Далия Трускиновская

Сабля князя Пожарского

Пролог

Что осталось от хором князя Пожарского на Лубянке после Смуты? Да мало что осталось — как и от всей деревянной Москвы. Сохранились от богатых палат каменные подвалы, сохранился один из теремов, хотя не полностью. Чем чинить да латать все прочее — проще было строить заново. Князь с княгиней этим и занимались, насколько возможно. И более — княгиня Прасковья Варфоломеевна, потому что супруг постоянно был занят на государевой службе в Новгороде и подолгу отлучался из Москвы.

Да и не только служба держала его вдали от Москвы. В семидесяти верстах от Новгорода были его владения — богатое село Пурех и прочие земли. Следовало обустраивать «Пурехскую отчину». В селе князь построил Спасо-Преображенский храм и монастырь во имя святого Макария Желтоводского. В храм князь отдал на хранение боевой стяг нижегородского ополчения, там же пребывал образ Владимирской Богоматери, сопровождавший его в военных походах.

В делах строительства княгиня мало разумела, но князь оставил ей своего ближнего человека, на которого она во всем полагалась. Этот человек держал в строгости дворню, сам нанимал мастеров, сам тратил деньги князя, как считал нужным.

Одну из уцелевших после пожара горниц княжьих московских хором, приведенную в порядок, где еще пахло свежей стружкой, сразу отвели под крестовую палату. Раны, полученные на войне, порой сильно беспокоили князя, и выстаивать долгие церковные службы ему было затруднительно. Его утреннее и вечернее молитвенное правило было довольно коротким.

Как раз в крестовой Дмитрий Михайлович и находился с младшим сыном и ближними людьми, когда за ним прислали из Кремля. Старшие, Петр и Федор, уже служили государю Михаилу Федоровичу и недавно были пожалованы хорошим для юношей чином — стали рындами.

— Передай — тотчас же буду, — сказал князь гонцу, молодому и бойкому стольнику. Их при дворе набралось уже под две сотни, не каждый удостаивался особого поручения. И всех князю, понятное дело, не упомнить. Спрашивать, кто таков, князь не стал — незачем. Вроде бы — Волынских…

Стольник поклонился и ушел.

— А кушанье, поди, уже подано, — напомнил ближний человек, рослый и крепкий детина, темноглазый и чернобровый, с неожиданно тонкими чертами лица: борода и усы у него были чернее смолы, как у молодого, а вот голова круто поседела. — А я пойду распоряжусь насчет возка.

— Так, — одобрил князь, улыбнувшись старому боевому товарищу.

Он, взяв сынка Ивана, пошел в столовую палату, к жене и дочкам. А крепкий детина прямо из крестовой, даже шапки не надев, вышел на гульбище, которое еще не было достроено, вместо нарядного крыльца там, где быть тому крыльцу, — прислоненная к стене лестница.

Не придерживаясь руками, детина ловко спустился по ней — и был замечен дворовыми князя.

— Ахти, батюшки, Чекмай идет! — зазвенел бабий голосок.

Этого человека побаивались.

Еще в пору войны, водя отряд лазутчиков в поиск, Чекмай обнаружил, что научился ловко управляться с людьми — умеет заставить их себе повиноваться. До того, выполняя особые поручения князя, он этого в себе не замечал. Но обстоятельства потребовали — и дар Божий оказал себя. Более того — Чекмаю даже понравилось быть главным. Князь это заметил и как-то сказал:

— Годы у нас с тобой немолодые, мы набегались и навоевались, пора тебе осесть на одном месте и угомониться. Мои люди тебя знают, да и ты их знаешь. Словом, принимай бразды правления.

Князь Пожарский, поставленный воеводой в Новгороде, вынужден был проводить там немало времени, оставить за себя в московских владениях давнего товарища было решением здравым. Никакого чина Чекмаю он не давал — да и не ключником же было его назначать. Ключника меньше бы боялись, ключник — он вроде как свой и обычно подворовывает, потому ни с кем ссориться не станет. А этот ведет себя так, словно родной брат князя, хотя на деле всего лишь молочный.

— Климка, Миколка, сыщите мне Пафнутьича! — крикнул Чекмай. — Где он там запропал? Истреблю! Пусть закладывает вороного в возок, князю в Верх ехать! Подавать к главному крыльцу! Да полсть пусть ту берет, что я из Вологды привез!

Это была отличная медвежья полсть — огромная, чтобы не только лишь кончики сапог прикрыть, а по самую грудь седока. Кремль недалеко — да ведь здоровье у Дмитрия Михайловича не железное, зимой болел. А весна — так и вовсе дело гнилое… Посмотришь на двор — вздохнешь: снег вовремя не вывезли, слякоть чуть не по колено.

Конюшня, переделанная из небольшого амбара, была невелика — на две лошадки. Поблизости уже ставили новую — хорошую, теплую, предназначенную для дорогих аргамаков. Чекмай, стараясь не замочить ноги и выписывая по двору кренделя, пошел туда — чтобы вовремя поймать за руку старого Пафнутьича. Тот имел свое понятие о княжьем выезде и норовил навешать на конскую сбрую лисьих хвостов. Ладно бы возок был новенький и красивый! Но возок, уцелевший в передрягах Смуты, выглядел так, словно на нем черти из леса дрова возили. Лисьи хвосты при нем — курам на смех. Будет, конечно, приобретен новый, но не сейчас — сейчас все деньги идут на восстановление двора, и Чекмай мог с точностью до полушки сказать, что и почем куплено.

Была в хозяйстве и каптана — не слишком большая, возить княгиню с дочками и ближними женщинами. Каптана — она для женского пола, мужчине в такой разъезжать даже как-то непристойно. Зимой ее использовали, а весной — опасно. Дом на полозьях немало весит. Увязнет в слякоти — будет с ней мороки…

Кучером Чекмай велел сесть Климке. У парня почти новый шубный кафтан, хорошие сапоги, на колпаке — красивая запона, что придерживает меховой отворот. Вид, словом, достойный. Ехать недалеко, да ведь вся Москва увидит…

Старый дом, приведенный в божеский вид первым, с новенькими пристройками, где жил с семьей и ближними людьми князь, стоял ближе к Ивановскому переулку, туда же выходили ворота двора. Чекмай убедился, что князя благополучно усадили в возок, и пошел на поварню — наводить порядок. Прасковья Варфоломеевна, конечно, хозяйка отменная, так ведь она повару по шее не даст и кухонной бабе, что грязь развела, оплеуху не отвесит. К тому же, поварню, как только потеплело, устроили во дворе, под навесом — во избежание пожара, и не пойдет же княгиня-матушка по грязи ругать стряпух.

Чекмай знал, что челядь его побаивается, и пользовался этим. Он уже много лет состоял при князе, пользовался неограниченным доверием — как-никак, вместе выросли. И чего только не приходилось делать… Расскажешь кому — не поверят!

Поверят разве что давние друзья — иконописец Глеб и чудаковатый человек Митя, отменный резчик по дереву, вместе с которыми Чекмай воевал и ляхов прочь гнал. Сейчас-то оба — в Оружейной палате, там им трудов хватает — кремлевские церкви возрождаются, нужно им изрядное убранство, нужны образа. Чекмай подумал — а ведь давно не встречались, за одним столом давно не сидели. И тут же сообразил, где может быть этот самый стол — в том здании, что возводилось на княжьем дворе ближе к Лубянке. Здание еще осенью подвели под крышу, в холода там ничего не делали, а теперь плотники вовсю работали пилами и топорами. Когда слякоть сойдет, можно будет собрать друзей в горнице, а все, что потребно, принесут с поварни…

Был еще один человек, которого Чекмай хотел бы видеть за столом, — его воспитанник Гаврила. Гаврилу он лет двенадцать назад в Вологде спас от смерти, вытянул из проруби, парнишка к нему привязался, да и он к парнишке также — своей семьи Чекмай не завел. Воспитанника он держал при себе и в Ополчении.

Сейчас Гаврила был отправлен в Вологду с поручениями, а заодно — навестить деда, старого подьячего Ивана Андреевича Деревнина, который в пору Смуты там поселился. И Чекмай уже начал беспокоиться — дорога до сих пор оставалась опасной, шайки лесных налетчиков устраивали засады в те дни, когда не совершали налет на чью-то уцелевшую в пору Смуты усадьбу. При Гавриле было трое княжьих дворовых, надежных молодцов, велено было также воспитаннику не самому по лесным дорогам путешествовать, а прибиться к купеческому обозу. Однако уж больно он задержался.

Князь задернул кожаные занавески в окошечках, что в дверцах возка, и ехал на государев зов в полумраке. Не было нужды таращиться по сторонам — он и так знал дорогу. По Лубянке до Никольской, по Никольской до Торга, до Рядов, оттуда, вправо поворотя, к Боровицким воротам. Боровицкие предназначены для хозяйственных нужд, туда может въехать возок, вклинившись между большими санями, на которых везут в Кремль бревна, доски, камень, кирпичи. Многое, очень многое нужно восстановить и построить заново.

Кремль еще толком не опомнился от польских безобразий. Знающие бабы шепотом передавали за верное, что в подземельях до сих пор находят бочки с человечьим мясом. Враги разорили и загадили царские палаты и церкви. Все это уже удалось отчистить, кое-что — починить, молодой государь жил в тесных деревянных покоях, но уже было решено возводить каменные.

Дмитрий Михайлович выбрался из возка у деревянного крыльца, которое было пока велено звать Постельным, отсюда попадали в государевы покои. Там, сталкиваясь и тихо переругиваясь, спешили взад-вперед стольники, истопники, приказные, внизу толпились зеваки, желающие первыми узнавать дворцовые новости.

Князь знал, что вот будут каменные покои — будет и каменное Постельное крыльцо, богатое и просторное, а пока — не до него, столько в государстве всевозможных прорех, и каждая блажит дурным голосом: царь-батюшка, денег, денег!

Трудно Кремлю, трудно и всему государству возрождаться к новой жизни…

Уцелевшие хоромы были небогаты. Князь, выйдя из возка, велел одному из юных стольников, что околачивались у крыльца, бежать в Верх, доложить о себе, и стал неторопливо, метя по ступеням полами богатой шубы на соболях, крытой скарлатным узорным атласом, украшенной позолоченными серебряными пуговицами, всходить на крыльцо.

Шуба была пожалована лет пять назад, когда князь возглавлял Ямской приказ, вместе с милостивым царским словом и государевым жалованьем, и тогда же князь получил позолоченный серебряный кубок. Цена не больно велика, а вот честь — честь немалая.

О своей чести князь Дмитрий Михайлович пекся, но соблюдал достоинство, потому его, воеводу-победителя, при дворе не слишком баловали — пока не вернулся из польского плена патриарх Филарет. Тот живо навел порядок и дал Пожарскому все, что ему причиталось по праву.

В государевых покоях князя ждали сам Михаил Федорович, его батюшка — патриарх Филарет, а также, к некоторому удивлению князя, и матушка — великая старица Марфа.

Патриарху исполнилось семьдесят — если учесть, сколько пришлось пережить этому человеку, даже удивительно, что он до таких лет дожил. Но он сохранил былую стать, а по лицу наблюдательный человек сказал бы: недаром этот мужчина когда-то считался первым на Москве молодцом и красавцем. Сын не унаследовал роста и стати, но это бы еще полбеды. Если Федор Никитич Романов, ныне — Филарет, смолоду многому учился, многое знал, то сын Михаил не получил достойного образования, и это стало немалой заботой патриарха. Пятилетним его с сестрой отняли у родителей — когда царь Борис под сомнительным предлогом громил и губил романовский род. Тетке, княгине Черкасской, удалось забрать детей и увезти их в ссылку — на Белоозеро. До ученья ли там было? Потом, вернувшись из ссылки в Москву, будущий государь вместе с матерью вскоре оказался в плену у поляков. Когда поляков из Москвы прогнали, мать увезла сына, чтобы спрятать под Костромой, в Ипатьевском монастыре. Менее всего она думала о том, чтобы отрок получил хоть какие-то знания, — жизнь ему бы спасти.

Учиться пришлось, уже взойдя на престол.

Князь Пожарский помнил, как их отыскали в Кремле и вывели к нему — оголодавших, в смирной одежде, отрок — испуган, зато матушка — неукротима. И она с той поры, кажется, не изменилась; та, что смолоду была не больно хороша собой, к старости мало чего из красы потеряет…

Старица Марфа была в темной, застегнутой под горло, однорядке, в черном клобуке с наметкой, патриарх — в обычном синем кафтане, распахнутом, так что виден был полосатый зипун, достигавший колена, а на голове — небольшая тафья. Государь также был одет по-домашнему, очень просто, и с непокрытой головой, русые кудри расчесаны на прямой ряд. Государю — двадцать восемь лет, уже и борода с усами — как у зрелого мужа, а во взгляде больших темных глаз нет необходимой уверенности, да и откуда ей быть?

Князь молча перекрестился на образа и поклонился.

— Входи, садись, Дмитрий Михайлович, — сказал патриарх. — Дело такое — знаю, что ты был болен и не совсем исцелился, знаю, да только именно ты нам нужен, такая у нас беда.

Он вздохнул.

— Ко мне приехала спозаранку боярыня Балашова и в ноги повалилась, рыдала и насилу слово могла вымолвить, — продолжала вместо мужа (а патриарха она, хотя оба были насильно пострижены в монашество, продолжала считать мужем, ибо венчание нерушимо) великая старица Марфа. — Были у сына два стольника Балашовых, недавно чином пожалованы, были — и нет их. Убиты. Ездили в подмосковную, куда их боярыня послала, а на обратном пути на них напали налетчики. Они защищались, обоих зарубили. Мужиков, что были при санях, аспиды не тронули — и вот те мужики два тела привезли. И я пришла просить сына — пусть бы велел покончить с шайками налетчиков, пусть бы поставил над Разбойным приказом того, кто сумеет с ними совладать!

Патриарх усмехнулся — он знал строптивый и неуемный норов великой старицы. Она не стеснялась раньше вмешиваться в дела государственные и вовсю руководила сыном, пока пять лет назад не вернулся из польского плена Филарет.

С одной стороны — не бабье это дело. С другой — он знал, как и почему озлобилась и сделалась не в меру суровой его супруга. Будь она иной — может, не сумела бы в Смуту спасти единственного сына. Но, надо отдать ей должное, она, когда патриарх вернулся из польского плена, без лишних споров передала власть над царством в мужнины руки. Но не над сыном — вопрос царского брака она хотела решать сама, и тут патриарх был принужден ей уступить: он пытался сосватать сыну сперва литовскую королевну, потом племянницу датского короля, потом родственницу шведского короля, и всюду дело не заладилось. Сейчас великой старице Марфе удалось настоять на своем, и сватовство к княжне Марье Долгорукой, похоже, наконец-то было успешным.

— Словом, без долгих речей… — патриарх посмотрел на сына.

— Бери под свою руку Разбойный приказ, князь Дмитрий Михайлович, — велел Михаил Федорович. — Бери и истреби воровские шайки! Указ будет готов сегодня же днем!

— Так, — одобрил патриарх.

По возвращении, как будто мало ему было иных хлопот, пришлось ему вытаскивать сына из-под надежного материнского крыла, учить его — коли принял решение, умей настоять на своем! А нелегко воспитать уверенного в себе государя из юноши кроткого и миролюбивого нрава.

Вот сейчас, отдав повеление, Михаил Федорович взглянул на отца — ладно ли получилось. Отец чуть заметно кивнул.

— Ты недоволен, князь? — спросил патриарх.

— Я только все наладил в Новгороде, и вот — это повеление, — отвечал князь.

— Таких, что могут служить в Новгороде воеводами, я тебе прямо сейчас полдюжины назову, — сказал патриарх. — А такой, как ты, что за любое дело возьмется и с честью его исполнит — может, всего один и есть. Меня не было на Москве, когда ты с ратью отгонял полковника Лисовского от Брянска и брал Карачев. О том, как ты воевал с королевичем Владиславом и государство от него избавил, я от поляков узнал чуть ли не случайно, сидя у них под замком.

— Так то — война, войско против войска, я же какой-никакой, а воевода, должен был отгонять, — усмехнувшись, напомнил князь. — А то налетчики, налетели — и пропали, одни мертвые тела остались.

— А напомнить тебе про Салькова? — спросил патриарх и повернулся к сыну. — Ты, государь, еще отроком был и знать того не мог, а я, вишь, знаю. Объявился в Смуту атаман Сальков. Князь Скопин-Шуйский с войском шел на Москву и дошел уже до Александровской слободы, а этот Сальков так точно выбрал время, когда всем было не до него, вывел своих иродов — а шайку сколотил немалую! — на Коломенскую дорогу. По той дороге шли в Москву возы с припасами из Рязани. Сальков те обозы перехватил. И, видать, заранее сговорился с купцами, которым те припасы продал. А был тогда у поляков такой пан Млоцкий, он в ту пору Коломну осаждал. Может, поляк, а статочно, что и литвин; сказывали, у самозванца много литвинов служило. Едва ли не более, чем поляков. Узнав, что наши в Александровской слободе, он осаду снял и, бес его знает как, сговорился с Сальковым. Вместе стали шалить на дорогах. Выслали против него князя Литвинова-Масальского с ратными людьми — разбил наголову. Выслали воеводу Сукина — и того не пощадил, а сам оседлал Владимирскую дорогу. Кто был третий воевода — знаешь?

Михаил Федорович, догадавшись, посмотрел на князя.

— Да, — подтвердил князь, — мы их выследили и в подходящее место загнали. На речке Пехорке была у нас битва. Сказывали, при нем лишь три десятка человек осталось, с ними — бежал прочь. Потом приплелся в Москву с повинной. И что там с ним в Москве было — того я уже не знал. Может, его поляки на что-то употребили. Ей-Богу, не до него потом было. Да что уж вспоминать…

— Да нет уж, придется вспомнить. Тебе сам Бог велел возглавить Разбойный приказ. Я знаю — когда неприятеля из Кремля выгнали, вы с князем Трубецким чуть ли не сразу велели дьяку Поместного приказа Мартемьянову собрать уцелевшие столбцы Разбойного приказа. И он их искал по всем закоулкам. Что-то даже в Посольском приказе сыскалось. Потом князь Волконский, пока Разбойный приказ не ожил, собрал под свою руку дьяков и подьячих, годных для розыска воровских дел, хотя он не только этим занимался. А потом этот приказ был — как проходной двор, там дьяки и подьячие то и дело менялись, больше года не служили. Хозяина не было — так ты и станешь дельным хозяином. Я знаю, ты воровские шайки уничтожишь и дороги от них освободишь, — сказал патриарх. — И на то — государева воля.

Сказать «моя воля», он мог, будучи соправителем молодого царя, но не желал. Годы такие, что в любой час может призвать к себе Господь, и на кого останется царство? На того, кто сам себя полновластным государем пока не считает?

— Я уже послал за князем Иваном, — добавил патриарх. — Ему велю дать тебе столько людей, сколько потребуется.

Пожарский понял — речь о племяннике Филарета, князе Черкасском, и это означало — решение принято, Черкасский возглавит Стрелецкий приказ. Вернувшись из плена, патриарх долго присматривался к безобразиям, чинимым князем Лобановым-Ростовским, который, правя приказом, Бог весть кем себя возомнил. Наконец патриарх велел в прошлом голу подготовить вразумительное обвинение в измене, и Лобанов-Ростовский был отправлен в ссылку. Ивану Черкасскому же патриарх полностью доверял. Была еще одна причина оказывать роду покровительство — сестра патриарха, Марфа Черкасская, ухитрилась спасти его сына Михаила и дочку Татьяну, увезя их с собой в ссылку на Белоозеро. Такое не забывается.

— И я за тебя молиться стану, — пообещала князю великая старица Марфа. — Память у меня такая — твое добро ко мне и к сыну я крепко запомнила.

Князь ей поклонился.

И патриарх понял — разговор, который мог быть трудным, завершился удачно.

Глава первая

Новое здание на дворе князя Пожарского, что уже подвели под крышу, было самым обыкновенным для Москвы — жилые помещения в три яруса, почти все на глухих подклетах, два крытых крыльца, двое сеней, вдоль одной стены — гульбище в четыре сажени, вдоль другой — гульбище в пять сажен, в те гульбища выходят окошки горниц, будущих крестовой и столовой палат, повалуша в четыре яруса, верхний вполне мог бы служить сторожевой башней. Из маленьких окошек была видна вся Лубянка, а ежели смотреть вдаль, на все четыре стороны, то и кремлевские башни, и чуть ли не вся стена Белого города с недавно возведенными каменными башнями. До Смуты такое было бы невозможно, а теперь, когда сгорели великолепные высокие терема, а на пожарищах возводят не столь роскошные жилища, взгляд летел вдаль беспрепятственно. Под самим зданием же был уцелевший после пожара каменный погреб, и его расширили. Предполагалось, что летом в этот дом на время переберется княгиня с дочками и всеми комнатными женками и девками, а нынешнее жилище, чудом уцелевшее в пору пожаров, будут чинить и достраивать нужные в хозяйстве помещения. Одно уже есть — крестовая палата, а задуман великолепный высокий терем.

Чекмай вовремя нанял печников, и они работали одновременно с плотниками. В одной из комнат поселились столяры — трудились над резными наличниками и балясинками для крылец и для гульбища. В другой комнате, где уже стояла печь, а в окна были вставлены слюдяные оконницы, работники поставили козлы, на них положили доски — получился стол, а скамейки и скатерти принесли из старого дома. Печь оказалась удачная, когда первые два раза ее протопили — никто не угорел. Перед приходом гостей ее протопили в третий раз.

Чекмай прошелся по дому, поздоровался со знакомыми ему столярами. Их старший, Ждан Клементьев, встал и пошел навстречу, всем видом показывая — видит в Чекмае истинного хозяина княжьего двора.

— Все для главного крыльца у нас уже готово, дело за плотниками, — сказал он. — Работа, сам видишь, отменная. Я взял на пробу Петрушку Кутуза — Кутуз, встань, покажись! Балясины его дела и в царский терем не стыдно поставить.

— Откуда ты такой взялся? — спросил Чекмай столяра. — Отчего раньше Ждан Иванович тебя не приводил?

Кутуз, сутуловатый и угрюмый молодец лет тридцати пяти, вид имел такой, словно его в муке вываляли: лицом бледен, руки — белые, как у боярышни, волосы и борода — того сероватого льняного цвета, что бабы и девки стараются как-то поправить, полоща косы в отваре ромашки.

— Я из Владимира. Овдовел, дети померли в младенчестве, родни там почитай что нет. Решил попытать счастья в Москве.

— Правильно сделал.

Потом Чекмай поглядел, как печники выкладывают печь изразцами — на рудо-желтом поле причудливые птицы с бирюзовым и белым оперением. Он остался доволен — все делалось опрятно.

Убедившись, что в новом доме никто не бездельничает, Чекмай пошел искать истопников и нашел их в княжьих палатах — они тащили в опочивальни княгини и младших княжон охапки дров.

Конец апреля — опасная пора, днем уже тепло, ребятишки носятся без шапок, в одних рубашонках, а ночью так может приморозить, что утром протаявшие почти до земли колеи на улицах, по которым катятся сани, становятся ледяными. Дом, где собрался Чекмай принимать гостей, был совсем новый, дерево еще не просохло, и Чекмай велел истопнику Поздею не жалеть дров.

Поскольку и пост, и Пасха, и Светлая Седмица миновали, на княжьей поварне опять готовили простую и сытную пищу — и мясное, и рыбное. Но Чекмай сговорился с поварами, и ему накрыли в новом доме хороший стол. Также вовремя приносили с поварни горячее: сперва пироги, затем жаркое — мяса и рыбу, затем ушное — похлебку грибную и калью из стерляди. Заедки были припасены заранее и лежали на двух блюдах: сладкие пирожки, орехи, лаваши, пастила, медовые соты, вареные в меду яблоки, винные ягоды. Там же стояли кувшины с узварами.

Гости были — давние друзья, иконописец Глеб с женой Ульянушкой и тремя сыновьями, резчик по дереву Митя с женой Настасьей и сыном Олешей. Старшему из парнишек было восемь лет, младшему — четыре года, их отправили играть в светлицу, которая до поры пустовала. Парнишкам дали пряников и велели играть тихо.

Пора молодости для Глеба и Мити миновала — обоим уж за сорок, в кудрявых Митиных волосах мелькает седина, а у Глеба она куда гуще; лица у обоих тоже изменились, Глебово — стало суше, Митино — отвердело.

Ульянушка же к тридцати трем годам дивно похорошела. Родив троих, нажив малость дородства, красиво округлившись, она обрела повадку уверенной в мужниной любви и довольной своим существованием замужней женщины. Что до Настасьи — она жила с Митей, сумев полюбить мужа настолько, насколько вообще была способна привязаться к человеку, а этого качества Господь ей уделил немного. Всю свою любовь она отдала младшему сыночку.

Собираясь в гости, женщины принарядились — надели праздничные кики, расшитые мелким жемчугом, рубахи из тонкого полотна с жемчужными зарукавьями, сарафаны, на которые спереди была нашита полоса золотного шитья, пестрые душегреи. Они могли это себе позволить. Глеб любил наряжать жену, а Митя просто отдавал Настасье жалованье и не обращал внимания на ее однорядки и сарафаны.

Разговор за столом был самый мирный — о свадьбах.

Дочки Настасьи от покойного мужа Михайлы Деревнина, Дарьюшка и Аксиньюшка, уже вошли в самую пору — а нет хуже, как передержать созревшую для замужества девку в доме. Свахи уже предлагали хороших женихов. Митя всех их переписал, чтобы посовещаться с Чекмаем.

— Не так много на Москве подходящих молодцов, — говорила Настасья. — Как при ляхах народ разбежался во все стороны, так по сей день не сбежался обратно. Мне бабы говорят: бери, что есть, не то и таких разберут.

Чекмай внимательно изучал список.

— Вот, — сказал он. — Артемий Савельев. Я его отца и дядьку знаю. Он сейчас в Разбойном приказе только начинает службу, да они позаботятся. Да и я, коли дело сладится, замолвлю словечко. Знакомцев там имею…

— Да, свой приказный в семье нужен, — заметил Глеб. — Всякое бывает, а время — неспокойное. А знакомцы кто?

— Тут у нас такое… — загадочно произнес Чекмай.

Князь, приехав из Кремля, послал за ним, повел в крестовую, и был меж ними военный совет.

— Отказать государю и патриарху я никак не мог, — говорил Дмитрий Михайлович. — Так что буду принимать дела. А дела — сам понимаешь, какие. Там покойников накопилось — на большое кладбище станет…

— Тати, воры и налетчики — не дураки, чай, — отвечал Чекмай. — Они живо пронюхают, что ты взял под свою руку Разбойный приказ.

— Я чай, уже пронюхали.

— Коли кто еще не знает — так вскоре узнают, как ты с Сальковым справился…

— Мы справились, — напомнил князь. — Ты же тогда при мне был и в поиск молодцов водил. Так вот, я тебя в приказ явно не возьму. Ты не должен быть на виду. Твое дело сейчас — безопасность княгини и деток. Устрой так, чтобы их денно и нощно охраняли.

— Велишь раздать истопникам оружие?

Истопники были в хоромах — свои люди, проверенные и испытанные, имели доступ во все помещения, и в опочивальню княгини также.

— Раздай. Купчишек на двор пускать лишь ведомых.

Княгиня Прасковья Варфоломеевна сама по лавкам Торга не ездила — коли в чем была нужда, ей купцы с приказчиками сами привозили.

— Так.

— Новых работников пока не нанимать.

— Так.

— Я тем временем начну разбираться в делах Разбойного приказа и разгонять дармоедов. Сдается, и не только дармоедов.

Чекмай знал — когда у князя так сдвигаются брови, принято решение действовать по его особым, княжьим законам, и тут хоть многие тысячи ему обещай — с пути не свернет.

— А потом как? — спросил Чекмай.

— А потом — как всегда. О чем мы сговариваемся и что затеваем — никому знать не положено. Те, что будут крутиться у Разбойного приказа, вынюхивать да домыслы строить, тебя там не увидят.

— Все знают, что я тебе служу. Коли я там ни разу не появлюсь…

— Уразумел. Иногда станешь приходить.

— Так.

— Когда Гаврила вернется — опять будет при тебе.

— Если вернется… — тихо сказал Чекмай.

— Если не вернется — значит, плохо ты его воспитал.

Князь рассказал о погибших стольниках Балашовых.

— Дурой нужно быть, чтобы парнишек в такое время в подмосковную отправлять. Им казалось, будто саблю в руку возьмешь — и она сама во все стороны разить примется, — князь вздохнул.

— Восемнадцать — это уж не парнишка.

— Кто в Смуту рос и мужал — тот и в пятнадцать почти что взрослый. А эти — в Кремле росли, живого казака, ляха и литвина, может, в глаза не видывали. Так что беремся за дело — будем разгребать Авгиевы конюшни.

Чекмай тихо засмеялся.

Мало кто на Москве знал, что сие речение означает. А князь и Чекмай — знали, поскольку монах, учивший их грамоте, был человеком книжным и немало таких историй вычитал и своими словами пересказывал.

Потом они из крестовой палаты пошли в покои княгини и деток — князь сделал жене краткое внушение, призывая к величайшей осторожности, а Чекмай исследовал, какие окошки куда глядят да нет ли чего подозрительного в чуланах, вроде окошка, заставленного старой рухлядью. Так он дошел до княжьей опочивальни и, подойдя к стене, погладил ножны длинной, в полтора аршина, сабли, что крепилась к персидскому ковру.

Это была знатная сабля, рукоять обложена чеканным позолоченным серебром, украшена бирюзой, в головке рукояти — немалой величины смарагд, на крестовине — пластина яшмы с бирюзовыми вставками. И деревянные ножны также обложены золоченым серебром, по которому мелкий цветочный узор и камешки бирюзы. Устье и наконечник ножен, а также охватывающие их обоймицы — сказочно хороши, обложены яшмой, по которой — тонкая золотая насечка, мелкие красные яхонты и смарагды в золотых гнездах. Отменно потрудились золотых дел мастера и немало, видать, отдали за саблю московские жители — оружие они преподнесли князю в знак благодарности за освобождение. Саблю эту князь очень ценил и берег, прицеплял к поясу редко, да и не биться же такой в бою. Боя она и не знавала.

Для боя было другое оружие — лучшие турецкие, персидские, черкасские клинки. А эта сабля — память, которая останется детям, внукам и правнукам. Это — честь.

Чекмай, глядя на нее, обычно вспоминал былое и улыбался.

И вот он уже третий день исполнял княжье поручение. Понимая, что настоящие заботы — еще впереди, он позвал друзей на угощение — как знать, когда еще будет для того время и возможность.

Глеб ничего не сказал, лишь кивнул, и Чекмай понял — он догадался. И то — новости по Кремлю разлетаются быстро…

Из светлицы, куда отправили ребятишек, донеслись вопли. Настасья и Ульянушка поспешили туда — разбираться. За ними пошел Митя. Олешенька был поздним и единственным ребенком, других детей у Мити, статочно, уже не будет, а в этом кудрявом, как отец, ангелочке — вся его жизнь.

Глеб и Чекмай молчали. Глеб, после сладких пряженых пирожков, шарил ложкой в почти опустевшей миске с солеными рыжиками. Чекмай смотрел на соленые огурцы, как будто решая — есть или не есть?

Но на самом деле это был беззвучный разговор.

— Я был бы с тобой, — говорил Глеб, — да вот только Ульянушка и дети… Мне детей подымать…

— А то я не разумею, — даже не взглядом, а молчанием своим отвечал Чекмай. — Не мучайся, не трави душу. Это в Смуту на войну шли все. А сейчас — тот, по кому плакать не станут ни жена, ни дети.

Пожалуй, если бы Чекмай смолоду завел жену и детишек, семейная жизнь стала бы для него привычной. Но потом — потом он все более понимал, что не для него это.

Спустились Ульянушка и Настасья, Митя пришел чуть позже — развлекал детишек скороговорками.

— Подрались из-за дурости, кто-то кому-то подножку подставил, — сказала мужу Ульянушка. — Дело житейское. Мишенька на косяк налетел, шишка у него на лбу.

— Если сейчас будут синяков и шишек бояться, что из них вырастет? — спросил Чекмай. — А шишка заживет! Снегу ком нажми и к ней приложи.

Ульянушка и Настасья стали наперебой рассказывать о своем опыте лечения парнишек, которые куда только не залезали и откуда только не падали. Чекмай усмехался — он чуточку завидовал Глебу, но не показывал этого. А тут и Митя спустился.

— Четверть четверика гороха без червоточинки, — сказал он. — И бредут бобры в сыры боры, бобры храбры, до бобрят добры. Авось хоть немного в светлице будет тихо.

В сени с крыльца вошел человек и распахнул дверь в горницу.

— Мир дому сему, — негромко сказал статный русоволосый молодец в простом тулупчике, но с богатым меховым колпаком в руке.

Тулупчик распахнулся, под ним был туго перепоясанный синий кафтан, а на поясе — длинный нож немецкого дела, с костяной рукоятью, в занятных ножнах — эти ножны имели на себе еще кармашек для другого клинка, вершков трех в длину.

— Гаврила! — воскликнул Чекмай. — Слава те Господи! Вернулся! Ну, что, как?

— Помер дед. Я его в живых не застал.

— Господи Иисусе, царствие небесное… — зашептали, крестясь, женщины.

— Никто не вечен, а Ивану Андреевичу, поди, уже восьмой десяток шел, — сказал Глеб. — Но у него там, в Вологде, семья была, жена и сынок. Где они?

— Я их там оставлять не стал, с собой привез. Сейчас они у вас, дядька Митрий, отдыхают с дороги. А мне сказали, что ты с матушкой и с Олешей пошел к дядьке Чекмаю, ну так я — сюда…

Старшие дочки Настасьи приходились дедову младшему сыну Никите, как это ни забавно, племянницами, а Гаврила — племянником. Они были детьми дедова покойного сына Михайлы. И Гаврила именно туда должен был привезти отрока Никиту с его матушкой Авдотьей. По крайней мере, он так полагал. У Настасьи, впрочем, было иное мнение.

— Царствие небесное, — молвила Настасья. — Грех чего дурного сказать, свекор он был хороший, добрый. Садись сюда, сынок, соскучилась я по тебе. Обниму хоть… Сколько не виделись!

Гаврила стал рассказывать, как доехал до Вологды, как исполнил поручения и отдал в воеводской избе грамоты из Земского и Стрелецкого приказов, как не сразу нашел дедово жилище, какой спор вышел с его вдовой.

Авдотья не хотела уезжать из Вологды. Не то чтобы ей было там хорошо, а просто — не хотела. Там жили две ее замужние дочки, Аннушка и Василиса, с мужьями и детьми. Гаврила стал объяснять: Никите, сыну покойного деда, стало быть, Гаврилиному родному дядюшке, лучше жить на Москве, где он сможет учиться и готовиться к службе. А что за учеба и что за служба в Вологде?

Авдотья возражала: в Вологде спокойнее, чем в Москве, и казачьи отряды под городские стены не подступают. Гаврила напомнил: пока ополчение шло освобождать Москву, Вологду легко взяли польские и литовские люди, с ними — бунташные казаки. Как они подошли к городу незамеченными — непонятно; стрельцы в тот день пили, гуляли и всячески веселились, воеводы не отставали, караул у ворот был мал и неопытен. Три дня грабили Вологду, многих жителей убили, церкви разорили, на прощание город подожгли. Старый Деревнин нюхом чуял — быть беде. Он вовремя увел своих, жену с младенцем, дочек с новобрачными мужьями, в леса за Дюдиковой пустынью. Авдотья это помнила, но в Москву не желала.

Лаялись, лаялись, наконец вмешалась Аннушка, припомнила матушке какие-то загадочные былые грехи. Дальше уже спорили мать с дочерью, а Гавриле слушать это надоело, и он пошел прочь — погулять по Вологде. Было ему что вспомнить — несколько месяцев там прожил в пору Смуты, когда дед, ожидая больших неприятностей от поляков, увез в Вологду с помощью приятеля-купца свое семейство — жену с дочками и вдовую невестку с внуком и внучками.

На помощь Аннушке пришла Василиса, общими усилиями они мать уломали и помогли ей собраться в дорогу. Еще какое-то время ждали обоза на Владимир. Потом во Владимире ждали обоза на Москву. Бог миловал — добрались благополучно.

— Душа моя, пора и честь знать, — сказал жене Глеб.

— Да и нам, — добавил, обращаясь к Настасье, Митя. — Ты, Гаврюша, тут ведь останешься? А то — приходи к ужину!

Женщины отправились наверх, за детьми, и задержались на лестнице.

— До чего ж глуп мужеский пол, — прошептала Настасья. — Как дети малые, до десяти сосчитать не умеют.

— Нишкни, — одернула ее Ульянушка. — Кому какое дело?

— А такое — отчего мне теперь заботиться о невесть чьем сыне? Как по пальцам месяцы сочтешь — так и выходит, что Никита — не от покойного свекра. А им и невдомек!

— Коли твой покойный свекор его крестить, как родного, велел, стало быть — так ему надо. Не станешь ведь теперь с покойником спорить.

— Так как же быть?

Ульянушка вздохнула. Она все прекрасно понимала, считать умела, Авдотью не одобряла. Но и обсуждать с Настасьей Авдотьины грехи не желала.

Одно было женщинам ясно: впутывать в это дело мужчин нельзя. Раз уж Гаврила привез Авдотью — придется держать языки за зубами. Иначе — непонятно, куда же ее с сыном девать. Не то чтобы Глеб и Митя были такими уж несокрушимыми праведниками… Но святость супружеского союза они понимали по-мужски, без снисхождения к оступившейся женщине.

Потом всех ребятишек одели и повели домой. За неубранным столом остались Чекмай и Гаврила.

— Жаль деда, — сказал Гаврила. — Годы, конечно, и хворобы…

— Не всякий до того дня доживет, чтобы внука увидеть взрослым молодцом.

— Так ведь не увидел…

— Он все про тебя знал. И ты ему весточки передавал, и я — при случае. Думаю, он за тебя радовался.

— Он всегда хотел, чтобы я в приказе служил, а не князю. Хотел — в Земский меня определить, где сам чуть не сорок лет прослужил.

— Поменее. Ну, приказ у нас с тобой будет… когда с одним дельцем справимся…

Чекмай рассказал Гавриле новость.

— Доедай пироги, — велел он воспитаннику. — Ночевать оставайся тут. Я велю мыльню истопить, дров не жалея. Столько всяких обрезков и обрубков — на полгода все печи топить станет.

— Мыльня с дороги — это славно!

Чекмай вышел на крыльцо, окликнул пробегавшего Климку, велел позвать к себе старого истопника Федота, по прозванию Корноух — в Смуту ему пол-уха польская сабля снесла. Потом он потолковал с Гаврилой про положение дел в Вологде, принял у него письма от вологодских знакомцев и снова вышел на крыльцо — спросить дворовых, не вернулся ли князь из приказа. Оказалось — нет, не вернулся.

Разговор с ним состоялся уже на следующее утро.

Каждый раз, приходя к князю, Чекмай беззвучно молился Богу: хоть бы был в духе. С Дмитрием Михайловичем случалось — накатывала на него угрюмая мрачность, а отчего — поди догадайся. То ли старые раны ноют, то ли голова разболелась — а она тоже в Смуту получила изрядную рану, то ли снова привязалась хворь, которую лекари именуют «черным недугом»: вроде бы тело не страждет, а душа погружается в какие-то беспросветные пучины. Такое за князем водилось издавна.

Однако на сей раз он был довольно бодр и даже весел — насколько вообще был способен к веселью.

— Вот с чего следует начать, — сказал Дмитрий Михайлович. — С литвинов. Литвины пришли на Москву с ляхами, было их тут немало, а когда мы Москву очистили, не все из них в свое княжество литовское убрались. Я про то как-то еще в Смуту с патриархом беседовал. И он прямо говорил — ляхов было мало, те полтысячи, которых в Москве перебили, когда порешили Расстригу, приехали его свадьбу праздновать. А против нас воевали казаки, с толку сбитые, да литвины.

— Одного такого я, помнится, сам для тебя изловил. Он служил в войске Сапеги. Помнишь, когда мы на две недели уходили языков надежных брать? Его так и звали — Пронко Литвин. Потом мы его в обозе, кажись, за собой возили.

— Помню! А многие после всей суматохи остались тут и, статочно, объединились с бунташными казаками — с теми, что на государя двенадцать лет назад охотились. Сейчас те казаки, что уцелели, сбились в шайки, как-то договорились с нашими налетчиками. Я смотрел кое-какие сказки, какие отобраны у свидетелей и у пойманных злодеев. И, сдается, эти сукины дети просто-напросто поделили меж собой московские окрестности. Я взял домой немногие столбцы Разбойного приказа со сказками, остальные доставят, мне обещали еще принести столбцы из Земского приказа, и мы с тобой сегодня будем их читать и сверять.

— Как прикажешь, — буркнул Чекмай.

Сверка приказных столбцов — дело муторное, утомительное, требующее хорошей памяти. Имен и прозвищ там скопилось — со времени царя Ивана…

— Вот так и прикажу. Будем искать литвинские имена. Одно я уже знаю — Янушко, что родом из Пропойска. Да не смейся — доподлинно есть такой город. Понимаешь, литвину легче говорить по-нашему, чем ляху, ежели наловчится — его от здешнего посадского человека не отличишь. К тому же, литвин, скорее всего, православный, крестится по-нашему. А он же, подлец, тут постарается укорениться, может, женится на вдове, вдов тогда осталось много. Ты видел письма самозванца? — спросил князь.

— Видел.

— Помнишь, что там было? Что он-де пришел к Москве с литовскими людьми. Мы тогда не поняли — для нас что лях, что литвин, все едино было. Враг! А вот теперь оно и вылезло на свет Божий.

— Что ж они домой не ушли? — спросил Чекмай.

— А кто их знает… Иной, может, не мог — раны залечивал… Иной — пошел воевать, потому что дома у него уж земля под ногами горела… Мало ли сомнительного народа прибежало к нам в Ополчение? Там могли надежно спрятаться…

— А иной — чересчур хорошо поладил с казаками…

В дверь поскребся Ивашка, парнишка лет двенадцати, служивший на побегушках и постоянно ожидавший в сенях приказаний.

— Заходи! — велел князь. — Что там?

— К твоей милости человек с коробом! Сказался из Земского приказа.

Когда гость вошел, Чекмай рассмеялся:

— Да это не человек с коробом, а короб с человеком!

— От судьи Урусова тебе, княже, столбцы, — и гость, спустив с плеч на пол лубяное вместилище невероятной величины, поклонился в пояс. — Все туда, понятно, не влезли, я потом еще принесу.

— Чекмай, дай ему за труды деньгу, — велел князь.

Чекмай взял с аналоя, за которым князь частенько стоя писал письма, листок дешевой рыхлой бумаги, завернул две «чешуйки», каждая — в полушку, и вручил гонцу. Иначе нельзя — без бумажки только нищим на паперти подают. Тот поблагодарил и помог выложить свернутые в трубочку столбцы на широкую скамью.

— Вот бы кто сейчас пригодился, так это подьячий Деревнин, — глядя на гору столбцов чуть не в полтора аршина высотой, сказал Чекмай. — Он бы в этих залежах живо разобрался.

— А где он? — полюбопытствовал князь.

— Помер в Вологде. А его жену с сыном Гаврила в Москву привез.

— Деревнина помню. Так ведь сын — поди, уже зрелый муж?

— Кабы Михайла Деревнин остался жив, то и был бы зрелым мужем. А Никита у Ивана Андреевича младшенький, во внуки годится. Гаврила его привез, чтобы тут к службе готовить. Двенадцать лет отроку — пора.

— Пора… — князь вздохнул. — Ну что, брат, беремся за дело?

— Может, позвать кого на помощь? Из Разбойного приказа? — осторожно спросил Чекмай. Ему сильно не нравилась гора столбцов.

— Нет. Как полагаешь, отчего по сей день Разбойный приказ никак не мог с воровскими шайками справиться? Войны наше царство не ведет, ратные люди есть…

— Понял.

— Вот то-то же. В Земском приказе не знают, на что мне столбцы потребовались. И никто не должен знать. Мне придется не только налетчиков, но и измену истреблять.

Князь взял верхний столбец, развернул — получилось поболее аршина.

— Хорошо хоть почерк внятный…

В дверь опять поскребся Ивашка.

— К твоей милости человек с коробом! Сказался — из Разбойного приказа!

Этот короб был ничуть не меньше первого.

— Выписывай имена, похожие на литвинские, из Земского приказа, а я — из Разбойного. Должен же я знать, что делалось вокруг Москвы, пока я хозяйничал в Новгороде, — приказал князь. — Будем сличать — непременно одни и те же имена по делам обоих приказов проходят.

— Может, Гаврилу позвать? — жалобно предложил Чекмай. — Он — верный, и языком мести не станет. Он после дороги да после мыльни у меня в комнате отсыпается.

— Ладно, зови Гаврилу!

Глава вторая

Авдотья Деревнина не хотела возвращаться в Москву. Доводы рассудка сперва пролетали мимо ушей. Она, овдовев, хотела жить возле замужних дочек. Сынок Никита, двенадцатилетний, совсем скоро возмужает, пойдет на службу, станет жить своей жизнью, и что ж тогда останется матери? Дочки и маленькие внуки. Вторично выходить замуж — Боже упаси. Да и как, если нет приданого?

В Авдотьиной жизни было то, чего порядочной женщине вроде бы не полагается, — безумная и непоколебимая любовь. Она с ранней юности знала, что пойдет под венец с Никитой Вострым, красавчиком-соседом. Но Никита, служивший в Посольском приказе, был послан сопровождать киргиз-кайсацкое посольство, пропадал целый год, а тем временем Авдотью сговорили за немолодого вдового подьячего Ивана Андреевича Деревнина. Под венец чуть ли не за косу тащили.

Муж был к ней добр, не обижал, по части супружеских радостей не усердствовал — хоть это утешало. Авдотья первым делом родила двух дочек-двойняшек, и они стали поводом поменьше присутствовать в супружеской постели. С Никитой она тайно видалась. До греха не доходило — если не считать грехом тайные краткие объятия да рукопожатия.

А потом началась Смута.

Муж увез жену с невесткой и дочек с внучками в Вологду. Там, в Вологде, сперва по странному стечению обстоятельств Авдотья поверила, будто муж погиб. А потом, по другому стечению обстоятельств, она встретилась с Никитой — и пошла за ним, не размышляя, туда, куда повел за собой. А повел туда, где повздорил с казаками и был зарублен саблей на глазах у Авдотьи.

Она тогда была брюхата на четвертом месяце.

Выла над телом так — много чего повидавшие казаки шарахнулись и, даже не обругав, ушли восвояси.

Куда деваться? Авдотья решила вернуться к дочкам в Вологду — ведь не дадут пропасть непутевой матушке? А там обнаружила своего венчанного супруга — живым и вполне здоровым.

Муж изменился. Как и почему — Авдотья могла лишь гадать. Но он — простил, привел в свое жилище, и потом, когда родился сынок, они понемногу стали жить вместе, с виду — как муж и жена.

Ничего — хорошо жили. Иван Андреевич прошения и купчие составлял, советы давал, его в городе уважали. Потом — сам сынка грамоте учил. Другое дело — что зрение с каждым годом все хуже делалось, писал, чуть ли не носом по бумаге водя. Авдотья вела дом, со всеми хлопотами справлялась сама и даже за три дня до родов белье стирала.

Сына окрестили Никитой — так она хотела, а муж не возражал. Более того, ни разу ни в чем Авдотью не упрекнул. И вел себя так, как полагается немолодому отцу шустрого дитяти.

Заботы о Никитушке как-то даже сблизили их. И Авдотья не возражала, когда немолодой супруг решил осуществить в постели свое супружеское право. Это было как будто знак, что они — доподлинно родители Никитушки. Она даже сама его обнимала.

Незадолго до приезда Гаврилы старый подьячий умер — всем бы такую кончину мирную и непостыдную, думала Авдотья, устраивая похороны. Ушла с корзинкой на торг, вернулась — муж лежит на лавке под образами. Видать, понял, что дело неладно, и успел добрести…

А потом приехал его внук Гаврила. Он остался в деревнинском роду за старшего.

Гаврила объявил, что забирает ее с Никитой в Москву — так будет лучше для отрока. Никита для всех — сын покойного Деревнина, Гаврила — внук, стало быть, отрок ему дядей приходится. Когда в семье много детей, и разница между старшим и младшим достигает двадцати лет, такое случается; забавно, однако дело обычное.

Авдотья воспротивилась. В дело вмешались дочки. Они тоже считали, что маленькому братцу лучше жить в Москве, — так сказали. А подоплекой было понимание: о матушке с братцем придется заботиться, подкармливать, дрова им на зиму запасать. Муж-то, добытчик, помер и большого наследства не оставил. Дочки же, Аннушка с Василисушкой, не желали ссориться с мужьями из-за трат на тещу. Понять это можно — обе стали хорошими и даже прижимистыми хозяйками.

Словом, выпроводили они Авдотью из Вологды.

Чем ближе к Москве — тем пасмурнее делалось на душе. Никитушка радовался — ему Гаврила обещал всякие диковинки показать. Авдотья же понимала — там каждый камушек будет напоминать о другом Никите, о единственно любимом.

Ее любовь к сыну была продолжением любви к Никите — в лице отрока она видела милые сердцу черты, и чем старше становился сын — тем эти черты были определеннее; младенческие пухлые щечки пропали; рот растянулся — улыбка сделалась от уха до уха; нос вытянулся; светлые волосы стали совсем отцовские — так же падали на лоб. Возлюбленный понемногу возвращался к ней…

Гаврила для начала поселил их у Настасьи, своей матушки, невестки покойного мужа. По глазам и всей повадке Настасьи Авдотья поняла — та знает, что сын — не от мужа. В ту пору они обе жили в Вологде, и если Гаврила, которого Чекмай забрал с собой на войну, не знал про побег Авдотьи с Никитой и про ее возвращение, не стал вычислять, что в котором месяце было, то Настасья — не дура… Ничего Гавриле не говорит — и на том спасибо!

Она, конечно, взялась помогать Настасье по хозяйству, но в свободные часы старалась уйти — и говорила, что в церковь, но сама порой просто бесцельно ходила по Москве. Когда высохла весенняя слякоть, могла и довольно далеко забрести.

Никитушку отдали в обучение старику, бывшему приказному, который занимался с ним чтением душеспасительных книг, счетом и вырабатыванием красивого и четкого почерка. У того был внук, Никитушкин ровесник, хворенький, учился — чтобы поступить послушником в обитель, они сдружились, и сынок охотнее проводил время в чужом доме, а не с матерью.

Москва, которую Авдотья знала, сгорела в Смуту. Теперь строили новую. Лавки, где она покупала все, что надобно хозяйке, пропали. Хорошо хоть, знакомые церкви чудом уцелели. Подружек юности разметало по разным концам города — их теперь не найти. Родители, которые отдали ее за Деревнина, не пожелав ждать возвращения Никиты Вострого, погибли в Смуту. Где младшая сестра — одному Богу ведомо. Если вовремя не убежала с мужем из Кремля, где у них был дворишко, то померла с голоду — вместе со всей семьей. Когда наши осадили Кремль, голод там был такой — человечье мясо открыто продавали…

Авдотья за семь верст обходила места, где выросла, где жила в девушках, где соседствовала с Никитой. Но однажды ноги сами привели туда. Дом сгорел еще при поляках. Там новый хозяин возводил хоромы. Тут бы и уйти… А она дальше пошла — ко двору Вострых. Там домишко уцелел.

Разволновалась Авдотья, сердце заколотилось — как будто в ожидании чуда: вдруг да выйдет из калитки любимый?

Она спросила у проходившей мимо бабы о хозяевах того двора. Оказалось — какие-то Потешкины. Откуда взялись, как дом и двор заполучили — баба не знала.

Она ушла, а у Авдотьи сил не было идти. Все вспомнилось! Как ночью в сад выбегала — через забор словечком перемолвиться, как с высокого крыльца высматривала своего ненаглядного.

Как давно это было! В последний раз видела Никиту — ей тридцать четыре годочка исполнилось. Не молодость — но все еще была женкой в самом соку и втихомолку гордилась Никитиной любовью. А теперь — сорок семь, бабка, семеро внуков, и в косах густая седина.

Заплакала Авдотья об ушедшей молодости, да и пошла прочь.

В другой раз до Ипатьевской церкви дошла. И там-то послал ей Господь утешение.

Давно, еще шестнадцатилетней, бегала она сюда — хоть взглядом встретиться с Никитой. Потом, уже выйдя замуж, в этой церкви тайно видалась с Никитиной мамкой — Анной Петровной. Мамка очень желала, чтобы питомец повенчался на Авдотье, и полагала, что еще не все потеряно: богатая невеста, которую Никите сосватали, оказалась хворой и, как догадались женщины, через эту хворь бесплодной. Вся надежда была — чтобы скончались эта горемыка и Иван Андреевич, тогда Анна Петровна устроила бы брак двоих овдовевших возлюбленных.

Не сладилось…

В полумраке, поскольку горели только лампадки перед образами да несколько свечек, увидела Авдотья у канунника Анну Петровну и сразу ее узнала, хотя мамка стала совершенной старушкой, сухой и сгорбленной. И прямо в церкви обняла!

— Голубушка моя, лапушка моя… — шептала мамка. — Привел Господь увидеться… Пойдем, пойдем скорее, будет моей Марьюшке радость…

Марьюшкой она звала матушку Никиты, вместе с которой выросла.

— Она жива?

— Жива! Тебя все вспоминает! Говорит — успели бы женить Никитушку на Дунюшке, остались бы внучатки! А теперь — ни одного…

Авдотья окаменела.

Сын!..

Ей вдруг стало страшно — не натворить бы беды, сказав Марье Федоровне, что у нее есть внук.

— Пойдем, пойдем, — торопила мамка Авдотью. — Она тебе будет рада! Прощения попросит за то, что вовремя тебя не сватали! Это у нее — как тяжкий камень на душе!

И Авдотья пошла к несостоявшейся свекрови.

Мамка Петровна и Марья Федоровна Вострая жили тут же, в Строгановском переулке. Они поселились вместе с дальней родственницей, также вдовой, но имевшей двоих взрослых сыновей, вели совместное хозяйство и обе стали очень богомольны.

Авдотья вошла в тесную горенку, где жили обе старушки, перекрестилась на образа и молча глядела на Марью Федоровну. Она помнила эту женщину еще крепкой, дородной, круглолицей, отчаянно нарумяненной, сейчас же навстречу встала с лавки исхудавшая и жалкая старуха, вдобавок, что-то у нее от перенесенных бедствий сделалось с рассудком. Она звала погибшую в годы Смуты дочь, чтобы та накрыла на стол.

Когда она поняла, что перед ней — бывшая невеста покойного сына, то вдруг разрыдалась, а потом, словно опомнившись, стала говорить очень толково и связно. Она хотела знать, где и как погиб сын, — Авдотья рассказала. Тогда Марья Федоровна задала совсем разумный вопрос: как вышло, что Авдотья оказалась вместе с Никитой в казацком стане?

— Долго рассказывать, — отвечала Авдотья.

— А ты расскажи, сделай мне ради Бога такую милость, — попросила старуха. — Мне о сыночке моем послушать — и то уж утешение. Как он тебя отыскал?

— В Вологде.

— Петровна сказывала, что тебя в Вологду увезли, — вспомнила Марья Федоровна. — И что, как?

Стыдно было Авдотье рассказывать, как, потеряв от внезапного счастья рассудок, они с Никитой тайно сошлись в амбаре Канатного двора, на бухтах каната. Она, как-то обойдя подробности, сказала лишь, что овдовела и что Никита забрал ее с собой.

— Дура я была, дурища бестолковая, надо было сразу тебя сватать! — воскликнула Марья Федоровна. — Чего ждали?.. Была б ты мне невесткой, внуков бы родила, а теперь я — как куст обкошенный, одна… Что мне радости от всего моего бабьего добра в укладках, от тряпичной казны, когда ни сыночка, ни внуков? Петровна, подай укладку, да не эту, а малую…

Марья Федоровна достала дорогой золотой крест, чуть ли не в пять рублей ценой.

— Возьми, Дунюшка. Ты до последнего с моим Никитушкой была, ты ему оченьки закрыла… Бери! Не в гроб же мне с собой это добро брать! Бери — и зла на меня не держи!

— Возьми, дитятко… — беззвучно прошелестела Анна Петровна. — Не то она разволнуется, кричать начнет…

Нашли шнурок, смастерили гайтанчик, крест повесили Авдотье на шею. И вскоре она ушла, пообещав приходить, когда получится.

Мысли у нее были пестрые, сбивчивые и тревожные.

Она немолода, сердечко уж побаливает. А сердечная хворь часто приводит к скорой смерти. Если она вдруг помрет — что станется с Никитушкой? Что, если Настасья откроет Гавриле правду? Станет ли Гаврила заботиться о чужом по крови отроке? Настасья — та уж точно не станет!

А у Марьи Федоровны есть какая-никакая дальняя родня. Если она оставит Никите сокровища из своей малой укладочки…

Ну да, успела Авдотья заглянуть в ту укладочку!

Если ей, не приведи Господь, завтра помирать — что она сыночку оставит? А коли ничего не оставит — куда ему деваться? Пробираться к единоутробным сестрицам в Вологду? Так ведь могут и не принять. Дочки у Авдотьи стали, как выразился однажды покойный муж, жестоковыйные. Его, отца, они порой навещали, у себя принимали, а матери до сих пор не могли простить, что она их бросила, сбежав с любовником.

А в укладке было много всего, точно не разобрать, все перепуталось и лежало кучкой. А ведь, кроме малой, была еще и большая укладка…

Несколько дней Авдотья думу думала. А потом настало воскресенье. С утра нужно самой идти в церковь и деточек с собой брать. Авдотья и Настасья собрались, принарядили Дарьюшку с Аксиньюшкой — девки на выданье, пусть женихи любуются! Авдотья даже дала Дарьюшке поносить свои серьги с лазоревыми яхонтами. Настасья нарядила маленького Олешеньку — Митя зарабатывал в Оружейной палате неплохо, на единственного сына денег не жалел. Авдотья тоже собрала Никитушку как могла. А после службы сказала Настасье, что отыскала дальнюю родню, хочет сводить к ней сына — показать.

— А богата ли родня? — спросила благоразумная Настасья.

— Богата, вот я и думаю…

Авдотья не завершила мысль, но Настасья поняла.

— Ну так веди! Может, там же и пообедаете.

Марья Федоровна и Анна Петровна сидели дома — где ж им еще быть после службы, двум старухам? Когда в горенку вошла, ведя Никиту за руку, Авдотья и поставила его перед родной бабкой, первой опомнилась мамка:

— Батюшки-светы, Никитушка! Я бы и в толпе признала!

Марья Федоровна не закричала, не рассмеялась счастливым смехом, молчала довольно долго. И сказала:

— Ты его сберегла… Ты его воспитала… Ты, ты…

И покачнулась на лавке.

Ее отпаивали холодной водой, курили перед лицом жжеными перьями. Наконец уложили на лавку.

— Это с ней случается, — шепнула мамка. — А и ты хороша — нет чтоб как-то ее приготовить… Вышло — как снег на голову…

Потом все вместе сидели за столом. Марья Федоровна не сводила глаз с внука, который решительно ничего не понимал.

— Петровна, свет мой, добеги до Норейки, пусть бы Матюшка добежал до Торга, принес пряников, принес калачей, левашников, пастилы!

— Что за имя такое — Норейка? — спросила Авдотья. — Впервой слышу. Какое-то не русское.

— А не имя, лапушка моя! Прозвание ему — Норейко, — объяснила мамка. — Он не из здешних посадских людей. Он на здешней вдове лет с десяток тому женился. Матюшка ему — не родной, а родных уже трое. Звать его Осипом. Осип Норейко — вот как!

Авдотья задумалась — до чего ж странное прозвание, хотя на Москве и не такие случаются; до Смуты по соседству жил Авдей Осинова-Нога, и ничего — как-то соседи притерпелись. Но Марья Федоровна отвлекла ее разговором про обед, и больше уж про Осипа Норейку речи не было. Потом прибежал его пасынок Матюшка, получил деньги на пряники с калачами, да с лихвой — чтобы радостней было бежать. Потом Петровна споро накрыла на стол, и все, помолясь, сели.

На душе у Авдотьи впервые за долгое время было светло — словно в родной дом попала. Она видела, что Марья Федоровна уже безумно любит внучка, уже всячески старается ему угодить, уже подарила пять алтын — на лакомства.

— Потом, Бог даст, дойду до соседки Ефросиньи, она знатные рубахи на продажу шьет. Нарядим Никитушку, как маленького царевича! — пообещала бабка. — Ведь до чего ж хорош! Волосики светленькие вьются — как у моего Никитушки. Ангел, чистый ангел!

И Авдотья поняла — жизнь готовит ей еще немало радостей.

Прибежал Матюшка, принес большой калач, три пряника, полдюжины левашников и сказал:

— А отпустите Никишку со мной! У нас на соседском дворе качели, для девок поставлены, нас туда пускают! Соседи уехали, дома один старый дед, уже почти не выходит, нас просили за двором присмотреть! Я его приведу!

— И впрямь, что отроку с нами, со старухами, сидеть? — спросила мамка. — Пусть потешится!

Никита обрадовался несказанно — взрослые разговоры, при которых велено сидеть и молчать, ему уже надоели. И Матюшка показался ему отличным товарищем — парнишка рослый, улыбчивый, нрава мирного, уживчивого. Этот не станет добровольно сидеть дома за книжками о божественном.

— Ступай, мой голубчик, — сказала Марья Федоровна. — Да смотри, в свайку не играй. Эта игра опасная.

Про свайку Никите еще Иван Андреевич Деревнин рассказывал: что-де из-за этой игры погиб маленький царевич Дмитрий Иванович. Заостренных железных прутиков и колец дома не водилось. А научиться Никите страх как хотелось.

— Не будем, матушка Марья Федоровна, — по-взрослому любезно отвечал Матюшка. А когда выскочили в сени, да на двор, да от избытка сил понеслись вприпрыжку по улице, сказал, остановившись у калитки:

— А у нас и свайка есть!

Никита был счастлив: солнце пригревало, за высоким забором распелись девки, в руке — печатный пряник, на нем олень с рогами, да еще поиграть в свайку — чего еще желать парнишке?

Качели были такие, что на них и малые дети могли качаться, и отроки, и взрослые молодицы. Состояли они из бревна и лежащей поперек длинной доски. Детки — те забавлялись сидя, вверх-вниз. Отроки и отроковицы — стоя. А были ловкие молодицы — когда их край доски поднимется вверх, они еще и подпрыгнут как можно выше.

Никита и Матюшка сперва качались просто, потом — подпрыгивая. На их счастливые крики вышел Матюшкин отчим и перебрался на соседский двор через дыру в заборе.

Был это крепкий мужик в зрелых годах — пожалуй, уж и полвека стукнуло. Но о своем обличье заботился — усы и бороду, а также русые пушистые волосы надо лбом ровненько подстригал. Чтобы не разлетались и не мешали работать — охватил их узким кожаным ремешком. Глубоко посаженные глаза казались совсем черными. Рубаху, подпоясанную не выше и не ниже положенного, а как следует, отчим носил опрятную, с красной вышивкой по плечам, порты — самые простые, холщовые. Левая рука была перевязана чистой тряпицей — видать, рукодельничал и порезался.

— Так ты гостя привел! Это славно, — сказал он. — Я — дядька Осип, а ты кто таков, хлопчик?

Никита назвался — младший сын подьячего Деревнина; подьячий в Вологде помер и похоронен, Никиту с матушкой привезли к родне, чтобы готовить к государевой службе.

— И что, в Земский приказ определят?

Никита пожал плечами — он об этом еще не задумывался.

— Это бы славно, — произнес Матюшкин отчим. — Этак ты и до дьяка дослужишься. Ты к нам почаще приходи. Найдется чем будущего дьяка угостить!

Отчим ушел.

— У других, у кого матушка вдругорядь замуж пошла, таких добрых приемных отцов нет, — сказал Матюшка. — А мой только два… нет, три раза подзатыльник дал и никогда не порол. Он меня по Москве посылает с грамотками, как вернусь — полушку дает, порой и деньгу. Я теперь всю Москву знаю!

— А ремесло у него какое?

— А мы — резчики, доски для печатных пряников режем! — с гордостью сказал Матюшка. — И за них хорошо платят. У нас доски и на большие пряники, и на малые! Ты когда-нибудь видел пряницы? Я тебе покажу! А знаменит доски один богомаз, у него славно выходит. Там и кони, и рыбы, и терема! Наши пряницы хорошо берут! Хочешь — иди к отчиму в ученье! Это веселее, чем в приказе сидеть. А верно ли, что приказных веревками к скамьям привязывают, чтобы весь день сидели и писали?

Про такое Никита от Ивана Андреевича ни разу не слышал. А вот что многие приказные — у самого царя на виду, он знал, и этим похвалился.

Так они забавлялись разговором и тешились качелями, пока не прибежала Авдотья. Марья Федоровна разволновалась, стала выкрикивать невразумительные слова, и Авдотья кинулась на поиски сына. Хорошенько его отругав, увела.

Никита шел и думал: будь что будет, а сюда надо возвращаться и с Матюшкой дружить. Епишка — хворенький, только и разговору, что о книжках и о житиях святых. А Матюшка — славный детинка и свайку лихо мечет. От Зарядья — недалеко. Мало ли, что бабы кудахчут! А он уже скоро возмужает, и на бабье кудахтанье ему будет начхать!

Глава третья

Разбойный приказ, главой которого так внезапно стал князь Дмитрий Пожарский, и впрямь сильно смахивал на проходной двор. Дел хватало — в приказ стекались челобитные, нужно было принимать решения о назначении губных старост и целовальников, о строительстве тюрьмы, расследовать разбои и кражи. Судьи менялись ежегодно, дольше всех просидел в этом чине дьяк Нальянов — более двух лет. Великое дело совершили дьяк Третьяк Григорьевич Корсаков и подьячий Никита Васильевич Постников — обновили Указную книгу Разбойного приказа, откопав в залежах старых бумаг и собрав воедино необходимые для работы указы со времен царя Ивана. Ее уже стали переписывать и рассылать по городам.

На помощь губным старостам из Москвы присылали опытных сыщиков, которым местный воевода или же, при возможности, староста обязан был дать отряд ратных людей. Порой удавалось удачно справиться с воровской шайкой, а порой — и нет. Вместе с сыщиком обычно присылался подьячий из Разбойного приказа. Вместе они наводили порядок в деятельности губной избы.

Но на излете Смуты случилась беда. Польский королевич Владислав хорошо помнил, что ему был обещан московский престол, и выступил с ратью на Москву. Было это осенью 7126 года от сотворения мира — или же 1617 года, как считал европеец Владислав. По случаю войны опять разгулялись воры, налетчики и прочие лиходеи. А простому человеку как знать, кто разорил и поджег его дворишко: литвины, ляхи, казаки, черкасы или доморощенные ироды? Когда Владислава прогнали, в Москву хлынули челобитные. Докопаться до правды была невозможно, и Боярская дума в конце концов запретила расследование грабежей и разбоя той поры, сославшись на то, что была война, а война все спишет.

Вот такое наследство досталось князю Пожарскому. И он отлично понимал, что ватаги и ватажки, оставшиеся безнаказанными, никуда не делись.

Князь и Чекмай выписывали не только имена сыщиков, застрявших в Устюжне или Соликамске, не только имена, схожие с литвинскими, делая приписки вроде такой: сдается, замешан в краже кошеля с деньгами у попа Амвросия. Им хотелось отыскать людей, что служили в Земском и в Разбойном приказах не за страх, а за совесть. Они — те, кто не штаны в приказной избе просиживал, а сам выходил с оружием брать татя и злодея.

Никого лишнего в комнату, где проводились эти изыскания, не впускали. Чекмай ночевал не в своей горенке, а в чулане, примыкавшем к комнате. Туда же им приносили кушанье.

— А вот… — Чекмай приподнял столбец. — Павлик Бусурман. Именно так — Павлик. Отличился, когда брали иродов, что священника с дьячком убили и церковь обокрали. В третий раз уж он в столбцах Земского приказа мне попадается. Сдается — наш человек.

— Приказный?

— Да нет, стрелец. Из тех, кого приказные для опасного дела употребляют.

— Берем. Запиши. А у меня — Ермачко Смирной. Тут запутанное дело — думали, он на посадского человека клевещет, оказалось — как-то опознал налетчика.

— Хорош Смирной…

— Чекмай, надобно Мамлея Ластуху сыскать! Вот кто — лазутчик милостью Божьей! Он после Смуты в Москве осел, а когда от королевича Владислава отбивались — сам пришел и стал в строй, я его тогда видел.

— Точно! Его ни с кем не спутаешь. Я с ним в деле был — еще когда на Москву шли, под Ярославлем. Помнишь, когда на две седмицы в поиск уходили да пропали, и дружок мой Глебка уж собирался панихиду служить, уж попа нанял! А тут — мы! В церковь прибежали, помнишь? Кричали: вот-де мы, из гробов вылезли! Как тот евангельский одержимый!

Князь недовольно фыркнул.

— Ты нас тогда еще скоморохами обозвал, — напомнил Чекмай.

— Отчего ж — обозвал? Вы и были истинные скоморохи. Вы ж на паперти, аки бесы, скакали. А Ластуха ржал, как жеребец стоялый. Все войско потешалось.

— На войне без этого нельзя…

— Нельзя…

Оба задумались, вспоминая былое.

Чекмай заметил — было не только веселое безобразие, была кровь ручьями, много боевых товарищей полегло. А вот, видно, время еще не пришло прикасаться к этим воспоминаниям. Когда сидели за столом с Глебом и Митей — тоже о скорбном не говорили. Митя вспоминал, как мешочек с шахматными фигурками с собой возил, а шахматного столика не было — так он клетки на земле чертил. Тоже бойцы смеялись и поддразнивали…

— А ведь скоморохи нам могут пригодиться, — сказал Чекмай. — Их в богатые дома зовут хозяев тешить. А коли у кого на дворе скоморохи галдят, тут же народ сбегается — повеселиться. Вот кого надобно нанять! Их многие знают, они всюду могут приходить, они лучше всяких лазутчиков.

— Да — коли они нам служат. А коли налетчикам? — так князь остудил Чекмаев пыл. — Но ты прав, приглядеться к веселым не мешает. Ну, на сегодня хватит. У меня уж в глазах рябит.

— Хватит, — согласился Чекмай. — Прилег бы ты, княже. А я пойду искать стрельца Бусурмана.

— И прилягу.

Князь не любил признаваться, что давние раны порой сильно беспокоят.

Чекмай сам расправил на скамье тюфячок, сам укрыл князю ноги беличьим одеяльцем. А потом надел мясного цвета однорядку, просунув руки в прорези там, где пришиты рукава, рукава же в хорошую погоду просто связываются за спиной, чтобы не мешали. Он вышел во двор — и даже захлебнулся свежим весенним воздухом. Там он окликнул дворового парнишку Миколку и велел сыскать Гаврилу. Сам же прошел в уцелевший сад — невеликий, но в хозяйстве необходимый. Когда в семье девицы на возрасте — где ж им летом быть, как не в саду?

Чекмай сам себе напомнил: спешно нанять толкового садовника, чтобы привез саженцы и укоренил их, как полагается, пока не поздно. Также этот толковый садовник укажет место, где копать пруд. В московских садах до Смуты всегда пруды были. В тот, что на княжьем дворе, столько всякой дряни за эти суматошные годы было сброшено — чем чистить, проще зарыть и сделать новый.

По просьбе Чекмая ему прикатили почтенный чурбан и поставили под яблоней. Он притянул к лицу ветку с набухшими почками — скоро, совсем скоро проклюнутся листочки и родятся на длинных тонких стебельках розовато-белые цветы.

Новая весна не приносила прежней радости. Раньше было ожидание счастливых перемен, ожидание побед. А теперь — впору благодарить иродов-налетчиков: охота за ними давала ощущение, что жизнь протекает не напрасно. И сильное, крепкое, лишь малость огрузневшее тело еще для всего годится — и для поиска во главе лазутчиков, и для сабельного боя, и для ночной скачки. Тело, хотя и обзаведясь шрамами, все еще молодо…

Чекмай подставил лицо солнечным лучам и закрыл глаза. Ему было хорошо. Ветер доносил запах распиленной древесины, запах стружек — самый что ни есть мирный. Когда Чекмай впервые ощутил в воскресающей Москве этот бодрый запах — просто стоял и дышал им. Это означало, что Смута завершается, что люди готовы жить обычной жизнью. Значит, не зря собиралось Ополчение!

— Звал, дядька?

— Звал. Пойдем в Кремль. Я — впереди, ты — следом. Если кто-то уже вертится вокруг княжьего двора, тут мы его и обнаружим. Они, сукины дети, знают меня в лицо — впрочем, и тебя тоже. Отстанешь на полсотни шагов…

Шагая по Лубянке, Чекмай думал о Гавриле. Очень ему не хотелось, чтобы воспитанник повторил его путь и остался одиноким. С одной стороны, неженатый Гаврила был Чекмаю нужен — его можно всюду послать на любой срок, он рваться домой, к женке под бочок, не станет. А с другой — на ком бы его женить? Молодец он видный, кровь с молоком, не найдется дуры, что не захотела бы с ним повенчаться.

В конце концов Чекмай решил обсудить это с Настасьей. Она Гавриле мать, тоже, поди, о невестке задумывается.

Если Ульянушку Чекмай любил и радовался за Глеба, который так удачно женился, то Настасью — не очень, считая, что эта баба — ни рыба, ни мясо. Он понимал, что за Митю Настасья пошла без особой любви, а также знал, что к этому браку княгиня Пожарская руку приложила. Но сына родила — и на том превеликая благодарность.

Вспомнив про Митиного Олешеньку, Чекмай невольно подумал о Никитушке. Этот Гаврилин дядюшка был уже в тех годах, что можно к делу пристраивать. Ежели он рос при Деревнине — то должен знать грамоте. И не забрать ли его на княжий двор? Нельзя оставлять парнишку при бабах — бабой его вырастят. Ульянушка — та на войне с мужем побывала и знает, что почем, опять же, Глеб — родитель строгий. А Митя — мягок, грубого слова жене не скажет, и это не всегда похвально…

Чтобы найти на Москве стрельца, нет нужды искать его в приказе — стрелецкие караулы стоят вокруг Кремля, у всех лестниц и ворот, на стенах и башнях. И не может же князь Черкасский, сидя в каменных приказных палатах, знать в лицо каждого забулдыжного стрельца. Стало быть, нужен любой стрелецкий караул — молодцы подскажут, где искать этого Павлика Бусурмана. Вряд ли человек, которого употребляют для дел Земского приказа, служит в Стремянном полку, охраняющем государя. Хотя всякое может быть.

Стрельцы у Никольских ворот сразу поняли, о ком речь, но как-то подозрительно засмеялись. Искать Павлика посоветовали в кабаке — в любом, их возле каменных Рядов немало.

Павлик оказался тонким, черноволосым, черноглазым, брови — вразлет, и, ежели сбрить бородку, так от красивой девки не отличить. Сказывалась черкесская кровь. И Чекмай знал, откуда на Москве такие бусурманские красавцы.

Семьдесят три года назад царь Иван, овдовев, взял за себя черкесскую княжну Кученей. Ее покрестили в память Марии Магдалины. Как он жил с этой Марьей Темрюковной — передавали разное, и даже такое, что срам выговорить. Разумеется, вместе с княжной приехала ее родня. Марья Темрюковна умерла — а родня так и осталась на Москве. Один из её племянников — Хорошай-мурза, во святом крещении Борис Камбулатович, ухитрился понравиться Никите Романовичу Захарьину, отцу нынешнего патриарха Филарета, тогда еще — Федора, да так, что за него отдали Марфу — родную сестру Филарета. Сейчас их сын Иван возглавил Стрелецкий приказ. Надо полагать, он мог бы покровительствовать Павлику Бусурману…

Этого человека Чекмай и Гаврила вывели из кабака. Был он простоволос, в одной рубахе, в портах столь изгвазданных, как будто ими Ивановскую площадь мыли, но — со стрелецкой берендейкой поперек груди. Ругался он гнилыми словами и даже князя Черкасского честил неудобь сказуемо.

— Как быть? — спросил Гаврила.

— Как, как… Идем к реке.

На берегу кипела жизнь — солнечный день выманил туда ребятишек, отважно шлепавших босиком по узкой полоске мелководья, и баб-мовниц с корзинами белья.

Чекмай разжился у толстой портомои ведром и вылил холодную воду на голову своей находке, при этом Гаврила держал Бусурмана в согбенном положении — чтобы его одежку не замочить.

Павлик заорал благим матом, но в голове у него явственно просветлело.

Он сорвал в себя рубаху вместе с берендейкой, яростно растер голову и шею, мгновение подумал — и швырнул рубаху в реку. Тут же задравшая подол и забежавшая по колено в воду баба подхватила ее, вытащила и пошлепала прочь от безумца.

— Не отдаст, зубами вцепится, а не отдаст, — заметил Гаврила.

— Ну и леший с ней, — сказал Павлик. — Не буду бегать за всякой дурой!

И лихо подбоченился.

— Ежели вся наша добыча будет такова… — Чекмай не завершил мысль, но Гаврила его понял.

— Дядька Чекмай, он так — не от хорошей жизни.

— Дурак нам не надобен.

Думая, какое тут можно принять решение, Чекмай глядел на реку. По реке тащилась большая плоскодонка, груженая белым камнем так, что вода достигала самого края бортов; камень везли для строительства богатой усадьбы. Это был последний за весну груз такого рода — местные крестьяне трудились в штольнях зимой, до начала полевых работ, и все, что было выработано, уже попало в руки каменщикам, строящим новую Москву.

Павлик Бусурман вздыхал, охал и мотал головой — да так, что водяная россыпь летела во все стороны, а вороные кудри становились дыбом и трепыхались.

— Опамятовался? — спросил Чекмай.

— Нет. Башка совсем дурная.

— Хорошо хоть, не врешь, — сказал ему Гаврила. — Что стряслось-то?

— Я его порешу.

— Кого, свет?

— Бакалду.

— А Бакалда кто таков?

Павлик только рукой махнул.

— Дядька Чекмай, негоже ему тут телешом стоять, — сказал тогда Гаврила.

— Я ему не мамка, чтобы ручки в рукавчики вдевать. Да и ты тоже. Кто кашу заварил — тот пусть и расхлебывает.

— Я его к дядьке Митрию отведу. Замерзнет на ветру — привяжется к нему гнилая горячка.

— Дядька Митрий, как придет домой, его тут же усадит в шахматы играть.

— Шахматы? — спросил Бусурман. — Это мы можем!

— Ну, веди, — вздохнув, позволил Чекмай. Ему было жаль красивого молодца, но он знал особую способность пьющих людей садиться на шею тем, кто их жалеет. А Митя был из жалостливых. Однако дом ведет Настасья — этой на шею не сядешь и ножки не свесишь!

Настасья, овдовев и будучи долгое время под строгой опекой свекра, почти отучилась что-то для себя решать и действовать. Замужество ее преобразило — она вдруг поняла, что Митя станет приносить и отдавать жалованье, тратить же по своему усмотрению — она! Оказалось, для женщины это много значит. Княгиня Пожарская, сладившая этот брак, примерно так себе и представляла семейную жизнь чудака, заядлого игрока в шахматы и способного резчика по дереву Мити, плохого она бы другу Чекмая не сотворила.

Пообещав устроить Павлика в чулане и бегом бежать на княжий двор, Гаврила стремительно увел его, а Чекмай остался на берегу и стоял бездумно, подставив лицо солнечным лучам. Зима вроде выдалась не слишком бурная, откуда же эта усталость? Наконец сказываются годы?

Вешний душистый воздух, и серебряная рябь на воде, и звонкая перекличка босоногих парнишек, и внезапный мощный бас дьякона, который, стоя в лодке, переправлялся из Замоскворечья и окликал знакомцев на берегу… Тот безмятежный мир, за который воевали… Воевал-то ты, а достался он — другим…

Ермачко Смирной и Мамлей Ластуха. Что за птица Ермачко — еще неведомо; вполне может статься, что сделался питухом, царева кабака отшельником. А вот Ластуху следовало отыскать во что бы то ни стало. Даже странно, что его след оказался потерян.

Мамлей — имя не христианское, хотя этот человек крещен в православие; когда перед боем молебен служили и причащали, он к причастию приступал. У него есть крещальное имя, записанное в церковной книге, но ежели его этим именем окликнуть — может и не обернуться. Мамлеем, видать, звала бабка-татарка…

С именами в Московском царстве была знатная путаница. Взять хотя бы князя, Дмитрия Михайловича. Чекмай насилу привык к этому имени, потому что с детства звал князя Кузьмой. Так его нарекли родители при рождении, так звали близкие довольно долго. А почему окрестили Дмитрием да почему это имя не сразу прижилось — Чекмай не знал. Как-то спросил матушку, служившую старой княгине, Марье Федоровне, она ничего толком объяснить не могла.

