Оливье Норек

Меж двух миров

Моему деду Герберту Нореку,

силезскому беженцу,

ставшему французским гражданином

© М. И. Брусовани, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

В условиях жестокой действительности я не осмелился ничего сочинять. Было придумано только полицейское расследование, основанное на реальных фактах. Я благодарю фликов Кале, фликов из разведывательного управления, жителей Кале, журналистов, мои источники в НЦНИ[1] и Институте политических исследований[2], добровольных гуманистов, но прежде всего тех мужчин и женщин, которые, спасаясь от ужаса войн, согласились сдаться.

Ребенок

Где-то в Средиземном море

Двинув рукоятку переключения скорости, он увеличил количество оборотов и воспользовался ревом старого двигателя, чтобы заглушить свои слова и не спровоцировать несчастный случай или панику.

— Бросай ее за борт.

— Прямо сейчас?

— От нее будет проще избавиться в открытом море, чем на парковке в зоне отдыха. Она кашляет с самого отбытия. Не хочешь же ты, чтобы нас засекли, когда мы напихаем их в грузовики.

На небольшом суденышке двести семьдесят три мигранта. Разного возраста, пола, происхождения, цвета кожи. Страдающих от качки, промокших, замерзших, перепуганных.

— Я, наверное, не смогу. Давай ты.

Вздох раздражения. И только. Второй оставил штурвал и, бесцеремонно расталкивая пассажиров, решительно двинулся к прячущейся в гуще толпы женщине. При его приближении та еще крепче прижала к себе детское тельце, которое оберегала от всех, плотно приложила ладонь к холодному рту малышки и попросила ее перестать кашлять. От страха девчушка выронила потертого фиолетового плюшевого кролика, которого мужчина, даже не заметив, раздавил ногой. И обратился к матери:

— Твоя девчонка… Ты должна бросить ее за борт.

Безумец

Лагерь мигрантов в Кале. Октябрь 2016 г.

Последний день сноса «Джунглей» [3]

Ненасытные экскаваторы поглотили лачуги и палатки, превратив их в груду обломков и мусора, чтобы чуть поодаль сгрести их в горы пластика, тряпья и одежды, которые будут уничтожены огнем, когда стихнет ветер.

Теперь в этих ландах не оставалось ничего из того, что было построено надеждой.

Одноковшовый экскаватор поднял механическую челюсть и приготовился пересечь эту заваленную осколками неизвестных жизней ничейную землю. Заработал двигатель, механизм тряхнуло на неровной, прихваченной морозом поверхности, и он прямиком направился к следующей цели — старой лачуге из деревянных поддонов с картонной крышей. Одной из последних.

Несколько лет назад эту территорию делили между собой свалка и кладбище. Затем государство разместило там беженцев, стремившихся попасть в Англию. Нынче утром на пустырь вернулась свалка. Но когда мощные клыки экскаватора вонзились в землю, воскресло и кладбище.

Поскольку на поверхности показались три наполовину вырытые экскаватором руки, рабочие сделали вывод, что там, в этой дыре, в непосредственной близости от лагеря, как минимум два тела. Одна рука явно детская, судя по размеру. О чем руководителю бригады незамедлительно было отправлено видеосообщение.

Стараясь оставаться незамеченной и одновременно не теряя из вида маневры техники, вдоль кромки окаймлявших «Джунгли» деревьев проследовала какая-то тень. Рабочие же сгрудились вокруг своей находки, практически загипнотизированные ужасом.

Один из них поднял глаза и увидел на опушке леса силуэт. Лохмотья, длинные немытые волосы, темная или попросту грязная кожа. И заржавленный мачете в висящей вдоль бедра руке. Незнакомец осторожно приблизился, пугливо всматриваясь в каждого как в потенциальную угрозу. При каждом шаге лезвие билось о его бедро. Не нашлось ни одного смельчака, который отважился бы преградить ему путь, и все отступили на шаг.

Подойдя к яме, вызывающий беспокойство незнакомец опустился на колени и принялся руками расчищать землю, которая еще покрывала трупы. Сперва исступленно, сопровождая свои движения каким-то звериным ворчанием, потом все более и более спокойно. Он прикоснулся к руке, погладил ладонь, будто она была живая. Схватил детскую ручку, чтобы поднести ее прямо к глазам, затем понюхал и бросил. Мертвая и негнущаяся, она несколько секунд твердо и прямо стояла, прежде чем медленно опуститься на землю под собственной тяжестью.

Даже при свете дня человек выглядел собственной тенью. Этот ворох омерзительных вонючих тряпок погрузил руки в груду трупов, но внезапно перестал в ней копаться, словно утратил всякую надежду. В какой-то растерянности он поднялся с колен и, пятясь и по-прежнему держа в руке мачете, отступил, чтобы снова исчезнуть в лесу.

Флик, получивший уточненные сведения, передал их по телефону прокурору Республики, который все еще сомневался, следует ли ему выезжать на место.

— Криминалисты насчитали семь тел.

— Взрослые?

— Не все.

Полицейский у телефона закончил отчет, и его напарник позволил себе замечание:

— Почему ты ему не сказал про того странного типа с мачете?

— Приберег для лейтенанта. Его одного интересует эта помойка. Если я скажу кому-нибудь из высшего начальства о странном типе с мачете, придется найти странного типа с мачете. А лесная прогулка, да еще вечером, что-то не слишком меня привлекает.

— Заметь, мы уже два года закрываем на это глаза вовсе не для того, чтобы сегодня вдруг открыть их.

Часть первая

Бежать

1

Дамаск, Сирия. Июнь 2016 г. Сектор 215 — Military Intelligence(Служба военной разведки) Допросная в тюрьме

Последний удар раздробил надбровную дугу, но крики обнаженного, привязанного к стулу человека не проникли сквозь толщу подвальных стен. На пыльную желтую плитку комнаты без окон потекла кровь. Адам ухватил узника за затылок и прижал его лоб к своему, пот наносящего удары смешался с потом того, кто их получал.

— Ты заговоришь. Никакая причина не может быть достаточно веской, чтобы заставить тебя вытерпеть предстоящее. Ты об этом знаешь?

В глубине помещения Салим поставил на деревянный стол деформировавшуюся от жары бутылку воды и утер рот рукавом. Поднявшись с места, он схватил толстый черный пластиковый кабель, внутри которого были переплетены электрические провода. Тяжелый и прочный, гораздо более действенный, чем дубинка. Он принялся ходить вокруг связанного человека и бросил Адаму:

— Ты строишь слишком длинные фразы и без единого вопроса. Сразу видать, ты парень кабинетный. Он отлично знает, что мы хотим услышать. С ним и говорить-то нечего.

Удар дубинки обрушился на левое колено, и так уже здорово опухшее, раздробленное и кровоточащее. Другое пока оставалось невредимым. Пластиковый кабель взвился вверх еще дважды и ударил точно в то же самое место, прямо по оголенным нервам. Изнывающий от боли узник не мог даже кричать. Он согнулся вдвое и не переставая взывал к Богу, бормоча одни и те же слова молитвы. А поскольку Бог у них был общий, Салим взъярился:

— В любом случае палкой и проводом мы ничего не добьемся. Я тебе уже час талдычу, что пора переходить на кислоту…

— Тебе от него ответы нужны или ты просто хочешь его изуродовать? — спросил Адам. — От кислоты они просто теряют сознание. Пытки — это еще и передышка, иначе они не работают. Кислота разъедает кожу долгое время, и они не ощущают разницы, когда ты их пытаешь и когда делаешь паузу.

Казалось, Салим удивился:

— Выходит, тебе это не впервой? А я-то думал, вы у себя там, в Управе[4], не любите выполнять грязную работу.

— Этот парень — особый случай. Он мой. Я хочу участвовать во всем, — возразил Адам, направляясь к заключенному.

Он положил руку ему на плечо и прошипел на ухо:

— Слышишь меня, ты! Я от тебя не отстану.

Салим посмотрел на часы и решил, что пора устроить себе перекур, но вернулся он вместе со своим начальником. Этот последний посетовал на их медлительность и спровадил Адама, даже не удостоив его взглядом.

— Сообщите в министерстве, что мы не нуждаемся в наставниках. Этот парень заговорит, как и все остальные, независимо от того, будете вы здесь или нет, и мы, разумеется, расколем его не при помощи своих кулаков.

По его приказанию Адам был выпровожен за дверь, но до того, как она захлопнулась, он рискнул спросить Салима:

— Значит, кислота?

— Нет. Basat al-reeh.

Это значит, что заключенного привязывают к доске вверх ногами. В течение часа кровь прильет к голове, сдавит мозг, и он почувствует, как глаза у него вылезают из орбит и вот-вот лопнут. В этот самый момент ему начнут наносить удары ногами по голове.

А если уж он и тут не заговорит, дело довершит кислота.

Адам поднялся из подвала на внутреннем лифте — единственном, который обслуживал подземную часть здания. Оказавшись на улице, в атмосфере относительной свободы, он несколько раз как можно глубже вдохнул, чтобы изгнать из легких зараженный воздух, еще отравлявший его легкие. Но как бы он ни старался, запах крови и едкого пота все равно пропитал его форму.

Перед ним, в нескольких десятках метров, в этом нетронутом квартале Дамаска, находящемся под защитой режима, располагалось величественное здание факультета медицины и литературы.

Он вспомнил про Алеппо, всего в трехстах пятидесяти километрах севернее. Его рухнувшие здания, выставившие напоказ обстановку комнат, будто кукольные домики. Его лежащие в развалинах, сколько хватает глаз, постройки, ни одна из которых не превышала двух этажей. Его проспекты со стоящими на них сгоревшими или взорванными автомобилями… И во всем этом хаосе, среди полиции и военных, в грохоте армейских внедорожников и танков — перепуганное и покорное население, которое продолжало жить, — похоже на русскую рулетку.

Дамаск. Адам находился там, где надо, и порядок здесь был такой, как надо. Флик с пятнадцатилетним стажем, а теперь специальный агент военной полиции режима Башара Асада. Его никто бы не заподозрил. Возможно, до того как его убьют, ему даже удастся спасти жену и дочь. Времени оставалось совсем мало.

Он окликнул такси и быстро нырнул в него.

— Мухаджирин, главная улица.

— Улица длинная, — заметил водитель.

— У подножия холма будет отлично.

Адам больше никому не доверял и не имел никакого желания давать свой точный адрес незнакомому человеку.

2

Покупая шесть лет назад квартиру, Адам не обратил особого внимания на название этого дамасского квартала для среднего класса. Мухаджирин[5]. Те, кто путешествует. Мигранты.

Два поворота ключа — и он вихрем ворвался в прихожую. Нора услышала его из кухни, и ее сердце забилось сильнее. Даже еще не видя лица мужа, она поняла, что момент настал. Тот момент, к которому они подготовились. От него зависела их жизнь.

— Ну что? — спросила она, обеспокоенная тем, что он вернулся домой средь бела дня.

— Его перевели в сектор двести пятнадцать. Он не выдержит. Где Майя?

— У себя в комнате.

— Ты знаешь, что тебе делать. Два чемодана. По одному для каждой. Действуй. А мне надо позвонить.

Нора поцеловала Адама. Своими еще влажными от чая губами. В его пересохшие от тревоги губы. Он развернулся и направился к выходу. Снял деревянную панель, скрывающую бойлер, засунул руку глубоко под резервуар и отцепил мобильный телефон, приклеенный к нему снизу двумя лентами толстого скотча. Набрав номер, обошелся без всякого вступления.

— Сегодня вечером. Нора и Майя. Это еще возможно?

— Ты с ними не едешь?

— Это подвергло бы их опасности. Тарека взяли.

— Знаю. Думаешь, он заговорит?

— Конечно заговорит. И кто бы на него рассердился? Заполучив человека из ССА[6], они не станут торопиться.

— Им известно, что операция «Павел» — это наша инициатива?

— Надеюсь, нет. Я сегодня видел Тарека в камере пыток, и он выстоял. Он спас мне жизнь. Но когда они его сломают — тебе обещаю: они его сломают, — он назовет мое имя и я стану мишенью. Мои жена и дочь — тоже. Они должны уехать без меня. Потом я присоединюсь к ним. Я все для этого сделаю.

— Inch’Allah[7].

— Ага, это в его интересах.

* * *

Меньше чем за минуту уложив чемодан, Нора собиралась поставить его к дверям. Оказавшись на пересечении двух тесных коридорчиков квартиры, она натолкнулась на комод в прихожей. Стоявшая на нем рамка с фотографией упала на пол, и стекло разбилось. На Нору нахлынули воспоминания, словно только стеклянная преграда их и удерживала.

2015 год. Майе шесть лет.

Черные волосы Норы тщательно выпрямлены, они струятся по ее плечам, словно поток черной туши. Майя с любопытством и жадностью глядит на все вокруг. Девочка, которую невозможно упросить сосредоточиться, даже чтобы просто сфотографироваться. Их обнимает Адам, высокий и широкоплечий. Атлетического телосложения, что особенно ценилось, когда он был студентом школы полиции. Той самой школы, которую спустя несколько лет взорвал переодетый в полицейскую форму человек из ИГИЛ. Тогда погибли два десятка человек. Адам по кускам собирал коллег, своих бывших инструкторов и нескольких гражданских.

Прежде он был примерным полицейским, исправным, верящим в свою страну и свое руководство. Он был преисполнен надежд, когда вместе с арабскими революциями на Сирию дохнул ветер демократии. Когда, как в Тунисе или в Египте, народ неожиданно осознал возможность борьбы за свои свободы.

Однако это благородное движение очень скоро было утоплено в крови тысяч демонстрантов, что привело страну к гражданской войне. И, воспользовавшись этой слабостью, Исламское государство еще сильнее принялось мучить население своей жестокостью и обскурантизмом, словно вирус — изнуренное тело. С тех пор у двоих палачей появилась одна и та же жертва. Диктатура Башара Асада и безумие ИГИЛ против безоружного сирийского народа. Именно вследствие подавления армией этого мирного протеста Адам принял решение включиться в борьбу. Не желая быть всего лишь свидетелем агонии своей страны, он примкнул к мятежному звену Свободной сирийской армии и встал на самую рискованную позицию противодействия правительству. Внедрившись в него через военную полицию.

Была ли это химия — так звери чувствуют тревогу или страх — или же интуиция — так нам удается без слов понять своих близких, — но на этот раз Майя не отвлекалась. Она осознавала, несмотря на свой юный возраст, что происходит нечто очень важное и что капризы и вопросы следует оставить на потом. Из детской она услышала голос отца:

— Днем вы отправитесь к Элиасу. Вечером он по военной дороге отвезет вас в Бейрут, а оттуда ночным самолетом вас доставят в Триполи, в Ливию. Это будет самой простой частью вашего путешествия. Сходи за Майей, я вызову такси.

— Мы едем к дяде Элиасу?

Нора обернулась к дочери, которая старательно тащила из детской свой чемодан, и, глядя на нее, такую маленькую и наивную, подумала, что предстоящая поездка будет совсем небезопасной.

Адам направился в гостиную и, несмотря на свой внушительный рост, привстал на цыпочки, чтобы взять с верхней полки стеллажа «Фантомаса» на языке оригинала. Париж, его тайны и интриги, описанные Сувестром и Алленом[8] в трех томах, — и спрятанный в каждом томе паспорт. Два он отдал Норе, а свой положил в задний карман. Теперь необходимость бежать могла возникнуть в любое мгновение.

У подножия холма, где вырос квартал Мухаджирин, Адам, держа чемоданы у ноги, словно выдрессированных собак, в который раз повторил жене свои инструкции. Скорее ради собственного успокоения, потому что на самом деле Нора знала их наизусть. Семья дожидалась прибытия такси. Все это время Майя оставалась непривычно молчаливой, и родители не могли не отметить, что их дочь как-то вдруг повзрослела. Какая же она умная. Смелая. Каждый из них размышлял, что` она может понимать в сложившейся ситуации и что` от нее ускользает. Пока неожиданно ее глаза вдруг не округлились и не наполнились безропотным страданием.

— Что, Майя? — всполошилась Нора.

Девочка ответила не сразу. Отец наверняка скажет, что это ребячество, и все же она не сдержалась.

— Мсье Бу!

Такси пока не подъехало, и Адам не устоял перед отчаянием во взгляде дочери. Спринтерский забег до одышки, а потом подъем на три этажа, перепрыгивая через ступеньки, — и он оказался в ее спаленке, выдержанной в пастельных тонах. Поискал под одеялом, под кроватью, между подушками и наконец нашел мсье Бу — старого фиолетового кролика из потертого плюша.

Когда дочка только родилась, он прозвал ее Арнуба — «мой крольчонок». Потом она захотела завести живого кролика, но у Норы была аллергия на шерсть зверушек, так что девочке в утешение появился плюшевый Арнуба, которого она уже не выпускала из рук. В устах дочери, как у всякого ребенка, его имя исказилось; так крольчонок Арнуба был переименован в мсье Бу.

Адам наивно понадеялся, что мсье Бу сможет защитить Майю во время пересечения самых опасных стран планеты.

Когда Нора и Адам, усадив Майю на заднее сиденье и погрузив чемоданы в багажник такси, обнялись, ни один из них не захотел придать своему поцелую какого-то особенного значения. Это должен быть обычный поцелуй, как будто и вообразить невозможно, что за ним никогда не последуют другие. Однако невольные слезы Норы выдали эмоциональную напряженность обоих. Они буквально умирали от страха друг за друга.

— Я тебя догоню, — пообещал ей Адам, открывая дверцу машины. — Позвони мне из гостиницы, как только доберешься до Триполи.

Майя дыхнула на окно и нарисовала на запотевшем стекле сердечко. Когда такси тронулось с места, она по губам отцам прочла: «Я тебя люблю».

3

Триполи, Ливия

Гостиница «Авал»

03:00

— Ну как гостиница? — спросил Адам.

Едва приехав, Нора усадила Майю перед плоским экраном телевизора, но всего десяти минут оказалось достаточно, чтобы девчушке наскучили супербодрящие клипы музыкального канала. Ее ножки нащупали толстый ковер, и она принялась исследовать свой комфортабельный номер в четырехзвездочном отеле. Шелковистые простыни, просторная ванная комната и широкие окна, за которыми она под защитой ночной темноты рассмотрела огни национального музея Асарайя[9] справа и освещение четырехэтажной оттоманской часовой башни[10] слева. В городе раздалась долгая пулеметная очередь и эхом отразилась от стен домов и зданий. Любой европейский ребенок принял бы это за хлопки петард или за салют, но Майя, прекрасно понимающая происхождение этих звуков, поспешно отошла от окна.

Она продолжила изучение номера и дошла до комнаты с двуспальной кроватью, где ее мать уже распаковала вещи, необходимые для короткого ночлега. Когда девочка собиралась заглянуть туда, Нора, с зажатым между плечом и ухом телефоном, толчком ноги закрыла дверь прямо у нее перед носом и продолжила разговор:

— Гостиница? Великолепная. Но, по правде говоря, вся эта роскошь производит странное впечатление. Зная, что нас ждет…

— Майя в порядке? — встревожился Адам.

— Да. Почти. Но мне кажется, она простудилась под кондиционерами в аэропорту: нам пришлось ждать пересадки в Аммане больше двух часов. С тех пор как мы поднялись в воздух и до самого прибытия в Триполи она непрестанно кашляет.

— Вам ни в коем случае не следовало ехать одним. Но отослать вас подальше от Дамаска и от меня было единственной возможностью защитить вас. Я страшно огорчен.

— Я запрещаю тебе огорчаться, houbbie[11]. Ты делаешь для нас все, что нужно.

Адам вспомнил, как тремя месяцами ранее готовил эту поездку: была организована операция «Павел» и, объективно рассуждая, следовало ожидать возможного провала. Отсюда необходимость удаления семьи.

— Почему бы не через Турцию? — предложила Нора, уперев палец в карту Востока. — Из Дамаска в Алеппо, потом из Турции на Балканы. Мы бы вообще не коснулись воды, и это гораздо более короткий путь в Европу.

— Тебе известно, сколько пропускных пунктов с севера на юг Сирии, между Дамаском и Алеппо? — возразил Адам. — Между правительственными и игиловскими зонами их насчитываются десятки, не говоря уже о непредвиденных проверках. Уедем ли мы втроем, или по какой-либо причине вам придется отправиться без меня, только тебе и Майе, это ничего не меняет: я офицер, служу сирийскому правительству, и на первом же пропускном пункте ИГИЛ меня пристрелят. А вы с Майей…

Ему было мучительно трудно сформулировать свою мысль. Она заключалась в том, что смерть стала бы наиболее удачным выходом.

— Так что это будет гражданский самолет до Триполи, в Ливию, затем переправа через Средиземное море, а там уж вы окажетесь в Италии. После чего пересечете Европу и встретитесь с твоим кузеном в Англии. Туда ежегодно прибывают полмиллиона мигрантов, так что не вижу никаких причин, по которым мы оказались бы не способны сделать это. Настоящая проблема заключается в том, что я служу правительству Башара, и по этой причине Франция никогда не выдаст нам визы беженцев.

— Но ты ведь сражаешься как раз против этого правительства!

— Изнутри, да. И тайно, чтобы не было никаких улик. Так что пробираться в Англию придется нелегально, через Кале. На это потребуется время, но мы будем терпеливы. Ты же видела в Интернете, есть одно место, где мы сможем остаться. Его называют «Джунгли».

— Это больше похоже на лагерь беженцев.

— Возможно, но там есть охраняемое поселение для женщин и детей, а это самое главное. Я возьму на себя поиск перевозчика, который обеспечит нам место в легковом автомобиле или в грузовике, а потом воспользуемся паромом или Евротоннелем[12]. Твой кузен будет ждать нас на противоположном берегу Ла-Манша. Он обещал помочь.

— Я знаю, что ты предпочел бы остаться во Франции.

— У нас там нет никакой родни. К тому же, я думаю, Франция уже не та страна, которую я знал. Англия нам отлично подойдет.

Прежде, глядя на карту Востока в своей уютной гостиной, где звучала мелодия колыбельной для Майи, такой план представлялся им осуществимым.

Теперь же, оказавшись с малышкой в Триполи, Нора была напугана и гораздо меньше уверена в успехе.

— Тебе удалось снова повидать Тарека?

— Завтра ближе к вечеру. Я подал новое требование для участия в его допросе. Очень надеюсь, что не привлек к себе лишнего внимания. Мне кажется, будто все на меня смотрят, что всем все известно.

— Как тут не стать параноиком, houbbi, — ведь ты переодетый лисом петух в стае волков.

— И зачем только я так себя описал, теперь ты превращаешь это в шутку, — развеселился Адам.

4

Портовый город Гарабули[13], Ливия

05:00

После нескольких часов прерываемого кошмарами сна Нора нежно прикоснулась к плечу дочери и, когда та открыла глаза, осыпала ее горячими поцелуями:

— Вставай, любовь моя. Сегодня мы переплывем Средиземное море.

Майя наконец поднялась и, волоча ноги, словно маленький зомби, поплелась в ванную, держа мсье Бу за лапку вниз головой.

Потом Нора снова закрыла чемоданы, которые едва потревожила накануне.

Меньше чем через полчаса таксист забрал Нору и Майю из холла гостиницы. Автомобиль преодолел сорок километров, отделявшие Триполи от Гарабули, где уже была назначена встреча.

* * *

С первыми лучами зари они оказались одни в нескольких метрах от пляжа, который, казалось, не имел ни начала ни конца. Здесь — белые песчаные дюны, там — скорее скалистый рельеф, о который разбивались волны. Место, если не знать его истории, райское. Однако полгода назад вследствие конфликта между перевозчиками и беженцами шедшее из Египта судно перевернулось в нескольких километрах от ливийского побережья, и волны выбросили на пляж Гарабули двести сорок пять тел как дань человеческой глупости.

Феруз — найденный Адамом посредник — опаздывал уже на час. Обеспокоенные его отсутствием, они провели это время, вглядываясь в лица редких в столь ранний час прохожих, каждый раз надеясь, что это идут за ними и вот-вот произнесут их имена. Тщетно.

Вдалеке, на ухабистой дороге, возникло облако пыли, возвестившее о приближении пикапа с окруженным горсткой солдат внушительным станковым пулеметом на крыше. Когда военный автомобиль приблизился, Нора поспешно спрятала Майю за спину и поправила покрывало на голове, чтобы волосы были пристойно скрыты под ним. Нора забыла этот жест с тех пор, как вышла за Адама. Пикап промчался мимо, но, даже опустив глаза, Нора знала, что военные внимательно рассмотрели и оценили ее.

В 6:15 иностранная рабочая сила — в основном нигерийцы — официально начала рабочий день, отправившись на изнурительные стройки и плохо оплачиваемые работы. В это же самое время открылось первое кафе, и Нора с малышкой устроились там за столиком. Связываться сейчас с Адамом означало только зря встревожить его, а поскольку больше ничего не оставалось делать, Нора решила запастись терпением.

В семь утра перед кафе прошел какой-то мужчина лет шестидесяти, как будто ищущий кого-то. Он казался уставшим от своего избыточного веса, и усиливающаяся жара усугубляла дело. Когда он, все с тем же настороженным взглядом, появился во второй раз, Нора поднялась из-за стола и, взяв с Майи клятву не двигаться с места, вышла из кафе. Девочка сквозь окно следила за матерью. Та сперва держалась на почтительном расстоянии от незнакомца, потом, во время разговора, уперла кулаки в бока и наконец дважды провела ладонью по волосам. Майя поняла, что в их путешествии возникли какие-то препятствия.

Вернувшись в кафе, Нора плюхнулась на стул и полезла в карман за мобильником.

— Мы уже никуда не едем? — спросила Майя.

— Подожди, сейчас свяжусь с отцом.

Телефон Адама зазвонил, когда он находился в душе. Они договорились, что Нора даст знать, как только встретится с посредником в Гарабули. Мокрый, в облаке пара он выскочил из-под душа и, чтобы не пропустить звонок, не подумал накинуть халат. Усевшись голышом на диван, он прижал мобильник к влажным волосам.

— Итальянская береговая охрана вчера вечером конфисковала их катер, — сообщила Нора.

— Твою же мать! — вырвалось по-французски у Адама.

Обычно, когда ему случалось выругаться, он выбирал этот язык, чтобы не оскорблять слуха Майи. И привычка сохранилась.

— Феруз предлагает мне другое судно, надувную лодку «Зодиак». Сегодня вечером. Этих людей он знает. Ты ему достаточно доверяешь, Адам?

— Ферузу? Я вполне доверяю тому, кто мне его порекомендовал, а теперь он в свою очередь собирается рекомендовать тебе других людей. То судно, которое мы изначально выбрали, не такое, как другие. Ты должна была плыть в трюме, защищенная от непогоды, под охраной до самого прибытия в Италию. Мне с трудом верится, что он вот так запросто, в одночасье, нашел два места на приемлемом судне.

— Он говорит, что эти парни с «Зодиака» плохо посчитали и у них слишком много афганцев.

— И это их почему-то тревожит?

— По-видимому, да. Они стараются перемешивать национальности. Если оказывается слишком много пассажиров из одной страны и в пути возникают какие-нибудь проблемы, они могут объединиться в группы, взбунтоваться и взять судно под свой контроль. Поэтому перевозчики хотят завернуть пару десятков афганцев и ищут суданцев или сирийцев, чтобы заменить их. Преимущество заключается в том, что после Италии они обеспечивают также доставку своих клиентов через Европу до Кале. Может, я могла бы подождать тебя в этих знаменитых «Джунглях», где женщины и дети находятся под охраной? Это было бы более надежно, чем оставаться в Италии, рискуя попасться и быть отправленной обратно в Сирию. Похоже, в «Джунглях» нет никакой полиции. Во всяком случае, так говорит Феруз.

Нора слышала, как Адам шумно дышит в трубку. Поставленный в тупик и раздосадованный. Она совершенно явственно представляла его себе.

— Нет, — наконец отрезал он. — Слишком много изменений, слишком много непредвиденного. Возвращайся в гостиницу и жди моего звонка. Я найду что-нибудь другое.

— Я знаю, что все будет хорошо. Не беспокойся за нас.

— Ты просишь от меня невозможного, Нора.

Когда он собирался спросить про Майю, раздался звонок в дверь, и сердце Адама на мгновение замерло.

— Сейчас я должен с тобой проститься. Умоляю тебя, ничего не предпринимай, немедленно возвращайся в гостиницу, не соглашайся ни на какие предложения, никому не доверяй. Свяжусь с тобой через час.

Когда раздался второй звонок, Адам обернул бедра полотенцем, а на третий отпер дверь военному в форме, ниже его по званию.

— Капитан Саркис?

Адам кивнул, высокомерно глядя на него, чтобы оставаться в своей роли.

— Вас ожидают в секторе двести пятнадцать.

Адам подумал про Тарека. Неужели он сломался? Никто не выдерживает пыток. Они даже невиновных заставляют сознаться. Несмотря на то что мозг у него буквально вскипел, Адам не подал виду, что встревожен.

— Две минуты. Только надену форму.

Адам закрыл дверь и предельно осторожно, стараясь не издать ни звука, снял скрывающую бойлер деревянную панель, чтобы достать свой секретный мобильный телефон. За дверью, в нескольких сантиметрах от него, терпеливо ждал солдат. Выверенными движениями, затаив дыхание, Адам вернул панель на место и пробрался в кухню. Там он открыл микроволновку, положил в нее вытащенную на ходу из телефона симку, резко повернул таймер и включил максимальную мощность. В считаные секунды сим-карта вспучилась, заискрила и все содержащиеся на ней сведения исчезли под воздействием восьмисот ватт. Он выбросил искореженную картонку в мусорное ведро и надел форму. Если день закончится плохо, никому не удастся восстановить телефонную связь, которая позволяла ему сохранять контакт со своей ячейкой Свободной сирийской армии.

Он прихватил обычный мобильник, взглянул в зеркало, чтобы проверить внешний вид, и открыл дверь:

— Я готов.

5

Сектор 215 — Military Intelligence(Служба военной разведки) Кабинет командующего

Он был не приглашен, он был конвоирован. Почувствуйте разницу. Вдобавок, согласно расписанию, допрос Тарека не должен был начаться раньше 17 часов, а когда они миновали первый заградительный контроль правительственного здания на улице Шестого Мая в Дамаске, было только 10 часов утра.

Вокруг отели, дорогие магазины и оживленные торговые центры, словно всего остального не существует или же речь идет просто о городских легендах. Пыточная база? В самом сердце города? Чтобы в это поверить, надо быть сумасшедшим.

Обязательное военное приветствие. Проверка документов. При помощи телескопического зеркала один солдат проверил днище автомобиля на отсутствие взрывного устройства, а другой в это время обследовал салон, после чего служебному транспортному средству было разрешено следовать дальше. Адам сохранил хладнокровие, даже когда их машина не свернула к допросной, а поехала к кабинетам офицеров и высшего руководства.

Конвой, плохое расписание и плохое место назначения. Подобное нагромождение несоответствий предвещало тревожное развитие событий. На мгновение Адам представил, как он выхватывает оружие, стреляет в голову водителя, берется за руль и, в надежде избежать пулеметных очередей, мчится к выходу. Обдумывая этот план, он осознал, что оружие по-прежнему при нем. Значит ли это, что ему достаточно доверяют, если не отобрали до сих пор? Разве при малейшем подозрении он не был бы нейтрализован прямо на входе? Адам попытался выровнять дыхание и сосредоточиться на этом упражнении.

Прибыв на место, солдат предложил Адаму следовать за ним, и, пройдя коридоры и кабинеты, они оказались в приемной генерала, командующего сектором 215 — одной из самых эффективных пыточных баз в стране. Того самого, который, ввиду полученных капитаном скудных результатов, двадцатью четырьмя часами ранее потребовал, чтобы подчиненный покинул допросную.

Сидя на неудобном металлическом стуле под официальным портретом президента Сирии, Адам целую вечность считал секунды, пока не открылась дверь кабинета.

— Капитан Саркис!

Адам стремительно вскочил и, прежде чем обратиться к своему начальству, встал по стойке смирно.

— Мое почтение, генерал Хадур.

Пока высокий чин в ответ на приветствие протягивал ему руку, Адам заметил доброжелательное и оживленное выражение его лица, покрытые здоровым румянцем щеки и округлившийся от обеспеченного существования животик.

— Устраивайтесь у меня в кабинете, капитан, нам о многом надо поговорить, верно?

Опущенные шторы, тлеющая сигарета в каменной пепельнице, а на стене в глубине комнаты — черно-белая фотография Дамаска 1960-х годов. Более подробно разглядеть помещение Адам не успел.

— Согласно полученному мной рапорту вы желали бы присутствовать на допросе заключенного? — спросил Хадур.

— Так точно, мой генерал. Тарека Джебара.

Офицер недовольно поморщился, как если бы комната внезапно наполнилась навозной жижей.

— Слишком много чести произносить его имя. Заключенный четыреста шестьдесят пять — так лучше, не правда ли?

Все фразы намеренно оканчивались вопросом, и это напомнило Адаму об обязанностях сидевшего перед ним симпатичного и приветливого человека — на протяжении долгих лет задавать вопросы заключенным, снова и снова вырывая у них ответы страхом, угрозами и жестокостью. И сегодня с этим столкнулся он сам, Адам.

— Так точно, четыреста шестьдесят пять, мой генерал. Вечером, если мои сведения верны.

— Верны. Даже тверды, — развеселился тот. — А вот ваш заключенный — нет. По внутренним причинам мы ускорили его допрос. Он не выжил. Досадно, не так ли?

Перед Адамом возникли два варианта развития его судьбы. Или Тарек заговорил, или он держался хорошо. Или Адам останется в живых, или он проведет ближайшие дни, отвечая на вопросы генерала Хадура. Пульс участился, живот свела судорога. Из опасения обнаружить, что у него дрожат руки, Адам предпочел не убирать их с подлокотников кресла и остался в прежней позе. Больше ему ничего не пришло в голову.

— Мы хотя бы добыли необходимую нам информацию? — спросил он.

— К сожалению, не совсем. Я поражен его отвагой и стойкостью. Он даже получил право на поблажку. Которую я держу про запас для почетных заключенных. Четыреста шестьдесят пятый из тех, кого я хотел бы иметь на нашей стороне. Несмотря на все наши усилия, он раскрыл нам только один факт.

На этом генерал замолчал и впервые не задал вопроса. Как если бы он знал.

Он знал. Адам был в этом уверен.

— Поскольку номер четыреста шестьдесят пять умер, ваш распорядок стал более свободным, и мне хотелось бы этим воспользоваться. Вы не против?

Прежде чем Адам успел ответить, генерал отмел все иерархические сложности.

— Не беспокойтесь, я предупредил ваше начальство. Вы… Как он сказал? — Генерал сделал вид, что вспоминает, а затем воскликнул: — В моем распоряжении! Именно! Он сказал: «Капитан Саркис в вашем полном распоряжении».

После чего в кабинете повисло тягостное молчание. Генерал придвинул к себе лежавшую перед ним папку, перелистал ее от начала до конца и остановился на документе с прикрепленной в верхнем углу фотографией Адама.

— Отец дипломат, атташе по франко-сирийским связям, — прочел генерал, будто изучал его резюме. — Шестнадцать лет службы в полиции, из которых десять в офицерском звании. Потом в две тысячи двенадцатом вы подаете рапорт с просьбой перевести вас в военную полицию, которой вот уже четыре года оказываете честь своим присутствием. Многочисленные поощрения, медаль за отвагу и ранение при исполнении. Должно быть, вы гордитесь своим жизненным путем?

Адам непроизвольно провел ладонью по лицу — там, где прямо по левой скуле проходил глубокий шрам в форме запятой. Взрыв гранаты, как записано в деле. Что было недалеко от истины. Начиненный взрывчаткой автомобиль. Адам как раз заказывал кофе навынос. Взрывная волна, разбитая вдребезги витрина, разлетевшиеся, как крошечные гарпуны, осколки стекла. Шестеро погибших. Для завтрашней прессы требовался герой. И Адам был произведен в капитаны. Он не гордился ни своей медалью, ни своим званием, ни своим ранением.

— Знаете, что тревожит меня гораздо больше, чем военное досье, напичканное увольнениями, выговорами или предупреждениями? — продолжал генерал. — Досье, в котором они отсутствуют. Я не доверяю прилежным ученикам, отличникам, любимчикам. В них частенько скрывается манипулятор. К тому же вы христианин.

— Во всяком случае, у вас есть уверенность, что я не солдат ИГИЛ.

Генерал Хадур удивленно поднял бровь, а затем расхохотался. Он перевел взгляд на Адама и уже не спускал с него глаз, будто оценивал.

— Что вам известно об операции «Павел», капитан Саркис?

Адам и сам удивился своему самообладанию, когда при упоминании операции, организатором которой он был, голос не подвел его.

— Майор Павел Оленко — это военный советник, предоставленный нашими русскими союзниками. Две недели назад одно из активных звеньев Свободной сирийской армии сделало попытку похитить его, но единственный человек, которого нам удалось идентифицировать и задержать, — это Тарек… Простите. Заключенный номер четыреста шестьдесят пять. Ваш сектор делал все, чтобы заставить его заговорить. До сегодняшнего утра.

Адам старательно обошел ту часть, которую генералу не следовало знать. А именно что Павел Оленко, бывший командир, руководивший русскими военными операциями в Чечне, и военный эксперт по химическому оружию, делится своими знаниями с сирийским правительством. Его похищение и получение от него заснятых на видео признаний нанесли бы сенсационный удар, доказывающий международной общественности, что Башар Асад использует против повстанцев и гражданского населения «грязное» оружие. Тогда сложно было бы оправдать любую поддержку его режима. Изолированный, словно прокаженный, тиран увидел бы, как закачался его режим. Такова была основная идея, утопическая цель операции «Павел».

— Вы с самого начала были привлечены к расследованию, — продолжал Хадур. — По собственной просьбе, если верить моим источникам. А вот чего я не могу понять, так это ваше стремление присутствовать на допросах. Очень редко офицер из Управления судебной полиции испытывает желание дойти до подвалов сектора двести пятнадцать.

Адам с самого начала жонглировал циркулярными пилами. Прежде чем ответить, он взвесил каждое слово.

— Ваши люди известны своими грубыми методами. Моя цель — не пытать, а получать информацию. Иногда у меня складывается впечатление, что «информативная» фаза отодвинута на второй план. Что ни в коем случае не умаляет моего уважения ни к вам, ни к вашим солдатам, генерал.

— То есть это единственная причина?

За спиной начальника, на висящей на стене черно-белой фотографии, обессмертившей толпу гуляющих в тот день, Адам заприметил держащуюся за руки парочку. Этому снимку было далеко до «Поцелуя» Дуано[14], который так ценил отец Адама, но зато напомнил Адаму о Норе. Если она послушалась, то сейчас находится в безопасности в гостинице в Триполи.

— Капитан Саркис!

Адам задумался на лишнюю секунду дольше.

— Да. Других я не вижу.

Генерал молча поднялся, Адам последовал его примеру. Когда они вышли из кабинета, их ожидали двое вооруженных охранников. Адам прикоснулся к внутреннему карману куртки и нащупал мобильник. Не потребуется много времени, чтобы генерал отбросил свое добродушие и снова сделался тем, кем был на самом деле. В эти самые минуты квартира Адама наверняка уже перевернута вверх дном, солдаты произвели обыск, а его фамилия разослана по всем поисковым картотекам, что подвергнет опасности Нору и Майю. Они больше не могут позволить себе дожидаться его. Один звонок. Адаму требовалось сделать всего один звонок, чтобы жена и дочь, чего бы это ни стоило, как можно скорее покинули север Африки.

Внизу, у командного пункта, их ждал тот же автомобиль с включенным двигателем. Открыв дверцу обоим офицерам, солдаты устроились на переднем сиденье. Усевшиеся позади них Адам и генерал все еще молчали, не продолжая начатый разговор.

— Военный аэродром, — скомандовал Хадур.

Один внедорожник возглавил кортеж, другой его замыкал. Без меньшей охраны генерал никогда не перемещался. Так, с конвоем и завывающими сиренами, они проделали двадцать два километра, отделявшие их от места назначения.

На бетонированной площадке с бесконечными взлетными полосами, простеганной сорняками, водитель затормозил возле закрытого ангара длиной метров тридцать и шириной примерно десять. Деформированный жарой и готовыми воспламениться бензиновыми испарениями горизонт вызывал предчувствие преисподней.

Генерал вышел из автомобиля, а когда Адам хотел последовать за ним, оказалось, что дверь заперта. Двое солдат не отставали от своего командира, и Адам остался один, взаперти. Он оценил шансы дожить до конца этого дня равными нулю и сосредоточился на Норе и Майе. Как можно более незаметно он скользнул рукой под куртку, достал телефон и набрал эсэмэску.

«Слушайся Феруза. Уходи. Как можно скорее. Поезжай в Кале. Свяжись со своим кузеном. Он будет знать, что делать. Я люблю тебя».

Затем несколькими нажатиями он для безопасности стер весь репертуар своего мобильника и эсэмэски. Когда он убирал телефон в карман, дверь открылась, пекло снаружи ворвалось в салон и солдат предложил ему следовать за ним.

Военный остановился перед примыкающим к ангару металлическим отсеком с четырьмя рядами пронумерованных ящиков. Пока солдат отпирал ближайший к нему ящик, Адам тщетно искал глазами генерала.

— Оружие и мобильный телефон, капитан.

Адам повиновался, и двери ангара медленно, как им и подобало, с металлическим скрежетом распахнулись. Адам взглянул на часы. 11:35. Именно в это время родилась Майя. Он поблагодарил небо, подарившее ему жизнь, каким бы ни был ее конец.

6

Портовый город Гарабули, Ливия

14:00

Нора просто сказала Майе, что папа чуть позже присоединится к ним, и девочка, глядя в побледневшее лицо матери, сделала вид, будто поверила.

Феруз ждал их возле кафе, которое они покинули только сегодня утром. Истекая потом, он залпом запил обжигающий чай стаканом холодной воды, едва не захлебнулся и отдышался, дважды некрасиво рыгнув. У его ног стоял набитый до краев распухший пластиковый пакет. Нора присоединила к своему смартфону пару наушников, вставила их в Майины ушки и включила «A vava inouva» — песенку, которая убаюкивала ее дочку в детстве.

— У вас ужасное лицо, — встревожился Феруз.

Нора не отреагировала.

— Я получил подтверждение, — продолжал он. — Отплытие вечером, с заходом солнца. Военный «Зодиак» из излишков ливийской армии вместимостью двести человек.

— Так много? — забеспокоилась Нора.

— Это минимум. Они максимально нагрузят его. Как для всех рейсов. Рассчитывайте скорее на триста пассажиров. Места стоят дороже золота — места стоят крови.

При этих словах Нора поспешила убедиться, что дочка не обращает на них внимания.

— Кстати. Во сколько нам обойдутся два места менее чем за сутки? — недоверчиво спросила она.

Тяжело взмахнув рукой, Феруз заказал еще стакан воды.

— Как я вам уже сказал, вы заменяете афганскую семью, так что это будет стоить не дороже, чем было оговорено. Две тысячи за вас и тысячу за малышку. Прибавьте проезд по дорогам Европы до Кале. Следует учитывать дополнительные две тысячи на человека. Всего семь тысяч долларов. Все оплачивается заранее, хотя мне такая идея не по душе.

У Норы при себе было чуть меньше девяти тысяч долларов. Адам полностью опустошил свои счета, продал все, что можно, разумеется, за четверть цены, потому что нет ничего хуже, чем делать что-то в спешке и вынужденно. Казалось, Нора колеблется.

— Вы уверены в этих «Джунглях»? Они еще существуют хотя бы? И там действительно охраняют женщин и детей?

— Если Франция больше не принимает военных беженцев, тогда, думаю, надеяться не на что. Но вы ведь и сами тоже видели этот лагерь в Интернете, тогда почему вы сомневаетесь? Успокойтесь. А у меня для вас кое-что есть…

Он ногой придвинул к себе стоявший под столом пластиковый пакет. И достал оттуда два спасательных жилета, две плоских фляги, с десяток энергетических шоколадных батончиков, пластиковую сумочку для паспортов и денег, чтобы надеть на талию, и еще одну непромокаемую сумочку на шею — для мобильного телефона.

— У нас и так уже полные чемоданы, — возразила Нора.

— В любом случае у вас один лишний, а другой придется наполовину освободить.

— Это невозможно! В них все, что осталось от нашей прежней жизни.

От удивления Феруз перешел на «ты» и даже этого не заметил.

— Не будь дурой. Вот она, твоя жизнь, рядом с тобой, слушает музыку. Чем легче ты будешь, тем лучше, поверь мне. А теперь иди в туалет и произведи отбор. Я возьму себе то, что ты оставишь, это возместит мне расходы на жилеты и шоколадки. Поторапливайся, я присмотрю за малышкой.

Перед зеркалом в туалете Нора залилась слезами. Все-таки стакан наполовину полон: Адам написал ей эсэмэску. Значит, он жив и может свободно действовать. Стакан наполовину пуст: он просил не ждать его и отправляться в Англию к ее двоюродному брату, как будто сам уже не может к ним присоединиться. Она прекратила сравнивать стаканы и стала думать только о Майе.

Избавившись от воспоминаний и одежды, она вернулась и снова уселась за столик, где ее ждал Феруз.

— Твоя малышка что, больна? Она кашляет и уж очень бледненькая.

— Пройдет.

— Знаешь, это не слишком разумная идея — пуститься в такое плаванье, если ты болен.

— Она выдержит.

— Убеждать следует не меня. Ты только представь, а что, если она заразит других и все раскашляются. Не так-то просто пересекать Европу с группой беженцев, которые и без того на грани взрыва. Это повод отказаться взять вас на борт.

— Говорю же, она выдержит. И мы будем тише воды ниже травы.

— Тебе решать. Если ты готова отправиться в путь вечером, мне остается только познакомить тебя с перевозчиками.

Нора решила опередить события:

— А сколько я вам за это должна?

Феруз промокнул лоб, убрал платок, который, наверное, не успевал высохнуть, и с улыбкой погладил Майю по волосам.

— Вам предстоит долгий путь до Англии. И если ты едешь одна с дочкой, это еще опаснее. Попридержи деньги. И береги себя.

Норе, которая так сомневалась в нем, теперь с трудом удалось удержаться, чтобы не обнять его. Малышка Майя оказалась более эмоциональной и на выходе из кафе запечатлела на влажной щеке Феруза поцелуй.

7

Дамаск, Сирия

Военный аэродром

Металлические боковые ворота высотой около десяти метров теперь были широко раскрыты. В такой ситуации Адам, разумеется, подумал о смерти. Он не предполагал встретить ее лично, собственной персоной присутствующей в ангаре, подобно этому чумному запаху крови, плоти, разложения и выпачканной экскрементами одежды. Перед ним на огромном пластиковом полотнище простирались ровные ряды тел — почти три сотни трупов с серой кожей, изуродованными лицами и в противоестественных позах.

Светило солнце, и верхняя застекленная часть ангара пропускала его лучи к земле, которая аккумулировала тепло. Поэтому внутри было на десять градусов больше, чем снаружи. От этого вонь становилась еще более нестерпимой.

— Обычно их сдают на хранение в морг, в военный госпиталь Меззе, — прокладывая тропу между телами, пояснил шедший впереди солдат. — Но он переполнен.

— Это сирийские военные? — спросил Адам.

— Нет, капитан. Гражданские. Исключительно гражданские. Предатели.

Мимо прошел фотограф, опустился на колени перед одним трупом и сделал серию снимков. Солдат кивнул в его сторону:

— Он и есть ваше задание. Фотограф. Надо следить за ним и забирать каждую отснятую пленку. Генерал Хадур вернется к вечеру. Он сказал, что вы его новое доверенное лицо.

Адам не стал спрашивать, что приключилось с его предшественником.

— А мои личные вещи? — поинтересовался он.

— Приказ генерала. Оружие вам не потребуется. А мобильные телефоны запрещены. Отсюда можно вынести только пленки. Пойдемте, я вас познакомлю.

При их приближении фотограф поднялся с колен и обратился к капитану Саркису с уставным приветствием. Воспользовавшись этим ритуалом, солдат их покинул.

— Мое почтение, капитан.

Воздух был непригоден для дыхания, и овладевшая Адамом тошнота не осталась незамеченной.

— Мне бы очень хотелось сказать вам, капитан, что вы привыкнете. Но это не так, здешний запах будет преследовать вас даже дома.

Адам не раздумывая протянул ему руку. Его поступок удивил фотографа, который помедлил, прежде чем протянуть свою.

— Адам. Будешь обращаться ко мне «капитан» только при начальстве.

— Как прикажете. А я Самир.

Двухместный самолет и вертолет были подвешены на металлическую переборку, чтобы освободить пространство для человеческой плоти, занимавшей каждый сантиметр ангара.

— Самир, я никак не уразумею, что это.

— Это утешает.

Прежде чем начать объяснения, фотограф шагнул к следующему трупу.

— Каждое утро сюда доставляют тела гражданских заключенных. Сначала их было с десяток в день, но в последние недели наблюдается заметное увеличение. Сегодня мы получили тела из госпиталя в Меззе, где полагается хранить трупы, но там больше нет места, поэтому здесь их теперь сотни. Нам понадобятся весь день и добрая часть ночи.

Затем Самир переместился к следующему трупу.

— Взгляните вот сюда, возле ключицы. Здесь написан номер отделения, где их содержали, за ним идет номер задержанного, а я добавляю номер кадра. Делаю один снимок и перехожу к следующему. Когда пленка заканчивается, передаю ее ответственному офицеру.

Адам взглянул на ряд тел и увидел одни и те же цифры — 215. Все эти трупы поступили из отделения генерала Хадура.

— Кстати, насчет твоего офицера. Не знаешь, почему я его заменяю?

— Думаю, он плохо переносил эту процедуру. Хадур выгнал его. Не удивлюсь, если через пару дней буду фотографировать его тело.

— А ты сам? Как ты это выдерживаешь?

Похоже, вопрос старшего по званию поставил фотографа в тупик.

— Ведь это же предатели. Так что все справедливо.

Адам не ответил. Фотограф повторил, как будто ему было необходимо утвердиться в своих словах, чтобы не сойти с ума:

— Это справедливо, слышь ты?

— Да, Самир, справедливо, — сквозь зубы ответил Адам.

Он видел перед собой совершенное доказательство тайного глобального и тщательно организованного уничтожения противников правительства.

— Следующий труп — мой шеститысячный, — прошептал Самир.

Он опустился на колени и вытащил несмываемый фломастер, чтобы записать номер на ключице. Но от подбородка до груди кожа оказалась сильно изуродованной, и написать на ней что-то было невозможно. Тогда Самир выбрал лоб, на котором вывел: 9/24. Пленка 9, кадр 24. Адам внимательно осмотрел труп. Выбитые зубы. Вырванные ногти. Сломанный нос.

— Рядом с вертолетом есть стол с книгой записей. Надо указать время и зафиксировать смену пленки и ее серийный номер. Эту я доснял, держите.

Адам принял в свою ладонь двадцать четыре смерти, столь же медленные, сколь и жестокие. Чтобы не перешагивать через тела, он прошел вдоль стены ангара, сделал соответствующую запись и взял новую пленку, зарегистрировав ее исходные данные. В списке рядом с номерами заключенных он прочел причину смерти.

Несчастный случай.

Самоубийство.

Остановка сердца.

Скудный набор. Нигде не встретилось слово «пытка». Он отвел глаза от списка, развернулся и окинул взглядом ряды трупов. Вот один у самых его ног. Череп раскроен во многих местах, а вместо глаз только обведенные засохшей кровью черные дыры. От омерзения Адам вздрогнул. Вырывание глаз никак не обеспечивало получение нужной информации. Это уже не имело отношения к пыткам. За всем этим крылось единственное желание убивать, заставляя страдать. Опасное помешательство, сопряженное с определенным наслаждением.

Адам подошел поближе, и то, что он увидел, едва не заставило его завыть от ужаса. На ключице был записан номер отделения — 215, а также номер заключенного — 465. Тут ему вспомнились слова генерала Хадура: «Я поражен его отвагой и стойкостью. Он даже получил право на поблажку. Которую я держу про запас для почетных заключенных. Четыреста шестьдесят пятый из тех, кого я хотел бы иметь на нашей стороне».

Тарек.

Из глубины ангара Адама окликнул Самир:

— Капитан, а пленка?

Адам с напускным спокойствием, стараясь восстановить дыхание, усмиряя каждое свое движение и ощущая, что рассудок изменяет ему, двинулся к фотографу. Он подумал о Норе и Майе. Тарек не заговорил, и, вопреки ожиданиям, Адам все еще жив. Значит, они непременно должны встретиться.

— Как отсюда позвонить?

— Здесь нет стационарной линии. Мы не звоним. Нас обыскивают на входе и на выходе, а внутри наблюдают за всеми нашими телодвижениями. Параноидальная обстановка.

Когда Самир произносил последние слова, Адам проследил за его взглядом. Прямо над ними вдоль всего ангара тянулся ряд камер, расположенных на расстоянии пяти метров одна от другой и, похоже, покрывающих все пространство помещения.

— Это вроде работы архивиста. Мы классифицируем и регистрируем, чтобы сохранить административный след, — что-то вроде учета. Для истории. Но никакая информация не должна просочиться наружу. В этом и заключается причина вашего присутствия.

— И сколько времени вы уже этим занимаетесь?

— Чуть больше двух лет. Ежедневно.

Валить отсюда как можно скорее! Адаму необходимо вырваться отсюда!

Ему не удастся спасти свою страну. Теперь значение имеют только жена и дочь. Он немедленно покинет Сирию любым доступным способом. И пусть те, кто станет говорить, что он мог бы сражаться, чтобы помочь своему народу, идут на хрен. Или на его место, в этот перегретый ангар. Переписывать трупы с обгорелыми ступнями и вырванными зубами.

8

Портовый город Гарабули, Ливия

18:00

Феруз занялся оплатой и воспользовался этим, чтобы узнать об условиях рейса. «Зодиак» военного образца более пятнадцати метров в длину производил хорошее впечатление и выглядел почти новым. Чтобы успокоить его, два ливийских перевозчика сообщили об удаляющейся зоне пониженного давления и шлейфе шторма, который скоро выдохнется. Коридор узкий, но им не привыкать. Затем на мобильном телефоне они показали ему то место на морской карте, где зона пониженного давления встречается с антициклоном. Феруз вообще ничего в этом не смыслил и между Ливией и Италией увидел на экране лишь размытые цветные пятна.

Они говорили на одном языке, однако рефрен «no danger»[15] непроизвольно возникал в конце каждой фразы перевозчика, как понятный всем, а оттого внушающий доверие лингвистический термин.

— Вас, вероятно, слегка укачает, — вкратце передал Феруз Норе содержание разговора. — Приходится ожидать сильного волнения, но волны будут затухающими. Если все сложится удачно, шторм закончится к тому моменту, когда вы выйдете в открытое море.

Нора слушала и одновременно надевала на Майю спасательный жилет. Механическими размеренными движениями, внутренне содрогаясь.

— Главное — как следует накинь покрывало. Спрячь лицо. Никто не должен тебя видеть. Ни в коем случае не снимай спасательный жилет, садись на дно лодки, а Майю устрой у себя между ногами.

Девочка выскользнула из рук матери, чтобы броситься в объятия Феруза, который был тронут подобным вниманием. Хотя и не стремился к этому.

— А ты что, не поедешь? — спросила Майя.

* * *

Чтобы выйти в море, несколько наиболее крепких пассажиров с наступлением темноты, распределившись по обе стороны воздушных подушек «зодиака», на несколько метров протащили лодку по песку до воды. На вершине загораживающей их дюны появился армейский пикап. Он затормозил, подняв облако песка, и развернул мощный прожектор, в свете которого пассажиры лодки стали видны, как среди бела дня. В лодке все затаили дыхание, отказываясь поверить в то, что путешествие закончится, не начавшись. Один из пассажиров поднял руку, привлекая внимание военных, которым как раз тем утром уже было щедро заплачено. Тогда свет погас и вновь погрузил ослепленных беглецов в полное небытие. Следующие несколько секунд прошли в кромешной темноте, и по мере того как удалялся звук двигателя пикапа, угроза постепенно таяла.

Оставалось еще много пассажиров, которых следовало втиснуть в уже и так спрессованную массу беженцев, когда в борт со всей силы ударила волна и обрушила на них сотни литров соленой воды. Берег еще не скрылся из виду, а несчастных уже до костей пронизывал холод. Им предстояло преодолеть почти пятьсот километров до порта Поццалло. Это могло занять целую ночь. Или три.

Нору сильно придавили на дне лодки, и она работала локтями, чтобы Майя ничего не почувствовала. Потом и вовсе началась неразбериха. Какая-то женщина и ее дочь уселись буквально ей на ноги, однако Нора не решилась сделать им замечание. Они были их отражением: ее и Майи. Другая история, другая страна, другая война. И в довершение двое чернокожих ребятишек стиснули Нору слева, а третий попытался подлезть под нее. Не добившись желаемого и увидев испуганную, готовую расплакаться Майю, мальчуган взял на себя роль старшего брата и прикрыл их своим телом, скрючившись в три погибели и опустив голову в согнутые колени. Кто-то закричал, что места и так мало, что они свалятся в воду, и перевозчики потребовали снять спасательные жилеты и зажать их между ног. Все неохотно повиновались, и установилась тишина. Начало путешествия сопровождали только несколько молитв, произнесенных шепотом на разных диалектах и разных языках, но с одной надеждой. Майя сдерживалась изо всех сил, но ею овладел приступ лающего кашля. В поисках источника звука один из перевозчиков обшарил лучом своего фонарика лица пассажиров, а Нора тем временем, прижав ладонь ко рту дочери, почти не давала ей дышать.

