным, а следовательно – обращаясь к рассудку. А иногда – и именно это глодало моих чересчур рациональных коллег – спускаясь в волокнистую тьму, лежащую глубже рассудка. Возможно, излечение никогда не будет полным, но пациенту – или, едва ли не чаще, пациентке – сильно полегчает, потому что она или он научится по-иному подходить к своему индивидуальному качеству жизни и к телу, посредством которого воспринимает жизнь.

Нет, это никоим образом не психоанализ! Он – замечательное, но чрезвычайно ограниченное путешествие в человеческий разум, предпринимаемое так, словно пациенты обитают преимущественно у себя в мозгу; словно их кашли, простуды, несварения желудка, артриты, больные спины, больные сердца, астмы, кожные язвы и прочие хвори живут в ином пространстве и разбираться с ними должен кто-нибудь другой.

– Назад к Парацельсу! – вскричал Макуэри, когда я впервые описал ему свою теорию.

Нет, не только к Парацельсу, но и к другим великим, среди которых почетное место занимает Роберт Бертон, написавший «Анатомию меланхолии», чтобы вылечить собственную меланхолию. Работая в отделении «J», я обнаружил, что, если пациент начинает думать по-новому или просто несколько по-другому, ему становится лучше. Ампутированная нога от этого не отрастет, и забывшая солдата девушка не вернется, но солдат начнет по-новому смотреть на свои несчастья, и этот новый взгляд исцеляет.

Порой я даже советую пациентам заново присмотреться к религии с целью поправить здоровье, – возможно, точнее будет сказать «достигнуть благополучия». Ибо что такое здоровье?

Я утверждаю (и совершенно поражен тем, что в последнее время Всемирная организация здравоохранения со мной согласна): здоровье – это когда у человека ничего не болит особенно сильно; но распространено мнение, что здоровье – это некая норма, которой все обязаны соответствовать. Не быть здоровым, «потерять форму» – один из немногих грехов, признаваемых и осуждаемых современным обществом. Но ведь видов здоровья столько же, сколько людей. Если наша сущность требует определенных физических слабостей, какой смысл бороться, чтобы от них избавиться? И что сделали для человечества образцовые здоровяки – наши весьма ценимые и высокооплачиваемые спортсмены? Они просто сотрудники индустрии развлечений, притом не высшего сорта. Если то, что Макуэри приносит обществу, и то, что приносит удовлетворение ему самому, требует выпивки и табачной вони, зачем превращать его в унылый призрак самого себя и убивать посредством того, что обществу кажется благодеянием?

Итак, я подхожу к своим пациентам интуитивно, и мои антенны трепещут, улавливая мельчайшие сигналы тела или речи. А выяснив все, что можно, я делаю то, что кажется мне наилучшим.

Конечно, тяжкие болезни – легко узнаваемые, заразные и требующие срочного вмешательства – поддаются быстрому диагнозу, и порой для них существуют быстрые методы лечения или просто паллиативы. Когда врач имеет дело с такими больными, vis medicatrix naturae – целительная сила Природы – его великий союзник, и время от времени врачу удается вытащить кого-нибудь из могилы, и он заслуживает за это всяческих почестей. Но подобные болезни – лишь небольшая часть того, что, предположительно, должен лечить врач.

Чтобы заниматься такой медициной, к какой я стремился, мне не хотелось сидеть в большом здании или клинике; мне нужны были простор и приватность, и так я очутился в конюшнях «Дома пастора».

Предложил это Макуэри:

– Очень интересное место, выглядит необычно, и тебе подойдет. Над главным въездом, достаточно широким для викторианского экипажа с кучером в цилиндре – прекрасный барельеф, изображающий трех отличных коней, которые, по-видимому, беседуют между собой. Внутренняя отделка очень красива, а на втором этаже – квартира кучера и место для пары конюхов. Потребуется большой ремонт и перепланировка, но зато у тебя будет такая клиника, какой не было никогда, ни у одного врача, ни в какую эпоху. Тебе придется иметь дело с Дамами, но они тебя не съедят, и я знаю, что им нужны деньги. Иди и победи.

Так и вышло, хотя я помню цепь событий немножко по-другому, чем излагает Чипс в письме в Англию к подруге Барбаре Хепуорт[60], как я полагаю – знакомой студенческих лет. Существует несколько таких писем.

Как они попали ко мне? Дело в том, что с течением времени я стал довольно близким другом Дам, во всяком случае настолько близким, насколько кому-либо вообще удавалось с ними сблизиться. Я был образцовым арендатором и должен сказать, что за все годы они проявили себя как добрейшие и щедрейшие хозяйки. Чипс ошиблась в своем предсказании: никто из нас не пожалел о нашем договоре. Я проводил одну из них в могилу, был свидетелем того, как другая покинула «Дом пастора», и в конце концов именно я, лошадь, снедаемая тайной скорбью, выступил душеприказчиком Пэнси Фрик Тодхантер по ее завещанию.

Разбирая по необходимости содержимое ее письменного стола, я нашел эти послания, аккуратно связанные в пачку, и письмо от поверенного Дамы Барбары, датированное 1975 годом; в нем говорилось, что, поскольку мисс Хепуорт сохранила эту корреспонденцию, по-видимому, ее следует возвратить отправительнице. Так у меня и оказалась эта весьма предвзятая повесть о событиях, многие из которых я помню и сам, с моим портретом, который меня местами изумляет, а местами огорчает.

Но письма! Я никогда не видел ничего подобного, и легко понять, почему их так бережно хранили. Бог свидетель, не ради литературного стиля Чипс – она писала, как школьница, щедро пересыпая речь жаргонными словечками. Нет, их сохранили за потрясающую красоту.

Мисс Пэнси Фрик Тодхантер была гравером, и неплохим, но ее работы завораживали не больше, во всяком случае меня, чем любые другие гравюры. Однако эти послания, написанные миниатюрным курсивом, чернейшими чернилами на прекрасной глянцевой бумаге от печатника Рассела, украшены очаровательными виньетками (иногда такими крохотными, что по достоинству их можно оценить лишь при помощи увеличительного стекла), словно бы нарисованными рейсфедером. Их стиль не имеет ничего общего со строгостью, характерной для серьезных работ Чипс: это блестящие шаржи, стилем напоминающие лучших художников, когда-либо работавших в журнале «Панч» – Тенниела[61], Дюморье[62] и замечательно смешного Ф. Г. Таунсенда, – и они придают письмам блеск, красоту и восхитительную веселость, возводя ужасную писанину Чипс на совершенно иной уровень. Среди этих виньеток есть я – да, признаюсь, лошадь, снедаемая скорбью. Есть и зарисовки разных уголков «Дома пастора», сделанные с любовью, но и с насмешливыми аллюзиями на готический романтизм Огастеса Уэлби Пьюджина. Конечно, получательница их сохранила. Уничтожить хотя бы одно из этих писем значило бы совершить акт вандализма.

Я поныне храню их и время от времени пересматриваю, когда прошлое встает передо мной в слишком черных красках.

Виньетки

Первое письмо Чипс

1. Набросок: высокая старая оранжерея, вид снаружи.

2. «Дом пастора», которому Чипс придала совершенно диккенсовский вид, хотя лично мне кажется, что такое мог построить только тоскующий по родине англичанин и только в Канаде.

3. Я лошадь, снедаемая тайной скорбью. О умная, наблюдательная, безжалостная женщина!

4. Но она так же безжалостна и беспристрастна к себе самой. Вот ее автопортрет: воистину Фрик.

5. Лицо Фрик, жадно ожидающей писем.

3

Дом пастора

Кокрофт-стрит

Торонто, Онтарио, Канада

Дорогая старушенция!

Я вне себя от радости (интересно, а кто-нибудь когда-нибудь бывает внутри себя от радости?), получив от тебя добрые вести, и прекрасно понимаю, почему ты долго не писала. Бывают времена, когда писать просто нет сил, я представляю, как мучительна была для тебя вся эта история, притом что Бен такая лапочка, и еще приходилось думать о детишках (хотя сколько им сейчас – наверное, уже ближе к 20?). Но как меня обрадовало, что вы остались друзьями и что он тебя поддерживает и дает советы, когда ты просишь. Новость про Венецию просто потрясная! Но скульпторам тяжело живется, правда? Дражайшая до сих пор бьется головой о кирпичные стены в этой богом искусства забытой стране, где идеал статуи – что-нибудь вроде бронзового Уинстона Черчилля с сигарой в зубах, из которой идет настоящий дым! [1] Но все же изредка заказы подворачиваются, а несколько просвещенных канадцев покупают малые формы ее работы, и универсальное, абстрактное видение красоты, о котором ты когда-то говорила, не умерло в ней. Хотя иногда она ужасно куксится, бедняжка!

Страна, забытая богом искусства, – не знаю, насколько это справедливо, но, черт побери, растить любое искусство в новой стране – когда-то колонии, теперь независимой, но еще нетвердо вставшей на ноги – это ужасно медленное и неверное дело. Здесь есть хорошие политики – ум острый как бритва, – а Маккензи Кинг (премьер-министр, он только что умер, на случай если ты не знаешь) был таким старым лисом, что даже Дизраэли мог бы у него поучиться, но представления об искусстве имел самые примитивные и считал «Когда придет зима»[63] величайшим романом всех времен и народов. [2] Но за исключением политики, бизнеса и спорта, здесь не ценят практически ничего. Письмо Кит Джонс, которое ты цитируешь, – где она пишет, что ее муж, великий психоаналитик, назвал канадцев «презренным родом, погрязшим в мещанстве, совершенно некультурным, очень грубым, набожным, с узкими взглядами», – следует делить на его собственный опыт прямо перед Первой мировой (как ее теперь называют в газетах), когда он оскорбил нравственность жителей Торонто своим открытым сожительством с Ло. (Помнишь Ло? Что это вообще было?!) [3] Конечно, не то чтобы сами канадцы не держали любовниц, но у Эрнеста не хватило чувства приличия скрывать свою связь, как поступают они, и казалось, что он это делает из принципа. У него нету правильного ощущения греха, и это не нравится канадцам. Вероятно, потому они Эрнеста и выгнали; и скорее всего, к лучшему, поскольку он теперь, кажется, большая шишка на Харли-стрит и занимает при Фрейде ту же должность, что Петр занимал при Христе, хоть его и нельзя назвать самым любимым учеником. [4] Канада вовсе не так ужасна, как утверждает Эрнест; она просто по развитию искусства отстает лет на 30, а то, что он пишет про мещанство, некультурность, набожность и узкие взгляды, точно так же относится к Ноттингему и десятку других мест, которые мы знаем и которых избегаем. Но как бы то ни было, скульпторам приходится тяжело. Я время от времени продаю несколько гравюр, но выручаю за них немного. Впрочем, вряд ли дома за них дали бы больше. Мой талант невелик, а здешние жители думают, что 50 долларов – огромная цена за оттиск.

Да, с доктором и конюшней все устроилось отлично. Мы за ним часто подглядываем, и я дам тебе полный отчет чуть позже.

Но пока что мы по уши увязли в соседней церкви, на чьей земле стоит наш дом. Да, дорогая, мы стали настоящими церковными мышками – не потому, что у нас внезапно случилось размягчение мозгов или что-нибудь в этом роде, но потому, что там просто потрясающий причт!

Церковь Святого Айдана ужасно Высокая, там совершенно замечательная музыка, а Декурси-Парри, тамошний регент, – талантливый композитор. Мы еще не познакомились с ним поближе, но питаем надежду. Его правая рука и руководитель алтарного хора (григорианские песнопения почти как в Солемском аббатстве, представляешь?) – некто Дарси Дуайер, [5] с которым мы сильно подружились; люди, которых он приводит к нам домой, – лучшее общество из всех, с кем мы успели познакомиться после приезда. Но самая большая шишка в приходе Святого Айдана – на самом деле шишка очень скромная – зовется отец Ниниан Хоббс; он очаровательный старичок и отмахивается от любого предположения, что он чем-то замечателен. Я бы назвала его святым, если бы не один момент, о котором расскажу позже. Но Père Хоббс раздает бедным все, что имеет, – в буквальном смысле выуживает из кармана, где носит все наличные деньги в старомодном кожаном мешочке. Если денег там не оказывается, отец Хоббс выворачивает мешок наизнанку и благословляет нищего с улыбкой, прекраснее которой нет ничего на свете. Нельзя сказать, что он красавец. [6] Вставные зубы, очень явно фальшивые, запавший подбородок, и я думаю, что он сам стрижет себе волосы. Он боится женщин, и нам пришлось заманивать его едой, которую он немедленно раздает нищим. Он их зовет божьими людьми – совершенно как в романе Толстого! Зимой он бродит по темным проулкам, где спят бездомные; мне кажется, он знает каждый укромный грязный уголок на милю вокруг и по ночам обыскивает их с фонариком, и если находит бездомного, спящего на морозе, то притаскивает его к себе в дом при церкви и устраивает на ночлег у печки. Я пишу «его», но среди подопечных отца Хоббса множество женщин, в том числе совершенно явно сумасшедших.

Его правая рука – по должности, надо полагать, младший священник, но далеко не та клеклая вермишелина, какую представляешь при этих словах, – отец Айрдейл, а для нас теперь Чарли. Он так же всецело стоит обеими ногами на земле, как отец Хоббс витает в облаках; он управляет всем, режиссирует церковные действа, что твой Рейнхардт[64], и не позволяет злоупотреблять благодеяниями отца Хоббса свыше той меры, какую может вынести святой. Потому что Чарли абсолютно уверен, что отец Хоббс подлинно святой, и в любую минуту ожидает, что тот начнет творить чудеса. Чарли просто ангел по отношению к старику, и мы этим очень восхищаемся. Мы посылаем в дом священника еду как можно чаще, стараясь подгадать по времени, чтобы Чарли успел подать ее на стол прежде, чем отец Хоббс созовет бедных и нуждающихся: ведь они съедят все и не насытятся. О Барбара, как хорошо я теперь понимаю слова Христа, что бедных мы всегда имеем при себе! И какие они скучные, эти бедняжки бедные!

Другой младший священник – отец Уимбл, порядочный, тихий, глуповатый и добросовестный; он делает то, что велит Чарли, и так же боготворит отца Хоббса.

Чарли знает нашего арендатора, который после двух с лишним лет придирчивой возни в конюшнях наконец привел их в удовлетворительный вид и въехал. Чарли знаком с доктором Халлой, но мне показалось: когда мы сообщили, что Халла занял конюшню, у Чарли слегка отвисла челюсть.

Но касательно нас и церкви. Мы туда ходим. Мы не можем водить знакомство с Чарли, помогать отцу Хоббсу, как мы ему помогаем, и не ходить на службы. Это все равно что дружить с писателем и не покупать его книг. Даже если они тебе совершенно не нравятся. Но пока я сохраняю в сердце львиную долю своей прежней ненависти к Церкви и всем служениям ея – неизбежный итог учебы в хорошей англиканской школе, – Дражайшая вовлекается все больше и больше. Не то чтобы в работу на приходе (думаю, церковные дамы не приветствовали бы нас, ибо не доверяют англичанам в принципе – и, вероятно, не без оснований), но она ходит на службы, и я часто увязываюсь за ней. Музыка, конечно, великолепная; будь у меня хоть капля способностей, я бы сама стала музыкантшей, но Д. ходит и на службы без музыки, и на ее милом лице появляется выражение, которое я не в силах описать, – открытое, преисполненное, прекрасное, оно трогает меня до слез. [7] Но когда мы возвращаемся и завтракаем, она становится прежней собой – остроумной и совершенно не церковной.

Чарли ее обожает. Как священник, конечно. У него острый язык, и у нее тоже, и их беседы просто дивны. Она говорит разные проницательные вещи, как всегда, а он притворяется, что в шоке или разгневан, и делает ей выговор в шутливо священнических выражениях, что побуждает ее сыпать новыми перлами. В конце концов они хохочут до упаду, и мне ужасно радостно видеть, что Дражайшая так счастлива и нашла достойную ее компанию. Она вечно уговаривает его жениться, а он ужасно смешно объясняет, почему это невозможно, – разве что она сама, прекрасная скульпторша Эмили Рейвен-Харт, согласится стать его невестой. Это, конечно, колоссальная шутка, ибо, хотя открыто ничего не объясняется, я уверена: Чарли прекрасно понимает расклад в «Доме пастора».

«Правда, у меня мысли так и порхают?» – как говорила мисс Маучер в «Дэвиде Копперфильде». Вот я дошла до конца страницы, и на этот раз все, но я скоро опять напишу.

Большой привет от нас обоих.

Чипс

Виньетки

1. Отвратительное изображение упомянутой статуи с сигарой размером с бейсбольную биту.

2. Мистер Кинг; на умное лицо падает прядь волос, но увы, рот, как всегда, открыт.

3. Портрет Ло – она явно была не Елена Прекрасная.

4. Эрнест Джонс, косящий глазом на собственный нимб, плюющийся огнем, как свечка, что вот-вот угаснет.

5. Дарси, как живой, с мефистофелевским выражением лица, – он был бы ужасно доволен таким портретом.

6. Бедный отец Хоббс. Отчего Бог делает самых преданных своих слуг такими безобразными?

7. Эмили Рейвен-Харт глазами своей возлюбленной.

4

Чипс совершенно права: Чарли отнюдь не рад, что я объявился недалеко от Святого Айдана. Я полагаю, ему, как многим из нас, хочется освободиться от юношеских связей. Из хрупкого мечтательного юнца, который так мужественно держался во время хирургической операции, он превратился в чрезвычайно компетентного, деловитого церковного менеджера, одаренного организатора церемониального аспекта богослужений. Он всегда любил такие вещи, и я помню, с каким упоением он описывал средневековый обычай: в некоторых церквях во время причастия у алтаря стоял бидл с мечом, готовый поразить любую собаку или кошку, забредшую в храм и могущую пожрать упавшую на пол крошку Святых Даров. Чтобы Тело Христово прошло через кишки пса! Сама эта мысль наполняла Чарли сладостным ужасом. Он, кажется, перерос подобные готичные глупости, но службы у Святого Айдана весьма затейливы. Когда мы встречаемся в храме, Чарли вежлив, но всегда слишком занят, чтобы остановиться и поболтать; он стремительно убегает, одетый в рясу и чрезвычайно идущую ему (он знает насколько) плоскую шапочку, похожую на квадратную академическую, но без картонной вставки. Все священнослужители в приходе Святого Айдана постоянно ходят в рясах: это не соответствует обычаю, и я уверен, что епископу это не нравится, но он весьма снисходительный правитель.

Я чаще вижу Чарли, чем он меня, ибо я плотно занял позиции в клинике-конюшне и из своей норки, она же наблюдательный пункт в башне – да, в этом конском дворце архидиакона есть даже маленькая аккуратная башенка, вторящая такой же, но большой башне «Дома пастора», – я вижу, как Чарли расхаживает по округе с видом средневековым, но при этом глубоко современным: священник среди своей паствы. Еще я вижу Дам: они приходят и уходят, и Чипс непрестанно возится на разбитых ею прекрасных клумбах и в огороде, время от времени прерываясь, чтобы сделать выговор придурковатому работнику, что косит траву и дергает сорняки (а часто вместе с ними и цветы) в нескончаемой битве садовника с хаосом Природы. Так, значит, они за мной подглядывали? Я тоже за ними шпионил – вероятно, не меньше.

Клиника мне очень нравится; приглашенный мною архитектор загорелся идеей превратить огромную конюшню в место работы врача. Здесь достаточно просторно и очень хорошая приемная; я всегда ненавидел унылые закутки со стульями из гнутых металлических трубок и столом для старых журналов, и часто совсем без дневного света; такое сходит за приемную в зданиях, отведенных под клиники, – не могу сказать «спроектированных для клиник», не погрешив против истины. Моя приемная похожа на гостиную; даже если это немножко старомодно, в ней создана именно такая атмосфера, которая мне нужна. У меня отдельная консультационная, в которой сохранен один из старых каминов конюшни; она похожа на библиотеку, а вовсе не на приемный покой больницы, как многие врачебные кабинеты. К ней прилегает удобная смотровая, где я прошу пациента раздеться и применяю все диагностические приспособления и фокусы из своего арсенала. В приемную попадают через комнату, где сидит моя незаменимая секретарша-медсестра-массажистка-гидротерапевт и целительница всех болезней фру Инге Кристофферсон; она следит за всеми и каждым, печатает письма и выписывает безупречные счета. Смежный с ее комнатой – кабинет моего подручного, доктора Гарри Хатчинса, который выполняет все мои распоряжения и очень рад, что заполучил такую работу, поскольку хочет делать то же, что и я, когда наберется опыта. Он весьма сердечен и ободряет пациентов, слегка напуганных клиникой.

Моя квартира находится на втором этаже. Прекрасная гостиная с отличным освещением. Из нее короткая винтовая лестница ведет наверх, в башню, где стоит мой письменный стол и где, собственно говоря, я сейчас сижу и пишу эти заметки. Приличных размеров спальня. Маленькая, но хорошо оснащенная кухня – я не повар, но здесь могу сам приготовить себе завтрак и сделать сэндвич на обед. Ванная комната, оборудованная, как выразился Макуэри, с помпейской роскошью, – она, несомненно, просторней, чем тесные санузлы в большинстве домов, где я бываю.

А я бываю во многих домах. Я навещаю своих пациентов, или, как пышно выражались врачи былых времен, совершаю визиты на дом. Я хочу видеть, как живут мои пациенты. Я хочу видеть их спальни, которые многое говорят о качестве жизни. Я непременно заглядываю в санузел, притворяясь, что мне нужно помыть руки. Что представляют собой эти помещения – отхожие места, нужники, говорящие об отвращении хозяев к функциям тела? Изгажена ли ванна торонтовской водой так, что из-под крана расползается уродливое пятно? Что хранится в аптечном шкафчике – безобразное месиво из полупустых пузырьков патентованных лекарств, мазей и бальзамов, бритвенных лезвий, слишком ржавых, чтобы ими бриться, но слишком хороших, чтобы их выкинуть? Мой зоркий взгляд может прочитать по ванной комнате все о привычках хозяев, их образе мыслей, подходе к здоровью и отношении к сексу.

А какое в доме освещение? Может, тут царит вечный полумрак от портьер и гардин, чтобы не выцветала мебель? Может, диван, боже сохрани, покрыт полиэтиленом, чтобы его не повредили абразивные задницы домашних и гостей? Есть ли в доме книги, и если есть, то какие, и как они хранятся – с явной любовью и уважением или распиханы по полкам, предназначенным в первую очередь для демонстрации крикливых образчиков фарфора и стекла? Лежат ли книги у кровати и есть ли там источник света, при котором можно читать?

Если в доме есть и столовая, обычно удается заглянуть и в нее. Готов ли стол к следующей трапезе – теснятся ли по центру солонки и уксусницы рядом с букетиком искусственных цветов? Используется ли столовая, судя по виду, только для гостей, или она – место веселых пиров счастливой семьи? Какое здесь освещение? Ибо освещение в столовой – отличный показатель отношения семьи к еде, то есть жизненно важному фактору и основному источнику удовольствия.

Во что облачен пациент, лежащий в постели в ожидании врача? В свежую пижаму, явно надетую для доктора? В нижнюю рубаху? Многие люди спят в нижнем белье. Если это пациентка, в чем она – в пижаме или ночной рубашке, а если в ночной рубашке, то какой – соблазнительной или простого белого трикотажа? Причесалась ли пациентка, накрасилась ли – ибо это показывает ее отношение ко мне и к самой себе. Как она реагирует, когда я прослушиваю легкие, – равнодушна или прикрывает груди? Представления пациента о скромности многое открывают врачу, как ни толкуй это слово.

Как пахнет в доме? Нос – один из главных моих диагностических инструментов. Часто я определяю болезни по запаху. Я могу по запаху определить, что в семье не все ладно. Могу учуять, что пациент несчастен.

Конечно, далеко не все больные, которых я навещаю, живут в описанных выше условиях. Многие мои пациенты обеспеченны, некоторые – богаты. Дома богатых требуют иного подхода. Чье понятие роскоши воплощено в том, что я вижу вокруг, – мужа или жены? Поднялись ли хозяева из низов, и если так, то что усвоили на этом пути, очень типичном для Северной Америки? Может быть, их личные вкусы забиты тяжелой потной рукой декоратора интерьеров из крупной компании? Есть ли в доме рояль, и если есть, играет ли на нем кто-нибудь? Я могу восхититься им, взять пару аккордов и услышать грязный, простуженный звук заброшенного инструмента, купленного для вида, чтобы не хуже, чем у соседей. В наши дни во многих домах встречаются отличные звуковые системы, хай-фай; они страшно дорогие, но кассеты и диски, которые валяются рядом, показывают, чего на самом деле стоит этот хай. Что на них – сентиментальная попса, танцевальная музыка, рок, панк или что другое? Или коллекция того, что я называю настоящей музыкой – из разряда той, что открывает двери подземного мира? Или «Жемчужины из репертуара Метрополитен-оперы»? Или Паваротти, демонстрирующий силу своей луженой глотки? Все эти детали важны для постановки диагноза, а единственный способ их выяснить – визит на дом; врач, не желающий посещать больных на дому, не может узнать пациентов так досконально, как нужно мне.

Потом здесь, у себя в конюшне, я все обдумываю и делаю выводы. А когда спускается вечер и я возвращаюсь из отеля, где ужинаю – с ресторанами в Торонто много лет было небогато, – я устраиваюсь в гостиной и читаю или слушаю музыку, но в глубинном слое сознания постоянно размышляю о пациентах и о своей работе, и меня охватывает счастье – мой собственный вид счастья: это когда ничего не болит.

5

Дом пастора

Кокрофт-стрит

Торонто, Онтарио, Канада

Как жизнь, чижик мой? Помнишь эту песенку – «Муж сказал: „Ступай-ка следом, да не мешкай на пути. Я поеду с нашим скарбом, а ты чижика неси…“» и так далее. О Барбара, ты не поверишь, как нам не хватает капельки такой легкой веселости в этой смертельно серьезной стране! Но роптать не приходится, как говорила старуха Люси. Дела идут не так уж плохо.

Я уже писала, что наш новый жилец наконец переехал. Мы просто умирали от нетерпения, желая увидеть, во что он превратил конюшню, но недели шли, а приглашение все не поступало. Я думаю, он суетился. Эти старые холостяки ужасно суетливы. Много недель подряд фургоны со всякой всячиной подъезжали к нашим дверям – они всегда подъезжают сначала к нам, возчикам не приходит в голову, что доставка может быть предназначена для конюшни, – и мы знали, что готовится нечто грандиозное. Потом явилась ужасная женщина-драгун и принялась командовать. Я так поняла, что она медсестра доктора или что-то в этом роде; фамилия ее Кристофферсон, [1] и она дракон во плоти. Или валькирия. Рост – футов семь, внешность красивого гренадера, звучный голос. Я рискнула сказать несколько вежливых слов, надеясь увидеть содержимое хотя бы одного-двух свертков, но меня наградили таким взглядом, словно прожгли рентгеновским лучом. Но в конце концов мы проникли в обиталище доктора.

Дорогая, ты себе не представляешь, сколько он, должно быть, потратил! От конюшен не осталось и следа, кроме очаровательных каминчиков в некоторых комнатах, – вероятно, когда-то перед ними сидели конюхи, чистили сбрую и травили похабные байки. Много деревянных панелей, не слишком темных, и красивые обои, наверняка привезенные из Штатов. А мебель! Нас провели в комнату, и я не поверила, что это приемная! Для пациентов! Роскошные кожаные кресла, по-настоящему хороший ковер на паркетном полу и, честное слово тебе даю, книги на полках и картины на стенах. И какие картины! Первоклассные репродукции, но выбор! «Урок анатомии» Рембрандта – я бы подумала, что он напугает пациентов до потери печенки, – и картина старого голландского мастера: врач разглядывает, похоже, флакон с мочой. А в консультационной я вообще чуть не упала! Там была картина на этот популярный сюжет, «Смерть и дева» – глуповатая голая женщина стоит лицом к лицу со скелетом и строит ему глазки, а скелет разглядывает ее розовые прелести, явно что-то прикидывая в уме. [2] Ради всего святого, какой реакции на это ждет доктор Джонатан Халла от своих пациентов?

Я так и спросила. Он только засмеялся: «Не беспокойтесь. Те, кто ко мне приходит, очень скоро привыкают к сувенирам эпохи, когда представления о медицине были откровеннее. Я требую от пациентов, чтобы они примирились с разными типами реальности».

Он в самом деле так разговаривает. Очень странная птица. Но красив – мрачной красотой, одевается шикарно, в костюмы из дорогой ткани, носовой платок душит «Венгерской водой». Конечно, он не так великолепен, как врачи с Харли-стрит. Такого в Торонто не простили бы. Но все равно он выглядит весьма торжественно. Я пожалела, что не надела свое лучшее платье.

Но больше всего меня удивила комната, смежная с консультационной: чересчур похожа на больницу. Большой стальной стол – такое ощущение, что на него укладывают пациентов, а в одном конце платформа, с задней стороны которой большая пластина матового стекла. Доктор нажал кнопку, и пластина осветилась; на ней проступили какие-то шкалы и символы, крупно размеченные черной краской. А доктор такой: «Если поставить пациента перед этой штукой, можно обнаружить просто замечательные вещи. Смотрите». И достает из шкафчика для бумаг прозрачку примерно на 18 квадратных дюймов. Это оказалась фотография какой-то несчастной, снятая перед этим самым экраном, вероятно – драконшей; лицо замазано черным, так что я не могла бы ее узнать, даже будь это кто-то из знакомых. Дорогая, ты не поверишь, до чего это было жалкое создание! Волосы свисают по спине, сутулая, грудь обвисла, живот отвис почти так же сильно, на ногах ужасные вены. Он положил в проектор другую прозрачку, вид сбоку. Потом третью, со спины – явное искривление позвоночника. Однако она была не такая уж и страшная. Я видала похуже – среди натурщиц, которые позировали нам в старом добром Королевском колледже. [3] Но эти фото были клинические. А доктор такой: «Если вам захочется иметь свой фотопортрет, приходите когда угодно». Это прозвучало бы мерзко, если бы не чрезвычайно милая улыбка. Говорят, он первосортный диагност.

Потом драконша принесла нам чаю. И очень неплохого, что меня почему-то удивило. За чаем мы разговорились. Мы рассказали доктору, как познакомились в войну, в транспортном корпусе на Грэм-террас, 39, и как тогда было весело. Все эти модные дамы в военной форме, пошитой на заказ у Хартнелла. Они развозили во все концы полковников и кабинет-министров, а Дражайшую отрядили доставлять зарплату правительственным сотрудникам в Бейзинсток, куда правительство переехало на всю войну. А я водила «скорую», ну, ты помнишь. Иногда она была больше похожа на средневековую телегу с трупами – из-за правила, что надо сначала отвезти убитых в полицию и только потом раненых в госпиталь. А какие разговоры! Бесконечные истории адюльтеров и шикарной жизни. А какая отличная компашка подобралась! Несколько канадок – я первый раз с ними столкнулась, отличные девчонки, но великосветские фифы вечно их высмеивали, потому что они просились в отпуск, чтобы побыть с мужьями! У нашей командирши в голове не укладывалось, что кто-то хочет провести время с собственным мужем. [4] Я держала ухо востро, потому что она явно положила глаз на Дражайшую и хотела поскорее выдать ее замуж. Она такая: «Конечно, во всей Англии всего только двадцать семь подходящих женихов, но никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь». Но даже тогда родители Дражайшей уже старались окрутить ее с Гасси Грилем. [5] Ты вообще знакома с Гасси? Боже, ну и тип! Прошлое встало перед глазами, как живое. Мы не часто говорим о том времени. Но когда я перед сном чистила зубы, поймала себя на том, что мычу сквозь зубную пасту мотивчик, который мы тогда пели в корпусе, когда самым знатным дамам случалось немножко нарезаться:

У Гитлера Всего одно яйцо,

У Геринга Как задница лицо,

У Гиммлера Рожа кикиморы,

А Ге-еббельс – Он то еще дрянцо!

Поется на мотив «Полковник Буги». Блаженные дни! Мы все рисковали быть убитыми при бомбежке, но это лишь придавало остроты, как «Табаско» в еде. Взаправду ли те дни были блаженными? Мне тогдашней для счастья хватало того, что мы живы и молоды.

До следующего письма, привет от нас обеих.

Чипс

Виньетки

1. Моя медсестра Инге Кристофферсон – художница явно возненавидела ее с первого взгляда.

2. Эскиз «Смерти и девы». Дева очень похожа на Эмили Рейвен-Харт; что это – случайность или предчувствие?

3. Три молниеносных наброска, изображающих тело женщины, не вызывающее желания.

4. Командирша – типичная английская аристократка с красивым лошадиным лицом.

5. От этого шаржа так и пышет ревностью и ненавистью!

6

Я очень хорошо помню то чаепитие. Я не хотел приглашать их, но они рвались ко мне – во всяком случае, Пэнси Фрик Тодхантер, – и я не мог дальше сопротивляться. Макуэри сказал: «Дамы умирают от желания увидеть твое обиталище, и ты обязательно должен их пригласить, если надеешься хоть когда-нибудь попасть на их воскресенья». Я не был уверен, что хочу попасть на их воскресенья, и даже не знал, что это такое, но некоторые социальные нормы обязательны к исполнению.

Я знал, что Дамы хотят поговорить про куранты и что их науськал Чарли. Если он хотел, чтобы я отключил куранты, почему сам меня не попросил? Вероятно, часы на башенке конюшни много лет молчали, но, когда конюшню ремонтировали, я пригласил мастера починить их и был в восторге, что они теперь отбивают время. Очень удобно – ненавязчиво намекает пациентам, что прием подходит к концу. Звук был приятный и наверняка никого не будил по ночам. Но Чарли хотел заткнуть мои куранты, потому что они иногда били одновременно с колоколом Святого Айдана, а Чарли считал (не без оснований), что у церкви на это прерогатива. Иногда мелодичный тенор моих курантов слышался, когда Чарли вел службу, порой даже одновременно с ударом колокола, возвещающего о возношении Святых Даров. Если бы Чарли поговорил со мной сам, я бы, может быть, что-нибудь и сделал, но, поскольку он настропалил Дам, я только улыбнулся и сказал, что моя клиника – храм богини Гигеи, а в храме обязательно должен быть колокол. Дамы не нашлись что ответить. Надо полагать, они вернулись к Чарли и доложили, что я упрям как осел. Возможно, объяснили мое ослиное упрямство снедающей меня тайной скорбью – той самой, что придает мне сходство с лошадью. Вероятно, я казался им целым стойлом вьючных животных.

Они слегка обиделись, что я не пригласил их наверх, в свою квартиру, но я решил, что так будет лучше, ведь их напугали даже картины, увиденные в приемной. В гостиной у меня висели всего две – хорошие репродукции (я предпочитаю хорошую репродукцию шедевра «подлиннику» мазни канадского художника): автопортрет Дюрера, где он явно притворяется Христом, и другая – над камином – кисти Буше, пленительный портрет обнаженной Нелли О’Морфи, аппетитной голой куколки, лежащей на животе на самом мягком диване во всей истории живописи. Розовый круп Нелли напоминал мне о благости Божией после долгих часов в обществе загнанных кляч вроде той, которую Дамы видели на проекторе в моей смотровой.

Сидя у камелька, оглядываюсь ли я когда-нибудь вокруг и мечтаю ли, чтобы рядом сидела Нюэла – с книгой, вязаньем или погруженная в грезы? Я отказываюсь дать определенный ответ на этот вопрос даже здесь, в истории болезни, недоступной для чужих глаз. Конечно, я тоскую по Нюэле, но, положа руку на сердце, должен сказать: тосковать по ней лучше, чем постоянно с ней быть. Турагенты вечно уверяют нас, что приготовления к поездке составляют половину удовольствия от нее; не менее истинно будет сказать, что тоска по любимой – один из лучших моментов любви. Я одинок, но разве не наслаждаюсь я своим одиночеством? Нюэла стала матерью. У нее крупный красный мальчик, которого назвали Коннор, по ее девичьей фамилии. Хочется ли мне, чтобы Нюэла сидела сейчас у меня на кухоньке и варила месиво, которым Коннор каждый раз уделывается по уши? И чтобы сам Коннор лежал в колыбельке у меня в спальне и оглушительно вопил, требуя некоего недостижимого удовлетворения, как умеют только младенцы? Эти соображения осложняются тем, что я знаю: Коннор может быть от меня. Когда люди так близки, как мы с Нюэлой, и так свыклись со своей страстью, они могут забыть о предосторожностях, столь важных для тех, кто поосмотрительней. Не зови стыдом, когда могучий пыл идет на приступ[65], и не теряй времени на поиски презерватива в ящике прикроватной тумбочки.

В любом случае сейчас, когда я пишу эти строки, уже много воды утекло после описываемых событий (и много презервативов смыто в унитаз). Коннор уже давно взрослый; настолько взрослый, что успел вырасти в своей профессии до редактора отдела культуры и искусства в газете «Голос колоний». Коннор женат на Эсме, которая пристает ко мне, требуя откровений о прошлом Торонто, неотделимых от откровений о моем собственном прошлом. И совершенно не важно, кто отец Коннора. Я знаю Коннора. Я хорошо к нему отношусь и знаю, что он тоже хорошо относится ко мне, но не испытываю позывов обнять его и провозгласить своим сыном. Я даже ни разу не спрашивал Нюэлу, так ли это. Мне иногда становится стыдно, что я совершенно лишен отцовских чувств, но это скоро проходит.

Гораздо яснее у меня в памяти отложилась великая битва за куранты, которая тянулась первые три года после моего вселения в конюшни «Дома пастора» при храме Святого Айдана. Она показалась бы мелочью, однако довершила раскол между мной и отцом Чарльзом Айрдейлом, моим старым школьным другом и, как я думал, другом до конца жизни. Просто удивительно, как подобные связи, которые кажутся крепкими, разрываются от сравнительных мелочей.

Чарли ничего не добился тем, что науськал Дам пожаловаться мне на куранты. Я только утвердился в решимости, что они должны звучать каждый час. Может быть, Чарли пришел ко мне и попросил сделать ему дружеское одолжение и убрать звон? Нет, он прибегнул к типичной поповской уловке: изготовил заявление и пошел по прихожанам с просьбой его подписать (сам, однако, подписывать не стал). Заявление было адресовано в полицию и содержало в себе просьбу принять меры против меня как нарушителя общественного спокойствия. Из полиции ответили не сразу. Но наконец я получил оттуда письмо с извещением, что на меня жалуются, и просьбой прекратить. Я не спеша отправил ответное письмо, поинтересовавшись содержанием жалобы. Через некоторое время из полиции прислали копию заявления, со всеми подписями.

Это было произведение искусства. Оно тоном кроткой скорби повествовало о пожилых людях, чей сон нарушают мои куранты, а также – в чуть более сильных выражениях – о хронически больных, которые лежат без сна, считая часы. Упоминалось также, что мои куранты мешают слушать колокол Святого Айдана, против которого никто не возражал, поскольку колокол – неотъемлемый атрибут церкви, освященный временем. Я уже начал получать удовольствие от этой свары с соседями.

Через некоторое время я попросил аудиенции с кем-нибудь из полицейских, кто мог бы просветить меня по данному вопросу, и мило поболтал с сержантом, который не хотел слишком глубоко входить в это дело и предложил мне обратиться в муниципалитет. Я не сразу выяснил, с кем именно там следует разговаривать, но в конце концов побеседовал с очень приятным человеком в секретариате муниципалитета. Этот сотрудник сказал, что город вряд ли станет применять ко мне какие-либо меры, и выразил недовольство тем, что полиция открыла мне имена жалобщиков. Я спросил, какие именно меры город теоретически мог бы применить: оштрафовать меня? Может быть, посадить в тюрьму? Конфисковать куранты? Приятный человек из секретариата очень разволновался от таких вопросов и сказал, что ничего подобного городу и в голову не придет, но, если я по-прежнему не отреагирую на письмо, уже дошедшее до такой высокой инстанции, как секретариат муниципалитета, некие туманные «меры» приняты будут.

– Понимаете, вы нарушаете общественное спокойствие и порядок.

– В самом деле? – удивился я. – Я не знал, что бой часов подпадает под это определение. Я всегда думал, что это значит справлять нужду на улице, бросить у себя на заднем дворе разлагающийся труп дохлой собаки и прочее в том же роде. Значит, мой колокол нарушает общественное спокойствие и порядок? Мне очень жаль. Честное слово.

Я снова выдержал мастерскую паузу перед следующим ходом, а потом отправил отцу Хоббсу письмо с просьбой зачитать его перед прихожанами в такое время, которое он сочтет удобным. В письме говорилось:

До моего сведения дошло, что куранты, входящие в механизм часов на башне моей клиники, на задворках «Дома пастора» на Кокрофт-стрит, беспокоят неких престарелых, а также хронически больных жителей округи, мешая их отдыху. Я очень сожалею об этом и потому, как только найдется опытный часовой мастер, которому можно доверить такую тонкую работу, поручу ему отрегулировать механизм, чтобы в будущем куранты звонили только между семью утра и полуночью, в каковой промежуток времени они нужны мне для определения часов приема больных. Надеюсь, это удовлетворит претензии, о которых было сообщено полиции и городским властям.

Искренне ваш,

Джонатан Халла, доктор медицины, член королевской коллегии врачей, кавалер ордена Polonia Restituta

К этому времени я уже регулярно присутствовал на воскресной мессе у Святого Айдана, которая начиналась в одиннадцать утра, и с нетерпением ждал, чтобы отец Хоббс зачитал пастве мое письмо. Милый старичок огласил мою эпистолу с такой кротостью, что я почти пожалел о ссоре с его подручным. Отец Хоббс сказал, что прихожане должны оценить дух любви к ближнему, явленный в моих поступках, и даже – что высокий звон моих курантов так прекрасно гармонирует с басистым колоколом церкви, что он, отец Хоббс, всегда слушает с удовольствием. По совпадению, какого постеснялась бы литература, мои куранты прозвонили ровно в тот момент, когда отец Хоббс закончил читать письмо. Иначе прихожане услышали бы, как скрипит зубами Чарли. Но кое-кто явно расслышал, как недостойно фыркнул Дарси Дуайер на скамье хора перед алтарем, услышав, что я подписался кавалером ордена Polonia Restituta. Насколько мне известно, этот орден давно не выдается, но когда я после войны проводил отпуск в Европе, то отыскал в лавке процентщика орденский воротник. Позже я показал его Дарси, не забывшему мой триумф на конкурсе зловонного дыхания, когда я сам увенчал себя этой наградой.

Дамы в тот же день заговорили со мной о переполохе из-за курантов. Они были в восторге, что я так хитро обставил Чарли; им вся эта история казалась ужасно смешной. Чарли, как раз в то воскресенье зашедший к Дамам на то, что теперь называлось салоном, злобно смотрел на меня с другого конца комнаты и молчал. И впрямь, эта размолвка длилась несколько лет и оказалась одним из факторов, осложнивших дело о внезапной смерти отца Хоббса и не давших мне вмешаться так, как, вероятно, следовало.

7

Я перечитываю свои заметки и расстраиваюсь из-за смешения грамматических времен и нарушения хронологической последовательности. Но это неформальные записи, и в них я не соблюдаю скрупулезной точности, с какой писал бы для публикации в научном журнале. Вот, например, я вижу огромный провал в логике повествования: как это я вдруг оказался на службах у Святого Айдана? Причем хожу туда регулярно и не пренебрегаю тарелкой для сборов? Как объяснить двойное зрение, позволяющее наблюдать все, что происходит в церкви и вокруг нее, иронизировать, забавляться и высмеивать, испытывать смирение, нежность, желание защитить – и все это одновременно? Как я могу обличать поповские штучки Чарли в истории с колоколом – и в то же самое время относиться к Чарли с почтением и смиренно принимать от него Тело и Кровь Христову? Как я могу почти одновременно видеть отца Хоббса святым – и смешным, выжившим из ума старичком? И как могу я, будучи другом Дарси Дуайера и зная, как тщательно отрепетированы службы, все же благоговейно внимать им и исполняться благодати?

Последний вопрос не слишком сложен. Разве я не могу присутствовать на репетициях великой пьесы или оперы – и все равно восхищаться на грани священного трепета, находясь на представлении? Но ведь в церкви происходит нечто гораздо большее, чем исполнение даже самого благородного творения человека. Разве это не служение Всевышнему? А я лишь скромный участник в этом служении. Я преклоняю колени не как нищий, просящий у Господа подачек; я приношу Ему нечто, приношу дар, приношу себя в дар, а красота и упорядоченность церемонии – внешняя форма, в которой реализуются взаимная любовь, взаимная жертва и доверие.

Церемонии. В молодости я, как положено канадцу XX века, думал, что все слишком отрепетированное – не «искренне», и ставил превыше всего искренность – что для меня означало жизнь, лишенную красоты, хоть и не совсем лишенную порядочности. Для меня годилось все, что угодно, лишь бы оно было «искренним», даже если это означало – нищим, неграмотным и сбивчивым.

Война вылечила меня от этого. Я увидел искренность и чистосердечное смирение хороших людей, воюющих за дело, которое они не могли сформулировать словами, за страну, о которой знали очень мало, за «ценности», которые в их присутствии никто никогда не подвергал сомнению. Я видел, как искренность обращается в злобу у людей, пострадавших от огня своих, если этим людям не за что ухватиться, негде увидеть что-то большее за мешаниной убеждений или просто покорности, с какой лучшие из них шли на войну. Они не знали церемоний, которые могли бы осветить им путь. Их лишили даже мирского блеска монархии и патриотизма – те были развенчаны «искренними» мыслителями, сдирающими покровы со всего, что стоит хотя бы самую чуточку выше плоскости посредственности. В жизни этих людей отсутствовало великолепие. И все же: верил ли я, и если да, то во что?

– Я так понял, тебя не очень впечатляет «побасенка о Христе», как Борджиа цинично называли религию, одновременно извлекая из нее пользу, – сказал Макуэри во время одной из наших многочисленных бесед на эти темы. – Знаешь, Джон, не торопись. Почти все, что происходило в истории, – побасенки в том или ином смысле, а побасенка о Христе опирается на четыре отличные книги. Это очень красивая побасенка, и тебе необязательно глотать ее целиком, как отчет комментатора о хоккейном матче. Вспомни, что сам Христос, вероятно, лучший сочинитель из всех когда-либо живших на земле. Притчи! Они несравненны. Если ты не можешь поверить в экономику Христа, это не значит, что ты обязан пренебрегать тонкостью, с которой Он принимал человечество во всем разнообразии. Что встает у тебя поперек глотки – Бог? У тебя от Него изжога?

– Поперек глотки у меня встает Бог Ветхого Завета, – ответил я. – И в Новом Завете Он определенно творит кое-какие странные вещи.

– Конечно, Бог Ветхого Завета встает поперек горла любому, у кого есть хоть капля христианского духа. Временами Он ужасный старик и тиран, но временами – поразительно мудрый отец. Ты просто не знаешь, как за Него схватиться.

– Я вообще не хочу за Него хвататься.

– И не надо. Он лишь один из сотни богов, хотя нам так намозолили глаза Его историей, что очень трудно увидеть что-либо вне ее. Но ты, Джон, образованный человек. Ты должен знать, что, когда Христос ходил по земле – да и даже на несколько веков раньше, – в Индии, например, и в Греции, безо всякого сомнения, уже жили люди, которым Христос и Его двенадцать рыбаков показались бы кучкой дикарей, хоть и вооруженных правильной мыслью. Скорее всего, ты – если разобрался в собственных убеждениях, а ты в этом плане лентяй – веришь во многое из того, во что верили древние греки. В Вечную Философию, короче говоря.

– Лейбниц, – отозвался я.

– Нет, не Лейбниц, дятел ты этакий! Он только дал этому имя. Что ты знаешь?

– Мало что. Мы почти не проходили Лейбница в универе.

– Джон, ты повергаешь меня в отчаяние! Ты повзрослел, прошел войну, встретился лицом к лицу со смертью, пережил несчастную любовь – короче говоря, стал мужчиной – и все еще кормишься младенческой кашкой, усвоенной в детстве? Лейбниц в универе!

– Ну а где мне было учить философию, если не в универе?

– Там, где изучали ее философы, – в экспедиции, направленной внутрь себя. Избегай философских систем. Их любят идиоты, потому что могут собраться в стаю, быстренько ударить по рукам и смотреть свысока на непросвещенное большинство. Но лучший учитель – чужая философия. Только надо сделать ее своей, иначе она не пойдет на пользу.

– А Лейбниц-то чем плох?

– Будь эта бутылка пуста, я бы швырнул ею в тебя, но, слава богу, в ней еще что-то есть. Лейбниц был хороший мужик, но страдал интеллектуальным запором – в его диете не хватало оливкового масла, то есть Платона. Хотя то, о чем я говорю, – это не только Платон. Он лишь связал воедино то, что греки знали за много веков до него – Пифагора, Гераклита и еще человек шесть, – и с тех пор люди, которые что-то соображают, духом пребывают с Платоном. А вот Дизраэли. Ты помнишь анекдот про даму, которая спросила Дизраэли, какова его религия? В смысле, настоящая религия, потому что он отнюдь не был соблюдающим евреем. А он ответил: «Моя религия та же, что и у всех умных людей». Но женщина не отставала: «А это какая?» – «Умные люди никогда не отвечают на этот вопрос», – ответил Диззи, не желая вступать с ней в долгие разговоры.

– Хью, это вовсе не Дизраэли. Эта история произошла с графом Шафтсбери на пару веков раньше.

– По-моему, с Дизраэли она звучит лучше.

– Журналистика совершенно подорвала твое уважение к истине.

– Ну, не важно, кто бы это ни был, он имел в виду платонизм. Ты же знаешь платонизм? Вы его хоть немного проходили в универе?

– Нет. Ты меня просветишь?

– Я тебе расскажу. А просветление может исходить только изнутри. Корень всего – в Божественной Реальности, которую мы находим внутри себя в широчайшем смысле этого слова, – в душе, в духе, а не просто в калькуляторе внутри головы. Наша душа во всем узнает Божественную Реальность и отражает ее. В нас есть нечто, причастное Божественной Реальности – имманентной, вечной и универсальной. За этой философией стоят примерно двадцать пять веков опыта и мышления. Она не подлаживается под системы или религии, но к ней можно прийти через них – именно этим мы с тобой занимаемся на службах у Святого Айдана. Но дело не только в Святом Айдане или в том, что проповедует отец Хоббс, хоть он и славный старик. Вечная Философия имеет прямое отношение к красоте, а в приходе Святого Айдана красоты достаточно.

– Мне нужно будет об этом хорошо и долго подумать.

– Да, но, возможно, не так уж долго. Та медицина, которой ты занимаешься и которую не хочешь определить словами, боясь, что тебе начнут перечить, – сдается мне, она уходит корнями в Вечную Философию. Так что вонзи в это зубы, Джон, и жуй, пока оно не станет частью тебя.

Так я и сделал, и со временем все стало проясняться. Платонизм, или то, что Хью называл Вечной Философией, стоял у корней моей медицинской практики. Нет, был ее корнем.

8

Я не намерен приводить здесь все письма, которые Пэнси Тодхантер писала своей подруге Барбаре: как при любой длительной переписке, большая часть ее посланий скучна либо не имеет отношения к моему рассказу. В этом письме показано, как выглядела со стороны моя медицинская практика, основанная на Вечной Философии.

Дом пастора

Кокрофт-стрит

Торонто, Онтарио, Канада

Дорогая Барбара!

Кажется, мы с Дражайшей влипли в странные дела, но, конечно, если случится какая-нибудь катастрофа, мы, как хозяйки этих владений, не можем оказаться замешаны. Это все доктор, наш квартирант, так уютно устроившийся в конюшне, – хотя она уже не выглядит как конюшня.

Конечно, мы знаем, что к нему каждый день приходят пациенты в большом количестве, – они идут по дорожке почти до самого дома, а там резко сворачивают налево (следуя маленькому аккуратному указателю) к конюшням, на мощенный булыжником двор, окруженный аккуратными цветочными клумбами. (Доктор не жалеет денег, чтобы его практика выглядела уютно, – в глазах некоторых людей это почти полное доказательство, что он шарлатан; ибо настоящие врачи никогда не заботятся о видимости, во всяком случае не в Торонто.) Пациенты приходят самые разные – инвалиды, не способные передвигаться без помощников, юноши и девушки с удрученным видом, люди, как раньше выражались, «в поношенной одежде и штопаных перчатках», богачи, которые приезжают в шикарных машинах и оставляют их на улице. В основном женщины, но мужчин тоже немало. [1] Я работаю в саду и невольно вижу всех посетителей, а они проходят мимо оранжереи, в которой работает Дражайшая, и некоторые заглядывают сквозь стекло внутрь и весьма неучтиво пялятся. Но до недавнего времени мы ни с кем не знакомились.

Но теперь мы знаем мисс Фотергилл. Я познакомилась с ней, когда она возвращалась из клиники через наш сад и остановилась, чтобы погладить Пьюзи, нашего англокота. Я тебе рассказывала про Пьюзи? Раз уж мы стали такими церковными мышками при храме Святого Айдана, то, заведя котенка – очаровательного черныша с белыми чулочками на трех лапках, – решили, что его следует назвать со смыслом. И конечно, вспомнили про человека, почитаемого отцом Айрдейлом, – достопочтенного Эдварда Бувери Пьюзи, одного из отцов англокатоличества. (Ньюмен – тоже очень подходящая кличка для кота, но поскольку нашего котика в весьма ранней юности лишили возможности испытывать радости секса, мы остановились на кличке «Пьюзи, англокот». Так он теперь и зовется, хотя, по-моему, о. Чарли находит это значительно менее забавным, чем мы.) [2] В общем, несколько недель назад мисс Фотергилл остановилась, чтобы погладить Пьюзи, и мы разговорились; у нее был очень замученный вид, и я предложила ей зайти выпить чашечку чая. И она поведала нам неслыханные вещи!

Она страдает различными болезнями (впрочем, я бы сказала, что она ими наслаждается), и ее постоянный врач (думаю, она его просто замучила) отправил ее к доктору Халле – вдруг да поможет. Как я поняла, это часто бывает. Халла – что-то вроде последней апелляционной инстанции; он берет пациентов, чьи врачи признали свое бессилие (или просто невыносимых пациентов, с которыми никто не хочет работать). И вот мисс Фотергилл записалась на прием. Как она мне рассказывала, пуча уже и без того выпученные глаза, ее никогда в жизни так не осматривали.