Умственно выстраивая путь, который может привести к Ластухе, Чекмай пошел с берега прочь, намереваясь вернуться на княжий двор и продолжить раскопки в приказных столбцах, однако ноги сами привели в Зарядье, где поселились Митя с Настасьей. Точнее сказать, поселилась Настасья — отсюда ее взяли замуж за покойного Михайлу Деревнина, тут у нее остались двоюродные сестры, пережившие все беды Смуты в Москве.

Митю же это устраивало — недалеко утром бежать на службу в мастерские Оружейной палаты. Его вообще нынче все устраивало: в Москву вернулись из Вологды те богатые купцы, что звали его потешиться игрой в шахматы и за то делали хорошие подарки, в мастерских он был на хорошем счету, а главное — рос поздний и долгожданный сынок Олешенька.

Сынка Настасья просто обожала. Когда у нее родился Гаврила, она была еще очень молода и настоящей матерью себя не осознавала, тем более, что Иван Андреевич сразу приставил к внуку толковую мамку. Потом родились дочки, но умер муж, отпускать сноху из дома замуж за другого мужчину свекор не желал, и хорошей матерью Настасья сделалась поневоле. В Вологде был всплеск внезапного чувства — вдруг понравился пригожий молодец, но он об этом так никогда и не узнал. А дальше — ее сосватали с Митей, который однажды спас ее от смерти, их повенчали, и истинная любовь, захватившая душу, была — к Олешеньке. Уж как она гордилась дитятей, как наряжала, как баловала — на всей Москве, пожалуй, не было такой замечательной матери.

Гаврила, здоровенный детина, даже малость ревновал — ему-то такой любви не досталось.

Когда явился Чекмай, Гаврила сидел за столом и ел щи из квашеной капусты, сдобренные сметаной.

Как он и обещал, Павлик Бусурман спал в чулане. Настасья же и гостю налила в отдельную миску щей. Хорошо готовить еду она так и не выучилась, но получалось вроде бы съедобно.

Разговор за столом был деловой.

— А я, кажись, знаю, как искать Ермачка Смирного, причем так, чтобы не идти за ним в Земский приказ, — сказал Гаврила. — У покойного деда остались приятели, старые приказные, они к нам приходили, а сейчас, поди, при внуках на покое живут. Тот Ермачко им должен быть ведом. Погоди, дядька, доем — и припомню имена.

— Дело говоришь, — одобрил Чекмай и убрал с усов и бороды длинные и тонкие капустные ошметки. — У тебя же и причина есть их навестить — рассказать про деда.

И тут откуда-то сверху донесся пронзительный визг.

— Мои! — воскликнула Настасья, как раз перекладывавшая в миску горячие оладьи, чтобы полить их медом.

Метнув миску на стол, она подхватила кочергу и кинулась к лестнице, что вела в девичью светелку. Чекмай и Гаврила поспешили следом.

В светелке они обнаружили полуголого Павлика. Он сидел на полу, обхватив голову руками, а Дарьюшка с Аксиньюшкой били его всем, что под руку подворачивалось. Да и неудивительно — девки перепугались, когда к ним ввалился плохо соображающий и почти раздетый молодец.

Чекмай вовремя удержал Настасьину руку — удар кочерги по дурной голове мог оказаться смертельным. Гаврила же быстро вытащил свое приобретение на лестницу и спустил по ступеням.

— Гони его в тычки! — крикнул сверху Чекмай. — Вычеркиваем из списка — и пусть катится на все четыре стороны!

Бусурмана в тычки согнали со двора. Потом долго успокаивали Настасью и девок, божились, что больше они этого аспида никогда не увидят. Наконец Чекмай увел Гаврилу из материнского дома. По дороге к княжьему двору ничем не попрекнул, и лишь, взойдя наверх, сказал задумчиво:

— Не забыть бы попросить отца Гурия проповедь прочитать о вреде милосердия.

Остаток дня они сверяли и изучали столбцы Разбойного и Земского приказа. Выяснили, что за Ростокиным чуть не десять лет шалит атаман Мишута Сусло со своими налетчиками, и многие его видели, да только издали, и Мишута неуловим. Потом обратили внимание на некого Дорошка Супрыгу, труженика Земского приказа, который занимался шалостями Сусла, когда тот появлялся на Москве. Было еще несколько имен, к которым стоило приглядеться. Хотя бы к атаману Густомесу, оседлавшему Стромынку; судя по всему, Густомес, взяв добычу, прятал ее в деревне Щелково, принадлежащей князьям Трубецким.

А потом Чекмая вызвали на двор.

— Тут один детина шатается, то взад-вперед пройдется, то норовит через забор заглянуть, и все как-то по-дурацки, открыто.

— Пошли, разберемся, — и Чекмай, подозвав двух надежных и плечистых молодцов, вышел с ними за ворота.

На другой стороне Ивановского переулка торчал человек с непокрытой головой, в длинной рубахе, достигавшей края голенищ.

— Сей? — спросил Чекмай.

— Он самый.

— Возвращайтесь. Он не опасен.

Но молодцы остались стоять у калитки. Мало кому внушил бы доверие кудлатый человек, что среди бела дня разгуливает в бабьей рубахе.

— Ступай прочь, Бусурман, тебе тут делать нечего, — сказал, подойдя, Чекмай.

— Ты мне сперва скажи, из какого списка собрался меня вычеркивать.

За несколько часов Павлик протрезвел. Говорил внятно, глядел прямо.

— Рубаху где взял?

— С веревки стянул. Я верну.

— Ступай. Ты нам не надобен.

— А коли пригожусь?

— Бабьи рубахи с веревок таскать?

— В каком списке я был?

— Мы искали нужных людей. Думали, из тебя выйдет толк. Ошиблись, ты уж прости, — Чекмай повернулся и пошел прочь.

Павлик забежал вперед и заступил ему дорогу.

— А ты испытай меня!

— Есть на Москве человек, Мамлей Ластуха, — поразмыслив, сказал Чекмай. — Он лет сорока, я полагаю, а лицом, хотя имя вроде татарское, почти не смахивает на татарина. Разве что глаза как-то по-татарски щурит. Где обретается — хрен его знает. Вот тебе три дня. Отыщешь — будем разговаривать. Нет — не обессудь.

— Сыщу. А как с ним дальше быть?

— Приходи сюда, спроси Чекмая. Да без лишнего шума.

— И то будет исполнено, — как полагается приказному служителю, четко отвечал Павлик. Затем, не прощаясь, повернулся и зашагал прочь. Люди давали дорогу чудаку в бабьей рубахе и громко смеялись у него за спиной. Но его это вовсе не смущало.

Чекмай проводил Бусурмана взглядом и усмехнулся — чего только не увидишь на княжьей службе…

Оказалось — было еще поручение, да такое, что похожего исполнять не доводилось. К нему подбежал Ивашка, служивший на посылках, и доложил, что княгиня велит прийти.

Прасковья Варфоломеевна редко напрямую о чем-то просила Чекмая, а более — через мужа. Именно князь еще зимой передал, что она сама хочет выбрать изразцы для нового дома, так чтобы ей принесли образцы. Князь укатил по зимнику в Новгород, а Чекмай сам был при том, как два купца предлагали княгине товар.

— Что твоей милости угодно? — спросил он, поклонившись и встав в дверях опочивальни.

— Сослужи мне службу — поезжай на двор покойного князя Зотова и забери оттуда княжну Вассу. Вот ее мамка, она с тобой поедет, — княгиня указала на женщину средних лет, стоявшую у стены вместе с комнатными женщинами.

— Исполню, коли велишь, — отвечал несколько удивленный поручением Чекмай. — Только возок наш… Подойдет ли для княжны?..

Возок был стар, и Чекмай собирался к следующей осени раздобыть новый.

Княгиня посмотрела на мамку.

— Так нам хоть на старой кляче верхом, лишь бы поскорей оттуда уехать, — сказала мамка. — Беда, беда!

В возок заложили возника, на облучок сел Пафнутьич, на другого возника вскочил верхом Чекмай, с ним пошли пешком Дементий — пожилой мужичище той породы, что бычка могут на плечах унести, и Стенька — тоже крепкий детинушка.

Дементия Чекмай раздобыл в Новгороде — тот был ведомым кулачным бойцом, не раз стаивал в стенке, в самом челе, хотя бойца-надежи, что прорывает с налету стенку противника, из него не получилось, чересчур тяжел для быстрого бега. Решив, что такой кулак величиной с горшок-кашник на войне непременно понадобится, Чекмай сговорился с ним и увел его с собой. И точно — в поиск Дементий не ходил, был изрядно велик и неповоротлив, а при князе состоял и однажды этим самым кулаком насмерть зашиб подосланного убийцу.

А пока запрягали одного возника и седлали другого, мамка Манефа Григорьевна все обсказала.

Княжна в Смуту потеряла родителей, жила при бабке, а та возьми да и помри. В тот же день часть дворни разбежалась — ушли дворник, истопник, кухарка с мужем. Близкой родни не осталось, одну Вассушку в терему оставлять негоже. Опять же — положил на нее глаз некий молодец и вбил себе в голову, что непременно должен ее увезти. Пока бабка была жива — он не осмеливался, а теперь девицу и защитить некому. Григорьевна и побежала к княгине Пожарской…

— Кабы у нас государыня была! — говорила она Чекмаю. — Так нет государыни, государя никак не женят. А заведено — при царице живут боярышни-сиротинушки, учатся рукодельям и Закону Божию, и она их замуж выдает. Была бы государыня — я бы ей в ноженьки пала: забери Вассушку, спрячь ее! А государыни-то и нет…

— Да, тут у нас сущая беда, — согласился Чекмай.

О том, как молодой государь пожелал жениться по собственному выбору, да злые люди помешали, вся Москва знала. Великая инокиня Марфа, не пожелав видеть невесткой Марью Хлопову, сейчас, сказывали, избрала княжну Марью Долгорукую. С этим делом уже следовало спешить — молодца стараются обыкновенно женить лет в двадцать, а государю — двадцать восемь, поди.

Замысел мамки был весьма неглуп — в палатах князя Пожарского девица была в полной безопасности. А для княгини это — богоугодное дело.

Мамку посадили в возок, Чекмай подбоднул коня каблуками, и они неторопливо двинулись к Дмитровке. Там совсем недавно начали заводить дворы знатные люди, а зотовский был выстроен при царе Борисе, благосклонном к князьям Зотовым, не настолько родовитым, чтобы мешать ему в его замыслах.

Когда подъезжали — Чекмай услышал заполошные крики. Услышала их и мамка Григорьевна.

— Это он, ирод проклятый, это он! — завопила мамка.

Чекмай редко брал с собой саблю, а вот хороший персидский клинок и летучий кистень дома не оставлял. Он спешился и, спросив у мамки, где может быть княжна, побежал, скользя по раскисшему двору, к терему, Дементий со Стенькой — следом.

Это действительно был попытка похищения. Неведомый молодец привел четверых товарищей, в переулке их ждал возок. Княжну, заткнув ей рот, уже несли на руках к тому возку. Сенные девки уже и визжать не могли — дыхание иссякло. Одна стояла, привалившись к стене, другая сидела на ступеньках крыльца.

— Совсем сдурели! — сказал Чекмай, заступая похитителям путь. — Смута давно кончилась, а вы еще колобродите!

Летучий кистень в опытных руках — очень неприятное орудие. В бою не на жизнь, а на смерть, им можно так благословить противника в висок, что — со святыми упокой. Чекмай же, шагнув вперед и в сторону, хорошо треснул одного из похитителей по плечу. Судя по крику — сломал какую-то кость. Дементий, тоже бывший при кистене, даже не стал вытаскивать рукоять из-за пояса — обошелся кулачищами. Стенька же подхватил княжну и не дал ей упасть в грязь.

На него наскочил долговязый детинушка, попытался выхватить перепуганную княжну, однако Чекмай это затею разгадал. Он ловко перехватил руку противника, вывернул и уложил детинушку рожей в слякоть.

Девушку закинули в возок к мамке, возок покатил прочь, а Чекмай с товарищами остались прикрывать отступление. Но похитители разбежались.

— Сопливцы! — презрительно сказал Стенька. — Боя не видывали, а туда же…

— Возвращайтесь на княжий двор, да с бережением, — велел Чекмай, — а я поеду охранять возок. Как быть с дворней — пусть княгиня решает.

Когда добрались до Лубянки, когда возок въехал в распахнутые ворота, Чекмай спешился у крыльца и кинул повод парнишке Фролке.

— Пафнутьич, поближе, поближе подводи! — крикнул он.

— Не получается! — отвечал Пафнутьич.

Делать нечего — Чекмай по грязи подошел к возку.

— Не дрожи, княжна, я тебя на руках донесу, — сказал он. — Держись за меня крепче. Потом доставим тебя, Григорьевна.

На гульбище вышла княгиня с юными княжнами и комнатными женщинами.

— Неси прямо ко мне, — велела княгиня.

— Не могу, у меня сапоги — чуть не по колено в грязи.

— Ничего, девки полы отчистят.

Пол в палатах княгини, был устлан войлоком, поверх войлока натянуто плотное сукно мясного цвета.

Вышел на гульбище и сам князь.

— Надобно писать челобитную в Земский приказ! — крикнул ему Чекмай. — Среди бела дня девку выкрасть хотели! Это так оставлять нельзя.

И, оглядевшись, высмотрел в дворне детину покрепче, Федьку, велел ему взнести на крыльцо мамку Григорьевну.

— Будет челобитная! — отвечал князь. — Только нужны имена и прозвания.

— Будут имена!

Чекмай внес княжну в богато убранный покой, поставил на ноги, она покачнулась, тут же к ней кинулись женщины, усадили на лавку.

— Набралась страху, бедненькая… Обеспамятела, голубушка… — шептали они.

Княжна Васса уже в возке пришла в себя, она даже не нуждалась в том, чтобы ее на руках по лестницам таскали. А мамка Григорьевна опустилась перед Чекмаем на колени:

— Бог тебя наградит, молодец!

— Да ладно тебе…

Княжна встала и сделала шаг к Чекмаю. Он повернулся и тут наконец разглядел девушку.

На вид ей было лет шестнадцать. В суматохе она потеряла девичью повязку с головы, ворот рубахи был надорван, черная однорядка распахнута, волосы взъерошились. Княжну вытащили, как она по дому ходила, без белил и румян, а в том, чтобы брови чернить, у нее нужды не было — от природы черны и довольно густы. Чем-то она смахивала на Павлика Бусурмана — может, тоже в роду были черкесы, приехавшие на Москву еще при царе Иване.

Княжна встала перед Чекмаем и уставилась на него так, как девице глядеть не положено, без всякого стыда.

— Ахти мне, голубушка моя! — воскликнула мамка Григорьевна, с трудом поднялась на ноги и обняла ее. — Ты прости, молодец, мы потом поблагодарим… молебен во здравие тебе закажем…

— Веди ее наверх, я велела приготовить ей постель в светлице, — сказала княгиня. И княжну Зотову увели.

— Пойду и я, — сказал Чекмай, — дела много.

— Ступай. Моя благодарность потом будет.

Чекмай кивнул и вышел.

Глава четвертая

Ермачко Смирной отыскался на Ивановской площади. Он устал служить в Земском приказе, опять же — годы немолодые, ему за пятьдесят, уже с дубинкой за вором не побегаешь, да и хворь привязалась — именуемая почечуй. С этой хворью Ермачко пошел к лекарю-немцу, из тех, что приехали из Лифляндии при царе Борисе, и узнал, что она от долгого сидения приключается, а в приказе за столом случалось и от рассвета до заката сидеть. К тому же, наследство от дедова младшего брата, потерявшего в Смуту семью, вовремя осталось — домишко с садом. Домишко Ермачко тут же сдал купцу — благо тот стоял в хорошем месте, на Ильинке, а улица-то — торговая.

Потом он сговорился с площадным подьячим Савелием Винником, стал исполнять поручения. Совсем без дела — нельзя. Хотя бы потому, что дома — вдовая тетка, а выносить ее общество целый день — никаких сил не хватит.

Чекмай встретился со Смирным там, где русскому человеку приятно и сподручно встречаться, — в кабаке.

Он увидел человека, которого верней всего было бы назвать тусклым. Голос — тихий, ровный и невыразительный, взгляд погасший, движения — такие, будто он силу берег, и годы тоже какие-то невнятные: уже давно не молодец, пока еще не старец. По случаю знакомства выпили по чарочке, и Смирной малость ожил.

— Послужить князю — отчего бы нет? — сказал Ермачко. — Да только у меня условие есть.

— Говори.

— Меня как смолоду кликали Ермачком, так и по сей день кличут. Даже в столбцах Ермачком пишут. А я — Ермолай Степанович! Так-то! — вдруг воскликнул Смирной. — Желаю, чтобы Ермачком не кликали! У меня уж двое внуков, перед ними стыдно!

Криком в кабаке никого не удивишь, а Чекмая — и подавно.

— Будь по-твоему, Ермолай Степанович, — миролюбиво сказал он. — Не угодно ли тебе сегодня ж жаловать в гости к князю?

Впервые в жизни к Ермачку обращались столь уважительно. Он приосанился.

— Мне-то? А что ж! Угодно!

И снова ссутулился, снова заговорил тихо, уважительно, как будто ему стало стыдно за недавний возглас.

Когда стемнело, Чекмай через садовую калитку привел Смирного к князю.

— К твоей милости Ермолай Степанович, сын Смирной!

Князь был догадлив.

— Входи, Ермолай Степанович. Коли ты здесь — стало быть, готов служить.

— Готов служить твоей княжьей милости, — отвечал Ермачко, да так — словно служить придется под страхом смертной казни.

В горнице, где князь принимал сего гостя, было мрачновато, горели лампада перед образами да две дорогие белые свечи на столе. Князю было нелегко разглядеть остановившегося в дверях человека, к тому же, его в этот день допекала головная боль.

— Подойди поближе, Ермолай Степанович, — велел он.

Ермачко, смущаясь, исполнил приказание.

— Говори, кто таков.

Смирной доложил о себе; особо напирал на то, что в пору Смуты также был в ополчении, убежав из Москвы в Ярославль. Правду о своей службе Отечеству, впрочем, не сказал, а правда вкратце была такова: деньги на исходе, жена буянит, дочек приходится прятать на чердаке, пьяные литвины подожгли сарай, а в ополчении кормят, да оно и далеко от жены. Жена же, как только муж убежал, тут же спровадила младшую дочку замуж, и новобрачный муж увез их обеих в деревню, где служил боярским приказчиком дальний родственник.

О приказной службе он сказал так: исполнял, что было велено, следил, за кем прикажут, доносил разумно, а когда велели сидеть в приказной избе и переписывать столбцы — сидел безропотно.

Чекмай слушал все это, внимательно глядя на Смирного. Почему тот успешно выслеживал, кого велено, понятно: внешность до того заурядная, что запомнить ее совершенно невозможно. И речь у него, когда трезв, была невыразительна, голос размеренный и тихий. И ростом невелик, и сложение щуплое, по виду — ни дать ни взять приказный крючок, крапивное семя, что за бумагами белого света не видит.

— Стало быть, при поляках ты был в Москве, — сказал князь. — И на недругов наших нагляделся.

— Ляхов видывал, но чаще литвинов… — тут Ермачко глубоко вздохнул. — Черт бы их всех побрал.

— У тебя с ними свои счеты? — спросил Чекмай.

— Свои…

— Говори! Все, как на духу! — вдруг громко приказал князь. И чутье его не обмануло.

Ермачко был по своему нраву послушен, приучен к повиновению, зычный голос заставлял его тут же покориться. Сдается, именно такого повеления он ждал уже несколько лет.

От княжьего приказа словно дверца у Ермачка в душе отворилась, словно слетел с той дверцы замок и хлынуло из души то, о чем даже вспоминать себе запретил.

— Мы отсидеться хотели… Жена, будь она неладна, мою Дунюшку погубила! Твердила, дура: да куда ж мы побредем, да зима, да как свой дворишко бросить, да вернемся ж на пепелище, да перетерпим, да все ж терпят! Жена — тварь богомерзкая! Я спорить не стал — и дурак, что не стал! Дунюшка пропала. Литвины со двора свели, мне потом соседка рассказала. Она кричала, бедненькая, меня на помощь звала, а меня-то дома не случилось, а тварь эта поганая огородами к куме умелась… Чем за дочками глядеть, на двор и их не пускать, — она — к куме!.. И пропала Дунюшка! Старшенькая моя пропала… И тогда я сказал: живи, сволочь, как знаешь, двор со всей рухлядью тебе оставляю и ухожу. Младшенькую, Парашеньку, сам за руку ночью к крестной свел, велел беречь пуще глаза, все деньги ей оставил — и с добрыми людьми в Ярославль подался. А весна, а распутица, а брели по колено в грязи, а оголодали, а я все думал — хоть одного гада убью, за дочку посчитаюсь, хоть одного, хоть одного!..

И Ермачко вдруг разрыдался.

Должно быть, долго себя сдерживал, подумал Чекмай, вот оно и вырвалось на волю. Он видел на войне плачущих мужчин и ничего постыдного в этом не находил: беда — она и есть беда, из всякого слезу вышибет. Он только отвернулся и уставился в угол: так же поступил и князь.

Наконец прерывистые всхлипы кончились. Ермачко тяжело дышал — но молчал.

— Убил? — немного погодя спросил Чекмай. Он и князь терпеливо ждали, пока со Смирным можно будет снова говорить.

Чекмай без лишних слов дал ему платок.

— Не знаю, я при пушкарях был. Все вместе били, там и мои труды… А сам, своими руками, чтобы видеть, как он корчится, — нет…

— Ермолай Степанович, я тебя понимаю, у самого три дочки, — сказал князь. — И я бы за них костьми лег. Потом что было?

— Потом — как вошли в Москву, я — к крестной. Она рассказала: моя, как я ушел, сговорилась с человеком, он обещал ее и Парашеньку из Москвы увезти и спрятать, а за то ему — дочку в жены. Она и согласилась. Он слово сдержал… Да не такого мужа я бы дочке пожелал. Он уж в годах. Да и нравом крут. Дочка меня потом нашла, плакалась на плохое житье, а как быть? Уж не развенчаешь!

— Не посчастливилось тебе, Ермолай Степанович. А теперь слушай. Ты нам надобен. Сдается, на Москве остались литвины. Может, иной живет честно, образумился. А иной в Смуту задружился с казацкими шайками, вместе с ними на больших дорогах обозы грабил, теперь же вроде сидит тихо, а сам с теми налетчиками до сих пор дружбу водит. И среди налетчиков есть литвины, сам понимаешь. Ермолай Степанович, ты человек опытный, догадаешься, как оставшихся на Москве литвинов искать? — спросил Чекмай.

— Иного по выговору признать можно. Я их наслушался. Иного — даже по зазнайству. Они это гонором зовут, кричат: мы-де русская шляхта! А иного — у бабы. Они ж тут себе полюбовниц завели. И я про то кое-что знаю.

— Точно… — пробормотал Чекмай. — Княже, он прав. После войны мужиков стало куда как меньше, и бабы за них цепляются, им наплевать, литвин, немец или арап.

— Так, — согласился князь. — Ермолай Степанович, коли хочешь послужить государю, так вот тебе служба — отыскивать тех литвинов, что остались на Москве, все про них вызнавать, но себя ничем не оказывать.

— Желаю, — отвечал Ермачко. — И могу.

— Так. С сего дня ты на моей службе. Соседям, родне, кумовьям про то знать незачем, — сказал князь. — Отправляешься в поиск. На Ивановской скажешь… Чекмай, что бы там лучше соврать?

— Решил о душе подумать и пошел трудником в мужскую обитель, — сразу придумал Чекмай. — Обители после Смуты еще не опомнились, руки там надобны. Может, и впрямь Ермолай Степанович со временем станет иноком.

— Я думал об этом… — неуверенно отвечал Ермачко. — Внуки мои далеко, я их только раза два видел. Тварь негодная — при дочке, не пропадет.

— Будь осторожен. У тебя оружие есть? — спросил князь. — Коли нет — дадим.

— Нож бы хороший не помешал, — деловито сказал Ермачко. — Засапожник-то у меня есть, а мне бы булатное чингалище, я такое видывал. С ним как-то вроде вернее…

— Губа не дура! — Чекмай рассмеялся. — Чингалище будет, у нас такого добра довольно.

Ермачка Смирного оставили ночевать на княжьем дворе — ночью на московских улицах все еще неспокойно. На следующий день его снарядили, и он ушел в поиск. Сговорились так: коли что нужное разведает, оставит грамотку на имя служителя Оружейной палаты Глеба Гусакова у тамошнего сторожа. Лишний раз ему на Лубянке у княжьего двора мельтешить незачем. А место встречи — тот кабак, где Ермачко толковал с Чекмаем, время — как народ к вечерней службе потянется.

Помолившись и поев, князь, Чекмай и Гаврила взялись разбирать приказные столбцы. Нашлись в общих кучах и совсем старые — Гаврила опознал подпись покойного деда на оборотной стороне, в месте склейки. Потом у князя не на шутку разболелась голова, и он пошел прилечь.

Улов был неплохой — челобитные, в которых живописались подвиги Мишуты Сусла и наконец-то в сказках Земского приказа появилось описание его внешности: ростом невысок, в плечах дивно широк, на левой руке недостает двух пальцев, каких именно — неведомо. Челобитную принял Дорошко Супрыга, причем недавно. Все к тому шло, что нужно искать Супрыгу, который явно знал более, чем в столбцах написано.

— А вот, глянь, дядька Чекмай! Баба поминается, вдова Федорка Антипова дочеришка, Ивановская женишка. И неспроста она в челобитную попала. Погоди… Ее допрашивали, какого человека она видела… не признала… для чего тогда в столбцах поминается? И видела у себя на дворе, и соседи то ж говорят… А, вот! Видела, что на левой руке двух пальцев недостает! Выходит, это она видела! Как же он к ней на двор забрел?

— Может статься, награбленное к ней привозят, чтобы сбывала. Или кого-то из шайки полюбовница.

— Живет тут неподалеку, у Сретенской обители… Дядька Чекмай!

— И думать не смей! Запиши ее, и станем дальше трудиться.

— Дядька Чекмай! — взмолился Гаврила, которому до смерти надоело возиться со столбцами.

— Нишкни! Как бы не вышло, что не ты ее, а она тебя выследила. Гаврила, нам нужны тайные соглядатаи. А вся Москва знает, что ты князю служишь.

Гаврила вздохнул.

— Давай лучше подумаем, как нам Супрыгу сюда залучить.

И Гаврила честно задумался.

— Дядьку Глеба в Земский приказ послать?

— А для какой надобности? Нам нужно под благовидным предлогом выманить Супрыгу туда, где с ним можно для начала потолковать. Хотя бы — сговориться о его встрече с князем. Гаврюшка, не гляди на меня побитым псом. Войну помнишь? Как польского королевича гоняли — помнишь? Так то — проще было.

— Да, вот — мы, вот — они, и тулумбасы бьют ясак большим набатом!

— Да, как грянут, так душа в бой рвется. Не хуже тебя помню. Ну, будет. Ищи, где еще Супрыга обозначился. Не может того быть, чтобы способ не нашелся. Смотри на обороте столбцов! Может, найдется его подпись на склейке. Изучим дело, придумаем подход!

— Дядька Чекмай, что немец говорит?

Немца-лекаря Ягана Шварцкопа позвали к князю, потому что — уже свой, и отзывов тех, кого он пользовал, не требуется.

— А что тут скажешь? Десять ран, одна другой краше. Ты же знаешь, как его полумертвого из битвы на Сретенке вынесли и тайно, на телеге, рогожами укрыв, вывезли к Троице-Сергию. Немец с той поры его помнит. Ну, прописал всякие примочки, сам обещался их составить, микстуру какую-то пришлет. А сказал так: князь может еще и десять, и двадцать лет прожить, а может ему вдруг стать худо, и — со святыми упокой. Так что надобно его беречь. Это и к тебе относится — чтобы ты его всякими глупостями не допекал. Понял?

— Да понял… А княгиню Куракину он смотрел?

Старшая дочь князя, Аксинья, выданная замуж за князя Василия Куракина, уж год как вдовствовала. Здоровья она была слабого и старалась почаще бывать у матери — та и пожалеет, и приласкает.

Чекмай вздохнул.

— Смотрел он ее… Ничего утешительного сказать не мог.

Вздохнул и Гаврила. Он в отрочестве не раз видел княжну, и она ему очень нравилась.

Сейчас она жила в светлицах с младшими сестрами и с княжной Вассой; порой Гаврила, поднимаясь или спускаясь по лестнице, слышал сверху девичий смех или песни. И очень он хотел, чтобы княгиня позволила девицам не только на гульбище рукодельничать, а спускаться в сад. Хоть бы полюбоваться на них, что ли…

Весна не давала ему покоя.

— Так, может, я добегу до Сретенской обители?

— Не добежишь.

Чекмай видел — воспитанник рвется в бой. Хуже того — он и сам в бой рвался.

Изучив здоровенную кучу столбцов, они выписали еще кое-какие полезные имена с пометками. И потом Чекмай сказал:

— Ладно уж, сходи, Гаврюшка, прогуляйся. У меня уж в глазах рябит — и у тебя, поди, тоже. Я — к князю, а ты пройдись, мать навести, на девок полюбуйся. Весна же, девки норовят со дворов выбежать, на лавочках у калиток посидеть. За зиму в светлицах дородства нажили, заневестились, заскучали — ну? Ступай!

И замахнулся на воспитанника гусиным пером.

Гаврила расхохотался и выскочил за дверь.

К матери сходить, конечно, следовало. Сестриц увидеть, младшего братца. Узнать, что слышно насчет свадеб. Но пошел Гаврила не в Зарядье, а вовсе в другую сторону — к Сретенской обители. Зачем, для чего? А ноги сами понесли.

Видимо, Чекмай, поднимаясь по узкой лестнице в княжью опочивальню, что-то на расстоянии учуял. И снова подумал о том, что как-то не так воспитал Гаврилу. Тот был при нем добрых двенадцать лет, попал к Чекмаю отроком, ныне — статный молодец, на которого девки заглядываются. Но повторить нрав и хватку Чекмая он не может — то ли порода иная, то ли воспитатель не справился.

Гаврила был мягок и, как полагал Чекмай, умом недалек; какой умишко Бог дал, с таким и живет. В пору Смуты и последовавших за ней событий не до того было, чтобы ему учителей нанимать. Сам-то Чекмай учился вместе с князем. И отсутствие знаний в Гаврилиной голове порой его сильно беспокоило. Хотя — много ли надобно знаний, чтобы мирно жить с женой, заниматься хозяйством да служить в приказе?

Отворяя дверь в опочивальню, Чекмай принял решение: не связывать с Гаврилой никаких особых замыслов, а женить детинушку, пока совсем не одичал, как сам Чекмай, и радоваться всякому прибавлению в его семействе.

В опочивальне сидела рядом с постелью мужа княгиня, держала его за руку. Когда Чекмай вошел, руки разомкнулись. Негоже, чтобы посторонний, хоть и столь близкий князю, видел супружеские нежности.

— Матушка Прасковья Варфоломеевна, — сказал Чекмай. — У меня до тебя дельце.

— Сказывай, — велел князь.

— Невеста нам надобна…

— Господи Иисусе, дожил до светлого дня! — развеселился князь. — Ну, жена тебе сама сыщет достойную невесту и сваху зашлет. На крестины не забудь позвать!

— Да не мне — Гавриле!

Чекмай объяснил: не то чтобы разочаровался в воспитаннике, а просто не желал, чтобы воспитанник, тщась повторить его жизненный путь, оказался для такого пути слабоват духом.

— Он невесть в каком поколении из подьячих, ну так и служит пусть в приказе. Там ему самое место, — завершил Чекмай. — Может, даже в Разбойном. Он знает грамоте, почерк… ну, почерк уж — какой Бог дал…

— А ты как без него? — спросил князь.

— Там ему быть лучше, чем со мной. Да я ж еще не помираю, будем видаться. Может, в крестные к своему старшенькому позовет.

— Так. Ну, матушка, берись за дело, — велел князь жене. А княгине уже самой не терпелось бежать к домашним женщинам, рассказать новость, затеять военный совет.

— В воскресенье зайди ко мне, — сказала она Чекмаю. — Мои девки тебе рубаху шьют, как раз к воскресенью поспеет. Им княжна Зотова узор показала, они перенимают. Она и сама вышивает — хочет тебя хоть как-то отблагодарить.

Когда княгиня вышла, Чекмай спросил князя:

— Не одобряешь?

— Одобряю, — подумав, ответил князь. — Каждый хорош на своем месте, а занимать чужое — Бога гневить. Присмотрись к моему Фролке. Парнишке, кажись, пятнадцатый год. Шустрый… Все на лету ловит…

Чекмай кивнул. Князь лучше его самого понял, что теперь требуется другу, брату, соратнику.

А Гаврила, понятия не имея, что сейчас решается его судьба, и выйдя за ворота — не главные, а те, что на Лубянку, — огляделся по сторонам и направился к Сретенскому монастырю — словно его туда на веревочке потянули.

Он весело поглядывал по сторонам, и было на что — как и сказал Чекмай, на улицу выскакивали девки, перебегали со двора на двор, только длинные косы метались и подпрыгивали, раскачивались красивые косники, привлекая внимание к девичьему стану. И голоса — голоса звенели, словно опустилась на Москву огромная стая певчих птах — скворцов, зябликов, жаворонков.

Было, разумеется, на Лубянке много иного приятного и полезного — и продавцы сбитня расхаживали, и лоточники, у которых на лотках под чистой холстинкой — разнообразные пироги да калачи, и продавцы свечек со своими коромыслами, на которых болтались связанные фитилями по дюжинам большие и малые свечки. Но Гаврилу более привлекали девки.

У него было любовное знакомство с одной немолодой, лет тридцати с хвостиком, вдовушкой, каких после Смуты появилось немало, а женихов на всех не хватало. Он полагал, что Чекмай ничего про его шалости не знает. Но знакомство недавно, как раз перед отъездом в Вологду, завершилось — вдовушке добрые свахи нашли пожилого, но еще весьма крепкого супруга. И она рассудила, что лучше такой, чем никакого. Гаврила даже не обиделся. А что обижаться? Жениться-то он не собирался.

Он шел просто так, без особой цели, поглядывая на девок, дошел до забора Сретенской обители, повернул налево, попал в переулочек. А там, в переулочке, сбежалась стайка девок и молодых женок. Встав перед воротами они, сговорившись, закричали дружным хором:

— Фе-до-руш-ка! Фе-до-руш-ка!

Что-то словно щелкнуло в Гаврилиной голове.

Он за последнее время перелопатил здоровенную кучу приказных столбцов, и в одном точно имелось это бабье имя — Федорка. Но чем оно могли привлечь внимание?

Гаврила остановился, производя в памяти раскопки. Девки меж тем продолжали звать подружку.

Калитка распахнулась, выбежала молодая смеющаяся женка, придерживая убрус на голове. Она летела, почти не касаясь земли ногами в красных ичедыгах; летела, как лепесток, спорхнувший с ветки; летела, как подхваченный ветром мотылек. Подружки поймали ее, увлекли за собой и понеслись, голосистые и быстроногие, по переулку.

А Гаврила остался стоять, разинув рот и утратив всякое соображение.

Глава пятая

Человек, носивший для него самого загадочное прозванье «Бакалда», лежал в постели и при каждом движении охал. И отец его был Бакалда, и дед, а глубже он не заглядывал.

Рядом сидела его матушка и обливалась горькими слезами.

— Я уж всюду челобитные снесла, — плача, говорила она, — и в Стрелецкий приказ, и в Земский, и в Разбойный!

— В Разбойный-то для чего?

— Так он-то, Бусурман, сущий разбойник!

Бакалда не стал называть родную матушку дурой, хотя стоило бы. Разбойный приказ ведает грабежами и смертоубийствами за пределами Москвы, а стычка Бакалды с Бусурманом случилась посреди Москвы, в Рядах, а именно — у каменных лавок Седельного и Саадачного рядов. Виной всему был бестолковый приказчик. Павлик вздумал купить себе новую берендейку. Эта кожаная перевязь через левое плечо, к которой подвешена дюжина прекрасных точеных деревянных зарядцев для пороха, обтянутых красной кожей, с красным же кошелем для пуль и фитиля, должна была стать его гордостью и предметом зависти товарищей по стрелецкому полку. Берендейку Павлик присмотрел еще вчера, но решения не принял, а с утра понял, что без нее и жизнь не мила. Но точно то же пришло на ум стрельцу Тишке Бакалде.

Дружбы меж обоими стрельцами особой не было, но и мордобития тоже. И вот чуть ли не лбами столкнулись возле той щегольской берендейки. Приказчику бы сказать, что она уж обещана либо одному, либо другому, либо вообще кому-то третьему, но он по дурости этого не сделал, и стрельцы схватились драться. Бакалда — высок и дороден, Бусурман тонок и верток, и он, не полагаясь на кулаки, которые против Бакалдиных кулачищ — как яблочко против астраханского арбуза, исхитрился охотницкой ухваткой поймать противника за руку и кинуть на прилавок. Так кто ж знал, что у Бакалды ребра такие хилые?..

Кончилось все это очень плохо. Бакалда был в Стременном полку знаменщиком, когда государь выезжал — он торжественно нес перед стрелецким строем тяжеленную шелковую хоругвь, Бакалдой начальство гордилось. А за Бусурманом уже числились всякие проделки. Вот его и турнули из полка. Князья Черкасские же не заступились — по той простой причине, что им уж надоело заступаться. Хотя служба в стрельцах считалась пожизненной, но вот именно Бусурману не повезло.

Павлик побежал к знакомым подьячим Земского приказа, для которых немало потрудился. Ему сказали: ты что, не знаешь, что мы для своих дел берем, когда надобно, полковых стрельцов, а ты теперь кто?

Как и полагается русскому человеку — а Павлик считал себя безупречным русским, — Бусурман с горя запил. Пил три дня, пропил многое, осталась старая берендейка, с ней он и шатался из кабака в кабак, чтобы все видели — стрелец идет!

А потом, когда Чекмай и Гаврила притащили его на речной берег и вылили ему ведро воды на голову, Павлик вдруг осознал, что стрельцом он не будет уже никогда. И избавился от берендейки вместе с рубахой.

Потом его куда-то вели, где-то спать положили, укрыв рядниной, он проснулся, под ноги подвернулась какая-то лестница, он куда-то попал, там его били, и тогда он протрезвел окончательно.

Его изгнание со двора сопровождалось громоподобным голосом:

— Вычеркиваем из списка — и пусть катится на все четыре стороны!

Оказавшись на улице, Павлик некоторое время стоял, прислушиваясь к себе и осознавая мир заново. Все было более или менее понятно, кроме списка. И он ощутил обиду: из полка выгнали, побили, без рубашки почему-то остался, так еще и вычеркнули из какого-то списка!

Именно это ему вдруг захотелось понять.

Когда со двора вышли Чекмай и Гаврила, Павлик пошел следом. Приставать к ним посреди улицы не стал, а решил сперва сообразить, что за люди. Обнаружив, что это люди князя Пожарского, он подумал, что список-то не простой. Ломая голову, как бы с ними потолковать, Бусурман крутился вокруг княжьего двора, полагая, что его заметят, поймают и приведут, может, даже к самому князю.

Разговор с Чекмаем был краток. Павлик понял, что этот человек при князе — не из последних. Когда для испытания Чекмай велел сыскать Мамлея Ластуху, Павлик сперва подумал — это чтобы от непрошеного помощника отделаться. Но он был упрям. К тому же, ему доводилось участвовать в засадах и выемках Земского приказа, кое-что он в розыске уже смыслил.

Имечко «Мамлей» явно было татарское. Татар на Москве множество — пойди в Замоскворечье, и поблизости от Крымского двора, в Татарской слободе, найдешь любых, и крымских, и казанских, и ногайцев, которые тоже вроде бы родня татарам. Мало ли, что человек с лица не похож на татарина? Вон крымский на того, чей дед прибежал на Москву после разорения Казани, тоже не больно похож… А сам себя в татарах числит и даже с гордостью говорит: мин татарча!

Но идти туда полуголым, пожалуй, не стоило. Павлик направился домой, в стрелецкую слободу у Тверской дороги — он снимал угол в горнице у почтенного пожилого семейства, другой угол снял пономарь Никодимка, из поповичей, служивший в храме святого Димитрия Солунского. Там он, перепугав хозяев, решивших, будто его среди бела дня ограбили, достал из сундука чистую рубаху, достал зипун и оделся, как подобает.

Хозяйка, заботливая старушка, пригласила его к столу. И там Павлик начал свой розыск: спросил хозяина, как бы поскорее найти в Москве человека со странным прозванием Мамлей Ластуха.

— Ластуха? — переспросил озадаченный хозяин. — А это, поди, надобно спрашивать у купцов, что зерном торгуют. Они везут зерно водой и в Москву, и в Холмогоры, где сдают заморским купцам. Они ластами зерно мерят.

— А сколько это? — спросил Павлик.

— Да пудов сто двадцать будет.

— За что ж человека могли так прозвать?

Стали судить да рядить. Сошлись на том, что Ластуха — непременно силач, который сто двадцать пудов вряд ли поднимет, а шестипудовый мешок запросто на судно по сходням взнесет.

На кой Чекмаю понадобился силач, когда на княжьем дворе среди строителей хватает мощных молодцов, Бусурман понять не мог. И спросил про Мамлея.

— Имя точно татарское. Знавал я одного Мамлея, — сказал хозяин, — так он имечком гордился, сказывал, означает «самый пригожий».

Павлик задумался — на кой Чекмаю пригожий татарин? В силаче хоть есть какой-то смысл.

— А как сыскать твоего Мамлея? — на всякий случай спросил он.

— До Смуты он на Торгу москательным товаром торговал. А теперь — Бог его душу ведает. Даже не знаю, жив ли.

Для начала и такое сойдет, — подумал Бусурман.

Он был человеком своеобразным: сперва натворит бед, свернет кому-либо нос на сторону из-за сущего пустяка, а потом очень изобретательно из неприятностей выкарабкивается. Так было до сей поры — пока князьям Черкасским его подвиги не осточертели. И ведь не дурак был этот Павлик, все понимал, а как кровушка вскипит — так рассудок и прячется в какой-то закоулок души, сидит там безмолвно, а вылезает, когда дело сделано, враг весь в кровавых соплях или же орет благим матом, потому что ловкой ухваткой рука из плеча вывернута. Уже старый Юмшан Мордаш, учивший его охотницкому бою, не раз ему за такую горячность выговаривал. Но Бусурману отчего-то казалось, что всегда ему любые проказы сойдут с рук. Оказалось — не всегда…

А на что-то же жить надо!

Он сообразил, что раз Чекмай — из людей князя Пожарского, то и загадочный Мамлей Ластуха, скорее всего, нужен как раз князю. А если оказать услугу такому человеку — так ведь можно к нему прилепиться и из его рук хлеб есть!

Так что направил стопы Павлик в Москательный ряд, что неподалеку от Варварского крестца. Там он первым делом расчихался — так благоухали пряности и душистые масла. Приказчики вспомнили Мамлея — тот погиб в Смуту. Но сказали, что есть другой известный им Мамлей — держит торговлю в Мыльном ряду. Бусурман пошел в Мыльный ряд и обнаружил там Мамлея Кроху. Тот очень удивился таким поискам и направил Павлика в Красный Сапожный ряд — там был Мамлей, привозивший дорогие и очень красивые сапоги казанского дела. Этот оказался Мамлеем Бахтеяровым. И так Павлик обошел чуть ли не все ряды — и зря потратил время. А времени ему на поиски Чекмай отвел не так уж много.

В Хлебном ряду у Ильинского крестца он оказался, когда уже торговля сворачивалась. Тамошний Мамлей сказал, что прозвище получил от мамки-татарки, а сам он — Тимоха Сухой-Заколоток, и отец также был Сухой-Заколоток, а что сие означает — неведомо.

— У нас в ряду еще два Тимохи, так прозвище мне полезно, люди знают, кого спрашивать, — объяснил Сухой-Заколоток. И тут к ним подошел человечек в бурой однорядке и буром войлочном колпаке, сутуловатый, глядящий не в лицо собеседнику, а мимо либо же себе под ноги. Человек сказал Мамлею, что на него указали добрые люди, утверждая, что он сдал половину своего домишки некому Войку Пшонке.

Павлик этого человечка знал — встречал в Земском приказе. Только вот прозванье никак вспомнить не мог.

— Войко Пшонка точно у меня жил, а потом женился и ушел жить к жене. Это где-то у Никитских ворот, — сообщил Мамлей. — Но ты с ним будь поосторожнее. Он человек опасный. Он на меня как-то с ножом кидался, так я соседа кликнул, мы его со двора согнали. Потом прощения просил, а вскоре после того ушел.

— Каков он из себя? — спросил унылый человечек. — Есть ли примета?

— Примета есть — но он ее под колпак обычно прячет. У него одна прядь седая. Волосы темные, а посреди башки седая прядь.

— А иные приметы?

Мамлей задумался.

— Пятно! — вдруг вспомнил он. — На левой руке красное пятно, как лягушка!

Сухой-Заколоток пальцем нарисовал на своей кисти растопыренную лягушку, в длину и в ширину чуть поболее вершка.

— И дурень же я, — вдруг спохватился он. — Вот додумался — гада на себе показывать! Господи, спаси и сохрани!

— Как лягушка… — повторил человечек.

И вроде безразличным, тусклым голосом повторил, а Павлик насторожился. Он и сам бы не мог объяснить, что его обеспокоило, однако ощутил тревогу. Что-то с той лягушкой было не так.

— Прозвание диковинное — Пшонка, — сказал Павлик Мамлею, когда человечек отошел.

— Литвинское, он же литвин, — объяснил Мамлей. — После Смуты на Москве застрял. Прости, добрый человек, не до тебя сейчас.

И Бусурман тоже пошел прочь. В голову словно кол воткнули — он мучительно пытался вспомнить имя приказного, что искал литвина Пшонку. Да и неудивительно — они там встречались добрых четыре года назад. После чего Павлик видел человечка на Ивановской — при площадных подьячих, сдается. Имя он знал! Но оно вылетело из головы.

Как-то само получилось, что Павлик двинулся следом за временно безымянным человечком. А на ходу он обдумывал дальнейшие поиски Мамлея Ластухи. То, что он сразу не нашелся в Рядах, конечно, прискорбно. Однако есть и другие способы.

Ластуха мог служить купцу, торгующему зерном. Такой купец в Рядах, понятное дело, не сидит. У него амбары. И амбары, возможно, недалеко от реки, потому что немалую часть урожая привозят водой.

Вокруг зерна было тогда немало суеты. Даже при хорошем урожае его недоставало — еще только подрастали в деревнях парнишки, которые должны были заменить в поле погибших в Смуту отцов. Да и лошадей было мало — случалось, в соху впрягались женки и подростки. Размышляя об этом, а также перебирая в памяти имена купцов, что, кажется, были закупщиками зерна, Бусурман шел следом за скорбным человечком, ибо — не стоять же на месте.

Тот шагал удивительно скоро, явно спешил, и длинноногий Павлик также невольно ускорил шаг. Это, как ни странно, способствовало быстроте мысли. Однажды стрельцы сопровождали подьячих Земского приказа при выемке, производимой в жилище купца, как бишь его, и откопали в сарае за дровами старое изголовье, в том изголовье — множество дорогих вещиц. Купец клялся и божился, что вещицами с ним расплатились за хлеб еще в голодную пору, до Смуты и до того, как царь Борис, желая прокормить Москву, велел все запасы зерна свозить в столицу. Купец, как бишь его, успел нажиться, принимая от оголодавших людей в уплату дорогие каменья и даже золотые кресты-тельники, а кое-кто из духовного сословия, не желая видеть, как страдают животами от лебеды его малые детки, снес тайно к купцу, как бишь его, даже церковные сосуды. Царская затея, впрочем, добром не кончилась — в Москве стали продавать зерно из государевых житниц беднякам вдвое дешевле назначенной Борисом цены, вдовам же, сиротам и иноземцам раздавали бесплатно. И в Москву хлынул голодный люд чуть ли не со всего царства. Пришлось закрыть городские ворота, и дороги были усеяны трупами тех несчастных, кому пришлось возвращаться домой, что называется, не солоно хлебавши. Купец, как-бишь-его, не слишком веря царю Михаилу и патриарху Филарету, приберегал ценности на черный день — это его и сгубило. На него донесли — и, хотя при розыске явилось, что среди сокровищ нет тех, что были недавно похищены налетчиками у пострадавших людей, добрая их часть ушла на то, чтобы откупиться от приказных.

— Облоухов! — воскликнул Павлик. Именно таково было прозванье того купца. Артемий Облоухов, да и выемку делали где-то неподалеку.

Теперь он шел за странным человечком уже не потому, что ноги сами несут, а с целью: вспомнить, где тот купецкий двор. Тогда, помнится, заходили со стороны Шереметевского переулка…

Погруженный в воспоминания, Павлик не обращал внимания на девок и женок, которые на него поглядывали. К завлекающим взглядам он уже привык — да если каждой отвечать на взор, да идти за ней следом, да оказываться с ней в укромном уголке, так очень скоро станешь вроде блудливого кота, который ранней весной уходит со двора свататься и жениться, а возвращается на двор хорошо коли к Радонице, отощавший, с порванным ухом и чуть живой.

Унылый человечек остановил прохожего, спросил, где тут стоит Войко Пшонка, тот не знал. Человечек спросил второго, третьего, четвертого прохожего.

Пятый воскликнул:

— Да вон же он! Вон, вон! С телегой поравнялся!

— Спаси тя Господи, — отвечал человечек и устремился к Пшонке, шаря при этом под полой однорядки.

Очень это Бусурману не понравилось.

Как с ним часто случалось, он вдруг перестал думать и начал действовать, совершенно не беспокоясь о последствиях. И оказался возле человечка с Пшонкой, опоздав на одно-единственное мгновение. Человечек действовал стремительнее, чем можно было бы подумать на него глядя. Он быстро подошел к Пшонке, заступил дорогу и без единого слова вогнал тому в брюхо нож.

Пшонка упал, согнувшись в три погибели. Человечек стоял над ним, глядя сверху вниз, спокойный, словно и не он совершил убийство. Прохожие, что остановились неподалеку, даже не поняли, что тут произошло, ведь миновало время, когда людей на улицах резали.

Бусурман схватил человечка за плечо, развернул к себе и сказал одно-единственное слово:

— Бежим…

— Нет, — отвечал убийца.

— Уносим ноги…

И Павлик, схватив его за руку, потащил за собой, сам не ведая куда.

Пока прохожие подходили поближе к лежащему Пшонке, пока уразумели, что стряслось, пока одни кричали «караул», а другие сдуру пытались вытащить из мертвого тела нож, Павлик уволок убийцу сажен на дюжину и по наитию втолкнул в попавшуюся на глаза калитку.

Они оказались во дворе, где бабы, натянув веревки, вешали на просушку большие простыни.

— Это славно… — прошептал Павлик и под прикрытием сушившегося белья потащил убийцу дальше наугад. Они уткнулись в забор, пошли вдоль забора, нашли другую калитку, попали в другой двор.

Убийца сперва пробовал отбиваться, потом просто позволял руководить собой, не произнося ни слова.

Они оказались возле чьей-то летней кухни, перебрались через едва покрывшиеся травой грядки, вывалились через открытые ворота в неведомый переулок.

— Ну, кажись, ушли, — сказал тогда Бусурман. — А я тебя знаю. Ты в Земском приказе служил.

— Да. Служил.

— Раза два вместе на выемку ходили.

— Ходили, — повторил убийца, не вкладывая в слово ни малейшего смысла.

— За что ты его?

— Было за что.

— Теперь куда?

Павлик как-то сразу поверил убийце. Тот не был похож на безумца или на запойного питуха, который спьяну на людей с ножом кидается.

— Не знаю. В Земский приказ, должно быть…

— Вот дурак. Никто же тебя не разглядел, никто на тебя не покажет.

— Я то совершил, что должен был совершить. Теперь пусть судят, — сказал убийца. — А мне уж все равно.

— Так я понапрасну тебя спасал?

— Понапрасну.

— Диковинное дело…

Павлик уже малость опомнился. Его почти не удивил собственный порыв спасти убийцу от толпы и от караула. Он, как это с ним часто бывало, доверился не рассудку, а душе. Душа же сказала: такой странный и скорбный человечек не потому ткнул ножом Пшонку, что более делать было нечего. Он вызнавал приметы, услышал про лягушку на руке и опознал в Пшонке давнего врага. А литвины в Смуту немало зла здешним жителям содеяли.

Все это подумалось Павлику, когда он сам себе пытался объяснить свой поступок.

— Слушай, добрый человек, — сказал убийца. — Коли хочешь совершить хорошее дело, ступай, Христа ради, на Лубянку, там всякий покажет двор князя Пожарского. Спроси Чекмая…

— Чекмая?!

— Да. И все ему расскажи. Передай — Ермачко Смирной прощения просит, что не смог послужить, а из беды его выручать не надобно, он сам разумел, что делает.

— Точно, Смирной! — вспомнил Павлик. — А я — Бусурман. Ты должен меня помнить! Слушай, Смирной, я Чекмая сыщу, все расскажу, но он мне непременно прикажет тебя привести. Давай сговоримся так. Я — на Лубянку, а ты — вон в ту церковь Божию, не знаю, в честь кого поставлена. И там меня жди, понял? Иначе князю придется ради тебя Земский приказ беспокоить, а у него других забот хватает. Жди, понял! А коли до конца вечерней службы за тобой не приду — так ступай хоть в Земский приказ, хоть в баню на Яузе! Уразумел?

— Уразумел…

Глава шестая

Увидев Бусурмана, Чекмай удивился:

— Ты что ж, так скоро Ластуху сыскал?

— Не Ластуху, я Ермачка Смирного сыскал. Пойдем во двор, я тебе в воротах ничего сказывать не стану.

— Ну, пойдем.

Узнав, что натворил Ермачко, Чекмай почесал в затылке.

— Вот чуяло же мое сердце — от него только и жди подвоха… За дочку посчитался, и не побоялся ведь… Ладно. Сам я решать не стану, пойдем к князю. Убийство — дело такое… сам понимаешь…

Князя пришлось ждать — у него снова сидел немец-лекарь. Они неторопливо беседовали — и не только о врачевании. Герр Яган Шварцкоп как приехал в Московию лечить варваров при царе Борисе, так там и осел. В первую же зиму оказалось, что варвары умеют лучше образованных людей одеваться в мороз, и герр Яган завел себе длиннейшую шубу, к ней — теплый меховой колпак, теплые высокие, по колено, сапоги на меху. Потом же он и вовсе стал одеваться на московский лад, купил кафтаны, однорядки, порты, вышитые рубахи. Когда же он перестал брить бороду и бойко заговорил по-русски, его стали звать во все богатые дома. Это его спасло в Смуту — когда купцы целыми обозами убегали в Вологду, то и его с собой прихватили. До Вологды он, впрочем, не доехал. Помотало герра Ягана, ставшего в конце концов Иваном Ивановичем, изрядно, а с князем он познакомился при диковинных обстоятельствах.

Когда первое ополчение, которое вели воеводы Ляпунов, Репнин и Пожарский, с ратниками, пришедшими из многих городов, подступило к Москве, московские жители взбунтовались против ненавистных ляхов. Улицы завалили санями с дровами, скамьями, бревнами, по захватчикам стреляли с крыш. Ляхи, отбивались, нашли способ сладить с русскими — они подожгли город. Ополченцы поспешили на помощь посадским жителям, начались уличные бои. Князь Пожарский со своими ратниками бился возле своего подворья на Лубянке, весь день бился и был несколько раз ранен. Когда стало ясно, что придется отступить, соратники тайно вывезли князя на телеге, укрыв рогожами, в Троице-Сергиеву обитель. Там неисповедимыми путями оказался Яган Шварцкоп и был приставлен к раненому. Сам он потом по всей Москве похвалялся, что вытащил князя с того света.

Так что беседа у них, немца и князя, случилась долгая — было что вспомнить.

Павлик сильно беспокоился — если Ермачко его не дождется, то пойдет отдаваться служителям Земского приказа. Но немец ушел, и князь принял Чекмая с Бусурманом.

— Стало быть, мне теперь решать судьбу этого бесноватого? — спросил князь, когда Павлик доложил про убийство. — Чекмай, что скажешь?

— Скажу так — он по примете опознал одного из тех литвинов, что свели со двора и, статочно, погубили его дочку. Писать челобитную он не стал — он же приказный, знает, что такие дела могут долго тянуться, а Пшонка, поняв, что над ним тучи сгустились, попросту убежит. И вот я думаю — раз уж Пшонка мертв, так нельзя ли из того извлечь какую ни есть пользу?

— Ты про что? — удивился князь.

— А про то — на его отпевание и похороны сбредутся прочие литвины…

— Истинно так! — князь повернулся к Павлику. — Быстро доложи, кто ты таков.

Бусурман посмотрел на Чекмая.

— Он из стрельцов, употреблялся в делах Земского приказа, прочее потом доложит, — сказал Чекмай. — Сейчас же…

Он замолчал, продумывая решение.

Павлик смотрел на него с надеждой. Ведь может, поблагодарив, выпроводить из княжьих палат, а за Ермачком отправится сам с княжьими дворовыми. И — все… Ведь найти Мамлея Ластуху за оставшиеся два дня вряд ли возможно.

А Чекмай смотрел на Павлика.

Он видел перед собой бойкого и сообразительного молодца, с виду — девичью погибель. Если забыть обстоятельства их первой встречи — то впечатление весьма приятное.

И еще он увидел в глазах Павлика надежду.

Пожалуй, стоило попробовать этого человека в деле…

— Сейчас, может, нам послужит — я его еще испытаю. Ступай, Бусурман, за Смирным, с тобой пойдет Дементий. При нужде — вдвоем отобьетесь. Приведите этого раба Божия тайно, задворками. Дементий знает — как. И тогда буду с тобой разговаривать, — сказал Чекмай. И сам, спустившись к подклету, где жил Дементий, вызвал молодца и велел сопровождать Павлика. Из оружия позволил взять с собой кистень.

Потом Чекмай вернулся к князю.

— Не понравился мне твой Бусурман, — проворчал князь.

— Он и мне при первом знакомстве не полюбился.

— Так что же? Для чего он тебе? Для чего тот, кто убийцу от Земского приказа спасает?

— У него, сдается, нюх. Он как-то догадался, что в этом деле за убийцей — правда. Хотя он горяч, это и по роже видно. Однако… однако…

— Ты оправдываться вздумал?

— Нет, княже. Просто я с сего дня — за него в ответе.

— Будь по-твоему…

— В том деле, что мы затеяли, нам не ангелы надобны и не праведники…

— Так-то оно так…

Это не было спором — каждый сказал, как мыслит, и продолжать не стали; продолжение сама жизнь покажет.

Потом князь пошел в крестовую палату — помолиться на сон грядущий, а Чекмай обошел двор, убедился, что все в порядке, кому надо — те на страже. Он заглянул и в чуланчик, где ночевал Гаврила.

Княгиня взяла к себе двух сенных девок, служивших Зотовым, но девки еще не поняли, что на княжьем дворе шалости сурово пресекаются. Чекмай боялся, что застанет у Гаврилы одну из них, и придется принимать строгие меры. Не к Гавриле — его дело молодецкое, а к девке, забывшей про стыд.

Воспитанник оказался один и спал. Чекмай разбудил его.

— Прости — может статься, твоя помощь потребуется.

Имелось в виду: когда придет Бусурман, один или с Смирным, неизвестно, как повернется разговор, и не пришлось бы Бусурмана выпроваживать со двора. А это лучше делать в четыре руки.

Очень скоро в горницу, которую взял себе Чекмай и где сидел с Гаврилой, заглянул Дементий.

— Я привел их. Сюда впустить?

— Впускай. Сам пока побудь в сенях.

Вошли Бусурман и Ермачко Смирной. Бусурман — гордо, как полагается вышагивать по двору крупному и охраняющему хохлаток петуху. Ермачко же — понуро, глядя себе под ноги.

— Что ж ты, Ермолай Степанович? — спросил Чекмай.

— Прости Христа ради, не сдержался… В голову ударило… И нож твой загубил…

— Ножей у меня в хозяйстве довольно. И что — ты всегда таков? Как что придет в голову — так тут же, не рассуждая?..

— Нет… Я тихий…

— Хорош тихий! Бусурман, за вами от церкви никто не увязался? Не больно-то хочется, чтобы в наши дела вмешался Земский приказ.

Если бы Павлик ответил «почем я знаю», тем бы и кончилась его служба князю Пожарскому. Но он сказал:

— Нет, я нарочно приотстал, чтобы убедиться.

— Так… И что ж нам теперь с тобой делать, Ермолай Степанович? — спросил Чекмай.

— Что угодно… Мне уж все одно…

— А скажи, Ермолай Степанович, откуда ты знал, что у твоего врага на руке — красное пятно?

— От соседки, она все видела, пряталась на чердаке. Она его, того Пшонку, и раньше видала. У нас по соседству жил литвин, так Пшонка к нему захаживал.

Чекмай задумался. Нужно было принять решение.

— Про других иродов она тоже сказала? Их же, поди, было трое либо четверо.

— Одного по имени назвала. Того, соседа…

— И как же ирода звать?

— Адамка Руцкий. Я его искал, да он куда-то сразу перебрался, след потерялся.

— Адам? Вот уж точно не православное имя. Праотец Адам, про него и малые дети знают. Потому, поди, и запомнилось, — сделал вывод Чекмай. — Приметы были?

— Брюхо знатное. И нос — как шило.

— Соседка жива?

— Жива. Кто на Москве Смуту пережил…

— Тому сам черт не страшен, — завершил Чекмай.

Во время этой беседы Павлик стоял подбоченясь. Он не стал вмешиваться, а гордо ждал, пока о нем вспомнят.

— Ну, Бог с тобой, Ермолай Степанович. Я тебя спрячу. Будешь жить тут, пока не станет понятно — опознал тебя кто, когда ты своего Войка Пшонку ножом ткнул, или Бог милостив — того не случилось. Климка! Я знаю, ты там у двери сидишь, заходи.

Подручный Чекмая Климка вошел.

— В том доме, где я друзей угощал, уже несколько горниц пригодны для жилья. Возьми сенник, набей его сеном, устрой там нашего гостя, дай чем укрыться. Будешь о нем заботиться, еду ему с поварни приносить. А ты, Ермолай Степанович, сиди там тихо, как мышь под веником, грехи замаливай. Со двора не смей уходить. Авось обойдется…

Ермачко молча поклонился и покорно ушел вместе с Климкой.

— Еще не опомнился, — заметил Чекмай. — Как бы у него ночью покаяние не началось. Хоть тот Пшонка и был сукин сын, однако ж — кровь…

— Дозволь откланяться, — сухо сказал Павлик. — Мне про Смирного толковать недосуг. Мне завтра спозаранку Мамлея Ластуху искать.

— И где ж будешь искать?

— Ластуха, статочно, прозвище крепкого молодца. Пойду к купцам, что зерном торгуют. Они сильных молодцов нарочно ищут.

— Не ходи к тем купцам, зря время потратишь. Мамлей Ластуха — ростом вершка на полтора пониже тебя и, насколько я знаю, отродясь мешков с зерном не ворочал. Прозвание, видать, унаследовал от батюшки. А разведай, кто приводит обозы из сибирских украин. Может статься, его нанимают, чтобы он был при обозе.

— Благодарствую.

Павлик поклонился и пошел прочь.

— Да постой ты! Я ж тебе еще и доброго слова не сказал за то, что ты выручил Смирного! — воскликнул Чекмай.

— Считай, что сказал, — вполоборота отвечал Бусурман.

— Где тебя при нужде искать?

— Сыщу Ластуху — сам приду.

— Экий ты норовистый.

— Таким матушка родила.

С тем Павлик ушел, а Чекмай стал собираться. Снял зипун, натянул кольчугу, поверх нее — короткий кафтан. Потрогал рукоять засапожника, поправил свисавшую на голенище кисточку. Взял в левую руку деревянную рукоять летучего кистеня. Спустился во двор и, предупредив сторожей, направился в гости.

Ульянушка и Глеб не удивились позднему гостю, они не первый год знали Чекмая. Но удивление все же было, и немалое, когда он попросил Глеба с утра сбегать в Иконный ряд и выменять там большой старый образ «Житие Алексия, человека Божия».

— На что тебе старый? — спросил, зевая, Глеб. — Ведь не в подарок же. Я тебе, коли хочешь, новый напишу.

— Новый писать долго. А ты мне старый понови. И возьми самый большой, чтобы клейма были немалые. Чем больше — тем лучше.

— Так тебе, поди, церковный образ нужен, — развеселился Глеб и руками показал величину иконы. — В Иконном ряду попадаются старые, из разграбленных церквей. Такой, что ли?

— Такой. Потом, когда нужда в нем отпадет, пожертвуем в храм.

— Ладно. Завтра сыщу. Да на что тебе?

— Для дела. Да ты и сам мне надобен. Когда за тобой пришлю, скажешься больным.

— Что ты затеял, дружище?

— Хочу пригласить тебя на похороны.

— Господи Иисусе!

— Рад был бы обойтись без таких ужасов. А надо. И князь будет тебе благодарен.

— Так это для князя?

— Да.

Глеб вздохнул.

— А теперь отпусти душу на покаяние. Спать хочу — сил нет. Прошлой ночью наш младшенький расхворался, чуть не всю ночь на руках держали.

Ульянушка при мужской беседе не присутствовала, ушла в опочивальню. Она тоже минувшей ночью почти не спала. Когда явился, посмеиваясь, Глеб, она поняла — опять Чекмай что-то дивное затеял.

— Куда зовет? — спросила она.

— А на кладбище!

Глеб подошел к кровати, на которой спали трое сыновей, прислушался к дыханию, потом ушел за крашенинную занавеску, лег рядом с Ульянушкой, они привычно обнялись.

— Если ты завтра с утра хочешь пойти на Торг, так я — с тобой, — сказал он. — Только спозаранку. И есть ли у нас в хозяйстве большой чистый мешок?

— Мешок нам нужен. Так мы за ним, что ли, пойдем?

— И за ним тоже…

Глеб поцеловал жену, и они заснули.

Утром Ульянушка очень удивилась, когда муж, после покупки мешка, привел ее в Иконный ряд и принялся искать старый образ «Житие Алексия, Божия человека». Ему предлагали новенький — не взял, сказал, что нужен как раз древний, и чтобы большие клейма, не менее шести. Наконец этот удивительный товар сыскался — и Глеб выменял его, дав шесть алтын.

— Более не стоит, он же весь рассохся, — сказал он продавцу. — Его поновлять — немалый труд.

Ульянушка молча глядела, как Глеб засовывает приобретение в мешок.

— Ты в палату возьмешь, или мне домой отнести? — спросила она.

— А отнеси, коли не трудно.

— Что и когда мне для тебя было трудно? Помнишь?

Он помнил, как совсем юная Ульянушка ради него сбежала из родительского дома и как они, полуголодные, пробирались в Вологду, неся на себе все свое скромное имущество.

— Ты же знаешь, — ответил он.

— Знаю.

Через два дня сторож, состоявший при Оружейной палате, принес Глебу такую записку: «Завтра спозаранку ты скорбен брюхом. К началу службы будь у Никитского храма».

Подписи не было. Чекмай знал, что Глебу известен его почерк.

Готовясь к похоронам Пшонки, он велел привести Ермачка Смирного.

— Если увидишь еще кого из тех, о ком знаешь, что он с товарищами твою дочку увел, что делать станешь?

— Я только про Пшонку знал — то бишь, знал примету. Я-то при том не был… Не то бы…

— Не то бы ты тут не стоял, а в сырой земле давно лежал. Я так понял, что у тебя в соседстве жили литвины.

— Один точно жил, но его убили, когда войско в Москву входило.

— Это славно… Стало быть, нет на Москве литвина, который мог бы тебя опознать? — спросил Чекмай.

— Может, и есть, их там много бегало. Может, приметили, запомнили…

— Ты не красная девка, чтобы тебя примечать. Ермолай Степанович, ты мне для дела надобен. Ты, служа в Земском приказе и ходя со стрельцами на выемки, ухваток полезных, поди, набрался. Пойдешь со мной на похороны твоего Пшонки.

— Не пойду! — вскрикнул Ермачко.

— Да что ты орешь? Он из гроба уж не встанет. Пойдешь и будешь следить за людьми, которые у гроба соберутся. Я же буду поблизости и чудить тебе не дам. Все. Я так велю.

Ермачко Смирной с юных лет был приучен повиноваться. Причем всякому, кто гаркнет погромче. И Чекмай это понимал.

— Скажу Сидоровне, пусть откопает для тебя в сундуках иную одежку и колпак. Ступай, потом позову.

Выпроводив Смирного, Чекмай стал думать — кого бы еще взять на похороны. У него на примете был состоявший при нем для услуг шустрый молодой Климка, был старый опытный дед Федот Иванович по прозванию Корноух, вместе с которым воевали; Федота пристроили в должность истопника. Был еще истопник Поздей, тоже надежный…

Тут Чекмай опомнился. Если увести на похороны всех истопников — кто останется в хоромах княгини и княжон? Дворовых туда пускать нельзя — только тех, кто воистину заслуживает доверия.

Так что взять он решил Смирного, Климку, Глеба, Дементия, Гаврила тоже мог пригодиться. Но поди знай, сколько литвинов сбежится на похороны.

— К твоей милости тот человек, что Смирного приводил, — сказал, заглянув в дверь, Климка.

— Впускай.

Вошел Павлик.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что нашелся Мамлей Ластуха? — недоверчиво спросил Чекмай.

— Сойди во двор, увидишь.

Чекмай не сошел — сбежал. Очень хотелось поскорее увидеть старого боевого товарища. И замер на последней ступеньке.

Бусурман указал на двух мужчин, торчащих у крыльца. Боевого товарища среди них не было.

— Вот тебе один Мамлей Ластуха, — сказал Павлик. — Найден у Варварских ворот, служит сторожем у попа. Вот тебе и другой Мамлей Ластуха. Сей — перевозчик, возит на лодке людей и грузы по Яузе в Замоскворечье и обратно.

— Батюшки-светы, а я-то думал, что на всю Москву один лишь Мамлей Ластуха и есть.

— Ластух я нашел четверых, могу еще поискать. Мамлеев в Рядах тоже немало, — доложил Павлик.

— Батюшки-светы… — повторил ошарашенный Чекмай. — Простите, люди добрые, Христа ради, что вас понапрасну побеспокоили. Климка! Принеси два лоскута бумаги! Сейчас отблагодарю за беспокойство…

И тут раздался громовой хохот.

Лишь один человек в мире умел так хохотать! И он сейчас прятался под крыльцом.

— Ах ты ж негодник! — заорал Чекмай, за руку вытаскивая оттуда счастливого своей проделкой товарища. И они крепко, крепче не бывает, обнялись.

Павлик стоял в стороне и усмехался. Два мнимых Мамлея Ластухи тоже от души веселились.

— Где он тебя сыскал? — спросил наконец Чекмай.

— На все воля Божья. В Кремле, в Успенском соборе, я там пономарь.

— Но как? Как?

— Его спрашивай.

Чекмай повернулся к Бусурману.

— Весьма просто, — сказал тот. — Я пошел за советом к знакомому попу. Он всякое повидал, мог подсказать, как вести розыск. И тут он чуть не за руку дядю Мамлея выводит.

Павлик, которому было не более двадцати пяти лет, имел основания называть пятидесятилетнего Мамлея дядей.

— И ты сказал ему, кто его ищет, а он и обрадовался…

— И как еще обрадовался! — подтвердил Ластуха. — Нельзя было не подшутить…

— Шутка удалась! Отменно придумано!

И Чекмай увесисто шлепнул Мамлея ладонью по плечу.

Боевой товарищ, с которым не раз ходили в поиск, этот удар легко выдержал — он крепко стоял на широко расставленных ногах. За те годы, что они не виделись, Мамлей Ластуха нажил пуд лишнего веса и немалое брюшко, а курчавая рыжеватая борода стала почти седой. Плешь на голове тоже расползлась во все стороны. Но прищур хитрых серых глаз остался прежний.

Прибежал Климка, Чекмай завернул в бумажки скромное вознаграждение, и мнимые Ластухи ушли.

— Я условие выполнил, — сказал Павлик.

— Да. И теперь я могу с тобой говорить, как полагается. Ты ведь не из любви ко мне, грешному, за это дело взялся, — ответил Чекмай. — Думаю, ты желаешь служить нашему князю.

— Да, желаю.

— Возьми его, Чекмаюшко, — проникновенно попросил Мамлей. — Такие молодцы на дороге не валяются. Он — наш!

— Дядя Мамлей, я тебя случайно нашел, это не в счет. Могу исполнить иное поручение, — произнес Павлик.

— Ишь, гордый! — это качество очень обрадовала Мамлея. — Чекмаюшко, сам знаешь, гордые — они надежные.

— А вот поглядим. Считай, твое пономарство сейчас завершилось. Ты на государеву службу возвращаешься, — сообщил другу Чекмай. — Жить будешь тут. А завтра, поди, встретишь старого приятеля.

— Кто таков и где встречу? — осведомился Мамлей. И тут уж Чекмай за шутку отыгрался. Придав себе скорбный вид и испустив самый горестный вздох, он ответил:

— Да на кладбище…

Глеб от природы был любознателен, и новая затея Чекмая, потребовавшая старого почерневшего образа и отпевания в храме, показалась ему привлекательной — не все же святые лики малевать да подновлять, развлечься тоже порой следует.

В храме было обычное утро — в одном приделе служили литургию, в другом крестили младенца, в третьем служили молебен о здравии, и там же находился гроб с покойником. Голоса певчих и пономарей причудливо сплетались, и что-то разобрать мог лишь человек, наизусть знающий все церковные службы.

Входить в церковь Глеб не стал — на что ему с утра такое тяжкое испытание? Он мог выбрать любой из кремлевских соборов и отстоять службу, которая — именно служба, без рева младенцев и жалостных причитаний осиротевшей родни.

К нему подошел Чекмай.

— Когда понесут гроб, гляди внимательно на тех, кто при нем. Так внимательно, как только сможешь. Постарайся запомнить лица. Стой вон там. На кладбище подойди к могиле поближе и гляди, кто будет бросать землю на гроб. Ежели к тебе подойдут… Ничего не бойся.

— А я и не боюсь.

— Потом уходи, но иди медленно. Посмотрим, кто за тобой увяжется.

— Ты на кого охотишься, Чекмай? — спросил Глеб.

— На лиходеев. Я тебя потому больше звать на помощь не стану. Хватит того, что ты сегодня для меня сделаешь, — ответил Чекмай. — И, пожалуй, еще завтра.

Глеб хотел было сказать, что всегда готов помочь старому товарищу, но промолчал. Он понял — Чекмай не хочет, чтобы трое парнишек остались без отца, а Ульянушка стала вдовой. Дело, стало быть, нешуточное…

Потому он выполнил все так, как сказал Чекмай, разглядел все лица и пошел прочь, не оборачиваясь.

Уже почти у Боровицких ворот его нагнал незнакомый чернобровый и черноглазый человек и, поравнявшись с ним, шепнул:

— Все чисто.

Куда тот человек потом подевался — Глеб так и не понял.

Поздно вечером к нему пришел Чекмай.

— Покажи-ка образ, который для меня купил.

Образ ждал Чекмая и был прислонен к стенке на видном месте.

— Вот, только бережнее, он совсем трухлявый.

— Сумеешь его как-то укрепить?

— Сумею.

Чекмай опустился на корточки и попытался разглядеть клейма.

— Сойдет… Ну-ка… я человек простой, не все тут понимаю, растолкуй.

— А чего толковать? Посередке — сам святой Алексий. Вокруг — шесть клейм. Первое — рождество и крещение святого. Второе — он с женой прощается. Третье — он в Эдессе просит подаяния на паперти, вон, ему какой-то вельможа подает. Четвертое — приходит в облике нищего в отцовский дом. Пятое — терпит побои от отцовских рабов. Шестое — успение святого Алексия.

— Загадочный святой… — задумчиво произнес Чекмай. — На что ему было перед родным отцом притворяться? Не разумею…

— Так на что он тебе сдался? — спросил озадаченный Глеб.

— Не он. Клейма. На клеймах полно народа — люди-то мне и нужны. И, глянь, они довольно крупные получились. Так что для начала я твой труд оплачу… — Чекмай положил на стол «чешуйки», завернутые в бумажку. — Тут и за сам образ… Не кобенься! Ты не обязан мои затеи из своего кошеля оплачивать! Так вот, сделай в клеймах лица — такие, какие видел на кладбище у разверстой могилы.

— Вон оно что!

— Да. И прочее, что на образе, малость понови. Это — для важного дела. Висит на стене образ — и висит, кто его разглядывать станет, кроме малых детишек? А он — важное нам подспорье.

— Тех, кто нес гроб, я хорошо запомнил, — подумав, сказал Глеб. — И еще троих. Покамест не забыл — возьмусь за дело.

Вошла Ульянушка — в одной рубахе и накинутой на плечи распашнице, даже без повойника — в военную пору Чекмай не раз видел ее простоволосую, она его уж за постороннего не считала, а кем-то вроде близкого родственника. Длинные светлые косы свесились ей на грудь.

— Ты, поди, голоден, сейчас на стол соберу. Мы с соседкой сегодня хлебы пекли, так славно удались — пышные, ноздреватые. Глебушка, возьми с полки ковригу, нарежь, а я из сеней грибков принесу.

— Голоден? — сам себя спросил Чекмай.

Глеб рассмеялся.

И они весело сели за стол, хотя время уже не то что к ужину — скорее к утренней трапезе располагало.

Для полного счастья недоставало лишь Мити.

Они вспомнили Вологду, вспомнили, как вместе уходили на войну, Ульянушка всплакнула, когда речь зашла о погибших товарищах.

А потом Чекмай ушел.

Он шагал по ночному городу, держа в левой руке рукоять летучего кистеня. И на нем, как постоянно в последние дни, была кольчуга.

Глава седьмая

— Гаврюша, выйдем-ка на двор, — сказала сыну Настасья. — Потолковать надобно.

На дворе росли две березы, по весне из них добывали сок. Вот и сейчас он стекал в горшки, подставленные под особые желобки. Там же была небольшая лавочка. Настасья села и усадила рядом Гаврилу.

— Вот привез ты сюда Авдотью с сыном… Я тебя за то не корю! Привез — и ладно! И вот живем мы с той Авдотьей, и чем дальше — тем хуже. Сил моих нет смотреть, как она с Никишкой нянчится! Все лучшее — только ему! Пирог печем вместе, так лучший кусочек — Никишке. Вчера смотрю — Никишка пряник ест. Один ест большой пряник, ни с кем не делится! А Олешенька на него глядит и слезки утирает!

— Дурно, — сказал Гаврила.

— Я на Торг ходила, так всем прянички и орешки принесла, Никишку не обделила. А ему, вишь, мать пряник дала — о нас и не подумала. Где-то она деньгами разжилась — ему новые порточки справила, рубашонку не сшила, как хорошая мать, а купила на Торгу. И вот что, Гаврюшенька, она тут какую-то родню сыскала, все время норовит туда убежать и сынка с собой берет. Так вот я и думаю — хорошо бы ее вовсе к той родне спровадить.

— Хорошо, да не очень. Ведь Никита нам не чужой, он и мне, и сестрицам вроде как родной дядюшка, — усмехнулся Гаврила. — А там еще неведомо, что за родня.

Настасья хотела было высказать свое мнение по этому поводу, но удержалась.

— Вконец она избалует твоего дядюшку. А он уже в той поре, что нужно о службе задуматься. А ей и невдомек. Она с ним нянчится, как я вот — с Олешенькой. Того гляди, в зыбку уложит и качать примется. Я своими глазами видела — он грязные лапищи под рукомоем кое-как вымыл, а она подбежала и вытерла их чистым рушником, на рушнике следы остались. Детине двенадцать лет, а она ему ручки, как дитяти, вытирает!

Гаврила рассмеялся.

— Весело тебе? — спросила Настасья. — Да ежели так дальше пойдет, она его и на службу отпускать не пожелает! При себе будет держать, как девку на выданье! А мы — не вечные, призовет ее Господь — и сядет этот Никитушка тебе на шею!

— Да меня и самого дед баловал…

— Баловал, как мог, да и к службе понемногу приучал. И что в ту пору было за баловство? Орешков горсть — уж праздник!

Они вспомнили, как убегали из Москвы в Вологду накануне большого пожара, как скудно жили в Вологде, вспомнили и Авдотьиных дочек.