* * *

Переход Ливия — Италия

23:00

Четвертый час пути

Не надо было иметь ни малейшего представления о навигации, чтобы понять, в чем проблема. Волны сопротивлялись им с самого начала, так что суденышко еле-еле продвигалось вперед, с трудом преодолевая метр за метром. Если они находились в шлейфе шторма, то, наверное, это был исключительно сильный шторм.

Казалось, холод угнездился прямо в теле, в костях и плоти, и при малейшем порыве ветра водяные брызги превращались в лед на коже пассажиров.

Один перевозчик находился у штурвала, другой сидел в нескольких метрах от Норы с дочерью. Он постоянно слышал кашель больного пассажира, но никак не мог определить, кто это. Поэтому он был начеку, поджидал, когда тот снова выдаст себя. Майя едва не задохнулась, и оттого, что она пыталась сдержаться, звук ее кашля, резкий и болезненный, был как треск лопнувшего стакана. Взгляд перевозчика встретился с глазами ребенка.

* * *

Двинув рукоятку переключения скорости, он увеличил количество оборотов и воспользовался ревом старого двигателя, чтобы заглушить свои слова и не спровоцировать несчастный случай или панику.

— Брось ее за борт, — велел он напарнику.

— Прямо сейчас?

— От нее будет проще избавиться в открытом море, чем на парковке в зоне отдыха. Она кашляет с самого отбытия. Или ты хочешь, чтобы нас засекли, когда мы в Италии напихаем их в грузовики?

На небольшом суденышке двести семьдесят три мигранта. Разного возраста, пола, происхождения, цвета кожи. Страдающих от качки, промокших, замерзших, перепуганных.

— Я, наверное, не смогу. Давай ты.

Вздох раздражения. И только. Второй оставил штурвал и, бесцеремонно расталкивая пассажиров, решительно двинулся к прячущейся в гуще толпы женщине. При его приближении та еще крепче прижала к себе детское тельце, которое оберегала от всех, плотно приложила ладонь к холодному рту малышки и попросила ее перестать кашлять. От страха девчушка выронила кролика из потертого фиолетового плюша, которого мужчина, даже не заметив, раздавил ногой. И обратился к матери:

— Твоя девчонка… Ты должна бросить ее за борт.

Нора даже не отреагировала. Похоже, вставший на их защиту черный мальчишка понимал язык перевозчика, потому что он поднялся, готовый охранять их. Однако мощным ударом ногой в лицо перевозчик избавился от него, буквально уложив парня на месте. Другая мать вместе со своей дочерью, те самые, что устроились как могли, отдавив Норе ноги, поспешно отодвинулись, чтобы быть как можно дальше от опасности. Мужчина подошел ближе и протянул руку к Майе.

Прижав руку к отхлестанной физиономии, перевозчик ушел к корме лодки. Между пальцами сочилась кровь.

— Это она тебя так отделала?

— Когда она уснет, я снова возьмусь за дело.

— Женщина… — насмешливо протянул другой.

— Заткнись.

* * *

02:00

Седьмой час пути

Семь часов содроганий от страха и холода.

Каждые пять минут тело Норы оседало, ее рассудок медленно затуманивался, веки тяжелели — и тут же подсознание резко, будто электрический разряд, будило ее. Тогда она озиралась вокруг, не различая в кромешной тьме ничего. Она слышала только прерывистое дыхание, шорох одежды в ритме дрожания человеческих тел и толчков этих невидимо рыщущих вокруг и то вцепляющихся клыками в корпус лодки, то плюющихся пеной чудищ — морских волн, становящихся все более яростными.

Прошло пять минут, и Нора снова позволила умиротворяющему водовороту сна поглотить ее. Но на этот раз из оцепенения ее вывел кашель Майи. И тотчас на них нацелился фонарь. Движение человеческого тела, ворчание. Ослепленная ярким светом, Нора могла только с тревогой слушать приближающийся звук. Кто-то накинулся на нее, схватил ребенка — сначала за руку (завывание ужаса), потом за ногу (сердце замерло) — и со всей силы швырнул в воду, будто отделался от балласта.

Между ногами Норы снова сильно раскашлялась Майя, и перевозчик понял, что бросил за борт не ту. Другая мать поднялась, кинулась к борту, легла на воздушные подушки лодки, погрузила руки в воду и стала на ощупь шарить вокруг, выкрикивая имя своего ребенка, которого уже поглотило бурное море. Женщина не прыгнула за борт. Наверное, не умела плавать. И не обернулась к перевозчику. Наверное, не хватило смелости. Зато набросилась на Нору, из-за чьей больной дочки потеряла свою. Она грубо схватила ее за волосы и в оскорблениях излила все свое горе. Двое мужчин разняли женщин, которые в любой момент могли спровоцировать волнение толпы и перевернуть лодку. И во второй раз перевозчик уже не ошибся. Он оторвал Майю от пола, и ее ручки тщетно хватали пустоту. Какой-то момент она парила в воздухе, пребывая в мгновенном состоянии невесомости, а потом сильно ударилась о поверхность воды.

Видя, как дочь летит за борт, Нора не смогла вымолвить ни звука. Она рванулась к борту лодки, протянула перед собой руки, стала шарить по воде, пытаясь нащупать тело, одежду, прядь волос — что-нибудь, что можно было бы ухватить. Напрасно. Она узнала голос той, другой женщины, по-прежнему истеричный. Нора почувствовала, как чьи-то руки толкнули ее в спину. Она потеряла равновесие и тоже упала. Огромная волна подняла судно и вновь опустила его в десяти метрах от нее. Оттуда, из ледяной воды, она разглядела луч фонаря: он становился все тоньше и удалялся, пока не исчез совсем.

На борту все успокоилось: проблема была решена и порядок окончательно восстановлен.

Нора сотню раз прокричала имя Майи, прежде чем оставить свои попытки. За семь часов пути, сдавленная соседями, она не двинулась ни на сантиметр. Ноги и руки занемели и закоченели, так что она с трудом держалась на воде, и когда ей судорогой свело икру, стала медленно тонуть. Она задержала дыхание, насколько хватило легких, потом сдалась, вдохнула и наполнила их соленой водой.

* * *

Сперва дна Средиземного моря мягко коснулась ее ладонь, потом предплечье, потом все тело — и, наконец, голова, которая легла на песчаную подушку в окружении ее волос, будто в венке из черных цветов.

9

Дамаск, Сирия

Военный аэродром

02:00

Вспышка в триста шестнадцатый раз осветила ангар. Адам теперь несколько лучше понимал, как Самиру удается так долго выносить это, потому что к концу первого дня трупы стали для него уже просто абстрактными объектами, редкостно порочной работой художника с монохромной красной палитрой. Возможно, это был единственный способ не терять над собой контроль.

Конец пленки. Четырнадцатой. Адам уже не ощущал запаха крови, он смаковал ее прилипший к нёбу, проникший в ноздри, на язык металлический привкус. У него за спиной широко распахнулись боковые ворота, чтобы впустить внедорожник с тонированными стеклами, из которого вышел генерал Хадур, когда ему открыли дверцу.

Самир и Адам выпрямились и встали по стойке смирно, как всякий хороший солдат перед старшим по званию. Из-за эха в ангаре голос генерала, от природы низкий и значительный, приобрел несколько театральный оттенок.

— Капитан Саркис! Я знал, что могу рассчитывать на вас! — И, двинувшись в сторону Адама, продолжил свой выход на сцену: — Человек, который не боится присутствовать при пытках заключенного, способен на все. А в этой войне как раз и требуется быть способным на все, не так ли?

— Мое почтение, генерал, — только и ответил Адам.

— Завтра с шести утра следует снова приняться за дело. Морг тюрьмы Седнайя[16] тоже просит нашей помощи.

— Такое расписание оставляет нашему фотографу всего четыре часа на сон, — заметил Адам, как будто всерьез увлекся новым заданием.

Генерал, не слишком привыкший к метким возражениям своих людей, нахмурился. Адам решил оправдаться:

— Величайшие военачальники умели заботиться о своих войсках, чтобы выигрывать войны. Что Наполеон, что Цезарь.

— Цезарь… — польщенный сравнением, пробормотал Хадур себе под нос. — Тогда явка в девять утра, такова воля Цезаря, — сделал он уступку фотографу.

И, резко хлопнув дверцей, снова уселся в свой кроссовер.

Выйдя из ангара, Адам направился к металлическому отсеку с ящиками, куда по прибытии были убраны его личные вещи. Солдат протянул ему оружие и снова занял свой пост.

— А мобильник? — удивился Адам.

— Его завтра отправляют в техническую службу. Возврат в течение сорока восьми часов. Приказ генерала.

Адам испытал желание, воспользовавшись своим званием, дать ему хорошенько понять, кто есть кто. Его кулаки бесполезно сжались, потому что единственное, что он действительно мог, — это покориться обстоятельствам. Подошел Самир и сразу заметил, насколько Адам взвинчен.

— Ничего личного, капитан, — заверил его фотограф. — Просто вы в стадии проверки. Подобную верификацию прошли все, кто здесь работает. Я же вам говорил, атмосфера здесь параноидальная.

Они двинулись по полотну аэродрома прочь от ангара, и, только пройдя несколько метров, Адам попросил Самира об услуге:

— Не дадите на минутку свой мобильник? Только позвонить жене. Я не рассчитывал закончить рабочий день среди ночи, так что она наверняка умирает от беспокойства.

Самир посмотрел на него, и Адам впервые прочел в его глазах смесь страха и замешательства.

— Мне очень жаль, капитан. Но я бы не хотел. Вы еще не утверждены. Надеюсь, вы меня понимаете?

Адам заставил себя улыбнуться. Прося об этой услуге, он сильно смахивал на тех типов, что в аэропорту или на таможне умоляют вас пронести их багаж. Недоверие фотографа было оправданным.

— Похоже, пользуясь пристальным вниманием генерала Хадура, лучше как следует соблюдать инструкции. Не волнуйтесь, моя жена может подождать, — беззаботно сказал Адам.

Домой его привез армейский шофер. По пути через уснувший город мужчины не обменялись ни единым словом. Прибыв к подножию холма Мухаджирин, Адам вышел и сделал вид, что направляется к дому. Но когда армейский автомобиль исчез за углом улицы, развернулся и взял такси. Взглянул на часы: 02:30. Через три километра он попросил остановить машину возле интернет-кафе и толкнул дверь. Сотрудник лет тридцати, в футболке и с висящими на шее стереофоническими наушниками взглянул на мужчину в военной форме. Махнув рукой, он пригласил его в дальнюю комнату, хотя в это позднее время только двое страдающих бессонницей пользователей еще шарили в Сети, не обращая на них никакого внимания. Проходя мимо музыкального оборудования, из которого доносилась спокойная и назойливая электронная музыка, парень усилил звук.

Адам не мог терять ни секунды, и то, как он начал разговор, свидетельствовало о стрессовом состоянии, в котором он пребывал.

— Тарек мертв, я ничего не смог сделать, хотя до последнего пытался вытащить его оттуда. Но он не раскололся, в этом я уверен, потому что вот он я, перед тобой. Нора и Майя сегодня ночью уехали, я должен присоединиться к ним. У меня больше нет мобильника, мне срочно нужен другой — с картой, разблокированной для международных звонков.

— Ты хочешь простую звонилку?

— Нет, смартфон с интернетом.

— Элиас в курсе, что ты покидаешь страну?

— Нет еще, но я надеюсь, что он сумеет помочь мне в этом.

Парень на мгновение исчез и вернулся с телефоном и каким-то предметом, обернутым жирной тряпкой.

— Оружие хочешь?

— Я уезжаю как гражданский, оно принесет мне больше неприятностей, чем пользы. Я еще должен зайти на квартиру. Чемодан собран, деньги на дорогу есть. Но мне надо, чтобы ты записал для меня телефон Феруза, я его уже не помню.

Адам вышел на свежий воздух. Теперь на часах было три часа ночи.

Первый звонок он сделал Норе, но попал на автоответчик. Он представил, сколько раз она пыталась дозвониться до него, пока он был заперт в том ангаре, в гигантской покойницкой. И после бесплодных попыток она в конце концов отключила мобильный телефон, чтобы максимально сохранить заряд аккумулятора. Тогда он позвонил Ферузу.

Стараясь не разбудить жену, мужчина выпростал свое крупное тело из постели и уселся в коридоре прямо на пол. Чтобы успокоить Адама, Феруз сообщил, что дождался отбытия лодки и что теперь Нора, должно быть, уже различает итальянский берег. Он рассказал ему и о Майе, которая так его очаровала. У Адама на глазах выступили слезы.

— Если они покинули Северную Африку, значит они в безопасности. Мне надо связаться с Элиасом, чтобы попасть в Ливию, а ты, Феруз, найди для меня лодку.

— Доверься мне, — искренне успокоил его Феруз.

После этого разговора Адам не удержался и снова попытался позвонить жене, чтобы оставить ей сообщение.

В трех тысячах километрах от него и на глубине пятисот метров тишину ее могилы нарушил телефонный звонок. Герметическая сумочка, в которой находился мобильник, содержала воздух, и теперь этот воздух стремился подняться на поверхность. Сумочка с тесемкой на шее Норы плясала в воде. Когда телефон зазвонил, прямо над ее лицом засиял голубоватым свечением экран, как если бы освещая сцену преступления.

— Нора, это я. Мне так жаль, что я напугал тебя, но, поверь мне, я действительно думал, что… Слушай, все в порядке, плевать, я буду с тобой через несколько дней, максимум через неделю. Мне пришлось сменить номер, запомни его наизусть. Жди меня, как мы договорились, возле Кале, в самом надежном месте барачного лагеря «Джунгли», в поселении для женщин и детей. Я тебя найду, обещаю, что я найду вас! У нас будет новая жизнь, Нора! Наша новая жизнь!

Часть вторая

Надеяться

10

Кале. Июль 2016 г.

Даже рискуя вывалиться, высунувшись в окно их новой квартиры на четвертом этаже, Бастьен не мог увидеть прибрежную полосу или хотя бы голубоватый горизонт. Похоронить себя в Кале и не иметь даже вида на море. «Игра не стоит свеч», — сделала вывод его четырнадцатилетняя дочь.

Они переехали три дня назад, и посреди гостиной все еще высились картонные коробки с вещами, которым предстояло постепенно распространиться по комнатам.

Звук разбившегося стакана вывел Бастьена из задумчивости, и он пошел на шум. Прислонившись спиной к дверному косяку в кухне, он посмотрел на жену.

— Все в порядке, Манон?

— Да. Это я специально, — улыбаясь, призналась она.

В рубашке, расстегнутой на одну лишнюю пуговку, словно собиралась выйти из дому, она вооружилась совком и веником, повязала короткие волосы красным платком и объяснила свой поступок:

— Говорят, это к счастью, когда переезжаешь.

Бастьен взглянул на разноцветные осколки на полу.

— А может, надо было разбить обычный, а не цветной?

Его замечание на мгновение озадачило Манон.

— Ну что же, значит, я просто грохнула стакан, — разочарованно согласилась она, выбросила цветные стеклышки в мусорное ведро и заглянула в холодильник. — Хорошо бы ты сходил на охоту, у нас на вечер вообще ничего нет.

Бастьен пренебрег повешенной на дверную ручку табличкой «Вход воспрещен». Дочь лежала на кровати, уткнувшись в планшет, и не обратила на него никакого внимания. Добрую часть комнаты занимала груда коробок, помеченных ее именем, которое она ненавидела, как и собственное отрочество: Жад[17].

— Не хочешь разобрать свои вещи?

— Предпочитаю пока подождать. Вдруг вы измените свое решение.

Для порядка Бастьен нахмурился:

— Только не шути так с матерью, ладно? И вставай, пойдем в магазин.

— Пять минут, только твитну всему миру о своем отчаянии.

— Имей в виду, через десять секунд я вытащу из первой попавшейся коробки первую попавшуюся вещь и выкину ее. Надевай куртку.

— Флик паршивый.

— Паршивая девчонка.

* * *

Они свернули с Королевской улицы и направились в сторону покрытой однообразной серой плиткой Оружейной площади, на которой возвышалась статуя четы де Голль[18]. Несколько почти безлюдных кафешек, один работающий магазин на три — с опущенными в разгар дня жалюзи да группа английских туристов — вот и все признаки человеческой жизнедеятельности. Бастьену внезапно потребовалось больше, захотелось чего-то прекрасного, чтобы успокоиться относительно их будущей жизни в этом городе.

— Может, пройдемся немножко до пляжа?

— А разве нам не велено наполнить холодильник? Почему ты нам это навязываешь?

— Потому что я твой отец, потому что мне хочется прогуляться с тобой. И даже если ты не можешь сказать ничего интересного, мне и этого будет довольно. Ты хоть понимаешь, как сильно я тебя люблю?

Движением, выражающим согласие, Жад схватила Бастьена за руку. Они покинули площадь и через каких-нибудь двадцать метров уже шли вдоль каменных доков, покрытых пятнами зеленых водорослей, и мимо причалов, принимающих грузовые суда, которые своей неповоротливостью напоминали металлических китов. Кале — портовый город. Хотя Бастьен знал это, окружающая грязища заставила его на мгновение взгрустнуть, что не ускользнуло от внимания Жад и дало ей повод не слишком обольщаться. Чтобы спасти впечатление от первой прогулки, должно было случиться чудо. И оно явилось — на деревянной лошадке с сахарной ватой.

— Э… Пап, я что, брежу?..

Из ниоткуда между доками и парковкой внезапно возникла самая нелепая и неожиданная сельская ярмарка. Киоск со сластями и десяток работающих каруселей с музыкой, крикливыми красками и яркими лампочками. Но совершенно пустые аллеи и отсутствие радостных детских возгласов придавали ей несколько тревожный вид, как если бы в каком-нибудь городке-призраке ежедневно устраивалась развеселая пирушка, на которую никто никогда не приходил.

Из кабины управления, увенчанной головой тигра из папье-маше, раздался еле различимый в грохоте музыки отчаянный голос диджея:

— Давай-давай, вертимся-крутимся. Праздник.

Бастьен с некоторой досадой взглянул на дочь:

— Пляж?

— Пляж.

Они пересекли примыкающую к пустынному луна-парку автостоянку, прошли еще несколько метров и оказались на одном из пляжей Кале. Пахнущий йодом воздух, крики чаек, такие непривычные для городского жителя, песок повсюду, насколько хватало глаз, и ощущение солнечного тепла на коже. Это был в точности тот вид с почтовой открытки, который искал Бастьен.

Жад внимательно посмотрела на море, потом перевела взгляд на ярмарку и, наконец, на отца.

— Тебя ничего не смущает?

— У меня уже есть небольшой список.

— Нет, я имею в виду вот что: твое полицейское чутье тебе ничего не подсказывает? Тебе не кажется, что мы находимся в декорациях фильма? Есть все. Абсолютно все. Кроме людей. Никчемная автостоянка, которая могла бы вместить не меньше тысячи машин, безлюдный луна-парк и пустой пляж… в самый разгар июля! Представь, какие зимы нам предстоит провести здесь. Твою мать, но что мы здесь забыли?!

Бастьен в замешательстве пробормотал:

— Не говори «твою мать».

Затем он мысленно постановил, что их прогулка потерпела фиаско, и вернулся к первоначальному заданию: добыть в супермаркете пропитание в вакуумной упаковке. Надо вернуться на Королевскую улицу, пересечь Оружейную площадь по направлению к исторической каланче, гигантской Сторожевой башне с четырьмя часовыми циферблатами, охраняемыми флюгером в виде дракона.

По пути они продолжили разговор.

— С тех пор как мы здесь, у тебя постоянно обеспокоенный вид. Это из-за новой работы? — спросила Жад.

— Нового места службы, а не новой работы. И я прекрасно справлюсь.

— А мама?

— Я надеюсь, здесь все наладится. Надо просто быть к ней повнимательней. И стараться мыслить позитивно.

Где-то вдалеке Бастьен различил слабый, но постоянный сигнал тревоги.

— Типа, когда она пытается освятить дом разбитым стаканом, не говорить ей, что он неправильного цвета?

— Увы, я сообразил уже после того, как сказал…

Инстинктивно он схватил дочь за руку: проходя мимо парка Ришелье, Бастьен понял, что звук был не только непрерывным, но и все более громким. И что он с дочерью идет прямо на него, хотя угроза еще не видна. Бастьен резко остановился, буквально прощупал взглядом окрестности. И непроизвольно, стараясь защитить, заслонил дочь своим телом.

— Папа?

В начале улицы, судя по разносу двигателя, на предельной скорости появился грязный красный автомобиль с разбитым ветровым стеклом и уже сильно вмятыми боками. Колеса на какой-то момент утратили контакт с асфальтом, затем машина вновь обрела устойчивость, набрала скорость — чрезмерную для того, чтобы выполнить круговое движение, — и пересекла перекресток прямо по центру. Тут, ударившись о бордюр, она буквально взлетела и приземлилась точно в автобусную остановку, которая развалилась на куски, словно расстрелянный из винтовки арбуз. Гудок, вероятно вследствие короткого замыкания, продолжал завывать, а потом постепенно заглох, перейдя от пронзительного завывания сперва к низкому, а потом и к полному молчанию. Оторвавшись от металлической арматуры, последний кусок стекла упал на тротуар, и этот звук, как выстрел стартового пистолета, перевел Бастьена в режим «флик».

— Стой на месте и звони пожарным, — приказал он Жад.

Из окон высунулись любопытствующие, а на улице первые зеваки уже снимали происшествие на телефоны. Бастьену с третьей попытки удалось открыть левую переднюю дверцу, и он обнаружил за рулем повисшего на ремне безопасности бездыханного молодого человека с распухшим лицом и в залитой кровью рубашке. Бастьен высвободил его, просунул руки ему под мышки, вытащил из автомобиля и уложил на землю. Веки парня поднялись, но глаза, неспособные сосредоточиться на чем-либо, бессмысленно вращались.

Бастьен приподнял полу его рубашки и увидел довольно глубокий боковой порез, не меньше десяти сантиметров длиной. Ему случалось видеть ножевые ранения, и в данном случае это было именно оно. Бастьен снял с парня куртку, свернул ее комом и положил на рану, придавив сверху коленом — чтобы руки оставались свободными. Предполагая наличие других ран, он не стал терять времени и рывком, так что разлетелись оторванные пуговицы, дернул в стороны полы рубашки, обнажив безволосую грудь молодого человека. Открывшееся ему зрелище вызвало у Бастьена противоречивые чувства. Отсутствие других ран успокоило его относительно жизненного прогноза жертвы. Но вытатуированная на всей правой стороне груди свастика глубоко оскорбила его.

Услышав приближающиеся сирены пожарных, он приподнял ноги раненого, чтобы уменьшить приток крови, и продолжал сдерживать кровотечение, все так же давя коленом на рану.

— Ты выпутаешься. Не знаю, хорошо ли это, но ты выпутаешься.

Бастьен поднял глаза и встретился со взглядом дочери, которая подошла к нему, несмотря на его приказание. Девушка смотрела на отца, на его покрытые кровью руки, которые удерживали парня между жизнью и смертью.

Чертова первая прогулка.

Офицер пожарных проверил полицейское удостоверение Бастьена, который устроился на лужайке транспортной развязки, и, махнув рукой, указал на него какому-то флику. Тот подошел и поприветствовал Бастьена, почти позабавленный сложившейся ситуацией.

— Лейтенант Миллер? Людовик Пассаро, командир бригады по борьбе с преступностью[19] города Кале. Вам не терпится приступить к служебным обязанностям?

— Я начинаю только завтра.

— Судя по тому, что я вижу, вы идете с опережением на день. Вам известно, кого вы спасли?

— Какого-то кретина со свастикой.

— Все гораздо сложнее.

Бастьен попросил разрешения уйти: рядом стояла Жад, скорее заинтересованная, нежели шокированная увиденным.

— Если вас не затруднит, вы расскажете мне все завтра в конторе. Я бы хотел отвести дочь домой.

— Разумеется, это может подождать.

Пассаро отступил в сторону, и мужчины на прощание обменялись рукопожатием.

11

Комиссариат Кале

Шаг у комиссара Дорсэ был короче, чем у Бастьена, так что лейтенант приноравливался к нему, чтобы не обогнать начальство в главном коридоре комиссариата Кале. Шеф регулярно смотрел прямо в глаза вновь прибывшего, как если бы хотел убедиться, что его не разыгрывают. Еще один офицер здесь — что-то неожиданное. Даже сомнительное.

— Если начистоту, я не знаю, чего от вас ожидать, лейтенант Миллер.

Он вдруг резко развернулся, вынудив Бастьена сменить направление, чтобы не отстать от него. Все в этом четырехэтажном здании из красного кирпича было тесным: и коридоры, и кабинеты, которые Миллер мог видеть через приоткрытые двери.

— Никто по своей воле не выбирает Кале, — продолжал комиссар. — Так что нам даже пришлось блокировать прошения о переводе. Однажды оказавшись в этом комиссариате, его уже невозможно покинуть. Вы знали об этом?

— Скорее, нет.

— Естественно, это ведь почти противозаконно. Если бы мы допустили переводы по службе, то в первый же месяц потеряли бы сорок процентов сотрудников. Поэтому ваше добровольное присутствие здесь вызывает у меня множество вопросов. А главное, я надеюсь, что вы не являетесь подсадной уткой.

Комиссар внезапно остановился перед запертой дверью и взялся за ручку.

— Отзывы о вашей службе в Бордо положительные, ваш бывший руководитель группы оценил вас выше среднего, и вам не навесили никакого ярлыка. Так скажите мне, где тут собака зарыта?

— Успокойтесь, ее нет. Просто-напросто семейные обстоятельства.

Комиссар внимательно оглядел нового члена своей команды. Тридцать пять лет, как сказано в его деле. Гладко выбрит, специально принарядился ради первого рабочего дня, каштановые волосы в аккуратном беспорядке. Дорсэ попытался представить, в каком состоянии Миллер будет через пару месяцев.

— Готовы познакомиться с группой?

В этом-то и заключалась вся проблема. Миллер, едва переступив порог комиссариата, вел себя не более приветливо, чем парижский таксист, ограничиваясь лаконичными фразами. Он отдавал себе в этом отчет. И был не в восторге от собственного поведения. Но все же предпочитал сойти за молчуна или дурно воспитанного типа, чем за того, кем он был на самом деле — растерянным лейтенантиком, отслужившим жалких три года, который готовился в качестве руководителя группы познакомиться со своей самой первой командой.

Дверь открылась, и они оказались в помещении размером едва ли пятнадцать квадратных метров, с тремя столами. Преимущество: одного постера хватило на то, чтобы украсить это место, а судя по его пожухлым краскам, он висит здесь с самого начала. На афише фильма «Побег из Шоушенка» Тим Роббинс был бледным, а Морган Фримен почти белым. Двое сидевших в кабинете сотрудников подняли головы, покинули свои столы и направились к Бастьену, чтобы познакомиться с ним.

— Рядовой Лорис, мое почтение, лейтенант.

— Капрал Корваль, мое почтение, лейтенант.

Бастьен пожал каждому руку. Искреннее рукопожатие Лорис. Вялое и влажное — Корваля. На лице комиссара появилось довольное выражение человека, с успехом выполнившего свою миссию, и под предлогом совещания с префектом он их покинул. Оставшись без высшего руководства, Бастьен начал все сначала и обратился к своим подопечным:

— Если вы не против, давайте заново, на этот раз с именами. Я Бастьен. Не лейтенант, не месье, не Миллер. Просто Бастьен.

Лорис опять подошла к нему. Тонкий черный свитер и обтягивающие джинсы, лет двадцати, янтарно-смуглая — видимо, какая-то смесь кровей, — на бедре оружие в кобуре из блестящей кожи.

— Эрика Лорис, рада вашему прибытию.

Затем настал черед Корваля. Растянутая футболка, широкие штаны, толстячок, пытающийся скрыть живот. Явно лет сорок, черные волосы зачесаны назад.

— Рубен Корваль, добро пожаловать.

— А остальные? — удивился Миллер.

— Не хватает Мартена, он в депрессии, и Шабера — у него уже девять месяцев отпуск по болезни в связи с ранением колена.

— На службе ранен?

— Нет, на футбике.

— А ваш бывший офицер? Я слышал, что покинуть комиссариат Кале невозможно, как же ему это удалось?

— Как я вам уже сказал, порвал связки на футболе девять месяцев назад. В это никто не верит, но каждые три месяца ему продлевают больничный.

Чтобы въехать, Миллеру понадобилось две секунды.

— Подождите… Так сколько же вас? Опербригада из двух человек — это не канает.

— С вами — из трех, — попыталась успокоить его Эрика. — Мы охраняем и поддерживаем порядок, с преступностью в Кале скорее спокойно. Работу нам поставляют только патрули, потому что бригаду по борьбе с преступностью монополизировали «Джунгли». Слыхали про них?

— Еще бы.

— Десять тысяч беженцев, которые каждый вечер устраивают бардак, чтобы любыми способами добраться до Англии, — добавил Корваль.

Бастьен повесил куртку на стул перед свободным столом. За один день ему не понять ни своих напарников, ни своей реальной работы, поэтому он принялся за то, что умел делать лучше всего.

— Я полагаю, мы постепенно познакомимся лучше, а самое простое — узнать друг друга в работе. Так что, если вы дадите себе труд кратко ввести меня в курс относительно всей совокупности предварительных материалов наших дел и тех, что сейчас в разработке…

— Сейчас? Вообще ничего, — сообщил довольный Корваль.

Бастьен вспомнил грохот уничтоженной красной тачкой автобусной остановки.

— Даже ни одного приметного ранения в живот у какого-нибудь пронациста?

Корваль подхватил тонкую, как брошюра, папку и кончиками пальцев подтолкнул ее к Миллеру.

— Это вы про малютку Кевина? Если немного повезет, магистрат переквалифицирует дело в покушение на убийство. А преступления отправляются в судебную полицию. Надо только подождать.

— А вам не хочется немного продвинуть расследование?

— Пахать как волы, чтобы потом у нас его отобрали и все лавры достались судебной полиции? Пожалуй, не хочется.

Мысленно Бастьен надавал себе кучу пинков под зад. Но внешне сохранил вид слегка незрелого офицера, парализованного выбором из многих вариантов и задумавшегося, как поступить. Из этого ступора его вывела Эрика. Впрочем, худшее свершилось, и Корваль уже нащупал слабое место старшего по званию, чтобы ублажать свою леность.

— Его зовут Перш. Кевин Перш. Это один из основателей сообщества «Разгневанные жители Кале», — сказала Лорис.

— Разгневанные на кого?

— В основном — на беженцев.

— И нам известны его враги?

— На самом деле, я вот размышляю, знаем ли мы его друзей. У него был сложный год.

— То есть?

— Давайте я познакомлю вас с тем, кто лучше осведомлен об этом. С журналистом. Годится?

Эрика одним движением надела куртку, сунула в карман ключи от автомобиля и, прихватив материалы дела, открыла перед Миллером дверь, а Корваля оставила шарить по сайтам турфирм, хоть он никогда в жизни не покидал Па-де-Кале. В коридоре Бастьен по-прежнему испытывал смущение за свое провальное первое выступление в роли руководителя.

— Ваш бронежилет, оружие, наручники и нарукавная повязка доставлены еще вчера. Когда выдастся минутка, надо будет сходить за ними в кладовую оружия… — Она помедлила, а потом продолжила: — Или послать кого-нибудь, кому, например, больше нечего делать.

Миллер колебался всего долю секунды, прежде чем смекнул, что важно отбить удар, чтобы подчиненный не взял на себя роль альфа-самца. Он вернулся и с размаху распахнул дверь кабинета.

— Корваль, пока мы будем отсутствовать, будьте любезны сходить к оружейникам и забрать у них мое снаряжение. И положите все в служебный сейф.

— Мне сегодня надо уйти пораньше, — пробурчал толстый бездельник.

— Тогда не теряйте времени.

Широко улыбаясь и пребывая в полной уверенности, что пометил свою территорию, Миллер спустился по лестнице, перескакивая через две ступеньки, и вышел на парковку, где его поджидала Эрика с самокруткой в зубах. Она трепалась с тремя фликами, среди которых он даже со спины узнал солидную фигуру руководителя бригады по борьбе с преступностью.

— Мое почтение, лейтенант.

— Здравствуйте, Пассаро.

— Малышка сказала нам, что вы оставляете себе дело Кевина Перша?

— Пока оно не переквалифицировано в покушение на убийство, не вижу причин слишком сильно волноваться по этому поводу.

— Ого, опербригада, которая пашет, это меняет дело, — усмехнулся один из фликов, входивших в группу Пассаро. — Каждый раз, когда вашему предшественнику предлагали дело, он сматывался, семеня, словно маленькая девочка, которая хочет пи-пи.

Руководитель бригады по борьбе с преступностью досадливо глянул на напарника с гладко выбритым черепом и представил присутствующих:

— Простите, лейтенант. Представляю вам Кортекса[20], это наш умник, который никогда не знает, когда следует заткнуться. А позади него, на капоте нашего нового автомобиля, который, однако, очень скоро отрихтует свой вид, сидит Спринтер.

Тот, жилистый как канат, поднялся и приветствовал Бастьена болезненно ощутимым рукопожатием.

— Разумеется у них есть настоящие имена, но я их давно забыл, — завершил процедуру знакомства Пассаро.

— А вы? — с любопытством спросил Миллер.

— А он Анестезиолог, — развеселилась Эрика. — В команде по регби говорят, что его удар отшибает мозги. Короче, это зверь.

Пассаро расхохотался, даже не подумав возразить на такой комплимент. Эрика направилась к их машине без опознавательных знаков, уверенным движением согнала восседавшую на крыше чайку, и Бастьен сел в салон под укоризненные крики птицы.

12

Бастьен следовал за Эрикой по коридорам редакции местной газеты «Северное побережье», как за экскурсоводом в музее. Возле стола секретаря она достала полицейское удостоверение:

— Соедините, пожалуйста, с Тома Лизьоном.

Секретарь набрала номер, и спустя несколько минут журналист уже вел их к своему кабинету. Эрика снова взяла разговор в свои руки.

— Том, представляю тебе моего нового начальника, лейтенанта Бастьена Миллера.

— Так это вы спасли Кевина? Как раз в тот момент, когда его карма решила отомстить за себя, — усаживаясь в кресло, пошутил журналист.

— У меня складывается впечатление, будто на меня за это почти сердиты, — сыронизировал Бастьен.

— Именно поэтому мы здесь, Том, — пояснила Эрика. — Расскажешь лейтенанту, что тебе известно?

— А что я с этого буду иметь?

— Вечно одна и та же песня. Ты предсказуем, как восход солнца. Тебе не кажется, что в твоих интересах иметь добрые отношения с фликами?

Едва заметно улыбнувшись, Лизьон сдался и, кликнув мышкой, включил компьютер.

— Я распечатаю вам опубликованные статьи, это избавит вас от необходимости записывать. Вкратце: Кевин Перш состоял в сообществе «Разгневанные жители Кале», пока его оттуда не вышвырнули. Но если мы начнем с Кевина, я вас запутаю. Вы располагаете временем?

— Это наше единственное текущее дело, — ответил Бастьен.

Журналист налил две чашки крепкого кофе для себя и нового лейтенанта, который, и это ему зачтется, уже подержал город за пульс, прежде чем подумать о том, сможет ли он установить здесь подобие порядка.

— С закрытием в две тысячи третьем году лагеря в Сангатте[21] приток беженцев не прекратился. Разумеется, он продолжался, однако принимать их было уже негде, а люди по-прежнему хотели попасть в Англию. А значит, оставаться вблизи портов, чтобы пересечь Ла-Манш. В результате они принялись самовольно занимать все пустующие жилые дома, все заброшенные здания, сады, парки, мосты — и это очень скоро стало невыносимо. Тогда потребовалось найти какое-то место, куда их можно было бы загнать. Вдоль побережья, вдали от центра города, между лесом и дюнами, по соседству со свалкой располагалось старое кладбище. При помощи бульдозеров государство сровняло его с землей и спустя год предложило беженцам обосноваться там. Они прибывали тайком. Поначалу было не больше сотни любопытствующих, потом информация распространилась по миру, и нахлынули тысячи. Так родились «Джунгли».

— Как-то не слишком политкорректно. Кто придумал название?

— Не усматривайте в этом расизма, назвать так лагерь придумали сами иранские беженцы. Прибыв на место, они увидели участок леса и назвали его «Лес». На фарси «jangal». А мы здесь услышали это слово, как произнесенное по-английски, «jungle». Обычное квипрокво. А затем это было сознательно забыто. Но не всеми. Темой завладели средства массовой информации, Кале перестал быть украшением Опалового берега Франции[22] и превратился в город мигрантов и проблем с их размещением. Туризм в рекордно короткие сроки закончился; и даже англичане, с тех пор как их таблоиды заговорили о гражданской войне, не торопятся приезжать сюда. Недвижимость упала в цене почти на сорок процентов, стали закрываться магазины и торговые склады. Самое крупное наше хозяйство и наш ресурс рабочих мест — это порт. Десять миллионов пассажиров в год пересекают Ла-Манш через Кале. Вдобавок это важнейший европейский порт транспортных грузоперевозок.

— Фургоны с грузами перемещаются в Англию на специальных судах, — пояснила Эрика Бастьену, в котором явно отсутствовала морская жилка.

— Но водители грузовиков умирают от страха, а транспортные компании ищут другие порты, стремясь избежать Кале.

— Что, именно из-за беженцев? — удивился Бастьен.

Лизьон бросил на него косой взгляд, как если бы только сейчас осознал, насколько недооценил масштаб пробелов в познаниях лейтенанта. Тон журналиста сделался почти снисходительным.

— Знаете, как им все-таки удается забраться в грузовики? Они берут тяжеловозы приступом. Нападают на водителей. Провоцируют несчастные случаи, сильно смахивающие на хорошо организованные захваты. Устраивают пробки и пожары на национальных трассах. Слыхали о таком?

— Видел репортажи по телеку, но подробностей, пожалуй, не знаю, — признал Бастьен.

— В таком случае эту часть пока отложим, ее возьмет на себя Эрика. А я возвращаюсь к «Разгневанным жителям Кале». Первой их задачей было заснять на видео и выложить в социальных сетях повседневную жизнь Кале. Тяжелые будни горожан в соседстве с вновь прибывшими без связей и без денег и попытки этих последних, порой крайне жестокие, перебраться в Англию. Потом к этому процессу присоединились экстремисты, «Охотники на мигрантов», которые организовывали погромы и «охоты на черных». Кое-кто называл это «сафари». Вот в этой-то атмосфере ненависти, подобно личинке комара в болоте, и развился Кевин. Однако очень быстро, в связи с реакцией в социальных сетях, сообщество «Разгневанные жители Кале» притихло, и свободные электроны оттолкнулись. Сегодня сайт по мере сил старается распространять только видеозаписи свидетельств, без комментариев. Я бы сказал, что время от времени это отдает ксенофобией, но они себя контролируют. Вдобавок они знают, чем рискуют, имея дело со мной.

— Плохая статья? — пошутил Бастьен.

Задетый за живое, журналист крутанулся на стуле и принялся перелистывать старые выпуски в поисках номера, который мог бы утереть нос зеленому флику. Он вытащил из стопки газету полугодовой давности и с гордостью выложил ее на стол. Серию фотографий пользователей Сети и текст, где дословно цитировались их расистские комментарии и призывы к жестокости по отношению к беженцам, обнаруженные на персональных и публичных страницах, предварял заголовок «Лики ненависти». И в первом ряду фигурировал Кевин Перш со своими близко посаженными поросячьими глазками. Его слова были жестоки: «Для тех, кто не утонул и не попал под грузовик, следовало бы предусмотреть концентрационные лагеря», а еще там красовался хештег «#labonneepoque»[23]. В свете подобных разнузданных высказываний свастика на груди этого парня дополняла картину робкого протеста.

— Именно после этих комментариев он стал нежелательным членом сообщества «Разгневанные жители Кале». Впрочем, сиротой он оставался недолго. До меня дошли слухи, что его приняли в ультраправую группировку «Поколение идентитаристов»[24]. У них есть отделение в Лилле.

— И вы выложили это на первую страницу? — недоверчиво спросил Бастьен.

— Это называется «Стена позора». Нечто подобное сделала немецкая газета «Бильд». Вас это оскорбляет, лейтенант?

— Не слишком. Но если все в курсе, значит мой список подозреваемых только что увеличился. Анархист, ультралевый, мститель, беженец в состоянии самообороны… По тому, что мы об этом знаем, может быть кто угодно.

— Я уже вам говорила, Кевин Перш давно пользуется отсрочкой в Кале, — вступила в разговор Эрика. — Во всяком случае теперь вы знаете, кому спасли жизнь.

Из редакции «Северного побережья» Бастьен и Эрика вышли, нагруженные кипой распечатанных документов.

— Лизьон хороший журналист, а главное — здешний уроженец. Он в курсе многих дел и вдобавок всех знает. Вот я и подумала, что вам следует с ним познакомиться.

Бастьен объединил несколько частных вопросов в один личный:

— Вы запросто разговариваете с ним, обращаетесь к нему на «ты» и без колебаний набрасываетесь на него. К тому же он знает, что вы не пьете кофе, потому что приготовил только две чашки. Из чего я делаю вывод…

— Увы, — прервала его Эрика, которая не испытывала ни малейшего желания услышать окончание этой фразы. — Не лучшее решение в моей жизни. Теперь это уже в прошлом.

* * *

Комиссариат Кале

18:30

Бастьен набрал код служебного сейфа и обнаружил, что тот пуст, за исключением лежащих в нем серебряных печаток и нескольких граммов гашиша, которым пропахло все замкнутое пространство. Ни оружия, ни бронежилета, ничего из его личных вещей.

Нахмурившись, он прошел по коридору, бросил куртку на стол и в тот момент, когда уже был готов взорваться, заметил у себя на столе записку: «Флику лучше быть при пушке».

Меньше чем через минуту Бастьен постучал в дверь бригады по борьбе с преступностью, и навстречу ему широко заулыбался здоровяк Пассаро. Кортекс заканчивал печатать отчет о проделанной за день работе, а Спринтер заталкивал бутылки с водой в холодильник, на дверце которого красовалась наклейка «Ребенок в машине», сама по себе представляющая образчик полицейского юмора. Пассаро открыл боковой ящик своего письменного стола и вынул из него все то, что должно было находиться в сейфе. Оружие, наручники, нарукавную повязку и бронежилет.

— Я просил об этом Корваля, — пробурчал Миллер.

— А он покинул службу через минуту после вас, похваставшись, что ничего не сделал. Завтра надо будет все-таки подписать в оружейной журнал исходящих, чтобы оформить все в надлежащем порядке.

— Есть псы, которые понимают команды, и такие, которых надо лупить, — заметил Кортекс, не поднимая головы от своего рапорта. — Надо действовать соответствующе.

Оценив ситуацию, Бастьен сказал себе, что Корвалю подошел бы строгий ошейник. Забирая свое обмундирование, он решил кое-что прояснить:

— У меня впечатление, что лагерь беженцев является центром напряженности. Вы часто бываете в этих «Джунглях»?

— В окрестностях — часто. У входа — когда требуется. Но внутри — редко. Это одновременно зона, где не соблюдаются законы, и трущобы.

— А в чем заключается ваша работа?

Пассаро на мгновение утратил добродушие. Кортекс и Спринтер не стали отвечать ни всерьез, ни в шутку.

— Мне было бы почти стыдно это описывать, — признался Пассаро. — Это надо пережить. Но никому не хочется переживать подобное. Нам это плохо удается.

13

Леваллуа-Перре[25]Генеральное управление внутренней безопасност и[26] (контрразведка)[27]В тот же день

Зазвонивший мобильный телефон на сутки опережал события. Выход на связь был по средам, и не имелось никаких причин что-либо менять. Майор Парис запер дверь кабинета, подготовил ручку, раскрыл черный потрепанный блокнот и только потом ответил.

— Сегодня плохой день, — спокойно произнес он.

— Знаю, твою мать! — ответил молодой, чрезмерно напряженный голос.

— Какая-то проблема?

— Разумеется, проблема! При каждом звонке я рискую спалиться и звоню вам не для того, чтобы узнать свой гороскоп. — Неловкий щелчок зажигалки и глубокий вдох. Голос умолк, пока раскуривалась сигарета, потом продолжил: — Вчера сорвалось. Потасовка, которая плохо закончилась. Саль узнал одного фашика из «Поколения идентитаристов», того типа с вытатуированной свастикой. А потому психанул и рассвирепел.

Майор, не испытывающий никакого интереса к этим сведениям, отложил ручку и закрыл блокнот; он был слегка раздосадован нарушением протокола из-за банальной драки. Но все же постарался сохранить возможную вежливость.

— А если серьезно, мне-то что с этим делать? Вы отклоняетесь от своего задания.

— Я как раз об этом. Если вы по-быстрому не поможете, мне будет сложно продолжать.

— Говорите яснее.

— Вначале Саль хотел просто задать ему взбучку и записать все на видео, чтобы унизить говнюка. Только вот фашик оказался доска доской, он не чувствовал ударов. Чем больше его били, тем более странным становился. Я попытался их разнять, и мне разбили нос. Я даже не уверен, не Саль ли постарался, он молотил почти с закрытыми глазами.

Представив себе окровавленное лицо своего протеже, Парис улыбнулся.

— Потом все изменилось. Тот взял верх, и Саль достал ножик. Не знаю, умышленно ли он воткнул его, но мы увидели, как лезвие стало красным, а тот тип согнулся пополам. И тогда мы дали деру.

Слегка заинтересовавшись, Парис снова раскрыл блокнот.

— Вы хотите сказать, что он мертв? — спросил он, будто просто хотел получить дополнительную информацию.

— Нет. Сегодня утром об этом написали в газете. Он выкарабкается. Но боюсь, из-за всего этого бардака у него на рубашке оказалась моя кровь, а вы знаете, что я известен полиции. Напомню, именно так вы меня и завербовали. А значит, меня вычислят меньше чем за семьдесят два часа. Вот почему я звоню вам! Если вы хотите, чтобы я и дальше поставлял вам сведения о жизни «Джунглей», меня надо выводить из этого расследования.

Наступившее за этими словами молчание только усилило напряжение.

— То есть вы намерены меня бросить, да? — спросил обеспокоенный голос.

— Не будьте параноиком, я размышляю.

Майор поднял глаза и встретился взглядом с шефом, который сидел напротив и внимательно слушал разговор. Тот в знак одобрения кивнул.

— Хорошо. Посмотрим. Следующий контакт завтра в десять. Назову вам место встречи. Повторите.

— Да ладно, понял я, завтра в десять.

Майор Парис поднялся со стула и встал возле плотно облепленной фотографиями стены. Неповоротливый, как Дед Мороз, он провел ладонью по стриженой бородке, поседевшей к его шестидесяти годам, из которых сорок прошли в разведке. Молчавший все это время шеф заговорил:

— Напомните-ка мне про этого вашего внедренного.

— Конечно, господин комиссар. Александр Мерль, двадцать семь лет, завербован контрразведкой меньше года назад.

— Как мы его держим?

— Это член ультралевой группировки «No Border», выступающей за отмену границ, которая незаконно квартирует в «Джунглях» Кале и облегчает переезд мигрантов в Англию. Именно они спровоцировали блокировку тоннеля под Ла-Маншем. Они же в январе этого года пошли на абордаж парома. Личность Мерля как участника обеих операций была установлена, и, чтобы избежать шести месяцев тюрьмы, он пошел на сделку с нами. Он из хорошей семьи, отец — хирург, мать — руководитель отделения банка. Он бы ни за что не выдержал полгода заключения.

— Однако он ставит нас в скверное положение. Расследование этого вооруженного нападения будет наверняка передано в судебную полицию. Кстати, в Кале есть судебная полиция?

— Нет, она располагается в нескольких километрах оттуда, в городке Кокеле.

Комиссар подошел к майору, который собрал на стене всю информацию об их операции. В центре — фотография рыжего парнишки в шерстяном пуловере и пестрых штанах, с подписью «МЕРЛЬ» — того самого, чей встревоженный голос только что взывал о помощи. Под другой фотографией, расположенной выше, было написано «САЛЬВАДОР, он же Саль, лидер базирующегося в Кале отделения „NO BORDER“». Тридцатилетний молодой человек средиземноморского типа с длинными каштановыми волосами. Комиссар отступил на два шага, подобно тому как камера переключается на общий план. Таким образом Мерль оказался в центре других фотографий, занимавших целиком всю стену и иллюстрирующих сложное расследование, над которым вот уже год работала группа майора Париса. Мечеть. «Джунгли» Кале — снимок с вертолета. Оружие, захваченное в грузовике. Взорванный автомобиль возле здания с разлетевшимися стеклами. Список фамилий. Утыканная флажками карта Африканского континента. И семь снимков человеческих лиц в очень слабом разрешении, как будто сделанных длиннофокусным объективом.

— Есть ли среди этих шести фотографий ваша цель? — поинтересовался комиссар.

— Фантом? Да. По сведениям нашей группы в Тунисе, он ведет себя подозрительно. Почти не перемещается и больше не разговаривает по телефону. Как если бы все уже было готово и ему осталось только перейти к действию.

— Фантом. Неплохая кличка для вербовщика ИГИЛ.

Парис бросил взгляд на шесть вывешенных на стене портретов.

— Которую ему осталось носить недолго — мы вот-вот до него доберемся. Перед тем как он исчез с радаров, по нашей последней прослушке мы поняли, что он избавился от двух ближайших пособников.

— Избавился?

— Сомневаюсь, что мы когда-нибудь еще услышим о них, если это то, о чем вы хотите знать. Что для нас скорее хорошо. Это, возможно, наша единственная возможность наконец идентифицировать его. Если повезет, он сам явится вербовать людей, а по имеющейся у нас информации, есть большая вероятность, что он собирается делать это в «Джунглях» Кале. К сожалению, никто из посторонних не может туда и шагу ступить — его сразу развернут; отсюда наша заинтересованность в контакте внутри лагеря: Мерль и его «No Border».

— Хорошо, я позвоню в судебную полицию Кокеля и передам, что вы их навестите. Поскольку Мерль — ваш осведомитель, разумеется, вам и идти по следу.

Пузатый Парис опустил взгляд, но носков своих ботинок увидеть не смог.

— Я вот уже десять лет не работаю на местности, мсье.

Комиссар вздохнул.

— Вы преследуете Фантома с тех пор, как я заступил на службу, и сегодня я по-прежнему не могу поздравить вас с тем, что вы близки к цели, — миролюбиво начал он. — Значит, поезжайте в Кале, как солидный турист снимите номер в гостинице, пригласите к себе Мерля, покажите ему шесть имеющихся в нашем распоряжении фотографий, пустите его по следу и ждите. Валяться в гостиничном номере — это ведь вам пока по силам? Вытащите парня из этого сраного дела о поножовщине и верните к работе.

14

Взгляд Манон подробно останавливался на каждой детали отцовского кабинета, как если бы она заново открывала его для себя. Только здесь, в доме своего детства, она обретала подобие успокоения. У нее за спиной тихонько скрипнул пол. Манон обернулась, улыбнулась матери и продолжила осмотр комнаты, как не раз делала в детстве.

— Думаю, Жад скоро уснет.

— Ты устроила для нас королевский ужин, мамочка. Любой рухнул бы после такого.

Манон задержалась возле одной фотографии и прикоснулась к рамке пальцем.

— Это была его любимая, — шепнула мать.

— Сомневаюсь. Папа ненавидел, когда его фотографируют.

Бремя недавней кончины отца удерживало ее в этой жизни, как якорь удерживает корабль. Но здесь она могла делать вид, что ничего не изменилось.

— Эта карточка здесь так давно, что ты, должно быть, позабыла, как она появилась. Именно ты сделала ее своим первым фотоаппаратом, который он тебе подарил. Он любил не столько этот снимок, как тот взгляд, которым ты его увидела в тот день.

На мгновение погрузившись в черно-белое воспоминание, Манон грустно улыбнулась.

— Я кое-что отложила для тебя. На чердаке. Хочешь, покажу?

Мать и дочь поднялись на второй этаж, а дальше пошли по такой узкой лестнице, что должны были двигаться гуськом. На последних ступеньках Манон толкнула люк в потолке, зацепила его специальным крюком и шагнула под самую крышу родительского дома. Она щелкнула прикрепленным к балке выключателем, и по всему пространству чердака разлился свет. Старая одежда, давно позабытые книги, велосипед без одного колеса — все отцовские вещи, от которых никому не приходило в голову избавиться, хотя они занимали бо`льшую часть помещения. А к чему тогда иметь большой дом, оправдалась ее мать, когда один дальний родственник сделал ей замечание.

— Посмотри в шляпной коробке — там, в глубине.

Манон сдула с крышки пыль и открыла коробку. Внутри она увидела Карлов мост с его музыкантами, музей Альфонса Мухи, картины которого когда-то на долгие часы погружали ее в гипнотическое состояние, кафе в стиле ар-нуво, треугольный фасад дома Кафки, астрономические часы, еврейское кладбище с покосившимися надгробиями и величественный готический собор Cвятого Вацлава в Праге. Путешествие дочери с отцом, о котором тот сохранил все воспоминания, чтобы удержать этот момент ее детства. В маленькой шляпной коробке.

Под разными открытками, пластинками негативов и какими-то рулонами чистых пленок Манон обнаружила фотокамеру своего отрочества. Она взяла аппарат в руки. Ей вспомнилась его тяжесть, его форма и мир, каким она видела его через объектив.

— Забери себе.

— Он будет скучать.

— Не больше, чем на чердаке. Твой отец представлял, как ты при помощи этого аппарата покоряешь планету.

Потерявшаяся во времени Манон не отреагировала на ее слова.

— Оставлю тебя ненадолго одну, — шепнула мать, шагнув на верхнюю ступеньку узкой лестницы.

В гостиной она обнаружила Бастьена, который, стараясь не шелохнуться, сидел на диване и гладил по голове задремавшую у него на коленях Жад. За ужином он был неразговорчив, и мать подумала, что причина в ней.

— Ты не очень скучаешь по Бордо? — тихонько, чтобы не разбудить внучку, спросила она, усаживаясь рядом с ним.

— Пока не знаю. Мне больше недостает Манон. И дочери тоже — в отрочестве это особенно тяжело.

— Манон, как и ее отец, очень сложные натуры. Она для него была всем. А прошло всего три месяца. Ей потребуется еще много времени, чтобы перебороть себя.

— Знаю. И не сержусь на нее.

Пытаясь устроиться поудобнее, Жад завертелась, но все же не проснулась окончательно.

— Ты ведь знаешь, что мне никто не нужен, и я никогда не просила Манон вернуться в Кале, — добавила пожилая дама. — Я не верю в разделенную скорбь. Это значит вообще никогда не выплыть или поочередно тянуть друг друга ко дну.

— Знаете, даже если бы вы попросили ее вернуться, я бы на вас не рассердился. Если тут, рядом с вами, она лучше себя чувствует, значит мы должны быть здесь. Самое главное, чтобы она вышла из депрессии, которая всех нас держит в заложниках.

Мать Манон накрыла ладонью руку молодого флика, понимая, как повезло ее дочери, что однажды их пути пересеклись.

— Ты добрый человек, Бастьен.

— Ага, знаю. За что и приходится расплачиваться. Надо будет над этим поработать. Научиться быть твердым.

— Ты про комиссариат?

— Я взял плохой старт.

* * *

Уже перевалило за полночь, а Жад даже не заметила перемещения из дома бабушки в свою спальню. Едва вернувшись, Манон убрала шляпную коробку поглубже в шкаф, словно для того, чтобы забыть о ней, и заперлась в ванной.

Спустя несколько минут она вышла из душа, одетая только в коротковатую и липнущую к влажной коже футболку, и растянулась на большой новой кровати, укрыв одну ногу одеялом, а другую положив сверху. Рука Бастьена осторожно погладила ее бедро и поднялась к лобку. Манон нежно улыбнулась мужу, поцеловала его в лоб и, пожелав ему спокойной ночи, отвернулась. Задетый, он несколько минут пролежал с открытыми глазами, а потом покинул постель.

В гостиной включился компьютер и осветил комнату голубоватым мерцанием. Бастьен напечатал в поисковой системе слова «Разгневанные жители Кале. Видео», и ему осталось только выбрать из множества выплывших результатов.

Шофер-дальнобойщик с окровавленным лицом и растерянным взглядом на автотрассе, среди ночи. Видео дрожит, в свете мигалок — флики, пожарные, лежащий в кювете грузовик. Голос за кадром говорит об организованном нападении. Неоднократно повторяется выражение «как дикари».

Потасовка между беженцами, за пределами «Джунглей». Внушительная толпа с палками, мачете и камнями. Многие сотни людей по обе стороны разделяющей их дюны. Затем с воинственными выкриками эти две армии сталкиваются, со всей силой, как мчащиеся навстречу друг другу поезда.

Республиканские роты безопасности[28], вслепую стреляющие слезоточивым газом. Гранаты взлетают высоко в воздух, потом приземляются в тянущиеся вдоль автотрассы поля, заставляя отступить толпу беженцев, чтобы они не приближались к большегрузам.

Женщина в слезах у своего дома. Ограда сада повалена, стекло широкого окна разлетелось вдребезги. Голос ее дрожит: «Их преследовала полиция, они прибежали ко мне, не меньше полусотни, пронеслись через мой дом как ураган. Все сломано. Я больше не могу, понимаете? Я не могу больше терпеть этих людей!»

Бастьен запустил еще несколько видео, однако не узнал почти ничего нового. Ему недоставало основного. Он сунул руку в карман висящей на спинке стула куртки и вынул оттуда список необходимых каждому офицеру телефонных номеров, который ему дали в комиссариате. Полагая, что в такой час Пассаро должен уже спать, Бастьен предпочел отправить ему эсэмэску: «Мне бы хотелось увидеть „Джунгли“».

Против всех ожиданий, не прошло и десяти секунд, как на экране мобильника высветилось: «Я не особенно удивлен. До завтра, лейтенант».

