Павел Амнуэль

Смещение

Фамилию нотариуса он нашел в телефонной книге. Не лучший способ, но — какая разница? Навел справки. Солидная фирма, работают с 1892 года. Надо надеяться, еще полвека протянут. Полвека — срок огромный. Мне и самому-то — полвека, подумал он. Чуть больше, неважно.

Он перетащил кресло к окну, откуда открывался прекрасный, но порядком надоевший вид на реку и высотки на противоположном берегу. Сел, положил на колени листы, конверт, закурил. Поднялся, отчего листы с конвертом спланировали на пол. Он переступил через них, достал из бара бутылку «Желтого Джека», стаканчик, налил, поглядел сквозь виски на свет и выпил, смакуя. Поднял с пола рассыпавшиеся бумаги, посмотрел в окно. Небо в квадрате окна ответило ему рассеянным голубым безоблачным взглядом. Небо его всегда успокаивало. И сейчас он был спокоен. Он никогда не делал того, чего не просчитал на несколько ходов вперед.

Никогда?

Конечно. Кто угодно мог подумать, что встреча со Стариком произвела на него гнетущее впечатление и надолго выбила из колеи. Но это не так. Он знал, что разговор бесполезен, Джон договорился со Стариком без его участия, а ему хотелось посмотреть, как работают коллеги… тогда они были коллегами.

Он перечитал написанное, аккуратно сложил листы, положил в конверт, заклеил клапан, достал из кармана одну из ручек — синюю, — надписал четким узнаваемым почерком: «Вскрыть через пятьдесят лет после моей смерти». Подписываться не стал, это надо будет сделать в присутствии нотариуса. Поставил дату: 1982, июль, 18.

Можно ехать.

Было три часа пополудни. В офисе работали Джек, Катрин и Гарри, он им кивнул — как обычно, — тихо прикрыл за собой дверь и направился к лифту. Почему-то захотелось спуститься пешком (с пятнадцатого этажа? что за прихоть?), но в это время раздвинулась дверь лифта, и бессмысленное желание рассеялось.

Конверт лежал в дипломате, дипломат он закинул на заднее сиденье и, выехав со стоянки, повернул не направо, как обычно, а налево. Нотариальная контора Шеффилда — в Кречер Уорк, это крюк, но если управиться быстро, дома он будет в обычное время. А если и необычное? Он уезжал и возвращался, когда нужно, когда хотел, Нэнси давно привыкла.

О жене он подумал вскользь, о детях не вспомнил.

Все нормально.

Жить ему оставалось десять часов, и он об этом знал.

Часть первая

— Простите, кто?

— Адвокатская контора «Шеффилд и Крокс». Семейные и бракоразводные проблемы.

— У меня нет семейных проблем, и разводиться я не собираюсь.

— Конечно! Мы совсем по другому поводу… Позавчера на ваше имя мы отправили…

Приятный женский голос обволакивал сознание, не сухой треск опытной секретарши и, тем более, не бестактно-бессмысленный шелест автодиктора — говорила живая женщина, и лет ей было не больше двадцати трех — двадцати пяти, волосы темные, рассыпались по плечам, и когда она качала головой, волосы выглядели волнами, набегавшими на берег.

Можно включить изображение и проверить впечатление. Зачем?

Что она говорит?

— …Хочу напомнить, что вы приглашены на девять часов…

— Простите, — перебил он. — Я не расслышал. О чем речь, вы не могли бы повторить?

Женщина на секунду умолкла и заговорила секретарским голосом, которого он терпеть не мог.

— Позавчера в шестнадцать тридцать две на ваш электронный адрес было отправлено приглашение прибыть девятнадцатого, то есть завтра, к девяти часам утра в офис адвокатской конторы «Шеффилд и Крокс», семейные и бракоразводные дела, для участия в оглашении хранящегося у нас документа. К сожалению, мы не получили подтверждения, что письмо прочитано, поэтому я звоню, чтобы уточнить…

— Письмо? Документ? — Он никак не мог сообразить. — Семейные дела? Вы наверняка ошиблись!

— Вы Марк Оливер Эверетт?

— Да, это я.

— Значит, не ошиблись.

— Я не читал свою почту больше месяца, — вспомнил он наконец. — Я был в Японии на гастролях, только что вернулся…

Он не закончил фразу. Зачем девушке знать, как он устал, переезжая из города в город? Принимали замечательно, но смена часовых поясов — кошмар, к которому он так и не привык.

Он открыл почтовую программу, набрав не глядя код на тыльной стороне ладони. Как аккорд на бас-гитаре сыграл. Позавчера? Двенадцать писем, среди них… Да, сообщение от адвокатской фирмы. «Просьба прибыть…» Все верно.

— Не понимаю, какое отношение я могу иметь к вашей фирме.

— О, — поспешила девушка, — вам все объяснят.

— Но ваш офис в Вашингтоне, а я в Калифорнии! Нельзя ли передвинуть встречу хотя бы на неделю?

— Нет, — с сожалением (вроде бы не наигранным) сказала девушка. — У доктора Шеффилда расписание очень плотное, изменить невозможно.

«Ну и не надо, — хотел сказать он. — Не меняйте. Но на меня не рассчитывайте».

— Доктор Шеффилд сообщит вам необходимую информацию, мистер Эверетт!

«Необходимую — кому?» — хотел спросить он, но голос уже растворился в тишине, привычном тихом звоне в ушах, от которого его не могли избавить никакие лекарства.

* * *

Чарлзу Шеффилду, адвокату-нотариусу, в феврале исполнилось шестьдесят три, и этот день он пережил в тревоге, о которой не мог никому рассказать, потому что не мог объяснить. Ясность он любил, ясности добивался во всем, особенно в тех случаях, когда ясность не приносила никаких преимуществ, а становилась констатацией никому не нужного факта.

О числе «шестьдесят три» он не знал ничего. Оно даже простым не было или символом какого-нибудь культа. Шеффилд, разумеется, проверил это по всем источникам, до каких мог добраться. Он даже прочитал магические книги африканского племени «мбоши», которые нашел в электронной библиотеке Конгресса — самом большом собрании подобных текстов на планете.

Шестьдесят три — число, как бесконечное количество других чисел на числовой оси. Но почему-то еще с детства Шеффилд ощущал смутное беспокойство, а со временем растущую антипатию и даже страх, когда при нем говорили: «Шестьдесят три доллара, пожалуйста». Приняв от отца в две тысячи тринадцатом году фирму, он прежде всего проверил архивы: не существует ли дело под номером шестьдесят три. Он знал, что такого дела быть не могло, потому что всё маркировалось по фамилиям клиентов в алфавитном порядке.

Шестьдесят третьей годовщины со дня рождения Шеффилд ждал, как герой его любимого сериала «Пропащие», которому то ли уличный пророк, то ли псих предсказал смерть на сорок первом году жизни. Одна из серий на том и строилась, что Генри — так звали героя — решил не отмечать сороковой юбилей, вообще о нем не думать и прожить сорок первый год, как продолжение сорокового. И конечно, предсказание сыграло свою роль. Когда говоришь себе «не думай о белой обезьяне», только и думаешь, что думать об этом не надо. Не думать о сорок первом годе жизни стало для Генри навязчивой идеей — естественно, именно в этом возрасте с ним стали происходить события, никогда не случавшиеся прежде.

Свой шестьдесят третий день рождения Шеффилд провел, ощущая, что земля готова провалиться у него из-под ног, однако с тех пор не произошло ничего не только из ряда вон выходящего, но даже сколько-нибудь достойного внимания.

В день, когда ему исполнилось шестьдесят три, Шеффилд не принимал посетителей, не поехал, как обычно, играть в гольф, не ездил на машине — устроил для себя своеобразный «судный день», и наконец перечитал книгу, которую не открывал с детства, хотя много раз собирался вспомнить первые впечатления: «Приключения Тома Сойера».

Без четверти девять утра 19 июля 2032 года адвокат-нотариус Чарлз Шеффилд сидел в кабинете и внимательно слушал Эльзу Риковер, референта, докладывавшую, как обычно, программу на предстоявший день. Ничего особенного, включая обед с Доном Вернером (они обедали вместе каждый вторник вот уже три десятилетия). Хотелось спать (он проснулся в пять и больше не заснул), Шеффилд помассировал виски, Эльза, конечно, обратила на это внимание и посоветовала, пока не явился первый посетитель, посмотреть новости по каналу АNС — очень бодрит, и сообщают они только позитив.

— От которого, — пробурчал Шеффилд, — хочется порой лезть на стенку. Концентрация позитивных новостей сверх определенного предела производит обратное впечатление, тебе не кажется?

Эльза, служившая в фирме лишь на два года меньше хозяина и знавшая шефа лучше, чем себя, привычно улыбнулась — одними глазами, как, кроме нее, не умел никто, — и позволила себе не согласиться.

Шеффилд делал вид, что советы Эльзы пропускает мимо ушей, но оба знали, что он всегда делает то, что она советует, — просто потому, что за много лет совместной работы они научились одинаково думать, одинаково смотреть на жизнь, одинаково относиться к людям — к клиентам, в том числе. Эльзе Шеффилд доверял не потому, что она была хорошей секретаршей, а потому, что не ожидал от нее советов, не совпадавших с его собственным мнением.

Тем не менее они были очень разными. Эльзе было чуждо рациональное мышление, она терпеть не могла математику, с логикой была, как сама говорила, «на ножах», и решения принимала интуитивно, подсознательно, эмоционально — в общем, по-женски. Шеффилд интуиции не доверял, да и не испытывал никаких интуитивных прозрений, поступал всегда рационально, решения принимал после тщательного изучения обстановки — и, несмотря на эту принципиальную разницу, всегда (за очень редкими исключениями, которые, как говорят, подтверждают правило, а на самом деле всего лишь доказывают, что любое правило или даже закон несовершенны) мнения Шеффилда и Эльзы совпадали. Можно было и не сравнивать, но они непременно обсуждали любую мелочь, обоим это было приятно. Как-то Шеффилд даже подумал, что общее ощущение в определенном смысле подобно оргазму. Мысль была мимолетной, но неуловимый след остался и заставлял адвоката с удовлетворением кивать, когда Эльза что-то ему подсказывала — на секунду раньше, чем он сам приходил к той же мысли.

— В девять, — напомнила Эльза, — должен быть Марк Оливер Эверетт. В связи с документом.

— Да, я помню, — рассеянно отозвался Шеффилд, глядя, как на экране государственный секретарь Гордон приятно улыбается и пожимает руку Дауду аль-Малики, премьер-министру Палестины, приехавшему — это очевидно — чтобы попросить увеличения финансовой помощи. Гордон улыбался искренне, поскольку решение проблемы от него не зависело, хотя мнения своего он не скрывал ни от визави, ни от журналистов: не будет никакой финансовой помощи палестинцам, пока новоиспеченное государство не перестанет выплачивать пособия «шахидам», выжившим во время ими же совершенных терактов.

— Правда, — добавила Эльза, — музыканты не очень пунктуальны. В девять двадцать приедет миссис Оукс в связи с делом о наследстве, а она-то обожает точность — необычно для женщины, верно, шеф?

Ответить Шеффилд не успел: завибрировал лежавший у левого локтя телефон. Звук Шеффилд отключил — не любил посторонних звуков во время деловых встреч, да и вообще не любил, когда телефон внезапно начинал звонить, а звонил он, конечно, всегда внезапно, даже если сидишь и ждешь звонка. Обозначившийся на экране номер был Шеффилду неизвестен, и он передал аппарат Эльзе — на звонки от неизвестных абонентов адвокат почти никогда не отвечал лично.

— Офис адвокатской конторы «Шеффилд и Крокс», — официальным тоном произнесла Эльза, включив динамик, чтобы шеф мог слышать разговор и вмешаться, если в том окажется надобность.

— Доброе утро, — добродушным тоном произнес низкий, богатый обертонами бас, чем-то похожий на голос Арье, которого Шеффилд слушал прошлой зимой в Метрополитен-опера в партии Мефистофеля в одноименной опере Бойто.

— Доброе утро, — вежливо ответила Эльза, взглядом показывая шефу, что голос ей незнаком. — Чем могу быть полезна?

— Мое имя Ричард Кодинари, доктор юриспруденции, адвокатская фирма «Нью Кооперейшн».

Шеффилд покачал головой: ни Кодинари, ни его фирма были ему неизвестны.

— Я семейный поверенный, — продолжал Кодинари, — Марка Оливера Эверетта, которого доктор Шеффилд пригласил для получения некоего документа.

— Вообще-то… — начала Эльза, но умолкла, встретив взгляд шефа.

— Мой клиент, к сожалению, приехать не может, поскольку лишь сегодня вернулся из Японии. Он поручил это дело мне, и я сейчас вхожу в холл. Тридцать восьмой этаж, верно? Буду через несколько минут.

— Мне вчера показалось, — смущенно сказала Эльза, положив аппарат на прежнее место — у левого локтя шефа, — будто Эверетт хотел сказать что-то о гастролях, он все начинал фразу, но так и не закончил.

Шеффилд посмотрел на часы: без минуты девять.

— Поверенный так поверенный. Это даже проще, поскольку я понятия не имею, что в конверте. Формальности лучше улаживать с коллегой. Правда, никогда не слышал о докторе Кодинари, в Джорджтауне его точно нет.

Коллега появился в дверях в одну минуту десятого, Эльза успела занять место за своим столом, встретила посетителя, когда тот быстрым шагом вошел в приемную, и провела доктора Кодинари в кабинет.

Внешность адвоката точно соответствовала его голосу — он был высок, не меньше метра девяносто, широк в плечах и спортивен на вид, наверняка проводил много времени, накачивая мышцы и держа в тонусе фигуру. Тонкие усики а-ля Сальвадор Дали, крупные черты лица а-ля Рональд Рейган, походка тоже кого-то напоминала, но Эльза не сумела вспомнить — кого именно.

Она хотела оставить хозяина наедине с посетителем, но Шеффилд кивнул на обычное ее место у второго компьютера.

Мужчины пожали друг другу руки, Кодинари втиснулся в кресло для клиентов и сказал завораживающим басом:

— Вижу, доктор Шеффилд, мое имя вам ничего не говорит. Географически мы расположены в Сан-Хосе, там центральный офис, а в Джорджтауне недавно открыли местное отделение. Я здесь всего два дня, и сегодня улетаю домой. Вот моя визитка: обычная и электронная… Что касается семьи Эвереттов, то наше бюро ведет дела Марка Оливера еще с тех времен, когда он жил в Мак-Леане, года примерно с… мм… девяносто второго, да, точно.

— Вы специализируетесь на контрактах и проблемах, связанных с творческой деятельностью? — не столько спросил, сколько констатировал Шеффилд, прочитав текст на визитке.

— Совершенно верно. Я юридически сопровождаю все контракты Марка Оливера.

— Рад знакомству, — кивнул Шеффилд, — Что ж… — Он помедлил, постучал пальцами по столешнице и продолжал официальным тоном: — Нам понадобятся два свидетеля, поскольку речь идет о вскрытии конверта, и надо будет засвидетельствовать подписи и печати.

— Позвать Луизу? — поднялась Эльза. — Думаю, она еще не ушла.

Луиза — уборщица, работавшая в офисе Шеффилда, обычно заканчивала прибираться в половине девятого, но потом еще довольно долго сидела у себя в закутке, пила кофе, ела сэндвич, читала покеты, где на обложках красивые грудастые дамы целовались с представительными мужчинами из высшего общества. Как-то Шеффилд спросил у Эльзы, почему Луиза завтракает в офисе.

«Шеф, домой ей торопиться незачем: муж ее дочери возвращается в это время с ночной — он бармен в ресторане “Гудман”».

«Это тот, что на бульваре Сансет? Я туда захожу время от времени и всех барменов, мне кажется, знаю в лицо».

«Высокий, с залысинами и большой родинкой на правой щеке».

«Вальтер?»

«Кажется, его так зовут. С Луизой он не ладит, поэтому она задерживается на работе, пока зять завалится спать и она сможет читать про любовь герцога Эссекского к бедной служанке Долли».

— Позови. И пусть возьмет удостоверение личности.

Эльза вышла, а Шеффилд продолжил:

— Кроме всего прочего, мой отец вел еще и нотариальные дела. В начале века он перестал ими заниматься, времени они отнимали много, а денег приносили мало. В частности, он принимал на хранение документы — обычная нотариальная практика.

Кодинари кивнул, рассеянно скользя взглядом по развешанным на стенах дипломам и фотографиям: не только трехмерным, были среди них и просто цветные, и даже два черно-белых снимка с изображениями молодых мужчины и женщины, обнявшихся на фоне моста «Золотые ворота».

— В данном случае речь идет о пакете, оставленном на хранение восемнадцатого июля тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Пакет подписан доктором Хью Эвереттом Третьим…

— Отцом Марка? — поднял брови Кодинари.

— На пакете написано «Вскрыть через пятьдесят лет после моей смерти».

— Вот как…

— Да. Подпись Эверетта заверена моим отцом.

— Кому предназначен пакет?

— Никаких указаний в сопровождающих документах нет. Ничего по этому поводу на самом пакете не написано. Просто «Вскрыть через…». В этом, в принципе, тоже нет ничего особенного, обычно такие послания вскрывает представитель нотариального бюро и действует по обстоятельствам. Но я все-таки предпочел, чтобы присутствовал сын покойного.

— Правильное решение.

— Скажу прямо, доктор Кодинари: меньше всего меня интересуют оставшиеся от отца бумаги, я практически никогда в сейф не заглядываю — есть список, когда какой пакет нужно вскрыть и в чьем присутствии. За этим следит миссис Риковер, и неделю назад она сообщила, что подходит срок пакета за подписью Эверетта. Признаюсь честно: до того дня я понятия не имел, кто такой Эверетт и есть ли у него наследники. Миссис Риковер меня просветила. Хью Эверетт был физиком, в свое время довольно известным, умер от сердечного приступа…

— В возрасте пятидесяти одного года, — вставил Кодинари.

— Вы знаете?

— Марк как-то упоминал.

— Тогда не буду вас задерживать… Проходите, Луиза, берите стул, садитесь ближе, вам нужно будет расписаться на двух листах.

Луиза выглядела испуганной, скованной, то и дело оглядывалась на Эльзу.

— Шеф, я все объяснила…

— Отлично. Приступим. Документ я извлек из сейфа позавчера и положил в стол.

Шеффилд потянулся к крайнему правому, запертому на ключ ящику. Нашарил в кармане ключик — под внимательными взглядами Луизы и Эльзы, Кодинари же больше интересовала черно-белая фотография, он пытался разглядеть в лицах мужчины и женщины фамильное сходство с Шеффилдом — наверняка это были его родители, кто ж еще, — а сделан был снимок, несомненно, в пятидесятые годы прошлого века, судя по композиции кадра и качеству изображения.

— Итак, — сказал Шеффилд, положив на стол довольно пухлый пакет, — посмотрите, пожалуйста: убедитесь, что конверт не вскрыт, надписи понятны, и день обозначен.

Он протянул пакет Луизе, которая с опаской взяла его в руки и сразу передала Эльзе, бегло взглянув на надписи и подписи. Она уже участвовала в подобной процедуре — года полтора назад, когда вскрыли шкатулку, оставленную на хранение китайцем, имени которого Луиза, конечно, не запомнила. Народу тогда в кабинете набилось много — человек десять, все китайцы; во всяком случае, все были на одно лицо, только разного роста, и, что возмутило Луизу, — ни одной женщины, и это в наш двадцать первый век! Сюда бы какую-нибудь феминистку, она бы… Мысль Луизы сбилась, и она вспомнила, что в шкатулке оказался только лист вощеной бумаги с китайским текстом, который мужчины тут же принялись обсуждать и, похоже, осуждать и даже проклинать, судя по выкрикам, выражениям лиц и поднятым кулакам. Хозяин тогда утихомирил возбужденных китайцев, сказав всего три слова, прозвучавших, как набат Бога, и заставивших всех умолкнуть и быстро покинуть кабинет. Шкатулку прихватил самый высокий, под два метра, а расписался в получении самый низкий, с Луизу ростом, и, похоже, самый молодой, не на лицо — лица-то у всех были одинаковые, — а фигурой: подтянутый, спортивный, даже в какой-то степени красивый.

Взяв пакет из рук Луизы, Эльза внимательно осмотрела три печати: две на обеих сторонах пакета поставил старый Шеффилд, которого Эльза еще застала в живых — умер он в двадцать первом в почтенном возрасте и до последних дней приезжал в офис, хотя давно передал дела сыну. Не мог старик без работы, только Эльзу почему-то называл донной Паулой. У стариков много причуд.

Печати были на месте, третью поставил, видимо, сам Эверетт, это был факсимильный штампик с подписью, а рядом Эверетт расписался лично, и подпись была по всем правилам заверена старшим Шеффилдом.

И надпись — размашистым, но четким почерком поперек листа: «Вскрыть через пятьдесят лет после моей смерти».

Кодинари изучил надпись и печати.

— Все в порядке. — Он положил пакет на стол. — Юридические правила соблюдены. Вскрывайте, и посмотрим, что оставил Хью Эверетт Третий.

— Думаете, это завещание? — с сомнением произнес Шеффилд, но Кодинари не стал измышлять гипотез и только пожал плечами.

— Кстати, коллега, — сказал он, — вы, естественно, обратили внимание на даты.

— Обратил. Доктор Эверетт скончался в ночь на девятнадцатое июля тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Пакет он лично передал на хранение восемнадцатого июля, то есть за несколько часов до смерти. Это поразительно. Однако…

Шеффилд не закончил фразу и аккуратно поддел клапан ножом для разрезания бумаг.

— Полиция, — продолжил фразу Кодинари, внимательно следивший за действиями коллеги, — не заинтересовалась этим совпадением?

— Нет. — Шеффилд перестал резать и поднял на Кодинари укоризненный взгляд. — Во-первых, не было сомнений, что Хью Эверетт Третий умер естественной смертью от внезапного сердечного приступа…

— Относительно молодой мужчина, — заметил Кодинари. — Ничем не болевший. Вдруг. Полиция должна была заинтересоваться совпадением.

— И это второе, что я хотел сказать. — Шеффилд закончил надрез и заглянул в пакет. — Бумаги, — сообщил он. — Да, так второе: полицию смерть Эверетта не заинтересовала, потому что об оставленном на хранение пакете полиция извещена не была.

— Я понимаю, — протянул Кодинари. — Профессиональная тайна. Но ваш отец… Его не смутило совпадение?

— Нет, — отрезал Шеффилд. — Не смутило. День смерти Эверетта он — или его секретарша, сейчас это трудно установить — отметил в картотеке. Отсчет времени пошел. Кстати, отметка в картотеке о том, что Эверетт умер девятнадцатого, была сделана двадцать седьмого. Видимо, отец только через восемь дней узнал о смерти клиента.

Кодинари покачал головой. Эльза нахмурилась. Нотариус сделал то, что просил клиент. Какие могут быть претензии? Луиза слушать перестала — в сказанном она не поняла почти ничего и ждала, когда тягомотина закончится.

— Пакет я вскрыл, поскольку это входит в мои обязанности, — Шеффилд протянул пакет коллеге, — а содержимое — в вашей компетенции, доктор. Доставайте.

Кодинари вытащил двумя пальцами несколько сложенных пополам листов бумаги обычного формата А4. Заглянул в пакет — пусто. Вслух пересчитал листы: одиннадцать. Исписаны каждый с одной стороны.

— Формулы, — удивился он. — Формулы, формулы… На каждой странице.

Луиза приподнялась, чтобы увидеть. Формулы? Она не видела ни одной формулы после того, как бросила школу в Брайтоне и стала убирать в офисах, потому что… да ладно, она давно не думала об этом, заставила себя однажды, и действительно никогда больше не задумывалась над тем, что могла бы стать менеджером по продажам или коучем: говорили, что эта профессия хорошо кормит, но ей-то деньги нужны были сразу, а не когда-нибудь… Формулы, как интересно…

— Луиза, — Шеффилд даже не посмотрел в ее сторону, — вы можете заняться своей работой, хорошо?

Она поняла и пошла к двери, немного сутулясь. Почему-то ей казалось, что, если сутулиться, на нее будут меньше обращать внимание.

Формулы, надо же. Полвека держать бумаги с формулами в сейфе, никогда она о таком не слышала, а ведь работала у разных адвокатов уже двадцать… сколько… три? Нет, двадцать четыре года.

Кодинари перебирал листы, переворачивал, надеясь обнаружить «нормальные» записи на обороте.

— И это все? — Кодинари последний раз видел формулы, когда сдавал в высшей школе экзамен по алгебре. Бином Ньютона. Или бином был раньше? Он уже не помнил, да и зачем?

Шеффилд поднял листы, которые коллега уронил на стол, будто не хотел их больше касаться.

Да, формулы. Ну и что? Эверетт был математиком. Или физиком? Почему бы ему не оставить потомкам эти значки? Если он так поступил, значит, бессмысленная на вид смесь букв, знаков, цифр и символов означала для него нечто важное. Интересно, изменится ли смысл, если все это перемешать миксером и раскидать на страницах в случайном порядке?

Эверетт оставил пакет у нотариуса, вернулся домой и умер. Естественной смертью, да. Но что такое естественная смерть, если смотреть на нее с полувековой горы времени?

— Не наше с вами дело, — Шеффилд аккуратно сложил листы и передал Кодинари — из рук в руки, — разбираться в содержании документов, переданных на хранение.

— Не наше, — эхом повторил Кодинари, заталкивая бумаги в пакет. — Я передам Марку. Как я уже сказал, сегодня возвращаюсь в Сан-Хосе. Правда, в разговоре Марк делал вид, будто не интересуется содержимым.

— Вот как? — спросил Шеффилд, потому что Кодинари ждал этого вопроса.

— Конечно, — с удовольствием сообщил тот. — Марк к отцу равнодушен. Я бы даже сказал: имя отца вызывает у него раздражение и досаду.

Кодинари замолчал, и Шеффилд, продолжая навязанную ему игру в слова, спросил:

— Почему?

— Они не были близки, — охотно пустился в объяснения Кодинари. Шеффилд об этом уже читал — вчера, когда достал конверт из сейфа и искал в интернете сведения о Хью Эверетте Третьем, чтобы загрузить память перед вскрытием — про себя он так и называл эту процедуру: вскрытие, патологоанатомическое действие.

— Отец не обращал на Марка никакого внимания, — продолжал Кодинари. — Его интересовала только работа. Эти формулы, да. — Адвокат встряхнул пакет. — Вы знаете, доктор Шеффилд, он… Хью Третий, я имею в виду… даже головы от газеты не поднял, когда Марк приехал из больницы, куда он — ребенок! — отвозил свою сестру, пытавшуюся покончить с собой. Ее тогда спасли, Марк вернулся совершенно разбитый, в истерике, а отец — дело было утром, он завтракал и читал газету — спросил только: «Все в порядке?» Родной отец, представляете? Поэтому… — Кодинари закашлялся, извинился и продолжил: — Поэтому меня не удивляет, что…

— Меня тоже. — Шеффилд прервал собеседника довольно грубо, но время шло, через пару минут явится миссис Оукс. Кодинари намек понял, спрятал пакет в дипломат, поднялся и через стол протянул руку Шеффилду. Пожатие получилось довольно вялым — «адвокатским», как сказала бы Эльза.

— Знаете, коллега, — предположил Шеффилд, выйдя из-за стола, чтобы проводить Кодинари до двери, — вашему клиенту эти формулы не нужны, но пресса, думаю, заинтересуется.

— Пресса? — Мысль, высказанная Шеффилдом, заставила Кодинари остановиться. — А знаете, возможно, вы правы. Я об этом не подумал. Формулы знаменитого математика. Эверетт сейчас — фигура культовая, надо признать. Наверняка журналисты ухватятся… Предложу Марку, сам-то он не догадается.

— Тугодум? — едва заметно усмехнулся Шеффилд.

— Ну что вы! У Марка очень живой ум, но его в свое время задрали… извините, что использую это слово, но Марк говорил именно «задрали»… Лет двадцать назад журналисты его буквально преследовали. Это когда отцовские теории стали вдруг популярнее песен Марка. Он участвовал в съемках документального фильма на ВВС, произносил слова о многомирии, смысла которых не понимал. Потом ему еще раза два предлагали сниматься в биографических фильмах об отце, он отказался и однажды, лет десять, кажется, назад заявил журналистам, что, если его еще хоть раз спросят о многомирии, он пошлет прессу в параллельный мир, ха-ха, и больше — никаких интервью!

— И выполнил угрозу? — вежливо поинтересовался Шеффилд, поглядывая на часы.

— Да. Но сейчас… спасибо за подсказку… я предложу Марку передать листы в прессу. Хорошая идея! Вдруг физики заинтересуются? Или математики?

Кодинари наконец вышел, Шеффилд закрыл за ним дверь и спросил у Эльзы, прибыла ли миссис Оукс.

Об Эверетте и его формулах он больше не думал.

* * *

— Добрый вечер, Марк. Отдохнул после перелета?

— Не очень, Дик. Мне странно это говорить, но годы действительно берут свое. Ты забрал пакет у адвоката? Что там?

— А по-твоему?

— Завещание? Нет, конечно. Тогда отец оставил бы соответствующее указание. Он был очень пунктуален. Да и что он мог завещать? Тайный вклад?

— Слышу в твоем голосе надежду. Нет, не вклад. И не завещание.

— Так я и думал. Дневник, который он тайно вел все годы? Это на него похоже.

— Нет, не дневник.

— Дик, не интригуй. Больше ничего в голову не приходит.

— Так-таки ничего?

— Что-то связанное с его делами? С компанией? Нет, вряд ли. Через полвека? Бессмысленно.

— Формулы, Марк. Одиннадцать страниц формул. Ни одного человеческого слова.

— Хм…

— Марк? Ты со мной?

— Да. Прости. Задумался. Формулы. Научная статья?

— Вряд ли. В статье есть… должны быть… слова, какие-то объяснения, введение, основные положения, заключение. Список литературы, наконец, я уж не говорю о названии. Здесь — ничего. Только формулы.

— И что мне с этим делать?

— Что хочешь. Ты хозяин. Вряд ли найдется кто-то, кто станет претендовать на эти листы.

— Ты хочешь сказать, что никому это не нужно?

— Сам посуди, Марк. Если это наброски научной статьи, то ведь прошло полвека! Где-нибудь такая статья давно опубликована. Сейчас не девятнадцатый век и даже не двадцатый. В девятнадцатом, если какой-нибудь ученый сделал открытие, то и другой сделает, но может пройти полвека… В двадцатом — максимум несколько лет, и кто-нибудь обязательно повторит, а сейчас я вообще не представляю, чтобы формулы, написанные полвека назад, имели хоть какую-то ценность. Я тоже думал об этом весь день. Доктор Шеффилд подал идею передать листы в прессу — написанное рукой самого Эверетта может представлять ценность, чисто историческую, конечно. Возможно… это я уже фантазирую… но вдруг. Может, выставить бумаги на аукцион? Продают же с молотка письма знаменитостей. А твой отец, что ни говори, — знаменитость.

— Ах, оставь, Дик. Не надо прессу, бога ради. Хватит с меня тогдашнего бума. Аукцион? Не знаю… Подумаю. Ты ведь не захочешь этим заняться?

— Н-нет, пожалуй. Не моя область.

— Вот видишь. Ладно, все. Ванна — и спать. До завтра.

— До завтра, Марк. Я прилетаю ночью.

* * *

Он схитрил. Не сказал Дику всей правды. Обычно говорил все как есть, а на этот раз скрыл. Последний концерт в Осаке попросту провалился. То есть с точки зрения публики все было как всегда. Два с половиной часа музыки, любимые песни, пришлось и «Другие миры» исполнить — на бис, публика привыкла, что он поет эту песню в финале, как дань отцу, великому человеку. Пусть не великому — просто известному. Марку не нравилось, да что там «не нравилось», он терпеть не мог, когда журналисты писали, что он сын «того самого Эверетта, который придумал параллельные миры». Марк был сам по себе, всегда, с детства. Не потому, что таким было его желание, а потому, что отца у него, по сути, не было. Или правильнее сказать, желание самостоятельности, естественное в подростковом возрасте, было поддержано отцом, не в том смысле, как об этом обычно пишут в мемуарах: «будь самостоятельным, сын, ты должен сам решать свои проблемы, а я тебе помогу в трудную минуту, можешь не сомневаться, я ведь твой отец». Ха! Эверетт-старший никогда не произносил такую фразу. Если бы кто-нибудь произнес при нем что-то подобное, Хью Третий поднял бы на говорившего рассеянный взгляд, а потом опустил бы и продожил читать… что он обычно читал дома… Газеты, да. Книги? Научные — конечно, Марк видел много книг с непонятными названиями на корешках у отца в кабинете, куда ему обычно ход был закрыт — не запрещен, в семье не было прямых запретов, «не ходи туда, ты будешь мешать отцу» — но он просто знал, что нельзя. Отец однажды посмотрел на него, когда Марк в поисках игрушки вошел в «запретную комнату». Только посмотрел, ни слова не сказал, и взгляд его был вовсе не сердитый, не осуждающий, не приказывающий. Равнодушный, пустой взгляд — как если ты идешь по улице, на скамейке сидит чужой дядя и читает газету, а может, думает о своем, ты проходишь мимо, вы встречаетесь взглядами, и ты быстрым шагом уходишь, почти убегаешь, дальше, дальше, потому что во взгляде такое равнодушие, пустота, уж лучше бы крикнул, обругал, обозвал «плохим мальчишкой», такого отца он мог бы полюбить, да, наверно, хотя это он сейчас так думает, чисто теоретически, а на самом деле не было ничего. Он тогда отступил за дверь, не повернулся спиной, а отступил, пятясь, не отрывая взгляда от пустоты, и дверь не захлопнул, а закрыл тихо-тихо — не потому, опять же, что не хотел мешать, а потому, что пустота — это и тишина тоже.

Плохо прошел концерт в Осаке. Никто этого не понял — зрители, само собой, но и Ник, Верман, Стенли… Они тоже. Играли как обычно, с настроем, не на автоматизме. Неплохо — опять же, как обычно — импровизировали. Вдруг на середине песни «Верни мне октябрь» (хорошая песня, он всегда пел ее третьей, когда публика уже немного разогрелась, самое время для реального начала, драйва) он будто упал, выпустил из рук гитару, оттолкнул микрофон и… Нет, конечно, он пел как обычно, играл уверенно, то есть не он играл, пальцы привычно делали свое дело, а он лежал в пустоте и понимал, что это конец. Он ничего не чувствовал, он был автоматом, как кукла Олимпия в «Сказках Гофмана». Сейчас кончится механический завод, и завести его будет некому, никто не догадывается, что он стал механической куклой, и, допев (как падает вертолет — не валится с неба, а опускается на авторотации), он уйдет со сцены, чтобы никогда не возвращаться.

Ощущение это прошло так же неожиданно, как возникло, он и песню допел, и покричал вместе со зрителями, и спел следующую песню — уже с обычным драйвом. Но понимал: все кончено. Пора уходить…

Он подумал об отце. О бумагах, которые тот оставил. Формулы. Вся его жизнь заключалась в формулах. Закорючки, знаки, числа, буквы. Нечто, понятное посвященным. Нечто, понятное тем, кто специально учился понимать. А на самом деле понимать не нужно учиться. Понимание — или есть, от природы, Бога, Высшей силы, или его нет. Впрочем, это разные понимания. Понимать математику и понимать людей — не одно и то же. Да, потому что второе важнее. Когда на ВВС снимали ставший в какой-то степени культовым, а на самом деле довольно примитивный фильм «Параллельные миры, параллельные жизни», кто-то из сценаристов, кажется, Джексон, а может, Стоуберг, сказал, а Марк услышал и запомнил, потому что это было верно сказано: «Понимать людей человек учился миллионы лет, а понимать природу — только несколько тысячелетий». Фразу он то ли не закончил, то ли Марк не расслышал до конца, но начало его поразило. Действительно — какая пропасть времени! Он написал тогда песню, специально для фильма написал, но в фильм она не вошла, не слепилась со сценарием, он особенно и не настаивал, спел пару раз в концертах, понял, что зал не зажег, и даже записывать не стал. Много песен так и ушли в песок, это нормально, из сотни запоминают две-три, остальные становятся фоном жизни — его жизни, не чьей-нибудь.

Фоном жизни отца были формулы. Буквы, числа, значки. Наверняка тоже две-три формулы из сотен, что он постоянно записывал, дымя сигаретой. Жизнь вообще — штука практически пустая. Живешь, мучаешься, что-то делаешь, что-то теряешь, а запоминаешь… почти ничего не запоминаешь, годы и дни жизни вытекают, впитываются в песок времени, и только несколько часов… а может, минут, у кого как, остаются в ладонях памяти, надо их удержать, а то и они протекут между пальцев.

Что-то я расчувствовался сегодня, подумал Марк. Оттого, что запорол концерт? Никто этого не заметил и не понял. Или от того, что рассказал адвокат? Формулы, написанные рукой отца. Марк не предполагал, что это его так растрогает. Не удивило, конечно. Но растрогало, да. Почему-то.

А ведь действительно — полвека. Он в то утро встал раньше обычного — по улице проехал тяжелый грузовик, разбудил, он еще повалялся, думал поспать, но сон больше не шел. Он поднялся, поплелся в туалет и обратил внимание — краем глаза, боковым зрением, не придавая значения, — что дверь в кабинет отца распахнута. Он привел себя в порядок, постоял под душем, мозги «посвежели», как говорила мать, мир приобрел ясность, и он удивился. В утренние часы, перед тем, как поехать на фирму, отец всегда проводил час-другой в кабинете — запирался, конечно, точнее, плотно закрывал дверь, никто и не думал мешать. Почему же сейчас дверь распахнута? Уже уехал? Нет, дипломат стоял на столе, это Марк видел через открытую дверь.

Ни о чем плохом он не подумал. Да, странно, но и только. Он прошел мимо спальни отца и прислушался. Тихо. Еще одна странность. Вставал отец рано, никогда не валялся в кровати.

Что-то кольнуло… Нет, он все еще ни о чем не думал, просто отмечал странности. Это, это и еще это. Почему дверь в кабинете распахнута, а в спальне закрыта? Почему так тихо, если отец уже встал, но на работу еще не уехал?

И тогда он потянул на себя дверь. Только сейчас, полвека спустя, он задал себе этот вопрос. Почему он в то утро потянул на себя дверь спальни, чего никогда прежде не делал?

Все, что было потом, запомнилось плохо — обрывки, как кадры изодранной в клочья киноленты.

Марк еще из коридора увидел — отец спит, лежа почему-то поперек постели. Одетый. И ноги свисают. Отец мертв, понял Марк. Вот так — посмотрел и понял. Может, потому что отец не дышал? Но как Марк мог видеть это из коридора? Не мог. Он это понял потом, подойдя и увидев… точнее, не увидев того, что ожидал. Пиджак на груди отца был неподвижен. Так не бывает. Одежда должна подниматься и опускаться, подниматься и опускаться. Человек дышит…

Но он уже знал, что отец ушел и не вернется. Протянул руку и дотронулся пальцами до холодной щеки. И тогда возникла первая мысль, он ее запомнил, потому что она была такой же бессмысленной, как смерть. «Он даже сейчас не обращает на меня внимания», — обиженно подумал Марк.

Постоял и пошел будить мать.

А бумаги надо, пожалуй, показать какому-нибудь физику. Или математику. Но среди знакомых Марка не было никого, кто разбирался бы даже не в формулах, а в простом… ну, например… биноме Ньютона.

«Может, там все-таки есть пара человеческих слов. Может, Дик невнимательно смотрел. Для него формулы — как заклинания черных магов. Он их боится. Перелистал страницы и не обратил внимания на несколько фраз, затерявшихся среди математических знаков. А я их увижу. Непременно».

Почему-то он был в этом уверен.

* * *

В конце июля было жарче, чем в июне, когда Марк улетал на гастроли. Естественно, сказал он себе, раскладывая по ящикам, развешивая на вешалках и выбрасывая в корзину с грязным бельем многочисленные рубашки, майки, джинсы — всю одежду, которую возил с собой и надел, скорее всего, только раз, а что-то ни разу. Естественно, подумал он, лето жаркое всегда — во всяком случае, там, где он жил в юности и в зрелые годы. А сейчас он почувствовал себя старым, хотя какая это старость — семьдесят будет только в будущем году. Семьдесят! Рэй Коннифф ушел в восемьдесят шесть, Азнавур — в девяносто четыре, Грэм Джексон и сейчас поет — в свои восемьдесят два. Марк чувствовал себя лучше, чем в пятьдесят, — просто потому, что за прошедшие двадцать лет появились атродин, мескотам и множество других препаратов.

Марк бросил в корзину последнюю рубашку и заставил себя думать о другом. Было о чем — всегда было о чем подумать, чтобы не вспоминать, как он отвозил Луизу в больницу.

Стоп. Так что там в этих формулах? Заехать к Кодинари завтра с утра или попросить адвоката приехать сюда, на Джеральд-стрит?

Пожалуй…

— Офис доктора Кодинари, — сказал он в телефон и услышал в ответ пьеску собственного сочинения, написанную в двадцать три года, легкую и приятную на слух. «Сегодня день особый, сегодня мы вдвоем…» Вдвоем, да. С Кэтти. Луизу он тогда еще не знал, а с Кэтти было… хм… тогда он считал, что было хорошо, как потом с Маргарет, но все происходило до Луизы и того случая на репетиции, когда он забыл слова во втором куплете, и девушка, стоявшая у сцены (как она попала в зал?), подсказала ему…

— Добрый вечер, Марк, — произнес обволакивающий голос адвоката. — Я ждал вашего звонка.

— Добрый день, Дик. — Марк не хотел, чтобы в голосе чувствовалась усталость. Голос звучал бодро — во всяком случае, Марку так казалось — точнее хотелось, чтобы было именно так.

— Вы в порядке? — спросил Кодинари, и Марк понял, что скрывай-не скрывай, а все равно… И нечего играть.

— Да… — протянул он. — Если не считать, что я одновременно хочу спать и проснуться. И еще…

Он не хотел говорить, само сказалось:

— Наверно, это была моя последняя гастроль, Дик. То есть не наверно, а точно — последняя.

— Марк, вы это говорите в четвертый раз — вам назвать даты? — Голос у адвоката стал сухим, как марсианский реголит. — Отдохните, смена часовых поясов, конечно, штука тяжелая в вашем возрасте, но… Господи! — неожиданно воскликнул он. — Какие ваши годы? О чем вы?

— Поговорим об этом потом, — с готовностью согласился Марк. — Я бы хотел взглянуть на бумаги. Там действительно нет ни одного слова, только формулы?

— Есть, — хмыкнул Кодинари. — Но они так скрыты в лесу математических значков, что углядеть их с первого раза невозможно. Правда, это не те слова, каких вы ждали.

Ждал? Он не ждал никаких слов. От отца? Нет, конечно. Он вообще ничего не ждал. Полвека спустя?

— Что за слова?

— Ах… «Из формулы четыре следует, что…», «если здесь использовать приближение Лагранжа, то…».

Приближение Лагранжа. Знакомые слова. Отец, говорят, изобрел этот метод расчета, когда жил с мамой и маленькой Лиз в копенгагенском отеле «Бетчелор». Встреча с Бором закончилась полным фиаско, Старик слушал молодого выскочку, но не слышал. Или слышал, но не воспринимал. Говорят, отец впал в депрессию, мама его утешала — своеобразно, да! — мол, неважно все это, в жизни главное любовь, а мы любим друг друга, и что для нас значит мнение этого динозавра… великого, пусть великого, но… Марк хорошо представлял, что ответил отец. Ничего. Он всегда отвечал молчанием на попытки мамы поговорить о делах домашних, понятных и необходимых. Говорят, тогда, в гостинице, отец придумал новый способ вычислений — использование множителей Лагранжа («знал бы я, что это такое!»).

— Дик, вы могли бы приехать ко мне часов в десять? Завтра? Раньше я не проснусь, а в полдень у меня… не помню что, надо посмотреть. Намечено было еще до отъезда… Да! Интервью у Энди Коплера.

— У самого Коплера! — воскликнул Кодинари. — И вы мне это говорите только сейчас! Ну, знаете, Марк!

— Да ладно, Дик. Лет двадцать назад я бы не забыл. А теперь как-то все равно.

— Буду у вас в десять, — нарочито обиженным тоном заявил адвокат. Обо всех своих интервью и выступлениях, не внесенных в контракты, Марк должен был ему докладывать, таков договор. Докладывать, оповещать, информировать.

Я просто забыл, хотел сказать Марк. Пять часов до отлета. Голова была кругом. Багаж сложен, но не проверен. Диксон куда-то пропал, он не первый раз устраивал такое накануне гастролей, выгоню к чертовой матери, нет, не выгоню, конечно, такого ударника днем с огнем не сыскать, но и совесть иметь надо… В общем, забыл он об интервью, и не стоит из-за этого дуться. Одним интервью больше, одним меньше…

— Извини, Дик… Жду тебя.

— Будь здоров, фрателло, — совсем другим тоном сказал Кодинари и отключился.

* * *

— Почерк отца, — констатировал Марк, перевернув последнюю страницу и посмотрев, не написано ли что-нибудь на обороте. — Прямое «эл», больше похожее на единицу, и единица, которую легко принять за «эл». И это — знак минуса, черточка с едва заметным загибом вверх на обоих концах. Обратите внимание, Дик, такая же черточка в знаке плюс — прямая, без загибов.

— Что, по-вашему, Марк, это все значит? — Кодинари подписал документ о передаче полученного пакета Марку Оливеру Эверетту, прямому наследнику доктора Хью Эверетта Третьего, и подвинул бумагу через стол. Наследник, не глядя, подмахнул оба экземпляра.

— Понятия не имею. — Марк пересчитал листы, не представляя, зачем это делает. Одиннадцать. А если бы их было четырнадцать? Или семь? Математические закорючки. Для отца они что-то значили, если он в последний день жизни запечатал бумаги в пакет, аккуратно надписал и отвез адвокату-нотариусу. Почему, кстати, именно в бюро Шеффилда? В Джорджтауне было несколько адвокатских фирм, офис Шеффилда находился в Кречер Уорк, в миле от сто девятой дороги, по которой отец ездил из дома на работу. В тот день, возвращаясь домой, он сделал крюк, чтобы оставить пакет у адвоката, с которым никогда прежде не имел дел. Почему? Нет сомнений, что к адвокату он заехал именно по дороге домой. На пакете стояла не только дата, но и время — пятнадцать сорок три. Домой отец вернулся в тот день как обычно — около пяти. Значит, с работы уехал раньше, чем всегда.

Марк затолкал бумаги в пакет и бросил на стол.

И в ту же ночь отец умер от сердечного приступа.

Он что, предвидел свою смерть и потому…

Вряд ли. Но и на совпадение не похоже. Почему именно в тот день? Об этом уже никто никогда не узнает.

— Понятия не имею, — повторил Марк. — Я вот что решил, Дик. Когда буду давать очередное интервью, упомяну вскользь об этих бумагах. Посмотрим, привлечет ли это чье-либо внимание. Если это интересно ученым, кто-нибудь из них, даже несколько, выразит желание посмотреть. Пусть посмотрит — может, разберется, что там. А если никто не откликнется, попробуйте продать, Дик. Мне это не нужно, вы понимаете. Даже как семейная реликвия. А на аукционе какой-нибудь любитель автографов даст пару сотен долларов.

— Хорошо. — Кодинари постучал пальцами по столу, в ритме можно было, при некотором воображении, узнать несколько тактов из «Ловушки для простофили», песни, которую Марк написал пять лет назад и дважды записал в разных аранжировках.

— Хорошо, — повторил Кодинари и неожиданно добавил: — Загадочно все это, вы не находите?

— Вы имеете в виду — днем пакет, а ночью…

— Да.

— Я думал об этом. Совпадение, что еще? В жизни столько совпадений, Дик… Вы знаете, что мать умерла ровно в тот день, когда родился отец? Одиннадцатого ноября. С разницей в пятьдесят шесть лет. И Лиз ушла одиннадцатого числа. Июля, кстати. День смерти матери и месяц смерти отца. И ровно через сорок лет после свадьбы родителей. И это только в нашей семье. А однажды в Аннаполисе, на гастролях в семнадцатом году, после концерта подошла ко мне девушка… как сейчас помню… точная копия Лиз. Как на ее последней фотографии. Я подумал, что это призрак. Поразительно похожа. Попросила автограф, я спросил, как зовут. «Элизабет», — ответила девушка. Представляете? Распространенное имя, что такого? Совпадение. А я в ту ночь так и не заснул. Лиз…

— Вы были близки? — осторожно спросил Кодинари. Он никогда не пытался — да и зачем? — лезть Марку в душу, официальные отношения его вполне устраивали. О самоубийстве Лиз Эверетт он читал в книге Питера Бирна, не специально, книга ему попалась тоже по воле случая — лежала на столе у клиента, он начал листать, зачитался, нашел потом в интернете и купил.

— Близки? — повторил Марк. Смотрел он поверх головы адвоката, в прошлое, наверно. Хотел вспомнить, а может, наоборот, вспоминать не хотел, но память обычно не спрашивает, хочешь ли ты вспомнить. — Нет. В какой-то степени да. Старшая сестра, все такое…

— Лиз была старше на восемь лет?

— На семь. Почти на семь, без одного месяца. Она пыталась мной командовать — обычное дело, наверно? — а я сопротивлялся, и мы довольно часто цапались. То есть, я хочу сказать, по-семейному, из-за ерунды, если посмотреть… Но чего у Лиз было не отнять: она никогда на меня не жаловалась. Ни матери, ни, тем более, отцу.

— А вы? — не удержался от вопроса адвокат.

— Отцу — никогда. Даже в голову не приходило. А маме — бывало. Я все-таки младше, и мне казалось, что Лиз надо мной издевается. На самом деле, это я потом понял, когда ее не стало, Лиз любила во всем порядок. В этом она была похожа на отца. А я… Помню, мама подарила мне на день рождения барабаны. Настоящие. Сама потом была не рада: я бил в барабаны всякую свободную минуту. Сочинял ритмы, и, наверно, у всех из-за меня гудело в голове.

— Отец это терпел? — удивился Кодинари. Про барабаны он, кстати, читал все в той же книге Бирна, довольно подробной, хотя все равно поверхностной. О том, как Эверетт-старший относился к барабанным упражнениям сына, в книге ничего не говорилось.

— Ему не мешало, — усмехнулся Марк. — Это меня, кстати, злило больше всего. Когда отец работал, он никогда не закрывал на ключ дверь кабинета. Никто и так не входил. Дверь часто бывала приоткрыта, и барабаны, конечно, отец слышал. То есть должен был… Но когда он работал, у него, похоже, отключались внешние рецепторы. Звуки ему не мешали.

— Я так не могу, — покачал головой Кодинари. — Меня отвлекает и раздражает любой посторонний звук. А уж барабаны… Представляю, будь я вашим отцом…

— Отодрали бы, как тетя Салли Тома Сойера? — рассмеялся Марк.

Адвокат на шутку не откликнулся.

— Значит, вы даете интервью и ждете, что будет дальше.

— Да.

* * *

Вита опять плохо спала ночью, Лаура несколько раз вставала, подходила к кровати, поправляла сползавшее одеяло, Вита смотрела на мать пустым взглядом, бормотала «мамочка, посиди со мной» и отворачивалась к стене, утыкалась лбом. Лаура не могла понять, закрывала ли дочь глаза, пытаясь заснуть, или бездумно смотрела в стену, и сон приходил сам. Дочь держала Лауру за руку, и пожатие становилось все слабее, дыхание — ровнее. Минут через пять Вита отпускала мамину ладонь и подкладывала обе руки под щеку. Лаура сидела еще минуту-другую, слушала дыхание, тихо вставала и уходила к себе, в соседнюю спальню, оставляя дверь открытой. Звук дыхания дочери она уносила с собой — сама не знала, как это получалось, но таким было ощущение: она слышала, как дышала Вита, даже когда варила в кухне кофе и сидела, обняв руками горячую чашку. Не пила, она никогда не пила кофе ночью, знала, что потом не заснет. Запах кофе успокаивал, как лекарство, которое врач ей прописал от бессонницы и которое она ни разу не приняла, прочитав в интернете о побочных эффектах.

Шла к себе, ложилась и, если продолжала слышать, как дышит Вита, засыпала сразу — даже видела сны, которые не запоминала, и вскакивала, как только Вита в соседней комнате вскрикивала и начинала шептать «мама, мамочка». Она никогда не кричала, но ее тихий шепот звучал в ночной тишине громче крика.

Материал о новых наблюдениях на «Большом Телескопе» Лаура отправила на сервер вечером — наверняка он уже появился в утренних новостях, а интервью с профессором Черкином, физиком-теоретиком из МИТа, должно было пойти в первый субботний выпуск, и оставалось еще время перечитать, согласовать с Черкином текст, исправить неточности.

Лаура надеялась, что остаток ночи пройдет спокойно и она выспится — было только два часа, от запаха кофе клонило в сон, и она легла, положив рядом на стул планшет — будто старую плюшевую игрушку, медведя непонятной породы — то ли гризли, то ли барибал. Планшет успокаивал, как запах кофе, — она не знала почему.

Вита дышала спокойно, экран планшета время от времени включался, когда менялась картинка — на сайте появлялся новый материал. Лаура взбила подушку и, пока укладывалась удобнее, посмотрела на только что вспыхнувший экран. Рон Берри из отдела искусств опубликовал интервью с Марком Эвереттом. Эверетт? Фамилия знакомая, но какое отношение этот человек (он же был физиком, вспомнила Лаура, и, к тому же, давно умер) имел к искусству? Впрочем, Эвереттов много… Группа «Ежи», конечно. Лаура протянула руку, чтобы отключить экран, но споткнулась на предложении: «Одни только формулы, представляете? Отец записал их за день до смерти и оставил на хранение у нотариуса, чтобы вскрыли через полвека, на этой неделе как раз…»

Она остановила бегущую строку, вставила в левое ухо наушник и запустила интервью с начала. Голоса Рона, а потом Эверетта не мешали ей слышать дыхание Виты, это были звуки разной природы: первые раздавались в наушнике, а вторые возникали в сознании, будто Вита лежала рядом и дышала ей в ухо. Поскольку — об этом она несколько раз писала — существует квантовое запутывание частиц[1] и связанные с этим явлением эффекты вроде квантовой криптографии и квантовых компьютеров, то почему не быть квантовому запутыванию сознаний, что бы это ни значило физически?

«Поздравляю, Марк. Прекрасный концерт, я смотрел в ютьюбе прямую трансляцию, и со мной одиннадцать миллионов зрителей».

«Не так много, верно?»

«Очень много, уверяю вас! Здесь была в это время ночь, так что еще миллионов двадцать зрителей посмотрят концерт в записи, и это только в первый день, очень хороший результат!»

«По нашим временам, не такой уж хороший».

«О… Времена не выбирают, верно? Не будем на этом зацикливаться, Марк, я слышал, ваш отец оставил что-то вроде завещания и зашифровал его в формулах, это так? Ваш отец был уникальной личностью, и даже послание для собственного сына записал не словами, а математическими символами. Вы, конечно, поняли, что он хотел вам сказать?»

Похоже, пока Рон наращивал напряжение, Марк закипал, его прерывистое дыхание накладывалось в сознании Лауры на спокойное дыхание Виты, и возник неприятный резонанс звуков.

«Отец не думал ничего зашифровывать! — раздраженно воскликнул Марк. — Это просто формулы, там нет никакого послания! Сам-то он понимал, что делал. Может, кто-нибудь из ученых посмотрит и тоже поймет, в чем я сомневаюсь, поскольку там нет ни начала, ни конца».

«Может, вы просто…»

«Конечно, я просто ничего в этом не понимаю, — кипятился Эверетт. — Ну так пусть посмотрит тот, кто понимает!»

«То есть вы разрешаете показать этот уникальный документ, пролежавший в пакете пятьдесят лет?»

«Да бога ради! Если кто-нибудь заинтересуется, буду рад».

Лаура приподнялась на локте и переключила экран на презентацию. Действительно — формулы. Даже без названия или хоть какого-то вступления. Будто вырвано из середины… Середины — чего?

Лаура сделала скриншот, записала в папку «рабочий материал» и, начав перебирать в памяти имена знакомых физиков… может, лучше спросить у математиков?.. упала в пустоту, обнявшую ее нежными объятьями.

Через час проснулась от хриплого дыхания Виты, посидела с дочерью, пока та успокоилась — может, поспит теперь до утра? — вернулась к себе, но сон не шел, и она стала думать, кого из знакомых физиков подключить к этой любопытной, но, скорее всего, бессмысленной истории. Она, в принципе, представляла, сколько статей, набросков и обрывков, содержащих формулы, только формулы и ничего, кроме формул, вываливают в сеть ежедневно не только математики и физики, но биологи, химики, инженеры и, с некоторых пор, лет пять или шесть — психологи, неожиданно обнаружившие (с помощью математиков, конечно), что их наука тоже способна выдвигать свои аксиомы, доказывать свои теоремы и вообще вести жизнь классической науки, подчиняющейся правилам Поппера и условиям Куна.

Интересно, подумала она, что если Марк захочет выставить записи отца на аукцион? Сам он в них ничего не понимает, а заработать на памяти отца — может. Вряд ли получит большую сумму, но несколько тысяч — вполне. И тогда материал уплывет к какому-нибудь безумному коллекционеру автографов, таких пруд пруди, и держатся они за свои собрания крепче, чем медведица-гризли охраняет потомство. Могут потребовать убрать все изображения. Неважно, у нее есть запись.

Кому можно показать? Дейстеру из МИТа? Коровину из Стенфорда? Бетчелору из Колумбийского университета? Знакомых в научной среде у Лауры было много — иногда ей казалось, значительно больше, чем нужно, — но, когда возникал специфический вопрос, да еще такой, на который дать ответ нужно было как можно быстрее, круг знакомств вдруг беспричинно сужался до двух-трех человек, но зато таких, кому можно было позвонить даже ночью и попросить комментарий, не опасаясь нарваться на естественную в таких случаях грубость.

Четыре часа… Господи, как хочется спать… На западном побережье полночь, детское, в общем, время. А в Европе, кстати, уже утро.

Она выбрала из списка номер, отправила вызов.

— Добрый день, миссис Шерман, — произнес шепелявый голос Габриэля де Ла Фоссета, доктора наук, математика, получившего три года назад Филдсовскую премию за работы в области инфинитного анализа. Лаура разговаривала с ним несколько раз, однажды даже у него дома, в Лангедоке, пили крепчайший и противно-горький кофе, от которого профессор становился настойчивым совсем не в том смысле, какой ей был нужен, но де Ла Фоссет был человеком, способным, взглянув на любую — так ей, во всяком случае, казалось — формулу, сразу сказать, о чем она, из какой области, что означает каждый знак, как она была выведена и куда обязательно приведет.

— Здравствуйте, профессор. — Лаура вложила в голос все обаяние, какое могла сейчас в себе найти — немного, но на большее она сейчас была не способна, а ждать до утра не хотела — мало ли кто еще, кроме нее, пересматривает списки физиков и математиков, способных прояснить туманную историю с сыном великого Эверетта. — Вы, возможно, смотрели…

— Вы хотите знать мое мнение о формулах Эверетта? — перебил де Ла Фоссет, и в голосе профессора ей почему-то послышалось злорадство. — Меня уже пытались проинтервьюировать по этому поводу.

— Вот как? — удивилась Лаура. — Значит, я, как всегда, опоздала, — добавила она разочарованно.

Профессор помолчал. Казалось, он к чему-то прислушивался. Издалека доносились приглушенные голоса, что-то звенело (бокалы?), что-то вроде пересыпалось, стучало, как крупа в пустую банку.

— Я не вовремя? — спросила Лаура. Это был непрофессиональный вопрос, она не раз спотыкалась на этой фразе, получая в ответ «Да, позвоните в другое время, я с удовольствием с вами побеседую». Но избавиться от привычки не надоедать с вопросами, если собеседник занят или не настроен разговаривать, она так и не смогла. Жаль. Сейчас он скажет…

— Что такое время? — хмыкнул де Ла Фоссет. — И что такое вовремя? Надеюсь, вы не об этом хотели спросить на самом деле? Кстати, двое ваших коллег, которые вас опередили на этот раз, задали свои вопросы прежде, чем я успел понять, с кем разговариваю. Поэтому я сказал не то, что думаю, а то, что они надеялись услышать.

— Что они надеялись услышать, и что вы думаете на самом деле? — Лаура включила запись. В голове прояснилось, она знала теперь, что и как спрашивать.

— Они хотели знать, ценные ли это формулы — в прямом, как вы понимаете, смысле.

— Я понимаю…

— Я ответил: «Никакие формулы не представляют ценности, если неизвестен контекст, постановка задачи, граничные и начальные условия». Боюсь, мои слова их сильно разочаровали.

— Возможно ли в принципе понять то, о чем вы сказали: контекст, постановку задачи?

— А! Это то, что я на самом деле думаю. — В голосе профессора прозвучало удовлетворение. И — странно — сразу стихли, будто отрезало — все посторонние звуки: отдаленные голоса, скрипы и шорохи. Может, де Ла Фоссет прикрыл дверь в соседнюю комнату?

— Эверетт, — продолжал он, — был человеком с чувством юмора, но без чувства мистификации, если вы понимаете, что я хочу сказать.

— Да, — с сомнением произнесла Лаура.

— У Эверетта были прекрасные работы по теории игр. Пожалуй, он сделал в этом направлении не меньше, чем Шеннон, но за каким-то дьяволом его сумасшедшие работы по так называемому многомирию известны каждому стриптизеру, а основополагающие исследования по теории игр и статистическому анализу — только узкому кругу специалистов. Кстати, работы эти были рассекречены только три года назад, это была собственность Пентагона, на который работал Эверетт последние полтора десятка лет жизни.

Профессор завелся, подумала Лаура. Она и не знала, что у Эверетта были еще какие-то работы, кроме тех, о которых говорят и пишут даже в детских журналах фантастики.

— Так вот, эти формулы — из квантовой физики. Больше сказать сможет только специалист по квантам. Если сможет.

— Вы знаете кого-нибудь, кто смог бы?

— Нет, — с сожалением отозвался профессор. — По правде говоря, сначала я подумал, что Эверетт оставил что-то по теории игр, из засекреченного. Впрочем, он понимал, что через полвека это не будет секретом и к тому же потеряет практический интерес. Не представляю, зачем ему понадобилось прятать формулы на полвека. В общем, мое резюме. Первое: формулы — из квантовой физики и вряд ли представляют сейчас научный интерес. Современная квантовая механика качественно отличается от той, что была во времена Эверетта. Идеи самого Эверетта — я имею в виду многомировую интерпретацию — так продвинулись, что все, что он мог написать полвека назад, сейчас наверняка — пройденный этап. Это все равно, как если бы через сто лет после смерти Дарвина нашли его неизвестные записи по теории эволюции. Представляете? За сто лет эволюционизм ушел так далеко вперед, что Дарвин вряд ли понял бы, о чем говорят специалисты, а его знаменитая теория стала скорее историческим документом. Второе: я бы на вашем месте обратился к доктору Юсикаве. Если кто-то и может разобраться в формулах квантовой физики без начала и конца, то это он.

Юсикава. Нобелевский лауреат две тысячи двадцать восьмого года. Теоретическая работа и участие в экспериментальном доказательстве физических «склеек» эвереттовских вселенных. В Токио сейчас ночь. Лаура не слышала, чтобы Юсикава был жаворонком. Впрочем, о том, что он сова, она не слышала тоже.

— Спасибо, профессор, — сказала она, мысленно отключившись от разговора и думая, когда будет удобнее всего позвонить в Токио, чтобы, во-первых, опередить коллег-журналистов, а во-вторых, не оказаться слишком назойливой.

— Пожалуйста, миссис Шерман. Если опубликуете наш разговор, пришлите, пожалуйста, ссылку, договорились?

— Безусловно, — согласилась Лаура.

За стеной зашевелилась Вита, и Лаура заторопилась к дочери, но прежде переформатировала звуковой файл в текст, прогнала через корректорскую программу и отправила на сервер. Кто-нибудь из выпускающих редакторов (кажется, сейчас дежурит Розетта Баум — хорошо, она еще и перепроверит сведения, если ей что-то будет непонятно) поставит интервью в новостную рубрику.

А физика она найдет. Не Юсикаву — его комментарий наверняка будет слишком обтекаемым, да и добиваться от великого физика хотя бы пары слов будут сотни журналистов, вряд ли она сумеет пробиться. Нужно найти физика, конкретно работающего по эвереттовской теме. Важно не промахнуться. Сколько таких ученых в мире? Десятки? Сотни?

— Дорогая, принести тебе теплого молока?

Вита открыла глаза и посмотрела на мать «утренним» взглядом — это было чистое, ясное, глубокое голубое небо в огранке ресниц, распахнутых, как двери в иной мир, где жизнь прекрасна и откуда не хочется возвращаться.

Ответа Лаура не получила. Дочь молча смотрела, а потом протянула руку и коснулась щеки матери. Легко коснулась и отдернула ладонь, будто обожглась.

— Не надо. — Вита повернулась на бок, подложила ладони под щеку. — Я еще посплю, мама.

Лаура поправила одеяло и сидела на краешке кровати, пока дочь не заснула. Кому позвонить? Горену из Гарварда?

Лаура отыскала номер в списке абонентов.

* * *

Алан Бербидж до утра просидел за расчетами. Не было никакой срочности, да и проблема не настолько интересна, чтобы тратить на нее всю ночь. Один из его студентов представил курсовую работу, где рассчитал четвертый уровень взаимодействия кристаллитовой плазмы с включениями геберовой жидкости. Ничего нового, но формулы сложные, сложнее обычных для таких квантовых систем, поскольку у геберовой жидкости необычное для шеллитов расположение атомов галлия. Витман занимался этой проблемой почти весь семестр и утверждал, что довел расчет до реального эксперимента. Алан был в этом не уверен. Точнее, уверен в обратном — Витман не был хорошим студентом, не хотел этого признавать и брался за работы, которые были ему не по силам. Алан стал проверять вечером, досмотрев прямую трансляцию запуска «Аримини» с полигона Куру-2. Он любил смотреть, как взлетают ракеты, особенно тяжелые, они раскрываются, будто цветок лотоса и оставляют в небе причудливую траекторию. «Аримини» ушел к Харону, спутнику Плутона, лететь ему предстояло двенадцать лет, Алана эти сроки завораживали, он представлял, что будет через двенадцать лет с ним самим. Каждый раз после таких пусков старался представить, но с будущим у него были неустойчивые отношения. С детства.

Стоп, сказал он себе, когда закончилась трансляция. Стоп, стоп. Алан знал, что произойдет, если он начнет думать о запретном. В детстве он чуть не утонул в том, что явилось ему, втекло в сознание, как набиравший силу поток ржавой, непрозрачной воды, несущий и перекатывающий камни и песок.

Не надо. Он вывел на экран работу Витмана лишь для того, чтобы отвлечься, но формулы его захватили. Традиционная студенческая задача — отличались лишь начальные и граничные условия, — но результат оказался странным и в какой-то степени нелепым. В работе была ошибка — это очевидно. Алан вернулся к началу и всматривался в формулы час, другой, третий… очнулся утром, не найдя ошибки, которая обязательно должна была присутствовать.

Интересный результат. Но Витман не обладал достаточной интуицией, чтобы в обычном расчете пойти непроторенной дорогой, не было у него таких способностей — во всяком случае, до сих пор не проявлялись.

Принять работу в нынешнем виде Алан не мог. Не принять, не найдя ошибку, не мог тоже. Злился на себя за потраченное впустую время и понимал, что злится тоже впустую.

