Евгения Некрасова

Домовая любовь (рассказы, повести, поэмы)

В оформлении использованы иллюстрации Евгении Некрасовой

Фотография на переплёте Марины Козинаки

© Некрасова Е.И., текст, иллюстрации, 2021

© Марина Козинаки, фото

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Евгения Некрасова – писательница, сокураторка Школы литературных практик. Цикл прозы «Несчастливая Москва» удостоен премии «Лицей», а дебютный роман «Калечина-Малечина» и сборник рассказов «Сестромам» входили в короткие списки премии «НОС».

* * *

«Героини Некрасовой говорят с древними божествами и переименовывают мир вокруг – другими словами, они его строят и перекраивают под себя. Для этого у них нет никаких привилегий, им не на кого рассчитывать. Возможно, в этом и есть их сила».

Оксана Васякина, поэтесса

«Евгения Некрасова идет лабиринтами спальных районов и собирает нерассказанные истории об испытании – большим городом и маленькой зарплатой, любовью и нелюбовью и, наконец, самым главным и самым трудным – самой собой».

Ирина Карпова, «kimkibabaduk»

Предисловие

Как-то я рассказала Жене Некрасовой, что главным государственным праздником в Латвии – что советской, что европейской – был и остаётся не Новый год, не Рождество, а день летнего солнцестояния. Примат языческого над христианским привёл её в восторг. Проза Некрасовой – дохристианская, досоциальная – всегда об отдельном, сокрытом от других человеке, выстраивающем, минуя общество, собственные мифологичные отношения с миром. Это начальная, наивная – потому самая честная стадия мировосприятия. Так ребёнок обесстрашивает жизнь с помощью хитрой системы верований и ритуалов. Первые опыты Некрасовой – «Калечина-малечина», «Сестромам» – сосредоточены именно на детстве, том периоде жизни, когда ты один на один с миром. «Домовая любовь» – буквально по названию – на доме, где ты одинок осознанно. Дом тут – и home (личное пространство), и house (сооружение с дверью), и building (сооружение с некоторой эстетической доминантой). Любимые писательницей конструктивистские шедевры оживают, чтобы их наконец заметили живущие в них люди («Сила мечты»). Малогабаритная квартира, вместо того чтобы вмещать семью, сама становится семьёй («Квартирай»). Человек, для которого дом – озеро Байкал, оборачивается ластоногим («Кумуткан»). Последняя из упомянутых вещей – об этом говорит и название – разом современная / литературная сказка и традиционное / устное сказание, микс «Алых парусов» и преданий народов Севера. Этническое прельщает Некрасову так же, как детское – своей непосредственностью и неподдельностью. А заглавная вещь («Домовая любовь») – напевный то ли заговор, то ли плач о жизни домовых в многоэтажках. Домовые, кикиморы, духи озёр, неродившихся детей и малогабаритных панелек – Некрасова поверяет реальность мифом, и та почему-то выходит реальнее, овеществлённее любой другой.

Ольга Шакина

Квартирай

Зина взяла и купила квартирай. Но омосковилась она ещё до этого. Приезжала в свой меленький заводской моногород, выделялась разноцветным пятном среди хрущёвок и многоэтажных панелек. Удивляла зрение местных бритыми висками. Рюкзаком вместо сумки. Кроссовками вместо туфель. На неё смотрели сначала с некоторым интересом, настоянным на неприязни и зависти к дальнему, чужому, недоступному, а потом уставали, переключались на свои дела. Зина выросла на этом асфальте, среди этих людей, а смотрелась так, будто только что приземлилась здесь, прилетела с другой планеты. Это Москва в тебе вирусом засела, говорила мать. Изначально, когда Зина в Москву только уехала учиться, столица матери нравилась, но теперь мать точно знала, что Москва – это болезнь. Дочери близилось тридцать два, а она и не думала выходить замуж, рожать детей, выглядела как неправильный подросток, говорила неясные и ненужные вещи и жила так, что только много работала и много развлекалась. То есть не хотела брать на себя обычную женскую ответственность за жизни людей. Не хотела служить многочисленным другим, как должны были делать все женщины, она хотела служить только себе. А Зина удивлялась местным, особенно ровесникам, застывшим в бетоне моногорода. Они уже обросли детьми, работами, хозяйствами, обязанностями и переняли бесшовно привычки, традиции и ритуалы своих родителей – болезни, алкоголизм, поездки на дачу, походки, способы общения с детьми, манеру одеваться. Зина думала, что это происходило из-за того, что все жили совсем рядом, город был таким, что самые далёкие дома располагались в 20 минутах ходьбы друг от друга – старшие и молодые постоянно варились в одном семейном супе, давно знакомом, где плавали всё те же эмоции и события, накопленные веками. А некоторые взрослые дети и вовсе приводили своих мужей или жён в родительские квартиры и уплотняли их потом собственными детьми.

Во время одного из своих приездов Зина ждала лифт и увидела соседку по многоэтажке. Когда-то в детстве они играли вместе, соседка была на год старше. Она и её двухлетка спускались по лестнице со своего второго. Зина знала, что соседка так и осталась жить с родителями в квартире, поселилась с мужем в своей детской комнате, а потом родила в неё же ребёнка. И вот теперь он шёл впереди, а Зинина соседка, как и положено матери, гордо и терпеливо, одновременно контролирующе следила за ним и спускалась на лестницу выше. Двухлетний человек придерживался лапками за прожжённые, залитые мочой, разрисованные фломастером стены. Туалетный запах, битые и серые от людей и времени окна. Зина помнила, что стеклянные осколки торчали ровно там же, где и 25 лет назад. Подъезд не изменился, разве что постарел, покрылся пылью, надписями. Зина удивлялась, что соседка его не замечала и не видела, на какие стены опираются маленькие пальцы её ребёнка.

Не всё было так железобетонно. Парень из параллельного класса держал голубятню. Бывшая одноклассница любила комиксы и пыталась делать в городе подростковую студию, её, правда, быстро закрыли родители. Девушка, через несколько домов от старозиненого, усыновила четырёх детей из интерната. Определённо, у неё был муж, но почему-то, когда обсуждали эту её историю, упоминали только её. Несколько знакомых работали на заводе инженерами. Один из них в свободное время построил дачный дом в виде летающей тарелки. Его жена стыдилась, город водил пальцами у висков. Девушка из параллельного класса мечтала открыть пиццерию и вроде даже открыла, но потом Зина, заехав в город на пару недель на пятый год своего пребывания в Москве, увидела её, пересекающую главный городской проспект в полицейской форме. Многие Зинины местные знакомые ушли на чиновничьи службы, в МФЦ, в полицию, в соцзащиту. Все-все-все эти люди выглядели и держались очень взросло, серьёзно, часто устало. Всё-всё-всё это было обычно и называлось жизнью. Зина думала, что есть жизнь-жизнь, когда её отвлекаешь, завлекаешь и отковыриваешь в ней что-то новое, другое, оказываешься на новой улице хотя бы два раза в год, а есть жизнь-движение-к-смерти, когда её уже просто привычно пережёвываешь, а она – тебя. Как многие в городе. Даже тот человек, что построил дачу в виде НЛО. Но он всё понял и хотел улететь отсюда.

Сейчас Зина в крупной компании, клиенты которой были крупные компании. Она ещё не добилась того, чтобы работать всегда на удалёнке, но уже два года ходила в офис без пятниц, планировала ещё отрезать четверги. Это была её третья по счёту профессия. В первые годы в Москве она дизайнерила, потом работала какое-то время в музеях, курировала там выставки и от визуалки ушла к текстам, решила вернуться к зарабатыванию и вот теперь занялась smm. Работа ей нравилась. Мать укачивало от частых Зининых радикальных поворотов. Она проработала медсестрой в неменяющейся местной больнице последние 30 лет. А все Зинины профессии были новыми, неизвестными в городе, никто не мог понять, чем она занимается. Мать до сих пор не могла поверить, что Зине платили 100 тысяч в месяц просто за тексты. Она боялась гордиться дочерью, так как жизнь той казалась ей ненастоящей. Даже отказывалась от неё принимать деньги, нехотя соглашалась, когда дочь покупала ей в квартиру мебель и технику.

Зинин отец ей гордился и не был против ничего нового. Он ушёл, когда ей было девять, в новую семью, потом через пять лет снова ушёл в новую семью. Точнее, он создавал каждый раз новую семью с новой женщиной. И всё в границах моногорода, поэтому Зина взрослела, как героиня латиноамериканского сериала, натыкаясь на своих сводных сестёр, отца или его жён в магазинах, на рынке, на главном проспекте с революционным названием. Из-за такой отцовской подвижности Зина была моногородской селебрити, семейные дела которой всё время попадали в таблоиды местных скамеек. С сёстрами они часто виделись ещё в школе. Не общались, общупывали друг друга взглядами, пытаясь понять, у кого из них лучше и дороже одежда. Поначалу Зина сильно ненавидела отца, а потом ей стало всё равно. Он вахтовал на Севере, и сейчас Зина совсем уже без боли думала, что у него там тоже две-три семьи. Мать Зины, раньше сталкиваясь с промежуточной и последней женой бывшего мужа, тоже ревниво проверяла их взглядом. Теперь она к ним охладела, а изучала при встрече сводных сестёр дочери, жутко ревновала и мучилась. Они жили нормально, понятно. Одна, самая младшая, была уже разведена, воспитывала двух детей, вторая была ещё с мужем и воспитывала одного. Вид их потомства и колясок заставлял мать завидовать, страдать и злиться, её муж сумел получить много детей и уже три раза стать дедом, а она всё оставалась без продолжения из-за этой самой дочериной инопланетной жизни. Зина, встречая их, опять удивлялась, как быстро они сумели превратиться в своих матерей. Все Зинины знакомые, даже на десяток лет младше, выглядели и вели себя старше её. Они будто уже отжили своё и уступили своим детям не потому, что так было необходимо, а потому, что так было принято. Зина пыталась обсуждать это с матерью, но та её не понимала. Ещё мать почему-то не любила слушать про то, как дочь проводила дни вне работы. Когда Зина пыталась ей рассказать про новую выставку или спектакль, на которые сходила, или про новый город и страну, в которых побывала, мать быстро переводила тему, будто Зина рассказывала что-то неприятное и болезненное.

Ей не понравилась дочерина новость про покупку квартирая в Москве. Во-первых, её пугала ипотека, то есть дочерино многолетнее рабствование. А во-вторых, квартирай совершенно не походил на привычное жильё, судя по картинкам, которые Зина пересылала. Хотя бы многоэтажка, даже под 30 этажей, но каких-то не таких, как обычно, цвета и материала. Зина давно хотела купить жильё в Москве, это был понятный и финальный шаг в омоско́винии, в её личной колонизации этой вот другой планеты, которая уже давно стала её. Зина, как и все, много лет снимала тут комнаты и квартиры. Москва ей нравилась за постоянную способность меняться, двигаться вперёд, то есть жить. И движение это топилось не столько деньгами (бо́льшая часть которых выжималась из провинции), а огнём в глазах людей и их постоянной неуспокоенностью. Москва менялась сама и давала жителям возможность меняться, переучиваться, перезапускаться.

В её прежнем городе Зину обзывали резиной, иногда гондонкой. Резиной её называли учителя. Гондонкой – одноклассники. В Москве ей пару раз сказали, услышав её теперь редкое, звенящее и тянущееся имя, что оно похоже на «зин». Она потом верстала зины для друзей и пару раз в год делала свой собственный зин про СуперЗину – супергероиню в современной Москве. Полгода назад Зина поняла, что скопила достаточный первоначальный взнос, и принялась искать квартиру. Хрущёвки ей казались тёмными и душными, сталинки – прогнившими и зловещими, в частности из-за своего имени, конструктивизм и дореволюционные пугали своей трухлявостью и казённостью. Советские и позднесоветские многоэтажки просто были очень некрасивы: всегда панельные, бледные и уверенные, как поганки, с дворами-парковками. Но главное – Зина не хотела себе напитавшегося чужими судьбами, запахами, ужасами, разочарованиями и счастьями жилья. Новострой тоже был довольно страшен и безжалостен. А Зина хотела квартирай. И именно квартиру, никаких апартаментов – Зине нужна была московская прописка. Она лечилась за деньги, но ей бы пригодился постоянный доступ к бесплатной медицине. Однажды, сгибаясь от приступа эндометриоза, Зина приползла в расположенную рядом женскую консультацию, но её не приняли, узнав, что она тут рядом всего лишь живёт, но не прописана. Зине было плохо, и она кричала, что её жизнь для них менее важна, чем отметка в паспорте. Потом уже, придя в себя на съёмной квартире после сна и обезболивающего, Зина поняла, что так оно и было.

Ещё ей, разумеется, мечталось иметь право голоса в том городе, где она живёт, но главное – всё равно прописка, потому что она до сих пор ощущала свою юношескую ментобоязнь. Она ещё застала то время, когда в метро, на вокзалах, просто на улице менты зарабатывали тем, что останавливали приезжих и спрашивали у них регистрацию. С той часто были сложности, особенно после того, как Зина закончила учиться и выехала из общежития. У них с друзьями выработался целый ряд антиостановочных мер: существовал список станций метро, где патрулировали меньше или очень редко. Считалось отчего-то, что менты никогда не останавливали влюблённые пары, а одна Зинина подруга с идеальным зрением купила очки без диоптрий и носила их в транспорте – она уверяла, что в них её не останавливают. Сейчас менты выбирали из толпы только людей с азиатской внешностью. Наше проклятье перешло на них – говорила та самая подруга, которая раньше носила специальные антиментовские очки и до сих пор жила в съёмной квартире без регистрации. Но Зине всё равно нужен был квартирай.

И она его нашла. Это был ЖК, современный, нездешний, многоэтажный и похожий на нью-йоркские высотки. Район был жидко-застроен, утопал в лесу, находился на юго-западе города, но не так далеко от центра. Двор – не асфальтовая парковка с пластиковой разноцветной игровой площадкой и грязно-белой трансформаторной будкой посредине, а зелёный парк с деревянными скамейками и качелями. Парковка вынесена за двор, сам он огорожен не тюремным забором, а плотной живой изгородью. В каждом подъезде находились по три лифта и настоящее лобби с диванами. Квартирай Зины возвышался на евангельском двенадцатом. Он был евродвушкой: кухня совмещалась с гостиной, смотрела во двор, а спальня глядела на лес и пруд. В коридоре и спальне пряталось по гардеробной. Метро недавно вырыли в 15 минутах ходьбы. Магазины, кафе, поликлиника неподалёку. Тут всё было для жизни.

Зина купила квартирай ещё голым, и теперь там шёл ремонт. Дизайнерский план она составила сама вместе со знакомой архитекторкой. Когда Зина спрашивала мать, почему ей не нравится квартирай, та говорила разное: лишь бы тебе нравилось; ну не похоже на наше российское жильё; ну всё равно же не твоё – ипотечное. А однажды сказала, что лучше бы Зина нашла себе московского мальчика с квартирой в центре, как это ещё 10 лет назад сделала учившаяся с ней в параллели такая-то. В их моногороде в каждом поколении была девочка, которая находила себе московского мужа с квартирой в центре. Метро, площадь жилища, количество комнат обсуждались среди населения моногорода. Зина отвечала матери, что она теперь сама этот московский мальчик с квартирой в центре, только не мальчик и не в центре. Они обе понимали, что квартирай – окончательный шаг к по-зининому свободной, по-материному – ненормальной жизни. На то он и квартирай.

Зина выбрала средиземноморский стиль – светлые стены, обои и плитка с яркими разноцветными элементами. Купив квартирай и собравшись сделать ремонт, Зина впервые оказалась втянутой в системный национализм вперемешку с крепостничеством. Ей предложили на выбор украинскую или таджикскую бригаду. Украинская была сама надёжная, как ей пообещали, но самая дорогая. Таджикская была дешёвая, но ненадёжная, объяснили ей. Она спросила, как навыки укладывания плитки зависят от национальности. На неё посмотрели смурно и предложили определиться, а то все бригады были нарасхват: многие помещики-квартировладельцы делали ремонт сейчас. Зина мучилась от этой необходимости выбора национальности рабочих. И маялась бы долго, но таджикскую бригаду забронировали на другой объект, и бригадир привёл украинскую. Пока в квартирае шёл ремонт, Зина продолжала снимать квартиру на девятьсот-пятого-года.

Зинино дружеское окружение в Москве давно превратилось в привычную, уютную, тщательно подобранную семью. Новых людей там не появлялось, любовные отношения или секс ощущались бы инцестом, поэтому ещё год назад Зина перенесла то, что называлось личной жизнью, в тиндер. Она сразу ужаснулась тамошнему параду сексизма и объективации. Ей было стыдно поначалу свайпить влево: она понимала, что за любым селфи с голым торсом или вытянутыми уткой губами засоренная психика и множество комплексов. Свайпить влево означало выкинуть живую душу на помойку. С другой стороны, она не хотела насвайпить себе проблем. Здесь было сложнее, чем с ментами, проверяющими регистрацию. Никакая система не работала. Интуиция недоразумевала. Тантамарески постановочных фото плевали из себя порой хороших и интересных людей. А самые простые, человечные изображения и ёмкий анкетный копирайт скрывали иногда под собою монстров. Зина знакомилась и с мальчиками, и с девочками. С первыми было, как обычно, значительно хуже. Даже отправив вправо не самые самовлюблённые анкеты, успешно преодолев первый этап переписки, отсеяв маниакально самовлюблённых и злых, при встрече Зина проваливалась в плесень сексизма и объективации. Один юрист, выпускник МГУ, возмутился на свидании тем, что она была одета в слишком объёмный свитер и грудь её недостаточно просматривалась. Один режиссёр кино сразу же объяснил Зине, что у неё слишком толстые руки и ей необходимо изменить диету. С ходу принялся объяснять, чем именно она должна питаться для тонких рук. Зина слушала его, не веря, что он вот это всё говорит, а потом на его глазах заказала себе бургер, дальше – десерт. Бургер он стерпел, а на десерте ушёл, крупно обидевшись и обозвав её жирной дурой. За его греческий салат Зина заплатила сама.

Девушки были чувствительней, аккуратней, обходились без прямых оскорблений, но свидания с ними часто превращались во взаимную психотерапию. Зина наталкивалась на изморённых отношениями с мужчинами молодых женщин (в общепринятом понимании очень красивых и сильноуспешных), которые хотели восстановиться в отношениях с другими женщинами. Их Зина понимала. К мужчинам бесполезно было обращаться за подзарядкой. Но всё это было энергозатратно, Зина начала уставать от беззаботной избалованности парней и от измученности девушек. Однажды она вдруг взяла и отредактировала свою анкету на секс. После лавины дикпиков со временем вдруг стало лучше, проще и спокойнее. Может быть, ей везло или у неё наконец сформировалось чутьё. Люди теперь попадались спокойные и открытые. Зина снова ощущала себя героиней сериала, но не латиноамериканского, а британского или американского. То есть такого, где не просто чувствовали и делали, а где обсуждали то, что чувствовали, и договаривались о том, что делали. И странно – секс случался вовсе не всегда, и он был не обязателен. Зине даже удалось завести пару хороших приятельств через эти свидания. Один высокий до невозможности айтишник Рома любил тяжкое современное авторское кино. Он знал все кинотеатры в городе, где показывали артхаус. Рома приглашал Зину, покупал два огромных ведра попкорна, они сидели среди пустых красных кресел, похожих на кровавые беззубые дёсна, и жевали кукурузу под очередную медленную восточноевропейскую или азиатскую картину. Зина ночевала однажды у него дома, и они спали в одной кровати – больше негде было. Рома жил в студии, переделанной из бывшей коммунальной комнаты. Когда Зина почти уже заснула, он осторожно пододвинулся к ней и попросил просто обнять его. И всё. Так она и сделала. Они проспали обнявшись всю ночь. Он признался как-то, что устал от того, что все его отношения плохо заканчиваются. А ещё, что родители его усыновили в начале 90-х. Через несколько месяцев после их с Зиной знакомства он получил в UK контракт, олондоновел, снял себе студию в Камдене. Иногда они созванивались, обсуждали кино и сериалы.

Вторая Зинина тиндерная хорошая знакомая, рыжая Лола, была смешной и сверхживой. Её жизнерадостность не соответствовала её биографии, будто всю её историю ей подсунули. Лола выросла в сибирском населённом пункте, мать работала на заводе, а отец на шахте. Там произошёл взрыв, и отец погиб. Мать запила. Лола вырастила себя сама и поступила в Москве в Лит, вышла замуж за поэта и родила ребёнка. Её – неясно-откудову дочь алкоголички – со скрипом пустили в отборную московскую семью, из которой поэт происходил. Его не печатали, да он и не писал особо, а Лолу начали публиковать, и она находила себе подработки и выучила дополнительный язык. В итоге они развелись, ребёнка пытались отобрать родственники, Лола ушла из двушки на «Академической», подаренной поэту роднёй. Спустя несколько лет мытарств по съёмным комнатам, Лола нашла постоянную работу переводчиком, напечатала три сборника, купила хрущёвку в Кунцеве и устроила дочку в хорошую школу. Ты суперЛола, говорила Зина. Лоле нравилась Зинина конструктивистская съёмная однушка – много света, говорила она. Лола прекрасно шутила и целовалась лучше всех на свете. После их встреч Зина чувствовала себя сильнее. Будто вместе с поцелуями Лола вдыхала в Зину жизнь.

Встречавшиеся Зине мужчины, даже отфильтрованные, проигрывали женщинам. Дело было не в сексе. Просто с ними Зине стремительно становилось скучно. Книжки читающие, кино смот-рящие, её ценности разделяющие, почти-не-болеющие условно патогенным сексизмом мужчины заставляли Зину зевать. Она сдерживала зевки во рту на свиданиях. Однажды, во время третьей встречи с парнем, который ей очень нравился внешне и с которым был приключенческий секс, Зина не выдержала накала скуки и спросила у него прямо, отчего ей так скучно с ним. Парень перестал мешать пасту – он был графическим дизайнером и классно готовил – без слов выпихнул Зину из своей двушки в девятиэтажке на Смоленке. Вот тогда ей сделалось весело, и она загоготала на весь подъезд, да так, что соседняя дверь обеспокоенно приоткрылась. Вот он – мальчик-с-квартирой-в-центре-Москвы. Зина спросила Лолу, отчего с мальчиками бывает так скучно. Та только ответила, что какая разница – посылаешь и живёшь дальше, и убежала забирать дочь из школы.

Однажды Зине позвонили и рассказали, что ремонт в квартирае закончился. Она высвободила себе на неделе день. Утром помылась, нарядилась в брюки, вельветовый пиджак, блузку с восточным орнаментом, аквамариновые кроссовки. Предыдущим вечером ей принесли на девятьсот-пятого-года новую вазу, которую заказала через интернет. Зина положила её в рюкзак. У метро, ещё в своём съёмном районе, купила букет тюльпанов. Приехала в свой новый район, дошла до своего нового дома, поднялась в свой квартирай. Зашла в квартирай. Быстро выпроводила бригадира – ремонт был ок, такой, какой она заказывала. Но даже это неважно. Квартирай был, несомненно, живой и её. Для её жизни. Он глядел на лес, на виднеющиеся вдалеке верхушки Москвы. Зина смотрела глазами квартирая, дышала вытяжкой квартирая. Квартирай зашёл в неё. Она легла на переливающийся на солнце ламинат и почувствовала сильный экстаз. Со временем он потеряет мощность, но останется постоянным, её собственным и таким, каким она хочет. Её личный квартирай без чужого вкуса, без ошмётков чужой памяти. Зина любила его. Через какое-то время в домофон пропиликали. Это принесли кровать и тумбу. Зина улеглась на накроватный матрас и, перелистывая варианты постельного белья в телефоне, думала, кого и как привести в квартирай первым. Этот человек должен быть важным, хорошим, проверенным. Достойным квартирая. Ещё почти месяц ей жить на девятьсот-пятого-года. Сначала людей можно приводить туда, проверять, а потом уже одобренных впускать в квартирай. Можно было конечно пригласить Лолу, она хорошо ей знакомая и прекрасная, живая и смешная. Как раз для квартирая. Но у них с Зиной был перерыв. Зина начала влюбляться в Лолу, а Лола начала влюбляться в Зину, Зина была за, а Лола не хотела никаких серьёзностей – Зина почувствовала это. У неё было много работы плюс переезд. Не сговариваясь, они почти прекратили общение, ощущая, что это временно, но необходимо.

Зина пригласила пару человек на девятьсот-пятого-года, к одному она съездила домой в Царицыно. Достойного не появлялось. Все претенденты были скучны и занимали собой очень много пространства и времени. А квартирай нельзя было разочаровать, предать, оставить в нём дурные воспоминания. Ведь он был для настоящей и долгой жизни. Человека туда Зина собиралась привести временного, первого, не последнего, и именно первый был очень важен. На кровати в квартирае уже появилось бельё, в ванной – ванна со шторкой, полотенце, на кухне – плита и мойка, стол, стулья, холодильник. Оставалось купить диван в кухню-гостиную, кресла, украсить стены и полы новыми красивыми вещами. И распределить старые. Время заканчивалось, надо было переезжать, а человек не находился. Зина рассказала хозяевам девятьсот-пятого-года, что не успела с ремонтом на своей квартире, и попросила ещё месяц с полной оплатой. Те согласились, но сказали ей принимать покупателей. Они продавали эту конструктивистскую однушку, Зина оказывалась тут последняя временная жиличка. По утрам и вечерам к ней приходили часто молодые семейные пары с риелторами. Если риелтор или риелторка были тоже молоды, то все они выглядели как компания друзей, которые пришли в музей, не разулись, но надели бахилы. Если риелтор или риелторка годились в отцы-матери своим клиентам, то музейный поход походил на семейный. Иногда приходили, наоборот, взрослые покупательницы с молодыми риелторами или в одиночку.

Все вероятные покупатели пытались включить воображение и избавиться от Зининых вещей и её самой, видеть только стены, сантехнику, потолок, окна, представить, что они могут с ними сделать. Зина понимала их, она знала, что такое искать свой собственный квартирай. Она же тем временем насвайпила Сергея-отоларинголога. Побывала у него дома с отличным ремонтом в двушке-хрущёвке, пригласила его на девятьсот-пятого-года. Он был чуть полноват, скучен только временами и совсем не эгоистичен в сексе, а даже наоборот, и волонтёрствовал в поисковом отряде. Зина решила, что он подходит. Пригласила его в квартирай, он забрал её на машине от «Баррикадной». Рассказывал ей, как доставал руку пластмассового человека-паука из уха двухлетки, смеялся, Зина смеялась. Они ехали, пахучая ёлочка качалась от движения, Зина чуть дремала, темнело, огни тянулись, ехать было спокойно и почти ласково. Тут она проснулась от резкого и склизкого гудка, дальше – крика: Сергей извергал из своего полного горла объёмные слова. Их подрезала синяя машина с вытянутой высокой спиной. Сергей кричал, что их чуть не убили. Он ехал за обидчиком, будто гнался, ругался и сигналил. Покраснел, голова его словно стала больше, глаза округлились и высунулись немного из век. Синяя машина свернула, Сергей замолчал и перестал сигналить. Зина вдруг стала тщательно и отчаянно копаться в рюкзаке и громко говорить, что забыла ключи от новой квартиры. Она попросила остановиться, Сергей механически послушался, она быстро вылезла из машины и впрыгнула в вереницу людей, стремящихся куда-то вместе. Как давно омосковившаяся, она чувствовала, что они идут в метро.

Зина решила отказаться от идеи этого первого достойного человека в квартирае. Надо было дособирать вещи. Заказать перевозку. Переехать. Дообустроить квартирай. За три дня до перемещения с девятьсот-пятого-года пришёл смотреть Саша. Зина дотянула, а теперь спешила. Она знала, что можно заказать услугу сборов и перевозки и ей бы хватило денег на лучшую и самую аккуратную фирму, но ей не хотелось, чтобы кто-то трогал её вещи. Они не валялись, но лежали, сидели, толпились на полу, столах. Зина только что закончила сложный рабочий зум, уставшая, она начала вялую экскурсию – махание руками и монолог. Там вот кухня, санузел совмещённый, тут комната, счётчики, коммуналка 5500, соседи нормальные. Саша первый смотрел не на стены, не пытался раздеть их в своём воображении, сняв с них Зинины вещи и её саму. Он глядел на Зину, на выбранные ей, принесённые сюда предметы. Расспросил, как ей здесь жилось и куда теперь она переезжает. Зине стало приятно и понятно. Через пару дней Саша пришёл снова смотреть квартиру, Зина угостила его пастой, они говорили, потом ночь смыкалась, размыкалась, и они лежали среди коробковых пирамид.

На следующий день Зина переместилась с девятьсот-пятого-года в квартирай со всей своей жизнью, одеждой, обувью, гаджетами, книгами, бумагами, утварью, посудой, некоторой бытовой техникой, а главное, прошлым – нищим детством в моногороде, бедной юностью в Москве, работами и отношениями, людьми, на завязочки привязанными к Зине проектами, сексом, соцсетями. Самый свежий там был Саша. Знакомство с ним старомодное и странное, потому что случайное, неподготовленное. Так сейчас не случалось. Зина привыкла вбивать параметры поиска, отсматривать анкеты, процеживать негодящихся в переписках. Привыкла заказывать людей как еду или одежду – через интернет. Она чувствовала, что это всё равно нормально, они же точно так же заказывали её. Главное, что всё происходило взаимно и по согласию. Но даже до приложения знакомства были предсказуемые, понятные, подготовленные, свершившиеся в кругах общих друзей или проектов.

А Саша нашёлся сам. Просто сам пришёл в её жизнь. Зина догадывалась, что он подходит квартираю. Дело не в том, что Саша очень нравился и подходил ей самой во всём. Она старалась быть рациональна, рассуждала, что влюблённость и страсть могут высохнуть, надо смотреть на то, что остаётся. Остаются совместные пространство и время. Саша удивлял Зину тем, что по сравнению со всеми мальчиками, с которыми она сооружала хоть какие-нибудь отношения прежде, ещё и дотиндеровские, он не стремился оттяпать у неё всё, не пытался заселиться полностью в её сознание и эмоции, раскидать по ним свои интересы и привычки. Он занимал мало места, но при этом был отдельным, живым и даже крупным человеком. Зина тяготела к немного полным мальчикам, она сначала волновалась, потом решила для себя, что это какой-то специальный её фетиш и ладно. Но такие, с чуть выдающимся животом, словно беременные собою же, не умещающиеся в своём теле, чаще всего лезли на всеобщее, особенно женское пространство жизни, занимали его всё. А Саша нет. Он рассказывал, но не задавливал информацией, он слушал, но не делал вид, что слушает, чтобы наконец начать рассказывать что-то своё – ему действительно было интересно её прошлое, её мысли, её самочувствие, её желания. Да, он идеально годился в первопроходцы квартирая. Зина даже иногда думала не просто пригласить его переночевать раз-два. А позвать жить. Но быстро передумывала.

И медлила, не приглашала. Говорила, что ещё не разобрала вещи. Но ведь неправда, потому что она сразу разобралась со всем, определила каждому предмету место в картирае ещё в первые двое суток после переезда. Просто она решила удостовериться, подождать, боялась, что что-то проявится. Саша был открыт, жил спокойно и без спешки, просматривался почти весь, но в нём ощущался какой-то один неясный, недоступный угол. Зина не стремилась туда, не могла понять, насколько сейчас важно туда прорваться, чтобы удостовериться, что квартираю, её будущей жизни в нём, её ощущениям в нём ничего не угрожает. Впрочем, хоть Саша не претендовал на её пространство, он всё равно занял его – Зина думала теперь о Саше чаще и серьёзнее, чем о квартирае. Поднявшись сюда, поселившись тут наконец, она не ощущала ожидаемого непрерывного блаженства, которое ожидалось в первое время здешнего пребывания. Всё довольно быстро превратилось в рутину: и заоконный лес, и средиземноморский ремонт, и чистые стены с потолками без жира и пыли чужой жизни. Зина понимала, что это Саша перетягивает всё эмоциональное Зинино внимание от квартирая, но это было ок для начала отношений. Квартирай был её, и она в него обязательно возвратится эмоционально.

Два-три раза в неделю она ночевала у Саши. Он был москвичом, но снимал однушку в текстильщиковой хрущёвке рядом с метро. Его мать жила недалеко, в двенадцатиэтажке. Возможно, тёмным Сашиным углом была мать, но Зина старалась так не думать и точно не хотела задавать вопросы. Но про мать он говорил с беспокойной нежностью, живой и настоящей. Это Зине нравилось, она никогда не смогла бы так рассказывать про свою. Та почувствовала словно (всё-таки когда-то Зина жила у неё внутри), что у дочери конструируется что-то вроде серьёзных отношений. Она писала в вотсап, задавала вопросы. Зина не признавалась – какой смысл, ещё ничего не ясно. Ещё не ступала Сашина нога в квартирае. Он был пригодным для жизни, даже очень, а вот Саша – неизвестно. В его съёмном месте было скупо и практично – всё только по необходимости, будто жилец не хотел заселяться окончательно. Саша не занимался ничем чудесным или необычным, он вёл маленький спокойный бизнес – поставлял лампочки в хозяйственные магазины. Зине это тоже нравилось, а близкое географическое расположение Сашиной мамы к нему раздражало. Всего 4 остановки на маршрутке, говорил он. По московским меркам это почти как жить вместе с родителями в моногороде в одной квартире. Но Саша не навязывал Зине мать, не говорил о ней много, ровно распределял время и пространство между Зиной, родительницей и работой.

С Сашей было хорошо всё. Говорить, есть, спать, молчать, гулять, заниматься сексом. С Сашей никогда не скучалось, не хотелось зевать. Иногда Зина садилась на него. Они утыкались друг в друга лбами. Он обнимал её, придерживал снизу. Она накрывала, защищала его сверху. Так они могли сидеть десятками минут, пока не затекали тела. Обычно на раскладывающемся Сашином диване. Зина представляла, где и как они будут сидеть так в квартирае. Она думала про диван на кухне-гостиной. Кровать в спальне не совсем для того.

Саша говорил негромко и спокойно, вытирал вымытую посуду полотенцем (Зина – никогда, ленилась), складывал свой диван-кровать по утрам, иначе по комнате сложно было передвигаться – часть пространства занимал склад лампочковых коробок. Саше всегда хватало места и времени. Ты умеешь жить – говорила ему Зина, которая всегда не успевала, делала всё в последний момент, опаздывала или приезжала раньше, задевала разложенные в домах и магазинах предметы. У Саши часто болела голова, он пил много таблеток, в том числе по рецепту от психиатра. Зина не задавала вопросов, это не экзотика, она сама жила на паксиле последние три года. Саша часто просыпался по ночам и не мог заснуть, лежал осторожно, не двигаясь, занимая ровно свою половину кровати. Зина иногда от этого тоже просыпалась, обнимала его, гладила его тело. Бывало, делала вид, что спит, и не отвлекалась на нежность – ясно ощущала тёмный Сашин угол, который увеличивался, проваливался, превращался в яму, а потом в огромный котлован. Зина лежала рядом с котлованом и боялась шелохнуться. По ночам в такие моменты ей становилось чрезвычайно страшно и холодно, она решала, что Сашу надо передумать, пересмотреть, но просыпалась утром, забывала, видела его и снова ощущала его как живого и настоящего человека. Своего человека.

Ещё Зина привыкла к Саше и его хрущёвке даже сильнее, чем к квартираю. Страшно, но текстильщиковая однушка казалась ей уютней и милее её евродвушки в престижном, экологически чистом районе. Зина догадывалась, что это очарованность Сашей разделяла её с квартираем, заставляла полюбить старую, безремонтную квартирку. Зина сама поселила Сашу внутри себя, он и ещё работа занимали всё её время. Однажды, сидя в туалете, она заметила, что большой палец её правой руки болтается то влево, то вправо. Забытое движение свайпа. Она перестала ходить в тиндер, он обрастал непросмотренными оповещениями, жил своей жизнью.

Зина принялась переживать, что квартирай не понравится Саше, покажется ему слишком вычурным, избыточным, незнакомым, чужим, высоким. Саша как-то сказал, что не любит многоэтажки – он искал себе низкое жильё, ему очень понравилась бывшая Зинина съёмная на девятьсот-пятого-года, светлая, на третьем этаже шестиэтажного конструктивистского дома. Он хотел купить её и потому, что она его познакомила с Зиной, но Сашин банк, одобривший ему ипотеку, оказался против деревянных перекрытий. Саша продолжил искать себе жильё дальше, но делал это, совсем не заступая на их с Зиной время, не таская её на просмотры, не скидывая ей ссылки, не пытаясь советоваться с ней. Ей даже сделалось обидно, что он не пускает её в свою жизнь, она сказала это прямо. Саша лишь ответил, что не хочет её грузить своими квартирными заботами, к тому же она недавно пережила нечто подобное. Сашу срочно надо было знакомить с квартираем. Зина начала продумывать событие. За сколько Сашу предупредить заранее, пригласить его днём или вечером, поехать на метро или на такси или попросить Сашу довезти их на машине, что приготовить, какое постелить бельё, какие погладить полотенца.

В одну из ночей, когда Зина ночевала у Саши, он проснулся. Зина проснулась тоже. Лежала и думала, погладить ли его или просто сделать вид, что она спит. Её испугало возможное ощущение котлована, потом ей очень хотелось поласкать Сашу. Она погладила его по голове, тем самым выдав, что бодрствует. И вдруг он взял всё её внимание – занял время и пространство полностью – и принялся рассказывать-рассказывать про себя-про себя, про то, как он много лет назад, подростком, ребёнком, мальчиком, спал в своей кровати тут недалеко, в соседнем районе, и как ударило, вспыхнуло, зазвенело, посыпалось, рухнуло. Он уснул снова, потом проснулся, запакованный прочно в налегающие стены. В ушах звенело, рот и глаза забились крошкой, но больше ничего не ощущалось. Зина слушала Сашу и чувствовала, что падает-летит в котлован.

Саша-подросток всё ещё лежал под своим одеялом, а сверху его ещё накрывала, неплотно прилегая к нему, вторым бетонным одеялом плита. Он лежал так неопределяемое для себя количество времени, не понимая, что и как произошло. Потом он снова заснул и проснулся в больнице. Саша никогда не говорил об отце, Зина не удивлялась: мало ли, среди её ровесников отцы – нераспространённая тема. Рассказывали про матерей, бабушек, дедушек, а про отцов никогда, даже если они были. Сашин отец погиб сразу после взрыва. Сашина мать выжила, потому что её не было дома, она уехала в эти дни в Воронежскую область на свадьбу к родственнице.

Зина помнила ощущение общего тогдашнего ужаса. Обычно было опасно всюду – на улицах, в магазинах, в школе, транспорте. Единственное спокойное, защищённое пространство – «дома», но, оказалось, нет, оказалось, нет. Зина помнила, как взрослые ходили на собрания во дворах. Как распределяли графики дежурств у подъездов, чаще всего мужчины. Отец приходил, предлагал себя, он был молод и готов не спать, дежурить поочерёдно у подъездов своей и первой, и второй семьи, но мать отправила его восвояси. Она сходила подежурила раз и больше не стала, ей хватало своих полутора смен в поликлинике. Её не упрекали, матери-одиночки тогда ещё не жили за каждой второй дверью, и их все жалели. Многие говорили, что у них скромный, далёкий от войны город и не Москва. Хотя взрывы случались не только там, но Зина запомнила, что Москва – город, где происходит не только всё самое интересное, но и самое страшное. Ещё она помнила, как в их монопоселении пропало на долгое время расслоение между жителями невысоких кирпичных и высоких панельных домов. Прежде первые считались более богатыми и благополучными. Вторые – неудачливыми, бедными, неблагополучными. Но тогда оказалось, что панельные лучше: плиты складывались друг на друга, образовывали ниши, где можно было выжить. Так, как это случилось с Сашей.

Когда он вышел из больницы три месяца спустя, мать привезла его уже в квартиру в текстильщиковой двенадцатиэтажке, которую им выдало государство. Мать была логопедом, очень современным по тем временам, она серьёзно принялась реабилитировать сына. Саша один из первых в стране ходил к психиатру и психотерапевту. Ему с трудом давалось житьё в много-этажке, мать отчего-то не хотела переезжать, упёрлась: высоко – значит экологично и бесшумно. К тому же недалеко от их бывшего дома. На его месте со временем построили храм, его купол был виден из окна кухни. Когда в девятнадцать Саша стал работать, он принялся снимать комнаты, а потом однушки в домах не выше шести этажей. Он до сих пор бывал у психиатров и принимал прописанные ими таблетки. У него и сейчас болели голова и шея, он пил лекарства и для них, раз в два-три года проходил курс уколов. Часто просыпался по ночам и видел, что лежит под бетонной плитой, будто накрытый байковым одеялом. Звон в ушах и привкус бетонной крошки во рту возвращаются памятью. В такие ночи Саша долго не мог заснуть, лежал недвижимый, ждал, когда его вытащит обратно утро. Зина выслушала, придвинулась к Саше, обняла, поцеловала – так они заснули.

Со дня Сашиного рассказа Зина начала просыпаться по ночам в квартирае. Её будили взрыв, звон стёкол, грохот. Тяжёлое, жуткое, чужое прошлое обрушивалось на неё. Зина лежала придавленная, отчётливо ощущала вкус каменной крошки во рту, воздуха не хватало. Заставляла себя подняться, пройтись по евродвушке, выпить воды, понять, что всё хорошо и жизнь её сконструирована именно так, как она всегда хотела. Днём Зина блуждала по своему ЖК – всюду торчали глаза камер, в каждом лобби сидел охранник, но забора не было, только зелёное ограждение. Зина радовалась раньше, а теперь жалела, что его нет. Она узнала, что дом её монолитный, то есть не кирпичный и не панельный. Монолитный – значит, прочнее, выдержит землетрясение до 8 баллов, прочла она. Про взрыв ничего не было сказано. В ЖК пока пустели многие полуподвальные помещения, ждали своего бизнеса. Барбершопа, салона красоты, кофейни. Зина мучилась, заглядывала за пустые стёкла. Приступы повторялись. Так Саша, никогда не бывавший в квартирае, поселился там, занял его полностью. Тёмный угол его оказался само́й смертью, страшнее смерти – гибелью. Гибель чудовищная, городская, стремительная, безжалостная, реалистичная, сконструированная такой нарочно человеком же. Задыхаясь ночью в своей новой квартире под плитой чужой ужасной смерти, Зина думала, что те люди жили в настоящем квартирае – погибали в своём доме и попадали сразу на небо. Если верить, но как тут можно не верить. И не было супергероя или супергероини для их спасения. Зина пыталась спать со светом, приносила новые светильники и торшеры к кровати, вкручивала в них подаренные Сашей лампы. Не спала, не высыпалась, пропускала дедлайны по работе, не могла расслабиться. Больше не радовал её квартирай, не казался ей самым уютным, свободным и без-опасным местом. Саша покупал однушку на Пролетарке, занимался своим переездом. Он мог найти время для Зины, всегда находил, но она боролась с его страшной трагедией за свой квартирай, написала ему, что занята из-за сложного проекта. Психиаторка выслушала её, прописала атаракс и предложила прийти вместе с Сашей на совместную консультацию. Но Зина выбрала квартирай.

Когда Саша позвонил ей в следующий раз, она не взяла трубку. Когда позвонил второй раз, она не взяла трубку. Не ответила на его тихое обеспокоенное сообщение. Зина хотела избавить свой квартирай от смерти, ведь он предназначался для жизни. Саше не было в нём места. И Саша понял и не пытался больше связаться. Их пространства и время больше не пересекались. Зина чувствовала, что хочет скучать по нему, но не позволяла себе. От таблеток и исключения Саши Зина снова хорошо спала, дом с её евродвушкой перестал рушиться по ночам. Она не бродила с дозором более по ЖК, не считала видеокамеры, не проверяла замки на дверях застеклённых полуподвалов. Квартирай не сразу, а постепенно вернул свои чудесные качества, снова стал соответствовать мечте и приносить удовольствие, как в самом начале, когда в нём только доделали ремонт. В один из солнечных воздушных дней, когда квартирай, и лес, и верхушки Москвы залились светом; Зина допила кофе, взяла телефон и принялась свайпить влево, свайпить вправо.

Дверь

1.

Марина заперлась изнутри. Золотой кузнечик шпингалета сидел на двери поперёк. Голова душа уткнулась в плечо, лила воду на половину худого тела. Марина стояла прямо, смотрела на кафель мясного цвета. На Маринину спину таращилась пожелтевшая фата душевой шторы. Её понизу обрамляла нежная, розовая плесень. Мыльная муть касалась Марининых щиколоток. Вода не проходила. Зачирикал кузнечик, дверь забилась в припадке. Нечего запираться, кроме тебя тут ещё живу я, и в отличие от тебя я зарабатываю – это всё говорила Лера дёрганьем и стучаньем.

Три недели уже они общались дёрганьем, стучаньем, гляденьем – забросив принятую речь, выработав новый нервный язык. Давно и раньше они дружили, им нравилась компания друг друга. Потом Марина стала выбираться из детства, падать во взрослость, думать себе, делать себе, копить недостатки, хуже учиться, произносить мат, мать принялась разочаровываться. Её страстная родительская заинтересованность заменилась заботливым раздражением.

Марина чувствовала это ослабление, стала ещё хуже учиться, громче произносить мат, даже курить, чтобы вернуть материнский интерес. Но он не возвращался. Тогда Марина принялась стараться наоборот: вытянула алгебру на 4, не покупала сигарет, разговаривала чисто. Лера отвечала тоже раздражением, забеспокоилась почему-то, не беременна ли Марина. Отправила её к гинекологу, и это было унизительно. Тогда Марина оставила всё как есть. Не падала совсем, но не старалась сильно. Так они общались на языке раздражения и привычки – давнем семейном наречии.

Лера разочаровалась не в самой Марине, а в материнстве как виде деятельности, оно оказалось таким же, как и всё в жизни – сложным, не оправдывающим затрат сил. Лера разочаровалась в себе в материнстве. Каждая Маринина плохость – новый Лерин провал.

Раньше надо было запираться – это могла думать Марина в ванной, это могла надёргать, выстучать Лера ванновой дверью.

Марина вышла в халате, Лера ушла в пальто. Железно закрыла за собой дверь.

Три недели Лера мариновала Марину в квартире. Запирала её снаружи. Унесла сразу, на второй день после незапирания, в офис Маринину связку ключей, Маринины телефоны (нынешний и старый), Маринин ноутбук, Маринины кроссовки и межсезонные ботинки, даже все сандалии, забрала Маринины деньги, запретила Марине ходить в школу, выходить на улицу. Подумала – и свой ноутбук тоже унесла на работу. Коллеги пытались не раскладывать мятые свои взгляды на забитом Лерином столе.

Марина пила кофе. Отсела в угол лавки от солнечного потока, который раскромсал кухню на светлое большинство пространства и на мелкое тёмное меньшинство по углам, по шкафам, по стенам. Марина не любила солнце дома: от него болела голова и становилось ещё душней.

В первые дни она пробовала смотреть телевизор, у них с матерью было немного каналов. На имеющихся говорили, общались, кричали на каком-то другом, недоступном Марине языке, по-чужому выглядели. От них становилось страшно и скучно одновременно.

Марина сначала удивлялась себе и злилась на себя, что она не знает совсем, что делать в жизни без телефона, контакта, ютьюба, даже школы. Обязательных, навязанных ей людей. Книги она не читала, Лера тоже, их в квартире почти не пылилось. Марине нечем было себя занять, развлечь, порадовать или даже расстроить. Про себя и всё своё она пыталась не думать. Экрана для привычки-отвлечения не было. Марина лежала у себя в комнате с зашторенными окнами.

Изредка приходила мать, молча открывала дверь. Полуоткрытая дверь означала идти есть, настежь открытая означала идти делать работу по дому. Двери стали теперь их азбукой, языковыми средствами. Марина шла за Лерой, та приводила её к месту работы, к тряпке и ведру, к посуде в раковине, к теряющей землю картошке. Марина делала всё это и раньше, просто теперь её не просили, не напоминали, а конвоировали к работе.

Лера сразу почти после незапирания записалась на английский, в читательский клуб и даже на танцы. Словно захотела компенсировать отнятую материнством жизнь. Марина почувствовала это. И подумала, что бы ей сделать, чтобы вернуть отнятую своим дочеринством жизнь. Особенно сейчас, взаперти.

Дни проходили сонно и бесцельно. Время вымерло. Когда от душного воздуха не болела голова, Марине казалось, что настенные полосы расступаются, освобождая внутри дополнительные, альтернативные пространства. В дни больной головы Марина видела, как стены сдвигаются вокруг неё по сантиметру в минуту, замуровывая её заживо.

2.

Поначалу Марине нравилось отсутствие всех обычных глупых людей и дел, воняющих скукой и вынуждением помещений. Сделалось спокойно без ежедневно вырабатываемого страха своей некрасивости, толстоты, относительной бедности по сравнению с другими. Но потом ей перестало хватать слов. Озвученных или хотя бы написанных. Постов, сообщений, мемов, комментариев, видео, сторис, новостей, даже скучных уроков. Это сиденье дома показалось бы счастьем, если бы у Марины был её смартфон. Она скучала по нему физически: глазам недоставало его свечения, пальцам – гладкости, ладони – его выверенного веса и размера, голове – историй, картинок, которые он рассказывал и показывал. Возможно, Марина сама бы хотела рассказать кому-то свою историю. Однажды она взяла плоский и вытянутый тюбик крема для рук, почти полный, c чуть жирноватой, гладкой поверхностью, и принялась скроллить по нему пальцем. На тюбике было написано ingredients и дальше двоеточие и какие-то мелкие буквы. Так Марина представила, что она переписывается с кем-то под ником ingredients, раз она теперь не могла переписываться с Соней, Аней и Катей.

ingredients: как дела? что делаешь?

marinad: дома сижу

Поначалу Марина существовала в привычных домашних лосинах и футболке. Утро начиналось поздним утром, Марина чистила зубы, причёсывалась, завтракала, Лера уже уходила к тому времени на работу. Потом Марина мыла посуду, делала по дому что-то, на что ей с вечера указывала мать. Прежде, когда они говорили, Лера оставляла дочери на кухне или в коридоре записку, что, например, надо помыть посуду и купить хлеба и бананов. Лера любила бананы. Теперь она ходила в супермаркет сама.