15

С утра Бастьен прошелся вдоль камер предварительного заключения, чтобы ознакомиться с меню дня. В первой камере сидел тип в драном спортивном костюме и с перевязанной рукой; в вытрезвителе лежал мужчина с мотоциклетным шлемом на голове, в стягивающем руки смирительном поясе, опоясывающем его, будто он самый опасный псих в дурдоме.

— Он слегка вошел в штопор, — пояснила Эрика. — Пьян в дымину, бился головой о стену. Пришлось защитить его от него самого.

— А Кевин Перш? Что слышно из больницы? С ним можно поговорить?

— Да, можно. Но по распоряжению прокуратуры вечером дело забрала себе судебная полиция. Этого следовало ожидать, в комиссариате не занимаются расследованиями, связанными с убийством.

В несколько широких шагов Бастьен провел смотр остальных камер и вернулся к Эрике.

— Не понимаю, — удивился он. — Вчера их не было, и сегодня нет.

— Ты о ком?

— О беженцах. Все описывают мне их как тучи саранчи, налетевшей на город. Я ожидал увидеть переполненные камеры.

— Мы не трогаем мигрантов, — уточнила Эрика.

— А если застаете их на месте преступления?

— Если имеет место насилие или убийство, тут ничего не скажу, но что касается других правонарушений, мы просто доставляем мигрантов к лагерю и переходим к другим делам.

— Без протокола?

— Прокурору и комиссару удалось создать тупиковую ситуацию, которая всех устраивает.

— Обожаю трюки. Объясните мне этот.

Эрика прихватила досье двоих задержанных и ответила на вопрос лейтенанта по дороге к их кабинету, расположенному этажом выше.

— Итак, думаю, мы оба согласны, что все эти типы в «Джунглях» бежали от войны или голода. Мы имеем дело не с обыкновенной экономической миграцией, а с вынужденным изгнанием. Было бы бесчеловечно лепить этим несчастным протокол о правонарушении и отправлять их восвояси. Кем мы тогда будем? Но с другой стороны, совершенно очевидно, что никому неохота брать на себя заботу об их устройстве, раз уж их поселили на свалке за пределами города. Так что для них изобрели статус «потенциальных беженцев».

— Впервые такое слышу, — признался Бастьен, засовывая евро в стоящий на лестничной площадке кофейный автомат.

— Даже не ищите, такого термина нет нигде, ни в одном законодательном тексте. Это то, что называется «сделано в Кале», — фирменное блюдо. В общем, с этим половинчатым статусом их нельзя задерживать. Логично: если мы отказываемся интегрировать их во Франции, то ведь не для того, чтобы подчинить их нашей судебной системе. Но им также не дают полного статуса беженцев, иначе ими пришлось бы заниматься. Так что с этим наименованием потенциальных беженцев мы и не арестовываем их, и не оказываем им помощь. Просто оставляем плесневеть в надежде, что они сами собой рассосутся.

— Вижу, у вас тут долго соображали, как поступить, чтобы ничего не делать.

— Лично я перестала об этом думать ради собственного психического здоровья.

Эрика толкнула бедром дверь кабинета и поздоровалась с Рубеном Корвалем, лицо которого выглядело не менее помятым, чем его шмотье.

В знак приветствия тот кивнул новому начальнику, который ответил ему тем же и умышленно задержал на нем взгляд на секунду дольше, чтобы дать понять, что вчерашнее оскорбление не прошло незамеченным.

— На сегодня два протокола, — перешел к делу Бастьен. — С ними вы разберетесь сами. Появление в общественном месте в пьяном виде и, как следствие, выходка, приведшая к причинению ущерба личному имуществу. И налетчик, который поранил руку о разбитое им стекло. Он сам же и вызвал помощь. Город новый, а кретины те же. И, — Бастьен Миллер обратился к капралу, — Корваль, меня не будет всю первую половину дня. К своему возвращению я хотел бы, чтобы допросы были проведены, жертвы опрошены, а ущерб установлен. Я возьму на себя уведомление прокуратуры — это даст мне повод познакомиться с коллегами. Принято?

Корваль ограничился невнятным бурчанием, которое не прошло мимо внимания Бастьена.

— Разве что вы не чувствуете себя способным справиться самостоятельно и предпочитаете действовать под командованием Эрики.

Эта колкость мгновенно вывела Корваля из дремотного состояния, и его лицо озарила искра ненависти.

— Я капрал, а она рядовой, я не обязан подчиняться ее приказам.

— Перечитайте устав. Если я поручаю Эрике ведение расследования, что превышает ее полномочия по званию, вам придется слушаться ее распоряжений. Лично мне это бы очень подошло.

Эрика спрятала улыбку за кружкой с чаем с логотипом ФБР. Корваль принял удар и капитулировал.

— В этом нет необходимости, лейтенант, — холодно ответил он.

— Все-таки именно это я вам искренне советую.

И на пике этой теплой беседы в кабинет, который еще никогда не казался таким крошечным, вторгся здоровенный, как ствол дуба, Пассаро.

— Утром в «Джунглях» спокойнее всего, лейтенант.

— Иду.

* * *

Размеры комиссариата были столь незначительны, что приходилось использовать каждый квадратный сантиметр. Так, например, маленький внутренний дворик служил парковкой, но, чтобы поставить там машину, требовалось как минимум иметь уровень эксперта в «Тетрис». Бастьен направился к новехонькому автомобилю бригады по борьбе с преступностью, но Пассаро окликнул его:

— Воздержимся от служебной тачки. Если мы не хотим, чтобы нас в два счета застукали, лучше на моей.

В этот самый момент подоспели Кортекс и Спринтер с ведром воды, жидким мылом и губками.

— Я воспользуюсь этим, чтобы дать деткам выполнить функции автомойки.

— Простите за наряд вне очереди, парни, — извинился Бастьен.

— Нет проблем, лейтенант, мы проводим в этой тачке минимум по шесть часов в день, поэтому и заботимся о ней.

И тут, уставившись на автомобиль бригады по борьбе с преступностью, Бастьен сообразил.

— «Ниссан-кашкай» как полицейский транспорт — это уже само по себе необычно. Но со стеклянной крышей! Это что, шутка такая? А магнитную мигалку-то вы к чему крепите, если у вас нет металлической крыши?

Кортекс оценил замечание и добавил к нему:

— Держим в руке или ставим на приборную доску, как копы в американских сериалах. Пока решения принимаются людьми, которые ничего не смыслят в нашем деле, приходится терпеть подобную херню.

— Это как с фонарями: на всю группу работает только один. Так что мы заказали два новых. И через неделю получили мини-фонарики, которые крепятся на предплечье. Точно такие, как те, что я цепляю своей дочурке, чтобы ее было видно на дороге, когда она в темноте катается на велике. Что нашим шишкам плевать на ситуацию — к этому мы уже привыкли, но вот что плевать и на нас, — это, в конце концов, обидно.

— Думаю, с нытьем пора заканчивать, — вмешался Пассаро. — Вернемся через час, максимум — через два.

Видавший виды автомобиль командира бригады по борьбе с преступностью покинул центральную часть города и поехал вдоль доков. Многоэтажные здания исчезли, уступив место более плотной малоэтажной застройке. Улицы превратились в подъездные аллеи, а дома встречались все реже, пока не началась промышленная зона, которая занимала обширный пустырь, приспособленный для маневров грузовиков самых разных размеров. В конце этой зоны стояли три фургона республиканских рот безопасности, одновременно обозначая начало территории еще невидимого лагеря беженцев. Пассаро припарковался рядом и поприветствовал коллег, одетых в специальную форму стражей правопорядка.

— А что за отношения у вас с ними? — поинтересовался Бастьен, вслед за Пассаро лавируя между фликами и фургонами.

— Скорее, добрые. Это вроде как обязательно: без них никак. Мы чаще обращаемся за помощью к ним, чем в Марсель и в девяносто третий департамент[29]. Но через несколько недель их снимут отсюда для другой работы. А вот мы остаемся здесь. И так всегда. Думаю, мы внушаем им невольное уважение.

За последним фургоном перед ними возник лагерь.

— То, что они называют дерьмовой службой, — это наша повседневность.

Перед Бастьеном, насколько он мог окинуть взглядом огромную территорию, почти на тысяче квадратных метров, простирались окруженные густым лесом дюны. С того места, где он находился, невозможно было понять, какая там почва, потому что все свободное пространство было занято палатками и хлипкими бараками, сооруженными из проржавевшего от дождя металла, кусков дерева и обрывков полиэтиленовой пленки. Все эти жилища повторяли линию дюн, отчего создавалось впечатление бушующего океана мусора.

— Добро пожаловать в «Джунгли», лейтенант. В самый крупный бидонвиль Европы.

Костры, избежавшие штрафстоянок автоприцепы без колес. Тысячи лиц Северной Африки, черной Африки, Азии и Среднего Востока. Бродячие собаки с поджатыми хвостами. Детское пение. Где-то вдали пакистанская поп-музыка. Тяжелая вонь свалки смешивается с запахами стряпни. Какие-то светловолосые сотрудники в футболках с логотипами Красного Креста, «Врачей без границ» и других обществ, о которых Бастьен никогда не слышал. Длиннобородые мужчины — одни в джеллабах, другие в джинсах, у кого-то в руке сигарета или пиво, ни одной женщины, несколько бегающих друг за другом грязных улыбающихся ребятишек.

Ничто не соответствовало привычным представлениям Бастьена о жизни. Новые звуки, новые запахи, новые типы лиц. Его охватило смутное ощущение нарушения внутреннего равновесия.

Ветер поднял над лагерем песчаное облако, которое тут же обвалилось тяжелой грудой и грубо проникло повсюду, пробив палатки, устремившись между лачугами и, в конце концов, натолкнувшись на обвитую колючей проволокой мощную ограду высотой несколько метров, отделявшую «Джунгли» от ведущей в порт Кале национальной автомагистрали.

— В основном афганцы и суданцы, — начал Пассаро, отвечая на еще не сформулированные Бастьеном вопросы. — В остальном эритрейцы, иранцы, сирийцы, курды, пакистанцы, йеменцы. В меньшем количестве иракцы, палестинцы и эфиопы. Большинство этих стран я бы даже не смог показать на карте. По данным префектуры, тут пять тысяч мигрантов. По подсчетам гуманитарных организаций, семь с половиной тысяч мужчин, полторы тысячи женщин и около девятисот детей. То есть десять тысяч — вдвое больше официальной цифры.

— Женщины? — подхватил Бастьен. — Не вижу ни одной.

— Это нормально. Заверяю вас, лучше не носить юбку в таких местах, среди многих тысяч мужчин, которые месяцами не трахались и иногда росли в культурах, где не принято спрашивать специального разрешения, если испытывают желание. Женщины, как и большинство ребятишек, спрятаны в глубине лагеря, в предназначенной для них и в некотором роде охраняемой его части. Пошли, оценим ситуацию в целом.

Бастьен снова двинулся за Пассаро к первой дюне и следом за ним вскарабкался на нее. На них уже сошлись все взгляды. Заинтересованные, недоверчивые, боязливые, дружеские и откровенно неприязненные. Так что перед Бастьеном предстала полная палитра человеческих чувств.

— Здесь, слева от вас, афганская часть. В глубине — суданская. Все остальные национальности создали свои микродеревни вокруг этих двух основных этнических групп. Видите, впереди нечто вроде проспекта? Это местные Елисейские Поля. Торговая улица, если хотите. Похоже, на ней можно найти абсолютно все, но я там не задерживался. Как я вам уже говорил, мы по-настоящему никогда не входим в «Джунгли».

Бастьен молчал. Он наблюдал и констатировал. Пытался осознать реальность, которую сильно недооценивал.

— Как дела, лейтенант?

— Средне. Мне с трудом верится, что мы во Франции.

— Особенно если учесть, что они только и хотят покинуть ее. Их цель — Юке, как они говорят. UK, то есть United Kingdom. Англия. Они по-прежнему убеждены, что там неиссякаемые источники работы по-черному и что статус беженца раздают как бонусы.

— А это не так?

— Пять лет назад, возможно, было именно так. Но с Брекситом Англия замкнулась. Даже как-то сжалась. Подобно всем богатым странам, испытывающим только один страх: увидеть, как другая часть мира вытирает ноги об их коврик. Как бы то ни было, даже если интеграция туда теперь сложнее, чем прежде, совершить переход удалось довольно многим беженцам. Вот и новым тоже хочется воссоединиться со своими семьями.

— Но если они так хотят попасть в эту свою Англию, по какому праву их удерживают здесь?

— Договоренности Ле-Туке[30], лейтенант. Согласно тексту, граница Англии располагается во Франции, в Кале, а не в Дувре. И британцы дорого платят за то, чтобы ничего не менялось. Например, совсем недавно они выдали больше двадцати миллионов евро только за то, чтобы целиком восстановить все заграждение из колючей проволоки, защищающее национальную скоростную магистраль и автотрассу от нападений мигрантов.

— Это лишено смысла.

— Увы. Беженцы спасаются из воюющей страны, куда, разумеется, их нельзя отослать, но, с другой стороны, им мешают уехать туда, куда они хотят. Скажем так: ситуация тупиковая.

Бастьен сегодня уже второй раз слышал это выражение, и вызванное утром смутное ощущение конкретизировалось.

— Вы верите в призраки, Пассаро?

— Никогда над этим не задумывался. Вы имеете в виду духов, которые населяют дома?

— Точно. Застрявшие между жизнью земной и небесной. Будто зависшие между двумя мирами. Да, эти беженцы наводят меня на мысль о душах между двух миров.

Пассаро тоже приходило в голову нечто подобное, но он не сумел подобрать верного выражения. Слова Бастьена его взбудоражили.

— Не слишком задумывайтесь, лейтенант. Это плохая идея. Наша работа делается на задержке дыхания. Старайтесь не дышать под водой.

— Кстати. Вы ведь мне так и не сказали, в чем же она состоит, эта работа.

— Днем, почитай, практически спокойно. Но скоро начнется ночное дежурство. И я вам все покажу.

Внимание Бастьена было по-прежнему сосредоточено на этом беспорядочном мусорном городе, скрываемом, как позор, коим он и являлся. Поэтому от него совершенно ускользнуло появление группы молодых мужчин и женщин европейского типа, с дредами, в широких штанах и разноцветных футболках. Все они нацелили на фликов свои мобильники. В случае вторжения каких-либо представителей власти в «Джунгли» Кале участники группы «No Border» записывали происходящее на видео. Они вели себя без агрессии, но, не говоря ни единого слова, приблизились почти вплотную, готовые увековечить любое дурное высказывание или неверное движение, чтобы раздуть из этого сенсацию в социальных сетях.

— Нам лучше свалить по-быстрому, если вы не хотите в ближайшие пятнадцать минут увидеть свою физиономию на «Фейсбуке».

Пассаро в два прыжка спустился с дюны, за ним, чуть более неуклюже, последовал Бастьен. Покидая «Джунгли» под пристальным и осуждающим глазом десятка телефонов, они столкнулись с молодой женщиной, одетой в жилет с логотипом «Care4Calais», одного из местных гуманитарных обществ, лучше других встроенного в лагерь. В руке она держала фотографию, которую ей передал мужчина, ни на сантиметр не отстававший от нее. В его глазах Бастьен прочел горькую, почти обжигающую надежду. Как если бы, показывая обыкновенный снимок, он рисковал своей жизнью.

— When?[31] — повторила молодая женщина.

— Я вам уже сказал, что говорю по-французски, — с раздражением заметил он.

— Значит, когда? — переспросила она по-французски.

— Они должны были прибыть как минимум неделю назад.

— Если они здесь, мы найдем их в лагере для женщин. Подождите, сейчас я запишу имена, и мы вместе проверим.

Она достала блокнот, и Адам медленно продиктовал по буквам:

— Саркис. Нора и Майя Саркис. Моя жена и моя дочь.

Глядя ему вслед, Бастьен подумал о Манон и Жад. Во всем этом не было никакого смысла. Никакой морали.

«Наша работа делается на задержке дыхания», — сказал Пассаро.

16

Накануне

Адам не спал трое суток. И всего по нескольку часов за ночь в течение целой недели. Шофер грузовика, которого ему удалось уговорить на парковке зоны отдыха на немецкой трассе при выезде из Мангейма, прежде чем рвануть прямиком в Дюнкерк, за триста евро посадил его в кузов своей машины между коробками с аудиотехникой и поддонами с консервными банками. Однако отказался въезжать во Францию с нелегальным пассажиром на борту. Он высадил Адама в какой-то бельгийской дыре под названием Абель, и тот, следуя указаниям GPS в своем мобильнике, пешком преодолел последние шестьдесят километров, отделявших его от Кале.

Прибыв среди ночи с рюкзаком в центр города, он не нашел никого, чтобы спросить дорогу. Из опасений, что его выдадут, Адам, возможно, и не решился бы это сделать, поскольку не знал, как в Кале относятся к иностранцам и каков уровень взаимопонимания между жителями города и полицией. В слабой надежде он включил на телефоне приложение Google Maps и ввел «Джунгли» как обыкновенный адрес. И «Гугл» ответил ему: «„Джунгли“ Кале, лагерь беженцев, в 4,3 км от вашего местонахождения, 4,5/5 звезд, улица Гаренн, 2123». Он даже не удивился тому, как это можно отметить лагерь беженцев, будто это ресторан или отель, и из последних сил пошел дальше, следуя проложенному красной линией на карте маршруту. Он оставил позади город, миновал мирные особняки и на пустынном проспекте заметил группу из десятка молодых африканцев. Чтобы нагнать их, он ускорил шаг.

— Jungle? — по-английски спросил он.

— Jungle, — раздался усталый голос.

Тогда Адам решился закрыть навигатор и последовать за ними на расстоянии нескольких метров.

Когда около четырех часов утра он прибыл на место, лагерь еще спал. При свете почти полной луны он различил тысячи палаток, вырисовывающихся в бледной ночи, словно в театре теней. Где-то там спали Нора и Майя.

Он только что преодолел немыслимое расстояние. Почти шесть тысяч километров. Он поставил тяжеленный рюкзак под дерево и сел на песок, прислонившись спиной к стволу. У него дрожали ноги, напряженные мышцы теперь, в состоянии отдыха, отдавались судорогой по всему его телу, и совершенно неожиданно для себя он залился слезами. При этом именно сейчас Адам был счастлив до безумия. Сквозь слезы он начал смеяться, и ему все никак не удавалось остановиться.

Он позволил себе в течение нескольких минут созерцать небо с тем самым расположением звезд, какое он еще в Сирии показывал Майе. Этого утешения, хоть и слабого, ему хватило, чтобы забыться. Потом он резко проснулся: солнце нагрело его кожу в этих «джунглях», теперь уже не черно-белых, а в цвете, возбужденных и бурлящих жизнью.

* * *

Адаму уже случалось видеть лагеря для перемещенных лиц. И немало, учитывая ситуацию в его стране. Но привычка не делает кожу толще. Он, кстати, заходил в Интернет, чтобы подготовиться к прибытию в «Джунгли», и все же рассчитывал на более гуманный прием от такой страны, как Франция. Казалось, здесь, вдали от посторонних глаз, все эти люди, сидящие утром перед бесчисленными кострами, распространявшими запах сухой горелой древесины, предоставлены самим себе, заброшены.

Он мог бы, переходя от одной группы к другой, выкрикивать имена жены и дочери, бродить по сотням этих извивающихся между палатками песчаных улочек; но перед ним был настоящий город, непроницаемый для того, кто не знает его кодов, где можно безрезультатно провести неделю. Поэтому, как человек военный, он никуда не пошел, просто поднялся на небольшую дюну возле дерева в ста метрах от главного входа и принялся искать глазами кого-то, напоминающего хоть какое-нибудь начальство.

Старый белый автомобиль с длинной наклейкой «Care4Calais» на дверцах въехал в лагерь и направился по разбитой, но асфальтированной дороге, идущей вдоль всей северной части поселения. Когда он остановился, к нему подошли полтора десятка человек в разномастной, грязной и изношенной одежде. Они мгновенно окружили вышедшую из машины женщину, которую их приближение не взволновало и не встревожило. Ее широкая улыбка, пожалуй, даже выражала определенную уверенность. Адам видел, как она спокойно отвечает на вопросы, задаваемые ей на дурном английском с самыми разными акцентами. Круглые очочки, легкая полнота и зеленая футболка с расползающейся на ее большой груди надписью «Care4Calais». Похоже, она здесь в своей стихии. Вот от нее-то он все и узнает.

* * *

Адам передал ей фотографию, которую на протяжении всего своего путешествия бережно хранил в бумажнике. То, что он впервые расстается со снимком, встревожило его, поэтому он не спускал с фотографии глаз, будто ее могли украсть.

— When? — повторила молодая женщина.

— Я вам уже сказал, что говорю по-французски, — с раздражением заметил он.

— Значит, когда? — переспросила она по-французски.

— Они должны были прибыть как минимум неделю назад.

— Если они здесь, мы найдем их в лагере для женщин. Подождите, сейчас я запишу имена, и мы вместе проверим.

Она достала блокнот, и Адам медленно продиктовал по буквам:

— Саркис. Нора и Майя Саркис. Моя жена и моя дочь.

Она старательно записала заглавными буквами, а потом махнула рукой на свою белую колымагу.

— Для вас не будет оскорбительно сесть в машину, которую ведет женщина?

С опущенными стеклами они на черепашьей скорости проехали километр по дороге, шедшей по всему периметру лагеря. Беженцы постоянно здоровались с молодой женщиной, и одного ее присутствия было достаточно, чтобы вызвать улыбку на их изнуренных лицах. Одни, с мачете на плече, несли дрова, другие канистры с водой, еще кто-то — большие котелки с рисом. Ей пришлось нажать на клаксон, чтобы разогнать игроков в футбол, оккупировавших дорогу как единственное более или менее ровное место в лагере. Казалось, никто уже не обращает внимания ни на ряд осаждаемых собаками и кишащих крысами, заполненных до краев контейнеров с отходами, ни на череду временных туалетных кабинок, из-под запертых дверей которых сочилась коричневая жижа.

Ребятня, молодежь, взрослые. Только мужчины. Бедность. Нищета. И при этом достоинство. Никакой печали.

Прибыв из самых отдаленных и самых жестоких краев, они оседали здесь пеной африканских и средневосточных конфликтов.

В конце дороги машина остановилась перед решеткой, окружавшей парк с редкими деревьями, в котором, впрочем, не было выстроено ни одного случайного жилища. Бараки для женщин были явно защищены от остального лагеря, что придало Адаму уверенности. Его спутница извлекла из багажника увесистый полотняный мешок и пригласила своего подопечного следовать за ней. Подойдя к будке контроля, она опустила мешок на землю и обратилась к сторожу в такой же зеленой футболке, как у нее. Этого плешивого старика с косичкой легко можно было бы представить где-нибудь в коммуне Ларзак[32].

— Привет, Антуан!

— Миру мир, Жюли.

— Нижнее белье. Трусики и бюстгальтеры, — сообщила она. — Подарки от общества «Католическая помощь»[33]. На заднем сиденье у меня еще целая куча гигиенических салфеток. — Затем она вырвала из блокнота листок и, прежде чем продолжить, протянула его Адаму. — А это Хаким. Он ищет жену и дочку.

Адам не стал ее поправлять и подошел к караульному, а молодая женщина вернулась к машине. Фотография перешла из рук в руки.

— Do you have the name?[34] — наконец спросил Антуан после долгой паузы.

— Я говорю по-французски, — уточнил Адам.

— Не стану скрывать, что меня это устраивает, английский у меня говенный. Мне нужны имена. А потом мы пойдем и спросим у них, хотят они тебя видеть или нет.

— Это моя семья.

— Вот именно. Случается, они сбегают.

Адам протянул ему листок из блокнота Жюли.

— У нас тут не информатизировано, потребуется какое-то время.

— Информатизировано?

— Я думал, ты говоришь по-французски, — удивился сторож-хиппи. — Не внесено в компьютер, мне придется рыться в журнале регистрации, строчка за строчкой, так что, будь добр, не стой над душой.

— Я могу искать вместе с вами?

— Нет, но ты можешь прийти через час.

Антуан, на которого Адам возлагал всю свою надежду, притягивал к себе, как магнитом, и Адам присел в двух метрах от охранника, изо всех сил стараясь не смотреть на старика, но все же подстерегая момент, когда тот найдет в списке имена Норы и Майи и его лицо немного прояснится. Однако через сорок пять минут древний хиппарь перевернул последнюю страницу и закрыл журнал регистрации. Адам никак не мог удовлетвориться этим.

— Умоляю, посмотрите еще раз.

Антуан потер глаза и понял, что тот ни за что не отстанет, пока сам не убедится. Как всякий муж, как всякий отец. Он подтолкнул журнал к Адаму.

— В любом случае, если я их не найду, ты заставишь меня читать в третий раз.

Когда Адам в свою очередь дошел почти до конца списка, он готов был читать его снова в обратном порядке. Старик смотрел на просителя с растущим сочувствием.

— Она пробовала тебе позвонить?

— У меня были проблемы. Мне пришлось сменить номер.

— Ну а сам-то ты с ней связывался?

— Когда я говорил с ней в последний раз, она была в Ливии, — ответил Адам, не отрывая глаз от списка. — Как раз перед тем, как плыть через Средиземное море. А с тех пор — ничего.

Это воспоминание лишило Адама сил, и подступившее головокружение вынудило его сесть. Старик на мгновение покинул свою будку и подошел к нему, скручивая себе сигаретку.

— Знаешь, Хаким, не бывает двух одинаковых путешествий. Здесь у меня было время понять это, потому что рано или поздно все они рассказывают мне свою историю. Одним хватает недели, чтобы прибыть сюда, другие, если добираются от Африканского Рога[35], — тратят на дорогу многие месяцы. Тебе надо запастись терпением. А мобильники… все завязано на эти поганые аппараты. Они ломаются, в них попадает вода или набивается песок, их продают, отдают, берут в долг, воруют. Это одно из самых желанных сокровищ. Есть тысяча причин, по которым она не смогла тебе ответить.

В мозгу Адама вырисовалась усеянная пятьюстами миллионами жителей карта Европы. Чувствуя ком в горле, он перевернул последнюю страницу и закрыл журнал. Его сердце и душа рвались в клочья, только тело еще держалось.

— Они могли попасть в беду или затеряться в Германии, Бельгии или Италии, и я ничего о них не узнаю. Что же мне делать?

— Если ваше место встречи здесь, ты не можешь делать ничего другого, только ждать. Ты заперт в «Джунглях», Хаким.

— Меня зовут Адам.

— И когда же ты прибыл, Адам?

— Сегодня ночью.

Делая последнюю затяжку, старик обжег пальцы.

— Иди за мной. Найдем тебе палатку и спальный мешок. С остальным разбирайся сам.

Следуя за сторожем, Адам много раз оглядывался на решетку, защищавшую женское поселение, будто Нора или Майя в этот самый момент могли вдруг выйти оттуда. Он представлял, как бежит им навстречу. Гладит дочку по волосам, обнимает жену, словно они одни в целом свете, почти до боли сжимает их в своих объятьях.

— Не беспокойся, Адам. Я сохранил бумажку с именами. Я постараюсь. Ты только сообщи, где устроился. В любом случае ты будешь приходить каждый день, я уж знаю.

«Не ты первый», — хотел было добавить старик.

17

Все присутствующие здесь люди познали тот же ад и тот же переезд. Поэтому Адам подумал, что кто-то из них мог повстречаться с Норой где-то между Триполи и тем местом, где она остановилась. Шанс этот, может быть, и ничтожен. Но в настоящий момент его жизни даже самый ничтожный шанс — это уже что-то.

Никакой необходимости быть полиглотом. Он показывал фотографию, и этого было достаточно. Он познакомился с афганцами, пожалуй холодными на первый взгляд, с пакистанцами, которые предложили ему покурить косячок у костра, и с суданцами, угостившими его переслащенным чаем. Он десятки раз в день шагал по пересекающей «Джунгли» каменистой дороге с ее атмосферой торговой улицы. Под палящим солнцем тяжелый запах помойки и отхожих мест усилился, и аромат свежего хлеба из индийской пекарни с трудом мог перебить его. На земле перед устроенной под деревянным ящиком каменной печью стояла табличка, которая гласила: «Good bread — Good day — One euro»[36]. Были там и продавцы сигарет — два евро пачка с десятью самокрутками, но набитыми наполовину. И раздача пищи из снятого с колес, изъеденного ржавчиной трейлера, открытого и плохо освещенного. Чуть дальше установленный на козлах и заваленный всякой всячиной длинный прилавок, где два иракца в тюрбанах предлагали кроссовки, спортивные костюмы, батарейки и зарядные устройства для мобильников. Один парнишка разжился даже старым блендером, в котором делал себе смузи из фруктов, полученных от гуманитарных организаций. Рынок под открытым небом в центре города или, скорее, черный рынок в трущобах.

Но никакой информации о Норе и Майе.

С наступлением темноты Адам поставил себе палатку. Позади него — «Джунгли». Перед ним — кордон из фургонов республиканских рот безопасности с включенными на полную мощность кондиционерами, откуда большинство полицейских вообще не выходили. Он, не ощутив вкуса, проглотил два купленных днем индийских хлебца и заставил себя лечь отдохнуть. Однако, несмотря на усталость, закрыть глаза оказалось почти невозможно. Он слышал какое-то пение, звук двигателя грузовика на близком шоссе, ветер яростно трепал брезент палаток, потом кто-то вскрикнул от боли. Крик повторился трижды и затих.

Позже, среди ночи, его внимание привлек шум ссоры. Голоса, незнакомый язык, треск дерева, что-то упало. Адам высунулся из палатки и увидел у подножия своей дюны тени людей, которые разрушили накрытую полиэтиленом лачугу и принялись ее грабить. Он осторожно закрыл молнию своей палатки и снова улегся. Он будет геройствовать только ради жены и дочери. А пока затаится и заткнет пасть своей нравственности.

Следующий день оказался в точности таким же, как этот, и последующие дни тоже, и все с теми же приемами. Подойти к группе, понять ее состав и обратиться к тому, кто выглядит ее главой.

— Military man!

Адам вздрогнул и поискал глазами источник голоса.

— I see you, military man![37]

В нескольких метрах от Адама, подняв руку в знак приветствия, ему улыбался высокий тощий африканец. Чернокожий, в шерстяной шапке и толстом свитере, несмотря на летнюю жару. Скрестив ноги, он сидел на деревянном чурбане. Чтобы не продолжать этот затруднительный разговор слишком громко, Адам подошел. Поскольку во многих африканских странах говорят по-арабски, он ответил на этом языке:

— Ты меня знаешь?

— Да. Ты Адам. Ищешь своих. Прибыл из Сирии. Два дня назад ты пил с нами чай. Но я суданец, черный как ночь, все мы на одно лицо, верно?

— А я араб, коричневый как земля, так что это то же самое.

— Я узнал тебя по шраму под глазом. А история, которую ты нам рассказал, меня удивила. Мужчины в основном прибывают сюда одни. Они пытаются перебраться в Юке, ищут работу, дом, а потом перевозят свою семью. А вот ты сделал наоборот.

— Я был вынужден.

— Я тебя не сужу, military man. С тем, что Бог хочет нам дать, каждый поступает как может.

Преодолев различия между суданским и сирийским диалектом арабского языка, мужчины быстро поняли друг друга. Возможность оставаться в пределах своего языка придавала их разговору почти отточенный характер.

— Почему ты думаешь, что я военный?

— По тому, как ты смотришь на вещи. Ты все анализируешь. По твоим движениям и поведению. Ты спокоен. Могу сказать, что ты познал войну. Так что «Джунгли» тебя не испугают.

И он протянул Адаму руку.

— Меня зовут Усман. По-африкански это значит «молодой змей». Адам и его змей, мы ведь должны были встретиться, а?

— «Джунгли» — это не райский сад, Усман.

— Это точно. Оттуда ты был бы изгнан, даже не успев откусить от плода. Ты грязен, как деревенский пес, и так же смердишь. Уверен, у тебя нет ничего, чтобы привести себя в порядок.

Адам провел рукой по своей густой бороде, взглянул на черные полоски под ногтями и на ладони, на которых линии жизни, ума и сердца прочертили грязные борозды. Он действительно очень давно не мылся.

— Пойдем. Я займусь тобой. Ты не можешь встретиться с женой в таком виде.

Они углубились в самое чрево лагеря и дошли до торговой улицы, которую добровольцы из гуманитарных обществ называли Елисейскими Полями. Усман взял на себя роль гида:

— Здесь базар, но раз ты уже исходил «Джунгли» вдоль и поперек, ты должен это знать. Тут ты можешь купить все. Если у тебя есть деньги, ты не будешь нуждаться ни в чем. У тебя есть деньги?

Адам инстинктивно сложил руки на животе, чтобы ощутить под футболкой припухлость поясной сумки. С паспортом и деньгами. Он никогда с ней не расставался.

— Да так, пустяк, — ответил он.

— Пустяк — это кому как. Пустяк — это кое-что. Я знаю, что у тебя есть деньги, ведь ты только что прибыл. Как и все, для этого путешествия ты продал все свое имущество и бережешь деньги, чтобы было чем оплатить переход в Юке, если это то, чего ты хочешь. Но ты должен всегда отвечать «нет». «Нет, у меня нет денег». Иначе к тебе придут с ночным визитом. Понимаешь, о чем я? Во всяком случае, как ты понял, кормежка бесплатная.

Мысль сменить рацион Адаму понравилась, потому что индийские хлебцы ему уже поднадоели. Прямо посреди базара на Елисейских Полях Усман внезапно остановился.

— Центр Джальфари находится в самом конце «Джунглей», рядом с поселением для женщин. Там ты найдешь пункт подзарядки. Это лачуга с двумя десятками электрических розеток, питающихся от генератора. Там ты можешь зарядить свой мобильник. Предупреждаю, надо запастись терпением. Здесь у всех есть мобильники, это наша единственная связь со страной, так что ты увидишь, что двадцать розеток — это мало. Также в центре Джальфари происходит официальная раздача еды, но соваться туда не надо. Мы часами ждем в очереди, и нас избивают афганцы, которые считают нас низшей расой и проходят перед нами, чтобы их обслужили первыми. С афганцами ты должен быть осторожным. Они не хуже остальных, но их здесь больше всего, и они стараются наводить свои порядки. Это естественно. Это способ выживания. Мы все превращаемся в чудовищ, когда История дает нам такую возможность. Нам удается даже найти врагов среди собственных братьев. У тебя в Сирии есть Алеппо, у меня в Судане — Бентиу и Дарфур.

Усман ткнул пальцем в две очереди, каждая примерно по сотне человек:

— Если вернуться к вопросу питания, тебе подойдет «Кале Китчен» в том синем прицепе и «Бельгиум Китчен» сразу за ним, в автобусе без колес. Два раза в день, и иногда это почти вкусно. Но мы, суданцы, предпочитаем ходить в ассоциацию «Салаам», чтобы получить коробки с продуктами. Стряпня занимает нас в течение дня. Очень важно быть занятым.

Они пошли по песчаной тропе, много раз свернули в разные стороны, и Адам уже утратил способность ориентироваться в пространстве. Обойдя хибару из деревянных поддонов, они оказались в поселении, насчитывающем с десяток палаток, стоящих вокруг большого, обложенного камнями костра.

— Добро пожаловать к суданцам, мой друг. Сейчас я тебя со всеми познакомлю, и ты сможешь приходить сюда, когда захочешь. А можешь и поселиться с нами. Оставаться одному не слишком надежно, вдобавок это вынуждает тебя постоянно таскать на спине рюкзак, чтобы тебя не обокрали. Ты же не черепаха, Адам.

— Я предпочитаю находиться поближе ко входу. Когда они приедут, они обязательно пройдут там.

Усман подошел к костру, рядом с которым парнишка раскладывал табак и индийскую коноплю на длинный лист для самокруток. На углях кипятился чайник.

— Чай или гашиш? — предложил суданец.

— Мне это не доставит удовольствия. Я не должен прекращать поиски.

— Значит, ты один из немногих, кому днем есть чем заняться. Очень хорошо, это позволит тебе не сойти с ума. Здесь их много, сумасшедших. Из-за того, что они пережили, видели, потеряли. Их единственное дело — это по ночам искать грузовик для переезда в Англию. А днем они жуют свою жвачку, как коровы.

— У меня впечатление, что тебя это не касается. Ты оставил мысль пересечь Ла-Манш?

— Я пытался двадцать шесть раз, и двадцать четыре раза меня задерживала полиция. На двадцать пятый меня унюхали собаки таможенников прямо перед тем, как грузовик был поставлен на корабль. На двадцать шестой я видел, как моего родственника протащило метров пятьдесят под колесами большегруза. Он умер у меня на руках. Понимаешь, это очень опасно. Тогда я подал прошение об убежище во Франции. Существует «Legal Center» с двумя парижскими адвокатами, которые приезжают раз в неделю, чтобы помочь нам оформить наши дела. Если хочешь, я тебя с ними познакомлю.

И как если бы он только что рассказал банальную историю, Усман перешел к другой теме. Он подозвал одного из соотечественников и прошептал что-то ему на ухо. Минуты не прошло, как тот принес упаковку мыла, тюбик зубной пасты и зубную щетку, а также бритву и наполовину наполненную шампунем бутылочку из-под воды.

— Еще тебе понадобится мачете. Они есть у всех. Или нож. Чтобы рубить дерево, резать веревки и — как знать — защищаться.

— Я не собираюсь наживать себе неприятности.

Адам протянул руку, Усман с улыбкой посмотрел на нее и крепко пожал. Как другу. Его поступок удивил Адама, и он немного напрягся.

— Теперь ты знаешь, где меня найти, а сейчас меня ждет чай. И если ты захочешь к нам присоединиться, мы ужинаем в девять вечера по Jungle time[38].

— Jungle time?

— Начиная с девяти и до позднего вечера.

Поскольку в течение дня делать здесь было совершенно нечего, понятие пунктуальности растягивалось, как резинка. Адам уходил из лагеря, испытывая к Усману чувство признательности.

Однако каждая вещь имеет свою цену, а потому он сказал себе, что этого стоит опасаться.

Часть третья

Выстоять

18

Темнота быстро окутала «Джунгли», и только слабое сияние от умирающего отсвета костров висело над дюнами. Адам собрал свои вещи, засунул их в палатку и закрыл вход на молнию. Он раз сто покрутил рукоятку светодиодного фонарика, что позволило на десяток минут погрузиться в глаза жены и дочери на совсем измятой фотографии. У него появилось желание помолиться за них, но он вспомнил о телах всех невиновных людей там, в ангаре, о пытках, о войне, о бойнях. С какой стати Богу специально заботиться о нем?

Потом раздались крики. Как всегда по вечерам, под покровом темноты. Сведение счетов и наказания, кражи и нападения. И никто не вмешивался. Адам даже дал название этим невыносимым моментам.

«Ночь трýсов».

И он был одним из них.

Адам сжал кулаки и подождал, чтобы сон избавил его от стыда. Но когда в лагере снова наступила тишина, тьму разорвало рыдание, которое пронзило его сердце. Почти звериный вой. Невозможно было различить ни единого слова, во всяком случае ничего внятного, одни гласные звуки, сопровождаемые горестным завыванием. И все же не было никакого сомнения: это ребенок.

Сосредоточиться на Норе и Майе. Не навлекать на себя неприятности до их приезда. Он твердил эти слова, чтобы убедить самого себя.

Но когда завывание раздалось с новой силой, еще более душераздирающее, еще более звериное, Адам, неспособный оставаться просто свидетелем, уже был снаружи. Он сунул фонарь в карман и пошел на звук. Ноги сами привели его к относительно благоустроенному поселению в афганской части «Джунглей». На пороге самой большой палатки, вроде шатра бродячего цирка, площадью десять квадратных метров, топтались двое мужчин.

Сирийцы и афганцы говорят на разных языках, поэтому дальнейшее произошло без слов. Адам двинулся ко входу, и один из мужчин, поставленный часовым, отпихнул его сильным ударом в грудь, так что Адам отступил на два шага, но затем с бараньим упрямством снова направился ко входу. Страж собрался нанести такой же удар, метя в то же самое место, но, прежде чем его кулак достиг цели, Адам поймал запястье обидчика, вывернул и резко дернул книзу. Кость переломилась без сопротивления. Второй вышибала набросился на Адама сзади и обхватил его торс обеими руками. Адам со всей силой дернулся назад и затылком разбил нападавшему нос. Тот упал на землю, прижав ладони к окровавленному лицу. Отблеск костра мелькнул на лезвии короткого ножа у него за поясом, чуть длиннее охотничьего и с кривым клинком, как у садового. Мачете. Завладев им, Адам проник в шатер.

Он видел лежащего на животе черного мальчишку лет десяти. Над ним навис мужчина, который скрутил ребенку руки за спиной, надавил коленом между лопаток и полностью обездвижил его. Другой мужчина, в спущенных штанах, крепко ухватил мальчика за тощие бедра. На Адама обратились удивленные взгляды, и, прежде чем присутствующие поняли ситуацию, лезвие коснулось горла насильника. Его сообщник отступил на два шага и, не дожидаясь продолжения, бросился к выходу. Чтобы отреагировать, у Адама было всего несколько секунд. Боковым ударом ноги он свалил мерзавца, зажал его голову обеими руками и принялся бить ею об пол, пока тело не обмякло, как тряпичная кукла. И прекратил все это, только чтобы не убить негодяя.

Потом опустился на колени, помог ребенку встать и натянуть тренировочные штаны. Тот увидел своего насильника на полу, без чувств. Полные слез черные глаза внимательно рассмотрели Адама, и в этот самый миг что-то произошло. Что-то вроде соглашения. Клятвы верности. Адам подхватил мальчика, а тот обнял его за шею. Свободной рукой сириец поднял мачете. Все это продолжалось довольно долго, так что не было никаких причин для того, чтобы они и дальше оставались под этим шатром. Тут Адам осознал, что его ждут снаружи. И что их много. Он сделал глубокий вдох, чтобы придать себе отваги. Тщетно: он все еще пребывал в оцепенении. Но черный мальчик еще крепче обнял своего спасителя за шею, как будто был убежден, что находится под защитой, и из этой его уверенности Адам почерпнул свою силу.

На выходе из палатки его поджидали восемь разъяренных типов. При приближении кого-нибудь из них Адам, ощущая себя пастухом, окруженным стаей волков, отгонял нападающих, делая широкие вращательные движения мачете. Но если только обороняться, долго не выстоять. Ударом ноги по тлеющим поленьям Адам запустил в воздух кучу красных углей, которые упали на ткань шатра, и та мгновенно загорелась. Почти все «Джунгли» были построены из легковоспламеняющихся материалов, поэтому группа афганцев кинулась тушить то, что представляло опасность для всего их стойбища, и перед Адамом остались всего двое.

Лезвие свистело в воздухе, столь яростными и стремительными были движения Адама. Он никого не задел, однако ни у кого не достало дерзости приблизиться.

Он держал мальчонку на одной руке, это было тяжело, и его мышцы стали ныть. Из последних сил Адам перепрыгнул через костер, в полете сбил с ног одного из мужчин, тот упал на землю, а сам со всех ног бросился бежать, петляя между поселениями и лачугами, пока не заблудился. Пока не перестал слышать за спиной дыхание преследователей. Ослепленный темнотой, он все же распознал под ногами асфальт дороги, что шла вдоль «Джунглей», среди невысоких деревьев, на границе между дюнами и лесом. Там он и спрятался. Его легкие выхаркивали лаву, она поднималась по горлу, и ему не сразу удалось восстановить дыхание. Мальчик, которому пришлось так долго кричать, теперь дышал трудно, с хрипом.

Неожиданно Адам ощутил, что по его руке течет какая-то вязкая жидкость. Он достал из заднего кармана фонарь. Красное. Повсюду. У него в руке, но в основном на мальчонке, в районе бедер. Его спортивные штаны пропитались насквозь. Мальчик истекал кровью.

19

Дежурившие той ночью у «Джунглей» бойцы из роты безопасности приглушили рацию, которая связывала их с командным пунктом. В любом случае, если что-то не так, они будут в первых рядах.

Бойцы дремали в глубине фургона, оставив сидящих впереди водителя и командира роты поболтать. Приоткрыв окно, те выкурили по сигаретке и продолжили беседу, вроде бы касающуюся кино.

— Знаешь, это как в фильмах ужаса, когда баба бежит по лесу, каждые три метра на что-то натыкаясь, а убийца спокойно и неспешно идет следом за ней.

— Не вижу связи.

— Да нет, подожди. Ладно, ей удается выбраться из лесу, и она видит какой-то домишко. Стучит в дверь, кричит, что ее сейчас зарежут, что ее преследует псих и все такое. Так вот, если хозяин не откроет, зрители же сочтут его мудаком? Нормально?

— Ну да… Неоказание помощи человеку в опасности. Но я по-прежнему не вижу связи.

— Связь в том, что мы делаем в точности то же самое. Все эти беженцы как будто спасаются от серийного убийцы, они стучатся в нашу дверь, а мы делаем вид, что не слышим.

— Согласен, только вот этих стучащихся десять тысяч. Если мы откроем этим, набегут десять тысяч других, потом еще.

— Да, понимаю, с точки зрения математики все так, но по-человечески… это как-то всегда стопорит…

Внимание командира роты, выбрасывающего сигарету в окно, привлекло какое-то движение снаружи.

— Зажги.

— Что?

— Фары, твою мать! Фары зажги!

Два пучка света пронзили сумерки, и в метре от капота фургона возник человек, обхвативший окровавленными руками потерявшего сознание ребенка.

20

Больничный комплекс в Кале

На стуле с потертой обивкой в белом коридоре хирургического отделения терпеливо сидел Бастьен Миллер, с сомнением глядя на оставленные на низком столике в комнате ожидания толстые журналы: некоторые из них относились еще к прошлому веку. Поверх высокой стопки лежала газета, с гордостью возвещавшая о победе «Синих»[39] на чемпионате мира по футболу 1998 года. В двойные распашные двери ударилась каталка, появились на бегу толкающие ее санитары. Колеса скрипнули на повороте, и каталка исчезла, унося тихонько плачущего черного малыша.

Следом за каталкой показался мужчина с оранжевой полицейской нарукавной повязкой. Бастьен сразу узнал капитана Котена — ночного дежурного в отделении полиции Кале. За ним следовал араб атлетического сложения с замашками бродяги. Пришедшие направились к комнате ожидания, и флик попытался сказать так, чтобы его поняли:

— You. Sit Here. Wait. Ok?[40]

И только освободившись от своего бремени, он заметил присутствие Бастьена.

— Миллер, какого черта ты здесь делаешь в такое время?

— Привет, Котен. Дело о семейном насилии. Жду, чтобы хирурги вернули на место челюсть жертвы, она должна подать жалобу на своего муженька.

— Тебе следовало бы оставить это ночной службе, и я бы занялся.

— Звонок поступил в восемнадцать сорок пять. Я вместе с оперативниками участвовал в задержании мужа, успокоил жену и отвез их ребятишек к бабушке. А потом решил, что если уж начал, то доведу дело до конца.

— Ага, тебе, похоже, неохота домой, верно?

Бастьен уклонился от ответа.

— Мальчишка на носилках — твой?

— Ну да, — подтвердил Котен. — Черный малыш, изнасилованный в «Джунглях». А этот араб, уж не знаю, как он замешан, но это он доставил его к машине роты безопасности. Может, он его сутенер, а может, и насильник, с ними никогда не знаешь. Но, судя по разнице цвета кожи, точно не его отец. Как бы там ни было, будет у меня гражданским ответчиком[41]. Как только парнишку зашьют, отправится восвояси с ним под ручку.

Услышав столько несуразицы в одной фразе, Бастьен воздержался от комментариев. Сидящий напротив араб опустил глаза и сжал кулаки.

— А как насчет следствия?

— Насилие? Это для судебной полиции Кокеля. Но они не рискнут заняться этим всерьез.

— Понимаю. Хотя жаль, — с горечью заметил Бастьен.

— А что бы ты сделал, суперполицейский? Общий тест на ДНК для всех в «Джунглях»? Учитывая стоимость анализов, это расследование обойдется тебе в два миллиона евро, что в клочья порвет весь бюджет. Или, может, поищешь в лагере свидетеля? Я почти убежден, что все захотят поболтать с тобой. Они так доверяют фликам. Думаешь, мы поначалу не пытались? Знаешь, со сколькими подобными историями я сталкиваюсь в течение года? Две-три операции в неделю по причине разрыва анального отверстия у несовершеннолетних. Иногда эти ребятишки используют свою жопу, чтобы пересечь Африку. И чтобы пересечь Ла-Манш в сторону Англии тоже. Вот и живи с этим теперь.

Оборвав свой монолог, Котен отправился на поиски доктора, чтобы подвести итоги по делу маленькой жертвы, оставив молодого лейтенанта с арабом, про которого по-прежнему никто ничего не знал, кроме его реакции на жесткие слова Котена. Бастьен поднялся со стула, сунул в кофейный автомат несколько монет и, вернувшись на место, поставил на низкий столик два стаканчика.

— Кофе?

Мужчина поднял глаза и после короткого колебания утвердительно кивнул.

— Меня зовут Бастьен. И я знаю, что ты нас понимаешь.

Вместо ответа тот только подул на свой кофе.

— Где ты выучил французский?

Молчание. По-прежнему никакой реакции.

— Откуда ты? Можешь хотя бы назвать мне свое имя? Your name?

Бастьен уже было усомнился в своей интуиции, когда незнакомец наконец ответил ему низким голосом:

— Меня зовут Адам. Я сириец. Твой язык я выучил благодаря своему отцу, так что да, я тебя понимаю. А вот чего я не понимаю, так это почему полицейские не захотели пойти со мной в «Джунгли», чтобы я показал им мужчин, которые изнасиловали ребенка.

Когда изумление от столь совершенного, почти без акцента, французского языка прошло, Бастьен Миллер, испытывая отвращение к ситуации, осознал, что взял на себя ответственность за нее.

— Это сложно, — услышал он свой беспомощный ответ. — Нам не удается проводить расследования в лагере беженцев.

— Значит, от вас мне ждать нечего. Я просто должен знать, что с мальчиком все в порядке. Это ты хотя бы можешь мне сказать?

Бастьен поискал взглядом Котена. Тщетно.

— Тобой занимается другой флик. Надо будет спросить его.

— Флик?

— Полицейский, — исправился Бастьен. — Я думал, ты говоришь по-французски.

— Только на книжном французском. Мне кажется, тому, другому, я не нравлюсь. Потому и спрашиваю у тебя.

Как и надеялся Адам, Бастьен снова поднялся со стула и направился в сестринскую, откуда вернулся очень нескоро.

— Насчет мальчонки: разрывы есть, но операция не требуется. Утром сможете уйти. Два дня в постели — и все зарубцуется. Ты о нем позаботишься?

— Он не мой. Это дитя «Джунглей». Не уверен, что у него есть семья. Я даже не знаю, как его зовут.

— Врачи говорят, что с ним это не в первый раз. Что он уже пережил такое же насилие. Это ты ему помог?

— То ли помог, то ли создал новые проблемы — пока не знаю, — ответил Адам.

К Бастьену вышел врач и сообщил, что челюсть жертвы вправлена. Да так успешно! Теперь дама пользуется этим обстоятельством, чтобы костерить представителей органов правопорядка, собственного мужа, медсестер и врачей. Понимая, что молодой флик вот-вот исчезнет, Адам решил не упускать шанса. Когда Бастьен встал со стула, сириец схватил его за руку:

— Я слышал, что в «Джунглях» никто не хочет с вами разговаривать. У вас там нет никакого контакта. А я очень хочу вам помочь. Однажды вам может пригодиться то, что вы имеете там, внутри, глаза и уши, верно?

Бастьен снова сел, заинтригованный: во что ему может обойтись этот новый осведомитель.

— Ну а чего же ты хочешь взамен?

Поток слов Адама заметно ускорился.

— В «Джунглях» я должен был встретиться с женой и дочерью. Их там нет. Возможно, их арестовали где-то во Франции. В твоем распоряжении ведь имеется картотека задержаний, картотека находящихся в розыске или картотека пограничного контроля? Я хочу, чтобы ты посмотрел для меня.

Бастьена поразили познания собеседника.

— Откуда тебе все это известно?

— В Сирии я тоже был фликсом.

— Правильно говорить «фликом», Адам. Мы говорим «флик».

Медсестра вот уже второй раз нетерпеливо позвала Бастьена.

— У тебя есть мобильник? — спросил он своего сирийского «коллегу».

— Да.

— Дай его мне, я введу свой номер и запишу твой.

* * *

Два часа спустя, под брань и рыдания молодой женщины, Бастьен закончил составлять исковое заявление и вышел, чтобы покурить, воспользовавшись вечерним покоем и свежим воздухом. На крыльце он повстречал капитана ночной бригады, которому дал свою зажигалку.

— Ты хочешь, чтобы я предупредил управление по делам несовершеннолетних? — спросил Бастьен.

— О ком? — как будто не понял Котен.

Миллер только досадливо вздохнул, чтобы коллега объяснился.

— Это управление занимается только несовершеннолетними Кале, и все. У них нет никакого способа, а главное, никакого решения для малолеток из «Джунглей». Для меня это взрослый, и как с таковым я с ним и обращаюсь.

— Я согласен и понимаю, что сегодня ночью у тебя есть работа, но он не сможет проделать обратный путь. От больницы до «Джунглей» верных шесть километров.

— Разумеется, я их доставлю, Миллер. За кого ты меня принимаешь?

За полного кретина или же переутомившегося флика, — Бастьен не мог решить.

— Извини. Тут все будто на пределе. Мне уже не удается понять разницу между ожесточенностью и идиотизмом.

— Ставь все-таки на ожесточенность — более частый случай. Вдобавок не так обидно.

В нескольких сантиметрах от переполненной пепельницы Котен раздавил каблуком окурок, отразив стресс тех, кто обычно томится на крыльце отделения неотложной помощи.

— Медсестры тебе сообщили?

— О чем? — спросил Бастьен.

— О том, что они обнаружили у мальчишки? Точнее, о том, чего у него не хватает.

21

Гостиница «Лазурь», центр Кале

Номер 309

В ту же ночь

Едва разобрав чемодан, майор Парис заказал в номер поднос с едой, остатки которой теперь подсыхали на дополнительном столике его номера. До середины ночи он одну за другой просматривал телевизионные передачи, не особо обращая внимание на их содержание, одновременно перелистывая, как он уже делал в поезде, досье на своего осведомителя, «Джунгли» и цель, которую его служба выслеживала уже год, — Фантома.

Опоздав всего на шесть часов, в дверь постучал его информатор. Парис с трудом выбрался из чересчур уютной постели и дотащил свое брюхо до входа.

— Мерль! Какого черта?

Не дожидаясь приглашения, молодой человек торопливо проник в номер. Его рыжая шевелюра буйно топорщилась во все стороны, будто после взрыва, а рассыпанные по лицу веснушки придавали ему сходство с невинным подростком. Пока он не раскрыл рот:

— Вашу мать, только не начинайте! Я потратил хренову тучу времени, чтобы незаметно вырваться от «No Border». И я вам говорил, что эта ваша гостиница «Лазурь» — плохая идея. Здесь собираются албанцы. Вы не заметили всех этих чернявых стервятников, что ночуют в холле? Они все перевозчики беженцев. Через день наведываются в «Джунгли» в поисках клиентов. Кто-нибудь из них легко мог меня узнать. Так что с секретностью вы наверняка облажаетесь.

— Если вы хотите спрятаться, оставайтесь в толпе.

— Плевать я хотел на ваш сраный учебник идеального флика контрразведки. Придется слушать меня, ведь именно я работаю на местности!

Парис выключил телевизор, прервав болтовню Брюно Кремера[42] в энной экранизации «Мегрэ», и открыл дверцу мини-бара.

— Прежде всего это вам, Мерль, придется меня выслушать. Налейте себе и успокойтесь.

Информатор снял свой провонявший гарью и сыростью растянутый шерстяной свитер, склонился над холодильником, сгреб все бутылочки с алкоголем и сунул себе в карман. Пока он опустошал мини-бар, Парис разложил на кровати серию фотографий. Шесть портретов сомнительного качества.

— Мы назвали его Фантом. Это один из них. То есть я надеюсь. Вербовщик ИГИЛ вот уже почти восемь лет, и только теперь нам удалось к нему приблизиться. Иными словами, он очень хорош.

— И что вы рассчитываете с ним сделать? Обратить его, чтобы он вкалывал на вас?

— Невозможно. Это не юный идеалист вроде вас. Такой человек готов умереть за свое дело. Сотрудничество немыслимо. Как я вам уже сказал, он очень хорош. Может быть, один из лучших сейчас. Так что нас интересуют те, кого он будет вербовать, новички, те, кто может допустить промах. Они будут приняты в группы джихадистов и, если повезет, позволят нам идентифицировать активные ячейки на территории Франции.

— То есть Фантома вы трогать не станете?

— Нет. Фантом — это что-то вроде взрывающихся чернил в банковских мешках с купюрами. Он пятнает джихадиста, тот пятнает целую ячейку, и нам остается только идти по следу, подбирая по цвету.

Парис махнул рукой на разложенные на кровати портреты.

— Сфотографируйте эти лица себе на мобильник, запомните их наизусть и, если кто-то из них причалит в «Джунглях», свяжитесь со мной. Не слишком сложно для вас?

— Я никогда не говорил, что мне трудно. Я говорил, что это опасно. В «Джунглях» есть две мечети. Умеренная, куда каждый может войти и помолиться, и другая, салафитская[43], консервативная и жесткая, с ВИП-допуском и фейсконтролем на входе.

— Но ведь не будет же он целый день оставаться в мечети. Ничто не обязывает вас обратиться, достаточно подождать, чтобы он проголодался или захотел пить.