— Они матушку с рук сбыли да и перекрестились, — сказала Настасья. — Какая она матушка? У нее не детки на уме — а иные помыслы. Я помню, помню! А братец Аннушке с Василисой будет нужен, если станет на Москве большим человеком да хорошо женится. Девки толковые, их-то она не баловала, а на Канатный двор увела, с утра до вечера прясть. Они-то знают, как кусок хлеба дается. Никишка — тот, поди, и не ведает, сколько стоил его пряник! Гаврюша! Ты теперь в семье старший! Дед твой помер — стало быть, ты. Твое слово должно быть главным. Твое! Как ты скажешь — так и будет!

Мать впервые так говорила с сыном.

— Ты к чему, матушка, клонишь?

— А к тому — нужно забрать Никишку у Авдотьи и отдать в хороший дом, где его будут в строгости держать и к делу приучать! Сам же потом благодарить будет!

— Сынка у матери забрать?

— Да — пока не поздно! Пока вконец не избаловался!

Настасья решила до поры не говорить Гавриле, что парнишка ему по крови чужой. А Гаврила довольно неуклюже постарался отвлечь мать от Никиты с Авдотьей и заговорил о сестрах и об их приданом. Приданое было невеликим; сколько-то Гаврила заработал, служа князю Пожарскому, сколько-то прикопила Настасья, откладывая потихоньку да понемногу из Митиного жалованья; сколько-то давал сам Митя, когда удавалось выполнить хороший заказ помимо работы в Оружейной палате.

Для приданого Настасья завела два лубяных короба. Она очень внимательно следила за ценами. Недавно взяла на Торгу две глиняные латки с крышками, одинаковые — чтобы девки не ссорились. Была в тех коробах и оловянная посуда. Были и две отделанные рыбьим зубом укладки, в укладках — мешочки с речным жемчугом, всякий швейный приклад, туда же легли два молитвослова. Все это Настасья начала собирать пять лет назад, когда перебралась с Митей в Москву. И очень она гордилась своей припасливостью.

Настасья не велела дочкам сидеть без дела — она покупала на Торгу хорошей выделки холсты, камку, бязь, киндяк, а они целыми днями сидели в светлице у окошечка, подрубали простыни и полотенца, вышивали рубахи и убрусы. Теперь вот начались долгие светлые вечера, скоро как следует потеплеет, и можно будет рукодельничать на дворе…

— Ты, Гаврюша, на Лубянке потолкуй со столярами, пусть подскажут, кто бы мог сделать два больших сундука, — попросила Авдотья. — Конечно, можно на Торгу поискать, а может, если с мастером сговориться, то выйдет дешевле? Хватит уж того, что в Рядах весь швейный приклад беру, а знаешь, сколько в Игольном ряду за тонкие иголки просят?

Гаврила согласился — в Рядах за все дерут втридорога.

— А насчет Никишки я Чекмая спрошу, — пообещал он. — Может, на княжьем дворе нужен парнишка — не на самом дворе, а в палатах? Чекмай деда уважал, о Никишке ради деда позаботится.

— Это ты славно выдумал.

Чекмай Настасье нравился. Когда они встречались в Вологде — она на молодца глаз не поднимала, боялась свекра. Потом же, когда повенчалась с Митей и вернулась в Москву, а свекор в Вологде остался, она стала на Чекмая украдкой поглядывать. Митя стал для нее хорошим и верным мужем, да только вышла она за него по разумному расчету, и то — не своему, а княгини Пожарской. И ведь не отроковица она, да и Чекмай уж давно не отрок, а оживает в сердце некий росток и к свету тянется… то, что в ранней юности, когда за покойного Михайлу отдали, так толком и не расцвело, хотело расцвести в Вологде — да не сбылось, теперь по временам давало о себе знать… чудно, право…

Если Чекмай возьмет под опеку Никишку — так ведь будет, поди, чаще приходить, говорить с Авдотьей, а тут и Настасья в горницу угощение внесет, любезное словцо услышит, много ли ей надо?

Муж — есть, в исполнении супружеского долга неутомим, дочки скоро выпорхнут из гнезда, ласковый сынок Олешенька — вот истинная отрада. Но хочется ухватить чего-то еще — словно бабьим летом — последние солнечные денечки…

— И хорошо бы разведать про ту родню, — сказала Настасья. — Может, и не родня вовсе, а полюбовник завелся.

— И что — она сына с собой к полюбовнику тащит? — удивился Гаврила.

Настасья расхохоталась.

— Молод ты еще, сынок, и не знаешь всех бабьих хитростей! Парнишке пряник да изюму пригоршню дать, отправить его играть в горелки с другими ребятишками — много ума не надо. Или дать полушку и послать на Торг за калачом. Исхитрись, разведай!

Спорить с матерью было невозможно — она невзлюбила Авдотью с самого того дня, как Гаврила привез ее с сыном в Москву, и страстно желала ее если не погубить — так хоть опозорить.

— Сделаем так, — решил Гаврила. — Когда она опять невесть куда с Никишкой соберется, пошли за ней Дашутку с Аксюткой. Пусть посмотрят, где она гостит, и мне расскажут. А я потом дознаюсь, что там за дом, что за люди.

— Девок одних пустить?

— Ну, матушка, ты уж прости, а я тут у тебя торчать и ждать, когда Авдотья в гости соберется, не стану!

На том и порешили.

Возвращаясь на Лубянку, Гаврила сделал крюк, чтобы пройтись возле Сретенской обители и заглянуть в заветный переулочек.

Он дураком не был, вовсе нет! Он умом понимал, что Федорушка, что выбежала к подружкам, легкая, как птичье перышко, и вдова Федорка, обнаруженная в челобитной, где шла речь о злодеяниях атамана Мишуты Сусла, — одна и та же баба. Понимал! Но желал, чтобы это было не так.

Имя не то чтобы совсем редкое — но встречается не так часто, как Авдотья или Настасья. Конечно, могут неподалеку от Сретенской обители жить две Федоры, отчего бы нет? Могут же!

Гаврила прогулялся взад-вперед — видел пробегавших девок, видел красивую женку, что вела за руки двух маленьких, еще каких-то женок видел — Федорушки среди них не было.

Назвав себя дурнем и остолопом, дубиной стоеросовой, Гаврила поплелся на княжий двор. Там ему сказали, что Чекмай у князя, так чтобы скорее туда бежал — его уж по всем углам искали. Гаврила пташкой взлетел на высокое крыльцо.

Чекмай в Вологде нечаянно заменил ему отца. Дед — он и есть дед, стар и седат, брюзглив и ворчлив, тяжел на подъем, хотя ведь собрался с духом и удрал на север. А Чекмай по годам — почти соответствует отцовскому возрасту (Гаврила хоть не глядел в церковную книгу с записью о его крещении, но знал, что седина — ранняя, а лицо при том — молодое, румяное, да и бородка с усами черны, как смоль). К тому же, Чекмай его от смерти спас — и потом, когда все отправились на войну, Гаврила был при нем, хотя в бой его не пускали, разве что в поиск, а держали при обозе.

Слово Чекмая много для него значило.

В крестовой палате, куда направили Гаврилу, князь и Чекмай изучали образ немалой величины — аршин с четвертью в высоту, без двух вершков аршин в ширину. Образ стоял на стуле, и Чекмай, водя по нему пальцем, что-то объяснял князю.

— Заходи, пропащая душа, — обратился он к Гавриле. Тот, перекрестясь, вошел.

— Ну, сейчас проверим, хороша ли твоя затея, — обратился князь к Чекмаю. — Гаврила, что это за образ?

— «Житие Алексия, человека Божия», — отвечал удивленный Гаврила.

— Что ты на нем видишь?

— Святого угодника. Клейма. В них — житие изображено.

— Ну-ка, глядя на те клейма, расскажи нам житие.

Гаврила сильно удивился — клейма служили подспорьем для неграмотных богомольцев, а он, слава Господу, читать и писать выучен славно, покойный дед постарался.

— Тут угодник только что на свет народился, его мамка отцу и еще кому-то из родни показывает…

— И это — все? — спросил князь, а Чекмай насупился.

— Что же еще? Матушка, опроставшись, лежит в постели, на мужа глядит…

— Ну, ну?! — воскликнул Чекмай.

— Глядит, стало быть, на мужа… — Гаврила нагнулся поближе. — Господи Иисусе, где ж я это лицо встречал?

— Точно — встречал? — спросил князь.

— Да, оно и есть. На кладбище! Да! На кладбище! Он гроб с покойником нес! Как же это?..

Сам Гаврила во время тех похорон держался подальше от могилы, так ему было велено, однако глаза у него были молодые и острые. И он запомнил осанистого человека с крупным и обрюзглым лицом — запомнил по удивительному носу: нос сильно выдавался вперед и был очень прям и тонок.

— Так, — сказал князь. — Еще знакомцы в клеймах есть?

Гаврила опознал еще троих, потом — еще двоих.

— Довольно. Надобно отблагодарить Глеба. Он изрядно справился. Потом зайдешь ко мне, я дам для Глеба награждение, — велел князь. — Ну, брат, ты был прав — а я не верил.

Это относилось к Чекмаю.

— Я сам до последнего не верил, — признался Чекмай. — Теперь спрячем этот образ — он еще не раз пригодится.

— Боюсь, что так… Гаврила, ступай в новые палаты, там найдешь троих человек, ежели никуда не сбежали…

— Не сбежали, — уверенно сказал Чекмай. — Я им игральные кости дал. Сидят, балуются.

— Всех троих — ко мне, — распорядился князь. — Хочу понять, что за люди. Особливо Бусурман.

Гаврила исполнил, что велено, отправил к князю Смирного, Бусурмана и Ластуху, а сам, поскольку других распоряжений не было, пошел возиться с приказными столбцами. Гора обработанных была гораздо меньше, чем та, в которой громоздились необработанные. И лежали на столе записи с именами. Гаврила постоянно с теми записями сверялся — пока не позвали ужинать.

За ужином молчали — благочестивому человеку полезно, вкушая пищу, помолчать. А потом Чекмай сказал Гавриле, вручая бумажку:

— Звать литвина — Янушко, родом из Пропойска, проживает, статочно, на Дмитровке, неподалеку от монастыря, свидетели по делу о покраже хлеба из монастырской житницы его там видали. Откуда известно, что он из Пропойска, не знаю, князь в приказе как-то узнал. Я выяснил — это за Смоленском, верстах в полутораста. И по этому судя — литвин, и по имени. Посмотри перед выходом на иконные клейма. Может статься, один из тех, нарисованных, имя обретет. Очень осторожно разведай про него — там ли живет, чем промышляет. Оденься попроще — молодцу в нарядном кафтане могут соврать, а кто в сермяжном кафтане — тот свой. Ну да не мне тебя учить, сколько раз вместе в поиск хаживали…

На войне в поиске Гаврила, тогда еще отрок, одетый в драный полушубок, обутый в огромные лапти, изображал парнишку, что, утратив всех родных, пробирается наугад к бабке с дедом. Его не обижали и ни разу не заподозрили.

— И то будет исполнено, — отвечал Гаврила. — Завтра же с утра и пойду.

— Почуешь опасность — немедленно путай след и возвращайся. Немедленно.

— Оружие брать?

— Возьми, пожалуй. Эх, жаль, отдал я хороший клинок этому убогому, Ермачку, а он его и погубил. Теперь этот клинок так в сундуках Земского приказа и сгинет. А потом у кого-то из подьячих вынырнет…

Гаврила вздохнул — он знал, о каком клинке речь.

Его вылазка оказалась не слишком удачной — Янушка видели и показали, где он проживает, но литвина дома не случилось, а соседский дед сообщил, что он частенько пропадает. Причем пропадает либо зимой, либо летом, а весной и осенью, в распутицу, сидит дома, потихоньку шорным ремеслом промышляет и тележнику Даниле помогает, тем и кормится.

— А хорошо ли кормится? — спросил Гаврила.

— А тебе на что?

— Хозяина доброго ищу. Может, и мне к какому тележнику пристроиться?

— Ты, молодец, не тележника ищи, а к купцу нанимайся, — сказал дед. — Потому — у Янушка с Данилом какие-то свои счеты, Данило ему хорошо платит. Тебе так платить никто не станет.

Больше вопросов Гаврила не задавал — чтобы дед не встревожился. Он еще покрутился в окрестностях и пошел на Лубянку — докладывать Чекмаю о розыске.

— Янушка я не видел, и он ли изображен на иконе — пока неведомо. Но особа подозрительная. Вряд ли тележник платит ему столько, чтобы он хороший дом с садом нанимал и бабу свою так богато водил…

Красивая молодая женщина, которую увидел на том дворе Гаврила, забравшись на забор, была среди бела дня, когда все хозяйки одеты в смирную одежонку, наряжена так, словно на свадьбу собралась, и слонялась без дела, покрикивая какой-то незримой Феклушке, что пора пироги в печь сажать.

— И то, что он лишь зимой и летом куда-то пропадает, тоже о многом говорит. Летом дороги сухие, зимой — укатанный зимник, все обозы тянутся к Москве в эту пору, а в распутицу мало кто путешествует, даже ради великой выгоды. Так вот — более ты туда не пойдешь. А пойдет Мамлейко. Он бабам нравится, хоть и плешивый… Он поболее твоего разведает… Да что ты скис? Ты сделал немало — мы знаем, что этот Янушко нам нужен! Для тебя будет иное дело.

А какое — Чекмай не сказал.

Гаврилу опять усадили делать выписки из столбцов и сверять их.

На следующий день Ластуха побывал на Дмитровке, кое-что разведал и знакомства свел, а на обратном пути наведался в храм, где служил пономарем, — объяснить настоятелю, что жив, не помер, решал послужить в ином месте.

Оттуда он поспешил на княжий двор.

Чекмая он обнаружил возле строящейся новой конюшни. Тот костерил плотников на все лады: отчего сразу не сказали, что доски привезены скверные, чего ждали?

— Истреблю! — гаркнул он напоследок. — Сучковатые доски сложить вон там! За два дня, что молчали, платы не получите!

Ластуха, усмехаясь, ждал, пока Чекмай, нагнав на плотников страху, угомонится и повернется к нему.

— Ну, что? — спросил Чекмай. — Что там, на Дмитровке?

— Пока — ничего такого, о чем бы стоило твоей милости доносить. А вот кое-что иное имеется.

— Сказывай.

— Был я в том храме, где пономарствовал, где меня Бусурман отыскал, и натолкнулся на бабу, что просила Господа покарать лиходея Серебрянника. Так вот, Чекмаюшко, Гуляй Серебрянник точно шалит где-то на Звенигородской дороге. Искать его там — все одно, что иголку в стоге сена. Но кое-что мне та баба все же поведала…

Ластуха замолчал, а по усмешке Чекмай понял: сведения прелюбопытные.

— Мамлейко! Истреблю! — рявкнул он.

Ластуха рассмеялся.

— У баб в голове все причудливо устроено, — сказал он. — Эта вслух просила наказать Серебрянника, и при том мысленно добавляла: а еще подьячего, «а имя же его ты, Господи, веси». Бабу запугать легко — она боялась, что услышит кто о каре для подьячего и на нее донесет, а куда донесет — и сама не знает. Я ее за осторожность похвалил. Так вот, безымянный подьячий служит в Разбойном приказе. И он занимался делом о нападении на ее мужа, ехавшего с какими-то посадскими людьми в Звенигород. Там у нашей бабы тетка померла, так надо было привезти в Москву, что бабе полагалось из наследства. На обратной дороге напали на них лиходеи. Два человека уцелело, приплелись на Москву пораненные, принесли челобитную в Разбойный приказ. И та челобитная там сгинула. Они приходили, а в приказе им сказали: потерялась-де, мыши сгрызли.

— Теперь понятно, отчего Гаврила со Смирным ничего про Серебрянника в столбцах не нашли…

— Теперь — понятно, — согласился Мамлей. — Я выспросил у бабы, когда эта беда стряслась да когда подали челобитную. А ты знаешь — в последние годы в Разбойном приказе служители менялись чаще, чем свечки на кануннике…

— Да, знаю — и Смирной не даст соврать. Вот что сделать надобно. Ты запиши, что вызнал от той горемычной бабы, а наш Ермолай Степанович докопается — кто в ту пору трудился в Разбойном приказе. Сдается, что того человека из приказа только ногами вперед вынесут — он там будет сидеть, даже коли перестанут платить жалованье…

— Истинное жалование ему идет от Гуляя Серебрянника.

— Именно так. И, статочно, от других налетчиков. Про Серебрянника мы ведь случайно узнали. Прав был князь — измена угнездилась в Разбойном приказе, ох, прав…

— С тебя причитается, Чекмаюшко! — воскликнул Ластуха.

— Как истребим измену — князь тебя наградит. Как только он вернется из приказа — тут же поведу тебя к нему. А пока — ступай на поварню. Велено держать там для тебя и для Бусурмана горячее наготове.

— Бусурман-то где?

— Послан в Оружейный приказ с грамоткой. Князь велел ему поглядеть, чем заняты мастера и не переняли ли у иноземцев чего любопытного и для наших дел подходящего. Помнишь, мы после стычки нашли орудие с коротким стволом, пригодное для конного боя?

— Немецкое, что ли?

— Вспомнил! Вот нам бы такие в хозяйстве пригодились… Пистоль! Из него и баба палить может. Хорошо, кабы наши оружейники научились их мастерить. Мамлейко, ступай к Гавриле и Смирному, возьми у них чернильницу с пером, запиши все про мужа той бабы и про Серебрянника.

— Ох… Писать!..

— Ну, расскажи Гавриле, он запишет. Отдадим князю — пусть думает, как тут быть.

Два дня спустя возня со столбцами была завершена, и Гаврила доложил Чекмаю, что пойдет в Земский приказ сказать — пусть пришлют людей с коробами. Чекмай согласился — больше ничего извлечь из тех столбцов они вроде бы не могли. Гаврила действительно добежал до Земского приказа, а потом решил сходить в Зарядье к матери. Он предвидел в ближайшем будущем великую суету и решил повидаться с родными словно бы впрок; к тому же, Чекмай дал ему денег на расходы, и он хотел поделиться с матерью и сестрами.

— А я как раз думала за тобой посылать, — сказала сыну Настасья. — Девки-то мои, сестрицы твои разлюбезные! Я думала — у них вся забота о приданом да все думки о женихах, а они!..

Оказалось, что Дарьюшка с Аксиньюшкой подслушали разговор матери с братом. То, что Авдотья избаловала Никишку, они и сами знали. А вот предположение, будто она бегает к полюбовнику, их смутило и раззадорило. Не дожидаясь, пока мать пошлет их подглядывать за Авдотьей, они потихоньку сами следом за ней тайно побежали.

Очень им хотелось взглянуть на того полюбовника!

Видно, и то сказывалось, что, просидев всю зиму в светлице, они отчаянно рвались на волю — туда, где весна, где гуляют и забавляются соседки и ровесницы.

Дарьюшка и Аксиньюшка были своей вылазкой и довольны, и недовольны. Они узнали, в который дом ходит Авдотья, а полюбовника не приметили. К тому же, мать обнаружила их отсутствие и переполошила чуть не все Зарядье.

— Ну, стало быть, пойдем туда все вместе, — решил Гаврила. — Разберемся, к кому повадилась бегать Авдотья, да еще с сыном.

Оказалось — дом тот в Строгановском переулке; домишко скромный, невзрачный, крошечные окошки затянуты пузырем. Настасья, пока дошли, ругалась страшно: дочки так далеко забежали, что могли обратной дороги не найти, а по улицам ходят сплошь злодеи, которых хлебом не корми, а дай красивую девку обесчестить.

Гаврила и Настасья с девицами постояли немного, рассуждая, какие люди могли бы жить в столь неприглядном домишке и на что они Авдотье. Наконец решили спросить соседку — и узнали, что часть дома нанимает вдова Марья Вострая.

— Вострая! — воскликнула Настасья. — Погоди, погоди, дай припомнить…

Живя до Смуты в доме Ивана Андреевича Деревнина, она дружилась с молодыми соседками и от них знала, что Авдотью отдали замуж за подьячего вопреки ее воле, а любила она Никиту Вострого, что служил в Посольском приказе и попросту не успел ее посватать.

— А неспроста она сюда бегает… — и Настасья задумалась: как бы поразумнее объяснить сыну, что отрок Никишка ему не родня?

Все у нее в голове совпало, и побег Авдотьи из Вологды, и ее загадочное возвращение, и появление на свет сына, который никак не мог быть сыном Деревнина, и гостевание у Марьи Вострой. Авдотья приводила сына к родной бабке, а не к загадочной дальней родне. Оставалось все это так преподнести Гавриле, чтобы он не назвал сведения бабьими домыслами и несуразными сплетнями.

А Гаврила меж тем услышал девичий смех. Смеялись совсем близко, вон за тем забором…

Живя при Чекмае, в доме князя Пожарского, он такого счастливого и заливистого смеха не слышал. Сенные и комнатные девки в хозяйстве имелись, да только княгиня не одобряла избыточного веселья в палатах, а в саду, пострадавшем в Смуту, еще только предстояло посадить новые деревья и устроить забавы для княжон, когда смехотворение одобряется. Опять же — овдовевшая княжья дочь Аксинья, год назад потерявшая молодого мужа, князя Ивана Куракина, будет приезжать, и надобно ее чем-то радовать. Пока же всей радости — посидеть с рукодельем на гульбище, и то — на солнышко вылезать нельзя, чтобы личики не обгорели. Одной княжне Зотовой можно — у нее личико смугловатое, ничего с ним не станется. И та княжна постоянно на гульбище выскакивает, глядит на суету во дворе…

Ни слова не сказав матери, Гаврила перебежал через переулок и ничтоже сумняшеся полез на забор; удерживаясь на нем, заглянул во двор и увидел большие лежачие качели.

Поперек довольно толстой колоды, в которой было прорублено необходимое углубление, лежала длинная доска. На концах доски стояли девица в простой повязке и женка в повойнике. Когда конец доски, на котором стояла девица, поднимался вверх, она довольно высоко подпрыгивала; когда же вверх шел другой конец, женка подпрыгивала еще выше. И эта игра им очень нравилась.

Подолы сарафанов, у девки — красного, у женки — лазоревого, трепыхались вокруг стройных, голых, белых ног в ичедыгах.

Гаврила был молодец крепкий, породой пошел в деда, и девки, а также женки, ему нравились соответствующие. Тощие ноги он считал огромным недостатком, еще хуже, чем ноги избыточной толщины. Впрочем, поглядеть на них доводилось редко. А тут — подолы взлетают чуть не до самого срамного места. И ноги — именно такие, что нравятся молодцам! Как не насладиться соблазнительным зрелищем!

Случилось то, что и должно было случиться: у женки слетел с головы повойник, и две косы, которые уже не могли удержать булавки-переперки, упали на спину. Оказалось, они — русые с заметной рыжинкой.

— Оленка, хватит, хватит! — закричала женка. И соскочила с остановившейся качельной доски.

Гаврила ахнул, узнав ее.

Федорушка!

Женка подобрала повойник и с помощью подруги принялась укладывать в него косы. Подруга-то и заметила Гаврилу.

— А ну, пошел вон! — крикнула она. — Не то хозяина кликну! Ишь, какой ловкий! На забор залез! Дядька Осип! Беги сюда! К нам в сад чужие лезут!

Гаврила соскочил с забора, но остался стоять рядом.

Видно, дядька Осип был где-то поблизости, поскольку очень скоро над краем забора появилось мужское лицо — как водится, усатое и бородатое. И взгляд — очень недобрый.

— Это ты тут баб пугаешь? — спросил дядька Осип. — А ну, пошел вон, пока я на тебя псов не спустил!

Это услышала Настасья и подбежала к сыну.

— Ты кто таков, чтобы на мимохожих людей псов спускать?! — закричала она.

Когда Гаврила торчал на заборе — это ее и дочек развлекало, они понимали, в чем тут дело. Но когда появилась над забором зверская рожа, когда прозвучала угроза — Настасья кинулась на выручку великовозрастному дитяти.

— А на всех спускаю, кто ко мне без спроса лезет! — огрызнулся дядька Осип.

— Мы тебе не все! Вот только тронь — шуму на всю Москву будет! Сразу до Разбойного приказа добегу!

— Ты, баба, сдурела, тебя из Разбойного приказа в тычки прогонят!

— А не сдурела! Сын князю Пожарскому служит, а князь теперь в Разбойном приказе главный! Там-то тебе притянут муде к бороде!

При необходимости Настасья и не так еще могла высказаться — война научила.

— Да будет тебе, матушка! — воскликнул Гаврила. — Пошли отсюда прочь!

Бородатая гневная рожа над забором пропала.

— Пусть знает, с кем связался! — гордо ответила Настасья. — Дашутка, Аксютка! Пошли отсюда!

— И больше чтоб без спросу из дому не убегали, — нравоучительно сказал Гаврила. — Узнают, что вы одни по улицам бегаете, — кто вас замуж возьмет?

А сам решил, что сюда нужно наведываться: если Федорушка тут качается на качелях, стало быть хозяин двора — ей родня.

Сестрицы смутились. Замуж они, понятное дело, желали.

— Я с ними — домой, а ты, сынок, разведай про Марью Вострую, — попросила Настасья. — Что про нее соседи говорят, есть ли у нее деньги, есть ли родня. Хочу понять, кто она Авдотье.

Настасья надеялась, что Гавриле что-то расскажут про Марьина сына, Никиту Вострого. И это ей пригодится.

— Коли получится, — отвечал сынок.

— А ты постарайся. Может, там такая родня, что Никишку надобно держать от нее подалее.

Это был далеко идущий замысел — пристроить парнишку хоть бы и в княжеский дом, пусть приучается к службе, и не видеть более дитя, которое нагуляла Авдотья и навязала на шею своему венчанному мужу.

— Так ты ступай благословясь, и с сестрицами, а я тут покручусь, — сказал Гаврила.

Тут распахнулась калитка, и в переулок вышел дядька Осип.

— Матушка, прости, Христа ради! Тут ведь многие на моих дочку с племянницей заглядываются, прямо хоть весь день стой рядом с поленом. А коли человек достойный — да ради Бога! И незачем на заборе висеть, можно и на двор взойти. Для достойного человека и угощение найдется.

— Коли ты к нам с добром — и мы к тебе с добром, — приосанившись, отвечала Настасья. — Гаврилушка, ступай, да помни, что я тебе наказывала!

— Будет все исполнено, — отвечал сын.

Глава восьмая

Дядька Осип привел Гаврилу в небольшой сад, где стояли две скамейки и меж ними — врытый в землю ножками простой стол.

— Садись, Гаврила, прости, не ведаю, как по батюшке.

— Михайловичи мы.

— Садись, Гаврила Михайлович, не побрезгуй нашим кваском. Жена у меня мастерица рябиновый квас ставить.

Кувшин и кружки вынесла в сад Федорушка. На ней уже и повойник был, и поверх него — белый убрус с вышивкой красной нитью. Была она безупречно скромна, глядела себе под ноги.

— Племянница моя, — сказал дядька Осип, когда она ушла. — Выдали замуж, да рано овдовела. Осталась жить со свекровью — свекровь обещала ее в духовную вписать, чтобы свои имущества ей оставить, коли до смерти будет за ней доглядывать. Свекровь баба добрая, вишь — в гости ее отпускает, позволяет порой тут и на ночь остаться. Пей квасок, Гаврила Михайлович, да прости, что я на тебя прикрикнул. Будет у тебя незамужняя дочка — еще и не так на молодцов орать станешь.

— А что, Осип… Прости, не знаю, как по батюшке…

— Ивановичи мы.

— А что, Осип Иванович, ты ведь всех соседей тут знаешь? — издалека заехал Гаврила.

— Всех. Я режу из дерева пряницы, но это такой товар — не всегда и сбудешь с рук. Вдруг они всем пекарям нужны, а вдруг — никто не берет. А есть у меня другое ремесло, которое всегда прокормит. Я сапоги чиню, так весь переулок ко мне обувку носит. Ичедыги могу сшить. Кошель тоже…

— Осип Иванович, тут неподалеку живет Марья Вострая. Мы с матушкой про нее узнать хотели.

— Держитесь от нее подалее! — воскликнул дядька Осип. — Она из ума выжила. А при ней еще одна старуха, Петровна, — так ту пора в обитель на покаяние, под начало к строгой старице. Та — ворожит. Как стемнеет — к ней девки и женки прибегают. Она им на женихов гадает, а сказывали, и порчу напускать умеет. И сказывали еще — сорокой оборачивается и ночью летает. Сам не видел, а знающие люди так говорят.

— Спаси и сохрани! — Гаврила перекрестился.

— Я видел — с твоей матушкой две молоденькие девки были. Сестрицы?

— Сестрицы.

— Я их запомнил. Коли сюда без матушки прибегут — я их к этой ведьме не пущу. И своим бабам накажу не пускать — у меня жена и теща, они все про эту Петровну знают! А ты, Гаврила Михайлович, приходи. А хочешь — сестрицам ичедыги сошью?

— А сшей!

— Летом девке из хорошего дома не босиком же бегать. А я им по мерке сошью. Ты их приведи, мерку снимем — такие ичедыги будут, все соседки от зависти околеют!

Рябиновый квасок был хорош, да кувшин скоро опустошили. И Гаврила откланялся.

Когда он рассказал матери про безумие Марьи Вострой да про ворожбу — Настасья чуть в пляс не пустилась. Теперь у нее в руках было сильное оружие против Авдотьи.

— Никишку спасать надобно! Можешь поскорее забрать его на княжий двор? Хоть на конюшню, воду таскать, хоть на поварню!

— Он грамоте знает. Я потолкую с Чекмаем — может, дать его княжичу Ивану в товарищи? И пусть вместе учатся?

— А потолкуй!

Настасья ни за что бы не призналась себе, что завидует Авдотье. Ее, Настасью, смолоду отдали за Михайлу Деревнина, и жила бы она с ним тихо-мирно, детей бы рожала. Гаврюшей сразу после свадьбы забрюхатела, потом скинула дитя, долго не могла понести, потом родилась Дарьюшка, а когда ходила брюхата Аксиньюшкой, муж за крестинным столом отравился неведомо чем. Все гости животами маялись, но исцелились, а он помер. Дальнейшая жизнь Настасьи была уныла — строгий свекор никуда не пускал, очень за ней следил, и она замкнулась в себе, что свекор скажет — то и делала. Какое-то невероятное равнодушие овладело ею. В Вологде стало как-то полегче, а потом ее полюбил Митя — за Митю и пошла. Авдотья же полюбила Никиту Вострого — и позволила себе любить! И сына родила от любимого. И греха ведь не побоялась!

Настасья знала, что Авдотья в бабьей своей жизни хлебнула горюшка, но ведь было и то, чего Настасье уже вовек не достанется. И это все более злило Настасью.

Несколько дней спустя прибежал Гаврила, сказал — Чекмай обо всем сговорился. Настасья, проводив сына, радостно пошла воевать с Авдотьей.

Крик был — на все Зарядье. Настасья не хотела совсем уж опозорить Авдотью, обвинив ее в рождении приблудного дитяти, и называла скверной матерью, что водит сына к каким-то старухам, промышляющим ворожбой, что приучает его к тем старухам, что старухи ее с Никишкой прикармливают, а она, Настасья, знает, что ворожейки только и ищут — кому бы, находясь при смерти, передать свой бесовский дар. Авдотье и ответить было нечего. Сперва она отбивалась, потом разрыдалась. Кончилось тем, что ей пришлось собрать Никишку, чтобы Гаврила отвел его на княжий двор и определил в услужение к князю.

Никишка был этим сильно огорчен. Он сдружился с Матюшкой и с Матюшкиными товарищами, тайно к ним бегал, притворяясь, будто непременно хочет сходить в церковь или на Торг — вдруг матери нужно что-то с Торга принести. А теперь дружба с бойким парнишкой кончилась…

Оказавшись на Лубянке, Никишка в первые дни не был обременен службой и мог облазить весь двор, побывать на конюшне и в курятнике, в строящихся зданиях, изучить все входы и выходы. Нашел он, конечно, и тайную калиточку из сада в Сретенский переулок. Набравшись смелости, он стал потихоньку убегать со двора — хоть ненадолго, да на вольную волю!

Гаврила даже не задумывался, где Никишка проводит свой досуг. У него была другая забота — сперва отвести сестер в Строгановский, заказать им ичедыги, потом сговориться — когда прийти за готовой обувкой, а меж тем поболее вызнать о Федорушке. Конечно, он и возле Сретенской обители прогуливался. Но времени на эти шашни оставалось мало — Чекмай не давал воспитаннику бездельничать. Вон — послал тайно привести на княжий двор подьячего Дорошка Супрыгу, много чего знающего о похождениях атамана Мишуты Сусла.

Дорошко оказался человеком в годах и, соответственно, очень осторожным. Никуда идти с Гаврилой не пожелал. Сказал: мало ли куда заведешь, и кто ты таков — знать не знаю, служишь ли князю Пожарскому — не ведаю. Гаврила ушел ни с чем.

— Ну, тут он по-своему прав, — сказал Чекмай. — Старый приказный и должен быть таков… А ты опиши этого деда Мамлею, Мамлейко подстережет его вечером, пойдет следом, и мы узнаем, где проживает.

Мамлей Ластуха, исполняя поручение, наведывался на Дмитровку — узнавать про Янушка, что родом из Пропойска. Прозвание ему было — Струсь, что означало — Ластуха не дознался. Янушко как уехал невесть куда — так и не появлялся, но удалось свести знакомство с Феклушкой, что служила в доме литвина. Феклушка, по ее словам, родилась в тот год, когда помер царь Федор, коего все чаще называли Федором Блаженным. Лет ей, выходит, было тридцать шесть, но гляделась она старше — труд на поварне никого не красит.

— Разве что гладкая, — так сказал о ней Мамлей. — А личико — что ж? Личико можно и платком прикрыть.

Феклушка поведала, что красивая баба-бездельница, которая только и знает — наряжаться, Струсю не венчанная жена, а так — для забавы, и где он ее раздобыл, эту Устинью, — неведомо. Неизвестно даже — точно ли она Устинья. Устиньи празднуют именины в октябре, а эта — даже в церковь не сходила, хотя полагалось бы. На всю эту деятельности у Мамлея ушло семь алтын с копейкой, деньги немалые. Ластуха навещал Феклушку раз в два-три дня и, как похвалялся, баба готова сама перед ним лечь и подол задрать, только мигни.

Так что время на прочие поручения у него имелось.

— А на что нам знать, где Супрыга проживает? — спросил Гаврила.

— Может, он не желал, чтобы кто из приказных подслушал, как он к нашему князю в гости собирается. Чтобы не подумали, будто его из Земского приказа в Разбойный переманивают. А мы к нему домой наведаемся, понял?

Мамлея Ластуху Гаврила отыскал на поварне — тот пленял красноречием стряпух. Выслушав, Мамлей поскреб плешь.

— Сегодня, говоришь, идти надобно? Ох… Ин ладно… А я с бабой уж сговорился…

— Так успеешь к своей бабе. Проводишь этого старого сыча, запомнишь двор, и — обратно на Лубянку. Баба подождет!

Ластуха вздохнул.

— Много ли мне осталось шалить да проказить? — спросил он проникновенно. — А тут баба гладкая, сочная, и сама хочет, а не то что — легла и лежит бревно бревном…

— Успеешь к бабе! — прикрикнул на него Гаврила. И Ластуха пошел к избе Земского приказа — ждать Дорошка Супрыгу.

Вернулся он, когда рассвело, весь в стружках и опилках, и сразу потребовал, чтобы его вели к Чекмаю.

— Сказывай! — приказал обеспокоенный его ночным отсутствием Чекмай. И сел на лавке, на которой обычно спал, завернувшись в одеяло.

— С тем Супрыгой дело нечисто. Я, как было велено, довел его до двора, а дворишко его тут неподалеку, за посольским подворьем, в переулке. Довел, стало быть, и решил походить окрест…

— Для чего?

— Этот Супрыга, идя домой, озирался, словно боялся — не увязался ли кто за ним. Ты не беспокойся, меня он не приметил! Уже темнеть стало. И вот вошел он в калитку, пес на него гавкнул и притих. А я думаю — кого-то же он, видать, опасался, так не бродит ли тот человек поблизости?

— Как бы ты его опознал? — спросил Чекмай.

— Во-первых, я запомнил клейма с того образа. Память у меня еще крепкая. А затем — положился в этом деле на Бога. Прошелся по окрестным переулкам, той калитки из виду не упуская — издали все на нее поглядывал. И вдруг нос к носу сталкиваюсь с Супрыгой! Так и не понял, откуда он вылез!

— И что Супрыга? — нетерпеливо спросил Чекмай.

— Выскочил на Ильинку и чуть ли не бегом — туда, где строят новые амбары. Там стоит один совсем готовый, осталось крышу настелить. Супрыга за него забежал, там — старая мыльня, как-то она в Смуту уцелела. Мыльня — мало чем побольше хорошего сундука или ларя. Низкая, закопченная. Дверца — аршина в полтора высотой. И подошел он к окошечку под стрехой, что-то туда сунул, и — скорее назад. Я выждал — и к тому же окошку. Ну, думаю, коли то, не знаю что, в мыльню провалилось, придется, поди, туда лезь. Но он неглубоко сунул, я тут же нашел…

— Грамотку?

— Может, и грамотку. Это был кусок веревки в аршин длиной, и на одном конце завязаны три узла. Знак, выходит, а что означает — не меня надобно спрашивать.

— А ты? — нетерпеливо спросил Чекмай.

— Я веревку обратно сунул и эту проклятую мыльню всю ночь караулил! На досках сидел, замерз. Не за тобой же было бежать. Уж третьи петухи пропели, а я все сижу. Когда рассвело, стали сходиться работники, стали доски мимо той мыльни носить. Тогда я и убрался. А теперь отпусти душу на покаяние! Побегу на поварню, там хоть горячей воды напьюсь!

— Ступай…

Чекмай неторопливо обулся и пошел к чулану, где ночевал Гаврила.

Гаврила же, вечером доложив Чекмаю про неудачу с Сапрыгой, пошел прогуляться к Сретенской обители, думая: а вдруг?

Ему повезло — Федорушка, ведя под руку пожилую женщину, неторопливо шла к калитке. Видимо, это была болезная свекровь.

Свистеть не то чтобы грешно, а для души не очень полезно. Однако на войне свистом можно немало сведений передать, и Гаврила, который ходил в поиск, это искусство освоил. Опять же — он не раз слышал, какими трелями выманивают молодцы поздно вечером девок в сад, чтобы хоть через забор словечком перемолвиться. Вот он и засвистел вслед Федорушке. Она обернулась — и по лицу Гаврила понял, что молодая вдова его узнала.

Ее усмешка была быстрой, как молния. И тут же Федорушка отвернулась, о чем-то заговорила со свекровью. Они вошли в калитку, а Гаврила остался ждать. Ждал довольно долго, уже стемнело. Но сердце подсказывало — лучше обойтись без ужина, а постоять в переулке еще малость.

Калитка приоткрылась. Гаврила не столько увидел Федорушку, сколько угадал ее присутствие. Он подбежал.

— Что ж ты, молодец, понапрасну мою свекровушку пугаешь?

— Не понапрасну! Ты же вон вышла.

— Нишкни… Услышат…

— Не услышат…

— Она видит плохо, а ушки на макушке…

— Не бойся…

С каждым словечком Гаврила все более приближался к Федорушке — и вот взял за руку. Она руки не отняла. Только сказала:

— Экий ты шустрый…

— А чего медлить? Ждать, пока к тебе другой посватается?

— Посватается?

— Отчего ж нет?

Гаврила не знал, как иначе назвать решительные действия другого молодца по совращению вдовушки. Это слово тоже не подходило, а придумать что-то иное он был не в состоянии.

— Стало быть, хочешь меня сватать?

— Ну… Отчего бы и нет?..

— Не так-то все это просто, — сказала Федорушка. — Приходи сюда завтра, как стемнеет, потолкуем. А пока — ступай с Богом!

Калитка захлопнулась.

— Ишь ты… — пробормотал Гаврила, с некоторым ужасом осознавая, что, кажется, наговорил лишнего.

Он твердо знал — материнского благословения на брак с Федорушкой не будет. Не будет никогда.

Он был слишком мал, чтобы разбираться во взаимоотношениях взрослых, когда был жив дед. Дед его любил, баловал, с Настасьей же был строг, она покорялась, и Гаврила полагал, будто иначе и быть не должно. Потом война развела их, они встретились, когда Гавриле уже было шестнадцать — взрослый молодец, побывавший с Чекмаем во всяких передрягах; мать же повенчалась с Митей, который Гавриле всегда нравился, и, словно осознав наконец свою бабью силу, стала главой семьи.

Она свою волю старшему сыну не навязывала — хотя бы потому, что за его спиной незримо стоял Чекмай. Но если бы речь зашла о браке — она бы в дом невесть кого не допустила. И венчаться на вдове, пусть даже очень красивой вдове, не дозволила бы, дорогу в храм Божий бы заступила и криком всю Москву переполошила. Кабы вдова принесла в дом несметные богатства — Настасья бы еще подумала… Но тут несметными богатствами и не пахло.

Решив, что утро вечера мудренее, Гаврила лег спать.

Чекмай, на знавший о его встрече с Федорушкой, разбудил его и устроил строгий допрос.

— Да я ж все тебе рассказал про встречу с Супрыгой! — воскликнул Гаврила, еще не понимая, чего от него хочет Чекмай. — Приказный крючок, крапивное семя! Сам же ты хвалил его за осторожность!

— Мало ли, что хвалил! Перескажи весь ваш разговор с самого начала!

— Ну, сунул я сторожу Земского приказа полушку, он ко мне Супрыгу вывел, сошли с крыльца, встали за углом…

— Когда ты ему сказал, что хочешь отвести в палаты князя Пожарского для важного разговора?

— Да сразу и сказал!

— А он? Гаврила, вспоминай все! Что — он? За ухом почесал? Закашлялся?..

— А ты почем знаешь, что закашлялся?!

Чекмай помолчал.

— Не ты дурак, а я дурак, — сказал он сердито. — Нужно было сразу спрашивать тебя, не что он говорил, а как он говорил. Да кто ж знал… Однако я словно чуял… Гаврила, говори прямо — ты, кроме княжьего имени, иных имен не называл? Это сейчас важно!

— Нет, только про князя сказал…

— Мишуту Сусла не поминал всуе?

И тут Гаврила задумался.

— Да говори ж ты! — прикрикнул на него Чекмай.

— Имени не называл, вот как Бог свят! А сказал, что речь пойдет о налетчиках, что поминаются в столбцах Земского приказа, потому что князь поставлен во главе Разбойного приказа…

— Довольно! И этого ему хватило! Чтоб он сдох!.. Нет, Господи, пусть сперва скажет все, что ему ведомо про Сусло!.. А потом уж околевает! Кашель у него был мнимый — время выигрывал, чтобы придумать, как себя с тобой вести. Это старая ухватка. Догадлив, чтоб его черти драли! Вставай, Гаврила, ты уж выспался. А я пойду будить наших…

Нашими для его уже стали Павлик Бусурман и Ермачко Смирной, что до Ластухи — тот стал «нашим» в Ярославле, когда искали охотников для поисков, и он оказал себя толковым лазутчиком.

Ластуху Чекмай решил не трогать — он заслужил сон до обеда.

Возвращаясь от подклета, где он поселил Бусурмана со Смирным, Чекмай прошел по опоясывавшему хоромы гульбищу. Дом просыпался, рождался обычный дневной шум. И вдруг непонятно откуда и непонятно зачем выскочила княжна Васса. Она была, как тогда, без головной повязки, перекинутая на грудь черная коса до половины расплетена, а на плечи поверх вышитой рубахи накинута старая черная однорядка. К тому же, княжна была босиком.

Она, спеша, не остановилась вовремя, а налетела на Чекмая, да так, что — грудь в грудь. Он невольно ухватил ее за плечи, чтобы не дать упасть, и отстранил. А потом поспешил к себе в комнату, и туда же следовало бежать Бусурману со Смирным.

Собрались, потолковали о ночных событиях.

Ермачко сидел понурый, только слушал. Павлик, напротив, проявил любопытство. Чекмай даже малость позавидовал ему — с утра бодр, весел, даже доволен, что подняли и, не дав лба перекрестить, призвали на службу; а некоторые встают со вздохом, по одной вытаскивают ноги из-под одеяла, а не выпрыгивают, как в молодые годы…

— Бусурман, забежишь на поварню, возьмешь вчерашний пирог — и на дело, — велел Чекмай. — Надобно знать, кто придет за веревкой.

Поняв, о какой старой мыльне речь, Павлик ответил кратко:

— И то будет исполнено.

А когда он убежал, Чекмай обратился к Ермачку:

— Ермолай Степанович, я оплошность допустил. Прежде чем посылать Гаврилу к Супрыге, следовало тебя о нем расспросить. Я думал — старый подьячий будет рад услужить князю Пожарскому, ан не вышло.

— Я его недолюбливал, да и он меня, — помолчав, сказал Ермачко. — В том, что я ушел из приказа, есть доля его вины.

— Сказывай.

— Я слыхал краем уха, будто дьяк его чуть ли не за руку поймал — он в столбцах страницу заменил, да так ловко — не придерешься. А то была сказка, отобранная у свидетеля. Что-то он там поменял, в той сказке. Я стал за ним присматривать — ну как опять за старое примется, ну как и в том дельце, которое через мои руки идет, чего-то поменяет? И он это понял.

— От дьяка он откупился?

— Откупился, поди.

— Значит, было чем…

— Да уж было…

Они опять помолчали.

— Ермолай Степанович, я тебя ни о чем просить не могу. Ты в столбцах копаешься, выписки делаешь, и на том спасибо. Я боюсь тебя со двора выпускать. А ну как тот, кто видел, как ты Пшонку заколол, тебя признает? Но ты знаешь Супрыгу в лицо…

— Я сам боюсь выходить, — признался старый подьячий. — А ты вот что сделай — вдругорядь вели принести старые столбцы Земского приказа. Я отберу те дела, какими занимался Супрыга, и разгляжу их с пристрастием. Может, что полезное сыщется. Вы ведь тогда не Супрыгины безобразия искали, а иное. А я буду искать подчистки и переклейки. Ты их не разглядишь, а я — разгляжу.

— Дать тебе в помощь Гаврилу? — спросил Чекмай.

— А дай. Вдвоем веселее.

Чекмай кликнул Климку, велел ему принести с поварни завтрак для Ермачка и Гаврилы, а сам пошел в крестовую палату — князю с сынком и ближними людьми уже полагалось быть там.

Кроме них, в палате был заспанный Никишка. Он вряд ли слышал слова молитв, а пытался спать стоя. Чекмай незаметно дал избалованному сыночку подзатыльник.

Он понимал — парнишку следовало забрать у Авдотьи, пока она его окончательно не испортила, и мысленно поблагодарил Гаврилу за то, что тот решительно вмешался в воспитание родственника. В семействе князя соблюдался порядок, дети и дворня знали, что дозволено, а что не дозволено. Никишка, которого дали в товарищи самому младшему княжичу, Ивану, вряд ли с ним хорошо поладил — тот старше, тот знает, для чего отец и мать растят его в строгости, и не понимает душу избалованного и недовольного новой жизнью Никишки.

После утреннего правила Чекмай пошел на двор — убедиться, что все при деле, что каждый на своем месте трудится, а не дурака валяет. Ближе к обеду спустился туда Мамлей Ластуха. Узнав, что следить за мыльней отряжен Бусурман, Мамлей нахмурился.

— Дай-ка, Чекмаюшко, я его сменю. Он пригожий молодец, непременно перед ним девки и женки мельтешить станут, отвлекут. А я молодой женке не надобен, пробежит мимо — и не заметит.

— То-то ты все о женках толкуешь — как они для тебя на все готовы, — усмехнулся Чекмай.

— Так я о каких женках? О тех, что уже в годах! Девкам-то я на кой сдался? А наш Бусурман всем дворовым и комнатным девкам тут полюбился. Помяни мое слово — месяца через два непременно которая-нибудь дура в ноги княгине бросится и в чрево свое станет пальцем тыкать!

— Нет… — не очень уверенно отвечал Чекмай. — Он — гордый, ему дворовая девка не нужна.

— Да кто-то ж ему нужен? Не все ж такие иноки, как ты!

— Да ну тебя! Поешь, оденься попроще и ступай с Богом.

Тут к Чекмаю подбежал Климка.

— Тебя князь зовет!

Князь собирался в приказ и желал знать, нужны ли Чекмаю столбцы, или того, что из них удалось извлечь, пока хватит.

— Я сейчас доложу, — сказал Чекмай. Он уже стал кое-что понимать в деятельности приказных, и с княжьим вопросом пошел к Ермачку Смирному.

— Могло ли быть так, что столбцы Разбойного приказа носили на сверку в Земский, а там они попали к Супрыге? — спросил он.

— Так раза три в год непременно их носят, — отвечал Смирной. — Хочешь сказать, что Супрыга мог потрудиться и над столбцами Разбойного приказа, и в тех что-то переправить?

— Да.

— Мог, конечно… Только давай я сперва покончу с теми столбцами Земского приказа, что у меня лежат. Когда отыщу подтирки и переклейки — буду знать, что искать в столбцах Разбойного приказа. Ведь сведения, которые поправил Супрыга, и там, и сям должны совпадать.

— Разумно, — согласился Чекмай и поспешил к князю.

Потом он опять занялся хозяйством. Бусурман, которого сменил возле мыльни Ластуха, вернулся и первым делом побежал к летней поварне. Чекмай видел, как он туда понесся, и неторопливо пошел следом. Подходя, услышал громкий хохот.

Бабы на поварне уже подметили: ест Павлик много, но не в коня корм — дородства не прибавляется, тонок, словно жердь. Вот они и пустились в домыслы…

— Никто к той мыльне даже близко не подходил, и в саму мыльню, чтобы изнутри достать веревку, не заходил, — доложил Павлик. — А что Ластуха боится, будто меня бабы с толку собьют, так это он по глупости. Знаешь, сколько у меня баб было?! А девок я никогда не трогал — грех. Это ж должна совсем неимоверной красы женка быть, чтобы я на нее дольше, чем на прочих, поглядел! Ангельской красы!

Для убедительности Павлик даже поднял взор к небесам — и встретился взглядом с княжной Вассой, стоявшей на гульбище. Чекмай заметил это. И решил сказать одной из разумных комнатных женщин княгини, что негоже это — чтобы девица целыми днями по гульбищу бродила всем дворовым парням напоказ. Пусть женщины промеж себя разберутся и вразумят мамку Григорьевну…

Бусурману он поверил. Мысль о Павликовых полюбовницах потащила за собой другую — о необходимости женить Гаврилу. Это следовало для начала обсудить с княгиней Прасковьей Варфоломеевной. Та твердо знала: всякий молодец и всякая девка должны во благовременье обзаводиться семьей, иначе — непорядок. Чекмай помнил, как она решительно устроила свадьбу Мити и Настасьи. Скорей всего, у нее уже есть на примете несколько девиц из хороших семей и с приличным приданым…

От женатого Гаврилы пользы будет мало. Князь возьмет его к себе в приказ, назначит хорошее жалованье, и он уже не сможет выполнять поручения Чекмая. Но своей судьбы Чекмай воспитаннику не желал. Или — расстаться с ним теперь, благословив идти под венец, или — сделать из него бобыля-одиночку, каков сам…

Гаврила же, трудясь с Ермачком, об одном думал: скорей бы вечер! Запала ему в душу Федорушка, зазнобила сердце молодецкое, и она не девка — она знает, какова сладость мужской ласки…

Он дождался свою любушку у калитки, и они, забравшись вглубь переулка, в укромный уголок, целовались так, что у Гаврилы случилось помутнение рассудка. Он знал, что «татарские» поцелуи — разврат и распутство, а как удержаться, когда девка первая начинает? Отдаться прямо в переулке Федорушка не желала.

— Я на следующую ночь к тебе приду… — шептала она. — Но ты потом меня не бросишь? Ты на мне повенчаешься?

— Да, да…

— И увезешь меня с Москвы?

— Увезу…

— Уедем на север… Уедем?

— Да, лапушка моя, уедем…

Гаврила подумал о тетках своих, дочках покойного деда, что живут с мужьями в Вологде. Ежели к ним приехать и дать им денег — сперва пустят к себе пожить, потом помогут купить домишко. А о том, как преподнести этот замысел Чекмаю, Гаврила не думал вовсе.

Когда они наконец расстались, Гаврила поспешил к садовой калитке. По дороге он осознал свое безумие — он, кажись, согласился увезти Федорушку от свекрови прямиком под венец. Нужно было как-то выпутываться…

Умнее всего было бы на следующую ночь вообще не прийти на свидание. Но как упустить красивую женку, которая сама падает в объятия?

Ничего не придумав, Гаврила пробрался в свой чуланчик, наскоро прошептал «Отче наш» и улегся спать.

Глава девятая

Почти одновременно с Гаврилой на княжий двор вернулся Мамлей Ластуха. И сразу пошел к Чекмаю. Тот, набегавшись за день, уже успел заснуть.

— Стало быть, так, — сказал Ластуха. — За веревкой прибегала баба. Думаю, молодая — не приходила, а прибегала. Пошарила рукой в оконце, вытащила веревку. Я из-за горы досок гляжу — стоит, размышляет. Мне ее видно — ночка-то лунная. Лица не разобрать, а как движется — вижу. Потом она бросила веревку наземь и прочь пошла. Я не был уверен, что бросила, чуть выждал, подкрался — точно, вервие чуть более аршина и три узла на нем нашарил.

— И ты?..

— Я так рассудил — тащить этакое сокровище к тебе незачем, на княжьем дворе и без того веревок хватает. Подумал — да и сунул обратно в оконце. Дай, думаю, поглядим, что из этого выйдет.

— Что выйдет… — Чекмай задумался. — Ежели Супрыга просто кому-то весть подавал, опасность-де, то ничего не выйдет. А вот ежели он навык не только знаки в оконце оставлять, но и ответные знаки получать, тогда… тогда…

— И я про то же подумал. Потому торчал там, за досками, пока глаза слипаться не стали. Супрыга, думаю, уже не появится. Ну и побрел потихоньку…

— Голоден?

— А как же!

— Я велел на поварне оставить тебе в печи кашник. Ступай туда, поешь. Там же в закутке бочонок с квасом стоит.

— Как у Смирного дела обстоят?

— А вот он — с добычей! Нашлись столбцы Земского приказа с такой подчисткой, что только опытный глаз углядит. И как полагаешь — что в тех столбцах?

— Подвиги Мишуты Сусла?

— А еще Густомеса и еще какого-то Мосяги Блинника на Москве и под Москвой. И вот что — ты же знаешь, что в местах склейки на обороте росчерк подьячего, который склейку делал. Так вот — Смирной убежден, что было бережно вынуто два листка и заместо них вклеены два других. Они с Гаврилой завтра с утра вынесут эти столбцы на гульбище, разглядят при солнечном свете и на просвет. А поскольку все росчерки на обороте столбцов — Супрыгины, так и выходит — листки подменил он.

— А что в тех вставленных листках?

— А в них, Мамлеюшко, сказки, что отобраны от людей, видевших своими глазами того проклятого Мишуту Сусла. Там из челобитных выписки. И Сусло описан так: годами не стар, бородой рус, ростом невысок, в плечах дивно широк, на левой руке недостает двух пальцев, каких именно — неведомо. Как раз эти описания и вставлены.

— Понятно! — Мамлей ухмыльнулся. — Искать нам, стало быть, молодца ростом с Ивановскую колокольню, годами — либо отрока, либо дряхлого старца, борода рыжая, какая, сказывают, была у Малюты Скуратова, в плечах узок, и на каждой руке — по шесть пальцев… Чего ржешь, как жеребец стоялый? Я такую руку своими глазами видел.

— Нравится мне, как ты его описал, — отсмеявшись, сказал Чекмай. — Но у нас теперь ни одной зацепки не осталось. Выйдешь за ворота — и всякий встречный может оказаться Мишутой Суслом. А что до Густомеса и Блинника… Может статься, было описание их рож, да убрано либо подчищено. Смирной прав — надобно опять брать в Разбойном приказе ворох столбцов. Ежели Супрыга при сверке поправил столбцы Земского приказа, то должен был поправить и столбцы Разбойного приказа, подделав росчерки на обороте столбцов. Но ведь страницы, из коих склеены столбцы Разбойного и Земского приказов, вряд ли совпадают… И можно найти подьячего в Разбойном приказе, который теми делами занимался и делал склейки…

Тут Чекмай задумался.

Он вспомнил, что говорил князь об измене, которая угнездилась в Разбойном приказе.

— Что, коли у Супрыги там есть сообщник? — спросил он.

— Не диво, коли есть, — согласился Мамлей. — Старые подьячие обоих приказов, может статься, за двадцать лет уж чуть ли не кровью повязаны. И много чего знают друг про дружку, особенно — о том, что при ляхах делалось.

— Знают — да не скажут, — буркнул Чекмай.

— То-то и оно… А еще, Чекмаюшко, спроси-ка Смирного с Гаврилой, не попадалось ли им имечко — Гуляй Серебрянник.

— Кто таков?

— Я сам не ведаю, кто таков. А в пору своего пономарского служения слышал — одна баба часто приходила заказывать сорокоуст за упокой то ли мужа, а то ли брата, и вслух молилась — просила Господа покарать лиходея Серебрянника, «а имя же его ты, Господи, веси».

— Спрошу непременно. А ты загляни-ка в тот храм Божий, вдруг увидишь ту бабу. Расспроси ее. Понимаю — не каждый день она приходит. А ты спроси старух, что возле свечного ящика целыми днями околачиваются. Я знаю от князя только то, что разбойничьи атаманы, сдается, ведущие в Москву дороги меж собой поделили, и это теперь их вотчины. Чего доброго, в духовной деткам отписывать станут: старшему двадцать верст по Стромынке, среднему — десять, дочке в приданое — пять…

Ластуха рассмеялся.

— Это все — завтра, завтра, а сейчас я — на поварню! Ну, что за служба такая! Сговорился с гладкой бабой — и никак с ней встретиться в тихом месте не могу…

Мамлей ушел. А Чекмай лег на свою лавку и вытянулся во весь рост — аж косточки хрустнули.

И подумал он на сон грядущий, что Мамлей — не дурак: где нашел подходящую бабу, там ее тут же и уговорил. Павлику Бусурману и искать не надо — от огненного взора его черных глаз молодые женки рассудок теряют. Смирной ничего такого не желает; он до того зол на жену, что во всякой бабе видит теперь исчадье адово. Гаврила…

Не может такого быть, чтобы Гаврила вел монашеский образ жизни, подумал Чекмай; он, видно, более ловок, чем кажется…

И с этой мыслью набегавшийся за день Чекмай наконец заснул.

Утром, прочитав молитвенное правило в крестовой палате, Чекмай вышел на гульбище. День начинался прекрасно, солнышко светило вовсю и уже пригревало. И на самом солнечном месте уже стояли Ермачко Смирной и Гаврила с развернутыми столбцами в руках.

— Вот, гляди на просвет, — сказал Ермачко Чекмаю. — Вот, видишь, тут подчищено, и тут, и тут…

— Подчищены числа?

— Да.

— Для чего?

— Кто его знает… Поверх подчистки другие написаны. Это стоимость похищенного. Для чего-то надобно показать, что она более, чем на деле, или менее… А вот, глянь, имя подчищено. Написано по подчистке «Казарин», а что там раньше было — одному Богу ведомо. И для чего…

— А для того, что тот, из кого сделали Казарина, сдается, видел в лицо Мишуту и мог бы опознать, — быстро проглядев развитый столбец, сказал Чекмай. — Семь букв, что ли… это может быть все, что угодно…

На гульбище вышел Никишка.

— Тебя князь кличет, — хмуро сказал он Чекмаю.

— Остолоп. Кто так говорит? — напустился на парнишку Чекмай. — Не князь, а его княжья милость. Тебя еще учить и учить вежеству. Можно подумать — в лесу родился, пню молился!

Никишка насупился.

— Меня его княжья милость спросит — ты что ж за невежу на мой двор привел? — добавил Гаврила. — Что мне отвечать?

— Ступай, доложи — сейчас буду, — велел Чекмай.

Никишка ушел.

— Я уж не рад, что его сюда определил, — пожаловался Гаврила. — А все Авдотья! Правильно мне матушка говорила — портит она сына, портит!

— Настасья баба толковая. Зря не скажет, — заметил Чекмай. — И наш Митька за ней, как за каменной стеной!

Гаврила расхохотался, и даже Ермачко, нравом — вечно скорбный и шуток не желающий понимать, усмехнулся.

Потом Гаврила и Смирной, поевши, снова взялись за работу. А к Чекмаю пришел Павлик.

— Что велишь делать? — спросил он.

— Добеги до той проклятой мыльни. Может, в окошке еще какая веревочная грамота лежит. Да осторожнее. И покрутись вокруг Супрыгина двора. Там непременно должны быть бабы. Как заметят, что ты мимо ворот похаживаешь — сами придумают, как с тобой потолковать. Сам Супрыга спозаранку в приказе, но у него непременно есть жена и еще какие-то женки в хозяйстве. На месте разберешься. Деньги у тебя есть?

— На печатный пряник хватит! — весело отвечал Павлик. Пряник был неизменным средством улестить красавицу.

Потом Чекмай проводил князя — тот в сопровождении двух молодцов, Фролки и Тришки, поехал в Кремль. И тут же к нему подошел Мамлей Ластуха.

— Хочу на Дмитровку сбегать, к моей Феклушке. Может, Струсь наконец объявился. Хоть погляжу на него, окаянного.

— Беги, друже.

Чекмай думал спуститься в каменный погреб под новым зданием, поглядеть, не выступает ли из земляного пола вода, потом — принять счетом привезенные с Лубяного торга бревна, потом — оглядеть работу плотников. Но очень скоро за ним прислали человека из Разбойного приказа. И он поспешил к князю.

В сенях Разбойного приказа сидели люди в окровавленной одежде. Чекмай сразу направился к столу, в торце которого сидел князь.

— На Калужской дороге разграбили обоз, — хмуро сказал князь. — Верстах в десяти за Обнинском. Увели телеги и лошадей. Эти люди пешком шли в Кремль. Будь при том, как подьячие станут отнимать от них сказки. Я уж послал за лекарями.

— И то будет исполнено.

Двое подьячих, расспрашивая пораненных купцов и обозных мужиков, составляли черновую запись челобитной. Чекмай сидел там же, глядел и слушал. Что надобно — запоминал.

Потом он сам поговорил с ограбленными. Он хотел знать — кому было известно, что в Калуге собирается небольшой обоз. Ему ответили: да, поди, вся Калуга знала. Затем он спрашивал, было ли среди похищенных товаров что приметное.

— Да что ж там могло быть приметного?! Мешки как мешки! — отвечали ему.

— Только мешки пропали?

— Зерно, что в мешках! А какая примета у зерна?..

Оказалось — ничего более налетчики не тронули.

— А кони? — продолжал допытываться Чекмай.

— Кони как кони…

И тут молоденький парнишка, чья кудрявая голова была обвязана рукавом от рубашки, вскочил.

— Кобыла! Пегая кобыла!

— Что — кобыла? — спросил его пожилой купчина.

— Хер во лбу!

От такой приметы много чего повидавший Чекмай даже дара речи лишился. Оказалось — белые проточины на кобыльей морде меж глаз образовали отчетливую букву «хер» — так, как ее опытные писцы старательно выводят. Парнишке дали бумагу с пером, и он изобразил, как мог, эту примету.

— Вожак, стало быть, на той кобыле ехал? — уточнил Чекмай.

— Может, и вожак. Громче всех кричал…

Ничего более вразумительного ни подьячие, ни Чекмай от пострадавших не добились. Налетели на них лихие люди, рожи замотаны тряпками и заместо колпаков обвязаны тряпками, поскидывали с телег возчиков и купцов с подручными, кому-то зубы выбили, кому-то голову кистенем разбили. И угнали обозные телеги. До того ли было, чтобы их разглядывать?

Потом князь отослал Чекмая домой.

Чекмай шел угрюмый. Столько времени потрачено на возню со столбцами — а толку? Одно лишь поняли — во многих столбцах Земского приказа содержится вранье.

Его нагнал Павлик.

— Поспешай… — шепнул и побежал вперед.

Когда Чекмай вошел на княжий двор, Павлик ждал его у крыльца.

— Дорошко Супрыга недавно женился, взял молодую, а сам — пень трухлявый, — сообщил Павлик. — Я с той женкой перемигнулся, она глаз не прячет, усмехается. Поем — пойду к вечерней службе в их приходский храм. Думаю, она догадается, что и ей там быть надо… По дороге куплю ей пряник. Чекмай, что стряслось?

Чекмай рассказал.

— Знатная примета… — проворчал Павлик. — А кто при обозе был? Ведь обыкновенно для охраны людей нанимают.

— Тех, кто был, оставили в селе Фоминском — не могли ж их на руках до Москвы нести. Чуть живы.

— Чекмай! А ведь налетчики знали, кого до смерти бить! — воскликнул Бусурман. — Им кто-то из Калуги весточку послал. Чекмай! Пусть бы Ермачко поискал в столбцах все, где поминается Калуга!

— Опять всю эту гору перерывать? Уйди, Бусурман, и без тебя тошно. Потом потолкуем…

Чекмай был зол неимоверно. Обругал ни в чем не повинного Климку. Рявкнул на бежавших через двор кухонных баб: «Истреблю!» Увидел, как Никишка дразнит цепного пса, — пригрозил выпороть, потому что пес — труженик, а Никишка — дармоед. Словом, всем досталось.

Гаврила, видя, что Чекмай сильно не в духе, спрятался в новом доме. Заодно он поискал уголок, куда можно было бы привести Федорушку. Нашел в одной из комнат широкую лавку, уже полностью готовую к употреблению, на ней даже лежали войлоки. Их туда стащили работники, чтобы поспать после обеда, как оно русскому человеку привычно. Гаврила эту лавку одобрил.

Вечером, когда почти стемнело, Чекмай устроил совещание со Смирным, а Гаврила побежал к Федорушке. Посвистел у калитки, она и вышла.

Принарядилась Федорушка — надела вышитую рубаху из дорогого заморского полотна, с длинными рукавами — ежели их распустить, то до земли достанут, но она их собрала складками и скрепила жемчужными зарукавьями. Поверх рубахи — сразу черную однорядку, вдев руки в рукава и застегнув ее на серебряные пуговицы донизу. На голову же поверх волосника Федорушка накинула черный плат и стала похожа на монашку.

Этот странный ночной наряд не смутил Гаврилу — разумно же, что женка, идя на любовную встречу, хочет, ежели придется прятаться, остаться незамеченной. Он отдал Федорушке заранее припасенный пряник — без подарка укладывать женку в постель как-то совсем негоже. Потом взял за руку и повел к княжьему двору, к садовой калитке. Шли они быстро и молчали — о чем говорить, когда и так все ясно?

Гаврила первый вошел в калитку, прислушался — на княжьем дворе пусто. Взлаял и подбежал дворовый кобель, которого на ночь спускали с цепи, опознал своего, смешно, по-щенячьи, тявкнул — приветствовал Гаврилу.

— Свои, свои, — сказал ему Гаврила. Подождал немного — никто из сторожей не появился. Тогда он позвал:

— Федорушка, заходи, не бойся.

Для верности он придержал пса за ошейник, пока тот обнюхивал гостью.

— А теперь? — спросила шепотом Федорушка. — Темно, хоть глаз выколи…

Гаврила снова взял ее за руку и повел к недостроенному дому.

А там, когда они добрались до скамьи с войлоками, на него напала такая страсть — он словно с цепи сорвался. Уже давно он не был наедине с женщиной, а Федорушка еще и намазала руки и шею дорогим душистым маслом — таким, от какого мужская голова идет кругом.

Гаврила помог ей снять однорядку, но очень торопился, и жемчужное зарукавье зацепилось за рукав. Он дернул — и раздался тихий дробный треск. Мелкие жемчужинки заскакали по полу.

— Ахти мне! — воскликнула Федорушка.

— Потом соберем, потом соберем, — бормотал Гаврила.

Потом же оба были не в силах подняться со скамьи.

Гаврила сперва даже заснул, во сне вдруг оказался в Вологде с покойным дедом, сколько проспал — непонятно, Федорушка растормошила его.

— Ты увезешь меня? — спросила она.

— Увезу, — еще плохо соображая, отвечал Гаврила. И собирался спросить: куда увозить, для чего увозить?

— Точно ли — увезешь?

— Да… В Вологду…

Тут на дворе закричали? «Пожар! Горим!»

Гаврила мигом опомнился, вскочил и, дернув Федорушку за руку, поставил ее на ноги.

— Однорядку надевай! — приказал он. — Ежели этот дом горит — убегать надобно!

— Мой жемчуг!..

— Я потом соберу, скорее же, скорее!

— Нет, я!..

Опустившись на колени, Федорушка впотьмах шарила руками по полу.

— Ты сдурела? — сердито спросил Гаврила.

— Нельзя тут оставлять…

Гаврила, кое-как приведя себя в порядок, выскочил первым и увидел: загорелся сарай, что был поставлен для хранения досок и бревен на то время, что длится строительство, между старым княжьим домом и недостроенным. Огонь с него мог перекинуться и в ту, и в другую сторону. Вокруг сарая, что очень быстро занялся и полыхал, уже бегали люди.

Гаврила вернулся в новый дом. Федорушка уже успела надеть черную однорядку.

— Бежим! — сказал он, и они незамеченными добрались до садовой калитки.

— Так что же? — растерянно спросила она.

— Я тебя сыщу, а сейчас — убегай!

Он выпихнул Федорушку в калитку, она исчезла во мраке, из темноты раздался ее короткий крик. Но Гаврила его уже не слышал — он бежал к сараю.

Чекмай также проснулся от крика:

— Пожар! Горим! Пожар!

Первым делом он, сунув босые ноги в сапоги, побежал к княжьим покоям.

Князь, в одном исподнем, вместе с истопником Поздеем уже выводил из опочивальни перепуганную княгиню и ближних женщин, а сверху, из светлиц, мамки вели младших дочерей и княжну Вассу. Комнатная женщина Даниловна успела зажечь слюдяной фонарь. Кричали незримые сенные девки.

— Я выведу баб на гульбище, коли что — спустимся в сад, — сказал князь, — а ты ступай разберись!

— Так!

Чекмай побежал вперед и, оказавшись на гульбище, понял, где огонь.

Горел сарай, наскоро построенный для дров и дерева, потребного для плотников. Дерево было сухое, занялось скоро. Подозрительно скоро.

Дворня металась возле сарая. Старый конюх Пафнутьич, выведя лошадей, стоял поодаль, держа двух возников за недоуздки, а двух аргамаков держал его подручный Назарка. Аргамаков привели недавно — чтобы князь достойно выезжал в Кремль и куда придется. Кони волновались, норовили вскинуться на дыбки.

— Пафнутьич, старый дурень! Истреблю! Накинь им на морды мешки! Климка, на-конь! Скачи к соседям, собирай багры, топоры и крюки! — крикнул Чекмай. — Стенька, на-конь! К Земскому двору, к пожарной станции! Там денно и нощно обоз с заливными пожарными ящиками стоит наготове!

Свои топоры с крюками тоже имелись, но нужно было использовать все руки, чтобы поскорее разрушить горящий сарай. А вот заливных ящиков, чтобы посылать в огонь струю воды, еще не было.

— Фролка, к воротам! Дементий, к воротам! Дубинки прихватите! Ивашка, к лубянским воротам! Тришка — к садовой калитке!

Это был старый и неприятный московский обычай: прибежать пограбить горящее здание — самое любезное дело. Нетрудно догадаться, что вскоре к княжьему двору сбегутся разнообразные шпыни ненадобные, которых придется отгонять — чем под руку подвернется.

У стены старого дома и возле летней поварни стояли большие бочки и кади с водой, там же — большие лубяные щиты. Московский житель к пожару привычен, и ему не надо объяснять, как вставать цепочкой, чтобы передавать ведра. В цепочки встали женщины, мужчины орудовали баграми, работая подвое: один держал мокрый лубяной щит, под прикрытием которого второй приближался к стене, к самому жару, и зацеплял горящие бревна и доски.

Прибежали на помощь и соседи. Прикатил обоз. На двор внесли заливные ящики.

Князь, княжич Иван и княгиня с комнатными женщинами и княжнами глядели на пожар сверху. Они простояли там чуть ли не до рассвета. Князь лишь отлучился, чтобы натянуть порты и сапоги, княгиню же и княжон закутали в одеяла.

Чекмай, закопченный, в прожженной рубахе, взбежал к ним.

— Ну, кажись, избыли беду! — крикнул он. — Матушка княгиня, ступай с детками в опочивальню, тут глядеть более не на что.

— Дознайся, как вышло, что сарай загорелся, — сказал князь.

— Дознаюсь. И завтра же закажу водозаливную трубу с насосом, получше казенных. А ты тоже ступай в опочивальню. Тебе долго стоять вредно, — напомнил Чекмай.

— Твоя правда.

Дворня тушила раскиданные по земле доски. Огонь еще жил в середке бывшего сарая, но был бессилен.

Чекмай вместе с князем вошел в опочивальню, придержал его под локоть, помогая сесть, — как он и думал, нога князя от стояния разболелась.

— Совсем я стал старый, хворый и жалкий… — князь вздохнул. — А тут еще приказные дела… А мне бы отдохнуть наконец…

— Знаешь, где мы с тобой отдохнем? — спросил Чекмай.

— Да уж знаю… Чекмай!

— Что?

— Ослеп я, что ли, на огонь глядя?

— А что?

Чекмай проследил направление княжьего взгляда и воскликнул:

— Что за бесовщина?!

Со стены, с персидского ковра, пропала драгоценная княжья сабля.

Глава десятая

Сарай прогорел, дворовые ворошили угли. Оба здания, старое и новое, а также другой сарай, клети и конюшни удалось отстоять. Чекмай вышел на гульбище, сверху оглядел пожарище, прикинул расстояние от забора до сарая с разных сторон и вернулся к князю. Тот ждал в опочивальне.

— Отпусти меня, — тихо сказал Чекмай. — Отпусти, Христом-Богом прошу. Возгордился я, думал, мне все по плечу. А старость — вот она, острый разум притупила…

— Какая старость? Ты всего года на полтора старше меня… — и князь задумался.

Он редко гляделся в зеркало, да и зеркала в опочивальне княгини были невелики и тусклы. И что толку любоваться на свою седину? Тело — то воистину постарело, да и немудрено — столько боевых ран! Порой только с посохом и пройдешь по дому.

Князь знал — иной в сорок шесть лет, палимый телесной страстью, женится на молодой, она еще полдюжины детей народить успеет. Он же в сорок шесть лет — верный муж княгини Прасковьи Варфоломеевны, а на молоденьких девок даже не глядит.

— Отпусти, — повторил Чекмай, глядя в пол.

Князь понимал — старого друга, почти брата, гложет стыд. А стыд можно победить, как побеждают лесной пожар, — пустить навстречу огню иной, более сильный огонь. Он такое видел в своей «Пурехской отчине».

— Помнишь, как ты однажды ушел с отрядом в поиск и пропал? — спросил князь. — Когда Глеб уже уговорился с попом об отпевании?

— Помню…

— Я тогда в церкви был и молил Бога: хоть бы ты, увидев, что поиск безнадежен, плюнул на все и вернулся, и молодцов живыми привел… Будет другой поиск, все будет для живого человека! А рядом случился кто-то, даже имени его не знаю. А молился я вслух — о том, чтобы ты вовремя отступил и вернулся. И тот человек очень тихо сказал: «Чекмай не умеет отступать». А на другой день ты с отрядом и с языком вернулся. Помнишь — как твои орлы побежали к церкви и пляски на паперти затеяли?

— Помню…

— А сейчас ты, выходит, отступить собрался? Не позволю!

Чекмай поднял голову и встретил княжий взгляд.

— Не позволю, — повторил князь.

Чекмай отвернулся и молчал довольно долго. Князь ждал.

— Они знали, что брать, — сказал наконец Чекмай, но в глаза не осмеливался взглянуть.

— Чекмай!

— Что, княже?

— Ты думаешь, я из-за сабли доверие к тебе потеряю?

— Стыдно мне… — прошептал Чекмай.

— А мне горько! Горько, что ты мою дружбу к тебе так низко ценишь.

Князь отвернулся.

Чекмай хотел было заговорить — но в горле вдруг пересохло.

Так они стояли и молчали, но невольно прислушивались к голосам, долетавшим со двора.

— Что это бабы вдруг завыли? — спросил князь. — Поди, глянь.

Спросил он это, как ни в чем не бывало.

Чекмай выбежал из опочивальни, выскочил на гульбище и сверху увидел тесно стоящую толпу.

— Что там у вас стряслось?! — крикнул он.

— Парнишку убили!

— Кого?!

— Никишку!

Чекмай сбежал вниз, растолкал толпу.

Никишка лежал на куске войлока — бледный, с закрытыми глазами, грудь в крови. Рядом стоял Гаврила и повторял:

— Господи, что ж я Авдотье-то скажу, что я ей скажу?..

Возле Гаврилы был Ластуха, и Чекмай увидел, что его руки окровавлены.

— Что тут было, Мамлей?

— Я подумал — ироды, что подожгли сарай, могли пробраться через садовую калитку. Побежал поискать следов в переулке — и вот его увидел… Взял на руки, принес… Чекмай, ты баб не слушай — он еще жив! Дышит!

Чекмай опустился на корточки, поднес пальцы к Никишкиным губам.

— Да что ж вы стоите! — крикнул он, выпрямляясь. — Климка, болван, беги к княгине, пусть даст холста на перевязку! Фролка, на-конь, второго поведешь в поводу! Доставь сюда лекаря-немца, Ягана Ивановича, что недавно приходил! Да живо!

Перевязывать раненых и Ластуха, и Чекмай выучились в Смуту. Они разрезали рубашку на Никишке и оглядели рану.

— Бог милостив, — сказал Мамлей. — Нож не в сердце угодил, а бок распорол. Чекмай, поговорить надобно…

— Потом, потом…

Тут подошли Павлик и Ермачко. Оба помогали тушить пожар и были страшнее чертей из преисподней.

— Бусурман, разгони дур, квохчут, как куры, — приказал Чекмай. — Мамлей, пособляй. Нужно наложить тугую повязку, пока он всю кровь не потерял.

Потом Ластуха взял парнишку на руки и понес к крыльцу.

Чекмай огляделся по сторонам: Павлик заполошных баб разогнал, но и сам куда-то запропал.

— Чекмай, ступай ко мне! — крикнул с гульбища князь.

Но Чекмай сперва убедился, что Никишку уложили на мягкую постель и приставили к нему для ухода пожилую комнатную женщину Даниловну.

— Остыл? Угомонился? — спросил князь, когда Чекмай вошел к нему в крестовую палату.

— Нет!

— Стало быть, о деле говорить пока не желаешь?

— Желаю! Это же не просто сабля. Эту саблю тебе Москва подарила за победу. То-то они сейчас радуются… — Чекмай на мгновение задумался и вдруг улыбнулся; улыбка была более похожа на оскал, но другой от него сейчас ждать было бы нелепо. — Дурачье! Они же себя оказали! Нам осталось лишь пойти по следу!

— Так, — согласился князь. — То, что они напали на нас, означает одно — ты, брат, уже близко к ним подобрался, и они тебе пригрозили: коли двинешься дальше, будет нам худо. Они понимают, что мы удвоим караулы и дознаемся, кто вынес мою саблю. Тот человек — в опасности. Они его живым не оставят.

— Знать бы — кто! — воскликнул Чекмай. И, повернувшись к образам, всем сразу, осенил себя крестом.

— Господи, услыши! Пока не изловлю супостатов да не верну на место саблю — стричь волос и бороды не стану!

— Такое уже было однажды, — напомнил князь.

— Да — пока не будет венчан на царство истинный государь. Так я на другой же день пошел к конюху Федотке, и он мою сивую гриву обкарнал.

— А не ранее?

— Когда государь был избран, с меня два вершка состригли, потому что впору было девичью косу плести. А потом уж Федотка привел в божеский вид. А теперь — слово дадено, и я пойду доискиваться правды. Сабля вернется на свое место — или мне не жить.

— Ты уж постарайся раньше смерти не помирать, — попросил князь.

— Ранее мы след взять не могли, в столбцах его искали. Теперь — сумеем.

— Так.

— Мы к тому супостату подобрались, когда я послал Ластуху и Бусурмана выслеживать Дорошка Супрыгу. Сперва, видать, что-то молодцы сделали не так, их заметили. Потом… потом…

Чекмай вспомнил про веревку с тремя узлами, но говорить о ней князю не стал.

— Не ругай их, они не могли знать.

— Да не стану… — проворчал Чекмай. — Но строго расспрошу. Может, пойму… Ивашка!

Парнишка, служивший князю для передачи распоряжений и вызова челяди, заглянул в крестовую палату.

— Сыщи Павлика Бусурмана и Мамлея Ластуху, вели сюда прийти. И Гаврилу!

Пока Ивашка всех их искал, князь и Чекмай пытались восстановить ход событий. Начали с поджога сарая.