После домашних дел Марина рисовала у себя в комнате графический дневник, который состоял из стен, настенных мыслей, порушенных стен. Потом обедала. Мыла посуду. Лежала. Глядела в телевизор у матери в комнате, параллельно переписывалась с ingredients. Лежала. Потом готовила ужин. Лера приходила. Они ели в тишине. От матери пахло жизнью, которую она приносила с улицы. Часто Лера возвращалась поздно, и Марина ужинала одна, отвлекаясь на переписку с ingredients.

marinad: интересно, где она ест?

ingredients: да блин, мест в городе полно. и не особо дорого

Мать жила теперь одинокой, бездетно-свободной жизнью, дочь она особо не видела, а когда видела, по вечерам или по выходным (хотя их она тоже постаралась забить активностями вне дома), она будто вспоминала что-то неприятное, хмурилась, расстраивалась. Ещё Лера принялась стесняться Марины, реагировать на неё как на квартирантку. Однажды Лера вышла из ванной с голой грудью, с обёрнутым вокруг бёдер полотенцем и, увидев Марину на кухне с кружкой чая, закрыла грудь рукой и прошла в свою комнату.

ingredients: да ладно, чего ты так расстроилась?

marinad: за кого она меня принимает!!!!!!!!!????

Бежать было невозможно, они жили на восьмом этаже. Мать закрывала дверь на ключ, когда уходила, а когда находилась дома – запирала изнутри. Ключ носила в кармане домашних штанов, даже в ванную и туалет. Ночью клала ключ под матрас, на который ложилась. Наверное, Марина могла бы выкрасть его, но не хотела.

До запирания Марина всегда стригла Лерины волосы. А Лера стригла дочь. Это был их общий ритуал с Марининого десятилетнего возраста, когда они ещё жили в съёмной комнате. Лера мочила волосы, садилась на табуретку, Марина вставала на свой детский стульчик, расчёсывала материны густые чёрные волосы деревяшкой-гребнем, брала в мелкие руки свою школьную алюминиевую линейку и состригала несколько сантиметров снизу. Почти всегда получалось ровно. Марина мочила волосы, садилась на табурет, мать проходилась по рыжеватым дочериным волосам пластиковой щёткой и стригла теми же ножницами. Сначала от безденежья, потом от традиции Лера и Марина не ходили в парикмахерскую много лет.

В один из бессловных ужинов Марина вслух заметила, что Лерины волосы сильно отросли и секутся на кончиках. Она впервые за две недели заговорила – предложила матери её подстричь. Заговорила серо и сипло с непривычки. Лера промолчала, доела рис и курицу, встала, выбросила кости в ведро и ушла.

ingredients: да ладно, чего ты расстраиваешься?

marinad: могла бы хотя бы послать меня

На следующий вечер Лера вернулась домой позже обычного с идеальным женскоинстаграмным каре.

ingredients: ты как?

ingredients: чего молчишь?

ingredients: заснула?

ingredients: видела какая стройка под домом дыжь дыжь?

3.

С тех пор Марина перестала расчёсываться, краситься, переодеваться из пижамы в домашнее. Днями она просто лежала в кровати, вставала только, чтобы приготовить матери и себе плохой ужин. Если она жарила картошку или тушила капусту, то часть овощей оказывалась сырая. То же было с курицей, мясом, печенью. И вся еда получалась безвкусной. Марина не делала этого специально, просто она повторяла обычные для себя действия, но не вкладывала в них никакого смысла. Лера перестала есть приготовленную дочерью еду и молчаливо просить её делать что-либо по дому. Мать сама убиралась по субботним утрам во всех пространствах квартиры, кроме Марининой комнаты. Ужинала Лера теперь где-нибудь в кафе или покупала уже готовое блюдо, которое оставалось только разогреть.

ingredients: воняет от тебя? мыться не пробовала?

marinad: отъебись

Однажды ночью Марину разбудил давящий на все внутренности дутый мочевой пузырь. В пахучей пижаме и со свалявшимися, давно нечёсанными волосами она отправилась по квартире. У самой двери туалета она услышала смыв. Вышел мужик в трусах из мужскоинстаграмной рекламы. Трусы рекламные, мужик – нет. Он был молод, моложе матери, с начинающимся пузиком, кругами растущими вокруг пупка волосами. Привет! Мужик сказал это с тяжёлым, пахнущим мочой удивлением. Он хотел будто что-то спросить, но не стал и ушёл в Лерину комнату. Марина открыла дверь в туалет, увидела поднятую сидушку унитаза, почувствовала усилившийся едкий непривычный запах. Её затошнило, она закрыла дверь в туалет и выключила свет. Мочевой пузырь болел. Марина нажала соседний выключатель, зашла в ванную, заперлась на щеколду, села на бортик ванной, а потом смыла душем и подмылась сама.

marinad: ты там?

marinad: я в курсе что сейчас ночь

marinad: извини, что тебя послала, у меня нет головы

Мужик в мужскоинстаграмных трусах лёг к Лере в кровать и спросил, кого он только что встретил у туалета. Дочь, что ли? Лера могла ответить – да, но она сказала – не знаю. На всю эту историю, на всё, что сложилось, она только и думала и чувствовала, что не знает. Не знает, кто этот человек, который её дочь, и как с ней существовать, как с ней общаться. Впервые Лера не знала, а она всегда знала, что делать: когда уходила от первого мужа с крохой-ребёнком, когда меняла съёмное жильё и работы, когда брала в тяжёлую ипотеку эту самую квартиру – а теперь не знала. И выбрала пока остановить дочь, обрубить её от жизни, от всего, что могло ей навредить, продолжать делать её такой, какой Лера не хотела её видеть. Но понятно было, что Марина уже такая, какой мать не хотела её видеть, с которой она не знала теперь общего языка. В итоге Лера выбрала себе новый безопасный режим – занять свою жизнь чем-то другим вместо дочери, придержав ребёнка пока взаперти, на сохранении. А самой отдохнуть, пожить, понабраться сил, а потом понять, принять решение и продолжить своё материнство.

marinad: это вообще впервые такое. даже когда она с мишей встречалась, он ни разу не ночевал

ingredients: ну она типа взрослая. и молодая ещё. имеет право

marinad: это она тоже решила привести кого-то

ingredients: тоже?

marinad: ну как я

После встречи мужика в трусах в их с матерью квартире Марина проснулась. Она стала вспоминать, кто она. Как выглядят другие люди. Кем она была до того, как её заперла мать и она заперла сама себя. Стало ясно, что пустота, бездушность квартиры вычистили всё из неё, одиночество притушило её, а сама Марина заморозилась, чтобы не думать. Она снова принялась мыться и расчёсываться. Просыпалась, чистила зубы, одевалась в ту одежду, в которой она бы ходила в школу, – джинсы, футболка, худи. Красила ресницы и губы, накладывала тени, даже выводила стрелки. И работала – думала, вспоминала.

marinad: я пытаюсь вспомнить, кем была

ingredients: в смысле?

marinad: ну кто я, чего я делала раньше, чего любила

ingredients: зачем, от этого разве не хуже? а чё ты рисуешь?

Марина выводила в графическом дневнике прошлое. Она поняла, что она ещё никем не успела стать, но у неё может быть шанс. Принялась рисовать будущее своей мечты. Стены тем временем двигались на неё, клацали полосками обоев. Она спешила вычислить – от счастливой возможной точки к сегодняшней своей внутри утробности.

marinad: дышать тяжело

ingredients: открой окно

marinad: там стройка орёт

ingredients: ну выбирай. советую подышать

marinad: обои эти снова

ingredients: не обращай внимания. рисуй

Марина стала выдумывать варианты развития истории в сторону счастья. Счастье – это ключ. Воровство, отнимание его у матери, любое насилие она исключала. Второе счастье – это разговор, коммуникация, например через телефон матери. Просьба о помощи. Не воровство, а тайное заимствование телефона, чтобы позвонить или написать. Но некому. Один из сюжетов привёл к мужчине в трусах. К коммуникации с ним. Его повторное появление в квартире. Мужчина-ключ.

ingredients: пожалуйся ему, расскажи, это против закона вообще, держать человека взаперти

marinad: ну нет

ingredients: ок. тогда вскрой при нём вены. он выходит из толчка а ты ему кровавые свои руки к лицу поднеси. чтобы он отвёз тебя в больницу. а там уже свобода

marinad: интересно. но больно и опасно. и у меня суицидальных мыслей нет

ingredients: ну соблазни его и сбеги с ним

marinad: фуууууу

Выйдя из душа в ту самую субботу, когда мать ушла в свой читательский клуб, Марина решила отпереться.

marinad: я поговорю с ней

ingredients: серьёзно?

marinad: а то я чувствую себя как мертвяк которого играл брюс уиллис в этом старом фильме. он никак с женой не мог поговорить, будто его не было. его и не было. он оказался мёртвый

Марина и Лера обе любили грибной жюльен. Марина нашла в морозилке кусок льда с вкраплёнными в него грибами. Загрубевший сыр в холодильнике. Муку на донышке жестяной банки.

ingredients: все ингредиенты на месте?)))))))

4.

Лера пришла как раз к ужину. Рассеянная и чуть постаревшая после обсуждения очень знаменитой книги про мужчину, бродящего с вирусной инфекцией по зимним улицам. Ей чувствовалось, что она тоже заболевает. Лера удивилась жюльену и села есть, не выражая ничего. Марина попробовала, получилось чрезвычайно вкусно. Она вмешала в этот жюльен всё своё желание жизни прежней и будущей. Лера давно заметила изменение в поведении дочери: её одевание, макияж, расчёсывание – понимала, что это изменение ведёт к какой-то неприятной для неё нагрузке. И Марина заговорила. Сначала тихим, хриплым голосом, который постепенно прочищался, становился радостней, взрослее. Дочь пыталась объяснить матери, что 16 лет – это уже самостоятельный, отдельный, недетский возраст, что на улице, за пределами их полосатой, словно в решётку, квартиры – двадцать первый век, что каждый из них имеет право на свою жизнь и, главное, – они должны обязательно попробовать поговорить друг с другом.

Если бы Леру не уморил так читательский клуб, долгое ожидание автобуса, нагреваемое простудой или социальным истощением собственное тело, она бы нашла в себе силы попробовать подобрать слова. Но ей было лень и страшно. Лень и страшно. Она не готова вести все эти американоподобные разговоры про права на личную жизнь, самостоятельность подростков и двадцать первый век.

Марина закончила говорить. Лера молчала. Марина ждала и спокойно смотрела на мать. От ingredients приходили взволнованные сообщения на кремовый тюбик в кармане Марининых джинсов. Наконец Лера открыла рот, набрала воздуха. Марина начала улыбаться. Ей было всё равно, что мать её пошлёт, обидит, лишь бы она с ней заговорила. Лера достала из кармана свой смартфон, чего-то нажала, поскроллила и принялась читать вслух текст той самой книги, где человек ходил больной по городу. Марина сидела, слушала голос матери. Сообщения от ingre dients всё вибрировали в тюбике. Перед Лерой заветривался недоеденный жюльен. Марина слушала, Лера читала, жюльен заветривался. Потом Марина встала, собрала тарелки, сложила их у раковины, выбросила оставленный грибной кусок в ведро и ушла в свою комнату. Лера перестала читать.

ingredients: и чего такого ты хотела с ней обсудить?

marinad: проговорить то, что случилось

ingredients: ну проговори со мной

marinad: не

ingredients: ну давай, расскажи, потренируйся

marinad: а зачем? она всё равно никогда не будет со мной говорить

ingredients: может будет. просто она старовата, тормозит

marinad: она вернулась раньше с работы. у них свет отрубили, во всём здании

ingredients: ну ок. и

marinad: мы с Катей были в ванной

ingredients: и чего

marinad: я забыла запереться

ingredients:??????

marinad: запираться надо было

ingredients:?????

marinad: я говорила Кате, что это опасно, идти в ванную, но она настояла, сказала, что это будет круто, приятно, это я виновата

ingredients: и чего? я не понимаю

marinad: блин ну чего неясно

ingredients: нихренанеясно

marinad: мы были в душе. из-за воды не услышали, как пришла. она пришла. зашла. отодвинула шторку. как в фильмах

ingredients: ((((((((

marinad: да

ingredients: и что дальше?

marinad: ничего. она попросила Катю одеться и уйти. забрала телефон. ключ. комп. кошелёк. заперла меня.

ingredients: ((((((((((((((((((((((((((((((((((((((

На следующее утро, в воскресенье, Лера, не позавтракав, не убравшись в квартире, собралась и ушла в танцевальную школу. Марина проснулась, отправилась в душ, заперлась на щеколду, закрыла шторку и встала под моросящую воду. Как всегда смотрела на кафель мясного цвета, спиной к желтушной шторе, которую понизу обрамляла розовая плесень. Вода не утекала, Марина стояла в пенной жиже. Повернулась, дёрнула штору и посмотрела на дверь ванной.

marinad: дверь это и есть ключ!

ingredients: чё?

marinad: дверь – это ключ! я поняла надо просто ещё сильнее запереться

ingredients: подожди

Марина обтёрлась полотенцем. Высушила волосы феном. Расчесалась, собрала хвост. Оделась в футболку, джинсы, худи. Замазала прыщи тональником, накрасила веки, ресницы – и не паучьими лапками, а хорошо, – сделала красным губы, подвела стрелки. Хотела собрать рюкзак, но поняла, что собирать нечего. Достала икеевский набор в оранжевом пластике, вытащила молоток и отвёртку. Подошла к двери. Вставила отвёртку без наконечника в железное нутро скважины. Отвёртка была толстая. Марина вбивала её, стуча молотком по силиконовой ручке. Взяла плоскогубцы. Рыча от усилия, принялась расшатывать покорёженную отвёртку в разные стороны, пока та не хрустнула и не откинула половину основы с ручкой. Скукоженный металлический кусок остался торчать в замочной скважине. Марина поправила чуть поплывшую от силовых слёз тушь на правом глазу, там же стёрла закляксившуюся стрелку, нарисовала новую, села перед дверью на табуретку и принялась ждать. Дверь – это ключ. С улицы через окна валил солнечный свет, но в коридоре оставалось темно.

Лера вернулась домой в половине третьего. Не смогла открыть дверь. Ключ теперь не годился для этого замка. Дверь чуть зазвучала, она не могла быть очень громкой из-за своей металличности и обитости ненастоящей кожей. Нечего запираться, кроме тебя тут ещё живу я, в отличие от тебя я зарабатываю. Это всё выражала Лера дёрганьем и стучаньем. Дверь по-прежнему говорила за Леру. Потом замолчала.

Марина сходила в туалет. Снова села на табурет в коридоре. Через полтора часа послышался мужской голос, в замке завозились. В темноте Марина сняла куртку с вешалки и надела на себя. Снова села на табурет. Скрежет, сверление, стук, мужские матерные ругательства, сверление. Дверь тяжело взвыла, вместо замка в ней образовалась дыра, сквозь которую полился свет из подъезда. Марина встала с табурета. Дверь вздохнула, поехала на Марину. Она видела кусок лестничной площадки и худого, высушенного мужика в тёмно-синем комбинезоне. Пахло плохо переработанным алкоголем, слесаря дёрнули в воскресенье. Рядом с ним стояла мать и смотрела сердито, обиженно. Она двинулась в образовавшийся проём. Марина прыгнула, своим телом потеснила мать. Та отступила и обернулась. Слесарь полуматно высказался. Марина побежала вниз по лестнице. Кремовый тюбик остался лежать на кровати в Марининой комнате. Лера постояла, посмотрела дочери вслед, зашла в квартиру и включила свет в коридоре.

5.

Май встретил Марину равнодушным, устоявшимся теплом. Идея города не изменилась за её время взаперти. Многоэтажки возвышались и расширялись блоками с врезанными в них окнами. Сухой асфальт лежал. Куски металла в форме машин катались на резиновых колёсах. Супермаркетовые пристройки и вставки определялись Мариной полузабытыми названиями пятёрочек, магнитов, перекрёстков. ТЦ настойчиво громоздились серым с разноцветными аппликациями. Деревья и кусты росли, они сильно зазеленели и заполнили собой больше ландшафта. Город звучал в полную силу, а не сдавленно, как слышалось из квартиры на восьмом. Он рычал, кашлял, гудел, стучал, выл, орал, скрипел. Люди и животные использовали улицу для обычных, часто скучных дел: хождения, гуляния, поиска еды, преодоления обычно ненужного пространства. А Марина использовала улицу как включатель свободы, радости, возвращения к себе. То ли от бега, то ли от восторга сердце отправилось на рейв. Организм засотрудничал с душой. Марина вспомнила наконец совсем полностью – кто она, что она любит, кого она любит. На переходе у светофора она остановилась, убрала со лба волосы и почувствовала, что прядь мокрая. Марина поняла, что она вся мокра от пота. Люди вокруг носили ветровки или просто футболки. Она сняла осеннюю куртку и взяла её в руки, оставшись в худи.

Школа сегодня не работала. Марина удивлялась, что жалеет об этом. Отправилась бы сейчас туда по собственному желанию. Школа её находилась в четырёх станциях метро от их с матерью квартиры. Лера с трудом устроила туда дочь после пятого класса. Ближайшая к ним общеобразовательная считалась слабой. Сейчас Марина двигалась на юг района своей школы. Она никогда не проделывала этот путь пешком, но ноги её, будто самостоятельные отдельные близнецовые существа, тащили её без навигатора в необходимом направлении. Через час сорок Марина вбежала в район полукукольных сталинских особняков.

Дверь открыла мать Кати. У неё было накачанное неосознаваемым алкоголизмом лицо. Про ежедневную материну бутылку вина за ужином Катя сама рассказывала Марине как о надоевшем, нелюбимом животном, обитающем в квартире. Но под эту бутылку вина можно было разговаривать о чём угодно.

Мать Кати посмотрела на Марину сжатым и виноватым взглядом.

– О, Марина, привет! Я думала, ты уехала. – Мать Кати улыбнулась сквозь алкоголический ботокс.

– А я вернулась, – спокойно ответила Марина и зашла в квартиру.

Мать Кати медленно провела Марину по коридору, остановилась перед Катиной закрытой дверью, постучалась:

– Девочки, у вас компания!

Дверь открылась. Катя, удивлённая и красивая, стояла и смотрела на Марину. На Катиной заправленной кровати лежала девушка в переливающемся аквамариновом топе. Она вытащила из уха айфоновый наушник и держала его в пальцах. Что-то круглое, на «о», вспоминала Марина. Оля или Олеся из параллели, то ли «А», то ли «Д». Рядом на кровати лежали айфон и второй наушник. Его только что выудила из уха Катя. Марине захотелось написать об этом ingredients.

– А я думала, ты уехала. – Катя старательно улыбнулась.

– А я уехала. – Марина развернулась и двинулась.

Проходя мимо зеркала, она заметила, что стрелки её обратились в потные кляксы, а глаза в мокрых пауков. В подъезде Марина встретила маленького ребёнка и его мать. Ребёнок держался за перила, как за бортики вольера или за решётку клетки. Марина удивилась, она почти забыла о существовании людей такого типа, как дети.

Город был таким, будто снова ничего не произошло. Марина ходила и дышала. Смотрела и слушала. Город был непонятным и сложным. Марина видела район метро с кафе и магазинами, широкую улицу с машинами, бульвар тоже с машинами, пешеходами, велодорожками, закуток пяти этажек, отряд многоэтажек, парк, пустынную промзону, пустырь у железки, овощной рынок, церковь, постоянные автостоянки, автосервисы, торговый центр, в котором удалось зайти в туалет. Марина не могла собрать этот город в единое пространство, он упирался, состоял из разных кусков пазла, которые не подходили друг другу. У города не было лица. Темнело и холодело. Марина ёжилась, вспомнила про куртку в руках, надела. После девяти вечера снова захотелось в туалет. Повстречался торговый центр с древним, советским названием. На первом этаже засел супермаркет. Живот болел от голода, но Марина считала, что он болит от чего-то другого. И не было денег. Вообще ничего не было. Марина поднялась по лестнице. На втором этаже за стеклянной закрытой дверью белел неработающий офис. На третьем – коридорами простирался полупрозрачный улей торговых ремонтных павильонов. Марина шла вдоль аллеи из обоев, плитки, ламината, штор, линолеума, душевых шлангов и кранов, дверей, замков к ним. Свет горел во всех прозрачных сотах, павильоны были не заперты, но продавцов не находилось. Марина сняла капюшон худи, продолжая двигаться по коридору, и почувствовала себя королевой безлюдного, заброшенного государства. Где всё было для квартир людей, а самих людей не было. В одной из сот она увидела немолодого человека в очках и жилете. Он походил на профессора или учителя из американских сериалов. Марина всё таким же хриплым, арестантским голосом спросила, где туалет. Человек спокойно, занудно и подробно объяснил. Марина пропетляла по галереям ровно по инструкции и нашла узкую дверь без таблички. Включила свет. Это оказался хозяйственный закуток со швабрами, моющими средствами и офисным стулом без одного подлокотника. Туалет оказался за соседней дверью. Здесь была серая вытирательная бумага, кусок мыла и настоящее маленькое полотенце с енотом из древнего советского мультфильма. Так Марина поняла, что это туалет для сотрудников.

Когда она спустилась на первый этаж, супермаркет уже не работал, вход в него был загорожен жалюзи. Автоматические двери на выход не работали. Марина подёргала дверь с ручкой, она тоже была закрыта. На третьем этаже человека-профессора не было. Марина снова оказалась заперта в одиночку. Она сняла куртку и почувствовала тяжёлую усталость. Можно было лечь на один из продающихся диванов, расставленных прямо в коридоре, но Марина вернулась в пахнущую хлоркой подсобку, зашла туда, не включая света, закрыла дверь, села на офисный стул и накрылась курткой.

Разбудила её молодая женщина, азиатка, в фартуке уборщицы. Она не удивлялась и не злилась. Просто пыталась вытащить из-под Марининой спины швабру. Во сне Марина отъехала на стуле к стене и загородила угол со щётками, швабрами и ведром. Марина вскочила и побежала. Уже на белой от утра улице она вспомнила, что оставила в подсобке куртку.

Когда Марина добралась до своего двора, дети шли в школу, в ту самую, ближайшую, в которой мать не оставила её учиться. Значит, было около половины девятого. В подъезде она встретила соседку, поздоровалась. В знакомой двери, обитой синеватым кожзаменителем, блестел новый замок. Кожзаменитель был повреждён, торчал клочьями вокруг замка, из него рвался поролон. Марина позвонила в дверь, потом постучала, потом стала дёргать новую колючую от стружки ручку. Лера сидела в темноте, в коридоре на стуле, плакала и радовалась, что Марина вернулась. Вчера она дождалась, когда похмельный слесарь врежет новый замок, позвонила Катиной маме на мобильный, та раздражённо подтвердила, что Марина ненадолго заглядывала. Лера принялась ждать, заснула, проснулась в шесть, пришла в коридор и продолжила ждать на установленном дочерью в коридоре стуле. Пока та стучалась, Лера глотала слёзы со смешанными обрубками слов, которые пыталась собрать для Марины, но не справлялась.

Пришло-пришло то самое время, чтобы поговорить. Оно – сейчас. Лера решила, что не может открыть, пока не отыщет слова, хотя бы несколько, чтобы поговорить с дочерью. Марина дёргала ручку, стучала в дверь и принялась говорить голосом, а не дверью, что ей шестнадцать, что она замёрзла, хочет в туалет и есть. Она стала кричать, что она тоже тут живёт, тоже тут прописана и имеет право зайти в свою квартиру, и что она ещё ребёнок, и мать не может её не впускать. Все мысли скатались в какие-то жёсткие узлы, устроили засор в Лериной голове, не проходили в душу, она не могла понять, что делать. Когда Лера открыла дверь, Марины уже не было.

От холода дрожали ноги, руки, пальцы, от голода желудок бился и жёгся, от усталости телу хотелось под тёплый душ и в свою постель. Марине самой снова хотелось запереться.

Она знала, куда идти теперь. Ноги-близнецы сами несли её. Совсем недалеко. Она замечала раньше это место на гугл-карте в смартфоне, но тогда оно ей было без надобности. Глубоко закопанное в жилой квартал, как и всё такое, семейное. На первом этаже кирпичной девятиэтажки. Тёмно-красная табличка с золотистыми буквами говорила, что это опека района и что она работает с десяти. Марина дёрнула на себя тяжёлую деревянную дверь, зашла в жадно освещённый коридор, её встретили пальма в горшке, стенд с флагом и инструкциями, три кожзаменительных кресла, спаянных друг с другом общей спиной и разделённых подлокотниками. Приоткрыла ещё одну дверь в комнату со столом, компьютером, шкафами, двумя календарями – с церквями и животными – и детскими рисунками по стенам. За столом сидела женщина с короткими, крупно завитыми и выкрашенными в жёлтый волосами, пила кофе с сырным бутербродом, смотрела что-то весёлое на телефоне. Увидела Марину. Марина сняла капюшон.

– Закрыто ещё! На двери же сказано, мы с десяти! – быстро нашла слова сотрудница опеки.

Марина вышла в коридор и села на крайнее кожзаменительное кресло ждать.

Весы

Каждый раз, когда Аня приезжала к Мише, он взвешивал её и записывал результат в тетрадку. Если весы показывали меньше, чем прежде, Миша хвалил Аню, целовал её и был радостным. Если она набирала, Миша становился печальным и во время целования рассказывал ей, какая она будет тяжёлая для отношений, для секса, для совместного появления в дружеской компании, если не остановит свой вес. Миша вкусно готовил, особенно по-итальянски. Пасту, лазанью, пиццу. В первые их месяцы они ели всё это интересное вместе, но вскоре Миша принялся делать для Ани отдельные блюда, чаще салаты, тоже вкусные, но однообразные. Состояли они из многих-премногих длинных бледно-зелёных, похожих на ладони с венами и линиями листьев, трёх-четырёх шариков-помидор, нескольких пёрышек тёртого пармезана и ровно пяти капель оливкового масла. Миша установил на бутылку стальную мерную насадку. Салат получался сухим, Аня просила добавки масла. В ответ Миша грустно молчал или произносил, что понимает, что Аню надо жалеть, так как с ней происходит болезнь, но он готов бороться с ней за Аню. Она масло просить перестала, жевала сухие листья. Аня с Мишей познакомились летом. Сейчас заканчивалась осень. Салат айсберг хрустел в Анином рту, как хрустели листья на земле под весом ботинок и воткнутого в них человеческого тела.

У Миши Аня бывала два-три раза в неделю и всегда оставалась голодной. Поэтому она привыкла плотно есть до прихода к нему и после встреч с ним. Однажды она пришла, Миша её взвесил, снова печально заговорил. Потом Аня разделась, легла с Мишей в постель, и её борщ зарычал в животе. Очень вкусный, на курице, густой, с окрасившимся в оранжево-фиолетовое мясом, с капустой, со свёклой, с морковью и даже с опятами. Его приготовила Катя – Анина квартирная соседка, которая хоть и была младше, но кормила Аню материнским образом. Услышав борщ, Миша отказался заниматься с Аней сексом сегодня и совсем – до тех пор, пока она не сбросит три килограмма. Аня любила и Мишу, и заниматься с ним сексом. В то время это было лучшее, что с ней происходило.

Теперь она приходила к нему, он её взвешивал. Не прикасался к ней, но хвалил, когда она сбрасывала. Сидели рядом на диване и смотрели сериалы. Или разговаривали о разном, Миша много и хорошо шутил. Они оба занимались монтажом, Миша показывал Ане, как он работает, учил её, помогал ей с проектами. В день борщевого случая он сказал ей, что от неё несёт капустой. Сказал так, будто это плохо, но сменил с тех пор салат на цветную капусту. Во время приготовления она странно пахла, но понравилась Ане поначалу больше айсберга, была сытнее, но надоела нестерпимо уже на третий день. Миша убеждал её работать над собой – бегать и питаться рисом, гречкой и овощами. Скидывал в мессенджер рецепты. Но сам готовил ей только цветную капусту. Аня работала над собой – ела гречку, рис, кабачки с родительской дачи. На соседкины вопросы говорила – худеет; уходила с кухни, если Катя занималась готовкой, закрывалась в комнате, скручивала плед как сигарету и затыкала нижний дверной проём, чтобы запах не полз.

Это был не голод, а желание вкусноты и сил, которые брались из хлебной, мясной или сладкой еды. Красота и благоухание чужих вкусных блюд – соседкиных или за прозрачными ресторанными окнами – Аню сильно печалили и даже оскорбляли. Но боялась она больше всего Мишиных весов. Как холодная вода в колодце – гладкие и тёмно-зеркальные, – они стали хозяевами Аниной жизни. Они снились ей. Аня пыталась их обманывать, во время взвешивания перемещая баланс на одну ногу. Не помогало. Они показывали правду. Аня стала бояться есть без Миши. Каждый кусок вне его дома казался ей уродливым и страшным. Она очень уставала, то ли без интересной еды, то ли от огромной массы работы. Миша пригласил её с собой в важный проект, и Аня делала сейчас самую тяжёлую его часть. Во второй половине зимы она только работала за компьютером, лежала в съёмной комнате, ездила к Мише и боялась весов.

Как-то она пришла к нему домой, сняла куртку, разулась и привычно, как заключённая к стенке, встала на весы, они показали опять свои злые, квадратные цифры. Вдруг Миша принялся её целовать, называть нежно и тянуть в кровать. Это ушло четыре кило. Аня была такая пустая, что даже не сумела обрадоваться сексу. Он вернулся, иногда был хорош, но взвешивания продолжились. Аня иногда представляла у себя в голове, как закончит эти отношения, но всё тянулась многоэтажная московская зима, Аня не хотела мёрзнуть в одиночку, заниматься своей новой профессией в одиночку, жить в одиночку. Про Мишины весы Аня не рассказывала никому. Оказалось, некому. Ане было очень тяжело. Настя родила ребёнка, говорила, что это не повлияет, но теперь даже не могла найти время поговорить по телефону. Вера уехала работать по контракту в другую страну, и её проблемы казались тяжелее. На терапевта Аня не зарабатывала. С родителями такое не обсудишь, для них «Анины мальчики» и разные другие люди всегда были правы в каких-то связанных с Аней взаимоотношенческих узелках, она – нет.

Аня плохо спала, крутилась в кровати, словно кости у неё, похудевшей, теперь выпирали и мешали распределять тело по постели, хотя это было неправдой. Весы всё приходили ночами, показывали нехорошие цифры, иногда какие-то слова, Аня пыталась вчитаться, разобрать их, но не получалось. Они с Мишей любили одинаковую музыку и кино, оба мечтали заниматься мультипликацией, оба монтировали для денег, делали большой проект. Секс был хороший. Такого человека Ане никогда не найти. Взвешивает – не бьёт.

Однажды весы пришли в неисправность. Аня снова приехала к Мише, сняла куртку, разулась, встала в своё чёрное маленькое озерцо, но оно молчало. Аня и Миша тоже онемели. Аня сошла на ламинат и так и застыла рядом с мёртвыми весами в коридоре. Миша слазил в шкаф в комнате, принёс круглые и плоские таблетки-батарейки. Сел на пол, осторожно взял весовье тело и вскрыл ему брюхо. Аня заворожённо таращилась на внутренности своего страха. Миша почувствовал-понял это и попросил её отойти, его работающий локоть стукался о её колени. Смена батарейки не спасла весы. Те молчали. Миша отнёс их тело на балкон.

Аня решила, что Миша очень скоро заведёт до́ма новые. Она опять вступила в квартиру, стянула куртку, ботинки и остановилась от незнания, как двигаться дальше. Весовье место было пусто. Миша не вышел её встречать. Из само́й квартиры он не выходил почти никогда, всё заказывал по интернету. Но новый аппарат по Аниному взвешиванию всё не появлялся. Тетрадка для записи Аниного веса пролёживала на коридорном комоде. Анины приезды к Мише стали радостней для неё, но он смотрел на её тело теперь с тяжёлым подозрением. И во время секса, когда она была сверху, он сам пытался взвесить её и понять, набрала ли она. Аня ощущала Мишину тревожность. И даже принялась скучать по весам. Отношения Ани и Миши словно потеряли общность, весы связывали их, как собаки или дети соединяют пары. Они редко теперь разговаривали, секс стал быстрым и неискренним, хотя Аня со своей стороны по-прежнему старалась. Она спросила у Миши, почему он не покупает новые весы. Тот ответил зло и сипло, что это вообще-то очевидно, что Аня должна купить новые, так как это она сломала их своим весом.

Аня хотела заказать весы онлайн, но потом решила сходить за ними в офлайн. Она давно нигде не была. Бессмысленно ведь, думала она, жить в Москве, платить такие деньги за комнату, если она никуда не выбирается из компьютера. Кроме как к Мише. Зима уже кончилась, солнце вылезло из-за панелек, лучи полировали серые полы ТЦ. Магазин с электроникой находился на одном этаже с фуд-кортом. Аня не дошла до м. видео, её нос зацепился за забытый запах, она смотрела на съедобную, сильную близнецовую красоту двух бургеров, сидящих на столе, за которым находилась взрослая жующая пара. Аня села за такой же стол, заказала самый классический бургер с мясом и сыром и дольками картошку. Когда принесли, вытащила из него лист салата. Ела медленно, с интересом, силой и бесстрашием. Оставила половину верхней булки и треть картошки, когда насытилась. За весами не пошла и к Мише больше не поехала. Он позвонил один раз, а Аня не ответила. Ей стало значительно легче.

Банкомать

1.

Я никогда не хотела рабствовать, но мне всегда приходилось. Два месяца назад я прекратила. Меня вызвал к себе директор и сказал, что со мной хотят перейти на фриланс. Я ответила, что это интересный эвфемизм для слова «сокращение». Директор сщурился щетиной.

Десять лет назад я поступила в так-себе-вуз, на который наскреблось баллов, переехала в Москву. Во время учёбы я делала вид, что училась. А на самом деле – раздавала листовки, проверяла билеты в кинотеатре, разносила еду в кафе (вот это – недолго). Я всегда хотела деньги. В моей семье их не было. Незнакомцы для меня, они пугали меня вечно и пугались меня вечно. Поэтому, наверное, они мне тяжело давались. Я никогда не умела деньги считать, начинала волноваться, температурить, краснеть при их виде. Трудности были с металлическими, бумажными, даже карточными – невидимыми – деньгами. Я приносила неправильную сдачу или забывала включить в счёт блюдо. В то лето в кафе появился терминал, я случайно вбила в него 120 тысяч рублей вместо 1200. Клиент выпил две кружки пива, не заметил. На следующий день вернулся с наваристым скандалом. Официанткой я больше не работала. На практику я зашла в ад. Подтвердилась моя с собственной школы выработанная теория: учитель ест детей или дети учителя. Эти глодали меня. Я не люблю никаких детей, кроме моей племянницы, но её редко вижу.

В так-себе-вузе хорошо было то, что там давали место в общежитии бесплатно. Но с тремя однокурсницами в комнате чуть-просторнее-купе. Дома мы с братом всегда делили одну детскую, кроме трёх первых моих лет, пока он не родился. Мать и отец занимали вторую комнату. Бабушка, пока жила, помещалась на кухне. Сколько мне хватало памяти, столько я мечтала о своём месте. Без никаких других запахов, звуков, кроме своих собственных.

Ещё во время учёбы я начала рабствовать в офисах: секретарём, потом переводчиком. После окончания так-себе-вуза я потеряла бесплатное жильё в Москве и стала снимать комнату в трёшке с двумя другими иногородними девушками. Не теми, с которыми жила в общежитии и училась. В других комнатах находились по две молодые пары. Дальше складывались различные комбинации моего существования с чужими людьми: вдвоём в комнате в двушке, где по соседству семья с ребёнком; впятером в гигантской комнате с перегородками из шкафов и с кладовкой-аппендиксом – в ней располагались ещё двое, а вся квартира была бывший бальный зал; одна в проходной гостиной в трёшке; втроём в однушке и так далее. Потом я заселилась в комнату в двушке, где во второй жила рыжая девушка, которая не пользовалась ёршиком. После третьего разговора с ней я приняла решение жить всегда одна. Сколько бы это ни стоило.

Я изучила ЦИАН и отправилась в банк. Пухлый сотрудник, почти мой ровесник, вежливо-весело поговорил со мной. Спросил предположительную цену моего будущего жилья. Посчитал, что я должна буду платить банку 57 тысяч ежемесячно. В лучшие рабочие месяцы я получала 52. Но, сказал сотрудник, вы можете взять ипотеку с кем-нибудь, например вашим молодым человеком или подругой (некоторые незамужние девушки берут квартиру на двоих с подругой) или купить комнату. Я поблагодарила его и ушла. Я хотела место только для себя.

В помещении, где кроме меня обитала девочка-не-пользующаяся-ёршиком, я снова открыла ЦИАН и перешла в раздел аренды. На первой же странице я нашла свою-несвою квартиру в очень хорошем районе. Пятиэтажный рай со стареющим населением, тишина, застывшие пейзажи, минимум движения и людей – значит, насилия. Пруд, парк, церковь, река, даже усадьба. Атак, пятёрочка, сбербанк, сколоченный из металлических пластин ТЦ у метро. Малолюдная открытая ветка, красивые, толстые и спокойные крысы на путях. 15 минут от центра и 20 от моей будущей-теперь-бывшей работы.

В моей-немоей квартире свисали свежие обои, отходили недоклеенные плинтуса, по стеклу балконной двери путешествовала трещина. Кухню ремонт не тронул. Ванная новела белым, извивалась лампочка без плафона – тот лежал на стиральной машине. Я попросила малокровного, сине-белого хозяина и гуттаперчевого агента подвесить, они закивали. Подписала договор, протянула им – и их тут же вынесло из квартиры. Я разобралась с плафоном сама.

В квартире было светло, воздушно из-за деревянных рам, окна глядели на деревья, в которых тихонько шумели птицы. Я помыла полы и поверхности, в том числе подоконники и плиту. Съездила в икею за скатертью, шторами, лампой, торшером, столом, посудой, новой решёткой-сушкой, штопором. Приклеила обои, плинтуса, закрепила специальным скотчем трещину на стекле. Купила продуктов, вина, приготовила себе спагетти с креветками. Я находилась одна сама в пространстве, которым не нужно ни с кем делиться. Это моя-немоя квартира. Только мой запах, мой голос, моё присутствие. Я даже зажгла свечи. Чокнулась бокалом с бирюзового цвета стеной. Счастливейший вечер в моей жизни.

Я никогда не хотела рабствовать. Но мне всегда приходилось. Теперь я платила 37 тысяч за квартиру, включая коммуналку. Примерно 13 оставалось у меня от зарплаты. Раньше я чуть откладывала на поездки, технику, одежду, но теперь это сделалось невозможным. Я не расстраивалась, но грустила оттого, что я так мало проводила времени в моей-немоей квартире. Всего час утром, два часа вечером до сна и выходные. Спать одной в квартире мне тоже сильно нравилось. Это был другой сон, качественнее, проникновеннее, сильнее, чем тот, который проходил при других людях. Когда у меня появилась моя-немоя квартира, я стала спокойнее, счастливее, увереннее. Живя здесь, я нашла свою последнюю работу. Даже стала лучше и быстрее справляться. Хотя всё равно недостаточно быстро. Директор говорил, что нельзя тратить 25 минут на один паспорт. Но это моя внимательность, мой перфекционизм. Зато я никогда не ошибалась. Однажды коллега перепутала дочь с матерью в свидетельстве о рождении, и клиентка почти лишилась наследства.

Я решила не дорабатывать две недели до увольнения, а взять отпуск за свой счёт. Директор обрадовался. Собрала вещи. Два нижних ящика занимал не мой хлам, я всегда хотела разобрать его, но всегда спешила домой. У тебя тоже ребёнок маленький? – спрашивали сорабствователи поначалу. Нет, у меня я, моя-немоя квартира, хотела ответить я. Они сочувствовали моему сокращению. Всё же мы проработали вместе четыре года. Алина, которая часто доделывала за меня паспорта, обняла меня. Виктория Алексеевна, которая часто скидывала на меня мелкошрифтовые договоры, пообещала давать подработку. А мы так с тобой и не переспали! – прокричал Иван со стола напротив, не отдирая трубку от уха. Он всё время разговаривал по телефону. Но успевал перевести больше, чем я. Я спросила, не починили ли шредер. Виктория Алексеевна ответила, что нет. Я потом рвала на куски свои ненужные бумаги, кидала их в урну. Мою урну, которая стояла под моим столом, на которую складывала ноги каждым рабствующим днём. Каждому из нас в офисе полагалась чёрная пластиковая урна.

У метро возводили гигантскую тарелку с блином и икрой. Я остановилась покурить. В груди, там, куда обычно приклеиваешь перцовый пластырь, елозило и лезло наверх в горло. Я сопротивлялась, задымляла. Выбросив окурок в урну, достала телефон и написала Соне, что меня сократили. Она тут же ответила, что это ужасно, что они идиоты и чтобы я немедленно шла к ней. То есть написала то, что нужно было. Соня – единственный человек в Москве, с которым я общалась добровольно. Мы познакомились на этой же работе: Соня пришла к нам на три месяца, а потом двинулась дальше, легко переключившись на другую профессию. За три года, что я знаю её, она побыла фотографом, журналистом, переводчиком, сценаристом, пиарщиком, личным ассистентом, библиотекарем, лектором. Удивительно то, что Соня никогда не рабствовала в отличие от всех нас, остальных, она просто занималась работой. Я даже не думала начинать с ней общение, но она сама ввязалась со мной в дружбу, предложила вместе пойти на обед на второй день нашей соработы. Она сама звонила и приглашала посидеть в кафе, пойти гулять или к ней домой. Когда Соня ушла из фирмы, наше общение не прекратилось. Она всё так же звонила и предлагала встретиться. Я никогда не приглашала её или кого-то другого к себе. Соня спрашивала, не бывает ли мне скучно. Нет, не бывает. Но с ней мне иногда хотелось разговаривать. Как в тот день, когда меня уволили.

Пока я шла по Смоленскому бульвару к Парку культуры, Соня написала, что к ней заглянул знакомый народ, принёс вина и чтобы я не пугалась. Я хотела развернуться и уйти обратно к «Смоленской». Сесть в метро, проехать 17 минут, пройти 4 минуты и оказаться в моей-немоей квартире с бирюзовыми стенами. Без других людей, в тепле, тишине, покое. Соня написала, что все классные и активные, и что она меня со всеми перезнакомит, и мы найдём мне новую работу. Я очень хотела выпить и чтобы меня поутешали, поэтому решила дойти до Сони. Она жила в двушке-сталинке с высокими потолками и старой деревянной мебелью бесплатно – её приятель переселился в Берлин и попросил присмотреть за квартирой. Соня приехала из Новосибирска, но жила как москвичка – то есть оплачивала только коммуналку. Москва для Сони была самобранистой скатертью. Тут Соня могла находить и брать всё или почти всё бесплатно или дёшево: жильё, одежду, медицинские услуги, проходки в театр и на фестивали, книги, путешествия. Я спрашивала её, как ей это удаётся. Она отвечала: просто я всех знаю. Это переводилось как: просто я всех люблю.

Ещё в коридоре меня обморозило голосами и смехом. Происходила вечеринка. Человек собралось не несколько, а штук четырнадцать. Они пили, говорили, перемещались, перемешивались. Я ещё не видела этого, но могла ощутить отражение действий в воздухе, услышать голоса, возню. Соня сняла с меня куртку, повесила её на свободный кусочек крючка, завешанного уже одеждой. Ровно поставила мои ботинки в общий ряд гостевой обуви. Обняла, отвела на кухню, закрыла дверь, налила чаю, предложила печенье, поговорила со мной полчаса. Сделала всё как нужно. Я вытирала глаза салфеткой с растительным узором, не пошлым-розничным, а дизайнерским-изощрённым. С синим плющом. Салфетка мягко касалась моих щёк, казалась хлопковой, а не бумажной. Звеня стёклами двери, к нам вломился худой парень с чёлкой. Он стал звать Соню, мяукать. Пытаться увести её за руки. Она – радость моя и многих других – никогда не говорила никому, что его/её шутка глупая. Она и сейчас рассмеялась и нежно сказала, что вернётся ко всем. Чёлочный пихнул в рот печенье и передразнил то, как я плюхаю носом. Соня взяла парня за шкирку и вывела его за дверь. Он ещё чуть помяукал, поскрёбся в стекло и ушёл.

Мы договорись, точнее Соня уговорила меня – искать мне работу прямо на этой вечеринке. В офисе или удалёнку. Я говорила, что устала, что просто хочу побыть дома пару недель, может быть, погулять в парке в моём районе. И не работать. Соня спросила, не станет ли мне скучно. Я хотела ответить, что мне не бывает скучно, я знаю английский язык – значит, мне доступны лучшие истории, которые придумываются сегодня в мире. Соня спросила меня, откуда я возьму на жизнь деньги. Голоса из комнаты стали кричать: «Со-о-о-оня-я!» Два мужских и один женский. Соня обняла меня и поместила мне в руку стакан с вином.

Публика была обычная для быстрорастворимых, выжимающих силы вечеринок. Соня водила меня от одного успешно-выглядящего человека – то мужского, то женского пола – к другому. Почти никто из представленных не казался рабствующим. Соня шутила, что половина из них вернулись из разных заграниц и мы точно теперь разносим между гостями вирус. Все они зарабатывали деньги на проектах. Разновозрастные, от двадцати до новых сорока, равно-расслабленные, свободные, простые, демократичные. Я помню, что десять лет назад на вечеринках (на тех двух, что я была) в офисах, в транспорте люди опыляли своими понтами других, показывали взаимопрезрение, показывали свою значимость. Так стало теперь немодно. Люди почеловечили.

На широком подоконнике само собой появлялись наполненные винные бутылки. Я подходила к нему время от времени. Соня вытащила какую-то мятую историю, как я спасала её, переводила длинную производственную статью на русский за бессонные сутки. На некоторых рассказ произвёл впечатление. Успешно-выглядевшие люди принялись добавлять меня в друзья. Когда они только начали, у меня с ними был один общий друг Соня, постепенно, от человека к человеку, количество их разрасталось. За полчаса я нажила себе столько друзей, сколько обычно не собирала в фейсбуке за год. Мяукающий человек подошёл к нам с Соней и весёлой девушкой Катей, у которой была идеальная квадратная чёлка и чёрнооправные очки. Мяукающий – единственный, не считая меня, не выглядел на этой вечеринке спокойно-успешным, управляющим своей жизнью. Он втиснулся в разговор, принялся показывать на меня пальцем и говорить, что моя рубашка не подходит к моим штанам по цвету и что лицо у меня жёлтое. Она – китаец! Она – китаец! Он держал напротив моего лица свой тонкий палец и повторял-повторял про моё жёлтое лицо и про то, что я китаец. Люди оборачивались. Катя улыбалась всем нам одинаково. Я поняла, что она не воспринимает меня и его всерьёз. Соня отпихнула мяукающего от меня куда-то. Катю позвали. Она ещё раз улыбнулась и исчезла. Я дошла до подоконника, наполнила красным бокал, там же выпила его и поняла, что надо уходить. Двинулась, оттолкнувшись рукой от стены. Шатаясь в полутёмной мешанине выбритых затылков, цветных причёсок, наплечных татуировок, квадратных очков, бород, я щурилась от чужих айфонов и Сони не находила.

Цепляясь за локти, я вышла в коридор. Сняла свою куртку с крюка, уронила штуки три под ней. Чтобы поднять их с пола, я наклонилась, и меня почти вырвало на чужую одежду. Я сложила куртки на тумбу под зеркалом. Мир подрагивал. Я выпрямилась и застыла, чтобы сохранить равновесие. Увидела в зеркале, что у меня правда желтоватое лицо, а ещё свёкольные от вина губы. Я стояла правой ногой на мысу своего левого ботинка. Влезла в него нужной ступнёй. Держась за дверь, я медленно присела, чтобы зашнуроваться. Кнопка джинсов вгрызлась в живот, и я почувствовала свой переполненный мочевой пузырь. Мне предстояло идти до Смоленки, там ехать 17 минут в метро, а потом ещё 4 минуты до дома. Я вытащила ногу из ботинка и прямо в куртке отправилась в туалет. На мне закончилась туалетная бумага. Мне отчего-то понравился этот факт. Сильно тошнило, но не вырвало. Я умылась. Легче не сделалось, а невероятно отчаянно захотелось спать. Руки-ноги отказывались двигаться. Мимо прошла Катя и улыбнулась опять. Из зала слышались разговоры, но так, будто их проигрывали на плёночном диктофоне. Держась за стену, я дошла до двери, толкнула её. В комнате-спальне всё было как всегда, я легла на диван, не на кровать, где я спала обычные два раза, когда оставалась у Сони на ночь. Мне нравился этот диван: он был твёрдым, полезным для спины. Мир всё пошатывался, я вспомнила, что в детстве это называлось вертолётом. Я запахнула куртку и закрыла глаза. Кружение прекратилось. Заклёпки курточных рукавов царапали мне ладони. В правое бедро уткнулся телефон. Кнопка джинсов свирепо ковыряла живот, но расстегнуть их не хватало сил. Голоса вдалеке, будто смеясь, ныряли в воду. Я стала видеть свой стол в офисе и паспорта всех пришедших на вечеринку. Открывала первый – с фото улыбалась Катя в очках и квадратом чёлки. Дверь чуть взвыла, пришли забирать паспорта, а я не перевела ни одного. Хрипло мяукнуло раз, потом ещё два раза. Стол с паспортами исчез, появилась простая темнота. Джинсовая кнопка перестала грызться, животу сделалось свободнее и холоднее. Куртка распахнулась. Неприятное заменилось приятным, потом больным, потом снова приятным. Мне захотелось сделать это понятным, законченным тут же и продолженным одновременно. Прежде чем суметь начать думать, я уснула.

Когда проснулась, сквозь штору лез синий свет – такая заставка раннего утра. На Сониной кровати, обнявшись, спали парень и девушка, накрытые пледом. Они были в одежде, но не в верхней, как я. Я не знала их, но запомнила со вчера. Мне было холодно, я застегнула куртку и встала. Джинсы были застёгнуты на молнию, но не кнопку. Я втащила её в прорезь. Достала телефон, он почти сел, но показал 5:42. Вышла в коридор. С кухни несло сигаретный запах и голоса. Один был Сонин. Хотелось в туалет очень, и болела голова. Но я решила теперь терпеть. Влезла в ботинки, зашнуровала, взяла рюкзак и выбралась из квартиры.

2.