Голова была тяжелой, как противовес на полуметровом телескопе, который он пытался собрать сам, когда в колледже увлекся астрономией и купил на деньги, заработанные на каникулах, тяжеленный набор «Телескоп — своими руками». Долго присматривался к дорогой игрушке. Игрушке, конечно, несмотря на точность изготовления. Купил и почти сразу потерял интерес. Но собрал и зеркало дополировал своими руками, привык любое дело доводить до конца — то есть до того, что считал концом. Все, говорил он себе, сделал, хватит, конец. На самом деле это могла быть середина, но для него лично — конец. Противовес был тяжелым, как сейчас голова.

Алан потянулся, посмотрел на потолок, откуда к нему время от времени незримо спускались интересные мысли, а в прошлом семестре — почти готовая идея использования фейнмановских интегралов в расчетах квантово-сопряженных систем. Потолок в утреннем освещении был не белым, а светло-розовым, солнце светило, как костер в пустыне, где песок отражает небо, а небо — огонь, и получается, как в медленно вращающемся калейдоскопе. Алан увидел этот эффект впервые, когда единственный раз в жизни ездил с Катрин в экспедицию на Большой телескоп. Чилийскую пустыню он запомнил не столько из-за неожиданного эффекта отражения, сколько из-за ожидаемого, но все равно неожиданного разрыва с Катрин. Это получилось само собой — готовился, придумывал слова, вернемся домой, думал, и тогда… Но слова сказались, как в ночи рожденные, когда они вдвоем возвращались в коттедж после наблюдений. Наблюдал, конечно, телескоп, их присутствие не требовалось, но они не могли пропустить зрелище огромного, ненасытного, феерического, бессмысленного и вещего неба, закиданного почти немигавшими звездами, как ковер-самолет — цветными песчинками. Они сидели на скамье у башни, загораживавшей треть небосклона, молчали, и тогда Алан молча сказал Катрин, что все между ними кончено, а она молча ответила, что он мог бы найти иные слова и сказать их в ином месте, и он согласился, но слова уже были сказаны, пусть и молча, пусть даже без того, чтобы смотреть друг другу в глаза.

Домой — точнее, в квартиру, которая была их домом три года — они вернулись порознь. Алан — первым, чтобы забрать вещи и переехать на время в аспирантское общежитие, а неделю спустя снять эту квартиру с окнами на восток, куда только что взошедшее солнце заглядывало, чтобы проверить, пора ли уже светить во всю водородно-гелиевую силу, а может, лучше пока спрятаться за подвернувшуюся тучу или запоздавшее ночное облако.

На розово-белом потолке отчетливо отпечаталась строка из уравнения три, где он таки проглядел ошибку. Ну да, сказал он себе, неочевидная ошибка в неочевидном уравнении в неочевидной задаче для неочевидного студента.

Алан вернулся к компьютеру, внес исправление, закончил разбор, записал оба файла и, естественно, голова стала легкой, будто наполненной гелием, который за эти минуты возник в недрах Солнца из водорода.

Закрыл папку и открыл новостной портал. Он всегда смотрел утренние новости, чтобы, приехав в институт, не выглядеть отшельником, отбившимся от цивилизации. С утра в лаборатории обычно обсуждали, как сыграла «Ювента», что написал в твиттере президент, куда отправились молодожены принц Сэмми и новоявленная принцесса Герти, а также новые насовские фотографии Меркурия и старые кости отрытого в африканском оазисе скелета игуанодона. Надо быть в курсе. Зачем? Вопрос на миллион долларов. Кое-что делаешь не зачем-то, а потому, что так повелось. Если на то пошло, Вселенная появилась не с целью, о которой никто не имеет понятия, а просто так повелось, чтобы в вакууме рождались вселенные. Природа такая.

Посмотреть новости, принять душ, сварить кофе, съесть сэндвич с ветчиной и чеддером и поехать на работу, чтобы показать Витману, где, как и, главное, почему тот сделал почти невидимую ошибку. О бессонной ночи Алан не вспоминал — настало утро со своими обязанностями, привычками, правилами поведения.

Алан всматривался в страницу, исписанную формулами. Страница возникла на экране, лист кто-то держал в руке и что-то говорил, но слов Алан не слышал. Внимание сосредоточилось в зрении, но репортер решил, что его физиономия красивее математики, и, усевшись на фоне фотографии полярного сияния (оно-то при чем?), принялся нести чушь о том, что полвека назад…

Алан вернул сюжет к началу. Журналист оказался знакомым, он обычно вел отдел науки в утренних новостях NCF.

— Известный физик Хью Эверетт оставил пакет с формулами, распорядившись вскрыть через пятьдесят лет после смерти. Физик даже не указал, кому предназначен пакет, представляете? Только время. Вчера исполнилось пятьдесят лет, как Эверетта нашли мертвым в его доме в Арлингтоне. Таинственная история!

Алан включил перемотку, и журналист, помахав руками перед камерой, достал, наконец, то ли из рукава, как голубя, то ли из-под стола, как бутылку виски, лист бумаги.

Алан остановил кадр.

Что-то из квантовой физики. Неизвестная статья Эверетта? Не статья — расчет для статьи. Это хуже. Может, совсем плохо. Без пояснительного текста можно понять только относительно простые вещи. Из учебника.

Уравнение Шрёдингера видно сразу. Три… нет, четыре квантовые системы. Взаимодействующие. И что?

Взгляд Алана зацепился за знак суммы, стоявший перед длинным рядом вертикальных отрезков и угловых скобок, охранявших греческие буквы, как тюремные сторожа — отчаянных заключенных. Изображение застыло, взгляд застыл, мысль, которую начал было думать Алан, застыла. Время остановилось, все в природе замерло и отчужденно смотрело из-за экрана.

Он уже видел эту страницу. Он не мог ее видеть — понятия не имел, что означало не на этой странице начатое вычисление. Но страницу он уже видел!

Дежавю.

Впрочем, все квантово-механические вычисления в чем-то похожи. Везде есть значки волновой функции ψ ψ {\displaystyle \psi }, знаки интегралов ∫, суммы Σ, прямые вертикальные отрезки │и угловые скобки >, между которыми помещают описание изучаемой квантовой системы. Здесь, конечно, все это есть. Но если отсутствует описание явления, начальные и граничные условия, значки сами по себе не то чтобы мертвы, они живы, и можно понять что к чему, но правильно судить о задаче не получится, разве что задача элементарна, описана во многих работах, навязла в памяти с университетских семинаров… Здесь не тот случай.

И все же… Алан точно знал, что видел где-то когда-то именно эту страницу. Память подсказала, что на второй снизу строке справа должен быть странный на первый взгляд значок, ничего не обозначающий, маленькая закорючка, перо скользнуло и оставило след…

Да.

Алан оторопело разглядывал закорючку, которая могла быть и греческой буквой η, нигде больше на странице не появлявшейся и неизвестно что обозначавшей.

Глупости. Наверняка, бросив беглый взгляд на страницу, он эту закорючку приметил — подсознательно обращаешь внимание на мелочи и тут же забываешь, а потом, присмотревшись, обращаешь внимание. Может, все рассказы о дежавю имеют такую природу? Глянул — увидел — подсознательно запомнил — забыл — посмотрел внимательно — вспомнил… Ах, дежавю.

Может быть. Скорее всего.

Но задача, видимо, интересная и не решенная. Иначе зачем было Эверетту расписывать ее, запечатывать в пакет и отдавать на пятидесятилетнее хранение?

Непонятный поступок. На первый взгляд, бессмысленный. Эверетт, судя по тому, что читал о нем Алан, был человеком логичным, просчитывавшим варианты перед тем, как что-то сделать. Несомненно, и этот на вид противоречивый поступок был продиктован логикой. Но логика понятна, когда знаешь исходную посылку и направление мысли. Или две посылки — начальную и конечную. Если, поправил себя Алан, иметь в виду обычную логику, житейскую.

Интересно, что на остальных десяти страницах? Не то чтобы Алану сильно захотелось посмотреть. Вечером сообщат, в чем дело. Репортеры настырны — научные репортеры даже настырнее обычных, и за день кто-нибудь наверняка вытащит на свет божий знатока эвереттики или специалиста по биографии Эверетта. Алан не интересовался ни тем, ни другим. Многомировую интерпретацию «проходил» на третьем курсе наравне с интерпретациями Бома, Девитта, Вайнберга, Дойча и еще десятка других теоретиков, пытавшихся разобраться в физическом смысле квантового наблюдения и парадокса коллапса волновой функции. Сам Алан над этой проблемой не задумывался и не очень понимал коллег, споривших о вещах, к реальной физике не имевших прямого отношения. Более того — о вещах, в принципе недоказуемых, как недоказуемо (и неопровержимо) существование Бога или иных сверхъестественных сил. Тем более что многомирий этих расплодилось в последние десятилетия, как вальдшнепов в институтском парке. Куда ни пойдешь, непременно вдруг буквально из-под ног взлетит большая шумнокрылая птица, и ты вздрагиваешь, упускаешь мысль или руку девушки (бывало и такое).

Об Эверетте Алан кое-что читал и запомнил только, что тот много курил, любил фотографировать, посещал дорогие рестораны и ездил в круизы. Алан не делал ни того, ни другого, ни третьего. Курить пробовал лет в тринадцать, было противно, скрутил кашель. Затянувшись десяток раз (достаточно было и одной затяжки, но следовало довести эксперимент до конца), Алан решил, что с него хватит и больше к сигаретам не прикоснулся. Табачный дым ему не мешал, но в институте он предпочитал компании некурящих. Рестораны и круизы вообще были вне поля его интересов. С девушкой посидеть было гораздо приятнее в кафе, кафетерии, пиццерии, баре, наконец. Насколько Алан мог судить, девушкам тоже больше нравились простые увеселения — наверняка были и другие девушки, но Алан интуитивно чувствовал «своих», с ними и знакомился.

Что до круизов… Объемное телевидение с сенсорными системами позволяло почувствовать морскую стихию и вообще природу гораздо лучше, чем собственное присутствие на месте событий. Алан был в этом уверен, хотя в круизы ни разу не ездил, жалко было времени, денег и еще чего-то, чему Алан не находил названия. Наверно, в какой-то из прошлых жизней, в которые Алан не верил, он был моряком, и плавания ему порядочно надоели тогда, чтобы любить их теперь. Объяснение не хуже прочих.

* * *

Майкл Горен был самой яркой звездой на физическом небосклоне. Так его однажды назвал Бени Шульман, ведущий ток-шоу «Молодые» на кабельном телевидении BUR. Мишелю было восемнадцать лет, он окончил Гарвард и был самым молодым ученым на планете (так ему сказали, сам он не интересовался подобными комментариями, поскольку давно — лет с пяти — был уверен, с подачи родителей, что он гений и ему суждено перевернуть все — действительно все! — представления о Вселенной). «Вы — самая яркая звезда на физическом небосклоне», — сказал Шульман, смотревший на юношу с недоумением человека, знавшего, что Вселенная возникла тринадцать миллиардов лет назад, и полагавшего, что все, кто знает больше, — не совсем люди, а порождения двадцать первого века, отслаивающиеся от хомо сапиенс, как отслаивается и отпадает старая кожа, когда под ней вырастает новая. Логическая несообразность сравнения нисколько ему не мешала, и в каждом своем ток-шоу, интервьюируя очередное молодое дарование, он это сравнение повторял, чем вгонял собеседника в кратковременный ступор, что ему и нужно было для поднятия градуса спектакля.

Ответка последовала незамедлительно.

«Я не звезда. — Горен пренебрежительно отмахнулся. — Звезды бывают в футболе и фигурном катании. Я гений, совсем другое дело».

Если бы не эта фраза, о Горене зрители, скорее всего, забыли бы через полчаса, но наглость (как они считали) молодого выскочки запомнилась, а кличка «звезда физического небосклона» прилепилась, как рыба-прилипала. Так о нем писали, когда он решил проблему Шлезинга в теории групп, так его называли, когда он опубликовал сенсационную работу по М-теории, доказав, что струны являются сложными квантовыми системами, несмотря на очевидную элементарность. Так его называли, когда он получил престижную Миллеровскую премию. Так его называли, когда он в семнадцать лет женился на девушке, отказывавшей ему семнадцать раз, а на восемнадцатый сказавшей: «Хочешь жениться — женись, только перестань повторять одно и то же». «Совсем не мечтала выйти замуж за гения, звезду физического небосклона», — сказала Бетси тому же Шульману, когда тот спросил, ощущает ли она свое счастье и понимает ли хоть что-нибудь из того, что составляет смысл жизни ее мужа. «Совсем не мечтала выйти за него, но теперь смысл жизни Мишеля в том, чтобы я его не бросила, потому что тогда ему придется искать другую жену, а на такой подвиг, думаю, он не способен».

Как ни странно, жили они душа в душу — вот уж действительно: любовь приходит не сразу, и пути ее неисповедимы. Говорят же: Господь есть любовь. Говорят: неисповедимы пути Господни. Следовательно — простой силлогизм, — неисповедимы пути любви. Точка.

— Нет. — Бетси отодвинула телефон от уха. — Я не могу его позвать, Мишель работает. О чем вы хотели его спросить, миссис Шерман? Я ему передам. Видел ли он формулы Эверетта? Я видела. Кстати, вы — восьмая, кто сегодня с утра надоедает с этим вопросом. Я спрошу мужа, что он думает, — правда, думает он совсем о другом — и сделаю заявление для печати. Прислать копию на ваш мейл? Хорошо.

Закончив разговор, Лаура кипела от злости. Что эта женщина о себе думает? Еще год назад взять интервью у Горена не составляло проблемы. Он любил высказываться по любому поводу, особенно если это не касалось физики. О политике, погоде, философии и концертах Пирсона он говорил пространно и почти всегда на полметра мимо, а когда ему задавали вопросы о проблемах физики, в которых лучше него никто не разбирался, Горен изъяснялся коротко, сухо — абсолютно точно, как говорили коллеги, но потом этим коллегам приходилось раскрывать смысл сказанного гением, расшифровывать его слова и объяснять простым языком то, что Горен произносил задумчивым, будто игра ангелов под сурдинку, голосом.

Для Лауры получить комментарий именно от Горена было вопросом принципа. Доказать этой женщине. Поставить на место. Жена гения? Если ты готовишь гению спагетти (разогреваешь продукт в микроволновке!), подаешь ему кофе (сваренный в автомате!) и спишь с ним (хоть это она делает сама?), это не повод брать на себя…

Додумать мысль Лаура не успела — телефон заиграл марш из «Аиды», способный разбудить если не мертвого (того уже ничто не разбудит), то спящего крепким сном после большой дозы снотворного. «Майкл Горен» — высветилась фамилия, и Лаура внутренне охнула. У гения действительно был номер ее телефона, она сама записала на его аппарат года полтора назад, когда подошла к нему после пресс-конференции в связи с присуждением Миллеровской премии. Гений был мил, простодушен, ответил на ее вопрос (чепуха — о том, нравится ли ему творчество Гу Вандуна). Рядом, к счастью, не было его мегеры, таскавшейся с ним по всем публичным мероприятиям, особенно тем, куда ее не звали. Она и тогда немедленно выросла за спиной мужа, но в те секунды, когда Бетси по какой-то причине (бегала в туалет?) отсутствовала, номер телефона Лауры успел занять строку в телефоне гения.

— Да! — шепотом воскликнула Лаура. — Профессор Горен?

— Он самый, — хмыкнула звезда физического небосклона. — Я слышал ваш вопрос.

— Э-э… — От неожиданности Лаура не нашлась что сказать, и Горен объяснил сам:

— Я прослушиваю собственный телефон. — Лауре послышалось хихиканье лукавого ребенка, нашедшего способ обманывать родителей. — Мои телефоны находятся в состоянии квантовой запутанности. — Смешок. — Вы ведь из «Научных новостей», я верно запомнил?

— Да.

— Читаю этот портал, и вас тоже читал, миссис Шерман. Неплохие статьи, нравятся.

Вот так неожиданность!

— Спасибо, — пробормотала Лаура. Она все еще говорила приглушенным голосом, будто Бетси могла услышать и вырубить связь.

— Вернемся к вопросу. — Горен перешел на серьезный тон. — Та часть текста, что я видел на сайте, — расчет волновой функции ансамбля частиц произвольной массы со спином одна вторая. Начальные и граничные условия можно реконструировать, решив обратную задачу. Это невозможно определить сразу, нужны дополнительные расчеты. Если обратная задача поддается решению, можно узнать, какой проблемой занимался Эверетт и почему проблема показалась ему настолько важной, что он записал ход решения и оставил пакет нотариусу с просьбой вскрыть через полвека.

Ничего не поняв из четкой тирады Горена, Лаура захотела задать естественный вопрос: «Нельзя ли попроще?», но физик, не сделав ни секунды паузы, в которую она могла бы вклиниться, ответил, будто прочитал ее мысли:

— Говоря по-простому, сама задача, возможно, интересна и важна, но с ходу не определишь. Я вам скажу другое, и это, может показаться вам важнее самого расчета. Эверетт, как вы знаете, четверть века работал над военными программами. Работы сугубо секретные, часть из них рассекречена была года три назад по прошествии срока хранения секретных документов. Но часть, связанная с деятельностью фирмы, которой руководил Эверетт, не рассекречена до сих пор и, по-видимому, не будет рассекречена в обозримом будущем. В связи с этим вопрос: почему федералы не наложили лапу на бумаги сразу, как только узнали об их существовании? Почему они вообще допустили, чтобы пакет, подписанный Эвереттом, спокойно пролежал полвека у нотариуса? Кто-нибудь задавался таким вопросом?

— Н-не знаю. — Лаура просчитывала варианты. Если Горен прав… Вопрос резонный, почему он не пришел в голову ей самой? Кто еще мог об этом подумать, и что сейчас можно предпринять?

— Если расчет связан именно с этим, — голос Горена становился все громче, — значит, Эверетт принял меры предосторожности, чтобы скрыть содержание пакета от служб безопасности как собственной фирмы, так и Пентагона, на который он работал. Понимаете, к чему я веду?

Лаура представляла очень приблизительно, однако главный вывод казался ей достаточно очевидным.

— Вы сами сказали, профессор: если бы формулы были секретными, федералы сразу закрыли бы информацию, как только хотя бы одна страница появилась хотя бы на одном сайте.

— А какой смысл? — удивился Горен. — Если файл уже в сети, его не закроешь, копии всегда можно отследить. В ФБР не дураки сидят. А вот на адвоката они наверняка… вы понимаете?

— Да. — Горен прав: нужно связаться с адвокатом… как его… Шеффилд. Может получиться интересная история, важнее, чем формулы, с которыми, похоже, далеко не просто разобраться.

— Дарю, — благодушно протянул Горен и тут же дезавуировал собственные слова: — Но возможен и другой вывод. Федералы не проявили интереса просто потому, что формулы не имеют к секретной информации никакого отношения. Эверетт занимался собственными идеями, не успел довести их до конца…

— Да. — Лауре все-таки удалось вклиниться в микроскопическую паузу, сделанную Гореном, чтобы набрать воздух в легкие. — Но почему…

Обсуждать вопрос с физиком Лаура не хотела и, начав фразу, не стала ее заканчивать. Горен закончил фразу вместо нее:

— Почему он оставил пакет на хранение менее чем за сутки до смерти? Он не мог предвидеть сердечного приступа, верно? Эверетт был здоровым человеком, никогда не болел и не обращался к врачам. Вот загадка!

Лаура молчала. Возможно, Горен знал что-то еще? Возможно, что-то еще скажет?

Физик тоже замолчал, и в разговоре возникла пауза — откуда-то издалека Лауре послышался недовольный женский голос, где-то далеко что-то прошумело и стихло, будто пролетел самолет.

— Вы думаете, профессор, — решилась Лаура, — Эверетт мог… что его могли… он знал или подозревал… и…

Полностью озвучить дикое предположение она не решилась.

— Я ничего не думаю. — Голос прозвучал снисходительно или Лауре так показалось? — Извините, миссис Шерман, мне нужно работать. Всего хорошего, буду с интересом следить за вашими материалами.

Все страньше и страньше. Эту фразу из «Алисы в Стране Чудес» Лаура запомнила с детства, впервые прочитав сказку Кэрролла. Сколько ей было тогда? Десять? Половину текста она поняла лет через пять, перечитав «Алису» новым взглядом, вторую половину — когда вернулась к тексту, работая в редакции научных новостей. Кое-что не поняла до сих пор, но несколько фраз врезались в память. «Все страньше и страньше». «Антипапы и антимамы», «Самая светская беседа…».

Самая светская беседа, после которой все стало страньше и страньше. Или страшнее?

Время скрывать информацию. Время публиковать информацию. И время позвонить адвокату.

Номер телефона адвокатского бюро Шеффилда в Джорджтауне Лаура отыскала в интернете.

Номер не отвечал.

Странно. Рабочий день, по идее, начался, адвокаты — люди, в большинстве своем, пунктуальные. Даже если шеф опаздывает, секретарь на рабочем месте и отвечает на звонки. Если день не рабочий, включается автоответчик.

Еще раз. Долгие гудки.

Третий раз Лаура не стала звонить, а, повинуясь скорее не логике, которая ничего подсказать не могла, а наитию, тоже ничего не объяснившему, отыскала в базе данных коллегии адвокатов отделение в Джорджтауне, Вашингтон, округ Колумбия, две адвокатские фирмы, расположенные по тому же адресу, что контора Шеффилда.

Разумеется, ответили сразу. Приятный женский голос, не высокий, не слишком низкий, именно такой, каким должна отвечать профессиональная секретарша.

— Рат, Бознер и Корман. Доброе утро.

— Доброе утро. У меня просьба, которая может показаться необычной…

— Представьтесь, пожалуйста.

— Извините. Лаура Шерман, научный журналист, портал «Научные новости».

— Слушаю вас, миссис Шерман.

— В вашем здании находится офис адвоката-нотариуса, доктора Шеффилда.

— Совершенно верно.

— Я несколько раз туда звонила только что, телефон не отвечает. Мне это показалось странным…

Молчание продолжалось почти минуту. Видимо, женщина набрала номер по другому телефону.

— Да. Действительно…

— Могу я узнать, с кем говорю?

— Конечно. Я Кора Эльберт, секретарь.

— Не можете ли вы или кто-нибудь спуститься… Они ведь этажом ниже вас, судя по номеру офиса… и посмотреть…

— Я не могу покинуть рабочее место.

— Я понимаю, но кто-то…

— Мы здесь вдвоем: доктор Бознер в своем кабинете и я.

— И нет никого, кто мог бы…

— Минуту. Не прерывайте связь, миссис Шерман, я спрошу доктора Бознера. Он мог бы связаться с доктором Шеффилдом по личному телефону.

На этот раз молчание продолжалось минуты три. Где-то играла тихая музыка, что-то классическое…

— Вы здесь, миссис Шерман? — Голос звучал обеспокоенно. — Телефон доктора Шеффилда тоже не отвечает. Я сейчас спущусь и посмотрю. Оставайтесь на связи.

Лаура услышала шорохи, стук чего-то обо что-то, щелчок захлопнувшейся двери, цокающие шаги, миссис Эльберт торопилась, но старалась не бежать, на каблуках можно было споткнуться… навернуться — более верное слово… Лифта она ждать не стала, всего один этаж, по характерным звукам Лаура представила, как Кора (не называть же ее мысленно по фамилии) спускается по лестнице, держась за перила. Сколько там ступенек? Двадцать? Каблучки опять быстро зацокали по коридору. Стук в дверь. Еще раз. Отдаленный — за дверью — звук звонка. Короткий, а за ним долгий.

— Странно, — голос Коры.

Похоже, миссис Эльберт повернула ручку. Не заперто. Вошла.

— О, господи…

— Что, что там? — Лаура едва не задохнулась от волнения.

Несколько шагов. Скрип. Стук. Будто что-то передвинули, что-то положили, что-то упало.

— Что там, миссис Эльберт?!

Голос Коры — напряженный, будто задушенный:

— Я звоню в службу спасения. Перезвоню через несколько минут, хорошо?

— Что там??

Отбой.

Несколько минут показались Лауре вечностью. Совсем уж невероятные сцены она представила… они представились сами, без ее желания. Такого быть не могло, но воображению не прикажешь. Кровь, тела… Глупости. Это только в фильмах…

Звонок от миссис Эльберт раздался раньше, чем Лаура решилась позвонить сама.

— Миссис Шерман, спасибо, что…

— Что там??

— О, с Эльзой, думаю, все в порядке, она, кажется, просто спит.

— Спит?

— Ну, сначала мне показалось, что… И доктор Шеффилд тоже… ну… кажется, спит за своим столом в кабинете. Сейчас прибудут парамедики, они уже подъезжают. И полиция.

— Что там…

— Ящики раскрыты, сейф тоже… И в приемной, и в кабинете доктора Шеффилда. Извините, Лаура, больше говорить не могу, они прибыли…

Конец связи.

Лаура хорошо представила, да. В кино много раз… Но в фильмах — убивают!

Кора позвонит сама, когда все… хотя бы что-то… уладится. Или лучше позвонить ей, скажем, через час? Полтора?

Правильно было бы связаться с редакцией. Кто сейчас дежурит на линии? Хорошо, если Пэт, она точно будет знать что делать. Но в любом случае надо…

Или не надо?

Очевидно, налет на офис Шеффилда произошел из-за бумаг Эверетта. Возможно ли, что, кроме одиннадцати листов, у адвоката хранились и другие бумаги, переданные Эвереттом? «Вскрыть через шестьдесят лет», например. Или «хранить, пока не предъявит права мистер Х». Кто-то об этом знал (догадывался?) или узнал (догадался?), когда всплыли одиннадцать листов?

Что в этих формулах, чтобы устраивать такие представления?

Вот правильное слово: «представление». Если федералы, то ничего более глупого они придумать не могли. Им достаточно предъявить полномочия. Бюро могло вмешаться, если там знали (предположили), что у адвоката хранятся еще какие-то документы, оставленные Эвереттом. Документы, с которых не снят гриф секретности. Опубликованные уже формулы им наверняка не интересны. Квантовая механика? Впрочем, откуда ей знать, какой математический аппарат применял Эверетт, когда вел исследования для Пентагона и рассчитывал стратегию ядерной войны с Советами?

А если это были не федералы? Кто мог действовать так нагло, быстро и решительно? Кому нужны старые бумаги с формулами по квантовой физике? Сюжет для комедии в духе Сэма Панча или комиссара Жюва, в любом непонятном событии видевшего происки Фантомаса.

Стоп. Если кому-то нужны были листы с формулами, искать они должны были не у Шеффилда, а у Марка Эверетта или его поверенного, Кодинари. И не в Вашингтоне, а в Калифорнии.

Почему она не подумала об этом сразу?

Долгие гудки. Неужели там тоже… В Калифорнии раннее утро. Естественно, в офисе никого нет, а личного номера адвоката Лаура не знала.

Почему не звонит Кора?

Лаура набрала номер вашингтонского бюро «Научных новостей». Там, по крайней мере, ответят.

— Доброе утро, дорогая! — Радостный голос Сильвии Орест подействовал на Лауру, как теплая вода Онтарио в жаркий летний полдень. — С кем ты хочешь поговорить, Лаура? У тебя есть готовый материал?

— Сильвия, ты отслеживаешь новости? Ничего нет о происшествии в адвокатской фирме Шеффилда?

— Нет, дорогая, а там что-то случилось?

— Да. Кто у тебя на месте из летунов?

Летунами в редакции называли журналистов, готовых в любое время выехать, вылететь, побежать и взять интервью, получить информацию.

— Юрис, он только что появился.

Молодой журналист, третий месяц в редакции, ничем себя пока не проявил, пытался взять интервью у профессора Сагальски, когда тот опубликовал работу о природе подсознательных связей, получил отказ. Интервью в результате провел Бенникс, получилось классно…

— Давай Юриса, если нет больше никого.

— Да-а-а… — У Юриса был протяжный высокий голос, ему бы петь в опере теноровые партии. Сотрудничать с музыкальным порталом. Впрочем, о чем она? Юрис по образованию научный журналист, степень магистра, просто она относится к нему с предубеждением.

Лаура объяснила задание, стараясь говорить, чтобы Юрис понял без повторений. О формулах Эверетта он слышал, а может, и видел в новостях.

— Понял, — произнес Юрис неожиданно сухим, четким, вовсе не высоким, а скорее басовитым голосом. Лаура даже успела подумать, что трубку у Юриса взял кто-то другой. — Выезжаю сейчас же, ехать тут максимум четверть часа. Материал давать на деск или вы хотите, чтобы я сначала переслал на вашу почту?

— На деск. А мне… Да, мне тоже.

— Буду держать вас в курсе, миссис Шерман.

Почему не звонит Кора?

— Мамочка!

О, господи, Вита.

— Доченька, ты в порядке?

Надо было спросить иначе, но что сказано, то сказано.

— Да, мамочка. Я поспала.

— Завтрак на столе. Найдешь? Я немного занята.

— Я уже.

— Молодец.

— Можно мне поиграть в «Соваж»?

Лучше под маминым присмотром, но, в принципе, если Вита выспалась…

— Хорошо, милая, играй.

— Спасибо, мамочка, ты самая лучшая, я тебя очень люблю.

— Я тебя обожаю, родная!

Пожалуй, все хорошо. Сегодня. Сейчас. Что вообще важно в мире? Сегодня, сейчас. Да.

Лаура позвонила Коре и ждала ответа с напряжением, с каким звонила пять лет назад доктору Шолто, чтобы узнать результаты обследования Виты.

— Ох, миссис Шерман, простите, что не перезвонила сразу.

— Ничего, миссис Эльберт.

— Я у себя, вернулась. Меня выставили! Сказали: занимайтесь своими делами.

— Служба спасения? — удивилась Лаура. Не могли они так сказать!

— Ой, нет, конечно. Они-то все сделали тип-топ. Не знаю, что за антидот, но через минуту Эльза и доктор Шеффилд пришли в себя.

— Что они сказали?

— Ой, не знаю. Как раз в это время явились трое из полиции. Детектив… не запомнила фамилию, совсем голова поехала от этих… И двое патрульных, у них значки, и я записала: Лео Кагалис и Шон Бернулли. Детектив задал несколько вопросов и попросил уйти. Если, мол, понадоблюсь, он знает где меня найти. И дверь запер, когда я вышла.

— Понятно. Можно, я еще позвоню вам, чтобы узнать новости?

— Конечно! Правда, я могу быть занята. Ой, меня вызывают. Простите, дорогая…

— Да, конечно.

* * *

Алан поставил машину на стоянку и к зданию Уилер пошел через парк — по аллее, которую называл липовой, хотя был уверен, что деревья с раскидистыми кронами и тонкими стволами если и были липами, то в другой реальности. В ботанике он был не силен, о растениях знал только, что без них земная атмосфера не наполнилась бы кислородом, и, значит, органическая жизнь не возникла бы, а тогда эволюция при всей ее кажущейся изобретательности не создала бы белковую клетку и длиннейшую эволюционную цепочку, в конце которой расположился человек разумный, способный не только выращивать злаки, но познавать мир.

Алан медленно шел по аллее, не думая ни о чем и наслаждаясь прекрасным летним днем, зеленью, редкими облачками, проплывавшими над кронами деревьев, игрой света и тени, будто солнце рисовало и сразу уничтожало на гравии дорожки причудливые картинки — тесты Роршаха.

Когда Алан ни о чем не думал — в том смысле, что не думал о конкретной задаче, — обычно включался механизм случайной памяти, и в голове всплывало что-то из детства… или из… нет, все равно из детства, потому что детством Алан считал всю жизнь до аспирантуры. Игры — компьютерные и обычные — детство по определению. Учеба в колледже? Детство: и мысли все еще детские, и поступки. Полезть с Огеном в полночь на купол учебного телескопа — детская шалость, обошедшаяся тремя месяцами на больничной койке и двумя операциями на голени. К счастью, все обошлось, могло быть хуже. Лежа в гипсе, он изучил курс статистической физики, который должен был проходить только в следующем семестре. Тоже, по сути, детский поступок — доказать, что он это может.

Смог. Правда, тогда начались сны. То есть сны он видел всегда и знал, что они цветные, приключенческие и нелепые. Но не помнил. Кто-то помнил, просыпаясь, а потом забывал, а он, просыпаясь, не помнил ничего, кроме ощущения ярких цветов и бесспорной нелепости происходившего. В больнице ему впервые приснился сон, который он запомнил. Длинный зал с высоким потолком, на беленых стенах бесконечные ряды чисел — вверху, внизу, по залу вдаль вела ковровая дорожка, старая, выцветшая, с неправильным и раздражающим узором, и он шел по ней, балансируя обеими руками, чтобы не оступиться, потому что тогда он упадет в пропасть и растворится, хотя казалось, что дорожка лежит на каменном полу, прочном, и, если упасть, то расшибешь нос, никакой пропасти нет, но ощущения не обманывали, и он шел осторожно, читая числа на стенах, будто книгу, очень интересную и занимательную. Каждое число обозначало какую-нибудь букву, и взгляд выхватывал не числа, а слова, складывавшиеся в текст, который он понимал, но не запоминал.

Сон этот стал сниться ему если не каждую ночь, то раз в неделю — обязательно. Он даже запоминал последовательность цифр и чисел, но в реальности они ничего для него не означали. Текст? Нет, конечно.

Как-то, записав по памяти довольно длинную запомненную последовательность — семь тысяч двести тринадцать знаков, потрясающе, с такой памятью можно на сцене выступать и большие деньги заколачивать, — Алан загнал ее в компьютер и два дня потратил, пытаясь найти алгоритм расшифровки. Хотел прочитать текст, а текста не оказалось. Программа не нашла ни одной просчитываемой последовательности. Случайные числа, будто в мозгу располагался генератор.

Алан никому не рассказывал о таких снах. Они ему не мешали, напротив, проснувшись, он ощущал ясность мысли — естественно, как иначе он запоминал бы тысячи чисел? В жизни он не мог запомнить — пытался! — даже число пи до сорокового знака, обязательно сбивался.

У последнего дерева на аллее Алан остановился. Здесь кончалась тень и начиналось открытое солнцу пространство перед входом в здание. Метров десять всего-то, но Алану казалось, что пройти это расстояние невозможно — как по раскаленной сковороде. Всякий раз он, потоптавшись на месте, решительно пересекал двор, глядя под ноги. В дождливые дни — перебегал. Как-то раз промчался, будто за ним гнался тигр. Дождя не было, тучи стояли низко, но день был теплый, настороженный, ждавший, — и Алан ощутил за спиной, со стороны уже пройденной аллеи, смертельную опасность. Иррациональную. Будто со стены его сна сорвалось бесконечной длины число, как плетка, растянувшаяся на всю вселенную. Алан бежал, как никогда раньше. Видел бы кто из коллег… Может, и видел, кстати.

Отдышался на крыльце. Число исчезло, плетка растаяла. Работалось в тот день прекрасно — он нашел правильное решение задачи о спектре флуктуаций в микроволновом фоне. Статья вышла в Physical Review, на нее до сих пор ссылаются.

Но что это было? И что было утром, когда он увидел в теленовостях страницу, исписанную четким почерком Эверетта?

В коридоре второго этажа навстречу шел Карл Дранкер, с которым Алан учился в Йеле, но знакомство было шапочным, здоровались на лекциях, узкие специализации даже не пересекались — Дранкер занялся петлевой гравитацией, а Алан теорией хаотической инфляции. Несколько лет не виделись, а однажды столкнулись в коридоре и неожиданно обнялись, как два капрала, вместе прошедшие войну и встретившиеся в мирной, совсем другой жизни. Полчаса разговор шел междометиями «А что?», «А где?», «А как?», «А почему?». Разобрались. У Дранкера в Принстоне был трехлетний контракт, работал он у Габриэля — и значит, был, по сути, рабом лампы, но, видимо, это его устраивало.

— Привет, Карл, — бросил Алан, не останавливаясь.

— Привет, — махнул рукой Карл. — Алан, ты видел письмо Эверетта? По телевизору показали.

Пришлось остановиться. Пожали друг другу руки. Карл — с энтузиазмом, Алан — отстраненно, будто тронул и пытался повернуть дверную ручку.

— Видел.

— Что думаешь? Там есть какой-то смысл? По-моему, это мистификация. Чья-то. Точно не Эверетта, тот, я читал, был человеком ответственным.

Алан хотел сказать, что авторство Эверетта сомнений не вызывает, но Карл говорил громко, напористо, и Алан промолчал.

— Интересно было бы заполучить все одиннадцать страниц и обсудить на семинаре, как считаешь?

О такой возможности Алан почему-то не подумал.

— Пожалуй… — протянул он и неожиданно для себя добавил: — Это не мистификация. Почерк — Эверетта.

— Почерк можно подделать, хотя ты прав — зачем? Даже опытный фальсификатор вряд ли сумел бы скопировать формулы правильно. Почему ты уверен, что это почерк Эверетта? Ты видел его рукописи? Насколько я знаю, они не сохранились.

Алан пожал плечами.

— Что-то у них есть в семейном архиве, наверно.

— Наверняка, но ты-то как можешь получить доступ?

— Не знаю. — Алан был искренен, но Карл недоверчиво наклонил голову и глубокомысленно хмыкнул.

— Зайдем ко мне. — Алан и эту фразу говорить не собирался. Вообще-то он хотел посидеть в тишине и подумать.

Карл достал из кармана телефон и глянул на время.

— Пожалуй, — к неудовольствию Алана согласился он. — У меня полчаса до семинара.

— Сейчас каникулы… — вяло удивился Алан.

— Лабораторный семинар. Шеф родил мысль и хочет поделиться.

Пошли. Недалеко, через три кабинета, дальше за угол, первая комната. Алан приложил к опознавателю карточку, открыл дверь, пропустил Карла вперед и, войдя следом, ощутил тот же укол узнавания, как утром, увидев на экране страницу рукописи Эверетта.

Дежавю? В этом кабинете Алан работал третий год, знал каждый угол, каждую трещинку на штукатурке, каждое пятнышко на полу. Но ощущение было именно таким: видел он это когда-то, не вчера, не неделю назад… давно. Очень давно.

Чепуха.

Он открыл окно, кондиционер включать не хотел, тот не столько охлаждал, сколько сушил воздух.

— По-моему, — заявил Карл, придвинув ближе к компьютеру стоявший у окна пластиковый стул, — история придумана для поднятия рейтинга.

Из окна теперь ощутимо дуло, но, если закрыть, станет душно, и Карл попросит включить кондиционер. Лучше пусть так.

— Почему? — задал Алан очевидный вопрос, садиться не стал, прислонился к шкафу, где на двух верхних полках стояли вразброску и лежали враскидку десятка три книг по физике, несколько последних номеров Physical Review, а на нижних полках валялись, с точки зрения внешнего наблюдателя, а на самом деле лежали в строгом продуманном порядке бумаги с записями, вычислениями, заметками, черновиками статей и письма от Катрин шести- и семилетней давности, когда они еще не сошлись и писали друг другу, будто в девятнадцатом веке. Это было романтично (или казалось). Катрин так и не узнала, что Алан ее письма сохраняет, причем практически на виду.

— Очевидно! — воскликнул Карл, покрутившись на стуле и ткнув в собеседника тонким пальцем. — Ты не обратил внимания? В последнее время бум с многомировой интерпретацией поутих. Помнишь, сколько статей писали и какие были битвы вокруг этой теории лет десять — пятнадцать назад?

— Нет, — флегматично заметил Алан. — Я тогда еще не успел заинтересоваться квантовой физикой.

— Вот именно! А когда стал интересоваться, многомировые модели вышли из моды. О самом Эверетте и вовсе забыли.

— Два года назад… — начал Алан, но Карл не позволил ему закончить фразу.

— Именно! К столетию со дня рождения Эверетта провели пару конференций, подвели, так сказать, итоги развития эвереттики. Отработано. Вот и решили поднять интерес.

— Кто и зачем?

— Сами журналисты, скорее всего. Возможно, бумаги настоящие, но вряд ли стоят такого шума.

— Что ты называешь шумом? Несколько сообщений на научно-популярных сайтах и в новостях? Никто — я имею в виду газеты большого потока и основные теленовости — это не опубликовал и не процитировал.

— Я и говорю: дутый интерес локального значения!

— Хорошо, — примирительно сказал Алан. Спорить не по существу он не любил. — Но ты видел документ. Что скажешь? Независимо от того, кто и почему захотел привлечь внимание к остывшему, как ты считаешь, трупу.

— Труп — это слишком, — хмыкнул Карл. — Забытая теория трупом не становится. Просто занимает, наконец, свое место в физической картине и интересует только историков науки… Что скажу? Насколько могу судить, Эверетт попытался решить задачу из квантовой теории поля. SU-2 симметрия, подход Вигнера… Какая именно задача — сказать не берусь, но наверняка из давно решенных.

Алан отлепился от шкафа, сел перед компьютером и вышел на страницу с записью утреннего сообщения.

Карл придвинул стул ближе, ткнул пальцем.

— Фурье-разложение, матрица плотности плюс граф ветвления[2] — тип задачи определяется, смысл — нет.

— Тебе не кажется, что ты уже видел именно эти формулы? — медленно сказал Алан, ощутив то же состояние, что утром — будто плывешь, покачиваясь, в лодочке без весел, к знакомому берегу, название которого не можешь вспомнить, хотя и знаешь, что много раз бывал в этой бухточке, и холм на берегу, и дерево с раскидистой кроной…

— Нет, — отрезал Карл. — Впрочем, если посмотреть все страницы. Одиннадцать? Но это — потратить кучу времени. Если это реально Эверетт, то задача простой быть не может. А разбираться в том, что тебе не особенно нужно… Впрочем, кто-нибудь из тех, кто все еще занимается многомировой теорией, может заинтересоваться.

— Конечно, — вяло согласился Алан. Ответ на свой вопрос — в том числе и незаданный — он получил, в присутствии Карла не нуждался, а как выпроводить коллегу — не представлял.

Проблема, впрочем, разрешилась сама собой.

— Ох! — Карл посмотрел на часы. — Мне пора. Семинар.

Поднялся, отнес стул на место, откуда взял, и пошел к двери, оставив за собой последнее слово:

— Уверяю тебя, к вечеру об этом забудут. Если кто-то хотел устроить сенсацию, вряд ли это получилось. Пройденное не повторяют — во всяком случае, в физике.

Дверь он закрыл, но не защелкнул, и сквозняк принес из коридора мятый листок. Кто-то, видимо, бросил его на ходу в мусорный ящик, как в баскетбольную корзину, и не попал, конечно.

Алан закрыл дверь — движение воздуха в комнате сразу прекратилось — и вернулся к компьютеру. Листок поднимать не стал. «Если плохо что лежит, пусть лежит, не убежит», — вспомнил он стишок, придуманный лет десять назад по уже забытому поводу.

Он скачал в новую папку «Эверетт» фотографию страницы и задал в Гугле поиск по ключевым словам «Эверетт письмо полный текст новости». Какая-нибудь комбинация этих слов, полагал он, должна вывести на сайт, где могут быть все одиннадцать страниц эвереттовского «послания будущему».

Ничего. Поисковая система выдала полтора десятка адресов, но везде была только одна страница.

Острая боль в левом виске заставила Алана зажмуриться. Мигрень? Никогда такого не случалось. Впрочем, не успел он толком испугаться, боль стала затихать по плавной кривой, не линейной, скорее выпуклой, картинка сразу нарисовалась в мозгу, Алан приблизительно определил, когда, если график правильный, боль достигнет нулевой точки. Определить-то он определил, но горизонтальная ось — временная — была не установлена, на часы он не смотрел, внутренние ощущения — по пульсу — не были соотнесены с начальной точкой… черт, о чем я думаю… Все.

Боль прошла, Алан открыл глаза. Слева, чуть выше виска, колебалась теперь холодная поверхность воды, будто омывая серые клеточки или что там находилось. Строение мозга Алан знал не лучше, чем ботанику. Помнил только, что мозг разделен на два полушария, левое отвечает за логику и анализ, а правое за эмоции. Болело слева.

Уже не болит. Плохо, если повторится. Алан не терпел боль, болевой порог у него с детства был очень низкий, он едва не терял сознание от неглубокого пореза. Боялся не крови — без эмоций воспринимал кровавые сцены на экране, — но боли. Слава богу, современное телевидение еще не способно передавать зрителю болевые ощущения персонажей. Наверняка кто-то над этим работает. Или нет? Если зритель начнет чувствовать боль любимого героя, кто станет смотреть телевизор?

О чем я, черт возьми, думаю?

Он все еще смотрел на картинку. Первая формула… вторая половина суммы, да. На мгновение он увидел всю сумму. Там было не семь, как он предположил в начале, а восемнадцать слагаемых, причем теперь ему были понятны и подстрочные символы… Дзета — магнитные потоки слагаемых частиц… Нет. То есть да, магнитные потоки, а нет — не о частицах речь, а об ансамблях. И тогда…

Ощущение узнавания физической формулы — лишь отдаленный аналог дежавю. Это скорее признак хорошей интуиции. Когда видишь решение, лишь раз посмотрев на условие задачи. Будто решал когда-то и запомнил. Но это не так. Не решал и не помнил. Это интуитивное озарение, будто выплывшее из черного облака яркое солнце. Память, да, наверно. Но не прошлого, а будущего. Того, что еще предстоит доказать, следствие предшествует причине, ты угадываешь то, что еще будет сформулировано и рассчитано.

Нет. Алан точно знал, что видел эту страницу. И предыдущую. Видел когда-то чуть загнутый левый нижний угол и чуть надорванный правый — не этой страницы, что на экране, и не следующей, что журналист не показал или не показали ему. Чуть надорванной была предыдущая страница, где формула начиналась.

Алан выключил экран и закрыл глаза. Экран можно было и не выключать, но ему казалось, что он и сквозь закрытые веки видит страницу, если она на экране.

Вместо радужных сливающихся и взрывающихся разноцветных окружностей Алан увидел — очень ясно, в цвете и объеме, детально, хотя и беззвучно — чью-то комнату, кабинет, рабочее место. Большое черное кожаное кресло с широкими подлокотниками, он сам в этом кресле сидел, положив, однако, ладони на колени. Массивный, письменный стол. Справа — стопка книг, он даже смог прочитать на корешке: «Принципы квантовой механики». Фон Нейман. Хотел прочитать названия других книг, но взгляд не повиновался, переместился на левую сторону стола. Там в продуманном порядке, только казавшемся бессистемным, лежали бумаги, бумаги, бумаги. Взгляд не успел задержаться, взгляду нужно было что-то другое, и он по причудливой траектории поднялся к потолку, люстре с тремя рожками, перелетел к широкому окну, за которым чуть ли не впритирку стояли многоэтажки. Знакомая картинка. Он точно знал, что видел… Видел, что знал… Сейчас… Минута — и вспомню. Но взгляд опустился на лист, лежавший на столе — в центре, чуть правее. Лист номер один. Из одиннадцати. Сверху его рукой — ему ли не узнать свой почерк? — было написано название. Статьи? Доклада? Черновика? «Статистический…»

Только это он успел прочитать. А может, прочитать успел все (так ему показалось), но запомнил лишь первое слово?

Радужные окружности скрыли картину, будто упавший посреди представления театральный занавес. Кольнуло в затылке — и отпустило.

Алан открыл глаза — цветные пятна склеившихся кругов, расплывшихся окружностей заставляли забыть, перемешать…

Что это было?

Он посидел, прислушиваясь к ощущениям. Прислушиваться было не к чему. Все нормально. И Карл прав, конечно. К вечеру — может, не к сегодняшнему, но к завтрашнему наверняка — о новости про рукопись Эверетта забудут, если вообще кто-нибудь, кроме десятка-другого физиков, обратил на нее внимание. Действительно, смотрит новости какой-нибудь менеджер, клерк или хозяин овощной лавки, Огюст, например, у которого Алан раз в неделю покупал овощи и кое-какие фрукты. Что им Гекуба, что они Гекубе… Как там дальше? «А он рыдает». Забудут, конечно.

Из окна подуло, поднялся ветер. Алан встал, закрыл окно, но стало душно. Помедлив, он все-таки включил кондиционер — на самую малую мощность. Тихий звук создал фон и ощущение, будто идешь по мягкому ковру. Забавная ассоциация звука с предметом, которого в комнате никогда не было.

Ступая по невидимому ковру, Алан вернулся в кресло и вывел на экран черновик статьи, которую собирался закончить сегодня. Статья была готова еще на прошлой неделе, но тексту, как всегда, надо было дать отлежаться, а формулам — отстояться, как он обычно говорил, используя разные слова для слов и математических знаков. Слова, в его представлении, лежали на бумаге, даже если на самом деле выщелкивались клавишами на экране, а математические знаки и символы производили свои дружественные манипуляции, стоя, как солдаты на параде. Так возникала в мозгу трехмерная картинка.

Он пробежал взглядом, прокрутил на экране семь страниц, на которых пытался довести до ума (своего? читателя?) расчет взаимодействия двух пар запутанных частиц в горячей плазме Большого взрыва. Такую задачу никто пока не решал, не было необходимости. Но задача интересная, и Алану пришлось придумать не принципиально новый, но довольно остроумный математический прием, которым он сначала гордился, а потом, пока писал статью, привык и не находил уже в нем ничего особенного.

Наверняка где-то есть неточности — в формулировках и (или) в выводах, но статья тем не менее готова настолько, чтобы разослать двум-трем коллегам. Харрису в университет Хопкинса. Вайдману в Хайфу. Конечно, Бертеллису в Гёттинген. Пока достаточно.

Он так и поступил. Поднял взгляд на часы и обнаружил, что проверка и рассылка заняли три с половиной часа. Внутренние часы возмущенно сообщили, что прошел максимум час, а то и меньше. Когда работаешь, время замедляется, будто в мысленном эксперименте со звездолетом, летящим с субсветовой скоростью.

Алан встал, потянулся — захотелось есть, время ланча миновало. И захотелось еще… Он не понимал — чего именно. Сделать что-то, чего он не делал никогда.

И не статья была тому причиной.

Алан потер щеки, помассировал виски. От Харриса пришло короткое сообщение: «Получил, спасибо. Буду читать». Харрис всегда отвечал быстро и одинаково. Скорее всего, не сам — робот, но тем не менее Харрис обычно действительно быстро прочитывал присланный ему материал и анализировал подробно, а в особых случаях, требовавших детального обсуждения, звонил, и разговор получался полезным для обеих сторон.

Алан вышел в коридор, дверь за ним щелкнула, будто цокнула языком, и он опять почувствовал, что хочет… Чего?

* * *

Лаура подождала час. Не специально, работы было много, новости поступали из многочисленных научных центров по всему миру, «обзорщик» (на обзоре сидела Фанни, и ее выбору можно было доверять) отфильтровывал заведомо неинтересное и пересылал отобранные файлы на деск дежурным журналистам, Лаура за час обработала две довольно любопытные (сама заинтересовалась!) новости из Бостона и Шанхая. Новости ушли к выпускающему редактору, и судьба их Лауру больше не беспокоила.

Она позвонила домой, Вита радостно сообщила, что чувствует себя прекрасно (это ни о чем не говорило), и ответила (вот действительно главное и важное) на тестовые вопросы матери.

Теперь можно…

Лаура выбрала номер и отправила вызов. Не отвечали долго, или это ей только показалось, время могло течь, как вода из крана, но могло и тянуться, будто джем из банки, она не замечала разницы и обычно, только посмотрев на часы, удивлялась причудам — не времени, конечно, а собственного восприятия.

— Ой, миссис Шерман, простите, пожалуйста, что не позвонила!

— Ничего, я только хотела узнать…

— Все в порядке. Шеф недавно сам спускался выяснить, что там к чему. Доктор Шеффилд и миссис Риковер уже успели — с людьми из полиции — проверить сейфы и бумажные документы, уверяют, что ничего не пропало, но точно можно сказать, конечно, после инвентаризации.

— А компьютеры?

— Все нормально. Да и какой смысл врываться в офис, чтобы что-то найти в компьютере? Это можно сделать удаленно, если есть хороший хакер. Ой, что я говорю…

«Наверно, услышала от шефа», — подумала Лаура.

— Вот и хорошо, — сказала она. — Но…

— Да. — Голос у Коры изменился, теперь она говорила тихо, и посторонние звуки исчезли, будто трубку прикрыли ладонью. — Дорогая, я думаю, это как-то связано с бумагами, которые недавно показывали в новостях.

Лаура думала так же, но не стала задавать наводящие вопросы — если у Коры есть какие-то соображения, она непременно ими поделится.

— Понимаете, миссис Шерман…

— Лаура.

— Понимаете, Лаура, вчера эти бумаги, сегодня — взлом. Я понимаю: после этого — не значит вследствие… Но… Наше здание, естественно, под охраной, и сколько я тут работаю, никогда ничего не происходило. Не только подобного, но вообще. И тут такое совпадение. Но главное даже не в этом…

Она заговорила шепотом, будто это имело какое-нибудь значение, если их прослушивали. А их прослушивали — почему-то Лаура была уверена.

— Я краем уха слышала, что спросил детектив у Эльзы… Меня быстро выпроводили, но первый вопрос я успела захватить. «Где вы хранили пакет с письмами…» Тут меня попросили выйти, и я не расслышала, какие письма он имел в виду, но это очевидно, как вам кажется?

Лауре это было очевидно, как очевидно и другое: детектив, приехавший расследовать дело об ограблении, имел готовую версию. Чего-то подобного в полиции ждали? Или на вызов приехали не полицейские?

Гадать она не хотела, но желание иметь все одиннадцать листов и, главное, показать их физику, который хорошо разбирается в квантовой механике, только возросло.

Может, впрочем, кто-то из физиков (смотрят же они новости!) уже заинтересовался, переговорил с коллегами, нынче слухи и сообщения разносятся быстро — в науке даже быстрее, чем в обычных интернетовских сплетнях. Горен отпадает, но он наверняка переговорил… с кем?

Лаура вызвала на экран список физиков, занимавшихся — согласно базе данных Ворлдспейса — исследованиями в области многомировой теории, опубликовавших по этой теме хотя бы одну статью в пяти самых цитируемых журналах. Она ожидала, что список окажется длинны и нужно будет выбирать. Но, к ее удивлению, на экране появились только восемь фамилий. Одну она помнила — профессор Тезье из Нового Парижского Университета, семь остальных были ей неизвестны. Значит, Тезье.

Найдя электронный адрес физика, она отправила ему короткий запрос и, дожидаясь ответа, позвонила домой. Должна была приехать сиделка, Агнесс. Приятная женщина, опытная, она уже имела дело с такими больными — потому Лаура ее и выбрала в списке агентства. Агнесс проводила с Витой большую часть дня — следила, чтобы девочка не сделала ничего, что могло ей повредить, в остальном — если не случалось приступа — Вита в уходе не нуждалась, хотела быть самостоятельной.

— Я здесь, Лаура, — отозвалась Агнесс приятным низким голосом, который можно было принять и за мужской. Впрочем, для мужского не хватало какого-то далекого от основной частоты обертона. Лаура иногда задумывалась над тем, почему одинаковой высоты звуки порой ощущаются очень по-разному. Обертоны — да, но, наверно, не только. Что-то еще…

— С Витой все в порядке, — продолжала Агнесс. — Она поела. Омлет приготовила сама, я проследила. Чай с молоком, как обычно. Сейчас читает книгу.

— В читалке?

— Нет, бумажную. Бирн, называется… мм… «Многие миры Хью Эверетта Третьего».

— Что?! — Лаура чуть не выронила телефон. — Но… У меня нет такой книги!

Впрочем, она сразу засомневалась. Библиотека популярных книг по физике была у нее большой, но довольно бессистемной, а когда Лаура полностью перешла на цифровые тексты, бумажную библиотеку перестала пополнять, разве что кто-нибудь из интервьюируемых дарил что-то свое. Она могла купить и книгу Бирна, даже вспомнила это издание года, кажется, две тысячи двенадцатого. Наверно, покупала, но задвинула во второй ряд, потому что не видела эту книгу в последние годы.

— Ну… — растерянно сказала Агнесс. — Название я прочитала…

— Я вспомнила, — перебила Лаура. — Просто удивилась, что Вита читает именно эту книгу. Совсем не для ее возраста и не для ее… — Она не сумела заставить себя закончить фразу.

— Я думаю, — сообщила Агнесс с едва заметным осуждением в голосе, — Вита читает эту книгу не в первый раз. Раньше я, правда, не замечала, но, может, вы?

— Не в первый раз? Что вы хотите этим сказать?

— Она подошла к шкафу, не тому, откуда обычно берет книги для чтения, а к другому, около двери вашей комнаты, уверенно открыла и сразу вытащила две толстые книги, стоявшие в первом ряду. Вита знала, что хотела найти. За этими книгами стояла книга Бирна. Вита ее достала, вернула на место два тома, что-то по астрофизике, по-моему. Ушла к себе и принялась читать. И сейчас читает. Очень увлеченно. Позвать ее?

— Не надо. — Отрывать дочь от занятия, если занятие ее интересует, означало создать на пустом месте стрессовую ситуацию. Конечно, Лаура спросит. Потом, когда вернется домой.

— Спасибо, дорогая. — Лаура поспешила закончить разговор, увидев на экране сообщение о пришедшем электронном письме. — Звоните сразу, если что…

— Конечно. — Так заканчивались все их разговоры, обе привыкли, можно было и не напоминать.

Вита читает про Эверетта, о котором не имела ни малейшего представления. И знала, где стоит книга, — это вообще из области невероятного.

Текст письма Тезье был очень коротким: «Позвоните. Номер…»

Она разговаривала с Тезье однажды, года два назад, брала короткое интервью по поводу его статьи в Nature… о чем? Что-то об использовании релятивистских квантовых жидкостей в экспериментах по… Нет, этого она уже не помнила.

Набрала номер, и очень низкий мужской голос почти сразу ответил:

— Я думал, вы раньше позвоните, мадам Шерман, — осуждающе произнес физик, не поздоровавшись, будто они недавно разговаривали и на минуту отключились.

Лаура немного растерялась, но быстро перестроилась и тоже не стала тратить время на приветствие.

— Если вы ждали, профессор, то цель моего звонка представляете, верно?

— Надеюсь. Сейчас половина квантовых физиков на планете пытается сообразить, что хотел сказать Эверетт формулами, не имеющими смысла.

— Действительно не имеющими?

— Никакого, — заверил Тезье, но в голосе его Лаура не услышала уверенности, и у нее возникло — и тут же исчезло — ощущение, будто что-то профессор в формулах углядел, но не хочет делиться соображениями, тем более — с журналисткой. Зачем тогда Тезье попросил ее позвонить?

— Зачем тогда вы хотели со мной поговорить? — озвучила Лаура свой вопрос.

— Я? — удивился Тезье с ощутимым напряжением в голосе. — Вы мне написали письмо, а не я вам.

— Но вы сообщили номер своего телефона с просьбой позвонить!

— Верно. Квиты. Я хотел предупредить появление в прессе не соответствующих истине сообщений. Это легче сделать в разговоре, чем долго и нудно доказывать в письмах.

— Я слушаю.

Тезье помолчал, собираясь с мыслями.

— Эверетт поступил неосмотрительно, слив информацию в прессу. Ему следовало передать тексты на экспертизу. Он вызвал совершенно ненужный ажиотаж.

— Не вижу никакого ажиотажа, — возразила Лаура.

— Значит, вы не смотрите новостные каналы. Все — ну, почти все, за исключением маргинальных — показали в новостях эту страницу. Даже в России и Китае, где наука на последнем месте в новостных программах. Как же! Сенсация. Неизвестная ученым рукопись великого физика. Открытие в области эвереттики. И все в таком духе. Я даже слышал, что Эверетт собирается продать текст на аукционе.

— У вас есть время смотреть все мировые новости? — подколола физика Лаура.

— У меня есть программа, которые новости просматривает.

— «Сканер»?

— «Перцептор».

— Ну и что? По-моему, чем больше людей будут знать, тем быстрее физики займутся серьезной интерпретацией, а то я все утро слышу, что формулы не имеют смысла — как вы сказали, — или что это давно пройденный этап, и говорить не о чем.

— Вы успели переговорить с многими физиками? — в свою очередь подколол Лауру Тезье.

— С двумя, — призналась она, — но с самыми известными.

— Готов поставить доллар, что это Горен и де Ла Фоссет.

— Ммм… да, — призналась Лаура, удивившись прозорливости собеседника.

— Никакой прозорливости, — будто услышав ее мысли, сказал Тезье. — Вы сказали: самые известные.

— Так есть в формулах хоть какой-то смысл или не стоит новость тиражировать в научных сетях?

— Нужно знать, что представлял собой Хью Эверетт Третий. Где он работал после того, как защитил нашумевшую впоследствии диссертацию.

— Я знаю, где он работал и над чем.

— Тогда вы знаете, что его исследования по военным вопросам были засекречены…

— Конечно.

— …И гриф секретности был снят два года назад.

— Да, кроме работ в компании SIOP, они все еще секретны.

— Верно. Но в SIOP не занимались квантовой физикой. Это сугубо военная программа, там статистика, теория игр на высочайшем уровне. А рассекреченные работы потеряли научную ценность. К тому же, и они с квантовой физикой не связаны. Эверетт перестал интересоваться квантами после того, как Бор не захотел с ним даже поговорить…

— Эверетт пробыл в Копенгагене полтора месяца в шестьдесят первом году, — показала Лаура свою осведомленность. — И с Бором разговаривал. Но тот не…

— Я это и имел в виду, — перебил Тезье.

Он имел в виду что-то другое, ну ладно.

— Что вы хотели мне сказать, профессор? — спросила Лаура. — Только то, что смысла в формулах нет?

На несколько секунд повисла пауза. Тезье чем-то звякнул — возможно, переставил с места на место чашку кофе. А может, пил что-то покрепче?

— Я хотел сказать, — теперь профессор говорил медленно, чтобы быть понятым с первого раза, повторять он не собирался, — что Эверетт был величайшим физиком своего времени. Недооцененным. Непонятым. Возможно — гениальным. Но — прагматиком. Гедонистом.

— И что? — осторожно спросила Лаура, потому что Тезье опять замолчал, и что-то опять звякнуло. Он постукивал о чашку ложечкой? Волновался?

— А то, мадам Шерман, что я не увидел в формулах ни малейшего смысла. В тех, что показали. Там, говорят, еще десять страниц…

Он нарочно замолчал, ожидая подтверждения.

— Да, — сказала Лаура.

— Эверетт не оставил бы на полвека бессмысленные формулы. И он не занимался квантовой физикой многие годы. Это чья-то игра. Не Эверетта — на него совсем не похоже. И жаль, что журналисты — вы, к примеру — в этом участвуют. Вами манипулируют, поверьте.

Так. Еще одна версия, на этот раз конспирологическая. Сколько еще версий крутится сейчас в физическом сообществе? И какая ближе к реальности?

Сказать ему, что произошло в офисе адвоката в Джорджтауне? Пожалуй, не стоит. Просчитать реакцию Тезье легко. Интересно не это. Интересно, что уже три человека, прекрасно разбирающиеся в квантовой физике, утверждают, что формулы бессмысленны. И двое из них намекают на фальсификацию.

— Возможно. — Спорить Лаура не хотела, да и не было у нее достаточно аргументов, чтобы спорить. — Как, по вашему мнению, правильнее поступить в такой ситуации?

Слышно было, как оживился физик. Голос стал другим — напористым, громким, отчетливым. Будто он читал заранее написанный текст — то ли на экране, то ли по бумажке:

— Одно из двух: либо публично дезавуировать показанный материал. Фейк. Либо объяснить, что формулы к реальной физике отношения не имеют. Лучше первый вариант, чем второй. Первый проще. Не мне вам рассказывать, сколько фейковых материалов ежеминутно появляется в интернете. Научные порталы раньше в этом замечены не были, но что-то когда-то происходит в первый раз.

— Я поняла. К сожалению, я не уполномочена опровергать материалы, опубликованные в нашем издании, но я доведу ваше мнение до главного редактора. Могу я на вас сослаться и дать ваш телефон, если шеф захочет получить подтверждение?

Пауза была неуловимо короткой, но Лаура услышала ее так же ясно, как если бы Тезье молчал целую минуту.

— Хорошо, — сказал он. — Но на правах анонимности.

— Как пожелаете.

— Надеюсь, эта нелепая волна быстро сойдет на нет.

Лаура промолчала.

Попрощались дружески.

Осадок от разговора остался — неприятный и не очень понятный, но Лаура уверена была, что чего-то Тезье недоговаривал. Впрочем, это естественно. Все и всегда хоть что-нибудь недоговаривают. Что-то личное, чего не хотят выносить на публику. Собственное недопонимание происходящего. Возможно, наоборот: что-то поняли слишком хорошо и хотят сохранить за собой научный приоритет. Через месяц-другой появится в Physical Reports статья…

Может быть. Или еще что-то, о чем Лаура не догадалась.

В списке физиков, способных профессионально откомментировать событие, осталось четыре фамилии. Ни с кем из этих ученых она не знакома, так что все равно, с кого продолжить. Можно по алфавиту. Передавать шефу мнение «анонимного источника» она не собиралась. Анонимов Мейсон терпеть не мог. «Мы наукой занимаемся, а не конспирологией», — говорил он и был прав. Анонимные источники — для политических программ и паранаучных сайтов.

Лаура позвонила домой.

— Вита читает книгу, — сообщила Агнесс. — Все спокойно.

— Биографию Эверетта? — уточнила Лаура.

— Да. Очень увлечена.

Хорошо. Но — почему? Лаура не впервые ощущала невидимую связь с дочерью. Телепатия? Чушь, не существует никакой телепатии. Вита, бывало, начинала что-то делать за секунду до того, как Лаура собиралась ее об этом попросить. Или доставала с полки именно ту чашку, какую хотела достать Лаура. Скорее это было чем-то вроде сильной эмпатии. Когда дочь прижималась к Лауре всем телом, очень быстро проходила боль, если что-то болело. А когда начинался приступ страха у Виты, стоило Лауре лечь рядом, и дочь успокаивалась. Правда, через минуту мать начинала ей мешать, и Вита просила оставить ее одну, но это другая реакция — тоже естественная.

Еще раз позвонить Коре? Лучше подождать — появится ли в новостях сообщение о нападении на офис известного адвоката.

А пока — по списку. Кто следующий? Грег Штраус, Гёттингенский университет.

Лаура написала короткое письмо, указала в теме «Интервью относительно текста Эверетта», отправила и переключилась на новости канала NCR 8. Ураган «Тильда» добрался до Филиппин, около двадцати погибших. Два самолета французских ВВС едва не столкнулись в воздухе над Лионом. В России распущена Государственная Дума, назначены новые выборы. «Реал» уступил в Мадриде «Ливерпулю» со счетом 1:2. Решающий гол забил Эчеварриа на восемьдесят девятой минуте матча. Погода…

О тексте Эверетта — ни слова. То ли новость успела состариться, то ли…

Ответ от Штрауса.

Короче не придумаешь: «Алан Бербидж, Принстон».

Кто это? Ни профессии, ни степени, ни адреса. В списке выбранных физиков такой фамилии нет — значит, кем бы Бербидж ни был, он никогда не публиковал статей о многомировой интерпретации. Судя по ответу, сам Штраус ничего говорить не собирался, хотя он-то мог бы.

Идти дальше по списку или поискать Бербиджа?

Гугл выдал двух Аланов Бербиджей: вице-губернатор Мермерса, небольшого городка (две тысячи триста жителей) в штате Миссури, и приглашенный исследователь в Принстонском Институте продвинутых исследований. Область интересов: квантовая механика, инфляционная космология. Список статей… Например… «Обоснования теоретических представлений в инфляционной космологии». Что-то слишком общее. Так, есть электронный адрес.

И что написать? Вас порекомендовал коллега… Было ли письмо Штрауса рекомендацией? Или отпиской?

Лауре почему-то казалось, что она где-то когда-то по какому-то поводу уже встречала имя Алана Бербиджа из Принстона. Когда? Где? Она даже представила его лицо: тонкие черты, большие серые, с оттенком голубизны, глаза, густые брови, круглый, с очень небольшой, но характерной ямочкой, подбородок, большие торчащие уши, темные, почти черные волосы, зачесанные назад. Незнакомое лицо. У Лауры, как у любого профессионального журналиста, память на лица была отличной.