Прежде чем хотя бы раз увидеть великого врачевателя, она прошла целый сеанс у драконши, медсестры Кристофферсон. Та выспросила и записала все обычные сведения, а потом утащила в смотровую и велела раздеваться, причем не до белья, а полностью. В изложении мисс Фотергилл это звучало совершеннейшим кошмаром; у нее ужасно много стыдливости для такой небольшой женщины. Потом драконша велела ей влезть на платформу, о которой уже говорилось, нырнула под черное покрывало, приделанное к большому фотоаппарату вроде старинных портретных фотокамер, включила несколько жестоких прожекторов и сфотографировала пациентку в нескольких весьма не красящих ее позах. Фотергилл такая: «Надеюсь, эти снимки конфиденциальны». А драгунша в ответ (оказывается, у нее есть чувство юмора, а я и не подозревала): «Да, поэтому, если вам нужны фотографии на продажу или для рекламы, обратитесь куда-нибудь еще». Мисс Ф. была весьма потрясена. Но еще сильней ее потрясло, когда ей велели лечь на стальной стол (предварительно взяв обычную медицинскую дань в виде пузырька мочи и нескольких капель крови), и тут вошел доктор Халла и поздоровался с ней так, словно она полностью одета и сидит в гостиной! Он даже пожал ей руку! Дорогая, тебе когда-нибудь пожимал руку мужчина, когда ты была совершенно голая? Думаю, да – я все забываю, что мы с тобой не живем в мире Фотергилл. Но то было рукопожатие совершенно постороннего человека!

После этого он принялся за дело. Дело оказалось долгим и мучительным для стыдливой Фотергилл. Не то чтобы он заглядывал ей в дымоход или еще что-нибудь в этом роде – все деликатные операции заранее проделала Кристофферсон. Но он пялился на Фотергилл, пока она, по ее словам, не покраснела с головы до пят. После этого он принялся тыкать в нее пальцем буквально везде! Он мял ее живот так, что она решила: он пытается что-то сдвинуть там внутри, но оказалось, что он просто подробно обследовал и ощупывал селезенку. Потом он велел перевернуться на живот и так же подробно обследовал спину, в том числе – раздвинул ягодицы и долго держал в таком положении, по-видимому созерцая задний ход, который мисс Фотергилл обычно держит в полнейшем секрете. Долго возился со ступнями. А потом – и это ее по-настоящему потрясло – он принялся ее обнюхивать с очень близкого расстояния, и обнюхал с головы до ног, чрезвычайно медленно, в том числе долго принюхивался к области, которую мисс Фотергилл в разговоре со мной обозначила как «ну-вы-сами-понимаете-где», и это было еще хуже, чем испытующий палец Кристофферсон. [3] Но примерно через час острейшего стыда, какого мадемуазель Фотергилл не испытывала никогда в жизни – похоже, весьма богатой на стыд разных сортов, ибо она умеет стыдиться в самых различных аспектах: светском, интеллектуальном, моральном, сексуальном, каком угодно, – доктор ушел, и драгунша помогла мисс Фотергилл одеться и даже показала маленькую уборную, где можно поправить макияж.

К этому времени мисс Ф. уже окончательно распсиховалась, и, когда ее наконец провели в импозантную консультационную, она истерически зарыдала и вопросила доктора, что он такое, по его мнению, творит. Собираю информацию для постановки диагноза, отвечает доктор, хладнокровный, как огурец. Но продолжал ли он говорить после этого? Никоим образом. Как я поняла, он просто сидел и смотрел на нее до тех пор, пока она не выдержала и не зарыдала еще сильнее, и наконец взяла себя в руки и спросила – разве доктор не хочет, чтобы она рассказала ему о своих недомоганиях? А он такой: «Но ведь вы мне о них уже рассказываете. С каждой минутой я знаю о них все больше и больше. Ваши слезы весьма красноречивы. А теперь, пожалуйста, расскажите мне, что вас беспокоит». И она ему рассказала.

Все это заняло часа два, и под конец мисс Ф. абсолютно вымоталась и обрадовалась, когда доктор сказал, что на сегодня все, но он распорядится, чтобы она прошла курс массажа и ванн в течение недели-другой, после чего, вероятно, можно будет поставить более точный диагноз. Вот так вот.

Ты знаешь, как это бывает, когда услышишь что-нибудь совершенно новое для себя, а потом в следующие несколько дней узнаешь еще больше о том же самом? Так получилось и с доктором Халлой и его необычной диагностикой. На вечере я разговорилась с одним человеком, который спросил, знаю ли я доктора Халлу. По его словам, самое странное, что Халла проделал с ним, – положил голову ему на живот и, по-видимому, слушал, что происходит там внутри, битых четверть часа! Все бурчания, бормотания и взвизги. Но, судя по всему, Халла привел его в порядок – причем не лекарствами, а усилиями мадам Крис, которая, оказывается, отличная массажистка и способна практически вырвать человеку кишки. Что бы там ни услышал доктор в животе, Крис все это исправила. И еще я познакомилась с другим человеком, у которого была неприятная кожная болезнь и дерматологи ничем не могли помочь, а Халла вылечил его за шесть недель курсом ванн, опять-таки под управлением драконши. Ванн, в которых тебя так и крутит, совсем как воображение кружит человека, по словам Шекспира (это из «Троила и Крессиды», на случай если ты не помнишь). В общем, если он и шарлатан, то хороший. Но мисс Ф., которая теперь витает вокруг нашего дома, подобно привидению, уверена, что в один прекрасный день доктор зайдет слишком далеко (что бы ни значило это мрачное пророчество). Но это меня совершенно не пугает. Хорошо бы он осмотрел Дражайшую – она мне в последнее время как-то совсем не нравится. Не в этом смысле, конечно. Но я знаю, что она испугается стального стола и, скорее всего, не захочет, чтобы доктор положил свою большую голову на ее милый животик.

Мне нужно бежать. Горячий привет.

Чипс

Виньетки

1. Довольно большой набросок, не меньше 5×3 дюйма (по меркам Чипс прямо-таки гигантский), изображающий толпу хромых, слепых и увечных, ковыляющих к моей клинике, на ступенях которой высится Кристофферсон, как «слепая фурия с постылым резаком»[66].

2. Пьюзи – отличный рисунок, сделанный чрезвычайно талантливой англичанкой, любящей животных.

3. Мисс Фотергилл, обнюхиваемая «ну-вы-сами-понимаете-где». Ох, Чипс, ты рисуешь слишком смешно для настоящего порнографа, но могла бы заработать состояние на комической порнографии. У меня на этой виньетке лицо сатира, имеющего высшее образование в области естественных наук. А мисс Фотергилл – олицетворение девичьего стыда, но несколько одряхлевшее.

9

С мисс Фотергилл мне пришлось повозиться дольше обычного – не потому, что ее случай представлял какую-то сложность, но потому, что ее сопротивление было необычно сильным; она с боем уступала каждый дюйм на каждой консультации, поскольку была уверена: она-то знает, что к чему, и любое несогласие с ней означало покушение на сами основы впитанной ею жизненной мудрости – впитанное то есть в Роуздейле, фешенебельном квартале Торонто, где она обитала. В свои пятьдесят три года мисс Фотергилл была одинока – она похоронила мать за несколько месяцев до того, как пришла ко мне. Сондерс Грэм, ее семейный врач, счел ее невыносимой и ловко перепасовал мне, заявив, что, по его мнению, она нуждается в особом внимании. Она ни в чем таком не нуждалась, но ничем не примечательные случаи часто оказываются самыми неподатливыми.

Старина Бертон определил бы ее хворь как «меланхолию девственниц, монахинь и вдов»[67], но это было бы не совсем точно. Ей не хватало не просто сексуального опыта, но чего-то гораздо большего. Она была отчетливым примером того, как человеку мстит непрожитая жизнь. Мисс Фотергилл отвергла все пути, открытые ей в молодости, отказалась от любви и вообще любых сильных чувств. Она никогда не использовала ни для какой цели свои способности (хотя была неглупа), но посвятила себя уходу за эгоистичной матерью и удовлетворению всех ее прихотей. Она была компаньонкой и доверенным лицом матери, а потом сиделкой, пока мать не сошла в могилу. Мисс Фотергилл питала твердое убеждение, что ее мать обладала незаурядным интеллектом, глубокой мудростью и безупречными манерами в светской жизни, хотя никаких доказательств этого я так и не увидел. А теперь, после смерти матери, мисс Фотергилл оказалась выброшенной на сушу, и ее существование лишилось смысла. Но непобедимый инстинкт выживания, лежащий много глубже уровня рассудка, не позволял ей умереть (она прилежно ходила в церковь, но при этом страшно боялась смерти). Пустота жизни мисс Фотергилл заполнялась набором симптомов разной степени неприятности, убедивших ее, что она серьезно и чрезвычайно необычно больна.

Она была в самом деле больна – по меркам своей жизни и своего темперамента. Ее нужно было пробудить и заставить по-новому взглянуть на свое положение. Я не хотел намекать, что милая мамочка была эгоистичной старой кровопийцей довольно распространенного типа, но пытался привлечь внимание к тому факту, что мамочка умерла и мир от этого не перевернулся.

Лечение: начинаем с Кристофферсон. Минеральные ванны, которые так и крутили мисс Фотергилл, по выражению Чипс; хорошая клизма раз в неделю (в ней мисс Фотергилл не нуждалась, но после хорошей клизмы пациент чувствует себя как новенький, и к тому же – это мои фантазии, но я даю своей фантазии право голоса в части лечения пациентов – клизма напоминает о том, что от бесполезного пора избавляться). Я велел Гарри Хатчинсу смешать для мисс Фотергилл тонизирующее средство, отчасти полезное, так как содержало некоторое количество железа, но не чрезмерное (ибо пациентка была склонна к геморрою), к тому же это зелье достаточно мерзкое на вкус, чтобы казаться действенным. На флаконе красовалась яркая наклейка: «НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ПРЕВЫШАТЬ ПРЕДПИСАННОЙ ДОЗЫ». Мисс Фотергилл вполне могла бы выпить пинту без вреда для себя, но подобные вещи усиливают воздействие того, что мне предстояло проделать в консультационной.

Я сказал мисс Фотергилл, что ей следует найти себе занятие. Что?! Картинная галерея, музей, симфонический оркестр – она ничем таким не интересовалась. Мамочка всегда была невысокого мнения о женщинах, которые занимаются подобными делами, – они просто пытаются пролезть в высшее общество, говорила она. Нет, сказал я, не такое занятие, но занятие для души и духа. Но у нее уже есть занятие для духа: она постоянно причащается в храме Святого Симона – приход Святого Павла она терпеть не может, там сплошные выскочки из низов и вообще бог знает кто. Нет, сказал я, регулярное причастие не поможет, если от воскресенья до воскресенья ничего не происходит. Молится ли она? А как же; каждый вечер читает общеупотребительный молитвенник. Мамочка всегда хвалила ее чтение. Я прочел ей лекцию, услышанную много лет назад от Чарли: ее молитвы, судя по всему, просительные, но случалось ли ей прибегать к заступнической молитве или – что еще важнее – к созерцательной? Нет, не случалось, и по моему описанию она сочла, что это весьма нездоровое занятие. Какая-то зацикленность на себе. (Она пребывала в блаженном неведении относительно того, что все ее болезни и дорогие визиты ко мне – не что иное, как зацикленность на себе.) Я предложил ей связаться с отцом Айрдейлом в приходе Святого Айдана, чтобы побеседовать с ним о молитве, но она посмотрела на меня чрезвычайно чопорным взглядом, намекающим, что я не только нюхатель причинных мест, но и нечто еще более ужасное – папист. Итак, все мои попытки переключить ее образ мышления посредством обращения к религии потерпели неудачу.

Я даже не надеялся ей объяснить: ее болезнь заключается в том, что она телом и душой наследница. Разумеется, ей остались все мамочкины деньги, и она была полна решимости беречь их как зеницу ока и в конце концов передать… кому? Она не знала. Она не одобряла никакой благотворительной цели настолько, чтобы поощрить ее мамочкиными деньгами. Но она унаследовала от матери не только деньги и не только гулкий полутемный барак в Роуздейле. Главным сокровищем был огромный клад предрассудков, злопыхательства и ненависти. Мисс Фотергилл казалось, что она послана свидетельствовать перед всем миром о Мамочкиной Системе Ценностей. Задача была нелегкая, и мисс Фотергилл знала, что должна приложить все усилия. И прилагала. В результате у нее стал стремительно развиваться многообещающий случай arthritis deformans[68]. Многие мои коллеги из числа самых способных считают, что эту болезнь вызывает вирус. Вполне возможно. Но вокруг нас плавает столько вирусов в поисках пристанища, что любой, кому нужно заболеть, легко подцепит подходящую болезнь. Мисс Фотергилл нуждалась в чем-нибудь таком, что укрепило бы ее убеждения (мамочкины убеждения); ей нужно было – или она думала, что ей нужно, – стать жестче, и вот она уже на полпути к инвалидности. Все ванны Кристофферсон могли лишь слегка замедлить наступление неотвратимого.

Возможно, мои консультации и помогли бы, сумей я убедить мисс Фотергилл взглянуть на жизнь с другой точки зрения, чуточку отличной от мамочкиной. Я настаивал, чтобы она читала, – тогда у нее появится пища для ума и предмет для размышлений. Но она не любила читать. Она не получала удовольствия ни от какого вида искусства. Впрочем, она не сидела в праздности. Нужно было придумывать меню на каждый день и объяснять их кухарке; составлять цветочные композиции; писать письма. И конечно, заниматься «делами»: посещать поверенного не реже раза в месяц, допрашивать страховых агентов, перебирать извещения о том, сколько налогов предстоит выплатить, и вздыхать над ними, и вообще следить за всем, что подпадает под понятие имущества. Вечера она проводила за изучением ежегодных отчетов больниц и университетов, которым, может быть, захочет оставить свои деньги, когда уже больше не сможет за них цепляться, но до того оставалось еще много лет. Все эти занятия подпитывали уверенность, что она в кольце врагов, в осаде, загнана в угол миром, который непременно сожрет ее, стоит лишь на минуту ослабить бдительность. Я не видел никакого способа оторвать ее от проклятого наследства, оставленного мамочкой. Она была хранительницей мамочкиных мнений, а в роуздейлском доме – стражем мамочкиной гробницы.

Но не все время, проведенное с мисс Фотергилл, стало для меня временем вежливо скрываемого отчаяния и потерь. Я кое-чему научился – я отточил свое искусство слушать. Не просто слушать литанию ее жалоб о тяготах возраста или описание симптомов. Она даже наконец призналась мне в своем геморрое – который я, конечно, обнаружил при первом же осмотре, заглянув меж ее ягодиц, где, подобно розовой жемчужине, сидел геморроидальный узел. Мисс Фотергилл считала, что это ужасная болезнь, но я знал, что это мелочь. Мисс Фотергилл не разбиралась в таких вещах, а я в армии повидал геморрой, подобный гроздям винограда, – причем его носители терпели месяцами, прежде чем явиться к военврачу. («Никто не знает, какой геморрой я видал, / Никто, кроме Иисуса», выражаясь словами прекрасного спиричуэлса.) Нет, от мисс Фотергилл я научился мелодиям, каденциям ее речи, лежащим глубже слов. У любой речи своя мелодия, и по ней можно многое понять. У светской болтовни это может быть легкое скерцандо; но когда человек приходит ко мне в консультационную и говорит о больной спине, геморрое, болезненном метеоризме, необходимости часто бегать по ночам, он переключается на анданте ламентозо; слух внимательного врача различит в этой мелодии вопль младенца или двухлетки, требующего, чтобы мама поцеловала бо-бо. Или это может быть мотив глубокой скорби – речь человека, которому в игре жизни пришли паршивые карты, который видит, что недостойные люди процветают, пока он или она утопает в болезни и несчастьях. Мелодии, мелодии.

У простых людей и мелодия речи простая, о чем бы они ни говорили. Но люди с более сложно устроенной психикой иногда впадают в ироничную мелодию; порой в разговоре с мисс Фотергилл я чувствовал, что она весьма невысокого мнения о моем уме.

– Я так понимаю, вы никогда не рассматривали возможность замужества, – сказал я однажды. Ее ответ прозвучал с кристальной четкостью и ледяным блеском:

– Никогда. Мамочка обладала глубокой мудростью на этот счет. Помню, однажды она сказала: «Дорогая, если подумываешь выйти за кого-либо замуж, задай себе вопрос: могла бы ты воспользоваться его зубной щеткой? И сразу все поймешь».

Ах, бедная мисс Фотергилл! Кристофферсон отрапортовала, что пациентка – virgo intacta[69]. «Девственная плева как пергамент», – серьезно произнесла она. Испытание зубной щеткой не прошел никто.

Я непоправимо наивен. Часто не вижу того, что у меня прямо под носом. Мне стало все ясно с мисс Фотергилл, когда мне передали, что она в беседах со знакомыми осыпает меня красноречивыми похвалами. Я первый доктор в ее жизни, который постарался понять подлинную природу ее недомогания. Я – человек, чье самое присутствие уже целительно: потом она несколько часов чувствует себя значительно лучше. Я – врач, который находит время слушать. Она трубила мне славу на всех углах.

Так мисс Фотергилл нашла объект энтузиазма, хобби, занятие. Им стал доктор Джонатан Халла. Дамы смеялись до упаду и время от времени спрашивали, когда же мисс Фотергилл назовет дату счастливого дня и будет ли свадебная церемония включать в себя мессу у Святого Айдана.

Какими грубыми бывают насмешки женщин! Дамы не могли не понимать, что я не намерен обсуждать своих пациентов и тем более о них шутить. Я мог бы доить мисс Фотергилл (если это слово применимо к женщине, чьи груди подобны двум пустым кошелькам) до конца ее жизни, льстя ей, выслушивая ее блеяние и взимая с нее огромные деньги. Правильно разыграв карты, я мог бы даже надеяться на симпатичное наследство после ее смерти. (Я мог бы даже отравить ее – постепенно и незаметно – и сорвать куш всего через два или три года.) Что меня удержало – то, что я и так не нуждаюсь, или этические соображения? Как бы там ни было, мне удалось сократить посещения мисс Фотергилл до одного раза в три месяца, и я наблюдал ее постепенное превращение в страдающую, но бодрую и вздорную артритичку.

Один из неприятных моментов врачебной профессии – не всегда есть возможность выбирать пациентов; и чрезвычайно трудно избавиться от пациента, который тебе не нравится. Мне не нравилась мисс Фотергилл, хоть я и жалел ее. Мне навязал ее Сондерс Грэм, которого она считала чрезвычайно невнимательным врачом и не джентльменом. Но мне было уже не к кому ее послать. Я был судом последней инстанции. Но самое удивительное заключалось в том, что я, похоже, на самом деле сильно помог ей – помог закрепиться именно в том состоянии здоровья, к которому она стремилась, и обеспечил в ее жизни присутствие мужчины, который не представлял угрозы в сексуальном плане; она могла не бояться, что ее заставят дегустировать мою зубную щетку.

10

Дом пастора

Кокрофт-стрит

Торонто, Онтарио, Канада

Милейшая Барб!

В своем последнем письме ты говоришь, что я все время упоминаю некие «воскресенья», но ни разу не объяснила, что они такое. Извини. Я паршивый корреспондент. Никакой системы.

Наши «воскресенья» стали целым культурным институтом в Торонто, хотя мы для этого ничего такого особенного не делали. Хью Макуэри называет это салоном, но такое слово чересчур пышно, и при звуке его представляется, что Дражайшая возлежит на диване в позе мадам Рекамье, утомленно улыбаясь в ответ на комплименты, в то время как я веду ошеломительно интеллектуальную беседу в другом конце комнаты. Ничего подобного у нас не происходит. Мы обе трудимся как чушки, всю пятницу и субботу, готовя угощения – надо сказать, довольно обильные: сконы с вареньем и взбитыми сливками пользуются популярностью, а сэндвичи с огурцом исчезают целыми лотками. Потому что у наших гостей аппетит как у беженцев, поскольку это в основном музыканты и многие из них иностранцы. Правда, иностранцы едят удивительно много?

Но я еще не сказала, кто эти люди. Они – артисты или как-то связаны с искусством, а всяческие импресарио и антрепренеры едят больше всех! Мы, кажется, специализируемся на музыкантах, поскольку они наиболее общительны из всего здешнего артистического сообщества. А оно тут есть. Просто удивительно, какое количество разнообразных людей искусства обитает в этом городе, который, кажется, совершенно ими не интересуется. Здесь есть даже клуб для них, но он далеко не так популярен, как наш салон. Вероятно, дело в угощении.

Но отчего музыканты? Так получилось, но, я полагаю, этому есть какое-то глубинное объяснение. Художники – очень особенные люди и постоянно изнемогают: они вынуждены тащить вкусы жителей Торонто из XIX века в ХХ, а это чудовищно тяжело. Скульпторов здесь почти нет: нет спроса на скульптуру, за исключением идолов мертвых политиков, а они очень дорогие (конечно, бронза), и эти заказы обычно уходят в Монреаль определенному скульптору, который специализируется на них и наловчился работать с фотографий. Писатели… мы пытались приглашать писателей, но ничего не вышло: они ужасно сварливы и ожидают выпивки, а этого мы не можем себе позволить. Во всяком случае, в таких количествах, в каких они ее хлещут. Поэтому у нас в основном музыканты.

Только не оперные – эти есть, но их мало. Дражайшую тошнит от оперы, хотя я оперу очень люблю. Но Дражайшую, бедняжку, нынче, кажется, тошнит от всего.

Кое-кто из театра, хотя таких немного. Театр здесь до сих пор в основном импортный, а запросы большинства публики удовлетворяет кино. Если не считать «Гильдии актеров», по-настоящему хорошей полупрофессиональной труппы; Дарси Дуайер уговаривает нас заняться дизайном декораций для «Гильдии» – разумеется, бесплатно. К нам приходят люди из «Гильдии» и несколько одиноких чудиков вроде той женщины, которая пытается учить театральному искусству детей – но как она это делает! Она в юности училась у Бена Грита, так что ты догадываешься о ее стиле. Это определенно не Джеральд Дюморье и не Ноэл Кауард. Часто приходят Дульче и Декорум – тандем из мужа и жены: она отличный комик, а он – жалкое существо, вышедший в тираж герой-любовник. И еще бедный старик Уоткин Тинни, сильно побитый молью, – он утверждает, что был секретарем у Бирбома Три. Вероятно, по свету бродит целый полк бывших секретарей Бирбома Три. [1] Он косит под Генри Ирвинга и дает девочкам в Моултон-колледже уроки элоквенции. Еще, к сожалению, он стрелок – пятерка там, десятка здесь, а сам тем временем вслух проклинает «аматеров». Нам не хочется, чтобы стрелок был у нас завсегдатаем, – вообще не хочется, чтобы он у нас бывал. Но у бедного старичка ужасно голодный вид.

Нет, в основном у нас музыканты, и надо сказать, хорошие, но странные – как и положено музыкантам. Может, все дело в том, что вибрация от инструментов воздействует на мозг? Все это напряженное жужжание?

Самый главный среди них, звезда, это Нил Гоу; как ты, наверное, сразу догадалась, он местный уроженец от шотландских родителей и никем другим быть не может. [2] Он дирижирует местным симфоническим оркестром и умудряется титаническими усилиями запихать его в приличную форму. Еще он дирижирует большим хором, так что у него нечто вроде монополии на лучшую работу: он вызывает сильную зависть у всех мужчин и эротические устремления у женщин, которые постоянно пытаются организовать для него «интрижку», иногда выдвигая собственные кандидатуры. (Они придерживаются невинного убеждения, что «интрижки» полезны для искусства, хотя на самом деле они полезны только как пища для сплетен.) Но он верен своей Элси, и я подозреваю, что он доверяет ей привносить здравый смысл в сложности жизни. Он прирожденный руководитель, но Дражайшая говорит, что дирижер он не первоклассный. Я не разбираюсь в таких вещах, но тут, конечно, нужен именно руководитель. Вдохновитель – а именно эту роль так победно играет Нильчик.

Ты удивилась бы, узнав, какие мощные эротические подводные течения существуют в здешней музыкальной жизни. Еще одна великая тема для сплетен – Джойс Барма, хорошая виолончелистка и при этом настоящая красавица в духе Гарбо. Ну, знаешь, с таким выражением лица, будто она превозмогает боль в животе. [3] Она замужем за хорошим художником, Феофаном Бармой, поэтому они кажутся экзотичной парой, хотя Джойс на самом деле австралийка, урожденная Маквити. Она потрясающе красива, и тон, которым говорит о ней Дражайшая, меня серьезно беспокоит. Но Джойс влюблена по уши в молодого пианиста Эдера Скотта, который моложе ее на добрых 10 лет и прекрасен, как молодой бог, так что они вдвоем смотрятся потрясающе. Бедняга Феофан утешается нашими сконами со сливками и черносмородиновым вареньем. Дуайер говорит, но вполголоса, что все до единого мужчины в Торонто жаждут оказаться на месте виолончели Джойс, когда она зажимает ее меж колен и извлекает из нее сладостные звуки.

Про Дуайера я тебе уже рассказывала. Он определенно не принадлежит к разряду мечтающих оказаться между коленями Джойс. Он вербует гостей для наших воскресений – как он сам выражается, для того, чтобы к нам приходили лучшие из лучших, а не просто очередь к суповой кухне. Он и Макуэри по собственной инициативе заняли вакансии наших наставников, а временами – и вышибал. Я ведь упоминала про Макуэри, да? [4] Наверняка упоминала. Он часто у нас бывает, и он большой друг доктора Халлы.

Именно Халла предложил оценивать наших гостей по шкале ТЗПЖГЛО. Помнишь ее? Она была модной в наши студенческие годы. Оценивают баллами, по десятибалльной шкале, склонность человека к тщеславию, зависти, похоти, жадности, гневу, лености и обжорству. Но Макуэри заметил, что такая оценка бесполезна, если не дополнена шкалой добродетелей, то есть веры, надежды, любви, справедливости, мужества, умеренности и благоразумия. Из добродетелей не получается такая же красивая аббревиатура (Макуэри весьма небрежно роняет словечки вроде «аббревиатура»), как ТЗПЖГЛО, которая звучит словно что-то из истории науки! (Названа в честь доктора Мельхиседека Тзпжгло из Брно.)

Шкала ТЗПЖГЛО развлекает нас часами, и это развлечение отнюдь не невинно и не способствует расширению кругозора. Я хочу сказать, к примеру, если посмотреть на двух наших завсегдатаев – Антона Мошелеса и его жену Антонию (она тоже австралийка, но в браке с Антоном обзавелась сильнейшим русским акцентом). Антон – виолончелист, участник лучшего местного квартета. Пухлый, с поросячьим лицом, но ужасно умный, у него бакенбарды и дрожащее пенсне в толстой оправе, и он вечно ходит в пышных черных шейных платках и высоких воротниках, а потому очень похож на Шуберта. Что ж! Минимум восьмерка за тщеславие, самая низкая из возможных оценок за леность, вероятно, четверка за похоть (полагаю, с этим разбирается Антония), скажем, пятерка за зависть и тройка за гнев. Но обжорство! Круглая, пухлая и совершенно недооценивающая его десятка! («У вас восхитительные сэндвичи, дорогая. И, друг мой, я никак не могу устоять – еще один из ваших восхитительных сконов, прежде чем я перейду к кексу!») Но по шкале добродетелей, я думаю, у Антона все восьмерки, кроме умеренности. И Антония не сильно позади – разве что в смысле фигуры, а в этом смысле у нее позади очень много (ха-ха). [5]

По тщеславию у них у всех высокие оценки, но, я думаю, так положено артистам. Как им выжить без тщеславия? Даже суровый шотландец Нильчик Гоу весьма высоко стоит на этой шкале, а некоторые, вроде Арне Гаде, датского пианиста [6], подходят к вопросу очень хитро. Арне – виртуоз, и часов в семь вечера по воскресеньям (после того, как все музыканты, связанные с церковью, уже ушли) он играет для нас: он притворяется, что не хочет, а мы его уговариваем. Он неизменно говорит: «Я, право, совершенно не уверен. Не репетировал эту вещь много месяцев, и память может меня подвести», а потом разражается дивной «Фантазией» Шумана или чем-нибудь еще столь же сложным, а кое-кто из присутствующих, проходя в субботу мимо его дома, слышал, как он это разучивал. Закончив и получив свою порцию бурных аплодисментов, он пригорюнивается, просит прощения, что плохо сыграл, и выражает надежду, что в один прекрасный день мы услышим эту музыку исполненной так, как она звучит у него в голове. Это надоедает, но его можно понять. Однако он постоянно оглядывается на своего основного конкурента, Аугусто Да Кьеза, чилийца, который не входит в тесный кружок, заправляющий здешней консерваторией, но играет Скарлатти как ангел. Говорят, что у него есть ученик, от которого через несколько лет у всех поотваливаются челюсти. Но нам не удается залучить его на наши воскресенья: у него больной желудок и он, кажется, живет на молоке и крекерах – и на Скарлатти, конечно. Еще у него есть любовница – ты можешь в это поверить?

Часто к нам приходит весь квартет и устраивает, как они это называют, hauptprobe, генеральную репетицию концерта, к которому готовятся. Приятные люди, хоть я и недолюбливаю Жана-Мари Франсера, их руководителя. Но Ашиль Морайон, вторая скрипка, не дает ему чересчур надуваться. Джордж Хэмбрук, альтист, приличный человек, и, конечно, виолончелистом у них старый обжора Антон. Просто четыре разномастных типа; но когда они играют вместе, дорогая, они преображаются! [7] «Потому что мы – всего лишь голос Шуберта», – сказал старина Антон, когда я сыпала восторгами после квартета ре минор, «Смерть и дева». Он тронул меня до слез, но, боюсь, не по музыкальным причинам – я стала думать о Дражайшей (которая совершенно не готова к смерти) и о ее борьбе в этом ужасном городе, где не подозревают о ее таланте; это просто чудовищно. А когда я посмотрела на нее через комнату – она слушала так внимательно и выглядела так похоже на себя настоящую, что, если честно, я разревелась самым неподобающим образом, потому что, конечно, мне положено быть сильной. [8] Да, этот квартет лучше всего играет Шуберта, а несколько недель назад они исполнили нам «Форель» квинтетом – с Арне Гаде на рояле. Ты спрашиваешь, как это мы разжились роялем? От доктора – рояль принадлежал его матери, а сам он не играет и потому отдал его нам. Очень пристойный Blüthner – не новый, но в отличном состоянии.

Так что вот, вот что из себя представляют наши воскресенья.

С горячей любовью от нас обоих,

Чипс

Виньетки

1. Наставница детей – толстая, но со следами былой красоты – и Уоткин Тинни, побитая молью карикатура на Ирвинга, беседуют между собой.

2. Нил Гоу, в котором безошибочно узнается шотландец пухлой гебридской породы. Судя по гипнотическому взгляду, не склонен к «интрижкам».

3. Барма – в самом деле потрясающая красавица, и прекрасный набросок Чипс будит у меня в сердце давнюю боль. За ней несколькими линиями обозначен стоящий – вероятно, Эдер Скотт.

4. Макуэри, как живой. Интеллект и остроумие; испорченные зубы, редкие волосы, плохо выбрит – интеллигентный неряха, но замечательный человек.

5. Мошелес и впрямь был похож на Шуберта, но я не думаю, что он это нарочно. Он просто из тех, кто не может не носить шейный платок.

6. Арне, подобие потрепанного Грига, – его внешность контрастирует с талантом, как это часто бывает.

7. Карикатурный и самый откровенный автопортрет Чипс. Чувствуется, как она ненавидит свою крупную, сильную, мужеподобную фигуру. Лицо безобразное от плача. Но я помню ее другой и никогда не забуду, с какой нежностью она смотрела на Эмили.

11

Прости, Чипс, но это далеко не все, что собой представляли ваши воскресенья. Ты увлеклась по доброте сердечной и по скромности своей не видела, что вы с Эмили Рейвен-Харт создали дом, притягивающий артистов-завсегдатаев, как магнит.

Нилу Гоу это не удалось бы. Он был замечательный человек, но его шотландской душе чуждо ваше щедрое, обильное гостеприимство. Дело не только в сконах и сливках: дело в приветливости, в понимании, в скоро выросшей взаимной привязанности. Именно они отличали «Дом пастора» от всех остальных сборищ. Гоу и Декурси-Парри не могли бы принимать гостей с распростертыми объятиями, как принимали вы: им предстояло работать с этими людьми, иногда ссориться с ними и неизбежно соперничать.

Вы двое стали покровительницами искусств – не соперниками, а понимающими друзьями и вдохновителями. Гости знали, что вы не богаты. Они догадывались – уж Антония и Элси точно догадывались, – сколько тяжкого труда вложено в эти воскресные фуршеты. Гости любили вас и высмеивали за глаза (всех покровителей искусства высмеивают за глаза; так художники поддерживают свое самоуважение), но ни секунды не потерпели бы, если бы над вами стал смеяться кто-нибудь посторонний.

Кроме того, ты тоже над ними смеешься. Правда ведь? Разве твое письмо Барбаре не состоит из насмешек? Ты боишься высказать свои подлинные чувства – любовь, жалость и восхищение; ты греешься у огня этих людей и потому притворяешься, что они смешны. Но они не смешны. Они доводят тебя до слез, исполняя «Смерть и деву»; и когда Джойс Барма – да, я видел, что Эмили ею очень увлеклась, – играет сонату ре минор Баха, соло на виолончели, ее красота добавляет красоты музыке, но, безусловно, не заменяет ее, поэтому не надо делать вид, что Джойс – лишь смазливое личико с большой скрипкой. Я знаю, что ты так не думаешь, и понимаю, что ты ревнуешь Эмили. Ах, Пэнси, дорогая старушка, тебя так воспитывали, что отбили способность прямо сказать о своих чувствах. Боже, как англичане калечат своих дочерей! Ты получила первоклассное аристократическое воспитание, а это значит – тебя эмоционально изувечили и сделали косноязычной. Но сколь красноречива ты в своих виньетках! Что же касается Эмили…

После воскресенья в «Доме пастора» Макуэри и Дарси Дуайер, как правило, шли вместе со мной в конюшню, где мы запивали все эти взбитые сливки, варенье и кексы щедрыми стопками первоклассного шотландского виски. И конечно, говорили о Дамах.

– Просто удивительно, как и где манифестируется сверхъестественная добродетель любви к ближнему, – заметил Дуайер в один из таких вечеров. – Кто бы мог предсказать явление благодати Божией в виде сконов, взбитых сливок, булочек «Сэлли Ланн» и больших кусков вишневого кекса? Однако она проявляется именно так. Я утверждаю, что это так. Дамы дарят и ничего не просят взамен. Но получают непрошеное: верность, уважение и любовь людей, тронутых щедростью их сердца. Кого волнует, что у Дам острые языки? Только не меня. Судите их по делам их.

– Совершенно верно. И мне кажется, эти воскресенья можно назвать их великим даром окружающему миру, – сказал Макуэри. – Они художницы, но это меркнет по сравнению с тем, какие они люди.

– Вам лучше знать, – ответил я. – Я не рискну высказать свое мнение. Дамы уверены, что я не смыслю в искусстве, и презирают мои картины. Их творения – точнее, творения Эмили, – которые я видел, не говорят мне ничего. Вероятно, потому, что я не умею их воспринимать.

– Я рискну высказать мнение, – сказал Дарси. – Я разбираюсь в искусстве, то есть в картинах, скульптурах и тому подобном – а, кажется, именно это подразумевают, когда говорят об искусстве. Творения Эмили на самом деле не так уж хороши. Не настолько плохи, чтобы назвать их просто мусором, но и не шедевры.

– Смотри не скажи этого в присутствии Пэнси. Она уверена, что Эмили – великий непризнанный гений.

– Она преданный друг, но ошибается, – сказал Макуэри. – Дражайшая Эмили – достойное жалости существо: художник, у которого есть талант, но в недостаточном количестве. Мир полон такими. Кое-кто из них умелым притворством и ловкой болтовней завоевывает немалую популярность; они умеют говорить, но творцы из них так себе. А Эмили просто уменьшенная копия – как вы думаете, кого?

– Меня спрашивать без толку, – сказал я.

– О, это очень просто, – продолжал Дуайер. – Каждая ее статуэтка – слабое эхо Барбары Хепуорт. Она не подражательница. В ней нет ничего дешевого, она не стремится крикнуть: «Я тоже так умею!» В ней тот же дух, но уменьшенный настолько, что перестает быть убедительным. В своем роде он хорош, но этот род довольно мелок. «Школа такого-то». Так что Пэнси совершенно напрасно винит Канаду. Это просто печальный факт.

– Ты думаешь, она знакома с работами Барбары Хепуорт? – спросил я.

– В мире искусства никогда нельзя сказать, кто кого знает или знал, что оригинально, а что подражание. Это часть трагедии второразрядного артиста. Про него думают, что он копирует, а он на самом деле просто мыслит так же, как другой, великий художник, но не столь эффективно.

Дуайер разбирался в искусстве, и я был готов ему поверить.

– Это обычная история и у моих пациентов. Дар, недостаточно большой, чтобы оставить след, но слишком значительный, чтобы о нем просто забыть. И его обладатель не может смириться с тем, что вынужден рисовать лишь в свободное от работы время или писать стихи лишь для горстки друзей. Это может быть композитор, положивший на изящную музыку цикл стихов Эмили Дикинсон и не способный найти певца для исполнения. Особый вид адской муки.

– Джон, мне твои картины отнюдь не кажутся ужасными, – сказал Макуэри, который пил виски на ходу, меряя шагами гостиную. – Дюрер, косящий под Христа, – прекррррасно. Милая Нелли О’Морфи, настолько аппетитная, что так бы и съел. Как раз то, что хочется видеть над камином, благослови Господь ее розовую жопку. Я вижу, у тебя еще одна картина прибавилась. Что это?

– Поль Дельво, «Спящая Венера». Сейчас она в галерее Тейт. Мне стоило больших трудов найти приличную репродукцию. Это превосходное изображение внутреннего мира.

– Твоего. В моем население далеко не такое приятное.

– Ну-ка, – сказал Дуайер и тоже подошел к картине. – Хм, да. Еще одна вариация на тему «Смерть и дева». Джон, почему тебя так цепляет эта тема?

– О, но это Смерть и Дева в очень особенных обстоятельствах, – поправил его Макуэри. – Посмотри, роскошные античные храмы в лунном свете, а за ними высятся горы Эллады. На переднем плане на позолоченном ложе лежит одна очень крррасивая женщина, голая, и спит. По тому факту, что у нее подмышки не выбриты, можно понять, что она не шлюшка; она благородная дама. Может быть, она – та же самая дама, что в красном платье стоит лицом к лицу со скелетом в левой части картины; она созерцает его с великолепной невозмутимостью, а скелет – весьма достойный экземпляр; надо думать, это Смерть мужского пола, хотя я не пойму, почему Смерть обязательно мужского пола. А кто эти расстроенные девушки, голосящие на среднем плане? И смотри, еще одна входит в пространство картины справа снизу, и руки у нее воздеты – я бы сказал, в знак протеста. Прекррррасная картина, Джон. O ее смысле можно гадать часами.

– Если ты из тех тупиц, которые ищут в картинах смысл, – сказал Дуайер. – Хью, картины со смыслом давно устарели.

– Значит, и я устарел, – ответил Макуэри. – Я не могу устоять перед картиной, рассказывающей историю, если история хороша. А эта рассказывает нечто прекррррасное, трудноуловимое и безумное. Что-то из мира снов. Спящая Венера, значит? Интересно, как она может спать, когда вокруг такой тарарам? Все эти визжащие девицы?

– Спроси кое-кого из моих пациентов. Они слышат крики во сне.

– Но ты мудро повесил картину здесь, где они ее не увидят. А Дамы ее видели?

– Я их сюда, наверх, не приглашаю. Пусть выносят свое суровое суждение только о тех картинах, что у меня в приемной. Как бы я ни обожал Дам, я вполне обойдусь без их непрестанной, непрошеной критики.

– А я никогда не критикую чужие картины, – сказал Дуайер. – Это вольность, а вольностей себе позволять не следует даже с хорошими друзьями.

По этой реплике я понял, что он пьян и пора заканчивать вечер.

Дуайер продолжал меня изумлять время от времени, хотя я был уже не желторотый студент, а взрослый человек с немалым жизненным опытом. Дуайер чрезвычайно много знал о том, как устроен мир; по-видимому, его устройство не бывает простым, хотя оно всегда логично.

В последние две или три недели меня заинтриговал мужчина с совершенно непримечательной внешностью, регулярно возникающий на маленьком кладбище, теперь ставшем частью огорода Пэнси. Он появлялся только по воскресеньям, как раз тогда, когда начинался прием у Дам, то есть часа в четыре. Он околачивался на кладбище, как будто бы очень увлеченный копированием надписей с надгробных памятников. Что ему надо? Может, он историк-любитель? Или ищет семейные могилы? В одно из воскресений я припер его к стенке. Шел дождь – очень странно, что этот человек продолжал свое занятие в такую неподходящую погоду.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Нет-нет, доктор. Не беспокойтесь.

(Так. Он знает, что я доктор. Что ж, может быть, он прочитал надпись на указателе, ведущем к моей двери.)

– Вы интересуетесь старинными надгробиями.

– Да.

– Почему бы вам не поговорить с мисс Тодхантер? Это ее сад, вообще-то.

– О, я не хочу никого беспокоить.

– Но прежде чем резвиться в чужом саду, положено поговорить с владельцем.

– О, я надеюсь, что никому не мешаю.

– Хорошо, просто любопытства ради – скажите мне, что именно вы делаете?

Разговор становился слегка напряженным и мог бы обостриться, не появись в этот момент Дарси Дуайер. Он поздоровался с неизвестным, как со старым знакомым:

– Привет, Джо. На посту, как всегда?

– О, ничего такого, мистер Дуайер. Как вы поживаете?

– Как обычно. Деньги, деньги, деньги. Джон, это Джо Слайтер, мой давний деловой партнер.

– О мистер Дуайер, вы мне льстите.

– Проверяешь имена по списку, да? Мистер Уогстафф уже прибыл? А миссис Ярд? Они скоро будут, а может, уже здесь.

– Нет, мистер Дуайер, я просто смотрю на эти старинные надгробия. Я не на посту, честно.

– Да ладно, Джо. Ты всегда на посту. Ты ведь теперь сотрудничаешь с полицией?

– О боже, мистер Дуайер, нет, что вы! Ничего подобного. Я как раз собирался уходить, когда доктор со мной заговорил, так что уже побегу. Очень рад был с вами повидаться, мистер Дуайер.

И он поспешил прочь – практически растворился в воздухе; я полагаю, это был профессиональный навык.

– Бедняга Джо. Какой он беспросветный дурак, – сказал тогда Дарси и больше не желал возвращаться к этой теме.

Вечер выдался особенно прекрасный. Хор Нила Гоу скоро должен был исполнять перед публикой «Страсти по Матфею», как делал по традиции каждый год. Сегодня молодой тенор, быстро восходящий к вершинам славы, собирался спеть «Ich will bei meinem Jesu wachen»[70] под аккомпанемент-континуо Джимми Скримджера на моем прекрасном старом рояле, а Питер Эразмус исполнял партию гобоя – с такими оттенками и нюансами, что лучшего исполнения я никогда не слышал. Благородные звуки Баха совершенно погасили всяческую неприязнь в разговорах тридцати или сорока собравшихся, и я, как часто бывало, осознал, что для меня музыка, как ничто другое, доказывает правоту религии. Банально ли это? Если да, придется смириться с тем, что я банален. Музыка вознесла меня к небесам, но в тот же вечер, когда я беседовал с Дарси у себя в гостиной, меня грубо вернули на землю.

– Кто этот тип, которого ты назвал «Джо как-его-там» – сегодня, перед тем как мы вошли в дом?

– Джо Слайтер? Он просто осведомитель.

– А что он пытался выведать?

– Информацию. Я полагаю, его занятию можно дать более благородное название – информационный бизнес. Джо проверял, кто ходит к Дамам на вечера.

– Это еще зачем?

– Для тех, кто хочет знать. Какой ты наивный. Ты думаешь, эти сборища – просто высокодуховные тусовки всевозможных артистов, художников и покровителей искусства, где мы отдыхаем душой, слушая музыку и сплетничая. Ты никогда не замечал, сколько на этих вечерах бывает евреев?

– Какая разница?

– Очень многие клянутся и бьют себя в грудь, что они не антисемиты, но у них в сердце застрял осколочек гитлеровского зеркала. Они пальцем не шевельнут, чтобы обидеть еврея, но, может быть, не слишком горячо вступятся, если его будет обижать кто-то другой. Видишь ли, евреи – иностранцы. Совершенно очевидные иностранцы. А большинство из нас прячет в душе древнее родоплеменное подозрение в адрес тех, кто на нас не похож. Почему евреи? А не македонцы или лапландцы? Потому что евреи заметны. Они просто не ассимилируются – все потому, что у них в ушах до сих пор звучат речи Моисея, уверяющего, что они – избранный народ. Может, и так, хотя, похоже, Господь забыл, что заключил с ними завет, – уже много раз успел забыть. Джон, ты должен знать, о чем я говорю. Ты постоянно имеешь дело с такими вещами у себя на консультациях – ненависти и обиды, похороненные в мифологическом прошлом, но всплывающие на поверхность в самые неожиданные моменты. Недоверие к евреям – лишь часть этого древнего наследства, хотя сейчас она особо выделяется из-за чудовищных дел в Германии и газетного шума вокруг Израиля.

– Дарси, евреи, которых мы видим у Дам, – наши друзья. Не все – близкие друзья, но все – друзья. А в эту Богом забытую северную дыру они приносят дыхание теплых стран и богатство культуры. Они – смазка в топорном механизме канадского общества, который очень нуждается в смазке.

– Верно, дорогой мой, но они также люди, а следовательно – не все они белокрылые ангелы. Поговори с самими евреями, и они первые тебе скажут, что кое-кто из их единоверцев не соблюдает полной кошерности в бизнесе. А очаровательные, утонченные птицы высокого полета и талантливые музыканты – это еще не весь еврейский народ. На свете множество тупых евреев, не хуже любого самого тупого арийца из самой что ни на есть глуши. Беда в том, что даже на элементарном уровне евреи обладают стилем, а обладатели стиля в нашей прекрасной стране вызывают подозрение. Стиль проявляется в любом их занятии: еврей-бабник, еврей-пьяница (не слишком распространенный тип), еврей-мошенник так же стилен, как еврей-музыкант или его покровитель еврей-меценат. Берегись стиля, Джон. Если выдашь случайно, что у тебя вырабатывается стиль, это может тебя погубить.

– Значит, этот неприятный коротышка шпионит за евреями?

– Нет, он шпионит за другим жупелом испуганных классов – радикалами, красными, ниспровергателями установленного порядка.

– Но ты упомянул Катберта Уогстаффа и Мод Ярд. Я тебя умоляю. Они-то для кого опасны?

– Уогстафф – редактор лучшего канадского политического и литературного еженедельника и блестящий полемист. Мод Ярд – жена преподавателя истории, происходит из старой лоялистской семьи с незапятнанной репутацией. Но оба состоят в недавно образованной Ассоциации гражданских свобод, а потому подозрительны для пугливых классов.

– Значит, полиция следит за ними – куда они ходят, с кем водят знакомства?

– О нет, Пайк, не полиция. Банки.

– Что?!

– Да, банки любят информацию и нуждаются в ней. Полиция… У полиции шпиков очень мало, а за информацию она платит плохо и неохотно. И конечно, полиция много знает об Ассоциации гражданских свобод – много, но, вероятно, не все. Потому что полицейским не понять, что движет этими людьми. Полиция занимается законом, а не мнениями. Но банки – банки нуждаются в осведомителях и хорошо им платят. Конечно, это не шпионы в традициях итальянской комедии – ни блеска, ни чрезвычайной тонкости, даже мозгов не особенно много. Просто терпеливая филерская работа. Этот самый Джо отрапортует… не важно кому… что Катберт Уогстафф и Мод Ярд сегодня побывали в «Доме пастора», где проходило сборище всяких разных людей, в числе которых было много евреев. С виду вроде бы музыкальный вечер, хотя музыка могла быть лишь прикрытием. Эта информация в конце концов попадет и ко мне в числе прочих. И – заметь себе, мальчик мой, – я сделаю так, что Катберт и Мод об этом узнают и хорошо посмеются.

– От такой запутанной двойной игры у меня голова идет кругом. Так ты тоже, значит, занимаешься этим шпионством?

– Джон, я банкир. Мне нужно знать много такого, чего в телефонном справочнике не прочитаешь. Уогстафф и Ярд меня в этом плане не интересуют. Но некоторые дружеские связи, тайные визиты и, конечно, суммы денег, неожиданно внесенные на банковский счет или снятые со счета, интересуют, и очень даже. Меня и все другие банки, а также некоторые правительственные департаменты. Когда я читаю о внезапных самоубийствах или отъездах в длительное путешествие, которым очень удивляются люди вне финансового мира, я даже бровью не веду. Мне кажется, мой друг, у тебя очень наивное представление о том, что такое на самом деле бизнес.

– Вероятно. Слава богу, что я не вращаюсь в этом мире.

– Ты живешь в другом мире, не менее сложном и во многих отношениях столь же мутном. В любой жизни, хоть сколько-нибудь значительной, простоты не ищи. Я отдыхаю душой в кажущейся сложности и подлинной простоте Святого Айдана; его великолепные ритуалы смывают большую часть грязи и слизи, налипающей на человека в повседневной жизни. Потому я и отдаю столько своего времени приходу. Ты, кажется, очищаешься музыкой, и это тоже привело тебя к Святому Айдану. Нам, сложно устроенным людям, для отдохновения души нужна еще бо́льшая сложность. Мы не можем утешаться чем-то простым, как кирпич.

– Но эти шпионские штучки… Я в шоке. Честно, Дарси, я в шоке!

– Тогда не называй это шпионскими штучками. А называй сложными процессами обмена конфиденциальной информацией в деловом мире и в сфере государственного управления. Это неотъемлемая часть роста города и общества. Торонто становится большим финансовым центром. И уже оттесняет Монреаль на второе место. И еще – развивает культурную жизнь до уровня, приличествующего большому городу. Дамы, скорее всего, даже не догадываются, какую ключевую роль играют в этом. Вероятно, в официальных хрониках их даже не упомянут, но в культуре великого города их имена будут святиться вечно.

12

Дом пастора

Кокрофт-стрит

Торонто, Онтарио, Канада

Милая Барбара!

Ты просто не поверишь! Наше счастье переменилось, но как! Не столько переменилось, сколько перевернулось вверх тормашками. [1] Я всегда знала, что жизнь чертовски странная штука, но страннее этого вообще ничего быть не может!!!

Я полагаю, ты знаешь, что на самом верху в правительстве Канады – большая церемониальная шишка под названием «генерал-губернатор». Но ты наверняка не знаешь, что в этот раз – в прошлый раз, – в общем, когда назначали самого недавнего губернатора, то решили, что он должен быть канадцем. Так и вышло, и все напыщенные чучела дрожали от страха, что он окажется не совсем кошерным, или будет облизывать тарелку и есть горошек ножом, или еще в каком-то смысле недотягивать до важных вельмож, которых присылали на этот пост из дома, – с тех самых пор, как пост существует. Но отнюдь! Он все делает с большой помпой и с еще большей торжественностью, чем обычные генерал-губернаторы, и чувствует себя в этой атмосфере как рыба в воде – я полагаю, удивляться тут нечему, потому что он всю жизнь был послом и всяким таким. Но великая новость заключается в том, что группа каких-то патриотов хочет заказать его голову в бронзе для Национальной галереи, и для этой работы он выбрал Дражайшую!!! Это первое настоящее и важное признание ее таланта в Канаде.

Но нет добра без худа. Мы ожидали, что ее попросят поехать в Оттаву и устроить временную студию в резиденции правительства. Но нет – оказалось, что Его Милость часто бывают в Торонто – он здесь живет или жил до всей этой кутерьмы – и он сам будет приезжать к ней, когда получится. И еще она будет работать с фотографий и мерок, и таким образом сеансов, когда он будет ей позировать, понадобится штуки четыре. Пока все хорошо.

НО. Наступает великий день, и Его Милость должны прибыть к чаю. И он прибывает. Мы с Дражайшей три дня суетились, пытаясь понять, как его положено встретить. Она говорит, что при первой встрече мы обязаны сделать реверанс. А я говорю, что англичанка не может делать реверанс канадцу, даже высокопоставленному, – это противоестественно и сродни изнасилованию всех правил этикета и я на это не пойду даже под страхом смерти. Она говорит – ну хорошо, Чипс, испорть мой великий шанс, пускай никакие соображения многолетней дружбы тебя не останавливают, принципы превыше всего – и начинает прежалостно рыдать, вонзая мне в сердце семь мечей. Но как бы то ни было, этот день приходит, и о реверансе не может быть и речи, потому что Его Светлость входит прямо в дом, хватает меня за руку и говорит: «Мисс Рейвен-Харт, как я счастлив с вами познакомиться», и я не могла бы сделать реверанс, даже если бы хотела. Потом мы прояснили, кто есть кто, но вся торжественная встреча превратилась в хаос, потому что Его Превосходительство вслед затем представил своего секретаря, который также его сын, а потом своего адъютанта, и угадай, кто это был? Не угадаешь. Даже за миллион лет. Гасси Гриль!!!!!! [2]

Оказалось, что Гасси изначально должен был вернуться домой вместе с предыдущим ГГ, при котором служил адъютантом в течение двух лет, но попросил в Уайтхолле, чтобы его оставили еще на два года с новым генерал-губернатором, канадцем. Почему? Я сильно подозреваю, что Гасси испортил себе репутацию дома и решил залечь на дно на несколько лет. Ты не могла бы втихую навести справки? Нет ли в домашних графствах какой-нибудь загубленной девицы, чей отец разыскивает Гасси с кнутом в руках?

Ну, как бы там ни было, Гасси протягивает руку Дражайшей – спокойно, как кот лапу, – и произносит: «Да чтоб я так жил, это же Эмили Рейвен-Харт! Как дела?»

Ну, от его появления ее дела лучше не стали, это точно. Она побелела как простыня, но сохранила самообладание, и мы уселись пить чай и обсуждать, как будет проходить работа над шедевром. Но Гасси! Тот самый Гасси, из-за которого сложилось такое положение, что мы были вынуждены бежать!