На вторую неделю моего нерабствования я узнала из ленты фейсбука, что эпидемия пришла в Москву и люди стали запираться в самоизоляции. Я выходила за это время из дома один раз в пятёрочку. Выходила в старом своём чёрном маловатом пальто. Маленькое чёрное пальто. Обычная моя куртка и джинсы, футболка, свитер, лифчик, трусы комковались в двух чёрных мусорных пакетах в ванной за стиралкой, я собиралась их когда-нибудь постирать. В другой раз мне привёз продукты курьер. В парк не хотелось. К людям не хотелось. Вовне не хотелось. Не хотелось мыться, одеваться, не-забывать ключи, не-забывать кошелёк, не-забывать телефон. Мне не понравился вирус, но понравилась изоляция. Теперь мой любимый образ жизни был общеоправданным. Можно не врать маме в вотсапных переписках, почему я работаю из дома. Работать было не над чем. Я разбрасывала сообщения знакомым, для которых переводила раньше. Они не отвечали или отвечали да-если-что-будет-напишу. В день, когда у меня закончился мой воображаемый отпуск, в который я отправилась, чтобы не отрабатывать две недели, мне позвонила Алина, кратко узнала, как у меня дела, и рассказала, что их всех отправляют на удалёнку и, летают слухи, что работы не станет никакой. Вероятно, она хотела меня ободрить, показать, что все в одной со мной ситуации. Я посочувствовала ей. Ещё через две недели изоляция в Москве сделалась обязательной. Теперь мой любимый образ жизни был общепринудительным. Я посочувствовала всем. Наступало первое число месяца. Совсем не хотелось идти вовне. Я влезла в старые штаны, худи, сверху натянула маленькое чёрное пальто. Надела респиратор, несколько осталось после ремонта. Я дошла до банкомата, сняла 37 тысяч. На карточке оставалось 20. Помнила, что в документовой папке спали 100 долларов и на другой карте пережидало тысяч 5. Это всё.

Хозяин моей-немоей квартиры явился в нежно-голубой медицинской маске. Она ещё сильнее обледняла его лицо. Чтобы не платить налоги, он всегда забирал аренду наличкой. Не испугался даже сейчас нарушить карантин. Я встретила однажды его фотографию на хипстерском ресурсе и удивилась. В материале рассказывалось о том, на каких гаджетах любят работать предприниматели в Москве. Хозяин моей-немоей квартиры значился бизнес-ангелом. Я не знала, что это за профессия, но решила не проверять, чтобы не терять эту удивительность. Встретила его в респираторе. Он забрал деньги и испарился. Я всё равно автоматически была благодарна ему, его квартира делала меня очень счастливой. Настолько, что я совсем не могла работать. Думала, что за месяц безрабствования переведу одну из книг любимых чёрных поэтов. Но я спала, готовила еду, ела, смотрела сериалы, мылась, чуть читала. Когда заканчивались серии одного хорошего сериала, сразу появлялся другой. Когда опустевал холодильник, я заказывала новую доставку. Брала всё только на скидках или самое дешёвое. Выбирала бесплатные слоты для доставки. Встречала курьера в маске. Избавлялась от упаковок продуктов, перекладывала их в пакеты, банки и бутылки мыла с мылом в раковине, замачивала овощи и фрукты в содовом растворе. Когда птицы всё доедали, заполняла прикреплённую к балкону кормушку, которую сама сделала из пластиковой бутылки. Когда дочитывалась книжка, я покупала или воровала новую. Русские новинки можно было легко своровать в интернете, англоязычные – нет. Но я всё равно покупала книжки на английском, они были лучше русскоязычных. Время шагало, хоть все люди остановились и застыли. Мне никогда не становилось скучно. Деньги заканчивались, но я старалась об этом не думать.

Я почти ни с кем не обменивалась сообщениями, кроме матери. Соня написала мне примерно через неделю после вечеринки. Спросила значение сленгового слова. Я ответила ей. Потом ещё через полторы недели она скинула мем про котов. Пару дней назад отправила мне сообщение, в котором пригласила меня вступить в группу помощи врачам во время эпидемии. Волонтёрам нужно было развозить еду и маски в больницы своего района, получая всё это от местных маленьких бизнесов. Они продавали всё по сильно-заниженным ценам. Деньги в фейсбуке собирала Соня. Она же сама координировала волонтёрскую работу. В группу я не вступила, на сообщение поставила светло-синий большой палец. Мама написала, что в моём бывшем и постоянном для моей семьи населённом пункте только рекомендуют самоизоляцию. Считалось, что до пункта эпидемия вряд ли доберётся. Она – иностранная бэкпекерша – не доедет, не заинтересуется – ей нечего смотреть и делать там. Я представила, как все они – мать, отец, брат, его жена, племянница Зоя – замурованы вместе в сорокашести-метрах без права на паузы друг от друга. Школьные занятия прекратили, перевели на онлайн. Работы останавливать не стали, их и так в пункте почти не находилось. Мать рассказала, как моему отцу приходится уступать Зое большой компьютер – ноутбук не тянул. Отец работал на заводе и, возвращаясь оттуда, играл.

Я уехала, но людей в двушке стало больше. Брат, как-принято-говорить-и-делать, привёл и поселил в нашу с ним комнату сначала Аню, потом из неё появилась Зоя. В пункте мы были приезжие, квартир от предыдущих поколений не осталось. Однушку неживой уже Аниной бабушки заняли старшая Анина сестра и её муж. Мой брат был мечтатель. Неленивый мечтатель и неленивый деятель. Мы разговаривали с ним по ночам, планировали уехать вместе в Москву. Там – не тут – учиться, работать, нерабствовать, взять ипотеку. Там – другая Москва, не тут – где я живу сегодня. Брат – единственный, с кем мне не жаль было бы делить ежедневно одно пространство. Он красивее меня, так часто бывает с мальчиками. Высокий и широкоплечий. Из-за этой привлекательности в брата влюбилась самая красивая девочка пункта, он влюбился в неё. Я уехала, он остался. Работы в пункте не находилось. Та, что была, продавалась и покупалась за деньги или добывалась через людей. С ними и деньгами моя семья плохо знакомилась. Аня – я помню – удивлялась, насколько её новые родственники расходятся с любыми заработками и связями, не знают в мизерном пункте и двадцати человек.

В первые годы брат продолжал мечтать: думал открыть кафе, фирму по установке дверей, цветочную сеть, традиционный шиномонтаж – всё недобиралось, разбивалось, потухало в начале из-за небывалости стартовых денег, связей, санэпидемсправок, спроса, интереса. Когда я приезжала, мы с братом ходили снова на реку, расчищали от битого стекла бетонную плиту, садились на свои куртки, пили пиво, и он рассказывал мне свои мечты. У меня своих не было, мне они, видимо, не за чем. Из мечты о собственном деле, заработке рождалась мечта купить отдельную большую квартиру в просторной новостройке, потом построить дом. Мать не могла разойтись с Аней на трёхметровой кухне, брат не терпел вида сначала просто-пьющего, потом просто-играющего-в-компьютер отца по вечерам и в выходные. Когда доходило до разговоров, отец всегда подчёркивал, что у него есть профессия и работа. Зоя оказалась очень шумной и деятельной, от неё уставали все, но все её сильно любили.

Год назад брат приезжал в Москву на три месяца работать на стройке. Мы виделись за всё это время два раза. Когда я его встретила на автовокзале и когда приехала к нему на обед. Какой-то особенный длинный обед. Город жался многоэтажками. Дождь капал, ветер дул, мороз обозначал себя паром из ртов. Я прошла 20 минут от нижней станции зелёной ветки по широкой ветряной трубе проспекта. Бригада строила, добавляла очередную многоэтажку. Я не чувствовала своего мокрого тела от холода, стояла ещё 20 минут, задрав голову, выглядывая брата среди оранжевых точек-людей. Его не видела, но понимала, что наверху ему ещё хуже, чем мне. Брат спустился, как из реки, мокрый, состаренный, злой. Я предложила пойти в кафе, которое нашла в гугле, по отзывам недорогое и вкусное, но брат отказался. Мы ели в столовке, запрятавшейся на втором этаже советского учрежденческого здания. Здесь обычно обедали строители. От витаминного салата пахло несвежим. Я сказала об этом брату, он ответил, что я зажралась в своей Москве, как и все, кто тут живёт, восседает в тёплых офисах, ноет, смеет уставать, считает, что 50 тысяч – маленькая зарплата. Он рассказал, что они с Аней решили завести второго ребёнка, получить материнский капитал и вложить его в ипотеку. Это была его мечта. Я не знала, где они собирались заводить второго ребёнка, где находить для этого личное, отдельное пространство. Возможно, запираться в розовой от плесени ванной, ездить на дачный участок с деревянной бытовкой, загораживать одеялами окна в подержанной «Ладе». Полгода назад, когда я приезжала в пункт, брат встретил меня на ней на вокзале и, пока вёз домой, рассказывал про местных-заплывших-взятками-чиновников, про американцев-которые-считают-что-выиграли-войну, про поборы-в-школе, про москвичей-скупающих-дома-на-реке. Я забыла на 20 секунд, что это мой брат, а поверила, что еду с обычным разочарованным в жизни русским таксистом за тридцать, подрабатывающим через яндекс-приложение в Москве, пункте, где угодно. Он тогда уже занимался извозом, и вот я тоже перестала быть его сестрой, а сделалась пассажиркой, которой он выражал своё-чужое-универсальное видение мира, перестал быть моим отдельным человеком, а слился с социологической категорией, общностью. Брат съел в тот обед мой витаминный салат. Я очень скучаю по прежнему брату, который когда-то мечтал по-особенному.

Время в самоизоляции неслось. Я жалела, что оно оказалось таким быстрым. Удивлялась, когда люди писали, что маются от скуки. Я перемыла свою-несвою квартиру, очистила от птичьих нечистот балкон, перевела целых три стихотворения Варсан Шайр и одно Джей Бернард, но зато очень долгое и самое страшное. Занятий не переводилось. Курьеры привозили продукты, я мыла упаковки с мылом, те, что нельзя было под бегущую воду, протирала спиртом. Хотела, чтобы в этом был смысл. Я не боялась болеть, но сильно боялась больницы: запертости в тесном помещении с другими людьми, власти над собой чужого, измученного, равнодушного медперсонала. Мне нравилось самой решать, что делать, как проживать время, даже если я просто спала и скроллила ленту. Соня выкладывала фотки, как она развозит помощь по больницам. На одном из фото она стояла в обнимку с мяукающим человеком, он, как и Соня, был в маске. Соня сообщала, что им удалось найти и привезти белые защитные костюмы. Я отписалась от Сониных постов, думала заблокировать, но поленилась. Деньги исчезали. На карте осталось 3 тысячи. Я сходила в респираторе в сбер, поменяла стодолларов, положила на карту через банкомат. Пожилая соседка без маски встретилась мне в подъезде и испугалась меня в маске. Москвичам выплачивали 10 тысяч – прочла я в интернете. Пожалела, что не сумела скопить 130 тысяч на прописку (Алинина знакомая предлагала) и не сумела додружиться с кем-нибудь до того, чтобы меня прописали. Ещё чуть жалела, что всегда не хотела кредитных карт, сейчас мне такую никто не даст. «Микрокредиты» звучали как «микроубита», я сразу представляла девяностоподобных бандитов, ломающих мне пальцы. Я проверила запасы еды. Вино, сыры, соки, дорогие сладости, дорогие овощи, дорогие консервы, дорогие чаи и кофе я перестала заказывать давно. Их и не осталось, не считая рассыпного, подаренного когда-то Соней чая. Если есть рис, гречку, картошку, поджаривая их с луком для живости, делать пасту, экономно посыпая их чуть-похожим-на-сыр-сырным-продуктом, заваривать чай и использовать заварку несколько дней подряд, как в детстве, на сладкое есть только дешёвую подсолнечную халву – я могла продержаться ещё хоть три месяца.

Мать написала, что в пункт пришла эпидемия, я удивилась, что она нашла туда дорогу. Обязательного карантина не назначили, но многие люди закрылись по домам, крохотные пунктовые бизнесы остановились. Завод, на который ходил отец, не обратил на это всё внимания. Мне работы по-прежнему никто не предлагал, я как автомат отправляла сообщения в личку ежедневно знакомым и незнакомым людям, иногда конторам, просто так или в ответ на объявление-пост. Отвечали, наверное, другим, не мне. Соне решила не писать и тем, кого узнала через неё. А таких у меня было большинство.

Из-за того, что время валилось, до следующего арендного сбора оставалось десять дней. Я отчего-то не паниковала и не переживала. Видела из ленты, что многие не-москвичи уехали, чтобы не платить за съёмное жильё, вернулись домой, в свои города, пункты, посёлки. Я вообразила, как существую на кухне родительской квартиры. Во время моих коротких приездов раскладушка мне ставилась там или в коридоре. Огромное счастье, созданное тем, что я впервые за много лет жила как всегда мечталось – в отдельном свободном комфортном пространстве без перерывов на видение-слышание-общение с другими в физической реальности. Это счастье работало как таблетки – приглушало, отдаляло все волнения. Курьеров я просила оставлять еду у двери. Мне казалось, что если я близко окажусь офлайн с человеком, то моё счастье пропадёт. Я не хотела окончания изоляции. Мать написала, что у брата совсем не получается добывать деньги, такси и перевозками люди пункта пользовались совсем мало. Я думала написать брату поддерживающее сообщение, но совсем не понимала, как составить для этого слова. Мы с ним давно-давно, ещё до того, как он приезжал строить многоэтажку, перестали переписываться в мессенджерах.

Я сделала картофельные драники, поела их, истратив больше сметаны, чем рассчитывала. Перевела ещё полстихотворения. Налила себе чаю. Потом пошла в туалет. Сидела там, скроллила ленту. Ванна толпилась тут же, санузел объединённый. На купленной мной икеевской полочке стояли серые рулоны туалетной бумаги, русскоязычные шампуни, русскоязычный бальзам для волос, русскоязычные тюбики зубной пасты, один крем из боди-шоп, безбрендовые прокладки ночные, безбрендовые прокладки средние, безбрендовые прокладки на каждый день, максимальные тампоны, батарея безбрендовых ватных дисков, семейство ватных палочек. Я снова посмотрела на прокладки и тампоны.

Очень странно было влезать в трусы, штаны, свитер, куртку. Ставить ноги так, чтобы они спускались по лестнице, нажимать на кнопку, чтобы выйти из подъезда. Крест зеленел, и я подумала, что аптека – это церковь веры в приобретаемые препараты. Купила два теста: дешёвый, русскоязычный, и дорогой, с названием латиницей. Было даже весело вспоминать поднимание по ступенькам.

Я проделывала всё это впервые и налила мочу себе на пальцы, но не во время первого теста, а во время другого, нерусскоязычного. Оба раза появилось по две полоски. Счастье моё попа́дало кусками. Мать давно просила меня завести ребёнка, я не совсем понимала, зачем ей это, учитывая, что одна внучка уже была при ней. Я вообразила, что живу на раскладушке в родительской кухне вместе с мяукающим сразу трёхлеткой. Мне вспоминалось лицо мяукающего человека, чтобы понять лицо мяукающего маленького человека. Поэтому я представила ребёнка сразу в маске и кошкины эти звуки, выползающие из-под неё без остановки, без перерыва на день и ночь. Сделалось сильно смешно. Одно было бы хорошо в такой истории, мой брат – получился нездешний, иностранный, кинематографический отец: он заботился о Зое, играл с ней, делал с ней уроки, никогда не скучал с ней, не повышал голоса, но умел с ней говорить так, что она его слушала. Они дружили. Он бы сделался, наверное, подобным прекрасным дядей-отцом для мяукающего ребёнка. Нет, плохо. Плохо и удивительно. Я не пускала с собой в одно пространство никаких людей, никогда не приглашала гостей, даже хозяин моей-немоей квартиры не проходил никогда дальше коридора, а тут другой человек проник со мной в одно пространство хитрым образом – пролез ко мне через моё же тело. Счастье моё умерло. У меня были планы: приготовить гречку с черносливом, перевести стихотворение, завести стирку, посмотреть серию. Но пришлось сделать рисёч. На вакуумный я опоздала недели на полторы. Оставался хирургический. Бесплатный по страховке аборт мне в Москве было сделать нельзя, их отменили из-за пандемии. Царапнула мысль написать Соне, у неё наверняка куча знакомых в госмедицине, особенно сейчас. Других таких связанных друзей у меня не было. Но я быстро перестала думать эту мысль. Соня уже не относилась к моим друзьям. Я принялась изучать сайты платных клиник. Почти на каждом всплывало целлофановое окошко для вопроса оператору. Мне нравилось, что можно просто писать. Я вступила в разговор с Андреем, Марианной и Ольгой Анатольевной. Вместо Ольги Анатольевны мне ответила Ирина, но это не так важно. Все операторы написали, что услуга доступна и что записаться я могу по нижеуказанному номеру телефона. Вот теперь наступало самое для меня страшное – надо было звонить и разговаривать. Но мне на радость наступил восьмой час вечера. Я решила вернуться к этому всему с утра. Мама спросила в вотсапе, как дела, я ответила ок.

Я проснулась в 11:00, и мне сразу показалось, что меня тошнит. Огрызнулась на себя за штамповость – если беременность, значит, от неё тошнит. Позавтракала хлебом с намазывающимся сыром, который купила по скидке. Банк прислал смс, снял 50 рублей с карты за обслуживание, на счету осталось 9457. Открыла запомненные страницы. Как хорошо, что всё запоминает компьютер и не надо запоминать самой. Самый недорогой вакуумный стоил от 5 до 6 тысяч рублей, самый дешёвый хирургический – от 7 до 8. Удивительно, что такие явления могут быть дешёвыми или дорогими – как пылесосы. Подумала про деньги. Мне захотелось, чтобы меня затошнило. Нашла сигареты, покурила на балконе, распугала птиц. Затошнило. Принялась звонить в государственную женскую консультацию, которая обслуживала женщин моего района, три минуты слушала гудки, радовалась гудкам, что никакой голос не родился от этих гудков. Обрадованная, успокоенная, набрала номер консультации соседнего района. Не успела настроиться, сгруппироваться, как вдруг прорезался голос. Я задала свой вопрос, мне ответили с мало скрываемой ненавистью, что они не работают, и выбросили трубку. Сил не стало, захотелось спать. День всё равно оказался испорчен. Я выпила чаю и решила продолжать звонить в мир. Пошагала по списку из семи клиник, с дешёвыми ценами и в пешей доступности – в пределах часа пятнадцати. Я не хотела ехать в эпидемиологическом метро, убер теперь казался сервисом, за который я не могу платить. Помнила, что посещение платных врачей не так сложно и унизительно, как государственных. Расслабилась, сделала из своего голоса вежливо-деловую суспензию. Последующие два часа моей жизни меня выпотрошили и поудивляли. Всё это были безвозрастные спешащие женские звучания. В первой клинике, так же как и в государственной, трубку взяли и выбросили, сказав, что ничего-такого-сейчас-не-делают. Не успела спросить, почему оператор с их сайта писал иначе. Во второй клинике вторым вопросом захотели узнать, сколько мне лет, я ответила, что тридцать, меня вдруг принялись уговаривать не делать этого, потому что у человека во мне уже есть душа, а я уже слишком старая и это мой последний шанс. Я положила трубку. В следующей мне снова сказали, что таких операций не делают. В поликлинике отдалённой, в полутора часах ходьбы по гугл-карте, назвали цену 17 тысяч за вакуумный и 25 за хирургический. Ответили, что неважно, что написано на сайте, сейчас-такое-время и они-рискуют-работая. В пятой долго не брали трубку, потом заговорили, слова съедались звуками ремонтной дрели, подтвердили, что всё столько и стоит, а потом вызов обрубился. В шестой сказали, что делают только вакуумный, а мне его уже поздно. В седьмой теперь занимались только эпидемией. Тут быстро взяли трубку. Дрельный вой ушёл, теперь мешал молоток. Мне удалось записаться на процедуру с предварительным приёмом гинеколога через восемь дней. Всё обещали сделать за пару часов по цене процедуры, такое предложение, медицинский маркетинг. До клиники час двадцать пять пешком. Я вытянулась на матрасе, подоткнула по бокам одеяло и заснула до следующего дня.

3.

Надо было думать про деньги серьёзно. Скучные, взрослые вопросы. Чем платить аренду? 10-го придёт хозяин собирать заработанную его моей-немоей квартирой дань. 11-го процедура, после которой останется 1450 рублей. На что существовать далее? Риса, гречки, макарон достаточно на месяц-полтора. Я давно перешла на крановую воду. Остальные продукты-вкусы обычной жизни вроде кофе, чая, овощей исчезали, заканчивались. Туалетная бумага истощалась. Её можно заменить на постоянное мытьё. За шампуни, бальзамы, гели всё сделает русскоязычное твёрдое мыло. Для месячных, в том случае если они ко мне вернутся и когда закончатся запасы, можно использовать тряпки из старых полотенец или футболок. Так я делала в 98-м, когда была подростком.

Как я понимаю, смысл жизни любого человека вне зависимости от гендера – дорабствоваться до того, чтобы избежать повторения своего детства. Чтобы ничего в быту, в эмоциях, в теле не срифмовалось. У меня явно не получалось. Брат, наверное, тоже так про себя считал.

Поисково-работные имейлы и сообщения я перестала писать со дня четырёх полосок. Даже забыла, что этим нужно заниматься. Неожиданно откликнулись на давнее. Выслали тестовое. Я вдруг быстро перевела две страницы текста-утопии о налаживании водного общественного транспорта в Москве. Воспользовавшись рабочим состоянием, перевела ещё и два стихотворения Джей Бернард. Сварила гречку. Полила её подсолнечным маслом. Посолила. Поела. Выкурила сигарету. Их осталось на пересчёт восемь. Я чувствовала себя никак. Помылась, расчесалась, высушилась феном. Лежала, смотрела новую серию. Подумала, что можно подойти к зеркалу, посмотреть на свой живот, оценить вырос-невырос, как это делают в фильмах, но поленилась. Интернет можно перевести на тариф 350, а не 550.

Что ещё можно? Можно всё, но нельзя ничего. Вернее, ничего нет возможного. Entertaining the possibilities. Развлекуха. Попытка – всегда пытка. Попросить у хозяина арендные каникулы. Так многие делают. Объяснить ситуацию с работой. Он же ангел. Ангел-рабовладелец. Поймёт, явит милость. Если не повлияет, рассказать про мяукающего. Может, его засмущает то, что он одного с мяукающим пола, мужская солидарность стыда. Всегда остаётся Соня, она же помогает вон теперь разным чужим людям, её посты всё равно продирались ко мне в ленту через общих друзей, с которыми она сама меня знакомила. Мне тоже, небось, поможет. Она не контактировала со мной уже очень давно, занята. Теперь развозила еду и многодетным семьям. От еды я бы не отказалась тоже. Курьеры ко мне уже давно не приезжали. Но ни хозяин, ни даже Соня не были тут при чём. Я решила оправдаться потерей работы. Думала позвонить ему, потом решила говорить с ним лицом к лицу, маска к маске. Нужно экономить деньги на телефоне. И я просто хотела почему-то увидеть именно хозяина моей-немоей квартиры как доказательство своего достижения. Вот я выросла, приехала в Москву, работала-работала, сняла наконец без-соседей-жильё, работала-работала, меня уволили, у меня из-за этого произросли проблемы с деньгами, мне нечем платить аренду, и вот – хозяин-квартиры-которому-мне-нечем-платить-аренду. Даже этот провал доказывает существование меня. И я решу проблему эту, другую, переживу и дальше заживу. К тому же маска к маске, он будет один, без своей жены или подруги, то есть без женщины, которая не согласится с тем, что я отправлюсь на свои арендные каникулы. По отдельности люди щедры, но с появлением семьи они начинают жадничать. А одному ему станет неловко, подумает, что он мужчина, москвич, с несколькими квартирами, работой, то есть такой, привилегированный по сравнению со мной.

Я занимала дни подготовкой к встрече с хозяином моей-немоей квартиры, владельцем моей жизни. Составляла, репетировала речь, снова убиралась в квартире, отмыла даже крышку духовки, подбирала одежду. Это что-то не домашнее, но неофициальное, немодное, недорогое, чего у меня почти не находилось, несильноженственное, но и немужское. Я выбрала джинсы и женский кардиган в катышках на однотонную футболку. Распущенные волосы или собранные? Распущенные делали меня счастливей и красивей, чем я есть, а собранные – серьёзнее и полнее. Решила решить уже в день встречи. Я почти не вспоминала про своё особенное положение. Мне не становилось дурно, не выворачивало, не хотелось поглощать редкий-дорогой продукт. Мяукающий плод сидел тихо. С ним было уже решено, главное – разобраться с хозяином, пережить это объяснение, а на следующий день пройти час двадцать на северо-восток, заплатить в кассе карточкой, пережить осмотр и процедуры, дойти обратно или взять убер, если совсем станет тяжело. И заснуть.

Хозяин моей-немоей квартиры за день до сбора денег написал, что придёт в 13:00. Ночью я не могла найти удобное положение для верхней части туловища, ориентированной на подушку. Я вращалась, и мысли вращались в противоположную от моего тела сторону. От этого разнодвижения не получалось заснуть. А ещё всё время хотелось в туалет. Я сходила туда восемь раз за ночь. Чувствовалось, будто у меня не получается полностью освободить мочевой пузырь. Злилась, моя серая туалетная бумага заканчивалась. Я отключила смартфонный будильник, когда он прозвенел в 10:00. И проснулась в 12:25. Забегала, чтобы быстро умыться, одеться, причесаться. Внизу живота тянуло, но не болело. Было странно, но не сильно неприятно. Я решила не отвлекаться от главной задачи сегодня, игнорировать своё тело. Даже если у меня появились в нём проблемы, решила я, завтра всё равно с ними доразберусь. В поликлинику же иду. Я расчёсывалась в ванной у зеркала и ощутила, как что-то лезет и течёт из меня. У меня бывало такое во время месячных, отделялись и выпадали целые сгустки. Я решила продолжить не обращать внимания. Я расчёсывалась. Собирать волосы не получалось: они распадались, рушились на шею, плечи, грызлись лилипутскими зубами, застревали в расчёске и на пальцах чёрной шерстью, сыпались на кафель. Между ног зачесалось, я заёрзала внутренними частями бёдер. Наконец, насобирала волосы в кривоватый хвост. Стянула джинсы и села на унитаз. Крови не было на трусах, я их впервые надела за много дней. Что-то из меня вылезало и будто даже вылезло. Я провела серой туалетной бумажкой, словно из пыли спрессованной. Ничего не было, кроме прозрачной, тягучей слизи. Поднялась, и будто что-то отвалилось от меня. Я натянула джинсы, обернулась. На кольце унитаза лежала мясноватого цвета свёрнутая бумажка. Я подумала, что всё-таки кровлю, а это застрявший во мне и отпавший при вставании кусок туалетной бумаги. В унитазе валялся такой же красноватый ошмёток. Я чуть оторвала от рулона, в воздухе взорвалось пыльное облако. Серой бумажкой потянулась к красноватой, чтобы спихнуть её в толчок, и вдруг разглядела на ней что-то вроде букв и узора. Я взяла через серую бумажку красную. На ней был нарисован человек с кудрявыми бакенбардами в позе завоевателя. Я задумалась. Бумажка свернулась гармошкой. Я отложила кусок туалетной – всё же надо экономить – и развернула красную, взяв уже просто пальцами. Мятая пятитысячная купюра, обтянутая нитями прозрачной тягучей слизи. В унитазе, наполовину погрузившись в воду, завалившись на фаянсовую стенку, лежала такая же мятая пятитысячная. Я почувствовала снова лазенье из меня, не больное, но неспокойное, щекочущее, кинула бумажку в раковину, присняла джинсы, трусы, раздвинула ноги и вытащила рукой сначала одну, потом вторую, потом слипшиеся вместе сразу третью и четвёртую, потом пятую мясного цвета бумажки. Все они были обтянуты, обволочены паутиной прозрачных и полупрозрачных выделений. Я бросила их в раковину. Между ног снова защекотало, полезло, я запихнула в себя пальцы и прямо изнутри себя вытащила ещё одну купюру.

Я смотрела на них, сгормошенных в трубочки-полосочки, как сложенные фантики в детстве. Фантиками этими можно было расплачиваться в нашем детском мире. Купить пирожное из песка, шапочку на пупса-младенца, купальник для дешёвой куклы-с-грудью-типа-Барби. Непонятно, что со мной происходит. Я посчитала – 35 тысяч. Считая унитазную – 40. Вдруг пропищал домофон – это означало: хозяин моей-не моей квартиры зашёл в подъезд. Я натянула трусы, джинсы. Схватила ручное полотенце, стала вытирать им деньги. Они были не мокрые, скорее сухие и твёрдо-бумажные на удивление, лишь фрагментами измазанные в слизи. Заверещал звонок. Подпрыгивающими руками я принялась выпрямлять купюры, растирая каждую о бортик раковины. Очень боялась, что какая-нибудь из них порвётся. Звонок вопил. Я решила, что прямее не будет. Собрала всё ещё мятоватые купюры вместе. Выбежала, нашла зажатую среди книг пачку новых конвертов, сложила в один деньги. Звонок истерил. По дороге в коридор я сунулась в ванную и опустила на унитаз крышку.

Открыв дверь, вспомнила про маску. Сняла её с крюка вешалки, я встречала в ней курьеров, когда они ко мне ещё приходили. Я произносила извинения, говорила, что была в ванной, не сразу услышала звонок. В руке у меня торчал конверт с деньгами. Я вспомнила, что неплохо включить свет. Хозяин моей-немоей квартиры был малокровен как обычно, маска его интереснее, чем медицинская, – белый респиратор с клапаном влился в хозяйское лицо, стал его органической частью. Я очень боялась, что хозяин попросится в туалет, один раз было такое. Поэтому сразу отдала ему конверт, снова принялась извиняться, что деньги немного мятые и что там на две тысячи меньше, так как банкомат выдал мне такие вот именно купюры, остатки, больше в нём не было. А ближайший к нам, в пятёрочке, не работал. Очевидно, последствия карантина: наличные – редкость, банкоматы поломаны. Я пообещала обязательно додобавить эту пару тысяч в следующую плату или доперевести на карту. Хозяин моей-немоей квартиры, к сожалению, не любил неналичный расчёт, карты, онлайн-переводы. Он сказал хорошо, чуть приоткрыл конверт, сунул туда взгляд, сложил конверт во внутренний карман куртки, попрощался и ушёл.

Я надела жёлтые хозяйственные перчатки, вытащила из унитаза пятитысячную, сполоснула её под краном, посушила феном, погладила утюгом. Банкомат в пятёрочке не работал – предсказала или накаркала. Пришлось идти в дальний, который был врезан в банк, да ещё совсем в другой стороне района, на первом этаже сталинки прямо напротив парка. Я положила деньги на карту. Тут же отправилась в ашан, купила кофе, чай, торт птичье-молоко-с-халвой, сыр, хумус, чиабатту, фарш, филе индейки, картошку, спагетти, йогурт, замороженный шпинат, помидоры, бутылку красного и мягкую упакованную туалетную бумагу. Деньги эти были лишние, то есть свободные, чудесные. Их не страшно оказалось тратить. Мне почему-то вдруг поверилось, что теперь вот точно мне вдруг повезёт: я допереведу всё, что хочу, в этом карантине, найду дело, а не рабствование, начну им зарабатывать, возьму ипотеку или продолжу снимать, но смогу путешествовать. То есть существовать так, как всегда мечталось, но никогда не выходило. Всё же в этом нет ничего необычного, неординарного – просто стандартная московская жизнь. Я потушила филе, поела его с рисом и тёртым сыром. Отрезала небольшой кусок торта. Это всё уже было невероятно, ещё более невероятно, чем деньги из меня самой. Вином и всем остальным я решила себя поддержать после процедуры. Помыла посуду. Поработала. Доела рис и индейку. Торт не отрезала. Снова помыла посуду. Посмотрела серию, потом вторую, легла, заснула сразу и сладко.

Встала по будильнику в 9:00. Приём был назначен на 11:00. Я решила поехать туда и обратно на убере, поэтому можно не торопиться. Выпила кофе, съела йогурт. Встала под воду мыться. Хотелось никуда не идти, не ехать, не раздвигать ноги перед незнакомым человеком, не выслушивать, не выключаться от наркоза в присутствии чужих людей. Хотелось просто стоять вот так, час-два под тёплыми струями душа, ничего не хотеть и не бояться. И вот снова изнутри полезло щекочущее ощущение. Я поставила правую ногу на бортик ванны, вытерла руки от мокроты́ и стала принимать выходящие из меня бумажки, складывать их на стиралку. Купюры теперь шли разные: тысячные, двухтысячные, пятитысячные, пятисотки, двухсотрублёвки, попадались даже сторублёвки. Нога затекла, сделалось холодно, скучно, так я могла не успеть на процедуру. Как только я подумала про неё, деньги полезли из меня чаще и крупнее. Я совсем замёрзла, вытерлась одной рукой, второй всё продолжая принимать деньги, слезла на коврик, напялила халат, сложила скопившиеся в руке сгармошенные купюры и сказала: ну всё, хватит. Вылезла ещё пара пятисоток, и поток вдруг прекратился. Я взглядом оценила разноцветную кучу. Возможно 30, даже 40 тысяч. То есть это следующая аренда. Или нет, сумма на аренду выйдет из меня специально перед явлением хозяина моей-немоей квартиры, а эти деньги я смогу потратить на что-то другое. Я удивилась мысли, что это вот во мне может работать таким образом. Но раз я записана, может, всё же стоит поехать в клинику, чтобы показать себя гинекологу, понять, что именно со мной происходит. Я представила реакцию врача на деньги, лезущие оттуда, и засмеялась. Кухонный термометр, пожизненно выставленный на улицу, показывал +4. В квартире холодно, но теплее улицы. На часах было 10:14. Я набрала клинику, не подходили долго. И вот взял женский голос, раздражённый, будто я отвлекала его от чего-то важного. На фоне плавала стерильная тишина. Припуганная этим голосовым раздражением и отсутствием других звуков, гиперизвиняющимся тоном я сообщила, что хотела-бы-отменить процедуру, и назвала свою фамилию. Регистраторша, возмущаясь видимо, что её из-за такой херни посмели беспокоить, сказала, что запись снята, и голос перешёл в гудки. Я оказалась свободна и вернулась под горячие струи долго под ними стоять. Не знаю, что́ именно счастье, но думаю, оно вот то, что ощутилось мной в душе.

Я вытерлась, посушилась, оделась в чистую байковую пижаму, натянула свитер и шерстяные носки. Снова сварила кофе, отрезав к нему большой кусок торта. Потом закатала рукава, налила в тазик тёплой воды, поставила его на деревянную съёмную перекладину, лежащую на бортике ванны, сложила туда отмачивать все новонародившиеся деньги. Потом, доставая по одной купюре, я аккуратно полоскала их в воде. Дальше я аккуратно развешивала деньги на струнах металлической сушилки, закрепляя прищепками и офисными клипсами. В ванной было слишком влажно, там никогда не сохло. Я, как обычно, разместила сушилку в комнате, на перешейке между кухней и коридором. Из окна лезло солнце, освещало комнату, сушилку, висящие на струнах деньги. Чрезвычайно красиво. Я взяла телефон, сделала кадр. Он вышел будто из американского кино про криминальных женщин. Но рубли вместо долларов, и смытые мои маточные выделения вместо крови. От Сони пришло сообщение в мессенджер, я отметила его как прочитанное, хотя не читала, и заблокировала Соню совсем. На следующий день я аккуратно поснимала купюры и принялась отглаживать их утюгом через лист бумаги. Впервые рассматривала деньги так подробно и тщательно. Мы знакомились. Они были разных цветов: пятитысячные (мои любимые) и сотки – мясного цвета, тысячные и двухтысячные – дождливо-небесные, двухсотки – салатовые, я рассматривала их впервые. Концепция дизайна выбрана архитектурно-историческо-географическая, мол, вот такие у нас города, державные строения, конструкции, чуть церквей и царей – и это всё наше. Я подумала, что классно было бы разглядывать на деньгах ну, там, Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского хотя бы, читать их цитаты, или, там, даже Цветаеву, Маяка, Блока, Мандельштама, или даже впечатать совсем какой-нибудь поздний XX век, например, Бродского. Так ведь помещают литературу на деньгах в некоторых странах. Но российские деньги не про это, а про широкость, необъятность, захват, строительство, освоение, обхват. Я насчитала гораздо больше, чем думала, там было 84 700 рублей. Мне кажется, никогда не сжимала подобной суммы в ладонях.

Я оделась в маску, хозяйственные перчатки, дошла до пятёрочки. Банкомат воскрес, я сложила туда свои новорождённые деньги. Ждать пришлось двух человек, один был в маске, другой – нет. Я нервничала. Многие покупатели в узких проходах магазина передвигались совсем без масок или с синими или седыми бородами. Я выбежала на улицу. Хоть потеплело и рассолнечнилось и люди не толпились, я хотела быстро оказаться снова в своей-несвоей квартире. Где безопасно, уютно, удобно и никого, кроме меня. Ну почти.

Дома я думала сделать пасту. Но сильно захотела вьетнамской еды, заказала доставку: порцию стеклянной лапши, нямы, манго-ласси, паровые булочки, рис с креветками. Съела не всё, что-то оставила. Попереводила. Зашла на карточный свой счёт, почесала курсором невиданную прежде сумму. Заказала доставку питьевых бутылей с водой (самую дорогую), а ещё продуктов и бытовых вещей вроде салфеток, губок, новой бошки для швабры, посмотрела серию, вторую, третью. Аккуратно поглядела ленту, она ругалась, хоронила, плакала, страдала, мемчилась, постиронизировала. Проскроллились разноцветные маски, сшитые из ткани в мелкий узор, я вернулась к ним. Кликнула, прошла на сайт, выбрала два набора по три штуки в каж-дой и заказала. 350 рублей стоила доставка, я решила повыбирать ещё. Вылезла реклама с ботинками, украшенными деталями-заплатами. Я прошла к ботинкам, выбрала свой размер и жёлтую модель. Дальше я вспомнила, что давно нужен блендер, рисоварка, лёгкая трубка-лампа над плитой, органическое непереработанное оливковое масло.

Я втянулась. Курьеры вернулись. Часами сидела на сайтах с акциями и распродажами. Во время пандемии распродавалось много. Я всегда не любила магазины и шопинг, злилась, когда мать или кто-то из подруг таскали меня по хирургически освещённым залам. Это было почти всегда слишком недоступно и утомительно. У меня заболевала голова, начинало тошнить. А теперь, о, теперь всё переменилось. Никуда не надо было ходить и ехать, отбиваться-от-что-то-вам-подсказать, спорить с сошопинговицей. Раньше поход в ТЦ в моей детской и взрослой жизни означал неразделённую любовь – пожелать чего-то очень сильно и знать, что никогда не сможешь себе этого взять. А нынче я впервые покупала брендовую одежду и обувь, дорогую ухаживающую за волосами, руками, ногами, остальным телом косметику, бельё, фермерские и странные продукты, книги, гаджеты, домашние украшательские мелочи. Запомнила имена некоторых курьеров, они – моё. Я встречала их всегда в разных красивых масках с надписями или узором, теперь я собрала коллекцию. Из дома выходила только раз в два-три дня вынести мусор. На улице, особенно при появлении людей, мне становилось беспокойно, я ускоренно возвращалась в свою-несвою квартиру.

Деньги подтаивали. Но я почему-то не волновалась. Я ухаживала за собой, за своим телом, принимала ванну с итальянской пеной, накладывала лечебную маску на волосы, мазалась молочком для тела, кремами, лосьонами. Отдельная намазка существовала даже для кожи под глазами. Я установила, что у меня смешанный тип кожи, и купила себе косметику из водорослей. Делала это всё не для появления у себя какой-то там красоты, а для собственного расслабления и тестирования новой жизни, которую я знала по чужим картинкам в инстаграме. Это было приятно и весело. Главное, я ни о чём не думала.

Я соблюдала все правила: в большой пакет ещё в коридоре выбрасывала целлофан от одежды, коробки из-под гаджетов, мыла овощи, фрукты, бутылки, продукты в пластике, консервные банки, бумажную упаковку протирала спиртом. Потом долго-долго мыла руки. Я не хотела заболеть, особенно сейчас.

Спала я в разных пижамах. Одна была с белками. Другая олдскульная, фланелевая, в красную клетку. Третья лимонного цвета, отороченная кружевами. В них я ходила по дому и днём. Четвёртая – фиолетовая сорочка из крепдешина. В ней я тоже передвигалась по квартире тогда, когда хотелось пританцовывать. Кроме нескольких комплектов дизайнерского хлопкового белья простых, тихих цветов, я купила новое одеяло (прошлое прохудилось и лезло пухом), ортопедическую подушку, просто подушку, два комплекта постельного белья, расцветка первого из-за разноцветных ромбов походила на занавес, второй был просто чёрный, но с шелковинкой.

Мне написала мать. Я так увлеклась своим инстаграмным образом жизни, что забыла про неё, брата, всю свою семью, пункт. Отец две недели тоже находился в самоизоляции. Завод приостановился. Они зло ютились впятером в маломерной двушке. У них уже совсем жарко, в душ выстраивалась очередь, в одной комнате всем невозможно было находиться из-за духоты, ели по отдельности. На компьютер тоже была очередь: школьным занятиям Зои уступали, потом по цепочке важности шёл отец, потом Аня с её попыткой дописывания диплома, потом уже брат и мать. Отцу задерживали зарплату, прямо как в 90-е, и обещали выплатить в два раза меньше. Им всем нужно было что-то есть, а Зоя выросла из обуви, так что было хорошо, что карантин. Мать написала, что они думают о новом кредите. Я тоже подумала и перевела матери 25 тысяч через мобильный банк. Наврала ей в сообщении, что мне заплатили наконец деньги за перевод скрипта для аудиосериала. Года полтора назад я ещё мимикрировала под активную и успешную личность, отчаянно фрилансила и за две недели перевела пятьдесят страниц скандинавского нуара с английского на русский для одного известного сервиса аудиокниг. Проект накрылся, и мне так и не заплатили. Мать удивилась и поблагодарила меня. Но написала, что брату не понравилось, что я отправила им деньги.

В своей-несвоей квартире я причёсывалась, носила новую одежду, обувь, даже рюкзаки и сумки. Потеплело, во внешнем мире и в моей-немоей квартире наступило почти-лето. Бывали дни, когда я переодевалась для каждого нового вида деятельности: завтракала в светлом льняном сарафане и белых кроссовках, переводила в зелёных штанах-алладинах, длинном худи из оранжевого плюшевого материала и красных кроссовках, обедала так же или меняла худи на тёмно-красный свитшот, серьёзные фильмы и театральные постановки смотрела в тёмном сарафане до пяток и чёрных кроссовках с золотистыми шнурками, тихонько танцевала в аквамариновых кроссовках, джинсах и серебристом топе, сериалы смотрела в огромном плюшевом фламинговом платье и розовых кроссовках, ужинала в нём же или в сарафане для серьёзных фильмов. Ресторанную еду, бывало, ела в аквамариновом топе и чёрных штанах-алладинах с бисером. Подыскивала бисерные кроссовки. Из-за домосидения я стала полнеть и даже чуть расти, мой размер ноги сделался 41-м из 40-го, поэтому купленные поначалу вещи и обувь пришлось вернуть.

У меня образовалась привычка рассматривать себя в зеркале из-за частых покупок одежды. Оно было большим и старым, сидело внутри нового шкафа, хозяин выбросил родной советский, а в новый прикрутил почерневшее по окаёмьям стекло. Во время примерки крупного разноцветного сарафана (хотела теперь только такие всеобъемлющие вещи) с ботинками я приподняла юбку, прижала её, чтобы разглядеть обувь, увидела вдруг свой живот и задумалась. Означал ли он, что я действительно полнею из-за несуществующей физнагрузки или же я «начинаю показывать». И что мне с этим делать? Например, проверить, что там у меня происходит. Я решила записаться на приём к гинекологу. К хорошему, дорогому, какому-то нездешнему. Два дня я делала серьёзное исследование, сравнивала отзывы и цены. Записалась в клинику с птичьим названием. Девичий голос, представлявший её, тёк невероятно вежливо и живо. Это была странная, да, нездешняя манера. Поликлиника находилась в стеклянной башне в 10 минутах машинного пути от меня. Странно, что медицинское учреждение с анализами, микрооперациями и прочим помещалось на четвёртом этаже бизнес-центра между фитнесом и финансовыми услугами. Ресепшен, коридоры походили на белый-белый офис, двери кабинетов – на переговорные. Девушки за стойкой регистратуры были сильно красивы, это виднелось даже из-под их масок, одинаковых, нежно-голубых, не стандартных аптечных, а специально сшитых из хлопка, цвета логотипа клиники. Я была в своей оранжеватой в цветочек. Меня проводили к кабинету. Кроме меня в клинике встретился всего один пациент, но мне объяснили, что в целях безопасности они делают большие промежутки между записями. Мне это понравилось. Не люблю людей.

Доктор – моя ровесница или чуть старше – в точно такой же маске, как ресепшионистки, сделала мне комплимент по поводу моей в цветочек. Она была гинекологом с другой планеты. Разговаривала вежливо, но неформально, не сюсюкалась, задавала правильные вопросы, не торопилась, не отвлекалась на бумажки других пациентов или телефон. Перед тем как осмотреть, она объяснила мне, что именно будет делать. Во время осмотра я не чувствовала боли или чего-нибудь ещё. Когда я в последний раз была у государственного гинеколога здесь, в Москве, в углу кабинета висела норковая шуба врача. Помощница – пухлая девица – сразу стала называть меня на «ты». Женщина из-под норковой шубы принялась невыносимо вставлять в меня металлическую раскоряку, я завыла и стала подёргивать ногами, она не остановилась, а её помощница крепко схватила меня за ноги. Разговаривали они со мной, как с плохим ребёнком. Доктора из средне-платных клиник иногда вели себя середина на половину: доделывали бумажки других пациентов при мне, косились на свои сообщения, принимались поучательствовать, как вдруг вспоминали, что теперь работают в частной организации, сбивались на нервную, плохо состряпанную вежливость или сюсюканье и от них мало чего можно было добиться. А эта девушка работала, двигалась, разговаривала, как врач из американского кино. Я понимала, что это из-за цены. Один только её приём стоит 12 тысяч. Деньги – это иммиграция. Когда не платишь или платишь недостаточно, то ты в пункте, в Москве, где угодно в России. Когда платишь очень много, то оказываешься в другой стране или на другой планете, хорошей планете.

Доктор похвалила меня и плод, назвав его ребёнком. Сказала, что он прекрасно развивается. Я спросила, нет ли у меня там каких-нибудь проблем. Она поинтересовалась, есть ли какие-то возможные причины. Я ответила, что мой старородящий возраст 30 лет. Доктор чуть посмеялась сквозь маску и сказала, что медицина, даже российская, уже совсем на другом уровне и так не считает. Это был типичный американский фильм. Я спросила, точно ли там у меня нет ничего странного. Она ответила, что всё идеально, и задала вопрос, испытывала ли я что-то необычное в ходе беременности. Я промямлила, что из меня лезет много прозрачных выделений, а ещё я не чувствую, пожалуй, ничего. Доктор сказала, что это нормально, что так бывает, и выделения, и когда всё просто хорошо. Но в любом случае она отправит меня на анализы и ультразвук. Я сдала кровь, потом мочу в специально выданную мне баночку. Медсестра дала мне к баночке крафтовый пакетик, чтобы я не смущалась, неся анализ до соседней лабораторной двери. Узист, молодой человек с огромными зелёными глазами, аккуратно и бойко водил датчиком по моему животу, всматривался в кино, тоже улыбнулся сквозь маску и рассказал, что всё отлично. Я покосилась на экран, да, кажется, это было просто кино о беременности главной героини.

Я вернулась к доктору, она сказала, что анализы мои готовы и они хорошие, кроме чуть завышенного сахара (мне нужно снизить потребление сладкого и мучного) и заниженного витамина D (что не странно в карантинной Москве, и нужно просто гулять, соблюдая меры безопасности). Она составила мой план ведения беременности в их клинике. Он стоил 470 тысяч (исключая роды). Я знала, что никогда не вернусь сюда, и вдруг я поняла по её глазам над маской, что она поняла про меня, что я всё так вот решила, решила не потому, что дорого, а что всё ещё непонятно. Я почувствовала, что она расстроилась и что ей правда есть дело до меня и до ребёнка мяукающего. Она сказала, что надеется, У НАС всё будет хорошо. Я поблагодарила её. 12 тысяч я отдала за приём.

Дома я поела печёнку с картошкой, которые приготовила вчера. Оделась в алладины, худи, ветровку, маску, одну перчатку для открываний дверей, взяла воды́, электронную книжку и отправилась на улицу. В Филёвском парке люди прогуливались отдельными семейными пучками, сторонясь других пучков и одиночек вроде меня. Солнце излучало витамин D. Я села под него на лавку, почитала. Деревья были не парковые, а лесные, огромные, трёхсотлетние, с глубокими морщинами в кронах. Я спустилась к реке. Здесь тоже ходили люди, некоторые с колясками, даже мужчины. Она, конечно, была загнана в бетон, эта Москва-река, но тут всё равно было удивительно красиво и спокойно. Я сняла маску и вдохнула. У меня осталось 3 тысячи, но я не волновалась.

В следующие дни я много гуляла по парку, не ела сладкого, почти не ела ничего мучного. Я не засиживалась поздно за сериалами или работой, старалась не объедаться. Принялась даже делать аккуратную зарядку с утра. Когда лежала, читала, смотрела что-нибудь – поглаживала себя по животу. На третий день после моего похода к доктору из меня вышли 25 тысяч рублей. Я привычно помыла их в тазике, развесила сушиться, погладила на следующий день и отнесла в банкомат напротив парка перед обычной своей прогулкой. На задворках лазили мысли, что это особенно похоже на рабствование, но думать это до конца я не решалась. Он же слышал меня.

Скоро я снова захотела онлайн-шопинга. Посмотрела чуть детские кроватки, предлагавшиеся к ним мо́били, но потом вернулась в раздел обуви для женщин, купила себе красивые суперлёгкие фирменные кроссовки для дальних прогулок и ещё две пары легинсов по скидке. Потом я перешла на сайт с продуктами и сделала большой заказ. Всё привезли уже на следующий день. Я отправилась гулять в новых кроссовках. Телефон всегда оставался дома во время моих прогулок. Когда я вернулась, то нашла разорванное на отдельные куски нервное сообщение от матери, рассказывающее, что сломался их единственный семейный компьютер. Занятия Зои в конце четверти, работа отца накануне сокращения. Мать перечисляла всё то, что она могла загнать в ломбард, советовалась со мной. Я знала, что нужно делать. Поела кускуса с овощами, почистила зубы, переоделась в пижаму с лисами. Принялась читать, поглаживая свой живот. Ничего не происходило. Я отложила книжку и продолжила поглаживать живот просто так. Понимала, что он так обиделся, что купила не кроватку ему, а кроссовки себе. Я придумала попеть колыбельную, нашла в инете текст и принялась, подсматривая в телефон, петь баю-баюшки-баю. Голоса у меня нет вовсе, но я помню, мать рассказывала мне в детстве, что это не имеет значения, что всем детям всё равно нравится, как их мамы поют.

