Майк Дэш

Первая семья: Джузеппе Морелло и зарождение американской мафии

Предисловие Дмитрия Goblin Пучкова

Тому, кто оказался между Мафией и законом, бояться нужно вовсе не закона.

Сицилийская пословица

Сегодня в индустрии «блатной романтики» крутятся миллиарды долларов и заняты десятки тысяч человек. Книги, песни, фильмы – романтизация уголовщины достигла невиданных высот.

Мода на подобное творчество – вовсе не исключительно наша беда, зародившаяся в «святые девяностые». Воспевание «благородных разбойников», якобы защищающих некую «справедливость для простого человека», а на самом деле грабящих любого, у кого есть что отнять, – началось задолго до появления баллад про Робина Гуда и его лесную братву. Шервудский централ еще не построили, а песни уже были. Аналоги блатных песен, которые среди родных осин теперь застенчиво называют «шансоном», есть под любыми широтами.

Книги, песни и фильмы про чудесных уголовников и отважное ворье идут потоком. На первом месте – легендарная трилогия Фрэнсиса Форда Копполы, снятая по не менее легендарному роману Марио Пьюзо (кстати, он на самом деле Пузо, а никакой не Пьюзо).

«Ты просишь меня о справедливости, но делаешь это без уважения», «Мы сделаем предложение, от которого они не смогут отказаться», «Держи друзей близко, а врагов еще ближе»… И книга, и фильм сделаны исключительно талантливо. Талантливо настолько, что вместо образа гнусной уголовщины авторы создали яркий культурный миф. А мифы – штука живучая и трудноуничтожимая.

Автор книги «Первая семья» Майк Дэш – один из немногих, кто целенаправленно и последовательно разрушает миф о замечательных уголовниках, показывая жуткую рожу организованной преступности без малейших проблесков благородства и романтики. В отличие от романистов, кинематографистов и прочих поэтов-песенников, Дэш – историк. И как историк он работает с документами и сухими цифрами полицейских сводок. То есть с тем, как оно было на самом деле.

История Джузеппе Морелло, организатора итальянской этнической преступности в Нью-Йорке и первого мафиозного «босса боссов», – лучшее подтверждение того, что преступление не бывает гениальным. Преступность всегда посредственна.

Уголовник Морелло – никакой не Робин Гуд и даже не дон Вито Корлеоне. Вершин преступного мира он достиг не благодаря выдающемуся интеллекту и хорошему воспитанию, а благодаря звериной жестокости, необоримой алчности и готовности шагать по трупам. В первую очередь – по трупам соплеменников, ибо основной «кормовой базой» для его банды были точно такие же итальянские эмигранты, как он сам. Земляки, изо всех сил пытавшиеся честным трудом закрепиться в чужой для них стране.

Морелло облагал «налогом» итальянские магазинчики, мастерские и пекарни. С теми, кто не желал платить, безжалостно расправлялся. Разрабатывая новые преступные «темы», спихивал своим малограмотным землякам напечатанные его подручными фальшивые доллары. А предлагаемая Морелло «защита» (которую у нас называют «крышей») была защитой от него самого.

Достаточно часто случается так, что все эти «хозяева жизни», безжалостно карающие любого по малейшему подозрению в нарушении уголовных понятий, оказавшись за решеткой, внезапно теряют присутствие духа и начинают активно сотрудничать с администрацией. Морелло не оказался исключением.

Разумеется, никакого реального благополучия и безопасности ни себе, ни своим близким он обеспечить не мог. Редкий персонаж этой книги умирал в собственной постели. Подавляющее большинство этих «героев» заканчивало жизнь сугубо противоестественными способами. И любой честный трудяга-эмигрант, едва сводивший концы с концами, в итоге проживал куда более счастливую и куда более долгую жизнь.

Майк Дэш, повторюсь, историк, причем историк хороший. И, как подобает хорошему историку, он не пихает в текст отсебятину. Книга – не художественный вымысел, а документальное повествование. Но личное отношение к происходившему у автора, безусловно, есть: он искренне не любит всю эту сволочь. И правильно делает.

Я их тоже не люблю. И вам любить не советую.

Предисловие автора к русскому изданию

Для протокола. Мне хотелось бы расставить все точки над i.[1]

Всем известный «Крестный отец» – в первую очередь художественное произведение. В организованной преступности нет ничего привлекательного. Люди, стоящие во главе преступных семей, не заслуживают почестей, заниматься темными делами они стали вовсе не потому, что хотели защитить свой народ от внешних угроз. По большому счету, их жертвами становятся их же соплеменники.

Предположу, что русские читатели понимают это лучше, чем американские или английские, для которых изначально была написана эта книга. Думаю, то, о чем повествует «Первая семья», остается важным и сегодня. Это рассказ о том, как организованная преступность, вошедшая в полную силу в 1920-е годы, появилась на свет и почему она функционирует именно так, а не иначе, в том числе и в наши дни.

Если вы задавались вопросом о том, каким образом американская Мафия сделалась смертоносной и могущественной, «Первая семья» даст вам ответ. Книга поведает во всех подробностях, как это произошло, не опуская детали сцен насилия и опираясь на документальные первоисточники, ранее не рассматривавшиеся другими историками.

Это не криминальное чтиво. Это сама история, которая ждет того, чтобы быть рассказанной, и заслуживает того, чтобы ее события и уроки оставались в нашей памяти.

Майк Дэш

Предисловие

О Мафии написаны сотни книг. Но эта отличается от остальных. Предметом ее повествования является зарождение американской ветви этого братства в течение ряда лет – с 1892 по 1930-й: период, который, к моему удивлению, до сих пор оставался практически не освещенным. Очень немногие писатели задавались вопросом о том, как именно возникла Мафия в Соединенных Штатах. Этой теме посвящена и наша книга.

Подавляющее большинство «книг о Мафии» вопиюще недостоверны: представленные в них сведения складываются из слухов, домыслов, невероятных предположений и бесконечного повторения ошибок прежних авторов. «Первая семья» ставит своей целью исправить эти упущения. Приведенная в ней информация почерпнута из первоисточников – не в последнюю очередь из подробных записей Секретной службы США. Нью-йоркское отделение этой организации было единственным учреждением, которое вело систематическое наблюдение за первыми мафиози как на федеральном уровне, так и на уровне штата или города. Ежедневные отчеты агентов этого отделения, дающие нам представление о ключевом промежутке времени с 1899 по 1916 год, занимают в общей сложности пятьдесят девять больших томов, свыше тысячи страниц каждый. Они хранят поистине величайшие сокровища достоверной информации о годах становления Мафии; они заложили тот краеугольный камень, на котором зиждется мое повествование. К моему недоумению, я не обнаружил ни единого признака того, что данные материалы изучал какой-либо другой автор публикаций по этой теме.

Другая существенная составляющая моего повествования – это важные и тоже обойденные вниманием записи: свыше тысячи страниц стенограмм судебных заседаний вековой давности и подробное признание ключевого участника важной мафиозной группировки фальшивомонетчиков (эти документы были обнаружены в Президентской библиотеке Гувера). А также письма и личные мемуары некоторых участников событий, не в последнюю очередь Уильяма Флинна, который служил бессменным главой нью-йоркского отделения Секретной службы с 1901 по 1917 год (если не считать краткого периода отхода от дел). Воспоминания Флинна, последовательно публиковавшиеся в многочисленных газетах, тоже не удостаивались внимания исследователей вплоть до настоящего времени, несмотря на то что были щедро подкреплены ежедневной криминальной хроникой, источниками которой служили более десятка газет начала XX века. В совокупности эти материалы позволяют реконструировать события минувших времен в мельчайших подробностях.

История, которая вырисовывается в результате, существенно отличается от прежних версий, по большей части безнадежно замаранных ложными сведениями. Приступая четыре года назад к своему исследованию, я прочел о том, что Джузеппе Морелло, первый большой босс нью-йоркской Мафии, родился в 1863 или 1870 году – или, по некоторым данным, в 1880-м. Связавшись с отделом государственной регистрации актов гражданского состояния в его родном сицилийском городе Корлеоне, я обнаружил, что настоящей датой его рождения является 2 мая 1867 года – факт, который, похоже, не был известен даже его семье, поскольку на его надгробном камне указан 1870 год. Согласно другому источнику, у Джузеппе имелся брат Антонио, который был боссом в Нью-Йорке до него и который застрелил внушавшего всем ужас главаря конкурирующего криминального сообщества под названием каморра. Потрепанная стенограмма судебного заседания по делу Антонио Морелло, обвиненного в убийстве в 1892 году, была найдена в начале 1980-х в мусорном контейнере и хранится ныне в малоизвестной юридической библиотеке. В этой стенограмме утверждается, что Антонио Морелло не был ни членом Мафии, ни родственником своего более знаменитого «брата», а человек, которого он убил, был одноруким шарманщиком с незапятнанным прошлым; все его прегрешение состояло лишь в том, что он нанес оскорбление жене Морелло неприличными высказываниями.

Поскольку история, которую вывели на свет годы моих исследований, оказалась откровенно поразительной, я хотел бы сделать акцент на том, что ничто из нижеследующего не является вымыслом или результатом игры воображения. К фактическому материалу, изложенному здесь, ничего не было добавлено; каждое слово было либо произнесено участниками событий, либо записано газетным репортером. Как подобает историку, я подкрепил каждый абзац своего текста (а где было необходимо – каждую строчку) сведениями об источниках. (Их список вы найдете по ссылке: https://storage.piter.com/support_insale/files_list.php?code=978544611866&partner=3401 – Примеч. ред.)

Если говорить вкратце, то «Первая семья» не является пересказом поверхностных, неточных или полностью выдуманных басен, которые вы, возможно, читали ранее.

Это рассказ о том, что произошло на самом деле.

Майк Дэш. Лондон, 22 апреля 2009 года

1. Тайна бочки

Всякий входящий сюда чувствовал себя как на дне могильной ямы. Комната была сырой, с низким потолком, без окон и – в эту промозглую нью-йоркскую ночь – такой же холодной и неприветливой, как взгляд полицейского.

Снаружи, на Принс-стрит, что в самом сердце Маленькой Италии[2], шел косой моросящий дождь. Капли собирались в лужи посреди куч гниющих кухонных отбросов, наваленных вдоль поребриков и делавших булыжники мостовой предательски скользкими от жира. Внутри, пониже щита с рекламой светлого пива, глубоко залез во внутренности неряшливого доходного дома ничем не примечательный, дешевый салун для рабочего люда. В этот поздний час – после трех ночи 14 апреля 1903 года – таверна уже закрылась, и оттуда не доносилось ни звука. Среди теней в дальнем конце бара виднелась грубо обтесанная, плотно закрытая дверь. В комнате за этой дверью Бенедетто Мадониа поглощал свой последний ужин.

Заведение было заявлено как ресторан, в котором подают спагетти, но на самом деле это была забегаловка, где подавали все подряд. Старая плита, скорчившаяся на полу у стены, испускала чад. Со стен свисали заплесневелые связки чеснока, аромат которого смешивался с запахом варившихся овощей. Из прочих предметов обстановки наличествовали несколько грубых, низких столов, старинные стулья и ржавая раковина, торчавшая в углу зала. Газовые лампы источали свет горчичного оттенка; голые половицы были усеяны кедровыми опилками, которые в конце дня превращались в густую смесь из плевков, луковой шелухи и окурков темных итальянских сигар.

Мадониа жадно вычерпывал полными ложками блюдо из тушеной фасоли, свеклы и картошки, здоровую крестьянскую еду, популярную в его родной провинции Палермо. Это был крепко сложенный мужчина среднего роста, привлекательный по меркам того времени, с высоким лбом, глазами цвета каштана и густыми вьющимися темными волосами. Тщательно провощенные пышные усы с закрученными кончиками оттеняли резкие очертания его римского носа. Он одевался лучше, чем большинство работяг: костюм, высокий воротничок, галстук и туфли на хорошей подошве – признаки какого-никакого процветания. Однако по его внешнему виду нельзя было сказать с уверенностью, как он зарабатывал деньги. Когда его спрашивали, Мадониа называл себя каменщиком. Но даже неискушенному наблюдателю было ясно, что этот человек не привык работать руками. Его сорокатрехлетнее тело уже начало оплывать, а на его ухоженных руках с аккуратным маникюром не было и следа мозолей ремесленника.

Уединенная трапеза подошла к концу. Насытившись, он отодвинул миску и мельком взглянул в противоположную сторону зала, где у стены расположилась группа посетителей. Подобно ему, они разговаривали на сицилийском – диалекте, столь щедро приправленном словами из испанского, греческого и арабского языков, что он частенько оставался непонятным даже для других итальянцев. Подобно его облачению, их одежда и украшения мало подходили для представителей профессий, привычных в таком месте: рабочий, фермер, гладильщик. Однако было очевидно, что Мадониа не входил в их среду. Даже если все присутствовавшие в ресторане были иммигрантами, они давно уже стали ньюйоркцами и чувствовали себя как дома на кипучих улицах колонии выходцев из Италии. Мадониа же впервые приехал на Манхэттен всего неделю назад и не знал города. Для того чтобы сориентироваться в Маленькой Италии, ему требовались провожатые, и это приводило его в замешательство. Хуже того, его все больше беспокоили эти люди, которых он едва ли знал: они бормотали своими низкими голосами что-то невнятное и вели речь столь туманную, что он никак не мог понять, о чем они говорят.

Мадониа не довелось узнать разгадку этой тайны. Едва сицилиец закончил свой обед, как дверь, ведущая в зал, распахнулась с громким щелчком, эхом прокатившимся по залу, и на пороге появилась вторая группа людей. В тусклом дрожащем свете газовой лампы Мадониа разглядел лицо одного из вошедших: это был Томмазо Петто – гора мышц, всем своим видом внушавшая угрозу. Его прозвали Быком из-за широкой грудной клетки, сильных рук и ограниченных умственных способностей. Позади него притаилась другая фигура, на мгновение показавшись силуэтом на фоне стены. Это был худощавый человек среднего роста. Его глаза, черные как уголь, будто зияли дырами, просверленными в черепе. Лицо незнакомца было невыразительным и изможденным, кожа – грубой, подбородок и щеки не выбриты. Усы выглядели клочковатыми, как у классического разбойника.

Бык инстинктивно посторонился, пропуская второго человека в зал. Когда тот вошел, среди присутствовавших пробежала волна беспокойства. Это был их предводитель, и они выказывали ему свое почтительное отношение, исполненное страха. Ни один из этих пяти или шести человек не мог выдержать его пристального взгляда.

Мадониа тоже оказался во власти того ужаса, который внушал другим черноглазый человек. Голос его был сух, жестикуляция невыразительна и скупа. Помимо всего прочего, нечто настораживающее таилось в том, что правая сторона его тела была закутана в просторную коричневую шаль. Мадониа знал, что рука, которую он прятал, сильно деформирована. Предплечье было вдвое короче, чем у нормального человека. Еще ужаснее было то, что рука казалась не чем иным, как клешней. На ней с рождения отсутствовали первые четыре пальца. Оставался только мизинец, бесполезный в своем одиночестве, словно жестокая шутка неведомого равнодушного божества. Черноглазого звали Джузеппе Морелло. Своей искалеченной конечности он был обязан прозвищем Клешня.

Морелло не стал тратить время на церемонии. Одно движение его левой, здоровой, руки – и двое мужчин из тех, кто сидел у стены, вскинулись, крепко схватили руки Мадониа, каждый со своей стороны, и подняли его на ноги. Пленник пытался сопротивляться, но недолго и без особого результата. Не слишком нежно зажатые запястья и плечи не оставляли шансов на освобождение. Кричать было бесполезно: зал находился слишком далеко от тротуара, чтобы туда долетел даже испущенный в полную силу вопль ужаса. Пленнику, наполовину стоявшему, наполовину поддерживаемому под руки, оставалось только беспомощно корчиться и наблюдать, как к нему приближается черноглазый человек.

Подробности того, что произошло между Мадониа и Клешней, остаются до конца не выясненными. Могла состояться короткая, наполненная яростью беседа. Скорее всего, в ней использовалось словечко nemico[3], что означает «враг». Не исключено, что Мадониа, осознавший к тому времени смертельную опасность своего положения, умолял о пощаде. Если так, то его слова не возымели действия. Еще одно движение руки черноглазого человека – и два его помощника, удерживавших пленника, поспешно поволокли его по полу по направлению к ржавой раковине. Чья-то рука грубо схватила Мадониа за волосы и рывком закинула его голову назад, открыв шею. В этот момент третий человек выступил вперед. В руке его был зажат стилет – кинжал с тонким клинком, заточенным до остроты бритвенного лезвия, длиной где-то четырнадцать дюймов[4]. Секундная пауза, чтобы оценить угол и расстояние, – и лезвие вошло в глотку наискось, над адамовым яблоком.

Удар был нанесен с такой силой, что клинок пронзил трахею Мадониа по направлению спереди назад и продолжал движение, пока не уперся в позвоночник. Когда оружие было извлечено, те, кто держал жертву, почувствовали, как тело обмякло, конечности стали податливыми и безвольными. Приложив всю силу, они вновь подняли умирающего на ноги, и тут к нему приблизился Бык, держа в руке собственный нож. Мощным стремительным ударом слева направо он рассек толстый трехслойный льняной воротник Мадониа, его глотку и яремную вену – разве что не обезглавил пленника.

Этот акт насилия был столь же шокирующим, сколь и тщательно продуманным. Пока жизнь покидала Мадониа, те, кто схватил его под руки, удерживали голову строго над раковиной, чтобы очередная порция крови, выплескивавшаяся из сосудов с ударами сердца, с бульканьем стекала в сливную трубу. Те немногие капли крови, что избежали этой участи, остались на одежде жертвы или впитались в опилки под ногами. На половицы, которые могли стать уликами, не попало ни капли.

Напор потока крови спал через минуту. Толстые пальцы обхватили изрезанное горло Мадониа и повязали вокруг него прямоугольный кусок грубого холста. Крупноволокнистая ткань впитала последние струйки, вытекавшие из ран, после чего труп был сложен вдвое, поднят и перенесен в центр зала. Там другие руки подкатили бочонок метровой высоты, из тех, в которых оптовые торговцы поставляли товар в магазины Нью-Йорка. Изнутри бочонок вымазали грязью и опилками, целый слой которых был собран с пола, чтобы они впитали кровь, если она еще осталась. После этого мертвое тело было засунуто в бочку с варварской жестокостью.

Из бочки остались торчать рука и нога, но это не имело значения: Морелло и его люди не собирались скрывать тело. Труп Мадониа должен был быть обнаружен, а раны на теле должны были послужить средством устрашения. Тем не менее допускать, чтобы его обнаружили раньше времени, тоже не следовало. Торчащие из бочки конечности укутали в старое пальто с тщательно удаленными этикетками, и бочонок покатили в салун и далее, через открытую дверь, – в переулок. Там в темноте ждала видавшая виды крытая повозка, запряженная одной лошадью. Несколько сицилийцев совместными усилиями загрузили в нее свою ношу. Два человека, одетые в тяжелые плащи, вскарабкались на козлы. И, под скрип рессор и стук копыт, Бенедетто Мадониа отправился в свое последнее путешествие.

Через час или позже, сразу после рассвета, уборщица, которую звали Фрэнсес Коннорс, вышла из своей квартиры в Ист-Сайде и направилась в ближайшую пекарню, чтобы купить булочек.

Район, в котором она жила, был доведен до безнадежного уровня обнищания. Жилище Коннорс находилось между обветшавшим извозчичьим двором, о предназначении которого сообщала вывеска с облупившейся краской, и целым рядом шатких рекламных щитов, подпертых чугунным металлоломом. Справа, стоило выйти из квартиры, река Ист-Ривер разливалась лужей зловонных отбросов напротив полуразрушенных причалов. Слева на здание фабрики навалился амбар, полный гогочущей живности. А прямо по ходу, там, где 11-я Ист-стрит[5] пересекала Авеню Ди[6], располагалась пекарня, к которой и направлялась Коннорс, минуя склад лесоматериалов «Мэллет энд Хэндлс»[7] со стенами, иссеченными следами неудачных разгрузок.

«Мэллет энд Хэндлс» был настолько же грязным и захудалым, насколько и сама 11-я Ист-стрит. Его двор источал гнилостный запах отходов, его стены прорезали оспины немытых окон, прикрытых для защиты мелкой проволочной сеткой. Бо́льшую часть времени товар лежал снаружи, хаотично сваленный в кучи, что заставляло проходивших мимо лавировать между грудами древесных обрезков. В то утро, однако, путь Коннорс преградило другое препятствие. Прямо посреди тротуара стояла бочка, прикрытая старым пальто.

В соседних домах зажигались огни, и дождь почти прекратился, но для портовых грузчиков и рабочих потогонных производств[8] было еще слишком рано. Никто не видел, как миссис Коннорс подошла к бочке. Никто не видел, как она прикидывает размеры препятствия или поднимает край пальто, чтобы заглянуть внутрь. Но все ее слышали. То, что увидела Коннорс, вызвало у нее крик, полный такого ужаса, что из окон по всей улице стали высовываться головы. Уборщица обнажила правую руку и левую ногу трупа. Под ними из опилок, перемешанных с кровавыми сгустками, выглядывало лицо с высоким лбом, глазами цвета каштана и густыми темными волосами.

На крики Коннорс прибежал местный сторож. Он, в свою очередь, вызвал полицию. Патрульный Джон Уинтерс, не мешкая прибывший на место со своего поста поблизости, стянул с бочки пальто и сразу же увидел, что человек в бочке мертв; доказательством являлось то, что его горло было перерезано, а кожа бела как мел. Длинными свистками полицейский вызвал подкрепление. Один человек был отправлен позвонить сотрудникам Детективного бюро, а остальные приступили к изучению своей находки.

Это была ужасающая работа. Все, к чему прикасался Уинтерс, было липким от крови; лицо и тело мертвеца были забрызганы, а одежда пропитана ею; кровь сочилась между досками. Но свидетельств тому, как бочка попала на 11-ю Ист-стрит, практически не было. Дождь не оставил ничего, что подтверждало бы присутствие крытой повозки: отпечатки ног растворились в грязи, следы колес размылись. И хотя сержант Бауэр из полицейского участка на Юнион-стрит, проходивший мимо склада лесоматериалов в 5:15 утра, был убежден в том, что бочки на тротуаре не было, поквартирный опрос по обеим сторонам улицы не выявил ни одного человека, который видел бы повозку, когда она громыхала по дороге, или имел бы представление о том, как можно было разгрузить ее во дворе «Мэллет энд Хэндлс», да так, что никто этого не заметил.

Судебная медицина Манхэттена на рубеже веков находилась в зачаточном состоянии. Дактилоскопия, незадолго до того введенная в Скотленд-Ярде, еще не была принята на вооружение Департаментом полиции Нью-Йорка[9], и сама мысль о неприкосновенности места преступления была чем-то доселе неслыханным. Не озаботившись тем, чтобы дождаться прибытия детективов из 14-го полицейского участка, Уинтерс вытащил тело Мадониа из бочки – задача не из легких, поскольку его намертво заклинило внутри, – и разложил прямо среди луж, чтобы исследовать на предмет улик. Для защиты тела от непогоды не было предпринято никаких усилий, но патрульный заметил две важные детали: пальто, которым была накрыта бочка, лишь слегка намокло, несмотря на то, что всю ночь моросил дождь, а тело под ним оставалось теплым на ощупь. Было совершенно ясно, что изувеченный труп был оставлен здесь совсем недавно, а смерть наступила в не столь отдаленном прошлом.

Провести систематический досмотр было поручено сержанту уголовной полиции Артуру Кэри. Этот полицейский, уже имевший за плечами опыт расследования убийства, первым прибыл на место преступления. Он пометил ярлыками содержимое карманов Мадониа; оно состояло из распятия, штемпель-календаря[10], единственного пенни и нескольких носовых платков – один из них, маленький и пропитанный духами, очевидно, принадлежал женщине. С жилетки на трупе свисала цепочка от карманных часов, но сами часы отсутствовали; не было бумажника, и на одежде не обнаружилось нашивок с именем. Даже этикетки с нижнего белья были удалены. «На теле не было, – признал детектив после осмотра, – ни единого обрывка информации, который помог бы установить личность».

Гораздо увереннее Кэри чувствовал себя при определении национальности жертвы. Судя по внешности, убитый был представителем какой-либо из стран Средиземноморья. Более того, в кармане брюк обнаружилась скомканная записка, написанная женской рукой на итальянском языке. Обе мочки ушей были проколоты для ношения сережек, что является обычным делом на Сицилии, и раны от стилета на шее Мадониа выглядели в прямом смысле до крови знакомо. За свою карьеру детектив успел обследовать жертв нескольких актов итальянской вендетты. Он заключил, что вероятнее всего этот человек погиб в ходе одной из кровавых распрей, которые нередко сотрясали Маленькую Италию.

Не все коллеги Кэри разделяли его уверенность. В первые часы после убийства некоторые офицеры разрабатывали версию о том, что человек пал жертвой жестокого ограбления или даже преступления на почве страсти. Обсуждалась также возможность того, что умерший был греком или сирийцем. Большинство полисменов, однако, были согласны с логическими заключениями сержанта. В конце концов, каждый год в итальянских районах города случались десятки убийств, и бо́льшая их часть становилась результатом смертельных междоусобиц, с которыми Кэри был хорошо знаком. Раскрыты были лишь единицы преступлений; полиция Нью-Йорка (примерно на три четверти состоявшая из ирландцев) не стремилась разобраться в том, что происходило в Маленькой Италии. Ей приходилось иметь дело со свидетелями и подозреваемыми, которые недостаточно хорошо изъяснялись на английском и были отнюдь не расположены впутывать в свои дела органы власти. Раскрыть даже те преступления, в которых личность убийцы и причины убийства были известны всему сообществу иммигрантов, оказывалось для детективов практически невыполнимой задачей.

Из первоисточника следует, однако, что это дело не было оставлено без внимания. Жестокость нападения и невиданные доселе обстоятельства обнаружения бочки имели все признаки большой сенсации. К тому времени, когда Кэри завершил первичный осмотр, примерно в 6:15 утра, тротуары близ «Мэллет энд Хэндлс» наводнили зеваки, сгрудившиеся у места преступления в надежде увидеть тело, к тому времени уже укрытое саваном. Отряду полицейских, вызванных из ближайших участков, пришлось сцепить руки[11], чтобы сдерживать толпу, численность которой быстро достигла нескольких сотен человек. Появились и первые репортеры, которые на скорую руку набрасывали свои заметки, исходя из того, что было известно на тот момент. Кровавому убийству всегда открыт путь на первую полосу.

Ко времени завтрака свежий запах сенсации привлек целую стаю полицейских чинов всех рангов. Среди старших офицеров, охочих до внимания присутствующих, был Джордж Маккласки, глава Детективного бюро, который возглавил расследование. Высокий, красивый мужчина, с аккуратной прической и густыми усами, Маккласки отслужил в Бюро уже десять лет и обладал такой самодовольной манерой держаться и такой самоуверенностью, что за спиной его называли не иначе как Грудастый Джордж. Мнение инспектора о своих способностях, однако, не соответствовало реальности. Следователь из Маккласки был неуклюжий, слишком уверенный в безупречности своих выводов и лишенный той проницательности и того чутья, которые присущи лучшим детективам. Кроме того, он имел обыкновение спешить и слишком часто производил преждевременные аресты. По-настоящему трудное дело – а им, как опасался Артур Кэри, и станет тайна бочки – могло легко поставить его в тупик.

К счастью для полиции, Кэри уже предпринял шаги для облегчения ситуации. Предположительная идентификация жертвы как сицилийца побудила его обратиться за помощью, и она прибыла в виде коренастого человека в бесформенном пальто, лицо которого было наполовину скрыто под котелком. Новопришедший, чей вид не сулил ничего хорошего, оказался сержантом Джозефом Петрозино. Он родился в Падуле, к югу от Неаполя, и ныне слыл в Нью-Йорке экспертом в области итальянской преступности. Петрозино был, возможно, самым узнаваемым офицером во всем Департаменте: кожа изрыта оспинами, черты лица – грубые, на грани уродливости, а рост невелик даже по меркам того времени – пять футов три дюйма[12]. Обычно для того, чтобы казаться выше, он носил в туфлях специальные стельки. Однако неординарная стать Петрозино была так же обманчива, как пустой взгляд и туповатое выражение, которое часто принимало его лицо. Сержант весил примерно триста фунтов[13], и бо́льшая часть этого веса приходилась на мышцы. Сотрудник окружной прокуратуры, который хорошо знал его, писал: «У него были огромные плечи и бычья шея, которую венчала большая круглая голова, напоминавшая тыкву. Лицо его было рябым, и он редко улыбался, но дело свое выполнял методично, а оно заключалось в том, чтобы выкурить итальянских преступников из города и из страны».

Петрозино понадобилось всего несколько минут, чтобы осмотреть двор, тело и пригоршню вещей, извлеченных из карманов Мадониа. Затем он и Кэри обратили свое внимание на бочку, в которой было найдено мертвое тело. Сделана она была дешево, без обручей, и теперь, когда из нее удалили тело, детективы увидели, что ее дно покрывает слой опилок толщиной в несколько сантиметров. Двое полицейских поочередно залезали внутрь бочки и просеивали пропитанные кровью сосновые крошки, в которых обнаружились шпилька для волос, луковая шелуха и несколько окурков черных сигар (по словам Петрозино, итальянского производства) – мусор с пола в ресторане, как отметил детектив. Кэри, проведя пальцем по внутренней поверхности доски, ощутил трение крохотных гранул. Некоторые из них застряли у него под ногтями; он поднес руку ко рту, коснулся их кончиком языка и почувствовал вкус сахара. Это означало, что бочка могла какое-то время принадлежать кондитерскому магазину или кафе.

Самая важная улика была обнаружена, только когда утро сменилось днем. Добравшись до дна бочки, Кэри различил следы выцветшей трафаретной надписи. Это была нанесенная теперь уже поблекшими чернилами эмблема W&T. Также вдоль доски был виден полустертый серийный номер: G.223. Два детектива посмотрели друг на друга. Наконец они нашли зацепку, которая позволяла двигаться дальше.

Основные сахароперерабатывающие заводы Нью-Йорка скучились на дальней стороне Ист-Ривер, изрыгая дым по всей береговой линии. Остаток утра и часть дня Кэри потратил на скитания от одного завода к другому, пока наконец не нашел предприятие, клерки которого узнали эмблему, нанесенную по трафарету. Они сообщили детективу, что буквы W&T были инициалами одного из покупателей продукции завода – «Уоллес энд Томпсон», бакалейщика с Вашингтон-стрит. Номер G.223 обозначал недавнюю партию товара, состоявшую из шести безобручевых бочек сахара.

Сотрудник «Уоллес энд Томпсон» во многом помог расследованию. Он припомнил подробности заказа и сообщил Кэри, что все шесть бочек уже распроданы. Часть бочек из этой партии развалились, и товар из них продавали упаковками по пять килограммов. Остальные три бочки были проданы целиком.

Кэри задал вопрос: «Есть ли среди ваших покупателей итальянцы?»

«Только один, – ответил сотрудник, – Пьетро Индзерилло. У него кондитерская на Элизабет-стрит». Индзерилло купил две бочки сахара для своего «Кафе Пастиччерия» – популярного места встречи среди иммигрантов из рабочего класса, располагавшегося в двух шагах от салуна на Принс-стрит.

Отправив Петрозино короткое сообщение с приглашением присоединиться, Кэри устремился в Маленькую Италию.

Санитарная карета доставила тело Мадониа в городской морг к середине утра. Хирург коронера, доктор Альберт Уэстон, уже ожидал его. Он произвел быстрое и результативное вскрытие, занеся в протокол описание внешнего вида, перечислив раны и проинформировав полицию о том, что анонимная жертва лишилась жизни между половиной четвертого и четырьмя часами утра. Осмотр также выявил несколько новых улик. Уже после смерти в области лица были нанесены семнадцать отдельных ножевых ранений – по предположению коронера, в знак мести. Едва начавшая перевариваться сицилийская пища, которую Уэстон обнаружил в желудке убитого, была первым убедительным подтверждением догадки Маккласки о национальности Мадониа и о том, чем он был занят незадолго до гибели.

По окончании вскрытия Уэстон положил тело на ледовую подушку[14]. Это позволяло сохранить его по меньшей мере на несколько недель, пока будут проводиться попытки установить личность погибшего. Вскоре после обеда к моргу начали стекаться первые полицейские и потенциальные свидетели из того большого потока, который Маккласки направил туда в надежде, что кто-либо опознает это наводящее ужас лицо. В общей сложности мимо тела прошли более тысячи человек. Уэстон даже позволил фотографу из New York Journal – издания, принадлежавшего Уильяму Рэндольфу Хёрсту и вечно копавшегося в чужом нижнем белье, – сделать снимок трупа, лежавшего на столе. Подобные вещи обычно не одобрялись, но Journal с его кричащими заголовками, простыми текстами и обилием иллюстраций мог похвастать бо́льшим тиражом среди иммигрантского сообщества, чем любая другая газета Нью-Йорка. К вечеру полмиллиона его читателей увидели бы лицо мертвеца. Наверняка кто-то из них смог бы его опознать.

Маккласки донес информацию, полученную от Уэстона, до своих людей. Никто не мог сказать, что полиция не приложила все возможные усилия для раскрытия дела. Сотни детективов из полицейских участков по всему городу оставили свои текущие дела, чтобы допрашивать осведомителей и выискивать новые улики. Фактически в расследование были вовлечены все люди в полицейской форме. Даже искушенные репортеры криминальных новостей едва могли припомнить, чтобы львиная доля ресурсов правоохранительных сил когда-либо была брошена подобным образом на одно дело. Тем не менее к середине дня именно Кэри и независимо от него – Петрозино, а не кто-либо из тысяч офицеров Департамента полиции Нью-Йорка, наткнулись на зацепку, достойную внимания. Таинственный человек в хлипком бочонке, казалось, возник ниоткуда; никто не видел, чтобы он шатался по городу, никто не заметил чего-либо подозрительного и не имел ни малейшего представления о том, как прилично одетый сицилиец с глазами цвета каштана нашел столь ужасный конец.

Никто, кроме человека в безымянном кабинете на Уолл-стрит, который видел Мадониа один раз, за день до убийства.

Самый внимательный читатель вечерней прессы раскинулся в кресле за рабочим столом в здании Казначейства Манхэттена, со все возрастающим любопытством пролистывая страницы газеты, пестрящие сведениями о расследовании тайны бочки.

Уильям Флинн был главой Нью-Йоркского отделения Секретной службы США, что делало его наиболее важным агентом в стране за пределами Вашингтона. Уроженец Манхэттена, сын ирландского иммигранта, получивший образование в государственных бесплатных школах, Флинн выглядел совсем не так, как в представлении большинства должен выглядеть правительственный служащий. Ему было тридцать шесть. Он был высок, коротко стрижен, с круглой головой, с мощным телосложением полупрофессионального бейсболиста, каковым он являлся на третьем десятке лет своей жизни, и лицом, на котором, как результат слишком большого объема сидячей работы, наметились пухлые щеки и двойной подбородок. Биография Флинна тоже мало подходила агенту Секретной службы: в 15 лет оставив школу, он стал работать сантехником, а позже несколько лет служил охранником в нью-йоркской тюрьме. Однако он был намного умнее, чем можно было бы предположить по его незапоминающемуся внешнему виду и очертаниям тела, напоминавшим сардельку. За шесть лет, прошедших с тех пор, как он присоединился к Секретной службе, шеф Флинн проторил такой карьерный путь через Новый Орлеан, Вашингтон и Питтсбург, что Джон Уилки, директор агентства, лично выбрал его для назначения на самую непростую должность, которую только могла предложить Служба. Теперь он находился здесь, на Уолл-стрит, и был самым главным детективом правительства США.

Работа Флинна заключалась в том, чтобы не допускать распространения фальшивых денег и поддельных векселей в самом большом городе страны. Пусть сегодня наиболее известной стороной деятельности Секретной службы является охрана президента, она всегда была и остается подразделением Казначейства. Служба была основана после Гражданской войны в США[15], в то время, когда почти половина всех наличных денег, находившихся в обороте, были поддельными. Ее первейшей обязанностью являлось поддержание непоколебимой уверенности населения в ценности доллара. К исполнению роли защитника агентство подтолкнул случай: один из предшественников Флинна в нью-йоркском отделении был понижен в должности из-за того, что неформально назначал людей для охраны президента Кливленда. Однако даже в 1903 году, уже после того, как убийство Уильяма Мак-Кинли[16] вынудило Вашингтон отнестись к проблеме более серьезно, девять десятых личного состава Секретной службы и практически весь ее бюджет были отданы борьбе с подделкой денег. Эта работа требовала незаурядных способностей. Фальсификаторы редко совершали грязные преступления, новости о которых красовались на первых полосах газет; они могли работать кем угодно и где угодно и нередко даже поощрялись за трудовые достижения. Необходимыми качествами для того, чтобы выследить их и предъявить неопровержимые улики их преступной деятельности, были терпение, дотошность и хитрость. Этих качеств Флинну было не занимать.

Проблема контрафакта в Нью-Йорке стояла особенно остро. В обороте находились большие партии поддельных банкнот и монет. Лишь небольшая часть их была выполнена на должном уровне; в основном это были изображения, плохо напечатанные на бумаге низкого качества, и монеты грубой чеканки достоинством в половину и четверть доллара. Эти безыскусные подделки не претендовали на то, чтобы одурачить банковских работников или сотрудников Казначейства; их вводили в оборот мелкие жулики, известные как «шняготолкатели», которые покупали их у производителей со скидкой и наудачу сбывали измотанным работой барменам и продавцам. Подобная деятельность проходила намного легче в бедных иммигрантских районах, где толпы были гуще, а люди – проще. По этой причине контрафактное производство получило особенное распространение в еврейских и итальянских кварталах Нью-Йорка – и по этой же причине Флинн предыдущим вечером околачивался возле мясной лавки на Стентон-стрит в Маленькой Италии.

Начиная с весны 1899 года Секретная служба получала сведения о том, что сицилийские изготовители контрафактной продукции переправляли фальшивые деньги через Нью-Йорк, и за все эти годы ее агенты арестовали некоторое количество толкателей, которые, в свою очередь, являлись агентами преступных группировок. С полдюжины этих мелких рыбешек были осуждены и приговорены к тюремному сроку до шести лет. Незадолго до описываемых событий, в канун 1902 года, группа итальянцев была задержана в городе Йонкерс при попытке сбыть поддельные пятидолларовые банкноты, якобы выданные Железным банком Морристауна, штат Нью-Джерси. Трое участников этой банды предстали перед судом за месяц до «бочкового убийства». Они отправились в тюрьму, не проронив ни слова – к немалой досаде Флинна – и оставив в тайне как имена своих поставщиков, так и местонахождение печатных станков.

У Секретной службы ушло двенадцать недель и пропасть усилий на то, чтобы раскрыть загадку «морристаунских пятерок». В конце концов скрытое наблюдение и тщательная работа с осведомителями привели агентов к обшарпанной мясной лавке по адресу Стентон-стрит, 16, в двух минутах ходьбы от того ресторана, где встретил свой конец Мадониа. Как выяснил Флинн, в начале апреля у магазина сменился владелец. Новым хозяином стал влиятельный сицилиец по имени Вито Лядука.

След, который привел Флинна на Стентон-стрит, очень беспокоил главу Секретной службы. С одной стороны, предыдущий владелец мясной лавки – человек, который согласился продать магазин, – исчез в тот самый день, когда должна была совершиться продажа, и полиции не удалось найти ни единого его следа; у них росла уверенность в том, что он был убит. С другой стороны, сам Лядука был арестован несколькими неделями ранее. Его задержали в Питтсбурге в начале января по подозрению в сбыте тех самых пятидолларовых купюр, которые ныне имели хождение на Манхэттене. Хотя власти Пенсильвании не смогли придать обвинениям достаточную убедительность, в ходе расследования было установлено, что подельники Лядуки[17] в Нью-Йорке были не из тех, кого избрал бы в друзья законопослушный гражданин. Одни, такие как кондитер Пьетро Индзерилло, чье кафе располагалось за углом, не имели приводов в полицию, но привлекали все больший интерес со стороны Секретной службы. Другие уже являлись известными преступниками. Самым устрашающим из них был глава фальшивомонетчиков, худощавый мужчина лет сорока, прибывший из Корлеоне, что к югу от Палермо. У него имелись судимости по обе стороны Атлантики: на Сицилии он был арестован за двойное убийство, а в Нью-Йорке – за подделку денег. Его особыми приметами были искалеченная рука и черные как уголь глаза.

Репутация Уильяма Флинна строилась на выдающейся способности привлекать к ответу самых неуловимых фальсификаторов. На протяжении своей шестилетней карьеры он вышел на след десятков фальшивомонетчиков и не смог привлечь к суду только одного. Однако Джузеппе Морелло и его люди показали себя достойными противниками. Двумя месяцами ранее, в начале февраля, Флинн поручил одному из своих осведомителей внедриться в банду, но сицилийцы были чрезвычайно привержены клану и сторонились чужаков. В марте Флинн попробовал другой подход. Он велел своему человеку завязать деловое знакомство с Мессиной Дженовой, державшим собственный магазин немного дальше по Стентон-стрит. Джованни Ля Кава, самый надежный человек шефа в Маленькой Италии, обратился к Дженове с предложением продать недвижимость по бросовой цене, но тот высокомерно отказал ему, отметив, что довольно сицилийцам подвергаться обману мошенников из материковой Италии. «Ля Кава хороший человек, – в отчаянии писал Флинн в Вашингтон, – но он не войдет в контакт [с ними]. Человеку со стороны проникнуть в банду практически невозможно».

Провал Ля Кавы стал ударом для Флинна, который был вынужден перейти к более долгосрочным мерам, чтобы собрать улики против фальшивомонетчиков. Поскольку в банде не было своего человека, для того, чтобы вычислить размер и структуру группировки, потребовались бы долгие часы скрытого наблюдения. Такое решение шеф предпочел бы не принимать: слежка в Маленькой Италии была делом нелегким; вдобавок она оттянула бы на себя значительную часть и без того ограниченных ресурсов. Для наблюдения за одним адресом требовалось по меньшей мере три оперативных сотрудника, а у него в распоряжении имелись лишь девять агентов на весь Нью-Йорк. Тем не менее с начала апреля люди Флинна заняли позиции на Стентон-стрит и начали вести подробные записи: кто и когда входил в мясную лавку или выходил из нее.

Это была утомительная и неблагодарная работа, которая требовала проницательного взгляда и хорошей памяти на лица. Наблюдение начиналось каждый день в 8:00 утра и заканчивалось с наступлением темноты. Агенты Флинна, переодетые рабочими, торчали у входных дверей и тщательно следили за тем, чтобы не сболтнуть лишнего и тем самым не выдать себя в таком месте, где все говорили по-итальянски. Они сменяли друг друга каждые несколько часов, чтобы не мозолить никому глаза, и работали парами, чтобы, если один человек «сядет на хвост» подозреваемому, второй мог продолжать вести наблюдение.

Результаты первых двух недель работы вышли смешанными. Оказалось, что несколько самых частых посетителей магазина уже были хорошо известны Секретной службе. Со временем, с помощью и с подсказками от осведомителей, оперативникам удалось раскрыть с десяток имен членов банды фальшивомонетчиков. Семь или восемь остальных никак не удавалось идентифицировать, и 13 апреля, после работы, Флинн решил прогуляться по Стентон-стрит лично, чтобы произвести оценку ситуации на месте.

Был холодный и ветреный вечер, вот-вот готов был разразиться дождь, когда шеф сошел с трамвая на Бауэри, одной из основных магистралей в центре Манхэттена. Магазин Лядуки находился в сотне метров по улице, забитой тележками, уткнувшимися в поребрик, и уличными торговцами, которые создавали настоящую какофонию сицилийского сленга, предлагая со своих лотков буквально все – от крепежных изделий до овощей. Несмотря на погоду, тротуар и проезжая часть были запружены мужчинами, спешившими домой после работы, и женщинами, одетыми в черное и охотившимися за распродажами; повсюду стайками сновали дети в грубой одежде, игравшие между тележками либо выискивавшие еду или мелочь, завалявшуюся в грязи. Флинн, завернувшись в пальто и наклонив голову навстречу ветру, пробирался сквозь толпу, пока не увидел одного из своих агентов, оперативника Джона Генри, который притаился за дверью через дорогу от мясной лавки. Генри болтался по соседству с 1:15 дня. Сейчас, как он наскоро объяснил Флинну, Морелло и двое его подручных держат совет в лавке Лядуки. Четвертый итальянец, прохожий, которого Генри до того не видел, покинул магазин немногим ранее. Теперь он примостился у уличного фонаря неподалеку и покуривал сигарету.

Небо потемнело, а спор в мясной лавке становился все более жарким. Флинн и Генри продолжали наблюдение. Они были уверены, что фальшивомонетчики не видят их. Однако спустя некоторое время один из мужчин в доме 16 по Стентон-стрит отделился от участников беседы и подошел к двери с молотком и занавеской в руке. Он закрыл вход куском ткани, отгородив внутреннее помещение от посторонних взглядов, в то время как тон приглушенных голосов, доносившихся из магазина, стал выше.

Лишенный возможности рассмотреть или расслышать что-либо важное, Флинн переключил внимание на незнакомца, курившего на улице. В сгущавшихся сумерках его лицо было не рассмотреть. Свет мерцающего фонаря падал под углом, скрывая большинство черт итальянца в тени, пока он затягивался сигаретой. Тем не менее Флинну удалось окинуть долгим взглядом его костюм – коричневый, насколько можно было разглядеть в угасающем свете, – и профиль. Флинн был уверен: если представится случай снова увидеть этого человека, он непременно узнает его.

Передовицы вечерних газет, прибывших в здание Казначейства на следующий день, были полны рассказами о тайне бочки. Brooklyn Eagle, Sun и Evening World одинаково потрясенным тоном докладывали, как на 11-й Ист-стрит было обнаружено тело, и в деталях живописали нанесенные ему раны. Предприимчивые газетчики разыскали Фрэнсес Коннорс и взяли у нее интервью, а также утомляли расспросами Маккласки, который сообщил им, что убийство, вероятнее всего, является актом мести. Пока истинный мотив преступления не был установлен, конкурирующие издания не стеснялись строить собственные предположения о том, кто и почему его совершил. «Видимо, смерть наступила в результате пыток, – предполагала World, и за этими словами почти физически ощущалось, как их авторы потирают руки. – На теле не было кровоподтеков, [и] похоже на то, что человека держали за руки и за ноги… Это одно из самых примечательных убийств, которые будоражили Нью-Йорк за последние годы».

Сидя в кабинете в конце дня, Флинн с интересом листал эти репортажи. Как детективу ему нравилось обдумывать подробности дела и ломать голову над главной его задачей – загадкой личности мертвеца. Если не брать в расчет правдоподобную версию о том, что убитый был итальянцем, никто из десятков журналистов и сотен патрульных, которые прочесывали Манхэттен, не имел представления, кто он такой. Eagle сосредоточила внимание на порванном листке бумаги, обнаруженном в кармане жертвы: сей листок, по мнению Маккласки, мог быть запиской, которую прислали, чтобы заманить несчастного в западню, но этот обрывок вряд ли послужил бы уликой. «Было чрезвычайно трудно расшифровать написанное из-за того, что буквы размыты, а бумага перепачкана кровью и обгорела», – жаловалась газета. Только Mail and Express выдала нечто более обнадеживающее: «Служащий Департамента уборки улиц по имени Дзидо приходил в полицейский участок и видел тело, – информировало читателей издание. – По его словам, покойник похож на человека, который, как он замечал, торговал рыбой в Ист-Сайде». Однако среди сотен жителей Ист-Сайда, присланных полицией посмотреть на труп, Дзидо был единственным, кому подумалось, что он узнал это лицо. «Двадцать часов усердных поисков, в которых участвовали три группы детективов и множество репортеров, не принесли ключа к разгадке личности убитого мужчины», – подытожила Evening World.

Пока у Флинна не было оснований полагать, что жертва бочкового убийства, обнаруженная на одной из улиц ирландского Ист-Сайда, была как-то связана с его собственным расследованием. И вдруг то, что он увидел на странице свежего номера New York Journal, заставило его выпрямиться в кресле. Ежедневное издание Уильяма Рэндольфа Хёрста опубликовало только одно фото мертвеца, лежащего на столе. Позиция для снимка была выбрана второпях, снято было хуже некуда – под малым углом к плоскости стола, так что лицо было видно только в профиль. И все же в его чертах мелькнуло что-то очень знакомое.

Флинн чувствовал, что он определенно видел этого человека раньше. Но где? Шеф затворил дверь, зажег сигару и стал перебирать в уме досье на подозреваемых. И в какой-то момент он вспомнил. Лицо человека в морге было лицом того незнакомца, которого он видел предыдущим вечером сгорбившимся около уличного фонаря на Стентон-стрит. У него были такие же волосы и такой же прямой нос. Сложив газету, Флинн вызвал оперативника Генри. «Отправляйтесь в морг как можно скорее, – распорядился он. – И позвоните мне, как только увидите тело».

Генри уехал с Уолл-стрит в сопровождении двух агентов из числа тех, что вели наблюдение на Стентон-стрит. Они позвонили уже после 18:30. Все трое, как объяснял Генри, опознали в убитом человека из магазина Лядуки. Правда, оставалось место для сомнений. Лицо жертвы очень напоминало лицо того, кто маячил около фонаря накануне вечером, но вот одежда казалась другой. Человек из Маленькой Италии был одет в коричневый костюм-тройку. На покойнике в бочке костюм был синим.

Звонок Генри обеспокоил Флинна. Было крайне маловероятно, что потерпевший переменил одежду за те несколько часов, которые прошли с момента его появления на Стентон-стрит до насильственной смерти. После минутного размышления его озарило: он и его сотрудник могли пасть жертвой оптического обмана. Человек, которого они видели на Стентон-стрит, стоял почти непосредственно под косо падавшим электрическим светом, поэтому рассмотреть его одеяние в деталях было практически невозможно.

Догадка требовала проверки, и Флинн позвонил в полицейский участок Ист-Сайда, где находилось тело, и договорился о том, чтобы одежду убитого доставили в его кабинет. Пока посылка была в пути, он установил освещение над рабочим столом так, чтобы оно в точности имитировало фонарь у магазина Лядуки. Он тщательно подрегулировал абажур, чтобы тот светил под таким же углом, как лампа на Стентон-стрит, затем выключил остальные источники света в помещении. Вскоре в дверь постучали, и вошел агент с упаковкой, в которой находился покрытый кровавыми пятнами костюм. Флинн разорвал упаковочную бумагу и выложил костюм под косые лучи света. Затем отошел назад и прищурился.

Ткань выглядела коричневой. Он бросился к стоявшему на столе телефону и сделал срочный звонок инспектору Маккласки.

Тем временем в Маленькой Италии сержанты Кэри и Петрозино добрались до «Кафе Пастиччерия». Его владелец Пьетро Индзерилло был сухопарым, седеющим сорокачетырехлетним (намного старше, чем другие члены банды Морелло) мужчиной, щеголявшим немодными усами, да еще и почти безграмотным.

Кондитер неохотно сопроводил полицейских в свой погреб и позволил им осмотреть складские припасы. Петрозино не потребовалось много времени, чтобы найти бочку, наполненную сахаром, как две капли воды похожую на ту, которая появилась на 11-й Ист-стрит. Присев на корточки, чтобы получше ее рассмотреть, детектив заметил, что на ней была нанесена та же маркировка: трафаретная надпись W&T на основании и номер G.223 вдоль досок.

Индзерилло безо всякого принуждения признал, что приобрел две такие бочки у компании «Уоллес энд Томпсон», и казался невозмутимым, когда Петрозино спросил его, что случилось со второй бочкой. Лавочник ответил, что, когда она была опустошена, он отнес ее наверх и поставил в проулке, как и с полдюжины других. Потом он их продал. Это было обычным делом в районе: бочки являлись употребительными вещами, и он был счастлив продать их своим приятелям-сицилийцам, тем более что ему они были больше не нужны. Купить бочки пришли три или четыре человека, но описать их он не смог.

Петрозино записал показания Индзерилло. Но его словам он не поверил.

Благодаря Кэри, Флинну и Петрозино полиция теперь узнала о жертве бочкового убийства намного больше, чем утром того же дня. Стало известно, что в Нью-Йорке он был чужаком и имел связи с большой группировкой фальшивомонетчиков, а за несколько часов до смерти был замечен в обществе нескольких опасных преступников. Детективы также были уверены, что отследили бочку, в которой было обнаружено тело. Но одной необходимой детали все же не хватало. У полиции не было ни малейшей догадки, как звали убитого.

В полночь по звонку Флинна инспектор Маккласки прибыл в здание Казначейства на совещание по делу банды Морелло с двумя полицейскими старшего звания. Меньше чем за час Флинн методично прошелся по всем данным, которые Секретной службе удалось раздобыть о фальшивомонетчиках: их именам, приводам и судимостям, масштабам и особенностям их деятельности. Он предупредил Маккласки о том, что Морелло является опасным субъектом: хитрым, умным и – в отличие от подавляющего большинства фальсификаторов – охотником до насилия. Его друзья Лядука и Дженова тоже не знали жалости, да и остальные участники банды были не менее грозными. Как выяснил Флинн, в число участников группировки входил и Джозеф Фанаро, рыжебородый гигант – ростом шесть футов четыре дюйма[18] без обуви. Сотрудники Секретной службы видели, как он сопровождал жертву убийства по Маленькой Италии. Фанаро, как полагал шеф, было поручено присматривать за чужестранцем, чтобы тот не ускользнул.

Был уже почти час ночи, когда Флинн закончил, и беседа перетекла в обсуждение стратегии. Маккласки, прямолинейный как всегда, единственный из всех слишком хорошо понимал: начальство хочет свидетельств того, что дело движется вперед. Пресса тоже ждала решительных действий. На то, чтобы сидеть и смотреть, как развиваются события, нет времени; он и его люди, по его словам, повяжут всех членов банды Морелло на следующий же день, и он уверен, что по меньшей мере один из них заговорит на допросе. Тот факт, что аресты будут проходить как раз в такое время, чтобы попасть на первые полосы завтрашних газет, не был упомянут, но вряд ли он был случайным в ходе мыслей инспектора.

Флинн пришел в неописуемый ужас. Он настаивал на том, что в этом случае его расследование будет полностью скомпрометировано, и в любом случае еще слишком рано говорить об арестах. С большой долей вероятности Морелло и его люди знали все о бочковом убийстве, и тем не менее не было и тени доказательства того, что они действительно замешаны в этом деле, – следовательно, вполне возможно, что убийцы избегут наказания за недостаточностью улик. Лучшим выходом, убеждал шеф, станет продолжить наблюдение, которое почти наверняка выведет на новые зацепки. Ведь на тот момент Морелло не знал, что находится под наблюдением. Аресты же просто-напросто заставят банду все время быть настороже.

Маккласки не был склонен внимать уговорам Флинна и уступать. По правде говоря, дело об убийстве находилось вне юрисдикции Секретной службы; в действительности роль шефа в той операции, план которой они разрабатывали, сводилась к тому, чтобы выдать полиции членов банды. Спор продолжался еще около получаса. В итоге единственной уступкой, которую Флинну удалось вырвать у Грудастого Джорджа, оказалось обещание, что его людям будет разрешено обыскать дом Морелло после ареста.

К тому времени, когда Маккласки и его коллеги покинули здание, было 1:15 утра 16 апреля. Шеф задержался на работе, чтобы черкнуть записку директору Секретной службы Уилки с объяснением произошедшего. Через десять минут отправился домой и он.

Оперативники Флинна вернулись к наблюдению семью часами позже, заняв свой обычный пост на Стентон-стрит. Другие агенты заняли позиции неподалеку, у дома на Кристи-стрит, в котором располагалась квартира Морелло, и напротив кафе Индзерилло; еще двое фланировали по Бауэри. Каждую группу сопровождало вдвое большее количество детективов в штатском, что, с одной стороны, служило им поддержкой, но с другой – затрудняло задачу оставаться незамеченными.

План полиции был определенно амбициозен. Он предполагал, что агенты Флинна выявят около десятка членов банды фальшивомонетчиков и будут «вести» их по Нью-Йорку, пока все они не окажутся в зоне досягаемости властей. Опасность того, что в какой-то момент что-то пойдет не так, усугублялась категоричной убежденностью Маккласки в том, что первым непременно нужно арестовать Морелло. Его поимка должна была послужить сигналом для остальных команд захватить свои цели – требование столь же невыполнимое, учитывая уровень развития средств связи того времени, сколь и задача преследовать большое количество осторожных сицилийцев по всему Нью-Йорку на протяжении половины суток или более, оставаясь незамеченными. В довершение всего, как предупреждал Флинн, фальшивомонетчики были вооружены.

15 апреля поставило перед нью-йоркским отделением Секретной службы такую задачу, с которой оно не сталкивалось ранее. Почти все агенты в городе были отозваны от других расследований и дислоцированы к югу от 14-й улицы. Сам же Флинн занял позицию в штаб-квартире полиции, чтобы помогать координировать операцию. Члены банды фальшивомонетчиков были «совами», и день их начинался поздно, но первый из людей Морелло был замечен уже в 10:45. Остальные были взяты под наблюдение один за другим, и к середине дня объектами слежки стали пятеро бандитов. Телефонные звонки, поступавшие в штаб-квартиру, держали шефа в курсе происходившего, однако Морелло не спешил появляться. Флинн и Маккласки ждали, и их недобрые предчувствия все усиливались. День тянулся и тянулся, участники банды сновали между своими домами, магазином Лядуки, баром на Принс-стрит и «Кафе Пастиччерия». Под прикрытием кратковременных дождей несколько приспешников Клешни потерялись было на наводненных людьми улицах, но вновь возникли в поле зрения наблюдателей через несколько волнующих минут.

Весь день удача была на стороне Флинна, но к закату Морелло по-прежнему не было видно. Поскольку продолжать наблюдение в темноте особого смысла не имело, Маккласки был вынужден начать готовиться к прекращению операции на ночь. И вот в 19:10 дверь кабинета инспектора распахнулась. На пороге стоял оперативный сотрудник Секретной службы Генри, который примчался с Элизабет-стрит. Он сообщил, что в Маленькой Италии появился Морелло.

Новость, которую принес Генри, имела критическое значение. За фальшивомонетчиком, замеченным на Элизабет-стрит, следили до «Кафе Пастиччерия», где у него состоялся длительный разговор с Индзерилло. Маккласки и Флинн обсудили, что́ лучше предпринять в этом случае, и решили, что проводить арест двух вооруженных человек в пределах небольшого людного кафе будет слишком опасно. Лучше дать Морелло закончить свои дела и направиться домой. Предпочтительнее захватить этих двоих независимо друг от друга.

По всему городу зажигались огни, когда Генри и Флинн поспешили на увлажненную дождем Малберри-стрит. Генри торопился вернуться к наблюдению за Индзерилло, а Флинн вместо этого направился к выходу на Деланси-стрит – то место, которое, как ему было известно благодаря неделям, проведенным за наблюдением, Морелло непременно будет проходить на пути в свою квартиру. Разбрызгивая лужи, шеф пробежался по Ист-Хьюстон-стрит и по Бауэри, где встретил двух своих оперативников и четырех крепких сержантов уголовной полиции, стоявших у ограды на углу.

Семеро мужчин с нетерпением ждали появления Морелло, но он пока не выходил из «Кафе Пастиччерия». Ресурсы Флинна были настолько истощены операцией Маккласки, что не представлялось возможным выделить агентов для передачи сообщений, и некому было дать им знать, когда объект начнет движение. Такая неопределенность придавала наблюдению нервозности, тем более что оно растянулось на три четверти часа. Клешня появился на Деланси-стрит не ранее восьми часов вечера. Его тощий силуэт на мгновение вырисовался на фоне ярких огней Бауэри. Флинн принялся неистово подавать сигналы детективам. В это время из-за угла вывернул еще один человек, и шеф понял, что Морелло был не один. На пути к дому его сопровождал Бык Петто.

У двух сицилийцев не было шансов. Люди Маккласки напали на фальшивомонетчиков во мгновение ока. Четверо мускулистых полицейских набросились на Клешню, сбив его с ног и повалив на тротуар. Петто, который был выше и сильнее, получил удар кулаком между глаз, не удержался на ногах и упал, и на него навалились два детектива. Скрученные бандиты пытались добраться до своих внутренних карманов, но полицейские перехватили их руки.

Тяжело дыша, детективы подняли Морелло и Петто на ноги и надели на них наручники. Затем они начали обыскивать задержанных. Оба оказались вооруженными до зубов. У Быка нашли пистолет в кобуре и стилет в кожаных ножнах; у его босса за пояс был заткнут полностью заряженный револьвер 45-го калибра, а к ноге привязан незачехленный нож. «Пробка, – отметил Флинн, неожиданно для себя почувствовав, что впечатлен, – надетая на кончик лезвия, предохраняла ногу от царапин и позволяла привести оружие в боевой режим одним движением, гораздо эффективнее, чем если бы он носил его в ножнах».

Пробираясь сквозь толпу взбудораженных зевак, быстро собравшуюся вокруг, четыре детектива заломили задержанным руки за спину и потащили в сторону полицейского управления, где два фальшивомонетчика были помещены в отдельные камеры. Инспектор Маккласки выписал ордера на поимку остальных участников банды. Результаты, к счастью, не замедлили сказаться. Оперативник Секретной службы Фрэнк Бёрнс и сопровождавшие его полицейские загнали в угол одного сицилийца, за которым они наблюдали из подвала дома на Элизабет-стрит, и умудрились вывести его из здания, не привлекая внимания толпы. Пьетро Индзерилло был без происшествий арестован у себя в магазине, а Джозефа Фанаро схватили у ресторана Морелло на Принс-стрит. Ни одному из них не дали времени выхватить оружие. У детективов, ближайших соратников Маккласки, возникли проблемы на Бауэри, где два других члена банды засекли четырех полицейских, которые приближались к ним. Сицилийцы вытащили было свои револьверы, но полицейские обезоружили обоих при помощи дубинок, изъяв у задержанных еще два пистолета и целый набор стилетов.

Тем вечером были арестованы восемь членов банды Морелло, а в полночь попался девятый. Почти все оказались экипированы так же хорошо, как и их босс: на следующий день репортеров пригласили сфотографировать стол, который чуть ли не прогибался под тяжестью всех тех кинжалов и револьверов, что были у них изъяты, – правда, у большинства из них, к вящему неудовольствию Флинна, имелось разрешение на ношение оружия.

Маккласки упивался своим успехом. Один репортер описал его как «сияющего» и «представлявшего собой одну сплошную улыбку». Его люди, которым удалось совершить столько арестов без единого происшествия, тоже праздновали. Корреспондент New York Sun, однако, поделился следующим наблюдением: «Флинн и его агенты Секретной службы не улыбались и не выражали особой радости. Агенты, которые проделали всю мыслительную работу в этом деле, выглядели скучающими». Репортер был прав, отметив разницу в реакции детективов и оперативников Флинна, но сделал неверную догадку о ее причине. Шеф был не скучающим, а обеспокоенным. Он был уверен, что Маккласки только что совершил серьезную ошибку.

Уже следующим утром стало очевидно, что опасения Флинна были небеспочвенными. Обыск квартир всех задержанных выявил большое количество корреспонденции, написанной на недоступном для понимания сицилийском языке, но не было найдено ни одного признака контрафакта: ни поддельных банкнот, ни фальшивых монет, ни печатных форм – ничего, что могло бы связать жертву бочкового убийства с людьми Морелло. Результата не дали и «напряженные усилия», предпринятые полицией, чтобы выдавить из подозреваемых хоть сколько-нибудь полезных сведений, несмотря даже на применение методов третьей степени[19]. Ни один из арестованных не заговорил, а когда Флинн одного за другим приводил их в морг для опознания убитого, никто не проронил ни слова, означавшего, что они его узнали. Морелло, которого люди шефа видели беседующим с жертвой двумя днями раньше, «не выказал ни малейшего признака того, что он узнал его или был взволнован, – писал разочарованный Флинн. – Он пожал плечами и заявил: “Не знаю”».

При отсутствии признаний дело Маккласки выглядело несостоявшимся. Несколько сигар, найденных в кармане у Петто, были идентичны тем, что Петрозино обнаружил на 11-й Ист-стрит. Образец опилок с пола в ресторане Морелло, взятый Кэри после ареста, выглядел таким же, как и пропитанная кровью стружка в бочке. При обыске неопрятной квартирки Морелло в мансарде дома на Кристи-стрит был найден воротничок такого же размера и фасона, как тот, что носил убитый. Этого вполне хватало для того, чтобы впечатлить репортеров, освещавших дело и писавших о том, что обвинения будут предъявлены со дня на день, но вряд ли было достаточно для того, чтобы убедить окружного прокурора или Секретную службу. «Полиция удвоила усилия, – вспоминал Флинн, – но все было без толку. Каждое направление, следуя которому мы ничего не получали, приводило в тупик. Каждая ниточка, а их было немного, только еще больше запутывала дело».

Прорыв, о котором молил судьбу Маккласки, произошел неожиданно, три дня спустя. Служащий отделения полиции, вскрывая корреспонденцию в управлении, обнаружил анонимное письмо, адресованное инспектору.

Записка начиналась словами: «Я знаю человека, которого нашли в бочке…

Он приехал из Буффало, на заработки… Он был осужден за подделку бумаг. Полиция арестовала тех, кого надо. Привезите осужденного Джузеппе ди Приемо из тюрьмы Синг-Синг, пообещайте ему свободу, и он расскажет вам много интересного. Сделайте, как я написал, и узнаете все, что нужно. Будьте здоровы.

Ваши друзья С.Т.»

Маккласки не раз перечел послание вдоль и поперек, но чувствовал, что понимания у него от этого не прибавилось. Очевидно, оно было написано итальянцем с ограниченными познаниями в английском языке, но неплохо осведомленным о банде Морелло. Упоминание о «подделке бумаг» давало основания полагать, что мертвец в бочке тоже был фальшивомонетчиком. Фраза о том, что он приехал из Буффало, тоже имела смысл – она объясняла, почему ни один житель Маленькой Италии не смог опознать тело. Однако имя Джузеппе ди Приемо для детективов из Бюро ничего не значило. Маккласки также не имел представления, почему этот человек должен быть заточен в Синг-Синг – пользовавшуюся мрачной славой тюрьму на берегах Гудзона в тридцати милях[20] к северу от Нью-Йорка, в которой провели определенную часть своей жизни многие преступники Манхэттена.

Тем не менее, если убийство явилось результатом «разборок» фальшивомонетчиков, значит, Секретная служба должна была располагать дополнительными сведениями. Короткий телефонный разговор с Уильямом Флинном на многое открыл глаза инспектору. Флинну было хорошо знакомо имя: ди Приемо, как он сообщил Маккласки, был членом банды Морелло среднего уровня, одним из четырех сицилийцев, которые были арестованы в канун Нового года за сбыт фальшивых пятидолларовых купюр в Йонкерсе. Он был родом из Леркара-Фридди, сицилийской глубинки, три года жил в Нью-Йорке и – благодаря недавнему приговору федерального суда – начал отбывать четырехлетний срок за подделку денежных средств. Шеф охарактеризовал ди Приемо как крайне неохотно идущего на контакт, но возможность скостить предстоящий срок могла заставить его говорить.

Учитывая, что расследование дела о бочке застряло намертво, а поездку от Нью-Йорка до Синг-Синга и обратно можно было уложить в один день, Маккласки решил отправить Петрозино на свидание с заключенным ди Приемо. У детектива со знанием итальянского было куда больше шансов разговорить сицилийца, чем у его простого американского коллеги.

Большой угрюмый массив исправительного учреждения Синг-Синг вреза́лся в обрывистые берега Гудзона в том месте, где река с широким изгибом уносила свои воды на запад, прочь от Нью-Йорка. Тюрьма была целиком построена из серого мрамора, в изобилии имевшегося в этой местности: вызывавшие клаустрофобию стены, окружавшие весь комплекс, главный блок с крошечными камерами (в длину и в ширину), зал приведения в исполнение смертных приговоров и множество производственных помещений, в которых каждый день принимались за работу тысячи арестантов. Это было ужасное место для заключения: тесное, с жесткой дисциплиной, стоявшее настолько близко к стремительным водам реки, что все вокруг было пронизано холодной сыростью. В камерах не было ничего, кроме шконки[21], лампы, Библии и ведра для нечистот. Помещений для мытья не существовало в принципе, и вся тюрьма, по словам одного смотрителя Синг-Синга, была охвачена «холодом, нависающим пеленой, и унынием, которое давит, как огромный мельничный жернов».

Для недавно прибывшего заключенного, такого как Джузеппе ди Приемо, Синг-Синг немногим отличался от преисподней. Исправительное учреждение располагалось на невысоком, но крутом берегу реки в километре вверх по течению от деревни под названием Оссининг. Его местоположение было тщательно спланировано таким образом, чтобы узников можно было привлечь к работе в каменоломнях по его периметру. Само название тюрьмы является искаженной индейской фразой sint sincks, что означает «камень на камне». Здание было построено в 1820-х его же первыми обитателями, и значительное количество осужденных продолжало добывать местный мрамор, вырубая и обрабатывая камни в суровых условиях. С годами, по мере того как тюрьма разрасталась, расширялся и диапазон отраслей ее промышленной деятельности. К 1903 году Синг-Синг являлся одним из крупнейших индустриальных комплексов в Соединенных Штатах. Предприятия в ее стенах производили чугунные печи и кованые цепи, а также изготавливали обувь. Новоприбывшие заключенные направлялись на работу в паровую прачечную, где трудились, по общему мнению, в наихудших условиях во всей американской тюремной системе – стирали, сушили, накрахмаливали, отглаживали тысячи рубашек за день, и все это при температуре, иногда превышавшей 150 градусов[22].

Вероятно, исключительно острое чувство отчаяния побудило ди Приемо встретиться с Петрозино, когда тот приехал в Оссининг днем 19 апреля. Без сомнения, заключенный в полной мере обладал свойственной сицилийцам закоренелой антипатией к служителям закона. В начале разговора ди Приемо был холоден и немногословен и, несмотря на располагающую итальянскую речь детектива, казался не заинтересованным в том, чтобы отвечать на вопросы, кроме разве что самых простых.

За этими двоими было интересно наблюдать со стороны. Они принадлежали к одному поколению (Петрозино стукнуло тридцать шесть, ди Приемо – двадцать восемь), и в их внешности было много общего. Оба невысокие и коренастые, они обладали большой физической силой. Но у детектива было одно значительное преимущество перед молчаливым заключенным: сюрприз, способный заставить того разговориться.

– Вы узнаете этого человека?

Петрозино подтолкнул фотографию жертвы убийства по столу в направлении собеседника. Она была сделана в нью-йоркском морге после того, как сотрудник похоронного бюро предпринял все возможное, чтобы подлатать мертвеца. Рану на шее прикрыли высоким воротником, и несмотря на остекленелый взгляд, в целом лицо сохранило узнаваемые черты.

Ди Приемо глянул на фото и обмер.

– Да, – ответил он, неожиданно для себя теряя самообладание. – Конечно, я знаю этого человека. Это мой зять. Что с ним? Заболел?

– Он умер, – сказал Петрозино.

То, что случилось далее, удивило даже опытного детектива, за плечами которого был не один год службы. На мгновение воцарилась тишина. Затем ди Приемо, прожженный сицилийский фальшивомонетчик, покачнулся и рухнул на пол. Обморок, подумал Петрозино. Пара минут потребовалась для того, чтобы привести заключенного в чувство, – и еще несколько, чтобы он смог продолжить говорить. Теперь его манера держаться сменилась с подозрительной на откровенно недружелюбную. «Мой зять жил в Буффало, – вот все, что он сказал. – Там у него были жена и семья. Его зовут Бенедетто Мадониа. Его жена – это моя сестра».

Ди Приемо сообщил детективу адрес в Буффало, но наотрез отказался добавить что-либо еще. Петрозино не удалось выжать из него ни единого звука о том, что касалось убийства Мадониа или его отношений с Джузеппе Морелло.

Петрозино телефонировал в Нью-Йорк о последних новостях, и Маккласки перевел его звонок на Флинна. Когда зазвонил телефон, шеф находился у себя в кабинете с переводчиком с сицилийского, медленно продираясь сквозь груды писем и прочей корреспонденции, изъятой в комнате Морелло. Он был уверен, что сегодня уже видел имя Мадониа где-то еще, – и, пролистывая неряшливые приходо-расходные книги Клешни, наконец нашел его. На полях одной из страниц были наспех нацарапаны слова: «Мадониа Бенедетто, Трентон-авеню, 47, Буффало, штат Нью-Йорк». Флинн с интересом разглядывал эту заметку, написанную рукой Морелло. В отличие от прочих записей на странице, эта была сделана красным.

К тому времени, когда Петрозино приехал в Буффало, жена Мадониа уже знала о том, что случилось с ее мужем.

Малопристойное издание New York Journal, связей у которого было побольше, а кошелек – потолще, чем у любой другой газеты в Нью-Йорке, получило рассказ о поездке Петрозино в Синг-Синг от источника в полицейском управлении сразу, как только итальянец позвонил с отчетом. Срочная телеграмма внештатному корреспонденту – и вот тем же вечером репортер в компании местного районного полицейского прибыл к месту проживания Мадониа в двухэтажном деревянном доме. Они обнаружили старшего из детей убитого – 21-летнего Сальваторе. Он сидел во дворе и наслаждался весенним воздухом.

Чувство такта Гарри Эванса, полицейского из Буффало, было весьма ограниченным. Представившись, он прямолинейно заявил:

– Полиция Нью-Йорка полагает, что итальянец, которого нашли с перерезанным горлом, – ваш отец.

– Я ничего не знаю об этом, – осторожно ответил Сальваторе.

– Ваш отец дома?

– Мой отец в Нью-Йорке, мы ждем его домой через несколько дней.

Эванс гнул свое:

– Знаете ли вы, жив ваш отец или нет?

– Думаю, жив.

Только когда репортер передал молодому Мадониа фотографию его отца в нью-йоркском морге, опубликованную в New York Journal, тот наконец осознал, что́ произошло. Потрясенный, сын убитого разрыдался и в слезах убежал в дом в поисках семейного портрета. Когда он поднес одну фотографию к другой, сомнений не осталось: на обеих был изображен один и тот же человек.

– Вам лучше войти, – сказал юноша.

Петрозино прибыл в дом Мадониа на следующее утро. Вся семья была в трауре, а жена погибшего лежала в постели. Люси Мадониа чувствовала себя нездоровой еще до того, как до нее дошла новость о жестоком убийстве ее мужа. Сейчас она выглядела больной и значительно старше своих сорока двух лет.

Прошло много времени, прежде чем Люси признала, что ей было известно, чем занимался ее муж. Он был простым каменщиком, продолжала она утверждать в ответ на расспросы Петрозино, и никогда в жизни не попадал в беду. Да, Бенедетто делал все, что мог, для того чтобы помочь ее брату, когда они узнали о том, что его посадили в тюрьму. Он срочно поехал в Нью-Йорк на встречу с адвокатом, затем в Синг-Синг – навестить ди Приемо. Но его целью было просто сделать запрос на перевод шурина[23] в тюрьму в Эри, штат Пенсильвания, где членам семьи было бы значительно удобнее навещать узника.

Петрозино стоял на своем. У него имелся опыт ведения допросов, и он знал, когда сто́ит придержать информацию, а когда пустить ее в ход. К тому времени, когда он выложил все, что было известно о Бенедетто полиции и Секретной службе, Люси Мадониа ничего не оставалось, как признать, что ее муж был знаком с группой сицилийцев в Нью-Йорке. Ради них он «пустился в путь», добравшись на поезде от Питтсбурга до Чикаго, а оттуда – до Буффало. Что́ именно Мадониа делал во время этих визитов, Люси, по ее словам, не знала, но сотрудники Секретной службы, которым Петрозино представил ее показания по возвращении на Манхэттен, узнали один из излюбленных маршрутов фальшивомонетчиков. Это вполне согласовывалось с информацией неизвестного автора письма о том, что у себя на родине, на Сицилии, Мадониа был осужден за подделку бумаг.

Миссис Мадониа сообщила Петрозино еще кое-что. Ее брат, ди Приемо, писал ей более месяца назад о том, что он в беде. Вскоре после этого он телеграфировал о том, что ему срочно нужны деньги. Ее муж достал откуда-то тысячу долларов – большую сумму, которую он не рискнул отправить напрямую. Пока ди Приемо ожидал приговора в кутузке, Бенедетто отправил конверт знакомым в Нью-Йорк. К деньгам была приложена записка с инструкцией получателю: взять наличные и передать их человеку в салуне на Принс-стрит.

То, что последовало за этим, как полагала Люси, и привело ее мужа к гибели. Его дружки успешно получили деньги, но не сделали ничего, чтобы помочь ди Приемо, – ни наняв адвоката, ни использовав наличные для оказания влияния на ход дела. Не вернули Мадониа и неизрасходованные деньги. Запросы, а впоследствии и письма с мольбами не возымели никакого действия. В конце концов каменщик из Буффало решил, что единственная возможность вернуть деньги – приехать в Нью-Йорк лично.

То, что миссис Мадониа добавила затем, заставило Петрозино вздрогнуть. Был один человек, сказала вдова, который должен знать, почему убили Бенедетто. Ее муж упоминал его имя лишь однажды, когда они обсуждали, как помочь ди Приемо. Некий Джузеппе Морелло, прошептала Мадониа, был главой «большого общества, тайного общества, членом которого являлся и он сам, но Морелло был против него и не сделал бы ничего, чтобы помочь ее брату».

Петрозино знал, что это означало. Это означало, что калека Морелло не был простым фальшивомонетчиком с безжалостным нравом.

Он был кем-то гораздо более опасным. Он был главарем нью-йоркской Мафии.

2. Уважаемые люди

Мафия, как и сам Джузеппе Морелло, родилась на западе Сицилии в 1860-е годы. Она укоренилась и оформилась на земле совершенной красоты, мучительной нищеты и частого насилия, внедрившись в самые основы бытия острова, пока не стала оказывать пагубное влияние практически на все области жизни сицилийцев. Она сделалась – почти на целый век – наиболее богатой и наиболее успешной преступной организацией в мире. Тем не менее в ее основе таились огромные противоречия.

Мафия была тайным обществом, о существовании которого было известно каждому мужчине и каждой женщине на острове. Название общества знали десятки тысяч человек, но его члены никогда не произносили это слово вслух. Общество выступало за справедливость – во всяком случае, так было обещано посвященным – в тех местах, где справедливость было трудно отыскать, но в реальности оно действовало рука об руку со знатными землевладельцами, угнетая обездоленных крестьян Сицилии. Оно почитало честь, но жаждало наживы. В Нью-Йорке общество утверждало, что предлагает поддержку простым иммигрантам. Правда же заключалась в том, что еще в 1920 году его жертвами становились исключительно представители итальянской общины.

Мафия расцвела на почве насилия. Ее наводящая ужас репутация как на Сицилии, так и в Соединенных Штатах основывалась на извечной готовности убивать: мужчин, женщин, детей – всякого, кто встанет у нее на пути. Ее невинные жертвы – предприятия, у которых вымогали деньги, родители детей, похищенных с целью получения выкупа, неудобные свидетели, которые видели или слышали больше, чем положено, – все знали, что мафиози неизменно претворяли свои угрозы в жизнь и неосторожное отношение к ним имело катастрофические последствия. Было и еще одно обстоятельство, придававшее всему этому дьявольский оттенок. С первых дней Мафия заботилась о развитии хитроумной сети деловых отношений с людьми, ответственными за борьбу с ней. Полиция была подкуплена. Землевладельцам оказывали необходимые услуги. Политикам показывали, насколько полезной может оказаться в период избирательной кампании группа беспощадных преступников. Таким образом братство, основой существования которого было навязывание услуг по защите, обеспечивало защиту самому себе. Настоящая причина, по которой Мафии боялись – и поэтому выполняли ее требования, подчинялись ее приказаниям, – была не просто в том, что она убивала. Причина была в том, что она оставалась безнаказанной. Она убивала, и это сходило ей с рук.

Для того чтобы понять, как и почему возникло это смертоносное общество, нужно понять историю Сицилии, поскольку она была единственным местом, где могла зародиться Мафия. Остров, расположенный у носка итальянского «сапога», всегда был уникален. На протяжении тысяч лет он являлся жизненно важным пересечением торговых путей, которые шли через Средиземное море на север, юг, запад и восток, и его стратегическое значение оказывалось причиной многочисленных войн за обладание им, начиная со времен Древнего Рима. В разное время Сицилией правили греки, арабы, норманны, властители Священной Римской империи, французы и арагонцы, и все они безжалостно эксплуатировали ее народ. Относительно недавно, в середине восемнадцатого века, остров сделался владением неаполитанских Бурбонов, младшей ветви испанской королевской семьи, которые правили хрупким Королевством обеих Сицилий, доставшимся в наследство от старшего поколения королей. Это государство Бурбонов состояло из южной половины материковой Италии и собственно острова. То, какая из этих областей имела бо́льшую важность, никогда не вызывало сомнений. Короли жили и правили в Неаполе, крупнейшем городе во всей Италии, и посещали островную часть королевства не чаще чем раз в десять лет. Проще говоря, даже в Королевстве обеих Сицилий сама Сицилия считалась местом далеким, неспокойным и варварским – пусть ценным своими доходами, но слишком суровым и слишком «деревенским», чтобы приличествовать королю.

С точки зрения жителей острова, такое безразличие было вполне ожидаемым. Века царствования иноземных захватчиков и непомерные налоги, удаленное правление людей, не имевших корней на острове и причин проявлять заботу о нем, взрастили в местном населении ненависть к власти и глубочайшее нежелание доверять улаживание споров тем самым судам, которые защищали интересы иностранцев и насаждали чуждые порядки. Мятежи были распространенным явлением в истории Сицилии, и сопротивление – пусть даже упрямое и отнюдь не героическое – всегда получало народное одобрение. Предпочтение отдавалось личной мести и вендетте[24], а не подчинению верховенству закона.

Даже в девятнадцатом веке люди, преступившие закон, были здесь популярными героями; бандитизм пустил корни на Сицилии глубже, чем где-либо в Европе, и продолжался гораздо дольше. Не произошло больших изменений даже после 1860 года, когда Джузеппе Гарибальди высадился на острове на пути к объединению всей Италии[25]. Сам Гарибальди был высоко почитаем на Сицилии, потому что он освободил ее от власти Бурбонов. Однако Италия, им созданная, со столицей в Риме, относилась к Сицилии так же, как и предшествовавшее ей государство, беря у нее все, что можно, в виде налогов – и не давая почти ничего взамен. Мир поддерживали гарнизон из северян и полиция, личный состав которой был набран на материке и основной задачей которой было не раскрытие преступлений, но соблюдение порядка. Карабинеры выполняли ее, создав и развивая сеть шпионов и информаторов, чтобы присматривать за потенциальными оппозиционерами и революционерами.

Тем не менее было бы неверно считать Сицилию образца 1860 года провинцией, объединенной подозрительностью к чужакам. Существовали значительные различия между восточными районами, где земля была богата и местные бароны по-прежнему жили в своих поместьях, вкладывая деньги в строительство дорог, мостов и ирригационных систем, – и западными, где гораздо бо́льших трудов стоило наполнить землю жизнью. Западная Сицилия была краем гор, пыли, бедной почвы и еще более бедных сельских поселений. Относительным богатством отличалась тонкая полоса вдоль западного побережья; она состояла из столицы, Палермо, – нарядного порта, где было немного рыбаков и еще меньше промышленных предприятий и где люди зарабатывали на жизнь службой на государственных должностях, – и Конка д’Оро, Золотой раковины, где в бесчисленных маленьких цитрусовых рощах выращивались главные товары на экспорт, апельсины и лимоны. Аристократы западных районов по большей части отсутствовали в этих самых районах, предпочитая с комфортом жить в Палермо и сдавая недвижимость внаем хватким фермерам, которых называли gabelloti. В интересах баронов Палермо было умиротворять рабочий класс в городах дешевым хлебом и бесконечными фестивалями; что же до крестьян в отдаленной глубинке, то им доставалось гораздо менее уважительное отношение. В глазах многих баронов, они существовали только для того, чтобы выращивать пищу и платить налоги, уровень которых в 1860 году подразумевал, что они должны отдавать более половины урожая и половину заработков землевладельцам и правительству.

Эти требования фактически оставляли крестьян без средств к существованию, и положение дел становилось еще более гнетущим из-за того, что большинство баронов и даже gabelloti, которые управляли их имуществом, практически ничего не платили. Один армейский офицер, присланный с материка для поддержания порядка, вспоминал:

Невозможно без боли наблюдать некоторые сцены, свидетелем которых неминуемо становишься, живя здесь. Как-то в один из жарких июльских дней… мы с моими людьми совершали длительный переход. Остановились на отдых у фермы, где делили урожай зерновых. Я вошел в дом попросить воды. Там как раз закончили отмерять зерно, и крестьянину досталась лишь небольшая кучка. Остальное причиталось его хозяину. Крестьянин стоял, его руки и подбородок опирались на длинную рукоять заступа. Вначале он, как оглушенный, уставился на свою долю. Затем он посмотрел на жену и четверых или пятерых маленьких детей, думая о том, что после года напряженного труда все, что остается, чтобы прокормить семью, – это горстка зерен. Казалось, он окаменел. Лишь из глаз его безмолвно текли слезы.

Эти трудности чувствовались даже в хорошие времена. Впрочем, на Сицилии хорошие времена не длились подолгу, и с наступлением девятнадцатого века участь крестьян значительно ухудшилась. Отмена феодализма, которая произошла только в 1812 году, разрушила экономику внутренних районов. Это выразилось в распаде многих больших хозяйств, что, в свою очередь, привело к снижению их эффективности и ознаменовало собой начало эпохи капитализма в его самом сыром проявлении. Gabelloti, которые платили баронам фиксированную сумму за право возделывать их землю, имели все основания извлекать максимальный доход из собственности. Заработная плата – там, где ее вообще платили, – была урезана из-за изобилия рабочей силы: в результате демографического взрыва в начале девятнадцатого века население Сицилии увеличилось до двух миллионов. Это число намного превышало то количество человек, которое мог прокормить остров, а тяготы сицилийских крестьян лишь умножались из-за природных катаклизмов: наводнений, засух, оползней – и, в довершение всего, ужасного землетрясения, которое в 1908 году стерло с лица земли город Мессину и привело к гибели восьмидесяти тысяч человек. В западных районах острова царила такая нищета и нужда была столь ужасна, что в период с 1870 до 1910 года примерно треть его населения эмигрировала, вначале в города Северной Италии, а затем все больше – в Соединенные Штаты.

Одним из побочных эффектов этого беспрецедентного исхода мужчин, женщин и детей стало то, что после 1890 года практически каждая сицилийская семья имела друзей или родственников в больших американских портовых городах, особенно в Нью-Йорке и Новом Орлеане.

Для тех, кто остался на острове, нищета и отсутствие перспектив постепенно сделали преступления обычным явлением во второй половине девятнадцатого века. Будучи поставленными перед выбором: всю жизнь гнуть спину среди засушливых полей в борьбе за выживание или вести притягательную «плохую жизнь», mala vita, – карьерой вора или мелкого мошенника прельщались тысячи молодых сицилийцев. Их в конце концов ловили и сажали в тюрьму, там они перемешивались с куда более серьезными преступниками и, выходя на свободу, нередко становились наемниками значительно более опасных банд. Вдобавок к этому преступления на острове слишком часто сопровождались насилием. Власть правительства в сицилийской глубинке никогда не была абсолютной, и провал инициативы итальянского государства, ставившей целью ограничить применение оружия рамками полиции и армии – иными словами, воплотить в жизнь то, что историки назвали бы «монополией на насилие», – означал, что большинство мужчин по обыкновению носили оружие. Ежегодный уровень убийств на западе Сицилии, который к 1890 году достиг шестидесяти семи смертей на тысячу человек, был в 50 раз выше, чем на материковой Италии, и красноречиво свидетельствовал о склонности сицилийцев пускать в ход ножи и пистолеты для решения проблем.

Свою роль в распространении Мафии играл и другой фактор, уникальный для Сицилии. Это была готовность широких слоев населения острова к заговорам и мятежам против ненавистных властей. Еще в конце восемнадцатого века, после событий Французской революции, сицилийская полиция начала составлять отчеты о тайных обществах, собрания которых проходили в отдаленных сельских районах, где приносились клятвы верности и плелись заговоры с целью свержения монархии Бурбонов. Поначалу число их было невелико, но оно все увеличивалось; к середине 1830-х годов таких групп было множество, и их стало еще больше десятью годами позже, когда на пике непопулярности правительства Неаполя один дворянин из Палермо отметил: «Все хорошие граждане стали организовываться в тайные общества». Условия для формирования таких групп оставались благоприятными даже после объединения Италии в 1860 году. Одно из первых воззваний нового режима – о всеобщей воинской повинности – побудило сотни сицилийских юношей бежать в глубь страны и стать бандитами, не в последнюю очередь из-за повсеместно циркулировавших слухов о том, что молодых людей, отправившихся служить на материк, подвергали кастрации.

Сицилийские «братства» и «секты» обычно организовывались вокруг «капо», или капитана, который часто являлся gabelloto. Нередко они заимствовали идеи и символику масонов, тайного братства, имевшего многовековую историю, чья мрачноватая слава и любовь к ритуалам послужили источником вдохновения для множества подобных обществ. Были и другие, которые вдохновлялись иным: они хранили преданность радикальному деревенскому священнику или вступали в ряды вооруженных формирований, принимавших участие в мятежах против ненавистных Бурбонов в 1820, 1848 и 1860 годах, и снова поднялись, чтобы поддержать восстание сицилийских националистов в 1866-м. У каждой из этих групп имелись оружие и люди; каждая ненавидела правительство и полицию.

«Секты», подобно преступникам и политикам, занимались обретением контроля над людьми, и для них казалось естественным предлагать своим согражданам защиту: вначале от Бурбонов, затем от их личных врагов – и ожидать платы за свои услуги. Через год или два, как и следовало ожидать, защита превратилась в рэкет[26]. Землевладельцы, фермеры и обычные жители деревень обнаружили, что они больше не платят за защиту от Бурбонов. Защита, за которую они теперь платили, была защитой от самих «сект».

Существовало ли в братствах, потихоньку формировавшихся на Сицилии между 1800 и 1860 годами, централизованное руководство в каком-либо виде, до сих пор точно не известно. Немногие сохранившиеся свидетельства утверждают, что одни из первых мафиози, по всей видимости, присоединились к восстанию 1866 года с конкретной целью: обшарить полицейские участки и сжечь хранившиеся там секретные доклады. Имеются предположения, что первые криминальные «семьи» появились в Палермо и его окрестностях и распространились во внешний мир оттуда, но в то же время есть множество свидетельств, что слово «Мафия» обретало для разных людей разный смысл. В некоторых изложениях присутствует, с одной стороны, «верхняя Мафия» – состоящая из баронов, gabelloti, священников и адвокатов, а с другой – «нижняя Мафия», в которую входили преступники из крестьян, совершавшие преступления по указанию своих руководителей и пользовавшиеся взамен их защитой. В такой интерпретации событий Мафия применяла насилие, чтобы стать единым целым с правительством Сицилии, что объясняет, почему ее так трудно было сдерживать. Другие писатели, включая нескольких полицейских, задачей которых было поддержание порядка на острове, считают, что «Мафия» – не что иное, как образ мышления. С точки зрения этих авторов, слово представляет собой образец сленга, обозначающий дерзкую самоуверенность и гордость, присущую всем сицилийцам; никакого тайного общества не было и в помине, а были просто группы людей, не терпевших угнетения. Потребовались десятилетия и свидетельства многочисленных информаторов, чтобы ко всеобщему удовлетворению доказать, что Мафия представляла собой организованную и очень реальную силу.

Самые ранние письменные упоминания о существовании общества датируются лишь 1865 годом, когда префект Палермо уведомил свое начальство о том, что «так называемая Маффия» создает проблемы в его районе. Префект почти ничего не знал об этой группировке, хотя считал, что она существовала уже некоторое время, а недавно стала более наглой во многом благодаря тому, что попытка правительства утвердить свою власть на Сицилии провалилась. На протяжении следующих сорока лет несколько префектов, сменявших друг друга, и их начальники полиции пытались разобраться в этой ситуации, хотя и не слишком энергично. «Маффия» из их расследований предстает не единым тайным обществом, со штаб-квартирой и централизованным руководством, – а всего лишь скоплением банд, почти не связанных между собой и называемых cosche[27] – итальянским словом для обозначения листьев артишока, плотно собранных природой в одной прикорневой розетке. Такие группы, которым более поздние авторы дали название «семья»[28], насчитывали где-то от пятнадцати до нескольких сотен человек. В большинстве городов имелась только одна cosca[29] (хотя в крупнейшем из них, Палермо, их было несколько), но было бы опасной ошибкой предполагать, что они мирно сосуществовали. Сицилийскую Мафию проще представить как сельское, а не городское явление, при котором ее семьи идентифицировали себя с территорией, находившейся под их контролем и обычно включавшей в себя большие сельскохозяйственные угодья за стенами их города. Таким образом, границы сферы влияния почти каждой cosca соприкасались с границами влияния других банд, что означало постоянное пребывание в напряженном состоянии взаимных подозрений и периодических яростных конфликтов. Возникавший в результате мутный вихрь постоянно меняющихся взаимных симпатий затруднял даже для самих членов семей понимание того, какие отношения связывали их с Мафиями других городов.

В те смутные времена для каждого капо было жизненно важно полагаться на верность своих людей. Корни многих семей Мафии уходили в кровные отношения: отцы, сыновья, дядья и кузены могли доверять друг другу в большей степени, чем незнакомцам. Новобранцам предстояло пройти устрашающий ритуал инициации. Эта практика, как показывают разрозненные свидетельства, проводилась почти одинаково во всех семьях, а основная ее форма была заимствована из масонских обрядов. Посвящаемого вызывали, как правило не давая времени на подготовку, часто на рассвете, в какое-нибудь отдаленное место, где его уже ожидали будущий капо и несколько сопровождающих. Там, согласно полицейскому отчету 1880 года,

Клятва приносилась в присутствии троих членов, один из которых обвязывал палец [кандидата] нитью, прокалывал его и выдавливал несколько капель крови на святое изображение [обычно Богородицы]. Затем оно сжигалось, и пепел развеивался по ветру. Нить символизировала нерушимую связь каждого члена с другими; пепел означал, что как нельзя вернуть бумаге первоначальную форму, так и для члена общества невозможно покинуть его или нарушить свои обязательства.

Другие элементы ритуальной атрибутики служили для того, чтобы напомнить новобранцу, что отныне он является членом тайного общества. Поскольку Мафия располагала множеством членов в различных городах, для идентификации людей, принадлежавших к разным cosche, использовались пароли и зашифрованные фразы. Разговоры, в которых обменивались такими фразами, могли показаться постороннему чем-то вроде богословской беседы или нагромождением сицилийского сленга. Одним из примеров подобной беседы, приведенным в полицейском отчете 1875 года, является диалог, который начинается с жалобы на зубную боль.

Вопрос: Будь я проклят! У меня болят зубы! [указывает на один из верхних клыков]

Ответ: У меня тоже.

Вопрос: У тебя когда заболели?

Ответ: В день Пресвятой Девы Марии.

Вопрос: Где ты был?

Ответ: Пассо ди Ригано.

Вопрос: Кто там был?

Ответ: Хорошие люди.

Вопрос: Кто они?

Ответ: Антонио Джаммона, номер 1. Альфонсо Спатола, номер 2. [И т. д.]

Вопрос: Как они совершали плохое дело?

Ответ: Они бросили жребий, и Альфонсо Спатола выиграл. Он взял святого, раскрасил моей кровью, вложил в мою ладонь и сжег. А пепел развеял по ветру.

Вопрос: Кому тебе велено поклоняться?

Ответ: Солнцу и Луне.

Вопрос: Кто твой бог?

Ответ: «Воздух».

Вопрос: К какому королевству ты принадлежишь?

Ответ: Указательный палец.

(Пассо ди Ригано, заметим, это небольшой город близ Палермо, а Антонио Джаммона – имя одного из первых выдающихся мафиози. Характерные отсылки к Солнцу, Луне, «Воздуху» и указательному пальцу, вероятнее всего, обозначают семью, к которой принадлежит новопосвященный.)

Нет никаких сомнений в том, что эти церемонии позволяли новообращенным мафиози почувствовать себя избранными, особенными. Очевидно также, что их лидеры предпринимали сознательные усилия для того, чтобы изобразить себя достойными людьми и, более того, защитниками установленного порядка. «Истинный, подлинный мафиозо почти неизменно поступает благопристойно, – отметил один писатель в девятнадцатом веке. – Говорит сдержанно, сдержанно же слушает и выказывает великое смирение. Если кто-либо посягает на него в присутствии других людей, он не отвечает сразу, но убивает после». По той же причине посвященные называли себя не мафиози – этот ярлык на них навесили извне, – а «уважаемые люди» или «люди чести» и упоминали о принадлежности к Onorata Societa, или «Обществу чести»[30]. Эта забота о соблюдении закона и порядка (по крайней мере, в искаженной интерпретации «косок») проявлялась в основном в союзах с землевладельцами и церковью против растущей угрозы со стороны революционно настроенного крестьянства – со всеми вытекающими отсюда нарушениями установленного порядка. Мафиози никогда не были простыми преступниками и врагами общества; они также были судьями, землевладельцами и аристократами, и это придавало им значительную силу. Имея друзей повсюду, где было необходимо, cosche девятнадцатого века не испытывали трудностей с тем, чтобы где-то проигнорировали жалобу, где-то потеряли досье или письменные показания, а кому-то пустили пулю в голову.

Вне всякого сомнения, новоиспеченные уважаемые люди вскоре узнавали, что Мафия достаточно велика, чтобы иметь установленную иерархию. Капо передавал поручения нижестоящему подчиненному, второму лицу в группе, а тот – одному или нескольким помощникам («лейтенантам»[31]), каждый из которых командовал небольшой группой новопосвященных и большим формированием сотоварищей, известных как cagnolazzi – каньолацци, дикие собаки, – и не являвшихся полноправными членами Общества. Эта иерархия доказала свою эффективность и жизнеспособность. Она защищала капитана, чья личность была заведомо известна местной полиции. Поскольку он лично никогда не совершал преступлений, было практически невозможно добыть свидетельства для того, чтобы арестовать его. Иерархия также давала стимул каньолацци, чьи перспективы войти в Общество напрямую зависели от той верности и той беспощадности, которую они демонстрировали.

В данных обстоятельствах вряд ли можно назвать удивительным тот факт, что в западной Сицилии Мафия процветала. Согласно сводному отчету, представленному в 1900 году начальником полиции Палермо Антонио Санджорджи, – отчету столь обстоятельному, что он занимал 485 рукописных страниц, – восемь cosche, между которыми был поделен северный Палермо, насчитывали 670 новопосвященных и «диких собак». Семьи обосновались в более чем тридцати городах, от Кастелламмаре-дель-Гольфо на северном побережье до Агридженто на юге, и в то время как Палермо оставался центром всей криминальной деятельности, домом для самых богатых, обладавших лучшими связями и наиболее влиятельных мафиози, cosche расцвели пышным цветом в суровых горных поселениях засушливых отдаленных районов.

Между Мафией северной Сицилии и Мафией на внутренних территориях острова наблюдались существенные различия. Семьи на севере обрастали жиром на доходах, полученных от вымогательств, связанных в основном с плантациями цитрусовых: богатые районы, которые экспортировали несколько миллионов ящиков фруктов в год, были крайне уязвимы, поскольку апельсиновые и лимонные деревья требовали бережного ухода и постоянного орошения. К 1890-м годам убийства и акты устрашения способствовали передаче массы этих плантаций в руки Мафии, и Общество почувствовало достаточную силу для того, чтобы предпринять непосредственные действия против самых могущественных врагов. Жестокое убийство маркиза Эмануэле Нотарбартоло[32] – бывшего председателя Банка Сицилии, чьи расследования грозили разоблачить финансовые операции Общества чести, – вызвало такой гнев властей, что стало предметом двух длительных судебных процессов. Заседания проводились на материке, чтобы уменьшить риск давления на присяжных, – но, несмотря на эти меры, убийцы остались на свободе. Их предводителю, Джузеппе Фонтане из cosca Мафии в Виллабате, предоставил убежище князь и член итальянского парламента, поместье которого он защищал; когда переговоры о его выдаче были завершены, Фонтана был отправлен вовсе не в тюрьму, а в частную резиденцию Санджорджи, куда его доставили в лучшей карете князя.

Семьи в глубинке жили по-другому. Во-первых, у них было меньше связей; во-вторых, у них сложились еще более противоречивые отношения с сицилийской полицией. В городе под названием Монреале, к югу от Палермо, одном из первых центров Мафии, существовали две конкурировавшие организации, каждая из которых пыталась обрести контроль над рэкетом на нескольких больших сельскохозяйственных угодьях. Старшую из групп, Джардинери, соперники насмешливо называли scurmi fituzzi, или «тухлой скумбрией». В нее входили бывшие сотрудники вооруженных формирований Монреале, которые принимали участие в мятеже 1866 года, в то время как их конкуренты, Стоппальери (это название можно примерно перевести как «заткнутые рты», что отчасти говорит об их легендарной скрытности), были новой группой, основанной в начале 1870-х членом подразделения карабинеров Монреале. Считалось, что миссия Стоппальери состояла в том, чтобы действовать в качестве агентов-провокаторов и помогать полиции ликвидировать Мафию; в действительности же они взяли под свой контроль рэкет Джардинери и утвердились как семья, которой все боялись. Подобных примеров было немало; в Фавере, в районе серодобывающих шахт на юге, местная cosca потратила много усилий, чтобы взять в свои руки управление союзом шахтеров. Правда, были и семьи, которые действовали более традиционно для сельской местности, – например, держали в своих руках водоснабжение или занимались угоном крупного рогатого скота. Одной из таких была Мафия, в члены которой был посвящен Джузеппе Морелло, – семья, чей доход проистекал из похищения скота. Это была cosca в небольшом поселении в горах центральной Сицилии: название этого местечка тогда никому ничего не говорило, но со временем стало обозначать один из самых одиозных великих бастионов Общества. Это была Мафия Корлеоне.

Город Корлеоне – «Сердце льва» – съежился, забытый богом, унылый, посреди зазубренных холмов западной Сицилии. Основанный сарацинами в десятом веке, он словно вцепился в стратегически важное место на выбеленных каменных откосах выше главной дороги на Палермо. Корлеоне был городом-крепостью с узкими улочками и крошечными площадями, построенным для того, чтобы охранять путь к побережью. Ко второй половине девятнадцатого века он потерял смысл существования. Основным видом промышленности в городе было производство продуктов питания для столицы Сицилии. За его разрушавшимися крепостными стенами, насколько хватало взгляда, простиралось лоскутное одеяло пересохших пыльных полей, там и тут прочеркнутых пунктиром темных пятен оливковых рощ. Поля были разделены на несколько обширных земельных владений, принадлежавших старинным семьям баронов и отданных в пользование gabelloti.

Местность вокруг Корлеоне менее всего походила на волнистые аккуратные фермерские земли в Соединенных Штатах или в Северной Европе. Она была выжжена солнцем и покрыта пылью, и готовность землевладельцев сдавать свои имения в пользование алчным арендаторам означала, что в долгосрочные улучшения – например, ирригацию – было вложено очень мало. Сама земля походила на пустыню. Возможно, самой яркой особенностью сицилийской глубинки было отсутствие деревень и фермерских домов. Столетия войн, а после них десятилетия разгула бандитизма заставляли крестьян искать убежища в городах; из-за этого земля вокруг Корлеоне была практически безжизненной твердыней из известняка, тайные тропы которой были известны лишь немногим местным жителям. Можно было часами идти в любом направлении от города и не увидеть никого, кроме разве что пастуха на далекой горе. Все это предопределило превращение внутренних районов Сицилии в идеальное место укрытия для преступников, особенно в случае Корлеоне, из-за леса Фикуцца, который простирался почти до границ города и был самым большим и наиболее диким во всей Сицилии.

Условия существования большей части двадцатитысячного населения Корлеоне были до безобразия примитивными. Только самые богатые из его обитателей могли насладиться застекленными окнами, частным колодцем и туалетом с выгребной ямой. Люди с достатком поменьше проживали в небольших домах на несколько квартир, в большинстве из которых отсутствовали основные удобства, включая водопровод. Для самых бедных домом неизменно оставались низенькие одно- или двухкомнатные строения с земляным полом и без окон. Такие хибары обычно имели площадь не более десяти квадратных футов, которые жильцы делили со своими животными.