Вряд ли это Бербидж. Но ощущение только усилилось. Видела она это лицо… По какой ассоциации решила, что он и есть — Бербидж, которого она не знала?

Бог с ним. Пойду-ка дальше по списку. Кто следующий? Лу Касталетта. Колумбийский университет. Квантование гравитации, петлевые теории…

Лаура отправила письмо с просьбой о комментарии и, получив автоматическое уведомление о получении, обнаружила, что в адресной строке значится не Касталетта, а Бербидж. Очень неудобно, если Бербидж получил письмо, не ему предназначенное. В тексте… Господи, и там: «Уважаемый доктор Бербидж»…

Ну и штуки выкидывает подсознание. Лаура точно помнила, как писала: «Уважаемый доктор Касталетта». Помнила, как дважды нажала на клавишу «т», пальцы помнили, а пальцам она доверяла, пальцы помнили Революционный этюд Шопена, который она в последний раз играла в школьном концерте и страшно боялась сбиться. Думала, что давно забыла, а сейчас поняла: нет. Два «т» в фамилии физика. И все-таки…

Она продублировала письмо, отправив его теперь по правильному адресу нужному адресату. Отправила и занялась другим делом: нужно было отредактировать заметку о конференции по радиоастрофизике в Пасадене, текст по горячим следам писала Мария Хорст, она обычно тщательно проверяет источники, но тексты пишет сырые.

— Лаура! — это Орна, выпускающий редактор. — Как ты насчет кофе? Не из автомата. В «Беркуте». А?

Уютное кафе на первом этаже, но сейчас там, наверно, много народа, журналисты любят тусоваться, а видеть коллег Лаура не хотела. То есть хотела, но не сейчас.

— Почему не сейчас? — спросила Орна. Видимо, Лаура произнесла эти слова вслух. Плохо, она даже не обратила внимания. Нужно следить за речью. — До следующего выпуска еще три часа.

— Хорошо, пойдем.

Она не хотела кофе. Она не хотела привычных круассанов, она…

Она хотела получить ответ на письмо. Конечно, для этого не нужно было сидеть у стационарного десктопа, ответ она и в телефоне увидит, можно пойти.

— Спасибо, Ори, не хочется.

— Ты же только что сказала!

— Я передумала.

— Ну и ладно. — Орна никогда никого не уговаривала. Если кто-то присылал сырой материал, который вполне можно было довести до ума, Орна не просила автора переписать пару предложений, а сама это делала, проверяя источники. Была уверена, что у нее получится лучше (так и было на самом деле), а объяснять автору, показывать неточности, просить поработать… Пустое. Проще и быстрее — самой. Или — отправить материал в корзину, что бывало значительно чаще.

Осталось ощущение, что знает она Бербиджа, который совсем был ей не нужен, но зацепился в сознании, как цепляется за ветку прилетевший неведомо откуда сухой лист, хочется его смахнуть, и усилий для этого не нужно, еле держится, но почему-то стоишь, смотришь, и начинает казаться, что лист на ветке был всегда: здесь вырос прошлой весной, здесь провел лето…

Письмо. Надо полагать, от Касталетты. Нет, поразительно. От Бербиджа. Конечно, он объясняет, почему не может дать консультацию: не специалист.

Письмо было коротким и содержало только одно предложение. Вопрос: «Почему Эверетт умер через несколько часов после того, как оставил пакет на хранение?»

Лаура мысленно пожала плечами и представила Бербиджа. Нет, он был не таким, каким явился в ее воображении. На самом деле — зануда и любитель конспирологических теорий. С такими лучше не связываться: замучают нелепыми вопросами и предположениями.

Ответить? А что отвечать? И зачем? Врачи констатировали смерть Эверетта от сердечного приступа. Вскрытие не проводили — смерть была признана естественной, ни у кого не возникло сомнений. Кстати, мог бы выжить. Она вспомнила: читала об этом в книге, которую сегодня Вита достала из книжного шкафа. Дочь порой читала самые необычные для нее книги. Прочитала от корки до корки Британскую энциклопедию, сохранившуюся после смерти деда и занимавшую много места в одном из книжных шкафов. Лаура давно собиралась ее выбросить, но оставила именно потому, что Вита начала читать том за томом, неизвестно что из прочитанного запоминая. Лаура как-то спросила у дочери, а та подняла ничего не выражавший взгляд, перевернула очередную страницу, и Лауре показалось, что Вита читает, не глядя в книгу. Ей стало страшновато, хотя ощущение было, конечно, нелепым. Ответа она не дождалась и оставила дочь в покое.

Лаура обнаружила, что стоит в коридоре перед огромным окном, выходившим на шумную Линкольн-авеню. Через реку, невидимое с этой стороны дома, располагалось раскидистое здание Пентагона, где в конце пятидесятых годов прошлого века Эверетт начал работать над расчетами будущей ядерной войны с Советским Союзом. Учился Эверетт, кстати, в Принстоне. Почему «кстати»? Просто вспомнилось. Или… В Принстоне работает Бербидж, задавший нелепый конспирологический вопрос.

Бербидж что-то об этом знает? Вряд ли.

Лаура обнаружила, что стоит в лифте, дверь с тихим шелестом закрывается, только что она нажала на кнопку первого этажа, и, что удивительно, в лифте, кроме нее, никого, посреди рабочего дня. Кстати, она могла оказаться в одном лифте с Ори, собравшейся выпить кофе.

Лаура обнаружила, что идет к машине, которую сегодня удалось поставить близко к первому подъезду. В сознании и памяти будто образовался пунктир. Это должно было напугать, Лаура представляла, как перепугалась бы, случись такое вчера. Не смогла бы думать ни о чем другом. Сейчас не было ни страха, ни даже удивления. Ощущение дежавю: когда-то где-то она уже спускалась в лифте, шла к машине, включала двигатель, пристегивалась, открывала правое окно, еле до него дотянувшись, наговаривала в микрофон автоводителя адрес…

Адрес? Куда, черт возьми, она собралась посреди дня, когда в деске полно работы, Вита ждет мать к ланчу, и ехать ей решительно никуда не нужно?

Какой адрес она назвала? Да тот же самый, что в тот раз. Какой — тот? Дежавю продолжается не больше мгновения, так и сейчас — момент узнавания остался в прошлом, а машина уже выезжала со стоянки и автопилот уверенно встраивался во второй правый ряд. Значит — вперед, без поворотов. Куда ж это?

Какой адрес она назвала?

Морок прошел, мир перестал казаться пунктиром, из окна упруго давил ветер — то прохладная струя, то теплая.

Посидев минуту и придя в себя, Лаура переключила автопилот на воспроизведение и услышала свой голос: «Аэропорт Джорджа Вашингтона, первый терминал».

Зачем? Лаура огляделась. Машина шла в плотном потоке транспорта — несомненно, в направлении аэропорта, и свернуть было негде, автопилот выбрал единственную линию, по которой к терминалу можно было доехать максимально быстро, без светофоров и пробок. Но без возможности остановиться и отказаться от поездки.

Что это с ней? Подсознательный импульс? Почему какие-то мгновения выпали из памяти, оставив ощущение пунктира в реальности?

Почему она не паникует, почему сидит, сложив руки на коленях, почему дежавю, почему…

Лаура ткнула пальцем в сенсорный пульт, телефон отозвался громким сиреневым сигналом, легкий, как вечерний ветерок, голос Орны отозвался сразу:

— Ты передумала? Спускайся, я тебе закажу. Американо, как обычно?

— Орна, — сказала Лаура, кашлянув и не зная еще, какую фразу произнесет. Так, возможно, чувствует себя искусственный интеллект — если он способен чувствовать: программа введена, алгоритм действует, но сознанием ты не обладаешь и собственное будущее от тебя закрыто, как тяжелая запертая дверь.

— Орна, у меня срочное дело, я еду в аэропорт.

— Куда??

— В аэропорт Вашингтона.

— Зачем? Лаура, что случилось?

— Мне нужно в Принстон. — Лаура вздохнула, вспомнив наконец. — Думаю, вечером вернусь. В крайнем случае — ночью.

— Есть материал?

Материал — святое. За материалом можно отправиться и дальше Принстона. Правда, Лаура давно не выезжала из столицы — из-за дочери.

— Пока нет. — Лаура торопилась закончить разговор, остаться одной и хорошо подумать.

— Но, возможно, будет, — добавила она.

— Успеха! — пожелала Орна. Дурной тон — допытываться у журналиста, что он «нарыл» и в чем будет состоять сенсация, если, конечно, состоится.

Лаура перевела телефон в режим отказа от всех входящих звонков, исключая звонки от Агнесс и Виты. Лишь бы дома все было в порядке.

Лаура задала оператору расчет маршрутов и получила неожиданный ответ, что сейчас доехать до Принстона на машине быстрее, чем лететь на самолете. Рейс через три с половиной часа, сорок минут полета — недолго, но потом дорога от аэропорта в Институт перспективных исследований — не меньше часа. Значит, всего чуть больше пяти часов. На машине, если объехать Балтимор и Филадельфию по шоссе 90, путь займет два часа сорок минут. Правда, придется потратить полчаса, чтобы выехать отсюда на девяностую дорогу, но все равно — на два часа быстрее. И на своей машине с настроенным по характеру водителя автопилотом.

Лаура ввела в память новый маршрут, позвонила домой — Вита все еще читала Бирна — и откинула спинку сиденья. Пусть хоть спина отдохнет.

Закрыла глаза. Что, черт возьми, происходит? Какая причина заставила ехать пусть не за тридевять земель, а всего лишь в соседний штат?

Что может сказать Бербидж о формулах Эверетта, если не занимался многомировой интерпретацией? К тому же явиться без предварительной договоренности — нахальство, к которому большинство известных ей ученых относится резко отрицательно. Да, но есть плюсы. В Принстоне можно наверняка найти физика, способного дать хороший комментарий. Без предварительной договоренности? Да, но эта проблема тоже решается, если сослаться на рекомендацию профессора Касталетты.

Шелест мотора чуть изменился, и Лаура открыла глаза. Машина въехала на окружной мост, новую развязку, чудо инженерной мысли, магистраль длиной в сто пятьдесят километров, проходившую над всеми региональными дорогами. Максимальная разрешенная скорость двести километров в час, и автопилот не замедлил этой возможностью воспользоваться. К востоку, на горизонте, Лаура увидела высотки Филадельфии, как вытянутые к небу тонкие пальцы скрытых под землей ладоней. Большой палец — Конвент-хилл — восставал чуть в стороне и выглядел наклоненным, как Пизанская башня. Так оно и было — удивительное архитектурное сооружение, модерн, ставший возможным, когда в строительстве научились использовать подешевевшие в конце двадцатых годов кевларовые материалы.

Лаура подключила лэптоп к пульту и вызвала на экран страницу с формулами. Посчитала, сколько на странице знаков интеграла ∫ — восемь. Двенадцать греческих больших Σ — знаков суммы. Марк Эверетт, видимо, разрешил адвокату демонстрировать только одну страницу. Бесполезно обращаться к нему за остальными. Но почему налет совершили на офис Шеффилда, если документ находится у Кодинари?

Машина свернула с бульвара Арлингтон на шестидесятое шоссе, и автопилот увеличил скорость до крейсерской — сто восемьдесят километров в час. Езда убаюкивала. Лаура потянулась к телефону — позвонить домой, — но рука упала на колени. Дремота — как ватная паутина…

* * *

Когда задул ветер, хлопнув полуоткрытой дверью в коридор, Алан закрыл окно, и это движение возбудило в нем давно выпавшее в осадок желание закурить. Не курил он давно. Можно сказать — никогда, но это было бы прегрешением против истины: лет в пятнадцать, когда все мальчишки выкуривают первую сигарету, Алан — дело было, конечно, в школьном туалете — потянулся к пачке, которую держал в руке Джек из параллельного класса, и тот не только не возразил, но дал прикурить от своей сигареты. Перейдя тогда важную ступень взрослости, Алан затянулся, закашлялся, получил несколько дружеских, но довольно сильных ударов по спине и понял, что более неприятного ощущения не испытывал никогда.

Он бросил горевшую сигарету в мусорный бачок, вызвав небольшой, но дымный пожар, кем-то залитый водой из крана. Джек окинул Алана скептическим взглядом, хмыкнул, сказал: «Ничего, в первый раз со всеми так, привыкнешь», но Алан знал — следующего раза не будет.

И не курил. Не возражал, когда курили при нем. Дым не вызывал у него ни аллергии, ни неприятных (как он ожидал) ощущений, но провоцировал осознание бесконечности времени. Дым напоминал, что время нескончаемо, что оно было всегда и всегда будет. Рождались мысли, с работой не связанные, а, как говорят философы, экзистенциальные и словами не передаваемые. Слова-то Алан подобрать мог, а непередаваемыми они были потому, что никому передавать он их не хотел.

Но сейчас… Желание закурить, внезапное, как налетевший шквал и почему-то волнующее, как верхнее до, взятое когда-то Паваротти в стретте Манрико, оказалось неодолимым и, главное, почему-то естественным. Сигарет в комнате, конечно, не водилось, и Алан выглянул в коридор. В дальнем конце, у окна, беседовали о высоких материях Зарайски и Оберман, старый и молодой, оба струнные теоретики, придерживавшиеся диаметрально противоположных концепций во всем, кроме одного: оба не выносили сигаретного дыма.

Шла по коридору — спиной к Алану — доктор Ализа Армс, и это было хорошим знаком. Он знал, что доктор Армс покуривала, видел ее однажды с сигаретой в зубах. Алан догнал Ализу, поздоровался, получил в ответ улыбку и спросил, нет ли лишней сигареты.

— Вы курите, Алан? — удивилась Ализа. Ирландку по происхождению, ее часто принимали за китаянку из-за узкого разреза глаз. Казалось, она смотрит будто исподлобья и изучает собеседника, скрывая свои мысли: эффект, которого доктор Армс на самом деле не добивалась.

— Нет, — решительно отказался от такого предположения Алан.

— Тогда за… — Ализа оборвала себя на середине слова. Ее это не касается, верно? — Берите.

Алан вытянул сигарету и только после этого мучительно понял, что закурить сейчас же не получится. В Институте не курят, придется выйти, а снаружи ветер.

Правильно оценив его замешательство, Ализа взяла Алана под руку и повела к лестнице.

— Со мной тоже такое бывает, — сказала она доверительно. — Накатывает вдруг, надо непременно закурить. Сюда, Алан, входите.

Комнатка у лестницы, дверь в которую Алан много раз видел, но не замечал, полагая, что это кладовка, и ничего интересного там нет, оказалась узкой и изогнутой, как дымовая труба, с большим окном, выходившим в сторону фасада и автомобильной стоянки. Стол, несколько стульев, стерильно, как в больничной палате. Ализа распахнула окно, и Алан удивился тому, что ветер не стал вдувать в комнату теплый лежалый воздух. Ах да, подумал он, окно выходит на запад, а ветер — с востока.

Ализа опустилась на стул, кивнула Алану — садитесь, но он остался на ногах, привалился спиной к стене рядом с окном. Ализа протянула зажигалку, Алан прикурил, с непривычки только с третьего раза. Ализа смотрела, пытаясь — так ему показалось — широко раскрыть глаза, но у нее все равно не получилось.

— Я не подозревал, что в Институте есть комната для курения, — сказал Алан, с наслаждением вдохнув горячий дым. Он действительно ощутил наслаждение! Не удовольствие, а то, что называют сладостью бытия: боже, как давно он не курил! Сто лет! Не держал в зубах сигарету, не пускал в потолок кольца, следя, как дым расползается и создает фигуры Роршаха, в которых он всегда угадывал то, что ему хотелось угадать.

Ализа следила за выражением его лица с интересом и опаской. Алан выпустил дым и, сделав еще одну затяжку, сказал с удивлением, которого не смог скрыть:

— Я курил, Ализа. Я точно курил когда-то. Сигареты «Кент».

У Ализы были длинные женские сигареты «Вокс». Мужчины их, конечно, не признавали. Алан курил, неловко держа сигарету тремя пальцами, слишком громко вдыхая дым и неуклюже выдыхая. Если бы он когда-то держал в руке сигарету, то не был бы так неловок. Курение как езда на велосипеде — можно бросить, не курить десять лет, но пальцы помнят, какие движения совершали, вынимая сигарету из пачки, поднося ко рту, щелкая зажигалкой. Ализа это знала — сама бросала пару раз и начинала курить опять, когда сталкивалась с проблемой, разрешить которую без хотя бы пары затяжек представлялось невозможным.

— Вы не умеете курить, — заметила она.

— Вы правы! — воскликнул Алан. — Я говорю не о реальности, а об ощущениях и памяти.

— Ложная память?

— Не думаю. Ложная память, насколько я понимаю, возникает, если о чем-то много размышлять, представлять, убедить себя, будто нечто происходило на самом деле. И тогда воображаемое переходит в память — не из реальности, а из представлений о ней. Мозг не всегда понимает разницу.

— Вы читали Минда?

— Пролистал не так давно. Глубоко не вчитывался, времени вечно не хватает.

— Хорошая книга, — кивнула Ализа. — Мне ее в свое время зачитывал кусками бывший муж, когда мы спорили о том, нужно ли тратить время на сочинение научно-популярных книг. Дональд говорил, что это пустое занятие: либо автора все равно поймут неправильно, либо автор в погоне за простотой изложения исказит суть.

— Он биохимик, если мне память не изменяет?

— Эволюционный генетик. Видите, через дорогу корпус Шерман?

— Конечно. Дважды в день проезжаю мимо, а раз в неделю — пробегаю. Так вы… — Он помедлил, соображая, насколько прилично задать следующий вопрос. — Вы с ним согласны?

На самом деле спрашивал он о другом: встречается ли Ализа с бывшим мужем. Зачем ему знать?

— Отчасти. Популяризация — упрощение, с этим не поспоришь. А тратить ли на такое занятие личное время — не предмет для обсуждения, каждый сам решает.

— Значит, — задумчиво произнес Алан, — ложная память может возникнуть сама по себе, из-за того, что в мозгу нейроны сцепятся необычным образом?

— Очень упрощенно — да.

— Не знаю… Ализа, пока мы разговаривали, я вспоминал. То есть само вспоминалось, без моих усилий. Я сижу в глубоком кресле из черной кожи. Вытянул ноги — я никогда этого не делаю, — закинул ногу на ногу, — этого я не делаю тоже. На подлокотнике лежит пачка «Кента». Ясно помню надпись и изображение верблюда, могу описать с точностью до мелких деталей, хотите?

Ализа покачала головой.

— Достаю сигарету привычным жестом… Это ощущение… Ощущение, что никакого ощущения нет. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Пожалуй… Если что-то делаешь по привычке, то не задумываешься. Просто делаешь и можешь даже не помнить…

— Вот! Это не ложная память. Скорее вариант дежавю.

— С вами часто такое бывает? — с интересом спросила Ализа.

— Никогда не было…

Алан подержал недокуренную сигарету в руке, внимательно осмотрел и выбросил окурок в мусорную корзину, стоявшую под окном.

— Надо было погасить, — заметила Ализа. — Жест сразу выдает вас — курильщик никогда так не сделает. Может, ваш отец курил «Кент», и вы запомнили?

— Может, и курил. Мать мне об этом не говорила.

Ализа внимательно посмотрела на Алана, хотела задать вопрос, но промолчала. Незаданный вопрос, однако, повис в воздухе невидимым сигаретным дымом, и Алан ответил:

— Мама с ним рассталась за полгода до моего рождения.

— Сочувствую… Он…

— Нет. Он-то как раз предлагал пожениться, но у мамы суровый характер. Застала его с другой женщиной. Как я понимаю, не в пикантной ситуации. Но… Вы не знаете мою мать.

— Могу представить. Мне знакомы женщины подобного типа. Никаких компромиссов, да?

Алану не хотелось отвечать, он жалел, что начал этот разговор. Воспоминание явилось неожиданно, и он не успел удержать его в себе. Удачно затренькал телефон в нагрудном кармане, Алан извинился взглядом, достал аппарат и посмотрел на экран. Звонила Мария из секретариата.

— Добрый день, доктор Бербидж. Прошу прощения, что отрываю вас от работы.

— Я не… Впрочем, прощаю.

— С вами хочет поговорить репортер из «Научных новостей». Это интернет-портал, довольно популярный, как мне сказали.

У Алана появилось ощущение ожидаемой неприятности. Ничего еще не произошло, но построение фразы и тон, каким Мария ее произнесла, вызвали безотчетное отторжение.

— Если нужно интервью, — резко произнес Алан, — то, к сожалению, я очень занят.

— Жаль.

Алан подумал, что ответ получился излишне резким.

— Простите, Мария, — сказал он. — Я не хотел вас обидеть.

— Что вы, доктор Бербидж. Просто она приехала из Вашингтона специально, чтобы поговорить со специалистом по теории квантового многомирия.

— Она?

— Миссис Шерман. Что-то, связанное с сегодняшним сообщением о какой-то рукописи Эверетта. Она ведет на портале отдел физики.

Говорить с журналистом о формулах Эверетта Алан не хотел. Прежде всего нужно увидеть рукопись целиком, что вряд ли получится.

— Почему, — Алан сделал попытку избавиться от неприятного посещения, — она не связалась заранее?

— Не знаю, доктор Бербидж.

Да, это не входит в обязанности секретаря.

Ализа тронула Алана за рукав. Он поднял на нее взгляд. Она покачала головой, затем кивнула — это сбило Алана с мысли. Ализа советует принять журналистку? Или отказаться от встречи?

— Я знаю Лауру Шерман, — сказала Ализа. — Не лично, конечно. Читаю ее работы и несколько раз смотрела выступления в прямой трансляции. Хороший журналист, глупых вопросов не задаст.

«А лишнее паблисити вам не помешает», — дополнил ее взгляд.

Как раз паблисити было для Алана лишним. Хотя… Почему нет?

— Хорошо, Мария. Отправьте ее ко мне. Комната триста пятьдесят восемь.

— Я знаю, доктор Бербидж, — сухо сказала Мария. Это как раз входило в ее обязанности.

— Можно, — спросил Алан, спрятав телефон в карман, — взять еще одну сигарету?

Ализа протянула пачку, и Алан неловко вытянул сигарету. Незаданный вопрос Ализы читался во взгляде, и Алан сказал:

— Не уверен, что закурю. Не знаю.

Желание закурить стало больше.

— Идите, Алан, — сказала Ализа, — иначе женщина окажется перед закрытой дверью.

Может, это было бы к лучшему?

— Кстати, — сказала Ализа ему вслед, — Лорис будет в четыре часа у себя в комнате рассказывать о расчете поляризации хокинговского излучения для вращающейся черной дыры. Он таки добил эту задачу. По его словам. Вы придете, Алан?

Алан задержался на пороге. Лорис и двое его докторантов занимались проблемой аномальной поляризации четвертый месяц, время от времени профессор собирал коллег, желавших подискутировать, и рассказывал о результатах.

— Постараюсь.

Он держал сигарету в руке и не знал, что с ней делать. Положить в карман? Сомнется. Что делают курильщики, взяв сигарету? Естественно, закуривают. Но ведь не сейчас и не здесь. В коридоре Алан положил сигарету на край мусорной корзины и пошел к себе. С полдороги вернулся, взял сигарету и сунул в рот. Подумал, что выглядит смешно, ну и ладно.

* * *

Лаура поднялась на третий этаж и пошла вдоль коридора, с удивлением рассматривая номера на дверях. Номера шли не последовательно, а подчинялись, похоже, какой-то числовой зависимости, которую Лаура не смогла понять, как не поняла и смысл такой нумерации. Навстречу шел хмурый мужчина в джинсах и цветастой рубашке. Лет тридцати, наверняка физик. Чужие здесь не ходят. Скорее всего.

Она хотела задать вопрос, но мужчина спросил первым:

— Лиз?

Вопрос был неожиданным, задан резким тоном и неприятным голосом, Лаура и не поняла сразу, что вопрос обращен к ней.

— Простите, — пробормотал мужчина. — Лиз… Почему Лиз?

Вопрос был задан самому себе, и Лаура промолчала.

— Это вы из «Научных новостей»?

— Это вы доктор Бербидж?

— Да, — сказали оба одновременно.

Лаура облегченно вздохнула. Алан еще больше нахмурился.

— Почему здесь такая непонятная нумерация? — спросила Лаура, когда Алан открыл дверь и пропустил ее в комнату, оказавшуюся именно такой, какими обычно бывают комнаты теоретиков. А чего она ждала? Именно этого и ждала, но почему-то совпадение ожидания с реальностью показалось Лауре еще более непривычным, чем нумерация. Почему Бербидж назвал ее Лиз и почему это имя показалось знакомым?

— Вам не объяснили в секретариате? — неприязненно спросил Алан. Обычно всем объясняли. Физики и математики, впрочем, догадывались сами. По левую сторону, если идти от лифтов (лестницами обычно никто не пользовался) — число «пи»: 314, 159, 265 и 358, по правую — постоянная тонкой структуры: 729, 735, 256 и 641. Кабинет Алана имел номер 358. Кто-то когда-то придумал такую нумерацию, и никто не стал возражать. Приживаются обычно самые нелепые названия — черная дыра, темная материя… Почему бы и нелепым числам не прижиться?

— Нет, не объяснили.

— Ну, хорошо. Что вас интересует?

Только поскорее, подумал он. Почему-то в присутствии этой женщины ему было неуютно, в собственном кабинете он чувствовал себя как в гостях. Это было самое жуткое, что он мог себе представить. Что-то в журналистке было отталкивающее и одновременно притягивающее, обе силы уравновешивали друг друга, но действовали независимо: ему хотелось быстро с ней попрощаться и хотелось назвать ее по имени, которого он не знал. Или знал? Ализа, кажется, называла, но он не запомнил. Алан очень плохо запоминал имена. Память на лица тоже была слабой. Но это лицо… Имя…

— Вы смотрели утренние новости?

— Да.

Отвечать коротко — может, тогда она быстрее уйдет.

— Наш канал или кабель?

— Ваш, в том числе.

— Отлично! Доктор Бербидж, вы видели сюжет о рукописи Хью Эверетта Третьего?

Почему она спрашивает? Он никогда не занимался многомировой интерпретацией. В секретариате журналистке должны были об этом сказать. Страница его заинтересовала — Алан сам не знал почему, — но что он мог сказать о ней, тем более человеку, слабо разбиравшемуся в предмете?

— Видел.

— Как вы можете прокомментировать то, что оставил потомкам известный физик двадцатого столетия?

У нее, видимо, включен диктофон — иначе она не стала бы изъясняться столь официально.

— Вы записываете?

— Нет, конечно! Без вашего согласия я не…

— Лиз!

— Что?

Почему он назвал ее Лиз? Второй раз. Что-то происходило с его памятью. Что-то происходило с его пальцами, в которых он — только сейчас обратил внимание — все еще держал незажженную сигарету.

— Меня зовут Лаура Шерман.

Это имя назвала Ализа. Журналистка. Лиз.

— Вряд ли я скажу что-то интересное. Это квантово-механические формулы. Описывают, насколько я могу судить по единственной странице, взаимодействие нескольких запутанных квантовых систем. Решение какой-то задачи — без начала и конца. Право, не знаю, чем могу быть полезен.

— То же самое мне сказали Горен и Тезье…

— Вот видите! Мое мнение по сравнению с ними…

— Мы бы хотели более подробного комментария.

— Лиз, послушайте…

Опять.

— Миссис Шерман, более подробный комментарий я — и любой другой физик — возможно, смог бы дать, если бы изучил все страницы. Возможно, тогда… Только возможно. Это часть очень сложного расчета, о котором неспециалисту нечего сказать. Для такого комментария вам не стоило ехать из Вашингтона, то же самое вам наверняка сказал профессор Тезье.

— На офис адвоката Шеффилда совершили налет, — сообщила Лаура. — Ничего не пропало, и компьютеры тоже, кажется, не взломали. Возможно, взломщик хотел взять пакет с формулами, но его в офисе не оказалось. Доктор Шеффилд еще вчера передал пакет коллеге из Калифорнии.

— Вот даже как? — удивился Алан.

Он наконец сунул сигарету в рот и огляделся в поисках зажигалки. В комнате не было ничего подобного, огляделся он инстинктивно, он всегда так оглядывался, когда зажигалки под рукой не оказывалось.

Всегда?

— Простите, — сказал Алан. — У вас есть зажигалка?

Лаура молча достала зажигалку из сумочки и протянула Алану. Тот подержал предмет в руке, осмотрел и быстрым привычным движением зажег сигарету. Затянулся. Дым приятно согрел горло. Алан с удовольствием выдохнул.

— Можно? — Лаура достала свою пачку, она изредка, очень изредка, только в состоянии крайнего стресса и никогда не дома, курила «Смарт». Помогало снять напряжение. Но в Институте курить было строго запрещено.

— Конечно. — Алан пожал плечами и вернул зажигалку Лауре. Будто условное действие, подписание мирного соглашения, подпись под договором о ненападении.

Лаура закурила.

— Значит, — сказал Алан, — пакет сейчас у Эверетта-младшего? Почему бы не обратиться к нему?

— Пакет, — объяснила Лаура, — у доктора Кодинари, это поверенный Эверетта. На контакт не идет.

Алан хотел увидеть рукопись. Он ведь думал об этом. Кому-то эти бумаги срочно были нужны. Кому-то, кто не знал, что в офисе Шеффилда их уже нет.

Две струйки дыма соединились в растаявшее облачко.

— Мне объяснили, что формулами могли интересоваться в Бюро.

— А им-то зачем? — удивился Алан.

— Эверетт работал на Пентагон. Материалы, которые он оставил, могли быть секретными.

— А, ну да. Холодная война, использование теории игр для прогнозирования атомных конфликтов. Но даже неспециалисту ясно, что формулы из квантовой физики невозможно спутать с расчетами по теории вероятности.

Лаура пожала плечами. Если это были люди из Бюро, они всего лишь делали то, что им поручили. Естественно, в физике не разбирались.

— Если, — сказал Алан, — это были люди из Бюро, то почему такая топорная работа? Могли предъявить ордер и затребовать документы.

— Видимо, — предположила Лаура, — такой возможности у них не было.

Они впервые посмотрели друг другу в глаза. Просто посмотрели — и отвели взгляды.

— Жаль, что не сумел дать вам нужную информацию. Честно говоря, я так и не понял, зачем вам было ехать двести километров, чтобы задать вопрос, на который, Горен и Тезье уже дали комментарий, а они специалисты куда более знающие…

— Я думала…

Ничего она не думала. Это был неожиданный порыв, показавшийся ей сначала естественным и логичным, а сейчас… Действительно, почему она сорвалась и поехала в Принстон неизвестно зачем и непонятно к кому?

Лаура затушила сигарету, поискала глазами пепельницу, не нашла и вопросительно посмотрела на Алана.

— Положите на край стола, — сказал он. — Я потом выброшу.

Странный человек. Заправский курильщик, судя по всему. Курит в кабинете, а пепельницы нет. Прячет от администрации? Лаура положила сигарету и поднялась. Встал и Алан.

— Извините, что не смог быть полезным.

— Смогли.

Алан поднял брови. Взгляды опять встретились, скользнули и разошлись.

— Простите? — Голос Алана прозвучал сухо. Он хотел сказать: «Чего вы еще ждете в моем кабинете? Дверь открыта».

Лаура попрощалась и вышла. Дверь медленно захлопнулась за ее спиной.

Зря она сюда ехала. Минутный порыв, интуиция, которая на этот раз подвела. В результате — несколько потерянных часов и бессмысленный разговор.

Не бессмысленный. Физик не захотел говорить, потому что знает больше, чем хочет (или может?) сказать. Лаура была в этом уверена — не знала почему, но знала: это так. Что-то было в его лице… В том, как он на нее смотрел.

Разве смотрел? Нет, что-то было именно в том, как он старательно отводил взгляд. И еще… Он назвал ее Лиз. Случайно? Она похожа на его знакомую? Коллегу? Любовницу?

Лиз. Могла бы я назвать впервые увиденного мужчину именем любовника? Нет. Даже если они похожи как две капли воды. Такую оговорку можно сделать, будучи в состоянии стресса, не вполне понимая, что происходит. А в нормальном, спокойном состоянии?

Она не знала. Примерив ситуацию на себя, понимала, что с ней такого не произошло бы.

Странный человек. Вызывает неприязнь, но в то же время выглядит нашкодившим мальчишкой, который хочет скрыть от школьного начальства не вполне благовидный поступок. Бербидж так и выглядел — она, наконец, определилась со своим ощущением.

Стоя у окна и глядя, как на газоне перед зданием несколько человек живо о чем-то спорили, Лаура выкурила еще одну сигарету (что это на нее нашло сегодня?) и позвонила домой. Там все было в порядке: Вита с упоением читала Бирна. Агнесс так и выразилась: «с упоением».

И тогда Лаура вспомнила. Бербидж ответил на ее письмо вопросом: «Почему Эверетт умер через несколько часов после того, как оставил пакет на хранение?»

Да. Но почему во время разговора никто из них об этом вопросе не вспомнил?

* * *

Алан был рад, что избавился от журналистки, хотя и испытывал смущение. Она специально ехала из Вашингтона.

Алан позвонил в секретариат.

— Мария, эта журналистка… Почему вы направили ее именно ко мне?

— Не нужно было? — огорчилась Мария. — Доктор Бербидж, она спрашивала именно вас.

— Меня? — удивился Алан.

Мария помолчала.

— Знаете, доктор Бербидж, — голос звучал теперь настороженно, будто Мария что-то пыталась вспомнить и не могла, — она спрашивала вас, но я… не могу вспомнить точно.

— Прошло всего полчаса, — скрывая раздражение, напомнил Алан.

— В том-то и дело. Она сказала… не могу вспомнить точно, — повторила Мария. — Простите. Но вы разрешили: «пусть приходит».

В голосе Марии чувствовались слезы.

Только этого не хватало…

— Все в порядке, Мария, все нормально. Я просто хотел… — Он сам не знал, чего хотел, и поспешил закончить разговор.

Что он узнал? Ничего. Зачем спрашивал?

Очень захотелось курить. Алан взял сигарету, лежавшую на краю стола — одну из двух. Сунув в рот, ощутил слабый запах духов. Эту сигарету курила… как ее звали?

Лиз.

Черт, какая Лиз? Держать сигарету в зубах и ощущать непривычный запах было почему-то приятно, но закурить Алан не мог — в комнате не было ни спичек, ни зажигалки, а сигарета погасла.

Курить хотелось неимоверно. Застучало в ушах. Во рту сухо, будто он не пил сутки.

Алан вышел из комнаты и успел увидеть, как журналистка входила в лифт.

— Послушайте! — крикнул он. — Миссис Шерман!

Лаура отступила в коридор и с удивлением посмотрела на физика.

Алан подошел ближе. Не настолько, чтобы, протянув руку, можно было коснуться локтя Лауры, но достаточно, чтобы разговаривать, не повышая голоса.

Он хотел прикурить, но вместо этого сказал:

— Мне нужны все одиннадцать страниц эвереттовского текста.

— Мне тоже.

— Зачем? — Вопрос был бессмысленным, но Алан знал, что задать его нужно обязательно.

— А вам? — вместо ответа спросила Лаура.

Они посмотрели друг другу в глаза и на этот раз не отвели взгляд.

— Я должен понять, о чем это. Это моя работа.

— Я должна это опубликовать. Это моя работа.

Оба кивнули, и синхронность обоим не понравилась.

Дверь лифта закрылась, лифт пошел вниз, вторично нажимать на кнопку Лаура не стала.

— У вас есть зажигалка. — Это был не вопрос, а утверждение.

Лаура достала зажигалку из сумочки, Алан прикурил, Лаура узнала свою сигарету и, ничего не сказав, спрятала зажигалку.

— Вы… — начал Алан, но почему-то смешался и не закончил фразу.

— Весь день, — сказала Лаура, — я пытаюсь найти человека, который смог бы хоть как-то прокомментировать формулы. Все отнекиваются — даже профессор де Ла Фоссет, который ни разу не отказывался дать комментарий для нашего портала. Вы понимаете — почему?

— Да. — Алан понимал. — Потому что только на первый взгляд это формулы квантовой механики. А на самом деле…

— На самом деле… — сказала Лаура, потому что физик замолк посреди фразы и задумался о своем — возможно, вовсе не связанном с квантовой физикой.

Оказалось, она сидит в том же кресле, что несколько минут назад, а ее собеседник присел на краешек стола, заваленного бумагами. На противоположном крае стола лежала недокуренная сигарета, и Лаура ее взяла, хотя в кармане лежала початая пачка. Закуривать не стала, вертела в пальцах, ожидая продолжения фразы.

— Я хорошо знаю стандартную последовательность преобразований, когда решаешь уравнение Шрёдингера, — задумчиво сказал Алан, выпустив струйку дыма и уверенно затянувшись. — Это другая задача. Но чтобы разобраться, нужен весь текст. Я так понимаю, что сейчас пакет в Калифорнии у поверенного. Как его…

— Кодинари.

— Странная фамилия. Почему он передал в прессу копию только первой страницы? Это указание Эверетта? Почему налет совершили на офис Шеффилда, а не на офис Кодинари?

— И еще, — напомнила Лаура, внимательно следя за реакцией Бербиджа. — Вопрос: «Почему Эверетт умер через несколько часов после того, как оставил пакет на хранение?»

Алан отмахнулся.

— Ну, это… Важно получить весь документ.

Он не помнил текст собственного письма?

— Если это удастся, вы даете слово, что первый комментарий будет для нас?

— Конечно.

— Есть два варианта. Первый: выпросить копию у Кодинари. Второй: связаться с Марком Эвереттом. В обоих случаях нужно лететь в Калифорнию.

— Вы…

— Я не могу, — покачала головой Лаура. — Мне нельзя уезжать далеко от… Личные причины, — добавила она сухо.

— Но вы… — Алан меньше всего был готов ехать на противоположный край Америки и делать то, чего он не умел. Он не умел разговаривать с людьми. Он точно знал, что все это — авантюра, и вернется он ни с чем. А миссис Шерман — профессионал, добывать информацию — ее работа. Она сама предложила, в конце концов!

Лаура понимала, о чем думает Бербидж — раздумья отражались на его лице, в его взгляде, в том, как он держал в руке сигарету, сделав несколько нервных затяжек. Он хотел объяснений, а она объяснить не могла. Зачем ему знать?

Тупик. Один не хочет лететь, другая не может.

Лаура достала телефон. Она могла представить каждое слово из предстоявшего разговора.

— Эверетт, наверно, отдыхает, — сказала Лаура, набирая номер. — Только вчера вернулся из гастролей. Кажется, Япония и Малайзия.

— Он все еще поет? — не сумел скрыть удивления Алан. — Ему же больше семидесяти!

— Шестьдесят девять… Алло!

Она включила громкий звук.

— Прошу прощения, мне хотелось бы поговорить с Марком Оливером Эвереттом.

— Это я. С кем имею честь?

Марк растягивал слова, голос звучал вяло. «С кем имею честь». Не отшил сразу, уже хорошо.

— Мое имя Лаура Шерман, я редактор новостного научно-популярного канала «Научные новости».

— Если вы о формулах отца, то сказать мне нечего, в науке я разбираюсь, как свинья в апельсинах, попробуйте получить комментарий у физиков, я ведь передал в прессу страницу, надеюсь, этого достаточно для специалистов.

Длинную фразу он произносил долго, то ли думая о чем-то другом, то ли еще не совсем проснувшись. Возможно, произносил не первый раз. Возможно, ему надоело повторять одно и то же.

— Наш канал поместил страницу в утренние новости, — сообщила Лаура. — Я уже переговорила с известными физиками. Например, с профессором де Ла Фоссетом, Нобелевским лауреатом. Чтобы разобраться в открытии, сделанном вашим отцом, физики хотят посмотреть весь материал. Они утверждают, что он может оказаться очень важным.

— Представьте себе, миссис… ммм… Шервуд… Мой адвокат тоже успел переговорить с довольно известными физиками. Общее мнение: формулы интереса не представляют. Полвека прошло, наука ушла далеко вперед. К тому же… — Он запнулся.

— Ваш отец был гениальным ученым…

— Пожалуйста, — перебил Марк, — не нужно этих…

— …И вряд ли он оставил бы…

— Это мне тоже говорили. Вы хотите иметь весь документ? Зачем? То есть понятно зачем: опубликовать на своем портале. Хотите иметь приоритет, верно? А мне совсем не нужно такое паблисити, понимаете?

Алан подавал Лауре знаки, указывая себе на грудь, она не обращала внимания, поглощенная разговором, и ему пришлось взять ее за локоть.

— Мистер Эверетт, наш портал, несомненно, заплатит вам сумму, о величине котороый вы договоритесь с нашим менеджером.

— О! — Тон Марка изменился. — Это меняет дело. Видите ли, уважаемая, я не зарабатываю на памяти отца. У меня другие источники заработка. Извините, я тороплюсь.

— Дайте мне, — нетерпеливо сказал Алан и взял телефон из ладони Лауры.

— Лиз, — произнес он слово, смысла которого не понимал, но чувствовал, что сказать нужно именно это. И что-то еще, вертевшееся в сознании, но невыразимое словами.

— Кто это? — Голос Марка стал растерянным.

— Сегодня, — сказал Алан и замолчал. Он испугался, никогда с ним такого не было: ощущение, будто на него надели рыцарские доспехи, тяжелые, неудобные, мешавшие дышать, сжимавшие грудную клетку и продавливавшие в горло слова, как зубную пасту из тюбика. — Сегодня ты мне соврала, ты не была у Мэри. Неважно, где ты провела время, это меня не интересует. Важно, что ты мне лжешь…

«Какую чушь я несу!» — подумал Алан. Лаура смотрела на него широко раскрытыми непонимающими глазами.

В трубке слышно было тяжелое дыхание Марка.

— Простите, я не хотел, — выдавил Алан.

— Откуда… — Голос Марка прервался.

— Дайте мне телефон, — рассерженно сказала Лаура. — Вы все испортили.

Алан отодвинул Лауру плечом, поразившись своему жесту: он никогда не позволял себе так обращаться с женщинами. Никогда раньше… Сколько раз сегодня он думал: «никогда раньше»?

— Кто вы? — сказал Эверетт. Казалось, говорит совсем другой человек, не тот, что уверенно начал разговор и хотел избавиться от назойливой журналистки.

— Я доктор Алан Бербидж, работаю в Институте перспективных исследований в Принстоне.

— А журналистка…

— Она рядом со мной.

— Лиз… Откуда вы могли знать Лиз?

— Лиз? — растерялся Алан. Он не помнил, что говорил минуту назад.

— Бербидж? Нам нужно поговорить. Не по телефону.

— Но я…

— Послушайте. Приезжайте в Сан-Хосе. Сегодня.

— Но я…

— Сейчас я посмотрю расписание рейсов.

— Но…

— Вы знаете мой адрес?

— Послушайте…

— Запишите. Бульвар Сансет, дом семьсот четырнадцать. Позвоните в ворота, я вас увижу и впущу.

— Но вы…

— Не беспокойтесь, я вас узнаю.

— Но послушайте…

Короткие гудки.

— Что это было? — растерянно спросил Алан, обращаясь не к Лауре, а к невидимому собеседнику, смотревшему на него из окна.

Лаура забрала из руки Алана телефон. Разговор записался, семь минут три секунды. Она хотела немедленно прослушать запись, но остановила растерянность Алана. Он был похож на нашкодившего мальчика, не представлявшего, куда спрятаться от неминуемого наказания.

— Что это было? — повторил Алан, посмотрев, наконец, Лауре в глаза. Это был не нашкодивший мальчик — взгляд человека, знавшего запретное, но не понимавшего, что он знает. В фильме «Сыворотка правды» так смотрел на зрителя Мозес Варнай, которого играл Тадеуш Морчак, актер, умевший играть все, даже инопланетного монстра в двенадцатом эпизоде «Звездных войн».

— Марк Эверетт ждет вас завтра в восемь утра по калифорнийскому времени у себя дома, — сообщила Лаура. — Доктор Бербидж, вы сумеете! Я чувствую, Марк передаст вам полную копию документа!

— Закурить, — сказал Алан. — Пожалуйста.

Лаура протянула сигарету и щелкнула зажигалкой. Алан нетерпеливо вдохнул дым, закашлялся, но сделал еще одну затяжку. Будто слепой, нашарил рукой кресло, опустился — так опускается на землю спускаемый аппарат, упавший из космоса: в последнее мгновение замедлив падение.

— Послушайте, — сказал он сдавленным голосом, — что я сказал? Я… не помню.

— А что сказал Эверетт, вы помните?

— Да, — подумав, ответил Алан. — А что сказал я… И зачем?

— Хотите послушать?

Не дожидаясь согласия, она переключила телефон на воспроизведение последнего разговора. Прокрутила начало.

«…ты не была у Мэри. Неважно, где ты провела время, это меня не интересует. Важно, что ты мне лжешь…»

— Это… я?

Лаура промолчала. Люди часто не узнают собственный голос, в голове он звучит иначе.

Алан потер лоб.

— Не понимаю. Не помню, чтобы я это говорил.

— Вы забрали у меня телефон… — напомнила Лаура, следя за выражением лица физика. Недоумение, растерянность, непонимание… еще что-то, чего она не могла понять.

— Да, — нетерпеливо перебил Алан. — Это я помню. Я взял у вас телефон — не понимаю зачем, простите…

— Взяли телефон, а дальше…

— Эверетт спросил «Кто вы?», очень резко, я бы даже сказал — грубо. Я ответил… Не помню! Я не могу лететь в Сан-Франциско! Это просто смешно!

— Почему? — Лаура полетела бы сама, если бы не Вита, Вителия, девочка, сидевшая сейчас (Лаура так видела) с ногами в кресле в маминой спальне (она всегда там сидела, когда Лауры не было дома) и читавшая книгу Бирна об Эверетте. Совпадение?

— Ну… — протянул Алан. — Договорился кое с кем обсудить вечером статью…

— Очень важно и интересно, — сухо прокомментировала Лаура.

— Не говорите так! — вспылил Алан. «А его легко включить, — подумала Лаура. — Надо только невежливо высказаться о науке». — Простите…

— Статья интереснее формул Эверетта? — с легкой насмешкой спросила Лаура. Ответ ее не интересовал, она хотела увидеть, как Бербидж рассердится.

Алан не рассердился. Сделав еще одну глубокую затяжку и выпустив дым под потолок (Лаура подумала, что включится сигнализация, и с потолка прольются пенные струи), Алан спокойно, с ноткой обреченности сказал:

— Придется ехать.

— Вы говорите, будто вам не интересно!

— Интересно, — буркнул Алан. — Но… Вы не понимаете…

— Понимаю, доктор Бербидж. Вы привыкли к размеренной жизни. Вы так живете который год.

Фраза прозвучала как вопрос, хотя Лаура и не спрашивала.

— Седьмой, — вяло отреагировал Алан.

— Наверно, каждый вечер вы с кем-нибудь что-нибудь обсуждаете. Несколько раз ездили на конференции, отель вам заказывали в канцелярии и полет оплачивали, и время вылета вы знали за неделю. Да?

Ответа она не ждала и продолжила:

— Спонтанные поступки не в вашем характере.

Алан смотрел на Лауру исподлобья, будто на сивиллу, вещавшую о неизбежном.

— Если вы закажете билет прямо сейчас, — деловым тоном сказала Лаура, — то будете в Сан-Франциско к тамошней полуночи, час до Сан-Хосе, вы успеете до утра даже поспать. Хотите, я сделаю это для вас? Закажу билет и место в недорогом отеле? Дайте ваши водительские права. Номер кредитной карты введите сами.

Теперь Алан смотрел на нее, как на фею из сказки Перро. Он будет в Сан-Франциско в полночь, когда карета превратится в тыкву. Раньше была карета. Теперь — самолет. А тыква — номер в отеле. Он достал из кошелька и молча протянул Лауре права и кредитку.

Пока Лаура набирала данные, глядя то в телефон, то на документы, Алан думал, что в аэропорту Принстона первым делом купит пачку… нет, блок «Кента» и успеет выкурить две сигареты перед посадкой. Можно ли курить в аэропортах? Он не знал, его никогда это не интересовало. Он пойдет в ресторан и закажет порцию чистого «Джека Дэниэльса», лучшего в мире бурбона. Выпьет с ощущением длящегося удовольствия. Больше всего он любил послевкусие…

Алан крепко сжал подлокотники кресла. Что-то происходило с его сознанием. Не странное. Странное было бы понятно. Странное порой случается и имеет физические причины. Странное произошло, когда он впервые семь лет назад переступил порог этого кабинета, сел за свой стол — теперь свой — и положил тяжелый рюкзак рядом с монитором. Неожиданно он увидел, каким будет кабинет лет через сорок или пятьдесят. Голографический «экран». Команды, включая записи сложных формул, будут идти непосредственно из мозга, и ответы искусственного интеллекта, заключенного в компьютере, будто джинн в бутылке, он будет ощущать как собственные мысли.

Сеанс ясновидения? Яркий и недолгий. О будущем он думал часто и выбрал Принстон, а не Гарвард или Йель, откуда тоже получил приглашения на работу. Он хотел работать здесь, где в воздухе носились мысли Эйнштейна, Уилера, Дикке, фон Неймана… И его мысли тоже станут историей Института.

Мысли неофита. Странные — лично для него, — но понятные, в отличие от…

— Все, — сказала Лаура, возвращая документы. — Вылет в девятнадцать сорок, вы успеете собрать вещи, отсюда до аэропорта полчаса. Поедете на своей машине или такси тоже заказать?

— Нет.

— Что — нет? Не поедете или не заказывать?

Голова была тяжелой, логика этой женщины — непонятной. Хотелось курить. Хотелось пить. Хотелось…

Он не знал, чего ему еще хотелось. Мысль, пришедшая в голову, вызвала мгновенный распад сознания на молекулы и атомы, если сознание состоит из молекул, а молекулы сознания из атомов. Мгновенная, не успевшая вызвать испуг, темнота, и он понял, что он понял. Понял — но что?

— Закажите, пожалуйста, — сказал он чужим голосом, и Лаура подняла на него удивленный взгляд.

— Хорошо. — Она быстро набрала комбинацию букв и чисел.

— Такси будет ждать у главных ворот через четверть часа. Успеете?

Если она сделала заказ, значит, уверена, что он успеет. Зачем спрашивать? Алан и отвечать не стал.

— Отель «Мажестик», — продолжала Лаура. — Недорогой, тридцать два доллара в сутки.

— Нормально. Спасибо.

— Нужно предупредить в деканате?

Она обо всем подумала.

— Нет. Я не обязан докладывать о своем присутствии.

— Тогда все в порядке. — Лаура ободряюще улыбнулась, и Алану ее улыбка показалась взрывом алого, золотистого, оранжевого света, он на мгновение прикрыл ладонью глаза, наполнившиеся слезами.

— Держите меня в курсе, хорошо? — продолжала Лаура. — Билеты, ваучер, все у вас в почте.

— Спасибо, Лиз. Ты такая заботливая…

Лиз? Журналистку зовут иначе. Он не запомнил. И почему «ты»? Это обращение редко употребляется…

— У вас есть родственница… — Лаура хотела спросить, но не договорила фразу. Понятно, это что-то очень личное. Понятно, доктор Бербидж временами принимает ее за другую женщину. Может, не надо было отправлять его одного? А что делать? Может… Нет, Вита… Надо позвонить. Она позвонит, когда посадит Бербиджа в такси.

Сделав вид, что не замечает присутствия Лауры (может, действительно не замечал?), Алан достал с нижней полки книжного шкафа пустой рюкзак, лежавший там с прошлого лета, когда он ездил на конференцию в Палм-Бич. Огляделся — что взять с собой? Положил в рюкзак ноутбук, последний номер Physical Review — почитать в дороге, интернет в полете наверняка будет дорогой и плохой. Набросил на себя висевшую на вешалке с прошлой зимы куртку (убрать не успел, не думал об этом, а теперь пригодилось), в Сан-Франциско ночью прохладно.

— Держите меня в курсе, — повторила Лаура.

Могла бы не напоминать. Ее присутствие раздражало так же, как когда, не спросив разрешения, она заглядывала в кабинет, зная, что он работает и тревожить его нельзя ни при каких обстоятельствах. Она никогда не считалась с обстоятельствами, такой характер, в этом она была похожа на него, и потому ее эскапады он воспринимал не так резко, как если бы то же самое вытворял… Кто?

Они шли по аллее, где Алан проходил несколько часов назад. Ветер принес запах чайных роз с цветника, и у Лауры закружилась голова. Она давно не ощущала этого запаха, и ветер захотел, чтобы она свернула с дорожки, а доктор Бербидж, пусть идет дальше сам. Тип неприятный, то неожиданно доверчивый, то — так же неожиданно — ощетинившийся и готовый нагрубить.

Такси ждало у ворот, водитель — молодой улыбчивый афроамериканец — распахнул заднюю дверцу, полагая, видимо, что поедут двое. Лаура покачала головой и отошла в сторону. Алан бросил рюкзак на заднее сиденье, захлопнул дверцу и сел вперед.

— Хорошей дороги, — сказала Лаура, зная, что ответа не будет. Алан смотрел перед собой и о чем-то думал.

Когда такси скрылось из глаз, Лаура медленно пошла на розовый запах, манивший ее, как пение сирен.

И тогда зазвонил телефон.

* * *

В аэропорту Алан купил блок «Кента» и до посадки успел выкурить в закутке для курения то ли шесть, то ли восемь сигарет — он не считал; докурив одну, закуривал следующую с помощью купленной в автомате зажигалки. В магазине беспошлинной торговли, побродив среди незнакомых бутылок со спиртным, он зацепился взглядом за черную этикетку бурбона и оплатил покупку кредитной картой, потому что наличных не хватило. Он и не подозревал, что хороший виски стоит так дорого. В кафе заказал двойной эспрессо и хотел «оприходовать» купленную бутылку, но под мрачным взглядом официанта спрятал покупку в рюкзак и заказал двойную порцию чистого «Блэк Дэниэльс». Выпил, будто воду, и несколько минут сидел, выпучив, как ему казалось, глаза и открыв рот: ощущение было таким, будто сейчас из пищевода наружу полезут огненные змеи.

Зачем?

Первый раз он задал себе этот вопрос, добравшись в два часа ночи до отеля и свалившись в постель. Почему он делает то, что не делал никогда раньше и не собирался делать впредь. Свобода подсознания? Свобода внутреннего человека, сидящего под крышей мозга, дергающего за нервные окончания и управляющего на самом деле едва ли не всеми поступками, а также мыслями и желаниями, которые поступкам предшествуют?

Зачем? — спросил Алан себя, заснув и став другим человеком. Во сне всегда становишься другим, ничего удивительного. Во сне Алан узнал свое имя — это было поразительно, и он поразился. Проснувшись, но еще не открыв глаза, он продолжал поражаться, но совсем не помнил, что именно его поразило.

Голова, однако, была ясной, как небо за окном, без единого облачка. Полежав минут пять, пока не прошло ощущение удивительного узнавания, не пожелавшего остаться с ним в реальности, Алан пошлепал босиком в ванную и встал под холодный душ, чего обычно тоже не делал. С утра он привык, перед тем, как сварить кофе и поджарить тосты, садиться к компьютеру и минут десять просматривать новости — в первую очередь списки новых статей в «Архиве», во вторую — политику, местную хронику, прогноз погоды.

Душ взбодрил, и, лишь выйдя из ванной и одевшись, Алан посмотрел на часы. До встречи с Эвереттом оставалось сорок минут. Ехать — примерно полчаса, если не будет пробок. Заказать аэротакси? Дорого. Он не пользовался этим средством транспорта, популярным в последнее время. Все когда-нибудь делаешь в первый раз, — философски заключил Алан и почувствовал, что, если немедленно не закурит, начнет болеть голова.

Почему он это знал? Закурив, наглотавшись дыма и прокашлявшись, Алан вызвал «Убер-аэро», нашел, что цена поездки не столь катастрофична, как ему представлялось, и спустился в кафе. Заказал чашку «американо» с парой бутербродов, но успел лишь надкусить — пилот сообщил, что машина у входа, и каждая минута простоя должна быть оплачена по двойной цене.

Алан залпом выпил обжигающий кофе, захватил один из бутербродов с собой и вывалился из отеля в яркий дневной мир, ослепительный и втягивавший в себя, как кит — Иону.

Вот так сравнение, подумал Алан. Обратное. Что-то еще было непонятным. Да! Уже промелькнуло в сознании, но не закрепилось. Со вчерашнего вечера не было ни одного звонка.

Алан достал телефон и с удивлением обнаружил семнадцать непринятых вызовов. Ах, вот оно что! Пройдя контроль в аэропорту, он перевел аппарат в режимы «полета» и «без звука» и забыл.

Трижды звонил Стив. Естественно, они договаривались посидеть вечером в «Спич-кафе», поболтать ни о чем. Ализа Армс — дважды. Три незнакомых номера. Один из них — сегодня, рано утром, он еще спал. Журналисты, скорее всего.

Лаура не позвонила ни разу. Могла бы поинтересоваться. Чем? Как он долетел? Успел ли поужинать? Глупости. Не позвонила — и хорошо.

Хотя осадок остался.

* * *

— Миссис Шерман…

— Агнесс? Что случилось? Вита?

— Простите, что звоню. Нужно посоветоваться.

— Что случилось?

— Пока ничего, но…

— Говорите же!

— Вита читала, все было хорошо, но вдруг заволновалась, бросила книгу на пол, стала топтать ногами. Я попросила ее успокоиться…

— Где Вита сейчас?

— В своей спальне. Заперлась изнутри. Я слышу, как она ходит. Звонила ей несколько раз — слышала, как телефон звонит, но Вита не отвечает. Я не знаю, что делать!

— Я ей позвоню, подождите на линии.

Пальцы почему-то дрожали. Что могло взволновать Виту? В книге? Может, книга ни при чем, и Вита вспомнила о чем-то неприятном?

Вита, дочь, пожалуйста…

— Агнесс? Второй ключ от комнаты Виты — в кухонном столе, там, где…

— Я знаю. Уже пробовала. Вита заперлась изнутри, ключ в скважине.

Что делать? Такого еще никогда не было. И если приступ, а все к тому идет, то…

Нельзя было уезжать. Обратно — два с половиной часа минимум. И каждая минута на счету. Нельзя было…

Черт. Не о том думаю.

— Я позвоню в девять-один-один. И выезжаю. Буду через два часа. Оставайтесь на линии, Агнесс, пожалуйста!

Если начнется приступ… Нет, только не сейчас!

— Примите вызов. Арлингтон, семьдесят шестая улица…

* * *

— Доброе утро. Вы Бербидж? Входите, пожалуйста. Сюда, направо.

Марк оказался высоким крепко сложенным мужчиной с коротко стриженной седой бородой — ее можно было бы назвать шкиперской, если бы она была чуть короче. Проницательный взгляд. У Алана возникло ощущение, что он уже где-то видел этого человека. Он так и сказал.

— Где вы могли меня видеть? — натянуто улыбнулся Марк. — По телевизору, наверно, где ж еще?

Алан точно знал, что не по телевизору. Три-д модели он терпеть не мог, а старый плазменный даже в сеть не был включен. Алан не смотрел телевизор — зачем? И в интернете он Марка не видел, поскольку современной музыкой не интересовался.

Он покачал головой и достал пачку «Кента». Выбил сигарету профессиональным движением и попытался нашарить зажигалку. Зажигалка нашлась в клапане рюкзака, и Алан закурил, забыв спросить разрешения у хозяина.

Курил молча, разглядывая комнату. Он ожидал… Впрочем, чего? Афиши-постеры на стенах? Артистический беспорядок? Постеры висели: две репродукции с картин Дали. Несовременно. Даже банально в каком-то смысле. «Мягкие часы» и «Леда и Лебедь». Два кожаных дивана — из того же набора, что кресло, в которое он сел. Огромный низкий столик — вроде журнального. Ни одной книги в пределах видимости. Это, впрочем, ни о чем не говорит, бумажные книги стали достоянием коллекционеров, и то обстоятельство, что Алан любил ощущать их тяжесть, запах бумаги и четкие красивые шрифты, не означало, что кому-то еще это должно нравиться.

Алан молчал, курил, ждал, когда заговорит Эверетт. В конце концов это он заставил все бросить и лететь на противоположный край Америки.

— Мне тоже кажется, что мы знакомы. — Марк смотрел на Алана с плохо скрываемой неприязнью, хотя и говорил голосом скорее добродушным, нежели враждебным. Он тряхнул головой. — Бербидж, вчера в телефонном разговоре вы сказали слова, которые никто не мог знать, кроме меня и еще одного человека, давно ушедшего из жизни. Так давно, что знать его вы не могли, он умер задолго до вашего рождения. Не хотите ли объясниться?

Алан прилетел, чтобы объясниться. Точнее, хоть что-нибудь понять в том, что с ним происходило вчера и продолжало происходить сегодня. Первоначальной целью поездки было получить у Эверетта одиннадцать страниц математики его отца. Но после слов Марка, сказанных внешне спокойным, но внутренне чрезвычайно раздраженным — Алану даже показалось: испуганным — тоном, в мыслях произошел ступор. Вместо мыслей в голове крутились в режиме бесконечного повторения слова, не имевшие ни смысла, ни логической упорядоченности: «ай-как-интер-ку-раз»… Опять и опять.

Марк ждал ответа.

— Не знаю, — выдавил Алан, будто пытаясь взобраться на огромную кучу мусора, расползавшуюся под ногами, грозившую обвалиться и утопить не только мысли, но и его самого.

Марк поднял брови. Он не собирался облегчать положение визави.

Куча мусора провалилась, когда Алан выговорил два слова, и он смог сказать еще два, возникших сами собой. Он их не обдумывал, он их никогда не слышал, не знал. Но сказал:

— Семнадцатое апреля.

Эверетт наклонился вперед. Он хотел поймать взгляд Алана и по взгляду понять, что тот думает. Не смог.

— Семнадцатое апреля, — повторил Эверетт. — Да. Я забыл дату, вы напомнили. Вы знаете. Откуда? Вы не можете знать. Никто не знает. Кроме меня и еще одного человека.

Алан пожал плечами. Да, он сказал два слова, но какие это были слова, узнал, когда их повторил Эверетт. Слова включили что-то в мозгу. Или, наоборот, выключили. Мысли вернулись. Реальность вернулась. Вернулись ощущения.

Он закурил недокуренную сигарету, которую, оказывается, держал в руке.

— Я не знаю, что со мной происходит, — задумчиво сказал он. — Это правда. Вчера, когда вы говорили с миссис Шерман, я забрал у нее телефон и что-то сказал. Что — не помню. Будто сознание на минуту отключилось. В голове крутились, как в кольце времени, несколько бессмысленных слов, я не могу их повторить, не помню. И семнадцатое апреля… Понятия не имею, что означает эта дата.

Колючий взгляд Эверетта царапал мозг, будто острый осколок стекла.

— Я действительно не помню… — Что еще Алан мог сказать?

Эверетт смотрел молча и верил. Алан курил, пока не обжег палец. Поискал взглядом, куда выбросить окурок. Эверетт пододвинул пепельницу.

— Вы физик? — спросил он.

Алана обрадовала, хотя, в то же время, обеспокоила перемена темы.

— Да, — кивнул он, закурив новую сигарету. — Работаю в Институте перспективных исследований в Принстоне.

— Там когда-то работал Эйнштейн.

— Да. Даже сохранился его кабинет.

— Мой отец учился в Принстоне. И диссертацию защищал там.

— Знаю. В той аудитории и сейчас читают лекции.

— Вы занимаетесь квантовой механикой?

Это допрос? Похоже было на разговор следователя с подозреваемым. Или экзаменатора со студентом.

— Да.

— Многомировой теорией? — уточнил Эверетт.

— Нет. Но я…

Занимался, конечно. Когда? Он вспомнил доску, на которой быстро выстукивал мелом математические значки, будто передавал азбукой Морзе. Вспомнил комнату, где на стене висела доска, а на улицу, точнее — прямо в небо, потому что, кроме неба, ничего не было видно, — выходило огромное окно, которое мойщики, нанятые компанией, мыли каждые два дня мыльным раствором, заглядывая в комнату и, видимо, удивляясь тому, что хозяин кабинета сидит, развалившись в кресле, курит гаванские сигары и смотрит в потолок. За что ему только деньги платят?

Он узнал формулу. Узнал уравнение, записанное под формулой — не длинное и вполне понятное. Естественно: он сам его написал полчаса назад и теперь смотрел удовлетворенно — красивое уравнение, правильное. Уравнение, дополняющее его теорию, не воспринятую научным миром.

Это уравнение, эта формула были записаны на первой странице одиннадцатистраничного текста. Не той, что показали в прессе.

— Нет, — повторил Алан. — Моя специальность — квантовая космология. Инфляционные теории. Рекурсивные модели.

— Китайская грамота, — буркнул Эверетт.

— Но…

— Да?

— Пожалуй, я знаю, о чем идет речь в документе вашего отца.

— Вот как? — Неприязнь в голосе Эверетта была теперь настолько явной, что даже Алан, ощущая себя висевшим в пространстве на длинных упругих невидимых, но твердых нитях, почувствовал это отчуждение, недоверие, желание скорее избавиться от гостя и одновременно — выяснить, откуда этот человек знает то, чего знать не может.

— Я просил вас объясниться, — стараясь говорить без эмоций, произнес Эверетт, глядя в глаза Алану, как гипнотизер со сцены смотрит в зал, видя каждого зрителя и находя тех, кто готов поддаться. — А вы продолжаете говорить загадками.

Алан докурил сигарету и уронил на пол окурок. Эверетт не стал поднимать.

— Я слушаю, — теряя терпение, сказал он.

— Я не знаю, что сказать, — заговорил Алан с отчаянием человека, бросающегося в бурные волны прилива и знающего, что не умеет плавать, никогда не учился, с детства боялся воды, но все равно готового плыть, бороться с пеной, соленой и неприятной. — Я вдруг что-то вспоминаю, будто всплывают картинки из детства, но я тогда был не ребенком… не могу объяснить. Не знаю почему, но я уверен, что, если вы мне покажете… лучше, конечно, иметь копию, но хотя бы посмотреть… весь документ… Это не секрет, верно? Вы сами еще пару дней назад не знали о его существовании! Так написано в новостях, и я думаю, это верно. Вы передали в прессу только одну страницу, а я хочу… мне нужно видеть все, и тогда я пойму.

— Во-первых, — Эверетт поднял окурок и бросил в пепельницу, — у меня нет документа. Если вы видели новости, то знаете, что бумаги у моего адвоката. Одну из страниц я позволил ему опубликовать. А пакет сегодня ночью исчез из офиса Кодинари. Вчера, кстати, кто-то совершил налет на офис Шеффилда, об этом вы, надеюсь, знаете? Бумаг не нашли, и сегодня ночью ограбили Кодинари. Понятия не имею, как это произошло. Офис на седьмом этаже, камер там больше, чем комаров в Линдском парке, следов взлома нет. Кому эти бумаги понадобились? Старая математика, полвека прошло. В общем, я не могу вам ничего показать, потому что у меня ничего нет.

— Но послушайте! Если камеры ничего не показали и взлома не было, то как документ мог исчезнуть?

— Полиция разбирается. После разговора с вами я поеду, чтобы дать показания, хотя, каких показаний от меня ждут, не имею представления.

— Но кому…

— Кому выгодно? Будучи физиком, вы понимаете — никому. Сначала я грешил на Бюро. Отец много лет работал на Пентагон, знал чуть ли не все военные секреты, руководил стратегическими проектами. Отец был первым, кто сделал в свое время расчет ядерной зимы. Я узнал об этом от Бирна, когда тот работал над биографией. Отец мог что-то такое написать, и потому Бюро им занялось. Это похоже на их методы. Но если было бы так, полицию к расследованию не подпустили бы на пушечный выстрел. Это вы понимаете?