На следующее утро я проснулась. Погладила живот. Ничего не происходило. Не почистив зубы, я выпила кофе. Нашла в комоде плитку чёрного шоколада. Откусила дольку, потом две. Ничего. Стала жевать шоколад, запихивая его в рот и роняя крошки себе на пижаму. Съела половину, запила кофе, меня затошнило. Ничего и ничего. Я откусила ещё дольку. Засунула руку себе между ног. Там всё было как прежде. Я сказала вслух, что не пойду гулять сегодня, и завтра, и послезавтра тоже. И буду есть сладкое. Прямо сейчас закажу огромный торт из солёной карамели или лучше шоколадный. Села на кровать, приспустила штаны, раздвинула ноги, ничего не происходило. Я разозлилась. Натянула пижаму, встала, нашла за книгами пачку сигарет, на кухне спички. Вышла на балкон, закурила и заговорила:

знаешь что, я на тебя рабствовать не собираюсь! если ты не поможешь своей семье – бабушке, дяде, дедушке, тёте, двоюродной сестре – видишь, какая у тебя большая семья, – я, так уж и быть, тебя доношу, а потом… а потом я отнесу тебя в бэби-бокс или, если не найду такого, то выкину тебя прямо на помойку в мусорный бак, и там уже сам как знаешь, можешь отстёгивать купюры тому, кто найдёт тебя, маленькой пухлой рученькой.

Я закурила вторую.

или знаешь что, отнесу-ка тебя, пожалуй, к мяукающему. ты наверняка в него такой. конечно, он будет всё отрицать, но сделает потом ДНК-тест на деньги, которые ты ему дашь, он вроде богатый, Соня говорила, но тебе он ни копейки не даст, там устано́вите отцовство, мяукающий поймёт про деньги, и будете жить душа в душу, мяукать. или ты деньги через женщин только выдавать можешь?

Между ног зачесалось, защекотало, заныло. Я потушила недокуренную вторую. Прошла в комнату. Легла, спустила штаны. Тяжело и болезненно из меня пошли купюры. Ребёнок мяукающего специально посылал мелкие. Потом то ли понял, что это слишком, то ли устал, купюры стали крупнее. Я сполоснула ворох денег в тазу, посушила феном, отгладила утюгом. Насчитала 32 тысячи. Почистила зубы. Оделась в то, что было на виду, прицепила маску, влезла в перчатки. Отнесла деньги в банкомат в пятёрочке, отстояла очередь в пять человек, где только у двоих были маски, одну из которых, на удивление красивую, из ткани в тюльпанах, женщина всё время то спускала на подбородок, то возвращала на нос. Дома я сразу перевела деньги матери, объяснив, что у меня есть заначка для аренды на всякий случай и что это из неё. Мать отправила мне какое-то испуганное спасибо, и я поняла, что это сообщение-свидетель реакции брата на эту мою денежную посылку и что теперь окончательно, пожизненно что-то приостановлено между братом и мной.

Меня мутило от шоколада и курева. Я попила воды, сделала себе мятного чая, легла, погладила себя по животу, извинилась и сказала ему: так уж и быть, не отдам тебя мяукающему. И в бак не выброшу, если будешь хорошо себя вести.

Дальше недели происходили спокойно: я гуляла, читала, смотрела, ела без сладкого и мучного. Вернулась к переводам, но работать не получалось: как только я садилась за текст, начинало поднывать внизу живота. Деньги в мае рождались три раза по сумме в 10–15 тысяч. Я купила детскую кроватку с деревянным мобилем. Людей в парке стало больше, писали, что скоро снимут карантин. 1 июня рано утром родилась сумма 37 тысяч. Я успела её подготовить, добавила недостающие с прошлого раза две. Спрятала кроватку в ванную, закрыла шторкой. Пришёл хозяин моей-немоей квартиры. Он был без маски. Сказал, что карантин же сняли. Взял конверт, но не уходил, а как-то мялся, топтался в коридоре. Я предложила чаю. Он согласился. Прошёл прям в обуви. Пили, он страдал и мялся тоже. Я поняла, что он решил повысить цену. Я спросила его об этом. Он, белый, совсем сделался прозрачным до ангельского состояния и сказал, что просит прощения, но собирается продать эту квартиру как можно скорее. Говорят, рынок совсем упадёт к августу. Хозяин попросил меня освободить мою-немою квартиру. Конечно, он может подождать две недели, но очень просит съехать через одну, так как уже договорился с риелтором на следующую пятницу, а до этого он хочет вывезти всё лишнее, а дальше они начнут водить сюда потенциальных покупателей. Я спросила его, за сколько он хочет продать квартиру. Он ответил. Осмотрел мою-немою квартиру на предмет, что можно вывезти. Я осмотрела тоже, следуя за его взглядом, словно защищая то, на что он смотрит. Хозяин моей-немоей квартиры сказал, что эту неделю я могу жить бесплатно, а за неделю, возможно, найду что-то и дешевле, цены вон как упали, или могу временно вернуться домой, откуда я приехала, как делают сейчас многие немосквичи.

Он ушёл, я закрыла за ним дверь своей-несвоей квартиры. Походила по комнатам, погладила стены руками и взглядом. Помыла чашки. Сходила в туалет. И всё это время думала-думала одну невероятно большую, многозначную цифру, думала, не произнесла, понимая, что он слышит меня. Я думала про парк, про речку, про гигантские древние деревья. Про звон церкви по воскресеньям, про тишину, про клёканье птиц на балконе, про толстых крыс, живущих на путях метро, про то, как здесь нам хорошо будет жить. И снова про невероятно большую, многозначную цифру. Неслыханную, невиданную мной. Переоделась почему-то в лимонную пижаму. Сходила в туалет, смыла, вытерлась, погладила себя там рукой. Распустила волосы, расчесалась, собрала волосы в пучок, чтобы не мешались. Взяла на кухне три бутылки питьевой воды по пол-литра, с такими обычно ходила гулять. Поставила на табуретку у кровати. На середину кровати положила большое полотенце. В изголовье маленькое. Сняла пижамные штаны. Легла, раздвинула ноги и приготовилась. Между ног зачесалось, защекотало и заныло.

Домовая любовь

1.

Вернутся ли в Москву домовые?

В оставленных ими квартирах

поверхности мебели,

стены в комнатах

слишком быстро

покрываются пылью;

раковина, ванна,

шторка розовятся плесенью;

углы обвязываются паутиной,

цветы желтеют,

хлеб быстро черствеет,

молоко сразу киснет,

воздух так тяжелеет,

что весы показывают

на 117 грамм больше.

Многие хозяева-домовые сбежали

от постоянных людей

в своих квартирах,

от усиленного хозяйствования

в своих хозяйствах,

от семейственной возни и криков

в своих комнатах,

от въедливого человеческо-

московского запаха

ускоренного беспокойства.

Даже сиднем дома

те волнуются —

пропустить,

не успеть,

замешкаться.

Часто боятся такого

даже чумы сильнее.

На этом карантине

домовые впервые

увидели слишком много

от людей человеческого,

слишком сильного человеческого:

теряющими себя,

семью,

дом,

деньги,

бизнес,

работу.

Узнающими себя,

семью,

дом,

деньги,

бизнес,

работу,

бывало, болезнь

или утрату.

Концентрат человеческой драмы,

рассчитанный лет на двадцать,

растворился в трёх месяцах

в трёх-четырёх десятках квадратных метров

и погнал дедов из Москвы.

Прежде хозяева видели людей редко:

по ночам только,

на выходных только.

Те поспят, пожуют что-то,

с детьми уроки покалякают,

телевизор посмотрят,

компьютер пожмякуют,

снова спать и снова на работу.

А тут дома-дома-дома безвылазно,

не поделать дедам по хозяйству,

не побытовать,

не отдохнуть по-домовому.

Хозяйничают в наших хозяйствах —

видеть и нюхать их нету сил,

даже если свои же потомки.

На этом карантине

люди будто стали

хозяевами хозяйских квартир.

Даже съёмные люди.

Вернутся ли в Москву домовые:

родные хозяева,

неродные?

Родные – из квартир жильцов-владельцев,

знают этих людей с детства,

видели, как росли их родители

или даже бабушки.

Родные хозяева – часто родня,

ставшие домовыми предки.

Хозяева сбежали в Домодедово или Дедовск,

в Подмосковье люди тоже посиживали

по домам,

но не таким сиднем.

В этих двух городах

московским домовым можно

селиться в свободные дачи или новостройки.

А особенно уважаемым родным хозяевам

можно уплотнять местных хозяев,

заступить в управление их налаженным

хозяйством.

Местные выдавленные хозяева жмутся

по углам, вентиляциям, подъездам

как неродные.

Молятся и думают:

вернутся ли в Москву домовые?

Неродные хозяева – хозяева второго сорта,

из квартир со съёмными жильцами.

У домовых считается, что такие не привязаны

к часто сменяющимся людям,

и что не любят жильё правильно,

и не бытуют тщательно.

Стены, мебель, книги, технику, утварь

жалеют слабее, чем принято.

Даже если неродные были раньше родные

и помнят не обжитые обоями стены,

видели жильцов младенцами или подростками,

наблюдали, как те выросли, состарились,

а может, умерли – неважно —

квартиры поарендовели,

сдались ищущим в Москве Москвы приезжим.

И даже когда в городе таких домовых

сделалась половина,

всё равно их голоса весят половину

родных голосов на дедовских собраниях.

Всё равно им достаются лишь остатки кулебяки

на дедовских праздниках.

Решением старших родных хозяев

их могут поменять квартирами, уплотнить,

просто выселить или отправить в Пустой дом.

Некоторые из хозяев поехали

из Москвы от горя,

потеряв в чуме

своих людей,

родных или

съёмных.

Винят себя,

живут где придётся:

в подъездах,

межквартирных тамбурах.

Рядом с выселенными местными хозяевами

или даже на улице.

Воют, что не уберегли

или грешным делом заразили.

Хоть сами сиднем на карантине.

Домовые на самоизоляции всю свою вечность.

Домовые – бывшие люди,

болеют всем человеческим,

только легче и мягче.

Иначе как они протянут

несколько сотен лет.

Воют, не хозяйствуют,

не бытуют,

сами просятся в Пустой дом.

Буйка – хозяйка второго сорта в квадрате,

Она домовиха съёмной квартиры,

И она домовиХА —

ХА-ХА —

на весь район одиночная.

К ней ходили семидежды сильно свататься

разные домовые:

из её девятиэтажки,

из соседних хрущёвок

и даже двое из сталинки.

Чаще хозяева неродные,

но бывали и родные.

Чаще из-за 38 квадратных метров,

но бывало и по страсти.

Буйка красивая: крупная и лохматая.

Она отказывает, не хочет замуж,

любит хозяйствовать одна-сама,

любит одна-сама бытовать,

любит одна-сама домолюбить.

Старшие деды, как нравы оскалились,

давно на неё заточились,

думают выдать насильно,

уплотнить или выселить.

А может, и найти, к чему придраться,

и отправить Буйку в Пустой дом.

Но всё не доходят лапы

да больно хлопотно:

Буйка – вредная, здоровая, громкая,

хозяйство её бедное,

но хозяйничает тщательно.

Бытует сердцем,

хоть и неродная.

А теперь и вовсе карантин,

и многие старшие родные,

и нестаршие,

и неродные

устали от людей.

И уехали из Москвы.

А Буйка осталась.

2.

Если бы мой дом помещался в лапы, то я бы затискала его до полужизни. Мой дом большой, в нём – целых 38 квадратных метров: две комнаты, кухня, ванная, туалет, лоджия и хорошенькая кладовка. Семь раз в день я прохожусь по нему дозором, оглядываю и обнюхиваю каждый угол. Мышей съедаю, пауков сгоняю, пыль хвостом вытираю (но только там, куда нипочём не долезть хозяйке). Обнимаю стулья и табуретки, целую стены, двери и дверцы, иногда отдельные вещи.

Тштштштштшттштшт – это закипает электрический чайник. Ещё я слушаю – постукивание по клавиатуре, пиканье сообщений, жужжание электрической кофемолки, заокные крики и машинные рыки, журчание унитаза, бормотание застенного радио, подвывание и постукивание стиральной машины и, конечно, жиличкины движения. Если застыть на месте и дышать потише, то можно услышать этот звук домашней тишины, собранный из текущего в проводах электричества и общего гула всех людей на свете.

Хвост, чтобы не мешался, ношу в кармане шушуна. Достаю, чтобы смахнуть пыль с книжных страниц, снять паутину с углов или погнать паука. Чтобы не споткнуться в длинной юбке, когда надо лазить, затыкаю её в борты сапожных тапок. Получаются широкие штаны. Волосы собираю в косы, иногда в три, иногда в пять, иногда в десять. Количество кос зависит от грусти. Чем мне грустнее – тем больше кос. Волосы достают мне до конца спины и состоят из толпы разноцветных прядей: рыжих, седых, чёрных, пепельных, соломенных и коричневатых. Иногда проступают красные, зелёные и синие. На всём моём теле шерсть пепельного цвета. На морде серый пух. Волосы расчёсываю раз в четыре дня, шерсть на теле – всегда после помывки, то есть еженедельно. Чистотень – моя обязательность. Другие моются раз в полгода. Это не годится. В доме начинает пахнуть – это безобразно. Жильцы принимаются поднимать полы, выбрасывать нужные вещи, лить одеколон по углам, ещё они бродят, двигают носами и думают о переезде. А всё потому, что кто-то давно не мылся и воняет, почти как проклятый кот. Я пахну, по-чти как помытый человек, потому что одалживаю у жилички шампунь и гель для душа с экстрактом пиона или ванили. У меня кривоватые нижние лапы, и я немного переваливаюсь при ходьбе, но это ничего, зато я красиво танцую.

Я Буйка великолепная!

Разноцветная,

сильная и ловкая,

ушастая и хвостатая,

буйная и храбрая,

красивая и вообще.

Дом со мной

как за крепостной стеной.

Мои крепкие когти

никогда не выпустят

обязанностей и долга.

Домовою,

домомою,

домопою,

домохраню,

домолюблю!

3.

Я и её видеть не видывала,

слыхом не слыхивала,

нюхом не нюхала,

не знала, не жалела.

Она уходила в девять,

приходила в девять,

иногда позже.

Тушила овощи или бескостную курицу,

разваривала рис или гречку

или недоваривала макароны.

Жевала их сыроватые с сыром,

запивала винной кислятиной.

Заливала чай пакетный, травяной или чабречный,

жевала с ним с-семечками-печенье или бээ-горький шоколад

(я привыкала долго к её так-себе-еде),

потом смотрела в компьютер или телефон

наладонный.

Засыпала, во сне посапывала,

сны видела – не особо сказки.

По выходным читала, смотрела компьютер

или телефон наладонный.

Не водила никого – это славно,

а то я б засы́пала гостевые глаза пылью.

А чего её жалеть?

Она мне чужая жиличка,

живёт, и живёт, и живёт

в моём доме.

Заплетена уже двенадцатая коса!

Ревность моя поначалу

скалилась.

Я грустно выла:

мой возлююююбленный дом,

жили мы вдвоееееееём

(это для песни,

а по правде – до девицы жила

с двумя детьми семья,

до этого – два вахтовых,

прежде ещё – женщина и ребёнок,

до неё – учебный парень.

Всех теперь я упомню,

но сильно лениво перечислять.

Как перед последней съехала семья

целый месяц

квартира была моя).

А вот теперь я раздуваю ноздри,

а вот теперь рычу я,

а вот теперь новая жилиииииичка,

пробралась, как в дерево личиииинка,

с человеческим лииииииичиком,

молодая, высокая, большеногая.

Волосы бесцветные, бессильные.

Ходит моими полами,

дышит моими стенами,

вылёживает мой матрас.

Злилась, заплетала тринадцатую, четырнадцатую,

пересаливала еду жиличке,

плевала в питьё жиличке,

скалкой стучала по ночным подоконникам,

в унитаз кидала белые рулоны.

А потом оказалось,

что к дому у неё нет любви,

нет страсти,

нет жалости:

дёргает шторины,

курит в стены

(нет чтобы идти на лоджию),

плюхается в стулья,

забывает пыль за мебелью.

К дому моему она равнодушна.

Я же всех их знаю,

этих в-Москве-Москвы-ищущих:

дом для них – метро ответвление,

маленькая отдельная остановка, где можно

поесть, помыться и поспать.

Они только за близость к метро

дом и любят.

Но разве это любовь?

Я подумала: спокойно, Буйка.

И успокоилась.

Только ты домолюбишь,

и нету твоей домолюбви сильней.

4.

В карантин мы засели вместе.

Жиличка как всегда

в восемь встанет,

сметаны нежирной покушает,

кофия пригубит, три своих волосинки зачешет,

рубашечку наденет.

Компьютер пожмякивает,

в компьютер говорит и смотрит

или в телефон наладонный.

Кощеистая, плечи квадратиком,

щёки вьямистые.

Это некоторые хозяева

с людских столов кормятся.

А я если с ейного питаться буду,

то всю красоту растеряю.

Буйка-то запасливая: крыс засушила,

воробьёв, голубей навялила,

моль засолила,

мух ещё с того лета засахарила.

Домоработаю себе,

плесень с пылью заговариваю,

по углам и стенам плюю,

клещей домашних

из мебели выкусываю,

мо́лек в кармашек собираю.

Ну и от чумы дверь заговариваю.

Раз в день долгой песней,

а после каждого почтальона в маске,

что ей продукты приносит,

ещё по разу заговором проходиться

приходится.

Раз в неделю мы, девятиэтажкины домовые,

родные и неродные,

все, кто остался,

морды полотенцами завязываем

и идём заговаривать вместе

этажи, лифт и подъездную дверь.

У нас в общедоме, тьфу-тьфу, чумы не знают.

И вот что-то у жилички поломалось-треснуло:

перестала просыпаться в восемь,

после кофия надевать рубашечку,

причёсывать три волосинки, смотреть, говорить,

в компьютер или телефон наладонный.

В одиннадцать-двенадцать очи теперь открывает,

пижамы не переодевает,

хлеба пожуёт, кофием запьёт, ляжет.

Компьютер вяло пожмякивает.

Смотрит туда.

Она ему теперь ничего не говорит,

он ей только рассказывает и показывает.

Ой-ой, Буйка, будешь скоро безжиличная!

У нас в общедоме уже таких четверо,

Москва из Москвы потерялась,

и съёмные к себе поехали.

Но кощеистая не поехала.

Она долго лежала,

боков насобирала

и вот однажды утром как встанет

и как давай ходить по моим комнатам,

давай стены обсматривать,

мебеля́ дрыгать.

Я за ней шагаю-слежу,

хвостом подёргиваю.

Пожмякала бывшекощеистая компьютер,

назвала других почтальонов,

наприносили они всего,

я только дверь заговаривать и успеваю

(не еда, пахнет чужим и новым,

плохо – пластмассово и химически).

А заговор – это не воробья сжевать,

я у себя в кладовке уложилась спать.

У меня там ковёр с оленем,

перина пернатая,

одеяло из шёрстки,

осколок фарфоровой тарелки с тюльпаном,

ежедневник, исписанный адресами чьих-то

любимых домов,

венчик красивый, степлер тоже красивый,

для волос резинки, щётка расчёсывательная,

три юбки (две исподних), три рубашки, свитер на молнии,

бусины из ореховой скорлупы и рычажки от алюминиевых банок,

пакеты пластиковые с разными красивыми рисунками шурш-шурш,

тапки зимние, тапки летние, тапки осенние,

на мне весенние,

носки шерстяные с дырой на правом, носки обычные с дырой, где большие пальцы,

и ещё несколько приятных родных вещей.

Еду храню не тут, а под ванной и в вентиляции,

иногда приношу мышей пожевать

или моль похрустеть,

но нечасто, а то крошки

из хвостов и крыльев.

Мне снились сказки,

я проснулась от запаха краски:

в гостиной жиличка

сдвинула мебель в угол, застелила полы плёнкой

и мазала стены цветом черничного варенья.

Я натянула на морду полотенце,

подошла, посмотрела —

вроде ничего,

вроде ничего.

Но на всякий случай сотворила маленький

заговор,

чтобы цвет ровнее улёгся.

Следующего утра жиличка мыла лоджию.

Я перечесалась, начала заплетаться,

сколько кос сегодня делать Буйке?

Начала, значит, бывшекощеистая

влюбляться в мой дом.

Дура-гамаюн каркала с антенны:

вернутся ли в Москву домовые?

Гостиная выдохнула, высохла,

жиличка принялась возвращать мебель

обратно.

Она толкает, Буйка ей незаметно помогает —

я сильная, легко приподнимаю,

ловко толкаю.

Та только удивляется,

как быстро получается

и красиво.

У бывшекощеистой ещё силы остались,

глядит, что бы ещё с моим домом поделать.

У меня мышечный кулёк серый забился,

вижу-вижу, куда она смотрит.

И двинулась на мою кладовочку,

и зашла в мою кладовочку,

чемоданы и короба свои вытащила,

прежних жильцов игрушки, тазик, одеяла,

журналы,

потухшие лампочки, лесной полиэтиленовый дом,

всё старое, рваное, красивое, припылённое

выскребла.

Маску натянет и на помойку относит.

И добралась до моей комнатки,

и забрала она мои ковёр с оленем

в чёрный пакет,

перину пернатую в чёрный пакет,

одеяло из шёрстки в чёрный пакет,

осколок фарфоровой тарелки с тюльпаном в чёрный пакет…

И завыла Буйка на весь общедом.

Люди думают, это трубы, а это мы воем.

Другие хозяева услышали, не удивились —

по всей Москве на карантине

домовые часто выли.

Заболел мой серый кулёк,

вместе со мной завыл,

затрясся, закололся.

А эта всё чёрный пакет кормит.

Буйка взяла, через две лоджии перемахнула,

к Платоше, мы с ним в карантине всё

перестукивались и перешёршивались.

Друг-мой-приятель, родной, а со мной дружит,

живёт, бытует, в ус не дует.

Он меня всё звал, говорил: да ладно,

вон люди гуляют, к моим приходили гости.

Я упиралась, дома сидела, карантинила.

А тут не выдержала,

мы с Платошей сутки пели, выли, фикуску пили,

кулёк мой серый чуть отпустило.

Вернулась через день, утречком,

голова Буйкина как телевизор, больная,

тяжёлая.

Кофия жиличкиного отпила из её кружки.

Пускай, думаю, удивляется, куда он

подевался.

И заснула на пуховике в пустылой кладовке.

Пару следующих дней чуть недомогала:

ну, думаю, совсем разучился Платоша гнать

фикуску.

Но тут разлилась тревога в общедоме,

нехорошая, неясная, неназванная.

Будто общедом сам тихо подвывает.

Все хозяева батареями перестукиваются,

обоями перешуршиваются,

и только Платоша молчит.

Перестукиваются всё звонче и звонче,

перешуршиваются всё рваней и рваней,

Вы думаете, у вас обои отходят?

Или это дети их дерут, или домашние звери?

И только Платоша молчит.

Заныл мой серый кулёк,

Чую-чую неладное,

плету четырнадцатую, пятнадцатую.

И вот перестук-перешурш заговорил преясно:

«Чума пришла в общедом!»

«Чума пришла в общедом!»

«Чума пришла в общедом!»

Завыли все домовые,

Я бросила семнадцатую недоплетённой

и тоже завыла,

вы думаете, это трубы воют?

И только Платоша молчит.

Моя жиличка продолжает мой дом любить,

меняет шторы старые с цветочками на новые,

принесённые почтальоном,

однотонные, на цвет и вкус бетонные.

Одну сменила, потом, смотрю,

глазами захлопала, лоб потёрла

и прилегла, ноги свои длинные вытянула.

Я вокруг неё хожу, кулёк сжимается,

вой продолжается, он теперь тихий,

постоянный, вмурованный в стены.

И вот все хозяева заохали,

чую-чую, как деды засели за окнами,

и я засела.

И все домовые – глаза общедома —

видят, как Платошиного жильца

выводят два белых молодца.

Сажают в карету с крестом

и увозят в куда-то с концом.

Шуршит-шуршит мне Платоша,

и неважно, что он там

мне говорит.

Чую-чую, знаю-знаю.

5.

Уже четыре дня

жиличка-лежичка —

лежичка-жиличка.

Я вокруг неё хожу-брожу,

чуму заговариваю,

но не могу подобрать слов,

не могу подобрать слов.

Неизвестная чума,

неизвестная чума,

не придуманы слова,

чтобы с ней разговаривать.

Пыль на комнаты налетела,

плесень на ванну набежала,

моль по вещам зачесалась,

но у меня есть дела поважнее.

Хожу-брожу вокруг жилички,

не могу подобрать слов,

не могу подобрать слов,

неизвестная чума,

неизвестная чума.

Иной раз, когда хорошо почитаю,

жиличка встанет, пойдёт, пожуёт,

в туалете посидит,

а так чаще всё лежит,

даже компьютер не смотрит или телефон

наладонный.

Когда начала кашлять,

вызвала себе врача.

Он приходил в синем,

потом люди в белом,

забирали кровь и слюну,

кровь и слюну.

Потом снова в синем

сказал, что можно болеть дома.

Написал свой заговор,

подглядела туда – ничего не понятно.

Потом жиличка встала,

взяла заговор, обмоталась маской, перчатками

и, шатаясь, ушла из дома.

Все хозяева через стены шипели,

что чего она в подъезде надышивает

и чего её не увезли белые

в крестовой карете?

Я как воздуха наберу

с растворённой чумой

пыльно-домашнего

и как прорычу!

Тут деды и умолкли.

Вернулась часа через три,

придвинула к кровати табуретку,

положила туда бутылку воды и таблетки,

похожие на запакованные в серебро

белые личинки.

Съела одну и заснула.

Посмотрела я на жиличку:

она снова принялась окощеиваться —

плечи, скулы, локти заострились,

колются о кровать, одеяло, подушку.

Она грустно и тяжело во сне хрипела,

обдавала меня и весь наш дом жаром.

Я думала прочесть заговор,

но не нашла слов и сил.

Села рядом с жиличкой, заплакала.

Бедная жиличка, бедная,

без отца, без матери,

без сестры, без брата,

без мужа, без подруги,

лежишь одна,

бытуешь одна,

окощеиваешься!

Вредная домовиха, вредная,

без ума, без памяти,

без совести, без жалости!

Взяла-принесла

чуму в дом.

И некому тебя, жиличка, выхаживать,

и некому тебя утешать,

и некому тебя накормить…

И тут я думаю,

чем я не накормительница?

не утешительница?

не выхаживательница?

Старшие-то не следят,

всё по кладовкам сидят,

чумы боятся.

Из нашего девятиэтажного общедома

трое родных и старших давно в Домодедове.

А ну-ка Буйка,

нюхай-нюхай,

что тут у нас есть?

Поймала во льду курицу,

растопила её,

сварила,

лука-морковки намешала,

слюной поплевала.

Укропа-петрушки не нашла,

кинула прованских.

Думаю, может, для вкуса

сушёных мышиных хвостиков,

а то такая кастрюля большая,

да скучная и пустая.

Но потом передумала.

В плошку налила,

мяска нащипала-накидала,

на табурет поставила,

ложку принесла.

Пахнет-дымится,

ничего курица,

вкусно томится,

хоть и давно заморозили.

Я жиличку за пятку пощекотала,

она проснулась, привстала.

На суп глазами хлоп-хлоп.

На меня тоже хлоп-хлоп.

Я к зеркалу прыг!

Ну, так и есть —

вся видная!

Ох, Буйка-Буйка,

видная домовиха!

Домовитая,

рубашка из трёх фартуков сшитая.

Буйка крупная, лохматая,

ноздри широкие дышатся,

косы несчётные,

длинные, разноцветные,

грудь великая-высокая,

морда круглая, пушистая.

В зеркале Буйка видная!

Я хвост из кармана шушуна достала,

в юбку быстро запрятала.

Говорю: здравствуйте,

я вот хозяйка этого дома,

супчик вам состряпала.

Спрашивает тихо-слабо:

вы Павла родственница?

(Павлюшу Буйка помнит ещё червяком,

оказался он так-себе-человеко́м,

это он вырос и первый в роду квартиру сдал,

Буйку, гад, отроднил.)

Его, отвечаю, родимого.

Она вдруг вспомнила, заволновалась,

задрожала,

говорит:

нельзя рядом —

болею такой-то чумой.

Я отвечаю:

ничего не будет со мной,

уже отболела.

И сообщаю:

тут поживу немного, побытую,

но Павлюше лучше не сообщать,

мы с ним не в ладу.

Пока домовой в прямой к человеку жалости,

тогда и сохраняется его видимость.

Нам нельзя людям показываться,

но в гиблые времена можно.

А это чем не гиблое?

6.

Мы зажили, забытовали с жиличкой,

она лежит-болеет,

я ей отвары завариваю,

настои настаиваю,

тельце её питаиваю.

Бывало, слабо в компьютер посмотрит,

чуть по нему пожмякает,

почтальонов с продуктами вызовет,

они у двери оставят,

я иду и готовлю.

Чтобы скучно не было,

я стала ей подсказывать,

чего надо заказывать:

мяска пожирнее,

сметанки погустее,

помидорок, демьянок,

грибов, орехов,

чтобы было сытнее и веселее.

Нина – Павлюшина бабушка,

готовила так весело и красиво.

Когда общедом построили,

она приехала с юга,

совсем молодая, сильная,

и нашла в Москве Москву.

Я у неё научилась,

мне такая еда полюбилась,

Нина мне всегда оставляла,

чуяла, что я тут.

Когда Нина умерла от старости,

она пришла ко мне в кладовку,

принесла тушёных демьянок на блюдце,

которые остались после её поминок,

и попросила любить,

и попросила беречь

две её комнаты,

одну кладовку,

кухню, коридор

и туалет, совмещённый с ванной.

Чуяла, что Павлюша сразу всё это выбросит.

Я давно уже дом любила,

идите, говорю, Нина Сергеевна,

спокойно себе на небо,

я тут за всем присмотрю.

Интересно жить человеком,

снимать перед сном одежду,

переодеваться в пижаму,

спать на диване,

каждый день мыться,

стирать в електрическом барабане,

есть за столом,

говорить с человеком

(когда он живой,

а не уходящий или заложный).

Саша – так звали мою сожиличку —

тихонько шла на поправку,

стала вставать с кровати,

даже помогать мне с хозяйством.

Мы довесили вторую штору,

сменили потухшие лампы,

убрали в кладовку зимнюю обувь.

Я бытовала без заговоров,

пыль вытирала лапами.

Саша ела немного, но раскощеивалась,

плечи и щёки круглели,

конечности сильнели,

жар почти потух,

глаза пояснели.

И чего я её судила?

Вполне себе красавица,

волос светел,

очи сини,

руки-ноги длинны,

тощевата по-прежнему,

но очень по-нежному.

7.

У нас дома большая речка,

и даже свой белый Кремль,

и даже свои музеи,

и даже свои галереи.

Но нет никакой работы.

Её тут тоже не стало.

Москва в Москве потерялась,

я всё равно тут осталась,

родителям не говорю,

что сократили,

что заболела,

что денег на карте на месяц-следующий.

Всё хорошо, всё хорошо.

Я буду пытаться дальше,

иначе зачем я приехала.

Спасибо, что мне помогаешь,

люблю твою квартиру

и чувствую себя как дома.

Эх, забывает Буйка про деньги,

надо в следующий раз поскромнее,

не заставлять Сашу раскошеливаться.

Ни миндаля не заказывать почтальонам,

ни нежных говяжьих стейков.

Сказала, что меня зовут Варвара,

что, наверное, было правдой раньше,

а домашнее имя мне Буйка.

Саша услышала и засмеялась:

очень, говорит, тебе подходит.

Ты буйная, быстрая, рукастая.

У тебя красивые разноцветные дреды.

Потом однажды спросила:

что у тебя за профессия?

Подумала, говорю: домоохранница,

отчасти домоработница,

но всё же сильнее домоохранница,

а если просто – хозяйка.

И спела для убедительности:

«Ффффффффффф, шшшшшшшш,

Шшшшшшшшшш, ффффффффф,

Это моё, а не твоё,

Даже не вздумай гулять тут мне!

Ффффффффффф, шшшшшшшш,

Шшшшшшшшшш, ффффффффф,

Чтобы я тебя не нюхала,

Не видела, не слышала

В этом дому!

Ффффффффффф, шшшшшшшш,

Шшшшшшшшшш, ффффффффф,

Чу! Чужой, больной, лихой,

Иди отсюда!

Ну!

Ффффффффффф, шшшшшшшш,

Шшшшшшшшшш, ффффффффф,

Ходить, сидеть, дышать

Здесь чужим нельзя

Никому!

Ффффффффффф, шшшшшшшш,

Шшшшшшшшшш, ффффффффф,

Я, как мышь, сейчас шиплю,

Но и как жадная пятнистая

Змея, могу!

Ффффффффффф, шшшшшшшш,

Шшшшшшшшшш, ффффффффф,

Ты не-тот, не-свой,

Мне – хозяйке дома —

Совсем не по нутру!

Ффффффффффф, шшшшшшшш,

Шшшшшшшшшш, ффффффффф,

Ну-ка, делай лапы,

Иначе дам тебе хвостом

По лбу!

Ффффффффффф, шшшшшшшш,

Шшшшшшшшшш, ффффффффф,

Это мой, не твой дом,

Через тыщу лет я тут

Умру!»

Саша сделалась грустная.

Расклеилася, как каша.

Я ей: ну ты чего,

это не про тебя,

это просто Буйкина песня,

буйная Буйкина песня.

Смотрит на меня пристально

и спрашивает медленно:

правда ли у тебя хвост настоящий?

Буйка губу прикусила,

из песни слова не выкинешь.

Может, и есть, отвечаю,

она говорит: покажи.

Я из-под юбки хвостик достала,

он мятый-премятый,

я его пожалела.

Сколько можно скрываться?

В карман шушуна положила.

Саша не удивилась:

подумаешь, говорит, хвостик,

у нас тут чума,

безработица,

для кого-то тюрьма,

беззаконие,

безоконие,

сидим взаперти,

боимся хоть куда-то пойти.

Хороший хвостик – часть твоего тела,

я бы тоже такой хотела,

если бы была буйнее-смелее,

не прячь его больше и себя.

8.

Интересно жить с человеком,

засыпать с ним в одной кровати,

видеть похожие сказки,

делить с ним одну людскую одежду,

обмениваться запахами,

готовить вместе завтраки, обеды и ужины

(иногда только тайком пожёвывать мышиные хвостики).

Вдвоём любить одно и то же жилище,

смотреть компьютер, выбирать там вдвоём мелочи,

украшать потом ими комнаты,

разрешать ему заплетать твои косы,

следить за тем, чтоб он выздоровел и не болел больше,

начинать жалеть его сильнее дома,

начинать любить его сильнее дома.

9.

В Москву вернулись домовые,

когда карантин официально закончился.

Люди, которые живые,

выплеснулись на улицы,

в метро, парки и офисы,

так завозились и зароились,

будто только что народились.

Саша поздоровела, искала работу,

смотрела компьютер, писала письма,

говорила в телефон наладонный.

Что-то у неё прокручивалось,

но что-то и выкручивалось,

приближалось.

Буйкин серый кулёк всё больше

к Сашиному жался,

жалость росла, пунцовела,

превращалась в обычную, бесценную

любовь людей.

Дом их немного запылился,

замо́лился,

заплесневел по окаёмкам ванны.

Буйка не то чтобы дом разлюбила,

просто совсем породнела.

Для родных домовых жильцы

так же важны, как и стены,

а иногда сильнее.

К июлю Буйка совсем почеловечила,

ростом выросла,

в кладовке бы уже не разместилась,

мышами и воробьями не питалась,

совсем перешла на еду людей,

совсем переоделась в одежду людей,

юбку-штаны сменила на похожие алладины,

рубашку из трёх фартуков – на футболку,

тапки весенние не на тапки летние,

а на очень красные кроксы.

Когти Буйкины превратились в ногти,

пух сошёл с живота, груди и морды,

хвост пока не отвалился,

но в бытовании не участвовал,

сделался совсем украшением.

Кос на радостях получалось меньше,

Саше хватало терпения на пять, не больше.

Девятиэтажно давно пошуршивало,

постукивало, пошёптывало,

но Буйка не замечала.

Она жила человеком,

домочутьё растеряла,

заговоров не писала,

со стен уже не читала,

каркающих на лоджиях гамаюнов не слушала,

не общалась ни с кем из хозяев,

даже с Платошей.

В Москву вернулись домовые,

в том числе старшие родные в Буйкину

панельку.

Послушали стук и шуршание,

обрадовались, давно искали управу

на эту лохматую.

Явились домой к Буйке и Саше

все семь общедомовских родных и старших.

Ну что, говорят, перешагнула все известные

домовые законы?

Показала себя человеку?

Да ещё не родному, а какой-то жиличке?

Всех дедов запятнала память, зажила,

забытовала с людским народом, а не подле?

Подлая ты, домовиха, подлая —

это где такое видано-слыхано,

чтобы домовые с людьми семеялись?

Буйка стоит, дышит-дышит,

ноздрями воздух родной раздувает,

человеческим взглядом на них смотрит,

да пошли вы, им отвечает.

Саша слышит: говорит с кем-то Буйка

на кухне,

пришла из комнаты, а её нету.

Ни кос разноцветных, ни хвостика,

ни штанов-алладинов, ни футболки,

ни кроксов очень красных.

И осмотрела всюду: две комнаты,

одну кладовку,

кухню, коридор

и туалет, совмещённый с ванной,

даже подъезд.

Нету Буйки, не стало.

Забрали старшие в Пустой дом Буйку.

Так осталась квартира одна в общедоме

без любви,

так осталась Саша одна в Москве без любви,

так осталась Буйка без любви домовой,

без любви человеческой.

Уууууууууууууууууууу,

Пустой дом – бетонные стены!

Уууууууууууууууууууу,

Пустой дом – ни дверей, ни окон, ни лоджии!

Уууууууууууууууууууу,

Пустой дом – ни тряпочки, ни деревяшечки,

Ни пластмассовой штучки, ни железной!

Уууууууууууууууууууу,

Пустой дом – ни души, ни твари, ни утвари!

И никакой любви, и никакой любви!

10.

Вернутся в Москву домовые,

родные и неродные.

После чумы город никак не изменится,

у чумы нет такого административного ресурса,

чтобы Москву унять,

Москву поменять,

вырыть метро,

перестроить улицы,

запустить новое кольцо.

Когда вы выйдете на улицы,

то даже не заметите разницы:

ну, чуть меньше ресторанов, баров, магазинов.

И множество безмасочного народа,

вольно-невольно прижимающегося друг к другу,

невольно обнимающегося на летних верандах,

в парках, метро, супермаркетах.

Людей очень много —

так много, что вы даже не заметите,

что мы даже не заметим,

что кого-то больше нет,

что у кого-то больше нет любви.

Москва без некоторых людей,

Москва без некоторой любви,

вроде бы такая же Москва.

Кому-то не-с-кем-теперь-говорить,

кому-то некого-обнимать,

кому-то не-за-кого-больше-волноваться,

не-с-кем-ругаться,

не-от-кого-ждать-денег-или-упрёков,

некого-бояться,

не-с-кем-смеяться,

не-с-кем-понимать-жизнь,

не-с-кем-хозяйствовать,

не-с-кем-бытовать,

не-с-кем-придумывать-дом,

не-с-кем-ехать-на-дачу,

не-с-кем-разгружать-тележку-на-ашановой-кассе,

не-с-кем-продолжать-любовь.

Сила мечты

Итак: она фабричной гарью

С младенческих дышала дней.

Жила в пыли, в тоске, в угаре

Среди ивановских ткачей.

Родимый город въелся в душу,

Напоминал ей о себе

Всю жизнь – припадками удушья,

Тупой покорностью судьбе.

Там с криком: «Прочь капиталистов!» —

Хлестали водку, били жён.

Потом, смирясь, в рубашке чистой

Шли к фабриканту на поклон.

Анна Баркова

1.

Тан-тан, тан-тан, тан-тан, тан-тан, кр-кр, кр-кр, кр-кр, кр-кр, кр-кр, кр-кр, ннннээээээ, тан-тан, тан-тан, тан-тан, кр-кр, кр-кр, кр-кр, ллллээээ, тан-тан, тан-тан… Так слышали люди, оказывающиеся рядом с БИМом. Тк-тк-тк, тк-тк-тк, тк-тк-тк, тк-тк-тк, тк-тк-тк, тк-тк-тк, тк-тк-тк, тк-тк-тк, тк-тк-тк, тк-тк-тк. Так расслышивали другие. БИМ давно выцветала в центре города, гнила по перекрытиям и фасадам, теряла кирпичи и революционный цвет. Зимой крыши скалились резцами сосулек. Осенью и весной – оплакивали её прежнее время, её необходимость. Красное, вибрирующее сердце, задающее темп человеческим серым мышцам, качающим кровь. Машина управляла человеком, не наоборот. БИМ работала, ткала всю жизнь вокруг. Была всегородской матерью. Здесь бились жилки и жилы и других фабрик, но именно БИМ была прародительницей. Теперь нет. Теперь нет. До последнего ей управляла стахановка, ткачиха со стажем, героиня труда. Внешне казалось, что она управляла фабрикой, а на самом деле прислушивалась-прислушивалась к звукам бимовских станков и исполняла мануфактурную металлическую волю, ходила в тканях, рождавшихся из созданных тут машин. Потом наступил конец того света. Мануфактура ещё лет десять ткала-ткала механическую жизнь по инерции, но теряла социальный капитал. Старостильная работа не была нужна. Ткачиха вышла на пенсию. Люди принялись управлять машинами и остановили БИМ. Её внутренности развезли-распродали, она замолчала и теперь манчестерила в инстаграм-фото молодых туристов. Потрясала красотой своей заброшенности и пост-апокалиптичности, вдохновляла узкой улицей из двух высоких красных стен с навесным перешейком-переходом между ними. И молчала, оживляемая только лаем бездомных собак. По внешним её, административным фасадам открылись неясные конторы, маленькие склады, их работники приезжали-уезжали молча, звенели ключами от недорогих автомобилей и пластиковых офисных дверей, врезанных в красный кирпич. Потом, со временем добавились голоса туристов и щёлканье их фотоаппаратов.

Из БИМ не могли сделать бизнес-центр или креативный кластер, как поступали с подобными ей, бывшими городскими матерями и тётками в Манчестере. Она была слишком крупная, значимая, большая, тяжёлая, неподъёмная для бюджета своего города, и для модного пространства в нём не набралось бы столько пьющих раф-кофе правнуков рабочих и ткачих. И вот сначала мануфактуру услышала бригада туристов, удивилась, позаглядывала в её выбитые глазницы. Потом её услышали военные из примыкающей к БИМу части, прошли в ржавую нутрь её тела и не обнаружили ничего. А между тем мануфактура звучала ранними утрами и поздними вечерами ровно так, как и в самые свои плодотворные кумачовые времена. Тк-тк-тк, тк-тк-тк или тан-тан-тан, кр-кр-кр. Словно БИМ воскресла и запустила свои станки-нервы. Владельцы дорогого ресторана неподалёку не выдержали, вызвали полицию. Те проверили, исходили с собаками БИМ на предмет нелегальной фабрики, потом скрытой звуковоспроизводящей аудиоаппаратуры и не нашли ничего, кроме звонкой заброшенности. Весть о фабрике-призраке позвучала в интернете, привлекла четыре десятка туристов. Приезжала маленькая бригада звукорежиссёров и записала станки-привидения, их можно до сих пор послушать онлайн. Мир стал такой сложный, огромный, набитый странностями, что в городе и тем более за его пределами все скоро привыкли к БИМовской музыке и забыли про неё.

2.

Даже поток туристов ослаб по сравнению с до-звучащей историей: все те, которые очень хотели поехать в город, уже побывали тут, а у новых не накопилось ещё интереса. Вот только Ольга наконец решилась сесть в часовой поезд на Курском вокзале и проехать четыре часа, предварительно сняв квартиру на airbnb. Та светлела на фотографиях студией на одиннадцатом этаже нового, прямоугольного, элитного (как было сказано в описании) дома. Ольге особенно понравился кадр кругловатого плетёного кресла-качалки, позировавшего в солнечных лучах. Они лились из окна-стены. Современная семья кухни и кровати в одном пространстве, деловитость душевой кабины, эгоизм студии. Всё бело-салатовое, без третьего лишнего цвета, мягкое-обтекающее, современное, функционально красивое. Ольга любила путешествовать, но ненавидела резкостей, сюрпризов, непредвиденностей.

И знаменитого, единственного в стране конструктивистского железнодорожного вокзала не оказалось видно на месте, потому что его спрятали в реконструкцию. На огромном баннере-занавесе были напечатаны фотографии местных церквей, а не самого вокзала. Ольге показалось это нелогичным, но она быстро решила, что памятников конструктивизма для её глаза ещё хватит. Что там Красный Манчестер – то ещё полчуда. Город представлял из себя воплощённую пролетарскую утопию, сшитую из конструктивизма разной фантазийной силы. «Почти каждое жилое/рабочее строение в центральных районах от трансформаторной будки до оперы – памятник авангарда», – прочла Ольга в фейсбуке своего знакомого историка. Он писал, что «город – просмотренная столица российского конструктивизма». Ольга, кроме архитектуры, нашла несколько для себя тем здешнего путешествия, но главным и самым громоздким делом её тут было отмечание собственного 35-летия. Пропуск, игнорирование его социальности, личный праздник, праздник-студия, без сюрпризов, неожиданностей, застолий с пожеланиями. Уже десять лет Ольга уезжала вот так куда-нибудь на свой день рождения, чтобы, с одной стороны, пропускать его, с другой, придавать ему особенное значение.

И Ольга несла своё 35-летнее почти тело вместе с рюкзаком через рынок. Сокращала путь до съёмного жилья. Город утопал в мартовском грязном таянии и архипелагах-отходах. Старухи и старики-торговцы сидели на низких своих рыбацких стульчиках среди куч мусора и не замечали их. Асфальт был призрачный, то появляющийся, то исчезающий, выеденный до земляных или лужёных брешей на тротуарах и дорогах. Матери-ловкачки тягали по ненадёжной поверхности тяжёлые коляски с новым населением города. Дети постарше наступали на реальность родного города в резиновых высоких сапогах. Ну и что, ну и да, думала Ольга, утопия, да, заканчивается апокалипсисом, который может быть не обрывистым и мгновенным, а занудным и медлительным, пытающимся разобраться в самом себе.

Ольга нашла дом, он возвышался над городом приукрашенной, современной, нездешней многоэтажкой, смотрел на конструктивистские кварталы и частный сектор. Коды от калитки во двор, от подъездной двери, от специального ящичка, прикреплённого к стене у квартиры, с ключом внутри, были высланы сообщением на вотсап заранее. В лифт к Ольге зашла женщина. Чтобы той хватило места, Ольга сняла рюкзак, прижала его на вытянутой руке к коленям и пододвинулась в стену. Ткнула в кнопку 11. Двери закрылись, и лифт поехал. Другая пассажирка не нажала никакой кнопки. Ольга не рассматривала людей в лифте, но тут пришлось, потому что женщина копала взглядом её лицо и болезненно улыбалась. Одета она была непонятно, странно и не по погоде легко. В высокие сапоги, над голенищами которых округлялись бледные коленки, платье в цветной пёстрый повторяющийся узор и белую косынку. Крупная, высокая, тяжёлая, сильная, Ольгиного возраста или старше. С полузажившими, словно хроническими синяками на скуле, на шее и у правого глаза. От женщины пахло по́том. Поняв, что Ольга смотрит на неё, она прекратила улыбаться и серьёзно сказала: «Закончилась сила мечты!» Лифт добрался. Ольга осторожно обогнула попутчицу и выгрузилась на одиннадцатый этаж. «Сила мечты истощилась!» – повторила она в спину Ольге. Та нашла необходимую дверь, вытащила ключ из подвешенного рядом ящичка и подумала, что женщине, вероятно, нужна помощь, что нельзя так поступать, что надо вернуться поговорить, поискать в интернете местные какие-нибудь кризисные центры, социальные службы, просто дать денег. Вернулась к лифту, здесь никого не было, наверное, женщина уехала вниз. Ольга вызвала лифт, но тот никуда не уезжал, поэтому сразу раскрыл двери и показал ей пустое металлическое нутро. Выше этажей не было. Значит, попутчица спустилась по лестнице. Ольга почувствовала ленивую равнодушную усталость и вернулась к квартире.

Ольга не знала, что встретившаяся ей женщина заговаривала сегодня со стариком-торговцем на рынке, наклонив к нему своё крупное, побитое лицо и наступая левым сапогом в мусорную кучу; с уткнувшейся в телефон девочкой-подростком, заглядывая в её отключённое от реальности лицо; с жилистым водителем автобуса, задерживая пассажирскую очередь; с молодой матерью, выгуливающей ребёнка на неразмороженной ещё детской площадке у Дома-корабля; со старухой в пахнущем газом подъезде Дома-коллектива и ещё с двумя десятками разных-разных городских людей, объявляя им всем, что истощилась сила мечты.

Квартира была ровно как заявленная, выбеленная солнцем, удобная, современная, функциональная, плетёное кресло замерло тут, на месте. Ольга скормила ему рюкзак и подошла к окну-стене. Там город показывал свой туристический панорамный макет, протягивал на своей красной, немытой грубой ладони весь бывше-утопический вид. По центру макета, на краю горизонта, за солянкой из построек разных эпох и культур, лежало недышащее кирпичное тело БИМ, за ним вилась блёстка реки, слева, совсем рядом, махал крыльями Дом-птица, дальше него, через квартал, плыл вдоль проспекта за сквером Дом-корабль, за ним, уже ближе к реке, скрывался Дом-пуля, где-то ещё левее, за пределами панорамного окна, закручивался Дом-подкова. Строения-метафоры своими названиями наносили поэзию на карту города. Своей архитектурой, дополненной, как Ольга видела в интернете на фотографиях, пластиковыми окнами, разноцветными вывесками, бетонными лестницами магазинов и парикмахерских, разрушением и истощением – то есть настоящей жизнью, неблагополучием, просто временем – всё ещё излучали страсть своих создателей, издавали вибрацию, которую Ольга чувствовала даже тут, на высоком этаже своего просмотрового пункта.

Ещё она видела, как привычно и равнодушно бегут мимо мировых чудес авангарда местные жители. Знакомый историк писал в том своём посте, что почти все конструктивистские постройки, даже мэрия, буквально рассыпа́лись, распадались, царапали глаз обшарпанными фасадами, но дома-метафоры выглядели лучше, моложе всех, словно сама идея держала их в форме, заставляла оставаться для вечности. Историк рассказывал, как он подолгу торчал у каждого дома-метафоры, задрав восхищённо голову, и спешащие мимо горожане удивлялись ему, иногда косились на предмет его разглядывания, кто-то даже тоже останавливался, пытаясь сообразить, чего он там рассматривает. Ольга понимала причины, осознавала, что любые здания, даже самые авангардные, просто стоят, изнашиваясь, в эпицентре медленного апокалипсиса, а людям приходится в нём (апокалипсисе) жить и растить детей.