В Корлеоне работали как ремесленники, так и чиновники, но большинство жителей города трудилось в больших поместьях за его стенами. До места работы нужно было идти десять миль в любую погоду, сама же работа была изнурительной и плохо оплачивалась. Не легче приходилось и женщинам Корлеоне. Пока мужчины гнули спину на полях, их матери, жены и дочери хлопотали по дому, готовили, прибирались, пряли, шили и носили воду из колодца неподалеку или из фонтана общественного пользования. Еда состояла в основном из яиц, хлеба, похлебки и овощей; некоторые пожилые крестьяне в городе никогда не пробовали мяса. Один британец, проезжавший через город в 1890-х годах, писал о нем как о доведенном до крайней нищеты, населенном «бледными, анемичными женщинами, мужчинами с пустыми глазами, оборванными чудны́ми детьми, выпрашивавшими кусок хлеба, сипло каркающими на странном наречии, как изможденные старички, уставшие от этого мира».

При таких обстоятельствах неудивительно, что у Мафии имелись глубокие корни в городе. Mala vita была особенно привлекательной для тех, чьей единственной альтернативой оставалась работа на полях, а мелкое воровство и насилие в Корлеоне стали столь обыденным явлением, что один служитель церкви написал своему архиепископу жалобу, указав на то, что даже священники там носили при себе пистолеты «днем и ночью». Убийства тоже случались часто: этому способствовали узкие извилистые улочки, высокие окна, служившие точками обзора для стрелка, и лабиринт пыльных переулков, делавших побег более легким, а преследование – невозможным.

Когда именно Мафия появилась в городе, остается невыясненным, но доподлинно известно, что она прочно закрепилась в нем в 1880-х. Джузеппе Валенца, овеянный дурной славой суровый землевладелец из селения Прицци, расположенного неподалеку, в 1866 году был заключен в тюрьму за участие в набегах на владения его соседей, но освобожден тремя годами позже «посредством интриг Мафии». На протяжении следующих десяти лет он оставался доминирующей фигурой в округе, занимаясь убийством соперников и предоставляя защиту бандитам, которые прятались на его землях, обеспечивая его огневой поддержкой и находя удобных козлов отпущения. Вынужденный бежать из Сицилии в 1877 году после того, как ему поставили в вину участие в нескольких нашумевших похищениях, Валенца отправился в Рим, где некоторое время жил, как описывала итальянская полиция, «под защитой высокопоставленного и весьма уважаемого лица». Еще через три года он вернулся в окрестности Корлеоне, где его подозревали в организации по меньшей мере двух убийств – равно как в пальбе в вора, который, не подумав, украл восемь голов его скота, в покушении на убийство двух местных юристов и ранении соперника из мафиози, которого подловили в тот момент, когда он занимался любовью со своей пассией в амбаре.

Деятельность Валенцы продолжалась до 1880-х. К 1884 году другой рвавшийся к власти преступник по имени Люка Патти сформировал банду в самом Корлеоне. У неоперившейся Мафии еще не было централизованного руководства и той иерархии, которая могла бы основать новую ветвь Общества в городе или назначить ее лидера. Патти, чья юность прошла в этих местах, организовал собственную преступную деятельность, привлекая на свою сторону последователей, пока не сложилась основа того, что впоследствии назовут «семьей»: предводитель, советники, лейтенанты и большая группа честолюбивых головорезов помельче, выполнявших его приказы. Он и его люди называли себя Fratuzzi, что означает «братство», и постепенно устанавливали деловые отношения с подобными группами в соседних городах, так что примерно к 1890 году на большей части западной Сицилии существовала сеть семей Мафии, не слишком тесно связанных друг с другом.

Люка Патти имел много общего с другими предводителями зарождавшейся Мафии. Он был сыном смотрителя, которому платили за то, что он (смотритель) охранял поля, и главенствующим лицом в обширной сети угонщиков скота, включавшей в себя, согласно полицейскому отчету 1884 года, мафиози из близлежащего Меццуюзо и порта Термини. Однако, несмотря на очевидное первенство Патти, у него были соперники. В течение следующих пяти лет, по мере того как Fratuzzi в Корлеоне выросло до сорока человек, несколько корлеонцев оспорили его право возглавлять молодую семью. Результатом явился период внутренних раздоров, принесший одним из тех, кто намеревался стать главой, возвышение, а другим – падение. Именно в те смутные годы Джузеппе Морелло, которому тогда было чуть больше двадцати, впервые дал знать о себе как о некоей силе в Мафии.

В Корлеоне жили многие поколения Морелло. И дед Джузеппе, в честь которого он был назван, и его отец Калоджеро родились в этом городе и прожили там всю жизнь. Мать Морелло Анджела Пьяцца происходила из семьи со столь же глубокими корнями в сообществе. Поэтому, каким бы бедным ни был Морелло и какой бы несчастливой ни была жизнь в Корлеоне, он всегда чувствовал сильную привязанность к своему дому. Он вырос в Корлеоне – и, уехав оттуда в возрасте двадцати пяти лет, продолжал искать общество земляков-корлеонцев. Они-то и станут его ближайшими и самыми надежными союзниками в Нью-Йорке.

Об истории семьи Морелло почти ничего не известно, кроме дат рождения, женитьбы и смерти. Но даже эти сухие формальные подробности по-своему красноречивы. Например, отец Морелло родился в 1839 году и двадцать шесть лет спустя женился на девушке, которой было всего шестнадцать. Свадебные церемонии между женихами за двадцать и невестами, только вышедшими из детского возраста, были распространенным явлением в Корлеоне. Этот союз, как и многие другие, скорее всего, был заключен между мужчиной, который много работал и откладывал деньги, чтобы содержать жену, и девушкой, чьи перспективы и ожидания целиком были связаны с замужеством. Джузеппе, старший ребенок, родился пятнадцатью месяцами позже, 2 мая 1867 года. За ним в 1872 году последовала сестра Мариетта. Больше детей у пары не будет: ранняя смерть Калоджеро в возрасте тридцати двух лет многое говорит о суровости жизни в сицилийской глубинке.

Лишившись отца, когда ему еще не было и пяти лет, Морелло обрел отчима, когда ему еще не исполнилось шесть. Вдовство в Корлеоне было сопряжено с крайней нуждой, и Анджела Пьяцца не могла позволить себе такую роскошь, как скорбь. С двумя детьми на руках, Анджела соблюла минимально допустимый траур и в 1873 году вышла замуж повторно. Спустя всего четырнадцать месяцев после кончины Калоджеро Морелло его вдова сочеталась браком с Бернардо Террановой – другим уроженцем Корлеоне, гораздо ближе ей по возрасту. Союз с Террановой существенно улучшил перспективы Анджелы. Годы спустя, в документах, подготовленных для получения разрешения на въезд в Америку, отчим Морелло описывает себя как «разнорабочего», что на Сицилии означало, что он обрабатывал землю. Другие документы, однако, говорят о том, что Терранова не был обычным сельскохозяйственным работником. На самом деле он являлся одним из первых членов Fratuzzi. Его имя упоминается в документах в архиве Палермо, собранном бывшим мэром Корлеоне. Автор этих документов, Бернардино Верро, был социалистом и активистом, который, к своему позору, позволил себе быть соблазненным Мафией и вступил в ее ряды в 1893 году, в то время, когда он отчаянно нуждался в защите от местных землевладельцев. Согласно подробному отчету Верро, написанному им в целях своей реабилитации и обнаруженному среди его бумаг двадцатью двумя годами позже, Терранова был одним из примерно десятка мафиози, которые курировали его инициацию в начале 1893 года.

Неизвестно, когда сам Терранова присоединился к Fratuzzi, но вероятно, это случилось в 1880-х годах, когда он еще был молод, полон сил и имел прирастающую семью, которую нужно было кормить. Союз Бернардо с местной Мафией, безусловно, помогает объяснить принятие его пасынка в ту же группу, которое совершилось в том же десятилетии. К 1889 году, когда человек по имени Сальваторе Кутрера совершил быстрое восхождение до уровня главы Корлеоне, двадцатидвухлетний Морелло поднялся до должности лейтенанта одного из главных подчиненных Кутреры. Он стал ключевым cподвижником Паолино Стревы – а Стрева был племянником одного из богатейших людей города.

Причины стремительного взлета Морелло в рядах Fratuzzi остаются неизвестными, хотя некоторые предположения относительно них можно сделать. Учил его отчим. Клешня проявил себя прекрасным организатором, хитрым и беспощадным, что Мафия всегда ценила, – как покажут годы, проведенные им в Соединенных Штатах. Кроме того, он был обучен грамоте (явление, необычное для сицилийской глубинки) и поразительно умен. Все эти качества определенно высоко оценил Стрева, когда при поддержке дядиных денежек мафиозо был вовлечен в операции по угону скота, самому прибыльному виду рэкета[33] в сельской местности. Они также сослужили Морелло добрую службу, когда он столкнулся с самым редким препятствием на Сицилии – неподкупным полицейским.

В Корлеоне было два полицейских подразделения. Одно из них возглавлял Джованни Велла, ответственный за поимку Стревы. Велла был капитаном местной Guardie Campestri, Полевой гвардии, группы примерно из десятка человек, которые патрулировали земельные владения за пределами города, по преимуществу пешком. В задачи Полевой гвардии входило защищать крестьян от бандитов, а коров – от угонщиков, в то время как карабинеры – государственная полиция – охраняли порядок в самом Корлеоне.

Стрева и Морелло были убеждены в том, что Велла окажется не более чем мелкой помехой. Полевая гвардия имела на Сицилии двоякую репутацию. В отличие от карабинеров, набираемых на материке и не знавших ничего или почти ничего об острове, куда отправлялись служить, люди из Guardie Campestri выросли в тех общинах, которые защищали. Это делало их – по крайней мере потенциально – отличными детективами (ведь они безусловно обладали подробнейшими знаниями о местных преступниках), но также означало, что они подвержены коррупции. В Полевой гвардии только капитаны получали регулярную плату; их люди существовали на вознаграждение, которое выплачивали землевладельцы или их gabelloti. Поскольку некоторые из этих аристократов и бо́льшая часть их надзирателей являлись активными членами Мафии, гвардейцы неохотно вмешивались в их дела. («Campestri, – сокрушался мэр городка Борджетто еще в 1884 году, – вместо того, чтобы подчиняться своим командирам, получают указания от любого, кто в данный момент приходится им покровителем».) Многие и сами были мафиози. Антонио Кутрера, тогдашний полицейский из Палермо, цинично заметил: «Полевой гвардеец часто имеет репутацию человека, совершившего одно-два убийства. Как только его окружает такая аура, его карьера считается состоявшейся, и он становится тем, кто требует повиновения, – необходимым и, следовательно, более высокооплачиваемым человеком».

Джованни Велла, однако, не был похож на других лидеров Полевой гвардии. Как заявлял один корлеонец, он был «храбрым, бесстрашным человеком» и «большим врагом Мафии, отправившим многих ее членов за решетку». Когда сеть угонщиков скота, организованная Стревой, стала давать о себе знать, похищая десятки ценных животных и поставляя их на рынки на побережье, Велла предпринял решительное расследование. Угон скота представлял собой внушительное преступление, невозможное без хорошей организации и значительных ресурсов. Учитывая, какими связями капитан обладал в городе, ему потребовалось немного времени, чтобы узнать, кто стоял за внезапно всколыхнувшейся волной краж. «[Он] приближался к раскрытию некоторых преступлений, – сообщал тот же летописец Корлеоне, – и уже готов был произвести несколько важных арестов».

Проблема Веллы заключалась в том, что в таком маленьком местечке, как Корлеоне, Fratuzzi были настолько же хорошо осведомлены о его деятельности, насколько он – об их. Стрева вскоре проведал о планах Полевой гвардии. Зная репутацию Веллы, мафиозо понимал, что пытаться запугать или подкупить его нет смысла. Решение этой проблемы должно было стать более необратимым.

Есть только два пути справиться с Веллой, полагал Стрева. Первый – убить его, но это привлечет нежелательное внимание карабинеров. Другой заключался в том, чтобы лишить его работы. Пост капитана Полевой гвардии был выборным, и Велле предстояло переизбираться осенью 1889 года, через несколько недель. С помощью нужного человека Стрева мог бы сделать нечто большее, чем просто удалить эту занозу. Он мог бы заменить Веллу кем-то, значительно легче поддающимся манипулированию.

В поисках подходящего кандидата – достойного избрания, кристально честного человека, но при этом наивного и гораздо менее искушенного, чем нынешний капитан Полевой гвардии, – выбор Стревы пал на Франческо Ортолеву. Ортолева, которому на тот момент исполнился сорок один год, был сыном бывшего мэра Корлеоне и племянником одного из самых известных священников в западной Сицилии. У него не было связей с Мафией, и он понятия не имел о том, что знакомые, пришедшие уговорить его выступить против Веллы, на самом деле были агентами Fratuzzi. Для целей Стревы он подходил идеально.

Польщенный вниманием посетителей, Ортолева вскоре выдвинул свою кандидатуру на пост капитана Полевой гвардии Корлеоне. Стрева ликовал, но недолго. До Веллы эти новости дошли практически сразу, и он, порядком раздосадованный, направился прямо в бар, где напился до чертиков. Позже тем же вечером, все еще находясь в алкогольном тумане, он, шатаясь, добрался до жилища своего соперника, располагавшегося на четвертом этаже доходного дома, и постучал в дверь. Когда Ортолева открыл, Велла разразился пьяной тирадой. Сынок мэра, невнятно бормотал он, хотел лишить его честной жизни. Он-де был орудием в руках Паолино Стревы и, вероятно, сам состоял в Мафии.

Не на шутку встревоженный этим представлением, Ортолева велел посетителю убираться, а когда тот не последовал его рекомендации, достал из выдвижного ящика пистолет и стал размахивать им перед лицом Веллы. Полевой гвардеец был не настолько пропитан алкоголем, чтобы не услышать гнев в голосе соперника. Он поспешил раствориться в темноте, не подозревая о том, что своим пьяным визитом добился именно того, чего хотел. Выведенный из равновесия и порядком напуганный, Ортолева на следующий день отозвал свою кандидатуру.

Для Fratuzzi это была худшая новость, какую только можно было представить, и Стрева ударился в панику. До голосования оставалось несколько дней, и времени на выдвижение другого кандидата уже не было. В случае переизбрания Велла скоро завершит свое расследование дела о сети угонщиков скота. Он должен был уйти, и быстро.

Задание убить полевого гвардейца Стрева дал своему заместителю, Морелло. Зная распорядок дня Веллы, Морелло был уверен в том, что застрелить его не будет проблемой. Велла был завсегдатаем кафе «Стелла д’Италия» в Корлеоне и часто заходил туда вечером выпить вина. По-видимому, уверовав в то, что никто в городе не осмелится прикоснуться к нему, он приходил и уходил один. Возвращаясь к жене, он имел обыкновение срезать путь по закоулкам. Изучив его маршрут, Морелло заключил, что лучше всего устроить засаду в нескольких ярдах от дома жертвы.

Клешня подключил к делу другого члена Fratuzzi – его имя так и не удалось установить – и выбрал для покушения темную ночь сутками или двумя позже. Двое убийц поджидали в том месте, которое, по их наблюдениям, Велла обычно проходил по пути домой. Там было достаточно света, чтобы увидеть жертву, и множество теней, в которых можно было спрятаться.

Велла провел тот вечер, выпивая в «Стелла д’Италия» в компании своего друга – капитана полиции Корлеоне – и других официальных лиц. Ко времени закрытия заведения его голова, как обычно, гудела. Прохожие видели, как капитан на мгновение прислонился к фонарному столбу и отмахнулся от соседа, который предложил ему помочь добраться до дома. Он благополучно топал от переулка к переулку и почти добрался до своей двери, когда наткнулся на двух мужчин, поджидавших его в темноте. Отойдя в сторону, чтобы пропустить Веллу, Морелло и его сообщник вытащили оружие. Оба были вооружены крупнокалиберными револьверами.

Неизвестно, являлось ли это убийство первым для Морелло, но организовано оно было так плохо, что, видимо, таки являлось. Прицелившись с расстояния всего в несколько ярдов, Клешня открыл огонь. Несколько пуль прошли мимо цели. В Веллу попала только одна, пробив легкое. Полевой гвардеец качнулся вперед и упал лицом вниз на булыжники мостовой, делая клокочущие резкие вздохи. Морелло не стал совершать контрольный выстрел. Топот двух бегущих мужчин эхом разнесся по переулку и затих в ночи.

Следующим, что услышали соседи, был женский крик. Жена Веллы выглянула из окна и увидела мужа распростертым в переулке. Она поспешно выбежала наружу, обхватила его руками и, положив его голову себе на колени, принялась звать на помощь. Тут и там в домах по улице хлопали ставни, и жители высовывались из окон посмотреть, что случилось. Кто-то побежал звать полицию. К тому времени, когда прибыла помощь, раненого отнесли в его квартиру, где соседи бережно уложили его на кровать. Велла был в сознании, но умирал. Его кровь просачивалась через рубашку, оставляя пятна на простыне. Всем присутствовавшим в комнате было ясно, что ему осталось недолго. Следующим возле умирающего появился его друг, капитан карабинеров. Понимая, что времени мало, он стал задавать вопросы о том, что произошло. Но добиться от Веллы внятного ответа было невозможно. Капитан начал бредить и на глазах впадал в беспамятство.

– Вы видели, кто в вас стрелял?

– Коровы, коровы… Мафия, – простонал Велла. Он хотел сказать, что это были угонщики скота из банды Стревы. Затем он стал называть имена членов Fratuzzi Корлеоне. Карабинер взялся было записывать, но Велла начал заговариваться, и он перестал. Имен было слишком много, все эти люди не могли быть причастны к покушению. Полицейский попробовал зайти с другой стороны. Он спросил, не случалось ли в последние несколько дней ссор или споров с кем-нибудь.

– Да, – ответил умирающий, – вчера я повздорил с Ортолевой. Он хотел отнять у меня работу, вырвать кусок хлеба изо рта.

Слова тонули в захлебывающихся вздохах. Легкое Веллы стремительно сжималось. Он стал кашлять кровью, но, что еще хуже, в его кровоток начал поступать воздух. Через несколько мгновений первый пузырек кислорода достиг его сердца, и оно остановилось.

Предсмертные слова Джованни Веллы поставили полицию Корлеоне в тупик. Была получена масса свидетельств тому, что свою роль в убийстве полевого гвардейца сыграли Fratuzzi. Помимо обвинений Веллы, допрос людей из толпы, все еще топтавшейся в переулке, выявил свидетеля, который сообщил, что видел Морелло на подходе к дому и заметил, как тот прятал пистолет в куче мусора. Оружие было быстро найдено. Оно оказалось разряженным совсем недавно. Ортолева, которого умирающий гвардеец назвал в числе подозреваемых, был арестован той же ночью. Когда полиция узнала, что Веллу поджидали двое, был задержан еще один кандидат в исполнители убийства.

В том, что произошло затем, прослеживаются четкие намеки на то, что Стрева и боссы Fratuzzi Корлеоне оказали влияние на ход расследования. Морелло был арестован и содержался под стражей до допроса, но его пистолет, являвшийся главной уликой против него, вскоре пропал из полицейского хранилища. По-видимому, он был изъят одним из карабинеров, которому заплатили за это. Тем временем Ортолева предоставил полиции убедительное алиби. По его словам, он оказался в буквальном смысле заточен в своей квартире: продуктовый фургон перегородил узкую улицу так, что он не мог открыть входную дверь. Вскоре после этого, однако, к нескольким друзьям Джованни Веллы, проводившим собственное расследование, подошла проститутка, которая заявила, что видела, как Ортолева спускался вниз по веревке с четвертого этажа аккурат перед происшествием. Как сын мэра в подобных обстоятельствах узнал, где найти Веллу, не объяснялось. Кроме того, осталось неизвестным, были ли слова проститутки искренними, ошибочными или оплаченными кем-либо. Но что было совершенно определенно, так это то, что карабинеров, занимавшихся расследованием смерти Веллы, Ортолева интересовал в гораздо большей степени, чем Морелло. Когда несколько дней спустя Клешню освободили под залог, Ортолева был возвращен под стражу и остался гнить в тюрьме.

Однако подозрения не были сняты с Морелло до конца. Другие корлеонцы в ночь убийства видели и слышали то, чего не следовало. Одной из них была женщина по имени Анна ди Пума, соседка Веллы, которая возвращалась домой по переулку прямо перед стрельбой и видела двух мужчин, притаившихся в тени. В одном из них ди Пума узнала Морелло, которого она «знала очень хорошо», и когда через несколько секунд женщина услышала выстрелы и побежала назад в переулок посмотреть, что случилось, она обнаружила Веллу лежащим именно там, где прятались те люди. Вторым возможным свидетелем был Микеле Дзангара, проживавший в доме по соседству с Бернардо Террановой. Дзангара находился в своей квартире, когда поздно вечером, вскоре после убийства Веллы, он услышал голоса, доносившиеся через тонкую стенку между квартирами. «Пеппе, что ты наделал? – спрашивала кого-то Анджела Терранова. – Они придут арестовать тебя». После секундной паузы раздался приглушенный голос Морелло: «Помолчи, мама. Они пошли не на тот запах».

Дзангара знал о Морелло и Терранове достаточно, чтобы ничего не сказать полиции, но Анна ди Пума была гораздо менее осторожна. Она рассказала нескольким друзьям о том, что видела, добавив, что с удовольствием сделает заявление. Также она готовилась дать показания в суде.

Для того чтобы Морелло узнал о намерениях ди Пумы, не потребовалось много времени. Еще меньше понадобилось Fratuzzi для того, чтобы избавиться от нее. Даже в девятнадцатом веке, даже в таком месте, как Сицилия, где понятие чести должно было значить много, Мафия никогда не колебалась, если нужно было убить женщину. Непреклонность ди Пумы убедила Стреву и Морелло в том, что она должна замолчать, и быстро. Двумя днями позже, когда соседка Веллы разговаривала с приятельницей на крыльце ее дома, кто-то выстрелил ей в спину.

Когда раздражающе честная ди Пума была убрана с пути, Морелло мог почти не бояться властей. Он настолько очевидно выигрывал от ее смерти, что полиция арестовала его снова и допрашивала несколько дней, но расследование ни к чему не привело. Свидетелей убийства не нашлось (если кто-то из соседей все же видел или слышал что-то, позволявшее предположить, кто был убийцей, то у него хватило ума не говорить об этом на людях), а у Морелло оказалось твердое алиби. Он заявил, что во время убийства был в Палермо. Возможно, это было правдой. Поскольку Стрева мог уладить дела за своего подчиненного, Клешне не нужно было делать лично ничего рискованного – такого, например, как убийство женщины. Однако для пущей уверенности в том, что не будет выдвинуто никаких обвинений, Fratuzzi еще раз воспользовались своим влиянием. Два видных адвоката, члены братства, выступили в поддержку алиби Клешни, дав под присягой письменные показания, подтверждавшие, что они видели его в столице. Случилось и еще одно убийство. Пьетро Милоне, один из немногих полицейских в Корлеоне, которые верили в невиновность Ортолевы, встретил свою смерть в одном из темных переулков прежде, чем успел продолжить расследование. Его убийцу тоже не нашли.

После убийств Милоне и ди Пумы Морелло больше не грозила опасность предстать перед правосудием за смерть Веллы. Франческо Ортолеве повезло меньше: после четырех долгих лет предварительного заключения он наконец предстал перед судом в 1893 году. Даже тогда Fratuzzi решили не рисковать. Адвокаты ответчика были подкуплены, и, порекомендовав своему клиенту не втягивать в это дело ни Стреву, ни Морелло, команда защитников неожиданно в полном составе подала в отставку непосредственно перед началом судебного разбирательства. У адвоката на замену, вызванного незамедлительно, было слишком мало времени, чтобы разобраться в многочисленных сложностях дела. Ортолеву признали виновным и приговорили к пожизненному заключению.

Джузеппе Морелло вернулся в свое старое пристанище осенью 1889 года с блестящей репутацией. Его положение во Fratuzzi упрочилось благодаря убийству Веллы, а также тому, как он держался на допросе. Он не предал Стреву или какого-либо другого главаря в городе. Кроме того, у Клешни было что предложить: схемы получения прибыли, большей, чем местная Мафия могла себе представить.

Новая идея Морелло заключалась в сбыте фальшивых денег. Она имела смысл во всех отношениях. Во-первых, это было преступление городского, а не сельского масштаба, а убийство Веллы показало, насколько легче иметь дело с карабинерами Корлеоне, нежели с Полевой гвардией. Во-вторых, задумка представлялась относительно безопасной; подделка денег не считалась тогда в Италии правонарушением федерального уровня. Это означало, что ответственность за пресечение данного вида деятельности ляжет на плечи полиции маленького города, которая была слишком плохо оснащена для борьбы с таким изощренным правонарушением. Важнее всего было то, что преступники имели доступ к стабильному запасу банкнот, произведенных сетью, которую контролировала Мафия и которая начала действовать в Палермо как раз в это время. Фальшивомонетчики из Палермо работали под защитой Франческо Сиино, одного из самых влиятельных мафиози во всей Сицилии, и были, возможно, источником «плохих» денег, которые Морелло привез в Корлеоне. Fratuzzi также принадлежали средства выпуска в обращение поддельных банкнот – в лице мафиозо Бернардино Верро, относившегося к этому без энтузиазма. К весне 1893 года, когда Верро стал членом Мафии, социалистическое кафе[34], которое он держал в городе, было переполнено участниками Fratuzzi, делавшими ставки фальшивыми купюрами. Из-за мафиози за кафе закрепилась такая сомнительная репутация, что Верро счел благоразумным держаться подальше.

О том, как функционировала сеть контрафакта Морелло, кто был в нее вовлечен и сколько денег делали мафиози в Корлеоне, мало что известно. Даже обстоятельства провала сети остаются тайной. Известно, что в начале 1890-х годов семья Сиино испытывала растущее давление со стороны других cosche Мафии на побережье. Их распри в итоге переросли в кровавую вражду между Сиино и несколькими ветвями семьи Джаммона, возглавлявшей противоборствующую группировку в сицилийской столице, и, возможно, в предательство семьей Джаммона союзников Сиино в Корлеоне. Что бы тогда ни случилось, не вызывает сомнения тот факт, что действия Морелло в сицилийской глубинке были раскрыты где-то в 1892 году. Полиция Корлеоне начала расследование, и несколько подозреваемых были задержаны. В итоге в сентябре того же года наконец был выписан ордер на арест Клешни.

Морелло не стал ждать, пока дело дойдет до суда: он сбежал, что, впрочем, не помешало итальянскому правительству летом 1894 года судить его заочно. Сицилийские власти отнеслись к делу настолько серьезно, что судебное разбирательство было перенесено в суд присяжных в Мессине, на восточной оконечности острова, в той части Сицилии, где предписания Мафии не действовали и вероятность того, что на участников дела будет оказано давление, была низкой. Эта стратегия возымела успех, подсудимый был признан виновным и получил суровый приговор: шесть лет и сорок пять дней одиночного заключения.

Однако это уже не имело значения. К тому времени, когда был оглашен вердикт, Морелло и его семья больше года находились в Соединенных Штатах.

3. Маленькая Италия

Был весенний день – впрочем, весенним он только назывался. Темные тучи, готовые разрешиться дождем, налетели с севера и низко повисли над гаванью Нью-Йорка. Порывы ветра, полные вязкой влаги Северной Атлантики, срывались в штопор у Лонг-Айленда и устремлялись по-над грязными водами, взбивая пену и вздымая барашки на пути к прибрежной полосе Джерси. Небо было серым. Город тоже был серым, с его беспорядочным нагромождением однообразных фабрик и неприглядных доходных домов. Море, зеленовато-коричневое в устье Гудзона, закручивало в водовороты заводскую грязь, расползавшуюся по низким берегам, пока само тоже не становилось серым. Было холодно: это был холод Восточного побережья, который заставлял покрываться гусиной кожей и которого иммигранты, столпившиеся у поручней на палубе парохода «Альзация», никогда не чувствовали в Италии.

«Альзация» легла в дрейф в неспокойном море к югу от острова Эллис[35]. Пароход вышел из Неаполя тридцать дней назад и только что с немалыми трудностями пересек Атлантический океан, в результате чего бо́льшая часть его пассажиров молилась о том, чтобы ступить наконец на твердую землю[36]. Это произошло в среду, 8 марта 1893 года. В тот день пассажиры первого класса в количестве 150 человек высадились на берег на пристани Манхэттена. Предполагалось, что они были выше анализов и досмотров, которых ждали одиннадцать сотен прочих бедных итальянцев, все еще беспокойно толкавшихся в трюме. Четырнадцатью месяцами ранее правительство Соединенных Штатов открыло на острове огромный иммиграционный центр, в котором служили сотни инспекторов и работников здравоохранения, с пропускной способностью двенадцать тысяч мужчин, женщин и детей в час[37]. Здесь иммигрантам задавали вопросы о перспективах трудоустройства – одним из требований к мужчинам было рабочее место, ожидавшее их в США, – и удостоверялись, что у них достаточно средств для проживания. Кроме того, новоприбывшие проходили проверку на ряд заболеваний. Инспектора носили с собой бруски мела, которыми делали пометки на верхней одежде прибывших: L означало хромоту, G – зоб, H – сердечную недостаточность[38]. Осмотр для выявления трахомы, инфекционного заболевания глаз, был особенно неприятным: пациенту выворачивали веко наизнанку крючком для застегивания пуговиц[39]. Тот, на ком была нанесена меловая пометка, подвергался дальнейшему допросу. Большинство из тех, кого сочли непригодными, отправлялись обратно в страну, из которой прибыли. Избежать этой участи удавалось лишь тем немногим, кто проявил смекалку и незаметно стер следы мела с одежды.

В книгах учета, которые велись на острове Эллис, сохранилась запись о прибытии семейства Терранова на пароходе «Альзация». Эта запись содержит некоторые беспристрастные подробности того, как все происходило. Например, Джузеппе Морелло там не было – он ускользнул в Соединенные Штаты примерно за полгода до описываемых событий, в начале осени 1892 года. На борту находились Бернардо Терранова с супругой Анджелой и все их дети: Лючия, старшая, которой только исполнилось шестнадцать; ее сестра Сальватриче, двенадцати лет; и три сводных брата Морелло – Винченцо, семи лет, Чиро, пяти лет, и Никола (в семье его звали Коко), трех лет от роду. С ними была также жена Морелло, Мария Марвелези, на которой он женился вскоре после убийства Веллы. Марвелези, ровесница Клешни, была родом из Корлеоне. Она привезла с собой ребенка, двухмесячного младенца, нареченного при крещении Калоджеро, в честь отца Морелло.

В то время эмигрировать целыми семьями было не совсем обычным делом. На каждые десять итальянских иммигрантов приходилось восемь мужчин, и более половины из них в конце концов возвращались в Италию. Если не считать этого обстоятельства, записи с острова Эллис не дают оснований предполагать, что Терранова отличались от других переселенцев. Бернардо сообщил, что ему сорок три года, и сказал, что по профессии он «разнорабочий», что было тогда распространено; итальянцы в большинстве своем не имели специальности, и несколько сотен его попутчиков указали такой же низкоквалифицированный род занятий. Из всей компании только он умел читать и писать, и это тоже было обычным явлением. Единственный ключ к известности Террановы в Корлеоне и к его принадлежности к Fratuzzi можно найти в записях, которые сотрудники въездной службы сделали о багаже судна. В то время, когда средний иммигрант въезжал в страну с шестью долларами в кармане и одним чемоданом, у семейства Терранова набралось восемнадцать единиц багажа. Ни одна другая семья на корабле не прибыла в Соединенные Штаты с таким количеством личной собственности.

Добраться от острова Эллис до Нью-Йорка на пароме удалось довольно быстро, но для изумленных итальянцев с «Альзации» это было подобно вхождению в другой мир. Перед ними простирался невообразимый мегаполис, в сотни раз больше Корлеоне, наполненный современными инновациями и удобствами, о которых в сицилийской глубинке и мечтать не приходилось. Здания освещались при помощи газа или электричества и отапливались – по крайней мере, в центре города – паром; водопровод был уже привычным удобством, а не немыслимой роскошью. На смену омнибусам на конной тяге все увереннее приходили электрические трамваи и надземная железная дорога; проектировались первые линии подземки. Телеграф и телефоны имелись повсеместно, и даже в салунах стояли телеграфные аппараты для передачи итогов бейсбольных матчей. В городе была тысяча театров и мюзик-холлов и более десяти тысяч баров. Самым высоким городским зданием была церковь: ее шпиль вознесся над улицей на ошеломительные 290 футов[40]. И везде были люди: более двух миллионов в 1893 году, треть из которых родились за границей, что делало Нью-Йорк самым бурно развивающимся, но и самым космополитичным городом в стране.

Крупнейшими общинами иммигрантов по-прежнему были немецкая и ирландская. Вместе они составляли больше половины населения города – это в то время, когда на Манхэттене проживало менее трех тысяч китайцев, тысяча испанцев и три сотни греков. Они по-прежнему жили в основном в своих общинах: ирландцы – на Пяти углах и в Адской кухне[41], немцы – в Вильямсбурге и Маленькой Германии, к востоку от Бауэри. К 1890 году эмиграция из Северной Европы замедлилась. На протяжении следующих двух десятилетий наибольшее количество новых граждан прибывало из Восточной Европы – в основном евреи, бегущие от погромов в Российской империи, – и Италии. Численность итальянцев в Нью-Йорке, составлявшая менее одной тысячи в 1850 году и тринадцати тысяч в 1880-м, к концу века выросла почти до 150 тысяч. К 1910 году она удвоилась, достигнув 340 тысяч. В общей сложности из Италии с 1860 по 1914 год отправились искать работу за море пять миллионов человек – одна треть всего ее населения.

Первые итальянские поселенцы прибыли в Нью-Йорк из промышленных городов севера. Это были квалифицированные рабочие и профессионалы среднего класса, и им был оказан радушный прием. Ситуация изменилась в 1880-х годах, когда город стали наводнять гораздо более бедные, необразованные крестьяне из южных провинций. Эти неаполитанцы и сицилийцы бежали от суровых условий жизни на родине: высоких налогов, экономики, находившейся в вечной депрессии, обязательной воинской повинности и беспрецедентной череды стихийных бедствий – засух, наводнений, землетрясений, оползней, извержений вулканов, – которые следовали друг за другом столь неумолимо, что их стали считать знамениями свыше.

Не имевшие квалификации, не обученные грамоте, говорившие по большей части на непостижимом диалекте, мужчины юга были объектами презрительного отношения даже в Италии. Их положение в обществе точно обрисовывали популярные в то время стишки:

Во главе всего стоит бог, владыка небес.

За ним следует князь Торлониа[42], владыка земли.

Затем следует вооруженная стража князя Торлониа.

Затем следуют собаки вооруженной стражи

князя Торлониа.

Затем совсем ничего. Затем совсем ничего.

Затем совсем ничего.

Затем следуют крестьяне. На этом все.

На Манхэттене им по-прежнему не были рады. Несмотря на то что итальянцы из южных провинций были полезны, поскольку выполняли грязную работу, которую иммигранты предыдущей волны считали недостойной для себя, многие жители Нью-Йорка относились к ним враждебно. Их смуглая кожа, плохое знание английского языка и приверженность чужеродной пище делали их какими-то неприятными. Они были, как повсеместно считалось, более легкомысленными, чем представители Северной Европы, и склонными к поножовщине и вендетте. Хуже того, только малая их часть приняла американские устои с рвением, приличествующим иммигрантам. Очень немногие итальянки выходили замуж за мужчин других национальностей. Заявления на получение гражданства США подали менее половины всех въехавших в страну. Для большинства сицилийцев и неаполитанцев Соединенные Штаты были таким местом, где нужно было много работать, мало тратить и что есть сил экономить. Многие планировали вернуться с накоплениями на родину. Такое поведение воспринималось основной массой американцев как неблагодарное и оскорбительное.

В то время, когда семья Терранова появилась на Манхэттене, общественное мнение еще более ожесточилось. Большое количество анархистов и социалистов, хлынувших в страну и пропагандировавших революцию, вызывало беспокойство[43] – равно как и количество преступников. Девятнадцать итальянцев из каждых двадцати, проходивших через остров Эллис, имели при себе оружие – ножи или револьверы, и ничто в американском законодательстве не могло воспрепятствовать им ввозить в город этот арсенал. Сообщалось, что сицилийская полиция выдает паспорта известным убийцам, чтобы выдворить их из страны: это оказалось поклепом, но причины относиться к подобным проблемам со всей серьезностью все же были. Через остров Эллис каждый день проходило настолько много итальянцев, что надлежащим образом проверить заявление каждого из них не представлялось возможным. Впрочем, когда проверке подвергли 1400 пассажиров парохода «Белгравия», обнаружилось, что каждый шестой из них предоставил ложную информацию. «Статистика показывает, – трубила Herald в одной из наводящих панику статей, – что отбросы из Южной Европы сваливают на пороге страны хищными, бессовестными, беззаконными ордами».

Однако для членов семьи Морелло – Терранова Нью-Йорк был желанным пристанищем. Там они оказывались в безопасности от итальянских властей. В то время Сицилия и Соединенные Штаты практически не сотрудничали. Разумеется, полиция Палермо и Корлеоне не предприняла никаких усилий для выяснения, не укрылся ли кто-либо из разыскиваемых преступников в Соединенных Штатах. Нью-йоркская же полиция озабочивалась тем, не имел ли преступник судимостей в Италии, только тогда, когда итальянец приобретал настолько дурную славу, что правительство вознамеривалось выслать его из страны. Любой иммигрант, который провел в Соединенных Штатах три года или более, получал иммунитет к депортации. Все, что нужно было сделать Джузеппе Морелло и его отчиму, – не влипать в неприятности в течение этого периода. Тогда они смогли бы оставить свои трудности в Сицилии позади.

Куда направились Терранова и его семья, когда они высадились на берег после острова Эллис, остается неизвестным; мы также не знаем точно, когда они воссоединились с Морелло. Скорее всего, клан поселился на съемной квартире в главном итальянском районе Манхэттена. Не говоря по-английски и стосковавшись, подобно большинству иммигрантов, по привычным в их стране товарам первой необходимости, они просто обязаны были взять курс на Маленькую Италию.

Итальянский район Нью-Йорка, центром которого была Малберри-стрит, в 1893 году только начал формироваться. Еще в 1890 году он был ирландским районом. Малберри-бенд, изгиб дороги в нескольких кварталах к северу от Сити-холла, являл собой самые осыпаемые бранью трущобы в городе: кишащие болезнями, покрытые слоем мусора, утыканные массой прибежищ с названиями вроде «Ночлег бандита» или «Переулок Бутылки» для отчаявшихся и нищих. «Нет ни фута на земле Бенда, который не оказался бы свидетелем какого-либо акта насилия», – писал борец с социальным неравенством Джейкоб Риис, чьи посещения замызганных ночлежных домов и питейных заведений Малберри-стрит после рабочего дня создали один из самых запоминающихся образов старого Нью-Йорка. Среди ужасов, которые описывал Риис, были дома, настолько облепленные грязью, что не загорелись бы при пожаре, и «забегаловки с выдохшимся пивом» в подвалах без окон, с земляным полом, где отчаянно ищущие забвения посетители поглощали дешевое виски и опивки со дна пивных бочонков, выброшенных из салунов.

Во многом благодаря выразительным образам Рииса худшие проявления Малберри-стрит были устранены в 1890 году, предоставив район следующей большой волне иммигрантов из Южной Европы. Тремя годами позже бурлящие улицы в окрестностях Бенда заполонили десятки тысяч мужчин, женщин и детей – такой численностью населения не могли похвастать многие города Италии.

Условия проживания в доходных домах Маленькой Италии были мрачными, хотя определенно не хуже, чем на родине. Многие из этих пришедших в упадок домов были сооружены до того, как новые законы о зонировании[44] повысили стандарты домовладения в Нью-Йорке. Постройки обычно занимали собой всю площадь земельных участков, на которых из-за этого было мало света и не оставалось места для отдыха. В отсутствие садов и общественных парков дети играли на крышах или на улицах. Зимой почти в каждом здании было холодно и сыро. Стены настолько насыщались влагой, что из них шел пар, когда разводили огонь. Летом квартиры раскалялись настолько, что даже сицилийцы, привыкшие в родных краях к адской жаре, предпочитали спать на крышах или на пожарных лестницах.

Тайны личной жизни в районе не существовало. Спальни служили гостиными, а кухни – спальнями. Туалетом, расположенным в коридоре, пользовались пятьдесят или шестьдесят человек. Помещения для мытья отсутствовали; для того чтобы помыться, требовалось идти в общественную баню. Не имелось и центрального отопления; единственным источником тепла в некоторых квартирах была кухонная плита. Счастливые обладатели каминов складывали уголь в кучи на полу, в углах, под кроватями, что делало невозможным содержание жилища в чистоте. По каждому дому курсировали полчища тараканов и клопов. Повсеместно сновали крысы. «Больше всего мне запомнились запахи старого квартала», – рассказывал один старый мафиозо из Корлеоне о Маленькой Италии времен своей юности.

Вы не поверите, сколько народу жило вместе в тех старых домах. На Элизабет-стрит, где жили мы, стояло шесть или семь домов. В этих зданиях, высотой, наверное, пять или шесть этажей, проживали пятнадцать или шестнадцать сотен человек. И все пускали постояльцев. Куча парней, которые приехали из Сицилии, были не женаты или оставили свои семьи в Италии. Они появлялись там только ночью, потому что весь день работали, и помимо них там ночевали, должно быть, еще семьсот или восемьсот человек. У нас-то было хорошо, потому что нас было только трое или четверо в трех комнатах, но в других квартирах жили и по семь, и по восемь взрослых, да еще и с десяток детей на такой же площади.

Некоторые запахи были приятными. Помню, например, как рано утром, скажем, в пять часов, можно было почуять запах поджаривавшихся яиц и перца, когда женщины готовили завтраки для своих сыновей и мужей. Но больше всего мне запомнились запахи человеческих тел и кухонных отбросов. Такого понятия, как вывоз мусора, в те дни не существовало, и все просто выбрасывали его на улицу или выставляли в коридор. Боже, какая стояла вонь!

Бедность была повседневной реальностью для большинства семей на Элизабет-стрит, совсем как до́ма в Италии. Более высокие доходы в Нью-Йорке, где даже неквалифицированный рабочий мог получать полтора доллара в день – сумму, в тридцать раз превышавшую пятицентовый заработок на Сицилии, – нивелировались более высокой стоимостью жизни; многие семьи с готовностью терпели лишения только для того, чтобы отправлять побольше денег своим близким на родину. Основными продуктами питания были макароны и овощи: их покупали у бесчисленных лоточников, запруживавших улицы Маленькой Италии. Мясо для большинства оставалось роскошью. Повозки с товарами ползли по пульсирующим улицам, а за ними следовали процессии маленьких детей, которые подбирали все, что с них падало, – или могло упасть при небольшом старании. Лишь у немногих имелось больше одежды, чем та, которую они носили на себе, – плюс, возможно, что-нибудь «на выход». Даже простыни и одеяла были редкостью. Джо Валаки, итальянец, родившийся в Нью-Йорке через несколько месяцев после прибытия с Сицилии семейства Терранова, вспоминал: «В качестве простыней моя мать использовала сшитые вместе мешки из-под цемента. Можете себе представить, насколько грубыми они были».

Найти жилье в переполненных доходных домах Маленькой Италии было достаточно трудно. Работа, хорошая работа с достойными условиями труда и какими-никакими перспективами, оказалась чуть ли не иллюзией. Многие иммигранты – сотни и сотни тысяч – решались пересечь Атлантику, соблазнившись рассказами о несметных богатствах Соединенных Штатов, и они прибывали в Нью-Йорк полными надежд на то, что тоже легко скопят огромное состояние. В жизни же вышло совсем по-другому. Неквалифицированные итальянские рабочие могли рассчитывать только на грязную, черную работу, которой брезговали американцы. Одним из источников случайного заработка для мужчин был сбор утиля – просеивание куч зловонного мусора в поисках бутылок, костей и тряпок, которые можно было сдать за гроши. Иные были заняты на ремонте канализации или строительных работах в подземке либо же управлялись с городскими мусорными баржами[45]. Женщины трудились до седьмого пота в скудно освещенных помещениях, портя свое зрение неотрывным наблюдением за быстро движущейся иглой швейной машинки по девять часов в день кряду, или щипали перья для матрасов и подушек, зарабатывая болезни легких.

Временная работа такого типа была монотонной и низкооплачиваемой. Кроме того, она была до крайности ненадежной. Мужчин нанимали по договору, редко когда больше чем на неделю или две. Женщины работали на сдельной основе – склеивали конверты, из расчета три цента за тысячу штук, – и жили под постоянной угрозой того, что любое снижение производительности труда закончится увольнением. Непрерывный поток иммигрантов через остров Эллис означал, что конкуренция будет сопровождать даже самую низкооплачиваемую работу, и для многих итальянцев поколения Бернардо Террановы выходом было идти на работу к padrone, своего рода бригадиру, который немного говорил по-английски и поставлял по контракту дешевую рабочую силу различным предприятиям. Те, кому улыбалась удача, – люди с достатком, квалификацией или связями – получали помощь от друзей и родственников, успевших до этого поселиться в Соединенных Штатах. Почти наверняка именно так и поступили Терранова и Морелло. В 1893 году в Нью-Йорке уже существовали небольшие колонии корлеонцев, одна в Маленькой Италии и еще одна – в восточном Гарлеме, где в районе 107-й Ист-стрит формировался второй итальянский квартал. У Террановы был некоторый опыт в лепном деле, и, вероятнее всего, он и его пасынок получили временную работу по этой части.

Как ни старались мужчины в семье, вскоре стало очевидным, что этого недостаточно. Американская экономика, проседавшая с 1890 года, скатывалась в полномасштабную депрессию. Найти работу, даже временную, удавалось все реже; к лету в Нью-Йорке с ней стало совсем туго. Это был худший экономический кризис, с которым когда-либо сталкивались Соединенные Штаты. Великая экономическая паника 1893 года набирала обороты.

Паника 1893 года по своим последствиям напоминает Великую депрессию 1930-х. Золото обесценивалось, акции и паи резко упали в цене, тысячи фирм обанкротились, по крайней мере пятьсот банков потерпели крах: крайне неподходящее время, чтобы быть бедным иммигрантом в перепуганном Нью-Йорке. К декабрю без работы осталась как минимум четверть трудоспособного населения.

Морелло и Терранова провели тот ужасный год на Манхэттене. Как они выживали, неизвестно, но их положение было шатким. Даже с учетом того, что они получали помощь от других корлеонцев, у Террановы и Морелло были в общей сложности две жены и семеро детей, о которых требовалось заботиться; никто в семье не говорил по-английски; только один отпрыск достиг того возраста, в каком разрешалось работать, – Лючия, старшая из дочерей Террановы, которой в том году исполнилось семнадцать. Их сбережений и даже дохода от продажи личной собственности хватило бы ненадолго. Когда стало ясно, что экономика не скоро придет в себя, единственным реалистичным решением оставалось искать работу за пределами Нью-Йорка.

Чиро Терранова, второй по старшинству из сыновей Бернардо, был единственным в семье, кто когда-либо рассказывал о тех временах. В 1893 году ему исполнилось пять лет, и он уже был способен ухватить смысл проблем, с которыми столкнулись его родители. Он вспоминал, что вскоре после их прибытия в Штаты его сводный брат Джузеппе уехал из Нью-Йорка в поисках работы. Морелло отправился на юг, в Луизиану, по проторенному в те годы маршруту итальянских мигрантов. Большой дефицит рабочей силы на Глубоком Юге[46], где хлопковые поля и сахарные плантации так и не оправились после освобождения рабов четверть века назад, породил в землевладельцах страстное желание нанимать иммигрантов. Работники из Сицилии ценились особенно высоко: они трудились не покладая рук, были приучены гнуть спину изо дня в день и нередко были опытными фермерами – управляющие на плантациях не переставали удивляться тому разнообразию и количеству пищи, которые итальянцы как по волшебству добывали на тех небольших огородах около дома, что им было разрешено возделывать. Джентльмены с Юга обнаружили, что итальянцы охотно брались даже за самую грязную работу и – в отличие от китайских рабочих, с готовностью принимавших предложения сменить занятие на более выгодное, – как правило, выполняли условия контрактов.

По словам Чиро Террановы, вначале Морелло работал уличным торговцем фруктами, «продавая лимоны с мешком за плечами». За два месяца он накопил достаточно средств, чтобы обеспечить переезд семьи, и когда они прибыли, он и его отчим устроились работать на плантацию. Это происходило, по всей видимости, в начале 1894 года, когда сажали сахарный тростник и на полях было много работы. Позже, весной, рабочие требовались для прополки и прочистки дренажных каналов. В августе и сентябре растущий тростник прореживали, а осенью собирали урожай.

Октябрь знаменовал собой начало zuccarata – сезона сбора и обработки урожая – в «сахарных» округах Луизианы. Группы сицилийских рабочих рассредоточились по полям, вооруженные мачете, которыми рубили гигантские стебли, затем тащили их в повозки, ожидавшие неподалеку, и доставляли на мельницы, где их промывали, разрезали на куски, измельчали и осветляли. Кристаллы сахара, смешанные с патокой, после мельницы поступали на огромные центрифуги, где их разделяли; потом сахар грузили в фургоны и отправляли на сахарорафинадный завод.

Это был тяжелый, изнурительный физический труд, представлявший собой испытание для любого здорового человека, не говоря уже о таком калеке, как Морелло. Работа начиналась с восходом солнца и продолжалась до заката, а иногда значительно позже. За это время хороший работник мог собрать три или четыре тонны тростника, но в целях увеличения выработки плантаторы нанимали целые семьи и давали работу не только женщинам, но и детям, начиная с пяти лет. Не исключено, что все дети Террановы вместе рубили и складывали тростник в штабеля до самого окончания сезона сбора урожая, то есть до января 1895 года.

Работа оплачивалась неплохо по меркам того времени. Мужчины могли рассчитывать на получение 65 центов вне сезона уборки и до 1,5 доллара за 18-часовой рабочий день во время zuccarata. Женщины и дети получали меньше, предположительно один доллар и десять центов соответственно. Однако непритязательное жилье предоставлялось бесплатно – и если работники ограничивали себя во всем и питались только хлебом и овощами, которые сами же выращивали, то бережливая семья могла сэкономить до 2,5 долларов в день на протяжении всего сезона. Мужчинам и женщинам, привыкшим к сицилийским зарплатам, это казалось целым состоянием: оно выигрышно смотрелось даже на фоне тех двухсот долларов, которые зарабатывались неквалифицированными рабочими в Нью-Йорке за год и из которых еще нужно было вычесть стоимость аренды и питания.

Луизиана привлекала иммигрантов не только этим. Температура в зимние месяцы приближалась к привычной сицилийцам и была намного более комфортной, чем в холодном Нью-Йорке. На протяжении всего сезона сбора урожая итальянская община благоденствовала на сахарных полях. В 1893 году в Луизиану приехали более двух тысяч сицилийцев: одни прямо с родины, на судах, которые курсировали между Палермо и Новым Орлеаном, доставляя рабочих непосредственно на рабочие места, другие – из отдаленных районов Соединенных Штатов.

Уместно задаться вопросом, воспользовались ли ситуацией Морелло и Терранова, чтобы вымогать деньги и терроризировать своих земляков так, как это делала Мафия в Корлеоне, и проложили ли они себе путь в Новый Орлеан, где тогда существовало быстро растущее сообщество сицилийских преступников. Известно, что через десять лет (или немногим позже) Морелло будет часто посещать Кресент-сити, где жил его кузен и где у него были многочисленные знакомства. Однако нет свидетельств тому, что кто-либо из членов семьи принимал участие в этих поездках, когда они работали в «сахарных» округах. Когда же Морелло и Терранова после года работы покинули Луизиану, они направились вовсе не в Новый Орлеан или Нью-Йорк, а в сельскохозяйственную общину в Техасе, где Мафия не имела власти.

Чиро вспоминал, что семейство поехало в фермерское сообщество Брайан в округе Бразос, к югу от Далласа, прельстившись предложением проживать в отдельном доме, получить в аренду упряжку лошадей, пользоваться услугами доктора и иметь гарантированную работу на хлопковых полях Техаса. Почти наверняка они обосновались на восточном берегу реки Бразос, в том месте, где их предшественники из Корлеоне построили целый поселок из лачуг еще в 1870-х годах. На другом берегу, прямо напротив них, находилась другая простенькая итальянская деревенька, населенная выходцами из сицилийского городка Поджореале. Две общины говорили на разных диалектах, конкурировали и смотрели друг на друга с недоверием.

Морелло и семья Терранова два года занимались сельскохозяйственными работами за пределами Брайана. По воспоминаниям Чиро, его отец и сводный брат работали издольщиками, арендуя земельный участок, доступный в те времена по ставке пять долларов за акр, – на котором они выращивали и собирали собственный хлопок. Семья могла свободно продавать свой урожай, отдавая часть выручки землевладельцу. По словам Чиро, условия были лучше, чем в «сахарных» округах, вот только его отцу и Морелло приходилось работать целый день.

Жизнь в Бразосе отличалась поистине сицилийской простотой. Мужчины трудились в поле. Итальянские женщины, включая Анджелу Терранову и Марию Марвелези, готовили для своих семей еду, раскатывая макароны вручную и выставляя их сушиться на солнце, выпекая хлеб в печках на улице и отправляя детей на поля c обедами для мужей. Они шили для своих семей рубашки, штаны и платья, делали собственное мыло из щелочи и жира и стирали одежду вручную в железных котелках, которые нагревали над костром. Их дети пропалывали посевы, кололи дрова и выполняли различные поручения.

Заработать на жизнь на техасской земле было трудно даже для итальянцев с их опытом земледелия. Летом земля иссушалась, и почва становилась неплодородной. В засушливый сезон нужно было поливать посевы вручную, для чего воду носили ведрами из реки. Когда же наступало время дождей, мужчины и мулы могли передвигаться по полю только с привязанными к ногам широкими деревянными дощечками. В районе, где был расположен Брайан, почти не продавались пестициды. Вместо них итальянские фермеры выращивали чеснок, подсолнухи и календулу, чтобы отпугнуть насекомых, устраивали скворечники и поилки, чтобы привлечь птиц, а также вкапывали камни в тенистых углах, чтобы создать комфортные условия для жаб. «Земледелие было в те годы не так уж и прибыльно, – вспоминал спустя десятки лет внук одного из первых сицилийских поселенцев. – Они только-только зарабатывали на еду, угол для ночлега и немного одежды».

Столь суровые реалии вряд ли пришлись по душе такому человеку, как Джузеппе Морелло. Земледелие в округе Бразос представляло собой изматывающую работу, предназначенную для простых сицилийцев. Для преступников, мафиози, которые выросли, привыкнув к гораздо более легкой жизни, она должна была показаться вдвойне обескураживающей. К началу второго года работы семейства Терранова на полях стало ясно, что на хлопке не сделать быстрого состояния: сухая почва бассейна реки Бразос требовала значительного улучшения, чтобы давать достойный урожай. Морелло не желал тратить на это силы. В любом случае, у фермеров-арендаторов не было стимула вкладывать титанические усилия в чужую землю.

Решение возвратиться на север было принято осенью 1896 года. Пребывание семьи на юге было к тому времени омрачено трагедией: вскоре после отъезда Терранова из Нью-Йорка умер годовалый младенец Морелло, Калоджеро. Второму мальчику, родившемуся, возможно, в сахарных полях Луизианы, дали то же имя. К окончанию второго года фермерской жизни и сам Морелло, и остальные члены семьи были больны малярией, заболеванием, распространенным на берегах реки Бразос – в местности, в прежние времена не впечатлившей волны немецких и чешских поселенцев из-за своей подверженности частым наводнениям. Болезнь облегчила принятие решения оставить долевое земледелие. Способствовали ему и новости, которые просачивались из Нью-Йорка, постепенно приходившего в себя после паники 1893 года. К первым месяцам 1897-го, через два года после того, как семейство приехало в Техас, и через три после того, как покинуло Манхэттен, Морелло и Терранова вернулись на бурные улицы Маленькой Италии. На этот раз они пришли, чтобы остаться.

Итальянские кварталы Нью-Йорка претерпели значительные изменения за то краткое время, которое Морелло и его семейство провели за их пределами. С 1890 по 1900 год число итальянцев в городе утроилось, и Маленькая Италия, центром которой были Элизабет-стрит и Малберри-стрит, разрослась настолько, что теперь протянулась более чем на полмили вдоль Бауэри. Родственные колонии в Гринвич-Вилледж и восточном Гарлеме тоже увеличились в размерах в несколько раз, и перенаселенность сделалась еще большей проблемой. В некоторых районах проживало такое количество человек, что плотность населения была выше, чем в Бомбее. С другой стороны, экономика итальянского квартала вновь стала процветать. Потребность в привычных продуктах питания способствовала росту импорта лимонов, оливкового масла и вина. Артишоки, ингредиент минестроне[47], доставлялись в город по железной дороге из са́мой Калифорнии. Здесь работали итальянские бакалейщики, сапожники, чистильщики сапог и банкиры; здесь читали итальянские газеты и носили итальянскую одежду. В 1897 году, согласно одной из оценок, жители Маленькой Италии зарабатывали столько денег, что друзьям и родственникам на родине отправлялось или перечислялось 30 миллионов долларов в год. Подразумевалось, что на улицах Нью-Йорка зарабатывались и тратились еще бо́льшие суммы.

С деньгами пришли и перспективы лучшей жизни. Честный труженик мог рассчитывать на постоянное место работы, мелкий предприниматель – на собственную тележку для торговли или стойку для чистки обуви. Но для преступников из итальянских районов рост благосостояния многих иммигрантов означал рост возможностей для охоты на своих собратьев. В течение 1890-х годов происшествия, характерные для Маленькой Италии в прежние годы, – грабежи, мелкое воровство и поножовщина – начали уступать место новым, более изощренным формам преступности. Первые рэкеты защиты[48] стали процветать на улицах итальянского квартала в последние годы десятилетия. За ними последовали настойчивые попытки преследования самых богатых иммигрантов района: вымогательство, подкрепленное угрозами насилия, а также похищение детей с требованием выкупа. Уже в 1899 году итальянцев Бруклина охватила «мания похищений».

Конечно, преступность в Маленькой Италии была не менее распространена, чем где-либо на Манхэттене. Джозеф Петрозино, который знал об иммигрантском сообществе не больше и не меньше, чем другие, утверждал, что лишь малая часть (3 или 4 процента, по его мнению) и в самом деле были преступниками. Но к 1900 году в Нью-Йорке проживало 200 тысяч итальянцев, и даже малый процент от этого числа составлял довольно большую группу людей – далеко за 5 тысяч, если оценка детектива была верна. Вдобавок невысока была вероятность того, что итальянских мошенников урезонит перспектива наказания.

«В то время, – признавал Джованни Бранки, генеральный консул Италии в Нью-Йорке…

…целые части города, целые улицы были заселены исключительно итальянцами, с их магазинами, кафе и т. д. Эти места оставались практически без надзора со стороны полиции, за исключением обычного ирландского полисмена на углу улицы, которому было наплевать на то, чем итальянцы занимались между собой, пока не мешали другим людям. В то время только два или три полицейских говорили или понимали по-итальянски… так что в девяти случаях из десяти любой итальянец, совершивший преступление, был почти уверен, что ему удастся избежать наказания, если его не арестуют в течение нескольких дней».

Согласно различным данным, в полицию сообщали только об одном из 250 преступлений, совершенных в итальянском квартале. Из них аресты проводились только в связи с одним делом из пяти; из всех дел, которые таки дошли до суда, только одно из трехсот завершалось обвинительным приговором. Не стоит удивляться тому, что многим иммигрантам приходилось добиваться справедливости своими силами. Неудивительно также, что Морелло и ему подобным перспективы успешной криминальной карьеры в Соединенных Штатах начали казаться такими же радужными, какими они были на Сицилии.

Итальянским мошенникам потребовалось немного времени, чтобы продемонстрировать, насколько прибыльной может быть организованная преступность в некоторых американских городах. Шайки вымогателей, которые были распространены на Сицилии и еще в 1850-х годах выросли в итальянском квартале Нового Орлеана, появились в Нью-Йорке в самом конце девятнадцатого века, а в Чикаго – месте обитания еще одной крупной и активно растущей итальянской общины – после 1901 года. Методы, взятые на вооружение участниками этих формирований, были весьма схожими. Жертвы (как правило, владельцы магазинов, банкиры или другие состоятельные иммигранты) получали письмо с требованием значительной суммы. В письме содержались указания принести конверт с деньгами в некое уединенное место встречи или передать деньги лицу, которое наведается к ним по месту работы. Их предупреждали, что отказ подчиниться требованиям приведет к разрушению их недвижимого имущества, а возможно, и к гибели их самих.

Письма, всегда анонимные, были составлены на до странности любезном языке Старого Света, но содержали неприкрытую угрозу. «Горячо прошу Вас, – такими словами заключалось одно из посланий, – положить их [банкноты] под дверь в течение четырех дней. Если Вы этого не сделаете, клянусь, до конца этой недели от Вашей семьи не останется даже праха». Другое, более грубое, письмо гласило:

У вас есть деньги. Мне нужна 1000 долларов! Вы кладете 100-долларовые купюры в конверт, а его кладете под доску на северо-восточном углу 69-й улицы в одиннадцать часов вечера. Если положите туда деньги, будете жить. Если нет, умрете. Если сообщите в полицию, я убью вас, когда выйду. Они могут спасти ваши деньги, но они не спасут вашу жизнь.

Зловещие послания – которые неожиданно получали жертвы, прекрасно осведомленные о бессилии полиции, – обычно производили желаемый эффект. Большинство объектов вымогательства были напуганы, и сотни неизвестных расставались с суммами, которые едва могли себе позволить. Конечно, требованиям подчинялись не все, но тем немногим храбрецам и упрямцам, кто игнорировал письма, банды наносили визит. Хотя бывало и так, что жертва, спокойно отнесшаяся к угрозам, оставалась невредимой или договаривалась о выплате меньшей суммы, тем не менее каждый в Маленькой Италии был наслышан о взорванных динамитом магазинах, о похищенных, а иногда и убитых детях и о богачах, застреленных или зарезанных за отказ передать деньги.

Излюбленным средством вымогателей являлись бомбы. Он были анонимны, просты в сборке и производили ужасающее действие – и если учесть, сколько итальянцев было занято в строительной отрасли, украсть динамит не составляло труда. Бомбы можно было использовать и за пределами улиц Маленькой Италии; мировой судья в Нью-Джерси, вынесший обвинительный приговор нескольким членам одной банды, был, по сообщениям газет, буквально «разорван в клочья» бомбой в посылке, доставленной в его кабинет. Даже в громких делах такого рода, однако, аресты производились далеко не всегда; кроме того, было известно, что ряд знаменитых влиятельных итальянцев поддались давлению вымогателей. Наиболее известной из таких жертв оказался оперный певец Энрико Карузо, который удовлетворил требование в 2000 долларов, а когда этот факт стал достоянием общественности, был вознагражден за подобную уступчивость «пачкой писем с угрозами в фут высотой», включая послание от той же банды с требованием на сумму уже в 15 тысяч долларов.

Для множества ньюйоркцев, включая репортеров англоязычной прессы, наиболее притягательной чертой этих дел являлись причудливые декоративные элементы, украшавшие письма о вымогательствах. Акцент на требованиях делался при помощи грубо нарисованных черепов, револьверов, ножей с капающей с них кровью или пронзенных сердец. На многих также были изображены густыми черными чернилами руки, поднятые в предупреждающем жесте. Последний элемент вдохновил одного из журналистов, писавшего для New York Herald, окрестить подобные уведомления письмами «Черной руки» – название, которое прижилось и вскоре стало синонимом преступности в Маленькой Италии.

Оставался лишь небольшой шаг до того, чтобы Черная рука предстала в умах общественности отдельной организацией, со своими предводителями и сотнями, если не тысячами, членов, разбросанных по всей стране. Представление о мощном, профессиональном преступном сговоре, казалось, могло ответить на многие вопросы, в немалой степени объясняя, почему власти испытывали такие трудности с арестами конкретных личностей. Полиция, возглавляемая Петрозино, делала все, что могла, чтобы поднять на смех эту идею, но безуспешно. Убежденность в том, что Черная рука и вправду существует, вскоре укоренилась в обществе. Газета Call из Сан-Франциско в 1905 году сообщала, что организация располагала тридцатью тысячами участников и подразделениями в десятке городов США. В 1907 году членов Черной руки обвиняли аж в трехстах убийствах только на Манхэттене, и количество их бесчинств, как утверждалось, каждый день увеличивалось на четыре.

С точки зрения большинства жителей Нью-Йорка, Черная рука являлась одновременно захватывающим источником острых ощущений и символом того, насколько нецивилизованными могли быть итальянские иммигранты. Для мужчин и женщин сицилийского квартала, которые постоянно жили под угрозой вымогательства, это служило напоминанием о том, что, хотя они пересекли океан, ничего не изменилось: они стали жертвами такой же охоты в Соединенных Штатах, какая велась на них дома. Впрочем, для Джузеппе Морелло успех вымогателей Маленькой Италии был своего рода вдохновением. Если уж неорганизованные любители, не имевшие ни навыков, ни опыта, могли добиться успеха в столь незаконном деле, то какие же возможности открывались перед истинными преступниками, которые не остановятся перед тем, чтобы обрушить гораздо бо́льшие неприятности на головы своих жертв и врагов? Какие суммы можно было сделать на беспощадности? Одним словом, каковы были перспективы американской Мафии?

4. «Самая тайная и ужасная организация в мире»

Когда Морелло прибыл в Соединенные Штаты, Мафии там не было. Не было ни сети семей, как на Сицилии, ни американского «босса боссов» – возможно, не было и cosche, действовавших за океаном. Но были иммигранты-мафиози, проживавшие в нескольких штатах, и эти люди поддерживали связь с семьями, которые они оставили в Италии, – как родственными, так и преступными.

Люди чести пересекали океан с 1870-х годов, когда иммигранты с Сицилии только начали прибывать в Америку. Некоторые покидали остров из-за бедности и устремлялись в Соединенные Штаты, так как подъем цитрусового бизнеса означал, что между Палермо и некоторыми портами в Штатах были налажены торговые пути; другие выезжали из страны, чтобы присоединиться к своим семьям. Америка явилась также убежищем для мафиози, спасавшихся от неприятностей на родине. Одним из них стал Морелло, но были и другие, кто, подобно ему, имел проблемы с законом или бежал от кровопролитных междоусобиц. Тунис, который долгое время представлял собой излюбленное пристанище для мафиози в изгнании, находился ближе к Сицилии, в каких-то нескольких часах по морю от Палермо. Однако Соединенные Штаты предлагали куда больше, чем побывка в Тунисе: перспективы работы, быстро растущее итальянское сообщество и, самое главное, больше возможностей для заработка.

Тем не менее новопосвященные члены Мафии, пересекавшие океан в девятнадцатом веке, были мелкими сошками. Главы богатейших семей пользовались гораздо бо́льшим влиянием дома, и у них не было нужды уезжать с острова. Если даже складывалась ситуация, когда их непосредственные подчиненные считали целесообразным на время покинуть Сицилию, они с большей вероятностью направлялись на материк, под крыло влиятельных друзей, как это сделал в 1877 году Джузеппе Валенца, суровый землевладелец из Прицци. Те же боссы настолько преуспели в своих мошеннических деяниях на Сицилии, что у них не было особого стимула осваивать новые рынки на других континентах. О первых мафиози, прибывших в Соединенные Штаты, – включая Морелло и его семью – определенно можно сказать одно: они не были посланы туда вышестоящими руководителями в рамках проработанного плана по расширению влияния братства. Они приезжали как частные лица и если продолжали идти по пути преступности, то только потому, что mala vita предлагала лучшие перспективы хорошей жизни.

Лишь немногочисленные, весьма скудные следы деятельности Мафии датируются годами, которые предшествовали приезду Морелло в Соединенные Штаты. Большинство этих следов ведут в порты, и все они тянутся к городам, где проживали большие итальянские общины. В этих местах, возможно, происходило больше, чем мы можем представить. Cosche не вели списки участников – и, скорее всего, мы никогда не узнаем, сколько из сотен сицилийских преступников, прибывших в Соединенные Штаты, были новопосвященными членами Мафии или сколько из тех десятков человек, которых пресса называла мафиози, действительно являлись людьми чести. Освещение событий газетами может вводить в заблуждение; время от времени, особенно в середине 1870-х, в начале 1890-х и после бочкового убийства в 1903 году, словом «Мафия» обозначали любые виды итальянской преступности. Сохранилась лишь горстка личных свидетельств. Нередко на то, что некий человек действительно являлся мафиозо, указывали только события его последующей жизни – аресты, приговоры и связи с подельниками, которых он обретал в ходе своей преступной карьеры.

Несмотря на все это, даже самые осторожные оценки предполагают, что на рубеже веков люди, связанные с Мафией, обретались в Бостоне, Сан-Франциско, Питтсбурге, Сент-Луисе и Чикаго, а также в неспокойных шахтерских городах в штате Пенсильвания. За пределами Филадельфии, например, члены нескольких семей сицилийской Мафии ближе к концу девятнадцатого века стали селиться в Скрэнтоне, Питтстоне и в Уилкс-Барре. Первыми появились шаккатанцы – люди из Шакки[49], что находилась на южном побережье острова и являлась известным опорным пунктом братства: они прибыли в округ Люцерн в 1880-х и устроились на работу на местных шахтах. За ними последовали семьи из Монтедоро, которые построили дома в районе Брэнди-Пэтч в Питтстоне; их банда, известная в округе как «Люди Монтедоро», вымогала деньги на условиях предоставления защиты у местных шахтеров. Так же поступала Мафия Хиллсвилла, близ Нью-Касла, под предводительством Рокко Ракко, который в 1906 году неосмотрительно привлек к себе внимание тем, что убил местного егеря во время спора из-за собаки. Более чем за десять лет до того как Ракко был арестован, предан суду и повешен, в округ Монтгомери прибыли первые члены семьи ди Джованни из Палермо. Секретная служба начала получать свидетельства о подделке денежных средств в этом районе в 1896 году и связала с этим занятием шаккатанцев. Преступное сообщество вводило в оборот фальшивые деньги в нескольких шахтерских городах Пенсильвании, доходя даже до Балтимора.

Ни один из этих маленьких очагов преступности Мафии не привлек внимания прессы; даже о процессе над Ракко, этом девятидневном чуде своего времени, сообщили лишь местные издания. Но одно убийство с участием сицилийцев, случившееся до приезда Морелло, вызвало сенсацию в Соединенных Штатах. Оно произошло в Новом Орлеане, на американском конце торгового пути из Палермо. Началось все со спора между двумя вооруженными бандами сицилийцев, который повлек за собой убийство своенравного начальника полиции, а закончилось одним из самых нашумевших массовых линчеваний, когда-либо происходивших в Соединенных Штатах. Эти события также убедили несколько миллионов американцев в существовании Мафии.

Дэвид Хеннесси проглотил последнюю устрицу, запил ужин стаканом молока и бросил взгляд на Рэмпарт-стрит. Было 15 октября 1890 года. Время приближалось к полуночи, и на улицы Нового Орлеана выпало уже с дюйм осадков, превратив сдобренные навозом грунтовые дороги города в грязную жижу и вынудив немногочисленных пешеходов, не побоявшихся вступить в схватку с погодой, снять ботинки и носки и закатать брюки до колен, чтобы добраться от одного набухшего влагой тротуара до другого. Поэтому он рад был увидеть, что гроза унялась, оставив после себя небольшой, но густой туман, круживший по улицам Французского квартала и спускавшийся к Миссисипи.

В свои тридцать два года Хеннесси был самым молодым начальником полиции в Соединенных Штатах и одним из самых известных. Он хорошо выглядел – газеты Нового Орлеана окрестили его «милашка Дэйв» – и был храбр настолько же, насколько практичен. Он был трезвенником в городе пьяниц и человеком, избежавшим трясины коррупции во властных структурах Нового Орлеана, сохранив цельность своей личности. Однако и у Хеннесси была своя темная сторона. Он производил аресты, нимало не беспокоясь о том, чтобы соблюсти процедуру. Он сыграл главную роль в создании атмосферы нездоровой разобщенности, компрометировавшей полицейское отделение города. Он был окружен фаворитами – друзьями, родственниками, союзниками, с которыми встречался в частном клубе, известном как «Красный свет», – и не испытывал недостатка во врагах. Несколько лет назад он, в то время начальник детективного отдела, вогнал одному из них пулю в лоб и получил спорный оправдательный приговор на процессе по делу об убийстве, утверждая, что это была самозащита.

Незадолго до того, в конце 1890 года, Хеннесси оказался втянутым в очередной опасный конфликт – ожесточенную стычку между двумя группировками сицилийцев в городских доках. В те дни водная граница Нового Орлеана почти полностью контролировалась бандами чернокожих и ирландских портовых грузчиков, которые боролись за самые выгодные контракты и оставляли себе лучшие рабочие места. Кучке итальянских подрядчиков оставалось препираться из-за мелочей, таких как разгрузка судов с фруктами, принадлежавших итальянцам и следовавших из Центральной Америки. Бо́льшая часть бизнеса находилась в руках судоходной компании «Макека[50] Бразерс», и около десяти лет Джозеф Макека заключал контракты с компанией, которой управляли четверо братьев Провенцано: Питер, Винсент, Джордж и Джо. В 1886 году, однако, на горизонте появилась конкурирующая фирма «Матранга энд Локашо». Тони и Чарльз Матранга выиграли несколько контрактов, предложив на торгах низкие цены, а двумя годами позже получили монополию на весь итальянский фруктовый бизнес.

Хеннесси был хорошо знаком с Джо Провенцано, который руководил собственной компанией: оба являлись членами клуба «Красный свет». Братьев же Матранга, приехавших в Новый Орлеан из западной Сицилии на несколько лет раньше, он почти не знал. Как начальник полиции он, конечно, был в курсе, что в прибрежной части города братьев Матранга ненавидели все, так как они мало платили – вполовину меньше того, что платили Провенцано, – и что отношения между конкурировавшими фирмами резко ухудшились. Он знал, что Чарльз Матранга обвинил Провенцано в трех недавних убийствах в итальянском квартале (в их число входило и нераскрытое дело об убийстве человека по имени Джузеппе Маттьяни); ему также было известно, что туловище Маттьяни было найдено в комнате на мансардном этаже на углу Бьянвилль-стрит, вымазанное «угольной» нефтью[51] и запихнутое в засаленный мешок. Ноги были удалены, голова отрезана и обожжена до неузнаваемости. До Хеннесси дошли слухи о том, что Джо Провенцано поклялся «пропитать дамбу кровью», если он не получит назад свои контракты. Но Хеннесси больше беспокоили Матранга. В последние несколько месяцев начальник обнаружил буквально лежавшие на поверхности доказательства того, что братья были членами Мафии – общества, слухи о существовании которого ходили в Новом Орлеане почти десять лет. Он также мог знать, что семья поддерживала связь с cosca в их родном Монреале[52].

Как ни странно, первые реальные свидетельства о Мафии в Новом Орлеане собрали именно итальянские власти. Больше чем за десять лет до описываемых событий, в конце 1870-х, полиция Монреале охотилась за человеком по имени Сальваторе Марино, одним из главных членов Стоппальери – «Заткнутых ртов», или «новой Мафии» в этом городе. Марино был арестован за убийство в 1875 году и содержался в тюрьме в ожидании суда, но был освобожден благодаря влиятельным друзьям в Мафии, после того как судебный чиновник выкрал и сжег досье обвинения. Те же загадочные союзники сделали Марино паспорт и организовали его бегство в Новый Орлеан, где он сменил имя и, по его собственному признанию, основал в городе ветвь Стоппальери. Эту задачу значительно облегчало присутствие в городе большого сообщества иммигрантов из Монреале, расселившихся вдоль Миссисипи. В порыве откровенности Марино был склонен хвастаться перед друзьями огромным влиянием, сосредоточенным в его руках. Он сообщил одному человеку, который работал в его бакалейном бизнесе, что является капо группировки, насчитывавшей сорок пять тысяч человек.

Хвастливая болтовня Марино в конце концов достигла ушей сицилийской полиции, и в Соединенные Штаты на его поиски был направлен шпион по имени Розарио ля Манция. Последний преуспел в выполнении этой миссии, но Марино вскоре умер от желтой лихорадки. Агенту оставалось лишь вернуться в Италию в конце 1878 года с несколькими компрометирующими письмами, которые он обнаружил в доме умершего. Одним из этих документов была записка от члена Мафии Монреале, адресованная Тони Матранге в Новом Орлеане. Позже государственный обвинитель в Палермо назвал братьев Матранга и Марино «членами группировки Стоппальери».

Как жили в 1880-х годах Тони и Чарльз Матранга, а также новоорлеанские Стоппальери, неизвестно, но после смерти Марино банда, очевидно, набрала силу. Джо Провенцано, которого никак не назовешь объективным источником, заявил, что наслышан о братстве (он называл его «Стопильери»). «Это люди, которые работают на Матранга», – сообщил он нескольким репортерам.

Их около двадцати предводителей. Они руководят, а новички должны делать все, что они говорят… Они платят им 10, 20 или 100 долларов за то, чтобы убрать кого-то с дороги, и если человек, которому приказано кого-то убить, не сделает этого, то они убьют его, чтобы он ничего не сказал полиции.

У них мафиозное общество повсюду… в Сан-Франциско, Сент-Луисе, Чикаго, Нью-Йорке и здесь.

Матранга решительно отрицали эту информацию, рассказав новоорлеанской газете Daily Picayune, что Провенцано говорил подобные вещи, чтобы скрыть тот факт, что он сам являлся боссом Мафии. Но у братьев не было доказательств, и тем, кто предоставил самые захватывающие подробности влияния и методов Стоппальери, оказался их противник. По словам Провенцано – объяснившего, что информация поступила от бывшего союзника Матранги, который стал работать на него, – за быстрорастущим бизнесом братьев в портовых районах стояла власть Мафии. Провенцано так описал посвящение этого человека в тайное общество: «Они привели его в комнату, и он увидел [Чарльза] Матрангу, одетого в черное домино [свободный плащ, скрывающий лицо под капюшоном]. Другие тоже были одеты в домино, и они заставили его поклясться на черепе с торчащим в нем дирком[53] [ножом]. Он сказал, что он хочет грабить людей, но не хочет никого убивать. Поэтому он ушел».

Поначалу никто в Новом Орлеане не придавал значения подобным россказням, и только в мае 1890 года Дэвид Хеннесси оказался лично вовлечен в противостояние группировок портовых грузчиков. В том месяце ожесточенные конфликты между ними наконец вышли за пределы итальянского квартала, когда группа рабочих Матранги глубокой ночью попала в засаду на улице в районе доков. Три человека получили в перестрелке тяжелые ранения, а Тони Матранга, раненный в колено, лишился большей части правой ноги. Хеннесси начал расследование, и когда его люди обнаружили доказательство причастности Провенцано, он отправил Джо и троих его братьев за решетку и объявил, что вышлет обе семьи скопом обратно в Италию. Также начальник полиции разослал письма с запросом информации о Джозефе Макеке, судоходном магнате, который подписал контракты с братьями Матранга. Макека в детстве был сиротой, и его приняла мальтийская семья, но происходил он из семьи сицилийской.

То было летом. Теперь же, в октябре 1890 года, расследование Хеннесси было окончено, и ожидалось, что он даст показания на судебном процессе над Провенцано по делу о нападении. По словам двух мужчин, хорошо знавших начальника полиции, он собрал свежую информацию против братьев Матранга в виде пачки изобличающих стенограмм из Италии и «большое количество свидетельств против Джо Макеки, которого он считал нарушителем порядка». Джордж Вандервоорт, секретарь Хеннесси, слышал, что начальник выступил против Макеки с частью этой информации и угрожал ему тюрьмой штата. По словам Вандервоорта, Макека и Матранга были напуганы расследованием Хеннесси и готовы к жестким ответным действиям. «Он копнул их дела глубже, чем когда-либо осмеливался кто-либо посторонний, – говорил секретарь, – и придя ко мне, он сказал, что имеет такие свидетельства, которые позволят искоренить Мафию в этой стране. У него были неопровержимые факты, которые позволили бы разоблачить банду убийц и отправить в тюрьму целую толпу за лжесвидетельство». Опасения за безопасность начальника полиции послужили основанием для найма частного детективного агентства, чтобы следить за его домом.

Сам Хеннесси казался невозмутимым, как всегда. До суда над Провенцано оставалось каких-то два дня. Он, как обычно, посетил полицейское управление Нового Орлеана, затем сидел у себя в кабинете, разговаривая с другом, полицейским по имени Билли О’Коннор. В одиннадцать часов двое мужчин отправились ужинать и съели тарелку устриц.

У порога Хеннесси пожелал О’Коннору спокойной ночи, повернул вверх по склону и устало поплелся сквозь туман на Жиро[54]-стрит по направлению к небольшому деревянному дому, где он жил с матерью. Было около полуночи 15 октября. Съежившись за открытым зонтом, начальник полиции не видел группы из пяти мужчин в простой одежде, скрывавшихся под навесом сапожной лавки на другой стороне улицы. Они наблюдали, как Хеннесси приближался к ним, и все глубже вжимались в тень, пока он шагал мимо. Когда же он оставил их позади, они ступили на тротуар, прицелились и открыли огонь.

Грохот двух заряженных дробовиков и резкий треск нескольких пистолетов прогремели в тумане. Начальник полиции был известен своей быстрой реакцией, но шансов избежать попадания у него не было. Пуля из крупнокалиберного револьвера ударила ему в грудь, прошла через легкое и застряла в наружной оболочке сердца. Второй выстрел раздробил локоть; третий сломал кость в правой ноге. Вся правая половина его тела была в буквальном смысле нафарширована дробью.

Отброшенный силой удара, Хеннесси рухнул на тротуар, задыхаясь от шока и боли. Затем, словно в подтверждение своей легендарной стойкости, он поднялся на ноги, вытащил из-под жилета свой пистолет и с трудом пошел за своими убегающими противниками. Несмотря на то что ранения его были ужасны, он сделал два безуспешных выстрела в сторону еще не рассеявшегося порохового дыма, прежде чем споткнуться о порог и упасть во второй раз.

Билли О’Коннор успел пройти не более нескольких сотен ярдов[55] по направлению к своему дому, когда по улице разнеслись звуки выстрелов. Он развернулся и побежал по грязи, пока не наткнулся на раненого друга, опиравшегося на ступеньку. Даже в полутьме О’Коннор разглядел рваные дыры, пробитые зарядами дроби, и почувствовал липкую теплоту крови на одежде товарища. Губы Хеннесси шевелились почти беззвучно. О’Коннор, стоя на коленях в кроваво-грязной луже, прижал ухо к его лицу.

– Задали они мне, – прошипел умирающий. – И я им задал, как только мог.

– Кто задал, Дэйв? – спросил О’Коннор. Ответ прозвучал так тихо, что он еле уловил его сквозь хрипы затрудненного дыхания.

– Даго[56], – пробормотал Хеннесси. – Это сделали даго.

Когда слова начальника достигли ушей полиции и прессы Нового Орлеана, они произвели фурор.

Люди Хеннесси провели паршивую ночь, просеивая содержимое грязных канав вдоль Жиро-стрит в поисках орудий убийства. К рассвету они были однозначно настроены сначала хватать подозреваемых, а уж потом выслушивать их. Их взгляды разделял Джозеф Шекспир, мэр Нового Орлеана. Шекспир, как и большинство представителей правящего класса, не испытывал любви к «даго» с их иными обычаями, странной едой, религией и непостижимым языком. Он был привержен бытовому расизму, распространенному в Соединенных Штатах в Позолоченном веке[57]. «Мы находим их, – заметил он однажды, когда нужно было высказать мнение об итальянцах, – самыми праздными, порочными и никчемными людьми среди нас… Они грязны душами и домами, и эпидемии почти всегда вырываются в мир именно из их квартала. Они лишены мужества, чести, правды, гордости, набожности и всех качеств, которые присущи сознательному гражданину». Шекспир определенно не видел причин защищать таких людей просто потому, что не было свидетелей того, как стреляли в Хеннесси, и никого, кто мог бы опознать убийц. Когда последовали приказы мэра, они были однозначны: «Прочесать весь район! Арестовать каждого встречного итальянца, если будет нужно, и снова прочесать завтра утром».

Подстегиваемая мэром и прессой, которая сообщала о замеченных подозрительных сицилийцах в самых провокационных выражениях, полиция обрушилась на итальянский квартал. К ней присоединился «Комитет пятидесяти», группа народных мстителей под предводительством адвоката по имени Уильям Паркерсон. В отсутствие убедительных свидетельств против кого-либо из подозреваемых власти последовали букве распоряжения мэра, устраивая облавы по малейшей прихоти. Почти 250 итальянцев были взяты под стражу.

Ничтожного подозрения было достаточно, чтобы обвинить любого. Лоточника, не явившегося к своему обычному месту торговли, привлекли к уголовной ответственности. Двенадцатилетний мальчик, который предположительно стоял «на шухере» у банды, устроившей засаду, предстал перед судом. Однако та же участь постигла и пятерых членов семьи Матранга, а также человека, известного широкой публике как самый влиятельный итальянец в городе, – Макеку.

Впрочем, дело против всех заключенных оказалось несостоятельным. Власти умудрились поместить в тюрьмы, где содержались подозреваемые, двух говоривших по-итальянски детективов под прикрытием. Один из них, блестящий молодой оперативник по имени Фрэнк Димео, провел три месяца в зловонной камере, зарабатывая дизентерию или что похуже в попытках построить дело против обвиняемых. Однако никаких признаний получено не было, и когда в конце февраля 1891 года начался процесс по делу об убийстве Хеннесси, почти все арестованные, за исключением девятнадцати, были освобождены, и среди них – Тони Матранга. Дело против оставшихся заключенных было далеко от закрытия и базировалось в основном на сомнительных опознаниях. Главные подсудимые, Макека и Чарльз Матранга, были достаточно богаты, чтобы щедро оплачивать услуги высококлассных адвокатов, и ни один из них не собирался полагаться на удачу в суде. В прибрежной части города поговаривали, что они планируют подкупить присяжных.

Чтобы предельно упростить судебное разбирательство, обвиняемые должны были предстать перед судом двумя группами, начиная с Макеки, Матранги и еще семерых. Суд над ними оказался сенсационным – не в последнюю очередь потому, что один из обвиняемых, неуравновешенный рабочий по имени Эмануэле Полицци, «сломался» на скамье подсудимых и открыто обвинил Макеку и Матрангу в том, что они вдвоем являются руководителями Мафии Нового Орлеана. К счастью для этих двух подсудимых, ценность данного свидетельства принижалась тем, что Полицци со всей очевидностью был сумасшедшим. Выступив с показаниями, заключенный провел остаток судебного заседания, безвольно обвиснув на стуле, время от времени вскакивая, чтобы попытаться укусить проходивших мимо него судебных работников. Тем временем Макека и Матранга представили с десяток свидетелей, которые заявили, что во время стрельбы видели их в опере: алиби, по утверждению обвинения, настолько удобное, что, вероятно, было тщательно подготовлено.

Большинство жителей Нового Орлеана, без сомнения, считали подсудимых виновными, и вынесенные приговоры ошеломили весь город. Присяжные заявили, что их мнения разделились относительно виновности или невиновности трех сицилийцев, на каждого из которых нашелся как минимум один свидетель с улицы, где стреляли в Хеннесси. Председательствующий судья распорядился провести повторное разбирательство по делу этой троицы. Остальные обвиняемые, в том числе Матранга и Макека, были признаны невиновными на основании недостаточности улик. Но что важно, никто из мужчин не был отпущен сразу же. Дополнительные обвинения в «подстерегании с намерением совершить убийство» ждали своего часа.

Можно с уверенностью утверждать, что если бы обвиняемые по делу Хеннесси были признаны виновными, то дело не приобрело бы такой огласки. Оправдательные же приговоры привели прямиком к вспышке насилия, такой дикой и неконтролируемой, что о ней помнили спустя годы, и не только в Новом Орлеане. Весь город содрогался от гнева при мысли о том, что группа сицилийцев-убийц ускользает от правосудия, и на следующее утро, 14 марта 1891 года, местная газета Times-Herald напечатала объявление, настолько угрожающее, что оно перепугало всю итальянскую общину.

ВСЕОБЩЕЕ СОБРАНИЕ

Все сознательные граждане приглашаются посетить всеобщее собрание в 10 часов утра для принятия мер по устранению сбоя в работе правосудия по делу Хеннесси. Будьте готовы действовать.

Среди пятидесяти одной подписи, приложенной к этому обращению, были автографы Уильяма Паркерсона и нескольких местных политиков.

Призыв быстро распространился по городу, и на следующее утро в назначенное время собралась толпа численностью восемь тысяч человек. Многие вооружились пистолетами, ружьями, ножами, дубинками и палками. Предводитель поборников справедливости Паркерсон – его глаза «вспыхивали огнем» – произнес зажигательную речь, осудив оправдательные приговоры «мафиозному обществу» и закончив воодушевляющим призывом: «Следуйте за мной и узрите убийство Хеннесси отмщенным!» Толпа, как писал газетный репортер, который был свидетелем происходившего, «обезумела, скандируя “Да, да, вешай даго!”», и начала двигаться к окружной тюрьме. По прибытии на место в огонь народного возмущения была подлита порция масла: начальник тюрьмы отпустил из-под стражи всех находившихся там итальянцев (девятнадцать человек), пытаясь тем самым спасти их жизни, и наказал им найти укрытие в тюремных корпусах.

Толпа не желала сдаваться. Задние ворота были тут же снесены, и бойцы народной дружины заняли все выходы, в то время как вооруженный оперативный отряд – шестьдесят крепких мужчин, лично отобранных Паркерсоном, – целенаправленно прочесывал тюрьму в поисках кого-либо из сицилийцев. Шестерых заключенных, которых предали другие арестанты, указавшие на место их укрытия, построили в шеренгу у стены и расстреляли из дробовиков. Была сделана по меньшей мере сотня выстрелов, и тела были буквально разорваны на куски. Макека, загнанный в угол камеры и припертый спиной к решетке, схватил индийскую дубинку[58], тщетно пытаясь защититься, но его постигла та же участь. Полицци, сумасшедший, был захвачен живым и передан многотысячной толпе снаружи. Его тут же привязали к ближайшему уличному фонарю, тем самым наполовину повесив, и выпустили в него более тридцати пуль.

Когда Паркерсон объявил об окончании бойни, его вынесли на плечах, как триумфатора. «Насилие толпы, – благочестиво заметил юрист, когда сборище стало рассеиваться, – представляет собой одну из самых ужасных вещей на земле. Вы выполнили свой долг. Теперь идите по домам. Если вы мне понадобитесь, я призову вас».

В Орлеанской окружной тюрьме в ходе этого единственного крупного акта линчевания в США были убиты одиннадцать человек, и большинство американцев полагали, что свершилось правосудие. Однако, по правде говоря, есть масса оснований сомневаться в этом. Пятеро из убитых были членами группы заключенных, ожидавших разбирательства; они даже не представали перед судом по делу об убийстве Хеннесси. Кроме того, нескольким скандально известным фигурантам дела, которым предъявили обвинение, удалось спастись. Среди восьми выживших был Чарльз Матранга, нашедший убежище под половицами кладовой в женском отделении тюрьмы. Страсти в городе после линчевания улеглись настолько быстро, что он смог вернуться к прежней работе начальника портовых рабочих без видимых затруднений – и, судя по всему, продолжать мирно работать до ухода на пенсию в 1918 году.

Принимал ли Матранга деятельное участие в преступной деятельности в портовых районах, остается невыясненным; известно, что он ни разу не был осужден за какое-либо преступление. О новоорлеанской Мафии тоже не было слышно на протяжении нескольких десятилетий, хотя в дельте Миссисипи время от времени циркулировали темные слухи: то об итальянском заговоре с целью убийства всех официальных лиц в Новом Орлеане в 1890 году, то об одиннадцати нераскрытых убийствах итальянцев пятью годами позже. Возможно, линчевание разрушило деятельность Стоппальери или, по крайней мере, сделало группировку более осторожной. Как бы то ни было, Соединенные Штаты впервые увидели «Общество чести» в действии.

Убийство Хеннесси вселило в тысячи американцев такой ужас перед Мафией, какого они не испытывали в течение целого века. Этот ужас имел далеко идущие последствия. Он укрепил веру в существование Общества и во много раз усилил страх и ненависть по отношению к сицилийцам во всех уголках страны. В наступающем десятилетии бо́льшая часть преступлений, совершенных итальянцами в Соединенных Штатах, без особых раздумий приписывалась Мафии – и, как результат, итальянцы стали сталкиваться с более частыми проявлениями насилия и дискриминации. В 1890-е годы в Луизиане подверглись линчеванию восемь сицилийцев, еще трое – в 1892-м и еще пятеро – тремя годами позже. Смятение вспыхивало в Денвере в 1892 году, в Милуоки – в 1897-м и в Сан-Франциско – в 1898-м.

В Бостоне двое итальянских полицейских получили угрозы от «Мафии», утверждавшей, что в городе насчитывается сорок пять ее членов. По словам лейтенанта Джона Уилера из полиции Чикаго, его личный опыт показал, что «ветвь общества Мафии» существовала и в его городе: мнение, эхом которого прозвучал голос прославленного Эндрю Льюиса Драммонда, бывшего главы Секретной службы. Многие полицейские, судьи и репортеры придерживались иной точки зрения, а найти свидетельства, которые доказывали бы, а не просто предполагали, существование «общества Мафии», было нелегко. В Чикаго начальник лейтенанта Уилера инспектор Майкл Льюис настаивал на том, что он «не имеет ни малейшей причины подозревать о существовании Мафии» в городе. Оскар Дуранте, редактор ежедневого издания для итальянцев, живущих в Америке, пошел еще дальше. «Это все чепуха, глупости, малоумие, – разразился он критикой. – Всякий раз, когда случается пьяная потасовка между итальянцами, публика и пресса кричат: “Мафия!” Такой организации нет и никогда не было».

Только в Нью-Йорке отыскалось убедительное доказательство существования того, что The New York Times несколькими годами позже опишет как «самую тайную и ужасную организацию в мире»; только в Нью-Йорке полиция была склонна полагать, по крайней мере временно, что в городе присутствуют мафиози. Свидетельство того, что в Нью-Йорке действовала как минимум одна семья сицилийской Мафии, относится еще к 1884 году, когда и полиция, и Секретная служба получили предупреждение о деятельности двух братьев по фамилии Фарак.

Братья Рэймонд и Кармело по фамилии Фарак прибыли в Нью-Йорк из Палермо настолько давно (летом 1853 года), что сами вряд ли являлись членами Мафии. Однако полиция Бруклина, где они проживали, была уверена, что у этой парочки имелись тайные доходы. Внешне Рэймонд Фарак производил приятное впечатление: шести футов ростом, он имел образование, прекрасно говорил по-английски и был безупречен во всем, от ухоженных бакенбард и прически до туфель – больше, чем можно было бы ожидать от человека, который владел и заведовал небольшой фотостудией. Его младший брат, Кармело, тоже неплохо устроился, несмотря на то, что зарабатывал на жизнь ремеслом парикмахера и был совладельцем разорившегося магазина сигар. Вне всякого сомнения, Рэймонд имел связи с криминальным миром, но внимание полиции первым привлек Кармело Фарак, когда его тело было обнаружено на захолустном поле на Стейтен-Айленде. Он был заколот ножом в сердце.

Смерть Фарака, безусловно, была необычной, как не преминула отметить газета Brooklyn Daily Eagle. С одной стороны, сначала она была описана как самоубийство, хотя хирург, который осматривал тело, определил, что у Фарака были порезы на лице, а удар ножом нанесен сзади. С другой, когда обнаружили тело, его правая рука сжимала трость с вкладным клинком, хотя Фарак был левшой. Наконец, когда детективы явились поговорить с бизнес-партнером убитого, Антонио Флаккомио, при осмотре его нехитрой собственности они обнаружили, что он недавно протер и вычистил свою одежду кислотой. После этого полиция проявила к Флаккомио больший интерес, и со временем удалось найти свидетеля на Стейтен-Айленде, который видел, как Фарак разговаривал с человеком, соответствовавшим описанию его партнера, за минуту или две до смерти. Еще несколько свидетелей дали показания о рискованном характере сигарного бизнеса Фарака и о том, что наблюдали, как он дрался с Флаккомио из-за денег. Другой человек видел, как Фарак и Флаккомио садились на паром утром в день убийства.

Бо́льшая часть этой информации была добыта с трудом. Парикмахер из Бруклина, который одним из последних видел убитого живым, отказался говорить с репортерами, заявив: «Я не хочу, чтобы мое имя упоминалось в газетах, потому что эти сицилийцы – плохое, вероломное племя, и моя жизнь будет в опасности, если им станет известно, что я что-то сказал». (Газетчики, которым не было дела до итальянцев, все равно напечатали его имя.) Рэймонд Фарак тоже был немногословен. «Итальянцы, которые приезжают из Палермо, как правило, худшие люди в Италии, – сообщил он полиции. – Они прирежут человека, едва на него посмотрев». Мало кто удивился, когда коллегия присяжных при коронере назвала этот случай убийством, но заявила, что свидетельств для предъявления обвинения слишком мало.

В следующий раз об Антонио Флаккомио услышали только через два с лишним года. Главный подозреваемый исчез из Нью-Йорка вскоре после расследования и много ездил по стране – в Буффало, Луисвилль, Чикаго и Новый Орлеан.

Флаккомио не возвращался в Бруклин до июля 1886 года, когда он неожиданно заявился к Рэймонду Фараку – который позже сказал, что Флаккомио признался и попросил разрешения вернуться в Нью-Йорк: странная просьба, адресованная мелкому бизнесмену со средним достатком. Если верить Daily Eagle, Рэймонд ответил визитеру, что тот не может жить в Бруклине («Если он посмеет и я его увижу, я убью его!»). И Флаккомио отправился в Маленькую Италию. Там, на Манхэттене, он и встретил свою смерть. Это произошло два года спустя, неподалеку от колледжа Купер-Юнион, на площади Святого Марка.

Флаккомио провел вечер 14 октября 1888 года за игрой в карты с группой друзей. Когда он шел домой, на него напали. Два человека набросились на него на углу улицы. Пока его приятели сцепились с одним, второй выхватил ужасный на вид нож для хлеба и ударил его в грудь. Флаккомио только и успел пробормотать: «Меня убили», перед тем как съежиться и упасть на мостовую. В последовавшей сумятице убийцы скрылись. Тем не менее их узнали, и друзья убитого между собой пришли к мнению, что это были итальянцы.

Убийство у Купер-Юнион было не из тех дел, которые обычно раскрывал Департамент полиции Нью-Йорка. Это было чисто сицилийское дело, а Департамент не мог похвастаться успехами в борьбе с итальянской преступностью. По-итальянски говорили только два детектива (Джозефу Петрозино оставалось еще семь лет до повышения), а шестеро свидетелей, все являвшиеся друзьями жертвы, торжественно поклялись сами разобраться с этим делом, вместо того чтобы раскрывать личности убийц властям. Тем не менее расследование убийства Флаккомио было проведено быстро и, к удивлению большинства жителей Маленькой Италии, столь же быстро раскрыто.

Человеком, ответственным за этот неожиданный поворот событий, стал инспектор Томас Бёрнс. Ирландец сорока шести лет с редеющими волосами, лохматыми усами и блестевшими как стальные вязальные спицы, пронзительными глазами, Бёрнс был главой Детективного бюро Нью-Йорка. Известный как самый умный полицейский в городе, Бёрнс был новатором, который преобразовал отдел учета полицейского управления, открыл «Галерею негодяев», в которой собирал фотопортреты преступников, и усовершенствовал жестокие, но продуктивные методы третьей степени[59]. Кроме того, он был богат, поскольку, пользуясь консультациями инсайдеров с Уолл-стрит, сформировал целый портфель объектов недвижимости и ценных бумаг, стоимость которого в семьдесят раз превышала его годовую зарплату в пять тысяч долларов.

Бёрнс проявил интерес к делу Купер-Юнион по нескольким причинам. Первая была официальной. Даже близкие друзья Флаккомио не знали, что он был полицейским осведомителем, одним из немногих, которыми располагал Департамент полиции Нью-Йорка в Маленькой Италии. Незадолго до этого он предоставил Детективному бюро свидетельство против земляка-сицилийца и, по-видимому, также являлся источником информации о Мафии. Вторая причина была личной. Бёрнс заслужил свою репутацию исключительного полицейского благодаря своевременному раскрытию информации прессе, и в убийстве Флаккомио ему виделись газетные заголовки, не в последнюю очередь из-за уверенности в том, что он сможет раскрыть дело.

Первым шагом Бёрнса стал арест свидетелей. По его распоряжению троих мужчин, которые были с Флаккомио в момент убийства, заточили в самую мрачную тюрьму Нью-Йорка, Тумс[60], на Центральной улице в Нижнем Манхэттене. Трехдневное заточение в крохотных сырых камерах увенчалось выдачей имен. Убийцами, как Бёрнс проинформировал прессу несколькими днями позже, оказались два брата из Палермо, которых звали Карло и Винченцо Куартераро. Поймать Карло уже не представлялось возможным, так как он улизнул из страны, переодевшись священником. Винченцо Куартераро же был арестован, а затем препровожден в суд.

Бёрнс был уверен, что у него имеется виновный, – уверен настолько, что поделился с нью-йоркскими газетами подробностями дела. Он отметил, что был поражен умом и криминальными способностями заключенных в Тумс, но гораздо большее впечатление на него произвели подробности их рассказов о некоем беспощадном братстве. «Они весьма умны и получили какое-никакое образование», – сообщил Бёрнс The New York Times.

Это беглецы из своей родной страны, замешанные в совершенных там преступлениях и правонарушениях. Криминальные элементы на Сицилии объединены в тайное общество, известное как «Маффия». Все его члены связаны клятвой защищать друг друга от представителей закона. Если один из членов общества совершает преступление, все остальные под страхом смерти обязаны покрывать его и держать преступление в тайне. В основном членами общества являются фальшивомонетчики и убийцы. Для них убийство сродни развлечению. У них нет жалости, и они не видят ничего особенного в том, чтобы убрать кого-то, кто встанет у них на пути или выдаст их тайны.

Трудно сказать, какая часть этих сведений действительно была получена из интервью Бёрнса. Инспектор мог узнать некоторые подробности из других источников, возможно, даже из газетных публикаций о Сицилии. Но его знания о деятельности современной Мафии в США были достаточно подробными, чтобы можно было предположить, что информация все-таки поступила из первых рук. Как он объяснял репортеру Times, существовали «две основные штаб-квартиры этого общества в стране: одна в этом городе, а другая – в Новом Орлеане». Две группы были связаны, так что «члены общества, совершившие тяжкое преступление в этом городе, могут найти убежище у друзей на юге, и наоборот». Мафиози Нью-Йорка также были достаточно хорошо организованы, чтобы уметь работать с ненадежными подельниками. Флаккомио был приговорен, когда выяснилось, что он передавал информацию властям. Обреченный на смерть знал об опасности, грозившей ему: за несколько дней до убийства он решил поговорить с тринадцатилетним сыном. Он объяснил, что тот унаследует семейный фруктовый магазин, если Флаккомио умрет, и просил мальчика позаботиться о сестре.

Откровения сотрудника полиции уровня Томаса Бёрнса имели высокую значимость. Газеты, опубликовавшие интервью, не видели причин ставить их под сомнение, и когда Винченцо Куартераро предстал перед судом в конце марта 1889 года, те же газеты опубликовали материалы под заголовком «Убийство под знаком Мафии». К несчастью для полиции, предание широкой огласке заявлений Бёрнса замаскировало существенные недочеты в деле, самым важным из которых было то, что против Куартераро не было реальных свидетельств, кроме заявлений друзей жертвы, которые сами являлись преступниками. Даже Джон Гофф, помощник окружного прокурора, представлявший в деле сторону обвинения, признал, что добиться обвинительного приговора будет нелегко. «Он утверждает, что если бы речь шла об обвинении в воровстве, то он рекомендовал бы отклонить обвинительное заключение на основании доказательств, но поскольку это убийство, он не станет брать на себя ответственность», – поясняла Times.

Гофф нашел одного свидетеля для дачи показаний о существовании Мафии: «Итальянец, приказ о смерти которого был дан за то, что он выдал сведения правительству… Его покрытая шрамами щека говорит о том, что была предпринята попытка привести приговор Мафии в исполнение». Со своей стороны Куартераро собрал внушительное количество показаний, как американцев, так и итальянцев, чтобы доказать, что в момент убийства он находился за много миль от места преступления. К тому же свидетельства Гоффа были предоставлены низшими слоями населения – «отбросами сицилийского общества», – которые не произвели должного впечатления ни на судью, ни на присяжных. Адвокат Куартераро открыто обвинил троих человек, которых Бёрнс поместил в тюрьму Тумс, в том, что они сами совершили убийство.