Ты, наверное, не слышала этой истории. Рейвен-Харты держали ее в тайне. Но случилось все так. Дражайшая никогда особо не хотела выходить за Гасси, хотя обе семьи планировали это много лет: давняя дружба и деньги на его стороне, высокородное происхождение – на ее. Но после того как мы с Дражайшей познакомились в военно-транспортном корпусе, стало ясно, что вся история с Гасси – чудовищная ошибка и что мы с ней должны быть вместе – и это важнее всего на свете. То есть для меня важнее всего на свете, потому что моей бедняжке промыли мозги ее родители и ужасная компашка их круга из домашних графств, и она думала, что обязана стать женой Гасси, и не видела никакого другого выхода. Но она такая чувствительная, а он такой тупой урод, что это была бы полная катастрофа, и после того, как мы встретились, она это уже поняла, но все-таки думала, что обязана дойти до конца. Ты же знаешь, как сильны условности в подобных семьях. Просто сердце разрывается! (Мое-то уж точно.)

Кризис назрел ближе ко дню свадьбы – я гостила в «Аббатстве Кольни», поскольку мне предстояло быть подружкой невесты. Ты можешь себе представить? Я – в типичном уродском платье подружки невесты, выше и крепче всех остальных пяти трепетных стебельков? И еще я должна была играть роль друга семьи – помогать со всякими украшательствами, потому что у меня такие ловкие руки и прекрасный вкус на сочетания. Ну вот, до свадьбы оставалась пара ночей, и Гасси повел Дражайшую в сад, я полагаю – для романтического объятия, и все старые пердуны ухмылялись и лыбились, думая, до чего все это божественно и романтично.

Они были в прикидах, потому что мы вдруг ни с того ни с сего решили устроить костюмированный ужин, а потом попрыгать под фонограф. Дражайшая была в эдвардианском дневном туалете, когда-то принадлежавшем ее бабушке (потому что все костюмы, какие у нас были, мы достали из костюмного сундука в детской), и она выглядела просто как мечта и еще надела большую шляпу для ансамбля. А Гасси оделся пиратом – ну еще бы – проще не бывает, он только обвязал голову платком и надел черную повязку на глаз. Я была в ярости, потому что сама оделась пиратом, очень похоже. [3]

Дражайшая рассказывала мне, что Гасси обожает обниматься и целоваться, но не пробовал ничего более рискованного – до той ночи, когда он перебрал коньяка папы Рейвен-Харта. Они сидели на скамье в саду – очень романтично, – и он несколько раз поцеловал ее, а потом вроде как тяжело засопел и очень крепко ее обнял, и она вдруг поняла, что он засунул руку ей под юбку и пытается залезть в трусы!

Ты можешь себе представить, как это подействовало на такую девушку – такую милую во всех отношениях, – и я думаю, что она понятия не имела, что собой представляют мужчины или даже как они устроены; только то, что нам преподавали в школе, – то есть вообще никакой информации. И братьев у нее нету – у меня-то три оксфордских хоккеиста топали по дому, травили грязные анекдоты не переставая, бегали голыми в ванную комнату – натурально, все наружу – и гоготали, если я в девическом смущении отводила глаза. Но инстинкт – великое дело. Гасси не успел и глазом моргнуть, как она выхватила из эдвардианской шляпки шляпную булавку и хорошенько ткнула его – не знаю точно куда, но, кажется, в руку. Но это его только раззадорило. Некоторые мужчины обожают, когда им сопротивляются, и он, наверное, решил, что она просто кокетничает, и продолжал лезть, и тут Дражайшая выхватила кинжал, заткнутый у него за поясом, и пырнула прямо в грудь, целясь в сердце! Но она, бедняжка, не знала, где в точности находится сердце, поэтому только слегка порезала его и погнула ребро. [4] Я не в курсе медицинских подробностей. К счастью для Гасси, кинжал был тупой, как мотыга, и получилась не столько рана, сколько синяк. Но он взвыл – разъяренный самец с неутоленной похотью, надо полагать, – и Дражайшей удалось вырваться и добежать до дома, а Гасси бежал за ней по пятам и орал: «Эм, стой! Погоди минуту! Ты меня пырнула!»

Представь себе, старушка моя (как говорят французы), сцену в гостиной. Подружки невесты визжат, дружки жениха осведомляются: «Какого черта?», мамаша Рейвен-Харт пытается выяснить, что произошло, а полковник орет, перекрывая всех: «Заткнитесь вы все! Он ранен! Санитаров с носилками сюда! Немедленно врача! Боже мой, Гасси, тебе надо выпить чего покрепче… Погодите минуту. Эм, ты под домашним арестом! Никому не двигаться с места, пока я не взял ситуацию под контроль, ясно?» [5]

О, как ужасна была последовавшая сцена! Немного погодя явился доктор и сделал Гасси противостолбнячную прививку, потому что старый кинжал весь позеленел, дорогая, с ним играло много поколений детей, и если в темных дебрях Африки обитает более сильная зараза, чем в хорошо попользованной детской, то помогай нам всем Господь!!! А Дражайшая билась в истерике, так что я была просто обязана снять костюм и утешить ее так, как умею только я, – и, кажется, это страшно поразило кое-кого из молодых людей, приятелей Гасси, которые околачивались вокруг, разинув рты и, вероятно, решив, что брак – совсем не такая хорошая штука, как они думали раньше.

Когда крик и суматоха утихли, одна из подружек невесты пропищала мышиным голоском: «Я полагаю, это значит, что свадьба отменяется?» [6] Видела бы ты мамашу Рейвен-Харт! Она раздулась примерно вдвое против своей обычной величины и взревела: «Ни в коем случае ничего не отменяется! Все будет проходить, как запланировано. Всем следует охолонуть. Гасси на самом деле не так уж и пострадал, а Эмили должна немедленно извиниться, а потом все немедленно пойдут спать, и ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЭТОГО ДОМА НИКОМУ НИ СЛОВА!» [7]

Но Эмили не стала извиняться. Она жалостно рыдала, и я взяла ее под крыло. Надо сказать, Гасси повел себя достойно, заявив: «О, к черту извинения».

И это было все. Свадьбе пришел конец. Когда все уснули, мы прокрались наружу через дверь, ведущую в сад, нашли мой маленький MG – и поминай как звали. Меньше чем через 48 часов мы уже отплыли в Канаду – первым рейсом, на который удалось купить билеты. Вот так это и было. Великий побег.

А теперь перед нами стоит Гасси в натуральную величину и ведет себя как ни в чем не бывало.

Но это уже дела минувших дней. Обратного пути нет. Очевидно, он до сих пор не обзавелся миссис Гасси, иначе не занимал бы такой пост. Но я ненавидела Гасси больше, чем когда-либо, пока он сидел у нас, ужасно вежливый и почтительный к Его Светлости. Дражайшая смогла удержать себя в руках, обсуждая, как будет делать голову, – из бронзы, конечно, самой лучшей, потому что за работу платят Канадские Клубы Канады. Мы говорили около часа – надо полагать, эти люди работают по 50 минут в час, как психоаналитики, а когда они уходили, секретарь оставил нам форменный мундир генерал-губернатора, чтобы Дражайшая могла скопировать воротник для головы. Гасси расплывался в улыбках, прощаясь со мной, как будто ему вовсе не хотелось меня убить. Но у Дражайшей началась ужасная головная боль, еще сильнее обычной, и мне пришлось уложить ее в постель. И ты представляешь, когда я принесла ей стакан горячего молока, она и говорит: «Он все еще очень красивый, правда?» – как будто последний раз видела его 50 лет назад, а не пять! Бедняжка, у нее такое доброе сердце!

Говорят, что удачи поодиночке не ходят. Не успела Дражайшая получить заказ на голову генерал-губернатора, как наш квартирант, доктор Халла, решил, что ему нужна некая штука, называемая «кадуцей», из голландской латуни, ни больше ни меньше, чтобы повесить на стене у входа в клинику. Четыре фута высотой! Я такая, очень практичная: «Но это обойдется в целое состояние!» – а он такой, хладнокровный, как тот огурец: «Ну, может быть, все-таки не в целое». И он дал Дражайшей полный карт-бланш, а это значит, она сможет сделать что-то в современном стиле. Гип-гип-ура! Я испускаю громкие вопли все время, пока пишу[71], как выражалась мисс Фанни Сквирс в своем знаменитом письме.

Со всей нашей любовью,

Чипс

Виньетки

1. Улыбающееся солнце поднимается над горизонтом, и черные тучи с мерзкими мордами разбегаются от него в разные стороны.

2. Гасси даже на карикатуре Чипс выглядит весьма достойным человеком. Глаз художника не позволил разгуляться предвзятости ревнивой влюбленной.

3. Гасси и Чипс, оба моложе, чем сейчас, смотрят друг на друга: он – с флегматичным неодобрением, она – в ярости. У обоих на глазу черные повязки, обычный атрибут пирата.

4. Эмили вонзает кинжал в Гасси; она рыдает, у него вид удивленной овцы.

5. Полковник, багровый лицом, рот разинут, испуская командный рев, как на плацу. Какие усы!

6. Подружка невесты – настоящая мышь.

7. Мамаша Рейвен-Харт – орет, не теряя ни единой частицы аристократического высокомерия.

13

– Что такое голландская латунь?

– Дарси, я счастлив тебе объяснить, раз уж в кои-то веки знаю нечто, чего не знаешь ты. Голландская латунь – сплав меди с цинком, свинцом и оловом в таких пропорциях, что у готового сплава очень красивый цвет – как у самой мягкой, маслянистой латуни. Он светлее бронзы и не такой кричащий, как латунь.

– Я и забыл, что ты у нас отчасти металлург.

– Просто перенял кое-какие мелочи от отца.

– Этот кадуцей… Дорожный посох Гермеса, вокруг которого обвиваются две змеи, – Мервин Рентул заказал себе такую штуку, когда играл Фауста, помнишь? Жезл волшебника. Это будет весьма уместный античный штрих у тебя в приемной.

– Не совсем античный. Я попросил Эмили разработать эту вещь в подлинно канадском ключе. Змеи будут гремучками-массасагами.

– Боже милостивый! Почему?

– Они имеют для меня определенное значение.

– Да? Продолжай.

– Помощники и слуги.

– Ты специально темнишь.

– Тотемные животные.

– Языческие штучки.

– Нет, штучки из Великого Времени, откуда черпает свои лучшие штучки и приход Святого Айдана. Когда Эмили закончит работу, у меня на стене будет висеть памятка о соперничающих змеях Гермеса – Знании и Мудрости, уравновешенных в вечном напряжении.

– Причем Знание – это наука и многолетний опыт, который запихали тебе в голову в медицинской школе; наука, что все время меняется, пока ты живешь на свете, – как змея, что сбрасывает старую кожу…

– И Мудрость, с которой нужно все соразмерять и приспосабливать к сидящему перед тобой пациенту, так что она тоже по-змеиному извилиста. И конечно, считается – совершенно ошибочно, – что змеи мудры.

– Очень мило. Змей следует держать в равновесии. И что, та штука, которую ты заказал Эмили Рейвен-Харт, призвана объяснять всю эту концепцию пациентам?

– Не совсем. Она призвана постоянно напоминать мне об этой концепции. В моей профессии легко впасть в рутину. Пациенты этому способствуют. Они такие скучные в большинстве своем, бедняжки. Они ждут, что врач уберет симптомы, и никак не могут понять, что симптомы и болезнь – разные вещи.

– А что такое болезнь?

– Бертон в своей великой книге называет ее меланхолией; это заболевание духа, а не просто плохое настроение. Она проявляется в бесконечно разнообразных формах. Астматик, например, – он раздут от чувства собственной важности или удерживает в себе что-то, о чем не решается говорить? Артритик – боится, что его втянут в жизнь, или держится совершенно негибких мнений? Кожные болезни – это чтобы отпугнуть окружающих и не позволить миру к себе подобраться или это знак ненависти к себе и гипертрофированной приниженности? Приходится выяснять. Это вопрос тончайших равновесий, интровертированных и экстравертированных отношений к жизни. Тут-то и приходится хвататься за змею по имени Мудрость, но она иногда не спешит сообщить то, что тебе нужно знать. Одна из худших основных болезней – гнев, затаенная обида или простая скорбь; эта последняя может принимать поразительные формы. И все они говорят через тело – не очевидно и отчетливо, но с решимостью, которая может омрачить всю жизнь или привести ее к концу.

– Приходится держать ушки на макушке.

– Да. Ты знаешь, когда древние греки болели, они шли в храм Гермеса молиться, а молитва их звучала следующим образом: «Какому богу должен я принести жертву, чтобы исцелиться?» Сегодня люди так не поступают. Но мне приходится возносить эту молитву с каждым пациентом: «Какому богу я должен принести жертву, чтобы исцелить?» – а потом ждать ответа.

– Ты об этом молишься у Святого Айдана?

– Об этом, да; для нас, адептов Вечной Философии, любой храм годится.

– Но храм все-таки нужен?

– А для чего же еще нужен храм? Только привести человека в такое состояние, чтобы он мог воззвать к Богу.

– Богу?

– Богу, который всегда рядом, взываешь ты к Нему или нет, и которого игнорировать смертельно опасно. Люди, игнорирующие Бога – живые мертвецы, как кто-то их назвал, – повсюду вокруг нас. В Торонто их не меньше, чем в любой другой точке Земли.

– Ты один из этих мгновенных диагностов? Ну то есть ты сказал, что определить настоящую болезнь – это очень долго, но замечаешь ли ты внешние симптомы сразу, как только пациент входит?

– Выпей еще виски. Я могу, иногда, но не поощряю в себе подобные фокусы. Нельзя привыкать скользить по поверхности. Но только на прошлой неделе ко мне явился один тип, вообще не больной. Ему я поставил диагноз за тридцать секунд: то был один из шпиков, про которых ты недавно рассказывал.

– Правда? Да ты что! А кто же его подослал?

– Канадская медицинская ассоциация, надо полагать. Понимаешь, у них теперь новый президент. Новая метла, которой очень хочется чисто мести. Выгнать из города шарлатанов. Поставить хиропрактов к позорному столбу. Кастрировать остеопатов. Гомеопатам выжигать на лице большую букву Г. Те мои коллеги, что поглупее, злорадствуют: им приятно, что у руля такой живчик. И как только этот коротышка вошел в комнату, я понял: с ним что-то не так. И тут бесценная Кристофферсон положила мне на стол записку: «NB нагрудный карман». И действительно, оттуда торчал металлический зажим от клинического термометра, совершенно непохожий на зажим ручки или карандаша. Этот тип был врачом, свежим выпускником, похоже, и, вероятно, какой-нибудь мелкой сошкой в конторе Ассоциации.

– И?

– И я решил, что лучше сорвать с него маску как можно скорее. Я спросил, что его беспокоит. Он ответил: «Сердце пошаливает». Я попросил его описать эти шалости, и он выдал мне четкую и ясную картину грудной жабы, прямо из учебника. «Вам не кажется, что такая болезнь удивительна в ваши молодые годы?» – спросил я голосом гладким, как творожный крем, и он, бедный юный энтузиаст, моментально клюнул. «Нет-нет, – сказал он. – Сейчас уже начинают понимать, что симптомы грудной жабы могут проявиться и у совсем молодых людей в условиях стресса». – «Вы, кажется, испытываете стресс прямо в данный момент, – говорю я. – Что вас беспокоит… доктор?» В общем, он попался. Он покраснел как свекла и после еще нескольких реплик признался, что он действительно врач. Я спросил, почему он сразу об этом не сказал. Он понес какую-то смешную чепуху про то, что хотел изучить мои методы диагностики и надеялся, что, если не назовется, я также преподам ему урок обращения с пациентом. И так далее. Он говорил бойко, но, по сути, был глуп. А я обращался с ним бережно и вежливо.

– А у него хватило смекалки понять, что кроется за этой бережной вежливостью?

– Конечно нет. Он – дешевка, а такие люди принимают вежливость за слабость. Он спросил, следует ли ему лечь на стол. Он явно хотел, чтобы я приказал ему раздеться, обнюхал его, прослушал его кретинский живот и вообще проделал все, что я обычно делаю, выясняя, чем болен пациент. Но этот был ничем не болен, за исключением того, что ему не помешало бы заполучить новое сердце и новую душу, – так часто бывает. Поэтому я сказал, что раздеваться не надо. «Я надеялся получить представление о вашем диагностическом процессе», – сказал он, изображая разочарованного студента. Он признался, что врач, но, похоже, понятия не имел, что я догадался, что он соглядатай. Поэтому я решил подсунуть ему лакомый кусочек, который он сможет отнести в клювике начальству. «Мне посчастливилось расти в сельской местности, – начал я. – Возможно, сельская местность – не совсем точное определение. Скажем, в лесу; и неподалеку обитало множество представителей коренного населения. Среди них была замечательная целительница, миссис Дымок, и она научила меня диагностическому методу, который сформулирован в виде легенды. Вы знаете, как индейцы любят легенды и притчи. Так что слушайте».

– Так миссис Дымок тебя в самом деле учила? – спросил Дарси. – Ты ее упоминал время от времени, но никогда – как наставницу.

– Разумеется, нет. Она была добра ко мне, но, кажется, считала меня дурачком. Вешая лапшу на уши шпику, я нахожусь не под присягой. Поэтому я приплел миссис Дымок в качестве убедительной подробности. Вот что я ему рассказал: «Давным-давно один индейский мальчик блуждал по лесу, погрузившись в раздумья. Он хотел стать шаманом, но все друзья считали его дураком, поэтому он понимал, что вряд ли его мечта сбудется. Шаман должен обладать особой мудростью. И вдруг этот мальчик услышал тоненький голосок, который жалобно кричал: „Выпустите меня! О, выпустите меня!“ Мальчик поискал вокруг и нашел у корней могучей тсуги какую-то бутылочку вроде тех, с огненной водой, что носят при себе бледнолицые лесорубы. Мальчик выкопал бутылочку из земли и лесного мусора и увидел внутри какое-то маленькое существо, которое принял за лягушку. Существо отчаянно махало руками и кричало тоненьким голоском: „Выпусти меня!“ Мальчик схватился за пробку зубами, с некоторым усилием вытащил ее, и крохотное существо немедленно вылетело через горлышко, при этом увеличиваясь в размерах, и все росло, пока не превратилось в ужасное чудовище девяти футов ростом, с огненными глазами, длинными желтыми зубами и когтями, как у медведя. Мальчик испугался и закричал сдавленным голосом: „Ты кто?“ – „Я великий Виндиго, – ответило чудовище, – и сейчас я тебя съем“. – „Нет-нет, погоди, – закричал мальчик, который был далеко не глуп. – Ты совсем не похож на великого Виндиго. Он гораздо больше, и зубы у него гораздо длиннее. Я думаю, ты просто рассказываешь сказки, чтобы меня напугать. Ты умеешь колдовать?“ – „Конечно, я умею колдовать, – ответило чудовище. – Если не веришь, испытай меня“. – „Непременно, – ответил мальчик. – Ты был маленький, а теперь ты большой. Если ты по правде умеешь колдовать, покажи мне, как ты можешь опять стать маленьким и спрятаться в бутылочку. Если сможешь, тогда я поверю, что ты великий Виндиго“. Чудовище захохотало, мгновенно уменьшилось и снова скользнуло в бутылочку. Тут мальчик, который был отнюдь не глуп, сунул пробку в горлышко – до упора, – и чудовище опять оказалось заперто. „Выпусти меня, выпусти меня“, – кричало оно и жалостно царапало по стеклу крохотными коготками, которые теперь были не больше перышка колибри. „А ты меня съешь?“ – „Нет, ни за что; я тебя богато награжу!“ – „А ты дашь мне большой дар?“ – „А чего ты хочешь?“ – „Я хочу стать шаманом“. – „Я сделаю тебя великим шаманом“. – „Ты клянешься Иоаскехой?“ – „Клянусь Иоаскехой!“ – „И Атаенсиком?“ – „И даже Атаенсиком!“ Тогда мальчик вытащил пробку зубами, и Виндиго тут же снова встал перед ним. В когтях правой руки у чудовища было зажато что-то вроде грязного куска пергамента или коры. „Возьми это, – сказал Виндиго, – и оно сделает тебя великим шаманом“. – „Как?“ – спросил мальчик. „Возьми. И потри лезвие своего топора“. Мальчик послушался, и топор сразу засиял прекрасным блестящим серебром. „Но я хочу быть шаманом, а не ювелиром“, – удивился мальчик. „Возьми и скажи спасибо, – сказал Виндиго, – потому что он исцеляет все раны“. С этими словами чудовище взмыло вверх и пропало из виду. И вот вам мой метод диагностики, – сказал я соглядатаю. – Как он вам понравился?» Несчастный дурачок сильно растерялся и сглотнул слюну, прежде чем заговорить. «Кажется, я не понял», – сказал он.

– Я тоже не понял, – заметил Дарси. – Но я полагаю, ты специально хотел его запутать. Ну так ты и меня запутал. Объясняйте, доктор, объясняйте.

– Вот что я рассказал этому дурачку: пациент, который приходит ко мне и приносит свою болезнь – свою настоящую болезнь, а не просто коллекцию симптомов, – это Виндиго в бутылочке. На случай, если ты слишком погрузился в григорианские песнопения и не знаешь, что такое Виндиго, – это чудовище-людоед; оно похоже на болезнь или расстройство, если выражаться чуть более обобщенно, но более точно. Оно пожирает людей. Тогда с помощью комбинированных методов – современной науки, откровенного и открывающего мне многое разговора и интуиции – мы выпускаем Виндиго из бутылочки и узнаем, что он такое. Затем мы слегка унижаем его, чтобы показать, кто тут главный. Поставить его в правильную перспективу, так сказать. И когда чудовище слегка ужалось и стало не таким страшным, мы требуем, чтобы оно выдало нам секрет исцеления. Если повезет, оно его выдаст, а если не повезет, то, по крайней мере, пациент в течение нескольких недель получает пристальное, заботливое внимание, а это само по себе иногда творит чудеса.

– И все это ты рассказал шпику?

– Несколько более подробно, потому что до него плохо доходило, но, по сути, да. Услышать голос; открыть то, что прежде было скрыто; бросить вызов чудовищу; торговаться с ним и достичь компромисса. Это в самом деле работает. Для меня работает каждый раз.

– Я уже где-то слышал эту сказку.

– Наверняка. Она из сборника братьев Гримм.

– Не индейская?

– У индейцев наверняка найдется своя версия ее же. Это одна из тех сказок, которые встречаются повсюду и содержат великую истину. Я только приспособил ее под свои нужды.

– Виндиго, кажется, глуповат.

– Да. Болезни тоже глупы. Сильны, страшны, но глупы.

– Интересно, понял ли тебя соглядатай. Очень любопытно, что он отрапортовал начальству.

– Я полагаю, мы никогда не узнаем.

– Джон, мне бы очень хотелось, чтобы ты применил Виндиго-терапию к нашему общему другу, отцу Айрдейлу. Кажется, он становится странноват.

– Я наблюдал за ним, слушал его проповеди. Мой диагноз – не совсем в терминах Виндиго – инфляция эго.

– Раздутое чувство собственной важности?

– О, нечто гораздо, гораздо большее.

14

Дом пастора

Кокрофт-стрит

Торонто, Онтарио, Канада

Милая Барб!

Ты не поверишь, как изменился весь дом теперь, когда Дражайшая получила настоящий заказ – даже два, если считать работу для доктора Халлы. Настолько, что мы – это придумала Дражайшая – вознесли благодарность в храме Святого Айдана, и не только устную, но и осязаемую. Я обещала вышить фелонь – ну ты знаешь, это вроде плаща, который священник надевает поверх стихаря, когда служит мессу. У них есть какие-то облачения, но совершенно ужасные; и если мы с Эм и можем чем-то помочь приходу, это пожертвовать новые облачения, сделанные с бо́льшим вкусом и лучшим качеством работы. Большинство облачений сшито монахинями – они прекрасно шьют, но, дорогая, что за узоры! Разрази меня гром! Худший образчик поздневикторианской продукции, облезлая, поношенная мишура. А ты помнишь, что много лет делала моя бабушка для Королевской Школы Вышивки, когда была энтузиасткой: она не только покровительствовала школе и поддерживала ее финансово, но и сама орудовала иголкой так, что загляденье. Я не сомневаюсь: весь талант, весь глазомер, какой у меня есть, – это от бабушки. Поэтому я разработала потрясающе красивый рисунок, который будет выполнен в технике аппликации (кажется, я правильно написала), и теперь не покладая рук его воплощаю. Материал я достала через костюмера «Гильдии актеров», то есть практически по себестоимости, по оптовой цене; большая часть его – на самом деле мебельная ткань, потому что ткань для облачений должна быть тяжелой, и на ней я вышиваю потрясающие символы, скопированные из книги рукописей; достаточно большие, чтобы создавать сильное впечатление (об этом монахини, бедняжки, не знают ничего), репсом потрясающих цветов. А для видимых стежков – золотая нить, которая стоит целое состояние, и с ней очень трудно работать, она царапает пальцы. [1] Я тружусь над этим каждую свободную минуту. Я отложила свои гравировки, пока шитье не будет готово, но в таком большом хозяйстве, как у нас, масса работы по дому и еще выпечка на воскресенье.

В церкви нашему будущему подарку очень рады, и отец Чарльз не сомневается, что мы – ветви, исторгнутые из огня[72]. Отец Хоббс в этом не так уверен и робко заикается, что дорогую ткань можно было бы продать за большое количество пенсов и дать нищим.[73] Но о. Чарли говорит, что нищие обогатятся, увидев своего священника в торжественном облачении, приличествующем для служения Богу; давать нищим необязательно значит пихать котлеты в глотки бродяг и тунеядцев, которых отец Хоббс зовет божьими людьми. Так что бедному отцу Хоббсу пришлось закрыть рот и смириться, что он и проделал с ангелической улыбкой.

Разумеется, я на стороне Чарли. Нельзя бесконечно приносить красоту в жертву пользе, потому что польза – особенно если речь идет о пользе для бедных – это бездонная яма. У нас просто нету столько денег, чтобы удовлетворить все их нужды. Не котлетой единой жив человек. Питание нужно и духу, а не только брюху, которое наш друг Хью Макуэри зовет «мессер Гастер». Я полагаю, это из обожаемого им Рабле. Я сама Рабле не читала, но согласна, что мессер Гастер имеет право на свою долю – только не на весь пирог, иначе цивилизация кончится. В конце концов, была ли от бедных кому-нибудь когда-нибудь хоть какая-нибудь польза? Они только клянчат. Они – бремя, которое мы, обеспеченные люди, должны нести, но нельзя отдать им все. Может, ты думаешь, я заговорила, как старый скупердяй Скрудж? Видела бы ты, как эти божьи люди околачиваются вокруг дома священников при церкви. Они сожрали бы отца Хоббса, обглодали бы до кочерыжки, если бы не отец Чарли.

Но касательно ветвей, исторгнутых из огня. Это правда, что мы с Дражайшей теперь регулярно бываем у Святого Айдана и даже причащаемся – хотя я наотрез отказываюсь перед этим ходить к исповеди. Чтобы я стала рассказывать Томми Уимблу, какой я была плохой девочкой, согрешала осуждением и т. д.? [2] Как же, держи карман! Нас привлекает красота богослужения. Ты когда-нибудь была на канонической мессе? Я имею в виду не католическую мессу – от нее теперь остались рожки да ножки, – а настоящую, в Высокой англиканской церкви. Дорогая, следующий же раз, как будешь в Лондоне, иди прямо в церковь Святой Девы Марии на Борн-стрит, – и тогда поймешь, что я имею в виду.

Мы бываем на торжественной канонической мессе, в которую входят григорианские песнопения соответствующего дня в исполнении ритуального хора (Дарси Дуайер со товарищи), а также missa brevis и мотет в исполнении хора на галерке – так пели бы ангелы, умей они петь, а они, наверное, умеют. Служба начинается с интроита – крестного хода священников, мирян и алтарников: они несут крест и свечи и кадят – целые облака ладана – из серебряного кадила. Трое священников – диакон (обычно Уимбл) в золотой шелковой далматике поверх стихаря – это нечто вроде рубахи, отделанной кружевом; священник, совершающий евхаристию (как правило, отец Хоббс), в золотой шелковой фелони поверх стихаря; и третий, иногда это мирянин, но чаще всего Чарли Айрдейл в золотой шелковой тунике поверх стихаря. И у всех на головах биретты – ну, знаешь, такие квадратные шапочки с помпонами, и они их снимают и снова надевают каждый раз, когда во время службы поминается Господь (мне это не нравится – папочка всегда говорил, что поминутно снимают шляпу только приказчики в лавке). [3]

Евангелие для чтения выносят на аналой торжественной процессией; оно завернуто в золотую шелковую обложку с кистями, и перед чтением снова обильно кадят. Кадят они вообще со страшной силой, порой даже дышать трудно, но этот дым, предположительно, возносит наши молитвы к небесам, прямо к престолу Божию. Я подозреваю, что в древности, до появления водопровода, каждение также помогало заглушать ужасную вонь немытых прихожан. Но это – Осуждение, к каковому, по словам о. Чарли, я склонна. Он и не подозревает насколько.

Часть службы, которая меня больше всего раздражает, – проповедь; она не входит в собственно мессу, и перед ней можно уйти, но по отношению к друзьям это будет выглядеть грубо. С высоты великолепия литургической прозы и отличного слога Кранмера вдруг валишься вниз, к тому, что тебе хочет сообщить какой-то левый чувак. Хуже всего в этом отношении наш дорогой друг отец Чарли Айрдейл. Иногда мне кажется, что он натурально съезжает с катушек. Он бубнит и бубнит о святости и о необходимости жить святой жизнью. [4] Не просто хорошо делать свою работу и вести себя прилично по отношению к другим людям, но отдать всё и последовать за Христом – как будто мы можем все поскидывать обувь и таскаться по Торонто босиком по февральскому снегу, призывая прохожих к покаянию, исцеляя увечных и время от времени клянча еду у богатых, как поступал сам Иисус. Во всем нужен здравый смысл, даже в религии. А когда Чарли говорит о святости, у меня мурашки ползут, потому что он очень явно имеет в виду отца Ниниана Хоббса, который только что совершал евхаристию, а теперь не то погрузился в глубокую безмолвную молитву, не то дремлет всего в нескольких футах от него! Хотела бы я знать, что затевает Чарли. Время от времени он зачитывает отрывки из «Золотой легенды» (по мне, лучше бы он читал из «1000 и 1 ночи»), и все они каким-то образом сходятся опять к отцу Хоббсу. Или начинает рассказывать нам о духовных упражнениях Игнатия Лойолы, намекая, что духовные отжимания чрезвычайно пошли бы нам на пользу и сделали бы нас гораздо более достойными пастырской заботы сами-знаете-кого. Я тебе говорю, это действует на нервы.

Мы часто видим Чарли: не только у себя на воскресеньях, когда он заходит съесть булочку с кремом и поболтать с Катбертом Уогстаффом или пошутить с Джерри Брумом. (Я тебе рассказывала про Джерри? Он приехал в Канаду на гастроли с труппой Плейфера. Они привезли «Оперу нищих», и Брум пел Филча. Ему понравилось в Канаде, он решил, что здесь хорошие перспективы, и остался. Он поет партию Рассказчика в «Страстях по Матфею» под управлением Гоу и любит шутить. Он обычно приветствует Антона Мошелеса словами: «Очень жаль, что тебя опять беспокоит горло». Это он так намекает на манеру Антона носить красивые шейные платки. Антон не понимает его заезженной шутки, но терпеливо улыбается.) На чем я остановилась? Я порхаю мыслями, как мисс Маучер. Ах да, Чарли и его странности. Как-то я его приперла к стенке насчет Лойолы. «Я слышала, один большой ученый в Оксфорде говорил, что набожность Лойолы и все эти упражнения вполне могли быть сублимацией или даже извращением его сексуальности. Что вы на это скажете? Ну то есть сегодня, когда появилось столько сексуальной свободы и начали понимать, что секс не обязательно привязан к размножению, и в разных видах любви теперь видят то, чем они на самом деле являются, – любовь». Но Чарли только опустил ресницы и произнес: «Вполне возможно, что с Божественной точки зрения все это генитальное удовлетворение и одержимость сексом – всего лишь извращение религиозности!» Ну что можно ответить на такое? Я задала вопрос доктору Халле, и он ответил, что, возможно, в словах Чарли что-то есть. А потом Макуэри, который обожает становиться на сторону оппозиции – все равно какой, – заявил, что Лойола был мазохистом и странным человеком, и каково мнение Чарли о кампании Лойолы за исправление римских проституток, и не может ли это происходить от подавленной сексуальности, как подобное же занятие, которому в молодости предавался великий канадский премьер-министр Уильям Лайон Маккензи Кинг? [5] Чарли ответил, что Лойола заботился о проститутках из христианской любви к ближним, а в наш безумный научный век очень легко очернить что угодно с помощью так называемой психологии. Они едва не поссорились, и мне пришлось утихомиривать их сконами со взбитыми сливками.

Но любовь – что же думать о любви? На наших воскресеньях я иногда вижу на другом конце комнаты Джойс Барму и Эдэра Скотта: они стоят по отдельности, но поток обожания, идущий от нее к нему и обратно, – сильный, прекрасный и – я готова поклясться – священный. А как же мы с Дражайшей? Редкие появления у нас Гасси Гриля заставили меня заново понять, как много Дражайшая для меня значит, особенно теперь, когда у нее с Гасси завязалось что-то вроде дружбы, основанной на шутках и, помоги нам Господь, пародийной куртуазности с его стороны и пародийной девичьей скромности – с ее. Это меня скоро с ума сведет. Но пока еще не свело. Что-то я сегодня расписалась. Извини.

Чипс

Виньетки

1. Чипс ругается над огромной охапкой тяжелой материи.

2. Отец Уимбл, брови уехали вверх почти до границы волос, в полумраке исповедальни.

3. Изометрическое изображение процессии, чрезвычайно выразительное, под таким углом, словно на нее смотрят с хоров церкви.

4. Чарли бубнит за аналоем. Какой безумный вид у него на рисунке Чипс! Ее глаз художника даже острее, чем мой – врача.

5. Очень странное изображение святого Игнатия Лойолы и Маккензи Кинга – они понимающе перемигиваются. Вот ведь прохиндеи!

15

Слова Чипс, что Чарли съезжает с катушек, лишь в несколько преувеличенном виде отражали мнение, которого держались и которое обсуждали самые разные люди в конгрегации Святого Айдана. Кто-то восторгался энергией и энтузиазмом Чарли и был готов последовать за ним в любой крестовый поход. Другие считали, что его требования превышают пределы разумного – как в отношении молитвы, так и в почти средневековом подходе к богослужению и христианской жизни. Но без сомнения, при нем приход Святого Айдана был жив и действовал; Чарли не терпел никакого лаодикийства, никакой теплохладности. Кое-кто из прихожан отпал, перейдя в другие приходы с менее требовательными священниками; однако почти все ушедшие приплелись обратно, смиренно признав, что у Святого Айдана религия – гораздо более живое и интересное дело, чем где-либо еще. Приход Святого Айдана объединял самых разных людей – от носильщиков с вокзала до интеллектуалов из университета. В приходе было много порядочных людей, которые искали духовного руководства и места в жизни и нашли то и другое в великолепных службах и в отточенных, кратких и жгучих проповедях Чарли.

Он, как и все священники, просил пожертвований, но помимо этого требовал совершенно иного подхода к повседневной жизни, ощущения, что Отец, Сын и Святой Дух присутствуют в каждом заурядном деле.

Твой труд – для Господа всегда,

Как ни черна работа.

Подмел – и чище этот мир

Ты сделал для кого-то[74], —

– заявлял он, и люди, сроду не слыхавшие о Джордже Герберте, приходили в восторг от этой декларации, облагораживающей – нет, практически освящающей – их нудную тяжкую повинность. Но еще Чарли требовал, чтобы они умели воспринимать красоту. Когда вокруг такой зеленый город, как Торонто – «Ветвист меж башенок, околоколен»[75], – провозглашал он словами другого великого поэта-священника, – ибо «Над скорбным миром реет Дух Святой, / Укрыв крылами, – ах! – и грудью согревая»[76], – оглянитесь вокруг, устремив взор не на унылые дома, но на небо, на деревья и на сады, коими домовладельцы потрудились прославить доброту Природы, она же – доброта Бога, и увидите подлинный лик этого города.

Конечно, красота присуща не только природе. Красота, сотворенная человеком, позволяет нам ощутить присутствие Святого Духа. Чтобы это стало очевидно, Чарли нашел и приобрел за свой счет хорошую дорогую копию картины «Свет миру» Холмена Ханта, сделанную Ф. Г. Стивенсом, учеником Ханта. Картина эта всем знакома: Христос, в терновом венце и с нимбом, с фонарем в руке, стоит у двери скромного жилища. Он поднял правую руку, намереваясь постучать в дверь, частично скрытую разросшейся травой и плющом; на Его лице ожидание – возможно, с тенью сомнения. На золотой раме помимо названия картины значился текст, который она иллюстрировала: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною»[77]. Картину повесили на одной из колонн у главного входа в храм. Чарли сказал, что это его подарок приходу – в благодарность за двадцать лет священнического служения.

В своем роде это была прекрасная вещь и подарок хороший. Но увы, Чарли объяснил детям, приходящим на специальную службу для молодежи, что, входя в церковь, следует остановиться на миг перед картиной и склонить голову. Обычай быстро укоренился, захватив также и матерей, не желающих отставать, когда их детишки выражают надлежащее почтение Господу. Так картина Чарли стала много более чем картиной, и именно тогда епископ решил, что пришло время деликатно одернуть кое-кого.

Деликатное одергивание – обычный метод, к которому прибегает епископ, если что-то пошло не так. Решительные действия откладываются, насколько возможно. Епископ посещал приход Святого Айдана раз в год, когда проводились особые службы по случаю конфирмации, а в другое время там не появлялся. Мне кажется, эти службы ему очень нравились за то, что предоставляли случай надеть красивую мантию, а также митру; в церквях более евангельского толка он их не носил. Епископ – всего лишь человек и предпочитает красоваться в полном наборе аксессуаров, положенных по должности, когда не нужно потом объясняться с подозрительными прихожанами Низкой церкви, «неистовыми лютеранами», как называл их Дарси Дуайер, цитируя Шекспира[78]. На этот раз епископ не десантировался в приходе Святого Айдана самолично: это могло бы придать его упреку слишком большую резкость. Он чрезвычайно деликатно организовал приезд одного из своих доверенных подручных, достопочтенного архидиакона Эдвина Алчина, для произнесения проповеди на утренней службе – или канонической мессе, как ее называли в приходе Святого Айдана, – в конце ноября.

В небольшом теле архидиакона, за невыразительным лицом скрывался неукротимый дух. Когда епископ намекал на необходимость пастырского упрека, Эдвин Алчин препоясывал чресла и выражал такой упрек, что доходило даже до самого толстокожего нарушителя. Эдвин Алчин получал удовольствие от подобных заданий, точно так же как и от некоторых весьма жестких действий финансового характера, выполняемых по долгу службы. У неисправного плательщика, вызванного к Алчину в его чрезвычайно строгий кабинет в епархиальном доме, не было ни единого шанса. Впрочем, Алчин крайне редко выдавал деньги церкви взаймы под ненадежный залог или вкладывал их в ненадежные инвестиции. Шутка «наш епископ – бессребреник, зато архидиакон – алчен» часто всплывала, когда об Алчине говорили за глаза. Но это несправедливо: Алчин не стремился к личному обогащению, зато в денежных делах церкви был жесток, требователен и безжалостен настолько, что даже среди банкиров – да что там банкиров, даже среди страховых инспекторов и сборщиков налогов такие попадаются редко.

Он не одобрял дела, творившиеся в приходе Святого Айдана, и спикировал туда в последнее воскресенье перед Рождественским постом, «заряженный на медведя», как говорили в Карауле Сиу.

Он не бушевал. Неприкрытый гнев иногда позволяют себе пастыри Римско-католической церкви, но англикане предпочитают ледяную улыбку, притворное добродушие и меч, спрятанный в пальмовой ветви. Взойдя на амвон, архидиакон сообщил слушателям, что желал бы привлечь их внимание к одному из краеугольных камней Церкви, о котором иногда забывают или пренебрегают им просто потому, что воспринимают как должное. Он говорил о Тридцати Девяти статьях, так скромно расположенных почти в самом конце молитвенника: в них сформулировано учение Англиканской Церкви Англии, неотъемлемой частью которой является Англиканская Церковь Канады. Конечно, Церковь не то чтобы страстно печется о догмах, но, как мы все понимаем, нужны какие-то правила, какие-то руководящие принципы, и потому – вот они. Каждому усердному прихожанину или прихожанке следовало бы перечитывать их раз в год – просто чтобы лишний раз проверить, не пренебрегают ли этими правилами, не затерлись ли они и не подверглись ли искажениям.

Это одна из причин, почему у нас в приходах существуют такие замечательные люди, церковные старосты; их работа заключается в том, чтобы следить за выполнением правил, даже если эти правила отчасти гибки. Церковь стоит на весьма демократическом основании, и за нами, служителями церкви, тоже кто-то должен приглядывать. Ха-ха. О, архидиакон умел пошутить с амвона!

Когда имеешь дело с правилами, так и тянет поискать способы их обойти. Такая изобретательность напрашивается сама, потому что человек – хитроумное создание и вечно проверяет границы на прочность, выясняя, как далеко можно зайти, при этом не нажив себе неприятностей. Разве все мы в детстве не поступали именно так? А в школе? Конечно да. Но мы узнали, что правила составлены с мудростью и любовью, людьми, которые тщательно их продумали, желая уберечь нас от глупых и порой опасных ошибок.

Глупые и опасные ошибки в церковных делах? Разве это возможно? О, очень даже возможно. И часто они проистекают из самых лучших побуждений – например, из любви к красоте. Красоте музыки – она удивительно действенна, когда используется в разумных пределах, но может легко соскользнуть за грань того, что сам Алчин именует концертированием: обольщение духа сладостными звуками, любимыми ради них самих, а не как вспомогательное средство для молитвы и надлежащего поклонения Богу. Разумеется, в обширной библиотеке церковной музыки множество такой, которая была сложена до Реформации, а следовательно, ее тексты написаны по-латыни. О, какое искушение – исполнять эти мелодии с этими словами, ведь они так прекрасны сами по себе и так сладостны для слуха понимающего латынь! Но… что же мы читаем в Тридцать Пятой статье? «Общие молитвы и таинства должны проходить на понятном народу языке». Ведь это искушение очевидно? Конечно да. Но разве оно простительно? Ответом может быть только решительное «нет».

(Именно в этот момент с хоров храма, где Декурси-Парри и его хор ожидали, когда придет пора петь мотет «Regina coeli, laetare» Палестрины по-латыни, раздался звук, подобный театральному грому. Это доктор Парри уронил на пол огромную стопку сборников гимнов – максимум, что он мог себе позволить, когда ему хотелось осыпать проповедника ирландскими ругательствами.)

Не смутившись подобными проявлениями строптивости, а даже вдохновившись ими, архидиакон Алчин перешел к цитированию проповеди № 6 из сборника общеупотребительных проповедей, «Против избыточного убранства». Достойное служение Богу, безусловно, требует приличествующих облачений для священнослужителей – чтобы сделать очевидным их сан и их отличие от паствы, чьими пастырями они являются. Но как легко соскользнуть в безумие украшательства, увлечения нарядами и избыточными церемониями, которые он не может назвать иначе как театральными. Разумеется, он ничего не имеет против театра. Лучшие его образцы не только развлекают, но и воистину назидают. Но мы знаем, что цель актеров – предстать теми, кем они не являются. А мы, разумеется, не хотим, чтобы наши священники представали чем-либо иным, кроме тех, кем они являются на самом деле – смиренными слугами Божьими, последователями смиренного Спасителя.

Этой речью архидиакон хорошенько наступил на любимые мозоли церковных старост, которые должны были следить за исполнением Тридцати Девяти статей и придерживать чересчур увлекающихся пасторов. Декурси-Парри совершенно определенно считал, что любой первоклассной музыке найдется место в церкви, которую ему случалось во всеуслышание называть «своей» церковью. Он считал, что прекрасная музыка назидает гораздо лучше кое-как состряпанной проповеди. Чарли, ритуалист, покраснел – не от стыда, а от гнева. Я видел затылок Чипс и чувствовал, что она обижена за свою мантию и роскошную вышивку, которой ее щедро украшает. А Чипс не прощала обид.

Один лишь отец Хоббс был безмятежен. Он слегка кивал, вероятно думая о своем.

Архидиакон Алчин подходил к завершению проповеди. Как он улыбался, как сияла его лысина, как прыгало его адамово яблоко, пока он изрыгал желчь, облеченную в медовые слова! Он не собирался об этом говорить, сказал он (он был хороший ритор и знал, как ценят слушатели якобы отклонение от заранее приготовленного текста), но сегодня утром не мог не заметить, как некоторые члены конгрегации, входя в церковь, останавливались на миг перед картиной, висящей у входа, словно поклоняясь ей. Картина, безусловно, прекрасная, но поклонение? Он видел, что некоторые дети – девочки – делали книксен, а мальчики склоняли голову. Догадываются ли эти драгоценные младенческие души, в какой они опасности? Их родители должны обдумать предостережение против угрозы идолопоклонства, содержащееся в статье Тридцать Пятой.

Он знал – поскольку чувствовал реакцию слушателей, – что его слова покажутся добрым прихожанам Святого Айдана несомненным упреком. Он не будет смягчать выражения: это в самом деле упрек, но не упрек правителя подданным. (Кстати, он прекрасно знал, что в приходе Святого Айдана снова ввели в употребление термин «правитель хора», ненавистный ему, поскольку этот термин, как его ни понимай, шел вразрез с духом англиканства.) Нет, его, Эдвина Алчина, устами говорит сам епископ, в том самом духе «успокоения и умиротворения», предписанном епископам в Первоначальном предисловии к Общеупотребительному молитвеннику, до сих пор предваряющем книгу, которая есть у всех нас и всеми нами любима.

«А теперь – во имя Отца и Сына и Святого Духа», – заключил архидиакон Алчин, но не перекрестился, как полагалось, по мнению конгрегации Святого Айдана, в конце настоящей проповеди.

Это было не просто масло, подлитое в огонь; это было открытое объявление войны, и приход зажужжал, как растревоженный улей.

Назавтра, в понедельник, я зашел по делу в мастерскую одной из самых важных пчел. То был мистер Альберт Рассел, чья типография располагалась за несколько улиц от церкви. Я часто бывал у него по своим типографским нуждам – мне требовалось очень многое, и печатником он был отличным. Бумага для моих личных писем, бумага с шапкой для деловой переписки, бланки счетов – «За визиты на дом… За частную консультацию… За дополнительные процедуры и лекарства…» и все прочее, по необходимости, с прекрасным кадуцеем в верхнем левом углу. Мне нравилась глянцевая бумага и цвет типографской краски, который мистер Рассел именовал «античный красный».

Мистер Рассел был старостой в приходе Святого Айдана.

– Вы видали когда-нибудь такую наглость? – воскликнул он. – Говорит, что вещает устами епископа. Я знаю епископа. Еще с тех пор, как он был настоятелем у Святого Павла. Такие речи на него совершенно не похожи. Я думаю, епископ велел ему заскочить к Святому Айдану и намекнуть, что капелька умеренности не помешает. Но такие мелочные нападки! Он даже не упустил, что отец Айрдейл решил звать Дарси Дуайера «правителем хора». Это всего лишь старинное название регента. И очень мило как благодарность за двадцатилетнюю службу приходу. По-моему, это даже предложил сам доктор Парри. И это значит, что по большим праздникам Дарси имеет право надевать мантию, что ему, конечно, приятно. Да, они любят облачаться, а что в этом плохого? Это разнообразит службы и делает их поярче. И прекрасно увязывается с понятием церковного года – ну, знаете, все эти литургические цвета облачений и алтарных покровов. У нас в приходе теперь неплохой набор облачений – и это все пожертвования. То, что сейчас вышивает мисс Тодхантер, – просто умереть не встать. Пусть будет больше цвета. Конечно, я по ремеслу занимаюсь цветом, так что неудивительно, что мне это нравится. Но Милликен тоже одобряет, а он – второй староста. Мы свое дело знаем; нам не нужно, чтобы какой-то посторонний из епархиального управления учил нас, как быть старостами. Я на днях увижусь с епископом и, пожалуй, намекну ему, что Эд Алчин несет от его имени всякую отсебятину.

Мистер Рассел сердился, но он был сдержанным человеком и признавал авторитет епископа, тоже сдержанного человека, с которым можно поговорить почтительно, но с нажимом.

Чарли сдержанным не был. Я теперь редко общался с ним, но видел его часто – благодаря его сану и знакомству с Дамами. Мой друг детства, кроткий мальчик, когда-то переносивший боль с мужеством, достойным святого, стал решительным и, может быть, даже бесцеремонным; оба эти свойства подпитывались его верой. Вместе с бесцеремонностью, которая может быть положительным качеством для лидера, в нем проявился заметный снобизм, когда-то ненавязчиво, но твердо присутствовавший в его семье. Его отец-профессор, как подобает англичанину, твердо знал, кто есть кто, а его мать родилась и выросла в англоговорящем обществе Монреаля – в Канаде это говорит само за себя. Чарли гневался, что его упрекнули за стремление сделать славу Божию явной в проводимых им богослужениях и что этот упрек исходил от человека, которого он считал вульгарным простолюдином безо всякого эстетического чувства, и, что гораздо более важно, от человека, крайне примитивно понимающего христианскую веру.

Чарли точно знал, что в доме Отца его обителей много[79] и его, Чарли, обитель расположена по гораздо более престижному адресу, чем жилище Неда Алчина.

В следующее воскресенье, через неделю после визита архидиакона, Чарли начал боевые действия.

16

Дом пастора

Кокрофт-стрит

Торонто, Онтарио, Канада

Милейшая Барб!

У нас могучее брожение! Я тебе уже писала, что Чарли съезжает с катушек, и в последнее воскресенье, похоже, многие так подумали. То было воскресенье перед постом – ну ты знаешь, который в Церкви предшествует Рождеству, – и дети называют его «возбудительным воскресеньем», потому что Коллекта Дня – ты гляди, сколько заглавных букв, я становлюсь настоящей церковной мышкой – начинается словами: «Возбуди, Господи, волю верных Твоих…» И клянусь, Чарли нас возбудил, да еще как!

Я ведь тебе рассказывала про сморчка по имени архидиакон Алчин [1] – он залез на амвон у нас в храме и обгадил мою мантию, которая на прошлой неделе впервые участвовала в евхаристии на плечах всеми любимого отца Хоббса; не мне бы говорить, но она смотрелась великолепно! И этот Алчин обдал грязью практически все, благодаря чему приход Святого Айдана имеет свое лицо, – это единственный известный мне приход, где человек с каплей художественного вкуса чувствует себя как дома. Но что поделаешь, таков Торонто – и вообще Канада, потому что здешние жители в глубине души так и остались первопоселенцами и считают искусство забавой, с помощью которой женщины коротают долгие зимние вечера, – ну, знаешь, вязанье, лоскутные одеяла и гипсовые фрукты, пока мужчины хлещут самогон в сарае. Если подобные люди получают какое-то образование и приезжают в большой город, они обнаруживают, что искусство помогает собирать деньги на более важные вещи или его можно душить сложнейшей сетью комитетов, каждый – со своим вице-президентом, что позволяет бесконечно играть в аппаратные игры. Но самоцелью искусство для этих людей не бывает никогда.

Ой нет, я так же глуплю, как Чарли. Если искусство считать самоцелью, все ослы и бездари, способные малевать, лепить или еще каким-то образом самовыражаться, возомнят себя венцом творения, а это, черт побери, не так! Для художника, настоящего творца, искусство – одинокое занятие. По-другому быть не может. Но для тех, кто не художник, но умеет видеть, слышать, думать, искусство – то, ради чего стоит жить. Или я ошибаюсь? Ты должна знать. Ты настоящий художник, а я только так, прихлебала. Хотя мантия получилась неплохая. Я пошлю тебе фото.

Но вернемся к Чарли. Он грохотал, призывая конгрегацию препоясать чресла для борьбы с филистимлянами. Конгрегация должна показать, что преданность искусству как пути к Богу – истинная религия и ее не смеют регулировать любители чаепитий и угощений, видящие в церкви клуб, или дебилы, напоминающие девочкам-причастницам, чтобы те не забыли о «свиданке с Христом», подразумевая Евхаристию, святое сердце всей христианской веры! (Это был выпад в сторону популярного священника, именно такие вещи говорившего в модной школе для девочек.) Конгрегация не должна ни на минуту забывать: несмотря на все величие Дел, они играют лишь вторую скрипку по сравнению с Верой, а Вера обретает сильнейший голос – после Любви и Надежды – в искусстве, через которое Господь вещает не прямо, но со всей Своей полнотой.

Но даже под самым тяжелым камнем непременно найдется червяк. Чарли страшно обозлился, потому что Алчин обхаял его «Свет миру» – отличную репродукцию, которую Чарли подарил церкви в благодарность за свое двадцатилетнее служение. Прекрасная вещь, да, не спорю. Но у меня от нее всегда мурашки ползли. И я никогда не забуду, как мой брат Ронни – он пропал без вести при Дюнкерке, и мама так никогда и не оправилась – говорил, что Христос как будто встал ночью, чтобы пойти в туалет, и обнаружил, что там уже занято! Прекрасная картина – прерафаэлиты, несомненно, умели рисовать, хотя от их сюжетов мурашки ползут, – я ни слова не скажу против тех, кому она по правде нравится, и в храме Святого Айдана она смотрится прекрасно. Так что предостерегать против нее детей, якобы борясь с идолопоклонством, просто оскорбительно. Но Чарли в ответных действиях перешел на личности, а праведный гнев не может быть личным.

Итак, если службам у Святого Айдана вообще в человеческих силах прибавить еще пышности, именно это сейчас и происходит. Чарли обещал во время Рождественского поста произнести серию проповедей о житиях святых и о месте святости в современной жизни. Выкуси, архидиакон Алчин.

Кстати, архидиакон страшно гордится своей фамилией. Якобы она происходит от староанглийских слов, означающих «сплошной мозг» или «самая суть». Конечно, не человеку с фамилией Фрик – что означает «могучий воин» – бросить в него камень, но все же, по-моему, его фамилия ужасно дурацкая.

Дражайшая уже закончила кадуцей для доктора Халлы, и он прекрасно смотрится в передней, над столом драконши. Над кадуцеем он велел изобразить какую-то надпись на греческом языке, и я сказала, что это нестерпимая показуха, но он засмеялся и заговорил о маскировке с помощью языка учености[80] во имя пристойности, – кажется, это цитата откуда-то. Доктор обожает щеголять эрудицией – это нормально для тех, кто узнает его цитаты, но остальным кажется высокомерием.