— Да.

— И Бюро не допустило бы, чтобы хотя бы одна страница попала в прессу. Так?

Эверетт будто просил Алана о поддержке.

— Да.

— Делом занимается полицейское отделение, обычный следователь, ничего не понимающий в физике. Для него это загадочное, но тем не менее обычное дело, которое он будет расследовать обычными методами. Понимаете?

— Нет, — сказал Алан.

— Я тоже, — кивнул Эверетт. — И к этой фантасмагории в пандан: вы знаете то, чего знать не можете, утверждаете, что можете понять формулы отца, хотя никогда многомировой теорией не занимались. Может, вы… Понятно, не исполнитель, а…

— Вы с ума сошли! — Восклицание прозвучало так громко, взволнованно и резко, что Эверетт отпрянул. Алан не узнал своего голоса — ему показалось, что крикнул не он, а некто невидимый, но внимательно все слушавший.

— Простите, — пробормотал Алан. — Но это дико!

Эверетт смотрел на Алана, ожидая продолжения.

Алан собрался, наконец, с мыслями. То есть с тем, что мыслями на самом деле не являлось, но копошилось в мозгу набором слов, поставленных не в той последовательности, в какой Алан их откуда-то знал и сам недавно произносил. Над словами плавал, как полумертвый кит на поверхности моря, вопрос — то ли знак вопроса, то ли смысл, то ли то, что вопросом называлось, а на деле было плохо сформулированным ответом на вообще не сформулированный вопрос.

— Тот разговор, вы сказали, о котором, между кем, что я не мог, он происходил его знать?

Эверетт высоко поднял брови — похоже, это была его привычка реагировать на странное — и, мысленно переставив слова, а может, лишь уловив смысл, ответил — медленно, будто говорил с несмышленым ребенком:

— Семнадцатого апреля тысяча девятьсот семьдесят девятого года моя сестра Лиз предприняла первую попытку самоубийства. К счастью, я нашел ее. К несчастью, в бессознательном состоянии. Я ничего не сказал родителям, вызвал амбуланс, поехал с Лиз в госпиталь — как сейчас помню, это был госпиталь святого Патрика, — там ее привели в сознание. Она наглоталась таблеток, но доза оказалась не смертельной. Я просидел у ее постели всю ночь, утром Лиз выписали, и мы поехали домой. Я был уверен, что родители ни о чем не догадывались. Мать обычно ложилась спать рано, спальня ее на втором этаже. Отец засиживался за полночь, но он никогда не обращал на нас внимания. Мы для него просто не существовали. Но когда я уложил Лиз в постель, неожиданно вошел отец и произнес фразу, которую вы в точности недавно повторили. Никто не мог этого слышать. Никто. Лиз сразу заснула. Мы были с отцом вдвоем. Я никогда и никому… Отец — подавно. К тому же, он умер пятьдесят лет назад.

Помолчав и поняв по выражению лица Алана, что сказанное тот, по крайней мере, услышал, Эверетт добавил:

— Случайно сказать такую фразу невозможно. И вы назвали имя — Лиз.

Алан закрыл глаза — свет, не такой уж яркий, был невыносимо жарким, слепил, вызывал слезы. А может, причина слез была иной? Может, глаза нужно было закрыть, чтобы лучше видеть?

— Комната небольшая, — заговорил Алан. — Полутемно. Штора на окне опущена. Дверь матового стекла, раздвижная, как в японских домах. Девушка лежит на кровати в ночной рубашке, накрыта одеялом до груди… Бордовое одеяло с продольными синими полосками.

Эверетт засопел, сдерживая эмоции, но не произнес ни слова. Весь внимание.

— Слева, если смотреть от двери, секретер, он закрыт… Над кроватью кнопками прикреплен постер. Красивый молодой мужчина… вполоборота… выразительный взгляд… добрый… Похож на киноактера, но я не знаю… Нет, вспомнил: Грегори Пек.

Алан споткнулся на имени, будто о порог, и едва удержался, чтобы не упасть. Куда? Откуда? Как?

Он открыл глаза и встретил настороженный, недоверчивый, внимательный, ожидающий взгляд Эверетта.

— Грегори Пек? — удивленно сказал Алан. — Разве есть такой актер? Правда, я редко смотрю фильмы.

— Грегори Пек, — сказал Эверетт, — был очень популярным голливудским актером в середине прошлого века. Девушки по нему с ума сходили. Лиз не была исключением. Постер с фотографией Пека и его факсимильной подписью висел над ее кроватью. Лиз лежала в постели, я накрыл сестру одеялом — бордовым с продольными темно-синими полосками. Вы описали комнату, которой давно нет. И Лиз давно нет. А я тогда стоял у ее изголовья…

— Вы… — пробормотал Алан. Попытался вспомнить. — Нет, вас там не… То есть я не…

— Отец, — перебил Эверетт, — настолько не обращал на меня внимания, что мог не заметить моего присутствия. Обращался он к Лиз.

— Вы хотите сказать…

— Я ничего не хочу сказать. Сказать, что все это значит, должны вы.

— Я могу закурить?

Мог и не спрашивать.

Сигарета. Зажигалка. Дым. В голове прояснилось в очередной раз, будто небо над океаном — сначала было покрыто темными тучами, потом тучи высветлились в облака, в облаках возникли просветы, но ясным небо так и не стало, солнечный свет рассеянно обволакивал пространство между небом и водой под небом.

— Вчера, — сказал Алан, — когда я увидел в новостях страницу с формулами… Что-то произошло, я не знаю что. Формулы показались знакомыми, но смысла я не понимал.

Он запнулся. Сигарета погасла, и Эверетт помог ее зажечь, поднеся зажигалку. Он не хотел говорить о формулах, формулы его не интересовали.

— Лиз, — проговорил Марк так тихо, что Алан не расслышал, но — то ли по губам, то ли интуитивно — понял слово. — Лиз покончила с собой в девяносто шестом году, через четырнадцать лет после смерти отца. — Эверетт заговорил чуть громче, но Алану все равно пришлось наклониться вперед, чтобы слышать. — Она оставила записку, ее нашли не сразу (записку или Лиз? — хотел спросить Алан), а я увидел ее значительно позднее (записку или Лиз??), она писала, что уходит в параллельную вселенную, чтобы быть там с отцом. Оказывается, она верила в эту… И в отца. А я — нет. Мне не нужны были параллельные вселенные, я ничего не хотел о них знать, потому что отец не хотел знать меня. И Лиз. Если бы не любовь к отцу, Лиз не пыталась бы… Несчастная любовь. Вы можете представить несчастную любовь девочки к отцу, а он не только этого не понимал, он этого просто не замечал. Говорят, от любви сходят с ума, стреляются… От любви к женщине. К мужчине. А несчастная любовь к отцу — как с этим жить? Он вошел в комнату, Лиз лежала лицом к стене, но не спала и слышала каждое слово. Он сказал то, что сказали вы, и вышел, даже не подойдя к ней, не коснувшись, не погладив по голове, не сказав хотя бы «Не делай так больше».

Эверетт говорил все громче, на последних словах перешел на крик, поперхнулся и замолчал.

— Что он сказал? — теперь Алан говорил одними губами, Эверетт услышать не мог, но ответил — то ли Алану, то ли себе:

— Вы забыли? Не хочу повторять. Я тоже забыл. Думал, что и Лиз забыла. Она никогда не вспоминала при мне о той сцене. Оказалось — помнила все! Я и сейчас не могу понять, какой бывает любовь девочки к отцу. Ничего плотского. То есть я так думаю. Но духовная… душевная привязанность так глубо…

Эверетт замолчал, не договорив.

Молчание продолжалось тринадцать секунд. Внутренние часы отсчитывали время не хуже лучших электронных, Алан не считал, но ощущал, как вязкая волна времени проталкивает себя в пространстве мысли, унося с собой понимание, как река уносит, перекатывая, камни, оставляющие на дне следы, подобные неглубоким воронкам.

Через тринадцать секунд Эверетт сухо произнес:

— Вас, однако, интересуют только формулы. Я понимаю. У меня ощущение, будто вы — инкарнация отца. Вы знаете то, что знать не можете. Вы курите сигареты, какие курил отец. Вы так же, как он, держите голову — высоко подняв подбородок. У вас такой же взгляд.

Алан замотал головой.

— Да, — согласился Эверетт. — Я тоже не верю в инкарнации. А совпадения… Господи, я встречался и не с такими. В две тысячи третьем мы гастролировали во Франции, дали концерт в Ницце и возвращались в отель, я почему-то вспомнил о школьном приятеле, его звали Ноэль, мы, бывало, спорили вплоть до драк, как это обычно бывает. Не думал о нем много лет, да и с чего бы? Вдруг вспомнил. Вошел в холл отеля и увидел Ноэля, он сидел в кресле и читал газету, я его сразу узнал, он поднял взгляд и тоже узнал меня. Мы обнялись как старые добрые знакомые. Я тогда подумал: какова вероятность такой встречи? Один шанс на миллиард? На сто миллиардов? Вы меня понимаете?

Алан кивнул.

— Случайное совпадение, — пробормотал Эверетт и неожиданно спросил: — Не хотите ли выпить? Стаканчик виски. А?

Алан хотел. От невыносимого желания выпить у Алана задрожали пальцы.

— Да, — сказал он. — Пожалуйста.

Эверетт поднялся и, бросив на Алана взгляд, смысла которого тот не понял, направился к встроенному в стену бару. На двух полках стояли початые бутылки и несколько стаканчиков разных размеров.

— Вот, — с удовлетворением хозяина хорошей коллекции сказал Эверетт. — Могу предложить шотландский «Джонни Волкер», ирландский «Джеймисон», американские «Джек Дэниэльс» и «Джим Бимс»…

Эверетт перечислял названия, оставляя выбор гостю.

— Джек Дэниэльс, — наугад назвал Алан.

— Я так и думал, — произнес Эверетт загадочную фразу. Не оборачиваясь к Алану, он свинтил с бутылки крышку, налил в два стаканчика граммов по пятьдесят, прошептал что-то, будто молитву, и только после этого повернулся и посмотрел Алану в глаза.

— Давно вам нравится «Джек Дэниэльс»? — небрежным тоном спросил он.

— Н-нет, — прислушиваясь не к Эверетту, а к собственным ощущениям, ответил Алан.

Он взял из руки Эверетта стаканчик и посмотрел сквозь него на свет. Жидкость красиво переливалась, и Алан испытал два сильных, но не сочетаемых ощущения: желание немедленно выпить и попросить еще и желание поставить стаканчик на стол и больше к нему не прикасаться.

Он отпил глоток, прокатал жидкость во рту, проглотил и медленно допил остальное.

— Чтоб меня черти взяли, — негромко выругался Эверетт.

— Что? — не понял Алан. В висках застучали молоточки, мир вокруг стал неуловимо другим.

— Из шести сортов виски вы выбрали тот единственный сорт бурбона, который пил отец, — глядя поверх головы Алана, сообщил Эверетт. — Вероятность одна шестая, верно? Вы взяли стакан уверенным жестом. Я помню этот жест. Это жест моего отца. Вы не сразу выпили, а подержали первый глоток во рту. Так делал отец. Вы физик. Какова вероятность этих совпадений, включая Лиз, фразу отца, то, что курите вы «Кент», как он…

Алан поставил стаканчик на стол. Он хотел, чтобы сейчас подал голос телефон, чтобы позвонил кто-нибудь — да хотя бы миссис Шерман, или Эдвин с его закидонным решением задачи Мальбера — Уолтона, или Эмма из секретариата, или Ализа Армс, с которой он вчера выкурил сигарету, или профессор Браудо, никогда ему не звонивший, поскольку ему было проще пересечь коридор и войти без стука… Кто угодно, но чтобы прекратился кошмарный допрос. Вопросы, в которых он ничего не понимал и — понимал все.

Телефон молчал. Эверетт смотрел. Алан думал. Время шло, увеличивая энтропию Вселенной.

— Извините, — сказал Алан и встал. — Пожалуй, я поеду. Спасибо, что уделили мне время.

— Вы не можете уйти просто так. — Эверетт тоже поднялся и занял позицию между Аланом и дверью.

— Да, — согласился Алан. — Но мне нужно подумать. Вы правы: это все не может быть случайным.

Он обдумывал каждое слово, прежде чем произнести вслух.

— Вчера я был другим. Я не знал, кто такая Лиз. Не пил — тем более виски, один вид которого вызывал у меня страх. Не курил — то есть курил очень давно, не понравилось, и сразу бросил. Я занимался квантовой физикой, но не многомировыми теориями. Вчера утром я посмотрел новости на портале науки, увидел страницу вычислений и…

— Что-то в вас вселилось.

— Нет! Мне стало интересно — что дальше. Я стал думать. И тогда… Да, точно, только тогда, видимо, что-то стало происходить.

Он шагнул к двери, но остановился, не то чтобы не решаясь обойти Эверетта или отодвинуть его с дороги, но понимая, что невозможно уйти, не объяснив ничего, а объяснить он еще не мог, он должен был побыть наедине с собой. Где угодно — на людной улице, в самолете, в своем кабинете, куда то и дело кто-нибудь заглядывает со своими идеями, вопросами и желанием обсудить черновик статьи. Где угодно он мог побыть один, только не здесь.

Эверетт что-то прочитал во взгляде Алана.

— Вы свяжетесь со мной, — это был не вопрос, а утверждение.

Алан не стал отвечать.

— Я поеду в полицию, — сообщил Эверетт. — По телефону детектив не хочет разговаривать. То ли у них такие порядки, то ли они еще ничего не раскопали. Буду держать вас в курсе.

Алан кивнул. Он обошел Эверетта и вышел. Хозяин не стал его провожать. Входная дверь была не заперта. На лужайке перед домом работали поливочные автоматы, и Алан пошел к воротам, стараясь идти посреди дорожки, чтобы на него не попадали относимые легким ветром капли воды.

На улице ему показалось, что кто-то за ним наблюдает. Почему-то он решил, что это Лаура. Алан обернулся, вообразив, что журналистка стоит за его спиной, но там никого не было. И ничего. Вообще ничего.

* * *

Два часа показались Лауре вечностью. Она знала, что вечность не кончается никогда, и боялась этого, проезжая по всем навороченным мостам и развилкам новой трассы, где разрешенная скорость была до двухсот километров в час, а выжимала она наверняка больше, не думая о штрафах и о том, что если ее остановят, то заберут права, и никуда она не попадет до скончания времен, то есть вечности, никогда, никуда…

Ее остановили вскоре после того, как она проехала Филадельфию. Офицер вежливо попросил права и чуть менее вежливо поинтересовался, почему такая приятная и ответственная, судя по удостоверению журналиста, леди мчится как на пожар.

Лаура объяснила, стараясь уложиться в одну короткую фразу, чтобы офицер понял и отпустил, иначе вечность продлится еще дольше.

Офицер выслушал сбивчивый рассказ, не такой короткий, как почудилось Лауре, что-то сказал в микрофон, вернул документы и попросил подождать минуту.

— Минуту? — вспылила она, не подумав, что пререкания с сотрудником полиции отягощают ответственность. — Минуту! Я должна быть там!

— Будете, — спокойно кивнул полицейский, и началась сказка.

В небе появился вертолет-малютка, приземлился рядом с патрульной машиной, и офицер, взяв Лауру под локоток, подсадил ее в кабину, на сиденье рядом с пилотом, на нее даже не посмотревшим и сразу поднявшим машину в воздух.

— Куда… — только и сумела выговорить Лаура, пилот не расслышал за шумом винтов, протянул ей наушники и показал большой палец.

Вечность, оказывается, могла сократиться до получаса, проведенного в дреме — мобильная связь не работала, Лаура пыталась дозвониться до Виты, до Агнесс, до службы спасения, пилот качал головой, и Лаура едва не выбросила проклятый телефон за борт, но дверца была заблокирована, и они благополучно долетели до госпиталя святой Терезы на окраине Джорджтауна. Лаура узнала здание и успокоилась.

У вертолета ее встретил молодой человек в голубом халате интерна, знаком попросил следовать за ним и повел к лифтам. Кабина ухнула вниз, и за несколько секунд спуска молодой человек успел сказать, не дожидаясь вопроса Лауры:

— Не беспокойтесь, миссис Шерман. С вашей дочерью все будет хорошо.

Хорошо или нет, но Вита лежала в палате интенсивной терапии, глаза закрыты. Спокойна… Спит? Лаура ожидала увидеть капельницы, провода, табло над кроватью, но ничего не было — казалось, Вита просто устала и уснула. Женщина-врач взяла Лауру под локоть, вывела из палаты, в коридоре усадила в кресло под развесистым деревом неизвестной породы, села рядом и, продолжая держать Лауру за руку, сказала:

— Вителия перенесла тяжелый приступ. Вы молодец, Лаура, вовремя вызвали парамедиков, все могло оказаться гораздо хуже. Из комы Вителию удалось вывести достаточно быстро, так что для мозга обошлось без последствий.

Только теперь Лаура узнала доктора Изабель Шолто, которая вела Виту с самого начала ее болезни, вот уже семь лет.

— Простите, доктор, — пробормотала Лаура. — Я не узнала вас сразу.

— Представляю, что вы подумали, — продолжала доктор Шолто. — Успокойтесь — приступ полностью купирован. Вита будет спать до утра. Вы можете, конечно, остаться в клинике, рядом с палатой комната, там есть где прилечь.

Лаура кивнула, вернувшись сознанием в мир, где врачи сделали все возможное.

— Могу я задать вам вопрос? — Доктор Шолто отпустила, наконец, руку Лауры.

— Конечно…

— Вы или сиделка нарушили установленный режим?

— Нет, — твердо сказала Лаура, пробегая памятью прошедшие дни. — Ручаюсь и за себя, и за Агнесс, она очень ответственна. Если бы хоть что-то указывало на возможность приступа, я ни за что не поехала бы в Принстон. Предполагала вернуться к вечеру.

— Чем занималась Вителия в ваше отсутствие? Я спрашивала у Агнесс, а что знаете вы?

— Вита читала книгу. Вы же знаете: она много читает, особенно биографии великих людей.

— Да, я рекомендовала такую литературу. Она оказывает терапевтическое действие. Агнесс сказала, что Вителия возбудилась, читая книгу о каком-то физике.

— Об Эверетте.

— Эверетт? Знаю певца с такой фамилией. Мой внук от него, как он говорит, тащится.

— Марк Эверетт и группа «Ежи». Это сын того физика.

— Он так известен… физик, я имею в виду… что о нем написана книга?

— Да. Доктор… Я подумала… Послушайте, может причина… я имею в виду приступ… Это как-то связано?

— Что? — терпеливо спросила доктор Шолто. — Успокойтесь, дорогая, начните с начала и — подробно.

Лаура хотела сказать, что она уже спокойна. А может, и сказала. Себя она не то чтобы не слышала, но, обратившись к памяти, опять выпала из реальности. Все происходившее, начиная со вчерашнего утра, прошло перед глазами — можно ли было назвать это внутренним взором? Лаура смотрела и комментировала, не представляя: вслух или только мысленно. Во всяком случае, когда Лаура села в вертолет и взлетела, настоящее вернулось, память с тихим шелестом затворила дверь, и доктор Шолто сказала:

— Попросить Агнесс привезти ту книгу. Она дома, ждет вашего возвращения.

— Агнесс не поехала с Витой в больницу? — изумилась Лаура.

— Нет.

Почему? Спрошу, когда приедет. И еще нужно узнать, что с машиной. Лаура совсем о ней забыла — на каком-то полицейском посту где-то в районе Филадельфии.

Если я могу думать о машине, значит…

— Хорошо, дорогая Лаура, я сейчас приеду. Только… — Агнесс замялась. — Книга…

— Что книга?

— Вита разорвала ее на две части, вырвала несколько листов, разбросала по комнате. Я пока так и оставила.

— Соберите, пожалуйста, и привезите, хорошо?

* * *

— Добрый день, Дик. — Марк крепко пожал адвокату руку. Ответное пожатие, к какому он привык за годы знакомства и совместной работы, оказалось не таким, как обычно — вялым и (слово пришло на ум) безнадежным.

— Добрый день, Марк. — Кодинари прятал взгляд, и Марк подумал, что адвокат чувствует свою вину в произошедшем.

Они встретились у входа в полицейский участок — приехали одновременно, поставили рядом машины на стоянке, но поздоровались почему-то только у входа, к которому шли, будто не замечая друг друга.

— Что-нибудь еще пропало? — спросил Марк, пропуская Кодинари вперед. В коридорах сновали люди, дежурный на входе потребовал документы, взглянул на Кодинари равнодушно, на Эверетта с любопытством, сказал: «Детектив Остмейер, второй этаж, комната девять» и показал взглядом: пожалуйста, через металлоискатель.

— Нет, — ответил Кодинари на вопрос, когда они прошли «рамку» и направились к лестнице. — Больше ничего.

— Кому, черт возьми, сдались старые бумаги? Сначала у Шеффилда, теперь у вас! — раздраженно сказал Эверетт, вспоминая визит физика со странностями. Не вспоминая даже, а продолжая думать — мысли о Бербидже его не покидали. Мистику Эверетт не терпел, в бога, высшие силы, сверхнормальное восприятие и голоса с того света не верил. Разумных объяснений не видел и размышлял о том, рассказать ли детективу о Бербидже, пусть полиция попробует разобраться.

Нет, решил он, при чем тут полиция? Нужен хороший психолог, скорее психиатр. Бербидж выглядел нормальным, вел себя как нормальный, говорил нормально, даже порой бесстрастно. Если кто-то выглядит, как утка, ходит, как утка… Нормально говорит о том, чего знать не может. И нормально курит «Кент», пьет бурбон… Взгляд… На короткое мгновение, когда Бербидж обернулся, выходя из комнаты, Эверетту показалось, что на него смотрит отец. Мгновение, не больше.

— Понятия не имею, — хмуро сказал Кодинари.

В девятой комнате, похожей на такие же комнаты во всех полицейских участках страны, стояли четыре стола, за которыми сидели четверо похожих с первого взгляда мужчин в недорогих костюмах, отличавшихся лишь оттенками серого. Все четверо смотрели на экраны компьютеров и одновременно подняли взгляды на вошедших.

— Нам… — начал Кодинари. Один из мужчин — тот, кто сидел ближе к окну — поднялся.

— Я детектив Остмейер. Вы, — он кивнул адвокату, — доктор Кодинари, а вы, — он кивнул Эверетту, — Марк Оливер Эверетт.

Он не спрашивал, и не было смысла отвечать.

— Пойдемте, поговорим. — Детектив открыл дверь, на которую Эверетт сначала не обратил внимания, к ней был пришпилен постер с изображением прошлогоднего извержения Этны: вершина в дыму, лава течет по склонам, на переднем плане дорога, где застряли в пробке сотни машин с беженцами.

В комнате, куда они прошли за детективом, обстановка была еще более спартанской: стол, несколько стульев. Ни компьютера, ни постеров. А если надо что-то записать? — подумал Марк. А если надо получить информацию из базы данных? В нынешнее время комната без компьютера — все равно что пещера первобытного человека без костра, дающего тепло.

Сравнение показалось Эверетту натянутым, он сел, адвокат придвинул стул и сел рядом. Детектив остался стоять.

— Скажу сразу, — Остмейер взял быка за рога, — никакой существенной информации обнаружить не удалось. Мы исследовали записи камер наблюдения у входа в здание, на улице, внутри до кабинета. Двенадцать камер, все работали, записи целы. Не зарегистрировано ничего, что могло бы относиться к нашему делу. Жаль, — добавил он, — что камер нет внутри офиса.

— Не было необходимости ставить, — нервно перебил адвокат. — У меня нет привычки записывать посетителей.

— Я понимаю, — кивнул детектив. — Как бы то ни было, никто в ваш офис не входил, не выходил, следов взлома нет. Тем не менее…

Он выразительно посмотрел на адвоката, и тот занервничал.

— На что вы намекаете? — вскричал Кодинари. — Я сам организовал похищение и изобразил взлом?

— Я ни на что не намекаю. Но эта идея приходила вам в голову? Я имею в виду: вы предполагали, что у меня может возникнуть такая мысль.

— Самая простая мысль и самая нелепая, — Адвокат взял себя в руки и, подражая детективу, заговорил спокойно и взвешенно: — Если никто не входил, то разгром мог устроить только хозяин офиса.

— Или его секретарь, — вставил Остмейер. — Миссис Чарлз покинула офис через полчаса после вас.

— Чушь, — буркнул Кодинари. — В миссис Чарлз я уверен больше, чем в себе самом.

— Вот как! — поднял брови детектив.

— И какой у нее мог быть мотив? Зачем ей разбрасывать документы? Она прекрасно знала, где что лежит!

— Именно поэтому, — пожал плечами Остмейер. — Чтобы создать впечатление…

— И не подумать о камерах снаружи? А мотив?

— Ну… — протянул детектив. — Бумаги известного в прошлом физика. Доктор Эверетт работал на Пентагон. Знал много секретов. По его формулам составляли стратегию атомной войны с русскими. Это можно продать за большие деньги.

— Продать? — удивился адвокат. — Миссис Чарлз? Вы не знаете эту женщину! Хорошо. Продать. Документ, о котором всем известно. Документ, о пропаже которого непременно тоже узнают все. Кто его купит?

— Вопрос не в этом, — перебил Эверетт, сидевший, положив ногу на ногу, скрестив руки на груди и демонстративно не глядя на детектива, о котором у него сложилось мнение определенное и неблагожелательное. — Поскольку отец работал на Пентагон, заинтересоваться документом должны были в первую очередь ЦРУ, АНБ и ФБР. Между тем, делом занимается полиция. Не странно ли?

— Гхм… — пробормотал Кодинари. — Я тоже об этом думал.

— Дик, — повернулся к адвокату Эверетт, — зачем им похищать документ, пряча следы до полной неразличимости, если агенту Бюро достаточно было прийти в офис, предъявить полномочия, и вы передали бы ему все бумаги, да еще и подписали бы требование о неразглашении? К Шеффилду это относится в равной мере.

— Именно так, — подтвердил детектив.

— И что из этого следует? — потирая пальцами виски, спросил адвокат.

— Никого из них документы не заинтересовали, — сказал Эверетт. — Они знали, что ничего секретного в них нет.

— Откуда они могли это знать? — с вызовом спросил Кодинари.

— Дик, — Эверетт придвинул свой стул к стулу адвоката, — отец так или иначе находился под наблюдением. Могло быть так… Отец оставляет у Шеффилда пакет. Вскоре после его ухода в офис являются люди из Бюро, а может, из разведки. Предъявляют полномочия и требуют показать пакет. Вскрывают… Или забирают на экспертизу. Возвращают, и Шеффилд вторично прячет документ в сейф, на этот раз — на полвека. В Бюро хорошие эксперты. Они видят, что содержание документа не имеет никакого отношения к секретным работам, а квантовая физика их не интересует. Логично?

— Логично, — вместо Кодинари ответил детектив. — Предполагаю, что так и было — с большой вероятностью.

Адвокат покачал головой.

— Так или не так, — решительно произнес Эверетт, — но документ исчез, следов нет, секретные службы ни при чем, миссис Чарлз вне подозрений. И что?

— Я надеялся, — вздохнул детектив, — получить информацию у вас. Сейчас эксперты работают с записями камер наблюдения.

— Не подделаны ли они? — с интересом спросил Эверетт.

— Да. Как мне сказали, обнаружить подделку легче, чем совершить, так что будем ждать результата.

— Если грабители такие мастера, — с горечью произнес адвокат, — значит, у них были ключи. И они знали отпирающий код — без него ключи бесполезны.

— Безусловно, — подтвердил детектив.

— А код знаем только мы двое: я и миссис Чарлз.

— Миссис Чарлз, — сообщил детектив, — я вызвал на двенадцать часов.

— Она абсолютно ни при чем! — воскликнул Кодинари. — Я уверен в ней, как…

— Вы уже говорили, — перебил Остмейер. — Спасибо, господа. Из нашего разговора я извлек только одну мысль.

— Какую? — одновременно спросили Эверетт с Кодинари.

— Нам предстоит еще не одна встреча. Если кто-то из вас вспомнит что-то… Ну, вы понимаете… Звоните, я всегда на связи.

Когда оба были у двери, детектив сказал:

— У нас с вами, господа, разный интерес в этом деле. Меня интересует — кто и зачем? Я намерен найти преступника или преступников. Вас, адвокат, интересует вопрос: как? Ключи, код… В вашей системе безопасности есть прорехи. А вы, мистер Эверетт, хотите знать содержание документов, которые оставил отец.

— Боюсь, — спокойно отозвался Марк, — что это меня не интересует. Я ничего не понимаю в квантовой физике. И никогда не интересовался отцовскими теориями.

— Вот как? — удивился детектив. — Но вы давали интервью, снимались в фильме о вашем отце!

— Не по своему желанию, — отрезал Эверетт. — Меня попросили, я согласился. Гонорар, кстати, был неплохим.

* * *

— Простите, Лаура, — сказала Агнесс, передавая пластиковый пакет с книгой, — вы на меня сердитесь за то, что я не поехала в больницу с Витой.

Лаура раскрыла пакет, на стол выпала разорванная пополам книга и несколько вырванных с корнем листов.

— Понимаете… — продолжала Агнесс, ей важно было оправдаться, сохранить доверие Лауры, говорила она сбивчиво, перескакивая с пятое на десятое, а Лаура то ли не слышала, то ли слушала, разложив на столе книгу и просматривая страницы. — Понимаете, я позвонила… и будто ступор… Вита на меня смотрит, а я… Когда приехали, я не могла слова сказать! Мужчина спрашивает, а Вита держит в руке книгу и очень громко… никогда она так громко… я не поняла, что она говорила… Наверно, я тоже, но не помню… Он куда-то позвонил, я только слышала, что назвал фамилию, и ему что-то сказали… Он у меня спрашивал, я… не знаю, стояла как… Поверьте, я действительно… Он обнял Виту, и они ушли, а я стояла… Когда пришла в себя, позвонила вам. И решила дождаться.

— Да-да, — раздраженно произнесла Лаура. О чем она толкует. Ступор? Перепугалась, не знала что делать. — Не хватает одного листа. Страницы триста сорок три и триста сорок четыре.

Агнесс замолчала. Господи, при чем здесь пропавший лист? Больше ей не о чем думать? Сумасбродная женщина. Впрочем, не ее это дело. А голос, сказавший «Стой и жди!», звучал в ушах Агнесс и сейчас. Спокойный, бархатный баритон. Так говорят гипнотизеры. Как-то Агнесс была на сеансе, бывший любовник увлекался экстрасенсорикой и купил билеты. Кошмар! По слову шарлатана она пила воду, а видела кровь, рассказывала историю из прежней жизни, а потом не могла вспомнить. Макс сказал, что она, оказывается, в прошлой жизни была придворной дамой у королевы Марии-Терезии, надо же…

— Вы не нашли этот лист? — настойчиво, в который уж раз, повторила Лаура.

Агнесс тряхнула головой, воспоминания разлетелись, осталась реальность.

— Нет, — сказала она с испугом. — Наверно, где-то под кроватью.

— Там что-то о Лиз, дочери Эверетта, — медленно, растягивая слова, сказала Лаура. — Я посмотрела в индексе имен в конце книги. Вырваны все листы, где упоминается Элизабет.

— Простите, что так получилось…

Лаура отмахнулась. Сиделка потопталась, подумала, сказать ли про голос, решила, что не стоит. Лаура — женщина рациональная, в голоса не верит.

— Можно я буду звонить, узнавать, как Вита?

Лаура рассеянно кивнула.

Когда Агнесс ушла, Лаура вложила вырванные листы на нужные места в книге, аккуратно закрыла. Заглянула в палату — Вита спала, подложив под щеку ладонь. Обычная ее поза. Все обойдется. Просто очень сильный приступ. Все будет хорошо.

Вошла доктор Шолто. Взяла Лауру за обе руки, повернула к свету, посмотрела в глаза, удовлетворенно кивнула.

— Все обойдется, — сказала она уверенно. — Лаура, мне нужно уехать. Вита будет спать до утра, а утром, надеюсь, вы сможете ее забрать. Вы тут не нужны.

— Я останусь.

— Хорошо. — Доктор Шолто не стала возражать. — Только не надо ее беспокоить.

— Не буду. Не первый раз.

— Вы знаете, где на этаже кухня?

— Конечно. Спасибо, доктор Шолто.

— Изабель.

— Спасибо, Изабель.

Оставшись одна, Лаура присела на кушетку, где ей предстояло провести ночь. Положила книгу на колени. Еще раз просмотрела страницы. Книга Бирна стояла во втором ряду. Вита никогда — ни разу, не было такого случая! — во второй ряд не заглядывала. Биографию Эверетта, написанную журналистом и исследователем Питером Бирном, изданную Принстонским университетом в 2012 году (старая книга, да), Лаура читала несколько лет назад, когда готовила материал о работе российского исследователя Лебедева. В 2000 году Лебедев придумал термин «эвереттика», который на Западе не употребляли до 2023 года, когда одна из работ россиянина появилась на страницах «Physics Today». Писали и спорили о «многомировой теории Эверетта» — физической теории и ее возможных интерпретациях, которых к началу двадцатых годов были десятки, и число увеличивалось ежемесячно, с каждой новой статьей в физических журналах. Эвереттика же — понятие гораздо более широкое, включающее не только физику квантового мира, но философские, психологические и психические приложения. Статья не прошла бесследно, а термин прижился, сейчас многие им пользовались.

Лаура написала обзорную статью — небольшую, как требовал формат издания, но материала у нее тогда накопилось на десяток публикаций. Группа LIGO объявила о новом открытии — наконец-то обнаружили реликтовое гравитационное излучение, бродившее по Вселенной с первого мгновения ее жизни после инфляции, — и Лаура переключилась на интересовавшую всех читателей, тему. К эвереттике больше не обращалась. Книгу Бирна купила на Амазоне в бумажном варианте, заплатив сто сорок долларов (раритет!) — то был период, когда она серьезно увлеклась книгами на бумаге: ощутила прелесть книжного запаха, удовольствие от переворачивания страниц, от заметок, которые оставляла на полях тонким карандашом. Тогдашний редактор «Научных новостей» Генри Финц — лучший начальник, каких знала Лаура, — удивлялся: «Почему не планшет? Не Киндл? Это удобнее, бумажная книга оттягивает руку, и невозможно сделать копипаст для цитирования, приходится переписывать нужные места». Она не переписывала. Если ей нужна была цитата, она легко отыскивала книгу в сети и копировала отрывок оттуда.

Книгу Бирна, прочитав и сделав выписки из электронного издания, она поставила во второй ряд второй полки. Она точно знала, где стоит каждая книга, каждая из пяти сотен, хранившихся в шкафах и на полках.

Почему Вита взяла именно эту книгу? Именно тогда, когда появились бумаги Эверетта? Как она могла узнать, где стоит книга Бирна? Почему вырвала именно эти листы — где упоминается Лиз Эверетт?

Лаура заглянула в палату — Вита спала, положив теперь под голову обе руки. Дышала ровно, на пульте, который был виден через стеклянную дверь, горели только зеленые огоньки.

Лаура разложила на кушетке вырванные листы и попробовала вникнуть в содержание. Подумала о физике из Принстона, Бербидже, который сейчас, наверно, спал в отеле в Сан-Хосе. Странный человек этот Бербидж. Странный взгляд. Ощущение, будто смотрит не из «здесь-и-сейчас», а из иного пространства — времени. Будто он пытался играть роль — почему? Как он закуривал: то как человек, впервые взявший сигарету, то как опытный курильщик. Говорил то быстро, с напором, то медленно, будто внутренний «моторчик» переключался с третьей передачи на первую.

Позвонить ему? Лаура посмотрела на часы: четвертый час, однако! А сна ни в одном глазу. Звонить поздно — на западном побережье тоже за полночь. Утром, после разговора с Эвереттом, Бербидж наверняка позвонит сам. А сейчас хорошо бы уснуть. Вита спит. Все хорошо. Все будет хорошо. Все должно быть хорошо…

Какая-то мысль мелькнула так быстро, что понять ее Лаура не успела, но осталось ощущение, что без этой мысли, идеи, рассуждения она не поймет ни поступка Виты, ни смысла послания Эверетта, ни чего-то более глубокого и ей по жизни необходимого. Мелькнувшую мысль не вернуть — она хорошо это знала. Нечего и пытаться.

А ощущение осталось.

* * *

Когда электронные часы на стене палаты показали 5:32, Вита открыла глаза. Сознание было затуманено лекарствами, и она не понимала, где находится. Белый потолок. Медицинская аппаратура. Больница. «Значит, опять не получилось». На фоне невнятного, бормотавшего случайные мысли, сознания, эта мысль была четкой, будто написанной алыми буквами на потолке. Нужно было проглотить больше таблеток. Но ее начало тошнить уже после двадцатой. Она вспомнила записку, оставленную на столе. Почему-то только последнюю фразу: «Я обязательно увижусь с тобой в параллельной вселенной».

И сразу забыла.

Ей удалось повернуть голову, хотя что-то мешало, и разглядеть напротив дверь, белую на белом. За дверью спала мама. Вита ощущала ее дыхание — не слухом, а чем-то, что в глубине сознания могло проникать за любую преграду. Маму Вита чувствовала всегда. Мама была рядом, даже если уезжала на работу, которую Вита ненавидела, но знала, что, если бы могла, стала бы делать то же, что мама.

Мама спала. Значит… Вита не понимала, что это значит, причинно-следственные связи ускользали, тонкая ниточка движущегося времени рвалась при каждой мысли.

«В следующий раз, — сказал внутренний голос, — нужно съесть больше таблеток. И выбрать более сильные».

«Хорошо, — сказала Вита внутреннему голосу. — Только я не понимаю, о чем ты».

Внутренний голос обиженно замолчал.

Вита заснула с ощущением, будто она теперь не одна. И не с мамой, которая была с ней всегда, даже раньше, чем Вита родилась. Теперь их трое.

«Как тебя зовут?» — спросила она.

Внутренний голос не ответил. Просто не успел.

* * *

— Нужно было сделать копию, — сказала Эльза.

В новостях только что сообщили: из офиса адвоката, доктора Кодинари похищена рукопись известного физика прошлого века Хью Эверетта Третьего. Налет был совершен ночью, но прессе об этом стало известно лишь сейчас — полиция не хочет взаимодействовать с журналистами, «но мы постараемся держать наших подписчиков в курсе событий».

— Вы же знаете, Эльза, — буркнул Шеффилд, — у нас не было полномочий. И вообще, нас теперь это не касается.

— Да. — Эльза обычно доводила свою мысль до логического конца, шеф это знал и прерывал миссис Риковер лишь тогда, когда логический конец мысли был ясен ему прежде, чем Эльза произносила первую фразу. — Надо было спросить разрешения у доктора Кодинари.

— А доктор Кодинари, — насмешливо перебил Эльзу Шеффилд, предвидя, чем закончится начатая фраза, — должен был спросить разрешения у Марка Эверетта. А Марк…

Шеффилд замолчал. Он вспомнил. Неожиданно, будто увидел на экране три-д телевизора. Страницы лежали — точнее, стояли перед глазами — одна за другой, но он тем не менее видел их все, даже перелистывать было незачем.

— Господи… — пробормотал адвокат, а Эльза беспокойно спросила:

— Вы в порядке? Шеф?

— Все нормально. — Шеффилд тряхнул головой, отчего листы разлетелись по разным углам сознания, он их больше не видел, но в памяти осталось всё. До последней точки. До последнего знака минус, которым оканчивалась одиннадцатая страница.

У адвоката была прекрасная профессиональная память. Он почти безошибочно мог назвать архивный индекс бумаги, ее декларацию, если документ был подписан им самим или в его присутствии. Но это…

— Все хорошо, Эльза. — Шеффилд улыбнулся. — Могу я попросить чашку крепкого кофе?

— Конечно, шеф. Сейчас сделаю.

— И себе.

— Хорошо, шеф.

Надо было работать, через десять минут явится клиент, а документ, по поводу которого назначена встреча, еще не готов. Но шефу, конечно, виднее.

Эльза пошла из кабинета, услышав на пороге слова Шеффилда, сказанные то ли для нее, то ли в пустоту:

— Мне не нужна копия. Я помню все одиннадцать страниц. От греческой буквы фи на первой до знака минус на последней. Помню, но черт меня возьми, если хоть что-нибудь понимаю в этой математической тарабарщине.

Эльза обернулась, но Шеффилд на нее не смотрел, углубившись в чтение документа, по поводу которого через десять — нет, уже через восемь — минут предстоял нелегкий разговор с клиентом.

Кофе, пожалуй, они выпить успеют. Если она поторопится.

Часть вторая

Домой он поехал кружным путем — через Кречер Уорк. Прислушивался к мотору. Тот работал ровно, тихо, машина прекрасно слушалась руля, тормоза в порядке, рычаг коробки передач скользил, как по маслу. Прислушивался к себе. Сердце билось ровно, голова была ясной, мысли — четкими, но в груди уже возникла, хотя пока еще пряталась, тихая, неуступчивая боль. Он знал, сколько времени ему осталось, и старался не думать об этом.

Он знал, что жены и дочери дома нет — Нэнси еще вчера сообщила, что собирается посетить племянницу, имя которой он знал, но не помнил: лишняя информация. Лиз отправилась с матерью, хотя могла провести вечер с друзьями, как обычно: танцы, выпивка, флирт. Возможно — даже наверняка — что-то более серьезное. Марихуана? Он не вникал.

Сын был дома, готовил на кухне еду с сильным чесночным запахом. Должно быть, вкусно. Есть не хотелось. Хотелось выпить. Он спустился в подвал, где хранил в больших бутылках запасы вина собственного изготовления. На каждую бутылку — они были одинаковы, как свободные электроны, — он сам клеил название «DP». Дом Периньон. Смешно. Вино было плохим, но единственную свою функцию выполняло исправно: сшибало с ног и укладывало спать.

С двумя бутылками он поднялся в кухню, где Марк аккуратно нарезал лук, смешивая дольки в большой миске с мелко нарезанными кусочками помидоров, огурцов и салата-латука: любимая еда перед уходом на ночь. Куда? К кому? Он никогда об этом не спрашивал, а сын не информировал.

Он поставил бутылки на стол, достал из сушки стакан, налил до краев, медленно выпил, как горькое, но необходимое лекарство. Сын молча скосил на него взгляд, полил салат оливковым маслом, поперчил.

Неожиданно захотелось поговорить. Есть еще время. О чем? Последний диск «Сквоттов» показался ему подходящей темой, и он высказал свое мнение об этой музыке, этом ансамбле, этой молодежи и этом мире. Очень коротко, но доступно для восприятия.

Марк удивленно посмотрел на отца, положил нож, встряхнул миску и так же коротко изложил свое мнение по поводу музыки и ансамбля. О молодежи и мире говорить не стал, хотя и имел свое мнение.

Отец выглядел уставшим, он был сегодня не таким, как всегда. Обычно, вернувшись с работы, он привидением проскальзывал в гостиную и садился в большое кожаное кресло перед телевизором. Наверно, смотрел новости — судя по доносившимся из комнаты звукам. Марк не помнил, когда отец говорил с ним не по душам даже, а хотя бы о школе, приятелях, оценках. Музыка? Отцу до нее не было дела. Почему сегодня?..

Марк посмотрел на часы — минут сорок в запасе. Он перенес миску на кухонный стол, поставил рядом с бутылками, жестом пригласил отца — тот покачал головой и налил себе еще стакан, из другой бутылки.

Спросил, играет ли сын в покер. Удивившись вопросу (любой вопрос отца — пусть даже о погоде — показался бы ему удивительным), Марк признался, что да, играет, правда, пока плохо, и карта не идет, и владеть мимикой он еще не научился.

Отец оживился, дал несколько советов, не связанных друг с другом какой-либо логикой, а потому сразу вылетевших из головы. Поглядывая на часы, Марк по собственному, неожиданно возникшему желанию, рассказал, что они с друзьями решили создать свою группу, солиста у них, впрочем, пока нет, и Марк пробует себя, у него вроде получается, и, возможно, к Рождеству, а может, даже к Дню Благодарения они подготовят первую программу, правда, пока не знают, где удастся выступить, но это — решаемая проблема…

Отец кивал и даже, видимо, внимательно слушал, не отвлекаясь на собственные мысли. Неожиданно встал и молча ушел в гостиную, сел перед телевизором, включил. Новости, конечно. Правда, уже кончаются — спорт, спорт, спорт…

Марк ушел к себе, переоделся, подумал: надевать ли куртку. Июль, середина лета. Ночи, правда, прохладные. Надел. Проходя к двери, хотел попрощаться с отцом, но тот, почему-то повернув кресло спинкой к телевизору, сидел, откинувшись и вытянув ноги. Спал — во всяком случае, храпел довольно громко. Впрочем, как обычно.

Марк обошел отца, на всякий случай сказал: «Я ухожу, папа». Дверь за собой закрыл, но не стал запирать. Зачем? Отец дома. Запрет, если захочет.

Часов в десять вечера, отплясывая с Джаннет под музыку, им самим сочиненную и на прошлой неделе записанную на магнитофон во время репетиции, он ощутил болезненный укол в сердце, от неожиданности сбился с ритма, едва не упал на партнершу, но на ногах удержался. Испугался, да. Взял из коробки на столе сигарету с травкой, затянулся. Все хорошо. Все просто очень хорошо. Замечательно.

Но он знал, что застанет утром, вернувшись домой. Он никогда никому о своем неожиданно возникшем знании не рассказывал. Потому что, узнав, сбросил знание в колодец памяти, такой глубокий, что не видно дна и того, что на дне. Не ушел, не поехал, не… Ничего.

— Джанни, извини, я наступил тебе на ногу, — сказал он и поцеловал девушку в губы.

* * *

— Входите, пожалуйста, садитесь сюда, здесь вам будет удобно.

Детектив Остмейер был сама любезность. Когда нужно, он умел имитировать повадки светского льва. Научился, посмотрев десятки сериалов о жизни сильных мира сего. Мира, в который, он понимал, ему никогда не попасть.

— Не стесняйтесь, миссис Чарлз, садитесь удобнее.

Мей Чарлз, не привыкшая, чтобы к ней обращались, как к английской королеве, подозрительно осмотрела стул, потрогала спинку, сиденье, убедилась, что стул, в общем, годится, чтобы на его краешке посидеть несколько минут, и села, готовая обидеться на еще не высказанные подозрения, встать и гордо удалиться, хлопнув дверью.

— Ну и куда вы, миссис Чарлз, спрятали похищенные документы?

Мей сначала не поняла, о чем речь, настолько высказанное детективом обвинение было нелепым, бессмысленным, просто идиотским.

Остмейер ждал ответа, глядя на миссис Чарлз в зеркало, стоявшее на краю стола. Удобная придумка, оставшаяся от прежнего хозяина кабинета, ушедшего год назад с повышением в отдел экономических преступлений.

— Что? — спросила миссис Чарлз.

Разыгрывает удивление. Женщины всегда так поступают, даже когда их вину можно доказать надежными уликами. Как сейчас.

— Наши эксперты, — сменив тон светского льва на сухой голос человека, знающего истину, заговорил Остмейер, — исследовали записи с восьми камер наблюдения, причем одна из камер — как раз напротив двери в кабинет адвоката, доктора Кодинари, секретарем которого вы являетесь.

— И что? — спросила миссис Чарлз, все еще не понимая.

— Записи не подвергались изменениям, они подлинные — сто процентов.

Миссис Чарлз молчала, ожидая продолжения.

— Хорошо, — вздохнул Остмейер. — Поскольку вам, по-видимому, будет предъявлено обвинение, вы имеете право хранить молчание, имеете право вызвать своего адвоката и говорить только в его присутствии, но также должны знать, что любое ваше слово может быть использовано против вас.

— Что? — спросила миссис Чарлз.

— Если вы хотите позвонить адвокату…

— У меня нет адвоката! Зачем он мне? А что…

Похоже, она начала понимать.

— Я позвоню шефу!

— Нет, — с сожалением отказал Остмейер. — Шефу нельзя. Только адвокату. С моего телефона.

Миссис Чарлз, наконец, решила, что пора возмутиться и прекратить нелепую сцену. Она поднялась, одернула платье, поправила прическу и пошла к двери.

— Вернитесь! — жестко приказал Остмейер. Теперь он имитировал злого следователя, что удавалось ему куда больше. — Вернитесь, миссис Чарлз, мы только начали разговаривать.

Пораженная неожиданной грубостью, женщина опустилась на стул, на глазах ее выступили слезы. Остмейер поморщился.

— Вы хорошо поняли, что я сказал? По поводу адвоката и молчания? И главное: чистосердечное признание означает…

— Да что вы такое говорите? — в ужасе вскричала миссис Чарлз. — Вы что… Вы…

Слов у нее не было.

— Объясняю. — Тон Остмейера стал угрожающим. — Записи камер не фальсифицированы и, следовательно, могут служить доказательством в суде.

— В каком суде?!

— Камера, установленная напротив двери в офис доктора Кодинари, показала, а остальные камеры подтвердили: последней вчера покинули офис вы, это было в восемнадцать часов двадцать одну минуту.

— Да, я…

— Вы спустились по лестнице, вышли из здания и направились к стоянке.

— Я всегда так делаю!

— После этого и до семи часов пятидесяти минут утра никто, повторяю — ни одна живая душа, — к двери не подходил. Никто не выходил, никто не входил. В семь пятьдесят появились вы, открыли дверь, вошли и не выходили, пока через двадцать одну минуту не появился ваш шеф, доктор Кодинари.

— Да, и что?

— Документ, о пропаже которого было заявлено в полицию, пропал в промежутке между шестью часами двадцатью одной минутой вечера и семью часами пятьюдесятью минутами утра. Последней ушли вы, первой пришли вы. Вывод однозначен — только вы и никто другой могли после ухода шефа забрать документ, на это хватило бы и минуты.

Миссис Чарлз взяла себя в руки. Осмотрела комнату, будто только сейчас поняла, где находится. Заметила на краю стола зеркало, в котором отражалось лицо детектива, и можно было разговаривать, не глядя прямо в его прищуренные злые глаза. Вспомнила, как вставила ключ в скважину замка, приложила электронную карточку, вошла, отключила сигнализацию, увидела разгром… Вспомнила несколько детективных романов в обложках с изображениями суровых парней с пистолетами наизготовку. Оружия у детектива Остмейера она не заметила — ни в кобуре, которой не было, ни на столе. Может, в ящике. Или за поясом. Во всяком случае, стрелять он точно не будет. А невиновному человеку, это в любом романе написано, бояться полиции нечего. Конечно, там много людей недостойных…

— Насколько я понимаю, — сказала миссис Чарлз, глядя на детектива в зеркало, — то, что вы сейчас сказали, это обвинение на основании косвенных улик.

Остмейер удивился. Какая перемена, однако. Можно сказать, метаморфоза. Вместо затравленного взгляда и дрожащих пальцев — уверенно лежащие на коленях ладони и прямая спина. Наверно, подумала, что сможет отмазаться. Надеется на чью-то поддержку? Не на адвоката. Адвоката у нее, скорее всего, действительно нет. Тогда что?

— Этой косвенной, как вы говорите, улики более чем достаточно, — сухо сообщил Остмейер. — Если вы думаете, что в комнату можно было попасть снаружи, через окно…

— Не думаю, — перебила миссис Чарлз. — На окнах световая защита, сигнализация была включена, я ее отключила, когда утром вошла в офис.

— Верно, — согласился детектив. — Я вам больше скажу… Видите, я с вами вполне откровенен… Наши эксперты изучили сигнализацию в офисе. Доказано: ночью никто систему не отключал. Это я к тому, что вы можете сказать, будто кто-то…

— Ерунда, — пожала плечами миссис Чарлз. — Я знаю нашу систему. Если бы ночью кто-то пытался ее отключить, звон был бы слышен на авеню Дайна, а в охранной фирме загорелся бы десяток лампочек. Нам с шефом это демонстрировали при покупке.

— Тогда вы сами загоняете себя в ловушку. Вы были последней, вы вошли первой, вы утверждаете, что никто не мог…

— Нет, — твердо сказала миссис Чарлз.

— Что — нет?

— Пакет — а листы лежали в пакете — я не брала. Зачем мне? Я не сумасшедшая. Доктор Кодинари — лучший начальник в моей жизни. Другое такое место я не найду. Формулы, возможно, удалось бы продать… не знаю кому… но наверняка не за такие деньги, ради которых стоило бы рисковать работой и даже свободой. Повторяю: я не брала.

— Тогда Кодинари? А вы — сообщница. Шеф унес документы, вы устроили разгром…

— Такая же глупость! Зачем уважаемому адвокату заниматься комедией с похищением? Послушайте, детектив, кто из нас должен рассуждать? Где ваша логика?

Однако! Остмейер едва удержался от резкого окрика. Женщина, конечно, права, но откуда у нее неожиданно возникшая уверенность в себе? Наверно, он допустил просчет, сказал лишнее или, наоборот, не сказал чего-то, что должен был знать.

— Марк Оливер Эверетт — наш давний клиент, доктор Кодинари ведет его дела с восемнадцатого года. Ему нужно потерять клиента? Устроить скандал? Не понимаю.

— Есть только две возможности… — начал Остмейер, но миссис Чарлз его перебила:

— Пять минут назад, детектив, вы говорили, что возможность только одна! Теперь появилась вторая. Почему бы вам не поискать третью? Или четвертую?

Остмейер повернул зеркало, чтобы в нем отражался потолок. Его раздражал взгляд. Он перестал понимать, что означает выражение лица миссис Чарлз. Мысль, мелькнувшая на мгновение, показалась дикой: хорошо бы пригласить эту женщину в ресторан, а потом поехать к нему или лучше, в отель, он знал приятное место, он все места знал в окрестности города.

Чушь какая-то.

— Видите ли, я не верю в призраков.

— Я тоже, — буркнула миссис Чарлз. У нее опять начали дрожать пальцы, и она крепко сцепила ладони. Детектив, конечно, заметил. Ну и черт с ним.

— Хорошо. — Остмейер посмотрел на часы. — Сейчас оперативная бригада заканчивает обыск в вашей квартире на Банкер-роуд.

— Вы! — Женщина задохнулась от возмущения.

— Все по закону, — заявил детектив. — Судья Суарес выдал разрешение на обыск, учтя обстоятельства. Не беспокойтесь: наши люди работают аккуратно, никакого разгрома, в отличие от офиса, не будет, вы все найдете на своих местах. Кроме, естественно, пакета с бумагами, если его обнаружат.

Миссис Чарлз пожала плечами. Дрожь в пальцах прошла. Ей стало противно. Не больше. Можно перетерпеть. Интересно, у шефа они тоже ищут?

— У доктора Кодинари тоже ищут? — спросила она.

Остмейер не стал отвечать.

Телефон, лежавший на столе под рукой детектива, залился трелью — что-то из репертуара «Бриксов», знакомая мелодия, но названия песни миссис Чарлз не смогла вспомнить.

Остмейер поднес аппарат к уху, сказал «Да», послушал, сказал «Я понял», отключил связь и впервые с начала разговора посмотрел миссис Чарлз в глаза.

— Что? — спросила она.

— Документа в вашей квартире нет.

Миссис Чарлз пожала плечами. Хотела сказать несколько язвительных слов, но поостереглась.

На лице детектива отразилась досада. Женщину придется отпустить. И что дальше? Бумаг нет. Улик нет. Подозреваемых нет. Есть событие преступления, и нет возможности преступление совершить.

Что он упустил?

— Вы можете идти, миссис Чарлз. На выходе покажите удостоверение дежурному.

— Большое спасибо, детектив.

Как она это сказала? Язвительно? С благодарностью? Уверенным тоном невиновного?

Когда за женщиной закрылась дверь, детектив Остмейер выругался вслух и подумал, что более нелепого, идиотского и безнадежного дела в его практике не встречалось.

И все из-за чего? Формулы, которые никому, скорее всего, ни к черту не сдались.

* * *

Алан сидел у окна и смотрел сквозь тончайшую вязь облаков на проплывавшие внизу квадратные, прямоугольные, а иногда бесформенные, с множеством ответвлений, будто у генетически модифицированной медузы, фермерские поля и плантации. Сосед слева, грузный мужчина лет пятидесяти, едва помещавшийся в кресле, спал и похрапывал, а в кресле у прохода сидела божественной красоты девушка-афроамериканка и, изредка бросая в сторону Алана (или окна?) неравнодушные взгляды, что-то рассматривала на экране планшета.

Алан ощущал спокойствие и уверенность в себе, хотя понимал, что должен испугаться до колик, вызвать стюардессу, сделать хоть что-нибудь, потому что понятия не имел, как оказался в самолете, летевшем неизвестно куда. Или известно? Он должен помнить, но память обрывалась на мгновении, когда он вышел из дома Марка Оливера Эверетта. Они побеседовали. Во время беседы какая-то идея мелькнула у Алана в голове и, выйдя на улицу, он начал ее обдумывать. Или нет. Он идею не запомнил и обдумывать не мог, а мысль была о том, что кто-то за ним наблюдает. Он оглянулся… И что?

И все. И оказался в самолете, летевшем неизвестно куда…

Что значит — неизвестно? В Вашингтон, конечно. Он сам покупал билет в аэропорту, за час до вылета. Девушка, улыбавшаяся неразгаданной улыбкой Моны Лизы, спросила, хочет он место у окна или в проходе, он ответил «в проходе» и получил место у окна, будто так и было задумано.

Алан смотрел на облака, ставшие теперь плотными, светло-серыми, похожими на кучи неубранных и начавших подтаивать сугробов, и методично раскладывал пасьянс памяти. Одно воспоминание влекло за собой другое, но не последовательно, а хаотически, и нужно было скрупулезно подгонять элементы мозаики, успевая это сделать прежде, чем всплывал в памяти еще один эпизод, тоже требовавший, чтобы его немедленно прилепили на нужное место, иначе он уйдет в глубину и забудется — теперь навсегда.

Как он попал в аэропорт? Нет, надо прилепить эпизод, как он шел на посадку и проходил контроль. Вспомнилось, как, вернувшись в отель, он расплачивается за номер, забирает свой рюкзак. В магазине (при отеле? неподалеку?) купил блок «Кента» (а куда дел купленный ранее?) и бутылку «Блэк Джека». Сигарету выкурил, стоя на жарком ветру в ожидании такси, виски несколько раз хлебнул из горлышка…

Он что, действовал, как сомнамбула? Бессознательно?

Или кто-то все-таки за ним наблюдал? Дождался, когда он выйдет из дома Эверетта, и… Что? Продвинутая психотронная методика? Чья? Зачем?

Не было (он вспомнил!) на улице никого, ни единой живой души — ни справа, ни слева, ни на противоположной стороне. Напротив дома Эверетта был парк, и кто-то мог скрываться за любым деревом.

Паранойя. Кто-то «прихватил» его сознание и отправил в аэропорт, чтобы он купил билет на первый же рейс до Вашингтона и убрался из Сан-Хосе? Он это собирался сделать и сам, с той разницей, что лететь ему нужно было в Принстон. Правда, на Принстон ближайший рейс был в шесть вечера. Может, потому — Вашингтон? С пересадкой?

Нет, он собирался именно в Вашингтон, потому что…

Дальше мозаика не складывалась. Он взял билет на Вашингтон, следуя идее, пришедшей ему в голову, когда заканчивался разговор с Эвереттом. Идею он забыл. Без нее пазл мог формально сложиться, но вывод сделать было невозможно.

— Говорит командир экипажа Джон Лейстнер. Наш самолет начинает снижение. Прошу подготовиться к посадке. Спинки кресел приведите…

Да! Вспомнилось еще. Нет, не вспомнилось. Мысль возникла сейчас, раньше ее не было. Он летел в Вашингтон, а не в Принстон, потому что ему нужно поговорить с Шеффилдом.

* * *

В Вашингтоне было холодно, хотя день стоял ясный, июльское солнце не жалело лучей, мужчины ходили в рубашках, женщины в платьях с короткими рукавами, и Алан не мог на них смотреть без испуга, потому что, как только он вышел из самолета, его начала бить крупная дрожь. Он купил в автомате стаканчик обжигавшего язык кофе и не то чтобы согрелся, но дрожь прошла.

Номера телефонов адвоката и адрес он нашел на веб-сайте агентства. Вызвал такси с водителем. Убер-автомат стоил бы дороже, а еще дороже — авиетка. Дело было не в деньгах, конечно. Ехать с автоводителем по адресу, где ни разу не был, — рискованно. Алану так казалось, хотя он знал, что не прав.

Позвонил, когда машина выехала на шоссе. Ответил приятный женский голос. Алан вспомнил прочитанное на сайте: секретаршу Шеффилда звали Эльза Риковер. Молодая, судя по голосу.

— Офис адвоката-нотариуса, доктора Шеффилда.

— Добрый день, миссис Риковер. Моя фамилия Бербидж. Доктор Алан Бербидж. Из Принстонского института перспективных исследований. Мне очень нужно срочно поговорить с доктором Шеффилдом. Важное дело.

— Доктор… как вы сказали? Бербидж?

— Именно так.

Голос женщины изменился. Она волновалась, он точно слышал.

— Простите… Вы, наверно, знакомы с миссис Шерман, журналисткой? Она работает на портале «Научные новости».

Да, он знаком с миссис Шерман. Она ему не понравилась, из-за нее произошли события, к которым он не был готов. Какое отношение имеет журналистка к адвокату? И почему секретарша, вместо того, чтобы ответить на его вопрос, задала свой?

— Да, — нетерпеливо, скрывая недовольство, ответил Алан. — Я спросил…

— Доктор Шеффилд примет вас в любое удобное для вас время. — Голос звучал теперь так, будто женщина только что получила указание от шефа и лишь повторила услышанное. Или прочитала лежавший перед ней текст.

— Где вы находитесь? В Вашингтоне или Сан-Франциско?

Откуда ей известно…

— Еду из аэропорта. В Вашингтоне.

— Сейчас почти четыре часа. — Голос опять изменился, стал задумчивым, оценивающим. — Вы в такси? Если успеете прорваться до часа пик, будете у нас через сорок минут.

Алан хотел спросить, откуда ей известно о миссис Шерман, но женщина прервала связь, и перезванивать он не стал.

Машина пересекла реку по новому четырехярусному мосту, промчалась под центром города по семикилометровому тоннелю, вынырнула в квартале от восьмидесятиэтажного офисного здания и плавно затормозила у входа, рядом с надписью «Временная стоянка, три минуты». Алан расплатился кредитной картой, только сейчас обратив внимание, что у таксиста, похожего на китайца, но гораздо более светлого, вместо левой руки был биомеханический протез. На вождении это никак не сказалось.

Выкурив сигарету перед входом (отпить из бутылки на людном перекрестке не решился), Алан показал на контроле водительские права и объяснил, к кому собирается подняться. Дежурный сделал короткий звонок и указал Алану на крайний правый лифт.

Когда он вошел в приемную, неожиданно почувствовав усталость и тяжесть рюкзака за спиной, навстречу из-за стола поднялась немолодая (а он-то подумал…) женщина со строгим, скорее даже суровым, не секретарским, а директорским лицом. Миссис Риковер, видимо, тоже не ожидала, что Алан окажется таким, каким оказался. Наверно, у нее было собственное представление о сотрудниках Института перспективых исследований.

— Располагайтесь, пожалуйста, — сказала она дружелюбным тоном, не соответствовавшим выражению лица. — Рюкзак можете положить в шкаф. Если хотите привести себя в порядок, налево — туалетная комната…

— Спасибо, — сказал Алан, избавившись от ноши и почувствовав такое облегчение, будто вышел на орбиту после тяжкого ускорения при разгоне. — Если доктор Шеффилд…

— Конечно, — в голосе миссис Риковер прозвучало легкое неодобрение. — Проходите, пожалуйста. Доктор ждет вас.

Адвокат встал из-за стола, пожал Алану руку, пожатие оказалось неожиданно сильным, до боли в пальцах — к счастью, коротким.

— Рад знакомству, — сказал Шеффилд и предложил Алану сесть. Не в кресло напротив стола, не на один из стульев, рядком стоявших у стены, а на диван в глубине комнаты. Туда не падал свет из окна, и адвокат включил торшер, формой похожий на распустившийся цветок лилии.

Чем его порадовало знакомство?

— Можно закурить? — Алан полагал, что разрешение будет получено, но Шеффилд решительно и коротко ответил «Нет». О выпивке Алан и не заикнулся. Что ж, везде свои правила. Но к откровенностям запреты не располагают.

— Прошу прощения, — сказал Шеффилд, — у меня аллергия на табачный дым. Я понимаю, это не всегда на пользу дела, но… — Он развел руками.

— Хотите выпить? — спросил адвокат, о чем-то догадавшись, видимо, по выражению лица Алана.

— Да… — пробормотал тот. — Виски, если можно. Без тоника и соды.

Невысокий бар стоял справа от дивана, Шеффилду не пришлось вставать, чтобы достать бутылку «Карни». Алан поморщился, ирландский виски он терпеть не мог, хотя и не представлял — почему, еще вчера он не различал сорта виски и вряд ли отличил бы ирландский от французского. Шеффилд плеснул темную жидкость в два красивых хрустальных стаканчика, формой похожих на повернутую вверх тормашками недостроенную мексиканскую пирамиду. Точно поровну, но меньше, чем Алану хотелось бы.

Выпили молча.

Надо было начать разговор, и Алан знал, что от сказанных (или не сказанных) слов зависит очень многое, хотя и не представлял — что именно.

— Мне звонил Марк Эверетт, — начал Шеффилд, устроившись по-хозяйски — откинулся на спинку дивана, вытянул ноги, положив одну на другую, недопитый стаканчик опустил на пол, — незадолго до вашего звонка. Мы обсудили сложившуюся ситуацию. Я имею в виду пропажу бумаг его отца.

Алан слушал молча, отпивая виски маленькими глотками, хотя хотел выпить залпом и попросить еще.

— Я так понимаю, что вас, как физика, заинтересовали формулы? Вы могли бы сказать что-то о содержании написанного?

Алан кивнул. Он мог сказать что-то о содержании написанного — и не только о показанной в новостях странице. Проблема в том, что он не знал или не помнил — что именно.

Адвокат почесал переносицу.

— Я ничего не понимаю в физике, — признался он. — Знаю, что существует уравнение Шрёдингера, но понятия не имею, как оно выглядит и что означает.

Он поднял с пола стаканчик и допил, наконец, виски, что позволило Алану протянуть свой стаканчик. Шеффилд кивнул и налил еще — на этот раз до краев. Алан выпил одним глотком. Голова заработала яснее, и он точно представил — как в коротком фильме, — что скажет сейчас и что произойдет потом. Захватило дух — то ли от виски, то ли от ощущения ясновидения.

— Вы ничего не понимаете в физике, — уверенно сказал он, — но когда вы позавчера просматривали листы, прежде чем передать их доктору Кодинари, вы каждый из них запомнили. Верно?

Адвокат удивленно поднял брови. Кивнул.

— Я не понимаю! Фотографической памяти у меня нет. Тем более на физические значки. И когда я просматривал листы, ничего не собирался запоминать. И не запомнил. Абсолютно! Тем не менее вижу каждую страницу, как на слайде.

— Великолепно! — Алан достал из кармана пачку сигарет, вспомнил, что курить нельзя, торопливо спрятал, помяв, поискал глазами чистые листы бумаги, разглядел стопку на столе адвоката, поднялся…

— Только не это! — поняв желание Алана, воскликнул Шеффилд. Пересел за стол, достал два десятка листов из нижнего ящика, сказал извиняющимся тоном: — Это договора с клиентами, простите. Вот бумага.

Алан тоже пересел к столу, не представляя, как Шеффилд станет диктовать, если, по его же признанию, ничего в математике не смыслит.