Вынесение в итоге оправдательного приговора сицилийцу не стало неожиданностью для тех, кто наблюдал за процессом, но, безусловно, явилось ударом для Бёрнса. Инспектор поставил на виновность Куартераро некоторую часть своего громадного авторитета, и вердикт присяжных обрек его на судорожные попытки откреститься от своих прежних заявлений. «Как класс, – сообщил инспектор New York Tribune, – итальянцы не представляют опасности для общества в этом городе». Большинство были законопослушными гражданами; «в Галерее негодяев нет портретов итальянских злодеев». Когда годом позже выстрелы в Хеннесси вернули Мафию на страницы новостей, Бёрнс заявил, что пусть сицилийские убийцы и сеют хаос на далеком Юге, но «никакой банде убийц, такой как Мафия, не позволено совершать убийства в Нью-Йорке».

Резкая смена курса инспектора Бёрнса стала важной вехой в истории Мафии. Великий детектив обладал таким авторитетом, который мог повлиять на нью-йоркских журналистов и нью-йоркское общественное мнение. Если бы Винченцо Куартераро был осужден, газеты доложили бы о триумфе Бёрнса и одобрили его приговор Мафии. Мысль о том, что члены братства жили в Нью-Йорке, могла бы быть принята обществом за год или даже более до того, как Джузеппе Морелло ступил на американскую землю, и полиция, особенно Детективное бюро, могла бы занять гораздо более жесткую позицию по отношению к сицилийской преступности и, возможно, привлечь к работе большее число детективов итальянского происхождения. Суды также могли бы быть более склонными выносить обвинительные приговоры подозреваемым мафиози, чем они оказались после вердикта Куартераро.

Как бы то ни было, последствия первого и наименее запомнившегося судебного процесса над Мафией в Нью-Йорке были совсем другими. Полиция стала относиться к итальянской преступности более осторожно. Газеты исполнились скептицизма. И что самое важное, Бёрнс – самый известный, самый знаменитый, самый влиятельный детектив в стране – до известной степени отмежевался от Маленькой Италии и ее загадочных обитателей. «Да пусть хоть поубивают друг друга», – по некоторым сведениям, сказал инспектор. Не известно, сказал ли он это на самом деле, но такое мнение разделял весь Департамент полиции Нью-Йорка. С того времени и на протяжении нескольких десятилетий полиция уделяла намного меньше внимания преступлениям, совершенным в итальянском квартале, чем аналогичным правонарушениям, сведения о которых поступали из других частей города. Убийства, взрывы, массовые беспорядки – разумеется, все эти дела тоже расследовались, но раскрывались относительно редко. Более мелкие преступления, даже с применением насилия, не получали должного внимания, и итальянские злоумышленники, которые охотились исключительно на итальянцев, в большинстве случаев оставались безнаказанными.

Судебные разбирательства по делам Хеннесси и Флаккомио сформировали представление Америки о Мафии более чем на десять лет вперед – первое в большей степени, чем последнее, поскольку процесс над Куартераро освещался не в пример более скудно, чем события в Новом Орлеане. Но если страна в целом не заметила оправдательного приговора Винченцо Куартераро, то в Нью-Йорке он имел важные последствия, и одно из них заключалось в том, что первым мафиози стало проще беспрепятственно действовать в городе.

Для Морелло это были обнадеживающие новости, потому что – по его понятиям – преступление должно было наконец окупиться[61].

5. Клешня

Джузеппе Морелло вернулся в Нью-Йорк с карманами, полными денег, что он накопил за год, который провел на сахарных полях Луизианы, и еще за два года работы издольщиком в Техасе. Вероятно, по тем временам это была хорошая сумма – примерно пятьсот долларов. Этого было бы достаточно для того, чтобы заплатить за приличную квартиру в итальянском квартале и содержать семью в течение года, или для того, чтобы превратить в начальный капитал для мелкого бизнеса. О том, что Морелло и Терранова не обладали необходимыми средствами для достижения обеих целей сразу, говорит их выбор места жительства. В 1900 году Бернардо Терранова жил по адресу 4-я Ист-стрит, дом 123, в маленькой квартире в одном из доходных домов в бедном районе. Морелло проживал в комнате на углу Второй авеню и Ист-Хьюстон-стрит, в одной из самых густонаселенных трущоб на всем Манхэттене. Семейные средства в массе своей были направлены не на улучшение жилищных условий, а на развитие бизнеса, который Терранова открыл в итальянском квартале как мастер декоративной лепки. На протяжении нескольких следующих месяцев Морелло чем мог помогал своему отчиму, так же как и Винченцо, Никола и Чиро – после школы. В то же время Морелло начал вкладывать остатки семейных денег в собственные бизнес-проекты.

Собирался ли в действительности человек, который играл такую большую роль в делах Fratuzzi на Сицилии, жить честной жизнью в Соединенных Штатах, остается тайной, но некоторые свидетельства позволяют предположить, что собирался – по крайней мере, на первых порах. В конце концов, над ним нависала угроза в виде приговора 1894 года в Мессине и шестилетнего срока, который ждал его в случае депортации на Сицилию. Попытки жить, обрабатывая землю в Техасе и Луизиане, очевидно, были искренними. В те годы он не был замечен в какой-либо криминальной деятельности, хотя, возможно, и участвовал в ней после того, как семейство переехало в Нью-Йорк: даже пятьсот долларов в то время на Манхэттене не были несметным богатством. Одно можно сказать наверняка: если Морелло действительно хотел начать в Соединенных Штатах все сначала, эти намерения были похоронены четырьмя последовательными неудачными попытками заявить о себе как о законном бизнесмене.

Первым приобретением Клешни был угольный склад в Маленькой Италии весной 1897 года. Данная деятельность продлилась всего год. После этого Морелло управлял итальянским салуном на 13-й улице и еще одним на Стентон-стрит, который пришлось закрыть через полгода после открытия «по причине отсутствия бизнеса». На 13-й улице дела шли не намного лучше. Второй бар тоже был продан. Самым амбициозным его предприятием была финиковая фабрика, на которой работали пятнадцать или двадцать человек, но и она тоже быстро разорилась. По словам Чиро Террановы, Морелло «владел этой фабрикой около шести или восьми месяцев, но постоянно терял на ней деньги». К весне 1899 года деньги закончились, и бары и фабрики – за исключением компании-подрядчика Террановы по декоративной лепке – закрылись или были проданы.

Видимо, именно тогда, где-то в 1898 или в начале 1899 года, Морелло вернулся к своему прежнему ремеслу фальшивомонетчика. В конце концов, виделось что-то непреодолимо притягательное в том, чтобы решать проблемы с деньгами посредством печатания новых денег, а Клешня располагал правильными знакомствами среди преступников сицилийского сообщества. Он переписывался с корлеонцами в изгнании по всей стране, обмениваясь письмами с людьми, которые проживали в Канзас-сити, Новом Орлеане, Бель-Роуз в Луизиане и даже в далеком Сиэтле. В самом Нью-Йорке, на улицах Маленькой Италии, были еще сотни человек, обладавших необходимыми навыками.

Нью-йоркское отделение Секретной службы, которым руководил тогда ветеран с огромным опытом Уильям П. Хейзен, ощутило легкое дуновение неприятностей весной 1899 года. Агенты в Бостоне, следившие за деятельностью другой банды итальянских фальшивомонетчиков – Мастрополе, – начали перехватывать письма, которыми обменивались члены банды. В марте того же года им попало в руки письмо со штемпелем Нью-Йорка. После вскрытия оказалось, что его отправил Морелло. В самом письме не было ничего, что можно было бы вменить в вину, но в делах с итальянскими бандами стандартной практикой было передавать подобную информацию в штаб-квартиру агентства в Вашингтоне. Там ее регистрировали, проверяли, сопоставляли с существующими списками подозреваемых и затем пересылали в дочерние отделения для дальнейшего расследования.

В данном случае последнюю часть работы взял на себя Джон Уилки, директор Секретной службы, продиктовав записку Хейзену с просьбой отправить агента на Вторую авеню для поиска нового подозреваемого. Хейзен поручил это задание специальному оперативному агенту Фрэнку Брауну, и Браун в тот же день сел на трамвай до Ист-Сайда. Агент нашел адрес Морелло, но не обнаружил следов ни Клешни, ни кого-либо, кто признался бы, что знал его. Тогда этому не придали большого значения. Морелло был всего лишь еще одним именем, и всегда оставалось с десяток других, которые требовалось проверить. Браун сообщил Хейзену о неудаче, и тот направил Уилки отчет в пару строк, а затем быстро забыл об этом.

Это была ошибка, о которой он и еще несколько человек будут сожалеть всю жизнь.

В нескольких милях от границ центральных районов города, в маленькой квартирке на первом этаже дома 329 по 106-й Ист-стрит Джузеппе Морелло устанавливал небольшой печатный станок в пустой комнате. Аппарат был старый, незамысловатый и определенно не способный штамповать точные копии ценных бумаг Казначейства, – но это было лучшее из того, что ему удалось достать. В любом случае, необходимости в идеальных репродукциях не было. Подделки Клешни должны были сбываться ночью в людных местах – салунах, игорных домах, закусочных, – где они могли подвергнуться в лучшем случае поверхностному осмотру. Они не смогли бы обмануть банкира или полицейского, но от них этого и не требовалось.

Морелло перебрался в итальянский анклав в восточном Гарлеме как раз вовремя – очевидно, благодаря скорее везению, чем точному расчету, и, вероятно, потому, что ему нужна была более крупная база. Печатную машину требовалось расположить таким образом, чтобы шум при работе пресса невозможно было услышать. Кроме того, имелись печатные формы и тьма прочего оборудования, слишком ценного, чтобы оставлять его без присмотра. Все должно было храниться в квартире, которая также служила домом и штаб-квартирой для нескольких членов банды.

Фальшивомонетчики являли собой странную, разношерстную компанию. Морелло нашел итальянца из Нью-Джерси, знавшего, как изготавливать печатные формы, и молодого сицилийца по имени Калоджеро Маджоре, который был ответственным за сбыт банкнот. Маджоре, выглядевший моложе своих двадцати лет, работал гладильщиком рубашек в прачечной и не имел судимостей, что было решающим преимуществом в глазах Морелло. Покупателей надлежало искать с помощью более опытного в этом деле итальянца, уличного торговца, известного в окрестностях 106-й улицы как Линго-Бинго. Также в банде состояли еще по меньшей мере двое сицилийцев. Остальными же людьми Морелло были ирландцы под предводительством владельца закусочной в Бруклине, известного как Коммодор, и видавшего виды жулика по имени Генри Томпсон, получившего в свое время прозвище «Пижон» за свой изящный вкус в одежде. Тот нанял еще восемь-десять шняготолкателей, которым было сказано, что они могут купить столько поддельных банкнот, сколько им вздумается, со скидкой 60 процентов. Поскольку печатные формы, которые Морелло заказал у своего друга-печатника, обернулись пятидолларовыми банкнотами с «головой генерала Томаса[62]», подлинные образцы которых впервые были напечатаны в 1891 году, продавцы должны были раздобыть два настоящих доллара на каждую приобретаемую ими пятидолларовую подделку.

Клешня был очень осторожен. Маджоре и другие итальянцы знали, где готовится операция по подделке денег, но те, кто заслуживал меньшего доверия, как, например, ирландские толкатели и даже Коммодор, оставались в неведении относительно столь важной подробности; они встречались и разговаривали с Маджоре или с Линго-Бинго на улицах. Бо́льшую часть «плохих денег» нужно было сбывать подальше от 106-й улицы. Самые надежные люди Пижона Томпсона – три мелких мошенника, находившихся на мели, – получили приказание работать в пляжных развлекательных заведениях Лонг-Айленда, где магазины и рестораны были открыты допоздна, а работники за прилавком – слишком заняты, чтобы проверять купюры на подлинность.

Еще одним потенциальным источником проблем являлась горничная, которую Морелло нанял готовить и прибираться. Это была ирландская девушка по имени Молли Кэллахан, дочь подруги Пижона Томпсона. Парень Молли, Джек Глисон, был на второстепенных ролях в банде, и Морелло, видимо, решил, что ей можно доверять. Однако на всякий случай девушке наказали держаться подальше от той комнаты, в которой хранились станок, формы и другое производственное оборудование.

В течение нескольких месяцев приготовлений дела у Клешни шли как надо. Были вытравлены две медные пластины и закуплена бумага, похожая на ту, что использовалась для печати настоящих пятидолларовых банкнот. Экспериментальные листы прогоняли на печатной машине и краски смешивали до тех пор, пока не были получены более-менее подходящие цвета. Морелло казался удовлетворенным; он объявил, что распространение поддельных купюр начнется в новом году.

И тут в один прекрасный день в конце декабря 1899 года пытливый ум Молли Кэллахан все-таки взял верх над здравым смыслом. Прибираясь в квартире, она заметила станок. Что именно на нем печатали, до сих пор было для нее тайной, разгадки которой не знали ни ее мать, ни любовник. Не в силах сдержать любопытство, девушка подождала, пока в квартире, по ее мнению, никого не осталось, и прокралась в запретную комнату.

В свертке находились печатные формы. Кэллахан приоткрыла его. Ее глаз уловил медный отблеск и аккуратно вытравленные буквы и цифры, знакомые ей по пятидолларовым купюрам. А еще – легкое движение в направлении двери.

Молли обернулась и едва не вскрикнула: на нее смотрели самые черные глаза, которые она когда-либо видела.

Исчезновение служанки Морелло на пороге нового столетия осталось незамеченным для всех, кроме ее ближайших родственников; на улицах Нью-Йорка всегда были тысячи беглецов. Мать Кэллахан, опасаясь худшего, сообщила об исчезновении дочери в полицейский участок на 104-й Ист-стрит, и полиция начала обычное расследование. Никто из тех, с кем они говорили, не имел представления о том, куда пропала горничная, – никто, кроме Джека Глисона, с которым Молли делилась некоторыми подозрениями относительно своего таинственного нанимателя. Глисон был уверен, что его девушку убили, но он слишком боялся Клешни, чтобы сказать об этом вслух, а итальянцы, которых допрашивали полицейские, выразительно пожимали плечами и сожалели, что не могут помочь. Квартиру на 106-й улице проверили, но ничего не нашли. Станка там уже не было.

К марту Морелло возобновил производство контрафакта. Этот бизнес все еще оставался небольшим – было напечатано около двухсот пятидолларовых банкнот. Фальшивые купюры, каждая обернутая в газету, продавались шняготолкателям партиями по три-четыре штуки. В то время пять долларов были суммой, вдвое превышавшей дневной заработок заводского рабочего, и с прибылью около двух долларов с каждой бумажки даже две сотни банкнот могли принести приличный доход.

В удачные дни торговля поддельными банкнотами не была сопряжена с высоким риском. В магазинах и барах, где их сбывали, они редко подвергались проверке, а если подделка все же обнаруживалась, толкателю часто достаточно было извиниться, сказать, что он понятия не имеет, как у него оказалась эта купюра, и заменить ее настоящей. Случались, однако, и ситуации, которые чуть не привели к провалу. Так, 23 мая был задержан Эдвард Келли, один из людей Томпсона, когда он попытался сбыть банкноту Морелло на 46-й Ист-стрит в пределах слышимости патрульного. Мэри Хоффман, хозяйка магазина одежды, в который зашел Келли, позвала полицию, и констебль Бакманн из местного участка появился прежде, чем ирландец успел ретироваться. Келли, пытавшийся купить пару подштанников, был арестован, но хранил молчание. Его отвезли в ближайший участок. Он настаивал на том, что выиграл фальшивую банкноту в кости, и не сказал ничего, что могло бы навлечь подозрения на его сообщников. Несколькими днями позже Келли был выпущен под залог и сразу же вернулся к продаже банкнот.

Не далее как 31 мая 1900 года дела у банды Морелло пошли из рук вон плохо. Стоял приятный, теплый летний вечер, и курортная зона на Ист-Ривер со стороны района Квинс была заполнена отдыхающими – идеальные условия для сбыта фальшивок. Трое людей Пижона Томпсона – Келли, Чарльз Браун и Джон Даффи – работали в развлекательных заведениях на пляже Норт-Бич, подсовывая банкноты на аттракционах и в ресторанах. Чтобы свести риск к минимуму, каждый имел при себе только одну банкноту Морелло в пачке настоящих. Четвертый член банды, Том Смит, черноусый ночной сторож, околачивался на соседней улице. Он работал «носильщиком болванок» – человеком, который держал при себе кипу банкнот, не пытаясь их сбыть. В теории все было хорошо: если кого-либо из людей Томпсона схватят, у него найдут только одну поддельную банкноту, и дерзкие масштабы операции Морелло останутся скрыты от полиции.

Около 22:00 владелец одного из ресторанов еще раз бросил взгляд на пятидолларовую банкноту и распознал в ней подделку. Келли, предъявивший ее в качестве платы за тарелку устриц стоимостью пять центов, попытался уладить дело словами, но безуспешно. Вместо этого хозяин заведения вызвал нескольких полицейских, чтобы задержать его, а когда кто-то сказал, что тот пришел вместе с Джоном Даффи, Даффи тоже был арестован.

Том Смит, носильщик болванок, сбежал, но обыск всех аттракционов и ресторанов в прибрежной зоне вытащил на свет Чарльза Брауна, третьего члена группы Пижона Томпсона. Все три толкателя были доставлены в здание 74-го участка, зарегистрированы и помещены в камеры на ночь. Следующим утром полиция позвонила в кабинет Хейзена, и заключенные были переведены в контору судебного исполнителя в Бруклине. К тому времени как туда в середине дня первого июня прибыл помощник оперативника Тиррелл, один из людей Хейзена, все трое были допрошены и каждому был назначен залог в три тысячи долларов.

Если бы дело о шайке фальшивомонетчиков Морелло оставалось исключительно в ведении полиции, то его расследование могло бы на этом и закончиться, но Секретная служба действовала иначе. Хейзен не был заинтересован в том, чтобы совсем убрать с улиц таких незначительных личностей, как Келли. Он понимал, что по-настоящему важно было отследить путь банкнот к тем, кто их напечатал, и захватить печатный станок.

Прежде всего нужно было убедить хотя бы одного из задержанных начать говорить. Тиррелл сделал это грамотно, проверив данные о судимостях и вызвав на разговор Чарльза Брауна отдельно от остальных. Браун был ранее судим за воровство – он отсидел четыре года в тюрьме Синг-Синг, – и ему совсем не хотелось возвращаться за решетку. Соблазнив Брауна тем, что Секретная служба сделает ему поблажку, Тиррелл получил полное признание. Браун назвал имена, и благодаря его показаниям агенты «сели на хвост» Пижону Томпсону в окрестностях его излюбленных мест обитания на Ист-Сайде.

В течение короткого времени оперативники Хейзена втерлись в доверие Пижона и его сообщников. Двоим сотрудникам Секретной службы, изображавшим потенциальных покупателей поддельных банкнот, удалось подслушать, как ирландские члены банды Морелло обсуждали инцидент на Норт-Бич, возлагая вину за аресты на беззаботность Брауна и его подельников; перед отъездом из Нью-Йорка трое мужчин основательно набрались. Томпсон, у которого оставалось еще шесть банкнот Морелло, продал одну агентам. Через несколько дней люди Хейзена посетили Келли в тюрьме и с его помощью получили некоторое представление о том, где мог находиться печатный станок.

Тем не менее для того чтобы проникнуть в глубины банды Морелло, потребовалось время. Агенты потратили неделю на то, чтобы установить личность Калоджеро Маджоре, и все еще не могли с уверенностью сказать, кто стоял за молодым сицилийцем, когда Хейзен отдал приказ схватить как можно больше участников банды. Утром в субботу 9 июня четыре оперативника задержали Пижона Томпсона, Джека Глисона и несколько их сообщников. Глисон заговорил сразу же, будто почувствовав облегчение от того, что может наконец поделиться своими подозрениями относительно исчезновения Молли Кэллахан. Зная, что слухи об аресте быстро распространятся по району, оперативник Бёрк направился прямо в любимый салун Маджоре на 106-й Ист-стрит. В надежде заманить молодого сицилийца в ловушку, он предложил купить подделок на двадцать долларов. Маджоре вышел из бара за банкнотами и был арестован на углу.

Только теперь, в последний момент, сотрудники Секретной службы узнали о Морелло. Арест Клешни состоялся благодаря скорее везению, чем выводам агентов. Джек Глисон стоял у салуна на 106-й улице, рассказывая оперативникам Хейзена то немногое, что он знал о Морелло, когда вдруг заметил, что его работодатель торопливо переходит дорогу. Клешня притаился в темном проеме бара, наблюдая за Маджоре, и попытался сбежать, когда понял, что его человек арестован. В 14:15 агенты Бёрк и Гриффин схватили его на углу Второй авеню и 108-й Ист-стрит.

Морелло был доставлен для регистрации в полицейский участок на 104-й улице. Это было то же здание, в котором шестью месяцами ранее Маргарет Кэллахан сообщила о том, что ее дочь пропала, и первый арест Морелло со времени его прибытия в Соединенные Штаты. У Морелло оказалось 26 долларов 39 центов подлинными деньгами – и ни одной подделки. Хейзен и его агенты быстро поняли, что убедительных доказательств против него очень мало. Глисон был единственным членом банды, который мог опознать ее главаря. Остальные фальшивомонетчики отказались выдать его – из верности ли, из страха ли, – а без станка и печатных форм, которые так и не были обнаружены, доказать, что банкноты «с генералом Томасом» изготовил именно Морелло, было невозможно. К счастью для Клешни, американские законы также запрещали осуждение преступников только на основании показаний сообщников.

Хитрость Морелло, проявившаяся в том, что он дистанцировался от своей преступной деятельности, – каковой практики он придерживался на протяжении всей своей карьеры – проявилась в полной мере, когда он и другие члены банды предстали перед судьей Томасом в федеральном окружном суде. Калоджеро Маджоре, едва вышедший из подросткового возраста, был признан главарем банды и приговорен к шести годам заключения в Синг-Синге. Брауну дали три года, Келли – два. С Морелло обвинения были сняты, и он был отпущен на свободу. Он оказался на волосок от гибели и знал это.

Дальнейший путь был очевиден. Выяснилось, что работать в одиночку небезопасно. Не было и уверенности в том, что можно положиться на приспешников неизвестного происхождения или на людей, которым не хватало стойкости и преданности, порождаемых клятвой на крови. Эти качества были присущи только сицилийцам – да не просто сицилийцам, а членам Мафии. Клешне предстояло создать собственную семью в Нью-Йорке.

В промежуток времени между летом 1900 года, когда он чуть не попал в тюрьму, и весной 1903 года, когда он был арестован за приказ о бочковом убийстве, Джузеппе Морелло собрал первую банду Мафии на Манхэттене. Вначале группировка была небольшой, зато в нее входили в высшей степени преданные ему люди. Если ветвь Стоппальери в Новом Орлеане под предводительством Чарльза Матранги утверждала, что она являлась первой cosca в стране, то семья Морелло могла похвастать гораздо более важным отличием: она выжила. С годами она росла и изменялась, борясь и объединяясь с другими группировками, пока окончательно не утратила черты, свойственные нежному возрасту. Однако ее историю можно проследить вплоть до введения Сухого закона, затем на протяжении 1920-х годов и последовавшей за ними великой войны Мафии и далее – до наших дней. В этом отношении (как и в некоторых других) Морелло были первой семьей организованной преступности в Соединенных Штатах.

Наиболее важным качеством, которое Морелло искал в своих новых сподвижниках, была надежность. Его лейтенанты были связаны с ним по крови, или через брак, или происходили из Корлеоне. Это были люди, которых Клешня знал и которым доверял на Сицилии, – и они, в свою очередь, знали его и доверяли ему. Морелло гордился этим. Письма, написанные боссом или его ближайшими советниками, были подписаны не только их именами, но и приветствием «Все из Корлеоне».

Подобная исключительность не распространялась на рядовых членов банды, которые прибыли из западной Сицилии, – что, по всей видимости, было чисто практическим решением, поскольку в Нью-Йорке обреталась лишь горстка корлеонцев. Как бы то ни было, мелкое соперничество, отравлявшее отношения между соседствовавшими общинами в Италии, в Нью-Йорке не имело почти никакого значения. Откуда бы ни был родом сицилиец, у него имелось больше общего с кем-либо, родившимся в любом месте острова, нежели с неаполитанцами – с которыми соперничество было куда более серьезным, – не говоря уж об урожденных американцах. Эта политика отличалась строгими ограничениями. В частности, за кандидата, желавшего быть принятым в банду Морелло, непременно должен был поручиться человек из Корлеоне. Тем не менее к 1903 году первая семья насчитывала тридцать человек, включая мужчин, которые были выходцами из небольших городов сицилийской глубинки, в том числе Карини, Виллабате и Леркара-Фридди.

Положение Морелло как главы семьи никем не оспаривалось. Нет данных о том, что Бернардо Терранова, работавший мастером по декоративной лепке, был каким-либо образом вовлечен в преступную деятельность пасынка; а если и был, то его участие, скорее всего, ограничивалось советами, основанными на большом опыте. Сводные братья Морелло были еще слишком молоды, чтобы брать на себя большую ответственность. Винченцо, старшему, в 1903-м стукнуло семнадцать, Чиро – четырнадцать, а Николе – еще на год меньше. Чиро незадолго до этого начал работать официантом в спагетти-ресторане Морелло. Другие братья, по-видимому, помогали в лепном бизнесе; по мере взросления они постепенно погружались в преступную деятельность семьи, ни разу не оспорив авторитета своего предводителя. На момент бочкового убийства одним из выдающихся лейтенантов был Вито Лядука – выходец из Карини, что недалеко от Палермо, – который, перед тем как ступить на путь криминала, отслужил несколько лет в рядах военно-морских сил Италии.

До своей эмиграции в Соединенные Штаты в феврале 1902 года Лядука отбыл пятилетний срок на Сицилии. Он был старше, чем большинство членов банды, и обладал силой и безжалостностью, которые служили предметом восхищения Морелло. Помимо того, что он играл важную роль в семейном бизнесе по производству поддельных денег (Лядука исколесил всю страну, продавая фальшивые банкноты Клешни, и был арестован в Питтсбурге в январе 1903 года по обвинению в хранении поддельных банкнот), он был также весьма эффективным вымогателем, которого нью-йоркская пресса называла «страшной силой Черной руки». Преступная деятельность Лядуки распространилась также на похищение людей. Он был главным подозреваемым в деле о похищении Антонио Маннино, восьмилетнего сына богатого итальянского подрядчика, за которого требовали выкуп в размере пятидесяти тысяч долларов. Через неделю Маннино был освобожден, по общему мнению, за гораздо более низкую плату, но Лядука тем не менее имел возможность отправлять большие суммы денег домой в Карини, где его считали состоятельным человеком.

Легкость, с которой люди вроде Вито Лядуки переезжали из Сицилии в Нью-Йорк и получали доступ в семью Морелло, предполагает устойчивые связи, налаженные между мафиози Старого и Нового Света в этот сравнительно ранний период. Такие путешествия совершали и другие (среди них Джузеппе Фонтана, главный подозреваемый в деле об убийстве маркиза Эмануэле Нотарбартоло, появившийся в Нью-Йорке осенью 1901 года), и по приезде они настолько стремительно входили в круг Клешни, что их прибытие было, скорее всего, запланированным и ожидаемым. Например, Джузеппе Лаламиа, братья Лоренцо и Вито Лобоидо были замечены в обществе Морелло сотрудниками Секретной службы Флинна спустя две недели после того, как сошли на берег на острове Эллис. Из нескольких обрывков сохранившихся свидетельств следует, что, после того как была основана первая семья, мафиози, отбывавшие с родины в Америку, получали от своих боссов на Сицилии рекомендательные письма, которые должны были быть представлены лидерам зарождающихся cosche в Нью-Йорке. По мере появления где-либо других банд Мафии такие же подтверждающие документы, посылаемые по почте или телеграфом, требовались для перемещения между городами в Соединенных Штатах. В том, чтобы иметь возможность гарантировать надежность человека, родившегося в незнакомой части Сицилии и не известного лично членам семьи, были очевидные преимущества.

Тех, кто заслужил репутацию на Сицилии, в Нью-Йорке встречали с особыми почестями – гораздо радушнее, чем мафиози, не занимавших высоких постов. Один из самых выдающихся боссов, совершивших путешествие через Атлантику, – Вито Кашо[63] Ферро из Бизакуино в сицилийской глубинке – пробыл на Манхэттене всего три дня, когда получил письмо, в котором его почтительно именовали «дон Вито» и приглашали «отведать тарелку макарон» с Морелло, Джузеппе Фонтаной и еще четырьмя нью-йоркскими людьми чести. Скорее всего, именно через Морелло Кашо Ферро был представлен другой банде сицилийских фальшивомонетчиков под предводительством Сальваторе Клементе и знаменитой в своем роде женщины-поддельщицы по имени Стелла Фрауте. Кашо Ферро был вовлечен в эту банду и едва избежал приговора, когда Секретная служба задержала приспешников Фрауте в 1902 году. В качестве ответной любезности за уважительный прием сицилийский босс – чтобы, по крайней мере, соблюсти традицию – предложил Морелло и его семье консультации относительно наилучших способов повышения прибыльности и эффективности их деятельности.

Без сомнения, одним из самых важных людей, присоединившихся к cosca Клешни, был Игнацио Люпо, который родился в Палермо и впервые прибыл в Соединенные Штаты в 1898 году. На десять лет моложе Морелло и практически неопытный по сравнению с ним, Люпо тем не менее привнес в банду головорезов Клешни ум, воображение и своего рода изощренность. Круглолицый и всегда чисто выбритый, он был «чрезвычайно умен», как выяснил Уильям Флинн, и «безусловно, выглядел лучше всех», не говоря уже о том, что был столь эмоционален, что его не составляло труда растрогать до слез. При этом Люпо отличался такой же безжалостностью, как Морелло, и такой кровожадностью, что целым поколениям жителей Нью-Йорка был известен как «Волк». Он разговаривал негромко, высоким, почти женским голосом, в котором явственно слышалась вкрадчивая угроза, и был непредсказуем и жесток. «Даю слово, – говорил Флинн, – Люпо достаточно было просто прикоснуться к вам, чтобы у вас появилось чувство, что вас отравили».

Игнацио Люпо родился в 1877 году в семье, имевшей определенное влияние в его родном городе, отчасти благодаря связям с Мафией Палермо. Когда Волку исполнилось восемнадцать, отец устроил его в свой магазин на Виа Матарацца, где он торговал высококачественной одеждой и галантереей. Согласно отчетам полиции Нью-Йорка, к тому времени он уже активно вел преступную деятельность и присоединился к «банде шантажистов», которая, вероятно, была ответвлением одной из городских семей; позже – примерно в 1912 году – его родственник, некто по имени Франческо Манчамелли, возглавил одну из палермских cosche, коих насчитывалось с полдюжины.

Люпо вполне мог бы остаться на Сицилии и построить там карьеру, если бы не инцидент с его участием, произошедший в начале 1898 года. Он работал в своем магазине галантереи, когда вошел его конкурент по имени Сальваторе Морелло и потребовал, чтобы Люпо прекратил сбивать цены. Волк отказался. В его версии происшедшего, спор вышел из-под контроля. Ссора переросла в драку, и когда Морелло вытащил нож, Люпо выхватил револьвер, что привело к фатальным последствиям.

Волк скрывался в Палермо около пяти дней. Этого времени хватило, чтобы понять, что его, скорее всего, привлекут к уголовной ответственности. Встревоженная семья посоветовала ему бежать, и он отплыл в Ливерпуль и затем в Монреаль, в конце концов нелегально въехав в Соединенные Штаты через Буффало. К тому времени, когда Люпо добрался до Нью-Йорка, он был заочно признан итальянскими судами виновным и объявлен в розыск в Палермо для отбывания двадцати одного года заключения за убийство.

У семьи Люпо были деньги – достаточно как для того, чтобы устроить Игнацио в магазин в Палермо, так и для того, чтобы он мог покинуть Сицилию в кратчайшие сроки. Потому переезд в Нью-Йорк не составил для него особых трудностей. Он открыл магазин на 72-й Ист-стрит в партнерстве со своим двоюродным братом по имени Саитта; затем, после ссоры с ним, он переехал в Бруклин и занялся импортом оливкового масла, сыра и вина из Италии. К 1901 году Люпо вернулся на Манхэттен и стал управляющим процветающего продуктового магазина в доме 210–214 по Мотт-стрит, в самом сердце Маленькой Италии. В течение нескольких последующих лет его бизнес рос, пока он не стал владельцем крупного оптового предприятия по адресу 97-я Ист-стрит, дом 231, и по меньшей мере полудюжины розничных магазинов. Его флагманский семиэтажный магазин на Мотт-стрит мог похвастать качественными продуктами питания, дорогостоящими фургонами для доставки и товарными запасами на сумму более ста тысяч долларов. Он был широко известен как самый престижный продуктовый магазин в итальянском квартале. «Несомненно, это самое претенциозное торговое заведение в данном районе города, – писала The New York Times, – с таким ассортиментом товаров, которому дивится вся округа».

Люпо нравилось представлять свой успех как результат упорного труда, и вечерами он пропадал в собственной конторе на Мотт-стрит, где, по словам его современника, одного из первых мафиози по имени Цио Трестелле, беспрерывно курсировал между приемной и его личной «святая святых», то и дело отдавая приказания и принимая череду таинственных посетителей. Правда между тем заключалась в том, что своим достатком Люпо был обязан связям с Морелло, позволившим ему задействовать растущую мощь преступной семьи Клешни. Со своей стороны Люпо предоставил Морелло оперативную базу, в высшей степени подходящую для охоты на иммигрантов – слабых, напуганных и не имевших друзей. Торговля продуктами была в то время излюбленным прикрытием итальянских преступников. Как было хорошо известно Морелло, банда, внушавшая наибольший страх и самая эффективная из базировавшихся тогда в Маленькой Италии, – группировка под руководством выходца из Калабрии по имени Джузеппе д’Агостино – определяла возможных жертв, используя свою сеть продуктовых магазинов шаговой доступности. Там, как в итоге обнаружил Петрозино, «собирали информацию о финансовом положении итальянцев, живших поблизости, пока у них не накапливались данные практически о каждом человеке их национальности, проживавшем в городе в то время. Дальше все было просто. Намеченным жертвам направлялись требования, сопровождаемые страшными угрозами». Клешня, как полагал Петрозино, последовал примеру д’Агостино и достиг в этом настолько впечатляющих успехов, что его сицилийцы за несколько лет вытеснили соперников-калабрийцев из итальянского квартала.

Интерес Морелло к торговле продуктами питания помогает объяснить стремительность восхождения Люпо в первой семье: Волк и Клешня имели, казалось бы, столь же мало общего, сколь Палермо и захолустный Корлеоне. Столица Сицилии была самым культурным местом к югу от Неаполя, городом, который часто превозносили за его изящные пропорции и благородную архитектуру, и Люпо перенял кое-что от манеры держаться, свойственной его родному городу. Он хорошо одевался, предпочитая одежду, сшитую на заказ, и его можно было видеть разъезжающим по Маленькой Италии в коляске, запряженной белой лошадью, в шляпе, лихо заломленной набок. Морелло, в отличие от него, питал отвращение к подобным представлениям, предпочитая жить в тени. Контраст между снимками его и Люпо, сделанными в полиции, поражает. Клешня, словно застывший во времени после ареста летом 1900 года, одет в рубаху, грубый шарф, дешевый жилет и скверно сидящий сюртук. Его щеки и подбородок покрыты щетиной, усы не подстрижены. Люпо, сфотографированный тремя годами позже, демонстрирует прекрасный внешний вид. Его лицо тщательно выбрито, хотя на нем и присутствуют аккуратные усы; он одет в хорошо сидящий дорогой сюртук и носит модную шляпу.

Несмотря на все различия, Морелло, безусловно, уважал Люпо. Замеченный в компании первой семьи еще в 1902 году, Волк присоединился к внутреннему совету банды девятью месяцами позже, и два мафиози, как писал Флинн, стали грозной командой:

Бизнесменом из них двоих был Люпо. Морелло был, скорее, олицетворением хитрости прирожденного преступника. Он был осторожен, как лис, и яростен, как взбесившийся бык. Новые способы вложения денег всегда предлагал Люпо.

С этой точки зрения неудивительно, что альянс криминальной пары получил официальное оформление под Рождество того же года, когда Люпо женился на сводной сестре Морелло, двадцатидвухлетней Сальватриче Терранове. Церемония состоялась в церкви святой Лючии в итальянском Гарлеме, на 104-й Ист-стрит. Клешня присутствовал и расписался в качестве свидетеля.

Возможно, что союз Люпо и Террановы был браком по расчету, позволявшим связать человека очевидных способностей с семьей Морелло, а может быть, даже заключить некий договор между мафиози Палермо и Корлеоне. Если и так, то это не помешало браку стать счастливым. У Игнацио и Сальватриче будет пятеро детей – четыре девочки, начиная с Онофрии в 1906 году, и мальчик, Рокко, который в конце концов пойдет по стопам своего отца в семейном бизнесе, – и их брак продлится сорок лет. Сальватриче боготворила своего мужа. Он был «очень внимателен ко мне и всегда старался обеспечить меня и наших детей всем необходимым, – годы спустя писала Терранова. – Он был добр ко всем нам, и я считаю его прекрасным отцом и мужем».

Любовь в тот год витала в воздухе Маленькой Италии. Люпо был не единственным членом банды Морелло, который сочетался законным браком. В первые месяцы 1903 года Клешня тоже решил найти невесту, хотя в его случае это было уже во второй раз.

Морелло вел большей частью уединенное существование в течение пяти лет, с тех пор как в 1898 году скончалась его жена. Уход Марии Марвелези из жизни, когда ей было всего двадцать девять, возможно, явился результатом малярии, которой она заразилась, пока семья проживала в Техасе. Мафиозо остался с двухлетним сыном по имени Калоджеро. Мальчик, однако, не жил вместе с отцом и воспитывался, по всей видимости, матерью Морелло и его незамужними сестрами. Избавленный от этого бремени, босс предпочитал перемещаться между дешевыми съемными квартирами, то и дело меняя одну на другую. Они располагались в беднейших районах города, и большинство из них представляли собой не более чем угол для ночлега. В 1900 году он жил в восточном Гарлеме, тремя годами позже – в убогой захламленной комнатке в мансарде в центре города, в доме 178 по Кристи-стрит, но застать его по какому-либо из многочисленных адресов было практически невозможно. Он работал по ночам и наведывался в свое жилище, только чтобы поспать. Соседи не знали его либо делали вид, что не знали.

Морелло ощущал необходимость в женском обществе. К 1900 году он встречался с еще одной сицилийской женщиной. Они тоже произвели на свет ребенка – девочка родилась, вероятно, в начале 1901 года. Насколько были осведомлены полиция и Секретная служба, пара жила как муж и жена. Но Анджела Терранова смотрела на вещи по-другому. Мать Клешни не одобряла этих отношений, и незадолго до бочкового убийства она, вместе с дочерьми, решила, что настало время подыскать сыну вторую жену. Это должна была быть женщина из семьи, заслужившей их одобрение, и родом непременно из Корлеоне.

Морелло, казалось, не имел ничего против. «Я задумал жениться», – признавался он одной знакомой, которую просил помочь разорвать прежние отношения. Хлопоты, связанные с подбором подходящей невесты, легли, однако, на плечи его старшей сестры, Мариетты Морелло, которая была направлена на Сицилию, чтобы уладить необходимые формальности. Обратившись за советом к родственникам, которые, как и раньше, жили в Корлеоне, Мариетта остановила свой выбор на сестрах Салеми. Она раздобыла их фотографии и вернулась в Нью-Йорк. Изучив портреты, Морелло выбрал младшую сестру, двадцатилетнюю сногсшибательную красотку Николину, или Лину, как ее называли в семье. Были поспешно сделаны соответствующие приготовления, и тем же летом Мариетта Морелло снова отплыла в Сицилию, прихватив с собой Лючию Терранову. Возвратились они в сентябре вместе с Линой и внушительным приданым в размере около четырех сотен долларов. В пути невесту Клешни сопровождали ее старшая сестра и брат, Винченцо Салеми. Винченцо женится на Лючии в декабре того же года, через четыре дня после свадьбы Волка Люпо и Сальватриче.

Семья Салеми со всей очевидностью стремилась скрепить союз с кланом Морелло – Терранова; не подлежит сомнению также и то, что они были осведомлены о криминальной деятельности своей новой родни и, возможно, даже имели связи с Мафией Корлеоне со своей стороны, учитывая, что новоиспеченный муж Лючии Террановы, Винченцо, оказался вовлечен в круги нью-йоркской организованной преступности. Брак Лины и Морелло, подобно союзу Сальватриче и Люпо, был не просто браком по расчету. Лина подарит мужу трех дочерей, первая из которых родится в 1908 году, и сына и на всю жизнь останется его верным помощником. Темноволосая, страстная, обладавшая взрывным темпераментом, Лина умела читать и писать – необычные качества для сицилийской женщины того времени, хотя, как и Морелло, она не говорила по-английски и не училась этого делать еще по меньшей мере лет десять. Она также обладала обостренным чувством собственного достоинства. Никогда больше Морелло не увидится со своей сицилийской пассией – даже с малышкой, которую они произвели на свет и которая не дожила до двухлетнего возраста. Никогда больше не будут супруги жить в тесных неприглядных комнатушках. Вскоре Клешня обосновался в более вместительной и более комфортабельной квартире на 107-й Ист-стрит, неподалеку от его родителей, сестер и братьев. В ту пору и на протяжении еще нескольких лет семья не могла похвастать влиятельностью. Их стремительно увеличивавшиеся доходы утекали в инвестиции или шли на компенсацию резко возросших затрат на ведение бесчисленных противозаконных делишек. Несмотря на это, во многом благодаря Лине Морелло наконец стал вести тот образ жизни, который в большей степени подходил уважаемому человеку.

Семейный бизнес по-прежнему процветал, и к 1903 году продуктовая империя Люпо была самым быстрорастущим бизнесом, распространившись за пределы Маленькой Италии и обосновавшись в форпостах в итальянском Гарлеме и Бруклине. Возможности, как в коммерческом, так и в криминальном плане, казались безграничными. Состоятельные клиенты получали письма от Черной руки. Оптовые операции Люпо, лежавшие в основе розничного бизнеса и поставок итальянской еды и вина по всему городу, использовались для того, чтобы вымогать деньги у десятков независимых бакалейщиков, которых вынуждали платить по высоким ценам и которые быстро поняли, насколько опасно помышлять о смене бизнес-партнера на его более дешевого конкурента. Завуалированные угрозы вскоре уступили место насилию – начиная с отравления целых упряжек лошадей, столь дорогих и уязвимых, но от этого не менее необходимых каждому бакалейщику для доставки, и заканчивая взрывами магазинов и даже жилых домов. Один владелец магазина, Гаэтано Коста, мясник из Бруклина, был застрелен в собственном магазине из-за отказа удовлетворить требование в тысячу долларов. Сальваторе Мандзелла, торговавший итальянскими винами и продуктами в заведениях на Элизабет-стрит, был доведен до банкротства четырьмя годами непрерывных вымогательств. По крайней мере, он прожил достаточно долго, чтобы засвидетельствовать, что его регулярно посещал Люпо, который заставлял его пачками подписывать пустые квитанции и накладные. Волк сам заполнял их и использовал по своему усмотрению. «На карту была поставлена моя жизнь», – сказал Мандзелла в ответ на вопрос, почему он так поступал. В общей сложности за прошедшие годы он был ограблен на несколько тысяч долларов, включая сумму 1075 долларов наличными, которая набралась в магазине, когда туда заявился Люпо.

Производство фальшивых банкнот также оставалось одним из важнейших видов деятельности Морелло, хотя в это время семья в высшей степени настороженно относилась к Секретной службе и опасалась печатать денежные знаки на Манхэттене. По соображениям Морелло, куда безопаснее было отправить печатные формы в Италию, где поддельные деньги были бы спрятаны подальше от любопытных глаз нового главы нью-йоркского бюро Уильяма Флинна. Оставалась проблема ввоза подделок обратно в Соединенные Штаты, но тут решение подсказал успех оптового бизнеса Люпо. К 1902 году Волк ввозил из Италии вин, оливкового масла и прочих продуктов питания на тысячи долларов, и партии его товара, выгруженные на пирсах Манхэттена, подвергались лишь поверхностной проверке со стороны таможенных агентов. Морелло организовал дело так, что его грубо оттиснутые доллары запечатывались в банки из-под оливкового масла емкостью в галлон[64]. Новая операция принесла немедленный результат; прямо под носом у американских таможенных агентов в Нью-Йорк были успешно ввезены в общей сложности более десяти тысяч долларов – и затем не менее успешно распределены в Нью-Йорке, Питтсбурге, Йонкерсе и, возможно, еще в полудюжине городов.

Флинн с первых дней 1903 года был осведомлен о том, что на Манхэттене имели хождение банкноты Морелло. Работа итальянских печатников была видна издалека (банкноты содержали не менее десяти орфографических ошибок, как пояснил шеф), но Секретная служба не продвинулась в этом деле сколь-нибудь ощутимо, несмотря на то, что на безрезультатные поиски завода фальшивомонетчиков пришлось бросить значительные ресурсы. Были арестованы некоторые шняготолкатели, но ни одного из них не удалось заставить говорить. Дисциплина в первой семье была жесткой – в 1902–1903 годах намного жестче, чем двумя годами ранее, и небезосновательно, учитывая сроки заключения, к которым были приговорены Калоджеро Маджоре и ирландцы Пижона Томпсона.

Клешня хорошо усвоил уроки 1900 года. Теперь его банда состояла полностью из сицилийцев, от толкателей на улицах до носильщиков болванок и выше, вплоть до главных мафиози, которые организовывали распределение денег. Морелло и Люпо имели настолько отдаленное отношение к бизнесу, насколько это было возможно; ни единая улика не должна была вывести на их след полицию или федеральные власти. И эта система работала без сбоев. Все самые важные члены семьи Морелло избежали задержания, а когда Вито Лядука был схвачен в Питтсбурге с двумя толкателями и некоторым количеством пятидолларовых банкнот своего босса, он добился освобождения через неделю, в то время как оба толкателя предстали перед судом.

Немногочисленные утечки, как реальные, так и потенциальные, были закрыты, причем с такой неумолимой беспощадностью, что подумывать о предательстве Морелло мог только безрассудный или полоумный. Самый наглядный пример решимости Клешни защищать себя явило лето 1902 года, когда на берегу Ист-Ривер, в местечке под названием Бухта Мертвеца были найдены ужасающе изуродованные останки бруклинского бакалейщика. Джузеппе Катаниа, рослый мускулистый сицилиец, обладавший, по всеобщему убеждению, силой двух, а то и трех человек, управлял магазином в доме 165 по Коламбия-стрит: через него-то и проходили фальшивые деньги Мафии. Катаниа, которого в банду Морелло ввел, вероятно, Люпо во время краткого пребывания в Бруклине в 1901 году, не вернулся домой и два дня числился пропавшим, пока группа мальчишек, купавшихся в Ист-Ривер, не обнаружила в водорослях два больших мешка из-под картошки. Движимые любопытством, а также надеждой, что за содержимое мешков удастся что-нибудь выручить, мальчики вскрыли их перочинными ножиками. В одном мешке оказался комплект пропитанной кровью одежды. В другом находилось обнаженное тело пропавшего бакалейщика, надежно связанное длинной веревкой; лодыжки были привязаны к пояснице, а торс почти полностью обескровлен. Горло мертвеца было перерезано, и голова держалась на единственном сухожилии. «Должно быть, из ужасной раны вылился галлон крови», – сделала предположение Brooklyn Daily Eagle, добавив, что для того, чтобы одолеть человека такой физической силы, понадобилось бы несколько нападавших.

Полицейское расследование убийства Катаниа ни к чему не привело, потонув в спекуляциях о вендетте, давным-давно вошедшей в силу в Италии, и ссорах с друзьями. Жена убитого и его шестеро детей клялись, что у него не было врагов, и история, занимавшая поначалу первые полосы, исчезла из газет через неделю. В результате полиция пришла к выводу, что за убийством стояла Мафия, но не было ни убедительных доказательств, ни арестов, и для того чтобы найти его истинный мотив, оставалось надеяться только на упорство Уильяма Флинна. Убитый бакалейщик, как шеф узнал год спустя от осведомителей в Маленькой Италии, любил выпить, а выпив – поговорить. Весть о его неблагоразумии достигла ушей Клешни, который решил, что простого предупреждения будет недостаточно. Когда приговоренного в последний раз видели на Манхэттене незадолго до убийства, он был в компании Волка Люпо. Чудовищное убийство – чуть ли не обезглавливание – Катаниа, его тело, упакованное в мешки, которые предназначались для того, чтобы их обнаружили, – все это являлось прямым следствием стремления Морелло во что бы то ни стало передать членам своей семьи послание: слабость и недостаток дисциплины означают неизбежную смерть.

Убийство Катаниа закрыло одну потенциальную утечку тайных подробностей производства контрафакта, и Морелло больше не испытывал проблем с пьяной болтовней и раскрытием секретов. Это убедительно доказал эпизод, произошедший в конце 1902 года, когда несколько членов его шайки были пойманы в Йонкерсе, к северу от Нью-Йорка, при сбыте банкнот Клешни.

Шняготолкатели Изадоре Крочевера и Джузеппе ди Приемо, шурин Мадониа, являлись типичными «шестерками» в банде Морелло. Оба были выходцами из западной Сицилии – ди Приемо из маленького городка Санта-Маргерита в провинции Агридженто, а Крочевера, возможно, из Палермо, – и оба прибыли в Соединенные Штаты лишь недавно.

Два сицилийца в сопровождении носильщика болванок по имени Джузеппе Джалломбардо вечером 29 и 31 декабря расплачивались за напитки, сигареты и еду. Одну банкноту отдали в уплату в салуне Рафаэля Барбариты, другую – в мясной лавке Джона Росси, за пакет почек и свиных отбивных. Мясники были излюбленной мишенью фальшивомонетчиков, поскольку жир, скопившийся на их руках, затруднял распознавание фальшивых купюр, которые тоже покрывались жиром[65].

29 декабря все обошлось, а вот в канун Нового года фортуна отвернулась от троих сицилийцев. Один из владельцев магазина, которому была вручена поддельная купюра, еще раз внимательно осмотрел ее после того, как толкатели вышли, а затем вызвал патрульного. Ди Приемо и Крочевере не повезло. Патрульный заметил парочку, когда они шли, болтая, по улице, и оба были арестованы.

Морелло испытал бы мрачное удовлетворение, узнай он, насколько стойкими его толкатели оказались на допросе. Флинн предпринял серию решительных попыток вырвать у пленников сведения, но ни Крочевера, ни ди Приемо не произнесли ни слова, которое можно было использовать в деле. Несколько допросов каждого по отдельности не смогли вытащить ни единой полезной подробности ни из одного из них, и Флинн, который после восьми месяцев службы в Нью-Йорке успел привыкнуть к сицилийской непокорности, был уверен, что за этим упрямством стоит нечто большее, чем врожденная ненависть к властям. «Я знал, что ни один из этих людей не заговорит, – писал шеф Секретной службы. – Если бы кто-то отважился на это и его отпустили, то, вне всяких сомнений, его тело нашли бы расчлененным и изуродованным не далее как через 24 часа».

Флинн прибегнул к еще одной, последней уловке, чтобы заставить арестованных говорить: остроумную попытку натравить двух сицилийцев друг на друга на ближайшем допросе. «Всячески подчеркивая обстановку секретности, – объяснил он свою тактику несколько лет спустя…

…я продержал ди Приемо во внутренней комнате больше часа. Крочевера, конечно же, знал, что он находится там, и мой план заключался в том, чтобы заставить его думать, будто ди Приемо признался, тем самым подвигнув другого пленника в отместку сдать своего товарища и, возможно, выдать-таки некоторые тайны банды.

Дав Крочевере время подумать, я отпустил ди Приемо. Когда он выходил из кабинета, я подошел к двери вместе с ним и, в пределах видимости и слышимости Крочеверы, сердечно пожал ему руку и от души пожелал спокойной ночи, с таким видом, будто был благодарен ему за то, что он сказал мне. На самом деле он не сказал практически ничего, но я хотел укрепить Крочеверу в подозрениях на его счет».

Это была тщательно продуманная ловушка, и она вполне могла сработать в других обстоятельствах, но только не с двумя членами семьи Морелло. Насколько мог видеть Флинн, его усилия оказались безрезультатными. Крочевера свирепо уставился на ди Приемо и пристально следил, как тот уходит. Но когда его ввели в кабинет Флинна, он остался столь же необщительным, как обычно.

Толкатели Морелло угодили в тюрьму тремя месяцами позже: Джалломбардо на шесть лет, ди Приемо на четыре, Крочевера на три, – так и не предав своих руководителей и оставив Секретную службу без зацепок относительно внутреннего совета банды. Однако усилия Флинна не пропали даром. Позже он обнаружит, что его уловка и вправду убедила Крочеверу в том, что семью предали. Если фальшивомонетчику нечего было сказать Флинну, то уж членам банды Морелло ему было что поведать. Новость о предполагаемом предательстве ди Приемо достигла ушей Клешни, и молва о готовности толкателя иметь дело с Флинном скоро разлетелась по Маленькой Италии.

Сложно сказать, насколько об этом был осведомлен ди Приемо, хотя было бы удивительно, если бы он ничего не знал о подозрениях своих сообщников. Как бы то ни было, в тот момент толкатель был в безопасности, поскольку его камера в тюрьме Синг-Синг находилась вне досягаемости «правосудия» Мафии. Однако этого нельзя было сказать о зяте ди Приемо, Бенедетто Мадониа из Буффало, который занимал более высокий пост в семье Морелло и, вероятно, привел ди Приемо в банду. Как выяснилось, это был серьезный просчет, и за ним последовали дальнейшие ошибки. В марте Морелло попросил Мадониа поехать в Питтсбург и организовать освобождение двух толкателей, арестованных там вместе с Вито Лядукой. Мадониа не удалось этого сделать; более того, он написал в Нью-Йорк, запросив денег для того, чтобы смазать шестеренки питтсбургской системы правосудия. Когда Морелло ответил, что денег нет, человек из Буффало разразился гневным письмом, полным оскорблений, в котором обвинял Клешню в том, что тот не проявляет заботу о людях, которые с ним работают. Между этими двумя возникла неприязнь, которая объясняет, почему Морелло присвоил тысячу долларов, собранных Мадониа в Буффало и отправленных в Маленькую Италию, чтобы оплатить защиту своего шурина ди Приемо.

Спустя всего несколько дней после этого, в первую неделю апреля 1903 года, Морелло получил еще одно письмо от Мадониа. На этот раз буффалец писал о своем скором прибытии в Нью-Йорк. Он хотел аудиенции с Морелло и помощи в организации перевода ди Приемо в тюрьму поближе к Буффало. Но прежде всего он хотел вернуть свои деньги.

Мало что могло разозлить Морелло больше, чем требование денег, особенно от человека, который, как он думал, подвел его семью. Морелло написал в ответ, что согласен на встречу, но едва ли это произошло по той причине, на которую надеялся его лейтенант. Затем он приступил к подготовке встречи. Мадониа мог приехать в Нью-Йорк по своему желанию – но стоило ему это сделать, и живым оттуда было уже не выбраться.

6. Отмщение

– Очистить зал суда от всех, кому здесь нечего делать!

Питер Барлоу подался вперед на кафедре магистрата полицейского суда Джефферсон-Маркет – готического чудища, которое броскими рядами из красного кирпича возвышалось над 10-й улицей на Шестой авеню. Он был раздражен тем, что ему приходится кричать, чтобы его услышали среди нарастающего гула голосов в зале суда. Плохо было уже то, что он слушал дела в воскресенье; еще хуже – то, что его назначили ответственным за вынесение обвинительного приговора Джузеппе Морелло и двенадцати его сообщникам, находившимся за решеткой с момента ареста тремя днями ранее по подозрению в причастности к бочковому убийству. И уж совершенно невыносимо было то, что, когда заключенные выстроились перед дверью в ожидании начала слушаний, зал суда заполнило сборище невменяемых сицилийцев, большинство из которых составляли суровые с виду мужчины в потрепанных костюмах отнюдь не высшего качества, и все они говорили одновременно.

– Очистить зал суда!

Барлоу был новичком на Джефферсон-Маркет. Он служил мировым судьей меньше года. Тем не менее он слышал о Черной руке и Мафии и знал, что итальянские гангстеры имеют обыкновение заполнять залы суда своими наводящими ужас приспешниками. Эти люди садились в первых рядах мест для публики и с ненавистью смотрели на свидетелей обвинения, когда те выходили к трибуне. Шиканье, шипение, угрожающие жесты – все шло в ход, чтобы повергнуть противников в молчание. Перед лицом своры лютых бандитов, осознавая, что имена и адреса тех, кто давал показания, как правило, публикуются в прессе, свидетели начинали заикаться, теряли нить мыслей или отрекались от каждого слова собственных показаний, которые они поклялись дать. У Барлоу не было сомнений в том, что банда Морелло надеялась помешать дать показания как можно большему количеству свидетелей Грудастого Джорджа Маккласки.

– Очистить зал суда!

Первые несколько человек, сидевшие на местах для публики, неохотно начали двигаться к выходу. Помощникам Барлоу понадобилось еще несколько минут, чтобы выдворить оставшихся нежелательных зрителей – большинство протестовало на родном языке – и ввести в зал заключенных. Морелло стоял в окружении Вито Лядуки (чей нож, как обнаружила полиция, был измазан ржаво-красным веществом, которое, по их мнению, являлось человеческой кровью) и Мессины Дженовы, тоже мясника[66], который, как полагал Петрозино, нанес Мадониа смертельный удар. Залог каждому из этих троих был назначен высокий – в размере 5000 долларов. Более скромным залогом в 1000 долларов удовольствовались остальные заключенные, включая Игнацио Люпо, который был арестован последним из тринадцати. Самым мелким сошкам в банде, включая тех троих, что пробыли в Соединенных Штатах не больше месяца, был назначен залог всего в 100 долларов.

Было 19 апреля 1903 года, первый день первого слушания по делу о бочковом убийстве и день, предшествовавший тому, когда Джозеф Петрозино окончательно установил личность жертвы. Для людей, которые позиционировали себя как разнорабочих, у сицилийцев нашлись уж больно первоклассные представители. Морелло и Люпо наняли Шарля ле Барбье, одного из нескольких самых знаменитых адвокатов Манхэттена; пятеро менее известных поверенных из фирмы Барбье отвечали за остальных членов банды. По данным полиции, судебные издержки были оплачены за счет обязательной пошлины, собранной в Маленькой Италии другими членами семьи Морелло; общая сумма сборов составила десять тысяч долларов. В течение нескольких следующих недель просачивались слухи о том, что подобные сборы проводились в других городах на Восточном побережье, явив собой поразительное свидетельство растущего влияния босса. В Бостоне семеро сицилийцев явились в штаб-квартиру полиции просить защиты от Мафии, которая, как писала местная газета…

…вынудила их сделать взносы в фонд защиты по делу о бочковом убийстве. Каждый из иностранцев показал письмо из Нью-Йорка. Они были весьма напуганы, даже находясь в безопасном месте – личном кабинете [начальника полиции]. В письмах говорилось, что куда бы они ни пошли, они были объектами слежки, и глаза Мафии всегда следили за ними; [и] что если они не внесут требуемую сумму немедленно, они будут мертвы.

Ле Барбье и его сотрудники принялись отрабатывать свои солидные гонорары, как только Барлоу открыл процесс. «Я прошу, чтобы сегодня же приступили к процессу отсева, – начал Барбье. – Заключенных очень много, а поскольку убийство было тайным, все эти люди не могли принимать в нем участия». «Группу» его клиентов нужно было сразу отпустить, продолжал адвокат. Когда Барлоу отклонил его просьбу, ле Барбье в ответ сделал акцент на самом уязвимом месте в версии обвинения:

Я уверен, что полиция идет по ложному следу. Они совершили большую ошибку. Доказательство этой ошибки очевидно: проходит день за днем, а личность жертвы этого убийства установить не удается. Я прошу помощника окружного прокурора указать хотя бы одного из заключенных, в отношении которого имеются основания полагать, что он виновен.

Вмешательство ле Барбье задало тон всему заседанию. Связанный по рукам и ногам настойчивым требованием преждевременных арестов, исходившим от инспектора Маккласки, помощник окружного прокурора Фрэнсис Гарван мог уповать только на установление личности убитого и на то, что ему, возможно, удастся доказать причастность банды к заговору. Дело усугублялось тем, что Морелло ничего не сказал суду; Клешня отрицал даже то, что знал убитого, и отвечал на большинство вопросов фразой «Я не помню», пожимая при этом плечами. Люпо, вызванный следующим, поразил репортеров в зале суда своей учтивостью и невозмутимостью. Он «лжесвидетельствовал вновь и вновь», как полагал один журналист, но с этой ложью даже Маккласки ничего не мог поделать, кроме как клятвенно заверить ожидавших репортеров, что «к заключенным будут применены методы допроса третьей степени в надежде, что кто-то из них сломается».

Лишь на второе утро слушаний Гарвану улыбнулась удача. Помощник окружного прокурора вел очередной непродуктивный допрос, когда в зал суда проник клерк из его конторы с листком бумаги, на котором была нацарапана информация, полученная по телефону из Буффало: имя, подробные сведения о месте проживания убитого и сопутствующих обстоятельствах. Гарвану потребовалась минута, чтобы переварить эту информацию. Затем он улыбнулся, отложил записку и стал заново вызывать обвиняемых, начиная с Морелло. Встречались ли они когда-либо с Бенедетто Мадониа? Результат явился чуть ли не сенсацией, свидетелями которой стали журналисты, освещавшие слушания. «Каждый отрицал, что знает этого человека, – отмечал репортер Sun, – но когда вопрос был задан впервые, среди заключенных поднялся гам на итальянском языке, и они, очевидно, были очень взволнованы».

После этого Гарван сделал еще несколько удачных ходов. Момент его славы наступил на следующий день, когда он предъявил приходо-расходную книгу, которую Флинн нашел в квартире Морелло, с записями, касавшимися Мадониа, а также письмо, полученное Петрозино от семьи убитого. Каракули в письме, пришедшем по адресу в Буффало, были набросаны красными чернилами на том же, с трудом поддающемся прочтению, сицилийском диалекте, что и запись в приходо-расходной книге. Гарван заставил Клешню признать, что и то, и другое написал он. Это доказывало, что Морелло знал жертву в бочке. Письмо также являлось – по крайней мере, в глазах полиции – смертным приговором для погибшего. «В Мафии, – как объяснял один полицейский газете Evening Journal…

…не принято угрожать. Предводитель не сообщает подозреваемому, что его действия повлекли за собой смертный приговор. Методы здесь не столь прямолинейны. Провинившемуся члену Мафии высылается письмо, написанное красными чернилами, вместо крови… Согласие или несогласие с содержимым на судьбу получателя не влияет. Для итальянца, сведущего в методах Мафии, получение такого письма уже равносильно смертному приговору».

Пресса уделила много внимания этому откровению, и теперь сторона обвинения на основании письма и приходо-расходной книги могла доказать, что Морелло солгал под присягой о том, будто не знает Мадониа. Однако ни письменные свидетельства, ни показания, которых помощник окружного прокурора добился от заключенных, не доказывали, что кто-либо из них участвовал в бочковом убийстве. Оперативники Флинна в последний раз видели Мадониа идущим по Принс-стрит в восемь часов вечера вместе с несколькими людьми Морелло. Но что случилось с ним после этого, оставалось загадкой. Домыслы, косвенные улики, немногочисленные подсказки осведомителей – все это помогало полиции восстановить ход событий в те последние часы жизни жертвы. Но ничего из них не было принято в суде. На четвертый день Барлоу заключил, что информации недостаточно для того, чтобы удерживать кого-либо из заключенных по обвинению в убийстве. Это означало, что со всех тринадцати задержанных должны были быть сняты все обвинения.

Слухи о скором освобождении обвиняемых быстро распространились в толпе их друзей и родственников, ожидавших у зала суда. Но не успели Морелло и его люди выйти из здания суда, как Маккласки снова арестовал их, на этот раз по обвинению в лжесвидетельстве – поскольку каждый, давая свидетельские показания, отрицал, что знал Мадониа. Люпо было предъявлено отдельное обвинение в фальсификации денежных средств. Переписка, которую Флинн изъял в его комнате, показала, что он рассылал по почте поддельные банкноты итальянским рабочим в Канаде.

Большинство жителей Нью-Йорка были уверены, что все эти юридические маневры мало что дадут. Морелло находился под арестом в следственном изоляторе, как и его люди. Полиция вела поиски новых доказательств. У них еще было время сформировать дело, и Петрозино вызвал в Нью-Йорк для дачи показаний Сальваторе Мадониа, сына убитого. Молодой Мадониа действительно оказался источником полезной информации. Он сообщил полиции подробности о размышлениях своего отца, его передвижениях, а также о вещах, которые он взял с собой в поездку. Временами Сальваторе дополнял или опровергал информацию, которую Петрозино получил от матери молодого человека. Например, она описала карманные часы мужа как ценные золотые, но Сальваторе рассказал, что Бенедетто, уезжая в Нью-Йорк, взял на самом деле дешевые оловянные часы, принадлежавшие сыну. Их легко узнать, добавил Мадониа, по изображению локомотива на крышке.

Сальваторе не сомневался в том, что произошло убийство. «Я думаю, моего отца убила Мафия, потому что он угрожал раскрыть тайны, которые были ему известны, – сказал он Петрозино. – Он много знал о членах банды Морелло, и я полагаю, что его убили из страха или из мести». Показания юноши были настолько убедительными, что обычно осторожный сержант сделал уверенное заявление от своего имени, когда его стал расспрашивать репортер из Evening Journal. («Это убийство, – сказал итальянский детектив, – сделало больше для раскрытия масштабов процветания Мафии в Нью-Йорке, чем любое другое происшествие. До настоящего времени слово “Мафия” ассоциировалось с итальянцами из Нового Орлеана. Теперь же всем стало ясно, что крупнейшая и самая опасная ветвь Общества имеет штаб-квартиру здесь, в Нью-Йорке».) Петрозино хотел от своего свидетеля гораздо большего, чем показания в суде. Дознание по делу о бочковом убийстве было назначено на первое мая, и это давало полиции еще одну возможность допросить Морелло под присягой. В тот вечер детектив снял для молодого Мадониа номер в отеле на Бликер-стрит и оставил его там под охраной сержанта Иллича.

Петрозино планировал вернуться на следующее утро, но он был не единственным, кто видел в Сальваторе ценного свидетеля. В тот вечер произошло нечто, подорвавшее хрупкую уверенность его осведомителя. В результате Мадониа упросил Иллича остаться с ним на ночь и запер дверь на все замки. Встав рано следующим утром, молодой человек заявил, что не останется в Нью-Йорке. «Если я останусь, они убьют меня, – сообщил он своему телохранителю. – Мне придется уехать из Буффало и спрятаться там, где меня никто не знает. Но даже в этом случае я буду бояться, что они найдут меня. Их возмездие не отступит». Ни сержант Иллич, ни кто-либо еще не могли разубедить юношу, и через пару часов Мадониа сел в скорый поезд на Буффало. Всего за неделю до начала дознания полиция потеряла своего самого важного свидетеля.

Уильям Флинн уже несколько дней почти не вспоминал о деле с бочкой. Времени оставалось мало, а количество дел на расследовании было столь велико, что он ограничился сбором воедино обрывков дополнительной информации, которую в свое время передавал в Вашингтон. Он и его люди не играли никакой роли в кропотливом и непродуктивном допросе тринадцати сицилийцев, который вел Маккласки, как и в судебном процессе на Джефферсон-Маркет. Кроме того, Флинн не изучал в подробностях вещественные доказательства и улики, собранные полицией.

Слушания Барлоу все изменили. Общественность была обнадежена тем, что Морелло оставался под стражей, и ее внимание захватили оптимистические заявления о том, что разгадка тайны бочки уже близка; но Флинн-то знал, как в действительности обстояли дела. Доказательства против фальшивомонетчиков были настолько слабыми, что вся банда, казалось, вот-вот избежит осуждения. Хотя шеф был все еще раздражен тем, как Маккласки ведет дело, он чувствовал, что должен попытаться помочь.

У Маккласки не было возражений, когда 25 апреля Флинн пришел в управление и спросил, может ли он увидеть доказательства. После постановления Барлоу даже инспектор полиции готов был признать, что помощь не помешает. Флинна провели в пустую комнату, принесли несколько коробок и сложили их у стола. В большинстве из них находились личные вещи тринадцати заключенных, изъятые в их домах или извлеченные из их карманов десятью днями ранее.

Флинн некоторое время просматривал содержимое коробок, не находя ничего интересного, пока не добрался до той, в которой хранились вещи, изъятые у телохранителя Морелло, Быка Петто. Шеф Секретной службы вывалил содержимое на стол и окинул взглядом обломки жизни Быка: пестрый набор сигарных окурков[67], носовых платков, мелких монет и всякого хлама. В низу этой кучи он заметил клочок бумаги. Флинн развернул его на столе и увидел, что это была залоговая квитанция, выданная «Фрайз Кэпитал Лоун Кампани», магазином в доме 276 по Бауэри. Квитанция была датирована 14 апреля, следующим днем после бочкового убийства. «Кэпитал Лоун» выдал Петто один доллар в обмен на карманные часы.

Флинн мысленно вернулся в день убийства и вспомнил, что с жилета Мадониа свисала цепочка для часов, но самих часов не было. Он вызвал сержанта уголовной полиции Кэри и спросил у него, было ли выкуплено заложенное имущество. Кэри ответил, что не было, и жена Мадониа заявила, что ее муж носил большие золотые часы – предмет стоимостью гораздо больше доллара, даже для ломбарда. Полиция полагала, что старые часы принадлежали Петто.

Флинн ничего не знал ни о заявлении Сальваторе Мадониа, ни о дешевых оловянных часах, которые сын дал в пользование отцу, но квитанция заинтересовала его. «Проверьте это», – обязал он сержанта Кэри. Просто чтобы знать наверняка.

Кэри посетил «Фрайз Кэпитал Лоун Кампани» только на следующий день. К тому времени сержант успел прочитать досье, составленное Петрозино. Он попросил клерка погасить залог Петто и подождал, пока тот просмотрит квитанцию, покопается под столом и достанет видавшие виды часы с очертаниями локомотива, выбитыми на крышке. Кэри сразу узнал часы. Они соответствовали описанию Сальваторе Мадониа, вплоть до царапин на крышке, там, где мальчик когда-то пытался открыть часы. Казалось маловероятным, чтобы жертва по собственной воле рассталась с часами своего сына, а из того, что отец молодого Мадониа не испытывал недостатка в деньгах, следовало, что часы почти наверняка были украдены его убийцей. Сержант поспешил обратно на Малберри-стрит, чтобы найти Маккласки.

Кэри лучше всех понимал, как важно успеть вовремя. До тех пор никто не предполагал, что Петто был важным человеком в банде Морелло, и не догадывался, что Бык мог сыграть сколько-нибудь значительную роль в бочковом убийстве. В действительности он практически не интересовал полицию, поэтому его удерживали под залог пятисот долларов – суммы не столь уж значительной, и к тому времени он уже нашел поручителя, готового ее внести. Полиция обнаружила доказательство, связывающее Морелло с убийством Мадониа, в то самое утро, когда Петто должен был быть освобожден.

Маккласки сразу осознал важность находки Кэри и, не теряя времени, позвонил в следственный изолятор. Затем, приказав начальнику тюрьмы ни при каких обстоятельствах не отпускать Петто, инспектор поспешил в здание уголовного суда на Сентрал-стрит, чтобы поговорить с окружным прокурором. Конечным результатом всей этой деятельности стала лучшая новость для полиции за последние недели: поручителя Петто выпроводили из следственного изолятора, и вскоре после этого Петто был привлечен к уголовной ответственности и обвинен в убийстве.

Новости об этих событиях восстановили моральный дух в полицейском управлении, где Маккласки сделал еще ряд оптимистичных заявлений для прессы. Сержанты Кэри и Петрозино возобновили допрос людей Морелло с особым усердием – как и было обещано, несколько пленников подверглись методам физического допроса третьей степени, – и два детектива впервые решили, что добились кое-какого прогресса. Пьетро Индзерилло и Джозеф Фанаро, по словам Кэри, начали говорить, и после того как Фанаро, которого видели в компании убитого чаще, чем какого-либо другого члена банды, провел несколько часов при закрытых дверях с помощником окружного прокурора Гарваном, прошел слух, что сицилиец готов дать показания. По словам Кэри, даже Морелло…

…казалось, слабеет. Я думал, он вот-вот начнет говорить. Не было ничего необычного в том, чтобы такие лидеры банд, как он, начинали говорить, поскольку среди преступных организаций преобладает традиция, согласно которой король не может быть неправ, а Морелло был королем.

Петрозино, однако, был уверен, что желаемое выдавалось за действительное. Морелло был слишком упрям и слишком хорошо осведомлен о слабости полицейского дела, чтобы оно могло быть раскрыто с такой легкостью, а Фанаро и Индзерилло слишком боялись своего предводителя, чтобы рискнуть пойти против него. Если Департаменту полиции Нью-Йорка нужно было больше случаев привлечения к ответственности и обвинительных приговоров, ему требовалось пробить каменную стену препятствий, чинимых сицилийцами, и начать необходимо было с хороших результатов в предстоящем дознании. Усилия будут достойно вознаграждены: правильный вердикт откроет путь для предъявления обвинений другим членам банды.

До начала дознания оставалась неделя – достаточно, чтобы Петрозино успел сделать необходимые приготовления. Прежде всего, Сальваторе Мадониа и его мать вызвали обратно в Нью-Йорк для дачи показаний. Затем Джузеппе ди Приемо был доставлен из тюрьмы Синг-Синг для допроса по поводу его участия в деле Мадониа. Все свидетели откровенно сопротивлялись, и Сальваторе, видимо, больше всех. Однако именно эти трое, как надеялся Петрозино, могли многое прояснить в обстоятельствах смерти Мадониа и пролить свет на его отношения с Морелло.

Впрочем, до того как эти события могли произойти, коронеру Манхэттена нужно было найти двенадцать человек, готовых выступить в роли присяжных[68].

Для Джорджа Лебрана дознание по делу бочкового убийства быстро превращалось в кошмар.

Лебран был помощником коронера Манхэттена, и одной из его бесчисленных обязанностей в суде коронера Густава Шолера было составлять список присяжных заседателей по дознанию. Даже имея за плечами многолетний опыт, ни одну рутинную процедуру до этого он не находил настолько трудной. Газетные публикации, посвященные «делу о мафиозном убийстве», не оставили сомнений у нью-йоркских читателей в безжалостности и жестокости убийц, и большинство вызываемых присяжных не желали заседать, ссылаясь на разные причины. «Даже применяя формальное задержание, – признавался Лебран, – я испытывал трудности с привлечением достаточного количества человек», и помощник коронера прекрасно понимал, почему. Несколько потенциальных присяжных заседателей, как писал корреспондент из Herald, «не делали тайны из того факта, что если бы у них был выбор, то они с превеликой неохотой заседали бы в качестве присяжных и выносили обвинительные приговоры членам Мафии, пусть даже доказательства являлись бы весомыми и убедительными. Было очевидно, что в умах некоторых из них картины мести Мафии в этом случае представали весьма живо». Когда после задержки почти в сутки присяжные были наконец собраны и их имена зачитаны, оказалось, что ни один из них не являлся итальянцем. Большинство оказались флегматичными людьми с немецкими именами, жившими далеко от Маленькой Италии.

Интерес к делу был велик; публика заняла все отведенные ей места, и очередь тянулась далеко по коридору. Большинство из тех, кто просочился в зал суда, были сицилийцами, и хотя на протяжении подавляющей части процесса эти зрители сидели бесстрастно, зловещие волнения на скамьях для публики возникали всякий раз, когда заслушивались важные свидетельства. Шолер, в отличие от Питера Барлоу, не отдавал распоряжений о том, чтобы зал суда был очищен.

Помощник окружного прокурора Гарван снова взял на себя допрос свидетелей. Самый драматичный момент этого утра наступил, когда к месту для дачи показаний вышел Бык Петто. Заключенный, сидевший с угрюмым видом на протяжении всего допроса Гарвана и отказавшийся взглянуть на арсенал стилетов и прочих «ужасных предметов», которые предъявил помощник окружного прокурора, упрямо молчал в ответ на новые вопросы…

…когда сержант уголовной полиции Петрозино внезапно поднес к глазам Петто, непосредственно обвиняемого в убийстве, фотографию убитого человека, изображавшую его таким, каким он был после смерти. Мужчина вздрогнул от неожиданности, его глаза закатились, он судорожно сцепил руки, но только на мгновение… потом взял себя в руки и, пожав плечами, отказался смотреть на фотографию снова, хотя она лежала перед ним еще пятнадцать минут.

Впрочем, труднее всего Гарвану и Петрозино оказалось произвести нужное впечатление на своих свидетелей. Репортеры много писали о признаниях Николы Тесты, который был помощником мясника в лавке Вито Лядуки на Стентон-стрит и который поразил представителей прессы признанием в том, что был племянником убитого бруклинского бакалейщика Джованни Катаниа, – но это были лишь косвенные улики. Джованни Дзаккони, сицилиец, имевший долю в этом магазине, был назван в суде владельцем повозки, в которой увезли труп Мадониа, и был выписан ордер на его арест. А вот Джозеф Фанаро, от которого ждали многого, явно пересмотрел свою позицию после встречи с окружным прокурором. Представ перед судом в качестве свидетеля, он упорно и сознательно молчал, отрицая, что знал Мадониа, несмотря на то, что двумя днями ранее сделал пространное заявление по данному поводу. Это была «замечательная демонстрация выраженной потери памяти», – язвительно заметила Herald.

Упрямство Фанаро было первым явственным признаком того, что дело Гарвана и Петрозино идет не по плану, но остальным свидетелям Гарвана пришлось еще хуже под стальными взглядами подсудимых. Люси и Сальваторе Мадониа дали показания о том, что узнали оловянные часы, добытые Кэри в «Кэпитал Лоун», – но, оказавшись на месте для дачи свидетельских показаний, Сальваторе стал говорить с «очевидной опаской», и на лице его запечатлелся ужас. Среди присутствовавших был Кэри, наблюдавший, как молодое поколение дает показания. Вот его слова:

Часы передали парню. Он посмотрел на них и уже был готов заговорить, когда в зале суда, который был заполнен людьми со смуглыми лицами, послышалось шарканье ног и свист. Один из них вскочил и приложил пальцы к губам… Молодой Мадониа больше не был уверен в том, что перед ним лежали часы его отца.

«Похожи на мои, – заикаясь, ответил юноша на вопрос Гарвана. – Но в мире может быть много таких часов, и точно я сказать не могу».

Люси Мадониа, жена убитого, давала столь же уклончивые ответы. Ей тоже передали часы, и она тоже вздрогнула, когда в зале суда послышалось шевеление и топот ног. Тот же смуглолицый человек вновь поднялся с места, и «миссис Мадониа», по словам Кэри, «за день до того уверенная, что часы принадлежали ее мужу, теперь потеряла память». Бесполезные показания членов семьи Мадониа нанесли ощутимый удар полиции, разрушив прочную связь Быка Петто и бочкового убийства. То, что осталось от полицейского дела, окончательно развалилось, когда в качестве свидетеля вызвали Пьетро Индзерилло. Кондитер, «который был готов, среди прочего, признать наличие бочек с сахаром в подсобной комнате магазина», побледнел от того же зловещего шарканья ног и отказался говорить.

Последним свидетелем, вызванным для дачи показаний в тот день, был Джузеппе ди Приемо, шурин Мадониа, отбывавший наказание в тюрьме. Невысокий сицилиец был последним из свидетелей, на основании показаний которого банде Морелло могли быть предъявлены обвинения. Зная, что ди Приемо имел все основания ненавидеть Клешню, Петрозино сделал все, что мог, чтобы убедить толкателя дать показания, пообещав ему полную защиту от семьи Морелло. Очевидно, обнадеженный такой гарантией, ди Приемо двумя днями ранее провел почти два часа, давая показания Фрэнсису Гарвану. Но оказавшись в суде, он принес присягу и тут же отозвал каждое слово. Фальшивомонетчик «смеялся в суде, – вспоминал рассерженный сержант Кэри, – и сказал, что Петто был его хорошим другом и, конечно, не стал бы убивать его зятя. Тем не менее нам было известно, что он ненавидел человека с бычьей шеей». На этот раз, подумалось Кэри, свидетеля не особенно напугала масса сицилийцев в зале суда. По убеждению сержанта, у ди Приемо была совершенно другая причина для молчания. Он планировал свершить собственное мщение за убийство мужа сестры.

Дознание проводилось еще семь дней, но вердикт был известен задолго до того, как оно доковыляло до конца. Мадониа, постановили присяжные, определенно был убит, но «неизвестным лицом или лицами». Обвинительных приговоров не было вынесено, даже Петто был в итоге выпущен из своей промозглой камеры в Тумс. Никто не слышал, чтобы Морелло когда-нибудь произнес хотя бы слово по этому поводу. Но прошло совсем немного времени, и события в других местах вновь привлекли внимание нью-йоркских газет к бочковому убийству. Когда это произошло, город и его полиция получили возможность окинуть более пристальным и беспристрастным взглядом всю глубину опасности, ожидающей всякого, кто навлечет на себя гнев Мафии.

Джузеппе Морелло оставил мало ключей к пониманию его истинного характера, если не считать того немногого, о чем можно сделать вывод на основании его преступлений, которые были толково спланированы и решительно исполнены. Во многих отношениях он был обычным сицилийцем: серьезно относился к обязанностям сына и главы собственного семейства и настолько чтил память своего отца, что троих его сыновей последовательно называли при крещении Калоджеро. Однако прежде всего Морелло был доминирующей личностью и человеком непоколебимой твердости духа. Оба эти качества, скорее всего, явились порождением тех трудностей, которые он вынужден был преодолевать, чтобы компенсировать свои физические недостатки. Его исключительные качества – по крайней мере, для убийцы – отчетливо проявились в его достижениях. Несмотря на то что мафиози были в Соединенных Штатах и до него, ни к одному из них коллеги-преступники не относились с таким благоговейным трепетом.

И все же в характере Морелло было мало привлекательного. Да, он проявил себя нестандартным начальником, который не чувствовал себя связанным правилами, придуманными другими людьми, и в своей первой семье он создал высокоэффективную преступную организацию. Более того, банда была его личным творением и очень отдаленно напоминала семью с точки зрения сицилийской Мафии. Не последним из талантов Клешни была способность сплотить разрозненную группу мафиози из разных городов и разного социального происхождения, сделав их настолько внушительной силой, что они завоевали господство над всеми другими бандами в итальянском районе Нью-Йорка. Однако Морелло был также коварным и злопамятным диктатором, который подавлял любое инакомыслие и редко обращался за советом даже к своим ближайшим лейтенантам. Из всех его многочисленных приспешников только Волк Люпо, видимо, не боялся его; остальные члены семьи были движимы скорее страхом, нежели преданностью. Шеф Флинн, который годами размышлял над разгадкой личности Морелло, заключил, что босса в основном интересовала власть, а не богатство: это объясняло, почему он жил скромно и не сделал столько денег, сколько могла бы принести его убийственная карьера. Для Флинна действия Клешни были легко объяснимы. Он писал, что Морелло был просто «плохим – совершенно, сознательно и страстно… Лишь о немногих людях можно сказать, что они получали удовольствие от того, что были преступниками. Старый Джузеппе был одним из них».

Шеф был уверен, что именно одержимость Морелло властью делала его непримиримым врагом, полным решимости покончить со слабостью в рядах своей банды, которая проявилась в деле о бочке, и всецело готовым расправиться даже с самыми преданными последователями, если это будет способствовать достижению его целей. Не нужно было обладать проницательностью Клешни, чтобы догадаться о том, что Секретная служба знала о его делах гораздо больше, чем он предполагал. Противостоянием его банды и властей он был во многом обязан непрофессионализму его людей – не в последнюю очередь Быка Петто, чье решение избавить Мадониа от однодолларовых часов легко могло стоить жизни боссу и нескольким другим людям. Проанализировав происшедшее, Морелло убедился, что в его ряды затесался по меньшей мере один предатель, и, очевидно, решил избавиться от тех людей, которые слишком много знали о бочковом убийстве. Жажда мести всем, кто, как он считал, нанес ему обиду, была одной из самых ярких черт Клешни. Осенью 1903 года он замыслил заговор против них всех.

Первым, чью жизнь унесли последствия бочкового убийства, был Сальваторе Эспечиале, сицилиец из Нью-Йорка, который был найден мертвым с двумя пулями в груди на углу одной из бруклинских улиц в декабре того же года. По сведениям местной полиции, Эспечиале получил некоторое образование, знал Джузеппе Катаниа и был косвенно причастен к делу Мадониа. Что более важно, как объяснил капитан Кондон из участка на Фултон-стрит, среди его сообщников ходили слухи о том, что «люди из Секретной службы использовали его как “подсадную утку”». Эспечиале, как утверждалось, был ответствен за предоставление информации, которая привела к аресту нескольких итальянских фальшивомонетчиков. В документах Уильяма Флинна по этому делу нет ничего, что позволило бы предположить, что это было правдой; но решающее значение имело то, верят ли в это сицилийцы. Эспечиале точно знал, что он в опасности. За несколько дней до смерти он купил билет на пароход до Неаполя. Как заметила одна газета, многим было понятно, что Мафия назначила «ужасное наказание», и «считалось, что это трагические последствия леденящей кровь тайны бочкового убийства». Другими словами, Морелло приказал убить человека, который, как он считал, был осведомителем Флинна в его шайке фальшивомонетчиков.

Следующее убийство в цепочке злодеяний, связанных с делом Мадониа, произошло в октябре 1905 года вдали от Нью-Йорка, в небольшом шахтерском городке Уилкс-Барре в штате Пенсильвания, который и сам являлся известным опорным пунктом Мафии и Черной руки. Жертвой в данном случае стал Томмазо Петто, который бежал с Манхэттена вскоре после освобождения из тюрьмы в январе 1904 года и проживал в этом городке под своим настоящим именем Лючано Перрини. После отъезда из Нью-Йорка Петто продолжил преступную карьеру. В его «послужном списке» появилось несколько арестов, и другие сицилийцы города, как отмечает одна газета в Уилкс-Барре, «побаивались его. Утверждается, что он был членом Черной руки и мафиозных кланов, [и] являлся тем, кого среди его соотечественников называют боссом или королем». Какова бы ни была репутация Петто, ее оказалось недостаточно для того, чтобы уберечь его от убийства. За несколько дней до происшествия хорошенькая жена Быка заметила незнакомца, который ошивался вокруг их дома. Когда она сказала об этом мужу, он отнесся к известию настолько серьезно, что начал носить за поясом крупнокалиберный револьвер. Это оружие было обнаружено рядом с телом после того, как Петто нашли распростертым на дороге около дома вечером 21 октября. Его подстерегли, когда он возвращался с работы. У него не было возможности открыть ответный огонь. Пять пуль из ружья попали ему в грудь с близкого расстояния. Судя по размеру нескольких ран – «достаточно больших, чтобы в них прошла чайная чашка», как писал один репортер после того, как поговорил с городской полицией, – убийцы использовали разрывные пули, чтобы прикончить жертву наверняка.

Новости о смерти Петто достигли Нью-Йорка через несколько дней, и сразу возникло предположение, что он был убит Джузеппе ди Приемо за свою причастность к бочковому убийству. Sun даже сообщала о том, что заключенного в тюрьму фальшивомонетчика видели несколько человек на Манхэттене «охотящимся на “Быка”, и он отправился в Пенсильванию на его поиски». Флинн, однако, был категоричен в том, что ди Приемо не мог быть убийцей Петто. В октябре 1905 года, как заметил сотрудник Секретной службы, шурин Бенедетто Мадониа все еще находился в тюрьме Синг-Синг. Шеф был прав. Сохранившиеся тюремные записи о ди Приемо показывают, что самой ранней датой, когда он мог получить условно-досрочное освобождение, было 14 апреля 1906 года.

По убеждению Флинна, Петто, вероятнее всего, был убит кем-то из родственников Мадониа. «По-моему, – писал он, – убийство несомненно было актом мести». Однако вскоре после этого полиция начала прорабатывать теорию о конкурентах. Предполагалось, что Петто стал жертвой самого Морелло и был застрелен в наказание за идиотскую выходку с закладыванием часов Мадониа, а еще из-за того, что слишком много знал о тайне бочки.

Представление о Морелло как об убийце, обрушивавшем свой гнев на членов собственной банды и, возможно, использовавшем для совершения убийств свои связи в Мафии, получило большое распространение в последующие несколько лет, тем более что некоторые члены его семьи погибли столь же неестественной смертью, порой вдалеке от Манхэттена. Следующей жертвой стал Вито Лядука, застреленный в Карини, на Сицилии, в феврале 1908 года; затем в Огайо был убит Мессина Дженова. Через год после этого, летом 1909 года, Джованни Дзаккони – мясник со Стентон-стрит, управлявший, по мнению Петрозино, «повозкой смерти», которая привезла тело Мадониа в бочке к месту упокоения на 11-й Ист-стрит, – тоже был убит. Дзаккони покинул Нью-Йорк, чтобы начать новую жизнь и стать фермером, выращивая фрукты в Дэнбери, штат Коннектикут. 28 июля ему устроили засаду семеро убийц, напавших на него с дробовиками на проселочной дороге. Было сделано по меньшей мере двенадцать выстрелов. Мафиозо был обнаружен его сыном у придорожной канавы. Половина его лица была снесена. Одна вашингтонская газета писала: «Он был арестован в связи со знаменитым “бочковым убийством”, [и] считается, что он посеял вражду в организации и был убит из мести». Chicago Tribune во многом повторяет эту мысль, добавляя: «Полиция объясняет четыре убийства [Петто, Лядуки, Дженовы и Дзаккони], основываясь на теории о том, что настоящие убийцы Бенедетто расправлялись с людьми, которым были известны подробности преступления».

Неудача расследования бочкового убийства удивила весьма немногих. Ньюйоркцы привыкли к тому, что преступления, совершенные итальянцами, остаются нераскрытыми, почти всегда из-за недостатка убедительных доказательств. Однако операция Секретной службы длиною в год лежала в руинах, и все одинокие, унылые и опасные часы наблюдения, которые она за собой повлекла, пропали втуне. Хуже того: Морелло и его пособники были прекрасно осведомлены о том, что находятся под постоянным наблюдением.

Клешня всегда был осторожным человеком. Теперь же, когда за ним наблюдали специально назначенные люди из Секретной службы, его осторожность стала почти патологической, а его передвижения приобрели еще более непредсказуемый характер. Выходя из одного из своих убежищ, он шел быстро, часто оглядываясь через плечо, чтобы проверить, не следят ли за ним, и выработал раздражающую привычку сворачивать за угол и исчезать, нырнув в дверь ближайшего здания, прежде чем его преследователь мог догнать его. Семья Морелло также договорилась о том, чтобы почта скрытно доставлялась по неизвестному адресу: возможно, в бар или магазин, которым владел один из друзей босса. Секретная служба, которая получила больше веских доказательств неправомерных действий благодаря перехвату корреспонденции банды, чем из других источников, потратила месяцы, пытаясь выяснить, куда пересылалась пропавшая почта, но безрезультатно.

Флинн был крайне встревожен таким поворотом событий. Люпо и Морелло входили в число «самых опасных иностранных преступников в стране», – заключил он и поставил Маккласки в известность о том, что его аресты были преждевременными. «Слишком много полицейских, – жаловался начальник, – совершают ошибку, считая арест самой важной своей функцией. Самая важная задача полицейского – не арест, а осуждение. Арест без необходимых свидетельств означает для присяжных не только напрасный труд, но и, при тщательном анализе, признание в собственной слабости».

В глазах Флинна прекращение уголовного преследования банды было еще более обидным из-за неспособности полиции учиться на своих ошибках. Департамент полиции Нью-Йорка не делал реальных попыток держать семью Морелло под наблюдением после мая 1903 года, не говоря о том, чтобы расследовать источники ее дохода или получить свежие сведения о ее составе. Петрозино, который мог бы сыграть ключевую роль в этих мероприятиях, практически сразу оказался отстранен от дела в пользу борьбы с нараставшей волной преступности Черной руки. В течение следующих двух лет у него было слишком мало времени для долгосрочных расследований. Маккласки и его Детективное бюро, к своему облегчению, прекратили дело. Это означало, что труд по наблюдению за Морелло и его людьми ложился на плечи обычных патрульных из местного участка первой семьи на 104-й улице, которые были удручающе скверно подготовлены, чтобы иметь дело с такими хорошо организованными преступниками. Вместо того чтобы, как рекомендовал Флинн, сконцентрироваться на накоплении фрагментов данных разведки, полиция ударилась в мелкое преследование. «Детективы, – рассказывал Чиро Терранова, – приходили очень часто и всех обыскивали. С момента ареста Морелло каждый член семьи, включая моего брата, подвергался обыскам в среднем два раза в неделю».

У Морелло были причины негодовать по поводу внимания к нему людей со 104-й улицы. Однажды несколько полицейских схватили Чиро и его брата Винченцо, когда те искали врача для ухода за сыном Морелло, и, игнорируя их протесты, потащили в участок для допроса. Но больше оснований у сицилийцев было все же для благодарности. Неумелые усилия полицейского участка в Гарлеме практически не помешали деятельности семьи. Полиция понимала, что они «что-то делают». Регулярное же преследование сделало Морелло более осторожными, а их действия – более результативными. С точки зрения Флинна, кампания на 104-й улице приравнивалась к некомпетентности.

Что было действительно необходимо (и казалось очевидным практически всем) – это специальный отряд полиции, выделенный для борьбы с итальянской преступностью. Тому были причины. С 1903 по 1907 год число взрывов и преступлений Черной руки с применением огнестрельного и холодного оружия возросло в четыре раза. В то время только The New York Times сообщала о более чем трехстах происшествиях в год – при этом подразумевалось, что еще большее количество правонарушений оставалось незарегистрированным. И пусть в то же время число детективов, говоривших на итальянском языке, становилось все больше, Петрозино оставался единственным, кто был по-настоящему предан делу борьбы с преступностью в Маленькой Италии. Сержант уголовной полиции Антонио Вакрис, генуэзец, который занимал аналогичную Петрозино должность в Бруклине, жаловался, что он тратит больше времени на дела о нарушении лицензий в салунах, чем на преступления Черной руки в своем районе. Это означало, что полицейские, которым было поручено расследование убийств и вымогательств в итальянском Бруклине, не имели возможности ни разобраться в тонкостях таких дел, ни даже быть понятыми их свидетелями.

Лишь в январе 1905 года новый комиссар полиции решил эту головоломку – по крайней мере, частично. Обеспокоенный растущей волной насилия в Маленькой Италии, Уильям Макэду, нацеленный на реформы юрист из Нью-Джерси, собрал небольшую группу полицейских, говоривших по-итальянски, чтобы справиться с этой проблемой. Петрозино, тогда все еще сержант уголовной полиции, был прекрасным кандидатом на роль главы новообразованного Итальянского отряда, но Макэду на всякий случай прошерстил ряды Департамента полиции Нью-Йорка в поисках других носителей языка и в итоге обнаружил еще восемь человек из четырех тысяч, которые обладали необходимыми лингвистическими навыками. На деле в Нью-Йорке оказалось очень мало полицейских-итальянцев, но были и приятные сюрпризы. Заместитель Петрозино, Морис Бонсуаль, был наполовину французом, наполовину ирландцем, но вырос в сицилийском квартале города и говорил на диалекте лучше, чем по-английски. Были и другие неожиданности. Вступление в отряд патрульного Хью Кэссиди озадачивало репортеров, пока не выяснилось, что этот человек был урожденным Уго Касси́ди, а позже англизировал свое имя.

Назначение Петрозино на пост главы Итальянского отряда было хорошо встречено во всем городе и не в последнюю очередь – в само́й Маленькой Италии, где слухи о назначении помогли смягчить растущую озабоченность большинства честных иммигрантов по поводу того, что лавина взрывов и похищений с целью выкупа вышла из-под контроля. Первые успехи, в том числе раскрытие особо кровавого убийства в Бронксе, способствовали укреплению репутации детектива. Петрозино также одержал блестящую победу, арестовав и депортировав в Италию крупного неаполитанского преступника по имени Энрико Альфано, который являлся одним из руководителей Каморры – обширной организованной преступной группировки, терроризировавшей Неаполь во многом так же, как Мафия терроризировала Сицилию. Альфано бежал в Соединенные Штаты после убийства босса и повсеместно считался недосягаемым. Его депортация вызвала фурор в Италии, вылившийся в одиннадцатимесячное судебное разбирательство, в результате которого было вынесено тридцать обвинительных приговоров – самый страшный удар, нанесенный Каморре за целое поколение. Подвиги Петрозино также произвели глубокое впечатление на итальянцев Нью-Йорка, многие из которых смотрели на Альфано с суеверным ужасом. Как сообщала The New York Times, неаполитанский преступный босс виделся «в полубожественном сиянии, он считался неуязвимым для пуль и всегда способным уйти от своих преследователей». И все же итальянский детектив одержал над ним победу.

К тому времени, когда дело Альфано пришло к завершению, Джо Петрозино, вне всяких сомнений, был одним из двух или трех самых известных полицейских в городе, а возможно, и во всех Соединенных Штатах. Он определенно имел достаточно влияния, чтобы нагнать страху на начальство и добиться увеличения численности Итальянского отряда, которая к 1908 году достигла тридцати человек, и еще десять были размещены на другом берегу Ист-Ривер в Бруклине. «Личность и умственные способности шефа Итальянского отряда поражают», – написал один репортер, впечатленный интервью, проведенным с Петрозино.

Он невысок, но крепко сложен. Он чисто выбрит, и у него мощная, решительная челюсть. Рот резко очерченный, губы сложены в прямую линию, что говорит скорее о целеустремленности, нежели о суровости. Глаза представляют собой не любопытные окуляры, пытающиеся заглянуть в каждый темный уголок, но умные глаза исследователя. В них есть добрый свет – свет, который дает вам возможность чувствовать себя непринужденно. Они располагают к доверительной беседе, и когда прямая линия губ превращается в улыбку, можно легко ощутить, что разговариваешь с деликатным и вдумчивым человеком, которому небезразличны ваши переживания.

Обходительность Петрозино способна завлечь в сети. Только что итальянский преступник болтал с ним за бутылкой кьянти в плетеном чехле – и вот уже сильная рука защелкивает на нем наручники, и ему сообщают, что он арестован.

Однако тот же автор заметил, что Итальянскому отряду было трудно соответствовать предъявляемым к нему требованиям: «Петрозино и его людям редко удается выкроить для сна восемь часов из двадцати четырех».

Петрозино был произведен в лейтенанты в 1907 году, и это событие получило широкое положительное освещение в прессе. Его имя тогда было настолько известным и уважаемым, что он стал невольным героем целой серии дешевых романов, опубликованных в Италии, которые изображали его этаким Шерлоком Холмсом Нью-Йорка. Более серьезный вопрос о том, может ли детектив вообще справиться с такой задачей, задавали редко. Даже для сорока полицейских было непосильной задачей обуздать преступность в сообществе, которое к тому времени насчитывало более двухсот тысяч человек, и то обстоятельство, что Итальянский отряд располагал минимальными ресурсами, отнюдь не способствовало успеху. Отряду была предоставлена собственная небольшая контора на Элм-стрит, неподалеку от управления полиции, а также в его распоряжении имелись своя «Галерея негодяев» и досье, но не было предпринято никаких усилий для того, чтобы объединить эти данные с данными Департамента полиции Нью-Йорка, не говоря уже об обмене информацией с Секретной службой Флинна. Отряду оставалось только действовать по горячим следам, пытаясь раскрыть те преступления, которые уже были совершены, вместо того чтобы организовать долгосрочное наблюдение, за каковое выступал Флинн, – чтобы предотвращать те, которые только планировались. Что еще хуже, Петрозино хранил бо́льшую часть своего бесценного опыта в голове (одному репортеру он похвастался, что может опознать по памяти три тысячи итальянских преступников) – и хотя это делало его серьезным противником, столь опасная привычка беспокоила его начальников, которые понимали, сколько они потеряют, если лейтенант уйдет на пенсию или, чего доброго, будет убит.

С точки зрения немногочисленных критиков, Петрозино был гораздо менее эффективным, чем это изображала пресса: викторианский полицейский, который сохранял мир в Маленькой Италии викторианскими методами. Вступив в ряды Департамента полиции Нью-Йорка в 1883 году и оттрубив около десяти лет патрульным, прежде чем дослужиться до звания детектива, Петрозино полагался не только на свои мозги, но и на мышцы – член бруклинского районного совета как-то обвинил его в том, что он лишил преступников «большего количества зубов, чем дантист». Никто из тех, кто знал и Флинна, и Петрозино, не сказал бы, что они были детективами одного класса. Петрозино был больше бесстрастным, прилежным, аккуратным тружеником, который добивался результатов упорным трудом, солидным опытом и периодическими отвлекающими маневрами вроде примеривания на себя простецкого вида.

«Как детектив из романа, – писал критик из нью-йоркской газеты Sun…

…Петрозино потерпел бы прискорбный провал. Его инструменты были просты. Но его заурядная внешность и тот факт, что ему приходилось иметь дело с тем классом преступников, которые не отличались умом, устраняли необходимость в смекалистости в его методах… Он производил впечатление невысокого полного мужчины, скорее непримечательного, чем выделяющегося, который определенно не испугал бы злоумышленника с мозгами размером с горошину [и] выглядел настолько непохожим на детектива, насколько можно себе это представить. Он слонялся по винным лавкам нижнего Ист-Сайда, Вест-Сайда и Гарлема, порой днями был занят на земляных работах вместе с разнорабочими, выдавал себя за сотрудника иммиграционной службы или работника министерства здравоохранения. Большая кепка, яркая красная бандана, ботинки, длинное пальто – вот и все, что было ему нужно».

Другой репортер добавлял, что люди Петрозино добивались результатов с помощью хитрых уловок и нововведений, таких как снятие отпечатков пальцев. Но им, как и их начальнику, видимо, было более комфортно заниматься старомодной полицейской работой, которая плохо годилась для борьбы с преступлениями нового времени. Дубинка, методы третьей степени, подсадные утки и телефонные наводки знакомым журналистам перед совершением ареста, явно заслуживавшего внимания, – вот какими были средства Итальянского отряда.

На Уолл-стрит, в миле от конторы Петрозино на Элм-стрит, Уильям Флинн тоже просчитывал, каким образом лучше устроить слежку за первой семьей.

Если бы Флинн работал на Департамент полиции, он, наверное, оставил бы Морелло в покое. Единственной обязанностью шефа было ловить фальшивомонетчиков, а дело о бочковом убийстве привело к поспешному прекращению распространения поддельных банкнот. Сразу после ареста босса семья сожгла по его приказу фальсификата на сумму десять тысяч долларов. Осознания того, что Секретная служба знала об их операции, было достаточно, чтобы убедить сицилийцев Морелло заняться поисками менее рискованных способов заработка. Сотрудники нью-йоркского Детективного бюро не нашли доказательств того, что банда была причастна к подделке денег в те месяцы, которые последовали за освобождением Клешни из тюрьмы летом 1903 года.

Инстинкт, однако, подсказывал Флинну, что Морелло все еще опасен. Мафия уже два раза выпускала партии поддельных денег; и он был убежден, что это повторится снова. Все еще оставались невыясненные обстоятельства дела о фальшивках в Йонкерсе, которые нужно было проработать, и расследование, которое вело к раскрытию канадского следа в операции Морелло по распространению поддельных денег, а вместе с ним и к обширному мошенничеству с почтой – банда отправляла небольшие партии банкнот агентам в итальянских общинах по всей стране. В октябре того же года перед судом предстали еще три агента Морелло, и каждый получил шесть лет заключения. В общем и целом Флинн был уверен, что его наблюдение за Клешней нужно возобновить. Если были признаки того, что сицилийцы готовятся вновь задействовать свои схемы подделок, шеф хотел услышать о них задолго до того, как они вызовут серьезную обеспокоенность.

Помимо всего этого, оставался Морелло, который, как было известно Флинну, избежал наказания за убийство и к которому сотрудник Секретной службы стал испытывать сильную ненависть. «Он окутан тайной, – записал Флинн в заметках о своем враге…

…[и] в конечном счете на него будут смотреть как на большого плохиша, но он им не являлся и не является. Он был маленьким плохишом. Он был злобным, мстительным и опасным… коварным, но трусливым. Его банда, как и все банды, постоянно менялась. Он увеличивал или уменьшал ее численность для достижения текущих целей, [но] основной штат состоял из группы таких же отъявленных головорезов, каких я когда-либо наблюдал, арестовывал и отправлял в тюрьму».