Сегодня оставляло пару световых часов. Ольга решила подарить себе метафоры на день рождения, то есть завтра. А сейчас она выпила чаю, переоделась, вызвала убер и поехала на улицу Восьмого марта глядеть на сиреневый, компактный особняк 10-х годов в стиле модерн. Он выглядел неплохо, был отреставрирован, покрашен, не утратил изящной лепнины, сидел посреди лысого сквера с постриженными травой и кустами. Здесь находилась обычная районная поликлиника, а когда-то была женская гимназия, где училась Анна Баркова, где она влюбилась в учительницу-немку и расстраивалась не оттого, что влюбилась в женщину, а оттого, что в немку (шла Первая мировая). В этой же гимназии сторожем служил барковский отец. Ольга пошкрябала ботинки о ковёр-решётку, счищая грязь, которую она сумела нацеплять, пока шла от машины, толкнула деревянную, высоченно-тяжеленную дверь и зашла в поликлинику. На первом этаже никого и ничего не было, кроме помятых и блёклых информационных распечаток. Обычная для модерна крутая лестница вела на второй этаж, делая паузу на площадке с высоким вытянутым окном, заменённым на пластиковое. Всё пространство – лестничный бокс и стены – было обито пластиковыми панелями. Это Ольге очень понравилось, так как означало то, что прежнее, может, ещё прибарковское состояние стен сохранилось под покрытием. Особняк был идеальным пространством для мемориального литературного музея. Ольга представила экспозицию, посвящённую родителям поэтки здесь, на первом этаже, начинающейся от отца, от ниши слева, где наверняка и сидел сторож. Если не сохранились те стены, то можно покрасить их в светлый, поставить кресло сторожа, разместить по стенам перерисованные семейные фотографии, переписать крупно строчки из «Дневника внука подпольного человека», прикрепить баннер с фото Барковой по центру. По стене над лестницей сделать таймлайн барковской жизни, понятно и просто, куда дальше изломалась отсюда, из гимназии, жизнь. А наверху… Ольга занесла ногу на лестницу, но увидела у себя на ботинке непобедимую грязь и решила не подниматься, чтобы не пачкать ступени пациентам и докторам, а главное, не тратить своих придумок на пустые, нереализуемые фантазии. Она вышла из поликлиники, прошагала до моста, пересекла реку, поднялась наверх, мимо проплыли гирлянды заброшенных фабричных построек, за которыми возвышалась круглая жёлтая башня с красной верхушкой-звездой. Я всегда-всегда буду помнить, какая тут была страна и чем она закончилась. Всегда-всегда. Ольга зашла на площадь, плотно заставленную конструктивизмом, и недалеко от обшарпанной синей мэрии села ужинать в рекомендуемое на трипэдвайзере кафе.

3.

Бр-бр, бр-бр. Фью-фифуфу. Тынь-тынь. Фью-фифуфу. Утром Ольгу будили поздравительные сообщения. Студия походила на пляж из-за захватившего её солнца, а ещё из-за кровати – широкой, удобной, ласковой и зыбкой, как песок. В Москве Ольга снимала комнату в центре и спала на тоже очень удобной, но надувной и напольной кровати-матрасе. Она называла свои короткие и длинные поездки в города и страны, которые гораздо дешевле Москвы, «командировки в улучшение качества жизни». Во время них можно было есть в дорогих ресторанах, лечить зубы в лучших клиниках, покупать дёшево красивую и качественную одежду, а ещё брать ипотеку под 2 %. Почему надо тогда жить в Москве, Ольга не знала, но всегда исправно возвращалась туда.

Она умылась, съела не осиленный вчера в ресторане пирог со шпинатом, разбавляя его растворённым три-в-одном кофе, и, дожёвывая, подошла к окну. Поначалу город панорамился, как и вчера: постройки разнообразных стилей и этажности, полоска реки наверху, по центру красная БИМ, тротуары и дороги, люди и машины. Но что-то было странное, неясное, плоское в этом пейзаже, словно не за что было ухватиться глазам, кроме мануфактуры на реке. Город не пульсировал более в некоторых своих точках, как делал это ещё вчера. Ольга присмотрелась, заметила вокруг Дома-корабля и ещё ближе, вокруг Дома-птицы, людские скопления, сходила за очками, вернулась, уткнулась в окно, пригляделась снова и бросилась одеваться.

Вся дорога к Дому-птице пролетела бегом за четыре минуты. Толпа, окружившая здание, состояла на восемьдесят процентов из подростков. Почти все они стояли на проспекте с одной или двумя поднятыми руками, молча и сосредоточенно снимали на телефоны, словно пытаясь этим ритуалом разогнать странность происходящего. Дом-птицу занимала гимназия общего типа, которая, как Ольга помнила, переехала сюда именно из барковского особняка, бывшей женской гимназии. Среди спокойных подростков попадались потерянные взрослые – учителя. У них в руках тоже часто были телефоны, только они не снимали, а звонили. Здание по всему периметру оцепили полицейские. Один из них устало-автоматически повторял в мегафон, чтобы гимназисты шли домой и не мешали проходу граждан. Подростки не двигались с места. Девушка с зелёными волосами спросила неясно кого, зачем так перестроили, когда и так было красиво. Некоторые прохожие останавливались, доставали телефоны и тоже принимались снимать или просто смотреть. Вместо Дома-птицы за решёткой-забором стояла П-образная блочная школа, очень новая, современная, гладкая, с огромными окнами в пол, из серых, почти серебристых плит, с цветными оранжевыми ромбами и плоской-плоской крышей. На ней не находилось деревянной башни-обсерватории с бортами-крыльями, знаменитой, выдаваемой интернетом на каждой фотографии при любом упоминании города. Закончилась сила мечты. Сила мечты истощилась.

Грустное, настойчивое причитание позвякивало в толпе. Ольга аккуратно стала протискиваться к нему сквозь разноцветные рюкзаки и сумки. Маленькая, тонкая женщина с мятым, впалым лицом и в кислотно-зелёной форме повторяла-повторяла, словно пела в большое красное полицейское лицо. Человек в другой форме молчал, он не мог уйти, так как составлял собой оцепление. Дворничиха всё продолжала песню, разбавляя её танцем – маханием рук вверх и вниз, вверх и вниз. «Она всё кружила-кружила, а потом улетела к реке», – повторяла женщина и махала тощей морщинистой рукой в сторону БИМа.

Ломающийся мальчиковый голос объявил где-то совсем рядом, что его фотку репостнул только что такой-то блогер. Ольга постояла ещё недолго на месте и ощутила в подростковой взвеси движение. Человек пять детей отделились от толпы и стремительно направились в сторону центра. Они перекидывались между собой словом «корабль». Ольга двинулась вместе с ними. Прохожие на проспекте двигались просто и каждодневно, по своим делам. Подростки нарушали, сдвигали эту обычность. Не выпуская из рук телефонов, они разговорились, раскричались, развивая и развивая скорость, Ольга не поспевала за ними. Вдруг они резко остановились и собрались вокруг телефона зелёноволосой девушки как вокруг источника тепла или света. Ольга обогнала их и с энергией, передавшейся от них, быстро добралась до сквера.

Оцепления здесь не было, полицейские отдельными экземплярами терялись среди людей, которых толпилось огромное количество, разных возрастов и внешнего вида, многие держали на руках и за руки детей. Некоторые были в куртках, наброшенных прямо на халаты и спортивные костюмы. Вместо тёмно-красного, обтекаемого по торцам Дома-корабля вдоль сквера растянулась остроуглая, блочная, панельная десятиэтажка. Закончилась сила мечты. Сила мечты истощилась.

Панелька не выглядела старой или новой, но явно была обжитой. На окнах висели занавески, на балконах громоздилась обычная лишняя мебель и непотраченные стройматериалы, сохло бельё, росли цветы. Женщина в пуховом платке, завёрнутом вокруг ситцевого халата, медленно курила на одной из лоджий, устало глядя на соседей и новый объект под окнами. Люди смотрели то на десятиэтажку, то на огромный деревянный корабль, пришвартованный рядом с детской площадкой. О белых парусах, с палубой светлого дерева, штурвалом, мачтами, трюмом, каютами. Он не пахнул свежим деревом, паруса заметно пожелтели от времени, краска облупилась, якорь лежал в ржавой сыпи, и во всём кораблином виде ощущалось, что он неоднократно спускался на воду. Корабль можно было принять за один из предметов детской площадки. По нему и лазили с восторгом дети и некоторые взрослые, пока другие настойчиво пытались согнать всех с палубы, крича, что это опасно. На корабль залезла поредевшая горстка подростков, с которыми Ольга шла от гимназии. Они принялись делать селфи и фото друг друга, изображая на корме позу из «Титаника». Девушка с зелёными волосами фотографировала корабль с асфальта. «Что же всё-таки это такое?» – снова спросила она непонятно кого. Ольга, потому что она и была непонятно кем, хотела ответить, но потом передумала. Зазвучал телефон, она взяла трубку, звонила бывшая коллега, почти подруга, она поздравляла Ольгу с днём рождения и наговаривала ей приятные вещи. Слушая и благодаря, Ольга влезла на палубу, как и многие, через скамейку, и засела прямо на деревянном полу, щурясь от солнца. «Осталось ещё посмотреть Дом-пулю, Дом-подкову, Дом-коллектив как минимум и сходить в Музей ситца, ну и в галерею, если успею», – рассказывала Ольга поздравительнице.

По ясному небу над новоявленной десятиэтажкой и над пришвартованным рядом кораблём парила по-нездешнему крупная серая птица с широкими сизыми крыльями с красным отливом. Она сделала круг над сквером, завернула к реке и пролетела над Домом-пулей, в котором раньше сидел КГБ, а теперь сидело МВД. Вытянутого вдоль проспекта огромного здания не было видно из-за реконструкторского баннера. Под ним тоже произошли изменения, которые сотрудники решили не раскрывать, а между тем овальное белое, закруглённое с одного торца строение сделалось узким, бетонно-стеклянным прямоугольником с пластиковыми наростами и стало выглядеть родственно со всеми новопостроенными административными объектами. Один из молодых сотрудников нашёл сегодня утром пулю у обновлённой проходной, старую, как он мог определить, из какого-то прошлого времени, и спрятал её в один из сейфов с вещдоками, решив не сообщать начальству. Ничего из дел, вещдоков и техники не пропало. Всё там вовсе было по-прежнему, кроме архитектурной идеи. Дом-подкову, как потом можно было наблюдать на многочисленных изображениях в интернете, из полукруглого здания с несколькими квадратными башнями будто распрямили в вытянутую прямоугольную восьмиэтажку из светлого кирпича без каких-либо пристроек и надстроек. Закончилась сила мечты. Сила мечты истощилась.

Птица с сизыми крыльями с красным отливом приземлилась на красную трубу БИМа, колонной возвышающейся над городом. Тан-тан, тан-тан, тан-тан, тан-тан, кр-кр, кр-кр, кр-кр, кр-кр, кр-кр, кр-кр, ннннээээээ, тан-тан, тан-тан, тан-тан, кр-кр, кр-кр, кр-кр, ллллээээ, тан-тан, тан-тан… Тк-тк-тк, тк-тк-тк, тк-тк-тк, тк-тк-тк, тк-тк-тк, тк-тк-тк, тк-тк-тк, тк-тк-тк, тк-тк-тк, тк-тк-тк. БИМ снова запела воспоминания. Ольга не успела сходить на мануфактуру и уехала семичасовой «Ласточкой» в Москву.

Кумуткан

1.

Байкал незамёрзший качался, как бокал с пресной водой, притворяясь морем, посылал прозрачную серую свою воду волнами в разные земляные окаёмки, обтёсывал камни, чесался мхом по скалам, вырабатывал плотный влажный воздух. Зимой берега и склоны прилегающих гор образовывали белые долины, а озеро было заперто вместе со всем своим содержимым под холодное мутное стекло, как закрывают в музеях ценные дорогие подлинники, чтобы им не навредили посетители. Вокруг Байкала люди начертили металлом железную дорогу и построили населённые пункты. Кроме перечисленных учёными существ, в байкальских водах лохнесским чудовищем сидела Великая Нерпа. Обычному тюленю нужно подносить морду к поверхности каждые 50–70 минут, чтобы запасаться кислородом, Великой Нерпе – раз в несколько лет. Когда Великая Нерпа плыла наверх и высовывала свою огромную морду-остров подышать, Байкал трясло. Поэтому там почти никогда не строили высоток.

Лена родилась и выросла в единственной серой балконистой каракатице-многоэтажке в туристическом прибрежном городе. Отец Лены был рыбаком, ходил сначала на лодке, а со временем купил старый катер. Прежде отец и мать учились в большем городе: мать – на архитектора, отец – на химика; потом произошёл тектонический сдвиг, страна покрылась трещинами, профессии перестали иметь значение. Из города родители переехали на Байкал. Отец всегда любил ловить рыбу и был доволен, хоть его увлечение и стало работой. Мать теперь обрабатывала улов и продавала его на рынке туристам, занималась Леной и её младшей сестрой, заперла себя и свои увлеченья где-то внутри и, даже когда профессии снова заработали, не расперла себя обратно. С отцом им относительно повезло: он был занудой, но не пил, не поднимал руки и голоса, не вылавливал из жены и дочерей недостатки. Но мать чаще всего молчала, говорила только по бытовым и школьным делам, улыбаясь по праздникам и дням рождения. Рыбак помнил её другой, но не рассказывал дочерям, чтобы их не удивить и не расстроить.

Лена училась средне-серо, скучала, глядя на воду. Байкалом их замучили в школе с детства, макали в любовь к нему, про красоту его заставляли писать сочинения и петь о нём песни под аккордеон, ходить убирать мусор за туристами и местными с его берегов. Когда Лене было пятнадцать, а её сестре Гале двенадцать, у отца совсем перестала ловиться рыба. Он и раньше не чемпионствовал, но сейчас, когда все остальные рыбаки кормились с Байкала, он приносил пустые сети. Надо было питаться, покупать одежду, платить за квартиру, мать заговорила о продаже катера. Отец, обычно говорливый, замолчал на несколько дней, ушёл в спячку отчаяния и в море и однажды принёс домой кумуткана. Тот был уже не белый пушистый бон-бон, а серебристо-серый тугой мохнатый мешок, с плотными бочка́ми, тонкими травинками-усами, с лопастями-руками, которые будто созданы были не для плаванья, а исключительно для обнимания – и даже когти по окаёмкам не мешали. Кумуткан поууукивал, потрескивал, махал хвостом и лапами, тянулся к каждому, кого видел, принимая всех людей за мать.

Детёнышем заняли ванну. Жена рыбака молча убрала таз с бельём из ванны на кухню. Отец не ловил тюленей, нерповкой разрешалось заниматься только эвенкам, но он решил воспроизвести принятый в их деревнях обычай возвращения детёныша нерпы. Того ловили, привозили на два-три дня, давали поиграть детям, порадоваться и потом отпускали обратно в озеро, таким милосердием показывая признательность и благодарность Хозяину Байкала. В случае отца это смахивало на жульничество, так как он не ловил обычно нерп (этот попался в сеть случайно) и не был эвенком, да и дочери его – уже подростки, но отчаяние заставляло его верить в надёжность чужих ритуалов. Девочки всё же, как и надо, радовались, играли с ууукающим кумутканом, кормили его мелкой рыбой. Мать не могла дозваться их помогать ей или просто есть. Детёныш не только ууукал, но издавал отрывочные, инопланетные высокие звуки, напоминающие поиск радиостанции в далёкой от цивилизации местности.

Играла в основном Галя, тискала его, кидала ему мячики и рыбы, фотографировала его на телефон, водила с ним селфиться подружек, даже влезала к нему в ванну и ходила за ним по пятам, когда он ползал по квартире, и Лена тоже тискала и кидала мяч, привела посмотреть на него одну подругу, но не радовалась, а удивлялась. Каждый раз, поднимая кумуткана на руки, она замечала его равенство своей собственной сестре, которую трёхлетняя разница в возрасте позволяла Лене брать на руки, когда Галя тоже была ещё детёнышем – таким же плотным, круглым, двигающим конечностями, начинённым силой будущего.

Лена видела тюленей прежде в нерпинарии, совсем давно ещё, в открытом озере с катера отца, когда он ещё брал её с собой на рыбалку, а теперь иногда с набережной, когда одна из нерп поднимала над водой свою лысую голову и смотрела с любопытством на человеческий город, проверяя, не изменилось ли чего с ним. Но сейчас, держа на руках кумуткана, Лена будто бы впервые почувствовала, что такое жизнь на самом деле. Сестра, даже будучи младенцем, не обеспечивала такого ощущения, так как сама была очень похожа на Лену и по родству, и просто по единству вида, а вот нерпёныш был такой же живой и сознательный, но всё же отличался внешне и по языку и находился на нужной для удивления дистанции. Отец хотел отправиться возвращать кумуткана обратно на третий день, но Лена попросила оставить его ещё на сутки. Она так редко что-то просила, осознавая ограниченность родительских ресурсов, что отец немедленно согласился. На следующее утро к ним зашёл мамин однокурсник, который давно не появлялся, он учился когда-то с мамой на архитектурном, теперь его магазин дешёвых сувениров дробил пейзаж на набережной – там продавалось много неживых пластиковых тюленей. Лена как-то работала там продавщицей на каникулах.

Владелец сувенирного магазина зашёл помыть руки в ванную перед предложенным чаем и увидел кумуткана. Человек сразу дёрнулся и предложил за детёныша настоящие деньги. Рыбак отнекнулся, объяснил про эвенков, про ритуал и отсутствие фарта. Но бывший однокурсник не отлипал, у него были счёты с этой семьёй: он сам хотел когда-то жениться на жене рыбака, родить с ней детей, и даже после того, как она выбрала другого, он ради неё разбогател (по местным меркам), а она почему-то всё равно оставалась застывшей лавой вокруг жизни своего скучного бедного мужа. Поэтому владелец сувенирного магазина не мог оставить их в покое, время от время приходил, искушая всем, чем мог, делая вид, что хочет помочь. Он предложил за кумуткана цену в два раза больше рыночной. И этот нерпёныш был особенно упитанный с плавающими переливами на шкуре. Жена посмотрела на мужа-рыбака и сказала, что он всё-таки не эвенк и это не ритуал их семьи, а главные её ритуалы – это кормить детей, покупать им одежду и платить за квартиру. Дочери были в школе, отец сходил покурить в подъезд, потом вернулся и передал кумуткана владельцу сувенирного магазина в руки. Вода капала на потрескавшийся кафель. Хозяин сувенирного магазина завернул детёныша в большой чёрный пакет, чтобы тот не намочил обивку машины. После того, как однокурсник жены уехал, отец злой ушёл в море. Девочки вернулись из школы и очень расстроились оттого, что им не удалось попрощаться с кумутканом.

Хозяин Байкала не удивился и не разозлился, когда русский рыбак, пообещавший вернуть кумуткана, пришёл в море без него. Такое уже случалось, и у эвенков тоже, но чаще всего потому, что детёныш погибал у людей от болезни или несчастного случая. Хозяин Байкала даже почувствовал серьёзный шторм внутри русского рыбака и решил, что будет понемногу позволять ему ловить рыбу, так как люди со штормами внутри потом нарушали жизнь снаружи, и доставалось самому Ламу, например, такой штормящий бросал мусор прямо в воду. Рыба у отца снова стала ловиться, немного, но регулярно. Отец-рыбак не радовался своим маленьким удачам и стал молчалив, прямо как жена. Лена догадывалась о плохой кумуткановой судьбе, но ничего не рассказывала сестре.

В секунду, когда был убит кумуткан, обещанный к возвращению в озеро, Великая Нерпа проснулась от полудрёмы и открыла глаза. Байкал чуть качнуло, это заметили только сейсмологи на своих приборах. Великая Нерпа разозлилась и вызвала Хозяина Байкала на беседу. Тот был главнее Великой Нерпы, но она – взбешённей, отчаянней, и её приходилось слушать. Великой Нерпе давно уже надоели люди, они браконьерничали на тюленей сетями, стреляли им в головы, отнимали кумутканов у кормящих матерей и сами жаловались, что нерпы рвали их сети и воровали из тех рыбу. Через Ангару с одним из обратных течений к ней пришла весть о том, что люди обсуждают возобновление нерпяного промысла, потому что тюленей стало слишком много. У Великой Нерпы раздувало ноздри от гнева – от этого по Байкалу ходили волны. Хозяин Байкала подумал, поперекатывал по мели камни и согласился, но объявил Великой Нерпе, что ему нужно время, чтобы подгадать подходящий случай.

Прошло несколько месяцев. Семья Лены жила вроде как всегда, даже немного лучше. Наступила зима, рыбак передвигался по озеру на снегоходе, и вся семья носила слои одежды, даже Галя, всё же переживающая, что термобельё её утолщает. Рыба попадала в сеть с удивительной регулярностью – так отцу не везло никогда прежде. Хозяин Байкала не хотел, чтобы семья уехала кормиться в другое место, поэтому постоянно накладывал улов в отцовскую сеть, но, с другой стороны, не мог допустить того, чтобы семья разбогатела и уехала куда-нибудь на юг, поэтому клал рыбы немного. Из-за появления обычных нормальных денег родители выдохнули, рыбак-отец пришёл в себя – стал строить планы о покупке нового катера, даже мать немного оттаяла и заново принялась читать книги. Лена вдруг сказала сестре: ещё чуть-чуть – и мать, наконец, заговорит с нами и скажет то, что хочет, то есть пошлёт нас далеко и навсегда. Галя сделала вид, что не понимает, о чём говорит сестра, и ушла гулять с друзьями, хотя она очень хорошо понимала.

2.

Великая Нерпа была недовольна, что ей всё не доставляли рыбацких детей. Принялось ускользать её терпение. Девочки всё ходили мимо озера, но не катались по нему на лыжах или коньках, не ездили с отцом на рыбалку, а передвигались только по суше. Хозяин Байкала удивлялся, что дочери рыбака жили так, будто озера не существует. А есть только школа, квартира, рынок, магазины и рыба из озера. Он попросил Великую Нерпу ждать весны.

Та наступила в виде высокого, плоского, белого, будто из снега, солнца, которое надавило на стеклянную корку – она треснула, и льдины фарфоровыми осколками усы́пали озеро. Лена шагала сегодня как всегда одна из школы по асфальтовой полоске-набережной, уже светло-серой без снега, как летом. Все обычно возвращались кучами или парами. Единственная Ленина подруга Сашка жила в другую сторону ходьбы, в соседнем селе, а ни с кем другим Лена разговаривать по дороге не захотела бы. Галя – разговорщица, любительница людей, уже собирательница поклонников, королева сторис и всяких историй в своём классе, всегда шла отдельно от сестры, даже если их уроки закончились одновременно, облепленная стаей друзей. Мать просила контролировать младшую сестру, и Лена знала, что сегодня Галя закончила учиться в то же время и ушла гулять на берег – та написала об этом в инстаграме. Было тепло, даже жарко, до бесшапного уже существования, но Лене не нравилось. Она заболевала, горло брыкалось, затылок мяло, и из глаз сочились температурные слёзы. Лена должна была зайти домой, быстро поесть и нести рыбу матери на рынок.

Торчащее над озером солнце кусало кожу лица, и что-то ещё другое царапало щёку справа. Лену вот уже несколько месяцев как «любил» одноклассник, за ней уроками и переменами волочились его глаза, поэтому она узнавала в этом царапаньи ощущение чужого взгляда. Лена вынула речитатив из ушей, остановилась и посмотрела на Байкал. Потом резко поглядела налево-вперёд вдоль набережной – там далеко, уже на уровне пляжа передвигалась россыпь подростков, направо-назад – в метрах ста от неё плелись два второклассника. Дальше она снова направила взгляд на озеро. Там, среди наплывающих льдин, нависая на поверхности, торчали двадцать пять, а может быть, тридцать гладких, круглых голов. Все они, повёрнутые в сторону Лены, глядели именно на неё своими глазами-пуговицами. Три нерпы и вовсе полувылезли из воды и возвышались на льдинах, не отрывая от берега внимания. Лена чихнула. Нерпы подвигались и поморгали. Лена шмыгнула носом, болезнь растекалась, захватывала новые территории на её теле. Вдруг дочь рыбака поправила шапку и побежала по берегу в сторону пляжа. Наушники хвостом волоклись за ней по асфальту. Нерпы синхронистками, все до одной, завалились кто на правый, кто на левый бок и скрылись в Байкале. Остался тёмно-серый коктейль со льдом, разбавленный солнечными лучами. Мимо проковыляли второклассники, не разговаривая друг с другом.

Подбегая к пляжу, Лена увидела Галю, стоящую у пирса на широкой льдине с двумя её по-другами. Вокруг них метров на десять в разные стороны вода начинала гулять острыми и резкими волнами, льдины на этом участке покачивались, будто кто-то тряс бокал со льдом, но остальной Байкал был совершенно спокоен и ровен. Даже находящиеся тут же катера и лодки лежали спокойно. Вдалеке за берегом наблюдали из озера несколько гладких голов. На пирсе хохотали девочки и дребезжали ломающимися голосами мальчики. Некоторые снимали находящихся на льдине на телефоны. Галя и её подруги позировали. Никто, кроме Лены, не замечал, что волны сгустились вокруг подростков. Она спустилась на пляж, пробежала по обёрнутой в снег гальке, прошла по пирсу, который почти равнялся воде, осторожно обошла стоящих, резко вытянула за руку упирающуюся сестру на деревянный настил и уволокла на берег. Одноклассники наблюдали за происходящим внимательно и ууукали, как нерпы, некоторые снимали на телефон это сестринское воспитание. Кто-то крикнул Лене, что у пирса мелко и вообще только сегодня туристы с шампанским на льдине по самому озеру покатились (местная турфирма вырезала молодожёнам из огромной льдины сердце, и те с гостями действительно сплавлялись по озеру).

Пока Лена тащила сестру за локоть домой, Галя материлась, шипела, что старшая испортила ей жизнь, репутацию навсегда, и что ей надо теперь менять школу и город, и что это видео выволакивания со льдины навсегда останется у всех в соцсетях. Лена, сморкаясь и кашляя, удивлялась, что Галя, оказывается, умеет так шипеть. Они встретили взрослого молодого соседа, и Лена снова удивилась, что младшая сестра поздоровалась с ним совершенно спокойно и мило, а потом снова принялась шипеть. Когда они пришли домой, Галя расплакалась от обиды, и Лена велела ей сидеть на месте, выпила парацетамол, достала что-то из холодильника, пересобрала рюкзак, закрыла дверь и убежала.

Нужно было думать, горло вертелось, толкало нос изнутри, в ушах ползали раковины, начинала стучаться голова, и по телу рассыпался мелкий озноб. Выбежав на главную улицу-набережную, Лена, вытирая температурные слёзы варежкой, огляделась и увидела, как с фонарного столба, с прикреплённого на него мелкого щита на неё смотрят рыба и нерпа. Лена прошептала пересохшими губами: «Сейчас, сейчас». С фонаря напротив на неё глядел телефонный номер такси. Дочь рыбака вызвала машину. Её осторожно обступали сестринские друзья, возвращавшиеся с пляжа.

3.

Саша с короткими чёрными волнами на голове, в куртке и джинсах кормила в курятнике кур у своего деревянного дома зелёного цвета. Озеро виднелось отрезами среди деревьев и других домов – Саша жила не у самого берега. У неё никогда не было отца, её мать работала администратором в местном пансионате, куда ходила пешком 20 минут через лес, а Саша ездила на маршрутке в школу. «Ты ко мне?» – Она обрадовалась, увидев Лену. «Нет, я к Волгину, ты знаешь, где он живёт?» Саша очень обиделась и заревновала, но сказала, где искать одноклассника, и спросила подругу, зачем он ей. Лена, гоняя сопли в носу, ответила просто, что он очень сильно вдруг стал ей необходим, и собралась бежать. Саша мрачно посмотрела на Лену и спросила, что случилось. Лена же посмотрелась в мутное зеркало, висящее над рукомойником во дворе. В нём плескалось бледное потное лицо с заплывшими от слёз глазами, красным носом, пересохшими корками губ. Всё это водорослями облепляли длинные светлые волосы, выбившиеся из-под шапки. Лена попросила расчёску и какую-нибудь помаду. Саша сходила в дом и принесла гребень и бесцветную гигиеническую. Лена высморкалась, расчесалась, сделала новый хвост, натянула шапку обратно и помазала губы. Подруга отказалась принимать помаду назад, сказав, что теперь та уже не гигиеническая. Лена осознала, что Саша обиделась серьёзно, так как раньше они делили всё, даже зубную щётку в школьном походе, когда Лена потеряла свою, но сейчас это было неважно. Рюкзак завибрировал, на мобильный звонила мать, Лена сбросила её и выключила телефон.

Странно жить с фамилией Волгин на Байкале, но Волгин справлялся. Он был непопулярным человеком в классе, но и угнетаемым или одиночкой тоже не ходил. Волгин казался Лене слишком скучным и предсказуемым, как и все мальчики. Она догадывалась, что он неплохо выглядел для остальных девочек из-за своей широкоплечести и роста. Лена находила в нём особенным и интересным только увлечённость ею самой. Ей обычно не интересовались, так как она не делала себя никаким образом привлекательной, а главное, почти сама плевать хотела на всю эту уже несколько лет длящуюся возню с социализацией и всем первым – первым алкоголем, первым сексом, первым сезоном какого-нибудь сериала. Волгин пытался обтекать Лену разговорами, звал её кататься на лодке, пробовал дарить ей подарки и всё время напарывался на непонимание и удивление. Друзья из класса смеялись над его увлечением, но сочувствовали. Кроме любви к Лене и фамилии из нездешней реки, в Волгине не находилось, кажется, ничего оригинального и важного. Он учился средне-плохо, происходил, как и очень многие, из бедной семьи, но всегда жонглировал гаджетами. Его отец – браконьер и алкоголик – исчезал на месяцы, оставлял им лодку, а потом возвращался, всегда без денег. Мать работала горничной в том же пансионате, что и Сашина мать, и, говорили, была затянута в какую-то секту, которая верит в чудеса, но Лене думалось, что это выдумки. Волгин жил на первой линии, прямо на берегу, – это была главная улица села, где гуляли и собирались по праздникам, летом здесь желтел пляж, зимой – просто лежал песок под ледяной коркой и снегом, словно наоборот городу, где снег и лёд посыпали песком. Деревянный, как и все в селе, дом Волгина изумил Лену своей невероятной утончённой красотой: он был доброго, нежно-голубого цвета, увенчанный белыми лёгкими изразцами по карнизам и наличникам, будто обшит кружевом. Многие дома в селе украшены подобным образом, но именно на этом изразцы летели, и казалось, что сам дом чуть парит над землёй.

Волгин раскрыл рот и застыл, увидев Лену. Он очищал дорожку от мокрого снега, жвачкой липнущего на лопату. Лена подумала, как всё-таки странно, что и он, и Саша живут вроде в одной с Леной местности и очень похожей жизнью: их руки с раннего детства пахнут омулем и на экранах мобильных часто остаются рыбные чешуйки, потому что, пока ты чистишь, обязательно залезешь проверить телефон, поставить кому-нибудь лайк – но при этом дни они всё равно проводили по-разному: и Волгин, и Саша – часто на открытом воздухе, а Лена – в четырёх стенах, она всё равно была городская. Лена сделала комплимент волгинскому дому, одноклассник покраснел и испуганно поблагодарил, сказал, что это сделал батя, но очень давно. Судя по лицу Волгина, на котором недели три назад стали проступать синяки – свидетельство гораздо более грубой, не-кружевной работы, его отец вернулся. И было самое время, настал сезон охоты на нерп.

4.

Моторка гудела перезимовавшей пчелой и с гулким стуком раздвигала сияющие льдины. Земля со склонами, скалами, домами и деревьями походила вдалеке на игрушечную версию всей Волгинской и Лениной жизни. Хоть они давно уже и отплыли от берега и два раза сменили курс, Лена не переставала разбрызгивать водку на воду. Она начала, как только села в лодку. Волгин почему-то даже не удивился этому, он понял, что сегодня был такой особенный, ни на что не похожий день, когда он впервые в жизни угнал лодку у спящего под водкой же отца, а странная-престранная девушка, о которой Волгин мечтал уже пятый месяц, сама пришла вдруг к нему и попросила показать ей отцовские ловушки на нерп и теперь, согласно какой-то старой традиции, молча угощала водкой озеро. Волгин только пошутил, что Байкалу, может, уже хватит, – Лена улыбнулась и не перестала. От сосредоточенности и прочного солнца она даже перестала чихать и кашлять. Волгин ещё на берегу заметил, что она болеет, и спросил её об этом, но Лена махнула три раза рукой, будто крылом или ластой. Сейчас её глаза температурили светом, длинные волосы лезли из-под жёлтой шапки, солнце набилось в складки её куртки, в швы её джинсов, в её уши и повисло на кончиках её мокрых от водки пальцев. Волгин никогда не видел в жизни ничего прекраснее. Они оба молчали: Волгин для того, чтобы не сломать этот день, ощущение от него, а Лена из-за болезни. В горле у неё словно засели острые байкальские льдины, ей было больно говорить и даже дышать. Она отпила чуть прямо из горла́, льдинки чуть потаяли, притупились, Лена протянула бутылку Волгину, тот покачал головой. Как и некоторые дети отчаянных алкоголиков, он никогда не пил, даже пиво, и не собирался начинать в будущем.

Хозяин Байкала оказался в непонятной ситуации. С одной стороны, дочь рыбака уже больше получаса плыла у него на ладони. Но с другой, она щедро выполняла старый эвенкийский обряд, которым показывала уважение и одновременно просила о добыче. Она не была эвенком или ламуаном, но она плыла с сыном охотника на тюленей. Хозяин не мог прервать её путешествие и отправить к Великой Нерпе, пока дочь рыбака не найдёт добычу, и добычей этой были сами нерпы. Крутился странный, замкнутый круг, железный, как окружная дорога. Великая Нерпа следила в это время года за молодыми самками, давшими новое потомство, и, уставшая, теперь дремала у себя в логове. Хозяин понимал, что дочь рыбака никуда не денется из озера, поэтому решил наблюдать за ней дальше, к тому же ему она казалась интересной выходкой из племени людей – давно таких не попадалось. А эта – такая, как герои песен в прежние времена, только те всегда были мужчинами.

Лена и Волгин доплыли до бухты между двумя тёмными, растерявшими снег мысами. Здесь не растаяла целая поляна льда, куда ещё могли ступать ноги. Девятиклассники вышли из моторки на льдину, Волгин попробовал-походил, потом закрепил лодку, и они отправились проверять сети в отдушинах. Из пяти оказались с добычей две, недалёкие друг от друга. В одной попались самка с детёнышем, а в другой – только самка. Первая сеть ещё дёргалась туда-сюда, а вторая – нет. Её Волгин, закатав рукава куртки и свитера, специально вытащил показать Лене. Молодая нерпа, слабо дёргая ластами и медленно моргая, принялась отчаянно хватать ноздрями, ртом и, казалось, ушными дырами воздух. Волгин хотел опустить сеть обратно, но Лена остановила его и предложила сложить всю добычу в лодку и отвезти домой. Но тот сказал, что так нельзя делать по многим причинам, хотя бы потому, что отец убьёт его, если узнает, что он проверял ловушки без него да ещё с кем-то чужим. К тому же если они достанут нерп живыми, то их придётся добивать выстрелом в голову, а это неприятное занятие, так что лучше ждать, когда они задохнутся. Волгин опустил сеть обратно в воду. «Их жалко очень, – подумав, сказал он, – но моя семья уже в третьем поколении живёт ими». Дочь рыбака огляделась и сказала, что хочет на берег. Ей казалось, она начинает задыхаться, как эта нерпа. Льдина прерывалась в ста пятидесяти метрах от суши, и до берега нужно было доплыть. Волгин подумал, что они могут посидеть вместе на его куртке на берегу, спокойно поговорить, и он может насобирать там Лене каких-нибудь цветов, и, наверное, это будет правильно и романтично.

Когда лодка ткнулась в землю, Волгин спрыгнул в сапогах в воду и потянул лодку на берег. Лена быстро переместилась назад и завела мотор. Ничего не понимающий Волгин закричал, подумав, что она ошиблась, желая ему помочь пришвартоваться. Лодка уже слишком плотно сидела на мели и оттого тряслась на месте, тогда Лена вытащила весло и со всех сил оттолкнулась им от берега, развернула лодку кормой вперёд, случайно выпустила весло из рук, и оно осталось воткнутым в землю. Трос потащился вслед за лодкой, Волгин кричал, что тот может попасть в винт двигателя, но Лена не слышала. Она знала, что была плохой дочерью рыбака – так и не научилась управлять даже моторкой. Затормозила у льдины, буквально врезавшись в неё. Выбравшись на поверхность, Лена побежала по чавкающей белой поляне. Та шаталась и звенела в Лениной температурной голове. Солнце куда-то убралось с неба. Сделалось пасмурно. Лена добежала до отдушины, вытащила сеть, но та была пустая. Дочь рыбака огляделась: вокруг плыло и белело, и на этом белом темнело десяток отверстий. Все части льдины выглядели одинаково. Лена побежала к ещё одному тёмному пятну – это оказалась просто глубокая впадина. С берега что-то кричал Волгин, но его слова разрушал бьющийся в Ленины виски молоток. Она двинулась к следующей проруби, потом ещё к одной, наконец увидела мятущуюся сеть, встала на коленки и потащила её на поверхность. Самка и детёныш дёргали лапами и ууукали. Лена достала нож из рюкзака и принялась резать сеть, стараясь не задеть тюленей. Тут Великая Нерпа проснулась от дрёмы и увидела через глаза лежащего в сетке кумуткана Лену с ножом. Её жёлтые волосы трепал поднимающийся ветер, шапка упала с головы где-то раньше. Из порезанных то ли ножом, то ли сетью пальцев текла кровь. Великая Нерпа потребовала Хозяина Байкала немедленно выполнить обещание и доставить ей дочь рыбака. Тот нехотя согласился, он понимал, что та ещё не закончила путешествие. Когда самка и детёныш выползли из сети, Лена застыла и вспомнила, что молодая самка находилась слева и назад от первой отдушины. Нерпа и её кумуткан, надышавшись, скачками добрались до отверстия во льду и нырнули туда, спасаясь от людей. Лена спокойно и медленно отправилась по восстановленному в памяти пути. Сеть была тут, самка тоже. Она уже не дышала, когда Лена подняла её на лёд. Дочь рыбака подумала, что тюленям, наверное, тоже можно нажать на грудь и изо рта у них тоже пойдёт вода, как это происходит с людьми в фильмах. Лена положила нерпу на спину и нажала ей на грудную клетку окровавленными пальцами. Лёд под Леной провалился. Сильная боль воткнулась в грудь и живот, а потом захватила всё тело. Вокруг неё бурлила, гуляла вода, как сегодня днём под льдиной с Галей и её подругами. Тело молодой нерпы плавно пошло ко дну. Лена болталась в её сети́, всё ещё пристёгнутой на поверхности к льдине. Вода залилась в рот, и горло перестало болеть. Лена закрыла глаза, и её резко дёрнуло вниз.

5.

Она открыла глаза. Со стены на неё смотрели Эйнштейн, Ньютон, Мария Кюри. Парты и стулья были убраны в угол. На пустом полу сидела Ольга Леонидовна на стуле с аккордеоном в руках. Класс физики, в котором чаще всего проводились занятия по музыке и некоторым другим предметам зимой, потому что он был самым тёплым тогда в школе. Ольга Леонидовна преподавала у них музыку до пятого класса, пела очень высоким голосом и учила разным патриотическим песням. Рядом с Леной хоровой шеренгой стояли мама, папа, сестра, Волгин, молодой взрослый сосед, которого они встретили сегодня с Галей у дома, Галины друзья, Саша, Ленины одноклассники, и где-то с краю топтался владелец сувенирного магазина – все в их нынешнем виде и возрасте. «И-и-и-и-и начали», – сказала Ольга Леонидовна, скрипнула аккордеоном и принялась играть. Все запели, в том числе и Лена (горло совсем не болело):

Хор (все):

О Байкал, о Байкал,

лайк, лайк, лайк, лайк,

ты бокал с живой водой,

ты наша отдушина,

лайк, лайк, лайк, лайк,

твои нерпы – это родины нервы,

твои склоны – Сибири локоны,

лайк, лайк, лайк, лайк.

Солистка (Галя):

Великая Нерпа подключилась ко всем нашим

гаджетам,

и хочет залить Байкал в наши сети

историю Лэтылкэк —

молодой самки, которая кормила своего

кумуткана,

потом поплыла с ним за рыбой,

а когда вернулась домой, то попала в подлую

сеть

незаконного ламуана.

У-у-у! У-у-у!

Кумуткану удалось не попасться

в сетью пасть,

пыталась Лэтылкэк

порвать сеть когтями,

порвать сеть зубами —

не рвалась подлая сеть,

плакала Лэтылкэк,

плакал её кумуткан,

плавал вокруг!

У-у-у! У-у-у!

А потом приплыли

сёстры Лэтылкэк,

драли-драли подлую сеть когтями,

кусали её зубами —

подлая сеть не поддавалась.

У-у-у! У-у-у!

И забрали сёстры Лэтылкэк

её кумуткана,

плакала Лэтылкэк,

плакал её кумуткан,

плакали сёстры Лэтылкэк!

У-у-у! У-у-у!

Хор (все):

О Великая Нерпа, услышь нас!

Ууууууууууу!

Ууууууууууу!

Тут включился круглый, серый, похожий на нерпу из серого пластика бумбокс, который стоял на тумбе под Ньютоном. Из бумбокса начали плыть инопланетные, ноюще-свистящие звуки, похожие иногда на поиск радиоволны в далёком от цивилизации месте.

На инопланетные звуки из бумбокса накладывалось пение.

Хор (все):

О Байкал, о Байкал,

лайк, лайк, лайк, лайк,

ты нам Швейцария,

ты нам настоящий царь,

лайк, лайк, лайк, лайк,

твои снега – это наш чистый лист,

твои берега – ворота нашей свободы,

лайк, лайк, лайк, лайк.

Солист (Галин одноклассник):

Плачет Лэтылкэк,

задыхается Лэтылкэк.

А прошлым апрелем

её брата-близнеца убили

выстрелом в голову,

из его тела выкачали

жир и наполнили им банку,

с его тела содрали шкуру,

и теперь брата-близнеца Лэтылкэк

носит на голове женщина с рыжими волосами.

А с Лэтылкэк, когда достанут её тело,

тоже снимут шкуру,

прибавят её к другим шкурам

и сделают шубу, наверное,

для той же женщины

или какой-нибудь другой.

У-у-у!

Другой солист (владелец сувенирного магазина):

Вы, гладкие мешки жира,

вы, любопытные недорыбы,

расплодились тут,

едите нашу рыбу,

дышите нашим чистым воздухом,

выжимаете жалость всяких нежелательных

организаций —

иностранных агентов.

Заходишь на рынок в Листвянке – там вы!

Заходишь в ресторан – там ваше у-у-у!

Заходишь в позную – там у-у-у!

Заходишь в маршрутку – там у-у-у!

Заходишь в сувенирный магазин – там

у-у-у!

Заходишь в Байкал – там у-у-у!

Проверяешь свою сеть – там у-у-у!

Уууууууух!

Мы найдём на вас управу!

Мы откроем для вас колбасные заводы

и меховые цеха!

Уууууууух!

Девять ваших жизней —

одно наше рабочее место!

Хор (все):

О Великая Нерпа, услышь,

что они говорят!

Услышь нас!

Уууууууу…

Инопланетные ноюще-трескучие звуки заглушили пение и остались единственным звуком. Вода ворвалась в класс и смыла портреты учёных, Ольгу Леонидовну с аккордеоном, весь хор и кабинет физики. Лена зависла в водном массиве, погружённая в ноюще-трескучий звук. Не было холодно, и больше совсем ничего не болело. Лена сделала глубокий вдох и осознала, что может дышать под водой. Впереди в мутной взвеси проступали контуры большой круглой подводной горы. По мере её приближения нарастал звук. У горы оказались усы – как деревья, голова с трёхэтажный дом, ушные дыры – как ямы, глаза – с вокзальные часы, плавники-паруса и продолжающийся далеко-далеко горный хребет тела. Звук сделался совсем громким, но переносимым. Лена смотрела на Великую Нерпу, Великая Нерпа смотрела на Лену, моргала и ныла, издавала воющие, иногда трескучие звуки, похожие на поиски нужной радиостанции, общего языка.

6.

Лена выдохнула водой. Над ней нависал Волгин, матерился и просто кричал, давил ладонями на её грудную клетку. Перевернул Лену лицом вниз, и она закашлялась. Волгин заплакал. Ленино тело сразу принялся грызть страшный холод. Она застучала зубами. Но ничего не болело – ни горло, ни уши, ни голова. Волгин тоже затрясся. Он отпил водки, предназначенной для Хозяина Байкала. Та успела нагреться на выкатившемся обратно солнце. Волгин нашёл в моторке непромокаемый мешок с отцовской одёжной запаской и стал протягивать Лене свитер и штаны, но она сворачивалась ледяным эмбрионом и билась от холода об лодку. Тогда Волгин принялся раздевать её руками-шатунами, Лена постепенно распрямилась и вытянулась. Волгин стащил окаменевшие от воды ботинки, носки, брюки, куртку, свитер и футболку. Лена внимательно наблюдала за ним со дна лодки. На бельевом слое Волгин на две секунды застопорился, но потом быстро стянул оставшиеся мокрые белые тряпки, напялил на Лену отцовские толстовку и штаны и накрыл её своей курткой, которую снял перед прыжком. Переоделся сам в сухую матроску и кальсоны. Лена заныла, заууукала. Потянула к Волгину руки. Он сказал, что сейчас они уже поедут. Лена обняла Волгина и потянула его к себе под куртку. Он решил, что ничего, что они полежат, чуть погреются. Лена принялась тыкаться носом ему в шею. Волгин попросил её отстать и даже чуть отпихнул, она положила его холодную руку себе на холодную грудь, под свитер его отца.

Млекопитающие Байкала обнимаются и кричат. Обнимаются и кричат. Байкал кормит их, поит их, насыщает их воздухом и солнцем – они обнимаются и кричат. Лежат на льдинах, на суше, под водой, под землёй, обнимаются и кричат. Байкал показывает млекопитающим птиц, рыб, камни, редкие камни, цветы, редкие цветы, туристов – те обнимаются и кричат. Они растят потомство, охотятся, спят, поют, болеют, обнимаются и кричат. А потом отправляются к отдушине.

Волгин отвёл Лену к Саше и ушёл в свой кружевной, летающий дом. Отец ещё не проснулся. В комнатах кружили пары́ водки. Волгина с Леной и моторной лодкой не было всего два с половиной часа. Он переоделся, высушил волосы феном, выпил горячий чай. Хотел поначалу развесить всю одежду в сарае, в том числе промокшую от их с Леной тел родительскую запаску, чтобы не увидел отец, но потом передумал и развесил всё во дворе, под солнцем, которого ещё немного осталось на сегодня. Отец проснулся, помочился в ведро в комнате, увидел в окне на верёвках свою переодежду и сыновью одежду и выматерился. Волгин вспомнил, как спросил мать, ещё в классе четвёртом, почему она вышла замуж за отца. Та призналась, что отец был самым необычным и странным человеком из всех, кого она знала. Говорил не как все, поступал не как все, рассказывал какие-то невероятные истории, выделывал руками красоту из дерева. Отец подошёл к Волгину и пихнул его, не сильно, спросонья, и спросил на своём обычном языке, где тот был. Волгин в ответ – где отец бывал, когда по полгода не возвращался домой. Старший Волгин затрясся, будто его тоже недавно достали из холодной байкальской воды, и замахнулся на сына. Тот опередил и ударил отца деревянным стулом. Потом ещё раз. Отец чуть полежал, потом поднялся и ушёл снова на кровать. Сын прошёл за ним и объяснил, что так будет всегда, когда тот поднимет руку на мать или на самого Волгина. Отец лежал так три дня, молча уворачиваясь от жениной руки, которая пыталась щупать ему лоб и мерить температуру. А потом он забрал лодку и больше никогда не возвращался, за что мать Волгину ещё долго выговаривала.

На Ленины звонки и сообщения Волгин не отзывался, в школе он держался с ней так, как до того, как влюбился в неё, то есть не ходил за ней больше взглядом, разговорами и подарками, не обращал внимания вовсе. Лена нервничала, ей казалось, что она добыла себе пару для дальнейшей интересной и сложной жизни, такого же странного человека, как она сама. Потом она смирилась и с потерянным Волгиным, и с тем, что такого человека-пары для неё совсем не существует. Через несколько дней после лодочной прогулки Лена отправилась с сестрой на берег. Галя поначалу с Леной не говорила, продолжала дуться, но быстро почувствовала, что в сестре поселилась недавно сильная и сложная история. Сёстры пришли на пирс. Лена села на деревянный настил и спустила ноги в зелёных резиновых сапогах в воду. Ничего не произошло. Байкальская вода тихонько обнимала Ленины подошвы, толкалась тающим льдом о мысы её ног. Лена нагнулась, попробовала рукой холодную воду. Ничего не произошло. Лена попросила Галю тоже сесть и опустить ноги в сапогах. Галя изобразила раздражение, состроила рожицу, но уселась рядом с сестрой и окунула ноги в красных резиновых сапогах в воду. Ничего не произошло. Лена посмотрела на Байкал. Он ширился своей серой водой со льдом. За ними с сестрой не наблюдали гладкие головы. Лена поняла, что они прощены.

Это была неправда. Великая Нерпа не простила их до конца и размышляла теперь, как завершить свою месть. Она оценила Ленино старание в тот день, когда та освободила тюлениху и её кумуткана, но жизнь ещё одной молодой самки дочь рыбака упустила. Великая Нерпа злилась от того, сколько таких нерп и их детёнышей умирают, задыхаясь в сетях и корчась от головных пуль по всему Байкалу. Она понимала, что злится не на дочь рыбака, а на всех людей, но никак не могла себя унять. Хозяин Байкала уже выполнил просьбу Великой Нерпы, и к нему она не собиралась обращаться. Ей нужен был кто-то влиятельный не только на озере. Если бы Великая Нерпа лучше различала людей и знала, что Лена поняла и почувствовала всё, что она услышала в её логове, то, наверное, передумала бы. Но она не умела предсказывать будущее или видеть людей прозрачно, как наблюдал их Хозяин Байкала. Она заговорила с Хозяином природы, который отвечал и за животных, и за людей. Она умолила его выполнить её просьбу. Рассказала историю невозвращённого кумуткана, честно призналась в своей недоведённой мести. Объяснила, чего она хочет и почему это достойное наказание. Хозяин природы подумал, согласился и постановил, что каждый раз, когда дочери рыбака, и старшая, и младшая, будут зачинать, на четвёртую неделю их плод рассосётся, как это происходит у нерп при слишком раннем таянии льда на озере. Через месяц, посреди ночи, в Ленином животе, пока она спала, бесследно исчез их бывше-будущий с Волгиным ребёнок. Если бы она узнала о нём, то очень бы удивилась.