Бумагу, однако, Шеффилд положил не перед Аланом, а перед собой. Выбрал одну из лежавших в пюпитре ручек.

— Я попробую сам… — пробормотал он. — Боюсь, что продиктовать не сумею. Ну, вы понимаете…

Он придвинул к себе листы, и зазвонил телефон. Адвокат поморщился и поднес аппарат к уху, переложив ручку в левую руку. А ведь он может от неожиданности все забыть. Или половину. Или треть, — подумал Алан. И что тогда?

— Нет, — сказал Шеффилд. — Перенесите на завтра в то же время… И тоже нет. Эльза, я же просил: всех репортеров отправляйте… Да, вы поняли. Я буду занят еще какое-то время… Кофе?

Он посмотрел на Алана, тот покачал головой. Безусловно, он выпьет крепкого кофе, может, и три чашки. Потом.

— Пока не нужно. Конечно, я скажу, Эльза.

Шеффилд положил телефон, подумал секунду и отключил аппарат.

— Всё, — пробормотал он. — Начинаем.

«Почему он не сделал это до моего прихода? — подумал Алан. — Спокойно, один. Почему ждал?»

— Только… Я не уверен, что запоминал страницы по порядку. Они не были пронумерованы, просто лежали стопкой.

Да, это может стать проблемой. Черт возьми, пусть хотя бы начнет!

— Нарисуйте, пожалуйста, первый лист. — Алан не узнал своего голоса. Он не умел говорить с такой уверенной, даже приказывающей интонацией.

Шеффилд закрыл глаза и поднес ручку к бумаге.

* * *

Как и обещала доктор Шолто, Вита проснулась около половины восьмого. Лаура держала дочь за руку и, когда дочь открыла глаза, улыбнулась и сказала обычную фразу:

— Сегодня хороший день, моя родная. Солнце.

Солнце для Виты светило всегда, даже если на улице лил дождь или сыпал снег. Сегодня день был солнечным, зайчик уселся на плече Виты, второй — на подбородке.

Неслышно вошла доктор Шолто и встала рядом, изучая лицо девочки профессиональным взглядом.

— Мама. — Вита тоже улыбнулась. Улыбка была спокойной, и доктор Шолто удовлетворенно кивнула. — Мама, я знаю, что со мной случилось. Тогда. Одиннадцатого числа.

Доктор Шолто нахмурилась, Лаура крепче сжала ладонь дочери. Одиннадцатого? Сегодня двадцать первое. Десять дней назад? Что происходило десять дней назад? Кажется, в ту ночь Вита спала плохо, вскрикивала, раза два пыталась куда-то бежать… Или это было в другой день?

Лаура обернулась к доктору, и та показала взглядом, что ничего спрашивать не нужно. Если Вита захочет — скажет сама.

Вита увидела обмен взглядами, растерянность на лице матери и объяснила, полагая, что теперь-то все встанет на свои места:

— В девяносто шестом году.

Подумала и добавила:

— Тысяча девятьсот.

Тридцать шесть лет назад. Тогда и самой Лауры не было в проекте, родители поженились в девяносто девятом.

Лаура хотела спросить, но доктор Шолто не позволила.

— Меня звали Лиз, — объяснила Вита, досадуя, что мама, всегда понимавшая ее по взгляду, с полуслова, хмурится, будто впервые слышит об известном ей событии.

— Лиз… — повторила Лаура, вспомнив Бербиджа и вырванные из книги Бирна листы.

— Я хотела умереть, — продолжала Вита равнодушным голосом, будто сообщала информацию о недавно прочитанной не очень интересной книжке, — потому что меня позвал отец. Он часто меня звал, даже когда был жив, а когда умер, то еще чаще.

— Боже мой… — прошептала Лаура и беспомощно посмотрела на доктора, слушавшую хмуро, но внимательно.

— Он звал меня из параллельных миров. Потому что я… Мама, я должна была ему помочь… Спасти мир!

Спасти мир? Отец? Вита никогда не произносила таких безумных слов! Никогда ни о чем таком не думала! У Лауры задрожал подбородок, она боялась расплакаться, еще больше боялась, что страх отразится на лице, дочь увидит, испугается… А самый большой страх скрывался в подсознании, под ворохом невспоминаемых воспоминаний. Лаура знала, о чем говорила Вита, но не помнила того, что знала, и это было ужасно.

Спасти мир?

— Пожалуйста, тише, дорогая, — одними губами произнесла доктор Шолто, но Лаура услышала. Она произносила вслух то, о чем думала?

— Я все время хотела пойти к нему, помочь… даже когда он был живой здесь. И каждый раз не получалось. Когда не получилось опять, Марк привез меня домой из больницы, я сердилась на себя, опять не ушла к отцу, опять он позвал, а я не послушалась, Марк меня привез, а папа был в гостиной, смотрел новости, увидел, как мы вошли, увидел, что я живая, ему это не понравилось, и он сказал Марку: «Все в порядке?» «Да», — ответил Марк и увел меня в мою комнату, у меня не было сил раздеться, и Марк стянул с меня платье, оно пропахло больницей и было грязным, хорошо, что Марк его с меня снял, и я уснула…

— Вита… — не удержалась Лаура, и доктор Шолто крепко взяла ее за локоть.

— И все-таки у меня получилось, одиннадцатого числа, да, если бы я знала раньше, что нужно одиннадцатое, это день рождения папы, день смерти мамы, это день, отмеченный во всех мирах и всех статистических системах…

Откуда она знает такие слова? Статистические системы?

Господи! Конечно. Бирн. Биография Эверетта. Вырванные страницы. Там…

— Одиннадцатое число… — повторила Вита, задумчиво глядя в потолок, будто две единицы были там написаны большими несмываемыми цифрами. — Это код ко всему. Одиннадцать.

Она улыбнулась матери, искоса посмотрела на доктора Шолто, отвернулась к стене и закрыла глаза. Заснула? Так быстро? Не захотела больше разговаривать?

«Что делать?» — одними губами спросила Лаура у доктора, та покачала головой и взглядом показала на дверь в соседнюю комнату. Лаура кивнула, постояла минуту у постели. Вита, скорее всего, не спала, лежала, закрыв глаза, дыхание нормальное, показания приборов, судя по реакции — точнее, по отсутствию реакции — доктора Шолто не вызывают опасений…

Лаура поцеловала Виту в щеку и пошла к двери с ощущением опустошенности, непонимания, бессмысленности и, в то же время — чего-то, что только сейчас, минуту назад, зародилось и способно было разрешить все проблемы. Как это называется в психологии? Когнитивный диссонанс?

— Я думаю, все будет хорошо, — убежденно (специально для Лауры?) сказала доктор Шолто, плотно прикрыв дверь в палату. — Объективные показатели в полном порядке, такого я не видела с самого…

Она хотела сказать «начала»? Слово замерло на языке. Лаура прислонилась лбом к стеклу двери, смотрела на Виту, пыталась соединить несоединимое в мыслях и ощущениях.

— Одиннадцать, — сказала она. — Почему?

— Вита сказала…

— Я слышала. Но одиннадцать — это еще и число листов в бумагах, оставленных Эвереттом.

— Это как-то связано с вашей дочерью? Вы не говорили… — В голосе прозвучало осуждение.

— Не знаю. Что-то есть для Виты в этом числе.

— Одиннадцать… Аполлон-одиннадцать сел на Луну.

— Нет-нет, — перебила Лаура. — Речь о другом. Эверетт — физик, который в середине прошлого века придумал многомировую теорию квантовой механики. Сейчас ее называют его именем — эвереттика.

— Для меня это темный лес, — пожаловалась доктор Шолто. — При чем здесь Вита?

— Вы не поняли… Все, что Вита говорила… Она вообразила себя… Не вообразила, а на какое-то время… не подберу слова… сказать «стала»? Нет, осталась собой. Но Вита говорила — вы слышали…

— Да, и это записано…

— Вита говорила, будто она — дочь Эверетта. Лиз. Элизабет. Она покончила с собой одиннадцатого июля девяносто шестого года.

— Бедняжка…

— Несколько раз пыталась, а в тот день… Она оставила записку, где писала, что уходит к отцу, в параллельный мир.

— Отец…

— Он умер четырьмя годами раньше. А родился в январе тридцатого. Одиннадцатого числа. В восемьдесят девятом умерла Нэнси, мать Лиз, жена Эверетта. Одиннадцатого ноября.

— Ноябрь — одиннадцатый месяц… — пробормотала доктор Шолто, но Лаура не расслышала.

— Об этом написано в книге Бирна, которую Вита достала из второго ряда, куда никогда не заглядывала. И вырвала именно те страницы, на которых было написано о Лиз и ее смерти. Я проверила.

— Значит…

— Но там не было слов, что говорила Лиз… Вита…

— Она могла придумать, если книга произвела на нее впечатление.

— Эти же слова говорил Бербидж!

— Кто?

— Физик из Принстона. Он никогда в жизни не курил — сам так сказал. А вчера попросил у меня закурить и дымил профессионально, будто много лет выкуривал по десятку сигарет в день.

— Бывает…

— Курил Эверетт, — перебила Лаура.

— Вы хотите сказать… — Доктор Шолто окончательно потеряла нить разговора.

— Я не знаю, что хочу сказать, — отрезала Лаура. — Но все связано. Послушайте, Изабель, — она взяла доктора Шолто за руку, — если у вас есть время, я расскажу с самого начала. Заодно приведу в порядок мысли. А вы скажете, сошла ли я с ума.

— Хорошо. Я только сделаю пару звонков, сестра Джексон ждет моих распоряжений.

— Да, конечно.

Лаура опустилась на кушетку. Привести в порядок мысли. И вспомнить главную — мелькнувшую, когда Вита чужим голосом… Мысль исчезла мгновенно. Вспомнить…

— Я слушаю вас, дорогая Лаура…

* * *

Шеффилд писал быстро и передавал исписанные листы Алану. Тот клал их перед собой, хмурился, пытался понять. Почерк был четким, совсем не адвокатским. На столе, в коробке для писем, лежали страницы, исписанные, скорее всего, самим Шеффилдом — типичный, по представлению Алана, адвокатский почерк, ненамного отличавшийся в лучшую сторону от врачебного. Шеффилд выписывал знаки интегралов, будто делал это с детства, не задумываясь — красивые лебединые изогнутые шеи. Треугольнички «дельт» — равнобедренные, как паруса на яхтах.

Глаза у Шеффилда были полузакрыты. Если он и смотрел куда-то, то не на листы, а в пространство перед собой — будто слепой, выводивший бессмысленные каракули. О чем он думал? Думал ли вообще?

Одиннадцатый лист лег перед Аланом, ручка в руке Шеффилда описала на очередном листе незаконченную окружность и упала на стол. Адвокат открыл глаза и сказал будничным тоном:

— Вроде все? Я ничего не упустил?

— Видимо, нет. Здесь одиннадцать листов. Их было одиннадцать, верно?

— Да.

— Как вы сумели запомнить? Вы их видели, скорее всего, мельком? Вскрыли пакет, достали, посмотрели…

— Нет. — Адвокат отгородился от предположения Алана ладонью. — Я вскрыл пакет и передал доктору Кодинари. Он перелистал бумаги, пересчитал листы. Конечно, потом взглянул и я. Не очень внимательно.

— И запомнили? — с сомнением спросил Алан.

— Нет, конечно! То есть тогда не помнил, даю слово! И не мог помнить! Пару часов назад, разговаривая с Эльзой, увидел… не знаю, как это назвать…

Шеффилд закашлялся. Нашарил на столе телефон, сказал, откашлявшись:

— Эльза, дорогая, приготовьте, пожалуйста, две чашки кофе. Покрепче.

— Мне виски, если можно, — попросил Алан.

— И рюмку бурбона. Одну, для гостя.

— Хорошо бы бутылку, — пробормотал Алан.

Адвокат сделал вид, что не расслышал реплики.

— Эти формулы, — спросил он, — что-то значат? Для вас? Для физики?

— Да. Эти формулы… — Алан помедлил, надеясь все же зафиксировать и только после этого произнести вслух то, что, как он точно знал, хранилось в его памяти. Не зафиксировал, но сказал — по наитию: — Эти формулы изменяют мир.

Шеффилд ждал продолжения. Формулы не могут изменить мир. Мир изменяют люди. Или мир изменяет сам себя — природные силы делают это постоянно. Мир изменяет людей — можно сказать и так.

Алан будто услышал мысли адвоката.

— Конечно, формулы — всего лишь математические значки, записанные в определенной логической системе. Фиксация существующего в природе порядка. Галилей писал: «Природа разговаривает с человеком на языке математики».

Алан прислушивался к своим словам, будто произносил их кто-то другой, знавший больше, чем он. Галилей был не прав. Природа не говорит на языке математики. Природа и есть математика. Или наоборот — математика и есть сама природа.

Так писал Макс Тегмарк, профессор из Массачусеттского Технологического Института, лет еще двадцать назад. Он и сейчас об этом пишет — в прошлом году вышла его книга «Математическая вселенная 3.0». Алан не читал, идеи Тегмарка его не привлекали.

— Галилей был не прав, — говорил Алан внимательно слушавшему адвокату. Тот медленно кивал, будто отмечая внутренний ритм произносимых фраз. — Природа не говорит на языке математики. Природа и есть сама математика.

Мысль, переведенную в слова, грубо оборвали. Эльза внесла поднос, на котором стояли две большие чашки с кофе, два блюдца с ванильными вафлями и стаканчик, наполовину заполненный тяжелой темной жидкостью.

Слова закончились, мысль прервалась, и Алан подумал, что миссис Риковер вошла удивительно вовремя. Пока она расставляла чашки и блюдца на столе (стаканчик — ближе к Алану), он быстро просмотрел рукопись, расположил листы в том порядке, в каком полвека назад расположил их автор, понял, осознал, прочувствовал их связь и необходимость, принял идею как данность, закон природы, заново сложил листы стопкой, увидел стоявший перед ним стаканчик и опрокинул бурбон в рот, как баскетболист забрасывает в корзину решающий мяч.

Закашлялся. Бурбон был хорош. Бурбон был крепок. Алан никогда не пил такой. Алан пил именно этот сорт с юности и хорошо помнил вкус.

Эльза похлопала Алана по спине, что-то сказала (он не расслышал) и вышла.

— Вы не умеете пить, — заметил Шеффилд. — Зачем тогда вы это делаете?

Отдышавшись, Алан ответил на другой вопрос, не заданный, но висевший в воздухе:

— Это основные формулы статистической физики многомирий. Формулы, с помощью которых человек может изменить… — Он прислушался к себе. — Уже изменил мир. Не один — множество.

— Статистическая физика многомирий, — повторил Шеффилд, отпив кофе. — Наверно, это что-то означает для вас, но я-то профан.

— Я вам скажу.

И сказал. От начала до конца. От слова до слова.

Как полвека назад — в день смерти.

* * *

Мы с вами почти не говорили о моей профессии, доктор Шолто, не представлялось случая. О Вителии вы знаете все, обо мне очень мало.

Я — научный журналист. Хороший журналист, говорю без ложной скромности. Пишу о физике и физиках. Астрофизика и космология тоже в зоне моих интересов. Я писала о наблюдениях встречных вселенных, доказывавших правильность хаотической бесконечной инфляции. Я писала об экспериментах на Большом коллайдере, о теориях квазисимметрии, о струнных и М-теориях… Об Эверетте и эвереттике — тоже, но меньше.

До Эверетта физики точно знали, что наша Вселенная — единственная, других нет и быть не может. Что? Видите, вы и сейчас так думаете. А представьте — из собственного опыта. Вы разговариваете с пациентом, проводите исследования и решаете, какое лечение назначить. Вы уверены, что выбрали правильно? Я не сомневаюсь в вашей компетентности, доктор Шолто!.. Изабель… Вы умная женщина и прекрасный врач, вы не можете не понимать, что, возможно, пусть и маловероятно, вы ошиблись, и лечение должно быть другим. А может, есть какой-то третий метод. Или четвертый. Да? Верно? Видите, не просто возможно, но так часто происходит… Вы выбираете. Я назвала близкую вам ситуацию, на самом деле таких жизненных ситуаций каждый день — тысячи. Почитать перед сном книгу или посмотреть телевизор. Поговорить по телефону или… Много, в общем. Когда вы выбираете, все варианты, которые вы отвергли, осуществляются тоже. Все до единого! Даже те, что остались у вас в подсознании. Сознательно вы о них не подумали, но они были возможны. И все осуществились! Без исключения. Только каждый вариант — в другой вселенной. Когда вы делаете выбор, возникают десятки, сотни, миллионы миров, где ваш выбор — иной. Огромное множество вселенных со всеми возможными вариантами вашего выбора.

Что? Вы ухватили суть, дорогая Изабель! Людей много, все выбирают — каждое мгновение. И не только люди. Животные. Растения. Представьте себе — даже камень! Сознания у него нет, но в природе существует множество вариантов даже для лежачего камня: он может пролежать еще века, на него может кто-то случайно наступить и вдавить в землю, дождь может смыть его с места… И даже для каждого атома, каждой элементарной частицы — возможно такое состояние, но возможно и другое, и третье, и миллионы… Осуществляются все — для частиц, атомов, молекул, камней, гор, животных, людей, планет, звезд, галактик…

Эверетт? Он все это и заварил. Новую физику. В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году. В своей диссертации. Он писал об элементарных частицах. Когда они взаимодействуют, возможно множество вариантов, но наблюдается всегда только один. А остальные? Перестают существовать? До Эверетта физики так и предполагали. Эверетт сказал: происходит все, но каждый вариант — в другой вселенной. Это и есть идея многомирия.

Эверетт умер в тысяча девятьсот восемьдесят втором году. Девятнадцатого июля. Позавчера исполнилось пятьдесят лет после его смерти. Отчего умер? Сердце. Он был дома один, ночью. Жена и дочь уехали к родственникам. Сын отправился на вечеринку и вернулся утром. Застал отца уже окоченевшим.

Марк Оливер Эверетт, верно. Группа «Ежи». Конечно, это для молодых, хотя Эверетту в будущем году исполнится семьдесят. Он бодр, полон сил и планов, только что вернулся из гастролей по Юго-Восточной Азии.

Но сейчас не о нем. Почему Вита достала книгу из второго ряда, куда никогда не заглядывала? Почему именно книгу Бирна — биографию Эверетта? Почему вырвала страницы? Почему именно эти?

Там — о дочери Эверетта, Лиз. Элизабет. Она очень любила отца, а он не обращал на детей никакого внимания. Вообще. Марк всю жизнь об этом помнил, во всех интервью говорил… Его, естественно, часто спрашивают о знаменитом отце. Отец никогда с ним не разговаривал, ни с ним, ни с Лиз. Марк не знал, чем отец занимался, чем жил. Лиз это мучило, потому что… Наверняка были и другие причины. Причин в таких случаях всегда множество. Она много раз пыталась покончить с собой. Уехала с бойфрендом на Гавайи. Все это есть в книге Бирна. Лиз все-таки покончила с собой — через четыре года после смерти отца. Оставила записку: мол, ухожу в другую вселенную, чтобы быть там с отцом. Может, так и есть, ведь все варианты осуществляются!

И еще. Позавчера вскрыли пакет, который лежал в сейфе у адвоката пятьдесят лет — после смерти Эверетта. Адвокат пригласил Марка присутствовать. Эверетт только вернулся с гастролей, и пакет вскрыл его поверенный. Там оказалось одиннадцать листов с формулами — только формулы, ничего больше. Поверенный — с разрешения Марка — одну страницу переслал в редакцию «Научных новостей». Я стала обзванивать физиков, которые могли бы дать комментарий. Случайно вышла на Бербиджа, это физик из Принстона. И началось непонятное. Я разговаривала по телефону с Марком, Бербидж вырвал у меня из руки аппарат и произнес необъяснимые слова. Марк был в шоке. То, что сказал Бербидж, никто знать не мог, эти слова произнес Хью Эверетт в присутствии Марка много лет назад! И еще. Бербидж произвел на меня в первые минуты знакомства впечатление спокойного, знающего себе цену ученого. И неожиданно… Можете мне поверить, Изабель, его будто подменили. Другой человек! Мы договорились, что он полетит в Сан-Хосе, к Эверетту, чтобы посмотреть все листы. А я возвращалась в Вашингтон, когда позвонила Агнесс и сказала, что произошло с Витой. И еще: кто-то вломился в офис Шеффилда — видимо, искал пакет, которого там уже не было. И то, что сказала Вита… Вы сами слышали! Она вообразила себя Лиз Эверетт! Прочитала у Бирна? О Лиз в книге написано мало и разбросано по десятку страниц, их Вита и вырвала! Не верю в таинственное влияние книжного текста! Да, Вита очень чувствительна. Да, болезнь. Но… Не верю! Что-то другое! И я не понимаю — что. Не понимаю!

— Слова, — тихо произнесла доктор Шолто, положив ладонь на руку Лауры, — могут сыграть роль… как это в химии… катализатора. Если Вита что-то читала или слышала раньше…

— Она не читала Бирна. Она ничего не могла знать о Лиз. Вы слышали, что Вита говорила.

— Слышала и записала.

— А Бербидж? Он стал другим человеком на моих глазах! Он… Я бы сказала, если бы это не было полной чепухой…

— Да?

— Он повел себя как Эверетт, умерший полвека назад. Он был гедонистом, много курил, причем только сигареты «Кент». Бербидж знал то, что мог знать только Эверетт и еще Марк, никто больше! Если кто-то ведет себя как утка, говорит, как утка, плавает, как утка…

— То это утка, — закончила доктор Шолто. — Но, моя дорогая, что вы хотите сказать? Бербидж играл роль?

— Он не играл! Меня мало волнует Бербидж. Но ведь и Вита…

— Дорогая Лаура, я уверена: Вита проснется и все объяснит сама. Она сверхвпечатлительна, уж кому это не знать, как вам.

— Я боюсь, Изабель!

— Не нужно, дорогая. Я пришлю сестру Джексон, она вам даст пару таблеток… Вы успокоитесь и случившееся будете воспринимать более адекватно. Сейчас у вас в сознании наложилось слишком много разного и друг с другом не связанного. Порой в жизни происходят события, кажущиеся необъяснимыми только потому, что мозг пытается увязать несвязуемое. У детей, таких как Вита, это проявляется в полной мере, а вы…

— Да, — пробормотала Лаура, — я ее мать. Гены… Вы это хотите сказать?

— Я пришлю Мэри. — Доктор Шолто поднялась. — Отдохните. Время завтрака уже прошло, но Мэри принесет вам сэндвич и чай.

— Кофе.

— Нет, кофе вам сейчас ни к чему.

— Доктор…

— Да?

— Что-то ужасное происходит. Страшное. Я боюсь…

— Я вернусь вместе с Мэри…

— Что-то страшное грядет, что-то страшное… — шептала, бормотала, громко повторяла, кричала и снова шептала Лаура, не отрывая взгляда от двери, где за стеклом спала Вита.

* * *

В формулах Эверетта все кристально ясно для любого физика, когда-либо занимавшегося квантовой механикой. Но только в одном случае. Когда знаешь идею.

Все равно что читать книгу, где понятны все слова — каждое в отдельности и даже кое-какие абзацы, — но не поддается пониманию смысл текста. О чем это? Почему? Зачем? Но если тебе скажут: «Это написано о Большом Разломе две тысячи тридцать шестого года», будешь читать по-другому. Да, сейчас только тридцать второй. Да, ты не знаешь, что такое Большой Разлом, но смысл начинаешь воспринимать.

Идею Эверетт вынашивал много лет. Двадцать три, если быть точным.

— Откуда вы…

— Шеффилд, не перебивайте, я все скажу. Я все помню, все уже понимаю, но слова рассыпаются, нужно собраться… Могу я попросить миссис Риковер…

— Кофе?

— Нет. Виски. Не стаканчик. Пусть принесет бутылку, хорошо? И закурить… Могу я закурить?

— Вообще-то… Хорошо, курите, я включу кондиционер. Эльза, принесите, пожалуйста, бутылку виски. Нет, кофе пока не надо. Спасибо.

— Так я продолжу.

— Вы сказали, что в формулах все понятно, если ясна идея.

— Безусловно. Нужно знать постановку задачи. А ее знал только Эверетт.

— Вы хотите сказать, что догадались?

— Нет! Все сложнее, Шеффилд. И в то же время очень просто. В квантовой физике всегда так. Сложно и просто. Понятное и загадочное. Великолепное и ужасное. Вселенная одна, а миров бесконечно много. Жизнь и смерть — все перепутано.

— Так о чем же эти формулы?

— Возможность менять миры. Реальность. Жизнь. Прошлое. Будущее.

— Ну, вы уж сказали!

— Да! Это говорю я, Хью Эверетт Третий.

— Э-э… Прошу прощения…

— Это я прошу прощения, Шеффилд. Когда знаешь все, понимаешь, так и хочется… Спасибо, миссис Риковер. Нет, оставьте бутылку. И, если есть — большую пепельницу… Спасибо. Так вот, Шеффилд, сейчас я приблизительно… пока только очень приблизительно представляю, что сам написал полвека назад…

— Простите… Сами?

— О, господи! Да! В последний день жизни в этой реальности. Я нашел фамилию вашего отца в телефонной книге…

— Послушайте, Бербидж! О чем вы говорите? Вы хотите сказать…

— Да что вы повторяете одно и то же: «хотите сказать, хотите сказать!». Я говорю только то, что хочу сказать. Всегда говорил. Даже когда делал Нэнси предложение, я сказал то, что думал. «Я люблю тебя, но учти: у меня будут и другие женщины. Так я устроен». Она согласилась.

— Нэнси?

— Моя жена. Черт, Шеффилд. Вижу, вы все равно ничего не понимаете.

— Думаю, что так, — сухо произнес адвокат. — То, что вы говорите, выглядит бредом.

— Да! Бред. Говорю, что думаю, а думаю я сейчас, как кролик, который скачет по поляне без всякого смысла. Послушайте. Я начал это в себе ощущать, когда увидел лист, показанный в новостях. Не сразу узнал, да и как мог? Только через несколько часов, в Сан-Хосе, стал понимать…

— Что понимать?!

— Идею квантовой статистики многомировой Вселенной.

— Что?

— Не берите в голову, Шеффилд. Физику я буду обсуждать с физиками. Вам скажу главное. Мысли я привел в порядок и больше не буду путать себя с собой.

— Себя с собой, ну-ну, — пробормотал Шеффилд. Он имел дело и не с такими клиентами. Рэй Краун, например, считал себя пингвином. Документы, которые он принес заверять, были в полном порядке. Он составлял завещание и нуждался в помощи адвоката-нотариуса. Умнейший человек. То есть пингвин. Шеффилд связался с его лечащим врачом (Краун оставил номер телефона), и доктор объяснил, что это еще несколько лет назад считалось психическим отклонением, а сейчас подобные случаи из реестра психиатрических болезней исключены. Клиент полностью адекватен? Отлично. Как он подписывается? Рэй Краун? Прекрасно, это его имя. А то, что он считает себя пингвином… Пусть считает, вам-то какое дело? Его пробовали лечить — это была глупая затея. Он впал в депрессию, пришлось лечить депрессию, он прошел полный курс. Решили оставить как есть. Пингвин, ладно. Все, кто с ним общаются, знают об этой его особенности, и поддакивают. Он ходит, как пингвин, вперевалочку, ест рыбу — слава богу, не сырую. Одевается, как пингвин — белая рубашка, черный фрак. Если кто-то ходит, как пингвин, одевается, как пингвин, ест, как пингвин…

Краун оказался хорошим клиентом. Пингвин? Ладно. Видимо, Бербидж… Хотя, похоже, тут другой случай.

Алан выкурил сигарету и бросил окурок в пепельницу, принесенную Эльзой. Сделал несколько глотков бурбона из бутылки. Он так привык. Всегда, когда садился смотреть новости по NBC, клал на пол рядом с креслом бутылку «Черного Джека» и выпивал всю, пока не заканчивалась часовая передача. Потом еще пару часов работал — когда дома все спали и было тихо, работалось лучше всего. В одну из таких ночей ему пришла в голову естественная идея — мог бы догадаться раньше, успел бы и в диссертацию включить. Джон сопротивлялся бы, но он и без этой идеи сопротивлялся. Все равно допустил до защиты, допустил бы и с этой идеей.

— Я объясню с начала, Шеффилд. Если чего-то не поймете — может, даже вообще ничего — не прерывайте меня, хорошо? Просто запоминайте. Запомнили же вы одиннадцать страниц, ничего не понимая в математике и физике. И наш разговор запомните от слова до слова. Если со мной что-то случится… Не перебивайте, пожалуйста. Я сказал — «если».

Так вот — мы живем в многомирии, это современная наука уже признала. Вселенная одна, а миров в ней бесконечно много просто потому, что Вселенная — квантовый объект и описывается волновой функцией. Бесконечно сложной функцией, но это не имеет принципиального значения. Никто никогда не сможет волновую функцию Вселенной записать на чем бы то ни было. Это все равно что создать такую же бесконечно сложную Вселенную. Запомните главное, Шеффилд: Вселенная — квантовый объект и находится в суперпозиции всех своих состояний[3]. А число состояний бесконечно велико. Более того, среди бесконечного множества состояний Вселенной есть состояния, не включающие время. И есть состояния, где время возникло. Есть миры, созданные внешней силой — назовите ее Богом или сверхразумом, неважно. Есть миры, не созданные никем, и они могут быть даже сложнее тех, что созданы искусственно. Есть миры, где физические законы точно такие, как у нас. Есть миры, где законы физики принципиально от наших отличаются. Есть бесконечно большое число миров, в точности таких, как наш — миры, где живем и мы с вами, Шеффилд, и где я говорю вам точно те же слова, а вы делаете вид, что слушаете, а на самом деле механически запоминаете, и это от вас не зависит, как независимо от вашего желания в вашу память крепко, как надписи на вавилонских табличках, врезались изображения формул и математических символов с одиннадцати страниц эвереттовского меморандума. И есть миры, где вы слушать не стали и прогнали меня как шарлатана, морочащего вам голову… Не возражайте, Шеффилд, такие миры есть, потому что Вселенная существует во всех своих бесконечных вариантах, среди которых есть даже такие, которые отличаются один от другого всего лишь разными траекториями одного-единственного электрона.

Запоминайте дальше.

Когда я… Лучше я буду о себе в третьем лице, хорошо? А то вы, похоже, решили, что у меня раздвоение личности.

В январе пятьдесят седьмого научный руководитель Эверетта Джон Арчибальд Уилер внимательно прочитал диссертацию своего ученика и пришел в ужас. Уилер был замечательным физиком, но, в отличие от Эверетта, для него существовали кумиры. Два кумира, идеям которых он доверял, как любой математик доверяет первому постулату Эвклида: между двумя точками можно провести только одну прямую — в любом пространстве, каким бы сложным оно ни было. Уилер верил постулату Бора о коллапсе волновой функции. Уилер верил, что вся квантовая механика — только математический аппарат для описания реальности. Не больше. И вот перед ним диссертация Эверетта, где синими чернилами на белых листах написано, что Вселенная — такой же квантовый объект, как электрон или фотон. И что у Вселенной есть волновая функция, столь же физически реальная, как сама Вселенная. Собственно, Вселенная и есть волновая функция. Уилер не мог этого принять, но не смог найти в диссертации ни одной логической или математической ошибки, ничего, к чему можно было бы придраться. Все математически правильно, логически неоспоримо. И красиво, черт побери! Умопомрачительно красиво, а какой физик устоит против красивой теории, где нет ни единого логического изъяна?

Уилер с Эвереттом спорил. Уилер Эверетта просил не идти против течения. Не восстанавливать против себя великого Бора и, следовательно, весь физический истеблишмент. Да, красиво, да, логично. Но неправильно! Такого не может быть! Не может существовать бесконечное число равноправных в физическом смысле миров в единственной квантовой Вселенной! Это абсурд!

Но Уилер был честным ученым. Не найдя ни одного аргумента против идеи Эверетта, он дал «добро» на защиту. Более того, отправил диссертацию в Копенгаген — Бору, чтобы тот дал свою оценку. В отрицательном результате Уилер не сомневался. Бор ответил даже более резко, чем Уилер ожидал. Идею многих миров Бор отверг.

Диссертацию Эверетт защитил в апреле пятьдесят седьмого. Все необходимые формулы многомирия там были. Все необходимые слова сказаны. Только в одном Эверетт все-таки последовал требованию учителя. Слова были сказаны, но так, что понять их можно было по-разному. Как говорится, sapienti sat. В июле в журнале «Reviews of Modern Physics» Девитт — он тогда был временным редактором — опубликовал статью Эверетта — очень сильно сокращенный вариант диссертации. Там даже sapienti мог не быть sat. Настолько, что Уилер при корректуре добавил свой комментарий — по видимости поддержавший Эверетта, по сути отвергший его идеи.

Шеффилд, я это к тому, что, когда Эверетт писал окончательный вариант диссертации для передачи Уилеру, у него уже была идея продолжения. Идея, которую он с учителем обсуждать не стал — не хотел ввязываться в бессмысленную дискуссию с ожидаемым финалом. Пусть сначала пройдет защита. А после защиты…

Жизненная трагедия Эверетта заключалась в том, что после защиты не было ничего. Эверетт надеялся, что его работу заметят. Будут обсуждать, критиковать — и тогда он опубликует дополнение. Самое важное, на самом деле, в его работе. Нельзя — Эверетт был прагматиком и прекрасно понимал — публиковать более сильную идею прежде, чем физики согласятся с первой, изначальной, простой, по сути: о бесконечном числе миров, рождающихся каждое мгновение просто потому, что во Вселенной каждое мгновение что-то происходит, и каждое мгновение есть выбор из двух и более вариантов.

Алан отхлебнул из бутылки, закашлялся, отхлебнул еще и закашлялся сильнее. Шеффилд хотел встать, похлопать Бербиджа по спине, сказать, что не следует ему пить, не умеет он пить виски, и вообще хватит говорить непонятное.

Вместо этого Шеффилд закрыл глаза, чтобы не видеть Бербиджа. Он и уши заткнул бы, чтобы не слышать, но руки лежали плетьми на столе, и поднять их Шеффилд не мог — все равно что сдвинуть с места пирамиду Хеопса.

Шеффилд не хотел продолжения. Знал, что услышит страшное. Почему? Физика — чистая, никому не нужная физика. Но Шеффилду стало страшно. Не от слов — слов он не понимал. Не от голоса Бербиджа — голос он перестал слышать. Страх возник сам по себе, ни от чего, будто в давно забытом детстве, когда он, маленький, лежал в кроватке, свернувшись клубочком, мама выключила свет и вышла, и в темноте возилось нечто черное, огромное, душное, подходило, протягивало руки…

Что… что было потом?

— Что было потом? — спросил Шеффилд.

— Ничего. — Алан курил, жадно вдыхая дым, и ответил не на вопрос адвоката, а на свой, сказанный, но не заданный. — Не было ничего. Вы представляете, Шеффилд, каково жить, зная, что главную идею, главную работу вы не сможете не только опубликовать, никакой физический журнал не примет статью к публикации, нет, вы даже обсудить ее не сможете, даже намекнуть! Вы сказали «А» — ждите, пока люди с вами согласятся, и только после этого говорите «Б». Если сказать «Б» раньше времени, люди и от «А» отвернутся окончательно.

А? Б? О чем он? С каждым новым словом Бербиджа страх, родившийся из тьмы, все ближе подбирался к свету. Если открыть глаза, страх взорвется, как брошенная наугад граната, станет больно.

— Не надо!

Кто это сказал? Кто-то третий вошел и вбросил два слова, будто дважды выстрелил?

— Что?

Бербидж замолчал наконец, и адвокат смог разлепить веки. Страх не взорвался, но и не растворился в ярком свете, густом, как сметана.

— Что? — переспросил Бербидж.

Ответить Шеффилд не успел. Медленно начала открываться дверь, и адвокат указал пальцем. Было тяжело, но он смог. То, чего он боялся, сейчас входило в дверь, невидимое и неотвратимое.

Алан обернулся на звук.

— Миссис Риковер! — воскликнул он. — Могу я попросить еще бутылку?

Эльза высоко подняла брови. Встретив вопросительный взгляд Шеффилда, сказала:

— Звонит миссис Чарлз из офиса доктора Кодинари. У них что-то произошло, и она хочет говорить с вами, шеф. И она не хочет, чтобы доктор знал о звонке.

— Странно… — Шеффилд почесал переносицу, пытаясь сосредоточиться. — Хорошо, Эльза, переведите разговор на меня.

— Уже. — Эльза кивнула на лежавший на столе Шеффилда телефон.

— Пожалуйста, — подал голос Алан, — сделайте громкий звук, я… мне нужно…

Он не закончил фразу, не сумев придумать внятное объяснение, почему ему непременно нужно слышать, что скажет миссис Чарлз.

Шеффилд провел пальцем по экрану, оставив телефон лежать на столе.

— Доктор Шеффилд? — Голос был взволнованный и, как показалось Алану, испуганный.

— Да, миссис Чарлз. Доктор Кодинари в порядке, полагаю?

— Не уверена. Сейчас его нет на месте, и я решила… Прошу прощения. У нас ночью было… вторжение… пропал документ.

— Я знаю.

— Полиция не обнаружила… то есть камеры наблюдения… Простите, я волнуюсь…

— Что-то произошло еще, миссис Чарлз? — догадался Шеффилд.

— Да. Только что звонил детектив Остмейер. Они пытались найти отпечатки пальцев взломщиков, ничего не нашли, но сняли молекулярные следы с поверхности сейфа. Провели анализ обнаруженных ДНК…

— Что? — изумился Шеффилд. — Это невозможно! Даже частичное секвенирование занимает минимум неделю! Полицейский дурит вам голову, миссис Чарлз, если утверждает, что ваша ДНК…

— Не моя, — перебила миссис Чарлз. — И он сказал, что сейчас этот анализ — достаточно полный, чтобы делать уверенные выводы — производят в течение двадцати четырех часов, а при необходимости и быстрее. Так вот, эксперты обнаружили ДНК, которые могли принадлежать мистеру Эверетту и…

Она замялась.

— Эверетту? — продолжал удивляться Шеффилд. — Зачем бы мистеру Эверетту красть документ, который и так принадлежит ему? И почему его не увидели камеры?

— Ох, там был еще второй набор данных. Я потому и звоню, чтобы предупредить. Ваша ДНК, доктор.

Шеффилд хотел воскликнуть «Моя?», он так бы и сделал при любых иных обстоятельствах, но сейчас сумел извлечь из себя только неопределенный вздох.

— Данные по вашей ДНК, доктор, — с оттенком извинения в голосе, будто она сама была виновата, произнесла миссис Чарлз, — по словам Остмейера, есть в полицейской базе данных.

Естественно. В базе есть все обо всех, кто работает или сотрудничает с органами безопасности, будь то полиция, ФБР, АНБ, ЦРУ и любая другая охранная и правоохранительная структура. Не говоря, конечно, обо всех гражданах США, кто когда бы то ни было оказывался объектом внимания этих структур.

— Полагаю. Это. Ошибка, — произнес Шеффилд, четко отделяя слова друг от друга.

Ошибки быть не могло. Искусственный интеллект, настроенный на решение проблем распознавания, еще ни разу не ошибся, это Шеффилду было известно. На ум пришла и другая, более здравая мысль:

— Это результат расследования, верно, миссис Чарлз? Детектив не имел права сообщать вам… Почему вам, собственно?

— Не знаю, — растерялась миссис Чарлз. Похоже, этот вопрос не пришел ей в голову. — Он только что звонил…

— И сообщил вам, — резко сказал Шеффилд, придя в себя настолько, что сумел просчитать развитие событий на пару ходов вперед, — догадываясь, что вы немедленно позвоните мне. Это похоже на намеренный слив информации.

— Ммм… Я об этом не подумала…

— Спасибо, миссис Чарлз, — придав голосу как можно больше теплоты, сказал Шеффилд. — Вы правильно поступили.

— Спасибо.

— Это… чушь какая-то. — Шеффилд отключил связь.

Алан покачал головой. Эльза сказала:

— Шеф, если понадобится, я сделаю заявление, что в ту ночь…

— Бога ради, Эльза! — взорвался адвокат. — Мне не нужно алиби, о чем вы? Я никогда не был в офисе Кодинари. Я понятия не имею, где этот офис находится! В Сан-Хосе я ездил единственный раз семь лет назад, когда участвовал в гражданском процессе.

— Но надо же что-то делать! — воскликнула миссис Риковер.

— Зачем? — вяло осведомился Шеффилд. — Формально я ничего не знаю. Если я начну предпринимать какие бы то ни было действия… какие, кстати?.. детектив поймет, что миссис Чарлз проговорилась. Возможно, он специально слил ей информацию, надеясь, что она поступит так, как действительно поступила. Тогда он ждет от меня действий или какой-то реакции. Я не собираюсь…

— О том, что миссис Чарлз вам звонила, — перебил адвоката Алан, — детектив, возможно, уже знает. Может, ее телефон прослушивается?

— Для прослушки нужно решение суда, но в наши дни… — Шеффилд махнул рукой.

— Вы собираетесь мириться с этой чепухой? — Эльза не могла прийти в себя от возмущения.

— Миссис Риковер, — сказал Алан, подняв с пола и протянув Эльзе пустую бутылку, — не могли бы вы сделать одолжение? Наверняка в любом ближайшем магазине есть виски. Пожалуйста, купите для меня. Любой. Мне сейчас все равно, хотя я предпочел бы «Блэк Джек». Вот сто долларов, надеюсь, этого хватит.

Эльза не нашла что возразить, хотя отказаться было необходимо. Она взглядом попросила совета у шефа, но Шеффилд о чем-то думал, глядя в потолок.

— Если вы покупаете «Блэк Джек», то должны знать, сколько стоит бутылка, — нашла она прореху в словах Алана.

— Да, — вздохнул он. — Однако я никогда не покупал виски. Раньше я его терпеть не мог, а сейчас не могу без него обходиться.

— Я принесу вам, — сказала Эльза холодно. — В бюджет фирмы заложена сумма…

Она не стала продолжать. Повернулась и вышла, громко хлопнув дверью.

Шеффилд вздохнул — как показалось Алану, с облегчением.

— Я не хотел при Эльзе, — пробормотал он. — Она очень хороший человек…

Хотел ли он сказать что-то еще?

Возможные откровения адвоката Алана не интересовали. Он помнил, на чем прервал объяснения, когда вошла миссис Риковер, и продолжил, будто не было паузы:

— Если сказать «Б» раньше времени, люди и от «А» отвернутся окончательно.

И опять чей-то голос, знакомый и неузнаваемый, произнес:

— Не надо!

Алан и Шеффилд посмотрели друг на друга и спросили одновременно:

— Это вы сказали?

— Нет! — выкрикнули оба.

— Вы тоже слышали? — тихо спросил Шеффилд через минуту.

Алан кивнул.

— В кабинете нет прослушки, — продолжил Шеффилд. — Компания, которой я плачу хорошие деньги, проверяет каждый месяц. Здесь и в приемной. Нет прослушки и, конечно, нет динамиков. Никогда такого…

Он замолчал, не зная, что сказать дальше.

— Мне кажется… — Алан придвинул кресло ближе к столу и положил на стол руки. Шеффилд обратил внимание: пальцы Бербиджа едва заметно дрожали. — Мне кажется, я знаю…

— Вам кажется или вы знаете? — раздраженно спросил адвокат.

— Какое слово вы слышали?

— Полагаю, то же, что и вы. Не думаю, что мы слышали разное.

— Какое слово?

— Два слова. «Не надо». Голос мужской, резкий… Уверенный.

— Вы его узнали?

— Голос? — удивился Шеффилд. — Вы хотите сказать, что слышали этот голос раньше?

Алан покачал головой.

— Вы помните, что я говорил, когда голос меня прервал?

— Вы сказали банальность о том, что, прежде, чем говорить «Б», нужно, чтобы все согласились с «А».

— Банальность… — пробормотал Алан. — Впрочем, да. Фразы, способные изменить мир, часто звучат как банальности. «Маленький шаг человека — большой шаг человечества».

— О, какой пафос, — пробормотал Шеффилд.

Дисплей лежавшего на столе телефона вспыхнул, и звякнул сигнал полученного сообщения. Шеффилд несколько секунд смотрел на аппарат, будто и от него ожидал непредсказуемой каверзы.

— Это Эльза, — сказал он. — Принесла вам виски. Можете взять в приемной. Миссис Риковер…

— Я понимаю, — быстро сказал Алан. — Пожалуй, я пойду, доктор Шеффилд. Большое спасибо за помощь. Теперь у меня есть все, что нужно.

— А у меня — нет, — буркнул адвокат.

Алан вопросительно поднял брови.

— Я пытаюсь, — объяснил Шеффилд, — вспомнить закорючки, что записал полчаса назад. Пусто. Понимаете? Как при посттравматической амнезии, когда что-то помнишь, а что-то вылетает из памяти начисто.

— Так и должно быть.

— Мне это не нравится!

— Многое, что происходит в мире, может нравиться или не нравиться, — назидательно произнес Алан. — Вы забыли, и это хорошо. Значит, все правильно.

— Что правильно?!

Алан поднялся.

— Понятия не имею, — откровенно признался он. — Могу сказать одно: вы мне очень помогли. Спасибо.

— А моя ДНК на сейфе Кодинари! — вспомнил Шеффилд. — Что, черт возьми, происходит?

— Скажите это следователю, когда вас спросят, — посоветовал Алан.

— Послушайте, Бербидж! — Адвокат догнал Алана у двери и схватил за локоть. — Вам что-то известно!

Алан осторожно высвободился.

— О ДНК — абсолютно ничего. О голосе… сомнительные предположения. Но об этом мне нужно говорить с физиками.

— У вас есть мой телефон, — сказал Шеффилд, поняв, что от Алана ничего больше не добьется. — Звоните.

— Естественно. И мой номер у вас тоже есть.

Обмениваться рукопожатиями они не стали. Алан вышел и прикрыл за собой дверь. Бутылка стояла на журнальном столике, Алан взял ее, проходя мимо и ощущая себя одиноким в толпе, путником в пустыне, астронавтом в полете к далекой звезде.

— Спасибо, миссис Риковер, — сказал он в пустоту, вспомнив, что не поблагодарил женщину за виски. Невежливо. И не попрощался. Это и вовсе грубо и на него не похоже.

Почему не похоже? Он всегда так поступал. Благодарить нужно за важное, а не за всякую мелочь, к тому же сделанную не по зову сердца, а по долгу службы. Женщины… Он хорошо их знал. Понимал ли? Нет, но и не стремился понять. С женщинами важно не понимание, а искусство обольщения. Этим, ему казалось, он владел в совершенстве.

Алан остановился посреди длинного коридора, который, судя по всему, вел в никуда. Где-то должен быть лифт. Где?

Алан преодолел легкий приступ паники. Что это с ним?

Он знал. Знать не хотел. Но знал.

* * *

Лаура проснулась с ощущением, что проспала неделю. Взгляд на стенные часы: 15:41. Какого дня?

Боже, что с Витой?

Дверь в соседнюю палату была закрыта, но через стекло было видно, что Вита удобно устроилась на постели, прислонившись к стене. Доктор Шолто сидела у кровати на маленькой табуреточке, и Вита о чем-то ей рассказывала, жестикулируя правой рукой — левая лежала на колене. Знакомая поза, знакомый взгляд, знакомые движения. Все хорошо?

Лаура тихо открыла дверь и вошла. Почему-то она не знала, как поступить. Подбежать к дочери, обнять, наговорить ласковых слов? Подойти и тихонько сесть рядом с Витой, послушать, о чем она рассказывает, не мешая разговору? Лаура всегда знала, что делать. За годы болезни Виты знание стало инстинктом. Сейчас она была в растерянности. Почему?

— Миссис Шерман! — обернулась на звук доктор Шолто. — Как себя чувствуете?

— Нормально, — прошептала Лаура. Голос не слушался.

— Отлично. Берите вторую табуретку и садитесь. Нет, на кровать не надо. Рядом со мной.

— Вита, — прошептала Лаура, — ты… у тебя…

Она впервые не нашлась, что сказать.

Вита посмотрела на мать серьезным взглядом, и Лаура поняла, почему дочь показалась ей другой. Взгляд. Взгляд взрослой женщины, знающей цену жизни и человеческим поступкам.

— Мама, — сказала Вита, улыбнувшись, — я рассказывала Изабель, как мы с Эрвином летали на Гавайи. Так романтично! Сначала я думала, что смогу устроиться на телевидение, но в Гонолулу было так…

Не найдя подходящего слова, Вита щелкнула пальцами (никогда так не делала!), а доктор Шолто подсказала:

— Прикольно.

— Да! Именно прикольно.

— Вита… — Лаура не смогла скрыть растерянности, несмотря на предостерегающий жест доктора Шолто.

— Мама, — отмахнулась Вита, — мы же потом вернулись, ты помнишь.

— Можно поговорить с вами, доктор?

— Не сейчас.

— Мама, он скоро будет здесь! — радостно сообщила Вита. Улыбка ее была яркой и такой довольной, что Лаура успокоилась. Вита всегда так улыбалась, когда вечером, перед сном, Лаура, прочитав несколько страниц из выбранной книги, укутывала дочь в одеяло и целовала в щеку.

— Он?

— Да! Отец.

Лаура отшатнулась. С отцом Виты она давно рассталась и очень надеялась, что никогда его больше не увидит. Этот человек умер. Не только для нее. Вообще. Он больше не живет на этом свете.

— Пожалуйста, — прошептала доктор Шолто, чтобы Вита не услышала. — Не реагируйте так резко. Только слушайте.

— Но…

— Он уже здесь! — воскликнула Вита и, опустив ноги на пол, стала инстинктивно нашаривать тапочки там, где они обычно лежали.

— Не вставай, дорогая, — сказала доктор Шолто неожиданно строгим и убедительным голосом, отчего Вита замерла. — Если он уже здесь, нам об этом сообщат.

Кто сообщит? О ком? В какую игру играет с Витой доктор Шолто? Зачем? В Лауре закипало возмущение. Никто не придет, Вита будет нервничать, новый приступ неизбежен!

Дзинькнул телефон в нагрудном кармане доктора Шолто. Не доставая аппарат, она сказала:

— Готова слушать, говорите.

Голосовое включение, телефон Лауры тоже имел такую опцию, но Лаура ее отключила, когда однажды программа не сработала, и очень важный разговор, от которого зависело, будет ли она работать на новом для нее портале, так и не состоялся.

— Доктор, здесь молодой человек по имени Алан Бербидж. Утверждает, что ему назначено. Вы с ним поговорите?

Вита наклонилась вперед, взгляд ее стал умолящим. Губы что-то прошептали. Лаура давно научилась читать по губам, что говорила дочь, но сейчас Вита произносила слова, которые Лаура никогда от нее не слышала и понять не смогла. Название? Имя?

— Он назвал чье-то имя? — спросила доктор Шолто.

— Да. Лиз Эверетт. Но у нас нет такой пациентки.

Вита вскрикнула.

— Пропустите, — сказала доктор Шолто. — Отправьте с ним охрану. Джон свободен? Пусть сопровождает. В семьсот третью.

— Хорошо, доктор.

Может, нужно было поговорить с Бербиджем в коридоре, прежде чем пускать в палату? Почему доктор Шолто уверена, что ничего не случится, а она уверена, иначе не отдала бы распоряжения пропустить Бербиджа. Да, но в сопровождении охранника. Она опытный врач, хорошо знает Виту и ее болезнь, видела, что происходило во время последнего приступа.

Доктор Шолто успокаивающе похлопала Лауру по колену.

— Знаю, о чем вы думаете, — сказала она тихо. — Успокойтесь. Вы знакомы с Бербиджем? Вы о нем рассказывали.

— Да, — кивнула Лаура, следя, как Вита удобнее усаживается на кровати, прислоняет подушку к стене. Взгляд… Лаура давно не видела, чтобы дочь так смотрела. Внимательно-мечтательно-узнавающе.

В дверь постучали. Доктор Шолто посмотрела на дисплей, один из многих на контрольном пульте. За дверью стоял Джон Рестмар, опытный охранник, умевший выйти достойно из любого сложного положения. А где Бербидж?

— Войдите. Сначала Бербидж, следом — вы. И будьте внимательны.

Бербидж остановился на пороге, встретился взглядом с Витой и произнес коротко, будто выстрелил:

— Лиз!

Вита начала сползать с кровати на пол, протянув вперед руки. Лаура подхватила дочь за плечи, помогла встать, доктор Шолто пододвинула больничные тапочки.

— Лиз, ты в порядке?

— Вита, пожалуйста, успокойся!

— Лаура, не мешайте и ничего не говорите, хорошо?

— Папа! Я звала тебя, и ты пришел…

Четыре голоса заговорили одновременно и одновременно замолчали. Охранник заглянул в палату, убедился, что не происходит ничего, требовавшего его вмешательства, и остался в коридоре. Дверь он, однако, закрывать не стал.

— Я в порядке.

— Дочь, надень тапочки, пол холодный.

— Лаура, я просила вас не вмешиваться!

— Ты хорошо выглядишь, Лиз.

Алан остановился посреди комнаты и стал оглядываться, то ли не понимая, как здесь оказался, то ли оценивая ситуацию с едва ли ему самому известной целью. Вита шагнувшая навстречу, замерла, и Лаура, поддерживая дочь за плечи, почувствовала, как девочка вздрогнула, мышцы напряглись и расслабились, ноги подогнулись, и, если бы не доктор Шолто, подоспевшая на помощь, Лауре не удалось бы удержать Виту на ногах. Вдвоем они посадили девочку на кровать, подложили под спину подушку.

Пауза затягивалась. Вита, не отрывая взгляда, смотрела на Алана. Алан протер ладонями глаза, будто что-то мешало ему видеть — выступившие слезы, невидимые миру темные очки, собственные мысли?

— Простите, — сказал он наконец. — Простите меня, Лаура. Пожалуйста. Я… я не хотел.

— Вы… — Голос Лауры звучал глухо, она говорила сквозь зубы, слова будто выдавливались из тюбика и повисали в воздухе. — Назвали… Виту… Лиз… Почему… Вы… уже… называли… это… имя… тогда…

— Да. — Алан смотрел прямо в глаза Лауре, пытаясь сообщить ей взглядом все, что не мог выразить словами. Он вообразил, что у него это хорошо получается, но добился лишь того, что Лаура встала между ним и Витой.

— Да, — повторил Алан. Он не мог отодвинуть Лауру взглядом, он хотел видеть Виту и шагнул в сторону. Сделала движение и Лаура.

— Пожалуйста, Лаура, — умоляюще произнес Алан. — Этого все равно не избежать. Это не зависит от моего желания. Во мне сейчас две личности: я, которого ты знаешь, и Хью Эверетт Третий, которого знает Лиз, его… моя… дочь. Вторая суть Виты. Я… то есть Эверетт должен сказать дочери слова, которые не сказал при ее жизни. Я… я не был черствым человеком, как она думала…

— Папа, — сказала Вита из-за спины Лауры, — я все знаю. Я всегда знала. Я ушла, чтобы встретиться с тобой в другой вселенной.

Лаура обернулась, и это позволило Алану сделать шаг и встретить, наконец, взгляд дочери. Взгляды сцепились так, что Лаура, попытавшаяся опять встать между ними, ощутила жар в груди, слабость в коленках и, чтобы не упасть, опустилась на кровать рядом с доктором Шолто, внимательно наблюдавшей за происходившим.

— Ты мне поможешь? — спросил Алан.

— Да. Я всегда с тобой.

— Только это не другая вселенная, Лиз. Вселенная та же. Кажется, мне удалось решить задачу. Но я не предвидел, каким окажется решение. Это часто случается. Почти всегда. Решение получилось не таким, как я предполагал. И теперь нужно…

— Спасти мир, — сказала Вита, с обожанием глядя на Алана.

— Ну… — смутился тот. — Не так пафосно…

— Спасти мир, — упрямо повторила Вита. — Ты сможешь, папа. Ты сможешь. Ты всегда уходил работать, а я смотрела тебе вслед и ждала, когда ты обернешься. Ты не оборачивался никогда. А я ждала. Иди. Тебе нужно работать. Спасать мир.

— Ну… — Алана коробило это слово. Спасти? Женская эмоция. На самом деле…

Он еще не знал, что сможет сделать на самом деле.

— Ты мне поможешь? — повторил Алан.

— Да, папа.

Вита закрыла глаза, опустила голову на подушку и, казалось, заснула.

— Спасибо, — сказал Алан и вышел.

В палату заглянул охранник, вопросительно посмотрел на доктора Шолто.

— Проследите, — сказала она, — чтобы Бербидж покинул здание клиники. Силу не применяйте. Когда он уйдет, позвоните.

— Хорошо, мэм. — Рестмар исчез в коридоре, дверь закрылась с тихим щелчком.

— Что… — прошептала Лаура. — Что все это…

— Вы сами мне рассказывали об Эверетте, — с легким оттенком осуждения произнесла доктор Шолто. — И о Вите. И о книге Бирна.

— Лиз, — с недоумением сказала Лаура, — покончила с собой много лет назад.

— И после смерти Эверетта прошло полвека.

— Не понимаю.

— Пойдемте в соседнюю комнату, — сказала доктор Шолто. — Вита спит, датчики — посмотрите — показывают норму. Пойдемте, и я скажу, что об этом думаю..

— Вы…. Поняли?

— Немногое, как мне кажется. Но все-таки…

Доктор Шолто обняла Лауру за плечи и повела к двери. Голос охранника из телефона сказал:

— Доктор Бербидж покинул территорию клиники.

— Спасибо, Джон.

* * *

Алан постоял на перекрестке. Сознание постепенно возвращалось в обычный режим. Он все еще «слышал» не свои мысли, отличая их, потому что они тянули за собой чужие воспоминания. Самосознание не существует без памяти. Личность — это, конечно, характер, привычки, умения, но прежде всего, над всем — память. Потеряв память — теряешь себя. Это смерть. Приобретя чужую память, сталкиваешь собственную личность с пришельцем, и неизвестно, кто победит.

Мысль появлялась и обрывалась. Выглядывала и исчезала. Из-за этого внешний мир выглядел объемным фильмом, куда нерадивый (а может, талантливый?) оператор вставлял лишние кадры.

Хотелось закурить. Но прежде, чем Алан успевал достать пачку «Кента», желание скукоживалось, он не курил, не любил, когда курили при нем, вкус сигареты вызывал жжение на языке, хотелось сплюнуть, но кругом были люди.

Хотелось выпить. До одури. Войти в привычное состояние опьянения, когда мысли кристаллизовались, выпадали в видимый уму, логике, разуму осадок, с которым можно работать. Но едва он нащупывал в кармане куртки флягу с бурбоном (когда, кстати, успел ее купить и наполнить?), Алан испытывал приступ тошноты. Он не пил ничего крепче полусладкого вина, да и то по праздникам в хорошей дружеской компании.

Алан перешел улицу на зеленый свет. Остановился на противоположной стороне. Десять метров пешеходной «зебры» стали своеобразной стеной, выросшей между ним и тем, кого Алан ощущал в себе еще минуту назад. Освобождение оказалось не таким уж приятным — будто сдираешь омертвевшую кожу.

«Сейчас ты помнишь все, что нужно, — сказал Алан себе чужим, но знакомым голосом. — Лишнего тебе не надо».

— Лишнего мне не надо, — повторил Алан, не осознав в первую секунду, что говорит вслух. Женщина, проходившая мимо, с беспокойством на него оглянулась и ускорила шаг. Она показалась знакомой — походка, прическа, — но это уж точно была иллюзия. Когда происходит декогеренция[4], — вспомнил он то, чего никогда не знал, — реальности, бывшие в суперпозиции, разделяются, и явственно проявляют себя эффекты частичного взаимопроникновения. Да? Да. Математически ты это опишешь потом. Я это потом опишу, очень интересный эффект, но — частный, не нужно на нем зацикливаться.

Машина, подумал Алан. Машину он оставил на стоянке в Институте. В аэропорт поехал на такси. В Сан-Франциско — на самолете. Там такси до Сан-Хосе. Потом…

Зачем он это вспоминает? Машины нет, придется опять на такси. До Принстона? Нет, до аэропорта. Полет в Принстон — меньше часа.

Кошелек оказался там, где всегда, — во внутреннем кармане с клапаном. Наличных мало — десять долларов плюс мелочь, но кредитные карты на месте.

Нужно еще… Что?

Позвонить. Где телефон? Он мог забыть… Нет, все в порядке.

Сначала он позвонил Лауре. Ему необходимо было услышать ее голос, чтобы окончательно прийти в себя.

— Доктор Бербидж? Алан?

Прежде чем ответить, он вслушался. Показалось или Лаура была рада его звонку?

— Лаура, — сказал Алан, — простите, что я так быстро ушел. Мне нужно…

— Я понимаю, — перебила Лаура, будто торопилась высказаться и закончить разговор. — Мне тоже нужно многое вам сказать, но не сейчас.

«Скажите ему, что перезвоните позже», — услышал Алан женский голос, показавшийся знакомым, — он слышал недавно, но узнать не смог.

— Алан, я вам перезвоню!

— Когда? — Он хотел, чтобы она позвонила минут через пять и думала о нем, набирая номер. — Простите, Лаура, часа два я буду вне связи. Я лечу… то есть полечу, как только доеду до аэропорта и куплю билет… в Принстон. Там…

Да. Очень серьезный, если не сказать, самый важный в жизни, разговор с Ализой Армс. Если она захочет обсуждать то, что сейчас главное для всего мира… Ох… Пафос-то какой!

— Я очень жду вашего звонка.

— Хорошо, Алан.

— И еще… — Он должен был сказать, хотя и не понимал, почему. — Ваша дочь Вита… Она умница. Берегите ее.

Он сказал лишнее. Должен был сказать, но все равно — лишнее.

Алан заказал такси и стал ждать у кромки тротуара. Машина подкатила через полторы минуты.

По дороге в аэропорт Алан позвонил Ализе.

Часть третья

Он досмотрел новости. Все как обычно. Ведущий-мужчина рассказал об аварии на девяностом шоссе, о поножовщине в баре на Ройд-стрит и заседании Конгресса, где был провален законопроект об увеличении налога на добавленную стоимость. Ведущая-женщина поведала о цунами в Индонезии, извержении вулкана в Исландии и сильном землетрясении в Доминиканской Республике. «Интересно, — подумал он. — Мужчина говорит о делах человеческих, женщина — о природных катастрофах». Он не стал придавать наблюдению философский смысл — мелочь, не стоившая внимания. Он всегда замечал мелочи, но редко придавал им значение.

Когда новости закончились, он выключил телевизор, достал из бара початую бутылку бурбона, поставил на пол у кровати. Открыл платяной шкаф, минут пять перебирал одежду: пиджаки, брюки, рубашки. Переоделся медленно, выключил свет, сел на край кровати, допил из горла бутылку, поставил на пол. Лег поперек кровати, ноги свисали.

«Если тебе дадут линованную бумагу — пиши поперек». Он помнил эти строки из Брэдбери, которого читал в юности, а потом увлекся Хаббардом и Хайнлайном. Он помнил эти строки из Хименеса, но считал их своими. Ему всегда пытались подсунуть линованную бумагу, и он всегда писал поперек. Получал от этого удовольствие большее, чем от расчетов ядерной зимы, от придуманного им алгоритма, от фирм, которые создавал.

Он был спокоен, уверен в себе. Функция распределения рассчитана правильно. Он пересчитал пять раз, меняя начальные и граничные условия.

На потолке двигались тени, которых, по идее, быть не могло. Черное на темном. Темное на черном.

Все относительно.

Полностью ли сохранится память? Сохранится ли вообще? Он знал физический результат, а психический, психологический оставался в области предположений. Максимальный доверительный интервал, которого удалось достичь, — два целых, восемь десятых стандартных отклонения. Неплохо, но недостаточно без контрольного эксперимента.

Он приподнял руку, посмотрел на светившиеся стрелки наручных часов. Время растянулось. Время сжалось. Время пульсировало и повторяло себя. Тени на потолке застыли. Темное на темном. Черное на черном.

Он чувствовал движение стрелок. Если движутся стрелки — движется время. Когда время исчезнет — остановятся часы. Он почувствует?

Остановится время — остановятся часы — остановятся жизненные процессы — остановится сердце.

Сейчас.

* * *

— Рада, что вы позвонили! — сказала Ализа, но Алан в ее голосе радости не услышал. Надо бы поразмыслить об этом, но Алан настроился на дискуссию именно с доктором Армс. Ализа поняла бы… должна была понять… сумела бы… Имена других коллег не то чтобы не всплывали в памяти, но не вызывали нужной степени доверия — не личного, а сугубо научного.

— Ализа, я буду в Институте через… — он посмотрел на часы в телефоне, — примерно через три с половиной часа. Нужно обсудить одну проблему.

— Но… — Ализа, видимо, тоже взглянула на часы. — Это довольно поздно. Нельзя ли отложить на завтра? Скажем, часов в десять?

Он не мог ждать до завтра. Физически не мог. Он не доживет до завтрашнего дня, если не выскажется, если идеи, которыми наполнено его сознание, не будут выявлены, если не станут сегодня, сейчас, сию минуту фактом именно этого мира, этой реальности. Всему свое время. Раньше — бессмысленно. Позже — исчезнет, истончится, пропадет зыбкая связь миров, что-то станет лишним, а что-то невозможным.

— Прошу вас, Ализа, — сказал он, ужасаясь тому, как умоляюще звучит голос. Будто он выпрашивал свидание. — Очень важно, мне больше не с кем обсудить, а время идет, и завтра может оказаться поздно.

— Поздно — для чего? — удивилась Ализа. Голос Алана ей тоже не понравился, но не по той причине, о какой думал Бербидж. Ализа расслышала знакомые интонации ученого, которому в голову пришла неожиданная, возможно гениальная, возможно безумная, возможно бессмысленная идея, и голова пухнет, если идеей немедленно не поделиться. Но — вечер, дома ждут к ужину, мать приготовила бараньи ребрышки с соусом чили. Что дороже в жизни — наука? Родители? Доверие?

— Поздно, — сказал Алан. — Чтобы. Спасти. Мир. От. Распада.

Каждое слово прозвучало отдельно, будто выбитое в гранитном монолите. Совсем другой голос. Интонации не умоляющие, как только что. Повелительные. Приказывающие.

Что-то случилось. Бербиджу нужна помощь. С миром не случится ничего. С Бербиджем — может.

— Хорошо, — сказала Ализа. — Я буду у себя. Вы где? Помню, вы собирались лететь в Сан-Франциско?

— Я в Вашингтоне. Еду в аэропорт. Договорились. Через три часа в вашем кабинете. Спасибо, Ализа!

Алан прервал разговор прежде, чем она успела возразить. Перезвонит? Выключить телефон? Нет, может позвонить Лаура. Должна позвонить. Обещала.

И чей-то еще звонок… Кто-то еще должен… Кто? Алан не мог вспомнить. Реальность странным образом отдалилась, будто оказалась за тонкой, прозрачной, легко преодолимой, но при этом невозможной для преодоления преградой. Алан чувствовал себя в коконе, не стеснявшем движений, не мешавшем думать, даже взаимодействовать — заплатить таксисту, пройти контроль, купить билет, зарегистрировать, подняться в самолет, занять место у окна, сказать пару слов мужчине, опустившемуся в соседнее кресло, пристегнуться, закрыть глаза, уйти в себя…

Лаура позвонила, когда он подъезжал в такси к Институту.

— Алан, — сказала она, будто продолжая начатый несколько часов назад разговор. — Я поняла, Алан.

— Вы поговорили с Витой?

— Вита поговорила со мной. И доктор Шолто.

— Лаура, сейчас я очень занят. Можно, я перезвоню завтра?

— Буду ждать звонка.