Разумеется, в решимости Флинна положить конец деятельности Клешни сквозила не просто неприязнь. К 1906 году Мафия, очевидно, представляла серьезную угрозу для закона и порядка в Нью-Йорке.

Шеф подчеркивал, что осуждение Морелло отправило бы за решетку одного из самых опасных людей в городе. «По моему мнению, к группировке Морелло – Люпо могут привести следы 50 убийств», – писал он.

Легко сказать – трудно сделать. Бюро Секретной службы под руководством Флинна – как и агентству в целом – отчаянно не хватало людей, даже в большей степени, чем Итальянскому отряду. Между 1890 и 1910 годами число агентов Секретной службы, назначенных на службу в отделениях по всей стране, не превышало сорока; в среднем же их было всего двадцать семь человек. Девятеро из них, включая Флинна, были приписаны к нью-йоркскому бюро, что делало отделение на Уолл-стрит единственным за пределами Вашингтона очагом борьбы с преступностью. Но в городе орудовало столько фальшивомонетчиков и ходило столько фальшивых банкнот, что все агенты были постоянно заняты. В этот период манхэттенскому отделению приходилось разбираться с более чем одной пятой от общего числа случаев фальсификации денежных средств в стране.

И Флинн, и его предшественник, Уильям Хейзен, были осведомлены о проблеме в течение многих лет. Еще в 1900 году Хейзен написал в Вашингтон письмо в просительном тоне, информируя штаб-квартиру о том, что нью-йоркскому отделению требуются как минимум стенографист, машинистка и большее количество агентов. К 1903 году мало что изменилось. Во время расследования бочкового убийства люди Флинна работали по шестнадцать часов, спали по четыре часа на диване в кабинете, а затем снова выходили на улицы. Той осенью для наблюдения за магазином Люпо и кафе Индзерилло шеф мог выделить только одного или двух человек, и то на временной основе. Когда, по прошествии нескольких месяцев, признаков возобновления деятельности по подделке денежных знаков по-прежнему не появилось, даже такое наблюдение было свернуто и прекращено.

Однако все это не означало, что Флинн оставил попытки присматривать за нью-йоркской Мафией. Кое-какие данные поступали от осведомителей, набранных в Маленькой Италии, и в отличие от мелких уличных хулиганов, которых Итальянский отряд использовал как подсадных уток, наемники шефа были в основном из бывших фальшивомонетчиков, знавших толк в серьезных преступлениях. Тони Бранкатто, главный человек Флинна в итальянском квартале, был сицилийским портным, который когда-то управлял крупной сетью производства контрафакта. С тех пор как его выпустили из тюрьмы, незадолго до бочкового убийства, Бранкатто, по мнению Флинна, изменился – и теперь снабжал Секретную службу потоком полезной информации, бо́льшая часть которой была выужена из сплетен преступников в итальянских барах.

Помимо осведомителей, на улицах работали агенты, говорившие по-итальянски. В 1903 году нью-йоркское бюро наняло Ларри Ричи (урожденного Риччи) из Филадельфии, который присоединился к Секретной службе в шестнадцать лет в результате эпизода, достойного какого-нибудь бульварного романа: он бежал за мячом, который закатился в подвал, где находилось логово фальшивомонетчиков. Несколько лет спустя в штат вошел еще один человек, знавший итальянский. Оперативник Питер Рубано, гораздо старше и опытнее, стал главным агентом Секретной службы под прикрытием в итальянском квартале, настолько хорошо внедрившись в жизнь района, что в итоге, как записал Флинн, он втерся во внешние круги само́й семьи Морелло. За годы работы и Ричи, и Рубано удалось собрать большое количество полезной информации.

Задачу вербовки способных агентов высокого класса облегчал тот факт, что Секретная служба считалась привлекательным работодателем. Имя, перспективы увлекательной детективной работы и относительно приличная зарплата (от четырех до семи долларов в день – в полтора раза больше, чем у полицейского) в совокупности побудили множество квалифицированных потенциальных агентов подать заявки на доступные должности. Как правило, в списке ожидания директора Уилки было не менее трех тысяч человек, а это означало, что честных высокопрофессиональных оперативников, обладавших нужными качествами, можно было выбирать. А ведь в свое время даже Флинну пришлось ждать своего шанса десять лет. «В Секретной службе, – как-то объяснял шеф любопытному журналисту, – есть специалисты по определенным видам дел. Есть, например, “юрист”, “доктор” и “инженер”. Они могут выдавать себя за юристов, докторов или механиков в зависимости от обстоятельств дела». По инициативе Флинна бюро иногда даже привлекало к сотрудничеству женщин-агентов, что было примечательной и дальновидной политикой, о которой Департамент полиции Нью-Йорка не мог и мечтать. Среди агентов не было продажных, нечистых на руку – и это в то время, когда Департамент полиции тонул в коррупции и почти каждый полицейский брал взятки.

Персонал отдела оперативного учета и контроля, ответственного за ведение записей Секретной службы в Вашингтоне, был столь же высококвалифицированным. Их досье, поддерживаемое в актуальном состоянии и снабженное подробным указателем собрание документов, составляло бесценный ресурс. Штаб-квартира бюро в Вашингтоне располагала Галереей негодяев, которая находилась в комнате 35 здания Казначейства США: в ней были представлены 250 действующих фальсификаторов, а также фотографии и записи еще о десяти тысячах. Дела были набиты образцами подделок, и сотрудники работали над книгами учета, содержавшими сведения о судимостях и точное описание внешности каждого фальшивомонетчика и каждого толкателя, когда-либо арестованного бюро. Все агенты Секретной службы были обязаны представлять ежедневный отчет с подробным описанием своей деятельности по минутам. Имена и данные из этих отчетов тщательно индексировались и снабжались перекрестными ссылками, обеспечивая Флинна и его коллег в других бюро доступом к внушительному объему информации о подделках и их авторах по всей стране.

Все эти ресурсы давали Флинну большое преимущество при наблюдении за Морелло. Когда шеф обнаружил, что банда начала собираться в помещении оптового магазина Люпо, он снял комнату в доме через дорогу. Он также организовал вскрытие и чтение почты, которую доставляли в местный почтовый ящик. Его агенты следовали за Морелло и его людьми, когда те покидали Нью-Йорк, иногда сопровождая свои объекты до Нового Орлеана. Долгие месяцы неослабной детективной работы – часы, проведенные на улицах за наблюдением, и недели, потраченные на сведение воедино всей имевшейся информации о передвижениях банды, ее действиях и контактах, – обеспечивали Флинну точное представление о том, где Морелло находится и что делает.

Когда Мафия сделает свой ход, он будет готов.

7. Семейный бизнес

Тело, привезенное в бруклинский морг, представляло собой немногим более чем пакеты с мясом. Руки и ноги были свалены грудой на одном конце стола, тщательно распиленные в сочленениях и все еще сохранявшие остатки костюма. Туловище и голова лежали на другой стороне. Горло было перерезано, и торс «почти полностью обескровлен», по мрачному выражению судебно-медицинского эксперта. Лицо было настолько изрезано опасной бритвой, что даже не походило на человеческое. Даже Антонио Вакрис, пятнадцать лет прослуживший в полиции Нью-Йорка, никогда до этого не видел столь ужасающих увечий.

Впрочем, характер самих ранений казался знакомым. Нос, губы и язык мертвеца были грубо отрезаны, и все они отсутствовали, что говорило о наказании, обычно применяемом к предателям. Остальные увечья – перерезанное горло и расчленение – служили предупреждением для тех, кто вдруг решился бы поступить подобным образом. Это объясняло, почему тело было выброшено там, где могло быть найдено: упаковано в два свертка из промасленной ткани и брошено на свалке в Пигтауне, запущенном районе Бруклина, населенном в основном итальянцами.

Жертва была молодой и сильной, среднего роста, но одета бедно, без признаков достатка. Присвоение останкам имени обычно было затяжным делом, но когда Вакрис запустил пальцы в карман пиджака, они нащупали конверт, в котором был сложенный лист бумаги. Это было письмо, носившее следы поставленного двумя неделями ранее почтового штемпеля Карини, что на Сицилии, и адресованное неким Антонио Маркиани его сыну Сальваторе в Нью-Йорке. Развернув бумагу, Вакрис прочитал каракули на сицилийском: «Я слышал от нескольких людей, которые вернулись из Америки, что ты постоянно находишься в компании плохих людей из Палермо, – писал старший Маркиани. – Твои отец и мать выражают свою волю, чтобы ты отдалился от них, потому что ни к чему хорошему это не приведет. Если у тебя нет денег, чтобы вернуться, мы вышлем их тебе. Неважно, насколько ты беден. Приезжай домой».

Вакрис положил письмо обратно в конверт. Разделанные останки, лежавшие перед ним, обрели имя. Было очевидно, что Сальваторе Маркиани не успел прислушаться к предупреждению отца. Его мастерски расчлененное тело служило самым очевидным доказательством того, что его смерти хотел кто-то могущественный и мстительный.

Маркиани на момент его смерти в феврале 1908 года было всего двадцать два года, но, как выяснила полиция Бруклина в течение следующих нескольких дней, его прошлое заслуживало интереса. Он прожил в Соединенных Штатах три года, но часто приезжал на Сицилию. У него имелись обширные криминальные связи. В Палермо и окрестностях многие считали, что он являлся членом Мафии. Еще более интригующим обстоятельством стало то, что молодой человек был связан с Джузеппе Фонтаной – мафиозо, которого судили за убийство бывшего главы правления Банка Сицилии, – и с Джозефом Фанаро, рыжебородым человеком из Палермо, который был арестован, как и десяток других, во время следствия по делу о бочковом убийстве. Свою последнюю ночь он провел за игрой в карты с Фанаро. Насколько было известно полиции, Фанаро оказался последним, кто видел убитого живым.

Как выяснил Джо Петрозино, и Фонтана, и Фанаро были связаны с семьей Морелло. Что бы ни сделал Маркиани, чтобы навлечь на себя смерть, – а бруклинская полиция имела несколько предположений на этот счет, – сомнений относительно того, кто это сделал, не оставалось. Все улики указывали на то, что убийство – дело рук Морелло.

Обвинений в связи с убийством в Пигтауне никому предъявлено не было за отсутствием свидетелей и убедительных доказательств, которые обосновали бы подозрения Петрозино. Если тело на бруклинской свалке что-то и доказывало, так лишь то, насколько неумолимо мафиозная семья Морелло укрепляла свои силы в течение тех лет, которые прошли между бочковым убийством и этим новым случаем. В 1903 году власть Морелло простиралась не далее чем на несколько кварталов Маленькой Италии. К февралю 1908 года, когда убили Маркиани, она распространялась на пять районов Нью-Йорка и проникла даже в отдаленный край южного Бруклина, где было обнаружено тело.

Эта власть имела действие только в итальянских районах города. Но даже в тесных пределах Маленькой Италии продолжали существовать конкурирующие банды. Они варьировались от маленьких групп вымогателей-любителей до нашумевшей банды «Пять углов», возглавляемой Полом Келли (итальянцем, взявшим ирландское имя), которая в свои лучшие времена насчитывала, как утверждалось, тысячу двести человек. К 1903 году разросшиеся, но недисциплинированные банды, такие как «Пять углов», начали уступать свои позиции более сплоченным, не столь крупным и гораздо более высокоорганизованным группировкам преступников, и на то были причины. Лидер «Пяти углов» знал толк в своем деле – но, кроме него, способных людей в банде практически не было. Ее сила заключалась в неразличимой массе туго соображавших, необразованных, жестоких уличных громил, доходы которых были мизерными для их численности и практически полностью состояли из добытого в грабежах и мелких кражах. В отличие от них, семья Морелло была более дисциплинирована, более беспощадна и делала деньги куда эффективнее на своих гораздо более дерзких преступлениях. Мафия затмила «Пять углов» к 1905 году, когда Келли со своей стремительно распадавшейся бандой был вынужден бежать на север, в Гарлем, и искать защиты у Морелло. Клешня принял гангстера на 116-й Ист-стрит и сдал ему квартиру в доме, которым владела семья Морелло.

Залогом эффективности семьи Морелло были ее руководство и дисциплина. Морелло был непререкаемым главой банды, его приказы выполнялись беспрекословно, а Люпо стал его успешным заместителем. Их власть зиждилась на готовности убивать. Многие годы полиция приписывала Морелло длинный список убийств, начиная, по мнению Петрозино, со смерти Майера Вайсбарда, торговца ювелирными изделиями, чье тело было обнаружено в январе 1901 года в доках Нью-Йорка втиснутым в чемодан. Зубы Вайсбарда были выбиты, а горло перерезано – видимо, за бесстыдное требование платы со своих итальянских клиентов, поскольку вместе с ним в пропитанном кровью чемодане были найдены непроданные товары на сумму триста долларов. Годом позже похожий лютый конец встретил итальянский банкир Луис Троя, считавшийся самым богатым человеком в Гарлеме: он был забит до смерти в здании своей фирмы. Полный список смертей насчитывал гораздо больше имен. Люпо и Морелло не были единственными членами Мафии, прибегавшими к такому средству, как убийство, – по крайней мере, с точки зрения Петрозино. Винченцо Терранова, старший из сводных братьев Клешни, проходил как главный подозреваемый в деле об убийстве «Алмазного Сэма» Сики, парикмахера и игрока, застреленного на улице в Гарлеме в начале 1908 года. Ник и Чиро Терранова не брезговали убийствами женщин. Так, они замышляли задушить бывшую подружку еще одного гангстера, когда обнаружилось, что она узнала подробности некоего убийства, осуществленного семьей Морелло.

В основном убийства совершали не те люди, которые отдавали соответствующие приказания. Инструкции передавались от главных членов банды к второстепенным, от которых требовалось спланировать, выполнить задуманное и взять на себя все связанные с этим риски. Мужчинам, принятым в семью Морелло или посвященным в конкурирующие с ней общества (например, Каморру), сообщалось, что от них потребуется беспрекословное подчинение, в том числе совершение убийств по приказу. «Иногда, – объяснял неаполитанец по имени Ральф Даниэлло, один из очень немногих, свидетельствовавших в суде относительно методов первых банд из американцев итальянского происхождения…

…система работает не совсем гладко. Тогда приходит беда – и смерть. Иногда предводители в одном районе с завистью смотрят на богатство других, иногда в дела хочет влезть посторонний. Иногда кто-то из лидеров пытается сместить своего коллегу и присвоить большую долю его добычи. Случается, владелец игорного дома забывает отдать долю своего выигрыша. Тогда один из руководителей зовет одного из нас к себе в дом. Босс называет имя и говорит: “Этот человек стоит на пути. Он мешает. Сходи разберись”.

Мы шли. Мы не смели ослушаться. Либо мы заберем его жизнь, либо заберут нашу. За убийства мы не получали ни цента, но знали, что если вернемся, не выполнив задание, то в тот же день закончится наша собственная жизнь. Мы жили в постоянном страхе».

Мелких бандитов вроде Даниэлло нельзя было назвать специалистами в области убийств. Их нанимали на условиях еженедельной оплаты на уровне всего десяти долларов для выполнения различных заданий криминального толка – от управления игорными домами до сбора выплат по вымогательствам. Известна масса примеров, когда люди подобного сомнительного полета проваливали все дело. Майку Фетто и Джонни Эспозито, которым Чиро Терранова приказал застрелить владельца успешного игорного заведения, не удалось выполнить это задание. Фетто, сделавший первую попытку, пришел в нужный клуб, но не смог найти того, за чьей жизнью он пришел. Когда на следующий день он вернулся вместе с Эспозито, тот по ошибке застрелил не того человека. К счастью для двух гангстеров, Фетто исправил ситуацию, застрелив наконец того игрока, которого, собственно, и требовалось убить.

Морелло в большей степени, чем другие руководители, предпринимал усилия для повышения эффективности своих людей как убийц. Он обеспечил их оружием и побуждал приобрести опыт обращения с ним. Вначале они отрабатывали свои навыки на мишенях в тирах, которые тогда получили распространение на Манхэттене, но такие места были опасны – за ними могла наблюдать полиция, – и вскоре было найдено альтернативное решение. «На окраине Нью-Йорка есть лес, – докладывала Herald в одной статье, жалуясь на растущую волну убийств в итальянском квартале…

…деревья в котором почти искромсаны свинцовыми пулями, выпущенными по прибитым к ним мишеням. Вот где они нарабатывают мастерство обращения с револьверами и дробовиками, стволы которых коротко спиливаются.

Когда человека приговаривают к смерти, его убийцы изучают улицу, по которой он чаще всего ходит домой по вечерам. Затем выбирается квартира или амбар с окном на эту улицу… В один из вечеров, когда жертва направляется в сторону дома, из окна, которое днем и ночью держится открытым, высовываются уродливые тупоносые стволы. Раздается щелчок затвора, грохот взрыва, к которым постепенно привыкает Маленькая Италия в Гарлеме, и к тому времени, когда полиция входит в дом, откуда были произведены выстрелы, там уже нет ничего, кроме нескольких пустых бутылок, стола, стула и застарелого запаха табачного дыма…»

Повышение эффективности подобного злодейства представляло собой серьезную проблему, и наилучший выход состоял в том, чтобы привлечь профессионального убийцу – что и было сделано в 1912 году. Морелло доверяли решение множества своих затейливых задач убийце по имени Лулу Викари, невысокому, рано поседевшему мужчине лет тридцати, смуглому настолько, что его часто принимали за кубинца. Осведомитель Флинна характеризовал его как «одного из самых опасных членов банды Морелло. Говорят, он делает бо́льшую часть выстрелов для клана Терранова». У конкурирующих банд были свои специалисты, терпеливые, безжалостные и столь же опасные. Один итальянский грабитель-одиночка, у которого хватило ума грабить гангстеров на улицах, купил кольчугу, чтобы защититься от нападения. Двое убийц выслеживали его неделю, терпеливо выжидая, когда он выйдет из дома без своих доспехов. Когда это наконец случилось, они тут же застрелили его. Подобной же педантичностью отличалась подготовка убийства известного врага семьи Морелло, Джулиано Сперлоццы, вымогателя из Черной руки, который так боялся покушения, что целыми днями прятался в комнате без окон в глубине своего дома. Однажды, когда он отсутствовал, убийцы проникли в его дом и нарисовали мелом знак «О» рядом с дверью в его убежище. Сперлоцца был застрелен снайпером, пуля которого прошла через окно, через знак «О» и попала в жертву, сидевшую у дальней стены комнаты.

Бо́льшая часть такой работы выполнялась по прямому приказу босса – либо для поддержания дисциплины и контроля над членами семьи, либо в ходе военных действий против банд-конкурентов. Но ко второму десятилетию века организованная преступность стала настолько изощренной, что появилась возможность продавать киллеров третьим лицам. Самое громкое происшествие этого рода – громкое потому, что полиция в итоге раскрыла дело, положив начало длинной последовательности судебных процессов и апелляций, – случилось в 1914 году в центре Манхэттена. Независимый торговец домашней птицей по имени Барнет Бафф стал продавать свой товар по ценам значительно ниже тех, которые установил еврейский картель, контролировавший «куриный» рэкет[69] на рынке Вест-Вашингтон Маркет. Когда страшными угрозами ослабить решимость Баффа не удалось, торговцы птицей обратились за помощью к семье Морелло. Мафиозо по имени Ипполито Греко согласился нанять четырех гангстеров, чтобы «позаботиться» о Баффе, и вскоре тот был убит выстрелом в голову. Четверо убийц, каждому из которых заплатили по сотне долларов, были арестованы в результате расследования, длившегося почти год. Еще четыре года потребовалось, чтобы, к удовлетворению присяжных, установить, кто и почему нанял убийц.

Убийство, безусловно, оставалось средством, к которому даже мафиози прибегали в последнюю очередь, но именно его угроза поддерживала дисциплину в семье Морелло и служила залогом того, что члены банды строго придерживались правил Клешни, четко изложенных и поразительно бюрократичных. Деятельность Мафии Морелло регламентировалась сводом из девяти правил, которые, очевидно, вручались в письменном виде каждому новопосвященному. Одна копия «в маленькой черной книжке, изложенная убористым почерком на туманном диалекте Сицилии», была обнаружена среди имущества человека, арестованного Флинном, и содержала скрупулезно перечисленные права и обязанности как босса, так и подчиненных. В частности, оскорбление другого члена семьи или выезд из Нью-Йорка без прямого разрешения Морелло могли караться штрафом в двадцать долларов. Нацеливание оружия на коллегу грозило исключением из семьи. Еще одна статья проливала свет на финансовую сторону функционирования банды, разъясняя, что ее члены должны были отдавать четыре пятых своих доходов «обществу» – то есть, по существу, Морелло. В других статьях затрагивалась такая важная тема, как собрания банды, созывать которые имел право только босс: о них должно было быть объявлено как минимум за день, и члены семьи были обязаны посещать их под страхом того, что в противном случае их оставят в стороне при «следующем разделе средств».

Формальный свод правил разрабатывал не только Морелло. В прежние времена так уже поступали гангстеры в Нью-Йорке, а через несколько лет в Огайо появился похожий кодекс – его распространила группа итальянцев, подобная Мафии и известная как «Банановое общество». Да и нескрываемые амбиции Клешни не назовешь диковинкой в преступной среде Нью-Йорка. Что было действительно необычно в деятельности Морелло, так это скорость, с которой он расширил свое влияние сначала на весь город, а потом и за его пределы, – и это в те времена, когда междугородная связь все еще осуществлялась посредством писем и телеграмм, а путешествие из конца в конец Соединенных Штатов, будь то с севера на юг или с востока на запад, занимало несколько дней. Морелло находился в стране с 1893 года, возобновил карьеру фальшивомонетчика в 1899-м, а преступную семью сформировал в 1900-м. К 1903 году он стал некоронованным королем Маленькой Италии. А через три года после этого был провозглашен боссом боссов всей американской Мафии.

Не кто иной, как Никола Джентиле, разглядел в Клешне самого главного и самого могущественного мафиозо в стране, и, вероятно, никто в итальянском преступном мире не имел для этого бо́льших оснований.

Джентиле тоже был сицилийцем. Он родился в 1885 году в провинции Агридженто. Согласно его собственным словам, произнесенным десятилетия спустя, когда ему было уже за семьдесят и бояться было уже нечего, он эмигрировал в Соединенные Штаты в 1903 году. Жил и работал он в Канзас-сити, штат Миссури, и двумя годами позже в Филадельфии был посвящен в то, что он называл Onorata societ`а – «Общество чести», или Мафия. Затем Джентиле переехал в Питтсбург, где присоединился к другой мафиозной семье, и побывал в Сан-Франциско и Чикаго. В молодости выходец из Агридженто был самонадеян и суров – «классический полуфабрикат для мафиозо» – и скоро заработал репутацию убийцы, снискав расположение своих собратьев-сицилийцев тем, что привел к повиновению местных неаполитанцев. («Ты не можешь стать capomafia, если не будешь жестоким», – объяснял он потом.) Однако Джентиле демонстрировал также хорошие способности к дипломатии и имел связи с членами Мафии во многих городах – и одним из тех мафиози, с которыми он был знаком, был Джузеппе Морелло. Нет причин сомневаться в словах человека такого авторитета и опыта, когда он называет Клешню «боссом боссов Общества чести, когда я был принят туда».

Это звание говорит само за себя. Мафия образца 1906 года представляла собой слабо организованное собрание семей в восьми-десяти крупных городах, которые редко действовали согласованно, и нет никаких доказательств того, что Морелло пытался или хотя бы испытывал желание осуществлять прямой контроль над семьями в отдаленных частях Соединенных Штатов. Что он действительно делал, так это выступал как советник или третейский судья – и иногда улаживал дела в интересах Нью-Йорка. В тех вопросах, которые он решал, Клешня руководствовался принципом всеобщего согласия. Но тот факт, что его авторитет признавали люди, жившие за тысячи миль от Манхэттена, является свидетельством уважения, которым пользовался босс из Корлеоне.

Нельзя сказать с уверенностью, насколько обширной и могущественной стала Мафия к 1906 году. Сохранились лишь немногочисленные отрывочные сведения. Собранные воедино, они рисуют картину организации, более сложной, чем кто-либо в то время мог представить, – организации, в которой cosche возникали во все большем количестве городов со значительной долей сицилийцев. Это было братство, которое поддерживало связи с соотечественниками в Италии и боссы которого в Соединенных Штатах также поддерживали регулярную связь между собой. И хотя американская Мафия все еще испытывала роковое тяготение к смертоносным междоусобным конфликтам, отравлявшим отношения между семьями на Сицилии, она разрабатывала механизмы для разрешения споров и соответственного увеличения прибыли – прибыли, которой, как многозначительно заметил Флинн, «были озабочены все эти люди».

Никола Джентиле с его непрекращавшимися странствиями создал превосходный путеводитель по Мафии в том виде, в каком она пребывала в первое десятилетие века. Его мемуары повествуют о семьях в Нью-Йорке, Филадельфии и Новом Орлеане, в Питтсбурге и Чикаго – где Энтони д’Андреа, фальшивомонетчик, действовавший на рубеже веков, заработал примерно столько же, сколько Морелло, и теперь являлся главарем Мафии в городе. (Д’Андреа, описываемый Джентиле как человек «такой дикий и такой неистовый», «которого боялись все в Соединенных Штатах», – стал влиятельным политиком в итальянских районах Чикаго и процветал вплоть до своего убийства в 1921 году.) Упоминались также Канзас-сити и Сан-Франциско. Бостон, Балтимор, Детройт и Уилкс-Барре были обойдены вниманием, хотя имеется независимое свидетельство о том, что с первых лет нового века в этих городах действовали мафиози. В следующем десятилетии семьи были основаны в нескольких других крупных городах – Кливленде, Сент-Луисе, Лос-Анджелесе и Буффало, – и некоторые из этих группировок, возможно, уходят корнями в довоенный период[70].

Встречаются указания, датированные последним десятилетием девятнадцатого века, на то, что мафиози поддерживали связь друг с другом по всему континенту и что уважаемые люди ездили из города в город по делам. Сицилиец, арестованный по обвинению в рассылке писем Черной руки, дал показания о том, «что он и его товарищи были членами Мафии и поддерживали связь с аналогичными отделениями в Нью-Йорке, Балтиморе и Питтсбурге». Это было зимой 1903 года. Очевидно, к тому времени существовали каналы связи через внутренние районы США. Франческо ди Франки, который, по данным полиции Калифорнии, являлся «агентом смертоносного общества Ля Мафия», находился в Новом Орлеане во время убийства Хеннесси, а через несколько лет был изгнан из Денвера и в конце концов застрелен в Сан-Франциско в декабре 1898 года. Ди Франки появился в Области залива Сан-Франциско всего за несколько дней до гибели, прибыв сюда из Нового Орлеана в погоне за еще одним итальянцем, чье убийство замышлял. Тем временем в Чикаго из Нью-Йорка только что приехал Карло Баттиста – которого в феврале 1901 года застукают стоящим над телом мертвого сицилийца на Гранд-авеню. Еще более странно следующее: полицейский обыск выявил доказательства того, что жертва, в свою очередь, была свидетелем убийства на Манхэттене. Несколько лет спустя на западном побережье стрелок по имени Майк Марино («кто, по заявлению полиции, – писала Los Angeles Times, – является одним из главных стрелков Мафии в этой стране и за рубежом») застрелил по меньшей мере еще двух сицилийцев из ружья из движущегося автомобиля. Полиция раскрыла, что Марино был опытным убийцей, которого разыскивали в Нью-Йорке, Чикаго, Сан-Диего и Сиэтле.

Морелло тоже путешествовал время от времени, и его влияние явственно чувствовалось на просторах Соединенных Штатов. Самые первые признаки возрастающей важности Клешни были обнаружены в коллекции из пятисот писем, изъятых в его комнате в мансарде на Кристи-стрит во времена бочкового убийства. Эти послания, как сообщала Herald после краткого интервью с Флинном, «были получены из Сицилии и практически из всех важных городов этой страны», но наиболее информативное из них было отправлено из Нового Орлеана – где все еще проживала вторая по величине итальянская община в Америке – неким Франческо Дженовой, который, как полагала Секретная служба, являлся братом Мессины Дженовы, члена банды, причастной к бочковому убийству. Это письмо повествовало о молодом убийце Франческо Маркезе, который недавно бежал из Сицилии после назначения ему тридцатилетнего срока за убийство. Маркезе добрался до Луизианы и установил контакт с Дженовой, который рекомендовал его Морелло, пояснив при этом, что новичок пользовался уважением в Новом Орлеане и Палермо. Морелло нашел ему работу. Письмо Дженовы было, очевидно, примером функционирования системы, позже описанной Флинном, которая позволяла членам различных мафиозных семей, не знакомых лично друг с другом, перемещаться из одного города в другой с помощью рекомендательных писем от их боссов.

Влияние Морелло в Новом Орлеане не ограничивалось административными вопросами. Несколькими годами позже (возможно, в 1908 году) оперативники Флинна проследили за боссом во время его визита в Луизиану. Этот визит был предпринят для того, чтобы разобраться с хозяином гостиницы, итальянцем, который, насколько было известно Секретной службе, был настолько разгневан хищничеством Мафии, что пригрозил раскрыть полиции все, что знал. Морелло прибыл в город, встретился с некоторыми сицилийцами и, пробыв там три или четыре дня, был замечен людьми Флинна шествующим по итальянскому кварталу «с красным шейным платком на голове, завязанным в четырех углах». Это был знак смертного приговора Мафии, пояснил шеф, и наглядная демонстрация значимости Клешни в Новом Орлеане[71]. В тот же день Морелло сел на поезд в Нью-Йорк. Тем же вечером…

…своенравный итальянец был найден мертвым в своей [гостинице] со множественными ножевыми ранениями в грудь, очень похожими на те, которые получила жертва «бочкового убийства». Прямых улик, позволявших отдать убийцу под суд, снова не оказалось. Тем не менее итальянцы по всей стране восприняли это нападение как предупреждение тем, кто собирался проявить неповиновение большому боссу.

Происшествие в Новом Орлеане, по всей видимости, было единственным в своем роде. Демонстративное утверждение власти было не свойственно Морелло, и хотя он, вне всякого сомнения, отдавал приказания о других убийствах, по большей части Клешня консультировал и руководил письменно или, более формально, через центральный «совет» Мафии, утвержденный незадолго до 1909 года. Создание такого управляющего органа, известного среди членов Мафии как «Комиссия» и собиравшегося каждые пять лет, подтверждается более поздними свидетельствами, датируемыми 1930-ми годами и позже, но его существование двумя десятилетиями ранее предполагает неожиданно развитую организацию, учитывая сложность и дороговизну перемещений в то время. Совет описывали и Джентиле, и Морелло. В изложении Джентиле, он состоял из небольшой группы самых могущественных боссов со всей страны и отвечал за общие стратегические установки. Гораздо более многочисленная «общая ассамблея», насчитывавшая до 150 делегатов, имела более широкую повестку дня, выбирала капо в случае возникновения споров и выносила одобрение предложениям заставить замолчать беспокойных или непокорных мафиози. Согласно другому письму Морелло, изъятому Флинном, эти два собрания были независимыми, и членство в совете не уполномочивало даже влиятельного босса выступать на ассамблее. «Он может прийти, но только для того, чтобы слушать. У него нет права на место в собрании, нет права высказывать мнение и нет права голоса», – писал Клешня.

Имели ли совет Мафии или общая ассамблея реальное влияние, неизвестно, но это представляется сомнительным. Совет, как подчеркивал Джентиле, не делал ничего, кроме как заверял распоряжения босса боссов, который решал вопросы заранее, проконсультировавшись со своими советниками. Еще более пренебрежительно Джентиле относился к общей ассамблее, которая, по его словам, «состояла из почти безграмотных людей. Больше всего зал поражало умение говорить красноречиво. Чем лучше оратор умел изъясняться, тем лучше его слушали и тем вернее он мог направить мнение этих деревенщин в нужное русло». Упоминание советов, дебатов и голосований показывает, насколько трудно было убедить в чем-либо любую группу преступников, тем более на фоне постоянного стремления боссов и семей увеличить свое влияние, расширить бизнес и нарастить прибыли, нередко за счет своих товарищей-мафиози. С этой точки зрения собрания, описанные Джентиле и Морелло, были прежде всего предохранительными клапанами – механизмами для предотвращения споров между конкурирующими бандами, прежде чем они превратятся в крупномасштабные войны. Необходимость в таких учреждениях действительно была насущной. К середине первого десятилетия века Мафия начала делать серьезные деньги.

Стремительность, с которой семья Морелло развивалась и набирала силу, поражает. Морелло существенно улучшили методы Черной руки, отдавая предпочтение более долгосрочному и гораздо более прибыльному рэкету защиты. Это означало, что вместо того, чтобы вымогать у жертв громадные единовременные платежи, Мафия взимала еженедельную «абонентскую плату» с представителей различных видов бизнеса, от богатых владельцев магазинов до бедных уличных торговцев. Взятые по отдельности, эти суммы были небольшими, едва ли стоящими беспокойства, но с течением времени они складывались во все более солидные, и избежать внимания банды в Маленькой Италии удалось немногим. Восточный Гарлем «был буйным в те дни, – вспоминал Джо Валаки, сын обедневшего торговца овощами из Неаполя, родившийся в том районе в 1904 году. – Нельзя было пройти по району, чтобы не поймать пулю. Помню, отцу приходилось платить доллар в неделю за “защиту”, иначе его тележка для торговли оказалась бы сломана».

По своей сути «защита» представляла собой некую разновидность налога: плати – и тебя оставят в покое, а не заплатишь – прими последствия. Мафия называла это «обмакнуть клюв». На Сицилии такое было обычным делом. Как гласит легенда, в итальянском квартале Нью-Йорка идея впервые была высказана Вито Кашо Ферро, когда он прибыл в город в 1902 году. Как объяснял методику Кашо Ферро, она диктовалась целесообразностью, простым здравым смыслом. «Вам нужно снять сливки с молока, не разбив бутылку, – однажды сказал дон Вито. – Предложите людям защиту, помогите сделать их бизнес прибыльным, и они не просто будут счастливы заплатить вам, а еще и станут целовать вам руку в знак благодарности».

Принадлежала эта идея Кашо Ферро на самом деле или нет – а представляется маловероятным, что подобные схемы не существовали ранее, – но защита приобретала реальную значимость, когда две или более конкурирующие банды боролись за одну территорию. Большинство сицилийцев без особого желания соглашались с необходимостью платить за такие услуги. «Мафия хотя бы что-то давала, – отмечал один лавочник. – Другие гангстеры ничего не давали, когда им платили». Однако представление о Мафии как о своего рода покровителе, заступнике бедных, было смехотворным, хотя сами гангстеры настаивали на этом и, возможно, даже в это верили. Также считалось, что их преступная деятельность, от убийств до вымогательств, является единственным способом, позволяющим сицилийским иммигрантам добиться справедливости и уважения. Правда же состояла в том, что Морелло и его громилы были паразитами, которые терроризировали своих соотечественников, наживались на слабых и играли на их страхе. До 1920 года, когда Сухой закон открыл такие возможности, о которых предшествующие поколения рэкетиров могли только мечтать, итальянские преступники охотились только на итальянцев. То, что они делали, даже отдаленно не напоминало героизм.

Сам Морелло определенно не испытывал угрызений совести, вымогая деньги у других сицилийцев. Клешня инстинктивно понимал, как добывать наличные, пряча угрозу насилия под маской дружелюбия и добавляя к этому свои фирменные ухищрения. Уильям Флинн подметил выразительную сцену с боссом во время одного из его обходов, произошедшую, судя по обстоятельствам, примерно в 1902 году.

– Доброе утро, Карло Пелестрина, – говорил Морелло, входя в магазин своего земляка на Ист-Сайде. – Как поживает ваша жена? А дети – ах, дети! – как они? Как приятно лицезреть вас таким счастливым, таким преуспевающим, таким успешным! Люди дерутся, чтобы попасть в ваш превосходный магазин, Карло Пелестрина.

– Доброе утро, padrone Морелло, – отвечал Карло, который чувствовал себя не в своей тарелке, потому что появление Морелло в чьем-либо магазине тут же гасило всякую жизнерадостность. – У меня все хорошо, и жена, и дети в порядке… Что я могу сделать для доброго padrone?

– Сущий пустяк. Мне хотелось бы серебра за эту небольшую купюру.

И Джузеппе клал на прилавок самую скверную имитацию двух- или пятидолларовой банкноты, которую бедный Карло когда-либо видел. Возражал ли Карло? Он не возражал. Он приносил серебро и выражал огромную благодарность за то, что может оказать padrone Морелло столь незначительную услугу.

В дальнейшем методы вымогательства слегка изменились. К 1903 году Клешня использовал поддельные письма Черной руки для бесплатного получения дорогостоящих услуг, по свидетельству молодого доктора-сицилийца Сальваторе Романо. По его словам, схема Морелло была очаровательна в своей простоте. Он начал с отправки семье Романо писем с угрозами, а затем предложил свои услуги в качестве посредника, чтобы разобраться с «бандой Черной руки», ответственной за неприятности. Позаботившись о получении обратно своих писем – под предлогом того, чтобы изучить почерк, а на самом деле для того, чтобы избавиться от улик, – босс через несколько дней сообщил, что «разобрался» с угрозой и договорился с шантажистами, уплатив им сто долларов, сумму, которую он легко вернет, когда бандиты из Черной руки «узнают, кто он такой». Романо и его семья излили ему свою благодарность, как и предвидел Морелло, – причем в такой степени, что когда молодой человек получил квалификацию и открыл свою практику в восточном Гарлеме, он с удовольствием принимал Клешню в качестве пациента совершенно бесплатно.

Ситуация быстро выходила из-под контроля, когда те, кто сталкивался с Морелло, понимали, чего это стоило. «Он начал наведываться ко мне, – рассказывал Романо…

…потом пришли его свояки, потом двоюродный брат… Я лечил всех его родственников, и всегда бесплатно. Целую пропасть родственников и детей, всего около шестидесяти человек. Они приходили, я осматривал их, выписывал им рецепты, но денег не получал, потому что работал в счет обязательств, а еще потому, что они приходили по знакомству. Сначала я думал, что поступаю мудро, не прося денег за свои услуги».

И снова маленькие суммы складывались в большие. Спустя год доктор Романо лечил столько членов семьи Морелло, что от этого начала страдать его собственная практика. В конце концов он был вынужден уехать в Рочестер, за 250 миль к северу, просто чтобы заработать на жизнь.

Манхэттен, в котором Морелло процветал после своего освобождения из тюрьмы в конце июня 1903 года, рос как никогда быстро. Число иммигрантов, хлынувших через остров Эллис, заметно увеличивалось с каждым годом, весной 1906 года достигнув трех тысяч в день, то есть больше миллиона в год. Каждый пятый из этой огромной массы наивных, пылких, иногда одиноких будущих граждан США оставался в городе и становился ньюйоркцем, и случались месяцы, в которые почти половину этого числа составляли итальянцы. Маленькая Италия раздвинула свои границы. Восточный Гарлем тоже стремительно разрастался в северном и южном направлениях, и Нью-Йорк вполне мог состязаться с Неаполем за звание самого крупного итальянского города в мире. Хотя большинство иммигрантов были бедны, а некоторые практически не имели средств к существованию, итальянский квартал в целом богател. Количество итальянских предприятий увеличилось вдвое. Резко подскочили доходы. Денежные переводы в Италию с 1900 по 1906 год выросли более чем на треть. Более высокий доход, остававшийся после уплаты налогов, означал больше трудоустроенных людей, а значит, больше людей с накоплениями – а значит, больше людей, которых имело смысл терроризировать. Для Морелло и его преступной семьи это были счастливые времена – годы, когда доходы Мафии увеличивались вместе с ее влиянием.

Возможности делать деньги были безграничными, что оказалось весьма кстати, поскольку банде приходилось компенсировать потери дохода от бизнеса по подделке денег, а также отваживать потенциальных конкурентов. Похоже, в своем неустанном стремлении к прибыли Морелло не гнушался никакими средствами. Банда Клешни воровала лошадей и повозки для перепродажи – важная отрасль преступной деятельности в те времена, когда автомобили были дорогой редкостью, и настолько распространенная, что в городе ежегодно угоняли больше животных, чем в крупнейших западных штатах. Перед тем как продать экипаж через конюшни для передержки краденых лошадей, опытные конокрады могли изменить внешность животных до неузнаваемости: постричь гриву, обрезать копыта, купировать хвост, – да еще и перекрасить фургон. В первое десятилетие века в итальянском квартале также вошло в моду похищение людей. Согласно данным Департамента полиции Нью-Йорка, банда Морелло была причастна к ряду важных дел. В полицейском досье Клешни сказано, что он подвергся аресту в связи с несколькими происшествиями, среди которых почти наверняка было похищение Антонио Бодзуффи в 1906 году. Бодзуффи был четырнадцатилетним сыном одного из самых богатых частных банкиров в Маленькой Италии, которого Морелло определенно знал, поскольку несколькими годами ранее тот помог создать для Мафии подставную корпорацию. Мальчика удерживали в плену три дня, пока велись переговоры о выкупе, составлявшем, как писали газеты, двадцать тысяч долларов. После освобождения юный Антонио рассказал, что его привязали к кровати и пытали стилетами несколько сицилийцев в масках.

Морелло управляли множеством других рэкетов, и похоже, что эти дочерние предприятия контролировали определенные члены семьи, которым была предоставлена полная свобода действий, при условии, что они будут платить десятипроцентный налог. Многие дела были не более чем мелким преступлением – один молодой член банды назвал кражу пятнадцати карманных часов «делом на добрый вечер», – но большинство под эту категорию не подпадали. Одним из излюбленных способов делать деньги была подача мошеннических страховых исков. Члены банды побуждали напуганных владельцев магазинов покупать дорогие полисы страхования от пожара. Когда полис вступал в действие, люди Морелло предавали имущество огню и забирали бо́льшую часть страховых выплат.

Страховые мошенничества были прерогативой Антонио Чекалы, родственника Люпо, который приехал из Корлеоне и утверждал, что он парикмахер, но в действительности зарабатывал на жизнь, возглавляя «банду поджигателей», члены которой специализировались на сжигании надежно застрахованного имущества. По словам Чекалы, дородного лысеющего бесцеремонного человека лет тридцати пяти, этот бизнес был одним из наименее прибыльных среди всех, в какие запустили руку Морелло («Я бедный, потому что недостаточно быстро понял, как в Обществе получают прибыль», – сказал он), но тем не менее требовал изрядного опыта и дерзости.

– Как вы это делаете? – спросил как-то поджигателя новичок в банде. Тот ответил:

Ну, например, у тебя есть какой-нибудь магазин. Ты застраховал его от пожара. Время от времени ты платишь страховку, а больше платить не хочешь. Теперь, чтобы отбить заплаченные деньги, нужно все сжечь. Сам ты этого делать не хочешь, потому что это слишком рискованно. Ты приглашаешь меня. Я спланирую это дело по своему разумению и подожгу так, что никто не будет задавать вопросов. Когда страховая компания тебе заплатит, ты выплатишь мне процент.

Чекала утверждал, что является экспертом в этой области. «Я использую глицерин, – объяснял он, – смешанный с другими веществами. У него нету запаха, и когда он сгорит, следов после него не остается. Для этого нужно три или четыре человека. Я даю им указания, а они приносят материал. Я плачу им по пять долларов за ночь, и они работают». Он презрительно отзывался о действиях любителей, не имевших представления о том, как разжечь огонь, не оставив явных следов, которые следователь непременно обнаружит. Обвиненный в поджоге галантерейного магазина на Малберри-стрит, приведшем к гибели нескольких невинных людей, Чекала возмутился:

Я так не работаю. Я не устраиваю поджоги, чтобы скрыть убийства. Это подожгла банда неаполитанцев, которая была в сговоре с владельцем магазина. Они напортачили, потому что неправильно подожгли. Они подожгли со стороны магазина, а потом заложили взрывчатку на лестнице, чтобы следов поджога не осталось. После того как все началось, они убежали по крышам. Если бы это была моя работа, я сделал бы все по-другому. Все следы пропали бы уже от двери магазина, и с семьями наверху ничего бы не случилось. Они могли бы выбежать во двор.

Преступления такого масштаба неизбежно привлекали внимание полиции, но проблемы, добавил сицилиец, в Соединенных Штатах вполне поддавались сглаживанию. Как терпеливо растолковывал Чекала, бо́льшая часть загадки бесспорной неуязвимости Клешни объяснялась тщательно поддерживаемыми отношениями Мафии с местным полицейским участком.

Морелло знает, сколько денег он заплатил детективам, знает, когда и где это было сделано, и имена тех, кто их взял. Он всегда выкарабкивался из всего, в чем был замешан. Вот недавно выкарабкался из «бочкового убийства». За ним все время наблюдают. Даже сейчас. Не то чтобы им это нравилось – он ведь знает, что платит им. Но им приказывают, и они должны это делать. Когда полиции отдают приказ арестовать Морелло, полицейские, которых он подкармливал, всегда предупредят его, и он спрячется. Когда они приходят к нему в дом арестовать его, они никогда не могут его найти. Просто, не так ли?

Новость о том, что полиция покрывает преступников, вряд ли могла стать откровением на рубеже веков в Нью-Йорке, где повальная коррупция была нормой жизни. Несколько тщательных судебных разбирательств показали, что полиция служила инструментом в руках правящих политиков города, жестко контролировавших все назначения в Департамент полиции Нью-Йорка. Только что принятые на работу патрульные платили целых триста долларов за должность в органах – значительную сумму, которую можно было вернуть только в том случае, если они соглашались помочь направить взятки, даваемые борделями и нелегальными игорными домами Манхэттена, в кошельки городского правящего класса. Порок, таким образом, оказывался дозволенным, лицензируемым и контролируемым, что способствовало созданию чрезвычайно прибыльной и полностью противоправной криминальной экономики, которая к 1900 году приносила примерно три миллиона долларов в год. Раскрытие существования «Системы» погрузило город в цинизм. По мнению Чекалы, законы, запрещавшие различные преступления, существовали не для того, чтобы защитить граждан, и не потому, что власти отличались пуританскими нравами, а лишь затем, чтобы дать политикам возможность получать баснословные, почти безрисковые прибыли. «В этой стране значение имеют только деньги и ничего больше, – рассуждал сицилиец. – Рано или поздно все идет в один карман. Дайте деньги полиции и детективам, и они оставят вас в покое. Убейте кого-нибудь – и если у вас есть деньги, вы уйдете невредимым. Американские газеты доказывают это каждый день. Но если вы бедны и не можете купить себе спасение, они вас убьют».

Легкость, с которой можно было подкупить полицию и развратить политическую власть, вызвала к жизни гораздо более крупные и прибыльные виды рэкета, чем мошенничество со страховкой, которым занимался Чекала. Цены практически во всех отраслях промышленности Нью-Йорка оказывались искусственно завышенными из-за того, что гангстеры вымогали крупные суммы за «защиту», и самыми выгодными из этих незаконных предприятий являлись те, которые были связаны с товарами повседневного спроса. Угольный рэкет, ледовый рэкет, прачечный рэкет приносили значительные барыши, а самыми важными были пищевые рэкеты – молочный, фруктовый, овощной, рыбный и мясной. Последний мог быть особенно доходным, при условии, что управление будет эффективным, цены основных оптовых торговцев – фиксированными, а рэкетирам будет выплачиваться процент прибыли. Куриный рэкет на Вест-Вашингтон Маркет, который стоил Барнету Баффу жизни, оценивался минимум в сто тысяч долларов за год, а несколько лет спустя артишоковый рэкет – основной источник дохода для итальянских банд, поскольку артишоки были неотъемлемым ингредиентом минестроне, – стоил в два раза дороже. Морелло взимали до пятидесяти долларов с каждого грузовика с овощами, въезжавшего в город. Принуждение было жестоким и бескомпромиссным, в чем убедился на своей шкуре несчастный Бафф. Тот, кто пытался обойти картель, контролировавший рынки, быстро обнаруживал, что его транспортные средства выведены из строя или товар испорчен, и полиции практически никогда не удавалось вычислить организаторов этих актов терроризма. Со временем семья Морелло и их конкуренты усовершенствовали свою деятельность, перейдя к трудовому рэкету: они проникли в профсоюзы, пользовавшиеся влиянием на рынках, и усилили контроль над ними. Поскольку рабочие трудились по контрактам, заключенным гангстерами, было относительно просто оказать ощутимое давление на несговорчивых дилеров, организовав забастовку или отдав приказ о проведении постоянных мелких актов саботажа.

Масштаб всех этих операций был значителен. Прачечный рэкет на Манхэттене контролировался тремя крупными корпорациями, договорившимися между собой брать не меньше полутора долларов за сверток белья. Расследование убийства Баффа показало, что «птицеводческий трест» – картель, в который входили более двадцати оптовых торговцев, – собирал по десять долларов с каждого торгового агента на рынке за каждый вагон птицы, ввозимый в Нью-Йорк по железной дороге. Трест обеспечивал свою безопасность, ведя бизнес только с теми мясниками и грузоотправителями, что входили в профсоюз, а его силовые структуры подвергали избиению тех, кто отказывался сотрудничать. Торговые агенты, которые сопротивлялись или жаловались, дополнительно наказывались 6-процентной наценкой на свои покупки, в том числе и низкосортного товара.

Со временем важность рэкета для всех членов клана Морелло значительно возросла. Начало участия первой семьи в таких схемах относится, вероятно, к 1905 году, и в течение примерно пяти-шести лет они составляли лишь часть семейного бизнеса, хотя и приносившую все бо́льшую прибыль. Рэкеты были настолько важны для Морелло, что постепенно в дело были вовлечены братья Терранова. Винченцо, старший из них троих, стал торговать льдом под маркой своей компании «Морелло энд Барберо». В годы, предшествовавшие наступлению эры холодильников, лед был одним из важнейших товаров и единственным способом сохранить продукты питания и лекарства[72]. Те временем Чиро постепенно становился все более влиятельным в сфере овощного рэкета, хотя, надо полагать, по-прежнему работал в лепном бизнесе Бернардо Террановы. Только Ник, младший брат и прирожденный лидер, не играл в этой области семейной деятельности такой роли, о которой остались бы свидетельства. Он определенно был причастен к краже и перепродаже лошадей и повозок, но его реальная роль в банде Морелло делала его гораздо более влиятельным. С годами младший Терранова стал чаще курировать семейный бизнес в целом. А его сводный брат Морелло все больше внимания уделял вопросу о том, как распорядиться всей той наличностью, которую зарабатывала его семья.

Сколько заработал Джузеппе Морелло за годы вымогательств, подделок и разных видов рэкета, невозможно сказать с уверенностью, но очевидно, что это были большие деньги. Уильям Флинн, знавший о предприятиях первой семьи больше, чем кто-либо, полагал, что Люпо и Морелло вдвоем наварили около двухсот тысяч долларов «за несколько лет», причем в эту сумму, видимо, не входит прибыль ряда законных компаний, существовавших на деньги, полученные от их преступной империи. Морелло начал делать вложения такого рода довольно рано – к 1903 году в его активы уже входили спагетти-ресторан на Принс-стрит, где был убит Мадониа, парикмахерская и сапожная лавка на Десятой авеню, а также два дома, которые сдавались жильцам, – и этот портфель регулярно пополнялся. «Когда в руки Морелло попадали деньги, – пояснял Флинн, – он наращивал их, сажая нужного человека в парикмахерскую или обувную мастерскую»; в то же самое время Волк Люпо развивал свой продуктовый бизнес на зависть Маленькой Италии. В те времена, когда обычная семья могла прожить в Нью-Йорке на триста долларов в год, Клешня и его зять были богатыми людьми. Насколько можно судить, в 1903 году состояние Морелло измерялось тысячами долларов, а через четыре года – десятками тысяч.

По информации Флинна, именно Люпо пришла в голову идея нажиться на быстро развивавшемся строительном рынке в городе, который изо всех сил пытался разместить миллион новых иммигрантов, прибывавших каждый год. В строительство шестиэтажного доходного дома, самого распространенного и самого прибыльного типа жилья, требовалось вложить примерно 25 тысяч долларов. В готовом доме насчитывалось двадцать четыре небольшие квартиры, каждую из которых можно было сдавать за 130 долларов в год. Таким образом, застройщик мог окупить свои инвестиции за восьмилетний период, сохранив при этом пользующийся большим спросом актив в виде самого дома.

Поскольку даже нелегальные предприятия семьи Морелло не могли обеспечить достаточного количества средств для оплаты возводимых под ключ многоквартирных домов, Люпо организовал продажу акций вновь созданной строительной компании, а затем получил ипотеку[73] на подходящие участки. Результатом этих действий стало создание «Кооперативной ассоциации Игнаца Флорио среди корлеонцев» – компании, зарегистрированной 31 декабря 1902 года и названной в честь самого выдающегося сицилийского бизнесмена того времени. Настоящий Игнац Флорио, судовой магнат из Палермо, был одним из богатейших аристократов Италии и происходил из семьи, известной совместными делами с Мафией. Однако, по всей вероятности, Флорио оставался в неведении относительно «Кооператива Игнаца Флорио» – и так и не узнал, что на другом берегу Атлантики Морелло наживается на его добром имени.

Согласно уставу, организация обладала скромным капиталом в 1200 долларов, а Люпо не фигурировал в списке директоров компании. Президентом являлся еще один человек из Корлеоне, Антонио Милоне. Морелло был указан как казначей, а в состав совета директоров вошли четыре других человека, все видные деятели сицилийской общины в Маленькой Италии. Акции компании предлагались по два и по пять долларов, и, похоже, к покупке акций не приходилось никого принуждать. Уважения, пусть и неохотного, к деловому чутью Клешни было достаточно, чтобы убедить несколько сотен мелких инвесторов приобрести по одной или две акции на человека.

Большинство объектов «Кооператива» было построено на окраинах города, где землю еще удавалось купить относительно дешево. «Главной целью ассоциации, – объяснял Флинн, – было накопить достаточно средств для возведения двух рядов итальянских доходных домов на 137-й и на 138-й улице, а также на Сайпресс-авеню, в Бронксе». Эти объекты были построены к 1906 году. Было также несколько других проектов. «Кооператив» приобрел участки на 80-й улице, 109-й улице и Бич-авеню. Самым крупным проектом стал ряд многоквартирных домов, построенных на 140-й улице и Ленокс-стрит: для них в конце 1905 года были выданы ипотечные кредиты на общую сумму 120 тысяч долларов.

Некоторые подробности о методах «Кооператива Флорио» известны благодаря тому, что четыре его акции приобрела семья Романо, а Сальваторе Романо – доктор, услуги которого семья получала бесплатно по первому требованию, – позже дал показания перед присяжными на слушаниях, посвященных этой части мошеннической империи Морелло. Мать Романо была первым представителем иной семьи, вложившей в предприятие деньги; она приобрела четыре акции по пять долларов наличными и подарила две из них дочери и сыну. Несколькими годами позже (возможно, в 1906 году), когда акционеры проголосовали за увеличение акционерного капитала почти в двести раз, до 200 тысяч долларов, миссис Романо увеличила свою долю. Представляется сомнительным, что она когда-либо получила отдачу от своих вложений. «Акционеры, – пояснил ее сын, – получали дивиденды каждый раз, когда здание было построено. Они могли вывести эти средства или перевести их для инвестиций в следующий проект ассоциации. Большинство выбирало последний вариант». Миссис Романо была из числа тех, кто просто пускал свои вложения в «Кооператив Игнаца Флорио» на самотек, и на то были причины, поскольку в первые четыре года своего существования ассоциация была очень успешна.

Здания, профинансированные ассоциацией, продавались сразу после окончания строительства. Ни Морелло, ни Люпо не были заинтересованы в том, чтобы стать хозяевами трущоб. В феврале 1907 года они продали три шестиэтажных дома на 138-й улице компании «Хэррис энд Тримбл», а три здания на 140-й улице достались известной домовладелице Терезе Куммел. Обе операции принесли хорошие доходы. Цифры говорят о прибыли в 15 тысяч долларов на 138-й улице и 9 тысяч доларов – на 140-й.

«Кооператив Флорио» сделался крупным бизнесом. Только в 1905–1906 годах Люпо и Морелло взяли ипотечные ссуды на общую сумму 336 тысяч долларов для финансирования десятка строительных проектов – что, в свою очередь, означало, что для обеспечения успеха новой эмиссии акций нужно было приложить значительные усилия. Для продажи акций на сумму 198 тысяч долларов, при новой цене 100 долларов за штуку, было уже недостаточно втюхивать акции в одной Маленькой Италии. Требовалось искать новых инвесторов. Большое количество акций было реализовано за пределами Нью-Йорка – значительную их часть приобрели криминальные партнеры семьи Морелло. К 1907 году, согласно данным Флинна, «держатели акций были по всей стране, до долины Миссисипи на западе и до Мексиканского залива на юге», и многие из них являлись важными мафиози.

Новые акционеры были намного богаче, чем обедневшие корлеонцы, которые скупили грошовые акции ассоциации первого выпуска; они вполне могли позволить себе платить по 100 долларов за акцию. Но, как показало время, они были гораздо менее терпеливыми, чем первые инвесторы Морелло.

Менее терпеливыми и более опасными.

«Кооператив Игнаца Флорио» был призван процветать, когда экономика переживала хорошие времена, но этот бизнес оказался очень чувствителен даже к умеренным экономическим спадам. Землю купили в то время, когда цены были высокими, исходя из предположения, что стоимость будет продолжать расти, а за готовые здания всегда можно будет попросить хорошую цену. Одновременно велись три, а то и четыре строительных проекта: это означало, что резерва наличности практически не было. К тому же (по крайней мере, как докладывал Флинн) Морелло вскоре приобрел опасную привычку тратить остатки средств ассоциации, истощая суммы, доступные для ведения бизнеса на надежной основе.

Депрессия 1907 года, которая опустошила американскую экономику ощутимее, чем любая финансовая нестабильность со времен паники 1893-го, сильно ударила по «Кооперативу Игнаца Флорио». Этот кризис, спровоцированный неудачной попыткой одного финансиста монополизировать рынок меди, в основном был обязан своим быстрым распространением подспудной катастрофической слабости большинства крупных корпораций, и к концу лета цены на акции испытали падение более резкое, чем когда-либо. По мере того как цены падали, финансовые компании по всей Уолл-стрит стали обнаруживать, что у них недостаточно активов для покрытия своих рисков, и одна за другой терпели крах. Финансовые потрясения, вызванные чисто американским бедствием, были настолько серьезными, что их последствия ощущались во всем мире. Таким образом, 1907 год ознаменовал начало одной из первых мировых рецессий.

Во многом благодаря устойчивости Дж. П. Моргана[74], величайшего титана финансового мира того времени, к октябрю 1907 года паника утихла. Но даже Морган при всех своих возможностях не мог предотвратить резкого спада деловой активности из-за финансового кризиса. Иммигрантские общины Нью-Йорка оказались одними из тех, кто пострадал от углублявшегося кризиса в наибольшей степени. Только в Маленькой Италии обанкротились двадцать пять банков, чей крах стоил двенадцати тысячам клиентов всех сбережений. Сотни мелких предприятий вылетели в трубу. Лишь хорошо налаженный и хорошо управляемый бизнес имел шансы на выживание.

«Кооператив Игнаца Флорио» был плохо управляемым, и он почувствовал на себе всю силу рецессии. Цены и на землю, и на недвижимость резко упали, вследствие чего Люпо и Морелло понесли большие убытки в нескольких проектах. К лету 1908 года ассоциация исчерпала оставшиеся средства и потеряла возможность выполнять свои обязательства. По меньшей мере три поставщика подали иски против компании в попытке возместить свои убытки. Морелло удалось уладить одно дело выплатой долга – 895 долларов. Разбирательство по другому делу – иску, который подала строительная фирма «Джон Филбрик энд Бразер» на гораздо бо́льшую сумму, 5 тысяч долларов, – длилось почти три года, свидетельствуя о том, что неоперившаяся Мафия еще не могла бросить вызов или запугать компании, принадлежавшие американцам, и что она практически не имела влияния за пределами итальянской общины. Работа над новыми проектами остановилась. Сам кооператив, несмотря на трудности, просуществовал до 1913 года, но ему так и не удалось ни возместить потери, ни вернуть свое прежнее положение хотя бы частично.

Рецессия ударила и по другим сферам деловой империи первой семьи. Среди наиболее заметных жертв была сеть продуктовых магазинов Люпо. Все меньше итальянцев могли позволить себе высокие цены, назначенные Волком, и что еще хуже, он, подобно боссу, приобрел привычку вытягивать всю наличность, чтобы поддерживать свой высокий стиль жизни. Экономические условия продолжали ухудшаться, и даже флагманский магазин на Мотт-стрит к осени 1908 года балансировал на грани закрытия. Как писала The New York Times, портфель недвижимости Люпо в то время стоил 110 тысяч долларов. У Волка, однако, была ипотека на общую сумму 72 тысячи долларов – и перезаложенного имущества еще на 13 тысяч долларов.

Проблемы Люпо, как и Морелло, главным образом были связаны с неуплатой за товар поставщикам. Самым важным требованием к любому продуктовому бизнесу являлась непрерывность потока денег. Кредиторы обычно требовали оплаты в течение тридцати дней, и неспособность перераспределить основной капитал за это время быстро приводила к пропущенным платежам и приостановке счетов. Похоже, Люпо нашел решение данной проблемы в продаже оптом любому, кого можно было запугать или склонить к компенсации хотя бы части стоимости «зависших» товаров. К тому времени, когда аудиторы, нанятые несколькими кредиторами из числа самых серьезных, прибыли на Мотт-стрит для проверки счетов, сеть магазинов в целом имела активы, включая запасы, на 1500 долларов, сумма же долгов превышала 100 тысяч долларов.

Унижение Люпо достигло кульминации в октябре того же года, когда ему нанес публичный визит Джо Петрозино. До полиции дошли сведения о том, что Люпо, отчаянно нуждавшийся в деньгах, снова начал прибегать к грубому вымогательству, подкрепленному чередой леденящих кровь угроз. То, что случилось дальше, вскоре вошло в фольклор итальянского квартала. «По словам очевидцев происшедшего, – через некоторое время сообщала The New York Times, – Петрозино подошел к Люпо и что-то тихо ему сказал. Затем кулак детектива метнулся вперед, и Люпо упал на пол. Петрозино, по рассказам очевидцев, жестоко избил Люпо».

Представая во множестве различных пересказов, эта история не утратила своей сути. Неприглядное положение Волка не смогли приукрасить даже откровенно утрированные версии изложения событий, которые вскоре получили распространение. Самым зловещим и наводящим на размышления в этих рассказах был детектив, бросивший избитое и бессознательное тело Люпо в бочке посреди улицы.

Следующими, кто увидел, что их деньги улетучиваются, были новые инвесторы в «Кооперативе Игнаца Флорио». Поток судебных решений, вынесенных не в пользу ассоциации, превращался в потоп: 125 долларов в марте 1908 года, 529 в апреле, еще 123 в июне, и все это отдано индивидуальным подрядчикам. Еще 474 доллара были востребованы компанией «Нью-Йорк Корнис энд Скайлайт Уоркс», 700 долларов – компанией «Эрикссон Энджин Кампани». Затем последовали слушания в Верховном суде Нью-Йорка, инициированные более крупными и более недовольными кредиторами, одно в сентябре, другое – в мае следующего года. Последнее завершилось решением суда в пользу истца о возмещении в размере 8032 долларов.

Потребность в дополнительных средствах стала настоятельной, а затем неизбывной. Перед тем как Игнацио Люпо исчез из Нью-Йорка, спасаясь от преследования кредиторов, его последним актом демонстративного неповиновения стал заказ продуктов на сумму 50 тысяч долларов в кредит и отправка товаров на портовый склад в Хобокене, штат Нью-Джерси, откуда они должны были быть отправлены на Сицилию для продажи старыми товарищами в Палермо. Однако Петрозино проследил по документам пропавшие партии и арестовал их, перекрыв еще один канал поступления незаконной наличности, на который преступники возлагали большие надежды.

Рецессия и неудача уловки Люпо поставили первую семью перед серьезными финансовыми трудностями. К осени 1908 года Морелло был вынужден смиренно вернуться к своим акционерам, объяснить им, что они не получат дивидендов от своих инвестиций, и попросить их рассмотреть возможность спасти «Кооператив» посредством дополнительного вливания средств. Как и следовало ожидать, обращение было принято плохо, не в последнюю очередь среди боссов Мафии, которых Клешня в свое время уговорил выкупить акции, выпущенные в 1906 году. «Некоторые участники, потерявшие свои деньги, начали осаждать Морелло, – рассказывал Флинну один из главных лейтенантов босса несколько лет спустя. – [Они] угрожали убить его».

Клешня понимал, что эти люди шутить не будут, и отнесся к их угрозам серьезно – достаточно серьезно, чтобы вновь обратиться к единственно верному способу быстро сделать большие деньги. Заканчивался 1908 год. Семья Морелло вернулась к выпуску фальшивых денег.

8. Зеленый товар

Антонио Комито решил для себя, что ненавидит Нью-Йорк. Комито был худощавым мужчиной лет тридцати с небольшим – ростом пять футов четыре дюйма[75], черноволосый, гладко выбритый. Родился он в Катандзаро в Калабрии, крайне бедном районе на южной оконечности полуострова. Он был амбициозен и умен и говорил на четырех языках, два из которых, испанский и португальский, освоил за семь лет, проведенных в Южной Америке, где работал в качестве учителя, печатника и помощника итальянского консула в Рио-де-Жанейро. Однако с тех пор как он вернулся из Бразилии, дела у него пошли из рук вон плохо. В Катандзаро не было работы, а когда он, отчаявшись, летом 1907 года перебрался в Нью-Йорк, оказалось, что работы нет и там.

Находясь на Манхэттене один и почти без друзей, Комито снял жилье вместе с семьей своего брата и получил краткосрочную работу в двух типографиях. К весне 1908 года его невзгоды достигли низшей точки. Дома, где брат становился все более властным, он был несчастлив, а американская экономика, скатывавшаяся в пропасть, затрудняла поиски заработка. Свою первую работу, которая приносила десять долларов в неделю, он потерял в марте 1908 года; чтобы найти другую, потребовалось два месяца, и платили там меньше. К августу он снова оказался без работы, и на этот раз не светило никаких вакансий с каким бы то ни было заработком.

На Манхэттене той осенью было не место людям без друзей и сбережений, и Комито остался бы вовсе без средств к существованию, если бы не два радостных события. Он ухитрился сохранить членство в двух братствах, «Лесники» и «Сыны Италии», и они предложили ему социально насыщенную жизнь и шанс заработать несколько долларов комиссионных, расхваливая перед другими членами братства типографские услуги и передавая заказы бывшему работодателю. Еще он встретил итальянку лет тридцати, у которой в Соединенных Штатах никого не было и которая искала мужчину для «защиты». Катрина Паскуццо не была красавицей, но отличалась трудолюбием и здравомыслием и зарабатывала уборкой несколько долларов в неделю. К октябрю Комито съехал с квартиры своего брата и заселился вместе с ней в съемную квартирку на Джеймс-стрит. Как вспоминал калабриец, пара «жила в согласии», разделяя заработанное поровну. Тот факт, что Комито уже был женат и оставил жену в Италии, похоже, нисколько его не беспокоил.

Даже со скромным заработком Катрины деньги оставались проблемой, а найти работу было по-прежнему невозможно. Шанс представился неожиданно, на собрании «Сынов Италии», состоявшемся 5 ноября 1908 года, в виде высокого рыжеволосого незнакомца, который отвел Комито в сторону, когда тот собирался домой. Во время прогулки по улице незнакомец сделал предложение, которое казалось – тогда в большей степени, нежели по прошествии времени, – слишком хорошим, чтобы быть правдой. «В Нью-Йорке работы не найти, – констатировал мужчина на итальянском языке с сицилийским акцентом. – Вам нужно ехать в Филадельфию. Там у меня есть друзья, которые сделают вас хозяином собственной типографии. Вам будут платить двадцать долларов в неделю за необременительную работу. Поезжайте в Филадельфию, и вашим заботам придет конец».

Комито никогда не делал тайны из своей профессии – о том, что он был печатником, знали все «Сыны Италии», – поэтому он не был особенно удивлен, что человек, которого он доселе не встречал, знает о нем так много. Мелькнувшей перед ним возможности получить постоянную работу с приличной зарплатой было достаточно, чтобы он не заметил двух предупреждающих знаков. Рыжеволосый, как он вспоминал позже, пристально смотрел, «ища в моих глазах что-то, чего он ожидал, но не видел», и «часто говорил так, будто был на грани того, чтобы сказать больше… [и] как только он явно собирался это сказать, тут же сдерживался и отстраненно улыбался с безразличным видом». Тогда все это не имело значения, и хотя у Комито было весьма смутное представление о том, где находится Филадельфия, он даже не удосужился спросить у нового знакомого, как того звали. «По правде говоря, в целом я счел его хорошим человеком», – писал он. Комито с готовностью согласился встретиться снова через несколько дней, чтобы познакомиться с товарищами сицилийца. Его беспокоило только то, что у него недостанет опыта обращения с незнакомым оборудованием и вследствие этого он может потерять шанс на хорошую работу.

Друзья и семья Комито взывали к осторожности. Дядя предупредил его о Черной руке и призвал племянника «быть осторожным, чтобы не нажить плохих привычек или друзей. Он сказал, что любезные незнакомцы могут расставить ловушки на мою погибель и что я всегда должен быть начеку». Катрина недвусмысленно заметила, что у них нет денег на поездку в Филадельфию. Однако она все же позволила убедить себя, и двумя днями позже в десять часов пасмурного воскресного утра на пороге материализовался, как и обещал, новый знакомый Комито. За ним маячил второй незнакомец – поменьше ростом, помощнее и повнушительнее. Лицо этого человека с редеющими волосами, покрытое морщинами, перечеркивала прямая, как лезвие бритвы, линия рта, уголки которого были загнуты вниз. Выглядел он лет на сорок. «Мистер Комито, – произнес человек из “Сынов Италии”. – Представляю вам моего друга, джентльмена, о котором я говорил, хозяина типографии в Филадельфии. Его зовут Антонио Чекала».

Комито ничего не знал ни о Джузеппе Морелло, ни о том, что Клешня решил снова начать подделывать деньги, ни о том, что семье Морелло было необходимо найти сведущего итальянского печатника для выполнения этой работы, ни об особом опыте Антонио Чекалы в области мошенничества со страхованием – ничего о Мафии, если верить его словам. Но он чувствовал, что с Чекалой опасно иметь дело. Невысокий сицилиец был свиреп с виду и саркастичен, а его зубы – желтые и покрытые пятнами – превращали улыбку в злобную ухмылку. Кроме того, он был склонен к приступам необузданной ярости, как обнаружил Комито во время их поездки по городу, в которую они пустились, чтобы купить подержанный печатный станок с ножным приводом: тогда у Чекалы с продавцом дело дошло до драки. После этого они зашли в фотомастерскую в тени Бруклинского моста, где Чекала купил фотоаппарат и реактивы. Когда Комито задал вопрос, зачем нужна камера, его спутник отмахнулся от вопроса, сердито дернув плечом. На вопрос о типографии в Филадельфии он ответил не менее уклончиво. Главной заботой Чекалы было вывезти Комито как можно скорее и убедиться, что Катрина уедет вместе с ним. Услышав об этом, Катрина стала нервничать и говорить Комито, что «здесь что-то нечисто, все не так, как они говорят». Тем не менее предвкушение стабильного заработка и склонность принимать желаемое за действительное заставили его закрыть глаза на ее подозрения.

На следующее утро, 11 ноября, Чекала снова появился в десять утра с двумя сопровождающими. Первого он представил как Ника Сильвестра. Это был худощавый американец итальянского происхождения, почти мальчишка, в чьи задачи входило паковать вещи и грузить их на повозку. Второй, как выразился Чекала, был его «крестным отцом» – мужчина за тридцать по имени Сальваторе Чина. Более высокий и более худой, лысеющий и небрежно одетый, с сокрушительным рукопожатием и сильным сицилийским акцентом, Чина, как объяснял Чекала, «очень богат, имеет собственный бизнес в Филадельфии». Заметив оценивающий взгляд печатника, он добавил: «Не думайте, что его бедная одежда говорит о его достатке. Быть одним из нас – его выбор».

Комито показалось странным это замечание.

– Что значит быть одним из нас? – спросил он.

– Может быть, когда-нибудь вы это узнаете, – отвечал Чекала. – Как мы можем быть уверены, что вам нужно узнать это именно сейчас? Вам нужно подождать, пока нас все не устроит.

С этими словами он и Чина забрались в груженую повозку. Они помогли взобраться в нее Комито и Катрине и, с Ником Сильвестром на козлах, отбыли в направлении нью-йоркских доков.

«Это был странный ответ на естественный вопрос, – размышлял печатник…

…и я не стал заострять на нем внимание. Но я старался внимательно смотреть и слушать, что скажет [Чина]. Я сразу понял, что он был из низшего сословия и крайне необразован. Это был первый раз, когда произошло нечто такое, что заставило меня подумать, что Катрина была права, утверждая: “Все не так, как они говорят”».

Теперь, когда у Комито пробудились подозрения, и вправду было о чем беспокоиться. Он отметил, что маркировка на багаже гласила не «Филадельфия», а «Хайленд, штат Нью-Йорк». Данную нестыковку Чекала отмел сразу, объяснив, что это просто остановка на их пути. Кроме того, Комито и Катрину ни разу не оставили наедине друг с другом надолго, и они не имели возможности поговорить. Когда все садились на паром, отправлявшийся вверх по Гудзону, стало ясно, что путешествовать придется ночью.

– Во сколько мы будем в Филадельфии? – спросил я, по-прежнему недовольный поворотом, который принимало дело, и его уклончивыми ответами.

– Сегодня вечером, около восьми часов, – ответил [Чекала] и посмотрел мне прямо в глаза.

– А разве обязательно приезжать вечером?

– Так лучше, потому что никто не увидит, что мы делаем, и ничего никому не придется объяснять.

– А зачем вообще надо будет что-то объяснять? – смело спросил я, решив все прояснить. – Мы ведь не делаем ничего неподобающего, не так ли?

– На этот вопрос, Комито, я не отвечу тебе сейчас, – прошептал, если не прошипел он. – Ты лучше послушай, что я скажу. С этого момента делай то, что прикажут. На кону твоя жизнь!

И он сделал мне знак, вселивший ужас в мою душу. Приставив палец ко лбу и проведя им слева направо, затем он опустил его и, проведя поперек горла, издал характерный звук, будто перерезая горло свиньи.

Комито ненадолго оставили одного на палубе, но Чекала вскоре появился снова, на этот раз открыто заявив, что у него не хватит денег, чтобы оплатить всем проезд. У Комито не было ни цента, а у Паскуццо нашлась пятидолларовая банкнота, которую она спрятала в чулке. Под напором Чекалы она достала купюру и передала ему. Чекала выхватил банкноту. «Я знал, что она у вас есть, – ледяным тоном заметил он. – Хотел проверить, солжете ли вы».

Когда Чекала в очередной раз удалился, Комито выразил возлюбленной свое возмущение. Она не должна была признавать, что у нее есть деньги, посетовал он. Но «со своей обычной проницательностью» Катрина сказала, что, как ей кажется, в квартире за ней подсматривали – в том числе и тогда, когда она задирала юбку, чтобы спрятать банкноту.

Потеря пяти долларов была ощутимой, и Комито с Катриной это понимали. Они плыли на север навстречу надвигавшейся зиме в неизвестное место назначения в компании подозрительных личностей, для выполнения пусть неизвестной, но уж точно незаконной работы – как подозревал Комито, для печати порнографии. И сейчас они остались без гроша, без возможности защитить себя, если им вдруг выдастся возможность бежать. «Я сидел как вкопанный», – вспоминал Комито.

Моя отвага улетучилась, и я больше не задавал вопросов. Тысяча и одна мысль пульсировала у меня в голове. Меня осенило, что все эти уловки были частью плана, чтобы заманить меня в ловушку. Я сердцем чувствовал, что… они хитрили и уже завели меня так далеко, что найти путь назад будет очень трудно.

Мы вернулись обратно в крытое помещение. Вскоре, с миллионом ужасных мыслей, роившихся в моей голове, я заснул.

Чекала снова солгал. Было около часа ночи, когда паром пришвартовался к пристани в безлюдном месте далеко вверх по Гудзону. Погода к тому времени совсем испортилась. Хрустящий иней покрыл землю. Деревья стояли голые. По обе стороны реки теснились холмы. Через некоторое время поднялся ветер, и в лицо полетели снежные хлопья. Комито внимательно слушал, как кто-то из экипажа выкрикивал название места, где они высадились. «Услышать слово “Филадельфия” мне не удалось», – заключил он.

В действительности они были в Хайленде, крошечной фермерской деревушке в пятидесяти милях вверх по Гудзону, и направлялись на север, удаляясь от Филадельфии с той самой поры, как выехали из Нью-Йорка. Комито и Катрина, по-прежнему не понимая, куда едут, позволили отвезти себя на ферму Чины, что находилась в часе езды. Там они переночевали, а затем их отправили в другое место, на этот раз принадлежавшее шурину Чины, мафиозо из Тампы по имени Винченцо Джильо. Чекала вскоре исчез – уехал назад в Нью-Йорк, как сказали Комито, – и пара прождала здесь бо́льшую часть месяца. Лишь 8 декабря 1908 года Чина и Джильо снова загрузили повозку. Чина взял поводья, и печатник со своей спутницей углубились в окрестный лес.

Теперь Комито и Катрина понимали, что едут не в Филадельфию, но не знали, где находятся. Они никак не ожидали, что заберутся в такую глушь, и пустынная местность и отсутствие человеческого жилья их пугали. «За полчаса самой мерзлой езды в моей жизни, – месяцы спустя вспоминал Комито, – мы забрались так далеко в сельскую местность, что домов больше не было, только деревья и дорога». Они двигались все дальше; тряска сквозь лабиринт голых деревьев продолжалась еще два часа, в течение которых телега все стонала под тяжестью груза, а лошадь спотыкалась и скользила на льду, пока они наконец не достигли пустынного места за поворотом дороги, откуда за деревьями можно было разглядеть небольшой каменный дом. Он стоял на совершенном отшибе. Вокруг не было ни других домов, ни признаков движения по неезженой дороге – никого и ничего, грубо заверил их Чина, только почтовая повозка, проезжавшая раз в день. Печатник так и подскочил на своем сиденье, когда Чина сказал: «Вот тут ты и будешь жить, друг Комито».

В трехэтажном каменном доме было холодно и неуютно. В нем было шесть помещений: кухня и кладовая на первом этаже, рабочий кабинет и две маленькие спальни этажом выше и, наконец, чердак под самой кровлей. Однако не было ни отопления, ни света, ни водопровода, ни столов, ни стульев, ни еды – ничего, кроме двух разваливавшихся кроватей, печатного станка, который Чекала купил в Нью-Йорке, и багажа, привезенного с собой. Джильо поставил на кухне небольшую плиту и постарался починить сломанные кровати.

Комито подумал о том, как бы сбежать, но сразу осознал, насколько это будет сложно. У него по-прежнему не было ни денег, ни одежды, которая понадобилась бы, чтобы пересечь этот суровый край. Он не знал, где находится и как добраться до ближайшего города или деревни. Кроме того, Чина сказал им, что он и Катрина будут в каменном доме не одни. Поначалу это заверение казалось утешением, но теперь Комито понял, что дело здесь в другом. Те, кто составит ему компанию, будут следить за ним.

На следующее утро появился еще один человек с телегой, груженной керосином для плиты и провизией: сотней фунтов картошки в мешке, мукой, черным хлебом грубого помола, растительным маслом, копченой рыбой, томатным соусом и макаронами. Продукты были хорошего качества, и их было много, но это лишь сильнее опечалило Комито. Запасы на несколько месяцев подразумевали долгое пребывание в лесу.

Он все еще не имел представления, что́ от него требовалось. Он обшарил рабочий кабинет, но не нашел ни шрифта, ни форм, ни пластин. Чем бы ни было то, над чем работали Чина и Чекала, подумал он, это наверняка еще находилось в Нью-Йорке.

В безвестной квартире в северной части Бронкса, вдали от глаз Секретной службы, Антонио Милоне сидел в маленькой комнате, из которой он сделал импровизированную фотостудию. Он тщательно собирал комплект тонких цинковых листов. Справа от него была неглубокая ванночка, заполненная азотной кислотой и квасцами; рядом стояла емкость, содержавшая тщательно приготовленную смесь из других химикатов. Настало время травить печатные формы.

Милоне был замкнутым человеком, ценившим уединение. Он редко имел дело с другими членами нью-йоркской Мафии, а большинство даже не знали о его существовании. Только сам Морелло и горстка его доверенных сподвижников знали, где жил цинкограф, и лишь немногие из них понимали его истинное значение для первой семьи. Милоне был тем человеком, который делал для Морелло деньги. В течение нескольких лет, в качестве президента «Кооператива Игнаца Флорио», он курировал отмывание нелегальных доходов семьи, управляя ее инвестициями в расширявшийся портфель законных предприятий. Не менее важным, с точки зрения Морелло, было то, что его друг знал, как делать деньги в буквальном смысле. Милоне был опытным цинкографом и умелым печатником, обладавшим твердой рукой, столь необходимой для подделки денежных знаков. Он был первым, к кому обратился Клешня, когда вынужденно вернулся к бизнесу по производству зеленого товара.

Милоне попросили протравить два отдельных набора печатных форм, с помощью которых можно было изготовить два вида денежных знаков. В первом заказе фигурировала канадская пятидолларовая банкнота, которая печаталась пятью цветами, – это означало, что нужно было изготовить пять пластин. Во втором – трехцветная двухдолларовая банкнота США, весьма распространенная купюра; выбрали ее, скорее всего, потому, что ее номинальная стоимость была достаточной, чтобы оправдать риск подделки, но не настолько высокой, чтобы привлечь внимание при сбыте в магазинах и барах. Пятидолларовая же, несмотря на ее дополнительную сложность, была выбрана потому, что ее оказывалось легче сбыть. Во-первых, большинство американцев в глаза не видели канадских банкнот, и любые недочеты печати имели высокие шансы остаться незамеченными. Во-вторых, канадская валюта была лишена одного из основных средств защиты, используемых в Соединенных Штатах. Американские денежные знаки печатались на бумаге особого сорта, в состав которой входили шелковые нити, идущие по всей длине. Их можно было запросто заметить, рассматривая банкноту на просвет, и практически невозможно подделать. В канадской же валюте шелка не было.

Техника, которую Милоне использовал для травления пластин, получила название фотогравировки. Он начинал с того, что выбирал идеальный образец подлинной банкноты. Затем клал его на горизонтальную поверхность и фотографировал. После этого он окунал один из цинковых листов в ванночку с азотной кислотой, раскладывал этот лист и покрывал его составом из емкости с химикатами – смесью нашатырного спирта, гидроокиси аммония, яичного белка и воды. Этой смеси, очень чувствительной к свету, он давал высохнуть.

Следующей задачей Милоне было перенести на пластину негатив фотографии. С величайшей осторожностью он помещал инвертированное изображение на обработанную пластину, прижимал ее и скреплял пластину и негатив. Потом он помещал все это в большой ящик, напоминавший аппарат для контактной печати[76], и закрывал крышку. В ящике находилась мощная дуговая лампа. Милоне включал аппарат и ждал. Дуга внутри ящика освещала негатив, и в тех местах, где свет проходил через фотопленку, раствор аммония затвердевал на пластине.

Экспозиция составляла минуту или две. Выключив лампу, Милоне удалял пластину, клал ее перед собой на стол и очень осторожно наносил на нее тонкий слой чернил. Затем он несколько раз промывал пластину холодной водой. Вода вымывала незатвердевший раствор аммония везде, где негатив заслонял его от света. Милоне стряхивал последние капли и шлифовал пластину, так что она начинала блестеть. Теперь на меди было нанесено точное негативное изображение канадской пятидолларовой банкноты, каждый штрих которой был зафиксирован светом дуговой лампы.

Последний шаг в процессе изготовления печатных форм был самым сложным и требовал мобилизации всего опыта Милоне. Пластина возвращалась в ванночку с кислотой, чтобы поверхности, предназначенные для печати, можно было протравить. Предотвращая попадание раствора под линии изображения, Милоне осторожно присыпал поверхность пластины порошком, известным как «кровь дракона»: смолой, замедляющей действие кислоты. Фальсификатору приходилось повторять тонкий процесс извлечения пластины из кислотной ванны, ополаскивания, покрытия чернилами и присыпания с полдюжины раз, прежде чем травление было завершено. После этого Милоне при помощи увеличительного стекла исследовал каждый миллиметр пластины на предмет ошибок. Штрихи, требовавшие углубления или корректировки, приходилось прорезать вручную.

Фальшивомонетчик закончил свою работу к середине декабря. Милоне осторожно обернул восемь пластин тканью и газетами. Они были готовы к использованию.

Снег окутал леса к западу от Хайленда. Он лежал вокруг дома слоем в два фута и упирался насыпями в стены. Комито потерял всякую надежду на побег. Ему нечего было делать – «те дни казались годами», – и он беспокоился о Катрине, которая взвалила на себя всю стряпню и работу по дому, и теперь у нее поднялась температура. Он почти почувствовал облегчение, когда утром 15 декабря раздался стук в дверь. С порывом снежного вихря вошли Чекала и Чина. Они принесли еще съестных припасов. Из кармана Чекалы высовывался сверток ткани.

«Дон Антонио, – сказал Чекала, – пройдемте наверх. Надо поговорить».

Они поднялись в комнату, где стоял печатный станок, и Чекала развернул сверток с печатными формами.

– Вот работа, которую нам нужно выполнить, – сказал он. – Вот формы. Посмотрите на них. Если никто об этом не узнает, мы скоро станем богатыми.

Комито сразу понял, что речь идет о подделке денег и что дело обстоит куда хуже, чем он мог предположить.

– Эта работа не для меня, – беспомощно запротестовал печатник. – Это очень сложно. Я даже не знаю, как подготовить станок.

– Вы должны ее сделать, – голос Чекалы стал жестким. – Вам придется. Если вы этого не сделаете, вашу жизнь отнимут, и никто не узнает о том, когда и где это произошло. Вас никогда не найдут.

Комито изо всех сил старался сохранять спокойствие. Он объяснил, что формы были слишком малы для станка. Их нельзя было напечатать, если только не установить их на уплотнительных насадках, а таковых в доме не нашлось.

Чекала, по всей видимости, подумал, что это просто притворство.

– Возможно, пришло время рассказать вам побольше о том, кто мы и чем занимаемся, – ответил он.

Нас двадцать человек, которые организовали это дело. Об этом знают и некоторые другие люди наверху, в известных местах. Они получат свою долю. Если в чем-то случится ошибка и у нас возникнут проблемы, у нас будут тысячи долларов для юристов, и нас освободят.

Мы будем уважать вас как одного из нас, и Катрину всегда будут уважать. Когда мы сделаем миллионы, она отправится в Италию с собственными деньгами. Но вы, дон Антонио, останетесь с нами на всю жизнь.

Нас много, больше, чем вы думаете… Возможно, позже вы узнаете о многих ветвях нашего общества и о том, как нам удается начинать дело в одной части страны или мира, а заканчивать его так далеко, что подозрения не касаются нас вовсе. После того как вы подчинитесь и хотя бы отдаленно представите себе нашу силу, вы будете рады стать одним из нас.

Комито с несчастным видом слушал рассказ Чекалы. Сицилиец говорил примерно десять минут, разъясняя, что и как требуется сделать. Уже было закуплено сто тысяч листов бумаги разного качества и разных размеров. Были приобретены подходящие чернила. Он лично помогал их смешивать.

Комито оставалось только сидеть и кивать головой. Он сказал, что сделает все, что в его силах.

На то, чтобы достать насадки, ушло пять дней. Когда Чекала вернулся в каменный дом, его сопровождал незнакомец.

Новопришедший был высок и мускулист, с проседью в волосах. Ему было за сорок, как предположил Комито, и он «явно был сицилийцем знатного происхождения», поскольку хорошо одевался и носил дорогие ювелирные украшения. Чекала представил его как Цу[77] Винченцо – «дядю Винсента» – и объяснил, что тот приехал помочь с печатью банкнот. Когда-то незнакомец управлял небольшим банком на Элизабет-стрит. Он был «очень способным», добавил Чекала, и к нему можно было обратиться за советом, когда его и Чины не будет поблизости. С Цу Винченцо число жильцов дома увеличилось до шести.

Прибытие насадок означало, что откладывать печать больше не оставалось причин, и той же ночью была напечатана пробная партия – правда, лишь после того, как Комито в очередной и последний раз попытался протестовать и в полной мере испытал на себе крутой нрав Чины. В канун Рождества мужчины работали без перерыва до рассвета. Только к восходу солнца они наконец нашли подходящий оттенок зеленого цвета для канадской пятидолларовой купюры. В полдень Чекала и Чина отобрали лучшие образцы и выехали в Нью-Йорк, где банкноты должны были быть «показаны тем, кто их оценит», и через три дня вернулись, на сей раз с указаниями напечатать новые пробные образцы в более темном цвете.

Работа над пробными отпечатками поддельных банкнот продолжалась в течение первой недели января 1909 года. К облегчению Комито, бо́льшую часть времени Чекала и Чина отсутствовали в каменном доме, предоставив Джильо и Цу Винченцо ему помогать. Вскоре трое мужчин выработали неизменный порядок действий – смешивание чернил, печать пробников, настройка станка, – и действия эти производились по большей части в тишине. Те нечастые разговоры, которые случайно слышал Комито, только лишний раз убеждали его говорить как можно меньше. «Они рассказывали такие истории, от которых меня трясло, – вспоминал печатник, – грубо хохотали и хвастались, сколько [денег] выманили у кого-то или как ловко ушли от карабинеров в Старом Свете или от глупых полицейских здесь».

К тому времени Комито уже понял, что в Хайленд его доставила хорошо организованная группа преступников. Из бахвальства Чины и россказней Джильо и Цу Винченцо он узнал, что у большинства людей, удерживавших его здесь, имелись судимости на Сицилии. Но он пока не представлял, кто эти люди и к каким сообществам или бандам они принадлежат. Он предполагал, что они были членами Черной руки, той самой группы, от дел с которой его так настойчиво предостерегал в свое время дядюшка, и не находил аргументов, опровергавших эту теорию, до тех пор, пока в один прекрасный день в январе, в отсутствие Джильо, Цу Винченцо не поведал печатнику историю своей жизни.

«Пока мы работали, – вспоминал Комито…

…дядя Винсент рассказал такое, чего мне никогда не забыть. Он сказал, что занимался скотоводством в родном городе. Однажды, когда он был в поле, к нему подошли два человека и сказали, что хотели бы купить быков. Он захотел узнать, хватит ли у них денег, и потому сказал, что не станет говорить о делах, если этот разговор не будет подкреплен чем-нибудь посущественнее. В ответ один из них показал деньги. Тогда, без единого слова и безо всякого предупреждения, дядя Винсент вскинул свое ружье и застрелил того человека на месте. Его напарник побежал, а он бросился за ним и преследовал его некоторое время. Когда он нагнал его, тот человек встал на колени и умолял о пощаде. Дядя Винсент взял ружье за ствол, размахнулся и “разбросал мозги дурака по полю”. Убив их обоих, он вернулся к своей первой жертве, разрезал ее одежду и забрал 250 лир».

Совершив двойное убийство за такую незначительную сумму[78], Цу Винченцо не имел другого выхода, кроме как бежать из деревни. Он написал своей семье письмо, в котором объяснил, что́ произошло, и наказал не беспокоиться о нем, а затем сел на поезд до Палермо. В гавани Винченцо нашел шкипера парусного судна, готового отвезти его в Тунис за сотню из его двухсот пятидесяти лир, а уже там он украл достаточно денег, чтобы добраться морем до Токио[79], а затем до Ливерпуля.

Дядя Винченцо рассказал Комито, что…

…только в марте 1902 года он отплыл в Новый Орлеан. Он знал, что по прибытии туда у него не будет проблем, поскольку у него было много друзей, которые помогли бы ему из опасения, что он знает о них слишком много. В действительности он считал это одним из величайших секретов успеха: «Узнай что-нибудь о ком-нибудь, а потом почаще напоминай ему об этом, и тебе никогда не нужно будет работать».

Меня чрезвычайно заинтересовал этот рассказ.

– Работали ли вы, находясь в Америке, в последние шесть или семь лет?

– Никогда, – решительно заявил он. – Даже не думал. В этой стране очень легко жить не работая. Если бы я знал человека, который придумал «работу», я с удовольствием убил бы его.

– Тогда на что же вы живете? – спросил я, припоминая, как тяжело было с работой в Нью-Йорке.

– Вы еще слишком мало находитесь среди нас, чтобы знать определенные вещи, – загадочно ответил он. – Когда вы заинтересуетесь делами нашего общества настолько глубоко, что не сможете остановиться, тогда вы узнаете, каково это – жить не работая.

– Значит, вы принадлежите к какому-то обществу? – спросил я. – Которое дает вам деньги?

– Да, но оно не похоже на ваших «Лесников» или «Сынов Италии». И деньги мне дают не так, как вы думаете.

– Тогда как же? – спросил я.

– Когда вы узнаете о нашем обществе и его силах и великих деяниях, и о том, как оно защищает своих членов, и о многих других вещах, которые делают его таким сильным, вы позабудете о тех, других обществах.

– И сколько стоит посвящение?

– Нисколько.

– Как, совсем не нужно денег? – удивился я.

– Нет, – ответил он, – денег не нужно, но у посвящения есть своя цена.

– Какая?

– Мужественный поступок, который нужно совершить.

– Какой, например?

– Дон Антонио, вы слышали когда-нибудь о тиранах, которые притесняют других и издают законы, о богачах, у которых так много богатств, что им никогда их не потратить, о детях таких людей или о предателях?

– Да, – отвечал я, недоумевая, при чем тут мужественные поступки.

– Так вот, иногда бывает необходимо наказать их за жадность или высокомерие… Возможно, они сделали что-то, чтобы навредить этому обществу или кому-либо из его членов, а вас выбрали, чтобы тайно наказать их.

– А как называется это общество?

– У него нет названия.

– Это общество взаимопомощи? – спросил я.

– Нет.

– Где его штаб?

– Определенного места нет. Во всех частях света, кроме Японии.

– И в Италии?

– Да, и в Италии.

– А президент или другие должностные лица, кто они?

– Мало кто из участников их знает. Но руководство точно есть. Попробуйте разок подвергнуть приказ сомнению. [Вас] услышат и накажут. Кроме того, даже когда мы остро нуждаемся в средствах, стоит только полиции начать активные действия – и никогда не возникает трудностей с тем, чтобы найти деньги для защиты членов общества.

– Может быть, – отважился я предположить, – это масоны?

– Нет, это общество неограниченной власти. Оно больше, чем масоны, и будет существовать столько, сколько существует человечество.

Разговоры о том, как жить не работая, явно пришлись по душе Комито. Он сказал: «Мне нужно скорее вступить в это общество. Ведь здесь все в нем состоят, кроме меня?» Цу Винченцо заверил его, что так и есть: «Да, и все они – люди с авторитетом, имеющие влияние в этой стране», – и объяснил, что новые члены не могут быть приняты в общество, пока не встретятся с его боссами и не выкажут им «уважение». Только тогда, сказал он, они «окрестят вас».

– Окрестят меня? – воскликнул [Комито]. – Меня уже крестили в католичество. Вы хотите крестить меня заново?

– Конечно, но это будет уже не вопрос религии. Религия здесь ни при чем. Это более серьезно. Это то, о чем вы никогда не сможете забыть.

– Серьезнее, чем религия? – у меня перехватило дыхание. – Этого не может быть!

– Ой ли? – насмешливо спросил он. – Вы так думаете?

Посвящение в члены таинственного общества, продолжал дядя Винсент, занимает некоторое время. Вначале кандидат должен пройти испытание. Затем ему присваивают «титул, который он будет носить тайно». Но у Комито почти не оставалось сомнений в том, что «испытанием», о котором говорил Винченцо, станет убийство.

Все устроено так, что, если вам удастся выполнить то, что мы [установим] в качестве испытания, вы не сможете позволить себе делать что-либо другое, кроме как оставаться с нами до конца жизни. Это служит защитой для нас и [означает] легкую жизнь. Вот почему так мало предателей. По всему миру процветает наша работа, и это благодаря нашему крещению. Дураки, которые ничего не знают, говорят, что нет такой организации. Их нельзя за это винить – они знают очень мало. Есть те, кто сильнее, чем правительства и полиция. Когда-нибудь, дон Антонио, когда эта работа будет сделана, вам назначат испытание. После этого вы сможете узнать больше. Но никто из участников не знает всего.

Комито с замиранием сердца слушал эти откровения, а Цу Винченцо, казалось, готов был рассказывать и дальше, но тут с кухни раздался голос Катрины, и мафиозо замолк. «Я услышал достаточно, – подытожил свои воспоминания Комито. – Газеты пестрят такими испытаниями каждый день, [хотя] никто не воспринимает их таковыми». Несмотря на свой испуг, печатник задумался о том, что ему и в самом деле следует получить признание безымянного общества. Больше всего он боялся – по крайней мере, так он объяснял позже, – что, когда работа будет закончена, он и Катрина будут убиты, если сицилийцы сочтут, что им нельзя доверять.

Заказы на производство подделок поступали со всей страны. Банкир из Бруклина хотел купить продукции на пятьдесят тысяч долларов. Семьям Мафии на всей территории Соединенных Штатов сообщили, что они могут покупать двух- и пятидолларовые банкноты по курсу 50 центов за доллар. Это было существенным увеличением цены, по которой подделки Морелло сбывались восемью годами ранее, и оно отражало растущий профессионализм его контрафактной деятельности. Теперь в планах банды было напечатать двадцать тысяч канадских банкнот и пятьдесят тысяч двухдолларовых банкнот на общую сумму двести тысяч долларов «плохими».

Вначале отпечатали канадские банкноты. Цинковые пластины, протравленные Антонио Милоне для пятидолларовых банкнот, состояли из пяти частей, соответствовавших необходимым цветам: темный и светлый зеленый, фиолетовый, красный и черный. Несмотря на все усилия фальсификатора, они были далеки от совершенства. Комито обнаружил, что предотвратить растекание чернил между тонкими штрихами практически невозможно – даже несмотря на постоянную практику. Тем не менее первые три тысячи банкнот были отпечатаны – долгий и утомительный процесс, поскольку каждая должна была пять раз пройти через печатный станок, после чего листы отделялись от остальных и раскладывались на полу для просушки, которая при низкой температуре длилась дольше. В общем и целом, работа Комито и его компаньонов в старом каменном доме заняла месяц, и к тому времени, когда последняя пятидолларовая банкнота была обрезана, пересчитана и уложена в пустую коробку из-под макарон, наступил конец января.

Через несколько дней появился Чекала и забрал подделки. «Там было семнадцать тысяч пятьсот сорок пять долларов, – вспоминал Комито, – [и] я понял, что он собирался передать их людям, с которыми организовал их распространение по всей стране. Я слышал также о том, что распространение было организовано таким образом, что вся партия будет выброшена на рынок в пределах часа в определенный день, который будет оговорен заранее»: намерение крайне неправдоподобное, но, безусловно, иллюстрирующее повышение уверенности семьи Морелло в собственных силах.

Печать первых пробных экземпляров двухдолларовых банкнот состоялась первого февраля. Печатать американские купюры было проще, по крайней мере в теории, потому что они являлись лишь трехцветными, но вскоре Комито обнаружил, что работа была тяжелее, чем представлялось поначалу. Особенно трудно оказалось подобрать зеленый цвет подлинной банкноты. На следующее утро, после целой ночи неудачных экспериментов, сицилийцы признали поражение. Чекала сказал, что им нужна помощь специалиста по печатным краскам, и Комито должен поехать в Нью-Йорк найти такого человека.

Фальшивомонетчики, похоже, правильно оценили смену настроения их компаньона. Теперь можно было быть уверенными, что Комито не побежит прямиком в полицию. Получив пять долларов на оплату проезда и будучи доставлен на ближайшую железнодорожную станцию двумя днями позже, печатник в полдень сошел с поезда на Манхэттене. Он приехал без сопровождения и мог пойти непосредственно в ближайший полицейский участок. Вместо этого он отправился по надземной железной дороге на север, к месту встречи с Чекалой в доме 630 на 138-й Ист-стрит. Это здание было одним из доходных домов, возведенных «Кооперативом Игнаца Флорио». Оно было построено Джузеппе Морелло.

С тех пор как Комито покинул Нью-Йорк, прошло два с половиной месяца, и за это время у него не было причин сомневаться в том, что Чекала являлся предводителем банды фальшивомонетчиков. Однако теперь он нашел своего коллегу взволнованным и весьма обеспокоенным. Тот ждал его на первом этаже. Нужно встретиться еще кое с кем, сказал Чекала, провожая печатника на второй лестничный пролет.

Комито понятия не имел, кем мог быть человек, ожидавший в комнате наверху, и что было ему нужно, но он был поражен непринужденным, но явственным воздействием незнакомца на окружающих. «Он был закутан в шаль коричневого цвета, – вспоминал печатник, – овальное лицо, высокий лоб, темные глаза, орлиный нос, темные волосы и усы, около сорока лет». Первым, что заметил Комито, было то, что «у него была видна только одна рука». Вторым было трепетное почтение Чекалы, который «церемонно и с подчеркнутой важностью» представил печатника Морелло.

«Я был изумлен тем, как менялось поведение Чекалы, когда он слушал этого человека или говорил с ним», – сообщил Комито.

Казалось, он получал приказы от того, с кем был дружен, находясь при этом под огромным впечатлением от него. Временами он вел себя так, будто боялся в любой момент навлечь на себя неприязнь Морелло… Самый воздух словно был наполнен сдерживаемым возбуждением. По тому, как вел себя Морелло и как к нему обращались, я понял, что он был главным, и почтительное отношение к нему, проявляемое постоянно, свидетельствовало о его высоком положении среди этих людей.

Встреча была краткой и по делу. Как выяснилось, Морелло интересовало исключительно решение проблемы с двухдолларовыми банкнотами. Он задал ряд вопросов об опыте Комито и, хотя явно не был впечатлен ответами – в его глазах читалось «некоторое недоверие», осознал печатник с содроганием, – согласился с тем, что им нужно найти эксперта в искусстве смешивания чернил. Казалось, ничто не могло лишить его самообладания. Когда Комито сказал, что опасается обнаружения, Клешня пообещал прислать оружие и боеприпасы. «Первый же чужак при малейшем подозрении будет убит еще до того, как ему зададут вопрос, и похоронен в лесу, где его никогда не найдут, – добавил он. – Проще простого». Комито подумалось, что он рассуждает об убийстве, «будто о том, как закурить сигару».

Морелло, похоже, был недоволен представлением, устроенным Чекалой.

– Нино, – сказал он негромко после того, как встреча закончилась, – мне хотелось бы, чтобы профессор больше не приходил сюда. Вы же знаете, что за мной днем и ночью следят детективы, и когда они видят новое лицо, они арестовывают этого человека. Они многое мне приписывают, но не могут ничего доказать. Поэтому на всякий случай лучше не связывать со мной никого, кого могут схватить.

– Мне это известно, – ответил Чекала, уязвленный этим замечанием, – но в чем они могут подозревать дона Антонио? Мы взяли его с собой со всеми предосторожностями.

– Эти детективы очень умны, – резко сказал Морелло. – Я трачу кучу времени на то, чтобы их переиграть!

С этими словами он покинул комнату через заднюю дверь и, бросив пронзительный прощальный взгляд на Комито, исчез в направлении надземной железной дороги на 138-й Ист-стрит.

Работа над двухдолларовыми банкнотами была возобновлена 6 февраля и продолжалась несколько недель. После ряда экспериментов подходящий оттенок зеленого был найден Антонио Милоне, который добавил в чернила несколько реактивов и отправил техника в Хайленд, чтобы объяснить эту методику. Новоприбывший, Джузеппе Каликкио, был человеком слегка за пятьдесят, с печальными глазами. Выходец из южных районов Апулии, когда-то он был фальшивомонетчиком в Италии. Каликкио и раньше работал с семьей Морелло, в которой его называли «дон Джузеппе», но он мало что представлял собой в ассоциации. «Он был бедно одет, – думал Комито, – и носил костюм, в котором выглядел как механик».

Фальшивомонетчики вернулись к отлаженной работе. Комито и Каликкио подготавливали пластины и смешивали чернила; Джильо и Цу Винченцо брали отпечатанные листы со станка и высушивали; охранники, блуждавшие по окрестному лесу, каждые несколько часов заходили в дом похлопать и потопать замерзшими руками и ногами. К облегчению Комито, Чекала и Чина в основном отсутствовали. Двое сицилийцев приступили к продаже пятидолларовых купюр Морелло и провели несколько недель, разъезжая на поезде по Соединенным Штатам и предлагая образцы вероятным клиентам. Они посетили Чикаго, Кливленд, Питтсбург, Бостон и Канзас-Сити, периодически возвращаясь для проверки качества двухдолларовых банкнот производства Комито. Чекала время от времени выражал недовольство качеством – в банкнотах США было по-прежнему нетрудно распознать подделку. Но если не считать их нечастых визитов, работа продолжалась без тревог и происшествий в течение нескольких недель, до 12 или 13 марта, когда обитатели каменного дома были разбужены в два часа ночи настойчивым стуком в дверь.