Итак, моя мантия наконец закончена, принята с благодарностью, освящена и теперь тянет к земле бедного старого отца Хоббса, который в последнее время стал сдавать. [2]

Ну хватит на сегодня. Я буду тебе сообщать, как проходит Великое Возбуждение.

Чипс

Виньетки

1. Подлинно клеветническая карикатура на Эдвина Алчина – злокачественная религиозность и христианский елей сливаются в одной гномьей тушке.

2. Отец Ниниан Хоббс, сгибающийся под тяжестью великолепной мантии работы Чипс. В безобразном старом лице заметно сходство с Ньюменом.

17

Я велел начертать на стене греческую надпись вовсе не для того, чтобы уколоть Чипс своей ученостью, – очень жаль, что она так подумала. Мне настолько понравился новый кадуцей, что я решил дополнить его греческим названием понятия, которое вкупе с кадуцеем, как мне казалось, подытоживает мою медицинскую философию: змеи Мудрость и Знание под управлением Гермеса, бога медицины, и всеми ими правит Судьба, она же Необходимость. Поэтому я нашел хорошего каллиграфа, и он написал это слово красно-золотыми буквами на стене над бронзовым посохом. И теперь оно там красовалось.

Гарри Хатчинс, мой ассистент, весьма впечатлился:

– Выглядит потрясающе, шеф, только что это значит?

Я объяснил как мог, что Судьба, или мрачная Необходимость, правит жизнью – она сильнее всего, что может сделать бог врачевания всей своей Мудростью и Знанием.

Гарри присвистнул:

– Никакой свободы, а?

– Много такого, что выглядит как свобода, – поправил я. – Но в конце концов… Конечно, это не только физическое понятие; Судьба загадочна и ужасна, и нам не часто доводится увидеть ее за работой, разве что краем глаза. Но в конце концов… ну… приходит конец.

– Вы это пациентам собираетесь рассказывать? – поинтересовался Гарри.

– Только если они спросят и если достаточно владеют философией, чтобы вынести подобное знание.

– Очень правильно. Не стоит пугать пугливых. Но само это слово… Для меня это все равно что китайская грамота, конечно. Как это произносится?

К удивлению нас обоих, на этот вопрос ответила Кристофферсон. Она сидела у себя за столом под кадуцеем и надписью и слушала наш разговор.

– Ананке[81], – произнесла она.

– Ну и ну. Рифмуется с «изнанки». Инге, милая моя, я и не знал, что вы говорите по-гречески.

– Если бы вы только этого не знали, доктор, вы были бы чудом эрудиции, – отрезала Кристофферсон. – И будьте любезны, не зовите меня своей милой. Я ничья не милая.

– Ну, если вдруг передумаете, только свистните – и мигом станете моей милой. – Гарри любил ее поддразнивать.

Должно быть, я один на всем свете знаю, отчего Инге Кристофферсон – ничья не милая. Всего лишь еще одна печальная повесть, уходящая корнями в ту ужасную войну, о которой Чипс пишет так бодро.

Мне нравилось, что у меня на стене написано слово «ананке». Оно удерживало мою медицинскую мысль в нужном русле. Потому что я не изобретал новую концепцию медицины; я пытался найти очень старую, нечто вроде Вечной Философии для искусства целителя; а Судьба, она же Необходимость, – элемент жизни, помогающий врачу не зазнаваться, ибо Судьбу не победить, что ни делай. Люди должны болеть. Люди должны умирать. Если мне вроде бы удавалось отодвинуть смерть пациента, меня считали хорошим врачом, но я-то знал, что это лишь отсрочка, а не победа, да и отсрочки я могу добиться, только если Судьба, или даймон моего пациента, так решит.

Конечно, я не мог прямо заявить об этом испуганному пациенту, сидящему в кресле напротив меня. (Я никогда не сижу за столом: всегда в кресле, лицом к пациенту, и мое кресло такого же размера, как у него.) Кто же хочет услышать от своего врача, что умирать все равно придется рано или поздно, и что доктор не в силах сказать когда, и что никакие действия не смогут изменить этот факт? К тому же практически в любом случае что-нибудь да можно сделать – хотя бы обеспечить пациенту физическое удобство, уменьшить боль или до некоторой степени компенсировать увечье до тех пор, пока не случится неизбежное.

Я ни в коем случае не сбрасывал со счетов лекарства, которые могли помочь моим пациентам, и услуги Кристофферсон, которая блестяще владела различными видами мануальной терапии и обладала сильнейший интуицией в том, что касалось ее применения. Я не то чтобы свято верю любым словам сторонников психосоматической медицины, но слушаю их внимательно. Разумеется, дух влияет на тело; но и тело влияет на дух, а выслушивать в споре только одну сторону означает пропустить многое в прямом смысле жизненно важное. Разве не говорил Монтень в своей удивительной и глубоко оригинальной мудрости о «тесной связи души с телом, сообщающих друг другу свое состояние»?[82] (И разве сразу после этого он, типично для мудреца XVII века, не пускается в какие-то дичайшие измышления о дурном глазе и о том, что женщина, носящая дитя во чреве, своими фантазиями влияет на внешность будущего ребенка? Даже мой любимый Роберт Бертон не смог избежать влияния своего времени – точно так же как мои современники не в силах избежать шарлатанских аспектов современной науки.)

Мне кажется, человечество постоянно ищет перчатку, которой можно замаскировать железную руку Судьбы. Эти перчатки люди зовут болезнями. Мы, врачи, боремся с ними. Но стоило нам вроде бы совладать с туберкулезом, как он появился снова, еще сильнее, чем прежде; рак все так же косит людей; и СПИДу пока не видно конца. Человечеству нужно что-нибудь такое, чтобы навесить на него свой великий страх перед смертностью человека.

Я вспоминаю одну пациентку, которая со мной уже три года. Ее зовут Пруденс Визард. В ней живет какая-то бродячая болезнь – сперва обитала в спине, оттуда перебралась в левую ногу, потом в затылок, а сейчас разбила временный лагерь в правой руке. Пациентка испытывает настоящую боль, и эта боль ее уродует: сперва миссис Визард ковыляла, потом прихрамывала, потом ходила со свернутой набок шеей, а теперь утратила способность пользоваться правой рукой – даже вилку не может ко рту поднести. Кристофферсон с ней не совладала: как только больному месту чуть легчает от процедур, болезнь перескакивает куда-нибудь еще. Соляные ванны пациентке не нравятся: она говорит, что они сушат кожу, хотя этого не может быть, потому что Кристофферсон вымазывает на нее увлажняющий крем целыми банками после каждой ванны. Мои попытки проникнуть глубже симптомов и докопаться до того, что ее в самом деле гложет, потерпели неудачу. Все, что я могу, – это давать ей успокоительные – настолько слабые, насколько мне удается с ней сторговаться. Будь я хорошо информированным врачом XIX века – например, учеником Шарко, – я бы назвал ее истеричкой и забыл о ней. Но я так не поступаю. Почему она истеричка? Этому должна быть причина – физическая или умственная.

Ее мучает не «меланхолия монахинь, девственниц и вдов», ибо она не относится ни к одной из этих групп. По-видимому, она ведет вполне удовлетворительную половую жизнь, если только мистер Визард при нечастых визитах в ее интимную сферу не задевает очередное многострадальное больное место. Она равнодушна к сексу, но изначально придерживается убеждения, что «мужчинам это надо», а следовательно, это долг, который нужно исполнять. Оргазмы бывают, но не всегда. Питается хорошо. Любит вино. Денежных проблем нет (Визард работает в инвестиционном банке). С детьми отношения тоже хорошие, насколько это возможно для хронически больной. Непривлекательной ее не назовешь, одевается хорошо, читать не любит, но часто ходит в кино. Я предложил ей совершить некоторый экскурс в религию, забыв ту чепуху, которую ей вдалбливали в детстве. Теперь она ходит к Святому Айдану, и очень жаль, потому что она часто подстерегает меня после службы с рассказами о своих страданиях или сигналит мне через головы других прихожан, что переносит свою боль мужественно (с намеком, что пора бы мне ее и исцелить).

Разговаривать с Пруденс Визард об ананке бесполезно; судьба вряд ли убьет Пруденс посредством этой загадочной болезни. Пруденс – страдалица; именно таково значение латинского слова «пациент», о чем мне ежедневно напоминают. И ее страдания не поддаются никаким известным мне средствам. Может быть, эта боль в каком-то смысле дополняет ее характер? Ведь характер лежит глубже той области, которой занимается психосоматическая медицина, и именно он содержит ключ к излечению или дает силы мужественно переносить болезнь. Миссис Визард не очень мужественна; она, конечно, переносит болезнь, но при этом висит тяжким бременем на своем несчастном муже и последнем из сыновей, еще живущем дома.

У кого сильный характер? Кто пережил большое несчастье и поднялся над ним? Кристофферсон, конечно.

Ее история коротка. Медсестру-датчанку во время войны бросало по всему театру военных действий Европы, из одного госпиталя в другой, так что она никогда не знала, где в точности находится. Однажды темной ночью на фронте ее подстерегли четыре солдата армии союзников (молю Бога, чтобы это были не канадцы!) и изнасиловали. Кристофферсон выросла в образованной семье и из «Кандида» Вольтера знала, что изнасилование необязательно кончается смертью. Она поспешила принять меры предосторожности, чтобы предотвратить зачатие, но опоздала. Она решила родить этого ребенка (из моральных соображений). Она родила – после тяжелейших испытаний в оккупированной Франции, – но ребенок оказался гидроцефалом, и врачи заявили, что долго он не проживет. Однако назло медицинской мудрости ребенок не умер, более того, живет до сих пор – в больнице для таких детей, в Дании, и Кристофферсон его содержит.

Мне удалось немного помочь ей – как в медицинском плане, так и в финансовом, – и именно я посоветовал ей начать новую жизнь в Канаде. Она послушалась моего совета. Я снова нашел ее и был рад возможности работать с ней вместе. Я считал ее одной из своих пациентов, жертвой «дружественного огня», и лечил так же, как когда-то пациентов в отделении J, только использовал поэзию сортом выше. Сейчас она имеет скромный доход, ни от кого не зависит; у нее разносторонние интересы, но мужчины в их список не входят. Она свирепо верна мне, за что я очень благодарен. Она также ходит к Святому Айдану – поскольку была воспитана в Высокой лютеранской церкви и обычаи Святого Айдана кажутся ей менее странными, чем многим англиканам. Она – один из примеров моего успеха; и если бы не моя длительная связь с Нюэлой, я мог бы взглянуть на Кристофферсон другими глазами. Или нет? Не думаю, что она ответила бы мне таким же взглядом.

Любовную связь труднее поддерживать в течение долгого времени, чем брак. В браке люди бывают попеременно то любовниками, то друзьями или из любовников со временем безболезненно превращаются в друзей, а вот в любовной связи приходится все время делать вид, что нас по-прежнему страстно влечет друг к другу; во всяком случае, мне так кажется, и Нюэла этого пока не опровергла. Конечно, мы уже перешли в стадию отношений, когда дружба сильнее любви; но провести границу между дружбой и любовью гораздо труднее, чем отличить яблоки от апельсинов. Мы с Нюэлой – как старый император Франц-Иосиф и его Кати Шратт: важны на самом деле обмен советами, сплетни за чаем, взаимная поддержка, хотя и постель тоже имеет значение. Эти союзы держатся не на конвульсиях страсти, а на том, что каждый из партнеров знает, что и как думает другой. Конвульсии страсти, если честно, могут надоесть, если двоих больше ничего не связывает. В настоящем союзе секс становится еще одним из видов приятной беседы, песней без слов, встречей, которой не нужны оправдания или какие-то особые соображения.

Но Нюэла уже немолода, и я тоже. Я понял это внезапно, однажды, когда она привезла своего сына Коннора в Торонто поступать в Колборн-колледж. Ему было тринадцать лет, четырнадцатый, и, увидев его с матерью, я увидел его мать в совершенно другом свете. Она была так же прекрасна, как всегда, – во всяком случае, мне так казалось, – но я понимал также, что в глазах юного Коннора она не красивая женщина, а презентабельная мать, которая, как он надеялся, не станет целовать его в присутствии других мальчиков или звать дурацкими уменьшительными именами. Другие мальчики тоже будут видеть в ней мать, но никогда – женщину. Для огромной части общества, называемой «дети», матери не женщины, но неотъемлемые придатки, иногда любимые, иногда нет, но никогда не полноправные человеческие существа, всегда лишь актеры второго плана в драме жизни ребенка.

Нюэла – мать! Конечно, я знал, что она мать, – знал с самого рождения Коннора, но никогда не осознавал в полной мере, пока не повел их обоих обедать в тот день.

Она привезла его в школу. В мою старую школу! Этот мальчик, по крайней мере частично, испытает то, что совершил и пережил я сам в школьные годы; он обретет своего Чарли и своего Брокуэлла и будет считать себя прекрасным молодым человеком, принадлежащим к поколению, которое действительно что-то значит, в отличие от поколения родителей. Я был его крестным отцом (и, не исключено, также биологическим отцом), и потому, когда я довез их до школы, согласно традициям и ритуалам я обязан был дать ему напутствие. Я так и сделал, но сердце у меня упало, ибо я понял, что отныне вступил в ту пору жизни, когда сам стал советчиком; а до тех пор я, не формулируя это словами, воспринимал себя как адресата поучений и нежданной удачи.

Мы оставили мальчика в школе, и я повез Нюэлу к себе – в клинику, то есть домой, на обычное чаепитие, но после чая мы оба оказались не расположены идти в постель. В нашей жизни повеяло не то чтобы дыханием осени, но концом лета. Юный Коннор не понял бы ни слова из всего этого, но именно он встал между нами, не разделяя нас.

С тех пор я, полагаю, выполнял свой долг по отношению к мальчику. В шестом классе он любил ужинать у меня в клубе и время от времени ходить со мной на концерт или в театр. Я подумывал сводить его к Дамам, на одно из их воскресений.

Было бы забавно познакомить Коннора и Чарли. Сын Брокки, мой крестный сын. Чарли, безбрачный, не испытал этого огромного шага, в отличие от нас, мирян. Он был «святым отцом», но, смею надеяться, не отцом. Типично для целибатных священников, Чарли держался подчеркнуто моложаво, и его потрясла бы подлинная молодость этого высокого красивого юноши – мужчины во всех аспектах, кроме тех, которых он благодаря удачным обстоятельствам рождения пока не испытал. Чарли потрясло бы осознание, что время идет и что на великанском эскалаторе жизни мы с ним проехали уже добрую половину пути наверх.

Но почему мне так хочется встряхнуть Чарли? Он меня беспокоил, а так как он не был моим пациентом, я имел право на это злиться. Он проповедовал безапелляционным тоном, с жаром, в котором мой медицинский слух улавливал оттенок невменяемости. Он распространялся о святых и святости, никак не учитывая очевидный факт, что это явление сильно изменилось со времен его любимой «Золотой легенды» – может, и по сути тоже, но внешне уж точно. Будь это во власти Чарли, он вернул бы нимбы, и первым, кто удостоился такого знака отличия, стал бы бедный старый Ниниан Хоббс. Отец Хоббс, безусловно, хороший человек, а раньше был еще лучше, но нынче заговаривался и едва ли мог отслужить литургию без подсказок.

Епископу следовало бы снять Хоббса. Вероятно, он думал, что старику осталось совсем немного и, чтобы не поступать с ним жестоко, проще дождаться визита ангела смерти.

18

Дом пастора

Кокрофт-стрит

Торонто, Онтарио, Канада

Любезная Барб!

У нас тут удивительные дела. Впрочем, так ли уж они удивительны? Во всяком случае, драматичны. Бедный старый отец Хоббс преставился, перекинулся, сыграл в ящик, но как элегантно! Кто бы мог подумать, что в старике столько театральности. Вот что случилось. В Страстную пятницу у Святого Айдана проводилось необычное богослужение – нечто, называемое Литургией Преждеосвященных Даров. Это древний обряд, воскрешенный отцом Чарли и Декурси-Парри. Было много народу. Поклонение кресту, Великий вход со Святыми Дарами из алтаря часовни, где они лежали, потому что были приготовлены с вечера. Поэтому служба так и называется. Совершал литургию отец Хоббс. На гостию покадили ладаном, отец Хоббс вознес ее, положил в рот, повернулся к алтарю и упал. [1] Конечно, все решили, что он просто переутомился – удушающие клубы ладана, моя тяжелая мантия у него на плечах и строгий пост, положенный в Страстную неделю, – но когда диаконы и о. Чарли бросились к нему, разверзся ад. Один из диаконов, чернокожий, он работает техником в больнице и одновременно готовится стать священником, сказал громко: «Он умер!» Я слышала, как отец Чарли ответил: «Не может быть!» Доктор Халла, наш арендатор, бросился к ограде алтаря, но, как ни удивительно, о. Чарли махнул рукой, показывая, чтобы доктор не приближался, и они вполголоса обменялись несколькими словами. Доктор Халла почернел лицом, как грозовая туча, но остался на месте, пока диаконы выносили тело в ризницу.

Сенсация! – как когда-то говорили в мелодрамах. Но кажется, приход Святого Айдана ничем не смутить; на хорах тут же грянули что-то, определенно похожее на Баха – у Святого Айдана отнюдь не пренебрегают Бахом, хоть он и лютеранин, – и мы все притихли и сидели как на репьях, пока о. Чарли не появился снова.

Он был спокоен и почти светился, если ты понимаешь, о чем я. «Наш любимый отец Хоббс скончался, – сказал он, – и собравшиеся здесь поистине благословенны, так как присутствовали при успении обожаемого духовного отца, которого многие считали святым – не просто человеком святой жизни, но подлинно святым – и кто, мы можем быть уверены, теперь предстоит перед Спасителем, которому служил смиренно и величественно, пока жил среди нас. Святую Евхаристию, начатую им, следует теперь завершить». И с этими словами он повернулся к алтарю, вознес другую гостию – в ходе этой литургии священник получает большую печеньку, которую съедает сам, а потом все остальные получают по маленькой печеньке и запивают из Чаши, – и отец Чарли съел свою большую печеньку, вознес Чашу, и служба продолжилась. Все причастились. После того, что произошло, было бы просто немыслимо не причаститься. Даже Кристофферсон – я не думала, что происшедшее на нее подействует, но, похоже, я неверно о ней судила. Я в последнее время все чаще и чаще думаю, что неверно сужу о людях.

Во второй половине того же дня мы собрались в храм на бдение: символически оно происходит в то время, когда Христос висел на кресте, в Его предсмертные часы. Конечно, все думали про Ниниана Хоббса. Клянусь тебе, дорогая, я никогда не ощущала такой святости ни в одном собрании людей за всю свою жизнь. Вел службу Чарли, но ни слова не сказал о том, что произошло утром. [2]

Потом была суббота – в церкви это пустой день. Потом собственно Пасхальное воскресенье, с мессой в семь (Уимбл) и канонической мессой в половине одиннадцатого, с такой музыкой, такой торжественностью, каких ты в жизни не видала. Храм был битком набит и пронизан великолепным духом любви и жизни.

Это чувствовалось даже до крестного хода. Но когда хор грянул хвалу Победителю Смерти – клянусь тебе, я впервые в жизни ощутила, что на самом деле значит религия! Что-то вроде потрясающей легкости за сиськами… о черт, я не могу описать это тем пошлым слогом с жаргонными словечками, которым обычно выражаюсь и который все превращает в шутку. Это были не шутки. Но и не напыщенно-серьезно-религиозно. Меня как будто создали заново, и теперь мне не нужно будет все время валять дурака, пряча свои подлинные чувства. Многие ревели. И я ощутила, что впервые в жизни могу быть просто собой, а не кривляться, боясь показать свое истинное лицо. Наверно, я невнятно выражаюсь, но, надеюсь, мне удалось передать, что это было откровение. Что я теперь – верующая, религиозная? Не знаю. Знаю только одно: я никогда ничего подобного не испытывала, а теперь хочу испытывать всегда.

Розочкой на торте стала проповедь Чарли. Короткая, но лучшая из всех. Он объявил, что Ниниан Хоббс был подлинно святой. Он, Чарли, провел все время после кончины отца Хоббса, размышляя о смерти, молясь и ожидая, чтобы Господь заговорил с ним. И он подлинно и смиренно верит, что Господь с ним говорил. Не словами, но пылающим убеждением в истинности этого факта: мы знали святого, он ходил среди нас и коснулся наших жизней, и сейчас этот святой вкушает сияние Господней Вечности. Человек, которого мы знали, с которым говорили еще несколько дней назад, ныне подлинно пребывает с Богом. Чарли сказал, что сообщает нам это не как некто уверенный в истине, но как вестник, обязанный донести послание во все концы, где звучит его голос. И мы слышим это послание, чтобы тоже распространять его. Весь город должен узнать, что среди нас обитал святой.

Сильное заявление, но Чарли надо было слышать! Я тебе говорю, я раньше думала, что он съезжает с катушек, но в этой проповеди, никак не длиннее десяти минут, он преобразился. Мы выходили из церкви, пылая уверенностью, что должны выполнить его наказ – поведать всем. Но как?

К счастью, я знала как. После обеда в воскресенье у нас состоялся обычный «салон», как называет его Хью Макуэри – наполовину в шутку, наполовину уважительно, – и сам Макуэри тоже пришел, как всегда, обжора несчастный! Нет, так говорить нехорошо, но он и правда ест, как беженец. Хью, вероятно, самый важный светский голос Канады во всем, что касается религии. Он знает, о чем пишет, – он сам священник-расстрига, кажется пресвитерианский, и получил надлежащее образование в этой сфере, как положено у шотландцев. А пишет он так, что читают даже сатанисты, настолько интересно и небанально. И вот я вооружилась блюдом аметистовых тарталеток собственного изготовления – невесомые корзиночки из теста с виноградным желе и капелькой взбитых сливок, – загнала Хью в угол и рассказала, что произошло. Чарли уверен, что старик был святой и об этом нужно поведать всем, а это, Хью, твоя работа, сказала я, так что ты уж постарайся.

Святой, и притом протестантский святой, сказал Хью. Очень интересно. Не сомневайся, я этим займусь. И я оставила ему тарталетки – с чувством выполненного долга и даже чуть более того, поскольку Привлекла Внимание Прессы. Мне надо было выполнять свои обязанности хозяйки салона и спасти бедного Арне Гаде от юного Франгипани – фамилия звучит по-итальянски, но он на самом деле швейцарец и мучает Арне, утверждая, что пианино на самом деле ударный инструмент, а все изысканное фразирование и нюансы Арне – лишь самообман. (Когда Арне удается вставить слово в этот поток, он парирует, что Франги умеет только молотить по клавишам, и именно этим объясняется его убежденность.) Многие из гостей знали отца Хоббса и жалели его, но не верили истории о святости, разве что в переносном смысле – что отец Хоббс был очень хороший человек.

Что же теперь? Наша удача длится. Голова генерал-губернатора, созданная Дражайшей, выставляется во всех городах страны под эгидой Канадского Клуба, и таким образом имя Дражайшей расходится по градам и весям. [3] Может быть, брешь в тучах – на самом деле рассвет! Дражайшая получает новости на эту тему от Гасси Гриля, но я думаю, в письмах особого вреда нет.

Твоя навсегда, пока в Ниагаре не кончится вода (ха-ха).

Чипс

Виньетки

1. Блистательная зарисовка алтаря Святого Айдана в изометрической проекции, как раз в момент падения отца Хоббса.

2. Опять алтарь, фигура отца Чарли в полумраке – по контрасту с утренним сиянием свечей.

3. Эмили рядом с головой генерал-губернатора, глаза скромно опущены, но лицо довольное, словно у кошки, слизавшей сливки.

19

О дорогая моя Чипс, я знал, что проповедь Чарли и события великих пасхальных дней тронули тебя до глубины души. В тот день, Пасхальное воскресенье, когда ты подкармливала Макуэри – да, он ужасный сладкоежка, но, кажется, женщины не представляют в полной мере, как отчаянно некоторые мужчины нуждаются в сладостях, – мне показалось, что ты преобразилась. Все эти ужасные маски – школьница, хоккеистка, бесшабашная шоферка Второй мировой, – все напускное мужеподобие, из-за которого многие считали тебя глуповатой, отлетело на время, но лишь для того, чтобы постепенно вернуться. («Ха-ха», подумать только. О бедная моя Чипс!) Меня чрезвычайно удивило, что Эмили Рейвен-Харт не постигло такое же духовное преображение. Но я всегда подозревал, что у Эмили в голове больше, а в сердце меньше, чем у тебя. Под всеми ее вялыми маньеризмами и хронической депрессией кроется интеллект, которого ты лишена. И конечно, как ты говоришь в последнем абзаце письма, Эмили наконец добилась успеха – пусть и не совсем такого, какой выбрала бы сама. И сбрасывать со счетов возобновленный контакт с Гасси Грилем тоже не стоило. Под пеплом, похоже, еще тлел огонек, и Эмили не скрывала этого от тебя, потому что – как же ты никогда не замечала? – она любила дразнить и еще любила причинять боль. Думаю, это один из постоянных кошмаров лесбиянок: какой-то мерзкий мужчина вдруг проникает в рай и разрушает его.

Хью Макуэри тебя разочаровал, и виноват в этом, похоже, я. По окончании твоего суаре он, как обычно, пошел со мной наверх, в гостиную, курительную, говорительную. В тот день мы разошлись чуть раньше обычного – многие музыканты устали от пасхальной нагрузки. Даже евреи, ведь в эти праздничные дни и им приходится исполнять серенады в адрес христианского пантеона, причем добросовестно, как положено артистам, и без следа иронии. Мы с Хью уселись – он со своей вонючей трубкой (под моим влиянием он выкинул старые, но уже успел провонять кучу новых), а я с отличной сигарой. И с виски, конечно, ибо Хью объявил, что виски – одна из стихий, в которых он существует.

Он хотел поговорить. Он желал знать, что я думаю о смерти Ниниана Хоббса. В его представлении я был человеком, сведущим в науке, хоть и не полностью поглощенным ею; может быть, я не полностью подпал под волшебство Страстной пятницы, в отличие от остальных прихожан.

Волшебство Страстной пятницы. Да, атмосферу в храме Святого Айдана после смерти отца Хоббса, а потом на воскресной утренней литургии можно вполне описать в терминах магии, творимой Вагнером в «Парсифале», когда является Грааль. Мы с Хью оба хорошо чувствовали музыку, и это выражение было удобным коротким обозначением того, о чем мы говорили.

Да, я несомненно испытал на себе это волшебство. Я наблюдал его действие на других, не в последнюю очередь – на мисс Пэнси Тодхантер. Но чувствовал ли я его так же, как чувствовали другие?

Нет, не сказал бы. Но не явилась ли моя нечувствительность к этому чрезвычайно необычному переживанию результатом личной обиды? Когда отец Хоббс упал, я немедленно бросился на помощь. Я думал, что поборол этот условный рефлекс, реакцию пожарной лошади на сигнал тревоги, но, видимо, все же нет. В конце концов, я знаком с Хоббсом, я чрезвычайно уважаю его, я сосед, я врач – почему же мне не броситься на помощь, если ему явно стало плохо? Но Чарли Айрдейл отмахнулся от меня. Будь это любой другой священник, возможно, дело обернулось бы по-иному, но мы с Чарли через столько прошли вместе – не в последнюю очередь через тот мрачный час, когда его оперировали без анестезии и я пытался отвлечь его, читая «Золотую легенду». Не находись мы именно в таком положении – Чарли у алтаря, а я вне алтарной ограды, – я бы велел ему не глупить и сделал бы все, что мог, для умирающего. Может быть, я оказался Симоном волхвом, ложным волшебником, а Чарли преградил мне путь, как святой Петр, творец истинных чудес? Как бы там ни было, мне запретили вступить в святая святых. В моем волшебстве не нуждались. Я разозлился.

Однако моя профессиональная магия понадобилась позже: Чарли послал диакона и тот перехватил меня у выхода из храма с просьбой осмотреть тело и засвидетельствовать, что старый священник в самом деле умер. Звучит глупо, но так требуется по закону. Я действовал по возможности обстоятельно и осмотрел тело настолько внимательно, насколько можно было, не нарушая правил приличия, а затем выдал необходимое свидетельство о том, что Ниниан Хоббс действительно умер от остановки сердца. Но почему? Чарли знал ответ. От невыразимого блаженства, что снова совершает евхаристию у столь знакомого алтаря в столь торжественный день.

Я полагаю, от блаженства можно умереть, хотя примеры этого в медицинской литературе немногочисленны.

Хью не присутствовал при великом событии, а потому хотел вытянуть впечатления из меня. Пэнси, как явствует из ее письма, приставала к Хью, требуя, чтобы он исполнил свой долг журналиста и растиражировал рассказ о случившемся. Но Хью для этого был слишком хорошим журналистом.

– Я принадлежу к старой школе, – сказал он. – Моя работа заключается в том, чтобы описывать факты в той мере, в какой мне удалось их обнаружить, предоставляя читателю самому делать выводы. Создавать святых – не мое дело. Я упомяну, что многие прихожане считали отца Хоббса святым человеком и уверены: смерть у алтаря стала эффектным завершением прекрасной жизни. Но своего мнения я высказывать не буду.

Я не мог с этим смириться:

– Хью, когда тебе нужно, ты излагаешь свою личную точку зрения и подгоняешь под нее свои истории свыше всякой меры. Вы, журналисты, вечно притворяетесь, что беспристрастно излагаете факты, и это вранье было бы тошнотворным, не будь оно смешным.

– Это называется «рупор общественного мнения»; так поступать диктует философия журналистики, которой непосвященному не понять. Вы, врачи, интересуетесь мелкими подробностями; мы, журналисты, рисуем картину в целом. И вообще, как, по-твоему, это будет выглядеть, если завтра я провозглашу его святым, а послезавтра коронер объявит, что он умер от алкогольного цирроза печени?

– Коронера не будет. Я выдал свидетельство о смерти, и больше ничего не нужно. Но как перед Богом, я жалею, что не потребовал его вставные челюсти.

– Я на них и без того уже насмотрелся. А ты что, хотел проверить, нет ли на них где-нибудь клейма «Сделано в Японии»?

– Ты чрезвычайно неуважителен. Журналистика покрыла твою душу жесткой бурой коркой. Нет, я всего лишь хотел бы провести анализ – не прилипло ли к ним что-нибудь.

– Ого! Что ты подозреваешь?

– Я ничего не подозреваю. Но возможно, мне удалось бы установить причину смерти чуть более интересную, чем остановка сердца. Ведь «остановка сердца» просто значит, что оно перестало биться.

– Я знаю. Но у тебя какие-то подозрения?

– Нет. Только профессиональное любопытство. Я не люблю подписывать официальные документы только потому, что мне кто-то приказал.

– Чарли? О да, он может быть безапелляционным. А как ты думаешь, он станет настоятелем Святого Айдана вместо покойного отца Хоббса? Если да, то в ближайшее время нам скучно не будет. Чарли не намерен сносить штучки архидиакона. Ты слышал его проповедь о церемониях? Он швырнул те же самые Тридцать Девять статей прямо Алчину в лицо. В этом один из лучших моментов англиканства: оно позволяет сидеть на двух стульях. Я против этого ничего не имею. Хорошая вера должна предоставлять значительную степень свободы. Но теперь мне нужно заняться статьей, несущей обывателям Торонто великую весть – что среди нас умер святой. Я полагаю, редактор решит, что она заслуживает трех дюймов на одной из самых скучных внутренних страниц. Так что не жди передовиц и фото.

Я был абсолютно честен с Хью: я в самом деле не видел ничего подозрительного в смерти Ниниана Хоббса, только чувствовал, что не проявил должной профессиональной добросовестности при выяснении причин. Однако я подозревал, что у моей незаменимой медсестры и коллеги Инге Кристофферсон помаленьку развивается неожиданная способность иронизировать. Кристофферсон присутствовала на той литургии в Страстную пятницу. Позже, в какой-то момент, когда меня не было в кабинете, она положила мне на стол конверт со следующей надписью:

«В сем конверте находится частица гостии, упавшая из уст преподобного Ниниана Хоббса, когда он совершал евхаристию в Страстную пятницу 1970 года. Возможно, Вы захотите ее сохранить. Если он в самом деле был святой, она может оказаться великой святыней».

Когда я направился в ризницу осматривать тело, Кристофферсон пошла со мной, предполагая, что мне может понадобиться какая-нибудь помощь – медсестры или секретаря. Вероятно, она заметила эту крошку в складках рясы. Но почему она ее сохранила?

Я положил конверт в ящик стола и забыл про него. Я не видел причин ставить свои отношения с Кристофферсон на шутливую ногу. Если Чарли или Дамы узнают, то будут недовольны; а так как Чарли меня обидел, я не хотел давать ему повод думать, что меня интересует эта история со святостью. Я начал обдумывать вопрос, заданный генерал-губернатором.

20

Дом пастора

Кокрофт-стрит

Торонто, Онтарио, Канада

Милейшая Барб!

Правда ведь, удача не ходит одна? Конечно, ты привыкла получать заказы постоянно. Боже мой, ты уже сто лет как дама-командор, правда? Но для Дражайшей это удивительная перемена после многих тощих лет; она порой так куксилась, что я боялась, не больна ли она в самом деле серьезно. Но голова генерал-губернатора явно обозначила Дражайшую на карте этой страны: сразу целых три, повторяю, ТРИ банка захотели, чтобы она изобразила бюсты их президентов для конференц-залов; работа не очень интересная, зато приносит прекрасные деньги.

Однако прямо сейчас Дражайшая не может взяться за их каменные шотландские рожи – она получила очень особенный заказ от прихода Святого Айдана на барельеф Ниниана Хоббса. Очень крупный заказ; фон будет из черного бельгийского мрамора, а лицо на нем из светло-красной неглазурованной керамики, и вокруг рельефные цветы, белые или желтоватые, смотря какой мрамор подвернется. Возможно, получится уродство – все это разноцветье, а ты знаешь, каким капризным бывает мрамор. Но это потрясающая возможность для Дражайшей показать, на что она в самом деле способна, и, может быть, ей удастся перепоручить всякую цветочную дребедень студентам художественной школы – они душу продадут, чтобы добраться до мрамора. А за чей счет весь этот фестиваль, спросишь ты? О. Чарли уверяет, что заплатит церковь; он хорошенько надавит на прихожан, чтобы они раскошелились на увековечивание своего святого. Ему следует воздвигнуть приличное святилище. Я немного беспокоюсь из-за мрамора. Если честно, она мало работала с мрамором. Она всегда моделирует в глине. Но все же кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Святилище будут делать там, где теперь нечто вроде закутка, – справа, если стоять лицом к алтарю, по другую сторону от часовни Богоматери. До сих пор этот закуток был закрыт, и, если не ошибаюсь, в нем хранились швабры и щетки. Но его причепурят и превратят в святилище. Отца Хоббса там не похоронят, потому что местные законы такого не позволяют, но Чарли получил особое разрешение похоронить его на старом церковном кладбище. Он и у нас просил разрешения, потому что эта земля – часть сада при нашем доме. Там поставили скромное, но вполне приличное надгробие. Однако эта штука в церкви будет выглядеть как настоящее святилище, и Чарли говорит, что со временем к нему привыкнут. Знаешь, есть такое выражение – «гордый, как петух». Именно так сейчас выглядит Чарли со своей задумкой.

И все это время он немилосердно пристает к бедняжке Эм, чтобы она работала скорее. Бесполезно объяснять, что приличный мрамор так скоро не найдешь, – его надо везти из Штатов, а когда он приедет, нельзя попросту взять и начать молотить по нему со страшной силой. Надо к нему прислушаться и понять, чего он сам хочет. Но что же я, ты и без меня все это прекрасно знаешь. Если Чарли нужно святилище, пускай ждет столько, сколько времени на это понадобится.

Но он, кажется, совсем съехал с катушек. Каждое воскресенье он читает проповеди о святых и о том, как англиканская церковь перестала уделять им внимание после Реформации. В прежние времена в кельтской церкви люди становились святыми, когда все соглашались, что они в самом деле святые. Святой Дейниол, святой Асаф и вся эта компашка в Корнуолле. [1] Почему же больше никого не канонизируют? Нужны ли святые в современном мире? Слышала бы ты, как разглагольствует на эту тему Чарли. Если появятся новые святые, примет ли их современный мир? Чарли в этом не сомневается. Что же нам делать? Следует предпринимать усилия. Теребить епископов и архиепископов. Дойти с этим вопросом до Кентербери, чтобы там его рассмотрели серьезно. Для Чарли очевидно, что прогресс современного христианства невозможен без канонизации нескольких святых. Чего мы ждем?

С этим согласны не все. Кое-кто уже покинул приход – но это, может быть, потому, что теперь Чарли каждое воскресенье объявляет особый сбор в, как он выражается, Мемориальный фонд. Дражайшей Эм перепадает несколько злобных взглядов – все знают, что заказ на памятник отдали ей и что Чарли выбрал ее просто так, не передав дело на рассмотрение комитета, а канадцы пламенно обожают комитеты. Но Чарли неумолим.

Я говорю Эм: не смей даже зубило в руки брать, пока у тебя не будет какого-нибудь контракта на эту работу. [2] Это потрясающая возможность, но она потребует прорвы труда, и тебе должны заплатить по совести. Когда я выложила это Чарли, он стал очень елейным и велел мне уповать на Господа, ибо видела ли я когда праведника оставленным или потомков его просящими хлеба?[83] (Ответ – множество раз, но мне не хотелось бросать Чарли открытый вызов.) Но Эм так не терпится приложить руки ко всему этому мрамору, что, я боюсь, она сама выроет себе яму. Но таковы художники. Во всяком случае, настоящие. Но все-таки я думаю, что следовало бы договориться о цене, а ты как считаешь?

«Конечно, по крайней мере часть стоимости будет вашим собственным пожертвованием на мемориал», – говорит Чарли Дражайшей Эм, улыбаясь так, как умеют только священники. И предлагает достать ей другую работу, за которую в самом деле заплатят.

Звучит подозрительно, но он сдержал свое обещание. Ты не угадаешь, что это! Чего только не придумают!

Как ты знаешь – ну, то есть ты наверняка не знаешь, но ты понимаешь, что я хочу сказать, – каждую осень в Торонто проходит огромная выставка, нечто вроде ярмарки урожая, с великанским размахом. Там показывают все, что только можно, и участники соперничают между собой – кто выставит самое интересное или самое удивительное. И Чарли каким-то образом убедил Дочерей Империи (ты наверняка догадываешься, кто они такие) и Союз Молочных Фермеров Онтарио объединиться в великом начинании, а именно, отпраздновать приближающийся юбилей королевы-матери, соорудив ее статую в натуральную величину из онтарийского сливочного масла первого сорта для демонстрации на выставке!!!!!! И эту статую заказали Эм!!!!!

Ты скажешь – невозможно. Продавать свою музу и все такое. И вообще, как же ваять из масла?

У них есть ответы на все вопросы. Во-первых, за это заплатят просто ошеломительную сумму, при мысли о которой кружится голова, во всяком случае у меня. Что же до продажи музы – ведь это, наоборот, значит принести искусство народу? Ведь сотни тысяч человек стекутся посмотреть на знаменитость, изображенную реалистично вплоть до наконечника зонтика? И в-третьих, статую ваяют и потом демонстрируют в чем-то вроде огромного стеклянного холодильника, где температура намного ниже нуля и приходится работать в костюме по типу тех, в которых ходят исследователи Арктики; за это неудобство и плата такая высокая.

Ну как тебе?

Эм увлеклась. В ней еще играет детство, и она хочет сделать нечто необычное и повозиться в куче масла неограниченных размеров. [3] А представь себе, как легко будет исправлять ошибки и изъяны! И Чарли настаивает, чтобы она взяла этот заказ, конечно ожидая, что плата за съедобную королеву будет вычтена из стоимости мраморного святого. Время покажет. Оно всегда показывает, правда?

Чипс

Виньетки

1. Очень забавное изображение четырех кельтских святых – ирландского, валлийского и корнуолльского: один толстый и короткий, как пенек (ирландец), один толстый и добродушный (валлиец), один иссохший и злой (корнуоллец), а один повернулся спиной ко всем остальным и пожирает кусок сыра – он, я полагаю, бретонец.

2. Чипс, помавающая воздетым перстом.

3. Эмили в эскимосской одежде задумчиво меряет взглядом кучу пачек масла с этикетками «Молокозавод № 1».

21

Вопрос генерал-губернатора не то чтобы застал меня врасплох. О том же меня спрашивали много раз менее важные пациенты. Но меня удивила и оказалась чрезвычайно приятной манера, с которой он подвел к этому вопросу, и его формулировка. Всегда радует – но, к сожалению, такая радость выпадает нечасто, – когда обнаруживаешь литературный вкус у должностного лица.

Вопрос, если сформулировать его попросту, сводился к следующему: может ли генерал-губернатор в нынешнем возрасте – под семьдесят – возобновить половые сношения, не опасаясь за состояние своего не вполне здорового сердца? Однако формулировка, к которой прибег генерал-губернатор, была отчасти научна и весьма торжественна. Он читал оба отчета Кинси и из них знал, что многие люди продолжают вести половую жизнь после восьмидесяти лет, а кое-кто даже и после девяноста. Правда, никто из этих марафонцев, по-видимому, не принадлежал к высшим классам – ни по доходу, ни по уровню образования. Судя по всему, они просто не подыскали себе другого занятия. Но с другой стороны, в литературе обнаруживается множество ободряющих свидетельств. Знаю ли я стихотворение графа Рочестера «Песня юной дамы к престарелому любовнику»? Я не знал. Генерал-губернатор со смаком процитировал:

Старичок мой, с кем была

С юных лет я столь мила,

Будешь ты еще стареть,

Дрябнуть, зябнуть и болеть.

Но не нужен мне другой,

Старичок мой дорогой[84].

– О да, прелестно, – сказал я.

– Да, но слушайте дальше:

Ту штуку знатную в кровати,

Что не могу, стыдясь, назвать я,

Сковали холодом года.

Но я избавлюсь ото льда.

Рукой моей возбуждена,

Вновь встанет с пылкостью она.

Восхитительно, не правда ли, как поэт, он же и остроумец, умеет облечь мысли подобного сорта в слова откровенные, но отнюдь не грязные?

И впрямь восхитительно, сказал я, гадая, когда же мы перейдем к личности юной дамы. По моему опыту, эти вопросы всегда возникают в связи с какой-нибудь чаровницей – часто моложе двадцати лет и очень редко старше тридцати, – раздувшей сонные угли в пламя. Но оказалось, что дело обстоит совсем не так: генерал-губернатор наконец стал рассказывать про даму, и оказалось, что она всего на год или два моложе его, но великолепно сохранилась, у нее прекрасная фигура, она остроумная, дальновидная, очаровательная собеседница. Но как же… Он вдовец и воздерживается уже… Боже милостивый… почти двадцать лет. Возможно ли теперь успешно приступить к выполнению проекта, на который, как я понял, он намекал? И к чему может привести стремление достигнуть венца любви в паре, столь подходящей друг другу возрастом и интеллектом, но, будем смотреть фактам в лицо, немолодой?

Я мялся и не давал определенного ответа. А что мне было делать? Кто может предвидеть, что принесет подобный союз – блаженную идиллию зимней поры, обогащенную, а не обедненную грузом лет, или разочарование, унижение и взаимные упреки? Природа жестока, и самую пламенную страсть может опошлить какая-нибудь мелочь вроде несвоевременного кашля, выхода газов (анального или вагинального) от непривычного возбуждения, лязга искусственных челюстей. Но от меня ждали вердикта.

– А вы говорили об этом с самой дамой? – спросил я.

– Я говорил с ней в выражениях, которые такая опытная и утонченная женщина должна была понять правильно, и она не стала ни менять тему, ни осаживать меня.

Я понял, что чинные менуэты ни к чему не приведут.

– Скажите, ваше превосходительство, почему вы пришли именно ко мне? При вас состоят официальные врачи, которые, несомненно, проконсультируют…

– Но которым нельзя доверять сохранение тайны, – объяснил он. – Я не хочу, чтобы в Оттаве судачили о моих личных делах.

– А мне, вы считаете, доверять можно?

– У вас сложилась такая репутация. Кроме того, я слышал о необычной широте ваших литературных интересов. Вы не стопроцентный прагматик. О вас рассказывают, что вы видите сквозь кирпичную стену. И вы способны понять, что дело чрезвычайно деликатное. Именно потому я замаскировал свой визит к вам, воспользовавшись визитом к нашему общему другу мисс Рейвен-Харт как прикрытием. Я хотел узнать мнение врача, который, если можно так выразиться, еще и гуманист.

– У меня такое ощущение, что вы на самом деле хотели обратиться к гадалке.

– Это не так далеко от истины, как может показаться. Человек с моим темпераментом, старея, все отчетливей осознает присутствие в нашей жизни влияний, которые молодежь считает всего лишь предрассудками. Буду откровенен: все, что я о вас слышал, наводит на мысль, что вы дадите ответ, не привязанный к научным исследованиям или статистическим вероятностям. Итак, доктор, что говорит ваша интуиция о том вопросе, с которым я к вам обратился?

– Если так формулировать, то моя интуиция говорит: рискните. Отдайте все за любовь и, если мир в результате погибнет, считайте, что он погиб красиво[85]. – Только смотрите, чтобы вас не нашли мертвым в ее кровати, хотел добавить я, но знал, что этот совет давать бессмысленно.

– Я надеялся, что вы скажете именно так. А теперь, поскольку наш разговор был не для протокола, давайте обсудим вопрос вашего гонорара.

– Никакого гонорара, ваше превосходительство. Ваше доверие служит мне достаточной наградой. Я дам знать майору Грилю, чтобы он подавал машину?

Я пошел искать Гасси Гриля и обнаружил его у дверей: он не отрываясь наблюдал какую-то заварушку, происходящую во внутреннем дворе клиники.

– Его превосходительство не захочет светиться в этом деле, – сказал Гасси. – У вас нету заднего хода, чтобы он мог смотать удочки незамеченным?

Я это с легкостью устроил, и ГГ в обществе Гасси ретировался к ожидающему «даймлеру» с поспешностью несколько большей, чем пристало ему по чину.

Как только они удалились, в дверь просунулась голова Кристофферсон:

– Вы срочно нужны мисс Тодхантер в саду.

Что же происходило у меня во внутреннем дворе? Чертова Пруденс Визард опять взялась за свое; она собрала человек пятнадцать – двадцать, в основном «божьих людей», бывших клиентов благотворительности отца Хоббса, – и бросила вызов Чипс, которая обратилась к ней в выражениях, неподходящих для дамы, но вполне ожидаемых со стороны художника (даже гравера).

Все это было последствием проповедей Чарли о природе святости и о необходимости святых в нашей скудной североамериканской жизни. Недели три или четыре назад миссис Визард вышла из моей клиники, где Кристофферсон вымачивала ее в холодной и горячей, пресной и соленой воде, а также упорно массировала. Подкрепило ли это силы миссис Визард? Освежило ли ее? Помогло ли переносить мучения, которые мы согласились называть артритом, – безразмерное слово, которое можно натянуть на самые разные виды боли? Была ли она готова мужественно прожить предстоящую неделю? Никоим образом. Она ужасно приуныла. Но, шагая в сторону улицы, вдруг решила взглянуть на могилу отца Хоббса. Она не знала или не смогла впоследствии вспомнить зачем. Она обнаружила простой камень с надписью: «Ниниан Хоббс, священник. R.I.P.» – и две даты.

Миссис Визард стояла, пристально вглядываясь в камень.

Ее словно что-то подтолкнуло, как она выражалась впоследствии, «хорошенько помолиться», и тут…

И тут ее пораженную руку пронзило неописуемой болью, а затем окутало теплом – точнее, жаром, – и ее покинул мучительный недуг, обитавший в теле годами и оказавшийся не по зубам всем врачам, к которым она обращалась, в том числе и мне.

В Писании женщины, исцеленные от недугов – истечений, болей, лихорадки и прочего, – возносили хвалу в полный голос. Так поступила и Пруденс Визард. Она взвыла от изумления и восторга, бросилась ничком на могилу и зарыдала, не владея собой. Этот шум привлек внимание Чипс, которая полола клумбу ирисов по соседству. Она поспешила на шум – могила располагалась прямо за углом ее дома – и подняла на ноги миссис Визард, которая неудержимо изрыгала историю своего чуда. Она не сомневалась, что это чудо. Святой по великой своей милости исцелил ее, и рука, хотя все еще горячая – Чипс пощупала, рука в самом деле была горячая, – больше не болела.

Чипс вызвала меня, – к счастью, я не был занят с пациентом. Она воззвала к Кристофферсон. Гарри Хатчинс понял, что происходит нечто необычное, бросил свои лабораторные дела и прямо в белом халате помчался на место происшествия. Мы стояли, глазели на миссис Визард и слушали, как она возносит хвалы.

Что чувствует врач, когда пациентка, с которой он терпеливо работал три года, вдруг излечивается, как она сама заявляет, посредством чуда? Этот несчастный святой совершил в один миг то, что мне не удалось за несколько лет. Но я недостойно радовался, что подтвердился диагноз, который я поставил миссис Визард: она истеричка, и ее блуждающие боли – только следствие расстройства личности. Меня как врача заинтересовал румянец, заливший ее щеки, и то, что она помолодела, будто в одночасье скинув груз тяжких десяти лет. Вот так штука, думал я. То-то Чарли обрадуется. И к чему же все это приведет?

Но насущным вопросом было: что делать с перевозбужденной женщиной? Разумным выходом казалось отвести ее обратно ко мне в приемную и напоить чаем. Так мы и сделали. Кристофферсон отправилась на поиски Чарли, который, к счастью, оказался в доме при церкви, – он занимался с детьми, готовил их к конфирмации. Он смог завершить урок немедленно и прийти ко мне в клинику. При виде его миссис Визард вновь заблажила в полную силу. Она снова и снова повторяла историю своей депрессии – черной тучи, окутавшей душу и дух и сгущавшейся с каждым повтором, – и молитвы на могиле старого священника.

– Какую молитву вы использовали? – спросил Чарли.

– О святой отец, самую простую. Я просто повторяла: «Боже, милостив буди мне грешной», и тут у меня в руке появилось невероятное чувство – будто очень сильный свет включили…

– Свет? Свет в руке? Как это?

– Не только в руке. Меня всю словно омывал очень сильный свет, но особенно руку, конечно. Я, кажется, выражаюсь непонятно? Я так и думала. Потому что это была пронзительная ясность – удивительная ясность, – но я не могу ее описать.

Чуть раньше я сунул ей под мышку термометр. Сейчас я его вытащил и посмотрел. Столбик показывал удивительно высокую температуру. Я бы сказал, феноменально высокую, притом что миссис Визард, судя по виду, была абсолютно здорова.

– Мое предложение – чтобы вас немедленно отвезли домой и вы хорошенько отдохнули. Следует понять, постоянно ли это чудесное исцеление. Я никоим образом не умаляю величие пережитого вами, но вы же понимаете – нужно крайнее благоразумие, прежде чем мы расскажем об этом кому-либо еще.

– Да, святой отец, я прекрасно понимаю. Но я исцелилась навсегда, я чувствую.

– Будем молить Бога, чтобы так и вышло. Доктор Хатчинс, вы не сочтете за труд отвезти миссис Визард домой?

Когда они ушли, Чарли спросил:

– Ну, что ты думаешь?

– Я думаю, она истеричка, но кто скажет, что это значит на самом деле? С истериками вечно происходят чудодейственные исцеления, но это не отменяет того факта, что они в самом деле исцеляются, по крайней мере на время. Возможно, это просто необычное временное облегчение. Но я ни на секунду не стану отмахиваться от истины того, что произошло. Она молилась на могиле человека, которого считала святым. На данный момент она здорова. А ты-то что думаешь?

– Я едва смею надеяться. Мне кажется, это потрясающе, удивительно, в том числе и то, что оно произошло здесь и сейчас. Кто скажет, что из этого выйдет? Но конечно, нужна осторожность.

– Да, крайняя осторожность.

Вот с чего все началось. Но как мы могли проявить осторожность, когда Пруденс Визард была столь решительно неосторожна? Она ходила гордая, как петух, по выражению Чипс, оттого что удостоилась чудодейственного исцеления. Она не могла молчать. Она хватала за петлицу прихожан в церкви и выкладывала им свою историю. Чарли едва удалось запретить ей публично «свидетельствовать» перед всей конгрегацией, что отец Хоббс дотянулся с того света и коснулся ее. Она несколько оскорбительно отзывалась о моей клинике, не сумевшей ей помочь. Она говорила неприятные вещи и про Кристофферсон, называя ее садисткой, обожающей причинять боль под видом помощи. Она была надоедлива, но терпима, пока не начала проповедовать на могиле отца Хоббса.

22

Дом пастора

Кокрофт-стрит

Торонто, Онтарио, Канада

Дорогая Барб!

Я, кажется, не писала уже сто лет, но ты скоро поймешь почему. Пишу сейчас, несмотря на дикую усталость, потому что когда я тебе пишу, то отдыхаю душой. Конечно, с Дражайшей я могу говорить о чем угодно, но когда говоришь с кем-то далеким, находящимся, так сказать, выше всей этой бучи, это ощущается совсем по-другому. А буча – это именно то, что происходит у нас уже больше двух недель.

Я писала тебе о странной смерти старого отца Хоббса, но не помню, упоминала ли, что он похоронен у нас в саду. Да, в буквальном смысле прямо у нас под окнами, потому что, понимаешь, там находится старый погост, где хоронили, когда церковь еще была за городской чертой. Но им давно уже не пользовались, так что он выглядит совсем как в «Элегии, написанной на сельском кладбище»[86]. Ну ты знаешь, поросшие лишайником надгробные плиты с полустертыми именами и множество вьющихся растений – в основном дикого винограда, который осенью выглядит просто потрясающе. Когда мы покупали «Дом пастора», то вместе с ним приобрели и окружающие земли, а кладбище было их частью. Оно очень живописное.

А о. Чарли с ума сходил, пытаясь похоронить отца Хоббса как можно ближе к Святому Айдану. И потому он подлизывался и подлащивался к Эм и ко мне, и оказалось, что кладбище все это время оставалось освященной землей. Освящение с него так и не сняли. (Как можно снять освящение? По-моему, это примерно то же, что извлечь масло из салатной заправки.) Мы слабодушно согласились, и теперь, едри меня через забор, могила стала местом паломничества! Ты понимаешь, что это значит. Паломники топчут мой сад, шумят снаружи под окнами, когда Дражайшая работает, и вообще ведут себя как в Диснейленде. И все из-за чокнутой бабы по имени Пруденс Визард.