7.

Десять лет спустя Волгин ехал на своём минивэне вдоль берега. Солнце полировало байкальский лёд, набережную, покатый капот, дорогу. Волгин сидел за рулём, то есть справа. Если ехать по набережной к его дому, который он купил два года назад, то оказываешься со стороны озера. Мимо плыли гостиничный квартал, четыре припаркованных туристических автобуса, две китайских и одна русская группа туристов, улица со школой, где Волгин учился, рынок, супермаркет. Всё замаринованное солнцем. Волгин не закрывал глаза тёмными очками, он любил яркие лучи и привык к ним. Сегодня он установил две солнечных панели в своём родном селе. С тех пор как китайские солнечные батареи сильно подешевели и стали доступны многим, у Волгина и его напарника не переводилась работа. Половина крыш в городе и окрестностях носили волгинские гладкие, тёмно-серые, похожие на сушащуюся тюленью шкуру батареи. Волгин свернул налево и поехал наверх, в гору, по вьющейся улице, вдоль несельского частного сектора. Остановился у двухэтажного дома светлого кирпича без каких-либо украшений. Выключил двигатель и включил радио. Волгин не слушал музыку, когда водил машину. Заиграла песня про млекопитающих, которые обнимаются и кричат, обнимаются и кричат. Волгин решил, что она дурацкая, и принялся кнопкой перебирать волны. Лился инопланетный, ноюще-трескучий звук. Наконец нашлись новости. Диктор рассказывал, что сегодня Иркутский областной суд приговорил к семи годам колонии строгого режима известную экотеррористку Елену Никитину. Мягкий мужской голос напомнил, что Елена Никитина стала известна как экоактивистка семь лет назад своими многодневными акциями в Иркутске, Москве и Улан-Удэ в защиту байкальской природы, в частности байкальской нерпы. Пять лет назад Никитина подозревалась в нападении и разгроме офисов четырёх туристических агентств, по некоторым сведениям предлагающих развлекательную охоту на нерп. Но следствие тогда не нашло достаточных доказательств против Никитиной. После отмены моратория на промышленную добычу байкальской нерпы три года назад Никитина утопила девять рыболовных катеров, занимающихся добычей нерпы, судя по показаниям многочисленных свидетелей и записи видеорегистраторов. По словам правоохранительных органов, экотеррористка действовала всегда одна. Общий ущерб, нанесённый Никитиной, оценивается в 20 миллионов рублей. Следствие также сообщает, что Никитина планировала устроить диверсию на колбасном заводе, где перерабатывается мясо добываемой нерпы. Сторонники экотеррористки устроили пикет у здания…

Волгин выключил радио и засел в тишине. Он всегда помнил, что на небольшой льдине, управляемой лодочным веслом, он добрался от берега к ледяной поляне с ловушками за 4 минуты. Лена провалилась под воду, когда он ещё и не начал плыть. Бегал, как дурак, не мог придумать, что делать. Ни одно человеческое существо не проживёт столько под водой. Волгин очнулся от стука. На него через раму окна, захваченные в солнечную сеть, смотрели жена и дочь.

Волгин улыбнулся, открыл машину. Жена сказала: «Ну ты даёшь, кричим, кричим тебе, машем», – щёлкая креплением на детском кресле. Села рядом с ним в машину, они поцеловались и поехали к её родителям на ужин.

Лётка, или Хвалынский справочник

Волга – крупнейшая река Европы и одна из самых длинных рек в мире, длиной 3530 км. При впадении в Каспийское море, Волга образует дельту, в которой находится Астраханский государственный природный биосферный заповедник.

Астраханский биосферный заповедник (А. б. з.) – заповедник, основанный в 1919 году, на территории Камызякского, Володарского и Икрянинского районов Астраханской области. В А. б. з. обитает 280 видов птиц, 60 видов рыб и несколько видов редких растений, среди которых рогоза, чилим, лотос.

Лотос – 1) род двудольных растений, единственный представитель семейства Лотосовые; 2) форма родимого пятна на запястье Ольги.

Ольга – невысокая, коренастая, светловолосая девица шестнадцати лет, живущая в начале XX века неподалёку от рыбацкого поселения Камызяк Астраханской губернии в семье своего отца огнёвщика.

Огнёвщик – бакенщик. Рабочий сторож при бакене.

Бакен – плавучий знак, устанавливаемый на якоре для обозначения навигационных опасностей на пути следования судов или для ограждения фарватеров.

Фарватер – 1) безопасный в навигационном отношении проход по водному пространству; 2) любимое слово отца Ольги – огнёвщика Васильева, которое снится ему хорошими ночами, написанное с ошибкой – через букву «о» после «ф». Во сне «форватер» лениво дрейфует на речной поверхности, «а» немного притопла, а мимо пролетает, держа вперёд вытянутую шею, колпица.

Колпица – 1) болотная птица семейства ибисовых подсемейства колпицы. Достигает длины 1 м, веса в 1,2–2 кг. Размах крыльев 115–135 см. Окраска – белая, клюв и ноги чёрные. В брачном наряде у колпиц развивается хохолок на затылке и охристое пятно в основании шеи; 2) первая птица, которую Ольга увидела в жизни, когда они переехали с отцом и матерью в дельту из Нижнего Новгорода. Птицы – главный интерес дочери бакенщика. Всё свободное от хозяйства время она проводит на берегу и наблюдает за ними. Ольга знает, какие птицы живут в дельте, какие гостят-гнездятся, а какие гостят-пролетают. По наружности или даже по одному пению она может определить птичий вид.

Названий птиц Ольга почти не знает, а те, которые знает, ей не нравятся, поэтому она придумывает их сама: лебедь-кликун у неё – Оха, розовый фламинго – Зарька, утка шилохвость – Обелонка, белая цапля – Шушка, серая цапля – Сазн, кудрявый пеликан – Люлд, авдотка – Гла́за, колпица – Лётка и так далее.

Молчун-огнёвщик дочкиному увлечению не препятствует, понимает, что ей дома невмоготу. Сам спасается фарватерами – день и ночь на воде проверяет бакены. Женился, думал, будет у девочки мать, чтобы любить и воспитывать, но с тех пор в их доме появился лишь окровавленный невод.

Невод – самая большая из рыболовных сетей. Отрезом невода жена бакенщика Анна сечёт себе спину, заперевшись в сарае, где проводит всё то время, что не работает по хозяйству, не молится и не ходит в церковь. Анна – тощая, высокая, бледная, с карими глазами, носит чёрный широкий сарафан и платок на голову. Набожна, но ходят слухи, что она ведьма: заколдовывает пловцов, лодки и рыболовецкие суда, чтоб тонули. Люди замечают, что Анна никогда не смеётся, не ест рыбу, не купается в реке, почти не разговаривает. Также говорят, что она перекроила мужа на свой лад. Огнёвщик теперь не пьёт, не ест рыбу, не общается с людьми и никогда не спорит с женой, а в воду заходит только в лодке.

Рыбак Забралов собственноушно слышал, как Анна подговаривает Васильева не зажигать керосиновые лампы на бакенах, по её мнению, суда божьим промыслом сами найдут дорогу ночью. Огнёвщик поначалу сопротивлялся требованиям жены, потом замолчал и стал всё своё время проводить на службе. Но рыбу он не ест, жена всё равно учует по возвращении домой и замучает упрёками: «Нечего питать греховное тело Ихтисом».

Ихтис – 1) древняя монограмма имени Иисуса Христа (часто изображается аллегорически в виде рыбы); 2) рисунок на каменном кулоне Анны. Именно Ихтис на толстой нити заметил огнёвщик, когда впервые встретил будущую жену в церкви. Васильев взял Анну за её набожность и строгость, чтоб та заглушила в Ольге эхо матери Варвары, которой надо было постоянно сближаться со всеми лицами противоположного пола. Мужа ей не хватало, поэтому она зналась со всеми камызякинскими рыбаками. Васильев поначалу нещадно колотил жену, горько пил, но перестал, когда его чуть не уволили со службы. Тогда он выгнал Варвару из дома. С тех пор огнёвщик ненавидит разврат и совсем не расстраивается, что новая жена каждую ночь обматывает себе ноги тряпками, делая из них подобие хвоста, чтобы притвориться рыбой и обмануть русалок. Ольге было два года, когда отец прогнал Варвару из дома. На следующее лето она сгинула на промысле Базилевского, где была работницей.

Работницы – женщины на промысле, занимающиеся резкой, сортировкой и посолом рыбы, которую привозят с лова рыбаки. Работниц переправляют на барже к заведению промысла. Оторванные от своих домов и упорядоченной жизни, они быстро привыкают к вольному и безответственному существованию. За их тяжёлый труд платятся копейки. Утро работниц, что бы ни случилось, начинается с зеркала, белил и румян. Эти женщины разухабисты, шустры, болтливы, циничны, остроумны и развратны. Каждая работница заводит одного или нескольких матаней.

Матаня – любовник работницы на промыслах. Говорят, что именно от рук одного из своих матань была убита Варвара во время хмельной вечерней прогулки. После работы женщины часто бродят с матанями – орут и пляшут под визгливую гармонь. Работница хриплым от бессонных ночей голосом поёт, например:

Прощай, милка, до свиданья,

Не забудь мово страданья!

Как тебя любила я,

Всё ж забыл, злодей, меня!

Уж я мучаюсь, страдаю,

Всё о милке вспоминаю!..

или:

Разве я тебе не ми́ла

Иль гостинцев не носила?

Я тебя переломаю,

Про измену как узнаю.

Или какую-нибудь другую, саратовскую.

Саратовская – легкомысленная, состоящая из просторечий песня, созданная опростившимися от свободной жизни работниками промыслов. Песню жанра саратовская, принесённую в Камызякинское поселение вернувшимися из промыслов рыбаками, иногда распевает Ольга. Она никогда не делает этого при отце, чтобы не расстроить его, но часто – при мачехе, чтобы её позлить.

Ольга, в отличие от огнёвщика, Анне не поддаётся – не носит навязываемые ей чёрные широкие сарафаны и платки, не молится вместе с ней, не соблюдает запрет на купание и ест рыбу. Отец, видя такое непослушание, поначалу журил Ольгу, но вскоре замолчал в бороду и привык уходить, чуя начинающуюся перебранку. Анна на падчерицу злится, нагружает её работой, но, ловкая, гибкая, крепкая, она быстро всё переделает и уходит к птицам.

Анна уверена, что вся дурь в падчерице не только от матери – слишком рано та ушла, а от птиц, которые переносят на крыльях бесов. Новая жена твердит огнёвщику про Ольгиных бесов, но Васильев при таких разговорах сразу уходит и уплывает к самому дальнему своему бакену.

Жена огнёвщика не любит Астрахань, считает её столицей греха. Плюс до неё нужно добираться на лодке или пароходе против течения, то есть, как считает Анна, прямо по локтям русалок. Но раз в два месяца жена огнёвщика всё равно выезжает в Астрахань, чтобы отвезти падчерицу к Д. Ивановичу.

Д. Иванович – самый популярный астраханский «изгонитель бесов», живущий в начале XX века в собственном особняке напротив увеселительного клуба «Отрадное», за Воздвиженским мостом. Иванович лечит людей от запоя, обжорства, вызванных ими и не только ими галлюцинаций. Целитель занимается и более оригинальными делами, как, например, случай падчерицы м-дам Васильевой. Иванович уверяет, что в год ему удаётся изгнать до двухсот бесов.

Ольга целителя не пугается, а, наоборот, очень веселится на его сеансах, распевая трели разными птичьими голосами. При этом Иванович сильно потеет и часто крестится, а Анна зло плачет и молится. Дочь бакенщика даже любит бывать у Ивановича, потому что из его окна можно смотреть на магазин Серебрякова – единственный в Астрахани, освещённый электричеством.

Однажды в это окно Ольга заметила высокого темноволосого молодого человека, пялящегося на витрину в позе Зарьки – стоя на одной ноге, с вытянутой вперёд шеей. Он хоть и видел много электричества за годы обучения в Петербурге, всё равно заинтересовался коммерческим применением технического прогресса. Зарьку звали Андреем Павловичем Акинским.

Андрей Павлович Акинский – студент-орнитолог двадцати четырёх лет от роду, сын покойного вологодского врача Акинского, единственная надежда своей матери Марии Аркадьевны. Доктор Акинский был увлекающимся игроком и после смерти не оставил семье состояния, поэтому его сын учится в университете за счёт своего дяди, крупного промышленника Алексеева. Андрей Павлович приехал в Астрахань на практику и засмотрелся на витрину магазина Серебрякова, пока крик извозчика-татарина, берущего 40 копеек в час, не заставил Акинского вздрогнуть, переменить позу Зарьки и вспомнить, что нужно спешить в Общественное собрание.

«Общественное собрание» (О. с.) – клуб, где собирается почти вся астраханская интеллигентная публика начала XX века. В О. с. проходят обеды, детские утренники, лотерии, вечера музыкального общества и прочее. В подвале клуба есть кумысные лавки и магазины с азиатской обувью. В клубе студента Акинского должны были представить самому Владимиру Алексеевичу Хлебникову.

Владимир Алексеевич Хлебников – русский учёный-орнитолог и лесовед, попечитель улуса, основатель первого в России государственного заповедника (Астраханский государственный природный биосферный заповедник), отец поэта Велимира Хлебникова.

Велимир Хлебников (В. Х.) – русский поэт и прозаик Серебряного века, один из основоположников русского авангардного искусства, футурист, экспериментатор от изящной словесности. Настоящее имя – Виктор Владимирович Хлебников. Называл сам себя Председателем земного шара. В течение нескольких лет В. Х. серьёзно увлекался орнитологией и принял участие в нескольких исследовательских экспедициях. На основе «птичьего языка» созданы многие ранние звукописные произведения Хлебникова. Одно из самых известных стихотворений этого периода «Кузнечик»:

Крылышкуя золотописьмом

Тончайших жил,

Кузнечик в кузов пуза уложил

Прибрежных много трав и вер.

«Пинь, пинь, пинь!» – тарарахнул зинзивер.

О, лебедиво!

О, озари!

Пинь-пинь-пинь – 1) фонетическая расшифровка пения большой синицы, в народе называемой зинзивером; 2) звук, который пытался изобразить студент-орнитолог, чтобы поймать в дельте Волги большую синицу. Андрей Павлович пережил в детстве тяжёлое воспаление лёгких, что сильно сказалось на его дыхании. Поэтому вместо «пинь-пинь-пинь» у него получалось что-то вроде «пи-пи-пи» – мышиной песни. Ольга сразу признала в пи-пи-пищащем в ивняке человеке того Зарьку у магазина Серебрякова. Дочь огнёвщика звонко засмеялась и принялась чисто и ласково пинь-пинь-пинькать, отчего студент-орнитолог резко распрямился, забыв про Петербург, матушку и мозоль в левом сапоге. В реке нервно дёрнулась рыба.

«Лава идёт на нерест», – спокойно сказала Ольга. Андрей Павлович протёр глаз и переспросил: «Лава?»

Лава – Ольгино название сазана.

Сазан – пресноводная рыба семейства карповых. Живёт долго, до 30–35 лет. Встречаются экземпляры весом до 20 кг. Питается разнообразно, в зависимости от сезона. В рационе присутствуют побеги камыша, насекомые, черви, мелкие улитки, линяющие раки, мелкие пиявки, кубышки.

Кубышки – род многолетних водных растений семейства Кувшинковые, распространённых на мелководье по берегам озёр и медленно текущих рек или проток. Листья круглые, надводные – жёсткие, а плавающие, подводные – нежные. Жёлтые цветки кубышки приподняты над водой на мясистом стебле. Букет кубышек подарил студент Акинский Ольге через два дня после знакомства.

«Желтки!» – заулыбалась Ольга. «Не желтки, а Nuphar, или Кубышка жёлтая», – сказал Акинский и сам рассмеялся своей важности. Дочь бакенщика от упрямства, а, скорее всего, от необразованности, никогда не говорила учёными или общепринятыми названиями флоры и фауны. Всех она величала своими, придуманными именами. Зато Ольга знала всё о живом мире, в котором выросла, в особенности о птицах, гораздо больше, чем студент-орнитолог Акинский. Глаза (по-всеобщему «авдотка») никогда не заводит гнёзд, Зарька (по-всеобщему «розовый фламинго») двигает только верхней частью клюва, Люлд («кудрявый пеликан») три-четыре раза подпрыгнет, прежде чем взлетит!

Ольга перекладывала из руки в другую букет кубышек.

«Не нравится? Хочешь, поедем смотреть Nelu… лотосы?» – Андрею Павловичу хлопотами астраханских коллег-орнитологов выдали рыбацкую лодку, которую давно и навсегда сожрал запах рыбы.

«Вот лотос!» – Ольга выкинула вперёд крепкую гладкую руку. Перед глазами Андрея Павловича поплыла родинка в форме лотоса. Студент бросил вёсла. Одно удержалось на лодке, другое булькнуло в заросли чилима.

Чилим (Водяной орех плавающий, или Чёртов орех) – 1) однолетнее водное растение. Вид рода Рогульник семейства Дербенниковые. Растёт в озёрах, заводях и старицах медленно текущих рек, достигает 5 м в длину. У растения характерный плод, внешне напоминающий голову быка, с одним крупным крахмалистым семенем; 2) любимый продукт Анны. Она готовит из водяного ореха кашу и печёт лепёшки, которые ест сама и которыми вынуждает питаться мужа. Ей нравится чилим, потому что он хорошо держится на воде. Жена огнёвщика верит, что если есть много чилима, то никогда не утонешь.

Вскоре после знакомства Ольги и студента Акинского Анне приснился сон, в котором русалки стоят по шею в воде меж камышовых зарослей на равном расстоянии друг от друга и едят чилим глазами. На плечо к одной из русалок садится колпица и начинает долбить её зрачки с хрустальным звоном. Ольгина мачеха считает про себя туки: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать – русалка чешет себе локоть, – двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать – у русалки вместо крови из глаз течёт ил, – семнадцать, восемнадцать, девятнадцать…

Девятнадцать – 1) количественное числительное, соответствующее порядковому числительному девятнадцатый. Целое число между восемнадцатью и двадцатью; 2) количество секунд, которое хватило промышленнику Алексееву, чтобы ответить категорическим отказом на высказанное желание Андрея Павловича жениться на Ольге Сергеевне, дочери бакенщика лугового берега рукава Казымяка. Промышленник швырнул трубку, а Андрей Павлович, как люлд (кудрявый пеликан), втянул в плечи голову и в клубе «Общественное собрание» уронил на пол новенький телефон.

Телефон – 1) устройство для передачи и приёма звука на расстоянии; 2) главное средство связи между Астраханью и взморьем, благодаря установке на прибрежном участке Каспийского моря системы буёв с протянутым между ними кабелем. Оригинальная идея проекта принадлежит господину Е. А. Еропкину.

Е. А. Еропкин – 1) инженер, проживающий с семьёй в Астрахани на улице Московской с 1884 по 1922 год; 2) толстый и радостный человек, с которым студент-орнитолог Акинский познакомился в одном купе поезда Астрахань – Царицын через три дня после разговора с дядей и на следующий день после получения телеграммы от матери. Инженер болтал, хвастался каким-то московским прожектом, а Андрей Павлович сидел молча, уткнувшись в окно. Вскоре мимо, как показалось орнитологу, пролетел Белголов. Акинский зло мотнул головой, откуда ему тут быть, да к тому же никакой не Белголов, а Fulica atra, она же – Лысуха.

Лысуха – водоплавающая птица семейства пастушковых, длина – 36–38 см, размах крыльев – 19,5–24 см, а вес – 0,5–1 кг. Плотного телосложения, оперенье чёрное или тёмно-серое, матовое. На лбу – заметная кожистая бляха белого цвета. Клюв и хвост короткие. Плавательных перепонок на пальцах нет, но по бокам имеются фестончатые лопасти. На место гнездовий в дельту Волги лысухи прилетают в конце февраля – начале марта. Лысухи моногамны, образовывают постоянные пары. Для откладывания яиц строят плавучие гнёзда. Насиживают оба родителя в течение 22 дней. Птенцы начинают летать самостоятельно в два месяца.

Через два месяца после отъезда Андрея Павловича Ольга поняла, что ждёт ребёнка. Прежде она очень сильно переживала, что студент внезапно исчез, а тут – забыла про него вовсе и навсегда. Хотела пойти к камызякской старухе, вытравляющей ненужный плод змеями, но, увидев на воде гнездо с птенцами, передумала. Решила, что жизнь-вот, чадо-вот, счастье-вот. Даже птице понятно. Решила вы́носить. Правды говорить нельзя, можно только обманывать. Отцу лгать, иначе умом тронется, что единственная дочка, единственное солнце, как и мать, – развратница. Мачехе лгать – иначе погубит сразу. Она живое ненавидит, за двойную жизнь вдвойне задушит. Или сразу отдаст Уттопе.

Уттопа (У.) – речное божество, мертвец-утопленник, которому на самом деле поклоняется мачеха Ольги Анна. По преданию, У. собирает себе души утонувших – в рабство. Время от времени он интересуется живыми и посылает русалок на помощь к тонущим. Их русалки вытаскивают из воды за обещание служить Уттопе до старости: приносить ему в реку жертвы – людей или животных. Если спасённый забывает спасителя или отказывается служить ему, то русалки приходят за ним и кидают его в речную яму, где того объедают сомы. Когда спасённый правильно служит Уттопе, то в конце жизни тот отпускает его на небо. Очевидно, Анна тонула в юности и после того, как выжила, принялась служить главному утопленнику.

Ольга про Уттопу не знает, но догадывается о нём. Анна про студента-орнитолога не знает – ни она, ни огнёвщик никогда его не видали. Но мачеха чувствует маленький задел – брешь греха, который делает падчерицу уязвимой. На третий месяц неизвестной ей падчерицыной беременности Анна увидела сон, где Ольга – гамаюн – женщина-птица с перевязанными крыльями несёт на себе гигантское коромысло с Волгой. То из одного, то из другого ведра время от времени поднимаются мягкие головы утопленников или русалок, плещется рыба или вертятся змеи. Анна идёт за Ольгой с отрезом невода и время от времени хлещет её им по крыльям, отчего те теряют одно за другим кровавые перья. После такого сна жена огнёвщика осмелела и начала вдвойне нагружать Ольгу домашней работой, например, заставляет её вышивать тростками.

Тростки – суровая верёвка тростникового стебля, которой, будто нитями, посредством большой металлической иглы сшиваются вместе части небольших деревянных домиков – сараев, бытовок. Ольга раньше вышивала бытовку за полдня, а теперь работает больше трёх дней. Ребёнок берёт силы, и беречься нужно. Ольга жалеет, что она не птица: не улететь на гнездовье. Отцу не пожалуешься, он уехал по службе на взморье, к тому же он новой жене перечить не умеет. Анна рада, что Ольга потеряла ловкость и силу. А главное, задор ругаться с ней. Пять с половиной дней мучилась Ольга с тростками, к птицам не сходила ни разу. Как только падчерица справилась с тростками, мачеха придумала ей новую работу – отжать оренучу.

Оренуча – сок из плодов чилима. Требуется огромное усилие, чтобы выжать сок из плотного ореха. Для выжимки обычно используется глиняный круглый пресс, похожий на плотное блюдо. Плод зажимается между прессом и деревянной доской с прорезями, куда при нажатии капает сок. Пока Ольга добывает сок, Анна молится – непонятно кому, то ли сыну божьему, то ли Уттопе. Через два часа работы Ольга валится с ног. Признаться в этом мачехе она не хочет, к тому же знает – ни к чему это не приведёт. Но передохнуть необходимо, и вот Ольга просит разрешить ей помолиться вместе с мачехой. Анна для виду сначала отказывает, а сама же пляшет внутри, хоть никогда не плясала снаружи. Наконец, она разрешает падчерице преклонить рядом колени, но ненадолго – вон сколько ещё чилима. Ольга опускается рядом с Анной и искренне молится шёпотом о здравии своего будущего дитя. Жена огнёвщика косится на падчерицу и видит, как у той медленно опускаются длинные пёстрые крылья.

Анна и Ольга уже несколько недель молятся вместе. Дочь бакенщика разрывает так тяжёлый труд отдыхом. Поначалу Ольга молится про себя, потом мачеха просит её произносить слова вслух, а вскоре требует повторять за собой. И Анна начинает говорить на непонятном Ольге языке – молчанке.

Молчанка – язык уттопопоклонников. Является синтезом русского рыбацкого сленга и хазарского языка. Чем дольше молится Ольга с Анной, тем короче, как видит жена огнёвщика, становятся крылья за спиной у падчерицы. Анна думает, что их нужно спрятать в ючеш.

Ючеш (Ю.) – длинный бесформенный чёрный сарафан с вшитыми в подол вставками из рыбных скелетов. Его, как полагают исследователи, носят все поклоняющиеся Уттопе. Ольга раньше всегда отказывалась надеть Ю., высмеивала его уродливость и тухлый рыбий запах, сочащийся из-под подола. Анна уже давно сшила падчерице ючеш и снова напоминает о нём после их совместной молитвы. Ольга резко, почти как в прежние времена, отказывается, но однажды утром замечает, как сильно уже выпирает из-под платья её живот. Она просит у мачехи ючеш, чтобы лучше скрыть свою беременность. Анна с радостью отдаёт сарафан и повязывает падчерице на голову платок рыбьим хвостом.

Рыбу Ольга теперь не ест, а только кашу из чилима и бахчевые. Анна радуется, подкладывает ей добавку. Работать не заставляет, лишь бы молилась Уттопе. Может, тот согласится взять Ольгину душу вместо её. Анна даже иногда обнимает падчерицу и называет её ласковыми словами. Дочь огнёвщика впервые в жизни ощущает материнскую заботу, которая сейчас ей – самой матери – как вода рыбе. Так спокойно и радостно – ребёнок внутри дышит.

Ольга решает рассказать про него мачехе, но передумывает, когда та приносит ей запечённую курицу. Анна говорит: чтобы побаловать падчерицу мясом, но на самом деле, чтобы собрать объеденные ей птичьи кости и выбросить их в реку – задобрить Уттопу, иначе тот присылает каждую ночь к Анне русалку. Она смотрит на жену бакенщика через маленькое квадратное окно, но внутрь не идёт – то ли потому, что у Анны замотаны ноги неводом, то ли потому, что не было такого приказа от Уттопы. Ольга мачехину курицу не ест, а убегает при виде её в нужник. Анна жалеет, что ещё не до конца отучила падчерицу от дружбы с воздушными бесами. Решила: в следующий раз велит Ольге самой зарезать курицу. Не хватало ещё, чтобы воздушные бесы вытащили душу девчонки из воды на небо. Надо, думает Анна, найти хорошую сорочину.

Сорочина – 1) большая тяжёлая гиря из сплава глины и железа с пятью дырами, используемая населением дельты Вольги для притопления сетей; 2) предмет, о который споткнулся отец Ольги, огнёвщик Васильев, когда вернулся со взморья и ходил-искал жену и дочь по двору. Чуть не упав, мужик выругался в бороду и тут замер как вкопанный. Он заметил, что сарай, вышитый тростниками, ходил ходуном. Оттуда доносились звуки вроде всплесков, словно что-то постоянно роняют в Волгу. Васильев медленно, как на охоте, подошёл ближе и посмотрел сквозь расщепившуюся доску – внезапно помолодел лицом и осанкой лет на десять от дёрнувшей его ненависти. В сарае на коленях стояли жена Анна и дочь Ольга. Они секли каждая сама себя отрезами неводов. Обе плакали – то ли от боли, то ли от благости. Ольга периодически останавливалась, но мачеха ласково подбодряла её на неизвестном Васильеву языке, и падчерица возобновляла сечь.

«Забрали дочку в ужас – единственное солнце, белую душу, любящую птиц! Не прощу!» – думал Васильев. Он сломал запертую изнутри дверь и принялся душить жену отрезом невода. Анна смотрела мимо мужа на вход, где толпились все посылаемые когда-либо к ней русалки и с любопытством смотрели на неё своими белёсыми глазами. Ольга кинулась на отца с криком «не трогай маму!». Огнёвщик высвободил руку и отпихнул дочь, она упала, ползком выбралась из сарая и побежала к птицам. Пока Васильев закапывал тело жены на дворе, Ольга рожала на берегу и по её ноге проползла озёмка.

Озёмка – ядовитая змея, проживающая на территории дельты Волги. Голова круглая, окраска синяя с жёлтыми полосами. Длина – 20–30 см. Смерть после укуса озёмки наступает через 8 минут. Дочь огнёвщика родила мёртвого ребёнка и оставила младенца птенцам Белголова (по-общему «лысухи») в плавучем гнезде. Озёмка уползла, не применив зубов. Ольга шаталась вдоль берега, и над ней парила длинношеяя Лётка (по-общему «колпица»). Небо ласкало Ольгу и Лётку ветром, приговаривая: «Мои птахи, мои!»

Музей московского мусора

Глава первая

Мусорное время

Марина Юрьевна воет с башни,

я её слышу.

У неё повесили сына, трёхлетку-ворёнка,

вороны летают над Воловичами.

Марина Юрьевна видит, как из Москвы едет мусор,

я вижу его ещё в Москве,

я произвожу его ещё в Москве,

а потом еду в Коломну.

Марину Юрьевну венчали два раза:

с Лжедмитрием номер один

в Кракове, даже без его присутствия,

обручение per procura,

потом её обвенчали с Лжедмитрием номер два

в его присутствии.

Тушинский вор, с бородавкой на роже, он был ей мерзок,

её тошнило от его запаха,

как тошнит от свалки, расположенной рядом с домом,

и ей пришлось с ним спать

и рожать ворёнка,

а потом ехать в Коломну.

Коломну обвенчали с Москвой,

даже без присутствия последней —

вот он однополый брак, и никого не смущает

обручение per procura,

обручение мусором,

отходами, остатками чужой жизни.

Так обвенчали с Москвой Тарусу,

Чехов, Клин, Тучково, Наро-Фоминск,

Сыктывкар, Архангельск

и другие города, которые тошнит

от запаха московского мусора,

которым вынашивать теперь

детей под запах московского мусора.

Так обвенчали с Москвой Тарусу,

Чехов, Клин, Тучково, Наро-Фоминск,

Сыктывкар, Архангельск

и другие города,

в которые пришло мусорное время.

Глава вторая

Вилка

Марина Юрьевна ввезла в страну первую вилку,

серебряную, двузубую, наглую,

готовую воткнуться в русскую землю.

Ей пользовался Лжедмитрий первый,

возмущал бояр и духовенство —

до этого на Руси ели только овальной,

как кремлёвская земля, ложкой.

Так вилка стала символом смуты,

всего ложного, привнесённого извне.

Теперешняя Марина, Ангелина, Соня

или, как я, Женя заказывает в Москве

что-нибудь приятное из еды, чужеземное,

вьетнамское или итальянское,

себе в башню – офис или квартиру.

Молодой усталый мужчина без российского

гражданства

приносит Марине, Лене, Соне или, как мне,

Жене

большой тёплый белый целлофановый пакет.

Марина, Лена, Соня или, как я, Женя

достаёт оттуда пластиковые или бумажные

коробки

с лапшой, или бургером, или нямами,

или суши,

или спагетти, или пиццей, или курицей

по-хайнаньски,

а также салфетки, иногда – деревянные

палочки,

часто – ложки и обязательно – вилки,

пластмассовые, трёхзубые, острые,

уже здесь, в Москве, царапая

Маринины, Ленины, Сонины или мои дёсны,

готовые воткнуться в Коломенскую землю,

готовые построить новый зубастый

пластмассовый Кремль,

новую, теперь белую, Маринкину, Ленкину,

Сонькину, Женькину башню.

Глава третья

Сказки о кустарных переработчиках переживаний-отходов

1. Перово – Коломна

Сердце сломалось в Перове.

Поминки справили дома.

Двое детей, жена —

готовила не она.

52 года, ИП,

внешне такой, как все.

В жизни лучше, чем все.

Не поднимал кулака,

не поднимал стакана,

справлялся с поломанным краном.

Не битые им дети

молчали по лавкам,

ушибленные его смертью.

В жене – кутья из таблеток,

в глазах приглашённых – 9 мокрых салфеток.

21 человек: друзья, родня,

чуть коллег,

одноклассники,

и никакого пластика.

Мать поваром держится,

молодцом держится,

организатором держится.

Приготовила все блюда,

взяла у соседей фарфоровую посуду.

За столом мало говорят и мало едят.

Руки, ноги, головы, фужеры, рты,

воздух, комната, обои

измалёваны горем,

пропитаны горем.

Итого от поминок осталось:

700 грамм картофельных очисток,

3 бутылки из-под водки и 3 от них крышечки,

8 бутылок из-под вина, 5 крышечек и 3 пробки,

150 грамм луковой шелухи,

300 грамм ореховой скорлупы,

400 грамм куриных костей и кожи,

10 пластиковых полуторалитровых бутылок

из-под воды,

5 двухлитровых тетрапаков из-под сока,

111 использованных салфеток,

17 полиэтиленовых пакетов и пластиковых лотков от курицы, картошки, лука, говядины, кураги, сыров, орехов,

7 бумажных коробок из-под быстроразваривающегося риса,

4 жестянки из-под маслин,

2 стеклянных банки из-под огурцов и 2 жестяных крышки,

3 – из-под маринованных грибов и 2 жестяных крышки.

И половина несъеденных блюд.

Больше половины несъеденных блюд.

Всё это пропахло горем,

напиталось горем

и поехало в Коломну

лежать на свалке и фонить.

Сердце сломалось в Перове,

а металлолом горя, макулатура потери

отправились в Коломну

лежать на свалке и фонить.

Мальчик на щуровском пляже

строит личный, песочный Кремль

и хлебает чужого горя

не из Оки, из воздуха.

Очень странные дела.

Месяц ходит-болеет,

мается, огрызается,

ругается матом.

По традиции обвиняют мать —

не очень странные дела:

она запустила пацана.

Он, как в утробе, толкается,

мается, огрызается,

отпихивает мать, бабку с их расспросами.

Как можно выдать ответ

на то, на что его нет?

Мусорный контейнер чужого горя,

третий сын не-своего мёртвого отца

(своего у мальчика никогда не было).

Через 34 дня действие перовского отхода заканчивается.

Он был переработан в

3 удара ракеткой по другому ребёнку,

21 матерное слово,

7 грубых фраз

и 2 попытки заплакать.

Коломенские отходы-эмоции

не действуют так на местных —

у них иммунитет с рождения

к переживаниям на своих почве и воздухе.

Мальчику становится лучше,

он живёт, как прежде,

но отказывается ходить на пляж.

2. Свиблово – Коломна

Просто Серёже стало скучно в Свиблове,

невыносимо скучно в Свиблове.

Он съездил в центр,

подумывал сгонять на войну,

но ему остаётся невыносимо скучно.

Он звонил и говорил мне:

Женя, пойдём пройдёмся

или покружимся по МЦК,

мне невыносимо скучно,

смертельно скучно.

Или придумай мне что-нибудь,

ты же писатель,

ты зачем живёшь в моём городе?

Я отвечаю: Серёжа, какая скука?

У тебя жена и ребёнок.

Он кричит: понаехала тут, московский писатель,

а не можешь помочь человеку с московской пропиской.

Я кладу трубку, мы работали раньше на проектах

(в Москве делание совместных проектов означает дружбу).

У меня нет детей, но есть дело,

и никогда не бывает скучно,

а ему остаётся скучно.

Серёжа играет в Warcraft в Свиблове и смотрит видосы,

целует пивные горлышки:

первая, вторая, третья, четвёртая.

Его жена целует дочку на ночь

и занимается йогой по ютьюбу.

Они живут в одной комнате.

Серёжа вместо бледного пива вдыхает

скуку в пивные бутылки.

Первая, вторая, третья, четвёртая.

Но ему остаётся скучно.

Бутылки отправляются в Коломну

лежать и фонить на свалке,

выдыхать скуку в местный лёгкий воздух.

Тот летит и опыляет яблоню,

и в саду Влады Андреевны вырастают скучные яблоки,

крупные, зелёные, с рыжим румянцем.

Влада Андреевна, тяжёлая комсомольская боярыня,

живёт в Кремле, в деревянном домике

неподалёку от Ново-Голутвинского монастыря,

и втайне считает, что её яблоки лучше монашеских.

Коломна – немного сказка из советского мультфильма

с побеждёнными навсегда царями:

единственный город в России,

где в пределах кремлёвских стен

поселились обычные люди.

Женщинам в стране с кремлями

редко бывало скучно:

войны, репрессии, революции, голод и холод,

параллельно – дети, мужья,

стирка, уборка, готовка и пашня —

что в Кремле, что рядом, что вдалеке от него.

Но Влада Андреевна,

комсомольская боярыня,

семи дел деятельница, особенно не знала скуки,

даже за станком Коломзавода,

даже в дефицитной очереди.

Отведав рыхлого яблока

от скучной теперь яблони,

Влада Андреевна впервые почувствовала скуку.

Пожевала, погоняла её в искусственной челюсти,

не разобралась, решила, что сорт подвёл.

Отправилась в дикси —

зря-напрасно-я-здесь-выбрать-невозможно ощутила.

Поработала в саду —

зря-напрасно-невыносимо-тружусь

ощутила.

Посмотрела телевизор —

зря-напрасно-я-смотрю-ерунду-пора-прекращать ощутила.

Дочери позвонила —

зря-напрасно-я-с ней-говорю-надо-бросать ощутила.

Так Владе Андреевне стало скучно в Коломне.

Так Владе Андреевне стало скучно в жизни.

И она, не поняв, что перед ней скука, решила, что началась смерть.

Слегла и известила родственников.

К комсомольской боярыне в Кремль срочно съехались наследники:

сын, дочь, внук из Коломны, внучка из Москвы.

Они созвали врачебный консилиум.

Лекари сказали, что боярыня здорова.

А соседка привела молодую знахарку,

та сказала, что Владу Андреевну сглазил

тридцатилетний московский видеоинженер,

и посоветовала срубить яблоню, указав на дерево

под кухонными окнами.

Родственники растерялись в Кремле с яблонями,

а Владе Андреевне делалось всё скучнее и скучнее.

Это был сильнодействующий отход для

людей без опыта скуки.

Поваленной свибловской башней

боярыня, крупная и круглая,

лежала в обнимающем пятки платье

из красного советского ситца

и готовилась к смерти.

Внучка привела в Кремль

психотерапевта, троянски выдав его за гастроэнтеролога.

Тот поговорил с Владой Андреевной

и выписал ей лечение, приняв скуку за прогрессирующую депрессию.

Боярыня тайно повыплёвывала таблетки,

врач ей сразу пришёлся не по вкусу,

слишком вежливый, значит – неопытный.

Через две недели иссяк отход из Свиблово,

он переработался

в предчувствие смерти,

запущенный огород

и 4 ссоры с родственниками.

Коломенские отходы-эмоции

не действуют так на местных —

у них иммунитет с рождения

к переживаниям на своих почве и воздухе.

Боярыне сделалось лучше.

Она зажила как прежде: в Кремле,

в работе в огороде и по дому.

Смотрела телевизор, ходила в дикси,

сбербанк и на рынок, звонила своим наследникам.

И, подумав, срубила яблоню

под кухонными окнами.

3. Бульвар Дмитрия Донского – Коломна

Лена – человек из многоэтажной жизни

на бульваре Дмитрия Донского,

выходка своих родителей,

теперь царица собственного тела,

и как она повелевает, так с ним и бывает.

У Лены, царицы собственного тела,

пять дней шла кровь и шла боль.

Во всём другом воспроизводилась

её обычная бесценная привычка-жизнь.

От этих дней осталось

7 больших использованных прокладок,

11 средних использованных прокладок.

Они уехали в Коломну,

легли на свалку и напитали болью землю.

Из красной Лениной родной

боль превратилась в бесцветную анонимность,

с грунтовыми забралась в зажатую

мужскими ладонями бутылку, которые доили родник

на Молочной площади.

Под моим резидентским окном в Коломне сидели

три королевича, мусорно говорили, что-то ели, что-то пили,

слушали песню со словами «мама, она любит хулигана»,

немного историю, которая случилась с Леной.

Один рассказывал, как видел парней, держащихся за руки,

прямо тут, на площади, и не мог поверить,

говорил: «Они добрались уже сюда, в Коломну!

И совсем, отбросы, не прячутся!»

Было жарко и липко, решили запить родниковой водой,

пригубили из одной бутыли все трое и молча застыли,

даже умолк артист из магнитолы,

будто королевичи и ему передали попить.

На 20 секунд новая-страшная-неизвестная боль

пронзила королевичей, их тела, ум и души,

прежде всегда царевичей всего того, что с ними

и не только с ними происходило.

Это была женская боль, боль выбора,

боль постоянной готовности к утрате.

Коломенские отходы-эмоции

не действуют так на местных —

у них иммунитет с рождения

к переживаниям на своих почве и воздухе.

Когда московская боль отпустила,

королевичи чуть ещё посидели и разъехались по своей Коломне.

Так переживание с бульвара Дмитрия Донского

переработалось в

двадцатисекундное озарение трёх молодых мужчин

и два моих спокойных рабочих часа

в арт-резиденции.

Вот Москва смерть пережила, отошла.

Вот Москва радость пережила, отошла.

Вот Москва скуку пережила, отошла.

Вот Москва боль пережила, отошла.

Выслала переживания-отходы

и дальше пошла.

Глава четвёртая

Марина. Царица московская.Монолог

«Кабы я была царицей, —

с башни молвила девица, —

я б ввезла сюда Европу

раньше выданного срока».

«Кабы я была царица.

Впрочем, я и так царица.

И уж если кем счастье своевольно играло –  так это мной, ибо оно возвысило меня из шляхетского

сословия на высоту Московского царства,

с которого столкнуло в ужасную тюрьму,

а оттуда вывело на мнимую свободу,

из которой повергло меня в более свободную,

но и в более опасную неволю».

«Кабы я была царица, —

тихо молвила Марина, —

впрочем, что теперь цариться.

И уж если с кем судьба обошлась жестоко,

так это со мной, ибо она никогда не давала

мне полной воли, вынуждая меня примыкать

то к одному, то к другому человеку,

не давая мне действовать напрямую,

а только через лжемужей – лжемужа первого,

лжемужа второго, лжемужа третьего – Заруцкого – и сына Ваню.

Судьба возвысила нас с ним до московского трона,

а потом превратила в свои огрызки-отходы,

вывесив моего Иван-царевича у Серпуховских ворот,

а меня выбросив из Москвы в мусоропровод истории,

в Коломенскую башню.

«Кар-кар-кабы я была царицей, —

хрипло молвила Марина

(уверяя себя и меня

и вороной пролетая над Воловичами, Свистягино,

Мячиково, своей башней и моей Арткоммуналкой), —

не возникло бы у тебя, Геня, повода

писать этот текст,

а у посадских – принюхиваться и

считать мусорные машины,

пролетающие мимо их окон.

Глава пятая

Посадские люди

Посадские, вы мусорные машины считали? – Считали!

Серые и синие от оранжевых отличали? – Отличали!

Посадские, вы запах распознавали? – Распознавали!

Посадские, вы дороги перекрывали? – Перекрывали!

Посадские, вы шум поднимали? – Поднимали!

Посадские, вы дубинки терпели? – Терпели!

Вы под домашним арестом сидели? – Сидели!

Что это всё, посадские, означает? – А это означает, что и у нас наступило мусорное время.

Глава шестая

Музей московского мусора

Кабы я была музейщиком,

как Катя Ойнас, Наталья Никитина,

их учитель Владимир Юрьевич

и другие выдающиеся проектировщики,

я сделала бы в Коломне

Музей московского мусора.

Сочинила бы концепт,

собрала бы ещё в Москве коллекцию,

продумала бы архитектурное решение

и саму экспозицию.

Расписала бы аудиторию и

значимость музея для местного сообщества

и всего региона.

Расписала бы образовательные

и культурные программы.

Посчитала бы бюджет и среднюю

годовую проходимость.

Подала бы свой проект Музея московского мусора

на грант фонда Потанина.

Коломна – это один из ближайших к Москве

городов, повенчанный с ней её же мусором.

Музей «Коломенская пастила»,

Музей «Калачная»,

Музей патефона,

Музей-навигатор,

Музейная фабрика пастилы,

Музей-резиденция «Арткоммуналка. Ерофеев и другие»,

Коломенский Кремль,

Усадьба купцов Лажечниковых,

Дом посадских ремёсел,

Музей «Кузнечная Слобода»,

Музей боевой славы,

Музей льна и быта русских женщин,

Музей органической культуры,

Музей «Дима»,

Музей российской фотографии,

Музей конькобежного спорта,

Краеведческий музей,

Дом фарфора и керамики,

Музей трамваев,

Музейная лавка-кондитерская кухмейстера П. П. Шведова,

Музей самовара,

Музей ЖКХ,

Музей любимой игрушки,

Музей мыла,

Музей медовухи,

Музей «Футбол»

и мой —

Музей московского мусора.

Музеи хорошо приживаются в Коломне,

и их охотно посещают москвичи на выходные.

В Коломне меня познакомили с женщиной,

которая водит экскурсии

по купеческому дому собственного семейства.

Раздаёт одноразовые тапочки посетителям,

показывает фотографии

своих бабушек и дедушек,

старинные предметы их быта

и называет этот дом

Музеем воспоминаний.

Коломна, как Стамбул в голове Орхана Памука,

вся подвержена тотальной музеефикации,

утопия культурного проектировщика

и старьёвщика эмоций —

музейное государство, где новой коломенской

деньгой служит пастила и другие

сбережённые ощущения и вкусы.

Музеи хорошо приживаются в Коломне,

их посещают москвичи на выходные,

привозят детей пробовать калачи и пастилу,

дышать, ходить на Блюдце, смотреть на Маринкину башню

и место, где Москва-река впадает в Оку

и растекается дальше по России.

Они привозят сюда детей на выходные,

не зная, что остатки их бывшей, недавней жизни,

их отходы-эмоции уже давно находятся

в Коломне, лежат на свалках и через

лёгкий воздух, почву и грунтовые воды

захватывают местных – кустарных переработчиков отходов-переживаний.

Кабы я была музейщиком, я сделала бы

в Коломне Музей московского мусора.

В самом центре, в каком-нибудь заброшенном здании.

Побелевшая Маринкина башня из пластиковых вилок,

царапающих, как только что доставленную еду, воздух,

кремль из разноцветных бутылочных крышечек,

добрых и не очень,

монастыри и церкви благословляют на новую жизнь использованную бумажную посуду,

их колокольни из высоких пластиковых полулитровок,

картон и салфетки конструктивистских бань,

Москва-река переплетается с Окой полиэтиленовыми пакетами,

трамвайные пути из пластиковых трубочек,

и трамваи из макулатуры.

Музей замены живого города на город-переработчик

отходов чужой жизни,

Демонстратор всех достопримечательностей Коломны,

которые она может потерять,

интерес к которым могут потерять москвичи

из-за дурного воздуха, плохой экологии,

из-за того, что наступило мусорное время.

Ещё в моём музее будут:

мусорные баки-экспонаты,

мойдодыры нового времени,

готовые принять новое сырьё

для Музея московского мусора.

Ещё в моём музее будут:

карта с обозначениями городов,

обвенчанных с Москвой её мусором,

карта мусорных маршрутов,

карта с обозначениями случившихся мусорных бунтов,

видео мусорных бунтов,

журналистские материалы о мусорных бунтах.

Русский мусорный бунт – осмысленный и обозначающий то,

что наступило мусорное время.

Ещё в моём музее будут:

лекции, семинары, консультации,

мастер-классы по переработке мусора,

работы современных художников,

литературные вечера, где прочтут

новые сказки о кустарных переработчиках переживаний-отходов.

Экскурсоводом в моём музее станет Марина Мнишек,

невольный бренд Коломны

и Смутного времени,

лучше всех понимающая,

что такое быть выброшенной из Москвы.

«Женя, мы ничего наверняка о ней не знаем, —

говорит мне Владимир Юрьевич, —

относитесь к Марине Мнишек как к литературному персонажу,

шекспировской героине,

тогда и было шекспировское время».

Мой невольный двойник – Женя из Коломны,

которую приняли за меня в Арткоммуналке

(за меня – то есть за «московского писателя»,

разделяющего и перерабатывающего

только человеческие эмоции и истории).

С юности под смех своего окружения

разделяет мусор и отвозит его на переработку,

шьёт тканевые мешочки для продуктов на развес и

ходит со своей посудой в кафе быстрого питания.

Женя говорит, что после всей этой мусорной истории

всё больше людей в Коломне стали разделять

мусор и относить его по субботам к Горизонту,

чтобы хотя бы так отодвинуть это мусорное время.

Марина Юрьевна воет с башни,

я её слышу.

У неё повесили сына, трёхлетку-ворёнка,

вороны летают над Коломной, Тарусой,

Чеховым, Клином, Тучково, Наро-Фоминском,

Сыктывкаром, Архангельском.

Марина Юрьевна видит, как из Москвы едет мусор,

я вижу его ещё в Москве,

я произвожу его ещё в Москве,

а потом еду в Коломну.

В тексте использовано письмо Марины Мнишек Сигизмунду III от 15 января 1610 года.

Поэма написана во время пребывания в арт-резиденции «Арткоммуналка. Ерофеев и другие». Коломна, 2019 год.

Молодые руины

1.

Строили-строили и недостроили. Лиля росла на пустыре среди недостроя. Их многоэтажку сумели закончить, мама сама принимала участие, соседнюю тоже смогли завершить, третья осталась на уровне первого этажа, а четвёртая состояла только из лабиринта подвала. В нём копилась зелёная тягучая вода. Окна Лилиной квартиры выходили на двор с лазанками, 74 слитых друг с другом прямоугольных болотных бассейна слева, одноэтажные руины-выкидыши в другой. Лиля часто глядела сквозь стекло и достраивала тетрисной игрой второй этаж, третий, четвёртый… одиннадцатый, двенадцатый… и двадцатый, и двадцать седьмой… и сороковой… Серому небу их посёлка нужен был небоскрёб, почесать облака. Справа от Лилиного дома за забором с ромбами стоял завод-недострой. Его почти успели, но не накрыли крышей.