Они никого не ждали, и фальшивомонетчики опасались худшего. Джильо схватил револьвер, взвел курок и встал наверху лестницы; Цу Винченцо держал в руках ружье. Комито прямо в нижнем белье отправили вниз открыть дверь, что он и сделал, страшно нервничая и каждое мгновение ожидая, что дверь вот-вот будет выбита полицией. Однако на пороге стоял «свой» – Игнацио Люпо, облаченный в шубу и излучавший дружелюбие, в сопровождении Чекалы и Чины, которые волочили за собой большую сумку, набитую оружием и боеприпасами, обещанными Морелло.

Арсенал, который привез Люпо, состоял из нескольких револьверов и ящика с многозарядными винтовками самой современной конструкции: каждая из них могла совершать пятнадцать выстрелов в минуту. Волк, ко всеобщему одобрению, провел короткую демонстрацию оружия; затем, по его указанию, остальные члены банды принялись модифицировать принесенные им боеприпасы. Все пули были аккуратно надпилены поперек, а кончики выдолблены, что превращало их в разрывные, которые, как объяснил Люпо, «раскрывались и проделывали жуткие дыры вместо аккуратных отверстий». По словам Комито, идея была «принята со всеобщим смехом», а Волку, похоже, доставляло удовольствие осознание того, что любому полицейскому подразделению, обнаружившему дом, будет оказан «радушный прием».

К тому времени, когда пули были переделаны, Катрина приготовила поздний ужин. Стульев на всех не хватило, поэтому она и Комито стояли, «выступая в роли официантов для господ за столом», пока Люпо, Чекала и Цу Винченцо сплетничали и смеялись вместе с Джильо и Чиной. Разговор шел о том, как Волк улизнул от многочисленных кредиторов и полиции Нью-Йорка и скрывался последние три месяца на ферме своего родственника неподалеку, и о попытках Чекалы продать поддельные канадские банкноты.

– Какие у тебя новости, Игнацио? – наконец спросил Цу Винченцо. Ужин подошел к концу, и мафиози собрались у плиты, поглощая вино стакан за стаканом.

– Тебе известно столько же, сколько и мне, – ответил Люпо. – За исключением разве только того, что Петрозино уехал в Италию.

Комито никогда не слышал о Петрозино, но не мог не уловить сильную ненависть, которую испытывал человек Морелло.

– Он погубил многих, – с яростью проговорил Люпо. – Выпьем за наш успех здесь и за его скорую смерть там.

Все подняли стаканы.

– Жаль, – добавил Люпо, – что это нужно сделать незаметно и нельзя сначала заставить его страдать так, как он сам заставлял страдать других. Но он так охраняет свою шкуру, что придется сделать все быстро.

Комито размышлял о том, что́ Чекала и дядя Винсент рассказывали ему о многочисленных ветвях безымянного общества, об их хвастовстве по поводу того, как им «удается начинать дело в одной части страны или мира, а заканчивать его так далеко, что подозрения не касаются» их вовсе, и о том, насколько они были уверены, что возмездие обрушится на головы их врагов.

Кем бы ни был этот Петрозино, подумал он, и что бы он ни делал в Италии, ему, очевидно, угрожала нешуточная опасность.

9. «Свежая петрушка!»

Днем 15 ноября 1908 года, примерно в то время, когда Антонио Комито садился на паром на Гудзоне до Хайленда, люди из Итальянского отряда лейтенанта Джозефа Петрозино совершили рейд на фабрику по производству бомб, принадлежавшую Черной руке и скрывавшуюся на заднем дворе одного из жилых домов в Маленькой Италии. Отряд произвел пять арестов и изъял в общей сложности девятнадцать отталкивающего вида бомб различной конструкции, каждая из которых была туго обвязана веревкой или бинтами и снабжена двенадцатидюймовым фитилем в качестве детонатора. Лейтенант заметил, что любое из этих смертоносных устройств «способно полностью разрушить дом». Тремя днями позже Петрозино снова появился в новостях, объявив о раскрытии тайны похищения в восточном Гарлеме. В течение следующих трех месяцев Итальянский отряд вызывался для расследования восьми взрывов и нескольких десятков угроз вымогательства Черной руки, а также бессчетного количества убийств в иммигрантских кварталах. По меньшей мере половина этих деяний считалась делом рук различных банд.

Год заканчивался так же, как и начался. Уровень преступности в Маленькой Италии повышался. Количество убийств и взрывов увеличивалось. Увеличивалось и количество угроз и писем Черной руки, о которых было сообщено в полицию, – но оно вряд ли отражало реальные масштабы вымогательства в итальянских кварталах, о чем было прекрасно известно членам отряда Петрозино. Попытки остановить эту волну ни к чему не привели. Джеймс Марч, американец итальянского происхождения, проживавший в Ист-Сайде, основал общество «Белая рука», состоявшее из респектабельных людей, готовых выступить против преступников, но оно развалилось всего за несколько месяцев, как и подобная организация в Чикаго. «Я пытался, – объяснял Марч, – создать среди итальянцев общество с целью предоставлять полиции информацию об итальянцах-шантажистах, но никто к нему не присоединился. Некоторые скорее будут платить шантажистам, тем самым поощряя мерзавцев, чем предоставят информацию против них».

Преступность в среде итальянцев приобретала деловые черты, становилась более организованной, более амбициозной. Когда Петрозино арестовал банду Черной руки, возглавляемую неким Франческо Сантори, он изъял бухгалтерские книги, со всей тщательностью заполненные подробными записями о подельниках преступников, а также именами и адресами итальянцев. плативших банде за защиту. «Список занимал четыре страницы, – писал детектив, – и показывал, что многие десятки сезонных рабочих, трудившихся в разных частях штата, платили кому-то суммы от одного до трех долларов в неделю». Совершенствование методов работы банд порождало всевозможные проблемы. Петрозино обнаружил, что в Маленькой Италии становилось все труднее использовать его старые способы ведения дел. Раньше было достаточно применить грубую маскировку и смешаться с постоянными посетителями в салунах определенного сорта. Теперь, куда бы он ни пошел, его быстро узнавали. Мошенники привлекали мальчишек и уличных торговцев, чтобы те предупреждали их, когда увидят детектива. Имя Петрозино на диалекте южной Италии означает «петрушка». И вот мелкие преступники, а за ними и закаленные гангстеры приучились навострять уши, когда между домами разносились крики торговцев: «У меня хорошая петрушка! Свежая петрушка!»

Столь же сложно решалась, по мнению детектива, проблема с вынесением обвинительных приговоров. Даже те немногие итальянские преступники, которых удалось-таки арестовать, обвинить и предать суду, в большинстве случаев избегали правосудия из-за того, что напуганные свидетели не давали против них показаний. Петрозино полагал, что единственным реальным решением было бы депортировать как можно больше нежелательных лиц в Италию и предотвратить въезд им подобных в Соединенные Штаты.

Петрозино призывал Нью-Йорк относиться к депортации как к действенному оружию в течение многих лет, начиная с 1905 года, когда магазин Вито Лядуки на Стентон-стрит был разнесен на куски бомбой Черной руки и люди из Итальянского отряда были доведены до крайнего раздражения из-за невозможности успешно завершить расследование. Преступность среди итальянцев превратилась в «эпидемию», – отмечал тогда детектив, и «единственным лекарством [была] депортация». Ему не составило бы труда отобрать тысячу итальянцев, которые заслуживали отправки домой. За три года оценка Петрозино изменилась: теперь депортации подлежали пять тысяч итальянцев с судимостями в родных городах, как сообщил он The New York Times. Что же касается предотвращения иммиграции, решение заключалось в том, чтобы убедить итальянское правительство разрешить нью-йоркской полиции иметь отделение на своей территории. Американские полицейские в Италии могли бы проверять удостоверения личности потенциальных иммигрантов и запрещать въезд в страну тем, у кого была судимость.

Конечно, вряд ли итальянское правительство допустило бы пребывание сил иностранной полиции на своей территории, и хотя иммиграционные законы в 1907 году были ужесточены – результатом чего явилось получение Петрозино списка из пятидесяти «отъявленных» преступников, которых разрешалось легально депортировать в Италию, – проблемы, с которыми столкнулся детектив, за несколько лет не уменьшились. Новое иммиграционное законодательство было сформулировано расплывчато, и почти половина тех, кого Петрозино пытался обвинить на его основании, были освобождены до того, как их удалось препроводить на пароход. Фактически единственным положительным изменением было назначение нового, более жесткого комиссара полиции на смену Уильяму Макэду. Теодор Бингем, принявший пост в 1906 году, стал первым главой Департамента полиции Нью-Йорка, который публично поддержал Петрозино и поклялся заняться проблемой преступности в Маленькой Италии.

Генерал Бингем – он отслужил в армейском Инженерном корпусе и прибыл в Нью-Йорк после длительного пребывания в Вашингтоне – был одним из наиболее активных и противоречивых комиссаров полиции за всю долгую историю Нью-Йорка. Обладавший резким и непреклонным характером, потерявший ногу в результате несчастного случая и имевший самые строгие взгляды на проблему этнической преступности, генерал в скором времени навлек на себя возмущение из-за статьи, в которой утверждалось, что 85 процентов нью-йоркских преступников были «экзотического происхождения»: более половины из них евреи и одна пятая – итальянцы. Последние, по убежденному мнению Бингема, являли собой «сборище отчаянных негодяев, бывших заключенных и рецидивистов». Эта точка зрения вызвала такое негодование, что комиссар был вынужден принести публичные извинения. Однако Бингем сдержал обещания, данные Петрозино. Он был готов предоставить ресурсы, необходимые для того, чтобы отсечь корни итальянской преступности.

Вскоре после того, как Бингем вступил в новую должность, Петрозино было предложено изложить свои взгляды в отчете. Его рекомендации оказались всеобъемлющими и почти полностью непрактичными. Детектив хотел, чтобы было принято постановление, запрещающее проживать в одной квартире более чем одной семье: это должно было уменьшить перенаселенность Маленькой Италии и «расколоть банды». Он также предлагал запретить торговые тележки, «потому что они используются для транспортировки бомб», и учредить более строгий контроль за продажей взрывчатых веществ итальянцам. Прежде всего, утверждал Петрозино, уголовное право в целом должно быть более суровым, «более итальянским», поскольку действующее законодательство, закреплявшее права отдельной личности, воодушевляло сицилийцев и неаполитанцев, которые к этому не привыкли, «давать волю своим самым низким инстинктам». Он добавил, что лучше всего начать с ужесточения существующих правил депортации, а затем призвать итальянское правительство «прислать нам досье на каждого преступника, переехавшего в Америку».

Это был примечательный документ, отражавший скорее многолетнюю безысходность Петрозино, чем практическую политику. У большинства этих рекомендаций отсутствовали шансы когда-либо воплотиться в жизнь. В конце концов, Бингем не имел власти над законами Соединенных Штатов. Фактически без особых трудностей можно было выполнить лишь одну рекомендацию – приложить больше усилий для получения копий итальянских справок из итальянской полиции: эти справки представляли собой документы с подробным описанием судимостей людей, изыскивавших возможность эмигрировать в Соединенные Штаты, – и, соответственно, указывали, кому следует запретить въезд в страну.

С этого Бингем и решил начать.

Новости 20 февраля 1909 года принес не кто иной, как Herald.

Нью-йоркская газета сообщила, что Теодор Бингем проанализировал ситуацию в Маленькой Италии и распорядился принять радикальные меры. Дальнейшего расширения Итальянского отряда не будет, как не будет и изменений в существующих правилах. Вместо этого создавался новый отряд, «секретная служба» Департамента полиции, и Петрозино назначался его главой. Лейтенанту выделили четырнадцать человек и наказали использовать их для «сокрушения Черной руки и анархистов города» – вымогателей, а равно и политических радикалов, готовых для достижения своих целей пустить в дело бомбы. Однако на этом дело не кончилось, поскольку подразделение Секретной службы должно было иметь более широкую юрисдикцию, чем Итальянский отряд. Бингем оставил за собой право использовать Петрозино и его людей «для любых целей, которые [он] сочтет подходящими»: это, как отметила Herald в пронизанном тревогой отступлении, означало (по крайней мере, в теории), что «теперь у Нью-Йорка есть секретная полиция, как в Париже и других европейских столицах».

На тот момент подразделение Секретной службы должно было заниматься итальянской преступностью и работать тайно. За исключением Петрозино, имена его офицеров не были известны, и его люди не были подотчетны Департаменту полиции Нью-Йорка. Петрозино отвечал непосредственно перед комиссаром. Бингем получил тридцать тысяч долларов в рамках частного финансирования – почти наверняка от тех же богатых итальянцев, которые пытались создать общество «Белая рука», чтобы противостоять преступности, и потерпели неудачу. Этих средств было достаточно, чтобы новая команда работала как минимум год без необходимости отчитываться перед членами городского управления или перед кем-либо еще о том, на что идут деньги.

Что́ именно убедило Петрозино согласиться на перевод в подразделение Секретной службы, неизвестно. Возможно, это было обещание комиссара, что новый отряд будет лучше оснащен для борьбы с итальянской преступностью и что кого-то отправят в Европу для получения долгожданных справок из полиции. Если это действительно было так, то масштабные планы оказались сильнее ничем не подкрепленного энтузиазма лейтенанта. Бингем хотел, чтобы в Италию поехал сам Петрозино.

Возвращение на родину в качестве важного эмиссара почти через сорок лет после прибытия в Соединенные Штаты должно было показаться детективу привлекательным. Эта поездка могла стать прорывом в его карьере, а также возможностью восстановить силы после непрерывной и изнурительной работы на Манхэттене. Но несмотря на все эти соображения, такое предложение не было для него желанным. Для подобной миссии нужен был дипломат, способный установить дружественные отношения с итальянской полицией, а Петрозино определенно не являлся таким человеком. Кроме того, это было опасно. Человек Бингема прекрасно знал, что множество его бывших противников находится в Италии, на Сицилии в особенности, и многие будут только рады возобновить знакомство со старым врагом на родной земле.

По правде говоря, причина, по которой детектив предпочел бы остаться дома, была более личной. В возрасте почти пятидесяти лет, после десятилетий холостой жизни и преданной службы полиции, в декабре 1907 года Петрозино женился. В последний день ноября 1908 года у него родилась дочь, его первенец. Отъезд в Италию означал бы, что ему придется надолго оставить жену и малышку.

Многие дивились женитьбе Петрозино, возможно, даже он сам. Среди коллег он был известен как убежденный холостяк, который отдавал все время работе с бесконечными сверхурочными, а редкие мгновения досуга посвящал музыке. Петрозино был заядлым любителем оперы, часто посещавшим партер и стоячие места в Метрополитен-опера в свободные от работы часы. Дома, в своей маленькой квартирке, он любил играть на скрипке. Осенью 1905 года в итальянском ресторане на Спринг-стрит его взгляд упал на дочь владельца. Ее звали Аделина Саулино, она была вдовой, и ей было тридцать семь лет, на девять меньше, чем детективу.

Ухаживание получилось долгим – оно было возможно только в те немногочисленные часы, в которые Петрозино мог оторваться от дел Итальянского отряда. Бо́льшую часть времени они проводили вместе в ресторане, под присмотром матери Аделины. Петрозино сделал предложение лишь через два года, и, в соответствии с семейными традициями, помолвка не была особенно романтичной. «Тебе, должно быть, тоже очень одиноко, – начал детектив желанный разговор. – Мы могли бы хорошо поладить».

Брак оказался счастливым, и Петрозино стал меньше времени проводить на работе и больше – дома, особенно после рождения первого ребенка. К февралю 1909 года его былой энтузиазм значительно поубавился. Он чувствовал усталость и удрученность. Он отслужил в Департаменте полиции Нью-Йорка почти три десятка лет – больше, чем любой другой офицер, и половину из них в качестве детектива, со всеми вытекающими отсюда переработками и опасностями. Ему исполнилось сорок девять лет, пенсия была не за горами, и мысль о том, что он окажется вдали от семьи, казалась ему невыносимой. Бингем сообщил, что путешествие в Италию и обратно через Геную, Рим и Палермо займет почти три месяца.

По словам верного сержанта Вакриса, пришедшего на пристань, чтобы помахать Петрозино рукой на прощанье, тот покидал Нью-Йорк «в прескверном настроении». Он знал, что идет на риск, отправляясь на Сицилию. «Берегитесь, босс, – вспоминал Вакрис о том, как предупреждал его. – Там везде Мафия».

Петрозино плыл с комфортом на лайнере «Дука ди Дженова», путешествуя первым классом с деньгами, выделенными из фонда секретной службы Бингема. Под своим именем делать это было опасно, да и конфиденциальный характер его поездки диктовал необходимость обзавестись ложной личностью. Петрозино взял псевдоним Симоне Веллетри. Предполагалось, что он еврейский бизнесмен. Он взял с собой два новеньких модных чемодана из желтой кожи и первые несколько дней путешествия провел в своей каюте, старательно избегая других пассажиров. Появившись в конце концов на палубе, он поведал интересующимся о том, что возвращается в Италию в поисках лекарства от расстройства пищеварения.

Осторожность Петрозино имела под собой основания. Он был слишком хорошо известен в итальянском сообществе и слишком узнаваем, чтобы остаться незамеченным на судне, заполненном жителями Нью-Йорка. На борту корабля, в одной из кают третьего класса, находился по меньшей мере один преступник, депортацию которого в Италию он организовал лично и который мог использовать шанс отомстить. Получилось так, что на «Дука ди Дженова» проблем не было, но как минимум один член экипажа – Карло Лонгобарди, судовой казначей, видевший его фотографии в газетах, – точно узнал Петрозино и обратился к нему с таким воодушевлением, что Петрозино, осмелев, раскрыл ему свою истинную личность. Он почувствовал себя раскованным до такой степени, что провел с новым знакомым несколько часов, потчуя его рассказами о самых известных делах. Свел Петрозино на борту и еще одно знакомство – с молодым человеком по имени Франческо Делли Бови, которого видели в обществе Петрозино так часто, что позже итальянская полиция проявила к нему особый интерес. Когда они узнали, что Делли Бови сошел на берег в Генуе и исчез – не нашли ни единого его следа, – было сделано предположение, что таинственный пассажир являлся тайным агентом, посланным, чтобы втереться в доверие к детективу.

Как бы то ни было, Петрозино сошел с «Дука ди Дженова», намереваясь завершить свою миссию как можно скорее. Он сел на первый же поезд до Рима, держа в руках листок бумаги, на котором его новый друг Лонгобарди перечислил рекомендуемые гостиницы, и тем же вечером прибыл в итальянскую столицу, зарегистрировался в отеле «Инглитерра» под другим вымышленным именем и на следующее утро встал пораньше, чтобы нанести визит в посольство США. Посол, Ллойд Гриском, уже получил телеграмму из Вашингтона относительно него и подготовил сопроводительные письма в Министерство внутренних дел и в местную полицию. Петрозино положил оба письма в свои желтые чемоданы вместе с материалами, что привез из Нью-Йорка: списком из двух тысяч итальянских преступников, на которых он хотел получить справки из полиции, и записями о нескольких возможных осведомителях в Палермо, – а также револьвером 38-го калибра.

В Риме лейтенант Петрозино явно чувствовал себя в большей безопасности, чем на борту «Дука ди Дженова». В городе он был простым прохожим, и, казалось, никто не мог узнать его или проявить какой-либо интерес к тому, чем занимается коренастый «бизнесмен». Он совершил официальный визит к начальнику полиции, запросив необходимые разрешения на продолжение миссии и добавив сопроводительные письма к властям Палермо к содержимому своих чемоданов. До конца пребывания в столице детектив старался сохранить анонимность. Планируя навестить дом своей семьи в Падуле, он предупредил брата, который по-прежнему жил там, чтобы тот «никому ни о чем не говорил, даже жене».

Петрозино был бы настроен значительно менее оптимистично, если бы знал, что его отсутствие уже заметили в Нью-Йорке, и еще менее – если бы знал, что газета американских итальянцев L’Araldo Italiano, сообщая о планах секретной службы Бингема несколькими днями ранее, опубликовала информацию о том, что он уезжает в Италию: подробность, которую газета могла получить только от кого-то из Департамента полиции. Эти же сведения появились в целом ряде ежедневных газет и, что с точки зрения лейтенанта было самым разрушительным, – в европейском издании New York Herald, которая пусть и печаталась в Париже, но была широко распространена по всему континенту. Вряд ли можно было назвать эту статью сенсационной; она пряталась на шестой странице, и имя Петрозино упоминалось там лишь мимоходом. Но этого хватило. Новости о миссии детектива промелькнули в нескольких итальянских газетах, и к тому времени, когда он приехал в Рим, сотни людей в Европе и Америке уже были осведомлены о том, что он направляется в этот город, а оттуда – на Сицилию.

Первая догадка о том, что его тайна раскрыта, посетила Петрозино на второй день его пребывания в итальянской столице. Когда он задержался на минуту около Пресс-клуба на Пьяцца-сан-Сильвестро, его приветствовали два репортера, которых он знал в Нью-Йорке. Заметно раздраженный тем, что его узнали, детектив упрашивал их не говорить никому, что он в городе. Репортеры согласились и даже предложили показать ему местные достопримечательности. Вскоре, однако, стало ясно, что Петрозино заметили не только они. В тот же день, когда лейтенант прогуливался по центру города, он увидел, что за ним наблюдает бедно одетый мужчина. «Я знаю его», – сказал детектив своим друзьям, но не мог вспомнить, где именно они встречались. Потом, когда мужчина скрылся, Петрозино применил свои полицейские навыки и последовал за ним на некотором расстоянии. Он проследил за незнакомцем до ближайшего почтового отделения и увидел, как тот пишет телеграмму. Когда мужчина подошел к прилавку, намереваясь ее отправить, детектив потихоньку, бочком придвинулся поближе и услышал достаточно, чтобы понять, что телеграмма отправляется на Сицилию.

Очевидно, надеясь сбить со следа тех, кто мог идти по его пятам, Петрозино решил не ехать в Палермо ни на одном из пассажирских судов, курсировавших вдоль итальянского побережья. Вместо этого он сел на поезд до Неаполя, а там уже заплатил шкиперу почтового судна, чтобы его взяли на борт. Ночью небольшой пароход отплыл на юг и на следующее утро прибыл на Сицилию. Детектив сошел на берег в тихом уголке в доках Палермо на рассвете 28 февраля. Он был убежден, что его прибытие прошло незамеченным.

Возможно, придя к выводу, что своих врагов он оставил позади, в Риме, Петрозино стал вновь уверен в себе. Он продолжал соблюдать базовые меры предосторожности, поселившись в гостинице под вымышленным именем и принимая чужие обличья для поездок за город, чтобы собрать требуемые справки из полиции. Однако он совершил ряд элементарных ошибок, из-за чего к нему смог бы подобраться целеустремленный противник. Он открыл счет под своим именем в «Банка Коммерчиале» в Палермо и сообщил свое настоящее имя официантам в «Кафе Орето», уютном местечке на Пьяцца-Марина, где ужинал с опасной регулярностью. После нескольких дней пребывания в итальянской столице он ощутил себя в безопасности настолько, что стал ходить по городу без револьвера, оставляя оружие в номере гостиницы в одном из своих чемоданов.

Действия детектива в последующие несколько дней наводят на мысль, что он всеми силами стремился закончить дела на Сицилии как можно скорее. Он работал многие часы, начиная с утра того самого дня, когда прибыл, и, нанеся краткий визит консулу Соединенных Штатов Уильяму Бишопу, провел почти весь рабочий день в здании суда Палермо. Следующие три недели он находился либо опять-таки в здании суда, либо в архивах отдаленных городов, вручную копируя сотни полицейских справок. По воскресеньям Петрозино оставался в гостинице и печатал на машинке свои заметки.

К концу первой недели марта у Петрозино накопилось более трех сотен справок из полиции со всей западной Сицилии, каждой из которых было достаточно, чтобы депортировать итальянского преступника из Нью-Йорка. Он также прошел долгий путь к выполнению своей второй миссии, потратив почти две тысячи лир из фонда секретной службы Бингема на то, чтобы построить на острове сеть осведомителей. Эта работа была особенно опасна, поскольку общаться приходилось в основном с преступниками. Некоторые почти наверняка были более склонны сообщить о появлении Петрозино своим друзьям в преступном мире, чем помогать ненавистной полиции, вне зависимости от того, какова была цена вопроса. А значит, присутствие детектива в столице Сицилии не могло долго оставаться в секрете.

Единственное, чего Петрозино не сделал, – а точнее, избегал делать в течение нескольких дней с момента своего прибытия – это не поставил в известность своих итальянских коллег о том, что находится в Палермо. Видимо, по какой-то причине он пришел к выводу, что не может доверять местным властям, и только 6 марта он наконец пришел навестить Бальдассаре Чеолу, комиссара полиции, и представить свои сопроводительные письма.

У Петрозино были причины опасаться, что карабинеры действовали заодно с местными мошенниками и мафиози. Во многих сицилийских городах между гангстерами и полицией долгие годы существовали договоренности к обоюдной выгоде. Однако Чеола был северянином, которого восемнадцать месяцев назад прислали в Палермо из Милана в надежде, что он не поддастся пороку коррупции, и сейчас он чувствовал себя обиженным как очевидными подозрениями Петрозино, так и проявлением дурного тона, выразившимся в том, что визитер не сообщил о себе ранее. Более того, Чеола оказался не в восторге от личной встречи с прославленным детективом. Комиссар, как и большинство высоких полицейских чинов Италии, был джентльменом: воспитанным, хорошо образованным и уверенно чувствовавшим себя в высших кругах общества. Петрозино же, невысокий, покрытый шрамами, с резкими манерами и нью-йоркским акцентом, производил отчетливо неблагоприятное впечатление. «Я сразу понял, – писал Чеола префекту Палермо, – что лейтенант Петрозино, к сожалению, не является чрезмерно образованным человеком». И разумным тоже не является, подумал Чеола. Когда он предложил услуги телохранителя, Петрозино категорически отказался.

Некоторое время казалось, будто детектив был прав относительно того, что его присутствие в Палермо оставалось нераскрытым и что слухи о его прибытии могут просочиться разве только через полицию. В течение следующей недели он вновь работал, не отвлекаясь, а в четверг, 11 марта, пришел к Бишопу и заявил, что его работа почти закончена и через несколько дней он уезжает в Нью-Йорк. Каждый раз, когда Петрозино покидал консульство, ему приходилось пробираться сквозь большую толпу сицилийцев, топтавшихся снаружи, как правило, в ожидании визы, и на этот раз его узнали. В очереди стояли двое преступников из Палермо. Одним из них был Эрнесто Милитано, молодой бандит, по описанию полиции – «безнадежный грабитель проституток», который был известен как обладатель «самой роскошной пары усов в Палермо». Другим был приятель Милитано Паоло Палаццотто. Палаццотто вернулся на Сицилию за неделю до того после нескольких лет пребывания в Соединенных Штатах. Он тоже был депортирован из Нью-Йорка Итальянским отрядом. Оба увидели детектива, и Палаццотто рванулся вперед с явным намерением вступить с ним в схватку. Милитано удержал его. Петрозино выбрался из толпы невредимым, взгромоздился на ожидавший экипаж и под цокот лошадиных копыт уехал прочь. Палаццотто пришлось довольствоваться громким криком, который услышала вся толпа: «Вот Петрозино, враг сицилийцев! Он приехал в Палермо, чтобы его убили!»

Если бы только Петрозино знал о том, что о его пребывании в столице хорошо известно не только Чеоле и полиции, но и целому ряду его врагов! Ответственность за это лежит на статье Herald от 20 февраля. Ее перепечатала неаполитанская Il Mattino, а затем несколько других итальянских изданий. Энрико Альфано, влиятельный бывший глава неаполитанской Каморры, судя по всему, узнал о миссии именно из этих источников. Ими же воспользовалась и группа Черной руки из Балтимора, распаду и депортации членов которой предыдущим летом способствовал Петрозино. Однако лучше других были информированы члены нью-йоркской Мафии. Согласно заявлению Антонио Комито, Джузеппе Морелло и его люди знали, что детектив отплыл в Италию, уже 12 февраля, за неделю до того, как Herald опубликовала новость об этом, и спустя всего три дня после того, как отчалил «Дука ди Дженова». Их сведения, без сомнения, поступили из L’Araldo Italiano, которая опубликовала новость тремя днями ранее.

У Люпо и Морелло были все основания желать Петрозино смерти (у Люпо, скорее всего, – из-за унизительного мордобоя), и оба сетовали на то, что на Манхэттене убить полицейского было практически невозможно. «Проклятый детектив! – Комито слышал, как однажды взорвался Люпо. – Этот дьявол охраняет себя слишком хорошо. Он ходит с заряженным револьвером в кармане, а рядом идут двое полицейских без своих синих пальто, зыркая на всех вокруг». В Палермо все было бы гораздо проще. У семьи в городе имелось много друзей, а у Петрозино – куда меньше средств защиты.

Шанс был слишком хорош, чтобы упустить его, и через несколько дней после отбытия детектива двое мафиози последовали за ним в Неаполь и Палермо. Их поездку оплатила семья Морелло. Оба путешествовали под псевдонимами. Их настоящими именами были Карло Костантино и Антонио Пассананти. Они работали управляющими в продуктовых магазинах Люпо. Возвратившись на родину, они объяснили, что приехали в Италию, чтобы уйти от давления кредиторов.

Костантино и Пассананти провели несколько дней со своими семьями. Затем они отправились в глубь Сицилии, чтобы найти человека, без которого их миссия была бы невозможна. В прошедшие годы он имел дело с Морелло в Нью-Йорке, а сейчас являлся самым могущественным мафиозо на острове. Его звали дон Вито Кашо Ферро.

Пятница выдалась пасмурной, собирался дождь, и Петрозино выехал из Палермо на ближайшем поезде. Он провел утро в здании суда в соседнем городке Кальтаниссетта, копируя там полицейские справки, в тот же день вернулся в столицу Сицилии и договорился о встрече с консулом, прежде чем удалиться в свой номер в гостинице, чтобы закончить работу. В какой-то момент он вытащил свою записную книжку, которую привез из Манхэттена и в которой содержались рукописные заметки о сицилийских преступниках. Взяв ручку, детектив добавил новое имя в конец списка. «Вито Кашо Ферро, – нацарапал он своим паучьим почерком, – родился в Самбука Дзабут, живет в Бизакуино, провинция Палермо, очень опасный преступник».

Что побудило его сделать эту заметку в тот день – интригующий вопрос, так и не нашедший ответа. Кашо Ферро не жил в Соединенных Штатах уже много лет – он бежал из Нью-Йорка на следующее утро после бочкового убийства, единственный из банды Морелло, который так поступил. Уехав из Манхэттена в Новый Орлеан, он возвратился на Сицилию в 1904 году и неуклонно обретал там все бо́льшую власть. Вероятно, детективу Петрозино сообщил его имя кто-то из осведомителей, но когда и по какой причине – неизвестно. Как выяснилось, добавление имени Кашо Ферро в записную книжку полицейского именно в этот день имело особую важность.

Петрозино до вечера оставался в своем номере. Когда стемнело, около 18:00, над Палермо разразилась сильная гроза, обрушившаяся на камни Пьяцца-Марина проливным дождем. Ливень продолжался полтора часа, и к тому времени, когда он прекратился, в 19:30, большинство жителей города сидели по домам. Петрозино схватил зонт и пальто и поспешил в «Кафе Орето», чтобы поужинать. Площадь была пуста.

Мокрые улицы блестели, а тучи над головой были такими черными, что казалось, гроза разразится вновь. Петрозино не стал долго раздумывать над меню. Он занял свой обычный столик у стены, откуда мог следить за каждым, кто входил в кафе, и заказал пасту с томатным соусом, рыбу, жареный картофель и пол-литра вина на общую сумму 2,7 лиры.

По воспоминаниям официантов, детектив как раз приступил к сырной тарелке, когда в ресторан вошли двое мужчин; они торопливо огляделись и подошли к его столику. Беседа была короткой. Они даже не стали садиться, и через несколько мгновений Петрозино помахал им рукой на прощанье. Но как только они вышли из ресторана, Петрозино поднялся и пошел за ними. Он оставил три лиры за ужин и покинул ресторан, не дожидаясь сдачи.

В другие вечера, выйдя из кафе, детектив поворачивал налево, чтобы вернуться в гостиницу. Но в этот раз он перешел улицу и пошел прямо, огибая площадь Пьяцца-Марина и придерживаясь ограды вокруг Сада Гарибальди. Полиция, воссоздавшая его перемещения на следующий день, полагала, что он направлялся к месту встречи с незнакомцами из ресторана.

Он прошел ровно 220 ярдов, почти достигнув северо-западного угла площади. Было 20:50.

Три выстрела один за другим прогремели на Пьяцца-Марина. За ними, после небольшой паузы, раздался четвертый – скорее всего, он был контрольным. После дождя площадь была почти безлюдной; поблизости находилась лишь группа пассажиров, ожидавших трамвая. Только один из них, моряк по имени Альберто Карделла, оказался достаточно храбр, чтобы на скорую руку провести расследование. Карделла за несколько секунд пробежал тридцать ярдов[80] до угла Сада Гарибальди и успел увидеть, как приземистая фигура качнулась от ограды и рухнула на тротуар, и двое человек выбежали из тени, пересекли дорогу и растворились во внутреннем дворе Палаццо Партанна напротив. В близлежащие переулки выходило несколько ворот, и мгновением позже моряк услышал стук колес удалявшейся повозки. Почти сразу после этого огни, освещавшие площадь, внезапно стали мерцать и погасли. Кто-то перекрыл подачу газа, сделав невозможным эффективное преследование.

К тому времени, когда другой пассажир трамвая поспешил в ближайший магазин за свечами, прошла почти четверть часа, и к Карделле присоединился врач с его корабля. Доктор произвел лишь поверхностный осмотр; даже при свете свечей было видно, что человек, распростертый у ограды, был мертв. В Петрозино попали с близкого расстояния трижды: в плечо, щеку и горло. Третья рана оказалась смертельной. Он лежал рядом со своим зонтом, изо рта все еще текла кровь, а его котелок – давно ставший привычным зрелищем в Маленькой Италии – откатился к сточной канаве. В нескольких футах от него на тротуаре лежал тяжелый бельгийский револьвер. Он принадлежал одному из убийц, поскольку пистолет детектива по-прежнему находился в его чемодане в гостинице. Осмотрев карманы убитого, Карделла обнаружил полицейский значок, чековую книжку, записную книжку, некоторую сумму наличными и открытку без марки, адресованную жене Петрозино, текст которой заканчивался обращением: «Поцелуй для тебя и моей маленькой девочки, которая провела три месяца вдали от папы».

Первому полицейскому понадобилось пятнадцать минут, чтобы добраться до места преступления. Гораздо больше времени потребовалось комиссару Чеоле, спешно вызванному из ложи в театре, чтобы возглавить расследование.

Чеола знал, что убийство станет сенсацией. Петрозино был гражданином Соединенных Штатов, а до этого ни один полицейский США не погибал за пределами своей страны при исполнении служебных обязанностей. Американцы не могли не возмутиться происшедшим и не задаться вопросом, почему их соотечественник не получил должную охрану. Убийство явно было тщательно спланировано, о чем говорили ожидавший убийц экипаж и идеально рассчитанное по времени гашение огней на площади. Оставалась также загадка, почему убитый готов был последовать за двумя незнакомцами в ночной Палермо. По какой-то причине Петрозино доверял тем, кто убил его.

Люди Чеолы отыскали столько свидетелей событий на Пьяцца-Марина, сколько смогли, но без особого успеха. Никто не слышал почти ничего, только Карделла сообщил о том, что видел. Механик по имени Луиджи Скиллачи, чьей работой было смазывать детали трамвая на конечной остановке, сначала заявил, что знал людей, которые сбежали в Палаццо Партанна, – но к тому времени, когда он добрался до полицейского управления, передумал и теперь настаивал: «Я ничего не видел и ничего не слышал».

Возглавляемая Чеолой полиция Палермо действовала очень энергично. Они задержали сто сорок подозреваемых, в том числе Эрнесто Милитано и Паоло Палаццотто – мошенников, которых Петрозино встретил у американского консульства. Оба они вызывали массу подозрений. Они присутствовали в «Кафе Орето» ранее тем же вечером, а Милитано еще и сбрил свои роскошные усы: «Потому что моей женщине больше нравится без них», – объяснил он. В конце концов Чеола и его люди решили, что убийство слишком хорошо спланировано и слишком чисто исполнено, чтобы быть делом рук мелких преступников. Шли дни, и служители закона все больше убеждались в том, что к убийству Петрозино приложила руку Мафия.

Самыми важными целями облавы, устроенной Чеолой, были сицилийцы, которых Петрозино помог депортировать из Соединенных Штатов. Одним из первых задержанных стал Карло Костантино. Носильщик, приехавший из родного города Костантино – Партинико, заявил, что он видел человека Морелло устроившимся на скамье на Пьяцца-Марина всего за несколько часов до того, как был застрелен Петрозино. Антонио Пассананти сидел рядом с ним, добавил свидетель. Он отчетливо помнил тех двоих, потому что до этого думал, что оба были в Америке. В рапорте полиции Партинико были и другие улики, достаточные для того, чтобы предъявить обвинение. Вито Кашо Ферро, как узнал Чеола, объявился в городе несколькими неделями ранее, расспрашивая о Костантино и его партнере и, очевидно, будучи осведомленным о том, что они должны были приехать из Нью-Йорка. Кроме того, всплыли не менее примечательные материалы – пара телеграмм, которые отправил и получил Костантино. Первая, адресованная «Джузеппе Морелло, Нью-Йорк», была отправлена на следующий день после того, как мафиози прибыли на Сицилию, и настолько отличалась от других – видимо, своей шифровкой, – что почтовый служащий в Партинико отправил копию местному главе общественной безопасности. Послание гласило: «Я Ло Байдо работаю Фонтана». Столь же загадочный ответ Морелло был найден в кармане Костантино. В телеграмме было написано: «Зачем ему отрезать усы?»

Среди ста сорока подозреваемых, задержанных Чеолой, не было только Антонио Пассананти и Кашо Ферро. Оба исчезли из своих обычных мест обитания в день убийства, и полиция не могла их найти.

Как только поползли слухи об убийстве Петрозино, сицилийские власти оказались завалены письмами и телефонными звонками, предлагавшими версии, советы и информацию. Письма тысячами приходили со всей Италии и из Соединенных Штатов. Однако, хотя Чеола заставлял своих людей просматривать каждую страницу, серьезно он отнесся только к трем посланиям. Все пришли из Нью-Йорка. Два из них были, очевидно, написаны одним человеком – тем, кто обладал исключительно точными знаниями о внутренних делах банды Морелло. Третье письмо, промаркированное в Бруклине, являло собой образец сицилийского диалекта, но, вероятно, было составлено человеком, родившимся в Нью-Йорке. Все три сообщения были анонимными.

Ни одно из писем не было законченным, но, прочитав их все, можно воссоздать картину произошедшего. Согласно первому письму, отправленному из Нью-Йорка 13 марта, всего через несколько часов после того, как новости об убийстве Петрозино достигли Манхэттена, приказ о расправе отдали Морелло, Люпо, братья Терранова, Джузеппе Фонтана и трое или четверо других мафиози, которые объединились, чтобы отправить пару агентов в Палермо. Второе послание, отправленное двумя днями позже, сообщало имена еще нескольких членов семьи Морелло и объясняло, что детальное планирование убийства было поручено Кашо Ферро. Третье письмо было единственным, в котором упоминались Костантино и Пассананти. Согласно этому письму, двое партиниканцев являлись непосредственными исполнителями убийства Петрозино.

Чеола включил все три письма в отчет, который готовил для Уголовного суда в сицилийской столице. Они заслуживают того, чтобы к ним отнеслись серьезно, заявил он, в значительной степени потому, что содержат информацию, которая известна полиции, но никогда не появлялась в газетах. Особенно это касалось причастности Костантино и Пассананти, а также того факта, что эти двое приплыли из Нью-Йорка в Палермо. Был ясен и мотив убийства: если не депортация в Италию, которой опасался Морелло (именно так полагал Чеола), то уж точно угроза со стороны Петрозино для криминальной деятельности его семьи. Причастность Кашо Ферро также имела немалый смысл, учитывая влияние босса на Сицилии, – тем более когда через три недели дон Вито был наконец арестован, как только сошел с поезда на станции Бизакуино. Полицейский обыск в его доме выявил несколько весомых фрагментов информации, в том числе фотографию, сделанную в Нью-Йорке, на которой были изображены Кашо Ферро с Морелло, его женой Линой и Джузеппе Фонтаной.

«Прибытие лейтенанта Петрозино в Палермо напугало слишком много людей и поставило под угрозу слишком многие интересы», – заключил Чеола в своем предварительном отчете.

По этой причине против него была организована международная коалиция. Далее смертоносная засада, тщательно устроенная убийцами при помощи ложных секретных агентов, которым удалось убедить простодушного детектива, что он может обойтись без помощи полиции, ясно показывает, что обвинение в подготовке преступления должно быть возложено на преступную организацию, обладающую значительными ресурсами.

Кто же мог ею быть, как не Мафия?

Дело Бальдассаре Чеолы было крепким, но оставалось уязвимым для критики. Оно было исполнено смысла, и косвенные улики явственно это подтверждали, но его убедительность для присяжных вызывала вопросы. То, что Костантино и Пассананти были замечены на Пьяцца-Марина за несколько часов до убийства, требовало более весомого подкрепления, поскольку свидетелей, которые подтвердили бы их присутствие там именно в 20:50, не нашлось. Таинственные телеграммы могли что-то значить, а могли не значить ничего. И никого не удивило, что Кашо Ферро, располагавший почти месяцем, чтобы подготовиться к неизбежному аресту, представил самое убедительное алиби, которое только можно было вообразить. В ночь убийства, как он объяснил полиции, он был у достопочтенного Доменико де Микеле Феррантелли, дворянина, который оказался еще и членом итальянского парламента. По причинам, известным только ему, Феррантелли незадолго до этого нанял босса Мафии в качестве агента и назначил его ответственным за продажу продукции его земельных владений.

Слов Кашо Ферро было недостаточно для того, чтобы помешать Чеоле получить ордер на его арест, а также заключить его в тюрьму Палермо в ожидании дальнейших слушаний, хотя мафиозо спокойно отнесся к этому ограничению своей свободы, заплатив за комфортабельную персональную камеру. Однако их с лихвой хватило, чтобы пресечь любую попытку привлечь дона Вито к суду, особенно после того как Феррантелли клятвенно подтвердил каждое слово из заявления своего друга относительно его местонахождения 12 марта. Влияния двух этих человек было достаточно, чтобы дело стоило Чеоле работы. 17 июля 1909 года, по прошествии больше чем трех месяцев после убийства Петрозино, комиссар Чеола получил извещение о том, что его отзывают в Рим, и был вынужден уйти в отставку. Четыре месяца спустя, 16 ноября, Кашо Ферро и Костантино были без лишнего шума освобождены из тюрьмы, и все обвинения против них были сняты.

Убийство Петрозино продолжало всплывать в прессе еще долгие годы. Ходили слухи о том, что убийца детектива работал на угольной шахте в Пенсильвании или прятался в Мексике. Но эти публикации ничего не значили. Убийство до сих пор остается официально нераскрытым.

Новости о гибели Петрозино достигли Нью-Йорка за считаные часы. Herald со своей сетью корреспондентов в Европе была первой газетой, получившей эту информацию; их человек в Риме телеграфировал об этом вскоре после полуночи по нью-йоркскому времени, меньше чем через восемь часов после убийства, как раз вовремя для утреннего выпуска. Эксклюзивный репортаж Herald попал на улицы к вечеру. Несколькими часами позже, около десяти часов, пришла первая официальная телеграмма:

Палермо, Италия

Петрозино застрелен. Убит мгновенно в центре города этим вечером. Убийца неизвестен. Пал мучеником.

Бишоп, консул

К полудню вечерние газеты уже продавали первые допечатки тиража. Убийству были посвящены первые полосы всех газет. В целом событие получило настолько масштабное освещение, что оно затмило убийство президента Мак-Кинли, произошедшее восемью годами ранее. Большинство ньюйоркцев испытывали возмущение, граничившее с шоком. Аделина Петрозино, разбуженная в два часа ночи одним из репортеров Herald, потеряла самообладание и разрыдалась, услышав новости. Она только что получила письмо от мужа. В нем он рассказывал об опасностях, с которыми столкнулся, и писал о том, как ждет возвращения домой. В итальянском квартале же, однако, эмоции были смешанными. «Долгие годы Маленькую Италию не охватывало такое возбуждение, – писала Tribune. – В тот вечер в кафе не хотели видеть чужаков… Итальянцы обсуждали убийство на улицах и в ресторанах, и в то время как одни были опечалены, другие злорадствовали по поводу убийства итальянского детектива».

Полиция, добавила газета, «кипела гневом» из-за таких новостей, и на протяжении недель сотни обычных иммигрантов регулярно подвергались насилию и преследованию на улицах. В приватных же разговорах в управлении полиции выражались мнения о том, что часть ответственности за смерть Петрозино лежала на нем самом. Лейтенант недооценил силу Мафии и, в частности, влиятельность и беспощадность Морелло. Лишенный той защиты и поддержки, к которой привык на Манхэттене, он сделался легкой мишенью в Палермо – прискорбная ошибка, которую он усугубил, оставив жену практически ни с чем. В отличие от подавляющего большинства полицейских Нью-Йорка, Петрозино был честным человеком и не сделал состояния на взятках. Чтобы обеспечить будущее Аделины, понадобились кампания по сбору пожертвований граждан, собравшая 10 тысяч долларов, и решение о предоставлении вдове пенсии от властей города в размере 1000 долларов в год.

Единственное, с чем единодушно соглашались все, – Петрозино погиб, служа Нью-Йорку, и городу надлежало отдать ему должное. Были приняты меры к тому, чтобы тело забальзамировал «профессор», специально приглашенный из Неаполя, и затем оно возвратилось на Манхэттен для захоронения. Когда гроб выгружали на городской пристани 9 апреля, спустя почти месяц после убийства, там собралось большое количество людей.

Еще больше народу присутствовало на похоронах Петрозино двенадцатого числа. Этот день был объявлен выходным, и огромные толпы, свыше двадцати тысяч человек, выстроились вдоль улиц, по которым убитого полицейского торжественно провожали в последний путь. Звонили колокола; на всех общественных зданиях были приспущены флаги. И когда в Старом соборе святого Патрика[81] затихли последние отзвуки «Реквиема» Верди и катафалк отправился на кладбище Голгофы[82] в Квинсе, его сопровождали тысяча полицейских, две тысячи школьников и представители шестидесяти итальянских ассоциаций, все в униформе.

Лишь одно обстоятельство омрачало торжественность церемонии. Желание Аделины провести прощание с открытым гробом не удалось исполнить. В процессе бальзамирования что-то пошло не так, и когда в похоронном бюро открыли крышку гроба, тело Петрозино оказалось черным и распухшим под воздействием разложения. Единственным выходом было запечатать гроб, и прихожане, проходившие мимо него в храме, видели лицо покойного только на большой фотографии, поставленной на крышку.

10. Овечка и волки

Известие о смерти Петрозино, достигшее Нью-Йорка 13 марта, еще за один день преодолело пятьдесят миль вверх по Гудзону до Хайленда.

Принес его Люпо тем ранним утром, когда приехал осмотреть свежую партию фальшивых банкнот, изготовленных в лесной глуши. Весенние оттепели, растопившие высокие сугробы, превратили землю и немощеные дороги в грязь и сделали поездку из деревни к старому дому гораздо более трудной, если вообще возможной. Но Волк был в приподнятом настроении. Он объявил последнюю партию банкнот превосходной и сказал, что Каликкио достоин медали за прекрасную работу с чернилами. Затем Люпо повернулся к Цу Винченцо.

– Петрозино убит, – произнес он с улыбкой. – Все прошло успешно.

– Я знал, что все пройдет успешно, – ответил дядя Винсент, и Комито услышал торжество в его голосе.

Чекала хотел знать, где было совершено убийство.

– В Палермо.

– Тогда это точно была хорошая работа, – сказал дядя Винсент.

– Оно было так спланировано, что осечки быть не могло, – ответил Люпо. – Хорошо, что он был так глуп, чтобы поехать туда.

– Будь он проклят, – промолвил Чекала. – Такая смерть слишком хороша для него. Сколько матерей он оставил без сыновей, осудив их ни за что!

Цу Винченцо полагал, что убийство отпугнет других полицейских от дальнейших поездок на Сицилию в поисках свидетельств против Мафии. «Теперь никто не посмеет отправиться в Палермо, потому что там он найдет смерть, – сказал он. – Очень жаль, что этого нельзя было сделать здесь. Это очень помогло бы нам».

Подобные мысли не слишком волновали Люпо. Он подчеркнул, что деньги на отправку людей по следам Петрозино были собраны в Нью-Йорке. «В этом есть и наша заслуга, хотя она несравнима с заслугой парней из Палермо». Чина откупорил бутылку вина, и люди Морелло провозгласили тост за успех.

Производство поддельных денег продолжалось в том же неизменном темпе в течение всего марта. Банда отпечатывала около пятисот банкнот в день. Помимо прочего, было изготовлено 20 400 долларов в двухдолларовых купюрах, и результаты были значительно лучше. Каликкио тщательно отретушировал пластины, чтобы подправить наименее убедительные детали. Чекала и Чина были в восторге. По их словам, улучшенные банкноты продавать было легче. Морелло в Нью-Йорке, судя по всему, тоже был доволен, поскольку каждые несколько недель в Хайленде стали появляться большие дополнительные запасы бумаги. По словам Чины, Клешня приказал произвести денежных знаков на общую сумму пять миллионов долларов, сказав, что работа прекратится, только «когда мы все разбогатеем».

Комито и Каликкио между тем особого счастья не испытывали, Комито в основном потому, что ему все еще почти ничего не заплатили – всего несколько долларов за пять месяцев работы. Этого было настолько мало, что он и Катрина не могли позволить себе даже новую обувь. Кроме того, имелась проблема с пятидолларовыми купюрами. Амбициозные планы Морелло были практически невыполнимы без внесения улучшений в канадские банкноты, которые при печати с фотогравировальных пластин по-прежнему получались окрашенными недостаточно равномерно и вряд ли могли показаться убедительными тем, кто дал бы себе труд их изучить. Чекала и Чина испытывали серьезные проблемы со сбытом пятерок; во время одной поездки вдоль восточного побережья они продали двухдолларовых банкнот США на четыре тысячи долларов, но не нашли ни одного покупателя иностранной валюты.

«В этом нет твоей вины, – заверил Люпо растерянного Комито, когда двое сицилийцев вернулись в каменный дом. – Формы никуда не годятся». Однако другие члены банды не были столь великодушны. Когда стало известно о проблемах с пятидолларовыми банкнотами, даже низшие чины принялись изрыгать оскорбления. Джильо, Сильвестр и охранник, молодой фермер по имени Бернардо Перроне, сказали Комито, что он глуп, слишком много ест и его «нужно скормить кабанам». Чина пригрозил печатнику ножом. А когда возникла очередная незначительная проблема, несколько членов банды вконец потеряли самообладание.

Бернардо схватил меня за горло и прижал спиной к стене, его пальцы сжимали мое горло до тех пор, пока мне не стало казаться, что наступает конец. Сильвестр выхватил револьвер и взвел курок – и, пока Бернардо держал меня, подошел и засунул дуло мне в рот, так, что прицел чуть не пропорол мне горло, и я чувствовал его холод. Джильо вооружился топором и сказал, что он расчленит меня… Они угрожали вырвать мои глаза и заставить мою женщину съесть их сырыми.

Потребовалось отчаянное вмешательство Катрины, чтобы заставить мужчин отступить, и даже тогда, вспоминал Комито, «они отстали [от меня] с неохотой, а Бернардо произнес: “Позорно не закончить то, что было так хорошо начато”».

Комито воспринял угрозы компаньона с достаточной степенью серьезности, чтобы начать опасаться за свою жизнь, и однажды, когда они с Катриной на несколько минут остались наедине, он нашел одну из винтовок Люпо и показал женщине, как ею пользоваться. «Если придут люди, чтобы схватить тебя под тем или иным предлогом, – сказал ей печатник, – это будет верный признак того, что меня убили. Прежде чем они заманят тебя в ловушку, где смогут убить тебя и спрятать тело, убей их. Не медли. Это сущие дьяволы, и придут они, скорее всего, с улыбкой, чтобы не вызвать подозрений. Стреляй, и стреляй метко».

На самом же деле проблема заключалась в том, что его положение в банде фальшивомонетчиков было полностью подорвано присутствием Каликкио. Мастер с большим опытом печати и навыками гравировки, Каликкио был теперь тем человеком, к которому Чекала и Чина обращались, когда возникали проблемы, требовавшие решения. Комито стал простым помощником, в значительной степени бесполезным. Даже настрой Люпо со временем претерпел изменения. Когда Чекала и Чина вернулись из очередного путешествия по побережью с тревожными рассказами о рассерженных покупателях и новостями о том, что большое количество пятидолларовых банкнот осталось непроданным, Волк взорвался. Он заявил, что низкопробная работа Комито обошлась банде в восемь тысяч долларов, а некачественные купюры придется уничтожить. «Зачем он тут нужен? – добивался он ответа от Цу Винченцо в очередной вспышке гнева. – Этот уродливый калабриец не стоит того, что ест. Надо было его связать и сжечь все, что он понаделал, у него на голове».

Только риск предательства и, что не менее важно, перспектива жить в лесу без женщины, которая готовила и убирала бы для них, судя по всему, помешали банде избавиться от Комито и Катрины. Оба несчастных прекрасно понимали, что очевидное решение убить их вряд ли обеспокоит их товарищей хоть на мгновение. «Что ты пытаешься сделать, так это заставить меня вышибить тебе чертовы мозги, – проворчал Чина, когда печатник умолял, чтобы ему позволили вернуться в Нью-Йорк. – Но это было бы слишком хорошо для такого дурака, как ты. Вы имеете дело с джентльменами, иначе давно гнили бы на ферме – и ты, и женщина. Иди и работай, пока я тебя не прибил».

И Комито поспешил прочь, «поджав хвост, как побитая собака».

Единственным способом решить проблему пятидолларовых купюр было изготовить новые формы. Это заняло много времени – два месяца. Каликкио завершил работу только в середине июня. Комито показалось, что гравировка была «на удивление идеальной». С форм, на этот раз для банкнот США, незамедлительно отпечатали пробные образцы. Когда Чекала взял с собой несколько штук, чтобы показать их вероятным клиентам в Нью-Йорке и Хобокене, он вернулся с заказами на сумму свыше 15 000 долларов.

По мере возрастания темпов работы даже самому Комито стало трудно отслеживать, сколько они производили. К концу мая была готова партия двухдолларовых банкнот на сумму 10 000 долларов и канадских «пятерок» на сумму 14 700; ранее в том же месяце они отпечатали «двушек» еще на 15 000 долларов. Спустя непродолжительное время Чина вернулся из поездки через Бостон, Буффало и Чикаго и потребовал новых «двушек» на сумму 13 500 долларов. Чекала добился аналогичных успехов в Филадельфии и Питтсбурге. Общая стоимость банкнот, отпечатанных в Хайленде, почти наверняка приближалась к 100 000 долларов. Чтобы закончить работу, Комито и Каликкио потребовалось время до середины июля.

Сколько денег сделала на этом семья Морелло, подсчитать очень сложно. Чекала и Чина нечасто продавали банкноты по цене 50 центов за доллар, установленной Клешней. Как правило, они получали максимум 35 центов, а частенько им приходилось довольствоваться 20 или 25 центами, хотя и это было вдвое больше того, что обычно выручали другие фальшивомонетчики. Самые первые партии банкнот приносили настолько мало, что данную деятельность едва можно было считать прибыльной после вычета дорожных расходов. Впрочем, банкноты Каликкио были более высокого качества, и их печатали в таких объемах, что на них можно было легко сделать 8000 долларов или больше, а это было ощутимой суммой в то время. Какова бы ни была прибыль на самом деле, можно с уверенностью сказать, что почти все деньги доставались Морелло. Каликкио был нанят на работу с зарплатой в размере 20 долларов в неделю, но выплачивалась она крайне нерегулярно. Комито, которому обещали 500 долларов по окончании работ, получил не более сорока долларов за восемь с лишним месяцев. Катрина не получила вообще ничего.

Когда последняя двухдолларовая банкнота была отпечатана, обрезана и упакована вместе с остальными в пачки по сто штук, работу приостановили на лето. Она будет продолжена через четыре месяца, объявил Чина, когда успешно уйдет первая партия банкнот. До тех пор станок, формы и чернила спрячут в ящики, заколотят гвоздями и спрячут на его ферме.

На следующий день демонтированный станок и формы были погружены на повозку Чины и прикрыты копной сена. «Парни, – сказал фальшивомонетчик, – работа сделана. С завтрашнего дня каждый может заняться своими делами». Банда разошлась. Комито вручили единственную настоящую пятидолларовую банкноту, и он использовал ее для того, чтобы уехать обратно в Нью-Йорк.

Принудительное девятимесячное пребывание в Хайленде имело одно положительное последствие. Пока Комито отсутствовал, экономические условия по всей стране улучшились, и в печатной отрасли снова появились рабочие места. У калабрийца ушло всего три дня на то, чтобы подыскать работу в бруклинской типографии, принадлежавшей одному итальянцу, и там впервые за год он почувствовал себя в безопасности. Чина пообещал найти его и заплатить пятьсот долларов, которые ему причитались, но Комито не поверил. Он даже не хотел этих денег. Он был рад просто сбежать из Хайленда живым и поклялся никогда больше не рисковать жизнью ради столь ничтожного вознаграждения. Чтобы избежать слежки Морелло, Комито написал Чине о том, что планирует уехать из Соединенных Штатов в Италию. Вместо этого он поселился в Бруклине, старательно избегая тех мест, где можно было встретить членов банды.

Примерно месяц все шло хорошо. И вот 12 августа 1909 года Комито взял одну из нью-йоркских газет на итальянском языке и прочитал об аресте нескольких сицилийцев. Они обвинялись в распространении подделок номиналом два и пять долларов. Он просмотрел описание банкнот. Все они были фальшивыми банкнотами Морелло. Это означало, что Чекала и Чина были не единственными, кто искал его. Теперь его разыскивала еще и Секретная служба.

Шеф Уильям Флинн провел шесть лет, прошедших со времени бочкового убийства, усердно повышая эффективность Секретной службы. Он взял на работу в нью-йоркское бюро еще нескольких агентов и поручил одному из них, Питеру Рубано, говорившему по-итальянски, действовать под прикрытием в иммигрантском квартале, где тот и проводил время, шатаясь по улицам и салунам. Рубано начал работать примерно в 1905 году и постепенно познакомился с несколькими членами семьи Морелло, в частности с Волком Люпо. Люпо доверял Рубано в кое-каких вопросах, но никогда не упоминал при нем о подделке денег. Тогда Флинн привлек итальянских осведомителей, личности которых держал в строжайшей тайне.

Под энергичным руководством Флинна нью-йоркское отделение агентства стало таким, каким мог бы быть, но не был Департамент полиции Нью-Йорка: действовавшим в соответствии с соображениями эффективности и целесообразности, а также чрезвычайно упорным. Известные фальшивомонетчики подлежали «всестороннему наблюдению» – не постоянно, поскольку Секретная служба испытывала недостаток в человеческих ресурсах для таких масштабных операций, но по меньшей мере раз в несколько месяцев, так что Флинн всегда был в курсе того, где живут и чем занимаются эти люди. Благодаря такой политике Джузеппе Морелло находился под периодическим наблюдением начиная с 1903 года, и с годами служба узнала его довольно хорошо – достаточно хорошо, чтобы иметь более уверенное представление, чем у полиции, о том, насколько ощутимо распространились его власть и влияние. По словам Джона Уилки, начальника Флинна в Вашингтоне, Морелло стояли за «шестьюдесятью процентами случаев вымогательства Черной руки, произошедшими в Соединенных Штатах за последние 10 лет… к западу до самого Чикаго и к югу до Нового Орлеана». Знал Уилки и о том, что периодическое преследование со стороны детективов из местного полицейского участка не вызывает у Клешни особого беспокойства.

Чем чаще арестовывали Морелло, тем наглее он становился. К этому времени он уже открыто насмехался над полицией и отдавал любые приказы, которые считал нужными; он стал доминировать над итальянцами… [Его] искалеченная рука мешала ему, как будто при нем был чужой человек, поэтому он взял на себя мыслительную деятельность, а другим оставил выполнять его планы.

Грубый мерзавец с суровым лицом, он сидел в своей конторе и рассылал приказы.

Флинн, высоко ценивший внимание общественности к своей персоне (что, по правде говоря, входило в противоречие с профессиональной конфиденциальностью, которой он следовал на работе), иногда беседовал с репортерами о тактике борьбы с фальшивомонетчиками, во всяком случае в общих чертах. Как пояснил репортер The New York Times, шеф придерживался двух жизненно важных и разумных принципов («Первое: скрывайте методы сбора доказательств. Второе: пусть раскрытие преступлений будет не достижением ума одного человека, а мозаикой сведений, собранных специалистами из разных источников»), и оба этих принципа нью-йоркское бюро неукоснительно соблюдало при выслеживании Морелло. Тот же журналист определил и две другие причины успеха шефа: «Он мыслит масштабно. Он демонстрирует это, отбрасывая мелочи и сразу глядя в корень. [Это] человек, целеустремленный, как бульдог, и менее разговорчивый, чем средний житель Нью-Йорка».

И все же, несмотря на всю эффективность Секретной службы, осторожность и хитрость Морелло еще целый год не давали Флинну возможности обнаружить, что появились новые подделки. Производство началось в ноябре 1908-го, но первые фальшивые банкноты появились в обращении только в мае следующего года. Это был первый опыт банды в изготовлении канадских банкнот, поэтому их было относительно легко распознать. Они стали поступать в штаб-квартиру Секретной службы от банкиров Филадельфии и владельцев магазинов в Питтсбурге, из Буффало и Чикаго, Бостона и Нью-Йорка. Когда стало ясно, что купюры сбывают в итальянских районах каждого города, вышел приказ Уилки установить наблюдение за вероятными подозреваемыми. В Нью-Йорке речь шла в первую очередь о Морелло.

В качестве ответной меры Флинн приказал нескольким своим людям возобновить периодическое наблюдение, но в действиях Клешни не было ничего предосудительного, по меньшей мере сначала. Морелло был слишком осмотрителен, слишком осторожен, чтобы попасть в какую-либо очевидную ловушку. Он прилагал все усилия, чтобы не быть замеченным в обществе известных фальшивомонетчиков и не сбывать поддельные банкноты самому. Встречи с Комито больше не проводились, и в какой-то момент шеф даже засомневался, действительно ли за потоком подделок стояла первая семья.

Лишенный каких бы то ни было полезных зацепок, Флинн обратился к изучению фальшивых банкнот. Он доложил, что это были умеренно хорошие подделки, гораздо более высокого качества, чем те любительские «пятерки», которые Клешня выпускал в 1900 году, или жирные[83] доллары, которые он печатал в Италии двумя годами позже, но все еще недостаточно хорошие, чтобы обмануть искушенный взгляд. Они подходили только для мелкомасштабного использования в небольших магазинах и тавернах. Оттого что банкноты печатались с одних и тех же форм, у них были одинаковые серийные номера. Это означало, что было опасно сбывать более одной штуки за раз – и несмотря на то, что Мафия занималась производством денег в промышленных масштабах, по сути эта операция оставалась мелким мошенничеством.

Во многом из-за осторожности Морелло свой первый настоящий прорыв Флинн совершил только летом. Произошло это не в Нью-Йорке, а в Питтстоне, штат Пенсильвания, мрачном шахтерском городке с большой долей итальянского населения и значительным уровнем криминального присутствия. Поддельные банкноты всплыли там в июне – в количестве, достаточном, чтобы убедить Флинна отправиться на юг для проведения собственного расследования. Решение это было рождено отчаянием, но оно оказалось удачным. Подробный опрос владельцев местных магазинов вывел его на сицилийца с сомнительной репутацией, который был известен в окру́ге как Сэм Лочино. За Лочино было установлено наблюдение – и как только Флинн убедился, что Лочино на самом деле сбывал поддельные банкноты, он велел арестовать этого человека.

Лочино оказался интересным персонажем. Он был скользким, изворотливым и не заслуживал доверия, хотя его корыстолюбие делало его потенциально полезным для Секретной службы. Как и всех толкателей, нанятых бандой Морелло, перспектива длительного тюремного заключения беспокоила его, но куда больший страх внушало неминуемое предательство им своих поставщиков. Флинну потребовалось некоторое время, чтобы убедить своего пленника заговорить. Лочино сделал это только после твердых заверений в том, что он будет находиться под защитой правительства, не станет давать показания на открытом судебном процессе и его имя не будет упоминаться в прессе.

Только когда ему были даны все три обещания, он предложил Флинну то, чего тот хотел больше всего: имя человека, у которого он приобрел подделки. Толкатель шепотом поведал о том, что банкноты поступили от другого сицилийца, человека из Корлеоне по имени Джузеппе Боскарини. Как он сообщил шефу, Боскарини был намного старше него, среднего роста, с сединой в волосах, лет пятидесяти пяти. Он жил в Нью-Йорке, но регулярно приезжал в Пенсильванию. Что еще важнее – Лочино был уверен, что тот захочет увеличить объемы продаж.

Это были именно те новости, которые Секретная служба надеялась услышать. Случайное упоминание Лочино о родном городе Боскарини было, с точки зрения Флинна, обрывком информации, исполненным смысла. Долгие годы неустанного наблюдения научили его тому, что Джузеппе Морелло всегда предпочитал полагаться на других корлеонцев, когда это было возможно. Тем не менее, для того чтобы хотя бы начать настоящее дело, предстояло сделать очень многое, и следующий шаг предполагал получение письменных свидетельств. Лочино было приказано написать письмо Боскарини с запросом о наличии контрафакта и просьбой предоставить образцы свежих банкнот. По легенде, он хотел узнать, насколько легко будет сбывать банкноты в Питтстоне.

У Флинна за плечами был опыт судебных процессов по подделке денег, и он знал, что любой адвокат, достойный своего гонорара, будет искать доказательства того, что переписка, представленная в качестве улики, является фальшивкой. Захватив с собой письмо Лочино, он направился к мэру Питтстона, а затем к начальнику местной полиции. Он попросил обоих сопроводить его в почтовое отделение, где они явились свидетелями того, как он зарегистрировал конверт, адресованный Боскарини, и отправил его в Нью-Йорк. Регистрация, как предположил Флинн, вынудит фальшивомонетчика явиться на почту, чтобы забрать свою корреспонденцию[84]. Это, в свою очередь, даст оперативникам шанс опознать его.

План сработал в точности так, как надеялся шеф. Агенты нью-йоркского бюро разместились в почтовом отделении, ближайшем к дому Боскарини, и опознали сицилийца, когда тот пришел забрать почту. Вооружившись подробным описанием подозреваемого, люди Флинна последовали за ним до дома и взяли его под наблюдение. На следующее утро их объект вышел из дома и направился обратно на почту. Там Боскарини купил специальный конверт, нацарапал адрес Лочино, приписал фальшивый обратный адрес и наклеил вверх ногами две марки стоимостью один цент каждая. Имея такое точное описание бандероли, Флинн без труда перехватил ее в почтовом отделении Питтстона на следующий же день. В ней оказались два образца банкнот Морелло: «двушка» и «пятерка». Теперь у шефа были доказательства, необходимые для ареста и осуждения Боскарини.

Флинн сообщил руководству в Вашингтоне о том, что расследование достигло критической точки. Захват Боскарини поставит Лочино под угрозу мести Мафии, а к этому шеф не был готов. Мало того, что он предал бы человека, которого пообещал защитить, так еще и арест дал бы очень мало и вынудил бы предводителей банды залечь на дно. У Флинна была идея получше. Вместо того чтобы инструктировать своих людей о поимке Боскарини, он дал Лочино тридцать пять долларов и отправил на Манхэттен своего осведомителя – явно довольного покупателя, желавшего приобрести контрафакта на сотню долларов. Лочино нашел своего поставщика на углу одной из улиц в Маленькой Италии и совершил требуемую сделку, передав Боскарини деньги Секретной службы в обмен на свежую партию подделок. Обмен прошел без сучка и задоринки. Сицилиец не знал, что Флинн пометил каждую подлинную банкноту, нанеся чернилами лишнюю точку между застежками на рубашке Авраама Линкольна[85]. Лочино повторял процедуру каждую неделю бо́льшую часть месяца. В сентябре у фальшивомонетчиков на руках было более сотни долларов в купюрах, помеченных шефом.

Флинну по-прежнему требовалось установить связь между Боскарини и его руководителями, истинными лидерами банды фальшивомонетчиков. Это была нелегкая задача. Человек из Корлеоне был осторожен, и дни скрытого наблюдения не дали полезных зацепок. Тем не менее Боскарини не мог вести свой бизнес бесконечно, не получая свежих подделок, и в один из дней ранней осени оперативник Секретной службы, приставленный следить за ним, сел в поезд на Гарлем. По приезде подозреваемый заспешил по оживленной улице и нырнул в дверной проем. Агент записал адрес: 97-я Ист-стрит, дом 233. Это место Флинн хорошо знал. Боскарини скрылся в старом продуктовом магазине Люпо – в том месте, которое теперь принадлежало и управлялось Морелло.

Шеф пребывал в уверенности, что фальшивомонетчики собираются именно здесь, но организовать наблюдение за магазином оказалось непросто. Морелло был настороже, а восточный Гарлем в 1909 году был более итальянским, чем Маленькая Италия шестью годами ранее. Агенты Флинна, говорившие по-английски, вряд ли могли рассчитывать, что останутся незамеченными, неделями околачиваясь на улицах, а малейшее подозрение погубило бы всю операцию. Решено было использовать Питера Рубано, который свободно говорил по-итальянски. Он снял комнату в доме через улицу. Новая база Секретной службы была достаточно неприметной, чтобы несколько агентов могли там вести наблюдение поочередно, оборудована всем необходимым, чтобы они могли делать это постоянно, и находилась достаточно высоко над уровнем улицы, чтобы скрыть агентов от глаз прохожих. Оттуда также открывался первоклассный вид на окна магазина Морелло через дорогу.

Маневр оказался успешным, и в течение нескольких недель агенты наблюдали за тем, кто входит в дом и выходит из него. Несколько раз люди Флинна заметили Боскарини, затем Антонио Чекалу, а один раз даже Люпо, которого не видели в Нью-Йорке почти год с тех пор, как он сбежал от кредиторов. Более того, время от времени появлялся сам Клешня. Прочие члены семьи Морелло то приходили, то уходили. Улики были косвенными; доказательств того, что эти люди причастны к заговору, не имелось. Однако журналы с заметками агентов, безусловно, были показательны. По их наблюдениям, Боскарини и Чекала обычно входили в здание по отдельности, но часто бывали здесь и вместе, и когда это случалось, они встречались в комнате на третьем этаже, загороженной «огромными коробками макарон и других итальянских продуктов, сложенными в высокие груды так, что окна были заставлены ими». Эти встречи были оживленными и деловыми – ни одна не длилась дольше пятнадцати минут. И после них у Боскарини всегда появлялись свежие запасы фальшивок.

Раскрытие того факта, что Чекала вовлечен в производство фальшивых денег, стало самым большим прорывом в набиравшем обороты расследовании Флинна. Следить за коренастым поджигателем было поручено еще одной группе сотрудников Секретной службы, и когда они представили свои отчеты, пришлось изменить всю направленность расследования в целом. Шеф понял, что именно Чекала управлял реализацией поддельных банкнот и именно он мог вывести его на мифических сицилийцев, продававших банкноты оптом от Чикаго до Нового Орлеана. По мере того как все большее число оперативников по всей стране временно отстранялись от выполнения своих непосредственных обязанностей и присоединялись к наблюдению, Флинн постепенно раскрывал самый масштабный сговор по производству и сбыту фальшивых денег, с которым Секретная служба сталкивалась за свою пятидесятилетнюю историю.

Сеть, которую так тщательно распутывала Секретная служба, представляла собой пирамидальную структуру распространения. Чекала, как определил Флинн, «совершал частые поездки в разные города, учреждая агентства по обращению банкнот». Всего было шесть таких агентств, и каждое возглавлял выходец из Корлеоне, неизменно преданный семье Морелло. Эти заместители, в свою очередь, нанимали с полдюжины помощников для распространения подделок в различных районах своих городов. И здесь тоже первостепенным критерием была надежность. «Заместители должны были, – обнаружил Флинн, – поручиться за каждого, прежде чем Чекала позволял им получить какое-либо количество фальшивых денег… Таким образом, деньги проходили по меньшей мере через трое рук, прежде чем достигали покупателя, а иногда транзакции были еще более сложными».

Большим достоинством этой тщательно разработанной системы (во всяком случае, с точки зрения Морелло) было то, что она отгораживала главарей Мафии в Нью-Йорке от распространения денег. Наибольшему риску обнаружения и ареста подвергались сообщники Чекалы и их заместители, а их арест никоим образом не помогал приблизиться к Люпо или Морелло. Чекала предъявил каждому из своих людей жуткие угрозы, рисующие жестокие последствия, с которыми столкнутся они и их семьи, если кто-нибудь осмелится заговорить, и «если бы даже заключенный пожелал дать показания против фальшивомонетчиков, он не смог бы назвать ни одного главаря».

Такое положение дел было способно ввергнуть в отчаяние кого угодно. «Подобно злым духам, – размышлял Флинн…

…Люпо и Морелло таились в темноте и руководили действиями своих пешек в грандиозной схеме фальсификации, долженствующей сделать их богатыми и вывести из трудностей, в которые ввергла их “Ассоциация Игнаца Флорио”. Они не рисковали – по крайней мере, они так думали – и уж точно были вне той опасности, которой подвергали своих помощников.

Они дергали за ниточки, а их марионетки повиновались… Их система была загадочной, вводящей в заблуждение и почти безупречной. Но у нее были изъяны, и Секретная служба нашла их».

Не кто иной, как Люпо неосознанно предоставил последнее доказательство, которое было необходимо Флинну для завершения дела.

Секретная служба так и не поняла полностью, что же побудило Волка вернуться в Нью-Йорк осенью 1909 года, когда кредиторы его неудавшегося продуктового бизнеса еще не были удовлетворены. Тем немногим, кто интересовался данным вопросом, Люпо сказал, что работал на своего брата-бакалейщика в Хобокене и что он не был в состоянии погасить свои долги только потому, что стал жертвой вымогательства – был вынужден передать более десяти тысяч долларов группировке Черной руки, которая угрожала сети его магазинов. Флинн полагал, что более вероятным объяснением являлось следующее: Люпо просто надоело прятаться в глуши. Какова бы ни была причина, вскоре после этого Волка снова можно было частенько видеть в Маленькой Италии. Он нанял адвокатов, чтобы те противостояли кредиторам от его имени, и возобновил многие из прежних занятий, излучая присущую ему уверенность в себе. К счастью для Флинна и его расследования, он также продолжал совершать поездки в Хайленд для проверки свежих партий подделок.

У оперативников Секретной службы, которым было поручено следовать за Люпо, имелся строгий приказ не подвергать себя риску обнаружения. В первый раз, проследив за Волком до Центрального вокзала Нью-Йорка, они убедились, что он принимает всесторонние меры предосторожности, чтобы не быть замеченным. Вначале Люпо купил сигару и удалился в курительную комнату, где сидел некоторое время, наблюдая за происходящим вокруг. Затем он обратился к чистильщику обуви и, сидя на высоком стуле, пока ему полировали туфли, внимательно оглядывал толпу. Затем он покинул вокзал и прошел по 44-й Вест-стрит до второго входа. Тогда он нырнул обратно в здание вокзала и поспешил к билетным кассам.

Люди Флинна располагались на приличном расстоянии, и к тому времени, когда они подошли к кассе, Люпо уже получал билет. Ближайший агент находился слишком далеко, чтобы расслышать пункт назначения, но он увидел, как Люпо протянул двухдолларовую купюру и получил пятьдесят центов сдачи. Куда бы он ни направлялся, на эти деньги он мог уехать не далее чем на шестьдесят миль от Нью-Йорка.

Позже в тот же день, вернувшись в свой кабинет, Флинн стал перебирать все возможности. «Сначала я думал, что это Покипси, – вспоминал шеф. – Затем я сложил два плюс два и, вспомнив, что когда Люпо бежал из Нью-Йорка, он отправился в Ардонию, маленький городок за Хайлендом, штат Нью-Йорк, я пришел к убеждению, что производство контрафакта должно размещаться где-то на западном берегу реки Гудзон, недалеко от Хайленда. Сельская местность за холмами, протянувшимися вдоль реки, дикая и заброшенная, – идеальное место для фальшивомонетчиков».

Чем больше шеф думал об этом, тем больше убеждался в своей правоте. К концу сентября группа агентов Секретной службы прибыла в Хайленд и начала допрашивать местных жителей. Вскоре люди Флинна обнаружили, что у Чекалы была ферма за пределами деревни – местный начальник почтового отделения вспомнил, что получал посылки для него, – и что его часто сопровождал Чина. Тесные отношения Чины с его шурином и соседом Винченцо Джильо дали агентам еще один ключ к разгадке.

Каменный дом в лесу еще некоторое время оставался невидимым для оперативников, но в конце концов они нашли фермера из Хайленда, который сдавал его в аренду Чекале. Шеф был удовлетворен. Теперь у него было все, что требовалось. Настала пора пойти в наступление на Мафию.

Флинн беспокоился только об одном. Масштабы раскрываемой операции по подделке денежных средств ставили под сомнение арест всей группы одновременно. Это означало следующее: существовал реальный риск того, что некоторые члены банды могли понять, что́ происходит, и ускользнуть. Помимо Морелло и Люпо, Чекалы и Чины, Боскарини и Ника Террановы, в список Флинна входили несколько других влиятельных корлеонцев: Доменико Милоне, директор «Кооперативной ассоциации Игнаца Флорио», а теперь номинальный владелец продуктового магазина на 87-й улице; Стефано Лясала, влиятельная единица в подпольном игорном мире, ставший одним из главных помощников Морелло; два недавних новобранца в рядах первой семьи, братья Вази – Паскуале и Леолюка. Эти люди числились по двенадцати адресам в Нью-Йорке, от итальянского Гарлема до Лонг-Айленд-Сити в Квинсе, и еще по меньшей мере по трем в Хайленде. Невозможность взять всех фальшивомонетчиков вместе грозила обернуться серьезными последствиями, поскольку любой из них, кто получил бы предупреждение, мог скрыться.

Обеспокоенность Флинна усиливалась тем, что уйти мог сам Морелло. Клешня был неуловим. Недели тщательного наблюдения в итальянском квартале показали, что его передвижения были непредсказуемыми и, что еще хуже, в жилом доме номер 207 на 107-й Ист-стрит, который он занимал, было несколько входов и выходов, и он, похоже, пользовался всеми. Здание, в котором насчитывалось шестнадцать квартир, занимали члены семьи Морелло или их арендаторы, и Флинн даже не мог сказать, в какой именно квартире будет находиться босс в день планируемого рейда. Единственным способом определить местонахождение Морелло и перекрыть все возможные выходы было раздобыть точную и актуальную информацию о планировке доходного дома. А это означало, что нужно было отправить в здание агента со всеми вытекавшими отсюда рисками.

Флинн решил поручить это задание самому молодому и самому малоизвестному сотруднику Секретной службы – семнадцатилетнему Томасу Кэллагану, который выглядел настолько юным, что на улице изображал чистильщика обуви. Для неопытного агента это было пугающее задание, тем более что шеф хотел, чтобы оно было выполнено поздно ночью, когда Клешня вернется домой. Спустя десятилетия, будучи уже овеянным славой руководителем чикагского бюро, Кэллаган вспоминал об этом задании как о самом ужасающем за всю его жизнь.

«Это был, – рассказывал оперативник…

…опасный притон, в котором предстояло выследить убийцу. Здание было четырехэтажным, с длинными коридорами, закрытыми лестницами и голыми стенами. Когда около полуночи я наконец увидел, как Морелло идет по улице, я заметил, что рядом с ним были два его брата, Винченцо и Чиро, и еще один мужчина. Я юркнул в дом и прокрался на второй этаж. Стояла кромешная тьма, потому что сторож в десять часов выключил свет.

Я знал, что Морелло и его товарищи вошли в дом, поэтому, услышав, что они поднимаются по лестнице, я на цыпочках поднялся на четвертый этаж. Помню, тогда я подумал: что мне делать, если они будут подниматься все выше и выше?

Конечно же, на третьем этаже они не остановились и продолжали подниматься. Они вот-вот нашли бы меня – чужака, притаившегося в темноте, у которого не было ни малейшей причины торчать у них в доме. Я понимал: что бы я ни делал, теперь за мою жизнь не дать и дохлого жука. И тут внезапно – не знаю, почему – я решил спуститься по лестнице.

Мы встретились между третьим и четвертым этажами. Мое сердце колотилось, как молот для забивки свай. Как вы думаете, что сказал Морелло, когда они услышали меня и мы поравнялись? “Скуза, пожалуйста”. Я отошел в сторону, и они прошли мимо. Сам не пойму, как я выбрался».

Задыхаясь, как рыба, вытащенная из воды, Кэллаган на подгибающихся ногах вышел обратно на 107-ю Ист-стрит и огляделся. За ним никто не следил. Теперь у него имелась информация, необходимая Флинну: планировка здания, схема выходов и, главное, сведения о том, что Морелло проводил вечер там, где и был нужен Секретной службе, – в квартире на верхнем этаже.

Это была долгая ночь, которую агенты, проводившие наблюдение за зданием, будут помнить всегда. Долгая потому, что была середина ноября, и потому, что все нервничали, и потому, что Морелло работал до рассвета. Они все ждали и ждали, пока на четвертом этаже погаснут огни и их объект отойдет ко сну. Только около одиннадцати часов утра следующего дня, когда Флинн посчитал, что тот должен был наконец улечься, с полдюжины агентов и несколько детективов из Итальянского отряда прокрались в дом и поднялись по скрипучей лестнице. Было 15 ноября 1909 года.

У Флинна был ключ от квартиры Клешни – либо копия, позаимствованная у сторожа, либо отмычка, позволявшая открыть любую дверь. Он повернул его в замке так осторожно, что щелчка никто не услышал. Дверь открылась, и сотрудники Секретной службы тихо вошли в сонную квартиру. Детективы держали оружие наготове, но вокруг никого не было.

Второй комнатой на их пути была спальня. Раскинувшись на матрасе, крепко спал Морелло. Его сводный брат Ник Терранова дремал на второй кровати по соседству. «У нас, в общем-то, не было желания их будить, – заметил шеф, – пока мы не уселись на них сверху».

Безмолвный жест, ураган движений, и два сицилийца оказались грубо скручены прежде, чем успели проснуться. То, что осторожность Флинна была нелишней, стало очевидно в тот момент, когда его люди начали обыскивать комнату. «Под подушкой Морелло, – сообщил он…

…мы нашли четыре заряженных револьвера, под подушкой Террановы – пять. Это, знаете ли, производит впечатление. Два ружья Морелло были заряжены патронами с картечью – по три или четыре пули в каждом патроне. Как будто Джузеппе готовился в одиночку вести войну. Я часто задавался вопросом, не боялся ли он себя самого».

Тишина дремлющей квартиры была нарушена. Приглушенные звуки короткой борьбы разбудили остальных обитателей дома. Появились три или четыре полуодетых сицилийца, все были в бешенстве и все оспаривали аресты. Флинну переводил полицейский, говоривший по-итальянски. Затем появилась сама Лина Морелло с маленькой дочерью на руках. Ее лицо пылало от негодования.

«Переполох был знатный, – вспоминал Флинн…

Жена Морелло совершила поступок, который мы в таких случаях не одобряем, – выхватила нож. Два человека с трудом обезоружили ее. Лишившись ножа, она заплакала. Полицейские ведь убьют ее. И ее великого, хорошего мужа убьют. Что же станет с ее великолепными детьми? Без отца! Без матери! Ах да, она знает, что. Под покровом ночи их выбросят в реку, как свиней. Зло пришло в мир, когда полиция разрушила этот счастливый христианский дом. Полицейские псы. Она плюет на них».

Смятение в переполненной квартире было неописуемым. Морелло и Терранова сидели на своих кроватях в нижнем белье. Остальные члены семьи шатались вокруг, кричали и спорили, создавая максимально возможную сумятицу, пока кто-то из их числа спешил скрыть компрометирующие улики. Пачку из нескольких писем засунули в карман передника Лины, который лежал на столе. Лина схватила в охапку свою дочь Мэри, которой было всего восемь месяцев, и «было заметно, – рассказывал Флинн, – что она что-то запихивает в пеленки». Держа ребенка в одной руке, миссис Морелло бросилась к выходу из комнаты, по пути дав еще один залп сицилийской брани. Смысл этого всплеска заключался в том, как пояснил детектив Флинна, что «она пойдет в соседнюю комнату и уложит своих прекрасных детей спать, а потом пойдет в тюрьму и будет разорвана полицейскими псами».

Чтобы разлучить Лину с дочерью, понадобилось двое рослых сотрудников Секретной службы. Она сопротивлялась с такой одержимостью, что в ходе борьбы агенты «получили 40 или 50 синяков». Затем оперативник Томас Гэллахер…

…предположил, что у миссис Морелло может быть нечто интересное для правительства, и оно завернуто в те ткани, которые защищали маленькую Морелло. Тут же мать стала весьма выразительно показывать нам, что она «не понимать». Гэллахер – человек ирландского происхождения из окрестностей Бостона. Иными словами, у него есть чувство юмора. Он предположил, что бедному ребенку нужна свежая пеленка. В глазах матери вспыхнуло вулканическое пламя. Две сильные руки держали ее, пока Гэллахер разматывал ткань, укутывавшую младенца.

В пеленках были обнаружены три записки, адресованные Морелло главам мафиозных семей в других уголках страны. В кармане передника Лины лежало несколько зловещих писем Черной руки. В общем и целом, отметил Флинн, работа в утреннюю смену была проведена на первоклассном уровне.

Морелло разрешили одеться. Его увели. Его сводный брат Терранова пытался избежать ареста, «представившись сумасшедшим… Он закатил глаза, высунул язык и бормотал что-то бессвязное, – вспоминал Флинн. – Тем не менее его взяли, и он, несмотря на то, что оставил свои уверения в помешательстве, оказался болтлив как рыба». Одновременно с этими событиями другие оперативники совершали рейды по городу. Всего было задержано четырнадцать сицилийцев, и тщательный обыск их домов выявил еще ряд изобличающих находок. Под кроватью в квартире братьев Вази была найдена сумка с поддельными банкнотами на сумму 3600 долларов. Новости из квартиры Антонио Чекалы на 4-й Ист-стрит были еще более обнадеживающими. Агенты Бёрк и Генри изъяли из бумажника фальшивомонетчика 221 доллар подлинными банкнотами, и при тщательной проверке оказалось, что среди них встретились две помеченные купюры, которые Флинн передал Сэму Лочино. Была установлена еще одна связь между поддельными деньгами и их поставщиками.

Единственным членом банды Морелло, избежавшим ареста, оказался Люпо, который в то время жил инкогнито в Бруклине. К раздражению Флинна, его люди потеряли Волка из виду несколькими днями ранее, и в течение еще двух месяцев он уклонялся от преследования. В ловушку он попался из-за своей страсти к оппортунизму. Детективы из Хобокена расследовали кражу пианино и выследили подозреваемого в арендованном доме на фешенебельном пляже Бат. Человеком, которого они преследовали, оказался Люпо. Когда детективы опознали подозреваемого, они позвонили в отделение Секретной службы и попросили Флинна прислать агента для оказания помощи. Флинн отправил Питера Рубано, и утром 8 января Люпо задержали безо всяких происшествий, когда он прогуливался по улице около своего дома. Волк не был вооружен, а в его карманах не было ничего, кроме пилочки для ногтей и семи долларов наличными.

В следственном изоляторе Люпо присоединился к девяти другим выдающимся членам семьи Морелло. Сумма залога была назначена неслыханная: 10 тысяч долларов за Морелло, 7500 за Чекалу и Боскарини, 5000 за каждого члена банды. Ни один мафиозо не мог собрать такой суммы, поэтому Морелло и его люди оставались в камерах, пока Флинн готовился к самому важному суду в его жизни.

В деле Секретной службы все еще оставался один зияющий пробел – отсутствие признания от члена семьи Морелло. Флинн не испытывал оптимизма по поводу его получения, хотя в нем не было особой необходимости: Секретная служба добилась множества обвинительных приговоров без помощи признаний со стороны подсудимых. Однако признание значительно увеличило бы вероятность такого приговора. Шеф был уверен, что никто из людей Морелло не заговорит, но тем не менее в банде фальшивомонетчиков находился человек, который мог это сделать.

Неизвестно, когда Флинн впервые услышал имя Комито. В середине ноября, когда он совершил рейд на дом семьи Морелло, он не подозревал, что печатник вообще существует. К середине декабря 1909 года Флинн обнаружил, что подделки Морелло изготавливали два человека, работавшие вместе, и к Рождеству, благодаря осведомителю, он узнал о Каликкио. Но даже в первых числах января, как свидетельствуют его отчеты в Вашингтон, шеф все еще называл второго печатника таинственным «калабрийцем» и не имел представления, кто он и где живет.

Только удача, чистая случайность привела Секретную службу к Комито всего за неделю или две до того, как банда должна была предстать перед судом. Чарльз Маццеи, один из итальянских осведомителей, которых кропотливо взращивал Флинн, знал Каликкио, и именно Маццеи передал Флинну весть о том, что главный печатник работает на Морелло. От Каликкио Маццеи услышал, что был второй человек, печатавший банкноты в Хайленде. Хотя Флинн колебался в надежде узнать больше, его новая зацепка ничего не давала, пока в начале января в Бруклине Каликкио неожиданно не увидел Комито, спешившего к нему по улице. Двое мужчин обменялись осторожными приветствиями. Они не виделись шесть месяцев. Когда Каликкио критически отозвался о Чекале и Чине, Комито, внезапно осмелевший, сообщил коллеге свой новый адрес. Этот решающий фрагмент информации, переданный Каликкио Маццеи, а Маццеи – Флинну, практически сразу повлек за собой рейд.

Шеф, по его собственному признанию, не подозревал о том, что Комито был сообщником поневоле, и ожидал обнаружить свидетельства того, что его новый подозреваемый был гораздо серьезнее вовлечен в преступную схему: «пачки [поддельных банкнот] в его комнатах», а возможно, и «вместе с письмами и прочими уликами, связывающими его с Люпо, Морелло и другими». Флинн определенно ожидал неприятностей: для того чтобы произвести арест, он отправил девять человек. То, что они ничего не нашли, явилось настоящим сюрпризом. Тщательный обыск квартиры калабрийца не выявил «ни единой фальшивой банкноты и ни одного письма с угрозами». Мнение Флинна о нем начало меняться.

Комито, как уже сообщил ему Маццеи, был бесконфликтным маленьким человеком, которого насмешливо называли Овечкой. Похоже, это имя вполне заслуженно, решил шеф. Его пленник был просто-напросто слишком робок, чтобы являться полноценным членом Мафии. Флинн признал, что Комито «совсем не нажился на мошеннических операциях» и «в глубине души не был преступником». Это открытие явилось неожиданностью, но оно принесло одну возможность. Если Овечку принудили работать на Морелло, значит, был шанс, что он заговорит.

Флинн, который провел сотни допросов, инстинктивно понимал, что агрессия или угрозы в данном случае действия не возымеют.

Вместо того чтобы арестовать его, я сел и долго разговаривал с ним… Вскоре я убедился, что, если бы мог заставить его говорить, у меня появился бы свидетель, который обеспечил бы обвинительный приговор почти каждому члену группы.

На этого странного персонажа сильнее всего повлияла доброта. Когда я сказал ему, что ни он, ни Катрина не будут арестованы, на его глаза навернулись слезы… Девушка была тайно увезена и взята под защиту правительства, а сам Комито находился под моим присмотром. Какое-то время он пребывал в здании Таможни США в Нью-Йорке. Он выходил на улицу только переодетым и только в моем сопровождении.

В течение многих дней я работал с ним, всегда относясь к нему с величайшей добротой и прилагая все усилия, чтобы преодолеть страх, который временами овладевал им… Каждый вечер я ходил с Комито в какой-нибудь итальянский ресторан и ел спагетти с томатным соусом и луковый суп, пока не стал чувствовать себя сицилийцем и не прибавил дюйм в обхвате. Поначалу Комито со страхом осматривался вокруг и только ковырял вилкой в еде. Он знал людей, с которыми ему пришлось иметь дело, и знал их методы, но постепенно он стал смотреть на меня как на [того, кто] защитит его даже от тайной мести людей из Корлеоне.

Под воздействием неоднократных заверений Флинна слабое сопротивление Комито было сломлено. Обыск в его квартире был произведен четвертого января, и за неделю он достиг соглашения с Секретной службой: он дает показания против семьи Морелло, а взамен получает защиту, иммунитет от судебного преследования и деньги на то, чтобы начать новую жизнь где-либо, кроме Нью-Йорка.

Тогда-то вся история и вышла на свет. Флинн обнаружил, что у Комито есть способность сохранять точные, живые воспомнинания. Казалось, он помнил абсолютно все – свои визиты к «Сынам Италии», знакомство с Чекалой, предложение работы в Филадельфии, поездку по реке в Хайленд, уединенный дом в далеких лесах. Более того, Комито раскрыл механизм операции по подделке денег, предоставив информацию, достаточную для изобличения чуть ли не десятка членов банды, и представил доказательства против ее главарей, Люпо и Морелло, которых до того было невозможно осудить. Он описал визиты Волка в Хайленд с партиями оружия, его хмурое одобрение пробной партии подделок, а также судьбоносную встречу с Морелло, явным лидером банды, человеком, который принимал выказываемое ему огромное почтение как должное.

Свидетельские показания Комито, стенографированные, а затем напечатанные на машинке, заняли более ста страниц – это почти пятьдесят тысяч слов. Это был самый полный и наиболее изобличающий свод показаний, который получила служба за годы работы. Флинн думал, что этого будет достаточно, чтобы осудить каждого члена семьи Морелло. Однако пока нужно было держать это знание при себе. Чем меньше Клешня будет знать о Комито и его свидетельствах, тем лучше.

Люпо и Мореллотем временем не сидели сложа руки. В Маленькой Италии среди итальянских бизнесменов были традиционными обязательные сборы для оплаты расходов на защиту, которую возглавлял Мирабо Таунс, один из самых дорогих и самых известных адвокатов Нью-Йорка. Был отдан приказ об уничтожении печатного станка в Хайленде; оставшиеся поддельные банкноты были сожжены или закопаны. Предпринимались также попытки соорудить алиби для заключенных. Чекала, например, устроил так, чтобы двое свидетелей заявили, что в нужные дни он лежал в постели с пневмонией.

Ни у кого не вызывал удивления тот факт, что самые изощренные усилия были предприняты в интересах Морелло. Под руководством Ника Террановы, которого Флинн неохотно освободил, когда не удалось найти убедительных доказательств его причастности к производству контрафакта, члены семьи Клешни разработали тщательно продуманное алиби. Они решили, что Морелло должен утверждать, будто в течение предыдущего года был болен. Однако в отличие от Чекалы, свидетелями которого выступали дочь и друг, боссу для подтверждения его алиби требовались незыблемые и независимые показания. О том, что он был нетрудоспособен, поклялись под присягой двое врачей, Сальваторе Романо и Сальваторе Бранкатто.

Романо, разумеется, помогал Морелло и раньше. В январе 1910 года он все еще был практикующим врачом в Рочестере, городе, в который вынужден был бежать, чтобы уйти от внимания семьи Клешни, и ничего не знал об арестах Флинна до начала января 1910 года, когда неожиданно получил письмо от матери из Нью-Йорка.

«Вот как это было, – вспоминал он через несколько месяцев…

Миссис Морелло, мать Морелло и братья Морелло пришли к моей матери и заговорили с ней. Они [сказали], что у него серьезные неприятности. Дескать, единственный способ спасти его – это предоставить алиби. Я должен был подтвердить, что он был дома, когда его обвиняли в том, что он отсутствовал… Одним словом, мне надо было засвидетельствовать, что в то время я лечил Морелло, и он не мог выйти из дома».

Родственники решили, что босс должен сказать, будто был прикован к постели ревматизмом, начиная с конца 1908 года и бо́льшую часть 1909-го. Это заявление отнюдь не звучало бы неправдоподобно. По словам Романо, Морелло был ипохондриком, «всегда жаловался» и, не будучи болен в действительности, очевидно, считал, что на самом деле страдает этим заболеванием. Чтобы убедить присяжных в том, что босс не мог принимать участие в мошенническом сговоре, Романо и Бранкатто должны были засвидетельствовать, что они регулярно навещали пациента дома и находили его полностью неподвижным. Это означало лжесвидетельство в федеральном суде – то, чего лично Романо, например, очень опасался.

Хотя доктор не хотел снова связываться с Морелло, он знал, что у него нет выбора.

Моя мать просила их не звонить мне, говорила, что они навлекут на меня беду и что мне придется бросить начатое мною дело. Они ответили ей, что мне совершенно необходимо приехать из Рочестера для дачи показаний. Если я не приеду, сказали они, Морелло непременно вынесут приговор… Моя мать написала мне. «Это последнее предложение, которое они тебе делают, – были ее слова. – Думаю, тебе не избежать приезда».

Романо немедленно согласился. «Я знал характер людей, с которыми мне приходилось иметь дело, – признавался он. – Знал, что, если я откажусь и Морелло получит суровый приговор, они будут винить меня. Я подумал о моей матери здесь [в итальянском Гарлеме], которая имела обыкновение вечерами выходить по своим делам. Мне было чего бояться».

Несколько недель ничего не происходило. Затем, где-то в середине января, доктор получил срочную телеграмму из Манхэттена. Ее прислал Ник Терранова. «Будьте завтра в Нью-Йорке», – говорилось в сообщении. Романо повиновался.

«Извините, что беспокою вас, – сказал Терранова, когда они встретились…

– Я знаю, что́ вы теряете. Я ценю то, что вы делаете для нас, но, поверьте, это абсолютно необходимо. Вам ничего не угрожает, – произнес он. – Сколько раз в неделю, по-вашему, вы могли его видеть?

Я отвечал, что раз в неделю.

– Я хотел бы, чтобы мои показания были как можно более незначительными, – добавил я, – чтобы не иметь неприятностей с судом.

Он ответил, что одного раза в неделю, возможно, слишком мало.

– Давайте лучше два раза в неделю, – промолвил он».

Романо неохотно согласился. В суде он, впрочем, пойдет еще дальше, заявив, что навещал пациента «два-три раза в неделю» и поставил диагноз «суставной ревматизм… который вызывал у него сильную боль и жар» в ногах. Чтобы удостовериться в том, что все версии согласуются между собой, Терранова сопроводил его в кутузку, намереваясь еще раз представить его Морелло. «Не волнуйтесь, – заверил его Клешня. – Нет никакой опасности. Никто не видел меня вне дома, и в то время я был бледен как привидение».

Восемью месяцами ранее Джо Петрозино встретил свою смерть, во многом недооценив власть Мафии. Теперь Морелло совершал столь же серьезную ошибку: всецело доверяя доктору Романо, он во многом недооценивал Флинна. Клешня явно не представлял себе, насколько сильны позиции государственных органов в этом деле, как не осознавал он и того, сколь глубоко Флинн проник во все слои защиты, которыми он окружил себя. На суде Секретная служба прибегнет к показаниям не менее восьми оперативников, чтобы доказать, что Морелло находился вне дома где-то в итальянском квартале тогда, когда был якобы прикован к кровати. Также у Флинна были показания Комито. На фоне таких весомых свидетельств слова двух сицилийских врачей не имели большого значения.

Суд над Морелло начался 26 января 1910 года. Он проходил в Нью-Йорке, в здании федерального суда на Хьюстон-стрит, сугубо утилитарном строении на шумной улице, под председательством судьи Джорджа Рэя. Подсудимых было девять. Помимо Люпо и Морелло, перед судом предстали Чекала и Чина, а также пожилой печатник Каликкио. Четырнадцать второстепенных членов банды были осуждены по обвинению в распространении фальшивых денег несколькими неделями ранее. Десяток других, в том числе Джузеппе Боскарини, должны были пойти под суд отдельно, весной.

В первый же день члены семьи Морелло продемонстрировали свою силу. По приказу братьев Терранова зал суда Рэя был «заполнен оравой итальянцев», а сицилийцы, которые прибыли слишком поздно, чтобы занять места на скамьях для публики, скопились в коридорах снаружи. Некоторые ворвались в пустой кабинет судебного исполнителя, где позднее был обнаружен стилет, острый как бритва, всаженный в стену на глубину нескольких дюймов. Последовали и другие грубые попытки запугивания. На скамье присяжных нашли второй нож. Он был удален до того, как присяжные увидели его, но слух о нем просочился наружу, и в тот день нож и его значение стали главной темой разговоров в здании суда. Были предприняты попытки заставить свидетелей замолчать, когда они выходили давать показания. Согласно The New York Times, в течение первой недели по меньшей мере один сицилийский зритель подавал зловещие «знаки смерти», «шипя и проводя ногтями по горлу». Судья Рэй, осунувшийся, лишенный чувства юмора мужчина ростом ниже среднего, на счету которого было больше слушаний о подделке денег, чем у любого из его коллег на Восточном побережье, не стал этого терпеть. Он удалил шипевшего сицилийца из здания и пригласил в зал дополнительных судебных приставов. Больше подобных проблем не возникало.

Судебный процесс должен был продлиться месяц. Морелло и его соучастники столкнулись с огромным количеством обвинений – 548, что было доселе неслыханно, причем все преступления были тяжкими и грозили значительными сроками. Однако настоящая причина того, почему так много времени отводилось на столь простое дело, оставалась неясной, пока не прошел первый полный день разбирательства. Именно тогда, сопровождаемый шорохом по скамьям публики и смятением в рядах защиты, на место для дачи показаний вышел Антонио Комито – и начал свой рассказ о том, что́ ему пришлось пережить в Хайленде.

До этого Морелло ожидал оправдательного приговора. Он знал, что существует множество улик против его главных лейтенантов: Чекала был пойман с помеченными банкнотами Флинна, а братья Вази – с большим количеством подделок. Но эти люди были расходным материалом, а его самого ничто не связывало с мошенническим сговором – по крайней мере, так полагал Клешня.

Печатный станок лежал на дне реки в местечке Нью-Палтц, к северу от Хайленда. Он был сброшен с моста несколькими членами семьи Чина. Не было никаких причин опасаться, что место его упокоения будет раскрыто. Формы же были найдены женой Сальваторе Чины и спрятаны в восьми милях к востоку, в небольшой деревушке Ардония. Миссис Чина закопала их на ферме другого сообщника Морелло, сицилийского фермера, который носил англизированное имя Уильям Оддо. Именно Оддо укрывал Игнацио Люпо, когда тот бежал от нью-йоркских кредиторов.

Весть о том, что формы спрятаны на ферме Оддо, была для Морелло отнюдь не желанной. Конечно, ферма представляла собой подходящее место для их сокрытия. Она находилась далеко, посещалась редко, и Клешня не имел оснований полагать, что Флинну было известно о какой-либо связи между Оддо и семьей Морелло. Но миссис Чина не знала, что первая семья уже использовала ферму для других целей. Морелло давно испытывал потребность в некоем удаленном месте, где можно было бы избавляться от тел своих жертв – людей, которые должны были исчезнуть навсегда, не оставив следов своего местонахождения и зацепок для полиции. Ферма Оддо соответствовала этим критериям. Похоже, что начиная с 1908 или 1909 года здесь было захоронено некоторое количество тел, и среди них останки нескольких человек, узнавших о подделках в Хайленде больше, чем следовало. Позже Флинн отзовется об этом месте как о «частном кладбище Морелло». Невозможно узнать, сколько трупов было предано земле на территории фермы Оддо, но одно можно сказать с уверенностью: миссис Чина, не ведая того, закопала сверток так близко к могилам, что любые поиски с большей вероятностью привели бы к обнаружению мертвых тел, нежели печатных форм.

Однако гнев Клешни вызвало не столько известие об ошибке миссис Чина, сколько вид Комито, входившего в зал суда Рэя. Миниатюрный калабриец выглядел на свидетельской трибуне прелюбопытно: он был не кем иным, как «худым нервным юношей», как показалось одному газетному репортеру, и значительность его решения дать показания явно пугала его самого. Но хотя Комито и не решался встретиться взглядом с обвиняемыми (он давал показания, не сводя глаз с одной точки на противоположной стене), он ничего не утаил. К концу первого дня дачи показаний большинство репортеров полагали, что у Морелло нет надежды на благоприятный исход дела.