Я не бросаюсь словом «чокнутый». Она много лет страдала от болей, которые – я клянусь – существовали исключительно у нее в голове. В последнее время она ходила в клинику к доктору Халле. Драконша лечила ее ваннами (и очень жаль, что не утопила). Ну и вот как-то вечером эта карга выходила из клиники – как раз звонили «ангелюс», то есть часов в шесть. Она утверждает, что молилась на могиле отца Хоббса и вдруг в нее словно ударила молния и боль в руке исчезла. Она подняла из-за этого большой шум в церкви, и о. Чарли сильно радовался – поначалу то есть; я знаю, что сейчас его от нее уже воротит. Потому что каждый вечер, когда звонят «ангелюс», она является на могилу, а с ней и за ней приходит огромная несчастная толпища совершенно невообразимых горемык и уродов, и Пруденс начинает рассказывать историю своего чуда – говорит, что без прикрас, но, я клянусь, эта история сильно удлинилась с того дня, как на самом деле произошла. Теперь эта самая Пруденс утверждает, что услышала глас, а потом запевает гимн, и вся толпа подхватывает диким ором. А потом Пруденс призывает к молитве и собирает пожертвования.

Несколько несчастных в ее шайке, я думаю, искренни – у них в самом деле была очень тяжелая жизнь. Но большинство – того разбора, которых отец Хоббс вечно прикармливал и называл божьими людьми. Богом забытые – так будет намного точнее. [1] Многие среди них сумасшедшие, но не настолько, чтобы полиция могла забрать их в сумасшедший дом как людей, не способных о себе заботиться. С этой группой очень сложно. Большинство представляют собой весьма жалкое зрелище, но все же как-то держатся на плаву из последних сил. Но среди них есть и профессионалы, закоренелые попрошайки и жулики (таких наши воскресные гости-евреи называют «шнорерами»)[87]. Это темные личности, и по крайней мере один из них – вор-карманник. [2] Но они орут не хуже других и окучивают всех, кто присоединяется к толпе из любопытства. Бог свидетель, где религия, там всегда будут попрошайки, но это переходит всяческие переходы, как говорят ирландцы. И эта толпа оборванцев топчет мой сад вдоль и поперек, швыряет на землю мусор, окурки, горелые спички, конфетные бумажки и бог знает что еще, уничтожая труд целого дня примерно за полчаса. Из-за них наши воскресные салоны начинают чахнуть: эти люди сидят в засаде, подстерегая гостей, и бросаются на них с воплями, требуя денег. Но наши гости боятся не за свой карман – просто им претит эта истерическая обстановка.

Конечно, я жаловалась в полицию, но они заявили, что у них связаны руки: они не могут вмешиваться в то, что происходит на кладбище, если это не что-то явно противозаконное. Я объяснила, что это территория нашего сада, частные владения, и отправила адвоката с ними объясняться, но оказалось, что, согласившись похоронить о. Хоббса, мы отказались от какой-то части своих прав; это неразбериха, и разобрать ее смогут только в суде.

Я много раз приказывала им убраться, но тщетно. Однажды я даже чуть не ввязалась в рукопашную с Пруденс Визард. Мы толкали друг друга, но она оказалась скользкой, как угорь, и начала визжать, что я ее преследую. Боже! Она совсем озверела, и я по правде боялась, что она мне что-нибудь повредит. Но я оказалась сильнее и победила ее, во всяком случае на время. [3]

Думаю, о. Чарли проклинает тот день, когда впервые увидел Пруденс Визард, с которой до сих пор был очень любезен. Теперь она видит себя кем-то вроде мироносицы и провозглашает святость Ниниана Хоббса на всех углах. Это дает ей точку приложения сил и выход для ее сумасшествия – гораздо драматичней и интересней, чем обивать пороги у врачей со своим якобы артритом. Я думаю, о. Чарли – и д-р Халла тоже – надеялся, что исцеление окажется временным и Пруденс будет вынуждена заткнуться, но так не случилось – и, спорим, не случится, пока вся эта история дает ей возможность шуметь и привлекать к себе внимание. Газеты еще не пронюхали, но, если так будет продолжаться, вскоре обязательно пронюхают. Прости, что я сегодня многословна! Но я вне себя и не знаю, что делать! [4]

С горячей любовью, как всегда,

Чипс

Виньетки

1. Головы толпы оборванцев, а над ними возвышается Пруденс Визард (очень похожа – просто как живая), призывая толпу к покаянию.

2. Рука, осторожно шарящая в заднем кармане очень тесных брюк.

3. Пруденс Визард и Чипс яростно пихают друг друга.

4. Лицо Чипс в полнейшей растерянности.

23

Чипс ошибалась. Газеты напечатали краткий отчет о событиях в приходе Святого Айдана, а желтая газетенка под названием «Тсссс» даже поместила фотографию Пруденс Визард, проповедующей толпе. Поэтому Хью Макуэри не мог больше делать вид, что ничего не знает; он опубликовал очень сдержанную статью о случае исцеления верой, но практически промолчал, насколько было в его силах, о предполагаемой роли покойного отца Хоббса. Однако вслед за этим он написал репортаж о том, что Пруденс Визард именовала своим святым часом: этот час начинался ежедневно со звуками «ангелюса» и с каждым днем собирал все больше народу. Предел был достигнут, когда как-то вечером Пруденс явилась с громкоговорителем и микрофоном; теперь она ежедневно собирала толпу человек в девяносто, и ее несло. Чарли потребовал, чтобы она прекратила, но она ответила, что не может молчать, а его молчание – стыд и позор. Этого Чарли не перенес – он не терпел никакой критики и прекрасно сознавал, что эта сумасшедшая на открытом воздухе затмевает его собственную кампанию по воздвижению мемориала в храме. Проще говоря, история со святостью отца Хоббса вышла из-под контроля.

Мне она вся была чрезвычайно неприятна, и я по мере сил помогал Чипс обуздать эту вакханалию силами закона. Но юристы действуют со скоростью патоки в январе (как говорила моя мать), и какие-то подвижки могли наметиться лишь через несколько недель, а скорее, месяцев. А тем временем клумбы вокруг кладбища – когда-то гордость Чипс – были растоптаны в пыль, и мне отравляли жизнь кучи мусора у дверей моей клиники; пришлось нанять работника, чтобы он каждый день их убирал. Прихожане чрезвычайно громко выражали неодобрение: евангелистические оргии Пруденс оскорбляли их любовь к чинным обрядам. Она запевала гимны и велела толпе подтягивать – слов, похоже, никто, кроме нее, не знал, но толпа жужжала и мычала в такт ее визгу; и это казалось отвратительной пародией на торжественную музыку, звучащую в храме.

– Грязь обязательно пристанет и к нам, – сказал мистер Рассел, церковный староста. – Рядом с ней и мы будем выглядеть как хлысты-трясуны. Не знаю, почему полиция ничего не может сделать. Например, предъявить ей организацию незаконных сборищ. За что мы, спрашивается, налоги платим?

Но пока не происходило ничего такого, что могло бы остановить Пруденс Визард.

От ее мужа помощи ждать не приходилось совершенно точно. Чарли беседовал с ним, и депутация прихожан тоже. Мистер Визард дал понять, что в этих делах не имеет никакого влияния на жену. Он много лет нес крест ее недуга, сочувствуя каждому проявлению блуждающей боли. А теперь, когда жена выздоровела и отправилась в крестовый поход, он предпочитал не вмешиваться. Коротко говоря, он ее боялся, и не без причин: она не скандалила, она только пилила его и рыдала, а это гораздо хуже; и в довершение всего она теперь оказалась в центре чуда.

Разумеется, эта заваруха неоднократно обсуждалась у меня в гнездышке на втором этаже клиники. Дуайер всегда приходил туда после окончания салона, как и Макуэри. Мой старый друг мистер Добиньи, «карамельщик», тоже заглядывал часто, а после явления Пруденс Визард – регулярно. Мистер Добиньи уже состарился, но не утратил способности наслаждаться причудливыми выходками жизни.

– Это божьи люди, – сказал он, – я с ними знаком по России. Их там тысячи – нищие, жулики, сумасшедшие и, вполне возможно, искренне верующие. Эти похожи на них, но не в точности. Они пахнут не как русские святые. От тех разило так, что сразу становилось понятно: они не мылись, скорее всего, никогда в жизни. Конечно, эти последователи миссис Визард собираются под открытым небом, но, когда похолодает и им придется искать помещение, можно ожидать более благоуханной святости. Я видел в толпе карманника за работой.

– Я видел в толпе филера за работой, – сказал Дуайер. – Джон, ты разве не заметил Джо Слайтера? Ты должен его помнить. Как ты думаешь, кто платит Джо, чтобы он отирался среди этого сброда?

– Я готов поставить доллар – а я совершенно не азартен, имейте в виду, – что это епархия, – сказал Макуэри. – Теду Алчину и раньше случалось использовать частных сыщиков. Всегда поглядывай за тем, кто стоит слева от тебя у ограды алтаря во время причастия: возможно, его подослали следить. Вероятно, преподобный архидиакон подозревает, что к этому святому цирку имеет какое-то отношение Чарли Айрдейл. Это абсурд, но разве Алчин когда-нибудь боялся абсурда?

– Бедный Чарли, – сказал я. – Объявив Ниниана Хоббса святым, он оседлал тигра, а теперь тигр понес. Я слушал миссис Визард из окна своей комнаты: она теперь вещает через громкоговоритель. Она наслаждается тем, что считает преследованиями со стороны прихода Святого Айдана. У нее хватает наглости заявлять, что она идет по стопам первых христиан.

– Ну, Чарли сам виноват, – заявил Дарси. – Он не умеет обделывать дела по-тихому.

– Это типично для такого священника, как Чарли, – заметил Хью. – Решительного. Он из тех, кто всегда знает лучше и кому лучше не перечить. Он не в ту церковь попал, бедняжка. Ему бы быть католиком.

– Но он не католик, а разговаривает он как дурак, – сказал я. – Вы слышали проповедь, которую он произнес две недели назад? Ты, Дарси, точно слышал.

– Я? О, я никогда не слушаю проповеди.

– Ну, он проповедовал, обращаясь прямо к миссис Визард, которая сидела в третьем ряду от алтаря. Он осудил женщину, претендующую на особое откровение свыше. Он сказал, что ее полу такие вещи чужды. Он осудил желающих «либерализовать» веру, которая была передана нам через века совершенной и неизменной. Он осудил нечто, названное им «Энтузиазм», – я не очень понял, кажется, что он имел в виду, но в его устах этот Энтузиазм казался ужасной угрозой всему истинному и незыблемому.

– Оххх, для людей, мыслящих, как Чарли, это чистая анафема, – сказал Хью. – Это восстание против дисциплины и структуры религии. Энтузиазм – жаркий и шумный, он позволяет верующим весьма громко участвовать в богослужении, а не сидеть смирно, глядя, как священник делает все за них. Энтузиазм – чрезвычайно личная религия, но, конечно, в ней есть и вожди; все эти популярные евангелисты – именно те вожди, которых она порождает. Начиная с Джона Весли (да хранит его Господь) и кончая самым невежественным фундаменталистом с американского юга. Теология Энтузиазма очень проста. Говори, что любишь Бога, кричи это как можно громче – и все.

– Но у него бывают чрезвычайно интересные проявления, – сказал Добиньи. – Например, у пятидесятников: говорение на языках. Однажды я слышал, как русский юродивый совершенно невнятно вещал минут десять, а потом у него изо рта пошла пена и начался припадок. Присутствующие сочли это проявлением большой святости: ведь он говорил на языке, которым разговаривают блаженные души в раю.

– У нас такое тоже бывает, – сказал я. – На прошлой неделе Пруденс на полном скаку прервала какая-то женщина маленького роста и начала вещать что-то невнятное. В ее выкриках тоже была своего рода сила.

– Мне рассказывал про нее Антон Мошелес, – сказал Хью. – Он шел в «Дом пастора» забрать какие-то ноты. Он сказал, что узнал звуки и предположил, что она «мешуге», – это означает безумие, но с оттенком одержимости бесами. Антон сбежал. Нервы не выдержали – слишком уж было похоже на матушку Россию.

– Но Пруденс ее быстро заткнула, – продолжал я. – Велела нескольким из присутствующих вывести эту женщину из сада и сделать так, чтобы она не возвращалась. Пруденс конкуренты в святости не нужны. Вдруг эта женщина сказала, что несет послание от Ниниана Хоббса в его новом – как это называется – бодхисатве, сострадательном просветлении? Должен сказать, она звучала немножко похоже на Хоббса в минуты наименьшей ясности, когда ему не удавалось совладать со вставными челюстями.

– Я сам от всего этого шума вокруг Ниниана Хоббса готов скрежетать челюстями, – сказал Дуайер. – Он был добродушный старик, но не страдал избытком учености или мудрости и во время служб вечно фальшивил. Говорите, он кормил бедных? Ну так я тоже их кормлю, платя налоги с такого дохода, какой Ниниану Хоббсу и не снился.

– Но он улыбался бедным, – возразил Макуэри, – а ты, Дарси, не улыбаешься, когда платишь налоги; а если бы и улыбался, налоговая служба не смогла бы улыбнуться тебе в ответ. Следует оставлять место для частной благотворительности. Благотворительность – это вещь такая, двусторонняя: ты даешь благословение и взамен получаешь благословение. По почте этого не сделаешь, только лицом к лицу. А что ты получаешь со своих налогов? Хорошие дороги и уборку снега, надо думать.

– Ошибка Чарли состояла в том, что он был слишком вежлив с Пруденс Визард, когда она впервые заявила, что исцелилась, – сказал я.

– Это опять типичный Чарли, – ответил Хью. – Ничто не ставит женщину на место так хорошо, как вежливость.

– Практически первое, что мы усваиваем на флоте, – сказал Добиньи.

– И это отличный принцип, – подхватил Дуайер. – Именно благодаря ему мы, джентльмены особых убеждений, пользуемся такой высокой репутацией у представительниц того, что иногда называют прекрасным полом.

– Именно благодаря ему мы, лощеные негодяи, выигрываем войну полов, – сказал Макуэри.

– Чем же это кончится? – спросил Добиньи.

– Всеобщим уничтожением, боюсь, – ответил Дуайер. – Места вроде Святого Айдана кажутся твердынями, но на самом деле стоят на очень деликатном равновесии. Неужели вся эта красота, ученость и подлинная Вера будут разрушены рукой Пруденс Визард? Я питаю серьезные опасения.

– Мы увидим, чем все кончится, – сказал я. – А пока что будем ожидать приговора судьбы. Ананке, чье имя начертано у меня над входом, не уступает силой приходу Святого Айдана.

– Ты впадаешь в философию, а значит, мне пора уходить, – сказал Макуэри. – Я считаю, что все образуется. Церковь – наковальня, об которую сточился не один молот, как очень любит говорить сама Церковь. Святой Айдан выживет.

– Ты не понял, – сказал Дуайер. – Я не имею в виду, что произойдет нечто заметное со стороны. Но Энтузиазм победит. Дорогой ценой, в некоторых аспектах. Вероятно, я этого не увижу. Я уезжаю через десять дней.

– Везунчик, – отозвался Добиньи. – Жаль, что я не могу позволить себе путешествия. Я заперт на суше. Вот тебе судьба, Халла. Моряк – и обречен прозябать на суше.

– Меня не будет пару месяцев. Мне нужно заглянуть в наши европейские отделения, а потом банк очень любезно дает мне месяц отпуска, который я проведу в Испании.

– И ты боишься, что за это время случится что-нибудь решающее? – спросил Хью.

– Не боюсь, а знаю. Архидиакон Алчин не единственный, у кого есть осведомители.

– Поднять сигнал штормового предупреждения, – сказал Добиньи.

24

Дуайер оказался прав. Архидиакон сделал быстрый и решительный ход. Думаю, именно по его настоянию полиция обнаружила, что Пруденс Визард все же нарушает какие-то городские регламенты по поводу сборищ числом более двадцати пяти человек без предварительного разрешения, и полиция несколько дней подряд являлась к «ангелюсу» и разгоняла толпу.

Потом, в начале осени, состоялось роковое епархиальное собрание, на котором епископ объявил о кадровых перестановках: преподобного Чарльза Айрдейла переводили в северную часть епархии, унылую дыру, где ему предстояло обслуживать шесть сельских церквушек с общим числом прихожан не более ста пятидесяти. На такие приходы обычно ставили неоперившихся священников – на год-два, чтобы они набрались жизненного опыта. Подобная кара со стороны епископа была неслыханной. Епископ, оглашая приговор, смотрел в пол, а вот архидиакон Алчин в полнейшей безмятежности созерцал Чарли, который побелел, но ничем иным не выдал своего отчаяния. Настоятелем в приход Святого Айдана поставили преподобного каноника Клемента Картера, в котором любовь к обрядам и евангелический пыл отлично уравновешивались. Его поддерживала жена, которая прославилась умением управлять разнородными элементами прихода. Кроме того, было известно, что у миссис Картер водятся деньги, – а это придает жене священника особый статус.

Таковы были великие перемены в доме при церкви. Миссис Картер проявила образцовую заботу, найдя отцу Уимблу приятную комнатку у вдовы, не слишком далеко от храма. Миссис Картер сочла за лучшее до ремонта дома при церкви провести его фумигацию. Как известно, эти старые дома быстро ветшают, если за ними не следить. Несколько месяцев чрезвычайно нежелательная публика околачивалась у дома священника, вместо того чтобы идти сразу в подвал церкви, на отведенное место. Но после многих месяцев усилий дом при церкви превратился в красивое, чистое, хорошо обставленное (но без показухи, господь упаси) жилище священника. Стены украшали нарисованные от руки картины работы миссис Картер, которая оказалась «одаренной». В основном виды озер Маскоки, особенно в пору осеннего великолепия. Прекрасный выбор.

Единственное, что не вышло у миссис Картер, – свести приятное знакомство с ближайшими соседями, девицами Рейвен-Харт и Тодхантер, которые никак не поддавались на ее авансы, хоть и были идеально вежливы; ни разу не предложили ей и канонику заглянуть воскресным вечером на belles assemblies[88], где собирались люди, с которыми Картеры были бы счастливы познакомиться, например Нил Гоу; ведь, говорят, у него подлинно международная слава? С доктором Декурси-Парри отношения тоже не сложились: он, похоже, придавал несоразмерное значение фигуре органиста в приходе, хотя, конечно, Служение Музыкой (удачная фраза каноника) важно и пренебрегать им нельзя. Но каноник считал, что приходу требуется меньше церемоний и намного больше проповедей умеренной доктринальности. Правда, ужасно жалко, что «Дом пастора» стоит совсем рядом с церковью, но не является ее частью? Не под ее крылом, так сказать? Но в студию к мисс Рейвен-Харт приходили очень важные люди, желанное разнообразие после прихожан – те, конечно, очень милы и держатся с подлинным смирением, во всяком случае некоторые.

Не удалось миссис Картер наладить отношения и с доктором, занимающим бывшие конюшни позади «Дома пастора». Доктором со странной репутацией – во всяком случае, в том, что касается некоторых его диагностических методов. Миссис Картер решила, что, хоть каноник и страдает слабой грудью, не стоит вести его к доктору Халле. Даже несмотря на то, что, по слухам, медсестра доктора – женщина грозного вида – проводит лечение ваннами, прекрасно помогающее астматикам. Но каноник очень стыдлив, а вдруг медсестра-дракон потребует, чтобы он разделся? Известно, что скандинавы ужасно небрежно относятся к таким вещам.

Все это доходило до меня из разных источников, но чаще всего – от мистера Рассела, к которому приход обращался по всем типографским нуждам. Мистер Рассел выработал весьма ироничную манеру разговора о миссис Картер: он не критиковал ее ни единым словом, но в каждом слове сквозила холодность.

Каноник Картер быстро пресек всяческие планы воздвигнуть памятник отцу Хоббсу. Конечно, это весьма похвальная мысль и прекрасное свидетельство твердости в вере и великодушия прихожан Святого Айдана; но состояние финансов прихода совершенно исключает такую возможность. Чарли, как и следовало ожидать, натворил дел; результатом стал огромный счет за мрамор, который в самом деле доставили и который сейчас хранился в комнате, прилегающей к студии скульптора в «Доме пастора». Кто за него заплатит? Мрамор доставили мисс Рейвен-Харт; поставщик решил, что она и должна платить, и был готов обратиться в суд. В конце концов я слабодушно вызвался оплатить счет – вроде бы договорившись с Дамами, что они вернут долг, когда смогут. В конце концов Эмили Рейвен-Харт использовала его для бюстов разных президентов, председателей, ректоров, епископов и прочих важных лиц, чьи почитатели желали их увековечить таким монументальным образом. Эмили Рейвен-Харт создала себе блестящую репутацию. Знающие люди в банках, советах директоров, университетах и священных синодах утверждали, что она прекрасно схватывает сходство, хотя иногда слишком критично настроенные люди – обычно жены портретируемых – заявляли, что «вокруг рта что-то не то».

Дуайер оказался прорицателем: он ничего этого уже не увидел. Сообщение о его смерти в Гибралтаре было кратким и малоинформативным. Макуэри, однако, прослышал, что Дарси ввязался в какую-то темную историю с солдатом и его пырнули ножом, но убийцу установить не удалось.

– Я думаю, если живешь такой жизнью, надо быть готовым ко всему, – сказал Хью. – Это большая потеря для Святого Айдана.

В каком-то смысле так оно и было. Не прошло и года после назначения Картера, как доктор Декурси-Парри объявил, что ему пора на покой. Каноник громко сожалел об этом, но, конечно, прекрасно понимал причуды артистического темперамента. (Вы же понимаете, его жена тоже служительница искусства: она рисует.) Доктор Парри уже давно пересек возрастной рубеж, после которого уходят на пенсию, и хотел посвятить оставшиеся ему годы сочинению музыки. Итак, приход лишился двух столпов. Музыкальное сопровождение стало гораздо скромнее и ныне предъявляло меньше требований к исполнителям.

Я теперь ходил на богослужения нерегулярно, и Дамы тоже. Я писал Чарли по новому адресу, и Дамы тоже, но он отвечал кратко и холодно.

О последующих событиях я повествую только по собственным воспоминаниям, ибо писем от Чипс к Барбаре Хепуорт, ее подруге и источнику вдохновения Эмили Рейвен-Харт, больше не было. Дама Барбара погибла при пожаре в студии, и переписка закончилась.

Но история на этом не кончается. Она тянулась еще более десяти лет. И лишь в последние три из них Эсме начала свои расспросы, заставляя меня ворошить былое и решать, что именно я готов ей поведать.

IV

1

В один прекрасный сентябрьский день – мой день рождения, собственно говоря, – я начал подозревать, что наконец состарился. За несколько лет до того правительство объявило меня пенсионером по старости и назначило мне пенсию, которую тут же отбирало посредством налогов. Но за исключением этого я не чувствовал, как идет время.

Когда Кристофферсон явилась ко мне в консультационную второй раз за утро, в одиннадцать часов, кроме обычной чашки кофе, она принесла кусок отличного торта – не кремового с глазурью, а масляного бисквита, припудренного сверху сахарной пудрой.

– Очень мило с вашей стороны, Крис, что вы испекли мне пирог. Но как я съем его весь?

– Не съедите, – кратко, как обычно, отрезала Крис. Она учила английский в датской школе и до сих пор изъяснялась идеально правильным «королевским» английским языком Старой Родины. Она презирала то, что у нее именовалось «местным патуа». – Половину я отдам Пенли, у которого, как вы знаете, есть дети; еще треть пойдет Дамам в «Дом пастора». Кусок мне, и останется так мало, что и говорить не о чем.

Пенли был моим ассистентом. Гарри Хатчинс давно начал самостоятельную и очень успешную практику. Его сменил Эйкинс, скучный тип. Потом место Эйкинса занял Пенли, суетливый коротышка, прирожденный химик-фармацевт. Единственной его человеческой чертой было то, что его жена рожала каждый год – как из пулемета. Крис вечно посылала еду с моей кухни в семейный детский сад Пенли. Я не возражал, но было обидно, что меня использовали как предлог для торта, от которого мне достанется лишь кусочек.

– Я хочу с вами поговорить, – сказала Крис.

– Что у вас на уме?

– Многое, но главное – вы. У вас нет пациентов после четырех. Можно, я приду в это время?

Так я отметил свой шестьдесят пятый день рождения. Один кусок торта, никаких подарков, ни телефонных звонков, ни поздравлений. Я надеялся, что позвонит Нюэла, но она не позвонила. Макуэри не снисходит до подобных любезностей. Я надеялся на открытку из прихода Святого Айдана, в который я за многие годы перекачал огромное количество денег по разным каналам. Но при канонике Картере основной заботой прихода стали бедные и нуждающиеся, а я к этой группе населения никак не относился. Мои пациенты, конечно, не знают, когда у меня день рождения. Все абсолютно разумно и объяснимо, но человек – парадоксальное создание, и я чувствовал себя забытым и заброшенным и слегка себя жалел. Я всегда находил, что немного жалости к себе – это очень приятно; только ее следует держать внутри. Кто меня пожалеет, если не я сам? Я старик, и, очевидно, у меня в этом мире нет ни единой близкой души. Я слегка воспрял духом, приняв пациента, который жаловался на постоянное и медицински необъяснимое несварение желудка. Я не стал ему говорить, что уверен: он женат на причине своего несварения. Но втайне порадовался, что, по крайней мере, избежал мук терпеливо сносимого неудачного брака.

В четыре часа, проводив к выходу периферический паралич лицевого нерва и слегка подбодрив его, Кристофферсон явилась ко мне. Она, как всегда, была одета с головы до пят в белое, включая отлично выглаженные белые брюки; единственным ее отклонением от облика идеальной современной медсестры была шапочка, которую она носила как свидетельство своего звания, полученного в датской больнице. Она всегда надевала эту шапочку на службы у Святого Айдана, давая понять прихожанам, что среди них находится Sygeplejerske Fru Кристофферсон[89] (таков был ее звучный профессиональный титул). Шапочка представляла собой чудо гофрировки и плиссировки.

– Я хочу поговорить с вами о будущем, – сказала Кристофферсон.

– О вашем будущем?

– О моем и вашем. Они связаны – возможно, больше, чем вы думаете. Сегодня вы официально вступили в возраст старости. Я на несколько лет моложе, но нам пора поговорить.

– Ну, если вы хотите говорить о выходе на пенсию, не стоит сотрясать воздух. Я буду работать еще по меньшей мере десять лет. Вы – другое дело. Вы хотите уйти на покой?

– Нет-нет; я прекрасно могу о себе позаботиться. Но вы меня поймете, если я скажу, что хотела бы заботиться и о вас.

– Но вы и так уже этим занимаетесь. Вся офисная работа на вас, как и обязанности в отношении меня. Вы незаменимы. Каким еще образом вы могли бы обо мне заботиться?

– Я могла бы выйти за вас замуж.

– Но… но…

– Не беспокойтесь, я не собираюсь этого делать. Но это, безусловно, одна из возможностей. Давайте отбросим ее и поговорим о других.

– Пожалуйста, поймите меня правильно. Я никоим образом не подразумевал, что идея брака с вами может быть неприятной, но…

– Доктор, теперь ваша очередь не сотрясать воздух. Не считайте, что обязаны быть со мной галантным. Разумеется, вы на мне не женитесь. Вообще-то, и я за вас не пойду. Мы оба не из тех, кто создает семью. Это была просто маленькая шутка. Вы никогда не понимали моего чувства юмора. Но что касается заботы о вас, в этом я абсолютно серьезна. Вам нужно поменять образ жизни.

– Как это?

– Вы теряете форму. Не двигаетесь. Слишком много едите, пьете и курите.

– Слушайте, Крис, я не собираюсь подвергать себя диетам и упражнениям. У меня сильная конституция. Я буду продолжать жить так же.

– Все врачи пренебрегают своим здоровьем. Я не ожидаю, что вы начнете делать что-нибудь неприятное. Но я настоятельно рекомендую, чтобы вы позволили мне делать вам полный массаж дважды в неделю. Вы знаете качество моей работы. Я способна о вас позаботиться.

– А, ну это совсем другое дело. Мы все обсудим.

– Обсуждать тут нечего. Я записала вас к себе, начиная с завтрашнего дня. Парилка, массаж, овсяная ванна и игольчатый душ, затем полчаса отдыха. Продолжать, пока не потребуется что-нибудь более конкретное.

– Вы, кажется, все продумали.

– Вы и не догадываетесь насколько. Доктор, вы должны принимать собственное лекарство. Что вы всегда говорите своим пациентам? «Вам следует найти себе занятие. Что-нибудь для упражнения и растяжки ума во избежание умственной дряблости. Малоподвижный ум – еще бо́льшая опасность, чем малоподвижное тело, ибо он перекрывает и душит желание жить». Разве не так вы всегда говорите? И разве не это помогло стольким из ваших больных и создало вам репутацию? Вам нужно какое-нибудь иное занятие, чем принимать больных и пить с Макуэри. Вы вступили в ту пору жизни, когда происходит многое, и вам следует подготовиться к перемене. Как вы намерены ее встретить?

– Здесь я вас опередил. Я уже сформировал идею своего великого труда. Теперь нужно составить план. Затем придет черед исследований, которые займут очень много времени. О, мне предстоит столько работы, что я, вполне возможно, буду заниматься ею и на десятом десятке, когда вы уже не сможете массировать.

– Такого никогда не случится.

– А это уже я пошутил. Хотите узнать, что я задумал?

– Я очень рада, что у вас есть планы. Если хотите мне рассказать, я послушаю.

– Вы обещаете не говорить об этом ни слова ни одной живой душе?

– Доктор, я хотя бы единожды разболтала то, что вы поверили мне как тайну? Вы меня обижаете.

– Простите, Крис. Я знаю, что вы не болтливы. Но моя идея настолько необычна, настолько масштабна, настолько потрясающа – я знаю, что, если она выйдет наружу, ее кто-нибудь обязательно украдет. Это не что иное, как великий следующий шаг в деле литературной критики.

– Можете не беспокоиться за свой секрет. Я ничего не знаю о литературной критике.

– О, но вы не можете не знать. Сейчас об этом пишут во всех газетах и журналах. Популяризация новейшей великой идеи, так сказать. Вы, конечно, слышали о деконструкционизме?

– Ни слова. Как выражается мисс Тодхантер, ни единого писка.

– Совершенно не понимаю, как можно жить в такой изоляции. Ну, не важно. Деконструкция – новый способ разбора книг. Она пришла из Франции, как и многие другие блестящие короткоживущие идеи. Вот в чем она заключается: вы берете книгу, читаете ее, и что она для вас значит?

– Ну, то, что в ней написано, я полагаю.

– Совершенно неверно. Важно не то, что написано в книге, а то, что скажете вы о том, что написано в книге.

– Но если я дура и не поняла, что там написано?

– Это совершенно не важно. Теория деконструкционизма утверждает, что собственно в тексте книги не содержится никаких смыслов; ими обладают только различные виртуальные тексты, создаваемые читателями в поисках смысла, даже если тексты разных читателей противоречат друг другу. В любом случае вы и вообще обычные читатели тут ни при чем. Это все для элиты. Критический bon ton[90]. Когда деконструкционист произносит слово «читатель», он подразумевает кого-то вроде себя. Обычный читатель не имеет никакого значения.

– Доктор, я ничего не поняла.

– Я об этом в том числе и говорю. Деконструкция несет с собой освежающее отсутствие уверенности практически во всем. Попробую объяснить еще раз. Этот метод критики отвергает все, что считалось важным в традиционной критике, – биографию, историю литературы, филологию. Они все должны уступить очень пристальному формальному исследованию и истолковательной оценке собственно текста книги, исследованию смыслов во всех видах литературной экспрессии, непосредственно воспринимаемой информированным современным читателем. Ну, поняли?

– Нет. Вы этим собираетесь заниматься?

– О боже, нет, конечно! Моя идея совершенно другая, но не менее революционная. Она изменит литературу навсегда и потребует новых разработок и комментариев на основе литературы прошлого. Вся братия критиков будет трудиться не покладая рук по меньшей мере два столетия.

– Ага. Да-да. Кажется, начинаю понимать.

– Как вы можете понимать, если я вам еще ничего не рассказал? О, я понял. Я вижу по вашим глазам, мой старый друг. Вы решили, что я сошел с ума.

– Ну…

– Мания величия? Инфляция эго? Что-то в этом роде?

– Я ожидала, что любая ваша крупная идея будет как-то связана с трудом всей вашей жизни. Но вы, кажется, решили бросить медицину и заделаться воздыхателем литературы.

– Но эта идея в самом деле связана с моей работой. Проистекает из нее непосредственно. Давайте я все-таки расскажу о ней в общих чертах.

– Да, это будет лучше всего.

– Вы когда-то рассказывали, что читали много исторических трудов?

– Я много лет изучала Шпенглера. Он идеально подходит к моему характеру. Конечно, иногда – в летнем отпуске, когда хочется чего-нибудь полегче, – я читаю Тойнби; он очень хорошо пишет, и его уклон в религию принес отличные плоды.

– Когда перед вами разворачивалась история судьбы человечества, вы не испытывали желания узнать больше об анамнезе тех, кто коренным образом повлиял на эту судьбу?

– Нет. Для меня это звучит слишком романтично.

– Да полно вам: судьба человечества прямо связана с болезнями и расстройствами тех, кто ее вершит. Разве вам не хочется знать больше о геморрое Наполеона?

– Нет. Он умер, как вы, несомненно, знаете, от рака желудочного привратника.

– Разумеется. Но бой при Ватерлоо проиграл из-за тромбоза геморроидальных вен. Командир, вынужденный передвигаться по полю боя в карете, в сопровождении врача и постоянно делающий остановки, чтобы прилечь, находится не в самой лучшей форме. Разве вам не хочется знать больше о бронхопневмонии Вашингтона, которую тогда называли ангиной? Чем он болел на самом деле? А «летучая подагра» королевы Анны, которая скакала у нее по всему телу, – как вы думаете, что это могло быть?

– Все это зафиксировано в документах. Что вы собираетесь с ними делать?

– Ничего. Я пойду совершенно другим курсом. Вам не удастся сразу проникнуться, потому что вы ничего не читаете, кроме Шпенглера, который совсем не привлекает среднего читателя. Нет, я собираюсь применить современную медицинскую теорию к важным литературным персонажам. Почему Микобер облысел? Недостаток кератина? Как выглядели его ногти? Что ела Джейн Эйр в бытность свою гувернанткой в господском доме? Я уверен, что ей не доставались импортные ананасы и виноград; мучное, мучное, мучное – ежедневно, – и как это повлияло на ее превращение в маленький ходячий кремень? Мы знаем, что Джейн Остин любила портвейн; повлияло ли это как-то на ее героинь? Подумайте об отказе от нормальной сексуальности в литературе девятнадцатого века. В чем истинная суть брака Доротеи Брук и мистера Кейсобона? Они должны были спать в одной кровати; таков незыблемый обычай того времени. Что происходило в этой кровати? Происходило ли вообще что-нибудь? Какие выводы можно сделать о менструальном цикле Эммы Бовари? Как Нана умудрялась не беременеть? Старый добрый метод – тампон, пропитанный уксусом, – или что другое? В каком состоянии были зубы у матросов «Пекода»? Я собираюсь вникнуть в эти вопросы как можно глубже. Это обеспечит мне много лет счастливых изысканий. Сопоставить литературу и современную ей медицинскую практику. И – пожалуйста, Крис, заметьте это себе особенно – придет день, когда ни один писатель не осмелится представить вниманию публики пьесу или роман, не разработав предварительно истории болезни всех персонажей. Вполне возможно, что в будущем великими писателями смогут стать только врачи. Вы следите за моей мыслью?

– Я, кажется, вас понимаю, а это не совсем то же самое.

– Вы по-прежнему считаете, что я сошел с ума?

– Пока нет.

2

Я совершенно серьезно собирался взяться за этот проект, но, когда описывал его Кристофферсон, неминуемо слегка сгустил краски. Ее характер этого требовал. В Инге Кристофферсон, человеке восхитительном во всех отношениях, что-то прямо-таки требовало комедийного подхода; хотелось добиться, чтобы она побледнела, вскрикнула отчаянно или изумленно или даже – но это значит стремиться к недостижимому – засмеялась. Она шутила по-своему, у нее был сухой морозный юмор, но чужие шутки на нее не действовали. Она была шпенглерианкой до мозга костей. Именно великая теория циклической прогрессии Шпенглера сподвигла Кристофферсон на беседу со мной в мой день рождения. Как рассуждала Кристофферсон, я прошел стадии роста и зрелости и теперь, с неохотного разрешения правительства, вступал в стадию упадка. Blüte, Reife и Verfall[91]: проще не бывает. По мнению Кристофферсон, я достиг возраста сожалений, возраста, когда после еды остаются пятна на лацканах. Кристофферсон не приходило в голову, что какая-то черта характера может превратить путь под уклон в путь к просветлению и таким образом озарить оставшиеся мне годы некоторой радостью. Кристофферсон чисто по-тевтонски почитала авторитеты, и Шпенглер был авторитетом для нее.

Но не для меня. Он, безусловно, был замечательным человеком (предвидел катастрофические последствия национал-социализма для Германии и храбро заступался за евреев), но я не мог согласиться с его типичным для пруссака рвением к аскезе. Как практикующий врач, я считаю, что жизнь сама обеспечит нам весь мыслимый уровень дискомфорта, – совершенно излишне стремиться к этому специально. Я собирался наслаждаться жизнью в старости, насколько это возможно.

Я решил назвать свою великую книгу «Анатомия беллетристики», по примеру «Анатомии меланхолии» Роберта Бертона. Как его книгу назвали величайшим трудом по медицине, принадлежащим перу неспециалиста, так, надеялся я, и мою назовут величайшим трудом по литературоведению, принадлежащим перу врача. Конечно, я буду экстраполировать: исходить из известного – информации, сообщаемой автором о персонаже (вымышленном, но оттого не менее настоящем), – и синтезировать на основе тщательных исследований и обоснованных догадок элементы, о которых автор, скорее всего, знал, но по соображениям, типичным для своего времени, не мог написать. Как врач, я не понимал писателей, добровольно опускающих такие детали; ведь, конечно же, с литературной точки зрения здоровье, физическое состояние и условия жизни персонажей представляют для автора всепоглощающий интерес. Как и для меня.

Но в своей повседневной жизни, большая часть которой все еще посвящалась медицинской практике – хоть я и стремился ее сократить, перенаправляя потенциальных пациентов другим врачам, – у меня не было времени на исчерпывающие исследования, какие требовались для моей книги. Поэтому я решил записывать каждый раз, когда в голову придет очередная идея для книги; записывать здесь, в «Истории болезни», хотя каждая очередная пометка «АНАТ.» будет прерывать плавное течение того, что уже начало перерастать в солидную повесть.

3

В мою историю болезни, она же блокнот для всевозможных записей, вторгались и другие события, которых я никоим образом не мог бы предвидеть. Одним из этих событий стало убийство моего крестного сына Коннора Гилмартина. Об убийстве я узнал от Кристофферсон. Эта женщина будто взяла на себя роль Лахезис, измеряющей нить жизни. Как-то утром она вошла ко мне в кабинет еще до прибытия первого пациента и положила на стол утреннюю газету.

– Плохие новости, – сказала она и вышла.

Новости были и впрямь плохие. Оказалось, что накануне вечером Гил, как мы его всегда звали, пришел домой, направился в спальню жены, где собирался застать ее за работой, как обычно в это время, но у двери его встретил неизвестный, забравшийся в квартиру, ударил тяжелым орудием (судя по всему, какой-то металлической дубинкой) и убил на месте.

Здесь я буду откровенен, хотя может показаться, что эта откровенность не делает мне чести. В тот момент, когда я прочитал эту новость, Пенли впустил ко мне пациента. Крис так не поступила бы, но, видимо, ее не было на месте. И в следующие пятьдесят минут я полностью посвятил себя недомоганиям этого пациента. Если бы я поступил, как принято в романах, то должен был не разговаривать со старым мистером Элсуорси про его артрит, а броситься в квартиру Гилмартинов, чтобы сделать все возможное для Эсме. Но я так не поступил. Я сохранял хладнокровие, и мистер Элсуорси ушел весьма ободренный.

Шок я ощутил позже. Я позвонил, сказал несколько фраз (заведомо совершенно бесполезных), а потом поехал на квартиру, где об Эсме заботилась растерянная молодая женщина, коллега, от которой было больше беспокойства, чем толку. Эсме не нуждалась во внимании медиков: ее уже осмотрел ее собственный врач и дал что-то для успокоения нервов, которые, как мне показалось, были в завидном порядке, учитывая сложившиеся обстоятельства. Я позвонил в полицию и поговорил с врачом, который занимался этим делом, – он оказался моим старым знакомым и поведал мне все медицинские подробности, не очень информативные. Я уверил Эсме, что она может рассчитывать на любую помощь с моей стороны, сказал несколько животворящих слов глупой помощнице и вернулся в клинику. Весь день мне предстояло принимать пациентов, и только вечером, после обычного ужина в клубе, я смог задуматься про Гила.

Он вполне мог быть моим сыном; конечно, я сожалел о его смерти, и это новость меня слегка оглушила, но не буду притворяться, что обезумел от скорби. Я слегка стыдился своей бесчувственности.

Неужели я не горюю как положено? Или горевать положено согласно общественному мнению при определенных несчастьях, но это чувство не всегда является по вызову и именно в нужной форме? Я хочу быть честным, а потому скажу, что, конечно, был мрачен и сожалел о случившемся как полагается, но подлинную скорбь ощутил и в полной мере осознал потерю лишь после того, как побывал на похоронах.

Там я видел Нюэлу и, конечно, Брокки вместе с ней. Мне она показалась прекрасной в своем горе, а Брокки, к моему огорчению, заметно постарел – ведь он выглядит много старше меня, правда же? Я поздоровался с ними, но садиться рядом не стал – это могло бы выглядеть как претензии на то, что моя потеря столь же огромна.

«Голос колоний» организовал Гилу похороны по первому разряду. Эсме устроила целый спектакль, весьма меня огорчивший: когда священник произносил последние слова заупокойной службы, вдова подошла к гробу и благоговейно коснулась его. Театральная и весьма нехристианская выходка, но отсюда не следует, что она была притворством, и я не позволил себе осудить ее. Канадцы, в целом чрезвычайно мрачный народ, как правило, не горюют публично, но те, кто нарушает это правило, могут быть вполне искренни.

Нет, чемпионом по скорби оказался незнакомый мне мужчина, сидевший с коллегами Гила: его шумные рыдания смутили всех. Он был щеголем: когда он выходил из часовни, опираясь на руки двух женщин-коллег, кто-то догнал их и вручил этому человеку красивую трость, видимо забытую им. Он принял ее с видом, который совершенно не вязался с происходящим, – будто ждал, что сейчас его ударят этой тростью, и не сразу схватился за фигурную ручку.

– Поужинаете со мной сегодня? – исхитрился я шепнуть Брокки, когда похороны закончились.

4

Так мы и оказались втроем у меня в клубе «Йорк», знаменитом прибежище задерганных преуспевающих людей, и поужинали в красивом полутемном зале, где ели, приглушенно переговариваясь, еще несколько человек. Я боялся, что беседа не пойдет, но она текла свободно. Мы говорили о похоронах, о том, что на них пришло удивительно много народу, и о том, как тепло вспоминали о Гиле пришедшие. Разумеется, мы поговорили и о музыке, которую Брокки сдержанно одобрил. Поговорили и об отчасти утрированном спектакле, устроенном вдовой, – тут я впервые понял, что Нюэла и Брокки никогда особенно не любили Эсме, но изо всех сил старались принять ее в семью; я не мог не заметить, что, хоть она и поцеловала их обоих – не тепло, а с прохладцей, приличествующей похоронам, – предложения встретиться еще раз не поступило. Они гадали, в каком она финансовом положении. (На этот счет я смог их успокоить: Гил слушался моих советов по поводу инвестиций и Эсме не должна была ни в чем нуждаться.) Они не жаловались, но явно думали о том, что с ними могли бы и посоветоваться насчет устройства похорон (его взял на себя «Голос колоний», и, насколько я знаю, всеми оргвопросами занимался Макуэри). Но наконец предварительная беседа завершилась, и мы перешли к более важным вещам.

– Конечно, теперь перед нами встала проблема, – сказал Брокки. – Как ты догадываешься, мой отец оставил кругленькую сумму. Она все это время росла, потому что мы живем очень просто, но теперь у нас нет наследника. Что нам делать?

– Вы, наверное, захотите как-нибудь помочь Эсме, – сказал я.

– Не то чтобы хотим, но поможем, – поправила Нюэла.

– Но она не будет нашей наследницей в том смысле, в каком был бы Гил. Нет, это совсем не то же самое. Я не успел об этом подумать хорошенько, но прямо сейчас я склоняюсь к тому, чтобы оставить большую сумму Уэверли.

– Но на конкретную цель, лучше всего – на библиотеку, – сказала Нюэла. – Не стоит жертвовать просто на университет или на усмотрение руководства, потому что тогда все деньги захапают ученые и потратят на дорогие игрушки.

– Я удивлен, – сказал я. – Я думал, ты будешь за то, чтобы отдать деньги на медицинские исследования. Ты же врач. Ты меня поражаешь, Нюэла.

– Джон, я знаю нашего брата, исследователей, не хуже тебя. Любая из гигантских отраслей – исследования рака, СПИДа или болезни Альцгеймера – проглотит все наше состояние и даже не оближется. И какая тогда будет от него польза? Практически никакой. А вот библиотека – хорошая библиотека ведет настолько далеко, насколько простирается человеческая мысль. И вообще, с чего это ты так почтительно заговорил о медицинских исследованиях? Ты сам чрезвычайно многого достиг с помощью исключительно собственных мозгов.

– Да, но я не считаю исследования лишними. В наше время научились делать много удивительного.

– Крайне мало по сравнению с затраченными деньгами. Слишком много аппаратов, слишком много администрации и совершенно недостаточно мозгов и интуиции. В науку идет множество людей второго и третьего сорта.

– Мне кажется, ты впадаешь в крайности.

– Да, и хорошо бы в них впадало побольше народу. Давно пора. Эти огромные лаборатории – совсем как монастыри прямо перед тем, как Генрих Восьмой их выпотрошил. Больше гуманизма и меньше науки – вот что нужно медицине. Но гуманистом быть трудно, а наука в значительной части – лишь детская игра с замысловатыми конструкторами.

– На нас смотрят с соседних столов, – сказал Брокки. – Нюэла, потише. Это не твой клуб, и ты можешь испортить Джону репутацию. Будут говорить, что он приводит буйных гостей. Но, Джон, конечно, мы с радостью рассмотрим любые соображения, какие у тебя есть или могут появиться в следующие несколько недель. Мы чувствуем, что у тебя была особая связь с Гилом.

Я навострил уши. Неужели это приглашение поговорить о том, что не шло у меня из головы со дня убийства?

– Да, я согласен. Насколько особая, как ты считаешь?

– Ты был очень добр к нему, когда он учился в школе. Воспитал в нем страсть к театру и литературе. Он всегда говорил о тебе с настоящей любовью. Ты был ему практически дядей.

– Дядей?

– Тебе не нравится это слово?

Так, момент настал.

– Брокки, я до сих пор ни разу не поднимал эту тему, но вам с Нюэлой никогда не приходило в голову, что я мог быть отцом Гила?

Брокки перестал есть крем-брюле и посмотрел мне в глаза. Атмосфера заметно изменилась, и это изменение захватило и Нюэлу, хотя она ни единым мускулом не пошевелила.

– Конечно, я знаю, что вы с Нюэлой любили друг друга до того, как ты ушел на фронт. Если бы события сложились по-другому, может, вы и поженились бы. Но судьба распорядилась иначе. Я вернулся из-за моря гораздо раньше тебя; мы с Нюэлой оба работали в Уэверли и неизбежно встречались; мы горячо полюбили друг друга и поженились. Гил, если позволишь мне минутную сентиментальность, стал свидетельством этой любви. Поэтому, я думаю, маловероятно, чтобы ты был его отцом. Но это глупая формулировка: мы, ученые, вечно все преуменьшаем и прибегаем к оговоркам. Ты просто не мог быть его отцом.

– Я думаю, пора выложить, как говорится, все карты на стол. Ты будешь коньяк с кофе?

– А надо?

– Думаю, да. Я это говорю как врач. Ты не знал, что мы с Нюэлой продолжали встречаться долгие годы уже после того, как вы поженились?

– Я знал, что она часто ездит в Торонто по работе. Ты, конечно, имеешь в виду, что вы вели интрижку?

– Это, пожалуй, самое идиотское выражение из всех возможных.

– Мне сейчас как-то не до выбора выражений. Вот что: если ты думаешь, что я не знал, то сильно меня недооцениваешь. На самом деле Нюэла мне все рассказала, когда я припер ее к стенке.

– Ты уже подозревал?

– Он точно знал, – сказала Нюэла. – Он приставил к нам сыщика.

– Что?!

– Частного детектива по имени… Дорогой, как звали этого ужасного человечка?

– Лучшим из них был червяк по имени Джо Слайтер.

– Боже мой! Брокки, ты устроил слежку за собственной женой и лучшим другом? Как ты мог?

– Ну, если уж на то пошло, как вы могли? Как ты мог наставить рога человеку, которого считаешь своим лучшим другом?

– Но… нанять шпика!

– А что мне оставалось делать? Я же не говорю, что горжусь этим. Но ты прекрасно знаешь: мы все, когда припрет, делаем то, чем потом не гордимся.

– Но это же такое отвратительное недоверие.

– Которое, как часто бывает, оказалось совершенно обоснованным.

– Вы оба ведете себя как дураки, – сказала Нюэла, – и на нас в самом деле начинают оглядываться. Я полагаю, любые признаки жизни в этом склепе – желанное разнообразие. А теперь, Джон, слушай, я расскажу тебе все, как было. Брокки получал от червяка отчеты и как-то вечером припер меня к стенке фактами.

– И при этом буйствовал, орал и скандалил, надо полагать. – Теперь я уже сильно рассердился. – И побил тебя? Поставил фонарь? Это случается, знаешь ли. В подобных ситуациях даже в профессоре английской литературы просыпается троглодит – довольно мелкий, но грубый.

– Разумеется, он меня не бил. А попробовал бы, получил бы сдачи. Как ты прекрасно знаешь, я весьма жилиста. Мы все разумно обсудили.

– Разумно!

– Ну и кто теперь троглодит?

– Джон, ты ничего не знаешь о семейной жизни, – сказал Брокки. – Люди вроде нас так себя не ведут. Я много лет изучал литературу – ты думаешь, я до сих пор не знаю, что женщина может любить одновременно нескольких мужчин? По-разному. Вероятно, с разной силой, если любовь можно измерить количественно. Но Нюэла любила тебя и сочувствовала тебе…

– Жалела меня, говори уж прямо!

– Все мы в том или ином смысле достойны жалости. Тебе, как всему остальному человечеству, придется смириться с тем, что тебя жалеют.

– И что же вышло из этого суперсовременного супружеского обмена признаниями – после того, как ты пролистал корявые, малограмотные отчеты Джо Слайтера?

– Успокойся. Джо писал очень просто и на достойном уровне. Никакого злорадства. Никакой жалости к рогоносцу. Только даты, время и факты. Мы достали бутылку рома и поговорили – долго и с любовью.

– И к чему пришли?

Ответила Нюэла:

– В конце концов я признала, что была самую капельку не права, а Брокки признал, что с его стороны было не очень хорошо…

– …но совершенно оправданно, – влез Брокки.

– …приставить к нам «хвост» и получить информацию именно таким путем. Говоря попросту, типичный для среднего класса адюльтер был покаран типичным для среднего класса образом, и весьма разумным, для среднего класса. Но потом мы перешли к фактам. Я призналась Брокки, что до сих пор где-то влюблена в тебя, хоть и думаю, что на самом деле все это время любила остроумного молодого идеалиста, которым ты был, а не преуспевающего ироничного мужчину зрелых лет, каким ты стал. И еще я по-настоящему влюблена в замечательного Брокки, с которым живу в такой счастливой близости. Принимая во внимание, конечно, что роса моей юности тоже порядком подсохла и к тому же работа гинеколога несколько меняет отношение к сексу в целом.

– Значит, зоркий гинеколог уверен, что Гил не был моим сыном?

– Да.

– Я никогда не видел, чтобы ты принимала меры предосторожности.

– Я это делала не так очевидно, как ты, когда об этом вспоминал, что случалось далеко не всегда. Когда ты натягивал презерватив, а потом снимал, довольный, что так хорошо его наполнил. Осел ты тщеславный.

Воцарилось молчание, и наконец Нюэла его нарушила:

– Не принимай это так близко к сердцу, Джон. Никто из нас не проявил особого благородства. Мы всего лишь люди. Но я думаю, нам и упрекать себя особенно не в чем.

– Извини. Мне просто нечего сказать. За последние несколько минут я потерял великую любовь своей жизни, а также единственное подобие сына, на какое мог надеяться. К такому не сразу привыкаешь.

– Ну-ну, давайте не будем разводить дешевую драму, – сказал Брокки. – Ты вовсе не потерял великую любовь своей жизни. Она до сих пор там, где жила много лет, – у тебя в памяти. Что же до потери сына, ты был бы говенным отцом, зато из тебя вышел отличный воскресный дядюшка, тебе достались лучшие минуты в обществе Гила, и при этом ты пропустил подростковый бунт и прочие обычные неприятности, с которыми приходилось справляться мне. В этом твоем клубе, случайно, не подают по-настоящему хороший ром, а?

– Уверен, что подают. Это как раз такой клуб. Сейчас я раздобуду у них бутылку, и мы сможем удалиться ко мне на квартиру.

Так мы и сделали, и отлично провели вечер, разобрав новое положение, в котором оказались, одобрили его и укрепили старую дружбу.

Странное дело: о Гиле мы говорили очень мало. Но это были самые настоящие поминки по нему.