— С вас одиннадцать долларов, сэр. Опустите, пожалуйста, деньги или вложите карточку в приемное устройство

Оказывается, он ехал на убер-такси без водителя. Не обратил внимания. Алан расплатился кредитной картой и направился к зданию Уилер через парк по той же дорожке, по которой шел… вчера? Позавчера? В этом мире? В другом?

Кто-то невидимый, но ощутимый, шел рядом с ним. У Кого-то шаг был более широкий, Кто-то был выше Алана на голову и крупнее. Кто-то, кого он знал. Кто-то, кем был он сам. И не был.

Алан достал пачку «Кента» и предложил Кому-то, Кто Шел Рядом. Кто-то взял сигарету, но в пачке осталось столько же, сколько было, Алан закурил и вдыхал неприятный, но вкусный дым, пока не дошел до входа. Курить в Институте запрещалось, но ему-то всегда разрешали курить — даже на конференциях. Кому? Ему — Алану, или Тому, Кто Шел С Ним Рядом?

Алан бросил недокуренную сигарету в мусорный блок, приложил к опознавателю большой палец левой руки и быстро поднялся по лестнице. Тот, Другой, шел впереди. Дорогу он знал. Они оба знали.

Ализа сидела, поджав ноги, на диванчике и читала текст в три-д планшете, делая заметки и ставя вопросы, на миг повисавшие в воздухе и втекавшие в текст. Взглядом она указала Алану на место рядом с собой.

Алан сел, и Тот, Кто С Ним Пришел, сел тоже. Не на диванчик. На пол. Скрестил ноги.

— Я буду говорить, а вы поправляйте, если я стану ошибаться. — Алан сказал это Тому, Кто Пришел С Ним, но Ализа приняла слова на свой счет.

— Постараюсь, — улыбнулась она, интонацией показав, что готова слушать, но не простит Алану, если разговор окажется пустышкой, а время — потраченным зря.

— Формулы Эверетта, — сказал Алан, — это расчет управления ветвями многомирия.

* * *

— Сначала преамбула. Когда великий Бор, которому физики смотрели в рот, будто гипнотизеру, и почти такой же великий Уилер отвергли мою идею волновой функции Вселенной, я испытал такую пустоту в мыслях, какой, наверно, не существует в самой пустой области пространства — времени. Я думал: жизнь кончена.

— Простите, Алан. — Ализа осторожно коснулась его сжатых в кулак пальцев. — Вы о ком?

— Что? Простите. Возможно, я и дальше буду путаться. Потом объясню. Хорошо? Сначала — физика. Я сам начал понимать не сразу. Точнее — сначала не понимал вообще. Сейчас понимаю настолько, чтобы попытаться обсудить. Видите ли, Ализа, если я не обговорю главное с понимающим человеком… Физиком… Коллегой… Не смогу двигаться дальше. И тогда…

— Тогда — что? — участливо спросила Ализа через минуту, потому что Алан замолчал посреди фразы; то ли прислушиваясь к чему-то внутри себя, то ли расставляя в нужном порядке нужные слова, предложения, фразы. Почему-то у Ализы возникло ощущение физической близости — никогда раньше с ней такого не было, а в присутствии Алана — тем более! Ей хотелось отодвинуться на край диванчика, чтобы наваждение исчезло, и ей хотелось придвинуться ближе, обнять Алана, прижаться к нему, чтобы лучше понять. Все годы, когда они ходили по одним коридорам, присутствовали на одних дискуссиях, спорили о собственных и чужих теориях, — между ними сохранялось неощутимое, непонимаемое сознанием взаимодействие. Как между двумя запутанными фотонами, разделенными в пространстве, но «ощущающими» любое изменение состояния друг друга.

— Тогда, — медленно произнес Алан, повторяя не свои слова, а фразу Того, Кто Сидел Рядом, — изменения в нашей ветви многомирия станут стохастическими и непредсказуемыми. Распределение изменится — оно меняется ежесекундно в любом случае, — но из-за многомировой стрелы времени изменение станет необратимым, и может случиться ужасное.

— Не понимаю. Это… преамбула?

Ализа не любила разговоров о будущих апокалиптических событиях, не смотрела фильмов-катастроф, не читала гнетущих романов-антиутопий, мрачные пророчества казались ей игрой мальчишек с их страшилками, даже если мальчишкам по шестьдесят лет, и это ведущие ученые, нобелиаты. А уж что несли и как пугали писатели-фантасты, журналисты, режиссеры и сценаристы блокбастеров! Если Алан поддался подобным мыслям, если пришел, чтобы обсудить еще одну теорию постапокалипсиса…

Встать и уйти? Из собственного кабинета? Сказать, что у нее нет времени выслушивать бессмысленные теоретические идеи? Отойти к окну, повернуться спиной, дать Алану понять: продолжать не нужно?

— Преамбула. — Алан сделал то, что собиралась сделать Ализа: встал, отошел к окну, повернулся спиной, смотрел на деревья в парке, на дорожку, по которой в быстро опустившемся сумраке медленно шли двое, жестикулируя и о чем-то споря.

— Я решил доказать, что прав. Ализа, я всегда и всем доказывал свою правоту. Не убеждал. В диссертации я сделал только половину задуманной работы. Если бы не Бор, если бы не Уилер, предавший меня, потому что Бор был для него солнцем в окошке физики… Если бы! Перепрыгнуть через эти препятствия я не мог. Но мог обойти. Так я и поступил.

Алан обернулся. Ализа слушала внимательно, хотя и хмуро, а Тот, Кто Пришел С Ним, тенью стоял у доски, наполовину исписанной математическими знаками, оставшимися от прошлой дискуссии. Алан убедился, что реальность такова, какой он ее представлял, и продолжил:

— Следующим очевидным для меня шагом было распространение волновой функции с Вселенной на ансамбль вселенных — возможно, неограниченный. Какова была главная мысль моей диссертации? Вселенная — единый квантовый объект, описываемый единственной волновой функцией. Чрезвычайно сложной, конечно, настолько сложной, что рассчитать ее не сможет никто и никогда, но вопрос ведь не в технике вычислений, а в физическом принципе. Вселенная — квантовый объект с собственной волновой функцией. И потому Вселенная существует в суперпозиции всех своих возможных состояний. Все состояния Вселенной физически реальны, ни одно не менее вероятно, чем другое. Все состояния независимы друг от друга физически, поскольку уравнение Шрёдингера линейно и не допускает взаимодействующих решений.

— Да-да, — нетерпеливо сказала Ализа. Зачем Алан излагает то, что она знает, и он знает, что она знает, и любой физик-теоретик знает прекрасно? Это азы современной эвереттики.

— Простите, Алан, я вас перебила. Продолжайте.

Алан потер пальцами переносицу. Ализа сбила его с мысли, но он действительно не должен был останавливаться на азах, и Тот, Кто Пришел С Ним, кивнул, соглашаясь.

— Статистическая физика — классическая ли, квантовая ли, неважно — исследует свойства системы частиц.

Он опять замолчал — на этот раз потому, что Тот, Кто Пришел С Ним, поморщился и раздраженно дернул плечами. Да, он опять сказал банальность, известную не только любому физику, но и каждому, кто хоть раз сдавал в колледже выпускные экзамены. Но Алан должен был сказать и банальность, чтобы самому пройти по еще не проложенной дорожке. Пусть послушают — не помешает. И не надо морщиться. Вам не кислое яблоко подсовывают, а новую физику.

— Представьте, — обратился Алан к Ализе, игнорируя Того, Кто Пришел С Ним, — котел, емкость, пробирку, что угодно, заполненные газом. Описать состояние и движение каждой молекулы невозможно — их слишком много. Но описать состояние газа как целого — реально, и этим занимается статистическая физика. Газ имеет температуру, газ обладает давлением, всегда можно рассчитать, какой процент молекул движется быстро, какой — медленно, где расположен максимум распределения… Простите, Ализа, вы сейчас поймете, почему я повторяю азы. Это статистическая физика, какую изучают в нашей реальности. Такую физику я описывал в диссертации — физику единственной квантовой Вселенной. Теперь слушайте. Нужно идти дальше, и я пошел дальше.

Итак, Вселенная находится в суперпозиции всех своих состояний. Сколько их? Вы знаете, Ализа, оценки разные — от десяти в пятисотой степени до бесконечности. В любом случае — запредельно много. И в каждой ветви существуют, скажем так, копии всего, что существует во всех остальных ветвях. Существую я — в каждой ветви чуть-чуть в другом состоянии. В одной ветви я рассказываю вам сейчас то, что вы и без меня знаете, Ализа, и вы раздраженно смотрите на часы — не теряете ли вы со мной драгоценное вечернее время. Но вы остаетесь и слушаете, потому что знаете — я скажу то, что вам пока неизвестно. В другой ветви вы слушать не стали, в третьей не дождались меня и уехали домой, в четвертой вас задержал профессор Гибсон, в пятой…

— В миллиардной… — пробормотала Ализа.

— В миллиардной, — подхватил Алан, — вы не услышали моего звонка…

— Алан…

— Вижу, вы начали понимать, хотя я еще не перешел к сути!

— Вы хотите сказать, что все состояния, эти Аланы в каждой ветви, если рассматривать их — вас — как отдельную систему, это те самые молекулы газа в закрытом сосуде…

— Вы поняли, Ализа! Я знал, что вы поймете!

Тот, Кто Пришел С Ним, усмехнулся и ушел в тень, стал почти невидим. Ализа покачала головой.

— Продолжайте, Алан, — сказала она сухо.

— Итак, в каждой ветви есть я, вы, все люди, звери, элементарные частицы, атомы, камни, звезды, галактики, но в каждой ветви состояния этих объектов чуть-чуть, на величину квантовой неопределенности, отличаются друг от друга. Как отличаются состояния молекул газа в сосуде. Эвереттика все эти годы изучала различия ветвей и квантовую статистику каждой ветви в отдельности. Но давайте поступим иначе. Давайте составлять физические ансамбли не из ветвей, а из идентичных элементов каждой ветви. Давайте изучим систему, состоящую из всех моих «я». Или из всех Ализ Армс. Или из всех автомобилей «рено» две тысячи тридцать первого года выпуска с номерным знаком ей-эр-семьсот-одиннадцать. Или — в самом простом случае — систему из всех результатов двухщелевого эксперимента, проведенного во всех без исключения ветвях. Получим своеобразный газ из «частиц», подобный газу, заполняющему пробирку, кастрюлю, котел…

— Невозможно, Алан, — не удержалась от реплики Ализа. — Вы же знаете, ветви независимы, друг с другом не взаимодействуют, вы в одной ветви не имеете никакого отношения к себе в другой ветви. Статистическая физика работает в системе взаимодействующих частиц, сталкивающихся, обменивающихся энергиями. Тогда устанавливается равновесие, возникает статистическое распределение.

О! Теперь Ализа начала излагать известные законы термодинамики!

— Конечно, — улыбнулся Алан. — Чтобы существовала система из всех моих «я», эти «я» должны друг с другом взаимодействовать. Как в пробирке, да. А ветви взаимно не связаны. Вы уверены в этом, Ализа?

— Уравнение Шрёдингера линейно.

— Да, так считалось. Линейное уравнение Шрёдингера прекрасно описывает все наши эксперименты. Со стопроцентной точностью. Квантовая механика — самая точная из наук. Физики до сих пор руководствуются знаменитым указанием Дэвида Мермина: «Заткнись и считай!» (Shut up and calculate) Рассчитывай квантовый процесс и не влезай вглубь. Но ведь есть работы Накамуры, есть эксперименты Квята и Вайнберга, есть статья Межинова, есть, наконец, книги Лебедева. В мое время ничего такого и близко не было! В те годы даже простую идею о суперпозиции состояний Вселенной никто не воспринял всерьез! Никто даже думать не хотел о том, что Вселенная — квантовый объект и существует сразу во всех своих состояниях! Дух Бора витал над водами физики! Потому я не мог пойти дальше. Если тебя не понимают, когда ты говоришь «А», то бессмысленно говорить «Б». Поэтому я положил расчет в конверт на полвека. Сейчас другое время, Ализа! Лебедев писал о склейках[5] ветвей еще тридцать лет назад. Накамура опубликовал работу об интерференции ветвей в две тысячи двадцатом. Межинов ввел идею запутанных состояний идентичных частиц в разных ветвях год назад. Давайте, наконец, примем это всерьез!

— Я не читала Межинова, — призналась Ализа.

— Зря! — воскликнул Алан. — Впрочем, я тоже его не читал внимательно, пробежал взглядом и отложил. Но тогда я еще…

Он запнулся.

— Продолжайте, Алан. Я поняла вашу мысль. Но пока не понимаю вас. Вы стали другим. Я вас не узнаю, Алан. Что произошло с вами?

Алан спросил взглядом разрешения у Того, Кто Пришел С Ним, получил отказ и на вопрос отвечать не стал.

Но разве он знал, что ответить?

— Ветви миров взаимодействуют, Ализа. И в этом главное отличие правильной квантовой физики от той, что возникла сто лет назад, когда Шрёдингер написал свое уравнение.

— Но…

— Уравнение Шрёдингера линейно, да. И это означает, что, когда волновая функция описывает миллионы возможных результатов эксперимента, все эти результаты равноправны физически, каждый осуществляется в своей вселенной, своей ветви многомирия. Все ветви независимы, и доказать их существование мы не можем, как не можем доказать или опровергнуть существование Бога. Однако ветви взаимодействуют. Ветви запутаны, как я полагаю. Но! Не хаотически, как предполагают аксиомы Лебедева и модифицированные уравнения Шрёдингера — Межинова. Электрон в нашей реальности запутан с каждым таким электроном во всех прочих реальностях. Камень в нашей реальности запутан с таким же камнем в других реальностях. Тогда, в шестьдесят первом, возвращаясь с Нэнси и Лиз из Копенгагена, я думал не о том, как ужасно сложилась моя судьба в науке. Я думал, что из моей теории единой волновой функции Вселенной прямо следует новая квантовая статистическая физика. Статистическая физика многомирия.

Смотрите, Ализа, я рисую на доске десяток параллельных прямых отрезков. Это ветви альтерверса[6], возникающие в результате квантового эксперимента. Ветви параллельны, как и утверждает обычное уравнение Шрёдингера. На каждом отрезке я обозначаю по точке: А, В, С и так далее. Это результаты моего эксперимента в каждой независимой ветви, верно? Они различны — такова суть многомировой теории. На этом я тогда остановился. На этом потом останавливались почти все физики, занимавшиеся многомировой физикой. Они рассматривали каждую ветвь, каждую реальность отдельно, независимо от остальных.

Но смотрите, Ализа! Рассмотрим не отрезки прямых, а совокупность точек — А, В, С… Рассмотрим их как ансамбль частиц. Ансамбль квантовых объектов. Ансамбль событий. Неважно, что представляет собой каждый элемент этого ансамбля. Возьмем для примера… вас, Ализа. Хорошо, не вас. Меня. Я существую в каждой из миллионов ветвей. В каждой из миллиардов ветвей. В каждой из бесконечного числа ветвей. В каждой ветви я другой. Отличаюсь от меня-здешнего, стоящего в этой комнате и рисующего на доске фломастером прямые отрезки с точками. Мы отличаемся друг от друга больше или меньше, во многих случаях отличаемся очень сильно, во многих — почти неразличимы. Но отличаемся. Как молекулы в закрытом сосуде. Молекулы можно считать одинаковыми, но они разные — у них разные скорости, разные энергии, их огромное количество. Описать состояние каждой молекулы невозможно хотя бы потому, что состояние каждой не вполне определено из-за квантовой неопределенности. Но мы описываем состояние всей системы, всего этого ансамбля молекул. Мы можем говорить о нем как о целом — о температуре, энергии, энтропии. Статистическая физика позволяет сделать переход «от личного к общественному, общему».

То же самое — в квантовой статистической физике многомирия. «Я» в каждой ветви немного или очень сильно отличаюсь от «меня» здесь, перед вами. И все мои «я» составляют полный ансамбль, систему, которую можно рассматривать как единое целое, как те же молекулы в котле. Статистическая физика описывает распределение молекул в газе. Мы ничего не знаем о каждой молекуле, но знаем, какая их доля имеет максимальные скорости, какая — меньшие, как выглядит кривая распределения скоростей. Все это мы знаем и можем описать эволюцию газа.

А здесь? Мы можем написать функцию распределения «меня», ничего конкретно не зная обо мне-каждом. Какая часть моих «я» стоит сейчас у доски с фломастером в руке. Какая доля из полного числа моих «я» не пришла на встречу с вами, Ализа. Какая доля из полного числа моих «я» застряла в пробке на Лонг-авеню. Более того. Какая доля из полного числа моих «я» стала физиком, а какая доля — ушла в журналистику, ведь в юности я обдумывал такой вариант, а значит, в каких-то ветвях принял альтернативное решение, и функция распределения моих состояний несколько изменилась.

Теоретически ничто не мешает составить функцию распределения моих состояний в многомирии любого типа. Нужно только, чтобы выбранная система многомирий была замкнута. Как замкнут котел с молекулами. Это допущение, конечно, но в первом приближении оно вполне работает.

— Это похоже на сечение светового конуса в теории относительности, — отозвалась Ализа, то ли внимательно следившая за кончиком фломастера, которым Алан водил по доске, то ли погруженная в собственные мысли настолько, что взгляд следовал за фломастером независимо от желания хозяйки. — Точки одновременности…

— Верно! — воскликнул Алан, а Тот, Кто Пришел С Ним, вздрогнул и отступил на шаг.

— Верно, Ализа, вы ухватили суть! Я знал, что вы поймете! Совокупность моих «я» в бесконечности миров можно рассматривать как сечение миров моей судьбой. И составить функцию распределения. В самом элементарном случае — распределение по положению в пространстве. В одном мире я стою у доски, в другом — выхожу из здания, в третьем — сижу в кресле самолета… И так далее. Только положение — ничего больше. Самая простая функция распределения. А самая сложная? О, это распределение моих жизней! Моих судеб! Моих решений. Моих поступков. Не думаю, что когда-нибудь удастся такую полную функцию рассчитать, как никто никогда не рассчитает волновую функцию Вселенной — ведь она содержит и все состояния всех своих систем, в том числе и распределение моих жизней, и ваших, Ализа, и всех людей, всех камней, галактик… Ну, вы понимаете. Но невозможность рассчитывать такие сложные функции не означает, что их физически не существует!

— Вы хотите сказать…

— Да! Кое-кто — кстати, философы больше, чем физики, — утверждает, что человек — существо, живущее во всех своих мыслимых состояниях. Собственно, это следует и из моей диссертации пятьдесят седьмого года! Перед экспериментом наблюдатель находится в суперпозиции, поскольку содержит все варианты будущего результата. Затем происходит ветвление, и после эксперимента разные состояния наблюдателя оказываются в разных ветвях и фиксируют разные результаты. Но при этом они — из-за линейности уравнения Шрёдингера — теряют связь друг с другом, и каждый из них не может знать, что произошло с его копиями в других ветвях. Но если предположить, что взаимодействие существует? Связь сохраняется? Тогда нет человека-индивидуума, живущего в одной-единственной ветви. Человек — не индивидуум, а мультивидуум[7], суперпозиция всех состояний во всех ветвях. Я не знаю, какой глубины достигает моя связь со всеми моими «я». Возможно, у нас общая память, и я, в принципе, помню и знаю, что происходило и происходит со мной в разных ветвях альтерверса. Возможно, проявления интуиции, неожиданные прозрения — результат моего восприятия всех своих реальностей?

— Я читала об этом. — Волнение и внутренняя энергия Алана передались и Ализе, она ходила по комнате, едва не налетела на Того, Кто Пришел С Ним, и тот инстинктивно заслонился обеими руками. — О мультивидуальности разума довольно много писали в середине десятых годов, потом таких работ стало меньше. Я думала — потому что не нашли никаких доказательств существования мультивидуумов, кроме общих соображений, и проблема перестала вызывать интерес.

— Физических доказательств нет, верно, — кивнул Алан. — Но подойти к проблеме и найти доказательства можно с другой стороны. Со стороны статистики, что я и сделал в семидесятых. Физический мир еще не согласился с моим «А», и потому свое «Б» я держал при себе, проводил расчеты, делал выводы и молчал. Я не любил разговаривать о квантовой физике — не потому, что оставил ее в прошлом, напротив, я продолжал работать — а потому, что опасался во время дебатов проговориться! В семьдесят третьем Девитту с трудом удалось затащить меня на конференцию, где я пересказал диссертацию, все время удерживая себя, чтобы не сказать больше написанного.

— Итак, — продолжал Алан, — постулат: человек — это мультивидуум. И существует статистика: функция распределения составляющих мультивидуума по состояниям. Эту функцию, кстати, довольно легко рассчитать, как достаточно легко рассчитываются функции распределения, например, состояний молекул газа в закрытом сосуде. Можем рассчитать давление газа, его температуру, энтропию.

— Естественно, — пробормотала Ализа, стоя у доски и разглядывая написанные Аланом уравнения.

— Так и в многомирии! — воскликнул Алан и встал рядом с Ализой. — Вот, вот и вот! Это распределения, о которых я говорю. Общий вид. Вероятности состояний в каждой ветви. Полная площадь — интеграл — под этой кривой означает суперпозицию всех состояний — состояние мультивидуума.

— Вы говорите о физических параметрах — скорости, положении в пространстве…

— Не только! То есть если речь идет о частицах — да. Тогда квантовая многомировая функция распределения переходит в обычную форму, которую мы знаем из статистической физики. Распределение Пуассона, например. А если говорить о сложных квантовых объектах — о человеке, — то параметров огромное количество: распределение по поступкам, по взглядам на жизнь, по надеждам и поиску себя, по судьбам. Мы можем знать, какова доля ветвей, где я женился на девушке своей мечты, какова доля ветвей, где я стал не физиком, а, скажем, биологом, какова доля…

— Я поняла! — перебила Ализа. — Теоретически это возможно, согласна. На деле…

— Нет, конечно. Это все равно что рассчитать волновую функцию Вселенной. Бесконечно большое число параметров. Но вы видите, к чему я веду? Что может дать нам существование такой функции распределения?

Ализа догадалась. Это было нетрудно, если принять главную идею.

— Изменение состояния одной частицы или их группы, — сказала она, — должно приводить к изменению функции распределения.

— Именно! Я знал, что вы поймете, Ализа! Своими решениями и поступками я меняю не только собственную жизнь, но и функцию распределения моих состояний в многомирии. Я меняю свою судьбу во всех ветвях, даже если их число бесконечно.

— А они меняют вашу!

— Безусловно. Но если я не знаю о существовании функции распределения, мой выбор в разных ветвях распределяется случайным образом — по Гауссу или Пуассону, — и вид общей функции не меняется, согласны?

Почему ему непременно нужно было услышать ее согласие?

— Да, — не очень уверенно сказала Ализа. — То есть, конечно, случайное распределение сохраняется.

— Так! А если я знаю общий вид функции? Если мои поступки уже не соответствуют случайному выбору, а они действительно ему не соответствуют? Если я знаю о квантовой статистике многомирия?

— Тогда распределение перестает быть случайным и равновесным.

— Именно! И я могу…

— Изменять собственные состояния в разных ветвях, меняя форму функции распределения!

Тот, Кто Пришел С Ним, вышел на середину комнаты и показал большой палец.

— Более того.

Кто это сказал? Алан молчал, глядя на доску. Ализа молчала, глядя на Алана, будто лишь сейчас увидела его впервые и поняла, насколько он красив.

— Более того, — повторил Тот, Кто Пришел С Ним, и Алан продолжил фразу:

— Более того, я могу рассчитать собственные действия — реальные поступки в реальном мире — таким образом, чтобы функция распределения изменилась. Моя функция. Но внутри каждой ветви мое состояние зависит от состояния других квантовых систем, ведь существует суперпозиция и запутанность, верно? Согласны?

Скажите «да»!

Скажите «да», Ализа, и тогда изменится ваша функция распределения, ваши «я» станут чуть другими во всех бесконечных мирах. Скажите «да», и от этого слова изменится Вселенная.

— Да… — неуверенно произнесла Ализа, взяла из руки Алана фломастер, дописала к формуле на доске несколько знаков под интегралом, поменяла пределы интегрирования — от нуля до бесконечности, передала фломастер Алану, смотревшему на доску зачарованным взглядом, и сказала, обращаясь к Тому, Кто Пришел С Ним:

— Вам этого недоставало для правильной картины, верно?

Тот, Кто Пришел С Ним, кивнул.

Алан сказал:

— Да.

Ализа отошла на шаг, пробежала взглядом написанные на доске формулы квантовых распределений. Формулы были просты и изящны, как простое и изящное уравнение Шрёдингера. Простое в самом общем виде и безумно сложное, когда начинаешь подставлять параметры конкретных квантовых объектов и рассчитывать конкретные результаты физических экспериментов.

— Как просто, — сказала Ализа, — если задать правильную аксиому. Но, Алан, вы же понимаете: с помощью этого уравнения можно играть мирами, как мячиками. Теоретически. Реально — нет. Это очень красиво, но…

— Это не просто красиво, это работает, Ализа.

Алан смотрел в окно. Наступил вечер, в парке зажглись фонари, прочертив пунктиры аллей, а в небе все еще не совсем погас закат, прихлопнувший землю багровой крышкой.

— Вы понимаете, Ализа… — Алан говорил, прижавшись лбом к теплому стеклу, голос звучал глухо, растекаясь на отдельные звуки, собиравшиеся заново в воздухе комнаты, и оттого слова казались непонятными на слух, но ясно различимыми в сознании, будто переплывали из мозга в мозг, минуя пространство и трамбуя время.

— Вы понимаете, Ализа, эти уравнения не нужно решать. Их достаточно знать. Это вообще не уравнения, вы же видите. Это формулы квантовых распределений. Формулы бытия квантового объекта во всех мирах. Это формулы моих жизней — везде, где я жив. Это формулы ваших жизней, Ализа. Жизней каждого человека. Каждого камня. Каждой галактики. Каждого…

Он мог перечислять бесконечно, но Тот, Кто Пришел С Ним, сделал нетерпеливый жест рукой, будто дирижер, заканчивающий симфонию резким движением.

— Чтобы изменить себя, вам не нужно решать уравнений, Ализа! Достаточно принять решение и сделать то, что вы решили сделать. Меняя себя здесь, вы меняете распределение — в какой-то ветви вы вместо чая наливаете себе кофе, не понимая, почему поступили так, а не иначе. Изменив свой выбор здесь и сейчас, вы меняете кривую распределения, и максимум смещается. Знание формы распределения не дает возможности сказать что-то конкретное об отдельном квантовом объекте. Но распределение меняется, какой бы выбор вы ни сделали в нашем мире. Даже если это всего лишь выбор между чаем и кофе.

— Алан, вы говорите об эффекте бабочки применительно к функции распределения.

Тот, Кто Пришел С Ним, хлопнул в ладони и вышел на середину комнаты. Теперь Ализа его хорошо рассмотрела. Это был высокий, крепко сложенный мужчина, с красивым лицом, черной бородкой и большими глазами чуть навыкате. Хью Эверетт Третий немного отличался от портретов, которые Ализа видела в книгах.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я вас не сразу узнала. Вы-то как здесь оказались? Я имею в виду — в ветви, где умерли полвека назад. Знание функции распределения позволяет бегать из одного мира в другой? Да еще и во времени?

Эверетт, прищурившись, смотрел на Ализу, и ей вспомнилась книга Бирна, которую она посмотрела по диагонали, не прониклась к главному герою ни симпатией, ни даже уважением — он представлен был самовлюбленным гедонистом, занявшимся физикой только потому, что в этой науке, как ему казалось, он мог сделать нечто, способное перевернуть мир. Он всегда хотел большего, чем ему удавалось сделать, семьей не интересовался, женой пренебрегал, ходил к проституткам, пил виски, курил по десять пачек «Кента» в день…

— Сколько вопросов! — насмешливо произнес Эверетт.

— Простите, — смешалась она.

— Могу ответить, — кивнул Эверетт. — Все это результат… кхм… непродуманности. Моя ошибка в том, что я не надеялся в первом же эксперименте получить значимый результат… Процесс оказался самоподдерживающимся, и теперь, как в голливудском блокбастере, от нас троих зависит — будет ли существовать эта ветвь альтерверса. Будет ли существовать мир еще хотя бы двадцать четыре часа, потому что функция распределения меняется. Не смотрите на меня как на привидение, мисс Армс!

— Кто вы? — спросила Ализа.

* * *

— Мама! Мамочка! Я хочу домой. Давай уедем отсюда!

— Конечно, милая. Чуть позже. Через полчаса, когда вернется доктор Изабель.

— Хорошо, мама. Со мной все в порядке, мама. Я просто не понимала себя. Это очень неприятно, мама. Внутри. Я хотела объяснить, но у меня не было слов. Это… ну, понимаешь… Когда чувствуешь себя взрослой, но взрослых слов не знаешь… А потом слова появляются сами…

— Вита, доченька…

— Мамочка, — сказала Вита, — сейчас я знаю нужные слова. Не знала, а теперь знаю. Книга про Эверетта…

— Не нужно было мне хранить книги, которые тебе не по возрасту.

— Ты оставила книгу не специально, но подсознательно хотела, чтобы я ее прочитала, когда станет нужно.

Подсознательно? Лаура вскинулась. Вита не знала этого слова. Девочки в двенадцать лет таких слов не знают.

— Девочки в двенадцать лет, — сказала Вита, — знают гораздо больше, чем предполагают их мамы, даже лучшие на свете.

— Ты…

— Ты так подумала, верно, мама?

— Но как ты…

— Мамочка, я не умею читать мысли. У меня все еще не хватает слов, но я попробую. Ты произнесла эти слова вслух, мамочка.

«Неужели я говорила, сама этого не чувствуя?»

— Да. Но… Не здесь. Мы с тобой разговаривали, почти так же, как сейчас, не совсем так же, но почти. И ты сказала, что в двенадцать лет девочки обычно ничего не знают о подсознании, а если и слышали это слово или прочитали в книжке, то все равно не понимают его правильного значения.

— Я это сказала?

— Не здесь.

— Где? Когда?

— Не здесь. Но сейчас. В другой… как это… ветви, да.

«Она прочитала это в книге Бирна. Ветви, Эверетт, Элизабет. Вот откуда…»

— Нет, мамочка, — поморщилась Вита. — То есть да, я сначала прочитала в книге, но не поняла, а потом стала собой и поняла все.

— Стала собой?

— Это очень просто. Все люди такие, но не понимают… Опять не хватает слов… Мамочка, позови папу, он объяснит лучше! Пожалуйста!

Папа… О, господи. С Майком она разошлась, когда дочери и года не было. Он не изменял, между ними не произошло ни одного скандала, просто однажды, когда Вита очень долго плакала, а Лаура от усталости и бессилия вцепилась зубами в подушку, Майк лежал на спине и храпел, в ушах у него Лаура увидела кнопки-звукопоглотители, он не хотел слышать плач дочери, и тогда Лаура встала — откуда нашлись силы? — растолкала его, ничего не понимавшего, собрала в рюкзак его рубашки, бросила туда же электробритву и что-то еще, открыла дверь, сказала «Уходи, чтоб я тебя больше не видела!», и он ушел, потрясенный и, возможно, что-то начавший понимать в этой жизни, а она вернулась в спальню и удивилась тишине, Вита лежала в кроватке, болтая ножками и гугукала. Лауре даже показалось, что, увидев ее, дочь загадочно улыбнулась, закрыла глаза и, сунув кулачок в рот, заснула. Нужно было, наверно, удивиться, но сил не было, и Лаура вдруг увидела, что за окном день, светит солнце, проложив по полу яркую световую дорожку, а Вита спит, хотя наверняка прошли все сроки очередного кормления…

Папа? Позвать Майка?

— Папу, — с осуждением сказала Вита и добавила: — Ты с ним недавно познакомилась.

— Доченька, ты о ком?

— Его зовут Алан.

— Вита!

— Ты и он… вы должны спасти мир. Я тоже, и еще другой мой папа, то есть не совсем мой, а папа Лиз, но это почти одно и то же, потому что… Ой, опять не могу подобрать слово… Ну, пожалуйста. Позвони Алану, сейчас самое время. Ветви уже начали склеиваться, и эта… как она называется… ну… папа тебе скажет. Она изменилась… Мамочка, пожалуйста…

Вошла доктор Шолто и молча принялась отключать аппаратуру.

— Дай руку, Вита, — попросила она, — я сниму джамер.

— Ой, — сказала Вита. — Как он мне мешал!

Она сползла с кровати и опустилась перед Лаурой на колени, уткнувшись носом в мамино платье.

— Я слышала ваш разговор, — сказала доктор Шолто. — Почему бы вам действительно не позвонить Бербиджу? Может, он не успел улететь в Принстон. Было бы хорошо, если бы он вернулся.

— Вы сами его прогнали.

— Я ошиблась.

Лаура набрала номер. Мыслей не было, чувств не было тоже. Много лет назад она так же лежала рядом с плакавшей малышкой и мир вокруг расплывался, расклеивался, распадался на фрагменты, которые перемешивались случайным образом, и казалось, что реальностей множество, все они ищут себя и не могут соединиться, как разбросанные по комнате элементы огромного пазла.

«Телефон отключен или находится вне зоны обслуживания. Телефон отключен или…»

* * *

— Адвокатская контора «Шеффилд и Крокс».

— Добрый вечер, миссис…

— Миссис Риковер.

— Добрый вечер, миссис Риковер. Мое имя Майкл Карпентер, я детектив, полицейское отделение «Джентри», Вашингтон, округ Колумбия. Соедините меня, пожалуйста, с доктором Шеффилдом.

— По какому вопросу вы звоните, детектив Карпентер?

— Об этом я хотел бы сказать доктору Шеффилду, миссис Риковер.

— Я спрошу, сможет ли он сейчас ответить.

«Доктор, звонит некий Карпентер, полицейский детектив».

«О господи, это никогда не кончится. Что ему нужно?»

«Не говорит».

«Хорошо, Эльза, переведите разговор на меня и проверьте, идет ли запись».

«Непременно, шеф».

— Детектив, доктор Шеффилд готов вам ответить.

— Спасибо, миссис Риковер.

— Слушаю вас, детектив Карпентер.

— Добрый вечер, сэр.

— Добрый вечер, детектив. Чем я могу быть вам полезен?

— Об этом я хотел бы сказать при встрече. Мне подъехать к вам?

— Мм… Хорошо. Завтра в девять вас устроит?

— Нет, доктор. Разговор не терпит отлагательств. Собственно, я звоню из машины, припаркованной на стоянке у подъезда. Могу быть у вас минуты через три.

— Такая срочность? Вообще-то я жду клиента, и времени у меня в обрез.

— …

— Хорошо, поднимайтесь.

«Эльза, чует мое сердце, это связано с Эвереттом». — «Я тоже так подумала». — «Но это полная чушь!» — «Шеф, может, мне позвонить Бербиджу?» — «Хорошая мысль, позвоните. И не впускайте Карпентера, пока я не переговорю с Бербиджем». — «Уже звоню». — «Телефон отключен или находится вне зоны обслуживания. Телефон отключен или…»

* * *

Что-то было не так.

Карпентеру недавно исполнилось тридцать два, и он справедливо считал, что засиделся на невысокой должности. С его способностями (три убийства, раскрытые по горячим следам) он заслуживал большего.

Карпентер шел по коридору и чувствовал, как у него затекают ноги. Пол стал клейким, а воздух упругим. Устал. С утра на побегушках. Перекусил хот-догом из автомата — разве это ланч?

Что-то неправильно.

Минуту назад он считал дело простым. Задать адвокату три вопроса, дать на подпись постановление о невыезде — ничего более. Приедет из Сан-Хосе Остмейер — сам разберется.

Карпентер толкнул дверь и вошел. Большая приемная, несколько кресел стоят вразброску, но очень продуманно — сидящий в кресле не видит сидящих в соседних креслах. Неплохая идея, надо взять на вооружение. Женщина за компьютером — не красотка, но следит за собой. Лет шестьдесят.

— Я детектив…

— Да-да, мистер Карпентер. Проходите, доктор Шеффилд вас ждет.

Что-то не так. Ноги перестали быть ватными, шаг упругий, но теперь в голове будто молоточки стучат. Давление? Никогда не было.

Адвокат даже не соизволил встать. Сидел за столом, набычившись, втянув голову в плечи, и смотрел недобрым напряженным взглядом. Наверняка знает, о чем пойдет разговор.

— Садитесь, детектив. — Шеффилд не сказал куда, и Карпентер опустился в кресло у стола. Будто утонул в теплой тяжелой вязкой воде.

— Слушаю вас. — Адвокат говорил негромко, спокойно, но в его позе, взгляде, в том, как на столе лежали его руки, чувствовалось напряжение.

— Сэр… — Карпентер откашлялся и произнес фразу, будто слыша себя со стороны. — Времени у нас немного. Диаграмма распределения смещается каждый час на величину кванта действия. Еще несколько дней, и от нашего мира ничего не останется.

Шеффилд кивнул.

— Прошу прощения, — пробормотал Карпентер, краснея. Что за чушь он сморозил? — Собственно, моя миссия заключается в том, чтобы…

Задать тебе, старый кот, три вопроса и взять одну подпись…

— Вы правильно сказали: миссия, — подхватил Шеффилд. — Сейчас нужно одно: ждать. Мы должны собраться вместе. Здесь. Подождем. Это займет несколько часов, потому что…

Адвокат неопределенно взмахнул рукой, и Карпентер кивнул. Ожидание займет несколько часов, потому что кто-то должен приехать из Принстона, а кто-то из Калифорнии. Что-то Карпентер знал, хотя знать не мог и минуту назад не имел о своем знании никакого представления. Чего-то он не знал, хотя вполне мог знать, если бы внимательно прочитал материал, пересланный из полицейского отделения в Сан-Хосе.

Однако задать вопросы он все равно обязан.

— Если вы не возражаете, детектив, я попрошу миссис Риковер заказать ужин из «Гренвиля». Я всегда так делаю, если приходится работать допоздна. Что вы предпочитаете: мясное или постное?

— Ростбиф, — попросил Карпентер, не удивившись предложению адвоката. Ждать так ждать. Здесь так здесь.

— Миссис Риковер, — сказал Шеффилд в пространство, и Карпентер понял, что секретарша слышала их разговор, слушает и сейчас, все записывается, и если адвокат продемонстрирует запись полицейскому начальству, детектив вылетит со службы со скоростью выведенного на орбиту спутника. Мысль эта промелькнула и спряталась.

— Да, шеф, уже заказываю. — Голос раздавался с потолка, а может, из спинки кресла, в котором сидел детектив, или возникал в воздухе и слышен был со всех сторон сразу. Конечно, такого быть не могло, что-то происходило с его сознанием, Карпентер это понимал, но отнесся если не с безразличием, то с ощущением, что все происходит как предписано законами природы, с которыми нужно примириться и не делать лишних движений.

— На ручке сейфа, где ваш калифорнийский коллега доктор Кодинари хранил особо важные документы, — сообщил Карпентер, — эксперты обнаружили молекулярные следы, содержащие вашу, адвокат, дезоксирибонуклеиновую кислоту.

Название Карпентер произнес без запинки, хотя все прежние попытки произнести это длинное слово ему не удавались, он их давно бросил и говорил просто: дээнка. Как все.

Адвокат кивнул.

— Сейф, — объяснил на всякий случай Карпентер, — был вскрыт позапрошлой ночью, и похищен документ, который…

— …который, — закончил Шеффилд, — я недавно воспроизвел по памяти, чем и запустил процесс, к финишу которого мы приближаемся.

— По памяти? — поразился Карпентер. — Насколько я знаю, там одиннадцать страниц одних только математических формул! Вы так хорошо знаете математику?

Что-то в его мозгу переключилось на другой режим, и он, не переводя дыхания, задал второй вопрос из своего списка:

— То есть вы признаете, что участвовали в похищении документа?

Шеффилд пожал плечами.

— Как посмотреть, — сказал он задумчиво. — Физически меня там не было. Алиби, если хотите, у меня железное. Но я понимаю, детектив, что самые железные алиби довольно часто оказываются тщательно подстроенными. Я сам не занимаюсь уголовными делами, — с извиняющейся улыбкой пояснил Шеффилд, — но у меня немало друзей в адвокатской среде, так что с тем, как рушатся алиби, я знаком.

Третий вопрос слетел у Карпентера с языка, хотя он не хотел его задавать:

— Это формулы, из-за которых мы должны сидеть и ждать?

— Да, — кивнул Шеффилд и добавил: — Бред, вам не кажется?

Это был четвертый вопрос, готовый слететь у Карпентера с языка, и потому он ограничился пожатием плеч.

— Ваше начальство не будет вас искать, если вы не явитесь с докладом?

— Нет, сэр, результат нашего разговора я должен внести в компьютер, после чего могу…

Он замолчал, поскольку Шеффилд его не слушал. Адвокат откинулся в кресле и закрыл глаза.

Что-то в этом деле не так.

Смешно, что он об этом подумал.

— Кодинари и Эверетт, — сказал Шеффилд, не открывая глаз, — летят рейсом «Американ пасифик», посадка в двадцать три десять по вашингтонскому времени. Бербидж, Армс и Эверетт — из Принстона рейсом «Пан-Америка», посадка в двадцать три двадцать. Шерман с дочерью оформляют документы о выписке из клиники святой Терезы.

Кто эти люди? И почему фамилию Эверетт адвокат повторил дважды?

— Эверетт?

— Сын и отец, — объяснил Шеффилд.

— Отец? — переспросил Карпентер. Почему-то упоминание об Эверетте-старшем показалось ему неуместным и бессмысленным.

Шеффилд не ответил.

— А что Остмейер? — спросил Карпентер. — И та женщина? Миссис Чарлз?

Шеффилд приоткрыл глаза, будто две форточки, выстрелил взглядом в детектива, и форточки закрылись.

— У них своя миссия, — буркнул он. — Спросите у Эверетта.

— Которого?

Шеффилд промолчал.

Ничего не понимаю, думал Карпентер. Что происходит? Будто игра. Нелепая игра, в которой он принимает участие против воли. Он не любил фантастику, не смотрел популярные блокбастеры, где герой-одиночка спасает мир от злых инопланетян или космической катастрофы. Все это было высосано из пальца и не имело отношения к реальности. В книгах и фильмах диалоги, подобные тому, что происходил сейчас, были бы на месте, поскольку смысла не имели, слишком много пафоса и маловразумительных слов для привлечения внимания недалеких читателей и зрителей. А здесь… сейчас… Он сам произносил слова, лишенные содержания, и знал, что все обстоит так, как он говорил, и как говорил адвокат, и судьба мира зависит от того, что сумеют сделать те, кто скоро будут здесь, и те, кто уже здесь — значит, и он тоже. Мысль была не его, но принадлежала ему. Судьба мира, господи, бред-то какой.

— Доктор Шеффилд, — сказал Карпентер, превозмогая себя, пытаясь подавить в себе нечто, чего он не мог понять, определить, привычно проанализировать, — вы должны подписать документ о том, что не будете покидать город и явитесь в полицию в назначенное время, указанное в документе, для дачи показаний по делу, по которому вы проходите как свидетель, но дело может быть переквалифицировано в зависимости от того, какие показания…

«Что я несу?»

Шеффилд широко раскрыл оба глаза и смотрел на детектива с изумлением.

— Что вы несете, Карпентер? — перебил он полицейского, нанеся ему, таким образом, глубокую служебную и человеческую травму.

— Следы вашей дезоксирибонуклеиновой кислоты, обнаруженные на ручке сейфа…

— Послушайте, Карпентер! Вы-то должны понимать, что это результат интерференции, часть общего смещения квантовой функции распределения!

«Господи, что я несу!»

— Шеф, вам накрыть в кабинете или в гостевой комнате?

Уверенный голос Эльзы вернул Шеффилда в реальность.

— В гостевой, — сказал он. — Мы уже идем.

Он встал и, обойдя стол, подал руку детективу, чтобы тому было легче выбраться из глубокого кресла.

— Спасибо, — пробормотал Карпентер, удержав ладонь адвоката в своей дольше, чем позволяли приличия.

Он прошел следом за Шеффилдом в приемную, оттуда в комнату, дверь в которую не заметил (недопустимая оплошность!), войдя в офис. На журнальном столике были разложены на тарелочках салаты, куриный шницель, ростбиф, спаржа, что-то еще, чего Карпентер никогда не пробовал и точно знал, что пробовать не будет, потому что один лишь внешний вид блюда вызвал у него отвращение. Он сел на низкий диванчик подальше от отвратительного блюда, на которое тут же нацелился адвокат, обладавший, видимо, меньшей чувствительностью или большим аппетитом.

— Это запеченный кальмар, очень вкусно, попробуйте, не пожалеете, — сообщил Шеффилд, проследив за взглядом детектива. Есть не хотелось. Карпентер понимал: не «что-то пошло не так», не так вообще все, и все служебные инструкции он сейчас нарушил, из следственного отдела его точно выставят, а может, вообще из полиции. Поделом.

Мысль не вызвала ожидаемого возмущения. Карпентер надел на вилку клубок чего-то отвратительного, заставившего сжаться желудок. Отправил в рот, чувствуя, что сейчас наступит конец всему, но он обязан, хочет того или нет, — спасти мир. Мир ни в чем не виноват, более того — мир ничего не подозревает и, возможно, погибнет, если он сейчас не съест отвратительный, но почему-то аппетитно пахнувший кусок кальмара или темного вещества, о котором слышал по телевизору в научно-познавательной передаче, правда, переключил канал, так и не узнав, чем темное вещество грозит человечеству.

Конец света не наступил — напротив, Карпентеру показалось, что свет в комнате стал ярче, глаза сидевшего напротив адвоката сверкали дьявольским пламенем, а слова, которые Шеффилд произносил, не забывая отправлять в рот еду, запоминались навсегда, хотя Карпентер не представлял, что означало «всегда» в данном конкретном случае: навсегда до конца ужина, навсегда до конца жизни или навсегда до конца Вселенной.

Кто-то ему звонил, и после пятого звонка Карпентер выключил телефон, совершив очередной служебный проступок, ни в немалой степени его не обеспокоивший.

Заглянула миссис Риковер, спросила, принести ли кофе и сколько подать чашек, потому что с минуты на минуту приедут Лаура с Витой.

— На всех, — ответил Шеффилд. — И себе тоже, милая Эльза.

Он не называл Эльзу милой при посторонних, и она восприняла это как знак. Лицо женщины осветилось удивительным внутренним светом, омолодившим ее лет на тридцать.

Когда вошли Лаура с дочерью, Карпентер размышлял о том, что может произойти с любой заданной ветвью альтерверса в случае, если максимум квантовой функции распределения смещается на единицу взаимодействия. Будет ли новое распределение соответствовать гауссову или, возможно, пуассоновскому, или новое распределение нужно рассчитывать по волновым функциям каждой взаимодействующей ветви. И насколько взаимодействие наблюдателя с системой ветвей может реально сместить распределение. Возможно ли это хотя бы в принципе?

— Конечно, возможно, — отвечая то ли на свои мысли, то ли на незаданный вопрос детектива, сказал Шеффилд и обратился к Лауре: — Дорогая миссис Шерман, я читал ваши материалы, они произвели на меня огромное впечатление. Садитесь сюда. Вы, дорогая Вителия, рядом с мамой, а ты, Эльза, — ближе ко мне. Это — детектив Карпентер, он будет охранять нас от неожиданностей, которых наверняка окажется больше, чем нам бы хотелось. Кстати, как к вам правильнее обращаться, дорогая Вителия? Может, правильнее — Лиз?

— Все равно, — улыбнулась девочка. Она скинула туфли и прижалась к матери, Лаура обняла дочь, поцеловала в щеку и повторила вслед за ней:

— Все равно, доктор Шеффилд.

* * *

— Кто я? — переспросил Эверетт, отошел к окну, встал рядом с Аланом, и Ализа удивилась, насколько эти два человека похожи. Сходство было не внешним, увиденное не совпадало с внутренним, более важным, знанием. У Алана было чуть удлиненное лицо, уши больше, чем ей нравились у мужчин, и торчали они, как два локатора. Руки… Она не обращала раньше внимания на руки Алана — длинные и худые, ладони широкие, а пальцы, напротив, будто принадлежали пианисту и способны были охватить больше двух октав.

Эверетт был другим — выше, крупнее, пропорциональнее сложенный. Он иначе смотрел. Взгляд Эверетта привлекал внимание настолько, что все остальное — губы, нос, лоб — теряло значение. Его можно было полюбить потому, что он соответствовал женскому идеалу мужчины. Таким должен выглядеть любимый, готовый подставить плечо, унести на закат, уберечь от опасностей. Судя по книге Бирна, настоящий Эверетт таким не был — эгоист, гедонист, и жену предавал без тени сомнений. Описанного Бирном Эверетта Ализа полюбить не смогла бы и очень жалела его супругу, как же ее звали, забыла… да, Нэнси.

И все же у двух мужчин было что-то настолько общее, что Ализа не воспринимала их как двух разных людей.

— Кто я? — переспросил Алан, повторив за Эвереттом не только слова, но и оттенки звуков и смыслов, все оттенки внутреннего содержания. Ответ содержался в вопросе, не в словах, а в том, что стояло за ними.

— Вы… — сказала Ализа. — Ты… Вы оба… Или ты один…

— Да, — сказали они одновременно.

— Мультивидуум?

Неприятное слово, не определяющее сути. Придуманное для теоретических рассуждений, но потому хотя бы понятное.

— Неприятное слово, — улыбнулся Эверетт. — Сути оно не определяет.

— Но по смыслу подходит, — возразил Алан.

— Но как…

— Я меньше всего думал, соответствуют ли мои формулы физической реальности, — объяснил Эверетт и кивнул Алану, тот кивнул в ответ и продолжил. Они, подумала Ализа, действительно запутаны, как два фотона, разнесенные в пространстве — времени на миллионы километров и десятки лет.

— Ализа, — говорил Алан, — если теория логична, красива и объясняет все, что прежде было в физике противоречиво и вызывало кривотолки, такая теория не может не оказаться правильной, даже если невозможно придумать ни одного эксперимента, чтобы доказать ее применимость.

— Мы — одно, — заявил Эверетт, казалось бы, перебив Алана, но Ализа не заметила, что говорить стал другой человек. Мысль продолжалась, и Ализа спросила:

— Не хотите ли выпить? Закурить? Оба. Ваши любимые сигареты? «Кент», насколько я помню? Алан? Доктор Эверетт?

— Нет, — ответил Алан, помедлив. — Вчера… да, вчера я не мог прожить без сигарет и виски. И еще без…

Он поморщился и с неудовольствием оглянулся на Эверетта. Тот невозмутимо слушал, сложив руки на груди.

— Без проституток. — Смущение Алана сказало Ализе больше, чем он мог выразить голосом. — Тот Эверетт… Вы… Если верить Бирну, каждый раз, приезжая в Лос-Анджелес, вы посещали публичный дом, а однажды помогли одной из женщин в ее делах.

— Нет, — отрезал Алан. Он никогда не был в Лос-Анджелесе. Никогда не посещал публичный дом.

— Нет, — покачал головой Эверетт. — Видите ли, Ализа… Я буду вас так называть, доктор Армс, мне так удобнее… Видите ли, дорогая Ализа, все гораздо сложнее, чем вам представляется. Максимум распределения сдвинулся, во взаимодействии сейчас участвуют не те ветви, что прежде, и человек, которого вы видите перед собой, не тот, кем был минуту или полчаса назад. И Алан не тот, каким был вчера. Максимум начал смещаться, когда доктор Кодинари достал из конверта одиннадцать листов…

— Я поняла! — Ализа подняла упавший на пол фломастер и дописала формулу, которую не закончил писать Алан. — Так, да? По сути, больцмановское смещение, кривая остается той же, но максимум сдвигается в зависимости от матрицы плотности, и частицы… я говорю о частицах, но вы-то понимаете, что это означает в данном случае… частицы из одной ветви оказываются в другой, ближайшей по квантовым характеристикам. Смещение на величину квантовой неопределенности. Как молекулы в закрытом сосуде, если его нагреть.

Эверетт кивнул. Алан смотрел на формулы, будто завороженный.

— Господи, — пробормотал он, — вот оно что!

— И вы, — Ализа ткнула пальцем в Эверетта, — не тот Хью Третий, который был гедонистом, любил женщин, изменял жене, не обращал внимания на собственных детей, выпивал, курил «Кент»…

— Я даже фирмой не руководил, — улыбнулся Эверетт. — И да, терпеть не могу выпивку, с детства не любил. Отец, он был офицером, пытался меня приучить к алкоголю, но ничего не вышло. По-моему, это что-то генетическое…

— Вы так думаете? — удивилась Ализа. — Вы все-таки Эверетт, верно? Генетически один человек.

— Казалось бы. Но мы с ним, — он кивнул на Алана, — тоже один человек, однако отличия вы прекрасно видите.

— Да, — согласилась Ализа. — Алан… — Она запнулась. Хотела, чтобы он произнес, наконец, слова, которых она ждала три последних года. Готова была сказать их сама.

— Алан, — повторила она, — пожалуйста…

Нужно было отвечать. Алан, будто слепой, сделал шаг, остановился, протянул к Ализе руки, отвел взгляд, спрятал руки за спину, отступил…

— Алан…

— Ализа, — пробормотал Алан. — Ализа, дорогая, я не тот, кого вы… Я — другой, понимаете? Это ужасно!

— Хватит препираться, — резко сказал Эверетт. — Мир меняется каждое мгновение, даже чаще, каждый квант времени. Максимум смещается все быстрее, и, если мы…

Он помолчал долю секунды и закончил скорее спокойным и умиротворенным голосом, нежели резким и беспощадным:

— Если мы не решим эту проблему сейчас, то скоро ее станет невозможно решить. В распределении изменится не только максимум, но и форма.

— И когда, — голос его опять приобрел исчезнувшую было жесткость, — дело дойдет до изменения физических законов, наступит конец. Точка. Сингулярность.

Эверетт вещал.

— Сначала изменения будут незначительны, но этого окажется достаточно, чтобы начали разрываться межатомные связи, предметы рассыплются в пыль, дома обрушатся, Земля и планеты сойдут с орбит, потому что изменится гравитационная постоянная, ядерные реакции синтеза в центре Солнца прекратятся, и эта зараза мгновенно распространится на все ветви альтерверса, на все многомирие! Мгновенно, потому что речь не о передаче информации, а об изменении самих основ…

— Перестаньте! — Ализа опустилась на диван, закрыла уши руками, а Эверетт пожал плечами, улыбнулся, неожиданно опустился перед Ализой на колени и сказал тихо, спокойно и убедительно:

— Ализа, милая, все будет. Все, чего вы от меня ждете. Не сейчас. Сейчас нам нужно ехать. Лететь. Спешить.

— Спасать мир? — Ализа хотела, чтобы в ее голосе звучала ирония, но произнесла два слова с беспомощностью ребенка, которому сказали, что он большой молодец и герой, а сам он чувствовал себя маленьким, беззащитным и слабым.

— Да, — твердо произнес Эверетт и оглянулся, ожидая от Алана подтверждения.

Алан достал телефон.

— Выключен, — констатировал он с удивлением. Включил. Мелодия соединила на дисплее две ладони, аппарат ожил и разразился длинной серией звоночков, сложившихся в бессмысленное подобие мелодии.

— Это Лаура, — сообщил Эверетт. — Ответьте, Алан, скажите, что мы будем… Сколько нужно времени, чтобы попасть отсюда в офис Шеффилда?

— Где это? — спросила Ализа.

— В Вашингтоне, — ответил Алан. — Три часа, если успеем к ближайшему рейсу.

— Самолет? — спросил Эверетт.

— Да.

— А такси?

— Примерно столько же.

— Нужно быстрее.

— Но…

— Алан, мы уже сместили максимум!

— Я не…

— Стойте где стоите. Закройте глаза. Ализа — вы тоже. Дайте мне руку. Нет, обнимите. Лучше я — вас.

Стало темно.

* * *

В полете молчали. Марк, сидевший у окна, закрыл шторку и спал. Или делал вид, что спал. Кодинари решил, что Эверетт не хочет разговаривать, сердится, ему нужно сейчас не в Вашингтон лететь по причине, которой он не понял и понимать не хотел, ему нужно было репетировать новую программу, без него ребята сделают все, как он показывал, но души в их исполнении не будет, и, когда он вернется — Марк надеялся, что пропустит только одну репетицию, — придется начинать заново.

Кодинари же, напротив, воспринял поездку как возможность еще раз вырваться из рутины. Когда позвонил детектив Карпентер из Вашингтона и попросил (попросил, да, но так, что Кодинари не мог отказаться) прибыть для выяснения важных вопросов, связанных с делом Эверетта, когда он сказал довольно резко «Извините, детектив, я занят, и если вам нужна информация, свяжитесь с детективом Остмейером, с ним мы уже беседовали», когда он это сказал и прервал связь, сердитый на весь мир и особенно на полицию Сан-Хосе и Вашингтона, когда он захотел вызвать миссис Чарлз и попросить, чтобы она приготовила кофе покрепче, раздался звонок с неопределимого номера, и голос, который он не знал, но узнал сразу, сказал: «Дик, ты должен приехать, и Марк тоже, обязательно!»

Он не стал звонить Марку, предупредил миссис Чарлз, что будет отсутствовать день-другой, клиентов, записанных на сегодня и завтра, переписать на более позднее время, не беспокоить его по пустякам, а пустяки — это все, что происходит сейчас в мире. Он вызвал такси, отправился в Мартин-хауз и уже не помнил, какие слова произнес, но сказал, видимо, нечто, заставившее Эверетта прервать репетицию, бросить музыкантам что-то вроде «Продолжайте без меня, мне нужно срочно уехать», и они помчались в аэропорт. Билеты он заказал и оплатил, когда здание аэровокзала уже вздымалось перед машиной, как айсберг, отколовшийся от безмолвного антарктического ледника. На регистрации они оказались последними, салон самолета был полупустым, в ряду из трех кресел они сидели вдвоем, и Кодинари на мгновение показалось… померещилось… почудилось… что в пустое кресло справа опустилась Марта в узком зеленом платье, в котором она была в тот день, он еще сказал ей, что платье ее стройнит, и поцеловал в щеку, хотя мог в губы, он до сих пор мучил себя вопросом: почему тогда он поцеловал жену в щеку, а не в губы, как обычно.

Кресло было пустым. Обед он все-таки съел — аппетита не было, но и отказаться не смог.

Эверетт спал или делал вид, что спит, самолет летел или делал вид, что летит, потому что движение почти не ощущалось. Марк злился, и адвокат это чувствовал, а может, Марк спал, а чувства обманывали Кодинари, как в тот день, когда Марта…

Не думать о белой обезьяне.

Стало темно.

* * *

Что-то было не так…

Что-то было не так с самого начала.

С той минуты, когда Кодинари переступил порог его кабинета. Еще до того, как был вскрыт пакет и на свет явились одиннадцать исписанных математическими значками листов.

В правом кресле у окна сидит детектив Карпентер, на угловом диванчике — девочка Вителия, странное существо, в свои двенадцать лет она выглядит на девять, а говорит, будто взрослая женщина. Девочку обняла ее мать, журналистка Лаура Шерман. Нервничает. Она тоже полагает, будто что-то идет не так? Шеффилду передается (флюиды? Эмпатия? Напряженные нервы?) ее состояние, и, может, потому возникла мысль — что-то пошло не так, и теперь…

Явились Кодинари с Эвереттом, Эльза доложила и заняла место свидетеля, в левом кресле. На ней было зеленое платье с широким темным поясом. И большая брошь на груди — Шеффилд прежде не видел этой броши у Эльзы, и не будь ситуация столь напряженной, непременно спросил бы. О броши? Или о платье?

Почему? То есть не «почему не спросил», а «почему не обратил внимания»?

Такого не могло быть. Эльза все время была у него на глазах. Вышла секунд на десять, чтобы встретить Кодинари.

Черт. А кресла? Они всегда так стояли. Но ведь раньше… Об этом он тоже не подумал? Когда он приехал в офис утром, эти кресла… Да, как всегда, как много лет! В кабинете было два — ДВА — кресла. Одно у окна, другое — перед столом, а у противоположной стены всегда стоял стол Эльзы. Кресло было — маленькое, Эльза сама его выбирала, чтобы ей было удобно.

Будто прорвало плотину.

Стены в кабинете были покрашены в светло-зеленый цвет. И белый потолок. Так любил отец, и так было много лет… Когда вошли Кодинари с Эвереттом, стены были белыми — как сейчас, а потолок — как сейчас — светло-голубым.

Шеффилд не мог встать. Ноги… Он их не чувствовал. Руки… Он сцепил ладони так, что побелели костяшки пальцев.

— Эльза, дорогая… Ты помнишь? В то утро, когда вскрыли пакет… Какое на тебе было платье, дорогая Эльза?

— Зеленое, шеф, мое любимое, с широким поясом. А почему… О, господи…

Вспомнила. Она тоже вспомнила.

— Не красное?

Эльза молчала.

Что-то пошло не так.

В висках застучали молоточки, заломило затылок. Давление? Стресс? Шеффилд зажмурился.

Стало темно.

* * *

Они стояли на ступенях перед входом в небоскреб, возвышавшийся, будто Стена Вокруг Мира из старого рассказа Когсуэла. Алан с детства помнил этот литературный образ, был поражен масштабом — точнее, словами, описывавшими Стену. И еще здание напоминало знаменитый «черный обелиск» Кларка, лунное послание инозвездной цивилизации.

Алан пытался сосчитать этажи, но такой возможности архитектор не предоставил — никаких стыков, окон, сплошной темный — не черный, а очень темный серый камень. Может — даже скорее всего! — не камень, а другой материал, почти не отражавший солнечного света. Если бы в здании были окна, стекла слепили бы не хуже тысячи зеркал.

— Боже… — повторяла Ализа, крепко уцепившись за локоть Алана. — Боже… Боже…

Шок.

Люди входили, выходили, мужчины, женщины, молодые и пожилые, в темных костюмах и чуть более светлых платьях. На первый взгляд казалось, что все носили одинаковую одежду, но на второй взгляд — чуть более внимательный — оказывалось, что это не так. Разнообразие фасонов, стилей и, в какой-то мере, цветов поражало. Именно это, а не здание, стало для Ализы шоком — в своем привычном брючном костюме она почувствовала себя Золушкой, которой еще не коснулась волшебная палочка феи.

— Пойдем, — нетерпеливо сказал Эверетт, — нас ждут.

— Где мы? Что это все?.. — потребовал ответа Алан, взглядом пытаясь найти двери, впускавшие и выпускавшие людей. Дверей не было: люди входили в стену, выходили из стены, это не поражало и выглядело естественным, хотя Алан не понимал, почему у него возникло такое ощущение.

Их ждали, и он знал — кто и зачем. Не мог вспомнить, но с ним такое случалось: просыпаешься утром в незнакомом месте, пытаешься понять, куда перенесся во сне, и только несколько ужасных секунд спустя узнаешь свою комнату, светильник на потолке, шкаф в простенке и окно, куда неистово бьется спозаранку вставшее и еще не растратившее сил солнце.

— Ализа, дорогая, все хорошо, — сказал он, и Эверетт одобрительно кивнул. — Мы в Вашингтоне, это Харвей-стрит, дом девятнадцать, здесь находится офис доктора Шеффилда.

Он обнял Ализу за плечи и впервые за годы знакомства ощутил слабый аромат ее духов, запах ее волос и кожи. Он обнял Ализу крепче и потерся щекой об ее щеку, неуклюже поцеловал в нос, а потом в губы, и она — к изумлению Алана — ответила на поцелуй. Для него это оказалось еще большим шоком, чем перемещение в пространстве — времени, которое можно было бы назвать телепортацией, если бы Алан не знал, что произошедшее имело совсем другую физическую природу.

— Пойдем, — повторил Эверетт, и Ализа отстранилась.

— Пожалуйста, Алан, — сказала она. — Не сейчас.

Разумные слова в неразумном мире.

Они так и пошли — обнявшись. Эверетт немного опередил их и, прежде чем войти в стену, показав пример спутникам, достал из кармана пиджака пачку «Кента», выбил сигарету, зажег ее, взмахнув рукой, как фокусник, закурил и протянул пачку Алану.

Алан вытащил сигарету привычным жестом, но смутился под взглядом Ализы и положил сигарету в карман. Эверетт впереди, а они следом прошли сквозь стену — подумаешь, невидаль.

Он узнал холл. Он был здесь несколько часов назад. Слева лифты, справа кафетерий, впереди огромное, во всю стену, мозаичное панно, изображающее древних, средневековых и современных философов и монахов, моряков на каравеллах, королей и королев, мужчин и женщин, род занятий которых нужно было вообразить. Множество людей, выведших человечество из тьмы незнания и неумения.

Он повел Ализу к лифтам вслед за Эвереттом, зная одно, понимая другое и не представляя, как совместить знание с пониманием.

— Какой этаж? — спросил Эверетт.

— Седьмой, но…

Эверетт кивнул, и лифт пошел вверх.

— Послушайте, — сказал Алан, — что-то здесь не так.

— Да, — согласился Эверетт, — но совсем не то, о чем вы думаете.

Лифт остановился, дверь открылась, Эверетт вышел в коридор и сделал Алану с Ализой приглашающий жест. Дым от сигареты почему-то приобрел сизый оттенок, но Эверетт продолжал дымить. Алан взял Ализу под руку и пошел по знакомому коридору вслед за Эвереттом. Он уже бывал здесь. Когда? Он помнил коридор другим, даже более того — другими, разными. Помнил, что двери были справа, и что двери были слева, и что двери были по обе стороны, и что дверей не было вообще, и коридор тянулся до противоположной стены долгой голубой пещерой, как туннель заброшенного метро.

Ализа смотрела по сторонам, будто тоже что-то узнавала, хотя этого быть не могло — она поднялась сюда впервые и узнавать ей было нечего.

— Алан, — сказала она, — пожалуйста, не оставляй меня.

Он крепче сжал ее локоть.

Эверетт остановился перед дверью с номером 777, поднял руку, чтобы постучать, но передумал — толкнул дверь ногой. Дверь истончилась в воздухе и исчезла. Внутри оказалась белая пустота, куда не хотелось входить и погружаться в пространство, как в молоко.

Эверетт вошел.

— Входите, нас ждут, — услышал Алан его голос из белого мрака.

Они переступили порог. Это была обычная приемная обычного адвоката, знакомая настолько, что Алан узнал постер, висевший на стене рядом с высоким, под потолок, коричневым шкафом.

Сердце стучало, Ализа что-то бормотала — то ли слова, то ли числа, то ли молитву, то ли нечто бессмысленное. Еще одна дверь — на этот раз обыкновенная. Эверетт потянул за ручку, и они вошли.

— Наконец-то, — сказал Шеффилд, сидевший за столом, будто погрузившись по шею в его неизмеримую глубину.

— Надо полагать, вы знакомы друг с другом.

У окна, выходившего на Арлингтон-стрит (Алан узнал здание на противоположной стороне улицы — банк «Арлингтон» и выше офисы компьютерных компаний, кажется, китайских), стоял и смотрел на Алана подозрительным взглядом детектив Карпентер. «Я его знаю?» — Мысль метнулась в щелку сознания, как мышь, оставив послемыслие, как послевкусие. Конечно, Алан знал Карпентера, только вспомнить не мог, когда и где они познакомились. Память подсовывала сразу десяток вариантов, выбирать из которых не было ни желания, ни времени. Алан кивнул Карпентеру, Карпентер махнул рукой с зажатой в кулаке сигаретой.

Шеффилд разрешил курить?

На коротком диванчике у другого окна, выходившего почему-то не на Арлингтон-стрит, а на Плессинг-сквер (Алан узнал скрывавшийся за кронами деревьев силуэт Марчет-холла), сидели Лаура с Витой. Вита радостно махнула Алану, а Лаура с подозрением посмотрела на Ализу.