Клешня и его последователи были до глубины души потрясены появлением Комито на свидетельском месте, заметил репортер из Sun. Они «не слышали о том, что он попал в руки Секретной службы, и когда его привели к присяге в качестве свидетеля против них… взгляды восьмерых мужчин на скамье подсудимых выражали явно не поддержку». Однако, как и планировал Флинн, останавливать печатника было поздно. Меры же для этого были приняты самые отчаянные: в считаные часы после начала выступления калабрийца за его голову была назначена награда в 2500 долларов. Мирабо Таунс в ходе перекрестного допроса сделал все возможное, чтобы изобразить Комито кровожадным разбойником, человеком бесчестного поведения, замешанным в торговле белыми рабами, чьим показаниям нельзя верить даже под присягой, – но в отсутствие свидетелей, которые могли бы поддержать Таунса, его предположения вряд ли могли нанести серьезный ущерб.

После такого поворота событий для семьи Морелло в этом деле почти не осталось светлых пятен. Сам Клешня решил не давать показания, как и Антонио Чекала, и хотя Люпо произнес целую речь в свою защиту, ничего из того, что он сказал, не опровергло утверждений Комито. Появились Романо и Бранкатто. Оба дали показания, как и обещали, но массовые заявления оперативников Флинна разнесли эти показания в пух и прах. Подробные заметки с датами и временем из записных книжек имели больший вес для судьи и присяжных, чем расплывчатые заявления двух итальянцев, какими бы квалифицированными они ни были, и алиби, которое так старательно возводили Морелло и Ник Терранова, было разбито. И Романо, и Бранкатто были в итоге обвинены в лжесвидетельстве.

Всего были вызваны более шестидесяти свидетелей, и хотя большинство из них практически не замедлили ход слушаний (жена Люпо находилась на трибуне меньше минуты), для дачи показаний одного только Комито потребовалось столько времени, что лишь 19 февраля судья Рэй привел разбирательство к завершению, формально предъявив обвинение и отправив присяжных для вынесения решения. Морелло догадывался, что в сложных случаях длительное совещание часто означало вердикт «невиновен». Когда же присяжные вернулись на свои места после всего лишь сорока пяти минут обсуждения, Клешня и Волк напустили на себя вид измученных преступников, покорно ожидавших приговора. Даже тогда у них оставалась надежда. Оба знали, что наказание за подделку денежных средств редко бывало суровым. Когда Флинн вступил в должность в Нью-Йорке, за первое правонарушение обычно давали меньше года, а главарям банды – от двух до пяти лет. Учитывая возможность освобождения за хорошее поведение, даже самый строгий из приговоров повлек бы за собой тюремное заключение сроком не больше трех лет.

Однако почти сразу стало ясно, что это дело разительно отличается от прочих. Судья Рэй принял меры предосторожности, очистив зал от зрителей, пока присяжные были на обеде, и оставив только официальных лиц и репортеров для оглашения длинной череды обвинительных вердиктов. Несмотря на это, когда подсудимые один за другим выходили вперед для оглашения приговора, по залу прокатывались волны ропота.

– Джузеппе Морелло, – произнес Рэй. – Двадцать пять лет каторжных работ и штраф в тысячу долларов.

Люпо получил тридцать лет и такой же штраф, как Морелло.

Остальные приговоры были не менее суровыми. Каликкио, главный печатник, получил семнадцать лет тюрьмы, Чина – на год больше. Чекала, Джильо и Ник Сильвестр были приговорены к пятнадцати годам заключения каждый. В сумме получилось более полутора веков неволи, которые соучастникам предстояло отбыть в стенах неприступной тюрьмы Атланты.

В последующие годы Флинн утверждал, что судья Рэй был хорошо осведомлен о длинном послужном списке Морелло – аресты и осуждения, убийства и ненасильственные преступления – и, вынося окончательное решение, принимал во внимание вину мафиозо в организации бочкового убийства. Правда это или нет (все вынесенные приговоры были суровы, хотя к делу Мадониа были причастны только Люпо и Морелло), но сроки всех приговоров оказались самыми длительными из всех, когда-либо вынесенных судом Соединенных Штатов за подделку денежных средств. «Слова судьи, – сообщала American, – поразили заключенных будто пистолетные выстрелы».

Каликкио, который первым предстал перед судьей Рэем, выглядел значительно старше своих пятидесяти двух лет. Он молча слушал, как судебный переводчик зачитывает ему приговор. Когда чтение завершилось, старый поддельщик начал кричать. Он кричал громко и непрерывно, заглушая всякую попытку его успокоить. Нескольких мгновений этого нечеловеческого рева хватило, чтобы судебные исполнители были вынуждены наполовину увести, наполовину унести заключенного в камеру предварительного заключения. Когда его тащили прочь, крики эхом разносились по коридорам. Клокочущие вопли Каликкио еще слышались через несколько дверей, когда вызвали Морелло, и Клешня, казалось, разнервничался из-за представления, устроенного печатником. Он скорее скользнул, нежели подошел к барьеру, и дрожал, пока зачитывали приговор.

Морелло знал английский достаточно хорошо, чтобы понять слова судьи без переводчика. Его реакция была столь же драматичной, как у Каликкио. Когда Рэй зачитал приговор, самый опасный босс Мафии в Нью-Йорке упал в обморок, а затем, наполовину придя в себя, впал в конвульсии. Независимо от того, было ли его падение актом, направленным на то, чтобы вызвать сочувствие у суда, – большинство присутствовавших журналистов с отвращением подумали, что было, – ему тоже помогли подняться и выпроводили из зала. Люпо, со своей стороны, начал рыдать, когда стоял перед судьей, и к тому времени, когда он перестал молить о пощаде, он «пропитал весь носовой платок слезами». После этого он стоял, по-видимому, в состоянии шока, пока ему зачитывали его приговор к тридцатилетнему заключению.

Потрясение, вызванное суровостью приговоров, столь же сильно ощущалось и в коридоре, где вести о рекордных сроках и звуки стонов и рыданий из зала суда вызвали яростный гомон среди друзей и родственников осужденных мафиози. Судебный исполнитель Уильям Хенкель, отвечавший за безопасность в суде, собрал почти семьдесят человек – тридцать пять его офицеров, дюжина агентов Секретной службы, пятнадцать детективов и шесть полицейских в форме, – и все они должны были поддерживать порядок, как только появлялись новости. Хенкелю пришлось отдавать приказ очистить коридор четыре или пять раз, пока суматоха не улеглась настолько, что можно было заковать заключенных в наручники и увести. Краткая прогулка до камер предварительного заключения в тюрьме Тумс на Центральной улице была весьма нервной. В полной мере ожидая, что они могут стать мишенями для оставшихся членов семьи Морелло, судебные исполнители и сотрудники Секретной службы вздрагивали, когда фотокорреспонденты разражались залпами вспышек. На короткое время возникла паника, когда в колонну врезался шатавшийся из стороны в сторону пьяница, выразивший намерение прорваться сквозь строй и добраться до заключенных.

Стояла кромешная тьма и подмораживало, когда процессия приблизилась к массивным воротам тюрьмы. Судебные исполнители Хенкеля перекрыли движение на улице, преградив путь двум трамваям, трем женщинам с пятью младенцами и толпе рыдающих родственников, пока заключенных заводили внутрь. Флинн выступил вперед и ответил на несколько вопросов, довольный, что может наконец пожать плоды своих неустанных усилий. «Кому-то это поможет», – заметил шеф с полуулыбкой, когда ворота захлопнулись. Пресса очень любила получать подобные немногословные высказывания от главы Секретной службы. На следующий день его слова открывали большинство газетных публикаций.

11. Множество лиц бандитизма

Тюрьма, которой предстояло приютить Морелло и Люпо на следующие двадцать и более лет, возвышалась за величественными стенами к юго-востоку от Атланты. Это была главная федеральная тюрьма в Америке, и размеры она имела соответствующие, являясь самым большим в мире строением из бетона. Снаружи оно больше походило на средневековый замок, чем на тюрьму, но в данном случае внешность была обманчива. Здание было более или менее новым – первая группа осужденных поступила в 1902 году, – и начальник тюрьмы любил изображать ее как образцовое учреждение. Она была устроена определенно лучше, чем государственные тюрьмы, в которых побывала банда Морелло в Нью-Йорке, и не предназначалась для того, чтобы сокрушить волю своих заключенных или сломить их дух, на что был и отчасти оставался нацелен Синг-Синг. Арестантов избавили от работ на каменоломнях, что являлось официальным каторжным трудом в других исправительных учреждениях, и вместо этого направили на выполнение «полезных заданий». Морелло был назначен на работу в ателье. Еще более примечательно, что мужчины отрабатывали «профсоюзные часы», что означало восьмичасовой рабочий день, а не изнурительную рутину от рассвета до заката, которую выполняли группы каторжников, скованные общей цепью, – обычное явление в других районах Джорджии. После работы они возвращались в свои блоки, в которых содержалось всего восемьсот заключенных, в основном по одному человеку в камере – роскошь, неслыханная в других тюрьмах.

Дисциплина была строгой, но до жестокости не доходило. Телесные наказания не применялись; нарушители спокойствия приговаривались к одиночному заключению на строгой диете. Даже питание было хорошим, хотя оно не включало в себя ни одного из итальянских продуктов, по которым тосковали Морелло и его последователи, – «ни спагетти, ни чеснока», как сообщил своим читателям один ироничный журналист. Заключенные получали трехразовое питание: по всей видимости, рыбные котлеты, хлеб и кофе на завтрак, тушеную говядину на обед и пончики или жареный картофель вечером. Как сообщили репортеру The Washington Post, условия были настолько изумительными, что один заключенный, освобожденный недавно, нарочно взломал чей-то почтовый ящик, чтобы его арестовали и вернули в тюрьму.

Умы сицилийцев отягощала не тюрьма как таковая, а длительность сроков их заключения. Учитывая время, которое могли скостить за хорошее поведение, самой ранней датой выхода Морелло могло стать 4 декабря 1926 года, примерно через семнадцать лет. Для Люпо она наступила бы на три года позже, 3 апреля 1930 года. Такого приговора, жаловался Морелло в письме к жене, «достаточно, чтобы свести человека с ума».

В здравом уме заключенных удерживало (во всяком случае, в течение первого года) то, что они могли подать апелляцию. Оставшиеся члены семьи Морелло упорно трудились, чтобы это стало возможным, и их шансы на успех неизмеримо возросли, когда они наняли Бурка Кокрана, прославленного бойца судебного фронта и одного из самых высокооплачиваемых адвокатов в стране. Они собрали деньги, необходимые для оплаты его услуг, воспользовавшись обычным способом «ассигнования» в восточном Гарлеме – терроризируя уличных торговцев, лавочников и мелких банкиров, чтобы те сдавали взносы, – и добавив к ним пожертвования, сделанные другими мафиозными семьями, в том числе из далекого Туниса. Сформированный таким образом фонд составлял пятьдесят тысяч долларов, часть которых была выделена для подкупа свидетелей первого судебного процесса, чтобы они изменили свои показания. Терранова сделали все, что могли, чтобы одновременно оказать давление и со стороны политиков, – а их влияние в Гарлеме было таково, что и республиканцы, и демократы, казалось, были готовы помочь. Однако все эти усилия пошли прахом, когда дошло до апелляционного суда. Дело Флинна было слишком крепким. Апелляция была заслушана и отклонена в июне 1911 года. Гонорары Кокрана были столь огромны, что на еще одну попытку денег уже не осталось.

Несмотря на неудачи в суде, оставшиеся члены банды Морелло не теряли надежды. Джон Люпо, брат Волка, налаживал контакты с католической церковью, рассчитывая получить рекомендацию о милосердии от кардинала Нью-Йорка Гиббонса. Еще одна схема, которую всерьез рассматривали Терранова, предполагала, что Морелло полностью возьмет на себя вину за организацию деятельности по подделке денег, что увеличит шансы на освобождение Люпо. Как заметил Флинн, братья считали, что «если Люпо освободят, у них будет больше шансов вытащить Морелло». От этого плана отказались почти сразу после того, как его изложили Клешне во время семейного визита в исправительное учреждение. По словам Уильяма Мойера, начальника тюрьмы Атланты, который разместил охрану и переводчика в пределах слышимости, «это произвело на него такое действие, что заместитель начальника тюрьмы был вынужден освободить его от работы и отправить в камеру, потому что его физическое и психическое состояние, похоже, не позволяло ему работать. Другими словами, сложилось впечатление, что этот план сломал Морелло».

Оставалась перспектива побега. Предварительные планы по освобождению лидеров семьи Морелло обдумывались по меньшей мере два года, однако побег был практически невыполнимой задачей. С тех пор как тюрьма Атланты открылась, оттуда не удалось вырваться ни единому человеку, и братья Терранова быстро отказались от идеи освободить своих людей посредством подрыва или стрельбы. Было решено, что побег возможен только с помощью нескольких охранников, а этих людей придется надежно подкупить. Схема была достаточно реальной, и в Гарлеме организовали концерт для сбора средств. Флинн обнаружил, что «было продано большое количество билетов по одному доллару». Однако в конце концов пришлось отклонить даже эту идею. Шеф Секретной службы сообщил о планах Терранова Мойеру, администрация тюрьмы приняла меры, и Люпо и Морелло были разделены без права общения и переговоров. Количество охранявших их сотрудников увеличилось вдвое. Ник Терранова с горечью заключил, что у них нет шансов освободить Морелло, пока Флинн остается в Секретной службе. По словам Ника, тот был слишком могуществен и имел слишком большое влияние в Вашингтоне.

Разумеется, существовали и другие способы справиться с Флинном. Было подслушано замечание Чиро Террановы о том, что у человека из Секретной службы «слишком большая власть, и остановить его может только пуля». Осведомители шефа в Гарлеме принесли весть о том, что другие члены клана Морелло обсуждают возможность похищения его детей, надеясь вынудить его поддержать апелляцию. Примерно в то же время двое сообщников Люпо навестили его в тюрьме и получили категоричный приказ убить Флинна, о чем тому было немедленно донесено.

Если бы братья Терранова были твердо намерены убить Флинна, не исключено, что это могло бы им удаться. Шеф жил в отдельно стоящем имении далеко на севере города. И хотя он приказал своим детям не отходить от дома дальше, чем на сто футов[86], чувствовал он там себя неуютно. Главу Секретной службы спасла осмотрительность Ника Террановы, младшего из братьев, но при этом самого умного из всех троих и прирожденного лидера. Его определенно соблазняла возможность нанести Флинну ответный удар, однако он понимал, что любая попытка сделать это обрушит на него гнев властей и, что еще хуже, повлияет на шансы его брата на условно-досрочное освобождение. Пока оставалась малейшая надежда на освобождение Люпо и Морелло законными средствами, решил Ник, было бы глупо убивать их врага. Бесконечная череда апелляций и юридических приемов, которые то и дело пускала в ход семья после осуждения, послужила для Флинна прививкой от нападения.

Когда же дело касалось Комито, Терранова не испытывали таких терзаний. С того момента как члены семьи Морелло узнали, что печатник собирается давать показания против их главарей, они решили убить его. Как минимум одному продажному полицейскому была предложена сумма 2500 долларов в обмен на подробные сведения о местонахождении калабрийца – та же сумма, какая была назначена за его голову. Вскоре после этого Флинну позвонил встревоженный дядя Комито, сообщивший, что около его дома ошиваются подозрительные незнакомцы. В конце 1910 года разразилась куда более серьезная паника, когда было обнаружено изуродованное тело итальянца лет тридцати, брошенное в лесу Паэрдегат на окраине Бруклина. Тело лежало в сотне ярдов от того места, где в свое время из мусорной кучи в Пигтауне были извлечены расчлененные останки Сальваторе Маркиани. Оно носило характерные следы убийства, совершенного Мафией. Телу было нанесено множество ножевых ранений – семь в область живота, остальные в лицо. Нос и ухо были отрезаны бритвой, а остальные черты лица были настолько искромсаны и раскурочены, что установить личность убитого не представлялось возможным.

Первые полицейские, прибывшие на место преступления, сразу предположили, что мертвец – Антонио Комито. Детективы поспешили на поиски братьев Терранова и допросили нескольких членов их банды. Вскоре после этого объявился Комито, целый и невредимый, но в Департаменте полиции Нью-Йорка продолжали считать, что убитый, личность которого так и не установили, был осведомителем Мафии, и Флинн решил, что будет не лишено смысла увезти своего свидетеля с Манхэттена. Через несколько дней Комито оказался на конспиративной квартире недалеко от мексиканской границы. Когда он вернулся в Нью-Йорк через год, ему оставалось только забрать 150 долларов из фондов Секретной службы для оплаты билета на пароход до дома. Флинн волновался за печатника настолько, что был готов одолжить тому револьвер на время его краткого пребывания в городе, но Комито благоразумно держался подальше от мест, где он мог наткнуться на старых знакомых, и отплыл через две недели, 1 июля 1911 года. Позднее до Флинна время от времени доходили новости о том, что он перебрался в Южную Америку, где Мафия не имела влияния, и стал успешным бизнесменом. Взял ли он с собой Катрину Паскуццо, воссоединился ли когда-либо со своей женой – осталось неизвестным.

С отклонением апелляции и отказом от плана побега приговоры Люпо и Морелло предстали перед ними в реальном свете, доконав их обоих. Они стали замкнутыми и подавленными. Неодобрительные комментарии в их тюремных досье, где отмечалось, что они смеялись и шутили с другими членами банды, после 1911 года сменяются тревожной перепиской с их семьями.

Морелло, как отметила его преданная жена Лина в письме Мойеру, «отбывал 25 незаслуженных лет» и был «лишен покоя, потому что похоронен заживо». Босс страдал от несварения желудка и проблем с сердцем, набрал почти тридцать фунтов[87] и все больше злился – вначале на то, что семья не могла обеспечить поток хороших новостей, который поддерживал бы его дух, а затем на то, что их усилия не принесли результатов. «Вы заблуждаетесь, – писал он жене в одном письме, – и причиняете вред моему здоровью, потому что я все время беспокоюсь… Только мне известно, как сильно я страдаю». Он регулярно жаловался на отсутствие писем от родственников и детей.

Между тем Лине жилось не легче, чем ее мужу. Лишившись денег Мафии, она и жена Люпо, Сальватриче, были вынуждены устроиться на работу на предприятие по производству перьевых подушек и перин на 105-й улице, которая приносила так мало дохода, что им пришлось нанести визит их заклятому врагу Флинну. Они умоляли его вернуть те залоговые квитанции, что были найдены в карманах Морелло при аресте. Три брата Терранова из сострадания предоставили Лине пособие в размере 4,5 доллара в неделю и, без сомнения, сделали аналогичный вклад в семейный бюджет Люпо, но с пятью детьми на руках женщины все равно балансировали на грани выживания. В 1916 году Секретная служба заподозрила, что в попытках свести концы с концами обе женщины во время своих ежедневных походов по магазинам сбывали поддельные серебряные монеты[88].

Неудивительно, что, живя в столь стесненных обстоятельствах, жена Морелло была удручена его мрачностью. «Послушай, Джузеппе, – писала она в начале июля 1915 года, – я начинаю убеждаться, что тебе до меня нет дела, потому что я вижу, что ты не такой, каким был раньше». Лина надеялась, что вина за это лежит не на ее муже, а на человеке, который пишет за него письма: «Возможно, он не может хорошо объяснить, я ведь вижу, что письма, которые получают другие жены, отличаются от моих». Однако в этом ее постигло разочарование. То, что гнев Морелло был неподдельным, стало очевидно, когда он набросал резкое письмо своему брату Нику, в котором критиковал неудачи всех членов своей семьи по очереди. Эту переписку показали Лине, и она бойко ответила:

По прочтении твоего письма я пребываю в удивлении, особенно из-за того, что ты пытаешься забыть о семье. Мои чувства задеты, ты поступаешь неблагодарно.

Я проливала слезы два дня, думая о твоем несправедливом обращении. Я думала перестать писать тебе, потому что мои письма беспокоят тебя. Поразмыслив, я решила черкнуть тебе эти несколько строк и спросить, есть ли тебе до меня дело и продолжать ли мне писать.

Морелло, должно быть, поспешил извиниться, потому что письма его жены вернулись к своему обычному нежному тону. Он снова был «моим всегда обожаемым Джузеппе», и ее письма заканчивались фразой «множество поцелуев от всего сердца, а также от наших детей». И все же утешения, которое босс черпал в письмах, было недостаточно, чтобы сделать его заточение сколько-нибудь сносным. Досрочное освобождение – вот чего жаждали он и его люди, и поскольку апелляция была отклонена, члены банды были готовы на все, чтобы его добиться.

Один за другим они начали искать подход к Уильяму Флинну. Пришла пора поговорить.

Для Флинна, который долгое время был раздосадован молчанием мафиози, наступило счастливое время. Он предвидел его, сделав предсказание Джону Уилки в тот день, когда были оглашены приговоры, что люди Морелло начнут раскрывать информацию, как только их положение покажется безнадежным. И оказался прав, испытав от этого чувство глубокого удовлетворения.

К удивлению всех, кроме Флинна, Морелло «раскололся» первым. В январе 1911 года, когда его апелляция еще только готовилась, Клешня предложил выступить с заявлением. «Это была привилегия короля», – пояснил Флинн, имея в виду возможность по мере надобности игнорировать клятву молчания, которое он и его последователи обязались хранить всю жизнь.

Целью Морелло было обменять информацию на свободу, и у него имелось четкое представление о том, что хотели знать власти. «В течение нескольких недель, – писал репортер из The New York Times, – в кафе и ресторанах итальянских кварталов ходила история о том, что в обмен на свою свободу Морелло был готов назвать имена убийц лейтенанта Петрозино». Вызванный в исправительное учреждение адвокат из Атланты записал показания босса, но содержание его признания так и не было предано огласке. Когда заявление перевели на итальянский, чтобы босс мог его прочитать, Морелло, по-видимому, испугался и категорически отказался подписывать его. По словам как минимум двух журналистов, неподписанный документ называл убийцей Петрозино Карло Костантино, а отказ Клешни объяснялся тем, что другие мафиози в Нью-Йорке стали угрожать членам его семьи.

После этого Морелло сомкнул уста и хранил молчание. Однако вскоре адвокат Люпо дал понять, что тот готов сделать заявление. Затем настал черед Сильвестра, затем Чины. Каликкио заговорил бы, если бы Флинн попросил его об этом, но главный печатник был лишь наемным работником, а не членом банды, и знал мало. Чекала рассматривал такую возможность. У Джильо ее не было: он упал замертво в тюремной церкви, отойдя в мир иной первым из всей группы.

Интерес Флинна к этим мелким сошкам был сосредоточен на печатных формах, которые исчезли после закрытия производства в Хайленде. Шеф хотел найти их, чтобы предотвратить дальнейшие апелляции, а также потому, что он знал, что Ник Терранова собирался продолжить производство контрафакта. Секретная служба была готова предложить смягчение наказания в обмен на формы, но ни один из заключенных не стал говорить на эту тему. Жестокая ирония происходившего заключалась в том, что информация, которая могла даровать им свободу, была тем самым фрагментом знания, который они не осмеливались разглашать. Раскрыть местонахождение печатных форм в одном из уголков личного кладбища Морелло означало подписать самим себе смертный приговор. Любая попытка Флинна раскопать место захоронения могла привести к тому, что из земли будут извлечены жертвы Клешни, а за этим последуют обвинения в убийстве.

Они хранили молчание и оставались в тюрьме.

Даже Флинн признавал, что у всякого человека, связанного с семьей Морелло, были весомые причины держать язык за зубами. Разглашение тайн Мафии долгое время считалось непростительным грехом – возможно, самым непростительным, непременно каравшимся смертью, – и на фоне того, что Морелло замышлял в Атланте, а братья Терранова жаждали мести, поиск Мафией возможных предателей велся энергично и свирепо с того момента, как Клешня попал в тюрьму.

Комито, великий предатель, оставался вне их досягаемости, но были опознаны и выслежены другие осведомители, и среди них – несколько таких, личности которых Флинн не раскрывал даже в суде. Первым был найден Сэм Лочино, фальшивомонетчик из Пенсильвании, чьи заявления способствовали прорыву Секретной службы в охоте на банду Морелло. Вскоре после завершения судебного процесса над Клешней Лочино возвращался в свой дом в Питтстоне, когда, идя по пустырю, услышал шорох в кустах. Осведомитель Флинна обернулся и был поражен двумя пулями, выпущенными человеком, который прятался в зарослях. Удача была на стороне Лочино: выстрелы просто оцарапали его череп, а стрелявший убежал, не убедившись, что жертва мертва.

Другим повезло меньше. Луиджи Боно, итальянец средних лет из Хайленда, бежал обратно в Нью-Йорк, опасаясь мести Морелло, и открыл небольшой продуктовый магазин на Хьюстон-стрит. Вскоре после возвращения в город Боно был очень напуган неким происшествием или предупреждением и стал с той поры возвращаться домой не по улице, а по крышам. Этой предосторожности оказалось недостаточно: 17 ноября 1911 года его тело было найдено скорчившимся у ограды на одной из крыш с глубоким грубым разрезом за ухом. Боно ударили сзади топором; одно ухо и язык были отрезаны, а на груди и ногах сделаны ритуальные надрезы. Согласно отчету Флинна, полиция нашла на его теле записку со словами: «Этот человек был врагом Морелло».

Неудивительно, что в таких обстоятельствах Секретной службе было все труднее убеждать своих осведомителей говорить. Даже Ник Сильвестр, который так отчаянно пытался сократить свой пятнадцатилетний срок, что тайно передал Флинну подробности о местонахождении печатного станка, после выхода из тюрьмы не предоставил (или почти не предоставил) какой-либо полезной информации. На кого Флинн все еще мог в значительной степени полагаться, так это на своих старых осведомителей. Некоторые из них, особенно Чарльз Маццеи, с большим риском для себя продолжали поставлять информацию с периферии семьи Морелло. Но нужно было нечто большее. В октябре 1910 года Флинн нашел то, что искал: осведомителя, у которого был доступ к самым сокровенным семейным советам.

Его звали Сальваторе Клементе. Секретная служба знала его с 1895 года, когда он был приговорен к восьми годам тюремного заключения за подделку денежных средств. Невысокий, но подтянутый, элегантный, с симпатичным, открытым, улыбающимся лицом, излучавшим дружелюбие, Клементе был идеальным осведомителем почти во всех отношениях. Он обладал большим послужным списком, достаточным для подтверждения его криминальной репутации. Он тоже был сицилийцем, родился в 1866 году и водил знакомство практически со всеми фальшивомонетчиками Нью-Йорка. Он являлся близким другом братьев Терранова, которые ценили его как хорошего слушателя и доверенное лицо. И ему не хотелось возвращаться в тюрьму. Второй длительный срок в начале 1900-х дал Клементе возможность поразмышлять над своей жизнью, и когда Секретная служба снова задержала его осенью 1910 года, он был полностью готов сотрудничать с Флинном. В октябре они пришли к соглашению. Клементе получал свободу и небольшой гонорар в обмен на отчеты из недр семьи Морелло.

Свою ценность Клементе доказал сразу. Именно его сведения позволили шефу узнать о существовании фермы Оддо и ужасающего частного кладбища. Именно он предупредил Флинна, что братья Терранова строят планы похищения его детей. Но, возможно, самыми главными подробностями, которые сообщил новый человек шефа, были тонкости борьбы семьи за сохранение своего господства в Маленькой Италии. Пока Люпо и Морелло находились в неволе, потенциальные конкуренты стали дышать им в затылок. На протяжении многих лет Мафия Гарлема практически не сталкивалась с угрозами на своей территории, с тех пор как бочковое убийство показало, какова будет судьба того, кто посмеет бросить ей вызов. Теперь же, когда семья со всей очевидностью осталась без предводителя, вокруг начали собираться как союзники, так и старые враги. Для каждого члена первой семьи следующие десять лет будут обагрены кровью.

Поначалу проблема заключалась в отсутствии руководства, и ответственность за это лежала в основном на самом Джузеппе Морелло, поскольку он отказывался уступить власть без борьбы. Долгие месяцы Клешня управлял своей семьей из тюремной камеры, передавая инструкции в Нью-Йорк на непостижимом корлеонском сленге, который ставил в тупик даже тех, кто говорил по-итальянски и кому было поручено читать его письма и прослушивать его разговоры. Только в 1911 году, после того как была отклонена апелляция – а вместе с этим пришло понимание того, что возвращение на Манхэттен не будет быстрым, – он передал управление двум лейтенантам. Выбранными им последователями стали братья Ломонте, Том и Фортунато, оба сицилийцы, рэкетиры и совладельцы салуна на 107-й Ист-стрит, которым они управляли вместе с жуликоватым зятем Морелло, Джоаккино Лимой.

Почему выбор Морелло пал на Ломонте, неизвестно. Оснований для того, чтобы рекомендовать их для такой работы, было очень немного, по крайней мере на первый взгляд. Они не являлись членами семьи. Они были еще молоды, под тридцать, и оба не представляли собой ничего выдающегося в преступном мире, как и не были обвинены ни в одном серьезном правонарушении. Скорее всего, братья просто оставались единственными, кто уцелел после того, как в тюрьму попали утвердившиеся лидеры семьи. Как бы то ни было, Клешня знал их достаточно хорошо. Впервые он встретил их, когда несколькими годами ранее они организовали профсоюз мастеров лепного дела, и взял одного из их двоюродных братьев на работу в своем продуктовом бизнесе. Однако то, что Ломонте были подходящими людьми, которые могли повести за собой семью Морелло в новую и гораздо более сложную криминальную эру, оставалось сомнительным даже тогда, когда они приняли на себя руководящую роль в этой семье.

Период с 1911 по 1916 год является одним из самых мрачных в истории нью-йоркской Мафии – не только потому, что это был период кровопролития и беспорядков, но и потому, что о нем сохранилось слишком мало свидетельств. Личные показания отсутствуют, полицейские записи недостаточны. Поскольку после 1910 года семья Морелло воздерживалась от подделывания денег, даже Флинн с его бульдожьей хваткой мог выделить лишь небольшую часть своих скудных ресурсов для того, чтобы следить за событиями в Маленькой Италии. После 1914 года газеты Манхэттена тоже сократили объем материалов о них. Когда в Европе бушевала Великая война, мелочи вроде конфликтов нескольких кровожадных гангстеров почти никого не волновали.

Для Морелло, их врагов и их союзников годы, последовавшие за процессом 1910 года по делу о фальсификации денег, принесли большие потери – бо́льшие, чем когда-либо. Первая семья лишилась своих лидеров и почти половины мужского состава. Флинн, который в конце 1909 года оценил численность банды в 110 человек, предал суду 45 из них – и это в то время, когда растущая волна итальянских иммигрантов наводнила Нью-Йорк молодыми, амбициозными преступниками. Районы, где Морелло властвовали десятью годами ранее, теперь наполнились конкуренцией.

Братья Ломонте отвечали на эти угрозы как могли. Они восстановили численность своей семьи, посвятив в нее ряд новых членов. Они также заключали сделки и налаживали отношения с другими бандами. Этими действиями братья укрепили свои позиции, но защита, которой они достигли благодаря подобным союзам, досталась им за счет былой клановости и независимости семьи. Лишь немногие из новобранцев, вошедших в их ряды после 1910 года, были из Корлеоне, а некоторые даже не являлись сицилийцами. В то время как союзники Ломонте обеспечили приток дополнительных сил, гарлемская Мафия неизбежно оказалась втянута в конфликты своих новых друзей.

Здесь в повествовании о Морелло впервые появляется ряд влиятельных имен. Один из них – Юджин Убриако из Козенцы, калабриец, приехавший в Соединенные Штаты в 1907 году и ставший первым человеком не с Сицилии, который занял высокое положение в семье Клешни. Другим был Джо Димарко, влиятельная фигура в прибыльном мире нелегальных азартных игр. Димарко, его брат Сальваторе и другой сицилиец, Джузеппе Веррадзано (который заведовал карточными играми в центре города на Кенмар-стрит), отдали Морелло большую долю в криминальной экономике южного Манхэттена. Морелло, в свою очередь, предложили им защиту.

Однако самые необычные союзники Ломонте жили именно в Гарлеме. Была такая коренастая, мужеподобная неаполитанская женщина по имени Паскуарелла Спинелли – с квадратным лицом, рыжеволосая, около шестидесяти лет, – которая владела крупнейшей платной конюшней на многие мили вокруг. Конюшня эта представляла собой лабиринт загончиков из гофрированного железа, находившийся в нескольких минутах ходьбы от фуражного магазина братьев и простиравшийся на ширину квартала от входа по адресу 108-я Ист-стрит, дом 334. Несмотря на то что женщина почти не знала грамоты – она была хорошо известна в Гарлеме тем, что вела бухгалтерские записи куском угля на побеленных стенах, – Спинелли была богатой, успешной деловой леди, которая ссужала деньги, сдавала в аренду доходные дома и являлась владелицей самого большого итальянского театра водевиля на Манхэттене под названием «Рекс». Для населения восточного Гарлема она была зловещей фигурой. Все считали, что львиная доля ее значительного состояния происходит из мира преступности. Местная полиция, для которой она периодически выступала в роли осведомителя, знала Паскуареллу как главу банды конокрадов и вымогателей, большинство которых работали конюхами на ее конюшне. Поговаривали, что состояние этой женщины оценивалось в триста тысяч долларов.

Для братьев Ломонте это был подходящий союзник. Во-первых, Спинелли, вероятно, была ценным покупателем в их магазине фуража. Во-вторых, Ник Терранова, который управлял лошадиным рэкетом Морелло, мог использовать ее конюшни для сокрытия краденых лошадей – услуга, за которую она брала со своих клиентов плату в размере пяти долларов в день. Близость отношений между Спинелли и Мафией была продемонстрирована в декабре 1911 года, когда Ник открыл в ее помещении кузнечную мастерскую. Не совсем понятно, что выгадала от этой договоренности Паскуарелла, но, возможно, это было во многом связано с ее потребностью в защите в преступном мире Гарлема. Нет сомнения в том, что в течение ряда лет на территории ее собственности и поблизости было совершено множество преступлений (Herald в 1917 году оценила их количество более чем в двадцать) – так много, что это место приобрело в районе мрачную известность и стало называться «Конюшнями смерти». По слухам, ходившим в Нью-Йорке, – а слухи эти были поданы как факт в таком почтенном и осторожном издании, как The New York Times, – лабиринты Спинелли скрывали в себе импровизированные камеры пыток и помещения для убийств, где допрашивали и убивали врагов Морелло, и крики несчастных поздно ночью разносились по всему восточному Гарлему. В действительности подобные рассказы выросли из заблуждений, приправленных воображением, но нет сомнений в том, что у Спинелли было много врагов и она опасалась за свою жизнь.

Если Паскуарелла думала, что братья Ломонте и Мафия обеспечат ей безопасность, то она ошибалась. Она рассталась с жизнью всего через несколько месяцев. Ей выстрелили в голову и шею двое убийц, притаившихся у главных дверей ее конюшни и поджидавших, когда она покажется. Убийство не было раскрыто, его исполнители скрылись. Существуют противоречивые теории по поводу того, кем они были присланы. Одни отнесли стрельбу на счет вендетты, под угрозой которой со стороны мелких гангстеров жили Паскуарелла и ее дочь, в то время как другие, в том числе полиция, указывали на махинации ее делового партнера, Луиджи Лядзадзары.

В преступном мире, который с каждым днем становился все более опасным, никто не мог долго избегать последствий своих деяний – ни владелица «Конюшен смерти», ни, как вскоре выяснилось, даже сами Морелло.

Паскуарелла была одной из самых незаурядных жителей Гарлема, но даже ее смерть не повлияла на ровное течение жизни в мире итальянской преступности: Лядзадзара взял на себя управление конюшней и конюхами, и лошадиный рэкет продолжался, как и прежде. Этого не скажешь о следующем убийстве в итальянском квартале. В апреле того же года, через три недели после того, как застрелили Спинелли, был убит единственный сын Джузеппе Морелло. На этот раз последствия настигли и убийц мальчика, на которых была объявлена охота, и самих лидеров семьи Морелло. К тому времени, когда несколько месяцев спустя был восстановлен мир, братья Ломонте потеряли значительную часть своего влияния, и из рядов гарлемской Мафии выступил новый босс.

Сын Морелло был молод: ему было всего семнадцать, когда его убили. Смерть его была еще более шокирующей из-за своей неожиданности. Произошло это ясным вечером ранней весной, в нескольких кварталах от крепости Морелло, когда Калоджеро прогуливался по Третьей авеню со своим другом Джо Пулаццо. Как только они дошли до 120-й улицы, из нескольких дверных проемов показалась группа мужчин. Прохожие слышали громкие возгласы, затем выстрелы. Обе группы вели стрельбу в упор. Морелло получил пулю в живот – рана, безоговорочно смертельная в те времена, – а Пулаццо пуля пробила легкое. Отступив, молодые мафиози выхватили оружие и открыли ответный огонь, смертельно ранив одного из нападавших. Однако двое сицилийцев были в меньшинстве и ранены так тяжело, что ни один не смог уйти дальше нескольких кварталов от места засады. Калоджеро, оставляя за собой пятна крови, добрался до Лексингтон-авеню и упал на ступени какого-то дома. Раненого юношу на носилках внесли в карету скорой помощи. Священник, случайно проходивший мимо, забрался к нему и провел для него последний обряд. Морелло, Пулаццо и раненый нападавший скончались на следующий день в больнице. Полиции никто не сказал ни слова.

Вести о тройном убийстве дошли до Флинна на следующее утро, и расследование вскоре вскрыло причины произошедшего. Напавшим на Калоджеро был «некий Барлоу по прозвищу Кид Бейкер», глава банды из Верхнего Ист-Сайда. Мотив же нападения определить было труднее. Бейкер не был связан с Мафией, и по восточному Гарлему ходили разные кривотолки. В одном отчете говорилось, что Морелло был осведомителем полиции, убитым по приказу своей семьи, когда его предательство вышло на свет. Другая теория гласила, что засада уходила корнями в разногласия по поводу контроля над проституцией в итальянских кварталах.

Факты сопоставил не кто иной, как Сальваторе Клементе. Его версия событий значительно отличалась от слухов на улицах. Отчеты фальшивомонетчика неожиданно пролили свет на малоизвестную часть саги о Морелло – закат Ломонте и восхождение Ника Террановы к главенству в первой семье.

По словам Клементе, впервые он услышал правду об убийстве на похоронах Калоджеро. В то время он был любимчиком братьев Терранова – он одолжил им деньги, чтобы нанять красивые экипажи для похоронной процессии молодого Морелло, – и они рассказали, что же на самом деле произошло на 120-й улице. Терранова объяснили, что Калоджеро был не просто жертвой уличной потасовки. Его убийство явилось частью вендетты – мести со стороны семьи Мадониа за бочковое убийство девятью годами ранее. Нападение было тщательно спланировано. Морелло заманили на Третью авеню срочным сообщением, которое отправил не Кид Бейкер, а его лейтенант. Еще один лейтенант, племянник Мадониа, и затеял драку в качестве прелюдии к стрельбе. Позже, по информации братьев Терранова, он отправился к Люси Мадониа в поисках защиты и умолял ее использовать свое влияние, чтобы восстановить мир. Когда миссис Мадониа отказалась вмешиваться, племянник был вынужден бежать из Нью-Йорка в Италию.

Трое братьев Терранова жаждали мести. Калоджеро был прежде всего мафиозо – в свои семнадцать лет он «носил ствол» во имя первой семьи. Братьев также очень беспокоило то, как новость об убийстве повлияет на отца юноши. «Семья, – сказал Клементе, – не знала, как сообщить Морелло, ведь все боялись, что известие о смерти сына убьет его». Члены семьи также испытывали негодование по поводу того, что братья Ломонте не сумели отомстить. Новые правители семьи Морелло даже не попытались отыскать убийц Калоджеро. Их неготовность отомстить за его смерть была серьезным нарушением обычаев Мафии, и на похоронах молодого Морелло Ник Терранова публично унизил их, положа руку на гроб своего племянника и громко поклявшись отомстить. Он объявил, что «вырежет всю банду Кида Бейкера».

Ник оказался скор на выполнение своего обещания. Через неделю после смерти Калоджеро он как-то вечером исчез со 116-й Ист-стрит и появился на следующее утро с новостью о том, что он выследил и убил одного из членов банды Бейкера. Еще через несколько недель младший Терранова снова совершил убийство. На этот раз он застрелил человека, приславшего его племяннику сообщение, которое заманило его на смерть. Очевидно, что Ник подвергал себя значительному риску: если бы убийства вскрылись, он и его братья оказались бы подозреваемыми безо всяких сомнений. Когда Клементе пришел к ним на следующий день, он увидел, что они репетируют свои алиби и «постоянно посылают за газетами, чтобы убедиться, что в них пока ничего нет» (это были хорошие новости, говорившие о том, что полиция еще ничего не знала об убийствах).

За эти месяцы Терранова возмужал. Он был младшим из трех братьев, и в 1912 году ему было лишь двадцать два года. Годом раньше, когда Морелло уже сидел в тюрьме, его считали слишком молодым и неопытным, чтобы он мог добиться успехов на посту руководителя. Теперь же он продемонстрировал качества прирожденного лидера, а отомстив за смерть Калоджеро, приобрел влияние, которое вначале сравнялось с влиянием братьев Ломонте, а затем и превзошло его. Другие члены семьи Морелло стали спрашивать его совета и зависеть от его решений. Ломонте, в свою очередь, отступили. В то время братья разорвали по меньшей мере одну из нитей, связывавшую их с семьей Морелло, бросив управлять салуном на 107-й Ист-стрит и открыв вместо него другой. Новая таверна стояла в двух кварталах к северу, и они заведовали ею в партнерстве с человеком, которого звали Гальяно. Это была фамилия другой группы мафиози на другом берегу Ист-Ривер в Бронксе.

Не имевшему нужного опыта Терранове понадобилось некоторое время, чтобы получить достаточную поддержку для конкуренции с Ломонте. Даже в 1913 году Клементе называл первую семью «бандой Ломонте». Когда же к власти пришел Ник, влияние братьев стало уменьшаться. Тогда Ломонте обратились за поддержкой к еще одному союзнику. Они обратились к королю Маленькой Италии.

Джозуэ Галлуччи, человек, который просто упивался этим титулом, был, по общему мнению, самым влиятельным итальянцем в Нью-Йорке. Он прибыл в Соединенные Штаты в 1892 году из Неаполя и постепенно обрел незыблемую власть в восточном Гарлеме. К 1912 году он имел деловые интересы по всему району. Летом он руководил торговлей льдом, а зимой – углем. Он был также одним из крупнейших ростовщиков в итальянском квартале, владел рядом сапожных лавок, торговал оливковым маслом, имел чуть ли не монополию на продажу сена и кормов для платных конюшен района и был владельцем популярной пекарни в доме 318 по 109-й Ист-стрит, где жил в квартире над магазином. Его знал каждый. Сотни людей были обязаны ему жизнью, тысячи каким-либо образом платили ему. Сальваторе Котилло, который рос в доме среднего класса в Гарлеме и стал первым судьей Верховного суда в Нью-Йорке, рожденным в Италии, высказался так: «Для Галлуччи люди были либо наемными рабочими, либо плательщиками. Если Галлуччи смотрел на кого-либо свысока, это становилось поводом для беспокойства во всем районе».

Городские газеты были убеждены, что Король являлся законопослушным бизнесменом – по сути, образцом успешного иммигранта. Это был видный мужчина, крупный, но не особо высокий, и всегда безукоризненно одетый в сшитый на заказ костюм. Он красовался идеально провощенными усами, и в то время, когда боссы Мафии носили обычную повседневную одежду и только щеголь Волк Люпо имел некоторые претензии на элегантность, на пальце Галлуччи сверкало кольцо за 2000 долларов, а рубашки были неизменно застегнуты на бриллиантовые запонки стоимостью 3000 долларов, когда он расхаживал по Гарлему, помахивая утяжеленной тростью[89].

В Маленькой Италии считалось, однако, что Галлуччи сделал бо́льшую часть своего огромного состояния на преступлениях – от рэкета до вымогательств. В отличие от Морелло, он в свое время получил прибыль от своих преступных предприятий и теперь использовал их, чтобы проникнуть во все аспекты жизни иммигрантского квартала. Король управлял тем, что было заявлено как нью-йоркское отделение Королевской итальянской лотереи[90], но на самом деле было не чем иным, как прикрытием для его нелегальной лотереи. Каждый месяц он продавал в Гарлеме тысячи билетов. Более того, он был не на шутку вовлечен в политику. Как отмечала одна газета, он являлся «определенно самым влиятельным итальянцем в городе в политическом отношении, да еще и исключительно активным во время кампаний».

Способность Галлуччи организовать голосование в Гарлеме, зарегистрировать иммигрантов и убедиться, что они проголосуют так, как он велел, давала ему власть, которой никогда не было у Морелло, – власть, простиравшуюся за пределы итальянских кварталов. Сотни тысяч иммигрантов означали сотни тысяч ценных голосов, и, как сторонник всемогущей демократической политической машины, управлявшей Манхэттеном из штаб-квартиры Таммани-холла[91], Король пользовался влиянием, о котором его соперники могли только мечтать. Таммани редко проигрывали выборы, а это означало, что они контролировали городскую полицию, не говоря уже об огромной армии бюрократов, ответственных за раздачу строительных контрактов и выдачу лицензий салунам. С Таммани за спиной, Галлуччи был практически неуязвим для судебного преследования, и хотя его время от времени арестовывали за мелкие преступления, дела, похоже, никогда не доходили до суда. Весной 1915 года Herald заметила, что Король был тогда «освобожден под залог в 10 000 долларов, и обвинение в ношении пистолета было снято. Его политическое влияние было настолько сильным, что оно достигло самого Вашингтона, и за два года его не предали суду по этому обвинению».

Благодаря своей материальной заинтересованности в фуражном магазине на 108-й улице братья Ломонте знали Галлуччи уже несколько лет, и альянс с ним обеспечил им безопасность и влиятельность. Однако для других членов семьи Морелло дружба Ломонте с Королем была в полном смысле слова позорной. Галлуччи, в конце концов, был неаполитанцем, а в ослабленной империи Морелло он являлся также начальником Ломонте – по крайней мере, в районах вокруг его базы на 109-й улице. Это различие было настолько очевидным, что его отмечали даже нью-йоркские газеты. Для Herald, которая следила за итальянскими делами более внимательно, чем другие англоязычные ежедневные издания, братья-сицилийцы были не более чем mani forti, сильные люди, телохранители в свите Короля.

Падение Ломонте началось со слабости, которую они проявили, не сумев отомстить за смерть Калоджеро Морелло в 1912 году; отчасти им удалось укрепить свои позиции, заключив союз с Галлуччи. Однако через два года, в мае 1914-го, старший из братьев, Фортунато, лишился жизни. Ему было тридцать. Он был убит на улице средь бела дня. Вооруженный незнакомец приблизился к нему вплотную и произвел три выстрела. Босс умер практически сразу, получив ранения в шею, грудь и живот, всего в нескольких ярдах от входа в «Конюшни смерти» и в самом центре владений Короля Галлуччи. В поднявшейся суматохе убийца скрылся.

Первым внимание к странности убийства Ломонте привлек Сальваторе Клементе. Стрельба в восточном Гарлеме редко становилась достоянием публики, личность же убийцы редко составляла тайну. Однако смерть Ломонте должна была продемонстрировать, насколько он был бессилен. Расспрашивая всех вокруг, Клементе обнаружил, что личность стрелка являлась загадкой даже для глав семьи Морелло. Никто из свидетелей не видел его раньше. «Похоже, что никто не знает, кто застрелил Ломонте, – сказал осведомитель. – Думают, что это был кто-то со стороны».

После смерти Фортунато Том Ломонте номинально стал главой первой семьи, но фактически младший из братьев был тогда не более чем марионеткой. Ему, без сомнения, не хватало сил, чтобы предложить какого-либо рода помощь Джозуэ Галлуччи, который и сам теперь сделался мишенью для неизвестного врага. Король был хорошо знаком с обычными междоусобицами в Маленькой Италии, выжил в нескольких из них и, несмотря на неизбежные жертвы (его брат Дженнаро был застрелен в 1909 году на задворках пекарни Галлуччи), до сих пор побеждал в войнах. В 1912 году Король был вовлечен в борьбу за власть с одним из одиозных гарлемских членов Черной руки, Аниелло Приско – кровожадным калекой, прославившимся под мрачным псевдонимом Колченогий Дзоппо, – и когда вымогатель непредусмотрительно попытался взимать дань на 109-й улице, он был казнен без суда и следствия телохранителем Галлуччи. Стрелку, который расправился с Дзоппо, позже предъявили обвинение в убийстве, и те, кто знал Короля, не удивились, когда ему был вынесен оправдательный приговор с формулировкой «на основании самообороны».

Однако на этот раз босс имел дело с неумолимым противником. На его жизнь было совершено более полудюжины покушений: он был дважды ранен в туловище в 1913 году и еще раз – год спустя, во время перестрелки на Первой авеню. К тому времени охрана Джозуэ Галлуччи стала чрезвычайно опасным занятием. Король самолично рассказывал другу, что за прошедшие годы, защищая его, свою жизнь отдали десять человек. К весне 1915 года он был настолько обеспокоен собственной безопасностью, что редко отваживался отойти от своей пекарни на 109-й улице больше чем на несколько ярдов и начал носить легкий кольчужный жилет, редкий предмет, который тогда можно было раздобыть лишь у определенных торговцев оружием в китайском квартале. Когда в начале мая еще один телохранитель был застрелен снайпером, целившимся в босса, даже Король оказался во власти фаталистических настроений. С этого момента, как он рассказал репортеру Herald, нанесшему ему визит, он будет заниматься своими делами без охраны. «Но они доберутся до меня, – добавил он. – Я знаю, они до меня еще доберутся».

Кем были эти «они», репортер не уточнил, но всему Гарлему было очевидно, что враги Галлуччи располагали значительными ресурсами, были хорошо организованы и поразительно целеустремленны. Убийцы получили очередной шанс несколькими днями позже, в десять часов вечера 17 мая, когда Король ненадолго покинул свою пекарню и поспешил через четыре двери от нее по 109-й Ист-стрит в кофейню, принадлежавшую его сыну-подростку, Люке, – «заведение, в котором мужчины могли собраться, глотнуть кофе, поболтать и поиграть в бильярд, и в полиции утверждали, что если их будут знать достаточно хорошо, то они могут получить что-нибудь в этом кофе». Как сообщил тот же репортер…

…когда двое мужчин вошли в кофейню, они увидели там нескольких незнакомцев. Еще двое вошли вслед за ними. Кто-то из последних вошедших открыл окна, сказав, что было слишком тепло. Внезапно погас свет. Кто-то закричал по-итальянски:

– Готово дело!

Затем началась стрельба. Было произведено не менее семи выстрелов. Люка оттолкнул отца к стене и заслонил его собой, крича:

– В меня стреляйте! В меня стреляйте!

В него выстрелили.

Прежде чем эхо выстрелов достигло улицы, пятеро или шестеро убийц выбежали, свернули за угол Первой авеню, запрыгнули в ожидавший их автомобиль и скрылись. Соседи и полиция вскоре обнаружили Галлуччи и его сына. Оба были смертельно ранены… [Убийцы] пустили пулю ему в живот и еще одну в шею. В больнице Белвью сказали, что он не сможет оправиться.

Галлуччи и его сын были в сознании, когда их доставили в больницу, но ни один из них не стал говорить и не оказал помощь в установлении личности убийц. («Оба, – отмечал другой репортер, – упрямо отказывались рассказать, как получили свои раны, даже прекрасно осознавая, что смерть их неотвратима».) Однако для полиции все же нашлись кое-какие подсказки: убийцы Галлуччи поджидали его, возможно, несколько дней, их было с полдюжины, и они воспользовались шансом, который им выпал, быстро и с неистовой решимостью. Это значительно сужало круг подозреваемых.

Тем не менее расследование продвигалось медленно. Затем 13 октября 1915 года был убит Том Ломонте, и тоже на людях. Он прохаживался на углу 116-й улицы, беседуя с двоюродной сестрой, когда сзади подкрался щуплый юноша и трижды выстрелил ему в спину. Полицейский, находившийся поблизости, услышал выстрелы, заметил стрелявшего и побежал за ним по Первой авеню. После непродолжительного преследования молодой человек метнулся в доходный дом по адресу 115-я Ист-стрит, 36, взлетел по лестнице на второй этаж и постучался в дверь квартиры, принадлежавшей миссис Марии Паппио. К тому времени, когда на место прибыл полицейский, тот успел сбросить одежду, нырнуть в постель, натянуть на себя одеяло до подбородка и притвориться спящим. Полицейский не дал себя провести. Он выволок парня из постели, обшарил пространство под кроватью и нашел автоматический пистолет. Стрелка притащили в ближайший полицейский участок, где в ходе интенсивного допроса он назвался Антонио Имполюццо, признал, что ему девятнадцать лет, и сообщил, что живет в центре города, на 39-й Ист-стрит, и имеет лишь самую невинную из судимостей.

Между Ломонте и убившим его парнишкой не было четкой связи. Насколько полиции удалось установить, у Имполюццо не было ни друзей, ни семьи и никакого бизнеса на 116-й Ист-стрит. Детективам, проводившим расследование убийства Ломонте, не удалось добиться признания и вообще ничего, кроме самого слабого алиби. На судебном процессе в декабре того же года присяжные услышали нечто вроде мышиного писка в качестве свидетельских показаний и полное отсутствие мотива. Менее чем через год после этого он окончил свою жизнь на электрическом стуле, так и не сказав ни слова об убийстве.

Молчал убийца из страха или из преданности – неизвестно, но в рядах полиции царило убеждение, что его наняли и отправили в город убить Ломонте именно потому, что в Гарлеме его точно не узнают. Главный вопрос заключался в том, кому понадобилось соблюсти подобные меры предосторожности. Ответ, как полагали и Флинн, и полиция, был таков: смерть Ломонте была заказана кем-то, кто жил в Гарлеме, – по всей вероятности, это был тот же человек, который распорядился убить Фортунато, а возможно, и Галлуччи; некто, чьих людей легко узнали бы на 107-й улице.

Если взглянуть на убийства с точки зрения детектива, наиболее вероятным убийцей был тот, кто получал от череды кровавых смертей наибольшую выгоду. По этим меркам один подозреваемый выделялся на фоне остальных. В смертях Ломонте и Галлуччи было нечто общее: все они могли служить цели восстановления прежнего господства семьи Морелло.

12. Артишоковые короли

Смерть Джозуэ Галлуччи в мае 1915 года сделала Морелло доминирующей силой в преступном мире Гарлема. Возглавляемая теперь Ником Террановой, первая семья с легкостью получила контроль над весьма выгодной Королевской лотереей, как и над долей Галлуччи в торговле углем, льдом и оливками. Существовали также другие способы заработка, и если некоторые отмирали (как, например, Черная рука после 1912 года), то на их место вскоре приходили другие. Новые формы преступности включали в себя трудовой рэкет – часто связанный с эксплуатацией рабочих через их профсоюзы – и набиравшее обороты распространение наркотиков, к которому, как подозревала полиция, семья Морелло имела отношение где-то с середины десятилетия. Азартные игры тоже стали практически монополией Мафии. Через двенадцать месяцев после смерти Галлуччи семья сделалась богаче, чем когда-либо, заработав, возможно, десятки тысяч долларов.

Преступность становилась все более организованной с тех пор, как Клешня был заключен в тюрьму в 1910 году. В Нижнем Ист-Сайде доминировали еврейские банды, занимавшиеся примерно теми же видами рэкета, что и Мафия, и не менее успешно. Вест-Сайд был частично ирландским, и повсюду действовали американские преступники без учета национальности, вовлеченные во все виды бизнеса, начиная с незаконных игорных домов и заканчивая торговлей кокаином. Тем временем итальянский преступный мир оставался таким же опасным, как всегда, и даже со смертью Галлуччи и Спинелли братья Терранова были вынуждены иметь дело с конкурентами, которые базировались всего в нескольких кварталах от их штаб-квартиры на 116-й улице. Правда, большинство этих банд были менее сильными и грозными, чем Морелло, но находились и такие, которые могли потягаться с ними, и наиболее опасными соперниками Терранова среди них являлись другие члены Мафии. Первая семья больше не была единственной. Уже в 1912 году Нью-Йорк был домом не для одной, но для четырех семей.

Другие города, включая такие крупные, как Бостон, Чикаго и Лос-Анджелес, никогда не поддерживали больше чем одну мафиозную семью. Нью-Йорк же был слишком густонаселенным городом и слишком значимым центром сицилийской иммиграции. Поскольку каждый год через остров Эллис продолжали прибывать сотни тысяч итальянцев, в конце концов кто-то неизбежно должен был бросить вызов семье Морелло. Одной из причин было то, что Джузеппе Морелло открыто предпочитал корлеонцев. Люди из других городов Сицилии знали, что им будет затруднительно занять высокое положение в рядах его семьи. Еще одной причиной явился бурный рост города. Какими бы сильными ни были Морелло, в Бруклине или в Бронксе они не могли доминировать так же, как в Гарлеме. Именно в Бруклине где-то после 1902 года была основана вторая мафиозная банда Нью-Йорка.

Ее главой был Никола Скиро – Кола Скиро, как его чаще называли, – который прибыл в Соединенные Штаты из небольшого портового городка Кастелламмаре-дель-Гольфо около 1902 года. В Кастелламмаре были сильны криминальные традиции. Множество эмигрантов уехали оттуда в Чикаго, Детройт и Буффало – и в Бруклин. Скиро было тридцать, когда он впервые появился в Соединенных Штатах. Между 1905 и 1910 годами он нашел в Нью-Йорке достаточно своих сограждан, чтобы создать семью. Подобно самому Скиро, который не был харизматичным лидером (зарабатывать деньги получалось у него лучше, чем руководить людьми), банда из Кастелламмаре держалась в тени. То немногое, что о ней известно, сохранилось в словах Клементе, который рассказал о ней Флинну. Во многом то же можно сказать о второй бруклинской семье, организованной мафиозо из Палермо по имени Манфреди Минео. Минео, который также оставался вне поля зрения общественности, очевидно, был эффективным руководителем. Его семья, самая немногочисленная и молодая из всех четырех на момент описания Клементе в 1912-м, к 1930 году станет самой большой в Нью-Йорке.

Обе бруклинские банды, по всей видимости, признали Клешню боссом боссов до его заключения в 1910 году; обе почти не привлекали внимания, потому что вершили свои дела на восточном берегу Ист-Ривер, где было меньше газет и меньше любопытных журналистов, и еще потому, что держались подальше от Флинна, не участвуя в торговле поддельными купюрами. А вот третья и последняя из новых мафиозных семей Нью-Йорка доставляла Морелло больше неприятностей, чем остальные: начать с того, что она жила в итальянском Гарлеме бок о бок с первой семьей; вдобавок предводитель этой банды был более внушительным персонажем, чем Скиро или Минео. Сальваторе д’Акуила по прозвищу Тото был еще одним палермитанцем, а это означало, что он происходил из города, в котором насчитывалось столько же конкурирующих cosche, сколько орудовало в Нью-Йорке. Это также означало, что он родился в городе, где местные мафиози считали себя на голову выше простофиль из глубинки.

У д’Акуилы было меньше опыта, чем у Скиро и Минео. Когда он появился на Манхэттене, ему не было и тридцати. Хотя о ранних годах его пребывания в Соединенных Штатах известно мало, в первый раз он отметился в полицейских записях благодаря чему-то странному и захватывающему. В 1906 году д’Акуила был арестован за то, что мошенничал, злоупотребляя доверием жертв: это занятие требовало красноречия, острого ума и высокого интеллекта – всех тех качеств, которых заметно недоставало большинству мафиози. Д’Акуила также был самым упрямым, сильным и агрессивным из всех конкурировавших боссов в Нью-Йорке, что он вскоре и доказал. К несчастью для Морелло, они делили с ним тесные и оживленные улицы Гарлема.

Новые могущественные боссы, такие как д’Акуила, почти наверняка заняли бы высокое положение вне зависимости от того, посадили бы в тюрьму Люпо и Морелло или нет. Однако представляется маловероятным, что первая семья столкнулась бы с таким количеством угроз за столь малый промежуток времени, если бы Клешня остался на свободе. Морелло в качестве босса боссов наверняка предотвратил бы это, не в последней степени благодаря почти суеверному трепету, внушаемому им окружающим. Кроме того, Морелло, в собственной семье которого, если верить полиции, насчитывалось с полдюжины членов, застреленных или зарезанных в качестве меры предосторожности, уж точно разобрался бы с появлявшимися конкурентами более безжалостно, чем это сделали его сводные братья. Правда заключалась в том, что ни одна семья, даже такая прочно утвердившаяся, как Морелло, не могла остаться невредимой после того, как в тюрьму отправилось такое количество ее руководителей. Преемники Клешни не могли просто взять и потребовать того уважения, которое так старательно зарабатывал старый босс. Мафиози, будь они сицилийскими или американскими, всегда остро ценили харизму и ожидали от своих предводителей чего-то большего, чем простой эффективности. С этой точки зрения назначение бесцветных братьев Ломонте главами гарлемской семьи было роковой ошибкой со стороны Морелло. Это позволило конкурирующим мафиозо возвыситься до такой степени, какая несколькими годами ранее была просто немыслима. Также это означало, что Ник Терранова столкнулся с угрозами, которые никогда не нависали над Клешней.

По словам Николы Джентиле, мафиозо-путешественника из Питтсбурга, д’Акуила был опасным человеком, высокомерным и амбициозным, и его люди скорее боялись его, нежели уважали. К тому же он привык добиваться своих целей – и, когда Люпо и Морелло исчезли с его пути, не теряя времени, превратил свою семью в сильнейшую cosca в городе. Отчасти д’Акуила добился этого за счет привлечения перебежчиков из других мафиозных банд Нью-Йорка. Больше всех пришло из банды Морелло. Среди тех, кто к 1912 году присоединился к его семье в поисках большей власти и большей добычи, были два хорошо известных члена первой семьи: Джузеппе Фонтана (старый мафиозо с Сицилии, скандально известный своим участием в убийстве главы Банка Сицилии в 1893 году) и Джозеф Фанаро (подозреваемый в жестоком убийстве Сальваторе Маркиани), который также был арестован во времена бочкового убийства.

Дезертирство человека такого опыта и такой репутации, как у Фонтаны, было отчетливым сигналом о том, что баланс сил в итальянском Гарлеме сместился. Немногие мафиози испытали удивление, когда д’Акуила во время пребывания Клешни в тюрьме провозгласил себя боссом боссов. Этот титул по-прежнему не давал ему никаких формальных полномочий, и новый босс организовал свое возвышение проверенным способом – путем единодушного общего голосования на заседании генеральной ассамблеи Мафии. По словам Джентиле, д’Акуила был непреклонен в своей решимости добиться влияния, что подтверждает и свидетельство Сальваторе Клементе. От Клементе Флинн узнал, что человек из Палермо обладал и активно пользовался властью созывать на собрания всех нью-йоркских мафиози. Кроме того, д’Акуила строго контролировал прием новых членов во все четыре семьи. «В этой местности четыре банды, – рассказывал осведомитель Флинна. – Когда рассматривается чья-то кандидатура в какую-то из них, этот человек предстает перед [ними всеми]».

Если говорить вкратце, к осени 1913 года д’Акуила занял более сильное положение, чем когда-либо занимал Морелло. Его возрастающее господство очень беспокоило семьи Скиро и Минео в Бруклине, так же как и клан Терранова. Сила семьи д’Акуила, равнявшаяся силе трех других мафиозных банд, вместе взятых, представляла настолько очевидную угрозу, что менее сильные банды объединились и открыто выступили против него. Клементе изложил все это Флинну, объяснив, что…

…есть четыре банды. Три из них работают вместе: банда Манфреди, банда под предводительством Николы Скиро, обе из Бруклина, и банда Ломонте из Гарлема; четвертой банде, возглавляемой д’Акуилой из Гарлема, противостоят остальные три; [людей] расстреляли, по всей вероятности, из-за вражды между этими бандами, и нет сомнений, что скоро стрельбы будет еще больше.

Предсказания Клементе вскоре сбылись. Воспользовавшись отсутствием д’Акуилы в Нью-Йорке по причине поездки на Сицилию, Терранова отомстили обоим перебежчикам из своих рядов. В ноябре на 105-й улице Фонтана попал в засаду, устроенную вооруженными людьми из семей Морелло и Минео. Три недели спустя за ним в могилу последовал и Фанаро.

Эти две смерти вылились в перепалку, но не в полномасштабную войну, и ответ д’Акуилы, каким бы он ни был (Клементе хранил возмутительное молчание по этому поводу), не включал в себя эскалацию боевых действий. Это дало Терранова возможность расправиться еще с одним из прежних союзников – самыми могущественными воротилами игорного бизнеса в Маленькой Италии. Все еще переживая из-за предательства Фонтаны и Фанаро, Ник Терранова обратил свое оружие против братьев Димарко.

Джо Димарко опасался за свою жизнь уже несколько лет. Коренастый, испещренный оспинами, он был неглуп и в двадцать восемь лет владел долей в кормовом бизнесе Ломонте, а в иммигрантском квартале считался ресторатором. Однако реальный бизнес Димарко заключался в управлении прибыльными карточными играми по всему итальянскому Гарлему. Это занятие требовало от него почти таких же политических связей, какими обладал Джозуэ Галлуччи. Он был союзником Морелло по меньшей мере с 1910 года, но с падением Ломонте впал в немилость, не в последнюю очередь потому, что не отдал братьям Терранова бо́льшую долю прибыли в игорном бизнесе, которую они считали своей по праву. Возникла взаимная неприязнь. За следующие три года Димарко вдоволь насмотрелся на Ника Терранову, в котором узнавал смертоносные амбиции восходящего босса. В итальянском преступном мире ходили слухи о том, что эти двое страстно ненавидели друг друга, что Димарко пытался застрелить Ника, но попытка провалилась, и теперь собственная жизнь игорного заправилы находилась в опасности.

Ответный удар братья Терранова впервые нанесли Димарко в апреле 1913 года. Наемный убийца, прятавшийся за оградой на 112-й Ист-стрит, открыл огонь, когда тот проходил мимо. Стрелок знал свое дело. Димарко получил огнестрельное ранение в шею. Рана была глубокой и кровавой. Когда его доставили в больницу, он был еще в сознании. Ему сообщили, что он умирает. Чтобы спасти его, потребовалось несколько опытных хирургов и «особая операция» в Гарлемской больнице.

Через год Терранова предприняли очередную попытку. На этот раз Димарко оказался еще более легкой мишенью: он беспомощно полулежал в парикмахерском кресле, когда в салон ворвались двое мужчин, вооруженных обрезами. И снова ему повезло – даже больше, чем в первый раз. Вместо того чтобы приблизиться к нему на решающее расстояние, несостоявшиеся убийцы открыли огонь из дверного проема, потом развернулись и убежали. Лежа и задыхаясь в мыльной пене и крови, Димарко осторожно ощупал свое тело и убедился, что только ранен. В цель попало с дюжину пуль, но ни одна не причинила серьезного вреда. Он снова выжил.

Два чудесных избавления могли бы убедить даже оптимиста в том, что нужно уехать из Гарлема, но Димарко едва ли был таковым. В конце 1914 года он переместил свою деятельность более чем на милю ближе к центру города, открыл большой ресторан по адресу 49-я Вест-стрит, 163, и нанял двух вооруженных телохранителей. Он снял квартиру над рестораном и жил там со своим братом Сальваторе, лишь изредка выходя на улицу. Этих предосторожностей было достаточно, чтобы помочь ему оставаться в живых на протяжении восемнадцати месяцев, но так не могло продолжаться вечно. Летом 1916 года братья Терранова сделали еще одну, последнюю попытку избавиться от ускользающего врага и захватить контроль над его игорным рэкетом. Все было тщательно продумано. На этот раз ошибки быть не могло.

Репортер Herald в Маленькой Италии писал, что Димарко…

…любил играть в покер, и его враги использовали эту слабость, чтобы заманить его в ловушку. Однажды после обеда кто-то провел его в темную комнату в задней части доходного дома на Джеймс-стрит, где, как предполагалось, должна была состояться игра. Димарко взял с собой одного или двух телохранителей. [Один, Чарльз] Ломбарди, сел с ним за покерный стол.

Сколько продолжалась игра и кто присутствовал на ней, кроме Димарко и Ломбарди, остается для детективов неизвестным, равно как и прочие происшествия того дня. Однако они знают, что Димарко был сдан «стрит-флэш», довольно редкая комбинация, поскольку именно она была обнаружена под его изрешеченным пулями телом. Они считают, что эта раздача послужила сигналом для стрелков открыть огонь по Димарко и ничего не подозревавшему телохранителю. Было сделано двадцать выстрелов, а может быть, и больше… В Димарко попали десять раз, в Ломбарди – дважды. Согласно данным полиции, восемь или десять человек, находившихся в комнате и участвовавших в заговоре, сбежали «чисто». Это означает, что они ушли раньше, чем кто-либо их увидел. В качестве ключей к разгадке они оставили только шляпы. Когда были обнаружены десять соломенных шляп, у полиции возникли подозрения, что их оставили специально, чтобы ввести следствие в заблуждение.

У убийства Димарко был и постскриптум. Брат убитого, Сальваторе, долгое время являвшийся заметной фигурой в угольном рэкете, два месяца спустя был найден мертвым, распростертым в зарослях сорняков на Вашингтон-стрит. Ему был нанесен сильный удар в лоб чем-то вроде дубинки, возможно, бейсбольной битой. Он лежал с черепом, расколотым, словно яичная скорлупа, и с перерезанным горлом. Из его карманов была похищена большая сумма денег – выручка от продажи ресторана его брата. Убийство Сальваторе положило конец значимости Димарко в итальянском преступном мире и подтвердило мнение о том, что враждовать с семьей Морелло нельзя. Это было сделано как раз вовремя: вскоре братья Терранова столкнулись с угрозой куда более серьезной, чем те, с которыми они доселе имели дело. За рекой Ист-Ривер в Бруклине поднималась новая сила, происходившая из Неаполя, – такая же ужасная и смертоносная, как Мафия, и более не желавшая делить с другими добычу в Нью-Йорке.

В Соединенные Штаты прибыла Каморра. Назревала война.

Каморра, преступное общество с более глубокими корнями, нежели у Мафии, зародилось в Неаполе примерно в 1820 году как братство взаимопомощи заключенных городской тюрьмы. Оно распространилось за пределы тюремных стен, трансформировавшись сначала в шайку вымогателей, а затем в полновесную банду злоумышленников с базами по всему городу. Каморра отличалась от своей сицилийской соперницы более сложной иерархической структурой; среди прочего у нее был единственный признанный и возведенный со всеми почестями на высший пост предводитель. Впрочем, во многих отношениях неаполитанцы действовали так же, как Мафия. В каждом районе города была своя банда – семья, – возглавляемая capintrito и насчитывавшая до сотни человек, формально инициированных в братство и поделенных на четыре разряда. Существовал центральный совет, известный как «Великая Мать», который разрешал споры и наказывал за измены. Были рэкеты, более или менее идентичные сицилийским: кража лошадей, шантаж, контроль над азартными играми. Только слово «Каморра», как и «Мафия», использовали чужаки. Посвященные называли организацию Società dell’Umiltà, «Общество смирения», или Bella Società Riformata, «Прекрасное реформированное общество».

Поскольку Неаполь был почти таким же бедным, как Сицилия, неаполитанцев в Соединенных Штатах было столько же, сколько и сицилийцев. В большинстве крупных американских городов существовали свои неаполитанские кварталы и свои неаполитанские преступники. Неясно, когда общество впервые утвердилось в Нью-Йорке, хотя почти наверняка его первые опорные пункты появились позже, чем у Мафии. С уверенностью можно сказать, что ряд видных каморристов прибыл в Соединенные Штаты между 1900 и 1910 годами. Большинство поселилось на другом берегу Ист-Ривер, напротив территории Морелло, и сформировало две отдельные, но союзнические банды, одна из которых базировалась на Нэйви-стрит в Бруклине, а другая – подальше, на Кони-Айленде. Первую из них, имевшую базой кофейню в доме 133 по Нэйви-стрит, возглавлял Алессандро Воллеро, энергичный тридцатилетний capintrito, прибывший в Нью-Йорк в 1907 году с женой и детьми. Босс Воллеро, Пеллегрино Марано, управлял людьми на Кони-Айленде из ресторана «Санта-Лючия», который находился недалеко от парков развлечений.

Во многом благодаря силе Мафии еще в июне 1916 года Каморра в Нью-Йорке была значительно менее влиятельной и менее организованной, чем ее сицилийские конкуренты. Каморристов было меньше, чем мафиози: по оценке одного из членов банды с Нэйви-стрит, их общая численность, включая представителей Кони-Айленда, составляла не более сорока человек. Они зарабатывали деньги на азартных играх и торговле кокаином. Гораздо более прибыльные овощной, ледовый и угольный рэкеты контролировались сицилийцами. Кроме того, членство в организации было привилегией, которая предоставлялась в Каморре гораздо проще, нежели в Мафии. К примеру, один низкоранговый неаполитанский стрелок год за годом более или менее честно работал в Буффало, и вдруг его внезапно вызвали в Нью-Йорк и попросили присоединиться к банде, очевидно просто потому, что в молодости в Италии он знал другого главаря банды с Кони-Айленда, Тони Паретти – Сапожника Тони, как его называли. В некоторых отношениях Каморра напоминала своего сицилийского противника: в ряде городов, от Бостона до Чикаго, от Буффало до Питтсбурга, существовали весьма условно связанные друг с другом неаполитанские банды, и церемонии посвящения, устраиваемые неаполитанцами, во многом напоминали аналогичные процедуры их сицилийских соперников. Упомянутый кандидат в члены Каморры описывал, как ему вручили перочинный нож и приказали взять кровь из руки его друга Паретти. Марано «взял руку сапожника и стал выдавливать кровь, и еще немного крови вытекло. Он сказал мне: “Ты принят”». Несмотря на все это и невзирая на амбиции своих предводителей, неаполитанские банды оставались менее влиятельными, чем Мафия, даже после смерти Джозуэ Галлуччи.

Отношения между сицилийцами, с одной стороны, и лидерами Каморры – с другой, поначалу были достаточно мирными. Соперничавшие банды придерживались собственных территорий, разделяя добычу от нью-йоркских рэкетов, а их лидеры посещали ежегодное «курительное собрание» в Бруклине, организованное для поощрения дружественных отношений между двумя организациями. Однако после 1915 года все изменилось. Каморристы, почувствовав слабость, вознамерились расшириться на Манхэттен, а братья Терранова пытались оказать сопротивление их наступлению. Результатом явилась первая из многих современных «войн» между конкурирующими группировками преступников.

Одним из очагов противостояния стало появление неаполитанцев на Манхэттене, когда после убийства Джо Димарко Марано из банды с Кони-Айленда открыл игорный дом на Хестер-стрит. Другим была вражда между Воллеро и Ником Террановой, которого босс банды с Нэйви-стрит обвинил в смерти близкого друга. Только по приказу Марано Воллеро сохранил мир, по крайней мере, до встречи между сторонами, которая должна была состояться в «Санта-Лючии» в конце июня 1916 года.

План Марано состоял в том, чтобы сблизить Мафию и Каморру, сгладить трения между бандами, усилить их совместный контроль над итальянским преступным миром и формально размежевать рэкеты в Нью-Йорке. Неаполитанцы знали, чего они хотят от этой договоренности: они стремились к бо́льшим деньгам и большей власти. Особенно Воллеро завидовал мертвой хватке семьи Морелло, которой та вцепилась в торговлю артишоками. Со стороны сицилийцев мотивы были менее ясны, хотя Терранова, конечно, страстно желали предотвратить угрозу войны на два фронта: с одной стороны – против Каморры, а с другой – против еще более хваткого Тото д’Акуилы. Так или иначе, восприняв согласие первой семьи обговорить уступки как признак слабости, неаполитанцы были жестоко разочарованы. Когда Марано провозгласил, что он хочет обсудить не только овощной рэкет, но также азартные игры, кокаин и вымогательство, братья Терранова решили, что выслушали достаточно. Не желая расставаться с заработанным таким трудом господствующим положением ни в одном из рэкетов, Ник, Чиро и Винченцо стали мешать ведению заседания, пока оно не было сорвано. Воллеро пребывал в убеждении, что это означало объявление войны.

Сотрудничество между бандами прекратилось не сразу. Не кто иной, как Воллеро нанял тех, кто убил Димарко, и вскоре после этого убийства Терранова явились на Нэйви-стрит с пятьюдесятью долларами, подарком для убийц. Тем не менее к августу 1916 года Воллеро активно занимался разработкой плана уничтожения своих врагов.

В конце концов, однако, не Воллеро, а Марано решил, что настало подходящее время для того, чтобы избавиться от Морелло. Мотивы босса Кони-Айленда были достаточно ясны – он хотел захватить контроль над рэкетами Мафии, в особенности над тремя самыми ценными из них: торговлей артишоками, лотереей и азартными играми. Особенно его возмущало доминирование Морелло в лотерее. Один из людей Марано вспоминал, как тот бушевал: «Если это отродье и в самом деле хочет сохранить эти игры на окраине города, то им придется иметь дело со мной. Я покажу им, кто такой дон Пеллегрино Марано. Я поубиваю их всех!»

Сапожник Тони был согласен с ним. «Все сицилийцы – это отродье, – добавил он, – потому что если бы мы могли собраться вместе и прийти к согласию, мы все носили бы кольца с бриллиантами и получили бы все деньги после того, как работа будет сделана».

Прежде всего, Марано нужно было убедить банду с Нэйви-стрит поддержать его план. Дело это было отнюдь не легким. Несмотря на происки Воллеро, большинство людей из банды Нэйви-стрит, базировавшейся за Ист-Ривер в Бруклине, были долгое время столь же дружны с Морелло, сколь и с бандой Кони-Айленда. Морелло даже спасли жизнь одному из ближайших друзей Воллеро – Андреа Риччи – в некоем незадокументированном происшествии, случившемся незадолго до того, и Марано потребовалось некоторое время, чтобы убедить своих неаполитанских товарищей принять его план. Однако даже после этого оставались несогласные. Главный лейтенант Воллеро, Леопольдо Лауритано, открыто заявил остальным членам банды, что он считает сицилийцев более надежными, чем людей с Кони-Айленда. И все-таки в конце концов победила жадность. Правая рука Марано так разъяснял несговорчивому Риччи положение вещей: «Ты должен дать согласие на убийство Морелло, тебе ведь известно, что в Гарлеме можно заработать много денег. Мы с тобой были там. Если мы откроем салун, ты знаешь, что мы можем заработать на льду и угле».

«Андреа, ты должен согласиться, – добавил Воллеро. – Видишь ли, есть доходы от артишоков, от лотерей и от карточных игр, а также от льда и угля. Мы убили Димарко, чтобы принести им удовлетворение. Теперь мы можем убить Морелло, чтобы получить эти доходы».

В 1916 году Каморра в Бруклине была отнюдь не так страшна, как семья Морелло. Она была не так хорошо организована – и банда с Нэйви-стрит, и банда с Кони-Айленда существовали не более года или двух – и располагала не такими большими ресурсами. К примеру, между бандами почти не наблюдалось того сотрудничества, которое позволяло сицилийцам занимать столь завидное положение. И Воллеро, и Марано тщательно охраняли друг от друга свой кусок пирога: босс с Нэйви-стрит отказывался делиться деньгами, которые он делал на продаже кокаина «театральным деятелям и официантам», а Марано присвоил прибыль от гарлемской лотереи. Неаполитанцы были согласны с тем, что было бы крайне опасно позволить втянуть себя в длительную войну. Их единственной надеждой оставалось смести все руководство Морелло одним ударом. Устраним братьев Терранова и их помощников, думали Марано и Воллеро, – и их делишки в Гарлеме попа́дают как созревшие фрукты.

Боссам Каморры потребовалось чуть меньше месяца, чтобы составить план ликвидации членов семьи Морелло. В начале сентября на Нэйви-стрит, якобы для обсуждения раздела нью-йоркских рэкетов, были приглашены шесть лидеров Мафии: трое братьев Терранова, Стефано Ля Салле по прозвищу Стив, Юджин Убриако и, наконец, Джузеппе Веррадзано, который сменил Димарко на посту главы игорного бизнеса Морелло. Когда эти люди будут мертвы, полагал Воллеро, то, что останется от первой семьи, будет неуклюже барахтаться, лишившись лидеров. Пешки из банды Морелло будут либо низведены до исполнителей мелких преступлений, либо вынуждены объединиться с неаполитанцами с Нэйви-стрит.

С десяток членов банды Воллеро собрались на Нэйви-стрит за день до намеченной встречи, чтобы в последний раз обсудить приготовления к убийствам. Для исполнения были выбраны трое мужчин и приняты меры к тому, чтобы их оружие было заряжено особыми боеприпасами – пулями, смазанными чесноком и перцем, которые, как считалось, вызывали инфицирование ран и могли послужить приговором тем из Морелло, кто окажется лишь ранен. Сами пистолеты были спрятаны в специальном шкафу, замаскированном в стене. Трем другим каморристам были даны задачи второго плана: встречать посетителей, готовить им напитки и сопровождать их в кафе на Нэйви-стрит.

Засаду запланировали на полдень 7 сентября. Осень только начиналась, и четверг выдался теплый. Убийцы из Каморры позаботились о том, чтобы заранее занять позиции, старательно укрывшись в дверных проемах, выходивших на угол Джонсон-стрит. Однако, к досаде и разочарованию Воллеро, на встречу явились только двое из шести боссов Морелло: Ник Терранова и его друг Юджин Убриако. Причины отсутствия остальных неизвестны. Намерение Террановы отправиться в Бруклин без телохранителей говорит о том, что ему не было известно о предательстве каморристов, и наиболее вероятно, что решение не приводить остальных четырех членов банды было простой предосторожностью. Как бы то ни было, хорошо развитое чувство опасности Ника на этот раз подвело его. Заметив, что каморрист, подававший ему стакан «Мокси»[92], выглядел напряженным и побледнел, Терранова оглядел его и сказал:

– Что с вами? Вы немного бледны. Вы хорошо себя чувствуете?

– Не очень, – ответил тот.

Босс Мафии пожал плечами.

– Почему бы вам не сходить к доктору? – сказал он.

И они с Убриако направились под руку по Джонсон-стрит навстречу своей кровавой смерти.

Стрелки Воллеро не открывали огонь, пока мужчины не подошли достаточно близко. Затем, появившись из дверных проемов, они выпустили град пуль, обстреливая цели с нескольких точек. Терранова погиб первым. Босс Морелло только и успел вытащить из кармана револьвер – и тут же рухнул в ближайший водосток, сраженный шестью пулями. Убриако продержался на несколько секунд дольше, выхватив револьвер, и, отступая по улице, пытался попасть в нападавших. Каморристы целились более точно. Убриако был застрелен прямо в сердце после того, как выпустил свои шесть пуль. Он упал на тротуар посреди осколков оконных стекол, выбитых во время стрельбы. К тому времени, когда звуки сражения стихли, людьми Воллеро было выпущено около двадцати пуль. Они избавились от самого эффективного руководителя Морелло.

Полицейское расследование продвигалось медленно. Расстрел был слишком жестоким и слишком публичным; пули свистели в непосредственной близости от детей, игравших на улицах, – и отмахнуться от такого происшествия, как это часто бывало с убийствами гангстеров, не получилось бы. Однако каморристов это не заботило. Они регулярно платили за защиту местному детективу, итальянцу Майклу Меалли, который в этот раз прибыл на место одним из первых и, как и следовало ожидать, не смог собрать достаточного количества свидетельств. Кроме того, на своей территории они чувствовали себя в безопасности. «Полиция не может найти свидетелей, – хвастался Воллеро на Нэйви-стрит. – Мы можем позаботиться о свидетелях. Мы можем найти свидетелей, чтобы доказать все, что захотим… Они не осмелятся дать показания против меня».

Гибель Ника Террановы потрясла семейство Морелло до глубины души. Захваченная врасплох этой вспышкой насилия, Мафия погрузилась в хаос и вскоре потеряла еще с полдюжины своих членов. Четыре партнера Морелло были застрелены в Филадельфии. Содержатель игорного притона, звавшийся Джо Надзарро, был доставлен в Йонкерс, застрелен и сброшен под колеса трамвая только за то, что разговаривал с мафиози. Затем, через месяц после убийства Террановы, Воллеро удалось загнать в угол еще одного главаря Мафии, Джузеппе Веррадзано, – он встретил свой конец в ресторане на Бауэри, застреленный двумя членами Каморры. После этого Чиро и Винченцо Терранова чувствовали себя уязвимыми даже на 116-й Ист-стрит. Братья держались поближе к своей штаб-квартире, но их уверенность в себе вновь пошатнулась, когда соседи сообщили, что группа неаполитанцев пыталась снять комнаты, окна которых смотрели на вход в их жилой дом.

В действительности усилия Воллеро и Марано по избавлению от Морелло носили даже более целенаправленный характер, чем предполагала Мафия. Был составлен план: пронести в подвал дома Терранова огромную бомбу и взорвать здание вместе со всеми, кто в нем находился. Когда этот план был признан невыполнимым, банда с Кони-Айленда замыслила подмешать яд братьям в еду. Каморре не остается ничего другого, кроме как положить им конец, сказал Марано. Если бы они этого не сделали, Терранова сделали бы это с ними. Стрелки Морелло были замечены на Джонсон-стрит, и в январе 1917 года в ловушку угодил сам Воллеро. Он чудом выжил и провел несколько недель в больнице, оправляясь от ран, нанесенных пулями дробовика. Другой член группировки с Нэйви-стрит так сформулировал положение дел: «Мы должны выйти из игры, потому что она сведет всех нас в могилу. А вот если мы сейчас сбавим обороты, то сохраним способность работать и удалим каждого из них из зон нашего присутствия».

Каморра так и не привела в исполнение приговор Винченцо и Чиро Терранова, но страх перед неминуемым убийством определенно подорвал криминальный бизнес сицилийских братьев. После того как глава первой семьи был убит, а его преемники разбежались, она была не в состоянии держать обычную твердую хватку на своих рэкетах, и Воллеро и Марано, не теряя времени, захватили дела Морелло. Содержатели игорных притонов, которые платили дань Димарко и Веррадзано, оказались вынуждены совершать еженедельные поездки в Бруклин с бухгалтерскими книгами под мышкой.

Доминирование Каморры на ниве нью-йоркских рэкетов длилось всего несколько месяцев, примерно с ноября 1916-го до весны следующего года. Оптовых торговцев овощами проинформировали, что впредь они будут платить резидентам Нэйви-стрит по 50 долларов за каждый вагон артишоков, прибывавший в город. Аналогичные меры были приняты для того, чтобы вырвать у Мафии торговлю углем и льдом. Однако оптовые торговцы проявили неожиданную стойкость, и, к ярости Воллеро, результаты получились неоднозначными: в одних случаях требования Каморры были настолько высоки, что жертвы не могли позволить себе заплатить, в других – люди, которые годами имели дело с Морелло, сопротивлялись, лелея подозрения о том, что сицилийцы вскоре нанесут ответный удар.

Каморристы возлагали большие надежды на торговлю итальянскими артишоками, и их планы были амбициозны. Первоначальная идея Марано заключалась в том, чтобы его люди открыли собственный магазин на Уоллабаут-Маркет и использовали его как базу для того, чтобы выдавить из бизнеса всех конкурирующих торговцев. Вскоре он охладел к этой идее благодаря некоему Гаэтано Мильяччо, ветерану оптовой торговли овощами, отличавшемуся прямолинейностью. Тот категорически отказался продавать продукцию исключительно Каморре и преподал неаполитанцам урок о реалиях своего бизнеса. «Ты в своем уме? – требовательно вопросил Мильяччо. – Для начала вам понадобится капитал в десять или одиннадцать тысяч долларов, а потом люди пойдут в полицию, и вас всех арестуют. Лучше предоставьте это мне. Если вы хотите продавать артишоки, я дам вам такую возможность. Я знаю, что делаю». В конце концов торговец подсчитал, что сможет поставить в магазин банды в Уоллабаут-Маркет максимум сорок ящиков артишоков – предложение, которое Воллеро принял со смирением.

Немногого добились Марано и его люди и от других оптовиков района. Бруклинские торговцы артишоками храбро объединились и просто отказались платить налог Воллеро в размере 50 долларов за вагон. Каморристы ответили встречным предложением в 15 долларов, и в итоге стороны сошлись на 25 долларах[93]. Еще меньше Марано повезло с заправилами лотерейного бизнеса, которые и сами оказались «довольно крутыми персонажами». Первым требованием гангстера с Кони-Айленда была плата 1000 долларов в неделю. Содержатели игорных притонов наотрез отказались пойти на подобные условия, прямо заявив, что они скорее прикроют свои заведения, чем будут отдавать такие огромные суммы. В конце концов Марано пришлось удовольствоваться устным соглашением о том, что его банда получит 60 процентов прибыли – то есть сумму, которая, по всей вероятности, была намного меньше 1000 долларов, запрошенных изначально. На практике даже она оказалась непосильной. Через несколько недель, после дальнейших переговоров, банда с Кони-Айленда согласилась на ничтожные 150 долларов в неделю. Только за одну-единственную игру в Гарлеме Каморре удалось заграбастать 80 процентов выигрышей, и к началу 1917 года, когда Воллеро обнаружил, что у него не хватает наличности, он с радостью передал контроль над гарлемской лотереей обратно дельцам, управлявшим ею, в обмен на двести долларов. Что касается манхэттенских торговцев углем и льдом, многие из которых базировались в итальянском Гарлеме, принудить их оказалось еще труднее, и Каморра практически не продвинулась в переговорах. В конце концов, несмотря на все неистовства и угрозы, банды с Нэйви-стрит и Кони-Айленда постигло горькое разочарование теми доходами, которые они выжимали из рэкетов Морелло. Они-то ожидали гигантских прибылей.

Была и другая проблема: некто Ральф Даниэлло сбежал со своей возлюбленной в Рино, чтобы жениться.

Альфонсо Пепе, он же Ральф Даниэлло, более известный как Цирюльник Ральф, был неаполитанским головорезом, не привлекавшим к себе особого внимания вплоть до того момента, когда он исчез из Нью-Йорка после убийства Ника Террановы. В Даниэлло не было ничего примечательного – среднего роста, крепкого телосложения, с квадратным лицом, пустыми глазами и огромным шрамом, который тянулся через всю щеку. Не выделялся он и как преступник. За годы в банде с Нэйви-стрит он не поднялся в жесткой иерархии Каморры выше самой низкой ступени – положения, настолько контрастировавшего с тем, которое занимали Воллеро и Марано, что они практически не замечали его. Однако сейчас, осенью 1917-го, все внимание руководства было приковано к Ральфу. В Рино, попав в неприятности, он угрожал рассказать об их деятельности достаточно, чтобы на всю жизнь упрятать за решетку половину членов банды.

Проблемы Ральфа произрастали из убийства, которое он совершил восемнадцатью месяцами ранее. Был май 1916 года. Он принимал участие в весьма прибыльной торговле наркотиками, продавая большое количество нового чудодейственного зелья – кокаина. Дела шли хорошо, но незадолго до того, как застрелили Димарко, Цирюльник был втянут в ожесточенный спор из-за сделки по продаже препарата. Противник Ральфа достал оружие. Ральф выстрелил первым.

Из соображений благоразумия лучше было покинуть город, что Даниэлло и сделал – но только после того как убедился в том, что полиция идет по его следам, и только в компании своей шестнадцатилетней любовницы Амелии Вальве. В изгнании на пыльных улицах Рино у Ральфа вскоре закончились наличные. Именно тогда Ральф и написал своему боссу Воллеро с просьбой выслать ему деньги и произвести дальнейшие выплаты его родителям в Италии. Он полагал, что это была причитавшаяся ему награда за годы преданной службы. Когда Воллеро не ответил ни на одно из писем Даниэлло, ему стало обидно – настолько обидно, что в следующий раз, взяв ручку, он написал не куда-нибудь, а в полицию Нью-Йорка. Сотрудники бруклинского Итальянского отряда оценили Цирюльника выше, чем это сделал Воллеро. В последнюю неделю ноября 1917 года Ральфа доставили в Бруклин, где он выложил детективам все, что знал.

Ни один итальянский гангстер никогда не рассказывал таких подробностей. Даже признание Комито в суде, сделанное семью годами ранее, не обладало масштабом и авторитетностью показаний Цирюльника. Информация, предоставленная Ральфом, пролила свет на двадцать три нераскрытых убийства, в том числе Ника Террановы, и дала зацепки для раскрытия сотен менее значительных преступлений. Затем последовали детальные воспоминания гангстера о повседневной жизни в Каморре, показывавшие, каково было на самом деле служить такому господину, как Воллеро.

В жизни каморриста было, по крайней мере по словам Даниэлло, не так много притягательного. Сам он несколько лет жил на фиксированную заработную плату около пятнадцати долларов в неделю, и в обмен на эту ничтожную сумму от него требовалось собирать мзду за защиту и совершать любые нападения и убийства, которые сочтут необходимыми его боссы. Женатые члены банды зарабатывали немногим больше, примерно двадцать долларов, а у многих зарплата была даже меньше. «Члены банды, которые жили на случайные заработки и не работали регулярно… получали семь долларов в неделю», – сказал Цирюльник.

Среди мешанины выдающихся свидетельств выделялись несколько фактов. В стратегии Воллеро большую роль играли убийства. Владельцы игорных заведений, которые отказались платить дань Каморре, могли получить единственное предупреждение («бунтарю сначала рассекали стилетом щеку»), а любое дальнейшее неповиновение означало смерть. «Использовались разные методы, – добавил Даниэлло, описывая, как он и его сообщники выполняли свои смертоносные инструкции. – Некий человек попадал в засаду. Чаще всего мы затевали ссору из-за карточной игры, чтобы другой мог “сделать финт” в неразберихе». Отчасти эта готовность к насилию была результатом небольшого размера банды. По словам Цирюльника, у каждого из них – Воллеро, Марано и Морелло – насчитывалось не более пятидесяти человек. Это, в свою очередь, навело окружного прокурора Эдварда Суонна на мысль о том, что Каморру можно парализовать несколькими обвинительными приговорами.

Признаний Даниэлло было почти достаточно, чтобы вынести приговор и банде с Нэйви-стрит, и банде с Кони-Айленда. Звездный свидетель Суонна назвал имена, указав на Воллеро и Марано как на лидеров Каморры, а на стрелков, таких как Тони Нотаро и Сапожник Тони, – как на убийц Ника Террановы и Джузеппе Веррадзано. Всех четверых вскоре задержали, как и Альфонса Сгройю, которому приписывалось четыре убийства и который носил прозвище Мясник. Богатые подробностями показания (на их дачу ушло добрых два месяца) не только полностью расстроили деятельность обеих банд, но и пролили свет на другие мрачные аспекты преступного мира Бруклина. Даниэлло сообщил, что большинство итальянских полицейских в районе брали взятки, и назвал имена – упомянув, помимо Майкла Меалли, участкового детектива, плотно увязшего в карманах Воллеро, даже таких прославленных полицейских, как Чарльз Каррао (объект недавнего восхищения The New York Times), в попытке защитить неаполитанцев от возмездия. Эта часть показаний Цирюльника произвела небольшую сенсацию, и хотя Каррао, по всей видимости, ушел невредимым, этого не скажешь о несчастном Меалли, который был разжалован в рядовые и возвращен на улицы как простой патрульный.

Аресты стольких членов банд с Нэйви-стрит и Кони-Айленда серьезно подорвали мощь Каморры; пострадала также и Мафия Гарлема. Кропотливый отчет Даниэлло о той роли, которую сыграли он и его товарищи из банды с Нэйви-стрит в убийстве Джо Димарко, ясно дал понять, что убийство было совершено в угоду братьям Терранова. Когда этот эпизод сотрудничества в преступном мире выплыл на свет, Винченцо и Чиро тоже были арестованы, как и несколько их последователей.

Большинство мафиози, задержанных за убийство Димарко, включая Винченцо, были в конце концов освобождены. В кабинете окружного прокурора мрачно бормотали, что «первая семья обладала значительным и полезным влиянием». Однако Чиро таки предстал перед судом – причем дважды – за приказ убить владельца игорного притона, что сделало его первым из семьи Морелло, кому было предъявлено обвинение в преступлении, наказуемом смертной казнью. Средний брат Терранова пробыл в тюрьме более полугода. После первого слушания в феврале 1918 года рассмотрение дела затянулось надолго: первое судебное разбирательство было остановлено, когда заболел судья, а повторное могло быть проведено только летом. Чиро очень повезло с адвокатом. Его представлял Мартин Литлтон, волшебник из Техаса, который, несмотря на то, что получил всего девять месяцев формального образования, каким-то образом превратился в величайшего американского юриста своего поколения. Именно Литлтон заметил серьезный изъян в деле окружного прокурора. Согласно американским законам того времени, ни один человек не мог быть осужден исключительно на основании показаний сообщника. Вызвав Ральфа Даниэлло в качестве свидетеля, сладкоречивый техасец вскоре связал незадачливого Цирюльника такими путами, что сумел убедить и судью, и присяжных в том, что Ральф и Терранова принадлежали к одной и той же банде. Скорректировав подобным образом протокол, Литлтон ходатайствовал о прекращении дела, и даже его оппонент из конторы окружного прокурора был вынужден признать, что «совершенно безнадежное дело – обращаться к присяжным» с аргументом, столь сильно зависевшим от показаний осведомителя. Чиро был освобожден из-под стражи 6 июня и восторженно встречен на 116-й Ист-стрит.

Каморристам, которых предал Цирюльник, не повезло. Андреа Риччи умер в 1917 году, застреленный собственными друзьями из опасения, что он предаст их. Дела Пеллегрино Марано, Алессандро Воллеро и их последователей занимали окружного прокурора Бруклина и суды на протяжении большей части 1918 года и плавно перешли в 1920-е. Последнее заседание в этой затяжной череде судебных процессов произошло в 1926 году, когда Сапожник Тони неосмотрительно вернулся в Соединенные Штаты из Италии, куда он бежал после убийства. Ральф Даниэлло был главным свидетелем обвинения почти на всех этих процессах, в нескольких случаях – при поддержке товарища из Каморры по имени Тони Нотаро, который привлек внимание прессы тем, что старательно описал продуманные до мелочей ритуалы инициации общества.

Откровения Цирюльника о его карьере в Каморре оказались решающими. Алессандро Воллеро был приговорен к смертной казни, каковой вердикт ему удалось заменить после апелляции на пожизненное заключение. Босс Кони-Айленда, Марано, получил двадцать лет за убийство второй степени[94]. Трое других членов банды были признаны виновными в непредумышленном убийстве и приговорены к лишению свободы на сроки от шести до двенадцати лет в тюрьме Синг-Синг. Остальные бежали. Оставшись без главарей, остатки банды на Нэйви-стрит рассеялись, и Морелло, к их радостному изумлению, смогли вернуть себе почти весь бизнес, который потеряли после убийства Ника Террановы, – от карточных игр до артишокового рэкета на бруклинских овощных рынках. С этой точки зрения показания Ральфа Даниэлло оказались самыми значимыми из тех, что звучали в нью-йоркском суде. Без Цирюльника неаполитанцы почти наверняка выиграли бы войну с сицилийцами и лишили бы Мафию Гарлема актуальности в криминальном мире, что привело бы к непредсказуемым последствиям в истории преступности.

Что случилось, то случилось: Каморра никогда больше не будет олицетворять силу в преступном мире Нью-Йорка, и Джозуэ Галлуччи, разумеется, тоже. Чиро и Винченцо Терранова были последними, кто выстоял в мире итальянского криминала. Приближалась дата условно-досрочного освобождения пленников тюрьмы в Атланте, и Мафия держала в руках власть над Маленькой Италией в 1919 году так же крепко, как и десятилетием ранее.

Это было для нее к лучшему, поскольку вскоре ей представились такие возможности для процветания, о которых ранее никто не мог и помыслить.

13. Восемнадцатая поправка

Джузеппе Морелло вышел из федеральной тюрьмы Атланты 1 февраля 1920 года по условно-досрочному освобождению, спустя десять лет со дня начала отбытия наказания. За это время мир изменился, и весьма значительно. Численность населения Нью-Йорка била рекорды, увеличившись почти на миллион человек, из которого свыше ста тысяч составляли итальянцы. Автомобили, которые были редкостью в 1910 году, в 1920-м стали обычным явлением. Так же обстояло дело и с поездами подземки. Страна приняла участие в сражениях Великой войны (Винченцо и Чиро Терранова получили призывные билеты, но ни один из них не был фактически призван в армию) и вышла из нее богаче и могущественнее, чем когда-либо. Между тем преступность становилась более прибыльной и замысловатой. Поколение гедонистов – мужчины, отчаянно пытавшиеся забыть войну, и женщины, приободренные смелой модой и правом голоса, – требовало все больше незаконных удовольствий всех сортов, с сопутствующим усилением конкуренции за власть и деньги. Даже внутри самой Мафии появились новые боссы, бросившие вызов старому порядку.

Морелло было непросто вернуться к роли босса боссов или даже просто босса. Тото д’Акуила, присвоивший мантию Морелло после осуждения Клешни, твердо удерживал руководство братством. Беспощадный палермитанец по-прежнему контролировал самую грозную из криминальных семей Нью-Йорка, и хотя его правление отдавало произволом, ни один мафиозо в городе не смел выступить против него. К тому времени в черте города действовало пять семей, в которых насчитывалось две тысячи людей чести и их сподвижников. Многие были хорошо известны Морелло. Ряд боссов, чья карьера началась до 1910 года, были активны как никогда, в том числе Кола Скиро в Бронксе и Манфреди Минео в Бруклине. Но в рядах нью-йоркских мафиози появились и новые лица. Некоторые из них были друзьями клана Морелло – Терранова, в том числе Джо Массериа из Марсалы на западе Сицилии, судимость которого восходила еще к 1907 году. Однако самым влиятельным из новых властителей был Умберто Валенти, быстро набиравший силу бандит, известный, по словам Николы Джентиле, как Призрак «из-за своей жестокости и из-за способности исчезать сразу после завершения дела». Валенти естественным образом стал союзником Морелло. Он обосновался в новом растущем итальянском квартале в Ист-Виллидж на Манхэттене. Имелись и новые соперники, с которыми предстояло бороться, и весь итальянский преступный мир, будь то друг или враг, был готов сражаться за долю в прибылях, которые можно было извлечь в иммигрантских кварталах.

Таким образом, первая семья столкнулась с большей конкуренцией и бо́льшими угрозами своему давнему господству, чем когда-либо прежде, – и это в то время, когда многие прежние ее лидеры были мертвы. Она понесла тяжелые потери. Битвы Морелло с Галлуччи и война с Каморрой лишили гарлемскую Мафию нескольких лучших людей, и оставшиеся в живых братья Терранова, Чиро и Винченцо, стали ее главами. Чиро, младший из них, был более активен и влиятелен. Его артишоковый рэкет продолжал приносить хороший доход, и он вместе с Винченцо стал участвовать в не менее прибыльных преступных предприятиях. Убийство братьев Димарко дало Терранова твердый контроль над большей, если не подавляющей, частью итальянского игорного бизнеса на Манхэттене. Однако смерть Димарко также продемонстрировала неудачи руководства Чиро Террановы. Морелло всегда сохранял способность управлять своими главными лейтенантами. Мафиози Нью-Йорка могли бояться Клешни, но исподволь неизменно уважали его. Ник Терранова тоже показал себя эффективным начальником; что же касается Чиро и Винченцо, то они вызывали лишь часть того уважения, которое снискали оба их предшественника. В свете войны с Каморрой они были вынуждены сохранять свою зыбкую власть при помощи насилия.

Новое появление Морелло в Нью-Йорке – с лета 1920 года в сопровождении не менее влиятельного Люпо – настолько обескуражило Тото д’Акуилу, что всемогущий босс боссов запаниковал и стал предпринимать против Клешни и Волка самые радикальные меры: это многое говорило о способностях и репутации Морелло. О том, что происходило на Манхэттене тем летом, не осталось свидетельств из первых рук. Флинн, получивший более высокую должность в Вашингтоне, был снят с дела, а запутанная сеть его информаторов перестала функционировать во время Первой мировой войны. По всей видимости, Морелло и Люпо был оказан в Гарлеме восторженный прием – их приветствовали, чествовали и вернули им, по крайней мере частично, прежнее величие. Весть об их возвращении дошла до д’Акуилы, и он сразу почувствовал угрозу. У босса боссов было достаточно времени, чтобы обеспечить себе поддержку. Он позаботился о том, чтобы на очередной генеральной ассамблее Мафии, проводившейся между июнем и сентябрем 1921 года, оба его соперника были осуждены. Двух ньюйоркцев объявили опасными предателями установленного порядка, судили в их отсутствие и приговорили к смерти.