5

С художественной точки зрения мои отношения с Нюэлой закончились совершенно неправильно. Начинались они как страстная любовь, и те студенческие годы, те часы в отеле «Форд» были для меня прекрасней всего, что можно найти в литературе или искусстве. Когда наша любовь продолжалась несколько лет после замужества Нюэлы, она пьянила меня не хуже, чем обман короля Артура его лучшим другом Ланселотом Озерным. Долг уступил страсти. Но развязка! Брокки что-то подозревает; вместо того чтобы поговорить со мной как мужчина с мужчиной, он нанимает сыщика; ссора на пониженных тонах в обеденной зале клуба «Йорк»; веселье на троих у меня в кабинете, все целуются со всеми и смиряются с тем, что по всем правилам искусства совершенно неприемлемо. Рука старости, злобной воровки, набрасывает погребальный покров на романтику юности, и я невольно увидел свою милую Нюэлу жилистым гинекологом с нитями седины в ирландских черных волосах. Увидел я и Брокки в благородной мантии учености – мужем, который разобрался с интрижкой жены довольно банальным способом и не проявил гнева. Поскольку Нюэла сказала, а Брокки согласился – так, словно она изрекла неопровержимую истину, – мне пришлось поверить, что женщина может совершенно искренне любить двоих одновременно. И что хуже всего, я увидел себя – не Ланселотом Озерным, ненавистным самому себе прелюбодеем, и решительно не шпрехшталмейстером, красующимся посреди арены, но проходной репризой в жизни двух людей, которых любил больше всего на свете.

С художественной точки зрения, наверное, мне положено было застрелиться, оставив записку: «Всех прощаю». Но меня совершенно не тянуло на самоубийство, и я наконец частично опознал в себе Тома Сойера, который требует, чтобы все происходило, как в романе, и осложняет простейшие дела нелепой подростковой книжной чепухой.

«Частично» – это слово очень важно. Романтичный безумец и глуповатый подросток – это отнюдь не вся личность доктора Халлы, который так успешно распускает и вновь ткет жизни других людей. Интересно, как часто это бывает? Поднеси Мудреца поближе к свету, и увидишь, что он одновременно и Дурак. В том, что мы знаем о жизни великих философов, можно найти более чем достаточно подтверждений.

6

АНАТ. В какой степени мы должны, взрослея, пересматривать свои взгляды на ту смесь сексуального влечения, эльфийских чар, простой похоти и одиночества, которую называем любовью? Ибо бессмысленно притворяться, что любовь не меняется с годами, если не успела умереть за эти годы. В прозе и поэзии об этом говорится мало.

У меня нет молодых пациентов. Хвори, которые я способен лечить, – достояние среднего и преклонного возраста. У молодых другие потребности. Но я много слышу о молодежи и читаю то, что молодые пишут сами о себе. Для них любовь – насколько мне известно, это слово еще не полностью вышло из оборота – потеряла практически всякое очарование, потому что телесное единение стало намного доступней. (Хотя, вероятно, все же не так доступно, как можно подумать, читая современную литературу.) Как знает любой ребенок, который нетерпеливо ждал рождественского ужина, околачиваться вокруг стола, вдыхать ароматы, доносящиеся из кухни, и нагуливать аппетит – гораздо большее наслаждение, чем собственно поглощать пищу. Подлинное удовлетворение аппетита дается только гурманам, а гурманы отнюдь не набивают желудок до отказа при каждой возможности. Итак, в наше время любовь частично – не полностью – утратила свою магию, чрезмерно упростившись. Но конечно, похоть и одиночество никуда не делись. И сексуальное влечение, хоть и облачилось в новые одежды (или вытащило старые из чулана), ничуть не ослабело.

Но так было не всегда.

До недавнего времени большинство популярных литературных произведений кончалось у алтаря. Во время наших прапрадедов литература чрезвычайно редко заглядывала в брачную постель. Но о! – мы бы любую цену заплатили, только бы узнать, что произошло, когда мистер Рочестер в прекрасной льняной ночной рубахе с рюшами задрал хлопчатобумажную ночную сорочку миссис Р. номер два (урожденной Джейн Эйр) и занялся делом, которое для нее было, несомненно, чем-то новым и странным.

Странным на практике. Вероятно, отчасти знакомым по фантазиям и по наблюдениям повседневной жизни. Живя так, как жила Джейн, невозможно сохранять полное неведение относительно секса. Это верно и в отношении Шарлотты Бронте, единственной родительницы Джейн. И Шарлотта, и Джейн жили в деревне в век конской тяги, а лошади – создания нескромные. Да и беспутный Бренуэлл Бронте наверняка хотя бы иногда проговаривался о своих похождениях так, что слышали и сестры. Братья воротят с корню добродетель. Одна из этих сестер, героическая Эмили, во всяком случае должна была знать, что к чему, и хотя бы догадываться, что именно так тянет Хитклифа к Кэти, возлюбленной его юности: дочь преподобного Патрика Бронте не могла не знать о существовании подросткового секса – наверняка приход ее отца изобиловал примерами.

Без всякого сомнения, Джейн Эйр в первую брачную ночь легла в постель девственницей, но не дурой.

А героини Джейн Остин? Бойкая девушка вроде Элизабет Беннет не могла не набраться хоть каких-то познаний до замужества с Дарси. В ней сочетались типичные для шекспировских героинь скромность и веселый ум, а скромность совершенно не мешает понимать, что движет миром. Героини Джейн Остин с точностью до толщины волоска знали, где проходит граница между весельем и обыкновенной распущенностью.

Чистота, проистекающая из невежества, перерастает в обычную глупость, когда возраст младенческой невинности прошел. А ведь Джейн никто никогда не обвинял в том, что она ценит глупость. Но позже в том же XIX веке случилось и это, ибо нет такой отвратительной нелепости, которую человеческое общество рано или поздно не возведет в доктрину и не начнет защищать всеми орудиями из арсенала общественного идиотизма.

Еще совсем недавно заурядная литература насаждала идею, что подлинно добродетельная девица должна быть не просто невинна, но глуповата, хотя это совершенно разные вещи. Возможно, Эмилия Седли и глуповата, а вот Бекки Шарп – точно нет. Разве Бекки, воспитанная в таких условиях, могла остаться в неведении? Но Теккерей писал незаурядную литературу.

Даже дети в великих книгах не могут быть так невежественны в области секса, как может показаться при беглом чтении. Умница Мейзи из романа Генри Джеймса многое знала, о чем сообщает нам писатель, и, без сомнения, в том числе многое о половой жизни старших, и автор знал, что она знала, но из соображений приличия не мог рассказать об этом читателям.

Конечно, я, начитанный доктор Халла, знаю подобные вещи, но лишь сейчас полностью осмыслил пережитое и сделал выводы; я осознал, что любовь в литературе и любовь в жизни – одно и что умный читатель должен привносить свой собственный опыт, дополняя при чтении опыт героев романа. Романтика, настоящая любовь и обычная телесная похоть – это все части одного и того же сливового пудинга, а пудинг не исчерпывается дивным ароматом, который испускает. Чтобы доказать существование пудинга, его нужно съесть, и, лишь проглотив несколько кусочков, мы начинаем понимать, что он существует. Если книга не выдерживает этого испытания, насколько она хороша?

7

Не смерть Гила, но ее последствия заставили меня пересмотреть свою связь с Нюэлой и понять: ирландская чаровница моей молодости и жилистая гинекологиня средних лет (буду джентльменом; на самом деле она всего на три или четыре года моложе меня) – два разных человека, а я уже давно вошел в возраст, который в популярных журналах называют «молодостью старости». Если мир когда и узнает о моей беде, сочувствия ждать не приходится. Мир (в лице тех, кто дает советы по подобным вопросам в газетных колонках), без сомнения, посоветует мне искать новую партнершу – вероятно, с помощью той же газеты, по объявлениям типа: «Молодая энергичная дама 45 лет ищет настоящего мужчину, любящего оперу, ужины при свечах, прогулки в лесу, бейсбол и ловлю рыбы на мушку, для крепкой дружбы и кто знает чего еще». Я и не заметил, как отношение общества к сексу радикально (хотя, кажется, и неглубоко) изменилось. Однополая любовь, что когда-то была вынуждена о себе молчать[92], теперь никак не может заткнуться. Слова, которые я мальчиком читал на заборе, теперь каждый день попадаются в газетах и никого не удивляют. Вероятно, это отход от узколобого пуританства и глупой претензии на деликатность в журналистике, где невозможна никакая деликатность и редко встретишь даже простую человеческую порядочность. Однако я до сих пор вздрагиваю, встречая глагол «трахаться» в напечатанном виде или слыша его из уст женщины, молодой или старой; но я научился это скрывать. Для меня это слово обозначает чисто физическое совокупление, как при изнасиловании или сексе за деньги со скучающей наемной партнершей. Другого слова нет, если не считать откровенной непристойности и холодных медицинских терминов, но для меня слову «трахаться» всегда будет недоставать эльфийских чар, без которых взаимная игра полов превращается в столкновение мяса с мясом – так себе еда.

Однако от погружения в старческую немощь меня спасали пациенты. Многие из них принадлежали к типу, который Макуэри окрестил «апоретики Халлы». Этим красивым словом он называл тех из моих больных, кто чрезвычайно искусно выдвигал возражения и сомнения по поводу практически всего, могущего им как-то помочь. Если я выписывал лекарство, они заявляли, что оно недостаточно сильнодействующее, или, наоборот, действует слишком сильно, или провоцирует новые, пугающие побочные симптомы. Если я предполагал, что пациентам может быть полезно почитать, сходить на концерт, послушать музыку на домашней системе или воспользоваться новым технологическим чудом, позволяющим смотреть кино у себя дома на собственном телевизоре, эти люди обязательно заявляли, что от чтения у них «садится зрение», или им «не под силу» поход в концертный зал, или музыка «беспокоит домашних». Что же до предложения посмотреть кино дома, тут находились отговорки еще более затейливые. Им слишком больно смотреть фильмы своей молодости (или фильмы, снятые, когда они были моложе, чем сейчас), ведь те напоминают о прошлом. После Холокоста подобные глупости кажутся невыносимо мелкими. Или фильмы нелепы из-за дурацкой моды тех времен, даже не верится, что когда-то люди так одевались. Или фильм не годится для просмотра, потому что персонажи слишком много пьют, или курят, или равнодушны к нарастающей «красной угрозе», или еще что-нибудь. И конечно, братья Маркс уже никого не веселят, и моя апоретичка не сможет выдавить из себя смешок даже под угрозой расстрела.

Означает ли это, что я перестал предлагать или что мои предложения были бесполезны? Ничуть. «Какой вы счастливчик, доктор, что не утратили радость жизни. Такое несчастное создание, как я, может вам только завидовать. Нет, фильмы не помогли, и мне пришлось вернуть этот аппарат в магазин. Но я должна сказать, доктор: что мне на самом деле помогает, так это беседа с вами. Вы обладаете, как замечательно выразился кто-то, заразительным душевным здоровьем. А это великий дар».

«Дар»! Для этих несчастных я был чудом благополучия. Им и в голову не приходило, что и у меня свои заботы, разочарования, боли и болячки, ибо прерогативой на все это обладали только они. Я выглядел благополучным, поскольку того требовала моя профессия.

Слава богу, не все мои пациенты принадлежали к этой группе, иначе я бы сошел с ума. Но большинство среди них составляли люди с заразительным душевным нездоровьем – их страдания перекидывались на несчастных жен, мужей, незамужних дочерей, иждивенцев и вообще всех, кто не мог или не хотел сбежать. Я уверен, что немного помог этим страдальцам и тем отработал свой гонорар, ибо находиться в их обществе было тяжело, и если бы я не умел держать лицо как профессионал, я бы смеялся над ними или проклинал их, ибо они, бедняги, обременяли собою мир.

Время от времени попадалось что-нибудь новенькое, например «фермерское легкое», диагностированное мною у сертифицированного бухгалтера, слишком увлеченного садоводством на своем наделе городской земли. Это был явный случай экзогенного аллергического альвеолита, но я раскопал причину (и немало гордился этим). Бухгалтер последовал моему совету, перестал увлекаться компостированием и быстро выздоровел, после чего начал прославлять меня как чудотворца.

Но случались в моей практике часы, когда я жаждал обрести пациентов поинтереснее. Я читал и перечитывал «Легенду о Сан-Микеле» Акселя Мунте и мечтал, чтобы и меня звали лечить коронованных особ, светских львиц и знаменитых художников. Правда, среди моих пациентов было несколько миллионеров, но неинтересных – не великих пиратов и акул финансового мира, а всего лишь трудолюбивых юристов и промышленников; и у каждого была своя унылая история о том, как он скромно начинал и как теперь поднялся до – по моему мнению – весьма скромного интеллектуального и духовного уровня. Я хотел жить интереснее. Я знал, что я врач не хуже Мунте, что я смотрю на медицину в том же гуманистическом разрезе, но интересные пациенты мне не попадались. Я был обречен слушать то, что Вордсворт называл «печальной людской мелодией», слишком часто вырождающейся в нытье. Я был богат, поскольку полученное мною солидное наследство выросло благодаря разумным инвестициям, и к тому же, должен признаться, я немало брал с пациентов за свои услуги. Тогдашняя система здравоохранения допускала так называемую наценку, позволяя врачам брать за прием пациентов чуть больше предельной почасовой ставки, признаваемой государством. Я безжалостно накручивал цену, и мне казалось, что чем внимательнее я к пациентам, тем больше мои апоретики и несчастные страдальцы готовы платить за мое внимание.

Цинично. Непростительно. Нарушение профессиональной этики. Мои родители не одобрили бы. Англокатоличество, которое я принял (с существенными оговорками), не одобрило бы. Но разве я не отрабатывал свою ставку? Разве не раздавал щедро свое заразительное душевное здоровье тем, кто его так жаждал? Разве я не (пользуясь новомодным словечком) харизматичен? Что же до наценки, разве не предостерегал Зигмунд Фрейд психотерапевтов – не стоит устанавливать слишком низкие цены на свои услуги, ибо что дается дешево, то и не ценится дорого?

Но о! – как я жаждал увидеть у себя на приеме коронованную особу или хворую светскую красавицу!

8

– Мисс Тодхантер просила ее принять.

– Удивительно. Неслыханное дело.

– Я знаю. Если они вообще ходят к врачу, то к доктору Дюмулену.

– А по поводу чего, вы знаете?

– Да.

– И?

– Лучше сами послушайте. Я записала ее на пять часов. Последней на сегодня.

Когда Чипс вошла ко мне в консультационную, я понял, что ей очень не по себе, и это уже было странно. Я дал ей поговорить о погоде – какая роскошная осень, – пока она готовилась мне открыться.

– Я не из-за себя пришла, доктор. Из-за Эмили. Мне бы хотелось, доктор, чтобы вы на нее посмотрели.

– Отчего так официально? Мы же старые друзья.

– Я знаю, но я пришла к тебе как к специалисту, а мы никогда не консультировались с тобой как со специалистом. Для нас, бедных художников, ты слишком дорого берешь.

– Насколько мне известно, вы ходите к доктору Дюмулену. Если вы собираетесь и дальше к нему ходить, я должен быть очень осторожен. Нельзя отбивать чужих пациентов. Старый профессиональный принцип. Но если вам нужно мнение другого врача…

– Именно это мне и нужно. Я пришла к тебе, потому что ты чародей. Мне кажется, ее лечат совсем не так, как надо.

– А как ее лечат сейчас?

– Дюмулен твердит, что это депрессия. С ней стало ужасно трудно жить. Я не имею в виду ее обычный характер – как у всех художников. Она откусывает мне голову за малейшую мелочь и постоянно куксится.

– Я полагаю, к Дюмулену она пошла не с этим?

– Нет. Утомляемость. Нет сил. Быстро устает.

– Понятно. Аппетит?

– Капризна. Не притрагивается к тому, что раньше любила. Ты понимаешь, Джон, это на нее не похоже. Раньше, если у нее не было аппетита, я ее уговаривала, и она ела, чтобы сделать мне приятное. Теперь, если я начинаю ее уговаривать, она злится и говорит, чтобы я не командовала. Я знаю, что она худеет.

– Сон?

– Плохой. Часто читает по ночам.

– Вы спите в одной кровати?

– Да, и так всегда было. Поэтому я знаю. И дело не только в чтении. Она рыдает. А если я пытаюсь ее утешить, она впадает в истерику и кричит, чтобы я не шпионила за ней все время.

– Что-нибудь еще? Например, какие-нибудь необычные запахи?

– Да. У нее часто бывают газы. То, что в Квебеке называют «иезуитский пердеж» – без звука. Но конечно, я замечаю. Она этого очень стыдится, но контролировать не может.

– Это немного личный вопрос, но как у нее с либидо?

– В смысле?..

– Сексуальное влечение?

– О, это давно в прошлом. С менопаузой как отрезало. Может, так не должно быть, но так было. А ты и вправду любопытный старикашка.

– Профессия такая. А что предполагает Дюмулен?

– О, он дает ей угольные таблетки от газов. Но на самом деле рекомендует куда-нибудь поехать. Он считает, что морское путешествие поможет. Но ты же знаешь, что это значит в наши дни – идиотский круиз с выжившими из ума пенсионерами. Наверное, можно поплыть на грузовом судне. Но в любом случае не получится. Она и слышать об этом не желает. Говорит, что должна сидеть дома и работать.

– А как идет работа?

– Почти никак. Она до сих пор возится с головой банкира, которую начала три месяца назад. Лепит забавные рожицы на глиняной модели, а потом разражается слезами. Странное дело, Джон. Что ты скажешь?

– Что же я могу сказать, не видя пациента? А Эмили не может ко мне прийти?

– Исключено. Когда я это предложила, она взвилась и заявила, что ее скорее черти поберут. Это одна из странностей: она безо всякой причины ополчается на людей. Когда-то она звала тебя Чародеем, а теперь невзлюбила. Раньше вы были в довольно хороших отношениях.

– Но никогда в по-настоящему хороших. Не так, как мы с тобой. Ну, Чипс, ты поняла, как обстоит дело. Чтобы сказать что-нибудь осмысленное, я должен сначала ее увидеть.

– Но ты же можешь сказать вообще хоть что-нибудь? Признаюсь честно, я в отчаянии.

– По твоим словам, я не могу предложить ничего лучше средневекового диагноза. Похоже, Эмили страдает черножелчием.

– Это еще что за чертовня?

– Если телом действительно управляют четыре главных гумора, или жидкости, – я говорю «если», – то от избытка крови получаются сангвиники, мокроты – флегматики, желтой желчи – холерики, а черной желчи – меланхолики. Гуморы следует держать в равновесии; если один из них начинает преобладать, он выбирает болезнь и проявляется в виде ее. Так считал Гален, а он отнюдь не был глуп. Гален сказал бы, что у Эмили преобладает черная желчь, вызывающая меланхолию, а также повышенное содержание желтой желчи, отчего она стала раздражительна и сварлива. Если сделать гигантский прыжок от Галена к современной психиатрии, я бы назвал состояние Эмили запущенным отрицанием. Жизнь для нее потеряла всякий вкус. Если нужен красивый термин, это можно назвать ангедонией.

– Так что мне делать?

– Если бы я знал! Но пока Эмили не окажется у меня на столе…

– Да, и пока ты не понюхаешь ее какашки и не положишь голову ей на животик, и всякая такая чепуха… Да, да, да, я тебе еще раз говорю, что это не пойдет. Ну что ж, извини, что отняла у тебя время. Пришли мне счет.

– Чипс, ты делаешь мне больно. Какой счет? Мы, врачи, лечим членов семьи бесплатно. Разве мы не семья после стольких лет?

– Я сама не знаю, что говорю, так беспокоюсь. Да, наверное. Спасибо, и я понимаю твою точку зрения. Но это безнадежно.

– Для нас, прихожан Святого Айдана, безнадежных дел нет.

Когда я провожал ее к выходу, она запнулась и вопросительно взглянула на прекрасную репродукцию картины Вирца с женщиной и Смертью, висящую у меня в приемной. Она вздрогнула.

– Почему ты не выкинешь эту ужасную штуку? – спросила она на пороге.

То был один из «моментов истины», и мы оба это понимали.

9

АНАТ. Качество жизни нельзя оценить полностью, не узнав хотя бы что-нибудь о дефекаторных привычках пациента. Именно поэтому доктора тактично расспрашивают о работе кишечника, поэтому же пациентов-мужчин подвергают ужасному осмотру простаты, при котором доктор засовывает палец на всю глубину.

Конечно, для «Анатомии беллетристики» я бы чего только не отдал за возможность пощекотать простату мистеру Пиквику. Узнать, как действовал кишечник у мисс Хэвишем, которая целый день сидела в инвалидном кресле. Кишечный стаз коренным образом действует на личность.

Диккенс предоставляет широчайшее поле для догадок в плане моей книги. Все эти отбросы общества, живущие на улицах и ночующие в «Одиноком Томе», – где они испражнялись, когда возникала такая потребность? Надо полагать, в проулках, на задворках. А те, кто совершал долгие путешествия дилижансом, – ведь они каждый раз, пока возница менял лошадей, бежали в конюшню, к типичному наклонному желобу со стоком в яму, чтобы помочиться? Несомненно, особенно если учесть, сколько они пили: пинта хереса – вина, сильно крепленного добавкой бренди, – шла только так, чтобы освежиться. Неудивительно, что свирепствовали болезни. А путешествующие дамы, что же делали они? В литературе нет ни намека, но надо полагать, просили у хозяйки постоялого двора воспользоваться комнатой, куда могли удалиться с горшком. А куда потом девалось содержимое горшка? Разумеется, его выносила горничная; то была существенная часть ее работы.

Если вдуматься, классовая система Европы и Америки вплоть до XX века стояла на разделении между теми, кто постоянно имел дело с нечистотами, и теми, кому этого делать не приходилось. Лица благородного происхождения даже в самых тяжелых превратностях судьбы до такого решительно не опускались. Поэтому те, кто опорожнял, чистил и прожаривал на солнце стульчаки и горшки, по этой самой причине не могли претендовать на благородство. Леди и джентльмены, даже самые снисходительные, здесь проводили черту. Именно поэтому, когда Том Джонс обрюхатил горничную, в этом не увидели ничего особенного, а вот любое покушение на добродетель дамы было тяжким проступком.

Этот принцип порой доходил до абсурда, воплощенного Свифтом в его знаменитом – когда-то считавшемся совершенно непристойным – стихотворении о том, как любовник прокрадывается в спальню возлюбленной. Он упивается видом баночек с помадой, духами и лентами, но потом видит у кровати хорошенький стульчик, открывает дверцу и обнаруживает, что это стульчак! Он выбегает из комнаты в отчаянии, с криками: «Селия! Селия! Селия срет!» Так ему и надо. Горничная Селии могла бы порассказать про свою хозяйку всякого – и эти рассказы оскорбили бы нежные чувства влюбленного, зато придали бы ей человечность, в которой влюбленный ей отказывал.

Граница между хозяйкой и горничной. Даже у миссис Микобер, дошедшей до крайней бедности из-за злоключений своего любимого Уилкинса, есть кому опорожнять горшки: этим занимается несчастная сирота, служащая у Микоберов за жилье и еду – вероятно, скудную. Сирота, почти наверняка незаконнорожденная, происходила из работного дома и, таким образом, практически не заслуживала звания человека. Так, кто-то, чтобы горшки выносить. А миссис Микобер должна была иметь прислугу, иначе все ее претензии на благородство улетучились бы.

Имеет ли эта тема какое-то отношение к черной тени, нависшей над «Домом пастора»? Да. Будь у меня возможность посмотреть на Эмили и, может быть, провести анализ двух-трех образцов ее стула, я бы, возможно, нашел подтверждение тому, о чем уже догадался, и тому, чего, видимо, боялась Чипс.

10

Профессиональный этикет не позволял мне вмешиваться в лечение Эмили Рейвен-Харт (как бы я ни подозревал ошибочность диагноза Дюмулена). Но это не мешало мне втайне наблюдать за Эмили. Я часто выглядывал из окна своей консультационной на внутренний двор, ограниченный с одной стороны садом «Дома пастора», а с другой – задней стеной храма Святого Айдана. Мои строения утратили практически всякое сходство с конюшней (если не считать красивого барельефа с лошадиными головами над входом); они красиво смотрелись и содержались в порядке. Слушая своих пациентов, я часто бросал взгляд в окно, поскольку пациенты говорили свободней, если я не смотрел прямо на них. Я знал, что от взгляда в упор человеку бывает не по себе.

Из окна я непременно видел нескольких «божьих людей», болтающихся у входа в крипту церкви, где каноник Картер обустроил для них прибежище. «Криптой» теперь пышно именовался старый захламленный церковный подвал; там установили столы и скамьи и оборудовали кухню, где сердобольные приходские дамы и несколько пенсионеров-мужчин кормили всех пришедших горячим завтраком. Но тем, кто не ел, было там неудобно, и они завели привычку околачиваться во внутреннем дворе. Самые смелые заходили в церковь и целый день спали на деревянных скамьях, покрытых тонкими подушечками, – подальше от алтаря и поближе к каменной чаше со святой водой. Мне не нравилось, что мой внутренний двор служит местом сборища лиц без определенного места жительства. Но я мог что-либо изменить, лишь устроив скандал и подставившись под обвинение в недостатке любви к ближнему. Кое-кому из моих более робких пациентов было неприятно проталкиваться через эту толпу, которая не стеснялась клянчить у них подаяние. Но мой дворник, который не сочувствовал этим, как он их называл, оборванцам, выживал их со двора как мог – то шуровал метлой у них под ногами, то, гораздо действенней, просил помочь ему что-нибудь перенести или убрать.

Эта несколько средневекового вида компания, безусловно, оживляла наш внутренний двор, но мы с Дамами предпочли бы обойтись без нее. Чипс держалась с божьими людьми подчеркнуто враждебно, когда они бродили как хотели по ее саду и время от времени мочились на прилегающем кладбище.

Из моего окна было хорошо видно, что делается у Дам. Самое меньшее раз в день Эмили выходила подышать воздухом в саду или по какому-нибудь делу. Случайному наблюдателю она показалась бы все той же – красивой женщиной, явной аристократкой, но я заметил, что она теперь ходит медленнее и – особенно если смотреть сзади – как-то обвисла, что на нее было совершенно не похоже. Я под надуманным предлогом зашел в дом – гостей тут теперь не привечали. Эмили отсутствовала телом, но присутствовала духом – для моего чувствительного диагностического орудия. Я уверен, что не ошибался, когда улавливал время от времени запах, знакомый каждому врачу, хотя некоторые и предпочитают его игнорировать. Дух «Дома пастора» существенно изменился.

Теперь я дважды в неделю ложился на стол к Кристофферсон, и она выискивала у меня в теле негнущиеся, больные и напряженные места. Она была виртуозной массажисткой и пользовалась старинной техникой шведского массажа; по временам ощущения были такие, словно меня больно избивают, но действовала эта процедура освежающе. Уход за телом развязывает язык.

Я спросил, что она думает о происходящем в «Доме пастора».

– Я никогда не понимала до конца этих англичанок. Конечно, понятно, что там творится; такое можно увидеть повсюду, и нынче об этом открыто говорят. Но в годы их молодости этого явления еще не понимали, и они всегда держались так, словно стоят спина к спине против всего мира. Не то чтобы враждебные, но готовые к обороне. А теперь вражда заползла внутрь. Впервые за все годы, что я их знаю, они не ладят.

– Они все еще спят в одной кровати.

– Да, но времена игр прошли. Сейчас они в стадии грелок и фланелевых ночнушек. Быт практически задушил романтику.

– Вы думаете, они были когда-нибудь физически очень близки?

– Я уверена, что да. Почему же нет? Такие люди могут очень приятно проводить время вместе, а эти двое – художницы с богатой фантазией.

– Куннилингус, я полагаю?

– О да, и анилингус, надо думать. Мне рассказывали, это очень весело, если научиться.

– Крис, я от вас сильно отстаю. Но вы думаете, у них все это в прошлом?

К моему полнейшему изумлению, Кристофферсон разразилась песней:

Все проходит

В этом мире;

Все появляется

И исчезает.

Но скорбь в моем сердце, любимый,

Никогда не пройдет. —

Это старая датская песня, мы ее пели, когда я была девочкой. По-английски она не так хорошо звучит, но основную идею вы уловили. Я делаю вам больно?

– Да, но это благотворная боль. Так вы думаете, в «Доме пастора» настало время для скорби? Согласен. Мисс Тодхантер очень беспокоится.

– И правильно. Конечно, вы знаете, что происходит.

– Думаю, что знаю.

– Конечно знаете. И я тоже знаю.

– Но я бессилен.

– Профессиональный этикет? Доктор Дюмулен обладает крепким здоровьем; он думает, что любой больной нуждается только в тонизирующем средстве и ободряющих словах. Лечение, применяемое врачом, всегда до определенной степени отражает его личность. Но Дюмулен гордится тем, что ему хватает на пациента двенадцати минут. И иногда пропускает то, что заметил бы менее торопливый врач.

– Но не могу же я вломиться в «Дом пастора» и сказать: «Мне кажется, у Эмили рак, и я должен ее осмотреть, не теряя ни минуты».

– Нет, не можете. Профессиональный этикет.

– Который может очень быстро превратиться в прикрытие для глупости.

– Доктор, против судьбы не пойдешь. Вы же сами написали это у себя в приемной. Ананке. У Эмили Рейвен-Харт очень сильный характер, несмотря на всю ее жантильность и бледность; и если она возненавидела свою жизнь, можно только предоставить ей идти своим путем.

– Склониться перед судьбой, как говорят шотландцы.

– Ананке. Вы поместили ее превыше мудрости и медицины – там ей и место. Так что, доктор, примите собственное лекарство. Я делаю вам больно?

– Да. Но это помогает.

11

Хорошо Кристофферсон советовать мне воспользоваться собственным лекарством; но я, как человек, воспитанный в традициях современной Канады, где принято совать нос в чужие дела и всячески причинять пользу, не мог совершенно не вмешиваться в дела моих соседей. Под каким-то предлогом я заглянул в «Дом пастора».

Эмили была дома.

– Что вам нужно? – спросила она – грубо, как мне показалось.

– Просто зашел по-соседски. Может быть, выпить чашку чаю. Посмотреть, как вы поживаете.

– Я поживаю замечательно, спасибо. А Чипс никогда не болеет, как вы прекрасно знаете.

– Рад слышать. Но с тех пор как вы прекратили свои воскресенья, я вас почти не вижу.

– Эти воскресенья стали ужасно утомлять. Столько тяжелой работы – и все попусту.

– О, не говорите так. У вас был салон. Убежище и отдохновение духа для интереснейших людей города, его артистической публики то есть.

– Но они изменились. Или поблекли так, что не узнать. Мошелеса теперь даже не берут в симфонический оркестр.

– О, это несправедливо. Мошелес и не хочет в симфонический оркестр. Он создан для квартета – более квартетных музыкантов не бывало на свете. К тому же он уже слишком стар для того, чтобы крутить жернова в симфоническом.

– К счастью для симфонического. Нил Гау тоже вышел в тираж. Конечно, он теперь сэр Нил, но все равно. А из новых мы ни с кем не знакомы. Сейчас вперед вырвалась опера, а мы ничего не знаем про оперу. И оперные артисты, я уверена, тоже не захотят с нами знаться. Те дни в прошлом.

– Но то были славные дни. Тогда что-то зарождалось. Искусство цвело, как никогда раньше в истории этого города. В нем было определенное Gemütlichkeit[93], ныне исчезнувшее. И ваши воскресенья вносили огромный вклад в эту замечательную атмосферу.

– А вы романтик. Вы и впрямь верите, что богемная жизнь – составная часть искусства.

– Наверное, да. Но она уступила чему-то вроде сухой респектабельности артистов. Например, вы слышали про Джимми Скримджера и Китти? Сколько я их помню, они жили в вопиющем грехе, поскольку много лет назад Джимми бежал из Шотландии, прыгнув на борт только что отчалившего корабля и оставив на берегу бешено визжащую жену-алкоголичку. Об этом все знали и все одобряли. Но несколько месяцев назад Китти столкнулась с кем-то из моих знакомых и провозгласила: «Как вы думаете, что случилось? Она померла!» Оказалось, что миссис Скримджер наконец испустила дух в каком-то приюте для пьяниц в Данди и Китти с Джимми теперь сожительствуют респектабельно! Именно это случилось и с музыкой, и вообще с искусством в Торонто: респектабельность опустилась на город в виде тучи разных комитетов по искусству и фондов, и хотя в целом ситуация стала лучше, во всяком случае с театром, эльфийские чары греха и новизны в основном рассеялись. Мы превратились в типичный американский город: к нам заезжают гастролирующие звезды, нас используют как ступеньку в более престижный оркестр дирижеры-летуны, и ваши воскресенья сменились президентскими советами, дамскими комитетами и прочими атрибутами современной артистической движухи.

– Прогресс не остановить.

– Вы хотите сказать, что ход времени не остановить. Не сказал бы, что я целиком и полностью верю в прогресс. Цивилизации прошлого неплохо справлялись, используя некие эквиваленты ваших воскресений. Любовь к искусству и покровительство искусства – надо полагать, я об этом говорю. Но я неучтив. Музыка – это еще не все искусство. Как продвигается ваша работа?

– Вы имеете в виду мой конвейер по производству бронзовых подобий разных ничтожеств для конференц-залов? Или вы вспомнили славные дни, когда я работала скульптором по маслу?

Именно в этот момент появилась Чипс с чайным подносом.

– Милая Эм немножко приуныла, но, если правду сказать, дела у нее идут просто отлично.

– О да, у меня целый список президентов и председателей на очереди, если ты об этом.

– Милая, я все время тебе напоминаю, что великие художники эпохи Возрождения тоже изображали президентов и председателей в огромном количестве, только тогда они назывались папами и князьями.

– Да, но у пап и князей был стиль и часто – благородное безобразие. Всякие шишки и крючковатые носы. А у этих банкиров и брокеров нет ни стиля, ни лица. В этой проклятой стране вообще ни у кого нет лиц!

– Нет, зато они исправно платят, чего нельзя было сказать о папах и князьях. Забудь про шишки и крючковатые носы и радуйся прекрасным деньгам.

Они продолжали препираться чрезвычайно нелепо, и я вспомнил о своей собственной тяге к коронованным особам и светским красавицам. Наконец Эмили не вынесла рассудительности, которую Чипс, не удержавшись от соблазна, стала ей внушать.

– Ради бога, заткнись! – закричала Эмили и выбежала с рыданиями.

– Бедняжка, она чуточку приуныла, – сказала Чипс. И тоже разрыдалась, а она, в отличие от Эмили, не умела плакать красиво. – О боже, как бы мне хотелось привести ее к тебе!

Я понял, что пора уходить, и ушел. Но когда я уже был на пороге, Чипс спросила мне вслед:

– Ты ничего странного не заметил во дворе?

– Странного?

– Да, несообразного. Я довольно-таки уверена в том, что видела. Ты держи глаза открытыми.

И действительно, стоило мне отойти на шаг от их парадной двери, как я понял, о чем шла речь.

12

АНАТ. Все время, пока мы беседовали, Эмили лежала – вероятно, точнее будет сказать «возлежала» – на диване, и это напомнило мне о многочисленных литературных героинях, проводивших в таком положении большую часть своей жизни. Почему? Чем они хворали? Если человек лежит в кровати, возможно, он по-настоящему болен; но если женщина принимает гостей, лежа на диване, это свидетельствует о чем-то другом – возможно, о неком хроническом недомогании. Что же это могло быть?

Я вспомнил синьору Маделину Нерони, так замечательно выведенную в «Барчестерских башнях». Троллоп называет ее красоту совершенной и с особенным энтузиазмом восхищается ее «бюстом» – стыдливое викторианское обозначение груди. Где бы она ни появилась, она становится предметом восхищения, и самые разные мужчины находят ее неотразимой. Но она проводит свою жизнь в полулежачем положении, а когда ездит с визитами, брат выносит ее из кареты и немедленно размещает на ближайшем или наиболее стратегически расположенном диване. Что же не так с синьорой?

Она, конечно, экзотическое создание для дочери английского священника, даже богатого; но мы знаем, что она была замужем за неким Пауло Нерони, итальянцем, капитаном папской гвардии, и что он обращался с ней жестоко. Отсюда жизнь лежа.

Как врач я этому не верю. Женщины, которых избивали мужья (и женщины, упавшие при подъеме на развалины, как случилось с синьорой, по ее собственным словам), не могут сохранить идеальную красоту. Вот какие сведения о ней, по моему мнению, объясняют загадку: она родила, и автор намекает, что ребенок был незаконным; она узаконила дитя при помощи опрометчивого брака. (Она именовала дочь «последним отпрыском императоров», что было чрезвычайным преувеличением.) Моя догадка состоит в том, что роды принимал какой-нибудь коновал и у синьоры произошло повреждение, распространенное в те времена, – образовался свищ мочевого пузыря, разрыв родовых путей, через который моча просачивается во влагалище. Это означало, что страдалица должна все время носить нечто вроде памперса и не может вести нормальную жизнь. Отсюда инвалидность и жизнь на диване. Такое повреждение считалось неизлечимым почти до конца XIX века; а так как его не обсуждали вслух, им объясняется множество случаев загадочной хрупкости здоровья у женщин.

Разумеется, Эмили ничем таким не страдала, но ее возлежание на софе чрезвычайно живо напомнило мне эту литературную героиню, и я понял, что становлюсь жертвой писательской одержимости, – это когда любые жизненные случаи напоминают о книге, которую автор пишет или собирается написать. Я еще не начал работать над «Анатомией беллетристики», но она уже царит в моих мыслях; я записываю наброски, и теперь должен обязательно обшарить страницы романов в поисках дам, которые, возможно, понесли эту травму в родах – как мы знаем, весьма распространенную до того, как благодаря успехам современной хирургии она отошла в прошлое.

13

– Если она решила покончить с собой таким исключительно неприятным способом, мой совет тебе – оставить ее в покое и не вмешиваться.

Макуэри прибег к своему старому фокусу – занимать позицию «от противного» в любом споре, считая, что таким образом он сможет привести спор к какому-то разумному компромиссу.

– Но, Хью, это же негуманно? А для меня к тому же совершенно неприемлемо, поскольку клятва Гиппократа обязывает меня спасать жизнь при любой возможности, а не изображать философического осла, как ты предлагаешь.

– Ты знаешь, я сомневаюсь, что эту клятву в самом деле сформулировал Гиппократ.

– Может, и нет, но в ней сформулировано то, за что он стоял, и она – благородное определение моей профессии.

– Красиво сказано. Но время от времени она скромно ужимается. Я заметил, что она больше не запрещает врачам давать средства для прекращения беременности или, предположительно, прерывать беременность хирургическим путем. Но в наше время вообще кто угодно может сделать аборт. Я слышал недавно про девушку, которой еще нет двадцати, а она уже сделала три аборта.

– Время от времени приходится менять определения.

– О, конечно. Приходится идти в ногу со временем. Ну тогда почему бы тебе не пойти к Дюмулену и не сказать ему, что, по твоему мнению, он является пособником Эмили Рейвен-Харт, помогая ей совершать самоубийство; может быть, это больше не запрещено законом, но точно не украсит репутацию врача. То, что затеяла Эм, – отнюдь не удар милосердия; это жестоко, и не только по отношению к самой Эм. Как это действует на Чипс? Разве ты не обязан подумать и о ней?

– Но я же не могу пойти к Дюмулену. Это будет…

– Чрезвычайно непрофессионально. И против твоей клятвы. Разве ты не клялся быть верным своему цеху – даже когда его представители ошибаются или просто проявляют преступную халатность? Верным своему цеху! О Джон, не надо так рассуждать! «Моя страна – права она иль неправа, моя мать – трезва она или пьяна». Так, кажется? Я был о тебе лучшего мнения.

– Ну и хорошо. Очень сожалею, что поднял этот вопрос.

– Правильно сожалеешь, клятволюб ты этакий. Разве ты не клялся: «Что бы при лечении – а также и без лечения – я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной»? А теперь выбалтываешь секреты, как старуха за чаем. Стыдитесь, доктор.

– Хью, еще одно слово в этом духе – и я уберу виски. Ты меня оскорбляешь, черт возьми.

– Это намеренно, честное слово. Ну разве ты не видишь, что я всего лишь пытаюсь докопаться до правды? Ты думаешь, что у Эмили рак и она не лечится; ты знаешь, что Дюмулен ничего не делает – скорее всего, потому, что она не обмолвилась ему ни словом, а он не обладает такой интуицией, какой славишься ты. Твоя лояльность к коллеге по цеху не дает тебе вмешаться. У тебя чешутся руки, но Гиппократова клятва для тебя важнее уважения к праву Эмили делать со своей жизнью все, что она хочет.

– А у нее есть такое право?

– По мнению христианской религии – нет. Но Эмили так запуталась, что христианству с этим трудно совладать. Ты говоришь, что она находится в стадии отрицания, и мне кажется, это то же самое, что назвать ее состояние сильной меланхолией. Как ты думаешь, почему? Нет, не говори мне; я хочу сам тебе сказать, потому что не связан клятвой Гиппократа и думаю, что у меня получится яснее и проще.

– Ты помнишь, как много лет назад мы все это разбирали с бедным стариной Дарси? Мы говорили об особом несчастье художника одаренного, но одаренного несоразмерно его устремлениям. Это про Эмили. Она неплохой скульптор. Головы президентов и председателей у нее получаются очень хорошо; даже с печатью таланта. Масляная скульптура, которую она теперь высмеивает, была нелепостью, но выдавала большое искусство ваятеля. Дело просто в том, что она не слишком творческая натура: стоит ей сойти с прямого и узкого пути портретной скульптуры, и ее идеи оказываются немногим лучше банальностей; подлинно оригинального в ее работе недостаточно, чтобы поднять ее над средним уровнем. Ты знаешь, что ее идеалом была Барбара Хепуорт. Работы Эмили подражательны, не так хороши, как у Хепуорт, но определенно никогда не отойдут от Хепуорт и не пойдут дальше. Это не так уж и плохо, но беда в том, что Эмили знает о своей второсортности и мучается из-за нее. Худшая трагедия в искусстве – не в том, чтобы остаться неудачником, но в том, чтобы не достигнуть намеченного для себя успеха. Ты когда-нибудь читал дневники Бенджамина Роберта Хейдона? Интересный художник, но недостаточно сильный, чтобы достигнуть целей, которые он сам себе поставил. Результат: страдания и в конце концов самоубийство. Боюсь, что и это про Эмили. Но где Хейдон воспользовался пистолетом, там она выбрала очень женский и очень длительный способ покончить с жизнью, потерявшей для нее всякий смысл. Ужасно, но что делать? Это ее решение.

– Ты так говоришь, будто она знает, что делает.

– Ну а разве нет?

– Я полагаю, что нет – на сознательном уровне. Но разве наши самые важные решения принимаются на уровне сознания? Она не скажет «я себя убиваю», но скажет «я себя ненавижу», а это в конечном итоге может быть то же самое. Если бы только можно было что-нибудь сделать!

– Мой совет вам, доктор, не совать свой нос в это дело. Если ты ее спасешь, как, я полагаю, ты формулируешь это про себя, то для чего? Ради еще нескольких лет ненависти к себе? Не пытайся изображать Господа Бога. Пусть Ананке возьмет свое. Она все равно возьмет свое, ты же знаешь.

– Я не могу так, как ты, игнорировать то, что у меня под носом. А ты знаешь, что у меня под носом прямо сейчас, помимо Эмили Рейвен-Харт?

– Нет, но, видимо, ты собираешься мне рассказать.

– Да. Чарли!

– Какой Чарли? Чаплин?

– Не притворяйся идиотом. Преподобный Чарльз Айрдейл.

– А, этот Чарли. Он вернулся из ссылки, да? Епископ перевел его на городской приход?

– Он живет вместе с бродягами в крипте Святого Айдана.

– Господи боже! Что он говорит?

– Я еще не успел с ним побеседовать. Я дважды почти загнал его в угол, но он оба раза ускользнул у меня меж пальцев.

– Но… с бродягами! Живет с божьими людьми! Такого не ожидаешь от священника. Как он выглядит?

– Ужасно. По всем приметам – вконец спился. Я скоро его поймаю.

– А может, у меня получится с ним поговорить?

– Это еще зачем?

– Если ты забыл, я религиозный редактор «Голоса». Здесь явно кроется интересная история. Что может привести священника на самое дно жизни? Такого рода.

– Хью, ты омерзителен.

– Да нет. На этом можно получить для него денег. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ему помочь.

– В самом деле? Ты не хочешь, чтобы судьба порезвилась с Чарли, но не против, если она потешится с Эмили Рейвен-Харт?

– Не требуй от меня последовательности; она – добродетель мелких душ[94]. Я всегда любил Чарли, хоть он и осёл. Знаешь, Джон, я ведь тоже человек. Философские принципы – это для посторонних, а не для друзей.

14

АНАТ. Проблема Чарли – запущенный алкоголизм. Говоря попросту, он пьет не просыхая.

Удивительно, почему в глазах многих алкоголик – великая, вольная душа. Взрослым людям следовало бы понимать, что это не так. Пьяница для них – некто воспаряющий над сумраком быта, свободный от повседневных дрязг. Если я начну писать о пьяницах в литературе, мой труд разрастется во множество томов. Следует быть избирательным и кратким. Я мог бы много понаписать про Сейтеннина ап Сейтина Саиди, одного из трех бессмертных пьяниц с Британского острова, как назвал его Томас Лав Пикок. Замечательно приветствие Сейтеннина Эльфину и Тейтрину, явившимся к нему в замок: «Добро пожаловать, все четверо». Когда Эльфин отвечает на это: «Благодарим, но нас лишь двое», великий человек парирует: «Двое или четверо – все едино». Но Сейтеннин – герой мифа, и то, что из-за его пьяного недосмотра Эльфин лишился царства[95], – мифический грешок. На деле последствия пьянства не бывают такими масштабными.

Из всех великих литературных пьяниц главный, несомненно, Фальстаф, хотя мы ни разу не видим его пьяным до потери рассудка; он – причина пьянства других, а это отвратительная черта. Его обожали многие поколения театралов, дурно отзываясь о принце, не полностью подпавшем под его чары. Лишь в краткой сцене Фальстафа с Долль Тершит мы видим, что его шутки прикрывают отчаяние. Актеры любили Фальстафа: засунуть подушку в штаны, изображая живот, да говорить самым низким басом, и любой актеришка сочтет себя великолепным. А благодаря гению Шекспира Фальстаф действительно великолепен. Но один актер, будто самой судьбой предназначенный для этой роли, отказывался ее играть: Чарльз Лоутон в молодости служил управляющим гостиницы и говорил, что слишком многих фальстафов выставил из «Павильона» в Скарборо и потому терпеть не может эту породу.

Что касается алкоголизма Чарли, то самое близкое известное мне его подобие в литературе – Мармеладов из «Преступления и наказания», беспробудный пьяница, который признается Раскольникову, что пропил чулки жены. Мучительное раскаяние, словесные излияния жалости к себе, полное понимание глубины бездны, куда упал, и неспособность подняться – все это роднило его с Чарли, но где Мармеладов бормотал, там Чарли вещал, как опытный ритор, который всю жизнь проповедовал и призывал к покаянию.

Было ясно, что он сильно пьет уже много лет, но, как и многие его товарищи по несчастью, пока не впал в mania a potu[96]: ему не казалось, что у него по телу ползают какие-нибудь твари, и не мерещились в темных углах ни змеи, ни чудовища. Я повидал случаи белой горячки среди божьих людей – я был ближайшим врачом, и меня часто вызывали, если в крипте что-нибудь случалось. В том, что я шел на эти вызовы, нет моей заслуги. Я совсем не хотел покидать постель и целый час возиться с безумцем, прежде чем его увезут в больницу. Но как отказаться? Моя профессия – сострадание, а если сострадание не возникает само, его приходится имитировать.

Чарли – это реальность, которую романтизировали писатели, в том числе великие. Я буду использовать Чарли как эталон, сравнивая с ним литературных пьяниц, о которых намерен писать в своей «Анатомии».

15

Заполучить Чарли для лечения оказалось непросто. Поначалу он при виде меня попросту бежал – в буквальном смысле. Куда же? В крипту, но, когда я следовал за ним, его там не оказывалось, а прочие бродяги с жаром, выдающим лгунов, утверждали, что его там и не было. Наконец до меня дошло, что Чарли, без сомнения и весьма уместно, прячется в том, что Дарси Дуайер окрестил «тайником священника».

В суровые времена в Британии, когда для католического патера попасть в руки протестантских фанатиков означало верную смерть, многие семьи, втайне исповедующие католичество, устраивали у себя потайную комнату, а чаще – жалкий чердак или чулан; такое убежище называли «тайником священника», потому что в нем прибывший с визитом священник мог спрятаться от обыска. За древней печью, которой отапливался храм Святого Айдана, была ниша в стене – такого размера, что в ней едва-едва мог улечься человек; когда-то она служила ямой для золы, и сверху над ней имелся люк, через который золу выгребали. Когда храм перевели на масляный обогрев, этот несчастный закуток вычистили, хоть и не очень старательно, и отгородили от остальной крипты несколькими листами гофрированного железа. Именно в этой грязной дыре я наконец загнал Чарли в угол.

Мне пришлось его уговаривать, чтобы он согласился принять мою помощь. Он исходил стыдом и от стыда вел себя безобразно и всему противился. Он как будто оказал мне милость, позволив вытащить себя из «тайника священника» и из крипты. Кристофферсон пропустила его через курс ванн, которые наконец выполоскали и вытянули из него грязь через кожу. Они также выполоскали и вытянули из него алкоголь, частично, оставив его обессиленным и немощным. Встал вопрос: что с ним делать? Куда его приткнуть?

В моей квартире над клиникой была только одна спальня, моя и весьма удобная. Ничего не оставалось, как разместить Чарли там, а мне приходилось спать на диване в библиотеке гостиной. Я очень чувствителен к подобным вещам, и оттого, что приходилось спать там, где я работаю, потом прибираться и прятать постель, а затем проводить целый день со своими апоретиками, мне начинало казаться, что меня разжаловали из высшей касты или швырнуло на дно общества, – нелепое, но оттого не менее жгучее чувство. Кристофферсон приглядывала за Чарли, лежащим в моей кровати, в моей пижаме: он пытался проспаться после нескольких лет пьянства, которое тем не менее как-то держал под контролем, чтобы приемлемо, хоть и не блестяще, исполнять обязанности священника.

Наверное, я по натуре не очень люблю ближних. Я занимаюсь благотворительностью, но не могу убедить себя, что это доставляет мне удовольствие. Я не мог бросить Чарли на дне, но хотел от него избавиться – или, по крайней мере, убрать его из своей постели. Я воззвал к канонику Картеру. Профессия обязывала его к доброте, и он выразил сочувствие и беспокойство, но решения не предложил. Я спросил, не найдется ли для Чарли места в храме Святого Айдана. Нет ли в доме при церкви свободной комнаты, где он мог бы пожить. К несчастью, в комнатах нуждались два младших священника, так как условия их найма включали жилье; а горы бумаг, необходимых для управления приходом, занимали все остальное место. Канонику и его жене пришлось ужаться до крайности, чтобы их дом мог вместить бизнес-документацию, которая теперь, по-видимому, была главным делом в приходе Святого Айдана. Канонику очень жаль, но…

А может быть, для Чарли можно найти какую-нибудь работу в храме? Ключарем, пономарем, бидлом или что-нибудь вроде этого? Каноник улыбнулся, выражая глубокое сострадание моей невинности. Устроить на черную работу бывшего настоятеля в приходе, где его многие помнят и скоро все узнают его историю? О нет! Каноник и помыслить не может, чтобы подвергнуть Чарли такому унижению. Кроме того, Чарли до сих пор священник и потому в церкви должен священнодействовать или не делать ничего. Каноник чрезвычайно отчетливо дал понять, что в его церкви Чарли священнодействовать не будет.

Каноник упомянул о людях, знающих историю Чарли, но сам ее не знал и даже не попытался узнать. Однако я мало-помалу выведал ее, и это оказалась история весьма знакомого мне типа – не трагедия, но рассказ о том, как человек переносит неприглядную жизнь, в которой не видно ни единого просвета. Героев боги уничтожают внезапным ударом, но нас, посредственностей, они стирают в порошок постепенно, в течение долгих утомительных лет.

Чтобы рассказать историю Чарли, нужно сначала объяснить несколько фактов; они многим покажутся тривиальными, а рассказ о них – выражением снобизма, но они все равно способны сделать человека глубоко несчастным.

Должность, куда епископ по наущению архидиакона Алчина сослал Чарли, состояла в пастырском попечении о шести небольших церквушках, расположенных в той части провинции Онтарио, которая лишена и романтики Севера, и близости к цивилизации Юга (как это слово понимают в Канаде). Скудно населенный приход не принадлежал к Торонтовской епархии: Алчин проявил священническую ловкость рук и уговорил соседнего епископа, чем-то ему обязанного, принять Чарли под свое крыло – но лишь под самый дальний, облезлый кончик этого крыла. Жители нового прихода Чарли кое-как существовали за счет приусадебного хозяйства, мелкой лесозаготовки и редкой подработки на строительстве дорог. Они не были ни процветающими, ни жизнерадостными людьми. Кажется, что шесть церквей – это очень много на одного священника, но от Чарли не ожидалось, что он будет посещать их все каждое воскресенье; в двух из них он бывал только раз в месяц. Церкви отстояли недалеко друг от друга; то есть недалеко, если у вас хорошая машина, легко проходящая по бездорожью. Но очень далеко, если у вас только дряхлый мопед, уже впадающий в старческую немощь, а вы совершеннейший новичок в механике или, как сейчас говорят, страдаете техническим идиотизмом. Рыдван Чарли веселил его малочисленных прихожан, но Чарли было не до шуток, если мопед, как это часто случалось, ломался где-нибудь вдалеке от мест проживания мастеров, способных его починить.

Прихожане – о, как раз тут Чарли и можно было бы обвинить в снобизме. Он вырос в культурной семье и получил дорогое образование. Он был неглуп и не стремился к невозможному. Но все же он не мог не мечтать хотя бы изредка о скатерти, о ножах и вилках из благородного металла, не потемневших от времени и не хранящих между зубьями остатки прошедших трапез. Он мечтал о постельных принадлежностях, которые не были бы ворохом рваных лоскутов, и о постельном белье, которое не было бы фланелевым, истертым до полной потери ворса. И чтобы эти простыни меняли чаще, чем то было заведено у мисс Энни Макгрудер, поскольку именно Макгрудеры предоставляли Чарли кров и стол.

И разве могло быть иначе? Священники всегда жили у Макгрудеров. Для тех это была форма пожертвования на благие дела. Макгрудеры брали с Чарли меньше, чем взяли бы, не будь он служителем церкви – если бы кто-нибудь, не будучи служителем церкви, вдруг захотел у них жить и столоваться.