В креслах сидели младший Эверетт и доктор Кодинари. У стены стояли два свободных стула. Алан сдвинул стулья, сел, не отпуская руки Ализы.

— Спасибо тебе, — тихо сказала она, и Алан крепче сжал ее ладонь.

Эверетт-старший остался стоять посреди комнаты.

— Все в сборе, — с удовлетворением констатировал он.

— Почти, — отозвался Шеффилд.

— Присутствие миссис Чарлз и детектива Остмейера необязательно. — Эверетт отмахнулся. — Их роль в процессе ниже одного стандартного отклонения. Возможно, они понадобятся в будущем, когда распределение изменится на величину, гораздо большую, чем сейчас, но мы ведь и собрались здесь, чтобы этого не допустить.

— Если вообще возможно, — неожиданно для себя произнес Алан, вспомнив переход от интеграла по поверхности к сумме состояний на восьмой странице рукописи.

Эверетт кивнул.

— Если это возможно, — согласился он. — Но мы здесь именно для того, чтобы сделать возможным…

— Почему мы? — вырвалось у Лауры.

— Вот! — воскликнул Эверетт. — Это главное! Я не знаю!

— Вы не знаете?

— Послушайте! Я написал уравнения. — Эверетт оглянулся на Алана, будто искал у него поддержки. На самом деле — Алан это понимал — все было наоборот, все не так. Эверетт подсказывал Алану ответ и хотел, чтобы именно он этот ответ озвучил. Потому что…

Потому что — так получилось, так изменилась функция распределения событий в многомирии, так сместился максимум, так сложились причинно-следственные связи, и Алан сейчас понимал больше, чем Эверетт. Главное — больше умел, хотя и не представлял — почему.

Понимание рождалось медленно, интуитивно. Осознание сути всегда возникало с нарастанием интерференции, увеличением числа склеек с собой в разных ветвях, в росте взаимных запутанностей. Когда это число устремлялось к бесконечности и все «я» становились единым существом, происходило, будто вспышка молнии, озарение.

Алан испугался. Впервые в жизни он испугался не кого-то (ах, как он боялся в детстве Чужого, приходившего невидимкой в его спальню!) и не чего-то (ох, как он боялся «слить» экзамен по теории струн в университете, хотя и знал, что беспокоиться не о чем). Алан испугался себя, неожиданной мощи, ниоткуда взявшейся психологической энергии. Он боялся произнести лишнее слово, способное сместить максимум распределения миров. Слово стало богом, слово было богом, слово, как сказано в Евангелии от Матфея, создало мир — какой-то из миров точно. От слова зависела судьба — судьба человека (бесконечного числа людей!) по имени Алан Бербидж, судьба женщины (бесконечного числа женщин!) по имени Лаура Шерман и ее дочери (дочерей во всех ветвях!) Вителии. Судьба женщины (бесконечного их числа!) по имени Ализа Армс.

Ализа, подумал он и посмотрел ей в глаза, не оборачиваясь. — Я хотел тебе сказать, но не понимал себя, а сейчас понял, и ты должна знать…

Я знаю, ответила Ализа взглядом, мыслью, чувством. Я всегда знала. Алан, у нас с тобой все хорошо, и у нас с тобой все плохо, у нас есть дети, двое — мальчик и девочка, и единственная дочь Селия… Мы любим друг друга, всегда любили, и мы друг к другу холодны. Мы запутаны в безбрежной Вселенной. Когда люди говорят «ах, как все запутано», они не представляют, насколько это верно в прямом физическом смысле… Я люблю тебя, Алан. Здесь и сейчас.

Лаура вздрогнула, то ли почувствовав мысль, то ли поняв — себя, прежде всего и единственно: себя!

— Я люблю тебя, Ализа. — Слова прозвучали вслух и заполнили комнату, хотя Алан был уверен, что произнес их мысленно — только для нее, для нее одной.

— Послушайте! — повторил Эверетт раздраженно. — Не время для…

— Но с этого надо было начать! — возмутился Алан, произнеся, наконец, слова, которые — знание стало осознанием — сместили максимум распределения, как хотел он. Он один, и он — мультивидуум, человек мироздания, бесконечно сложный и непознаваемый.

— С этого все началось, — заставив себя отрешиться от прочих мыслей, спокойно сказал Алан.

— С этого? — поднял брови Эверетт. — Началось с того, что в шестьдесят первом году Бор не пожелал меня выслушать.

— Я помню, — отмахнулся Алан. — Я был подавлен равнодушием классика, но пренебрежение Бора вызвало еще и злость. Помню, да. Сделать назло. Показать всем. Мы летели с Нэнси и Лиз над Атлантикой, будто плыли по белому бездонному и безграничному облачному океану, и тогда — почему-то это произошло, когда я отвечал на невинный вопрос Нэнси «почему самолет не поднимется выше, тучи такие угнетающие?», да, ощущение было именно таким, и я сказал, что летим мы в предназначенном для нас эшелоне с предназначенной для нас крейсерской скоростью пятьсот миль в час, и понял, каким должно быть продолжение диссертации. Если миров бесконечно много и в каждом существует наблюдатель, я, то вполне вероятно — тогда мне это показалось очевидным, — что все результаты единственного эксперимента, все мои «я» должны быть запутаны друг с другом и представлять единое квантовое целое. Единую квантовую суть. Описываться единой волновой функцией.

— Да, — нетерпеливо перебил Эверетт. — Будем предаваться воспоминаниям или исправлять ошибку?

— Какую ошибку? — удивился Алан. — Не было ошибки, я все рассчитал правильно!

— Потратив на это двадцать лет!

— Разве это были плохие двадцать лет, Хью?

Алан впервые назвал по имени своего альтер эго. Будто обращался к себе, говорил с собой, себе возражал, с собой соглашался, себя называл великим и ужасным неудачником.

Эверетт не ответил.

— Тебя не удивляет, — тихо спросил Алан, — что ты больше не хочешь курить и мысль о стакане виски тебе в голову не приходит? И о Нэнси ты думаешь не так, как еще минуту назад?

— А ты… — начал Эверетт и запнулся.

— Я никогда не любил виски, — буркнул Алан, — и курил раз в жизни. Но когда ты… когда мы… Наваждение…

— И растворение друг в друге, — согласился Эверетт, поискал взглядом, куда сесть, но все места были заняты, и он опустился на пол, сел по-турецки, скрестив ноги. — Если ты понимаешь лучше меня, то скажи, в каком из миров мы сейчас? Максимум распределения сместился, но мы… Мы?

— Это есть в моих… наших расчетах, — с легким раздражением сказал Алан. Ализа прижала его ладонь к груди, он почувствовал, как бьется ее сердце, наклонился и поцеловал Ализу в щеку. Никто этого не увидел: поцелуй случился во множестве реальностей, но не в этой. Здесь и сейчас поцелуй оказался мысленным.

— Мы можем сместить максимум на прежнее место? — спросила Лаура. — Сделать так, чтобы реальность стала какой была до того, как доктор Шеффилд распечатал конверт, а доктор Кодинари достал одиннадцать листков?

— Нет, — одновременно произнесли Эверетт, Алан и, как ни странно, детектив Карпентер, ничего не понимавший в математике, но прекрасно разбиравшийся в человеческих характерах, исключая собственный.

— Господи! — воскликнул Марк. — Там же, — он махнул рукой куда-то в сторону окна, — люди сходят с ума! Мир меняется на глазах, вы видели, каким стал этот дом!

— Да, — кивнул Алан. — И нет. Да — максимум сместился, и вся бесконечная цепочка миров стала другой. И нет — никто этого не заметил, никто с ума не сошел и не сойдет, потому что смещение означает изменение волновой функции каждого альтерверса. Следовательно — пропорциональное изменение волновых функций всех подсистем, включая, конечно, людей, камней, звезд, галактик…

— Вы хотите сказать, — поразился Марк, — что никто… то есть все…

— Марк, — обернулся к сыну Эверетт, — подумай наконец своей головой.

Марк испуганно посмотрел на отца — как в детстве, когда отец возвращался после работы. Марк — ему было двенадцать или тринадцать — сидел перед телевизором на полу, курил отцовскую сигарету, пачки «Кента» лежали на каждом столе, каждом кресле, на кухне их было, початых и запечатанных, столько, что хватило бы на весь класс, а может, на всю школу. Он курил почти год, не скрываясь. Мать как-то на него накричала, он огрызнулся, потом поцеловал, и она больше не приставала. А от отца Марк не то чтобы прятался, он просто знал место и время — курил там и тогда, когда отец не мог досаждать своим присутствием. В тот день Марк сплоховал, триллер был потрясный, улетный и офигенный, он обо всем забыл, и отец вошел, когда на экране двое дуболомов мочили доходягу. Марк представлял, как врывается в кадр, бьет одного дуболома по шее, начисто вырубая, а другого — в пах, отчего тот сворачивается в трубочку и с воем уползает из кадра под крики режиссера «Стоп! Еще дубль!». Марк понял, что отец вошел в комнату, только тогда, когда Хью встал перед ним, загородив собой экран. Марк вскочил, сигарета выпала, рот наполнился горькой слюной, безумно хотелось сплюнуть, но это было так же невозможно, как смотреть в глаза отца, ледяные, спокойные. Взгляд заставил Марка поднять окурок, погасить в ближайшей пепельнице (пепельниц в квартире было ненамного меньше разбросанных всюду пачек), он поплелся в кухню, взгляд подталкивал в спину, Марк выбросил окурок в мусорную корзину и только потом обернулся.

Он был один, отец, похоже, вскользь на него посмотрев (а ему-то показалось…), ушел в кабинет и что-то бодро насвистывал, то ли уже не думая о сыне, то ли вообще о нем не подумав.

Этот взгляд. Эти голубые глаза. Все его детство, все его школьные годы, вся его юность… Одно мгновение.

«Подумай наконец своей головой».

Единственная фраза, сказанная отцом сыну за многие годы.

Отметив битву сознаний, занявшую несколько миллисекунд безразмерного времени, Алан продолжил:

— Изменение волновой функции меняет все — память тоже. Марк, вы помните себя таким, каким, как вам кажется, были всегда, верно? Иногда вспоминаете то, чего с вами не было, забываете что-то из того, что было? Этим людям, — Алан махнул рукой в неопределенную даль, — в голову не пришло, что изменилась их реальность. Те, кто были счастливы в прошлом распределении, стали беженцами в нынешнем, но они теперь помнят не былое счастье, а неудавшуюся, разбитую жизнь на развалинах. Тот, кто прожил половину жизни в нищете среди трущоб, здесь и сейчас, сидя на заседании совета директоров «Таско», вспоминает, как в молодости ездил с родителями отдыхать на Гавайи. Мы — это наша память. В том числе память о нашем теле, о наших болезнях…

— Но тогда, — протянул Марк, постаравшись «включить мозг» и повернувшись к отцу спиной, — какая разница, куда сместился максимум? Если никто не почувствовал изменений. Да! — спохватился он, ощутив спиной насмешливый взгляд отца: «Включил ты мозг, но почему только наполовину?» — Послушайте! Тогда и мы… Мы все…

— Мы — нет! — отрезал Алан. — Мы это смещение вызвали, мы, в отличие от всего живого во Вселенной, это смещение осознаем. Только мы, никто больше, потому что…

Он запнулся, пытаясь подобрать единственно верное слово. Даже эта короткая пауза показалась Эверетту слишком долгой, и он перебил Алана:

— Потому что мы, тут присутствующие, запутаны друг с другом, как система элементарных частиц. Так получилось. Мы — единый квантовый организм. Можем говорить о себе «я», не заморачиваясь деталями. Наше единое Я инвариантно относительно любого преобразования функции распределения и, следовательно, любого смещения максимума. Я вызвал это смещение, Я его осознаю.

— Ну и прекрасно! — Карпентер давно хотел вставить слово и, наконец, ему это удалось. — Для остального мира ничего не изменилось, верно? Никто ничего не понял, да? Так какая разница? Чего беспокоиться?

До него неожиданно дошло.

— Черт, — пробормотал он. — Значит, я теперь не… То есть не работаю в полиции? — Он закатил глаза. — И квартиры у меня здесь нет? Где мне жить?

А еще нет Долли, с которой они договорились пойти в воскресенье в театр Кабуки, открывший сезон на Харкон-стрит. Нет ее бифштексов, которые он ел с отвращением только из-за нежной любви к этой безнадежно застрявшей в собственном детстве женщине, без которой, ему казалось, жизнь кончится. Долли, которую он любил и называл Долли-побрякушка, есть и в этой реальности, так же ходит по улицам, как прежде, но здесь и сейчас она с другим, а его, Карпентера не помнит и никогда не знала, и, если они встретятся на улице, она пройдет мимо, а он будет стоять, буравя взглядом ее затылок, а она не обернется, а если обернется, то удивленно или рассерженно… А вдруг… Вдруг — черт бы побрал квантовую физику! — увидев его, Долли воскликнет «Господи, черт с архангелами, это же Майк!».

Вдруг…

Эверетт ответил на не заданный вслух вопрос — медленно, выделяя каждое слово.

— Мы — метавидуум[8]. Единое квантовое существо. Мы — это Я. И мы — Я — лишь ничтожная осознающая часть реального метавидуума, реального Я, у которого таких запутанных частей — бесконечное число. Вы следите за мыслью?

Они не следили. Они мысль думали одновременно с ним. Шеффилд сидел, закрыв глаза. Он не знал физики, он ею пренебрегал в школе, не изучал в Гарварде, не интересовался, став адвокатом. Сейчас он физику знал, понимал, ощущал — но это было тяжело, и он мучился. Мучился, но цеплялся за новое знание, запихивал его в себя горстями, и с каждой секундой ему становилось легче. И труднее, потому что он был Эвереттом, Бербиджем, Ализой Армс и Лаурой Шерман, Карпентером и Лиз Эверетт… девочкой Витой. Он был в настоящем, он был в прошлом, он просто пытался быть.

Подобные чувства испытывал каждый, а Вита еще и жила прошлой жизнью Лиз, но ей было легче других — ненужное пока знание она инстинктивно отбрасывала, происходившее было для нее игрой, самой интересной, самой любимой, самой…

— Мамочка, — пробормотала Вита, прижимаясь к Лауре, — мы ведь вместе?

Конечно, милая, подумала Лаура, и Вита кивнула. Я это ты. Ты это я.

— Теперь представьте, — продолжал Эверетт, — бесконечное число частей Я стало манипулировать функцией распределения. Я еще не стал единой бесконечной сутью. Для этого требуется время, в течение которого Я-метавидуум полностью осознáю свою суть и смогу действовать в многомирии как единый разум. Это время, скорее всего, достаточно велико. Во всяком случае, больше нескольких дней, потому что процесс осознания начался, когда Я вскрыл конверт, и Я прочитал текст. Я все еще не полностью осознал даже себя. Я все еще думаю не только вместе, но и каждый сам по себе. В разных ветвях Я сдвигаю максимум распределения чуть иначе. В принципе, в одну сторону, потому что релаксация идет, и ее не остановить. Но с разными скоростями в разных мирах.

— Господи… — пробормотал Алан, прикрыв глаза ладонью. Он увидел свет, свет был черным, и чернота ослепила.

— Господи… — пробормотала Ализа и расплакалась. Она плакала, и ей становилось легче.

— Господи… — пробормотала Лаура, поняв, что хотел сказать Эверетт-Алан-Шеффилд-Карпентер-Ализа.

— Мамочка… — улыбнулась Вита.

И это, продолжал Эверетт молча, не было смысла говорить вслух, они — он — Я понимал без слов. Это означает, что распределение колеблется, возникают автоколебательные процессы, на которые Я повлиять не могу. Автоколебания возрастают и разрушают миры. Каждую ветвь. Любую. Волновые функции взаимодействуют. Новое равновесие наступит, релаксация произойдет, но это будут ветви, не похожие на те, что были.

— Но, — попытался возразить Карпентер, — люди помнят свою реальность и уверены, что ничего не изменилось. Реальность меняется только для нас, а для всех остальных…

Он не закончил фразу, поняв ее бессмысленность. Автоколебания могут стать запредельными, и миры начнут разрушаться, чтобы прийти к новому равновесию и новой функции распределения. Воспоминания начнут рваться так же, как будут рваться и сшиваться реальности.

Мир погибнет.

Мир выживет. Но станет другим.

Может — даже наверняка! — новое равновесие будет более совершенным. Но — другим. Хотим мы — Я — этого?

Марк встал. Марк расправил плечи. Марк подошел к отцу, смотревшему на сына с возраставшим удивлением. Роли переменились.

— Хью, — сказал Марк, взяв отца обеими руками за лацканы пиджака — жест, о котором и помыслить не мог в юности. — Хью, ты темнишь, верно? Ты недоговариваешь. Мы одно — да. Но не все, верно? Откуда ты взялся, отец? Ты умер полвека назад. Здесь и сейчас тебя быть не может. Или, ко всему прочему, ты открыл, как перемещаться во времени?

Он крепко держал отца за лацканы, и — удивительно — Эверетт не только не сопротивлялся, он положил обе ладони поверх рук постаревшего сына и гладил его пальцы.

— Отпусти его, — сказал Алан. — Он не явился ни из прошлого или из другой ветви. Если бы не было нас — всех нас, которые Я, — не появился бы и он.

Шеффилд приоткрыл правый глаз и кивнул. Карпентер громко выдохнул и с присвистом вдохнул. Лаура что-то шептала на ухо дочери, Вита слушала и улыбалась, глядя не на мать, а на застывшего, как статуя командора, Хью.

— Это решение волнового уравнения для метавидуума со смещенным максимумом распределения. Верно, Хью? Порождение подсознания. Я же видел — в Принстоне. Сначала возникла тень. Тень была, а человека не было. Наше общее подсознание тогда еще только формировало решение. Когда я пришел к Ализе — помнишь, дорогая? — вы уже выглядели почти человеком. Этакий призрак, Тот, Кто Пришел Со Мной. Ализа вас еще не видела — я прав, дорогая? — но вы уже были. Без вас метавидуум не смог бы сформировать связи, вы нас всех объединили — ваша память, ваше прошлое, ваш ум. Когда в этом кабинете распечатали конверт с формулами, возникло столько миров, сколько последствий для мироздания могло иметь это ваше действие, доктор Шеффилд. Именно тогда начал формироваться метавидуум — Я.

Алан подошел к окну. Улица изменилась. Люди внизу шли по тротуарам, ехали на велосипедах, легких открытых электромобилях, транспортный поток выглядел незнакомо редким. С высоты Алан не мог разглядеть, во что были одеты люди, скользнул взглядом и стал следить, как менялся стоявший напротив «Гроссер-хилл». В прежнем, оставшемся неизвестно где и, может, уже не существовавшем мире это было тридцатиэтажное офисное здание, где размещались, в основном, строительные компании. Красиво отделанный белым и розовым камнем фасад напоминал парус, выгнутый по ветру. Сейчас Алан видел четырехгранную черную пирамиду — окна, окна, окна, непрозрачное стекло. У пирамиды то появлялся, то исчезал — с частотой в две-три секунды — верхний этаж. Его будто срезáли невидимым ножом и сразу возвращали на место. Зрелище завораживало, Алан не мог оторвать взгляда.

— Я тоже! Как красиво! — радостно сообщила Вита, с детским восторгом воспринимавшая все новое.

«Мы с тобой одной крови — ты и я», пришла Лауре на ум строчка из Киплинга. В детстве «Книга джунглей» произвела на нее такое впечатление, что она, десятилетняя, стала тайно от родителей собирать необходимую, как ей казалось, мелочь, чтобы при первом удобном случае отправиться в Африку, Индию, на острова Полинезии — куда угодно, где живут люди одной с ней крови. Людьми одной крови она считала и волков, и тигров, и даже огромную анаконду, приползшую из другой книги, прочитанной раньше и полузабытой.

Фраза изменилась. «Мы — одно. Мы — это Я. Я — это мы».

— Смотрите, — сказал Карпентер, — летающий дом.

Шеффилд приоткрыл правый глаз и посмотрел, хотя видел и с закрытыми глазами. Угол зрения показался ему странным, и он захотел убедиться, что видит правильно.

Из-за пирамиды выдвинулся и повис не над улицей, а чуть в стороне, цветастый параллелепипед со светившейся надписью на фронтоне: «Клуб Интер». Три этажа, колоннада, трубчатое образование (лифт?) соединявшее здание, видимо, с землей — а может, и нет, видно было только, как «лифт» ввинчивается в «Интер» снизу.

— Перестаньте думать по-разному! — потребовал Хью и бросил рассерженный взгляд на сына, будто именно Марк мешал общему сознанию. Марк втянул голову в плечи — он и сейчас благоговел перед отцом, боялся, любил, чувствовал отторжение, привязанность, постоянное присутствие в себе и постоянное отсутствие в жизни.

Господи, как все сложно… И зачем?

— Что мы должны СДЕЛАТЬ? — спросила Ализа, и вопрос повторили (мысленно или вслух?) все, кто находился в комнате. Голоса слились, будто в оперном ансамбле, унисонное разноголосье, выверенное настолько, что понадобился бы фурье-анализ, чтобы разложить фразу на голосовые составляющие.

Фраза прозвучала и застыла в воздухе.

Я, осознавший себя метавидуум, представил неисчислимые варианты своего будущего и будущего Вселенной в новом, им же созданном варианте равновесия. Определил максимум — группу наиболее вероятных альтерверсов. Прочувствовал новые «крылья» распределения — две группы миров, чрезвычайно маловероятных, но все же существующих в квантовой реальности.

Были миры, в которых Я мог чувствовать себя комфортно — все его составляющие добились чего хотели, были счастливы и радовались жизни. Но располагались эти миры в «крыльях» распределения, и люди погибали от неизвестных науке и неожиданных, как удар ятагана, эпидемий, от природных катастроф, случавшихся чуть ли не ежедневно. Я был счастлив в этих мирах, но несчастливы были миры, и спасти их у Я не было ни возможности, ни сил — разве что заново переместить максимум распределения, но тогда в «крылья» — зону несчастий — попали бы миры, где люди сейчас жили в свое удовольствие, миры, расположенные ближе к максимуму, ближе к устойчивости, дальше от возможных статистических и квантовых флуктуаций.

Я прочувствовал и такие миры, где «счастье было так возможно, так близко…», миры, где Я не сумел достичь в своих жизнях того, к чему стремился, миры, где Я оставался не то чтобы несчастным, но не удовлетворенным. Я жил, любил, многого добился и мог еще большего добиться в просчитываемом будущем, но грызла все его сущности неудовлетворенность собой, неустроенность, неравновесие духа.

Я подошел к окну и смотрел, как здание «Конвент-клуба» медленно поднималось к зениту, будто восходившая луна. К подножию, освещенному изнутри мягким бирюзовым матовым притягивающим взгляд сиянием, поднимались с улиц люди — Я знал, что это были Летатели, генетически преобразовавшие себя в возрасте, когда это допускалось и даже приветствовалось как по медицинским, так и по статистическим показаниям. Я мог быть среди них — Я узнавал даже на таком расстоянии мультивидуумов в равновесии сутей — но Я хотелось пока побыть одному. Одной, — поправила Я себя и улыбнулся своей подавшей голос наивности. Я был, Я была, Я есть, Я к себе еще не привык-ла. Я еще многое должен понять в этом мире, и главное: нужно ли что-то менять, смещать максимум нового равновесного состояния Вселенной.

Спасать мир? От чего? Для чего? Мир нуждается в спасении?

В спасении мир не нуждался. В исправлении — да.

Я оглядел себя. Я-Хью был преисполнен уверенности: все, что Я делаю, — правильно.

Я-Алан подошел и протянул руку в знак полного понимания и доверия. Знак был символическим, Я-Хью в прежние времена не ответил бы, прежний Хью Эверетт не терпел прикосновений, особенно мужских, об этом знали домашние и сотрудники, а с чужими он общался, соблюдая невидимую, но ясно ощутимую и понимаемую любым собеседником дистанцию. Я-Алан и Я-Хью всегда были единым целым, но не осознавали этого, а сейчас запутанность их волновых функций исправила эту ошибку.

Я-Алан вложил в рукопожатие все чувства к Я-Хью, а Я-Хью — всю рациональную привязанность к самому себе.

Я-Марк был человеком более эмоциональным, нежели отец, и более чувствительным, чем Бербидж. Он любил каждого солиста из ансамбля, они много лет провели на сцене, перелеты, отели, репетиции, женщины, жены, подруги, новые идеи, восторг и порой неприятие зрителей — все это и многое другое, что составляет жизнь, сблизило их. Ощутив себя Я, Марк узнал и грусть потери. Он потерял друзей, прошлое, звучавшую в душе музыку. Музыка продолжала звучать, но стала другой, Я-Марк не мог ее напеть и понимал, что никогда не сможет исполнять в концертах — никто не услышит, на каком бы инструменте ее ни сыграть и каким бы голосом ни спеть.

Я-Марк обнял Я-Хью и Я-Алана, чувство было новым и приятным, будто себя обнимаешь, жест напомнил детство, когда мама отправляла его в душ, а он сопротивлялся, но приходилось становиться под струи горячей воды, и он обнимал себя за плечи, будто мог укрыться от жестких капель.

Я-Вита стала девочкой, которую Я-Марк поцеловал на выпускном вечере в средней школе, класс распадался, кто-то — он в том числе — переходил в высшую школу, кто-то бросал учебу, а кто-то учиться и не начинал. Я-Вита вспомнила — памятью Я-Марка, — как он смотрел на Янину Коврич, она училась в параллельном классе, и он следил за ней взглядом на переменах и в школьном дворе. За ней приезжала старая женщина на старой машине и увозила в старую непрочитанную сказку, а он страдал, и на последнем совместном вечере, когда джаз-банд, где он был барабанщиком, начал новую композицию, он положил на стул палочки, спустился в зал, с колотившимся сердцем подошел к Янине, протянул ей потную от волнения руку, Янина ему улыбнулась, и они танцевали как сумасшедшие. Друзья, оставшись без барабанщика, играли его любимую музыку, а он целовал Янину в закутке, куда в любой миг мог войти кто-нибудь из учителей, но им было все равно, и Я-Вита чувствовала его мучительный от сдерживаемой страсти поцелуй на своих губах, первый мужской (мальчишеский?) поцелуй в ее жизни. Я-Вита крепче прижалась к матери, и Я-Лаура услышала: «Почему я не знала раньше, как это сладко, безумно». «Да, безумно», — подтвердила Я-Лиз, чья память тоже была частью памяти Я-Виты, Лиз была взбалмошной и нежной, влюбленной и куксившейся, Я-Вита не то чтобы приобрела часть ее характера, в ней и самой было намешано многое, о чем она прежде не подозревала. «Не прячься», — сказала Вита, и Я-Лиз вышла из тени, выпорхнула, будто птица из клетки…

«Боже, — Я-Лаура увидела, как внезапно изменилась дочь. — Оказывается, я тебя совсем не понимала…»

Я-Ализа подошла к Лауре, сидевшей в обнимку с Витой на диванчике для гостей. Диванчик в новой реальности оказался меньше, чем в прежней, Лауре с Витой было тесно, и Я-Ализа присела перед ними на пол, положила руку на колено Лауры, другую — на колено Виты, так они и застыли, будто три грации в Метрополитен-музее новой реальности.

Все хорошо. Я-Ализа не говорила и даже не думала, это было ощущение знания. Когда-то Ализа решила стать физиком, хотя не любила математику. В колледж Грина она поступила, как ей казалось, случайно и совсем не по своим способностям, хотя решила на экзамене все задачи с отчаянием неофита — не перепрыгивая стену, а пройдя насквозь, как электрон под энергетическим барьером. Алана она познакомила с собой через неделю после того, как увидела на своей защите в Принстоне. Ализа отчаянно боялась, что ее «завалят», но все прошло хорошо.

Он не подозревал о знакомстве еще год, пока она не попросила его помочь с вычислением. «Математика, — сказала она, — не мой конек».

Ты — это я. Так она думала, так хотела. Это не было — до поры до времени — сексуальным чувством молодой женщины к умному мужчине (разве? Не обманывала ли она себя?). Мысли Алана она читала, как увлекательную книгу, ей казалось, что Алан говорит с ней, даже когда он молча проходил мимо.

«Мы — одно целое», — думала она. И так стало.

Я-Алан подошел к Ализе, коснулся ее мыслью, ощущением тепла, близости, уюта. Они видели то, чего еще не разглядели остальные, и поняли то, что от остальных, даже от Хью и Марка, было скрыто.

Я-Шеффилд, закрыв глаза, рассматривал новый мир. Я-Кодинари смотрел его глазами, будучи изначально сцеплен с Я-Шеффилдом квантовой запутанностью. Оба в свое время стали адвокатами, оба чуть ли не в один день женились, у обоих не было детей, и жены умерли почти в один день, но они не знали об этом, живя в разных концах Соединенных Штатов и не предполагая, что суперпозиция становится все более жесткой. Формулы в пакете, хранившемся в сейфе у вашингтонского адвоката-нотариуса, связывали их — и еще Марка, Хью, Виту, Алана, Ализу, а затем Лауру и Карпентера — сильнее, чем ядерные силы связывают нуклоны в ядре.

Смотрите, показывал Я-Шеффилд, на Мильтон-авеню люди, собравшись группами, смотрят в небо, отсюда не видно, но оттуда видно прекрасно — в сгущающейся синеве сумерек Марс, видите? Не напрягайте зрение, просто смотрите, как на текст в книге. Видите, как сходит с орбиты спускаемая капсула «Скорпи-8», капелька на рыжем фоне, хорошо видно, правда? Присмотритесь, внутри трое — американец, англичанин и русский — первые люди, которые опустятся на Марс, наверно, уже опустились, только сигнал еще не достиг Земли.

А еще смотрите, показывал Я-Шеффилд, сегодня премьера на Бродвее, в театре «Рушпин»: пьеса-интро, играют все, купившие билеты, никто не знает своих ролей, пока не открылся занавес — голографический купол, отделяющий реальность от виртуальности. Хотите поучаствовать? Мы-то можем и без билетов.

Оставьте, перебил Я-Хью, это лишнее, успокойтесь, Шеффилд, дайте вашу руку, и вы, Кодинари, и вы, Карпентер.

Когда — очень скоро — релаксация закончится, суперпозиция станет полной, и Я смогу наконец установить нужный максимум в распределении.

Я-мы стану владыкой мироздания?

Кто это спросил? Никто. Мысль возникла из небытия — мысль другого метавидуума? Уже познавшего себя?

Ты-вы думаешь, что сумеешь изменить распределение миров, чтобы создать идеальное равновесие? Идеальное многомирие?

Кто спросил?

Неважно. Ответь.

Нет, думает Я. Идеальное не существует.

Я помогу. Ты не один.

Кто — ты?

Узнаешь, когда закончится релаксация. Просто — подожди.

Я жду.

Часть четвертая

Детектив Остмейер не жаловался на память. Ему не нужно было дважды читать документ, чтобы запомнить. Не наизусть, конечно, но все уровни заложенного в текст смысла. Коллегам часто казалось, что Остмейер придирается к словам, требует, чтобы фразу, часто употребляемую, например, для описания места преступления, составитель отчета заменил другой, более соответствующей случаю, поскольку случай неповторим, и описание должно быть адекватным, иначе, будучи представлено в суде, оно усложнит ведение процесса.

Остмейера называли занудой, хотя на самом деле он любил точность и страдал от того, что добиться нужной точности не только от коллег, но даже от себя удавалось редко.

Он сидел перед экраном компьютера в закутке на втором этаже полицейского отделения номер двадцать девять Сан-Хосе и страдал. Все было не так. Смысл выведенного на экран документа оказался искажен. Не так все было, совсем не так. К своему ужасу Остмейер не мог вспомнить, как выглядел документ на самом деле, до изменений.

В оригинальном, документе было сказано, что эксперт-криминалист Джон Реган обнаружил на ручке двери сейфа в кабинете адвоката-нотариуса, доктора Ричарда Кодинари молекулярные следы прикосновений пальцев. Удалось извлечь из материала данные, достаточные для анализа ДНК гипотетического грабителя (грабителей), и это был большой успех расследования, потому что других материальных следов проникновения в офис кого бы то ни было обнаружить не удалось. Сравнение отрезков ДНК с данными Банка данных Центрального архива показало удовлетворительное совпадение (вероятность девяносто один процент) с ДНК Марка Оливера Эверетта, музыканта и рокера, проходившего по делу как свидетель, а также с ДНК адвоката-нотариуса, доктора Чарлза Шеффилда, в чьем офисе похищенный документ хранился в течение полувека.

Такую информацию документ содержал три часа назад, и Остмейер сообщил об этом по телефону секретарше Кодинари миссис Чарлз. Он полагал, что в результате намеренной утечки информации получит важный для расследования результат.

Какой? Остмейер мучительно пытался вспомнить — и не мог.

В документе на экране не было сказано ни слова о ДНК, о совпадении, о молекулярных следах. Реган сообщал, что обнаруженные на ручке дверцы сейфа молекулярные следы являются обычным загрязнением. Такие следы во множестве обнаруживаются практически во всех пробах, из-за чего отдел криминалистики завален никому не нужной работой. Смысл фразы был прост: «Ребята, работать надо лучше». Остмейер представил выражение лица Регана, когда тот писал экспертное заключение.

Он нашел в списке абонентов номер эксперта и бросил в пространство: «Вызов!» Слово прозвучало слишком резко, и опознаватель в телефоне не сразу отреагировал. Прошло секунд шесть, в течение которых Остмейер готов был полезть на стенку от нетерпения, прежде чем прозвучал сигнал вызова, и еще почти целую минуту пришлось ждать, пока вечно занятый Реган скажет «Ответить».

— Я получил документ, и мне он не нравится, — заявил Остмейер. Утром они с Реганом уже здоровались, когда одновременно вошли в холл, оставив у дежурного удостоверения. Реган произнес нейтральную фразу о погоде и поспешил к лифту, а Остмейер поднялся к себе пешком. Лифтами он пользовался, только если подняться нужно было на этаж выше шестого.

— Барри, у вас плохое настроение? В чем дело?

— Я получил документ, — повторил Остмейер. — Но вы его, я вижу, заменили.

— Я? С чего бы? Я не отправляю документ, если он не окончательный. О чем вы, Барри?

— Это измененный документ, — упрямо повторил Остмейер, — хотя в параметрах файла он отмечен как оригинальный, созданный в девять часов тринадцать минут и отправленный в девять восемнадцать с вашего адреса. Тем не менее между тем документом, что я читал полтора часа назад и успел предпринять по этому поводу определенные следственные действия, и тем документом, что вижу на экране, есть принципиальная разница.

— Вряд ли это возможно, — недовольно произнес Реган, — но, зная вашу дотошность, если не сказать больше, я проверю.

Остмейер услышал стук — Реган положил телефон на стол. Легкое постукивание — Реган нажимал на клавиши. Бормотание — Реган предпочитал разговаривать с искусственным интеллектом, а не вводить письменные приказы.

— Нет, — сказал Реган в трубку. — Все правильно.

— Что правильно? — Остмейер хотел кричать, но заставил себя говорить спокойно. — Вы писали, что обнаружили следы ДНК Марка Оливера Эверетта, проходящего…

— Окститесь, Барри! — Реган не дал Остмейеру закончить фразу. — Какая ДНК? Какой Эверетт? Что с вами сегодня? Пустые пробы, как обычно. Вы бы лучше научили своих людей не брать лишних проб. Мы и без того завалены работой!

— Но я помню!

Железный довод.

— Барри! — в голосе Регана зазвучал металл. — Прошу не отрывать меня от работы. Если угодно, я перешлю документ еще раз, чтобы вы убедились в его аутентичности.

Короткие гудки.

Реган никогда не был так груб! И что с его голосом? Простужен? Нет, Остмейер перекинулся с экспертом парой слов в холле, голос звучал обычно.

Документ, о котором шла речь, появился в почте, Остмейер привычно сказал «Открыть», экран мигнул, появилась заставка «письмо удалено в корзину», и почтовое отправление исчезло.

— Черт, — сказал Остмейер скорее с недоумением, чем раздраженно. Он опустил взгляд на клавиатуру, и лишь тогда холодок страха пробежал по спине. Расположение клавиш отличалось от того, к какому он привык за много лет. Где «Enter»? А, вот, посредине сверху, где были кнопки с литерой F. Какого дьявола? И буквы расположены не в привычном порядке. Если бы он стал, как всегда, печатать вслепую, получилась бы абракадабра. А если бы стал наговаривать?

И еще. Почему он не обратил внимания сразу? Невнимательность — худшее качество дознавателя!

Монитор был чуть больше размером, чем еще несколько минут назад. Монитор изменился на его глазах! В правом верхнем углу появилась наклейка, которой прежде, конечно, не было — Остмейер не терпел никаких посторонних наклеек, надписей, чего угодно. Ничто лишнее не должно отвлекать внимание.

Ему мерещится? Нужно ущипнуть себя за ладонь или щеку, и реальность возвратится?

Телефон. Остмейер протянул руку и застыл. Это был не его телефон. То есть минуту назад, когда он разговаривал с Реганом, телефон был привычным, выданным, как и всем в управлении, год назад, когда заменяли старые модели на продвинутые, хотя от новых функций все равно не было никакого прока, Остмейер ни разу ими не воспользовался.

Этот телефон… Больше размером. Иконки… Почему такие? Были квадратные, теперь круглые.

Нет, сказал себе Остмейер. Подумай-ка головой. Ты прекрасно понимаешь, что не пьян, не рехнулся, реальность воспринимаешь адекватно, пришельцев, которые могли бы влезть в твой мозг и перегрузить программу, как это описывают фантасты, не существует в природе.

Спокойно.

Что еще изменилось?

Он оглядел комнату. Черт. Исчез постер с изображением моста «Золотые ворота». Вместо него на стене висело трехмерное изображение индийского храма… как его… неважно. Нет, важно. Остмейер помнил название, он никогда ничего не забывал.

Он вытер тыльной стороной ладони проступивший на лбу пот.

Телефон заиграл фрагмент знакомой песни… Какой? Не вспоминалось. Прежде была мелодия из «Темного завтра» в исполнении группы «Стрип», Остмейер поставил мелодию в день, когда получил телефон, и не менял. Он любил постоянство в жизни, компенсируя стрессы на работе.

Остмейер поискал на дисплее телефона иконку ответа и нашел ее, конечно, не там, где она была всегда. Если бы он по привычке ткнул пальцем в знакомое место (он делал это не глядя), то попал бы на иконку «Менгер». А это что такое?

Вызов продолжал звучать, и Остмейер осторожно коснулся нужной иконки кончиком указательного пальца.

— Барри, — сказал незнакомый голос, — почему так долго не отвечаете?

— Представьтесь, пожалуйста, — ответил Остмейер, как отвечал всегда, если звонили с незнакомого номера незнакомым голосом.

— Что?! Представиться? Барри, вы что…

— Пожалуйста, представьтесь.

— Вы выпили?

— Пожалуйста, пред…

— Детектив Остмейер! — Голос теперь звучал сухо, в нем были слышны металлические нотки. — Жду вас у себя в кабинете с отчетом по делу Эверетта.

Отбой.

Три минуты Остмейер сидел, глядя в пространство и положив ладони на стол, ему казалось, что дрожат пальцы.

Логически. Изменился я или изменилась реальность? Есть третий вариант? Нет. Естественный вывод — что-то произошло с ним самим. Но он не пил, позавтракал как обычно — кофе, пара тостов. Если что-то кто-то зачем-то и, главное, как-то подмешал в кофе (больше некуда), реальность для него не могла измениться в долю секунды, так не бывает. Химия действует иногда очень быстро, но никогда — мгновенно. Будто переключили из одного режима в другой.

Допустим, галлюцинация. Одновременно зрительная и тактильная? Движения пальцев привычны и неизменны. Не на своем месте иконки и клавиши.

Какое дело он вел? Правильно — дело Марка Оливера Эверетта. Пропал конверт с формулами его отца, Хью Эверетта Третьего, умершего от сердечного приступа полвека назад. Формулы… При чем тут формулы? Он их даже не видел, а, если бы и увидел, то ничего бы не понял, математика для Остмейера была китайской грамотой.

Что-то здесь… Да! Хью Эверетт Третий — Остмейер видел по каналу «Дискавери» — придумал параллельные миры. Ты-здесь, ты-там, и ты-еще-где-то в другом мире.

Логично. Но невозможно. Одно дело — формулы, математика, физика… как ее… да, квантовая. И другое дело — реальность, где добился немалого, хотя и далеко не всего, чего хотел, женился на Зальме, развелся, детей, слава богу, не создал, не его это хобби — дети. Зальма потому и ушла, что он не хотел детей — хобби у него было другое: скачки. Он не играл на тотализаторе, он прекрасно умел считать деньги и, будучи детективом, отлично понимал, к чему приводят подобные игры. Но смотреть, как лошади несутся по дорожкам, холка к холке, Длинный отстает, надо же, зато Красивая сегодня в ударе… Счастье!

В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, вошли.

Двое. Одного Остмейер узнал: коллега, детектив Олли Киперман. Второго видел впервые.

— Олли, — сказал Остмейер, — добрый день.

И перевел взгляд на второго. Что-то знакомое в этом человеке было, но память молчала. Памяти Остмейер доверял больше, чем зрению. Глаза могли ошибаться, а в памяти хранилась уже обработанная сознанием информация, лишенная наносных ненужных деталей, но соотнесенная с истинной, а не кажущейся, сутью событий.

— Вы… — начал он и умолк.

Киперман отвернулся. Второй прошел к стоявшему напротив стола, привинченному к полу стулу, сел, нога на ногу, Остмейер успел удивиться нахальству посетителя прежде, чем услышал:

— Детектив Остмейер, доложите результат работы по делу Эверетта.

Сказано было сухо, твердо, но Остмейер наметанным взглядом оперативника видел, что внутренне посетитель кипит и едва сдерживает эмоции.

— Олли, — спокойно сказал Остмейер, глядя на Кипермана, — кто этот нахал и почему ты привел его ко мне? По делу Эверетта он не проходит, иначе его физиономия была бы мне знакома.

Киперман покраснел, и Остмейер совершил самую грубую ошибку в жизни, решив, будто Олли чего-то стыдится.

— Детектив Остмейер, — неизвестный повысил голос, — отстраняю вас от работы. Все дела, которые вы ведете, передайте детективу Киперману. Немедленно. Документы и значок сдайте на выходе, там будут предупреждены.

Остмейер вскочил, но выплеснуть возмущение не успел. Так же быстро, как уселся, незнакомец поднялся и вышел. Секунду назад он сидел, положив ногу на ногу, и вот его уже нет в комнате, а Киперман остался и покраснел еще больше. Таким смущенным Остмейер его никогда не видел.

— Что с тобой сегодня, Барри? — Киперман не произнес, а выдавил из себя несколько слов.

— Что это значит, черт побери? Кто этот тип? Что за комедия? Кого ты, черт побери, привел?!

Я кричу, отметил Остмейер. Это плохо.

— Барри! Ты хочешь сказать, что не узнал Кептона?

— Какого еще Кептона?

Киперман взял себя в руки, подошел к столу, встал напротив Остмейера и сказал, глядя ему в глаза и не позволяя (известный любому следователю прием) отвести взгляд:

— Арчибальд Кептон, майор Кептон, начальник полиции округа. Твой непосредственный начальник, Барри. Ты работаешь с ним тринадцать лет. Тринадцать лет, Барри!

Киперман говорил голосом, которого Остмейер не знал. Другой тембр, другие интонации. И взгляд другой.

Тем не менее это был Олли, кто же еще. Он, конечно. И не он.

Остмейер опустился на стул, обвел взглядом кабинет, еще раз отметил уже замеченные несообразности, вспомнил, что утром все было в порядке, все как всегда, нестыковки начались, когда он говорил с Реганом, да, точно. Значит…

Что это могло значить, в сознании не укладывалось. Память услужливо вытащила из закромов цитату из Конан Дойла. «Если отбросить все невозможное, тогда то, что останется, будет истиной, какой бы невероятной она ни казалась». Остмейер не читал Шерлока Холмса, как-то посмотрел сериал, не понравилось, чушь собачья, а фразу, которую Холмс якобы повторял при каждом удобном случае, он запомнил именно потому, что при нем ее произносил время от времени чуть ли не каждый знакомый детектив. Наверно, кто-то все-таки читал про Холмса и рассказал другим. Запоминающаяся фраза. Но глупая. Потому и запоминающаяся.

— Барри, — с сочувствием сказал Киперман, — пойди домой и отоспись. Придешь в себя, поговори с Хилти. Кэп с тобой говорить не захочет, это очевидно. Пусть Хилти за тебя заступится. Конечно, документы и значок придется сдать, ты же понимаешь.

Остмейер стукнул кулаком по столу. Киперман говорил с сожалением, но Остмейер ощущал за его словами скрытое удовлетворение и даже злорадство. Наверно, давно мечтал перейти из своего закутка в этот — все же чуть побольше. И дела вести самому, а не быть на подхвате. В свое время Остмейер так же мечтал занять место детектива Брона. Ждать пришлось несколько лет, пока тот не ушел на пенсию.

— Я никогда так себя не вел, верно? — спросил Остмейер, глядя на постер.

— Да. Что-то с тобой случилось.

— И в моей внешности ты заметил кое-что, чего не было раньше?

— Я…

Киперман замолчал, приглядываясь.

— Уши, — сказал он, удивившись собственной невнимательности. — У тебя уши изменились. Мочки меньше. И ямочка на подбородке. У тебя ее не было.

— Во-о-т, — протянул Остмейер. — И постер не тот.

— Постер? — Киперман оглянулся. — Он здесь уже год висит, ты сам его…

Он осекся.

— Что ты хочешь сказать?

— Дело Эверетта, — пояснил Остмейер, не прояснив ничего ни Киперману, ни себе. — Дело о пропавших формулах Хью Эверетта Третьего.

— Ну?

— Не «ну», а Эверетт, который умер полвека назад, предсказал, что существуют параллельные миры. Ты видел «Трех в звездолете»? Впрочем, может, и фильма такого нет. Мы-то с тобой видели, а видел ли ты — не знаю.

— Что ты, черт побери, несешь, Барри?

— Посмотри за окно, Олли. Там — через дорогу — стеклянный куб с вертолетной площадкой на крыше. Здание «Интернешнл Пластик, инкорпорейтед».

— Барри… То есть…

Это действительно Остмейер? Уши, ямочка…

— Ты же знаешь, что через дорогу — Стептон-парк. Сто лет ему, если не больше.

— Во-о-т…

Остмейер не встал, не подошел к окну. Он знал, что Олли говорит правду. Он закрыл глаза и вернулся в реальность, которая была ему знакома с детства, с первого воспоминания: как он упал на острый край лежавшей на полу штуки, было очень больно, он заревел, и мама его подхватила… Вспомнилось ярко, как в стереофильме.

Как теперь жить?

И еще. В этой реальности был свой Остмейер? Тот, кто здесь вел дело Эверетта. Сейчас может открыться дверь, и войдет настоящий хозяин кабинета.

И что тогда?

«Детектив Остмейер», — позвал его тихий голос. Говорил точно не Олли. Олли молча изучал Остмейера, которого вроде бы знал, но теперь сильно сомневался.

«Детектив Остмейер», — повторил голос, и Остмейер вспомнил — память на этот раз не отказала, — где и когда слышал этого человека.

Эверетт. Марк Оливер Эверетт. Остмейер отпустил его и другого тоже, адвоката, у него не было оснований их задерживать, и, насколько он знал, Эверетт улетел в Вашингтон. Там он сейчас и находился, во всяком случае коллега, детектив Карпентер, не сообщил больше никаких сведений.

«Да, — сказал голос Карпентера. — Многое изменилось, для вас тоже, вы это почувствовали, верно?»

Остмейер промолчал. Он не знал, как ответить. Не что — а как. Вслух? Мысленно? Подумать — и Карпентер услышит? В телепатию Остмейер не верил, двух телепатов-шарлатанов он как-то задержал на сутки, потом, правда, пришлось отпустить, но что это за люди, он успел представить. Нет никакой телепатии.

А что тогда?

— Вы связаны с этим делом, и вы с нами запутаны, — сказал Карпентер.

Запутан? Впутался по самое не могу? И называется это квантовой суперпозицией волновых функций метавидуума. Точно. Так и называется, что бы это ни означало.

— Мне прилететь в Вашингтон? — спросил Остмейер. То ли вслух, то ли мысленно — он и сам не понял.

«Нет», — ответил голос, которого он не слышал раньше. Не узнал, но знал. Эверетт. Не Марк, а Хью Третий.

«Нет, — повторил Эверетт, — вам нужно дождаться, когда закончится релаксация».

«Закончится что?»

Он и это знал. Релаксация. Физический процесс установления личности метавидуума. В запутанном равновесном состоянии не имеет значения, находится ли часть метавидуума в Вашингтоне, часть в Сан-Хосе, а еще часть, может быть, в галактике М31, которую чаще называют Туманностью Андромеды.

— Хорошо, — сказал он, — я жду.

Остмейер почувствовал, что он не один. То есть один, конечно, но и не один в то же время. Кого-то он знал, кого-то узнал сейчас — смутно, далеко, близко, рядом, в нем самом, отдельно, вместе. Двое Эвереттов, которых он различил по цвету мысли — у старшего, умершего полвека назад, мысли были ярко-оранжевыми, а у молодого, хотя какая молодость в семьдесят лет, но все-таки молодого, так ему представлялось, мысли были цвета кофе с молоком, если налить в чашку с двойным кофе одну чайную ложечку холодного молока, как он обычно делал.

Алан Бербидж, добрый день, Алан. Доктор Шеффилд, мое почтение. Миссис Шерман… Вителия… Лучше Вита — согласен. Доктор Армс, Ализа… Доктор Кодинари, мы вместе теперь, добрый день…

И Карпентер, конечно.

— Барри…

А это Киперман.

Остмейер открыл глаза и посмотрел на коллегу взглядом, от которого тот отшатнулся, как от пощечины. Киперман инстинктивно потянулся к наплечной кобуре под пиджаком, инстинктивно отдернул руку, инстинктивно поднялся, инстинктивно повернулся на каблуках и так же инстинктивно покинул комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Уже в коридоре Олли то ли пришел в себя, то ли забыл о случившемся — отправился к себе в закуток и занялся разбором улик по делу об ограблении магазинчика Волфсона на углу Веллингтон-авеню и бульвара Хостингера.

Остмейер посидел еще минут десять, ощутил наконец Я, потерял себя, нашел себя. Идти или ехать было незачем и некуда, для запутанных волновых функций не существует расстояний в пространстве — времени.

Я улыбается.

* * *

Я ищет реальность, наиболее подходящую Я как метавидууму. Цель — изменить функцию распределения, чтобы реальности, совместимые с выбором, оказались в максимуме. Разбросанные по краям распределения, волновые функции плохо совместимы, а некоторые даже не входят в суперпозицию.

Все достаточно просто, поскольку Я — метавидуум и влияет на функцию распределения одним своим присутствием в той или иной реальности. Математика достаточно проста, и Я использует для поиска окончательных решений частные заготовки. Формулы, которые вывел, будучи всего лишь мультивидуумом по имени Хью Эверетт Третий.

Я, конечно, представляет, почему Я — оба Эверетта, два адвоката, двое полицейских, двое квантовых физиков… Закон парных сочетаний, как принцип зарядовой нейтральности Вселенной. Каждая ветвь разветвляющихся, склеивающихся и независимо развивающихся миров непременно нейтральна, иначе ветви, заряженные по-разному, прекратили бы свое существование за квантовое время взаимодействия. Квантовые флуктуации вынужденно создают и такие реальности, но они настолько недолговечны, что в общем балансе и, тем более в расчете функции распределения, не играют роли. Нужно учесть, что существуют и большие флуктуации, вроде тех, что высекают из квантового вакуума не виртуальную пару «электрон — позитрон», но пару реальную — как на границе эргосферы черной дыры. В природе существует все, что не противоречит ее законам.

Я пробегает мысленным взором «ближайшие» реальности, отличающиеся на величину квантового смещения. Для классических реальностей, где только и могут существовать люди, квантовая единица на деле может означать (и означает) очень много. Иногда — так много, что жизнь становится невозможна, и планета погибает в жаре расширившейся солнечной короны, а то и вовсе не рождается из-за неудачного распределения масс в протопланетном облаке.

Я выбирает миры. Это легко — просмотреть, прочувствовать. Миров бесконечно много, и Я не может учесть все. Впрочем, можно попытаться, хотя для этого придется отказаться от понятия времени, и Я пока не знает, возможно ли это в принципе, но, главное, — если возможно, не приведет ли к всеобщему коллапсу волновой функции или — что ничем не лучше — к декогеренции, распаду сознания Я на бесконечное число сознаний и подсознаний составляющих Я индивидуумов.

И еще. Я понимает, внезапно, неизбежно и радостно, что ничто человеческое Я не чуждо. Я любит, Я ненавидит, Я скорбит, радуется, верит (странное ощущение — вера, но она у Я есть, как есть и неверие). Я хочет бродить по институтскому парку в Принстоне, по тропинкам, по которым ходили в разное время Эйнштейн, Вигнер, Уилсон, Линде, множество ученых, чьи мысли и идеи структурировали реальности, вне воли и понимания их создателей изменяли распределение вероятностей, смещали максимумы — по сути, создавали будущее, бесконечное число разных будущих.

Я противоречит себе, это важное качество метавидуума. Метавидуум внутренне противоречив по определению — иначе Я не может эволюционировать, а эволюция неизбежна, как рост энтропии.

Шеффилд — противоположность Кодинари. Ализа бешено ревнует Лауру к Алану, Лаура отвечает взаимностью. Это хорошо, хотя и составляет определенное неудобство, когда Я принимает важные решения. Однако неудобство с лихвой компенсируется эмоциональностью.

Есть, однако, изъян. Или, напротив, достоинство, которое Я пока не оценивает. Я-Вителия запутана с Лиз Эверетт, покончившей с собой, во всех известных Я классических реальностях. Из-за принципа неопределенности Лиз ушла из жизни в интервале от 1992 до 1997 года, сведя счеты с жизнью на Гавайях, в Рио-де-Жанейро, Сиднее, Джакарте и даже в Осаке. Важно, что запутанность Виты и Лиз не приводит к физической склейке, и Лиз не становится частью Я. Я ощущает это как ущербность и неопределенность причин и следствий. Я — не совершенное существо, Я это понимает. Прекрасно — есть возможность развития! Я это печалит, потому что Я не может понять Я полностью. Возможно ли это в принципе — понять Я?

* * *

Алан и Ализа вернулись в Принстон поздним вечерним рейсом. Ализа пыталась вздремнуть, но мысли и чувства не давали расслабиться. Она ощущала себя частью Я и еще кого-то, большего, чем Я. Она пыталась мысленно создавать математические структуры, Алан сначала помогал, потом подумал, что это ни к чему, а оставшийся в Вашингтоне Хью сказал, что математика отвлекает Я от движения к цели. Хью был прав, но математические символы рождались сами по себе, Ализа ничего не могла с этим поделать. Тогда вмешалась Лаура, заметив, что Ализа пытается с помощью математики отвлечься от чувства более значительного — от любви к Алану.

«Ты ревнуешь!»

«Да», — призналась Лаура, и Алан подумал вслух, чтобы обе слышали:

— Девочки, я люблю вас обеих, ведь это то же, что любить себя.

— А себя ты любил всегда! — с иронией подхватила Ализа.

Алан смотрел в окно, самолет начал снижаться, запад нещадно горел угасающим солнечным пламенем, и Алан видел не только жгучую фотосферу, но смутные очертания короны. Непривычное зрелище, о котором Хью сказал, что теперь, похоже, Я может воспринимать недоступные прежде нюансы — например, контрасты в яркости и много чего еще, для индивидуума недоступное.

— Мамочка, как красиво! — воскликнула Вита, видевшая, то, что видел Алан, и то, что видела Лаура, и то, что было перед глазами Хью и Шеффилда. В первые мгновения девочке было страшно, она подумала, что возвращаются кошмары, от которых ее избавила доктор Шолто, но Лаура взяла дочь за обе руки, Алан ее успокоил радостной эмоцией, Хью довольно резко заставил страх уснуть в общем подсознании, а раскрывшаяся перед Витой память Я оказалась такой увлекательной, что девочка погрузилась в нее, вскрывая слой за слоем. Память сопротивлялась, как желе, которое Вита рассекала ложечкой, чтобы отправить в рот сладкий кусочек детской радости.

— Осторожнее, милая, — беспокойно предупредила Лаура. — Наша общая память может оказаться для тебя непосильной.

— Не может, — вмешался Хью. Он ехал в убер-такси по Драйн-плаза, направляясь в отель, зарезервированный в прошлой реальности. — Наша память потрясающе интересна, я вижу такие глубины, ты их тоже видишь, и кое-что тебя наверняка могло бы шокировать, если бы твоя память была отделена от общей…

— Секс, например, — буркнул Карпентер, вспомнивший о ночных бдениях с Анитой Гаспаро, его прежней любовницей, которую он однажды с заранее продуманным цинизмом, оскорбил. Анита влепила ему ожидаемую (он знал ее характер!) пощечину, собрала вещи и убралась из его квартиры. Вспомнил он и о первой ночи Лауры с будущим отцом Виты, будто все происходило с ним самим, и он перепугался, что те же картины может увидеть Вита… Нет, успокоил Марк, успевший адаптироваться в общем котле памяти. Виту, как всех нас, не может шокировать ничто, даже…

Он вспомнил бурные похождения юности, когда являлся домой рано утром, мать стояла у окна и пыталась разглядеть его, возвращавшегося с очередной любовной… не нужно называть это… кто сказал?.. Отец? Ты не был чопорным и всегда называл вещи своими именами. Да, сынок… Ты никогда не называл меня сынком! Дело не в том, как кого назвать, дело в сути, она теперь тоже общая. Отец, я понимаю тебя, но не могу не осуждать, я теперь помню, как ты отзывался о маме!

Послушайте, сказал Карпентер, и коллега Остмейер присоединился к этой мысли, оставьте память в покое, у Я будет много времени, чтобы структурировать память, это очень увлекательно (особенно для Виты, сердито подумала Лаура, а Вита поцеловала маму и вспомнила… ой, что же это…), это очень увлекательно, повторил Карпентер, но давайте к делу.

Дело мы и так делаем, сказали Хью с Аланом. Шеффилд кивнул, стоя перед сейфом, где лежали закрытые дела, ждавшие часа, когда бумаги можно будет за давностью лет отправить в мусоросжигатель, а Кодинари отстранился, он только что вник, понял и оценил красоту математики Эверетта. Математики, которую с детства терпеть не мог, не знал, не понимал, а сейчас прочувствовал ее красоту, куда большую, чем красота зимнего рассвета, женской груди, музыки Вивальди и композиций Марка.

Математика…

Функция распределения вероятностей квантовых миров многомирия.

Все хорошо. Я летит в Принстон, в Сан-Франциско, едет в отель «Бертон», входит в свою квартиру на улице Мажори, держит мать за руку, обнимает за плечи Ализу, прикорнула на плече Алана, Я…

Группа миров с квантовой скоростью (квант пространства, деленный на квант времени) смещается к максимуму, и скоро…

Что-то не так.

Я ощущает тревогу. Неожиданную, невнятную.

Опасность.

* * *

Профессор Шарль Тезье, возглавлявший физический факультет Нового Парижского университета, Нобелевский лауреат 2029 года, выключил компьютер, потянулся, заложив руки за голову, и подумал, не предполагая, что думает словами русского поэта девятнадцатого века, которого он не только не читал, но о существовании которого даже не слышал.

«Исполнен долг, завещанный от бога мне, грешному…»

В бога Тезье не верил.

Подумать только: все началось пару дней назад, когда позвонила журналистка с канала «Научные новости» и задала глупейший вопрос о найденной рукописи Хью Эверетта Третьего. За полвека после смерти Эверетта в физике сделано столько нового и важного в области многомировой интерпретации квантовой механики, что автор этой популярной теперь теории вряд ли понял бы половину, а с другой половиной вряд ли согласился бы. Сам Тезье — было дело — в соавторстве с аспирантом написал две проходные статьи о нелинейных скрытых членах в уравнении Шрёдингера. На работы ссылались, но продолжать исследования в этом направлении никто не хотел, даже Маржуа, аспирант-соавтор, выбравший после защиты диссертации иную стезю: ушел в промышленные структуры, как молодой Эверетт в свое время. В отличие от Маржуа, Эверетт карьеру сделал, а этот пока не достиг ничего.

Мысли профессора блуждали, перескакивая с предмета на предмет, как воробьи за окном. Лето в Париже выдалось не таким жарким, как в прошлые годы, и даже воробьи это почувствовали.

Тезье уселся в кресле удобнее, увеличил на экране масштаб написанного и медленно, оценивая каждую формулу и каждое слово в описании, перечитал статью, которую по вдохновению написал за сутки и собирался сегодня же отправить в «Nature».

После того, как журналистка, не разбиравшаяся в том, о чем спрашивала, оставила его в покое, Тезье вернулся на сайт, где опубликована была страница эвереттовской рукописи, и вгляделся, вчитался, вдумался в написанное. Идея пришла, как удар молнии — быстрая, яркая, сверкающая, бьющая по нервам. Вряд ли сам Эверетт понял, какую замечательную мысль записал за несколько часов до смерти. После диссертации этот очень умный, но чрезвычайно самонадеянный человек не создал в физике ничего не только важного, но даже сколько-нибудь интересного. И эти формулы… Наверняка ни Эверетт, ни кто бы то ни было из современных физиков не понял их истинного значения.

Тезье не нужно было читать остальные десять страниц, чтобы разобраться в сути. Осенило его на середине страницы.

О-ппа!

Это же один к одному — вывод функции распределения вероятностей, только не в классической термодинамике, а в квантовой многомировой реальности. И если продолжить разбор формулы под номером четыре, присоединив к ней стандартную меру существования, введенную Вайдманом в 1993 году, то получится очень интересно!

Тезье так увлекся вычислениями, что пропустил обед, не поехал в университет на семинар, отослал Жаклин поездить по магазинам, чтобы не мешала, забыл обо всем на свете, работал, как бывало только в далекой юности, когда идеи влетали в мозг, будто ласточки перед дождем — быстро, неожиданно, красиво.

Теория должна быть красивой эстетически, только тогда у нее есть шанс оказаться правильной.

То, что Тезье записывал сначала на листах бумаги, а потом, проверив, в компьютер, было красиво, чертовски красиво, изумительно красиво. Эверетту такое в голову прийти не могло — в восемьдесят втором для этого еще не созрели условия. А Тезье оказался в нужное время в нужном месте.

И получилось.

Итак. Волновая функция Вселенной состоит из бесконечного числа линейных и нелинейных членов, описывающих множественность ветвей. И распределяются эти ветви, как вероятности в функции Гаусса или Пуассона.

Функция распределения имеет максимум, и любая классическая реальность — к примеру, наша, где сегодня в Париже прошел дождь, а на улицы вышли «зеленые шапки», чтобы протестовать против повышения налогов на табачные изделия, — так вот, наша реальность может оказаться в «крыльях» распределения, а может, в центре. И если учесть динамическую природу функции, то получается…

Он сначала не поверил. Легко вывел, формулы достаточно просты — во всяком случае, для него, занимавшегося квантовой физикой всю сознательную жизнь.

Можно изменить психоидную составляющую. Значит, можно изменить расположение максимума. Значит, можно… Черт, к этой мысли нужно сначала привыкнуть!

Можно манипулировать реальностями, манипулировать физически, смещая ближе к максимуму или дальше от него. Да, это стандартные склейки и ветвления, ничего формально нового. Ничего, кроме неожиданного обстоятельства: статистическая физика многомирия — так он назовет созданную им новую науку — позволяет сознательному наблюдателю влиять на функцию распределения. Не на физическую реальность, конечно, но на распределение волновых функций, это чистая математика.

Переходить из одной реальности в другую?

Если попробовать…

Нет. Он серьезный ученый, а не молодой авантюрист. Нужно еще раз десять проверить каждую формулу, каждый символ, каждый знак, вдуматься в суть, потом — завтра! — собрать семинар, доложить, выслушать возражения — а они будут, и в большом количестве! — разбить оппонентов их же оружием — формулами, убедить…

В чем?

И главное — зачем?

Впервые в жизни Тезье подумал, что истинный, меняющий мировоззрение физический эксперимент можно провести не в лаборатории, не на Большом коллайдере, не с помощью дорогостоящей аппаратуры, а здесь и сейчас — сидя в кресле. Это выглядит безумием, а может, таковым и является, но это безумие подготовлено всем развитием физики за последние лет восемьдесят. Лучшие умы. Они прекрасно понимали, что изобретают не просто формулы, не просто описывают странную квантовую реальность. Они понимали, что создают Вселенную — такой, какой она не была раньше.

Или не понимали?

Эверетт мог понимать. Довел ли он вычисление до конца? В новостях передавали, что бумаги, полвека хранившиеся в сейфе, содержат одиннадцать листов, как выразился комментатор, «с непонятными формулами и без единого нормального слова». Что такое «нормальное» слово, и зачем нужно слово там, где логика расчета и математических граничных условий ведет за собой так же, как тропа, проложенная в густом лесу, но ясно видимая даже в полночь. Нужно только идти, не сворачивая, подчиняясь логике пути.

Тезье подумал, что мысленный разговор с собой — от страха. Да, он боялся того, что сделал. Того, что получилось. Интересно — о, боже, как интересно! — было бы сравнить его расчет с расчетом Эверетта. Тезье был уверен, убежден, готов был отдать голову на отсечение, во всяком случае в фигуральном смысле, за то, чтобы увидеть десять страниц, не показанных в новостях. Сумел ли Эверетт сделать то, что после него никому не приходило в голову?

И Тезье не пришло бы, если бы не озарение.

Он похолодел от неожиданной мысли. Разве он единственный из физиков видел страницу? В мире достаточно прекрасных ученых, разбирающихся в квантовой механике на уровне, никому более недоступном. Де Ла Фоссет, Горен, Юсикава. Горделли. Каремор. Луисотт. Бардеев. Кого он забыл? О ком не подумал? Кто из них — или кто-то другой, ему неизвестный — сидит сейчас перед экраном компьютера или перед листом исписанной формулами бумаги и, как он, смотрит и думает, смотрит и понимает, смотрит и знает. Ноу хау. Самое великое ноу хау в природе!

А может, кто-то из них, пока он тут распыляет свой разум в сомнениях, уже сопоставил формулы, принял решение, разветвил миры, сместил максимум распределения? Может, мироздание уже изменилось? Может, он, Тезье, уже живет, существует, бездействует не в той реальности, где родился, окончил школу и университет, защитил диссертацию, работал в ЦЕРНе, написал двести семнадцать статей, сделал несколько важных открытий в квантовой теории поля, получил сначала Мейеровскую, а два года спустя Нобелевскую премию, женился — поздно, да, но зато по любви, и был счастлив в том мире, в той реальности, которой, возможно, больше не существует…

Если я это помню, подумал он, значит, именно в этой реальности я сейчас и нахожусь. Если меняется реальность, меняется память. Или… Он знал, конечно — сам участвовал в дискуссии во время Батлеровского симпозиума три года назад, — что есть минимум две главные точки зрения на проблему ветвления и наблюдателя. По версии Меклера — Динова, память наблюдателя полностью замещается. В каждой ветви память другая и соответствует мировой линии из конкретного прошлого. Иначе человек сошел бы с ума от того, что помнил бы десятки, сотни, а может, миллиарды и триллионы прошлых ветвей, ведь любая из них могла привести к сегодняшнему состоянию! А может, правы физики — несть им числа, и трудно назвать, кто был первым, — считающие, что память все-таки сохраняется, и наблюдатель, оказавшись в новой для него реальности, продолжает жить прежними воспоминаниями. Выходя из дома, он помнит улицу такой, какой она была раньше, до ветвления. И ведь есть в психологии (психология физики — особый разговор!) примеры и того, и другого поведения. Много примеров. Много бесспорных исследований.