Что именно сделали Люпо и Морелло, чтобы заслужить такую участь, остается неясным. Клешня трудился над восстановлением своих позиций в восточном Гарлеме. Этого в большей степени можно было ожидать, и это еще можно было стерпеть. Но вскоре стало ясно, что Морелло представлял гораздо более непосредственную угрозу правлению нового босса. Не исключено, что Клешня и в самом деле планировал потеснить власть Тото д’Акуилы и таким образом вернуть былое могущество, и почти наверняка он завязал опасную дружбу с Умберто Валенти, который стремительно развивал свою базу в Ист-Виллидж. Это была именно та комбинация северного и южного Манхэттена, старого лидера, известного своей хитростью, и нового, известного своей жестокостью, которой боялся д’Акуила. Приговоры, вынесенные ассамблеей Мафии, относились не только к Морелло и Люпо, но и к Валенти и нескольким его последователям.

То, что произошло дальше, становится ясным со слов Флинна и Джентиле. Без сомнения, благодаря друзьям в совете три осужденных лидера услышали о своих приговорах до того, как д’Акуила привел их в исполнение. Они поспешно бежали из страны на корабле, отплывшем из Ньюпорт-Ньюс, небольшого порта в Вирджинии. Морелло покидал Соединенные Штаты впервые с 1892 года, и хотя было маловероятно, что итальянские власти все еще разыскивали его в связи с приговором за фальшивомонетничество, который был вынесен 26 лет назад, такое решение говорит о том, что он был в отчаянии.

После этого скрывавшихся мафиози видели на Сицилии, куда они прибыли примерно в октябре 1921 года в поисках убежища и помощи. Добрых шесть месяцев беглецы прятались в окрестностях Палермо. Именно тогда Морелло, Люпо и Валенти обратились к Джентиле в надежде, что он поможет решить их проблемы.

Изгнанные мафиози выбрали правильного человека. Джентиле представлял собой утвердившуюся силу как в американской, так и в сицилийской ветви братства. Он был известным миротворцем, который помог уладить несколько подобных конфликтов. Однако помимо этого он был грозным боссом «с сильным авторитетом и связями с Мафией по всей территории Соединенных Штатов», как он сам говорил о себе, а ни в коем случае не просто дипломатом. «Вы не можете быть capomafia, не будучи свирепым», – сказал он как-то. Впервые он сделал себе имя в обществе как человек не слова, но дела. Прибыв в Питтсбург в 1915 году, Джентиле был шокирован, узнав, что местная Мафия запугана более могущественной Каморрой: питтсбургская Мафия даже взимала плату за защиту в сицилийском сообществе от имени неаполитанцев. В ответ он собрал свою банду из уличных хулиганов (на сленге Мафии – picciotti[95]) и использовал ее для устранения ряда предводителей Каморры. Убийственная эффективность банды Джентиле вскоре привела неаполитанцев за стол переговоров, и Джентиле сделал акцент на своем превосходстве, унизив противников: каморристам угрожали «полномасштабной войной, если они обидят еще хотя бы одного сицилийца». Когда те подчинились, Джентиле стал наиболее влиятельной фигурой в итальянском преступном мире Питтсбурга. Вскоре после этого он расставил все по местам, застрелив неэффективного капо и «отправив его на Сицилию в роскошном гробу» – и приняв пост босса Мафии в своем городе.

Морелло и его товарищам повезло, что босс Питтсбурга был расположен помочь им. Валенти, которого д’Акуила «считал врагом номер один и первым, кого нужно убрать», был здесь «дорогим другом», как писал capomafia, а Морелло – уважаемым бывшим боссом боссов. Сам Джентиле имел достаточное влияние в Америке, чтобы созвать еще одну генеральную ассамблею, и в начале 1922 года был достигнут компромисс. По всей вероятности, Морелло отказался от всех претензий не только на прежнее положение, но и на руководство собственной семьей. Также он, по-видимому, был вынужден формально признать д’Акуилу своим боссом. В то же время союз Морелло и Валенти оказался каким-то образом разорван – скорее всего, при участии Тото д’Акуилы, который, похоже, принял Валенти обратно в свою организацию в обмен на его обещание помочь разобраться с первой семьей. В следующем упоминании в архивных документах эти двое выглядят заклятыми врагами. Затем смертные приговоры были отменены, и весной того же года Морелло и Люпо вернулись с Сицилии.

Прибыв, они обнаружили, что город изменился снова. Хрупкий мир, долгое время державшийся между четырьмя мафиозными семьями, подходил к концу. Рост напряженности отчасти объясняют методы доминирования д’Акуилы, но для конфликтов между бандами Нью-Йорка имелось также множество других поводов. В послевоенном Манхэттене не просто было за что бороться – куш светил побольше, чем когда-либо. Причину, по которой это произошло, можно описать двумя словами: Сухой закон.

Алкоголь был объявлен вне закона в Соединенных Штатах в 1919 году, когда был принят закон Волстеда[96]. Как было записано в Восемнадцатой поправке к Конституции, новый закон запретил производство, распространение и продажу любых алкогольных напитков. Были также созданы средства для соблюдения закона – в частности, новое федеральное агентство, названное «Бюро запрета» (иными словами – Бюро по контролю за соблюдением Сухого закона), рассредоточенное по всей стране и насчитывавшее немногим менее двух тысяч агентов. Впрочем, по словам одного из правительственных чиновников, более подходящее число составляло бы четверть миллиона сотрудников.

Сторонники Сухого закона, главным образом религиозные лидеры, твердо верили, что спасают нацию от самой себя, и у них были на то определенные основания. К 1919 году пьянство и алкоголизм становились причиной нескольких тысяч смертей в год, не говоря уже о нарастающем количестве распавшихся браков и еще большем числе краж, нападений и мелких преступлений. «Коварное действие алкоголя причиняет больше страданий, чем последняя война», – возвестил епископ Рочестера, ярый сторонник идеи «сухой» Америки, и миллионы соотечественников были с ним согласны. Однако, к несчастью для властей, ряды несогласных насчитывали десятки миллионов. Общеизвестно, что невозможно обеспечить соблюдение законов, не пользующихся поддержкой населения. Введение Сухого закона не оказало значительного влияния на спрос на пиво, вино и крепкие напитки – в том числе в Нью-Йорке, где было подсчитано, что на смену 16 000 салунов, существовавших до принятия закона Волстеда, пришли 32 000 подпольных ресторанов. Таким образом, хотя правительству было относительно легко закрыть по всей стране крупные пивоварни и заводы, производившие крепкие напитки, быстро нашлись новые источники поставок. Эль и спиртные напитки импортировались из Канады и с Карибских островов и контрабандой ввозились на судах по всему побережью Атлантики. Экспорт алкоголя из Британии в Канаду с 1918 по 1922 год увеличился в шесть раз, и весь излишек направлялся на юг. Спиртные напитки производились и в Соединенных Штатах, да в таких количествах, что изъятие 173 000 нелегальных самогонных аппаратов в 1925 году и сорока миллионов галлонов[97] пива и вина пятью годами позже не оказали заметного влияния на доступные запасы.

До 1919 года даже самые организованные и квалифицированные преступники страны контролировали рэкеты стоимостью не более нескольких тысяч долларов. Теперь к преступному миру перешел контроль над чрезвычайно прибыльной отраслью, и произошло это не просто без борьбы, но и при активной поддержке чуть ли не каждого пьющего жителя страны. Нью-йоркские присяжные обычно выносили оправдательные приговоры даже по самым очевидным делам о нарушении Сухого закона, а крупные пивоварни практически беспрепятственно работали в оживленных центрах городов, несмотря на говорившие сами за себя запахи и дым. Между тем цены росли так быстро, что простецкое пиво стоило от двух до десяти раз дороже, чем до принятия Сухого закона.

Если говорить вкратце, на кону был огромный куш, и улицы крупных городов Америки вскоре превратились в поле брани, когда конкурировавшие банды пустили в ход оружие и принялись прокладывать себе путь к господству на местных рынках. Сухой закон самым непосредственным образом привел к появлению целого ряда величайших имен в преступном мире – таких как Голландец Шульц, Уэкси Гордон, итальянец Фрэнки Уале в Бруклине и на Манхэттене и Аль Капоне в Чикаго. Капоне, родившийся в Бруклине в семье эмигрантов из Неаполя, был в свое время второстепенным членом уличной банды, но к концу десятилетия стал самым известным боссом в Соединенных Штатах. Капоне имел большую долю в поставках алкоголя на Среднем Западе и сделал столько денег, что его влияние чувствовалось даже на Манхэттене.

Сколько все это стоило в денежном выражении, сказать трудно – цифры не сохранились (и причины этого очевидны). По одной из оценок, к началу 1930-х годов продажи пива в районе Нью-Йорка составляли от 60 до 100 миллионов долларов в год. Согласно другой оценке, продажи алкоголя в Детройте в 1928 году составили 215 миллионов долларов. Рынок в Нью-Йорке, городе, превышавшем по размеру Чикаго и Детройт вместе взятые, едва ли мог стоить в то время меньше, чем 500 миллионов долларов, и если мафиозные семьи зарабатывали хотя бы одну двадцатую этой суммы, их прибыли превышали пять миллионов долларов в год.

Раньше такого не случалось. Целую отрасль промышленности – одну из самых важных в стране – правительство просто подарило гангстерам.

Для большинства обычных преступников самым поразительным в алкогольном бизнесе были не столько деньги, которые он приносил, сколько его способность размывать существующие границы в само́м криминальном мире. До 1919 года преступность была в основном делом местного населения. Банды сражались за контроль над отдельными районами крупных городов, как это делали Морелло в Гарлеме и Маленькой Италии, при этом сами банды почти всегда отличались тесной сплоченностью. Еврейские синдикаты боролись за еврейские районы Нижнего Ист-Сайда; сицилийцы и неаполитанцы оспаривали права на итальянский квартал в Манхэттене. Сухой закон смёл многие из этих барьеров. В чрезвычайно влиятельный, управляемый евреями синдикат Рейнфельда[98] входили несколько лидеров, имевших американское происхождение. Уэкси Гордон и Голландец Шульц, два весьма известных торговца контрабандными спиртными напитками 1920-х, происходили из еврейской и немецкой семей, соответственно. У Шульца (чья криминальная империя, по слухам, приносила более 20 миллионов долларов в год) было много союзников в итальянском сообществе, включая Чиро Терранову, с которым он разделил лотерейный рэкет в Гарлеме. Некоторые семьи Мафии даже начали принимать в свой состав неаполитанцев, чему благоприятствовал закат Каморры в Нью-Йорке. Вито Дженовезе, ставший одним из тех мафиози, кого больше других боялись в городе, был первым человеком из Неаполя, который таким образом поднялся к высотам реальной власти. Дженовезе определенно имел связи с Каморрой – согласно тюремным записям Синг-Синга, он был одним из последних, кто навестил Тони Паретти по прозвищу Сапожник перед казнью за убийство Ника Террановы. Однако в то же самое время он был союзником Чарли Лючано – уроженца Леркара-Фридди на Сицилии, чья звезда стремительно восходила в Мафии.

Приток новой, молодой крови, без сомнения, помог сицилийским преступникам извлечь выгоду из открывшихся возможностей. «Сухой закон, – рассуждал Джо Бонанно, чья успешная карьера в Мафии была во многом обязана запрету алкоголя, – был слишком хорош, чтобы быть правдой. Я не считал его неправильным. Дело казалось довольно безопасным, поскольку полиция не вмешивалась. Работа нашлась для всех, [и] прибыли мы получали огромные». Поначалу мало что изменилось. В начале 1920-х годов контрабанда алкоголя была таким же локальным бизнесом, как и рэкет, который ей предшествовал, а сами контрабандисты были теми же гангстерами, которые годами наводняли местные сообщества. К северу от Центрального парка за эти возможности с благодарностью ухватились остатки старой семьи Морелло. Возглавил ее Винченцо Терранова, который оказался настолько внушительным конкурентом, что получил прозвище «Гарлемский Тигр». Он и его шурин Винченцо Салеми наладили партнерские отношения с другим контрабандистом по имени Даймонд Джо Визерти – показушным неаполитанцем, причастным к нескольким убийствам в «Конюшнях смерти». Визерти был известен своим пристрастием к безвкусным ювелирным изделиям и щеголял галстучной булавкой за десять тысяч долларов. Его связи с семьей Морелло начались уже в 1913 году.

Терранова, Салеми и Визерти были достаточно сильны, чтобы контролировать бо́льшую часть торговли спиртными напитками в Гарлеме, но их влияние, похоже, не простиралось на юг дальше 106-й улицы. Ближе к центру города конкурирующие банды сражались за анклав Маленькой Италии и новые итальянские колонии в Ист-Сайде. Одной из таких банд руководил старый друг и новый враг Морелло – Умберто Валенти. Другой, более сильной, управлял еще один влиятельный мафиозо. Он был невысок, воинственно настроен и пугающе амбициозен. Он прибыл в Нью-Йорк из городка Марсала, что на западном побережье Сицилии, и имел судимость почти двадцатилетней давности. Со временем он стал самой важной фигурой Мафии времен Сухого закона. Его звали Джузеппе Массериа, но более известен он был как Босс Джо.

Массериа начал вести преступную деятельность еще до войны. В перечне его правонарушений отмечены аресты по подозрению в похищении, рассылке писем Черной руки и кражах из многочисленных деловых помещений вокруг Бауэри. Он и его компаньон по имени Лима были осуждены за кражу со взломом в 1907 году (Мари Морелло, сестра Клешни, вышла замуж за человека по имени Джоаккино Лима, что может указывать на возможную связь между Массериа и семьей Морелло). Через несколько лет Массериа был снова задержан, на этот раз за взлом ломбарда при содействии бармена из заведения братьев Ломонте в Гарлеме. За второе преступление он отсидел четыре с половиной года – то есть оставался в тюрьме до конца 1917-го.

Едва ли это можно было назвать послужным списком влиятельного мафиозо. Будущий босс оставался лишь мелким мошенником, проживавшим в отдельной комнате над баром, как вдруг все изменилось с введением Сухого закона. Без запрета на алкоголь никто не услышал бы о Массериа. Однако от новых законов он выиграл больше, чем кто-либо. Его территория на Кенмар-стрит по случайности включала в себя важный участок тротуара, известный как Уличная биржа – место, где неофициально собирались торговцы спиртным со всего Нью-Йорка, чтобы покупать и продавать. Контроль над Уличной биржей означал маленький кусочек больших продаж спиртных напитков в городе, и за несколько месяцев Массериа заново заявил о себе как о боссе влиятельного синдиката. К 1921 году в союзе с другими итальянскими бандами из Бруклина и Манхэттена он уже находился на втором месте по степени влиятельности, уступая лишь Тото д’Акуиле. Среди его лейтенантов числились несколько человек, которым было суждено стать лидерами грядущего поколения: Джо Адонис, Фрэнк Костелло и Чарльз, он же Лаки, Лючано.

Что бы ни привлекало людей, обладавших такими несомненными способностями, в объединении вокруг восходящего босса, но это точно были не его внешность или привычки. Массериа отличался прожорливостью. Ростом не больше пяти футов пяти дюймов[99], он был коренастым и весьма упитанным. Хотя он (как и подавляющее большинство контрабандистов) одевался хорошо, в шелковые рубашки и сшитые на заказ костюмы, ему не хватало внимательности к деталям и чувства меры, чтобы произвести впечатление даже на своих собратьев-преступников. Джо Бонанно, взыскательный в вопросах одежды, считал его неряшливым: «Его живот свисал из-под полурасстегнутой жилетки, – писал Бонанно после одной встречи, – воротничок был расстегнут, а галстук развязан. Один из рукавов рубашки был застегнут не на ту пуговицу». Другой недоброжелатель прозвал его «китайцем», вследствие, как было сказано, «раздутых щек, из-за которых глаза казались узкими щелочками на восточный манер». Массериа не был ни красноречив, ни умен. Он плохо говорил и по-английски, и по-сицилийски. Вдобавок ко всему ел он невыразимо безобразно. «Он набрасывался на тарелку спагетти, как брызжущий слюной мастиф. У него были манеры варвара, – записал Бонанно, который открыто признавал, что один только вид нового босса за столом вызывает чувство отторжения. – [Он] был вульгарным и надутым… нервирующий тип едока, неполноценный человек – обжора внутри него вынуждал его питать его живот, а бандит в нем был вынужден питать его эго».

Однако у Массериа имелось нечто более важное, чем внешность: репутация безжалостного человека и покровительство фортуны. Возможность контролировать территорию вокруг Уличной биржи была лишь одним из примеров его везения. Жирный сицилиец был также известен в преступном мире своей сверхъестественной способностью уворачиваться от неприятностей и даже от пуль. В начале 1920-х годов конкурирующие гангстеры по меньшей мере дважды подстерегали его в засаде, откуда босс чудом выходил невредимым. Эти столкновения вошли в историю преступного мира и навели глянец на репутацию гангстера.

С точки зрения семьи Морелло, Босс Джо внезапно стал человеком, достойным их внимания. К тому моменту он оставался единственным мафиозо на Манхэттене, достаточно сильным, чтобы противостоять Тото д’Акуиле, и именно его сила вовлекла самого Морелло в круг общения Массериа. Избавленный, хотя и со скрипом, от смертного приговора Мафии, Клешня имел все основания полагать, что непримиримый д’Акуила снова будет преследовать его, – и в 1921 году вновь занял весомое положение в преступном сообществе, сделавшись правой рукой Босса Джо.

Этот союз был разумным со всех точек зрения. Клешня обменял независимость на защиту, в то время как Массериа извлек огромную выгоду из обилия контактов Морелло и его многолетнего опыта. Братья Терранова тоже стали переменными в этом уравнении. Объединив свой быстрорастущий новый синдикат с остатками старой семьи Морелло, Босс Джо расширил влияние в Гарлеме и получил важный канал сбыта алкоголя. Он также увеличил численность банды на случай борьбы за власть.

Д’Акуила не терял времени в борьбе с новым альянсом. Босс боссов был далеко не в восторге от пакта Массериа – Морелло, и осенью 1921 года он нанес ответный удар по тому, что осталось от первой семьи. Вначале ушел в небытие Даймонд Джо Визерти. 13 октября в Маленькой Италии ему дважды выстрелили в спину. А через несколько месяцев за ним последовал не кто иной, как Гарлемский Тигр. Винченцо Терранова попал в засаду, когда шел мимо лотка с мороженым на 116-й Ист-стрит, в самом сердце территории Морелло. Конец был быстрым. Автомобиль с откинутым верхом подрулил к старшему Терранове сзади и остановился у обочины. Двое мужчин, вооруженных обрезами, высунулись из него и стали стрелять крупной дробью. Получив ранения в плечо, спину и легкие, Винченцо рухнул на землю. У него оставалось достаточно сил, чтобы приподняться на одной руке, вытащить из-под пальто револьвер и сделать несколько безнадежных выстрелов в сторону уезжающей машины. После этого он упал и умер. Это был третий член семьи, погибший в ходе войны банд. Ему было всего тридцать шесть лет.

Человеком, ответственным за смерть Террановы, был Умберто Валенти. Призрак, как повсеместно считалось, доказал свою преданность д’Акуиле, поразив врага. В тот же день он нанес еще один удар, нацеленный на Массериа, на сей раз в центре города. В этом побоище участвовали не менее пяти сицилийцев: Босс Джо и двое его людей, с одной стороны, и два стрелка Валенти – с другой. Ни одна из сторон, похоже, не отличалась меткостью. За пять минут перестрелки было ранено с полдюжины проходивших мимо рабочих швейной фабрики, Массериа же остался невредимым. Через несколько месяцев Валенти сделал еще одну попытку, в начале августа отправив четырех человек в дом Босса Джо. На этот раз Массериа заметил их, когда они подходили к крыльцу. Он скрылся в ближайшем магазине, уклонившись от одной пули, которая пробила окно, и еще от двух, выпущенных с близкого расстояния и прошедших в нескольких дюймах от него. В тот день легендарная удача Джо снова была на его стороне – две пули прошили его соломенную шляпу. А вскоре он еще и избавился от своего врага. Три дня спустя, 11 августа, Валенти попал в засаду у входа в ресторан на углу Двенадцатой улицы и Второй авеню. Он бросился к ближайшему такси, но небольшая группа людей Массериа расстреляла его, едва он вскочил на подножку.

Валенти умер в больнице спустя час. Хотя его босс, д’Акуила, не объявлял перемирие в течение нескольких месяцев, его попытки обуздать власть Массериа с тех пор прекратились. Сторона Морелло понесла еще одну тяжелую потерю – брат Лины Террановы, Винченцо Салеми, погиб на 108-й Ист-стрит, четырежды раненный в спину пулями, выпущенными из проезжавшего автомобиля. На этом стрельба той весной закончилась. Лишившись ближайшего союзника, д’Акуила был вынужден признать, что Босс Джо останется у власти надолго. Что же касается расстановки сил в сицилийских районах, то она изменилась безвозвратно.

Массериа, конечно, приписал все заслуги в том, что произошло, себе, но он был многим обязан другому человеку. Без Джузеппе Морелло Боссу Джо не хватило бы ума, чтобы соперничать с Тото д’Акуилой, не говоря уже о том, чтобы победить босса боссов столь решительно. С Морелло в качестве советника и главного стратега – или consigliere, «консильере» на языке Мафии – он был куда более влиятельным лидером. Вместе эти два человека будут доминировать на Манхэттене в течение следующих пяти лет.

О том, что произошло дальше, известно лишь в общих чертах. Война 1922 года была последним, что нью-йоркская общественность слышала о Мафии за полдюжины лет. Конфликты и убийства вредили бизнесу, и либо д’Акуила, либо Массериа, либо оба сразу постановили, что приоритетом должен быть именно бизнес.

Остаток «ревущих двадцатых» прошел в тумане нелегальных контрабандных операций, периодически сотрясаемом убийствами. Убийства, как всегда, удостаивались внимания прессы, а вот повседневное соперничество многочисленных банд, грабивших город, – нет. ФБР, которое в конце концов утвердило свою юрисдикцию в отношении многих аспектов организованной преступности, находилось в десяти годах от своей максимальной эффективности – только в середине 1930-х организация приобретет реальную компетентность для подобных расследований, – и в отсутствие значительных фигур масштаба Флинна или Петрозино Департаменту полиции Нью-Йорка не хватало ни воли, ни способностей собрать свидетельства против могущественных и неуловимых лидеров, ответственных за бо́льшую часть итало-американских преступлений. О действиях Мафии в 1920-е и 1930-е годы известно гораздо меньше, чем о деятельности семьи Морелло.

Некоторое представление о месте единственного выжившего из братьев Терранова на этом криминальном небосводе дают мемуары, написанные мафиозо низшего уровня по имени Джо Валаки, неизменно враждебно настроенным по отношению к семье Морелло. Валаки был не более чем уличным бандитом – почти неграмотным, простым грабителем с пятью арестами и короткой отсидкой в Синг-Синге, – когда он впервые встретил Чиро, к 1925 году «большого человека на 116-й улице». По этому случаю Король артишоков заключил перемирие между бывшими членами банды взломщиков Валаки (которые оказались итальянцами) и группой ирландских воров, с которыми тот стал работать после своего освобождения из тюрьмы. Сохранение мира было важной частью деятельности босса. Тот факт, что, несмотря на протесты соотечественников, Терранова вынес решение в пользу банды, состоявшей преимущественно из ирландцев, говорит о том, что он с нетерпением ждал этого дня. Однако в следующий раз, когда Валаки столкнулся с ним, Чиро предстал в совершенно ином свете. Взломщик находился в тюрьме Синг-Синг, отбывая почти четырехлетний срок, когда услышал от другого заключенного, что убит его друг, домушник по имени Фрэнк Ляплюма. «Однажды утром его застрелили, когда он сидел на крыльце, – сказал Валаки. – Насколько я мог понять, в этом не было никакого смысла. Все, что мне оставалось, – удивляться тому, что происходило».

Ситуацию разъяснил Валаки один заключенный, разбиравшийся в делах восточного Гарлема. Взломщик был шокирован. Оказалось, что Чиро приговорил его к смерти.

«Они тебя продали», – сказал он. Я ответил, что не понимаю, о чем он говорит. «Я имею в виду, что они заключили мир, – ответил он, – на том условии, что ты и Фрэнк умрете. Это все Чиро Терранова устроил». Затем [он] сказал мне беречь себя. Дескать, если они добрались до одного, значит, доберутся и до другого – то есть до меня.

Валаки полагал, что в тюрьме Синг-Синг он в безопасности, но вскоре обнаружил, что влияние клана Морелло – Терранова в 1920-х годах простиралось гораздо дальше, чем четвертью века ранее, когда тюремный срок уберег Джузеппе ди Приемо от гнева Морелло.

Как-то после этого я занимался уборкой в спальном помещении… Другой парень, который помогал мне прибираться, по имени Анджело, был в туалете. В какой-то момент в дверь постучали, и парень по имени Пит Лятемпа сказал, что хочет забрать что-то из-под кровати. Мне и в голову ничего не пришло! Я знал этого Лятемпу, но у нас с ним не было ничего общего, поэтому я впустил его и занялся своими делами со шваброй.

Внезапно я почувствовал жгучую боль – так, пожалуй, точнее всего будет выразиться – под левой рукой. Я оглянулся и увидел этого Лятемпу с ножом в руке. В это время Анджело вышел из туалета и стоял, глядя на меня выпученными глазами… Я сунул руку под мышку, куда он указывал, и почувствовал, будто она вошла прямо в меня. Потом я увидел кровь. Можете мне поверить, она была повсюду. Тогда я, естественно, пошел на Лятемпу, а он начал кричать, как сильно я порезан, надеясь, что я позабуду про него и стану беспокоиться о себе. Но я продолжал наступать, и когда я его поймал, дал ему пару раз по роже. Он был меньше меня, и я убил бы его голыми руками, но к тому времени мои колени уже ослабели.

Меня спасло то, что лазарет был этажом выше спальных помещений. Когда меня закончили зашивать, у меня было тридцать восемь швов на груди и спине. У меня до сих пор остался шрам.

После этого Терранова оставил Валаки. Для многих представителей сицилийского преступного мира его неспособность расправиться с Валаки отнюдь не явилась сюрпризом. Чиро боялись – история его семьи, его прибыльные рэкеты и его положение союзника Массериа означали, что он обладал и властью, и авторитетом, – но Король артишоков не снискал того уважения, которым пользовались его покойные братья. Для некоторых дерзких мафиози он фактически стал комической фигурой, человеком, все действия которого были обречены обернуться не чем иным, как обидным фарсом.

Криминальная карьера Чиро достигла своей низшей точки 8 декабря 1929 года, когда он посетил официальный обед в Бронксе, устроенный в честь Альберта Витале, известного судьи, у которого были друзья по обе стороны криминальной баррикады. В тот вечер в ресторане присутствовали несколько видных нью-йоркских политиков, несколько других гангстеров и по меньшей мере один полицейский.

В разгар шумного вечера веселье было прервано появлением вооруженных людей, которые ворвались в зал и принялись грабить собравшихся в нем почетных гостей. Политики лишились своих бумажников, но более важным оказалось то, что у полицейского отняли револьвер. О потере пришлось сообщить, и тогда о ней узнала пресса. Витале осуждали за его связи с преступным миром, несчастного полицейского – за то, что он не сопротивлялся. В кругах Мафии же считалось, что самым растерянным из гостей был Король артишоков. Будучи втянутым в скандал с Витале, Терранова привлек к себе много нежелательного внимания. Он дал газетам повод раскопать старые истории об итальянской преступности в целом и об артишоковом рэкете в частности. Пусть непреднамеренно, но он оказал влияние на ведение бизнеса.

Через некоторое время появилась еще одна версия событий. В соответствии с ней Чиро был намного умнее, чем казался, и фактически являлся зачинщиком заварушки. Утверждалось, что ограбление было организовано Террановой, чтобы найти в высшей степени изобличающую улику: письменный договор об убийстве, подписанный самим Чиро, который носил в кармане некий другой подозрительный гость Витале.

История не произвела впечатления на итальянский Гарлем. По коллективному мнению преступного мира, если босс был настолько глуп, что позволил такому документу попасть в чужие руки, то он заслуживал всю критику, которую получил.

Публичность того сорта, которая пришла к Чиро Терранове, вызывала отвращение у босса боссов. Тото д’Акуила был скрытным до навязчивости – настолько, что, несмотря на долгую карьеру самого влиятельного мафиозо в стране и судимость 1906 года, оставался неизвестным полиции и прессе и никогда не был осужден за какое-либо преступление. За исключением пары отчетов Флинна, практически все, что известно об отшельнике-палермитанце, сообщил Ник Джентиле. Согласно его словам, д’Акуила был жестоким и авторитарным лидером, который приговаривал людей к смерти просто потому, что это был «вопрос власти». Он настолько осторожно относился к вероятным соперникам, что серьезно опасался Джо Массериа, и не без оснований: наиболее логичным объяснением того, что произошло дальше, было решение Массериа устранить д’Акуилу, чтобы завершить восхождение к власти.

Убийство Тото д’Акуилы, которое произошло в сумерках 10 октября 1928 года, осталось тогда почти незамеченным. Однако, оглядываясь назад, можно сказать, что оно ознаменовало собой конец целой эпохи – того постоянства, что простиралось с момента формирования банды Морелло как таковой до периода непрочного мира между набиравшими все бо́льшую силу семьями Мафии Нью-Йорка. Пока в Нью-Йорке правил д’Акуила, сицилийские уголовники по-прежнему охотились почти исключительно на сицилийскую общину – а при его преемниках итальянская преступность становилась все более неотличимой от преступности Нью-Йорка в целом.

На момент своей смерти д’Акуила оставался боссом боссов без малого восемнадцать лет, и его убийство было до крайности профессиональным. Эту акцию спланировал тот, кто был хорошо осведомлен о его передвижениях. Д’Акуилу подкараулили на углу 13-й улицы и Авеню А, после того как он приехал из своего дома в Бронксе на плановый прием к врачу. От врача он вышел «аккурат когда зажглись фонари». В него выстрелили девять раз. Убийц было трое. Они позаботились о том, чтобы не причинить вреда жене и четверым детям босса, которые сопровождали его. Кроме того, они покопались в двигателе его автомобиля и устроили так, чтобы он не мог сбежать. Застряв на обочине, да еще и без телохранителя, д’Акуила представлял собой уязвимую мишень. Град пуль обрушился на него в упор. Он умер почти мгновенно.

Суровый преемник Морелло столь плотно окутал себя покрывалом анонимности, что ни один из репортеров, сообщивших о его убийстве, видимо, не имел ни малейшего представления о его значимости. Эта история была похоронена на 48-й странице New York Times, вышедшей на следующий день, а жертва была названа «импортером сыра». Однако кто-то поставил перед собой задачу непременно дать понять единственному свидетелю происшедшего, кем был убитый. Когда Луис Реальбуто, владелец ближайшей аптеки, говорил с полицией в первый раз, он признался, что наблюдал убийство, и в подробностях описал, что́ произошло. На следующий день, по зрелом размышлении, злосчастный фармацевт поспешил изменить свой рассказ. Теперь он настаивал на том, что его даже не было в аптеке, когда все случилось, и он ничего не знал об этом деле.

Со смертью Тото д’Акуилы его вероятный убийца, Массериа, ко всеобщему одобрению сменил его на посту босса боссов.

Массериа был амбициозным и безжалостным человеком, который мог похвастаться почти всеми качествами, которые требовались от успешного мафиозо. Сильный, хитрый и жестокий, он в полной мере обладал способностью устрашать противников, которая в свое время сделала столь грозным явлением Морелло. Пожалуй, самой показательной особенностью, выделявшей Массериа в коварном мире организованной преступности, являлась его готовность нанести первый, самый ощутимый удар. Решительным образом он действовал и тогда, когда избавлялся от д’Акуилы. Одним словом, никому из других боссов Мафии в городе не казалась радужной перспектива оспаривать его вступление в должность.

Правда заключалась в том, что все они размякли – заплыли жиром и пресытились выгодами Сухого закона; возраст и тяготы гангстерской жизни тоже давали о себе знать. Массериа был значительно моложе того, кого сменил, – сорок один год против пятидесяти у д’Акуилы – и пока еще достаточно новым человеком на высоком посту, чтобы насладиться им в полной мере. Главы остальных семей в Нью-Йорке в основном приближались по возрасту к д’Акуиле. Коле Скиро, по всей видимости, было пятьдесят шесть, он руководил бруклинским игорным бизнесом, носившим его имя, на протяжении двух десятков лет. Манфреди Минео было пятьдесят, и почти все это время он представлял собой значительную силу в том же районе. Ни один не хотел конфликта, и оба решили объединиться с Массериа. Боссы двух меньших семей были помоложе. Джо Профачи – вор и насильник из Виллабате, что на Сицилии, который возглавил собственную семью в конце 1928 года, – был тридцатилетним юнцом, а Тому Реине, руководившему пятой нью-йоркской мафиозной группировкой из своей базы в Бронксе, было тридцать восемь. Профачи, чьи растущие интересы распространились аж до Стейтен-Айленда, был менее настроен склонять перед кем-либо голову, чем Скиро и Минео, но так же, как и они, стремился сохранить мир. Только Реина, ближайший по возрасту к Массериа, представлял собой некую угрозу. Один информированный источник – Джо Бонанно, тогда набиравший авторитет участник банды Скиро, – полагал, что «Реине приходилось соблюдать осторожность, чтобы не обидеть его, и в целом придерживаться линии Массериа. Но это были отношения, основанные скорее на расчете, нежели на единомыслии».

Единственным качеством, которого не хватало Массериа, был талант к дипломатии. Чувство такта и готовность к компромиссу (заключавшаяся в том, чтобы ставить доступные цели и принимать какой-либо иной исход, кроме безоговорочной капитуляции) издавна ценились в Мафии. Отсутствие же гибкости у Массериа превзошло оное даже у д’Акуилы, и его авторитарная агрессивность вскоре оказалась роковой слабостью. Похоже, он упивался прозвищем «Босс Джо» – как сразу заметил Бонанно, страстное рвение, с которым он принял это имя, говорило о многом.

Сицилиец до кончиков пальцев, традиционалист, романтик и лжец даже в том, что касалось его самого, Бонанно твердо придерживался представления об идеальном боссе как о великодушном отце, чья работа заключалась в том, чтобы опекать членов своей семьи. Массериа не был таким отцом. По словам Бонанно, его английское прозвище…

…было символичным. Оглядываясь назад, можно сказать, что оно отражало те незаметные изменения, которые уже происходили с нашей традицией в Америке. Титул «босс» представлял собой результат извращения титула «отец». К сожалению, в Америке более популярным стал «босс». Эти термины не являются взаимозаменяемыми… «Босс» обозначает отношения между хозяином и его слугами или работниками. Повсеместное использование слова «босс» в значении «отец» стало одним из ранних признаков того, что в Америке в отношениях между лидером и его последователями стало больше от бизнеса, чем от родственных связей. Слово «босс» представляло новую реальность.

Самым большим грехом Босса Джо, по крайней мере в том, что касалось его товарищей-мафиози, была попытка расширить власть босса боссов. Отрывочные свидетельства позволяют предположить, что во времена главенства Джузеппе Морелло босс играл роль в первую очередь советника и миротворца. Д’Акуила был гораздо более авторитарным, но Массериа пошел еще дальше, захватив как можно бо́льшую власть и потребовав от пяти семей Нью-Йорка большего, чем простое повиновение. Стало ясно, что Босс Джо стремился получить долю во всех рэкетах города. В феврале 1930 года, по прошествии полутора лет с начала своего правления, он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы заставить Тома Реину уступить ему долю в прибыльном ледовом рэкете в Бронксе. Когда Реина оказал сопротивление, он был убит. Возможно, в результате этого события последующие попытки захватить существенную долю одежного рэкета на Манхэттене не встретили большого сопротивления. Вскоре босс боссов начал выдвигать требования к семьям аж из Чикаго и Детройта – вольность, на которую, насколько известно, не замахивался ни один нью-йоркский мафиозо. Неудивительно, что жесткие попытки Массериа заполучить власть вели вначале к протестам, затем к скрытому противостоянию и, наконец, к откровенному насилию в беспрецедентных масштабах.

Насилие это приобрело известность как «война Кастелламмаре» – «война» потому, что сопротивление поползновениям Массериа было самым сильным среди Мафии в Бруклине, а «Кастелламмаре» потому, что это сопротивление оказывалось под предводительством бруклинского же мафиозо, являвшегося уроженцем Кастелламмаре-дель-Гольфо. Даже среди других сицилийцев кастелламмарцы имели репутацию людей, «известных своим нежеланием слушать всякий треп». Бонанно, который родился в этом городе, любил изображать сопротивление Боссу Джо как нечто возникшее естественным путем среди гордых мафиози из этого района – благородный крестовый поход против несправедливого правления. На деле все было сложнее. Массериа был больше, чем простым автократом, – он умудрился убедить генеральную ассамблею Мафии поддержать его: это говорит о том, что босс не просто пустился вершить личную вендетту. Более того, значительное число противников Массериа прибыли из других краев Сицилии, и люди из одного города часто поддерживали противоборствующие стороны. К примеру, Томмазо Гальяно, сменивший Тома Реину на посту главы семьи в Бронксе, родился в Корлеоне и поэтому был хорошо известен Морелло, который оставался преданным Боссу Джо. Однако правда и то, что множество убежденных противников Массериа были из числа наполнявших ряды семьи Скиро кастелламмарцев – людей, которых сам босс считал «непокорными и твердолобыми».

Война с Кастелламмаре стала важным поворотным моментом в истории Мафии и величайшим потрясением для братства. Этот конфликт надолго запомнился всем принимавшим в нем участие. Первые выстрелы в этой войне сделал не кто иной, как Морелло, в роли главного стратега Массериа, и он же задавал курс в первые шесть месяцев боевых действий. В тот период силы его босса побеждали по всем фронтам.

По словам самих кастелламмарцев, Массериа добился такого успеха почти полностью благодаря Морелло. «Мистер Джо», по словам Бонанно, был самодоволен и глуп, и именно Морелло являлся его «мозговым центром». Первые месяцы войны были отмечены несколькими столь же умными, сколь и смертоносными ходами, нацеленными на утверждение превосходства группировки Массериа и выведение из строя сил, сопротивлявшихся его правлению. Морелло начал с того, что посеял семена разногласия между двумя самыми важными семьями к западу от Нью-Йорка – бандой детройтской Мафии во главе с Гаспаре Милаццо из Кастелламмаре и семьей близкого друга Милаццо Джо Айелло из Чикаго. Затем он отвлек Айелло, натравив его на самого одиозного чикагского гангстера Аль Капоне, а в это время избавился от Милаццо. 31 мая 1930 года стрелки, посланные Клешней, выследили и убили детройтского босса в подсобке рыбного ресторана.

После этого убийства Массериа произвел ловкий маневр в Нью-Йорке. Босс боссов потребовал и получил десять тысяч долларов в качестве дани от семьи Колы Скиро, а затем организовал убийство Вито Бонвентре, одного из богатейших представителей группировки Кастелламмаре. Оба происшествия, как полагал Бонанно, носили на себе отпечаток участия Морелло. «Если бы Массериа убил Скиро, его семья наверняка захотела бы отомстить. Однако запугав Скиро, застенчивого по натуре, Массериа стал доминировать над всеми нами». Убив Бонвентре, Клешня лишил врагов своего босса значительной части денег, которая была нужна им для продолжения войны.

Преступный мир Нью-Йорка, по мнению Бонанно, напоминал вулканический очаг, наполненный магмой – расплавленной, бурлящей, каждый миг готовой к извержению. Теперь, когда Скиро был посрамлен и унижен, а противник Босса Джо беспорядочно отступал, «кастелламмарцев в городе охватило предчувствие беды». У Массериа было больше денег, больше поддержки и больше людей, чем у его врагов. Для координации сопротивления не было предпринято никаких попыток. Тем не менее ситуация оставалась крайне опасной. Морелло и его господин сделали больше, чем просто объявили войну кастелламмарцам, – по крайней мере, так считала бруклинская Мафия. Они приговорили их всех к смерти. Босс Джо лично угрожал «съесть их, как сэндвич». Нужно было что-то делать, и быстро.

Кола Скиро был откровенно слишком стар и слишком нерешителен, чтобы стать достойным предводителем в грядущей войне. Бруклинский босс решил эту проблему, вскоре исчезнув из города – очевидно, приняв во внимание судьбу Тома Реины. После этого о Скиро слышали только, что он вернулся в Италию. На его место кастелламмарцы выбрали более молодого и более воинственного человека. Их новому предводителю, Сальваторе Марандзано, было сорок два года. Для мафиозо он получил на редкость хорошее образование. По слухам, он говорил на семи языках и одно время учился на священника. Однако кража ценного скота, принадлежавшего его семье, вынудила его отречься от своих обетов, и при помощи матери, которая была дочерью влиятельного босса из провинции Трапани, Марандзано вскоре оказался посвящен в Мафию. Прибыв в Соединенные Штаты незадолго до 1926 года, он стал контрабандистом с обширными связями на севере штата Нью-Йорк и быстро построил процветающий бизнес, производя алкоголь на нелегальных заводиках и переправляя большие количества спиртных напитков через канадскую границу. «В своем роде, – вспоминал Бонанно, – это была классическая американская история успеха».

Марандзано производил сильное впечатление на тех, кто с ним встречался. С точки зрения Бонанно, он был красив, элегантно одет и прямолинеен: «прекрасный пример сицилийского мужчины… смелый человек, готовый к борьбе, поборник старой Традиции». Говорят, его голос был особенно поразителен; в нем чувствовалось «какое-то очарование, – рассказывал Бонанно. – Когда он использовал свой голос для убеждения, для того, чтобы отдать команду, он был словно шнурок от дверного колокольчика, а самим колокольчиком были вы». Однако Джо Валаки, человек намного менее образованный и смышленый, которого завербовали в Мафию в Бруклине, когда вспыхнула война, и вскоре назначили одним из телохранителей Марандзано, был больше поражен другими качествами его личности. С точки зрения Валаки, новый босс был проницательным, образованным, хорошим стратегом – человеком, имевшим, казалось, мало общего с грубыми и необразованными «солдатами», которыми ему пришлось руководить: «Боже, он выглядел прямо как банкир. Вы бы и за миллион лет не догадались, что он рэкетир».

Морелло тоже высоко ценил своего нового противника. Впервые они встретились в Палермо в 1921 году – и еще до того как Марандзано сменил Скиро, Клешня стремился нейтрализовать эту угрозу. Джо Бонанно вспоминал:

Никто еще не знал, что Марандзано вступил в войну с Массериа, даже люди из нашей семьи в Бруклине. Тем временем в стане Массериа производились попытки убедить Марандзано соблюдать нейтралитет. Другая сторона уже вычислила тех кастелламмарцев, которые могли доставить им особые неприятности. В результате Марандзано был приглашен на дружескую встречу с самим Массериа.

Это было опасное предложение. «Встречи наедине с “Боссом Джо” имели обыкновение плохо заканчиваться», – напомнил Бонанно. Да и Морелло имел репутацию лютого злодея. Но Марандзано нужно было больше времени, чтобы подготовиться к войне: укрепить свои силы и организовать финансовую сторону, – и, стремясь любой ценой выиграть время, он согласился. Встреча должна была пройти в частном доме «на окраине Манхэттена», вероятно, в одном из многочисленных опорных пунктов Клешни, в июне 1930 года. Планировалось, что Массериа будет сопровождать его главный советник, известный кастелламмарцам как Питер Морелло, «дон Петру» – псевдоним, который он взял после выхода из тюрьмы. Со своей стороны, Марандзано попросил Джо Бонанно сопровождать его.

Остальные смотрели на меня со смесью восхищения и печали, будто говоря: «Вот свезло так свезло! Смотри не окочурься по дороге!» На следующий день я заехал за Марандзано к нему домой, приложив все усилия, чтобы быть там вовремя. Марандзано всегда твердил о пунктуальности. В доме он ничего мне не сказал. Когда я заводил машину, он наконец заговорил:

– Andiamo e ritorniamo. (Пойдем же и вернемся.)

Как писал Бонанно, Массериа и Марандзано, прибыв на место встречи…

…обменялись приветствиями на сицилийский манер – щекой к щеке, глядя одним глазом в лицо своему визави, а другим – поверх его плеча. Они с Морелло сели за стол, а мы с парой телохранителей Массериа сидели в сторонке. Подали кофе эспрессо; пар спиралью поднимался из кофейных чашечек. Когда обсуждение коснулось тонких вопросов, Массериа сказал:

– Пусть дон Петру говорит вместо меня.

Массериа откинулся назад, уступая слово своему сопровождающему, Питеру Морелло. У этого Морелло была деформирована правая рука, за которую он и получил свое прозвище – Клешня. В Морелло не было ничего забавного. У него был глухой, словно высохший, изможденный голос, каменное лицо и клешня. Не исключено, что Морелло и был тем, кто посоветовал Массериа попытаться нейтрализовать Марандзано.

– Спасибо, мистер Джо, – сказал Морелло с легким кивком в сторону Массериа, который самодовольно ухмыльнулся.

Прежде всего Морелло поздравил Марандзано с успехом в Америке. Эти неоднократные упоминания об успехе Марандзано были призваны показать, что дальнейшие достижения будут зависеть от того, заведет ли Марандзано правильных друзей. Морелло сказал, что он хотел бы прояснить некоторые из последних событий, которые должны были волновать Марандзано как кастелламмарца.

– Убийство Милаццо, – признал Морелло, – было исполнено силами нашей стороны. Мы не можем этого отрицать.

Однако Морелло обвинил Милаццо и Айелло в заговоре с целью убийства «мистера Джо». И поскольку Стефано Маггадино [дядя Бонанно, еще один кастелламмарец, глава мафиозной семьи в Буффало] уже отказался разговаривать с Массериа, были все основания полагать, продолжал Морелло, что и дон Стефано невзлюбил мистера Джо.

– Возможно, вы, – сказал Морелло Марандзано, – можете пойти к дону Стефано и замолвить словечко за мистера Джо. Скажите ему, чтобы он пришел к мистеру Джо. Мы просто хотим все прояснить.

По Марандзано нельзя было определить, что он думает об этом предложении.

– Я посмотрю, что можно сделать, – ответил Марандзано потупившись. – На самом деле, дон Петру, я всего лишь солдат в доме Колы Скиро, как вы знаете. У меня нет власти.

– Попробуйте, попробуйте, – прорычал Массериа сквозь облако дыма.

– Попробуйте, дон Турридру[100], – вторил ему Морелло.

– Попробовать можно, – отозвался Марандзано, – но я ничего не могу обещать.

– Если ничего не сделать, – продолжал Морелло, – может пролиться кровь. И если начнется борьба, думаю, самым разумным курсом для такого умного человека, как вы, будет нейтралитет. С этим мы все можем согласиться.

– Мы понимаем друг друга, – сказал Марандзано.

Эти двое вели переговоры настороженно и тактично. Внезапно Морелло наклонился к Марандзано и, понизив голос, произнес:

– Если вы нас обманете, вам придется сражаться со мной. На Сицилии вы никогда не сражались с кем-то подобным Петру Морелло.

Марандзано ответил без промедления спокойным, ровным голосом:

– А вы никогда не сражались ни с кем, подобным Турридру Марандзано.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, а потом попытались улыбнуться, как будто они просто пошутили.

– Вы двое ни дать ни взять комический дуэт, – объявил Массериа.

Марандзано приготовился нанести ответный удар.

Он объявил, что члены старой семьи Скиро теперь должны стать армией. Бруклинские мафиози были разделены на отряды под командованием тщательно отобранных лидеров. «Только лидеры групп знали других лидеров и их местонахождение». Разведданные предоставлялись разветвленной сетью информаторов – многие из них были извозчиками из итальянского квартала и могли узнать в лицо руководителей банды Массериа. Отдавая себе отчет в том, что случилось с Милаццо и Реиной, Марандзано был полон решимости не дать застать себя врасплох.

Стратегия нового босса была проста: нанести удар по руководящему составу банды Босса Джо. «Теперь мы все едины, – сказал он Валаки…

…сейчас нас несколько человек, но через месяц будет четыре или пять сотен. Нам нужно много работать. Преимущество не на нашей стороне. У другой стороны много денег… Вы будете размещены в разных квартирах по городу. У нас будут дозорные на улицах. У них будет телефонный номер штаб-квартиры. Когда поступит звонок, например из Бронкса, о том, что кого-то заметили, мы сразу позвоним в квартиру в Бронксе. Если вам поступит звонок, вы должны ответить как можно быстрее. У вас есть фотография Массериа. Он самый важный.

Нам нужно сосредоточиться на их главных боссах, и нам нужно добраться до самого Массериа. Никаких сделок с Джо Массериа. Если мы до него не доберемся, война будет длиться десять лет».

Было сделано все возможное, чтобы обеспечить силам Кастелламмаре достойное противостояние хорошо вооруженному противнику. Прибывали и проходили учет провиант, снаряжение, боеприпасы. Было учреждено несколько безопасных адресов, некоторые в Нью-Йорке, некоторые в Йонкерсе и на Лонг-Айленде, и Марандзано с телохранителями курсировали между ними, чтобы избежать засады со стороны Массериа. Новый босс использовал связи в Детройте, чтобы взять на вооружение два бронированных лимузина со «специальными металлическими пластинами в боковых стенках и пуленепробиваемыми окнами», и без них редко покидал дом. Машины двигались колонной, чтобы затруднить засаду, и, по словам Бонанно, сам Марандзано находился на заднем сиденье «с пулеметом, укрепленным на поворотной платформе между его ногами». Он носил с собой «люгер» и кольт, а также неизменный кинжал за спиной.

Бонанно, как никогда впечатленный этими приготовлениями к войне, обнаружил, что пристальное внимание Марандзано было одновременно вдохновляющим и утешающим в те долгие дни и ночи, которые они проводили в разъездах по Нью-Йорку. Но больше всего его поразила хладнокровная решимость нового босса:

Я наблюдал, как Марандзано заряжает патроны для дробовика. Я смотрел, как он взвешивает черный порох на маленьких весах и заправляет патроны дробинами. Марандзано избегал покупных патронов – он любил изготавливать их сам. Он делал это каждый вечер перед тем, как ложиться спать.

Для него это занятие было священным ритуалом, который он выполнял с большой точностью, даже с элегантностью… Как-то раз, не глядя на меня, он начал приглушенный монолог.

– Убить зайца, убить оленя, убить даже медведя просто. Ты целишься и стреляешь. Но человек – вот животное, убить которое труднее всего. Когда целишься в человека, твое сердце трепещет, а разум пытается вмешаться. Человека убить сложнее всего. Если это возможно, всегда нужно прикоснуться стволом к телу, чтобы убедиться, что он мертв. Убить человека сложнее всего. Если он останется жив, он вернется, чтобы убить тебя.

Решение, которое Марандзано принял в то время, оказало существеннейшее влияние на исход войны.

Противоборствующие стороны были равны в одном отношении: каждая знала другую очень хорошо. Мафиози из обоих лагерей легко узнавали своих врагов. Произошел ряд инцидентов, в ходе которых члены одной группировки замечали соперника из автомобиля или просто на улице и начинали преследовать его. Неоднократно разведчики видели, как руководители одной или другой стороны входят в здание, – и, в соответствии с планом Марандзано, были организованы тщательно продуманные засады на этих людей на случай их появления.

Кастелламмарцы нашли изящное решение этой проблемы, заодно снимавшее вопрос нехватки человеческих ресурсов. Марандзано принял в ряды семьи Скиро некоторое количество новых мафиози и привлек к работе нескольких стрелков, чьим полем деятельности Нью-Йорк не являлся. Большинство этих людей родились и выросли в Кастелламмаре-дель-Гольфо, хотя угроза со стороны Массериа была слишком реальна, чтобы и далее строго придерживаться данного формального требования. Одним из тех, кто был принят в семью Скиро на этой волне, оказался Валаки, неаполитанец. Лучшие из новобранцев уже были опытными убийцами – и они стали еще более опасными из-за своей полной анонимности. Среди них был молодой гангстер из Бентон-Харбор, штат Мичиган («непревзойденный снайпер», как назвал его Валаки), который покинул свой дом после того, как несколько его родственников пали жертвами войн контрабандистов. Его звали Себастьяно Доминго. Бруклинским мафиози, с их любовью к прозвищам, он был известен как «Истребитель из Чикаго».

Истребителю было только двадцать два года, когда он приехал в Нью-Йорк, но он уже многое пережил. Его невестка Мэри была «изуродована почти до неузнаваемости» в 1927 году в результате взрыва бомбы в машине по пути домой. Его брат Тони был убит двумя годами позже девятью выстрелами, когда обедал в кафе, а затем его тело было практически разорвано пополам выстрелом из дробовика, приставленного к его спине. Сам Истребитель, заметил Валаки, «выглядел как мальчик из колледжа», но любой вид оружия в его руках сеял смерть. Как вспоминал Джо Бонанно, он был «самым быстрым на подъем и лучшим стрелком среди нас. Он мог стрелять с любого угла и в любом направлении. Его специальностью был пулемет. С ним в руках он был виртуозом».

Для Марандзано Истребитель из Чикаго был воплощением мечты: смертоносный, надежный, преданный кастелламмарец, а самое главное – не известный никому на стороне Массериа. Ему было известно, что Доминго может проникнуть незамеченным в любую часть города и подобраться к любому из людей Босса Джо настолько близко, чтобы убить их до того, как они осознают, что за опасность им грозит. По убеждению Марандзано, одна потенциальная цель была важнее всех остальных, вместе взятых. Он собирался использовать Истребителя для того, чтобы лишить Массериа его «мозгового центра». Он отправит нового стрелка убить самого Морелло.

«Марандзано говорил, что если мы надеемся выиграть войну, то должны добраться до Морелло до того, как старый лис сменит распорядок дня, – вспоминал Джо Бонанно. – Когда Морелло уйдет на дно, по словам Марандзано, старик сможет вечно сидеть на хлебе, сыре и луке». Тогда у них не будет никакой надежды найти его.

Морелло так и не изменил свою диету. 15 августа 1930 года, в 15:45, через два с половиной месяца после того как прозвучали первые выстрелы войны Кастелламмаре, двое убийц подъехали к конторе, которую он держал в сердце итальянского Гарлема. Она располагалась на втором этаже четырехэтажного здания из коричневого камня по адресу 116-я Ист-стрит, дом 352, всего в нескольких домах от старой штаб-квартиры «Кооператива Игнаца Флорио». Одним из кастелламмарцев был Себастиано Доминго, другой остался неопознанным. Они были вооружены револьверами 32-го и 38-го калибров.

Марандзано правильно выбрал время. Морелло стал слишком уверен в себе, удовлетворенный тем опустошением, которое он произвел в стане врага, и убежденный, что неприятель отступил. В здании не было ни сторожей, ни телохранителей. Убийцы поднялись по лестнице и добрались до рабочего кабинета, оставшись незамеченными.

Истребитель застал в комнате троих мужчин за работой. Двое из них, Морелло и Гаспаре Полляро, были главными членами группировки Массериа. Третьим был племянник Полляро, Джозеф Перранио, двадцатишестилетний парень, осужденный за воровство. По словам Полляро, который прожил ровно столько, чтобы успеть рассказать полицейскому о том, что́ произошло, трое мужчин обсуждали строительные контракты, когда услышали стук. Никто не заподозрил опасности, и у них не было возможности отреагировать на вторжение. Когда Морелло, всегда такой осторожный, приоткрыл дверь, убийцы ворвались внутрь и тут же открыли огонь. Обнаружив в кабинете больше людей, чем они ожидали, атакующие постарались произвести как можно больше выстрелов. Их волнение сказалось на меткости. Как минимум четыре пули не попали в цель, в то время как Морелло и его коллеги отчаянно пытались увернуться от обрушившегося на них свинцового града.

Перранио, наименее очевидная цель (и, возможно, самая дальняя от двери), получил две пули и скрючился, но был только ранен. Шатаясь, он дошел до окна и выпрыгнул или, вернее, вывалился с высоты двадцати футов или около того во двор позади здания. Падение довершило то, что начали выстрелы. Его дядя тоже был ранен. Морелло, как поведал Истребитель Джо Валаки, «оказался стойким. Он продолжал бегать по кабинету, и нам пришлось выстрелить еще пару раз или больше, прежде чем он упал».

Прошло несколько секунд, которые казались минутами. Стрельба прекратилась. Было сделано по меньшей мере десять, а то и пятнадцать выстрелов. В тяжелом августовском воздухе витал едкий запах порохового дыма.

Полляро свалился рядом со столом, смертельно раненный в грудь. Переломанное тело его племянника лежало во дворе. Джузеппе Морелло прожил еще какое-то время и успел доковылять, шатаясь, до соседней пыльной комнаты. Он пытался добраться до окна, но рухнул наземь, не дойдя до него.

Первый босс боссов Америки лежал на спине, голова была обращена к северу, ноги раскинуты. Мягкая серая фетровая шляпа с продольной вмятиной все еще была на нем. Изо рта и из носа текла кровь. Пулевые отверстия зияли в его щеке и челюсти, левом плече, правой стороне туловища, правом бедре, ляжке и икре. Два выстрела пробили легкие, один из них пропорол аорту. Еще один разорвал кишечник. Четвертый выстрел искромсал яремную вену и отворил сонную артерию. Обильное кровотечение вспучило кожу вокруг шеи, и в грудную клетку вылилась кварта[101] крови. После ранения он прожил полминуты и за это время истек кровью.

Эпилог

Босс Джо, как сказал Бонанно, «потерял своего лучшего человека, мозг своей команды». Со смертью Клешни его перспективы резко изменились к худшему. Пока Морелло был жив, Массериа определял ход войны Кастелламмаре – и выигрывал ее. Теперь же инициативу перехватили Марандзано и его люди. Босса боссов, лишенного опыта и хитрости Морелло, быстро спустили с небес на землю.

Мафиози во всем городе ощутили на себе, что баланс сил начал меняться. Перебежчики стали переходить на сторону кастелламмарцев. Сначала это были люди из семьи Манфреди Минео, затем – из семьи Реины в Бронксе, которая к концу 1930 года начала тайно сотрудничать с Марандзано. Сам Минео тоже осознал, что все изменилось, и когда Босс Джо попросил его сменить Морелло на посту советника и стратега, первым делом он попытался убедить Массериа скрыться. Это оказалось необходимой мерой предосторожности, но также и унизительным признанием своей слабости и серьезным ударом по авторитету босса. Говорят, что после того как Морелло не стало, силы обеих сторон сравнялись.

Минео определенно не хватало коварства и остроты ума его предшественника. Прежняя стратегия Массериа была гибкой и убийственной. Следуя советам Клешни, Босс Джо нанес удар по руководству кастелламмарцев в Нью-Йорке, Детройте и Чикаго, а также подорвал финансовые возможности врага, необходимые для победы. Политика Минео, напротив, сводилась к одной недвусмысленной идее: найти Марандзано и убить его до того, как он убьет Массериа. В качестве стратегии это имело смысл, поскольку вождь Кастелламмаре явно был олицетворением надежд повстанцев на победу. Однако в качестве достижимой цели это было менее реалистично. Силы врага были лучше расположены и лучше организованы, чем у «мистера Джо». Если залогом победы в войне было обнаружение босса противника, то у Марандзано были все шансы.

Не кто иной, как Джо Валаки обеспечил следующий прорыв кастелламмарцев, и произошло это благодаря «системе обнаружения» Марандзано. Было 5 ноября 1930 года. «Мне велели, – вспоминал Валаки…

…снять ту квартиру на Пелхэм-Паркуэй [в Бронксе], потому что они узнали, что это адрес одного из парней Массериа. Его имя было не выговорить – [Стив] Ферриньо. Они хотели, чтобы квартиру снял я, потому что те, другие парни не знали меня… В то время мне просто “сделали предложение”, то есть я был готов стать участником, но еще не был им.

И вот живем мы в этой квартире месяц, а Ферриньо все нет. Я начинаю задаваться вопросом, где же он, черт его дери, но мне объясняют, что это всего лишь один из адресов и надо подождать…

Несколько дней спустя я был на выезде с Истребителем, и он оставил меня на углу Пелхэм-Паркуэй перед доходным домом. Он уехал, а передо мной остановилась еще одна машина. У всех нас были фотографии Массериа, чтобы мы могли узнать его, если вдруг увидим. И вот, к моему удивлению, я вижу, как Массериа выходит из машины. Я его сразу узнал. Этот Ферриньо был с ним, и вот они смотрят на меня с подозрением. Понимаете, это был еврейский квартал, а они видели, что я не еврей».

Выполняя приказ, Валаки вошел в здание с Массериа и Ферриньо и даже проехался с ними в лифте. Затем он побежал предупредить своих коллег. Стрелки Марандзано, нервничая, наблюдали, как во второй половине дня на Пелхэм-Паркуэй прибывали все новые и новые люди Босса Джо – всего не менее двадцати.

Встреча продолжалась всю ночь и бо́льшую часть следующего дня. Только в полдень головорезы Массериа начали парами покидать здание. Наблюдая за ними, кастелламмарцы не стреляли, вглядываясь в лица и ища среди них босса. К их досаде, среди выходивших Массериа не оказалось – как узнали позже, он задержался, чтобы быть последним, кто выйдет на улицу. Однако Валаки и его друзья разглядели Манфреди Минео и Стива Ферриньо, и обрезы взяли их на прицел из-за жалюзи. По словам Джо Бонанно, «Марандзано уже решил, что если Массериа ускользнет, то снайперы уложат хотя бы Ферриньо и Минео. И снайперы сделали свое дело».

Итак, Минео тоже был мертв, и его убийство, как полагал Бонанно, лишило Массериа последнего шанса на победу. В каком-то смысле это была фантазия. Даже теперь, когда Босс Джо уже не блистал на поле боя, он все еще контролировал больше людей и располагал бо́льшими деньгами, чем его враги. Впрочем, в остальном Бонанно был прав. «Войны» Мафии не похожи на конфликты между народами. Участники здесь более слабы и хуже мотивированы, менее привержены делу. Прежде всего, весьма немногие готовы поставить достижение долгосрочных целей выше личной безопасности и собственной сиюминутной прибыли. Война тянулась уже полгода и мешала нормальному бизнесу; громилы, стаями шнырявшие по городу и охотившиеся друг на друга, не могли терроризировать незадачливых владельцев магазинов или вымогать деньги на регулярной основе. Мафиозные семьи Нью-Йорка теряли тысячи долларов, и большинство участников истосковалось по миру.

Разумеется, говорить такие вещи в открытую было опасно, но один человек из окружения Босса Джо признал правду. Лаки Лючано, который после смерти Минео стал самым влиятельным из уцелевщих помощников Массериа, имел мало общего с ветеранами Мафии, такими как Морелло или Минео. Невысокий, худощавый мужчина тридцати трех лет с рябым лицом землистого цвета, покрытым шрамами, Лючано приехал в Соединенные Штаты из сицилийского городка Леркара-Фридди, когда ему было девять, и говорил по-английски лучше, чем по-итальянски. Он был практичен и беспощаден, но являлся скорее бизнесменом, чем человеком действия, и когда речь заходила о досадных вопросах разделения денег и власти с несицилийцами, был далек от традиционализма. Кроме того, внутренняя борьба Мафии интересовала его гораздо меньше, чем рост прибыли.

Лючано, возможно, более ясно, чем прочие лейтенанты Массериа, понимал, что бороться за заведомо проигрышное дело смысла нет. Марандзано тоже осознал это. В начале 1931 года кастелламмарец выступил с предложением.

Эту историю поведал опять-таки не кто иной, как Бонанно. Он сказал, что Марандзано «позволил распространить через различных посредников известие о том, что он не будет мстить сторонникам или солдатам Массериа, если Массериа будет устранен. Другими словами, Марандзано дал понять другой стороне, что самый быстрый способ положить конец войне и спасти свои жизни – самим позаботиться о Массериа». Это предложение возымело желаемое действие: Лючано тайно устроил визит к Марандзано.

Встреча проходила в частном доме в Бруклине, на территории кастелламмарцев. На ней, как обычно, присутствовал Бонанно. Он вспоминал, что…

…между Марандзано и Лючано произошел один из тех классических сицилийских диалогов, в которых каждое слово подразумевало множество значений и ничего не говорилось прямо.

– Вы знаете, зачем вы здесь? – спросил Марандзано.

– Да.

– Тогда мне не нужно говорить вам, что делать.

– Нет.

– Сколько времени вам понадобится, чтобы сделать то, что нужно?

– Неделя или две.

– Хорошо, – сказал Марандзано. – С нетерпением жду мирной Пасхи.

Желание Марандзано исполнилось не в полной мере. Пасха в том году выпала на 5 апреля, а 5 апреля Массериа был еще жив. Тем не менее, как выразился Бонанно, «в этой жизни у Босса Джо осталось ограниченное количество приемов пищи». Последний из них произошел менее чем через две недели спустя, 15 апреля, в среду. Это был обед в «Нуова Вилла Тамара», итальянском ресторане на Кони-Айленде, выбранном для него Лючано.

Согласно нью-йоркской легенде, убийство босса боссов было обставлено всей атрибутикой, приличествовавшей академическому мафиозному убийству. Вначале Лючано угостил Массериа обедом и вином, и тот «набил брюхо закусками, спагетти с соусом из красных моллюсков, лобстером Фра Диаволо[102] [и] квартой кьянти». Затем эти двое сели за карточный стол. Он сыграли несколько раздач, а потом Лючано, извинившись, отлучился. Как только он оказался на безопасном расстоянии, гласит история, в ресторан вошли трое убийц, которых доставил на место Чиро Терранова. Массериа едва успел заметить их присутствие. Он скончался прямо за столом с шестью пулями в теле и «тузом пик, зажатым в унизанной драгоценностями пятерне».

В действительности, согласно полицейским отчетам, драматизма было куда меньше: не было обильной еды, не было туза пик и, очевидно, не было никаких признаков Лючано или Террановы. Однако результат был тем же. Массериа скончался, и с его смертью война Кастелламмаре закончилась.

Никого не удивляло, что Марандзано стал главным мафиозо в Нью-Йорке. Вскоре после смерти Босса Джо он созвал общее собрание всех семей города. Оно состоялось в большом зале на Вашингтон-авеню в Бронксе. По словам Джо Валаки, прибыли четыреста или пятьсот человек. Когда все собрались, Марандзано обратился к ним с речью.

«Все, что случилось в прошлом, уже позади, – сказал он. – Между нами не должно быть больше враждебности. Если вы потеряли кого-то в прошедшей войне, вы должны простить и забыть. Если был убит ваш брат, не пытайтесь узнать, кто сделал это, чтобы поквитаться. Стоит вам это сделать, и вы заплатите своей жизнью».

В прошлом, продолжил кастелламмарец, Босс Джо «обирал членов направо и налево». Теперь все должно было измениться. Семьям Мафии Нью-Йорка надлежало быть реорганизованными по военному принципу, «чтобы все было по-деловому и в соответствии с правилами». У некоторых семей будут новые боссы. Лючано возглавит банду Массериа. Сам Марандзано станет capo di tutti capi, боссом боссов.

Спустя годы Джо Бонанно предостерег от буквального толкования этого титула (он указал, что думать о Марандзано как о «правителе всех сицилийских кланов» было бы «вульгарно и поверхностно»). Однако в то время, судя по всему, большинство гангстеров считали нового босса именно всемогущим властителем. Одержав победу, Марандзано стал таким же деспотичным, как Массериа. Каждая мафиозная семья в стране должна была платить ему дань – сумма, собранная после войны, составила 115 000 долларов. И, совсем как его предшественник, новый босс боссов ожидал, что у него будет доля в каждом рэкете. Валаки их перечислил: «Итальянская лотерея, очень популярная тогда, строительные профсоюзы, контрабанда, ставки и все такое».

Марандзано был занят – возможно, слишком занят. Ему нужно было уделять внимание собственным делам, консультировать другие семьи и исследовать новые возможности. Его осаждали просители. Не имея времени ни на что и постоянно отвлекаясь, он навлек на себя гнев ближайших союзников, не сумев вознаградить их за риск, на который они пошли ради него, и глубокое возмущение глав семей, которые он обложил податями. К сентябрю, всего через пять месяцев после окончания войны, он больше не мог ладить с Лючано и Аль Капоне, боссом чикагской Мафии. «Нам нужно избавиться от них до того, как мы возьмем контроль надо всем», – сказал он своим телохранителям. Когда Лючано услышал об этом, он решил нанести удар первым.

Босс Джо расстался с жизнью на Кони-Айленде, преданный ближайшими друзьями. Шесть месяцев спустя подобным же образом окончил свой жизненный путь Марандзано. Его убийство было тщательно спланировано. Такое впечатление, что о том, что должно было произойти, знали даже мелкие мафиози. Друг Валаки посоветовал ему держаться подальше от конторы Марандзано 10 сентября 1931 года – день, назначенный для убийства. Когда пришло время, босс боссов остался один. Два еврейских бандита, нанятые Лючано и переодетые в полицейскую форму, нанесли ему смертельные огнестрельные и ножевые ранения.

По прошествии лет в мафиозных кругах ходили слухи о том, что смерть Марандзано была лишь первым убийством, срежиссированным Лаки Лючано в тот день. В этих историях утверждалось, что сразу за смертью босса последовала хорошо скоординированная бойня, в которой сгинули до шестидесяти его последователей: приверженцев его режима перестреляли, чтобы ликвидировать клановых кровожадных традиционалистов, угрожавших втянуть семьи в бесконечную вендетту. Лючано, в данной версии событий, организовал беспощадное устранение ряда боссов старой школы – «усатых Питов», то есть тех, кто испытывал больший интерес к доминированию в Маленькой Италии, чем к расширению на более крупные и прибыльные территории. Как поведали подобные россказни, убитых заменили «американизированные» гангстеры (в первых рядах был Лючано), которые куда меньше возражали против сотрудничества с несицилийцами (читай: с неитальянцами) и были заинтересованы главным образом в том, чтобы делать деньги. Если это была правда, то убийство Марандзано ознаменовало собой важный переход от мафиози первого поколения к новой и современной Мафии, способной доминировать в мире организованной преступности в Соединенных Штатах – и не только в итальянских кварталах – на протяжении десятков лет.

Не подлежит сомнению, что событиями в Нью-Йорке воспользовались мафиози во всех уголках США для того, чтобы избавиться от соперников, поддерживавших Марандзано. Убийства происходили в Детройте и Питтсбурге; три расстрела было совершено в Нью-Джерси, включая убийство одного гангстера, который был брошен в реку Пассаик «с железной трубой, вбитой в задницу». Доказательств того, что эти смерти связаны, нет, как нет и свидетельств того, что в 1931 году Мафия обладала достаточными ресурсами, позволявшими организовать кровопролитие подобного масштаба. Восстание Лючано было скорее связано со стремлением отказаться от жесткой иерархии боссов, которую пытались навязать Марандзано и Массериа, нежели с порывом к обновлению. Никогда больше Мафия не провозглашала кого-либо capo di tutti capi.

Мафия образца 1900 года, «подданные» Джузеппе Морелло, в действительности имели с Мафией Лючано больше общего, чем считается обычно. Существование прочных связей между ветвями братства на Сицилии и в Соединенных Штатах можно проследить еще во времена Клешни, как и принятие в ряды братства несицилийцев или существование «совета» или «Комиссии», которые даже Джо Бонанно считал порождением 1930-х. Мафиози, служившие Морелло, продолжали жить и процветать при Лючано. Стив Ля Салле, который в течение многих лет был лейтенантом Клешни, в 1930-х снова вышел на арену как участник одного из крупнейших лотерейных рэкетов в Нью-Йорке.

Что касается репутации Мафии как самой грозной, самой эффективной и самой прославленной банды в Соединенных Штатах, то этим она тоже обязана Морелло в большей степени, чем гораздо более известным бандитам поколения Лючано. История Мафии в США начинается не с убийства Марандзано, как пишут тут и там. Ее корни следует искать несколькими десятилетиями ранее, в пыли и крови Корлеоне и в разбитом сердце семьи Морелло[103]. Понимание этого открывает путь к пониманию американской Мафии в целом.

Джузеппе Морелло пережил большинство своих друзей и множество врагов, главным из которых был Уильям Флинн, остававшийся главой Секретной службы до 1917 года. Шеф добивался успехов всегда, в том числе в годы, предшествовавшие вступлению Америки в Первую мировую войну, когда в отсутствие контрразведывательных организаций, которые в будущем возьмут на себя ответственность за безопасность, его агентство взвалило на свои плечи часть бремени по поимке шпионов и диверсантов в Соединенных Штатах.

Наиболее активной державой в этом отношении была Германия, стремившаяся не только повлиять на американское общественное мнение, но и помешать своим врагам получать боеприпасы и прочие грузы из Америки. Флинн назначил для противодействия этим усилиям одиннадцать человек, и они многого добились. Самый известный инцидент произошел с немецким дипломатом, доктором Хайнрихом Альбертом, чей портфель один из людей Флинна перехватил в переполненном трамвае. Дело, возбужденное по данному поводу, раскрыло множество изобличающих документов, включая бухгалтерские книги, показавшие, что Альберт потратил 27 миллионов долларов на создание шпионской сети в Соединенных Штатах. Немецкими деньгами финансировались забастовки в доках, нападения на суда и минирование заводов, производивших боеприпасы.

Дело Альберта и другие успехи во время войны принесли Флинну славу, которая не сопутствовала ему в годы борьбы с контрафактным бизнесом. Он наслаждался ею, и трудно было бы не прийти к заключению, что слава немного вскружила ему голову. Не питавший отвращения к вниманию общественности к своей личности, Флинн всегда любил принимать полноценное участие в операциях и получать заслуженную долю почестей – пристрастие, приличествующее скорее руководителю маленького отделения Секретной службы, нежели директору агентства национального масштаба. Теперь он трудился над противостоянием страны немецкому шпионажу, произнося устрашающие речи от Нью-Йорка до Калифорнии. В одном интервью газете Флинн сообщил, что в США работают 250 000 германских шпионов. «Может быть, – добавил он, – один из них сейчас сидит рядом с вами». Эти дикие заявления напоминали громкие фразы более позднего и менее принципиального агитатора, сенатора Маккарти[104].

Подобные провокационные слова подчеркивали бульдожий патриотизм Флинна, но они же вызывали значительные вспышки гнева в немецкой и ирландской общинах. Давление на шефа быстро возрастало, и никого не удивило, когда в ноябре 1917 года он подал в отставку из Секретной службы, заявив, что устал и получил приказ отдохнуть. Вскоре выяснилось, что истинной причиной его ухода было отсутствие со стороны Вашингтона поддержки его жесткой позиции в отношении контрразведки. Давним противником великого детектива был Уильям Байярд Хейл, газетчик немецкого происхождения, придерживавшийся прогерманских взглядов, который был влиятельным корреспондентом в Берлине до вступления Америки в войну. Хейл вернулся в Нью-Йорк, и Флинн провел специальное расследование в отношении него как потенциальной угрозы национальной безопасности.

Согласно протесту, поданному разъяренным репортером на имя президента Вудро Вильсона, наблюдение за ним включало визит наводящего страх сотрудника Секретной службы, который угрожал его семье. Когда Бюро расследований Департамента юстиции (предшественник ФБР) получило приказ проверить жалобу, оно пришло к выводу о том, что Флинн действовал «не только вне полномочий закона, но и вразрез с актом Конгресса, ограничивающим деятельность [его] службы», и ему пришлось уйти. Его сменил заместитель Уильям Моран, еще один ветеран Секретной службы, оказавшийся впоследствии более гибким, вплоть до продажности.

Получилось так, что Флинну выпал шанс насладиться еще одним, последним «ура» в его честь как детектива, и произошло это именно потому, что он придерживался твердых взглядов на вопросы национальной безопасности. Через два года после его ухода из Секретной службы в доме Генерального прокурора США А. Митчелла Палмера раздался взрыв огромной силы, фактически разрушивший здание. В тот вечер по всей стране прогремело восемь таких взрывов – все, кроме одного, в домах судей и политиков, возбуждавших дела против анархистов и радикальных социалистов. Вдобавок шестнадцать бомб, заложенных в письмах, были обнаружены в нью-йоркском почтовом отделении, где их отложили в сторону по причине недостаточной оплаты почтовых расходов. Через несколько месяцев, в сентябре 1920 года, на Уолл-стрит, напротив штаб-квартиры фирмы «Джей Пи Морган энд Кампани» раздался еще один ужасающий взрыв. На этот раз подрывники привели в действие большое взрывное устройство, спрятанное в фургоне доставки.

Согласованные террористические действия подобного рода были беспрецедентны в Америке. Хуже того, это произошло в то время, когда страну охватил страх перед коммунизмом и профсоюзами. Палмер, потрясенный до глубины души, бросил все силы своего Департамента юстиции на поиск виновных. Чтобы выполнить эту миссию, ему нужен был блестящий детектив, и выбор Флинна был очевиден. Спешно отозванный из полуувольнения (к тому времени он уже принял синекуру в качестве главы Федерального управления железнодорожной полиции), прежний шеф Секретной службы был назначен директором Бюро расследований. Задачу наблюдения за подозреваемыми радикалами Флинн возложил на амбициозного клерка Департамента юстиции по имени Дж. Эдгар Гувер, а на себя лично взял выслеживание подрывника.

Это было практически невыполнимое задание, ставшее еще более сложным из-за нехватки информации и надежных осведомителей, но Флинн все же почти справился с ним. В качестве наглядного примера усердной детективной работы, в которую он всегда верил, можно привести то, что его люди обнаружили этикетку на обрывке одежды у развалин дома Палмера и, наведавшись в каждую прачечную в каждом из восьми городов, в которых были взорваны бомбы, со временем выследили человека, ответственного за взрыв. Круг подозреваемых в организации взрыва на Уолл-стрит они сузили до такой степени, что Флинн с уверенностью отнес подозреваемых к последователям анархиста по имени Луиджи Галлеани. Он даже вызвал своего старого осведомителя Сальваторе Клементе и отправил его в Италию с тем, чтобы проникнуть в банду. Клементе, выдав себя за американского радикала итальянского происхождения, завязал полезные контакты, но все же не сумел добраться до Галлеани, который бежал в Швейцарию. Флинн продолжал попытки найти его, но ему так и не удалось добыть убедительные доказательства, которые можно было бы использовать в суде.

К началу 1921 года общественное мнение обернулось против Бюро расследований. Оптимистичные заявления Флинна, при любом удобном случае утверждавшего, что дело находится на грани раскрытия, казались все более пустыми. Люди требовали арестов, а не обещаний и теорий, а Бюро не могло их произвести. Поддержка в Департаменте юстиции также ослабла, поскольку Флинн не смог решить проблему резкого падения морального духа среди своих сотрудников. Что еще хуже, Гувер предпринял серию рейдов, в результате которых десять тысяч подозреваемых радикалов были задержаны и более пятисот из них оказались депортированы без убедительных доказательств того, что они вообще были преступниками. «Рейды Палмера», как их называли, с точки зрения общественности обернулись настолько сокрушительным провалом, что при новой администрации Гардинга Флинн не мог сохранить свою работу. В августе 1921 года на посту директора Бюро расследований его сменил другой известный детектив, Уильям Бёрнс – человек, прославившийся благодаря в равной степени как поимке радикалов, взорвавших здание редакции Los Angeles Times в 1910 году, так и управлению частным детективным агентством, которое в свое время уличили в давлении на присяжных и запугивании профсоюзов.

Это был печальный конец выдающейся карьеры. Флинн оставался уверенным в том, что находится на грани раскрытия дела Уолл-стрит. Безусловно, он подобрался к разгадке ближе, чем гораздо более известный Бёрнс, которому также не удалось произвести аресты и который с самого начала был убежден, что во всем виноваты профсоюзы, от всей души им ненавидимые. Потеря жалованья в размере 7500 долларов стала ощутимым ударом для человека, которому нужно было кормить большую семью. (Как однажды заметил Палмер, «он сказал мне, что у него с полдюжины маленьких Флиннов, а он столь увлеченно работал на правительство, что не удосужился ничего отложить».) Флинн заработал немного денег, открыв собственное детективное агентство в Нью-Йорке, но, чтобы свести концы с концами, ему все же пришлось обратиться к другому виду деятельности, в котором он оказался действительно хорош. До конца своих дней он зарабатывал на жизнь писательством.

Начиная с 1914 года Флинн периодически публиковал статьи в таких газетах, как New York Herald и The Washington Post, в основном рассказывая о величайших делах минувших дней. После вынужденного увольнения из Секретной службы он начал непродолжительную карьеру писателя криминальных романов и сценариста для киноиндустрии, завязав знакомство с актером Кингом Бэгготом[105] – ныне забытым, но в 1917-м величайшей кинозвездой в стране, – благодаря чему писал сюжетные линии для братьев Теодора и Леопольда Уортонов. Уортоны были первопроходцами в создании таких киносериалов, как «Опасные похождения Полины», мелодрамы, впервые показавшей то, что затем стало одним из клише: героиню, привязанную к железнодорожным путям злодеем с закрученными усами. Продюсеры превратили повествование Флинна в двадцатисерийный шпионский триллер, озаглавленный «Орлиный глаз». Несколькими годами позже шефа наняли, чтобы дать имя новому детективному журналу Flynn’s Weekly, который он редактировал с очевидным удовольствием и который в конце концов стал самым продолжительным и успешным изданием в своем роде.

К сожалению, все эти нагрузки оказались чрезмерными для стареющего детектива. В свои почти шестьдесят лет Флинн был отягощен лишним весом, являлся заядлым курильщиком крепких сигар и страдал от семейных проблем, выплескивавшихся в его трудовую жизнь. Его дочь Вероника и сын Элмер, которых он сделал партнерами в своем агентстве, довели бизнес до разорения. Оба крепко пили, тратили много денег и приводили в недоумение клиентов. Все более непредсказуемое поведение этой парочки огорчало их умеренного отца, и беспокойство подкашивало его.

Уильям Флинн скончался в октябре 1928 года от болезни сердца в возрасте 60 лет. Он умер разочарованным человеком.

Франческо Ортолева, подставленный Мафией Корлеоне и позже обвиненный в убийстве Джованни Веллы, был освобожден из тюрьмы в конце 1913 года. В возрасте шестидесяти пяти лет, «надломленный телом и отягощенный годами», как заметил Флинн, он отбыл двадцать один год за убийство. С учетом того времени, пока он гнил в камере предварительного заключения в ожидании суда, он провел в заключении четверть века – за преступление, которое совершил Морелло.

Почему палермского узника освободили именно в это время, остается неясным. Возможно, он просто отсидел свой срок и получил условно-досрочное освобождение. Возможно, в дело вмешался Флинн, как он сам однажды утверждал. Но семья Ортолевы долго ратовала за его освобождение – и обрела новую надежду, когда до Корлеоне долетели новости об осуждении Морелло за подделку денег. Сын Ортолевы, Джеймс, приехал в Нью-Йорк летом 1910 года, чтобы увидеться с Флинном и узнать, можно ли организовать поездку его матери в Атланту. Он надеялся, что вид женщины, с которой обошлись жестоко и несправедливо, побудит Морелло сознаться. Флинн не стал его обнадеживать. «Поскольку Морелло пытается подать апелляцию по своему делу, сомнительно, что он сделает признание, которое может нанести ему вред», – выразился он. Тем не менее Ортолева заслужил его симпатию, и он предложил ему работу в качестве доверенного секретаря. В следующем году Джеймс написал ряд писем, не возымевших результата, в федеральную тюрьму, пытаясь убедить мафиозо взять на себя ответственность за смерть Веллы.

Состояние здоровья позволило Франческо Ортолеве уехать в Нью-Йорк и прожить там последние годы с женой и сыном. Он прибыл в город на борту корабля «Сан-Гульельмо» 25 января 1914 года. «Я молюсь за него и его семью, – заключил Флинн, – а они благодарны мне и моей семье».

Большинство головорезов, гангстеров и фальшивомонетчиков, чьи пути пересеклись с семьей Морелло, канули в безвестность или встретили насильственную смерть.

Пьетро Индзерилло, владелец кафе, предоставивший бочку, в которую засунули тело Бенедетто Мадониа, бежал из Нью-Йорка, когда до него дошли новости об облаве Секретной службы на фальшивомонетническую организацию Морелло. Он вернулся в Италию, где в октябре 1911 года один из осведомителей Флинна неожиданно наткнулся на него в Милане и выяснил, что тот возобновил работу фальшивомонетчика. Путь Джузеппе ди Приемо был более короток: он умер на борту корабля, когда возвращался домой на Сицилию где-то после 1909 года. А вот двое других американских мафиози успешно восстановили свое положение на острове. Карло Костантино, один из убийц, посланных по следу Петрозино в 1909 году, остался в Палермо и продолжил карьеру грабителя, афериста и торговца спиртным. Он умер в конце 1930-х годов от сифилиса, которым заразился в Нью-Йорке. Его подельник Антонио Пассананти пережил всех членов семьи Морелло. Осужденный в 1911 году на четыре года за убийство, Пассананти скрывался во время раскола Мафии в середине 1920-х и потом периодически всплывал в отчетах итальянской полиции аж до начала 1960-х годов. В первую неделю марта 1969 года в возрасте девяноста лет он покончил с собой, выстрелив себе в голову. Годом или двумя ранее Пассананти запоздало порвал с жизнью преступника. Последняя заметка в полицейском досье гласит: «Он более не связан с преступными личностями [и] отныне не может считаться опасным для общества».

Немногое известно и о Ральфе Даниэлло, или Цирюльнике Ральфе, который в июне 1918 года признал себя виновным в причастности к организации засады и убийству Ника Террановы. С учетом показаний, по которым были осуждены пятеро его товарищей-каморристов, он был приговорен к условному наказанию. Однако Цирюльник не спешил выходить на свободу. Убежденный в том, что оставшиеся на свободе члены банды убьют его, он умолял судью оставить его за решеткой, пока всех его сообщников не посадят в тюрьму.

Даниэлло воспользовался вторым шансом, который подарил ему приговор, и год жил без приключений. Затем, в 1920 году, он поспорил с кем-то в баре на Кони-Айленде, набросился на противника и был арестован. На этот раз тот факт, что он служил осведомителем, не впечатлил судью, и ему пришлось отсидеть пять лет за преступное нападение. Вероятно, Ральф надеялся, что пятилетний срок смоет память о его предательствах. Вместо того чтобы бежать от мести своих коллег, после освобождения он переехал в Нью-Джерси, купил салун и жил там открыто под своим настоящим именем, Альфонсо Пепе. Это было роковой ошибкой. Меньше чем через месяц после выхода из тюрьмы Ральф беседовал с другом у своего бара в Ньюарке, когда к нему приблизился некий мужчина. Незнакомец вытащил пистолет и со словами «Вот ты и попался!» трижды выстрелил в него.

Даниэлло умер в агонии от ранения в живот. Его убийца запрыгнул в автомобиль, в котором сидели еще двое, и скрылся под канонаду из пятнадцати выстрелов, произведенных им и вторым пассажиром в направлении толпы. Убийц Цирюльника так и не нашли. Как заявила полиция Ньюарка, наиболее вероятным мотивом была месть.

О Пеллегрино Марано, боссе Каморры на Кони-Айленде, одном из многих подозреваемых, которые могли отдать приказание убить Даниэлло, в последний раз слышали на суде над Сапожником Тони в июле 1926 года. Отбыв к тому времени семь лет из двадцати за убийство Террановы, Марано наотрез отказался давать показания против своего сообщника. «Я не буду говорить, – сказал он суду. – Я никого не знаю». Его лейтенант Джузеппе Вокаро был столь же молчалив. «Семь лет назад, – заявил он, – я поклялся на могиле матери, что никогда не буду свидетелем ни против, ни в пользу кого бы то ни было». Обоих каморристов вернули в камеры.

Последние годы Алессандро Воллеро, главаря банды с Нэйви-стрит, описаны более подробно, во многом благодаря случаю, который в 1920-х годах поместил Джо Валаки в камеру тюрьмы Синг-Синг. Валаки, к тому времени заклятый враг Чиро, был рад узнать, что его сокамерник – тот, кто убил брата Террановы. Он вспоминал, что именно босс Каморры привил ему вкус к глубоко укоренившейся вражде между сицилийцами и неаполитанцами. «Если есть одна вещь, которую мы, выходцы из Неаполя, должны помнить всегда, – проповедовал Воллеро, – так это то, что если вы двадцать лет общались с сицилийцем, а потом у вас возникли проблемы с другим сицилийцем, то тот сицилиец, с которым вы общались, пойдет против вас. Другими словами, им нельзя доверять».

Воллеро стал наставником Валаки и даже предложил молодому человеку познакомить его со своим товарищем, неаполитанцем, чикагским гангстером Аль Капоне. Именно он намекнул на существование тайного преступного братства, называемого Мафией, – организации, о которой Валаки, уличный преступник итальянского происхождения, и не подозревал. Он с нетерпением ждал дальнейших сведений, но Воллеро понял, что сказал слишком много. «Не волнуйся, парень, – посоветовал он своему протеже. – В свое время ты узнаешь все, что нужно. Не мне это тебе говорить».

К тому времени, когда Воллеро был освобожден из тюрьмы в 1933 году, Валаки воплотил в жизнь предсказание своего сокамерника. Посвященный в семью Тома Гальяно во время войны Кастелламмаре, бывший взломщик стал членом организации, которую всегда называл Коза Ностра, управляя лотерейным рэкетом под защитой амбициозного бандита Вито Дженовезе. Валаки, занимавший низкое положение в организации, многого не понимал во внутреннем устройстве Мафии. «Кто знает, что, черт возьми, происходит?» – однажды пожаловался было он. Однако его познаний было достаточно, чтобы понять, что жизнь Воллеро находится в опасности. Друг старого лидера Каморры вскоре обратился к Валаки за помощью. «Старик никого не знает из нынешних, – объяснил этот человек, – но он слышал, что ты с Вито и другими. Сможешь уладить дела для него?»

Валаки старался как мог. Дни господства Морелло – Терранова ушли в прошлое, и дальновидный Дженовезе поначалу не хотел вмешиваться: «Когда, черт побери, это случилось? Двадцать лет назад?» В конце концов босс согласился поговорить с Чиро Террановой, и прошел слух, что проблема была решена. Валаки передал Воллеро хорошие новости, и тот был так благодарен, что настоял на том, чтобы молодой человек нанес ему визит. «Это было что-то, – рассказывал Валаки. – Он построил всю семью в шеренгу, чтобы приветствовать меня. Он называл меня своим спасителем. Ну, мы посидели за столом, и тогда я видел его в последний раз. Позже я слышал, что он уехал в Италию и тихо там умер».

На Сицилии Вито Кашо Ферро, которого в последний раз видели в Нью-Йорке в ночь бочкового убийства в апреле 1903 года, а слышали шесть лет спустя в Палермо как о подозреваемом в деле об убийстве Петрозино, вернулся в свой родной город Бизакуино и обнаружил, что местная Мафия набирает силу.

Эта ситуация идеально подходила коварному и амбициозному гангстеру. Кашо Ферро неустанно трудился на протяжении двух десятков лет – вначале над тем, чтобы укрепить собственное положение как влиятельного лидера в своем районе, а затем, чтобы усилить хищническую хватку Мафии во всех видах преступности в западной Сицилии. За это время он разбогател на угоне скота и превратился из почти неграмотного крестьянина в одного из самых влиятельных людей на всем острове. Согласно одному полицейскому отчету 1907 года, Кашо Ферро контролировал организованную преступность в трех провинциях Сицилии и имел ряд влиятельных друзей в политических кругах. Поговаривали, что в начале 1920-х власть его во внутренних районах за пределами Палермо была такова, что мэры городов, через которые он должен был проехать, ждали у городских ворот, чтобы поцеловать ему руку.

Сомнительно, чтобы у сицилийской Мафии за всю ее долгую и братоубийственную историю когда-либо был более уважаемый – и даже любимый – предводитель. «Дон Вито, – отметил итальянский писатель Луиджи Бардзини, – довел организацию до совершенства, не прибегая к необоснованному насилию»… [Он] правил и внушал страх, в основном используя свои личные качества и естественное влияние. Помогал ему и внушавший благоговение вид. Он был высоким, худощавым, одетым элегантно, но мрачно. Длинная белая борода делала его похожим на мудреца, проповедника из Новой Англии прошлого века или уважаемого судью… Будучи очень щедрым по натуре, он никогда не отказывал в помощи и раздавал миллионы на ссуды, подарки и благотворительность. Он прилагал все силы к тому, чтобы восстановить справедливость… При его правлении сохранялись мир и порядок».

Кашо Ферро, видимо, доставляло удовольствие его высокое положение. Но для любого преступника подобная публичная известность всегда представляла опасность. В мае 1926 года в ходе решительной кампании против Мафии, начатой по распоряжению Муссолини, дон Вито был арестован. В старой Сицилии это оказалось бы для него лишь временным препятствием. Однако когда один из многочисленных крестных сыновей Кашо Ферро обратился за поддержкой к местному влиятельному землевладельцу, тот отклонил просьбу с холодным замечанием: «Времена изменились». Когда дело дошло до предания старого босса суду, фашистский режим не стал играть с огнем. Дону Вито были предъявлены обвинения в причастности к двадцати убийствам, восьми покушениям на убийство, пяти грабежам, тридцати семи актам вымогательства и пятидесяти трем прочим правонарушениям, которые сопровождались угрозами применения насилия.

Приговоренный после непродолжительного судебного разбирательства в одностороннем порядке к пожизненному заключению, Кашо Ферро исчез за неприступными стенами тюрьмы Уччардоне в Палермо. Там, как писал Бардзини, он без труда обрел власть как над тюремными надзирателями, так и над заключенными, разрешая споры и прекращая вражду. Даже будучи правдой, это не помогло ему: он умер в тюрьме. По словам Арриго Петакко, итальянского журналиста и биографа Джозефа Петрозино, конец старого дона был поистине дьявольским, приличествующим его положению. Случайно оставленный в тюрьме после того, как в 1943 году в нее попала бомба и заключенных эвакуировали, он «умер от жажды и ужаса в мрачной заброшенной тюрьме, как злодей из старых романов». Правда была менее мелодраматична. Кашо Ферро скончался у себя в камере от сердечного приступа в 1942 году. Дон Вито оставил после себя слова старой сицилийской пословицы, тщательно вырезанные на стене: «Сердце друга раскрывается в тюрьме, в болезни и в нужде». Надпись была видна до конца 1960-х годов, потом ее в конце концов закрасили.

Возвышение Кашо Ферро на Сицилии совпало с визитом на остров, который предприняли Джузеппе Морелло и Волк Люпо, пребывая в панике в 1921 году. Представляется возможным, что могущественный мафиозо, двумя десятилетиями ранее являвшийся их союзником в Нью-Йорке, был одним из тех, к кому обратились эти двое в попытках отвертеться от смертного приговора.

Тем не менее проблема была решена – приложил к ней руку Кашо Ферро, Ник Джентиле или какой-либо другой босс Мафии, вмешавшийся в дело: Игнацио Люпо смог вернуться в Соединенные Штаты в мае 1922 года, когда проблемы с Тото д’Акуилой были позади. Однако мафиозо сразу столкнулся с проблемой иного рода. Агент Секретной службы, дислоцированный на острове Эллис, опознал его луноликий образ, когда он сходил на берег, и иммиграционная служба задержала его на три недели как потенциально нежелательного человека и вероятного кандидата на депортацию. Чтобы обеспечить его освобождение, пришлось предъявить копию приговора, подписанную для него президентом Гардингом, – внушительный лист пергамента, скрепленный печатью и лентой.

Люпо вернулся в Нью-Йорк 12 июня. Там, во многом благодаря защите, которую обеспечил Чиро Терранова (вдобавок предоставивший ему красивый дом о шестнадцати комнатах на фешенебельной Авеню Пи в Бруклине), он без труда возобновил свое прежнее ремесло вымогателя. К началу 1923 года Волк усердно работал, управляя оптовой компанией «Ля Роза Фрут Кампани», которая поставляла в продуктовые магазины и рестораны по всему Бруклину продукты по завышенным, как обычно, ценам. Этот бизнес продолжался бо́льшую часть десятилетия, а когда он был продан, Люпо некоторое время работал агентом по продаже лимонов, пока его внимание не привлекла торговля хлебобулочными изделиями. У него был большой опыт в управлении подобными предприятиями, и он построил прибыльный рэкет. Сообщалось, что в 1925 году он снова вернулся в Италию, чтобы положить в банк деньги, заработанные за последние три года, на общую сумму три миллиона долларов. Торговля хлебом, которую он начал со своим единственным сыном Рокко в 1933 году, поначалу велась лишь с одним грузовиком. Через три года их уже было восемь, а Люпо стал самопровозглашенным президентом Ассоциации итальянских пекарей. Выплата взносов ассоциации гарантировала ее членам возможность беспрепятственно управлять своими магазинами, хотя обычно защита, которую продавал Волк, была защитой от него самого. The New York Times писала, что он также контролировал прибыльную итальянскую лотерею в Бруклине.

Как и его шурин Терранова, Волк изо всех сил старался представить себя законным бизнесменом, а свое богатство – результатом упорного труда. «Он особенно любил быть дома с семьей после работы и не захаживал в салун или еще куда, – утверждал его брат Джон. – Он всегда ложился спать рано, чтобы быть способным с утра заняться делами». Любые жалобы на его методы, настаивала Сальватриче, его жена, исходили от конкурентов, которые просто завидовали его успеху. Правды в этих словах немного. В действительности Люпо преуспел в бизнесе настолько, насколько и в своих угрозах. Он проходил подозреваемым в нераскрытом деле об убийстве подрядчика по имени Руджерио Консильо в октябре 1930 года, а год спустя ему было предъявлено обвинение в убийстве конкурента, который бросил вызов монополии, установленной им в сфере торговли виноградом в Бруклине: этот рэкет в 1920-х приносил сицилийскому гангстеру Фрэнки Уале пятьдесят долларов с каждого вагона. В тот раз на Люпо указал свидетель, выбрав его из девяноста четырех человек на Манхэттене.

Обычные проблемы (не в последнюю очередь – невозможность найти людей, достаточно смелых, чтобы свидетельствовать против Мафии на открытом судебном заседании) не позволили окружному прокурору предъявить обвинение по этим делам. Но в Бруклине нашлась по меньшей мере одна гневная и принципиальная женщина, выступившая против вымогательства Волка. Роуз Витале, владелице пекарни на Макдональд-авеню, 557, было предложено вступить в ассоциацию пекарей, но она отказалась платить завышенные взносы Люпо. За этим последовали угрозы, а когда Витале снова проявила упорство, в ее магазине таинственным образом вспыхнул пожар. Позже перевернулся один из ее грузовиков, а в других были приведены в действие бомбы со зловонным газом, чтобы испортить хлеб.

В июле 1935 года Витале решила, что с нее хватит, и обратилась в полицию. Полиция приняла меры. Игнацио и Рокко Люпо были арестованы в своем доме и провели в тюрьме следующие четыре месяца. К тому времени, как они вышли, Витале уговорила нескольких столь же упрямых членов ассоциации пекарей присоединиться к ней и выступить с показаниями. Люпо ответили новыми угрозами и несколькими избиениями.

Тот факт, что некоторые жертвы Волка нашли в себе мужество выступить против него, многое говорит об изменившихся условиях жизни Нью-Йорка. К середине 1930-х Люпо было около шестидесяти, и ему не хватало юношеской прыти. Его сын Рокко был сделан из другого теста, а силы их давнего защитника, Террановы, тоже угасали. Новое поколение мафиози, пришедшее к власти после войны Кастелламмаре, не имело причин поддерживать того, чьи друзья и союзники по большей части покинули этот мир, и Витале, видимо, почувствовала, что в угрозах Люпо было больше пустословия, чем реальной опасности. Политический климат в городе тоже менялся. Новый мэр, Фьорелло Ла Гуардиа, устроил встряску полиции и открыто выступал против преступников. Сочетание этих факторов сделало возможным отпор рэкету Волка со стороны Витале.

Возмездие было не за горами. 11 января 1936 года, через несколько недель после выхода Люпо из тюрьмы, губернатору Нью-Йорка Герберту Леману была подана официальная жалоба, подписанная несколькими бруклинскими пекарями. В ней утверждалось, что Волк и его отпрыск, управляя своими пекарнями, продавали товары по себестоимости, чтобы подорвать бизнес остальных и наказать их за непокорность. Подписавшие призывали Лемана расследовать деятельность мафиозной «организации убийц». Губернатор передал информацию окружному прокурору для того, чтобы тот принял меры, и именно в кабинете окружного прокурора была обнаружена трещина в броне Люпо. Копия приговора, которой Люпо размахивал на острове Эллис, не являлась полным и официальным помилованием, как считал Волк. Его освобождение было условным, и указ президента Гардинга оставался в силе только до тех пор, пока Люпо действовал в рамках закона. В документе было ясно сказано, что в том случае, если он вернется к преступному поведению, его могут немедленно возвратить в тюрьму для отбытия оставшегося срока. Дополнительное расследование или судебное разбирательство при этом не требовалось. Президент оставил за собой исключительное право решить исход дела.

В соответствии с рекомендацией Лемана преемник Гардинга Франклин Рузвельт вскоре подписал необходимый приказ. На рассвете 13 июля к дому Люпо подъехала бруклинская полиция. Волк был арестован и отправлен в Атланту задолго до того, как его друзья или адвокаты почуяли опасность.

Звук захлопнувшихся за спиной дверей федеральной тюрьмы был шокирующим ударом для Люпо. Ему оставалось отбыть 7174 дня, или почти двадцать лет срока, и освобожден он мог быть не ранее 4 марта 1956 года, когда ему исполнилось бы семьдесят девять лет. Без надежды на помилование и с весьма призрачной перспективой условно-досрочного освобождения его единственный шанс заключался в том, чтобы оспорить законность отзыва помилования Рузвельтом, и в 1937 году на имя начальника тюрьмы в Атланте была подана петиция о выдаче судебного постановления для пересмотра дела. Процесс, получивший известность как «Люпо против Цербста», опустошил финансовые запасы семьи Люпо и закончился унизительным поражением, хотя стал достаточным основанием для того, чтобы права президента в случаях смягчения наказания приводились в пример в учебниках по юриспруденции и по сей день. В том же году до Волка дошли вести о том, что его сын оказался неспособен поддерживать хлебопекарный бизнес. В конце сентября Рокко Люпо был объявлен банкротом.

В данных обстоятельствах неудивительно, что тюремный врач нашел физическое и психическое состояние Люпо ужасным. «Обследование выявило следующее… пожилой белый мужчина, очень тучный, который проворно входит в кабинет для осмотра и отвечает на жаргоне, но хорошо понимает по-английски, – отметил врач. – В настоящее время он нервозен, раздражителен и возбудим, имеет склонность к жалости к себе и к некоторой слезливости». У Волка диагностировали шумы в сердце и варикозное расширение вен на обеих ногах. По словам его брата, во время ареста у него случился нервный срыв. Согласно результатам обследования в Атланте, его коэффициент интеллекта равнялся 70, то есть пациент был на грани умственной отсталости; к тому же обнаружились признаки «старческого психоза».

Во время отбывания первого срока в Атланте Люпо обращал мало внимания на тюремные правила. В 1910 году его помещали в одиночную камеру за «мошенничество», в 1911-м – за братание с другими заключенными и в 1919-м – за «нарушение правил». Случались тогда и другие выговоры и предупреждения. Теперь же он был сломлен. В 1936-м, вскоре после его возвращения в тюрьму, были зарегистрированы два незначительных инцидента, но в остальном досье заключенного безупречно. Люпо даже получил благодарность от пошивочной мастерской, в которую был назначен на работу, за пошив застежек на брюках.

Годы тянулись медленно. Посещения родственников и друзей становились все реже. Многие были уже мертвы. Дочери вышли замуж. Сальватриче в Нью-Йорке была слишком стара и слишком бедна, чтобы доехать до Джорджии. Если слухи о богатстве, положенном на банковский счет в Италии, были правдой, то от него ничего не осталось, когда Соединенные Штаты объявили войну режиму Муссолини в 1941 году. Товарищей у Волка почти не было. Большинство тех, кто сидел вместе с ним, были значительно моложе него. Во время прогулки он держался особняком, описывая круги по тюремному двору, и в своем одиночестве становился все более религиозным. По словам Цио Трестелле, дружественного мафиозо, который однажды приехал на поезде в Атланту повидаться с ним, Люпо регулярно посещал мессу и пришел к некоему раскаянию за выбранную им жизнь. В письме к старшей дочери Онофрии он признавался: «Меня одолевают воспоминания. Все эти годы в Америке… Мне кажется, будто их никогда не было. Я хотел бы снова быть мальчиком на Сицилии и умереть молодым, очень молодым и не знать этих лет борений и зла».