Они ели на клеенке такой старой, что от нее пахло едой давно минувших дней. Они ели на кухне. Не на такой, какой она представляется городскому жителю, – с хорошенькими занавесочками, шкафчиками, которые, по мнению современного массового застройщика, выглядят мило, и электрической или газовой плитой, такой красивой, что кажется – это и не плита вовсе. Макгрудеры не знали подобной персидской роскоши; печка у них была черная и, когда топилась, пахла раскаленным чугуном. За печкой часто курица высиживала цыплят в картонной коробке; перед печкой лежали в коме две вонючие старые собаки, славные своей полезностью на охоте и в качестве сторожей, и испускали зловонные газы. На специальном собственном стульчике, на собственной подушечке, очень старой, спал кот, пожилой самец. Каждое из этих созданий вносило свой вклад в характерный для кухни букет запахов, ибо все окна тут были плотно законопачены газетой, чтобы зимой не тянуло холодом, а на лето их не расконопачивали, чтобы не утруждать себя лишний раз.

Не последним фактором в этом попурри из запахов был Эймос Макгрудер, не то чтобы неопрятный человек – лицо у него было чисто, а руки не слишком грязны, но он носил одну и ту же одежду неделя за неделей, а при входе с улицы разувался и по дому ходил в сильно ношенных теплых носках. Его запах – мощный, мужской, животный – был не то чтобы отвратительным, но неотвратимым.

Эймос был холостяк, так что в его вони, вероятно, участвовал тестикулярный фактор, как и у кота. Эймос жил с сестрой, мисс Энни, не то чтобы явной сумасшедшей, но ей, на местном языке, шариков в голове не хватало. Мисс Энни вполне компетентно вела дом – не сказать, что превосходно, но, по крайней мере, он не внушал отвращения, хотя в сливочном масле слишком часто попадались волосы. Подавала она следующее: на завтрак – овсянку; на обед – тушеную говядину с сыроватой картошкой; на ужин – хлеб с разнообразным вареньем, которое варила сама по мере созревания сезонных плодов. Все трапезы запивали крепким настоявшимся чаем, заваренным в чайнике, откуда редко выбрасывали спитые остатки, давно отдавшие всю горечь до капли.

Разговоры за едой начинались с краткого отчета о погоде в исполнении Эймоса; он противоречил прогнозу, который утром передавали по радио, так как, по мнению Эймоса, эти там вечно все путали. Мисс Энни могла упомянуть, что днем видела кого-нибудь на дороге. Все остальное время она говорила о религии.

Даже самый боголюбивый священник может устать от разговоров о религии, особенно начисто лишенных богословской строгости и мистических озарений. Мисс Энни в основном пересказывала свои сны; во сне ей часто являлся Иисус, и она подробно описывала его внешность. К счастью для Чарли, мисс Энни требовала от слушателей только тишины и внешних признаков согласия. Эймос ничего не говорил, но быстро ел и передавал тарелку за добавкой. Чарли вскоре научился молчать и придавать своей тарелке такой вид, словно он съел приличную порцию, а не ограничился несколькими кусочками.

Когда Чарли только поселился под кровом Макгрудеров, он пытался ввести в обычай молитву перед едой. Эймос, кажется, так и не понял, зачем она нужна, а мисс Энни и без того была близка к Иисусу и не нуждалась в подобных напоминаниях. Так что вскоре Чарли стал ограничиваться тем, что бегло проборматывал молитву про себя, крестился и приступал к хлебу насущному, который Господь счел нужным ему послать. Вероятно, это было испытание веры.

Эймос хмурился при виде крестного знамения: по его мнению, такое творили только «паписты».

Днем Чарли занимался приходской рутиной, раскатывая по лесным дорогам на своем ненадежном скакуне, но с наступлением темноты он оказывался на кухне Макгрудеров, как в ловушке. Большую часть года он не мог уходить к себе в спальню, поскольку она не отапливалась. Он пытался читать, но мисс Энни любила разговаривать и не понимала, как это можно хотеть читать, когда она хочет разговаривать. Эймос иногда читал местную газету, бурча в знак несогласия с написанным. Он давно уже перестал обращать внимание на сестру.

Воскресенье было исполнено сугубой горечи. Следовало отслужить литургию не менее чем в двух из шести церквей – маленьких, каркасных, отапливаемых буржуйками, явных капканов в случае пожара. Иногда Чарли исхитрялся посетить за день целых три церкви. Но независимо от богослужений он обязан был отобедать в полдень с самым важным прихожанином, чаще всего по совместительству также и крупнейшим жертвователем; меню и сценарий этих обедов никогда не менялись.

Теперь, питаясь тонкими ароматными бульонами Кристофферсон, Чарли мог позволить себе описывать те воскресные обеды в юмористическом ключе. Основное блюдо составляли жирные жареные свиные отбивные, а если не они, то закрытый пирог с курицей и овощами, в который пошла пожилая несушка, и клецки, весь ужас которых Чарли пытался описать, подбирая точное слово: «тюленеобразный» и «глютеноидный» не годились – звучание было подходящим, но не подходило значение. Наконец мы коллективно решили, что самое близкое, что может подойти, – «протеиногенный», и действительно, это звучное слово своей протяжностью напоминает слизь, которая тянется нитями, вроде густых соплей. Завершался обед компотами домашней закрутки, очень сладкими, и кофе настолько крепким, согласно гордым заверениям хозяйки, что по нему и мышь пробежит.

Чарли никогда не ел много и, мне кажется, вообще не особенно интересовался едой. Но этикет требовал не отставать от хозяев. Отъехав на мопеде в сторону следующей точки пастырского визита, Чарли тормозил и выблевывал обед на обочину.

Но этим празднование дня Господня не ограничивалось. У Макгрудеров воскресенье было «гостиным днем», когда открывали гостиную, а по зимнему времени еще и топили в ней печь с верхней загрузкой, которая вскоре начинала распространять удушливое тепло, весело светясь через слюдяные окошечки в дверце. В будни Макгрудеры сидели на кухне, поскольку она одна во всем доме отапливалась, но по воскресеньям мисс Энни требовался стоявший в гостиной орган, чтобы поделиться новейшими плодами своего вдохновения.

Мисс Энни писала хвалебные гимны. Она не сочиняла музыку, но клала свои набожные рифмы на популярные мелодии, которые знала и могла играть на одышливом старом органе; над его мехами поработали мыши, и звук его блуждал так же, как голос самой Энни.

Ее коронным номером, которым она завершала каждый воскресный концерт, был гимн, положенный на некогда популярную песенку «Назову тебя любимой». В версии мисс Энни он начинался так:

Мой любимый Иисусе,

Я люблю Тебя… —

и, когда она пела, ее лицо, по словам Чарли, преображала ухмылка санкционированной похоти. Бедная безумная старая дева! Ее невинная религиозность сильно отдавала неудовлетворенным желанием.

Профессия обязывала Чарли любить ближних и всех прощать, но он с трудом переносил завывания мисс Энни. Он погружался в мысли, вспоминая богослужебную музыку под руководством доктора Декурси-Парри, и душа его истекала кровью. Но от него ожидали похвалы, и он хвалил.

«Гостиные вечера» продолжались до девяти, что было поздним часом для Эймоса и соседей, из которых чаще всего приходили Геркулес Макнэбб и его жена Дорси. Музыка прекращалась в половине девятого, чтобы оставить время на жареные пышки и крепкий чай; после них Геркулес Макнэбб произносил: «Ну что ж, пожалуй…» – и оргия подползала к концу.

Неудивительно, что Чарли начал пить. Неудивительно, что в дорожной сумке, пристегнутой к багажнику мопеда, всегда лежал «медвежонок» дешевого ржаного виски. Неудивительно, что в спальне, в чемоданчике, который Чарли держал запертым от любопытных глаз мисс Энни, хранились еще один-два «медвежонка». Чарли стал, по всей вероятности, самым регулярным и самым крупным покупателем в государственной монопольной лавке, расположенной сразу за границей его прихода: он надеялся, что там его не узнают и его покупки не привлекут внимания. Напрасно. Все знали, что священник пьет.

(Помнит ли нынче кто-нибудь, что такое «медвежонок»? Государственные винные магазины в Онтарио когда-то продавали крепкие напитки – обычно ржаной или шотландский виски – в бутылках трех размеров: «медвежонок» (12 унций), «медведица» (24 унции) и «папа-медведь» (40 унций). Вероятно, покупатель виделся кем-то вроде Златовласки, посягающей на имущество всех трех медведей. Итак, Чарли весьма исправно поглощал «медвежат», благо их легко было прятать.)

Люди возвышенного склада, безусловно, заявят, что интеллектуальная деградация идет рука об руку с деградацией физической, но та и другая мало связаны с деградацией общественного положения. Я слишком долго был врачом, чтобы верить в такую чушь. Набожные люди, безусловно, укажут, что преданные своему делу миссионеры годами обитают среди туземцев, живя и питаясь так же, как души, которые они приехали спасать, и достигают при этом больших духовных высот. Но миссионеры обычно охотятся парами или даже большими группами; они не полностью отрезаны от своих единомышленников; они знают, что племена, с которыми они работают, не похожи на них, и им не приходится ежедневно отчаиваться в попытках сосуществовать с Макгрудерами, уважая их деликатные чувства и все же не проникаясь тем, что можно назвать общим термином «макгрудерство».

После почти восьми лет такой жизни неизбежно наступил кризис. Как-то воскресным утром Чарли – который, разумеется, постился перед литургией – подкрепил силы глотком из «медвежонка», прежде чем двинуться в первую церковь того дня; перед службой он принял еще глоточек и запил дешевым сладким вином, приготовляемым для причастия; когда он причащал семерых верных, подошедших к Чаше, прихожане заметили, что он шатается; и, нетвердо держась на ногах, он пролил вино на подбородок очередной причастницы. Он попытался выпрямиться, но запнулся, растянулся на полу и остался лежать, стеная. Кровь Христова расплескалась, запятнав перед его стихаря. Когда двое мужчин попытались поставить Чарли на ноги, он уже отрубился. Один прихожанин отвез его к Макгрудерам, а второй отогнал туда же дряхлый мопед.

Проспался ли Чарли? Отнюдь нет. Он допил начатого «медвежонка» из чемодана, полностью прикончил второго оттуда же и лежал в ступоре с воскресенья по среду. В среду он поднялся, доехал на мопеде до станции, сел на единственный поезд дня, идущий в Торонто, и навеки оставил попечение о душах – безнадежно отпавший от благодати, во всяком случае по его собственному мнению, священник. По прибытии в Торонто он сразу двинулся в приход Святого Айдана – единственное знакомое место в городе. Приход изменился до неузнаваемости, но Чарли поселился вместе с божьими людьми в крипте и жил там с тех пор; он подолгу спал в тайнике священника и тайно пил (чтобы не делиться с другими обитателями крипты, ибо среди них многие охотно помогли бы ему расправиться с чередой «медвежат»). Откуда он брал деньги? Попрошайничал. Да, Чарли просил милостыни, используя боевой клич современных нищих: «Мелочи не найдется?»

Думаю, он пробыл там недели две, прежде чем я его обнаружил и силой утащил к себе в клинику. Он был неразговорчив, но я под нажимом вытянул из него несколько фактов: у него вообще нет денег, так как его родители почти не оставили наследства, а то, что оставили, рассеялось за прошедшие годы; семья жила в основном за счет дохода с семейных владений, который мать получала до конца жизни и который прекратился вместе с ней; профессор, смелый, но неудачливый инвестор, потерял практически все, что у него было, а пенсия, которую он получал от университета, умерла вместе с ним. Таким образом, Чарли был совершенно нищим и, по его собственному мнению, конченым священником.

Я настаивал, чтобы он пошел к епископу, во всем честно признался, проявил надлежащее раскаяние и попросил помощи и работы. Но здесь ему связывал руки его богословский снобизм: епископ в глубине души принадлежал к Низкой церкви, и Чарли не желал принимать помощь от человека, столь потерянного для разума и истины. Я спросил Чарли, чем, по его мнению, он мог бы заниматься. Он не имел на этот вопрос никакого ответа. Я спросил, что он хотел бы делать, и он мрачно ответил, что хотел бы умереть. Но в этом вопросе я был лучшим судьей, чем он, и считал, что для него хоть и не гарантированы, но во всяком случае возможны еще многие годы жизни. Нынешний правящий епископ был уже не тот, который его сослал, а новый, и, насколько я знал, неплохой человек. Но пока что Чарли висел у меня на шее. Хуже того, он лежал у меня на кровати, и я не знал, как его оттуда убрать, ибо он потерял всякую волю к жизни и, как большинство подобных людей, оставался чудовищным эгоистом; я думаю, он не догадывался, каким тяжким бременем ложится на окружающих.

Я написал Брокки – как одному из старейших друзей Чарли. Не сможет ли он что-нибудь посоветовать? Посоветовать он не мог, но, щедрая душа, прислал для Чарли чек на приличную сумму, однако выписанный на мое имя. Я по глупости сказал об этом Чарли, и он очень рассердился: неужели он докатился до того, что ему уже нельзя доверить управление собственными финансами? Мне не хватило жестокости сказать, что это именно так. Но я проявил твердость и выдавал ему не больше доллара или двух за раз, понимая, что случится, если он доберется до винного магазина. Я знал Чарли лучше, чем он сам себя, а это всегда неприятное положение для обеих сторон.

16

АНАТ. Одним из неприятных моментов проживания Чарли у меня в клинике было его упорное сопротивление заботам Кристофферсон, которые, как я знал, должны пойти ему на пользу. Он не мог стерпеть, чтобы женщина видела его голым или почти голым. Но я хотел, чтобы он через день получал сеансы тщательного массажа, а затем овсяные ванны. Кристофферсон не позволяла пациенту подолгу лежать в ванне без присмотра: это может быть опасно для больного или немощного, и Кристофферсон часто заглядывала в ванную комнату. Чарли был приверженцем средневекового взгляда на ванну как исключительно эротическое мероприятие; он искренне полагал, что Кристофферсон заглядывает к нему, чтобы усладить свой взор созерцанием его обнаженного тела, в особенности гениталий. Он ворчал, дулся и приставал ко мне, чтобы я велел Кристофферсон держаться подальше от него во время купания, но я не собирался этого делать. С точки зрения медиков, стыдливость бессмысленна.

– «Человек есть лишь зловонная сперма, мешок, наполненный навозом, пища червей»[97], – говорил я тогда, цитируя святого Бернара. – Чарли, неужели ты думаешь, что достопочтенная фру Инге Кристофферсон этого не знает и вожделеет твоего обнаженного тела? Включи голову. Здесь клиника, а не бордель, и Кристофферсон – безупречный профессионал.

Но тщетно. Чарли, похоже, придерживался взглядов XIX столетия, когда нагота не то чтобы считалась абсолютно недопустимой, но куталась в соображения высочайшей морали. Часто цитируют некую миссис Бишоп, известную путешественницу, которая сказала: «Женщина может быть обнаженной и при этом вести себя как настоящая леди». За чайным столом, надо полагать. Но для леди неизмеримо лучше было никогда, никогда не обнажаться. Браунинги, счастливо женатые в течение долгих лет, судя по всему, никогда не видели друг друга голыми. Поневоле задаешься вопросом: неужели любопытство ни единого разу не возобладало? Неудивительно, что мужчины с совершенно здоровыми влечениями прибегали к услугам публичных домов, обитательницы которых не были одержимы скромностью, хотя, возможно, и не блистали красотой.

В литературе эта тема возникает редко, но в чрезвычайно популярном романе «Трильби», написанном, если не ошибаюсь, в 1894 или 1895 году, у героя случается нервный срыв, когда он обнаруживает, что обожаемая им девушка, натурщица в Париже, на самом деле позволяет мужчинам рисовать ее, как тогда выражались, в костюме Евы. И его мать (о эти викторианские матери!) и сестра (о эти будущие викторианские матери!) изо всех сил стараются утешить его в бездне отчаяния. Остается только гадать, как прошла его первая брачная ночь, когда дело наконец дошло до свадьбы, – только не с потасканной Трильби. Еще вспоминается Рескин, пораженный импотенцией в первую брачную ночь от открытия, что у его невесты – известной светской красавицы, прошу заметить, – на лобке растут волосы: украшение, о существовании которого Рескин, видимо, не подозревал, несмотря на возвышенное знакомство с величайшими в мире шедеврами изобразительного искусства. Рескину в это время было двадцать девять лет.

Я уверен, что скромность подразумевает умеренность – некую золотую середину между грязной распущенностью, какую я встречал у Эдду, и извращенной стыдливостью Чарли, боящегося, чтобы вредная большая девчонка (Кристофферсон) не «подглядела» его в ванне.

Но Кристофферсон подобного не терпела и настаивала на том, чтобы собственноручно вытереть Чарли огромным шершавым полотенцем, зная, как плохо иногда вытираются больные.

– Он как глупый маленький мальчик, – говорила она мне. Да, и мне еще предстояло узнать, насколько странный мальчик.

17

В состоянии Эмили Рейвен-Харт наконец случился перелом. Чипс любовно пилила ее, пока не вынудила наконец снова сходить к Дюмулену и сообщить, что выписанные им таблетки не работают. То был один из ранних антидепрессантов, еще не очень действенный. Дюмулен наконец сделал надлежащие выводы из внешности и поведения Эмили и настоял на осмотре, при котором обнаружился запущенный рак правой молочной железы: сосок втянут, кожа морщинистая. В тот же день Эмили отвезли в больницу и назавтра провели радикальную мастэктомию с иссечением подмышечного лимфатического узла. Я прекрасно знал, что это может не полностью устранить болезнь, и подстроил как бы случайную встречу в тот же день и с Дюмуленом, и с хирургом, проводившим операцию, поскольку они оба обедали в моем клубе.

– Я полагаю, вы сразу же начнете лучевую терапию, – сказал Дюмулену хирург, упражняя свое искусство на паре бараньих отбивных.

– О, конечно. Без промедления, – ответил Дюмулен, хлебая какой-то густой суп. – Само собой разумеется.

– Но что именно вы собираетесь ей сказать? – Я предварил отбивные устрицами.

– Что это самое подходящее лечение, – ответил Дюмулен. – Что мы ни в коем случае не можем им пренебречь.

– Но я надеюсь, вы не собираетесь ей говорить, что она сможет вернуться к работе?

– Это было бы преждевременно, – ответил Дюмулен.

– Слушайте, Джордж, со мной не надо осторожничать.

– Вы все-таки друг пациентки.

– Но я врач, как и вы. Дело швах, верно?

– Я так никогда не заявляю, – сказал хирург, крупный, мясистый и мощный. Судя по его виду, он никогда, ни при каких обстоятельствах не говорил ничего неприятного. – Я видел удивительные случаи выздоровления, когда этого совершенно невозможно было ожидать.

– Но гораздо чаще вы видели метастазы, с появлением которых очень скоро все было кончено, правда ведь?

– Это, конечно, всегда возможно, – ответил Дюмулен, – но надо подождать рентгеновских снимков. Спешить никогда не следует.

– А что же вы ей скажете?

– Слово – серебро, молчание – золото. Я всегда руководствуюсь этим принципом. Следует держаться бодро, знаете ли. Никакой мрачности.

– Веселое сердце благотворно, как врачевство, – процитировал я.

– Это из Библии, верно? Отлично сказано, – заметил хирург.

– …а унылый дух сушит кости[98], – закончил я цитату.

– Думаю, следует заполировать коньяком, – сказал хирург. – А то у меня целые сутки капли во рту не будет. Очень напряженное расписание завтра. Коллеги, составите мне компанию? Официант!

Эти люди не были ни черствыми, ни коварными. Просто опытные профессионалы в деле, где, если все средства исчерпаны, правит Судьба, от которой защиты нет.

18

Уже под вечер меня загнала в угол Чипс:

– Я наслушалась всякого от докторов в больнице. Теперь я хочу услышать, что знаешь ты.

– А что я могу добавить? Ею занимаются они. Я ее не осматривал и не присутствовал на операции.

– Да, но ты знаешь ее. А они – нет.

– Я ее не знаю, Чипс. Она не пожелала ко мне прийти, а значит, как врач я ее на самом деле не знаю.

– Джон, не надо быть со мной профессиональным и тактичным. Ты бы заметил это раньше, правда ведь?

– Ну, если мне не надо быть профессиональным и тактичным – да, я практически уверен, что заметил бы раньше. Намного.

– Я не смогла затащить ее к Дюмулену.

– Это был ее выбор. Я полагаю, она знала.

– Конечно знала. Она не дура. Я думаю, это было нечто вроде попытки самоубийства. Но, Джон, она ведь не умрет, правда?

– Понимаешь, Чипс, доктора – все равно что гадалки. И на этот вопрос они абсолютно отказываются отвечать.

– Но ведь надежда есть? Правда ведь?

– У тебя, Чипс, есть надежда. А у нее? А желание жить у нее есть?

19

Тут снова проявляется Эсме. Читатель этой истории болезни, вероятно, окончательно запутался в последовательности эпизодов; ведь, хотя я излагаю события, относящиеся к самому началу своей жизни, я начал записывать их меньше четырех лет назад, когда мисс Эсме Баррон из «Голоса колоний» пришла выпытать у меня в деталях историю района Торонто, где я живу. Две главные достопримечательности этого района, если не считать жилых домов, мелких бизнесов и лавок, – храм Святого Айдана (некогда славившийся своей музыкой) и моя клиника (которая до сих пор, хоть и негромко, славится необычными методами лечения). Для меня прошла целая жизнь; для Эсме – лишь короткий промежуток, памятный вступлением в брак с моим крестным сыном Коннором Гилмартином, меньше года спустя – его убийством при так и не выясненных обстоятельствах и, наконец, рождением дочери, посмертного ребенка Гила, к моему изумлению крещенной в храме Святого Айдана и получившей имена Мэрион (от крестной матери, коллеги Эсме по телевидению) и Олвен (от меня, крестного отца, решившего, что внучка Нюэлы должна идти по жизни, вооруженная славным кельтским именем). К моему удивлению и восторгу, Эсме стала пользоваться именем Олвен как основным, хоть и в не слишком удачном уменьшительном варианте, Олли, как я ни возмущался, что это напоминает скорее о толстяке из пары комиков Лорел и Харди, чем о благородной принцессе.

Однако это не история, а книга заметок, и, поскольку она не предназначена для посторонних глаз, во всяком случае пока, любопытные пусть толкуют ее как могут.

Итак, Эсме появляется снова. Оправившись от вдовства и родов – с удивительной стойкостью, – она возвращается на пост и вновь начинает расследовать историю, которую, по ее мнению, таит эта часть Торонто, похожая на деревню.

Она полна решимости поговорить с Чарли, поскольку Макуэри рассказал о его возвращении, хоть и умолчал о сопутствующих обстоятельствах. Эсме знает только, что Чарли временно живет у меня, поскольку слаб здоровьем. Она умна и не пытается поймать его у меня в клинике, но приглашает его на ужин – вместе со мной, Макуэри и прочими гостями.

Ужин прекрасный. Олвен остается в детской – бывшем кабинете Гила, – и нас не приглашают ею полюбоваться. Похоже, у Эсме дела идут отлично, раз она может себе позволить роскошь держать няню даже по восемь часов в день плюс временами нанимать «бебиситтеров».

– Эсме, ты совершенно великолепно готовишь, – сказал Макуэри под самый конец ужина. Ужин был прекрасный и ловко учитывал аппетит больного Чарли, еще не совсем привыкшего к цивилизованной пище.

Мы начали с креветочного салата, а основным блюдом было прекрасное сырное суфле. Завершился ужин фруктами. Запивали приличным шардоне, а к кофе Эсме подала коньяк.

– Спасибо, Хью, – ответила она. – Кулинарное искусство – странная вещь. Похоже, оно самое недолговечное из всех искусств. Когда я умру, напишите у меня на могильном камне: «Здесь лежит та, чье имя было начертано соусом бешамель».

Если я лечу алкоголиков, то никогда не лишаю их алкоголя – только деликатно ограничиваю количество. Чарли у меня в клинике получал соответствующий рацион – пару стопок в день, – так что ему не пришлось переносить муки абстиненции. Я решил, что по такому случаю – он впервые за много лет оказался на сборище более парадном, чем «гостиная ночь» у Макгрудеров, – шардоне и рюмочка коньяка ему не повредят.

Они ему и не повредили. Он свободно, остроумно беседовал с Эсме, и я вспомнил, что именно эта чарующая простота в обращении с женщинами всегда служила ему защитой против них. Он так свободно флиртовал с Эмили, зная, что, несмотря на все куртуазные речи и фамильярность, его священный сан и ее союз с Чипс образуют непреодолимый барьер, который никогда не будет разрушен. Они даже шутили о браке, притом что к алтарю их не притащили бы даже на канате упряжкой быков. Так же было и с Эсме. Честно сказать, я завидовал легкости его обращения с женщинами. Это был лучший способ удержать их на расстоянии, а я в своем ремесле время от времени сталкиваюсь с пациентками, которые обладают чересчур богатой фантазией и не желают сохранять дистанцию в отношениях с врачом.

Эсме желала знать все о приходе Святого Айдана во дни его расцвета, а Чарли охотно рассказывал. Он говорил о великолепных церемониях, исполняемых с точностью и элегантностью; о мельчайших деталях церковного этикета – свечи всегда зажигались при помощи зажигалки, поскольку традиция требовала кремня и стали, а не, например, спичек; о тщательном подборе облачений; и конечно, о славной музыке под управлением Декурси-Парри и, в меньшей мере, Дарси Дуайера; о толпах на полуночной рождественской литургии и об окутанных тьмой утренях Страстной седмицы. Он сказал, что в приходе Святого Айдана царил дух, подобного которому нельзя было найти во всем городе.

Эсме тихо слушала и уверенно запоминала: она принадлежала к благословенному типу журналистов, полагающихся не на диктофоны, но на цепкую память, которая поглощает и на ходу редактирует услышанное.

– Но ведь было еще что-то насчет святого? – сказала она.

– Где же это вы слышали про святого? – спросил Чарли шутливо, словно одергивая слишком впечатлительного ребенка.

– От мистера Рассела, у него небольшая типография недалеко от церкви.

– А, да, Рассел. Он одно время был церковным старостой. Весьма упорно держится своих мнений, насколько я помню. Так, значит, ему кажется, что он припоминает святого?

– Он его очень хорошо помнит. Это некий отец Хоббс, который скончался прямо в церкви. Во время службы. Рассел говорит, что отец Хоббс пользовался огромным уважением и даже любовью прихожан.

– Совершенно верно. Он был очень хороший человек.

– Но что касается святости. Ведь было какое-то чудо или что-то в этом роде?

– Я помню только глупые пересуды.

– Внезапное исцеление какой-то женщины?

– С истериками часто случаются внезапные чудесные исцеления. Доктор Халла подтвердит. Ни в храме, ни в прямой связи с храмом ничего подобного не происходило. И можете быть уверены: если бы что-нибудь чудесное в самом деле произошло, церковь непременно расследовала бы дело в строгом соответствии с установленной процедурой – как и должна, когда случается нечто сверхъестественное.

Ничего не происходило?! Я не верил своим ушам. На моих глазах переписывалась история. Чарли не мог не помнить свои проповеди и прославления святости Ниниана Хоббса. Не мог он полностью забыть и огромную глыбу мрамора, предназначенную для святилища и оплаченную в конечном итоге мной. А сборища на могиле отца Хоббса? А семидневное чудо исцеления Пруденс Визард? Несомненно, Чарли темнил. Может быть, он стыдился? Может быть, хотел стереть всякие воспоминания об ужасном конфликте с Алчином, который привел к его изгнанию? Что же он говорит теперь?

– Буря в стакане воды, – так он сейчас ответил Эсме с легким презрительным смешком.

Что касается Эсме, я решил, что она ему не поверила. У нее большой опыт общения с людьми, которые пытаются замазать неприятные факты в разговоре с прессой. Но Эсме была тактична. Она не стала превращать уютный ужин с гостями в интервью. Разговор перешел на менее щекотливые темы.

Этот первый за многие годы выход в свет словно оживил Чарли. У него порозовели щеки. В новом костюме и традиционном галстуке выпускников Колборна он держался, можно сказать, щеголевато. Одежда, которую я ему подобрал, была не в клерикальном стиле, и в облике мирянина Чарли стал почти элегантен. Массажи и ванны Кристофферсон пошли ему на пользу. Когда пришло время уходить, он мигом накинул плащ и метнулся вон из квартиры впереди нас с Макуэри, крикнув, что поймает нам такси.

Но когда мы вышли на улицу, его нигде не было видно. Мы поискали его, но мне пришлось возвращаться домой одному.

Подозрителен ли я по натуре? Воистину так. Это следствие моей развитой интуиции. Вернувшись домой, я сразу заглянул в ящик стола, где лежал еще один чек от Брокки, на полторы тысячи долларов. Я рассказал Брокки, что Чарли обиделся на чек, выписанный на мое имя, и новый чек Брокки выписал на самого Чарли. Я собирался попросить его сделать на чеке передаточную надпись, после чего я бы получил деньги и хранил у себя, выдавая Чарли понемногу. Итак, он оказался на свободе с полутора тысячами долларов. Я знал, что должно случиться.

И это случилось. Через два дня я позвонил в полицию и попросил поглядывать на предмет появления Чарли и вернуть его ко мне, когда он объявится. Прошло десять дней, и его привезли – в карете «скорой помощи», расхристанного, небритого и все еще в тисках колоссального запоя.

Чарли был завязавшим алкоголиком. Скромная доза, предписанная мной, держала его в стабильном состоянии, поддающемся лечению, но званый ужин и приятное женское общество оказались ему не по силам, и он сорвался – с большими деньгами и обострившейся тягой к спиртному, чтобы утолить всепоглощающую жажду. Полицейские доложили, что во хмелю он не буянил; не предлагал проставить выпивку всем посетителям баров, где оказывался; напротив, он обращался с деньгами рачительно, приберегая их для собственной услады. Он не лез в драку и не рыдал, а потому не привлекал особого внимания. Он неплохо держался на ногах, и бармены не догадывались, насколько он пьян. Он даже купил флакон витаминов и принимал их, уверенный, что они компенсируют отсутствие еды, на которую ему не хотелось тратиться. Хитроумный пьяница, он праздновал выход на свободу исключительно сам с собой, пока наконец не напугал бармена и посетителей, упав (с виду – вроде бы замертво) в очередном заведении. Но он не умер, хотя, осмотрев его, я понял, что ему осталось недолго.

За эти десять дней свободы он нанес массивный алкогольный удар по всему организму, у которого не было сил сопротивляться. И я сел ждать его смерти.

20

АНАТ. От чего умирают литературные персонажи? Как врач, я всегда этим интересуюсь, но литературные болезни так плохо описаны, что я впадаю в отчаяние. У Шекспира, например: чем на самом деле хворал старый Джон Гонт, которому было всего пятьдесят девять лет и который взялся пророчествовать на смертном одре? Это не могло быть заболевание дыхательной системы, иначе он бы не смог произнести такую длинную речь перед смертью. Фальстаф, совершенно очевидно, пал жертвой пьянства, и я ставлю на цирроз печени; скорее всего, он страдал желтухой и опуханием конечностей, характерными для этой болезни, ну а огромный выпуклый живот был у него и раньше. Типичный для этой болезни упадок умственных способностей объясняет его бредовые речи, обрывочные молитвы и бессмысленную болтовню, о которой рассказывает миссис Квикли. Но хотелось бы больше подробностей. Однако Шекспир писал не только для врачей. Хотя, несомненно, был знаком с этой породой, поскольку его любимая дочь Сюзанна, по слухам унаследовавшая красноречие отца, вышла замуж именно за врача, причем известного, некоего Джона Холла. Но Холл был пуританином; не он ли пустил слух, что Шекспир умер от пьянства? Я бы с расстояния нескольких веков предположил, что смерть наступила от переутомления.

С ходу мне припоминается единственный персонаж у Шекспира, страдавший чем-то определенным: это Пандар в «Троиле и Крессиде», который жалуется на «подлый сучий кашель», вероятно астму, что также может объяснять слезящиеся, гноящиеся глаза: в общем, заболевание респираторной системы. А вот ломота в костях, которую он так красочно описывает, – почти наверняка сифилис, с которым он должен был часто сталкиваться в силу своей профессии.

Гамлет дает нам клинический портрет Полония, когда говорит, что у стариков «с ресниц течет амбра и вишневый клей». Это похоже на запущенный конъюнктивит – при королевском дворе не было доступа к антибиотикам. Но Шекспир – это все же не совсем беллетристика.

Именно в беллетристике мы встречаем угасающих женщин – например, Дору в «Давиде Копперфильде». От литературных матерей вроде миссис Домби авторы часто избавляются посредством смерти в родах, чтобы лишить их детей любви и заботы. Авторы часто убивают и детей, обставляя их смерть чрезвычайно жалостно, как и подобает смерти ребенка. Но чем именно болела маленькая Ева Сент-Клэр в «Хижине дяди Тома»? Отчего убралась на тот свет малютка Нелл – скорее юная женщина, чем дитя, достаточно зрелая, чтобы привлечь взоры злобного мистера Квилпа? Нимфетка Нелл. Отчетливых симптомов нет; кажется, что девочки умерли от чрезмерного разрастания добродетели. Нельзя ли определить в общих медицинских терминах нечто называемое «болезнью героини»? Эта болезнь, по-видимому, убивает, но без сопутствующих неприятных симптомов, если не считать крайней усталости и повышенного содержания сахара в крови. Авторам нужно избавляться от добродетельных персон – чьих-нибудь жен или дочерей, – но без реалистических атрибутов смерти, поэтому авторы неумолимы, но весьма туманны. Доведись мне выписывать кому-нибудь из этих героинь свидетельство о смерти, думаю, в графе «причина» пришлось бы поставить «бледная немочь».

Конечно, честный Энтони Троллоп убивает миссис Прауди быстро и относительно безболезненно при помощи сердечного приступа, вызванного, кажется, объективным видением себя. Очень медленно и неохотно миссис Прауди поняла, что собой представляет, и это осознание оказалось для нее невыносимым. Троллоп как психолог чрезвычайно недооценен. Миссис Прауди умерла оттого, что была собою, как в конце концов умрем и все мы. Ананке.

Мука долгого умирания не очень хорошо исследована в литературе, если не считать Толстого – исключения из очень многих правил. Он показывает нам такую смерть в «Войне и мире». Князю Андрею Болконскому раздробило бедро во время Бородинской битвы, и через некоторое время его приносят в полевой госпиталь. «Один из докторов, в окровавленном фартуке и с окровавленными небольшими руками, в одной из которых он между мизинцем и большим пальцем (чтобы не запачкать ее) держал сигару, вышел из палатки». Как много это нам говорит! Операция столь мучительна, что князь Андрей теряет сознание и приходит в себя позже, когда на него брызгают водой. Удивительная деталь: «…доктор нагнулся над ним, молча поцеловал его в губы и поспешно отошел». Отдавал ли поцелуй доктора вкусом сигары? Это 1812 год, и Толстой живо описывает ужасы полевого госпиталя; у князя начинается воспаление кишечника – почему я не удивлен? – и в конце концов он мучительно умирает от гангрены. Чехов, писатель и врач, изумлялся, что в 1812 году люди умирали от подобных ран, а ведь в конце того же века он сам мог бы такого раненого спасти.

Толстой не пренебрегает ни одной клинической деталью. Хотелось бы мне, чтобы большинство писателей следовали его примеру? В целом, я думаю, нет. Эмили Рейвен-Харт и Чарльз Айрдейл должны умереть – умереть оттого, что были собою, а я должен безыскусно описать их смерти в этой книге – моей истории болезни. Но я не собираюсь помещать сюда клинический отчет. Всего лишь несколько фактов.

21

Чипс была счастлива, когда Эмили выписали из больницы и разрешили вернуться в «Дом пастора». Я смотрел на это по-другому: по опыту я знал, что мои коллеги сделали для Эмили все возможное, но лучевая терапия не смогла победить раковые метастазы, которые теперь прорастали в легкие и, вероятно, в кости. О коварный и неумолимый рак! Эмили отпустили домой частично в качестве уступки – она принадлежала к тому типу людей, которые ненавидят больницы, – и частично потому, что перегруженная система здравоохранения уже нуждалась в койке, которую Эмили занимала бы несколько недель безо всякой надежды на выздоровление.

Чипс была уверена, что любовь и забота сотворят чудеса. Эмили, конечно, нужна отдельная комната, поэтому сон в общей кровати придется отложить до лучших времен. К главной спальне примыкала другая комнатка, – вероятно, в викторианскую эпоху там размещалась гардеробная. Чипс обосновалась в ней, и Эмили теперь лежала в большой кровати, в большой спальне одна, но соединяющая комнаты дверь всегда была открыта, и Чипс по малейшему зову спешила к больной. Она всячески постаралась украсить спальню, и, когда Эмили привезли домой, ее комната была полна цветов.

Эмили разлюбила цветы. Раньше она их обожала и наслаждалась садом, который развела Чипс, но теперь от запаха цветов ее тошнило. Цветы немедленно исчезли. Эмили было больно лежать в постели слишком подолгу, и Чипс помогала ей спускаться по лестнице на первый этаж и ходить по длинной гостиной, а в погожие дни – по саду. Я не заглядывал в «Дом пастора», потому что Эмили не хотела меня видеть: вероятно, мой взгляд, так часто пугающий пациентов, беспокоил ее. И я не навязывался, хотя по вечерам, когда Эмили уже лежала в постели и пыталась уснуть, втихомолку навещал Чипс, которой вечно не терпелось узнать, как, по моему мнению, выглядит больная (которую я видел во время ее прогулки в саду). Не кажется ли мне, что она чуточку набирает вес? Правда ведь, она понемножку крепнет, хотя и ест по-прежнему очень мало? Я утешал Чипс как мог, но сам видел, что Эмили умирает. Она носила свободные блузки, чтобы скрыть последствия операции. Можно подумать, грудки Эмили так заметны, говорила Чипс, что нехватка одной сразу бросается в глаза. Но нельзя было скрыть, что правая рука больной распухла от лимфатического отека, и еще ей приходилось носить перчатку, маскируя потемневшую кожу кисти.

– Конечно, этой рукой она ваяла, – говорила Чипс, – а теперь совсем ею не владеет, и как раз тогда, когда я пытаюсь заставить ее заняться хоть чем-нибудь, хоть немножко полепить из глины, чтобы отвлечься. Ведь можно же что-нибудь сделать?

Но сделать ничего было нельзя. Мало что можно было сделать и для облегчения нарастающих в груди болей. Теперь Эмили хрипела, кашляла, страдала одышкой, и даже Чипс больше не могла притворяться, что больная набирает вес: она всегда была маленькой, хрупкой женщиной, а теперь стала призраком.

Болезнь прогрессировала быстро, но для Эмили и Чипс время текло со свинцовой медлительностью и каждый следующий день мучений казался длиннее предыдущего.

Здесь я должен отдать дань уважения Кристофферсон. Она управлялась со всей своей работой в клинике и при этом три-четыре раза в день навещала «Дом пастора», ухаживая за Эмили и делая для нее то, что может сделать, или вытерпеть, только опытная медсестра. Эмили не желала и слышать о том, чтобы пригласить постоянную сиделку, а Кристофферсон она не любила и не скрывала этого. Эмили – не нарочно, я уверен, – превратилась в инвалида-тирана и не замечала, какой измученный вид и посеревшее лицо у Чипс, тратящей все силы на уход за ней. Эмили думала, что Кристофферсон просто заходит пособить по-соседски, и порой была очень груба с ней. Кристофферсон переносила оскорбления совершенно спокойно: если кто когда и заслуживал звание профессионала, так это она. Рассказывая мне об Эмили, Кристофферсон выражалась как медик, не позволяя себе ни единого слова жалости. Но я видел ее насквозь и знал, что ее жалость – всеобъемлющая, глубокая и долготерпеливая, не оставляющая места для сюсюканья, ласковых словечек и мелкого сочувствия. Взгляд у Кристофферсон был холодный, но рука удивительно легкая. Жизнь Эмили подходила к концу, когда ко мне в клинику вернулся Чарли, смертельно больной. Что мне было делать? Он умирал, но это могла оказаться долгая история, и мысль, что все это время он будет занимать мою кровать, меня ужасала. Наверное, я мог бы пристроить его в больницу, но в больницах вечно все занято и больных больше, чем коек; нелегко найти место для человека, который неминуемо умрет, но сколько времени это займет – никто не знает. Кроме того, как ни неприятно было мне вторжение Чарли, у меня не поднялась бы рука его выставить, ибо он сильно страдал и его душевные мучения были такого рода, что я не мог просто списать их на алкогольный синдром. Я проклинал Чарли, но не имел сил усугубить его несчастья. О тирания неизлечимо больных! Как они помыкают нами, счастливыми смертными, которые все еще держатся на ногах, более или менее способны выполнять требования, предъявляемые жизнью, и не испытывают – или почти не испытывают – боли. Этих несчастных нельзя винить за то, что они решают: в нашем несправедливом мире у них есть особые привилегии. Они думают, что их болезни – удар слепой Фортуны. Но Судьба не слепа.

Проблема врача – последователя Парацельса вроде меня – в том, что я вижу болезни как маски, под которыми люди прячут свое несчастье. Конечно, я знаю все, что нужно знать о клинической стороне рака, артрита, остеопороза, мышечной дистрофии и полусотне других болезней, которым я противостою. Я могу предписать соответствующее болезни лечение. Но не могу дать гарантии, что лечение устранит причину болезни, какова бы она ни была. И еще я не настолько глуп, чтобы думать, что, если найти корень несчастья, болезнь исчезнет. Она – сигнал, что жизнь стала невыносимой. Сигнал, поступающий слишком поздно.

И конечно, в этой концепции тоже есть исключения, ставящие врача в тупик. Парацельс много раз терпел неудачу. Он знал не все, и, несмотря на страстные заверения наиболее впечатлительных из моих пациентов, я тоже знаю не все. Если мне сильно повезло, я могу сказать вместе с Амбруазом Паре: «Я перевязал его раны, а Господь излечил его». Тело и душа неразделимы, пока человек жив. Мое затруднение разрешила Чипс:

– Переведи его через двор. Размести у нас на первом этаже. С тем же успехом можно и у нас устроить больницу.

Эмили уже не выходила из своей комнаты. Ей не обязательно было знать.

Так мы и поступили. Перевели Чарли в большую гостиную «Дома пастора», в одиночную кровать, которую словно обнимал изгиб рояля, давно умолкшего. Чарли не требовал особого ухода. Время от времени перестилать постель, регулярно кормить тем, что он еще мог есть, и давать те немногие лекарства, от которых ему становилось немножко легче, – только и всего. Он много спал, и ему было тяжело подолгу общаться с людьми.

Я навещал его дважды в день – утром, до приема пациентов, и вечером, после ужина, когда мы немножко болтали. Алкоголь совершенно исключался – у Чарли была запущенная алкоголическая кардиомиопатия, то есть, говоря по-простому, слабое сердце. У него случались фибрилляции и пальпитации, и они его пугали: он хоть и знал, что умирает, но чисто по-человечески очень боялся смерти. Но при всем при этом рассудок у него был ясен, и он проводил часы бодрствования в невеселых думах. Вот один из наших типичных разговоров под конец.

– Ну я и натворил дел.

– Могло быть и хуже. Не кляни себя.

– Сглупил.

– Чарли, это на тебя не похоже. Из нас троих ты был больше всех уверен в своем пути. Посмотри на Брокки: он в самом деле добился многого как литературовед, но так и не написал великую книгу, о которой столько говорил. Посмотри на меня: чем больше болезней я вижу, тем меньше знаю. Но ты имел дело – и до сих пор, наверное, имеешь – с уверенностью в невидимом и невиданном[99].

– Нет никакой уверенности… Только ужасные заблуждения.

– Заблуждения по поводу Бога? Ну, ты не первый.

– Как отличить Бога от Сатаны?

– Вот уж не могу сказать. Ты же знаешь, что для меня эти слова не имеют особого значения.

– Ты ходил в церковь.

– Да, и был счастлив. Церковь вносила в мою жизнь многое из того, что делает ее счастливей, и придавала этим вещам форму. Но главное, что меня трогало, – красота религии. Связь со славным прошлым. Великие тексты, великая музыка. Они заявляли, что у жизни есть еще одно измерение, рядом с которым все, что можно пощупать и узнать, – мелко. Но что касается Бога и Сатаны – они лишь часть этих красивых заявлений, а не реальность.

– Ошибка… Бог и Сатана… всего лишь обозначения добра и зла… одно без другого не бывает… Но зло не должно брать верх… А надо мной взяло.

– Тебя поставили в невыносимое положение. Это из-за зла, которое жило не в тебе. А в Алчине. С его стороны это была отвратительная месть.

– Нет-нет… Задолго до того… В школе.

– В школе?

– Помнишь те сны?

– Нет. Какие сны?

– Эротические… то, что мальчишки называли мокрыми снами… Они у всех были.

– Смутно помню. Я всегда думал, что ты не любил разговоров об этих снах и самих снов не любил, когда они у тебя бывали. Но ты же знаешь, что это от твоей воли не зависело.

– Они у меня бывали… Но не про женщин… Про Христа.

– Что?!

– О, это не то, что ты подумал… Но он приходил ко мне в снах и был такой добрый… Молодой, улыбающийся… Даже без бороды… Прекрасный юноша.

– Удивительно! И что, эти сны были сексуальными?

– Не так, как ты думаешь… Помнишь те стихи…

– Стихи?

– Помнишь мистера Шарпа? Учителя английского? Он читал нам на уроках стихи не по программе. Больше всего любил Джона Донна… И это стихотворение… «Бог триединый, сердце мне разбей!»[100]

– Да-да.

– Оно кончается… «Возьми меня, да буду заточен! Лишь в рабстве – я свободу обрету, насильем – возврати мне чистоту!..»

Чарли произнес эти строки с чудовищным усилием. Несколько минут он тяжело дышал, и я его не торопил. Потом…

– Ты хочешь сказать, что Христос тебя брал? Насильно?

– Физически… Духовно… Я ужасался этим снам… И наслаждался… Улыбающийся юноша… и я изливался потоком…

– Ну конечно, эти вещи принимают разные формы, иногда причудливые. Твой случай оказался необычным. Я полагаю, ты это перерос?

– Нет… Еще много лет… Он со мной разговаривал… Повелевал… Просил.

Снова длинная пауза, потому что этот разговор утомлял Чарли. Но он хотел говорить, а я был готов его слушать. Христос с ним разговаривал! Конечно, такие случаи известны, но они характерны для психопатов, а в Чарли не было ничего такого, что позволяло бы отнести его к этой категории. Христос с ним разговаривал! Чарли не поэт; это не метафора. Если он утверждает, что Христос с ним разговаривает… И тут я вспомнил кое-что, читанное в каком-то техническом журнале. В статье говорилось про «двухкамерное сознание». По-видимому, в прошлом оно попадалось чаще, но со временем его вытеснило более развитое сознание. О нем знали в Древнем мире – это явление знакомо нам по стихам Гомера, в которых великие герои слушались совета голосов, якобы принадлежащих богам. Оно встречается и сейчас, но носитель его контролирует, или окружающие, чаще всего учителя, подавляют его. Но Чарли никогда не считал нужным подражать другим в том, что они думают и как они это думают.

Он снова заговорил, едва слышно:

– Я хотел совершить такие великие дела… Тщеславие… амбиции… Хотел дать толчок возрождению истинной веры… Нутряной веры… Такой, какая спасает город.

– Город?

– Великие возрождения всегда начинались в городах… И потом распространялись… Казалось невероятным… Торонто… Совершенно неподходящее место… Но какая гордыня, какая наглость – так думать… Словно Господу труднее совершить знамение в Торонто, чем в любом другом месте… Он все время повторял: «Спаси мой город».

– Спасти Торонто?

– Не смейся… Кажется нелепо, правда?

– Я не то хотел сказать. Но его всегда называли «Торонто добродетельный», «Город церквей».

– Он сам себя так называл… Методистская чепуха… Но я должен был сделать так, чтобы просиял свет – даже здесь…

– Как? Чарли, как ты должен был сделать, чтобы свет просиял?

– Он сказал… Дай Мне святого… Дай Мне одного святого, и я это сделаю.

– Невозможная задача.

– Нет… Он же был…

– Кто был?

– Хоббс, конечно… Старина Хоббс… Несомненно, святой, но его считали всего лишь добрым старичком…

– Да, конечно, я его помню. Он был очень добрый. И он должен был стать святым?

– Да… Нужна была подобающая смерть… И он умер так, как нужно.

– На литургии в Страстную пятницу? Я присутствовал при этом. Я хотел ему помочь, но ты не разрешил. Я много думал об этом. Чарли, чего ты пытался добиться?

– Гарантии… Не хотел, чтобы лезли в это дело… Христу нужен был святой, и я не хотел, чтобы ты совал свой нос… во все.

– Чарли, о чем ты говоришь? Ты что, каким-то образом это подстроил?

– Конечно, идиот… Я его убил…

Что я могу сказать? Что мой ум словно вдруг озарило внутренним светом? Нет, больше похоже, как будто внезапно убрали некую занозу, давно свербившую у меня в мозгу. Будто картину, криво висевшую на стене в течение… скольких там… восьми или около того лет, наконец поправили. Но вслух я сказал только:

– Как?

– Гостия… Старик всегда съедал целую сам… Если бы он поделился с алтарниками, вышло бы массовое убийство… Но я знал, что он так не сделает… Никогда не делал.

– Ты что-то сделал с гостией?

– Джон… Не тупи… Я ее отравил.

– Не говори глупостей! Он умер мгновенно – ну, за десять секунд.

– Да… Этот яд действует именно так.

– Какой?

– Джон… Мне очень плохо… Не могу говорить… Можно мне выпить?

– Нет, Чарли, черт побери, нельзя. Это тебя убьет. Вот тебе таблетка нитроглицерина. Положи под язык. А теперь скажи мне, какой яд ты использовал?

– Рицин… Его делают из касторового масла… Сушат… Ни вкуса, ни запаха, и смерть практически мгновенная.

Был ли я несправедлив к Чарли, подумав, что у него самую чуточку довольный вид? Жизнь состоит не только из тусклых нитей банальности и подражания. Он и впрямь был доволен собой.

– Где ты его взял?

– У Рассела.

– Печатника? Приходского старосты? А он откуда взял?

– Сам делает типографские краски… Гордится этим… Выписывает рицин из Сент-Луиса в штате Миссури… КГБ им часто пользовался.

– И Рассел дал этот яд тебе?

– Я украл… Он печатал последования служб для церкви… и когда вышел, я взял немного. Несколько капель на гостию… ни запаха, ни вкуса… и все.

– И это тебе приказал Христос?

– Я должен был найти способ.

– Но Хоббс все равно умер бы через год-другой!

– Не так… Такая смерть была знаком свыше… Святой не может преставиться в кровати… как я…

Еще одна пауза; теперь Чарли в самом деле выглядел очень плохо. Он наконец разрыдался:

– Это был не Христос.

– Ты хочешь сказать, что это была галлюцинация?

– О нет… то было Зло… меня обманули.

Дальнейшие признания Чарли были так бессвязны и мучительны, что я даже не попытаюсь воспроизвести их здесь. Ему понадобилось не меньше получаса, чтобы полностью прохрипеть свою исповедь. Не Христос – хотя, возможно, Он все же приходил к Чарли в тех мальчишеских снах. Не Христос, а Зло, Искуситель, с посулами и обманом. Убить старика Хоббса – это ведь мелочь, за счет которой будет достигнуто огромное благо. Это был довод «за». Хоббс так и так долго не проживет, а спроси его, он лучшей смерти для себя и не помыслит, чем у алтаря в такой великий день, да еще чтобы его смерть послужила знаком свыше крупному североамериканскому городу, так что, может быть, спасется не только этот город, но и весь континент. Так вещал Искуситель.

Что до самого Чарли, то кажется нелепым вести речь об убийстве. Великие свершения требуют великих дел, и часто кому-то приходится идти на большой риск. Помните Иуду? Предателя, чье имя навеки проклято? Но разве можно сомневаться, что ныне Иуда занял место в раю, ибо благодаря ему свершилось величайшее Искупление, спасшее мир?

В каждой трагедии должен быть свой Иуда: нет Героя без Негодяя. Разве не будет черной неблагодарностью и глупейшей ошибкой с точки зрения философии осудить этот необходимый персонаж? Чарли просили не Иуду сыграть. А всего лишь организовать смерть так, чтобы она принесла максимальную пользу в великом деле спасения человечества. Мы, мелкие актеры, должны играть в массовке и радоваться, что нам хоть какую-то работу дали.

Чарли продолжал говорить. Ему становилось все труднее выдавливать из себя слова. И самым большим, завершающим ужасом всей этой истории было то, что теперь он убедился: не Господь, но Супостат вел его по этому пути, заставил разочароваться в великих надеждах, истощил его дух в бесплодном месте и наконец привел на порог – несомненно – вечного проклятия. Не какого-нибудь дурацкого ада. Не вечный огнь, но обиталище без надежды, где знают о существовании милости Божией, но не радуются ей. Место предельной оставленности.

Когда Чарли наконец выговорился до конца, я сделал ему укол морфина и вернулся к себе домой, думая о том, какого дурака свалял много лет назад.

Конечно, когда меня попросили выдать свидетельство о смерти отца Хоббса, я должен был потребовать на анализ его вставные челюсти – просто на всякий случай. Нашел бы я яд? Возможно, да, а возможно, нет. А если бы я его нашел и сообщил в полицию, что тогда? Наверно, в беду попал бы печатник Рассел как единственный имеющий доступ к яду. И Чарли, возможно, сознался бы, чтобы не подводить невиновного. Стало бы кому-нибудь лучше от такого исхода? Как встретили бы в суде объяснение Чарли – то, которое я услышал от него на смертном одре? Вероятно, ему нанесли бы величайшее оскорбление – отправили в приют для душевнобольных. Человека, чьи гипнагогические видения привели к трагедии. Нет, мое вмешательство не принесло бы никакой пользы.

22

Если бы события в жизни развивались по законам литературы, Чарли умер бы, едва исповедавшись мне; однако у жизни свое представление о драме. Чарли прожил еще почти пять недель. Он пережил Эмили Рейвен-Харт. Ни один из них не знал, что другой умирает в том же доме, за обоими ходили Чипс и Кристофферсон, и оба были окутаны покровом тайны и печали, как всегда, когда Судьба позволяет человеку умереть в собственной постели. Эмили ушла первой; было видно, что она все слабее цепляется за жизнь, а говорила она теперь, если вообще говорила, как озлобившийся стоик. Но в основном она молчала и почти не снимала кислородную маску. Она явно испытывала сильные боли, поскольку метастазы уже проникли в кости и легкие; за несколько дней до смерти она погрузилась в полное молчание и неподвижность. Это была предсмертная кома, но ни я, ни Дюмулен не заостряли на ней внимание: Чипс отлично знала, что происходит, но не хотела об этом говорить. Я снова, уже в который раз, подумал, что настоящий героизм перед лицом смерти проявляет не умирающий, а те, кто рядом с ним.