— Средство всех отвлечь и тушением огня занять было выбрано отменно, — сказал князь. — А нас с княгиней и ее бабами — занять созерцанием. Тут не то что саблю — мою кровать могли незаметно вынести. Итак — как бы супостаты могли поджечь сарай?

— Может статься, горящими стрелами подожгли? — вспомнив свои подвиги в годы Смуты, предположил Чекмай. — А в суете через забор перемахнул вор…

— И псы его не заметили?

— На дворе вокруг сарая собралась толпа, все орали, псы, статочно, у людей в ногах путались.

— Пусть так. И потом вор ловко забрался в опочивальню?

Чекмай хмыкнул.

— И так же ушел? — спросил князь.

— Больше ничего не пропало?

— Вор пришел именно по саблю. Я поглядел — в изголовье ничего не тронуто, пояс мой с бляхами — вон лежит, а ему цена немалая.

— По саблю, — мрачно согласился Чекмай. — Но что сабля сгинула — еще полбеды. Я твои сомнения понял. Другая беда — в дому у нас, статочно, измена. Чтобы попасть в твою опочивальню, нужно знать, где она расположена. А когда после Смуты дом наспех чинили и пристройки делали, то и вышло, что к тебе не так-то просто пробраться, нужную дверь и нужную лестницу знать надо. Чужой этого знать не мог. Саблю взял кто-то свой.

— Так, может, этот подлец и сарай поджег?

Чекмай задумался.

— Может и такое быть. Но мне сдается — он в доме ждал, когда сарай вспыхнет и ты выбежишь из опочивальни. Ему было бы довольно опасно пробираться туда, когда по дому мечутся перепуганные женщины. Мне так кажется…

— Не обрадовал ты меня, Чекмай…

— Нечем радовать.

Они помолчали.

— Это мог быть кто угодно, — сказал наконец князь. — Даже баба.

— Вор в суматохе вынес саблю на двор, переправил через забор и кинулся тушить пожар. Статочно, там уже ждали добычу.

— Двое, стало быть?

— Может, и трое, почем я знаю…

Они опять крепко задумались.

— Чекмай… Ты себя не казни…

— Я должен был почуять измену.

— Будет тебе… Когда в доме и на дворе полсотни человек, не считая баб, каждому в душу не заглянешь.

— Ты мастеров посчитал?

— Мастера! — воскликнул князь. — Вот кого можно купить за полушку! И я знаю, кого подкупили! Третьего дня приходил мастер, вставил у княгини в опочивальне и у княжон в светлицах новые оконницы. Вот кто мог все высмотреть!

Чекмай покачал головой.

— Я того мастера знаю. Однако все проверю. Мастера… — он задумался.

— Что на ум пришло? — спросил князь.

— Я же сам их всех нанимал, кого попало на твой двор брать не хотел. А вот недавно объявился столяр, его Ждан Клементьев, что в столярской ватажке старший, привел, взял на пробу. Звать… Звать Кутузом. Про себя сказал, что прибежал из Владимира. Проверить — невозможно. А режет по дереву знатно.

— Ты его Ластухе покажи, Ластуха разберется, — посоветовал князь.

— Так и сделаю… Что ж Ластуха нейдет? И Гаврила куда-то запропал.

Первым появился Павлик.

— Мамлейко по переулку на карачках ползает, — доложил он. — Вокруг того места, где он Никишку нашел. И я тотчас к нему вернусь. А это тебе, Чекмай, для размышлений.

Он высыпал на красивый суконный полавочник горсть мелкого речного жемчуга.

— Это Чекмаю на что? — спросил озадаченный князь.

— Коли пожелает — может себе поручи для кафтана расшить, — дерзко отвечал Павлик. — Но сперва пусть бы он подумал, кто возле садовой калитки столько жемчуга рассыпал. Днем его там не было — там в переулке ребятишки играют, они бы подобрали. Появился вечером или ночью.

— Далеко ли от калитки? — спросил Чекмай.

— Шагов с дюжину. Так коли твоя княжья милость дозволит — я бегу на помощь Ластухе, вместе пойдем по жемчужному следу.

— Беги, Бусурман. Коли что явится, тут же доложишь, — сказал князь.

— И то будет исполнено!

Павлик убежал. Князь посмотрел на жемчуг и вздохнул.

— И точно, что в это дело баба замешалась.

— Погоди, княже!

Чекмай вслед за Павликом выбежал из крестовой палаты, но не с крыльца спустился, а встал на гульбище.

— Климка, баб собери!

Когда пришло с полдюжины женщин и девок, Чекмай обратился к ним с такой речью.

— Всех ваших ребятишек — к садовой калитке. Пусть ищут втоптанный в землю жемчуг, но не в переулке, а на дворе, меж сараем и калиткой, вокруг того, что осталось от сарая. За каждую жемчужину — полушка! Полушка в хозяйстве у дитяти — заработок знатный.

Потом Чекмай вернулся к князю.

— Думаешь, кто-то из наших баб или девок? — спросил князь.

— Да я уж не знаю, что думать. Скоро собственную тень начну подозревать. А проследить, откуда и куда бежала эта растяпа, нужно. И вот что — коли это подкупленная девка или баба, для чего она с твоей саблей от калитки так далеко убежала?

— С перепугу? — предположил князь. — Что, коли за ней погнался Никишка? Коли так — все сходится. Она вынесла саблю, он хотел ей помешать — и напоролся на нож. Тот, кто его пырнул, саблю унес, а та девка или баба обратно воротилась.

— Сходится — кроме одного. Идем к твоей княгине.

Прасковья Варфоломеевна сидела в своей опочивальне, окруженная перепуганными женщинами. Там шло врачевание — две девки обожгли руки, так надо было смазать целебной мазью.

Узнав неожиданные подробности кражи, княгиня сказала:

— Жемчуга у нас полон дом. Скатного — и то полно в моих укладках, а речного — даже у птичниц у каждой мешочек сыщется. А вот что дивно — от чего тот ваш жемчуг оторвался? Он мог и от варворки отлететь… Марьица, повернись-ка!

Статная девка повернулась, и Чекмай с князем увидели завершающий длинную косу косник, к которому была приделана кисть-варворка.

— Марьица у нас любит щегольно ходить, с самого утра нарядный косник к косе цепляет. Но, ложась спать, всю свою жемчужную казну снимает и прячет. И все девки — так. Отчего та, что вынесла саблю, непременно для своего злодеяния разрядилась, как в церковь к престольному празднику? Перед кем желала ночью покрасоваться?

— Ты, матушка, своих девок и баб защищаешь? — спросил князь.

— Защищаю! Ни одна, коли ее Господь вовсе ума не лишил, не пойдет на злодеяние, разрядившись, как под венец!

Комнатные женщины и девки разошлись по углам и оттуда со страхом глядели на князя и Чекмая.

— Княже, звучит убедительно, — подал голос Чекмай. — Девки, женки, коли кому что про это дело ведомо — потихоньку ко мне подойдите и шепните. При его княжьей милости вам, может, стыдно говорить, а я — попроще, меня бояться не след.

— Или ко мне подойдите, шепните, — добавила княгиня. — Но если которая-нибудь дура вздумает товарку свою оклеветать и под шумок счеты свести… Вы меня поняли!

— Делай, как знаешь, — сказал жене князь и пошел прочь из опочивальни, Чекмай — за ним.

Они вернулись в крестовую палату.

— Чекмай, ты хоть разумеешь, кто против нас? — спросил князь. — А я могу его себе вообразить. Это человек непростой, ехидный и язвительный. Ведь ничего более не тронули — только саблю вынесли. Этим он желал сказать: не лезьте в наши дела, не то иным разом потерей сабли не отделаетесь.

— Это понятно… Но мы как раз в его дела вмешаемся. Княже, давай отправим княгиню с детками прочь отсюда! — предложил Чекмай. — Ночью вывезем и спрячем. Если тот лиходей поймет, что мы ему уступать не намерены… Не вышло бы дурна… Всякое может случиться…

— Ты прав. Но берешься ли проделать это совсем тайно? Узнав, что княгиня и дети спрятаны, он поймет, что мы объявили ему войну.

— Так… Поймет… Он хитер, да и мы не дураки! Есть кем подменить княгиню! Помнишь Ульянушку, жену Глеба-богомаза? Сперва мы ночью тайно приведем ее с детками, у нее трое, деток — в светлицу…

— Глеба-богомаза я отлично помню. Он за такую выдумку шкуру с тебя спустит и не поморщится. Чекмай, ты уж прости — я сам отец и другого отца понимаю.

Чекмай насупился.

— Придумывай иное! — велел князь.

— Иное на ум нейдет… — строптиво отвечал Чекмай.

Князь его отлично разумел. И потому не задавал самого простого вопроса: кто из дворни или комнатных служителей стакнулся с налетчиками? Князь знал: Чекмай и сам над этим ломает голову.

Саблю непременно вынес кто-то из своих и передал людям Мишуты Сусла, или атамана Густомеса, или Мосяги Блинника, или кого иного из той же разбойной братии.

Кто?..

Нет хуже, чем на войне обвинить в измене человека невиновного. Это они оба прекрасно знали. Пока станешь с ним разбираться — упустишь виноватого… Да и много беды может наделать несправедливо обвиненный человек.

— Пойду я, — хмуро сказал Чекмай.

— Ступай. Стой…

Князь подошел к нему и взял его за плечи.

— Я тебя ни в чем не виню, друже. Так. Вот… Вот теперь — ступай. И вели подать мне коня. Поеду в Кремль, в приказ. И патриарху доложу о своей беде.

Как многие, он продолжал считать главным в Кремле патриарха Филарета, да и неудивительно — тот часто вместе с Михаилом Федоровичем указы подписывал, и себя в тех указах велел писать «государем».

Чекмай проводил князя, остался стоять у ворот в задумчивости, и тут к нему подошел Мамлей Ластуха.

— Чекмаюшко, дозволь наконец слово молвить! — взмолился он. — Дозволь мне, убогому!..

— Нашел время шутить, — огрызнулся Чекмай.

— А коли шуток не желаешь, так идем со мной в крестовую палату. Там кое-что покажу.

По дороге Мамлей кратко рассказал — в ночь на Дмитровку вернулся Янушко Струсь, привез на телеге какие-то короба, его встречала Устинья, потом стали звать Феклушку — а Феклушка была в подклете с Ластухой, и он даже испугался — как бы Струсь туда не заглянул.

— Видел я его, и потому хочу поглядеть на образ с клеймами — есть он там али нет. Я бы сразу, прибежав, тебе сказал, так ведь пожар, не до бесед было.

Они вошли в крестовую.

Мамлей опустился на корточки перед прислоненным к стене образом.

— Вот! — торжествующе ткнул он пальцем в клеймо. — Где отцовские рабы колотят святого Алексия! Вот, вот этот гнусный рабище! Я его при факеле хорошо разглядел! Да и того, что с ним заявился…

Ластуха внимательно рассмотрел все клейма поочередно.

— Сей! Его толстенная рожа, что в сковородку не влезет! Стало быть, написать надо: тот, что с подрубленной бородой, — Струсь, а тот, что носатый, с широкой рожей… Янушко звал его «Адась», имечко вроде польское…

— Погоди… Что-то такое Ермачко сказывал…

Смирного отыскали на дворе у бочки — ждал, пока привезут воду, чтобы умыться.

— Адась? Может статься, он так Адама звал, — сказал Ермачко. — У ляхов и литвинов так заведено — не Олександр, а Олесь, не Юшка, а Юрась. И может статься, то был Адамка Руцкий. Тогда… тогда, поди, все сходится… Адамка и Янушко были на похоронах Пшонки, все они как-то меж собой связаны…

— Тогда сделай милость, впиши прямо на образе, с краю каждого клейма, их имена, — попросил Чекмай.

— А как быть с коробами, что ночью притащили? — спросил Мамлей.

— Пока — не трогать Струся с тем, вторым. А наблюдать, — решил Чекмай. — Ступай отдыхать, Мамлейко. Набегался за ночь…

— Да уж. Годы мои немолодые, — согласился Ластуха. — И отдых мне очень даже полезен. После бурной ноченьки…

И тут он так усмехнулся, что Чекмай поневоле задумался: чем же это допоздна он занимался в подклете с Феклушкой?

— Сперва — Струсь, потом — пожар, потом — Никишка… Кажется, еще малость — и стоя засну, — пригрозил Ластуха. — Но то, что ироды на нас напали, значит, что мы к ним совсем вплотную подошли.

— Вот и князь то же говорит. А сдается, это все из-за твоей веревки, Мамлей, — сказал Чекмай. — Не надо было ее обратно в окошко класть…

— Сам вижу… — Ластуха насупился. — А может, и надо было — как-то же следовало выманить зверя из норы…

— Супрыга посылал кому-то знак. Видно, меж ними был уговор: веревку, ощупав, выбросить в грязь. А потом Супрыга или сам ее в окошке нашел, или кого-то к тому окошку посылал, бес его душу ведает… А веревка — там! — рассуждал Чекмай.

— Но очень уж скоро этот Супрыга сговорился либо с нашими столярами, либо с кем-то еще о пожаре и о покраже сабли. Столяры — не дураки, они князя боятся. Если вдруг к ним чужой человек придет с такими затеями… — Ластуха замолчал.

— Стало быть, человек им не чужой…. Ты куда, Мамлейко? Твой чуланчик — в другой стороне.

— Должен я помочь Бусурману. Он еще молодой, глупый, без меня не управится, — сказал Ластуха. — Побегу в переулок, а уж потом — отсыпаться. Главное — на ходу не заснуть…

— В седле мы, бывало, засыпали. А так, чтобы на ходу?..

— Стало быть, я первый буду!

Глава одиннадцатая

Было что вспомнить и Чекмаю, и Ластухе. Очень обоим хотелось сесть за стол, да чтобы и с Глебом, и с Митей, и под чарку зелена вина неспешно вспоминать былое. Вспоминать так, чтобы о плохом не думать, а только про хорошее и веселое говорить. Оба знали: не со всяким, кто в Смуту пришел в Ополчение, можно спокойно толковать о военном походе на Москву; иной более слушать о крови и смерти не желает.

Видно, еще не настало истинное время говорить о крови и о смерти…

Ластуха ушел, а Чекмай, кликнув с собой Климку, отправился разыскивать Ждана Клементьева.

Столяры, придя, еще не дошли до комнат нового дома, в которых трудились, а стояли на дворе возле пожарища и толковали о беде со старым конюхом Пафнутьичем. Чекмай издали увидел — в ватажке недостает Кутуза. И первым делом спросил о нем.

— Мы все живем по соседству, собираемся у моих ворот и вместе идем ко двору его княжьей милости, — отвечал Ждан Иванович. — Где поселился Кутуз — Бог его знает. Он сам приходит, его сторожа уже знают и пускают.

— А что про себя рассказывал Кутуз? Где он был в Смуту? За кого бился? — спросил Чекмай.

— Сказался — из Владимира…

— И ничего более?..

— Он мне резьбу своего дела показал — мне хватило. Мне с ним детей не крестить. А режет знатно. Я его посылал в старый дом поглядеть, какая там резьба, чтобы взять за образец.

— Как ты до этого додумался? — с беспокойством спросил Чекмай.

— Да не я — он сам попросил. Он ведь мастер, ему охота на дело других, прежних мастеров поглядеть.

— Так. Ты ступай трудиться со своими, а я Кутуза тут подожду. Климка, Гаврилу ко мне, еще дядьку Дементия, и вели ему взять с собой веревок.

Когда Климка убежал, Чекмай задумался. Было ли что общее между подозрительным Супрыгой и подозрительным Кутузом? Вряд ли Супрыга подвел Кутуза Ждану Клементьеву. Хотя теперь следовало подозревать всех — и во всем!

Гаврила пришел угрюмый. Ему жутко делалось при мысли, что однажды придется рассказать про ранение сына Авдотье. Он же, забирая парнишку, клялся и божился, что дитятко будут ласкать, холить и лелеять. Приласкали!..

Чекмай с Дементием сел в засаду возле одного крыльца нового дома, Гаврилу с Климкой поставил у другого, послал также конюха Пафнутьича в переулок, куда выходила калитка, передать Мамлею и Павлику: коли кто попытается войти в калитку, хватать, вязать и вести в подклет княжьего терема, там ему будет строжайший допрос. Пафнутьич вернулся, доложил: оба орла задирают в переулке девок и женок, смеются с ними, и на розыск это не больно похоже.

— Ох, доберусь я до них, — сказал Чекмай.

Но время шло, а Кутуз все нигде не появлялся. Чекмай уж начал злиться.

— Ждан что-то знает, — сказал он Дементию. — Пошли. Будем докапываться до истины.

Ждана Клементьева они отыскали в большой комнате, временно превращенной в мастерскую. Там столяры дружно резали балясины для ограды гульбища, то и дело их сравнивая, чтобы были ровны и одинаковы.

— А теперь, Ждан Иванович, говори прямо: предупреждал ли тебя Кутуз, что сегодня не явится? — потребовал Чекмай.

— Как это не явится? Давно уж тут, наверху трудится, в горнице! — отвечал Клементьев.

— Как же он туда проскочил?!

— Да как всегда — по крыльцу взошел!

— По которому?

— А я почем знаю?

Чекмай подбежал к высокому окошку, в котором еще не было оконницы, вскочил на скамью и высунулся, чтобы первого, кто попадется на глаза, послать за Гаврилой, потом — за Ластухой и Бусурманом: хватит им искать в переулке вчерашнего дня! Ермачка Смирного звать не велел: тот слабосильный, при задержании вражьего лазутчика будет лишь путаться в ногах, пусть уж копается в столбцах.

Павлик и Мамлей прибежали очень быстро.

— Чекмаюшко, сокол ясный, что стряслось? — спросил Ластуха. — Ты предателя, что ли, изловил?

— Сам не знаю, кого изловил, а только тот человек попадает к нам на двор не через ворота и не через калитку.

— По воздуху, что ли? Как в Смуту Маринка Мнишкова, оборотясь сорокой, летала?

— Хорош зубы скалить! — прикрикнул на Мамлея Чекмай. — Там, наверху, сидит Петрушка Кутуз. Статочно, он-то нам и надобен.

Наверх, к светлицам, вели две лестницы: одна — к будущим покоям княгини и княжон, другая — к будущим покоям самого князя. Там же Чекмай готовил и жилище для себя.

Разделились: по одной лестнице пошли Чекмай и Дементий, по другой — Ластуха, Гаврила и Бусурман.

Кутуз был занят делом, размечал брус, нужный для ограды гульбища, когда на него напрыгнул Павлик, повалил на пол, острым коленом встал промеж лопаток. Тут и прочие подоспели.

Кутуз громко ругался. Его вздернули на ноги и поставили перед Чекмаем.

— Как ты сюда попал? — спросил Чекмай.

— Как все — ногами пришел!

— Мы тебя у ворот караулили — через ворота и через калитку ты не приходил!

Кутуз опустил глаза.

— Прикажу тебя бить плетью, пока не дашь толковый ответ, — спокойно сказал Чекмай. — Заодно разберемся, где ты был в Смуту и кому служил. И не служишь ли по сей день.

— Да какое там служу! Как все — так и я! — воскликнул Кутуз.

— Все самозванцам служили — и ты тоже?

Стали разбираться, и из пребольшой кучи вранья выудили нужные сведения. Кутуз, человек сугубо мирный, всеми путями избегал службы в войске, спрятался в вотчине какого-то князька, прозвания не запомнил, статочно — соврал, желал там отсидеться, а потом оказался в мужской обители и скоропалительно был пострижен в монахи. Из обители он сбежал, когда ляхов и литвинов прочь выгнали, и больше всего боялся встреч с людьми, которые знали про пострижение. На такого человека он напоролся во Владимире, человек был из церковных, и потому Кутуз убежал в Москву, надеясь там затеряться.

— Чекмаюшко, а ведь такой человечишка — просто находка для Мишуты Сусла, — сказал Мамлей. — Его можно на коротком поводке держать и заставлять себе служить.

— И служит, — добавил Павлик. — Его нарочно подсунули дядьке Ждану, чтобы он на княжий двор попал и сарай в нужную пору поджег!

Судя по бешеному взгляду, Павлик желал прямо тут своротить Кутузу набок и нос, и челюсть, прямо кулаки чесались.

— А как это все по времени совпадает? — спросил тогда Чекмай.

— Почти совпадает, — отвечал Ластуха. — Ты, расстрига несчастный! Когда ты со Жданом Ивановичем сговорился, чтобы он тебя взял на князя потрудиться?

— Да он меня уж давно знает! С зимы! Его позовите! Он скажет! — потребовал Кутуз.

— Нужно будет — позовем, — сказал Чекмай. — Пока твоих врак хотим послушать. Гаврила, ступай к княгине, при ней там комнатная баба в чине казначеи, Дарья Савельевна, вот ее сюда веди.

Гаврила выскочил из светлицы.

Больше всего на свете ему хотелось, чтобы Кутуз сознался в поджоге. А если он ночью был во дворе и поджег сарай — то, может, знает, за кем увязался бедный Никишка и почему оказался раненый в переулке. Могло ведь и такое быть, что Кутуз неожиданно ловко вытащил саблю из княжьей опочивальни, а Никишка, ночью выскакивавший по нужде, за ним погнался, выбежал в переулок и там получил удар от тех, кто ждал Кутуза с саблей…

Пока Гаврила дошел до покоев княгини — понял, что этот домысел никуда не годится.

Княгиня сидела у себя, перед ней стояла Даниловна и отчитывалась о состоянии Никишки.

— А за немцем-лекарем спозаранку послано, — говорила она. — Вот-вот уж должен быть.

— Я от Чекмая к твоей милости, — сказал, заглянув в дверь, Гаврила. — Просил послать к нему Савельевну.

— Как розыск? — спросила княгиня.

— Вот для розыска она и потребна.

Савельевна была прирожденной казначеей — ни один лоскуток господского добра не ускользал от ее ока. Даже когда княгиню навещали знатные женщины, вроде бы не способные к воровству, Савельевна стояла на страже. А уж если в палаты являлись купцы с коробами товаров, она их только что не ощупывала. К тому же, Савельевна была великой постницей — и влетало же от нее девкам, норовившим полакомиться в пост!

Ожидая приезда лекаря Шварцкопа, она уже была наготове, стояла в черной однорядке у дверей, готовая следить за его ловкими и потому подозрительными руками.

Гаврила ее побаивался — эта тощенькая морщинистая старушка умела-таки нагнать страху.

— Входи, Дарья Савельевна, — почти любезно пригласил Чекмай.

— Да у вас тут лба перекрестить не на что, — сердито отвечала казначея.

— Ну, стой в дверях, коли нравится. Дарья Савельевна, погляди-ка на этого детину. Ты его в княжьих покоях видела?

Старушка, зрение которой уже с годами ослабло, все же вошла в светлицу и уставилась на Кутуза.

— А помню! Всюду нос совал!

— И в княжью опочивальню?

— И туда!

— Так у князя стульцы с резными ножками, скамья с резными подзорами! — завопил Кутуз. — Я их посмотреть хотел!

— Так посмотрел — и прочь пошел, а ты?! Сколько ты там проторчал, негодный! — напустилась Савельевна на Кутуза. — Я все видела — ты ножки-то щупал, а сам на персидский ковер поглядывал! На что тебе ковер, голодранцу? Кто тебя за ним послал?!

— Узор на ковре! Узор знатный! — завопил, перекрикивая казначею, Кутуз. — Я перенять хотел!

— Дарья Савельевна, помолчи, сделай милость! — прикрикнул на старуху Чекмай. — Ты от дверей смотрела, ты всего ковра видеть не могла. Так он подходил? Щупал?

— И подходил! И щупал!

— Врет она! Пальцем не коснулся! — возмутился Кутуз.

— Саблю от дверей, кажись, не было видно, — сказал Ластуха. — Гаврила, ты там чаще моего бывал, — видно? Али нет?

— Нет!

— Благодарствую, Дарья Савельевна! — очень громко сказал тогда Чекмай. — Ты сейчас знатно князю и княгине услужила! А теперь — ступай с Богом!

К старухе подскочил Мамлей и под локоток, чтобы, Боже упаси, не споткнулась, свел ее с крутой лестницы.

— Ну, стало быть, начнем сначала… — Чекмай был с виду невозмутим, хотя в душе все кипело. — Кутуз, как ты ночью оказался на дворе? Это — первый вопрос. А второй — кто, зная, что ты тут своим ремеслом занимаешься, велел тебе в эту ночь быть во дворе и поджечь сарай? А потом — пробраться в княжью опочивальню?

— Да на что мне княжья опочивальня?!

— Кутуз, все сходится. Ты встретил в Москве человека, который знает, что ты беглый монах. И вы сговорились — ты ему окажешь услугу, а он тебя не выдаст. Ведь так?

— Не так…

— Кутуз, подумай сам — на черта ты нам сдался? — совсем по-простому обратился к столяру Ластуха. — Нам нужен тот, кто тебя послал…

— Никто меня не посылал! Никто!

— Ты что орешь? — спросил Ластуха. — Коли сам — на что тебе понадобилось воровать саблю? На войну ты, что ли, собрался?

— Господи Иисусе, какую саблю?

— Ту, что висела в княжьей опочивальне! — вдруг заорал Павлик. — На ковре! Ты ее высмотрел, а потом за ней притащился… Молчи! Все равно ее продать не сможешь! Ее вся Москва знает! Лучше добром верни!

— Не брал я вашу саблю! Не нужна она мне!

— А кому нужна?! — чуть ли не хором спросили Мамлей и Павлик.

— Хватит! — крикнул Чекмай. — Будет вам дурака валять! Начинаем сначала! Как ты, сукин сын, сегодня в доме оказался? В ворота не входил, в калитку не входил — выходит, есть еще способ?

— Да ночевал я в этом доме! Ночевал! Вот тут — и армяком укрылся!

Чекмай поглядел — точно, в углу светлицы валялся на полу старый армяк.

— Другого места не нашел?

— Так я вам сказываю — чужой я на Москве! Вон, добрые люди со Жданом Ивановичем свели — а более я никого, поди, и не знаю. А угол в подклете снял у первой попавшейся бабы. Дурак я, что с ней связался!

Слово за слово — выяснилась смехотворная правда. Баба, уразумев, что Кутуз не женат, стала ему навязываться. Он, хоть и сбежал из обители, а про обет целомудрия помнил. До завершения работ на княжьем дворе он не имел возможности более разумно искать себе жилище. Когда же баба вконец допекла — стал ночевать в недостроенном доме, принося с собой пропитание.

— Не верю, — сказал Павлик. — Когда баба молодца хочет — он и опомниться не успеет, как она его на себя уложит.

— И я того же мнения, — подтвердил Мамлей и основательно зевнул. — Чекмаюшко, отпусти, Христа ради! Ведь точно — как старый мерин, стоя засну!

Чекмай задумался. И страшная мысль пришла ему в голову: если до сих пор мало кому из баб удавалось с ним это совершить, а домогались его многие, так, значит, те многие не больно-то и хотели?

— Постереги его, Гаврила, — сказал он. — Ластуха, Бусурман, за мной.

Когда они втроем спустились по лестнице и вышли на крыльцо, Чекмай сказал:

— Я ему не верю. Что он остался ночевать в доме — верю, а остальное — вранье. Вон, вишь, и бабу приплел. По-моему, он ночью вышел из дома, поджег сарай, потом проскочил в княжью опочивальню, взял саблю и переправил ее через забор.

— Складно, — ответил на это Мамлей. — Но как увязать с жемчугом?

— Не знаю. Покамест — не знаю. Сделаем так. Ты, Бусурман, ступай на двор. Там затаись. Мы с Мамлеем поведем этого столяра к подклету — словно бы запереть. И дадим ему возможность сбежать. Ты пойдешь за ним, посмотришь, куда его понесет нелегкая. Может статься, прямо к Супрыге. При нужде — сможешь в одиночку пленить его и доставить обратно?

— Смогу! — гордо сказал Павлик.

— Не сможешь, — оборвал его Ластуха. — Возьми с собой Фролку, он парнишка шустрый. Вон он бежит! Эй, Фролка!

Когда Бусурман с бойким парнишкой сели в засаду неподалеку от подклета, Мамлей сказал:

— Ты, Чекмаюшка, рассудил складно. Только мы ведь не успели донести тебе про свой розыск.

— Добрые люди донесли. Как вы с девками и женками в переулке лясы точили.

— Так — да не так. Вот что мы разведали, — сказал Мамлей. — Пора нынче такая, что девки от материнского присмотра ночью в сад бегают, с молодцами через забор переговариваются, а иного и в сад впускают. Павлик разумно предложил — с ними потолковать. А как потолкуешь с постной рожей? Никак! Так вот, одна старуха, кому велено было двух девок стеречь, побежала за ними следом, да упустила. Она — туда, сюда, нет в саду красавиц. И тут в переулке — девичий визг! Она — на голос поскакала. Благо идти недалеко, сразу и выскочила. И видела такое — здоровый детина лупит девку по щекам, а та девка — сперва вскрикнула, а потом — ни словечка, терпит. И он ей что-то шепнул, она прочь побежала. Старушка наша так растерялась — шагу ступить не могла. И тут слышит: «Пожар, горим!» Где вопили, она спервоначалу даже не поняла, потом догадалась, что на княжьем дворе. И стояли тот детина с той девкой примерно там, где подняли Никишку, и там же поблизости был рассыпанный жемчуг.

— Занятно… — пробормотал Чекмай.

— Так что давай отправим этого Богом обиженного расстригу в бега, а сами сходим в переулок, может, до чего втроем додумаемся — ты, я и Гаврила.

— Пока я не знаю, как все это увязать вместе, — признался Чекмай.

— Догадаемся.

Далее все шло так, как было задумано. Кутуз, поняв, что его стражи отвлеклись и отвернулись, дал деру. Бусурман с Фролкой, пропустив его вперед на дюжину сажен, поспешили следом.

— Стой! Держи вора! — для убедительности заорал Мамлей и, повернувшись к Чекмаю, произнес:

— Не побежал бы Кутуз прямиком во Владимир…

— Бусурман не позволит. Скорее всего, он про то, что ему, сиротинушке, негде головушку приклонить, соврал. И помчится он прямиком либо к Супрыге, либо к кому-то из тех литвинов, что водят дружбу с лесными налетчиками….

— Чего тебе? — вдруг спросил Мамлей. Он обращался к птичнице Федосье, что сзади подошла к Чекмаю.

— Я про жемчуг…

— Что — жемчуг? — спросил, обернувшись, Чекмай.

— Ты сам обещал ребятишкам, что коли найдут во дворе жемчуг — будет им награждение. Я своего Васятку послала. И он сыскал…

На Федосьиной ладони лежало с полдюжины мелких речных жемчужинок — продолговатых, неровных, но для шитья вприкреп пригодных.

— Шесть полушек… — сказал Чекмай. — Но сперва пусть скажет, где он это добро подобрал.

— Я скажу. Вон у того крыльца!

Гаврила, помогавший сопровождать Кутуза к подклету, услышав это, беззвучно ахнул.

Федорушка!..

Ее жемчуг, слетевший с зарукавья…

Нитка, на которую он был нанизан для шитья вприкреп, порвалась, и жемчужинки скользили по ней одна за другой…

— Веди-ка сюда Васятку, да скажи, чтоб не боялся — дядька Чекмай маленьких не обижает, — сказал Чекмай. И потом сделал то, от чего глаза парнишки-пятилетки загорелись: отдал три деньги не матери, а ему самому, в собственную его грязную лапку. Тут же Васятка сунул «чешуйки» за щеку.

— Не отнимай, — сказал Ластуха Федосьице. — «Чешуйки» честно заработаны. Пойдешь с ним на Торг — пусть сам потратит.

И, повернувшись к Чекмаю, объяснил:

— Их нужно сызмала приучать не только зарабатывать, но и разумно тратить. Не то вырастет, как мой сосед Онисим, — тот из бедного житья, а хорошее наследство получил, ошалел, как деньги хорошо потратить — не знал. Теперь на паперти сидит…

— Не приведи Господь, — согласился Чекмай.

Они все вместе пошли к тому крыльцу, где Васятка нашел затоптанный в опилки жемчуг. Гаврила плелся сзади.

Когда Васятка показал, как лежали жемчужинки, Чекмай сказал:

— Спешила к калитке, на ходу их теряла, что ли?

— Или он. Жемчуг мог подбросить тот, кто поджег сарай, чтобы пустить нас по неверному следу, — ответил Мамлей.

— А как же тогда быть с девкой в переулке, которой надавали оплеух?

— А не знаю. Темное дело.

Гаврила молчал — он старался понять, что означают эти оплеухи. Кто-то выслеживал Федорушку? Может, неспроста она просила, чтобы ее увезли подальше от Москвы? Полюбовник?..

— И девка, статочно, из наших — пес на нее не лаял, — добавил Ластуха. — Потом, когда началась суматоха, она потихоньку вернулась.

— Вынесла саблю… Но за что ее тогда били?..

— Почем я знаю!

— Как ты думаешь, немец к Никишке уже приезжал? — спросил Чекмай. — Гаврила, сделай милость, сходи, узнай. Я не хочу княгине на глаза показываться.

Гаврила кивнул и взбежал по ступеням крыльца.

Оказалось — немец еще сидит у парнишки и очень недоволен: тот не желает сказать даже «да» или «нет», молчит, как пень. Либо кричит криком, когда трогают рану. А немцу нужно знать, долго ли пролежал в переулке, пока нашли, и еще какие-то важные вопросы задать. Гаврила сам заглянул в чулан, позвал Никишку, тот слышал и понял, но отвернулся.

Это было странно…

Доктор Яган Шварцоп, живя в Московском царстве со времен царя Бориса, стал истинным Иваном Ивановичем, наловчился понимать по-русски и даже сам мог многое объяснить. Гавриле удалось понять: порой у человека от сильного потрясения временно язык отнимается. И остается только ждать, пока хворый придет в себя.

— А ждать-то сколько? — спросил озадаченный Гаврила.

— Это ведомо только милому Богу…

Гаврила вздохнул, перекрестил Никишку и вышел. Коли это дело по ведомству Господа Бога — так надобно идти в храм Божий, молебен заказывать во здравие. Оставалось отпроситься у Чекмая.

Чекмай стоял у крыльца нового дома в задумчивости. Рядом был Мамлей, зевал во весь рот. И одновременно с Гаврилой к крыльцу подошел Ермачко Смирной.

— Меня все бросили, — объяснил он. — Что-то еще стряслось?

Гаврила пожал плечами — вроде бы нет; уже и того, что было этой ночью, за глаза довольно.

Смирной спросил, что произошло. Чекмай рассказал про жемчуг в переулке и у крыльца, а также про Петрушку Кутуза.

— Занятно… Уж не ради бабы ли оставался тут ночевать Кутуз? — спросил Ермачко. — Тогда можно хоть как-то увязать меж собой Кутузов ночлег и жемчуг…

— Он на полу под армяком спал, — сказал Гаврила. — Армяк и теперь там лежит.

— Армяк, может, и лежит, только это пока ничего не значит. А хорошо ли оглядели весь новый дом?

— По всему дому прошли и всюду нос сунули, — ответил Смирному Чекмай. — Ничего не нашли, а жемчуг был втоптан в опилки у крыльца, вот тут. Не получается у нас свести концы с концами.

— Ты не горюй… — сказал Смирной Чекмаю. — Ежели не бес из преисподней вынес саблю, то человек, а люди оставляют следы.

— Ты к чему клонишь, Ермолай Степанович?

— А вот к чему — ежели, скажем, я бы забрался тайно на княжий двор, то прятался бы как раз в этом доме, в комнатах, где ночью никого не бывает. Может, ел бы хлеб, может, пирог. Может, от скуки стенку бы ковырял.

— Ну так Кутуз тут прятался.

— Покажешь мне место, где сидел Кутуз.

— Покажу.

— А дай-ка я тоже пройдусь. Я был навычен делать выемки. Может, чего угляжу.

— Ну, пойдем. Хуже от этого не станет. Гаврила, идешь?

— Отпусти меня в церковь, — попросил Гаврила. — Надобно молебен заказать во здравие Никитушки. Может, полегчает ему, немота его отпустит, он заговорит.

— И то дело, — согласился Ластуха. Из кошеля на поясе он достал копейку — чтобы Гаврила от него поставил перед образом Пантелеймона-целителя за Никишку большую свечку.

Чекмай взбежал на крыльцо, следом неторопливо поднялся Ластуха. Последним шел Смирной — на каждой ступеньке останавливался, изучал щели.

Гавриле стало беспокойно, он уже клял себя за то, что тайно приводил Федорушку. Тревога грызла его — вполне понятная тревога.

Не найти бы им в доме жемчуг, что растеряла Федорушка!

О том, что Чекмай велел ребятишкам искать жемчуг на дворе, Гаврила знал, и о находках знал. И очень ему те находки не нравились.

Дом велик, жемчужинки Федорушкина зарукавья малы, и все же… В горнице, куда он тайно привел зазнобу, на лавке лежали войлоки, свешиваясь и закрывая пространство под лавкой. Ну как пара жемчужинок туда закатилась? Что-то Федорушка сумела собрать впотьмах. Гаврила уже клял себя за то, что сам утром не добежал до той лавки и не заглянул под войлоки.

Наконец он собрался с духом и пошел прочь со двора — к Сретенской обители, к храму.

Столяров на время выставили из дома, велели им идти к летней поварне — там им квасу нальют.

Ермачко Смирной за годы службы в Земском приказе на всякое насмотрелся. Бывал он и при выемках. Но если Павлика Бусурмана с прочими стрельцами употребляли для работы — ларь тяжеленный сдвинуть, половицы с пола отодрать, держать за руки хозяина жилища, — то Ермачко умел высматривать сомнительные места.

Ластуха и Чекмай молча смотрели, как Смирной неторопливо обходит комнату за комнатой, тычет нарочно подобранной на дворе палочкой во все щели. Видно было, что человек не впервые ведет такой розыск. Он подбирал крошки, нюхал их, иную пробовал на зуб. Он внимательно разглядел весь приклад столяров. Все оконницы и дверные проемы были им тщательно обследованы.

Поднявшись в светлицу, он внимательно изучил старый армяк, которым укрывался Петрушка Кутуз.

— Кониной пахнет. Не иначе, Кутуз его на конюшне утащил.

Поблизости от армяка Смирной нашел крошки.

— Хлеб. Да и дурной — с мякиной.

— Так ближе к лету чуть ли не все пекут хлеб с мякиной, — сказал Ластуха.

Они спустились вниз по узкой лестнице, вошли в большую горницу, Смирной пошел вдоль стен и задержался у дверного косяка.

— А вот, — сказал он. — Ниточка черненькая, с края суконного то ли кафтана, то ли однорядки. Найдена низенько — полагаю, человек в черной однорядке приходил, нитка — от подола.

— Мамлейко, ступай к столярам, узнай…

Дважды повторять Чекмаю не пришлось.

Наконец Смирной добрался до лавки, прикрытой войлоками. Они свисали до самого пола. Чекмай сел на эту лавку, удивляясь, что Смирной к ней не подходит. Оказалось, приберегал ее напоследок, как девка — лакомство.

Он подобрал очередную крошку, попробовал на зуб.

Чекмай вздохнул — ну, какой прок от тех крошек?

— Чекмай, а Чекмай… — позвал Ермачко.

— Чего тебе?

— Работники, что здесь трудятся, где питаются?

— Им щи да кашу готовят в летней поварне. Там же хлеб раздают. Потом они сюда с мисками приходят. А где едят — того не знаю. Должно, в тех комнатах, где уже стоят лавки.

— И то верно. А вот пряников им на поварне уж точно не дают. Тут кто-то раскрошил пряник…

Ермачко опустился на четвереньки и полез под широкую лавку, за свисавшие войлоки, забрался туда почти весь, только зад наружу торчал. Чекмай с любопытством наблюдал, как он там возится.

— Подними-ка войлоки, темно, — донеслось из-под лавки.

Чекмай просьбу выполнил.

— А ты что, новые крошки нашел? — спросил он.

— Стало быть, стряпухи сюда не приходят? Вовсе не приходят?

— Разве что какую-то для баловства заманят. Да они все уж в годах, кому и на что они сдались?

— Сюда бабы из княжьих палат для чего-то приходили?

— Для чего?

— Может, лавки измерить, чтобы полавочники шить?

— Про то узнать нетрудно, только я тут ни одной комнатной женки не видел.

— Может, девки сюда тайно бегают ночью к молодцам?

— Княгиня этого страх как не любит, а ее боятся. Княжья челядь знает — коли что откроется, виновных сразу за ухо да под венец. А это ж на всю жизнь. Если вдруг молодцу какая девка не на шутку полюбится, то тут же с ней падает княгине в ноги, и она очень охотно невесту под венец снаряжает. Ей это в радость и в забаву. А отчего ты спрашиваешь?

Ермачко усмехнулся и полез наружу.

— Да вот думаю — какая растяпа оставила тут чуть не пригоршню мелкого жемчуга?

— Жемчуга?!. — Чекмай вскочил. — Где?!.

— Да у тебя под ногами.

Вместе они собрали жемчужинки. Горсть не горсть — а полторы дюжины набралось.

— Таким нарядную кику расшивают. Вишь — жемчужинки округлые, одной величины. А речной жемчуг — он всякий бывает, и желтоватый тоже. Эти ж — как на подбор, ровненькие, беленькие. Но ты не беги у всех комнатных женок кики проверять. Не пойдет баба к полюбовнику в праздничной кике. Еще спасибо скажи, коли волосник на голове оставит, а то и просто накинет убрусец. Стало быть, расшита была либо девичья головная повязка, либо даже убрус, а еще есть жемчужные зарукавья… А есть еще кокошники с жемчужными ряснами да поднизью… Что ты так глядишь? В месяц у нас раза два-три бывали челобитные о покраже всякой бабьей казны из сундуков, и в них все кокошники описывались до последней жемчужинки. И не захочешь, а запомнишь.

— Надо сличить с тем жемчугом, что нашел у крыльца Васятка, и что нашли в переулке Бусурман с Ластухой…

— А вот он я, легок на помине, — сказал, входя, Мамлей. — Столяры божатся, что никто в черной однорядке не приходил, твердят, что нет у них ни черных кафтанов, ни черных однорядок, ни вообще чего черного суконного. Да и для работы надевают смирное платье, приходят в сермяжных кафтанах, в рубахах грубого холста. Что, и тут — жемчуг?

Чекмай показал находку.

— Старый Ждан так сказал — когда устану и к обители прибьюсь, постриг приму, тогда и буду черные однорядки носить, а пока — незачем, — добавил Мамлей.

— Я сейчас же иду к княгине. Пусть устроит смотр всех сундуков и укладок! — воскликнул Чекмай. — Может, поймем, какая девка тут была и выскакивала в калитку, а тогда…

— И ничего ты не сыщешь. Увидев, что на убрусе жемчуга недостает, баба или девка тут же полезет в свои закрома и свой убрус либо повязку починит. А пусть бы княгиня-матушка допросила их по одной и узнала, кто сегодня с утра шитьем занимался, — посоветовал Смирной. — Но проще поискать черную однорядку — или что еще могут бабы носить суконного в такую пору? Ее так просто не спрячешь.

— Савельевна… — пробормотал Чекмай. — Вот кто наперечет все бабьи наряды в доме знает. Она каждый лоскуток из спорков помнит! Мамлейко, беги, сыщи Гаврилу, может, уже из церкви вернулся! Вели ему пойти в женские покои за Савельевной! Тебя туда не пустят, а его знают!

— Чекмаюшко, я сейчас глазыньки закрою — да и на пол повалюсь! — пригрозил Мамлей.

— Ступай уж, ступай. Сыщешь Гаврилу — и к себе в чуланчик!

Ластуха безмолвно поспешил прочь.

Гаврила, побывав в церкви и заказав молебен, а также затеплив Ластухину свечку, успел забежать в знакомый переулочек. На что надеялся — неведомо. На двор, где жила Федорушка со свекровью, вошли две бабы — кабы одна, он бы, может, осмелился передать полюбовнице словечко. Тяжко вздохнув, Гаврила пошел обратно и, когда Ластуха спустился с крыльца, уже околачивался на дворе.

Он не был трусом — тому, кто в Смуту был рядом с Чекмаем и ходил в поиск, трусить не пристало. Но сейчас он мучился, боясь признаться, что привел в недостроенный дом Федорушку. То, что в ту же ночь загорелся сарай, могло быть совпадением… а могло и не быть… И он никак не мог принять разумное решение.

Выполняя приказание Чекмая, он поспешил в княжий терем, передал просьбу Савельевне, а сам пошел к Никишке. Тот лежал бледненький, с закрытыми глазами, но дышал ровно и, кажется, не спал.

— Никитушка, ради Бога, скажи, что это было? Кто тебя ножом ударил? — попросил Гаврила. — Как ты в переулок попал? За кем погнался? Никитушка, ты ведь знаешь, кто саблю вынес. Христом-Богом прошу — не молчи!

Ответа не было.

Глава двенадцатая

Бусурман и Фролка издали глядели, куда побежит перепуганный Кутуз, и строили потешные домыслы. Но смеялись они зря.

Там, где переулок вливался в Лубянку, столяра перехватили два человека.

Сперва он словно бы не желал с ними говорить, потом они его отвели в сторонку. Наконец все трое двинулись по Лубянке — пошли в сторону Кремля, но вдруг свернули в Вознесенский переулок.

— Он с ними столковался? — спросил Фролка.

— Кабы он не был с ними в сговоре, — отвечал Павлик. — Вот ведь чертов столяр…

Незнакомцы и Кутуз остановились возле Варсонофьевской девичьей обители, коротко поговорили, пошли дальше.

— Куда-то же они его ведут! — воскликнул Бусурман.

Погоня вообще имеет свойство вселять в душу возбуждение. А Павлику много и не требовалось — он всегда был готов вспыхнуть, рвануться в бой и наломать дров.

— Они, сдается, хорошо поладили, — заметил Фролка.

— Хотел бы я знать, когда они поладили!

Фролке шел семнадцатый год — иных его ровесников уже успели женить, а его князь держал при себе, сказав однажды:

— Хорошо себя окажешь — высоко взлетишь, а с женитьбой тебе торопиться не след.

Фролка понял это так: если жениться сейчас, то суженую подберет княгиня Прасковья Варфоломеевна из своего окружения, так что на богатое приданое рассчитывать не приходится. А года через три-четыре, когда Фролка займет более достойное место при особе князя, свахи сами прибегут предлагать богатых невест.

— Ежели эти люди ждали Кутуза на углу, то, видно, сговорились с ним до того, как он попал к нам за двор, — заметил Фролка. — Но вот что странно — как они догадались, что он выбежит со двора? Не собирались же торчать на углу до морковкина заговенья.

— Если бы Чекмай не затеял этот побег, то Кутуз, поди, сам бы примерно в это время выскочил за ворота, — уверенно заявил Бусурман. — Ну, поглядим, куда они его потащат…

Незнакомые люди шли с Кутузом переулками и в конце концов оказались на Дмитровке. Фролка и Павлик сбились с толку из-за многих поворотов и не сразу опознали известную им улицу. А потом Бусурман вспомнил: про двор литвина Янушка Струся на Дмитровке толковал Мамлей Ластуха. Была примета — через забор от него жил тележник. А у тележника ремесло такое, что его товар стоит на дворе, и там его смотрят покупатели.

Фролка сложением был покрепче Павлика — он подставил товарищу ладони, сложенные в замок, и Бусурман, встав на этот замок, быстро заглянул через забор.

— Он, — кратко произнес Павлик, соскакивая наземь. — Выходит, за тем забором — литвин…

— Стало быть, Кутуза привели к Струсю?

— Стало быть, так. И он там все расскажет — как затеял пожар, как вынес саблю, не видел ли его кто. И все, что было утом.

— Бусурман, а коли так — отчего он после пожара остался у нас на дворе? — спросил Фролка.

Павлик задумался.

— Мы ведь доподлинно не знаем, кто вынес саблю. Может, для того остался, чтобы поглядеть, как Чекмай в этом деле станет разбираться.

— Да! А я-то не додумался! — воскликнул Фролка. — Что делать станем?

— Покараулим — может, что занятное увидим. А потом — ты побежишь к Чекмаю, а я останусь тут. И ежели проклятый Кутуз выйдет на улицу…

— Ты его зарежешь?! — испугался Фролка.

— А надо бы… — помолчав, сказал Бусурман. — Нет, я лучше сделаю. Я его выслежу, свяжу, пасть ему заткну…

— Чем свяжешь-то? Кушаком?

— Ты прав, нужна веревка.

— Так что, бежать за ней на Торг?

— Да! — воскликнул Павлик. — И купить заодно пряник с какой-нибудь птицей, как бишь их? Сирины? Гамаюны? Ну? Пошел живо!

До Торга было чуть поболее версты — а что это для молодых шустрых ног? Фролка, получив от Бусурмана деньгу с полушкой, весело понесся по Дмитровке. У него и свои деньги были — на свои он купил пирог с капустой. Он был уже довольно умен, чтобы брать на Торгу мясные пироги только у ведомых разносчиков, которые тухлятину не подсунут. Пряник он взял забавный — с тисненым полосатым котом. А два куска веревки попросту стянул с телег.

Придя ко двору на Дмитровке, Бусурмана там Фролка не обнаружил. Он прошелся взад-вперед, но особо мельтешить не решился: те, что утащили княжью саблю и ранили Никишку, могут запомнить такого гуляку и выследить.

С опасного двора вышел мужчина — в летнем кафтане смарагдового цвета, в таком же колпаке набекрень и в желтых сапожках. Кафтан был ему узковат и не очень хорошо обрисовывал брюхо. Лицо у него было почти круглое, и в поперечнике — чуть ли не в пол-аршина, щеки уже обвисли, усы тоже он отрастил вислые, борода же была долгая и узкая. Особо выделялся на этой роже прямой и тонкий нос — словно его отрезали у иного человека, с сухим и острым лицом, а потом прилепили к роже толстяка рыбьим клеем.

Этот человек направился в сторону Торга.

Фролка подумал — да и пошел следом.

Пройдя Торг насквозь, возле Покровского собора человек свернул к Зарядью. И тут он замедлил шаг — похоже, раньше тут не бывал, а нужный ему двор искал по приметам. Когда нашел — вошел в калитку.

Запомнив забор и калитку, Фролка побежал обратно.

Покрутившись возле двора, принадлежащего Струсю, и не обнаружив Бусурмана ни на улице, ни в переулках, Фролка сильно забеспокоился и решил вернуться на княжий двор. Нужно было срочно доложить Чекмаю о пропаже.

Чекмай как раз выходил из женских покоев, где разглядывал все черное и суконное. Даже полавочники изучил, хотя для чего бы ночью тащить в недостроенный дом суконный полавочник?

Происхождение нитки пока оставалось загадочным.

Фролка доложил, где оставил Бусурмана, и высказал опасение: не полез ли отчаянный Павлик на тот двор да не случилось ли дурна. А на двор он мог полезть, потому что там молодая женка…

— С чего ты взял? — спросил Чекмай.

— Так он же меня на Торг за печатным пряником и за веревкой посылал! А на кой молодцу пряник? — спросил Фролка. — Он, Бусурман, меня не дождался! Может, его на тот двор зазвали? Может, сам залез?

— Не нравится мне это… — проворчал Чекмай.

Он уже понял Павлика: если у того кровь вскипела, то преград для него более не существует. И одному Богу ведомо, куда он сгоряча мог залезть.

— А нужно ли доносить, куда пошел тот пузатый в зеленом кафтане? — спросил Фролка.

— Сказывай!

Когда же Фролка описал забор, калитку и старую липу у забора, чудом уцелевшую в пожарах Смуты, Чекмай чуть за голову не схватился:

— Царь небесный! Настасья и Авдотья! Девки!..

Он опознал двор, который приобрел Митя, когда в мирное время, повенчавшись на своей Настасье, решил по ее упросу поселиться в Зарядье.

Крикнув Климку, Чекмай велел сыскать Гаврилу и Дементия. А Фролку потащил в крестовую палату, к «Житию Алексия, Божия человека»:

— Гляди на клейма! Там твоего брюхатого нет ли?

— Да вот же он!

— Адамка Руцкий, чтоб он сдох!

Решения Чекмай принимал скоро. Первым делом — разбудил Мамлея. Потом его отправил на Дмитровку — искать Бусурмана, а Фролку, Гаврилу и Дементия отправил в Зарядье.

— Все вокруг обойти и остаться там при матери, — велел он Гавриле. — А лучше бы мать с сестрами и с Олешенькой — сюда, на княжий двор, тут есть кому их оборонить.

— А с Авдотьей как быть?

— А вот ее… — Чекмай на мгновение задумался. — Ее хоть за косы притащить… Или нет?..

Он вспомнил, что в покоях княгини лежит раненый Никишка.

— Посмотри — если сомнительные люди вокруг двора шатаются, всех баб веди сюда. Если же тихо — побудь там с Дементием, а Фролку пришли с донесением. Пошел!

— Пошел! — воскликнул Гаврила.

На душе у него было беспокойно — чуял, что будут еще неприятности из-за Федорушки…

Мамлей Ластуха, которому Фролка отдал пряник с котом, имел по части поиска больше опыта, чем шестнадцатилетний парнишка. К тому же, он уже понял, что за сокровище Павлик Бусурман. Молод, горяч, драчлив — и это бы еще ладно, если Бусурман под присмотром умного человека. А он был отправлен в поиск один, не считая Фролки — ну так для Фролки он старший, его слово — закон.

Что Павлик мог натворить сгоряча — одному Богу ведомо…

Мамлей Ластуха не просто так прибился к Ополчению и к Чекмаю — у него имелся опыт сопровождения обозов. Он был уже не в тех годах, чтобы кидаться в драку очертя голову, а в тех, когда человек способен наблюдать за злейшим врагом из засады. Когда удалось прогнать ляхов и литвинов из Москвы и из Кремля, у Ластухи уже накопилось шрамов, более воевать он не хотел, перепробовал разные ремесла, подумал — и пошел в пономари, благо хорошо знал грамоте. Однажды, правда, он все же вышел биться с ляхами королевича Владислава, подступившими совсем близко к Москве. Тогда вся Москва взялась за оружие. Но потом он вернулся к пономарскому ремеслу в Успенский храм — где его и обнаружил Бусурман.

Ему казалось, что путь его отныне безмятежен и прям — до самой могилки. Обзаводиться новой семьей взамен погибшей в Смуту он не пожелал. Хватало на Москве вдов, с которыми он мог запросто поладить. А что скучновато стало жить… Ну так, видимо, скука — непременная спутница возраста, рассудил Ластуха. И вдруг оказалось — зовет Чекмай! Тут-то душа и ожила!

Ей недоставало того веселья, которое на войне частенько сопровождает отвагу. Недоставало людей, которые могли понять и оценить шутку. Уж так недоставало, что Ластуха даже пожару на княжьем дворе в глубине души был рад — дознаваться правды в переулке было веселее, чем читать в храме неусыпаемую Псалтирь.

И вот Мамлей вышел на Дмитровку — с пряником за пазухой и без единой путной мысли в голове, потому что он не ветхозаветный пророк, чтобы заглядывать в будущее, а возникнут вдруг обстоятельства — будет мыслить и действовать сообразно им.

Близко к жилищу Струся он подходить пока не стал. Там, в том жилище, обитали две бабы — молодая Устинья и Феклушка, которой уж было чуть ли не под сорок. К Устинье с пряником и не суйся — Ластуха видел ее украшения и наряды. А вот выманить Феклушку не мешало бы — тем более, что меж ними уже образовались некие приятные отношения. В иную пору Ластуха бы прокрался в подклет: он знал, как это проделать с соседского двора — не принадлежавшего тележнику, а иного, где бабы-тонкопряхи снимали у старика большую и довольно светлую горницу для совместной работы. Но где-то тут пропал Павлик, где-то тут сидел Петрушка Кутуз, который мог опознать Мамлея, и требовалась осторожность.

Человек, в пору Смуты ходивший в поиск, недолго будет мучиться неопределенностью.

На московских улицах можно подобрать все, что угодно. Ластуха подозревал, что, ежели хорошенько покопаться в слое грязи, еще не совсем просохшей после весеннего таянья снега, можно откопать даже золотой крест-тельник ценой в пять рублей, а уж потерянных «чешуек» — на месяц привольной жизни. Но сейчас ему нужна была крепкая палка.

Пройдясь взад-вперед, он такую палку отыскал.

Изучив местность и продумав пути отступления, Мамлей подошел к Струсеву забору и трижды треснул по нему той палкой. После чего, перейдя на другую сторону улицы, преспокойно сел на лавочку у чьей-то калитки, спрятав палку за спиной. Сидит себе почтенный человек с круто поседевшей рыжеватой бородой — стало быть, отдыхает либо ждет хозяев двора. Какие безобразия, какой стук палкой о чужой забор, да в своем ли вы уме?

Как и следовало ожидать, прибежал дворовый пес и стал лаять на забор. Пес этот Ластуху уже знал, а вот стук палкой и Мамлей в его собачьем разуме не совместились. Полаяв, он понял, что зря тратит время, враги не берут приступом двор, и убежал.

Ластуха выбрал миг, когда поблизости не случилось прохожих, и повторил стук. Пес опять стал с лаем кидаться на забор, а Мамлей, сидя на лавочке, ждал. Наконец выглянула Феклушка, и он ей помахал рукой.

— Так это ты? — спросила она, перебежав к нему.

— Я. Стосковался! — и Ластуха отдал ей пряник с котом. — Пустишь к себе?

— Сейчас — никак не могу. У нас там невесть что творится. Хозяин выгнал из горницы Устинью, она у меня сидит, в подклете.

— А что? Просто — злой домой притащился?

— Нет… Гостя привел…

— И что — сидит с гостем там, наверху? И потому Устинью прогнал?

— Там с ними еще один литвин, хозяйский приятель. Втроем сидят.

— И так уж непременно нужно было Устинью выгонять?

— Да я почем знаю!

Очень все это Ластухе не понравилось. Но смущать Феклушку он не стал.

— Так что, у вас там ничего подходящего, кроме подклета, и нет?

— Старый сарай разве…

— Как туда попасть?

Феклушка научила, как добраться до нужного места переулками, и убежала. Малость выждав, Ластуха пошел указанным путем и вскоре сделал вывод: не к нему одному благосклонна хитрая баба, дыра в заборе явно для кого-то иного предназначена.

Теперь нужно было ждать, пока явится Феклушка. Но Мамлей не для того сюда забрался…

Он высунулся из сарая, изучил окрестности. Был виден подклет, где жила Феклушка, была видна часть крытой лестницы и крыльца — принадлежащих к хоромам Янушка Струся. Это — коли поглядеть направо. А коли налево — так часть заднего двора, где находилась летняя поварня. При ней сейчас обреталась Феклушка.

Ластухе необходимо было понять, что творится наверху.

Струсевы палаты располагались на трех подклетах. Из того, где жила Феклушка, можно было попасть в другой. И из какого-то из них вела лестница наверх.

Тут, к превеликой радости Ластухи, из подклета вышла красавица Устинья. Постояв в задумчивости, она пошла на задний двор. Тут-то Мамлей и ворвался в подклет.

Это было помещение, в котором, кроме Феклушкиного добра, имелось множество всяких вещей, в том числе и большие мешки с крупами. Они были так составлены в углу, что почти закрывали собой дверь меж двум подклетами. Ластуха насчитал их пять и призадумался: они, проклятые, высоки и тяжелы — шестипудовые, поди…

Двигать такие мешки — сомнительное удовольствие, однако деваться некуда — Ластуха взялся за первый, потянул на себя и ощутил, что там, в крупе, нечто угловатое. Он живо развязал мешок и вытащил из гречки небольшой образ в серебряном окладе, к окладу же припаяны самоцветы в золотых гнездах.

— Ого… — прошептал Мамлей.

Если образ, которому место в горнице, в красном углу, сохраняют в мешке с гречкой, стало быть — он попал к хозяину не больно-то честным путем. Пошарив в мешке, Ластуха извлек еще большую и причудливую лампаду на трех цепочках.

— Господи, прости мою душу грешную, — сказал Мамлей и цепочками прикрепил лампаду к поясу, образ же сунул за пазуху. После чего он завязал мешок, оттянул его в сторону, четыре прочих мешка — поставил у стенки.

И, открыв дверь, он вошел в соседний подклет. Там было темно, как у нечистого в брюхе.

Двигаясь наощупь, Ластуха ощупывал все, что подворачивалось под руки. Подворачивалось много всякой дряни, висевшей на вбитых в стенку колышках: старый тулуп, конский хомут, дырявое решето…

Лестницы не было. Двери, ведущий в третий подклет, тоже не было — или же она пряталась под всякой рухлядью.

Ластуха осторожно вышел в самый первый подклет и завалил дверь мешками. Потом он, решив перепрятать добычу в сарае, сперва выглянул во двор — и правильно сделал.

Мимо него пробежала Устинья, устремилась к тайной дыре в заборе и выбралась со двора. Ластуха понял: красавица не на шутку испугана. Но — чем? Вернее — кем?

Бусурман?..

Он ведь где-то тут, шайтаново отродье! (Мамлей, не имея ни капли татарской крови, с татарами, жившими на Москве, все же ладил, их словечки знал и прозвище свое получил от старой замоскворецкой татарки, которой доверяли нянчить дитя; его рыжеватая грива мелкими кольцами всегда приводила ее в восторг).

Непременно тут что-то натворил Бусурман!

Ластуха был прав.

Павлик не прохаживался, а пробегал мимо Струсевых ворот туда и обратно. Не сам бегать желал, а молодые резвые ноги несли. Что предпринять, как показаться хозяйке двора — он не знал. Он просто надеялся на молодецкую удачу. И она не подвела.

К тележнику пришел человек, заказавший ему новую телегу, ведя под уздцы возника, при нем был старик — возможно, отец либо дядька. Они вошли в калитку, и довольно скоро тележник стал отпирать ворота. Павлик внимательно наблюдал, как в ворота выходит возник, таща телегу, и как рядом с ним идет новый ее хозяин, ведя коня под уздцы и вполоборота что-то говоря мастеру.

Бусурман, как и все стрельцы, был обучен действовать в пешем строю, а в седло садился редко. Но кое-что о конских повадках он знал.

У него был при себе красивый вышитый платок — подарок одной зазнобы. Достав из-за пазухи этот платок, Бусурман подкрался к лошади не слева, потому что слева, как полагается, шел хозяин, а справа — и вдруг взмахнул платком прямо перед конским храпом. Лошадь вскинулась, хозяин заорал, старик соскочил с телеги, со двора прибежал тележник. Длилась эта кутерьма ровно столько, чтобы Павлик мог пташкой влететь в чужой двор и, преодолев его наискосок, оказаться у низкого сарая. А уж влезть на крышу сарая и залечь там для легкого и шустрого молодца было плевым делом.

Павлику повезло — сарай примыкал к тому хилому забору, что отделял владения тележника от владений Янушка Струся. Он осторожно пополз по крыше и нашел место, откуда видно крыльцо.

Ждать и наблюдать он не любил. И потому стал искать способов незаметно перебраться на двор Струся и попасть в его жилище.

Бусурман был легок и ловок, руки — цепкие, ноги — худые, но сильные, и потому он уже приглядывался к кровле дома, чтобы оттуда ногами вперед нырнуть в высокое открытое окно.

Он видел мужчин, которые увели Кутуза, оба были уже не слишком молоды, мирная жизнь прибавила им дородности. Как полагал Павлик, они вдвоем не справятся с молодым и стремительным бойцом, знающим ухватки охотницкого боя. Тем более, что у бойца при себе — хороший длинный нож и, как велел Чекмай, летучий кистень.

Видно, был у Павлика на небесах сильный ангел-хранитель — не допустил такого безумства. Пока он собирался и делал умственные расчеты, дверь распахнулась, на высокое крыльцо вылетела и едва удержалась на ногах молодая, красивая и нарядно одетая женка. Тут же дверь и захлопнулась. Женка, ругаясь гнилыми словами, заколотила кулачками в дверь. Ей не отворили. Тогда она спустилась вниз и скрылась за углом дома.

Там, в Струсевых хоромах, творилось что-то непонятное.

Павлик пополз по крыше сарая на брюхе, чтобы понять, куда пошла красивая женка.

Увидел он вот что — она стояла у двери подклета и о чем-то совещалась с женкой не такой молодой и не такой красивой, а в понимании Бусурмана — просто со старой бабой. Потом красивая вошла в подклет, старая ушла на задний двор.

Павлик прополз еще немного и обнаружил место, где мог с крыши сарая успешно перемахнуть через забор. Так он и сделал бы — кабы не дворовый пес, что возник неведомо откуда и побежал вслед за старой бабой.

Но со своего нового места Бусурман увидел сарай в Струсевом дворе, а у стены сарая стояла большая бочка с водой — как во всех московских дворах, на случай пожара. Павлик прикинул, что можно соскочить вниз, очень быстро перебежать открытое место и, не дожидаясь пса, с бочки забраться на крышу Струсева сарая.

Тут пес с лаем понесся обратно. Павлик вовремя удержался от прыжка.

Немного погодя пес вернулся и вдруг, снова залаяв, побежал к Струсевым воротам. Там, у ворот, творилось что-то дивное. И тут же за псом побежала старая баба — как стояла на летней поварне с половником в руке, так и побежала.

Решив, что настало время, Бусурман соскочил вниз, в Струсевы владения, и с бочки залез на сарай. Там он опять распластался, помолившись, чтобы никому не взбрело на ум задрать голову.

Лежал Павлик так, что дверцы, ведущей в сарай, не видел, и кто туда вошел — не заметил. Но кто-то в сарае появился и стал там хозяйничать, устраиваясь поудобнее. Павлик опасался шелохнуться — хрен его знает, кто внизу засел. Он только наблюдал за окрестностями — и особенно за дверью подклета. И сколько он пролежал на крыше — было ему неведомо.

Наконец из подклета вышла красивая женка и поспешила на задний двор, к летней поварне. Следя за ней взором, Бусурман проворонил тот миг, когда некий человек выскочил из сарая и ворвался в подклет. С одной стороны, это было плохо. А с другой — теперь он мог спокойно перемещаться по крыше и, доползя до дальнего края, соскочить в призаборный бурьян. Бурьян недавно пошел в рост и еще не вытянулся в полную силу, но человека, сидящего на корточках, уже скрывал.

Продвигаясь вдоль забора на корточках, Павлик подобрался довольно близко к летней поварне и уже мог расслышать, о чем говорят красивая женка со старой бабой.

— У меня щи вот-вот поспеют, а потом я со двора пойду, — говорила старая. — Ты уж сама на стол им накрой.

— Как же — накрой! Да он меня в тычки выставил!

— Ну, сама тут поешь, щи знатные, с баранинкой. Настоятся — вкуснее будут. А я пойду.

— Куда ты еще пойдешь?

— А куда надобно! — задорно ответила старая. — Ну-ка, косы мне переплети…

Она отошла в сторонку, к лавочке возле врытого в землю ногами стола, сняла убрусец и стянула с головы простенький повойник. Косы у старой бабы оказались долгие и темно-русые, как у молодой, и Бусурман хмыкнул: надо же, какая незадача, да она и вовсе не старуха.

— Так коли ты пойдешь, куда надобно, так и надела бы нарядный волосник с жемчугом, — сказала молодая.

— Ты только ему не сказывай.

— Дура я, что ли? Ой, Феклушка, неладное он затеял, чует мое сердечко. Он ведь того человека все поит да улещает, поит да улещает. Ты, говорит, со мной ничего не бойся. Пей, говорит, за наше дружество! А такое уж как-то раз у нас было… тоже все за дружество пили…

— Может, тот человек ему для дел надобен?

— Да на кой ему столяр? Гробы разве сколачивать?..

— Нишкни!..

Обе женщины быстро огляделись — вроде подслушивать их было некому, и все же…

— Принеси, Устиньюшка, из подклета частый гребень, — попросила та, кого Павлик уже не знал, как для себя называть: не совсем старая, так ведь и не молодая.

— Ты уж не собралась ли от нас вовсе уходить? — забеспокоилась Устинья.

— Коли соберусь — тебе первой скажу. Так ведь некуда пока… Данилушка мой в сырой земле лежит, да и детки — с ним рядом. Хорошо хоть, похоронить смогла.

— Феклушка, а вдруг Господь тебе удачи пошлет? Так забери меня отсюда, страшно мне… Он меня холит, наряжает, а я… И ведь венчаться не желает!

— Знаю я тебя, Устинья. Как он тебе оплеуху даст, так — «заберите меня отсюда». А потом глядь — и опять ты перед ним стелешься. Будет врать-то! — отвечала Феклушка. — Беги за гребнем.

Бусурман бесшумно пополз вдоль забора. Ему нужно было оказаться там, где его беседу с Устиньей не видела бы чересчур сообразительная Феклушка.

Устинья услышала сомнительный шорох, но обернуться не успела — ей на спину рухнула тяжесть, придавила, швырнула наземь, потащила куда-то, а во рту оказался горький неудобоваримый ком.

Потом Устинья была перевернута на спину и увидела над собой мужское лицо неимоверной красы — люди такими не бывают, людям не положено столь пламенных черных глаз, ресниц — чуть ли не в полвершка, великолепных бровей, тончайшей лепки носа.

Живых таких молодцов не бывает — неужто архангел?..

— Молчи, не то худо тебе будет, — сказал красавец. — Пискнешь — удавлю. Как звать хозяина двора?

Если бы Устинья солгала — неведомо, как бы ее судьба сложилась. Но она, когда изо рта был вынут ком жестких и горьких листьев, еле прохрипела:

— Струсь… Янушко Струсь…

— Так. Струсь. К вам привели человека — на вид под сорок, волос льняной, рожа блеклая, в плечах узок.

Это обстоятельство Бусурман отметил с некоторым презрением — сам был в перехвате тонок, а в плечах — широк.

— Да…

— Как его звать?…

— Петром… Петром Петровичем величали…

— Его двое привели. Второй — кто?

— Не знаю… Именем — Адам, прозвания не знаю…

— Умница, что не врешь. Почему тебя из горницы чуть не взашей вытолкали? Ну? Говори!

Устинья молчала.

— Хочешь, чтобы тебя пособницей Струся назвали?

— Нет… Не хочу…

— Умница. Так что тот Петр?

— Он с моим-то пьет… пьют они и пьют…

— Для чего Струсь Петрушку поит? Опять молчишь?

— Пусти меня Бога ради… Я ничего никому не скажу…

— Струся боишься?

— Он меня убьет!

— Нишкни! За что вдруг убьет?

— Подумает — я на него донесла.

— А есть про что доносить? Ну?

Красивое мужское лицо было совсем близко, губы — близко.

— Есть…

— О чем Струсь с Петрушкой толковал?

— О парнишке… Что парнишку раненого в дом к князю Пожарскому принесли…

— Еще!

— Что немца-лекаря к нему позвали…

— Еще!

— Рана, сказывали, не смертельная…

— Так Петрушка говорил?

— Да…

— А про саблю — тоже говорил?

— И про саблю! Что ее сам нечистый из дома вынес. И про пожар.

— Когда тебя выгнали — Петрушка сильно был пьян?

— Еще нет, да Янушко умеет напоить… Он и меня поит…

Бусурман был горяч, но весьма сообразителен.

— Вот что, Устинья. Я тебя отпущу — а ты беги опрометью, куда глаза глядят. Поняла? Спрячься у какой-нибудь кумы. Поняла?

— Зачем?

— Так надо!

Павлик знал, как избавить женку от лишних вопросов.

Он просто-напросто крепко поцеловал Устинью.

Поцелуй был дерзкий, «татарский» — такой, от которого у непривычной женки голова кругом идет. Потом Павлик, вскочив на ноги, рывком поднял Устинью и приказал:

— Беги!

— А?..

— Потом, потом! Беги, голубка!

И она побежала — но не к воротам и калитке, а к тайной дыре в заборе. Павлик проводил ее взглядом и усмехнулся: пригодится ли еще когда Устинья — неведомо, а дыра еще может сослужить службу.

Теперь нужно было решать — как быть с Кутузом.

Если Струсь выпытал у пьяненького столяра все, что тот знал о событиях на княжьем дворе, то оставит ли он бедолагу в живых? Это казалось сомнительным. Ведь Кутуз при необходимости может его опознать, скажет: слонялись-де на Лубянке два человека, ждали — не выскочит ли кто с княжьего двора, чтобы расспросить; вот он, удрав сдуру, им и подвернулся…

Струсю, стало быть, Кутуз нужен мертвый. А Чекмаю — живой.

Недолго думая, Бусурман устремился к крыльцу, еще не зная, как будет пробиваться в горницу. И вдруг, ощутив сильный толчок промеж лопаток, рухнул на колени.

— Куда тебя нелегкая понесла? — спросил Ластуха.

— Они порешат Кутуза, — совершенно не удивившись появлению товарища и не обидевшись, отвечал Бусурман.

— Сдается, Струсь его уже порешил. А покойник все стерпит. И что в покраже сабли обвинят…

— А ежели жив?

— Очень я в том сомневаюсь… Бусурман, угомонись. Кутузу уж не помочь. Его поили — а чем поили? Мало ли какой дряни в стопку подлили.

— Так как же быть?

— Как? Сесть в засаду.

Глава тринадцатая

Чекмай ожидал Савельевну и уже начал беспокоиться: ушел Бусурман — и пропал, ушел Ластуха — и пропал. Наконец прибежал Павлик.

— Сдается, у нас покойник, — прямо сообщил он.

— Ластуха?!

— Да нет! Не Ластуха! Он велел передать — сдается, Кутуза порешили. Тело — в дому у Янушка Струся, вывозить будут ночью. Там, в дому, сам Струсь и тот, с необъятной рожей, Руцкий, что ли. Заперлись, не выходят.

— Так… Ластуха где?

— Караулит. Засел в сарае, чтобы пес его не погрыз. Глядит на крыльцо в щель.

— Сейчас я напишу князю грамотку, снесешь в Разбойный приказ. Там ему в наследство достались сыщики — пусть бы они сменили Ластуху. И ежели они поймают Струся с Руцким при мертвом теле — так их и увидят, а не кого из наших. Мало ли что — эти литвины хитры, сумеют вывернуться, а и тебя, и Мамлея они могли видеть у княжьего двора. Идем…

Чекмай повел Павлика в свою комнату, где у него были чернильница с пером и неполная десть бумаги.

— И вот что! Мамлей велел тебе отдать! — Павлик достал из-за пазухи образ в серебряном окладе и лампаду.

— Я храм Божий строить еще не собираюсь, — сказал Чекмай.

— Он это из мешка вытащил!

— Какого еще мешка?

— С гречневыми крупами!

Поняв, что Ластуха обнаружил имущество, явно у кого-то похищенное, Чекмай распорядился:

— Это добро — тоже князю в приказ! Пусть подьячие поищут — не поминалось ли в каких описях. Беги!

У него хватало забот по хозяйству — и он даже был рад этим заботам: хоть что делать, лишь бы отвлекаться от пропавшей сабли. Но как совладаешь с мыслями?

Ему все более казалось, что саблю вынес Петрушка Кутуз, а теперь Кутуза отправят на тот свет — и концы в воду. Оставалось понять — как это связано с Никишкиной раной.

Чекмай следил, как размечают место, где встанет сарай при новой конюшне, когда к нему подбежал Гаврила. В обеих руках он нес по узлу.

— Я их привел!

Подошла Настасья с дочками и с Олешенькой. У них тоже были при себе узлы с имуществами.

— Матушка у нас умница! — с понятной гордостью сказал Гаврила. — Как только услышала, что Чекмай велит прийти, так без единого слова собралась.

— И верно, что умница, — согласился Чекмай и улыбнулся Настасье. Та от волнения покраснела.

— Дементия с Фролкой я там пока оставил, — продолжал Гаврила. — Не понравился мне один молодец. Раза три мимо ворот прошелся. Может, сестриц выглядывал. А может, и нет. Коли что — Дементий с ним справится.

— Коли тот молодец против Дементьева кулака не вытащил нож.

— Ну так Дементий — не дурак, на нож не полезет.

— Стойте тут, — велел Чекмай, — а я к княгине. Пусть укажет, где вас селить. Постой! Где Авдотья?

— Авдотьюшка наша к родне уплелась, — тут же донесла Настасья. — Сказывала, они там вместе собирались на богомолье. А что ей! Сынишка пристроен, так и можно, хвост задрав, по Москве шататься!

— Она в зрелых летах, самое время Богу молиться, — сказал Гаврила. — Она ведь, поди, старше тебя.

— Понятное дело, старше! Да и намного!

Это было обычное милое женское вранье. Настасья хотела выглядеть перед Чекмаем молодой женкой; ну и что с того, что сынку скоро двадцать шесть? Могла ж родить в шестнадцать? А иные и в пятнадцать рожают!

Чекмаю не было дела до Настасьиных годков. Он пошел к княгине, попросил выслать комнатных баб и девок вон, рассказал, что дурные люди, похитившие саблю, могут причинить вред двум женщинам с их детьми.

— Так ведь Настасья — за Митей, — сказала княгиня. — Неужто он?..

Она знала, что на войне Митя бился не хуже прочих ратников.

— Он день и ночь то в Оружейной палате пропадает, то к новому дружку бежит. Лучше ей, княгиня-матушка, с дочками и с Олешенькой побыть тут.

— Коли ты так решил — устраивай их в новом доме. Я велю Савельевне выдать все нужное. А вторая баба где?

— Сам бы я желал это знать!

Но Чекмай был даже рад, что Авдотья ушла на богомолье: не будет неприятного разговора о Никишке.

Настасья прямо расцвела — Чекмай помогал ей с детьми устроиться на новом месте, наверху, в светлицах. Она даже шутила с ним, даже предлагала посватать либо Дарьюшку, либо Аксиньюшку, которые ему в дочки годились.

— А что? Ты молодец отменный, за тобой моя девка будет, как за каменной стеной!

Чекмай отшучивался: таким красавицам нужно пригожих молодцов, а не старого деда. И при этом он беззвучно молил Бога, чтобы поскорее избавиться от Настасьиных глупостей.

Она вышла проводить его на крыльцо и там продолжала благодарить, стараясь удержать при себе подольше.

— Прости, матушка, бежать надобно, дела в старом доме, — и Чекмай взглядом указал на княжий дом.

Но взгляд был перехвачен. На гульбище стояла княжна Васса и так нехорошо смотрела, что впору от ее сердитого личика прятаться.

— А не знаешь ли ты, где стал пропадать мой Митенька? — спросила Настасья. — Я знаю его, он верный муж, о том, чтобы уйти в обитель, не думает, да только хотелось бы понять…

— А сам не сказывал?

— Слова какие-то немецкие говорил, да я не разобрала. И еще сказал — не бабье это дело.

— И точно, что не бабье, — усмехнулся Чекмай. — Его новый дружок — Иван Елизарьев, не из простых, московский дворянин княжьего рода. Любимое занятие — что-то вычислять да чертить, именуется — «еометрия». А ты Митю знаешь — он без диковин жить не умеет, то в шахматы готов ночь напролет играть, то по книгам картинки ищет, чтобы перенять узор для резьбы. Елизарьев пишет умную книгу, по которой дворянские дети будут учиться измерять, сколько квадратных сажен, скажем, в твоем дворишке. А Митя первым делом нахватался умных слов…

— Каких? Скажи, сделай милость! А то я, когда он говорит, и ответить не могу — дура дурой!

— Ну… — Чекмай задумался и покосился на гульбище. Княжна так там и торчала, не уходила.

— Ну?

— Ну, рисует он фигуру о трех углах, а один из углов надобно разделить надвое…

— На что это ему?

— Ему любопытно. Так он делит угол напополам чертой, а углы у него, Настасьюшка, бывают сильные, темные и короткие. Только не спрашивай, что это означает! Побалуется он своей «еометрией» да и забудет, к чему иному прилепится.

Настасья заметила, что Чекмай поглядывает на гульбище, посмотрела — и все поняла. И как не поглядывать на красивую девку…

К княжне меж тем подошла мамка Григорьевна, что-то ей сердито сказала и, обняв за плечи, повела прочь.

Вздохнула Настасья — ну, куда ей против такой красы… опять же, Митя… Но когда Митя играет в шахматы, можно рядом с ним на скамье прелюбы сотворить, он и не заметит…

— Куда это Гаврила подевался? — спросила она. — Раз уж я тут — хоть с сыном вдоволь наговорюсь.

И с новым вздохом пошла прочь.

В это самое время Павлик вел двух опытных сыщиков Разбойного приказа на Дмитровку. Им надлежало, забравшись через дыру в заборе на Струсев двор, проскользнуть в сарай и выпустить оттуда Ластуху.

— Пусть его княжья милость не изволит беспокоиться, мы свое дело знаем, — сказал старший, Ивашка Бобоедов, по прозвищу Потеха.

— Там люди опасные, — предупредил Павлик.

— Так и мы не лыком шиты, — отвечал Онуфрий Постник. — Мы и съестным запаслись.

Съестное было у него в заплечном мешке. А оделись сыщики — как крестьяне, пришедшие на Москву поискать доброго хозяина.

— Когда от вас ждать вестей? — спросил Павлик.

— Я чай, к утру управимся. Не тревожься, дело привычное.