Волк все еще находился в Атланте, когда в 1945 году наступил мир. Он уже давно вошел в пенсионный возраст. Год спустя, в десятую годовщину его возвращения в тюрьму, тюремный врач отметил, что старик «быстро сдает, становясь все более дряхлым и впадая в детство». Летом дело Люпо было пересмотрено и получена рекомендация освободить его, пока семья еще могла заботиться о нем. Однако тяжба по поводу законности условно-досрочного освобождения для нарушителя условно-досрочного освобождения продолжалась, и старик был выпущен из Атланты только утром 21 декабря 1946 года. У него в кармане было 7 долларов и 83 цента – все его тюремные сбережения. Надзиратель дал ему немного взаймы, чтобы он мог доехать до Нью-Йорка.

Игнацио Люпо вернулся в город под Рождество, являя собой живое подтверждение пословицы о том, что преступление не окупается[106]. Путь длиной в пятьдесят лет, усеянный убийствами и вымогательствами, оставил его самого и его жену без средств к существованию. В какой-то момент в 1940-е годы Сальватриче, одна, без гроша в кармане, была вынуждена продать свой многократно перезаложенный дом, и теперь пара переехала в съемную комнату в Квинсе. Время от времени их навещали дети. Волк Люпо умер через три недели после освобождения, 13 января 1947 года, в возрасте 69 лет. В газетах об этом не написали ни слова.

Матриархи клана Морелло – Терранова жили дольше, но умерли в такой же безвестности, что и Люпо. Анджела Терранова, жена Бернардо, мать четырех братьев, державших в страхе весь Нью-Йорк, умерла в Квинсе в 1941 году в возрасте девяноста двух лет. Дважды овдовев, она пережила второго мужа более чем на три десятилетия. По меньшей мере семь из ее десятерых детей умерли раньше нее, в том числе все сыновья. Анджела скромно жила в Соединенных Штатах почти пятьдесят лет и, как и положено жене мафиозо, не оставила никаких записей о своих мыслях и чувствах. Жизнь подарила ей некое изобилие – относительно того существования, которое она влачила бы, оставшись в Корлеоне, – но она определенно не была богата. Она умерла в квартире невестки на 222-й улице, в которой прожила только восемь месяцев. Осознавала ли она, что насильственная смерть троих сыновей и внука были ценой, которую она заплатила за это скромное удобство, сказать невозможно.

Немногим более известно о последних годах жизни жены Морелло. После убийства мужа Лина с «вулканическими глазами» больше не вышла замуж, хотя и пережила его почти на сорок лет. Она вырастила четверых детей, которые прожили долгую жизнь. Младший из них страдал синдромом Дауна и умер в Нью-Йорке в возрасте восьмидесяти трех лет в 1967 году.

Последним из клана Терранова был Чиро. Король артишоков сохранял свое влияние на протяжении всей войны Кастелламмаре и оставался важной фигурой в преступном мире Нью-Йорка начала 1930-х годов. Он жил с семьей в большом розовом доме в Пелхэм-Мэнор, богатом районе на северной окраине города, поддерживал свою базу в Гарлеме и сохранял интерес к своему прежнему овощному рэкету. При Лаки Лючано он также сохранил долю в лотерейном рэкете как младший партнер Голландца Шульца.

Стороннему наблюдателю могло показаться, что Чиро совершенно не беспокоили подводные течения преступного мира Нью-Йорка. Он пережил убийство своего союзника Шульца в 1935 году, как и потрясения, связанные с осуждением Лючано годом позже за организацию проституции: арест, который вылился в тюремное заключение на срок от 30 до 50 лет. К тому времени Терранова уже считался миллионером и продолжал вести жизнь богача. В 1935 году он устроил пышную свадьбу для своей дочери Анны. В том же году репортер, описывая комфортабельную жизнь нью-йоркских рэкетиров, сообщал, что «Чиро Терранова, верховный господин гарлемских рэкетов, любит скакать галопом в парке или на прекрасных холмах Вестчестера, потому что на дорожке для верховой езды можно встретить таких интересных людей!». В действительности Терранова никогда не был таким богатым, каким его представляли. Артишоковый рэкет, который он передал в 1931 году своему старому подчиненному по имени Джозеф Кастальдо, как сообщалось, приносил в то время прибыль менее трети миллиона долларов в год, а когда после убийства Шульца Лючано освободил его от доли и в гарлемском лотерейном рэкете, он остался без источника дохода.

В 1936 году Терранову «побудили» уйти в отставку. Отсутствие у него амбиций – гарантия низкой вероятности того, что он нанесет ответный удар молодым боссам, теснившим его, – вероятно, спасло его от насильственной смерти. Впрочем, в каком-то смысле для старого мафиозо было бы лучше, если бы его убили. Лишенный богатства и власти, Чиро стал легкой добычей для Департамента полиции Нью-Йорка, на который давил мэр Ла Гуардиа, чтобы тот занял более жесткую позицию по отношению к преступности, и несколько лет его преследовали всякий раз, когда он оказывался в пределах города. Пользуясь тем, что у Террановы не было видимых средств поддержки, полиция задерживала его как бродягу, раз от раза подвергая старого босса унижениям.

– Иногда мне приходится приезжать сюда, – как-то пожаловался Чиро капитану Дэниелу Кортейну.

– Вас считают крупным рэкетиром, – усмехнулся в ответ Кортейн, – но вы всего лишь дешевый лоточник. Это я ваши успехи имею в виду.

– Я никогда не был лоточником, – прорычал Терранова. Он был взбешен.

К тому времени от Чиро осталась лишь оболочка того человека, которым он был раньше. В 1935 году правительство начало преследование за неуплату налогов с его доходов – та же уловка, которую применили для осуждения Аль Капоне несколькими годами ранее. Через два года, очевидно, будучи не в состоянии оплатить счет в 543 доллара, мафиозо признал себя банкротом. Банк лишил его права ипотечного кредита на дом в Пелхэм-Мэнор, и они с женой переехали обратно на 116-ю улицу, 338, в старую штаб-квартиру «Кооператива Игнаца Флорио»: этой собственностью семья владела много лет. Остальные его активы указывались в виде двухсот долларов наличными, которые ему были должны другие люди, двух акций компании по недвижимости и «возможной причины для предъявления иска о неправомерном аресте».

Менее чем через год, в возрасте сорока девяти дет, Терранову разбил инсульт. Его левую сторону парализовало, и у него отнялась речь. Его доставили в больницу, где он скончался в половине первого ночи 20 февраля 1938 года. Он оказался единственным из братьев Морелло – Терранова, который умер в постели. Полиция давно прекратила его преследование. Как сообщил The New York Times полицейский, Чиро умер не только практически нищим, но также и «несостоятельным в криминальном, финансовом и физическом отношении».

Трудно представить более унизительную эпитафию для босса Мафии из Корлеоне.

Уильяму Флинну, без вклада которого о первых годах существования американской Мафии было бы ничего не известно, нет памятников ни в Нью-Йорке, ни где-либо еще. Его могила в Валхалле[107], к северу от города, находится на семейном участке, который никто больше не посещает. Сам он практически забыт. Джо Петрозино, напротив, живет – пусть и с трудом – в коллективной памяти города, который он так любил. Место его упокоения на кладбище Голгофы в Квинсе отмечено колонной, увенчанной искусно выполненным бюстом. Оно продолжает привлекать посетителей. У основания монумента кое-где разбросаны подношения – открытка, увядший цветок. По остроумному стечению обстоятельств, участок находится на расстоянии, меньшем, чем радиус патрулирования полицейского, от забытых и заброшенных могил, в которых упокоились Джузеппе Морелло, Игнацио Люпо и братья Терранова.

В 1987 году в качестве дани памяти полицейскому крошечный треугольник земли на пересечении улиц Кенмар и Лафайет, в Маленькой Италии, был наречен сквером Лейтенанта Джозефа Петрозино. Это место обозначено небольшой табличкой у входа, но сам сквер остается неухоженным. Он заброшен и пуст, если не принимать во внимание единственное дерево, а земля полностью залита бетоном. Атмосферу безразличного пренебрежения усиливает тот факт, что обе колонны при входе в сквер накренились под несуразными углами, а ворота, которые когда-то стояли на его страже, исчезли.

Через несколько лет после открытия парка, по иронии судьбы, итальянский ресторан через улицу купил Альфонсе д’Арко, капо семьи Луккезе. Эта семья была одной из пяти банд Мафии, которые взошли на преступном небосклоне в ходе войны Кастелламмаре, и в ее ряды одно время входили несколько членов старого клана Морелло.

В течение многих лет Аль д’Арко использовал ресторан в качестве безопасного места для встреч, на которых планировалось множество преступлений Мафии. В 1991 году стало известно, что боссы, которым он служил так преданно и долго, потеряли доверие к нему и замышляют его убийство. Опасаясь за свою жизнь, он обратился в ФБР и, чтобы не попасть в тюрьму, предоставил Бюро всю имевшуюся у него информацию о Луккезе.

Ни одна из подробностей, сообщенных д’Арко, не была известна ни Бюро, ни полиции. Капо подробно объяснил, как его мафиозная семья наживалась на рэкетах, связанных со строительством, грузовыми авиаперевозками, уборкой и переработкой мусора, контролировала двадцать профсоюзов и поддерживала дисциплину, убивая всех, кто считался ее врагом. Он также передал полиции сведения, которые позволили закрыть десяток «висячих» дел об убийствах.

В этом месиве сенсационных разоблачений д’Арко рассказал нечто, что ускользнуло от внимания прессы. Он объяснил, что Луккезе управляют прибыльными рэкетами защиты на обоих гигантских оптовых рынках Нью-Йорка – в Бруклине и Бронксе. Никто в городе не продавал фрукты и овощи, не отстегнув причитающееся бандитам.

Для человека, разбирающегося в истории, это открытие является ушатом холодной воды. Выходит, что через три четверти века после того, как Морелло и Чиро Терранова создали в Нью-Йорке первые овощные рэкеты, их прямые потомки в Мафии по-прежнему получали долю от каждого артишока, проданного во всех пяти районах города.

Действующие лица

Семья Морелло

Джузеппе Морелло

Он же Клешня, Мизинец и Джек-Палец. Основатель и предводитель первой семьи Мафии в Нью-Йорке и «босс боссов» американской Мафии до 1910 г. Родился в Корлеоне (Сицилия) в 1867 г.; подозревался там в убийстве и в угоне скота; признан виновным в подделке денежных знаков. Прибыл в США в 1892 г. Арестован по обвинению в фальшивомонетничестве в 1900 г. и в связи с бочковым убийством в 1903 г. Главный подозреваемый в нераскрытом исчезновении и возможном убийстве служанки-подростка. Его послужной список в Департаменте полиции Нью-Йорка включает в себя дальнейшие аресты по подозрению в похищении людей и закладке бомб, а также организацию обширной сети вымогателей и многочисленные рэкеты. Подозревался в причастности к примерно шестидесяти убийствам. Провел в заключении с 1910 г. по 1920 г. После освобождения приговорен к смертной казни генеральной ассамблеей Мафии. Отвел от себя смертный приговор и стал влиятельным советником второго поколения боссов Мафии. Убит в августе 1930 г. конкурирующими мафиози.

Мария Марвелези

Первая жена Морелло. Родилась в Корлеоне (Сицилия). Иммигрировала в Соединенные Штаты в 1893 г. Мать двоих сыновей, имя обоих – Калоджеро. Умерла в 1908 г.

Лина Морелло

Урожденная Николина Салеми. Вторая жена Морелло. Родилась в Корлеоне. Иммигрировала в США в 1903 г. и в том же году вышла замуж за Морелло. Четверо детей. Замешана в различных преступных сговорах. Спрятала переписку Мафии и письма с угрозами в пеленках ребенка. Пережила мужа на тридцать семь лет.

Игнацио Люпо

Мафиозо из Палермо, известный как Волк Люпо. Иммигрировал в США около 1898 г. Женился на сестре Морелло. Признан виновным в убийстве на Сицилии. Подозревался в убийстве Джузеппе Катаниа в Бруклине в 1902 г. Подозреваемый в деле о бочковом убийстве в 1903 г. Его послужной список в Департаменте полиции Нью-Йорка включает в себя дальнейшие аресты за поджоги, рассылку писем с угрозами и похищения. Разработал схему отмывания денег Мафии. Управлял сетью продуктовых магазинов. Обанкротился в 1908 г. Осужден за подделку денежных средств в 1910 г. Приговорен к тридцати годам заключения. Условно-досрочно освобожден в 1920 г. Приговорен к смерти вместе с Морелло генеральной ассамблеей Мафии. Бежал на Сицилию. Вернулся в 1922 г. Управлял фруктовым и хлебопекарным рэкетом. Подозревался в убийстве в 1930 г. Обвинен в другом убийстве в 1931 г. Повторно арестован в 1936 г. и возвращен в тюрьму для отбывания оставшегося срока по приговору 1910 г. о подделке денежных средств. Освобожден в 1947 г. Умер три недели спустя.

Джузеппе Боскарини

Человек из Корлеоне, который продавал поддельные банкноты Морелло в Пенсильвании.

Паскуале и Леолюка Вази

Второстепенные члены семьи, задержанные с фальшивыми банкнотами на сумму 3600 долларов под кроватью в ноябре 1909 г.

Лулу Викари

Главный наемный убийца, услугами которого пользовалась семья Морелло до 1914 г.

Ипполито Греко

Владелец салуна и партнер в «Конюшнях смерти». Поставлял стрелков, убивших Барнета Баффа. Конкурировал с Томом Ломонте. Убит десятью выстрелами в своей конюшне в 1915 г., убийцы остались неизвестными.

Мессина Дженова

Мясник и партнер Люпо в салуне на Принс-стрит. Арестован в связи с бочковым убийством в 1903 г. По мнению полиции, нанес Мадониа смертельный удар. Брат в Новом Орлеане – тоже мафиозо. Переехал в Огайо. Убит там в 1908 г.

Винченцо Джильо

Шурин Чины, мафиозо из Тампы. Связан через брак с влиятельной семьей Траффиканте. Осужден за подделку денежных средств в 1909 г. Умер в тюрьме в 1914 г.

Джованни Дзаккони

Арестован в связи с бочковым убийством в 1903 г. Считается водителем повозки, доставившей тело Мадониа на 11-ю Ист-стрит. Стал фермером в Коннектикуте. Застрелен из обреза неизвестными в 1909 г.

Джо Димарко

Сицилийский воротила игрового бизнеса, чей союз с братьями Терранова развалился. Убит по приказу Ника Террановы в июле 1916 г.

Джузеппе ди Приемо

Фальшивомонетчик Морелло. Арестован в Йонкерсе в декабре 1902 г. Приговорен к четырем годам заключения. Попытки его зятя Бенедетто Мадониа освободить его привели к бочковому убийству в 1903 г. После освобождения вернулся в Италию. Противоречивые сведения сообщают о том, что он умер по дороге либо был застрелен в Карини сразу по прибытии. Вероятная жертва Морелло.

Пьетро Индзерилло

Владелец кафе в Маленькой Италии. Предоставил бочку, в которую поместили Бенедетто Мадониа в 1903 г. Получил три огнестрельных ранения в результате нападения неизвестных в Нью-Йорке в конце 1908 г., но выжил. Уехал в Милан в конце 1909 г., чтобы избежать ареста. Позже был вовлечен в подделку денежных средств в Италии.

Джузеппе Каликкио

Он же Профессор. Неаполитанский печатник, нанятый семьей Морелло для операции по подделке денежных средств. Имел большой опыт подделки денег в Италии. Печатал фальшивые банкноты для обедневших благородных семей. Арестован в январе 1910 г. Приговорен к семнадцати годам заключения.

Джузеппе Катаниа

Бруклинский бакалейщик и фальшивомонетчик Мафии. Партнер Люпо. Много болтал в пьяном виде и был найден в мешке из-под картошки, раздетым и с перерезанным горлом.

Сальваторе Клементе

Сицилийский фальшивомонетчик, член банды Стеллы Фрауте, приближенный братьев Терранова. Приговорен к длительным срокам заключения в 1895 г. и 1902 г. Вновь арестован в 1910 г., стал осведомителем и ключевой фигурой Флинна внутри семьи Морелло.

Антонио Комито

Он же Овечка. Калабрийский печатник, принужденный к работе с бандой Морелло. Отпечатал фальшивых банкнот на сумму, эквивалентную многим тысячам долларов, с 1908 г. по 1909 г. Арестован в январе 1910 г. Стал осведомителем. Дал показания, повлекшие за собой осуждение Морелло и восьмерых членов его семьи. Помещен Флинном под стражу для обеспечения безопасности. Отбыл из Нью-Йорка в Южную Америку в 1911 г. Стал успешным бизнесменом.

Том Ломонте

Брат Фортунато, встал во главе семьи Морелло вместе с ним в 1911 г. Застрелен наемным стрелком Антонио Имполюццо в 1915 г.

Фортунато Ломонте

Предводитель банды сицилийцев. Владелец фуражного магазина на 108-й Ист-стрит рядом с печально известными «Конюшнями смерти». Встал во главе семьи Морелло около 1911 г. после заключения Морелло в тюрьму. По большей части неэффективен. Известен как миротворец. Застрелен неизвестным в 1914 г.

Сэм Лочино

Толкатель, который продавал банкноты Морелло в Питтстоне, штат Пенсильвания. Предоставил зацепку, приведшую к изобличению Флинном правящей верхушки семьи Морелло через шесть месяцев. Убит двумя выстрелами в голову вскоре после осуждения Морелло.

Вито Лядука

Он же Вито Лонго. Родился в Карини (Сицилия). Служил в Военно-морских силах Италии. Мясник и вымогатель в Нью-Йорке. «Страшная сила Черной руки». Арестован по обвинению в сбыте поддельных банкнот в Питтсбурге в 1903 г. Подозреваемый в исчезновении и возможном убийстве Джаспера Барча в 1903 г. Арестован в связи с бочковым убийством. Главный подозреваемый в деле о похищении Антонио Маннино в 1904 г. Работал в Питтсбурге около 1906 г. Вернулся в Карини разбогатевшим около 1907 г. Застрелен в 1908 г.

Бенедетто Мадониа

Высокопоставленный продавец поддельных банкнот Морелло в 1902 г. Отправлен в Питтсбург, чтобы помочь освободить арестованных членов семьи Морелло в начале 1903 г. Зять Джузеппе ди Приемо. Отправил тысячу долларов Морелло, чтобы тот заплатил за помощь юристов. После жалобы на отсутствие поддержки со стороны Клешни был заманен в Нью-Йорк и стал жертвой нашумевшего бочкового убийства в апреле 1903 г.

Калоджеро Морелло

Старший сын Джузеппе Морелло. Член Мафии. Убит в апреле 1912 г. (в возрасте семнадцати лет). Жертва вендетты со стороны Мадониа.

Томмазо Петто

Он же Бык Петто. Настоящее имя – Лючано Перрини. Родился в Карини (Сицилия). Силач. Занимался принуждением к исполнению требований и приведением в исполнение приговоров для семьи Морелло. Арестован в связи с бочковым убийством в 1903 г. Единственный подозреваемый, обвиненный в убийстве. Освобожден без суда в 1904 г. Переехал в Питтстон, штат Пенсильвания. Убит там неизвестными в октябре 1905 г.

Ник Сильвестр

Установщик бомб Морелло, водитель повозки, посыльный. Арестован в 1909 г. в связи с сетью фальшивомонетчиков Морелло. Приговорен к пятнадцати годам. В тюрьме стал осведомителем Секретной службы.

Винченцо Терранова

Он же Тигр. Старший из братьев Терранова. Женился на представительнице семьи Реина. Управлял ледовым рэкетом семьи. Подозреваемый в убийстве «Алмазного Сэма» Сики в 1908 г. Обвинен в убийстве Чарльза Ломбарди в 1918 г., но перед судом не предстал. Убит в мае 1922 г. конкурирующими мафиози.

Ник Терранова

Он же Коко. Младший из «мальчиков Терранова». Сменил братьев Ломонте на посту главы семьи Морелло. Управлял сетью конокрадов. Вымогатель и убийца. Застрелил двух членов банды, ответственной за смерть его племянника, и поклялся вырезать остальных. Не был женат. Убит стрелками Каморры в засаде в Бруклине в сентябре 1916 г.

Чиро Терранова

Он же Король артишоков. Средний из братьев Терранова. Работал мастером по лепке во время организации овощного рэкета семьи. Был женат, имел десять детей. Планировал убийства неудобных свидетелей. Организовал убийство Джо Димарко в 1916 г. и присвоил его игорный бизнес. Предстал перед судом в связи с обвинением в убийстве в 1918 г. и оправдан в связи с техническим несоблюдением формальностей. Глава Мафии в конце 1920-х годов. Работал на Джо Массериа по прозвищу Босс Джо. Глубоко вовлечен в лотерейный и артишоковый рэкет. Вынужденно ушел в отставку под давлением молодого поколения мафиози в середине 1930-х. Подвергался преследованию полиции. Скончался от инсульта в 1938 г. Единственный из четырех братьев Морелло – Терранова, который умер в постели.

Джозеф Фанаро

Примечательный гангстер – рыжий, шести футов четырех дюймов ростом. Арестован в связи с бочковым убийством и подозревался в заманивании жертвы, Бенедетто Мадониа, на место смерти. Подозревался в убийстве и расчленении Сальваторе Маркиани в 1907 г.; признался, что играл с ним в карты за несколько часов до смерти последнего. Вступил в конфликт с братьями Терранова около 1911 г. Убит членами семей Морелло и Минео в ноябре 1913 г.

Джузеппе Фонтана

Влиятельный сицилиец, вовлеченный в убийство Нотарбартоло в 1893 г. Прибыл в Нью-Йорк около 1901 г. и присоединился к семье Морелло. Убит стрелками из двух семей после того, как вступил в конфликт с братьями Терранова в ноябре 1913 г.

Антонио Чекала

Сицилиец, возглавлявший страховой рэкет семьи Морелло. Знаменитый профессиональный поджигатель. Стал главой операции семьи по подделке денежных средств в 1908 г. Арестован и предан суду в 1910 г. Приговорен к пятнадцати годам. Застрелен в 1928 г., будучи управляющим мошенническим страховым бизнесом.

Сальваторе Чина

Лютый бандит на Сицилии и владелец фермы к северу от Нью-Йорка. Предоставил базу для операции Морелло по подделке денежных средств. Продавал поддельные банкноты на всей территории США. Арестован и предан суду в 1910 г. Приговорен к пятнадцати годам.

Сицилийская Мафия

Паолино Стрева

Капо из Корлеоне, который был начальником Морелло в местной Мафии.

Бернардо Терранова

Отчим Морелло, посвященный член Мафии Корлеоне, который перевез семью в Нью-Йорк в 1893 г. Три его собственных сына тоже стали членами Мафии.

Вито Кашо Ферро

Выдающийся босс Мафии из Бизакуино. Союзник Морелло в течение трех лет, проведенных в США. Позже стал самым влиятельным сицилийским мафиозо первой трети века. Подозревался в том, что играл главную роль в организации убийства Петрозино.

В Корлеоне

Джованни Велла

Честный глава Полевой гвардии Корлеоне. Убит Морелло из-за угрозы закрытия его сети угонщиков скота в 1889 г.

Бернардино Верро

Социалист-активист и мэр Корлеоне, посвященный в Мафию отчимом Морелло, Бернардо Террановой, в начале 1893 г. Позже разоблачил братство и был убит его членами в ноябре 1915 г.

Микеле Дзангара

Сосед Морелло, который слышал изобличающую беседу. Его тело, с переломанными костями, было найдено у подножия моста на подъезде к Корлеоне.

Анна ди Пума

Соседка Джованни Веллы, которая стала свидетельницей его убийства и рассказала друзьям о том, что даст показания о личности его убийцы. Застрелена в спину у своего дома несколькими днями позже.

Франческо Ортолева

Второстепенный политик, подставленный Морелло в отношении убийства Веллы. Осужден в результате обширных интриг Мафии. Отбыл двадцатилетний срок за преступление, которое совершил Морелло. Для его освобождения его сын искал помощи у Флинна.

Мафия Нового Орлеана, полиция Нового Орлеана и народные мстители Нового Орлеана

Джозеф Макека

Влиятельный судоходный магнат. Родился на Сицилии. Утверждалось, что являлся значительной фигурой местной Мафии.

Чарльз и Тони Матранга

Родились в Монреале (Сицилия). Пользовались влиянием в прибрежной части города. В документах итальянской полиции Тони Матранга назван одним из боссов новоорлеанского ответвления Мафии Монреале. Свидетели в Луизиане описывают церемонии посвящения, организованные его братом. Тони Матранга потерял ногу в сражении с конкурирующим кланом Провенцано. Чарльз пережил линчевание в Окружной тюрьме в марте 1891 г.

Уильям Паркерсон

Юрист и предводитель дружинников. Повел за собой восьмитысячную толпу, которая ворвалась в Окружную тюрьму и расправилась с одиннадцатью сицилийцами, обвиненными в причастности к убийству Хеннесси (самое жестокое массовое линчевание в истории Америки).

Дэвид Хеннесси

Глава полиции Нового Орлеана. Смертельно ранен из дробовика в засаде в декабре 1890 г. Сказал другу: «Это сделали даго».

Мафия Нью-Йорка

Джо Бонанно

Он же Джо Бананас. Влиятельный босс Мафии второго поколения. Глава одной из пяти нью-йоркских семей. Оставался дееспособным до 1960-х годов. Играл ведущую роль в войне Мафии 1930-х на стороне кастелламмарцев. Познакомился с Морелло и оставил его описание. Являлся его врагом.

Джо Валаки

Он же Джо Каго. Неаполитанский взломщик, нанятый кастелламмарцами во время войны с Мафией 1930 г. Заклятый враг Чиро Террановы. Друг Алессандро Воллеро. Его мемуары создали первое представление о Мафии эпохи Морелло изнутри.

Умберто Валенти

Он же Призрак. Жесток, неизменно достигал намеченных целей. Союзник Морелло, затем его соперник. Член семьи д’Акуилы. По его приказу был убит Винченцо Терранова в 1922 г. Убит из мести тремя месяцами позже.

Сальваторе д’Акуила

Он же Тото. Безжалостный мафиозо из Палермо. Импортер сыра. Держался в тени и возглавлял свою семью в Гарлеме по крайней мере с 1912 г., конкурируя с семьей Морелло. После заключения Клешни в тюрьму объявил себя преемником американских боссов ему на смену. Позже организовал приговор Морелло и Люпо к смерти. Застрелен из засады в 1928 г. Его сменил Массериа.

Себастиано Доминго

Он же Истребитель из Чикаго. Стрелок Мафии, вызванный из Иллинойса для сражения в войне Кастелламмаре. Снайпер, не знавший промахов. Среди жертв – Джузеппе Морелло, Манфреди Минео и Джо Катаниа по прозвищу Пекарь, племянник Чиро Террановы. Застрелен на Манхэттене в 1932 г.

Сальваторе Люканиа

Он же Чарльз Лючано про прозвищу «Лаки». Родился в Леркара-Фридди (Сицилия). В высшей степени влиятельный босс Мафии в 1930-х и 1940-х годах. Несколькими десятилетиями ранее ближайший помощник Массериа. Его решение предать босса положило внезапный конец Кастелламмарской войне.

Сальваторе Марандзано

Высокообразован, амбициозен, убийца. Босс кастелламмарцев в войне Мафии 1930 г. Возглавлял группировку, которая расправилась с Морелло и Массериа. Убит по приказу Лючано и других лидеров Мафии, когда, в свою очередь, стал слишком жадным, в сентябре 1931 г.

Джузеппе Массериа

Он же Босс Джо. Босс боссов Мафии после смерти д’Акуилы. Пришел к власти во время заключения Морелло. Ключевой союзник и защитник клана Морелло – Терранова в 1920-х. Морелло и Чиро Терранова были его лейтенантами.

Манфреди Минео

Он же Аль. Мафиозо из Палермо, сформировавший собственную семью в Бруклине около 1910 г. Заключил союз с Морелло против д’Акуилы в 1911–1912 гг. Позже союзник Массериа. Убит во время Кастелламмарской войны.

Никола Скиро

Он же Кола. Основатель второй семьи Мафии в Нью-Йорке. Заключил союз с Морелло против д’Акуилы в 1911–1912 гг. Возглавлял мафиозную группировку кастелламмарцев в Бруклине. Вытеснен Марандзано. Вернулся в Италию.

Мафия Питтсбурга

Никола Джентиле

Родился в Агридженто (Сицилия). Убийца на службе американской Мафии и дипломат. Его путешествие по полудюжине семей дало жизненно важное представление о братстве во времена Морелло. Помог спасти жизнь Клешни в 1920 г. Умер на Сицилии где-то после 1974 г.

Каморра

Алессандро Воллеро

Босс Каморры в Бруклине. Возглавлял банду с Нэйви-стрит. Заключил союз с братьями Терранова против Джозуэ Галлуччи. Затем ополчился на гарлемскую Мафию и попытался взять контроль над ее рэкетами. Выигрывал «войну Каморры», когда Даниэлло оказался предателем. Впоследствии, осужденный за убийство, получил смертный приговор, отмененный в результате апелляции. Отбыл пятнадцатилетний срок в тюрьме Синг-Синг. В тюрьме встретил Джо Валаки. Опасаясь мести Мафии, после освобождения отошел от дел и удалился в Италию.

Ральф Даниэлло

Он же Цирюльник. Настоящее имя – Альфонсо Пепе. Мелкий продавец кокаина и стрелок, который стал информатором, когда боссы отказались помогать его жене и семье. Предал всю правящую верхушку Каморры и пролил свет на двадцать три нераскрытых убийства. Его показания привели к полудюжине смертных приговоров и заключению в тюрьму Алессандро Воллеро и Пеллегрино Марано. Получил условный срок в качестве награды за информацию. Позже отбыл пятилетний срок за нападение. Убит в Ньюарке вскоре после освобождения из тюрьмы.

Пеллегрино Марано

Босс Каморры в Нью-Йорке. Управлял бандой на Кони-Айленде. Заключен в тюрьму по свидетельству Даниэлло после разбирательства по поводу убийства второй степени тяжести.

Тони Нотаро

Стрелок Каморры. Стал информатором, чтобы спасти свою жизнь. Помог осудить руководство неаполитанцев в Нью-Йорке.

Антонио Паретти

Он же Сапожник Тони. Стрелок Каморры, принимавший участие во многих убийствах. Бежал в Италию. Вернулся в Нью-Йорк в 1925 г. и был осужден и казнен за участие в убийстве Ника Террановы.

Альфонсе Сгройа

Он же Мясник. Стрелок Каморры. Убил четверых. Вместе с Даниэлло и Нотаро стал информатором, чтобы спасти свою жизнь. Дал показания против собратьев-каморристов, включая Паретти.

Организованная преступность Нью-Йорка

Джозуэ Галлуччи

Он же Король Маленькой Италии. Влиятельный неаполитанский политик и рэкетир. Пришел к власти в Гарлеме после осуждения Морелло в 1910 г. Управлял высокоприбыльной «Королевской итальянской лотереей». Имел многочисленных врагов – охраняя его, погибли десять телохранителей. Пережил с полудюжины покушений и два серьезных огнестрельных ранения. Убит группой стрелков Мафии и Каморры, отправленных Ником Террановой и Алессандро Воллеро, в 1915 г.

Джек Глисон

Ирландский участник банды фальшивомонетчиков Морелло образца 1900 г. Возлюбленный Молли Кэллахан. Предоставил Секретной службе информацию относительно ее исчезновения.

Пол Келли

Настощее имя – Паоло Ваккарелли. Умный и способный босс одной из первых итальянских банд. Потерял власть после расцвета Мафии. Переехал в Гарлем под защитой Морелло и занял новое положение деятеля трудового рэкета.

Эдвард Келли, Чез Браун и Джон Даффи

Ирландские толкатели, арестованные в Норт-Бич в мае 1900 г. за сбыт банкнот Морелло.

Луиджи Лядзадзара

Партнер Паскуареллы Спинелли в «Конюшнях смерти». Главный подозреваемый в ее убийстве. Взял контроль над собственностью убитой и управлял ею. Зарезан на своей территории в феврале 1914 г. По предположению полиции, жертва семьи Морелло.

Аниелло Приско

Он же Колченогий Дзопо. Независимый вымогатель. Поссорился с Галлуччи. Убит в декабре 1912 г.

Том Смит

Ирландский кузнец и «носильщик денег», связанный с бандой Морелло образца 1900 г.

Джулиано Сперлоцца

Ведущий вымогатель Черной руки. Враг Морелло. Жертва чрезвычайно изощренного убийства в 1908 г.

Паскуарелла Спинелли

Сицилийская владелица «Конюшен смерти» на 108-й Ист-стрит. Союзница Морелло. Убита в своих владениях в марте 1912 г.

Генри Томпсон

Он же Пижон. Ирландец. Возглавлял банду толкателей, ответственную за сбыт грубых подделок Морелло.

Департамент полиции Нью-Йорка

Теодор Бингем

Генерал армии, комиссар полиции Нью-Йорка. Направил Петрозино в роковое путешествие на Сицилию.

Антонио Вакрис

Генуэзский глава Итальянского отряда в Бруклине. Расследовал «мешочное убийство» Катаниа в 1902 г. и убийство и расчленение Сальваторе Маркиани пятью годами позже. Предупредил Петрозино об опасности поездки на Сицилию.

Артур Кэри

Сержант уголовной полиции. Специалист по убийствам. Расследовал бочковое убийство в 1903 г.

Джо Петрозино

Самый известный детектив в Нью-Йорке. Итальянец. Родился в Падуле к югу от Неаполя. Иммигрировал в Соединенные Штаты в 1870-х гг. Работал чистильщиком обуви и водителем мусорных барж. Рекомендован в Департамент полиции Нью-Йорка капитаном Александром Уильямсом по прозвищу Клаббер, несмотря на небольшой рост, и вступил в ряды полиции в 1883 г. Произведен в детективы комиссаром полиции Теодором Рузвельтом десяток лет спустя. Расследовал бочковое убийство в 1903 г. Лейтенант во главе Итальянского отряда в 1906 г. Отправлен на Сицилию в 1909 г. для сбора информации, которая, как ожидалось, приведет к депортации итальянских преступников. Убит в Палермо при пособничестве семьи Морелло.

Майкл Фиаскетти

Родился в Риме. Ведущий сотрудник Итальянского отряда после смерти Петрозино. Расследовал дела Каморры в Неаполе и банды Мафии «Хорошие убийцы» в Нью-Йорке и Нью-Джерси в 1921 г.

Секретная служба США

Джон Генри

Ветеран-оперативник в Нью-Йорке, и в 1903-м, и в 1909 г. вовлеченный в расследование мошеннической деятельности Морелло.

Томас Кэллахан

Совсем молодой агент, отправленный в доходный дом Морелло для сбора данных о внутреннем расположении. Пережил встречу с Клешней. Стал главой чикагского отделения агентства.

Чарльз Маццеи

Итальянский фальшивомонетчик и осведомитель, который предоставил Флинну ценную инсайдерскую информацию о деятельности семьи Морелло.

Ларри Ричи

Урожденный Риччи. Итальянец из Филадельфии. Вступил в ряды Секретной службы в шестнадцать лет после случайного попадания в логово фальшивомонетчиков. Расследовал махинации Морелло с подделками в 1903 г. Позже стал журналистом и в конце концов – личным секретарем президента Герберта Гувера.

Питер Рубано

Главный итальянский агент Флинна. Проник во внешнее окружение семьи Морелло в 1906–1910 гг.

Джон Уилки

Глава Секретной службы в Вашингтоне. Бывший репортер из Чикаго, описавший мистификацию «индийский фокус с веревкой»[108].

Уильям Флинн

Коренной житель Нью-Йорка, родился в семье ирландских иммигрантов. В прошлом водопроводчик и тюремный надзиратель. Талантливый, прирожденный детектив. Возглавлял Нью-йоркское отделение на протяжении пятнадцати лет. Преследовал Морелло свыше десяти лет. Предоставил жизненно важные доказательства в деле о бочковом убийстве и осудил сорок пять членов банды в 1909–1910 гг. Возглавлял единственную (до 1970 г.) разведывательную операцию, позволившую проникнуть во внутренние советы Мафии. Позже – контрразведчик во время Первой мировой войны; отличался высокой результативностью в работе. Расследовал дела о взрывах анархистов в 1919–1920 гг. Предшественник Гувера[109] на должности главы ФБР. Управлял частным детективным агентством в Нью-Йорке до самой смерти.

Безвинные свидетели

Барнет Бафф

Бойкий торговец птицей, который отказался принять условия картеля на Вашингтон-Маркет. Убит четырьмя наемными стрелками в 1914 г.

Луиджи Боно

Итальянский бакалейщик из Хайленда, штат Нью-Йорк. Зарублен топором на крыше доходного дома в 1911 г. Найден крайне изуродованным. Предположительно – жертва Мафии, подозреваемая в переговорах с полицией.

Молли Кэллахан

Девушка, нанятая для уборки комнат Морелло в 1899 г. Обнаружила свидетельства производства фальшивых денег. Исчезла под Рождество. Тело не было найдено.

Катрина Паскуццо

Возлюбленная Антонио Комито. На протяжении долгих месяцев проживала вместе с ним в штаб-квартире шайки фальшивомонетчиков Морелло в пригороде на севере штата.

Сальваторе Романо

Доктор. Родился в Корлеоне. Обманом был вовлечен в бесплатное лечение шестидесяти членов семьи Морелло. Позже был принужден дать показания в пользу Морелло на суде в 1910 г. Солгал под присягой. Был предан суду за дачу ложных показаний.

Благодарности

Написание труда об истории преступности ставит перед автором уникальные задачи. Сохранилось совсем немного письменных свидетельств, оставленных участниками событий как со стороны преступников, так и со стороны полиции. Личные записи недоступны за их отсутствием. Мемуары искажены недосказанностью, коварством памяти, намеренным преследованием чьих-либо интересов. Что еще хуже, лишь немногие из участников описываемых событий имели четкое представление об их реальной подоплеке; еще меньше дали себе труд объяснить свои действия или действия своего руководства; ни один не смог сделать это беспристрастно. Короче говоря, точные, надежные, исчерпывающие отчеты из первых рук полностью отсутствуют.

Я сделал все возможное, чтобы преодолеть эти обстоятельства, хотя повествовательная манера изложения не всегда является идеальным средством для исследования нестыковок в показаниях и пробелов в сведениях. Моя работа стала заметно легче благодаря щедрой помощи, полученной мною от десятков людей, которые не имели других мотивов для содействия мне, кроме доброты.

Воспоминания, анекдоты, частные документы и фотографии, предоставленные членами семейств Морелло, Флинн и Фарак, добавили, как я надеюсь, глубины моему изображению персонажей, которых, как правило, принято рассматривать только в одном измерении. В данном контексте я хотел бы поблагодарить правнука Джузеппе Морелло Стивена Гарджулу, внука шефа Флинна Уильяма Флинна-Сандерса и правнучатого племянника Кармело Фарака Дина Фарриша за их помощь.

В Соединенных Штатах мой старый друг и коллега доктор Хэнк Лойестяйн – которому по счастливой случайности пришлось побывать в Олбани и Нью-Йорке незадолго до того, как я приехал туда для проведения собственных исследований, – начал от моего имени поиск в Государственных архивах штата Нью-Йорк и Муниципальных архивах города Нью-Йорк. Я также признателен за оказанную помощь Эллен Белчер из Библиотеки Ллойда Джорджа Сили в Колледже уголовного правосудия имени Джона Джея; Спенсеру Хауарду из Президентской библиотеки музея Герберта Гувера в Уэст-Бранч, штат Айова; Ричарду Гельбке и Грегори Планджесу из Национального управления архивов и документации США по Северо-Восточному региону в Нью-Йорке; Арлин Ройер из Национального управления архивов и документации США по Юго-Восточному региону в городе Морроу, штат Джорджия; Леоноре Гудлунд из Муниципальных архивов города Нью-Йорк; Стюарту М. Коэну, секретарю Апелляционного суда штата Нью-Йорк в Олбани; Биллу Горману из Государственных архивов штата Нью-Йорк в Олбани; Тиффани Левандовски из Бесплатной библиотеки Остерхаута в Уилкс-Барре, штат Пенсильвания; Эми Веракрус-Грегори из Генеалогической ассоциации округа Бразос, штат Техас; Колину Брауну и Нэнси Абрахамс из Бруклин-Хайтс; и Пэрри Дезмонду из Филадельфии. Дино Патерностро из Корлеоне, признанный авторитет в местной Мафии, в основном проводил новые исследования по моей просьбе на Сицилии. В Великобритании доктор Серена Ференте из Королевского колледжа Лондона была моим наставником в тех случаях, когда исследования касались объектов на итальянском языке; Кэролин Ким помогала с электронными ресурсами в Исторической библиотеке Сили в Кембридже; Кевин Браунлоу поделился своими знаниями о непродолжительной карьере Уильяма Флинна в кинематографе – занимательный период, которому мне хотелось бы посвятить больше места; доктор Дэвид Критчли, чьи знания в области ранней истории американской Мафии не имеют себе равных по своей глубине, очень щедро делился со мной зацепками и документами. Я также в большом долгу перед Фионой Джером за ее помощь в написании тех глав, которые касаются печатных форм.

Мой неутомимый агент Патрик Уолш творил чудеса в моих интересах и заслуживает большой благодарности за то, что помог воплотить в жизнь этот проект во всей его значимости. Мои редакторы Керри Шарп в Лондоне и Тим Бартлетт в Нью-Йорке с самого начала проявляли огромный энтузиазм по отношению к этому труду, и каждый со своей стороны совершенствовал его. Также спасибо Тиму Рострону из издательства Doubleday в Канаде, Дайане Фокс и Линдси Швури из Random House, Рори Скарф из Simon & Schuster, а также Робу Динсдейлу и Джейку Смит-Босанкету из Conville & Walsh.

Дома Пенни и Фион обеспечили мне во всех отношениях больше поддержки, чем я заслуживал во время, казалось, бесконечного написания и переписывания. Эта книга посвящается им, а также тени Молли Кэллахан и всем невинным жертвам семьи Морелло.

Об авторе

Майк Дэш – историк, имеющий степень магистра Кембриджского университета и докторскую степень в Лондонском университете. В прошлом он профессиональный журналист, чьи работы публиковались во многих национальных газетах и журналах. Дэш является автором семи книг, в числе которых Satan’s Circus («Цирк Сатаны»), Thug («Головорез»), Batavia’s Graveyard («Кладбище Батавии») и Tulipomania («Тюльпаномания»)[110]. Он живет в Лондоне с женой и дочерью.

Примечания

«Первая семья», при всей своей увлекательности, была задумана как скрупулезное исследование. Я постарался предоставить самые точные сведения из достоверных источников. К сожалению, из соображений экономии места пришлось опустить сноски общепонятийного характера[111], сопровождавшие мои предыдущие книги. Однако, ввиду исключительной важности данной темы, я все равно составил достаточно подробные примечания. Если у читателя возникнет желание узнать, откуда именно я получил информацию и почему интерпретировал ее именно таким образом, а также если ему захочется ознакомиться с более полными данными либо расшифровками оригиналов документов и другого справочного материала или же получить доступ к гораздо более расширенному рассмотрению некоторых противоречивых моментов, то он имеет возможность в любой момент обратиться к этим примечаниям. Переплетенные копии были сданы на хранение в Библиотеку Конгресса, Нью-Йоркскую публичную библиотеку и Британскую библиотеку.

Сокращения и обозначения, используемые в примечаниях

ASP – Archivio di Stato, Государственный архив, Палермо. Эти документы сгруппированы по разделам (b.), затем по категориям (c.) и, наконец, по группам (f.).

Досье о бочке – Документы окружного прокурора Нью-Йорка по делу «Убийство в бочке», апрель 1903 года. Досье № 42841 из Собрания закрытых дел окружного прокурора 1895–1966 гг., Муниципальные архивы г. Нью-Йорк (NYMA).

Признание Комито – Заявление Антонио Комито по делу Морелло – Люпо, август 1910 года, в «Признаниях Черной Руки 1910 года», ячейка хранения 1, Архив Лоуренса Ричи, Президентская библиотека-музей Герберта Гувера, Уэст-Бранч, штат Айова. В этом деле содержатся два варианта признания: первое из них (на 48 страницах) – лишь частичное, а второе (занявшее 109 страниц) – полное; в настоящих Примечаниях они пронумерованы соответственно как I и II.

Ежедневныеотчеты – отчеты, ежедневно составлявшиеся агентами Секретной службы и содержавшие краткое изложение проделанной работы, данные наблюдений и сведения о передвижениях подозреваемых. Эти отчеты, заснятые на микропленку, составляют несколько сотен катушек в составе публикации T915 в разделе записей № 87 Национального управления архивов и документации США (NARA) в г. Колледж-Парк, штат Мэриленд. В данном случае речь идет о серии:

Флинн — доклады Уильяма Дж. Флинна, начальника Нью-Йоркского отделения полиции в 1901–1910 гг. (31 том);

Хейзен – доклады Уильяма П. Хейзена, начальника Нью-Йоркского отделения полиции в 1898–1901 гг. (11 томов);

Нью-Йорк – доклады сменявших друг друга начальников Нью-Йоркского отделения в 1911–1918 гг. (30 томов);

Тейлор — доклады Ричарда Х. Тейлора, начальника Нью-Йоркского отделения полиции в 1910–1911 гг. (5 томов).

Федеральные стенограммы – расшифровки протоколов судебных заседаний окружного суда США по округу Нью-Йорк, проходивших в 1790–1912 гг.; хранятся в Национальном управлении архивов и документации США по Северо-Восточному региону (NARA-NE), Нью-Йорк. К ним относятся стенографические записи дел о подделке денежных средств, возбужденных в федеральных судах США. В данном случае речь идет о судебных процессах:

Джалломбардо – стенограммы судебного процесса над Джузеппе Джалломбардо, Джузеппе ди Приемо и др., проходившего в марте 1903 г. под названием «США против Сальваторе Романо, Исидора Кроуза, Джозефа де Примы и Джузеппе Джалломбардо». Архивная подшивка по делу № C-2832.

Морелло – стенограммы судебного процесса над Джузеппе Морелло, Игнацио Люпо и другими, проходившего в январе – феврале 1910 г. под названием «США против Джузеппе Каликкио, Джузеппе Морелло, Николы Сильвестра, Игнацио Люпо, Сальваторе Чекалы и Джузеппе Палермо». Архивная подшивка по делу № C2-347.

Флинн – William J. Flynn, The Barrel Mystery. New York: James A. McCann, 1919.

Показания Джентиле – переводы бесед с Николой Джентиле, выполненные Феличе Чиланти в 1963 году, хранящиеся в досье Джентиле, которое ранее велось Федеральным бюро расследований.

MS – Раздел «Разное» в газете Washington Post.

NARA – Национальное управление архивов и документации США, Колледж-Парк, Мэриленд.

NARA-NE – Национальное управление архивов и документации США по Северо-Восточному региону, г. Нью-Йорк.

NARA-SE – Национальное управление архивов и документации США по Юго-Восточному региону, г. Морроу, штат Джорджия.

NYMA – Муниципальные архивы г. Нью-Йорка.

NYSA – Государственные архивы штата Нью-Йорк (г. Олбани).

Стенограммы Сили – стенограммы судебных заседаний, проходивших в округе Нью-Йорк в 1883–1927 гг. Хранятся в Библиотеке Ллойда Джорджа Сили в Колледже уголовного правосудия имени Джона Джея (г. Нью-Йорк). В данном случае речь идет о судебных процессах:

Имполюццо – «Народ против Антонио Имполюццо», 4 января 1916 г., суд 3240, катушка 400.

Джордано – «Народ против Антонио Джордано», 31 марта 1919 г., суд 2597, катушка 323.

Антонио Морелло – «Народ против Антонио Морелло», 19 января 1893 года, суд 33, катушка 9.

Терранова – «Народ против Чиро Террановы», 3 июня 1918 года, суд 2472, катушка 311.

SM — SundayMagazine, воскресное приложение к большинству газет.

Досье братьев Терранова – документы окружного прокурора Нью-Йорка по делу Чиро и Винченцо Терранова, связанному с убийством Чарльза Ломбарди и Джо Димарко. Досье № 118362 и 23838 из Собрания закрытых дел окружного прокурора 1895–1966 гг., Муниципальные архивы г. Нью-Йорка (NYMA).

Судебные протоколы – стенограммы судебных разбирательств, проходивших в мировом суде общих сессий округа Нью-Йорк; хранятся в разделе «Записи и сводки» Апелляционного суда штата Нью-Йорк в Государственных архивах штата Нью-Йорк (NYSA). В данном случае речь идет о судебных разбирательствах:

Флорио – «John A. Philbrick & Brother против Ignatz Florio Co-Operative Association Among Corleonesi», № 122 Нью-Йорк, 341 (1910 г.).

Джордано – «Народ против Анджело Джордано», № 231 Нью-Йорк, 633, в томе № 96 за 1921 г.

Марано – «Народ против Пеллегрино Марано», № 232 Нью-Йорк, 569, в томе № 152 за 1921 г.

Паретти (1922) – «Народ против Аньеллио Паретти», № 234 Нью-Йорк, 98, в томе № 149 за 1922 г.

Паретти (1926) – «Народ против Антонио Паретти», № 244 Нью-Йорк, 527, в томе № 166 за 1926 г.

Воллеро – «Народ против Алессандро Воллеро», № 226 Нью-Йорк, 587, в томах № 75 и 76 за 1919 г.

Библиография

Архивные источники

Италия

Центральный государственный архив (Рим)

Архивы Министерства юстиции

Исторический архив Института Грамши (Палермо)

Вердикт по делу об убийстве Бернардино Верро, Апелляционный суд Палермо, 1917 г.

Государственный архив (Палермо)

Сообщения полиции в архиве начальника префектуры, 1861–1905 гг.

Отдел регистрации актов гражданского состояния (община Корлеоне)

Книги записей рождений, бракосочетаний и смертей

Штат Нью-Йорк

Библиотека Ллойда Джорджа Сили в Колледже уголовного правосудия имени Джона Джея (г. Нью-Йорк)

Судебные протоколы округа Нью-Йорк, Коллегия мировых судей по вопросам общественного порядка, 1883–1927 гг.

Национальное управление архивов и документации США по Северо-Восточному региону, г. Нью-Йорк

Документы Апелляционного суда США, раздел 276

Окружной суд Южного округа Нью-Йорка, 1790–1912 гг.

Муниципальный центр архивов и документации г. Нью-Йорка

Свидетельства о рождении, бракосочетании и смерти, выданные в 1885–1949 гг.

Закрытые дела окружного прокурора, 1895–1966 гг.

Архив дел окружного прокурора, 1895–1966 гг.

Собрание фотографий Департамента полиции Нью-Йорка

Заключения о смерти, выданные главным судмедэкспертом в 1918–1946 гг.

Исследование Italians of New York («Итальянцы Нью-Йорка»), опубликованное Администрацией по трудовым вопросам в 1938 г.

Канцелярия округа Нью-Йорк, отдел архивных записей

Учетные документы фирм

Сертификаты о натурализации

Публичная библиотека Нью-Йорка

Указатель к свидетельствам о смерти, выданным в г. Нью-Йорке в 1950–1982 гг.

Государственные архивы штата Нью-Йорк (г. Олбани)

Журнал регистрации поступления заключенных в федеральную тюрьму – исправительное учреждение Синг-Синг в 1896–1908 гг. (B0148)

Документация Апелляционного суда штата Нью-Йорк: дела и докладные записки по апелляциям, 1847–1995 гг. (J2002)

Архивы округа Вестчестер, Элмсфорд

Сертификаты о натурализации, 1808–1927 гг.

Прочие учреждения в США

Американский Центр наследия в Университете Вайоминга

Архив Фрэнка Уилсона

Ячейка хранения 10, папка 370, «Истории Секретной службы»

Федеральное бюро расследований, Вашингтон, округ Колумбия

Дело Николы Джентиле

Президентская библиотека-музей Герберта Гувера, Уэст-Бранч, штат Айова

Архив Лоуренса Ричи

Национальное управление архивов и документации США по Юго-Восточному региону, г. Морроу, штат Джорджия

Раздел 129 – архивы Бюро тюрем

Дела заключенных, Федеральная тюрьма Атланты

Раздел 163 – учетная документация по отбыванию воинской повинности, призывные свидетельства, 1917–1918 гг. (M1509)

Национальное управление архивов и документации США, Колледж-Парк, Мэриленд

Раздел 29 – данные Федеральной переписи населения 1910, 1920 и 1930 гг.

Раздел 85 – Списки пассажиров судов, прибывавших в Нью-Йорк в 1820–1897 гг.

Списки пассажиров и членов экипажей судов, прибывавших в Нью-Йорк в 1897–1957 гг.

Раздел 87 – документы Секретной службы

Отправленные письма, 1889–1918 гг.

Описание и информация о преступниках, 1863–1906 гг.

Ежедневные отчеты агентов, 1875–1936 гг.

Официальные документы

Ежегодные отчеты руководителя подразделения Секретной службы, 1892–1912 гг.

Организованная преступность: 25 лет спустя после Валаки. Слушания в Постоянном подкомитете по расследованиям Комитета по делам правительства, Сенат США, 100-й конгресс, вторая сессия. Вашингтон: типография правительства США, 1988 г.

Документы, касающиеся политики международных отношений Соединенных Штатов, препровожденные в Конгресс с ежегодным посланием Президента, 9 декабря 1891 г. Распорядительные документы Палаты представителей 1891–1892 гг. 53-й конгресс, первая сессия. Вашингтон: типография правительства США, 1892 г.

Неопубликованные диссертации

Iorizzo, Luciano. «Italian Migration and the Impact of the Padrone System». Ph.D. diss., Syracuse University, 1966.

Levine, Jerald. «Police, Parties, and Policy: The Bureaucratization, Unionization, and Professionalization of the New York City Police, 1870–1917». Ph.D. diss., University of Wisconsin, 1971.

Scarpaci, Jean Ann. «Italian Immigrants in Louisiana’s Sugar Parishes: Recruitment, Labor Conditions and Community Relations, 1880–1910». Ph.D. diss., Rutgers University, 1973.

Газеты и периодические издания

(место издания – г. Нью-Йорк, если не указано другое)

American

Atlanta Constitution

Brooklyn Daily Eagle

Brooklyn Daily Standard Union

Canton Commercial Advertiser (Кантон, штат Нью-Йорк)

Chicago Tribune

Collier’s Weekly

Commercial Advertiser

Daily News

Daily Picayune (Новый Орлеан)

Daily States (Новый Орлеан)

Evening Journal

Evening Star (Вашингтон, округ Колумбия)

Evening World

Flynn’s Weekly

Harper’s Weekly

L’Araldo Italiano

Los Angeles Times

Mail and Express

Milwaukee Sentinel

Morning Oregonian (Портленд)

Newark Star-Eagle (Ньюарк, штат Нью-Джерси)

New Castle News (Нью-Касл, штат Пенсильвания)

New York Herald

New York Herald Tribune

New York Times

North American Review

Ogden Standard Examiner (Огден, штат Юта)

Philadelphia Inquirer

Pittsburgh Gazette

Plattsburgh Sentinel (Платтсбург, штат Нью-Йорк)

St. Lawrence Herald (Сент-Лоренс, штат Нью-Йорк)

San Francisco Call

Sun

Time

Tribune

Washington Herald

Washington Post

Washington Times

Wilkes-Barre Record (Уилкс-Барре, штат Пенсильвания)

Winona Republican-Herald (Уайнона, штат Миннесота)

World

Опубликованные работы

Ackerman, Kenneth. Young J. Edgar: Hoover, the Red Scare, and the Assault on Civil Liberties. New York: Carroll & Graf, 2007.

Albini, Joseph. The American Mafia: Genesis of a Legend. New York: Appleton-Century-Crofts, 1971.

Amfitheatrof, Erik. The Children of Columbus: An Informal History of Italians in the New World. Boston: Little, Brown, 1973.

Anselmo, Nonuccio. La Terra Promessa: Vita e Morte di Bernardino Verro e del Movimento Contadino Nel Feudo. Palermo: Herbita, 1989.

Arnesen, Eric. Waterfront Workers of New Orleans: Race, Class, and Politics, 1863–1923. New York: Oxford University Press, 1991.

Asbury, Herbert. The Gangs of New York: An Informal History of the Underworld. NewYork: Thunders Mouth Press, 1998.

Baiomonte, John. «“Who Killa de Chief?” Revisited: The Hennessy Assassination and Its Aftermath, 1890–1991». Louisiana History 33 (1992).

Barzini, Luigi. The Italians. New York: Atheneum, 1964.

Behr, Edward. Prohibition: The Thirteen Years That Changed America. London: Penguin, 1998.

Belfiglio, Valentine. The Italian Experience in Texas. Austin, Texas: Eakin Press, 1995.

Bevilacqua, P., A. De Clementi, and E. Franzina, eds. Storia dell’Emigrazione Italiana. Arrivi. Rome: Domzelli, 2002.

Blok, Anton. The Mafia of a Sicilian Village, 1860–1960. New York: Harper & Row, 1974.

Bonanno, Joseph. A Man of Honor: The Autobiography of Joseph Bonanno. New York: Simon & Schuster, 1983.

Bowen, Walter, and Harry Edward Neal. The United States Secret Service. Philadelphia: Hilton, 1960.

Bruner, Robert, and Sean Carr. The Panic of 1907: Lessons Learned from the Market’s Perfect Storm. Hoboken, N.J.: John Wiley & Sons, 2007.

Burns, Ric, and James Sanders. New York: An Illustrated History. New York: Alfred A.Knopf, 1999.

Burrows, Edwin, and Mike Wallace. Gotham: A History of New York City to 1898. NewYork: Oxford University Press, 1999.

Carey, A.A. Memoirs of a Murder Man. Garden City, N.J.: Doubleday, Doran, 1930.

Catanzaro, Raimondo. Men of Respect: A Social History of the Sicilian Mafia. NewYork: Free Press, 1992.

Chandler, David. Brothers in Blood: The Rise of the Criminal Brotherhood. New York: E.P. Dutton, 1975.

Critchley, David. «Buster, Maranzano, and the Castellammare War, 1930–1931». Global Crime Journal 7 (2006).

Critchley, David. The Origin of Organized Crime in America. New York: Routledge, 2008.

Cutrera, Antonino. La Mafia e i Mafiosi: Origine e Manifestazioni. Palermo: Alberto Reber, 1900.

Dash, Mike. Satan’s Circus: Murder, Vice, Police Corruption, and New York’s Trial of the Century. New York: Crown, 2007.

Dickie, John. Cosa Nostra: A History of the Sicilian Mafia. London: Hodder & Stoughton, 2004.

Di Fiore, Gigi. La Camorra e le Sue Storie. Turin: UTET, 2005.

Downey, Patrick. Gangster City: The History of the New York Underworld 1900–1935. Fort Lee, N.J.: Barricade Books, 2004.

Dumaux, Sally. King Baggot: A Biography and Filmography of the First King of the Movies. New York: McFarland, 2002.

Fentress, James. Rebels and Mafiosi: Death in a Sicilian Landscape. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 2000.

Ferber, Nat. A New American: From the Life Story of Salvatore A. Cotillo, Supreme Court Justice. New York: Farrar & Rinehart, 1939.

Fiaschetti, Michael. The Man They Couldn’t Escape: The Adventures of Detective Fiaschetti of the Italian Squad. London: Selwyn & Blount, 1928.

Flynn, William. The Barrel Mystery. New York: James A. McCann, 1919.

Fox, John. «Bureaucratic Wrangling over Counterintelligence, 1917–18». Studies in Intelligence 49 (2005).

Fox, Stephen. Blood and Power. Organized Crime in 20th Century America. New York: Morrow, 1989.

Gabaccia, Donna. From Sicily to Elizabeth Street: Housing and Social Change Among Italian Immigrants, 1880–1930. Albany: State University of New York Press,1984.

Gambetta, Diego. The Sicilian Mafia: The Business of Private Protection. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1993.

Gambino, Richard. Vendetta: A True Story of the Largest Lynching in U.S. History. Toronto: Guernica Editions, 2000.

Gentile, Nicola. Vita di Capomafia. Rome: Editori Riuniti, 1963.

Gilfoyle, Timothy. A Pickpocket’s Tale: The Underworld of Nineteenth-Century NewYork. New York: W.W. Norton, 2006.

Glaser, Lynn. Counterfeiting in America: The History of an American Way to Wealth. New York: Clarkson N. Potter, 1968.

Hess, Henner. Mafia and Mafiosi: The Structure of Power. Lexington, Mass.: Lexington Books, 1973.

Hunt, Thomas, and Martha Macheca Sheldon. Deep Water: Joseph P. Macheca and the Birth of the American Mafia. Lincoln, Neb.: iUniverse, 2007.

Hunt, Thomas, and Michael Tona. «The Good Killers: 1921’s Glimpse of the Mafia». The On the Spot Journal (Spring 2007).

Ianni, Francis, and Elizabeth Reuss-Ianni. A Family Business: Kinship and Social Control in Organized Crime. London: Routledge & Kegan Paul, 1972.

Jackson, Kenneth. The Encyclopedia of New York City. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1995.

Johnson, David. Illegal Tender: Counterfeiting and the Secret Service in Nineteenth-Century America. Washington, D.C.: Smithsonian Institution, 1995.

Kurtz, Michael. «Organized Crime in Louisiana History: Myth and Reality». Louisiana History 24 (1983).

La Gumina, Salvatore. Wop! A Documentary History of Anti-Italian Discrimination in the United States. Toronto: Guernica Editions, 1999.

Landesco, John. Organized Crime in Chicago: Part III of the Illinois Crime Survey, 1929. Chicago: University of Chicago Press, 1968.

LeBrun, George, as told to Edward Radin. It’s Time to Tell: On His Hundredth Birthday the Originator of the Sullivan Law Relates His Own Story of Persons Noted and Notorious; of Crimes and Inquests; of Politics in New York City from the Gay Nineties through the Great Depression. New York: Morrow, 1962.

Lombardo, Robert. «The Black Hand: Terror by Letter in Chicago». Journal of Contemporary Criminal Justice 18 (2002).

Lowenthal, Max. The Federal Bureau of Investigation. London: Turnstile Press, 1951.

Lupo, Salvatore. Storia della Mafia: Dalle Origini ai Giorni Nostri. Rome: Donzelli Editore, 2004.

Mattox, Kenneth, David V. Feliciano, and Ernest E. Moore, eds. Trauma. New York: McGraw- Hill, 2000.

McAdoo, William. Guarding a Great City. New York: Harper & Bros., 1906.

McCormick, Charles. Hopeless Cases: The Hunt for the Red Scare Terrorist Bombers. Lanham, Md.: University Press of America, 2005.

Melanson, Philip. The Secret Service: The Hidden History of an Enigmatic Agency. NewYork: Carroll & Graf, 2005.

Mondello, Salvatore. A Sicilian in East Harlem. Youngstown, N.Y.: Cambria Press, 2005.

Morello, C.A. Before Bruno: The History of the Philadelphia Mafia, Book 1—1880–1931. Philadelphia: privately published, [c. 1999].

Nelli, Humberto. «The Italian Padrone System». Labor History 5 (1969).

Nelli, Humberto. The Business of Crime: Italians and Syndicate Crime in the United States.Chicago: University of Chicago Press, 1976.

Norton, G.P. «Chicago Housing Conditions: Two Italian Districts». American Journal of Sociology (1913).

Orsi, Robert. The Madonna of 115th Street: Faith and Community in Italian Harlem. New Haven, Conn.: Yale University Press, 2002.

Page, Max. The Creative Destruction of Manhattan, 1900–1940. Chicago: University of Chicago Press, 1999.

Panteleone, Michele. The Mafia and Politics. New York: Coward-McCann, 1966.

Petacco, Arrigo. Joe Petrosino. London: Hamish Hamilton, 1974.

Pitkin, Thomas. Black Hand: A Chapter in Ethnic Crime. Totowa, N.J.: Littlefield, Adams & Co., 1977.

Raab, Selwyn. Five Families: The Rise, Decline, and Resurgence of America’s Most Powerful Mafia Families. New York: St. Martin’s Press, 2005.

Repetto, Thomas. American Mafia: A History of Its Rise to Power. New York: Henry Holt, 2004.

Repetto, Thomas. Bringing Down the Mob: The War Against the American Mafia. New York: Henry Holt, 2006.

Repetto, Thomas, and James Lardner. NYPD: A City and Its Police. New York: Henry Holt, 2000.

Rezneck, Samuel. «Unemployment, Unrest, and Relief in the United States During the Depression of 1893–1897». Journal of Political Economy 61 (1953).

Rosenberg, Daniel. New Orleans Dockworkers: Race, Labor, and Unionism, 1892–1923. Albany: State University of New York Press, 1988.

Russo, Ferdinando, and Ernesto Serao. La Camorra: Origini, Usi, Costumi e Ritidell’Annorata Soggieta. Naples: Ferdinando Bideri, 1907.

Sabetti, Filippo. Village Politics and the Mafia in Sicily. Quebec, Canada: McGill’s-Queen’s University Press, 2002.

Sacco, Vincent. «Black Hand Outrage: A Constructional Analysis of an Urban Crime Movement». Deviant Behavior 24 (2003).

Sante, Luc. Low Life: Lures and Snares of Old New York. London: Granta Books, 1998.

Schneider, Peter. «On Mafiology». Journal of Modern Italian Studies 7 (2002).

Selvaggi, Giuseppe. The Rise of the Mafia in New York City: From 1896 to World War II. Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1978.

Servadio, Gaia. Mafioso: A History of the Mafia from Its Origins to the Present Day. London: Secker & Warburg, 1976.

Sinclair, Andrew. Prohibition: The Era of Excess. London: Faber & Faber, 1962.

Smith, Dwight. The Mafia Mystique. New York: University Press of America, 1990.

Smith, Tom. The Crescent City Lynchings: The Murder of Chief Hennessy, the New Orleans «Mafia» Trials, and the Parish Prison Mob. Guilford, Conn.: The Lyons Press, 2007.

Spillane, Joseph. «Making a Modern Drug: The Manufacture, Sale, and Control of Cocaine in the United States, 1880–1920». In Paul Gootenberg, ed., Cocaine: Global Histories. London: Routledge, 1999.

Steeples,Douglas, and David Whitman. Democracy in Desperation: The Depression of 1893. Westport, Conn.: Greenwood Books, 1998.

Stryker, Lloyd. The Art of Advocacy: A Plea for the Renaissance of the Trial Lawyer. New York: Cornerstone Library, 1954.

Terrett, Courtenay. Only Saps Work: A Ballyhoo for Racketeering. New York: Vanguard Press, 1930.

Thompson, Craig, and Allen Raymond. Gang Rule in New York. New York: The Dial Press, 1940.

Train, Arthur. Courts, Criminals, and the Camorra. London: Chapman & Hall, 1912.

Warner, Richard. «The First Mafia Boss of Los Angeles? The Mystery of Vito Di Giorgio, 1880–1922». The On The Spot Journal (Summer 2008).

Warren, Louis S. The Hunter’s Game: Poaching and Conservationists in Twentieth Century America. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1997.

Примечания

1

Автор принял самое деятельное участие в создании русской версии книги, оперативно и исчерпывающе отвечая на вопросы переводчика и щедро снабжая повествование ценными пояснениями, что делает данное издание уникальным и за что упомянутый переводчик и издательство в целом выражают автору глубокую благодарность. – Примеч. пер.

2

Маленькая Италия (ит. Piccola Italia, англ. Little Italy) – собирательное название городских кварталов и районов в разных странах, в которых компактно селились итальянские иммигранты в XIX–XX веках. Такие «маленькие», и даже относительно «большие Италии» стали неотъемлемой частью городского пейзажа стран эмиграции. Свою известность итальянские кварталы получили как за знаменитые и весьма изысканные итальянские рестораны и модные бутики, так и за менее привлекательные стороны – грязь, бедность, высокую преступность, малообразованность основной массы населения, засилье мафии. Самыми знаменитыми «маленькими Италиями» стали италоязычные кварталы Нью-Йорка – Маленькая Италия на Манхэттене и итальянский Гарлем. Городское обновление конца XX века немного сгладило бывшие острые социальные противоречия «маленьких Италий», но не избавилось от них полностью. – Примеч. ред.

3

Nemico (ит.) – враг. В этом слове, как и в большинстве слов итальянского языка, ударение ставится на предпоследний слог. – Примеч. пер.

4

14 дюймов – примерно 35 сантиметров. – Примеч. пер.

5

Названия нумерованных улиц на Манхэттене адаптированы для русского читателя. На самом деле в английском наименовании, к примеру, East 11th Street слово East обозначает район Ист-Сайд, как и слово West обозначает Вест-Сайд в названиях улиц в западной части Манхэттена. – Примеч. пер.

6

Авеню D – самая восточная авеню Манхэттена. Многие из жилых комплексов на авеню D относятся к социальному жилью, предназначенному для беднейших жителей города. – Примеч. ред.

7

В оригинале – Mallet & Handle’s, что переводится как «Молот и рукоятка». – Примеч. пер.

8

Потогонная система (англ. Sweating system), экон., форма производства, допускающая самую крайнюю эксплуатацию трудящегося, отсюда назв. «система выжимания пота». В крупных городах Зап. Европы и Америки, где имеются постоянные кадры безработных и непрерывный приток эмигрантов, посредники и скупщики в некотор. ремеслах, например портняжном, заставляют их работать по 18 часов в сутки в ужасной гигиенич. обстановке за ничтожную плату (Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. СПб. Т. II, вып. 3. 1909). – Примеч. ред.

9

Департамент полиции Нью-Йорка (New York Police Department) – тот самый NYPD, знакомый всем любителям современных полицейских фильмов и сериалов. – Примеч. пер.

10

Штемпель-календарь – компактное устройство с рукояткой, печатавшее дату на бланках писем, конвертах и счетах, а также на различной документации в конторах и присутственных учреждениях. На штемпеле обычно размещались имя, фамилия, место жительства, звание и род занятия владельца. – Примеч. ред.

11

Сейчас бы сказали «встали в сцепку». – Примеч. ред.

12

Пять футов три дюйма – около 1 метра 60 сантиметров. – Примеч. пер.

13

Триста фунтов – 136 килограммов. – Примеч. пер.

14

Лед в те времена продавался большими блоками. Ледовая подушка (bed of ice) получалась путем измельчения этих блоков специальными инструментами. – Примеч. пер. при участии авт.

15

Гражданская война в США (Война Севера и Юга; англ. American Civil War) – гражданская война 1861–1865 годов между Союзом 20 штатов и четырех пограничных рабовладельческих штатов Севера, оставшихся в Союзе, с одной стороны, и Конфедерацией 11 рабовладельческих штатов Юга – с другой. – Примеч. ред.

16

6 сентября 1901 года на Панамериканской выставке в Буффало президент был ранен американским анархистом Леоном Франком Чолгошем. Первая пуля убийцы, стоявшего буквально в метре от президента, отскочила от пуговицы его смокинга, не причинив ему никакого вреда. Но вторая пуля попала в живот, повредила внутренние органы и застряла в спине. Несмотря на своевременную операцию, через неделю после ранения, 14 сентября Мак-Кинли скончался от осложнений раневой инфекции. – Примеч. ред.

17

В соответствии с требованиями русской грамматики, мужские и женские имена и фамилии, оканчивающиеся на – а, – я безударное, склоняются независимо от их языкового происхождения. В данной книге мы всецело стараемся соблюдать эти требования. – Примеч. ред.

18

Шесть футов четыре дюйма – 1 метр 93 сантиметра. – Примеч. пер.

19

Под названием «допрос третьей степени» (англ. third degree) в американской гражданской системе правосудия известен допрос с пристрастием – дознавательные мероприятия, при проведении которых используется физическое, эмоциональное или психологическое давление на допрашиваемого. – Примеч. ред.

20

Тридцать миль – около пятидесяти километров. – Примеч. пер.

21

В современном российском обществе за койкой закрепилось употребление в армейско-флотской среде, а за шконкой – в тюремной, хотя внешне они мало чем отличаются друг от друга: 1(2) – этажные сварные металлические конструкции. Предвосхищая возмущение тех читателей, которые ревностно выступают за несмешивание армейского и тюремного жаргонов, процитируем классическую книгу «Одноэтажная Америка» Ильфа и Петрова, в которой, в частности, авторы описывают свой визит именно в Синг-Синг: «В каждой камере-каютке есть кровать, столик и унитаз… Две койки помещаются одна над другой…». – Примеч. ред.

22

150 градусов по Фаренгейту – 65 градусов по Цельсию. – Примеч. пер.

23

Чтобы читатель не запутался, поясняем: Мадониа – зять (муж сестры) ди Приемо, а ди Приемо, в свою очередь, – шурин (брат жены) Мадониа. По-английски и тот, и другой обозначаются просто: brother-in-law. – Примеч. ред.

24

Обычай кровной мести (ит. vendetta – от лат. vindicta «мщение»). – Примеч. ред.

25

Джузеппе Гарибальди (1807–1882) – национальный герой Италии, полководец, революционер и политический деятель. Один из лидеров Рисорджименто – национально-освободительного движения итальянского народа против иноземного господства, за объединение раздробленной Италии в середине XIX в. В 1860 г. новая волна народных волнений охватила юг Италии. Начиная с Сицилии, они распространились по всему Неаполитанскому королевству. Гарибальди возглавил поход волонтеров на юг Италии. Правящему монарху было направлено письмо, повествующее о намерениях захватить территории во благо объединения государства. 27 мая Гарибальди осадил Палермо и уже через несколько дней провозгласил себя диктатором Сицилии. За лето, при широкой поддержке народных масс, ему удалось овладеть всем островом. В руках Гарибальди оказалось собственное государство, в котором он провел ряд преобразований. В начале 1861 года было объявлено о создании единого Итальянского королевства во главе с Виктором Эммануилом II. – Примеч. ред.

26

Рэкет (англ. racket от ит. ricatto «шантаж») – вымогательство, обычно принимающее формы организованной преступности с применением угроз, жестокого насилия, взятия заложников. В английском языке слово racket означает любую организованную преступную деятельность, в частности protection racket («крышевание») или numbers racket (незаконную лотерею). – Примеч. ред.

27

Cosche – множественное число (читается «коске», с ударением на первый слог). В единственном числе это слово выглядит как cosca. – Примеч. пер.

28

На протяжении данной книги понятие «семья» выступает в двух значениях, порой перетекающих одно в другое: 1) круг лиц, связанных узами родства; 2) круг лиц, связанных совместными преступными деяниями и соответствующими обязательствами. В каждом случае нужное значение определяется контекстом. Самый яркий и часто употребимый здесь пример – семья Морелло. – Примеч. пер.

29

Cosca – а вот и то самое единственное число (читается «коска»). – Примеч. пер.

30

От ит. «общество, исполненное чести, почетное». Термин был введен во второй половине девятнадцатого века неаполитанской Каморрой, которая таким образом определила свою преступную организацию, ссылаясь на защиту своей «чести», заключавшейся в молчании, то есть в обязательстве не обсуждать с полицией внутренние дела организации. Каморра (от неап. morra «глава игры Морра»; в свою очередь, Морра, от лат. micatio, от micare digitis букв. «мелькать пальцами», – азартная игра, известная еще со времен Античности и вошедшая в поговорку для обозначения честного человека) – неаполитанская преступная структура, аналогичная Мафии. Возникла в XVIII веке в тюрьмах для защиты интересов заключенных в их взаимоотношениях с тюремной администрацией. В период реставрации Бурбонов (1814–1830) каморристы пользовались покровительством монархистов: их организация поставляла властям шпионов и палачей. В конце XIX века действовала в США, но позже влилась в общее русло итало-американской мафии. С конца XIX века термин Onorata Societa часто использовался также для определения сицилийской и калабрийской мафии (Коза Ностра и Ндра́нгета) из-за сходства с «кодексом чести» Каморры. Ндрангета (ит. Ndrangheta, от греч. «доблесть») – крупная итальянская организованная преступная группировка, происходящая из Калабрии – беднейшей провинции Италии. Далеко не так известна, как сицилийская Коза Ностра и неаполитанская Каморра, однако является одной из наиболее могущественных преступных организаций в мире. – Примеч. ред.

31

В большинстве современных армий, в том числе российской, лейтенант – это младший офицер. Однако изначально это понятие имело другой смысл. Термин происходит от французского lieu tenant (от лат. lосum tenens – «тот, кто держит место») и первоначально обозначал заместителя командира, исполнявшего обязанности того во время его отсутствия. Постепенно смысл слегка изменился, и слово стало обозначать наместника – того, кто облечен правами и полномочиями вышестоящего начальства. В некоторых славянских языках подобный смысл иногда выражается словом «товарищ» (пол. towarzysz). Например, товарищ министра иностранных дел – это не его закадычный друг, а заместитель, должностное лицо. – Примеч. ред.

32

Эмануэле Нотарбартоло, маркиз Сан-Джованни (1834–1893 гг.) – итальянский банкир и политик, представитель одной из самых известных семей сицилийской знати. Считается первой выдающейся жертвой сицилийской Мафии. 1 февраля 1893 года в поезде получил 27 ножевых ранений от Маттео Филипелло и Джузеппе Фонтаны. – Примеч. ред.

33

См. подробную сноску 68 о видах рэкета в Америке. – Примеч. ред.

34

Вероятно, некоторые кафе города являлись излюбленными местами встречи представителей различных политических направлений. – Примеч. пер. при участии авт.

35

В годы своего становления Америка была открыта практически для всех, но после провозглашения независимости США в 1776 году новое государство стало принимать законы, контролирующие иммиграцию. Само понятие «иммигрант» появилось в 1787 году; до этого люди, прибывавшие с других континентов, назывались поселенцами и колонистами. 1790 год – принят Закон о натурализации, гласивший, что любой белый свободный иностранец может стать гражданином США. Тогда же была проведена первая перепись населения. Следующий закон (1820 год) обязывал капитана каждого прибывающего в страну судна предоставить список пассажиров. Спустя несколько десятилетий иммиграционное законодательство ужесточилось: в 1875 году был принят Закон, запрещающий въезд в страну проституток и преступников. В 1891 году в США была создана Иммиграционная служба, а в январе 1892 года в Нью-Йорке на острове Эллис был открыт иммиграционный пункт, через который за все время работы прошло (по разным оценкам) от 17 до 25 миллионов иммигрантов. Иммиграционный пункт Эллис-Айленд продолжал работу до 1954 года, а в 1990 году в нем был торжественно открыт Музей истории иммиграции США. Статуя Свободы, подаренная Францией народу Америки в 1886 году и расположенная на соседнем острове Либерти, – первая достопримечательность, которую видели иммигранты, въезжая на свою новую родину. – Примеч. ред.

36

В середине XIX века парусники переплывали Атлантику за 2–3 месяца. С помощью пароходов удалось сократить это время до двух недель, но прочие тяготы переезда, особенно для пассажиров третьего класса, остались прежними: тесные помещения или продуваемая всеми ветрами палуба, недостаток движения и свежего воздуха, скудная еда, качка и морская болезнь. В результате до вожделенных берегов живыми доплывали не все. Пассажиры первого и второго классов осматривались на предмет возможных болезней прямо на борту судов, в то время как пассажиры третьего класса перевозились на остров Эллис для дальнейших мероприятий. – Примеч. ред.

37

Читателю может показаться, что эта цифра мало согласуется с реальностью. Однако, по словам автора, она документально подтверждена в качестве максимальной из зарегистрированных. – Примеч. пер. при участии авт.

38

Добавим: Е означало глазную болезнь, Х – слабоумие, а Х в кружке – идиотию. – Примеч. ред.

39

Крючок для застегивания пуговиц – инструмент, предназначенный для облегчения застегивания обуви, перчаток и другой одежды. Состоит из крючка, прикрепленного к ручке. При использовании конец крючка вставлялся в петлю, чтобы захватить пуговицу за стержень и протянуть ее через отверстие. – Примеч. ред.

40

290 футов – почти 88,5 метра. – Примеч. пер.

41

Свое название район получил из-за высокого уровня преступности, делавшей Адскую кухню одним из криминальных центров Нью-Йорка с середины 1800-х до конца 1980-х годов. Название «Адская кухня» впервые появилось в The New York Times в 1881 году. Современный район, официально называемый Клинтон, известен большим количеством театров, модных ресторанов и роскошных домов, однако прежнее название-прозвище по-прежнему более распространено. – Примеч. ред.

42

Род Торлониа – богатейшие аристократы из Рима, приобретшие огромное состояние и многочисленные титулы в XVIII–XIX вв. благодаря администрированию финансов Ватикана. – Примеч. ред.

43

Официально анархистам запретили въезд в США только в 1903 году. – Примеч. ред.

44

Особенности городской застройки в Нью-Йорке (в частности, на Манхэттене) были обусловлены высокой стоимостью земли и ограниченным резервом территории. Из каждого клочка земли владельцы недвижимости старались выжать максимум. До 1916 года высота построек законодательно не регулировалась, и возводимые здания лишали целые соседние кварталы солнечного света. Чтобы улицы Нью-Йорка не превратились в рукотворные каньоны, где всегда царит полумрак, в 1916 году власти города приняли первый в мире Закон о зонировании (1916 Zoning Resolution). Он содержал правила, которых должны были придерживаться архитекторы при разработке проектов новых небоскребов: отныне, достигнув определенной высоты, здание должно было отступить от улицы, давая доступ воздуху и свету. В результате получалась стройная башня на ступенчатом основании, напоминавшая свадебный торт. Впрочем, на этом история не закончилась, и в 1961 году в Нью-Йорке вышел новый закон о зонировании, положивший начало новому типу жилых небоскребов – супертонких. – Примеч. ред.

45

Подобные баржи используются для перевозки мусора и прочих отходов по водным путям. Некоторые из них самоходные, а некоторые приходится буксировать. Наиболее распространены в крупных прибрежных городах, таких как Нью-Йорк. – Примеч. ред.

46

Глубокий, или Дальний, или Нижний Юг – наиболее консервативная часть американского юга. Отличается от Верхнего Юга своей гораздо большей зависимостью от плантационного типа сельского хозяйства, что особенно ярко проявилось в период Гражданской войны в США в 1861–1865 годах. Кстати, главным итогом этой войны стала знаменитая 13-я поправка к Конституции США, отменившая рабство по всей стране. – Примеч. ред.

47

Минестроне – первое блюдо итальянской кухни, густой пикантный овощной суп, который следует готовить только из свежих, качественных овощей. Главное в минестроне – бульон. Существуют минестроне по-генуэзски, по-милански и т. д.; разница заключается в используемых ингредиентах. – Примеч. пер.

48

По-нашему – крышевание. – Примеч. ред.

49

Шакка (ит. Sciacca) – город на Сицилии. Русская орфография не позволяет в полной мере передать оттенки итальянского произношения. Мало того, что «sc» перед «i» читается в итальянском как «ш», так еще и «i» после «sc» и перед «а», наоборот, не читается, но делает «ш» мягким. Поэтому наиболее точно название города можно было бы изобразить как «Шякка» или «Щакка». – Примеч. пер.

50

Это в итальянской транскрипции. В английской – Мэчика. – Примеч. пер.

51

Синтетическое жидкое топливо, получаемое в результате переработки угля. – Примеч. ред.

52

Имеется в виду не канадский Монреаль (фр. Montreal), а итальянский Монреале (ит. Monreale) – южный пригород Палермо в северо-западной части Сицилии. – Примеч. ред.

53

Дирк – шотландский кинжал. – Примеч. пер.

54

Girod Street во французской транскрипции «Жиро́», в английской – «Джирод». – Примеч. пер.

55

Ярд – 0,91 метра. – Примеч. пер.

56

Даго – презрительное прозвище итальянцев в США. – Примеч. пер.

57

Позолоченный век – последняя четверть XIX века в США, эпоха быстрого роста экономики и населения страны после Гражданской войны и реконструкции Юга. Название происходит из сатирического романа Марка Твена и Чарльза Уорнера «Позолоченный век» (The Gilded Age: A Tale of Today), обыгрывая на современном авторам материале термин «золотой век». Конец «позолоченного века» совпадает с экономическим кризисом 1893 года. – Примеч. ред.

58

Индийская дубинка, она же индийская булава (англ. Indian clubs) – разновидность спортивного снаряда, используемая для развития координации движений и функционального тренинга. Атлетические булавы являются потомком древнего оружия – персидских булав. Indian clubs в форме, которую мы сегодня знаем, появились в XVII в. во времена Ост-Индской компании. Британские колонисты впервые встретили булавы в Индии и ошибочно назвали их «индийскими булавами», несмотря на их ближневосточное происхождение. В дальнейшем булавы использовались военными (в особенности военно-морским флотом, так как они были очень удобны в условиях ограниченного пространства корабля). В последующее время из военной среды булавы перешли в систему общефизического развития. Из Великобритании булавы распространились по всему свету. В США булавы привез в 1861 году Сим Д. Кехо, известный предприниматель в области физической культуры. Булава порой применялась в качестве оружия, за неимением обычных средств. – Примеч. ред.

59

См. сноску 18.

60

Тумс – по-английски The Tombs, что переводится как «Могилы» или «Гробницы». – Примеч. пер.

61

Англ. пословица Crime doesn’t pay («Преступление не окупается») означает, что преступление не приносит ожидаемой прибыли, т. к. рано или поздно настигает возмездие. Ср. со сноской 105 в конце книги. – Примеч. пер.

62

Генерал Джордж Генри Томас (1816–1870) – американский генерал времен Гражданской войны. – Примеч. пер.

63

Кашо – и вот мы снова погружаемся в неповторимый мир итальянской фонетики. Строго говоря, итальянское имя Cascio читается по-русски как «Ка́шё» или «Ка́що». – Примеч. пер.

64

Американский галлон равен 3,79 литра. – Примеч. пер.

65

При производстве банкнот фальшивомонетчики часто использовали примитивное оборудование. Применявшиеся при этом краски недостаточно прочно ложились на бумагу и довольно легко смазывались. Такие банкноты создавали характерное ощущение жирности. – Примеч. пер. при участии авт.

66

Англ. слово butcher имеет несколько значений – от «нормального» мясника до убийцы, специализирующегося на особо жестоком забое своих жертв. Логичнее предположить, что в данном случае (и далее по тексту) имеется в виду второе значение. В некоторых случаях эти значения дополняли друг друга – таким образом, получался «дважды мясник». Достоверно установить, каким из мясников являлся тот или иной персонаж данной книги, не представляется возможным. – Примеч. пер. при участии авт.

67

У проницательного читателя может возникнуть вопрос: почему данный персонаж носил в кармане окурки? На этот вопрос автор книги М. Дэш отвечает следующим образом: Бык носил окурки в кармане, потому что табак был дорогим. С окурков можно было счистить обгорелые остатки и вручную свернуть из них новую сигарету, а то и несколько. – Примеч. пер. при участии авт.

68

Коронерский суд (коллегия присяжных при коронере) решает только один вопрос – можно ли считать смерть насильственной (криминальной). При установлении неоспоримого факта криминальной смерти коронер передает дело в суд. – Примеч. ред.

69

Вот что пишут о видах нью-йоркского рэкета классики: «В этом городе стреляют. Было бы удивительно, если бы здесь не стреляли, не крали миллионерских детей (вот это и есть “киднап”), не содержали бы тайных публичных домов, не занимались рaкетом. Рaкет – самая верная и доходная профессия, если ее можно назвать профессией. Нет почти ни одного вида человеческой деятельности, которого бы не коснулся ракет. В магазин входят широкоплечие молодые люди в светлых шляпах и просят, чтобы торговец аккуратно, каждый месяц, платил бы им, молодым людям в светлых шляпах, дань. Тогда они постараются уменьшить налог, который торговец уплачивает государству. Если торговец не соглашается, молодые люди вынимают ручные пулеметы (“машин-ган”) и принимаются стрелять в прилавок. Тогда торговец соглашается. Это – ракет. Потом приходят другие молодые люди и вежливо просят, чтобы торговец платил им дань за то, что они избавят его от первых молодых людей. И тоже стреляют в прилавок. Это тоже ракет. Работники желтых профсоюзов получают от фабрикантов деньги за срыв забастовки. У рабочих они же получают деньги за то, что устраивают их на работу. И это ракет. Артисты платят десять процентов своего заработка каким-то агентам по найму рабочей силы даже тогда, когда достают работу сами. И это ракет. Доктор по внутренним болезням посылает больного печенью к зубному врачу для консультации и получает от него сорок процентов гонорара. Тоже – ракет» (Ильф И., Петров Е. Одноэтажная Америка). – Примеч. ред.

70

Имеется в виду Первая мировая война. – Примеч. пер. при участии авт.

71

В те времена сообщества иммигрантов оставались практически вне поля зрения полиции. На самом деле полиция заботилась только о защите англоговорящего (коренного) населения. Поэтому было совершенно безопасно расхаживать по итальянскому кварталу с угрожающими атрибутами, выставленными напоказ. – Примеч. пер. при участии авт.

72

Торговля льдом – крупная отрасль мирового хозяйства в XIX веке. Включала в себя масштабный сбор, транспортировку и реализацию природного льда. Торговля льдом впервые была начата предпринимателем из Новой Англии Фредериком Тюдором в 1806 году. Лед собирался с поверхности прудов и ручьев, после чего хранился в ледниках, а затем направлялся на кораблях, баржах или поездах до мест назначения по всему миру. Торговые сети использовались для распространения продукта среди домохозяйств и небольших коммерческих организаций. Со временем лед начал использоваться в рефрижераторных вагонах на железных дорогах; это ознаменовало поистине революционный прорыв во всех отраслях пищевой промышленности. Между I и II Мировыми войнами произошел полный крах торговли льдом во всем мире. Сегодня натуральный лед иногда собирают для всевозможных ледовых скульптур и ледовых фестивалей, но от промышленной сети ледников и специальных транспортных средств, существовавшей в XIX веке, практически ничего не осталось. – Примеч. ред.

73

Получив начало еще в греческом и римском праве, где она применялась безразлично ко всяким вещам, ипотека особенно развилась в XIX в., когда стала служить превосходным орудием реального кредита, распространяясь, за некоторыми исключениями, только на недвижимости. // Новый энциклопедический словарь. Под общ. ред. Почетного академика К.К. Арсеньева / Издатели: Ф.А. Брокгаузъ (Лейпциг) и И.А. Ефронъ. СПб., Типографiя Акционерного Общества «Брокгаузъ – Ефронъ», Т. 27. 1916. – Примеч. ред.

74

Джон Пирпонт Морган I (John Pierpont Morgan I; 1837–1913) – американский предприниматель, банкир и финансист, который доминировал в финансово-промышленной сфере в США в конце XIX – начале XX в. В 1907 году Морган предотвратил крупный банковский кризис, собрав пул частных инвесторов для ликвидации банковской паники. Морган также известен как крупнейший меценат. J. P. Morgan & Co. – коммерческое и инвестиционное банковское учреждение, основанное в США Джоном П. Морганом. В 1893 году преобразовано в банкирский дом «Дж. П. Морган & К°» (Нью-Йорк). В союзе с зависимыми от него банками в Филадельфии, Париже и Лондоне, дом в то время являлся крупнейшей финансовой компанией в мире. – Примеч. ред.

75

Пять футов четыре дюйма – 1,62 метра. – Примеч. пер.

76

Контактная печать – способ получения позитивного изображения в фотографии, при котором отпечаток на фотобумаге получается путем экспонирования сквозь прижатый вплотную негатив, без использования объектива. – Примеч. ред.

77

Интересно, что на итальянском языке дядя называется zio (читается как «ци́о»). Здесь мы, очевидно, имеем дело с сицилийским диалектом, на котором это слово звучит проще и короче. К тому же это слово используется для обозначения не только и не столько степени родства, сколько уважительного отношения к человеку более старшего возраста. – Примеч. пер.

78

Меньше 50 долларов. – Примеч. ред.

79

При всей нелогичности маршрута, он полностью подтверждается документами. Задавшись этим вопросом, автор данной книги обнаружил свидетельства того, что в Японии в то время существовало значительное сообщество итальянских экспатриатов, а Ливерпуль являлся главным портом отправки для отплывающих из Европы в Восточную Азию. С нашей стороны справедливо предположить, что и в обратном направлении был проложен такой же путь. – Примеч. пер. при участии авт.

80

Тридцать ярдов – примерно 27,5 метра. – Примеч. пер.

81

Старый собор Святого Патрика (St. Patrick’s Old Cathedral, открыт в 1815 году) представляет собой католическую приходскую церковь, базилику и бывший собор архиепископии Нью-Йорка, расположенный на Малберри-стрит. Новый, что находится на Пятой авеню, – всемирно известный католический собор Святого Патрика. Он открылся в 1879 году, а старый, уже не вмещавший верующих, остался действующим храмом. – Примеч. ред.

82

Кладбище Голгофы (Calvary Cemetery) – католическое кладбище в районе Квинс, названное в честь горы Голгофы, где был распят Иисус Христос. Насчитывает более 3 миллионов захоронений, является одним из крупнейших и старейших кладбищ в США. На кладбище находятся могилы многих известных людей Нью-Йорка – мэров города, губернаторов штата, актеров, военных и гангстеров. На кладбище проходили съемки эпизода фильма «Крестный отец» (похороны дона Корлеоне). – Примеч. ред.

83

См. сноску 64. – Примеч. пер.

84

Регистрируемые отправления принимаются у отправителя с выдачей квитанции и вручаются адресату с распиской о получении. – Примеч. ред.

85

По словам автора, застежки на рубашке А. Линкольна напоминали запонки, но отличались от них тем, что их верхняя часть ввинчивалась в основание. Они застегивались на те же петли рубашки, что и пуговицы, но были гораздо менее заметны. – Примеч. пер. при участии авт.

86

Сто футов – примерно 30 метров. – Примеч. пер.

87

Тридцать фунтов – 13,6 кг. – Примеч. пер.

88

В то время в ходу были «серебряные доллары» – монеты номиналом 1 доллар. По всей видимости, банда Морелло занималась подделкой не только банкнот. – Примеч. пер. при участии авт.

89

По словам автора, полость внутри деревянной трости, ближе к наконечнику, заливали свинцом, чтобы ее можно было использовать как оружие. – Примеч. пер. при участии авт.

90

Так называемая Королевская лотерея существовала несколько веков во многих странах. Постоянно нуждаясь в средствах, европейские короны искали новые источники финансирования. Одним из них и стали лотереи, которые обеспечивали существенную часть поступлений в казну. В целом народ поддерживал этот новый, сравнительно честный способ отъема у него денег – своеобразную форму налогообложения. Проведение лотерей в разных странах и в разное время то запрещалось, то – как только у государства возникала потребность в срочном пополнении казны – вновь разрешалось. В Италии в 1863 году (после ее объединения) была учреждена первая национальная лотерея Италии Lotto, розыгрыши которой стали проводиться на регулярной основе еженедельно, а доходы поступали в государственную казну. В Новый Свет затею привезли первые поселенцы. Благодаря высокой рентабельности и большому интересу населения лотерея прижилась в Америке и активно развивалась во всевозможных формах, сделавшись весьма функциональным инструментом для финансирования военных и социальных проектов. Американские мегаполисы строились во многом на лотерейные деньги. Во второй половине XIX века отношение американских властей к лотереям начало меняться, так как резко участились скандалы и махинации, связанные с ними, а также количество разорившихся людей. В 1892-м был принят закон, повсеместно запрещавший лотереи. Различные запретительные меры лишь увеличивали и без того огромную популярность азартных игр. В Нью-Йорке подпольные лотерейные пункты появились в 1880-х годах и росли как грибы. Лотерейный бизнес, наряду с наркотиками, торговлей оружием и проституцией, являлся одним из самых прибыльных занятий американской Мафии. Нелегальная «игра в числа», популярная в итальянских кварталах, известна как итальянская лотерея. К началу ХХ века игра охватила практически все бедные сообщества. Привлекательность игры для игроков с низким доходом и из рабочего класса заключалась в возможности делать ставки небольшими суммами денег, а букмекеры могли предоставлять кредит игроку. В результате мафиози получали огромные прибыли (которые впоследствии были вложены во многие законные предприятия). – Примеч. ред.

91

«Таммани-Холл» (Tammany Hall) – политическое общество в Нью-Йорке. Его название восходит к имени легендарного индейского вождя. Планомерно усиливая свое влияние, со временем общество превратилось в главную политическую силу Нью-Йорка и всего одноименного штата. Известны многочисленные случаи подкупа, гангстеризма и казнокрадства со стороны боссов «Таммани-Холла». – Примеч. ред.

92

Moxie – один из первых безалкогольных напитков массового производства в Соединенных Штатах. Он был создан около 1876 года Огюстином Томпсоном как патентованное лекарство под названием Moxie Nerve Food. Напиток – сладкий, с горьковатым послевкусием. В настоящее время пользуется достаточной популярностью. Интересно, что словечко moxie в американском английском означает «дерзость, настойчивость, кураж». – Примеч. ред.

93

Читателю может показаться, что стороны договаривались весьма противоречиво: например, потенциальные плательщики согласились на явно невыгодные для себя условия. Однако, по словам автора, документальные первоисточники полностью подтверждают изложенный в книге ход событий. – Примеч. пер. при участии авт.

94

Преступления против жизни в американском законодательстве дифференцируются на тяжкие и простые убийства, причем уголовные кодексы разных штатов опираются на разные критерии при классификации конкретных случаев. В большинстве кодексов как тяжкое, так и простое убийство бывают первой и второй степени. В самых общих чертах, простое убийство – это неправомерное лишение жизни человека без заранее обдуманного «злого умысла». Простое убийство первой степени – как правило, спонтанное, неожиданное для самого убийцы. Убийство по неосторожности относится к простым убийствам второй степени. Тяжким убийством признается противоправное лишение жизни человека с заранее обдуманным злым предумышлением. Тяжкое убийство первой степени имеет место в случаях, когда виновный намеренно (умышленно) причиняет смерть другому лицу. Тяжкое убийство второй степени, как правило, является результатом убийства, совершенного в ходе другого преступления, а также причинения смерти по неосторожности «при обстоятельствах, обнаруживающих крайнее безразличие к ценности человеческой жизни» и в результате поведения, «которым создается серьезный риск лишения жизни другого человека» (УК штата Нью-Йорк). По сути, в последнем варианте наблюдается некий симбиоз косвенного умысла и преступного легкомыслия. Какое из убийств (тяжкое или простое) имеется в виду в данном случае, однозначно сказать затруднительно. – Примеч. ред.

95

Picciotti (ит.) – мелкие преступники; читается «пиччотти». – Примеч. пер.

96

Закон Волстеда – популярное название «Закона о национальном запрете». Запрет был введен Восемнадцатой поправкой к Конституции США, а в документе Волстеда были изложены правила для обеспечения соблюдения запрета и определены виды запрещенных алкогольных напитков. Эндрю Волстед (Andrew John Volstead, 1859–1947) – американский член Палаты представителей США от Миннесоты и член Республиканской партии, принимавший активное участие в разработке закона. – Примеч. ред.

97

Напоминаем, что американский галлон равен 3,79 литра. – Примеч. пер.

98

Джозеф Херш Рейнфельд (Joseph Hersch Reinfeld,1891–1958) – крупный бутлегер в эпоху Сухого закона в Соединенных Штатах. После прекращения запрета в 1933 г. владел несколькими крупными компаниями по импорту и распространению спиртных напитков. Его компания Browne-Vintners стала импортером и дистрибьютором шотландского виски White Horse. – Примеч. ред.

99

Пять футов пять дюймов – 1,63 метра. – Примеч. пер.

100

В сицилийском диалекте Турридру – уменьшительно-ласкательная форма от имени Сальваторе, как Пеппе – от Джузеппе. – Примеч. ред.

101

Американская кварта – 0,9463 литра. – Примеч. пер.

102

В классическом варианте Fra Diavolo – томатный соус с добавлением перца чили. Изначально он подавался с омаром на подушке из спагетти – фирменное блюдо дорогих ресторанов Нью-Йорка. Fra – это сокращение не столько от итальянского слова fratello («брат» как близкий родственник или друг), сколько от frat («брат» в значении «монах»). Название соуса происходит от имени исторического персонажа. Фра-Дьяволо, настоящее имя – Микеле Пецца (Fra Diavolo, Michele Pezza, 1771–1806), – итальянский разбойник и участник освободительного движения на юге Италии, первоначально бывший (или просто называвший себя) монахом. Происхождение соуса доподлинно неизвестно: с равным успехом его могли изобрести как в Италии, так и в США. – Примеч. ред.

103

Думается, что здесь мы имеем дело с игрой слов, учитывая, что Корлеоне по-итальянски означает «Сердце льва». – Примеч. ред.

104

Джозеф Рэймонд Маккарти (Joseph Raymond McCarthy, 1908–1957) – американский сенатор-республиканец, придерживавшийся крайне правых политических взглядов. В свое время утверждал, в частности, что коммунисты проникли во все сферы власти в США, в том числе в сенат и армию (при этом сильно преувеличивая число советских агентов). – Примеч. ред.

105

Уильям Кинг Бэггот (William King Baggot, 1879–1948) – американский актер, режиссер и сценарист. Был всемирно известной кинозвездой в эпоху немого кино. Бэггота называли «королем фильмов», «самым фотографируемым человеком в мире». Кстати, похоронен на кладбище Голгофы. – Примеч. ред.

106

См. сноску 60.

107

Валхалла (Valhalla) – деревня в округе Вестчестер, штат Нью-Йорк. По данным переписи населения США 2010 года, ее население составляло немногим более трех тысяч человек. Деревня известна как место захоронения многих известных людей. Существенная часть населения Валхаллы имеет итальянские корни. – Примеч. ред.

108

В 1890 году в газете Chicago Tribune появилось сообщение об этом фокусе. Автор писал, что наблюдал его лично и не может объяснить его иначе как галлюцинацией или массовым гипнозом. Фокус состоял в том, что факир подбрасывал вверх один конец веревки, после чего она вертикально повисала в воздухе и по ней можно было забраться вверх, как по шесту. Имя автора сообщения – С. Эллмор – не было известно широкой публике. Четыре месяца спустя Tribune напечатала опровержение, в котором журналист Джон Уилки, не выдержав напора любопытствующих читателей, признался, что его информация – чистейшей воды выдумка, «написанная с целью представить теорию в развлекательной форме», тем более что псевдоним был весьма красноречив: sell more – наболтать, да побольше. К нашему удивлению, в основном тексте книги сей занятный факт не упоминается. – Примеч. ред.

109

Имеется в виду не президент Герберт Гувер, а Джон Эдгар Гувер – американский государственный деятель, занимавший пост директора Федерального бюро расследований на протяжении почти полувека, с 1924 года до своей смерти в 1972 году. – Примеч. ред.

110

Все перечисленные книги пока не переведены на русский язык. – Примеч. пер.

111

Издательство взяло на себя смелость восполнить этот пробел, во многом при помощи самого автора, за что и выражает ему глубокую благодарность. – Примеч. ред.

Content

Майк Дэш
Первая семья: Джузеппе Морелло и зарождение американской мафии

Предисловие Дмитрия Goblin Пучкова

Предисловие автора к русскому изданию

Предисловие

1. Тайна бочки

2. Уважаемые люди

3. Маленькая Италия

4. «Самая тайная и ужасная организация в мире»

5. Клешня

6. Отмщение

7. Семейный бизнес

8. Зеленый товар

9. «Свежая петрушка!»

10. Овечка и волки

11. Множество лиц бандитизма

12. Артишоковые короли

13. Восемнадцатая поправка

Эпилог

Действующие лица

Семья Морелло

Сицилийская Мафия

В Корлеоне

Мафия Нового Орлеана, полиция Нового Орлеана и народные мстители Нового Орлеана

Мафия Нью-Йорка

Мафия Питтсбурга

Каморра

Организованная преступность Нью-Йорка

Департамент полиции Нью-Йорка

Секретная служба США

Безвинные свидетели

Благодарности

Об авторе

Примечания

Сокращения и обозначения, используемые в примечаниях

Библиография

Архивные источники

Италия

Центральный государственный архив (Рим)

Исторический архив Института Грамши (Палермо)

Государственный архив (Палермо)

Отдел регистрации актов гражданского состояния (община Корлеоне)

Штат Нью-Йорк

Библиотека Ллойда Джорджа Сили в Колледже уголовного правосудия имени Джона Джея (г. Нью-Йорк)

Национальное управление архивов и документации США по Северо-Восточному региону, г. Нью-Йорк

Муниципальный центр архивов и документации г. Нью-Йорка

Канцелярия округа Нью-Йорк, отдел архивных записей

Публичная библиотека Нью-Йорка

Государственные архивы штата Нью-Йорк (г. Олбани)

Архивы округа Вестчестер, Элмсфорд

Прочие учреждения в США

Американский Центр наследия в Университете Вайоминга

Федеральное бюро расследований, Вашингтон, округ Колумбия

Президентская библиотека-музей Герберта Гувера, Уэст-Бранч, штат Айова

Национальное управление архивов и документации США по Юго-Восточному региону, г. Морроу, штат Джорджия

Национальное управление архивов и документации США, Колледж-Парк, Мэриленд

Официальные документы

Неопубликованные диссертации

Газеты и периодические издания

Опубликованные работы

Примечания