Мама запрещала, но Лиля и дворовые содети проводили своё внешкольное время в недостроях. Лазанки ржавели, кому они нужны, когда построили рядом настоящие места для лазанья. У содетей была предводительница Настя, щуплая девочка с жёсткими серыми волосами. Её все слушались. Лиля тоже ей подчинялась. Настя решала, куда они лезут сегодня и во что играют. Например, однажды она назначила Лилю и мальчика Артёма мужем и женой, которые должны были жить в одной из недостроенных квартир и спать в комнате-спальне. Настя велела содетям принести из дома старые одеяла и спальники – кинули у лысой стенки, простыни – прицепили на дыры окон, два рваных полотенца – уложили в качестве ковров. Настя сказала, когда супруги доживут до зимы, они должны будут вынести ковры на снег и чистить их снегом и веником. На стенах Настя и содети нарисовали обои, мебель и даже телевизор. Состоялась свадьба, Настя напялила на Лилину светлую, со слабыми кудряшками голову тюль и сама провела процедуру-церемонию, с начёсанными волосами, одетая в сутану (чёрную водолазку с пиджаком и белую салфеточную вставку) и туфли на каблуках. После объявления мужем и женой она заставила Лилю и Артёма поцеловаться. Лиля ничего про этот поцелуй не поняла. Содети изумлялись и смеялись. Настя сказала, что теперь супруги должны идти ночевать на матрасы и заниматься любовью, но Лиля заплакала и убежала домой.

На завод содети лазить боялись и не знали, как пробраться. Забор толстый и высокий. Лиля шла из школы и увидела, как из-за забора на фоне завода-недостроя торчат две деревянно-тряпочных наручных куклы и разговаривают. Зазаборный такой театр. Куклы с деревянными лицами женщины и мужчины, видная часть их тел из набитых ватой тряпок была одета в синие комбинезоны. На очень крупных деревянных башках сидели оранжевые каски. Руки кукол, тоже деревянные, крупные, бились и стучали друг об друга и об забор. В левую ладонь мужчины-куклы был встроен поскребок. Руки женщины были пусты, поэтому стучали друг об друга очень звонко. Озвучивал наручные куклы один и тот же мужской голос: за него он говорил хрипло, а за неё – чуть пискляво. Они покрикивали, и актёру удавалось как-то кричать разными голосами одновременно. Куклы обсуждали между собой, что не понятно, как образовался лаз на их территории со стороны шоссе. К радости, за столбом он не виден, и никто не знает. Пытались говорить шёпотом, но Лиля стояла рядом, вкопанная в осеннюю грязь демисезонными сапогами с протёртыми носами, и всё слышала. Она поняла, что это кукла-женщина разговаривает хрипло, а кукла-мужчина – пискляво. Кукла-женщина переживала, что куда-то делся её подъёмный кран. Тут она заметила Лилю и спросила у неё, не видала ли та её подъёмный кран. Лиля ответила, что нет. Наручные куклы осознали, что их подслушали. Принялись кричать друг на друга, что теперь они пропали, их секрет раскрыт. И исчезли. То есть кто-то опустил руки за забором. Бетонный занавес.

На следующий день Лиля нашла лаз за столбом и прошла на территорию завода. Здесь было гораздо красивее, чем на недострое многоэтажки. Зазаборная территория – отдельный мир после апокалипсиса. Лучше, чем в кино. Сухая, древесного цвета трава доставала Лиле до талии, которой у неё не было, как смеялись над ней в классе. Некоторые дети называли её жирдяйкой – Лиля состояла из овалов, а не из палок или почти-ниточек, как, например, Настя. Талию у себя Лиля нашла в зеркале, хоть она и не была такой понятной, как у других девочек. Гигантская семиэтажная бетонная коробка без крыши и две её пристройки – маленькие бетонные коробочки, такие как она, но короткие и низкие, её дети. Законченные, с дверями и даже стеклом в окнах. И с крышами, будто, поднимаясь ввысь, эти здания теряли окна, двери и вырастали из собственной крыши. Или, может быть, потеря её была единственной возможностью роста. Лиля пробиралась через траву, и сапоги её – уже немного жмучие, она быстро росла – совсем не пачкались, потому что из-за стеблей почти не было грязи. Коробку-маму и коробку-детей окружала хороводом полузелёная зелень – трава, кусты и даже деревья. Лиля ступила на залитую бетоном же поверхность – подножие завода, вошла в бездверный заводской вход и заулыбалась от красоты.

Внутри коробки на первом этаже почти не было бетонного пола и, главное, разделительных стенок, только штуки три, к ним примыкали по лестнице без перил, карабкающихся на этажи. Некоторые лестницы пересекали платформы этажей, с комнатами, пустыми окнами, в каких-то не было пола или потолка, потом они снова появлялись. Самое чудесное строилось на том, что на полу первого этажа завода рос целый лес – с травяным слоем, кустарниковым слоем и лиственными деревьями. Некоторые из них уткнулись в бетонные потолки, но многие, мощные, разросшиеся, пробивались сквозь отсутствующие потолки-полы и тянулись к серому небу. Три-четыре макушки уже чуть-чуть переросли край последнего этажа. Открытая бетонная оранжерея. Лиля подумала, что вот бы так жить. И бетонные стены, и потолки – прям как у неё с мамой дома, Лиля помнила ремонт, но тут в комнаты впускали деревья, а ещё никого не было – никаких вопящих или стучащих по батареям соседей. Здесь словно не ступала никакая другая обувь, кроме Лилиных демисезонных сапог. Не валялось бутылок, тряпок, какашек, шприцов, не виднелось слов и рисунков по стенам, ну чего-то такого, что содети иногда находили в недострое многоэтажки. Это никогда не обитаемый недострой, и этим он Лиле очень нравился. Она гуляла по лабиринту из деревьев и бетонных полов, тихонько поднималась по зависшей среди джунглей лестнице, гуляла по комнатам, которые соседствовали с лесом, и точно понимала, что это самое красивое строение на свете. На третьем этаже ей показалось, что она увидела в соседней-комнате-лесу на одной из веток наручную куклу-женщину, подошла поближе и никого не нашла.

Лиля теперь каждый почти день после школы не шла гулять с Настей и содетьми, считалось, что она обиделась на свадьбу и поцелуй, – а она обиделась. С Артёмом, с которым они иногда дружили ещё до школы, она теперь тоже не разговаривала. Их матери приятельничали, и недавно, когда Лиля гуляла с мамой в гастроном, они встретили там Артёма и его маму, а Лиля и Артём топтались рядом каждый со своей родительницей и молчали, стараясь друг на друга не глядеть.

Лиле принадлежал весь зазаборный мир. Она любила его и очень уважала. Даже если сильно хотела в туалет, никогда не мочилась тут, терпела до дома. Не кидала мусор, не ломала ветки, не сдирала листья, не рисовала на стенах. Она нашла в кладовке у мамы свой младенческий матрас с жёлтыми пятнами и старый спальник, принесла их на пятый этаж – в комнату, окно которой выглядывало на Лилин город, а в соседней комнате рос лес. Лиля часто сидела там на матрасе, завернувшись в спальник, читая книгу, учебник, или просто так. Ей никогда не бывало скучно. Она разворачивалась к окну или к заводскому лесу, иногда подтаскивала спальник к краю комнаты и свешивала ноги в истёртых сапогах в лес. Перед уходом Лиля сворачивала спальник и матрас, складывала их по отдельности в два близнецовых полосатых пакета с чёрным силуэтом женщины в шляпе. Аккуратно ставила к стенке и уходила. Иногда она перемещалась в другие комнаты и на другие этажи и жила там.

Изучив завод, Лиля начала исследовать детей-пристроек. В первой коробке дверь была закрыта на тяжёлый ржавый замок. Через окна Лиля разглядела, что там склад мебели и техники. Вторая тоже была заперта, но Лиля заметила приоткрытое на первом этаже окно: кто-то распахнул, чтобы проветрить, и забыл. Первый этаж пристройки со стороны материнского здания был низкий. Лиля чуть напрягла руки, потянула раму на себя, и окно открылось. Лиля влезла внутрь и закрыла окно. Рядом с ним и вокруг – стена, деревянный пол и ковёр запачкались и вспухли от воды. Паркетный пол и красный ковёр с двумя зелёными полосами длились дальше по узкому коридору. Лиля двинулась по нему и заметила, что оставляет грязные следы сапогами, сняла их, зашагала по полу хлопчатобумажными гречишными колготками. Она встретила на пути три кабинета-комнаты с пустыми дсп-столами, шкафами и деревянными стульями с красной обивкой. По одному за каждым столом. В одном из кабинетов в углу стояла скамейка из пластиковой кожи, как в поликлинике. Окна находились по правой части коридора, по левой – кабинеты. Лиля подходила к двери каждого, и прислушивалась, прежде чем открыть, еле удерживалась, чтобы не постучать. Приблизившись к третьему, она услышала знакомые голоса. Они спорили, о чём не разобрать. Лиля постучалась. Хриплый голос (Крановщица, поняла Лиля) попросил войти. Она зашла, куклы поглядели на неё, похлопали ресницами и съехали за стол. Лиля заглянула за него, под него, на подоконник. В этот самый момент из двора её заметил Артём. Они играли с содетьми в вышибалы. Артём пропустил мяч, и Настя увидела, куда он смотрит. Лиля актёра в кабинете не нашла, кукол тоже. На полу, тоже паркетном, Лиля подобрала оранжевую игрушечную каску, положила её на стол и вышла из кабинета. За следующей дверью Лиля увидела библиотеку, меньше, чем школьную, и точно меньше, чем городскую. Там было много книг про КПСС, Ленина, Маркса, технику, электронику, методических – прочла Лиля – пособий, один Пушкин, два Некрасова, журналы в неразноцветных, негладких, одинаковых мягких обложках с названием «Новый мир». Лиля подумала, что это про её бетонно-лесной мир. В коридоре у библиотеки Лиля оставила сапоги. За следующей дверью, широкой, состоящей из двух половин, умещался зал со сценой, стульями с красной обивкой – такими сиденьями, которые стучат, когда на них садишься. По центру на стене висела нарисованная лысая голова Ленина. По бокам – красный занавес с бахромой, и слева громоздилась деревянная трибуна. Лиля выбрала середину третьего ряда и стукнула сиденьем. Тут было тоже хорошо и красиво, не так красиво, как на заводе с деревьями, но теплее.

Ленин смотрел на Лилю. Вдруг за трибуной появилась кукла-строитель, и почти сразу – кукла-крановщица. Каски на головах были у обоих. Они принялись быстро и торжественно по очереди говорить в зал. Крановщица поприветствовала рабочих и инженеров. Строитель, потрясывая поскребком, объявил, что они перевыполняют план и готовы к запуску завода в апреле. Крановщица достала из кармана комбинезона бумажку. Они со Строителем, вдвоём глядя в неё, будто объявляли, кому достанется «Оскар», и долго-медленно-громко зачитывали количество комнат, этажей, метров каждого здания, каждого цеха. Теперь оба их голоса звучали звонко и почти одинаково. Время от времени голоса хвалили какую-то партию. Потом Крановщица достала ещё одну бумажку из своего комбинезона, и они принялись попеременно зачитывать, сколько единиц продукции завод сможет производить в год, сколько проводить общественно-профилактических мероприятий, скольких рабочих, инженеров, поваров, врачей, библиотекарей, администраторов обеспечить работой. Тут Лиля не выдержала и крикнула с места, что это всё неправда и их партии давно нет, а завод останется навсегда недостроенным, и работать никогда не будет, и ничего производить никогда, что тот второй завод, достроенный лет сто назад, ещё работает, а производить стал в четыре раза меньше, чем раньше. Это случилось ещё до того, как Лиля пошла в первый класс. Куклы помолчали, посмотрели друг на друга и продолжили звонкую свою речь про будущее счастье завода и города. Лиля разозлилась, вскочила, стукнув стулом, выбралась на красный ковёр и двинулась к сцене. Залезла на неё прямо у трибуны и закричала, что всё это глупости и работы в городе давно нет. Куклы не унимались и говорили своё, Лиля решила их сорвать с рук актёра, протянула ладонь к Строителю, Крановщица зашипела и кинулась царапать Лиле лицо, Строитель оказался тут же и принялся дубасить голову Лили поскребком. Она махала руками, стараясь отогнать кукол как мошкару, попятилась назад, вовремя повернулась, спрыгнула со сцены и убежала. Она подхватила свои сапоги у библиотеки и, несясь по коридору, слышала за собой матную ругань кукол. Лиля открыла окно, вылезла, плотно закрыла его и стала дышать. Вдруг в стекло с той стороны стукнула Крановщица без каски, с растрёпанными рыжими волосами. Она сделала злую морду, Лиля отчётливо увидела, как смялось выраженье её деревянного лица. Лиля побежала через высокую траву к выходу, таща в руках сапоги. Уже оказавшись за забором, она влезла грязными и промокшими колготками в обувь. Лиля вышла из-за столба и увидела Настю, Артёма и других содетей. Они топтались вдоль забора неподалёку и что-то искали. Увидев Лилю, Настя очень обрадовалась, содети быстро окружили Лилю и распознали за ней и за столбом лаз. Содети проникли сквозь дырку и зашагали через суховатую траву на завод, Лиля плелась за ними, хлюпая колготочными ступнями в сапогах и повторяя, что на территории она увидела страшных мужчину и женщину в касках, но содети её не слушали.

Они, быстрые и смелые, за два часа облазили все этажи и комнаты, порисовали на стенах маркерами и мелками, поломали веток, два мальчика помочились с пятого этажа, одна девочка – на четвёртом, Настя наложила кучу в комнате на третьем. Она часто так делала в специально отведённых для этого комнатах в недостроенной многоэтажке. Но там – то было там. Лиля ходила за ними, рассеявшимися по заводу, повторяла, что так нельзя вот тут, что это особенное, красивое место, красивый, состоявшийся, хоть и недостроенный дом. Небо покрывалось синяками. В пристройки решили идти завтра. К тому же там скучно – достроено и с мебелью. Настя вглядывалась в Лилино лицо. Всего было недостаточно. Та скрыла от друзей лаз. Должна была поплатиться. Над одним углом коробки со стороны шоссе сохранился уголок крыши. К нему поднималось дерево, которое на третьем этаже пускало свои ветви прямо в комнату. Настя решила, что все они тоже поднимутся через него на кусок крыши. Лиля полезет первая с третьего этажа как первопроходка всего этого недостроя. Лиля не хотела, она устала, у неё мёрзли ноги, им было плохо от болота в сапогах, из нащёчной царапины кровило. Вспоминался поскребок Строителя. Настя сказала, что расскажет всем, что Лиля сказала ей про Артёма – тот дёрнул головой на своё имя. Лиля когда-то призналась Насте, что Артёма, наверное, любит. Лиля ответила Насте, что ей неважно. Настя сказала, что никто никогда не будет с Лилей дружить во дворе и соседних. Лиля ответила ей – ну и ладно. Настя сказала, что подожжёт этот завод сегодня, а пристройки – завтра. Велела содетям идти и набрать сухой травы и веток. Содети нарвали и пришли. Настя достала спички. Лиля уже прошла по веткам к стволу и полезла наверх. Ноги хлюпали ещё болотистей и скользили внутри сапог. Лиля хваталась руками, ветка за веткой. Небо совсем темно-серело между листьями. Одна ветка поломалась, Лиля удержалась одной левой, один из содетей сказал, что Лиля своим весом всё оборвёт и последующим лазцам ничего не останется. Это сказал Артём. И это он хотел, чтобы Лиля перестала карабкаться. Ноги хлюпали, Лиля лезла. На уровне шестого этажа она заметила, что небо просветляется, наверное, из-за редеющих к верхушке листьев. Не может же вечером наступать утро. Когда Лиля поставила хрюкающую ступню на ветку-рогатку и взялась правой рукой за ветку-полено над своей головой и потянула к ней левую, на ветке-полене вдруг появился наручный Строитель и показал зубы. Лиля стала падать. Пока она падала, на ветке-полене появилась наручная Крановщица. Они оба наклонились и глядели сверху, как Лиля падает. Содети задрали головы и смотрели снизу, с третьего, как Лиля падает. Наручные куклы чего-то ругались, Строитель уговаривал Крановщицу, или это она уговаривала его. Лиля летела, синяковое небо удалялось, ветки ломались под Лилиной спиной, когда уцелевали, Лиля просто стукалась об них спиной, отлетала чуть в сторону, но падала дальше. Наконец куклы договорились. На четвёртом пол из соседней комнаты вдруг достроился в комнату с лесом до кроны того самого высокого дерева. Лиля, вместо того чтобы лететь ниже, упала на бетонный пол. Содети плача прибежали с третьего и обступили её. Настя нависла над ней, рыдая и улыбаясь, и звала. Лиля открыла глаза в Настин острый подбородок со слёзными каплями. Настя отогнулась, чтобы дать распоряжение о том, что говорить взрослым, когда содети позовут помощь. Лиля видела крону дерева, листву, деревянных наручных кукол, свысока смотрящих прямо, и тяжёлую серую плиту, на неё надвигающуюся с неба.

2.

Больше всего в жилых и нежилых домах Лиле недоставало красоты. Её не находилось ни снаружи, ни внутри пяти-и многоэтажек, которыми был застроен город. Молодой, примерно сорокалетний, населённый пункт – без старых домов. Лиле нравилось ходить вечером мимо и глядеть на жёлтые прямоугольники, и удивляться, что вот там всюду как-то живут люди. Но днём все дома излучали серость, она окрашивала лица людей, делала их одинаково грустными и грязными. Солнце появлялось над крышами, но серота поглощала его, истощала, и свет его походил на немощный электрический. Печальней всего город выглядел в октябре-ноябре и в марте, когда совсем не было солнца.

Как раз другими по форме и виду были молодые руины недостроев, особенно бетонно-лесной завод, но после Лилиного случая дырку за столбом заварили, на ромбовый забор надели как корону высоченную колючую проволоку. Недострой многоэтажки, где содети играли всегда, закрыли железным забором. Болота-бассейны долго не трогали, а потом вдруг начали строить на их месте многоэтажку-близняшку Лилиного дома.

Как и все, школу Лиля не любила. Но даже туда она бы согласилась ходить, а не лежать в больнице с грязным туалетом, храпящими со-пациентами, сыплющейся штукатуркой и наполовину бледно-синими стенами. Детской хирургии в городе не стало, маме предложили перевести Лилю в областную, но так она не смогла бы навещать дочь, поэтому согласилась на взрослую. Оперировали Лилю в комнате без потолка. Небо не виднелось, так хоть немного красиво, а нависал чёрный чердак с трубами и проводами. Чердак был не треугольным скворечником, а плоской пыльной бетонной плитой. Лиля после больницы снова вернулась в пятый класс, худая, вытянувшаяся, с ёжиком светлых волос, через который просвечивал шрам. Врач отправила Лилю на электрофорез, чтобы шрам быстрее заживал. Медсестра приводила Лилю по лабиринту светлых занавесов, поднимала один из них, заводила внутрь пространства, сажала на стул, прикрепляла к её голове влажную тряпочку с идущими от неё проводками к большой сизой электронной коробке, нажимала на коробке кнопку и уходила, поднимая-опуская занавес. Лиля сидела в тишине, и ток маленькими иголками щекотал ей голову. Она удивлялась, почему в больнице нельзя было вот так отделить больных друг от друга занавесами. Так ведь будто ты в своей собственной комнате, которой у Лили не было, они с матерью жили в однушке. Лиля перед зеркалом вращалась, раздвигала волосы и пыталась разглядеть шрам. Ток не помогал, а потом причёска отросла, шрам перестал болеть постоянно, и Лиля про него забыла.

Новые, неизвестные ей со-классники поначалу называли её франкенштейном, толкали слухи про то, как раскололась её черепушка и как трудно-претрудно её сшивали, как Лиле поставили железную пластину, как Лилино сухое кровавое пятно по-прежнему лежит на заводском бетонном полу. И среди этой затвердевшей крови впаяны Лилины кудрявые, чуть светлые волосёнки. Перед школой мама повязывала голову Лили платком. Но та стаскивала его, когда выходила из дома. Она понимала, что теперь у неё есть что-то удивительное и особенное, то, что отличает её от всех содетей в школе. Ей нравилось быть частью истории. Она знала, что её обсуждают взрослые, которые встретились на улице, в магазине, в очереди в банк или в ларёк. Она знала, что стала причиной достроя соседнего дома на месте болотных бассейнов. И туда заселились семьи некоторых новых Лилиных соклассников.

Те со временем оказались неплохими, лучше и интереснее. Те прежние – из семей местных инженеров и врачей, а эти – народились от заводских рабочих. Эти новые содети сделались Лилиными друзьями. С Настей, Артёмом и другими из двора она не общалась. Все они приходили к ней в больницу и просили прощения. Артём навещал четыре раза, приносил цветы и конфеты. Настя приходила ещё раз, одна, без содетей. Снова просила прощения и держала Лилину руку, как в кино. Лиля понимала, что это Настины родители заставили ту прийти. Лиля рассказала, что, когда она была совсем без сознания, а потом спала, медсестра делала ей укол железно-стеклянным шприцем. Это заметила пришедшая навестить её мама, раскричалась, сходила в аптеку, купила специально для дочери пластмассовые шприцы. Теперь колют ими, но медсестра уже наверняка успела зара-зить Лилю спидом. Настя тут же выбросила Лилину руку из своей.

Лилина компания выстроилась из новых соклассников, которые одновременно оказались недавно переселёнными содетьми по двору. Их родители и до детей, и вместе с ними жили на съёмных, в общежитиях или в коммуналках, ждали этого дома, будто он собирался стать дворцом, а он не выстраивался, фундамент и будущие подвалы болотились, и вот, говорила Лиля, когда я упала, тогда начальники обратили внимание на недострои города. И велели достроить. Первой на очереди была ваша многоэтажка, на неё дали денег, поэтому вы тут живёте теперь. Новые содети не спорили. Они не боготворили Лилю, но относились к ней хорошо. Ими управляла тоже девочка. Кристина – рыжая, с бесцветным лицом, крупная. Она и все содети были серьёзны и не просто бесстрашны, а запредельно бесстрашны. Насте с её играми и туалетом в недостроях до них не достать. Эти мальчики и девочки курили, пили, проводили своё детское внешкольное время в подъездах, воровали на рынке вещи и продукты. Лиля вела себя как они. Научилась курить, пить из банки джин-тоник и ягуар, иногда ходила с содетьми на рынок, отвлекала вопросами продавцов, мерила на картонке джинсы, пока Кристина забирала с прилавка понравившийся ей свитер или юбку. Отношения с новыми друзьями сказались на Лилиной учёбе, но не резко – стало меньше пятёрок, появилась пара троек. Учителя обсуждали между собой, что у Лили проблемы с обучаемостью после травмы. А ей просто было неинтересно.

Мама работала часто в две смены, многое не замечала, но слышала что-то про этих содетей, одним из которых Лиля стала. Переживала и орала на дочь, а та говорила: не кричи, у меня голова болит. Они ходили на рынок вдвоём по субботам, на Лилю прищуривались некоторые продавцы, узнавали, она улыбалась им, сама стала беспредельно бесстрашна. Лиля могла зайти в лифт с дымящейся во рту сигаретой, могла помочиться за колонной мусоропровода, часами умела сидеть на подоконнике, слушать друзей и потягивать коктейль из банки. Они редко тусовались в Лилиной панельке или в новой, чаще всего шли в третьего близнеца, у самого заброшенного завода, на девятый этаж. Там днём и ночью работала Адская галерея. Жительница здешней двушки, прежде чем уехать после школы из города, разрисовала стены обнажёнными женщинами с крыльями демонов, мужчинами с рогами, расколотыми чёрными сердцами. Всё это было непривычно цветно, необычно красиво. Лиля жалела, что такого нет на фасадах серых домов.

Она пыталась говорить иногда с друзьями о некрасивой серости и однообразии тех зданий, в которых они живут. Но те не понимали её: да ладно, нормально, зато отдельно, все так живут. Но Лиля чувствовала, что и она, и её друзья тянутся к необычности и красоте и поэтому приходят в Адскую галерею. Жители подъезда их изгоняли, но они возвращались. Здесь, на седьмом в двушке, обитал Артём с родителями. Его мама поднималась в Адскую галерею, кричала на со-дружество, глядя при этом всегда на Лилю. Содети отводили руку с дымящейся сигаретой за спину и делали серо-вежливые лица. Лиля с Артёмом не разговаривала много лет по привычке. И не здоровалась. Артём пару раз хотел заговорить, открывал рот для производства какой-то простой фразы, но выдыхал и закрывал рот обратно. Их матери тоже прекратили общаться сразу после Лилиного падения на бетонно-лесном заводе.

Лилю в её кожаной мини-юбке, красном свитере и сапогах на платформе много снимал на свой фотоаппарат мальчик Максим. Прямо на фоне картин Адской галереи. Максим был самым богатым из содружества, его отец занимался в городе сахаром, неясно, чего он с ними тусовался, наверное, тоже хотел такой же беспредельности и бесстрашия. Они с Лилей встречались и несколько раз занимались сексом на подъездной лоджии. Поворачиваясь к нему лицом, она видела бетонную лестницу и кусок демонической женщины сквозь грязные разбитые стёкла, когда она стояла к Максиму спиной и он тяжело дышал ей в ухо, она смотрела на свой бетонно-лесной завод. Между восьмым и девятым этажами он отлично просматривался. Напоминал коробку с рассадой-переростками. Зелень захватила его полностью. Некоторые деревья поднялись высоко за крышу, кустарники сидели на краях зданий, карабкались по внешним и внутренним стенам. Лиля думала, что там какая-то своя – вытащила из памяти об уроке биологии слово – биосфера. Как с ней ужились Крановщица и Строитель?

Мать кричала что-то про принесёшь в подоле, Лиля не хотела слушать, запиралась в ванной, в туалете, потом, наконец, однажды достала из своего рюкзака, с которым ходила в школу, презервативы и показала. Мать кричала: откуда они у неё, откуда она вообще знает, что это такое. Презервативы покупала Кристина и раздавала их на всю компанию, в том числе своему младшему брату. Откуда у Кристины брались деньги, никто не знал. Она говорила, что не хочет, чтобы кто-то из них умер от спида. Мама попыталась отнять презервативы у Лили. Та ушла в Адскую галерею сидеть на подоконнике и курить, глядя на лесно-бетонный недострой.

В девятом классе Лиле стало скучно беспредельничать. Она принялась пропускать падиковые тусовки и походы на рынок. Кристине это не нравилось. Лиля становилась красивее, с пухлостью в губах, груди, бёдрах, с синими глазами и жёлтыми мелкими завитками волос. Ходящий в мини, на платформах миф о падении с дерева, выросшего почти на бетоне. Лиля привлекала новых мальчиков в компанию, задерживала прежних. И она вела себя так, будто ей никто не нужен. И ей доверяли люди, даже некоторые продавцы на рынке, которых Кристина и другие содети уже обкрадывали с Лилиной помощью.

Слиться – так сливайся, сказала ей Кристина и попросила помочь в последний раз. Они отправились на рынок вдвоём. Там неделю как появился новый человек, который торговал куклами вроде-Барби. Чёрный, сказала Кристина. – Они всегда торгуют самым красивым. Кристина рассказала, что её двоюродная сестра живёт в приюте и очень хочет куклу-русалку. Действовали как обычно. Лиля расспрашивала про товар, как сгибаются ноги, руки, полностью ли волосы вшиты в голову, попросила показать ребёнка в животе у беременной вроде-Барби, работает ли микрофон вроде-Барби-певицы, плавает ли яхта вроде-Барби-капитанши, если пустить её на воду. Продавец говорил с осторожным акцентом, рассказывал о всех деталях вроде-Барби увлечённо и даже серьёзно, они смотрели друг другу в глаза. Лиля почувствовала шрамом на голове, что Кристина уже подошла к вроде-Барби-русалке с правильной стороны. Тут Лиля увидела пару кукол – вроде-Барби и вроде-Кена: они были в оранжевых касках и синих комбинезонах, в руке у вроде-Барби была папка с чертежами, у вроде-Кена – поскребок. Лиля слишком долго застряла на них глазами и потеряла внимание продавца. Она почувствовала, что Кристина тянет куклу, и снова попыталась перестроить свой взгляд прямо в лицо мужчине, но тут продавец закричал. Кристина с русалкой в руках побежала. Лиля побежала за ней. Продавец очень спокойно попросил кого-то на своём родном языке посмотреть за товаром и стал преследовать со-девочек. Им приходилось выбегать из таких ситуаций прежде. Обычно преследователи выдыхались через 200 метров, но не этот сегодняшний. Он бежал ровно-быстро, словно на тренировке, и не собирался прекращать. Они преодолели своей вереницей два квартала, дорогу, площадь, Кристина гнала к панельной четырнадцатиэтажке. Это было умно. Они там тоже иногда тусовались. Лифт не показывал, на каком этаже останавливается. Бегуны запрыгнули во двор с площади, Лиля почти догнала Кристину. Продавец тоже приближался. Кристина скрутила пальцы для кода, ткнула ими в дверь и вбежала в подъезд, дверь закрывалась, и Лиля не успела её поймать. Быстро согнула пальцы комбинацией, нажала на кнопки и вбежала в подъезд. Хорошо, двери лифта уже открылись. Кристина вошла в кабину. За спиной у Лили продавец успел поймать дверь подъезда. Кристина видела Лилю, но нажала на кнопку, лифт хрякнул дверями и уехал. Продавец был совсем рядом, Лиля побежала дальше, толкнула дверь, выскочила на общий балкон, двинулась направо, снова толкнула дверь и принялась карабкаться по узкой лестнице. Она задыхалась, слышала за собой более размеренное дыхание продавца. Она три года уже как курила. В подъезде, как обычно, пахло, она сама тут не раз мочилась, узнавала надписи на стене, которые они оставляли с содрузьями, вот за этой колонной с отломанной крышкой мусоропровода она однажды трахалась. Продавец был от неё в полутора пролётах. Сил не оставалось. Она остановилась, развернулась, посмотрела на нагоняющего её человека, ей стало зло и обидно. Как ей хотелось здесь всё изменить, всё перестроить, чтобы не было этой душной лестницы, этих гадких стен и чтобы хотя бы появилось хоть какое-то препятствие, вот такое – она нарисовала в воздухе трапецию, помнила откуда-то это слово. Вдруг пятая ступень лестницы снизу принялась расти острым бетонным клином. Продавец застыл на две ступеньки раньше. Он и Лиля смотрели на воздвигаемую между ними серую перегородку. Лиля рассмотрела в глазах продавца ужас. Клин закрыл их друг от друга, продолжил расти и уткнулся в потолок. Лиля присела на загаженный пол и положила ладони себе на ноющую голову. Было слышно, как старчески вдруг дышит продавец. Он задвигался, дыхание ускорилось, а потом стало затихать. Лиля увидела через периловую решётку, что он убегает.

3.

Когда Лиля училась в десятом, их школу повезли в настоящую галерею. Лиля раньше не была в Москве, мама предлагала поехать, и друзья добирались на электричках, рассказывали сказки. Лиля ощущала, что была не готова к Москве. Сейчас она недавно рассталась с Андреем, который был после Максима и хуже него. Когда сказали, что повезут, она записалась. Андрей спал, когда они встречались, с двумя девочками из их мерцающей по панелькам компании. Когда это всё узналось, он рассказал, что он так переживает, что отец-водитель недавно ушёл от его матери к другой женщине. Медсестре из поликлиники, которая прикладывала ток к Лилиному шраму. Лиля не понимала, как это связано. Подумаешь, ушёл из семьи. Андрей сказал: тебе не понять. И правда. У неё отца не было никогда. И у Кристины не было. У половины их друзей не было, или они были так, будто их не было. После окончания экскурсии и свободного времени в галерее начался пересчёт. Двух пятиклассников нашли в буфете. Они так и не поднялись к картинам. В их городе такого буфета не было. Но такие чипсы и кола, на которые им хватило денег, продавались там почти в каждом ларьке. Лиля исчезла совсем. Мобильники у некоторых детей тогда уже появились, но не у Лили. Она так и не зашла в этот день в здание галереи. Не сдавала одежду в гардероб, не стояла в очередь в туалет, не шаталась по залам, не прятала глаз от смотрительниц. Лиля пропала в Москве. Её вертолётило от архитектурной мешанины из старых домов, совсем старых, совсем новых и древних. Глаза щипали от непривычки к красоте и разнообразию. Дома чаще всего были ниже, чем Лиля привыкла. Почти каждый позволял себе много лишнего и другого: цветы-листы из белого камня, несерость, большие окна, странные неожиданные наросты башен и балконов, стёкла или плитку с картинкой, треугольные крыши с трубами, огромные деревянные двери с каким-нибудь узором, иногда скульптуры прямо на стенах, на каменных карнизах – фигуры людей или каких-нибудь зверей. Особенно находилось много львов. Иногда они сидели с открытыми пастями по бокам от входа в здание. Улицы худее, непонятнее. Они плутали, извивались, будто не были уверены, куда им надо. В местах без тротуаров, дорог и домов росли деревья, кусты, газоны. Часто встречались церкви. У них в городе была одна, высокая, точно церковь-многоэтажка, из больших плит, построенная на окраине города, рядом с кладбищем, когда Лиля была в третьем классе. Много лет эта церковь была единственным, что в городе строили и достроили. Но тутошние все были старые, как дома, возможно старее. Невысокие, неправильные по форме, часто с разноцветными луковицами и глазками. Лиля пыталась привыкнуть к разным краскам. Она раньше смотрела чёрно-белый канал мира, а теперь переключила на цветной. Самое странное, что во многих этих зданиях (кроме церквей) жили люди. Они заходили туда с магазинными пакетами, детскими колясками, не обращая внимания на львов и колонны, выходили покурить на каменные балконы с белыми колбасными перилами. То есть вели себя точно так же, как и Лилины солюди из панелек. В глубине дворов она натыкалась на кирпичные пятиэтажки и даже однажды напоролась на панельку, почти как ее. Всё это делало этот новый мир ещё страннее.

Лиля вспомнила, что в 16:00 договорились ехать обратно. Она потушила сигарету и очень вежливо спросила у серьёзного, только что вышедшего из машины человека время. Он посмотрел в телефон и ответил: без-десяти-три. Полно в запасе. У Лили были часы, ей их мама подарила, позолоченные, с вроде-хрусталями в циферблате, они ни к чему Лиле не подходили, и такие носили учительницы в школе, поэтому их не носила Лиля. Она наткнулась на толпу, свешивающуюся с тонкого тротуара на проезжую часть. Все слушали низкую женщину в зелёном пальто и одновременно смотрели через дорогу и через металлический забор. Прям такой же, который до сих пор ржавел возле Лилиной многоэтажки и огораживал недостроенную панельку, с тех пор как Лиля упала. Она подумала: о, и тут недострой. Но оказалось – нет. За здешним забором виднелись верхушки кустов, а за ними здание-каменная-труба с глазками-ромбами. Лиля вспомнила ромбы с забора, огораживающего её бетонно-лесной завод и много чего ещё в её городе. Женщина в зелёном пальто рассказывала про этот дом. Лиля слушала тоже. Она задумалась над словом «архитектор», она слышала его раньше, но не осознавала, что это тот человек, который может придумать и сделать какой угодно дом, даже себе, как сделал вот этот человек. Лиля вспомнила бетонно-лесной лабиринт завода, Крановщицу, Строителя. Она курила и смотрела на дом-трубу с глазками-ромбами. Стоящая рядом женщина с морковными губами попросила не дымить на неё. А ещё она почему-то сказала Лиле, что у той, наверное, даже нет паспорта, а она уже курит. Лиля ответила, что ей шестнадцать, а паспорт получают с четырнадцати. И ушла. На самом деле паспорт ей действительно пока не выдали, в городе не было бланков.

Учительница отчитывала Лилю, сошкольники глядели зло, кто-то сплёвывал, матерился таким специальным образом, чтоб не слышали взрослые, но слышали содети. Выбились из графика, не успеют доехать без пробок, уже собирались идти в милицию из-за Лилиной пропажи. Сейчас было уже пять вечера, часы человека, который вышел из машины у дома со львами, показывали неправильно. Кто-то из содетей мужского рода предложил, чтобы Лиля поехала домой стоя. Она не обращала внимания, разложив волосы на спинке кресла, почёсывала головной шрам, смотрела на смазанный автобусным движением непрерывный московский электрический свет и думала про людей, которые могут придумывать дома́.

На следующий день Лиля сказала маме, что хочет стать архитектором и жить в Москве. Мама ответила, что у неё нет столько денег. Она поставила эту профессию рядом с непрофессиями вроде актёрства или филологией. И знакомств тоже нет, добавила мама. А главное, потом не устроишься. И напомнила Лиле, как она учится. В Москву зачем ехать, там всё далеко и дорого. Мамина подруга тётя Лена обещала устроить Лилю в местное медучилище, где работала замом по хозвопросам. Мама говорила, что даже когда всё разваливается, медперсонал нужен всегда и всюду. Хоть в Москве. Потом после учёбы можно попробовать туда переехать. Сначала получи профессию. Но Лиля знала, чем заканчивается застревание тут: свадебным серым платьем и младенцем с круглыми серыми щеками. Спрессованная жизнь в панельке с родителями, перемешанные с бетоном два, иногда три поколения. Медсестёр и других в городе не нужно много. Почти все мужчины после школы отправлялись в армию, после армии женились и начинали вахтовать на Север или в Моспитер. Девочки дожидались двух-трёхлетия своих детей, оставляли их своим матерям и уезжали тоже вахтами. Так что мама не сомневалась, что Лиля в Москве ещё поживёт.

Лиля отправилась искать справочник абитуриента. В Союзпечати сообщили, что закончился. Лиля пошла на рынок. Других мест не было. Она пыталась не ходить сюда часто. Продавец вроде-Барби исчез сразу после случая с лестницей. Лиля не боялась его, страшно было оттого, что он тоже тогда видел выросшую до потолка ступеньку. Каждый раз, когда она ступала на застеленный мокрыми картонками асфальт, двигалась сквозь ряды, ей думалось, что вот сейчас наткнётся на смуглого человека, продающего белых кукол с жёлтыми волосами. Справочник лежал на лотке с книжками и учебниками. Когда Лиля принялась его покупать, продавщица с широким лицом и зелёными глазами спросила, надоело ли той воровать, что она решила чуть-чуть поучиться. Лиля вспомнила, что отвлекала эту продавщицу вопросами про детектив, пока Кристина тем временем календарь унесла со звёздами русского рока. Кристину Лиля теперь встречала во дворе, в падиках среди содрузей, но они слова не связали с того случая в четырнадцатиэтажке.

Лиля покурила за своим домом. Мать работала, но не хотелось, чтобы она унюхала сигаретный дым в квартире и начала кричать. Лиля подходила к подъезду, её окликнул Саша, они вроде как встречались. Ей нравилось, что он не придумывал проблем, он только хотел трахаться и именно с ней на данный момент. Он и сейчас подошёл к ней с таким желанием. Лиля его развернула, не до того. Дома Лиля налила себе чаю, уселась на табуретке у телефона и позвонила в архитектурный институт. Она прежде никуда не звонила, только кому-то, почти всегда содетям. У неё к институту выстроилось уже несколько вопросов. Математика (у неё в школе по ней 3), русский язык (по нему 4, ок), физика (между 3 и 4 подвисла), черчение (4, да) – про них понятно, но что такое «аналитический рисунок» и «плоскостная колористическая композиция»? Лиля удивилась, когда прочла это всё в справочнике. Она была уверена, экзамен в архитектурный – это прийти и описать-нарисовать дом, который ты придумала. Ей объяснили вроде коротко, но и очень подробно. Лиля записывала непонятные слова. Спросила, откуда ей знать, как всё это делать. Ей рассказали, про двухлетние курсы при институте, на которых надо учиться, чтобы потом поступать учиться в сам институт. Лиля спросила про стоимость курсов. Ей ответили. Она спросила, уже просто так, а что делать тому, кто не живёт в Москве. Ей рассказали про общежитие для учащихся курсов, сообщили зачем-то его улицу, дом и метро. Ещё ей посоветовали попробовать обратиться на архитектурный факультет строительного института её города, там есть подобные курсы, но поступать после них она сможет тогда в него, так как в каждом учебном заведении вступительные испытания очень индивидуальны. Лиля ответила, что в её городе только медучилище. И пэтэу. На том конце трубки спросили, есть ли у неё ещё вопросы. Лиля ответила, что нет.

4.

Лиля забила поначалу. Медучилище – ок, медики хорошие, спасли ей жизнь, а вдруг, правда, найдётся работа, она станет хорошей медсестрой, будет медсестроить настоящую заботу о людях, никогда-никому не сделает укол из многоразового шприца – не выдадут в больнице, так пойдёт и купит одноразовые на свои. И вот вдруг отодрали металлический забор вокруг недостроя, в одной из недоквартир которого у Лили случились свадебная церемония и первый поцелуй. Началась стройка. Лиля достроила, воображая, все одиннадцать этажей, оглядела панорамно все четыре близнеца, даже собственный дом, находясь в нём. Не хочется – решила она, каждый день смотреть на такую скуку. Лиля снова пошла на рынок – продавщица её не вспомнила или сделала такой вид – и купила себе специальные учебные пособия с тестами для поступления в вузы в этом конкретном году. Математика, русский, история, английский, обществознание. До окончания школы оставалось ещё 4 месяца. Лиля выучила все эти книжки наизусть, порешала все тесты, накупила себе новых, разгадывала их как кроссворды за едой. Мать замечала её иногда за таким, удивлялась, но не спрашивала. Гулять по падикам Лиля ходила, только редко – скучно.

Всего с двумя тройками она окончила школу и поступила в московский вроде-вуз даже на бюджет. Бухучёт и аудит – от всех ровно занятий Лилю сразу замутило. В камере-общежитии на четверых ей становилось душно. Голова снова болела. У Лили никогда не было своей комнаты, жили с матерью в однушке, но там всё строилось совсем иначе, они всё же родня, и к своей однушке в серой панельке относились как к родне. В их общежитской комнате со-студентки держали порядок, в остальном пространстве было как в падике. Толчки состязались в своей грязности, на стенах толстыми кровавыми бабочками наклеивали прокладки, на плите копилась липкая органическая грязь, в холодильнике хронически тухло нутро.

Все неудобства и мерзости закрывались несущей стеной любви к Москве. Та стала Лиле ещё дороже, не только из-за своей красоты, но из-за множественности вариантов жизни. Они рождались и умирали вокруг круглосуточно. Иногда их было так много, что Лиля останавливалась, обхватывала ладонями свою голову и ждала, когда та перестанет нудеть. На второй год учёбы Лиля решила перестроиться. Она перевелась на вечерний, бросила раздавать листовки, выспалась и устроилась на работу риелтором. Маленьким, начинающим риелтором, с детским окладом в конверте. Поначалу она развозила документы, комплекты ключей, покупала и тащила недостающие банки с краской для ремонтной бригады. Агентство, нанявшее её, было крупным, со своим офисом в квартире жилого дома в – написано было – престижном районе ВДНХ. Среди семи риелторов здесь уже нашлось две женщины: одна годилась Лиле в матери и была похожа на библиотекаря, другая – в старшие сёстры и походила на розового зайца.

У Лили не складывалось ни с кем семейных или дружеских отношений. В офис ей нужно было редко, она хотела работать ногами, ей нравилось менять туннели, цеплять глазами мрамор и медь, чеканку, витражи, большие и сильные каменные или металлические тела людей, на каждом из которых надета своя профессия, даже предназначение. Управлял и владел их агентством круглый человек в сером костюме. Лиля никогда не говорила с ним, все распоряжения она получала от коллег, чаще всего от женщины-библиотекаря. Та единственная не оставляла офиса. А так все, даже начальник, редко сидели на месте. Раз в неделю он проводил совещания, куда Лилю сначала не звали. Потихоньку её вроде-карьера начала выстраиваться, женщина-библиотекарь меньше нагружала её курьерской работой, и Лилина деятельность больше стала походить на риелторскую. Она договаривалась о просмотрах, задавала вопросы о квартире, доме и документах, путешествовала по городу вместе с клиентами, заходила в разные квартиры и жизни. Её бахилы ступали в пропитанную кошкиной вонью евроремонтную хрущёвку – тут обитали крупные и счастливые люди. В чистенькую нищую сталинку с отваливающейся лепниной, рядами матрасов Лиля пошла показывать клиентке балкон и пнула случайно кучку косметики, оставленной у спального места, – тут снимали тихие азиатские девушки. В конструктивистское бывшеармейское общежитие с подъездом без окон, вставшим навсегда лифтом, без света, с осыпающейся лестницей, длинными тёмными коридорами, со светлой однушкой и молодым по вкусу и свежести ремонтом – здесь арендовали злые от усталости хипстеры. В сталинку на очень низком первом, без мебели, с древними цветочковыми обоями и сохранёнными деревяшками и витражом между туалетом и кухней – тут не жил никто. Такие пустые квартиры Лиле нравились больше всего, и клиентам они были яснее.

Вторичку Лиля предпочитала новостройкам. Клиенты думали по-разному, всё же пока воображаемая квартира стоила в два с половиной раза дешевле, чем в уже готовом доме. Потом, если судьба не подводила, воображаемая превращалась в реальную. На пустырях строек, на окраине котлованов, среди валяющихся морскими львятами бетонных плит, Лиля ощущала себя странно, с одной стороны, как дома, с другой, боялась, что это место сделается очередной молодой руиной, которых накопилось в Москве уже на крупный квартал, а в стране – на город. И столько же несчастных людей. Даже больше.

Москва вообще – месиво. Так Лиля её ощущала. Месиво из людей, зданий, денег, грязи. Особенно грязи со снегом. Левый сапог промок и хлюпал. Ещё три объекта в разных сторонах этих разноцветных московских ниток. Строгино, зато рядом с метро. «Нагатинская», 10 минут на автобусе. Перово, 12 минут пешком. Но ничего нервного. Бледная длинная многоэтажка – очень много некрасоты, планировка-стандарт, пара-стандарт – всё решающая женщина и ничем-таким-не-занимающийся мужчина, блуждающий вокруг. Она параллельно с показыванием комнат разговаривала по телефону. Клиентке не понравилась квартира, много ремонта. Хорошо, а то прописаны двое, оба пенсионеры – ну ещё возиться. Лиля чувствовала кожей головы, как давит жёлтый с коричневыми разводами и красными пятнами потолок. На низких потолках удобно убивать комаров свёрнутым журналом. Буквы «Строгино» плавали в тумане, Лиля выкуривала из себя дым, и с туманом тот смешивался. На «Нагатинской» от метро автобус гнал, Лиля и со-пассажиры, сидевшие и стоявшие, падали на остановках и поворотах. Лиля всё равно опоздала, и клиент задержался на 20 минут. Панельная девятиэтажка. Лиле нравилась эта серия, с рифлёными лоджиями, брутализму единственному шёл серый. Но ремонт внутри – свежий, гордость хозяев – драл, освежёвывал глаза: рыночные обои с перечёркнутыми полосками розами, плюшевая фиолетово-чёрно-рыжая мебель. Квартиру показывала хозяйка, отпросившись с работы на обед. Снова низкие потолки, комнаты-каюты. В ванной плитка с женщиной в шляпе, розовый унитаз. Клиенту понравилось – можно было сразу сдавать, цена хорошая, но далековато от метро. Обещал подумать. Плохо, среди прописанных несовершеннолетний. К тому же альтернатива. В Перове показывал риелтор – щуплый и молодой, ему не понравилось, что клиенты смотрят ещё без денег. Лиля убаюкала его – скоро-скоро одобрит банк. Мальчик подобрел. Квартира была красива, безлюдна, безмебельна, с эркером в конце глубокой, как зала, комнаты, приятного размера кухня, раздельный санузел. Плита, унитаз были выдраны, торчали остатки их труб-корешков, ремонт своими останками чуть захламлял квартиру, например поролоновыми белыми плитами, но они легко отдирались. Это подумала молодая пара клиентов. Лиля поняла это и ещё то, что им дорого. Спросила про торг. Щуплый риелтор попросил предложить цену. Лиля ответила, что подумают и будут на связи. Молодые клиенты заулыбались. Они были уверены, что она сторгует. У него умер дедушка, у неё – бабушка, всё продали, решили купить в Москве. После Лиля встретилась на Китай-городе с клиенткой, забрала у неё бумаги, отвезла их в офис на ВДНХ, а дальше приехала вроде-домой. В метро черкалась в блокнотике, перерисовывая дома, которые сегодня видела, из обычных в единичные, добавляла им красоты – балконы, декоративные рельефы вроде рук, голов и крыльев, меняла форму зданий и назначала разные цвета (цветных карандашей с собой она не возила, просто подписывала: пурпурный, оранжевый, чёрный, салатовый, вишнёвый и другие).

Лиля снимала однушку на «Братиславской» напополам с Варей из её теперь уже заброшенного вуза. Варя приехала из Подмосковья, продолжала учиться на дневном, и её проживание оплачивали родители. Небогатые, они сначала снимали всю квартиру, потом предложили Варе поискать себе соседку, и она позвала Лилю. Большая комната с двумя кроватями в разных сторонах, Лилина располагалась под окном у лоджии. Панелька их находилась в 20 минутах ходьбы от метро и была одной из многих, составляющих район. Сразу после переезда Лиля два раза не могла распознать дом среди армии его близнецов, бродила между припаркованных машин, трансформаторных будок и асфальта.

Варя не курила, а Лиля выходила, приоткрывала окно, выдыхала дым, смотрела с десятого на заставленное белыми многоэтажками пространство и не понимала, для чего она тут. Матери она рассказала, что перевелась на вечерний, про выкидывание вуза из своего московского существования – разумеется, нет. Обучение было таким крепеньким фундаментом столичного мифа. Лиля пыталась гордиться собой и транслировала гордость на мать, что ей всего двадцать один, а у неё уже такая взрослая профессия. Мать старалась гордиться тоже, но чаще всего переживала. Говорила Лиле в телефон, что той надо найти мальчика с отдельной и собственной московской квартирой. Это была бетонная заливка столичного мифа. Для Лили мальчики всегда работали не фундаментом, но дополнением, очень полезной пристройкой – для отдыха, игры, расслабления, опробования новой шмотки, гуляний. Принято было с мальчиками быть, и она время от времени с ними находилась в одном времени и пространстве. Мать надеялась, что у Лили со временем всё перестроится, что она, как и другие девочки, будет ощущать себя пристройкой к мальчику, в лучшем случае достройкой. Но чем дальше, тем сильнее Лиля осознавала нефункциональность и общего, и даже своего подхода. Особенно в Москве, где ради одного свидания тратилось много сил, времени и денег на дорогу. Лиля особенно злилась, если свидание было скучным, не заканчивалось сексом или заканчивалось плохим сексом. В Москве она стала предпочитать секс на первом свидании, чтобы два раза не ездить. Варя называла её неромантичной. Она мечтала о судьбе достройки или пристройки, много и тщательно зачем-то училась во вроде-вузе, покупала короткие платья и высокие сапоги, ходила в клубы и бары. В начале четвёртого курса она заказала себе фото-портфолио для сайта знакомств, распечатала один из снимков и повесила в их комнату – почти на Лилину половину.