Потом Бусурман с Ластухой поспешили на княжий двор.

Чекмай был очень доволен, что приставучая Настасья сидит с сыном и с дочками наверху, в горнице. А сам он пошел к Ермачку Смирному — узнавать, что тот откопал в приказных столбцах.

Гаврила слушал мать вполуха, он не переставал думать о Федорушке. В том, что он помнил о ночных событиях, одно за другое не цеплялось и одно другому не соответствовало. Вопросов же было множество… А мать несла чушь о приданом для сестер и очень мешала размышлять.

Ермачко Смирной отыскал немало подтирок и сомнительных склеек, но как их привязать к розыску разбойничьих шаек — пока не знал.

Но он предложил Чекмаю хороший замысел.

— Доводилось мне сидеть в засаде даже в лесу, на болоте, потом насилу бабка-травознайка настоями отпоила, — сказал он. — А тут устроить засаду — любезное дело. О том, что был жемчужный след, уже все знают. Та, что оставила жемчуг в доме, статочно, прибежит за ним — хотя бы убедиться, что его под лавкой нет. Может и такое быть, что она кого-то пришлет. Пойдем, поглядим, как это лучше устроить.

Они отправились в новый дом, и только вошли в горницу, как явилась наконец сильно недовольная Савельевна и напустилась на Чекмая: отчего ее, старую, гоняют по крутым лестницам?

Смирной, как оказалось, умел объясняться со старыми бабками. Поняв, что молодцы ищут черную однорядку, Савельевна сказала:

— У нас одна такая есть! Моя! Простого сукна, теплая, когда в палатах не топлено — тогда лишь надеваю.

Ей показали ниточку.

— Нет, точно — нет. Это ниточка от тонкого сукна. Княгиня-матушка после Смуты велит всем комнатным бабам и девкам одеваться красиво. Княжны у нас на выданье, придут свахи, придет женихова родня — а у нас мрак беспросветный, девичья обитель с инокинями?

— И то верно, матушка Дарья Савельевна, — согласился Смирной. — Но ведь черная однорядка может сыскаться и у стряпухи, и у птичницы. Сделай такую милость — разведай!

Он говорил так кротко, так умильно — старуха не могла отказать.

— Разведаю… — буркнула она.

Она знала, что пропала княжья сабля, она понимала, что Чекмай ищет похитителя, но должна же была показать свой сварливый норов — без этого никак!

— Что до наших баб — разведаю. А вот что! Вспомнила! В черной однорядке привезли княжну Вассу, — сообщила Савельевна, и голос был ядовитый. — Она, схоронив бабку, надела ее однорядку — так ей было сподручнее горевать. А княгиня сразу велела купить ей однорядку муравого цвета. А черную, поди, Григорьевна в ларь уложила.

— И точно!.. — воскликнул Чекмай.

Он вспомнил, как нес княжну на руках по лестнице, как поставил на пол.

Савельевна заулыбалась, и по этой улыбке всякий бы понял — Васса ей не по душе пришлась. Навести подозрения Чекмая на Вассу — это было для старухи истинным счастьем.

Потом она ушла.

— Только княжны Зотовой в этом деле недоставало. Но нет, не она. И о стряпухах я должен был подумать, — сказал Чекмай, когда казначея ушла. — Хотя они бабы в годах, замужние…

— Это делу не помеха, — возразил Смирной.

— Может статься, что жемчуг обронила одна баба, а нитку оставила другая, — добавил он. — И вот что я скажу — нужно с вечера тут сесть в засаду. И поглядим, кто явится со свечкой искать жемчуг.

— А коли забежит сюда, не дожидаясь вечера? — спросил Мамлей.

— И такое может быть. Потому я принесу сюда столбцы и, пока свет позволяет, тут буду с ними разбираться. Меня увидят — и под лавку уж не полезут. Когда начнет темнеть…

— Тогда мы с Мамлеем тебя сменим, — сказал Чекмай. — Думаю, к тому времени они с Бусурманом наконец притащатся.

— Но никому про засаду ни слова, — предупредил Смирной. — Даже Гавриле. Гаврила наверху у баб пропадает — не приведи Господь, что-то брякнет. А что знает одна баба — то вскоре узнает весь приход. Помяни мое слово — та Настасья, кое-как имущества по углам раскидав, побежит по двору — тут у нее непременно знакомицы есть.

— Есть. Она же в Смуту была при княгине. Так мог бы и не говорить, — отвечал Чекмай.

Что такое засада — люди, в пору Смуты ходившие в поиск, знали доподлинно. Сведения имеют свойство просачиваться, как сыворотка сквозь холстинку, когда готовят творог. И поди знай — старик, прибившийся к воинскому обозу, точно ли из любви к Отечеству помогает конюхам, или у него иное на уме.

Чекмай не то что Гавриле, а даже вернувшимся на двор Мамлею и Бусурману ничего до поры не сказал — не потому, что не доверял, а поди знай, кто, притаившись за углом, наставил ухо. Тем более — наверху трудятся и ходят взад-вперед столяры.

Мамлей пошел наблюдать за их деятельностью, а когда прозвонили церковные колокола — всех их выставил за ворота.

Гаврила сильно беспокоился. Он дважды заглядывал в горницу — там сидел Ермачко Смирной с горой столбцов. Выскакивал Гаврила и в переулок, опрометью бежал к Сретенской обители, свистел у знакомой калитки — никто не выглянул даже чтобы обругать.

По всему выходило — следовало бежать к Осипу Норейке, чтобы он помог вызвать на беседу племянницу. Конечно, поняв, что племянница спуталась с молодцом, дядька Осип ругаться будет отменно. Однако он придумает, как тут быть.

Гаврила решил наутро сбежать с княжьего двора и отыскать дядьку Осипа. А до утра как-то исправить положение дел.

Во избежание всяких неожиданностей Смирной сидел в доме дотемна, трудился при свече, а тогда пришел Чекмай и принес ему поесть.

Кроме пирогов и туеска с квасом, Чекмай прихватил еще и потайной фонарь. Этот фонарь он привез с войны, найдя в захваченном обозе противника. Фонарь был с большим кольцом, чтобы удобно было нести в руке, и имел лишь одно окошко, да и то закрывалось дверцей. Снизу имелось отверстие для тяги воздуха, сверху — три других под железной четырехскатной крышей. Чекмай разжился также тремя толстыми свечками — чтобы при нужде на всю ночь хватило.

И лишь тогда он пошел звать в засаду Ластуху с Бусурманом.

Ластуха догадался принести два тюфяка. Тюфяки постелили в углу поблизости от двери, так — чтобы вошедший, устремившись к скамье, их не заметил.

Из оружия у Чекмая, Ластухи и Павлика были охотничьи ножи, кистени, а также стрелецкий бердыш — им удобно, приблизившись к лиходею на два шага, ноги тому подрубить.

Ермачко же ушел в свою каморку — полежать, пока не начнутся главные события.

— Я с Ермачком сговорился, — сказал Ластуха. — Он сказал — будет за нашим окошком следить, как увидит свет — прибежит.

— На подмогу? — усмехнулся Чекмай.

Смирной не был похож на человека, что кинется в драку и одолеет противника. Он смог заколоть сукина сына Пшонку — но лишь потому, что сукин сын не ждал нападения.

— Он не дурак, — отвечал Ластуха. — Он столько раз отбирал свидетельские сказки от болванов, что теперь при нужде все доложит князю правильно. Потому что знает, как — неправильно.

— Бусурман, поищи-ка Гаврилу, — попросил Чекмай. — Может, уже у матери сидит. Мне туда заглядывать не с руки…

Гаврила же опять побежал вызывать свистом Федорушку, совершенно не беспокоясь, что мог бы понадобиться Чекмаю.

Чекмай и Ластуха улеглись на тюфяках и стали коротать время, потихоньку вспоминая свои похождения военной поры — благо было что вспомнить. Павлик сидел на полу, сложив ноги на татарский лад, и с большим любопытством слушал.

— Нишкните… — вдруг прошептал Ластуха. — Идет…

Он бесшумно поднялся и прислонился спиной к стене с кистенем наготове. По другую сторону двери встал Чекмай с фонарем. Бусурман с бердышом был возле Чекмая.

Человек постоял в дверном проеме и направился к скамье. Опустившись на колени, он откинул свисавшие войлоки и стал шарить по полу.

Тут Чекмай отворил дверцу фонаря.

— Батюшки-светы! — воскликнул Ластуха.

Гаврила вскочил на ноги и, не соображая, что убегать — и бессмысленно, и опасно, кинулся к двери. Тут он и нарвался на Ластухину подножку.

Ластуха, как он выучился это проделывать на войне, кинулся ему на спину и прижал к полу его плечи.

— Бусурман, веревки!

Мамлей был ловок, но годы уже давали себя знать — той быстроты в движениях, что у Гаврилы, уже не было. Гаврила же ухитрился повернуться набок и скинуть с себя Ластуху. А как он в последний миг, когда над ним уже склонился Павлик с веревкой, смог увернуться и чуть ли не кувырком уйти на лестницу, понять было невозможно.

Чекмай бы догнал его на лестнице, но вслед за Гаврилой, как оказалось, поднимался Ермачко — и был сбит с ног. В возникшей кутерьме Чекмай упал на Ермачка, Бусурман наскочил на Чекмая, а Гаврила сбежал. Павлик помчался за ним.

Поняв, что за Гаврилой не угнаться, все поднялись в комнату, где чудом не погас отброшенный Чекмаем в сторону фонарь. Они уселись в ряд на скамью и довольно долго молчали.

Каждый — по своей причине.

Мамлею было стыдно, что не сумел удержать Гаврилу.

Ермачко понимал, что не следовало ему сразу, увидев свет в окошке, спешить вверх по лестнице; задержался бы внизу — глядишь, и не удалось бы Гавриле уйти.

Хуже всех было Чекмаю.

Он заговорил первым.

— Это все моя вина… Проглядел…

Ему не ответили — Ластуха не знал, можно ли в таком деле утешать старого боевого товарища, а Ермачко ждал, что будет дальше.

— Как? — спросил Чекмай. — Как это вышло? Не разумею… Он всегда был при мне, всегда… вместе в поиск ходили… Как?..

— Баба, — мрачно сказал Мамлей. — Баба это. На бабу всегда ловят…

— Баба… — потерянно повторил Чекмай. — Да что ж он за дурак такой? Как я мог воспитать дурака?..

— Чекмаюшка, ты поди, забыл, как оно бывает, когда баба дразнится, а не дает, — объяснил Мамлей. — Тогда и разум потерять недолго. А, может, и вовсе не знал. Ты-то молодец знатный, тебе всегда они давали.

— Да не до баб мне было, других забот хватало…

— Подвели нашему Гаврюшке красивую бабу, научили ее, — продолжал развивать свою мысль Мамлей. — Кабы не жемчуг — мы бы ввек не догадались.

— Коли так — получается, что Кутуз ни в чем не виновен? — спросил Смирной.

На лестнице послышались шаги.

Вошел Павлик.

— Он тут, поди, все закоулки знает, — уныло сообщил он. — Я только в бочки с водой не заглядывал, а так все оббежал.

— И что ж ты мог увидеть впотьмах? — спросил Ластуха.

— У меня глаз — как у кота! Он как-то проскочил к калитке. Я туда добежал, там сторожа не было — отошел по нужде. А псы Гаврилу знают.

Павлик сел на пол, пригорюнился.

— Нет, Ермолай Степанович, тут Кутуз потрудился, — возразил старому подьячему Ластуха. — Коли сбежал — стало, и виновен. Тут непременно был сговор. Баба научила Гаврюшку взять саблю, а Кутуз перед тем поджег сарай.

— Нет, не баба! — воскликнул Павлик. — Не родилась еще та баба, чтобы меня с толку сбить! Дуры они! А помните, как Чекмай посылал Гаврилу к Супрыге? Должно быть, Гаврила не все нам тогда рассказал! Что-то еще меж ним и Супрыгой было, коли проклятый подьячий его для такой службы нанял!

— А жемчуг? — спросил тогда Ластуха.

— Так Супрыга ему бабу и подвел! — продолжал развивать свою мысль Бусурман. — Все сходится, братцы. Никишка видел Гаврилу с саблей, побежал за ним в калитку, налетел на нож…

— Что ж он молчит? Что не сказал про Гаврилу? — спросил Ермачко.

— Потому и молчит — Гаврила-то ему родня, — Ластуха вздохнул. — Мне Гаврила как-то объяснял, что парнишка ему родным дядей приходится. Вот Никишку жаль. И должен бы правду сказать, а не может…

— Жаль, — согласился Ермачко. — Только тут кто-то один лишний — либо баба, либо Кутуз. Ежели Гаврила привел бабу на двор — она и могла поджечь сарай.

— Кутуз поджег, — настаивал на своем Ластуха. — И думал — ему за то хорошо заплатят. А его… Эх…

— Баба.

— Кутуз.

— Баба.

Чекмай молчал.

Он и не подозревал, что бывает такая невыносимая тяжесть на душе.

— Моя вина, — сказал он наконец. — Прозевал парня. Пойду к князю — пусть как хочет, так и наказывает.

— Погоди ты. Успеешь еще покаяться. Давай-ка еще раз все обдумаем, — предложил Ластуха. — Складно ли получается. А, Ермолай Степанович?

— На первый взгляд складно. Да только не нравится мне это, — отвечал Ермачко.

И снова все замолчали.

Чекмай ничего не мог сказать. Он чувствовал себя — как будто упало сверху здоровенное бревно и придавило его к земле. Сперва — сабля, потом — Гаврила…

Ластуха похлопал его по плечу.

— Ты не Господь Бог, чтобы все заранее знать, — сказал старый боевой товарищ.

Так-то оно так — да от этого не легче.

Глава четырнадцатая

У Павлика хватило ума не вопить при Чекмае — но он потом все свое возмущение вылил на Ермачка Смирного.

Между этими двумя сложились занятные отношения. Павлик был не очень-то грамотен — на что грамота стрельцу? И способность Смирного разбираться в столбцах казалась ему какой-то нечеловеческой. Ермачко же был благодарен Бусурману за свое спасение — но чувствовал себя рядом с ним так, словно велели отвести медведя на веревочке из Замоскворечья через Торг к Варварским воротам. Может статься, медведь спокойно поплетется рядом, но скорее — кинется на прохожих, залезет на дерево или на забор, распугает лошадей, отнимет у разносчика лоток со сладкими пирогами. Так же и Павлик — есть робкая надежда, что он будет вести себя пристойно, однако скорее — примется орать, потрясать кулаками, затевать спор, похваляться любовью красивых женок.

Но Павлик тянулся к Смирному, а Смирной не уворачивался от Бусурмана, выслушивал, кивал, соглашался; в глубине души он немного завидовал бесшабашной молодости Павлика, у самого-то молодости почитай что и не было, как в четырнадцать лет усадили на скамью в приказной избе, так там и голова поседела.

Когда Чекмай ушел к себе, Ластуха, Бусурман и Павлик, оставшись в новом доме, пытались как-то обсудить происшедшее, но горячий нрав Павлика мешал, и Ластуха весомо сказал:

— Хватит. И так — до первых петухов глотки дерем. Утро вечера мудренее.

С тем и пошел спать.

Павлик же потащился за Ермачком Смирным, продолжая клясть Гаврилу. И вдруг, уже в каморке старого подьячего, растерянно произнес:

— Что ж теперь Чекмай князю скажет?..

Смирной развел руками.

— Ты ж умный! — воскликнул Павлик. — Придумай что-нибудь!

— А что тут придумаешь… Он сам все князю расскажет. И как бы не вздумал вовсе уйти. Когда сабля пропала — князь ему дурного слова не сказал. А теперь?

— Я бы сказал!

— Ты их сегодня уж с тысячу сказал… И еще неведомо, как обстоит дело с Кутузом. Может, ежели приказные выследили тех Струся с Руцким, когда они пьяного Кутуза куда-то ночью вели, да спасли его, да этих двух лиходеев повязали, так князь будет доволен — хоть что-то делается?..

— Нет. Кутуза они отравили! На что им он — живой? А ежели их поймали, когда они от тела избавлялись…Ермолай Степанович, им ведь терять-то нечего!

— Есть чего. В подклетах немало добра — они его бросить не пожелают. Угомонись ты, Христа ради, дай поспать.

Бусурман ушел и, поскольку сна — ни в одном глазу, нашел себе место на дворе, возле строящейся конюшни, сел на колоду, которую использовали, чтобы доски пилить, и стал думу думать.

Вечером князь приехал поздно — отстоял в Успенском соборе службу с государем и с патриархом. Он сразу лег — очень нога разболелась. Утром же Чекмай не станет увиливать от неприятного разговора — сам все скажет. Что можно предпринять до утра?

Бусурман, как большинство людей, упрямо отстаивал свое мнение, когда перед ним был собеседник, желательно — такой же яростный спорщик. А наедине с собой — кому показывать упрямство и непобедимый норов? Можно спокойно восстановить в памяти события, главные из которых — исчезновение сабли, ранение Никишки и предательство Гаврилы.

Он просидел на колоде до вторых петухов. Опомнился, когда услышал голоса стряпух — они встали, чтобы поставить тесто, и теста требовалось на четыре большие квашни — дворни-то немало.

Не смог заснуть и Смирной.

Он пытался разгадать взаимосвязь событий.

Гаврила как-то причастен к пожару — диковинно, нелепо, но — пусть. Женка, растерявшая жемчуг, связана с Гаврилой, — и вполне могла по приказанию Супрыги быть посредницей — чтобы заставить Гаврилу поджечь сарай и вынести саблю. Пока получается складно. Никишка видел, как Гаврила выбегает с саблей и кинулся за ним. Пусть так. В переулке Гаврилу ждали — должны были ждать. Может, та женка выскочила первой. Вслед за Гаврилой выбежал Никишка — и кто-то ткнул его ножом.

И возникает вопрос: как это допустил Гаврила? Никишка ему родня, самый младший сын его покойного деда. Зная, что парнишка истекает кровью в переулке, Гаврила возвращается и начинает тушить пожар. Что-то тут не так! Или Гаврила в темноте не видел, как появился Никишка и как его ударили ножом?

То есть, все происходило молча, без единого слова, и стремительно? Гаврила отдал саблю и помчался обратно, не глядя по сторонам? Смирной попытался все это вообразить — получилось плохо.

Если же Гаврила вынес саблю и отдал ее той женке, а она убежала с саблей в переулок, — так тоже непонятно. Тогда Никишка должен был не за ней бежать, а — к Гавриле. Опять же — что-то тут не так.

И еще Кутуз, который как-то в это дело замешался. Гаврила отдал ему саблю, Кутуз ее вынес — но это не объясняет поведения Никишки. Не мог парнишка знать, что за вещь столяр впопыхах уносит с княжьего двора…

Он мог бы побежать за Гаврилой, удивившись, что тот не пожар тушит, а неведомо где бегает…

На этой мысли Смирной, умаявшись, задремал.

Утром к нему ворвался и растолкал его Павлик с криком:

— Да сделай же что-нибудь!

— Что, что такое?.. — пробормотал Ермачко.

— Чекмай к князю пошел! Сейчас они в крестовой!

— А Мамлей где?

— Там у дверей стоит. Да только ему ничего не слышно! Если Чекмай уйдет — и я с ним уйду!

— Погоди, не вопи… Дай хоть обуюсь…

— Да что ты копошишься!

Бусурман только что не подпрыгивал на месте.

— Гаврила?..

— Нет! Не возвращался!

Ластуха ждал Чекмая у дверей крестовой палаты. Туда Павлик и притащил Смирного.

Огни стояли втроем, прислушиваясь, но разговор был тихий. Вдруг раздались поспешные шаги — по лестнице из девичьих светлиц сбежала вниз княжна Васса. Увидев мужчин, она резко остановилась.

Одета девушка была так, как одеваются все теремные затворницы, — в распашницу поверх длинной алой рубахи, на голове — простая алая же повязка, чтобы черные волосы лежали гладко. На ногах — ичедыги, а пальцы — почти без перстней.

— Он там? — спросила княжна.

— Там, — сообразив, ответил Ластуха.

— Он не виноват! Это — она! — княжна кинулась к двери, но Ластуха заступил ей дорогу.

— Князь не глупее нас с тобой, лапушка. Ступай наверх, нехорошо — одна с мужчинами…

— Не пойду! Я должна видеть князя!

Смирной уж собрался было сказать княжне что-то нравоучительное, но Ластуха, лучше знавший женский пол, опередил его.

— Вот, Павлик, думали мы тебе невесту искать, а невеста сама прибежала. Норовом — как ты, то-то у вас в хозяйстве будут летать горшки со сковородками…

Столько ненависти, сколько было во взоре княжны, Ластуха никогда прежде не видел. Она сперва покраснела и сделалась дивно хороша, потом прижала к щекам ладошки, повернулась и взбежала по лестнице, чудом не наступив на подол рубахи.

Бусурман озадаченно глядел ей вслед.

Он впервые увидел эту девушку вблизи — и даже растерялся.

Тут дверь отворилась, первым вышел князь. Он оглядел собравшихся и притихших мужчин.

— Мамлей, мы в одном строю с тобой и с Чекмаем стояли — что ты обо мне сейчас подумал? — спросил князь и, не дожидаясь ответа, пошел, прихрамывая, к покоям княгини.

Чекмай остался в крестовой. Опустившись на колени, он беззвучно молился.

— Не трогайте его, — заглянув туда, прошептал Ластуха. — И — прочь пошли, тихо, тихо…

Князь обернулся.

— Бусурман, Мамлей, потом пойдете в Кремль. Поглядим, какова добыча у моих сыщиков. Я — поеду, а вы, добежав до Кремля, встанете у приказного крыльца поодаль — чтобы знать, где вас искать.

— Умен, — сказал Ластуха, когда князь скрылся. — Не хочет нас приказным крючкам показывать. Ну, пошли, Бусурман, в людскую, там, поди, уж стол накрыт. Как раз успеем поесть.

— Подождем малость, — возразил Павлик. — Негоже…

— Что — негоже?

— Его одного там оставлять. Пусть знает, что мы — с ним… Когда меня из стрельцов турнули, я думал — наши не бросят, придут ко мне, хоть доброе слово скажут. Ни одна собака!.. Вот тогда я и пошел пить…

— Так… Я бы тоже пошел…

Они встали по обе стороны двери и прождали довольно долго.

Наконец Чекмай вышел из крестовой палаты.

— Бес их ведает, что они еще затеют, — сказал он. — Пойдем, поглядим, что у нас есть для обороны.

— Так, — ответил Ластуха. — Саблю истопнику не дашь…

— Наши и с саблей справятся. Но у них уже есть ножи, и сдается мне, что вооружить надобно не только их. Сам видишь — приходится защищаться.

— Что, и бабам оружие дашь?

— И бабам. Там девка Марфушка есть — ее впору на Масленицу на лед выводить к стеношникам и в чело стенки ставить, кулаки у нее, поди, не меньше моих. Я бы ее бердышом вооружил… А помнишь Ульянушку?

— Такая Ульянушка, поди, на все царство одна… — Ластуха вздохнул. — Вот ведь смиловался Господь над Глебом, такую славную женку послал…

Они познакомились в Смуту — Ульянушка вместе с мужем пришла в Ополчение, состояла при обозе, когда надо было — кашеварила, одежду ратникам латала, царапины перевязывала, но дважды и за саблю взялась.

Попав в княжью оружейную, устроенную в глухом подклете, Павлик пришел в восторг — столько там было всякого добра!

— Самострел! — воскликнул он. — Ей-Богу, самострел! У покойного батюшки такой был! И гнездо стрел! Дядька Чекмай! А, дядька Чекмай?.. Ну, на что князю Дмитрию Михайловичу самострел? Истопникам он тоже ни к чему!..

— Не верещи, — одернул его Ластуха. Он вместе с Чекмаем доставал и оценивал ножи. Были там и турецкие, и персидские, и немецкого дела клинки.

Но Павлик словно обезумел, увидев самострел, и Чекмай в конце концов отдал ему оружие, а Ластуха присовокупил:

— Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не бабами.

Смирной в это время, отправившись в людскую, пристроился с краешку стола и получил миску ядреных щей с немалым куском мяса. А пока ел — размышлял.

Старый опытный подьячий все в голове перебрал и увидел, что в этом деле есть такие пути. Первый — изловить Гаврилу. Но, ежели Гаврила причастен к пожару и похищению сабли, он может оказаться где угодно. Его могли соблазнить красивой женкой, что, сдается, и случилось, а когда он уразумеет, что пути на княжий двор более нет, взять в ватагу. Второй путь — перебрав все женское население двора, узнать, кто обронил горсточку жемчуга и оставил черную нитку. При этом возможно, что жемчуг потерян не в ночь пожара, а в предыдущую, а нитка и вовсе не имеет к делу отношения. За годы службы в Земском приказе Смирной с такими случаями имел дело — вроде как одно за другое цепляешься, а станешь разбирать, и выходит, что просто одно случайно произошло после другого. Третий путь — наконец поговорить с Никишкой.

Тот молчал — словно воды в рот набрал. И это сильно Смирному не нравилось. Это могло означать: он знает, кто похититель, но говорить не желает.

Так что Смирной в конце концов подошел к дверям княгининых покоев и попросил комнатную девку доложить о себе.

Княгиня была занята в Светлице — поняв, что поселилась в Москве надолго, она решила завести настоящую Светлицу, как у всех знатных и богатых женщин, нанять швей и вышивальщиц, понемногу вырастить своих. Это для княгини дело чести — жертвовать в храмы Божьи покровы и воздухи домашнего дела. Сейчас она руководила расстановкой столов и больших пяльцев, чтобы всем вышивальщицам хватило света. Заодно учила дочек и княжну Вассу вести дела в Светлице.

Дочкам было любопытно, а вот княжна Зотова слушала рассеянно — ее мысли где-то носились, и княгиня была уверена: мысли вели охоту на пригожего молодца.

Прасковья Варфоломеевна старалась до поры оберегать дочек от всего того, что за пределами их светлиц. Был пожар, все набрались страха, но пожар потушен, прочее — уже забота батюшки и Чекмая. Про раненого Никишку они пока не знали — ни к чему им это.

К хозяйству княгиня дочек тоже не приучала. Их смолоду отдадут замуж, и это станет заботой свекрови — чтобы невестка так научилась вести дом, как ей, свекрови, угодно, а не перечила на каждом шагу: а у матушки-де иначе было заведено!

Казначея Дарья Савельевна отлично знала, какова должна быть правильно устроенная Светлица, и помогала советами. Комнатная женщина Сидоровна сама, своими руками, переставляла пяльцы. Они старались как-то развлечь княгиню: видели, что ее беспокоят нехорошие мысли.

Смирной знал правила вежества — когда дозволили войти в Светлицу, и на образ Богородицы перекрестился, и Прасковье Варфоломеевне в пояс поклонился.

— Для чего пожаловал? — спросила княгиня.

— Матушка Прасковья Варфоломеевна, я с просьбишкой.

— Сказывай.

Княгиня не знала, отчего этот человек безвылазно сидит в палатах, ей ничего не рассказали; знал муж, этого ей было довольно, да куда женское любопытство девать? Она, желая услышать то, что, может, удовлетворит любопытство, даже улыбнулась просителю, даже сделала два шага ему навстречу.

— Княгиня-матушка, остались ли те книжицы, по коим твоих сынов, пока были малы, грамоте и Закону Божию учили?

— Лежат в книгохранилище, внуков дожидаются, а на что тебе?

— Почитать Никитушке.

— Отойдем-ка, — шепнула княгиня и прошла в свою опочивальню. Никакого греха не было в том, чтобы остаться там наедине с пожилым человеком. Ермачко немного удивился. Но вошел следом.

— Он лежит в своем чуланчике, весь день — один, и тоскует. И молчит…

— Молчит, — согласилась княгиня. — Что-то в ту ночь стряслось, от чего он замолчал. Немец-лекарь говорил — такое с перепугу бывает.

— Может, и с перепугу. Жаль мне его… Я бы с ним посидел, почитал ему…

— Да и мне жаль… — тут княгиня вдруг стала что-то понимать. — Ермолай Степанович, у тебя детки есть?

— Дочка есть, замужем. Далеко живет, когда увижу — неведомо.

— Одна лишь?

— Одна осталась.

Больше княгиня спрашивать не стала — была догадлива. Кликнув крепкую и плечистую комнатную женщину Еремеевну, которой часто приказывала двигать тяжести, отдала приказание. Еремеевна и девка Марфушка с трудом вытащили из чулана сундук-книгохранилище.

— Вот, берегу, — сказала княгиня Смирному. — Открывай, гляди, бери, что надобно. Смотри, не замарай.

Книжицы были рукописные, с картинками, одна «Азбука» — печатная. Княгиня брала их из рук Смирного, листала, улыбалась, вспоминая — как сама была молода, а детки — малы, любознательны и хороши собой, словно ангелы Божьи.

Вспоминала, как сама, никому не доверяя, подклеивала надорванные быстрыми детскими пальчиками книжные листы…

— Я возьму «Житие Алексия, человека Божия», «Сказание о Мамаевом побоище» и «Сказание о семи свободных мудростях», пока хватит, — и Смирной бережно взял три рукописные книжицы.

— Полагаешь, он послушает, послушает — да и заговорит? Вон моя Даниловна за ним ходит, она ему и сказки рассказывала, и песни пела — ничего! Молчит! Сказывала — однажды слезки из глазок потекли, а он — молчал.

— На все воля Божья, матушка Прасковья Варфоломеевна.

Даниловну Ермачко встретил возле приоткрытой двери чулана. Она как раз выносила оттуда пустую кружку.

— Уговорила, выпил, что немец прописал, — сказала она. — А завтра немец придет повязочку снимать и рану смотреть.

— Ты по-немецки, что ли, разумеешь? — удивился Смирной.

— Да он уж по-нашему наловчился. Ремесло такое, что пришлось.

— Ты ступай, отдохни, я с ним побуду. Ступай, ступай, моя голубушка…

Даниловна усмехнулась — давно уж ее так не называли.

— Там вроде свечка горит? — спросил Смирной.

— Окошечко там малое. Свечку я не оставляю. Коли хочешь — принесу.

— А принеси, сделай милость.

Ермачко Смирной вошел в чулан и присел на край широкой скамьи, занимавшей почти все это помещеньице.

— Лежи, лежи, дитятко, — сказал он Никишке. — Я — так, ненадолго… Ни о чем спрашивать не стану. Просто посижу с тобой. Тебе ведь тут, видать, тоскливо?

Едва заметный кивок подтвердил — да, парнишке весьма тоскливо.

— А я вот что принес — «Сказание о Мамаевом побоище». О том, как даровал Бог победу великому князю Дмитрию Ивановичу. Коли хочешь, почитаю. И душеспасительно, и утешительно…

Опять едва заметный кивок — говорить Никишка явно не желал, а послушать — не отказался бы.

— Да ты, поди, про того князя и не слыхивал. А про Мамая — должно быть, слышал, когда старшие говорили, глядя на разоренные дворы: как Мамай прошел. Сейчас Даниловна свечку принесет, я шаги слышу.

Женщина вошла с зажженной свечой и прилепила ее к полочке над лавкой. Потом перекрестила Никишку и вышла.

— Мамай был вроде тех литвинов, которых привели сюда польские паны…Ты еще совсем мал был, ты их не застал… Ты тогда, кажись, в Вологде жил с отцом и с матушкой.

Никишка еле заметно кивнул.

— Славный город Вологда, — продолжал Смирной. — Тебе там, поди, веселее жилось, чем на Москве, во всех соседних дворах дружки-приятели, а с ними — все в радость…

Никишка тяжело и прерывисто задышал — как человек, что вот-вот разрыдается.

— Ну так я тебе книжицу почитаю, — спокойно произнес Смирной. — Тебе, я чай, по душе придется.

И он читал довольно долго, но как читал! Скорбно — когда речь шла о предательство князей Олега Рязанского и Ольгерда Литовского: а когда дошло до решения князя Дмитрия биться с Мамаем — голос старого подьячего возвысился, окреп, стал торжествующе звучен:

— Тут же, братья, стук стучит и будто гром гремит в славном городе Москве — то идет сильная рать великого князя Дмитрия Ивановича и гремят русские сыны своими золочеными доспехами!

Никишка улыбнулся.

— Еще читать?

Опять — едва заметный кивок.

И Смирной, усмирив голос продолжал читать, пока не дошел до прекрасных строк:

— Солнце ему на востоке ясно сияет, путь ему показывает. Тогда ведь как соколы сорвались с золотых колодок из каменного града Москвы, и взлетели под синие небеса, и возгремели своими золотыми колокольцами, захотели ударить на большие стада лебединые и гусиные: то, братья, не соколы вылетели из каменного града Москвы, то выехали русские удальцы со своим государем, с великим князем Дмитрием Ивановичем, а наехать захотели на великую силу татарскую.

Он выговорил эти слова единым духом — и как только дыхания в груди на то стало?

Никишка улыбался и, сам того не сознавая, кивал.

— Ну, пожалуй, хватит — и я сам утомился, и тебя утомил, — сказал Смирной. — Пойду я, благословясь. Завтра дочитаю.

Он перекрестил Никишку и вышел из чуланчика.

Нужно было подумать, хорошенько подумать. И он подумал.

Смирной был нрава тихого. Больше всего ему нравилось сидя дома, в тепле, копошиться в столбцах, сличать их, делать выписки. Он до того, как случайно напал на след Войка Пшонки, не знал, что способен убить человека. На войне, служа в пушкарях, он понимал, что ядра убивают насмерть, но сам-то тех покойников не видел. На похороны Пшонки он отправился, зная, что рядом — Чекмай со своими людьми. А теперь же его настиг запоздалый страх, и он опасался выйти с княжьего двора.

Однако мысль не давала покоя…

Смирной пошел в новый дом, на поиски Настасьи.

Настасья сидела на лавке, перед ней стоял Олешенька, и она ему гребешком кудри расчесывала и улыбалась. Кудрявым он уродился — в Митю, и в эти мгновения Настасья была от души благодарна мужу за красавчика-сыночка.

На другой лавке сидели Дарьюшка с Аксиньюшкой, очень недовольные: дома-то они, поев, могли выйти в садик, через забор поговорить и посмеяться с соседскими девицами, а тут? И рукоделья свои они так хорошо упрятали в какой-то из узлов, что припомнить не могли — в который.

— Поздорову ли, хозяюшка, поздорову ли, девицы? — любезно спросил Смирной.

— А ты кто таков? — спросила Настасья.

— Я тут служу вместе с твоим Гаврилой Михайловичем, а звать меня — Ермолай Степанович, — чинно отвечал Смирной. — Дельце у меня к тебе, голубушка.

— Сказывай.

— О Никитушке хочу спросить.

— А что — Никитушка?

Ермачко понял, что женщине ничего не сказали про ранение.

— Заскучал Никитушка. Здесь для него приятелей нет. С княжичем Иванушкой дружбы не будет — кабы оба были детьми, то и поладили бы, а теперь — отроки, разве что учатся вместе. Мне бы с Никитушкиной матерью потолковать, так Гаврила Михайлович ее не привел, сказывал — ушла на богомолье.

— На богомолье! Как же! Знаю я, где она сидит!

И Настасья, отвечая на осторожные вопросы, все выложила, как на духу.

— Стало быть, туда сынка приводит? Сама со старушками сидит, а сынок?

— А он там по двору бегает, с парнишками в свайку играет, на качелях качается. Качался, то есть. Понятное дело, по такой жизни тоскует.

— Так, может, он с княжьего двора убегает к тем парнишкам? Он-то не весь день при княжиче, а других дел для него не придумано. Разве что прикажут куда побежать, кого сыскать да позвать…

— А может, и убегает. Он упрямый, как чего захочет — вынь да положь! Так его Авдотья приучила. Когда его Гаврила на княжий двор отвел, я прямо на радостях свечку большую Богородице поставила — авось из Никишки там дельного человека сделают!

— Нехорошо, что убегает, — строго сказал тогда Смирной. — Княгиня-матушка узнает — осерчает. Так он, видно, по тем парнишкам тоскует… А я бы пошел туда, поговорил с матерями тех парнишек, чтобы они нашего Никитушку прочь со дворов гнали. Где те качели?

Настасья задумалась.

И тут обе дочки пали перед ней на колени:

— Матушка, голубушка, дозволь!..

Дальше началась торговля.

Сперва столковались так: Дарьюшка с Аксиньюшкой пойдут со Смирным и покажут двор Марьи Вострой, но при них будет Гаврила. Смирной объяснил: Гаврилу князь отправил с поручением, и когда будет обратно — неведомо. Взамен предложил Дементия: мужичище в летах, но крепок и грозен.

Ермачко пошел искать Чекмая и нашел его возле будущей конюшни.

— Мне надобно со двора уйти ненадолго, — сказал он. — Отпусти, Бога ради, со мной Дементия.

— Делай, что хочешь.

Голос у Чекмая был тусклый, взор — в землю, как будто в поисках уроненной «чешуйки».

— Ты сказывал, надобно по столбцам искать Калугу. Но для того нужно снова в Разбойном приказе столбцы брать. Я скажу князю, что ты-де мне велел, так пусть бы он приказал вдругорядь столбцы принести.

— Делай, как знаешь.

Глава пятнадцатая

Мамлей Ластуха и Павлик Бусурман околачивались неподалеку от крыльца Разбойного приказа. Им было о чем потолковать.

Во-первых, очень хотелось знать, что разведали приказные сыщики. Насчет Петрушки Кутуза они почти были уверены — его уж нет на свете.

Во-вторых, в вечер перед пожаром Павлик ходил на поиски Супрыгиной молодой жены, заглянул в две церкви, где она могла бы стоять службу, и не нашел ее. А потом уж было не до того.

— Проклятого Супрыгу нельзя из виду упускать, — сказал Ластуха. — Прямо хоть поселяйся в той мыльне…

Он задумался.

— Что тебе на ум пришло? — спросил Павлик.

— А такое пришло! — и Мамлей громко расхохотался. — Знаю, как старого лиса из норы выманить! Только надобно будет у Чекмая денег попросить.

— Ты, Мамлейко, его теперь не трогай, — хмуро сказал Бусурман. — Из-за Гаврилы он сам не свой.

— А придется, — жестко отвечал Ластуха. — Бывает — вроде боевой товарищ, вроде пуд соли вместе съели, а потом — глядь! А нутро-то гнилое. И товарищем он был, скажем, покамест делить было нечего. Или покамест в настоящую переделку не попали. А как гниль вылезла — так и гони его в три шеи.

— Нет, Ластуха, он не гнилой! — воскликнул Павлик. — Он, он…

— На войне ты не бывал, вот что. Вот и не чуешь гниль.

— Так и ты не чуял!

— Старый дурак потому что, — признался Ластуха. — Я его, Гаврюшку, с отрочества знаю, с той поры, как он в поиск ходил. Привык я к нему, вот и не приглядывался. А гниль-то и вылезла… Чекмая жалко — сил нет.

— Мне, думаешь, не жалко?

Они помолчали.

— Так вот, — сказал Ластуха. — Деньги нам нужны, чтобы молодцов с топорами нанять. У нас на дворе их сейчас с дюжину, но наших приплетать к этому делу нельзя. А надобны совсем чужие.

— Собираешь ватажку портных — шить под мостом вязовыми дубинами? — осведомился Павлик.

— А ведь ты и не знаешь, какую умную вещь сейчас молвил. Нет, я о другом. Нужно ту чертову мыльню раскатать по бревнышку.

— И что?

— И то! Прибежит Супрыга с новой веревкой — а покласть-то и некуда! Тут-то он и примется иначе искать того, кому знак предназначен. Вот что сделаем, коли Чекмаю сейчас не до розыска. Наймем молодцов, истребим мыльню. Там столько народа с бревнами и досками бегает — их и не заметят. И в тот же день вспугнем Супрыгу. А сами — в поиск! Так, может статься, и на Гаврилин след нападем.

Бусурман поймал эту мысль на лету.

— Отменно! Бежим на Лубяной торг! Там вместе с купленным домишком можно плотников нанять, они там прямо ватажками стоят!

И Бусурман чуть было не умчался, но Ластуха цепко ухватил его за плечо.

— Окстись! Князь велел тут стоять!

— Так никто ж за нами не идет…

— А сидеть полдня на ветке, как ворона, тебе не доводилось? И не шелохнись! А коли по нужде — так не слазя с ветки!

— Дядька Мамлей, ты хоть скуки ради расскажи еще про войну, — попросил Павлик. — Я-то по молодости в Ополчение не попал, меня мать в деревню увела. Батя — тот повоевал…

— Жив?

— Погиб у Новодевичьей обители.

— Царствие небесное.

И Ластуха принялся рассказывать, как атаман Заруцкий подсылал к князю убийц да как их удалось обезвредить. Рассказал, как Дементий собой князя прикрыл да одного злодея кулачищем насмерть благословил, прочих же ближние люди изловили.

Он как раз дошел до того, как Заруцкий бежал в Астрахань с Маринкой Мнишковой и ее сыном, когда его подергали за рукав кафтана. Он обернулся.

— Вроде бы ты, — сказал маленький горбатый старичок. — Назовись.

— Ластуха я.

— Точно, Ластуха. Тебе с товарищем велено идти туда, откуда принесли образ и серебряную лампаду. И там поглядеть, что к чему.

— И то будет исполнено. А что, ваши люди еще не вернулись с донесением?

— Больно много знать хочешь, — отвечал старичок. И горестно добавил: — Кабы вернулись бы — вас бы не посылали…

Ластуха и Бусурман отправились на Дмитровку. Шли молча. Ластуха обдумывал свои дальнейшие действия, а Павлик…

До Павлика вдруг дошло, что дельце и впрямь очень опасное. Попытка убить Никишку, гибель Кутуза (спасением тут и не пахло), да еще незнакомые сыщики…

— Разойдемся, — сказал Мамлей. — Встретимся у той дыры в заборе. Мало ли кто возле того проклятого двора околачивается. Пусть бы хоть нас вместе пока не видели.

— Может, сразу — в сарай?

— Да. Пока нас пес не подрал.

Но пса на дворе не оказалось.

— Нас опередили. Спозаранку приходили и брехуна увели, — решил Мамлей. — Да и Феклушка пропала. Статочно, пока эти изверги тут жить не собираются. Может, и ее с собой взяли?

— Так надо бы зайти в горницу! Поглядеть! На след напасть!

— Ты, Павлик, не человек. Ты — горячка, — сказал на это Мамлей. — А ну как там засада? Как раз и ляжешь с чингалищем в брюхе.

Он выглянул из сарая, огляделся и шустро перебежал к летней поварне. Оттуда он принес несколько небольших головешек.

— До того впопыхах уходили, что щи в горшке оставили. Ну, Феклушка!.. А может статься, нарочно оставили — подсыпали туда какую-то дрянь. Не вздумай есть, даже коли в брюхе черти взвоют.

— Не стану. Дурак я — надо было на Торгу съестного взять, — отвечал Бусурман.

— Да и я не умнее.

Ластуха метко запустил головешку в высокое окно так, чтобы она стукнула о наличник, а сам спрятался в сарае. Подождали. Ластуха бросил еще одну головешку. И тоже — никто не выскочил на крыльцо.

— Засада, говоришь? Нет там никакой засады! — и Бусурман, ловко проскочив под Ластухиной рукой, взбежал по крутой лестнице крытого крыльца.

— А ведь дверь-то отворена, — сообщил он.

— Не суйся, дурак! Там кто-то есть!

Чекмай приучил свое воинство иметь при себе летучий кистень, который порой куда надежнее ножа. Павлик нырнул рукой под кафтан, за спину, где за поясок был заткнут кистень, достал его и рванул на себя дверь.

— Ахти мне, воры! — закричала стоявшая возле открытого ларя женка.

— Ты кто такова?

Услышав женский крик, поднялся на крыльцо и Ластуха. К его появлению разговор был прост и нелеп:

— А ты кто таков?

— Нет, ты — кто такова?

— Нет, ты — кто таков?

— Бог в помощь, краса ненаглядная, — сказал, войдя, Мамлей. — Мы с товарищем из Твери, ищем Янушка Струся, что родом из Пропойска. Сказывали, тут он стоит. Добрые люди велели ему словечко передать. Скоро ли он будет?

— А кто его знает, — отвечала красивая женка. — Он как увеется — так, может, и на два дня, и на три.

— А ты ему кем будешь? Жена? — благодушно спросил Ластуха.

— Да не то что жена…Живу я с ним. И более жить не стану. Вот — пришла за своим добром, покамест его нет, — сообщила женка. — Так спрячусь, чтобы вовеки меня не сыскал. И никаких тайных словечек ему передать не смогу.

— Такая, как ты, одна не останется, — продолжал любезничать Мамлей. — Сам бы тебя посватал, да староват для молоденькой, ты со мной заскучаешь. Звать-то тебя как?

— А Устиньей!

Тут Бусурман разинул было рот, но Ластуха пихнул его локтем в бок.

— Славное имечко. Ну так не станем тебе мешать, пойдем благословясь. Может, когда еще и встретимся. А мы сюда вечером придем — глядишь, хозяин и вернется.

— Бог в помощь, молодцы.

Ластуха толкнул Павлика к двери и легким пинком выпроводил на крыльцо.

— Нишкни… — прошептал. И позволил говорить, когда они, спустившись, отошли от крыльца на полдюжины шагов.

— Не Устинья это!

— Сам вижу, что не Устинья.

— А кто?..

— Мастер ты вопросы задавать. Меня в церкви не было, когда ее крестили.

— Но где тогда настоящая Устинья?

Ластуха пожал плечами и ничего не ответил.

— Как же быть?.. — в растерянности спросил Бусурман. — Что, коли они сперва Кутуза порешили, потом — ее, чтобы не проболталась?

— Отчего ж нет? Могли… — Ластуха задумался. — Лихая у нас война получается. Сперва лиходеи поняли, что мы чересчур близко к ним подобрались, предупредили князя: не суйся! Потом принялись следы заметать. И не найти бы нам возле тела Кутуза тело нашего Гаврилы. Он в этом деле, сдается, по уши увяз.

— Может, Кутуз жив? — спросил Павлик.

— Если эти изверги приказных сыщиков порешили — значит, сыщики увидели мертвое тело. Так-то, Бусурман… Ты, служа в стрельцах, и не знал, поди, что есть ироды, для кого человеческая жизнь — дешевле полушки… А я видывал казачьи отряды, которые, оголодав, могли зарезать за ковригу черствого хлеба. Ух, как мы их гоняли!

— И Гаврила?

— Гаврила — насколько Чекмай позволял. Жаль мне его. Вот в нем, оказывается, какая гниль сидела. Ему подсунули красивую бабу — он и раскис. Коли пес ночью у калитки не лаял — стало быть, Гаврила сперва пса усмирил и тогда женку в новый дом провел. А потом… потом она подожгла сарай, а он прокрался в княжью опочивальню… Он-то знал, как туда попасть… И его с той женкой ждали в переулке. Никишка за ним погнался — парнишку ножом пырнули… Непонятно, правда, как в это дело Кутуз замешался… И рассуди сам — нужен ли теперь Гаврила тем лиходеям? Они могли увести его и взять в ватагу. А могли от него избавиться, чтобы — концы в воду. И сдается мне, что идти в ватагу он не пожелал…

— Отчего?

— А не знаю! Баба — бабой, на крючок попался, гниль свою мужскую явил, а дальше… Может, Чекмая испугался. Я его по Ополчению помню. Чекмай его то при себе держал, то в поиск отправлял, то велел быть при обозе. И он с той поры привык, что над ним — Чекмай, что Чекмай обо всем позаботится и все устроит. А Чекмай тоже хорош! Молодца нужно во благовременье женить! А он, Чекмаюшко наш, думал: коли ему женка без надобности, так и всем прочим — тоже! Видать, о княгининых комнатных девках Гавриле даже думать запретил. Вот наш молодец и попался в сети, когда какая-то стерва перед ним подол задрала да голую ногу показала! Много ли нужно?!

— Без баб нельзя, — уверенно сказал Павлик. — А отчего Чекмай не женат?

— Я сам думал — отчего? Может, смолоду не заладилось, а потом привык быть один. Вот что, Бусурман. Ты, голую ногу увидевши, умишком не тронешься. Потому, когда эта мнимая Устинья отсюда со своими узлами побежит, ты за ней проследишь. А я тут останусь — Струся ждать.

— Один?

— Да. Коли ты поймешь, где эта мнимая Устинья с узлами сидит, прибежишь, скажешь. А я тут поброжу, с соседями потолкую. Скажу — баба у Струся была гладкая в услужении, Феклушка, ее ищу, приглянулась да полюбилась. Баб хлебом не корми — а дай потолковать про сватовство да про свадьбу.

— Мамлей, а ты-то был женат? — спросил Павлик.

— Был. Мои в Смуту погибли.

— Прости.

— Да что уж там… Я потому и в храм Божий пономарем пошел — за них, за моих, сподручнее молиться. Они-то погибли — без исповеди, без последнего причастия, без отпущения грехов. И милостыньку за них подаю… Ну, будет! Бусурман, ты никуда не лезь, ты только пойми, куда эта женка понесла узлы.

— Где встречаемся? — спросил Павлик.

— Возвращайся сюда, да только бережно, — подумав, ответил Мамлей. — Знак нужен. Свистать умеешь?

— Как не уметь!

— Так свистни дважды, потом еще трижды.

— Так.

Пока они сговаривались, мнимая Устинья споро увязала всю бабью тряпичную казну в два узла, и те узлы, соединив, повесила на правое плечо: один спереди, второй сзади. Она спустилась с крыльца, и пошла к калитке. Бусурман же устремился к дыре в заборе, чтобы перехватить женку на Дмитровке и незаметно пойти следом. Он недаром хвастался острыми глазами — зрение, не испорченное чтением книг и столбцов, было, как у сокола-сапсана, что с высоты в несколько верст видит добычу.

Идти пришлось далеко — чуть не три версты. И проводил Павлик загадочную женку до Строгановского переулка. Там она и вошла в калитку.

Здраво рассудив, что там она с узлами и останется, Павлик огляделся, прогулялся и стал издали смотреть на ту калитку. Смотрел он довольно долго и обнаружил, что туда постоянно приходит какой-то пестрый народ — женки старые и молодые, девки, двое мужчин в годах, ребятишки — лет от десяти и старше. Причем женки вскоре уходят очень довольные, а двое мужчин вышли из калитки, переругиваясь, и у одного под мышкой было нечто вроде образа, укутанного в рогожу. Представить себе, что бы еще могло быть плоским, около аршина в высоту и трех четвертей в ширину, Павлик не мог.

Он пошел за этими мужчинами — и, прошагав пол-Москвы, оказался в Хлебном переулке. Там у них был двор. Сообразив, что это пекари, Бусурман догнал их и спросил, нельзя ли им заказать большой калач либо пирог для знатного подарка.

— Мы калачей не печем, не наше ремесло, а вот большой пряник — можем. Как раз новую пряничную доску принесли, показать? — спросил тот, что постарше. — На ней — четыре больших пряника, два с птицей Сирином, два — с котами.

— А покажи!

Это действительно была пряница с большими, в три вершка, птицами и котами. Павлик понял, каким ремеслом занимается хозяин того двора, и тут же заказал птицу Сирина — решил сделать подарок Гаврилиным сестрам и матушке. Девицы ему нравились, особливо Аксиньюшка, и он даже думал: пока из-за отсутствия женской ласки не начал чудить и не угодил в неприятности, как Гаврила, лучше бы жениться. Придя с таким подарком, он мог и кое-что разузнать о самом Гавриле.

Теперь нужно было решить — что делать с новыми сведениями.

Павлик был горяч, но горяч, когда видел прямо перед собой противника или когда вдруг в голову приходило нечто внезапное, как будто сидевший в этой голове голос кричал: да ежели ты, Бусурман, сей же миг не сотворить то, что на ум взбрело, то для чего живешь?

Но он, стоя в Хлебном переулке, не мог по воздуху перенестись в Строгановский, чтобы вломиться во двор к безымянному резчику, заказать большую пряницу и хоть что-то узнать о загадочной женке.

Да и, едва ли не впервые в жизни, Павлик ощутил желание посоветоваться с кем-то умным и рассудительным.

Поэтому он побежал обратно на Дмитровку — искать Мамлея Ластуху.

Там Павлик в условленном месте свистнул сперва дважды, потом трижды.

Никакого ответа не было.

Глава шестнадцатая

Гаврила не знал, что способен бежать быстрее аргамака.

Когда голова совершенно пуста, все силы душевные и телесные устремляются в ноги. И Гаврила, выскочив в садовую калитку, опомнился даже не в переулке, а вылетев на Лубянку.

Воспользовавшись помутнением рассудка, ноги понесли знакомым путем — к Сретенской обители. Там они и остановились.

— Господи Иисусе… — пробормотал Гаврила. — Господи, как же быть-то?

Он хотел сам себя убедить, что никакого дурна не замышлял, а просто — вдруг полюбилась юная вдовушка, решил с ней малость пошалить. Это даже не прелюбодеяние, это блуд, а блуд при исповеди полагается меньшим грехом, чем прелюбодеяние. И Федорушка свободна, и сам он свободен, ни с кем не обвенчан…

Вести Федорушку под венец Гаврила и не собирался. Они с Чекмаем несколько раз говорили о его будущей семейной жизни и постановили: нужна невеста с хорошим приданым и с многой чиновной родней, чтобы Гаврила, попав в Земский приказ, имел хороших покровителей. А что до девичьей красы — так все девицы в шестнадцать или семнадцать лет дивно хороши.

Федорушке было чуть более двадцати, но она сохранила девичью легкость и стройность стана. И это, пожалуй, все, что он знал о полюбовнице. Вдова, живет при строгой свекрови, хочет уехать прочь из Москвы хоть в Китай. Что еще?

И тут с превеликим опозданием Гаврила стал припоминать, что говорилась об этой женке в столбцах Земского приказа. Вроде бы с ее слов были описаны приметы атамана Мишуты Сусла… А занимался делом, в котором шла речь о Мишуте, подьячий Дорошко Супрыга… А Супрыга, как оказалось, человек очень подозрительный… И правду ли он написал в столбцах? И коли вписал неверные приметы, так ведь Федорушка о том знала, чтобы при необходимости те приметы подтвердить!

Экий дурной узелок завязался!

Гаврилу прошиб холодный пот. Получается, когда он заснул, Федорушка исхитрилась вынести саблю? Или же помогала кому-то ее вынести? И она же подожгла сарай. И ее ждали в переулке, но, видно, она неправильно исполнила приказание…

А Гаврила сам, собственной рукой, ввел ее во двор да еще успокоил сторожевого кобеля!

— О-ой… — застонал он.

Его впутали в чужой преступный замысел, его обвели вокруг пальца, как дитя малое. Федорушке надобно было попасть ночью на княжий двор! Выполняя приказание, она преспокойно легла с Гаврилой. Да что ж она за подлая девка?

А как врала! Гаврила рассказал ей, когда она запросилась прочь с Москвы, про «Пурехскую отчину» князя Пожарского, и она, девка городская, с белыми мягкими ручками, готова была уехать в те княжьи села. Врала, врала!

— О-ой… — бессловесно жаловался и горевал Гаврила.

Нужно было остаться, нужно было во всем покаяться Чекмаю! А теперь получается, что он — словно бы в сговоре с Федорушкой и с теми, кто ее послал. Что может быть хуже?

Какой бес вселился в ноги и вынес со двора? Какой бес лишил рассудка?

А те люди, подославшие к нему хитрую вдову, чуть не отправили на тот свет Никитушку! Парнишка бежал следом за человеком, что вынес саблю, выскочил из калитки… О-ой, что ж теперь сказать Авдотье?.. Ну как Никитушку не сумеют вылечить?..

— О-ой…

И тут случилось нелепое — услышав тихие стоны ошалевшего от беды Гаврилы, из-за высокого забора отозвался воем дворовый пес.

Гаврила помотал головой — песий лай был совсем некстати.

И что тут торчать? Не выйдет Федорушка! Да и для чего бы? В грехах каяться?

Гаврила побрел прочь, в растерянности встал на Лубянке и не знал, куда ему дальше бежать. Только что у него был дом, были друзья, был Чекмай. И вот всего этого не стало.

И получалось, что он причастен к похищению сабли.

Как оправдываться — он не знал.

Кабы сразу все рассказать Чекмаю, повиниться, покаяться в блудном грехе! Чекмай бы обругал, и только. А теперь?..

Теперь Чекмай, который из-за пропавшей сабли ходит сам не свой, начнет настоящий розыск. Гаврила ведь, почти не скрываясь, бегал к Сретенской обители, и ежели опросить всю дворню — найдется человек или баба, что расскажут Чекмаю про эту беготню… Может, его даже видели с Федорушкой!..

Но что толку торчать, ошалевши, посреди улицы? Нужно для начала спрятаться. И Гаврила знал — где. В Зарядье! Он и то знал, как туда пробраться переулками, избегая объяснений с решеточными сторожами.

Там, в Зарядье, сейчас сидит Митя. Соседки, поди, объяснили ему, что Гаврила увел жену и все семейство. Митя, конечно, не понял, что это означает, но он доверчив — если так поступил Гаврила, значит — приказал Чекмай, а Чекмай знает, что делает.

Ночлег — есть, а более ничего умного в дурную голову не приходит.

Гаврила был крепок задним умом — нельзя было удирать, следовало там же, в новом доме, все объяснить Чекмаю и Бусурману с Ластухой. Уж Ластуха-то непременно бы понял, как это — когда нужно уединиться с красивой женкой.

Побег — доказательство вины…

И так, и сяк вертел Гаврила в голове эту беду, пока добирался до Зарядья.

Митя, придя из Оружейной палаты и не найдя дома семьи, пошел к соседям, соседи и угостили его ужином. К приходу Гаврилы он уже лег спать.

Митя был простодушен и не любил говорить людям неприятные вещи. Гаврила вкратце рассказал ему про себя и Федорушку, Митя посочувствовал и обещал все растолковать Чекмаю.

— Да только поверит ли? — Митя вздохнул. — Как-то уж больно у тебя все совпало… И женка вдруг какая-то непонятная… Вряд ли хорошая женка так сразу побежит на двор к молодцу…

Митя не сам до этой истины додумался и в этих делах не разбирался — зато отменно разбиралась Настасья и при нем перемывала с соседками косточки другим соседкам, чересчур скорым на подъем, когда дело доходило до супружеской измены.

Гаврила тяжко вздохнул. Он уж не знал, что и подумать. И впрямь — когда Федорушка согласилась на свидание, ему казалось: перед его мужской привлекательностью не могла устоять. А что это было на самом деле? У него кровь кипела — так ведь и у нее кровь кипела! Но было время, когда он после пылких объятий ненадолго заснул. Чем в это время занималась Федорушка?

И вот теперь, после слов простодушного Мити, Гаврила понял: ежели сарай подожгла Федорушка, то нужно ее вывести на чистую воду! Тогда Чекмай, может быть, простит грешника…

Стало быть, с утра — в Строгановский, к дядьке Осипу. Пусть расскажет все, что знает о племяннице. Конечно, ежели пожелает рассказать. Но ведь коли тебя обманывают — ты и сам можешь обмануть? Сказать, что хочешь повенчаться на Федорушке? Дядька Осип понимает, что молодой вдове нельзя слишком долго оставаться одной: либо под венец, либо в девичью обитель, пока о ней не пошли дурные слухи. А Гаврила — жених неплохой, у самого князя Пожарского на виду, захочет — помогут ему поступить в Разбойный приказ, сделается подьячим, чем плохо?

Спеша в Строгановский, он все это отлично обдумал.

Дядька Осип встретил ласково, привел в горницу, велел пожилой бабе накрыть на стол. Гаврила, недолго думая, сразу осведомился о племяннице.

— Да ты никак свататься собрался! — воскликнул дядька Осип и захохотал. — Ну, такого молодца в семью взять — для нас честь! Хорошо, что сразу ко мне явился, а не стал с Федорушкой тайно встречаться. Нам дурная слава ни к чему.

— Так у нее никого, кроме тебя, старших нет? Ни отца, ни матери?

— Никого. В Смуту они тут же, на Москве, померли с голоду.

— А Федорушка как уцелела?

— А ей последний кусок отдавали… — дядька Осип вздохнул. — Потом я ее к себе забрал, мы с женой из моего дома ее под венец снарядили. Потому она меня и любит, чуть что — сюда прибегает. И жену мою покойную любила. И с дочкой моей Оленкой подружки — не разлей вода. Оленка мне не родная, я взял за себя ее матушку, когда жена померла, с ней и с ее братишкой. Тут же у нас своих двое родилось.

— Так где она? — спросил нетерпеливый Гаврила.

— У свекрови. Свекровь хворает, она от постели не отходит. Днем им соседки помогают, ночью Федорушка со свекровью сидит, ни на шаг не отходит — одно подай, другое забери, пить принеси.

Гаврила понял — дядька Осип не знает, что Федорушка ночью ходила на княжий двор.

— Мне бы ее повидать, — сказал он.

— И повидаешь. А для начала, коли ты мне племянничек богоданный, окажи услугу.

— Какую?

— Ежели тебя не ждут сейчас на княжьем дворе, так ступай в Рогожскую ямскую слободу, отнеси грамотку. Я, вишь, кожу для ичедыгов не на Торгу беру, а мне ее привозят, так дешевле выходит. Я распишу, чего и сколько надобно, а ты отдай — и тут же ворочайся. И вместе пойдем к Федорушке. Тебя-то она в дом не пустит — соседок постесняется. Они ведь, поганые бабы, за ней следят — не верят, что молодая женка себя блюдет. А меня они знают и дурного не помыслят.

Оказалось, что дядька Осип — человек вполне грамотный, пишет быстро и ловко, без поправок. Он подождал, пока высохнут чернила, и очень хитро сложил листок.

— Так что в слободе ищи Истому Иванова сына Трясисолому. У него и христианское имя есть, да с детства Истомушкой кличут. Слобода невелика, народу в ней живет пока немного, тебе всякий его двор укажет. Ступай — а когда вернешься, поедим что Бог послал и побежим племянницу радовать. Она мне уж говорила: мне бы-де такого молодца, как тот, что тогда через забор заглядывал и с сестрицами приходил, за такого бы пошла. Так кто ж знал, что это и будешь ты!

С тем дядька Осип и выставил Гаврилу из горницы.

Было о чем подумать по дороге, было!

Как всякий статный молодец, Гаврила был убежден, что нравится и девкам, и молодым женкам. Благосклонность Федорушки, ежели вдуматься — внезапную, он считал совершенно естественной. Но что, если он, Гаврила, потребовался, чтобы проникнуть ночью на княжий двор и поджечь сарай? Что, если он был нужен похитителям лишь затем, чтобы Чекмаю и князю было кого обвинить в пропаже сабли?

Про себя Гаврила знал точно, что ее не брал. Но кто мог? Может, подкупили какую-то из комнатных женщин княгини? Их же там, девок, баб в возрасте и старух, полторы дюжины.

О том, почему Федорушка исполнила чей-то приказ и совратила в блуд молодца, Гаврила пока не думал…

Рогожская слобода была сравнительно молодой — ее обживали ямщики, обслуживавшие Владимирскую дорогу, и оттуда же шла дорога на юг. Место было выбрано удачное — вот только от Строгановского далековато. Да пришлось искать переправу через Яузу.

Перекрестясь на колокольню Спасо-Андрониковой обители, Гаврила быстро пошел к слободе — и точно, что всякий тут ее знал и прозвание Трясисоломы всем было ведомо.

Поскольку люди строились так, как им было удобнее, то жилые избы, конюшни, кузницы, навесы, сараи и коновязи стояли вразброс. Там же на лугу паслись лошади, там же возле лошадей играли дети. Гаврила вздохнул — хорошо быть шестилетним босоногим парнишечкой, норовящим вскарабкаться на старую кобылу и проскакать охлюпкой от сарая до конюшни!

— Так вот изба Трясисоломина! — сказали ему.

Изба стояла на открытом месте, забора не было, крылечко — низкое, а на завалинке, на солнышке, греются, мирно беседуя, дед и бабка. Гаврила подошел, поклонился, спросил, где хозяин.

— Дома спит, — ответил дед. — Трясовица-лихоманка привязалась. Мы уж рады, что уснул.

— Всю ночь потел, три рубахи сменил, — добавила бабка.

— Я грамотку ему принес.

— Коли грамотку — придется будить.

Истома Трясисолома оказался невысоким плечистым детиной лет сорока, спросонья лохматым, с лицом крупным, щекастым, с телом упитанным.

— Вона что, — сказал он, прочитав Осипову грамотку. — Сам видишь, я хворый. Батюшка, сходи, ради Бога, поищи Захара. Может, он исполнит, о чем Осип просит.

— О чем Осип просит? — повторил дед.

— Да, — и Истома спустил с лавки босые ноги. — Матушка, я, кажись, на поправку иду. Мне бы щец с хлебушком!

— И то, два дня не ел, — заметила старуха.

— Садись к столу и ты, молодец. Не то как-то не по-христиански, чтобы хозяин ел, а гость облизывался. Я — на двор и тут же обратно.

Гаврила прислушался к себе — есть ему и впрямь хотелось.

Истома, его матушка и Гаврила встали у стола, Истома быстро прочитал молитву, матушка выставила на стол большую миску со щами и чарки для вина, раздала деревянные ложки.

— Что-то хозяин мой запропал, — сказала она. — Ну, будет остывшие щи хлебать. Ты ешь, ешь, не кобенься. Щи мне всегда удаются. И чарочку не обижай!

Мужчины выпили вина, закусили солеными рыжиками. Гаврила вспомнил, какое угощение устроил Чекмай для Глеба с Митей, и затосковал.

Ему пришло на ум, что беду, в которую он угодил, следует поведать Глебу. Глеб выслушает, поймет, пойдет к Чекмаю, поможет оправдаться!.. Вот только нужно поскорее убраться из Рогожской слободы, убраться отсюда, да поскорее…

А в это время Глеб и прочие три иконописца Оружейной палаты решили сделать перерыв в трудах и поесть. Резчики тоже проголодались.

Глеб снял пятнистый холщовый передник, снял с головы кожаный шнурок, удерживавший крепко поседевшие кудри, вымыл руки, надел кафтан и колпак — он не на Торг за гороховым киселем собрался, а домой, к Ульянушке. С годами он стал очень ценить немудреные радости семейной жизни — миску с горячей грибной похлебкой, испеченный дома хлеб, квашеную капусту — опять же не с Торга, а домашнюю. Он наслаждался беседой с женой о детях — бесед о том, как знаменить доски для образов да как растирать краски, ему и в Оружейной палате хватало.

На крыльце он встретился с Митей.

Тот, занятый умными мыслями, даже не отряхнул с портов стружки.

— Может, и меня с собой возьмешь? — спросил Митя. — Моя-то ушла жить на княжий двор вместе с дочками и сыночком.

— А что стряслось?

— Я почем знаю? Прихожу вчера домой — соседки меня встречают. Велено-де передать, что семья ушла жить к князю Пожарскому.

— А что Гаврила?

— А Гаврила потом, уже ночью, прибегал. Попросился ночевать.

— С чего бы вдруг?

— А они с Чекмаем повздорили.

— И это — все, что тебе известно?

— Да все, поди… Я думал сегодня пойти к Настасье, может, она растолкует. А дома у нас горячего нет, Авдотья ушла к какой-то своей родне и пропала, а хочется…

— Ну, у нас за столом ты никогда не лишний, — сказал другу Глеб. — Что там у них стряслось?

— Повздорили… — отвечал Митя, которому и в голову не приходило спросить Гаврилу о причине размолвки. Голова была занята измерением «еометрических» углов.

А вот Глеб призадумался. Ссора была нешуточная, если Гаврила ночью сбежал со двора.

Глеб был уже в тех годах, когда новых друзей не заводят, а старых — берегут. Гаврила другом еще не успел стать — слишком молод, а вот с Чекмаем как-то даже пришлось, спиной к спине, от озверевших казаков саблями отмахиваться.

Видать, Гаврила натворил что-то такое, что Чекмаю сильно не понравилось.

— И где ж он теперь? — спросил Глеб.

— Утром умылся и ушел.

— Куда ушел-то?

Тут Митя основательно задумался — ему и на ум не взбрело спросить об этом Гаврилу.

Когда Ульянушка накрыла на стол и пошла к летней поварне за горшком с горячей кашей, Глеб вышел следом.

— Чекмай с Гаврилой разругались, да так, что Гаврила ночью к Мите ушел, — сказал Глеб. — А сходи-ка ты на княжий двор, там теперь Настасья с детьми, а узнай у Настасьи, что стряслось.

— Коли тебе надо — так схожу. Да только ты ее знаешь — она и приврать горазда.

— Мне бы хоть понять, с чего там у них сыр-бор загорелся.

Глеб обнял жену, осторожно прижал к себе — а она и сама прижалась.

— До чего ж ты мне люб… — прошептала Ульянушка.

— Ну уж и люб — седой дед…

— Второго такого на свете нет.

— А родишь мне дочку?

— Коли хорошенько попросишь!

Они засмеялись.

Ульянушка и впрямь хотела дочку — косу ей плести, наряжать и баловать, рукодельничать с ней, приданое ей собирать, покупать во благовременье холсты и полотна, складывать в особый короб, вышивать вместе с ней убрусы и сорочки, и в тот же короб класть посуду, оловянную и медную, забавляясь тем, что с каждым годом девичье богатство растет и прибавляется.

Потом Глеб и Митя легли на лавки — вздремнуть, а Ульянушка, наведя порядок на поварне, стала вытаскивать из ларей чистенькие сорочки и порточки для своих парнишек: пусть вся Москва видит, что идет хорошая мать с прекрасными детишками, пусть вся Москва любуется!

Глава семнадцатая

Спровадив Бусурмана, Мамлей Ластуха вздохнул с облегчением и взялся за работу.

Он поднялся в горницу и стал тщательно изучать все, что там было. Заглянул в укладки — в одной обнаружил пустоту: видать, мнимая Устинья выгребла оттуда все бабьи прикрасы. Заглянул в другую, что на длинной полке над окошком. Там была любопытная добыча — пузырьки, в которых плескалось что-то мутное. Ластуха открыл один — пахло неведомыми травами. Тогда он все пузырьки вынул и увязал в полотенце — чтобы показать Ягану Шварцкопу.

Один из ларей стоял открытый и пустой — это Ластуха понял сразу, там была бабья тряпичная казна, унесенная мнимой Устиньей. В другом лежала кое-какая мужская одежда — он ее перебрал, ничего подозрительного не нашел. Под столом было подстолье, в нем посуда — тоже обычная посуда. На лавках — самые простые полавочники. Ластуха, встав на четвереньки, пошарил под широкой лавкой и вытянул кое-что любопытное. Это был короткий кафтанишко на тощего детинку, из небеленого холста. Ластуха вышел с находкой на крыльцо и несколько раз сильно ударил по столбику крытого крыльца. Образовалось пыльное облачко, оно осело. Ластуха опустился на корточки.

— Опилки… Кажись, и впрямь царствие небесное рабу Божию Петру…

Мамлей в годы Смуты познакомился с Чекмаем в очень нелегкое для себя время. Он сильно беспокоился за семью, за стареньких родителей. В Зарайске, где был воеводой князь Пожарский, он оказался случайно, сопровождал шедший из Рязани обоз и свалился с жесточайшей лихорадкой, там его и оставили, не желая связываться с завтрашним покойником. Добрые люди свезли его в Белопесоцкую обитель, к знающим врачевание монахам. И туда же вскоре приехал князь с ближними людьми — смотреть монастырские укрепления.

Чекмай разговорился с Ластухой и узнал, что тот смолоду был знатным охотником, потом пытался торговать пушниной, потом нанялся к богатому купцу — поскольку побывал в стычках с лесными налетчиками и мог сопровождать обозы. Выздоровев, Ластуха пришел к князю и заявил о своем желании стать ратником. В этом желании был и разумный расчет — ратников кормили, а в одиночку как тебе во время войны прокормиться? Тем более, что денег не осталось…

Потом он вместе с Чекмаем ходил в поиск, где пригодились его знания, да он и многому научился. Потом же, отпраздновав печальную победу над врагом, отслужив панихиды по близким и напившись до беспамятства на пепелища своего дома, Ластуха сперва пошел в приказчики, потом — в извозчики, потом — в пономари. Не он один с трудом и в полной растерянности искал себе после Смуты место в новой и непростой жизни.

Постояв на крыльце, Ластуха задал себе вопрос: как лиходеи вытащили из дома на Дмитровке мертвое тело? А ежели точнее — в какое время суток?

Убили Кутуза, надо думать, еще днем. Или же сперва опоили какой-то дрянью, потом ночью отправили на тот свет. Вывозить мертвое тело ночью — так на Дмитровке и стрелецкие караулы бродят, и улица загораживается «решетками», при которых решеточные сторожа, это может для убийц плохо кончиться. Рано утром? Днем, в мешке? И когда убийцы заметили сыщиков Разбойного приказа? И сколько их на самом деле было, тех убийц? Павлик видел двоих. Может статься, в доме сидел еще кто-то.

Ластуха решил пройтись по всему двору — авось удастся напасть на след.

Вытаскивать тело в переулок через дыру в заборе убийцы вряд ли стали. Может быть, где-то в дальнем углу, за бурьяном и лопухами, имелся еще лаз?

Он нашел место, где забор был довольно низок, с некоторым трудом перелез — и вляпался в конский навоз. Выругавшись слишком витиевато для простого человека, Ластуха очистил сапог двумя большими лопухами и стал внимательно изучать местность.

Конь стоял довольно близко к забору. При желании можно было передать тело всаднику, чтобы тот положил поперек конской холки. Ластуха опустился на корточки и внимательно разглядел, даже понюхал конский подарочек.

Человек, в Смуту ходивший с отрядом в поиск, должен по виду навоза определять, когда потрудился конь. От этого умения порой зависит жизнь. Этот навоз был свежий, пахучий, еще не заветрился. Похоже, Мамлей шел по верному следу.

Следов на утоптанной тропинке копыта не оставили.

Ластуха, года два прослуживший извозчиком у хозяина, давшего сани и возника, неплохо знал Москву, и более того — он умел держать в воображении расположение улиц так, как если бы смотрел на них с высоты соколиного полета.

Всадник с сомнительным грузом мог выехать переулками на Дмитровку — конечно, если Господь лишил его рассудка. Но коли он направился в другую сторону, то мог оказаться в Тверской ямской слободе. Это было уже ближе к истине.

Там было десятка четыре дворов со всеми службами — и оттуда могли привести коня, чтобы забрать тело.

С одной стороны — ничего удивительного в том, что ямщики ладят с лесными налетчиками и при необходимости служат им, нет. Всякий ямщик хочет возвращаться к жене и деткам в полном здравии, а не лежа на санях с закрытыми глазами и скрещенными на груди руками. С другой стороны — это означает, что кто-то из ямщиков преспокойно вывез мертвое тело. И поди теперь сообрази — кто именно.

Хотя ямщики числились за Ямским приказом, хотя целовали крест в том, что воровать не станут, а будут справлять свою службу честно и неленостно, а только возможно ли это, когда Разбойный приказ допустил, что на дорогах развелось множество ватаг? Своя шкура ямщику все ж дороже…

Однако, если мертвых тел образовалось целых три, то избавиться от них уже будет трудновато — не складывать же их на телегу, как бревна.

А точно ли три?

Двое сыщиков Разбойного приказа, Бобоедов-Потеха и Постник, не вернулись — но это еще не значит, что они мертвы. Если в это дело замешались ямщики — может, сыщики просто идут по следу телеги либо всадника с покойником?

Додумавшись до такого поворота, Ластуха улыбнулся.

С тех времен, когда он служил извозчиком, остались знакомства в ямских слободах. Люди, имеющие дело с лошадьми, как-то всегда умеют договориться. Оставалось вспомнить, кто может жить именно в Тверской слободе.

— Росляк… — сказал Мамлей. — Ну, точно, Пахом Росляк. Коли только еще жив.

С ямщиком Росляком Ластуха познакомился вскоре после того, как из Москвы и Кремля прогнали ляхов. Начиналась новая и относительно спокойная жизнь. Пахом, мужчина в годах, еще при царе Иване служил ямщиком, передал эту должность сынам, а сам принялся лечить хворобы и у бабки-травознайки как-то сошелся с Ластухой — тот, заполучив свищ в ноге, искал мазь, чтобы эту беду истребить. Бабка оказалась толковая, мазь ее дела очень помогла, и Ластуха стал к травознайке наведываться просто так — однажды дров ей наколол, в другой раз, уже став извозчиком, привез по ее просьбе мешки с крупами. Там же бывал и Росляк. Всякий раз они садились побеседовать на лавочке у ворот. Но бабка померла, и с того времени они не видались.

Идти в гости с пустыми руками негоже, потому Ластуха вышел переулками на Тверскую и, пройдясь по ней, нашел лоточника с лотком, накрытым не слишком чистой холстинкой. Брать у такого человека мясной пирог — сильно себя не любить, и Ластуха взял самый большой калач, убедившись сперва, что он не слишком зачерствел. Калач — на все случаи жизни хороший гостинец.

Росляка в слободе хорошо знали — он, имея стайку внуков и даже правнуков, учил их грамоте, счету и молитвам, учил хорошо, так что соседки посылали к нему своих детишек. Это ремесло бывший ямщик освоил, можно сказать, поневоле — ноги отказывались служить, а чем еще заниматься, сидя целый день на заднице?

Появление Ластухи было для Росляка сродни празднику: он давно уже не бывал ни в Кремле, ни на Торгу, скучал по большим людским сборищам, и Мамлей, сидя рядом со стариком на дворе, на лавочке, пересказал ему чуть не все городские новости и сплетни. Даже говорить устал.

— А как твои сыны? — спросил он, решив, что заработал право задавать вопросы.

— Ох, Мамлеюшко…

— А что такое?

— Боюсь я за них. Сам знаешь — на дорогах шалят…

— Знаю. Так ведь коли в тебя уродились — так умны, со всяким смогут договориться, — красиво намекнул Мамлей.

— В том-то и беда! Договорятся — а потом? Сам же ты рассказал, что государь поставил над Разбойным приказом князя Пожарского. А князь примется истреблять лесные ватаги. Тут-то достанется и правому, и виноватому.

— Да, так, Пахом Игнатьевич, — согласился Ластуха. — И я доподлинно знаю — от налетчиков полетят пух и перья. Вот видишь ли, побратим мой служит князю Пожарскому…

Сообщив это, Ластуха замолчал.

Они с Чекмаем побратимами не были, крестами-тельниками не менялись. Однако воевали вместе, в поиск ходили вместе, а это много значит.

— Побратим, стало быть?

— Да. И он у князя в большой чести.

— Побратим, говоришь…

— Да. Вместе воевали.

— Выходит, побратим…

Мамлей даже забеспокоился — все ли у давнего приятеля в порядке с головушкой. Стал приглядываться.

Росляка что-то мучило, чуть ли не терзало. Он заговорил о какой-то Федосьице — Ластуха не сразу догадался, что речь — о дочке той покойной травознайки. А потом Росляк спросил:

— А ты-то кому служишь?

— Пономарствую в храме Божьем.

— Выходит, ты — пономарь, а твой побратим служит князю Пожарскому?

— Так, Пахом Игнатьевич.

— И часто ты с ним видаешься?

— Частенько. Он в наш храм приходит, сорокоусты заказывает, порой и службу отстоит.

В какой храм ходит Чекмай для исповеди и причастия, Ластуха не знал. Полагал — в церковь того прихода, к которому относится двор князя Пожарского. И вообще — Ластуха сильно сомневался в богобоязненности Чекмая. Человек, воевавший в Смуту, хоронивший близких и друзей, может, конечно, уйти в обитель, но может и задать Господу вопрос:

— Как же ты, Боже, допустил погибель невинных людей?

Поскольку гласа с небес в таких случаях не бывает, тот человек, ослабев в вере, живет себе и живет… Потом, может, успокоится, вернется к вере, а, может, будет раз в год приступать к причастию, потому что так полагается.

— Стало быть, часто с побратимом видаешься…

— Да, так, Пахом Игнатьевич.

— И он у князя в чести?

— В чести.

Этот нелепый разговор стал уже Ластухе надоедать. Но Мамлей стал догадываться, к чему клонит Росляк. Пришлось сделать первый шаг.

— Так, может, твои сыны устали от своего ремесла? Сколько им уже, под сорок? Ямская гоньба в молодые лета хороша, а твоим бы уж чем-то иным заняться.

— Твоя правда! — воскликнул старик. — И боюсь я за них. Боюсь, понимаешь ли? Что у меня есть, кроме сынов да дочки?

— Внуки? — предположил Ластуха.

— Внуков я люблю, да не так… Сыны — то иное… Боюсь — попадут в беду.

— С дурными людьми связались? — прямо спросил Ластуха.

— Да… Деваться было некуда… Им грозили — коли не покорятся, лошадей потравят, детей выкрадут…

— Вон оно что.

— А коли князь устроит на дорогах облавы — разумеешь? Там не станут добираться, кто по вольной воле пошел в налетчики, а кого вынудили служить.