Похороны прошли очень тихо. Я знаю, что многие старые друзья, гости давних салонов, пришли бы, но Чипс хотела видеть только самых близких. Прислали удивительно много цветов, в том числе огромный венок от Ассоциации Молочных Фермеров, которая своих не забывала, и венок поменьше от Канадского Клуба. И еще несколько – от банков, университетов и прочих учреждений, чьих великих деятелей Эмили увековечила в бронзе. «Голос» напечатал небольшой некролог, озаглавленный «Скульптор по маслу скончалась в возрасте пятидесяти семи лет». Факты в нем были более-менее верны, но окраску им придали совершенно ни с чем не сообразную. За гробом шли Чипс, Кристофферсон, Макуэри и я, а отпевал один из младших священников Святого Айдана: каноник хотел сам провести эту службу, но в последний момент его вызвали на епархиальное собрание, которое он ну совсем никак не мог пропустить. Похороны вышли на редкость мрачными, а уж я в силу своей профессии бывал на многих.

Мы с Хью удалились ко мне на квартиру, чтобы подкрепить себя спиртным.

– А кто сидит с Чарли? – спросил он.

– С Чарли сейчас не нужно особенно сидеть. Он очень плох, но ведет себя тихо, и Кристофферсон скоро придет к нему и попробует влить в него немножко бульона.

– Дело швах, надо полагать?

– Да, с того самого званого ужина у Эсме.

– Она все еще разнюхивает колоритные факты про Святого Айдана.

– Я знаю. Ты ее поощряешь.

– Профессия такая. Для этой серии, «Торонто, которого больше нет», нужна крепкая статья о церквях города, и я хочу, чтобы она была о приходе Святого Айдана, а не о каком-нибудь другом, более евангелистского толка.

– Почему ты не предложишь ей написать что-нибудь про Дам и их салоны?

– Это недостаточно весомо. Вот церковь – это весомо. Эсме до сих пор уверена, что в этой «истории насчет святости» что-то есть, и не отстанет, пока не раскопает ее.

– Об истории насчет святости лучше вообще молчать.

– Что ты имеешь в виду?

– О… ничего особенного.

– О нет, что-то особенное. Джон, что ты скрываешь?

– Ничего такого, чем я мог бы поделиться с пронырой-газетчиком. Ты выбалтываешь все что ни попадя.

– Неправда, и ты сам это прекрасно знаешь. Чарли тебе что-то рассказал.

– Почему ты так думаешь?

– У тебя прекрасный виски. Он стимулирует интуицию. Вы с Чарли наверняка за эти прошедшие недели много и долго беседовали по душам.

– Беседовали, да, но что «по душам» – не сказал бы. Но нельзя же сидеть у постели больного и молчать. Конечно, мы говорили о днях расцвета Святого Айдана, прежде чем он попал в руки ультрасовременного каноника и превратился в общественный клуб с массовиками-затейниками.

– Ах, какие были ритуалы!

– Я думал, ты считаешь их театральными.

– В капельке театральности нет ничего плохого. Ритуалы Святого Айдана были в классическом стиле: подлинное лицедейство. А «искренность», которую предпочитает каноник, не что иное, как система Станиславского: загляни к себе в нутро и выуживай оттуда что под руку попадется. А уж что там в основном попадается, легко догадаться. Ритуал есть не что иное, как тончайшее гуано, которым удобряют бесплодные пустыни доктрины.

– Боюсь, ритуалы, какими их знали Чарли, Декурси-Парри и Дарси Дуайер, ушли в прошлое.

– Херня! Все исторические эпохи отстоят от вечности на одинаковое расстояние.

– Кто это сказал?

– А почему ты не думаешь, что это сказал я и прямо сейчас?

– А это так?

– Я так часто повторял эти слова, что практически уверен – они мои собственные. Я думаю, что был ближе к сути прихода Святого Айдана, чем ты, Джон. Ты же помнишь, я бывший священник. Пресвитерианский, но это означает подлинно верующего человека. Вы, прихожане Святого Айдана, использовали христианство, как язычники мифологию, – что-то вроде узорчатых обоев для души.

– Может, и так. Но и во мне есть свои неизведанные глубины, так что нечего смотреть на меня свысока.

– Ты эти глубины обсуждал с Чарли?

– С ним я обсуждал его глубины.

– Джон, я же вижу, ты просто разрываешься от желания что-то мне рассказать, но мешает клятва Гиппократа.

– Никогда. Это тайна.

– Давай договоримся. Я тоже знаю одну тайну. Которая весьма близко касается тебя. Расскажи мне свою тайну, а я тебе расскажу свою.

– Это как детские игры в сарае: ты мне покажи, тогда и я тебе покажу.

– И дети выходят из сарая, чуть больше зная о мире. Давай выкладывай.

– Я первый? Ага, как же! Раз уж мы меняемся тайнами, они должны быть одинаковой важности. Насколько весома твоя?

– Я думаю, ты хочешь знать, кто убил твоего крестника.

– Очень подозрительная история.

– Воистину так.

– Якобы кто-то залез в квартиру через балкон.

– Совершенно неправдоподобно.

– Убийца должен был зайти через дверь.

– Как скажешь.

– Ну и?

– А ты сам что думаешь?

– Там кто-то был с Эсме?

– Это возможно.

– Ты знаешь, у меня из головы не идет тот тип, который устроил истерику на похоронах. Тот, с шикарной тростью.

– А что ты о нем думаешь?

– Ты знаешь эту старинную примету, что, если убийца подойдет к телу убитого, оно начнет кровоточить?

– Слыхал. Но Гила хоронили в закрытом гробу, так что если тело и кровоточило, никто этого не видел.

– Не надо все понимать так буквально. Это всего лишь народная психология – убеждение, что убийца непременно себя выдаст.

– И что, выдал?

– Я сильно подозреваю этого типа с тростью.

– Ах, Джон, у тебя очень сильная интуиция!

– Так я прав?

– А если бы ты знал, что сделал бы?

– Сделал? Ничего не стал бы делать.

– Клянешься?

– А какой смысл? И как это отразится на Эсме?

– Именно. Ну вот. Очень сильная интуиция.

– Но ты не сказал, что я прав.

– И не скажу. Я не проболтался. Ты догадался сам.

– Понятно. Теперь твоя очередь угадывать.

– Про Ниниана Хоббса? О, я давно догадался.

– И о чем же или о ком ты догадался?

– Ты знаешь, мой отец был полицейским. Очень хорошим. Дослужился до главного инспектора сыскной полиции. Он всегда говорил, что, когда расследуешь убийство, надо первым делом хорошенько смотреть на семью.

– У бедного старика не было семьи.

– Семья в данном случае означает «самые близкие люди». Например, сын. Правая рука. Явный преемник.

– Ты все перепутал. Кому понадобилось бы убивать отца Хоббса, чтобы стать настоятелем Святого Айдана?

– Вот этого я и не могу понять. Зачем Чарли это сделал? И как? Потому что я готов биться об заклад на любые деньги – а я шотландец, не забывай, – что это был Чарли.

Что мне оставалось, как не рассказать ему всю правду?

Так мы и сидели – ни один из нас не проболтался, но тайны свои мы открыли друг другу как нельзя более ясно.

– Эти гипнагогические видения, – сказал Хью. – Они, верно, были ужасно убедительны.

– Да, это не простые «мокрые сны». Но такие вещи обычно недооценивают, что очень глупо.

23

После похорон Чарли Хью не смог пойти вместе со мной, чтобы развеять траурную атмосферу, так что я сидел один. Я знал, что Чипс возобновила сборы: она решила вернуться домой, в Англию, как только похоронили Эмили.

– Здесь меня больше ничто не держит, – сказала Чипс.

– Туда ее тоже больше ничто не тянет, – сказал Макуэри, узнав об этом. – Если она думает найти там Англию эпохи до тридцать девятого года, то ее ждет большое разочарование. Видел я этих людей, желающих по возвращении в Англию обрести Страну утерянной отрады, которой там никогда не оказывается. Но Чипс права в том, что здесь ее в самом деле ничто не держит.

Я знал это лучше всех. Десятью днями раньше, в ночь смерти Эмили, я пришел проведать Чарли на первом этаже, а когда уходил, то, повинуясь внезапному порыву, поднялся на второй этаж и постучал в дверь к Эмили. Она теперь так часто теряла сознание, что перестала возражать против моего присутствия, а я знал, что иногда мне удается немного поднять настроение Чипс – пусть хоть на несколько минут.

– Войдите, – сказала Чипс.

В комнате был только один источник света – ночник над кроватью, где лежала Эмили; и я с первого взгляда понял, что все кончено. Выражение муки исчезло с лица и, как часто бывает в смерти, сменилось спокойствием, которое выглядело как молодость – расцвет молодости.

Чипс сидела с чертежной доской на коленях, сосредоточенная, как любой уверенный в своих силах художник за работой. Она рисовала особым гибким пером, китайской тушью, по карандашному наброску из тонких линий, почти незаметных, но отчетливых для того, кто нанес их на бумагу. Я ничего не сказал, но сел чуть позади, чтобы не мешать. В следующие полчаса на бумаге появилась голова покойной, и красота, простота и мастерство этого рисунка превосходили все работы Чипс, виденные мною доселе.

Я знал ее только как гравера, а я не люблю гравюры, и особенно – маленькие, четыре на шесть дюймов, с изображением старых домов Торонто, ничего собой не представляющих (для всех, кроме, вероятно, гравера). Только позже, увидев письма к Барбаре Хепуорт, я понял, каким выдающимся художником была Чипс.

Она рисовала в классическом стиле, обозначая контуры линиями, без перекрестной штриховки или «теней». Сказать, что красота рисунка продиктована любовью, было бы сентиментальной чепухой, но, безусловно, рукой художника водила любовь очень особого рода.

– Кажется, довольно, – спокойно сказала Чипс.

Я промолчал, поскольку в этих обстоятельствах сказать было нечего. В моей похвале не нуждались, и она была бы лишь неуклюжим вторжением в очень личное – в оценку творцом собственной работы.

Чипс повернулась ко мне:

– Я в последнее время много думала обо всем и теперь уверена, что это была колоссальная ошибка.

– Что «это»?

– Вся эта история. Когда я так разозлилась на Гасси Гриля, что устроила Эмили сцену. Я настаивала, что либо она сейчас убежит со мной, либо следующие пятьдесят лет будет сервировать чаи соседям по деревне – днем, – а ночью ее будет лапать и терзать Гасси Гриль, и еще появятся трое-четверо детей, которых надо будет учить за огромные деньги и которых в будущем ждет точно такая же неживая жизнь. И я навязала ей этот выбор, потому что я всегда была сильнее, ну ты понимаешь – «решительная старшая ученица наставляет на путь истинный растерянную первоклашку». Я не уверена, что наш образ жизни подходил ей лучше всего. Может, ей все-таки нужен был мужчина. Может, даже Гасси, хоть он и осел. Моя милая бедняжка, она на самом деле вовсе не была художницей. Просто небольшое дарование. А я была так уверена, что смогу ее хвалить, и поощрять, и накачивать в нее теплый воздух, и тогда, может быть, в ней раскроется настоящий талант. И все это из-за любви. Джон, я ее по-настоящему любила. Любовь иногда такая сука, правда?

24

Скоро я лично убедился в правоте сурового определения Чипс. Пришла весна, и как-то утром я проснулся в изумлении и ужасе, сознавая, что влюблен в Эсме.

После маски[101] следует антимаска; после трагедии – фарс. Эмили Рейвен-Харт и Чарльз Айрдейл отыграли свои персональные драмы, которые в терминах их времени, их общественного положения и рамок их способностей следует называть трагедиями. Пришло время арлекинады, в которой старого, выжившего из ума Панталоне всячески дурят, играют над ним жестокие шутки и под гоготание толпы выставляют напоказ его старческую немощь.

В последнее время я часто виделся с Эсме, так как она дописывала свою статью об округе Святого Айдана для серии статей «Торонто, которого больше нет» в «Голосе». Она приходила ко мне, чтобы узнать факты и уточнить детали, но уже не донимала меня вопросами об «истории со святостью» и смерти отца Хоббса.

А почему? Потому что теперь она черпала сведения из полностью информированного источника – от человека, подлинно испытавшего на себе обаяние святости отца Хоббса, от свидетеля его смерти у алтаря и от страдальца, чудодейственно исцеленного от тяжелейшего артрита на могиле святого! Да, это вынырнула Пруденс Визард. Мистер Визард умер – несомненно, чтобы отделаться от жены, – и она снова вышла замуж, за некоего Сержа Шепилова, хореографа и даже танцора (когда кому-нибудь требовались пятидесятитрехлетние балетные танцоры – например, для съемок телевизионной рекламы). Став мадам Шепилов, Пруденс приобрела небольшой русский акцент – несомненно, из душевного сродства с мужем – и занялась «семейным консультированием», то есть давала советы супружеским парам (или парам, которым, вероятно, следовало бы пожениться). Каким-то образом Пруденс Шепилов получала зарплату от муниципалитета Торонто, как и несметное множество других людей.

Ее история была составлена весьма умело. В один прекрасный день, возвращаясь после приема у врача – врача, проявившего в ее случае полнейшую некомпетентность (таким Пруденс запомнила меня), – она случайно проходила мимо скромной могилы отца Ниниана Хоббса. Она, по обыкновению, молилась, повторяя про себя православную молитву: «Отче, не по заслугам моим воздай мне, но по великому милосердию Твоему». И вдруг над могилой просиял свет – не яркий, ничуть не похожий на электрический, но таинственный, лучистый, – и артритная боль в руке мгновенно исчезла. Благословенное чудо! Пруденс пыталась – Бог свидетель – пробудить окрестных жителей и открыть им глаза на чудо, совершившееся среди них, но ей помешал архидиакон Эдвард Алчин, ныне епископствующий в тундре к северо-востоку от Гудзонова залива и к востоку от бассейна реки Маккензи. (Алчин перешел дорогу или наступил на ногу слишком многим влиятельным церковникам, и от него избавились методом ударной возгонки. Можно сказать, ему дали такого пинка, что он взлетел прямо на чердак.) Однако среди жителей Торонто просиял святой, хоть они и приняли его с подлинно канадским равнодушием. Даже у святого Франциска Ассизского было бы мало шансов, явись он в мультикультурный, непоправимо обмирщенный город, один из финансовых центров Северной Америки, где прокаженные и другие нищие содержатся за счет общества.

Эсме проглотила эту историю целиком и отполировала до блеска. Я не видел причин расстраивать ее рассказом о религиозной одержимости, гипнагогических видениях, обманчивых подобиях Христа – на деле аггелах Сатаны, и о сделке со Всевышним, окончившейся трагично. Такому рассказу недоставало простоты, которая жизненно важна для современной журналистики. Но пока Эсме беседовала со мной, меня очаровали ее шарм, тепло ее души, юная свежесть – ей было всего двадцать восемь – и мягкость, не свойственная ей в пору нашего первого знакомства и, вероятно, пришедшая вместе с материнством.

Я очень тщательно выбрал слово. Это были именно чары. Я, врач, наконец осознавший свою старость, вроде бы осведомленный о причудах человеческой души и защищенный от глупостей, характерных для людей попроще, влюбился, как семнадцатилетний мальчишка. Я не мог смотреть на Эсме иначе как через искажающую призму этой страсти.

Говорил ли я ей неловкие комплименты, краснея и заикаясь? Выдавал ли свои чувства? Разумеется, нет. Мне казалось, я вел себя с ней, как всегда, – вежливо и сдержанно, с некоторой теплотой, приличной в общении не то чтобы с родственницей, хоть она и была вдовой моего крестного сына, но, как сказала бы моя мать, со свойственницей: это слово означало не то чтобы прямую родню, но и не совсем чужого человека. Заметила ли что-нибудь Кристофферсон? Конечно, она знала, что я вижусь с Эсме чаще прежнего и не стенаю и не протестую, видя ее имя в списке на сегодняшний прием больных.

Я чувствовал, что Кристофферсон неприязненно относится к Эсме. Несколько раньше, чем можно было ожидать, Эсме начала публиковать в «Голосе» серию статей о том, как жить после смерти супруга. Статьи вызвали много шума и скоро должны были выйти в виде небольшой книжки. Кристофферсон, которая каждый день изучала «Голос» от корки до корки, читала эти статьи с их уютными формулировками, мужественно скрываемым горем, торжеством здравого смысла над трагедией, и иногда, как я заметил, тихо выдыхала через ноздри – у менее великодушной женщины это было бы фырканьем. Кристофферсон сама побывала в трагичных обстоятельствах и не стала сколачивать на этом капитал. Но, сказал я себе, Кристофферсон ведь не журналистка и ничего не знает о долге журналиста перед окружающими. Впрочем, когда Эсме приходила, Кристофферсон проявляла ту же ледяную вежливость, что и в отношении к любому другому человеку.

Что думала Кристофферсон, когда порой до нее сквозь дверь доносился смех? Ибо одним из основных составляющих очарования Эсме было то, что она умела меня смешить – в такое время моей жизни, когда смех был редкой драгоценностью. Смешить меня не анекдотами, не журналистскими остротами, но поворотом фразы, забавным восприятием, умом, который крылся в ее беседах, но не бурлил на поверхности. Мне, идиоту, казалось, что в Эсме ожил дух Джейн Остин. Мне не пришло в голову, что Джейн никогда не клюнула бы на удочку Пруденс Шепилов.

Короче говоря, я оказался дураком, и притом старым дураком. Но не совсем уж дураком. Я прибег к своей «Анатомии», надеясь, что там найдется для меня совет, – как надеялся, что в будущем там найдутся советы и для других.

25

АНАТ. В литературе множество примеров того, как немолодые мужчины влюбляются в женщин много моложе себя. Вероятно, таково уж свойство литературных персонажей. Склонны ли они к этому более, чем реальные мужчины? Трудно сказать, поскольку реальные мужчины не отчитываются о своих чувствах.

Даже старый кремень Генрик Ибсен, когда был лишь чуть-чуть моложе меня, влюбился по уши в Эмилию Бардах, которую называл своей «летней принцессой», а потом его очаровала (совсем как меня – Эсме) Хелен Рафф, и вот что он ей писал: «Ты – юность, дитя мое, воплощение юности, а это нужно мне для работы». Потом появилась Хильдур Андерсен – о, пламя в душе Ибсена не угасало, хотя, насколько нам известно, физически он никогда не изменял своей Сюзанне. (Впрочем, трудно было бы представить Ибсена, дышащего грехом на гнусном ложе[102]: эта картина гротескна и вызывает жалость.)

Даже Энтони Троллоп, тонкий психолог викторианской эпохи, испытывал осеннюю любовь к Кейт Филд; а ведь он был достаточно проницателен, чтобы распознать подлинную суть этого чувства и понять, чего оно стоит.

Конечно, сюда же можно отнести Чарльза Диккенса и двуличную барышню Эллен Тернан – хоть я и не исследовал их специально. Из-за нее Диккенс умудрился сделать несчастными удивительно большое количество других людей – и, в отличие от Ибсена и Троллопа, он стремился к физическому единению с предметом своей безумной страсти. Осталось тайной, получил ли он желаемое: судя по фотографиям, мисс Тернан не была страстной или даже сколько-нибудь теплой, но мы знаем, что после смерти Диккенса она вышла за священника и время от времени выступала с чтением книг Диккенса, но лишь при совершенно респектабельных обстоятельствах и ни в коем случае не за деньги. Конечно, он оставил ей кругленькую сумму, но такую, что состоянием не назовешь. В романах Диккенса мы не видим подобных осенних страстей – можно вспомнить разве что брак сэра Лестера и леди Дедлок.

Троллоп же дает несколько примеров. Его пожилые любовники склонны отрекаться от своей любви – черта, которую современный психоанализ считает достойной презрения. Но она еще вернется. Это слишком благородное и подлинное чувство, чтобы позволить венским деконструкционистам изгнать его из человеческого сердца.

26

Когда я прочитал Макуэри все вышеизложенное, он не впечатлился. Я уже давно рассказал ему про «Анатомию», поскольку он единственный из моих знакомых был способен понять мой замысел и, может быть, даже посоветовать что-нибудь дельное.

Макуэри слишком часто возникает на страницах этой истории болезни в негативном свете, и кажется, что он живет лишь в кресле у меня в гостиной, со стаканом виски в руках, и вне этой диспозиции не существует. Конечно, он все это время активно работал в газете – точнее, настолько активно, насколько позволяет религиозная тематика. Религия не самая оживленная из газетных «епархий». Меня Макуэри притягивал как полигон для испытания идей – я знал, что, если выстрелю в него очередной идеей, обратно она прилетит непременно чуточку другой. Насколько я понимаю, его ценность для «Голоса» заключалась в том, что он был всесторонне образованным человеком, способным при необходимости написать не просто отчет о фактах, но статью, заставляющую думать. Он стоил тех денег, что ему платили. Плоха та газета, которая не может держать в штате хотя бы одного эксцентрика.

– Ты слишком односторонне подбираешь материал, – заявил он. – Отбрасываешь неудачников. Вот хоть беднягу Йейтса. Его можно назвать величайшим поэтом двадцатого века, но им владела и сделала его несчастным тяга к плотскому познанию самых хорошеньких из числа его поклонниц.

– Йейтс. Да, очень интересная смерть от миокардита.

– Заткнись и слушай, что тебе говорят. Йейтс жаждал стать великим любовником, как стал великим поэтом. Насколько мне известно, он уже под конец жизни сделал операцию у Воронова[103], чтобы оттянуть свой конец, прости меня за невольную двусмысленность. Но операция не помогла – насколько мне известно, так часто бывало, – и бедный Йейтс попадал в унизительное положение, а дамы уходили неудовлетворенными. Какое жалкое стремление для великого человека! А что ты вдруг заинтересовался этой темой, а, Джон? Ты сам не влюбился, часом?

– А если и так, что с того? – Я неубедительно изобразил высокомерие.

– Тогда я бы посоветовал положить на твой горячий лоб холодную примочку здравомыслия. Ничего хорошего из этого не выйдет. Я так понимаю, речь идет об Эсме Гилмартин, урожденной Баррон?

– Что навело тебя на эту мысль?

– О бедный мой малыш! Любовь и кашель не спрятать, как говорили встарь. Ты часто видишься с ней, пока она работает над статьями о Торонто, и стал носить галстуки гораздо элегантнее, чем раньше. У тебя появились цветы помимо ужасного растения в горшке, преступления против эстетики, которое держит у тебя на окне Кристофферсон. Вы же знаете мои методы, Ватсон. Ты влюблен.

– А если и так, что с того?

– Как твой друг, полагаю, я обязан вытащить тебя из этой ситуации целым и невредимым. Ты ведь должен был видеть подобные случаи в своей практике.

И впрямь. Я помню, как ко мне приходил сам генерал-губернатор и спрашивал, можно ли ему заниматься сексом, учитывая возраст и состояние здоровья. Конечно, его возлюбленная была ему почти ровесницей. Но все равно, что я тогда сказал? «Попытка не пытка», смысл был примерно такой. Но что же это? Почему меня глубоко оскорбляет сама мысль, что я могу физически хотеть Эсме?

– Хью, ты пошляк. Все примеры из моих записок, которые я привел, кроме разве что Диккенса, не что иное, как теплая душевная дружба. Эти чрезвычайно чувствительные мужчины грелись под солнцем юности. А для тебя любовь означает только секс. Это недостойно. Ты презираешь и игнорируешь дух.

– Это еще что? Я ни слова не сказал о сексе. Похоже, ты о нем много думаешь, вот и воспринял мои слова в таком ключе.

– Извини. Я думал о чем-то другом.

– Да нет. Но ты себя выдал. Оговорка по Фрейду. И не обманывай себя историями литературных героев. Они были осторожны – и правильно. Но не притворяйся, что в их усиленном флирте не было сексуальной составляющей. Даже если они ограничивались редким непорочным поцелуем.

– Не вижу смысла это обсуждать. Это мое личное дело, и я не хочу о нем говорить. Во всяком случае так, как говоришь ты – грубо, прагматично, как типичный шотландец.

– Оскорбляй шотландцев сколько хочешь, но тему тебе сменить не удастся. Это argumentum ad hominem[104], недостойный тебя. Я говорю серьезно, и я твой друг.

– Ну ладно. Я прошу прощения. Но оставь мне хоть частицу личной тайны.

– Не выйдет, если ты хочешь разговаривать серьезно. Переходя к конкретике – чего именно ты хочешь от Эсме?

– Хочу от нее? Наоборот, я хочу ей дарить: привязанность, защиту, безопасность – все, что могу.

– Нет, так не пойдет. Ты же помнишь, что говорил Стендаль: «Если любишь женщину, спроси себя, что бы тебе хотелось с ней делать». Что ты хотел бы делать с Эсме?

Ну и вопрос! А что я хотел делать с Нюэлой Коннор – даже когда наш роман был в самом разгаре и она еще не вышла за Брокки? Если честно, я хотел возлежать с ней, разговаривать с ней, есть с ней, но, положа руку на сердце, не скажу, чтобы я особенно хотел на ней жениться. То есть пока не оказалось, что она для меня недоступна. Но конечно, тогда я был молод. А теперь, в старости, вряд ли можно ожидать, что желанная женщина станет моей любовницей просто ради удовольствия от процесса – какой бы там ни получался процесс у мужчины моего возраста, обладателя «археологической фигуры». Говоря начистоту, я хотел наслаждаться обществом Нюэлы всеми возможными способами, в том числе – посредством секса. Надо думать, того же я хочу и от Эсме. Но брак? Задумывался ли я хоть раз о том, что это значит? В обоих случаях я был очарован женщиной редких достоинств, на которую, видимо, проецировал несуществующее волшебство. Но то, что казалось совершенно разумным в юности, с возрастом становится намного сложнее.

– Ты не отвечаешь. Это хорошо. Это argumentum e silentio[105]. Значит, ты задумался. Джон, я знаю, что я тебя измучил. Несомненно, я пошляк и хам. Но разве мои рассуждения не напоминают тебе вопросы, которые ты сам задаешь бесчисленным пациентам – для их же блага в конечном итоге? Да, доктор, принимать собственное лекарство всегда неприятно. Но ты же видишь, как обстоит дело. Не обманывай себя насчет секса: он – часть каждой настоящей любви, даже самой утонченной и рыцарственной.

– Ты-то что знаешь о любви, селедка ты копченая? Ты никогда не любил по-настоящему. Я же вижу. Свершение любви – это не способ избавиться от эрекции, а венец страсти, в котором участвует не только тело, но и душа целиком.

– Как там говорил этот француз? «Непостижимая тайна – как слизистые оболочки скрывают в своих потайных складках все сокровища бесконечности»[106].

– Ты недооцениваешь бесконечность. Хью, я знаю, что ты хочешь как лучше, но ты просто не понимаешь.

– И никогда не пойму. Каждая влюбленность – это личное безумие, непостижимое для всех остальных. Но я вижу кое-что такое, чего не видишь ты. Твои литературные примеры. Очень тщательно подобранные, хоть я и допускаю, что выбор происходил подсознательно. А как же старина Чосер? Психолог не хуже других и такой же похабник, как и я, – и от этого он только лучше. Ты помнишь «Рассказ купца»? Брак Януария с Маей?

– О боже, Хью, это уже слишком!

– Да не кипятись, я как раз хотел сказать, что вы с Эсме совсем на них не похожи. Но это предостережение общего плана. Нет, литературный, даже мифологический пример, соответствующий твоему случаю, найдется в несомненно изысканном источнике, достаточно изящном по слогу, если не по смыслу, чтобы не расстроить даже тебя в твоем нынешнем, достойном жалости положении. Ты читал Теннисона? «Королевские идиллии»? Прекрасное произведение, хоть и вышло нынче из моды. Помнишь историю Мерлина и Вивьен? Эта прелестная девушка очаровала даже старого чародея, а потом заточила его в старый дуб. А почему? Потому что они оба были самими собой и вели себя сообразно своей природе; и Вивьен не стала менее замечательной женщиной оттого, что обманула мудреца, а он не стал менее могучим волшебником оттого, что мудрость его на время покинула. Их обоих вела Ананке. Учись же на этом примере, старый волшебник! Внимай, чародей!

С полчаса мы сидели молча. Я злился на Хью за то, что он выставил мои чувства в таком безжалостном свете. Я злился на себя, так как видел правоту его слов, проникнутых жестокой шотландской прямотой, о том, что я хотел бы тайно беречь в душе. Может быть, больше всего я злился на его слова о том, что меня ведет Ананке. Как я могу противостоять силе, с которой даже боги не смеют бороться? Меня тянуло объясниться, а это никогда к добру не приводит.

– Вообще-то, ты ошибаешься. Я не какой-нибудь похотливый старик, которому захотелось секса, – во всяком случае, он для меня не главное. Я восхищаюсь Эсме – ее мужеством, ее талантом и ее совершенно особенной душой, которой ты, скорее всего, не видишь. Я хочу немного облегчить ей путь, потому что ей, может быть, придется очень трудно – одинокой женщине, растящей ребенка. Без сомнения, ее будут осаждать мужчины, которые не ценят в ней то, что ценю я. Я хочу предложить ей защиту и сделать все, что могу, для Олвен. Прости меня, если это выглядит, как будто я претендую на благородство; мне просто хочется успеть совершить хотя бы одно по-настоящему доброе дело и тем добавить в свою жизнь тепла, которого в ней до сих пор не хватало.

– Да. Ну, болтать вообще глупо, и я знаю, что болтаю слишком много. Это стремление к теплу и нежности – всем нам, старым хрычам, их не хватает, если мы не вырастили толстый панцирь. Валяй, Джон. Делай что должен. Впрочем, ты ничего другого делать и не сможешь. Ананке. Как на нее ни посмотреть.

Опять пауза, уже короче. Потом Хью спросил:

– Ты знаешь, когда Чипс уезжает в Англию?

– Да. Скоро.

– После почти тридцати лет в Канаде… Чем же она там займется?

– Ей необязательно чем-то заниматься. Она обеспеченна, знаешь ли. Наследница.

– Да, но ей нужно чем-нибудь занимать время. Ты и сам знаешь, что Эмили была светом ее жизни. Странная любовь.

– Не согласен. Секс, может быть, странный. Но в любви – ничего странного. Это была прекрасная любовь, она выражалась в постоянной круговерти дел и изъяснялась примитивным словарем школьницы; а величие духа проявлялось тарталетками с виноградным вареньем, изысканными крохотными сэндвичами и неустанно творимым добром. Мне кажется, Эмили не справлялась с этой работой – быть центром вселенной для Чипс. Любовь иногда ложится тяжким бременем на любимых.

– Мы начали философствовать. Мне пора. Я позволяю себе философствования только по выходным.

27

– Я думаю не только о себе. Это будет замечательно и для Олвен.

– Да, действительно, я надеюсь.

– Девочке нужен отец – нечто вроде аршина, которым она всю жизнь будет мерить мужчин.

– Я понимаю.

– А что до меня, это значит, что мне можно будет не разрываться больше между карьерой и материнством; я смогу заняться настоящей литературной работой и искать лучшее в своей душе.

– Я уверен, что у тебя получится.

– Потому что я, если честно, думаю, что я слишком хороша для газетной поденщины. Мне кажется, у меня есть что сказать – настоящее. Если только я начну всерьез над этим работать. А теперь у меня появилась именно такая возможность.

– Очень надеюсь.

– У меня вдруг появилось множество возможностей. Например, путешествовать. Как поется в «Кандиде»[107]: «Мы будем жить в Париже, когда не будем в Риме». Дядя Джон! Правда же, это просто здорово?

– Да, замечательные перспективы.

– И конечно, я всегда хотела быть поближе к власти. А Генри – сама влиятельность. Газетно-телевизионный магнат того же разряда, что Томсон, Мердок и Блэк.

– О да. Впрочем, я, конечно, с ним не знаком. Я полагаю, он очень хороший человек?

– Не то слово. Он очарователен. А какое у него чувство юмора!

– Магнат с чувством юмора. Действительно необычно. А как он относится к Олвен?

– Он ее обожает. Говорит, что ждет не дождется дня, когда сможет подарить ей первую машину. А пока что ограничился громадным плюшевым медведем. Невиданных размеров. Его доставили курьерской службой из FAO Schwarz в Нью-Йорке. Я вас обязательно познакомлю. С ним весело.

– Жду с нетерпением.

– Он про тебя все знает.

– Неужели?

– Не могла же я сблизиться с ним и не рассказать ему про своего лучшего друга.

– Спасибо, Эсме. Мне очень приятно это слышать.

– Он хочет, чтобы я много писала про тебя в моей серии статей про «Дом пастора». Чародей. И старый сердцеед.

– Эсме, я тебя умоляю.

– Да-да! Я должна тебе сказать. Будь ты, скажем, на двадцать пять лет моложе, я бы точно положила на тебя глаз.

– Жалко, что я не могу стать на двадцать пять лет моложе.

– Но я знаю, мне пришлось бы потрудиться. Ты бы не влюбился в кого попало.

– Эсме, ты всегда была особенной девушкой.

– Спасибо. Это из-за Гила. А ты не знаешь…

– Что я не знаю?

– Я, наверно, скажу чушь, но иногда я гадаю – что на самом деле случилось с Гилом. Ты знаешь, его смерть была ужасной, нелепой случайностью. Совершенно неожиданной.

– Ананке. Судьба. У нее свои планы на всех нас.

– Думаешь? Я не знаю, что об этом думать. Конечно, я нерелигиозна. В смысле, в церковь не хожу. Но время от времени мне кажется, должно быть что-то…

– Я думаю, ты на верном пути. Может быть, после свадьбы ты сможешь пойти в этом направлении.

– Не сразу. Генри говорит, что это все ерунда на постном масле. Он говорит, что верит только в одно – в самого себя. Замечательно, правда?

– Завидная уверенность, во всяком случае.

– Но для женщин это по-другому. По крайней мере мне так кажется. Для женщин и для истинно мудрых мужчин. Таких, как ты.

– О, Эсме, я не гожусь в мудрецы.

– Это часть настоящей мудрости. Но другие считают тебя мудрецом. Чародеем. Ты знаешь, что тебя так прозвали?

– Это ерунда, конечно.

– Ничуточки. Но мне так никто и не объяснил, что это значит. Под этим подразумевается что-то особенное, правда?

– Это шутка, ее придумала мисс Тодхантер.

– О, одна из Дам! Это высокая, верно? Вроде Валькирии с чувством юмора?

– Да. А мисс Рейвен-Харт…

– Да. Она была галстуком.

– Галстуком?

– Ну да, они же были парочкой. Как воротничок и галстук. Да? Так все говорят. Но рассказывай про Чародея.

– Их раньше было много в Англии. Почти в каждой деревне была своя ведьма-знахарка или ведун-чародей. Но не оба сразу. Чародей умел вправлять переломы и немного лечить лошадей, а если кто-нибудь сглазил твоих коров, то он мог снять сглаз и, может быть, выследить того, кто сглазил, и тогда случался поединок волшебников. Чародей был чем-то вроде всезнайки.

– Для человека вроде тебя это так себе прозвище. Но вернемся к теме: как ты думаешь, Гил где-нибудь есть? Или умереть – это значит просто исчезнуть?

– Ну какое, скажи на милость, исчезновение? Говорят, что энергия никуда не исчезает, а в человеке ее много, даже в посредственном, а Гил точно посредственностью не был.

– Так куда же делась эта энергия?

– Знай я, был бы настоящим чародеем. Но ты, конечно, понимаешь, что мы сейчас несем нечто абсолютно ненаучное?

– В смысле, о том, что энергия все еще где-то есть?

– О том, что вселенная действует по некоему плану, порядку или схеме. В эволюции нет никакой цели – ни грамма. Правильная научная мысль утверждает, что все происходит случайно, – хоть и очень странно, что в результате случайных событий возникли сложнейшие системы. Это совершенно противоречит законам энтропии…

– Я уже ничего не понимаю.

– Не важно. Но есть альтернатива. И это концепция Божественной Пьесы. Не беспокойся, я не собираюсь читать тебе заумные лекции, во всяком случае за ужином. Но ты смотрела «Микадо»? Помнишь, что Пу-Ба мог проследить свое происхождение от изначальной зачаточной протоплазмы?[108] Ты знаешь, мы все от нее происходим. И вот мы сидим в этом замечательном ресторане, пьем этот отличный кларет и едим отбивные, и вовсе непохоже, что у нас такая странная родословная. Это и есть Божественная Пьеса. Победный марш эволюции. Он поражает, но мы, вероятно, пока находимся лишь во втором акте пятиактной трагикомедии. Мы с тобой – лишь промежуточная стадия, полустанок на дороге к чему-то настолько прекрасному, что сами этого и вообразить не можем.

– Боже! А где в результате находится Гил?

– Не знаю. Но этим вопросом задавались другие мудрые люди. Сейчас я прочитаю тебе стихи, но так, чтобы никто не заметил, потому что рестораны Торонто – не место для поэзии. Слушай:

Так: изменяется все, но не гибнет ничто и, блуждая,

Входит туда и сюда; тела занимает любые

Дух; из животных он тел переходит в людские, из наших

Снова в животных, а сам – во веки веков не исчезнет.

Словно податливый воск, что в новые лепится формы,

Не пребывает одним, не имеет единого вида,

Но остается собой, – так точно душа, оставаясь

Тою же – так я учу, – переходит в различные плоти[109].

– Кто это написал?

– Это из «Метаморфоз» Овидия – то место, где он пересказывает пифагорейскую философию; она очень древняя, но это не значит, что она устарела. И правда, Пифагор нынче опять в моде.

– Серьезное дело. Значит, ты думаешь, что Гил где-то поблизости?

– Не могу ни согласиться, ни опровергнуть. Пифагор так полагал, а он был не дурак.

– Как ты думаешь – может быть, дух Гила витает где-то рядом с его убийцей?

– Это было бы очень неприятно для убийцы, правда?

– Еще как!

– Ну что ж, Эсме, давай я тебя провожу туда, где у тебя назначена следующая встреча. С женихом, я полагаю? Ты сообщила мне свою замечательную новость, а я рассказал тебе про Пифагора – справедливый обмен.

– Более чем справедливый. Дядя Джон, ты просто прелесть.

– Я стараюсь.

28

Осенний вечер, время около девяти. Я доставил Эсме в отель, где остановился Генри Хили, и возвращаюсь к себе на второй этаж над клиникой. У меня в сердце тоже осень. Не следует впадать в сентиментальность, но что еще остается, когда я оглядываюсь на недавнее прошлое? За короткое время я потерял крестного сына (и единственную надежду, что у меня есть родной сын), любовь (точнее, надо полагать, иллюзию великой любви) всей своей жизни, Нюэлу, ныне бодрую жилистую гинекологиню, Чарли, которого по-прежнему считаю самым выдающимся человеком из всех, кого я знал (хотя, безусловно, и не самым мудрым), и Дам, которые внесли столько всего интересного в мою жизнь и чей салон был, вероятно, самым большим пиршеством духа из виденных мною. Я потерял приход Святого Айдана, ныне полностью осовремененный, – теперешний настоятель не стесняется называть храм фабрикой.

А сегодня за ужином, на который я возлагал столько надежд, я не успел признаться Эсме в любви – она опередила меня со своей новостью.

Но напрасны ли все мои труды? Неужели я только терял и путь мой шел только вниз? Конечно нет. Знакомство с этими людьми обогатило мою жизнь. То, что я руководил собственной клиникой и наблюдал череду пациентов – да, среди них были и апоретики, но многим я помог, укрепив свою уверенность в Парацельсовом представлении об искусстве целителя, – бесценно. То, что я наблюдал, как мой город менялся и рос, превратившись из форта на окраине великой империи в великий город, часть, судя по всему, империи новой. То, что у меня на глазах пуповина, связывающая его с Британией, иссыхала по мере того, как сами британцы устали нести имперское величие, а пуповина, связывающая с Америкой, росла под лаской железной руки, затянутой в замшевую перчатку, – а это значит, что я стал свидетелем великих исторических событий. Я наблюдал, как старый, чеховский, колониальный строй жизни отмирал и как новые ценности, новые герои вытесняли старый этикет и истертые идеалы героизма.

Разве это не богатство для того, кто всегда считал себя умным наблюдателем – даже если, может быть, и не слишком активным участником – жизни своего времени? Безусловно, да. Каждое мгновение – сокровище. Но что же осталось мне на осень и зиму жизни?

«Анатомия беллетристики», конечно. Более чем достаточное занятие для человека уже в годах, но все еще в здравом уме. Комментарий, нечто вроде сноски к той части Божественной Пьесы, в которой играет роль Беллетристика. Безусловно, этот труд стоит того, чтобы его свершить, и я как раз подходящий для этого человек.

Я снимаю с полки том Бертона, чье творение – образец для моего. Книга сама открывается на много раз читанном месте: «Кто хочет избегнуть бед, должен бежать от мира». Конечно, я не бежал от мира. Но мне везло – в том смысле, что я не всегда получал желаемое. Эсме, такая милая, такая прекрасная, но не для меня. Да будет она счастлива с Генри Хили, со своим магнатом. Что он в ней нашел? Красоту, видимо. Но вот опять Бертон: «Кто берет жену лишь за красоту рыла, говорит Барбаро, тот будет с ней не более счастлив, чем Вулкан с Венерой или Клавдий с Мессалиной». Какие все же хамы были эти яковианцы! «Красоту рыла», подумать только! Разве Эсме красива только «рылом»? Конечно не только, но…

Звонит телефон. Интуиция подсказывает мне, что кто-то ошибся номером. Впрочем, особой интуиции тут не нужно: новому кинотеатру, выстроенному по соседству, дали номер, всего на единицу отличающийся от моего. И звонящие туда часто попадают ко мне. Вот и сейчас:

– Скажите пожалуйста, когда начинается последний сеанс?

– Вы не туда попали.

– А?! Это не «Одеон»?

Я решаю дать ответ в духе Бертона:

– Нет, это Великий театр жизни. Вход бесплатный, но налоги убийственны. Сюда приходят, когда могут, и уходят, когда вынуждены. Представление идет непрерывно. Спокойной ночи.

Примечания

1

Здесь и далее, если не оговорено иное, прозаические цитаты даны в переводе Т. Боровиковой.

2

39,4° по Цельсию.

3

40,5° по Цельсию.

4

40,0° по Цельсию.

5

38,8° по Цельсию.

6

Высокая кухня (фр.).

7

«Песнь последнего менестреля» и «Владычица озера» – романтические поэмы Вальтера Скотта. (Здесь и далее, если не указано иное, примеч. перев.)

8

Отец (фр.).

9

Умственно отсталый (лат.).

10

Здесь и далее, если не оговорено иное, стихи и стихотворные цитаты приведены в переводе Д. Никоновой.

11

У. Ш. Гилберт. Джон и Фредди («Баллады Бэбса»).

12

С точки зрения вечности (лат.).

13

Здесь и ранее «Домби и сын» цитируется по переводу Иринарха Введенского.

14

Беспощадная красавица (фр.).

15

В этом эпизоде цитируются строки из стихотворения Джона Китса «La Belle Dame Sans Merci» (перевод В. Левика).

16

Здесь и далее «Гамлет» цитируется по переводу А. Кронеберга.

17

А. Теннисон. In memoriam. Пролог. Цитируется по переводу Андрея Гастева.

18

Здесь и далее пьеса Бернарда Шоу «Святая Иоанна» цитируется по переводу Н. Рахмановой.

19

У. Вордсворт. Из предисловия к «Лирическим балладам». Цитируется по переводу А. Горбунова.

20

По Фаренгейту, то есть примерно 37,8° по Цельсию.

21

Эмили Дикинсон, стихотворение 1551. Цитируется перевод Александра Грибанова.

22

Уильям Блейк. Прорицания невинности. Цитируется по переводу С. Маршака.

23

Обычный человек (фр.).

24

«Религия врача» (лат.).

25

Джон Страйп (1643–1737), «Мемуары церковника» («Ecclesiastical Memorials»).

26

Здесь и далее «Кентерберийские рассказы» Чосера цитируются в переводе И. Кашкина и О. Румера.

27

Правильно fons et origo – источник и начало (лат.).

28

Роман Олдоса Хаксли (1928).

29

Эрнест Джонс (1879–1958) – ученик и первый биограф Зигмунда Фрейда, автор его трехтомной биографии. Основатель Британского психоаналитического общества. Способствовал популяризации идей психоанализа в Великобритании и других англоязычных странах.

30

Лк. 18: 10–14.

31

Джордж Путтенхэм, из трактата «Искусство английской поэзии» (1588).

32

«Это знает стар и млад» – из песенки Шута (У. Шекспир. Двенадцатая ночь. Акт II, сц. 3, цитируется по переводу Э. Линецкой).

33

Ср.: «Теория, мой друг, суха, / Но зеленеет жизни древо» (И. Гёте. Фауст. Перев. Б. Пастернака).

34

Господи, помилуй (греч.).

35

Содома – прозвище и псевдоним итальянского художника Джованни Антонио Бацци (1477–1549).

36

Strabismus (лат.) – косоглазие.

37

Мэтью Арнольд, из стихотворения «A Memory-Picture».

38

Орден Возрождения Польши (Polonia Restituta) – польский орден, учрежденный в 1921 году. Им награждают как польских, так и иностранных граждан за выдающиеся заслуги в военной и гражданской сферах.

39

С. Т. Кольридж. Из поэмы «Кубла-хан». Цитируется по переводу К. Д. Бальмонта.

40

Пеммикан – мясной пищевой концентрат, сушеное или вяленое измельченное мясо. Применялся индейцами Северной Америки в военных походах и охотничьих экспедициях, а также полярными исследователями XIX – первой половины XX в.

41

Тайный советник (нем.).

42

«Пес Монтаржи, или Бондийский лес» (фр.).

43

Вальпургиева ночь (нем.). Название одной из сцен «Фауста».

44

Проктофантасмист – эпизодический персонаж «Фауста», пародийный образ, в котором Гёте вывел одного знакомого критика. Буквально означает «задопривидение» (от греческого «прокто» – задний проход и «фантазм» – призрак). Последний слог также совпадает с немецким словом «мист» (Mist) – навоз. Проктофантасмист – не единственное реальное лицо, введенное Гёте в пьесу. Все сатирические портреты появляются лишь в сценах Вальпургиевой ночи или ведьминой кухни и больше в пьесе никак не участвуют.

45

Здесь: пародия, опошление (нем.).

46

Помешать (нем.).

47

Это очень сленговое слово! (нем.)

48

Образ земного рая из поэмы Эдварда Спенсера «Королева фей» (1590).

49

Еф. 6: 11.

50

10 °C.

51

Переложение мнемоники на русский язык выполнено Д. Никоновой.

52

Цитируется по переводу Б. Пастернака.

53

Стихотворение Джорджа Роберта Симса (1847–1922).

54

Цитируется по переложению В. А. Жуковского.

55

Роберт Бертон. Анатомия меланхолии. Цитируется по переводу А. Г. Ингера.

56

Огастес Уэлби Нортмор Пьюджин (1812–1852) – английский архитектор, декоратор интерьеров, писатель и теоретик архитектуры. Один из лидеров движения Готического возрождения в Англии, автор декора интерьеров в здании Британского парламента. Строитель башни здания, названной позднее Биг-Беном.

57

«Баркис не прочь» – фраза, часто повторяемая в «Дэвиде Копперфильде» Диккенса. Цитируется по переводу Е. Ланна и А. Кривцовой.

58

Роберт Бернс. Насекомому, которое поэт увидел на шляпе нарядной дамы во время церковной службы. Цитируется по переводу С. Маршака.

59

Никола Буало-Депрео. Поэтическое искусство. Песнь I. Цитируется по переводу Э. Линецкой.

60

Барбара Хепуорт (1903–1975) – английский скульптор-абстракционист, дама-командор ордена Британской империи (1965).

61

Сэр Джон Тенниел (1820–1914) – английский художник, карикатурист; первый иллюстратор книг Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье», чьи иллюстрации теперь считаются каноническими.

62

Джордж дю Морье, также Дюморье (1834–1896) – английский писатель, карикатурист. Автор романа «Трильби», под влиянием которого создан «Призрак оперы» Гастона Леру. Отец актера Джеральда Дюморье и дед писательницы Дафны Дюморье.

63

Роман малоизвестного британского писателя А. С. М. Хатчинсона (1879–1971). Экранизирован в 1947 году.

64

Макс Рейнхардт (1873–1943) – австрийский режиссер, актер и театральный деятель, с 1905 года и до прихода к власти нацистов в 1933 году возглавлял Немецкий театр в Берлине. В 1920 году организовал первый Зальцбургский фестиваль. После аншлюса работал в США, где поставил, в частности, киноверсию «Сна в летнюю ночь». Вошел в историю сценического искусства как новатор театральной техники: среди излюбленных приемов – вращающаяся сцена, перенос авансцены в зрительный зал, отказ от рампы, разделяющей актеров и публику.

65

У. Шекспир. Гамлет. Акт III, сц. 4, цитируется по переводу М. Лозинского.

66

Джон Мильтон. Ликид. Цитируется по переводу М. Гаспарова с минимальными изменениями.

67

Роберт Бертон. Анатомия меланхолии. Цитируется по переводу А. Г. Ингера.

68

Деформирующий артрит (лат.).

69

Нетронутая девственница (лат.).

70

«Я хочу бодрствовать рядом с моим Иисусом» (нем.).

71

Чарльз Диккенс. Николас Никльби. Цитируется по переводу А. Кривцовой.

72

Иуд. 1: 23.

73

Мф. 26: 9.

74

Джордж Герберт. Эликсир.

75

Джеральд Мэнли Хопкинс. Оксфорд Дунса Скота. Цитируется по переводу Д. Манина.

76

Джеральд Мэнли Хопкинс. Божие величие. Цитируется по переводу Д. Манина.

77

Апок. 3: 20.

78

Генрих VIII. Акт III, сц. 2. Перевод В. Томашевского.

79

Ин. 14: 2.

80

Эдуард Гиббон. Упадок и разрушение Римской империи. Т. IV, гл. XL.

81

Ананке (др. – греч. ἀνάγκη – «неизбежность», «судьба», «нужда», «необходимость») – в древнегреческой мифологии божество необходимости, неизбежности, антропоморфная персонификация рока, судьбы и предопределенности свыше. Была почитаема в орфических верованиях. Также термин античной философии, означающий силу, принуждение или необходимость, которая определяет действия людей и ход космических событий. Демокрит основал на нем свою теорию строения мира, согласно которой мир состоит из атомов и пустоты. В мире нет случайности, есть только вечное ананке – программа, которая задает ход всех событий и движение каждого атома.

82

Мишель Монтень. Опыты. «О силе нашего воображения». Перевод А. Бобовича.

83

Пс. 36: 25.

84

Стихотворение Джона Уилмота, графа Рочестера (1647–1680), цитируется по переводу А. В. Лукьянова.

85

Аллюзия на название пьесы Джона Драйдена (1631–1700) «Все за любовь, или Красиво утраченный мир» («All for Love, or The World Well Lost»), переработки «Антония и Клеопатры» У. Шекспира.

86

Стихотворение Томаса Грея. Известно переложение В. А. Жуковского – «Сельское кладбище».

87

Шнорер – назойливый бедняк, неблагодарный и нечестный попрошайка, плут, халявщик (идиш).

88

Прекрасные сборища (фр.).

89

Медсестра госпожа Кристофферсон (дат.).

90

Хороший тон (фр.).

91

Цветение, созревание плодов и гниение (нем.).

92

Из стихотворения Альфреда Дугласа «Две любви» (1892).

93

Ощущение уюта (нем.).

94

Ср. с высказыванием Ральфа Уолдо Эмерсона: «Глупая последовательность – пугало мелких душ». (Из философского эссе «Self-Reliance», 1841.)

95

Согласно легенде Эльфин был сыном валлийского царя Гвиддно Гаранхира (т. е. Гвиддно Длинноногого), который правил областью, именуемой Край-на-дне, включавшей в себя 16 городов. Край был защищен от моря плотиной со шлюзами. Во время отлива шлюзы открывали, чтобы позволить воде стечь, а перед наступлением прилива – закрывали. Гвиддно поставил на шлюзы своего друга Сейтеннина, пьяницу. Однажды Сейтеннин был на пиру во дворце; он опьянел и заснул, не закрыв шлюзы. В результате Край-на-дне затопило. Почти все жители погибли, а царю с придворными пришлось скитаться.

96

Безумие от пьянства, белая горячка (лат.).

97

«De Dignitate Animae et Vilitate Corporis», в сб. «Meditationes Piissimae de Cognitione Humanae Conditionis», Латинская патрология Миня, т. 174, с. 489. Авторство Бернарда Клервоского в настоящий момент под сомнением. Приписывается также Гуго Сен-Викторскому.

98

Притч. 17: 22.

99

Ср. Евр. 11: 1.

100

Джон Донн. Священные сонеты. Сонет XIV. Здесь и далее цитируется по переводу Д. Щедровицкого.

101

Маска – английский музыкально-драматургический жанр. Расцвет его пришелся на XVII век. Каноническая форма английской маски сложилась в творчестве Бена Джонсона. Собственно маске предшествовала контрастная по содержанию антимаска, в которой выступали отрицательные и гротескные персонажи.

102

У. Шекспир. Гамлет. Действие III, сц. 4.

103

Сергей (Самуил) Абрамович Воронов (фр. Serge Voronoff; 1866–1951) – французский хирург российского происхождения. Широкую известность приобрел его метод прививания ткани яичек обезьян к человеческим яичкам с целью омоложения организма. Существует гипотеза, что именно Воронов послужил прототипом профессора Преображенского из повести Михаила Булгакова «Собачье сердце» (1925).

104

Переход на личности (лат.).

105

Доказательство умолчанием (лат.).

106

Высказывание принадлежит Реми де Гурмону (1858–1915), французскому писателю и эссеисту.

107

«Кандид» (первая постановка – 1956) – мюзикл по одноименному роману Вольтера на музыку Леонарда Бернстайна. Шел в разных вариантах во многих театрах мира.

108

Из оперетты «Микадо», текст У. Ш. Гилберта, цитируется по переводу Г. Бена.

109

Овидий. Метаморфозы, гл. 15. Цитируется по переводу С. Шервинского.

Content

Робертсон Дэвис
Чародей

От автора

I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

II

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

III

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

IV

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Примечания