Существовать в одном пространстве становилось всё сложнее, Варя не всегда мыла посуду, не вычищала из ванной волосы, ходила по квартире без верха или низа, со временем растеряла романтику и водила домой мужчин в Лилино отсутствие. Лиля определяла такое по запаху невыветрившегося секса, непомытых двух бокалов/чашек кофе или по своему сложенному дивану. Варя спала на кровати, Лиля – на диване-книжке, которую она почти никогда не успевала с утра собрать. Варя всегда сначала вела мужика на кухню, там поила и бежала превращать Лилину кровать в диван и прятать её бельё, чтобы сделать вид своего совершенно одинокого и свободного обитания в квартире. Они никогда серьёзно не ругались, но Лиля сильно уставала от перечисленного, а Варя уставала от того, что Лиля рано встаёт на работу, даже по выходным.

Однажды Лиля вернулась в субботу после разрушающего рабочего дня из Подмосковья, где продавец, с которым уже приехал подписывать документы её клиент, вдруг раскричался, что ничего отдавать не будет. В электричке она черкалась в блокноте, спасая эту нервную новостройку от некрасоты. Получились арочные окна с разноцветными витражами. Варя недавно ушла, в ванной ещё не распотелись стёкла. Лиля налила себе чай, взяла пряник, пришла в комнату и села на стул со своей стороны большого стола. Положила пряник в приоткрытой упаковке на стол, жуя, принялась читать женский журнал, который сильно успокаивал ей нервы. Вдруг она почувствовала, как что-то покалывает мелко ладонь. Подняла её, журнал, пряник. На столе лежала стайка состриженных ногтей. Не только ручных. Лиля отнесла чашку и пряник на кухню. Вернулась в комнату, огляделась и поняла, что пора отделяться. Она осмотрела стены. Та, что между кухней и комнатой, была не несущая. Лиля сдвинула свой диван к лоджии, стол и стулья – к Вариной кровати и шкафу. Начертила себе мысленный чертёж и повторила его пальцем в воздухе. Дотронулась до стены примерно ближе к её правому, коридорному краю, погладила её и резко сложила ладонь. Стена треснула, образовала в том месте, где до неё дотронулись – слом. Лиля медленно принялась отходить спиной к лоджии и манить стену за собой. Та гулко и тихо простонала и принялась складываться и двигаться за Лилей. Она махала ладонью, словно помогала стене парковаться. Стена поскрипывала, летела побелка. Лиля звала ладонью, отходила назад, стена наступала. Когда она образовала прямой угол, Лиля резко закрыла ладонь пальцами, и стена остановилась. Лиля осмотрелась. Она находилась в отдельной небольшой комнате с диваном, комодом, креслом и лоджией. Между краем стены и стеной комнаты был дверной проём до самого потолка. Лиля подумала, подошла к стене, погладила её, та чуть потрещала, потончела и образовала простенки и перемычки. Завтра схожу, закажу дверь – решила Лиля. Она вышла из комнаты, погладила стенковый разорванный рубец, тот затянулся в обычный, правда, неровный угол. Помыла полы и убрала побелку, чуть переставила у себя мебель. Голова болела несильно. Лиля поела и легла спать.

Варя вернулась следующим днём, и её размозжила истерика. Лиля объясняла про фирму, которая осуществляет такие быстрые перепланировки. Но Варе было всё равно, как это сделано. Она плакала и не знала, как объяснить такую перестройку владельцу квартиры – приятелю родителей. Лиля рассказала, что это новый такой формат, у нас только начинают так строить – евродвушка называется. Варя кричала, что не хочет спать на кухне. И чтобы Лиля через неё ходила в туалет. Лилина голова разболелась сильно. И так обычно хожу – объяснила она. Варя потребовала своего переселения в новообразованную отдельную комнату. Лиля сказала: ну-уж-нет. И ушла к себе. Варя ещё пару недель округляла щёки, тяжело молчала, плевалась упрёками, а потом постепенно прижилась, стала водить мужчин на ночь, то есть тогда, когда соседка находилась дома. Лиля купила беруши, но сквозь них в уши лезли скрипы, хлюпы, вздохи. По утрам Лиля встречала на кухне людей в трусах, по ночам при вылазках в туалет – тоже, пару раз ей предлагали присоседиться. Жёлтые пятна на сиденье унитаза совсем порушили её ощущение дома. Лиля принялась искать комнату или дешёвую однушку. Искала вяло, выходные были заняты путешествиями с новыми клиентами по окраинам Москвы, смотреть на будущие, пока воображаемые дома. Клиенты – жена, муж (оба лет на пять Лили старше), трёхлетний сын и дочь, тоже будущая, пока сидящая у женщины в животе. Семья снимала мелкую однушку в Марьине и иногда подбирала Лилю на своём бэушном форде в её же районе. Когда они приезжали на объект и парковались, то все вместе, включая трёхлетнего сына и Лилю, переобувались в резиновые сапоги. У семьи те хранились в багажнике, Лиля носила с собой рюкзак, в котором был толстый пакет с калошами. Это общее переобувание, совместный поход по грязи стройки и лазанье – не по строящимся, разумеется, объектам, – но лазанье общее через лежачие бетонные плиты, преодоление заборов, бытовок, уворачивание от техники, сложный квест поиска офиса и шоурума роднили Лилю с этими людьми, перестраивали эти деловые поездки в семейные пикники на выходные и делали её перед ними сильно обязанной. Это было не первое Лилино смотрение новостроек для клиентов, пара сделок уже случилась, разумеется, под контролем женщины-библиотекаря и начальника. Но здесь выходило особенно сложно, они хотели двушку, лес, школу, поликлинику, детский сад рядом – и на всё это у них была собрана некрупная, но реальная сумма. Это были первые её клиенты с такими только ещё начинающими жизнь детьми. Лиля видела эту пропасть – люди бездетные или уже со взрослыми детьми рисковали меньше, они покупали будущее только для себя, уже сформированных. Эти же клиенты, выбирая конкретный дом, квартал, район, выбирали будущее детям – друзей, образ жизни, увлечения, образование, здоровье, пейзаж. То есть то, что детей сформирует. На полупостроенные и скоро сдающиеся объекты у этой семьи денег не хватало. Поэтому они смотрели котлованы с полями из бетонных плит. Все агенты по продажам, сидящие в пристройках шоурумов, были информативны и убедительны. На четвёртой вылазке семья нашла ЖК своей мечты. Настоящие, не воображаемые и совсем близкие лесопарк, пруд, поликлиника, детсад и гипермаркет в 10 минутах ходьбы. Не самые страшные два больших дома, хорошие планировки, чуть сниженная цена из-за отсутствия метро, зато оно появится тут через три года. Работающие рабочие в котловане, краны, бетономешалки, бульдозеры, бенгальские огни сварки, шум стройки. Пока семья смотрела планировки, Лиля вышла наружу, присела перед колодой бетонных плит, дотронулась до них рукой, и выстроилось в голове, точно в районе пульсирующего, зашитого разрыва, то, что эти навсегда останутся молодыми руинами. Она погладила плиты, те чуть задвигались, застучали, и Лиля передумала, почувствовала, что очевидно же – будут из них дома. Дальше кормили уток на пруду, сами поели хот-догов из благоустроенного ларька, всё обсудили, вернулись в офис продаж и сказали, что берут. Договорились о проверке всех документов. Семья довезла Лилю домой, неловко расстались – вроде почти друзья, а больше не увидятся.

В квартире на «Братиславской» скандал пощипывал стены. Тут оказался хозяин – приехал забрать микроволновку, а обнаружил евродвушку вместо позднесоветской однушки. Варя печально молчала. Лиля спокойно начала объяснять, но квартировладелец её не слушал. Она ощущала, что нынешний вид квартиры ему нравится. Долго возмущался, что угол стены такой неровный. Через два дня он перезвонил и попросил Лилю выселиться. Варя оставалась, её родители решили сильнее стараться и платить за всю квартиру.

Лиле понравилось, что всё вовремя сложилось. Они с коллегами проверили девелопера. Лиля в блокноте попробовала нарисовать дом, который должен для семьи получиться, немного приукрашивая его, но бросила. Она закрыла сделку молодой семьи, взяла отпуск и уехала к маме. Та, как обычно, переживала, город всё так же серел, рядом с их кварталом выросла большая пятёрочка, пустырь сделался плешивым пространством из-за кустов и молодых деревьев. Ранним утром Лиля проснулась от звуков стрельбы, она выскочила на балкон и, всматриваясь в синюю серость, пыталась осознать, что происходит. Мать натянула одеяло на уши и попросила её спать дальше – на заводе опять съёмки, гады, просили их не снимать ночью. Оказывается, Лилиным бетонно-лесным заводом владел человек и сдавал его для сериальных производств.

Днём она отправилась в Адскую галерею. Ту давно закрасили, но Лиля нашла просвечивающий сквозь серо-розовый слой сосок женщины с демоническими крыльями и кусок разломанного чёрного сердца. Лиля спустилась на пол-этажа на лоджию. Бетонно-лесной завод стал ещё прекрасней, деревья поднялись высоко за край и выплёскивались в небо. Как там куклы? Пугаются ли стрельбы и чужих людей? За забором и за ржавой колючкой, возведённой в честь Лили, вокруг завода вырос лес лиственных деревьев. Завод был самым зелёным пространством в их городе. Лиля почувствовала влажность между ног – то ли от вида её бетонно-лесного завода, то ли оттого, что вспомнила, как трахалась на этой лоджии с Максимом. Стекло, разделяющее её и подъезд, по-прежнему было грязно и разбито, отвалившийся кусок всё так и лежал в межстёколье, Лиля погладила внутреннее окно ладонью, стекло заросло, трещины затянулись, кусок встал на место. На выходе из подъезда Лиля встретила Настю и Артёма. Артём открывал дверь, Настя толкала коляску с младенцем. Да, мама же рассказывала ещё по телефону и давно, что они поженились и теперь живут с Артёмовыми родителями. Про Кристину мать только знала, что она уехала из города и больше не возвращалась. Артём улыбнулся, хотел поздороваться, открыл рот для производства какой-то простой фразы, но выдохнул и закрыл рот обратно. Настя спросила из подъезда, долго ли его ещё ждать, она стояла у лестницы с коляской. Пандусов в этой серии домов не было.

5.

Лиля попросила женщину-библиотекаря добавить ей оклад. Та передала начальнику, конверт чуть потолстел, но не так серьёзно, как ожидалось. Лиля нашла недорогую квартиру на Пресне. Не использовала никаких агентских баз, просто полазила по сайту «Из рук в руки». Кирпичная девятиэтажка, оранжевая, почти напротив католического костёла, недорогая из-за мебели 70-х. Все люди, приезжавшие в Москву, бежали от безвременья, в котором застряли их города и квартиры, и хотели только современности. А Лиле нравилась эта лакированная деревянно-апельсиновая усталая уютность. Пыль стирается, грязь вымывается. Жить одной стало гораздо спокойнее и проще, жить в центре стало гораздо красивее и радостней. Потолок в этой квартире был выше обычного. Серость, спрессованная до давящей из года в год бетонной плиты, вернулась обратно в облако, как в детстве. Лиле стало гораздо проще.

Она долго и много гуляла, смотрела на дичайшее разнообразие, которое позволяла себе Москва в центре: деревянные терема, цвета несъедобного гриба панельки, элитные новые многоэтажки из стекла, элитные новые многоэтажки из кирпича, тёплой серости хрущёвки, их попросторнее предки маленковки, средневековые палаты, конструктивистские утопии, особняки XIX века, сталинские шпили, натурального серого цвета рубленый брутализм, переходные типы от конструктивизма к сталинкам ещё с теми самыми окнами, но уже с высокими башнями. Каждый день Лиля возилась через слова и бумаги с этими (кроме палат и XIX века) домами, этажами, квадратными метрами, несущими стенами, мебелью, договорами, выписками, справками. И разговорами, пониманиями, успокаиваниями.

Люди Москвы разделились для неё на тех, кто продавал и кто покупал. И ей казалось, что они становились отчаянней и злее. Особенно те, кто продавал. Она видела мать, продающую семейную двушку как душу для покупки двух однушек, чтобы расселить себя с 23-летним сыном. Когда Лиля и её клиентка пришли на просмотр, они только заглянули во вторую, тёмную из-за зашторенных плотных занавесок комнату. И ничего не поняли про неё. Только то, что там спал сын хозяйки. В темноте ширели его плечи с точками родинок. Был час дня. Лиля видела не разговаривающих друг с другом мужа и жену в разбомбленной годами однушке-сталинке. В плотном, сладковатом воздухе в квартире капельками на стенах конденсировалась ненависть – пусть даже она выглядела как обойный узор. Лиля спокойно слушала человека, сдающего вторую свою комнату в сталинке четырём мигрантам и говорящего о них как о диких животных. Лиля привела клиента в конструктивистскую двушку на Шаболовке с чистым и милым ремонтом – там мать двоих детей, очень молодая, не выпуская с рук-мускулов однолетнюю дочь, постоянно проверяя, чтобы сын делал на компьютере именно уроки, показывала им комнаты, кухню, ванную, санузел и уточняла каждый раз, что это всё сделала она. Квартировладение в Москве было властью, проклятьем, спокойствием, неосознаваемым счастьем. Притом люди, здесь обитающие, почти ничем не отличались от людей её города или любого другого. Просто судьба распорядилась так, что они после олигархов, политиков, звёзд шоу-бизнеса и топ-менеджеров, оказались самыми богатыми людьми в стране, потому что владели объёмом московского воздуха, огороженным кирпичом или бетоном.

Прошло восемь месяцев с тех пор, как Лиля переселилась на Пресню, и серость снова принялась уплотняться и тяжелеть у неё над головой. Та болела к финалу рабочей недели невыносимо. Лиля выходила на лоджию, курила, смотрела на Пресню, на малоэтажный дом напротив, на костёл правее и не понимала, что она тут делает, в этом объёме воздуха, окружённого кирпичами. Лиля стала полнеть, становиться как в детстве – пухлым человеком с синими глазами, волосами жёлтыми-завитушками и снова серым лицом. Она не занималась архитектурой, она не занималась архитектурой, она даже не занималась вроде-архитектурой.

Однажды она ела суши, и за столом по диагонали сидели её ровесницы, пили чай и обсуждали витражи, импосты и пироги. Она не знала, про что они именно, но почувствовала и разглядела калечку-на-калечке-на-калечке-на-калечке с чертежом на каждом. Лиля перестала есть и смотрела на со-посетительниц. Им это надоело, они расплатились, собрали свои здания по пластам и ушли. В отличие от них, умеющих только придумывать, чертить и рисовать, Лиля умела по-настоящему заниматься архитектурой. Или всё же нет. После этого случая ей стало совсем плохо. Женщина-библиотекарь в офисе пригляделась к ней, посоветовала поговорить с психологом и передала координаты.

Лиля пошла из вежливости. Кабинет находился в офисе, переделанном из коммуналки. В соседних комнатах находилось ателье одежды, бюро-переводов и две пустые комнаты. Лиле хотелось побыстрее разобраться, вернуться к-себе-не-себе на лоджию курить. Сразу сказала длинной женщине с косами-рогаликами, что над ней, Лилей, постоянно висит серость, которая из просто тяжёлого облака переходит в состояние бетонной плиты и давит. И сильно болит голова, особенно в том месте, где вскрывали череп, делали операцию и зашивали. И хочется только лежать и не делать ничего, не стремиться ни к чему, не знать себя и никого и никогда. Терапевтка записывала за Лилей, будто та читает лекцию. Просила рассказать про то, как именно выглядит эта плита, про травму и падение, про то, как сочетается желание только лежать с работой-путешествием по московским квартирам. Они поговорили, и плита чуть поистощилась. Терапевтка направила Лилю к психиатру и невропатологу. Психиаторка выписала таблетки, невропатолог направил на МРТ и сказал, посмотрев картинку, что не видит ничего страшного. Стало легче, серая плита снова отъехала. На терапию Лиля ходить перестала, а вот таблетки пила.

В Москве началась зима, но не стандартная зимасква с серым холодцом вместо воздуха, а настоящая русская-румяная с солнцем и хрустящим снегом. Лиля неплохо и ровно зарабатывала в последние месяцы и решила съездить отдохнуть, но потом поняла, что не хочет оставлять Москвы. Позвала к себе маму, погулять, сходить в театр, в торговые центры. Но мама никуда не хотела уезжать из их города, и с отпуском не угадаешь. Она очень боялась, что её сократят. Потом же твоя сессия, сказала она. Действительно, сессия, вспомнила Лиля. По Варе было удобно сверять вроде-университетское расписание, прикидывать, подбивать под своё вечернее. Лиля покурила на лоджии и подумала, что надо уже начинать тратить деньги на мечту.

Она принялась выстраивать свою новую жизнь. Нашла в интернете и наняла репетиторку – свою ровесницу и недавнюю выпускницу предполагаемого-для-себя вуза. Та не могла найти работу по специальности и потому репетировала теперь эту специальность с другими людьми, которые ей за это платили. Серая коса Марины доставала до поясницы, лоб всегда мяли морщины мыслей, губы гуляли туда-сюда, будто не знали, кого поцеловать, или показывали чесание носа. Она всегда носила майки в помещениях и обтягивающие штаны и ходила так, будто бежала. Эта ларакрофтщина Лиле нравилась. Внедрение персонажа из игр и кино в реальность напоминало материализацию дома из чертежа.

Марина рассказывала – она и многие другие её однокурсницы, ещё талантливее, не могут найти работу, потому что архитектура – сексистка. Лиля понимала это, но ещё думала, что это происходит оттого, что Марина всегда произносила вслух всё, что думает. Она жила недалеко от Лили – в комнате на Новинском со шкафом, кроватью, столом-подоконником со слоями бумаг, гипсовой головой и четырьмя коробками одежды. За стенками слышались соседи, тоже творческие. Позже Лиля узнала, что это бывший Маринин парень и его свежая девушка. Марине было всё равно. Перечёркиваю эту хрень в себе, говорила она, и дышу дальше. Когда Лиля пришла к ней в первый раз, Марина поставила перед ней гипсовый конус и гаечный ключ. Первый попросила нарисовать, второй – начертить. Дала ей на всё четыре часа. И ушла в компьютерную игру у себя на кровати. Лиля рисовала, чертила, потела, закончила раньше времени и гордилась собой. Марина поглядела, посоветовала ей заняться чем-то другим и остаться с деньгами в риелторстве. Лиля ответила: нет уж – призвание. К тому же в этом году истекали её егэ-результаты по русскому и математике. Марина произнесла мат, и они начали работать.

По вечерам и выходным Лиля чертила-чертила и рисовала кубы, шары и конусы у Марины. По ночам – у себя. Она купила эти три геомет-рических тела домой. Потом Марина принялась приходить к Лиле, может быть, давил бывший за стенкой. Во время их занятий она часто вонюче курила, предлагала Лиле, та отказывалась. Марина то молчала, сминая лоб и возлежа на своей или Лилиной кровати, то ходила по комнате широкими шагами и кричала время от времени: ритм-метр! ритм-метр! Договорились, что Лиля будет поступать сразу на вечерний, а если не поступит, просто запишется на двухгодичные, тоже по вечерам, курсы. Марина успокаивала, математику с русским там тоже дают, Лиля стряхнёт с них пылищу и справится с егэ заново.

Работа Лили страдала. Успевалось гораздо меньше. Лиля опоздала на показ потому, что заснула в метро, и клиенты полчаса обветривались морозным ветром у подъезда. Она забыла два раза прозвониться и договориться о просмотре. Не переслала письмо, и клиенту хотели отказать в ипотеке, начальник в сером костюме еле договорился с банком. Терпение, симпатичность, вежливость её поистощились из-за недостатка сна – она поругалась с клиентом из-за того, что он сам не знал, чего хочет. Как можно не знать, чего хочешь? Лиля злилась. Офисные мальчики строили про неё всякие теории вроде беременностей и наркотиков. Ей сократили оклад. Сделок получалось меньше. Она беднела. Женщина-библиотекарь спросила, что у неё такого происходит, что она перестала работать? – вроде печали прежней нет, наоборот – какая-то вся горячая бегает. Ходит ли она на терапию? Лиля ответила, что не ходит, и вспомнила, что забыла принимать таблетки. Женщина-библиотекарь спросила что-то про любовь. Лиля до конца не поняла про что она, но покивала. Стирала в это время хронический графит на серых боках-ладонях. Женщина-библиотекарь спросила, есть ли у того деньги. Лиля наконец, поняла, вспомнила про достройку. Ну так, больше, чем у меня. Женщина-библиотекарь ответила, что хорошо и Лиле, может быть, скоро не надо будет работать. Лиля показала что-то вроде кивка.

Четыре дня назад Марина принесла ей голову Давида и заявила, что он теперь живёт тут. Этим вечером, завтрашним вечером, днём по выходным Лиля будет рисовать эту голову. Анфас, профиль и три четверти. Лиля вставала ночью и гладила Давида по кудрям. Каменные кудри сминались, перебирались, волновались, Лиля говорила им что-то вроде «тихо-тихо», и они возвращались обратно. Марина часто теперь бывала у Лили, бродила вокруг, раскачивала косой, как цепью, или лежала, разложив её по кровати: рассказывала, подсказывала, показывала, пока Лиля рисовала. Раньше Марина что-то работала, куда-то ходила, отказывала Лиле из-за своих встреч. А теперь казалось, что Марина ничем другим, кроме Лили, не занимается. Та решила, что лучше не лезть. Так всё двигалось – февраль, март, апрель, май, июнь… В июне они напились вина на лоджии у Лили, та впервые принесла Марине свой блокнотик с добавленной домам красотой. Марина посмотрела, сильно смяла лоб и сказала, что все эти Лилины фиговинки прекрасные, но совершенно нефункциональные, что ей будет тяжело с таким воображением в архитектуре, потому что архитектура – мудачка. Марина сказала, что переживает, потому что видит, как Лиля старается, но всё это неправильно, что у неё поступила до Лили только одна девочка и то потому, что параллельно занималась с опытной педагогиней из вуза. Должен быть отдельный репетитор по рисунку и отдельный по черчению, а это всё утопия-утопия-утопия. Лиля, булькая вином, ответила, что переживать не надо, что она точно поступит на бесплатный вечерний и что вообще-то она умеет строить дома руками, двигать стены, перекрытия, укладывать плиты (наверное), ей только осталось, ну, вот это – ритм-темп. Марина погоготала. Лиля обещала показать, резко встала и разлила остатки вина на блокнот. Марина, всё смеясь, стряхивала вино со страниц и заметила рисунок Крановщицы и Строителя, спросила, кто это. Лиля ответила, что это её друзья. Марина сказала, что она играла в Барби.

Лиля подала документы одной из первых. Она заняла ещё короткую очередь в 7:30 утра. Дальше за ней выстроился долгий хвост из только послешкольных детей. Потом она поехала на работу. Заявление на неоплачиваемый отпуск, который, как она решила, должен быть начаться за три дня до экзаменов, Лиля написала ещё две недели назад. Когда она спускалась в метро на Китай-городе, ей позвонила женщина, которая плакала и кричала в трубку. Лиля не сразу поняла, кто это. Послушала, задала вопросы, подумала. Серость стала скапливаться и сгущаться. Что я тут делаю, что я тут делаю? Лиля ехала по оранжевой ветке, но не до «ВДНХ», а в другую сторону. Вышла на конечной, там взяла такси. Когда она выбралась из машины и подошла к объекту, испытала ужас ностальгии. Перед ней стояли молодые руины недостроя. Один дом был готов на этаж, у другого закончили только цокольный. Вокруг в грязи геометрическими фигурами располагались бетонные плиты, вагончики и синие пластиковые туалеты. В стороне гулял лес, пруд зеркалил небо, благополучно жил соседний ЖК, серела крыша гипермаркета. По дороге не смогла дозвониться Марине, та ещё с утра ей не ответила на сообщение про сдачу документов, наверное, снова спала. В офисе Лиля пожмякала доверенный ей старый тормозящий компьютер, поискала информацию в интернете. Митинги у офиса девелоперов, заявления в прокуратуру, суды, встречи с журналистами. Без толку. Лиля покопалась в ящике стола, вытащила отражающую электрический свет брошюру с планами двух вытянутых, шестнадцатиэтажных домов желтого и салатового. По зелёной территории – разноображенной МАФами, гуляли семьи с детьми. Частицы серости, сбиваясь вместе, образовывали плиту.

Лиля обошла лабиринтом женщину-библиотекаря и остальных коллег, кто был в офисе, и впервые в жизни без официального приглашения подошла к столу начальника. Мы должны что-то сделать. Давайте поддержим их в суде. Женщина-библиотекарь поднялась с места. Начальник отвлёкся от компьютера, чуть понял и заговорил с ней, как привык говорить с молодыми женщинами – то есть как с детьми, только погремушки в руках не хватало, – что ничего сделать невозможно, что проблема не их, риелторы только гарантируют безопасность самой сделки, и всё. Лиля увидела, что лицо у начальника тоже серое, оглянулась – и у всех в офисе. От бетона, от бумаг, от заплаты, от неба. Так нельзя. Это их единственные деньги, больше таких у них не будет в жизни. 284 семьи, и среди них двое её взрослых, их двухмесячная дочь и четырёхлетний сын – остались без денег и без дома. И это навсегда. Лиля кричала: люди им доверились, платили деньги. Коллеги-мальчики перестали говорить по телефонам. Начальник признался, что да, это неприятно и он всё понимает, но ничего тут не поделать. Женщина-библиотекарь приблизилась и попыталась увести Лилю. Та выдернула руку, пробралась в свой угол и столкнула монитор со своего стола.

Марина продолжала не брать трубку. Лиля поднялась на поверхность в центре. Долго и сосредоточенно жевала утяжелённый бизнес-ланч. Рядом в рюкзаке сидели калоши. Вроде не оставила ничего больше своего в офисе. Посмотрела брошюру несостоявшегося ЖК. Марина не видела ни одного сообщения. Лиля решила, что придётся одной – ведь это её дело, при чём тут Марина. На место она добралась, когда солнце начало лезть за московские многоэтажки и растекался пивной окраинный вечер. Дождь давно не приходил уже, но грязь под ногами кувыркалась. Лиля переоделась в калоши, оставила ботинки на куске отколотой плиты. Прошла на территорию, у которой не было забора – никакого: ни бетонно-ромбовидного, ни рифлёно-металлического. Молодые руины лежали перед ней.

Она плохо чувствовала про монолит, но здесь был обычный «конструкторик», как называла его Марина. Лиля сначала принялась за дом с готовым первым. Уже построенный этаж задавал всё: технологию и те самые темп, ритм. Она прочертила у себя в голове план здания, который видела в брошюре. Он ей не нравился, но сильно переделывать было нельзя. Лиля манила бетонные куски и показывала, куда им надо встать. Плиты выстраивались одна за другой, помогая друг другу. Как серые ниндзя, замаскированные под местную среду, они ползли в небо и внутрь, образовывали лабиринты помещений. Какой же я архитектор, я – подрядчик. Лиля изменила только окна, сделала их эркерными в комнатах без лоджий или кухнях. Незатухающая классика, говорила про них Марина. Лиле эркеры тоже нравились. У второго недостроя валялась целая поляна битого оконного стекла. Голова болела, укачивало и начинало мутить. Лиля подбирала и гладила расколотые бетонные плиты, заглаживала их, отправляла в дело. Она хотела, очень хотела сделать какую-нибудь интересную крышу, но всё же закончила её обычно-плоской.

Принялась за второй дом, начинало темнеть, из ноздрей шла кровь, Лиля вытирала её шарфом и чувствовала во рту вкус железа и хруст бетонного песка на зубах. Второй хоть и был без первого этажа, но выстроился быстрее. Лиля знала уже, что делать, да и плиты, будто насмотревшись на соседей, понимали уже, как и куда лезть. Света оставалось немного. Лиля собрала битые стёкла, гладила их, изрезая свои ладони, убирала трещины и стыки, стеклила ими окна и лоджии двух зданий. Теперь дома выглядели как обычные некрасивые современные окраинные многоэтажки посреди пустыря грязи.

Кровь остановилась, но качало в разные стороны. Лиля села в грязь, взяла руками голову, подышала и подумала. Огляделась: вокруг валялись сколы, остатки, ошмётки молодых руин. Лиля поднялась, отправила их все в один мусорный бак, перемешала и занялась лепниной. Ты очень классическая, обзывала её всегда Марина. Лиля сделала на обоих домах выпуклый комикс в примитивистском стиле. Когда Лиля рассказывала Марине про вшитую во всех на постсоветском пространстве тягу к усреднённой некрасоте, та соглашалась, но говорила, что так было не всегда и до сих пор случается по-другому. И показывала в интернете фотографии деревянного искусства – кружевные наличники, фигуры зверей, людей, растений, цветов и небесных тел, красочные росписи внутри деревянных домов и сами эти дома – совсем не серые, а жёлтые, синие, салатовые, белые, розовые. Так Лиля вылепила приключение льва, плоскомордого и бестиарного – на первом здании, – ищущего по фасаду себе дом и на торце нашедшего, отдыхающего там, в лабиринте комнат. А на втором – лев, ищущий себе любимое дело и нашедший его, на торце занимающийся теперь добавлением миру красоты: вышиванием по серому небу.

Лиля очень хотела заставить территорию какими-нибудь МАФами и перенести хоть несколько кустов из леса, но совсем стемнело, а главное, ей сделалось совсем плохо. Лиля добрела до пруда, вымыла от крови лицо и руки. Прудовая вода, казалось, шипит на её лбу – такой он был горячий. Лиля переобулась, калоши решила помыть дома, сложила их в пакет и рюкзак, вышла на дорогу и поймала машину.

Спала три с половиной дня. Первые два её рвало. Она установила перед кроватью тазик. Ходила выливать и обмывать его, пользоваться туалетом, пить воду, блевать и снова ложилась. Голова болела, почти не поднималась и утягивала всё её тело в разруху. Лиля думала вызвать себе скорую, но она не знала, что им рассказать. На четвёртый день ей стало получше. Послезавтра был первый экзамен. У Марины всё не работал телефон. Когда Лиля пришла в квартиру на Новинский, дверь ей открыла свежая девушка бывшего Марининого парня, молча впустила её, не прекращая важно разговаривать по телефону – она занималась продюсированием чего-то. Лиля прошла в Маринину комнату – там было пусто, осталось только несколько чертежей и гипсовые фигуры на столе-подоконнике. Дверца шкафа была оттопырена. Лиля легла на пустой матрас. Зашёл бывший Маринин парень, рассказал, что менты накрыли её маленький шкафный growbox, кто-то стуканул, но не я, сказал он. Я предупреждал, что так и будет. Приехали родители из Саратова, отмазали, много очень отдали, разозлились и забрали домой.

Лиля вернулась к себе. Посмотрела новости. Независимая комиссия провела экспертизу появившихся на месте недавнего недостроя домов и пришла к выводу, что, несмотря на некоторое проектное несоответствие, они проходят по нормам. Девелопер отказался от комментариев. Обманутые дольщики на общем собрании приняли решение вселиться в ЖК. Правительство Москвы дало распоряжение подвести к домам необходимые коммуникации и облагородить территорию. Работы обещают закончить к марту следующего года. Лиля скопировала прежнюю новость с фотографией ещё-недостроя и свежую новость с фотографией достроенных домов и отправила их Марине на электронную почту без какой-либо подписи. Дальше легла дремать. Позвонила мама, спрашивала про сессию, Лиля отвечала, что ещё не скоро и она готовится. Мама долго рассказывала, что она купила на рынке и как она будет всё это засаливать или варить с сахаром. Лиля засыпала под мамин голос-колыбельную, но мешал какой-то неприятный дребезг и вроде-вой на фоне. Мама объяснила, что это сносят наконец завод-недострой рядом, в котором я, между прочим, должна была работать. Ещё радовалась, что так близко с домом, думала, буду успевать приходить, кормить тебя обедом после школы.

Москва – большая свалка возможностей. Билеты были только на утро. Но попутка нашлась быстро. За рулём сидел парень, который считал себя интересным. Он обрадовался при виде Лили. Путешествие в ночь, а тут не так скучно и не заснёшь. Его друзья сорвались, и он собрался в соседний с ней город. А чего едешь, к родне? – Сносят мой дом. Он кивнул и больше не приставал к ней с разговорами, старался не шуметь машиной и собой, почувствовал важность её миссии. Лиля проспала всю дорогу. На рассвете парень высадил её у бетонно-лесного завода. К маме Лиля решила не заходить.

Стена забора со стороны пустыря была снесена полностью. Осколки лежали кучей рядом. Лиля вступила на территорию своего самого любимого на свете пространства. Траву и кусты перед заводом выкосили. За деревья теперь были пеньки. Лиля проваливалась в грязь ботинками, но это было всё равно. Сегодня через несколько часов начинался экзамен. Но это неважно. На асфальте перед заводом стояли экскаватор и стенорез. В одной стене здания завода успели проделать огромную уродливую дыру, которая показывала два этажа завода. Деревья и кустарники внутри не тронули, решили, видимо, после сноса.

Лиля отправилась искать людей, в бытовках никого не было. Она поняла сразу, куда идти. Всегда запертое здание-склад оказалось распахнутым и голым. Во второе она впервые зашла через незапертую дверь, двинулась по коридору, оставляя грязные следы на истоптанном ковре. В одном из бывших – уже безмебельных – кабинетов она нашла трёх спящих на полу в спальниках рабочих. В другом – четырёх. Лиля зашла в зал. Здесь почему-то ничего не переменилось – даже кумачовый занавес и Ленин висели на месте. И кафедра осталась. Лиля посидела недолго на откидном красном стуле в тишине – ничего не происходило. Тогда она поднялась на сцену, встала за кафедру, положила на неё руки и принялась рассказывать, что здесь появится дом, который войдёт в историю, потому что будет самым странным, невиданным домом на всём постсоветском пространстве. Она говорила-говорила. Её левую руку спихнули с кафедры, правую тоже пытались стащить Крановщица и Строитель – потрёпанные, в грязной одежде и треснутых касках, – но Лиля прочно держалась за дсп-краюшку. Ты говоришь какую-то ерунду, кричала Крановщица хриплым мужским голосом, пыхтя от усердия. Строитель бил поскребком Лилю по пальцам. Она схватила Крановщицу левой и надела её на правую руку. Строитель пытался убежать, но Лиля схватила его Крановщицей и надела на левую. Вот увидите, сказала она.

В одном из кабинетов Лиля склонилась над спящим рабочим, и Крановщица потрогала его за плечо. Человек проснулся. Крановщица сказала ему уходить – двухслойным голосом – смесью прежнего хриплого мужского и Лилиного. Он разбудил остальных. Кто-то из них заулыбался при виде Лили с куклами. Но тот, которого Крановщица разбудила, был очень напуган. Лиля поняла, что эти люди не говорят по-русски. Она взмахнула Крановщицей за их спинами, и весь фасад пристройки, выходящий окнами на завод, общей стеной повалился на грязь. Настя, не раскрывая глаз, выругалась на ухо Артёму, что эти гады уже в шесть утра сносят, а обещали с восьми. Рабочие вскочили с пола и убежали. Те, что спали в соседнем кабинете, тоже промчались мимо. Крановщица, указывая рукой на бегущих, посчитала их. Лиля сошла из бытовки по поваленной стене, держа кверху руки с куклами. Все втроём они увидели, как рабочие убежали за забор. Лиля развернула Строителя в сторону сносительной техники. Строитель помахал туда поскребком. Асфальт загулял волнами, подхватил экскаватор и стенорез и лавой поплыл к беззаборью. Когда техника оказалась за территорией, они занялись забором.

Теперь, когда у Лили появились Крановщица и Строитель, ей не нужно было трогать каждую трещину, чтобы починить её, указывать каждой плите, как и куда вставать. Теперь всё делали куклы и во много раз быстрее и могущественнее, чем раньше Лиля справлялась сама. Соединённые теперь с ней, они видели проектный эскиз, технические задания, чертежи в её голове и осуществляли их. Пристройками – детьми большого здания – пришлось пожертвовать. Они ушли за забор, который Строитель, дирижируя поскребочком, починил, оставил таким же ромбчатым, но вырастил его в два раза выше и толще. Лиля с куклами на руках вступила на завод. Он был ещё зеленее и прекраснее, чем прежде. По лестнице она поднялась на третий этаж и встала в центре здания. Крановщица посмотрела вниз, на просвечивающуюся сквозь лабиринт гигантскую, проделанную рабочими дыру в стене, и та принялась затягиваться. Лиля, как памятник Гагарину в Москве, встала ракетой и опустила кукол головами вниз. Те принялись махать своими деревяшками, будто летят. Здание завода заскрипело, зарычало и принялось отрываться от земли. Весь бетон, составляющий завод и остаток его комнат, этажи, лестницы, стёк к стенам и принялся расщепляться на километры тончайших серых волокон, которые взялись вязаться друг с другом.

Бывшие Лилины соседи выбегали из подъездов и видели, как завод отрывается от земли и за ним тянется множество серых нитей, а сами стены крутятся катушкой. Мама не вышла, она спала, работала вчера во вторую смену. Бетон серый и живой, словно заяц. Почему я раньше так его не любила? Принялась болеть голова, тошнило. Бетонные волокна связались в десятки слоёв вязаных овалов, расположенных в сантиметре друг от друга. Крановщица махнула рукой в четыре стороны вверх и в четыре стороны вниз. Люди со двора увидели, как овал-катушка приобрёл углы, превратился в вытянутый куб и прекратил подниматься. Множество нитей сбились в десяток тонких бетонных ног, среди которых прямо под зданием оказался целый лес. Лиля со Строителем и Крановщицей делали лестницу и поднимались на каждую новообразованную ступеньку. Бетон закручивался вверх и через каждые 32 ступеньки расползался на этаж, на котором выстраивались комнаты. Лиля заходила в каждую со своими наручными куклами. В одних пространствах они проделывали окна в виде огромных глаз, на остекление которых пошло истолчённое стекло от пристроек, в других они встраивали полуовальные балконы, которые выглядели для наблюдающих за строительством людей как огромные чешуйки. Балконы Лиля распорядилась размещать так, чтобы они не находились друг под другом, а чередовались и не закрывали друг от друга солнце, когда оно придёт. Голова-голова-голова. Пошла кровь носом, Лиля вытерла его рукой, получилось, что рубашкой Крановщицы. Та не заметила, не отвлекалась от достраивания последнего этажа. Он получился одним сплошным открытым пространством. Что-то ёкнуло в голове, Лиля почувствовала там внутри невероятную свободу и лёгкость, которая выплёскивается наружу. Никакой больше серой бетонной плиты. Лиле стало сильно нехорошо. Крановщица и Строитель давали ей такую силу, с которой она не справлялась. Она легла на пол у лестницы и принялась смотреть вверх. И руки тоже вытянула туда. Крановщица и Строитель достраивали крышу. Та затянулась полукуполом из вязаных бетонных волокон и закрыла серым утреннеморковное небо. Строитель вы́резал в куполе окна-глаза, и оранжевые кусочки вернулись на серое. Вот-что-я-здесь-делаю. Лиля опустила руки, и куклы сползли на пол. Смотри-ка, у нас теперь крыша, сказала мужским хриплым голосом Крановщица. И обе куклы посмотрели наверх. Малостерпимая боль билась на голове и внутри головы в обычном месте. Лиля подумала, что комнат тут точно хватит всем: и маме, и ей, и Марине, и Насте с Артёмом, и их младенцу, и Кристине, если она захочет вернуться в город, и её названой московской семье из жены, мужа, двухмесячной дочери, четырёхлетнего сына. Лиля вспомнила про забор. Как они все зайдут? Надо проделать секретный ход за столбом. Все соседи уже забыли, но Настя и Артём вспомнят, и мама, конечно, а Марина знает. Лиля хотела опять надеть кукол, чтоб они помогли ей проделать ход в заборе, она перевернулась и попыталась дотянуться до них. На месте, где был её затылок, отпечаталась кровь. Крановщица и Строитель увернулись от неё, Строитель подубасил её поскребком по ладони, и куклы разбежались в разные стороны. Лиля снова легла на бетон и посмотрела на оранжевые небесные глаза. Вокруг её головы натекало густое тёмно-красное пятно. Оранжевые окна глядели на Лилю обратно.

Благодарю архитекторку Алёну Ярмольчук, консультация которой очень помогла мне написать этот текст.

Культурный слой

Я – Жня,

приятно познакомиться!

Что посеете,

то и пожнёте.

Живу на этой даче,

я тут не выросла,

но завелась.

Что тут есть у меня?

Полубритая голова,

белое брюхо,

второй подбородок,

телефон, компьютер.

Я – дух этой дачи,

у меня деревянные зубы,

губы – дождевые черви,

глазья – щурья,

брови – мохом,

ноги – стволами,

чернила под глазами,

руки – махом,

липкая кожа,

спортивные штаны,

футболка «Мария-Крестина-Ангелина»,

на что я похожа?

Я танцую,

бью по деревянному полу

поддельными кроксами

из «Глобуса» за 285 рублей,

за 285 рублей.

Дача-дача,

ча-ча-ча!

Слева от Жня

линия забора

с калиточной прорезью,

за ней – жизнь леса.

Как я провожу,

это

этим

лето

летом.

Взглядом разматываю

пуповину горизонта,

марево-курево,

справа от Жня —

Северово-Северово,

Кузнечики-Кузнечики,

не допрыгнут до меня,

стрекочут жизнями-пулями,

пинь-разумеется-пинь.

Далековато.

Смотрят на меня дулами

своих окон.

Военные ждали

15 лет между войнами

и получили там квартиры,

в том числе мой одногруппник

по киношколе Олег Матросов.

Но всё пошло не по сценарию:

ни парковок, ни школ, ни больниц.

У стрекочущих нет вопросов?

Стой! Настрекотали отряд вопросов,

жалоб и заявлений.

Олег устроился в ЖКХ начальником,

сам ходил проверять почтовые цинковые ящики,

светофоры,

сажал липы на субботниках,

вотсапил: после меня останутся деревья

для следующих поколений.

Я звала его на дачу-дачу.

Напомни, что ты пьёшь,

вотсапил.

Как сама доеду, там решим,

вотсапила,

мы же никуда не спешим.

Я не знала,

что ты, Олег, умрёшь.

В Кузнечики построили южную хорду,

она обвилась вокруг

шеи моего детства —

панельки, из которой

я быстро выросла,

торчащей посреди поля.

К ней приставили парковку,

«Глобус», «Леруа Мерлен».

Ровно там росли наши

горох и картошка,

теперь маршруточная остановка.

Дача-дача,

ча-ча-ча!

Мы были сыты и почти богаты,

потому что кормились

не только с поля у панельки,

но и с лесного участка,

где потом выросла

дача-дача,

ча-ча-ча,

(и даже целое эс-эн-тэ

людей, желающих

частной жизни и личной собственности),

но и с дедушки-бабушкиного сада у конструкторского бюро,

но и с арендуемых

картофельных грядок.

Сниму не комнату,

сниму не квартиру,

сниму не дом,

сниму не дачу,

а сниму картофельную грядку,

даже две, утыкающихся в границу

почвы с небом.

Нет, найму три, чтобы протащить

семью через 90-е.

А ещё, конечно, мы кормились

с закалиточного леса:

щавелевый суп, крапивный суп,

грибной суп, жарёха из сыроежек,

опяточные закрутки.

Я питалась, как Лешая или Кикиморка,

вышла милая рожа,

на кого я похожа?

Мои родители – археологи-любители —

ещё до дачи и забора

много лет они копали эту землю

и находили уйму всякого-бякого сора:

ракушки из морских до-времён,

а также свиные кости,

битое стекло,

рваные колготки,

чайные ложки,

фарфоровые осколки фигурок

и сервизов

с розовыми розами и позолотой —

советский культурный слой.

На этом участке

ещё до огорода, до дачи, до забора

был свинарник,

при нём что-то вроде закрытого клуба-ресторана.

Сюда приезжали местные партийные верхи,

им зарезали свиней,

им привозили женщин.

Те снимали колготки,

пускали в свою сырую уставшую почву

партийные корешки.

Хрюканье-хлюпанье.

Что посеете,

то и пожнёте.

Мама нашла в огороде голову женщины:

вся в грязи земли,

жёлтые волосы, алые губы,

глаза голубые,

скромный взгляд,

тонкие светлые брови,

нежная шея, белая кожа,

на кого она похожа?

Что стало с её телом?

Пропитанная партийным слоем,

отравленная сви́ньей мочой

почва нашего участка

была дурная, почти бесплодная.

Моя семья заказывала

грузовики чистой почвы,

чтобы сделать

новый слой,

высадить новые культуры,

вырастить красивое будущее.

Но свежее смешалось с прежним,

и всё равно среди

кабачков, огурцов,

клематисов, петуний,

пионов, роз, ирисов

до сих пор попадаются напоминания.

Голова женщины-с-пальчик

лежит теперь на моей веранде

и ждёт, когда отрастут её грудь, плечи,

живот, бока, юбка,

руки, ноги.

Но они не вырастут.

Что посеете,

то и пожнёте.

Я – Жня,

посмотрите на меня!

Дача-дача,

ча-ча-ча!

Я танцую пальцами

по клавиатуре,

наращиваю бока

и новый культурный слой,

ха-ха!

Солнце падает оранжево в Кузнечики,

там древнее городище чахнет,

там свежим-с-прежним пахнет.

Как и всегда, как везде.

Там у Марии – дочери Платонова – была дача.

Дача-дача!

Ча-ча-ча!

Че-че-о!

Эс-Эн-Тэ!

А-пэ-пэ!

Ой, да как это проращивать отца,

ой, да через советский слой,

ой, через советский слой!

Вместе с картошкой, морковью, кабачками,

ирисами, розами, гвоздиками.

Ой, да проращивать отца,

слово-за-словом тащить

через советский слой!

Возделывать слова отца,

хоть неплодородно

через советскую-то землю!

Быть Марией, которая рожает, наоборот,

не сына, а отца своего,

подготовить почву,

пересадить позади меня,

впереди меня,

вокруг меня,

мой культурный слой,

мой культурный слой.

Я – Жня!

Что тут есть у меня

на даче-даче,

ча-ча-ча?

Левый рог лося

(левый-прелевый —

я погуглила картинки),

рог раскидистый,

вырос из головы шестью ветвями,

похож на светлую деревянную ладонь

с потрескавшейся от времени кожей,

лежит на полу теперь без тела и без дела.

Я не знаю, как превратить рог в полку или в украшение.

Споткнулась об него,

вспомнила, что знаю его с раннего детства,

родители привезли рог на дачу-дачу с дедушкиной дачи.

Что странно – бабушка и дедушка не были

мещанами или охотниками,

дедушка любил зверей и природу.

В основание, где спил, вкручен ржавый шуруп,

там, где кость широка, в центре ладони,

дыра от пули,

дыра от пули.

Я спросила у мамы, что это за рог такой,

а это Юра застрелил лося

и накормил весь партизанский отряд.

Знаешь, как бабушка его берегла?

Я не знаю, я ничего не знаю,

я никогда об этом не спрашивала,

мне никто никогда не рассказывал.

Только когда случайно споткнулась

о семейную реликвию, я нашла её.

Я не могу представить,

как четырнадцатилетний Юра,

старший бабушкин брат, убил лося.

Сколько раз он выстрелил?

Два-три? Один раз точно промахнулся

мимо плоти – попал в рог,

или не промахнулся?

Стрелять нельзя было много и громко,

могли услышать фашисты.

В лесу такая акустика.

Я танцую на даче,

меня слышат закалиточные деревья,

перескрипывают друг другу мою песню.

Из-за Юры они не уехали во Владивосток в эвакуацию.

Прямо на вокзале он, двенадцатилетний,

последний в семье мужчина,

(отец – на Беломорканале,

отчим – на фронте)

сказал, что не поедет,

а останется бить врага,

бить врага.

Я не могу представить, как бабушка

протащила артефакт через войну, плен,

советское, постсоветское.

Я смотрю на рог,

я не знаю, что мне с ним делать,

он протягивает мне свою потрескавшуюся ладонь

с дырой от пули посредине.

Я танцую, да,

но эта война ко мне гораздо ближе,

но не таким образом ближе, как бряцают власти,

они, да, нас даже не представляют.

Я чувствую эту войну внутри своей головы,

она засела там пулей,

мой культурный слой,

мой культурный слой.

Почему я не спрашивала про всё это раньше?

Юра погиб в белорусских болотах в 1943-м,

бабушка умерла в 2013-м,

дедушка в 2019-м.

Почему вы умерли?

Почему вы умерли?

Я тащу рог, он тяжёлый и громоздкий,

выхожу на участок,

из бытовки выношу лопату,

копаю яму,

не могилу, нет.

Перебираю слой свежий и слой прежний,

я никогда ничего тут не сажала,

если только в самом детстве,

я же отдыхать сюда приезжала,

а всё, что нужно, я покупала в супермаркете.

Кладу рог металлическим вершком кверху,

засыпаю землёй,

притаптываю аккуратно,

танцую.

Дача-дача,

ча-ча-ча!

Я посадила лося!

Я выращу лося!

С нежными печальными глазами,

с впалыми шерстяными боками,

левый рог у него старый, потрескавшийся,

правый новенький, гладкий, коричневый.

Я отряхну от земли звериную морду и спину,

обниму лося, выпущу в лес за калитку,

тогда всё пройдёт, и война пройдёт.

Я выращу лося,

по ритуалу осталось только полить,

только полить.

В моих слезах ДНК Юры —

это должно сработать,

но я не могу заплакать,

совсем не могу заплакать,

наверное, потому, что я на таблетках,

ни одной слезы,

или потому, что плакать надо было раньше.

Роговая ладонь тянется в центр земли,

ни одной слезы.

Я – Жня!

Посмотрите, что тут есть у меня:

мёртвые дедушка и бабушка,

мёртвый Юра,

война,

Платонов,

голова женщины-с-пальчик,

свежий культурный слой,

прежний культурный слой,

Эс-эн-тэ,

Кузнечики,

рог,

непророщенный лось,

в многоэтажках человечики.

Дача-дача,

ча-ча-ча.

Что посеете,

то и пожнёте.

Конец

Content

Евгения Некрасова
Домовая любовь (рассказы, повести, поэмы)

Предисловие

Квартирай

Дверь

Весы

Банкомать

Домовая любовь

Сила мечты

Кумуткан

Лётка, или Хвалынский справочник

Музей московского мусора

Молодые руины

Культурный слой