— Вот теперь у нас с тобой, Пахом Игнатьевич, и будет настоящий разговор, — строго сказал Ластуха. — В последние дни исполняли они, что им было приказано? Лошадей кому давали?

— А ты почем знаешь?!

— Я знаю, что на лошади вывезли с Дмитровки мертвое тело. И лошадь, статочно, взяли у вас в слободе. И кто-то из ваших вывез это тело, чтобы выбросить его подальше от заставы, так что — и концы в воду.

Росляк так изумился, что стал отползать по лавочке подальше от Ластухи. И Мамлей понял, что поторопился.

— Не брали у нас никаких лошадей! Никто ничего не возил! Что это тебе на ум взбрело? — торопливо заговорил старик. — Да и шел бы ты себе! Погостевал — и будет!

— Ну и сиди тут, жди, пока из Разбойного приказа придут за тобой и за сынами, — сказал Мамлей, поднялся и пошел прочь.

Действовать нужно было тоньше, — так говорил он себе, — тоньше, а не рубить сплеча. Росляк перепугался — да и неудивительно. Является к тебе в гости пономарь, а такие вещи вдруг говорит!

Это была ошибка, и ошибка опасная.

Отойдя подальше от Рослякова хозяйства, Ластуха остановился и попробовал задуматься.

Как должен себя вести перепуганный старик?

Потеряв в годы Смуты семью, Ластуха малость подзабыл, каким может быть отцовское беспокойство о детях. Ермачка Смирного, наказавшего насильника и убийцу дочери, он, впрочем, одобрял.

Что может предпринять Росляк?

Предупредить сынов — этого мало. Их надобно как-то убрать из слободы, да и из самой Москвы, пока князь Пожарский не наведет порядок на дорогах, а лесные налетчики, будь они хоть литвины, хоть арапы, будут частично убиты, а частично посажены в застенок, что за кремлевской стеной, у Константиновой башни, при котором пыточная Разбойного приказа, и в тюремный двор близ Варварских ворот — там большие избы для заключенных, в которые, коли постараться, можно упихать под тысячу человек.

Стало быть, нужно понаблюдать за Росляковым двором. Может статься, кто-то из сынов отправился вывозить Кутузово тело, и старик о том знает. Может, другой сын послан по государевой надобности — для того их, ямщиков, и держат. Если сыны где-то поблизости — Росляк пошлет за ними. Если пошлет — стало быть, поблизости…

Ластуха огляделся по сторонам.

Требовалась баба.

Не первой молодости, в теле, поскольку сам тощим не был и тощих не любил. Хуже того — с тощей он даже не знал, как любезничать. А дородной, подойдя сзади, скажешь: «Экая гладкая, поглядеть приятно!», она обернется, сперва назовет дураком, а потом, не успеет воробышек чирикнуть, сама начнет в гости зазывать.

Была у Ластухи еще одна ухватка. Он умел говорить разными голосами. С мужчинами — то сурово и неторопливо, то бойко и весело, причем сам голос делался то гуще, то тоньше. А для бесед с женками Мамлей умел придавать ему аксамитовую бархатистость, чтобы получалось вроде голубиного воркования. И за много лет отточил это искусство до безупречности.

Вдов на Москве было немало, и все желали выйти замуж за хорошего человека. Кабы Мамлей пожелал жениться и сообщил об этом свахам — наутро у его дверей стояло бы с полсотни невест. Для сорокалетней и даже тридцатилетней вдовушки он еще был жених хоть куда, хотя курчавая борода, когда-то рыжеватая, изрядно поседела, а по голове расползлась порядочная плешь. Но щеки круглые, глаза веселые, повадка бойкая, руки шустрые — с таким не заскучаешь.

Гладкая баба объявилась довольно быстро — она шла по улице с мешком за спиной. Ластуха нагнал ее и принялся любезничать на свой лад. Очень скоро баба рассказала, что у нее в мешке, кто у нее в дому, кем был покойный муж, когда померла свекровь, за кого отдана замуж дочка. Оказалось — овдовев, она стала жить при старшем брате, у того жена принялась хворать, а сестра крепка телом, бодра духом, прекрасно справляется с хозяйством.

— Братец, поди, ямщик? — спросил Ластуха.

— Тут все служат ямщиками.

— Так, может, я как раз его ищу? Мне надобно сверточек махонький в Тверь передать. Даже и не в самую Тверь, а в сельцо Осташково, что неподалеку, там мой братец в храме попом служит. Но коли мой сверточек до Твери довезут да в яме на братнее имя оставят, он уж сам заберет.

Никакого братца-попа у Ластухи не было.

— Так непременно надобно, чтобы мой брат отвез? — удивилась вдовушка.

— А что ж? Мне все одно за услугу платить, так лучше твоему братцу, чем чужому. Да и тебя отблагодарю.

Ведя эту беседу, Ластуха все поглядывал издали на двор Росляка. Оттуда никто не выбегал. Двор не был огорожен, если бы Росляк велел внуку бежать через огород — и то было бы видно.

— А чем отблагодаришь?

— А в румяные щечки расцелую!

— Пошел, пошел отсюда! — со смехом закричала вдовушка. — Много вас тут таких ходит! В щечки!

— А могу и в уста! Скажи-ка лучше, где братец, — попросил Ластуха. — Коли его дома нет, я бы тут у калитки, на лавочке, и подождал.

— Братец кобылу к кузнецу повел, расковалась. Уж не пойму, как у нее это выходит, только и знает, что терять подковы.

— Так надобен другой кузнец, — и тут Ластуха перешел к делу куда более важному, чем поцелуи в румяные щечки. — Сдается, скоро он тут у вас будет. Приятель мой с зятем сюда к вам вчера собирался, узнать — не нужен ли слободе еще кузнец или подручный кузнецу. А звать его Онуфрием, а ростом он повыше меня, сложения моего, лет ему сорок два, брови приметные, одна пополам разрублена, а одежонку надел самую простую — сказывал, коли что — так чтобы сразу в кузне потрудиться.

— Точно, был такой, ходил меж дворами! — воскликнула вдовушка.

Ластуха возблагодарил Господа — выходит, хотя бы один из сыщиков жив и взял верный след.

Он сидел с вдовушкой Домной, расспрашивал, когда и за кого отдала дочку, да много ли дала приданого, да каковы свекор со свекровью. Наконец появился долгожданный братец Бажен. Был это детина лет тридцати, плечистый, неулыбчивый. И сразу сказал, что уходит из ямщиков — разонравилось-де ему такое ремесло.

— Ну-ка, пойдем, потолкуем, — и Ластуха, отойдя с Баженом в сторонку, сказал прямо:

— Знаю я, отчего ты вздумал бросать ремесло. Вокруг слободы дурные люди крутятся, а ты им служить не пожелал.

— Ты кто таков? — спросил Бажен.

— Я из людей князя Пожарского.

— Так его ж над Разбойным приказом поставили?

— Так. И потому прямо тебе говорю — уходи отсюда, пока не началась суматоха и кутерьма. Хватать будут правого и виноватого.

— Врешь?

— С чего бы мне врать? Я сюда из-за тех портных пришел, что шьют под мостом вязовой дубиной. Росляковы сынки им покорились, а ты, гляжу, не таков.

Про сынков Ластуха ввернул очень кстати, как если бы знал про них уже давно.

— Нет, не таков.

— Вижу. Ты помнишь, как в Ямском приказе крест целовал и верную службу обещал. Как раз теперь ты можешь послужить князю…

— Да какой от меня прок?

— Знаю я, какой. Для начала расскажи, кто вчера или сегодня спозаранку выехал из слободы.

— Куда?

— Все равно — куда. А чтобы речь лилась, ровно реченька журчит, вот тебе для начала две копейки. Жене с детишками пряники купишь. Сядем в тихом уголке, всех переберем, что-нибудь да поймем…

Глава восемнадцатая

Чекмай уже ничего более не желал — до того погано было на душе. Он выходил на двор — присмотреть за работами, потом возвращался в новый дом. Там он забирался в чулан, совершенно еще не приспособленный под жилье, и сидел на полу, горькую думу думал.

Его не трогали.

Когда он ни за что ни про что обругал возчика, доставившего на телеге бревна, поблизости случился сам князь, приехавший из приказа пообедать. И князь велел всем оставить Чекмая в покое, не задираться с ним, просто — молча обходить и заниматься своими делами.

Ульянушка, разумеется, этого не знала.

Она пришла с детьми на двор, встретила знакомых женщин, спросила о Настасье — и получила очень странный ответ, причем один — от нескольких женок:

— Не надобно тебе к ней идти, не до тебя ей…

Когда же Ульянушка спросила о Гавриле, где хоть этого-то сыскать, ответы были еще почище:

— Нет его, и не будет! Не до тебя теперь! Ох, что тут у нас деется! И шла бы ты с парнишками домой!

— А Чекмай где?

— Ох! Ох!.. И не спрашивай!..

Все это говорилось — страшным шепотом и выпучив глаза.

Но женщины, отвечавшие Ульянушке, в пору Смуты были при княгине в безопасном месте. Она же вместе с мужем отправилась на войну. И хотя ее всеми силами старались держать в обозе, бои она повидала. Чекмай, на которого здешние бабы глядели настороженно и с опаской, был другом Глеба, в Вологде они втроем жили в одной комнате, четвертым часто бывал Митя. И с какой стати ей следует бояться Чекмая — Ульянушка не понимала.

К тому же, с ней были сыновья. И она не желала, чтобы дети видели ее испуганной и беспомощной.

Наконец ей попался Климка — и сказал, где искать Чекмая.

Когда Ульянушка встала в дверном проеме, а свет из окошка падал ей на спину, Чекмай из темноты сперва увидел не ее — а очертания то ли черного человека, то ли чего иного. Ульянушка обнимала за плечи и прижимала к себе старшенького и средненького, младший был сзади и держался за связанные на спине рукава однорядки.

— Кто тут еще? Убирайся… — тихо сказал Чекмай.

— Это я, Ульяна.

— Ты? Для чего пришла?

— Глеб меня послал. Велел спросить, что с Гаврилой.

— Ульянушка, уходи, Христа ради, — взмолился Чекмай. — Не до тебя.

— Не уйду. Ты то же говорил, когда я из обоза к Глебу прибегала. А потом?..

Однажды Ульянушка действительно помогла — не побоялась выхватить саблю из руки убитого казака и бесстрашно встала рядом с мужем. Изумление врагов было кратким — но ничтожного мига хватило, чтобы ополченцы перешли в нападение.

— Передай Глебу — Гаврилу задешево купили, бабу ему подвели — и он князю… Нет! Он нам всем изменил. Так-то. И, когда это сделалось ясно, сбежал.

Ульянушка, недолго думая, вошла в чулан и села на пол рядом с Чекмаем. Дети пристроились возле.

— Сказывай, — даже не попросила, а велела она.

Было в Ульянушкиной жизни несколько часов, когда Чекмай нравился ей больше Глеба. Именно нравился — статью, красивым лицом, темными огненными глазами. Но Глеба она все-таки любила, в своих чувствах живо разобралась, и Чекмай так никогда и не узнал про эти часы.

Выгнать Ульянушку из чулана он не мог. И, помолчав, все же рассказал ей про украденную саблю и про найденный в новом доме жемчуг.

— Теперь ты понимаешь? — спросил Чекмай. — Он же для меня как сын был. А я?.. Воспитал сволочь! Теперь мне стыдно людям в глаза посмотреть.

— Чекмай, а знаешь ли что? — подумав, спросила Ульянушка. — Он ведь в беду попал. Я не знаю, как тебе растолковать… Но я Гаврилу знаю! С ним стряслась беда!

— Оставь. Предателем он оказался…

— Чекмай! — воскликнула Ульянушка. — Да кабы его злодеи уговорили вынести саблю да подвели ему красивую женку — разве он бы остался на княжьем дворе?

— Остался — посмотреть, что мы тут затеем, как будем саблю искать.

— Но когда вы его поймали в новом доме, когда он убежал — куда, по-твоему, он должен был бежать?

— А бес его знает!

— Чекмаюшко, и правду о тебе говорят, что тебе бабы не надобны и ничего ты в тех делах не смыслишь! — Ульянушка, рассердившись, уже не думала, что может обидеть давнего товарища. — Да коли его на бабью сласть подманили — куда, по-твоему он должен был бежать ночью? Да к той женке! К тем лиходеям, которым саблю отдал, и к полюбовнице! Куда ж еще?! А он пошел ночевать к нашему Митьке!

— Он ночевал у Митьки?

— Да! Митька Глебу рассказал — и потому Глеб велел мне сходить на княжий двор, разведать, что у вас стряслось.

— Вон оно что… Стало быть, услугу он лиходеям оказал — и более им не надобен…

— Чекмай, помнишь Игошку Внука?

Внук оказался доподлинно предателем — он вступил в Ополчение, а потом стакнулся с казаками, чтобы тайно передавать сведения казачьему отряду. Когда же его поймали на горячем, когда он ухитрился сбежать из-под замка, через несколько дней нашли в придорожных кустах его тело. Казаки здраво рассудили, что сперва он предавал Ополчение, а потом может и их предать.

— Игошку-то я помню… — Чекмай крепко задумался.

— Это та давешняя отрава, — вдруг сказал он. — Ульянушка, все мы тогда были отравлены. Искать предателя, карать предателя! Да поскорее! А думать — уж потом… Отрава, разумеешь?.. Слишком много тогда было измены…

— Да… — согласилась Ульянушка. — А ведь сколько лет прошло…

— Я ж говорю — отрава…

— Я могу все это рассказать Глебу?

— Глебу — можешь. А Митьке — ни к чему.

Ульянушка улыбнулась.

Они любили Митьку, все трое — и Чекмай, и Глеб, и Ульянушка. Но любили — как большого, непонятно почему поседевшего кудрявого младенца. А как не назвать младенцем человека, вечно находящего себе игрушки?

— Так мы пойдем? — спроси Ульянушка.

— Погоди. Дай на твоих погляжу.

Они вышли из чулана, и Ульянушка построила парнишек по росту.

— Хорошо Глебу, — вдруг сказал Чекмай. — Живет, как полагается. А я, старый дурень, все на страже да на страже…

Ульянушка улыбнулась.

— Так что Глебушке передать? — спросила.

Чекмай ответил не сразу.

— Передай… Пусть попозже вечером к Митьке заглянет… И вот…

Достав из кошеля «чешуйки», Чекмай поделил их между детьми.

Расставшись с Чекмаем, Ульянушка подумала — и не стала искать Настасью. Говорить с ней о Гавриле, пожалуй, не стоило.

Домой она вела детей через Торг — чтобы они сами выбрали себе пряники, левашники и пастилу. Кроме того, Ульянушка взяла к ужину два больших калача.

Когда Глеб вернулся, она сперва накрыла на стол, потом уложила детей, и лишь тогда, рассказав о Гавриле, передала мужу просьбу Чекмая.

— Так что ж, мне сейчас бежать к Митьке? — сердито спросил Глеб.

— А лучше завтра спозаранку, — ответила Ульянушка. — Тогда станет точно известно, он ночевал ли у Митьки.

— И то верно.

В постели они еще раз обсудили потихоньку странное Гаврилино поведение и диковинные слова Чекмая об отраве.

— Совсем надобно от похоти ума лишиться, чтобы привести женку на княжий двор, — сказал Глеб.

— Коли ему ту женку подсунули, так она сама и предложила: пойдем-де к тебе, — отвечала Ульянушка. — Может, у нее дома полно родни.

— Но, ежели не Гаврила взял саблю, то кто? — спросил Глеб.

— Чекмай говорил про столяра Петрушку Кутуза. Тот знал, где сабля висит.

— А что, коли та беспутная женка связана как-то с Кутузом?

Ульянушка усмехнулась. Глеб был нетерпим к блуду и к прелюбодеянию. Когда она убежала с ним из родительского дома — и пальцем не тронул, пока не появилась возможность повенчаться.

— Она могла поджечь сарай, а Кутуз уж стоял наготове у старого княжьего дома. Как бы их обоих изловить? — спросила Ульянушка. — Глебушка, придумай! Пока это дело не прояснится — Чекмаю не будет покоя. А ты можешь, ты догадливый!

Глеб поцеловал жену.

А спозаранку он побежал к Митьке, прихватив с собой половину калача и половину капустного пирога. Он полагал позавтракать с другом и вместе идти в Оружейную палату. По дороге он сочинял проникновенную речь для Гаврилы.

Но Гаврила не пришел ночевать. Митька был уверен — он пошел мириться с Чекмаем. О причинах размолвки он даже не задумывался — у него была рукописная книжица Ивана Елизарьева о «еометрии», которая теперь занимала его воображение. Он даже за столом чертил ножом по столешнице разнообразные четырехугольники, норовя растолковать Глебу, что вот это — «столык», а это — и вовсе диковинное, с трудом выговариваемое греческое слово «параллелограмм».

Очень все это Глебу не понравилось.

Он прикидывал и так, и этак. Получалось: саблю взял кто-то один, вдвоем за ней идти незачем. Либо Кутуз, либо Гаврила. И, как ни печально, скорее уж Гаврила — за Кутузом Никишка бы не погнался и в переулок за ним не выскочил.

Рассудок твердо сказал: Гаврила. А душа — не верила.

По-настоящему поразмыслить над этой бедой не получалось — рядом шел Митя и соловьем заливался: он понял, как верно измерять расстояния при строительстве каменных палат. Когда ставишь деревянный терем, оно вроде ни к чему — в основу положена длина бревна. Но для каменных палат потребна «еометрия» — и Митя принялся на ходу разъяснять Глебу ее законы. Нечто подобное случалось, когда его звали поиграть в шахматы с сильным противником, и он проигрывал сражение. Тогда он мог довольно долго расписывать словесно расположение фигурок на шахматном столике, и ничего не понимающему собеседнику оставалось лишь кивать и соглашаться.

Они уже пересекли Торг и подходили к Иерусалимским воротам Кремля, когда их нагнала Авдотья.

Глеб и Митя никогда не видели ее такой расхристанной и запыхавшейся. Волосник на голове сбился набок, а убрус она и вовсе держала в руке.

— Я бегу за вами, бегу! — выкрикнула она. — Глебушка, родненький, Христа ради!

— Что стряслось? — строго спросил Глеб. — У тебя коса вылезла.

Но Авдотья была не том состоянии души, чтобы поправлять волосы.

— Глебушка, Митенька, ради Бога, пойдем со мной к князю Пожарскому!

— В Разбойный приказ? Да что у тебя такое приключилось? Напали на тебя? — уже забеспокоившись, спросил Глеб.

— Нет! На что мне приказ? На двор к нему! За Никитушкой! Сыночек мой там помирает!

— С чего ты взяла?

Глеб со слов Ульянушки, а та — со слов Чекмая, знал, что Никишка ранен, кто ранил — молчит, но помирать не собирается. Доктор Яган Шварцкоп сказал княгине, что жить будет, только много крови потерял, но это дело поправимое.

— Добрые люди сказали! Глебушка, бежим! Пусть мне отдадут сыночка! Пусть не с чужими людьми! Пусть хоть на моих руках!..

И Авдотья разрыдалась.

Глеб только руками развел.

— Ты чушь-то перестань нести… — сказал он.

Авдотья ничего слушать не желала. Сквозь рыдания с трудом одно выговаривала: пусть бы Глеб пошел с ней вместе на Лубянку, чтобы отдали Никитушку!

— Не пойду! — отрубил Глеб. — Там за ним хорошо смотрят. Доктор-немец к нему приходил!

— Что — немец?! Что — немец?! С ним мать должна быть! Пойдем, скажи князю — пусть мне сыночка отдадут! Чтобы не на чужих руках!..

— Перестань ты вопить на весь Торг, — сказал тогда Глеб. — Не помирает твой хоженый, тебе соврали.

— Нет! Ты мне сейчас врешь! А Никитушку ножом в самое сердечко пырнули!

— Кабы в сердечко — давно бы уж помер!

— Так, может, уже и помер?..

Авдотья повернулась и побежала через Торг в сторону Никольской.

— Совсем баба умом повредилась… — проворчал Глеб.

— Кто ж ее так переполошил? — спросил растерявшийся Митя.

— И впрямь — кто?

Народу на княжьем дворе хватало. Выходит, был человек, что добежал до Авдотьи, человек, знавший, где ее искать? Очень это Глебу не понравилось.

— Митя, ты ступай в палату, скажи — я скоро буду.

Иконописцев в Оружейной палате пока было всего несколько человек, дело только начиналось.

Глебу очень не хотелось, чтобы обвинили в нерадении, однако следовало удержать заполошную Авдотью.

Он нагнал ее и попробовал обратиться с разумными словами, однако женщина ничего не желала понимать — ей был нужен сын. Крича, рыдая, отмахиваясь от Глеба, она дошла до лубянских ворот княжьего двора. Там на ее крики сбежались дворовые. Дети и материнство — такое дело, что мужчины не умеют о нем говорить, и потому послали человека к княгине. А княгиня, занятая своими делами, выслала для переговоров Сидоровну.

Сидоровна послушала, послушала — да и вернулась с докладом: баба-де совсем взбесилась, вынь да положь ей дитя, притом убеждена, что Никишка давно мертв.

— Привести ее, показать ей сына, и спровадить, — велела княгиня. — Мне тут лишь воплениц недоставало.

В светлице лежала больная дочка, и Яган Шварцкоп настаивал на том, чтобы в хоромах было тихо.

Авдотью привели к Никишке в чуланчик, и тут она совсем разума лишилась — рухнув на колени, подползла к его постели и обхватила обеими руками. Даниловна попыталась ее образумить, но в ответ услышала прямо звериный рык:

— Не отдам! Вон пошла! Не отдам!

— Дурища ты бестолковая! — сказала Даниловна. — Да ты ему повязку сдвинешь, рану разбередишь! Сама его погубишь! Ежели не отпустишь его и не встанешь — кликну молодцов, силком выведут!

— Мать от сына отрывать? Сына — от матери? Хватит! Доверила вам дитятко! Заберу! Посмейте только не пустить! Никитушка, свет мой ясный, голубчик мой сизокрылый, что ж ты молчишь-то? Кивни хоть! Знак подай, что слышишь!

Никишка ничего не сказал — только слезы из глаз потекли. И это привело Авдотью в состояние, близкое к безумию.

— Да вы не видите, что ли? Помирает он, сыночек мой помирает! Попа ведите! С дарами! Помирает!..

Тогда Даниловна сходила за Еремеевной и за девкой Марфушкой.

Марфушку привезли из деревни — там она хозяйничала и трудилась наравне с мужиками. Девка была дородная и плечистая — могла на руках носить захворавшую княжну и при том улыбаться. Не пускать же в светлицы мужчин, кроме пожилого истопника Поздея, — сам князь, и то редко заходит к дочерям.

Поняв, в чем беда, Еремеевна приказала Авдотье замолчать, не то выведут, заткнув рот тряпицей, и выкинут за ворота. Авдотья не унималась. Тогда по знаку Еремеевны Марфушка, которая как-то вилами отбилась от двух конных казаков, потом же сволокла два тела к реке и пустила по воде, и впрямь исполнила обещанное, заткнув Авдотье рот ее же собственным убрусом.

Никишка приподнялся на локте, желая защитить мать, но Еремеевна удержала его.

Авдотью вытащили во двор и там бросили наземь. Она подползла к крыльцу, села на нижнюю ступеньке и принялась громко причитать.

К ней поочередно подходили все — конюхи, плотники, стряпухи, комнатные женщины княгини. Она не слышала и не понимала, что ей говорят.

Ермачко Смирной, поглядев на эту беду, пошел искать Чекмая и обнаружил его за странным занятием — Чекмай помогал разгружать телегу. Привезли овес для лошадей, привезли крупы, все — в больших мешках, и он, впав в ярость, таскал эти мешки на спине, кратко посылая в известном направлении всех, кто пытался отнять у него груз.

Смирной все понимал. Гаврила сгинул бесследно. Мало того — не пришли ночевать Ластуха и Павлик. И поди знай, что это значит…

Старый подьячий подождал, пока Чекмай умается и сядет в саду на чурбан. Тогда только подошел, причем осторожно — сперва просто встал неподалеку.

— Чего тебе, Ермолай Степанович? — угрюмо спросил Чекмай.

— Да вот думаю…

— Что ты думаешь?

— Откуда дура Авдотья могла проведать, что сынок ранен.

— Откуда?.. Гаврила сказал!

— И где ж Гаврила ее отыскал, чтобы такое сказать?

— А я почем знаю?

— Стало быть, Гаврила убежал к Авдотьиной родне, с которой она уходила на богомолье? И так все совпало, что он прибежал прямо к ее возвращению? Послушай-ка…

— Что?

— А то — Авдотье для того сказали про сына, чтобы она, очумевши, бросилась на княжий двор и забрала к себе Никитушку. А княгиня-матушка умна, дай ей Господи здоровья. Не отдала отрока.

— Ты к чему клонишь? — оживился Чекмай.

— А к тому — в княжьих хоромах отрок безопасен. А если бы его Авдотья к себе увезла — я бы за его жизнь и полушки не дал. Сейчас-то он молчит с перепугу, но коли заговорит — может такое рассказать…

— Ну, скажет про Гаврилу… Про то мы и без Никишки знаем.

— Знаем — да не все. Ежели Никишка видел, кто его ножом пырнул, да узнал того человека…

Смирной замолчал.

— Разумно… — пробормотал Чекмай. — Может, ты еще догадаешься, куда запропали Бусурман с Ластухой?

— Так вот же Бусурман, — сказал Смирной.

И точно — Павлик спешил через сад к Чекмаю.

— Я не у бабы заночевал, — сразу сказал он, — хотя без бабы в деле не обошлось. Мамлей не появлялся?

— Нет, — кратко отвечал Чекмай.

— Не пришлось бы его из беды выручать.

Бусурман рассказал, где оставил Ластуху, а также поведал о своей беготне.

— Зря я ходил в Хлебный, только время потратил. Потом вернулся в Строгановский переулок, куда та женка, что назвалась Устиньей, Устиньино добро притащила. Прогулялся там, с одним стариком знакомство свел. А потом гляжу — туда трех лошадей ведут и заводят на двор. Дядька Чекмай, помнишь, ты про примету сказывал? Хер во лбу?

— Какой тебе еще хер во лбу?!

Чекмай не сразу вспомнил о пегой кобыле с приметными белыми проточинами на морде, которая послужила налетчикам, ограбившим обоз.

— Так доподлинно хер, — сказал Павлик. — Словно пером на морде вывели. Тут я сказал себе — слава те Господи, напал на след. И там я нашел место, откуда глядеть на ворота. Хорошо, что был при себе пряник, не то бы с голоду околел. Так вот, перед самым рассветом ворота отворились, трое конных выехали. Один, сдается, тот дядька Осип, другого не опознал, а третий — баба. Точно — баба, хотя по-молодецки в седле сидела. Сперва шагом ехали, я издали за ними следил. Потом — рысцой, тут я следом побежал. И проводил эту троицу до Всехсвятских ворот. Там они ждали, пока ворота отворят. А сторожа — знакомцы, потому — никто про бабу не спросил, хоть было уже светло и отличить ее от молодца сторожа могли. Я — следом. Они выехали на Рязанскую дорогу и прямиком через Васильевский луг. Там их еще двое нагнали. Я издали стал следить. И вот сдается мне, что потащились они к Рогожской слободе.

— Теперь — сдается? — спросил Смирной.

— Да! Да! — закричал Павлик. — Ермолай Степанович, да! Точно — туда поехали!

Уверенность Бусурмана показалась Чекмаю и Смирному какой-то сомнительной. Однако ясно стало — литвины что-то затевают на Рязанской дороге.

— И потом я вернулся на Дмитровку — поискать следов Ластухи. Ни хрена не сыскал! Дядька Чекмай, может, хоть ты знаешь, куда этот старый черт подевался?..

Глава девятнадцатая

Мамлей Ластуха спрятался с ямщиком Баженом в клеть и довольно долго с ним беседовал. Он пытался понять, где тело Петрушки Кутуза и куда подевались сыщики Потеха и Онуфрий Постник. Тело умнее всего было бы либо в лес поглубже завезти, либо в реку спустить. И то, и другое несложно — если есть телега и возник, а этого добра в ямской слободе хватало.

Потом Ластуха остался в клети, а Бажен пошел искать следов Потехи и Постника. К Мамлею же пришла скрасить его одиночество вдовушка Домна. Баба она была толковая — не с пустыми руками явилась, а принесла в миске горячие толстые оладьи, обильно политые медом. Так что еле успели они привести одежонку в порядок, когда явился Бажен.

Ямщик сообщил: он, кажись, догадался, кто и куда вывез мертвое тело, а Потеха с Постником явно ушли в том же направлении. Ластуха спросил совета: как же быть? Бажен предложил подождать в слободе до утра, когда начнется жизнь: приведут коней из ночного, бабы выгонят коров в стадо, выскочат парнишки, которых матери сейчас загнали в дома, потому что ночевать на сеновале рановато. А парнишки, которые тоже хотят стать ямщиками, знают все: кто из старших и на каком вознике куда поехал. Мамлей согласился, одобрила это решение и Домнушка.

Ночью, когда она потихоньку ушла, Мамлей встал на молитву.

Он не был таким уж великим молитвенником, но пономарская служба приучила его обращаться к Господу, и даже иногда удавалось — не только словесно, а от всей души. И тут нужно было поблагодарить шуструю вдовушку: Ластуха понимал, что нагрешил, и это понимание требовало молитвы о прощении. Он, как и всякий обычный человек, не инок, постриженный в великую схиму, счета мелким грешкам не вел, а когда готовился к исповеди, определял их кратко, одним словом. И то — не станешь же перечислять батюшке каждую трапезу, когда объелся и после того маялся брюхом; покаешься в чревоугодии, и того довольно. Сейчас же грех был явственный и довольно крупный.

Мамлей просил о прощении искренне, но обещать, что такое не повторится, не стал. Он знал: раз уж Господь сотворил его мужчиной, со всеми мужскими потребностями, то лучше жениться, нежели страстями распаляться. Но в женитьбе он не видел смысла. Тех детей, что погибли в Смуту, уже не вернуть, а новых он не успеет поставить на ноги. Опять же — с каждым годом силушка молодецкая будет не прибывать, а убывать… Стало быть, случатся еще грехи, вслед за ними случится покаяние, и незачем притворяться, будто вдруг, все осознав, проникся святостью. За это, поди, Господь еще строже накажет.

Очевидно, честная молитва была услышана и принята.

Утром Бажен потихоньку, тайно, огородами, привел Потеху Бобоедова. Сыщик узнал Ластуху и поделился с ним сведениями. Он с Постником выследил тех, кто вывез тело отравленного Кутуза, и даже подслушал их разговоры.

Сказано было примерно так: столяр рассказал все, что знал о переполохе на княжьем дворе, и оставлять его в живых не стоило.

— Выходит, он им понадобился лишь для того, чтобы рассказать, что было после пожара? — уточнил Ластуха.

— Выходит, так. И очень они были недовольны, что парнишка остался жив, а что за парнишка — того я не ведаю.

— Зато я ведаю…

— И говорили еще, что надобно того парнишку вытащить из княжьих хором.

— И довести дельце до конца? Чтобы он никого не опознал? Ох… А скажи-ка — не было ли речи о человеке по имени Гаврила? Гаврила Деревнин?

— Нет, такого не поминали.

Посовещавшись, решили: сыщики останутся в слободе, в доме у вдовушки, а Ластуха с Баженом отправятся на Лубянку, и там Ластуха сведет Бажена с Чекмаем. Но тут выяснилось, что у Бажена прорва дел и делишек. Пришлось ждать.

Когда Ластуха привел его на княжий двор, там уже вовсю безумствовал Бусурман. Павлик порывался бежать обратно на Дмитровку, требовал саблю для истребления литвинов, требовал также, чтобы его пустили к князю Пожарскому, а тот дал бы стрельцов — для поисков Ластухи. Одновременно Бусурман погнал Климку в крестовую палату — там всегда были наготове свечи, так чтобы поставить перед всеми образами святых, хоть в какой-то мере отвечающих за обретение пропавших людей.

Чекмай, пребывавший в хандре, не выдержал и изругал Павлика.

— И так тошно, а тут еще ты взбесился! Истреблю!

Ермачко Смирной, испугавшись, что Павлик вздумает писать челобитную на государево имя об отыскании Мамлея Ластухи, попросту спрятался. Он знал, что Бусурман по части грамоты не горазд, и опасался, что не сумеет устоять перед буйным Павликом.

Чекмай отыскал его в новом доме.

— Я с тобой посижу, — сказал он. — Тошнехонько мне…

— Да… так… — Смирной покачал головой. Он все понимал: ведь Гаврила пропал бесследно, и это невольно заставляло думать о предательстве.

— А тут еще эта дура Авдотья под крыльцом воет…

— Можно бы ловушку поставить… — намекнул Смирной.

— Ловушку?

— Отдать ей парнишку, а вокруг дома засады поставить.

— Опасно. Ну как изверг проскочит в дом — и вдругорядь уж не промахнется? Нет, пусть уж Никишка лежит в княжьих хоромах. Хоть бы он наконец заговорил!

— Да он уж дал понять — как-то покража сабли связана с теми людьми, с кем он познакомился в Москве. Может статься, они-то Гаврилу и подговорили… Хотя в это мало верится, — признался Смирной. — И не верю я немцу. Немец сказывал — дитя может потерять речь с перепугу. А мне сдается — Никишка молчит оттого, что заговорить боится.

— Выдать Гаврилу боится…

— Может статься, и так…

Они замолчали.

Тут со двора донеслись крики — вопил и восклицал Бусурман.

— Экий пронзительный голосище, — Смирной поморщился. — Право слово, молодой петух, что тщится старого перекричать. Кажись, это он Ластуху так встречает.

И впрямь — на радостях Бусурман покрыл товарища восторженной руганью в три слоя с довеском, в корень через коромысло, через семь гробов в правую ноздрю. Его глаза сверкали, он не завершил хитросплетенного посыла — и вдруг рассмеялся счастливым смехом.

Чекмай спустился во двор, следом за ним — Смирной.

— И где ж ты, Мамлейко, пропадать изволил?

— В ямской слободе. Вот я молодца привел, — Ластуха указал на Бажена. — Он много такого расскажет, что нам пригодится.

Чекмай кивнул.

И Бажен рассказал все, что знал о ямщиках, которые служат налетчикам.

Имен он не назвал — их-то он не знал. Но о том, что ямские слободы дают налетчикам лошадей, а потом тех лошадей приводят обратно, рассказал.

— Хер во лбу! — услышав это, завопил Павлик. И тут все принялись наперебой сводить концы с концами. Насилу Чекмай угомонил Бусурмана и Ластуху.

Смирной молчал, давая прочим возможность выкричаться. Когда до того договорились, что нужно устроить в ямских слободах засады, взяв для того стрельцов у князя Хованского, Смирной поднял руку, призывая к молчанию. И тогда произнес одно слово:

— Супрыга.

— Так… — пробормотал Чекмай. Других слов не потребовалось — Смирной напомнил о измене, что свила гнездо в обоих приказах, Разбойном и Земском.

После этого разговор сделался более спокойным.

— Пока предателей не истребим, о засадах и речи быть не может, — сказал Чекмай.

— Про Супрыгу мы знаем, а про того, кто пакостит в Разбойном приказе, — нет. Может, он там даже не один, — Ластуха вздохнул. — Как же быть-то?..

— Так понятно же, как быть! — воскликнул Павлик. — Мы с тобой уж придумали! Помнишь, дядька Мамлей?!

— Что я помню?!

— Сам же говорил — по бревнышку!

— Что — по бревнышку?

Павлик повернулся к Чекмаю.

— Дядя Чекмай, по бревнышку надобно раскатать ту чертову мыльню, где Супрыга оставлял веревки!

— И что?

— Точно! Чекмаюшко, все очень просто! Нужно наладить присмотр за Супрыгой. Когда он прибежит ночью с новой веревкой, да увидит, что мыльни более нет, покласть-то и некуда, да с перепугу начнет делать глупости — он же нас приведет к тому сукину сыну, кому веревка предназначалась! — сказал Ластуха.

— Наймем молодцов, истребим мыльню! — подхватил Бусурман. — Там столько народа с бревнами и досками бегает — их и не заметят. А Бажен потихоньку приведет из ямской слободы сыщиков, и они выследят, куда Супрыга побежит или пошлет грамотку.

Чекмай задумался.

— Они дело говорят, — добавил Смирной. — И лучше бы это проделать завтра же.

— Почему, Ермолай Степанович?

— Потому что литвины ночью тайно подались из Москвы. Значит, что-то затеяли. Скорее всего — на Рязанской дороге. А коли удастся изловить того затейника, с которым поладил Супрыга, — узнаем немало любопытного.

Никто не намекал даже, что удастся что-то разведать о Гавриле. Никто не хотел напоминать Чекмаю о его воспитаннике.

Ластуха был отправлен нанимать молодцов, чтобы разобрать старую ненужную мыльню. Смирной же, пока от него не требовали трудов, пошел к Настасье и попросил ее забрать к себе Авдотью, пока баба окончательно с ума не съехала.

— Она, голубушка, и ночью у крыльца сидит, сил рыдать уж не осталось, только стонет да бормочет. Пожалей ее, Настасьюшка, — попросил Смирной.

— Я-то пожалею, да она ко мне не пойдет.

— А ты попроси. Растолкуй ей, что нехорошо ночью на дворе сидеть.

— Растолкуешь ей, как же!

— Девиц своих подошли. Может, их послушает.

— Да она из-за своего Никишки совсем обезумела! Правильно княгиня-матушка решила ее к сыну не пускать… Ермолай Степанович, как там Никишка?

— На поправку идет. Да только молчит.

— А отчего он так молчит? Из-за Гаврилы? Или иная причина есть? — вдруг спросила Настасья.

— Сдается мне, что тут иная причина, — несколько удивившись догадливости Настасьи, сказал Смирной и пошел прочь.

Он думал и так, и сяк, поворачивал это дело то одним, то другим боком. Не клеилось! Исчезновение Гаврилы сильно его беспокоило. Оно не соответствовало его нынешним умопостроениям.

Настасья сделала все, что в ее силах: послала дочек, они уговорили Авдотью поесть, потом привели ее в новый дом. Но хитрые девицы, ускользнув из-под материнского надзора, еще успели поболтать с молодцами, которых встретили у княжьего крыльца; это было для них праздником, потому что — не с юным соседом через забор, а стоя рядышком, да еще руки случайно — ей-Богу, случайно! — соприкоснулись.

Павлик, не имея иного занятия, принялся осваивать самострел. Измерив княжий двор шагами, он нашел за старыми хоромами расстояние немногим более сотни сажен. Вместо мишеней он приспособил два бочонка, установив их на двух колодах. Первым делом, конечно, выбил тяжелыми стрелами у обоих донца. Прибежали ребятишки — он сперва было погнал их прочь, потом додумался — дал двум самым бойким по полушке, чтобы приносили выпущенные стрелы. Он решил научиться стрелять навскидку, но тяжелый самострел яростно этой затее сопротивлялся.

На следующее утро Ластуха встретился с молодцами, которых нанял, на Ильинке и повел их к старой мыльне. С ним был неугомонный Павлик.

Молодцов было четверо, они привели с собой лошадь, запряженную в телегу, и на телеге лежал весь потребный приклад — топоры, ломы, пилы.

— Только-то и всего? — спросил старший. — Не успеет стриженая девка косу заплесть, как оставим от мыльни пустое место!

— За скорость будет надбавка, — пообещал Ластуха. Мыльня, сколь бы стара и ветха она ни была, могла иметь владельца. А объясняться с разъяренным владельцем Ластуха вовсе не желал.

— Ишь ты! Ловко! — одобрил Бусурман труд молодцов. — А дядька Ермачко сам тоже пойдет Супрыгу сторожить?

— Грозился пойти и самолично караулы поставить. Очень он тем Супрыгой недоволен. Не приведи Господь разозлить подьячего — так с тобой счеты сведет, что рад будешь, коли жив останешься.

— Да уж… — Павлик вспомнил, как Смирной преспокойно подошел к Пшонке и всадил ему нож в брюхо.

Молодцы споро разбирали мыльню. Уже скинули с крыши почерневшую дрань, уже скинули и слеги, сбили наземь «курицы», поперек которых слеги лежали. Работа оказалась несложная — старая мыльня в высоту была чуть более сажени. Самый молодой из парней соскочил со стены в лишенную крыши мыльню — и вдруг завопил благим матом.

Он выскочил наружу в маленькую дверцу, полутора аршин в высоту, и кинулся к своему старшему:

— Тело там! Мертвое тело!

— Какое еще тело?!

Старший, отдав лом товарищу, заглянул в дверцу и отшатнулся, крестясь.

Павлик, быстрый и верткий, как лесная белка, проскочил мимо него к двери — и тут же оказался возле Ластухи.

— Там — Супрыга, уходим, уходим…

Ластуха и сам понял — надо удирать. Когда тело увидят либо стрельцы, что ходят поблизости караулами, либо ярыжки Земского приказа, они опознают подьячего. И вовсе незачем, чтобы рядом оказались люди, о чьей службе князю Пожарскому никто до поры не должен знать.

Но Ластуха сообразил подозвать старшего и дать ему целую полтину.

— Держи — да убирайся поскорее с молодцами и с телегой!

— Так… — шепнул старший. Ему тоже не хотелось объясняться с Земским приказом.

С телеги были сброшены слеги и пара бревен, молодцы попрыгали туда и поспешно укатили. А Ластуха с Павликом пошли прочь, стараясь не слишком ускорять шаг — чтобы не выглядеть подозрительно. Оба молчали, а заговорили только на княжьем дворе, где никто не мог бы их подслушать.

Узнав про беду, Чекмай задумался.

— Одно из трех, — сказал он. — Либо тот, с кем тайно сносился Супрыга, узнал, что некие люди висят у Супрыги на плечах, от него самого. И решил, что Супрыга ненадежен… Либо тот человек посылал следить за Супрыгой — и его люди видели вас, сообразили, что вы — князевы… И побоялись, что у подьячего в Разбойном приказе развяжется язык. Либо…

Он замолчал.

Третье было такое, что никому не хотелось произносить домысел вслух. Про слежку за Супрыгой мог рассказать исчезнувший Гаврила. Но — кому?..

Бывший при этой беседе Смирной молчал — немота на него во время беседы частенько нападала, он давал высказаться Ластухе и выкричаться Павлику, а потом порой изрекал разумное.

— Что скажешь, Ермолай Степанович? — спросил его Ластуха.

— Покамест — ничего не скажу.

И это для Чекмая было очень дурным знаком. Он понял так: Смирной подозревает Гаврилу. И у опытного подьячего есть на то основания, просто он по милосердию своему молчит.

— Стало быть, мы потеряли след, — сказал Чекмай. — Да и не один — мы все следы потеряли. Плохо дело, братцы…

— Не все. У нас еще ямщики, — напомнил Ластуха, который очень не хотел, чтобы Чекмай забыл о его подвигах.

— Ямщики, — согласился Чекмай. — А они только то знают, что связано с лошадьми. К ним приходят и лошадей берут — они дают беспрекословно. А иного им не говорят и о замыслах не докладывают… Это не след…

Чекмай вспомнил о Гавриле — и тут тоже след пропал. Где мог спрятаться воспитанник? Или — кто его спрятал? Темна вода во облацех, и не хочется думать дурного… но ведь поневоле именно оно лезет в голову!

И вдруг Чекмая осенило.

— Мамлейко, а сходи, потолкуй с Настасьей! Тебя бабы любят, ты с ними умеешь обходиться. Может, Гаврила как-то дал знать о себе матери, чтобы она не беспокоилась?

— Мать он любит, — отвечал Ластуха. — Мог как-то тайно прислать ей весточку. Исполню, Чекмаюшко. Очень бы желал, чтобы так оно и было.

Разговор этот они вели во дворе. Ластуха поспешил в новый дом, а Чекмаю подошел Ждан Клементьев.

Как и полагалось в изрядном тереме, окна некоторых горниц выходили на гульбище. На ночь их полагалось закрывать снаружи ставнями. И Ждан хотел посовещаться — как резать те ставни.

— Возьми за образец те, что в старых хоромах, — сказал Чекмай. — Подымись туда, скажи Поздею — я дозволил.

Истопники при оружии охраняли княгиню с детками. Из посторонних в женские покои допускались только служившие князю парнишки, Чекмай и еще Ермачко Смирной — этот как-то поладил с комнатными женщинами и сумел понравиться Прасковье Варфоломеевне. И то — вел себя сообразно почтенным своим годам, говорил тихо, любезно, разумно, взор опуская, и даже суровая казначея Дарья Савельевна была к нему благосклонна.

— На которое гульбище мне идти?

— Верно, их же у нас два. Вон на то! — Чекмай повернулся и поднял руку, чтобы показать пальцем.

Но палец уперся в девицу, стоявшую на гульбище и глазевшую на двор. Это была княжна Васса.

Просто стояла и вовсю таращилась, позабыв о всяком приличии. Хуже того — когда Чекмай невольно встретил ее взгляд, она глаз не опустила.

— Вот ведь бесстыжая девка… — пробормотал Чекмай. И вдруг задал себе вопрос: полно, да княжна ли она?..

О том, что девица принадлежит к роду Зотовых, княгиня Пожарская знала лишь со слов ее мамки Григорьевны. С одной стороны, все вроде соответствовало действительности, князь и княгиня Зотовы доподлинно померли, а с другой — можно было нанять за малые деньги красивую девку, привести ее на зотовский двор и подговорить живущих по соседстве парней изобразить похищение. Это был лучший способ поместить девку в дом князя Пожарского.

И она столь непристойно ведет себя именно потому, что с детства не приучена к благообразному поведению!

— Ждан Иванович, ступай к Поздею! — велел Чекмай, а сам отправился на поиски Смирного.

Пока Чекмай и Ластуха были на войне, Смирной чуть ли не до последнего оставался на Москве, потом сразу пошел служить в Земский приказ, он мог знать о Зотовых! А ежели девку подсунули княгине, так вот же он — след!

Кто-то — Кутуз или кто иной — поджег сарай, а в общей суматохе княжна Васса преспокойно вынесла саблю. Княгиня была занята своими дочками и младшим сыном; видимо, решила, что о Вассе позаботится Григорьевна… И не Григорьевна ли подожгла сарай?..

Концы с концами не сходились — коли так, что означает жемчужный след и отчего молчит Никишка? Но это необходимо было обсудить со Смирным.

Смирной выслушал и крепко задумался.

— Никишка мог видеть княжну, когда бегал в гости к своим приятелям. Потом, когда ее ловко поселили у княгини-матушки, первое время он ее не встречал. Может, потому он чуть не плакал, когда я с ним о его московских приятелях говорил. И в том, что она вынесла саблю, а он за ней погнался, ничего удивительного нет — кроме его молчания. Она ходила по всему дому, она могла заглянуть в княжью опочивальню, когда князь был в приказе… Все сходится — кроме Никишкиного молчания.

— Может, прав немец, и парнишка с перепугу онемел?

— Может, и прав. Есть лишь один способ проверить это — впустить к нему ту глупую бабу, его матушку, и оставить их одних. И чтобы кто-то подслушивал под дверью чулана. Однако тогда непонятно — отчего пропал Гаврила. Ведь, коли бы он пришел к тебе и покаялся в своих молодецких грехах — разве бы ты не простил его? — и Смирной очень внимательно посмотрел на Чекмая.

— Изругал бы на все корки — да и простил бы… — не очень уверенно отвечал Чекмай. — Хотя… Хотя сперва надобно понять, что на самом деле означает жемчужный след! Ластуха пытался докопаться — так говорил, что диковинно это: жемчужная дорожка вела к калитке и далее по переулку, а там, где подняли Никишку, жемчуга было довольно много, выходит, баба там остановилась и стояла. Так что Гаврилин грех может и таким оказаться, что простить я не смогу!

— Запутанное дело, — сказал Смирной. — Но подождем Мамлея. Может, тогда хоть на один вопрос получим ответ.

Ответ на вопрос был простой: Гаврила никакой весточки матери и сестрам не посылал.

Ластуха, узнав, что Чекмай подозревает княжну Зотову, кем бы она ни оказалась на самом деле, крепко задумался.

— Девка бойкая и всюду нос сует, — сказал он. — А ее мамка — старая хитрая лиса. Уж не княжна ли была в ту ночь с нашим Гаврилой? Ты вспомни, Чекмаюшко, в чем она ходила после того, как ты ее привез. На ней же была черная однорядка. Потом она стала наряжаться иначе…

— А ты что, следил за ней? — удивился Чекмай.

— На нее наш Бусурман поглядывает. Так-то с виду она ему под стать, не удивлюсь, коли дальняя родня. А Бусурман… — Ластуха помолчал. — Жалко мне Бусурмана. Не пара она ему.

— Не пара… Вот что выдумал Ермолай Степанович, послушай-ка…

Замысел старого подьячего показался Ластухе вполне достойным.

— Ловок ты, Ермолай Степанович, — сказал он. — А на тебя глянуть — и не скажешь, что столь умен. Как есть — приказный крючок, крапивное себя! Ну, не сердись, я — любя!

— Вы тут ссорьтесь и миритесь, а я — к княгине, — сказал Чекмай. — Все ж таки и ловушку на Никишку поставим в ее покоях, и о княжне поговорить следует.

Глава двадцатая

Прасковья Варфоломеевна приняла Чекмая в крестовой палате.

— Хоть ты ему скажи! — взмолилась она. — Лежит, голова полотенцем обмотана… Я нарочно на Торг посылала за цитронами! Цитронные корки ему к голове примотали, боль все не уходит. А он то никого видеть не желает, то в приказ рвется!

— Я скажу, — пообещал Чекмай.

— Помолись со мной о его здоровье… — тихо попросила княгиня. — На что нам новые хоромы, на что Москва? Увезти бы его в Мугреево, чтобы никаких забот, никакой суеты! Чтобы с утра лишь хозяйство обходил, а потом книжки свои читал, в церкви бывал, на охоту потихоньку ездил, мы бы соколов и кречетов завели… А он — в приказ!..

— Настойка дикого хмеля кончилась? — спросил Чекмай.

В пору Смуты, будучи при князе, он поневоле кое-как освоил лекарское ремесло.

— Я за ней уж послала к травознайкам. И мрачен, угрюм, никого видеть не желает.

— Это понятно. Сама знаешь, княгиня-матушка, на него черный недуг накатывает, это и до того случалось, как его ранили. А ты еще пошли за травой душицей. Тоже — полезна.

Вместе помолились перед образом святого Пантелеймона-целителя, а потом княгиня увела Чекмая в столовую палату. Туда Еремеевна подала угощение — отогнув край верхней скатерти, поставила плошки с орехами и изюмом, мисочку с печеными пирогами, кружку горячего сбитня, за которым сразу послала на поварню. Сбитень был сладок, душист и ядрен — поварихи не пожалели ни меда, ни с лета заготовленных настоев шалфея и зверобоя, ни корицы, имбиря и кардамона.

Выслушав Чекмая, княгиня нахмурилась.

— Что до Никишки — поступай, как Смирной выдумал, кого надо — в мои покои для того впустят. Но ежели Авдотья примется выть — ее мои бабы вытащат на крыльцо и спустят с лестницы, так ей и скажи. Не люблю, когда воют.

— Скажу.

— А что до княжны… Коли нам Григорьевна всем головы заморочила, то я до правды докопаюсь! И ты в это дело не мешайся. Я их тут приютила — мне за них и ответ держать.

— Григорьевна привела еще двух сенных девок.

— И с этими потолкую. Мужу ничего про то не сказывай. Но коли тут — обман и происки, всех четверых велю прогнать по Ильинке простоволосыми.

— Матушка Прасковья Варфоломеевна, это делать не след. Ежели это Григорьевна сама додумалась подсунуть тебе внучку — одно дело. А ежели их нам подсунули княжьи недоброжелатели, чтобы они про все, что тут делается, доносили, — так иное дело, и разбираться в этом деле буду я, и Григорьевну на чистую воду выведу тоже я. Она, старая лиса, много чего сможет порассказать. Ты же пока при них о важных делах не толкуй. А потом уж — да хоть до Холмогор их простоволосыми гони.

— Но коли Васса и впрямь — рода Зотовых? — спросила княгиня. — Как бы выяснить?

— На то у нас Смирной есть. И, княгиня-матушка, ты помнишь, как было в Смуту. Лучших, знатнейших родов мужи — и те перекидывались со стороны в сторону, то царю Василию клялись служить, то Расстриге… Измена тогда и за измену на считалась. А что говорить о бабах? Могло быть, что Григорьевна, верно служа Зотовым, где-то княжну прятала, потом к старой княгине привела… А пока прятала — может статься, и с литвинами стакнулась.

Княгиня вздохнула.

— Мужа понапрасну не тревожь, — попросила она.

— Не стану.

Тут в палату заглянула Савельевна.

— За тобой князь уж посылал, а ты — вон где, — без лишней любезности сказала она Чекмаю.

— Иду.

Чекмай, встав, поклонился княгине и поспешил к князю.

Тот сидел на постели, полотенце с клочьями лимонной шкурки валялось на полу, а на висках у князя были красноватые пятна.

— Я — в приказ, — сказал он. — Выпроводи меня со двора. Как знаешь — а выпроводи.

Чекмай на миг задумался. Ехать верхом он бы князю не посоветовал — не приведи Господь, голова закружится. Шествовать стопами через полгорода — невместно. Возок? Это уж будет курам на смех — кто в такую пору разъезжает в возке?

— Велю Климке изловить извозчика, из тех, что почище и с добрыми возниками, — сказал он.

— Добро. И чтобы со мной поехал Дементий.

— И то будет исполнено.

Лишних вопросов тут не требовалось — Дементий помог бы взойти на приказное крыльцо.

Потом Чекмая позвали туда, где строился сарай под княгинину каптану, под возок, под сани и прочее имущество. Новый возок еще не был куплен, и конюх Пафнутьич матерно ругался с плотниками — они, по его мнению, неверно рассчитали длину и ширину сарая, не там собрались делать ворота.

— Пафнутьич, где ж ты раньше был?! — изумился Чекмай. — Твоего совета ж спрашивали!

— А они мне что толковали? Про сажени и аршины! А я — что? Я не разобрался! А теперь гляжу — полутора аршин недостает! И коли ворота — в торце, так сарай должен быть чуть вот настолько шире! — Пафнутьич показал руками.

Старший плотников возмутился: это «настолько» привело его в ярость. Нашли палку, стали рисовать на земле, осознали беду, начали думать, как ее исправить.

Хозяйством Чекмай занимался до вечера.

А наутро случилась неприятная неожиданность.

Павлик, лба не перекрестив, поспешил с самострелом туда, где сам себя обучал меткой стрельбе. За ним побежали ребятишки — в надежде заработать полушку или даже деньгу. Бусурман держал их при себе, пока не расстрелял гнездо стрел, а потом лишь послал за добычей. Но принесли ему, кроме стрел, нож в ножнах.

Павлик уставился на эту находку с недоумением — где-то он такой нож уже видел… рукоять костяная, на ножнах — кармашек для другого клинка…

Вспомнил — и помчался на поиски Чекмая.

— Дядя Чекмай, гляди! Это ж Гаврилин немецкого дела нож!

Чекмай, потянул клинок из ножен и убедился — точно Гаврилин.

Нож достался ратникам после боя, когда обирали с покойников пригодное оружие. Самое ценное принесли князю. Гаврила в тот день вернулся из поиска, принес полезные сведения, и Дмитрий Михайлович наградил его этим отличным ножом. Коли бы Чекмай не признал клинок — признал бы Ластуха.

— Где ты его взял? — спросил Чекмай. Павлик рассказал, и они вдвоем пошли поглядеть на это место.

— Через забор перебросили! — восклицал Павлик. — Вон оттуда! Дядя Чекмай, что это значит?

— Что? Одно из двух. Либо Гаврилы уж на свете нет, и нас о том нагло извещают, ведь он с тем ножом не расставался. Либо…

— Что? Да не томи!

— Либо Гаврила возвращает князю его подарок… награду возвращает…

— Ох ты ж!..

— Молчи, Христа ради! — крикнул Чекмай.

Павлик отступил на три шага. Он все понимал — если раньше Гаврилина измена казалась какой-то умозрительной, то теперь появилось сильное доказательство. И что тут можно сказать, что тут можно сделать — он не знал.

Чекмай отвернулся, постоял немного — и, сгорбившись, пошел прочь. А Павлик понесся на поиски Ластухи и Смирного.

Он обнаружил их в новом доме, в той горнице, где под лавкой отыскали жемчуг. Они преспокойно рассуждали, как узнать правду о княжне Зотовой и ее мамке.

Узнав новость, Ластуха охнул. Смирной почесал в затылке.

— Как же быть-то? Как быть?! Это ж, это!.. Это ж мерзость неслыханная! — причитал Бусурман. — Коли он изменил — своими руками порешу! Дядька Мамлей, ты умный, придумай что-нибудь!

— Не галди, и без тебя тошно, — был ответ.

— Они похвастались, — сказал Смирной. — Видно, среди тех литвинов хвастливый лях затесался. А вот чем похвалились? Погодите, не встревайте. И не измышляйте лишнего. Они похвалились тем, что им в руки как-то попал Гаврилин нож… Может, даже не сам Гаврила…

Но прозвучало это как-то не слишком убедительно.

— Да он с отрочества с тем ножом не расставался… Ты, Ермолай Степанович, человек мирный, тебе не понять… — и Ластуха вздохнул.

— Я тоже воевал. При пушкарях служил, — ответил на это Смирной. — Так что придержи-ка язык!

Он до того неожиданно возвысил голос, что Ластуха от него шарахнулся.

— Так что-то же надобно делать! — не унимался Павлик.

— Уж сделали — мыльню развалили, — напомнил Смирной. — След предателя упустили. Один след. А у нас есть и другой. Статочно — тот, что ведет к князьям Зотовым. Может быть, он приведет к тем, кто подбросил Гаврилин нож. Коли меня Чекмай спросит — скажете, я пошел по его дельцу.

— Пошел со двора? — уточнил Ластуха.

— Да.

— Тебе ж велено тут сидеть и нигде носу не казать! — возмутился Павлик. — Ты что — забыл, как при всем честном народе Пшонку заколол? Хочешь, чтобы тебя опознали и изловили?

— Не хочу. А как иначе мне отыскать моего Винника?

Ластуха задал вопрос о Виннике и получил ответ: площадной подьячий, к которому Смирной года четыре назад нанялся хожалым для исполнения поручений. А кто более всего подходит для поиска людей, знававших князя Зотова с семейством, чем площадной подьячий? Но если Винника нет на Ивановской площади — он может быть в таком доме, куда постороннего человека не пустят, Смирного же знают и пустят.

— Погоди ты! — воскликнул Ластуха. — Может, и идти не потребуется. Ты при пушкарях служил, а я в поиск ходил. Вот и сейчас пойду.

— Я с тобой! — завопил Павлик.

— И думать не смей.

— Отчего?!

— Оттого, что я пойду к бабам. Бабы меня любят, при мне у них языки развязываются. А увидят тебя — последнего рассудка лишатся. И одно у них будет на уме — как бы тебя на сеновал завлечь.

Павлик гордо подюоченился — и не заметил, как усмехнулся Смирной, оценив поставленную ловушку.

Ластуха отправился в старый дом и вызвал на крыльцо Дарью Савельевну. Старая казначея его недолюбливала, но пришла.

— Чего надобно? — неласково спросила она.

— Матушка Дарья Савельевна, такое дельце — лишь ты можешь помочь.

— А что стряслось?

— Кто-то из комнатных женок или девок тайно ходит по ночам и неведомо с кем говорит через забор. Это не стряпуха, не птичница. Это женка, что многое может сдуру выболтать. А ты знаешь — коли князь велел вооружить истопников, то…

Ластуха замолчал.

— Велел, — согласилась казначея.

— Ты все знаешь, что в княгининых покоях творится. Коли какая женка стакнулась с нашими недругами…

Ластуха снова замолчал.

— Кому ты еще про то говорил? — с беспокойством спросила Дарья Савельевна.

— Никому, а сразу к тебе пошел. Ты — разумница, ты догадаешься, кто бы это могла быть. А нам тут баба, что выбалтывает невесть кому про наши дела, не надобна. И вот что — она ведь не каждую ночь к забору бегает. Так ты уж догадайся…

Ластуха замолчал в третий раз.

— Сказал — и ладно, а теперь ступай с Богом, — сердито велела казначея. Ее недовольство объяснялось просто — Мамлей словно бы упрекнул ее в том, что она не знает о проделках комнатных женок и девок. Он и убрался поскорее.

— Ты, Ермолай Степанович, не спеши Винника искать, — сказал он старому подьячему. И растолковал свой замысел.

— Оно и видно, что ты лазутчик, а не подьячий, — отвечал Смирной. — Ты тут же стал врага искать. А ведь мамка Григорьевна могла пристроить Вассу в княжий дом и по другим причинам. Так что я все же поищу тех, кто помнит Зотовых.

— Вспомни лучше, что в новом доме нашли черную суконную нитку, а у Вассы есть черная однорядка.

— Есть. Да только черное сукно не у нее одной, поди.

— Ну так сыщи на княжьем дворе черный шубный кафтан или что иное подходящее!

Поспорив малость, решили, что искать площадного подьячего Винника все же нужно. И Павлик вызвался сопровождать Смирного. Осталось только доложить об этой затее Чекмаю. Но Чекмай пропал. Весь двор обыскали — нигде его не было.

— Не нравится мне это, братцы, — сказал Ластуха. — Надобно дать знать князю. Чекмаю, верно, стыдно показаться князю на глаза из-за этого проклятого ножа.

— Князь ему немало прощал. Когда сабля пропала — дурного слова не сказал. Когда пропал Гаврила — тоже, — напомнил Смирной.

— То-то и плохо. Он, поди, и не скажет… — Ластуха задумался. — Да ведь и не простит… Хоть они с детства вместе, да только терпение у князя нашего не вечное. Не удивлюсь, коли явится, что Чекмай сам ушел, да и навсегда.

— А пожитки? — спросил Павлик.

— Коли он отправился в обитель трудником, там ему пожитки не нужны, дадут, что следует. А ведь мог… — Ластуха вздохнул. — Как это все нелепо! Вот мы сейчас на след напали, узнали про ямщиков, узнали, что ватага явно готовит нападение на Рязанской дороге, и вдруг — этот бесов нож!

— Противник наш шутить не любит, — сказал Смирной. — Что мы можем сделать? Бажена посылать в поиск опасно — не пропал бы бесследно. Эти псы крови не боятся.

— У нас есть Потеха и Постник, — напомнил Ластуха. — Они сейчас в Тверской слободе. Надо бы их предупредить — чтобы поосторожнее были. Это я беру на себя.

Как ни скверно складывались обстоятельства, а Ластуха охотно бы еще раз повидался с Домнушкой. Эта вдовушка ему полюбилась. Хоть и в немалых бабьих годах, а резва и под молодцом не дремлет.

Еще раз обошли княжий двор, всех расспросили. Чекмай как сквозь землю провалился.

И тогда было решено — действовать так, как если бы Чекмай выслушал замыслы и одобрил их. Ластуха изловил извозчика и отправился в ямскую слободу, а Смирной с Павликом пошли в Кремль, на Ивановскую — искать Савелия Винника.

Павлик охранял Смирного так, как не всякая мамка охраняет юную боярышню на кратком пути от родительского двора до церкви Божией. Он все время норовил заслонить собой старого подьячего. Кафтан его был расстегнут, чтобы при нужде быстро выдернуть из-за перехватившего рубаху кушака рукоять кистеня. Кроме того, Павлик постоянно отпихивал Смирного от прохожих, казавшихся ему подозрительными. Так они добрались до Кремля и вышли на Ивановскую.

Им повезло — Савелий Винник как раз завершал разговор с извозчиком, с которым не сошлись в цене на челобитную. Извозчик обругал площадного подьячего, сам был обруган в ответ. Плевать друг дружке в бороды, правда, не стали — а ведь на Ивановской и такое случалось, после чего врагов либо растаскивали добрые люди, либо позволяли им подраться.

Оказалось — Павлик знает Винника, не раз встречал его в Кремле, даже как-то кратко разговорились о снегопаде и метели, швыряющей снег прямо в очи. Подьячий казался Бусурману достойным доверия хотя бы потому, что не был ни молод, ни стар, то бишь — опыта набрался, а старческой злобы еще не нажил. К тому же, тогда, в метель, они оба проводили взором красивую девку, бегущую через площадь, веселую и радостную, смеющуюся от неведомого им счастья; проводили, переглянулись и словно бы безмолвно сказали: а я бы тоже с такой не прочь!

Винник, когда нужно было обсудить с челобитчиком запутанное и требующее соблюдения тайны дело, не к нему в гости шел и не к себе его вел, а для такой надобности сговорился с глуховатым старичком, имевшим дворишко на кремлевских задворках. Тот его за малую плату впускал и беседе не мешал. Туда Винник и повел Смирного с Павликом.

— О том, что княжна Зотова жива, я не знал. Знал, что старая княгиня померла, — сказал Савелий. — Поспрошаю умных людей. Может, что и разведаю.

— В долгу не останемся, — пообещал Смирной. — Я теперь князю Пожарскому служу, за него радею. Плохо, коли окажется, что наша княгиня приютила невесть кого.

— Это понятно.

Смирной заранее приготовил две деньги в бумажке и вручил их Виннику в задаток. На том и расстались.

На обратной дороге Павлик уже не так выплясывал вокруг товарища, а у самых ворот вдруг сказал:

— А может, и славно было бы, коли Вассушка — не княжна…

— Княжну тебе не отдадут, — отвечал догадливый Смирной.

Стали спрашивать дворовых — Чекмай не объявлялся. Его уже все ждали с вопросами.

Бусурман взял самострел и пошел стрелять. Руки уже освоились с тяжестью оружия.

Ближе к вечеру прибыл Ластуха и сказал, что сыщиков сопроводил до самого Кремля, и там они пошли в Разбойный приказ. Сам же он добежал до Оружейной палаты. Ни Глеб, ни Митя ничего про Чекмая не могли рассказать.

Других новостей Ластуха не сообщил. Вид у него был пасмурный.

— Не хочется мне вновь браться за пономарское ремесло, — сказал он Смирному. — Тебя-то здесь, поди, оставят, бумажками заведовать, а я без Чекмая — что? Вот то-то и оно…

— Погоди раньше смерти помирать, — отвечал на это Смирной.

— А мне куда деваться? — спросил Павлик.

— И ты погоди причитать. Где-то же он есть. Он не княжна, чтобы его пьяные насильники со двора свели, — разумно сказал Смирной. — Тошно ему, вот и прячется.

— Так дело же стоит! — воскликнул Павлик. — Что-то затевается на Рязанской дороге! А мы тут бездельничаем!

Смирной только руками развел.

Когда из приказа прибыл Дмитрий Михайлович, Ластуха пошел к нему спрашивать про Чекмая. Пришлось поведать про найденный нож.

— Беда, Мамлей, беда, — сказал, нахмурившись, князь. — Как бы он после такого навеки не ушел… Где искать — уж и не ведаю…

Ластуха отметил: дурного слова о Гавриле князь не сказал, беспокойство за старого товарища оказалось сильнее мыслей о возможном предательстве.

А когда стемнело, когда Ластуха, Павлик и Смирной сидели на ступеньках крыльца нового дома, прибежал Климка и поманил Ластуху пальцем.

— Тебя кличут… — шепнул он.

— Кто кличет?

— Увидишь. Ступай за мной, только тихо…

Глава двадцать первая

Казначея Дарья Савельевна служила княгине с того самого дня, как та повенчалась с князем. Сперва была комнатной женщиной, потом показала себя рачительной хозяйкой и была возведена в чин казначеи. До того, как попасть к Прасковье Варфоломеевне, она была замужем, родила двоих, муж умер, сыновей родня рано пристроила на государеву службу. И очень Дарья Савельевна пеклась о том, чтобы о ней худая слава не пошла.

О том, что после смерти мужа был у нее тайный дружок, знал только батюшка, что ее исповедовал. С одной стороны, это было скверно, а с другой — нет худа без добра. Казначея, вынужденная скрывать свои шалости, отлично знала, на что способна женка ради встречи с молодцом, и потому очень строго надзирала за молодыми комнатными девками.

Свидание с Ластухой она назначила там, куда в это время суток никто бы не сунулся, — в недостроенном сарае для каптаны и прочих средств передвижения. Тридцать лет назад она бы прихватила с собой рогожку и войлок — постелить на землю, а также пузырек с особой настойкой, которую следует выпить, спустив с себя молодца. А теперь оставалось только вздыхать по той сумасбродной поре.

Когда Ластуха вошел в сарай, казначея первым делом велела говорить шепотом — ну как кто услышит, стыда потом не оберешься. До Ластухи не сразу дошло — Дарья Савельевна боится, что ее обвинят в блудных сношениях с мужчиной. Удерживая хохот, он поперхнулся, закашлялся и был назван дураком.

— Вот что я узнала, — сказала она. — Манефа наша Григорьевна ночью к забору не бегала, а вот дважды тайно со двора уходила. И ее видела у калитки девка Татьяница, и она заплатила девке, чтобы та молчала. Ну да у меня не помолчишь!

— Вон оно что! Ну, я твой должник, матушка Дарья Савельевна. А долго ли пропадала Григорьевна? — спросил Ластуха.

— Возвращалась до рассвета, и про то могут знать наши сторожа, ты их сам допроси, а мне — невместно. Она им тоже непременно деньги давала.

— Непременно. Дарья Савельевна, мне-то как с тобой рассчитаться за услугу?

К ужасу Мамлея, его голос вдруг сделался тем бархатным, какой употреблялся для обольщения женок.

— Охальник ты! — отвечала казначея.

Иначе она ответить и не могла.

Поняв, что Дарья Савельевна уразумела смысл бархатного голоса и не возмутилась, Ластуха вдругорядь ужаснулся. И засуетился, и принялся сбивчиво благодарить уже обычным голосом, и позорно сбежал из сарая.

Лет казначее было уже немало, на седьмой десяток повернуло, а гляди ж ты — охальником назвала, да еще так, как отвечают на шаловливые слова молодые женки, — думал Мамлей. И впервые пришла в его голову мысль, что казначея, молитвенница и постница, при желании много чего скоромного могла бы вспомнить.

Но мысль эту он прогнал — следовало об ином подумать. И Ластуха отправился к сторожам, охранявшим ночью ворота и калитку.

Очень скоро он нашел того, кто выпускал и впускал мамку Григорьевну. Оказалось — бегала она недалеко, а откуда такое убеждение — так ночью дождик пошел, она же промокнуть не успела.

— И, возвращаючись, только что песни не пела, — сообщил сторож Тришка. — Очень довольная была.

Тут Ластуха подумал про Дарью Савельевну. На вид Григорьевна была помоложе — но, видать, дело было в дородстве или в его отсутствии. Круглолицая баба выглядит моложе заведомой постницы, которая в тех же годах смахивает на сушеную грушу, а казначея как раз и была постницей…

— Где же черти носят Чекмая?.. — сам себя спросил Ластуха.

Он должен был сообщить Чекмаю про свое открытие — но куда подевался боевой товарищ?

А Чекмай в это время находился в Зарядье. Сбежав с княжьего двора, он какое-то время бесцельно бегал по Москве, а потом с горя пошел не к Глебу, нет! К Ульянушке он пошел — как если бы набедокуривший брат искал утешения у разумной сестрицы.

Он заранее знал, что скажет Глеб: слаб оказался Гаврила, добром воспитанник не кончит. Упрекать Чекмая за недосмотр он бы не стал — вслух, разумеется. Ульянушка же постаралась бы понять, что делается на душе у давнего друга, более чем родственника.

Услышав страшную новость, Ульянушка окаменела.

— Тебе стыдно князю в глаза глядеть?

— Да. И Глебу, и Митьке. Кто я после этого?..

— Молчи! Ты — Чекмай. Только ты в беду попал, а так — ничего не поменялось, ты — прежний. И для меня ты всегда прежний… — прошептала Ульянушка.

Странное дело — она ведь любила Глеба, любила всей душой, он был у нее первый и единственный, он был — муж, а Чекмай… По пальцам можно было счесть мгновения, когда Чекмай нравился ей больше мужа. И сейчас как раз случилось такое мгновение. Сейчас она пылко любила Чекмая, всей душой желала его спасти. Как спасла однажды, безрассудно бросившись на выручку с саблей в руке.

Всегда он был — самый сильный, самый уверенный; тот, кто принимает решения и ведет за собой. Он даже упрямого Глеба мог увлечь — тот признавал его за вожака. А сейчас — Ульянушка вдруг ощутила, что она — сильнее.

— Как же быть? — спросил Чекмай.

— Коли хочешь, я тебя к соседке сведу, соседка у меня — вдовая попадья, и у нее сейчас живет овдовевший брат, тоже — поп, — сказала Ульянушка. — Она дочку замуж отдала, девичья светелка стоит пустая. Поживешь там, успокоишься, я же никому тебя не выдам. Тебя там ни о чем не спросят. И с умным человеком будешь разговаривать…

— Ну… веди…

Когда Глеб вернулся домой, Ульянушка ничего ему не сказала. Миг внезапной любви кончился, вместо него появилось то чувство, которое должно быть между братом и сестрой. Ульянушка же в Смуту слышала от прибившихся к рати скоморохов песнопение об Авдотье Рязаночке, у которой попали в плен брат, сын и муж; освободить она могла лишь одного и выбрала брата, потому что и сыновей еще нарожает, и мужа другого наживет, а брата другого негде взять… Тогда она мысленно спорила с Рязаночкой, потом умозрительная Авдотья ей сказала: да, ты без памяти любишь своего Глеба, но у тебя никогда не было брата.

Чекмай провел вечер в обществе вдового батюшки Маркела; говорили о божественном; разговор был тихий, неспешный, умиротворяющий. Ужинали очень скромно, хлеб да квас.

Ночью Чекмай думал о своем будущем. И не мог представить ничего иного, кроме как быть рядом с князем Пожарским. Думал он и о Гавриле. Первая злость и первое отчаяние отхлынули.

Да, воспитанник пропал. Если он замешан в дело о покраже сабли — то живой он налетчикам не нужен.

Нож могли отцепить от пояса мертвеца…

Утром Чекмай рассказал отцу Маркелу о своей беде и спросил, как же молиться за Гаврилу: во здравие или за упокой?

— Во здравие, — твердо сказал батюшка. — Пока своими глазами мертвое тело не увидишь — только во здравие.

— Но ежели он жив и здоров — то где он, чем занимается, отчего молчит?!

— А что, коли подброшенный нож — мольба о помощи?

Тут-то Чекмай и онемел.

— Так мог бы… мог дать знать, где он, что с ним!..

— Ты, миленький, привык, что всегда можешь раздобыть бумагу и перо. А в нашем царстве такие медвежьи углы попадаются, где чернильницу отродясь не видали.

— Теперь уж вовсе ничего не понять!

— Возвращайся на княжий двор, пока по тебе самому не стали панихиду служить.

Батюшка был прав — сколько ж можно прятаться, бередя свои душевные раны. Еще малость погодя, Чекмай отправился на Лубянку.

А там происходили дивные события.

Князь маялся своим черным недугом, который усугубило бегство Чекмая. Он отправился в приказ, но вскоре вернулся, пошел в опочивальню, лег и велел закрыть ставнями окошки. Смирной возился со столбцами, что там хотел вычитать — Бог весть. Ластуха и Павлик ничего не понимали.

Разговор о бабах был именно тем средством, чтобы немного их развеселить. Они бестолково слонялись по двору, задирая молодых женок и милых Ластухиному сердцу гладких баб. Причем Мамлей учил Павлика, по каким признакам выбирать горячую женку, особливо выделяя растоптанные пятки.

— Почему — неведомо, но так оно и есть. Я проверял. Ведь баба какая нужна? Такая, что под тобой не дремлет, а тешится да забавляется!

В отворенные ворота, глядевшие на Лубянку, вползала телега с грузом, укутанным в рогожи.

— Опять изразцы? — спросил Ластуха.

— Почем я знаю, — рассеянно отвечал Павлик. — А что, не добежать ли нам до кабака? Все равно более делать нечего. Понять бы, куда нечистая сила унесла дядьку Чекмая…

— До кабака — можно и даже было бы желательно. Только не злоупотреблять, — согласился Мамлей, и они без лишних рассуждений вышли за ворота.

Чекмай несколько раз говорил, что незачем людям, выполняющим особые поручения, болтаться у ворот, где их всякий видеть может. Но Мамлею с Павликом было лень идти до садовой калитки, ведущей в переулок. Опять же — где тот Чекмай?..

По Лубянке ходили женки и девки, по случаю теплой погоды одетые довольно легко. И это вдохновило Ластуху на следующее поучение:

— Ты на нее не спереди, а сзади гляди. Когда они в шубах, так не разобрать, а когда в сарафанах, да еще ветерок подует, то и видно, у которой задница низко посажена. Вот ту и надобно брать. Та — горячая.

— Погоди-ка! — Павлик прищурился. — Глянь, глянь! Бежит!

— Ну, бежит…

— Шустрая! Мамлейко, а ведь я ее знаю!

И, ничего не объясняя, Павлик помчался навстречу женке.

Миг спустя Ластуха понял — она не просто так бежит, а за ней гонятся двое мужчин.

Он не расставался с летучим кистенем, который носил по-особому — заткнув за кушак, которым подпоясана рубаха, на спине. Когда на тебе распахнутый кафтан — это весьма удобно, тем более, что рукоять — длиной в пол-аршина. И Ластуха, сунув руку за спину, выдернул оружие.

Бегать Ластуха был не мастак. Да и биться кистенем на бегу несподручно. Потому он, дождался, пока перепуганная женка с ним поравняется, пропустил ее и, зажав железный шар подмышкой, шагнул навстречу погоне. Бусурман в это время схватился на кулаках с одним из преследователей.

— Загоняй на двор! — крикнул Мамлей, и тут же метко пущенный шар весом в полфунта поразил противника в плечо. Удар был так силен, что неприятель шлепнулся на задницу.

Видя это, противник Бусурмана под крики прохожих понесся наутек.

Женка вбежала в распахнутые ворота и кинулась к крыльцу.

Мамлей встал над скулящим от боли преследователем и тихо приказал ему заткнуть пасть, не то это сделает Мамлеев кулак — и придется собирать в пыли выскочившие зубы. Подошел Павлик.

— Я ему левое плечо и, верно, ключицу сломал, — сообщил Ластуха. — Нужно затащить его на княжий двор, пока не прибежал стрелецкий караул.

— Вставай, горемыка! — велел Бусурман и, увидев в правой руке поверженного нож, ловким ударом ноги вышиб его. И после этого, поставив горемыку на ноги, пинками загнал его в ворота. Мамлей, подобрав нож, вбежал следом.

— Затворяй ворота! — крикнул он. — Обалдуи, дармоеды! Ворота затворяй!

Все это произошло так быстро, что даже торопливый богомолец не успел бы прочитать «Отче наш».

Женка стояла у крыльца, держась за столбик и тяжело дыша. Бывшие на дворе мужчины ничего не поняли и, собравшись в стайку, перешептывались, ища объяснения случившемуся.

Павлик издали глядел на женщину, держа свою добычу за шиворот. Ластуха подошел к нему.

— Уж не Устинья ли это? — спросил он.

— Устинья. Я ее сразу признал. Потому и побежал к ней. Эй, ты, божедурье! Какого беса вы за ней гонялись?

Пленник тихо подвывал, пытаясь правой рукой держать левую в наименее болезненном положении.

— Кто вас за ней послал? — иначе спросил Павлик.

Пленник не пожелал ответить.

— Вранье измышляет, — догадался Мамлей. — Сейчас скажет, будто он — муж, а погнался за женой-волочайкой. Надо его до прихода Чекмая запереть.

Так и сделали. Каменные подвалы, уцелевшие от прежних хором, как раз для этого годились. Пленника отвели туда, связали и приставили к нему Дементия — хотя связали надежно, однако всякое случается.

Потом Павлик и Мамлей поднялись на двор.

— Помяни мое слово — сбежала Устинья, — говорил Павлик. — Увидела, что ей уж никто не угрожает, и давай Бог ноги…

— Поди знай, что у бабы в голове, — отвечал Ластуха. — Потом допросим этого ирода — может, что и поймем.

Но Устинья не сбежала, а смиренно стояла у крыльца, повесив голову.

— Меня, что ли, ждешь, лапушка? — весело спросил Бусурман. — Так ли я тебе полюбился?

Это был намек на горячий поцелуй, необходимый, чтобы выпроводить женку со Струсева двора.

— Мне к князю надобно, — сказала она.

— А на что тебе князь? У него жена, детки, а я молодец вольный, холостой, неженатый, — продолжал валять дурака Бусурман. Он даже приосанился, даже лихо сдвинул колпак набекрень, даже подбоченился, чтобы все издали видели: не молодец, а девичья погибель.

— Надобно…

— Я за него, — сказал тогда Ластуха. — Сказывай, каким ветром тебя к нам на двор занесло.