— Ага. Достаточно подождать. Кстати, об этом: чего мне ждать от того нацика, которого подстрелил Сальвадор? У него на рубашке все еще моя кровь.

Откровенно говоря, Парис обожал такие моменты, когда он мог поступать как в кино и говорить фразами секретного агента:

— Дело замято. Больше никакой крови. Никакого фашика. Никакого расследования. Дело прекращено, преступник не установлен. Уговорить судебную полицию Кокеля оказалось делом несложным. Вы чисты. Годны к службе.

Успокоившись, Мерль сфотографировал шесть лиц и бросил завистливый взгляд на уютную постель. Было три часа ночи, а «Джунгли» находятся более чем в пяти километрах от гостиницы.

— Вам не помешает, если я немножко посплю, пока вы смотрите телевизор? Настоящая постель — как давно это было…

Парис одарил его своей самой обворожительной улыбкой:

— Меня удивляет, что вы совершенно не чувствуете моменты, когда начинаете нести околесицу.

— Значит, нет?

— Убирайтесь вон, Мерль.

22

На рассвете Адам с мальчиком были доставлены ко входу в «Джунгли», после чего привезший их полицейский фургон незамедлительно отбыл. Черный парнишка шел медленно, но без видимого затруднения или боли. Возможно, просто потому, что был выносливым. Один Господь, даже с закрытыми глазами, знал о тех ужасах, которые этому ребенку уже пришлось испытать за его короткую жизнь.

Еще не добравшись до своего места, Адам издали увидел дюну и дерево, но без палатки и рюкзака. Прошлой ночью он уже думал о возможной расплате за свой поступок. Эта была справедливой, но оставляла его без укрытия и одежды.

— Эй! Military man! — раздался у него за спиной зычный окрик Усмана, заставивший вздрогнуть первых пробудившихся.

Адам досадливо глянул на него. Однако Усмана это не остановило, и в знак приветствия он обнял сирийца. Адам никак не мог привыкнуть к подобной фамильярности.

— Усман, я уже просил тебя не называть меня так, мне это доставит только новые неприятности.

— Ты из них прекрасно выпутываешься самостоятельно. А если ты ищешь свои вещи, то они в суданском поселении. Услышав о том, что ты сделал сегодня ночью, я решил, что их стоит посторожить.

— Как ты узнал?

Усман расхохотался:

— Городок у нас тут маленький. Когда какой-нибудь тип принимается за афганцев, это настолько редкий случай, что все мгновенно становится известно всем. Особенно если он нападает на них в одиночку. С ними никто не связывается, а уж тем более не лезет в их дом терпимости.

— То есть это что, официально? Все об этом знают?

— Да, все, кроме тебя. Они создали его вместе с добровольцами «Католической помощи», которые думали, что строят школу. Пять евро за взрослого, десять — за ребенка. Ты нарушил работу рынка, который приносит хороший доход. В другое время я дал бы тебе один-два дня жизни, но сейчас я надеюсь на лучшее.

— Могу себе представить, как я тебе обязан.

— Нет, ты обязан своей счастливой звезде, Адам. С самого твоего прибытия они знают, что ты говоришь по-французски с членами гуманитарных обществ и ты единственный в «Джунглях» знаешь этот язык. А самое главное — то, что сегодня ночью ты ради ребенка прямиком пошел к полицейским, а ведь здесь им никто не доверяет.

— Ну и что?

— А то, что они в сложной ситуации. Они размышляют, кто ты такой; может, ты агент разведки. Так что я подогреваю их подозрения, называя тебя military man, хоть тебе это и не нравится. Пока у них есть сомнения, они оставят тебя в покое. Закроют свой дом терпимости и на пару недель спрячут насильника. Однако не подливай масла в огонь, держись от них подальше.

— Все?

— Нет, друг мой. Если ты хочешь перебраться в Англию, ты сам себе поставил подножку. Рынок перевозчиков держат как раз афганцы. Они и албанцы. С ними сложнее, но я буду рядом.

— А по-честному, почему ты делаешь для меня все это?

— Чтобы не сойти с ума, надо находить себе занятия. Я помогаю тебе, потому что вижу по твоим поступкам, насколько ты смелый человек. Господь даровал нам шанс встретиться, значит тому есть причина. А долг платежом красен.

— Я тоже люблю пословицы и даже знаю одну суданскую. Когда льет дождь, каждый старается прикрыть свою голову.

— Зачем же ты вчера заступился за мальчишку?

Адам улыбнулся:

— Дождь был слишком сильный, он бы утонул.

Неизменно склонный к тактильным контактам, суданец положил руку на плечо сирийца и предложил ему следовать за собой.

— Давай, друг, пойдем, заберешь свои вещи.

Через несколько метров Усман бросил взгляд назад.

— А ты знаешь, что твой маленький подопечный идет за нами?

— Да. А что бы ты хотел, чтобы я сделал? Не буду же я швырять в него камнями.

Прибыв в суданское поселение, Адам и Усман уселись у костра. Если дни порой стояли невыносимо жаркие, утра, наоборот, даже требовали тепла огня. Мальчонка остановился на некотором расстоянии от них.

Как обычно, суданцы поприветствовали Адама, прикоснувшись к его затылку и приложив ладонь к его голове и бедру, а некоторые позволили себе даже искреннее объятие. Прикосновение к коже, к другому в «Джунглях», вдали от любимых. Боль разлуки. Потребность в ласке. После «Jungle time» Адам узнал понятие «Jungle love».

У его ног лежали рюкзак и сложенная палатка; Усман покопался в кармане.

— Я нашел это в песке на твоей дюне. Наверное, выпала.

Адам вгляделся в улыбку Майи на фотографии. Как он мог позабыть о ней? Даже на одну ночь? На какое-то мгновение черный мальчишка сделался для него важнее всего. Он перенаправил его внимание, перевел на себя его тревоги.

— Ты знаешь ребенка, которому я помог?

— Да. Я его уже видел. Он здесь примерно с месяц. Настоящий дикий зверек. Он принадлежит афганцам. Всякий раз пытается сбежать от них, но «Джунгли» маленькие. Они всегда ловят его и наказывают.

— Не понимаю, как это «принадлежит»?

— Беззащитный малыш всегда попадает к хищникам. Ты ведь знаешь, во что тебе обошлась твоя поездка во Францию? Вероятно, ты отдал почти все, что у тебя было. Как, по-твоему, мальчонка вроде этого сумел пересечь Африку? Как сексуальный раб или попросту раб. И здесь они делают то же самое. Может, они пообещали, что переправят его в Англию. И даже если сейчас он понял, что они ему не помогут, зло свершилось. Он принадлежит им.

— А ты пытался помочь ему?

— Тебе известно, что да, Адам. Ты ведь теперь меня знаешь. Но он и суданцам тоже не доверяет, и вообще всем черным. Мне кажется, его сознание разбито на множество кусков. Похоже, ты единственный, кто может сблизиться с ним.

— Он нас понимает?

— Понятия не имею. Откуда мне знать. Вот смотри.

Усман поднялся и пошел к мальчишке с плошкой чаю в руке. Тот, словно заяц, сиганул от него между двумя палатками.

— Во всяком случае я избавил тебя от него, — усмехнулся суданец.

23

В течение всего дня Адам ощущал чье-то присутствие, ненавязчивое, но постоянное. Ни опасности, ни угрозы — но мальчонка не отступал от него ни на шаг.

Мальчик покинул сирийца лишь на короткое мгновение, которого хватило, чтобы юркнуть в лес за дюнами и забрать оттуда нечто, замаскированное ветками, — то, что в его представлении имело наибольшее значение. То, что ему удалось сохранить от своего путешествия из Судана в Кале, — ядовито-синий рюкзак с красным наружным карманом. А в нем обрывок набивной ткани от платья матери, кожаный браслет старшего брата и еще несколько сокровищ, представлявших ценность только в его глазах. Он надел лямки рюкзака на плечи и вышел из леса, чтобы вернуться к своему покровителю. Но быть на расстоянии.

Адам снова обосновался на дюне. Снова сходил повидать Антуана, старого хиппующего сторожа женского поселения. Безрезультатно. Воспользовавшись близостью центра Джальфари, где происходила официальная раздача еды, он снова встал возле нескончаемой очереди с фотографией в руке, чтобы выклянчивать минутку внимания, как нуждающиеся клянчат монетку. Прочитав надпись на вывеске «Центр имени Жюля Ферри»[44], он понял, что название «Джальфари» представляет собой очередную переделку мигрантами на свой лад французского имени. Он провел там больше трех часов и опять ничего не добился, только едва не получил солнечный удар.

Он снова отправился к Жюли из общества «Care4Calais», «бюро» которого заприметил прежде. Спасенный со свалки белый сборный домишко стоял прямо на песке, сразу за «Бельгиум китчен», в западной части «Джунглей», где располагались палатки «Врачей без границ» и трейлер волонтерского юридического центра. В некотором роде административная зона, вечно переполненная беженцами. Все эти люди с документами в руках надеялись, что английские власти наконец дадут положительный ответ на их запрос о воссоединении семьи.

Прошло уже две недели с тех пор, как Адам приходил туда и ему отвечали — вежливо или ободряюще, с сочувствующей улыбкой или со скорбным взглядом. И все же каждый день до наступления темноты он продолжал показывать фотографию всем, кто соглашался на нее взглянуть. У гуманитарных добровольцев он вызывал эмпатию, но в беженцах мгновенно пробуждал воспоминания об их собственных утратах, так что некоторые старались его избегать.

Выбившись из сил, Адам укладывался у себя в палатке, но еще долго не мог заснуть. Он понимал их — те взгляды, которые советовали ему больше не ждать, больше не надеяться, отказаться от борьбы, смириться со случившимся, чтобы не сойти с ума. Адам понимал их и видел, как люди проходят мимо. С комом в животе, с судорогой во внутренностях, так что от боли слезы выступали на глазах. Он боялся за жену и дочь вот уже три недели — с тех пор как расстался с ними и Майя пальчиком нарисовала на стекле такси сердечко. Три недели страха, постоянного, острого — никто не вынесет подобного. Преодолев отвратительную ночь, Адам вышел из палатки, готовый встретить новый день.

Черный мальчишка сидел всего в метре от него на дюне, положив голову на согнутые колени. У его ног стоял рюкзак пронзительно-синего цвета, а в руках у него было мачете, острием лезвия которого он чертил узоры на песке. Сперва стрела, потом круг, а затем — полоса, напоминающая копье. Услышав, что его покровитель проснулся, он прекратил свое занятие и стер знаки.

По изгибу лезвия Адам признал оружие, которое отобрал у одного из стражей афганского борделя, а потом оставил на опушке леса, где они спрятались. Он и сам не мог бы сказать почему, но после мучительной ночи появление этого ребенка что-то изменило в его душе. Адам присел рядом с мальчонкой и позволил первым солнечным лучам ласково гладить лицо. Увидел собственное загнивание и застой. Он не хотел обустраиваться, словно желал убедить судьбу, что не останется здесь надолго. Но утро меняет беззащитных людей, без меча и щита. Невозможно лгать себе. Вероятно, он проведет в «Джунглях» гораздо больше времени, чем ему хотелось признаться себе.

Надо было развести огонь и обложить кострище камнями. Купить кофе, чай и какое-нибудь печенье. Найти кусок ткани и натянуть между деревом и палаткой, чтобы защититься от полуденного солнца. Адам погрузил пальцы в еще прохладный песок, а потом повернулся к мальчику:

— Ты понимаешь мой арабский?

Тот неуверенно закивал головой, и Адам решил использовать самые простые фразы.

— Ты сидел здесь всю ночь?

Новый кивок.

— А как тебя зовут?

Мальчонка не ответил. Тут Адам вспомнил его крики той ночью. Крики без слов, горловые. И его молчание со вчерашнего дня. Он взял его за руку и притянул поближе. Ребенок попытался высвободиться, но Адам сильнее прижал его к себе. Потом схватил за подбородок и насильно открыл ему рот. Культя языка. Отрезанного или вырванного. Обрубок бесполезной розовой плоти. Хотя Адам держал крепко, мальчишка пустил в ход кулаки и ноги, так что сириец в конце концов отпустил его. Однако, освободившись, ребенок остался сидеть возле Адама.

— Писать умеешь?

Скрестив на груди руки и насупившись, ребенок отрицательно покачал головой.

— Ладно. Тогда мне придется подобрать тебе имя. — Адам поднялся с песка, мальчишка тотчас последовал его примеру. — И найти для тебя палатку. Даже у псов есть конура.

Черный мальчуган обиженно нахмурился.

— Отлично, вижу, что ты меня действительно понимаешь, — улыбнулся Адам.

* * *

Эта парочка казалась невероятной. Эта связь — немыслимой. Высокий мужчина, достаточно крепкого телосложения, чтобы не возникло желание ему докучать, и мальчонка с черным, как его кожа, взглядом, под удивленными взглядами других беженцев вместе шагали по Елисейским Полям «Джунглей».

По пути, завидев человека, чье лицо было ему незнакомо, Адам показывал фотографию, а мальчик держался рядом, каждый раз отступая на несколько шагов, как только посторонний подходил слишком близко.

Когда они добрались до входа в суданское поселение, ребенок уселся на плоский камень, и дальше Адам отправился один.

— Мой друг, — встретил его Усман. — Вижу, вы стали неразлучны.

— Мне это не мешает. Он, пожалуй, тихая компания. Я подбираю ему имя.

— Назови его Килани, — без малейшего колебания предложил Усман.

— Почему бы и нет? Звучит красиво.

— Так звали моего сына.

— Я не знал, что у тебя есть сын, а тем более что ты потерял его.

— Ты вообще мало что обо мне знаешь, Адам, и это хорошо. Я был солдатом. Убивал мужчин и других, которые ими еще даже не стали. У меня не было выбора. Но у каждого из них тоже был отец, который должен ненавидеть или искать меня. И этому нет конца. Мы такие разные в нашей единственной жизни. Отец, убийца, друг.

Какой-то суданец поставил перед ними две разнокалиберные чашки, до краев наполненные чаем, сладким, как пчелиные соты. Адам сделал глоток и поморщился.

— Когда Нора приедет сюда, она приготовит тебе чай гораздо вкуснее. И ты никогда не сможешь пить никакой другой.

Нора и Майя. Усман слышал их имена по сто раз на дню, но никогда бы не осмелился высказать Адаму свои мысли. Он даже предпочел укрепить друга в его иллюзиях и ткнул пальцем в сторону пластикового навеса, натянутого вокруг костра, чтобы защищать от ветра. На этом навесе одно за другим черным фломастером по-арабски были написаны имена и фамилии.

— Это те, кому удалось перебраться в Юке. Мы грустим о том, что утратили общество наших братьев, но они дают нам надежду. Они говорят нам, что это возможно. Однажды ты, твоя жена и твоя дочь будут в этом списке. Я сам впишу вас в него. Это будет прекрасный день.

Усман тотчас укорил себя за то, что обольстил нового друга сладкой ложью. Очень скоро Адам поймет, что ему придется совершить путешествие в Англию одному. Но этот момент еще не настал.

Они допили чай, и Адам попрощался. Весь день, стоило ему встать, мальчишка повторял его движение, как мимы, которых ребенком Адам видел на улицах Парижа.

— Килани. Как тебе такое имя?

В знак согласия мальчик пожал плечами.

— Во всяком случае теперь оно у тебя есть.

24

Когда жара делала невыносимым пребывание в сборной металлической постройке ассоциации «Care4Calais», кабинетом Жюли служили установленные прямо на песке стол и четыре раскаленных от солнца пластиковых стула. Она как раз заканчивала бурный телефонный разговор, и Адам впервые мог увидеть девушку без ее такой успокаивающей улыбки.

— Здравствуйте, Жюли. Наверное, я не вовремя?

Она сделала глубокий вдох, словно перевернула страницу, чтобы перейти к следующей главе. И улыбка засияла снова.

— Извини, Адам. Это опять английская ассоциация, которая требует список одиноких детей. Они обещают приехать и забрать пятьдесят человек, но детишек-то у нас почти тысяча. Я что, должна выбирать? Почему этот, а не тот? Только зря давать надежду. Я уже в третий раз обновляю список, а в «Джунгли» так никто и не приехал. А взгляды ребятишек, которые думали сбежать из этого места и которым мне приходится говорить, что все отменилось, — кого это заботит? Мою башку!

— Мою башку? — повторил Адам.

— Да, извини. Мою башку. То есть меня. Эти дети беспокоят меня больше всего, но одновременно именно они придают мне упорства. Они в большей опасности, чем можно было бы подумать. Несколько дней назад одного изнасиловали, а я не знаю, ни кто он, ни где находится. Знаю только, что его спас какой-то беженец и что он смог попасть в больницу. — Новый глубокий вдох, новая глава: — Скажи мне, Адам, что я могу для тебя сделать?

— Мне бы еще одну палатку.

— Ты меры не знаешь.

— Это не мне, а ему.

Он кивнул в сторону Килани, который прятался за трейлером. Жюли присела на корточки и знаком подозвала его. Завороженный неотразимой улыбкой, говорившей о том, что ее обладательница способна любить весь мир и даже больше, мальчишка не устоял; он покинул свое укрытие и недоверчиво подошел.

Когда он оказался достаточно близко, Жюли внимательно рассмотрела его. Дырявые кроссовки и растянутый голубой свитер с длиннющими рукавами. Килани неуверенно протянул руку к светлым кудрявым волосам Жюли и осторожно погладил их кончиками пальцев, как будто в любой момент они могли укусить.

— Хорошо бы ему еще новые штаны, — добавил Адам.

Взгляд волонтерки остановился на выцветших спортивных штанах с пятнами крови сзади. Она обернулась к сирийцу, потом снова к мальчишке и наконец поняла:

— Адам, только не говори мне, что изнасилованный ребенок и спасший его мигрант — это вы.

Он молчал.

— И это ты поджег шатер афганцев?

— А как бы ты поступила на моем месте?

Жюли встала и, хотя она первая отговаривала от этого жеста всех прибывающих в «Джунгли» женщин-волонтерок, заключила Адама в объятья.

— Ты сумасшедший. Ты действовал не подумав. И ты подвергаешь себя опасности.

— Если понадобится, я снова сделаю то же самое.

Своими зелеными глазами она заглянула в глаза Адама, и его взгляд, волевой и уверенный, на мгновение поразил ее.

— Я вижу единственное решение, чтобы защитить вас, но ты должен мне довериться. Я отведу вас в ЦВП[45].

* * *

Они вышли на дорогу, огибающую лагерь с севера, двинулись по ней в сторону бараков для женщин, и за сотню метров до них Жюли указала пальцем на ряд белых металлических контейнеров, вроде тех, что можно увидеть сложенными штабелями на грузовых судах. Новехонькие, три метра в ширину, четырнадцать в длину, они были огорожены перекрывающей доступ к ним высокой решеткой. Жюли направилась ко входу.

— Я здесь никогда не был, — признался Адам. — Как чисто. Я подумал, что вы, гуманитарная миссия, здесь и живете.

— Нет, большинство волонтеров — жители Кале, калисси, как их прозвали суданцы. У них есть собственный дом. Другие живут в гостинице или у кого-нибудь из горожан. Некоторые, как я, через ночь остаются в «Джунглях». То, что ты видишь за оградой, — это ЦВП. К сожалению, мигранты с недоверием относятся к этому месту. Они думают, что здесь у них берут отпечатки пальцев и вносят в картотеку.

— Мне знакомы все слова, которые ты употребляешь, но я ничего не понимаю.

— Тогда смотри, — сказала Жюли, указывая на вход, охраняемый контрольным постом из листового железа, где красной краской было выведено: «ЦВП» — Центр временного пребывания.

Мимо прошел парень лет двадцати и направился к контрольному посту; Адам проследил за ним взглядом. Разодранная на спине в клочья футболка, на правой ноге кожаный ботинок, зеленый пластиковый шлепанец на левой, а вместо брюк — обычные трусы землистого цвета. Он поприветствовал двух охранников, встал перед привинченным к будке домофоном и набрал на нем шесть цифр, чтобы получить доступ в шлюз. Пройдя в первую дверь, он приложил ладонь к закрепленному на стене экрану и подождал, пока оптический лазер распознает его. После чего открылась вторая дверь, и парень оказался наконец в ЦВП.

Адама потрясло это несоответствие, эта пропасть, существующая между парнем в рванье и совокупностью окружавших его охранных технологий.

— Код доступа позволяет им войти в шлюз, — пояснила Жюли. — В шлюзе имеется контрольный блок. Он называется ладонным ключом доступа. Надо было найти ключ, который они не могли бы потерять, и им стала ладонь. Лазер анализирует только ее форму, а также расположение и длину пальцев. Но мы и не подозревали, что эта техника вызовет такое недоверие. Сомалийцы, например, убеждены, что мы пользуемся ею, чтобы снимать их отпечатки пальцев, и что, когда наберется достаточное количество лиц одной национальности, ночью их контейнер запрут и погрузят на судно для отправки домой.

— Сомневаюсь, чтобы Франция действовала таким образом.

— Потому что ты разумный. Другие, менее просвещенные или более сломленные люди, питаются всякими слухами. Знаешь, здесь почти десять тысяч человек, которым целый день напролет нечем заняться, кроме как ждать ночи, чтобы попытаться забраться на идущий в Англию грузовик. Мало кому это удается. К травмам войны добавляются скука и неудовлетворенность. Если ты любишь читать, рисовать или писать, прошу тебя, делай это хотя бы час в день, это очень важно. Найди себе занятие, чтобы резьбу не сорвало.

От этих слов, которых Адам никогда не читал в книгах своего отца, он скривился.

— Это значит «сойти с ума», — уточнила Жюли. — Некоторые здесь живут месяцами, другие больше года, и три четверти уже имеют психические расстройства, порой серьезные. Я знаю таких, кто совсем спятил. Они не выносят всех остальных; по правде сказать, они и себя уже не выносят и живут отшельниками в примыкающем к «Джунглям» лесу. Эти уже ничего не ждут, кроме смерти.

— Предпочесть жизнь в лесу, как дикий зверь, но не быть зарегистрированным в ЦВП — это как-то уж слишком радикально, — удивился Адам.

— Все основывается на слухах, и опровергнуть их очень сложно. Один курд сказал мне, что отказывается переселиться в ЦВП, поскольку мы передаем все сведения непосредственно их правительству, чтобы оно могло сорвать зло на их оставшихся в стране родных мигрантов. Именно из-за этих идиотских сплетен наш центр временного пребывания заполнен всего на две трети, в то время как в остальной части «Джунглей» люди буквально задыхаются и живут как сельди в бочке. Но самое главное, что здесь вы будете полностью защищены от афганцев.

Молодая женщина заметила, что Адам колеблется. Она представляла себе, сколько информации он, должно быть, получил за несколько дней, и прекрасно поняла, что он уже не знает, кому доверять. Но главное, в его глазах она прочла, что сириец не согласится покинуть вход в «Джунгли». Дюна — это его контрольный пост, а ЦВП расположен слишком далеко от него. Так он рискует пропустить Нору.

Глупо, но Жюли на мгновение позавидовала той женщине, ради которой Адам пересек земной шар. Горе, нестерпимая боль и даже определенный тайный страх сквозили в каждом его жесте, в каждом решении, в каждом вдохе, а единственной его движущей силой была беспредельная надежда. Жюли находила его невероятно трогательным, волнующим, привлекательным.

Значит, Адам не поселится в ЦВП. Однако для Килани место было превосходным. Адам развернулся, чтобы поговорить об этом с черным мальчишкой. Разумеется, паренек тоже ускользнул из ее рук. Интересно, какой легенде он мог поверить, чтобы так бояться этого места?

— Детских штанов и новой палатки будет достаточно.

Жюли посмотрела на Адама взглядом рассерженной любовницы, но тут же вернула свою улыбку, которую носила как форменную одежду. Она дошла до контрольного поста, ввела код, отсканировала свою ладонь и нырнула в первый белый контейнер, где находился склад одежды и предметов первой необходимости.

Спустя несколько минут Жюли появилась, она принесла мешок чистых вещей и палатку. Когда Жюли протянула свою ношу Адаму, из рации у нее на поясе раздался голос Антуана, караульного из будки женского поселения. Она сняла ее и усилила звук.

— Слушаю тебя, Антуан.

— Мир всем, Жюли. Меня только что предупредили о прибытии транспорта. У входа в «Джунгли» примерно шестьдесят новеньких.

Волонтерка перехватила взгляд Адама, который уцепился за эту информацию, как ныряльщик за свой кислородный баллон.

— Скажи, Антуан, есть ли там женщины или дети?

— Прямо сейчас у меня попросили два места. Значит, две женщины, или двое детей, или женщина и ребенок. Больше ничего не знаю. Не говори пока ничего Адаму, я бы хотел, чтобы ты прежде проверила. Мне больше не вынести его взгляда.

Смущенная Жюли торопливо прервала разговор, но Адам услышал главное, не обратив никакого внимания на завершение сообщения Антуана. Нора и Майя приехали, мучения подходят к концу, и он выдержал. Очень скоро он покажет им всем любовь своей жизни и они вместе покинут это чистилище между двух миров — сирийским адом и английским раем.

Никогда еще он не бегал так быстро, толкаясь и извиняясь одновременно, продираясь сквозь многотысячную толпу беженцев. Его сердце готово было разорваться, губы дрожали, едва удерживая слова, которые скажет им, когда заключит их обеих в объятья.

25

Антуан взял старую белую машину ассоциации «Care4Calais» и поехал встречать новых беженцев. Затормозив в облаке песка, он вышел из автомобиля, врубился в группу вновь прибывших, исчез в ее центре и выбрался оттуда с женщиной и мальчиком. И это было первым, что увидел Адам. Словно эта женщина и этот мальчик отправили Нору и Майю в другое место, и оно могло быть где угодно на земле.

Адам думал, что еще может идти, но ноги у него подкосились, он рухнул на колени, будто получил апперкот, и его рука с зажатой в кулаке фотографией утонула в песке. Он ненавидел эту женщину с ее мальчишкой. Он попытался выровнять дыхание, но силы совсем покинули его. От надежды до полного упадка духа. Переход от одного состояния к другому за четверть секунды был как пощечина во время взрыва смеха.

Килани ни на мгновение не спускал с него глаз, и когда Адам поднял голову, мальчик был перед ним и с суровым и укоризненным видом протянул к нему руку. Адам не сразу отреагировал, но потом доверил ему свою фотографию. Килани в течение многих дней видел, что Адам с ней делает. Он уверенно улыбнулся Адаму и бросился к вновь прибывшим.

Видя, как ребенок тянет их за полы плащей и рубах и мычит, чтобы привлечь внимание взрослых, держа фотографию в поднятой руке, несмотря на то что его толкают и чуть ли не наступают на него, Адам преисполнился благодарности. Килани действовал с таким жаром, с такой охотой, как если бы искал собственную семью. Какой-то беженец обогнал его и толкнул черного мальчонку своим тяжелым рюкзаком; тот потерял равновесие, упал и выронил снимок. Порыв ветра отнес фотографию на два метра от него. Килани бросился вдогонку, и ему удалось схватить карточку, пока она окончательно не улетела. И тут он впервые по-настоящему разглядел лица. Нора и Майя. Женщина была божественно хороша, а у дочери был взгляд отца.

* * *

Колымага Антуана проехала мимо Адама и остановилась недалеко от него. На заднем сиденье Адам заметил ту женщину с мальчиком и спросил себя, по какому праву они получили шанс добраться сюда. Мальчик улыбнулся Адаму, тот отвел глаза, чтобы не видеть его невыносимой радости.

— Твои жена и дочь ехали через Ливию, так ведь? — через открытое окно спросил его Антуан.

Адам молча кивнул.

— Тогда тебе надо повидаться вон с тем человеком в черной футболке. Не спрашивай меня, что он здесь делает, но это ливийский перевозчик, и он сопровождал свою группу через всю Европу.

Сражаться, а потом капитулировать. И начать сначала. И так без конца. Адам сам себе казался условно мертвым, которому впрыскивают адреналин, чтобы он прожил еще немного. Он поднялся на ноги, снова исполненный решимости.

* * *

Жюли вместе с медсестрой из общества «Врачи без границ» приняла эстафету и разъясняла прибывшим правила, коды и организацию «Джунглей». Жюли занималась логистикой, а медсестра разузнавала потребности новых беженцев в возможной срочной медицинской помощи после подобных испытаний.

— As Salam Alaykum.

Ливиец обернулся к Адаму и в свою очередь тоже приветствовал его:

— Wa Alaykum Salam[46].

Адаму бы сразу показать ему фотографию, но он заранее знал ответ, потому что ответ всегда был одним и тем же. Человек посмотрит на снимок и скажет, что ему очень жаль.

— Я думал, что, прибыв в Италию, перевозчики разворачиваются и возвращаются в Ливию.

Удивленный тем, что Адам подошел к нему, незнакомец пристально оглядел его. Обеих женщин-волонтерок уже и так засыпали вопросами, и ему не оставалось ничего другого, как ответить сирийцу:

— Ты прав. Но я не только перевозчик, я, понимаешь ли, бизнесмен. Переход через Средиземное море очень опасен. Оно поглотило уже десятки тысяч беженцев и много моих братьев. А в Ливии исламисты то берут власть, то теряют ее, а потом берут снова. Очень нестабильно для бизнеса. Сплошные неприятности. Зато здесь новый рынок, гораздо более надежный. Перевозчики берут вдвое больше за Англию, не рискуют своей жизнью. А Франция, кроме того, что это мирная страна, вдобавок еще и демократическая. Так что я приехал разведать. И когда у меня будет достаточно денег, я куплю себе дом в Каннах, где проходят кинофестивали со звездами.

Каждый прибывал в «Джунгли» со своими мечтами. И Адам решился наконец попытать счастья.

Он вытащил фотографию и разгладил ее ладонью на своих грязных штанах.

— Они отплыли из Ливии в Италию, и у меня нет никаких вестей от них. Ты часто совершаешь такие переезды, может, ты…

Ливиец внимательно вгляделся в лица. Он узнал их в первую же секунду, но сделал вид, что роется в памяти.

Хотя именно с его лодки эту женщину столкнули в воду. И маленькую девочку тоже — он сам бросил ее в море. С утомленным и сочувствующим видом он поднял глаза от фотографии.

— Мне очень жаль, друг. Благодаря мне тысячи человек смогли покинуть Африку и встретиться со своими родными, но, пойми, я не могу запомнить все лица. Тем более что эти путешествия совершаются по ночам.

А поскольку надежда убивает, пока она есть, он ввел ему большую дозу, прямо в сердце.

— Скоро ко мне присоединятся другие ливийцы. Новый рынок не завоевывается в одиночку. Я тебе сообщу, и ты покажешь им фотографию. Ты не должен отчаиваться.

Адама тронули его слова, и, подобно тому как в свое время поступил с ним Усман, он предложил ливийцу помощь.

— «Джунгли» — это непросто. Если у тебя появится проблема или будут вопросы, я здесь, на дюне. Приходи без смущения.

Ливиец протянул ему руку, и Адам искренне пожал ее. После чего они расстались.

* * *

Когда настала ночь, Адам и Килани уснули, каждый в своей палатке, тесно прижавшейся одна к другой. Вибрация телефона вывела Адама из дремы. На экране высветилось: «Полиция-Миллер». Это сообщение отправил тот молодой флик, с которым они познакомились в больнице.

«Никакой информации во Франции о Майе или Норе Саркис. Я так хотел бы помочь тебе. Мне искренне жаль. Миллер».

Мобильник выпал у него из рук. Адам спросил себя, где взять силы, чтобы жить дальше. Он подумал о лежащем в его кобуре табельном оружии и успокоился, что пистолета нет под рукой. Хорошая дырка в голове, из которой капля за каплей вытекла бы его боль. Как это было бы просто…

Погруженный в мрачные мысли, он внезапно услышал, как в соседней палатке, в нескольких сантиметрах от него, в сновидении, которым он не хотел бы поделиться с ним, бьется, кричит и хнычет Килани. Счастливые дети, наверное, воображают себе монстров, которые прячутся у них под кроватью. За свою жизнь Килани повидал уже многих, и вот они-то не скрывались.

26

«Меня зовут не Килани, — мысленно твердил маленький приемыш Адама. — Если бы только я мог ему рассказать, он бы все знал. Я бы рассказал ему про кошмары, которые постоянно снятся мне с тех пор, как я оказался в „Джунглях“. Хотя я ведь храню квадратик ткани, кусочек маминого платья, и прошу его избавить меня от злых духов. Я знаю, что мама наблюдает за мной и поминает в своих молитвах, но иногда злые духи оказываются сильнее. Они как демоны, поджидающие ночи, чтобы вернуть мне воспоминания, от которых я хочу избавиться. Я знаю, эти же демоны преследуют Адама. Я слышу, как он в своей палатке умоляет, чтобы они оставили его в покое, и бьется головой об пол, чтобы не думать об этом. Он говорит: „Нора“. Он говорит: „Майя“. Однажды ночью я даже видел, как он в кровь разбил себе руки, молотя кулаками по стволу дерева, а потом упал и залился слезами. Некоторые воспоминания болят, как ожоги, и эти кошмары никого не щадят. Тот, что преследует меня чаще всего, возвращает меня на два года назад, домой, на берег моего озера. К моим родным».

Озеро Но, Южный Судан. 2014 г.

Граница штатов Верхний Нил и Юнити

Я лежу в траве бескрайних лугов, окаймляющих Белый Нил. Я говорю «бескрайние», потому что иначе не скажешь. Куда ни глянь — повсюду зеленый океан. Когда дует ветер, травы склоняются от его прикосновения. Как от ласки невидимого гиганта. Сновидение всегда начинается с этого места. А потом сразу течет кровь.

Я слышу крики и вижу вдали военные автомобили. Отец говорит, что нашу землю раздирают на части два человека: один президент, а другой хочет на его место[47]. Больше мне про это ничего не известно. Только то, что сюда стекаются военные.

Щелкают выстрелы, и я бегу к озеру, на берегу которого стоит моя деревня. Я оставляю коров, хотя это единственное богатство нашей семьи. Старший брат научил меня всем премудростям пастушьего дела, а главная из них — никогда не покидать стадо. Но сейчас даже животные беспокоятся и чувствуют опасность.

Ближе к озеру луга сменяются болотами. Я вязну в них по щиколотку, потом до середины икры, идти все тяжелее, мои шаги укорачиваются, а расстояние, мне кажется, удлиняется.

В горле першит от дыма. Прямо передо мной горит хижина. Они выгнали из наших жилищ мужчин и мальчиков. И построили их в ряд. А в нескольких метрах перед ними посадили женщин. Братья смотрят на своих сестер, жены глядят на своих мужей. Они клянутся себе, что все будет в порядке.

Какой-то солдат приставляет ствол оружия к маминому животу и медленно ведет его вверх, к подбородку, чтобы она подняла голову и посмотрела на него. Моя мама самая красивая из всех женщин, каких я знаю. Даже солдат это заметил. Он тянет ее за руку, заставляет встать и волочет в хижину.

Брат у меня еще молодой, но уже высокий и сильный. Он встает перед солдатом, чтобы преградить ему путь. Наш отец еще неделю назад уехал за новым мотором для генератора. Он сказал, что на время своего отсутствия мой брат — «мужчина». И вот брат делает то, что должен сделать. Он поступает по-мужски.

Солдат без колебаний стреляет ему в голову. Тело брата отбрасывает назад, и он падает на землю. Земля пьет его кровь.

На этом закончилось мое детство.

Я вижу себя бегущим изо всех сил. Я мчусь прямо на солдата, готовый наброситься на него. Его кулак обрушивается на мое лицо, и, прежде чем потерять сознание, я успеваю услышать, как он смеется.

Когда я прихожу в себя, он раскрывает мне рот и берет меня за язык. Он тянет его, но язык мокрый и скользкий. Тогда он берет свой мокрый от пота и потемневший от грязи белый платок и с его помощью снова хватается за мой язык. Потом снимает с пояса охотничий нож и показывает его лезвие всем, кто еще хочет бунтовать. И резким движением отрезает мне язык почти под корень. Все вокруг меня забрызгано красным. Мне еще не больно. Страх парализует все чувства. И только потом обрушивается боль, и я ощущаю вкус собственной крови.

В этот момент я всегда просыпаюсь с криком, со слезами и со сжатыми кулаками — несчастный, подавленный, перепуганный. Мне требуется несколько минут, чтобы понять, где я нахожусь: в этих «Джунглях», вдали от своих.

Но на сей раз, когда в ночной тьме я кричу, чтобы прогнать этот кошмар, меня крепко, но не делая мне больно, держат две мужские руки, а голос, за которым я готов идти на край света, успокаивает меня.

— Тише, малыш, уймись. Я здесь, — шепчет Адам.

27

Поверх футболки Бастьен Миллер надел пуленепробиваемый жилет с надписью «Полиция» и затянул его по бокам лямками. Было 23 часа. Встреча с бригадой по борьбе с преступностью состоится меньше чем через час. Он проверил обойму, вставил ее, после чего довел патрон и снял оружие с предохранителя. Сосредоточившись на своих действиях, он не заметил встревоженной мордашки Жад, которая заглянула к нему.

— Собираешься охотиться на беженцев?

Бастьен надел черную куртку и кожаные перчатки.

— Откуда у тебя такое выражение?

— Из лицея. Там говорят, что это работа фликов.

— И ты считаешь, что я этим занимаюсь? Так-то ты обо мне думаешь?

— Не знаю. В этом доме обо всем приходится догадываться самой. О тебе, о маме, о твоей работе. У меня чувство, будто я живу с чужими людьми.

Бастьен осознал, что, решив, будто его дочь достигла зрелости, он просто-напросто переоценил ее. Ведь она всего лишь ребенок, который нуждается в стабильности, а они заставили ее переехать ради незнакомого города, нового лицея расстаться со своими друзьями и привычками. Да вдобавок в разгар семейного кризиса — с матерью в депрессии и отцом, неожиданно брошенным на работу, сложности которой он не мог даже предвидеть.

— Я служу с людьми, чьей деятельности по-настоящему не знаю, в городе, который ночью становится совсем другим, и никто не хочет ничего объяснить мне. Придет время, когда все изменится, — сказал он, словно пытаясь оправдаться. — Но это не заставит меня забыть о самом главном.

— Обо мне? — нерешительно спросила Жад.

— Разумеется, о тебе.

Бастьен обнял дочку за талию, усадил на край кровати, а сам опустился перед ней на колени на толстый ковер.

— Я ходил туда, в эти «Джунгли», и уверяю тебя, мне не понравилось то, что я там увидел. Те картины так и стоят у меня перед глазами, будто я ответственен за что-то.

Отец впервые заговорил с ней о своей работе, и Жад не осмеливалась перебить его.

— К тому же я там кое-кого встретил. Сирийского мигранта. Он тоже флик, как и я, но из другой страны. Он давно не имеет никаких вестей от жены и дочки. Он их ждет, ищет, и когда он рассказал мне об этом, я не смог больше думать ни о ком, кроме вас. Я знаю, что в нашей семье сейчас не все ладно, знаю, что должен бы разрулить создавшуюся ситуацию, что не следует спокойно дожидаться, пока произойдет взрыв. Но у меня есть вы, и мы можем все исправить. А вот у него больше нет ничего.

— Как его зовут? — спросила Жад.

— Адам.

— Ты ему поможешь?

— Я попытался.

— О’кей, значит, если я правильно поняла, с одной стороны, ты оказываешь беженцам помощь, а с другой — ты на них охотишься. Очень жизнеутверждающе: папаша-шизофреник и депрессивная мамаша.

— Мы делаем все возможное, чтобы обеспечить тебе твердую опору, — отшутился Бастьен. — Если повезет, еще до того, как тебе стукнет пятнадцать, ты станешь наркоманкой. А пока немедленно отправляйся в постель.

— Можно я полчасика почитаю? — сделала попытку Жад.

— Чтобы сделаться еще более вредной и дерзкой? Хотя почему бы и нет…

Манон калачиком свернулась на диване в гостиной перед телевизором — там шел триллер, в котором молодая девушка старательно пыталась свести счеты с жизнью.

— Не надо бы тебе такое смотреть, — сказал ей Бастьен. — К тому же мы его уже видели. Там во всем виноват флик.

Манон подняла взгляд на своего мужчину, собравшегося на выход.

— Ты куда?

— Патрулирую вместе с бригадой по борьбе с преступностью, я тебе об этом только что говорил. И утром тоже.

— Извини, я немного устала.

Взгляд Бастьена упал на блистер антидепрессантов, лежащий на низком столике рядом со стаканом воды. Вот уже три месяца таблетки были частью обстановки. Достаточно долго, чтобы поставить законный вопрос об их эффективности. Иногда Бастьену удавалось проявлять терпение, но бывало, он буквально умирал от желания хорошенько встряхнуть жену. Он поцеловал ее в лоб, сунул в карман ключи, вышел из квартиры и, перепрыгивая через две ступеньки, спустился по лестнице.

Внизу, опершись на капот служебного «ниссана» с работающим в темноте двигателем, его ждал Пассаро.

— Добрый вечер, лейтенант. Встречаемся с отрядом «Клык»[48] на сорок седьмой транспортной развязке. Это там, где мигранты атакуют грузовики. Воспользуемся этим, чтобы определиться с материальной частью. Хотите сесть вперед?

— Давайте без церемоний, Пассаро. Это ваша группа, вы и на борту остаетесь шефом.

Бастьен залез на заднее сиденье и заметил, что за рулем Кортекс, а Спринтера нет.

— Вы будете нашим подкреплением, лейтенант, с вами наш личный состав увеличился на единицу. Спринтера мы отправили на вертолете, у нас будет поддержка с воздуха.

— Что? У вас есть вертолет? — удивился Бастьен.

— Ну да, одолжили у жандармерии, — похвастался Кортекс.

Застегивая ремень безопасности, Пассаро обернулся к Миллеру:

— У нас есть примета, лейтенант. Когда над городом появляется вертолет, а в нем бригада по борьбе с преступностью, значит прогнило что-то в королевстве.

* * *

Вокруг ночной автозаправочной станции в нескольких километрах от дорожной развязки скопилось множество полицейских машин. Обрадованный бесплатной охраной менеджер угощал присутствующих кофе и бутербродами. Там были проводники с собаками из отряда «Клык» и несколько фургонов республиканских рот безопасности, грузовик Ведомства управления дорожным хозяйством[49], готовый очистить дорогу после возможных столкновений, и грузовик пожарных. Как будто худшее уже стало обыденностью.

Стоя перед открытым багажником автомобиля опербригады, Пассаро производил обзор полицейской экипировки.

— Шлем, щит, поножи, налокотники, назапястники, бронежилеты. Полное обмундирование Робокопа.

— У меня этого нет, — встревожился Бастьен.

— Если они начнут стрелять, вы останетесь в машине, так надежнее.

— А часто они стреляют?

— Их цель — отвлечь наше внимание. Одна команда перевозчиков нападает на нас в пункте А, чтобы другая в пункте Б посадила своих клиентов в грузовики. Камни, кирпичи, строительная арматура. Если в Кале идет дождь, то это крупный град. Бывает, чтобы усилить удар, они сооружают гигантские пращи из велосипедных камер. Знаете игру для мобильников «Angry Birds»? Примерно такая задумка.

Опустившись на одно колено, Кортекс пересчитывал гранаты со слезоточивым газом. Хотя Бастьену уже случалось использовать подобные боеприпасы, в таком количестве он их видел впервые. Здесь было, наверное, штук двести, уложенных ровными рядами, — словно готовый ужалить осиный рой.

— Вы уверены, что они потребуются, или это просто чтобы произвести на меня впечатление?

— Вы ведь уже поняли, что у нас нет права задерживать мигрантов, — продолжал Пассаро. — Или, точнее, это никого не устроит. Так что единственная наша задача — отогнать их от трассы, чтобы они не залезли в грузовики и не напали на водителей.

— Мы вечера напролет гоняем их, как зайцев, — подхватил Кортекс. — Это охота, и ничего больше, только вот дичи мы домой не приносим. Мы расходуем столько слезоточивых гранат, что каждую неделю нам их доставляют поддонами. У нас в Кале их больше, чем на национальном складе спецназа. Комиссар говорит, что за год мы их нащелкали почти на два миллиона евро. И ни одного задержания. Только чтобы обезопасить дорогу к парому или тоннелю под Ла-Маншем. А если мигранты не понимают, мы спускаем собак. Или роты безопасности — разница небольшая.

Среди гомона мужчин, говоривших излишне громко и отпускавших грубые шуточки, чтобы придать себе смелости, по рации раздался голос Спринтера:

— ББП-четыреста, вертолет, для ББП.

— ББП слушает, — ответил Пассаро.

— Только что совершили облет зоны кольцевой дороги в двух километрах от вашей позиции. Тепловизор активирован. Walking Deads[50] на подходе. Несколько сотен мигрантов выжидают по обе стороны автострады. Они начинают строить заграждения. Надо бы предупредить грузовики, чтобы сбросили скорость, освободить дорогу при помощи слезоточивого газа и расчистить ее силами путейцев.

— ББП-четыреста, принято.

— Всем удачной охоты на зомби. Конец связи.

Охота. Слово прозвучало уже дважды, и Бастьен размышлял, сможет ли он рассказать об этом Жад. Очень вероятно, что нет.

Позади них неожиданно расхохотался плохо выбритый человек нетрезвого вида в мятых шмотках и с собакой на коротком поводке.

— Твою мать, я взбудоражен не меньше, чем Вольф.

Бастьен сделал шаг вперед, чтобы поприветствовать Макса из вспомогательного состава «Клыка», но тот вытянул руку, чтобы не дать ему подойти ближе.

— Оставайтесь там, лейтенант. Вольф уже никого не узнает. Флики, беженцы, сучка — ему без разницы, порвет любого.

Макс присел перед своим псом, и уже перевозбужденный зверь попытался ударить его намордником, так что хозяин едва увернулся.

— Эй, псина, ты что, идиот? — развеселился Макс. — Это нормально. Он выходит на столкновение почти сто раз за ночь. Если бы я дрался по сто раз в ночь, мне тоже понадобились бы намордник и клетка.

Хозяин похлопал пса по загривку и погладил его. Оба казались верными кандидатами на ошибку.

— Этот пес вот уже год охотится за всем черным и коричневым. Невозможно вернуть его к гражданской жизни или перевести в другую службу. Последний раз, когда я вошел к нему в клетку, он чуть меня не сожрал. Пришлось задать ему взбучку, чтобы он успокоился. Когда он здесь закончит, останется только усыпить его.

И Макс поцеловал собаку в голову.

— Эй, псина дурацкая, усыплю тебя. Ты это знаешь? Выберу для тебя лучший марафет, ты ничего не почувствуешь. Если понадобится, я пойду вместе с тобой, псина дурацкая.

А пес воспользовался этим, чтобы снова ткнуть его намордником.

Пресытившись этой сценой, Бастьен ненадолго отошел в сторонку, за заправку, и к нему скоро присоединились Кортекс и Пассаро.

— Все в порядке, лейтенант?

А поскольку все было не в порядке, Бастьен дал волю своему гневу:

— Какого черта вы творите? Что за чушь несете? Вы же знаете, кто эти беженцы, вы мне сами говорили. Люди, бежавшие из воюющей страны, которые пытаются воссоединиться со своими семьями в Англии. Мы все делали бы то же самое в их положении. Как вы можете называть их зайцами, дичью, Walking Deads или зомби — этих простых затравленных переселенцев?

Кортекс опустил голову, а Пассаро предложил:

— Кортекс, оставь нас, лейтенанту необходимо курнуть.

Оставшись вдвоем с Бастьеном, Пассаро посерьезнел и во весь рост выпрямился перед своим офицером.

— Это вы, лейтенант, несете чушь со своим трехнедельным опытом. Позвольте объяснить вам ситуацию. Кортекс, который постоянно корчит из себя умника, переживает вторую депрессию. Спринтер — тот, что присматривает за нами с воздуха, — в прошлом году совершил попытку самоубийства. Мы все на пределе. Мы все творим и говорим черт-те что, лишь бы выстоять. Мы все хотели бы свалить отсюда, но отделение Кале закрыто, никто не может уйти.

— Вы считаете нормальным держать штатный состав на грани срыва? Вы не можете их заменить?

— Но другие мне не нужны! Вы можете себе представить количество психических отклонений, если бы я отбирал тех, кому это нравится? Кому нравится травить газом невиновных? Моим коллегам эта работа ненавистна, и для меня это гарантия, что она будет сделана без злоупотребления властью, без нездорового удовольствия. Если мы называем мигрантов зомби, то только для того, чтобы расчеловечить, потому что единственная наша миссия — стрелять в мужчин, женщин и детей, которых на самом деле следовало бы защищать.

— Тогда почему же вы продолжаете? Безнравственным приказам не подчиняются, разве не так?

— Эти грузовики, эти транспортные компании — основа экономики нашего города. Из-за того что их каждый вечер атакуют на нашей автостраде, они могут предпочесть другую дорогу, другой порт. Моя бывшая жена закрыла свой магазин одежды в центре города. Сестра Эрики ежедневно ездит на работу за сто пятьдесят километров, а кузен Корваля был вынужден за полцены продать свой ресторан. Туристы тоже уходят. Мы защищаем работу наших близких. Пытаемся удержать на плаву свой город. Изображаем пугала. Я вам еще не говорил, что в этом и заключается работа в полиции?

— А Макс со своими черными и коричневыми?

— Макс — это другое. Он полный идиот.

— Вы меня успокоили.

Второй раз за вечер из рации раздался голос Спринтера:

— ББП-четыреста, вертолет, для ББП. У нас намечается небольшая проблема. По передаточным сведениям с видеокамеры, их больше трех сотен, заграждения уже горят, они возвели их быстрее, чем предполагалось. Грузовики мчатся прямо на них. У вас есть пять минут, чтобы остановить их.

Пассаро повернулся к Миллеру:

— Вы готовы? Все остальное только слова.

* * *

Транспортная развязка 47,

называемая «пункт Ромео»

Тесным строем, бампер к бамперу, автомобили путейцев, пожарных и полиции прорывались сквозь тьму. Этот участок автострады А-16 на много километров был огорожен колючей проволокой высотой десять метров, о существовании которой Бастьен каким-то странным образом оказался не в курсе. Он знал колючую проволоку с шипами, способными проколоть шкуру животных, если те слишком близко подходят к границам поля. Но эта была в форме бабочек, колючих по краям и с острыми как бритвы крыльями. Эта была сделана, чтобы кромсать кожу, оставляя глубокие раны, а не просто отгонять. Эта была создана и задумана специально для людей.

Пошел мелкий дождь. В свечении фонарей морось портила видимость, как на старых видеокассетах.

На самом верху колючего заграждения Бастьен заметил зацепившуюся детскую кроссовку, потом обрывок свитера — промелькнувшие со скоростью подсознательных образов свидетельства ежедневных попыток перехода и отчаянного упорства беженцев.

Кортекс вдавил в пол педаль газа и обогнал колонну, чтобы встать впереди. Они миновали три десятка стоящих на обочине грузовиков, водители которых были вовремя предупреждены по рации путейцами о выставленных заграждениях. Кто-то из них боязливо оставался в кабине, а другие выбрались наружу и с фонарями в руке обходили свои прицепы, опасаясь возможных нелегальных пассажиров и повреждений, которые те могли нанести их грузу.

Перед ними, меньше чем в двадцати метрах, дорогу перекрывал гигантский костер, освещавший все вокруг ярче, чем полицейские мигалки. Старая мебель и заплесневелые матрасы, прихваченные в городе мусорные баки, покрышки, деревянные поддоны, ветки и стволы деревьев — все питало это впечатляющее пламя.

Тридцать грузовиков, флики и пожарные перед заблокировавшим движение огненным заграждением. Пробка, растущая прямо на глазах. Беженцы, невидимые и готовые идти на приступ. Наивысшее напряжение. И ничего.

Пассаро единственный из группы остался в машине.

— ББП-четыреста — вертолету, — бросил он. — Что ты видишь?

— Облетаем развязки с сорок третьей по сорок шестую, чтобы убедиться, что заграждение не для отвода глаз. Будем над вами через минуту.

— Они ждут? — спросил Кортекс.

— Нет. Проверяют.

— О’кей. Перехожу к светлому дню.

Кортекс обогнул машину и достал из багажника здоровенный фонарь с боковой ручкой «Поларион» модели «Абисс», который между собой они называли «Солнышко». Настолько мощный, что он был неприменим в городе; настолько мощный, что мог нейтрализовать человека, просто ослепив его. В два счета Кортекс забрался по боковой лестнице кабины первого грузовика на крышу. И нажал кнопку выключателя. Луч чистого света разогнал тьму и проявил силуэты.

Они перелезли через колючку. Их были сотни, лежащих в кюветах по обе стороны автотрассы, — единственный способ спрятаться, с тех пор как город вырубил все лесные насаждения на обочинах. Они были здесь, неподвижные, в десятке метров от полицейских. Кортекс спустился с крыши и подошел к своей машине.

— Твою мать, их много. И они повсюду. Если пустим газ, задохнутся все, включая фликов и водителей.

— В данной ситуации ключ к успеху — это количество, — уточнил Пассаро к сведению Бастьена. — Сейчас они все полезут в прицепы и спрячутся среди груза. В итоге горстке беженцев, возможно, удастся укрыться от нашего контроля и добраться до таможни парома, на несколько километров дальше. Но там совсем другая история. А в данный момент самое лучшее — это увидеть, какие грузовики они попытаются атаковать. Тогда будем знать, куда стрелять.

Где-то в колонне, как крик о помощи, раздался гудок. Потом второй. Бастьен обернулся, старясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь заднее стекло, тьму и дождь, а Пассаро уже заряжал в свой «кугуар»[51] гранату со слезоточивым газом.

И в этот самый момент они хлынули. Буквально.

С обеих сторон автотрассы из кюветов выскочили люди и бросились бежать в разных направлениях. Человеческое цунами обрушилось на грузовики, игнорируя все прочие попадавшиеся на их пути автомобили, будь то полицейские или пожарные. «Ниссан» ББП был мгновенно взят штурмом. Люди лезли на капот, забирались на стеклянную крышу, разбивали зеркала заднего вида; под их тяжестью треснуло ветровое стекло. Выйти невозможно.

Чтобы заблокировать колонну и помешать ее продвижению, двое мигрантов прокололи колеса первого тяжеловоза. Железный прут пробил стекло с водительской стороны, фары были вдребезги раздроблены каблуком. Водитель лег в кабине на пол, прикрыв голову руками. Дверца открылась, и его выволокли за ноги, бросили на землю и осыпали градом ударов. Нападение на головную машину позволяло дать время остальным забраться в следующие.

Брезент порван, задние двери выбиты, и постепенно грузовики были оккупированы. Когда один из беженцев приблизился, держа в вытянутой руке горящую ветку и готовясь швырнуть ее в кабину первого грузовика, его отбросило ударом пластиковой пули, потом еще одной. Пятью метрами дальше Кортекс перезарядил двумя новыми боеприпасами свой «флэшбол»[52]. Вольф, полоумный пес, стрелой носился слева направо, сбивая с ног все, что не было белым человеком. Нечувствительный к слезоточивому газу, как все собаки, он казался неутомимым и почти счастливым.

Столкнувшиеся с таким непривычным множеством нападающих, Пассаро и экипаж роты безопасности не имели иного выбора, кроме как попытаться деблокировать зону. Десятки гранат со слезоточивым газом фейерверком взлетели высоко в небо и упали на этот участок автострады, ставший полем сражения. Вокруг образовалось облако раздражающего газа. Ослепленным, с обожженной носоглоткой, едва не задыхающимся полицейским досталось ровно столько же, сколько беженцам.

Когда водитель второго грузовика в колонне увидел, какая участь выпала на долю его собрата, от страха у него помутился рассудок, и он, подобно многим до него, решил форсировать горящее заграждение. Неловко сдав назад, он ударил стоящий за ним автомобиль, переключился на первую скорость, мотор взревел, и он обошел первый неподвижный тяжеловоз.

Потом уже ничего было не разобрать. Только ужасающий грохот среди воплей, предупредительных окриков, звона разбитого стекла и завывания двигателей. Вопреки советам Пассаро, Бастьен отказался оставаться в укрытии. Он вышел из машины и в этом аду, где ничего нельзя было различить на расстоянии пяти метров, попытался найти своих.

Кортекс почти вслепую выстрелил еще два раза и вновь зарядил «флэшбол». Каждый флик был занят отслеживанием двух десятков мигрантов, так что никто не заметил на полной скорости мчащегося к заграждению полуприцепа, прямо на пути которого находился Кортекс. В тот самый момент, когда грузовик вот-вот мог со всего размаха сбить флика, Бастьен молнией метнулся перед радиатором и сильным ударом оттолкнул Кортекса на автомобиль ББП. С закрытыми глазами и искаженным лицом, всем телом придавив его к дверце, он спиной ощутил мощное дыхание грузовика. Когда опасность миновала, они не успели даже обменяться взглядами и мгновенно сосредоточились на сумасшедшей гонке водителя.

Не снижая скорости, тот врезался в костер, который взорвался облаком искр, раскидав во все стороны куски горящего дерева. Железный прут вонзился в переднее колесо, а металлический брус вошел в ось. Отчаянный визг тормозов, прицеп качнулся влево, затем вправо, серьезно накренился — слишком сильно, чтобы выровняться, — и упал на бок, пропахав в земле глубокую борозду, прежде чем завершить свой пробег в кювете.

При виде столь впечатляющей аварии все присмирели. В слезоточивом тумане, который с трудом пробивали даже проблесковые маячки, все еще крутилось в пустоте одно горящее колесо тяжеловоза. Царящий вокруг хаос на сегодняшний вечер явно превратит эту трассу в непроезжую. Обстановка стала более спокойной, как бывает в школьном дворе, когда один из играющих детей произносит «Чур-чура!» и война заканчивается.