И как выбрать?

Но мы — любой из нас — все равно выбираем. Каждую минуту, каждое мгновение. Чем нынешний выбор отличается от обычного? Только знанием результата?

Тезье с трудом поднялся из-за стола и подошел к окну. Солнце склонилось к закату, исчезло за покатой крышей дома напротив, и здание казалось темным, безжизненным и безнадежным. Там на семи этажах размещались офисы двух десятков фирм, названий которых Тезье не помнил, а скорее, никогда и не знал. Все окна были темными — странно. Обычно там и по ночам светились три-четыре окна, а в предвечернее время — десятки. Еще не поздно. Почему же?..

Холодок пробежал по спине. Мало ли почему… Случайности в мире так часты…

Далекая телебашня стояла на своем месте — хорошо.

Жаклин…

Почему он вспомнил о жене только сейчас? Он должен был подумать о ней сразу, как только закончил вычисление и получил результат.

— Жаклин! — крикнул Тезье, понимая, что она не услышит из своей комнаты. Жена никогда не нарушала его уединение и никому не позволяла ему мешать. Может, поэтому он так много успел в жизни. А может, поэтому не успел сделать многое из того, что мог. Кто скажет?

— Жаклин!

Он доковылял до двери, потянул на себя тяжелую створку…

Боже!

Дверь всегда открывалась легко.

Он вцепился в ручку… Раньше ручка была в форме ятагана, а сейчас…

Она круглая!

Что-то с памятью или…

Я сделал это?!

Он все-таки раскрыл дверь и крикнул во всю силу легких:

— Жаклин!!

Крик отразился от стен длинного коридора, заканчивавшегося большим окном, а может, дверью на балкон. В коридор выходили по три закрытые двери с каждой стороны. Это стало для Тезье шоком, потому что должна была быть одна — направо — дверь в супружескую спальню и другая — налево — всегда открытая, раздвижная, в кухню.

— Жаклин… — выдохнул в безнадежной попытке позвать жену Тезье.

Нет ответа.

Он не знал, за какой из шести дверей нужно искать.

И есть ли в этой реальности у него жена.

При полном эмоциональном раздрае и ужасе, поднимавшемся к голове неумолимо и беспощадно, разум у Тезье работал нормально. Настолько нормально, что, ужасаясь, профессор четко представлял причину своего существования в двух запутанных квантовых состояниях — рациональный ум отдельно, эмоции отдельно. Понимание, впрочем, возникло немного погодя, а сначала, стоя на пороге кабинета и глядя в глубину никогда не существовавшего коридора, он чуть не обмочился от страха, думая, не ошибся ли в последней формуле, не стал ли этот мир результатом простой перестановки плюса и минуса или неверной записи суммы волновых функций.

Этого быть не могло. Невозможно изменить реальность, всего лишь написав формулу. Математические значки на бумаге. Наблюдатель влияет на объект измерения. Наблюдатель преобразует мир. Эти слова в последние лет двадцать стали в квантовой физике обыденными. Да, преобразует, да, влияет, но на уровне элементарных частиц!

Тезье понимал — пока подсознательно, — что эта отговорка гроша ломаного не стоит. Потому что, записав последнюю формулу, которую он перед этим десять раз перепроверил, он не мир изменил. Он вычислил — и, значит, создал реально — другую форму функции распределения квантовых миров. Находящихся в суперпозиции. Неразрывно связанных. Всех. Бесконечно большое число миров, описываемых общей волновой функцией, которую он написал. Всего лишь написал. Ручкой на бумаге. Даже в компьютер переписать не успел.

Это не имело значения. Он-то прекрасно понимал: никакого значения это не имело.

Функция распределения изменилась, как только он сделал выбор. А выбор заключался в том, что, переписывая уже почти готовую последовательность формул, он все-таки учел (а ведь долго раздумывал — надо ли) фактор декогеренции некоторых членов суперпозиции. Не всех. Некоторых. Чтобы новая, рассчитанная им функция распределения миров имела более пологий максимум. Формально — чтобы максимальное число запутанных реальностей оказалось «под колпаком» центральной части распределения. Такое распределение более устойчиво, хотя и отличается (математически да, физически почти нет) от нормального распределения Гаусса.

Сделав выбор, он и оказался… нет, не в другой реальности. В своей, конечно. В своей, потому что воспоминания у него не изменились. Он по-прежнему лауреат Нобелевской премии. По-прежнему глава физического факультета Нового Парижского университета. По-прежнему женат на самой замечательной женщине во Вселенной, Жаклин, в которую влюбился, когда она училась у него в теоргруппе. Брак они заключили через неделю после того, как он признался студентке в любви и немедленно сделал официальное предложение. Университет Жаклин, впрочем, оставила, она больше любила мужа, чем физику.

— Жаклин!

Двери молчали.

Понимание произошедшего притупило эмоции, кроме одной — страха, что здесь и сейчас Жаклин не существует.

И он — один.

Тезье подошел к первой двери справа и толкнул. От удара дверь распахнулась, и он по инерции сделал шаг в комнату, которую сразу узнал: он тут спал последние десять лет, после того, как они с Жаклин решили вести раздельный образ жизни.

То есть? Это еще откуда?

Черт возьми, подумал он. Процесс релаксации! Память постепенно приспосабливается, старая память замещается новой, и какое-то время он будет (должен, по крайней мере) помнить две свои прожитые жизни. Две ветви, которые сейчас сначала склеились, а затем, через квантовое время (он сам это рассчитал!) вновь разветвились. Время релаксации зависит от продолжительности склейки, от числа склеившихся реальностей…

Но его личная реальность измениться не могла! Никакая математика, никакие формулы не могут изменять физический мир!

Конечно, не могут. Не формулы ветвят реальности, а принятые решения.

Но не настолько же! Никакой мысленный эксперимент…

Не никакой, а смотря какой.

Я не менял реальности! Выводя формулы квантовой статистической физики, он, Тезье, представлял последствия. Смещение максимума распределения.

Но не настолько же!

Тезье отступил в коридор и захлопнул дверь. Напротив была дверь в спальню Жаклин. Квартиру они перепланировали восемь лет назад, когда… Он пока не мог вспомнить, что произошло. Вспомнит. Конечно, вспомнит. Когда забудет, что на этом месте была кухня, дверь в которую всегда была открыта.

В вычислении он сместил максимум распределения на величину квантовой неопределенности. На абсолютно незначительную, безопасную величину. Даже наблюдатель с очень короткой памятью не мог заметить.

Значит…

Он не один такой умный. Тысячи физиков-теоретиков видели страницу. Сотни просмотрели, не задумываясь, как любопытный исторический артефакт. Десятки внимательно прочитали, но вряд ли заинтересовались. Да, но единицы — один, двое, трое, четверо? — поняли ход мысли Эверетта, идею новой области физической науки: статистической физики многомирия.

Тезье потянулся — он всегда так делал, прежде чем утром постучать в комнату жены. Привык с тех пор, как они с обоюдного согласия начали спать в разных комнатах. Постучал: два легких удара, третий — чуть сильнее. Если Жаклин спит (она часто спит днем), эти звуки ее не разбудят. Если хочет видеть мужа — ответит.

Вчера мы говорили о видах и характеристиках Ада, Жаклин вычитала у фантаста, фамилию которого Тезье не стал запоминать, что Ад — это наш мир, Земля, а там всех ожидает Рай, с первого взгляда похожий на то, что обычно называют Адом.

Он повернулся и вздрогнул.

У двери в кабинет стоял, прислонившись к косяку, мужчина лет пятидесяти, высокий, спортивный, с цепким, ничего не упускающим взглядом, знакомыми усиками и бородкой. Кто? Почему?

Шорох за спиной заставил Тезье обернуться. У двери в спальню Жаклин стояли двое — мужчина и женщина. Эти-то откуда?

Молодые. Красивые. Никого из них здесь быть не могло.

— Послушайте, профессор Тезье, — сказал молодой мужчина, а женщина кивнула, — вы очень не вовремя… катастрофически не вовремя!

— Что? — вскричал Тезье, обретя способность произносить слова, но не умея выразить словами охвативший его ужас. — Что? Как?

— Алан, — красивым гулким голосом произнес мужчина за спиной, и Тезье опять пришлось обернуться, на этот раз — с ощущением узнавания. Конечно. Он знал этого человека. Видел фотографии.

— Эверетт! — Звука собственного голоса Тезье не услышал.

— Алан, — продолжал Эверетт, не глядя на Тезье, будто тот был лишним. Наверно, хотел что-то сказать, а возможно, уже сказал, взглядом, без слов.

Нет, подумал Тезье. Они не разговаривают. Они — одно. Они…

Господи, подумал Тезье, это же…

Да, подсказали ему.

Мультивидуум.

Нет, подсказали ему, Я — более сложная суть.

Верно, подумал Тезье. Мультивидуум — это я. Человек. Я существую во всех альтерверсах, я — в суперпозиции с собой.

А они… Он? Она? Оно?

Метавидуум, вот что. Суперпозиция мультивидуумов.

— Профессор Тезье, вы сместили максимум распределения. На величину квантовой неопределенности. Мелочь, да? Но вам знаком эффект бабочки? Знаком, конечно. Вы использовали в расчетах две теоремы из теории катастроф, иначе не смогли бы так быстро решить задачу.

— Я…

— Вы только вычисляли. Чистое беспримесное удовольствие. Не подумав, что создаете противоречие, способное сместить максимум функции распределения.

Кто из них говорил? Никто. Они стояли и молча смотрели. Эверетт — прислонившись к дверному косяку. Алан смотрел с укоризной, женщина (ее зовут Ализой, подсказали ему) — со сдерживаемым гневом.

— Противоречие?

Это он спросил? Наверно.

— Я, — сказал Я, — передвинул максимум распределения, чтобы наша ветвь — назовем ее нулевой — оказалась в наиболее благоприятном равновесном состоянии. Вы, Тезье, вмешались в процесс релаксации, и все может полететь к чертям!

Тезье ощутил силу, о какой не подозревал. Уверенность, какую прежде не испытывал. Ясность мысли, раньше ему недоступную.

— Послушай, — сказал Тезье. Он обращался к Я, а не к каждому из троих, которые сами по себе ничего не значили. — Послушай, ты не прав. Наверняка, кроме меня, еще несколько — как минимум несколько — физиков сумели сделать те же вычисления, я даже могу назвать фамилии. Они тоже…

— В том и проблема. На самом деле бесконечное число физиков в разных альтерверсах разобрались в опубликованной странице рукописи и поспешили со своими вычислениями. К счастью, бесконечное число физиков не смогли довести вычисления до конца, поскольку плохо поняли идею. К счастью, бесконечное число других физиков в бесконечном числе других альтерверсов не смогли довести вычисления до конца, потому что не обладали нужным талантом и интуицией. Во всяком случае — пока не смогли. С ними нет проблем. Еще один набор бесконечного числа физиков в бесконечном числе альтерверсов провел вычисления неправильно — они тоже изменили максимум распределения, но — другой функции, в группе вселенных, где нет и не могло быть жизни. Но!

Тезье понял мысль Я на середине его долгой речи, продолжавшейся три с четвертью секунды. Поняв, потратил полторы секунды, чтобы обезопасить себя и (как он полагал, не имея к тому достаточных оснований) свой мир, свою классическую реальность, где родился, учился, женился, развелся (Что?!), женился вторично, работал в ЦЕРНе, открыл способ разделения волновых функций в суперпозиции, рассчитал времена релаксаций, получил Нобелевскую премию за 2030 год…

Всего этого не будет, если он…

И что? Будет другое. Другая память, множество памятей множества Тезье во множестве миров. Когда мультивидуум в равновесном состоянии, это не ощущается, но при смещении максимума распределения…

Он поступил в Сорбонну с первого раза в семнадцать лет…

Он не поступил в Сорбонну и отправился учиться в Германию, в университет земли Северный Рейн — Вестфалия…

Он поступил в Сорбонну со второй попытки, удивив на экзамене по физике профессора Ломбарда, доказав, что…

Он… Он…

Кружилась голова, Тезье слышал слова Я и отступал к двери в комнату, где могла (и не могла) находиться (спать, читать книгу, смотреть телевизор) Луиза (Анна-Мария? Жаклин? Терезия?)…

Если он успеет… Ему не нужно вычислять, он интуитивно (бесконечно большим множеством своих интуиций) представлял последствия своих поступков и поступков Я, он опережал Я на доли секунды, но зазор во времени уменьшался, и…

Ну же!

Тезье вспомнил вычисление, знак сложения заменил на противоположный, это заняло тринадцать сотых секунды наблюдательного времени исходной реальности — и оказался в начальном распределении, в коридоре, где не было дверей по обе стороны, где дверь в кухню была, как обычно, распахнута, а у плиты стояла женщина. Жаклин.

Я здесь быть не могло.

— Жаклин! — позвал Тезье, вложив в это слово всю любовь, которую испытывал с первого дня их знакомства и не растратил за двадцать три года, когда Жаклин была с ним, спала с ним, бывала с ним на профессорских вечеринках и в Стокгольме, где король Густав вручил ему диплом Нобелевского лауреата и прицепил на пиджак (немного уколов) медаль, а он стоял перед залом, опустошенный, и видел только Жаклин, невидимкой сидевшую в третьем ряду.

Женщина у плиты обернулась, и Тезье отшатнулся.

Лаура Шерман. Научная журналистка, звонившая в то утро, когда опубликовали страницу эвереттовского вычисления.

И девочка. Она незаметно появилась… откуда… из стены? Чушь. Из двери в квартиру? Чушь вдвойне.

Я оказался быстрее, чем Тезье мог предположить. Метавидуум, по определению, существо более мощного континуума, чем мультивидуум, и Тезье понимал бесполезность собственных усилий.

— Жаклин… — Он продолжал цепляться за смещенную и уже не существовавшую реальность.

— Нужно вернуть! — В мозгу Тезье одновременно прозвучали десять голосов Я — в унисон. И еще много, бесконечно много затихавших далеких голосов Я.

— Вернуть, — повторил Тезье, опустившись на стул, где обычно сидела Жаклин после того, как заканчивала готовить.

Стул сохранил ее тепло.

— Вернуть…

Разве Тезье не хотел того же? Он все отдал бы, чтобы вернуть Жаклин. Вернуть мир, где Жаклин сидела на этом стуле, читала перед сном Лиссера и Фейхтвангера, такие у нее были уникальные предпочтения. Вернуть счастье. Но своим вычислением он сместил максимум распределения на величину кванта действия. Думал, что от такой малости не изменится ничего. Невозможно что-то сделать с распределением в меньшем масштабе, чем квантовая неопределенность!

— Невозможно, — сказал Тезье, обращаясь к Лауре и ее дочери. Женщина и девочка молча смотрели на него. Лаура — спокойно, девочка — со страхом. — Я всего на величину неопределенности… И как обратно? Это ведь неопределенность! Если это еще раз сделать, смещение максимума произойдет в любую сторону, непредсказуемую!

Он никогда не вернет Жаклин. Не вернет свой мир. Всегда будет его помнить, но жить останется здесь.

— Возможно, — сказал Я голосом вошедшего в кухню Алана и повторил голосом вошедшего в кухню Эверетта-старшего, и голосом оставшейся в кабинете Ализы. Многочисленное эхо Я гулко прозвучало в голове Тезье, как гудок уходившего в бесконечность поезда. Затихло вдалеке.

— Как? — неожиданно тонким детским голосом воскликнул Тезье. Мама, подумал он, помоги, мне плохо, я не хочу больше играть с этой игрушкой, она съедает меня, мои мысли, мою душу, мою жизнь…

— Как? — повторил он, чуть успокоившись, потому что родной голос мамы, который он, оказывается, никогда не забывал, хотя и думал, что больше не помнит, медленно проговорил в глубине его памяти: «Ты можешь, сынок, ты все можешь, ты умный, умнее всех…»

Мама так считала. И говорила, когда у него что-то не получалось.

— Я жду.

— Но ведь нет решения!

— Есть.

Он знал, что решение существует. Первым его получил лет тридцать назад Макс Тегмарк, удивительно талантливый, но во многих отношениях безумный физик.

— Квантовое самоубийство, — подтвердил Я-Алан.

— Это невозможно! — вскричал Тезье, вложив в крик весь ужас перед небытием. Лучше любой мир, любая реальность, пусть в ней и нет Жаклин, пусть в ней не будет его Нобеля, пусть… Но будет она сама. Реальность. Жизнь.

По Тегмарку (Тезье с гипотезой в свое время согласился), умерев в одной реальности, продолжаешь жить в другой. Во множестве других. Да, но в этой тебя не будет. В этой — здесь и сейчас — я умру. Что я почувствую, оказавшись в другой реальности? Но я и сейчас в другой! Я помню все. Да? А то, что помню, соответствует ли тому, что происходило на самом деле? Может, сохранилась память третьей реальности? Да, но я жил и в третьей реальности, в четвертой, в две тысячи тридцать седьмой, в сто миллионов…

— Ваш выбор, Тезье? — произнесли девять голосов Я (голос Шеффилда, привыкшего убеждать несговорчивых клиентов, прозвучал приторно, как переслащенный чай, который Тезье любил в детстве, а голос Карпентера вызвал оторопь, потому что показался Тезье голосом Судьбы). — Ваш выбор — и быстрее! Смещение нужно остановить!

— Почему я? Есть и другие…

— Другие ошиблись в вычислениях.

— Вот оно как! Значит, только я…

Самолюбивая мысль. Только он. И что?

Тезье успокоился. Квантовое самоубийство. Ну, знаете ли…

— Вы же понимаете, — сказал он с некоторым пренебрежением к Я, — самоубийство по Тегмарку — квантовый процесс, он должен произойти за квантовое время, а это физически невозможно. Человек умирает, как минимум, несколько минут, это — классическое время. Тегмарк предложил мысленный эксперимент, который не имеет никакого отношения к реальности!

— Имеет, — голос Я-Алана. — Здесь и сейчас годится любой вид смерти мультивидуума, сместившего максимум распределения. Вы это вычислить не успели, да и не собирались, но суть не меняется.

— Я не хочу!

Плевал он на квантовые законы, на все в мире вычисления, на всех людей, включая королей, президентов, нищих, убогих, гениев и идиотов. На этой улице, на другой, с этой памятью или другой — он хотел жить. Тезье не представлял, до какой степени ему хотелось жить, он всегда отгонял мысль о смерти. Он не считал себя бессмертным. В детстве, когда умер отец, понял, что и сам не вечен, но умирать не собирался. А если придется, то мгновенно, ничего не успев понять, испугаться — по Тегмарку. И уж точно сам он ни за что, ни за какие деньги или знания…

— Нет!

Он знал, что заставить его невозможно. Эти люди… Метавидуум. Я. Сколько их — этих Я?

Почему меня это волнует? Я, Ты, Он… Какая разница?

— Тезье, — сдерживая раздражение, сказал Я-Хью, — выбор невелик. Или вы перестанете существовать, или произойдет катастрофа. Люди будут страдать. Вы будете страдать тоже — ведь и вы принадлежите этой реальности.

Лучше страдать — разве можно страдать сильнее, чем сейчас? — но жить!

— Вы не можете меня убить!

Он это знал. Я не может его убить. По той простой причине, что вычисление произвел он. Пока декогеренция не превратила реальность в классическую, только он может не возвратить — он был уверен, что возвращение в прежнее квантовое состояние невозможно, — но создать реальность, лишь на квант действия отличающуюся от первоначальной.

Не уйду!

— Я не могу вас убить, — согласился Я-Алан. — Мир можно изменить, максимум можно сместить, убив себя, но не другого.

— Именно! Я хочу жить, и я буду жить!

Я-Лаура сильнее прижала Я-Виту к груди, она слышала, как билось сердце дочери, и свое тоже слышала, и еще биенье десятков сердец. Слышала, как бьются в унисон сердца Я-Алана и Я-Ализы.

Я-Карпентер достал из наплечной кобуры «глок», проверил — все патроны в обойме, — снял пистолет с предохранителя и положил на колени. Он сидел в кабинете Шеффилда и знал, что, если возникнет необходимость, если Я решит, что есть смысл, то за ним, Я-Карпентером, дело не станет.

* * *

Детектив Остмейер два раза за полицейскую службу стрелял в человека. Один раз промахнулся, один раз попал. Не убил — он не собирался убивать, ранил в ногу, а задержали преступника коллеги, стрелявшие на поражение и не попавшие ни разу. Бывает.

Остмейер мог — и знал это — убить человека наверняка, в сердце, преступник ничего и почувствовать не успеет. Безболезненно… Наверно, безболезненно. Может быть. Нет никого, кто мог бы рассказать об ощущениях в минуту смерти.

Сейчас от него требовалось невозможное. Убить человека за квантовое время.

Остмейер не слышал о квантовом времени. Это не имело значения. Он знал: если этот физик, Тезье, не умрет, случится непоправимое.

Он мог Тезье убить. И не мог.

Мог, потому что умел. Не мог, потому что…

Убийство — зло?

Но если нужно… Если приказ… Если на кону собственная жизнь или жизнь близкого человека…

Метавидуум не убивает. Даже если на кону — судьба мироздания?

Для Остмейера судьба мироздания была пустым звуком. Он не понимал, что такое мироздание, многомирие, ветвления, склейки, волновая функция, статистика миров, распределение вероятностей, смещение максимума. Слова, слова, слова… И математические значки. И числа. В числах Остмейер не путался — если числа меньше миллиона.

Понимал он, впрочем, простую вещь. Время идет, и становится хуже. Что-то куда-то смещается — в числах, формулах, словах. И мир меняется. Бесконечное число миров квантовой Вселенной.

Остмейер об этом не думал, он этого не понимал. Но знал — если упустить время, миры изменятся необратимо, и тогда…

Невозможно?

Остмейер держал в обеих руках направленный в сердце преступника «глок», палец на спусковом крючке, и неважно, что между ним и Тезье — девять тысяч километров. Париж — и Сан-Хосе. Расстояние не играет роли в суперпозиции волновых функций. Он выстрелит, и Тезье умрет.

Тезье должен умереть, иначе…

На Европу шел ураган «Давид». Пятая степень — самый страшный ураган за всю историю. В Индии два миллиона человек собрались на берегу Ганга, чтобы окунуться в воды священной реки и уйти по ее дну в вечность, к Шиве. В Африке выпал снег, он падал с безоблачного неба крупными хлопьями и ложился ровным покровом, пряча кусты, пустыни, срываясь с вершин деревьев, превращаясь в лед и сползая со склонов Килиманджаро.

Природа взбесилась. Следствия возникали без причин. Причины перестали порождать следствия. Время застывало, и время неслось.

Тезье стоял, прижавшись спиной к кухонной стене, и вспоминал. Как он поступал в Сорбонну. Как он не поступал в Сорбонну. Как он служил в армии и дослужился до полковника. Как он никогда в армии не служил. Как он женился на Жаклин и как он не знал такой женщины. Как он стал доктором философии и как стал доктором медицины. Как он… и как…

В одной голове воспоминания поместиться не могли, но голова у Тезье была не одна, в каждой свои воспоминания, раньше памяти не смешивались, но суперпозиция существовала всегда, и мультивидуум Тезье был единым целым — домом с бесконечным числом комнат, соединенных дверьми. Сейчас двери распахнулись…

Я сошел с ума.

Лучше умереть.

Нет!

— Жаклин! — крикнул он.

И она пришла. Из памяти или реальности — не имело значения. Она вошла в стеганом халате, прикрывавшем наготу, подошла к нему, халат сполз и растекся лужицей на полу, он увидел, как она красива, Жаклин, его жена, его любовница, его страсть, его судьба. Она с ним — значит, все дозволено.

Ураган «Давид» приближался к Парижу со сверхзвуковой скоростью. Ударная волна не ломала деревья, а крошила, молнии не сверкали, а превратились в несущийся между землей и тучами электрический столб, черпавший энергию не из атмосферы, а из недр Солнца.

Пусть погибнет мир, моя любимая Жаклин, но мы будем вместе. Ты и я. Ты прекрасна. Разве любовь женщины не стоит Вселенной?

Я буду жить. И ты. Мы. Я физик и умею управлять мирами, я Нобелевский лауреат, я — единственный, кто сумел.

Я люблю тебя, Жаклин!

Он крикнул или только подумал?

Два «глока» были нацелены — один в сердце, другой в голову.

Выстрелы прозвучали одновременно — один в Сан-Хосе, другой — в Вашингтоне.

* * *

Я ощущает легкие толчки в грудь и голову и понимает, что произошло, раньше, чем Я-Карпентер и Я-Остмейер теряют сознание. Я будто теряю часть себя — на время, да, но этот идиот Тезье добился своего, максимум равновесия продолжает смещаться, и бесконечное число миров меняют положения.

В каком мире Я? Где Я? Кто?

Потеряв часть себя, Я теряю что-то в осознании. Перестаю ощущать себя как целое. Как метавидуум.

— Мамочка, — прошептала Я-Вита. — Мамочка, мне страшно! Наш дом…

Она не могла видеть, но чувствовала: дома, гнездышка, где она провела почти всю недолгую пока жизнь, больше нет — в этой реальности или нигде? Нет сейчас или не будет никогда?

Я-Ализа и Я-Алан посмотрели друг другу в глаза и протянули друг к другу руки. Пальцы сцепились, и то, что они сказали, подумали, поняли, узнали, сумели, не имело отношения к общей реальности Я, это был их личный, от всех закрытый мир, куда они ушли на мгновение, но их психологическое время растянулось на сотни лет. Сотни лет вместе, сотни лет счастья в мире, где время подчиняется сознанию. Они прожили сотни лет и вернулись, чтобы все-таки увидеть конец реальности, в которой провели лучшие годы жизни.

Они понимали: реальность не спасти, мир все дальше смещался от равновесия. Самое жуткое: люди воспринимали катастрофу как нечто обыденное. Менялась память, и, стоя над развалинами только что обрушившегося дома, Герберт Хансе думал не о том, почему дом разрушился, а о том, как освободить место для будущего жилья, потому что помнил: дом разрушил он сам, вызвал городскую службу, попросил направить струю урагана «Давид», служба погоды выполнила заказ в точности, а тут и строительная техника подоспела, все получилось как он хотел, и теперь у него будет новый дом, в памяти сохранилось только это, он был доволен, радовался, что вечером пригласит Даниэлу в ресторан «Париж» и расскажет, где они будут жить завтра, или нет, до завтра дом построить не успеют, но послезавтра точно, и Даниэла непременно поцелует его и скажет: «Милый, ты делаешь все как надо, я с тобой и буду с тобой всегда».

Хансе? Кто такой Хансе и почему это имя пришло в голову? Я-Шеффилд грузно поднялся, ноги затекли, офис опять стал другим, и в обычном состоянии адвокат не заметил бы разницы, но сейчас помнил все, и Хансе вспомнил, это был один из его клиентов, он подписывал договор о сдаче внаем дома, доставшегося ему от родителей… Да, Хансе, пусть он будет счастлив со своей Даниэлой, пусть…

Но мир погибнет.

Нет, сказал Я-Кодинари, подойдя к Я-Шеффилду, стоявшему у окна и смотревшему на покореженную ураганом улицу. Нет, сказал Я-Кодинари, только мы с вами, коллега, видим изменения, потому что в нашей памяти сохранилось то, что было раньше.

— Да-да, — нетерпеливо отозвался Я-Шеффилд.

Катастрофы миров происходят каждое мгновение, но раньше мы этого не воспринимали, потому что память не сохранялась — в каждой ветви у любой живой твари своя память, и потому миры существуют в равновесии.

Это можно понять?

— Нет, — признался Я-Шеффилд, ухватив Я-Кодинари за локоть и показывая взглядом, как из-за угла — там, внизу — выползает длинное чешуйчатое тело дорожного проходчика. На борту светилась надпись «Дорожная компания “Эксман”, лучший в мире производитель дорожных покрытий, отделения в ста семидесяти странах, включая Антарктическую флатторию».

Они смотрели, как на глазах менялся мир, а люди продолжали жить обычной жизнью. Смотреть, помня, было жутко.

— Хью! Алан! Ализа! — позвали они. Сделайте что-нибудь!

Это все Тезье. Если бы не он со своим расчетом…

Кто сказал?

Они услышали гром, и на востоке, где океан, в небе возникла белая слепящая струя — как молочная река, пробивавшая русло. Грохот стал нестерпимым, и небо заиграло всеми цветами радуги.

Они стояли у окна и смотрели, а люди внизу занимались своими делами, жили в своем мире, не помнили другого, они привыкли к этим ураганам, этому небу, этим будням, и праздники тоже были, когда все радовались спокойному небу и устойчивым жилищам. Мир был далек от максимума вероятности, и, если бы не Тезье, если бы не…

— Эверетт! — позвали они. — Где вы, черт бы вас побрал?

* * *

Карпентер пришел в себя. Рана была пустяковой, хотя болела и кровоточила. Пуля попала в руку и прошла навылет, не задев кости. Нужно перевязать, вколоть обезболивающее, аптечка у него в кабинете…

Зачем? Проще изменить реальность.

Остмейер пришел в себя. Рана оказалась пустяковой, странно, что он из-за такой малости потерял сознание. Пуля оцарапала кожу на макушке, кровь — он не видел, но чувствовал — лилась по затылку и шее.

«Мы оба промахнулись», — сказал он Карпентеру, и тот услышал, потому что, придя в себя, они опять стали частями единой волновой функции Я.

* * *

Я смотрю в глаза Тезье. Он смотрит в Я.

Тезье обнимает жену за талию, женщина не понимает, что произошло, она только что проснулась в своей комнате, слышала за стеной, как муж по обыкновению довольно громко распевает мелодию из «Фауста», арию Валентина, петь он не умеет, голоса у него нет, но, когда Шарль работает, пишет уравнения, в которых она не понимает даже обозначений, то всегда поет, не замечая этого. Она как-то попросила его петь тише, и он удивленно ответил, что никогда в жизни не спел ни единой мелодии, потому что голоса у него нет, и петь он не умеет.

Ее разбудил голос мужа, но не из кабинета, а из кухни. «Бог всесильный, бог любви, ты услышь мою мольбу…» Бог любви услышал ее мольбу двадцать три года назад, бог любви дал ей Шарля, и дал ей счастье и божественное право распоряжаться жизнью мужа, и она распорядилась как рачительная хозяйка: если бы не она, если бы не ее благорасположение и влияние, разве добился бы Шарль всего, о чем может мечтать мужчина, ученый, разве получил бы самую престижную премию в мире, разве стоял бы рядом с королем, а она сидела неподалеку от королевы (жаль не рядом, ох уж эти правила этикета), приятная женщина, но о муже думает меньше, чем Жаклин о Шарле.

— Жаклин! — позвал ее муж, перейдя с пения на крик.

Она накинула стеганый халат и вышла…

Еще ничего не поняв, взяла мужа под руку, а он обнял ее за талию, взаимное чувство перетекло из души в душу, они были сильными вдвоем, а сейчас стали еще сильнее, хотя эти люди…

Женщина с девочкой, мужчина с женщиной, и впереди… Луиза узнала этого человека, она никогда не видела его фотографий, никогда о нем не слышала, не подозревала, что он жил в ее реальности, — но она его узнала, потому что его знал Шарль.

Я-Эверетт с интересом рассматривал Жаклин, по привычке раздевая взглядом и оценивая, как всегда оценивал женщин, с которыми знакомился, с которыми расставался, с которыми проводил ночи. Он знал женщин.

Я смотрит на Лауру и понимает, что проиграл. Эта женщина не позволит мужу уйти. Она ничего не смыслит в физике и никогда не слышала о квантовом самоубийстве, но мужа любит. Ни одна женщина не любила Хью так, как Жаклин — своего Шарля.

Нэнси… Я-Эверетт сделал шаг, и Я-Марк, в тысячах километров от Парижа шагнул вперед, встав рядом с отцом и по-новому ощутив свое с ним единство. Я. Вместе. Одно.

— Не бойся, дорогая, — сказал Тезье. — Ничего эта шайка со мной не сделает. Им нужно, чтобы я сам…

Он не договорил, она поняла.

— Господи! Почему?!

— Потому, дорогая, что, по их мнению, только я могу спасти мир. Даже не мир, а бесконечное множество миров в этом чертовом многомирии. Смешно, да?

Я вздрагивает.

— Представляешь, дорогая? Прежде герои бились насмерть с армиями врагов, рубили в капусту инопланетян, взрывали галактики — и спасали миры. В кино, ты же понимаешь. А оказывается, все проще и даже банально, в кино от такого можно уснуть. Представляешь, дорогая? Я должен умереть, чтобы бесконечная Вселенная существовала в новом для себя и благоприятном для людей равновесии. Ха!

Он хорохорился, и она это понимала. Он стоял рядом с ней, как Супермен рядом со своей любимой… как ее звали… забыл. Стоял, глядя в глаза всем людям. Сразу — всем. Как-то это у него получалось, но ведь у него получалось все и всегда, потому что рядом была она.

— Как вы сюда попали? — холодно спросила Жаклин, переводя взгляд с одного Эверетта на другого, с Алана на Ализу, с Лауры на Виту, с далеких отсюда Карпентера и Остмейера на еще более далеких Шеффилда и Кодинари.

Я смотрит на нее, и она не выдерживает взгляда. Переводит взгляд за окно, где все привычно, знакомо с детства. Мир неизменен в своем вечном движении — только что пронесся, просвистел и проорал о себе «Давид», о приближении которого сообщали в новостях, и небо стало ясно-лазоревым, как всегда после урагана, а здание Конвертера, разрушенное массой упрямого воздуха, уже начали восстанавливать. Молодцы, к вечеру все будет как новое, надо на следующих выборах мэра проголосовать за Теренса, прекрасный мэр, при нем Париж стало не узнать…

На вопрос Жаклин Я не отвечает. Отвечать бессмысленно. Все бессмысленно. Я не может убивать, эксперимент с Карпентером и Остмейером показал это с очевидностью.

Я отступает.

* * *

Я-Марк уязвленно смотрел, как отец становится собой — каким Марк помнил с детства и не хотел видеть теперь. Надменный, самолюбивый, не признающий ничьих мнений, кроме собственного. Я-Марка, семидесятилетнего мужчину со сложно прожитой жизнью и множеством «тараканов» в голове, душила обида, неотмщенная и, как ни странно, теплившаяся в нем долгие годы после смерти Хью Третьего.

— Отец… Ты умер пятьдесят лет назад! Неужели существует потусторонняя реальность? Духовная? Тот свет? Я пел о нем в композиции «Другие миры», пел о тебе в лучшем мире, отец, тот мир, тот свет — существует?

— Вита, — обратился Я-Марк к девочке, смотревшей на него с восторгом, — Вита, ты ведь на самом деле Лиз? Элизабет? Она смотрит на мир твоими глазами, думает твоими мыслями, то есть, извини, не так — ты думаешь мыслями Лиз? Скажи, это правда? Существует потусторонний мир, потусторонняя реальность, куда уходят мертвые, и там ты жива, Лиз?

Я любил тебя, думал он, я никого и никогда не любил больше, чем тебя, я хотел быть таким, как ты, и когда ты ушла, мне не хотелось жить, если ты все знаешь, то знаешь, что я распустил группу, отказался от выступлений, думал — навсегда, но внутренний голос — это был твой голос, Лиз? — приказал мне жить, я хотел уйти за тобой, но ты оставила меня на земле вместо себя, у меня были женщины, много женщин, я не помню ни всех имен, ни как многие из них выглядели, но ни одна и близко не стоила тебя, Лиз, это ужасно, на всех женщин я смотрел твоими глазами, а тебе — я точно знал — никто из них не понравился бы…

— Марк! — резко, с угрозой, произнес Я-Хью. — Марк! Ты мешаешь!

— Я…

— К сожалению, — раздраженно сказал Я-Хью, глядя на сына едва ли не с презрением — так он посмотрел на Марка, когда тот явился домой с вечеринки, затянувшейся на всю ночь, квелый, пошатываясь, но довольный, нестерпимо довольный тем, что это была ЕГО ночь, только его, и он делал что хотел, и отцу, этому сверхчеловеку, не нужно было знать, отец вообще не должен был ничего знать, зачем ему?

— К сожалению, — повторил Я-Хью, — ты с детства не понимал главного в жизни. И в физике — ведь физика и есть жизнь. Нет потустороннего мира, о чем ты? Все реальности всех многомирий возникли в Больших взрывах. Ты не понял, почему здесь я, умерший полвека назад, и почему здесь Вителия, помнящая Элизабет, твою сестру? Полная и частичная запутанность волновых функций, это очевидно! Очевидно любому, кроме тебя!

Слово Я-Хью опрокинуло Я-Марка, он потерял равновесие и начал падать назад, на Жаклин, жену Тезье. Он и упал бы, но Тезье встал между ними, подхватил Я-Марка, опустил на пол, взглядом попросил Жаклин принести воды, она молча наполнила на кухне стакан, вода из крана расплескивалась, Жаклин передала стакан мужу и вытерла мокрые пальцы о полотенце, упавшее с крючка на кухонный стол.

Почему-то эта деталь показалась Я-Марку важной, значительной, необходимой. Воду он пить не стал, с трудом поднялся, поковылял на кухню, неожиданно оказавшуюся очень далеко, он долго шел по коридору, пошатываясь, добрел, поднял полотенце, тяжелое, как металлическая пластинка с острыми зазубренными краями, он удивленно выпустил полотенце из рук, и оно спланировало медленно, будто легкий мамин платок, синий, который Нэнси повязывала на шею…

Он не хотел жить в реальности ураганов, падающих домов, людей, живущих в аду и уверенных, что это обыденность, естественное состояние, так всегда было, с начала времен. Он хотел умереть, потому что понимал: Я останется здесь навсегда. Ничего сделать нельзя. Этот француз, нелепый, умный, невозможный, проживший жизнь в лучшем из миров и не пожелавший умереть в худшем, чтобы в мир вернулось прежнее равновесие, этот француз смотрит на Я круглыми от страха глазами, обнимает жену, не мыслящую жизни без него, погубившего мир, людей, себя…

Я ничего не могу с ним сделать. Ничего. Свобода решений, свобода поступков. Каждый выбирает сам. Где жить, с кем, почему. Для чего. Этому французу есть для чего жить, потому что он уже забыл, как жил прежде.

Память его изменилась, он всю жизнь прожил в этом Париже, непредставимом, как поставленный на ребро лист бумаги, в мире, мечущемся между состояниями неустойчивого равновесия и неизбежными в таких случаях склейками с другими реальностями, все дальше смещающими равновесное состояние от максимума распределения.

Я не хочу здесь жить, подумал Я-Марк, расплескав воду. У воды был необычный вкус дикой сирени, цветы которой молодой Марк жевал, срывая ветки в саду у школы. Жевал и выплевывал, и с жеваными цветами, как ему казалось, сплевывал свою неудавшуюся жизнь (уже тогда, в десять — двенадцать лет, он считал жизнь неудавшейся).

Я-Алан, шептавшийся с Я-Ализой и Я-Витой, повернулся к Я-Хью, но тот уже знал результат вычисления, и Я-Алан подумал (Я-Ализа с ним согласилась), что Хью Эверетт Третий предвидел такой результат еще в июле тысяча девятьсот восемьдесят второго. Потому и записал вычисление, потому и запечатал в конверт, потому и оставил у нотариуса, отложив решение на полвека. Он не мог закончить вычисления по той простой причине, что еще не существовало нужных математических методов, открытых позднее. Но результат знал, физическая интуиция не подводила его никогда.

— Да, все правильно, — сказал Я-Хью громко, хотя достаточно было подумать.

— Они ничего нам не сделают, дорогая, — торжествующе прокричал Тезье, зная, что его слышат и оба Эверетта, и обе женщины, и девочка, и два адвоката, и двое полицейских, все это существо, назвавшее себя Я.

— Пусть они уйдут! — крикнула Жаклин. Она хотела еще час поспать, ночью ураган дважды взламывал систему безопасности, во сне она чувствовала, как восстанавливаются стены, привычно и торопливо, она хорошо засыпала под эти ремонтно-строительные звуки, означавшие, что жизнь продолжается, настоящая жизнь, о какой она мечтала девочкой. Париж! Эйталиева пирамида, несокрушимая и вечная! Опера Эрве, ежедневно представавшая перед зрителями-слушателями в новом архитектурном решении, это было нескончаемо прекрасно — настоящая жизнь. А она была девочкой из провинции, где реки то и дело подмывали непрочные берега, и бедным семьям, таким, как семья ее родителей, работавшим на фабрике роллов, приходилось переезжать, теряя деньги, заработанные честным трудом. Такова жизнь, таков порядок, такова природа. А она смогла вырваться, стать парижанкой, выйти замуж…

— Пусть они уйдут!

Она была права. И Тезье был прав. Они хотели жить в реальности, которую считали своей. Нормальное человеческое желание — сохранить себя. Сейчас, когда память изменилась, уже и Тезье не помнил, не знал, никогда не думал о такой теории, как квантовая статистика миров. Почему он должен был об этом думать? Всю жизнь — после стажировки в Ганновере — Тезье занимался квантовыми компьютерами и достиг в этой области таких успехов, что был номинирован на Нобелевскую премию три года назад. Премию не получил, она досталась трем физикам из Соединенных Штатов Обеих Америк — уж эти-то своего не упускают никогда! — но все равно был горд, и Жаклин гордилась мужем.

Все было хорошо в их налаженной жизни: сыновья служили в ооновской группе на Луне, там, в отличие от родной планеты, спокойно — нет атмосферы, нет и ураганов. А Ник жаловался — к ураганам люди привыкли, ураган — родное, всегдашнее, а на Луне приходится привычки менять, инстинкты сдерживать, рефлексами учиться управлять. Но все равно там лучше, и старость свою Шарль с Жаклин собирались провести у детей в Даль Томенте.

Я, так неожиданно прерваший их благополучие и потребовавший — ужас, ужас! — смерти Шарля, Я даже не террорист, а какой-то вселенский кошмар!

Я-Хью отступил в кабинет, оставив Тезье подпирать дверь в спальню. Дверь, которой не станет через несколько минут — ураган «Денис», следовавший в кильватере «Давида», доберется до парижских высоток и сложит их, как карточные домики, обычное дело, надо только держаться друг за друга, остальное — вопрос техники выживания, техники восстановительной экологии и техники приспособления, а этому их учили с детства, каждый знал свое место в постоянно менявшемся мире, самом лучшем из миров.

Я — здесь, в кабинете. Весь: Я-Хью, Я-Марк, Я-Алан, Я-Ализа, Я-Лаура, Я-Вита, Я-Шеффилд, Я-Кодинари, Я-Карпентер и Я-Остмейер. Вся десятка. Я — в пространстве и времени этой реальности. И нужно решать.

Я-Хью: Релаксация заканчивается. Тезье потерян — его память полностью приспособилась к новой ветви, которую он сам и создал своим вычислением, сместив максимум распределения всего лишь на величину кванта действия.

— Хью, — сказали Я-Алан и Я-Ализа. — Я не могу принять решение, не зная новых граничных условий задачи.

— Мы их знаем, — возразил Я-Хью. — В пространстве — Вашингтон, во времени — июль тысяча девятьсот восемьдесят второго.

— Вот именно! — вскричал Я-Алан. — Вы, Хью, умерли в тот день. В ваших уравнениях нет и не могло быть стрелы времени, они обратимы. Вы не могли оказаться в реальности две тысячи тридцать второго года, через полвека после смерти! Если сознание ветвится, вы должны были продолжать жить во множестве других ветвей!

— Да, — с легким презрением к недостаточно лабильному уму Бербиджа отозвался Эверетт. — Я и оказался именно потому, что продолжил жить, ничего не зная о собственной смерти, которую сам спровоцировал…

— Вы…

— Послушайте! Внесем ясность! Слишком мало времени! Релаксация закончится, новое равновесие установится, и придется решать задачу заново, в гораздо худших начальных и граничных условиях! Помолчите, Алан, помолчите, Ализа, ни о чем не думайте!

— Папа…

— Марк!

— Отец…

— Лиззи, дорогая, ты тоже постарайся не думать, тебе проще, ты вообще думать не любила, но сдержи хотя бы эмоции. Хорошо?

Эверетт оглядел Я. Где-то на севере с грохотом обрушился небоскреб, подняв столько пыли, что небо стало серой твердью, стальным куполом. Все еще стоявшие, обнявшись, супруги Тезье рефлекторно отступили в спальню, единственное место в квартире, оборудованное резервно-спасательной системой, дорогая технология, но в последние годы многим доступная.

— Приходится говорить о теории, когда рушатся миры, — мрачно сказал Я-Хью. — Когда мы с Нэнси и маленькой Лиззи… Дорогая, ты помнить не можешь, тебе и двух лет не было… Когда мы возвращались домой из Европы после катастрофического фиаско у Бора… Мне тогда пришли в голову две интересные идеи. Главная — о построении статистической физики многомирий. Найти распределение миров по основным параметрам волновых функций. Так вот, математический аппарат для расчета я тогда тоже придумал. С этого все началось. О математике я рассказал, о статистической физике миров — никому.

— Да-да, — пробормотал Я-Алан, уже понявший, что собирался сказать Эверетт.

— К восемьдесят второму году, — продолжал Я-Хью, — я решил задачу на том уровне, какой был тогда возможен. Я должен был доказать, что был прав в пятьдесят седьмом, должен был доказать, что прав в восемьдесят втором. Опубликовать незаконченную теорию? Признаться, что сегодня, сейчас решение невозможно? Да я лучше отравлюсь запасом бурды из моих погребов! Признать собственное научное бессилие?

Я поступил иначе. Полное изменение распределения миров расчету не поддавалось, но расчеты интерференции — впоследствии, вы знаете, это назвали склейками — оказались в моих силах. Одну такую интерференционную картину — в рамках все еще неизменной суперпозиции волновых функций — я рассчитал, да. С упреждением в пятьдесят лет. Нужно было задать временной интервал — я и задал.

Чтобы расчет сработал, я должен был умереть в восемьдесят втором и возникнуть в две тысячи тридцать втором. Это неизбежно, к сожалению… То есть выглядело неизбежным тогда. Я не мог знать, появятся ли новые методы вычислений, какими они будут, решат ли физики проблему склеек. Как обычно, я полагался на интуицию.

Я написал окончание вычисления на одиннадцати страницах. Написал так плотно, что понять суть мог только сам. Не предполагал, что кто-то еще сможет…

За окном грохнуло, со звоном влетело в комнату выбитое стекло, напор воздуха отбросил Эверетта к стене, растолкал Я по углам, здание шаталось, но конструкция держалась, а закрывшиеся в спальне супруги Тезье с тревогой прислушивались к громкому голосу снаружи. Эверетт не кричал, он скорее шептал, но слышно тем не менее было так, будто на полную мощность работали все восемь динамиков стереосистемы.

— Черт возьми, я был слишком самонадеян!

Признание далось Эверетту тяжело. Самонадеян? Он не признался бы в этом никому и никогда, самолюбие не позволило бы, он не признался бы Девитту, Уилеру, Нэнси. Никогда — Нэнси. Но себе признаться был вынужден. Он говорил с собой, говорил с Я.

— Расчет — в любом случае упрощение, модель, — с горечью признал Эверетт. — И результат оказался… Лиззи… Самый слабый элемент в системе.

— Элемент, — пробормотала Вита, — папа, как ты можешь…

— Элемент, — повторил Эверетт. — Ты ушла следом за мной, ты так хотела, и ты никогда не отступала от своих планов, только на этот раз оказалась плохо продуманным элементом моего расчета ветвлений. Извини, дорогая… Извините, Вителия…

— Боже, — прошептала Я-Лаура, еще крепче прижав дочь к своей груди.

— А сам я… — продолжал Эверетт. — Предполагал, что, передав расчет на хранение, долго не проживу. Квантовое самоубийство по Тегмарку? Ха! Тегмарк так и не дошел до идеи статистики миров. Идея квантового самоубийства — из области классического представления о многомирии. А то, что сделал я, — чистая квантовая физика.

— Отец! — До Марка неожиданно дошло. — Ты знал, что умрешь в ту ночь?!

Эверетт отмахнулся.

— Предполагал, так вернее! Да, смещение максимума на единственный квант действия. Малое возмущение в волновой функции. Почти то же самое, что сделал этот нобелевский придурок, разобравшийся в математике, но не понявший физику и нагородивший такого, что… посмотрите вокруг!

Эверетт сделал широкий жест — посмотрите, в какой мир он превратил нормальную привычную — нам привычную, ему-прежнему! — реальность.

— Но мы! — Я-Лауре казалось, что она кричит из всех сил, надрывая легкие, иначе ее не услышат за грохотом урагана, падающих строений и сталкивавшихся в небе электрических разрядов. — Мы! Я! Я могу!

— Да, — горько сказал Эверетт. — Я могу. Если в распределении не будет волновой функции Тезье. Его волновая функция — малая часть суперпозиции, ничтожная, как бабочка в рассказе Брэдбери. Его волновая функция коллапсирует — вот где старик Бор оказался бы прав! — и перестанет влиять на распределение миров.

— Убить его! — воскликнул Я-Марк.

— Это невозможно, — с горечью констатировал Эверетт. — Он лишь мультивидуум, даже его жена обладает своим набором волновых функций, они — не одно целое, не метавидуум, как Я. Но все равно он существует в бесконечном числе взаимодействующих классических реальностей. Он может изменить собственную волновую функцию в распределении, если…

— Покончит с собой — здесь и сейчас, — не удержался от реплики Я-Алан.

— Да, — кивнул Эверетт. — Но он этого не сделает, он плоть от плоти этой реальности. Он не покончит с собой — а убить его Я не могу.

— Тогда… — сказал Я-Алан.

Память его менялась тоже — как и память Я-Ализы, Я-Лауры, Я-Виты… Неприятное ощущение, Я-Алан забывал что-то, о чем помнил минуту назад, возникшая пустота быстро заполнялась другими впечатлениями.

— Ализа, — пробормотал Я-Алан, сжимая ее тонкие пальцы, — я ведь любил тебя… я… или нет? Когда мы познакомились в Принстоне, помнишь, я шел по коридору, у меня было назначено собеседование с профессором Кошнером, от его слова зависело, разрешат ли мне делать в Принстоне постдокторат, и мы столкнулись с тобой на лестнице, я поднимался, а ты…

Я-Ализа покачала головой.

— Все было не так! Ты уже работал у Бергмана, когда я увидела тебя на семинаре…

— Нет же! Это было…

Он не мог вспомнить. Он любил Ализу? Или Лауру? А Вита… Боже, как он мог забыть? Летние ночи, тринадцать лет назад. Он окончил колледж, полетел в Падую на встречу молодых физиков, там была девушка…

— Алан… — пробормотала Я-Лаура. — Ты… я…

— Не могло быть, чтобы Вита — наша дочь!

— Так случилось в этой реальности.

— Не могло…

— Еще несколько минут, и ты будешь помнить только это. И я.

— Я люблю тебя! — крикнул Я-Алан. Голова у него раскалывалась — кому он признавался в любви? Лауре — здесь? Ализе — там, в забываемом прошлом?

Пока память оставалась в суперпозиции, он любил обеих. И не только их. Были — в других ветвях, сейчас проявлявшихся в памяти, возникавших из прошлого и сразу исчезавших, забываемых, уходивших — десятки, сотни, миллионы… бесконечное число… они… Эстер… Почему Эстер?.. Где, когда? Валентина… Боже…

Как болит голова…

* * *

Я теряет себя в возникающей суперпозиции, Я понимает, что времени не остается. Реальности не меняются, меняется лишь их взаимное расположение в функции распределения — и классическая реальность, в которой жил, работал и умер Хью Эверетт Третий, смещается далеко к «хвосту» распределения, становится все менее вероятной, и связанные с ней склейками и ветвлениями реальности смещаются тоже. Я теряет себя…

А люди не чувствуют ничего. Для каждого из них все неизменно в их меняющихся реальностях. Память впитывает, обрабатывает и осваивает новые впечатления, замещая прежние, и Я чувствует это на себе.

Как болит голова…

* * *

Лаура обнимает девочку… Дочь? Это моя дочь? Ее зовут…

— Эжени, дорогая, как ты себя чувствуешь? У тебя больше не болит нога? Лекарство помогло? Скажи маме!

Звонит телефон. Аппарат — подделка под винтаж — висит на стене в кабинете, нужно ответить, но Лаура медлит, ей хочется подольше побыть с дочерью, они так редко видятся, работа научного репортера требует постоянных разъездов, а Эжени скучает в интернате, хотя там хорошо, присмотр, учеба, подруги — вот и друг у нее вырисовывается, хороший мальчик.

— Эжени, я должна ответить.

— Мама, ты опять уедешь?

— На неделю, не больше, милая.

Лаура ощущает звонок внутренним чувством информации, свойственным хорошим журналистам. На неделю, только на неделю — поездка в Анкору, два дня на поезде туда, два обратно, и дня три на интервью с учеными, открывшими новый способ… чего? Не слышу. Сейчас возьму трубку и узнаю точно.

— Мама, я люблю тебя.

— Я люблю тебя, Эжени…

* * *

Я чувствует, как распадаются связи, максимум смещается, а память…

Вита обнимает маму, нет человека роднее, но недавно в ее жизни появился Джон, и Вителии — странное ощущение! — стало приятнее, спокойнее, радостнее проводить время в обществе доброго мальчика, все знающего о ее болезни, все понимающего, хотя Вита и не говорила ему ничего о страхах и мысленных путешествиях.

— Мамочка, я хочу тебе сказать…

— Не сейчас, доченька. Мне через полчаса сдавать материал о бумагах Эверетта, я хочу еще кое с кем поговорить…

— Хорошо, мамочка…

Мама всегда занята, всегда у компьютера, всегда ей работа важнее…

— Хорошо, мамочка.

Вита плачет, но Лаура не замечает слез…

* * *

Я-Карпентер перестал чувствовать поддержку Я-Остмейера.

Он и фамилии такой не знает.

Карпентер сидит за столом в полицейском участке номер тридцать четыре округа Вашингтон и читает выползший из принтера длинный лист-распечатку вчерашнего допроса Дина Ланго, подозреваемого в убийстве подруги, Деборы Кляйн. С ним все ясно, улики — яснее не бывает, отсутствует только признание, можно обойтись и без него, но судья останется недоволен, недоработка полиции и обвинения. Нужно еще раз допросить Ланго.

За окном жара, в кабинете прохладнее, кондиционер работает на полную мощность. В округе за последние пять лет сгорело столько лесов, сколько не горело, наверно, тысячу лет. Потепление. Астрономы это предсказывали, да кто им верил? В неприятное верить не хочет никто, пока с неба не сваливается непереносимый жар. Говорят — сам он передачу не видел, терпеть не может научных программ, — что яркость Солнца за пару лет увеличилась аж на восемь процентов, это очень много, какие-то реакции в центре Солнца стали происходить быстрее из-за накопления… чего же… у физиков никогда не поймешь, они погубят (да и губят уже!) такой прекрасный, дивный, новый мир…

— Приведите Ланго, — говорит в интерком Карпентер и платком вытирает пот со лба.

* * *

Я теряет себя, и, когда перестанет существовать, все пойдет прахом. Люди ничего не заметят, будут жить в своих привычных реальностях, и какая разница, что реальности не те, суперпозиция меняется, распределение альтерверсов все больше смещается от максимума.

И ничего нельзя будет сделать, когда закончится релаксация, и распределение миров закрепится в новой универсальной волновой функции.

Ничего. Нельзя. Будет. Сделать.

Ничего.

* * *

Я-Шеффилд отошел от перил балкона — страх высоты у него был всегда, но из упрямства и желания доказать себе недоказуемое офис он оборудовал на сто тридцать втором этаже административного небоскреба «Холбер». Вниз он не смотрел, а вперед — не хотел. Смотрел внутрь себя и видел коллегу Я-Кодинари, сидевшего в кафе в Спринг-виллидж и рассматривавшего меню, где значились сорта утреннего кофе в количестве семидесяти трех наименований.

Что-то теплилось в памяти, не связанное с начатым разговором, но так смутно, что Я-Шеффилд не придал значения.

Релаксация подходила к концу, Я — на грани осознания. Но внутренняя связь еще сохранялась, и Шеффилд пользовался ею, не задумываясь о причинах и следствиях.

— Коллега, — сказал Шеффилд, — вам говорит что-нибудь фамилия Эверетта?

Кодинари поднял взгляд — меню в его руке расплылось и растаяло в воздухе — и, увидев Шеффилда рядом со столиком, ответил без удивления:

— Эверетт… Марк? Конечно, это мой клиент. Музыкант. Правда, последние года два не выступает. Проблемы со спиной. Время от времени мы встречаемся, и он рассказывает истории из своей гастрольной жизни.

— Марк? — переспросил Шеффилд. — Пожалуй, нет. В голове вертится другое имя, не могу вспомнить. В связи с вами, кстати.

— Есть проблема? Я дам вам ментал-мейл Марка, если хотите.

— Не нужно, это точно не Марк.

— Тогда… — Кодинари пожал плечами, вынул из воздуха потерянное меню и углубился в изучение. — Простите, коллега, я еще не завтракал. У вас в Вашингтоне день в разгаре, а мы на западе…

Фразу он не договорил, полагая разговор законченным, и Шеффилд, вернувшись с ненавидимого балкона в уютный кабинет, отделанный в стиле шестидесятых годов прошлого века, сел в кресло и выкинул из головы мысли об Эвереттах. Обоих. Марк? Не знаю такого. А второй… Почему он вообще подумал о каком-то Эверетте? С памятью в последнее время плохо. Обратиться к врачу? Врачей Шеффилд терпеть не мог с детства, проведенного в маленьком городке Вест Лафайет, где один-единственный эскулап пользовал все население, не успевая ставить диагнозы. Его-то имя Шеффилд помнил прекрасно: Дорон Харви. Век не забудет.

Я без Шеффилда и Кодинари теряет значительную часть возможностей. Я-Эверетт остро ощущает потерю. Что делать? Что, черт побери?

* * *

— Марк… Сын…

— Отец? Ты наконец вспомнил обо мне, это приятно.

— Ты до сих пор держишь на меня зло?

— Зло? Ну что ты… Я всегда любил тебя. Скажу больше — боготворил. Ты был для меня не человеком, а существом высшего порядка.

— Ты все помнишь. Я забыл почти все. Это ужасно.

— Я ничего не забыл, отец. Помнишь, мы с тобой ездили в Нью-Йорк и гуляли по Централ-парку, ты увлеченно рассказывл о своей теории… как же она… да, теория общих коэффициентов в лагранжевых… дальше не помню…

— Я? Тебе? Какие еще… Черт.

— Я только одного не понимаю, отец. Ты умер. Я помню то утро. Ты вышел из своей комнаты, растрепанный, в пижаме, я поздоровался, а ты не ответил и вдруг упал, как подкошенный. Я перепугался и позвал маму.

— Вот как… Вот, значит, как…

— Но ты здесь. Живой. Это мистика?

— Нет, это результат вычислений, — раздраженно сказал Эверетт-старший, поняв, что и сын уже теряет и приобретает память, теряет и приобретает реальность, теряет и приобретает…

— Я рассчитал квантовый процесс изменения функции распределения ветвящихся миров. Квантовая статистика многомирия. Тебе не понять. Ни тогда, ни, тем более, сейчас.

— Но ты жив? Да? Может… Может, и Лиз… И она?

— Ты ее очень любил? — сочувственно произнес Эверетт.

— Обожал! Мы понимали друг друга с полуслова! Когда Лиз вышла замуж за Генри, того продюсера из Голливуда…

— Черт, — пробормотал Эверетт, — какой продюсер… Твоя память, Марк…

— А потом он ее бросил, и Лиз покончила с собой.

— Все не так!

— Да! — Марк говорил все более возбужденно. Они стояли с отцом на бульваре Линкольна, у памятника первому президенту. Марк пытался взять отца под руку, Хью руку отталкивал, сейчас было не до родительских нежностей, а семидесятилетний Марк вел себя как мальчишка, домогавшийся родительской любви, но не получавший даже крох ласки.

— Да! И еще скажи. Как мои отпечатки пальцев оказались на ручке сейфа… черт, забыл где, но полиция из-за этого хотела навесить на меня… черт, что навесить…

Марк провел ладонью по лбу. Забыл. Да и было ли…

— Это, — объяснил Эверетт, — побочный эффект. Интерференция разделившихся классических реальностей. Когда вычисление сложное, на выходе может получиться… Эй, да ты меня не слушаешь!

Марк слушал звучание голоса. Он не помнил его, но что-то в глубине сознания таяло и тлело от звука уверенного баритона.

— Марк!

Марк повернулся и пошел прочь. Шел он медленно, опустив голову, шаркая по ребристой поверхности дорожки. Руки-маятники раскачивались не в такт, как в часах у Безумного Шляпника.

— Марк…

Еще минута, меньше минуты, еще часть вечности, еще несколько квантовых переходов, небольшое смещение максимума…

И релаксация завершится.

Нужно что-то… Необходимо. Сейчас. Немедленно.

Я больше нет. Я пока есть. Я…

Эверетт знал, что должен сделать. Выход — один.

Сейчас.

Как хочется жить!

Он всегда хотел жить. Долго и счастливо. Он рассчитал, какой будет ядерная зима после войны Америки с Советским Союзом. Он понимал больше, чем кто бы то ни было, в том, прошедшем мире.

Жить!

Эверетт шел по мосту «Золотые ворота». Шел быстро, впервые в жизни чувствуя одышку и понимая, что времени не осталось совсем.

Жить!

Семьдесят метров высоты. Удар о воду, и… Это не квантовый процесс, он будет жить еще какое-то время, и, наверно, все сделанное окажется напрасным. Мир никогда больше не будет прежним. Распределение сместилось, релаксация вот-вот завершится, и то, что он все еще помнит… помнит ли? Да. Та ли это память?

Я, сказал он себе, Хью Эверетт Третий, доктор философии, автор теории множественных вселенных и квантовой статистической теории, автор десятка алгоритмов и программ, разработчик теории ядерной зимы, будучи в трезвом уме и твердой… твердой ли… памяти, ухожу по собственной воле, потому что это единственный способ вернуть утраченное равновесие миров. Сам сделал — сам отвечай.

Прости меня, Марк. Прости меня, Лиз. Прости меня, Нэнси.

Все простите.

Эверетт посмотрел вниз. Вода золотилась и притягивала.

Он огляделся. Метрах в ста полицейский следил за ним, опершись на перила. Подозрительный тип, да?

Эверетт помахал полицейскому и быстро — это он умел! — перелез через перила. Внизу была страховочная сетка, но он прыгнул, как когда-то в юности, сильно оттолкнувшись.

Прыжок. Квантовый скачок. Разрыв непрерывности. Туннельный эффект. Должно получиться.

Простите меня — все…

Вода оказалась тверже стали, вольфрама, алмаза.

Часть пятая

Фамилию нотариуса он нашел в телефонной книге. Не лучший способ, но — какая разница? Конечно, навел справки. Солидная фирма, работают с 1892 года. Надо надеяться, еще полвека протянут. Мне и самому-то — полвека, подумал он. Чуть больше, неважно.

Он перетащил кресло к окну, откуда открывался прекрасный, но порядком надоевший вид на реку и высотки на противоположном берегу. Сел, положил на колени листы, конверт, закурил. Поднялся, отчего листы с конвертом спланировали на пол, он переступил через них и достал из бара бутылку «Желтого Джека», стаканчик, налил, поглядел сквозь виски на свет и выпил, смакуя. Налил еще, со стаканчиком в руке вернулся в кресло, другой рукой поднял с пола рассыпавшиеся бумаги, посмотрел в окно. Небо в ответ посмотрело на него рассеянным голубым безоблачным успокаивающим взглядом.

Он допил виски, поставил стаканчик на пол, выбросил сигарету в мусорную корзину, закурил следующую, перечитал написанное, аккуратно сложил листы, положил в конверт, заклеил клапан, достал из кармана одну из ручек — синюю, — надписал четким узнаваемым почерком: «Вскрыть через пятьдесят лет после моей смерти». Подписываться не стал, это надо будет сделать в присутствии нотариуса. Поставил дату: 1982, июль, 18.

Можно ехать.

Со стоянки повернул не направо, как обычно, а налево. Нотариальная контора Шеффилда — в Кречер Уорк. Это крюк, но, если управиться быстро, дома он будет в обычное время. А если и в необычное? Он уезжал и возвращался когда хотел, Нэнси давно привыкла.

Он ехал в правом ряду, конверт лежал на пассажирском сиденье.

Поворот на Кречер Уорк. Он свернул и остановился на обочине. Закурил. Взял конверт и вышел из машины.

Мир уже раздвоился, подумал он, или еще нет? Способно ли мысленное решение ветвить мироздание или это происходит только при конкретном физическом действии? У него пока не было ответа. Математика допускала оба варианта.

«Если я поеду к нотариусу и оставлю пакет…»

«Если я…»

Он прошел вперед на несколько метров. Мимо промчался трейлер, оставив после себя легкий чад и уходящее в прошлое рычание двигателя.

Да. Нет.

Он сделал выбор. Он знал, что решение принято, но еще не осознал — какое именно. Докурил сигарету и, отправив окурок в кювет, сделал то же самое с конвертом, предварительно разорвав его — и содержимое — на восемь частей. Бумага сопротивлялась, и ему показалось, что сопротивляются формулы, математика, теория, идея, которую он придумал и отдал двадцать лет жизни.

Клочки бумаги печально улеглись на пожухлой от июльской жары траве.

Он вернулся в машину, сел за руль. Долго смотрел перед собой, ничего не видя и ни о чем не думая.

Жить ему оставалось несколько часов, но он об этом не знал.

Примечания

1

Квантовая запутанность — вид связи квантовых частиц, когда одна из них мгновенно «узнает» о результате эксперимента со второй частицей, на каких бы огромных расстояниях они друг от друга ни находились. Состояния «запутанных» объектов коррелируют друг с другом — изменение состояния одного из объектов сопровождается мгновенным изменением состояния другого объекта. Зафиксировать это изменение состояния второго объекта невозможно, поскольку для такой фиксации нужно знать его «начальное состояние», запутанное с первым объектом и потому принципиально неизвестное.

2

Квантовое ветвление. Согласно идеям Эверетта, любой квантовый процесс имеет множество возможных и физически равноправных исходов. Это приводит к тому, что при каждом квантовом процессе мироздание «ветвится», порождает множество действительностей (ветвей многомирия), в каждой из которых осуществляется один из возможных вариантов квантового процесса.

3

Квантовая суперпозиция — физически связанная совокупность всех возможных (в том числе — взаимоисключающих!) состояний квантовой системы. При каждом измерении (наблюдении) суперпозиции происходит выявление одного из составляющих ее состояний. Какой именно результат наблюдения зафиксирует наблюдатель — заранее принципиально неизвестно. В «классической квантовой механике» действительным признается именно это выявленное состояние. Судьбу остальных возможных результатов при этом не рассматривают. Эверетт впервые обратил на это внимание и дополнил квантовую механику утверждением, что все остальные варианты результата наблюдения тоже осуществляются, но каждый — в своей ветви многомирия.

4

Декогеренция — разрушение квантовой суперпозиции, при котором «поведение» квантовых объектов, прежде «запутанных», становится независимым друг от друга.

5

Склейка — процесс взаимодействия (взаимопроникновения) различных миров эвереттовского многомирия.

6

Альтерверс — совокупность множества взаимосвязанных классических реальностей, порожденных квантовыми ветвлениями действительности.

7

Мультивидуум — единая целостность, образованная совокупностью индивидуальных сознаний данного Эго (личности) из различных классических миров альтерверса.

8

Метавидуум — единая целостность, образованная совокупностью мультивидуумов, обладающих какой-либо общей ментальной характеристикой (например метавидуум нации, метавидуум математиков, метавидуум любителей кофе и т. д.).

Content

Павел Амнуэль
Смещение

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Примечания