— А то ты не видел…

— Видел. Так на что тебе наш князь?

— Рассказать ему хочу…

— Что?

— Про некоторых людей…

— Ну, с тобой каши не сваришь! — воскликнул Бусурман. — Вдругорядь, что ли, с тобой лобызаться, чтобы поумнела?

— Дурак!

— Вот! Так-то лучше! — обрадовался Ластуха. — А теперь скажи, голубушка, ты случайно тут оказалась? Или с умыслом?

— Я бежала на княжий двор, а они поняли — и за мной, — ответила Устинья.

— С умыслом… Ну, князю сейчас не до тебя, а есть у него один человек, можно сказать — правая рука, с ним ты и потолкуешь, — решил Ластуха.

— Как его звать?

— Все его кличут — Чекмай.

— С ним — буду говорить.

И тут в ворота въехал на телеге, груженой кирпичами, Чекмай.

Телегу, на которой рядом с возчиком сидел дед Федот Иванович, Чекмай встретил на Солянке. Дед, которому он еще до своего бегства поручил сходить к обжигальщикам, подрядившимся поставить несколько тысяч кирпичей, тут же закричал, что чуть не подрался с теми негодниками-обжигальщиками на кулачках. Чтобы выспросить подробности, Чекмай и сел на телегу.

Бусурман и Ластуха, обрадовавшись, встретили его очень весело. Шутки были самые непритязательные. Чекмаю пришлось рявкнуть — тогда Ластуха и Павлик быстро рассказали, как на княжий двор попала Устинья, про пленника тоже наскоро поведали. Наконец Чекмаю напомнили, что за Устинью выдавала себя совсем иная женка.

О непонятном бегстве товарищи и словечком не обмолвились.

— Запутанное дело. Но с чего-то же нужно начинать разматывать клубочек, — решил Чекмай. — Ну, где она?

Он не поклонился Устинье, а с любопытством уставился на женку. Мысль родилась такая: вот же сволочи эти литвинские налетчики, самых красивых женок к рукам прибирают.

Устинья, убегая от погони, потеряла убрус с головы, потеряла и булавки-переперки. Без них трудно было уложить в повойник две толстые темно-русые косы. Повойник съезжал назад под тяжестью кое-как упиханных в него кос, открывая и лоб, и волосы — чуть ли не до макушки. Красотой Устинья была — как поется: «Невеличка, белоличка, собой круглоличка». Маленький вздернутый носик, не подведенные короткие бровки, серые глаза в пушистых ресницах — все пришлось Чекмаю по душе.

Наконец поздоровавшись с Устиньей, Чекмай повел ее в горницу нового дома и первым делом спросил — знает ли она, что другая женка побывала в ее жилище, прикрываясь ее именем.

Ластуха и Павлик были высланы из горницы — чтобы не смущать Устинью. И впрямь — без них она заговорила свободно.

— Да как не знать… Сама же я ее и послала за своими имуществами.

— Отчего так?

— Побоялась идти. Я ведь с Янушком Струсем жила, много про него знаю. И мне сделалось страшно… решила уйти от него… А боялась — как бы меня не порешил… Мы с Федоркой вместе бежать хотели.

— Что за Федорка? — спросил Чекмай.

— Подружка моя. Обе в беду попали, поневоле сдружились. Да мы ни в чем не виноваты! Мы только жили с ними! Мы ничего не знали! — вдруг закричала Устинья.

— То многое знаешь, то ничего не знали, — заметил Чекмай. — Что-то ты врешь…

— Вот те крест — не вру!

Чекмай выглянул из горницы.

— Мамлей, сделай милость, притащи сюда наше «Житие Алексия, Божия человека», — попросил Чекмай.

— Бегу, Чекмаюшко, бегу!

— Бусурман, живо сыщи мне Смирного, он где-то тут. Пусть приходит со всеми своими причиндалами. Сдается, много чего придется записать.

— И то будет исполнено! — весело отвечал Павлик.

Он через плечо Чекмая заглянул в горницу и помахал Устинье рукой. Она слабо улыбнулась.

— Не бойся, — сказал ей Чекмай. — Расскажешь все, что тебе ведомо. В обиду не дадим.

Глава двадцать вторая

Пока ждали Смирного и Ластуху с иконой — молчали. Чекмай смотрел мимо Устиньи и хмурился. Она вздыхала.

— Да перестань ты охать! — прикрикнул на нее Чекмай. — Сказано же — теперь в обиду не дадим. Можем из Москвы увезти в княжьи вотчины… Да хоть замуж отдадим, только не охай!

— Не могу я более… — отвечала Устинья. — Сил моих нет! А тут еще Федорка пропала, Феклушка пропала… Ну, Феклушка, может, к куме побежала, у нее в Замоскворечье кума… Я думала — потихоньку уйду, а они — за мной… А куда бежать?..

— Кто — они?

— Мартынко и Серебрянник…

— Стой! — Чекмай уставился на потолок, как будто там была подсказка. — Гуляй Серебрянник?

— Он самый.

— Нам кто попался?

— Мартынко. А Гуляй утек.

— Погоди, сейчас все поведаешь, с самого начала.

— А что из Москвы увезете?.. Ты правду сказал? Про княжьи вотчины?..

— Вот те крест, — и Чекмай размашисто перекрестился. — Так спрячем — с собаками не найдут. Только расскажи все, что знаешь.

Явились Павлик и Смирной. Чекмай указал им на лавку у стены.

— Опять на колене писать? — сварливо спросил Смирной, поскольку стола в горнице еще не было.

— Вам, подьячим, не привыкать. Ничего, Ермолай Степанович, нам сейчас главное — узнать поболее. А переписывать будешь потом. Ну, красавица, говори…

Не сразу, заикаясь и спотыкаясь, Устинья рассказала о себе, а заодно и о подружке Федорке. Судьбы у них были схожи. В Смуту потеряли родителей и близкую родню, их воспитала из милости дальняя родня, попрекая каждым куском хлеба, и девки были счастливы пойти под венец хоть с кем, лишь бы от дядек с тетками навеки избавиться. Поскольку обе были красивы, нашлись два молодца, повели под венец, да оказались лихими налетчиками, и однажды в схватке ватаг, не поделивших Рязанскую дорогу, мужья погибли.

Как жить дальше — Федорка с Устиньей не знали. Атаман, которому покойники служили, рассудил так: Федорке оставаться при свекрови, покоить ее, потому что более у старухи никого нет, Устинью же отдал Янушку Струсю. Струсь сказал прямо: под венец не поведет, но холить и баловать будет. Так и вышло.

— Ты, выходит, атамана знаешь? — спросил Чекмай.

— Как не знать… В ногах у него валялась, Христом-Богом просила — не отдавай Струсю! А он и отдал!..

— А как звать атамана? Не Мишутой ли часом?

— Нет… Я Мишуту видывала, он с нашим-то не ладит…

— А ваш?..

— Наш — прозваньем Туровер, а еще — Кабанец.

— Туровер? Что сие означает?

— Почем я знаю? Сказывали, у казаков такое прозвание бывает. А он — казак.

— Вот как! И что, его люди — тоже все казаки?

Эта новость Чекмая не обрадовала. Ему казалось, что воевать с литвинами — проще, они не такие норовистые, как казаки, ввязавшиеся в Смуту и признавшие Расстригу дивно спасшимся царевичем Дмитрием. Князь казаков не любил — и нелюбовь была взаимной. Так что кража сабли получила вразумительное объяснение.

— При нем — казаки, а при дядьке Осипе — литвины.

— А ты за кем замужем была?

— За посадским человеком. Его дядька Осип в ватагу сманил…

Обе вдовы были сыты и одеты, с добычи им и прикрасы перепадали, однако они помирали от страха: а ну как Разбойный приказ изловит ватагу вместе с атаманом? Тогда-то красивое личико не спасет — доведется на дыбе повисеть, а потом — век Бога благодарить, коли всего лишь сошлют на покаяние в отдаленную девичью обитель. Подружки замышляли побег, но ничего не предпринимали, пока не узнали, что Разбойный приказ возглавил князь Пожарский.

— Этого за пять алтын не купишь, — мрачно сказал Струсь.

О том, что в приказе у налетчиков есть осведомители, подружки знали. И о том, что налетчики злоумышляют на князя, тоже знали, хотя без подробностей. Оказалось — князя и его семью хорошо охраняют. Тогда возник иной замысел — сотворить такое, чтобы князь почувствовал себя паршивым щенком перед налетчиками.

Федорка и Устинья решили бежать, вместе пробираться хоть на север, хоть в сибирские украины, лишь бы подалее от Москвы. Они могли унести с собой немало добра, затаиться, жить небогато, зато без вечного страха. Но двум бабам путешествовать опасно. Тут-то и случилась встреча Федорки с Гаврилой.

— Сперва дядька Осип велел ей Гаврилу привечать — потому что Гаврила живет при князе, — сказала Устинья. — А потом он ей как-то вдруг полюбился. И он рассказал, что у князя в семидесяти верстах от Новгорода немалые владения, можно туда убежать, там злодеи не тронут. А она мне: молодец, говорит, простоват, как я ему скажу — так и сделает, нас с тобой туда увезет…

Бусурман хмыкнул, Чекмай насупился.

— Потом что было? — спросил он.

— Потом они сговорились, он ее тайно на княжий двор, привел, и там они… — Устинья потупилась.

— Целовались-миловались, — подсказал Бусурман. — Ермолай Степанович, ты того не пиши, и так понятно.

— Потом! — потребовал Чекмай.

— А потом там сарай загорелся. И Федорка убежала. Через калитку… А там, в переулке, откуда ни возьмись — дядька Осип. Он ей пощечин надавал и прочь погнал, она без памяти понеслась…

— Дядька Осип Норейка… — повторил Чекмай. — Сказывай!

— После той ночи Федорка пришла на двор к дядьке Осипу, он ей так велел. И я туда к ней прибегала. А дядька Осип ей сказал так: чтобы и близко к княжьему двору не подходила, не то убьет. И мы потихоньку сговаривались — коли с тем Гаврилой не вышло, так сами убежим. Ночи все теплее, каждый кустик ночевать пустит, добежим до Новгорода, там разведаем про княжьи вотчины, в тех вотчинах нас никто не тронет. Княжьи ведь! А потом… потом я от Струся убежала… Вот молодец скажет — сам велел бежать… — Устинья указала на Павлика.

— А у меня завсегда так — что я велю, то женки и творят, — подтвердил Павлик. — Ты умница, Устиньюшка, что послушала. Может, я тебя от смерти спас. Ведь в том дому, где ты с Янушком жила, человека убили. И того человека искали, и приказные решили бы, что ты о том деле должна знать.

— Потом! — крикнул Чекмай.

— Потом мы с Федорушкой уж точно решили — бежать надобно! Я же поняла, что Струсь с Адасем Руцким того человека подпоят и убьют! И я боялась в тот дом за своими имуществами возвращаться, а у меня в ларе наряды знатные, Струсь меня богато водил… Я Федорушку умолила — пойти и все мне принести.

— Так это и была твоя Федорушка? А что ж? Женка славная, — одобрил Павлик.

— Бусурман! В тычки выставлю! Ступай на поварню женок обхаживать!

— Так то — Ластухины женки!

И тут вошел Ластуха с образом под мышкой. Еще он держал в руке убрус.

— Держи… — он уронил убрус на колени Устинье. — Покройся, как подобает. У тебя, вишь, из-под повойника волосы на лоб лезут, прибери.

Потом он повернулся к Павлику.

— Язык у тебя — больно длинный, таким языком хорошо вечером Торг мести. Чекмаюшко, чуть не забыл — вот чингалище, что у лиходея отняли. Знатное!

Он, как положено, рукоятью вперед, вручил Чекмаю нож.

Чекмай принял оружие, пригляделся.

— Ну, Ермолай Степанович, вот тебе от твоего ангела-хранителя подарочек! Это — тот клинок, что ты в брюхе Пшонки позабыл. Коли он к тебе вернулся…

— Коли он ко мне вернулся — то знак, — и Смирной принял нож, поданный, как положено, рукоятью вперед, обеими руками.

— Ножны ведь у тебя остались? — спросил Ластуха. — Прицепи к поясу да и ходи, как полагается, а то ты у нас вовсе безоружный.

— Знак… — повторил Смирной.

— Садись, Мамлейко, — предложил Чекмай. — Устинья, мы ждем — что было далее?

— Мы собирались… собирались бежать! Сговаривались так, чтобы дядька Осип не знал. А он вдруг опять пропал и Федорку с собой забрал!

— Он что, часто пропадает? — спросил Ластуха.

— Да как — часто? Федорка сказывала: вдруг соберется, ночью уходит, возвращается дня через четыре, а то и через седмицу, довольный. Может нам с Оленкой мониста подарить, серьги дорогие, даже чулки вязаные немецкого дела, а говорит: славное было дельце! И Янушко тоже — прибежит к нему Матюшка с грамоткой, он и требует, чтобы я ему котомочку собрала. А для чего? А, говорит, дельце будет, дельце! Так я испугалась…

— Чего ж, голубушка? — ласково спросил Ластуха.

— А того — никогда ранее с собой на дельце Федорку не брал! Я подумала — а что, коли Оленка нас подслушала и ему донесла? Он ей хоть и отчим, а лучше родного батюшки! Испугалась, решила бежать. А он ко мне Мартынку приставил. И я не знала, что к Мартынке Серебрянник пришел. Вот они за мной и погнались…

— Что ж он этих двух с собой на дельце не взял? — полюбопытствовал Чекмай.

— А его спроси! Может, потому, что у Серебрянника рука правая покалеченная, не сгибается? Он сказывал — в Смуту саблей рубанули. А про Мартынку — не знаю…

— Дельце… — повторил Ластуха. — Чекмаюшко, а Чекмаюшко? Ты понял?

— Сдается, понял…

— Когда Серебрянник понял, что ты под защитой князя Пожарского, куда он побежал? — спросил Чекмай.

— В ямскую слободу, поди, — отвечала Устинья. — Где-то же он должен взять лошадь, чтобы скакать к дядьке Осипу со Струсем, предупредить их.

— А не стоит ли для таких случаев лошадь наготове где-то в Москве?

— Может, и стоит… Почем мне знать? Я в лошадях ничего не смыслю! — воскликнула Устинья. — На Дмитровке лошадь держать негде, в Ипатьевском… вроде негде…

— Что, и сарая никакого нет? — спросил Ластуха.

— Сарай-то есть…

— А возле Сретенья?

— Нет, я там бывала у Федорушки, кабы там держали лошадь — я бы знала.

— Какие еще у них на Москве есть убежища?

Устинья задумалась.

— Вспоминай! — яростно велел Павлик.

— Не вопи, не рожаешь, — одернул его Ластуха. — Остается одно — Серебрянник побежал в которую-нибудь из ямских слобод и там возьмет лошадь. Там уж точно дадут. Статочно, нанял извозчика.

— Дядька Чекмай, а давай допросим нашу добычу! — взмолился Павлик. — Он пока молчит, но, я чай, заговорит!

Чекмай собрался задать еще какой-то вопрос — но удержался, и Ластуха это заметил. Заметил — и словно бы услышал тот не слетевший с уст вопрос. Да к тому же Чекмай заметно помрачнел. И Мамлей пришел ему на помощь.

— Голубушка, лапушка, — начал он. — Я тебе клейма на иконе покажу, а ты гляди пристально.

Устинья посмотрела на икону и растерялась.

— Это ж святой образ, — сказала она. — Молиться на него надобно, а не таращиться.

— Святой, да не совсем. Вот лик Алексия, человека Божия, посередке — тот святой, на него — молиться, а в клеймах — там простые скверные людишки, — принялся объяснять Ластуха. — Те, что святого Алексия били, — они, по-твоему, кто?

Тут оказалось, что жития этого святого Устинья не знает.

Тыча перстом в клейма, Ластуха вкратце рассказал ей, как Алексий уходил из дома, да вернулся, да жил при родительском дворе неузнанным. Этого Устинья никак понять не могла.

— Да были бы живы мои батюшка с матушкой — разве бы я к Струсю попала? — чуть не плача, спросила она.

Потом от нее потребовали, чтобы она опознала лица на клеймах.

— Так как же опознать, коли они все сто лет как померли?

— Вот ведь дуреха… — пробормотал Ластуха, чье безграничное терпение уже было на исходе.

Смирной очень строго велел Устинье вглядываться в клейма.

— Батюшки, да это ж мой Струсь! — воскликнула она. — Как он туда попал?..

— Потом узнаешь. Еще гляди! — приказал Павлик.

Рядом со Струсем был Адам Руцкий. А вот в следующем клейме оказался человек, опознав которого, Устинья шарахнулась от образа и принялась креститься.

Ее стали расспрашивать, она с перепугу и вовсе замолчала. Наконец прошептала:

— Так то ж наш атаман…

— Туровер?

— Он, Туровер… Еще Наумом кличут…

— А Кабанец — отчего?

— Ох… Клыки у него кабаньи… Глядеть — страшно…

— Примета, примета! — обрадовался Бусурман.

— Ермолай Степанович, тебе в столбцах Разбойного приказа Туровер либо Кабанец с клыками не попадались? — спросил Чекмай.

— Нет. Видно, он был в тех столбцах, над коими потрудились Супрыга и тот сукин сын, чье имя лишь Господу ведомо, — отвечал Смирной.

— Покамест — лишь Господу! А мы на что? — весело спросил Павлик. — Узнаем!

Чекмай невольно усмехнулся.

— А Мишуты Сусла на тех клеймах нет? — спросил он. — Ты сразу не отвечай, погляди еще.

— Нет Мишуты…

— Ермолай Степанович, изготовься писать! Устиньюшка, сказывай — каков собой Мишута?

— Каков? Ростом с тебя, поди, — она указала на Павлика. — Бороденка клочьями, пегая, брови густы… Нос кривоват…

— Отменно, отменно! Еще, голубушка? — потребовал Ластуха.

— Еще? Повадка у него… Вроде как он к тебе с добром, а потом — как рявкнет, как завопит!

— Два аршина и семь вершков, — прикинув на взгляд рост Бусурмана, — сказал Смирной.

— Столь мало? — удивился Павлик.

— Ну, тут с твоей матушки, спрос, что такого малютку родила, — весело отвечал Ластуха.

Других весомых примет Устинья назвать не смогла.

— Пойдем, красавица, — сказал ей Чекмай. — К княгине-матушке тебя сведу. Ее покои хорошо охраняют. Найдется и для тебя уголок, где бросить войлок. А вы ждите здесь.

Сдав Устинью с рук на руки Савельевне, Чекмай спросил, куда подевался фонарь, который он собственноручно принес в старый дом. У казначеи и лоскуток бы не пропал — все лоскутки, оставшиеся после кройки рубах и портов, связывались в пучки и укладывались в короба. Она тут же вынесла фонарь — мало чем поменьше церковного «ерусалима», с которым обычно ходят в ночной крестный ход.

Потом Чекмай, Бусурман и Ластуха спустились в подвал.

Дементий, карауливший пленника, доложил: тот либо молчит, либо ругается, подкупить не пробовал.

— Мартынко, тебе бы лучше развязать язык, — сказал Чекмай.

— Пошел ты…

— Ишь ты! Еще и посылает, — уважительно заметил Ластуха. — Вот ведь ляшский норов! Или ты, Мартынко, литвин? На казака вроде не похож…

— Ну, стало быть, пусть еще посидит. Есть-пить ему не давать, — распорядился Чекмай. — Мы и без тебя разведаем, что надобно. Или ты сейчас говоришь нам, где устраивают засаду Норейка со Струсем, и тогда тебе будет послабление, или мы и без тебя дознаемся.

— Не дознаетесь!

— А ямщики на что? Они-то нас и приведут в нужное место! Пошли, молодцы. Гляжу, с этим идолищем каши не сваришь.

И Чекмай направился к лестнице.

— Ну и дурень же ты, — сказал Ластуха. — Нашел где упрямиться.

— Нет, ты не простой дурак. Ты олух царя небесного, — добавил Павлик. — Вот никогда не мог понять — на что царю небесному олухи.

— Я тоже. Идем, Бусурман.

Павлик поднимался по каменной лестнице последним и уже дошел до середины, когда Мартынко закричал:

— Стойте! Да стойте же!

Бусурман даже не обернулся.

— Стойте, говорю вам!

— Поумнел, что ли? — спросил Ластуха. — Такое случается, когда видишь, как смеется кат, собираясь вздеть тебя на дыбу. А каты в Разбойном приказе веселые…

Чекмай усмехнулся и велел всем возвращаться.

— Будешь говорить? — спросил он.

— Буду…

— Ну так говори — куда княжью саблю девали?

— Саблю?

— Да. Ту, что вынесли из княжьего дома. Ты про то должен знать.

— Я только то знаю, что Норейка ее из Москвы увез. У него есть человек, который добычу у себя прячет, но кто таков — не знаю. Я тут, на Москве, что велено, исполняю — а знают те, с кем он на дельце ходит.

— А на что ему добыча? — вдруг спросил Бусурман. — Вот будь у меня много денег — я бы усадьбу купил, псовую охоту завел, аргамаков! А он что за свои деньги сделает?

— То же самое, — вместо Мартынка ответил Мамлей. — Не в Москве, не в Твери даже, чтобы не докопались, откуда денежки. А забился бы в самую глушь…

— Тоска! — воскликнул Павлик.

— Будет вам, — одернул их Чекмай. — Бусурман, не мотай фонарем. А теперь, Мартынко, скажи, где на Рязанской дороге будет засада на обоз…

— Молчи! — вдруг крикнул Смирной. И, с неожиданной силой отпихнув Чекмая, встал перед Мартынком.

И наступило тяжкое молчание.

— На Рязанской, говоришь? — наконец спросил Смирной.

— На ней, — отвечал Мартынко.

— На Рязанской, стало быть?

— На Рязанской…

— В третий раз соврешь — отдадим кату в подземном узилище, — очень спокойно пообещал старый подьячий. — Так где?

— На Калужской… — совсем тихо ответил Мартынко.

— И ждать будет Кабанец?

— Кабанец…

— Кабанец с казаками и Норейка с литвинами?

Ответа не было. И без того было ясно — Смирной раскусил замысел.

— Ермолай Степанович! Как это? — спросил изумленный Чекмай.

— Как, как… Когда ты про Рязанскую дорогу сказал, у него рот дернулся. Усы шевельнулись. Словно бы пожелал усмехнуться, да сдержался. Ты бы столько раз у всяких подлецов сказки отбирал, сколько мне довелось…

Смирной вздохнул.

— Ну, Мартынко, уж коли начал — продолжай, — сказал тогда Чекмай. — Где — на Калужской дороге? Там, где недавно обоз грабили?

— Да…

— Дядька Чекмай! У них же там, выходит, табор есть! Они заранее приезжают, ждут обоза — так не под кустом же ночуют! — воскликнул Павлик. — Ты вот о чем спроси!

— Он прав, — поддержал Смирной. — И это должно быть привычное для них место. Мартынко, о том, что про обозы твоему Норейке и Туроверу ямщики доносят, мы уже догадались. Молчи, коли хочешь. Но ежели мы призовем к ответу ямщиков, что недавно вернулись из Калуги, да узнаем правду не от тебя… Понял?

— Туровер с Норейкой на Калужской дороге будет ждать, — сказал Мартынко. — Там после Смуты осталось по обе стороны немало пустошей, вот они одну и облюбовали. Вдоль дороги — лес, за лесом — поле заброшенное и деревенька обезлюдевшая, в ней избы, что не сгорели, — еще крепкие. В тех избах и собираются… потом дозорные доносят, что обоз близко…

— И где та пустошь? Ты сам там был?

— Бывал… — скорбно согласился Мартынко. — Ее по деревеньке все называют — Троицкая.

— Так. Сыскать сами же ямщики помогут. И еще… — Чекмай помолчал. — Ты ведь знаешь, где сабля.

Вот тут усы Мартынка очень заметно шевельнулись. Улыбка под ними была язвительная и злорадная.

— Не ваша она, та сабля, — сказал Мартынко. — Уж не ваша. Коли так уж была вашему князю дорога — отслужите по ней панихиду!

Глава двадцать третья

Гаврила проснулся.

Сперва он этого даже не осознал, веки не разлипались, губы словно одеревенели. Он попробовал пошевелиться — ноги не слушались. Но слух остался.

Поблизости негромко совещались мужчины. Слов было не разобрать. Гаврила все же открыл глаза, приподнялся на локте, попытался шевельнуть ногами — не вышло. Он не сразу понял, что ноги связаны.

— Господи! — воззвал он. — Где ж это я?

Обведя взглядом местность, Гаврила и без подсказки с небес понял: лежит в телеге, а завезли его, сдается, в лес.

— Эй! Кто-нибудь! — крикнул он и закашлялся.

— Ага! Жив!

К телеге подошел незнакомый мужчина. Был он в стеганом тегиляе с рукавами по локоть, туго подпоясанном, поверх полосатого зипуна. На голове — колпак с богатейшей запоной, отделанной жемчугом и самоцветами.

— Ты кто таков? — спросил Гаврила. — И как я сюда попал?..

— Вовсе не помнишь?

Выговор был не московский. И рожа — не московская, не татарская, не ногайская… На ляха не схож… Волосы черны, как смоль, усы вислые, а глаза светлые, в богатых ресницах, большие, нерусского разреза…

Знакомый, однако, выговор… Со времен Смуты, когда Гаврила ходил в поиск и встречался с казацкими бунташными отрядами…

И рот! Как ни прикрывай его усищами, а видны два довольно долгих желтоватых клыка, что из-под верхней губы ложатся на нижнюю. Страшноватый ротик, хуже всякой звериной пасти. Особенно когда мужчина, смеясь над Гаврилиным беспамятством, ухмыляется…

Гаврила стал припоминать. Изба… Щи на столе… Надобно было сыскать… и отдать грамотку… Послал с грамоткой дядька Осип… Ямская слобода… Тряси… Господи, чего — тряси… Щи горячие…

Чарки с мутным вином!

— Да меня ж опоили! — воскликнул Гаврила.

— Ишь ты, догадливый, — ухмыльнулся мужчина. — А для чего?

— Для чего?

Гаврила не мог отвести взгляда от его клыков.

— Ну, пораскинь умишком.

— На что я вам сдался?

— А ты крепкий детинушка, сила в руках есть. Пригодишься.

— На что?..

— В дельце возьмем тебя.

— Я князю служу!

— Ты ему уж службу сослужил!

Раздался хохот. За Гаврилиной спиной, оказалось, стояли другие люди, и их слова собеседника очень развеселили.

— Вы кто таковы? — уже догадываясь, спросил Гаврила, когда хохот стих. Да и как не догадаться — все при оружии, саблями опоясаны, летучие кистени за кушаками, двое опираются на рогатины, у одного на плече аркебуза.

— Мы людишки вольные, по дорогам гуляем, потихоньку промышляем, — сказал мужчина. — Меня можешь звать Наумом, Наумом Кондратовичем, приятели кличут Кабанцом. Более тебе знать пока ни к чему. И сразу тебе скажу — либо ты с нами, за нас бьешься, мои приказы исполняешь, либо тут же, в лесу, сам себе могилку выкопаешь. У нас по-простому — либо с нами, либо на тот свет. А князь твой будет знать, что ты ему изменил и к нам подался. Вот как все просто…

— Это мы устроим! — добавил, склонившись над телегой, Осип Норейка. Он был одет почище иного князя, пришедшего в Кремль, чтобы толочься у Постельного крыльца и вызнавать новости. Не кожаный ремешок стягивал пушистые волосы — а нахлобучен на голову был колпак с соболиной опушкой и с дорогой запоной. Не посеревшая от стирки холщовая рубаха — а однорядка тонкого кармазинного сукна, просто глаза слепящего алым цветом, с огромными серебряными пуговицами. И к ней — такие же порты.

— Убегать не вздумай! — предупредил он. — А знаешь, почему убегать — не след? Потому что Никитушка Деревнин, дитятко любезное, — у нас. Он за тебя в ответе. А ему ведь немного надо… острием по горлышку…

— Господи… — прошептал Гаврила.

— Коли так уж тебе охота помолиться — так у нас и свой поп найдется, батька Леонтий. Все грехи тебе отпустит. Гаврила Михайлович, раз попался — стало, такая твоя судьба. И Бога благодари, что жив. Ты ведь более суток проспал, мы уж боялись — так во сне и сгинешь.

— А лучше бы сгинул…

— Не мели чепухи. Юрась, развяжи его. Теперь уж не уйдет.

Юрась, парень лет двадцати, развязал Гавриле ноги и помог ему сесть.

Голова кружилась, дыхание отяжелело. Но Гаврила стал шарить рукой там, где обычно был подаренный князем длинный нож немецкого дела. Налетчики громко расхохотались.

— И не думай, что твой князь тебя спасет, не надейся, — сказал Кабанец. — Куда ему против нас. Сабельку дареную — и то не уберег. Но теперь у него на душе полегчало — он хоть знает, кто саблю вынес и нашему человеку передал.

— Кто?

— Ты! Да ты же! Кто ж еще? А как понял, что дельце вот-вот раскроется — так к нам и перебежал. Вишь, как все складно?

— Складно…

— Ну вот, гляжу, в тебе уж и разум проснулся. А ведь ловко у нас с сабелькой получилось? Князю твоему — стыд и срам! И государю вашему нелепому, что за матушкин подол держится, — горюшко! Поставил человека над Разбойным приказом — а тут такая беда! Не журись, Гаврила Михайлович, — что ты к нам прибился — тебе на пользу пойдет. С нами не пропадешь. Теперь ты у князя из милости жил — а у нас денег добудешь, сам себе хозяин станешь. И не век же нам на дорогах шалить. Уйдем отсюда, ты с денежками в тихом месте домишко себе купишь, женишься, детишек заведешь, чем плохо? Сейчас-то тебе и свахе заплатить нечем!

Налетчики опять рассмеялись.

И верно — Гаврила жил при Чекмае на всем готовом. Он знал, что ему полагается жалованье, но знал также — если дойдет до женитьбы, свое получит и жить станет не хуже всякого посадского человека: уйдет от князя, поступит в Земский приказ, где еще помнят его деда, и начнется мирная жизнь с ее маленькими радостями.

— Но ты, сдается, сам себя сосватал. Мы-то знаем, кто тебе по сердцу. Хочешь — с ней повенчаем? Да что ты так уставился? Говорю же — поп у нас есть, свою долю в добыче имеет. Соглашайся! Ты ее хочешь, она тебя хочет — так за чем же дело стало? Женка она добрая, с ней не пропадешь. Богуш, сходи, приведи ее.

— Не надо! — в отчаянии воскликнул Гаврила. Он желал никогда в жизни более не видеть Федорушку.

А она была совсем рядом. Богуш, детина лет сорока, притащил ее за руку и поставил перед Кабанцом.

Федорушка смотрела в землю.

— Что, красивую мы тебе женку подвели? — спросил атаман. — Такую хоть бы и вашему нелепому царишке в жены. Там матушка воду мутит, никто ей не может угодить. Помяни мое слово — приведет в Верх страшидлу, зато древнего рода. А наша — всем хороша! И приданое за ней славное — пять верст по Стромынке, от покойного мужа досталось. Бери, не пожалеешь!

Налетчики смеялись, Федорушка молчала.

Она была одета не как посадская женка, небогатая вдова. На ней был сарафан красного узорного турецкого атласа, отделанный спереди широким золотным кружевом, с позолоченными пуговицами, тафтяная рубаха тоже расшита золотом, убрус — весь в жемчуге, на шее — дорогие самоцветные ожерелья, руки — в перстнях.

— Знал я, кого к тебе подсылать, — говорил Кабанец. — Ты ведь ее сразу тогда, у дядьки Осипа, приметил — а я в ту пору у него в дому сидел, все в окошко видел и велел ей к тебе выйти — помнишь? И тебе ловко подсказали, где ее искать. А она, умница, так дельце обделала — вот, глянь!

Кабанец приподнял пальцем ожерелье на Федорушкиной груди. Она стояла, словно одервенев.

— Это она за тебя получила. Гаврила Михайлович, да такая жена — дороже десяти верст на Стромынке. С ней не пропадешь. Юрась, ну-ка, тащи сюда лазоревый кафтан, что с купца сняли. Невеста у нас — краше царицы, так и жениха надобно принарядить.

Гаврила молчал и думал: убивать себя грешно, да ведь в таких обстоятельствах, коли иного пути нет, так, может, Бог простит? Да, убить себя — но чем?

Гаврила огляделся.

Телега стояла возле полуразрушенной избы — самой убогой, без подклета. Крыши тоже не было — одни обгоревшие стропила. Чуть подалее — развалины амбара, за ними видна другая изба — с крышей, справа — небольшой дом, как положено, на подклете. Ветер принес оттуда запах — в летней поварне варили богатые щи с мясом. Но присутствия людей в этой местности не ощущалось — кроме налетчиков, понятно. Не кричали играющие дети, не перекликались бабы, не мычали коровы, не бродили меж домами куры. Телега — всего одна, та, на которой привезли из Рогожской слободы Гаврилу. И никакой сельской утвари, хотя самая пора сеять, боронить, обихаживать огород.

— Пошли-ка, ребятушки, пусть жених с невестой помилуются, поворкуют, — велел Кабанец. — Юрась, кафтан кинь на телегу. Гаврила Михайлович — не малое дитятко, сам белые ручки в рукава вденет.

Та издевка в голосе атамана, что ранее едва проскальзывала, вовсю явила себя.

— Да и голубушка наша пособит, — добавил дядька Осип.

Ватага, пересмеиваясь, отступила, ушла к летней поварне. Ушли и Норейка, и атаман. Федорушка осталась стоять, повесив голову.

— Ну ты и стерва… — Гаврила покачал головой. — Ладно… Бог тебе судья. Раздевайся.

— Ты умом повредился?

— Нет. Мне шнурок нужен, каким вы, бабы, под сарафанами рубахи подпоясываете.

— На что тебе?

— Нужен.

Решение было принято — и оставалось уйти на тот свет поскорее, пока налетчики и впрямь не притащили попа и не принесли венчальные венцы. В их добыче и такое могло оказаться.

— Гаврюша…

— Я тебе не Гаврюша.

— Тебе врут.

— Ты первая врешь. Давай шнурок и убирайся, — потребовал Гаврила.

Он поглядел вверх — требовалось дерево с низкой кроной, а в той кроне — крепкая ветка. Дерева поблизости не нашлось, но если зайти в пострадавшую от огня избу — можно дотянуться до уцелевших стропил.

— Да послушай же…

— Убирайся. Или хочешь поглядеть, как я буду болтаться в петле?

— Я молодцов позову!

— Зови, — позволил Гаврила. — А я с ними биться буду. Авось который-нибудь меня зарубит. Мне теперь на свете жить нельзя.

— Так ведь грех!

— Я сам с Господом договариваться буду о своих грехах. Я Чекмаю обещался верно князю служить — мое слово не дерьмо собачье. Господь поймет… и, может, простит…

— Выслушай же! — Федорушка опустилась на колени. — Вот как бог свят — правду скажу. А тогда и решай. У меня нож есть, атаман подарил. Вот, кладу…

Она достала из-за пазухи небольшой и кривой турецкий клинок, положила наземь, на утоптанную траву.

— Коли ты умрешь — и мне не жить! — добавила Федорушка. — Вот этим клинком!

— Да будет врать-то. Вставай и уходи, — Гаврила быстро и ловко подхватил с травы нож. — Сказывали, в петле погибать скверно. Ну так глотку себе перехвачу. Может, оно и не так страшно.

— Я кричать стану!

— Да кричи, сделай милость.

Гаврила поднес острие к шее и задумался. Нужно было хоть какую молитву прочитать, предавая свою грешную душу в Божью власть.

— Как уронишь нож, я его подхвачу, вместе перед Господом предстанем. А Он-то правду знает! — Федорушка возвысила голос. — Не могу и не стану более тем нехристям служить! Не подослали они меня! Я сама все это затеяла — чтобы ты меня увез хоть на север, хоть в сибирские украины, лишь бы от них избавиться. Я тебя просила — увези, увези! А тебе одно нужно было — чтобы я подол задрала, да повыше! А я бежать хотела!.. Я более не могла!.. Я думала — увезешь, будем жить… Дурой была! Зачем я тогда с тобой пошла? Кабы знала! А когда я с княжьего двора выбежала — так на дядьку Осипа налетела. Он мне такую пощечину дал — думала, без зубов останусь. И они меня потом заперли. Хорошо, Устиньюшка прибежала, у нее та же беда — страшно ей с Янушком жить. Она меня выпустила ненадолго — сама за своим добром идти побоялась. Ну так хоть она спасется! И на том Господа благодарю!

— Будет врать-то. Вставай и убирайся.

— Мы с Устиньей разом бежать хотели… коли уж с тобой не вышло…

— Убирайся.

— Эй, эй! — раздался зычный голос атамана. — Вот так-то вы милуетесь да воркуете? Федорка, отвечай!

— Он меня и знать не желает! — крикнула Федорушка.

Из-за избы вышел Кабанец.

— Ого! Нож откуда-то взялся. Бросай нож, дурень! Не то в одной могиле тебя и Никишку упокоим! Богуш! Богуш, курва мачь! Вели батьке Леонтию все приготовить! То-то повеселимся!

Батька Леонтий был из тех попов, что, пережив Смуту, не только обычный страх утратили, но и страх Божий. Подружившись с налетчиками, которые то молебен об успехе предприятия ему заказывали, то на церковь жертвовали, то приказывали кого-то из своих отпеть, Леонтий додумался до походного храма. Взяв несколько образов, небольших и не очень ценных, он поклал их в ларь, переложив соломой, сверху — Евангелие, и мог на любой поляне, вбив в деревья гвозди, устроить иконостас; сам же ларь при нужде служил ему престолом, потому что налетчики желали перед очередной вылазкой причаститься.

На сей раз для иконостаса приспособили уцелевшую стену дома. Батька Леонтий оказался еще не старым и очень бойким попом, когда указывал, где вешать образа, шутил с налетчиками, веселил их прибаутками. Потом задорно велел уплатить за требу. Осип Норейка не носил при себе кошеля — было незачем, и потому снял с пальца золотой перстень. Наумко Кабанец, глядя на это, тоже расплатился перстнем. Это была более чем щедрая плата. Леонтий попробовал золото на зуб и повесил перстни на гайтан, рядом с крестом-тельником.

Гавриле пришлось подчиниться и надеть лазоревый кафтан. Оказалось, что в ватаге была еще одна девка — и она сплела из веток два венка.

Во время венчания ватага, окружившая попа и жениха с невестой, притихла — налетчики знали, что это не шутки ради. Ларь с уложенным на него Евангелием в их глазах был доподлинным аналоем. И они, как могли, подпевали батьке Леонтию — не будучи достойными христианами, службу они все же знали, чин венчание для них чужим не был. Двое даже знали необходимые тропари.

Гаврила совершал все потребное и в венке из веток покорно трижды обошел вокруг ларя. Святости обряда он не ощутил, а в голове была одна мысль, да и та — скверная:

— Ну что же, умру женатым…

Федорушка вела себя именно так, как полагается — радости не изъявляла, а одну лишь покорность.

— Ну вот, слава те Господи, теперь ты наш, — сказал Норейка. — И Федорка пристроена. Совет да любовь! Богуш, уступи новобрачным свою горенку. Сенник им травой набейте — да чтоб не шататься вокруг, не реветь по-медвежьи и не кукарекать! Знаю я вас, шалунов! От Мишуты было ли что? Пока мы тут жениха с невестой венчали?

— Про то Астаха спрашивай, он с Винцусем в засаде при дороге. Коли прислали бы грамотку с ямщиком — Винцусь бы принес.

Тут Гаврила начал приходить в себя.

Оженили? Пускай! Могло быть хуже. Но, обретаясь среди налетчиков, он мог узнать немало полезного для Разбойного приказа.

Одно уже понятно, атаман — не Мишута Сусло.

И Гаврила, понемногу приходя в себя, вспомнил Смуту. Он был тогда при Чекмае, и тот посылал его в поиск. В драном тулупчике, в прохудившихся лаптях, с котомочкой за плечами, Гаврила брел по дорогам, где чаял встречи с казачьим отрядом, и врал — будто пробирается к деду с бабкой, поскольку родителей убили, сестру ляхи увели. Его спрашивали, откуда бредет, но он к расспросам был готов. Когда казацкий отряд уносился прочь, Гаврила подавал знак — его научили зажигать дымный костер. Все это было, было же, было! А теперь? И враг ведь — тот же, уцелевший! И Гаврила вроде бы тот же — тогда, будучи парнишкой, не боялся, а теперь?..

— На все Божья воля! — громко сказал он. — Без воли Божьей не упадет влас с главы человеческой, а не то что здоровенного молодца в лес утащить. Эй, атаман, а свадебный пир где? Уж коли вы меня к себе приняли, коли на своей девке повенчали, так пусть и пир будет — как положено!

— Умен, хвалю, — отвечал Кабанец. — Разносолов не обещаю, а кулеш сварят знатный. Самая что ни есть мужская еда. Бабы так не умеют. Мы нарочно с собой прикопченное сало возим. Недавно с купчишкой повстречались — так перцем разжились. Знатный перец — так и продирает. Морковки, правда, нет, да Юрась всюду, где у нас табор, ставит силки на зайцев. А пшено всегда при себе возим.

— Ну, коли ты мне теперь венчанная жена, так снимай боярский сарафан и ступай сало резать, — приказал Гаврила Федорушке. — Подвели мне зазорную девку — так пусть от нее хоть какой прок для ватаги будет. Да еще — чем я тут на первых порах стану заниматься? Оружие вы мне, поди, сразу не дадите.

— Не дадим, — согласился Янушко. — Сперва к тебе присмотримся. А коли ты себя хорошо окажешь… Тогда от тебя для нас много пользы будет.

Говорил атаман убедительно — да только Гаврила заметил, как весело переглянулись Юрась и немолодой налетчик с длиннейшими сивыми усами.

И подумал Гаврила: а что бы тут понял Чекмай?

Расставшись с дедом и оказавшись при Чекмае, он с отрочества привык, что Чекмай все придумает, все решит, во всем окажется прав. Теперь же приходилось о многом думать самому.

И где-то в голове вдруг появился мысленный Чекмай, без крепкого стана и красивого, в его-то годы, лица, а только — как едва различимый голос.

— Точно ли Никишка у нехристей? Не морочат ли тебе голову? — такой вопрос задал мысленный Чекмай. — Наговорить-то тебе всякого могли — и что патриарха Филарета за собой в телеге по лесам возят…

— А бес их знает… — отвечал мысленному Чекмаю мысленный Гаврила. — И впрямь, как бы они могли выкрасть Никишку с княжьего двора? Саблю-то выкрали, так сабля голоса не подаст…

— Способов много. Не до смерти он ранен, шуму было более, чем беды. Мог сам сбежать.

— И побежал к матушке? И там его уж ждали?

— Думай сам. Никишка мог оказаться в таборе. А там ли он — разбирайся!

— Так…

— О чем задумался, детинушка? — спросил атаман.

— Да как-то все диковинно вышло… Да еще венчанье это!

— Венчанье — ватаге на радость. А для тебя — веревочка, чтобы покрепче привязать. Да ты не горюй, Федорка — баба разумная, сколько раз она нас выручала. Ее ж в Земский приказ тягали: кого да где видала. А она и отвечает: видала-де старчище хромое, безобразное, одноглазое, с кистенем в руке, с носом — как клюв у петуха, от страха онемела и двинуться не могла. А такого старчища и на свете нет, хоть всю Москву обыщи, хоть все царство. Вот как мы ее научили!

— Знатно научили, — согласился Гаврила.

Он вспомнил, как Ермачко Смирной копался в сказках, что подьячие отобрали у свидетелей всяких безобразий, и позвал мысленного Смирного, но тот не отозвался.

Потом он позвал мысленного Ластуху.

— Гаврилушка, не будь дурак, поладь с Федоркой, — подсказал Ластуха. — Коли в заброшенной погорелой деревне держат Никишку — так ведь чем-то его кормят. И она, помогая на поварне, может про это разведать.

— А как быть, коли поведут брать обоз и повяжут кровью?

— Как быть, как быть… В обозе-то лошади есть… А коли лошадь отвести в сторонку, да на нее вскочить, да — куда глаза глядят… Либо аркебузная пуля в спину, и тут уж — со святыми упокой, либо вынесет к своим…

— Так… — пробормотал Гаврила. — А Никишка?

Мысленный Ластуха вздохнул. И это было скверно — коли Никишка и впрямь у налетчиков, его могут использовать как разменную монету, чтобы принудить князя сделать нечто неподобающее.

— Идем пировать, — сказал Кабанец. — И потом выберешь себе домишко на околице, чтобы там с Федоркой жить. В Москву мы тебя не отпустим, а она — она там бывать станет. Перину я вам на свадьбу, так и быть, подарю. Ну, кажись, теперь ты все понял.

— Теперь — все понял, — согласился Гаврила. — Нож-то мой вернете?

— Нет. Нож ты более не увидишь. Другой дадим. А в дельце пойдешь с ослопом. Ты детина плечистый, махать ослопом сможешь. Вот когда Федорка от тебя затяжелеет, когда мы тебе поверим — тогда из моих рук саблю получишь. И станешь совсем наш. А князь твой… Ну да ты понял. Князь твоего Чекмая более к важным делам на версту не подпустит. Так-то!

Глава двадцать четвертая

Устинью еще раз допросили, многое уточнили. При том присутствовал князь. Потом ее увели.

Чекмай сидел в углу горницы, ожидая, пока князь первый с ним заговорит. Но тот делал вид, будто возвращение подаренного Гавриле ножа — событие не столь значительное, чтобы обсуждать его со старым товарищем. И, опять же, делал вид, будто судьба Гаврилы ему безразлична.

— Что скажет твоя княжья милость? — спросил Ластуха.

— Скажу — слава Богу! Наконец-то можем действовать, — отвечал Дмитрий Михайлович. — И без промедления. Не то они и этот обоз разграбят.

— Слава те Господи! — воскликнул Ластуха.

Павлик, которому во время совещания велено было молчать, поскольку самый младший, разулыбался во весь рот, сверкая жемчужной белизны зубами.

Смирной лишь одобрительно кивнул.

— Ермолай Степанович, что скажешь? — спросил князь.

— Скажу так. Для дела твоя княжья милость возьмет у князя Черкасского стрельцов. А в тайне сие не удержать. И стрельцы болтливы, а стрельчихи — пуще того. Если же проведают ямщики — непременно кто-то поскачет предупредить налетчиков.

— Ты полагаешь, все следует сделать в последний миг? — спросил Чекмай.

— Да. Сколько раз у нас в Земском приказе бывало, что берем стрельцов, идем делать выемку, глядь — опоздали.

Князь задумался.

— Когда меня поставили над Ямским приказом, я там многих достойных подьячих приметил… — задумчиво сказал он. — Я тут же еду в приказ. Сыщите мне Дементия.

Это означало — князь чувствует себя скверно, однако старается сего не показывать.

— Надобно просить у князя Черкасского стрельцов, — продолжал князь. — Чекмай, как полагаешь — полусотней обойдемся?

— Лучше бы сотню. И еще нужно добыть для стрельцов лошадей, они — все ж таки пешее войско; нужны телеги на случай, если придется везти в Москву раненых; нужен и лекарь.

— Лошадей потребую в последний миг. Нам с Черкасским — дадут.

— Так.

Но, замышляя нападение на ватагу налетчиков, они молчали о том, что обоих беспокоило.

Чекмай боялся, что обнаружит в ватаге Гаврилу, и не знал, чего от самого себя ожидать. Более десяти лет он растил Гаврилу, как старший брат — младшего брата. Измена воспитанника была — как прореха в сердце; конечно, прореха зарастет, да только сердце уже никогда не будет прежним.

А князь не хотел класть персты в разверстую рану…

Потом пришел Дементий. Чекмай и Дементий помогли князю сесть на аргамака Кречета со скамеечки, а не прыжком, как в молодые годы. Дементию же оседлали крепкого возника.

Проводив Дмитрия Михайловича до ворот, Чекмай пошел к княгине.

— Матушка Прасковья Варфоломеевна, тут такое дело — я должен забрать и посадить под замок княжну Вассу с мамкой Григорьевной, — сказал Чекмай. — Сдается, мамка неспроста у тебя оказалась — а вынюхивает и высматривает…

— Так… — ответила княгиня. — Давно ты про то знаешь?

— То-то и оно, что недавно. Манефа Григорьевна повадилась по ночам со двора убегать. А она уж не в тех годах, чтобы к молодцам бегать.

— Так…

— Мы тут к опасному делу готовимся, так не хотелось бы, чтобы она разболтала. Да и княжна, ежели она и впрямь княжна, постоянно на гульбища выбегает, сверху на двор глядит. А к нам лошадей приведут. Ей это видеть незачем.

— Я могу и вовсе согнать их со двора! — воскликнула княгиня.

— Нет, Боже упаси, они уж довольно много видели, а для начала их надобно запереть так, чтобы ни с кем и словом не могли перемолвиться.

— В левый подклет?

Чекмай вспомнил — там нет двери, ведущей на двор, а только лестница, по которой в подклет спускаются, и если сверху ее загромоздить — княжна с мамкой вовеки выбраться не смогут.

— Да, княгиня-матушка. Дать им туда все потребное — и пусть сидят, Богу молятся.

— Как же это треклятая мамка меня вокруг пальца обвела?..

— До ее затей мы потом докопаемся, это я тебе клятвенно обещаю.

— Уж не приложила ли мамка Григорьевна руку к покраже сабли?

— Сдается, так. Прасковья Варфоломеевна, мы вскоре уходим в поиск, а ты сделай милость — вели Савельевне перетрясти все сундуки и короба. Ведь по сей день не найдена черная однорядка княжны, в которой я ее привез.

— Чекмаюшко…

— Что, матушка-княгиня?

— Я за вас молиться стану.

Чекмай улыбнулся.

— Я вот чего боюсь, — признался он. — Что Дмитрий Михайлович во мне из-за Гаврилы более старого друга не видит. А это для меня хуже всего, хуже даже смерти.

— Ему больно за тебя, — помолчав, сказала княгиня. — Он молчит, да я-то знаю…

Чекмай молча поклонился и вышел из княгининых покоев.

Внизу его ждал Ластуха.

— Что будем делать, пока его княжья милость не вернется?

— Ждать!

— Ты понимаешь, что он затеял?

— Кажись, понимаю. Ну, голубчики, будет вам хер во лбу!

Чекмай распорядился поставить караулы у всех ворот и у калитки, потом же — ходил по двору взад-вперед, Ластуха наблюдал за ним и усмехался.

— В горячку впал, — сказал Мамлей Павлику. — Перед делом горячка часто случается.

— Мамлейко! Бусурман! Сюда!

Приказание было таково — бежать на Торг и к амбарам, к знакомым купцам, разведать, как искать эту проклятую Троицкую пустошь, какие на Калужской дороге приметы.

А потом прибыл Дмитрий Михайлович.

Его заметили дворовые караульные парнишки, когда он только въезжал в Ивановский переулок. Тут же распахнули выходившие туда ворота, от которых до главного крыльца старого дома было менее полудюжины сажен.

Чекмай подбежал к крыльцу, когда Дементий уже, спешившись, держал Кречета под уздцы.

— Ух, устал! Побывал в Ямском приказе, потом в Стрелецком у князя Ивана, потом — снова в Ямской. Все исполнено! — не сходя с коня, сказал князь Чекмаю. — Сам, своими глазами видел! Четыре полусотни стрелецкие уже идут к ямским слободам. При одной полусотне — сыщик Потеха Бобоедов, при другой — сыщик Постник. Они ту пегую кобылу живо опознают. Брать будут всех, потом разберемся, кто прав, кто виноват. Так я велел. Про Гуляя Серебрянника им сказано. Этого из Москвы не выпустят любой ценой! И посланы гонцы — окольными тропами в Калугу, задержать обоз.

Князь не менее Чекмая был рад — это было обычное для дорвавшихся до дела мужчин радостное возбуждение. И на устах Дмитрия Михайловича уже жило заветное слово: наконец-то!

— Куда ты велел отправить ямщиков? — спросил Чекмай.

— В наше узилище у Варварских ворот. Подьячие сказали — туда под тысячу человек можно загнать. Ничего — посидят там на дворе дня два, живы останутся. Что до подьячих — мой приказ окружен стрельцами. Никто не выскочит, чтобы дать знать налетчикам. Где готовится засада — ты понял?

— Я в тех краях не бывал, но Мамлей и Бусурман побежали на Торг и к амбарам. Скоро вернутся. Когда церковные колокола бить начнут, все будем знать.

— А не поздно ли? — спросил князь.

— Успеем. Ты, отдохнувши, возвращайся в Кремль, сговорись с князем Черкасским о той стрелецкой сотне, что понадобится в деле. И чтобы она не по Калужской дороге шла, а окольными тропами.

— Да, нельзя, чтобы молодцов раньше времени приметили. И пришлешь грамотку с приметами. Не в мой приказ — прямо к князю Черкасскому.

— Так.

— Предупрежу его. Сколько тебе нужно лошадей?

Чекмай прикинул, получилось — семь, да еще заводные.

— Я велю, чтобы Конюшенный приказ дал. И их приведут ко мне на двор. Да, ясак надобен!

— Какой прикажешь?

Князь задумался.

— Неправильно я живу, — сказал он, усмехаясь. — У всех князей псовая охота, псарей по два десятка, а мне всегда не до охоты было. И псы — лишь те, что двор стерегут. Пошли кого-нибудь на Торг за охотничьими рожками. И сам придумай ясак.

— И верно, — согласился Чекмай. — А ты отдохни, полежи хоть малость!

— На том свете отдохнем!

Князь весело, как в молодые годы, поднял аргамака в свечку и засмеялся от удовольствия. Потом — ускакал к Кремлю. Дементий поскакал следом.

— Дивно. Полегчало ему, — сказал Чекмай. — Радость — славная целительница. И никакой Яган Шварцкоп не нужен.

Вскоре пришел Ластуха.

— Подать сюда Смирного! — закричал он. — Пусть запишет! Я покамест еще все приметы помню, но еще малость — вылетят из башки!

Смирной дотошно выспрашивал, заставляя Ластуху считать в уме версты.

Увидев, что получилось у Мамлея со Смирным, и прикинув, каковы расстояния, Чекмай задумался.

— Князь прав, ясак надобен… Охотничьи рожки — это славно… А коли там какой-нибудь дурак выедет спозаранку на охоту?

— А что, в такую пору есть охота? — спросил Ластуха.

Чекмай не знал, но признаваться в этом не желал.

— Я ж тебе говорю — коли какой-нибудь дурак охотиться поедет? Нет, кроме рожков надобен правильный ясак.

— Помнишь, что кричали ратники царя Бориса? Им бы кричать «Царев-царев!», а они по-немецки — «Хильф готт!» И потом одно время ясак был «Федор-Федор!»

— Очень недолгое время, — отвечал Чекмай, вспомнив краткое правление Федора Годунова. — А за Расстригу кричали «Дмитриев-Дмитриев!»

— Когда Троице-Сергиеву обитель обороняли, ясак, сказывали, был «Сергиев!», — вспомнил Смирной.

— Был. Потом этот ясак Ополчение переняло. Не кричали, а прямо выпевали «Сергиев-Сергиев!» — Чекмай негромко пропел боевой ясак. — Может, и теперь?.. Нет… Они, сукины дети, сразу должны уразуметь, кто против них! Ясак будет — «Князев-князев!»

— Так! — радостно согласился Ластуха. — Ермолай Степанович, пиши!

Потом Смирной изготовил несколько одинаковых грамоток, а Чекмай позвал Климку и велел бегом нестись в Кремль, в Стрелецкий приказ. Смирной же пошел в новый дом — понимая, что ночка может выйти бурной, решил вздремнуть.

— Слава те Господи, наконец-то делом займемся, — сказал Ластуха. — Бусурман, пойдем, выберем тебе сабельку по руке. Чекмаюшко, ты кого возьмешь из наших молодцов?

— Назарку, Климку… Еще Богдашку… Мамлей, снаряди их.

Сказав это, Чекмай пошел прочь — куда-то в сторону летней поварни.

— Пошли, Бусурман, — сказал Ластуха. — Коли семь лошадей — стало быть, он хочет взять с собой и Ермачка Смирного.

— Дядька Мамлей, а что ж он Устинью про Гаврилу не спросил?

— Вроде бы ты с виду не дурень… — задумчиво произнес Ластуха.

И потом, в оружейной, которую временно устроили в подклете, с единственным входом — сверху, из княжьих покоев, Ластуха сказал, выбирая для Бусурмана кольчугу:

— Не вздумай говорить с Чекмаем о Гавриле. Он знать не желает… Пока что есть надежда, что Гаврилу убили. Но коли не убили — сам понимаешь… уж лучше бы убили… Как думаешь, согласится Смирной надеть тегилею? Он, я чай, ездить верхом не мастак, а в таком снаряжении ему и вовсе будет тяжко.

— Для чего его брать, дядька Мамлей?

— Для чего? Бусурман, он столько сделал, в столбцах копаясь, что заслужил! Пусть видит, как мы их одолеем!

— А доедет? — усомнился Павлик. — Там верст, поди, десятка три или четыре.

— Сам-то доедешь? Вы, стрельцы, не наездники. Не пришлось бы для тебя у княгини седельце брать.

У Прасковьи Варфоломеевны, как у всех знатных женщин, было особое седло — чтобы выезжать верхом в осеннюю или весеннюю распутицу. Оно имело вид кресла, которое взгромоздили на конскую спину. Ехала княгиня, разумеется, шажком, а коня вели под уздцы.

— Да уж не хуже твоего управлюсь! Ты только пособи приладить к седлу самострел!

— С тем самострелом лишь на медвежью охоту ездить. Подпустить горбатого поближе — и бить без промаха.

— Я за сотню сажен уже наловчился бить без промаха… Дядька Мамлей! А возьмем с собой «Алексия, Божия человека»!

Ластуха расхохотался.

— И хорош же ты будешь, Бусурман! Справа к седлу самострел приторочен, слева — святой образ! А сзади — бочонок с вином!

— Так на клеймах — те зловредные литвины, которых мы не опознали! И как раз всех опознаем!

Мамлей сдвинул колпак набок и почесал в затылке.

— Статочно, ты и прав. Вот, пожалуй, для тебя подходящая кольчужка…

Павлик хмыкнул. Ему понравилась другая, нарядная, в которой было несколько рядов блестящих медных колец, — но ту Ластуха не предлагал. Потом, пока Мамлей выбирал себе колонтарь, Бусурман шустро прибрал к рукам полюбившуюся кольчугу.

Колонтарь для Ластухи, за мирные годы отрастившего брюшко, был удобнее кольчуги — перед и спинка стягивались по бокам ремнями с железными пряжками; можно было их застегнуть на брюхе любой величины. Отдельно прикреплялся кольчужный подол до колен.

Потом оказалось: Павлик обучен орудовать бердышом, но драться на сабельках ему еще не доводилось.

— Это, сказывали, ляхи умеют, а я не лях, — буркнул он. — Ну да ладно. С коня как-нибудь недруга саблей достану, а в пешем бою — только бердышом.

— Когда справимся с дельцем — я тебя скоморохам отдам, — пообещал Мамлей. — Ты им ко двору придешься. Выедешь на старой кляче, справа к седлу самострел приторочен, слева — святой образ, сзади — бочонок с вином, а в руках — бердыш! Другого смехотворения им уже не понадобится — и без того народ животики надорвет.

— Сам-то хорош, — огрызнулся Павлик. — Чисто баба на сносях.

И они переругивались, пока не настало время выступать в поход.

Собрались во дворе за конюшней. Много хлопот доставил Смирной — наряженный в громоздкую, толстую, тяжелую и великоватую для него тегилею, он никак не мог сесть в седло. Прикатили чурбан, помогли забраться с чурбана.

— Может, оставим его дома, Чекмаюшко? — тихо спросил Ластуха.

— Нет. Обидится. Это ведь для него — как награда, — прошептал Чекмай. — Он столько потрудился — пускай увидит плоды трудов своих. Ничего, выдюжит. Ну, все готовы?

Он развернул коня и поехал к старому дому. Там на гульбище стояла княгиня с ближними женщинами. Князь задерживался в приказе и не мог проводить своих бойцов.

— Ну, молись за нас, Прасковья Варфоломеевна, — сказал Чекмай довольно громко. — Проси Господа, чтобы нам истребить лиходеев.

— Я молебен велела отслужить! — ответила сверху княгиня. — Береги молодцов, да и сам на рожон не лезь. Не отрок, чай…

— Мне за их спины прятаться не пристало…

Тут на гульбище выскочила княжна Васса и ухватилась за перильца.

— Бог в помощь, Бог в помощь! — закричала она.

— Господи, ты-то еще откуда взялась? — возмутилась княгиня. — Тебя ж в подклете заперли! Сидоровна, веди ее обратно! Вот ведь непокорная девка… Ну, езжайте с Богом.

Княгиня перекрестила маленький отряд.

Чекмай поклонился ей, послал вперед коня и поехал шагом вдоль стены дома, а княжна, оттолкнув Сидоровну, побежала следом по гульбищу.

— Я за тебя молиться буду! — крикнула она вслед.

Чекмай обернулся и поднял правую руку. Приветствие не приветствие, благодарность не благодарность, а как-то же следовало ответить.

Обернулся и Павлик. Статочно, хотел поймать взгляд…

Они слышали, как княжну сердито окликнула Прасковья Варфоломеевна, как галдели возмущенные таким бесстыдством женщины. Однако было уже не до бабьей суеты.

Десяток стрельцов, которых дал князь Черкасский, ждали за калиткой. Старшим был крепкий молодец — помнивший Ластуху со времени Смуты. Им было о чем потолковать, когда они бок о бок поехали вслед за Чекмаем. У каждого поперек седла лежала ручная пищаль, при ней — бердыш, служивший упором при стрельбе.

Встретил приятелей и Павлик. Они немало удивились, увидев человека, изгнанного из полка, среди людей князя Пожарского. К тому же Бусурман, зная, что будет такая встреча, принарядился. И сабля у него на боку была с дорогой рукоятью, и видная под кафтаном кольчуга — новенькая, блестящая, недавно подаренная князю и вытащенная из оружейной не совсем честным путем. Были у Павлика также при себе привычный бердыш и его самострел с гнездом толстых стрел — при навыке и силе такой стрелой можно за полсотни сажен сбросить с седла всадника.

Павлик от души веселился — он жаждал драки. Многое в его жизни было — а настоящего боя еще не случилось.

Прочие стрельцы, как им было велено, добирались до нужного места небольшими отрядами. Им следовало встать в версте от Троицкой пустоши с нескольких сторон и затаиться.

Чекмай ехал молча.

Ему предстояла встреча с Гаврилой. И он этой встречи боялся.

Глава двадцать пятая

Когда отъехали подальше от Калужских ворот, Чекмай остановил свой маленький отряд.

— Держи, — он дал Ластухе медный охотничий рожок, другой оставил себе. Прочие было уже розданы старшим стрелецких отрядов.

— Каковы ясаки? Как сговаривались? — спросил старший стрельцов — Иван Орлов.

Чекмай негромко прогудел ясак, означавший: всем приготовиться. Прогудел другой: всполох!

— А далее — голосом. Ясак: «князев-князев!».

— Да, точно. Отменный ясак.

Чекмай кивнул и проехал вперед. Разговаривать ему вовсе не хотелось.

Когда стемнело, Чекмай со своими людьми прибыл туда, где ему полагалось встать, и нашел место на краю рощицы. До Троицкой пустоши оставалось около версты.

— Спешивайся, отдыхай, — велел он. — Не расседлывать, подпруги ослабить, задать корм. Назар, Богдан, где-то тут, сказывали, есть ручеек, вы поезжайте, посмотрите. Потом сводим коней, напоим. В дело идем перед рассветом. Ермолай Степанович, тебе помочь?

— Ох… Помогите, молодцы…

Старого подьячего спустили с коня и уложили на траву.

— Больше я в седло не сяду, — пообещал он.

— А и незачем. Когда поскачем на дело, ты следом пойдешь пешочком. Все, что нужно, увидишь, — пообещал Чекмай. — Мамлейко, доставай мешок с толокном.

Толокно развели в плошках водой — получилась кашица. К ней Ластуха дал каждому по ломтю хлеба. Более ничего не требовалось — толокном можно было питаться несколько дней подряд и быть сытым, если не привередничать.

Потом отряд разлегся на траве, спать никто не стал — развлекали друг дружку всякими смешными случаями, а потом вдруг разом смолкли — потому что запели соловьи. Казалось, на каждом дереве их — по дюжине.

— Как тогда… — сказал Ластуха.

— Как тогда, — подтвердил Чекмай.

Оба вспомнили начало лета в Ярославле, где собирались ратники — идти освобождать Москву.

Можно ли было тогда предположить, что Смута и война так просто не кончатся?

— А небо уж посветлело, — сказал нетерпеливый Павлик.

— Посветлело, — хмуро согласился Чекмай.

Он не битвы боялся, не ран и даже не того, что упустит кого-то из налетчиков. Он безумно боялся встречи с Гаврилой. И он уже не знал, что хуже: узнать о смерти воспитанника или встретить его в бою — на стороне врага.

Нападение на Троицкую пустошь заранее обсудили с князем и с десятскими стрельцов. Замысел был несложен: подлетев к пустоши, шумом выманить из домишек заспанных налетчиков и расстрелять их с расстояния в два десятка сажен, а уцелевших порубать саблями и приколоть бердышами. Стрельцы знали: кому, спешившись, открывать стрельбу, а кому, оставаясь в седле, ждать знака для приступа.

— На конь, молодцы, — сказал Чекмай. — Небо-то, гляньте, вовсю светлеет… Так что, с Божьей помощью…

Он вздохнул, впустил в грудь до отказа прохладный сладкий воздух. В иную пору это было бы счастьем. Но не сегодня.

А вот Павлик и Ластуха были счастливы. Оба бездумно улыбались.

К всадникам подошел Смирной, ведя в поводу коня.

— Может, и я пригожусь? — жалобно спросил он. — Подсадите меня, братцы.

— Пригодишься, Ермолай Степанович. Держи в роще наготове наготове заводных коней. Вдруг потребуются для погони. Ну, Господи благослови, трублю всполох… — Чекмай поднес рожок к губам, подождал несколько — и подал знак «всем приготовиться». Издали отозвались рожки стрельцов. Тогда Чекмай прогудел «всполох».

Издали пропели «всполох» другие рожки.

Тут же Павлик послал коня вперед и на скаку выдернул саблю из ножен. Он был совершенно счастлив.

— Князев-князев! — на скаку орал он.

— Князев-князев! — откликались со всех сторон стрельцы.

Налет на Троицкую пустошь был стремительный и беспощадный. Стрельцы с пищалями, спешившись, быстро встали полукругом и изготовились к стрельбе, в каждой берендейке — дюжина готовых зарядов. Назар, Климка и Богдан бегом уводили лошадей. Прочие окружали Троицкую пустынь с боков.

Чекмай остался в седле.

Из домишек выскакивали босые, взъерошенные, ничего не понимающие люди, иной — с саблей, иной — безоружный. Стрельцы гнали их под выстрелы. Поднялся крик, предсмертный вой. Тех, кто пытался с саблями в руках пробиться сквозь строй пеших стрельцов, встречали саблями и бердышами.

Сабля против бердыша, что в умелых руках, не такое уж грозное оружие. Стрельцы были ловки подрубать бердышами ноги противнику, а противник к тому же был бос, голенища его не защищали. Налетчики с криком валились в траву — там их и оставляли, поскольку никуда уж не денутся.

Ластуха схватился биться на саблях с Осипом Норейкой.

— Давно я до тебя добирался! — кричал Ластуха. — А вот, отведай! А вот!..

Павлик, соскочив с коня, рубил саблей воздух и вертелся в поисках противника — но всех противников стрельцы уж разобрали, ему ни одного не досталось. У него от горя даже руки опустились — правая с саблей, левая с бердышом.

— Да что ж такое! — кричал он. — Гришка, бес, оставь его мне! Потешиться!

Стрелец Гришка Резвый как раз, шагнув вперед столь широко, что порты промеж ног треснули, достал по щиколотке молодого рыжего налетчика. Удар был меток и силен, налетчик с криком шлепнулся на зад, а Гришка, не удержавшись, повалился набок и тут же вскочил на ноги.

— Перебьешься, Бусурман! А вон, вон, глядь! Уходит! Бери — твой!

И тут Павлику не повезло — бегущего налетчика достала пуля.

— Какого черта! — возмутился Павлик. — Для чего ж я сюда потащился?! Гаврила! Где Гаврила?!

Павлик был готов схватиться с бывшим приятелем и покарать его за измену. Как бы ни сомневался Мамлей, а все сильно смахивало на измену, да еще скверную — баба обольстила, сманила, увела. И Бусурман был готов своими руками порешить предателя.

— Бусурман! Ко мне! — позвал Ластуха. — Сукина сына связать надо! А он, сволочь, брыкается!

Получивший две раны Норейка лежал на траве, а Мамлей сидел на нем, приставив острие сабли к горлу.

— Так что, выходит, мы одолели? — спросил огорченный Павлик. — Так скоро?..

— Еще не одолели, — отвечал Ластуха и был прав.

В одном из домов было огнестрельное оружие. Из высокого, под самой стрехой, волокового окошка грянул выстрел и уложил стрельца Афанасьева.

— Заезжай, окружай! — кричал Чекмай. Ему нужно было вывести разгоряченных бойцов туда, где бы их не достали пищальные или аркебузные пули. И он понимал, что боеприпасов у налетчиков достаточно, чтобы долго держать оборону.

Началась страшная игра — из волоковых окошек палили налетчики, а стрельцы, подбираясь поближе, норовили в эти окошки попасть, надеясь на русское «авось». И это даже удавалось.

Троицкая пустошь уже вся была в пороховом дыму. Под прикрытием этого дыма засевшие в доме налетчики могли уйти…

И тут Чекмай увидел Гаврилу.

Тот, тоже босой, как все налетчики, распояской, бежал к дому, где незримые враги держали оборону. В руке у него была палка.

— Ах ты сукин сын! — воскликнул Чекмай и послал коня вперед.

Он желал лишь одного — чтобы Гаврилу пристрелили сразу насмерть, чтобы Гаврила не мучился…

Но Чекмай ошибся — Гаврила не на помощь лиходеям спешил.

Возле дома, где они засели, была коновязь, у коновязи — лошади, смертельно напуганные стрельбой. Проскочив под копытами вскинувшегося на дыбки коня, Гаврила сгреб в охапку сено и подбежал к стене. Там, где его не достала бы пуля из окошка, он свалил охапку, бросил на нее палку и кинулся к коновязи. Тут прибежала ему на помощь женка — босая, простоволосая, в одной рубахе.

Чекмай не слышал, что ей велел Гаврила, но понял. Женка отважно понеслась к поварне, Гаврила же, пригибаясь под пулями, таскал и таскал сено.

— Не трожьте его! — кричал, догадавшись, Чекмай. — Не трожьте! И бабу не трожьте!

Женка вернулась с двумя непрогоревшими головнями и бросила их в сено.

— Ах, умница! — воскликнул Чекмай.

Домишко был стар и трухляв, стены занялись довольно быстро.

— А по заслугам! — сказал Ластуха. — Мало ли народу живьем сгорело, когда вы Москву запалили?! Молодцы, цельтесь в дверь!

Огонь добрался до крыши. Крыша полыхнула и стала рушиться в домишко.

Стрельцы издали глядели на огонь и не заметили, что от деревни к леску, отделявшему Троицкую пустошь от дороги, через поле, давно не знавшее сохи и бороны, бегут три человека.

Но их заметил Бусурман.

— Слава те Господи! Князев, князев! — закричал он и кинулся в погоню.

Гаврила стоял к горящему дому ближе всех и глядел на дверь. Рядом стояла простоволосая женка.

Чекмай понимал, что надо бы подозвать его, но — не мог.

— Ко мне, ко мне! — стал он звать стрельцов. — Орлов, Калюжный! Третьяк! Нужно обойти все избы! По трое, по четверо! Непременно там кто-то под лавками прячется!

Он не знал всех стрельцов поименно и отправлял их, указывая острием сабли: ты, ты, ты и вон ты — туда!

— И все добро, что сыщете, наружу тащите! Где-то там должна быть княжья сабля! Кто найдет — тому от меня рубль!

Награда была знатная.

Подбежал Бусурман с окровавленным бердышом.

— Двоих достал! — похвалился он. — И без сабли!

— А саблю куда девал?

— Застряла…

— Где застряла?

— В чьем-то брюхе… Дядька Чекмай, вот те крест — отыщу и верну!

Павлик был беспредельно счастлив.

Стрельцы, не отправленные обшаривать избы, собирали с мертвых тел оружие, раненых — кое-как замотав им раны, вязали, перекликались: где Авдеич, гоните сюда Авдеича, ведите сюда телеги!

— Бусурман, беги к роще, приведи Смирного, — велел Чекмай. — И коня своего излови. Ты ведь как соскочил — так и думать про него забыл. А мне коней сдавать счетом.

Домишко горел.

— Да что ж такое?! — сам себя спросил Чекмай. — Отчего они даже не попытались выбежать? Эй, молодцы! Окружить дом!

Гаврила и простоволосая женка ближе всех стояли к двери. Вдруг дверь распахнулась, выскочил человек в грязной и прожженной рубахе, схватил женку в охапку.

— Прочь, прочь! — закричал он. — Не то зарежу!

К шее женки был приставлен нож.

— Федорка! — закричал Гаврила.

Он сдуру кинулся было на помощь, но случившийся рядом Ластуха удержал его, повис на плечах.

— Ее уж не спасешь…

Прикрываясь Федорушкой, мужчина добрался до коновязи и вскочил на неоседланную лошадь, повод — перерубил ножом. Федорушка же упала.

— Бей по нему, бей! — закричали стрельцы. Почти все заряды из берендеек были истрачены. Но двое стрельцов споро стали заряжать пищали.

— Не смейте! Это же их атаман! Я его признал! Он на образе есть! Туровер! Его живым взять надобно! — и Ластуха от бессильного негодования затопал ногами.

Он не видел, что Бусурман уже поймал своего коня.

— Уйдет, уйдет!.. — заголосили стрельцы.

— Черта с два уйдет! — крикнул Павлик. — Живым добуду!

Он отцепил притороченный к седлу самострел и наложил на тетиву толстую стрелу.

Выстрел был на удивление точен — стрела ударила в самую середину спины и ссадила всадника с седла наземь. Он полетел головой вперед и перекувырнулся, а встать — не смог. Тут же к нему поспешили стрельцы — вязать, пока не опомнился.

— Пуля бы насмерть уложила, — сказал Чекмай. — Ну, Бусурман! Ну! Будет тебе награда от князя!

Гаврила стоял на коленях и смотрел в лицо мертвой Федорушки.

Ему было невыносимо стыдно.

Подошел Ластуха.

— Не кори себя. Ничего ты тут поделать не мог. Не могли ее живой оставить, она слишком много про них знала. Да и кто она тебе?

— Жена…

Только в этот миг до Гаврилы дошло, что мертвая женщина — не врагиня, не случайная полюбовница, а именно жена. Ведь могла же спрятаться, переждать беду, а побежала за своим венчанным мужем в самое пекло.

Прибыл на телеге лекарь Авдеич, что пользовал обычно стрельцов, принялся ладить правильные перевязки. Раненых пленников грузили на телеги, при них оставались стрельцы с бердышами, трупы грузили на другие телеги — чтобы сдать их в съезжую избу Земского приказа и выложить на дворе — авось их приказные и посадские люди признают. Перед Чекмаем расстелили мешковину и вываливали на нее все из мешков и ларей. Добыча оказалась ничтожной. Сабли Дмитрия Михайловича не было.

— Еще раз все оглядеть! Во все щели заглянуть! — крикнул Чекмай. — Живо! Она должна быть тут!

Он подошел к лежащему атаману, которого за руки-ноги подтащили к нему и бросили на траву.

— Туровер, где княжья сабля?

Тот лежал без движения. Стрела из самострела мощно ударила точнехонько в середину спины, а падение с лошади довершило дело. У атамана отнялись ноги.

— Гаврилу… спроси… — отвечал Туровер, он же — Кабанец.

— Тебя спрашиваю!

Ответа не было.

Чекмай посмотрел в сторону Гаврилы. Тот так и стоял на коленях возле трупа женщины.

К нему медленно подошел Павлик — с обнаженной саблей. Приподнял клинок, словно прицеливаясь снести Гаврилину голову с плеч. И, видно, с немалым трудом от этого удержался.

— Эх, ты, на женку тебя подманили… — сказал Павлик. — Цена тебе — менее полушки. Саблю об тебя марать неохота.

Слышал ли Гаврила, понял ли — неведомо. Павлик же плюнул на его босые ноги и пошел прочь — к Чекмаю.

Одновременно с ним подошел Орлов.

— Чекмай, ты не поверишь — из мешка вытряхнули! В мешок от муки схоронился! Так он прыток оказался — пока Якушка с Власком на него дивились и реготали, в дверь выскочил!

— И где этот мешочный сиделец?

— А там! Не дается!

Пузатый человек в одном исподнем, с припорошенными мукой лицом и волосьями, стоял спиной к дереву, с саблей в руке, готовый отбиваться.

— Чекмаюшко! — воскликнул Ластуха. — Да это ж Руцкий! Адась Руцкий! Он и на образе есть, и на Дмитровке я его видал.

— Пан Адам Руцкий. Литвин. Шляхтич. Живым надо брать! Хорошая добыча… — и Чекмай на мгновение задумался, решая важный вопрос: позволить ли Руцкому одеться, натянуть сапоги, или везти в Москву так.

— Пан Руцкий, бросай саблю! — крикнул Ластуха.

Никто не заметил, что сзади подошел Смирной.

— Живым, курва мачь, не возьмете, — отвечал литвин.

— Брось саблю, говорю.

— Руцкий? Адамка? — спросил Смирной.

— Он самый, — ответил Ластуха. — Не кобенься! Все равно ведь тебя возьмем и в Разбойный приказ доставим!

— Сперва хоть двух из вас порешу! Геть! Смакчить струк!

Сабельный клинок перекрестил воздух.

— Бросай саблю!

Смирной в перебранке не участвовал. Он просто, не говоря худого слова, пошел к Руцкому.

Тот сперва не понял, для чего приближается низкорослый, хмурый, безоружный человечек. А понял — когда Смирной, уже чуть ли не стоя с ним грудь в грудь, невесть откуда выдернул нож и вогнал Адасю Руцкому в брюхо. Литвин вскрикнул, скрючился и упал.

Все это произошло так быстро, что ни Гаврила, ни Ластуха не смогли удержать Смирного.

Он стоял над поверженным врагом, глядел на него сверху вниз и очень неприятно скалился.

Гонору у Руцкого хватило, чтобы сквозь нестерпимую боль сказать очень внятно:

— Благо-дар-ству-ю…

И Чекмай, и Ластуха с Павликом, и стрельцы онемели.

— Опять нож застрял, — сказал Смирной. — Ну что за притча…

— Ну, Ермолай Степанович!.. — воскликнул Чекмай.

— Смирной, чтоб ты сдох! — воскликнул Ластуха. — Что ты натворил?!

Смирной повернулся к нему.

— Двое — есть, — сказал он тихо. — Господи, прости мою душу грешную…

И пошел прочь. Но далеко не ушел — остановился, повесив голову и как бы в недоумении разводя руками.

— Он умом тронулся! — воскликнул Мамлей. — Как бы над собой чего не сотворил!

— Оставь, Мамлейко, — сказал Чекмай. — Он — в своем праве. Он — за дочку. Ему еще двоих, не то троих, сыскать и наказать нужно. Так что — будет жить.

Адась Руцкий лежал, скрючась, дергал ногами, но все никак не помирал.

— Не умеет бить наш Ермолай Степанович, — усмехнулся Павлик. — Не до смерти убил…

И он подобрал выпавшую из руки литвина саблю.

Ластуха, повидавший в Смуту и разнообразных раненых, и разнообразных покойников, опустился рядом с Руцким на корточки.

— На телегу его — и в приказ. Пока жив — нужно отобрать у него сказку. Может, что путное скажет. Эх, кабы я того встретил, кто моих погубил!.. Да не приводит Господь!

К Чекмаю неторопливо сходились стрельцы. Из уст звучало одно: нет, не сыскали, нигде нет…

— В сгоревшем доме? — спросил Ластуха. — Не догадались?

— Догадались! Разворошили! Покойников двух нашли, обгоревших. Один, сдается, баба. И — все!

Чекмай молчал.

Павлик пожелал что-то сказать, но Ластуха показал ему кулак.

— Надобно на покойников поглядеть, — сказал он. — Может статься, один из них — Струсь. А может, и нет. Струся-то среди пленных мы не сыскали.

— Страх Божий… — вдруг прошептал Павлик. — Они что же, живьем сгорели?..

— Может, их подстрелить через окошко удалось, теперь хрена с два разберешь. Что, страшно на обгорелые рожи глядеть?