Едва различимые в дыму и тумане силуэты спокойно начали отступать, не пытаясь бежать, а те мигранты, которым удалось спрятаться среди грузов, вылезли из-под брезента и прошли перед бойцами рот безопасности, чтобы присоединиться к своим соотечественникам. Какой-то слегка растерянный мальчишка неловко свалился из грузовика на землю, и неотличимый от других в обмундировании Робокопа флик с осторожностью поднял его.

Завтра беженцы снова примутся за свое. А флики будут наготове. Этот бег по кругу длился уже больше года.

Из лежащей на боку кабины через ветровое стекло, половина которого рассыпалась по капоту, выбрался водитель. Едва не раздавленный им Кортекс схватил его за воротник и отшвырнул в сторону.

Тени мигрантов удалялись, а один юный пакистанец лет пятнадцати оставался возле потерпевшего аварию грузовика, по другую сторону огненного заграждения, как будто что-то делало для него невозможным покинуть это место, и сквозь туман буквально ощупывал глазами задние двери прицепа.

Когда шофер оказался в безопасности, Бастьен и Пассаро вскарабкались сзади на прицеп. Если кому-то из мигрантов пришло в голову забраться туда, он, возможно, ранен. Полицейские с трудом проникли внутрь и перелезли через высокие коробки с электромонтажным оборудованием или с тем, что от него осталось после жестокого столкновения.

Фонарик Бастьена обшарил тесное пространство и остановился на безжизненном теле. Голова была размозжена тяжелым холодильником. Пассаро и Миллер молча смотрели на тело.

Когда несколько минут спустя пожарные извлекли труп, Бастьен встретился взглядом с юным пакистанцем. Увидев тело, подросток рухнул на колени, как будто лишившись сил. Кого он потерял — отца, брата, друга? Бастьен подошел к нему, но тот в испуге вскочил на ноги и бросился догонять последних убегающих мигрантов. По обе стороны автомобилей рот безопасности кое-кого из фликов рвало от слезоточивого газа, а другие пытались облегчить резь в глазах обеззараживающим спреем. Забыв о боли, Бастьен решительно направился к водителю грузовика, сидевшему на земле под наблюдением Кортекса.

— Сейчас час тридцать две ночи. Помещаю вас под стражу по обвинению в непредумышленном убийстве и в угрозе жизни другого человека, — сказал он водителю, взглянув на часы. — Кортекс, наденьте на него наручники и грузите в машину.

— Слушаюсь, лейтенант.

Достаточно низко над ними пролетел вертолет, развеяв наконец пропеллером слезоточивый газ и дым, которые рассеялись концентрическими завитками. Спринтер направил бортовой прожектор на членов своей команды, находящихся в тридцати метрах под ним.

— ББП-четыреста, вертолет, для ББП. Все в порядке?

Пассаро схватил рацию.

— Один труп у… — Он не смог выговорить слово «зомби». — Один погибший мигрант, — ему удалось овладеть собой.

Новость была встречена коротким почтительным молчанием, и только ветер, поднятый лопастями вертолета, хлопал оставшимся приоткрытым мешком для трупов.

— А у наших? Раненые?

— Кортекса чуть не размазало по шоссе, но вовремя подоспел лейтенант.

— Тогда спасибо лейтенанту, — заключил Спринтер.

* * *

Бросив заляпанное кровью и провонявшее слезоточивым газом шмотье в стиральную машину, Пассаро почти полчаса простоял под душем, растирая кожу так сильно, как только мог. Он смывал стыд с таким остервенением, как будто это было пятно. А проходя мимо зеркала в ванной, со стыдом опустил глаза.

Он увидел свою повседневную жизнь глазами Миллера, взглядом ребенка, и все его доводы, оправдания и убеждения рухнули.

Он прошел по темной и тихой в это ночное время квартире, неслышно лег на кровать поверх одеяла. Эрика спала. На мгновение сквозь раздвинутые ставни комнату осветили автомобильные фары. Он почувствовал ком в горле. Как это часто бывало, попытался справиться с собой. Но на сей раз было слишком много шума и слишком много неистовства. Он тихонько заплакал, и Эрика открыла глаза. Все считали, что Пассаро обладает незыблемой стойкостью, но жена знала его слабые места. Ей было невыносимо видеть мужа плачущим с крепко сжатыми кулаками, как будто он должен держать на своих плечах всю тяжесть мироздания. Она села и обняла его. Своего мужчину.

— Я с тобой…

Он тоже изо всех сил обхватил ее руками и спрятал лицо у нее на плече.

— Под конец жизни придется пересмотреть все, что нам довелось делать, — прошептал он. — И боюсь, тогда я это возненавижу.

Эрика закусила губу, чтобы тоже не разрыдаться.

28

Комиссариат Кале

Кабинет бригады по борьбе с преступностью

Несчастный случай был квалифицирован как непреднамеренное убийство, и дежурный прокурор принял решение, что, пока дело не передано судебной полиции, лейтенант Миллер вполне может начать допросы. Так что в тот вечер Бастьену не суждено было вернуться домой.

Водитель оказался англичанином, и, чтобы понять его безумный поступок, потребовалось найти переводчика. Кроме неконтролируемого страха, который водитель испытал при виде того, как линчевали его коллегу, были и другие, теперь представлявшиеся совершенно смехотворными, причины, которые побудили этого человека броситься на полыхающее заграждение. Как Бастьен понял со слов переводчика, за каждого обнаруженного на английской территории мигранта шофер, отвечающий за свой груз, получает штраф в две тысячи евро. К тому же поврежденный груз может быть не принят и платить за него придется транспортной компании.

Опасность и жестокость нападений, а также финансовое давление, оказываемое на этих дальнобойщиков, только что привели к гибели человека. Человека, не имевшего ни документов, ни национальности, чье тело окажется в общей могиле, там, куда не ведут обсаженные деревьями кладбищенские аллеи.

Когда около семи утра Бастьен приводил в порядок протоколы, в дверном проеме появилась Эрика с кофе в одной руке и пакетом круассанов в другой.

— Это уже двенадцатая смерть за год. В том же самом месте. На сорок седьмой развязке.

Увидев ее здесь за два часа до заступления на дежурство, Бастьен удивился:

— Если только ты не спишь, подложив под голову рацию вместо подушки, хотел бы я знать, почему ты уже в курсе.

— Вернувшись, Пассаро рассказал мне, какая выдалась ночка. Повезло Кортексу, он твой должник.

Они с Бастьеном как-то естественно перешли на «ты». Миллер с лукавой улыбкой подул на обжигающий кофе.

— Сперва журналист Лизьон, теперь Пассаро. Ты и Корваля попробовала?

Взгляд его помощницы не оставил никакого сомнения в том, как она восприняла его замечание.

— Я не шлюха, Бастьен. Я просто незамужняя женщина. А с Людовиком все серьезно. Но так и быть, я спишу твою грубость на усталость.

Он поморщился, поняв, что напрасно допустил бестактность. Вдобавок он осознавал, что в его положении не стоило давать советы по поводу семейной жизни. Появление дежурившего ночью Котена избавило его от тягостных извинений.

— Вы знали, что у вас покойник?

— Котен, да, я сам четыре часа назад тебе об этом сказал, — удивился Бастьен.

— Нет, не твой. Другой. В «Джунглях». Мы получили вызов от роты безопасности, но я не все понял. Они говорят, что надо прибыть с проводником служебной собаки.

— С проводником? Это еще что за бред?

— Если уж вы проснулись, вам остается только поехать со мной.

* * *

Лагерь беженцев «Джунгли»

Было почти восемь утра, когда Усман, зажав в пальцах косячок, остановился у подножия дюны Адама и несколько раз выкрикнул его имя. Молнии, закрывающие вход в обе палатки, одновременно поднялись, и из одной выглянул Килани, а из другой — его покровитель.

— Мог хотя бы принести плошку чаю, — пробурчал Адам.

— Прости, друг. Ни чаю, ни хороших вестей. Тебе надо бы пойти со мной.

Адам взял бутылку с водой, вылил половину себе на голову и протянул мальчику, который повторил его движения. По заасфальтированной дороге, идущей вдоль «Джунглей», они двинулись по направлению к первым грузовикам рот безопасности, на нейтральную территорию между лагерем и промышленной зоной. Там, напротив эскадрона фликов, толпились мигранты, а между ними на земле лежало тело, окруженное десятком бродячих собак.

Среди полицейских Адам узнал Бастьена Миллера — молодого лейтенанта, с которым около недели назад познакомился в больнице.

— Стоит появиться трупу, — пояснил Усман сирийцу, — как члены «No Border» притаскивают его к границам «Джунглей». В любом случае это всех устраивает: полицейские не хотят входить в лагерь, а у беженцев нет никакого желания их там видеть.

Несколько псов улеглись возле трупа, другие с рычанием бродили вокруг, словно хотели показать, что отныне это их собственность. При взгляде на обгрызенное лицо становилось ясно, что человечина им по вкусу.

— На завтрак мне случалось видеть и нечто менее жуткое, — с отвращением заметил Адам. — Почему ты мне это показываешь?

— Потому что это твой ливиец, Адам, — ответил Усман. — Тот самый, про которого ты мне целыми днями рассказываешь, — бизнесмен, который хочет стать перевозчиком вместо афганцев.

— В таком виде? Как ты можешь быть уверен?

— «Jungle news»![53] Ты ведь знаешь, информация здесь распространяется быстро. Похоже, его убили ночью, в три часа, а к утру притащили сюда. Мы все только мясо, собакам без разницы. Но если я хочу, чтобы ты увидел это, то лишь для того, чтобы ты понял: с афганцами не шутят. Хотя время прошло, они наверняка о тебе не забыли и, возможно, уготовили тебе такую же участь. Я знаю, что ты не боишься, но подумай о Килани. Стоит тебе отвернуться, и они воспользуются случаем отомстить. Вот почему я прошу тебя поселиться вместе с нами.

Какая-то собака порылась в животе ливийца и подняла окровавленную белую морду.

Рядом с автомобилями роты безопасности припарковался фургон кинологической службы. Из него вышли двое и достали из кофра свое оборудование. В одно мгновение оба облачились в комбинезоны полной защиты из усиленной ткани, толстые перчатки и шлемы. Они опустили на лица подвижные щитки и — с электрическим пистолетом один и перцовым баллончиком другой — нога в ногу двинулись к своре. Флики и беженцы присутствовали при этом зрелище.

Первый пес, который рискнул встать им поперек дороги, получил прямо в морду струю жидкого перца, которая заставила его кататься по траве, а потом бежать, жалобно поскуливая. Двое других зарычали, недовольные тем, что приходится отрываться от трапезы, но потом решили примкнуть к стае.

Экипаж пожарных в сопровождении двоих, так и не снявших защитных костюмов, сотрудников кинологической службы положили частично съеденное тело на носилки. Шел тридцатый час, как Бастьен не спал, а жуткая сцена была второй за день. Хоть он и был фликом, далось ему это тяжело.

В голове Адама эхом раздавались слова Усмана. Афганцы о тебе не забыли, ни о тебе, ни о Килани, сказал он ему. Адам повернулся к мальчишке и опустился на колени, чтобы быть вровень с ним.

— Сейчас ты пойдешь с Усманом и вместе с ним будешь ждать меня в лагере, — сказал он ему. — Понял? Ты не останешься один и не уйдешь от наших друзей.

Килани взглянул на Усмана, потом на Адама и, отрицательно покачав головой, дал понять, что не станет ничего слушать и не двинется с места. Адам крепко ухватил его за плечи и взглянул ему в глаза:

— Это приказ, понимаешь?

Слово «приказ» оказало свое действие, и, опустив глаза, ребенок сдался.

— Что ты собираешься делать? — спросил Адама суданец.

— Пойду покажусь в хорошей компании.

Адам пересек нейтральную территорию, чтобы подойти к группе из трех полицейских в гражданском, среди которых находился Бастьен. При виде приближающегося сирийца капитан Котен нащупал рукой дубинку и, с мыслью намекнуть ему, что пора поворачивать оглобли, сделал шаг вперед. В этот момент Бастьен узнал Адама.

— Брось, Котен. Я его знаю. Кстати, и ты тоже. Этот мужик сопровождал мальчика в больницу.

Котен скроил недоверчивую гримасу, словно давая понять, насколько ему безразлично: что тот араб, что этот — и отошел от них.

— Здравствуй, Адам.

— Здравствуй, Бастуан.

Миллер улыбнулся, но поправлять не стал.

— В конце концов этот день стал бы не таким ужасным, если бы ты объявил мне, что нашел жену и дочку, — совершенно искренне сказал он.

— И мне хотелось бы того же. Когда они будут здесь, я отправлю тебе сообщение. Я тебя с ними познакомлю, и глаза твои увидят двух самых прекрасных женщин на свете.

Миллер не осмелился сказать ему, что и у него тоже есть два сокровища, ради которых он мог бы умереть, и ему повезло, что они рядом с ним.

— Это было бы для меня честью, Адам.

Тут Бастьен заметил мрачный и проницательный взгляд Килани, который, вопреки призывам Усмана, не собирался уходить.

— Как мальчонка?

— Он крепкий. Удар держит. Но у меня впечатление, что он уже давно не мальчик. Как бы там ни было, он стал моей тенью.

Резко махнув рукой, Адам снова приказал ему убираться. Килани нахмурился и наконец неохотно пошел назад. Толпа мигрантов вокруг них держалась на почтительном расстоянии, но все никак не уменьшалась, даже наоборот. Адам ощутил нацеленные на него взгляды. Среди них, как и везде в «Джунглях», добрую треть наверняка составляли афганцы.

— Ты не носишь полицейской повязки? — спросил он.

— Она у меня в кармане. Я как-то не подумал надеть ее.

— Можешь это сделать сейчас?

Бастьену потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, в чем дело, затем он сунул руку в задний карман джинсов, достал оранжевую повязку с надписью «Полиция» и нацепил ее на бицепс.

— Уж не используешь ли ты меня, Адам?

— Да, разумеется, использую, — без смущения признался сириец. — С тех пор как я помог малышу, у меня появилось несколько врагов. А поскольку они боятся полиции, я хотел бы, чтобы они увидели меня с тобой.

— Уж коли на то пошло, это и для меня тоже должно быть выгодно. У тебя есть какая-нибудь информация изнутри?

— Кое-что. Я знаю, что покойник ливиец и что он приезжал сюда много раз. Он хотел стать перевозчиком в Англию, но этот рынок уже монополизирован афганцами. Похоже, вчера вечером он схлестнулся с одним из них. Я слышал, будто он был убит ночью, в три часа, а к утру выложен сюда, на границу «Джунглей», чтобы полиция не входила в лагерь.

— Ты говоришь об убийстве? Значит, это не собаки на него напали?

— Я не могу ни за что ручаться, но ты, как и я, видел: эти псы слишком трусливые, чтобы напасть на человека. Они просто воспользовались бесплатным угощением.

— У меня впечатление, что к тебе возвращаются реакции флика, но ты слишком далек от правосудия, — пошутил Миллер.

— Я всегда был только фликом. И не умею делать ничего другого. Я разузнаю побольше и буду держать тебя в курсе.

Казалось, это предложение сотрудничества смутило Бастьена.

— Знаешь, я уже справлялся насчет твоей семьи и больше ничего не могу для тебя сделать.

— Я ничего не прошу. Я знал жертву. — Адам убедился, что на нем по-прежнему сосредоточены взгляды беженцев. — Я знаю, что выгляжу не слишком чистым, но если бы ты захотел…

Сириец протянул руку, и мужчины обменялись подчеркнуто долгим рукопожатием, что ни от кого не ускользнуло.

Может быть, Адам только что подарил себе несколько дней отсрочки.

На время беседы Эрика покинула Бастьена. Но присущий женщине, пусть даже и флику, такт нисколько не лишал ее любопытства. Она вернулась к шефу.

— Что это за тип?

— Пока не знаю.

— Ждать новых проблем?

— Это всегда вероятно.

29

В поселении суданцев Адам не обнаружил ни Усмана, ни Килани, хотя они должны были дожидаться его там. Он обошел палатки, заглянул в служившую им кладовой, провонявшую стухшей под палящим солнцем едой лачугу из листовой жести и в их молельную комнату. Дважды он отказался от предложенного чая, пока к нему наконец не подошел один из местных, Уассим, черный парень лет двадцати.

— Ты ищешь вождя?

— Нет, я ищу Усмана.

Суданец расхохотался:

— Так это один и тот же человек! Ты найдешь его на пляже.

Хотя территория «Джунглей» занимала меньше квадратного километра, Адам подумал, что каждый день обнаруживает какие-то новые места в лагере. Поэтому он заставил Уассима повторить.

— Сперва будут дюны. Потом лес. А за лесом — пляж. Если хочешь, я тебя туда отведу.

Адам пошел следом за своим провожатым. Он вышел на примыкающую к дюнам заасфальтированную дорогу, потом оказался на грунтовой, которая привела их на опушку леса, параллельного поселению для женщин. Через стенку, по верху которой шла колючая проволока, он сумел увидеть, как там внутри. На безукоризненной лужайке размером с футбольное поле стояло около двадцати шатров из белого полотна, пятнадцать метров в длину на пять в ширину. Место было чистое, спокойное, содержавшееся как четырехзвездочный кемпинг. Грунтовая дорожка обогнула лагерь и лес, а потом, петляя между развороченными и покрытыми зеленым мхом бункерами Второй мировой войны, повела их на новые дюны и вдруг исчезла, оставив обоих мужчин у подножия огромного песчаного холма. Чтобы забраться на его вершину и увидеть берег — такой бескрайний, что справа и слева он терялся за горизонтом, — им пришлось сильно напрягать икры, потому что ноги при каждом шаге увязали в песке. Ни одного купающегося, ни одного прогуливающегося — близость «Джунглей» заставляла туристов и жителей Кале избегать этого места. Покинутый рай.

Сидя на песке у самого моря, Усман наблюдал, как Килани, без трусов, с радостным лицом, отважно бросает вызов волнам. Порыв ветра замел песок, нарисовав на нем волны, как на поверхности воды, и суданец торопливо прикрыл смесь табака и конопляной смолы, которую держал в ладони.

— Я вот думаю, как тебе удается раздобыть свой гашиш, а главное, заплатить за него, — заметил Адам, подходя к нему.

— Я человек, у которого полно запасов. И у меня в «Джунглях» ведутся кое-какие дела, которые приносят мне немного денег. Но признаюсь, сегодня утром, узнав, что умер мой пакистанский друг, я встревожился. Он был моим продавцом.

— Еще одно убийство? — удивился Адам.

— Нет, авария на автостраде. Он попытался уехать с сыном. С нынешнего утра сын принял его дела. У пакистанцев есть шатер, где они устроили кофейню, там-то я и запасаюсь. Один евро длинные листочки, пять евро грамм, кофе бесплатно.

— А сами-то они где запасаются?

— В больших зданиях, которые окружают город калисси. Группки молодняка целыми днями торчат там, ничего не делая. Вот они и продают. Но я говорю себе, как же я глуп: я здесь уже столько времени, и столько земли вокруг нас, мне следовало бы давным-давно выращивать собственную травку, я бы разбогател!

Вдали перед ними прошел паром, медленный, как дрейфующий континент, со шлюпками на борту. Его выведенное заглавными буквами название, наверное, дразнило беженцев, которых насильно удерживали в «Джунглях»: «SPIRIT OF BRITAIN»[54]. Благодаря прекрасным метеоусловиям позади парома можно было видеть, как всего в восьмидесяти километрах от них вырисовываются английские берега, привлекательные, искушающие, недостижимые.

— Ты мне не сказал, что ты старейшина вашего поселения, — продолжал Адам.

— Ты мне не сказал, что ты так близок к полиции, — парировал суданец, раскуривая свой косяк.

— Это проблема?

— Полиция? Как посмотреть. Bad outside, good inside[55]. Увидев их вне «Джунглей», мы бежим. Но внутри, уверяю тебя, если бы не их круглосуточное наблюдение, здесь бы двадцать четыре часа в сутки шла война. Этническая, религиозная или просто потому, что некоторые ничего, кроме как драться, не умеют. Ну и? О чем же вы беседовали?

— Ливиец мертв. Я хотел бы знать, что произошло. Как можно сдохнуть в мирной стране, да так, чтобы никто не имел к этому отношения?

— Он не первый. Жестокость повсюду, потому что здесь чудовищная нищета. Невозможно поселить вместе, почти взаперти, около десяти тысяч человек, прибывших из самых опасных стран на Земле (причем эти люди зависят от великодушия жителей Кале и гуманитарных миссий и мечтают только об одном — о нелегальном переходе), и надеяться, что все пройдет гладко. Смерти тут случаются каждую неделю. Члены группировки «No Border» оттаскивают покойников к границам «Джунглей», прямо под нос ротам безопасности, а иногда их просто зарывают между дюнами и лесом. Если когда-нибудь они снесут «Джунгли», глубоко копать не придется.

— Да, но этот покойник меня интересовал, — только и сказал Адам.

— Я уже не понимаю тебя, Адам. Ты расследуешь убийство, защищаешь немого мальчишку, хочешь свести дружбу с местной полицией или же ты все еще ищешь Нору и Майю? Мне кажется, ты, как я, собираешься обосноваться в «Джунглях». Я больше не вижу, чтобы ты показывал свою фотографию.

— Думаю, ее уже все видели. И я прекрасно понимаю, что говорят их глаза. Они говорят, чтобы я больше не ждал.

Паром исчез в порту, а Усман понял, что обидел друга. И сменил тему.

— Посмотри-ка на Уассима, — сказал он, указывая пальцем на юного суданца, который привел Адама на пляж. — Он еще провоцирует англичан!

Стоя по колено в воде и вглядываясь в далекие берега, Уассим сложил ладони рупором и закричал:

— Look at me, Youke! You see me, now! You now I am for real and I am coming for you![56]

Это почти ироническое обращение было брошено театральным тоном. Но Уассим все повторял и повторял, и его голос изменился:

— Look at me, Youke! I am coming for you!

Его голос сделался умоляющим, и скоро уже не осталось ничего забавного в этом юноше, вопящем о своем стремлении к острову, который пренебрегал им, хотя несомненно боялся, как бы он его не завоевал — этот парень в растянутой футболке и слишком коротких шортах, со своими полными слез глазами и поруганными мечтами. Даже Килани прекратил играть и смотрел на него. Мальчик подошел к Уассиму, и тот погладил его по голове, будто успокаивая младшего братишку. Так они и стояли, лицом к Англии, пока Усман не докурил свой косяк, не ткнул его в песок и не решил, что пора идти готовить очень сладкий чай.

Все четверо отправились в обратный путь, оставив песчаный рай, и по дороге Адам заговорил о том, что не выходило у него из головы, вытеснив почти все остальные опасения:

— Ты только что сказал мне, что ливиец умер в три часа ночи. Откуда ты знаешь?

— Ты опять? — встревожился Усман. — Я с кем разговариваю — с другом или с полицейским?

— В каждом из нас живет много людей, ты сам мне говорил. Ну так что там с ливийцем?

Тон Адама сделался резким, почти властным, какого Усман до сих пор еще не слышал. И ему это не понравилось. Все же он решил сообщить Адаму интересующие его сведения:

— Не знаю, насколько точно это время его смерти. Знаю только, что собаки еще не пришли. Я просто увидел время на фотографии в мобильнике парня из «No Border». Тело было брошено как предупреждение там, где стояла палатка ливанца. Так он пролежал довольно долго, потом позвали ребят из «No Border», чтобы те вытащили его из лагеря. Это всегда делают они: мигранты слишком боятся, что их арестуют за убийство. Вот тогда-то он и сфотографировал.

— А можешь показать мне того парня?

— С оранжевыми волосами? Слушаюсь, друг мой, — холодно усмехнулся Усман.

30

«No Border». Против закона. Против порядка. Против идеи нации. Против идеи границ. Опосредованно и против полиции тоже. Это требовало многих сражений, защиты многих идей, даже собственных утопий. И все-таки Александру Мерлю было чем гордиться, потому что именно группировка «No Border» подняла вопрос обеспечения безопасности женщин-беженок и создала в городе сквоты для их приема. Именно столкнувшись с этими противозаконными захватами, государство и решило устроить на краю «Джунглей» поселение для женщин. И еще один подвиг: Мерль был среди тех, кто принял девятерых иранцев, которые зашили себе рты в знак протеста против предстоящего сноса южной зоны «Джунглей» и разрушения их жилищ. Однако, несмотря на это, «Джунгли» были наполовину уничтожены бульдозерами[57].

Еще он гордился своим участием в блокировке тоннеля под Ла-Маншем, а также захватом парома в целях изобличения ситуации мигрантов, узников Кале.

Потом его задержала полиция. Та, что вмешивается и сражается в зоне видимости. Против разведки, которая действует путем давления, рычага, обещаний и угроз. С тех пор на шее у него был поводок, который, если он перестанет удовлетворять своих хозяев, может превратиться в петлю. Так получилось, что он стал работать на фликов, по-прежнему обличая их в лоне «No Border». Шизофреническая ситуация, с которой он довольно плохо справлялся, особенно теперь, когда в мобильнике было шесть портретов незнакомцев, в том числе возможного вербовщика ИГИЛ.

Когда его познакомили с Адамом, он сказал себе, что настал момент манипулировать.

* * *

Усман попросил сирийца подождать у входа в расположение «No Border», недалеко от их палатки «Инфоцентр», где они давали беженцам юридические советы на случай задержания в странах Европы.

— Привет, парни! Я ищу Алекса, — поздоровался он на своем элементарном, но достаточном английском.

Многие в знак дружеского приветствия подняли руки. Большинство из них еще совсем мальчишки, а самому старшему от силы лет тридцать. Этническая музыка, самокрутки и цветная африканская одежда — надо было знать радикализм их акций и переворотов, чтобы видеть в них не просто группу хиппи в поисках общности с природой на основе развития личности и усмиренной кармы.

— Усман, дружище! — Мерль вышел из красной шестиместной палатки, имевшей даже такую роскошь, как защищенная полотняным навесом небольшая гостиная.

Он стиснул Усмана в объятиях и предложил ему фруктового сока. Из той же палатки высунул голову Сальвадор — ответственный за отделение «No Bordеr — Кале», хотя положение ответственного или главы на самом деле не имело хождения в их движении. Увидев, что это Усман, он в знак доверия снова исчез.

Усевшись возле костра, Мерль внимательно выслушал суданца и без особого затруднения согласился познакомиться с его другом, неким Адамом. Так что вслед за Усманом он вышел из поселения и обнаружил высокого сирийца, с ним был мальчишка лет десяти, черный как ночь.

— Ты вроде понимаешь по-французски? — начал Мерль.

— Если будешь говорить медленно, то да.

Ни на секунду не спускавший с Адама глаз Килани согласился принять от ужасно хорошенькой активистки банку кока-колы и поцелуй в щеку, отчего по животу у него побежали мурашки. Обычно пугливый, держащийся на недоступном расстоянии, он даже не попытался отпрянуть от этой иностранки. После чего отправился наслаждаться своей газировкой на травянистый склон между двумя дюнами, в нескольких метрах от них. А Усман уже двинулся в сторону пакистанской кофейни.

— Странно, что ты об этом спрашиваешь. Не насмотрелся еще на трупы в своей стране? — недовольно продолжал Мерль.

— Тут другое дело. Я хочу увидеть его своими глазами. Понять, это несчастный случай или убийство.

— Тогда сразу тебе скажу: это не несчастный случай. Когда нас вызвали, кровь была повсюду. Чтобы не запачкаться, нам пришлось обернуть руки мешками для мусора.

Адам сделал нетерпеливое движение.

— Я рад, что для тебя это не представляет сомнения, но мне бы хотелось самому убедиться.

— Зачем, ты что, флик? — пошутил Мерль.

Адам не ответил, и его взгляд был по-прежнему холоден. Однако собеседник все никак не доставал свой мобильник.

— Усман сказал, что ты бежал из Сирии ради спасения своей семьи.

— Скорее, я подверг ее опасности, но это точно — я бежал.

— Ты мусульманин?

— Нет, я был христианином одно время, — раздраженно ответил Адам, но все же продолжил: — Послушай, я знаю: все здесь имеет цену, и у тебя, очевидно, есть что у меня попросить, поэтому, пожалуйста, говори прямо.

Против своей воли Адам заговорил на повышенных тонах, в его голосе чувствовалась определенная взвинченность, достаточная для того, чтобы Килани поставил свою банку и поднялся, готовый подойти. Адам взглядом дал ему понять, что все в порядке, и мальчишка снова уселся.

— О’кей, о’кей. Не стоит нервничать, — успокоил его Мерль. — Покажу я тебе эту фотографию. Только, как ты сам сказал, у меня к тебе есть дело.

Теперь Мерль убедился: Адам не верующий и уж тем более не фанатик. Он бежал от Башара Асада и, разумеется, от ИГИЛ, так что он просто идеальный кандидат для одного поручения. Вдобавок члены группировки «No Border» испытывали смертельный ужас, что их застукают, когда они будут вынюхивать информацию рядом с мечетью. Тем более после того, как он в очередной раз стал свидетелем крайней жестокости некоторых мигрантов.

— Я хочу, чтобы ты сходил помолиться в мечеть. Это салафитская мечеть, там не до шуток! Тебе надо будет прочесть пять молитв.

— Я тебе уже сказал, что я не мусульманин.

— А я не фотограф. Так что нам все равно придется как-то договориться, потому что у каждого из нас есть нечто, интересующее другого.

— Но я так и не знаю, что именно.

И тут Мерль выложил насквозь лживую историю, на изобретение которой у него ушло не больше двух минут.

— Эта радикальная мечеть, о которой я тебе только что сказал, находится в самом центре «Джунглей». Ее держат афганцы. Войти туда совсем не сложно, ты увидишь. Они активно занимаются вербовкой: раздают молельные коврики, томики Корана, даже предлагают покровительство, если пожелаешь. Со здешними суданцами это не больно-то катит, но с сирийцами нет никаких проблем. Ходят слухи, будто один из имамов подстрекает беженцев оставаться во Франции и не пытаться перебраться в Англию. Как ты знаешь, у нашей борьбы другие цели. В мире больше не должно быть понятия границ, мир принадлежит людям, а не государствам. Я покажу тебе серию снимков, а ты скажешь мне, здесь ли этот имам и действительно ли он ведет подобные речи. А потом я предъявлю тебе фотографию трупа. Заметано?

Адам чувствовал ложь, как мать чувствует своих малышей. Он и шагу не сделает в ту мечеть. Даже близко не подойдет.

— Заметано, — подтвердил он.

Мерль записал телефон сирийца и переслал ему семь фотографий.

— Как ты думаешь, сможешь пойти туда сегодня?

— Наверное, завтра. Послезавтра непременно.

— Мне бы надо поскорее.

— Тогда тебе следовало бы научиться торговаться получше. У тебя в рукаве больше ничего нет, так что решаю я.

Мерль, осознавший, что манипулирование — это спорт, требующий некоторой тренировки, оскорбленно смотрел вслед удаляющемуся Адаму. За тем, словно тень, незамедлительно двинулся мальчишка, как раз успевший справиться с колой.

На обратном пути к дюне Адам пролистал фотографии на экране мобильника.

Среди шести предполагаемых имамов четверо выглядели довольно странно: двое были чисто выбриты, еще один — в джинсах и кроссовках, а последний курил сигарету, сидя на террасе кафе, на столе стояла бутылка, сильно напоминающая пивную. Если это мусульмане-салафиты, то они позволяют себе довольно неожиданные нарушения. Наконец пришла нужная Адаму фотография.

Открытая палатка. Мертвое тело ливийца с двумя глубокими разрезами. Горизонтальная рана на уровне сердца и вертикальная на животе. Из-за вспышки красная кровь, залившая его тело и одежду, выглядела почти вульгарно. То, каким образом было совершено это убийство, наводило на мысль о профессионализме. Или привычке.

Нажатием пальца Адам вывел из своего мобильника файл с фотографией и запустил следующий поиск: «Комиссариат Кале».

Часть четвертая

Выжить

31

Жюли подводила итоги дня со своей командой. Рассевшись вокруг пластикового стола, поставленного на песок перед украшенной детскими рисунками бытовкой, волонтеры внимательно слушали инструктаж и последние административные ходатайства относительно того, чтобы «Джунгли» не превращались в неконтролируемый город, а оставались временным лагерем.

— Префектура вновь отказала нам в просьбе о получении доступа к горячей воде для душей. Сейчас лето, это пока терпимо, но когда придет зима, все заболеют, а поскольку мы находимся в практически замкнутом пространстве, достаточно, чтобы один или два беженца подхватили насморк, и назавтра чихать будут уже все «Джунгли».

— А если к этому добавить случаи малярии, чесотки, грибковых заболеваний и прочих мерзостей, которые разносят крысы и бродячие собаки, мы превратимся в настоящую лабораторию для студентов-медиков, — пошутил один из волонтеров из организации «Care4Calais».

— И пока как-то ничего не налаживается, — согласился другой. — Компания по уборке отказывается приезжать чаще, чтобы чистить мобильные туалеты. Они говорят, это бесчеловечно. При наличии восьмидесяти сортиров, то есть в среднем по одному на сто двадцать пять человек, им следовало бы приезжать два раза в день, а не в неделю. А пока мигранты превратили в туалет часть леса. Разумеется, ту, что ближе к посту роты безопасности.

— Но, к сожалению, самая неотложная проблема в другом, — подчеркнула Жюли. — Из-за серьезных нарушений правил гигиены при продаже продовольственных товаров префектура сделала очередной запрос на уничтожение в «Джунглях» всех магазинов. А ведь при наличии горячей воды и торговых точек, как знать, лагерь мог бы стать почти пригодным для жизни.

— Ага, — подхватил тот же доброволец, — они только того и ждут, чтобы все тут передохли или подхватили желудочный грипп. Прямо смешно.

— Ничего смешного, это полная безнадега. Никто не может понять, что даже при самой жуткой разрухе в «Джунгли» постоянно будут прибывать новые мигранты.

Собираясь завершить собрание, Жюли заметила Адама, который почтительно поджидал у входа. Она дала коллегам последние указания по текущим делам и закрыла файл в компьютере. Затем незаметно поправила прическу и, улыбаясь, подошла к сирийцу. Адам протянул ей руку в тот самый момент, когда она собиралась чмокнуть его в щеку, и от этого недоразумения оба слегка смутились.

Наступал вечер, в костры то и дело подкладывали толстые ветки и поленья: рубить деревья и жечь их было здесь одним из основных видов деятельности.

— Завтра мне надо кое с кем встретиться в городе, — сообщил Адам.

— Отлично, значит, ты нашел для себя дело за пределами лагеря?

— Что-то в этом роде.

— Вижу, ты следуешь моим советам. Обязательно надо занимать себя, чтобы не дать место печали. Хочешь, я подброшу тебя в город?

— Если не трудно. Но главное, мне бы не хотелось позорить человека, с которым я собираюсь увидеться. Мне нужна чистая одежда. Чтобы не выглядеть беженцем. Если бы я сам встретил такого типа, как я, то и словом бы с ним не обмолвился.

— А мне кажется, ты… — начала было Жюли.

Оборвав фразу, она исчезла в трейлере, чтобы порыться в мешке с последними переданными «Католической помощью» вещами. Оттуда она вышла с белой рубашкой, джинсами и синими кроссовками.

— Я не очень уверена в размерах, но ничего лучше не подвернулось.

Адам поблагодарил и договорился встретиться с ней завтра у входа в лагерь. Жюли кивнула и с заговорщицким видом глянула через его плечо.

— А малыш тоже примет участие в поездке?

Адам обернулся и посмотрел на Килани, который, сидя на земле по-турецки, пальцем рисовал на песке какие-то фигуры и знаки. Сначала стрелу, потом круг или ноль. А потом все стер.

— Да. Я не оставляю его одного, — подтвердил Адам.

Часть ночи Адам провел в центре для зарядки мобильников возле женского поселения. Он прождал три часа, чтобы освободилась розетка, и еще два, чтобы батарея полностью зарядилась. Килани какое-то время еще держался, но потом уснул, привалившись к спине Адама. Потом тот взял ребенка на руки и уложил в палатке.

* * *

Утром, с удобством расположившись на заднем сиденье, Килани всю дорогу просидел, уткнувшись носом в стекло. Адам понял, что мальчик, вероятно, покидал «Джунгли» единственный раз — когда попал в больницу. Когда старая тачка Жюли проезжала перед величественной Сторожевой башней Кале, мальчишка чуть себе шею не свернул, чтобы увидеть вершину колокольни. Объезжая перекресток с круговым движением, рядом с которым был установлен ларек с картошкой фри, они почувствовали, как через открытое окно в салон машины повеяло аппетитными ароматами. Рот Килани заполнился слюной. Для него это был невероятный день.

Наконец Адам попросил Жюли остановиться перед краснокирпичным зданием комиссариата.

— Я и не предполагала, что ты занялся подобной деятельностью. Ты уверен, что это правильный адрес? — изумилась она.

Адам не ответил и тоже принялся с удивлением рассматривать четырехэтажное, давно не ремонтированное строение — он представлял себе комиссариат французской полиции более презентабельным.

— Высади нас здесь, Жюли, мы вернемся пешком.

— Ты знаешь, что до «Джунглей» отсюда пять километров?

— А я, чтобы добраться сюда, преодолел шесть тысяч, — отшутился Адам, накрыв ладонью руку волонтерки.

Слегка зардевшись от смущения, Жюли дождалась, чтобы они вышли из машины, закурила и поехала в лагерь.

Адам набрал СМС-сообщение и с тревогой стал ждать ответа Миллера. Того могло страшно стеснить присутствие мигранта у входа в полицию. А что, если Адам поставит его в затруднительное положение перед коллегами. А может, Миллер и вовсе не ответит. Появление искренне улыбающегося лейтенанта, который протянул ему для приветствия руку, положило конец опасениям.

— Адам! Как здорово. Ты зачем в городе?

— Повидаться с тобой, вот зачем. Может, лучше, чтобы мы пообщались где-нибудь подальше от твоей службы?

— Ну почему же? Давай заходи. У нас есть комната ожидания с парочкой стульев, там будет удобно. Скажи малышу, чтобы не отставал.

Бесполезная просьба: Килани ни на сантиметр не отошел бы от своего покровителя. Когда они появились в приемной, делопроизводитель комиссариата, пятидесятилетняя женщина материнской дородности, окинула их рассеянным взглядом, но вдруг заметила мордашку Килани. У него было такое выражение, будто он только что открыл новую планету. Мальчонка остановился перед установленным в приемной торговым автоматом, который был в два раза выше его. Завороженный огнями и яркими цветами конфетных оберток, он прижал ладони к стеклу и, не в состоянии решить, чего ему больше хотелось бы, принялся одни за другими рассматривать упаковки жевательной резинки, печенья и шоколадок. Cекретарша мгновенно растаяла.

— Это что же за черный ангелочек такой? Ваш, лейтенант?

— Он мой друг, Кларисса, — с улыбкой ответил Бастьен. — Вы не могли бы приглядеть за ним, пока мы беседуем?

Адам, который знал, с каким недоверием Килани относится к незнакомцам, присел перед ним на корточки:

— Останешься здесь с этой тетей?

Мальчонка взглянул на тетю, потом на автомат, снова на даму, широко улыбнулся и утвердительно кивнул. Адам понял, что малыш не воспринимает белых как угрозу.

— Ну, дружочек, чего бы ты хотел? Просто покажи пальчиком, — обратилась к мальчику «тетя» Кларисса.

В комнате ожидания комиссариата Адам уселся на стул напротив лейтенанта Миллера и протянул ему свой телефон, на экран которого уже была выведена фотография дважды вспоротого трупа ливийца.

— Я ведь тебе говорил, что это убийство.

— Под таким углом это неопровержимо, — согласился Бастьен. — Судя по другим фотографиям, которые я видел, это работа профи. Два удара, и каждый из них смертелен. У парня не было ни малейшего шанса.

— Это то, что афганская мафия приберегла для тех, кто встает на ее пути.

— Несмотря на полученные post mortem[58] собачьи укусы, полагаю, что судмедэксперт пришел бы к тем же выводам об убийстве. Однако это ничего не меняет. Я тебе уже говорил, что мы не проводим расследования в «Джунглях».

— Если тебя не тревожит, что в твоей стране есть место, где легко можно убивать, не опасаясь никаких последствий, может быть, следующая серия из шести фотографий заинтересует тебя больше. Тебе остается только перелистать.

Бастьен провел указательным пальцем по экрану телефона.

— Может, объяснишь, что за картинки я рассматриваю?

— Один участник группировки «No Border» попросил меня посетить фундаменталистскую мечеть в лагере, чтобы выявить салафитского имама, который якобы уговаривает беженцев не уезжать в Англию, а оставаться на вашей территории. Кто-то из этих шестерых.

Бастьен вернулся к началу цепочки и с большим вниманием изучил фотографии; от взгляда Адама не ускользнуло становящееся все более недоверчивым выражение его лица.

— Ты видишь то же, что и я? — спросил сириец.

— Да, я вижу, что это никак не вяжется с моим представлением о предполагаемом интегристе.

— Точно. Выходит, в «Джунглях» есть парень, не имеющий ничего общего с полицейским, который сливает мне информацию о мусульманах, предположительно посещающих салафитскую мечеть, и при этом чисто выбритых, употребляющих алкоголь и без какого-либо религиозного облачения.

— Как будто они делают все возможное, чтобы не походить на то, кто они есть в действительности.

— И какой ты делаешь вывод?

— Я не служу во внутренней разведке, и все это, на мой взгляд, слишком грубо! Впрочем, ты ведь тоже так считаешь. Но вот что я хотел бы понять: почему тебя это так интересует?

— Надоело, — вздохнул Адам. — Я уже не раз это объяснял. В Сирии я провел шестнадцать лет в полицейском подразделении, в бригаде по борьбе с преступностью, как говорят во Франции. И ты меня еще спрашиваешь, почему меня интересует убийство?

Бастьен не знал, как ответить на такой аргумент.

— Последние четыре года я подвергал себя опасности, сражаясь против преступного президента и религиозных террористов, и ты спрашиваешь меня, почему я беспокоюсь, видя, что эти люди, которых особенно ждали члены салафитской мечети, заявились в «Джунгли»? Ты думаешь, что убийство в чужой стране меня возмущает меньше, чем в Сирии? Или это менее драматично? Я действую только по справедливости, и ты бы поступил так же, верно?

— Боюсь разочаровать тебя, но я понятия не имею.

— Выходит, ты себя еще не знаешь. В любом случае тебе придется связаться с вашей службой информации. То ли этот член группировки «No Border» с ними и он неосторожен, то ли он завербован кем-то другим, и это настораживает.

После долгой минуты размышлений Бастьен вытащил из внутреннего кармана куртки мобильник.

— Можешь переслать мне снимки?

— Вот видишь, тебе тоже не удается закрыть на это глаза.

Когда они вернулись из комнаты ожидания, Килани с карманами, набитыми шоколадными батончиками с хлопьями, кокосовой стружкой, фундуком и миндалем, сидел рядом с Клариссой за столом делопроизводителя. Увидев Адама, он соскочил со стула и подбежал к нему. Кларисса взглянула на этого маленького человечка, который, казалось, был на седьмом небе от счастья.

— Я смотрю, малыш не слишком разговорчив, у него что, язычок украли? — пошутила Кларисса.

А Адам, подумав, что она действительно задает ему вопрос, ответил как есть:

— Нет, ему его отрезали.

Килани, который вообще не понимал, о чем идет речь, с восторженной улыбкой показал свои шоколадные батончики, словно никак не мог справиться со своим счастьем. Бастьен был в курсе: в тот вечер в больнице Котен ему рассказал. А вот застигнутая врасплох Кларисса только и могла скорбно смотреть на мальчика. Когда он уходил, секретарша сунула в кармашек его шортов купюру в пять евро и шумно поцеловала в щеку. Еще немного, и она послушалась бы своего сердца и забрала его к себе.

Адам уже перешагивал порог комиссариата, когда Бастьен осознал, что сириец ни слова не сказал ему ни о жене, ни о дочери, хотя сам Бастьен сегодня с утра снова искал их в картотеке.

— И он тоже друг? — спросила Кларисса.

— Нет. Коллега. Но я думаю, что он заблудился в дороге.

На обратном пути Килани порылся в кармане и вытащил оттуда купюру в пять евро, которую просто отдал Адаму, как если бы для этого ребенка было совершенно противоестественно иметь при себе хоть какое-то богатство.

Случалось, в «Джунглях» им удавалось поесть лишь раз в день, или, несмотря на долгие часы стояния под палящим солнцем в очереди, Килани и Адам приходили к пустым кастрюлям. Тогда сириец часто покупал им пропитание в разных лавчонках: хлеб, рис с томатной подливой или фруктовый сок. И никогда не прятал от Килани своих денег. Они были его, а значит, их общие. Адам приподнял футболку, открыл молнию поясной сумки и сунул в нее купюру.

32

Одни сведения оказываются более неудобными для доклада, чем другие, но Бастьен знал, что должен сообщить их Дорсэ, главе комиссариата Кале. Они виделись при вступлении Миллера на службу, потом без особой теплоты иногда встречались в коридорах, и лейтенант подозревал, что к нему все еще присматриваются.

Он распечатал снимки, которые получил от Адама, и постучал в дверь кабинета начальника.

Суровое выражение лица комиссара Дорсэ недвусмысленно означало, что шесть фотографий, свалившихся на его стол подобно охваченному пламенем самолету, могут реально отравить день. Бастьен дал шефу на мгновение зависнуть над снимками, а сам нетерпеливо маялся в кресле.

— Повторите мне, кто этот ваш друг? — спросил Дорсэ.

— Он не друг. Самое большее — контакт в «Джунглях». Сирийский флик, который оказался в лагере мигрантов.

— Мм. Лично я вижу здесь всего лишь шестерых арабов. — Комиссар попытался убедить самого себя.

— Ожидаемых в салафитской мечети и фотографии которых имеются в распоряжении одного парня из «No Border». Если в последующие дни произойдет новое убийство и мы обнаружим, что оно было спланировано в этом городе, мы всегда сможем сказать, что не знали, но чувство вины обеспечит нам бессонные ночи.

Дорсэ вернул Бастьену мобильник и бросил на коллегу такой взгляд, каким смотрят на набедокуривших детей.

— И все же. Что на вас нашло, почему вы сдружились с мигрантом?

— Повторяю вам, что мы не друзья, и дело не в этом. Я только спрашиваю вас, дадим ли мы этому делу ход?

Дорсэ осознал, что приперт к стенке, и разозлился:

— Разумеется, дадим. Теперь, когда я в курсе! Я позвоню в генеральную прокуратуру, которая свяжет нас с антитеррористической прокуратурой[59], а потом посмотрим. «Джунгли» и так доставляют нам уйму неприятностей, так нет, вам понадобилось отыскивать там источник проблем.

— Уверяю вас, я ничего не искал. И в то же время мне почему-то кажется, что это наша работа, не так ли?

— О, довольно, Миллер. Не надо читать мне мораль. Дайте мне сделать пару звонков, и отныне — полное молчание. На эту тему говорим только в моем кабинете, вам ясно?

— Как день.

* * *

Бастьен отошел на несколько шагов от своей группы и прислонился к стене крошечного внутреннего дворика комиссариата, чтобы пару минут поразмыслить на солнышке. Тем более что очередное дело — кража, совершенная в супермаркете группой лиц, — фактически не требовало его присутствия.

Эрика подошла к нему, когда он, подняв глаза к небу, следил за двумя кружившими в воздухе чайками. Она тоже прислонилась к стене и достала из кармана военной куртки цвета хаки темные очки.

— Тебе скоро наскучит, обещаю.

— Вряд ли. Когда я вижу чаек, мне кажется, что я на пляже или в отпуске.

— Я два года прожила в Париже, — сказала Эрика. — Из-за шума автомобилей мне пришлось поставить окна с двойными стеклами. Здесь, в Кале, я это сделала из-за этих поганых летающих крыс, которые вопят от восхода до заката. Они даже роются в мусорных баках, как собаки, и могут своим клювом пробить тебе башку. Пока это будет развлекать, ты останешься туристом. С того дня, когда у тебя возникнет желание пальнуть в них из ружья, можешь считать себя настоящим жителем Кале.

Бастьен отвел взгляд от пернатых.

— Ты пришла поговорить со мной о чайках или у вас проблемы с материалами дела?

— Нет. Даже Корваль мог бы закончить его в одиночку. Зато тебе звонили. Какой-то тип, назвавшийся коллегой. Перезвонит через пять минут.

— Ты знаешь, чего он хотел?

— Ага. Поговорить о чем-то, связанном с женщиной. Некой Норой Саркис. Это твоя знакомая?

На мгновение Бастьен растерялся, но попытался выглядеть максимально естественно.

— Ага. Это связано с моей прежней службой в Бордо.

Эрика снисходительно улыбнулась:

— Ты такой славный, когда врешь.

— Я тебе расскажу. Дай мне немного времени, и я тебе расскажу. А пока мне надо, чтобы ты убрала от меня Корваля. Забери его на какие-нибудь свои предварительные мероприятия. У тебя наверняка есть в запасе старое дело, которое требует нового опроса соседей?

— Корваль ненавидит обходить квартиры.

— Тогда это идеальное решение.

Оказавшись один в своем кабинете, Бастьен перевернул табличку «Идет допрос», прикрепленную к двери, и заперся на ключ, чтобы никто ему не помешал. Он едва успел сесть за стол, как зазвонил городской телефон.

— Лейтенант Миллер, слушаю.

— Майор Парис, контрразведка.

— Вы…

Парис немедленно перебил его:

— Да, мне тоже крайне необходимо поговорить с вами. Давайте встретимся.

Бастьен понял, что его собеседник не испытывает никакого доверия к телефонным разговорам, и внезапно почувствовал себя любителем.

— Вы собираетесь прибыть в Кале? — спросил он.

— Я уже в Кале. У вас есть чем записать?

Поборов изумление, Бастьен схватил ручку, записал адрес, номер комнаты в гостинице и позднее время встречи: 23 часа, в тот же вечер.

— И постарайтесь не выглядеть фликом. Гостиница кишит албанскими перевозчиками.

33

«Джунгли», Кале

22:00

Автомобиль остановился у выезда из города, на улице Гаренн — широкой, как две авеню. Пассажир подхватил старый рюкзак и надел его на плечи. В простой и поношенной одежде и в бейсболке с длинным козырьком он выглядел как типичный мигрант. Не выходя из машины, шофер в последний раз обратился к нему:

— Я буду меньше чем в пяти минутах отсюда. Да поможет тебе Бог.

Затем коротко махнул ему рукой и уехал.

Мужчина в бейсболке прошел вдоль ангаров и вереницы цистерн нефтяных компаний промышленной зоны и в двухстах метрах перед собой увидел грузовики республиканских рот безопасности, предвещавшие начало лагеря. Он миновал их и, воспользовавшись темнотой, смешался с толпой беженцев, чтобы без особых трудностей проникнуть внутрь.

Фантом был в «Джунглях».

Его прибытия ждали, и два человека робко двинулись ему навстречу. Хотя никто не знал его настоящего имени и мало кто раньше уже видел его лицо, репутация опережала. Он был вербовщиком ИГИЛ. Тем самым, кто, как говорили, умел читать в душах.

Вербовать кандидатов для джихада было не самым сложным. Выбор представлялся возможным среди чересчур ярых приверженцев религии, чтобы принять современный мир, среди чересчур правильных — чтобы принять иные законы, помимо божьих, но также и среди бунтовщиков, оскорбленных или же попросту психопатов. Отбор производился в городах с неблагоприятной обстановкой, воюющих странах и даже в психиатрических клиниках. Однако опыт был необходим, чтобы определить тех, кто не станет колебаться, чтобы устроить взрыв на стадионе, в концертном зале, расстрелять посетителей на террасе бара, врезаться на грузовике в праздничную толпу 14 июля[60], а если потребуется, погибнуть с оружием в руках.

Фантом умел разбираться в них. Он выявлял мнимых храбрецов, заинтересованных лишь на словах, тех, кто отступал или так дрожал от страха, что не мог активировать детонатор своего начиненного взрывчаткой жилета. Каждый из тех, кого он завербовал, до конца выполнил свою миссию. А в таком случае, в зависимости от веры, джихадист становился либо мучеником, окруженным девственницами, либо трупом в общей могиле, жертвой убийственного обскурантизма.

Фантом проследовал за своими провожатыми ко входу в салафитскую мечеть. Он был не выше и не крупнее остальных, да и вообще не имел никаких особых примет. Он был всего лишь еще одним беженцем среди десятка тысяч других, так что никто даже не оглянулся ему вслед.

34

Жад уже спала, а Манон свалилась еще в девять вечера. Благодаря сверхурочным Бастьен с удовольствием отдавался работе. Он старался как можно чаще сбегать из этой квартиры, где призрак Манон постоянно напоминал ему, что он бессилен снова сделать жену счастливой. И в этом мраке он переложил несвойственную для дочери ответственность за мать, погрузившуюся в бесконечную депрессию, — на Жад, как все дети, чутко впитывавшую атмосферу семьи. Чтобы спасти от окончательной гибели их семью, требовался шок, хотя Бастьен понятия не имел, что могло бы его вызвать.

В 22:45 он в раздумье посмотрел на свое оружие, но все же решил прихватить его, а потом осторожно, постаравшись, чтобы не щелкнул замок, запер дверь. Его ночная вылазка должна остаться незамеченной. Пройдя пешком примерно с километр, он оказался перед гостиницей «Лазурь» на Оружейной площади.

Майор Парис попросил его не походить на полицейского, а для Бастьена не было ничего проще. Молодой адвокат, биржевой маклер или писатель — почему бы и нет? Но уж точно не флик. Даже Корвалю, подчиненному Бастьена, трудно было принимать его в этом качестве.

Бастьен вошел в холл, поздоровался с администратором, который даже не оторвал взгляда от телевизора, и поднялся по лестнице. Наверху ему встретилась группа из четверых албанцев в сильном подпитии; один из них толкнул Бастьена и даже не извинился. Он дважды постучал в дверь номера 309.

— Прошу вас, входите, — встретил его Парис.

Бастьен уселся на единственный стул, а майор опустился на край кровати, пружины которой заскрипели под его тяжестью. Оробевший Миллер с мальчишеским любопытством спросил:

— Ваша фамилия правда Парис?[61]

— Моего начальника зовут Тулуз, а моего заместителя — Марсель. Я ответил на ваш вопрос?

Бастьен во второй раз, как утром, во время телефонного разговора, рассердился на себя за то, что повел себя как любитель. В этот момент он был гораздо больше похож на фаната сериалов, чем на флика. Опасаясь очередного дурацкого вопроса, Парис сразу продолжил:

— Фотографии при вас?

— Да, — ответил Бастьен.

Он разблокировал мобильник и положил его на кровать.

Парис взглянул на первую фотографию, провел по экрану своим толстым пальцем, чтобы увидеть вторую, и на этом остановился.

— Вы показывали их кому-нибудь еще, не считая вашего комиссара?

— Нет.

— Копировали их?

— Нет.

— Отлично. Тогда рассказывайте с самого начала.

Бастьен мгновенно сосредоточился и рассказал все по порядку.

— В больнице, во время ночного дежурства, я познакомился с одним сирийским мигрантом. Он привез ребенка. Не своего.

— Почему?

— Не знаю. Он бывший флик. Возможно, поэтому. Затем я снова встретил его в связи с убийством в «Джунглях».

— Я полагал, мы не ведем расследований в «Джунглях»?

— Так точно. Мы лишь прибыли забрать тело. Тогда я говорил с Адамом второй раз.

— С Адамом? Вы называете его по имени?

— С Саркисом, если вам будет угодно. Назавтра он пришел ко мне с шестью фотографиями, как он предполагает, интегристских псевдоимамов. Но портреты не соответствуют типичной внешности салафитов.

— Кто первоначально передал ему эти снимки?

— Один парень из группировки «No Border». Вы знаете, что это?

— Да, имею некоторое представление. Вам известно его имя?

— Он не сказал. Тот тип попросил его проверить, заявится ли один из этих шестерых в салафитскую мечеть.

— Вы знаете, почему Саркис передал вам эти сведения?

— Я уже сказал: он флик. Он, как и я, считает, что эти типы потенциально опасны. Думаю, он поступает так, как ему представляется справедливым. Мы решили, что если этот, из «No Border», с вами, то будет правильно проинформировать вас, а в противном случае, если вы никогда о нем не слышали, тоже будет хорошо, чтобы вы об этом знали. Так что? Он с вами?

На протяжении всего разговора Парис старался одновременно выдать как можно меньше и разузнать как можно больше. Было совершенно очевидно, что Мерль перегрелся и вбил себе в голову идиотскую идею перепоручить другому часть своего задания.

— Как давно вы знакомы с этим Саркисом?

— Дней десять.

— Вы ему чем-то обязаны?

— Я вас не понимаю.

Парис достал из папки досье и выудил из него один лист.

— За последнее время вы неоднократно вводили имя Норы Саркис в полицейские картотеки. Так что повторяю вопрос: вы ему чем-то обязаны?

В растерянности Бастьен упрекнул себя за то, что был не до конца откровенен.

— Здесь нет никакого сговора. Он разыскивает жену и дочь и опасается, что их задержали где-то во Франции и выслали в Сирию. Разве вы не поступили бы так же?

— Ни в коем случае, — отрезал Парис. — Вы ничего о нем не знаете. Он ни с того ни с сего вдруг появился в вашей жизни со своей красивой историей про ребенка в больнице или уж не знаю каким еще трогательным дерьмом, он просит вас порыться в наших картотеках — и вы это делаете. Я вижу в этом какие-то более сложные подпольные ходы.

Бастьен не посмел произнести ни слова в свое оправдание.

— К счастью для вас, по моим источникам, Адам Саркис является участником Свободной сирийской армии, разыскиваемым в своей стране за предательство.

— И что?

— Вероятно, вы связались действительно с честным парнем. А я заинтересован в таких честных парнях. Как вы думаете, согласился бы он помогать нам?

— Теперь ваша очередь сказать мне больше.

— Вы и так уже много знаете. На одной из шести фотографий вербовщик ИГИЛ. Мы уже несколько лет пытаемся идентифицировать его. Наши информаторы сообщают, что он собирается прийти в «Джунгли». А парень из «No Border» — один из наших внедренных.

— Агент?

— Нет, он делает это по собственной воле, для величия Франции. Хотя, похоже, испугался. Чем соблазнить вашего сирийца? Если он тоже нацелен на Англию, мы можем пообещать ему охранное свидетельство. Переход под защитой контрразведки. Доставим его прямо на площадь Пиккадилли, если это ему подходит.

— Он откажется. Он будет оставаться в Кале до тех пор, пока не найдет жену и дочь.

Парис положил ладони на колени и тяжело уперся в них, чтобы подняться. Открыв дверцу мини-бара, он взял из него бутылочку со спиртным и налил себе.

— Лейтенант Миллер, мне очень жаль: вы ввязались в дурную историю. Но я действительно в вас нуждаюсь. Придется придумать, как привлечь Саркиса, мотивировать его. Необходимо понять, что для него самое главное и чего он желает больше всего на свете. А когда вы это поймете, вы ему это предложите. А уж мы позаботимся о том, чтобы сдержать ваши обещания.

Бастьен отказался от предложенной мензурки водки.

— Если я правильно понимаю, вы хотели бы, чтобы он зашел в мечеть и убедился в присутствии одного из ваших шести подозреваемых.

Но Саркис — это не Мерль, и Парис видел в этом непредвиденную возможность.

— Не совсем. Ему придется вступить в контакт. Лучше всего, если бы он завербовался.

Слегка ошалев от размаха и опасности замысла, Бастьен передумал и сам плеснул себе водки. Миссия, которую предполагалось доверить Адаму, означала, что его шансы выжить пятьдесят на пятьдесят. Бастьен поделился своими опасениями с майором Парисом.

— А вы бы что предпочли, Миллер? Чтобы какой-то никому не известный сириец стал частью сопутствующего ущерба или чтобы полсотни нормальных французов погибли при взрыве аэропорта?

— Это невозможный выбор.

— Делать невозможный выбор — моя работа.

35

При первых проблесках зари запах сделался таким смрадным, что перебил уже и так с трудом выносимую вонь баков с отходами и стоящих вереницей мобильных туалетов, засорившихся и переполненных больше недели. Зловоние было таким сильным, что разбудило Адама.

Когда он раздвинул полотнища своей палатки, облако черных мух на мгновение поднялось над брошенным прямо перед входом трупом бродячей собаки со вспоротым сверху донизу животом, ее внутренности лежали рядом. Замахав руками, он выгнал мух из палатки, куда они уже проникли.

Поскольку логично было бы предположить, что пес не пришел сам на дюну Адама, чтобы покончить с собой, выпотрошив собственные кишки, имело место послание, столь же внятное, сколь и наглядное. Килани еще спал, и Адам решил избавить его от этого зрелища. Чтобы вытащить пса из «Джунглей», Адам ухватил его за лапу и, оставляя за собой красный след, двинулся по заасфальтированной дороге, вошел в лес и углубился в него метров на пятьдесят, прежде чем оставить падаль у подножия какого-то дерева.

Вернувшись через четверть часа, Адам обнаружил, что Килани уже проснулся. Мальчонка взял слегка расплавившуюся на солнце старую пластмассовую миску и, присев на корточки, двумя руками наполнял ее тягучими собачьими внутренностями. Несколько лет назад он уже потрошил одну из своих коров, которая перестала давать молоко, так что, похоже, занятие вызывало у него не больше отвращения. Выпачканными в крови руками он засыпал это месиво горстями песка.

Угроза афганцев не вызывала сомнений, так что Адам решил последовать многократным советам Усмана и наметил грядущее переселение к суданцам. Но всему свое время.

— Пошли, — сказал он Килани. — Выбросим все это в лесу. И помоемся в море.

При мысли о прогулке на пляж Килани с миской карминной жижи в руках заулыбался.

* * *

Тщательно вымытый в море и уже поставивший палатку Адама, хотя сириец даже не просил об этом, Килани теперь старательно вбивал колышки своей. Усевшись у костра, Усман поставил на угли кастрюльку с водой.

— В Афганистане они называют это «бача-бази»[62]. Буквально «играть с мальчиками». Это традиция. Ты украл их «мальчика», они говорят тебе, что не забудут этого. Ты правильно сделал, что пришел жить в наше поселение, но мне еще следует поговорить с остальными о предупреждении, которое ты получил сегодня утром. Хотя я и старейшина поселения, решение о вступлении в войну с афганцами принимается сообща.

— Понимаю, — согласился Адам. — Тогда скажи мне, как я могу переправить Килани в Англию. Ты говорил мне, что пытался больше двадцати раз. Хотя у тебя и не получилось, ты должен знать, как к этому правильно подойти. Если Нора и Майя приедут, я уже не смогу держать его при нас. Мы уедем, и он останется один.

Он впервые употребил слово «если». Усман предупреждал Адама о том, что надежда, когда слишком за нее цепляешься, может превратиться в помешательство. Однако то, что Адам сдался, пусть всего одним словом, не доставило суданцу никакого удовольствия.

— Ты знаешь, что это будет стоить тебе много денег?

Адам машинально прикоснулся к слегка выпирающей поясной сумке под футболкой.

— У меня есть. Я хочу знать, чему научил тебя твой опыт. Каких ошибок следует избегать и как за это взяться?

Усман снял кастрюлю с огня и заварил две плошки чая, а Килани тем временем натягивал между двумя палатками кусок ткани, чтобы иметь немножко тени.

— Бритва. Мешок для мусора. Презерватив и спасательное одеяло[63]. Это основное, — начал перечислять Усман. — Бритву надо обжечь, чтобы расплавить пластмассу, окружающую лезвие: им придется распороть брезент, чтобы влезть в грузовик. Мешок для мусора — чтобы накрыться им с головой, когда придут таможенники. У них есть детекторы, распознающие углекислый газ, который мы выдыхаем. Надо задержать дыхание как можно дольше и выдыхать совсем понемножку. Спасательное одеяло блокирует тепло, и тепловизор вертолетов не увидит мальчишку. Пока что ты можешь найти такое у гуманитарных организаций.

— А презерватив?

— Это на случай стресса. Страх не дает покоя животу, сворачивает жгутом внутренности. Это своего рода переносной туалет, если хочешь.

Адам представил себе Килани с мусорным мешком на голове, в спасательном одеяле — будто маленький золотистый робот, сляпанный из подручных материалов. Или пугало для фликов.

— Но даже правильно экипировав его, ты должен будешь решить две важные проблемы. Во-первых, заплатить перевозчику, а при твоих отношениях с афганцами придется обращаться к албанцам. Не спрашивай, какой из двух вариантов хуже, я понятия не имею.

— Перевозчик через Средиземное море — это я могу понять, — сказал Адам. — Они находят судно, плывут вместе с тобой, вместе с тобой подвергаются опасности. Но тут-то не афганцы находят грузовик, не они сидят за рулем…

— В Ливии или в Египте перевозчики на судне представляют собой необходимое зло. Никто другой не может переправить тебя через море. Здесь перевозчики не делают ничего: только строят и поджигают заграждения, чтобы затормозить грузовики. Это настоящие воры. Они контролируют зоны отдыха и транспортные развязки, и если они поймают тебя при попытке забраться в грузовик, не заплатив, то прогонят. Если просто изобьют, тебе крупно повезло. Некоторые от их побоев помирают. Как я тебе уже сказал, афганцев больше, поэтому они действуют как мафия. Они присваивают часть всего, что в «Джунглях» может давать прибыль. Но повсюду в мире, каков бы ни был уровень бедности или нищеты, ты всегда обнаружишь человека без сердца, который попытается извлечь выгоду. Афганца или кого-то другого.

— А что за вторая проблема?

— Полиция, друг мой. Они рыщут по грузовикам лучше, чем собаки, и ты никогда не знаешь, сколько их будет. Иногда, чтобы сбить их с толку, афганцы поджигают несколько заграждений на разных транспортных развязках, но это редко. Потому что требует большей организованности. Да и, честно говоря, перевозчикам плевать, удалось тебе перебраться или нет, потому что твои деньги уже у них.

— И вы им позволяете? — удивился Адам. — Ты не производишь впечатления безответного человека, который все стерпит.

— Мы много раз протестовали, но тебя тогда еще не было в «Джунглях». Афганцы против суданцев. Мачете и железные прутья, у некоторых даже было огнестрельное оружие. Многие сотни людей бьются всю ночь. Мы сжигаем их поселение, они сжигают наше; мы убиваем одного из них, они ранят десяток из нас. И потом — они всегда в большинстве. Надо точно знать, когда шансы не на твоей стороне. Так что теперь, с тех пор как я старейшина поселения, у меня с ними договор.

— Те самые делишки, о которых ты мне говорил?

— Ничего, чем я мог бы гордиться, уверяю тебя. Когда сюда прибывает суданец, у которого есть деньги, чтобы оплатить попытку, — чаще всего это деньги, собранные его родней по всей стране, — он связывается со мной. Я представляю его афганцам, они дают нам специальную цену, а я получаю свою сотню евро.

— А если переход проваливается?

— Тогда у несчастного больше нет денег. И он становится частью «Джунглей».

Адам старался не смотреть на собеседника.

— Я же тебе уже сказал: повсюду в мире есть люди, которые не преминут воспользоваться бедственным положением других. Я тебя разочаровал? — спросил его Усман.

— Ты выживаешь. Я не осуждаю.

* * *

Адаму была невыносима сама мысль о том, чтобы войти в контакт с обосновавшимися в центре Кале албанскими перевозчиками, но не менее трудновыполнимой представлялась ему необходимость сбора информации для полиции как способ облегчить переход Килани. Он подумал, не согласится ли «Бастуан» еще раз помочь ему. Он отошел подальше от суданского поселения, присел на камень по другую сторону заасфальтированной дороги, у входа в лес, и набрал его номер.

Когда на экране мобильника Бастьена высветилось имя «Адам», Миллер колебался, ответить ли. Впрочем, он сам чуть было не набрал сегодня его номер. Телефон звонил много раз, пока Эрика, удивленная, что Бастьен не снимает трубку, не подняла голову от своего протокола. Потом аппарат перестал вибрировать.

— Кто-то нежелательный? — поинтересовался догадливый Корваль.

— Нет, ничего, — заверил Бастьен, поднимаясь со стула. — Схожу за кофе. Сейчас вернусь.

Эрика проводила его взглядом. Она нахмурилась и выглядела немного раздосадованной. Выходя из кабинета, он это заметил. Лейтенант все больше скрытничал, и отсутствие доверия оскорбляло ее.

— Чем он занят, этот Миллер? — спросил догадливый Корваль.

— Ему виднее. Он лейтенант, — грубо одернула Эрика. Настроение у нее испортилось.

Во внутреннем дворике комиссариата Бастьен закурил, плечом прижав телефон к уху. Он курил одну-две сигареты в день, а эта показалась ему необходимой. Сириец в «Джунглях» почти мгновенно ответил, они поприветствовали друг друга.

— Буду с тобой честен, Адам. Твои фотографии произвели большой эффект. Мне надо с тобой повидаться.

— Я тоже нуждаюсь в твоей помощи. Для Килани, того мальчика. Я могу зайти к тебе на службу?

Бастьен был хорошим учеником и учился на собственном опыте. Поэтому постарался быть по телефону более сдержанным, чем обычно.

— Я думаю, что тема наших разговоров требует более личной обстановки. Адам, ты окажешь мне честь поужинать у меня дома?

За этим предложением последовало смущенное молчание.

— Я сообразил, что даже не знаю, есть ли у тебя семья.

— Да, есть. Дочь Жад. Ей четырнадцать лет. Я уже рассказывал ей о тебе. И разумеется, у меня есть жена. Ее зовут Манон.

Сходство состава их семей поразило Адама в самое сердце.

— Ты же знаешь, я не слишком презентабелен. И я не один.

— Вы с Килани будете желанными гостями, и ты обидишь меня, если откажешься.

Приглашен на ужин. В семью. Адам вспомнил свою квартиру в дамасском квартале Мухаджирин.

— Введи в телефон «Сторожевая башня Кале». Это рядом с комиссариатом, там я тебя встречу. Ты увидишь, ее часы почти касаются неба. Не заметить невозможно.

— Да, Килани простоял перед ней минут десять. Я думаю, он считает, что это чей-то дом.

— Боюсь, он будет разочарован. Моя квартира гораздо скромнее.

— Сомневаюсь. Мы живем каждый в своей палатке, Бастуан.

36

Бастьен и Манон шли в одну сторону, как рельсы, как железнодорожные рельсы. Вот именно. Не соприкасаясь и не пересекаясь.

Поэтому, когда Жад вернулась из лицея, открыла дверь в квартиру и услышала родительские голоса, это заронило в ней искру надежды.

Все лучше, чем невыносимость молчаливых завтраков, когда звон чайных ложечек о кружки и хруст намазываемых маслом гренков кажутся оглушающими. Она подошла к кухне, но оставалась незамеченной.

— Да что на тебя нашло, Бастьен? Разумеется, я очень сочувствую его семье, но мы совсем не знаем этого человека. Какой-то мигрант, с сиротой… У нас! Ты что, не можешь встретиться с ним где-нибудь в кафе?

— Что тебя беспокоит? Что он беженец? Или что араб? А если бы я пригласил коллегу, ты бы так же задумалась?

— Прекрати! Ничего общего. Я не расистка, я думаю о нашей дочери.

Бастьен повысил тон:

— Вот видишь! Ты вводишь понятие опасности. Ты что, боишься, что они ее сожрут, да? Успокойся, на этот случай у меня всегда при себе есть оружие. Если они окажутся бестактными, я прикончу их прямо в гостиной. Серьезно, Манон, я тебя не понимаю.

Жад сделала шаг вперед:

— Вы говорите об Адаме?

Услышав это имя, Манон рухнула на ближайший стул.

— Невероятно! Она его знает! Вы что, уже это обсуждали? А мне, значит, остается только заткнуться? Если хотите, я даже могу не надоедать вам и поужинать в кафе!

— Черт! — взорвался Бастьен. — Ты останешься дома, потому что мы семья. Это ведь еще что-то значит, а?

Манон бросилась в ванную, схватила упаковку лексомила, потрясла над ладонью, чтобы вывалилась таблетка, разломила ее надвое и приняла без воды. Вернувшись в кухню, она уже была более сговорчивой.

— И чем я их буду кормить?

— Пиццей. Я купил, — буркнул Бастьен.

— Французское кулинарное искусство. Высший класс.

— А что? Ты еще умеешь готовить?

— Ты мне осточертел.

Стоило Бастьену хлопнуть дверью, как Манон позволила себе снова заглянуть в ванную, чтобы принять осиротевшую половинку таблетки лексомила.

— Я накрою на стол и включу духовку, мамочка. Ты успеешь переодеться, если хочешь.

Манон, не оборачиваясь, посмотрела на отражение дочери в зеркале.

— Зачем? Тебе что, стыдно за меня?

— Не знаю, только ты ведь в спортивном костюме. Мы-то привыкли, но ведь к нам придут люди. Я не потому, что они иностранцы, а скорей потому, что это бездомные.

Тон у Жад был точно как у ее папочки. И глаза тоже. Да и в характере можно было не сомневаться. На мгновение Манон возненавидела дочь. Секунду спустя она уже испытала отвращение к самой себе и бросилась надевать просторный джемпер и джинсы.

Отворив входную дверь, Бастьен сразу пригласил Адама и Килани в гостиную, и, как и можно было ожидать, на какой-то момент все испытали смятение. Адам со своим пугающим шрамом и внушительной осанкой не знал, куда девать руки и ноги, и ощущал себя более грязным, чем обычно. Килани таращился во все стороны и прятался за спину сирийца. Жад уже едва сдерживалась, чтобы не наброситься на них с кучей вопросов. И хотя Манон соблаговолила натянуть на лицо полуулыбку и переодеться в более подходящий наряд, она явно была на пределе, как если бы уже одно присутствие этих незваных гостей могло непоправимо испортить паркет.

— Адам, это моя жена Манон.

— Очень приятно, мадам.

— И моя дочь Жад.

— Какая честь, мадемуазель.

Адам сделал шаг в сторону, чтобы обнаружить присутствие черного мальчишки.

— А я в свою очередь представляю вам Килани.

Все взгляды обратились на малыша, и, сам не зная почему, он одарил их широкой радостной улыбкой.

— К сожалению, он не говорит, потому что…

Бастьен предпочел вмешаться, прежде чем обстановка не накалилась.

— Он немой.

Адам присел на диван, Бастьен поступил так же, а Жад провалилась в мягкое кресло напротив них. Заметив, что Килани смотрит, как она утопает в столь странном сиденье, Жад пальцем указала ему другое такое же. Мальчонка немного постоял, затем плюхнулся в него и дал креслу поглотить себя. После чего расхохотался таким чудесным звонким смехом, что с этой секунды все расслабились. Просто ужин, и ничего больше. Только Манон по-прежнему держалась отчужденно.

— Ладно, пойду принесу напитки, — немного холодно объявила она.

Сириец доверительно склонился к Бастьену:

— Ты уверен, что все в порядке, друг? Знаешь, мы ведь не обязаны оставаться слишком долго.

— Успокойся. Это тебя не касается. Несколько месяцев назад Манон потеряла отца. И с тех пор очень несчастлива.

— Могу понять…

Никто не заметил, как Килани высвободился из прожорливого кресла и отправился в кухню, куда его манил приятный аромат жареного теста. Манон обернулась, держа в руках поднос со стаканами, кувшином апельсинового сока и другим — с пузырящейся газировкой. При виде Килани она вздрогнула и едва не уронила все на пол.

— Прости. Ты меня напугал.

Ребенок сделал шаг в кухню и принялся разглядывать помещение, то и дело бросая взгляды на Манон, чтобы убедиться, что она разрешила.

— Даже не понимаю, с чего вдруг я с тобой заговорила. Ты хоть меня понимаешь, а?

Обезоруживающая улыбка Килани. Манон поставила поднос на стол и налила мальчонке большой стакан газировки.

— Ты за этим пришел?

Мальчуган схватил стакан обеими руками и выпил почти залпом; пузырьки лопнули у него во рту, поднялись в нос, а из глаз брызнули слезы, однако все это ничуть не изменило счастливый изгиб его губ.

Манон смотрела, как он допивает последние оставшиеся капли.

— Пахнешь ты и правда дурно, — с огорчением заметила она, забирая у него стакан.

Тут Килани продолжил осмотр кухни и остановился перед висящей на стене фотографией — одной из спасенных из шляпной коробки в глубине чердака ее матери. Туманное утро на мосту в Праге.

— Тебе нравится? — тихо спросила она. — Это я сфотографировала. Когда была гораздо моложе.

Она подошла к рамке и к ребенку. И Килани взял ее за руку.

Прежде всего она удивилась. Почти отпрянула. Потом ощутила прикосновение его кожи, детской и все же шершавой. Запах грязной одежды. Увидела черный затылок. Тонкие запястья. Совсем ребенок. Она почувствовала, как у нее сжалось горло.

— У меня их полно. Если хочешь, я тебе покажу.

Усевшись за стол, Килани не спускал глаз с огромных лепешек, переполненных расплавленным сыром. Чтобы не испытывать его терпения, мальчику выделили первую порцию.

— Они с курицей, — уточнила Манон. — То есть я хочу сказать, что свинины там нет.

— Я не мусульманин, — заметил Адам. — Но и не христианин. Я думаю, что бог — это выдумка.

— Значит, можно достать бутылочку вина? — развеселился Бастьен.

— Наконец-то! А я уж начал сомневаться, что мы во Франции.

Бастьен встал и направился в кухню, а Жад не упустила случая завладеть гостем.

— Кстати, о Франции: где вы так хорошо выучили французский?

Адам вытер губы салфеткой и повернулся к девушке:

— Все мигранты говорят по-французски. Знаешь, какие три слова они выучивают первыми? «Да», «нет» и «убирайся». Правда, они произносят «убурайся». Это то, что им говорят чаще всего.

Жад не нашла ничего смешного в этой шутке, которая таковой и не была. Смущенный Адам дважды кашлянул и вновь посерьезнел.

— Мой отец преподавал французский в университете Дамаска. В соседней стране, в Ливане, случилась гражданская война, а в восемьдесят первом году был убит посол Франции. Ливанцы подумали, что это нападение совершила моя страна, и отношения с Сирией сделались натянутыми. Все всех подслушивали: Франция, Сирия, Ливан. Мое правительство стало искать переводчиков с французского языка, и тогда они связались с отцом и попросили его работать на них. Мы так никогда и не узнали, кто же убил вашего посла, но мой отец остался на своей должности, а потом несколько лет работал в посольстве Сирии во Франции.

— Так вы знаете Париж?

— Во всяком случае, меня много раз возили туда. Первые мои воспоминания связаны с коридорами отеля «Крийон»[64], где мы жили во время официального визита. Отец говорил, что именно там я сделал свои первые шаги. Он был страстно влюблен в вашу страну и каждый вечер рассказывал мне об истории Франции. Потом я всегда одинаково легко читал книги и на твоем языке, и на сирийском. Ты «Фантомаса» знаешь?

— Признаюсь, не особенно. Это ведь был какой-то супергерой, верно?

— Почти. Но уж во всяком случае герой моего отрочества.

Манон снова положила всем по большому куску пиццы, и Килани в мгновение ока проглотил половину своего. Адам допил свой бокал и согласился, чтобы ему налили еще. В этот момент его глаза встретились со взглядом Манон, которая как-то неуловимо изменилась в течение разговора.

— Мне искренне жаль, Манон. С моей стороны было крайне бестактно столько говорить о своем отце. Бастьен рассказал мне о вашем горе. Примите мои извинения.

Она пожала плечами, как будто это не столь важно. По правде говоря, она об этом даже не подумала.

— А я, Адам, знаю про вашу жену и дочь, — ответила Манон. — Надеюсь, вы скоро с ними встретитесь.

В знак благодарности сириец только кивнул.

— Бастьен сказал, что вы тоже были полицейским?

— Да, в течение шестнадцати лет. Капитан Саркис, Дамасское подразделение по борьбе с преступностью, к вашим услугам.

— Капитан? — удивилась Жад. — А мой отец лейтенант. Выходит, вы старше его по званию? Типа, можете отдавать ему приказания?

Адам и Бастьен весело переглянулись.

— В принципе, да, — ответил сириец.

— А Килани тоже приехал из Сирии? — не унималась Жад.

— Нет. Думаю, он суданец. Но больше практически ничего о нем не знаю.

— Тогда как же вы познакомились?

— Это мальчик «для игры». Взрослые в «Джунглях» использовали его в своих сексуальных играх. Я ему помог. И теперь оберегаю его.

Определенно, представления Адама отличались от тех, что были приняты в семье Миллеров. Назвав Килани немым, Бастьен избежал неловкого момента, но не предвидел остального. Жад с наивностью, которая, впрочем, должна была давно покинуть ее, уставилась на мальчика, пока тот жадно доедал свою порцию пиццы, а потрясенная Манон просто опустила свои приборы на тарелку.

У нее на глазах выступили слезы. Случилось ли это под воздействием алкоголя? Или антидепрессантов? Или же от осмысления услышанного? Килани утратил всякий интерес к своей еде и с озабоченным видом, пытаясь понять, что происходит, встал из-за стола, чтобы подойти к ней.

— Все в порядке, милый, — улыбнувшись, успокоила она его. — Ты тут ни при чем. — А затем повернулась к Жад. — Ты закончила? Оставим мужчин, пусть побеседуют в гостиной, а десерт подадим позже. А ты пойдешь со мной, — обратилась она к Килани, — я покажу тебе другие фотографии.

На сей раз настала очередь Манон взять его за руку.

Вернувшись на диван, Бастьен взял сигарету и предложил другую гостю. Адам прикурил и сунул зажигалку Бастьена к себе в карман.

— У меня неприятности, — начал сириец. — Я помог Килани и рассердил этим опасных людей. Сегодня утром они убили собаку и положили ее у моей палатки. Как предупреждение. Не знаю, как долго я еще смогу защищать его. Я бы хотел, чтобы он покинул «Джунгли».

— У него есть кто-нибудь во Франции?

— Скорее всего, нет. Мой друг Усман сказал, что уже больше месяца видит его в лагере. Килани не оставался бы там так долго, если бы у него было где осесть. Он, как и все остальные, пытается перебраться в Англию.

— А я что могу сделать? — беспомощно развел руками Бастьен.

— Мне бы хотелось, чтобы ты рассказал мне, как происходит переправа на пароме. Как следует поступить, чтобы избежать полиции и проверок.

Бастьен сделал глубокую затяжку.

— Ты должен знать, что это почти невозможно. Повсюду есть колючая проволока, вертолеты, тепловизоры, собаки, самые разные полицейские подразделения — и это ты еще не добрался до таможенного контроля. Кроме того, Килани может свалиться с грузовика, его может раздавить грузом, или же он попадет под машину, пытаясь залезть в нее. А если бы я попробовал провезти его в багажнике своего автомобиля, как простой турист, мне светило бы пять лет тюрьмы.

— И все же придется найти решение, — упрямо возразил Адам.

— Я тебя не понимаю. Таких ребятишек в «Джунглях» тысяча. С чего вдруг ты решил помочь именно этому?

— Потому что он, а не другой, повстречался на моем пути. Я не выбирал.

— Знаешь ли ты, что, помимо риска провала, все это обойдется тебе в огромную сумму. Что ты будешь делать без денег, когда найдешь Нору и Майю?

— Совокупность всех этих препятствий обескураживает, согласен. Но если осиливать их одно за другим, то нет ничего непреодолимого. Я над этим подумаю.

Адам подходил к делу с точки зрения логистики. Как будто речь шла не о его жене и дочери. Бастьен потер виски и, прежде чем решиться помочь, несколько мгновений колебался.

— Возможно, есть другое решение. Но тогда рискуешь ты.

— Говори, друг.

— Так вот. Сейчас с тобой говорит не друг, а полицейский. Это насчет тех фотографий, что ты принес мне на службу. Скажем, к ним проявили интерес высокопоставленные лица. Которые могут без проблем обеспечить переезд в Англию.

— И чего же эти лица хотят от меня?

— Как ты и подозревал, те парни на снимках никакие не имамы. Один из них, предположительно, вербовщик ИГИЛ. Контрразведка хотела бы, чтобы ты внедрился в салафитскую мечеть и, если возможно, завербовался.

— Вы хотите, чтобы я узнал, каковы его намерения, и сообщил вам?

— Так точно.

— А в виде вознаграждения я получу гарантию, что Килани будет доставлен в Англию?

— Да, только знаешь ли ты…

— Не знаю, — перебил его Адам. — Я согласен. Я это сделаю. Для мальчика. Кому я должен передавать сведения?

Адам снова стал профессионалом. Он был уже не Адамом, а капитаном Саркисом.

— Э-э-э-э… Думаю, пока мне.

* * *

Бастьен и Адам задержались на пороге спальни. Устроившись на стоящей напротив кровати софе и оживленно беседуя с сидящей рядом дочерью, Манон листала страницы фотоальбома. Момент близости, свидетелем которой Бастьен не был уже долгое время. Килани спал, привалившись головой к бедру Манон и положив ноги на колени Жад.

— Мне очень жаль. Его стошнило, он свалился, как куль, и уснул.

— Ничего страшного, — успокоил ее Адам. — Его тошнило и после шоколадок, которые ему подарили в отделении полиции. Думаю, десерт можно пропустить.

Сириец тихонько потряс мальчика за плечо, и тот понемногу проснулся. Килани посмотрел на троих взрослых, на хорошенькую Жад и понял, что пора уходить. Он поднялся и тут же занял привычный пост возле своего защитника.

— Я отвезу вас в «Джунгли», — предложил Бастьен.

— Нет. Мы немного прогуляемся. Ему это пойдет на пользу.

Когда входная дверь закрылась, Миллеры собрались в гостиной. Оказавшись втроем впервые за долгое время, они вдруг почувствовали себя чудовищно одинокими.

— Если хочешь, можешь почитать у себя в спальне, Жад, — разрешил Бастьен.

— Мне бы хотелось немножко полазать по Интернету. Я много чего хотела бы узнать.

И Жад покинула слегка растерянных родителей. Супруги минуту помолчали, потом Манон положила голову на плечо Бастьена.

— Я была совершенно отвратительна. И теперь чувствую себя полной идиоткой, — прошептала она.

— А мне ты казалась восхитительной.

— Потому что ты слишком сильно любишь меня.

Она повернулась к нему и настойчиво поцеловала в губы. Он уже отвык от таких ласк.

Адам все еще находился на площадке, возле квартиры Миллеров. Вытащив из кармана зажигалку, которую стянул в гостях, он опустился на колени и теперь обжигал нижний край входной двери, оставляя тонкий след черной сажи. Килани заинтригованно следил за его действиями.

— Пошли, — поднимаясь на ноги, сказал Адам. — И по пути смотри в оба.

37

На следующее утро никто в поселении суданцев не поздоровался с Адамом. Это молчание его бы нисколько не смутило, если бы при этом они не отводили взгляд. Даже обычно склонный к прикосновениям Уассим держался в стороне. Совершенно очевидно, ожидать сегодня «Jungle love» не приходится.

Чуть поодаль, у входа в молельную комнату, беседовал с пятью мужчинами бодрствующий с рассвета Усман, и их лица постоянно обращались к сирийцу.

Тогда Адам спокойно устроился возле костра и стал ждать, когда кто-нибудь подойдет к нему, поскольку он явно был темой их разговора. Рядом с ним открылась молния палатки Килани, и мальчик высунулся на свежий воздух. Адам только с серьезным видом отрицательно помотал головой. Килани насупился и остался внутри. На прощание обменявшись рукопожатиями со своей компанией, а некоторых похлопав по спине, Усман наконец уселся возле Адама. И молча налил две плошки чая.

— Когда ты хочешь, чтобы мы ушли? — без всякого вступления спросил Адам.

— Ты должен меня понять, — перешел к объяснениям Усман. — Вчера вечером приходили афганцы. И предложили сделать выбор. Если мы оставим вас с Килани в поселении, то лишимся права на переход.

— И это будет конец твоим мелким делам.

Оскорбленный Усман шумно вздохнул:

— Следи за словами, Адам. Здесь я, возможно, твой единственный друг. Это не имеет никакого отношения к деньгам. Тебе ведь известно, что я отказался от мысли перебраться в Англию, но для всех остальных это единственное, что не дает им лишиться рассудка. Как для тебя, который, вместо того чтобы искать свою семью, изображает в «Джунглях» полицейского или берет под защиту мальчишку. Ты делаешь все, чтобы не думать о жене и дочери. Вскоре ты о них вообще забудешь.

Челюсти Адама машинально сжались.

— Теперь твоя очередь думать, что говоришь, Усман.

Суданец аккуратно поставил чашку на песок.

— Не будучи по-настоящему знакомы, мы оба знаем, кто есть кто, а также что каждый из нас много потеряет, если мы станем врагами. Я старейшина поселения, и люди ждут от меня, чтобы я защитил их.

— В таком случае повторяю вопрос. Когда ты хочешь, чтобы мы ушли?

— У тебя есть день. Но не ночь. Если только ты не примешь второго предложения афганцев.

Адам понятия не имел ни о каком предложении. Он обернулся к палатке, откуда на него не отрываясь смотрел черный мальчуган, достаточно близко, чтобы ни одно слово от него не ускользнуло.

— Килани принадлежит мне. Так им и передай. И еще скажи им, что, если только они приблизятся, я их всех убью.

В голосе сирийца не было никакой угрозы. Только обещание.

— Ты поступаешь, как в споре, рефлексивно, каждый раз по-своему, без всякой стратегии. У меня такое впечатление, что ты не доведешь дело до конца, — жестко отрезал Усман.

Мужчины поднялись и на мгновение оказались лицом к лицу, но не вымолвили ни слова. Адам протянул руку, и Усман принял ее в свои ладони. Не отдавая себе в этом отчета, они повторили жесты своей первой встречи, когда суданец назвал его «military man».

Адам двинулся к выходу из поселения, а Килани выскочил из палатки и бросился следом. Пока еще можно было расслышать голос, Усман в последний раз попытался урезонить того, кто на всех парусах мчался навстречу буре.

— И даже если тебе удастся переправить его в Англию, — прокричал он, — что это изменит? Ты даже не знаешь, есть ли у него там родня. Ты ни о чем не думаешь! Он был одинок здесь, будет одинок везде!

Прежде чем исчезнуть за переполненным мусорным контейнером, Килани обернулся, и суданец попрощался с ним печальной улыбкой.

Уассим, оценивший, на что пришлось пойти Усману ради соотечественников, приблизился к старику и положил ему на плечо руку. Резким движением Усман сбросил ее.

* * *

Жюли поставила на пластиковый столик ассоциации «Care4Calais» два кофе. Сидя на прохладном и еще напитанном утренней росой песке, Килани смотрел, как пробуждаются «Джунгли».

— Твой друг не ошибся, Адам. Отправить малыша в Англию, не зная, что его там ждет, — это рискованный шаг.

— А у тебя нет никакого контакта с Юке?

— Есть. Официальные организации, которыми руководит государство, когда документы о прибытии уже признаны имеющими силу или в случае воссоединения семьи. Но об этом ребенке нам ничего не известно. Мы даже не можем на сто процентов поклясться, что он суданец. Без подтверждения национальности он существует не больше, чем призрак. Ты хотя бы знаешь, есть ли у него какой-нибудь документ?

Жюли наклонилась к Килани и задала этот вопрос ему:

— You, papers? I. D. Card? Family in Youke?[65]

Хотя он и не говорил по-английски, от слова Юке его глаза широко распахнулись.

— Он едва понимает мой арабский, — уточнил разочарованный Адам.

Тем не менее Килани, помимо того, что понял предупреждение Усмана, когда они покидали поселение суданцев, с некоторого времени научился разбираться в ситуациях, выражениях лиц и оттенках голоса. Эти двое взрослых посматривали на него, без конца произносили заветное слово «Юке», и он догадался, что пришла пора поведать им свою считалочку. Ту, которую он выучил по время путешествия с Белого Нила в Египет и из Египта в Ливию. Ту, которую никогда не преставал повторять и которую хотя бы раз в день непременно пересказывал себе в песке.

* * *

Ему, разлученному с родными, удалось бежать из Судана на переполненном грузовичке вместе с еще почти шестью десятками людей, наваленных друг на друга штабелями, как бревна. Двое мужчин и ребенок, придавленные в самом низу, умерли от удушья, поэтому на египетской границе пришлось остановиться, чтобы избавиться от трупов. Во время бегства из Бентиу, столицы штата Юнити, он познакомился с женщиной и двумя ее сыновьями. Увидев растерянного и перепуганного мальчонку, эта мать не задумываясь просто приняла его в свою семью. Сменялись километры, контрольные посты официальных армий или независимых войсковых соединений. В пыли и среди песков, страдая от качки и унижений, они поддерживали и защищали друг друга. Ее звали Носиба, до войны она была школьной учительницей, и это она научила его той считалке — такой убедительной, что казалась колдовством. Заклинанием, которое открывало двери Юке и которое Килани мог произнести только в подходящий момент и перед хорошими людьми. Так она ему сказала.

В Ливии их пути разошлись, и он больше никогда не видел той своей недолговечной новой семьи, оставившей на память о себе волшебную считалочку.

* * *

Чтобы привлечь внимание Адама, Килани дернул его за футболку, а потом пальцем вывел на влажном песке первый знак. Вроде семерки или палки. Тут сириец вспомнил, что уже много раз видел мальчишку за этим занятием. Заинтересованные, они с Жюли уселись на песок напротив него.

Килани никогда не забывал ни считалку Носибы, женщины из своего путешествия, ни сопровождавшие ее слова знаки, которые она изображала то на земле, то на песке, чтобы в памяти ребенка запечатлелось то, что однажды сможет изменить его жизнь.

«Тебе понадобится крепкая палка, чтобы обойти по кругу нашу планету», — начинала она.

После семерки-палки Килани изобразил ноль — круг планеты. Потом он рассказал себе продолжение считалки и нарисовал иллюстрирующие его символы.

«Две пики, чтобы защищать твоих коров. Их вымя, разбухшее от молока, которое тебя питает. Два камня, один на другом, чтобы раздавить змею, которая им угрожает. Одна слеза — когда ты расстанешься со своими родными. И другая — когда ты вновь встретишься с ними».

А под конец, вопреки некоторому несовершенству изображения, череда из десяти знаков сложилась в телефонный номер:

70 11 33 85 66.

Зашифрованное заклинание, ведущее в Юке.

Заинтригованная, Жюли схватила со стола мобильник и набрала номер. После нескольких гудков автоответчик сообщил, что соединение невозможно. Она нажала отбой и тут же улыбнулась, смеясь над самой собой. И снова набрала тот же номер с телефонным кодом Англии. Приятный голос пересек Ла-Манш и достиг Кале:

— Sunchild Association, may I help you?[66]

Жюли вскочила на ноги и, вооружившись блокнотом и ручкой, отошла в сторонку, чтобы продолжить разговор. Килани с изумлением следил за ней.

Заклинание действовало.

Спустя несколько минут она вернулась к Адаму.

— Просто невероятно. Этот мальчик прошел полмира с впечатанным в его память номером телефона Ассоциации защиты детей.

— Как это возможно? — удивился Адам.

— Могу только предположить, но наверняка с ним поделился кто-то, с кем он познакомился во время своих странствий. Сведения бродят по планете и доходят — иногда за месяц, иногда за долгие годы — в самые глухие дебри Африки или Среднего Востока. К нам недавно прибыл маленький сириец с написанной на клочке бумаги фамилией судьи по делам детей из суда Бобиньи! Его старший брат добрался до Франции раньше него, и этот человек помог ему. К сожалению, когда мы позвонили в суд, того человека уже давно перевели в другое место. Что касается нас, главное, чтобы эта ассоциация помогла суданцу, а потом сообщила об этом его оставшейся в Африке семье, чтобы этот номер телефона циркулировал по всему миру.

— А что они тебе сказали?

— Если я правильно поняла, им плевать на государственные документы. Они работают абсолютно нелегально. Как только Килани окажется в Англии, ему достаточно будет только позвонить им, и они приедут за ним в Дувр.

— Килани не может говорить, — заметил Адам.

— Значит, попросит какого-нибудь взрослого. Я и не обещала, что это будет просто.

Жюли вырвала из своего блокнота листок, на котором записала номер телефона, название ассоциации и краткие сведения о ребенке.

— Засунь это ему в карман, тогда его смогут понять. Но прежде всего надо, чтобы он попал на паром. Больше всего меня тревожит именно этот этап.

— Я как раз сегодня собираюсь этим заняться. А пока мне надо устроить его в какое-то надежное место.

Жюли сразу поняла, что просьба обращена к ней, а поскольку женское поселение принимало и детей, предложила это решение Адаму.

— Но если там принимают ребятишек, почему же их столько в «Джунглях»?

— Они опасаются любой формы заточения. Их пугает все, где есть ворота или ограда. Надо также понимать, откуда они прибыли и что до прибытия пережили. А кроме того, существуют легенды. Пугающие и лживые, все они очень живучие. Некоторые дети считают, что их продадут в рабство французским семьям. Другие убеждены, что существует торговля органами и что они могут проснуться, например, с одной почкой или с одним глазом. Они хотят иметь возможность бежать, когда решатся на это, так что лагерь, находящийся под надзором, не является для них привлекательным выбором.

Жюли взялась за рацию.

— Антуан, это Жюли.

— Миру мир, Жюли.

— Ага, и тебе. Мне нужно место для одного мальчугана, это реально?

* * *

Снова так скоро повстречаться с Усманом было бы странно, и Адам с облегчением понял, что того нет в суданском поселении. Он поспешно собрал вещи, то же сделал и Килани, который просто надел на плечи ядовито-синий рюкзак с красным карманом. Обе палатки они оставили на месте, потому что мальчик отправлялся в женское поселение, а Адам, осознающий нависшую над ним угрозу, уже знал, где спрячется.

Они шли по окаймляющей «Джунгли» дороге, пока не оказались возле будки Антуана, самого дзенского сторожа в истории. Адам коротко переговорил с ним, чтобы убедиться, что Килани будет в безопасности. Антуан заверил его в этом, поскольку, кроме волонтеров и детей, ни один мигрант-мужчина не имел разрешения входить в эту часть «Джунглей».

— Но ты же понимаешь, у нас все на добровольных началах. Если ребенок захочет уйти, я не могу его удерживать.

— Ну, с этим я разберусь, — успокоил его Адам.

Он присел перед Килани на корточки и положил ладони ему на плечи.

— Мне сегодня кое-что надо сделать. Кое-что важное для тебя и твоего путешествия. Ты меня понимаешь?

Килани утвердительно кивнул, но его огорченное лицо выражало обратное.

— Ты останешься здесь и будешь здесь ночевать. Я запрещаю тебе выходить, ты меня слышишь?

И поскольку слово «приказ» уже себя оправдало, сириец снова употребил его.

— Это приказ, который я даю тебе, — заключил он, поручая ребенка заботам Антуана.

И ушел не оборачиваясь, потому что догадывался о черном взгляде, которым провожал его Килани.

День еще только начинался, и Адаму надо было повидать парня из группировки «No Border».

38

Александр Мерль был на шаг впереди. По крайней мере, он себя в этом убедил.

Однако сириец его обошел и очень быстро начал пользоваться расположением контрразведки. Мерль перестал быть им полезен, так что во время последнего телефонного разговора майор Парис попросил его отступить в сторонку.

Освободившись от заключенного со спецслужбами договора, информатор мог бы ухватиться за этот шанс и повиноваться. Но, разумеется, все произошло не так, как предполагалось.

Во-первых, во время молитв при закрытых дверях, когда требовалось доказать свою лояльность, у входа в салафитскую мечеть вот уже несколько дней стояли двое верзил, которых он прежде никогда не видел. Странно. Каждого, кто приближался к молельной комнате, внимательно осматривали при появлении и провожали взглядом, когда он уходил. Тогда Мерль решил на всякий случай засесть в пакистанской кофейне, больше чем в десятке метров оттуда. И удача, которой он воспользовался, приняла форму пристрастия. Пристрастия к табаку.

Каждые два часа из мечети в окружении четверых телохранителей выходил какой-то человек, закуривал сигарету, затягиваясь так, будто она последняя, и возвращался в молельную комнату, где курить было категорически запрещено.

Тогда Мерль вставил свой мобильник в предусмотренный для этого случая и прикрепленный к левой лямке рюкзака пластиковый кармашек. Спустя ровно два часа тот человек снова вышел все с той же охраной, а Мерль воспользовался проходящей мимо группой беженцев, чтобы затесаться в нее и совершенно незаметно пройти меньше чем в метре от курильщика с включенной камерой своего телефона.

В лагерь «No Border» он вернулся с ощущением, что в любой момент тот тип может положить руку ему на плечо — так охранник хватает вора. Он спрятался у себя в палатке, чтобы пересмотреть видео, и, когда узнал курильщика, у него неудержимо затряслись руки. Без всякого сомнения, это был человек с фотографии номер четыре.

Фантом в «Джунглях», и еще можно поймать удачу. Однако и речи быть не могло, чтобы Мерль одновременно вел оба своих боя. Если он сдаст Фантома, ему придется покинуть лагерь и группировку «No Border». Как всякий настоящий предатель, он не сможет оставаться в королевстве после того, как содействовал его падению. Но любезно предложить эту информацию контрразведке, после того как она бессовестно потеряла к нему интерес, тоже не входило в его программу. Даром ничего не делается.

Поглощенный обдумыванием своих военных хитростей, он принялся собирать рюкзак, грубо, без разбору запихивая туда вещи, готовый бежать сегодня же ночью под защитой относительного спокойствия уснувшего лагеря беженцев.

Полотнище палатки внезапно распахнулось, и Адам успел заметить, как Мерль засовывает в рюкзак оставшуюся одежду. На пластиковом ящике, служившем прикроватным столиком, лежал его мобильник.

— Ты куда-то собрался? — спросил сириец.

Ответом на вопрос стало секундное колебание Мерля.

Информатор сделал шаг к своему телефону, схватил его и положил в карман; Адам даже не шелохнулся: если бы им пришлось схватиться врукопашную, он всяко одержал бы верх.

— Я виделся с твоими друзьями из «No Border», — продолжал он. — Они сказали, что ты целыми днями торчишь в пакистанской кофейне. Я сходил туда: из нее открывается великолепный вид на мечеть. Можно вести наблюдение, оставаясь незамеченным. Ты что-то обнаружил?

— Ничего интересного, — заверил его Мерль, стараясь сохранить самообладание. — И в любом случае у меня складывается впечатление, что их новый агент — это ты. А раз уж ты так круто обставил меня, то тебе и рисковать, а я отсюда сваливаю.

Крепкий Адам у входа в палатку даже не шелохнулся.

— Покажи-ка мне, что у тебя в телефоне.

Мерль отступил на шаг, но Адам в два счета оказался рядом с ним. Поскольку угрозы не подействовали, он властно зажал парню ладонью рот, чтобы никто не услышал его криков. Свободной рукой ухватил Мерля за запястье и резким движением свернул к нему средний палец. Раздался чудовищный хруст. Вопль задохнулся между пальцами сирийца, который прошептал:

— Успокойся. Это еще ничего. Через мгновение ты привыкнешь к боли.

Член группировки «No Border» шумно задышал носом. Адам ощутил у себя на ладони его слюну.

— У тебя осталось девять пальцев. Я могу повторить тебе вопрос еще девять раз.

Мерль попытался высвободиться, и Адам отпустил его.

— Сволочь! — завопил тот, как несправедливо побитый мальчишка. — Ты даже не понимаешь, что, когда они перестанут в тебе нуждаться, они тебя бросят! Что они тебе пообещали, а? Не такой уж ты умник, как я полагал, если веришь им.

— Мобильник, — спокойно повторил Адам.

Мерль швырнул телефон Адаму и, держась за покалеченную руку, уселся на раскладушку.

— Можно строить из себя флика, если делаешь это по-умному, — добавил он. — Сведения в моем телефоне на вес золота, а ты что, за просто так сдашь их им? Без всякого вознаграждения?

— Деньги меня не интересуют.

Завладев мобильником, Адам подошел к парню и протянул ему угол спального мешка.

— Не сопротивляйся… и заткни этим свою пасть.

Падая, любой человек пытается удержаться, инстинктивно подставляя руки, и постоянно ломает или вывихивает себе пальцы. На службе Адам часто сталкивался с такой ситуацией, поэтому он прекрасно знал, что делает. Он снова схватил Мерля за руку, нащупал выбитый сустав и вправил его на место.

Мерль глухо взвыл:

— Козел! Убирайся!

— Извини, — холодно ответил Адам.

* * *

Килани неохотно последовал за Антуаном за ворота женского поселения. Они прошли по грунтовой дороге, миновали центр Джальфари и оказались за другими воротами, выходившими на поросшее ровной травой и чистое пространство размером с футбольное поле, где стояло около двадцати шатров по пятнадцать метров в длину каждый.

Сверившись со списком, Антуан двинулся к девятому шатру, отвел в сторону полог и указал на одну из стоявших внутри кроватей.

— You, stay here, — сказал он мальчику на своем особенном английском. — I am go… гммм… туалетные принадлежности for you, ok?[67]

Килани проследил за забавной жестикуляцией старика, потом стал озираться направо-налево, рассматривая это новое место, где жили своей жизнью тридцать женщин-беженок, полтора десятка волонтеров — девушек и юношей — и несколько детей. Кто-то в тазах стирал белье, другие в это время, сидя вокруг молодой женщины с повадками школьной учительницы, слушали урок французского языка. Чуть дальше волонтер сильными ударами молотка закреплял опору палатки.

Килани по привычке встал в сторонке и терпеливо ждал возвращения Антуана. На другом конце длинного шатра отпахнули полог, и в проеме нарисовался чей-то силуэт. Постепенно черты лица стали четкими. Килани перестал дышать, как будто хотел стать невидимкой. Он стиснул челюсти и сжал свои кулачки. Ему следовало бежать как можно скорее. Если уж Килани узнал этого человека, то и тот мог заметить мальчика.

Когда Антуан вернулся, нагруженный новой одеждой и туалетными принадлежностями, Килани и след простыл.

— И где же мальчонка? — ни к кому по отдельности не обращаясь, бросил он.

* * *

Теперь в кармане Адама лежало то, что можно было использовать как рычаг в общении с контрразведкой. Как минимум — чем доказать им свою готовность сотрудничать. Килани находился в безопасности, себе Адам подыскал спокойное местечко достаточно далеко, чтобы больше не смущать суданцев, а также чтобы о нем забыли.

Во время своей первой прогулки на пляж с Уассимом сириец заприметил череду бункеров, оставшихся после Второй мировой. Один из них был разворочен взрывом бомбы и представлял укрытие от капризов погоды, одновременно давая свободный обзор, позволяющий отслеживать нежелательные визиты.

Он перетащил несколько камней, чтобы устроить себе пространство для костра и установить палатку. Защищенный этими руинами, он вообразил, будто скитается с войны на войну, ничего другого не знает и только этого и заслуживает.

Он поискал фотографию Норы и Майи, расправил ее в ладонях и укрепил между двумя камнями. Покончив с этим, открыл видеофайл мобильника Мерля и, в свою очередь, тоже отметил сильное сходство между человеком в мечети и снимком номер четыре. После чего немедленно отправил видео Бастьену Миллеру. Продолжение истории тут же развернулось через эсэмэски.

Адам — Миллеру: «Интересующий вас человек в „Джунглях“. Сегодня попытаюсь подобраться к нему».

Бастьен получил сообщение, находясь в квартире пожилой дамы, ставшей жертвой ограбления. Одно из «захватывающих» дел сегодняшнего дня. Он оставил Корваля в кухне снимать показания собственницы квартиры — тому пришлось орать во все горло, чтобы быть услышанным.

Миллер — Парису: «Фантом в „Джунглях“. Саркис запрашивает одобрения, чтобы подобраться к нему».

Мобильник майора Париса вывел его из гипноза послеполуденных телевизионных программ. Он прочел сообщение и передал информацию комиссару Тулузу, своему начальнику.

Парис — Тулузу: «Фантом в „Джунглях“. Фаза-два?»

На ответ потребовался добрый час, потому что известие потрясло весь филиал контрразведки и спровоцировало срочное совещание. В конце концов эсэмэски последовали в обратном порядке.

Тулуз — Парису: «Дадим Фантому обустроиться. Связь через 24 ч.».

Парис — Миллеру: «Хорошая работа. Новые инструкции через 24 ч. Готовность к тому времени».

Миллер — Саркису: «Затаись на 24 ч. Береги себя, пожалуйста. Скажи мне, если тебе что-то нужно».

Адам вытянулся на земле: жестко, несмотря на спальный мешок. Он сосредоточился на своем дыхании, различил вдали шум моря и стал дышать в ритме прибоя. Буквально через мгновение ему показалось, что он сам контролирует движения волн. Он, который уже почти два месяца больше ничего не контролировал.

39

Гостиница «Лазурь», центр Кале

Номер 309

18:00

Парис поспешно собрал в ком разбросанную одежду, а остатки еды рассовал по углам номера, чтобы в поле зрения камеры его компьютера не попала столь непрезентабельная обстановка. В ванной, взглянув на себя в зеркало, он ответил отражению своего лица разочарованной гримасой и поправил галстук.

Звуковой сигнал сообщил ему, что видеоконференция со службами контрразведки вот-вот начнется. Он устроился за столом, кликнул на иконку, и на экране появился комиссар Тулуз.

— К вашему сведению, Парис, я в комнате не один, — вместо приветствия бросил он.

— Понимаю, — просто ответил майор, не проявляя неуместного любопытства. — Саркис готов действовать, — добавил он.

Тулуз глянул куда-то поверх экрана, как будто спрашивая мнение того или тех, кто находился перед ним:

— Да, кстати, как раз на эту тему… Наша повестка изменилась. Мы будем просить вас отозвать вашего осведомителя.

— Не понимаю.

— Ну и не пытайтесь. Просто отвечайте на наши вопросы.

Парис осознал, до чего неприятно не относиться к узкому кругу посвященных.

— Что потребовалось бы сделать, чтобы заставить Фантома отреагировать? — продолжал комиссар.

— Ваш вопрос поставлен недостаточно четко, мсье.

— Что надо, чтобы заставить его покинуть «Джунгли»?

Выживаемостью Фантом обязан собственной паранойе. Малейшая вибрация заставит его отказаться от своих планов.

Тут Тулуз на мгновение исчез из поля зрения камеры, чтобы снова появиться с предложением, которое, вероятно, было ему подсказано.

— Будет ли достаточно на несколько минут заглушить в «Джунглях» частоту мобильных телефонов? — спросил он.

— Вполне, для того чтобы он слинял, — подтвердил Парис. — Но нам крупно повезло, что он от нас ускользает. Вам известно, что девять слежек из десяти заканчиваются словами: «Увы, мы его потеряли». Особенно с подобными клиентами.

— Единственное, что для нас важно, — ответил Тулуз, приблизившись к экрану, — это заставить его отойти подальше от лагеря и подальше от дежурных рот безопасности.

— И что вы предполагаете делать потом?

— Ad augusta per angusta. К великим победам узкими тропами. Таков один из наших девизов.

— Президент дал согласие?

— Час назад. За дело берется внешняя разведка[68].

* * *

Промышленная зона Дюны

22:30

Спустя четыре с половиной часа

Параллельная ведущей в «Джунгли» улица Гравлин шла вдоль густого леса, пересеченного тропами. Седан темно-синего, почти черного, цвета свернул на одну из них, проехал по слою сломанных веток и сухих листьев метров двадцать в чащу, скрывшись от посторонних глаз. Водитель заглушил двигатель, сидевший на заднем сиденье пассажир открыл водонепроницаемый чемоданчик из нержавейки размером с канистру и стал ждать приказаний.

С первых же выходов на связь Мерль указал на плане лагеря беженцев точное расположение салафитской мечети. Шофер использовал эти сведения, чтобы проверить ее местонахождение по GPS.

— Цель в четырехстах восьмидесяти метрах.

— Я отрегулирую дальность, — ответил профессионал.

Звучащий по-военному голос в наушнике проинформировал их о прибытии двух бригад быстрого реагирования и дал им зеленый свет. Пассажир с заднего сиденья настроил передатчик волновых помех по технологии радиосинхронизации «Multiband» и перевел его в рабочий режим, повернув центральный ключ приборной доски.

— Помехи запущены, — доложил специалист. — Активны только частоты нашей связи.

Прямо посреди Иша — ночной четырехкратной мусульманской молитвы — Фантома прервал один из его верзил. Чтобы его потревожили в такой момент, требовался очень серьезный повод, поэтому, прежде чем закусить удила, он, с мрачным видом, предпочел выслушать. Телохранитель прошептал ему на ухо:

— Телефонная связь пропала.

Фантом поднялся, вышел из молельной комнаты и удалился в глубину палатки.

— А Интернет? — с тревогой спросил он.

— Нет соединения. Я позвал вашего водителя, он ждет у входа в «Джунгли». Надо как можно скорее уходить, ваши вещи собраны.

Фантома эскортировали к выходу из «Джунглей». В нескольких метрах от фургонов рот безопасности он сообщил телохранителю, что остаток пути проделает в одиночку. И пошел по дороге, где обнаружил поджидавший его в темноте с погашенными фарами старый «форд» с включенным двигателем.

— Выезжаем из зоны. Зажжешь фары на въезде в город, — приказал Фантом.

Водитель потихоньку тронулся с места, зажав оружие между бедрами, чтобы было под рукой. Пошарив под сиденьем, он протянул пассажиру пистолет, и тот в несколько щелчков быстро убедился, что он заряжен.

Когда уже собирались покинуть ведущую в «Джунгли» дорогу и свернуть влево, на улицу Гравлин, которая шла к центру Кале, одновременно лопнули все четыре покрышки, пробитые гвоздями, и автомобиль пошел юзом. Водитель быстро справился с вызванным проколами вихлянием, в конце концов начисто стер тормозные колодки и резко затормозил. Спустя мгновение оба уже держали в руках оружие и, сдерживая дыхание, прощупывали взглядом окрестности.

По обе стороны от автомобиля, освещая тьму, раз десять вспыхнули искорки. Звук выстрелов, ослабленный надетыми на стволы глушителями, казался не громче того, что издают пробки, вылетающие из бутылок шампанского. Бамперы и передние стекла взлетели на воздух, водитель и пассажир были убиты на месте.

Возле «форда» остановился пикап, из него через уже открытую боковую раздвижную дверь вышли четверо мужчин. Один из них, не церемонясь, повернул голову Фантома и сделал фотографию, которую незамедлительно переслал в командный центр. А меньше чем через десять секунд уже получил подтверждение совпадения более девяноста процентов черт.

Трупы вытащили из «форда» и погрузили в пикап, пол в котором был покрыт плотным плаcтиком. Из леса по одной из грунтовых дорожек, параллельных улице Гравлин, выехал автомобиль с подъемником, вроде тех, что отвозят машины на штрафстоянки, и в рекордно короткое время принял на борт старый «форд».

Операция заняла ровно три минуты и двадцать секунд.

* * *

В оперативном штабе внутренней безопасности, как и в небольшом гостиничном номере майора Париса, за операцией следили в реальном времени по безопасному каналу через нательные камеры агентов контрразведки.

Едва цель была уничтожена, на экране компьютера Париса вновь возник оперштаб и довольное лицо комиссара Тулуза. В отличие от майора.

— Больше года наблюдения, чтобы закончить целенаправленным убийством, — сокрушался Парис.

— Мы действуем в интересах нации. Это представлялось наилучшим решением. Или наименее худшим.

— Они наймут нового вербовщика, и все надо будет начинать сначала, — заметил Парис.

— Не так все просто. Довольно сложно найти человека его уровня. Мы сорвали не следующее убийство, а все потенциальные террористические атаки, подстрекателем которых он мог стать.

— Вам известно, что вся моя бригада была в курсе этого наблюдения? Они удивятся, почему все вдруг прекратилось. Многих придется заставить замолчать. Я даже удивлен, что Плюшевый Мишка[69] дал согласие. Как бы там ни было, придется быть сдержанными.

— Чего вы опасаетесь, Парис? Что президент может похвастаться этим в своей книге?[70]

40

С рассвета над Кале сыпал мелкий непрерывный дождь. Капли извилистыми ручейками стекали по стеклу широкого окна кабинета комиссара Дорсэ, отчего создавалось впечатление, будто город снаружи постепенно тает. Стоящий перед начальством молодой лейтенант Миллер все еще пребывал под впечатлением от известия.

— Но были даны обещания, — сбитый с толку, прошептал он.

— Кому? Вам?

— Разумеется, нет. Саркису.

— Вашему сирийскому протеже? Как бы их не называли, осведомитель или источник, первое правило — никогда к ним не привязываться. Вы ведь из судебной полиции, вам ли не знать? В любой день они могут стать необходимым предохранителем, и если вы не готовы спалить его, значит прониклись к нему слишком сильным чувством.

Бастьен представил себе уснувшего на коленях Манон Килани.

Потом Адама, который беседует с его дочерью Жад у них в гостиной.

Да, возможно, слишком сильное чувство.

— Цель контрразведки покинула «Джунгли». Их расследование продолжается. Вполне вероятно, ваш пресловутый майор Парис ночью отбыл из Кале, а вас просят избегать какого бы то ни было контакта с Саркисом. Звонить в контрразведку и интересоваться отчетом тоже исключено. Вскоре вы получите от их службы подробный отчет, однако я надеюсь, вы поняли, что ничего этого не было?

Вот с этим-то финалом, как в шпионском фильме, Бастьену было предложено начать рабочий день самым обыкновенным образом, и он, совершенно растерянный, оказался в коридоре комиссариата. Где-то в кабинетах слышался голос Эрики:

— Твою мать, да этот тип настоящий призрак! Лейтенанта никто не видел?

Она пулей вылетела в коридор и нос к носу столкнулась с Бастьеном.

— Да где же ты был? Весь комиссариат размером со спичечный коробок, а я уже десять минут ищу тебя!

— У хозяина, — оправдался Бастьен.

— Какие-то неприятности? — встревожилась Эрика.

— Да так… Ничего особенного. Все улажено.

Столь же убедительно, как вопли ребенка с измазанными шоколадом пальцами, что он не виноват. Эрика успокоилась и заговорила ласковым тоном. Для всех, кто ее хоть немного знал, оба эти признака указывали, что она пребывает в растущей фазе раздраженности.

— Да так, говоришь? Да так? А теперь слушай: с этого момента я буду делать вид, что все в порядке. Я больше не стану пытаться понять ни что с тобой происходит, ни как тебе помочь. И знаешь? Это целиком моя вина. Ты мой офицер, а не мой дружок. Понятия не имею, почему я приняла тебя за кого-то иного.

Бастьен не знал, что ответить. Как объяснить, что на самом деле сказать ему нечего? Его губы приоткрылись, словно он был готов заговорить, но не издал ни звука. Еще более раздраженная, Эрика подняла глаза к небу и, чтобы не придушить Бастьена, снова стала рядовым Лорис.

— Звонили из центра Жюля Ферри. В «Джунглях» очередное убийство. В поселении для женщин. Пожарные уже выехали.

Лицо Бастьена приняло мертвенно-бледный оттенок.

— Жертву идентифицировали?

— Я знаю не больше твоего.

— Тогда едем туда.

— А ты не хочешь позвонить в судебную полицию Кокеля? Они не ведут расследования в «Джунглях», о’кей, но это ведь закрытый центр. Магистрат затребует фотографии с места преступления и хотя бы минимум следственных мероприятий.

— Скажи Корвалю, чтобы позвонил им, а я жду тебя во дворе комиссариата.

Сжав кулаки, Эрика смотрела, как лейтенант стремглав сбегает по лестнице и одновременно набирает номер на мобильнике. Дорсэ категорически запретил лейтенанту Миллеру любые контакты с Адамом, но тот явно намеревался ослушаться его.

* * *

Аккумулятор мобильника Адама полностью разрядился. Тогда он подумал, что, если хоть немного повезет, утренний дождь помешает беженцам скопиться вокруг нескольких электрических розеток в пункте зарядки телефонов центра Джальфари. Чтобы добраться туда, ему следовало миновать поселение для женщин, но, проходя мимо, он увидел плотную толпу, уже окружившую это место. В многоязыком гомоне он многократно различил слово «убийство», ядом разлившееся по его венам.

Поначалу он просто поработал локтями и плечами, чтобы пробить себе дорогу. Однако тревога нарастала. Он принялся хватать беженцев и грубо расталкивать их, чтобы освободить проход, пока не оказался перед припаркованным прямо у караульной будки грузовиком пожарных. Адам заглянул в кузов спасательного автомобиля и отметил отсутствие носилок. Если произошло убийство, ему придется с ухающим в груди сердцем дожидаться их возвращения, чтобы узнать размер мешка для трупа. И тут на его плечо легла чья-то ладонь.

— Килани у меня, — сказал ему Антуан. — Я спрятал его в караулке.

Напряжение и страх мгновенно покинули Адама.

— Что тут случилось?

— Убили женщину. Ночью. Афганку. Холодным оружием. Ударом в сердце, как сказали пожарные. Они не смогли вмешаться раньше из-за крупного пожара в центре города.

— Ребенок что-нибудь видел?

— Не знаю. Он не говорит по-французски. Впрочем, он вообще не говорит. Я даже не могу с уверенностью сказать тебе, что он ночевал здесь: он исчез сразу после того, как ты ушел. А утром, когда я вернулся в караулку, он просто сидел возле моей будки.

Адам бросился ко входу в поселение, распахнул дверь бытовки и обнаружил Килани сидящим в уголке, положив подбородок на согнутые колени. Мальчик поднялся на ноги, и Адам молча с облегчением обнял его. Позади них прошли двое пожарных, толкая трясущуюся на каменистой дорожке каталку на колесиках. На ней лежал черный мешок, снизу доверху застегнутый на молнию.

Перекрывая возбужденный шум бурлящих «Джунглей», дважды взвыла полицейская сирена, которую использовали вместо клаксона. Килани посмотрел в сторону источника звука.

* * *

Бастьен припарковался между контейнером для отходов и строительными туалетами. Без риска раздавить кого-нибудь дальше проехать было невозможно — даже используя сирену. Поэтому он бросил автомобиль прямо посреди толпы.

— Эй, Миллер! Не станешь же ты вот так оставлять здесь свою тачку?

Он не ответил, так что Эрика, пару раз ругнувшись, двинулась за ним следом. Бастьен, прерывисто дыша, взглядом сканировал это человеческое месиво подобно отцу, потерявшему своего малыша в торговом центре. Среди тысячи невнятных силуэтов чья-то ладонь скользнула в его руку, и когда Бастьен узнал Килани, ему стало совершенно наплевать, что об этом подумает Эрика. Он поднял мальчонку на руки и обнял, как если бы это был его собственный ребенок. В тот же самый миг он встретился глазами с Адамом и наконец смог спокойно выдохнуть, прежде чем заметил совершенно ошеломленный взгляд Эрики.

— Слушай, Бастьен. На самом деле я вообще ничего не хочу знать. Я возвращаюсь к тачке, пока от нее не остались одни колеса. Жду тебя у входа, с ротами безопасности. Дорогу ты найдешь, я за тебя не беспокоюсь. Как я вижу, ты здесь почти как дома.

Глядя ей вслед, Бастьен понял, что больше не сможет злоупотреблять терпением своего заместителя.

* * *

Адам предложил Бастьену следовать за ним по ведущей к бункерам немного в стороне от «Джунглей» дороге. Они вскарабкались на развалины и уселись на самом верху.

— Ты за нас испугался? — с признательностью и одновременно с любопытством спросил сириец.

И поскольку отрицать очевидное было ни к чему, Бастьен сменил тему:

— Не знал этого пляжа. Он великолепен. Просто поразительно, до чего здесь пустынно.

— Здесь не пустынно, здесь все опустело, — исправил его сириец. — Для калисси и туристов мигранты слишком уж близко.

Пока они молчали, волны несколько раз успели приласкать песок.

— Жертва — женщина, — снова заговорил Адам. — По слухам, убита холодным оружием. В течение дня я узнаю об этом больше. Но уже сейчас, если сравнить с убийством ливийца, можно понять, использовано ли то же самое оружие.

Сириец брался за расследование, которое его никто не просил проводить, а Бастьен не знал, как сообщить ему о предательстве контрразведки.

— Прекрати, Адам. Здесь ты не флик.

— А тебе что, разве не интересно узнать, есть ли в «Джунглях» убийца?

— Я не служу в уголовной полиции, это не моя работа.

— Тебе ничто не мешает сравнить два вскрытия. Ты ведь можешь получить к ним доступ, а?

Волны снова лизали песок. Снова в поросших травой дюнах шумел ветер. Бастьен резко положил конец этому бесплодному разговору.

— Контрразведка остановила расследование по мечети, — наконец выдавил он. — Сегодня утром они отбыли.

Адам не ответил. Он даже не повернулся к Бастьену.

— Я больше не имею права вступать с ними в контакт. Ты знаешь, что это значит?

Адам уже показывал мальчику их новое место проживания, и теперь ребенок возвращался, нагруженный ветками и сучками, чтобы в этот дождливый день поддерживать огонь. Закончив работу, он обнаружил обоих взрослых на крыше бункера и уселся возле своего покровителя.

— Это значит, — продолжал Бастьен, — что они ничего не сделают для малыша.

Адам никак не отреагировал. Да и воспринял ли он информацию?.. Ветер неистово ворвался в бункер под ними, вихрем закружился вокруг разгоревшегося костра, обрушился на стены, сорвал зажатую между двумя камнями фотографию Норы и Майи, подхватил ее и отпустил прямо над огнем. Лица истлели, а улыбки исчезли.

— При вскрытии по ранам можно определить разные типы лезвий, — продолжал Адам, непоколебимо гнущий свою линию. — Это объяснило бы нам, было ли в обоих случаях использовано одно и то же оружие.

Бастьен внезапно воспротивился тому, что Адам по-прежнему не выказывает никакого раздражения. И распсиховался за себя, за сирийца, за Килани.

— Да прекрати ты, твою мать! Я не нуждаюсь в тебе, чтобы вести расследование! Никто не нуждается в чертовом капитане Саркисе, чтобы расследовать убийство! Ты бы лучше побеспокоился о…

И, едва успев вовремя остановиться, Бастьен проглотил конец фразы:

— Прошу тебя, не говори мне больше об этих убийствах.

Но за что же еще Адам мог уцепиться? Если Нора и Майя были его сердцем, Килани стал его позвоночным столбом. Он был разлучен со своими любимыми, а теперь, после предательства контрразведки, понял, что не способен помочь мальчику. Это расследование всего лишь не давало ему рухнуть в бездну безумия, как подпорка не дает упасть старому растению.

А что, если он просто отключится? Прекратит биться и позволит себе пойти ко дну собственной души…

Миллер поднялся на ноги и протянул Адаму руку, но тот не сделал ответного движения, его сознание устремилось куда-то за горизонт. Мальчонка, свидетель этой сцены, беспомощно переводил взгляд с одного на другого. Не понимая ситуации, он ощущал всю ее жестокость. Спустя несколько секунд Бастьен опустил руку и слез с крыши бункера.

В жизни Килани было только четыре человека. Адам и эта семья, которая приняла его, пусть даже всего на один вечер. Один из самых прекрасных в его жизни. Его глаза наполнились слезами, он тоже поднялся, яростно пнул ногой Адама, съехал на заднице со склона бункера и ушел в сторону пляжа.

* * *

Бастьен обнаружил Эрику сидящей на капоте автомобиля с сигаретой в зубах. Ни слова не говоря, он забрался в машину. Его заместительница не стала спешить и докурила сигарету до последней затяжки. Она видела Адама уже во второй раз и прекрасно догадывалась, что между этим человеком и ее офицером существует какая-то связь. Она почувствовала себя уязвленной, ведь ее вот так запросто отодвинули.

На обратном пути Бастьен и рта не раскрыл, оставив Эрике право молча бесноваться. Проезжая мимо доков, она резко свернула, снова прибавила скорость, ворвалась в заброшенный ангар, где догнивали какие-то остовы лодок и спутанные рыболовные снасти, затормозила ручником, так что эхо визга покрышек отскочило от металлических переборок.

— А теперь, Миллер, ты у меня заговоришь! Что это за ребенок? Кто этот тип?

41

В ванной Бастьен плеснул себе в лицо водой, не обращая внимания, что забрызгивает все вокруг. И еще. И еще.

Такой момент интроспекции, когда человек смотрит на себя в зеркало, прямо в глаза, проникая непосредственно в душу, как если бы проверяя, оценивая себя или остерегаясь.

Манон скользнула ему за спину и обвила руками его талию.

— Сегодня вечером меня не будет дома, — озабоченно сказал он ей.

— И я должна встревожиться?

— Мне кажется, я вот-вот совершу какую-то глупость, — прошептал Бастьен.

— Что-то, чем я смогу гордиться?

— Не могу понять, почему я чувствую, что на мне лежит ответственность.

— Ты ничего не решил. Они встали на твоем пути.

Реплики Бастьена и Манон могли показаться бессвязными. Они понимали друг друга почти без слов. Это родство душ пропало во время траура, из которого как будто не было никакого выхода. Однако сейчас, в самый разгар потрясений, оно робко возрождалось.

— Ты не одинок, — шепнула Манон.

Та же самая фраза, слово в слово, которую в заброшенном ангаре, сидя в машине с открытыми дверцами и куря сигарету за сигаретой, произнесла Эрика, пока он рассказывал ей свою длинную историю. Встреча в больнице. Этот сириец и ребенок. Драмы, которые сперва изничтожили, а потом соединили их. Их семьи разбросало по свету, каждый ищет свою. Пережитые ужасы. Одиночество и надежда. Сила и отвага продолжать вопреки всему. И эта тюрьма, «Джунгли».

Несмотря на инструкции Дорсэ, Бастьен даже рассказал Эрике про контрразведку и их обещания.

— Адам никогда не покинет «Джунгли» без жены и дочери. Но есть еще этот мальчонка. Он постоянно находится в опасности. Мне никогда не будет покоя, пока я сознаю, что ничего не сделал для него.

— Ты не одинок, — заверила его Эрика. — Если ты хочешь совершить глупость, с тобой вся твоя команда. Это не ты нуждаешься в нас. Я думаю, что мы в тебе нуждаемся. Доверься мне и позволь нам помочь тебе.

Так же как Эрика, Манон выслушала ту же самую историю, ни разу не прервав Бастьена.

— А что мы скажем Жад? — с тревогой спросила она, усаживаясь на бортик ванны.

— Правду. Она уже достаточно взрослая. А главное, слишком себе на уме, чтобы скрывать от нее что бы то ни было.

— Она у своей подружки Доротеи. Вернется только через час. Я ею займусь.

Потом Манон поднялась и, скрестив руки, потихоньку сняла через голову футболку. Эти грудки в форме яблочка, ее не совсем плоский божественный живот и этот смущенный взгляд, одновременно волнующий и притягательный.

— Она вернется только через час… — повторила она, прижимаясь к Бастьену.

* * *

Пассаро владел маленьким городским особнячком. Из тех, что с кованой калиткой, садом перед домом и расставленными повсюду разноцветными фонариками. К девяти стемнело. Еще раз в подробностях рассказав то, что он уже поведал Эрике, Бастьен стоял перед сотрудниками ББП, давая им время, чтобы переварить информацию.

— Может, это принесет нам пользу, — допустил Пассаро.

— А может, мы потеряем работу. И это будет почти что польза, — пошутил Спринтер.

Кортекс снова ощутил дыхание грузовика у себя за спиной. Того самого, удар которого он должен был со всего размаху принять своим телом.

— А я, лейтенант, за тобой повсюду пойду.

Эрика снова наполнила бокалы, и беседа продолжилась, методично и размеренно, как разрабатывают план вооруженного нападения.

— Чтобы быть уверенным, что нет других незаконных пассажиров, водитель должен избежать сорок седьмой транспортной развязки на трассе А-16. Именно там перевозчики возводят свои заграждения и баррикады, чтобы мигранты успели вскарабкаться в кузов.

— О’кей. Значит, выставляем ложный дорожный контроль перед Кале. Возвращаемся в город, сопровождая грузовик до торговой зоны «Сите-Европа»[71]. Во время проверки устраиваем мальчонку среди грузов и обеспечиваем новое сопровождение, чтобы проехать через центр города и поставить грузовик на национальную трассу номер двести шестнадцать. Так мы не наткнемся на роты безопасности и заграждения. И тогда ему только и останется преспокойно проехать семь километров до порта.

— Надо будет выбрать грузовик с брезентовым верхом, который пропускает воздух, иначе мальчишку отловят детекторы углекислого газа.

— И важно, чтобы это был европейский транспортер. Потому что международный будет опломбирован, а если мы сорвем пломбы, на таможне заметят.

— Меня не столько беспокоят таможенники, как их чертовы псы.

— Вроде Вольфа? — встревожился Бастьен.

— Нет. Ищейки. Они натасканы на запах, общий для всех мигрантов. Запах горелого дерева. Придется найти ему чистые шмотки и как следует несколько раз вымыть его, иначе все впустую.

— При ежедневном наличии пяти тысяч транзитных грузовиков можно пройти между каплями дождя, — для собственного успокоения сказал Кортекс. — Наконец-то у меня будет приемлемая история, которую можно рассказать моей старшей.

Бастьен торжественно поднялся и окинул взглядом команду. Свою команду.

— Значит, вы в себе уверены?

* * *

От костра оставалось только несколько углей, дающих слабый свет, отчего на стенах бункера плясали тени. Адам даже не заметил в золе крошечный, еще не тронутый огнем уголок сгоревшей фотографии Норы и Майи. Мужчина стоял на страже, чтобы Килани мог поспать.

Днем на пляж приходили многие беженцы, они видели их временное жилье. Возможно даже, информация попала к афганцам. Ребенок и сириец жили под нависшей над ними угрозой, такой же постоянной, как чайки над Кале.

В кармане Адама завибрировал телефон. Он опередил Бастьена, не дав ему и слова сказать.

— Я плохо говорил с тобой. И чересчур многого от тебя требовал, — извинился сириец.

— Слишком поздно, друг. Я тебя уже простил. Обещание тебе давал я, а не контрразведка. Так что подготовь Килани. Через двадцать четыре часа он покидает «Джунгли».

Адам обернулся к свернувшемуся калачиком в спальном мешке мальчику, которого одолевали тяжелые сны.

— Тебя ничто не обязывает делать это, — сказал Адам.

— Ты свою часть сделал, хотя тоже не был обязан. Ты что думаешь, ты лучше меня?

Даже на расстоянии сириец через трубку ощутил улыбку Бастьена.

— «Под конец жизни придется пересмотреть все, что мы согласились сделать. И в тот день я отказываюсь испытывать стыд», — продолжал Миллер. — Эти слова сегодня вечером мне сказал один флик. Его фраза не даст мне отступить.

— Рядом с тобой есть добрый человек и хороший флик, Бастуан.

— Знаю. И он такой не один.

Мгновенное колебание, необходимая пауза, прежде чем решиться на так много содержащее в себе предложение…

— А если и тебе уехать с Килани? Ты его семья, а он, возможно, стал твоей?

— Я подумаю, — в конце концов через несколько секунд ответил Адам.

42

Бастьен провел день на телефоне — между Манон, Адамом и Пассаро. Эрика, со своей стороны, должна была максимально загрузить Корваля работой, поскольку включить его в эту операцию представлялось им чересчур рискованным. С того дня, когда одному из родственников Корваля из-за отсутствия туристов пришлось закрыть ресторан, его семейство на дух не переносило беженцев.

Между двумя телефонными звонками Бастьену на стол положили запрошенные им копии отчетов о двух вскрытиях. Однако, размышляя о возможности максимально минимизировать опасности, с которыми мог столкнуться Килани, он не обратил на них внимания.

Во второй половине дня Манон отправилась в спортивный магазин и купила там все необходимое для десятилетнего мальчика. Рюкзак, кроссовки, носки, футболки, спортивный костюм — только черного цвета. Кассир отсканировал ценники и удивился такой коллекции темной одежды.

— Ваш мальчик ходит в кружок ниндзя?

— Нет, мы готовим семейный вооруженный налет, — ответила она.

Хотя шутка получилась очень средненькая, Манон подметила, что к ней постепенно возвращается способность острить.

Придумав себе алиби, Пассаро связался с ротами безопасности и, сославшись на требовавшее присутствия ББП до 23 часов наблюдение за местом сделки в Кале, пообещал сразу после завершения операции присоединиться к ним на пункте Ромео у 47-й развязки.

В «Джунглях» Адам рассказал Килани, как французский полицейский поможет им сегодня же вечером уехать отсюда и что скоро они будут в Англии. Никакой необходимости в спасательном одеяле, чтобы скрыть тепло от тепловизора, потому что вертолет этим вечером останется на базе. Не нужно и лезвие, чтобы разрезать чехол. Потребуется только презерватив, чтобы обеспечить себе мобильный туалет, и Адам сходит купить его в какой-нибудь лавочке на Елисейских Полях.

Перевозбужденный Килани собрал свой синий рюкзак с красным карманом. В квадратик ткани от материнского платья он завернул кожаный браслет старшего брата и остальные сокровища, скопившиеся у него за время жизни в «Джунглях», не забыв и про клочок бумаги, на котором Жюли записала номер телефона из волшебной считалки и некоторые указания для Килани.

Мальчонка предстал перед Адамом, гордый, что уже совершенно готов, горя нетерпением поскорей покинуть лагерь беженцев.

— Ты не сможешь ничего взять с собой, — огорчился сириец. — Я ведь тебе уже рассказывал про полицейских собак.

Килани изо всех сил прижал к себе рюкзак.

— Ты знаешь, что нюх у собаки в десять тысяч раз лучше, чем человеческое обоняние? Они найдут тебя по воспоминаниям, которые ты хочешь сберечь. Я не прошу тебя выбросить их. Если хочешь, мы можем вместе закопать твой рюкзак где-нибудь в дюнах. Ты можешь сохранить только бумажку Жюли.

Слова Адама не убедили его: мальчишка сделал шаг назад.

— Ты сможешь вернуться сюда за своим рюкзаком потом, когда станешь свободным человеком, — солгал Адам.

А затем буквально заставил его одной простой фразой.

— Ты хочешь остаться в «Джунглях» или уехать со мной?

Мрачный, но убежденный, мальчик спрыгнул к подножию бункера, сел на песок, скрестив согнутые в коленях ноги, и в последний раз осмотрел содержимое своего единственного багажа.

А потом, сложив руки ковшиком, принялся копать. Сперва песок, затем рыхлую землю. Он поцеловал рюкзак и бережно спрятал его в ямке, прежде чем засыпать ее и положить сверху несколько камней, чтобы однажды, когда он станет свободным человеком, непременно отыскать его.

Перед тем как в конце рабочего дня покинуть место службы, Бастьен проверил в судебном секретариате, нет ли телеграфных сообщений о намечающейся жандармской операции в секторе предстоящего ложного дорожного контрольного поста. Убедившись в их отсутствии, он направился к ведущей на выход лестнице и столкнулся там с Рубеном Корвалем.

— Удачи, — украдкой проговорил капрал.

В спешке Бастьен уже обогнал его, но при этих словах поднялся на две ступеньки.

— Вы хотите мне что-то сказать, Рубен?

— Я в одиночку составил два протокола, никто даже не предложил мне помощи. За весь день ни один из вас не сказал мне ни слова, и, хотя я всячески старался обратить на себя внимание, все выглядели слишком занятыми своими делами. Думаю, это из-за того, что вы мне не доверяете, а судя по тому, как я себя проявил, это, пожалуй, понятно. Кроме того, я знаю, что вы мужик честный, поэтому, даже если все это сильно смахивает на недозволенную операцию, она наверняка имеет исключительную важность. Так что… Удачи.

После чего, не дожидаясь ответа, Корваль на прощание кивнул, а Бастьен испытал чувство приятного удивления. Разумеется, бездельник. Но не идиот.

Ровно в 20:00 Адам и Килани прибыли к Сторожевой башне Кале, которая оказывала на мальчонку все такое же гипнотическое впечатление. Растроганный сириец пытался представить себе, как малыш вскоре отреагирует на Биг-Бен.

Пунктуальный Бастьен двумя короткими гудками сообщил о своем прибытии. Когда они погрузились в машину, он рассказал Адаму историю, столь же краткую, как поездка до его дома.

— Тебе известно, что у французских грабителей есть свой код?

— Чтобы распознать друг друга?

— Нет, чтобы распознать хороших клиентов. Для начала они определяют квартал. Хорошие тачки, большие дома; иногда заглядывают в окна, чтобы убедиться, что в гостиной все оборудовано по последнему слову техники, и заодно помечают двери специальным значком. Один значок — это «бедняки», другой — «в отпуске», или «сторожевая собака», или, например, «сейф» — это если им удалось побывать в доме, прикинувшись сотрудниками телекоммуникационной компании или почтальонами. Так что для флика это рефлекс — время от времени поглядывать на свою дверь, особенно если ты недавно переехал.

Адам не испытывал необходимости ждать окончания истории, он уже понял, что Бастьен не просто решил потрепаться.

— Ты хочешь сообщить мне о такой метке?

— Да, появившейся сразу после твоего визита.

— Ты думаешь, я собираюсь тебя ограбить?

— Прошу тебя, доверяй мне хоть немного больше. Я думаю, что ты отметил дорогу от Сторожевой башни до моего дома только для Килани. На случай, если с тобой что-то случится. Чтобы не оставлять его одного.

— Ты на меня сердишься?

— Ты прибыл из воюющей страны, поэтому, когда ты говоришь мне, что вам с мальчишкой грозит опасность, я скорее склонен тебе верить. Твой поступок мне понятен, но как бы ты хотел, чтобы мы потом поступили? Усыновили его? Или бесконечно долго прятали?

— Я живу каждый день как последний, Бастьен. И так уже четыре года. Я не подумал о «потом».

Едва Килани переступил порог квартиры, как его буквально захватили в плен. Жад взяла мальчишку за одну руку, Манон за другую — и он оказался в большой спальне, где ему показали его новые одежки и новый рюкзак, не такой яркий, как тот, что он закопал. Килани хотелось бы потрогать все это богатство, но, поскольку конечной целью было избежать малейшего следа запаха костра, его мгновенно переправили в ванную, где мальчика уже ждала наполненная ванна.

Манон расставила на бортике мыло и шампуни и приготовилась объяснять ему, что следует изо всех сил тереть себя. Но когда она обернулась, Килани был уже голый, как червячок. Тощая попка, детская пиписька и широченная улыбка.

— О’кей, — вздохнула Манон и улыбнулась.

В любом случае главное заключалось в том, чтобы не был забыт ни один сантиметр кожи.

— Итак, вперед. Будем делать пузыри.

В течение всей генеральной помывки Килани ни разу не раскрыл плотно сомкнутых век. Он был спокоен и даже как будто умиротворен. Манон решила, что он вспоминает свою маму, которая когда-то вот так же купала его. Раны на черной коже мальчика не слишком бросались в глаза. Но, проведя банной рукавичкой по его плечу, Манон коснулась следа ожога. Вдоль одной икры снизу доверху тянулся длинный шрам. На спине — вздувшиеся борозды. Ладони у мальчика были натруженные, будто он работал целую долгую жизнь. Манон не была взволнована. Лучше сказать, не только взволнована. Она была в ярости. Ее обуревала настоящая глубокая ярость, которая только росла при каждом новом открытии. Под ее пальцами партитура стигматов рассказывала о жизни этого ребенка.

Вымытый по первому разу, растертый и сполоснутый Килани выставил ногу из ванны, но Манон тут же решительно вернула ее обратно. Затем показала пальцами «два» и снова обрызгала его жидким мылом.

— Все сначала, бедняжка. Нельзя допустить ни малейшего риска.

И Килани снова закрыл глаза.

Пока мальчонка поглощал большущую тарелку макарон с пармезаном, Адам и Бастьен, сидя в гостиной, снова и снова повторяли друг другу разные этапы перехода в Англию. «Медленные углеводы, — подумала в кухне Жад. — Чтобы держать удар».

— Я купила ему энергетические батончики, — добавила она вслух. — А мама сходила в банк, поменять триста евро на фунты. Надо будет положить их в его новый рюкзак.

Пораженный зрелостью ее суждений, сириец с уважением взглянул на девочку:

— А что ты сама об этом думаешь, Жад? Ты со всем согласна?

Бастьен осознал, что полагал ее согласие и помощь как нечто само собой разумеющееся. И хотя он думал, что знает свою дочь, ее ответ заинтересовал его.

— Государство обязано заботиться о каждом несовершеннолетнем ребенке, находящемся на французской территории, — продекларировала она. — Так что это не мы поставили себя вне закона.

Действительно, Жад, как и обещала, углубила тему.

Манон вышла из гостиной и, присев перед шляпной коробкой, принялась рыться среди негативов и фотографий, пока не нащупала свой старый фотоаппарат. Она вставила в него новую пленку, и это вызвало поток воспоминаний. Манон подумала об отце и впервые остро ощутила не его мучительное отсутствие, а надежное присутствие.

В кухне, стоя на коленях перед Килани, Бастьен горстями сыпал во все карманы его спортивного костюма молотый кофе. Так же он поступил и с рюкзаком, не позабыв и про передний карман.

— Так делают торговцы кокаином, — пояснил он Жад, которая с удивлением следила за действиями отца.

— Они прячут его в пачки кофе, чтобы сбить обоняние собак, — подтвердил Адам.

Щелчок фотоаппарата заставил мужчин обернуться к Манон, направившей объектив прямо на них.

— Два флика, использующих методы наркоторговцев! Это стоит увековечить! — насмешливо объяснила она.

Затем подошла к Килани и, указав на аппарат, спросила его разрешения. Он пожал плечами и поднял голову. Она оставила в окошке видоискателя только его лицо. Текстуру кожи, глубину взгляда и это непостижимое выражение надежды, как если бы завтра мог наконец наступить другой день.

Бастьен взглянул на часы и с опережением на добрых пятнадцать минут объявил, что пора. Просто он знал, что прощание станет нелегким и для жены, и для дочери. И верно: было много слез и поцелуев, утопающий в любви Килани переходил из объятий в объятья. Его сердце билось так быстро, что даже немножко закружилась голова, но мальчик быстро справился.

Дверь квартиры закрылась. Тишина, такая давящая после бурного прощания, была невыносима.

— Мне потребуется что-то тонизирующее.

Жад нахмурилась, она представила, как мать бросается к аптечке, чтобы выбрать среди многочисленных таблеток наиболее подходящую ситуации, и завалится на диван.

— Бокала вина будет достаточно, — успокоила ее Манон. — Ты со мной?

— Определенно!

43

Торговый центр «Сите-Европа», Кале

21:30

В кафетерии на заправке, под убийственно ярким, как в операционной, светом, среди иллюстрированных журналов с кричащими обложками, плюшевых игрушек в помощь родителям, забывшим обмусоленных любимцев своих детишек, и холодильных прилавков с треугольными бутербродами Килани снова прилип к торговому автомату. На сей раз к кофейному. Как прикованный.

— Ну, ты выбрал? Я не собираюсь торчать здесь целый вечер.

Поскольку Килани никак не отреагировал, человек оттолкнул его, чтобы занять место. Мальчик огрызнулся, как звереныш.

— Э, потише! Родители-то твои где?

— Мы родители.

Клиент обернулся и увидел двоих мужчин. Белого с мрачным взглядом и мощного араба со шрамом на лице. Сбитый с толку столь необычным составом семьи, он выхватил стаканчик, когда струйка кофе еще текла, обжег себе пальцы и молча удалился с высоко поднятой головой как ни в чем не бывало.

В «уголке отдыха» кафетерия, на столе, окруженном барными стульями, завибрировал мобильник Бастьена, и на экране высветилось сообщение:

«Грузовик перенаправлен. На месте через 3–5 мин.».

Водитель проследовал за автомобилем ББП до парковки, примыкающей к автозаправочной станции, которая в бензиновых испарениях казалась освещенной, как дискотека. Тяжеловоз припарковался и стал ожидать распоряжений полиции. Кортекс поднялся на ступеньку кабины и оказался на уровне опущенного стекла. Выглядел он сущим въедливым крючкотвором — из тех фликов, с которыми неохота связываться.

— Проверка на содержание алкоголя и наркотических средств. Выходите с документами, дающими право на управление данным транспортным средством, — без пауз проговорил он.

Через окно кафетерия Миллер внимательно наблюдал за тем, как Кортекс заставляет дохнуть в трубку шофера, явно покладистого парня, который не знал, что подчиняться следует только самым кратким проверкам. Настал нужный момент, и Бастьен позвал Килани. Надев на мальчика рюкзак, он в последний раз оглядел его. Из них двоих флик очевидно был встревожен сильнее: Килани придавала смелости уверенность в том, что в это путешествие он отправляется не один. Теперь настал черед Спринтера отвлекать внимание дальнобойщика.

— Хронотахиграфический диск[72], пожалуйста.

Едва выпустив из рук алкотестер, водитель был вынужден снова лезть в кабину за контрольным диском. Он протянул его полицейскому, и тут на сцену вышел Пассаро, чтобы окончательно заморочить парню голову.

— Какого типа груз везете?

— Вычислительную технику. И фотокопировальные устройства.

— Вы останавливались в зоне отдыха меньше чем в восьмидесяти километрах отсюда, — констатировал Спринтер. — Вам известно, что это лучший способ заполучить нелегальных пассажиров, пусть и без вашего ведома?

— Откройте прицеп, мсье. Будьте добры.

Флик слева, флик справа, вопросы и команды со всех сторон. И все же водитель осмелился выразить некоторое удивление:

— Мне в любом случае через несколько километров проходить таможню. Мой груз ведь будут проверять, верно?

— Как хотите, — согласился Пассаро. — Если мы посмотрим сейчас, это бесплатно. А если обнаружат англичане, то по две тысячи евро за каждого мигранта.

Неотразимый аргумент. Дальнобойщик вытащил из кармана ключи. Два поворота в замке, и он широко распахнул задние двери. Перед фликами выстроились два ряда поддонов с обмотанными пленкой, словно мумифицированными, коробками разных размеров. В тот момент, когда Адам и Килани вышли из кафетерия и направились к машине Бастьена, Кортекс запрыгнул в прицеп с крошечным фонариком в зубах.

— На вашем контрольном диске зафиксированы два превышения скорости, — заметил оставшийся возле кабины Спринтер.

Водителю пришлось пройти вдоль всего своего большегруза, чтобы собственными глазами констатировать обоснованность обвинений полицейского. Адам держал Килани за руку и воспользовался этим, чтобы свернуть и подойти к Пассаро. Глава ББП подхватил мальчика под мышки и поставил его в грузовик. Обеспокоенный тем, что Адам не поднимается следом за ним, Килани вопросительно посмотрел на него.

— Иди в самую глубину, — приказал сириец. — Я за тобой.

Ребенок схватил его за руку и изо всех сил потянул, чтобы заставить подняться в прицеп. Адам был вынужден резко высвободиться, и голос его прозвучал не столь убедительно, как ему хотелось бы.

— Поверь мне, — прошептал он.

По-прежнему находившийся внутри Кортекс подтолкнул Килани в нужном направлении, и тот покорился. Мальчик стал пробираться между пирамидами коробок, двигаясь на ощупь или при слабом огоньке фонарика полицейского, и спрятался между двумя поддонами. Присев на корточки, он высунулся в проход, чтобы убедиться, что Адам действительно идет за ним. Но увидел только, как, словно крышка гроба, закрылись двери, погрузив его в полнейшую темноту. Однако он все еще верил.

Водитель тяжеловоза двинулся с места с отрицательным тестом на алкоголь и проверенным грузом. Адам и Бастьен остались на парковке заправочной станции одни: автомобиль ББП возглавил колонну и сопровождал водителя, пока не вывел его на национальное шоссе.

Когда грузовик поехал, прицеп вздрогнул, покачнулся, и Килани заметался. Он выбрался из своего укрытия, несколько раз споткнувшись и едва не упав, прошел вдоль рядов коробок и, оказавшись перед запертыми дверьми, тщетно попытался открыть их. Адам обманул и покинул его. Сраженный наповал, мальчик сполз вдоль стенки фургона и уселся на пол.

Адам сделал выбор между ним и своей семьей. И Килани не мог злиться на него. Хотя частично в этом была его вина. Если бы он мог поведать ему все, что знал, то его защитник, наверное, предпочел бы покинуть «Джунгли». Наверное, даже вместе с ним. Мальчик укорял себя за то, что не раскрыл свою тайну. Но как бы он мог рассказать?

Перенаправленный полицейскими тяжеловоз приступил к последнему отрезку своего пути к таможне. На полосе скоростного движения он втиснулся между двумя другими грузовиками и поднажал. Автомобиль ББП уже исчез из зеркала заднего вида. В конце ведущей в порт Кале национальной трассы он оказался перед первым пунктом контроля, организованным в точности как пункт сбора дорожной пошлины. Шесть очередей, шесть будок и пятьдесят грузовиков на два квадратных километра асфальта, где переплетение путей вызывало головокружение. Въездные ворота, выездные ворота, частные въезды, международные зоны, таможни: французские и английские, субподрядные организации и пограничная полиция. Даже привычному человеку начинало смутно казаться, что он в лабиринте, и темнота только усиливала это впечатление. Дальнобойщик медленно подъехал к третьей очереди и запасся терпением. Оцепеневший от страха Килани слышал какие-то голоса, но не понимал, о чем говорят. Каждые три минуты грузовик продвигался на несколько метров. Один голос вдруг раздался так близко, что мальчик вздрогнул.

— Детектор углекислого газа ни к чему, это брезент. Гони его прямо к «ищейкам».

Спустя несколько секунд мальчик услышал хриплое дыхание рвущихся со своих поводков собак. Их когти скребли асфальт, они вставали передними лапами на колеса грузовиков, чтобы оказаться на уровне грузов и втянуть носом их запахи.

Лай. Еще раз.

Килани прижал к себе рюкзак, как спасательный буй.

— Здесь что-то есть, сюда!

Ребенок приготовился к тому, что задние двери распахнутся и мощные инквизиторские прожекторы примутся обшаривать внутренность прицепа. Но он по-прежнему оставался в кромешной тьме. Встревоженный, он рискнул слегка приподнять брезент и меньше чем в метре от себя увидел, как в белом неоновом свете из соседнего грузовика выходит целая семья.

— Выходим! Out! Out! Out![73] — крикнул им властный голос.

Отец, мать и две дочери с поднятыми руками, а на земле — вся их жизнь в двух огромных мешках.

— Давай-давай! Убирайтесь отсюда! Go away![74] — кричали таможенники.

Килани осторожно опустил брезент и снова смог дышать, только когда ощутил легкое потряхивание, указывающее на то, что грузовик тронулся к следующему пропускному пункту тридцатью метрами дальше.

Снова раздались какие-то голоса.

— Чек-лист груза, пожалуйста. Что вы везете?

— Вычислительную технику и фотокопировальные устройства, — повторил дальнобойщик.

Таможенник провел пальцем по перечню грузов и поднял усталые глаза на следующие пятьдесят подъезжающих грузовиков. Поскольку проверки носили выборочный характер, он решил этот пропустить и сообщил водителю, что тот может ехать.

— В любом случае меня уже проверили полицейские.

— Полиция и таможня это не одно и то же, — сухо ответил очевидно уязвленный человек в форме.

Водитель тут же пожалел о своих словах.

Таможенник хлопнул ладонью по борту грузовика и этим простым движением удержал его в зоне контроля. Он заколебался, снова взглянул на ожидающие своей очереди тяжеловозы и, видимо, принял решение, которое почти развеселило его.

— Становитесь в очередь на разгрузку, мсье.

По его команде водитель, проклиная себя за болтливость в тот самый момент, когда вот-вот мог уже преспокойно ехать дальше, повернул руль.

— Мы наконец получили такую же игрушку, как англичане, — сообщил таможенник своему коллеге. — Сейчас испробуем ее.

Когда тяжеловоз припарковался, в разных местах кузова установили шесть маленьких намагниченных металлических дисков. Идущий от каждого из них кабель соединял их с установленным в двух метрах от грузовика портативным информационным центром размером с тележку из супермаркета. Специалист настроил частоту детекторов таким образом, чтобы она улавливала только один звук. Биение сердца. Англичане называли этот новый радар для поиска мигрантов heart beat detector[75], и эффективность его была невероятна.

Сердце в груди Килани билось на разрыв, почти причиняя ему боль, но ухом этого было не услышать. Зато на экране прибора эти толчки возникали с равными интервалами. Толчки, вызванные биением сердца умирающего от страха ребенка.

— Чувствую пульс! — с гордостью объявил таможенникам спец.

Эта фраза, которую обычно произносят, когда готовятся спасти жизнь, в данном случае предполагала гораздо менее благоприятную концовку.

Задние двери были открыты, и таможенники подождали, чтобы их трофей вышел. Но при виде этого единственного ребенка все переглянулись, скорее в растерянности, чем по привычке. Килани сел на борт машины, самостоятельно спустился из прицепа и оказался в окружении гигантов. Один из них, сильно размахивая руками, как будто отгонял собаку, желая бросить ее, обратился к нему:

— Давай. Нечего тебе здесь делать. Мы не собираемся усыновлять тебя. Рви когти! Go away!

Но Килани никуда не уходил, переводя взгляд с одного лица на другое, не понимая, ругают ли его, угрожают ему, приказывают не двигаться или же, наоборот, просят убираться вон. Один из великанов крепко схватил его за руку, и этот жест подействовал на него как электрический разряд. Не раздумывая, он бросился бежать, совсем потеряв голову в этом бетонном лабиринте, снова минуя первые контрольные будки, вздрагивая от собачьего лая, пересекая направленные на него лучи прожекторов. Вдалеке он разглядел решетку и очередь грузовиков, которые он миновал под изумленными взглядами водителей, петляя между тяжеловозами, проползая под прицепами, чтобы наконец оказаться на шоссе, за пределами порта Кале. Легкие жгло огнем, мышцы ног болезненно свело от долгого сидения в неудобной позе, и все же он бежал: задыхаясь, не оглядываясь, ни на мгновение не сбавляя скорости.

В висках громко стучала кровь, дыхание стало коротким, прерывистым, как будто воздух вдруг сделался непригодным для вдыхания. У него помутилось в глазах, теперь он бежал почти вслепую, и когда фары мощного тридцатитрехтонного грузовика ослепили его, невыносимый свет превратился в факел, огромный, обжигающий, и все вокруг него воспламенилось. И тогда он услышал щелканье пулеметов, крики, несущиеся от хижин его деревни, увидел их горящие крыши в облаках черного дыма. Свое озеро. Белый Нил. Свой зеленый океан густой и влажной травы. Услышал голос матери, издалека зовущей его: «Айман!»

Он без сознания упал на обочине дороги, в напитанную выхлопными газами желтую траву.

44

Меня зовут не Килани.

Мои родители дали мне имя Айман. По-арабски — Счастливый. Или Благословенный. Хотя меня заставили позабыть его.

Когда солдаты оставляли мою деревню, они увели с собой всех детей, способных сражаться. Против кого? Ради чего?

А в обмен на нашу покорность оставили в живых женщин и стариков. В тот день нас, завербованных детей, было больше двадцати.

Я смог унести с собой только кусочек ткани от платья моей матери. С неподвижного тела моего брата сорвали браслет и отдали его мне, чтобы я помнил…

Мы шли дни напролет и спали на голой земле. Хотя язык у меня понемногу зарубцовывался, он все еще кровоточил, и я сплевывал кровь, чтобы не держать ее во рту.

Я был голоден, изнасилован, избит. Как и все остальные. Потом через неделю мы добрались до военного лагеря, где познакомились с нашим командиром. С тем, кто будет решать нашу участь.

Моя воля была сломлена. Я больше не был Айманом. Я стал солдатом. У меня больше не было семьи. Я стал частью армии.

* * *

Нам выдали оружие и научили им пользоваться. Как целиться, дышать, стрелять и начинать сначала. Заряжать и чистить ружье. Не тратить патрон на раненого. Приканчивать ножом, если потребуется. Ударом в сердце, для надежности. Но это были всего лишь тренировки.

Однажды утром мы направились в сторону Коха — деревни в ста километрах к югу от моей. Наши шаги и наши машины поднимали пыль, образуя грозное облако, издали предупреждающее о нашем приближении.

В сотне метров от места назначения один из детей отказался идти дальше и бросил на землю свое ружье. Он принялся умолять и рассказывать о сестре, которая замужем в Кохе. Тогда мой командир сказал ему, что он может пойти туда и предупредить деревню, что президент пощадит их. Ему требовалось пройти всего сотню метров. Примерно двести шагов. Я насчитал десять, прежде чем услышал выстрел и увидел, как разлетелся череп этого ребенка, а сам он рухнул на землю.

По приказу командира все машины, двинувшись в деревню, проехали по трупу. Последний автомобиль почти вдавил его в землю.

К тому времени, когда мы появились, коровы были отведены подальше и все попрятались по домам. Мой командир проорал, что это оскорбление в адрес президента. У дверей каждого дома было выставлено по два малолетних солдата. Один — чтобы открыть дверь и стрелять очередью, другой — чтобы добивать ножом. У меня был нож.

Мальчик, которого поставили со мной, Наиль, словно превратился в камень. Он настолько оцепенел, что даже не мог повернуть ручку. Мой командир взял ружье и, готовый преподать тем, кто не подчиняется его приказам, второй урок, подошел к нему. У меня не осталось выбора. Я взял оружие из дрожащих рук Наиля и вышиб хлипкую дверь ногой. Не глядя, я дал очередь. Крики, запах пороха и крови. Огонь, вырывавшийся из ствола при каждом выстреле, на мгновение освещал лица и тела. От сильной отдачи ружье выпало из моих рук и оказалось на земле. Командир поднял его и, широко улыбаясь, надел ремень мне на шею. Мне показалось, он мной гордится.

Когда я покидал деревню, тень у меня была двойная: от солнца и от языков пламени, таких высоких, что они лизали небо. Командир подошел ко мне и велел сесть в его пикап. Он слыхал про того ребенка, которому отрезали язык. Немой солдат, который не выдаст ни одной тайны. И который только что убил пять семей.

С того дня я стал его псом, вечно у ноги. Он хорошо со мной обращался. Я ел, сколько хотел. И не должен был расплачиваться сексом за все его благодеяния.

Мы покинули Кох и, чтобы увеличить численный состав наших отрядов, двинулись еще дальше на юг. Следующим местом назначения были деревни Лир и Адок. И вот в Адоке мое ружье заклинило. Я уже выпустил пулю в живот пастуха. Он посмотрел на меня так, будто я проклят, как будто моя участь гораздо более плачевна, чем его. Он посмотрел на меня с огорчением. Я погасил этот взгляд прикладом. От его лица вообще ничего не осталось.

Вечером в лагере, когда я пошел за водой, мужчины расступались передо мной из уважения. Или из страха. Я уже не был никем.

Наш отряд теперь сделался многочисленным. Он состоял по большей части из мужчин, но также из подростков или детей. (Я-то был с мужчинами, всегда меньше чем в шаге от моего хозяина, всегда готовый защитить его.) Достаточно многочисленным, чтобы сражаться против повстанцев; поэтому мы взяли курс на Бентиу, столицу штата Юнити, в двухстах километрах к северу, туда, где люди президента сражались против наших врагов. Но некоторые дети по ночам стали перешептываться, рассказывать про Бентиу, где существует лагерь беженцев, куда без вопросов принимают всех. Такое место, куда даже солдаты не осмеливаются входить. Довольно просто сбежать как-нибудь вечером и скрыться там, чтобы навсегда избавиться от войны. Они подготовили побег и даже стащили у одного покойника карту региона. Один из ребят умел читать и начертил пеплом на бумаге дорогу к свободе.

Сам не знаю почему, я, в свою очередь, выкрал эту карту у них, и уж тем более не понимаю, зачем я показал ее своему командиру. Из преданности, что ли?

Назавтра семеро шептунов были повешены на дереве.

Мы снова тронулись в путь и остановились в одном дне пешего перехода от Бентиу. Разбили лагерь и принялись ждать возвращения разведчиков, отправленных выследить расположение повстанцев. Разведчики перемещались ночью, чтобы не быть замеченными, и должны были вернуться на следующий день.

Я заснул, и меня внезапно разбудили очереди ручных пулеметов. Повстанцы поймали наших разведчиков. Началась настоящая бойня. Я бросился на землю и прикинулся мертвым. Я видел, как перед моими глазами проходят сапоги, видел, как один за другим падают солдаты президента. Я был весь в крови.

На рассвете повстанцы свалили все тела в кучу — некоторые люди были только ранены — и заживо сожгли всех. Моего командира привязали к его пикапу и под салютующие победе пулеметные очереди проволокли вокруг лагеря.

Пощадили только детей.

Нас собрали в группы и отобрали оружие. На какое-то мгновение я подумал, что все закончилось. Но они сделали это, только чтобы проверить его исправность, и снова сунули нам в руки.

Из солдат президента мы превратились в солдат повстанческой армии и вернулись к тому же, чем занимались прежде, чтобы снова грабить и вербовать тех, кого еще не ограбили и не завербовали, увеличить численный состав этой новой армии и вернуться в бой в Бентиу. Как если бы речь шла всего об одном дне, в течение которого вновь начались те же ужасы ради одного или другого командира.

Однако положение вещей изменилось. Я больше не был собакой своего командира. Я не был ничьей собакой, и у меня не было ничьего покровительства. Завистливые взгляды сменились угрожающими. Разговоры, хотя и вполголоса, с моим приближением прекращались. Моя смерть была предрешена — они только ждали подходящего момента.

В ту ночь я бежал, чтобы добраться до лагеря беженцев в Бентиу. Я шел всю ночь, и на рассвете он возник перед моими глазами. Огромный, бесконечный, вызывающий робость.

Бентиу — это как «Джунгли», только в десять раз больше. Я слышал, будто там было сто двадцать тысяч беженцев, которых защищали другие страны Европы или Америки. Самый большой город, который я когда-либо видел. Город, состоящий из палаток и деревянных лачуг, целиком покрытых засохшей грязью и пылью. Я видел, как голодные дети едят землю. Грызут корни. Питаются крысами, молясь богу и благодаря его за щедрость.

Поздно вечером я вошел в палатку женщины и двоих ее детей. Я стал рыться в ее вещах в поисках еды, но она проснулась. У меня был нож, и на мгновение я задумался, не следует ли мне убить ее. Она опустила глаза на лезвие, а потом протянула мне бутылку воды и вынула из кармана галеты. Я поел и уснул у них в палатке.

Спустя два дня ее младший сын умер. Он так мучительно кашлял, что я думаю, для него даже хорошо, что он умер. Женщина подарила мне его рюкзак, синий с красным карманом. С того момента я больше не расставался с его матерью, и она поступала со мной как со своими сыновьями. Звали ее Носиба. Она рассказывала мне про Европу, как про волшебный мир. От ее старшего я даже узнал, что из Парижа вылетает самолет, чтобы обрызгать все города духами. А в Италии есть место, где все живут под водой. Что в Америке люди умирают от того, что слишком много едят. Но самое прекрасное место — в этом он был убежден — это Англия. Та страна, о которой мать говорила ему с самого начала конфликта.

Носиба вовсе не стремилась попасть в лагерь в Бентиу. Прежде она работала школьной учительницей в столице. Ее мужу пришлось взяться за оружие, а ей — укрыться здесь. С больным сыном любое путешествие было невозможным. Теперь, когда мы похоронили его на границе лагеря, она снова задумалась об Англии. И она знала, как туда попасть. У нее сохранились деньги на переправу с сыновьями. Так я отныне стал одним из них.

Однажды утром мы покинули лагерь беженцев на забавном грузовичке. Он был собран из разрозненных деталей, и все части его кузова были разных цветов. Мы ехали много дней. Носиба оплачивала наше путешествие иногда деньгами, а иногда собственным телом. По вечерам, когда мы засыпали, она напевала мне волшебную считалку. Этой считалке она научила всех своих учеников, а ей самой ее рассказала одна английская волонтерка. Днем она рисовала ее на песке. Сто раз я слышал слова считалки и сто раз повторял за Носибой ее движения.

Мы пересекли Египет. Мы пересекли Ливию. Мы пересаживались из легковых машин на грузовики, но чем меньше у нас оставалось денег, тем дольше мы шли пешком. Иногда по 30–40 километров в день, в сорокапятиградусную жару, без малейшего ветерка, без какой-либо тени, кроме нашей собственной.

В Триполи нам повезло, и мы укрылись в развалинах заброшенной стройки. Мы прожили там неделю, пока Носиба не нашла надежного перевозчика в Европу. В тот вечер она обняла меня и всю ночь пела мне волшебную считалку, заставив пообещать, что никогда не забуду ее.

Когда я проснулся, они уже ушли. Без меня.

Я много дней искал их на берегу. На том самом, откуда отходят лодки в Италию. Как-то вечером меня заметил один тип. Одинокий ребенок — легкая добыча. Он оказался перевозчиком беженцев и предложил бесплатно перевезти меня на другой берег Средиземного моря. Взамен я должен был просто некоторое время поработать на него на улицах города Рима.

Благодаря ему три дня спустя я сел в его лодку вместе с двумя сотнями других людей. Среди них я увидел одну женщину с дочкой, подавленную, несчастную. Я вспомнил своих мать и брата. Вспомнил Носибу с ее считалкой и сыном. Сам не знаю почему, но я устроился рядом ними, как щит, спрятав голову в колени.

А потом девочка принялась кашлять.

Мой перевозчик оставил штурвал и, расталкивая пассажиров, направился к нам. В надежде, что дочь прекратит кашлять, женщина зажала ей ротик ладонью.

— Твоя девчонка… Ты должна бросить ее за борт, — сказал он ей.

И сделал шаг вперед, но тут я встал. Я попытался защитить их. И получил жестокий удар в лицо, прямо в подбородок, отчего у меня искры посыпались из глаз.

По прибытии в Италию перевозчик на несколько ночей приютил меня. Я досыта ел, вволю спал. А потом мне пришлось возвращать ему долг.

Неделю я торговал собой на улицах Рима.

Каждую ночь мужской пот прилипал к моей коже, и, чтобы освободиться, я твердил свою волшебную считалку. Здесь было только мое несчастное униженное тело, а дух мой был скрыт в другом месте.

И вот однажды вечером во мне пробудился ребенок-солдат. Большим пальцем я выдавил глаз одному из своих клиентов. Одному из тех, кто любит потрахаться с мальчиками. Я ушел среди ночи. Я знаком предложил другим детям следовать за мной, но никто даже не шелохнулся. Они были сломлены, покорны, лишены воли — как когда-то я со своим первым командиром.

Я снова пустился в дорогу и, прячась в грузовиках или совершая длинные пешие переходы, двигался за другими беженцами, чтобы не сбиться с пути в мире, о котором ничего не знал. И в конце концов прибыл в «Джунгли» Кале — города перед самым Юке.

Одинокий, перепуганный, я остановился на границе лагеря. Я никому не верил. Ни черным. Ни арабам. Однако каждая добыча находит своего хищника, и группа афганцев сделала меня своей сексуальной игрушкой. В лагере не было женщин, поэтому мужчины сходили с ума.

Но мой новый командир спас меня. Он стал тем, кого мне следовало почитать, кому мне следовало подчиняться и кого мне следовало защищать.

Адам.

Хотя на самом деле Адам для меня гораздо больше.

Больше чем командир.

Отец.

Часть пятая

Погибнуть?

45

Рев грузовика резко привел Килани в чувство. Краткий миг он находился между двумя реальностями — где-то между Суданом и Францией.

У себя за спиной он различил огни порта Кале, и его сон мгновенно рассеялся.

Он упустил свою удачу. Он знал, сколько сделали для него другие, а он упустил свою удачу. От стыда он принялся бить себя ладонями по лицу: еще и еще, пока из носа не пошла кровь. Ладони покраснели, лицо болело, и он прекратил себя наказывать. Он сжал кулаки и взвыл.

Мимо него проносились легковушки и грузовики, на мгновение озаряли Килани светом фар и продолжали свой путь. Он поднял глаза и вдали заметил Сторожевую башню — надежную, как старый друг. Всего в двух километрах.

Он поднялся на ноги, поправил рюкзак на спине и пошел. Мимо ребенка по этому шоссе — свидетелю стольких надежд и разочарований, — едва не задевая его, летели ревущие моторы.

* * *

Уезжая с заправки, где они посадили Килани в грузовик, Бастьен предложил Адаму вернуться к нему в квартиру, но сириец отказался. Понимая, что не все может сложиться гладко для мальчугана, он предпочел на всякий случай вернуться в «Джунгли».

Когда Бастьен вошел в дом, смертельно встревоженные Манон и Жад ждали его в гостиной. К сожалению, он мог сообщить им только, что Килани успешно сел в грузовик. И больше ничего. А на все остальные вопросы он отвечал: «Не знаю». Так что они приготовились к бессонной ночи.

Адам залез на крышу своего бункера и прикурил одну из полученных от Бастьена сигарет. Проходили часы, и чем больше отдалялся тот момент, когда он расстался с Килани, тем смелее он позволял себе думать, что ребенку удался этот переход. В два часа ночи он почти поверил в это. Адам встал и, уже открывая палатку, вдруг различил шатающуюся фигурку. Несмотря на дистанцию всего в пять километров от порта до Сторожевой башни и от башни до «Джунглей», мальчик много раз сбивался с пути, так что шел больше трех часов. Адам бросился ему навстречу, а обессилевший и несчастный Килани упал ему в объятия. И зарыдал на плече сирийца от ярости и унижения.

— Ничего, сынок. Ничего.

* * *

В течение ночи надежда росла. Три флика в автомобиле ББП в конце концов оставили роты безопасности разбираться с развязкой номер 47, а сами, в надежде не подхватить хвост, принялись патрулировать незаметные улочки Кале. Верящая в свои часы Эрика поставила горящую свечу на подоконник у себя в студии, которую не захотела покидать, несмотря на непрестанные просьбы влюбленного Пассаро. В квартире Миллеров Манон множество раз сложила грязную одежду Килани, а потом принялась бродить кругами по комнатам, как если бы медленно осматривала их и постепенно снова забывала. Жад спряталась под одеялом с музыкой в наушниках, а Бастьен не выпускал из рук мобильника. Получив в 02:10 сообщение от Адама, он оказался первым, кто узнал о провале операции. И все пространство, еще недавно целиком принадлежавшее надежде, теперь опустело — стало какой-то черной дырой, всасывающей время, свет и все чувства.

46

Назавтра, встав в 6 утра, Бастьен в 7 часов уже был на службе, рассчитывая воспользоваться несколькими мгновениями одиночества. Однако там он обнаружил Эрику, которой, как и ему, оказалось невыносимо мучительное ничегонеделание дома. Рубен Корваль, спустя два часа заметивший их опечаленный вид, даже воздержался от комментариев.

Бастьен открыл одну папку, потом вторую и, просто для того чтобы чем-нибудь занять руки, принялся переворачивать страницы. Но мысли его оставались в том кафетерии на трассе, в тот момент, когда все еще было возможно. Ему понадобилось дважды мельком проглядеть один и тот же протокол, чтобы осознать, что перед ним сравнение вскрытия двух убитых в «Джунглях». Ливийца и афганки. Он прочитал комментарии судмедэксперта, особенно те, что касались использованного в убийствах оружия, а также предположения относительно угла и глубины проникновения лезвия.

Бастьен, пребывавший в глубокой растерянности, боялся даже представить, каково состояние духа Адама. А уж тем более Килани. И все же у флика на руках было то, что могло бы, наверное, сделать день сирийца немного менее гнетущим, и он решил позвонить другу.

Этой ночью Адам встретил совсем другого ребенка. Самое большее — его призрак. Утром он увидел, что Килани сидит на песке, примерно в ста метрах от него, и пристально вглядывается в английские берега, которые еще раз обманули его надежды. Может, через какое-то время он, как Уассим, станет грозить им. Вибрация лежащего на камне телефона Адама прозвучала как звук тамтама. Адам глухим, почти безжизненным голосом поздоровался с Бастьеном, и их разговор, как проржавевшая шестерня, все никак не мог сдвинуться с места.

— Как малыш?

— Сидит у моря. Думаю, он вообще не спал. Впрочем, и я тоже.

— Уверяю тебя, никто не спал.

— Как Манон и Жад? — встревожился Адам.

— Через пару дней придут в себя. Но я понимаю, что это ничто по сравнению с отчаянием Килани.

— Тяжесть печалей не сравнивают.

— Мы можем попытаться еще раз. Я уверен, что все будут согласны с моим предложением, — заверил Бастьен.

Адам предпочел промолчать. Разумеется, они могли бы снова попытать счастья, но жестокость провала не забывается за один день, и потребуется время, чтобы вернулись воля и надежда.

— Главное — мне необходимо найти для нас какое-нибудь занятие на ближайшие дни, — все же ответил он.

Бастьен бегло просмотрел открытую перед ним на столе папку. Он не знал, действительно ли это лучший способ переключить направление мыслей Адама, но тот столько раз твердил ему, что он флик и ничего, кроме этого, делать не умеет.

— Ты был прав насчет тех убийств, — решился признать Бастьен. — Оружие одно и то же. И вероятно, один убийца.

— Отчеты о вскрытии?

— Да, мы их сравнили. Видишь, я к тебе прислушался. Но это не сильно поможет тебе продвинуться.

— Трудно представить, чтобы я мог продвинуться меньше. Продолжай.

Бастьен слово в слово прочел текст заключения, чтобы не навредить профессионализму судмедэксперта приблизительным пересказом.

— Три ранения имеют одинаковые характеристики глубины. Труп семьдесят три дробь две тысячи шестнадцать, то есть ливиец, подвергся перфорации печени и сердца. Труп восемьдесят пять дробь две тысячи шестнадцать, афганская женщина, подверглась перфорации сердца. Они были перфорированы, но не пронзены насквозь, как было бы при ударе большей силы. Таким образом, подобное отсутствие глубины позволяет предположить слабосильного исполнителя преступления, например женщину, подростка или просто тщедушного мужчину. Или усталого.

Адам перевел глаза на пляж, где все так же неподвижно сидел Килани.

— Здесь все усталые, — бросил он.

— Я предупреждал, что мы не сильно продвинемся. Продолжать?

— Пожалуйста.

— Что касается оружия, то тут поинтересней. Все три ранения идентичны, определяются как ушибленные и полукруглые. Так что это точно холодное оружие. Холодное оружие с изогнутым клинком.

Слова Бастьена заставили Адама содрогнуться всем телом. Взгляд сирийца второй раз остановился на неподвижном Килани.

Слабосильный исполнитель преступления.

Изогнутый клинок.

В «Джунглях» ливиец.

В поселении для женщин — афганка.

— Понимаешь? — продолжал Бастьен. — Не с такими сведениями можно закрыть дело. Как бы то ни было, я сообщу в судебную полицию.

Молчание собеседника заставило его повторить последнюю фразу. Все так же безрезультатно.

— Адам? Ты здесь? Адам…

Переворошив бункер, Адам соскочил на землю; в его сердце уже копошились красные муравьи, перед глазами мелькали мушки. Он опустился на колени и дрожащими руками принялся исступленно копать землю в том самом месте, где, как он видел, Килани зарыл свой синий рюкзак с красным карманом. Первой появилась обсыпанная песком лямка, и, вместо того чтобы копать, Адам резко дернул за нее. Ему пришлось дважды потянуть за язычок молнии детского рюкзака, так сильно свело пальцы. И наконец лицо сирийца отразилось в кривом лезвии мачете Килани. Маленького мачете серповидной формы, такой необычной, что Адам не видел ничего подобного за более чем два проведенных здесь месяца.

С ливийцем ребенок встречался. А афганка была с ним в поселении для женщин. Хотя бы одну ночь. Ночь, когда она лишилась жизни.

Но все это не имело никакого смысла. Никакого.

Этот ребенок не чудовище, Адам мог бы поклясться. Несмотря на это, оружие у него перед глазами доказывало обратное. Несмотря на жертвы и место преступления, каков мог быть мотив? Этот ребенок…

Адам снова пошарил в рюкзаке. Квадратик цветистой ткани, кожаный браслет, а под ними, спрятанный на самом дне, — фиолетовый шарик с двумя большими ушами. Желудок Адама взбунтовался, резко перехватило дыхание. В ужасе от того, что ему предстоит обнаружить, он потихоньку, почти против воли потянул за одно ухо. Он услышал голос Майи. Увидел ее лицо, едва различимое за грязным стеклом увозящего ее такси. Свою дочь, сжимающую в руках игрушку. Мсье Бу.

Мсье Бу на дне рюкзака Килани, а теперь в руках Адама. На глазах мгновенно выступили слезы. Неуправляемые, они текли по его лицу, а от прикосновения к плюшевому кролику неумолимой волной накатывали воспоминания. Темная ярость затмила его сознание. Непонимание. Предательство. Этот ребенок, которого он берег как сына… Если он убил двоих в «Джунглях», то что он сделал с Норой и Майей?

Он непременно где-то встречался с ними. Это доказывает Майина игрушка. Иначе его дочка ни за что не рассталась бы с мсье Бу! Он их убил, это точно. Наконец-то Адам знал! Это почти принесло ему облегчение. Как если бы тот факт, что он нашел виновника, освобождал его от всей тревоги, которую долгое ожидание превратило в пытку.

Мертвы. Теперь они были мертвы.

Хрупкая плотина, которой прежде удавалось удерживать его вдали от безумия, сдалась без сопротивления, как заграждение из спичек — бурному потоку.

Не выпуская из рук плюшевого кролика, Адам пошел к пляжу.

Не доходя десяти метров до мальчика, он выкрикнул его имя, как обвиняют убийцу:

— Килани!

Мальчик обернулся, и взгляд его упал на фиолетовую игрушку.

Нора и Майя.

Как объяснить Адаму, что он попытался защитить их? Как сказать ему, что он сумел сохранить только этого плюшевого кролика, упавшего из рук Майи, когда ее выбросили за борт? Как сознаться, что он ничего не смог сделать, когда Нору тоже столкнули в разбушевавшееся море?..

47

Адам был сплошная ненависть. Неистовство. Необузданность.

А в его глазах полыхало обещание смерти.

Вместо того чтобы окаменеть от страха или даже бежать, Килани так и остался на пляже. Он как-то весь осел, опустил плечи и склонился перед своим хозяином.

Мог ли он надеяться на другой конец? Не это ли было тем, что он заслужил?

Первый удар, который он получил, была пощечина, она свалила его на землю, лицом в песок.

Адам потряс перед ним мсье Бу.

— Ты украл его у нее! — прокричал он. — Как ты украл у меня их фотографию, я знаю!

Эту фотографию Килани не осмелился бы даже скомкать. Он выпрямился, но в знак покорности по-прежнему не поднимал головы. Он не будет драться. Только не с Адамом.

— Ты убил ливийца, чтобы он не мог помочь мне, да?

Адам пытался сложить все части пазла, хотя они никак не связывались между собой.

Он ударил во второй раз, теперь кулаком. Килани был оглушен. Губы в крови. Адам схватил его за руку и поволок к морю.

— Почему эта женщина? — проревел Адам. — Афганка? Ее за что? А Нору? А Майю? Что ты с ними сделал? Они умерли? Я знаю, что они мертвы!

Адам сделал первый шаг в море, по-прежнему держа ребенка за руку и едва не ломая ему кости. Вода дошла Килани до икр, потом до середины бедер, потом до живота. Он не сопротивлялся.

Он видел перед собой английские берега. Ему почти удалось.

— Они мертвы! Ты убил их! Я знаю!

Потом Килани уже больше ничего не видел, его голова целиком оказалась под водой. Хотя в этом подводном покое глаза у него оставались открытыми, как если бы он согласился с приговором.

Он стольких убил. Наверное, больше ста человек. С чего бы Бог даровал ему спасение?

Кислород иссяк, и сознание послало мальчику целый ворох картинок. Наверное, инстинктивно, чтобы успокоить его, прежде чем он умрет.

Адам поднимает его и выходит из шатра с мачете в руке, готовый отдать жизнь за незнакомого мальчишку. В тот вечер, когда их судьбы столкнулись.

Фотография Норы и Майи на земле, когда она выскользнула у него из рук, и он впервые увидел их лица. Тогда он их и узнал.

Адам приподнял из воды его голову и снова проорал:

— Почему их?! Как тебе удавалось скрывать в себе дьявола? Я должен был это увидеть!

Он был его покровителем, защитником, а теперь стал его палачом. Адам снова погрузил его в воду, на этот раз надолго. И возникли другие картинки.

Этот ливиец, который выбросил Майю за борт. Килани никогда не забывал его лица, поэтому, когда он увидел, что тот прибыл в «Джунгли» и даже разговаривает с Адамом, сразу понял, что следует сделать. Ночью Килани поскребся возле его палатки, как маленький дикий зверек, который роет и вынюхивает. Человек вышел. Он был высокий, очень высокий, но Килани случалось убивать и людей покрепче. Первый удар в живот — и ливиец рухнул на колени. Второй удар прямо в сердце. Почти мгновенная смерть. Почти чересчур милосердная. Остальное довершили бродячие псы «Джунглей».

Слишком долго лишенный воздуха, ребенок принялся неудержимо дергаться. Инстинкт выживания. Адам видел только его смутный силуэт, волны и меняющиеся от конвульсий мальчика узоры на песчаном дне.

Эта афганка в поселении для женщин. Та самая, что столкнула Нору. Он в первую же секунду узнал ее. И для него не было ничего важнее в тот момент, чем отомстить за своего командира, своего друга, своего отца.

Очередная конвульсия. Яркий свет. Сквозь толщу воды Килани увидел солнце.

Последняя картинка.

С Манон и Жад. С Бастьеном и Адамом. Все вместе в одном доме. Столько любви вокруг, что хватит на многие жизни. Столько любви, чтобы сегодня умереть.

48

После обеда Манон отправилась в город напечатать снимки. Скоро она устроит в квартире собственную фотолабораторию и научит Жад проявлять пленки и печатать фотографии. Дочь столько раз ее об этом просила, а она столько раз отвечала «завтра».

Манон принесла себе обжигающего чаю и разбросала снимки на низком столике в гостиной. Лоскутное одеяло украденных мгновений.

Бастьен и Адам заняты серьезным разговором о судьбах мира…

Сидящая рядом с ними на пуфе Жад с широко распахнутыми глазами, зачарованная…

Килани и его несокрушимая улыбка…

Незаметно наступил вечер, и Жад, слегка надутая, вернулась из лицея. Невозможно рассказать историю про полицейских, которые как-то вечером решили совершить справедливое дело. Запрещено кричать во все горло, как она гордится своими родителями. Вопреки столь печальному результату.

Она скрылась у себя в комнате и принялась за уроки. Через час вышла и бросилась в объятья матери. Они долго не отрывались друг от друга. Просто так, без причины. Чтобы быть рядом.

Вдруг они услышали, как в дверь постучали…

Манон взглянула на часы, Жад — на мобильник. Для Бастьена слишком рано, вдобавок у него есть ключи, а они никого не ждут.

Они открыли дверь, и им пришлось опустить глаза, чтобы обнаружить Килани, измученного, в совершенно мокром черном костюме ниндзя, с сине-красным рюкзачком на плечах.

Адам не смог дойти до конца.

* * *

Манон за руку потянула Бастьена в спальню. Жад шла на шаг позади. Флик только что вернулся домой и был еще в форменной куртке и при оружии.

Его жена слегка толкнула дверь ногой, и он увидел спящего на постели Килани.

— Понятия не имею, как он сумел найти наш дом, но надо сказать, у него невероятное чувство ориентации.

— Черт, — выдохнул Бастьен.

Манон ждала от него совсем другой реакции и немного растерялась. Она попыталась оценить ситуацию, которая не представлялась ей столь уж катастрофической.

— Ничего страшного. Он останется ненадолго и поужинает с нами. Ты позвонишь Адаму, чтобы он за ним пришел. Или мы сами отвезем его.

— Ты не понимаешь, — мрачно ответил Бастьен.

Он прошел через спальню, опустился на колени перед спящим ребенком и осторожно потряс его за плечо.

— Килани. Килани, — прошептал он, чтобы разбудить его.

Мальчик открыл один глаз и совершенно проснулся, когда узнал Бастьена.

— Адам? — сразу спросил флик.

У Килани задрожал подбородок, и он только отрицательно качнул головой. Потом бросился в объятия Бастьена, который, потеряв равновесие, привалился спиной к стене и принялся утешать заливающегося слезами мальчугана. Манон осознала, что часть истории ей неизвестна.

— Бастьен, что происходит?

Ладонь флика гладила Килани по затылку, и ребенок постепенно успокаивался.

— Адам научил его, как добраться от «Джунглей» до нас. В первый же вечер.

— Но зачем?

— Потому что чувствовал, что ему грозит опасность. Килани должен был прийти сюда только в том случае, если Адам…

Ему не пришлось договаривать.

Жад держала в руках рюкзак кричащей расцветки, а внутри она обнаружила свернутый черный рюкзак, который Манон купила тогда же, когда и все остальное. И в его кармане она нашла смятую бумажку с еще читаемым номером телефона ассоциации «Санчайлд». Она протянула ее родителям:

— Эй, предки…

* * *

Начало десятого. Жад отвела Килани в свою спальню и уложила в собственную постель. А потом уселась совсем рядом с ним прямо на плотный ковер и, держа его за руку, запела песенку. А поскольку никаких считалочек она не знала, мальчишка получил право на бесконечно повторяющуюся «Mad Word» в мягкой версии Гэри Джулса[76].

Манон ходила по гостиной из угла в угол.

— Кончай метаться, как тигра в клетке, — умоляюще проговорил Бастьен.

— Мне плевать. Мы это сделаем. Ты сам сказал, так проще и менее опасно. Обыкновенных туристов на автомобиле проверяют в сто раз реже, чем дальнобойщиков с их грузовиками.

— Я говорил, что это менее опасно для беженцев. Ты знаешь, сколькими годами тюрьмы нам это грозит? Хороши мы будем, оба в каталажке, а Жад у твоей матери или в органах опеки! Перевезти мальчика… я даже не понимаю, хорошо это… или же подло. Мы ему помогаем или избавляемся от него? Мы даже не уверены, есть ли у него в Англии родные…

— И на каком же языке ты хочешь его об этом спросить? — Манон вышла из себя. — Уверены мы только в том, что здесь его ничего не ждет!

— Но мы же во Франции!

— Вот именно! Тебе это известно, и даже лучше, чем кому бы то ни было! Вдобавок я что, сама придумала этот телефонный номер? На том берегу Ла-Манша точно есть кто-то, готовый принять его!

— Но кто? Мы ничего не знаем об этой ассоциации.

— Да мне плевать! Плевать! Адам ведь им доверял, верно? Ты понимаешь, что если мы ничего не сделаем, то никогда себе этого не простим? Ты соображаешь, что у нас нет выбора? Мы будем чертовыми эгоистами, мы-то переживем, но это просто невозможно. Такое легко забыть, когда слышишь в новостях, но если беда заявляется прямо в твою гостиную?..

— Каждый год почти полмиллиона беженцев прибывают в Европу, а ты хочешь, чтобы ради одного из них я ставил под угрозу мою семью? Это ничтожно. Это почти смешно, настолько это ничтожно малая величина.

— Ничтожно малая величина? Мальчишка, который спит в кровати твоей дочери, — это ничтожно малая величина? Может, мы в целом ничего не изменим, но для него это изменит все! И судьба привела его именно к нам! Это наша история! Так чего ты хочешь? Чтобы мы отвезли его в «Джунгли»?

— Вот чего я точно не хочу, так это чтобы Жад получила звонок от английского офицера, который сообщит ей, что ее родители задержаны как перевозчики мигрантов!

Жад со свойственной всему семейству Миллеров деликатностью вмешалась в разговор:

— Полагаю, на меня вам плевать? Вы что, серьезно? Вы что, думаете, я останусь здесь поджидать вас? Если в это вписываться, так уж всем вместе!

Ошеломленный и любящий Бастьен с улыбкой взглянул на своих девочек:

— О’кей, вы сумасшедшие.

* * *

Из них троих лучше всех английским владела Жад, и именно ей было поручено позвонить в ассоциацию «Санчайлд». Бастьен заперся в кухне с рюмкой ледяной водки в одной руке, телефоном в другой и сигаретой в зубах.

— Страшно сочувствую твоему другу, — искренне сказала Эрика.

— Я пока пытаюсь не думать об этом, но расплата будет жестокой.

— Вы понимаете, что на сей раз будете совершенно одиноки? Мы ничего не сможем для вас сделать.

— Вот и отлично. Я и так уже многих подверг опасности. Я просто хотел предупредить тебя, что, если все пойдет не так, у меня будет право только на один телефонный звонок, и я позвоню тебе. И ты расскажешь всю историю комиссару Дорсэ.

— Но ведь это не понадобится?

— Да, это не понадобится.

От волнения голос Эрики изменился.

— Ты знаешь… Когда я впервые увидела тебя…

— Ну?

— Я сразу поняла, кто ты такой. Пассаро тоже. Не проси меня объяснять тебе это впечатление. Я просто рада, что знакома с тобой.

— Успокойся, я рассчитываю вернуться на службу и призвать Корваля к порядку, — пошутил Бастьен. — А теперь расскажи мне, к чему я должен быть готов на пароме.

* * *

Воссоединившаяся семья подводила итоги в гостиной. В последний раз Бастьен участвовал в подобном собрании вместе с ББП, и по тому же поводу. Теперь он впутал в историю своих жену и дочь, и последствия могли быть гораздо более чудовищными.

Бастьен повторил сведения, полученные от Эрики, а Жад вкратце пересказала свой разговор по-английски с представителем «Санчайлд»:

— Ассоциация расположена вдали от моря, на севере страны, в районе Лестера. Два раза в неделю они приезжают в Дувр. Сегодня суббота, они будут там завтра вечером, около девяти, и в то же время в следующую пятницу.

— До завтра ведь слишком мало времени, да? — прикинула Манон.

Не поддавшись на провокацию, Бастьен улыбнулся:

— Я понимаю, что тебе хотелось бы, чтобы он побыл у нас еще некоторое время. Мне это тоже доставило бы удовольствие, но следует подумать о том, как он воспримет эту ситуацию. Если он проживет у нас дней шесть, то решит, что это окончательно. И будет совершенно выбит из равновесия, если мы снова начнем его дергать. Так что, хотя это и жестоко, действовать надо как можно быстрее, как срывают лейкопластырь. Завтра было бы отлично. У нас целый день, чтобы подготовиться.

Затем он обратился к дочери:

— Ты сообщила им, что он немой?

— Да. Похоже, это их не слишком встревожило. Они сказали мне, что достаточно будет обучить его языку жестов.

— А у тебя есть точный адрес?

— Я все записала.

Уверенный голос и волевой взгляд. Сейчас Бастьен осознал, что, каков бы ни был исход их предприятия, Жад выйдет из него решительно изменившейся. Почти взрослой.

49

Порт Кале

Зона регистрации

18:00

Мысль воспользоваться древним автомобилем Манон, устоявшим перед модой и временем красным «Рено-5», была отвергнута. Так что они взяли уродливый и вместительный минивэн «рено-эспас» ее матери, кстати нашедшей, что небольшая прогулка на земли Королевы Елизаветы — это восхитительная идея, которая пойдет всем только на пользу.

«Или же принесет кучу неприятностей», — подумал Бастьен.

Итак, в этом экипаже они ровно за час до погрузки встроились в очередь ожидания «P&O Ferries»[77].

Бастьен за рулем. Рядом с ним Манон. Жад на заднем сиденье.

И рюкзаки в багажнике.

Прямо перед собой, за будками судоходной компании, они заметили французский пункт таможенного досмотра. Первое препятствие.

Бастьен показал билеты служащему «P&O» и поблагодарил его за пожелание счастливого пути. После чего медленно тронулся в сторону таможни.

— Как себя вести? — поинтересовалась Жад.

— Мы будем изображать влюбленную парочку, — ответила Манон. — А тебе четырнадцать лет, тебе просто надо надеть наушники, надуться и уткнуться носом в мобильник.

— Угу, значит, я — как всегда.

Бастьен подмигнул ей в зеркало заднего вида и немного продвинулся в очереди. Перед ними две машины. Всего одна. Теперь их очередь.

— Будете декларировать что-нибудь?

— Ага, — буркнул Бастьен, кивнув на заднее сиденье. — Трудный подросток считается?

— К сожалению, нет, мсье, — рассмеялся таможенник. — Ваши паспорта, пожалуйста.

Проверка прошла быстро и даже завершилась улыбкой. Бастьен тронулся с места и проехал до следующего контрольного поста пограничной полиции.

Равнодушный полицейский. Мелькнули паспорта. Беглый взгляд в салон. По всему видно, агент вышел из фазы усердия и для обеспечения более обстоятельной проверки положился на англичан. Крупные буквы на металлической постройке в двадцати метрах впереди действительно гласили «UKBF» — United Kingdom Border Force[78]. Третий и последний контрольный пункт перед судном.

Английский офицер, очевидно, забыл свою улыбку у себя в коттедже, а от взгляда, который он бросил на них, в салоне повеяло холодом. Белая сорочка, синий пуленепробиваемый жилет с вытканной на эполетах короной королевы.

— Anything to declare?

И поскольку Бастьен был не способен повторить предыдущую шутку по-английски, он ограничился лаконичным «no».

— Please, wait in the car[79], — добавил таможенник и удалился в будку.

Бастьен дождался, чтобы тот отошел на достаточное расстояние.

— Эрика заверила меня, что они проверяют одну машину из десяти. Это будет конец, если мы окажемся…

Но прежде чем он закончил фразу, таможенник указал на них пальцем своему коллеге, до сих пор стоявшему в стороне с металлическим прутом сантиметров пятидесяти в длину, плоский и прямоугольный наконечник которого был покрыт чем-то вроде спортивного хлопчатобумажного носочка. Тот подошел.

— Hands on your knees, please[80].

— Он просит тебя положить руки на колени, папа.

Бастьен повиновался, и таможенник провел носочком по всей окружности руля, после чего исчез в своей будке. Бастьен узнал это оборудование — подобное используют в аэропортах.

— Все в порядке. Они ищут частички взрывчатки и наркотиков. Нам нечего опасаться, верно?

Последние слова были обращены к Жад, и Бастьен обернулся, чтобы повторить их:

— Нам нечего опасаться, верно?

А потом взглянул на руки дочери.

— Ты дрожишь, дорогая. Это нехорошо. Отложи мобильник. Зажми руки между ляжками. Через минуту будем на судне. У них нет никакого повода продолжать осмотр, и еще меньше требовать, чтобы мы открыли…

— Unlock the boot of your car, please.

— Серьезно, папа, тебе бы лучше помолчать, потому что у меня впечатление, что ты призываешь неприятности еще до того, как они случаются. Парни просят тебя отпереть багажник.

Бастьен нажал на рычаг под рулем, таможенник открыл заднюю вертикальную дверь и констатировал наличие трех рюкзаков. Один из которых, внушительных размеров, служил Бастьену во время его обучения в офицерской школе. Внутри был спрятан Килани, свернувшийся клубком и обернутый для придания рюкзаку правильной формы тонким одеялом.

— Мы все отправимся в тюрьму, мы все отправимся в тюрьму, мы все отправимся в тюрьму, мы все отправимся в тюрьму, — потихоньку забормотала Манон.

Таможенник провел прутом для снятия проб по напольному покрытию, под рюкзаками и вдоль их застежек-молний. Бастьен постарался не подглядывать за ним в зеркало заднего вида, но напрасные усилия: он не мог отвести глаз от ретровизора.

Когда англичанин захлопнул багажник, все трое путешественников сделали такой глубокий вдох, будто вышли из продолжительного апноэ.

Хлопчатобумажный носочек не обнаружил никаких наркотических или взрывчатых веществ, и им предложили следовать своей дорогой. Разумеется, отъезжая, Бастьен заглох, глупо оглянулся на таможенника и снова запустил двигатель.

Прежде чем они погрузились на судно, вновь отстояв очередь, Жад приоткрыла на треть черный мешок, и оттуда появилась маленькая ручка. Она схватила ее и поцеловала.

Через полтора часа они будут в Юке.

* * *

Обдуваемые ветром, Манон и Жад облокотились об ограждения на палубе парома и, по-идиотски улыбаясь от гордости, наслаждались солеными водяными брызгами, слегка подпорченными легким запахом бензина. В эту ветреную погоду подолы их платьев хлопали, а шляпу приходилось придерживать рукой.

— Ты открыла мешок? — спросила Манон.

— Да, на время переправы, — подтвердила Жад. — Он только под одеялом, которое я развернула.

— А воды и печенья ты ему дала?

— Не волнуйся, мама, все в порядке.

Не слишком уверенной походкой Бастьен вышел из «Старбакса» с тремя стаканами в руках. И прежде чем обнаружить свою семью, едва не пролил весь кофе на пожилую чету.

— А что, настоящего кофе не было? — спросила Манон.

— Увы, только подделка. Ничего, переживем.

Не сводя взглядов с побережья, они подули на горячий напиток. Стоя между родителями, Жад в этот момент почувствовала себя по-настоящему непобедимой.

— Я прочла в Интернете, что шансов выиграть в лото в двести восемь раз больше, чем родиться здоровым, в демократической мирной стране и с крышей над головой.

— Так что пользуйся, — ответил ее отец. — Это несправедливо, но пользуйся.

50

Дувр, Великобритания

20:30

Жад ввела адрес в GPS своего мобильника, как накануне записала его по телефону: Alkham Road, парковка между Russel Garden и Kearsney Abbey.

Теперь Килани тоже сидел на заднем сиденье, Жад держала его за руку, а он разглядывал новый пейзаж. Песок, палатки, лачуги и жестокость «Джунглей» сменились полями, лесами, лугами и ухоженными садами. Слишком много зелени, чтобы здесь мог появиться полицейский патруль, что наверняка объясняло выбор места встречи.

Когда за несколько минут до назначенного времени они въехали на парковку в английской сельской местности, смеркалось.

Ровно в 21:00 с Альхам-роуд свернул белый вэн, припарковался перед ними и погасил фары. Однако никто не шевельнулся, и автомобили так и стояли лицом друг к другу.

— Что делать будем? — спросила Жад.

— Я думаю, они не выйдут, пока не увидят ребенка. Их организация вне закона, так что они соблюдают меры предосторожности.

— Ну так что делать-то будем? — повторила Жад.

Бастьен обернулся и грустно посмотрел на нее:

— Ну что… Думаю, выйдем из машины и скажем им «до свидания».

Манон одну за другой надела на плечи Килани лямки черного рюкзака. Сперва она обняла его за талию, потом прижала ладони к его щекам и наконец не выдержала, обхватила его всего, как если бы хотела спрятать в своих объятиях. И потекли слезы.

Жад не смогла проявить большей сдержанности, но на этот раз Килани неловко вытер ее мокрые щеки.

— Я буду по тебе скучать, маленький ниндзя, — шепнула девочка.

В вэне напротив них открылись двери, и оттуда вышли женщина и мужчина за шестьдесят. Она, с уложенными венцом надо лбом седыми волосами, словно сошла с рекламы «Mamie confiture»[81], а он выглядел как учитель на пенсии со своей окаймлявшей лицо шкиперской бородкой и сползающими с носа очками. Не вызывающие ни страха, ни беспокойства. Бастьен взял ребенка за руку и направился к ним.

— Is this Kilani?[82] — тепло встретила их женщина.

Мужчина подошел, присел на корточки, чтобы быть вровень с мальчиком, и заговорил с ним по-арабски. Всего несколько слов, но их оказалось достаточно, чтобы Килани улыбнулся и кивнул, как если бы получил приятное известие. А затем указал пальцем на семью Миллер. Мужчина снова заговорил с ним по-арабски, но на этот раз мальчик явно был расстроен. Килани понял, что дальше он отправится без них.

— Для малыша есть тысяча евро… э-э-э-э… Thousand euros for the kid? — неуверенно сказал Бастьен и протянул женщине конверт.

— That won’t be just for him. It will be for all the children, — ответила она.

Жад перевела своему отсталому отцу:

— Она говорит, что это будет не только для Килани. Что деньги пойдут на всех детей ассоциации.

Бастьен взглянул на женщину, и ее ответ ему понравился.

— Скажи ей, что меня это устраивает.

Мужчина вручил ему визитную карточку с логотипом ассоциации «Санчайлд», номером стационарного телефона и адресом.

— Can we visit?[83] — спросил Бастьен.

— Whenever you want, sir.

— Когда пожелаете, — перевела Жад.

Учитель на пенсии наклонился к Килани и заверил его, что тот сможет увидеть всех, если захочет. Боковая дверь вэна открылась, и мальчонка забрался внутрь.

Манон и Жад крепко сжали губы, запрещая себе снова расплакаться. Килани в последний раз одарил их своей обезоруживающей улыбкой.

Пожилая чета собралась уже усесться в вэн, но Бастьен выхватил свой мобильник, включил вспышку и, даже не спросив разрешения, сфотографировал их. Парковка на мгновение осветилась, потом Бастьен обернулся к Жад, и по мере того, как он говорил, голос его становился все более и более властным.

— Скажи им, что мы приедем повидаться с ним. Скажи им, что я флик. Скажи им, что, если адрес фальшивый или номер телефона неверный, я их найду. Где бы они ни были, я их найду. Скажи им!

«Mamie confiture» доброжелательно смотрела на них…

— Нет необходимости, папа. Я думаю, она поняла, — шепнула Жад.

Потом, чтобы успокоить этого мужчину, который, хотя и сдерживал свои чувства, все-таки не мог скрыть их, старая дама положила ладонь на его руку.

И Миллеры, оставшиеся на обочине дороги, как будто их только что бросили, долго смотрели вслед удалявшемуся вэну.

Эпилог

Комиссариат Кале

Октябрь 2016 г.

Два месяца спустя

По окончании мандата правительство приняло решение о полной ликвидации «Джунглей». Слишком неудобное для перевыборов, ставшее слишком заметным пятно на карте страны.

Девять тысяч взрослых и тысячу детей требовалось переустроить, распылить между французскими департаментами, по мере возможности разбавить, чтобы почти перестать замечать их.

Десять тысяч человек, которых отдалили от их первоначальной цели, все той же — Англии.

Президент пообещал, что никто не останется в стороне, однако же, несмотря на вмешательство Центра приема мигрантов[84], вскоре переполненного, без средств и специального персонала, на французской территории то тут, то там образовывались «Мини-джунгли». А добрая тысяча мигрантов даже вернулась в Кале.

Параллельно объявлению о ликвидации лагеря и впервые за долгие годы в комиссариате Кале было открыто несколько новых постов, и этим утром бригада по борьбе с преступностью получила наконец нового сотрудника — рядового Фуэда Смадья. Недорогой костюмчик. Новый, чтобы произвести хорошее впечатление. Продукт северных предместий Парижа, сын иммигрантов во втором поколении, прибывший, чтобы стать фликом на севере страны.

После представления Дорсэ новичка проводили в кабинет охраны городского правопорядка, где его принял командир группы.

— Познакомься с членами своей бригады: Эрика Лорис и Рубен Корваль.

Коллеги приветливо махнули ему рукой.

— А я лейтенант. Не Бастьен, не Миллер, не мсье, просто лейтенант. Потом подумаем о более близком знакомстве.

Эрика весело подмигнула Корвалю в тот самый момент, когда Пассаро приоткрыл дверь в кабинет.

— Прости, Бастьен, у меня звонок от патруля. Они в «Джунглях».

— «Джунглей» больше нет. Какого черта они там делают?

— Их вызвали рабочие. С экскаватором, который откапывает кладбище.

Миллер мысленно организовался.

— О’кей. Дуйте на место, мы с Корвалем присоединимся к вам. Смадья, остаешься с Эрикой. Будем держать вас в курсе.

— Я не могу сопровождать вас? — спросил преисполненный доброй воли новобранец.

— Нет, проведешь рабочий день с Эрикой. Она скажет мне, чего ты стоишь. Я больше доверяю ее анализу, чем своему.

* * *

Ненасытные экскаваторы поглотили лачуги и палатки, превратив их в груду обломков и мусора, чтобы чуть поодаль сгрести их в горы из пластика, тряпья и одежды, которые будут уничтожены огнем, когда стихнет ветер.

Теперь в этих ландах не оставалось ничего из того, что было построено с надеждой на будущее. Ничего, кроме этой дыры, вокруг которой постоянно теснились загипнотизированные ужасом рабочие.

Корваль припарковал служебный автомобиль у входа в «Джунгли» и еще не успел выключить двигатель, как на капоте устроилась чайка.

— Проклятые летучие крысы! — взорвался Бастьен. — Ненавижу этих тварей.

Корваль взмахом руки прогнал птицу, и они двинулись в сторону бригады полицейских, первыми прибывших на место.

— Тебя не затруднит собрать информацию, Рубен? Мне бы хотелось пройтись по «Джунглям».

— Нет проблем, Бастьен. Не спеши, беру все на себя.

Двумя месяцами раньше, на следующий день после переправки Килани в Англию, Бастьен вернулся в лагерь беженцев. Он принес с собой черно-белую фотографию Адама — одну из тех, что были сделаны Манон, — и показывал снимок по всем «Джунглям», но никто не стал с ним разговаривать. Здесь никто не разговаривал с фликами.

И сегодня он вновь возвратился на эту землю между двух миров, где дюны вновь обрели покой. Никаких мигрантов, никаких гуманитарных организаций, как если бы по мановению волшебной палочки проблема была полностью решена. Наверное, самое крутое выкуривание последнего десятилетия.

Спустя несколько минут Корваль с блокнотом в руке нашел его.

— С виду здесь много тел, но не все они целые. Я рискнул позвонить непосредственно в судебную полицию Кокеля, они отправляют к нам криминалистов.

— Могу предположить, что нет ни одного свидетеля чего бы то ни было?

— Да ерунда какая-то. Один странный тип, который вышел из леса с мачете и до полусмерти перепугал рабочих. Он даже прикасался к трупам. Но уже исчез в лесу.

— Описание?

Рубен перелистал свои записи.

— Ага, у меня есть, подожди… Высокий, араб, лет сорока, грязный, не в себе, мачете, шрам.

При последнем слове Бастьен вздрогнул.

— Шрам? Где у него шрам?

— Один рабочий сказал, что под левым глазом, на скуле. А другой утверждает, что справа на виске.

Бастьен взглянул на примыкающий к «Джунглям» лес. Он с фотографией в руке искал целыми днями и не нашел Адама в лагере. Но они же друзья, Адам пришел бы к нему. Сириец отметил дорогу к его дому от «Джунглей» до самой двери, и эту метку Бастьен с тех пор так и не решился стереть…

А главное, и в этом молодой флик мог бы поклясться, Адам никогда не покинул бы Килани.

— Так что, шеф? Это тебе о чем-нибудь говорит?

Бастьен развернулся и посмотрел на лес. В последний раз.

— Нет. Я не верю в призраки.

Мои благодарности…

Усману, моему другу, моему защитнику… или кто ты есть. «Military man» приветствует тебя, хотя я знаю, что ты никогда не прочтешь эти строки.

Адаму, тому мальчонке, который думал, что каждое утро вертолет распыляет над Парижем духи. Я надеюсь, что отныне ты счастлив.

Носибе, женщине с волшебной считалкой.

ББП Кале, которая приняла меня как брата по оружию.

Людовику, ставшему Пассаро… Из тех фликов, что и с яйцами, и с сердцем.

Тома Дагберу из газеты «Северное побережье».

Мириам Берг, бельгийской журналистке, которая придала мне смелости отправиться жить в «Джунгли».

Мсье Х, человеку-тени, патрульному полицейскому, между двумя огнями здесь или за границей, из тех, чьего лица вы никогда не увидите и о чьей отваге никогда не узнаете.

Кариму и Элен, которые открыли мне двери в Сирию.

Доротее — она знает за что. Спасибо за твои тайны, Кале.

Моей семье. Моему равновесию. Моим корням. Мартине, Клоду, Виктору, Коринне и Брюно. Всегда.

Мишелю Лафону, моему издателю, которого в 2017 году я дважды заставил плакать.

Югетте Мор, которая из романа в роман держит меня за руку.

Беатрисе Аржантье, нашему бдительному корректору.

Марго Мерсье, специалистке по борьбе и защите моей персоны. Напомни мне, чтобы я никогда не раздражал тебя.

Клэр Жермути, с нее все началось. Каждой написанной страницей я обязан нашей встрече.

«Pocket» и «France Loisirs», которые сопровождают меня с самого начала и дарят вторую и третью жизнь моим романам. Шарлотте, Карине: спасибо, что вы есть, такие профи и такие простые.

Матье Товену, за классные обложки и терпение.

Доминике Новьело, шерифу Бобиньи, опоре безопасности моего пера — моей подруге.

Валери Б., капитану уголовной полиции, моему справочнику для выбора сцен преступлений, а главное — спасибо за дружбу, доброту и улыбку.

Моим приятелям из комиссариата Бобиньи и из департаментской службы судебной полиции, департамент 93. Обыкновенным героям.

Моим первым читателям: Мартине, Доминике, Валери, Даниэле, Виктору, Клод, Жюли, Кариму, Доротее, Даниэле, Людовику, мсье Х, Виржини, Лили Ла и Моргане.

Даниэле Ланоэ, официальной поддержке автора в отсутствие сахара и почтовых открыток.

Книжным магазинам, чья ежедневная битва за существование вызывает почтение. Когда у нас не будет книжных магазинов, нам только и останется, что читать табель-календарь.

Блогерам. За маленькие блоги, за большие, за те, что с чувством, и за те, что с ошибками, за те, что с душой, и за те, что с поэзией; тем, кто становится больше чем просто знакомыми, и тем, кто говорит обо всех авторах; тем, кто бездельничает, занимаясь лишь расширением аудитории своих подписчиков; тем, кто говорит тебе, что это плохо, и тем, кто сопровождает тебя на книжных салонах. Истинные журналисты, хроникеры детективных романов — это вы!

Читательницам, которые сделали меня лауреатом Grand Prix журнала «Elle».

Журналу «Le Point», сделавшему меня лауреатом своей премии за лучший европейский детектив.

Оливье Пурриолю, оригинальному философу, который при каждой встрече делает меня все умнее.

Бернару Югу Сен-Полю и Филиппу Боскюсу, моим товарищам — журналистам с Юга, для которых аперитив и интервью неразделимы. И мне это нравится!

Жамиксу, моему безбашенному дружку, наверстывающему забытое время.

Жюли Кастеран, редкому образцу белого кита Южной Америки. Я вижу тебя на своем сонаре.

Себастьяну Турийону: я о тебе думаю. Я храню твой шарф. Ты можешь гордиться своими родителями.

Анжу Бастерга, который скоро все взорвет! И мало не покажется!

Бенжамену — за наши аперитивы, сопряженные с мозговыми штурмами.

Маню, моему другу, 2018-й — твой год! Кончай с отдыхом!

Моей сладкой малютке Марианне, которая слишком быстро растет. Скоро ты захочешь скутер…

Ксавье и Хлое, которым я оказываю недостаточно внимания.

Жюли и Эмманюэлю Мерль, чья семья увеличилась на маленького Виктора, названного в честь некоего Виктора Косты[85]. Большая честь.

Подсознательный импульс: читайте «Полицию» Бориса Уго!

Люлю, Лулу, Мишелю, Бернару, Иву… Трудные годы, но в любом случае все мы встретимся по ту сторону. Это всего лишь вопрос времени…

Другим авторам детективов. Этой семье, которая так доброжелательно приняла меня и с которой я с такой радостью встречаюсь на каждом Салоне. За исключением Лебеля.

Марион Тарно, R. I. P. скучаю… Спасибо за все!

Добро пожаловать, Ален!

И наконец, моим всегдашним друзьям — Матиасу, Себастьяну, Мари-Ша, Жоанне Н. и Алине.

Виктору Косту: не беспокойся, я тебя не забываю.

Примечания

1

Национальный центр научных исследований — ведущее государственное научное учреждение Франции, объединяющее государственные организации, специализирующиеся в области прикладных и фундаментальных исследований, и координирующее их деятельность на национальном уровне. — Здесь и далее, кроме отмеченных особо, примеч. перев.

2

Институт политических исследований — кузница политической и дипломатической элиты Франции.

3

В 1998 г. сотни мигрантов, стремившихся в Великобританию, чтобы получить убежище, основали палаточный лагерь неподалеку от входа в открытый четырьмя годами раньше туннель под Ла-Маншем. В 1999 г. Красный Крест организовал для них в одном из заброшенных железнодорожных ангаров гуманитарный центр по приему и размещению «Сангат», что вызвало недовольство местных жителей и опасения британцев, так что еще через два года Лондон добился от Франции закрытия центра при условии принять три четверти его обитателей. Соглашение вступило в силу в декабре 2002 г., и центр «Сангат», где на тот момент уже находились 1600 человек, был закрыт, а оставшиеся его обитатели поселились на северо-восточной окраине Кале. После чего в феврале 2003 г. Великобритания и Франция заключили в Ле-Туке-Пари-Плаж соглашение о размещении британского пограничного контроля на ключевых трассах французского побережья Ла-Манша и Северного моря. Захваченная мигрантами территория получила название «Джунгли», и в них по-прежнему прожи-

вали около 700 мигрантов. В 2009 г. и этот лагерь был уничтожен при силовой поддержке полицейского спецназа, однако в апреле 2015 г. на северо-востоке от Кале появились новые «Джунгли», где проживали от 6400 до 8100 мигрантов. В ходе операции, которая проводилась с 29 февраля по 16 марта 2016 г., этот лагерь также был разобран. В надежде перебраться через Канал мигранты регулярно атаковали грузовики, направлявшиеся на паромы. В результате в сентябре британцы начали финансировать строительство стены вдоль автомобильной трассы, ведущей в порт Кале. Демонтаж лагерей мигрантов в районе Кале ведется до сих пор.

4

Центральное управление судебной полиции — управление национальной полиции Франции, занимающееся расследованием и борьбой с серьезными преступлениями.

5

Мухаджиры — «выселившиеся». Так, до покорения Мекки в 8 году хиджры, назывались мусульмане, которые, спасаясь от жестоких гонений язычников, покинули родной город и переселились вначале в Эфиопию, а затем в Медину. Ради своей веры многие из этих людей порвали родственные узы со своими близкими, оставили и потеряли в Мекке все свое имущество.

6

Свободная сирийская армия — одна из крупнейших вооруженных группировок в Сирии, ведущих борьбу против правительства, возглавляемого президентом Б. Асадом. — Примеч. автора.

7

Иншаллах — молитвенное восклицание, букв.: «если пожелает Аллах».

8

Пьер Сувестр (1874–1914) и Марсель Аллен (1885–1969) — французские писатели и журналисты, известны прежде всего циклом романов о Фантомасе.

9

Асарайя, «Красный дворец» (иначе — крепость Казба-ас-сарай-аль-Хамра), является одной из наиболее интересных исторических достопримечательностей Триполи.

10

Сторожевая башня находится в центре Триполи, на площади Аль-Телль. Построена во времена Османской империи.

11

Любовь моя (араб.).

12

Железнодорожный двухпутный тоннель под Ла-Маншем длиной около 51 км, из которых 39 км проходят под проливом. Соединяет континентальную Европу с Великобританией.

13

Кастельверде (ит. Зеленый замок), он же Гарабули — город на северо-западе Ливии, недалеко от побережья Средиземного моря.

14

Робер Дуано (1912–1994) — французский фотограф. Мировую известность автору принес кадр «Поцелуй у Отель-де-Виль», где сфотографирована пара, целующаяся на фоне Парижской ратуши.

15

«Никакой опасности» (англ.).

16

Седнайя — город, расположенный в горах, в 30 км к северу от Дамаска, где находится тюрьма. В феврале 2017 г. «Международная амнистия» опубликовала отчет, в котором говорилось: «В период с сентября 2011 г. по декабрь 2015 г. в Седнайе внесудебно казнили от 5000 до 13 000 человек». 15 мая 2017 г. Госдепартамент США подтвердил обвинение в 50 секретных казнях в день, скрытых последующей кремацией на месте.

17

Jade (фр.) — нефрит.

18

Памятник Шарлю и Ивонне де Голль, свадьба которых состоялась в Кале, был поставлен в 2013 г., в годовщину смерти бывшего президента Франции, генерала де Голля.

19

Бригада по борьбе с преступностью — подразделение полиции комиссариата, специализирующееся на делах, требующих особого внимания и оперативной поддержки служб расследования. Члены бригады носят гражданскую одежду и пользуются транспортом без опознавательной символики. — Примеч. автора.

20

Cortex (фр.) — кора головного мозга.

21

Французский Красный Крест открыл лагерь в Сангатте в 1999 г. 31 декабря 2002 г. бараки, в которых размещался лагерь, были снесены.

22

Опаловый берег — 120 км прибрежной полосы от франко-бельгийской границы до бухты Сом с такими городами, как Дюнкерк, Кале, Сент-Омер, Булонь-сюр-Мер, Монрёй и др. Это название придумал в 1911 г. житель Ле-Туке, художник, писатель, ботаник Эдуар Левэк, сравнив особый цвет местных пейзажей с опалом.

23

La bonne époque (фр.) — старые добрые времена.

24

Это движение зародилось во Франции в 2002 г. Своей главной целью идентитаристы провозгласили защиту собственной идентичности в условиях нашествия иммигрантов и политики мультикультурализма. Выступают против массовой иммиграции и исламизации. Идентитаристы напрямую поддерживают идеи культурного расизма, ксенофобии и расизма. Они также поддерживают создание государств только для белых и желают исключения и дискриминации иммигрантов и небелых людей в разной степени. Сторонники идентитаризма часто протестуют против ислама, утверждая, что он представляет угрозу европейскому обществу.

25

Леваллуа-Перре — город и коммуна во французском департаменте О-де-Сен, округ Нантер, административный центр двух кантонов.

26

Генеральное управление внутренней безопасности — служба, возникшая при слиянии службы общей информации и дирекции по контролю за территорией. В его задачу входит противодействие шпионской деятельности и борьба с терроризмом и экстремизмом. — Примеч. автора.

27

Контрразведка Французской республики (Главное управление внутренней безопасности МВД) — одна из специальных служб Франции. Сформировано в 2014 г. в результате реорганизации Главного управления внутренней разведки Министерства внутренних дел.

28

Республиканские роты безопасности — французское подразделение полиции, в задачи которого входит подавление массовых беспорядков.

29

То есть в центр.

30

«Договор Ле-Туке», согласно которому британские чиновники осуществляют паспортный контроль во Франции, а французские пограничники проводят проверки в британском городе Дувр, был заключен в 2003 г.

31

Когда? (англ.)

32

Л’Оспитале-дю-Ларзак — коммуна во Франции, находится в южном регионе. В конце ХХ в. ее жители прославились пацифистским движением.

33

«Католическая помощь» — международная благотворительная организация, основанная в 1901 г.

34

У вас есть имя? (англ.)

35

Африканский Рог — широко распространенное, хотя и не принятое в официальной картографии название полуострова Сомали.

36

«Хороший хлеб — Хороший день — Один евро» (англ.).

37

Я тебя вижу, военный! (англ.)

38

Время джунглей (англ.).

39

«Les Bleus» — сборная Франции по футболу.

40

Вы. Сидите здесь. Ждите. О’кей? (англ.)

41

Гражданский ответчик — участник гражданского процесса, привлекаемый в качестве предполагаемого нарушителя прав истца.

42

Брюно Кремер (1929–2010) — французский актер. Наибольшую известность Кремеру принесла роль полицейского комиссара Мегрэ, героя многочисленных романов Жоржа Сименона. В общей сложности Кремер снялся в 54 сериях. Сериал считается самой удачной экранизацией романов Жоржа Сименона.

43

Салафия («предки, предшественники») — движение в суннитском исламе, призывающее ориентироваться на образ жизни и веру ранней мусульманской общины, на праведных предков. Радикальная ветвь ислама, проповедники джихада.

44

Жюль-Франсуа-Камиль Ферри (1832–1893) — французский политический и государственный деятель, журналист; министр просвещения в 1879–1883 гг., министр иностранных дел в 1879–1885 гг., премьер-министр в 1880–1881 гг. Один из ведущих представителей умеренных республиканцев-оппортунистов, Ферри выступал активным проводником антиклерикализма и всеобщего бесплатного начального образования, но также и заморской экспансии, превратившей Францию в крупную колониальную империю.

45

Центр временного пребывания.

46

Мир вам — приветствие, используемое мусульманами разных стран, и ответ на него: «И вам мир».

47

Речь идет о Гражданской войне в Южном Судане — вооруженном межэтническом конфликте между народностями нуэр и динка, начавшемся 15 декабря 2013 г. и завершившемся 22 февраля 2020 г. Это был конфликт между силами правительства и силами оппозиции. В декабре 2013 г. президент Киир обвинил своего бывшего заместителя Риека Мачара и еще десять человек в попытке государственного переворота.

48

«La canine» — отряд полицейского собаководства.

49

Ведомство управления дорожным хозяйством отвечает за градостроительство, окружающую среду, транспорт и содержание путей сообщения.

50

«Ходячие мертвецы» (англ.) — американский телесериал (и одноименная компьютерная игра), разработанный Фрэнком Дарабонтом. В центре сюжета небольшая группа людей, пытающихся выжить во время зомби-апокалипсиса.

51

От англ. Cougar — 56-миллиметровый полицейский гранатомет, травматическое оружие, стреляет слезоточивым газом, дымом, светошумовыми гранатами.

52

От англ. Flashball — ручное травматическое оружие, обладает мощной останавливающей силой. Используется в основном сотрудниками правоохранительных органов в ситуациях беспорядков в качестве альтернативы смертоносному огнестрельному оружию, дубинкам и пластиковым пулям.

53

«Новости Джунглей» (англ.).

54

«Дух Британии» — грузопассажирский паром через Ла-Манш, обслуживающий маршрут Дувр — Кале. 23 января 2016 г. около 50 мигрантов сумели проникнуть на паром во французском порту Кале, чтобы пробраться на территорию Великобритании, что привело к остановке работы порта.

55

Плохо снаружи, хорошо внутри (англ.).

56

Смотри на меня, Юке! Теперь ты меня видишь! Ты знаешь, я реально есть, и я иду к тебе! (англ.)

57

По сообщению агентства Франс Пресс, в начале марта 2016 г., в понедельник, власти Франции приступили к частичному сносу стихийного лагеря мигрантов в Кале, получившего название «Джунгли». Иранские мигранты из лагеря для беженцев в портовом городе Кале на севере Франции выразили протест против ликвидации южной части лагеря. Днем в четверг напротив постройки международной организации «Врачи без границ» в южной части лагеря с частично зашитыми ртами оказались девять человек.

58

После смерти (лат.).

59

Национальная антитеррористическая прокуратура — специализированная прокурорская служба, которая занимается всеми уголовными делами по статьям о терроризме, а также о преступлениях против человечности.

60

Имеется в виду теракт в Ницце 14 июля 2016 г., когда врезавшийся в праздничную толпу грузовик унес жизни более 80 человек.

61

Вопрос Бастьена вызван тем, что по-французски фамилия майора пишется так же, как название столицы Франции: Paris.

62

Бача-бази — вид сексуального рабства и детской проституции, вовлекающий мальчиков в исполнение эротических танцев в женском образе перед клиентами, которые могут также купить исполнителя для сексуального удовлетворения.

63

Спасательное одеяло — одеяло, предназначенное для временного уменьшения теплопотерь человеческого тела в экстренных случаях. Обычно включается в аптечки первой помощи.

64

«Крийон» — роскошный пятизвездочный отель на площади Согласия в Париже, открылся в 1909 г.

65

Ты, бумаги? Удостоверение личности? Семья в Юке? (искаж. англ.)

66

«Ассоциация „Санчайлд“, чем могу помочь?» (англ.)

67

Ты стоять здесь… Я идти… для тебя, о’кей? (искаж. англ.)

68

Главное управление внешней безопасности — объединенная служба внешнеполитической и военной разведки Французской Республики в подчинении французского Министерства обороны. Действует внутри и вне национальной территории. — Примеч. автора.

69

Намек на одно из многочисленных прозвищ, данных французами тогдашнему президенту Франсуа Олланду (р. 1954): Winnie l’Ourson — Винни Пух.

70

Франсуа Олланд — автор восьми книг. Последняя, «Уроки власти», вышла в свет в декабре 2017 г.

71

«Сите-Европа» — торговый комплекс недалеко от Кале, в городке Кокеле.

72

Хронотахиграфический диск — электронный прибор, который ставится на тяжелогрузные автомобили. Регистрирует скорости, периоды вождения и отдыха. — Примеч. автора.

73

На выход! (англ.)

74

Уходите! (англ.)

75

«Детектор сердцебиения» (англ.).

76

«Mad World» («Безумный мир», 1982) — песня британской группы «Tears For Fears», ставшая ее первым международным хитом. Два десятилетия спустя песня снова стала популярной, когда она была перепета медленным, минималистским стилем композиторами Майклом Эндрюсом и Гэри Джулсом в качестве саундтрека к фильму «Донни Дарко» в 2001 г., а затем снова в 2006-м для видеоигры «Gears of War».

77

«P&O Ferries» — британский судоходный оператор, объединяющий в группу компании, предоставляющие услуги по морским перевозкам в Великобритании, Ирландии, Франции, Бельгии и Испании.

78

Пограничные войска Соединенного Королевства (англ.).

79

Будете что-то декларировать? Пожалуйста, ждите в машине (англ.).

80

Руки на колени, пожалуйста (англ.).

81

«Mamie confiture» (фр. «Бабушкино варенье») — прозвище, данное Доминик Дюлен, вице-президенту французской благотворительной ассоциации «Социальный приют Бов». Эта ассоциация варит и продает варенья и конфитюры под брендом «Mamie confiture» в пользу «Telethon» — телевизионного марафона, собирающего средства на благотворительность.

82

Это Килани? (англ.)

83

Мы можем приехать? (англ.)

84

11 ноября 2016 г. в Париже был открыт первый центр приема мигрантов, рассчитанный на 400 человек. На тот момент в Париже находилось примерно 3500 мигрантов, многие из которых — бывшие обитатели лагеря «Джунгли».

85

Виктор Коста — персонаж комиксов Оливье Норека, основатель частной военной корпорации «Паладин 9» в Вашингтоне.

Content

Оливье Норек
Меж двух миров

Ребенок

Безумец

Часть первая Бежать

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть вторая Надеяться

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть третья Выстоять

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Часть четвертая Выжить

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Часть пятая Погибнуть?

45

46

47

48

49

50

Эпилог

Мои благодарности…

Примечания