Павлик промолчал.

— Ну так и не гляди, я сам… — Ластуха нехорошо ухмыльнулся. — Ничего, привыкнешь.

— Нет, стало быть, сабли… — наконец пробормотал Чекмай. — А сабли-то и нет…

— Стало быть, ее держат в Москве, — сказал Ластуха. — А могли разобрать. Ножны — в одну сторону, клинок — в другую, продать кузнецу — любой возьмет, самоцветы отколупать и по одному продать. И — все! Нет более сабли!

— Да не может же такого быть! — воскликнул Павлик. — Что ж они — совсем бесам души продали?!

— Да. Сабелька эта — их злейшая врагиня. Ее Москва князю подарила за то, что он их, иродов, прогнал. С чего бы им ее беречь? — хмуро спросил Ластуха.

— Точно ли мы все обшарили? — не унимался Бусурман. — Весь скарб?..

— Если она где и есть, то в Москве. Но сдается мне, что сабли больше на свете нет, — отвечал Ластуха. — А у покойников уж не спросишь…

— Покойников, поди, отпеть надобно… Погоди-ка…

Он подошел к Гавриле.

— Вставай, — сказал. — Иди к Чекмаю, кайся в грехах.

— Дурак я… — отвечал Гаврила. Он, сгорбившись, глядел на Федорушку и тяжело дышал.

— И в дурости кайся. Ну, вставай уж, убогий! Осмотри всех — и раненых, и покойников. Может, кого-то мы упустили. А он и сабельку уволок.

Гаврила словно бы не слышал.

Ластуха был из тех коротконогих и плотно сбитых мужичков, с изрядным брюшком, которые силой не щеголяют, но коли припрет — могут и бычка на плечах унести. Ежели такой человек напряжет брюшко — то никаким кулаком не прошибешь. Осознавая свою силу, Мамлей и пустил ее в ход.

Чекмай даже не удивился, увидев, как Ластуха тащит к нему Гаврилу, перекинув через плечо, задницей кверху, ногами вперед.

— Ну, вот, — сказал Мамлей. — Да вставай ты на ноги, болван… Чекмаюшко, спрашивай про саблю, может, он хоть что-то знает, а я присмотрю, чтобы он не сбежал.

Гаврила, стоя перед Чекмаем, глядел в землю.

— Сабля где? — спросил Чекмай.

— Я сам ее искал, — тихо ответил Гаврила. — Во все избы совался…

— Искал, говоришь? — Чекмай, совершенно не желая выслушивать оправдания, отвернулся.

— И Никишка…

— Что — Никишка? — спросил Мамлей.

— Они говорили, что Никишку с княжьего двора вытащили… Так, может…

— Голову тебе морочили. Никто его не вытаскивал, угомонись.

Подошел Смирной.

— Гаврюша, ежели сабля не тут, то где она? — преспокойно спросил подьячий.

— Я уж не знаю…

— Вынес, отдал налетчикам, а куда они ее спрятали — ему не доложили! — воскликнул Чекмай.

— Не выносил я ее!

— Постойте, молодцы, постойте! Гаврилушка, погляди — вон покойники, вон раненые, вон атаман на земле… Тут — вся ватага? Или кто-то сумел убежать с саблей? — этот вопрос Смирного даже взбодрил Гаврилу.

Он обвел взглядом местность.

— И верно. Пусть поглядит, — решил Чекмай. Очень ему не хотелось говорить с Гаврилой, и он был благодарен Смирному, взявшему дело в свои руки.

— Пошли, — сказал Гавриле Ластуха. — Полюбуемся нашими покойничками.

Смирной остался с Чекмаем.

— Может, сабля и найдется. Может, ее даже в землю закопали, — сказал подьячий. — Мы только половину дела сделали. Надобно допросить тех, кто лишь ранен…

— Мне без сабли лучше в Москву не возвращаться.

— Понятное дело…

Подошел Павлик.

— Я с этим иродом говорил, — сказал он, имея в виду Туровера. — Не желает отвечать. А что — лихо я его наземь ссадил?! Дядька Чекмай, а что, коли он прикидывается? А потом как вскочит да как побежит?!

— Возьми у стрельцов веревку да свяжи, — хмуро посоветовал Чекмай.

— Он не прикидывается. Я такое видывал — когда хребет пострадал, ноги после того не ходят, а бывает, что и руки. И речь бывает бессвязная. Лечить — бесполезно, таких лекарей нет. И куда теперь этого Кабанца девать — неведомо… — Смирной рассуждал совершенно спокойно, будто не он, тихий приказный крючок, крапивное семя, только что порешил человека.

— Видать, много он нагрешил, коли его Бог так наказал, — отвечал Павлик. — И что теперь — до смерти будет лежать колода колодой?

— До смерти.

— Я, ей-Богу, не хотел…

— Господу виднее. Давай-ка лучше поглядим, каких лошадей нам оставили налетчики. Может, ты найдешь свою кобылу — хер во лбу. А ее можно показать ямщикам. Они так напуганы, что, поди, скажут правду — чья лошадь.

— И других лошадей им надобно показать! — вскликнул Бусурман.

— И других, понятно. Чекмаюшко, пойдешь с нами? Ты более моего в конях смыслишь — может, выберешь хорошего жеребчика в княжью конюшню?

Коновязей в Троицкой пустоши было три. Лошадей нашли полтора десятка. Приметной кобылы среди них не было.

— Отчего-то ее в Москве оставили, — рассудил Ластуха. — Может, захромала. Или расковалась — а вести в кузню уже времени не осталось.

И тут к ним подбежал Гаврила.

— А ведь одного человечка тут и нет, и не было! — воскликнул он. — Вовремя сбежал!

— Кто таков? — спросил Чекмай.

— Батька Леонтий. Поп, какого они прикормили… — и Гаврила поспешно, пока позволяют говорить, принялся вспоминать. — Поп хитрый, он с ними ладил… Он тут у них живмя жил — когда они на дельце собрались, и он притащился! Это он меня с Федорушкой венчал! Он к ним, когда надобно, приезжал, образа в ларе привозил, они на его храм жертвовали… Еще вчера его тут видел! Братцы! Нужно попа отыскать! Сабля у него спрятана! Дядька Чекмай, мне, мне прикажи! Я его отыщу, из-под земли вырою!

Чекмай молча глядел на Гаврилу.

Он никак не мог простить воспитанника. Опять же — и правды он не знал.

— Вряд ли поблизости много попов Леонтиев, — сказал Ластуха.

— А точно ли его приход поблизости? — спросил Павлик. — Дядька Чекмай, прикажи! Ежели сабля цела — я ее из-под земли вырою!

— Мы выроем, — поправил Ластуха. — Хоть ты и шалопут ведомый, а с тобой можно дело делать. Чекмаюшко, дай нам лошадей и двух-трех молодцов, мы до того Леонтия доберемся.

— Бери все, что надобно, — сказал Чекмай. — И поезжайте, пока здешний народишко не проведал, как мы налетчиков разгромили, и не донес попу.

— А я?.. — спросил Гаврила.

Ответа он не получил.

Глава двадцать шестая

Стрельцы одну за другой отправляли телеги — первой пошла та, что с ранеными, и при них — лекарь Авдеич, охрана — восемь стрельцов, мало ли что. Второй — та, что с трупами, и при ней два стрельца — эти-то не убегут. Трупы налетчиков, числом девять, лежали, как бревна, один на другом. Когда телега уже, переваливаясь по колдобинам, тронулась в путь, десятский стрельцов Третьяк заметил, что тело убитой женки лежит без присмотра. Менее всего беспокоясь о чувствах Гаврилы, он велел и это тело поскорее грузить на телегу. Две ушли, а из-за третьей возник небольшой спор — стрельцы не знали, как быть с Кабанцом. Начнешь его шевелить — так он же, подлец, черту душу отдаст. А Разбойному приказу он нужен живой. Та же беда была с Адамом Руцким. Думали грузить к покойникам — а он, вишь, все никак не помрет. И что же — ждать, пока Господь над ним сжалится и приберет? А он, может, еще сутки будет с жизнью прощаться. Или — погрузишь к раненым, а он на полпути и прикажет долго жить…

Авдеич, который мог бы тут сказать разумное слово, уже отбыл. А стрельцы, имевшие дело с мелкими ранами да царапинами, не знали, каково это — когда нож всаживают в брюхо да там и оставляют. Так что они отошли подальше от Руцкого, предоставив решать вопрос его жизни и смерти Господу.

Третья и четвертая телеги назначались раненым, и Третьяк хотел поскорее отправить их под хорошей охраной, чтобы все вместе шли единым обозом и не пришлось бы у Калужских ворот объясняться из-за каждой по отдельности.

Гаврила смотрел на Чекмая, отдававшего распоряжения. Тот же словно более не замечал воспитанника. Но Гаврила не сдавался — он понимал, что должен сам, своими руками, вернуть князю похищенную саблю.

— Дядька Чекмай, отчего они? Я же видел того проклятого попа, чертова угодника, я могу его узнать! А они — не видели!

Чекмай притворялся, будто не слышит.

— Павлик, Мамлейко, с вами пойдут стрельцы — сами решите, кого взять. Хорошо бы Гришку Резвого, он молодец толковый. И не медлите, — велел Чекмай. — Мало надежды, что сабля у попа, но Господь милостив — может, она все же уцелела.

— Нужны заводные кони, — напомнил Ластуха. — Что, коли у того попа сидят еще налетчики? Что, коли погоня?

— Бери троих либо четверых. Ну? Что еще на меня глядишь?! Я тебе не святая икона! — вдруг крикнул Чекмай.

Хотя враг был повержен и следовало торжествовать победу, на душе у него было погано. Казалось — если бы он нашел возле табора налетчиков Гаврилино мертвое тело, и то не было бы столь погано. Была бы скорбь, а не отвратительное ощущение гадливости.

Он больше не мог верить тому, кого сам воспитал.

Что бы Гаврила ни сказал, как бы ни объяснил свое исчезновение, даже кабы на кресте поклялся и землю ел, — Чекмай не мог возродить в душе прежнее доверие, и всякое слово казалось бы ему ложью.

Ластуха все понимал. И стоящий тут же Смирной все понимал. Оба разом вздохнули. А Павлик душой уже был там, где прячут княжью саблю.

— Ты, Гриша, ты и ты, — Ластуха ткнул пальцем в троих стрельцов. — На конь…

И произнес вроде негромко, а тут же стрельцы побежали туда, где стояли кони.

— Пошли, дядька Мамлей, надобно заводных отобрать, — сказал Павлик. — Ну?..

Он не то чтобы полностью понимал, что происходит сейчас меж Чекмаем и Гаврилой, но видел — этим двоим договориться невозможно. И, как Ластуха, Павлик не желал быть свидетелем раздора между мужчинами, которые много лет были — как отец с сыном. Есть такие мгновения жизни, которые лучше всего пережить в одиночестве. А не дашь человеку этого одиночества — потом всегда будет между вами стенка, выстроенная из слов: я знаю, что ты знаешь, я помню, что ты помнишь…

К тому же, Павлик успел привязаться к Чекмаю, и от этого его нынешняя неприязнь к Гавриле была особенно острой и крепкой. Он не понимал — как ради женки-полюбовницы можно предать Чекмая? Предать человека, с которым был в Смуту и в иных опасных делах? Это было уму непостижимо.

Вскоре небольшой конный отряд, рысью уйдя от Троицкой пустоши версты на полторы, уже стоял на дороге, высматривая хоть какого путника, чтобы спросить о ближайшем селе и о церкви, где служит отец Леонтий. Заодно говорили о знаках, которые Ластуха при нужде подавал бы охотничьим рожком.

Как и следовало ожидать, про церковь узнали, она в двух верстах за поворотом, а про отца Леонтия — нет.

— Стало быть, не та церковь, — решил Павлик.

— И она пригодится. Едем туда, тамошний поп всех иереев в окрестностях знает, — сообразил Ластуха. — Только вот что, братцы… Здешним жителям веры нет. В попов дом войду я, вы перекройте подступы. Ежели тамошний поп вздумает послать человечка к Леонтию — тут вы его и перехватите.

— Нет, дядя Мамлей, мы за ним следом побежим! — догадался Павлик. — Он нас и приведет!..

— Так, да не так, — возразил Ластуха. — Тот человечек может вас заметить. Что, коли у них есть тайные знаки? Подбежит тот человечек к нужному дому — да и заорет петухом. Вы, соколы мои, человечка изловите, строго допросите и свяжите. А ему скажите так: коли обманет, то для таких умников нарочно в Разбойном приказе опытных катов держат.

Подъехали как можно ближе, Мамлей указал, где встать, чтобы гонца не проворонить, спешился, передал поводья стрельцу Гришке Резвому, саблю — Бусурману, нож-подсаадачник и кистень оставил при себе, рожок спрятал под рубаху.

— Ну, пойду, благословясь… — сказал он и перекрестился.

Поглядеть со стороны — бредет по дороге, не озираясь по сторонам, мужичок в годах по своим нуждам, и ничего в нем сомнительного нет. Дошел до развилки, задумался. Навстречу шли бабы, вели корову с теленком и весело распевали песню, от которой у бывалого Ластухи уши малость привяли.

Ластуха спросил у встречных баб, где попов двор, повернул в нужную сторону и направился туда, заготовив очень подходящее вранье: что-де боевой товарищ, вместе с которым ляхов и казаков гоняли, преставился, а перед смертью очень просил, чтобы по нем панихиду батька Леонтий отслужил, и для того оставил полтину денег. А где попа искать — толком не объяснил, у него уж мысли и слова путались.

Попа Ластуха обнаружил на дворе — тот вместе с работником пилил бревнышки от старого сарая на дрова.

— Так я и есть тот батька Леонтий! — радостно сообщил поп. — Давай полтину, говори, как новопреставленного звали.

— Видать и у тебя, отче, уже мысли и слова в голове путаются, — отвечал Ластуха. — Ты у нас отец Савелий, это я доподлинно знаю.

Поп расхохотался.

— Тебя, гляжу, на кривой не объедешь! Ладно, давай хоть алтын, а я тебе укажу дорогу.

— За тот алтын ты еще сорокоуст отслужишь во здравие… — тут Ластуха задумался. — Во здравие раба Божия Дмитрия.

Он знал, что князя постоянно допекают то черный недуг, то боевые раны.

— Хоть деньгу добавь!

— Ладно, вот тебе еще деньга! Дороговаты в ваших краях требы.

— А как быть? Приход-то невелик, жить на что-то надобно.

Объяснения отца Савелия были весьма причудливы, но человек, который в Смуту ходил в поиск и спрашивал дорогу у перепуганных крестьян, разобрался и, одарив попа алтыном с деньгой, пошел прочь.

Направился же Ластуха туда, где должен был ждать человек из расставленных им караулов. Ему требовался Гришка Резвый, которому был оставлен конь.

Гришка был сильно обеспокоен.

— Дядька Мамлей, тут у нас такое… Бусурман сбежал!

— Как сбежал? Куда сбежал? Для чего сбежал? — деловито спросил Ластуха.

— А бес его знает!

— Сказывай!

По словам Гришки, дело было так. Павлик, пока Мамлей разбирался с попом, решил сам проехать по местам, где стояли в засаде стрельцы. Когда был возле Гришки — они услышали стук копыт. Кто-то гнал коня по всю прыть. Павлик высунулся из придорожных кустов — поглядеть. Высунулся и Гришка. После чего Бусурман хлестнул коня и, не сказав ни единого слова, умчался прочь. Гришка же от этого обалдел, но следом не поскакал — решил ждать Ластуху, потому что Ластуха — покамест в своем уме, а вот Бусурман явно рехнулся разумом.

— Куда он глядел? — спросил Мамлей.

— Вон туда.

— Увидел вершника на развилке, выходит…

— Да что он мог там увидеть, окромя конской задницы?

— Он всегда хвалился, что глаз — как у орла… Уж не Гаврилу ли он там высмотрел?..

Это и впрямь был Гаврила.

Видя, что Чекмай отправил на поиски попа Леонтия других, не его, Гаврила впал в тупое отчаяние. Он еще постоял немного — и вспомнил про Федорушку.

Отчего-то он вдруг решил, что должен сам, своими руками, похоронить жену. После венчания он к ней и пальцем не прикоснулся — не желал! Она же молчала. И вот — кинулась на подмогу! Выходит, считала себя женой, коли вела себя, как жена?

Готовый рыть могилу хоть голыми руками, Гаврила пошел к сгоревшему дому, но Федорушки там уже не было — ее увезли.

— На дворе Земского приказа найдешь и заберешь, — сказали растерянному Гавриле стрельцы. — Ежели, конечно, тебя прямо отсюда не повезут в узилище у Варварских ворот.

И у него осталась в голове одна мысль: сабля!

Ластуха, помянув лихого Бусурмана неудобь сказуемым словом, поднес ко рту рожок и протрубил всполох. Когда стрельцы прискакали, он уже был в седле.

— Коли верить батьке Савелию, то Леонтий живет там, — Мамлей показал рукой. — И туда же нелегкая понесла Бусурмана. Видать, где-то там и Гаврила. Едем. На месте решим, как быть дальше.

Сельцо, окормляемое батькой Леонтием, было невелико. Церковь — старая, деревянная, уцелевшая в пору Смуты. Купол — шатровый, невысокий, звонница куда выше. А за звонницей, сдается, было жилище попа Леонтия.

— Соловейко, Нечай, заезжайте посолонь, — велел Ластуха. — Мы с Гришей — вам навстречу. Надобно понять, сюда ли помчался Бусурман, чтоб ему… Сам он может и в домишко ворваться, но коня за собой не потащит.

Конь Бусурмана обнаружился возле звонницы, привязанный к старой яблоне. А вот сам Павлик…

— К попу он, что ли, пошел? Коли так — больно уж там тихо, — удивился Ластуха, попробовал отворить дверь в звонницу, она оказалась как-то хитро заперта. — И второй конь, Гаврилин, где? Что тут такое творится?

Ответом ему был отчаянный бабий вопль. На крыльцо выскочила простоволосая женщина. Даже не попытавшись что-то накинуть на голову, она сбежала вниз и кинулась наутек — только длинные косы по спине трепыхались. Следом выбежала другая — постарше, и так завопила — кони шарахнулись.

А вопила она одно лишь слово:

— Горим! Горим!..

— С ума сбрела? — сам себя спросил Гришка. Признаков пожара видно не было.

Тут на крыльцо выбежал долгобородый человек и, вздымая руки к небесам, заголосил:

— Люди добрые, выручайте! Горим! Горим!

— Да что ж, они все умишком тронулись?! — возмутился Ластуха.

— Так ведь и впрямь пожар! — возразил стрелец Соловей. — Дядька Мамлей, гляди — крыша!

Мамлей задрал голову. Крыша и впрямь дымилась.

— Как это? Как она загорелась-то?

— И ведь не полыхает! Братцы, не полыхает, а дым-то оттуда валит!

На крики попа Леонтия стал сбегаться народ.

И тут случилось вовсе неожиданное — дверь звонницы отворилась, выскочил Павлик.

Более счастливой рожи Ластухе в жизни видеть не доводилось.

— Тут стойте, не мешайте! — крикнул Павлик, рассмеялся, взбежал на крыльцо, оттолкнул попа и ворвался в дом.

— А ведь точно, — сказал Гришка. — Внутри горит. Как это вышло?..

— Как? — тут Ластуха начал понимать. — Этот ветрогон залез на звонницу и оттуда швырнул на кровлю горящую хворостину. Кровля прогорела, огонь провалился вниз, в жилье… Так он что, попа оттуда выкуривал?

— Вон он, поп, — указал пальцем Нечай. — Так какого ж хрена?..

Ластуха понял вопрос с полуслова:

— Там же Гаврила! Нечай, держи поводья, Гриша — за мной!

Ластуха вовремя ворвался в горящую горницу. Первое, что увидел, — распростертого человека. Тот лежал на спине, раскинув руки, и, сдается, был мертв. Возле по полу катались, сцепившись, Павлик и Гаврила. Едкий дым уже заполнил пространство выше человеческого роста, опускался все ниже. Ластуха быстро огляделся и увидел открытый лубяной короб.

— Гриша, выволакивай!

Стрелец живо исполнил приказание, потянул короб к двери. Мамлей же схватил ушат с водой, стоявший на скамье возле печки, и выплеснул воду на драчунов.

Бусурман, еще не совсем придя в себя, первым вскочил на ноги.

— Геть отседа! — крикнул ему Ластуха. — Покамест не угорел!

— Сабля! — отвечал Павлик.

— Сабля уж на крыльце!

Сам Ластуха, впрочем, не был в этом уверен.

Павлик выбежал, кинулся к коробу, который Гришка уже тащил вниз по ступеням, стал из него выкидывать разнообразное добро, ругаясь самыми что ни есть гнилыми словами. Особливо честил Гаврилу — называл предателем, изменником, вымеском брыдлым, иродом бесстыжим и еще по-всякому.

— Думал саблю увезти, околотень бесов! И ищи его, свищи! Раздолбать его до требухи!

Стрельцы только переглядывались, удивляясь Бусурмановой памяти, в которой столько ласковых слов вместилось.

Ластуха же опустился на четвереньки и стал трясти Гаврилу.

— Уходим, уходим отседа, покамест заживо не сгорели!

— Сабля!

— Если она в коробе, то за нее не бойся! Бусурман вытащил!

— Бусурман?..

И тут случилось невероятное — Гаврила заплакал. Он корчился на грязном полу, закрывая лицо ладонями, всхлипывал, рычал, выл:

— О-ой, о-ой…

Ластуха сильно возмутился — на войне он всякое повидал, но чтобы мужчина рыдал в три ручья — впервые… Мужчинам такой роскоши не полагается — это Ластуха знал твердо. Потому он обошелся с Гаврилой неуважительно — схватил за ногу и, пятясь, поволок к открытой двери.

Когда его зад оказался снаружи, на спину Ластухе обрушилась вода.

Сельчане уже выстроили живую цепь и приступили к тушению поповского дома.

— А, чтоб вам! — воскликнул Ластуха. — Гаврила, мать твою, вставай!

Он повернулся лицом ко двору и увидел свое воинство. Стрельцы и Павлик окружили короб, почти пустой — все имущество попа и попадьи валялось на крыльце. Там же были разной величины узлы и узелки, большие и малые укладки. Гришка, стоя на коленях, пооткрывал укладки и взялся развязывать узлы.

Попадья и пожилая баба сидели на земле, плакали. Поп стоял в полудюжине шагов от стрельцов и негромко крыл их в хвост и в гриву.

— Дядька Мамлей, тут всякого добра — на многие тысячи! — крикнул Павлик. — И золото, и самоцветы! Глянь — братина серебряная, перстней и серег полна! Двумя руками поднимать надо!

— А сабля?

— Вон же она, гляди!

Павлик нырнул в короб, выпрямился, в правой руке была рукоять, в левой — ножны. Он выхватил клинок, занес над головой и расхохотался счастливым смехом.

— Ну, Бусурман, ну!.. — только и мог выговорить Ластуха. — Теперь надобно отыскать мешки, чтобы уложить награбленное. Эй, батька Леонтий! Вели, чтобы нам мешки принесли! Гаврила! Эй, Гаврила! Ползи сюда, не то утонешь!

Сельчане старательно заливали дом и выплескивали воду в горницу. Гаврилу отпихнули ногами, чтобы не мешал.

Он наконец встал, спустился с крыльца и побрел прочь.

— Эй, ты куда собрался? — окликнул его Ластуха. — Нечайко, поди за ним. Не нравится мне это.

Стрелец поспешил за Гаврилой — тут и обнаружилось, что за сараем привязан гнедой конь. Гаврила подошел к нему, обнял за шею, уткнулся лицом в жесткую черную гриву.

Нечай вернулся и доложил, что Гаврила с конем обнимается.

— Могло быть хуже, — заметил Ластуха. — Батька Леонтий! Сколько раз повторять? Вели своим людишкам — пусть бы два чистых мешка принесли.

В ответ Ластуха был изруган на все корки.

— Ну, как знаешь, как ведаешь, — беззлобно ответил он. — Третьяк, вон, вишь, валяется тряпье из короба. Выбери, из чего можно узлы связать.

— Не смей, не твое! — закричал батька Леонтий.

— А золотишко в коробе — твое, что ли? — тут Мамлей сообразил в чем дело. — Так ты ж еще не знаешь! Ватаги больше нет! Всех истребили! И Норейку, и Руцкого! И Туровера, который Кабанец! И никто к тебе за этой казной не явится!

Преступный поп окаменел. Разинув рот, он с ужасом глядел на Ластуху.

Теперь до Мамлея и другое дошло.

— Батька Леонтий, мы не иная ватага, опомнись! Мы — люди государевы, люди князя Пожарского. Так что не кобенься и Бога моли, чтобы тряпьем отделаться. Не то и в Разбойный приказ потащим.

Отец Леонтий молча отвернулся.

— А не вязался бы ты с налетчиками — вот и не думал бы сейчас, как тебя в Разбойном приказе допрашивать станут, — нравоучительно сказал Ластуха. — Сгребайте добычу, молодцы.

А сам пошел искать Гаврилу.

Тот уже малость пришел в себя. Ластуха похлопал его по плечу, Гаврила обернулся.

— Да ладно тебе, — сказал Ластуха. — Жив, цел — и на том слава Богу.

— Это я должен был саблю вернуть! Из-за меня она пропала! — воскликнул Гаврила.

— Ты с самого начала знал, что добычу прячут у попа?

— Ничего я не знал!

— Догадался?

— Да…

— Кто тот человек?

— Богуш. Он, видно, ухитрился уйти.

Кто таков Богуш — Мамлей не знал, но сообразил.

— Думал спрятаться у попа, а тут — ты?

— Почем я знаю…

— Хотел увезти все, что в коробе было?

— Я не дал.

— Так у него конь был?

— Да. У его зазнобы стоит.

— Зазнобу, стало быть, тут завел?

— Завел…

— Ну, коня мы заберем…

Ластуха не понимал, о чем еще сейчас можно говорить с Гаврилой. А Гавриле и вовсе говорить не хотелось.

Подошел Павлик — спросить Ластуху, скоро ли возвращаться.

— Чекмай там, поди, извелся — привезем мы саблю, не привезем. Тоже ведь — было вилами по воде писано. То-то будет радости!

— Ступай, Бусурман, скажи нашим — коли добыча в узлы увязана, так тотчас же и выступаем.

— А Гаврила? — спросил Павлик.

— А что — Гаврила? Либо поедет с нами и расскажет Чекмаю правду, как в Троицкой пустоши оказался, либо — я уж и не знаю… Уж не дитятко, сам пусть решает.

— А ты — что?

— А я скажу — коли ему охота самому себя наказать, так на то — Божья воля.

— И ты его отпустишь?

— Саблю-то мы вернули? Вернули. А Гаврила пусть сам со своей совестью разбирается. А я ему не судья. Мы вместе на войне были, Бусурман, тебе того, должно быть, не понять…

Павлик свирепо почесал в затылке.

— В мыльню тебе, поди, пора, — сказал Ластуха. — Вернемся — велим мыльню истопить и Чекмая туда позовем.

— Так… — рассеянно отвечал Павлик. — Гаврила! Ну-ка, отойдем в сторонку.

— На что тебе? — буркнул Гаврила.

— Отойдем.

Ластуха хотел было молвить словечко — да удержался.

Отойдя на два десятка шагов, Павлик заступил Гавриле путь и спросил:

— Ты как в Троицкой пустоши оказался?

— Не своей волей… Вот и оказался! — выкрикнул Гаврила. — Отвяжись, Христа ради!

— А не отвяжусь! Когда ты ночью с княжьего двора сбежал — куда подался? Молчишь? Ну и дурак!

— Жаль, что меня там саблей не зарубили, — сказал Гаврила. — Хочешь, чтобы я оправдываться принялся? Да?.. А потом, как Чекмай, скажешь, что ты мне не веришь?!.

— Хочу знать! Да! Знать хочу! Знать! Разумеешь? Или вовсе оглох?

Павлик легко впадал в ярость, а тут и повод был подходящий.

— Знать?! Я побежал ту женку искать! Думал, она сарай подпалила и саблю вынесла!

— Ту, что жемчуг растеряла?

— Да!.. Царствие ей небесное…

— Это ее Туровер зарезал? — сообразил Павлик.

— Ее…

— И нашел? Ведь нашел?

Гаврила только рукой махнул.

— Гаврила, коли не ты вынес саблю — то ее вынесла княжна Васса. Подумай сам — как могла чужая женка ночью в суматохе найти дорогу в княжьи покои, да так, чтобы ее не заметили? — спросил Павлик.

— Вот и она твердила, будто саблю не брала!

— Так и не брала! А ты, выходит, за ней гонясь, в Троицкую пустошь забежал?

— Да не забежал я! Меня опоили и сонного сюда притащили! Князю назло!

— И пока спал — забрали у тебя нож?

— Забрали…

Издали за ними наблюдали Ластуха со стрельцами. Видя, что беседа вроде бы складывается, Ластуха одобрительно кивал. Но итога этой беседы Мамлей предвидеть не мог.

— Гаврила, побожись, что ты не соврал, — тихо сказал Павлик.

Гаврила вздохнул.

— И ты поверишь?

— Говори: коли соврал, покарай меня Господь. Прямо тут, на этом месте.

— Да на что тебе?

— Надобно!

Гаврила подумал и произнес:

— Коли я, как последний сукин сын, изменил князю, коли вынес саблю и отдал налетчикам, покарай меня Господь вот тут, сейчас, на этом месте, отправь в ад без покаяния! Жить, зная, что меня считают изменником, все одно незачем… А коли ты, Господи, не покараешь, так я сам… без исповеди и причастия…

Павлик внимательно глядел на него — дыхание отяжелело, черные брови сошлись, взгляд стал неподвижным. Последние слова Гаврилы словно повисли в воздухе. Они были — как зимой парок изо рта, повисели — и растаяли.

И Гаврила резко опустил голову. Пристальный взгляд Павлика был невыносим. Невыносим — но и не чрезмерно долог. Бусурман принял решение.

— Так! Стой тут!

Павлик побежал к Ластухе.

— Дядька Мамлей, где княжья сабля?

— К седлу моему приторочена…

Не успел Ластуха спросить, в чем дело, как Павлик уже был возле лошади, уже отцепил саблю и с ней опрометью понесся к Гавриле.

— На! Держи! Отдай Чекмаю! Понял?!. Ты отдай! Ты! Пусть он знает! Что ты ее!.. Понял, да?!.

Гаврила принял на вытянутые руки саблю в ножнах — и не выдержал, по щекам потекли слезы.

Вразвалочку подошел Ластуха, за ним — стрельцы.

— Саблю добыл Гаврила, — сказал стрельцам Мамлей. — Именно так — Гаврила. Он ее из поповского дома вынес, отняв у налетчика. Запомнили, братцы?

И дважды хлопнул Бусурмана по плечу.

Глава двадцать седьмая

Князь вышел на крыльцо — встречать победителей.

Чекмай все еще был недоволен Гаврилой, но коли молодец в бою добыл похищенную саблю — он пусть и отдает оружие хозяину.

Гаврила взбежал по ступенькам, обеими руками протянул саблю князю. А сказать ничего не смог — в горле пересохло.

— Благодарю, — молвил Дмитрий Михайлович. — Рад, что ты оказался верным и надежным. Награда будет.

Вслед за Гаврилой поднялся Чекмай.

— Коли угодно знать, как мы со стрельцами брали приступом Троицкую пустошь — расскажу. Но сперва — дело. Покормить молодцов с дороги, лошадей отправить на Конюшенный двор. Да наш Ермолай Степанович, — тут Чекмай улыбнулся, — обратную дорогу плоховато перенес. Хорошо бы Ягана Шварцкопа к нему позвать. Я же поеду в узилище Разбойного приказа — поглядеть, как там наши пленники.

— Сколько их?

— Более двух десятков, да еще девять, что ли, покойников. Покойников я велел отправить к съезжей избе Земского приказа — пусть бы их там показывали людям, пострадавшим от налетчиков. Может, кого опознают.

— Поезжай. И сразу же — обратно. А на поварне тем временем все приготовят для трапезы.

Гаврила первым делом побежал к матери и к сестрам. Настасья, уж на что была тверда духом, обняла его и заплакала — она не чаяла увидеть сына живым. Женщины, которых на княжьем дворе было немало, подслушивали мужские разговоры и пересказывали ей в меру своего разумения. Настасья не была дурой — при всей любви к Гавриле, своему первенцу, она не бежала к старому дому, не валилась в ноги князю и не выла, как Авдотья. Она затаилась и ждала, не веря, что сын — преступник, и молясь, чтобы это дело поскорее разъяснилось.

Выпроводив Дарьюшку с Аксиньюшкой и своего младшенького, она осталась с Гаврилой в светлице — и узнала, как сын женился и овдовел.

Гаврила без утайки все рассказал и в молодецком своем грехе повинился.

— Мы ее похороним честь честью, — сказала Настасья. — А малость погодя женим тебя. Вся беда оттого, что ты слишком долго холостым ходил. А все Чекмай! Все — по его милости! Он, видать, решил тебя при себе держать до седых волос! Ан нет, не выйдет! Сейчас никого слушать не стану, женю тебя!

— Так, матушка, я готов. Но сперва я должен помочь Чекмаю найти того, кто выкрал саблю…

— Так уж нашли! — радостно объявила Настасья. — И знаешь, кто?! Княжна Зотова со своей мамкой! А княжна ли она — одному Богу ведомо! Их с мамкой Григорьевной заперли в подклете. И теперь князь велит Чекмаю разобраться в этом дельце! Вишь, как все вышло?

— Так они что — признались, что втерлись в доверие, чтобы выкрасть саблю?

— Признаются! Ты, поди, голоден? Я сама побегу на поварню!

— Погоди! Скажи сперва — что Никишка?

— А что с ним сделается! Сказывали, пошел на поправку. Сиди тут, жди, я сама все принесу!

Гаврила остался в светлице один.

В обеденную палату на ужин его, понятное дело, не позвали, но он и так знал, о чем Чекмай будет докладывать князю. Разумеется, будет выложена из мешков добыча, разумеется, Чекмай скажет: ни Мишуту Сусло, ни Густомеса, ни Блинника пока взять не удалось, а вот Туровер-Кабанец, чьи имя, статочно, вычищали из столбцов Разбойного приказа, имеется — и, ежели не помер и употребления языка не лишился, может поведать о других атаманах и о том, как была выкрадена сабля.

Жив ли тяжело раненый Осип Норейка, жив Туровер или помер — Гаврила не знал. Довезли казацкого атамана до Варварских ворот, или по дороге отдал черту душу, — неведомо. Адам Руцкий — тот, скорее всего, уже на том свете. Все это знал Чекмай, но Чекмай, вернувшись из узилища, ничего рассказать не успел.

Да и что рассказывать? Туровер-Кабанец лежал там на полу, бревно бревном, руки-ноги — как бабьи чулки, тряпьем набитые, а говорить — то ли и впрямь не мог, то ли не желал. Литвин бы, может, и заговорил, а этот — казак… Норейка, также лежа на полу, мечется в горячке и бредит. Руцкий все никак не помрет, но уж на полпути к своей адской сковородке. То есть — никакие ценные сведения добыть не удалось.

Гаврила пошел к Смирному.

Для того охота на налетчиков была тяжким испытанием, он лежал на лавке, куда постелили поверх войлоков еще и перину, и пытался задремать.

— Чекмай мне все еще не верит, — пожаловался Гаврила. — А матушка сказывала — открылось, что саблю вынесла княжна Зотова.

— Весьма занятно, — пробормотал Смирной. — Вот завтра до правды и докопаемся. Ступай спать… Устал я с непривычки… Уж не знаю, как завтра встану…

— Надо как следует допросить и Норейку, и атамана, коли не помер!

— Ох, отвяжись… Только-только я задремал — а тут и ты со своими затеями…

Гаврила пошел прочь. После бурного дня он никак не мог угомониться. Он попытался отыскать Бусурмана и Ластуху, на поварне сказали, что оба покормлены, а куда ушли — не сказались. Тогда Гаврила поднялся в светлицу, где ждали мать, сестры и маленький Олешенька. Там Настасья заставила его сытно поесть и уложила спать.

Наутро к Гавриле прибежал Климка.

— Дядька Чекмай велел прийти, да поскорее!

Гаврила улыбнулся — было, как в счастливую пору, когда Чекмай ему полностью доверял.

— А куда прийти-то?

— В горницу к Ермолаю Степановичу!

Смирной лежал на перине, а Чекмай и Павлик подтащили поближе к его лавке скамью. Разом с Гаврилой в горницу вошел Ластуха.

— Пособи! — велел он, и они вдвоем поставили рядом с лавкой вторую скамью.

— Я еще не помираю, — сказал Смирной. — Послано ли за немцем?

— С раннего утра. Поскакал Назарка, в поводу повел того гнедого, что вчера был под тобой.

— Славно. Я, статочно, сегодня уж подымусь на ноги. И Шварцкоп не для меня одного надобен, а еще для Никишки. Пусть бы поглядел, как рана заживает.

— Поглядит, — отвечал Чекмай. — А я опять поеду к Варварским воротам — узнаю, как там наши узники, кто еще жив, а кто уж помер. Раненых-то по дороге растрясли…

— И тех, кто жив, допросишь о сабле?

— Сперва попрошу у князя подьячего из Разбойного приказа — чтобы записывал, когда буду сказки отбирать.

— Ну так поезжай скорее… — Смирной нахмурился. — Ох, сдается, в живых ты никого не застанешь… А князь где?

— С утра — в приказе. Бусурман, поедешь со мной! Поглядишь, каково живут государевы супостаты! — распорядился Чекмай. — Мамлейко, побудь с Ермолаем Степановичем. Прими немца, убедись, что все делается, как положено. И ты, Гаврила, покамест тут посиди.

Чекмай и Бусурман ушли.

— Плохо живут государевы супостаты, — Ластуха вздохнул. — Сказывали, порой столько их набьется — стоймя стоят, даже на пол присесть не могут.

— Так и есть, — подтвердил Смирной. — А коли есть местечко — так спят поочередно. Вряд ли раненых там на пуховых перилах уложили.

— Так их же надобно продержать до того часа, как потащат в Разбойный приказ на допросы, — сказал Ластуха.

— Статочно, Чекмай об этом позаботится. Да только что они могут знать? Что атаман велел — то и делали.

— Они могли бы дать точные приметы других атаманов. Могли бы знать о том подлеце, что засел в Разбойном приказе и мешал розыску. В том, что убили Дорошка Супрыгу, — его вина. А Супрыга, коли припугнули бы, немало бы мог поведать.

— Тут ты, может, и прав. Так что впору в церковь бежать, молебен о их злодейском здравии заказывать…

Вскоре приехали Назарка и Яган Иванович Шварцкоп. Первым делом немца повели к Смирному.

Лекарь пощупал хворому запястье, поглядел в очи, задал вопросы. Потом сказал, что есть у него дома настойка — чтобы с ним поехал Назар и сразу же привез. И еще велел принести с Торга изюму три фунта, есть по сорок ягод натощак.

— А теперь, Яган Иванович, пойдешь к болящему отроку. Может ли он говорить и выдержать долгую беседу? Ежели рана хорошо заживает и отрок бодр — возвращайся, расскажи, — попросил Смирной. — Вот за труды.

Он заранее приготовил плату, завернутую в бумажный лоскуток.

— Ты хочешь допросить парнишку? Отчего лишь теперь? Он же и ранее мог на вопросы отвечать — кивнуть головой или помотать, — сказал Ластуха.

— Он еще дитя, у него рана. Не могу мучить дитя…

— Так какое ж тут мучение? Думаешь, ему страшно вспомнить ту ночь?

— Хотел бы я знать, отчего он выгораживает княжну Зотову, — вмешался Гаврила. — Она ему не родня, это я точно знаю. Вся его родня — наперечет.

— А ты как разведал про княжну Зотову? — удивился Ластуха.

— Мать сказала. Все бабы на дворе про то уж знают. Статочно, теперь, когда саблю вернули, Чекмай и за княжну с ее мамкой возьмется. Неспроста же их в подклете заперли, — объяснил Гаврила.

— Бабы — оно конечно… — пробормотал Смирной. — Этим все известно…

— Однако очень уж дивно оказались тут княжна с мамкой. И то, что мамка ночью убегала со двора, тоже не к добру, — заметил Ластуха. — Ничего, теперь до правды докопаемся.

— Докопаемся, — подтвердил Смирной.

Потом пришел Шварцкоп и сказал: долгому молчанию отрока он объяснения не находит, но такое случается, и. возможно, лекарь тут один — время. А сидеть он уже может. Вставать же — нельзя.

Когда Назарка и Шварцкоп уехали, Смирной сел на постели.

— Мне надобно попасть в княгинины покои, к тому чулану, где лежит Никишка. Ноги у меня — как не свои, и сердце после вчерашнего все никак не угомонится. Но я потихоньку дойду. Двор пересечь да по лестнице подняться — на это я покамест способен.

— Я пособлю, — предложил Ластуха. — Да только, что бы ты ни затеял, давай сперва дождемся Чекмая.

Смирной кивнул.

Все трое вышли во двор и там дождались Чекмая с Павликом.

Посторонних к узникам не пускали, но Чекмая знали, опять же — кто возразит против барашка в бумажке. И Павлик впервые в жизни побывал в тюремных избах Разбойного приказа. Чекмай хотел, чтобы Бусурман знал и об этой стороне приказного бытия.

Павлик никак не мог прийти в себя — впервые увидел столько грязных и вонючих мужиков, чуть ли не сотню — в небольшом помещении.

— Ну да, бывает, что и под себя гадят, — спокойно сказал много чего повидавший сторож.

Оказалось, что Норейка помер, а вот Руцкий дивным образом все еще жив. Его даже положили на лавку у стены, а не на пол. Жив также Туровер, но не шевелится и молчит.

— Ты, Ермолай Степанович, что мог — совершил, и будет с тебя, — произнес Чекмай. — Коли ты остыл и не будешь вдругорядь ножом пырять, я возьму тебя туда, к Руцкому. Может, он что путное скажет про твою дочку. Может, знает, где ее схоронили, так ты хоть дубовый крест поставишь на могилке.

— Да… За то я тебе всю жизнь благодарен буду…

Чекмай, Смирной, Бусурман, Ластуха и Гаврила вошли в старый дом. Чекмай попросил Сидоровну доложить о себе, вместе со Смирным вошел к княгине и очень скоро вышел.

— Матушка наша Прасковья Варфоломеевна дозволила нам тут быть. Только чтобы всюду нос не совать, — сказал Чекмай. — Ну, Ермолай Степанович, приказывай! Ты все это затеял — ты и руководи. А мы твои верные и покорные холопы. Поглядим, какие ловушки ставят приказные.

— Пусть бы Бусурман побежал в новый дом, отыскал там Авдотью и сказал, что княгиня изволит допустить ее к сыну.

— Бусурман, беги! И вместе с Авдотьей возвращайся!

— Да она так побежит — я ее не догоню! — Павлик рассмеялся.

Так и вышло. Авдотья, бывшая в одной распашнице поверх рубахи и в повойнике, даже не схватила убрус — как была, так и помчалась к Никишке. Ее привели к двери чулана, и она до того была взволновала, что не заметила на ведущей вверх лестнице ног в сапогах. А там стояли Чекмай, Смирной и Ластуха, выше всех — Гаврила. Как только матушка вошла к сыночку — они, ступая на носках, быстро спустились, чтобы подслушать разговор.

Авдотья упала на колени перед Никишкиной постелью.

— Дитятко мое, дитятко! Наконец-то меня к тебе пустили! Никитушка, светик мой, соколик мой ласковый! Да ты слышишь ни меня?

— Слышу, матушка, — ответил Никишка и приподнялся на локте. Тут же мать обхватила его и прижала к себе.

— Я заберу тебя отсюда! Домой поедем! Сама за тобой ходить стану, никому тебя не отдам!

— Матушка, забери! Забери Христа ради!

— Да он не только способен говорить, но и вопить способен! — удивился Ластуха. — Что ж он молчал-то?

— Молчал с перепугу… Ну-ка, пропусти.

Смирной распахнул дверь чулана.

— Ну, вот и настала пора правду сказать. Коли у тебя голос прорезался, так говори — почему ты выкрал саблю князя?

— Никишка?! — изумился Гаврила. — Нет, того не может быть! Княжна ж ту саблю вынесла!

— Нет, не княжна, — сказал Смирной. — Я не первый день за отроком наблюдаю и многое понял, пока ему книжки читал.

— Ермолай Степанович, ошибся ты! — воскликнул Гаврила.

— Нет, не ошибся. Его рук дело.

Смирной был совершенно спокоен.

Гаврила повернулся к Чекмаю. Вопроса не задал — только смотрел в глаза.

— Коли так — то все сходится, — сказал Чекмай. — Скверно это, ну да… Авдотья, вели сыну во всем сознаться.

Авдотья ничего не понимала. Никитушку обвиняли — да как можно обвинять дитя? Она еще крепче обхватила сына.

— Да не тискай ты его, дуреха, — сказал Мамлей. — Рана только-только заживать стала, а тут — ты со своими глупыми нежностями. Никита, говори, как есть. Как вышло, что ты вынес саблю? Говори сам. Хуже будет, коли заставим.

Никишка расплакался. Авдотья же повернулась к мужчинам.

— Да как вы смеете?! Дитятко хворое! А вы!.. Да пошли вы все вон! Не пущу! Не смейте его трогать! Через мой труп!

— Хорошо бы ее отсюда вывести, — сказал Чекмай. И все посмотрели на Ластуху.

— Да не за косы же ее тащить! — возмутился Мамлей. — Ермолай Степанович, ты точно уверен? Можешь побожиться?

— Да, — неожиданно твердо сказал Смирной. — И сейчас мы клубочек-то размотаем. Но во всем винить парнишку нельзя. Лиходеи на выдумки горазды. Что они двенадцатилетнего парнишку с толку сбили — это еще не самое хитрое, что им может на ум взбрести. Они и десятилетнего могут уговорить, чтобы ночью засов дверной отодвинул. И пятилетнего могут через высокое окно в горницу на веревке спустить, чтобы оттуда вещи передавал. Инока, что десять лет в затворе сидит, и того могут себе на службу поставить — будут у него в келье награбленное прятать.

— Как?! — изумился Павлик.

— А так — пригрозят, что его внуков выкрадут и порешат. Пригрозить нетрудно — он же из кельи не побежит внуков прятать…

— Отчего?

— Оттого, что он — инок. Он обет дал. И он будет лишь сильнее Богу за внуков молиться. А меж тем у него под топчанчиком будет лежать мешок с награбленным добром.

— Сукины дети! — воскликнул Бусурман. — Коли Никишка не виноват — так кто? Ага! Поняли?! Подлая баба вырастила мразь!

Авдотья прижала к себе испуганного ревущего в три ручья Никишку.

— Да будет тебе! — одернул Павлика Ластуха. — Его ведь и родной батька растил — так, Чекмай?

— Иван Андреевич был уж стар, хвор… Не уследил за женой… А и я хорош! Нужно было сразу их из Вологды забирать, все семейство, — сказал Чекмай.

— А это уж гордыня. Думаешь, я напрасно в Божьем храме служил пономарем? На проповедях такого наслушался — самому уж впору проповедовать, — ответил Мамлей. — Ты вообразил, будто от тебя, от тебя одного все в нашем грешном мире зависит? Будто ты должен всегда и за всех решать? Помолчи, сделай милость, дай до правды докопаться! Не трогай старого Деревнина. Он нам с того света не ответчик. А вот дуру-бабу мы спросим. Скажи, свет-Авдотьюшка, ведь всегда лучший кусочек — сыночку?

— Да, — прошептала Авдотья. — Как же иначе?

— И он знал, что лучший кусочек — ему полагается? Не отцу, не матери, а ему, сопливцу?

Авдотья промолчала.

— Знал, что никогда и ни за какие шалости его пальцем не тронут?

— Да как же? Он ведь — сирота! — воскликнула Авдотья.

— Пока не помер старый Деревнин, он сиротой не был. А вскоре в Вологду приехал Гаврила. Сколько месяцев Никишка сиротствовал? Два, три? — спросил Чекмай.

Ответа не было.

— Избаловала сынка родимая матушка, — Ластуха вздохнул. — Так растила его, как девку в богатом доме растят. Только что за пяльцы не сажала. Вот он, попав на княжий двор, и взбунтовался. Туда побеги, то отнеси, иное принеси, того позови! И никто ведь за услугу и черствого пряничка не даст! Так, Никишка?

Парнишка промолчал.

— А ты хоть знал, кому служишь? Ну? Говори.

— Князю служу.

— Какому?

— Князю Пожарскому…

— И на том спасибо! Чем славен князь Пожарский — знаешь?

— Воевода он.

— Славно! А где воевал? Того не знаешь? А спросить — не додумался?

— Да на что ему?! — завопил Павлик. — Мало ли кто с кем воевал! Ему бы пряника, а не про Смуту!

Смирной, заварив эту кашу, молчал и усмехался. Все шло так, как он задумал.

— Погоди, и до пряника дойдет. Выходит, ты не знал, что за сабля висит у князя на персидском ковре? Кем подарена, за что подарена? Не знал?

Никишка помотал головой.

— Чем славен князь — не знал, что за сабля такая богатая — не знал, ничего не знал, убогий! — возмутился Бусурман. — Вот и продал ее за два пряника да за фунт изюма!

— Погоди верещать! — одернул его Ластуха. — Надобно докопаться, почему продал да кому продал. А что он не знает, кто таков Дмитрий Михайлович Пожарский, — так это поправимо. Через два дня наизусть вызубрит. Ермолай Степанович за этим присмотрит. И откуда ему знать про спасителя Отечества? Матушка — глупая курица, только и умеет, что сынку прянички дарить.

Авдотья никак не могла понять — для чего сыну знать про войну, про князя, про какую-то саблю? Он читает и разбирает книги о божественном, почерк у него вырабатывается хороший, он к службе в приказе готовится — при чем тут князья и сабли?

Но она видела, с каким презрением глядят на нее мужчины.

И она никак не могла понять: за что?..

Если рассказать, как она очертя голову кинулась вслед за любимым в самое пекло Смуты, — поймут ли? Нет! Если рассказать, как хоронила своего Никиту, как брела в Вологду к дочкам, думая лишь об одном: как спасти того, кто во чреве, — уж точно не поймут! Никого они во чреве не носили, никто им не остался единой памятью о любви.

Муж приносил домой какие-то новости, да кто его слушать станет, когда дитя болеет?! Когда всю ночь сыночка на руках носишь и баюкаешь? Муж поминал князя Пожарского, да до того ли было?

Остается только молчать.

— Никишка, мы сейчас станем разматывать клубочек, — сказал Ластуха. — Хватит реветь, ты не девка. Ермолай Степанович, ты по этой части опытнее моего, ты начинай!

Смирной даже несколько приосанился.

— Никитушка, я уже многое знаю, — сказал он миролюбиво. — Знаю, что матушка твоя повадилась в гости к Марье Вострой, а ты, пока бабы беседой тешились, играл с соседскими парнишками. По годам к тебе ближе всего был Матюшка, пасынок Осипа Норейки. Потом, когда тебя взяли на княжий двор, он тебя тут отыскал?

— Да… — прошептал Никишка.

— Свистом знак подавал из переулка?

— Да…

— Он приходил, всякие заедки тебе приносил, ты тайно к нему в переулок выскакивал в свайку поиграть?

— Да…

— И кабы сейчас тебе тот Матюшка попался — что бы ты с ним сделал? — с неожиданной злостью громко спросил Смирной.

— Я?..

— Что бы ты сделал с человеком, из-за которого в такую беду попал? Убил бы? Своими руками?..

Никишка снова разревелся.

— И точно, что дура-баба дочку себе растила, — сказал Чекмай. — Чуял я, что его надобно забирать, да не знал, что мы с этим опоздали.

— И вырастила — легкую добычу для любого лиходея. Ох, бабы, бабы! — воскликнул Мамлей.

— Никитушка, ведь тебя Норейка уговорил саблю вынести? Обещал — будет великий переполох, а на тебя и не подумают? — продолжал допрос Смирной. — Вытри сопли и отвечай.

Но сопли дитяти вытерла подолом рубахи Авдотья.

— Вишь ты! И этому не научила! — прямо восхитился Бусурман.

— Беда… — согласился Ластуха. — Ермолай Степанович, ты продолжай, продолжай. А ты, Чекмаюшко, не горюй — ты того знать не мог. Я вот — должен был догадаться…

Он вздохнул.

Спрашивать его не стали — он уже как-то кратко сказал, что потерял в Смуту жену и детей, и более вопросов ему не задавали.

— Ермолай Степанович, спроси, что ему Норейка обещал, — попросил Чекмай. — Тебя он, вишь, слушает.

— Да и так ясно, что обещал. Что заберет его с княжьего двора к себе и что никто его не сыщет, — печально ответил Смирной. — А сам уже тогда знал, что в живых его не оставит. У всякого человека, уж не знаю, в душе ли, в голове ли, есть то устройство, которым думают. А у Никишки оно еще только расти начинает. Для чего ему раньше было думать? Матушке дай волю — она бы и до двадцати лет его в бессмысленных младенцах держала, а ему то в радость… Вот он и не подумал, что обещаньице-то — лживое… Ему — лишь бы матушке и Чекмаю с Гаврилой сделать наперекор, а там — хоть трава не расти. Никитушка! Ведь тебя дядька Осип ножом пырнул? Ты ему — княжью сабельку с самоцветами, а он тебя за то — ножичком?

Никишка кивнул.

— И боязно было признаться? Думал — обойдется? И потому ты молчал?

— Какой дядька Осип? — вдруг спросила Авдотья.

— Да сказано уж было. Марьи Вострой сосед, к которому твой сынок повадился на двор бегать. Там, вишь, большие лежачие качели, — охотно отвечал Смирной. — Матюшка ему пасынок. Авдотьюшка, не дури! Ты сейчас побежишь с поварским ножом искать того Норейку — а его уж и на свете нет. Ну, что, моточек размотан, когда князь из приказа вернется — ты, Чекмай ему доложишь. Пошли, братцы-товарищи.

— А как же княжна?.. — спросил Гаврила.

— Ничего, и до княжны доберемся.

Глава двадцать восьмая

Чекмай вышел на гульбище, постоял, глядя на суету во дворе, направился к крыльцу, медленно спустился. Ему было очень неприятно, что саблю взял Никишка.

Не имея своих детей, к чужим он относился как к слетевшим с небес ангелам, особенно — к детям Глеба и Мити, которых видел не так уж часто. А был бы свой — Чекмай живо бы узнал, на какие необъяснимые шалости и пакости способно невинное дитятко. И вот теперь до него эта простая истина понемногу стала доходить.

На гульбище пришел Ластуха.

— Надо ж, как все обернулось, — сказал он. — Что, поведешь Смирного в узилище?

— Поведу. Заслужил…

— Что заслужил?

— Правду о дочке покойной знать.

— Тяжко ему это будет.

— Тяжко… А потом, может, и полегчает.

Пришли на гульбище Павлик и Смирной. И только началась беседа о том, как трудно растить сыновей, как за Чекмаем пришли — звать к княгине.

Прасковья Варфоломеевна ждала, работая рубаху для мужа, и во все время беседы, почти не глядя, шила. Шов выходил ровненький. В доме хватало женщин, чтобы усадить их за работу, но княгиня хотела быть хорошей женой — а хорошая жена сама мужу рубахи шьет, на Торг за ними не посылает.

— Садись, — выслав комнатных женщин, она указала на лавку.

Чекмай несколько смутился — они были в горнице одни. А быть наедине с женщиной — нехорошо, даже непристойно. Князь дурного не подумает — а комнатные бабы начнут кудахтать да шипеть по углам. Чекмай знал, что хорош собой даже в свои немолодые годы, знал он также, что князь хворает, и это у него на лице написано.

Но вскоре он понял — беседа не для бабьих ушей.

— Пока вы с налетчиками воевали, я докопалась до истины, — сказала княгиня. — Помнишь — искали черную бабью однорядку. Так нашлась. Это точно однорядка княжны Зотовой. Я ее сама оглядела и нашла место, откуда выдрана нитка.

— Княжна? Ночью во втором ярусе нового дома? Быть такого не может.

Глядя на ошарашенного Чекмая, княгиня даже тихо засмеялась.

— Нет, я уж знаю, что не она подожгла сарай. И не она саблю вынесла.

Чекмай усмехнулся — он мог бы и догадаться, что комнатные женщины и девки непременно подслушают разговор с Никишкой и все перескажут княгине.

— Но княжна Васса той ночью бегала в новый дом — как полагаешь, почему?

Задав вопрос, княгиня очень внимательно уставилась на собеседника.

— Этого лишь недоставало! — воскликнул Чекмай.

— Нет, не то. Кабы я прознала, что она спуталась с молодцом, — согнала бы со двора, и с мамкой ее вместе. Мне дурной славы не надобно. Молодец ей полюбился, вот что, и она за ним следила. Мои дуры при ней толковали: не может быть, чтобы тот молодец ни с кем тайно не видался. И додумались, что нет места лучше, чем недостроенный дом, чтобы полюбовницу тайно туда водить. Вот Акулина и пошла смотреть ночью, в черной однорядке, чтобы проскользнуть незамеченной. И не побоялась, вошла в дом. Отчаянная девка… Потом же, когда закричали про пожар, она оттуда убежала. И ей было стыдно про свой доблестный подвиг рассказывать. Когда же я наедине ее строго допросила — она созналась.

— Ведь твои женки все оглядели, где ж она прятала однорядку?

— А не поверишь — на конюшне. Там-то никто бы искать не стал. Мамка зарыла в сено. Потом повинилась и принесла.

— Княжну лучше бы отослать. Кровь горячая, оно и по личику видно. Пока и впрямь ни с кем не спуталась, — сказал Чекмай. — А тому молодцу строго наказать, чтобы и не думал даже.

Княгиня как-то странно поглядела на Чекмая.

— Сдается, он и не думает. А что в голове у молоденькой девки — ему, поди, и на ум не бредет.

— Княгиня-матушка, коли княжна Васса в ту ночь была возле нового дома, статочно, даже на крыльце, может, она что важное подметила? Мне она не скажет, а тебе, поди, сказала.

— Подметила… Она выскочила на гульбище — а оно же еще не огорожено, диво, что вниз не свалилась. Только проку от того мало. Она видела, как с крыльца сбежал кто-то — ей показалось, что в такой же черной однорядке, какова ее собственная. Тот человек был в новом доме. А мужеского или женского пола — она не разобрала, однорядка долгополая, стан надежно скрывает.

— И тот человек побежал к калитке? Тогда — это та женка, с которой Гаврила… Не гляди так. Он на ней повенчался.

— Так что ж не приводит?

Чекмай рассказал, как его воспитанник, несколько дней побыв мужем, овдовел. Княгиня прошептала «Спаси и сохрани», перекрестилась и горестно вздохнула.

— Что еще рассказала княжна? — чтобы отвлечь Прасковью Варфоломеевну от грустных мыслей, спросил Чекмай.

— Ей показалось, будто она видела того, кто поджег сарай. Видела сверху, с гульбища. Когда сарай только загорелся, стали видны очертания — будто черный бес возле адского пламени, так она сказала. Испугалась, конечно. И вот что — бес-то был малого роста. И таков, как их, проклятых, на образах рисуют, тощенький. Я тощих девок, кроме двух, не держу, стыд и срам — люди скажут, что впроголодь кормлю. Все, и комнатные, и дворовые у меня сытые. И кабы девка — она бы в распашнице или хоть в рубахе была. А княжна говорит — бес был, статочно, в портках. Мои девки и бабы портков не носят. Хотя в Смуту всякое случалось…

— Да… Когда нужно от казаков удирать — и на коня по-мужски сядешь, и порты наденешь. Такой грех и батюшка после исповеди отпустит.

— За батюшкой я уж послала. Отец Пафнутий — сам знаешь, он у нас в дому свой человек… Пусть бы пришел, как полагается, и освятил все строения, курятник, конюшню — ну как и впрямь бес?

— Это разумно. Нечистая сила нам тут не надобна, — согласился Чекмай. — Да нет, судя по всему, это был дурень Никишка. Сперва поджег сарай, а потом, дождавшись суеты, побежал за саблей.

— И верно! Как же с ним теперь быть? — спросила княгиня.

— Как? Выбить дурь из головы! Покамест еще чего не натворил! — сердито воскликнул Чекмай. — Он там сейчас с матушкой, а матушка все дитятку простить готова. Могу побожиться — она ведь так и не поняла, что сыночек натворил. А потом? Что было с княжной?

— Она как-то с гульбища добралась до крыльца, тут же прочь побежала и в обход старого дома — к крыльцу, тому, что в переулок глядит. В суматохе никто не заметил, что она была на дворе, не до нее было. Так вот — ты моих баб про нее не расспрашивай. Пересуды мне ни к чему. А знать про ее ночные блуждания — им ни к чему.

— И то верно…

— Я вот что надумала. Она девка норовистая, может наделать беды, потом не расхлебаем. И пойдут слухи, что-де у Пожарского на дворе разврат и непотребство. А мне дочек замуж отдавать… Кто их возьмет? Ради них стараюсь, всех в строгости держу. Великая старица Марфа нашла государю новую невесту — княжну Марью Долгорукую. Это уж решено. Я поеду к старице и попрошу: пусть бы забрала у нас Вассу в подружки к княжне Долгорукой. У царской невесты должны быть подружки, она их с собой и в Верх приведет. Акулина же как раз по годам и по роду подходит. А Марья, став государыней, найдет ей хорошего мужа.

— Да, княгиня-матушка, разумно придумано, — согласился Чекмай. — Только пусть сперва починят твою колымагу. Она, Пафнутьич сказывал, рассохлась и лесенку поменять надобно. Велю сегодня же, прочие дела отставив, готовить тебе колымагу. И поскорее бы избавиться от девицы — ежели она повадится ночью бегать по новому дому и прочим строениям, далеко ли до беды?

— Да только одно меня смущает. Точно ли она княжна? Мамке Григорьевне очень легко было бы привести к нам девку низкого рода и выдать за дочку князя Зотова. И мамкина ночная беготня меня беспокоит. Девка княжьего рода к смиренью приучена, по ночам невесть где не скачет. Хочу убедиться. Дознайся.

Это было повеление.

— Вели Смирному идти на Ивановскую к площадному подьячему Савелию Виннику. Наш Ермолай Степанович уже просил его разведать о князьях Зотовых. Может, как раз сведения и подоспели.

— Так передай ему, что велю. И вот что… — княгиня помолчала. — Ты знай, что я никогда о тебе плохо не думала, ни на миг в тебе не усомнилась. Молилась за тебя. И муж — также. Не усомнился.

— Оттого-то мне и было стыдно…

— Прошло и быльем поросло. А теперь — ступай с Богом.

Чекмай вернулся на гульбище.

— Точно ли ты Ермолай Степанович, хочешь поглядеть на Адамку Руцкого, пока его душу черт не прибрал?

— Да.

— Только ты, Ермолай Степанович, чуть что — за нож не хватайся.

Смирной поглядел исподлобья.

Нож, дважды ему послуживший, уже висел на поясе. Старый подьячий взялся было за рукоять, да опустил руку. Чекмай хотел было просить, чтобы Смирной оставил клинок дома, да передумал — нельзя же до такой степени товарищу не доверять.

— Адамку Руцкого подлечат, чтобы в руки катам передать. Теперь-то он допроса не выдержит. А знает немало.

— Мне бы вызнать, кто еще мою доченьку погубил, — тихо сказал Смирной. — Их же не двое было. С Пшонкой я посчитался, с Руцким — как Бог дал… И где она, моя бедненькая, лежит — неотпетая, без креста…

— Надо бы у князя взять позволение для тебя. Меня-то сторожа знают, Бусурмана каким-то чудом пропустили. Ну, что, идем в приказ? Я зайду, ты меня подождешь.

— Я на Ивановскую тем временем схожу, — решил Смирной.

Так и сделали.

Князь был недоволен, что Чекмай явился в приказ.

— Велено ж тебе было тут не мельтешить. Мы еще не докопались, кто у меня тут — изменник… — прошептал он. — Еще и эта забота у нас впереди. Ну, Бог с вами, велю, чтобы Смирного в узилище пустили, — князь потянулся за очиненным перышком, подвинул к себе стопку бумаги, начертал несколько строк, сложил, припечатал воском и прижал воск своей печаткой.

Изображение на ней всегда смущало Чекмая. Там был щит, в щите — ворон, клюющий череп, щитодержатели — два льва на задних лапах, над щитом — корона, под щитом — чудище. И вокруг — имя и звание князя. Происхождение печати Чекмай знал — она досталась много лет назад, была военной добычей, отчего-то князю полюбилась, он велел мастеру прежние буквы убрать, новые изобразить. Но вся эта живность была какая-то нерусская, особливо ползучее чудище с крошечными крылышками.

Чекмай поспешил убраться из приказа и пошел на Ивановскую.

Смирного с Винником он отыскал не сразу.

— Любопытное дельце, — сказал Винник. — Врать не стану — я довольно быстро сведения собрал. Коли надобно что для вашего князя — охотно послужу. Замолвите словечко?

Чекмай посмотрел на Смирного — тот кивнул.

— Да, — твердо сказал Чекмай.

— Ну так вот — моя удача была такова, что я одно нужное разведал, а другого разведать пока не могу. Может, с вашей помощью…

— Сказывай.

— Сперва отойдем в сторонку.

Винник Чекмаю понравился: и глядел прямо, и говорил прямо. Да и то, что Смирной его хвалил, много значило.

— Вот что я знаю доподлинно, — начал он. — У мужа старой княгини был братец, и когда царь Борис разорил романовский род, братец, близкий к нынешнему патриарху, успел сбежать. Где его нелегкая носила — того не знаю, где отсиживался в Смуту — одному Богу ведомо, а недавно человек, назвавшийся Данилой Зотовым, вдруг объявился и был принят патриархом очень ласково. Ну, дары, почести… Сказывали, он успел унести какие-то важные бумаги, письма, расписки. Правды не знаю, а сдается — это как-то связано с Расстригой, которого Романовы привечали. Ежели так — эти бумаги могли тогда понаделать беды. Вот единственный, кто может опознать мамку княжны Зотовой. А уж как она станет доказывать, что девица — доподлинно княжна, того я не знаю.

— А есть ли у князя Зотова наследники? — сразу спросил Смирной.

— Вот то-то и оно! — отвечал Винник. — То, что старуха привела девицу к княгине Пожарской, — ловко придумано. Этим словно бы подтверждается, что княжна — не самозванка. А как там на самом деле — одному Богу ведомо.

— Ты бы мог проверить, точно ли эта девица несколько лет жила при старой княгине? — спросил Смирной.

— Могу узнать, точно ли при ней жила девица, именуемая внучкой. А та или не та — судить не берусь. А теперь слушайте. Человек, назвавшийся Данилой Зотовым, может статься, и не Данила, а каким-то образом заполучил бумаги, что хранились у Данилы Зотова. Может, унаследовал. Дело в том, что у него при пожаре личико обгорело. Чудом уцелел и стал страшен, как смертный грех. А удача моя такова, что он неподалеку от моего дворишка поселился, и я его приметил — такую страхолюдную рожу не каждый день встретишь. Живу я при младшем брате с его семейством, мне это теперь удобно. У брата — жена, у жены — младшие сестры, которых пришлось в дом взять — родителей Смута погубила. Девки на выданье, приданого нет, и молодцам кажется, будто такая девка на все готова, стоит ей пообещать, что под венец поведешь. И есть один такой, неотвязный, и мы с братом боимся — как бы ночью в светлицу не залез. Потому поочередно ходим по ночам вокруг двора караулом, с дубинками. И я видел недавно, как к этому Зотову ночью немолодая женка приходила. И брат ее видел. И тут вот что получается…

— Сказывай!

— Ежели Зотов — вовсе не Зотов, а знает повадки настоящего Зотова и прикидывается, тогда ему нужно подтверждение, что он — точно брат старого князя, и для того ему мамка княжны будет полезна. А точно ли эта мамка привела к княгине Пожарской княжну Вассу — неведомо, и я постараюсь это узнать. Нашему страхолюдному старцу ведь все равно, подлинная княжна или не подлинная, только бы мамка, которую многие знают, за него всенародно поручилась. И то, что они встречаются ночью, тайно, как раз и есть знак, что в этом дельце не все ладно.

— Савелий правильно рассуждает, — подтвердил Смирной. — Из тех, кто знал Данилу Зотова при царе Борисе, многие погибли или своей смертью померли, лет-то два десятка прошло.

— Эк оно как… — сказал озадаченный Чекмай. — И ведь сам я, своими руками, девицу от иродов освободил… А кого освободил — неведомо…

— Я докопаюсь. Сыщу тех, кто знал ее родителей, — пообещал Винник.

На том и расстались.

— Ермолай Степанович, ты как — к смертоубийству не готов? — спросил Чекмай. — Ежели готов — то никуда я тебя не поведу, а пойдем обратно на княжий двор.

— Я сдержусь, — отвечал старый подьячий.

Тюремные избы у Варварских ворот были переполнены. Адась Руцкий лежал в дальнем углу на лавке; чтобы попасть к нему, пришлось перешагивать через узников, сидящих и лежащих на полу. Зная, что это за народ, Чекмай держал оружие наготове.

— Признал? — прямо спросил Чекмай, указывая на Смирного. — Ермолай Степанович, нагнись-ка, он тебя, кажись не видит.

Раненый был в горячке, но глаза открыл.

— Слабо я бил, — сказал раненому Смирной. — Жаль, не до смерти…

— Чего вам? — тихо спросил Руцкий.

— А ты можешь хоть малость свою участь облегчить. Вспомни-ка девку, что вы то ли втроем, то ли вчетвером в Смуту на Москве со двора свели, натешились — и порешили.

— Мало ли было тех девок…

— Двор на Ильинке, а звали ее — Дунюшка, Авдотья. За нее тебя убивал. Сперва — Пшонку, потом — тебя, — тусклым голосом сказал Смирной. — Кто еще с вами был?

— Двор на Ильинке? Дунька? Какова она была? — спросил Руцкий.

— Ей девятнадцатый годок шел. Росту малого, коса до подколенок, русая, в руку толщиной. Не хотели абы за кого такую красу отдавать, достойного жениха ждали… дождались…

— Дунька… Так мы ж ее пану Ковальскому продали… Она ему полюбилась. А он как чуял, что в Москве оставаться не след, домой поехал и ее с собой увез! За два рубля да за бочонок вина продали, — добавил Руцкий.

— Так она жива?.. — без голоса спросил Смирной.

— Когда я ее с Ковальским видел — была жива. А было — незадолго до большого пожара. Ковальский как чуял, что после того наши… ляхи с литвинами, то есть… что им придется запереться в Кремле, что будет осада, будет голод… Вот ведь нюх был у пана! Успел убежать.

— Так он же, поди, был какой-то панцирной либо гусарской хоругви Гонсевского, как же он мог убежать?

— Нет, он — из тушинских. Там много было разного народа… А этот — домой побежал… ничто его не держало…

— Откуда он родом, тот Ковальский? — спросил Чекмай.

— Из Сандомежа, что ли… Он хвалился, что с Мнишкувной приехал, а потом, когда царя Дмитрия убили и многие из его свиты, кто уцелел, домой побежали, не захотел возвращаться. Думал — коли Мнишкувна венчана на царство, так рано или поздно станет царицей. А не стала… Сказывали, ее в тюремной башне удавили…

— Сандомеж… — повторил Смирной.

— Пошли отсюда! — велел Чекмай. — Дышать нечем. А ты, пан Адам, постарайся помереть своей смертью. Поправишься — будут так допрашивать, что сам на тот свет попросишься. Вот…

Он положил на грудь Руцкому несколько «чешуек».

— Пусть тебе хоть горячего поесть принесут.

— Нельзя мне есть… я такие раны видывал, нельзя…

— Ну, вели, чтобы по тебе панихиду отслужили. Идем, Ермолай Степанович, идем… Я уж от здешней вони скоро без памяти рухну…

По дороге на Лубянку Смирной молчал. Чекмай видел, что подьячему говорить неохота. Придя на княжий двор, они разошлись, и Чекмай, встретив Ластуху, поведал, сколько любопытного узнал.

— Сдается мне, Смирной затеял к ляхам ехать — дочку искать…

— Дурацкая затея, Чекмаюшко. На дорогах беспокойно. Ежели вокруг самой Москвы атаманы шалят, то подалее от Москвы — тем паче.

— То-то и оно.

— А вот что, Чекмаюшко, я сам с ним поговорю, — сказал Ластуха. — Ты так не сможешь.

Он отыскал Смирного в новом доме. Тот выложил на лавку деньги из трех кошелей и считал свое богатство.

— Понятно, — произнес Ластуха.

— Ничего тебе не понятно.

— Ермолай Степанович, я ведь не дурак. Послушай-ка… Той Дунюшки-красы, которую ты знал, на свете уж нет. А есть толстая баба, поперек себя шире, нарожавшая детей, и ей будет стыдно тебе в глаза поглядеть. Потому что рожает их не венчанная. С такими, кого за два рубля да за бочонок вина покупают, не венчаются. Хорошо хоть, прочь не гонят. Без детей она на Москву не поедет, а отдадут ли ей детей — неведомо. Она и по-русски-то забыла говорить, и детки у нее — ляхи. Не трави себе душу, Ермолай Степанович, ежели она жива — и на том слава Богу.

Но по лицу Смирного было видно — Ластуха его не убедил.

Чекмай же решил сам, по своей воле, пойти к Гавриле — рассказать занятные новости. Хоть он и в тоске из-за Федорушки, а новость про Смирного хорошая; авось его хоть малость развлечет. С собой Чекмай позвал Бусурмана.

Оказалось — в светлице у Гаврилы иное развлечение. Авдотья и Настасья разругались насмерть. Настасья кричала, что из-за Авдотьиного выблядка чуть сына не лишилась. Так Гаврила узнал, что Никишка ему — неродной.

Он строго допросил обеих женщин. Настасья при нем злорадно по пальцам месяцы считала — она прекрасно помнила, когда Авдотья убежала с Никитой Вострым, когда вернулась, когда родила. В конце концов Авдотья созналась: да, сынок — от Вострого, но ведь покойный муж признал за своего! И они снова подняли крик.

Чекмай, умевший управляться с отрядом лазутчиков и со стрельцами, не понимал, как утихомирить разъяренных баб. Он послал Павлика за Смирным и Ластухой. Смирной — тих, рассудителен, но может и прикрикнуть. А Ластуха как-то очень ловко обходится с женками, они его слушаются.

Оба примчались на зов, и общими усилиями удалось погасить склоку. Авдотью выпроводили вниз, в горницу, Настасья осталась победительницей.

— Как же теперь быть с Никишкой? — спросил Гаврила. — Он мне — вовсе никто. Куда его девать? При князе оставлять нельзя — ему более веры нет. И Авдотью — куда девать? И дальше кормить-поить?

— Так ведь больше некому! — воскликнул Бусурман. — Эк тебя угораздило!

— На паперть церковную! — выкрикнула Настасья.

— Больше некому, — подтвердил Ластуха. — Хотя надо бы поискать ее родню. Может, кто в Смуту все же уцелел.

— А о парнишке пусть родная бабка заботится, — добавил Смирной. — Ей это будет в радость.

— И впрямь, у него ж бабка жива, — вспомнил Ластуха. — Так можно их обоих, матушку с сыночком, посадить бабке на шею…

— А потом? — спросил Гаврила. — Бабка уж дряхлая старуха, помрет — куда им деваться?

— Я потолкую с Авдотьей, — пообещал Ластуха. — Она должна знать, сколько у той бабки добра. Ничего, Гаврилушка, не печалься, мы это дело уладим.

Чекмай слушал, молчал и хмурился. Наконец сказал свое веское слово.

— Бабке Никишку отдавать нельзя. Они вдвоем с Авдотьей вырастят никчемного молодца, приучат носить нарядные кафтаны и сладко есть, а к делу не приучат. Нельзя бабам парнишек воспитывать, от того один вред.

— Нельзя, — согласился Ластуха. И тут прибежал Климка.

— Дядька Чекмай, насилу тебя сыскал! Тебя велено к княгине-матушке звать!

— Беги, скажи — тотчас же буду!

Когда Чекмай вошел в княгинины покои, ему низко поклонилась пестро разряженная круглолицая баба. Княгиня, как всегда, сидела за работой — перед ней были большие пяльцы, рисунок на шелку знаменил Глеб. Это была обетная работа для церкви — пелена с изображением Рождества Богородицы.

— Ты не думай, что я про твои просьбы забываю, — сказала княгиня. — Вот Анна Петровна, она свахой — уж два десятка лет, в Смуту убегала из Москвы, пять лет как вернулась и опять взялась за ремесло. Я думала — ее и на свете нет, а добрые люди ее для меня сыскали. Ты просил о невесте для Гаврилы. Вот она и высмотрит невесту. И тогда же сразу после свадьбы муж сговорится — и твой Гаврила уйдет от нас в Земский приказ. Ты недоволен?

— Нет, княгиня-матушка, доволен. И благодарен — за Гаврилу и… и за себя…

— Нужно позвать купчишек — я не могу княжну Зотову со своего двора с пустыми руками отпускать, чтобы ей от подружек стыдно было. Пошлю Савельевну на Торг, пусть там сговорится и толковых позовет, а ты дай двух молодцов покрепче, чтобы при ней были.

— Дементия дам и Поздея.

— Ты уже узнавал про Зотовых?

— Я нанял человека, который узнает. Пока что все сходится — вернулся брат деда княжны, где пропадал — неведомо, и как раз с ним тайно встречалась мамка Григорьевна. Он, стало быть княжну за родню признал. Может статься, у него есть деньжата. Может, княжна — единственная наследница. Думаю, это вскоре разъяснится.

— Вот оно что. Но княжне будет лучше у Долгоруких, там сейчас, до венчания, за девками — самый строгий присмотр. Сам видишь, какой буйный норов. И я вздохну с облегчением…

Рассказывать княгине о сомнениях Винника Чекмай не стал. Он и сам хотел, чтобы княжну с ее мамкой забрали со двора. Иных хлопот хватает, а возня с княжной — это уж избыточные хлопоты. Хотя правду узнать бы не мешало.

Пока на дорогах шалят Мишута Сусло, Густомес, Мосяга Блинник и невесть кто еще, пока не раскрыт предатель, засевший в Разбойном приказе, — покоя не будет.

Появление свахи было для Чекмая знаком — сам Господь так распорядился, чтобы им с Гаврилой расстаться. Не навеки! На свадебный пир Гаврила непременно позовет, на крестины — тоже. Когда Настасья будет дочек замуж отдавать — и там еще не раз встретятся и за свадебными, и за крестинными столами.

И — все…

Каждому — свой путь, каждому соколу отныне — свой полет.

Осталось только принять это и разгадать Божий замысел относительно себя.

А чего тут разгадывать? Вот же он, ответ на мысли и сомнения. Гаврилу Господь забирает, а святу месту пусту не бывать.

Два дня спустя Чекмай пришел к Авдотье.

— Из-за твоей бабьей дури ты чуть сына не лишилась, — сказал он. — Нельзя так парнишек баловать. Так вот — я у тебя Никишку забираю. Сам буду растить.

— Сына — у матушки?..

— Да.

— Чтобы его опять ножом пырнули?

— А отчего его пырнули-то? Отвечай!

— Он же — еще дитя! Он вперед будет умнее! Я заберу его, увезу его! Он меня слушаться будет! — заголосила Авдотья. — Он и сейчас уже — тише воды, ниже травы!

— Он перепугался до полусмерти! Вот и притих! — возвысил голос Чекмай. — Да ведь не понял, что натворил! Из-за него люди погибли! У стрельца Афанасьева, что пошел саблю у налетчиков вызволять, трое сирот осталось. Понимаешь? Да нет, не понимаешь… А теперь ты сыночка приголубишь — ах, дитятко, тебя злые люди опорочили, а ты у меня ангел невинный! Не будет такого, поняла? Твое воспитание нам всем известно — из-за него немало крови пролилось. А я с Божьей помощью сделаю из него человека. Достойного, порядочного. Думаю, еще не поздно.

— А как же я?! — возмутилась Авдотья.

— На Москве девичьих обителей много. И Марья Вострая будет рада тебя приютить. Не вздумай вопить. Я так решил. Сына будешь видеть по праздникам. Годам к двадцати непременно его женим, — и тут Чекмай улыбнулся. — Будут нам с тобой внучата в утешение…

Авдотья заплакала.

Утешать Чекмай не стал. Просто молча поклонился и пошел прочь.

Он был доволен — жизнь определилась на годы вперед.

А Чекмаев ангел-хранитель высоко в небесах глядел сверху на подопечного и усмехался. Ему был ведом Божий замысел. Оставалось только дождаться, чтобы все совместилось — события, люди, желания, добро и зло, смерть и любовь…

Рига

2021

Content

Далия Трускиновская
Сабля князя Пожарского

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая