Пол Дьюкс

Британская шпионская сеть в Советской России. Воспоминания тайного агента МИ-6

Нет ничего важнее для национального прогресса, чем спонтанное развитие индивидуального характера… Раньше независимой мысли угрожали монархи, боявшиеся вызвать недовольство подданных. Возможно ли, что ей снова грозят уже иные формы нетерпимости, пусть даже и в народном государстве?

Джеймс Брайс. Современные демократии

От автора

Если был в истории такой период, когда люди слепо шли не за звездами, а за лозунгами и штампами, то это происходит именно сейчас. В суматохе событий, непрерывно захлестывающих человечество, все сильнее размывается суть привычных слов. Не только такие абстрактные понятия, как свобода, равенство и братство, но и более конкретные и лишь недавно вошедшие в обиход, такие как пролетариат, буржуазия, Советы, уже успели как бы подернуться плесенью, которая скрывает их истинный смысл, и каждый раз, когда их произносят, нужно заново давать им определение.

Феномен красной России — это квинтэссенция триумфа штампов, лозунгов и политических ярлыков над разумом. Уставший от войны и политиканства русский народ легко поддался тем, кто сумасбродно обещал ему такое, чего никто не в силах дать, и меньше всего сами обещавшие. Как оказалось, громкие фразы вроде «Вся власть Советам», которые обладали тайной силой до того, как придумавшие их взяли в свои руки бразды правления, либо вообще не имеют никакого смысла, либо их наделяют каким-то произвольным смыслом, постоянно меняющимся и совершенно непредсказуемым. Точно так же демагоги всюду наделяют слова «рабочие», «буржуазия», «пролетариат», «империалистический», «социалистический», «кооперативный», «советский» и тому подобные произвольными смыслами, которые сегодня у них значат одно, а завтра — другое, смотря что требуется по обстоятельствам.

Крайние противники большевизма, особенно из числа русских, грешат этим в не меньшей степени, чем его крайние сторонники, причем без какой-либо выгоды для себя даже в рамках своего собственного класса. Ведь именно их безрассудными перегибами, как и искажением идей со стороны ультрарадикалов, и объясняется появление в определенных кругах необычайно странной аномалии — людей с пытливым умом, но без достаточных знаний — «салонных большевиков». Нам никогда не возродить ясность мысли и представлений, если не вернуть словам их точный смысл, а на это уйдут многие годы.

Именно этот разлад между реалиями большевистской России и фразеологией красных вождей поразил меня больше, чем что-либо другое. Вскоре я пришел к выводу, что эти отточенные, броские лозунги были придуманы в первую очередь для того, чтобы вести пропаганду в иностранных государствах, ведь в своих газетах для внутреннего пользования большевики иногда позволяют себе неожиданные приступы искренности и описывают свои неудачи в таких выражениях, которые могли бы соперничать с выпадами их самых заклятых врагов. Но они все равно цепляются за такие несообразные термины, как «рабоче-крестьянское правительство» и «диктатура пролетариата».

К этим-то противоречиям я и постарался привлечь внимание на нижеследующих страницах. Мой взгляд — это не взгляд профессионального политика, социального реформатора или ловкого репортера, но простого обывателя, «человека с улицы». Советское правительство обвинило меня, как сотрудника разведки, в заговорах с целью его свержения. Но я приехал в Россию не для того, чтобы строить заговоры, а чтобы разобраться в ситуации. Советское правительство дало мне не самые удачные рекомендации, и да простит мне читатель, если я позволю себе привести парочку самых вопиющих. В конце 1920 года из министерства иностранных дел мне сообщили о том, что 16 февраля 1920 года в Москве казнили некоего мистера Чарльза Дэвидсона и что на требование британского правительства дать объяснения по этому поводу советские власти ответили, что мистер Дэвидсон расстрелян как соучастник моей «провокаторской деятельности». Однако о существовании мистера Дэвидсона я узнал только из письма министерства. Далее, по случаю недавнего наступления генерала Юденича на Петроград, большевистское правительство заявило, что я подстрекал к созданию «белого» правительства, которое должно было захватить власть после падения города, и даже опубликовало список примерно из дюжины министров, которых я якобы назначил. Но я не только не имел никакого отношения к упомянутому правительству и не подозревал о нем, но и самих предполагаемых министров, за одним исключением, не знал даже по имени, а исключением был один господин, о котором я где-то когда-то слышал, но никоим образом с ним не общался.

Не хочу утомлять себя и читателя перечислением здесь многих аналогичных примеров. Из тех лиц, с кем меня связывает большевистское правительство, мне знакомы лишь несколько имен. В большинстве своем это люди, с которыми я никогда не встречался и, более того, не слышал о них. Даже из англичан, мужчин и женщин, которых большевики арестовали как моих «соучастников» и в отдельных случаях продержали их за решеткой больше года, я знал лишь немногих. И только с одним я хоть как-то общался в качестве сотрудника разведки. Несколько человек, с которыми я встречался впоследствии, сообщили мне любопытные подробности о том, что, арестовывая их, как и многих невиновных жителей России, большевики ссылались на «дневник», который я якобы вел и якобы упомянул там их имена. Очевидно, этот «дневник» также демонстрировали иностранным посетителям из числа сочувствующих как неопровержимое доказательство причастности упомянутых русских и британских граждан к моим многочисленным «заговорам»! Нужно ли говорить, что, несмотря на всю мою неопытность в искусстве и науке разведки, я с самого начала взял себе за непреложное правило никогда в своих записях не упоминать никаких настоящих имен или адресов, разве что таким способом, который понятен только мне одному и больше ни единой живой душе, да и притом моим единственным «дневником» были записи, которые частично и легли в основу этой книги и которые я вел во время кратких приездов в Финляндию, о чем я расскажу на нижеследующих страницах.

Само собой разумеется, что эта книга предназначена не для того, чтобы исправлять данные ошибки советского правительства. При написании ее невозможно было совместить точность повествования с успешной маскировкой людей и мест. В силу этого часть книги, посвященная моему личному опыту, имеет пробелы и представляет собой набор эпизодов с участием нескольких лиц, и я попытался сплести из этих разрозненных эпизодов более или менее связный рассказ о той необычайной цепи обстоятельств, которая привела к тому, что мне пришлось руководить разведывательной службой в России почти целый год, а не пару месяцев, как изначально предполагалось. Я не останавливался на своих последующих поездках в Белоруссию, Северную Украину и Литву, поскольку мои тамошние наблюдения лишь подтвердили выводы об отношении русского крестьянства к революции, к которым я пришел раньше. Думаю, что в этой книге мне удалось добиться того, что я не мог не считать необходимым, а именно скрыть истинных участников событий за путаницей людей и мест (за исключением одного или двух случаев, которые сейчас уже не представляют важности) в достаточной степени для того, чтобы большевистские органы не вышли на их след.

«Даже считая некую точку зрения несостоятельной или план — неосуществимым, — говорит виконт Брайс в „Современных демократиях“, — нужно с сочувствием относиться ко всем искренним стремлениям улучшить наш несовершенный мир, признав, что многое нуждается в изменении и что множество доктрин, когда-то считавшихся неопровержимыми, требуют пересмотра в свете новых фактов». Коммунистических экспериментов это касается не меньше, чем любых иных. Если в своей книге я почти исключительно сосредоточился на позиции русского народа, а не его нынешних правителей, то могу лишь сказать, что именно за этим я и отправился в Россию — чтобы выяснить отношение народа. Результаты, к которым приведет большевистская революция, будут очень далеки от тех, на какие рассчитывают ее сторонники, однако из ошибок и просчетов коммунистов, из их фанатичного стремления облегчить участь людей, пусть даже с помощью принуждения и кровопролития, нам предстоит извлечь уроки, которые принесут неизмеримое благо всему человечеству. Однако главным и самым воодушевляющим уроком из всех будет невероятный пример того, как русский народ с поразительным терпением и несгибаемой стойкостью преодолеет свои нынешние и, быть может, еще горшие бедствия и одержит победу благодаря неколебимой вере в истины того мировоззрения, которое у коммунистов зовется «опиумом народа».

Часть первая

Глава 1

Человек из толпы

Снег ярко искрился в морозных лучах весеннего дня 11 марта 1917 года[1]. Невский проспект был почти безлюден. В воздухе дрожало возбуждение, и казалось, будто из предместий этого красивейшего города Петра доносится низкий приглушенный гул как бы множества голосов. Гневные, страстные голоса грохотали далеким громом, а в самом центре города было тихо и спокойно. Тут и там стояли или размеренно вышагивали по улицам конные патрули. На белом снегу алели пятна крови, а с верхнего конца проспекта все еще доносился прерывистый треск винтовок.

Как неподвижно лежали там эти трупы! На лицах застыли жуткие оскалы. Кем они были, как умерли? Кто знал о них, кому до них было дело? Может быть, матери, жене… Стычка произошла рано утром. Толпа… крик… команда… залп… паника… пустая улица… тишина… и кучка трупов, страшных, неподвижных в холодных лучах солнца!

Поперек широкой проезжей части растянулся полицейский кордон, переодетый солдатами, они лежали и периодически постреливали. Маскировка была попыткой обмануть, ведь, как известно, армия перешла на сторону народа. «Скоро, — механически повторял я снова и снова, представляя себе великий катаклизм, ужасный и ошеломляющий, но горячо ожидаемый. — Это может случиться в любой момент — завтра, послезавтра…»

И завтра что был за день! Я видел, как вышли первые революционные полки, был свидетелем того, как разъяренная чернь разграбила арсенал. За рекой солдаты вломились в «Кресты». Все сметающие толпы со всех сторон хлынули к зданию Думы в Таврическом дворце, а ближе к вечеру, после того как царскую полицию разогнали на Невском проспекте, поднялся мощный рокот, благоговейный шепот миллиона губ: «Революция!» Начиналась новая эра. Революция, мнилось мне, станет провозглашением независимости для России! В своем воображении я представлял себе огромный маятник, отягощенный грузом накопленных бед и невзгод 180 миллионов человек, который внезапно пришел в движение. Далеко ли он качнется? И сколько раз? Когда и где он остановится, израсходовав громадный запас скрытой в нем энергии?

Поздно вечером я стоял у Таврического дворца, ставшего центром революции. В большие ворота никого не пускали без пропуска. Я отыскал место в ограде между воротами и, пока никто не смотрел, влез на нее, спрыгнул с другой стороны и побежал через кусты прямо к главному портику. Там я скоро встретил нескольких знакомых — товарищей еще со студенческих дней, революционеров. И что за зрелище предстало передо мной во дворце, еще недавно столь тихом и величественном! Во всех залах и коридорах вповалку спали усталые солдаты. Сводчатый вестибюль, по которому раньше молча туда и сюда бегали думцы, чуть ли не до потолка был забит всякими телегами, багажом, оружием и боеприпасами. Всю эту и следующую ночь я вместе с революционерами трудился над тем, чтобы превратить Таврический дворец в революционный арсенал.

Так началась революция. А потом? Теперь уже всем известно, как разбились надежды на свободу. Враг России Германия, отправившая пролетарского диктатора Ленина вместе с его клевретами в Россию, поистине сумела найти ахиллесову пяту русской революции! Сейчас уже ни для кого не секрет, как увяли ее цветы под мертвящим дуновением классовой войны и как Россию вновь ввергли в голод и крепостничество. Я не стану задерживаться на этом. Моя история относится к тому времени, когда они уже стали жестокой реальностью.

Мои воспоминания о первом годе большевистской власти смешались в калейдоскопическую панораму впечатлений, полученных во время поездок из города в город, когда приютившись в углу набитого товарного вагона, когда устроившись с комфортом, когда на подножке, а когда и крыше или буфере. Формально я состоял на службе в министерстве иностранных дел Великобритании, но, после того как Англо-русская комиссия (членом которой я был) покинула Россию, я стал сотрудничать с американской юношеской христианской организацией YMCA[2]и занимался гуманитарной помощью. Через год после революции я оказался в городе Самара, где тренировал отряд бойскаутов. Когда таяли зимние снега и весеннее солнце лучилось весельем и радостью, я проводил парады и вместе с моими американскими коллегами устраивал загородные прогулки и спортивные занятия. Новые пролетарские законодатели косо смотрели на наши маневры, но их слишком заботила экспроприация «буржуазной» собственности, чтобы тратить время на «контрреволюционных» скаутов, даже несмотря на их явный антибольшевистский настрой. «Будь готов!» — таким приветствием встречали скауты друг друга на улице. И ответное «Всегда готов!» было исполнено для них глубокого смысла, который усиливался их мальчишеским энтузиазмом.

Потом, однажды, когда я находился в Москве, мне вручили нежданную срочную телеграмму из британского министерства иностранных дел. «Вас немедленно вызывают в Лондон», — гласила она. Я тут же выехал в Архангельск. Москва, с ее беспорядками, политическими распрями, сжимающимися тисками голода, контрреволюционными заговорами, с графом Мирбахом и его германскими интригами, осталась позади. Весть о его убийстве произвела эффект разорвавшейся бомбы. Перегнувшись через борт беломорского парохода, находясь в тысяче километров от Москвы, я проклял свою удачу, что не дала мне остаться в столице. Я стоял и смотрел, как солнце клонится к горизонту, парит огненным овалом на границе сверкающего моря, касается воды и, не скрываясь, поднимается вновь, празднуя победу безночного полярного лета над мраком. Затем Мурманск и вечный день, эсминец до Печенги, буксир до норвежской границы, десятидневное путешествие вокруг мыса Нордкап, по сказочной стране норвежских фьордов до Бергена, и, наконец, извилистым курсом, уворачиваясь от подводных лодок, через Северное море в Шотландию.

В Абердине комендант получил приказ отправить меня первым же поездом до Лондона. У вокзала Кингс-Кросс ждала машина, и меня, не знавшего ни куда меня везут, ни зачем меня вызвали, доставили к какому-то зданию в переулке недалеко от Трафальгарской площади. «Сюда», — сказал шофер, выходя из машины. Лицо шофера походило на маску. Мы вошли в здание, и лифт доставил нас на последний этаж, над которым были надстроены дополнительные помещения для служб военного времени.

Лабиринты всегда ассоциировались у меня с подземными ходами, но здесь, в этом здании, на крыше меня ждали настоящие катакомбы барсучьих нор с проходами, коридорами, укромными уголками и закоулками, беспорядочно стыкованными друг с другом. Выйдя из лифта, мой провожатый повел меня вверх по лестнице, настолько узкой, что кто потолще, наверно, на ней бы застрял, затем вниз по такой же лестнице с другой стороны, под деревянными арками, такими низкими, что нам приходилось наклоняться, за какие-то внезапные углы и потом опять вверх по лестнице, которая и вывела нас на крышу. Перейдя короткий железный мостик, мы стали петлять по новому лабиринту, пока у меня не закружилась голова и мы наконец не добрались до комнатушки площадью примерно десять на десять футов[3], где сидел офицер в форме британского полковника. Бесстрастный шофер объявил о моем приходе и удалился.

— Добрый день, мистер Дьюкс, — сказал полковник, вставая и приветствуя меня сердечным рукопожатием. — Рад вас видеть. Вы, конечно же, удивлены, что вас вызвали в Англию, не дав никаких объяснений. Что ж, должен конфиденциально вам сообщить, что есть мысль предложить вам довольно ответственный пост в службе внешней разведки.

Я раскрыл рот.

— Но мне же никогда… — Я запнулся. — Могу я спросить, что от меня требуется?

— Разумеется, — ответил он. — У нас есть причины полагать, что Россия недолго останется открытой для иностранцев. Мы хотели бы, чтобы кто-то остался там и держал нас в курсе происходящих событий.

— А как же моя теперешняя работа? — заметил я. — Это важное дело, и если я его брошу…

— Мы предвидели это возражение, — ответил полковник. — Должен сказать вам, что в условиях военного положения мы имеем право в случае необходимости призвать вас на службу. Вы прикреплены к министерству иностранных дел. Наша организация также работает совместно с министерством, с которым по данному вопросу проведены консультации. Конечно, — язвительно прибавил он, — если вас беспокоит риск или опасность…

Я забыл, что ответил ему, но он не стал углубляться.

— Очень хорошо, — продолжил он. — Обдумайте все и возвращайтесь завтра в половине пятого. Если у вас не найдется убедительных причин для отказа, мы будем считать вас нашим сотрудником, и я сообщу вам дальнейшие детали.

Он позвонил в звонок. Появилась молодая женщина и проводила меня до выхода, пробравшись сквозь путаницу коридоров, как мне показалось, с достойной изумления ловкостью.

Сгорая от любопытства и уже загипнотизированный тайнами этого надземного лабиринта, я рискнул задать вопрос моей провожатой.

— Что это за учреждение? — спросил я.

Я заметил огонек в ее глазах. Она пожала плечами и, не ответив, нажала кнопку лифта.

— Доброго дня, — сказала она, пропуская меня в кабину.

На следующий день уже другая девушка провела меня вверх-вниз по узкой лестнице до кабинета полковника. Я нашел его в довольно просторной комнате с мягкими креслами и книжными шкафами во все стены. По-видимому, он считал совершенно естественным, что мне нечего было сказать.

— Я вкратце объясню вам, что нам от вас нужно, — начал он. — Потом можете высказать все, что хотите, и я провожу вас на собеседование к… э-э-э… к шефу. Если в двух словах, мы хотим, чтобы вы вернулись в Советскую Россию и присылали нам отчеты о тамошнем положении дел. Мы хотим быть полностью в курсе того, что думают все слои общества, знать, какой поддержкой пользуется правительство большевиков, как развивается и меняется его политика, каковы перспективы смены режима или контрреволюции и какую роль во всем этом играет Германия. Что же касается способа проникновения в страну, прикрытия, под которым вы будете там жить, и как будете присылать свои отчеты, то мы оставляем это на ваше усмотрение, так как никто лучше вас не знает местных условий.

Он изложил свои взгляды на Россию и попросил меня подтвердить их или поправить, а также назвал имена нескольких англичан, с которыми я мог бы вступить в контакт.

— Я узнаю, готов ли… э-э-э… шеф, — наконец сказал он, вставая. — Вернусь через минуту.

Комната выглядела обычным кабинетом, но на столе не было никаких бумаг. Я встал и оглядел полки с книгами. Мое внимание привлекло прекрасно переплетенное собрание сочинений Теккерея, кажется, в зеленом марокене[4]. Одно время я баловался переплетным делом, и книги в художественных переплетах с тех пор никогда не оставляют меня равнодушным. Я снял с полки томик «Истории Генри Эсмонда». К моему недоумению, книга никак не хотела раскрываться, пока я случайно не провел пальцем, как мне казалось, по обрезу, и вдруг она открылась сама собой и оказалась шкатулкой! В изумлении я чуть не уронил ее, и на пол выскользнул бумажный лист. Я торопливо подхватил его и заглянул. В заголовке значилось Kriegsministerium, Berlin (военное министерство, Берлин), ниже был отпечатан герб Германской империи, и весь лист был исписан мелким почерком на немецком языке. Я едва успел сунуть его обратно в шкатулку и поставить том на полку, как вернулся полковник.

— Э-э-э… шефа нет, — сказал он, — но вы сможете встретиться с ним завтра. Вас интересуют книги? — прибавил он, заметив, что я смотрю на полки. — Я их коллекционирую. Вот, не хотите ли взглянуть, любопытная старинная биография кардинала Ришелье. Я купил ее за шиллинг на Чаринг-Кросс-Роуд.

Упомянутая книга стояла непосредственно над «Генри Эсмондом». Я с опаской взял ее с полки, ожидая, что сейчас что-нибудь произойдет, но это была всего лишь ветхая книга на французском языке с надорванными и испачканными страницами. Я сделал вид, что заинтересован.

— Думаю, больше здесь особо не на что смотреть, — как бы невзначай бросил полковник. — Ну, до свидания. Приходите завтра.

Мне было невероятно интересно, что за «шеф» у этого учреждения и каким он окажется. Девушка загадочно улыбалась, провожая меня до лифта. Я вернулся туда на следующий день. Всю ночь я раздумывал, как же мне попасть обратно в Россию, но ничего не решил. В голове у меня было совершенно пусто, и все мои мысли были поглощены тайнами лабиринта на крыше.

И вновь меня проводили к полковнику. Мои глаза инстинктивно обратились к книжному шкафу. Полковник пребывал в добродушном настроении.

— Вижу, вам понравилась моя коллекция, — сказал он. — А вот, кстати, прекрасное издание Теккерея.

Сердце мое чуть не выпрыгнуло из груди!

— Самый роскошный переплет, который мне доводилось видеть в жизни. Не хотите ли взглянуть?

Я в упор посмотрел на полковника, но лицо его было непроницаемо, как маска. Я сразу же решил, что он хочет посвятить меня в секреты своего учреждения. Я живо встал и снял с полки «Генри Эсмонда», стоявшего ровно на том же месте, где я оставил его накануне. К моему полному замешательству, книга открылась совершенно естественным образом, и в руках у меня оказалось не более чем роскошное издание, богато иллюстрированное и отпечатанное на индийской бумаге! Я недоуменно уставился на полку. Никакого другого «Генри Эсмонда» там не было. Непосредственно над пустым местом, как и вчера, стояла биография кардинала Ришелье. Я положил книгу на место и, стараясь не выказать растерянности, повернулся к полковнику. Лицо его было бесстрастным, даже, можно сказать, скучающим.

— Великолепное издание, — повторил он как бы устало. — Теперь, если вы готовы, пойдемте к… э-э-э… к шефу.

Чувствуя себя полным болваном, я, заикаясь, согласился и последовал за ним. Идя по неразберихе лестниц и внезапных коридоров — какому-то дому Ашеров в миниатюре, я мельком заметил верхушки деревьев, сады на набережной Виктории, Темзу, Тауэрский мост и Вестминстер. По тому, как внезапно менялся угол зрения, я решил, что в действительности мы попросту крутимся в очень тесном пространстве, и, когда вдруг оказались на пороге просторного кабинета — святилища «э-э-э… шефа», — у меня возникло непреодолимое чувство, что на самом деле мы сдвинулись всего на пару ярдов и что этот кабинет находится сразу же над кабинетом полковника.

Это была мрачноватая комната с низкими потолками на самом верху здания. Полковник постучал, вошел и встал по стойке смирно. Нервничая и смущаясь, я последовал за ним с мучительным осознанием, что в ту минуту не смог бы разумно высказаться ни по одному вопросу на свете. С порога комната казалась погруженной в полутьму. Письменный стол был размещен перед окном таким образом, чтобы, войдя в комнату, глаза видели одни силуэты. Прошло несколько мгновений, прежде чем я сумел ясно различить хоть что-то. Полдюжины телефонных аппаратов выстроились в ряд слева от большого заваленного бумагами стола. Сбоку на обычном столе лежало множество карт и чертежей, модели аэропланов, субмарин и каких-то механических аппаратов, а разноцветные колбы и дистилляционное оборудование с пробирками на подставке свидетельствовали о том, что тут проводятся химические опыты. Эти признаки научных исследований только усиливали и без того уже неодолимую атмосферу необычности и тайны.

Но не это привлекло мое внимание, пока я стоял там и нервно ждал. Не колбы и не механизмы приковали мой взгляд. Глаза мои не отрывались от фигуры за письменным столом. В просторном вращающемся кресле, ссутулив плечи, оперев голову на руку, в одной рубашке без пиджака сидел и что-то быстро писал…

Увы, нет! Простите, я позволил себе забыться! Пока еще остаются вещи, которые я не имею права разглашать. Которые должны остаться покрытыми тайной. И одна из них заключается в том, кто была эта фигура в крутящемся кресле в этой полутемной комнате на верхнем уровне лабиринта на крыше дома возле Трафальгарской площади в тот августовский день 1918 года. Я не могу ни описать его, ни назвать какое-либо из его двадцати с лишним имен. Достаточно сказать, что при всем моем благоговении в ту первую встречу вскоре я стал относиться к «шефу» с чувством глубочайшего личного уважения и восхищения. Это был британский офицер и английский джентльмен высочайшей пробы, абсолютно бесстрашный и одаренный безграничными ресурсами интуиции и неординарного ума, и я могу считать одной из величайших удач своей жизни, что мне представился шанс войти в круг его знакомых.

Я увидел, как силуэт указывает мне на стул. Какое-то время шеф продолжал писать, потом вдруг повернулся и неожиданно заметил:

— Насколько я понимаю, вы хотите вернуться в Советскую Россию, не так ли? — Как будто я сам выступил с таким предложением.

Разговор оказался коротким и лаконичным. Часто повторялись слова «Архангельск», «Стокгольм», «Рига», «Гельсингфорс»[5], упоминались имена англичан в этих городах и в Петрограде. В конце концов было решено, что я лично должен окончательно выбрать, каким способом и маршрутом вернуться в Россию и каким образом отправлять свои отчеты.

— Не дайте себя убить, — с улыбкой сказал шеф в заключение. — Отведите его к шифровщикам, — добавил он, обращаясь к полковнику, — и покажите лабораторию, научите обращаться с чернилами и так далее.

Мы вышли от шефа и через один лестничный марш очутились у дверей в кабинет полковника. Тот засмеялся.

— Со временем вы научитесь тут ориентироваться, — сказал он. — Пойдемте сразу же в лабораторию…

И здесь я накину занавес над лабиринтом на крыше. Три недели спустя я поехал в Россию, навстречу неизвестности.

Я решил первым делом попытаться проникнуть в страну с севера и отправился в Архангельск на борту войскового транспорта с американскими солдатами, в основном из Детройта. Но в Архангельске меня встретило намного больше трудностей, чем я ожидал. До Петрограда оставалось 600 миль[6], и большую часть этого расстояния предстояло преодолеть пешком по незнакомым лесам и болотам. Дороги строго охраняли, и еще до того, как я успел разработать свой план, начались осенние бури, из-за чего болота и торфяники стали непроходимы. Но в Архангельске, поняв, что вернуться в Россию в качестве англичанина будет невозможно, я отрастил бороду и ничем не отличался от русского.

После неудачи в Архангельске я отправился в Гельсингфорс, чтобы попытать счастья со стороны Финляндии. Гельсингфорс, столица Финляндии, — суматошный городишко, кипящий жизнью и интригами. В то время, о котором я пишу, это была своего рода свалка для всех мыслимых и немыслимых слухов, клеветы и скандалов, которые отметали в других городах, но здесь с удовольствием глотали легковерные сплетники, особенно немцы и «старорежимные» русские, которые нашли для себя в этом городе спокойную гавань. Гельсингфорс был одним из самых нездоровых мест в Европе. Каким бы неудачным ветром меня ни заносило туда, я старался не высовываться, избегал людных мест и взял себе за правило говорить всем прямо противоположное о своих намерениях, даже если речь шла о самых пустяковых делах.

В британском консульстве в Гельсингфорсе меня представили агенту американской секретной службы, недавно бежавшему из России. Этот господин дал мне письмо к русскому офицеру в Выборге по фамилии Мельников. Городок Выборг, ближайший к русской границе из важных населенных пунктов, представлял собой осиное гнездо беженцев из России, контрреволюционеров-заговорщиков, немецких агентов и большевистских шпионов, и хуже его был разве что Гельсингфорс. Под видом средней руки коммивояжера я поехал в Выборг, снял номер в гостинице, где, как мне сказали, остановился Мельников, высмотрел его и вручил ему рекомендательное письмо. Оказалось, что это русский морской офицер высочайшей марки, и я интуитивно почувствовал к нему симпатию. Оказалось, что его настоящее имя не Мельников, но в тех краях многие брали себе несколько имен на разные случаи жизни. Моя встреча с ним была ниспослана свыше, поскольку выяснилось, что он работал с капитаном Кромби[7], покойным британским военно-морским атташе в Петрограде. В сентябре 1918 года капитан Кромби был убит большевиками в британском посольстве, и по прибытии в Петроград я надеялся подобрать разорванные концы именно его разрушенной сети. Мельников был худощав, темноволос, коротко стрижен, голубоглаз, невысок и мускулист. Он был глубоко религиозен, и его снедала ярая ненависть к большевикам — и не без оснований, поскольку они зверски убили и отца его, и мать, а сам он спасся лишь чудом.

— Ночью пришли с обыском, — поведал он мне свою историю. — У меня были документы, связанные с восстанием в Ярославле, их по моей просьбе хранила у себя моя мать. Красные потребовали пропустить их в комнату матери. Отец преградил им дорогу, сказал, что она одевается. Один матрос хотел протиснуться мимо него, отец рассердился и отшвырнул его в сторону. Грохнул выстрел, отец упал замертво на пороге комнаты матери. Я был на кухне, когда пришли красные, стал стрелять через дверь и убил двоих. На меня обрушился град пуль. Меня ранило в руку, и я еле-еле сумел сбежать по черной лестнице. Через две недели мать казнили из-за моих бумаг, обнаруженных у нее.

У Мельникова в жизни осталась одна-единственная цель — отомстить за смерть родителей. Только ради этого он и жил. Что же касается России, то он был отъявленным монархистом, поэтому я избегал разговаривать с ним о политике. Однако с самой минуты нашей встречи мы стали друзьями, и у меня возникло странное ощущение, будто мы уже виделись где-то раньше, давным-давно, хотя я точно знал, что это не так.

Мельников чрезвычайно обрадовался, узнав о моем желании вернуться в Советскую Россию. Он обязался не только договориться с финскими пограничниками о том, чтобы тайно переправить меня через границу ночью, но и приехать в Петроград раньше меня и устроить мне там прикрытие. Финляндия и Советская Россия все еще находились в состоянии открытой вражды. Часто случались перестрелки, и обе стороны не спускали глаз с границы. Мельников дал мне два адреса в Петрограде, где я мог бы его найти: один больницы, при которой он раньше жил, а другой — небольшого кафе, которое до сих пор работало на частной квартире без ведома большевистских властей.

Пожалуй, Мельникову можно было простить грех пьянства. В Выборге мы провели вместе три дня, строя планы возвращения в Петроград, и за это время он выпил весь мой запас виски, кроме припрятанной мною бутылочки из-под лекарства. Убедившись, что в самом деле не осталось ни капли, Мельников объявил, что готов ехать.

Была пятница, и мы назначили мой отъезд через два дня, на вечер воскресенья 24 ноября. На листке бумаги Мельников написал пароль.

— Отдайте финскому патрулю, — сказал он, — третий по счету дом, деревянный, с белым крыльцом, слева от моста через границу.

В шесть часов он пошел к себе в номер и через несколько минут появился в таком преображенном виде, что я едва его узнал. На нем было что-то вроде капитанской фуражки, которую он натянул до самых глаз. Он перепачкал себе лицо, и в сочетании с трехдневной щетиной это придавало ему поистине демонический вид. На нем было потрепанное пальто и темные брюки, а шею плотно обматывал шарф. Он смотрелся совершенным гопником, когда сунул крупный кольт в карман брюк.

— До свидания, — просто сказал он, протягивая мне руку, потом помолчал и добавил: — Давайте присядем на дорожку, по старому русскому обычаю.

По прекрасному обычаю, который в былые времена бытовал в России, при расставании друзья садятся и с минуту молчат, мысленно желая друг другу счастливого пути и удачи. Мы с Мельниковым сели друг против друга. Как горячо я желал ему успеха в опасном пути, куда он отправлялся ради меня! А вдруг его застрелят при переходе через границу? Об этом не узнаю ни я, ни кто другой на всем белом свете! Он просто исчезнет — еще один хороший человек падет, увеличив число жертв революции. А я? Что ж, и я могу последовать за ним! Все зависит от удачи, таковы уж правила игры!

— До свидания, — снова сказал Мельников.

Он повернулся, перекрестился и вышел из комнаты. На пороге оглянулся.

— В воскресенье вечером, — добавил он, — как штык.

У меня было странное чувство, как будто я должен что-то сказать, но слова не шли. Я быстро спустился за ним по лестнице. Больше Мельников не оборачивался. У двери на улицу он быстро осмотрелся по сторонам, еще сильнее надвинул фуражку на глаза и исчез в темноте — вперед, к приключению, которое в итоге стоило ему жизни. После этого я видел его еще только раз, недолго, в Петрограде, при драматических обстоятельствах — но об этом расскажу позже.

В ту ночь я мало спал. Все мои мысли были о Мельникове, который глубокой ночью где-то рисковал своей жизнью, обходя красные дозоры. Я был уверен, что он встретит опасность со смехом, если попадет в переделку. Его сатанинский хохот будет таков, что развеет все подозрения большевиков! Да и разве с ним не всегда его верный кольт — на крайний случай? Я думал о его прошлом, о его матери и отце, об истории, которую он мне рассказал. Наверно, его руки так и чешутся выстрелить из этого кольта!

На следующее утро я встал рано, но делать мне было нечего. Так как наступила суббота, еврейские лавки на обычно людном маленьком рынке позакрывались, и работали только финские. Большая часть одежды, которую я предполагал надеть, уже была приобретена, но в тот день и в воскресенье утром, когда открылись еврейские лавки, я докупил еще две-три мелочи. Мой костюм состоял из русской рубахи, черных кожаных штанов, черных сапог, потрепанного кителя и старой кожаной кепки с меховой опушкой и кисточкой наверху — кепки в таком духе носят финны севернее Петрограда. С косматой черной бородой, которой я к тому времени порядком зарос, и нестрижеными лохмами, свисавшими мне на уши, я являл собой ту еще картину, и в Англии или Америке, вне всяких сомнений, меня признали бы крайне нежелательным иностранцем!

В воскресенье ко мне зашел офицер, друг Мельникова, убедиться, что я готов. Я знал его по имени-отчеству как Ивана Сергеевича. Это был симпатичный малый, любезный и тактичный. Как и многие другие беженцы из России, он сидел без денег и пытался заработать на пропитание для себя, жены и детей контрабандой, доставляя в Петроград финские деньги и масло, где то и другое можно было продать с большой выгодой. В силу этого он был на короткой ноге с финскими пограничниками, которые тоже занимались такой торговлей.

— У вас уже есть какой-нибудь паспорт, Павел Павлович? — спросил меня Иван Сергеевич.

— Нет, — ответил я, — Мельников сказал, что паспорт мне дадут пограничники.

— Да, так лучше всего, — сказал он, — у них есть большевистские печати. Но мы еще собираем паспорта всех беженцев из Петрограда, они нередко идут в дело. И если что-нибудь случится, помните — вы спекулянт.

На всех, кто занимался частной куплей-продажей еды или одежды, большевики навесили ярлык спекулянтов. Участи перекупщика не позавидуешь, но лучше уж было оказаться им, нежели тем, кем я был на самом деле.

После наступления темноты Иван Сергеевич проводил меня до вокзала и часть пути проехал со мною в поезде, хотя сидели мы порознь, чтобы меня не видели в компании с лицом, известным как русский офицер.

— И помните, Павел Павлович, — сказал Иван Сергеевич, — если будет нужно, обязательно приходите ко мне на квартиру. Там осталась моя старая экономка, она впустит вас, если скажете ей, что вы от меня. Но не показывайтесь на глаза швейцару — он большевик — и старайтесь, чтобы про вас не прознали в домкоме, потому что они обязательно поинтересуются, кто это ходит в дом.

Я был благодарен ему за это предложение, которое оказалось весьма полезным.

Мы сели на поезд в Выборге в разных концах купе, притворяясь, что незнакомы. Когда поезд остановился, Иван Сергеевич вышел, коротко оглянувшись на меня, но мы опять не подали виду, что знаем друг друга. Я уныло съежился у себя в уголке, меня охватило неизбежное в подобных обстоятельствах чувство, будто все на меня смотрят. Казалось, сами стены и лавки обладают глазами!

Вон тот тип, разве он не взглянул на меня, причем дважды? А вон та женщина то и дело подсматривает за мной (как мне казалось) краем глаза! Мне дадут добраться до границы, а потом донесут красным о моем приезде! Я вздрогнул и был готов проклясть себя за то, что согласился на эту безумную авантюру. Но пути назад уже не было! Forsan et haec olim meminisse juvabit, сказал Вергилий. (В школе я писал эту фразу на учебниках латыни — я ее ненавидел.) «Может быть, и это когда-нибудь будет приятно вспомнить» — слабое, надо сказать, утешение в передряге, когда на твою шею накинута петля. Однако позднее такие приключения действительно забавно вспоминать.

Наконец поезд остановился на станции Раяйоки, последней на финской стороне границы. Стояла кромешно темная, безлунная ночь. До границы оставалось полмили, и я побрел по рельсам в сторону России, вниз, к деревянному мосту через пограничную речку Сестру. Я с любопытством глядел на мрачные дома и тусклые мерцающие огни на другом берегу. Это была моя обетованная земля, но она текла не молоком и медом, а кровью. Финский часовой стоял на своем посту у шлагбаума на мосту, а в двадцати шагах от него, на другой стороне, стоял красный часовой. Я повернул влево от моста и стал искать дом финского патруля, к которому меня направили.

Найдя маленький деревянный домик с белым крыльцом, я робко постучался. Дверь отворилась, и я вручил листок бумаги с паролем, который дал мне Мельников. Финн, открывший дверь, рассмотрел листок в свете замызганной коптилки, потом поднес ее к моему лицу, пристально уставился на меня и, наконец, сделал знак войти.

— Заходите, — сказал он. — Мы вас ждали. Как настроение?

Я ничего не сказал ему про свои настоящие чувства, но бодро ответил, что настроение прекрасное.

— Вот и правильно, — сказал он. — Вам повезло, что сегодня так темно. Неделю назад одного из наших подстрелили, когда он перебирался через реку. Тело упало в воду, мы пока так и не сумели его выловить.

Похоже, это был финский способ меня подбодрить.

— А с тех пор еще кто-нибудь переходил? — поинтересовался я с напускным равнодушием.

— Только Мельников.

— И благополучно?

Финн пожал плечами.

— Переправить-то мы его переправили… а дальше не знаю.

Финн этот был тощий тип, похожий на покойника. Он провел меня в крошечную кухню, где трое мужчин сидели вокруг коптящей масляной лампы. Окно было плотно занавешено, и в комнате стояла невыносимая духота. Стол покрывала грязная скатерть, на ней — несколько ломтей черного хлеба, какая-то рыба и самовар. Все четверо финнов были плохо одеты и выглядели очень неопрятно. Они хорошо говорили по-русски, но между собой переговаривались по-фински. Один из них сказал что-то Покойнику, кажется, упрекнул его за то, что он рассказал мне о неудачном переходе неделю назад. Покойник отвечал несколько раздраженно.

— Мельников — безмозглый недотепа, — упорствовал Покойник, он, видимо, был у них за главного. — Мы ему говорили: не глупи, не ходи назад в Петроград. Красно-пузые везде его ищут, его внешность знают во всех подробностях. Но ему так и втемяшилось идти. Наверно, нравится ходить с петлей на шее. С вами, надеюсь, все иначе. Мельников говорит, вы какая-то шишка, но это нас не касается. Вот только краснопузые англичан не жалуют. На вашем месте я бы ни за что туда не пошел. Но, конечно, это ваше дело.

Мы сели закусить хлебом и рыбой. Самовар кипел, и, пока мы упивались слабеньким чаем из немытых стаканов, финны рассказали мне последние петроградские новости. По их словам, хлеб подорожал примерно в 800 или 1000 раз по сравнению со старой ценой. Люди прямо на улице рубят на мясо лошадиные трупы. Всю теплую одежду реквизировали и передали Красной армии. Чрез-вычайка (Чрезвычайная комиссия, или ЧК) арестовывает и расстреливает и рабочих, и интеллигенцию. Зиновьев угрожает истребить всех буржуев, если еще кто-нибудь попытается чинить препятствия советскому правительству. Когда убили еврейского комиссара Урицкого, Зиновьев расстрелял больше 500 человек в один присест — дворян, профессоров, офицеров, журналистов, учителей, мужчин и женщин, а потом красные распространили список из еще 500 человек, которых расстреляют в случае нового покушения на кого-либо из комиссаров. Я терпеливо слушал, считая большую часть этих россказней плодом финского воображения.

— Вас будут часто задерживать для обыска, — предупредил меня Покойник, — и не носите с собой свертков — их у вас отнимут на улице.

После ужина мы сели обсудить план перехода. Финн-Покойник взял карандаш и бумагу и набросал примерную карту границы.

— Мы посадим вас в лодку в том же месте, что и Мельникова, — сказал он. — Тут оба берега заросли лесом. Вот тут, примерно на милю выше, опушка с русской стороны. Сейчас десять. Около трех мы потихоньку выйдем и пойдем по дороге вдоль реки с нашей стороны, пока не дойдем до места против опушки. Там и будете переправляться.

— Почему на открытом месте? — удивился я. — Разве там меня не легче увидеть? Почему не переправиться в лесу?

— Потому что леса патрулируют, и дозоры каждую ночь на новом месте. Мы не можем отследить их передвижений. Несколько человек уже пытались перейти границу в лесу. Кое-кому удалось, но большинство либо попались, либо им пришлось с боем отступать. Но на эту опушку никто не подумает, что там будут переходить, поэтому краснопузые ее не сторожат. Да к тому же на открытом месте нам и самим будет видно, есть ли кто на той стороне. Будем переправлять вас вот тут, — сказал он и показал на место, где река сужалась у опушки. — В этой теснине течение быстрее, вода шумит, так что нас вряд ли услышат. Когда переберетесь на ту сторону, поднимайтесь на холм и возьмите чуть левее. Там тропинка, по которой выйдете на дорогу. Только будьте осторожны, не подходите к дому вот тут. — Он поставил крестик на бумаге у северного края опушки. — Здесь стоит красный дозор, но в три часа ночи они, скорее всего, будут спать.

Оставалось только подготовить «удостоверение личности», которое должно было послужить мне вместо паспорта в Советской России. Мельников говорил, что я могу спокойно предоставить это дело финнам, которые прекрасно информированы о том, какого рода документы надо брать с собой, чтобы усыпить подозрения красногвардейцев и большевистской полиции. Мы встали из-за стола и прошли в еще одну из трех крохотных комнатушек, из которых состоял домик. Это была своего рода контора с письменными принадлежностями и пишущей машинкой на столе.

— Каким именем предпочитаете называться? — спросил меня Покойник.

— Да любым, — ответил я. — Лучше, наверно, если будет не совсем русское. У меня акцент…

— Его не заметят, — сказал он, — но если хотите…

— Напиши ему украинскую фамилию, — предложил другой финн, — у него выговор похож на малоросский.

Украина, иначе Малороссия, — это юго-западный регион Европейской России, где говорят на диалекте с примесью польского языка.

Покойник на минуту задумался.

— Афиренко Иосиф Ильич, — предложил он, — вполне по-украински.

Я согласился. Один из финнов сел за машинку и, тщательно выбрав определенное место на листе бумаги, стал печатать. Покойник подошел к шкафчику, отпер его и достал полную коробку резиновых штампов разных форм и размеров.

— Советские печати, — сказал он, смеясь моему удивлению. — Как видите, мы тут стараемся не отставать от жизни. Часть украдена, часть мы изготовили сами, а эту, — он прижал ее к листу бумаги и оставил оттиск «Комиссар Белоостровской пограничной заставы», — мы купили за рекой за бутылку водки.

Белоостров — это приграничный русский поселок прямо за рекой.

Еще за предыдущий год я имел возможность не раз убедиться в том магическом действии, которое оказывают на рудиментарный разум большевистских властей официальные «документы» с солидными печатями и штампами. Бумаги со множеством оттисков были большим подспорьем в поездках, но большая цветная печать была настоящим талисманом, который устранял все препятствия. Формулировка и даже язык документа имели второстепенное значение. Однажды мой друг приехал из Петрограда в Москву, не имея иного пропуска, кроме квитанции от английского портного. На этом «удостоверении личности» была большая типографская шапка с именем портного, несколько английских почтовых марок и подпись красными чернилами. Он размахивал этой бумажкой перед носом чиновников, уверяя их, что это дипломатический паспорт, выданный посольством Великобритании! Однако это было еще на заре большевизма. Большевики постепенно увольняли со службы неграмотных, и со временем надзор стал очень строгим. Но без печатей по-прежнему обойтись было нельзя.

Финн закончил печатать, он вытянул лист из каретки и передал мне его на проверку. В верхнем левом углу располагался заголовок:

«Чрезвычайный комиссар Центрального исполнительного комитета Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов».

Дальше следовал текст:

«УДОСТОВЕРЕНИЕ

Дано сие Иосифу Афиренко в том, что он служит у Чрезвыч. Комиссара Ц.И.К. Петр. Сов. Раб. и Кр. — Арм. Деп. в качестве канцелярского служащего, что подписью и с приложением печати удостоверяется».

— Служит в ЧК? — ахнул я, оторопев от такой наглости.

— Почему бы нет? — невозмутимо сказал Покойник. — Что может быть надежнее?

И в самом деле, что? Что может быть надежнее, чем выдать себя за служащего учреждения, в чьи обязанности входит охота на всякого, старого и молодого, богатого и бедного, образованного и неграмотного, кто посмел сопротивляться и разоблачать эту псевдопролетарскую большевистскую власть? Уж конечно, нет ничего надежнее! С волками жить — по-волчьи выть, говорят русские.

— Теперь подписи и печати, — сказал финн. — Раньше такие справки подписывали Тихонов и Фридман, хотя это не важно, главное — печать.

Из каких-то советских бумаг на столе он выудил одну с двумя подписями, чтобы их скопировать. Подобрав подходящее перо, он нацарапал под текстом моего «паспорта» фамилию Тихонов почти нечитаемым косым почерком. Это была подпись заместителя чрезвычайного комиссара. Документ также должен быть подписан секретарем или его заместителем.

— Распишитесь за секретаря, — сказал финн, смеясь и придвигая листок ко мне. — Только пишите прямо, вот так. Вот оригинал. Его фамилия Фридман.

Глядя на оригинал, я поставил какую-то закорючку, отдаленно напоминавшую подпись большевистского чиновника.

— У вас есть фотография? — спросил Покойник.

Я дал ему снимок, который сделал в Выборге. Обрезав его по краям, финн приклеил его сбоку документа. Потом взял круглую резиновую печать и дважды приложил ее к фотографии. Печать была красная, с такой же надписью по кругу, как и в шапке справки. Внутри печати красовалась пятиконечная большевистская звезда с плугом и молотом[8] в центре.

— Это ваша справка с места работы, — сказал финн. — Мы дадим вам еще одну для удостоверения личности.

Мне быстро распечатали другую бумагу с такими словами: «Податель сего советский служащий Иосиф Ильич Афиренко, 36 лет». Этот документ сам по себе был не обязателен, но две «бумажки» всегда лучше, чем одна.

Время уже перевалило за полночь, и начальник финского патруля велел нам лечь и недолго поспать. Сам он завалился на диван в столовой. На остальных четверых человек было всего две кровати, и я лег на одну из них с кем-то из финнов. Я пытался заснуть, но сон не шел. В голове роились мысли — о России в прошлом, о жизни, полной приключений, которую я решился вести в настоящем, о будущем, о друзьях, которые все еще в Петрограде, но не должны узнать о том, что я вернулся, если я туда вообще доберусь. Я был взвинчен, зато уныние, охватившее меня в поезде, прошло. Я даже чувствовал иронию моего положения. Все это было настоящей авантюрой с одним здоровенным восклицательным знаком! Forsan et haec olim…

Два часа отдыха тянулись бесконечно. Я боялся назначенного срока, но мне все равно хотелось, чтобы он наступил поскорее, чтобы все уже закончилось. Наконец из соседней комнаты раздалось шарканье, и финн-Покойник ткнул каждого из нас прикладом своей винтовки.

— Просыпайтесь, — прошептал он, — выходим через четверть часа. Не шуметь. Нас не должно быть слышно в соседнем доме.

Мы были готовы через пару минут. Весь мой багаж заключался в небольшом свертке, который поместился у меня в кармане, там были пара носков, один или два носовых платка и немного сухарей. В другом кармане у меня было виски в бутылочке из-под лекарства, которую я припрятал от Мельникова, и немного хлеба, а деньги я сунул под рубашку. Один из четырех финнов остался в доме. Остальные трое должны были проводить меня до реки. Стояла промозглая ноябрьская ночь, и тьма была хоть глаз выколи. Природа молчала как мертвая. Мы молча вышли из дома, впереди шел Покойник. Один из финнов следовал позади, и все держали винтовки наготове.

Мы украдкой двинулись по дороге, которую накануне вечером финн показал мне на импровизированной карте, низко пригибаясь к земле в тех местах, где деревья не укрывали нас от русского берега. Несколькими ярдами ниже справа я услышал журчание воды. Вскоре мы добрались до ветхой избы, приютившейся на берегу реки в зарослях деревьев и кустарника. Здесь мы ненадолго задержались, прислушиваясь, не слышится ли чего подозрительного. Тишина стояла мертвая. Кроме шума воды, не раздавалось ни звука.

Мы спустились к воде под прикрытием полуразвалившейся избы и кустов. В этом месте река имела около двадцати шагов в ширину. Вдоль обоих берегов шла кромка льда. Я глянул на другой берег. Передо мной был открытый луг, но на заднем плане темнела масса деревьев в сотне шагов по обе стороны от него. Слева виднелось только здание красного дозора, насчет которого меня предупреждали финны.

Покойник занял наблюдательный пункт у небольшого просвета в зарослях. Через минуту он вернулся и объявил, что все в порядке.

— Не забывайте, — еще раз вполголоса проинструктировал он меня, — берите влево, но следите за домом.

Он сделал знак двум другим, и они вытащили из кустов лодку. Бесшумно привязали к корме длинную веревку и положили в лодку шест. Затем они спустили ее по берегу в воду.

— Садитесь в лодку, — прошептал главный, — и отталкивайтесь шестом. Удачи!

Я пожал руки спутникам, глотнул из моего пузырька виски и сел в лодку. Я стал отталкиваться, но, так как позади тащилась веревка, оказалось не так-то просто править маленькой плоскодонкой на быстрине. Я был уверен, что меня обязательно услышат, и посреди реки меня обуяло такое чувство, которое, наверно, испытывает человек по дороге к виселице. В конце концов я добрался до дальнего берега, но удержать лодку в неподвижности, пока высаживался, оказалось совершенно невозможно. Выпрыгнув на берег, я взломал тонкий слой льда. С трудом выкарабкался и стал подниматься по берегу. А лодку за моей спиной торопливо потащили назад в Финляндию.

— Бегите со всех ног! — услышал я негромкий крик с той стороны реки.

Черт возьми, красный дозор услышал плеск воды! Я уже мчался во всю прыть, когда увидел, как в избе слева загорелся фонарь. Я забыл, что мне говорили насчет того, в какую сторону бежать, и просто рванул прочь от света. На полпути по покатому лугу я прижался к земле и замер. Огонек быстро двигался вдоль речного берега. Раздались крики, потом внезапные выстрелы, но ответа с финской стороны не было. Вскоре огонек медленно поплыл назад к избе красного дозора, и наконец все снова стихло.

Какое-то время я лежал не шевелясь, потом поднялся и осторожно двинулся вперед. Я пропустил нужное направление, мне пришлось перейти еще через одну речушку, которая бежала наискось по склону луга. Поскольку я уже вымок, не испытал больших страданий, перейдя ее вброд. Потом добрался до каких-то заборов, через которые перелез и очутился на дороге.

Убедившись, что дорога пуста, я пересек ее и вышел к болотам, где заметил недостроенный дом. Там я сел подождать рассвета — благословляя человека, который изобрел виски, потому что я промерз до костей. Пошел снег, и я, одеревеневший от холода, встал, чтобы пройтись и изучить местность, насколько получится в темноте. На перекрестке возле станции я увидел солдат у бивачного костра, поэтому быстро отступил к своему недостроенному укрытию и дождался восхода. Тогда я пошел на станцию вместе с другими пассажирами. У ворот солдат проверял документы. Я порядком нервничал, когда в первый раз показывал свой «паспорт», но солдат мельком взглянул на него. Казалось, он лишь убедился, что на бумаге есть надлежащая печать. Он пропустил меня, и я пошел в кассу и попросил билет.

— Один первого класса до Петрограда, — смело сказал я.

— На этом поезде первого класса нет, только второй и третий.

— Нет первого? Ладно, давайте второй.

Я спрашивал у финнов, каким классом мне лучше ездить, думая, что они скажут «третьим». «Конечно, первым», — ответили мне, ведь было бы странно для служащего ЧК ездить хуже, чем первым классом. Третий класс был для рабочих и крестьян.

До Петрограда оставалось около 25 миль, но, так как поезд останавливался на каждой станции, на дорогу ушло почти два часа. По мере приближения к городу вагоны все больше заполнялись людьми, пока они не забили все проходы и тамбуры. На Финляндском вокзале, куда мы прибыли, была давка. Документы тоже проверяли невнимательно. Я вышел вместе с толпой и, оглянувшись на грязный, замусоренный вокзал, испытал странную смесь облегчения и опасения. В моей голове промчался поток странных мыслей и воспоминаний. Я увидел всю свою жизнь в новой и доселе незнакомой перспективе. Дни путешествий по Европе, годы студенчества в России, жизнь среди русского крестьянства и три года, по-видимому, бессмысленного военного труда — все они одновременно приняли симметричные пропорции и представились мне как бы гранями призмы, направленными к общей вершине, на которой я сейчас и стоял. Да, у моей жизни, внезапно осознал я, была цель — стоять здесь, на пороге города, где я когда-то жил, бездомным, беспомощным и одиноким, человеком из толпы. Вот, в точку — человеком из толпы! Мне не нужны были теории теоретиков и доктрины доктринеров, я хотел увидеть, что этот величайший социальный эксперимент, свидетелем которого когда-либо был мир, сделал для простых людей. И в странно приподнятом настроении я легко вышел с вокзала на знакомые улицы.

Глава 2

Пять дней

Первым делом после вокзала я увидел старика, он стоял лицом к стене, опираясь на водосточную трубу. Проходя мимо, я услышал, что он плачет, и остановился поговорить с ним.

— Что случилось, отец? — сказал я.

— Я замерз и хочу есть, — простонал он, не поднимая глаз и все так же прислоняясь к трубе. — Я три дня ничего не ел.

Я сунул ему в руку двадцатирублевый банкнот.

— Вот, возьмите, — сказал я.

Он взял деньги, но озадаченно взглянул на меня.

— Спасибо, — пробормотал он, — но на что мне деньги? Где мне взять хлеб?

Тогда я дал ему кусок своего и пошел дальше.

На улицах было людно и оживленно, хотя были только пешие прохожие. На мостовой лежали кучи грязи и мусора. Через улицу от дома к дому были развешаны оборванные и выцветшие красные флаги с надписями, из которых следовало, что их вывесили несколькими неделями раньше в честь годовщины большевистского переворота. Иногда попадались небольшие группы людей, очевидно, образованного класса, дамы и пожилые господа в поношенной одежде, которые расчищали ранний снег и слякоть под присмотром рабочего, который, словно надсмотрщик, стоял на месте и ничего не делал.

Перейдя Литейный мост по пути в город, я, по обыкновению, остановился полюбоваться чудесным видом на Неву. Ни в одной европейской столице нет столь прекрасной водной глади, как в этом городе Петра Великого. Вдали на горизонте над угрюмой крепостью возвышался стройный золоченый шпиль Петропавловского собора. По привычке я задумался, кто сейчас заточен в этой мрачной тюрьме. Много лет назад, до революции, я стоял и смотрел на Петропавловку, как в народе зовут крепость, думая о тех, кто томится в подземных казематах, мечтая о свободе для русского народа.

В первую очередь я направился в дом одного английского джентльмена, которого я буду звать мистером Маршем. Марш был известным в Петрограде коммерсантом. Я не знал его лично, но он был другом капитана Кромби и еще недавно находился на свободе. Он жил на набережной Фонтанки, длинного, извилистого рукава Невы, протекающего через центр города. Мельников был знаком с Маршем и обещал предупредить его о моем приезде. Я нашел нужный дом и, убедившись, что улица безлюдна и за мной не следят, вошел. В вестибюле я столкнулся с человеком, то ли привратником, то ли нет — этого я сказать не мог. Но я сразу понял, что этот человек не расположен к дружескому общению. Он впустил меня, закрыл за мной дверь и тут же встал перед ней.

— Вы к кому? — спросил он.

— К мистеру Маршу, — сказал я. — Вы не могли бы сказать мне номер его квартиры?

Я прекрасно знал номер, но видел по лицу человека, что чем меньше я знаю о Марше, тем лучше для меня.

— Марш арестован, — ответил человек, — а квартира его опечатана. Вы с ним знакомы?

Черт побери, подумал я, сейчас меня тоже арестуют, чтобы дознаться, зачем я сюда пришел! На миг у меня мелькнула мысль сунуть ему под нос мое состряпанное удостоверение и выдать себя за агента ЧК, но в таком случае мне полагалось бы знать об аресте Марша и все равно пришлось бы как-то объяснять причину своего прихода. Нет, так не годится. Я наскоро придумал благовидный предлог.

— Нет, я его не знаю, — ответил я. — В жизни с ним не встречался. Меня прислали отдать ему этот сверток. — Я показал пакет с моим багажом из носков, сухарей и платков. — Он пару дней назад оставил это в доме на Александровском. Я там служу в конторе. Отнесу назад.

Человек пристально смотрел меня.

— Так вы не знаете мистера Марша? — снова спросил он, медленно выговаривая слова.

— В жизни его не видел, — с выражением повторил я, придвигаясь к двери.

— Только лучше вам оставить посылку, — сказал он.

— Да-да, разумеется, — с готовностью согласился я, в то же время боясь, как бы мое облегчение от того, что все так мирно закончилось, не было слишком заметным.

Я передал ему сверток.

— Доброго дня, — любезно сказал я. — Я передам, что мистер Марш арестован.

Человек отошел от двери, все так же пристально глядя на меня, пока я выходил на улицу.

Взвинченный своей неудачей, я направился к больнице, где надеялся найти Мельникова. Упомянутая больница находилась в самом конце Каменноостровского проспекта, в части города, называемой Острова, так как она образована дельтой Невы. От дома Марша до нее было добрых четыре мили[9]. Я хотел было сесть на трамвай, но их ходило очень мало, и в них набивалось столько народу, что невозможно было пролезть. Люди гроздьями висели на подножках и даже на буферах. Итак, невзирая на усталость после ночного приключения, я отправился в путь пешком.

Мельников, по всей видимости, приходился родственником одному из врачей этой больницы, но там я его не нашел. Старушка в домике сказала, что он заходил как-то ночью и с тех пор не возвращался. Я уже начал думать, не случилось ли какой-то беды, хотя, несомненно, у него должно было быть еще несколько мест для ночевки, кроме этого. Оставалось только дождаться полудня и пойти в то подпольное кафе, о котором он мне говорил.

Я медленно вернулся в город тем же путем. Вокруг царила разруха. Тут и там на проезжей части валялись дохлые лошади. Бедных коняг насмерть забили плетьми, выжимая из них последнюю искру жизни и труда, а потом бросили лежать там же, где они пали, потому что у дам, которых заставляли подметать улицы, не хватало физических сил убрать лошадиные трупы. Каждая улица, каждый дом, магазин, крыльцо напоминали мне о былых днях, которые, как я теперь с болью осознал, прошли навечно. Несколько магазинов было еще открыто, особенно где продавали музыку, книги и цветы, но, чтобы купить что-либо, кроме пропагандистской литературы, которая лежала в изобилии и стоила дешево, и баснословно дорогих цветов, требовалось разрешение советских органов. Разносчики с тележками торговали подержанными книгами, явно из личных библиотек, а кое-где крохотные подвальные лавчонки, стыдливо выглядывающие из-под тротуара, скрывали в полумраке неаппетитную выставку гниющих овощей и фруктов и остатки запасов печенья и консервов. Но все мучительно говорило об усиливающемся голоде и нарастающем застое нормальной жизни.

Я остановился, чтобы прочитать разномастные объявления и рекламные плакаты на стенах. В одних говорилось о мобилизации в Красную армию, в других — о принудительных работах для буржуазии, но большинство касалось раздачи продуктов. Я купил лежалые яблоки и печенье, которому было уже несколько лет. Еще я скупил все газеты и несколько брошюр Ленина, Зиновьева и других. Заметив извозчика с лошадью, которая еще держалась на ногах, я сел в его повозку и поехал на Финляндский вокзал, где утром по прибытии видел буфет. На прилавке была выставлена еда, главным образом селедка на микроскопических кусочках черного хлеба, но смотрелась она еще менее аппетитно, чем мое печенье, поэтому я просто сел передохнуть, выпил некрепкую жидкость, заменявшую чай, и прочел советские газеты.

Особых новостей не было, поскольку правящий класс большевиков[10]уже обеспечил себе монополию на прессу, закрыв все журналы, выражавшие мнения их противников, поэтому печаталась одна пропаганда. В то время как газеты западного мира полнились разговорами о мире, советские журналы упорно твердили о создании могучей Красной армии[11], которая должна зажечь в Европе и по всей земле пожар мировой революции.

В три часа я пошел искать кафе Мельникова — подпольное заведение на частной квартире на верхнем этаже дома на одной из улиц возле Невского проспекта. Когда я позвонил, дверь чуть-чуть приоткрылась, и сквозь щель на меня взглянул внимательный и недоверчивый глаз. Заметив, что дверь начинает закрываться, я сунул ногу в проем и быстро спросил Мельникова.

— Мельникова? — сказал голос, прилагавшийся к орлиному глазу. — Какого Мельникова?

— Н… — сказал я, назвав настоящую фамилию Мельникова.

Тогда дверь раскрылась чуть шире, и передо мною предстали две дамы, одна (та, что с орлиным глазом) пожилая и пухлая, другая молодая и привлекательная.

— Как его имя-отчество? — спросила молодая.

— Николай Николаевич, — ответил я.

— Все в порядке, — сказала молодая женщина пожилой. — Он говорил, что сегодня кто-то может прийти. Входите, — продолжала она, обращаясь ко мне. — Николай Николаевич заходил ненадолго в субботу и обещал прийти вчера, но не пришел. Я жду его в любую минуту.

Я прошел в гостиную, заставленную столиками, где красивая молодая дама по имени Вера Александровна, к моему удивлению, подала мне маленькие аппетитные пирожные, которые сделали бы честь любому западному чаепитию. Комната была пуста, когда я пришел, но позднее явилось еще человек шесть, все явно буржуазного вида, одни располагающей наружности, другие не очень. Несколько молодых мужчин походили на бывших офицеров сомнительного типа. Они громко смеялись, шумно переговаривались и, похоже, не жалели денег, так как цена на деликатесы была заоблачная. Это кафе, как я узнал позднее, было местом встречи заговорщиков, которые, по слухам, получали деньги на контрреволюционные цели от представителей союзников.

Вера Александровна подошла к столику в углу, за которым в одиночестве сидел я.

— Должна извиниться перед вами, — сказала она, ставя чашку на столик, — что не подаю вам шоколаду. Шоколад у нас кончился на прошлой неделе. Это лучшее, что я могу для вас сделать. Смесь какао и кофе — мое изобретение в эти трудные времена.

Я попробовал и нашел напиток весьма приятным на вкус.

Вера Александровна была очаровательной девушкой лет двадцати, и из-за своего мужиковатого наряда и вообще внешнего вида я чувствовал себя не в своей тарелке в ее обществе. Я мучительно осознавал, что привлекаю к себе внимание, и извинился за свою наружность.

— Не оправдывайтесь, — ответила Вера Александровна, — у нас у всех теперь потрепанный вид. — (Однако сама она была весьма элегантна.) — Николай Николаевич предупредил меня о вашем приходе и что вы его друг… но я не буду вас расспрашивать. Можете чувствовать себя у нас в полной безопасности и как дома, никто вас и не заметит.

Но я видел, что четверо громкоголосых молодых офицеров за соседним столиком не сводили с меня глаз.

— Я и не ожидал встретить таких роскошеств в голодном Петрограде, — сказал я Вере Александровне. — Разрешите полюбопытствовать, как вам удается держать свое кафе?

— О да, справляться все труднее, — пожаловалась Вера Александровна. — У нас две служанки, которых мы дважды в неделю посылаем по деревням за мукой и молоком, а сахар покупаем на еврейском рынке. Но становится все тяжелее. Неизвестно, сколько мы еще сумеем продержаться. К тому же нас ведь тоже могут раскрыть. Уже два раза приходили красные и спрашивали, не живут ли в этом доме подозрительные лица, но швейцар отделался от них, потому что мы снабжаем его мукой.

Вера Александровна встала, чтобы встретить других гостей. Мне стало не по себе под пристальными взглядами некоторых из присутствовавших.

— Ах, ma chère[12]Вера Александровна! — воскликнул только что вошедший толстяк в очках и демонстративно поцеловал ей руку. — А вот и мы! Ну, нашим краснопузым уже недолго осталось, уж вы мне поверьте. Последняя новость — они собираются проводить мобилизацию. Мобилизацию, только подумайте! Да их чуть-чуть толкнуть снаружи, и пуф! — лопнут, как мыльный пузырь!

Сразу же после этого один из четверки за соседним столиком встал и подошел ко мне. Он был высок и худощав, с ввалившимися глазами и черными усами, волосы его были зачесаны наверх. Губы кривились в странной ухмылке.

— Добрый день, — сказал он. — Позвольте представиться: капитан Зоринский. Вы ждете Мельникова, не так ли? Мы с ним приятели.

Я пожал руку Зоринского, но никак не показал, что хочу продолжения беседы. Почему Мельников не предупредил меня об этом «приятеле»? Может, этот Зоринский просто догадался, что я жду Мельникова, или Вера Александровна рассказала ему — Вера Александровна, уверявшая меня, что никто меня и не заметит?

— Мельников вчера не приходил, — продолжал Зоринский, — но если я могу для вас хоть что-нибудь сделать, буду рад.

Я поклонился, и он вернулся за свой стол. Поскольку уже было шесть часов, я решил не сидеть дольше в этом кафе. Тамошняя атмосфера наполняла меня смутными, но дурными предчувствиями.

— Жаль, что вы разминулись с Николаем Николаевичем, — сказала Вера Александровна, когда мы прощались. — Вы завтра придете?

Я сказал, что приду, твердо решив не приходить.

— Приходите в любое время, — сказала Вера Александровна с милой улыбкой, — и помните, — добавила она негромко ободряющим тоном, — здесь вы в полной безопасности.

Найдется ли на свете кто-то очаровательнее Веры Александровны? Происхождение, образование и утонченность сквозили в каждом ее жесте. Но что до ее кафе, то оно наводило на меня ощущение грядущей беды, и ничто не убедило бы меня вновь войти в его дверь.

Я решил поискать приюта на квартире Ивана Сергеевича, друга Мельникова, который провожал меня в Выборге. Улицы уже погрузились в сумерки, когда я вышел из кафе. Фонари горели через большие промежутки. А что, если, размышлял я, у Ивана Сергеевича я тоже никого не найду? Где мне найти убежище на ночь — на крыльце какого-то дома, в саду, в сарае? Может, какой-нибудь из соборов, скажем, Казанский, будет еще открыт? Ах, вот и он, Казанский собор, и сбоку от него свалка! Я подошел и заглянул внутрь. Доски и мусор. Да, решил я, это прекрасно подойдет!

Дом, где жил Иван Сергеевич, стоял в переулке в конце Казанской улицы, и, как и у Веры Александровны, его квартира была на последнем этаже. Утренний случай внушил мне большую осторожность, и я постарался сделать вид, как будто зашел в этот дом по ошибке, чтобы легче было скрыться при необходимости. Но в доме было тихо, как на кладбище. На лестнице я никого не встретил, и на звонок мне долго никто не отвечал. Я уже начал всерьез обдумывать перспективы ночевки на свалке у Казанского собора, как вдруг послышались шаги, и женский голос за дверью ворчливо произнес:

— Кто там?

— Я от Ивана Сергеевича, — отозвался я, говоря ровно с такой громкостью, чтобы меня услышали за дверью.

Наступила тишина.

— От какого Ивана Сергеевича? — осведомились за дверью.

Я понизил голос. Я чувствовал, что женщина за дверью настороженно слушает.

— От вашего Ивана Сергеевича, из Выборга, — почти прошептал я в замочную скважину.

Опять молчание.

— А вы кто такой? — раздался вопрос.

— Не беспокойтесь, — сказал я все так же тихо. — У меня для вас сообщение от него.

Шаги отступили. До меня донеслись голоса — люди советовались. Потом щелкнули два замка, дверь едва отворилась на короткой цепочке. Я увидел, что в меня со страхом и подозрением вглядывается женщина средних дет.

Я повторил то, что уже сказал, и шепотом добавил, что сам только что приехал из Финляндии и, возможно, скоро туда вернусь. Тогда цепочку сняли, и я вошел.

Женщина, открывшая дверь и оказавшаяся экономкой, о которой говорил Иван Сергеевич, снова поспешно затворила ее, накрепко заперла и встала передо мной дрожащей фигуркой с острым взглядом, которым она неуверенно осматривала меня с ног до головы. В нескольких шагах от нее стояла девушка, няня детей Ивана Сергеевича, которые были с ним в Финляндии.

— Иван Сергеевич мой старый друг, — сказал я. Это была неправда, но я очень хотел успокоить сомнения моей скромной хозяйки. — Я давно знаю его, а недавно встретил в Финляндии. Он просил меня по возможности зайти и повидать вас.

— Входите, входите, прошу вас, — сказала экономка, которую я буду звать Степановной, она по-прежнему очень нервничала. — Извините, придется проводить вас в кухню, но это единственная теплая комната в доме. В последнее время так трудно найти дрова.

Я сел в кухне, чуть не валясь с ног от усталости.

— У Ивана Сергеевича все хорошо, он шлет вам привет, — сказал я. — Как и его жена и дети. Они надеются, что вы в порядке и не пострадали. Они бы с радостью взяли вас к себе, но паспортов достать невозможно.

— Благодарствуйте, благодарствуйте, — сказала Степановна. — Я рада, что у них все хорошо. Мы давно от них ничего не слыхали. Не хотите ли поесть?..

— Меня зовут Иван Павлович, — вставил я, уловив ее колебание.

— Не хотите ли поесть, Иван Павлович? — любезно сказала Степановна, хлопоча у плиты.

Руки у нее все еще подрагивали.

— Спасибо, — сказал я, — но не хотел бы вас объедать.

— У нас сегодня на ужин суп, — ответила она. — Вам тоже хватит.

Степановна на минуту вышла из кухни, и няня, которую звали Варя, наклонилась ко мне и тихо сказала:

— Сегодня Степановна напугана. Утром ее чуть не арестовали на рынке, когда пришли красные и похватали людей за то, что те покупали и продавали еду.

По поведению и разговору Вари я понял, что это выдержанная и умная девушка, и решил сначала поговорить с ней насчет того, чтобы остаться на ночь, не желая пугать Степановну своей просьбой.

— Сегодня я пошел к себе домой, — сказал я, — но дверь была заперта. Видимо, экономка куда-то уехала. Это очень далеко, вот я и подумал, нельзя ли мне переночевать у вас? Я прилягу и на диване, да хоть на полу. Я ужасно устал, и нога ноет от старой раны. Иван Сергеевич сказал, что я могу приходить сюда в любое время.

— Я спрошу у Степановны, — сказала Варя. — Вряд ли она будет против.

Варя вышла из комнаты, вернулась и сказала, что Степановна согласна — на одну ночь.

Суп скоро был готов. Это были щи, и очень вкусные. Я съел две полные тарелки, хотя и испытал укол совести, когда соглашался на добавку. Но уж очень проголодался. Во время ужина в кухонную дверь вошел человек в солдатской форме и сел на ящик у стены. Он ничего не говорил, но у него было добродушное, круглое, пухлое лицо с румяными щеками и огоньками в глазах. Выкидным ножом он отпиливал квадратные ломти от буханки черного хлеба, один из которых вручил мне.

— Это мой племянник Дмитрий, — сказала Степановна. — Он пошел добровольцем в Красную армию, чтобы получать солдатский паек, так что теперь нам полегче.

Дмитрий улыбнулся, когда о нем заговорили, но промолчал. После двух тарелок щей у меня стали слипаться глаза. Поэтому я спросил, где мне можно прикорнуть, и меня провели в кабинет, где я упал на диванчик и заснул мертвым сном.

После пробуждения меня охватило такое странное ощущение непривычной обстановки, что я ничего не понимал и пришел в себя, только когда вошла Варя со стаканом чая — настоящего чая из солдатского пайка Дмитрия.

Потом я вспоминал предыдущий день, свой рискованный переход через границу, поиски Марша и Мельникова, подпольное кафе и свою встречу с теперешними скромными друзьями. С обескураживающей прямотой меня также огорошила мысль, что у меня нет никаких перспектив на следующую ночь. Но я убедил себя, что до ночи еще многое может случиться, и постарался больше об этом не думать.

Степановна вполне оправилась от испуга, и, когда я вошел в кухню, чтобы умыться и выпить еще стакан чаю, она добродушно приветствовала меня. Дмитрий сидел на своем ящике в невозмутимом молчании и жевал хлебную корку.

— Давно вы уже в Красной армии? — спросил я его, чтобы поговорить.

— Три недели, — ответил он.

— И как вам там?

Дмитрий выпятил губы и пренебрежительно пожал плечами.

— Много приходится служить? — упорствовал я.

— Пока еще не приходилось.

— А строевая подготовка?

— Никакой.

— И не маршируете?

— Нет.

«Похоже, непыльная службенка», — подумал я.

— Чем же вы все-таки занимаетесь?

— Получаю довольствие.

— Я так и понял, — заметил я.

Разговор замер. Дмитрий налил себе еще чаю, и Степановна стала подробно выспрашивать, как поживает Иван Сергеевич.

— А в прежней армии вы кем служили? — при первой же возможности я снова вцепился в Дмитрия.

— Ординарцем.

— А теперь кем?

— Шофером.

— Офицерами у вас кто?

— У нас комиссар.

Армейский комиссар — это большевистский чиновник, прикрепленный к полку, чтобы надзирать за действиями офицерского состава.

— Кто он такой?

— Да кто его знает? — ответил Дмитрий. — Такой же, как все, — прибавил он, как будто все комиссары относились к какой-то низшей расе.

— А что такое эта Красная армия? — наконец спросил я.

— Да кто ее знает? — ответил Дмитрий, как будто это последнее, что может кого-то интересовать во всем мире.

Дмитрий был типичным представителем массы бездумного пролетариата того времени, который видел в большевистском правительстве случайное, необъяснимое и не более чем временное явление, коему вскорости суждено пойти на спад и исчезнуть. Что касается мыслящего пролетариата, то он быстро делился на два лагеря: меньшинство встало на сторону большевиков в стремлении к привилегиям и власти, а у большинства росло недовольство подавлением завоеванных революцией свобод.

— У вас в доме есть комбед? — спросил я Степановну.

— Есть, — сказала она и, повернувшись к Дмитрию, сказала: — Митька, запомни: про Ивана Павловича — молчок.

Степановна рассказала, что в комитет входят три девушки из прислуги, дворник и привратник. Весь дом с сорока квартирами находится в их ведении.

— Время от времени они приходят, — сказала Степановна, — и берут мебель, чтобы оставить квартиру на первом этаже, которую заняли. Кажется, больше их ничего не волнует. А привратника никогда нет на месте при входе (и за это я был ему глубоко благодарен), и всякий раз, как до него есть нужда, никогда его не доищешься.

Варя проводила меня до двери, когда я уходил.

— Если хотите вернуться, — сказала она, — Степановна вряд ли будет против.

Я настоял на том, чтобы они взяли деньги за съеденное мной, и снова пошел искать Мельникова.

Стояло промозглое утро, начался снегопад. Люди спешили по улицам, вцепившись в узелки и свертки. Очереди, в основном из женщин-работниц, выстроились перед лавками, где над дверями висели холщовые вывески «Первая коммунальная палатка», «Вторая коммунальная палатка» и так далее, там по продуктовым карточкам выдавали немного хлеба. Обычно его не хватало на всех, поэтому люди приходили ни свет ни заря и стояли, ежась от холода на пронизывающем ветру. Такие же очереди выстраивались позже у заведений покрупнее под вывесками «Коммунальная столовая номер такой-то». Иногда до меня доносились обрывки разговоров из этих очередей. «А почему „товарищи“ не стоят в очередях?» — возмущенно восклицала какая-нибудь женщина. «А где все евреи? Троцкий тоже в очереди стоит?» и тому подобное. Потом, получив свою толику хлеба, они поспешно уносили его или прямо в руках, или завернув в принесенную специально для этого бумагу, или спрятав под шали, которыми обматывали шею и уши.

Я снова поплелся через реку и поднялся по длинному Каменноостровскому проспекту к больнице Мельникова, но он все еще не вернулся, и там ничего о нем не знали. Бесцельно бродя по городу, я попал в тот район, где жил раньше, и там, в переулке, неожиданно наткнулся на окно с наклеенным листком бумаги, где карандашом было написано слово «Обеды». Я догадался, что это не «коммунальная столовая». Без талона я не мог пойти в общественную столовую, поэтому осторожно заглянул за дверь маленького заведения и обнаружил единственную комнату на первом этаже, вероятно, бывший магазин, откуда вынесли лишнюю мебель и поставили там три крошечных столика, где всего поместилось бы не больше шестерых человек. Все было очень простое, явно устроенное на скорую руку, но весьма чистенькое. В комнате было пусто, и я вошел.

— Вы обедать? — спросила молодая дама, появившаяся из-за занавески.

— Да, будьте добры.

— Присядьте пока, — сказала она. — Вы рановато, но скоро будет готово.

Чуть погодя она вынесла тарелку каши, было мало, но вкусно.

— Извините, хлеб за дополнительную плату, — заметила она в ответ на мою просьбу.

— Можно здесь обедать каждый день? — осведомился я.

— Пока нас не закроют, — ответила она, пожав плечами.

Я разговорился с нею.

— Мы работаем тут неделю, — пояснила она. — К нам приходят те, у кого нет продуктовых карточек или кто хочет чего-то получше, чем в коммунальной столовой. Мой отец держал большой ресторан на Садовой улице, а когда большевики его закрыли, перебрался в помещение поменьше на заднем дворе. Когда его тоже закрыли, мы переехали сюда — тут жил один из отцовских поваров. Мы не можем сделать вывеску, но пока объявление в окне есть, можете приходить. Если его там не будет, не заходите; это значит, что теперь тут хозяйничают красные.

На второе была морковь. Пока я ел, зашли еще трое посетителей, и я сразу увидел, что это люди образованные, хорошего положения, хотя у всех был изможденный и измученный вид. Свои маленькие порции они ели с жадностью и жалкой неохотой отсчитывали плату. Один из них выглядел типичным профессором, из двух других — это были женщины — одна, по моей прикидке, могла быть учительницей. Хотя мы сидели в тесноте, никто не разговаривал.

Я купил с собой три маленькие белые булки и к вечеру вернулся к Степановне. Мои скромные друзья пришли в восторг от этого нехитрого вклада в семейное пропитание, потому что даже не знали, что белый хлеб еще можно где-то купить. Я позвонил Вере Александровне по номеру, который она мне дала, но Мельников не приходил и насчет него никто ничего не знал.

Итак, получив согласие Степановны оставить меня еще на ночь, я сидел на кухне, попивая чай Дмитрия и слушая их разговор. Степановна и Варя, не сдерживаясь, высказывали все, что накипело у них на душе, и как-то странно было слышать, как они клянут свой домовой комитет, или комбед, как его еще называли, состоявший из людей одного с ними положения. «Комиссаров» и «коммунистов» они откровенно ругали «сволочами», а это по-русски звучит очень грубо.

В то время большинство населения считало, что союзники, особенно британцы, собираются вторгнуться в Россию и освободить измученную страну. Услышав, как они обсуждают вероятность такого события и какое участие в нем может принять их хозяин Иван Сергеевич, я прямо сказал им, что я англичанин, и это открытие их потрясло. Они даже не сразу поверили мне, ведь я был похож на кого угодно, только не на англичанина. Степановна немного испугалась, но Дмитрий сидел неподвижно, и на его добродушном лице постепенно расплылась широкая улыбка. Когда мы сели за стол около девяти часов, перед мной оказался неплохой ужин с мясом и картошкой, очевидно приготовленный главным образом для меня, потому что сами они обедали в середине дня.

— Где вы достали мясо? — воскликнул я, пока Степановна суетилась вокруг меня с тарелками.

— Это из Митькиного пайка, — просто сказала она.

Дмитрий сидел на своем ящике у стены, но улыбка ни на минуту не покидала его лица.

В ту ночь Варя приготовила для меня лучшую кровать, и, лежа в этой неожиданной роскоши, я пытался подвести итог впечатлениям первых двух суток моего приключения. Два дня я бродил по городу, живя от минуты к минуте и от часа к часу, никем не замечаемый. Мне перестало казаться, будто на меня смотрят даже стены. Я чувствовал, что действительно слился с толпой. Лишь иногда кто-нибудь с любопытством, а может, и с завистью поглядывал на мои черные кожаные штаны. Но сами штаны не вызывали подозрений, так как все комиссары одевались в хорошие кожаные вещи. Тем не менее я решил, что перед завтрашней вылазкой вымажу свои штаны грязью, чтобы они не смотрелись такими новыми. «Как плохо все одеты», — сонно размышлял я. Но крестьяне в своих тулупах и лаптях выглядели такими же, как раньше. Одна из купленных мною брошюр была воззванием к крестьянству под заголовком «Вступайте в коммуны», она призывала крестьян трудиться не ради материальной выгоды, а ради общего блага, снабжать хлебом городских рабочих, которые, в свою очередь, будут производить промышленную продукцию для крестьян. Идея была прекрасна, но идеалистический замысел полностью потонул в неразберихе злобы и разжигания классовой ненависти. Я вспомнил давешний разговор с извозчиком, который сказал мне, что корм для лошади обходится ему в двести рублей в день, потому что крестьяне отказываются возить корм в города. Двести рублей, сонно думал я, засыпая, — это половина моей месячной заработной платы за предыдущий год и вдвое больше, чем я зарабатывал до войны, преподавая английский язык. В моих ушах снова звучали обрывки разговоров на вокзале, в столовой и со Степановной. Неужели же все настолько ожесточились, как говорит Степановна? Степановна и Варя преданы своему хозяину и в своей простоте думали, что Иван Сергеевич вернется вместе с англичанами. Во всяком случае, очень мило с их стороны пустить меня в эту кровать. Простыней не было, но были теплые одеяла, и мне даже нашли старую пижаму. Я уютно закутался в одеяла; Степановна и комната расплылись в одно туманное пятно, и я погрузился в безмолвную страну сна без сновидений.

Меня грубо разбудил громкий дверной звонок, и я вскочил, стряхнув остатки сна. Было без четверти восемь. «Кто это может звонить?» — спросил я себя. Обыск? Вдруг в домкоме узнали о квартиранте без прописки? Что мне им сказать? Скажу, что я родственник Степановны, грубо возмущусь, что меня беспокоят, подниму шум, буду размахивать своим удостоверением из ЧК. А может, Степановна и Варя как-нибудь объяснят мое присутствие, ведь они знакомы с членами комитета. Я стал торопливо натягивать одежду. Я слышал, как Степановна и Варя совещаются на кухне. Затем они обе пошли по коридору к двери. Я услышал, как открылась дверь, сначала на цепочке, потом наступила тишина. В конце концов цепочку сняли. Кого-то впустили и закрыли дверь. Я слышал мужские голоса и топот сапог по коридору. Совершенно убежденный, что сейчас будет обыск, я лихорадочно рылся в карманах в поисках удостоверения, как вдруг… в комнату вбежал Мельников! Никогда в жизни я не был сильнее ошеломлен! Мельников был одет иначе, чем когда я видел его в последний раз при расставании, и на нем были очки, значительно изменившие его лицо. За ним вошел здоровенный малый вроде Ильи Муромца, и на его заросшем щетиной лице сияла добродушно-веселая улыбка. На этом богатыре был потрепанный, мятый коричневый костюм, а в руке он сжимал грязную шляпу.

— Марш, — коротко представил его Мельников, усмехаясь моему изумлению.

Мы от всей души пожали друг другу руки, а я все шарил по карманам в поисках справки.

— Я уж собирался сунуть вам под нос вот это! — Я засмеялся, показывая им бумагу. — Но скажите мне, как… я думал, вы в тюрьме!

— Не совсем! — воскликнул Марш, сразу переходя на английский. — Мне повезло — я сбежал! Спустился по водосточной трубе за кухонным окном на соседний двор, пока красные заходили в парадную дверь. И сразу же сбрил бороду. — Он потер подбородок. — Кстати, еле успел к парикмахеру. Эти мерзавцы теперь ищут меня повсюду. Как-то вечером меня задержал один из их чертовых шпиков под фонарным столбом. Я скорчил рожу и попросил прикурить. А потом сбил его с ног. А вчера вечером шагаю во двор на Садовой и вдруг слышу под аркой — кто-то за моей спиной говорит: «Марш!» Я резко разворачиваюсь, собираясь применить то же средство, и тут вижу — это же Мельников!

— Но как вы меня здесь нашли? — сказал я.

— Спросите у Мельникова.

Я спросил у Мельникова по-русски. Он нервничал и проявлял нетерпение.

— Повезло, — ответил он. — Я прикинул, что вы можете оказаться на квартире у Сергеевича, вы тут и оказались. Но послушайте, я не могу здесь долго оставаться. Меня тоже ищут. Можем встретиться в сегодня в три в 15-й коммунальной столовой на Невском. Чтобы зайти, талон не нужен. Там я вам все расскажу. Не ночуйте в одном месте больше двух ночей подряд.

— Хорошо, — сказал я, — значит, в три в 15-й столовой.

— И больше не ходите к Вере, — добавил он, спеша к выходу. — Там что-то не то. До встречи.

— Одевайтесь, — сказал Марш, когда Мельников ушел, — и я сейчас же провожу вас до места, куда вы сможете приходить регулярно. Но вообще слушайтесь Мельникова, я не встречал человека умнее его.

Степановна, лучась удовольствием и гордостью от того, что у нее в доме целых два англичанина, и одновременно беспокоясь из-за того же, принесла чай, и я рассказал Маршу о своем задании в России. Хотя он не имел связей с разведкой, он знал людей, которые их имели, и назвал мне имена нескольких человек, к кому можно было снова обратиться за помощью. Некоторые из них занимали высокие должности в военном министерстве и адмиралтействе.

Однако перед Маршем стояла более насущная задача, чем разведка. Большевики подозревали его и других англичан в том, что они помогали тайно бежать из страны гражданам союзных государств, которым отказали в выдаче паспортов. Было арестовано множество иностранцев, а Маршу удалось ускользнуть. Но его жену взяли вместо него в качестве заложницы, и эта беда не давала ему покоя.

Миссис Марш заключили в печально известную тюрьму в доме номер 2 по Гороховой улице, где располагалась ЧК, и Марш ждал сведений от связанного с чекистами человека о том, нельзя ли организовать ей побег.

— Этот человек, — рассказал Марш, — до революции служил, как я полагаю, в охранке (личной тайной полиции царя), а сейчас на какой-то конторской должности в советском учреждении. Большевики снова берут агентов царской полиции на работу в ЧК, так что у него там крепкие связи и он в курсе почти всего происходящего. Он лжец, и его словам трудно верить, но, — Марш смолк и потер большой и указательный пальцы, намекая, что сделка скреплена деньгами, — если дать этому типу больше, чем большевики, то он может кое-что провернуть. Понимаете?

Марш ввел меня в курс дела вплоть до последних петроградских событий. Кроме того, он сказал, что сможет найти мне ночлег на несколько дней, пока я где-нибудь не обоснуюсь. У него в городе были широкие знакомства, и многие из его друзей жили тихо, не высовываясь, зарабатывая себе на жизнь в советских учреждениях.

— Лучше нам уходить сейчас, — сказал он, когда мы допили чай. — Я пойду вперед, потому что не надо нам расхаживать вместе. Следуйте за мной минут через пять, и вы найдете меня у свалки возле Казанского собора.

— У свалки возле Казанского? Так вы тоже знаете эту свалку? — спросил я, вспоминая, как собирался прятаться в том самом месте.

— Еще бы! — воскликнул он. — После побега провел там первую ночь. А теперь я пошел. Когда увидите, что я ухожу прочь от свалки, идите за мной, но держитесь как можно дальше. Увидимся.

— Кстати, — сказал я, когда он выходил, — эта свалка — не является ли она приютом для… для бездомных и нищих англичан или кого другого, не знаете?

— Нет, не знаю, — засмеялся он. — А что?

— Да ничего. Просто подумал.

Я проводил Марша и услышал, как его шаги отдаются эхом на каменной лестнице.

— Сегодня вечером я не вернусь, Степановна, — сказал я, готовясь следовать за ним. — Не могу выразить, насколько я вам благодарен…

— Ах, Иван Павлович! — воскликнула добрая женщина. — Можете приходить в любое время, когда захотите. А если что случится, — добавила она, понизив голос, — мы скажем, что вы наш родственник. Кому какое дело.

— Хорошо, — сказал я, — но не сегодня. До свидания, до свидания.

Пока Степановна и Варя провожали меня, я увидел у кухонной двери Дмитрия, который бесстрастно мусолил корку черного хлеба.

У свалки возле Казанского собора я высмотрел огромную фигуру Марша, сидевшего на камне. Увидев меня через дорогу, он встал и двинулся вперед, ссутулившись и подняв воротник, ныряя в переулки и избегая больших улиц. Я шел за ним поодаль. В конце концов мы вышли на Сенной рынок, пересекли его и погрузились в лабиринт улиц южной части города. Марш скрылся в арке, и, следуя по его стопам, я очутился в темном, грязном, вонючем дворе с черными ходами с обеих сторон. Марш стоял у лестницы слева.

— Квартира номер 5 на третьем этаже, — сказал он. — Можно подняться вместе.

Узкая лестница была завалена мусором. Марш трижды громко стукнул кулаком в дверь с номером 5, и ее открыла женщина в простом черном платье, которая приветствовала Марша возгласами радости и облегчения.

— Ага, Мария, — шумно воскликнул он, — а вот и я, как видишь, пока не зацапали. И не зацапают, если только у меня на плечах голова, а не тыква!

Мария была его экономкой. Она вопросительно посмотрела на меня, очевидно сомневаясь, следует ли меня впускать. Марш громогласно расхохотался.

— Все нормально, Мария! — крикнул он. — Пропусти его. Это мой товарищ — товарищ по несчастью и — ха-ха-ха! — да и с виду тоже мы с ним вылитые «товарищи», а, Мария?

Мария с любопытством улыбнулась.

— Да уж, настоящие «товарищи», — медленно произнесла она.

— Кстати, — спросил Марш, когда мы проходили в комнаты, — под каким именем вы тут?

— Афиренко, — сказал я. — Но это по документам. Скажите Марии, что меня зовут Иван Ильич.

Мария поставила самовар и достала черный хлеб и масло.

— Эта квартира, — сказал Марш с набитым ртом, — принадлежала моему деловому партнеру. Красные взяли его по ошибке, перепутали с кем-то другим. Этот болван чуть не… (тут Марш использовал непарламентское выражение) от страха, когда его арестовали. Три дня просидел в каталажке. Ему уже сказали, что расстреляют, как вдруг, к счастью для него, поймали того, кого нужно. Тогда его выпустили, и я переправил его через границу. Скоро о нем забудут. Днем это одно из самых безопасных мест в городе.

В квартире почти не было мебели. В одной комнате стоял голый обеденный стол, в другой — письменный. Дополняли обстановку старый диван и несколько стульев. Окна были настолько грязные, что стали непрозрачными и почти не пропускали света с узенькой улочки. Хотя было около полудня, на столе в комнате, где мы сидели, горела керосинка. Электричество подавали все реже и реже, лишь на несколько часов по вечерам.

Марш сидел и рассказывал о своих приключениях и работе, которую выполнял для граждан из государств-союзников. Его ферму в деревне захватили и разграбили, бизнес в городе разорился, он долгое время находился под подозрением и все же упорно отказывался уезжать. Но он непрерывно думал об арестованной жене. Время от времени бурный поток его речи внезапно прерывался. Он проводил рукой по лбу, и в его глазах появлялось отстраненное и тревожное выражение.

— Если бы только это была обычная тюрьма, — говорил он, — если бы это были люди. Но эти!.. Кстати, вы пойдете со мной к Полицейскому? Я встречаюсь с ним через полчаса.

Полицейским мы договорились называть того бывшего царского чиновника, о котором Марш говорил утром. Я на миг задумался. Возможно, Полицейский мне потом пригодится. Я согласился.

Велев Марии ждать нас обоих примерно в это же время завтра утром, мы вышли из дома через черный ход, как и вошли. Снова Марш шел впереди, а я поодаль следовал за его сгорбленной фигурой, пока он петлял по переулкам. Он сказал мне, что квартира, куда мы идем, принадлежит одному бывшему журналисту, который теперь служит конторщиком в управлении общественных работ, и именно у этого журналиста он и договорился встретиться с Полицейским.

Журналист жил в полном одиночестве на Литейном проспекте. Я посмотрел, как Марш скрывается за дверью, и выждал немного, удостоверяясь, что за ним не следят. С противоположного тротуара я увидел, как он оглядывается сквозь стеклянную дверь, показывая, что внутри все в порядке, поэтому я дал ему время подняться по лестнице и последовал за ним.

Он позвонил в дверь, обитую клеенкой и войлоком. Через минуту тишины раздалось шарканье тапок, отворилась внутренняя дверь, и чей-то голос произнес:

— Кто там?

— Он думает, что я отвечу, кто там, дурак, — тихо проворчал Марш и добавил чуть громче, настолько, чтобы его услышали за дверью: — Я.

— Кто это «я»? — настаивал голос.

— Я, Петр Сергеевич (громко), чертов тупица (шепотом), — сказал Марш.

Стали открываться замки и засовы, и наконец дверь отворилась едва-едва на цепочке, и пара нервных, помаргивающих глаз уставилась на нас в щель.

— А! — сказало нервное лицо, расплываясь в улыбке. — Иван Петрович!

Дверь снова закрыли, чтобы снять цепочку. Потом она распахнулась, и мы вошли.

— Какого черта вы сразу не открыли? — буркнул Марш. — Вы же знали, что я должен прийти. «Кто там»! Придумали же! Вы что, хотели, чтоб я на весь дом заорал «Это Марш»?

На эту тираду нервный человек ответил выражением ужаса на лице.

— Так чего же вы не открывали? Иван Петрович, Петр Сергеич — да ведь кто угодно может сказаться Иваном Петровичем! Не поэтому ли я и назвался Иваном Петровичем?

— Да, да, — ответил нервный, — но в наше время никогда не знаешь, кто стоит за дверью.

— Что ж, тогда откройте да посмотрите, или в следующий раз я так и заору «Марш!».

Человек смотрел на него с непередаваемым ужасом.

— Ну, ну, — засмеялся Марш, — шучу же. Это мой друг… э-э-э…

— Михаил Михайлович, — вставил я.

— Очень рад знакомству, Михаил Михайлович, — сказал нервный, но вид у него был отнюдь не радостный.

Журналисту было лет тридцать пять, хотя из-за худого и бледного лица, взъерошенных волос и неровной бороды казалось, что ему под пятьдесят. На нем было старое зеленоватое пальто с поднятым воротником, и он шаркал в поношенных теплых тапочках. Квартира находилась на темной стороне улицы, солнце никогда не освещало ее мрачных стен, в ней было сумрачно и затхло и веяло ледяным холодом.

— Ну, как идут дела, Дмитрий Константинович? — спросил Марш.

— Плохо, плохо, Иван Петрович, — кашляя, сказал Журналист. — Я уже третий день не хожу на работу. Вы простите, продолжу заниматься делами: я собирался обедать. Проходите на кухню, там теплее всего.

Журналист, готовя свою полуденную трапезу, варил несколько картофелин на огне на крошечном примусе.

— Двухдневный паек, — с иронией заметил он, приподнимая соленую селедку. — Ну в самом деле, как, по их мнению, можно на это прожить? Да еще полфунта хлеба в придачу. Вот как они кормят буржуев взамен на то, что мы на них пашем. А если вы на них не пашете, то вообще ничего не получите. Как говорится, не трудящийся, да не ест[13]. Но «трудится» только тот, кто работает на них. Если потеешь ради собственной выгоды, это называется «спекуляция», и тебя расстреливают. Тьфу! Да уж, до чего дошла наша Россиюшка! Разве не правда, что нас превратили в стадо овец?

Продолжая в том же духе, Журналист почистил свою вонючую селедку и принялся есть ее с картошкой, жадно, но бережно, зная, что чем быстрее он покончит со своей скудной трапезой, тем скорее почувствует, что больше ничего не осталось. Обглодав скелет, он пососал хвост и потыкал вилкой селедочью голову — не осталось ли хоть кусочка мяса?

— Плюс тысяча рублей в месяц, — продолжал он. — Вот у меня двухдневный паек — хватило на один обед, а что купишь на тысячу рублей? Несколько фунтов картошки, фунт или два хлеба с маслом? Тогда на дрова ничего не остается, ведь раньше-то они стоили пять рубликов за сажень, а теперь все пятьсот!

Из кармана пальто Марш достал полфунта хлеба.

— Вот, Дмитрий Константинович, — сказал он, суя ему сверток, — кушайте на здоровье!

Лицо Журналиста преобразилось. Измученное выражение исчезло. Он поднял глаза, его рот застыл в полуулыбке восторга и недоверия, а в запавших глазах заискрилось детское удовольствие и благодарность.

— Это мне? — воскликнул он, не веря своим глазам. — А как же вы? Вам же наверняка самому не хватает, особенно с тех пор как…

— Насчет меня не тревожьтесь, — сказал Марш со своей добродушной улыбкой. — Вы знаете Марию? Она настоящее чудо! Умеет достать все. На моей ферме она умудрилась спасти несколько мешков картошки и довольно много хлеба и спрятать все это здесь, в городе. Но послушайте, Дмитрий Константинович, ко мне скоро должны прийти — тот же человек, что и позавчера. Я проведу его в другую комнату, чтобы он вас не видел.

Я видел, что Журналиста снедает страх из-за того, что придется принимать незваного гостя Марша, но он ничего не сказал. Бережно завернул хлеб в бумагу и убрал в буфет. Через минуту прозвучало три резких звонка. Марш поспешил к двери, впустил своего гостя и провел его в кабинет Журналиста.

— Вы тоже можете войти, — сказал он мне, заглянув в кухню.

— Михаил Иваныч, — прошептал я, показывая на себя, пока мы шли.

Марш представил меня.

— Мой друг Михаил Иваныч Шмидт, — сказал он.

Первым делом при виде человека, которого Марш звал Полицейским, я чуть не рассмеялся, потому что мне редко доводилось видеть человека, менее похожего на стража порядка, чем этот коротышка, который встал и поклонился нам. Я не буду описывать его слишком подробно, скажу только, что он был невысокого роста, краснолицый и невзрачный. Однако, несмотря на это, его манера держать себя свидетельствовала о том, что он очень высокого мнения о собственной персоне. Он пожал нам руки и сел с комическим достоинством.

— Продолжайте, Алексей Фомич, — сказал Марш. — Пусть мой друг тоже послушает, как обстоят дела. Возможно, он как-то поможет.

— Мадам Марш, как я уже говорил, — продолжил Полицейский, — содержится в камере номер 4 с тридцатью восемью другими женщинами разного положения, там есть и титулованные дамы, и прислуга, и проститутки. Камера небольшая, и, боюсь, условия там далеко не из приятных. Мои информаторы сообщают, что ее допрашивают каждый день по несколько часов, чтобы заставить раскрыть местонахождение месье Марша, о чем, по их мнению, ей известно. К сожалению, ее дело осложняется тем, что она путается в показаниях, ведь после нескольких часов допроса зачастую трудно сохранить ясность ума. А путаные и бессвязные ответы, даже если они даны без умысла, влекут за собой новые и еще более настойчивые допросы.

Марш следил за каждым его словом с вниманием, которое не скрылось от глаз Полицейского.

— Но разве нельзя договориться со следователями? — сказал он. — У всякого есть своя цена, черт побери.

— Да, это часто так, — продолжал Полицейский притворно утешительным тоном. — Следователя нередко можно склонить к тому, чтобы он обернул улики в пользу подозреваемого. Но в данном случае, к несчастью, бесполезно предлагать им обычный подкуп, ведь даже если невиновность мадам Марш будет доказана на сто процентов, ее все равно будут держать в заложницах вплоть до обнаружения месье Марша.

Лицо Марша исказилось.

— Этого я и боялся, — глухо сказал он. — Каковы шансы на побег?

— Я как раз хотел перейти к этой теме, — вкрадчиво сказал Полицейский. — Я уже навожу соответствующие справки. Но на подготовку уйдет несколько дней. Придется заручиться помощью нескольких человек. И я боюсь, что… мне неловко… — добавил он тоном елейного сочувствия, — неловко поднимать этот вопрос… но, боюсь, что этот способ потребует несколько больших… м-м-м… денежных вложений. Прошу прощения…

— Деньги? — вскричал Марш. — Проклятье, вы что, не понимаете, что речь идет о моей жене? Сколько вам надо?

— О, месье Марш, — увещевательным тоном ответил Полицейский, поднимая руку, — вы прекрасно знаете, что лично мне ничего не надо. Я делаю это из дружеского расположения к вам… и к нашим доблестным союзникам. Но надо дать тюремному уборщику — это пять тысяч, потом двум надзирателям — еще десять тысяч, две тысячи посреднику, да на то, на се…

— Хватит! — прервал его Марш. — Скажите, сколько это будет стоить.

Лицо Полицейского исказилось мукой.

— Может быть, двадцать пять, — сказал он, — может, тридцать тысяч рублей.

— Тридцать тысяч. Вы их получите. Я уже дал вам десять тысяч, вот еще десять. Остальные десять получите в тот день, когда моя жена выйдет из тюрьмы.

Полицейский взял банкноты и с видом оскорбленного достоинства, будто ему было унизительно возиться с деньгами, спрятал их во внутренний карман.

— Когда будут новости? — спросил Марш.

— Думаю, послезавтра. Если хотите, заходите ко мне домой, это совершенно безопасно.

— Хорошо, встретимся там. А теперь, если вы никуда не торопитесь, я пойду посмотрю, не найдется ли чая. Тут чертовски холодно.

Когда Марш ушел на кухню, коротышка Полицейский отважился заговорить.

— Ох, что за времена, что за времена, — вздохнул он. — Кто бы подумал, что такое возможно? Вы живете в Петрограде, Михаил Иваныч?

— Да.

— Служите где-то, быть может?

— Да.

Наступило молчание.

— Должно быть, интересная у вас была работа, — заметил я, — в прежние времена.

— Что вы имеете в виду?

— Вы же были связаны с полицией, разве нет?

Я сразу же понял, что совершил ошибку. Коротышка побагровел.

— Прошу прощения, — поспешил я добавить, — думал, что вы служили в охранке.

Похоже, я сделал только хуже. Полицейский сел очень прямо, лицо его горело, он стал похож на индюка.

— Нет-с, — сказал он, как ему казалось, ледяным тоном, — вас ввели в огромное заблуждение. Я никогда не был связан ни с полицией, ни с охранкой. При царе, сударь мой, я вращался в придворных кругах. Я имел доступ к самому покойнику, его императорскому величеству, и был вхож во дворец.

В этот миг, к счастью для меня, вернулся Марш с тремя стаканами чаю, извинился, что нет сахара, и разговор неизбежно обратился к теме голода. Наконец Полицейский встал, чтобы откланяться.

— Кстати, Алексей Фомич, — сказал Марш, — вы не можете подыскать мне место для ночлега на сегодня?

— Для ночлега на сегодня? Почту за честь, месье Марш, если вы воспользуетесь моим гостеприимством. У меня есть лишняя кровать, хотя, боюсь, не смогу вас попотчевать роскошными яствами. Но все-таки, сколько ни есть…

— Благодарю вас. Я постараюсь прийти ровно в девять.

— Дайте три коротких звонка, и я сам открою дверь, — сказал Полицейский.

После его ухода я рассказал Маршу о нашем разговоре и спросил, что имел в виду этот человечек насчет «вращения в придворных кругах». Марш развеселился.

— О, он был чем-то вроде частного детектива, — сказал он. — И теперь воображает о себе невесть что. «Доступ к самому императору», ну надо же! Его волнуют только деньги. Он прикарманит большую часть из этих тридцати тысяч. Но он и боится нас. Он на сто процентов уверен, что союзники вступят в Петроград, так что, если хотите вести с ним дела, скажите ему, что вы англичанин, и он рассыплется перед вами мелким бесом. Кстати, надо бы посвятить Дмитрия Константиновича в наш секрет, потому что вам эта квартира будет очень полезна. Журналист — страшный трус, но купите ему чего-нибудь съестного, а еще лучше заплатите за дрова, и можете пользоваться его квартирой, как вам заблагорассудится.

Поэтому мы посвятили нервного хозяина, бывшего журналиста, в важную тайну, и когда Марш спросил: «Вы же не возражаете, если он иногда будет ночевать у вас на диване?» — Дмитрий Константинович чуть не умер от страха. Его тонкие губы затрепетали, а подергивающаяся улыбка и наполненные слезами глаза яснее любых слов взмолились: «О, ради бога, оставьте меня в покое!» Но я смело сказал:

— Только я не люблю спать на холоде, Дмитрий Константинович. Может быть, вы достанете мне дров? Вот вам деньги на сажень дров; мы их, конечно, разделим.

Тогда его истерзанное заботами, тревожное лицо снова резко изменилось, как тогда, когда Марш дал ему хлеба.

— Ах, превосходно, превосходно, — воскликнул он в экстазе, его страхи полностью рассеялись в ожидании грядущего тепла. — Я сегодня же принесу дров, и у вас будут простыни и одеяла, и я устрою вас со всеми удобствами.

Итак, было решено, что, если Мельников не найдет для меня более подходящего места, я вернусь к Журналисту тем же вечером.

Пришла пора подумать о том, как не опоздать на встречу с Мельниковым в общественной столовой. Поэтому я попрощался с Маршем, договорившись встретиться с ним в пустой квартире номер 5 на следующее утро. Размышляя о событиях дня, я спустился по лестнице и снова вышел на Литейный проспект. Мне казалось, что с тех пор, как я прошел по этой же улице в день моего приезда в Петроград после перехода границы, миновала целая вечность, а на самом деле всего два дня. Интересно, какие новости будут у Мельникова?

Повернув за угол Невского проспекта, я заметил толпу у столовой, куда направлялся. Я последовал за людьми, торопливо переходившими улицу. У входа в столовую стояли двое матросов с винтовками с примкнутыми штыками, а люди поодиночке выходили из здания, ведомые милицией. В темном вестибюле можно было смутно различить, как кого-то обыскивают. Люди стояли без пальто, у них проверяли документы и внимательно осматривали одежду.

Я подождал, не выйдет ли оттуда Мельников. Через миг я почувствовал, что кто-то хлопает меня по плечу, и, оглянувшись, встретился взглядом с Зоринским, тем офицером, который подошел ко мне в кафе Веры Александровны в день моего приезда. Зоринский знаком предложил мне отойти в сторону вместе с ним.

— У вас тут назначена встреча с Мельниковым? — спросил он. — Вам повезло, что вы не успели зайти внутрь. Там облава. Я сам чуть было не попался, но, слава богу, опоздал. Мельникова арестовали одним из первых и уже увезли.

— Какова причина облавы? — спросил я, обескураженный таким оборотом.

— Да кто знает? — ответил Зоринский. — Такое случается периодически. Видимо, за Мельниковым следили уже несколько дней, и, может быть, облаву устроили из-за него. Как бы там ни было, дело серьезное, ведь он известная личность.

Люди начали расходиться, обыск явно близился к концу.

— Как вы поступите? — спросил мой собеседник.

— Не знаю, — отозвался я, не желая поверять своих планов Зоринскому.

— Надо подумать, как его вытащить, — сказал он. — Мельников — мой старый друг, но вы, как я полагаю, заинтересованы в его освобождении не меньше меня.

— А это возможно? — воскликнул я. — Конечно, я заинтересован.

— Тогда предлагаю вам пойти ко мне, и мы обо всем переговорим. Я живут тут недалеко.

Желая поскорее узнать, как спасти Мельникова, я согласился. Мы вышли на Троицкую улицу и вошли в большой дом по правую руку.

— Как мне вас называть? — спросил Зоринский, пока мы шагали по лестнице.

Я был поражен тактичностью его вопроса и ответил:

— Павлом Иванычем.

Зоринский жил в большой, роскошно обставленной квартире без каких-либо признаков покушения на имущество.

— А вы удобно устроились, — заметил я, опускаясь в глубокое кожаное кресло.

— Да, мы неплохо поживаем, — ответил он. — Видите ли, моя жена актриса. Она получает столько провизии, сколько хочет, и нашу квартиру освободили от реквизиции мебели и уплотнения рабочими. Если хотите, как-нибудь вечером сходим посмотреть, как она танцует. Жена зарегистрировала меня как помощника управляющего у себя в театре, так что я тоже получаю там дополнительный паек. Это все не так уж трудно организовать, знаете ли! Поэтому я сам себе хозяин и живу, как многие другие, за счет щедрого пролетарского режима. Мое хобби, — прибавил он беззаботно, — контршпионаж.

— Что? — непроизвольно воскликнул я.

— Контршпионаж, — повторил он с улыбкой.

Когда он улыбался, один край его искривленных губ оставался неподвижен, а другой вздергивался, упираясь в щеку.

— Что вас так удивляет? Tout le monde est contre-révolutionnaire[14]— вопрос лишь в том, пассивно или активно.

Он достал из ящика стола отпечатанный листок и передал мне.

— Вас это, случайно, не интересует?

Я взглянул на листок. В тексте было полно неисправленных орфографических ошибок, то есть его печатала неопытная рука, притом в большой спешке. Я пробежал глазами несколько строк, и документ сразу же полностью завладел моим вниманием. Это был доклад, датированный позавчерашним днем, о секретных переговорах большевистских властей и лидеров небольшевистских партий относительно возможного формирования коалиционного правительства. Из переговоров ничего не вышло, но сама информация представляла огромную важность, так как показывала обеспокоенность большевистских вождей и выявила четкую позицию эсеров и меньшевиков по отношению к военной контрреволюции.

— Он настоящий? — с сомнением осведомился я.

— Этот доклад, — ответил Зоринский, — в настоящий момент рассматривает центральный комитет петроградских меньшевиков. Его составил член меньшевистской делегации и тайно отправил в Петроград, так как большевики не позволяют своим противникам свободно общаться друг с другом. Я видел оригинал и заполучил копию на два часа раньше, чем он попал в меньшевистский комитет.

У меня тут же возникло подозрение, что это подделка, но я не видел причин стряпать такой документ просто тот случай, если подвернется жертва для одурачивания. Я вернул листок.

— Можете оставить у себя, — сказал Зоринский. — Я должен был отдать его Мельникову, а он, несомненно, отдал бы его вам. Вскоре я жду новых сообщений. Да, — добавил он бесстрастно, похлопывая по подлокотнику кресла, на котором сидел, — забавная игра — шпионаж. В свое время я предоставил вашему капитану Кромби немало сведений. Но не удивлен, что вы обо мне не слышали, ведь я всегда предпочитал держаться в тени.

Он достал большой портсигар, позвонил в колокольчик и велел подать чаю.

— Не знаю, что вы, союзники, планируете предпринять относительно России, — заметил он, предлагая мне прикурить. — Мне кажется вполне возможным, что вы предоставите нам барахтаться и дальше, как делали до сих пор. Между тем в России куча народу подпольно занимается или думает, что занимается, шпионажем или строит планы, как сбросить красных. Вам это интересно?

— Чрезвычайно.

— Итак, слышали вы о генерале Ф.?

Зоринский принялся объяснять мне внутренний механизм контрреволюционного движения, который он, по-видимому, знал до мельчайших подробностей. По его словам, существуют боевые «группы», которые планируют захватывать армейские склады, взрывать мосты, совершать налеты на казну.

— У них никогда ничего не получится, — насмешливо сказал он, — потому что они все организуют по-идиотски. Лучше всех эсеры: это фанатики вроде большевиков. Остальные даже не могут сказать, чего добиваются.

Опрятная горничная в чистом белом фартуке принесла чай с печеньем, сахаром и лимоном. Зоринский продолжал говорить, демонстрируя прекрасную осведомленность о том, кто где находится и чем занимается.

— Отличный был малый Кромби, — сказал он, имея в виду британского военно-морского атташе. — Жалко, что его убили. Все развалилось. Тем, кто остался после него, пришлось трудновато. Французы и американцы к тому времени уже разъехались, за исключением (он назвал одного француза, который жил на Васильевском острове), но тот почти ничего не делает. У Марша серьезные неприятности, не так ли?

— У Марша? — вставил я. — Так вы и его знаете?

— Не лично, — уточнил Зоринский.

Он сразу же заинтересовался и перегнулся ко мне через подлокотник.

— Кстати, — сказал он с любопытством, — вы, случайно, не знаете, где сейчас Марш?

Мгновение я колебался. А вдруг этот тип, который, кажется, в курсе всего, сможет помочь Маршу? Но сдержался. Интуитивно почувствовал, что разумнее будет ничего не говорить.

— Не имею понятия, — решительно ответил я.

— Тогда откуда же вы знаете о нем?

— Я слышал в Финляндии о его аресте.

Зоринский откинулся на спинку кресла и перевел взгляд на окно.

— По-моему, — заметил я, помолчав, — вам-то, при всей вашей осведомленности, должно быть известно, где он.

— Ага, — воскликнул он, и в полутьме его улыбка была похожа на черную полосу, стершую половину его лица, — но есть одно место, которого я стараюсь избегать, и это дом номер 2 по Гороховой улице! Если кого-то забирают туда, я сразу о нем забываю. Не такой я дурак, чтобы лезть в это заведение с его секретами.

Слова Зоринского вдруг напомнили мне про Мельникова.

— Но вы говорили о том, что есть шанс выручить Мельникова, — сказал я. — Разве он не в том самом доме на Гороховой?

Он повернулся и в упор посмотрел на меня.

— Да, — серьезно сказал он, — с Мельниковым все по-другому. Надо действовать без промедления и нажать на все рычаги. Я знаю человека, который сможет разузнать, как обстоит дело, и сегодня же обращусь к нему. Не хотите остаться на ужин? Жена будет счастлива с вами познакомиться, и она умеет держать язык за зубами.

Не видя особых причин отказываться, я принял приглашение. Зоринский подошел к телефону, и я услышал, как он просит кого-то зайти в девять часов по «срочному делу».

Его жена Елена Ивановна, прелестница небольшого роста, очень похожая на избалованного ребенка, вышла к ужину в розовом японском кимоно. Стол был со вкусом сервирован и украшен цветами. Как и в кафе у Веры Александровны, я снова почувствовал себя неуместным и извинился за неподобающий вид.

— О, прошу вас, не извиняйтесь, — сказала Елена Ивановна, смеясь. — В наше время у всех такой вид. Как ужасно думать обо всем, что творится! Неужели же прошлое миновало навсегда? Как вы думаете? Неужели этих ужасных людей никогда не прогонят?

— Кажется, вы сами не сильно пострадали, Елена Ивановна, — заметил я.

— Да, конечно, должна признать, что к нашей труппе прекрасное отношение, — ответила она. — Даже цветы, как видите, хотя вы представить себе не можете, как ужасно принимать букет от здоровенного амбала-матроса, который вытирает нос рукавом и плюет на пол. Театр каждый вечер набит подобными типами.

— Ваше здоровье, Павел Иваныч, — сказал Зоринский, поднимая стопку с водкой. — Эх! — воскликнул он с наслаждением, причмокивая губами. — Есть места и похуже красной России, вот что я вам скажу.

— В водке у вас недостатка нет? — спросил я.

— Если ты не дурак, у тебя ни в чем не будет недостатка, — бросил Зоринский. — Даже вступать в партию не обязательно. Я не коммунист, — добавил он (отчего-то я этого и не думал), — но держу дверь открытой. Чего я боюсь, так это того, что большевики выполнят свои коммунистические планы. Таков будет новый этап революции, если вы, союзники, не придете и не освободите их от этого тяжкого долга. Ваше здоровье, Павел Иваныч.

Разговор зашел о Великой войне, и Зоринский припомнил несколько любопытных случаев из своей карьеры. Он также высказал свои взгляды на русский народ и революцию.

— Русский крестьянин, — сказал он, — это скотина. Что ему нужно, так это хорошая порка, и, если я не ошибаюсь, тут за коммунистами дело не станет. Иначе им конец. В моем полку мы из принципа время от времени ломали кому-нибудь челюсть. Это единственный способ заставить русского крестьянина воевать. Слышали новости про Красную армию? Товарищ Троцкий, видите ли, уже отменил своих красных офицеров и приглашает — приглашает, как вам это нравится, — нас, «царскую контру», «офицерских свиней», занять посты в его новой армии. Можете вы в это поверить? Ей-богу, я вот-вот решусь в нее вступить! С удовольствием буду пороть мужиков по приказу Троцкого. При Троцком, попомните мои слова, я бы моментально сделал себе карьеру.

В условиях тогдашнего Петрограда ужин представлял собой роскошный пир. Ничто в нем не говорило о какой-либо нужде. Кофе подали в гостиной, и из уст Зоринского лился непрерывный поток странных и циничных, но занимательных речей.

Я досидел почти до десяти часов, пока не позвонил знакомый Зоринского по поводу Мельникова, а затем, так как я был не уверен, что дом Журналиста еще будет открыт, принял приглашение Зоринского переночевать.

— Почему бы вам не приходить к нам в любое время, когда захотите, — сказал он. — Мы ужинаем каждый день в шесть и будем вам рады.

Когда я уже собирался ложиться спать, Зоринского подозвали к телефону, и он вернулся со словами, что сможет начать расследование насчет Мельникова на следующий день. Меня проводили в гостевую спальню, где я нашел все необходимое. Зоринский извинился, что не может предложить мне горячую ванну.

— Этот негодяй дворник, — сказал он, имея в виду работника, в обязанности которого входила заготовка дров для жильцов, — разрешил кому-то реквизировать лишнюю пайку дров, что я присмотрел для себя, но на следующей неделе, надеюсь, удастся раздобыть дрова в театре. Спокойной ночи — и пусть вам не снится дом два по Гороховой улице!

Чрезвычайная комиссия, о которой с таким отвращением отзывался Зоринский, пользуется самой скорбной славой среди всех большевистских учреждений. Это орудие террора и инквизиции, призванное насильственно искоренить все антибольшевистские настроения во всех владениях Ленина. Ее полное название — Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией[15], а спекуляция — это все формы частной торговли, кость в горле для коммунистов. Русские зовут ее Чрезвычайкой или, еще короче, ЧК. Штаб-квартира ЧК в Петрограде находится в доме номер 2 на улице Гороховой, где раньше, при царе, располагалась префектура полиции[16], так что народное название префектуры по ее адресу — Гороховая, 2 — прилепилось и к Чрезвычайной комиссии и навсегда останется в русской истории.

ЧК на Гороховой возглавляет совет в составе полудюжины революционных фанатиков самого непримиримого толка. Именно за ними остается последнее слово в вопросе об участи заключенных. Рекомендации этому совету дают «следователи», в обязанности которых входит допрос обвиняемых, сбор улик и составление протоколов. Таким образом власть над жизнью арестованных находится в руках этих «следователей», поскольку именно они могут повернуть доказательства в ту или иную сторону по своему усмотрению.

Следователь следователю рознь. Встречаются среди них искренние и честные, хотя и демонические утописты, холодные, как сталь, жестокие, не запятнанные грязной корыстью, которые видят зарю пролетарской свободы только сквозь туман непролетарской крови. Такими людьми (и мужчинами, и женщинами) движет зловещее стремление отомстить за каждую несправедливость, действительную или мнимую, перенесенную ими в прошлом. Видя свое призвание в том, чтобы исполнить священную задачу по искоренению «контрреволюции», они порой могут быть вежливы и обходительны, даже благородны (хотя это встречается редко), но никогда не беспристрастны. Есть и другие следователи, просто продажные, готовые жертвовать любыми интересами пролетариата за мзду, которые видят в своей работе исключительно средство накопления денег путем получения взяток.

Ответственные посты в Чрезвычайной комиссии могут занимать только члены компартии. Однако сотрудники низшего звена — это наемные работники, часто иностранного происхождения, и многие из них раньше были агентами царской полиции. Последние, оставшись без работы из-за революции, свергнувшей царское самодержавие, были повторно завербованы большевиками в качестве специалистов и нашли для себя подходящее занятие — шпионаж, подслушивание и преследование недовольных или подозрительных рабочих, чем они занимались еще когда власть была в руках у царя, а не Ленина. Именно в силу этого факта русским рабочим практически невозможно организовать восстание против новых надсмотрщиков. Так возникло прозвище большевистского режима — «царизм наизнанку». О малейших признаках мятежа немедленно доносят в ЧК ее замаскированные под рабочих сексоты, затем зачинщиков «устраняют» с завода под предлогом перевода в другое место, и зачастую они пропадают без следа.

В красной России на всем лежит тень Чрезвычайной комиссии. Никто не может скрыться от ее всевидящего ока. Даже коммунисты трепещут перед ней, ведь одна из ее обязанностей — выявлять паршивых овец в партийных стадах, а так как ЧК никогда не проявляет снисходительности, бывали случаи, когда даже истинных поборников коммунистических идей казнили, заподозрив в них отщепенцев. С другой стороны, паршивая овца, наделенная теми самыми качествами коварства, хитрости и беспринципного обмана, которые и делают ЧК настолько эффективным аппаратом, обычно умудряется спасти свою шкуру.

Один из самых сатанинских методов, которые чекисты скопировали с царских времен и применяют против своих оппонентов, называется в России провокацией. Раньше провокации заключались в том, что агенты-провокаторы умышленно разжигали мятежные настроения и подстрекали к заговорам. Эти течения привлекали к себе ярых революционеров, и, когда заговор созревал и вот-вот должен был окончиться каким-то терактом, в последний момент всех выдавал провокатор, которому нередко удавалось пролезть в число самых доверенных членов революционных группировок. Агентов-провокаторов набирали из всех сословий, но в основном из интеллигенции. Подражая царизму в этом, как и в большинстве его главных черт, большевики используют таких агентов для подстрекательства к антибольшевистским заговорам и щедро награждают провокаторов, которые приносят ненасытной ЧК обильный урожай «контрреволюционных» голов.

Как и при царе, все мыслимые и немыслимые изобретения изощренной подлости применяются для того, чтобы заставить схваченного таким или иным образом пленника выдать его секреты, имена сообщников и сочувствующих. Недаром Марша преследовал страх, что его жену, измотанную и, конечно, недоедающую, если ее вообще кормят, могут подвергнуть такой обработке, которая станет предельным испытанием для ее выдержки. Она не знала, где ее муж, но знала всех его друзей и знакомых, которых наверняка от нее требуют перечислить поименно. По словам Полицейского, она уже дала путаные показания, что не могло не усугубить ее дело. Допросы станут еще безжалостнее, пока в конце концов…

На следующий день после визита к Зоринскому я ровно в одиннадцать часов явился в пустую квартиру под номером 5, написанным мелом на двери черного хода. Это было недалеко от того места, где жил Зоринский, но я шел к дому окольным путем и то и дело оглядывался, убеждаясь в отсутствии слежки. Грязный двор был таким же грязным и шумным, как и раньше, и в зловонии соперничал с темной лестницей. По пути я никого не встретил. Мария, уже не подозрительная, открыла дверь в ответ на три моих удара.

— Петра Иваныча еще нет, — сказала она, — но он должен быть с минуты на минуту.

И я сел читать советские газеты.

Три удара — это Марш стучался в дверь — не заставили себя долго ждать. Мария поспешила по коридору, я услыхал, как скрипит замок, туго распахивается дверь, и потом вдруг раздался приглушенный вскрик Марии. Я быстро встал. Марш ворвался или, точнее, ввалился в комнату, его голова и лицо были замотаны большим черным платком. Пока он с трудом разматывал платок, я увидел в дверном проеме Марию, она прижимала кулак ко рту и молча в страхе смотрела на него.

Из-под складок черного платка показалось лицо незнакомого Марша. Он изо всех сил старался удержать свою вечную улыбку, но глаза его были пусты и бесцельно блуждали, и он весь трясся от возбуждения, несмотря на попытки совладать с дрожью.

— Мою жену… — запинаясь, отрывочно заговорил он, упав на стул и лихорадочно шаря по карманам в поисках носового платка. — Вчера ее допрашивали… семь часов подряд… без перерыва… не кормили… не давали даже сесть… и в конце концов она лишилась чувств. Она что-то им сказала — не знаю, что именно. Боюсь, что… — Он встал и принялся мерить шагами комнату, бормоча неразборчиво себе под нос, но я все же расслышал слово «неосмотрительно» — и понял все, что он хотел сказать.

Через несколько минут он успокоился и снова сел.

— Полицейский пришел домой в полночь, — сказал он, — и все мне рассказал. Я задал ему сотню вопросов и уверен, что он не лжет. Большевики считают, что она замешана в каком-то заговоре, поэтому ее заставили три раза написать автобиографию, и… — Он помолчал. — Все они разные. Теперь ее принуждают объяснить расхождения, но она ничего не может вспомнить, и, кажется, ее рассудок на грани. Между тем большевики твердо решили раз и навсегда искоренить в России все «английские махинации», как они это называют. Им известно, что я сбрил бороду и изменил внешность, за мной охотится специальный отряд шпионов, и нашедшему полагается крупное вознаграждение.

Он помолчал и отхлебнул из стакана с чаем, который Мария поставила перед ним.

— Послушайте, старина, — вдруг сказал он, положив перед собой руки на стол ладонями вниз, — я хочу попросить у вас помощи. Полицейский говорит, что ей будет хуже, если я останусь здесь, чем если уеду. Так что я уезжаю. Как только о моем бегстве станет известно, говорит Полицейский, ее перестанут терзать, и, может быть, тогда будет легче устроить ей побег. Скажите, вы сделаете это для меня?

— Дружище, — сказал я, — я уже решил, что не буду заниматься ничем другим, пока мы не вытащим вашу жену из тюрьмы. И в тот день, когда она выйдет на свободу, я сам переведу ее через границу. Мне все равно нужно будет вернуться в Финляндию, чтобы отправить отчет.

Он хотел поблагодарить меня, но я не дал ему говорить.

— Когда вы поедете? — спросил я.

— Завтра. Надо еще кое-что сделать. Сколько у вас денег?

— Для себя мне хватит, но без запаса.

— Я оставлю вам все, что у меня есть, — сказал он, — а сегодня же пойду повидаю старого коллегу, который, может быть, сумеет достать еще кое-что. Ему полностью можно доверять.

— Кстати, — спросил я, когда этот вопрос был решен, — вы никогда не слышали про капитана Зоринского?

— Зоринского? Зоринский, Зоринский… Нет. Кто это?

— Один тип, который, похоже, много о вас знает, — сказал я. — Говорит, что он друг Мельникова, хотя при мне Мельников никогда не упоминал его имени. Вчера он особенно хотел знать, по какому адресу вы теперь находитесь.

— Вы же ему не сказали? — нервно осведомился Марш.

— За кого вы меня принимаете?

— Послезавтра можете ему сказать, — рассмеялся он.

Марш отправился к своему коллеге, сказав, что предупредит его о моем возможном визите, и пробыл там весь день. Я остался у него и мелким почерком на кальке изложил предварительный отчет об общей ситуации в Петрограде, который собирался просить Марша взять с собой. Чтобы быть готовым к любым непредвиденным обстоятельствам, дописав, я свернул кальку и отдал ее Марии, и та спрятала ее на дне ведра с золой.

На следующее утро Марш явился в квартиру номер 5 в огромном тулупе с меховым воротником, который наполовину скрывал его лицо. В такой маскировке он собирался бежать через границу. В качестве паспорта он взял удостоверение личности своего кучера, который приехал в Петроград с экспроприированной фермы, чтобы повидаться с Марией. Марш нарочно испачкал лицо, и с трехдневной рыжеватой щетиной, шоферской фуражкой, надвинутой на уши, и большим мешком за спиной, который придавал ему вид крестьянина, Марш выглядел… да совершеннейшим пугалом, говоря попросту! Костюм его не поддавался описанию, но в толпе крестьян он не вызвал бы особого интереса.

Благодаря уверенности в том, что, уезжая, он поступает правильно, к Маршу полностью вернулось прежнее расположение духа, и он громко шутил, добавляя кое-какие последние штрихи к своей маскировке. Я отдал ему свой отчет, и он сложил его в плоский квадратик размером с четверть ладони, снял сапог и спрятал квадратик в носке.

— В аду прибавится новоприбывших, прежде чем большевики его обнаружат, — сказал он, снова натягивая сапог и засовывая в брюки тяжелый револьвер.

Бедная Мария ужасно огорчилась из-за отъезда Марша. Не меньше расстроился и кучер, который не мог найти слов, чтобы выразить свою ненависть и негодование по поводу поступка старшего из двух конюхов — тот примкнул к большевикам, участвовал в разграблении загородного дома и фермы Марша, а теперь стал комиссаром и получил хозяйство в свою полную власть. Кучер исчерпал весь свой обильный запас ругательств, рассказывая о том, как теперь конюх рассиживает в креслах Марша и плюет на пол, что все фотографии разбиты вдребезги, ковры в гостиной все в грязи, окурках и мусоре. Слушая это, Марш громко хохотал, к большому недоумению и кучера, и Марии.

Дрожащими руками Мария поставила на стол немудреный обед, и Марш повторил мне окончательные детали маршрута, которым собирался ехать и которым я должен буду следовать вместе с его женой.

— Фита, — назвал он имя финна-проводника, которому доверял, — живет в миле от станции Грузино. Как сойдете с поезда, идите в другую сторону, пока все не разойдутся, потом поверните назад и по лесной тропинке дойдете прямо до его дома. Он скажет вам, что делать.

Наконец пришла пора двигаться в путь. Мы с Маршем пожали друг другу руки и пожелали удачи. Я вышел первым, чтобы не стать свидетелем его горестного расставания со скромными друзьями. Я услышал, как он обнял их обоих, услышал судорожные рыдания Марии… и поспешил вниз по каменной лестнице на улицу. Я быстро направился к трамвайной остановке на Михайловской площади и бродил вокруг нее, пока не появился Марш. Мы не подавали вида, что знакомы. Он запрыгнул в один вагон, а я — в другой.

К тому времени, как мы добрались до далекого Охтинского железнодорожного вокзала — заброшенного деревянного строения на окраине города, уже стемнело. Но, стоя на грубом дощатом помосте, я легко различал массивную фигуру, которая, толкаясь, пробиралась в толпе крестьян к и без того переполненным вагонам. Кто силен, тот и прав в красной России, как и везде. Мускулы советское правительство еще не успело национализировать. Я наблюдал, как огромный тулуп с болтающимся и прыгающим серым мешком каким-то таинственным образом возвышался над головами и плечами бурлящей массы и забрался на буфер. Оттуда он вскарабкался на крышу и, наконец, при помощи нескольких восхищенных человек, уже устроившихся в вагоне, спустился с крыши вниз и пропал в черном проеме, где когда-то было окно. Я простоял около получаса, пока несколько долгих, пронзительных свистков допотопного паровоза не сообщили, что машинист наконец-то снизошел до того, чтобы тронуть состав с места. Поезд дернулся, раздался страшный скрип, громкие возгласы пассажиров, опоздавшие крестьяне пытались зацепиться на выступающих частях, на буферах, подножках и т. п., и поезд с грузом измученных человеческих существ медленно погромыхал прочь с вокзала.

Я стоял и смотрел, как он уходит в темноту, и, когда он совсем исчез, холод, мрак, всеобщая разруха, казалось, стали только сильнее. Я стоял, прислушиваясь к отдаленному грохоту поезда, пока не остался совсем один на платформе. Тогда я развернулся и медленно побрел в город, и все вокруг пронизывало мучительное чувство пустоты, и будущее казалось сплошным непроглядным мраком.

Глава 3

Зеленый платок

Я коротко расскажу о днях, последовавших за бегством Марша. Они были посвящены попыткам разузнать что-нибудь новое о миссис Марш и Мельникове. На улице меня часто останавливали в разных местах Невского проспекта для проверки документов, но одного беглого взгляда на мое удостоверение из ЧК хватало, чтобы удовлетворить любопытство милиционеров.

Я изучал всю советскую литературу, на которую мне хватало времени, ходил на общественные собрания и ночевал по очереди в домах моих новых знакомых, однако взял за правило никогда и нигде ни словом не упоминать о других местах ночевки.

Все собрания, на которых я побывал, были коммунистическими, и на каждом неизменно звучали одни и те же банальные пропагандистские фразы. Вульгарная свирепость большевистской риторики и торжествующая расплывчатость заявлений из-за запрета на критику вскоре набили мне оскомину. Напрасно я искал такие собрания, где обсуждалась бы или выражалась точка зрения народа: подаренная революцией свобода слова теперь означала свободу только для большевистского слова и неволю для всех остальных. Однако подчас на митингах слышалось и кое-что интересное, особенно когда выступали такие видные вожди, как Троцкий, Зиновьев или Луначарский, ибо непревзойденный ораторский талант некоторых предводителей большевиков, щедро наделенных «роковым даром красноречия», обладал почти что непреодолимой силой.

В эти дни я также подружился с бывшим журналистом, которого, несмотря на его робость, нашел человеком культурным и со вкусом. У него была обширная библиотека на нескольких языках, и в свободное время он писал (если я верно помню) трактат по философии, который, как Дмитрий Константинович был по каким-то причинам убежден, непременно сочтут «контрреволюционным», и поэтому он хранился в шкафу под замком, спрятанный под стопкой книг. Я пытался убедить его в обратном и уговаривал даже отнести рукопись в отдел образования в надежде, что кто-нибудь из наименее остервенелых типов проникнется его трудом и добьется для Журналиста каких-то послаблений в смысле пайка и свободного времени.

Когда я зашел к нему на следующий день после бегства Марша, он, все так же закутанный в зеленое пальто, лихорадочно бегал от печки к печке, ворочая дрова и поправляя вновь зажженный огонь. Он весело посмеивался, радуясь возвращению забытого тепла, и совершенно в русском духе зажег у себя все печки, как будто старался потратить топливо как можно быстрее.

— Черт возьми, что вы устроили? — с досадой сказал я. — Как по-вашему, откуда возьмется новая партия дров? Кажется, в этих местах дрова еще не падают с неба, не правда ли?

Но мой сарказм ускользнул от Дмитрия Константиновича, в хозяйственной системе которого не было места экономии. К его чрезвычайному негодованию, я открыл все решетки и, достав недогоревшие поленья и раскаленные угли, собрал их в одном большом огне в печи в столовой, которая отапливала и его спальню.

— Очень по-английски, — сказал он с невыразимым отвращением, шаркая за моей спиной и следя за моими действиями.

— Вы же понимаете, — решительно сказал я, — что можно топить только эту печь и ту, что на кухне.

Конечно, оказалось, что в кухонных шкафах у Журналиста пусто и у него нет никаких надежд утолить голод, кроме скудного и малоаппетитного обеда в четыре часа в местной общественной столовой, которая располагалась через два дома. Поэтому, тем более что стояла хорошая погода, я отвел его в маленькую частную едальню, где обедал в день моего приезда. Там я взял ему столько еды, сколько могло дать это крохотное заведеньице, и, опьяненный непривычными ароматами каши, моркови и кофе, он позабыл про печи и простил меня.

Через день или два Журналист достаточно окреп, чтобы вернуться к работе, и, взяв запасной ключ от его квартиры, я стал приходить и уходить, как мне заблагорассудится. Я сурово отчитал его за пренебрежение домашними делами, и благодаря нашим совместным усилиям нам удалось спасти его неопрятное жилище от окончательного превращения в свинарник. Там же я встречался и с некоторыми из тех, кого упоминал Марш. Журналист очень не хотел пускать их к себе домой, но примерно через неделю я уже так крепко держал его в руках, что мог заставить полностью подчиниться, только намекнув на то, что больше он меня не увидит. Если я же пропадал на целых три дня, его одолевала тревога.

Кое-кто из тех, с кем я встречался, сильно меня смущали, так как считали первой ласточкой приближающихся союзных войск и залогом скорой победы военной контрреволюции. Их отношение ко мне напоминало другую крайность, в которую в последнее время впало большевистское правительство по отношению к беспартийным рабочим — иностранным делегатам, которых оно совсем некстати провозгласило вестниками мировой революции.

Однажды вечером Журналист встретил меня с видом, исполненным хитрости и таинственности. Я видел, что у него что-то на уме, и ему так и не терпится высказаться. Когда мы наконец сели, как обычно, съежившись у печки в столовой, он наклонился к моему стулу, похлопал меня по колену, чтобы привлечь внимание, и заговорил.

— Михаил Михайлович, — сказал он вполголоса, как будто стулья и стол могли бы выдать секрет, — у меня возникла чудес-на-я мысль!

Он постучал указательным пальцем по боку своего тонкого носа, подчеркивая чудесность своего замысла.

— Сегодня мы с бывшими коллегами, — продолжал он все так же с пальцем у носа, — решили открыть газету. Да-да, подпольную газету, чтобы приготовить путь для союзников!

— И кто ее будет печатать? — спросил я под впечатлением от чудесности этого плана.

— Большевистские «Известия» печатают в типографии «Нового времени»[17], — сказал он, — но все наборщики твердо настроены против большевиков, поэтому мы попросим их тайком печатать наши листовки.

— А на какие деньги? — спросил я. Его наивность меня забавляла.

— Что ж, вот тут вы и можете помочь, Михаил Михайлович, — сказал Журналист так, будто оказывал мне особую честь. — Вы же не откажетесь, правда? Прошлым летом англичане…

— Ну хорошо, оставим пока технические подробности, — перебил его я, — но почему вы так уверены в союзниках?

Дмитрий Константинович уставился на меня.

— Но вы же… — начал он и вдруг замолчал.

Последовала одна из тех пауз, которые красноречивее слов.

— Понятно, — сказал я наконец. — Послушайте, Дмитрий Константинович, я расскажу вам одну историю. На севере вашей обширной страны стоит город Архангельск. Я был там прошлым летом и потом еще раз не так давно. Когда я был там летом, все жители страстно призывали союзников вмешаться и спасти их от бандитской шайки большевиков, и, когда в конце концов город был оккупирован и британский генерал ступил на берег, дорогу перед ним усыпали цветами. Но потом, когда я вернулся через несколько недель после оккупации, как по-вашему, нашел я там радость и удовлетворение? К сожалению, нет, не нашел. Я нашел склоки, интриги и растущее озлобление.

Номинально у власти находилось демократическое правительство, — продолжал я, — во главе с уважаемым революционером Чайковским[18], протеже союзников. Так что ж, однажды ночью группа офицеров — русских офицеров — без лишних формальностей арестовала это правительство, поставленное союзниками, а их военное командование лукаво прикрыло один глаз, делая вид, что не видит, что происходит. Злосчастных демократических министров вытащили из постели, увезли на машине на поджидающий пароход и доставили на далекий островок в Белом море, где их бесцеремонно высадили на берег, и уплыли! Поступок в духе капитана Кидда[19], вам не кажется? Спаслось только двое, потому что в тот вечер они случайно обедали у американского посла, и тот спрятал их у себя в спальне. На следующее утро город с испугом и изумлением увидел на стенах сенсационные плакаты. «По приказу русского командования, — гласили они, — некомпетентное правительство низложено, и верховная власть в Северной России отныне переходит исключительно в руки военного командующего оккупационных сил».

Шум поднялся адский, уж вы мне поверьте! Кому же распутывать такой узел? Союзные военные закрыли глаза на то, что русские заговорщики похитили русское же правительство, созданное по приказу этих же союзников! Дипломаты и военные и так уже разругались, а теперь бросились друг на друга, как бойцовые петухи! Наконец, после двухдневных споров и всеобщей забастовки было решено, что все это дело крайне неблаговидно и недемократично. «Дипломатия» восторжествовала, за несчастными министрами, дрожащими на далеком беломорском острове, послали крейсер и доставили их (вряд ли с триумфом!) в Архангельск, где возвратили запятнанное достоинство их министерских портфелей, и они продолжили делать вид, будто чем-то управляют.

Пока я рассказывал, Журналист сидел с раскрытым ртом.

— А что же там происходит сейчас? — спросил он, помолчав.

— Даже боюсь подумать, каково там сейчас, — ответил я.

— И вы хотите сказать, — медленно проговорил он, — что союзники не…

— Я не знаю. Могут прийти, а могут и не прийти.

Я понял, что грубо сломал радужный замок, построенный в облаках беднягой Журналистом.

— Но почему же… Михаил Михайлович… почему же вы?..

— Почему я приехал? — сказал я, заканчивая за него вопрос. — Просто потому, что этого хотел.

Дмитрий Константинович ахнул.

— Вы… вы хотели быть здесь?

— Да, — ответил я, невольно улыбаясь его неверию. — Я хотел приехать и ухватился за первую же представившуюся возможность.

Если бы я сказал, что по зрелом размышлении решил провести вечность в геенне огненной, а не в блаженстве на небесах, я не мог бы сильнее изумить Журналиста, который не мог поверить своим ушам.

— Кстати, только не вздумайте болтать про Архангельск с кем попало, — довольно жестоко сказал я, поймав себя на этой мысли, — или вам придется объяснять, откуда вы все это узнали.

Но он меня не слышал. Я не оставил камня на камне от его замка надежды. Мне было его очень жаль.

— Может быть, они научатся, — добавил я, желая сказать что-нибудь доброе, — и не повторят ошибок.

Научатся ли? Когда я смотрел в затуманенные слезами глаза Журналиста, мне от всего сердца хотелось, чтобы так и было!

В то время как квартира Журналиста до моего приезда еще только стояла на пути к превращению в хлев, обиталище Полицейского уже давно перешагнуло эту грань. Комнаты были страшно запущены, притом без всякой необходимости. Во многих домах санузлы находились в плачевном состоянии, но люди все же по возможности старались всеми силами поддерживать чистоту. Иначе дело обстояло с Полицейским. Он жил в условиях, кои невозможно описать приличным языком, и ничего не делал для того, чтобы остановить прогрессирующее накопление пыли, грязи и мусора.

У него был слуга-китаец, который, создавалось такое впечатление, объявил бессрочную забастовку и которого Полицейский то ласково уговаривал, то яростно укорял, причем, насколько я мог видеть, одинаково безрезультатно. В подвальных помещениях его дома жила или часто собиралась стайка китайцев, слонявшихся по вестибюлю и заглядывавших вверх сквозь прутья перил на лестнице, ведущей в подвал. Была еще какая-то загадочная женщина, которую я никогда не видел, но иногда слышал, когда поднимался по лестнице, она истерически кричала и угрожала маленькому Полицейскому физической расправой. Порой он огрызался, и однажды такая scène d’amour[20]прервалась оглушительным грохотом бьющейся посуды. Однако сия любезная дама, которая почему-то представлялась мне большой и мускулистой, с развевающимися волосами, что-то вроде горгоны Медузы, всегда успевала исчезнуть к тому моменту, как я добирался до верха лестницы, и после громкого хлопка дверью, совпадавшего с ее исчезновением, воцарялась мертвая тишина. Маленький Полицейский с вечно извиняющимся видом встречал меня так, будто ничего не случилось, а его непослушный слуга-китаец, снизойдя до открытия входной двери, стоял у лестницы с загадочной и насмешливой ухмылкой на злом лице. Словом, жилище это было в высшей степени жуткое.

Марш подготовил почву, и Полицейский рассыпался передо мной в знаках уважения. К счастью, мне нечасто приходилось пользоваться его гостеприимством, но, если до этого доходило, было трогательно видеть, как он старается устроить меня со всеми возможными удобствами, насколько позволяли его отвратительные условия. Несмотря на дрянной характер, гнусную двуличность и приторную лесть, он все же обладал человеческими чувствами, временами выказывал подлинное желание доставить удовольствие не только ради наживы, искренне и горячо любил своих детей, которые жили в другом доме.

Это был исключительно тщеславный и хвастливый человек. За свою карьеру он собрал коллекцию подписанных фотографий именитых людей и любил демонстрировать их, в сотый раз твердя, что, дескать, граф Витте сказал то, да Столыпин сказал это, а такой-то сказал что-то еще. Я подшучивал над ним, делая вид, что всерьез слушаю, и он толковал мою терпеливость как знак уважения к великим людям и признания его выдающихся связей и был этим очень доволен. Его переполняли грандиозные планы свержения красного режима, и малейшее проявление терпимости к его комбинациям окрыляло его энтузиазмом и вдохновляло его гений на похвальбу и пустословие.

— Ваши предшественники, если позволите так выразиться, — пустился он в разглагольствования в мой первый приход, — к несчастью, проявили некомпетентность. Даже господин Марш, несмотря на все свои достоинства, почти не разбирался в своем деле. А вот вы, Михаил Иваныч, я вижу, человек понимающий, человек совсем из другого теста. Я, например, изложил Маршу план, — он конфиденциально наклонился ко мне, — разделить Петроград на десять частей, захватить каждую по очереди и таким образом выгнать большевиков. Можно было не сомневаться в успехе, но господин Марш и слышать об этом не хотел.

— Как же вы собирались это осуществить?

Он схватил лист бумаги и стал поспешно черкать, желая проиллюстрировать свой потрясающий замысел. Он аккуратно разделил столицу, в каждом районе поставил соответствующего главу, в полном распоряжении которого находились полицейские силы и около полудюжины полков.

— Дайте только сигнал, — театрально вскричал он, — и город Петра Великого будет наш!

— А верховный главнокомандующий? — полюбопытствовал я. — Кто станет губернатором освобожденного города?

Этот оптимист только улыбнулся слегка смущенной улыбкой.

— О, губернатор найдется, — сказал он довольно робко, не решаясь выразить самые сокровенные надежды своей души. — Может быть, вы, Михаил Иваныч…

Но это великодушное предложение было чисто формальным знаком вежливости. Было ясно: от меня ждут, что я удовольствуюсь второстепенной ролью человека, возводящего королей на трон.

— Что ж, если все уже готово, — сказал я, — почему бы вам не протрубить в трубы, а мы посмотрим, как падут стены Иерихона?

Человечек покрутил ус и виновато усмехнулся.

— Но, Михаил Иваныч, — сказал он, осмелев и балансируя на грани фамильярности, — э-э-э… средства, разве вы не знаете, ведь в наше время, знаете ли, без… э-э-э… денег никуда не сунешься, не так ли? Вы, конечно, вполне понимаете, Михаил Иваныч, что я лично…

— Во сколько, вы сказали, Маршу это обойдется? — перебил я его.

Мне было очень любопытно, что он скажет. Он не ожидал, что вопрос будет поставлен таким образом. Я так и слышал, как закрутились шестеренки в его мозгу, пока он вычислял вероятность того, что Марш назвал мне сумму, и нельзя ли удвоить ее, учитывая мою большую податливость.

— Думаю, сто тысяч рублей нам хватит, — нерешительно ответил он, опасливо поглядывая на меня — как я это воспринял.

Я молча кивнул.

— Может быть, конечно, удалось бы провернуть дело немного дешевле, — добавил он, как будто ему пришла в голову запоздалая мысль, — но тогда потом возникнут накладные расходы.

— Ну что же, — снисходительно ответил я, — посмотрим. Поговорим как-нибудь в другой раз.

— Другого раза может не быть, Михаил Иваныч.

— Но надо подумать и о других делах. Мы поговорим обо всем, когда…

— Когда…

— Когда вытащите из тюрьмы миссис Марш.

Казалось, человечек еще больше скукожился, когда его так резко выдернули обратно в мир грубой реальности. Он на мгновение покраснел, как мне показалось, от гнева, но тут же взял себя в руки и вернулся к своей обычной манере показного раболепия.

— Сейчас у нас с вами другой вопрос, Алексей Фомич, — добавил я, — и я хочу сначала поговорить о нем. Как обстоят дела?

Полицейский сказал, что его агенты трудятся в поте лица, разведывая обстановку и возможности побега миссис Марш. Он заявил, что Марша ищут по всему городу, и то, что его нигде нет, уже наводит на мысль о его побеге. Через день или два эту новость подтвердят агенты большевиков в Финляндии. Он полагает, что участь миссис Марш будет облегчена в связи с вероятным прекращением перекрестных допросов. Оставалось только узнать, переведут ли ее в другую камеру или тюрьму, а затем уже составить план побега.

— Действуйте, — сказал я под конец. — И когда миссис Марш будет на свободе, возможно, мы поговорим о других делах.

— Другого такого же подходящего времени не будет, Михаил Иваныч, — повторил маленький Полицейский, но в голосе его звучало отчаяние.

А что же тем временем сталось с Мельниковым?

Зоринский был крайне возбужден, когда я позвонил ему.

— Как поживает ваш брат? — спросил я в трубку. — Перелом серьезный? Есть ли надежда на выздоровление?

— Да, да, — раздался ответ. — Доктор говорит, что ему придется пробыть в больнице какое-то время, но у него все шансы на поправку.

— Куда его положили?

— Сейчас он в частном лазарете на Гороховой, но мы надеемся, что его перевезут в больницу побольше и поудобнее.

— Надеюсь, там хорошие условия?

— Настолько, насколько вообще можно устроить при теперешних обстоятельствах. Пока что он в отдельной палате и на строгой диете. Но не могли бы вы зайти ко мне сегодня вечером, Павел Иваныч?

— Спасибо за приглашение, но, боюсь, мне надо на заседание домкома. Однако я мог бы заглянуть к вам завтра.

— Хорошо, приходите завтра. У меня есть новости от Льва. Он едет в Петроград.

— Передайте привет Елене Ивановне.

— Спасибо. До свидания.

— До свидания.

Телефон был неоценимым подспорьем, но пользоваться им нужно было с особой осторожностью. Периодически в моменты паники правительство полностью прерывало телефонную связь, причиняя огромные неудобства и раздражая жителей, хотя их-то оно и старалось успокоить. Однако не в интересах большевиков было полностью отключать ее, ведь телефон — эффективное средство обнаружения «контрреволюционных» делишек. За телефонными линиями пристально следили, подозрительного голоса или фразы было достаточно, чтобы линию начали прослушивать, записанные разговоры изучали на предмет намеков на людей или адреса, а потом уже «ассирияне шли, как на стадо волки»[21], забирали книги, бумаги и документы и увеличивали число обитателей камер на Гороховой. Поэтому надо было либо в совершенстве владеть языком метафоры, либо общаться при помощи заранее оговоренного устного шифра, замаскированного под разговор о погоде или еде. Например, «новости от Льва», как я сразу понял, означали вести о Троцком или сведения о Красной армии.

Зоринский встретил меня с энтузиазмом, когда я зашел на следующий день и остался обедать.

— Не успеете оглянуться, как мы вытащим Мельникова! — воскликнул он. — Следствие по его делу откладывают для сбора дополнительных улик. Его отвезут либо на Шпалерную, либо в Дерябинскую тюрьму, а там можно будет носить ему передачи. Тогда мы будем общаться, пряча записки в еде, и сообщим ему наш план побега. Словом, у нас все прекрасно, так что заходите выпить по рюмашке.

Эти добрые вести меня очень порадовали. Условия в любой из двух тюрем, которые он назвал, были намного лучше, чем на Гороховой, и, хотя перевод туда означал отсрочку исхода и, значит, продление срока заключения, в целом считалось, что в этих тюрьмах более мягкий режим.

— Кстати, — сказал Зоринский, — вы удачно зашли именно сегодня. Вечером мы ждем некого полковника Х. Он служит в Генеральном штабе, и у него есть любопытные новости. В Петроград едет Троцкий.

Елена Ивановна была в дурном настроении — порция сахара, которую обещали ей с коллегами, не поступила, и она уже два дня не имела возможности печь пирожных.

— Вы уж простите, Павел Иваныч, сегодня ужин плох, — сказала она. — Я собиралась подать вам шоколадный пудинг, но, к сожалению, десерта не будет. В самом деле, к нам возмутительно относятся.

— Ваше здоровье, — сказал Зоринский, ничуть не обескураженный перспективой остаться без третьего. — У нас тут есть кое-что получше пудинга, не правда ли?

Он пустился в свои обычные многословные рассуждения, завел волынку про довоенное время и прелести жизни в полку. Я спросил, как по его мнению, остаются ли офицеры в большинстве своем монархистами.

— Не знаю, — ответил он. — Пожалуй, можно сказать, что они разделились почти поровну. Социалистов совсем немного, но зато полно сторонников республики. Конечно, есть и монархисты, а у многих нет никаких убеждений. Что же до меня, — продолжал он, — то, поступая в полк, я присягал царю.

При упоминании царя он встал по стойке смирно, потом снова сел, и это меня поразило, поскольку показалось мне в самом деле спонтанным и непритворным поступком.

— Но я считаю, что с того момента, как царь подписал отречение, я свободен от присяги и могу служить кому хочу. В настоящее время я не служу никому. Троцкому я служить не буду, но буду с ним работать, если он предложит карьерные перспективы. То есть если союзники не придут в Петроград. Кстати, — прибавил он, резко оборвав свою тираду и явно снедаемый любопытством, — как вы думаете, союзники действительно придут? Англичане, к примеру?

— Не имею понятия.

— Странно. А здесь все в этом уверены. Но это, конечно, ничего не значит. Послушайте, что говорят в очередях и на рынках. Вот взяли Кронштадт, вот союзники в Финляндии и так далее. Лично я думаю, что они только все испортят. Никто на самом деле не понимает России, даже мы сами. Кроме, пожалуй, Троцкого, — добавил он, подумав, — или немцев.

— Немцев? Вы так думаете?

— Разумеется. Пруссачество — вот чего мы хотим. Вы видели этих толстощеких комиссаров в кожанках с тремя-четырьмя револьверами за поясом? Или матросов с золотыми часами и кольцами, как они прогуливаются со своими потаскухами по Невскому? Эти мерзавцы, я вас уверяю, будут землю носом рыть весь год, не жалея сил, потому что если сюда придут белые, то всех комиссаров повесят, выпотрошат и четвертуют. Кто-то же должен работать, чтобы все не замерло. Помяните мои слова, сначала большевики заставят работать своих коммунистов, дадут им всяческие привилегии и власть, а потом уже коммунисты заставят работать всех остальных. Да здравствует кнут! Снова старые добрые времена! А если вам они не по нраву, будьте любезны на Гороховую! Тьфу! — содрогнулся он. — Гороховая! За вас, Павел Иваныч!

Зоринский много пил, но с виду не пьянел.

— Кстати, — резко спросил он, — вы ничего не слышали от Марша?

— Да, слышал, — сказал я, — он в Финляндии.

— Что?! — заорал он, привстав из-за стола и мертвенно побледнев.

— В Финляндии, — повторил я, удивленно глядя на него. — Он скрылся позавчера.

— Он скрылся! Ха-ха-ха!

Зоринский сел на место. Его минутное выражение исчезло так же быстро, как и появилось, и он громко расхохотался.

— Вы это всерьез? Ха-ха-ха! Боже мой, да они взбесятся! Вот это умно, черт побери! Вы знаете, что в городе все вверх дном перевернули, чтобы его найти? Ха-ха-ха! Вот это действительно хорошая новость, ей-богу!

— А вы-то чего так радуетесь? — полюбопытствовал я. — Сначала вы как будто…

— Я просто был поражен. — Он говорил быстро и с некоторым возбуждением. — Разве вы не знаете, что Марша считали руководителем союзных организаций и опаснейшим человеком? Но по какой-то причине они были абсолютно уверены, что схватят его, на сто процентов. Они же взяли в заложники его жену, или мамашу, или кого там еще?

— Жену.

— Ей не поздоровится, — жестоко рассмеялся он.

Теперь пришел мой через удивиться.

— Что вы хотите сказать? — спросил я, стараясь не выдать волнения.

— Ее расстреляют.

С большим трудом мне удалось сохранить тон обычного безучастного любопытства.

— Так вы в самом деле полагаете, что ее расстреляют? — с сомнением сказал я.

— Наверняка, — выразительно ответил он. — А для чего, по-вашему, берут заложников?

Остаток вечера я думал только о том, что миссис Марш могут расстрелять. Полицейский сказал мне прямо противоположное, ссылаясь на свои источники внутри ЧК. Впрочем, зачем же вообще брать заложников, если отпускать их после бегства преступника? Больше я ничего не смог выжать из Зоринского, кроме того, что, по его мнению, миссис Марш могут продержать в тюрьме еще месяц или два, но в конце концов наверняка расстреляют.

Я лениво слушал полковника, напыщенного господина с густой седой бородой, который зашел после ужина. Зоринский сказал ему, что он может свободно говорить в моем присутствии, и, вытянувшись в струнку на стуле, полковник довольно нудно стал излагать последние события. Видимо, он был высокого мнения о Зоринском. Он подтвердил то, что говорил капитан о радикальной реорганизации армии, и сказал, что Троцкий планирует аналогичные нововведения и на Балтийском флоте. Я слушал не так внимательно, как следовало бы, и вынужден был попросить полковника повторить мне все это при следующей встрече.

Мария была единственным человеком, от которого я не скрывал ни одного своего шага. Каждое утро я стучал в помеченную мелом дверь. Мария впускала меня, и я рассказывал ей, как обстоят дела с миссис Марш. Конечно, я всегда оставлял ей надежду. Потом я говорил: «Сегодня, Мария, я переночую у Журналиста, вы знаете его адрес, завтра у Степановны, в пятницу у Зоринского, а в субботу здесь. Так что если со мной что-нибудь случится, вы будете знать, где именно. Если я исчезну, подождите несколько дней, а потом найдите кого-нибудь — пожалуй, кучер подойдет — и сообщите британскому консулу».

Потом я вручал ей свои заметки, написанные на кальке мелким почерком, и она прятала их по моей просьбе. Еще двое англичан скрылись тем же путем, что и Марш, через несколько дней после его отъезда, и Мария передала им небольшой пакет, сказав, что это письмо от нее Маршу. Так оно и было, только на этом же листке, где она набросала карандашом письмецо для Марша, я оставил длинное сообщение невидимыми чернилами. Эти чернила я сделал… о, не важно как.

Зоринский продолжал приносить добрые вести о Мельникове. Он намекнул на некоего следователя, которого, быть может, придется подмазать, на что я с жаром согласился. Он сообщал мне дополнительные факты по политическим вопросам, которые оказались довольно точными, и, хотя его вид и манера все так же вызывали у меня крайнюю неприязнь, я стал больше доверять ему. Примерно через неделю по телефону он сказал мне, что «врачи считают брата достаточно здоровым, чтобы выписать его из больницы». Охваченный волнением и ожиданием, я поспешил к нему.

— Следователь — наш человек, — пояснил Зоринский, — и гарантирует, что Мельников будет на свободе в течение месяца.

— Как же он это сделает? — спросил я.

— А это смотря по обстоятельствам. Он может подтасовать улики, но дело у Мельникова уж очень серьезное, и материалы весьма компрометирующие. Если это будет слишком сложно, он может подменить досье Мельникова на чье-то другое, так чтобы ошибка обнаружилась, когда будет уже слишком поздно. Но так или иначе он справится.

— И на это уйдет целый месяц?

— Мельникова освободят примерно в середине января. Это наверняка. Но следователь требует шестьдесят тысяч рублей.

— Шестьдесят тысяч! — ахнул я.

Меня потрясла эта непомерная сумма. Откуда я возьму деньги? Рубль по-прежнему стоил примерно 40 за один фунт стерлингов, таким образом, сумма составляла около 1500 фунтов.

— Дело Мельникова безнадежное, — сухо пояснил Зоринский. — Его нельзя просто отпустить. Следователь хочет иметь гарантии, потому что в ту же ночь ему самому придется уходить за границу. Но я советую вам заплатить сейчас только половину, а остальное — когда Мельников выйдет из тюрьмы. Еще нужны деньги на взятки сообщникам. Лучше рассчитывайте на семьдесят пять или восемьдесят тысяч рублей.

— Сейчас у меня при себе очень мало денег, — сказал я, — но постараюсь достать вам первые тридцать тысяч дня через два-три.

— И кстати, — добавил он, — забыл вам сказать, когда вы заходили в прошлый раз. Я видел сестру Мельникова, она в очень тяжелом положении. Мы с Еленой Ивановной послали ей немного еды, но ей тоже нужны деньги. У нас денег нет, потому что мы сейчас ими почти не пользуемся, но, может быть, вы могли бы давать ей время от времени тысячу-другую.

— Я передам вам что-нибудь для нее, когда приду с деньгами.

— Спасибо. Она будет вам признательна. А сейчас, когда с неприятными делами покончено, давайте хлопнем по стаканчику. Ваше здоровье, Павел Иваныч.

Обрадованный перспективой добиться освобождения Мельникова и одновременно озадаченный проблемой, где раздобыть столько денег, я на следующий день позвонил деловому знакомому Марша, о котором он говорил, воспользовавшись заранее оговоренным паролем. Марш назвал этого господина Банкиром, потому что оставил свои финансы в его ведении, хотя тот не занимался банковским делом. Я пришел к нему и обнаружил, что это человек с приятными манерами, но несколько нервозный и очень преданный Маршу. Он не смог предоставить мне всю необходимую сумму, и я решил, что должен каким-то образом раздобыть остальное в Финляндии, возможно, когда повезу туда миссис Марш.

Банкир только что вернулся из Москвы, где ему предложили занять пост в новом управлении, созданном для борьбы с разрухой в промышленности. Он с большим сарказмом говорил о том, что, по его словам, «правительство мозолистых рук» (как любят именовать себя большевики) начинает «пресмыкаться перед людьми, которые умеют читать и писать».

— На митингах, — говорил Банкир, — нас по-прежнему зовут не иначе как «буржуйскими свиньями» для видимости, но наедине, за закрытыми дверьми, совсем другой коленкор. Они даже забросили свое «товарищанье»: к нам уже обращаются не «товарищ А.» или «товарищ Б.» — эту честь они оставляют для себя, — а «Извините, Александр Владимирович» или «Могу ли я вас побеспокоить, Борис Константинович?» — Он иронически засмеялся. — Совершенно по-джентльменски, — добавил он, употребив обрусевшее английское слово, смысл которого очевиден без перевода.

— И вы не согласились? — спросил я.

— Я? Нет, сэр! — выразительно ответил он. — Хочу ли я день-деньской сидеть под дулом у какого-то чумазого работяги? Вот ведь как они собираются нас «контролировать».

Однако через какой-то месяц он все-таки принял предложение, когда его повторили, присовокупив обещание приличного оклада, если он согласится, или гарантию тюрьмы, если нет.

На следующий день я принес деньги Зоринскому, и он сказал, что сразу же передаст их следователю.

— Кстати, — сказал я, — возможно, мне придется уехать в Финляндию на несколько дней. Не удивляйтесь, если неделю или около того от меня не будет известий.

— В Финляндию? — Зоринский чрезвычайно заинтересовался. — Так, может быть, вы не вернетесь?

— Обязательно вернусь, — заверил я, — хотя бы только ради Мельникова.

— И конечно, у вас здесь и другие дела, — сказал он. — Кстати, как вы поедете?

— Еще не знаю. Говорят, границу довольно просто перейти пешком.

— Не так-то просто, — ответил он. — Почему бы вам просто не перейти по мосту?

— По какому мосту?

— Пограничному мосту в Белоострове.

Я подумал, он тронулся умом.

— Что вы хотите сказать? — спросил я.

— Это можно устроить, если не лезть на рожон, — продолжил он. — Пять-шесть тысяч рублей комиссару станции — и он закроет глаза, еще тысячу часовому на мосту — и он отвернется в другую сторону, так и пройдете. Лучше всего вечером, когда стемнеет.

Я вспомнил, что слышал о таком способе еще в Финляндии. Иногда он срабатывал, иногда нет. Он был проще всего на свете, но не давал никаких гарантий. Комиссары вели себя непредсказуемо и боялись обжечься. Кроме того, финны иногда отправляли людей назад. К тому же со мной, как я надеялся, будет миссис Марш, а об этом Зоринский ничего не должен знать.

— Замечательная идея! — воскликнул я. — Такое мне даже в голову не приходило. Я свяжусь с вами перед отъездом.

На следующий день я сказал ему, что решил не ехать в Финляндию, потому что подумываю наведаться в Москву.

— Мадам Марш не перевели с Гороховой, — заявил маленький Полицейский, когда я сидел напротив него в его вонючей берлоге. — Ее дело приостановлено и, несомненно, пробудет в таком виде еще какое-то время. Узнав о бегстве Марша, ее оставили в покое. Возможно, про нее совсем забудут. Думаю, сейчас самое время действовать.

— Что ее ждет, если ее дело возобновят?

— Пока еще рано строить предположения.

Незадолго до Рождества Полицейский стал нервничать, и я увидел, что эти его переживания неподдельны. План побега миссис Марш постепенно разворачивался, занимая все его мысли и вызывая немалую озабоченность. Каждый день я приносил ему небольшие подарки вроде сигарет, сахара или масла, которые получал от Марии, чтобы ему поменьше приходилось думать о домашних заботах. В конце концов меня обуяло почти такое же возбуждение, как и его, а Мария, которую я держал в курсе дела, совсем издергалась от беспокойства.

День 18 декабря выдался морозным и промозглым. Ветер яростно обрушивал шквалы на углы домов, подхватывал пригоршни снежной крупки и злобно швырял их в замотанные до самого носа лица торопливых, замученных пешеходов. К полудню вьюга утихла, и мы с Марией отправились на ближайший рынок. Мы собирались купить женское манто, потому что в ту ночь мне предстояло вести миссис Марш через границу.

Угол Кузнечного переулка и Владимирского проспекта превратился в оживленное место для «спекулянтов», с тех пор как запретили частную торговлю. Даже в этот суровый зимний день, как обычно, там выстроились рядами жалкие петроградцы, терпеливо стоя в ожидании покупателя, чтобы продать личные вещи или раздобытые в деревне продукты. Многие были женщинами из интеллигенции, которые распродавали свое последнее имущество, чтобы наскрести немного денег на скудный обед для себя или своей семьи. Они либо были безработными, либо приходили сюда в перерывах между работой. Ношеная одежда, всякая всячина, посуда, игрушки, безделушки, часы, книги, картины, бумага, кастрюли, сковороды, ведра, трубки, открытки — все, чему место в антикварном магазине или лавке старьевщика, можно было отыскать здесь, разложенное прямо на тротуаре.

Мы с Марией шли мимо тех, продавал сахар кусками, выставив на протянутой ладони свой жалкий запас из четырех-пяти кусочков. Мы шли мимо и селедки, и пирожков зеленоватого цвета. Прохожие брали пирожок, нюхали его, а если он им не нравился, клали обратно и пробовали следующий. Мария искала старую одежду, и, проталкиваясь сквозь толпу, мы внимательно следили за признаками возможной облавы, так как время от времени полицейские отряды внезапно бросались на «спекулянтов» и задерживали нескольких невезучих, а остальных разгоняли.

Вскоре Мария нашла, что искала, — теплое манто, явно видавшее лучшие дни. Усталые глаза высокой, изысканной дамы, у которой мы купили его, широко раскрылись от удивления, когда я без разговоров выдал даме названную ею сумму.

— Je vous remercie, madame[22], — сказал я, и, когда Мария примерила манто и мы пошли прочь, презрение на лице дамы сменилось изумлением.

— Не забудьте приготовить чай к пяти часам, Мария, — сказал я на обратном пути.

— Разве я могу забыть, Иван Ильич?

Мы сидели и ждали. Минуты тянулись, словно часы, часы — словно сутки. В три я сказал:

— Что ж, Мария, я пошел.

Мария прикусила пальцы и стояла, дрожа, а я покинул ее и направился пешком по городу.

Унылый интерьер штаб-квартиры ЧК, с ее голыми лестницами и коридорами, в любое время года наводит тоску, но никогда его хмурый, пропитанный горем полумрак не бывает столь безотраден, как в декабрьские дни, когда сгущаются сумерки. Пока мы с Марией занимались приготовлениями, не в силах скрыть своей тревоги, в одном из внутренних помещений дома номер 2 по Гороховой улице сидела группа женщин от тридцати до сорока душ. Они сидели по несколько человек на деревянных нарах, заменявших им кровати, и их лиц нельзя было различить в наступающей темноте. В комнате было жарко и душно до тошноты, но терпеливые фигуры не обращали на это внимания и, похоже, им было все едино, жарко ли, холодно ли, светло или темно. Кто-то разговаривал вполголоса, но большинство сидели неподвижно и молча и ждали, ждали, бесконечно ждали.

Час ужаса еще не наступил — он наступал только в семь вечера. Час ужаса был страшнее в мужских камерах, где жертв было больше, но он посещал и женщин. Тогда каждая жертва знала, что, если откроется тяжелая дверь и прозвучит ее имя, она уйдет навечно. Ибо вечером проводили казни, а по ночам выносили тела.

В семь часов смолкли все разговоры, прекратились все действия. Лица застыли, белые и неподвижные, не сводя глаз с тяжелой двери. Стоило двери скрипнуть, и каждая фигура превращалась в статую, статую смерти, мертвенно-бледную, безмолвную, окаменевшую заживо. Миг страшного, невыносимого напряжения, почти осязаемой тишины, и в этой тишине — имя. И когда звучало это имя, все фигуры, кроме одной, незаметно возвращались в исходное состояние. У кого-то подергивались губы, у кого-то мелькала слабая улыбка. Но никто не нарушал мертвой тишины. Одна из них была обречена.

Фигура, кому принадлежало названное имя, поднималась и двигалась медленно, неестественной, деревянной походкой, пошатываясь в узком проходе между дощатыми нарами. Кто-то поднимал глаза, кто-то опускал; другие, как зачарованные, смотрели на проходящий мимо омертвелый силуэт; а третьи молились или бормотали про себя: «Завтра могу быть я». Или раздавался неистовый крик, начиналась ожесточенная борьба, и камеру заполняло то, что хуже смерти, пока там, где было двое, не оставался только один, конвульсивно дыша, обезумев, цепляясь за грубые доски окровавленными ногтями.

Но эта тишина означала высочайшее сочувствие, и глаза, следившие или опущенные, были глазами братьев и сестер, потому что в час смерти исчезают все различия и воцаряется единственный истинный коммунизм — коммунизм сострадания. Не в Кремле, не в лживых Советах, а здесь, в страшном доме допросов, в коммунистических застенках, наконец-то установился истинный коммунизм!

Но в этот декабрьский день час ужаса еще не наступил. Оставалось еще три часа передышки, и фигуры тихо переговаривались друг с другом или сидели молча и ждали, ждали, бесконечно ждали.

И тут вдруг прозвучало имя.

— Лидия Марш!

Скрипнули петли, в дверном проеме показался надзиратель и произнес имя громко и отчетливо. «Час ужаса еще не наступил», — думала каждая женщина, глядя на сумеречный свет, падавший сквозь высокие грязные окна.

С дальних нар поднялась фигура.

— Зачем вызывают? Опять на допрос? В неурочный час! — раздались тихие голоса.

— Три дня меня оставляли в покое, — устало проговорила поднявшаяся фигура. — Видимо, сейчас все начнется сначала. Ну что ж, à bientôt[23].

Фигура исчезла за дверью, а женщины продолжили ждать — ждать, пока не наступит семь часов.

— Следуйте за мной, — сказал надзиратель.

Он зашагал по коридору и свернул в боковой проход. Миновали других надзирателей в коридоре, но никто не обращал на них внимания. Надзиратель остановился. Подняв глаза, женщина увидела, что находится у женского туалета. Она ждала. Надзиратель показал штыком.

— Сюда? — удивленно спросила фигура.

Надзиратель молчал. Женщина толкнула дверь и вошла.

В углу лежали темно-зеленый платок и потрепанная шляпа, к ней были приколоты два бумажных листка. Один из них оказался пропуском на неизвестное имя, который гласил, что его владелец вошел в здание в четыре часа и должен выйти до семи. На другом от руки было написано: «Идите прямо в Исаакиевский собор».

Она машинально порвала второй листок, надела старую шляпу и, плотно обернув платком шею и лицо, вышла в коридор. В коридоре она с кем-то сталкивалась, но никто не обращал на нее внимания. У подножия главной лестницы у нее спросили пропуск. Она показала бумажку, и ей знаком разрешили идти. У главного входа у нее снова проверили пропуск. Женщина показала его и вышла на улицу. Она посмотрела направо, потом налево. На улице было пусто, и, поспешно перейдя дорогу, женщина скрылась за углом.

Словно мерцающие звезды, свечи плясали и вспыхивали перед иконами меж исполинских колонн огромного собора. Верхняя половина колонн исчезала во мраке. Я уже зажег две свечи и, хотя меня скрывала ниша за колонной, все же то вставал на колени, то поднимался, отчасти от нетерпения, отчасти ради того, чтобы моя набожность была очевидна любому случайному наблюдателю. Но при этом я не сводил глаз с обшитого деревом бокового входа. Как же нескончаемо тянулись минуты!

Без четверти пять! И вот появился зеленый платок. В полумраке он казался почти черным. Он быстро скользнул в дверь, замер на мгновение и нерешительно двинулся вперед. Я подошел к закутанной фигуре.

— Миссис Марш? — тихо по-английски обратился к ней я.

— Да.

— Я тот человек, с которым вы должны встретиться. Надеюсь, вы скоро увидитесь с мужем.

— Где он? — с тревогой спросила она.

— В Финляндии. Сегодня мы с вами туда поедем.

Мы вышли из собора, пересекли площадь, взяли извозчика и поехали до места под названием Пять Углов[24].

Там мы немного прошли пешком и, взяв другого извозчика, подъехали к дому с квартирой номер 5, но сошли пораньше и снова пешком проделали последнюю сотню шагов. Я трижды постучал в дверь.

Как описать их встречу с Марией! Я оставил их поплакать друг с другом и вышел в соседнюю комнату. Не буду даже пытаться описывать и их расставание, когда час спустя миссис Марш стояла, готовая к дальнему пути, одетая в купленное нами утром манто и черный платок вместо зеленого.

— Нельзя терять времени, — сказал я. — Надо быть на вокзале в семь, а туда еще долго ехать.

Наконец с прощаниями было покончено, и Мария в слезах стояла у двери, пока мы спускались по темным каменным ступеням.

— Я буду звать вас Варварой, — предупредил я спутницу. — А вы зовите меня Ваней, и на случай, если нас остановят, я везу вас в больницу.

Мы медленно ехали на окраину, на далекий Охтинский вокзал, где недавно я наблюдал за тем, как огромная фигура Марша вскарабкалась на крышу и скрылась в окне. На платформе стоял и маленький Полицейский, искренне радуясь счастливому завершению своих планов. Я забыл его манеру, его неопрятность, грязное жилище и сердечно поблагодарил его. Сунув ему в руку пачку денег, которую для него оставил Марш, я почувствовал, что по крайней мере в эту минуту деньги не занимали главное место в его мыслях.

— Пошли, Варвара! — крикнул я по-русски и грубо потащил миссис Марш за рукав по платформе. — Нам не достанется места, если будешь стоять столбом! Шевелись, дура!

Я тянул ее к поезду и, увидев, как впереди цепляют дополнительный товарный вагон, помчался туда.

— Осторожней, Ваня! — воскликнула моя спутница в искреннем смятении, когда я приподнял ее на руках и опустил на грязный пол вагона.

— Не зевай! — крикнул я. — Залезай! На, бери мешочек!

И, забравшись в вагон, я дал ей мешочек с бутербродами, которые Мария приготовила в дорогу.

— Если что-нибудь случится, — шепнул я по-английски, когда мы благополучно устроились в уголке, — мы «спекулянты», ищем молока; этим тут занимаются почти все.

Плотная, бурлящая масса человеческих существ, изо всех сил пытавшихся втиснуться в вагон, напоминала пчелиный рой, и в мгновение ока народу набилось как селедки в бочку. Напрасно опоздавшие пытались пролезть в вагон головой вперед. Напрасно несколько десятков человек умоляли счастливчиков ужаться «хоть немножко» и освободить место «еще для одного». Каким-то образом двери все же закрылись, и мы сидели и ждали в кромешной тьме.

Хотя в вагон набилось, должно быть, около сотни человек, как только нас закрыли, все разговоры прекратились; почти никто не нарушал тишины, а если и нарушал, то вполголоса. Пока поезд не тронулся, тишина, если не считать громкого дыхания, казалась жутковатой. Только мальчик, сидевший рядом с моей спутницей, кашлял на протяжении всего пути, мучительно и беспрерывно, сводя меня с ума. Через некоторое время зажглась свеча, и у мерцающего огонька в конце вагона несколько финнов затянули народную песню. Часть пассажиров вышла на пригородных станциях, и через четыре часа, когда мы прибыли в Грузино, вагон был заполнен лишь на три четверти.

Была уже почти полночь. Людская масса схлынула из поезда и быстро разошлась по лесу во все стороны. Я повел свою спутницу, как и велел Марш, по укромной тропинке в направлении, противоположном нужному. Через несколько минут мы повернули и, перейдя железнодорожные пути чуть выше платформы, свернули на лесную тропу, которая вела к дому Фиты.

Фита был финном, сыном крестьянина, которого большевики застрелили за «спекуляцию». Хотя Фита всегда получал вознаграждение за услуги проводника, смерть отца стала для него мощным стимулом, чтобы всеми силами стараться помочь тем, кто хотел спастись бегством от убийц его отца. В конце концов Фиту раскрыли, и его постигла та же участь: его расстреляли за участие в «заговоре против диктатуры пролетариата». Ему было всего шестнадцать лет, это был очень простой и застенчивый паренек, но отважный и предприимчивый.

Час мы переждали в избушке Фиты. Пока миссис Марш прилегла отдохнуть, я отвел мальчика в сторону, чтобы поговорить о предстоящем пути и расспросить о четверых других, явно таких же беглецах, как мы, которые также находились у него в доме.

— Какой дорогой пойдем, — спросил я, — на север или на запад?

— На север, — ответил он. — Так намного дольше, но зато в хорошую погоду идти пешком нетрудно, да и надежнее всего.

— У тебя есть для меня сани?

— Да, и лучшая лошадь.

— А те, другие, кто они?

— Не знаю. Мужчина — офицер. Три дня назад он приезжал в эти места и спрашивал, и крестьяне послали его ко мне. Я обещал помочь.

Кроме русского офицера в грубой рабочей одежде, были еще дама, говорившая по-французски, и две хорошенькие девушки лет пятнадцати и семнадцати. Девушки были одеты скорее à la turque[25]— в коричневые шерстяные приталенные душегрейки и брюки из того же материала. Они не выказывали ни малейшего признака нервозности, и у обеих был такой вид, будто они наслаждаются веселым приключением. Они говорили с офицером по-русски, а с дамой по-французски, и я понял, что она гувернантка, а он — их сопровождающий.

Мы тронулись в путь от избушки Фиты в час дня. Район, по которому проходит российская граница к западу от Ладоги, покрыт лесами и болотами вперемежку с деревушками. Зимой болота замерзают и покрываются глубокими сугробами. Следующий этап нашего путешествия закончился в отдаленной хижине в пяти милях от границы с российской стороны, хозяин которой, тоже финский крестьянин, должен был провести нас пешком через лес до первой финской деревни, находившейся в десяти милях от нас. Ночь выдалась чудесная. Дневная метель полностью улеглась. Огромные белые облака медленно плыли по небу, закрывая полную луну, и воздух был тих и недвижен. Пятнадцать миль на санях от избушки Фиты до хижины крестьянина по холмам и низинам, окольными дорогами, а порой и прямо через болота, если нужно было обойти заставу, были одними из самых красивых пейзажей, какие мне когда-либо доводилось видеть — даже в России.

На большой открытой поляне ютились три-четыре грубых избы с полуразрушенными пристройками, черные, безмолвные и, словно иллюстрация к волшебной сказке, отбрасывали голубые тени на ослепительно-белый снег. Проводник постучался в одну из дверей. После долгого ожидания ему открыли, и нас впустил в дом старый крестьянин и его жена, явно поднятые с постели.

Через четверть часа к нам присоединилась другая группа, однако мы не обменивались любезностями и не подали вида, что уже встречались. Когда крестьянин оделся, мы двинулись в путь.

Почти сразу же свернули с дороги и пошли по открытой местности в направлении леса по глубоком снегу. Идти было трудно из-за пуховых сугробов, в которые ноги проваливались до колен, и из-за женщин нам приходилось часто останавливаться. Петляя то в лес, то из лесу, избегая дорог и обходя открытые пространства, мы шли бесконечно долго, пока не приблизились к фактической линии границы.

Миссис Марш и француженка завязали беседу, и во время одного из привалов, пока девушки лежали, раскинувшись на снегу, я спросил ее, не сказала ли ей француженка, кто наши спутники. Но та, по-видимому, избегала говорить на эту тему до пересечения границы.

Меня поражало, как стойко миссис Марш выносила напряжение нашего ночного путешествия. Она пробыла в тюрьме почти месяц, питаясь скудной и отвратительной тюремной пищей, подвергаясь долгим, тяжелым и придирчивым перекрестным допросам, и все же держалась лучше, чем остальные женщины нашей группы, а после отдыха всегда первой вставала, чтобы вновь двинуться в путь. Нам приходилось лезть через канавы и узкие шаткие мосты. Как-то раз наш проводник, нагруженный мешками, неожиданно пропал, с головой погрузившись в занесенный снегом невидимый ров. Он выкарабкался по другую сторону, весь мокрый от воды, в которую провалился сквозь тонкий лед. Снег был настолько мягким, что мы не могли нащупать крепкой земли под ногами, чтобы оттолкнуться и перепрыгнуть через ров. Казалось, что перейти его можно только одним способом — так, как пришлось сделать нашему бедному проводнику, пока мне не пришло в голову, что если растянуться на животе, то сугроб может и не рухнуть под моим весом. Итак, уперев ноги как можно глубже, я бросился вперед через ров и зарылся руками в снег на другой стороне, оперся на нее и таким способом образовал мост. Миссис Марш неуверенно прошла по моей спине, сугроб выдержал, и тогда остальные последовали за ней. Я переполз на животе, и все мы перебрались через ров сухими.

Наконец мы подошли к оврагу шириной восемь — десять футов, заполненному водой и лишь частично замерзшему. Квадратный столб с черно-белыми полосами свидетельствовал, что перед нами граница.

— До заставы полторы версты в обе стороны, — шепнул наш деревенский проводник. — Надо переходить как можно быстрее.

Овраг пролегал поперек лесной поляны. Мы шли вдоль него, с тоской глядя на другую сторону всего в десяти шагах от нас и высматривая мост, который, по словам нашего проводника, вот уже где-то тут. Внезапно из-за деревьев в ста ярдах позади нас показалась черная фигура. Мы замерли, ожидая появления других, и были готовы в случае нападения прыгнуть в овраг и любой ценой добираться до другой стороны. Больше всего перепугался наш проводник, но черная фигура оказалась всего лишь его знакомым крестьянином из другой деревни, который сказал нам, что на другом конце поляны есть мостки.

«Мостки», которые мы нашли, представляли собой шаткую доску, обледенелую и скользкую, которая грозила обрушиться всякий раз, как кто-то из нас на нее ступал. Один за другим мы перешли по ней, каждую секунду ожидая, что доска рухнет, пока, наконец, не остановились небольшой группой на дальней стороне.

— Вот и Финляндия, — лаконично заметил наш проводник, — это последнее, что вы видите в Совдепии.

Такое насмешливое прозвище в народе дали Советской России, составив его из первых слогов слов «Совет депутатов».

Едва ступив на финскую землю, обе девушки тут же набожно перекрестились и упали на колени. Потом мы подошли к лежавшему поодаль стволу дерева и сели перекусить бутербродами.

— Вам-то хорошо, — вдруг заговорил крестьянин. — Вы больше не вернетесь, а мне еще назад.

Он едва ли сказал хоть слово за все это время, но, покинув Россию, хотя Совдепия находилась всего в нескольких шагах от него, он почувствовал, что может высказать все, что наболело. И он так и сделал. Но большая часть нашей группы не обращала особого внимания на его жалобы на ненавистную «Коммуну». Теперь все это осталось позади.

Дальше все было просто. Пришлось еще преодолеть довольно долгий путь по глубокому снегу, но мы могли лечь отдохнуть когда угодно, не опасаясь, что нас обнаружит красный дозор. Нам оставалось только явиться к ближайшим финским властям и попросить сопровождение до тех пор, пока наши личности не установят. Теперь мы все разговаривали свободно, а не испуганным шепотом, и у каждого находилась какая-то шутка, от которой мы все смеялись. На одном из привалов миссис Марш шепнула мне на ухо:

— Это дочери великого князя Павла Александровича, дяди царя, которого на днях посадили в тюрьму.

Девочки были его дочерьми от морганатического брака. В то время я мало о них думал, за исключением того, что обе они очень красивы и с большим вкусом одеты в свои охотничьи костюмы. Но я вспомнил о них несколько недель спустя, когда вернулся в Петроград. Однажды ночью в Петропавловской крепости без суда и следствия расстреляли их отца, а его тело вместе с другими родственниками покойного царя бросили в общую безымянную могилу.

Этот инцидент не произвел на меня такого впечатления, как на некоторых, ведь революционный ураган сметает знатных людей, словно мякину. Я не мог не сочувствовать сотням менее известных и менее удачливых из тех, кто не смог убежать и спастись от неумолимого серпа революции. Тем не менее я был рад, что девушек, с которыми мы путешествовали, больше не было в стране под названием Совдепия. Как они узнают, подумалось мне, о страшной трагедии, произошедшей в той мрачной крепости? Кто расскажет им? Кому выпадет горькая участь сказать: «Ваш отец расстрелян за то, что носил свое имя, застрелен не в честном бою, а как собака, бандой латышских и китайских наемников, и его тело покоится неизвестно где»? И я был рад тому, что это придется делать не мне.

Глава 4

Западня

— Ну конечно, Мария! — воскликнул я. — Миссис Марш так стойко держалась, это просто чудо! Двенадцать миль по глубокому снегу, тяжелый переход по чащобе и зарослям, по канавам и оврагам, через пни и ямы, без единого слова жалобы, как будто мы на пикнике! Невозможно было поверить, что она только что вышла из тюрьмы.

— Да, конечно, — гордо ответила Мария, — это очень на нее похоже. А где она теперь, Иван Ильич?

— Наверное, едет в Англию.

Я снова вернулся в красный Петроград после недолгого пребывания в Финляндии. Эта маленькая страна считалась штаб-квартирой русской контрреволюции, а это значило, что всякий, у кого был план свержения большевиков (а планов было почти столько же, сколько и самих патриотов), старался протолкнуть его, поднимая как можно больше шуму, в ущерб всем остальным. Поэтому за границей с удовольствием чесали языками и охотно выслушивали любую бредовую сплетню, подхватывали и громко повторяли. По возможности ее старались еще и напечатать в газете, а если такой возможности не было (ведь, в конце концов, и у газет есть планка, ниже которой они не могут опускаться), то можно было издать ее самостоятельно в виде клеветнической брошюры. Мне было куда спокойнее в Петрограде, где я полагался исключительно на собственные силы, нежели в Гельсинг-форсе, где появления незнакомца в кафе или ресторане в компании практически любого человека было достаточно, чтобы переполошить марионеток соперничающей фракции, словно муравейник, в который бросили камнем.

Поэтому я скрывался, сидел за дверьми в частном доме, сам покупал себе еду или ходил в никому не известные рестораны и обрадовался, когда получил немного денег на расходы и смог вернуться в Петроград к своим друзьям Марии, Степановне, Журналисту и остальным.

— Как вы сюда добрались, Иван Ильич?

— Да все по-старому, Мария. Черная ночь. Замерзшая река. Глубокие сугробы. Все вокруг — кусты, деревья, опушки — безмолвное и серовато-голубое в свете звезд. Границу все так же сторожат финские дозоры — они одолжили мне белую простыню для маскировки. Этакий плащ-невидимка, как в сказке. Словом, пока финны смотрели в кусты, я перебрался через реку под видом призрака Цезаря.

Мария была очарована.

— А вас никто не заметил?

— Никто, Мария. Чтобы получилась хорошая байка, надо мне было постучаться на красную заставу и объявить себя духом его покойного императорского величества, который вернулся отомстить за себя, правда? Но я этого не сделал. Нет, я выбросил простыню и взял билет до Петрограда. Очень прозаично, да? Мне бы еще чайку, пожалуйста.

Я обнаружил, что в городе, который с гордостью именовал себя «столицей мировой революции», складывается новая атмосфера. Одновременно с возрастающим дефицитом продуктов питания и топлива и растущим озлоблением масс со стороны правящей Коммунистической партии появились новые тенденции. В самом приблизительном виде эти тенденции можно разделить на политические, или административные, социальные и милитаристские.

В политическом плане народное недовольство толкало Коммунистическую партию к тому, чтобы всеми способами ужесточить контроль над всеми ветвями административной власти в стране. Таким образом, народные кооперативы и профсоюзы постепенно лишались свободы и независимости, вводилась начальственная иерархия при коммунистах-руководителях. В то же время нужно было строго «контролировать» выборы, иначе говоря, манипулировать ими таким образом, чтобы избирались только коммунисты.

В противовес этому стало очевидно, что коммунисты начали понимать, что политическая «сметка» (то есть публичное признание коммунистической идеологии) — это плохая замена административным талантам. Надбавка за невежество сменялась надбавкой за интеллект и опыт, и буржуазных «спецов» всех профессий, за которыми следило недреманное око большевиков, убеждали вернуться к своим профессиям и занять высокооплачиваемые должности при советском правительстве. Перед ними ставили всего два условия, а именно чтобы человек отказался от всяких претензий на бывшее имущество и от всякого участия в политике. Подобные предложения, в частности, делали представителям свободных профессий, врачам, медсестрам, сестрам-хозяйкам, учителям, актерам и художникам, но также и профессионалам в области промышленности и коммерции и даже землевладельцам, имеющим агрономическое образование. Таким образом большевики пошли на компромисс с буржуазией.

Ни один народ в мире не обладает такой же способностью героически и самоотверженно трудиться из чисто альтруистических побуждений, как определенный тип русских людей. Я помню, как летом 1918 года, в самый разгар гонений на интеллигенцию, я обратил внимание на примечательный факт в официальном докладе: множество образованных россиян героически остались на своем посту и боролись перед лицом невзгод ради того, чтобы спасти хоть что-нибудь от всеобщей погибели. Таких людей порой можно найти даже в рядах «партии», но их мало заботила политика большевизма и совсем не волновала мировая революция. По крайней мере, заслуга коммунистов в том, что они осознали ценность такого служения человечеству и, заметив его, стали поощрять, особенно если результаты этого труда потом ставили им же в заслугу. Труд самоотверженных индивидов такого типа в значительной мере послужил для того, чтобы компенсировать психологическое воздействие постоянно растущего политического и производственного рабства, и вследствие этого был осужден как «предательство» некоторыми контрреволюционно настроенными эмигрантами, и особенно теми, в глазах которых облегчение горькой участи русского народа было мелочью по сравнению с возвращением к власти их самих.

Третья растущая тенденция — милитаризм — была наиболее интересной, а для меня, кстати сказать, самой неудобной. Стимул к созданию могучей Красной армии с целью продвижения мировой революции усиливался настоятельной необходимостью мобилизовать все силы для сопротивления контрреволюционным «белым» армиям, которые собирались на российских окраинах, особенно на юге и востоке. Призыв добровольцев с самого начала обернулся полным провалом, не считая того, что некоторые вступали в Красную армию ради пайка, дожидались, пока их не отправят на фронт, а потом дезертировали при первой же возможности. Таким образом, приказы о мобилизации издавались все чаще, меры были все строже, и, пока я не устроился на какое-то постоянное место, мне приходилось идти на всевозможные хитрости, чтобы мои документы не превратились в пустую бумажку.

Мои друзья, финские пограничники, снабдили меня новым документом еще лучше прошлого и с новой датой, поэтому старый я оставил в Финляндии и теперь храню его как драгоценную реликвию. Из предосторожности я изменил имя на Иосифа Крыленко. Однако наступала такая пора, когда мобилизовать могли даже сотрудника Чрезвычайной комиссии, если он не был незаменимым. Разумеется, бывших агентов царской полиции, а также китайских и других иностранных наемников, которые подслушивали и шпионили на фабриках и в общественных местах, не могли забрать в армию, но штат обычных служащих, одним из которых я числился по документам, вполне могли подсократить. Иными словами, мне нужно было каким-то образом получить документ об освобождении от военной службы.

Выручил меня Зоринский. Я позвонил ему на следующий день после возвращения узнать, нет ли новостей о Мельникове. Он пригласил меня на ужин, и я долго обдумывал, следует ли, раз уж я говорил ему, что собираюсь в Москву, рассказывать, что на самом деле ездил в Финляндию. В конце концов я решил не поднимать этой темы и вообще ничего не говорить.

Зоринский встретил меня радушно. Как и его жена. Когда мы сели за обеденный стол, я заметил, что у них по-прежнему нет недостатка в хорошей еде, хотя Елена Ивановна, само собой, нашла причины пожаловаться.

— Ваше здоровье, Павел Иваныч! — по обыкновению воскликнул Зоринский. — Рад снова видеть вас. Как там дела?

— Где «там»? — спросил я.

— Разумеется, в Финляндии.

Значит, он уже знает! Мне еще повезло, что я много размышлял над загадочной личностью моего компаньона. Я никак не мог в нем разобраться. В плане личного отношения он вызывал у меня сильную антипатию, но он уже оказал мне немалые услуги, да и вообще я не мог обойтись без его помощи в деле с Мельниковым. Как-то раз он мимоходом упомянул, что знает друга Мельникова Ивана Сергеевича, поэтому я собирался расспросить того, когда находился в Финляндии, но Иван Сергеевич, как назло, был в отъезде, а больше мне спросить было некого. В итоге своих размышлений я решил развивать знакомство с Зоринским в своих интересах, но до тех пор, пока не узнаю его получше, не выдавать никаких истинных чувств — ни удивления, ни страха, ни удовлетворения.

Поэтому, как ни обескуражила меня его осведомленность о моих передвижениях, я сумел-таки превратить выражение явного замешательства на лице в гримасу отвращения.

— Все прогнило, — ответил я с сильным чувством, и, кстати сказать, не соврал. — Прогнило сверху донизу. Если здесь думают, что финны собираются что-то предпринять против большевиков, то ошибаются. Никогда за всю свою жизнь я не видел такого хаоса группировок и склок.

— Но еды хотя бы хватает? — вставила Елена Ивановна, и это единственное, что ее интересовало.

— О да, голодать там не приходится. — И, к ее восторгу и зависти, я составил длинный список деликатесов, недоступных в России даже для деятелей театра.

— Жалко, что вы не позволили мне перевести вас через мост в Белоострове, — заметил Зоринский, имея в виду его предложение помочь мне перебраться через границу.

— Ничего, все и так обошлось, — сказал я. — Пришлось уезжать в спешке. Путь был долгий и трудный, но не без приятности.

— Я очень просто мог бы доставить вас на ту сторону, — сказал он, — вас обоих.

— Кого это «нас обоих»?

— Ну разумеется, вас с мадам Марш.

Черт! Значит, ему и об этом известно!

— Кажется, вы очень много знаете, — заметил я как можно небрежнее.

— Такое уж у меня хобби, — ответил он со своей кривой циничной улыбкой. — Должен сказать, вас следует поздравить со спасением мадам Марш. На мой взгляд, все было сделано очень аккуратно. Полагаю, вы не лично этим занимались?

— Нет, не лично, — сказал я, — и скажу вам по правде, я понятия не имею, как это все провернули.

Я был готов поклясться всеми святыми, что ничего не знаю об этом деле.

— На Гороховой тоже понять не могут, — сказал он. — По крайней мере, мне так сказали. — С виду он как будто не придавал этому значения. — Между прочим, — продолжил он через секунду, — хочу предостеречь вас насчет одного человека, с которым, по слухам, Марш поддерживал связь. Алексей… Алексей… как там его?.. Алексей Фомич или как-то так, фамилия вылетела из головы.

Полицейский!

— Вы когда-нибудь с ним встречались?

— Нет, никогда о нем не слышал, — равнодушно ответил я.

— Остерегайтесь его, — сказал Зоринский, — он немецкий шпион.

— Вы знаете, где он живет? — спросил я тем же тоном.

— Нет. Он, конечно, прописан под чужим именем. Но меня он не интересует. Я случайно услыхал о нем на днях и подумал, что надо бы вас предупредить.

Совпадение ли это, что Зоринский упомянул о Полицейском? Я решил попробовать разобраться.

— А что, мадам Марш как-то связана с этим… э-э-э… немецким шпионом? — как бы невзначай спросил я.

— Если и связана, я об этом не знаю. — На миг его глаза блеснули. — Вы действительно думаете, что миссис Марш не знала обстоятельств своего побега? — прибавил он.

— Уверен. Она не имела ни малейшего представления.

Зоринский задумался. Мы сменили тему, но через некоторое время он снова вернулся к ней.

— С моей стороны задавать подобные вопросы несколько бестактно, — любезно сказал он, — но я не могу не интересоваться — чисто теоретически — рыцарским спасением мадам Марш. Не смею надеяться на ваш ответ, но меня снедает любопытство: как вы узнали, что она на свободе?

— Да очень просто, — ответил я. — Я совершенно случайно встретил ее в доме друга и предложил переправить через границу.

Зоринский отступился, и эта тема больше в разговоре не возникала. Хотя было ясно, что каким-то образом он мысленно провел связь между именем Полицейского и миссис Марш, я почувствовал сильное облегчение от того, что пустил его по ложному пути и, по-видимому, отбил у него охоту заниматься этим вопросом.

Как и в мой первый визит к этому любопытному персонажу, я настолько увлекся темами, о которых он говорил, что совершенно позабыл о Мельникове, хотя тот занимал все мои мысли с тех самых пор, как я успешно доставил миссис Марш в Финляндию. И эта тема даже не пришла мне в голову, пока ее не затронул сам Зоринский.

— Что ж, у меня для вас много новостей, — сказал он, когда мы пошли в гостиную выпить кофе. — Во-первых, кафе Веры Александровны закрыто, и сама она сидит под замком.

Он сообщил мне это безучастным тоном.

— Разве вам не жаль Веру Александровну? — сказал я.

— Жаль? С какой же стати? Она была милая девушка, но глупо было держать такое заведение, где эти старые дураки болтали без умолку, как попугаи. Его невозможно было не прикрыть.

Я вспомнил, что именно это и сам подумал об этом кафе.

— А почему вы любили туда захаживать? — спросил я.

— О, исключительно ради общества, — ответил он. — Порой там удавалось с кем-нибудь поговорить. К счастью, в тот момент меня там не было. Большевики взяли там большой улов, говорят, человек двадцать. Случай меня уберег. Я бы угодил прямо в ловушку на следующий день, если бы совершенно случайно не узнал обо всем заранее.

Значит, мои опасения относительно подпольного кафе Веры оправдались. Хорошо, что я избегал этого места после первого же прихода туда. Но мне было очень жаль бедную Веру Александровну. Она все не шла у меня из головы, когда Зоринский сунул мне в руки большой синий лист вощеной бумаги.

— Что вы скажете насчет этого? — спросил он.

На бумаге пером был схематично набросан Финский залив, но какое-то время я ничего не мог разобрать в путанице покрывавших лист геометрических фигур. И только прочитав в углу слова «Кронштадтская крепость, схема минирования», я понял, что это была за карта.

— План минных полей вокруг Кронштадта и в Финском заливе, — пояснил Зоринский.

Мины располагались внутри и снаружи, также был указан курс, по которому судно могло безопасно пройти между ними. Впоследствии выяснилось, что план вполне верен.

— Откуда у вас это? — спросил я, заинтересованный и удивленный.

— Какая разница? — сказал Зоринский. — Есть парочка способов. Это оригинал. Если хотите сделать копию, сделайте сегодня же вечером. Его нужно вернуть в запертый ящик в адмиралтействе не позднее половины десятого завтрашнего утра.

Через несколько дней мои контакты в адмиралтействе, с которыми я встретился у Журналиста, подтвердили мне эту схему расположения мин. Мне не удалось достать карту, но мне дали список широт и долгот, которые точно совпали с координатами на плане Зоринского.

Пока я изучал схему минных полей, мой собеседник достал еще два документа и попросил меня взглянуть на них. Я обнаружил, что это официальные справки об освобождении от военной службы по причине болезни сердца со всеми данными, датой осмотра (за два дня до выдачи), подписями выдавшего врача, которого я знал по имени, его помощника и заместителя комиссара. Одна на имя Зоринского. Другая была почти вся заполнена, за исключением имени владельца! Внимательно изучив справки и сравнив подписи, я убедился, что они подлинные. Это была именно та справка, в которой я так нуждался, чтобы не попасть под мобилизацию, и мне подумалось, что Зоринский — настоящий волшебник, может быть, злой, но все же волшебник!

— По одной мне и вам, — лаконично заметил он. — Врач — мой хороший друг. Мне понадобилась справка для себя, вот я и подумал, что можно достать ее и для вас. В конце дня врач сказал заместителю комиссара, что обещал осмотреть еще двоих, но из-за каких-то дел они задерживаются на полчаса. Он сказал, что заму незачем ждать; если он не против, пусть поставит подпись на незаполненном бланке, и все будет в полном порядке. Он точно знает, в чем проблема с этими двоими; они не симулянты, только их фамилии вылетели у него из головы. Конечно, зам может подождать, если хочет, но врач заверил его, что в этом нет никакой необходимости. Зам подписал бланки и ушел. Вскоре после этого и помощник врача поступил так же. Врач прождал этих двоих три четверти часа. Они так и не явились, и вот справки об освобождении. Не хотите сразу вписать свое имя?

Что? Мое имя! Я вдруг вспомнил, что никогда не говорил Зоринскому, под какой фамилией живу, не показывал ему свои документы и не сообщал никаких конфиденциальных сведений. И моя скрытность была неслучайной. В каждом доме, где я часто бывал, меня знали под разными именами и отчествами (так русские обращаются друг к другу), и мне совсем не хотелось раскрывать перед Зоринским свою мнимую фамилию или показывать имевшийся у меня паспорт.

Ситуация, однако, была очень щекотливой. Прилично ли мне отказываться вписать свое имя в присутствии Зоринского после всевозможных услуг и помощи, которые он мне оказал и продолжал оказывать, и особенно после того, как он предоставил мне ту самую справку об освобождении, в которой я так нуждался? Ясно, что этим я бы его оскорбил. Между тем я не мог придумать другое имя и таким образом загубить документ, ведь его всегда приходилось бы показывать вместе с паспортом. Стремясь выиграть время на размышление, я взял справку, чтобы еще раз хорошенько ее рассмотреть.

Чем дольше я думал, тем яснее осознавал, что, хотя свидетельство, несомненно, подлинное, все нарочно подстроено так, чтобы заставить меня раскрыть имя, под которым я живу! Если бы это был Журналист или даже Полицейский, я бы не колебался и уж точно не мучился бы, как сейчас. Но это был Зоринский, умный, циничный и загадочный Зоринский, к которому я, искоса взглянув на него, внезапно ощутил сильнейшее, непреодолимое отвращение.

Зоринский поймал мой косой взгляд. Он сидел, развалясь, в кресле-качалке с ничего не означающим выражением на своем кривом лице и качался взад-вперед, разглядывая ногти. Он поднял глаза, и, когда наши взгляды встретились на мгновение, я понял, что он не упустил моей нерешительности.

Я сел за письменный стол и взял перо.

— Разумеется, — сказал я, — сейчас же впишу свое имя. Это просто спасение.

Зоринский поднялся с кресла и встал рядом со мной.

— Надо подделать почерк, — сказал он. — Очень жаль, что я не каллиграф, а то бы вам помог.

Я взял карандаш вместо пера и стал писать свое имя, копируя буквы почерка на справке. Я быстро уловил суть почерка, и Зоринский восхищенно захлопал, когда я вывел слова «Иосиф Крыленко». Потом я обвел подпись чернилами и отложил перо, очень довольный.

— А занятие? — спросил мой собеседник так спокойно, будто спрашивал, который час.

Занятие! Револьверный выстрел над ухом не мог бы поразить меня больше, чем этот простой, но совершенно неожиданный вопрос! Я решил, что две пустые строки оставлены только для имени, но, присмотревшись, увидел, что вторая действительно предназначалась для профессии или рода занятий подателя справки. Слово «занятие» было напечатано не полностью, а сокращенно — «зан.», притом эти три буквы были скрыты вписанными от руки словами на нижней строчке, означавшими возраст — «тридцать», который был написан полностью.

Я едва не подскочил.

— Это важно? — спросил я. — У меня нет никакого занятия.

— Тогда нужно придумать, — ответил он. — У вас же должен быть с собой какой-то паспорт. Что вы показываете на улице во время проверки? Перепишите оттуда.

Меня загнали в угол! Я сам послушно залез в ловушку. Зоринскому по какой-то причине было любопытно узнать, как я живу и под каким именем, и он таки сумел разузнать по крайней мере часть того, что хотел. Мне ничего не оставалось. Я нехотя вынул из кармана справку из ЧК, чтобы переписать точную формулировку.

— Можно мне взглянуть? — спросил мой собеседник, беря документ.

Я внимательно вглядывался в его лицо, пока он неторопливо рассматривал бумагу. Веселая улыбка искривила его губы.

— Прекрасная справка, ничего не скажешь, — сказал он наконец, особо внимательно разглядывая подписи. — Если так и дальше пойдет, вас не скоро дождутся в камерах на Гороховой.

Он перевернул листок. К счастью, еще не вышло постановление, сделавшее все «документы, удостоверяющие личность» недействительными, если на них нет печати домкома с указанием полного адреса. Поэтому на обратной стороне ничего не было.

— Вы учились у Мельникова, это ясно, — сказал он, кладя документ на стол. — Кстати, мне есть что рассказать вам о Мельникове. Но сначала допишите.

Я без промедления вписал свой род занятий — служащий в конторе ЧК — и добавил слово «шесть» к возрасту, чтобы он соответствовал другим моим бумагам. Выводя буквы, я пытался подытожить все, что произошло. Я надеялся, что Мельников скоро будет на свободе, но у меня начали возникать опасения относительно моей собственной безопасности — я подозревал, что она каким-то образом оказалась под угрозой в результате саморазоблачения, на которое мне пришлось пойти в тот вечер перед Зоринским.

Закончив, я сложил справку об освобождении и положил ее вместе с другими документами в карман.

— Так что там насчет Мельникова? — сказал я.

Зоринский углубился в «Правду» — официальный печатный орган Коммунистической партии.

— Что, простите? Ах да, Мельников. Я не сомневаюсь, что его выпустят, но сначала следователь требует все шестьдесят тысяч рублей.

— Странно, — с удивлением заметил я. — Вы говорили, что он согласен получить вторую половину после освобождения Мельникова.

— Это правда. Но, видимо, теперь он боится, что не успеет получить ее, ведь ему самому придется бежать.

— А тем временем какие у меня — у нас — гарантии, что следователь выполнит обещание?

Зоринский равнодушно посмотрел на меня поверх своей газеты.

— Гарантии? Никаких, — ответил он со своей обычной краткостью.

— Тогда какого черта я должен выбросить еще тридцать тысяч рублей с такими мизерными шансами?

— Не должны, если не хотите, — сказал он все тем же тоном.

— Вас эта тема не интересует? — сказал я, втайне возмущаясь его поведением.

— Конечно, интересует. Но какой смысл лезть из кожи вон из-за этого? Следователь хочет получить деньги заранее. Без них он точно ничем рисковать не будет. А с деньгами может рискнуть, вот и все, точка. На вашем месте я бы заплатил, если вы хотите, чтобы Мельникова выпустили. Какой толк зря терять первые тридцать тысяч? В любом случае вы их обратно не получите.

Я на минуту задумался. Мне казалось крайне маловероятным, что жулик-следователь, получив все деньги, сознательно полезет в петлю ради спасения человека, на которого ему совершенно наплевать. Неужели нет других способов организовать побег? Я подумал о Полицейском. Но если наши попытки идут по одному пути, то такие же попытки по другому, вне всяких сомнений, будут обнаружены и грозят всевозможными нежелательными осложнениями и разоблачениями. И тут меня осенило.

— А мы не можем пригрозить, что разделаемся со следователем, если он нас обманет? — предложил я.

Зоринский задумался.

— Вы имеете в виду нанять кого-нибудь, чтобы пристрелить его? Это будет стоить больших денег, и мы окажемся в руках нашего наемного убийцы так же, как сейчас мы в руках следователя. Притом, если его застрелят, мы потеряем последний шанс вытащить Мельникова. К тому же, как только мы пригрозим следователю, он на следующий же день сбежит с первыми тридцатью тысячами в кармане. Заплатите вперед, Павел Иваныч, рискните и заплатите — вот вам мой совет.

Зоринский взял газету и вернулся к чтению.

Что же делать? Шанс казался ничтожным, но я решил воспользоваться им, ведь он был единственным. Я сказал Зоринскому, что завтра принесу деньги.

— Хорошо, — сказал он и задумчиво добавил, отложив газету: — Кстати, мне кажется, вы, может быть, правы, предлагая пригрозить следователю. Да. Это неплохая мысль. Ему не нужно знать, что на самом деле мы бессильны. Мы скажем ему, что за ним следят, и он никуда от нас не денется. Я посмотрю, что тут можно сделать. Все-таки в конце концов вы оказались правы, Павел Иваныч.

Довольный, что сделал это предложение, я начал перерисовывать карту минных полей, а потом попрощался на ночь.

Но я не спал. Я часами мерил шагами мягкий ковер, вспоминая каждое слово вечернего разговора и пытаясь придумать способ снова стать независимым от Зоринского.

Выйдет ли Мельников на свободу? Казалось, его шансы вдруг уменьшились. Между тем Зоринский узнал мое имя и, кто его знает, может из чистого любопытства попробовать раскрыть все мои убежища и знакомых. Меня обожгло при воспоминании о том, как в тот вечер он загнал меня в угол и заставил показать паспорт.

С такими-то мыслями я вынул из кармана свою новоприобретенную справку об освобождении и снова рассмотрел ее. Да, это настоящее сокровище. «Неизлечимая болезнь сердца» — это означало бессрочное освобождение. Я подумал, что с этой справкой и своим паспортом я мог бы даже прописаться относительно безопасно и снять обычное жилье где-нибудь на окраине города. Однако я решил не делать этого, пока у меня есть возможность с удобством жить в центре, перебираясь из дома в дом.

Единственное, что мне не нравилось в моем новом «документе», так это его явная новизна. Я еще ни разу не видел, чтобы кто-нибудь в России имел опрятные «документы», и, как правило, паспорта были в таком состоянии, что едва не расползались на клочки. Доводить мою справку до такой же ветхости не было нужды, учитывая, что ей всего два дня, но я решил хотя бы сложить и смять ее несколько раз, чтобы она стала похожа на мой паспорт, которому всего пять дней. Я взял листок, плотно сложил вчетверо и тщательно прогладил складки большим и указательным пальцем. Затем положил на стол и, прижав листок ногтем, протащил его взад-вперед. В конце концов складки перестали выглядеть как новые, и тогда я слегка растрепал края.

И тут случилось чудо!

Вы, конечно, не слышали загадку: «Что такое математика по-большевистски?» Ответ такой: «Это когда можно только отнимать и делить». Что ж, буквально это и произошло с моей справкой об освобождении! Пока я держал ее в руках и пытался растрепать края, бумага вдруг расслоилась и, будто какой-то одноклеточный организм, совершенно внезапно разделилась надвое, открыв перед моим изумленным взором не одну справку, а две!

Два отпечатанных листка каким-то образом так плотно слиплись друг с другом, что, только когда растрепались края, они разошлись, и ни доктор, ни Зоринский этого не заметили. Вот способ ускользнуть от Зоринского — заполнить второй документ! Как описать мою радость от этого неожиданного открытия? Мои нервы отреагировали настолько сильно, что, неожиданно для меня самого, по моим щекам потекли слезы. Я засмеялся и ощутил себя графом Монте-Кристо, раскопавшим свое сокровище, — но тут, слегка протрезвев, я вспомнил, что бланк совершенно бесполезен, пока у меня нет другого паспорта в подтверждение справки.

В ту ночь я тщательно обдумал свое положение и определился с планом действий. Зоринский, скорее всего, из тех типов, которых в обычной жизни я старался бы избегать, как тараканов. Я записываю здесь только те случаи и разговоры, которые касаются моей истории, но, когда он не говорил о «делах», он изливал на меня много непрошеных сведений о своей личной жизни, особенно о службе в полку, и это было гнусно. Но в тех ненормальных условиях, в которых я находился, «отрезать» кого-то, с кем мне удалось наладить близкие отношения, было очень трудно, а в случае Зоринского — вдвойне. А что, если он потом увидит меня на улице или услышит обо мне через своих многочисленных знакомых? Занимаясь своим «хобби» — контршпионажем, он наверняка не преминет проследить за такой звездой первой величины, как я. У меня не было иного выхода, кроме как остаться с ним в хороших отношениях и в полной мере пользоваться той информацией, которую я получал от него и от людей, которых иногда встречал в его доме, — информацией, которая неизменно оказывалась достоверной. Но он не должен ничего знать о других моих действиях, и в этом смысле обнаруженный бланк, несомненно, окажется мне полезен. Мне оставалось только раздобыть где-то еще один паспорт.

Интересно, как Зоринский на самом деле относится к Мельникову? Хорошо ли они знают друг друга? Если бы хоть как-то это проверить… но я не знал никаких знакомых Мельникова в России. Он жил при больнице. Он упоминал о своем друге-враче. Я уже дважды разговаривал с женщиной в том доме, куда он меня направил. На минуту я глубоко задумался.

Да, удачная мысль! Завтра я снова пойду в больницу Мельникова на Островах, снова расспрошу ту женщину и, если возможно, попробую переговорить с врачом. Может быть, он сумеет пролить свет на это дело. Приняв решение, я прямо в одежде упал на кровать и заснул.

Глава 5

Мельников

Примерно три недели спустя, в январе, холодным воскресным утром я сидел в кабинете Доктора в его тесной квартирке в одном из больших домов в конце Каменноостровского проспекта. Как только что стало известно, вожди немецких коммунистов Карл Либкнехт и Роза Люксембург убиты в Берлине, первый при попытке бегства, вторая — от рук разъяренной толпы[26]. Никто в России понятия не имел, кто эти люди, но их смерть навела страху в лагере коммунистов, поскольку они должны были осуществить красную революцию в Германии и таким образом ускорить продвижение большевизма на запад по всей Европе.

Либкнехт и Люксембург вплоть до своей смерти были мало кому известны за пределами Германии, но в большевистском пантеоне они занимали второе место после Карла Маркса и Энгельса — Моисея и Аарона Коммунистической партии. Русские известны своим почитанием икон, которые для них олицетворяют память о жизни святых, но их религиозный пыл не уступает религиозному пылу большевиков. Хотя истинный большевик не крестится, но духовно он преклоняется перед образами Маркса и тому подобных революционеров с таким подобострастием, какое не превзойти даже истово верующим православным. Разница двух вер заключается в следующем: в то время как православный христианин почитает святых тем больше, чем больше они отличились неотмирностью, личной добродетелью и духовной святостью, большевики почитают своих святых за ту ярость, с которой они разжигали классовую войну, раздували недовольство и проповедовали всемирную революцию.

Не могу судить, какой вред принесла человечеству гибель двух немецких коммунистов, но революционные вожди расценили их смерть как катастрофу первой величины. Официальная пресса пестрела заголовками об этом, а читатели газет спрашивали друг друга, кто такие эти двое. Изучив до некоторой степени революционное движение, я смог лучше понять причину такой подавленности правящей партии, и потому меня заинтересовала грандиозная общественная демонстрация, объявленная в этот день в память о погибших.

Мое отношение одновременно озадачивало и забавляло моего нового друга Доктора.

— Я могу понять, что вы здесь в качестве офицера разведки, — сказал он. — В конце концов, у вашего правительства должен же быть кто-то, чтобы держать его в курсе, хотя вам это должно быть малоприятно. Но почему вам взбрело в голову бегать вот так по всем дурацким митингам и демонстрациям, это выше моего понимания. А что вы читаете! Вы были у меня всего раза три-четыре, но успели оставить такую кипу газет и брошюр, что ее хватило бы на целый отдел пропаганды.

Доктор, который, как я узнал от женщины в сторожке, приходился Мельникову дядей, оказался превосходным малым. Фактически он всем сердцем поддержал революцию в марте 1917 года и придерживался радикальных взглядов, но предпочитал помалкивать о них. Его племянник Мельников, напротив, вместе с довольно многочисленной группой офицеров с самого начала выступал против революции, но Доктор не поссорился с ними, понимая одну ключевую истину, которой, похоже, не понимают большевики, а именно: критерий, по которому в конечном счете следует судить о человеке, — это не его политические взгляды, а личные качества.

У Доктора был молодой и очень умный друг по имени Шура, закадычный приятель Мельникова. Шура учился на юридическом факультете. Он походил на Доктора по своим радикальным взглядам, но отличался и от него, и от Мельникова склонностью к философским обобщениям и попыткам заглянуть глубже в суть вещей. Мы много дискутировали с Шурой, прежде чем за несколько недель я успел хорошо его узнать.

— Коммунистические речи, — говорил он, — часто звучат как сказка, которую рассказывает дурак, в них полно шума и ярости, но нет никакого смысла. Однако за нескончаемым потоком тарабарщины скрываются искренний порыв и идеал. Идеал — это пролетарский золотой век, но их порыв — не любовь к рабочим, а ненависть к буржуям. Большевик считает, что если путем насильственного уничтожения буржуазии создать идеальное пролетарское государство, то в результате автоматически получится идеальный пролетарский гражданин! Не будет ни преступности, ни тюрем, не будет нужды в правительстве. Но, преследуя либералов и отрицая свободу мысли, большевики загоняют самостоятельно мыслящих людей в лагерь той самой части общества, которая своим поведением и спровоцировала появление большевизма! Вот почему я буду бороться за свержение большевиков, — сказал Шура, — они — препятствие на пути революции.

Странная у нас состоялась беседа, когда я впервые пришел к Доктору и объявил себя другом Мельникова. Он резко выпрямился, любезно улыбнулся и, очевидно, приготовился к любому мыслимому и немыслимому развитию событий. Последнее, на что он был готов, — это поверить мне. Я рассказал ему все, что мог, о его племяннике, и он, очевидно, думал, что я очень хитрый, если сумел столько разузнать. Доктор был вежлив, но непреклонен. Нет, ему ничего не известно о том, чем занимается его племянник, очень мило, что я интересуюсь его судьбой, но сам он давно уже перестал им интересоваться. Вполне возможно, что я действительно англичанин, как утверждаю, но он никогда не слышал, чтобы его племянник говорил о каких-либо англичанах. Он ничего не знает и не желает знать о прошлом, настоящем или будущем своего племянника, и если его племянник участвовал в контрреволюционной деятельности, то он сам в этом виноват. Я не мог не восхищаться спокойствием и учтивостью, с которыми он все это говорил, и проклинал свою маскировку, которая делала меня настолько непохожим на тот образ, в котором бы мне хотелось предстать перед Доктором.

— Вы говорите по-английски? — наконец сказал я, теряя терпение.

Я заметил, что он напрягся — еле заметно.

— Немного, — ответил он.

— Тьфу ты, пропасть! — воскликнул я по-английски, встав и ударив себя кулаком в грудь, — пожалуй, это могло показаться мелодраматичным, — какого же черта вы не видите, что я — англичанин, а не провокатор? Мельников должен был хоть что-то рассказывать вам обо мне. Если бы не я, он бы сюда не вернулся. Разве он не говорил вам, как мы вместе жили в Выборге, как он помог мне переодеться, как выпил весь мой запас виски, как…

Доктор вдруг привстал со своего стула. Застывшая вежливая улыбка, не сходившая с его губ с начала беседы, внезапно превратилась в широкую ухмылку.

— Так это вы давали ему виски? — перебил он меня по-русски.

— Разумеется, я. Мы…

— Тогда вопрос исчерпан, — взволнованно сказал он. — Посидите пока, я скоро вернусь.

Он вышел из комнаты и быстро направился к входной двери. У меня шевельнулось подозрение, что он хочет меня выдать, я выглянул в прихожую и нащупал небольшой револьвер, который был у меня при себе, потом оглядел комнату в поисках пути к спасению на случай опасности. Доктор открыл входную дверь, вышел на площадку, внимательно оглядел лестницу сверху и снизу, вернулся и закрыл все другие двери в прихожей, прежде чем снова войти в кабинет. Он подошел к тому месту, где я стоял, и посмотрел мне прямо в глаза.

— Почему же вы не приехали раньше? — тихо воскликнул он.

Мы быстро сдружились. Исчезновение Мельникова было для него полной загадкой, которую он не мог разгадать. Он никогда не слышал о Зоринском, но имена ничего не значили. Ему казалось странным, что за Мельникова потребовали такие огромные деньги, и он считал, что я поступил неразумно, отдав всю сумму заранее, каковы бы ни были обстоятельства; но тем не менее он был вне себя от радости, узнав о перспективах его освобождения.

После каждого визита к Зоринскому я звонил Доктору, чтобы сообщить ему последние новости. В это утро я рассказал ему, что накануне вечером Зоринский уклонялся от расспросов, как будто решил отложить дело на полку. Уже миновала середина января, но, судя по всему, никаких вестей по делу Мельникова не было.

— Есть еще кое-что, Доктор, что меня беспокоит, — прибавил я. — Зоринский чрезмерно любопытен относительно того, где я бываю, когда не нахожусь у него в доме. Так уж получилось, что он знает, по какому паспорту я живу, и при таких частых проверках документов мне хотелось бы получить другой. Вы не знаете, что бы сделал Мельников в такой ситуации?

Доктор ходил по комнате взад-вперед.

— Вы не могли бы назвать мне ваше имя по документам? — спросил он.

Я показал ему все свои документы, включая справку об освобождении, и объяснил, как их получил.

— Что ж, должен сказать, ваш господин Зоринский определенно полезный знакомый, — заметил он, поглядев на справку и со знающим видом покачав головой. — Кстати, позвольте спросить, он вам дорого обходится?

— Он сам? Да нет, он мне совсем ничего не стоит или очень мало. Помимо шестидесяти тысяч за Мельникова, — я стал считать, — дал ему несколько тысяч на разные сопутствующие расходы; я плачу за еду, хоть он и отказывается; подарил его жене на Новый год дорогой букет, который ей очень понравился; потом дал ему деньги для сестры Мельникова, и еще…

— Для сестры Мельникова? — воскликнул Доктор. — Но у него нет сестры!

Вот тебе на! Нет сестры… так куда же девались деньги? Я вдруг вспомнил, что Зоринский как-то раз спросил, не могу ли я дать ему английские деньги. Я сказал об этом Доктору.

— Осторожно, друг мой, осторожно, — сказал он. — Ваш знакомый, безусловно, умный и полезный человек. Но боюсь, вам придется и дальше платить за несуществующую сестру Мельникова. Не надо подавать виду, что вы узнали. А насчет вашего паспорта спрошу у Шуры. Кстати, — добавил он, — уже двенадцать. Вы не опоздаете на свою драгоценную демонстрацию?

Я заторопился.

— Дам вам знать, как пойдет дело, — сказал я. — Вернусь дня через два-три.

Утро выдалось морозное, с обжигающим ветром. По воскресеньям трамваи не ходили, и я отправился пешком на Дворцовую площадь — огромное пространство перед Зимним дворцом, знаменитое благодаря другому январскому воскресенью — Кровавому, случившемуся тринадцатью годами раньше. В печати много писали о произошедшем, и казалось само собой разумеющимся, что пролетарские толпы устремятся засвидетельствовать свое горе по павшим немецким коммунистам. Но у подножия покрытой кумачом трибуны в центре площади собралась всего лишь горстка людей и два ряда солдат, которые топали ногами в попытке согреться. Присутствующие состояли из стойких ветеранов-коммунистов, организовавших демонстрацию, и зевак, которые неизменно пристраивались к любому скоплению людей, желая знать, что происходит.

Как обычно, митинг начался с опозданием, и небольшая, но терпеливая толпа стала редеть еще до прибытия главных ораторов. Группа людей самого заурядного вида, стоящая на трибуне, бездельничала и курила, очевидно не зная, куда себя девать. Я протолкался вперед, чтобы оказаться как можно ближе к выступающим.

К своему удивлению, среди солдат, которые стояли с несчастным видом и дышали на руки, чтобы их согреть, я заметил Дмитрия, племянника Степановны. Я отошел на несколько шагов, чтобы он меня не увидел. Я боялся, что он покажет знакомство со мной, и это вызовет вопросы у его товарищей, а я понятия не имел, что это за люди. Однако я был очень удивлен, увидев его на демонстрации подобного рода.

В конце концов подъехал автомобиль, и под слабые приветственные возгласы и аккомпанемент гудка из машины вышел Зиновьев, председатель Петроградского Совета, и поднялся на трибуну. Зиновьев, настоящая фамилия которого Апфельбаум[27], — очень важная шишка в большевистской России. Он считается одним из величайших ораторов Коммунистической партии и сейчас занимает высокий пост председателя исполкома Третьего интернационала — организации, которая должна осуществить мировую революцию.

Именно своим ораторским талантам, а не каким-либо административным способностям Зиновьев и обязан своей славой. Его красноречие необычного рода. Он не имеет себе равных в умении обращаться к невежественной толпе, но, судя по его речам, логика ему незнакома, и ни на единую мыслящую аудиторию он не произвел бы никакого впечатления, разве что она удивилась бы его нестандартному дару красноречия с готовыми, но дешевыми остротами и неиссякаемым запасом велеречивых, но притом вульгарных выпадов. Зиновьев, по сути дела, является законченным бульварным демагогом. Он трус, он уклонился от ответственности в ноябре 1917 года, опасаясь ненадежности большевистского переворота, а с тех пор является главным адвокатом всех самых безумных идей большевизма, но всегда первым теряет голову и впадает в панику в случае любой угрозы.

Сняв шляпу, Зиновьев подошел к ограждению и стоял в своей богатой шубе, пока кто-то внизу не подал знак приветствовать его. Затем он заговорил в таком духе:

— Товарищи! Для чего мы сегодня здесь собрались? Что означают эта трибуна и это скопление людей? Чтобы отпраздновать триумф мировой революции, приветствовать очередную победу над злобным чудовищем капитализма? Увы, нет! Сегодня мы оплакиваем двух величайших героев нашей эпохи, умышленно, жестоко и хладнокровно убитых подлыми капиталистическими наймитами. Германское правительство в лице социал-предателя Шейдемана и других мнимых социалистов, отбросов и подонков человечества, словно Иуда Искариот, за тридцать сребреников продалось немецкой буржуазии и по команде капиталистов приказало своим подручным грязно расправиться с двумя избранными представителями немецких рабочих и крестьян…

И так далее.

Каждый раз, слушая Зиновьева, я вспоминал митинг летом 1917 года, на котором он был главным оратором. Он только что вернулся в Россию с группой других большевистских вождей (из которых очень немногие находились в стране во время революции) и зажигал толпы на митингах в разных труднонаходимых местах. Это был худощавый, стройный человек, похожий на типичного еврейского студента из любого русского университета. Но, нагуляв за год жирок на горбу русского пролетариата, он увеличил не только политический, но и физический вес, и красивые черты его полного лица и густые взлохмаченные волосы свидетельствовали о чем угодно, но только не о лишениях.

Вопреки обыкновению, речь Зиновьева была короткой. Говорить на пронизывающем ветру, должно быть, было очень холодно, да и вообще народу было немного — не перед кем распинаться.

Следующий оратор оказался кем-то новеньким — герр Отто Перц, председатель совета петроградских немцев. Было совершенно непонятно, почему совет немцев продолжает существовать и находиться в Петрограде и каковы его функции. Приезды и отъезды «unsere deutsche Genossen», «наших немецких товарищей», похоже, были выше критики и всегда оставались загадкой. Герр Отто Перц был высок, чисто выбрит, по-немецки опрятен и не знал русского языка.

— Genossen! Heute feiern wir[28]… — начал он и далее стал превозносить павших героев и предсказывать грядущую социальную революцию в Германии.

Трусливые тираны в Берлине, беспардонно именующие себя социалистами, скоро будут свергнуты. Капитализмус, империализмус, да фактически все, кроме коммунизмус, будет сметено. У него есть сведения о том, что в течение одной или двух недель «Спартак» (группировка немецких большевиков), за которым стоит вся Германия, возьмет власть в свои руки и вступит в победоносный и неразрывный союз с Российской Социалистической Федеративной Советской Республикой.

Когда Отто Перц начинал свою речь, чистенько одетая, миниатюрная дама лет пятидесяти, стоявшая рядом со мной у трибуны, вперила в оратора горячий взгляд. Глаза ее ярко блестели, дыхание участилось. Увидев, что я обратил на нее внимание, она робко сказала:

— Spricht er nicht gut? Sagen Sie doch, spricht er nicht gut?[29]

На что я, конечно же, ответил:

— Sehr gut[30].

Она впала в робкое восхищение герром Отто, время от времени бормоча себе под нос:

— Ach! es ist doch wahr, nicht?[31]— с чем я также выражал согласие.

Толпа терпеливо слушала, как всегда слушает русская толпа, кто бы и на какую бы тему ни выступал. Солдаты ежились от холода и гадали, о чем говорит оратор. Его речь никто не переводил.

Но когда Отто Перц замолчал, в толпе возникла суматоха. Какое-то время я не понимал, что происходит, пока, наконец, люди не расступились, образуя проход, и на доблестных коммунистических плечах не появилась фигура — специальный аттракцион мероприятия. Это было картонное чучело — свирепого вида немец с кайзеровскими усами, в парадном костюме и с картонкой, где крупными буквами значилось имя немецкого социалиста:

ШЕЙДЕМАН

При этом через балюстраду на помост втащили импровизированную виселицу. Под ругательства, насмешки и проклятия усатое чучело подняли повыше. Энергичные руки накинули на него болтающуюся петлю, и оно висело, невыразимо униженное и печальное, в вечернем пиджаке и черных брюках, и пустые штанины и рукава хлопали на ветру.

Толпа очнулась, послышались смешки, даже солдаты заулыбались. Дмитрий, как я видел, откровенно хохотал. В конце концов, это стоило того, чтобы прийти и посмотреть. Висящего Шейдемана облили керосином и подожгли. Раздался смех, крики и звуки фанфар. Зиновьев, в трагической позе, с поднятой рукой и выставленным вперед указательным пальцем, хрипло воскликнул: «Так сгинут предатели!» Затрубили рожки. Люди в возбуждении и восторге бурно ликовали. Только несчастный Шейдеман был равнодушен к вызванному им интересу и со свирепым выражением на неподвижном картонном лице взмыл ввысь среди искр и пепла и канул в вечность.

Психология толпы, размышлял я, уходя, была важнейшим фактором всех публичных выступлений после революции, но в полной мере ее осознали только большевики.

Любой, кто находился в России в 1917 году и присутствовал на политических митингах, когда появилась свобода слова, вспомнит, как оратор вставал и говорил под громкие аплодисменты всех слушателей; потом поднимался другой и говорил прямо противоположное и получал в награду столь же шумное одобрение; за ним следовал третий, который говорил уже что-то совершенно не совпадающее с первыми двумя; и энтузиазм аудитории возрастал пропорционально неуверенности в том, кто же из них на самом деле прав. Толпа походила на сборище маленьких детей. Совершенно непривычные к свободе слова, они, казалось, вообразили, что любой выступающий должен быть прав в силу самого этого факта. Но как раз в тот момент, когда после большевистского переворота народ начал требовать логики в публичных речах и дел вместо обещаний, на него, словно огромный колпак на свечу, опустилась большевистская цензура, перещеголяв царскую, и полностью погасила пламя общественной критики.

Однако общественные демонстрации стали важным пунктом в программе большевистских властей и вскоре приобрели обязательность военной службы. Я описываю вышеупомянутое мероприятие не потому, что оно чем-либо интересно (на самом деле напротив), а потому, что, на мой взгляд, это был один из последних случаев, когда общественность получила право самостоятельно сделать его успешным или нет, а солдатские полки на нее просто «пригласили».

Я зашел к Степановне в надежде встретить там Дмитрия. Он пришел ближе к вечеру, и я спросил его, понравилась ли ему демонстрация.

— Слишком уж холодно, — ответил он. — Надо было устроить ее, когда потеплеет.

— Вы пошли туда добровольно?

— Да, а что? — Он достал из широкого кармана гимнастерки газетный сверток и развернул его — там оказался фунт хлеба. — Нам сказали, если пойдем, то дадут хлеба. Вот, только что выдали.

Глаза Степановны широко открылись. Весьма заинтересованная, она спросила, когда следующая демонстрация.

— Почему же тогда не пришло больше солдат? — спросил я.

— Наверно, хлеба не хватило, — предположил Дмитрий. — В последнее время перебои. Но у нас новый комиссар, хороший мужик. Говорят, в полку он первым все для нас получает. И разговаривает с нами порядочно. Он начинает мне нравиться. Может быть, он не такой, как остальные.

— Кстати, Дмитрий, — сказал я, — вы, случайно, не знаете, кто те люди, из-за которых устраивали демонстрацию?

Дмитрий извлек из глубины набитого крошками кармана мятую и замызганную брошюру. Поднеся ее к свету, он медленно прочитал заголовок: «Кем были Карл Либкнехт и Роза Люксембург».

— Вчера выдали, — пояснил он, — после того как долго выступал агитатор. Агитатора никто не слушал, но комиссар дал мне эту штуку. В последнее время я мало читаю, но, пожалуй, прочту, когда будет время.

— А выступавшие и чучело? — поинтересовался я.

— Я и не заметил, кто выступал. Один говорил не по-нашенски — вроде как по-немецки. А чучело, да, было смешно! Эх, Степановна, ты бы его видела! Как он вверх полетел! Ты бы лопнула от смеха. Кстати, кого оно изображало?

Я объяснил, что революция в Германии привела к свержению кайзера и образованию радикального кабинета министров во главе с социалистом Шейдеманом. Я сказал, что сегодняшнее чучело как раз его и изображало, а причины этого, по-видимому, изложены в брошюре «Кем были Карл Либкнехт и Роза Люксембург».

— Но если кайзера свергли, почему наши большевики сожгли… как бишь его?

— Но, Дмитрий, — вставил я, — если бы вы поняли сегодняшнего оратора, который говорил по-немецки, вы бы узнали от него, что скоро в Германии произойдет еще одна революция, такая же, как та, что произошла здесь в ноябре 1917 года, и там учредят правительство Советов, такое же, как у Ленина.

В какой-то момент нашего разговора Степановна и Варя прекратили работу, прислушиваясь со все большим интересом, и наконец уже старались не упустить ни слова, как будто все это было очень важно. Когда я повторил суть предсказаний Отто Перца, все трое моих товарищей слушали завороженно, с разинутым ртом. Последовало долгое молчание, которое наконец прервала Степановна.

— Неужели же возможно, — медленно и явно в крайнем недоумении воскликнула она, — что немцы… такие… дураки?

— Уклончив, Доктор, очень уклончив, — сказал я, когда мы сидели за чаем с очень сухими сухарями, которые где-то достал Доктор. — Вчера вечером он сообщил мне интересную информацию о мерах в промышленности, о переменах в управлении железными дорогами и на Красном флоте; но стоит мне заикнуться о Мельникове, как он тут же заявляет: «Ах, Мельников? Через пару дней, пожалуй, будем знать наверняка» или «Мой источник уехал из города» и тому подобное.

— Возможно, где-то заминка, — предположил Доктор. — Полагаю, что ничего другого не остается, кроме как ждать. Кстати, вам ведь нужен был паспорт? Такой подойдет?

Я забыл точную формулировку того документа, который он мне вручил, поскольку впоследствии мне пришлось его уничтожить, но это было обычное удостоверение личности на имя Александра Васильевича Марковича, 33 лет, помощника делопроизводителя в Главпочтамте. Фотографии не прилагалось, но ввиду строгих требований к паспортам, в том числе их частого продления (за исключением отдельных случаев, паспорта выдавались не более чем на два месяца), а также в связи с тем, что фотографии трудно было раздобыть, они постепенно выходили из общего пользования.

— Это Шура устроил, — объяснил Доктор. — Его друг по фамилии Марков недавно приехал из Москвы работать на телеграфе. Через неделю он узнал, что его жена серьезно заболела, и получил специальное разрешение вернуться. Недели в Петрограде ему и так хватило, потому что в Москве жить намного лучше, так что возвращаться он не собирается. Шура попросил у него паспорт, и Марков отдал его, после того как получил железнодорожный билет и бумагу с подтверждением, что имеет право вернуться в Москву. Если его спросят в Москве про паспорт, он скажет, что потерял. Ему все равно придется делать новый, потому что петроградский там ни к чему. У меня в больнице пишущая машинка с таким же шрифтом, поэтому мы сумели немного изменить дату, добавили к фамилии «-ич» — и вот вам, пожалуйста, готовый почтовый служащий.

— А как насчет одежды? — сказал я. — Не очень-то я похож на почтового служащего.

— Есть кое-что поважнее. Как насчет военной службы?

Я достал из кармана новую брошюру о советском строе. Раскрыв кармашек с неразрезанными листами на определенной странице, я достал оттуда бланк справки об освобождении и показал его Доктору.

— Вы что, волшебник? — восхищенно спросил он. — Или это еще один подарок от вашего друга З.?

— Справки родились двойняшками, — сказал я. — Зоринский принимал первую, а я — вторую.

За час я заполнил бланк справки всеми сведениями, касающимися Александра Васильевича Марковича. Тщательно скопировав подписи и дописав недавнюю дату, я сумел состряпать документ, неотличимый от оригинала, и таким образом у меня оказалось два комплекта документов: один на имя Крыленко для Зоринского, другой — на имя Марковича для предоставления на улицах и возможной регистрации.

Задумавшись еще раз над вопросом почтовой униформы, я вспомнил, что у себя на квартире, где прожил много лет, я оставил разную одежду, когда в прошлый раз был в Петрограде шесть или восемь месяцев назад. Вопрос состоял в том, как мне добраться до своих комнат в теперешнем виде и под фальшивым именем? Кроме того, поскольку на телефонный звонок мне никто не ответил, я понятия не имел, там ли до сих пор оставленная мною экономка и был ли в квартире обыск, заперта ли она или занята подселенными рабочими. Все это меня чрезвычайно интересовало и помимо одежных дел.

Я заручился услугами Вари в качестве разведчика. Варе первой я доверил узнать мое английское имя, и, сделав это с приличествующей торжественностью и строгим предупреждением о том, что его не следует говорить даже Степановне, я увидел, что мое доверие произвело впечатление на девушку. Вооружившись короткой запиской для моей экономки, якобы написанной моим вымышленным другом, и предупредив, что она должна сразу же повернуть назад, если хоть что-то будет не так, как я описал, Варя отправилась в разведывательную экспедицию.

Она вернулась и сообщила, что, так как парадная дверь дома была заперта, она пошла во двор, никого не встретила на черной лестнице и что в ответ на настойчивый звонок женщина, в которой я по описанию узнал свою экономку, открыла кухонную дверь на короткой цепочке и, подозрительно всматриваясь в щель, поначалу категорически отрицала какое-либо знакомство с англичанами. Однако, прочитав записку от моего несуществующего друга, она признала, что здесь действительно когда-то жил англичанин с таким именем, но она получила от него строжайший наказ никого не пускать в квартиру.

Следуя моим указаниям, Варя сообщила экономке, что мой друг господин Маркович только что приехал из Москвы. Сегодня он занят и потому послал ее разузнать о моих делах, но при первой же возможности зайдет сам.

Единственные предметы одежды, которые я часто менял и в которых у меня не было недостатка, — это головные уборы. Удивительно, как шляпа или шапка может придать внешности определенный характер (или лишить ее всякого характера). Надев свою самую буржуйскую меховую шапку, начистив кожаные штаны и куртку, на следующий день я отправился в свой бывший дом, зашел во двор, как это сделала Варя, и позвонил в заднюю дверь. Дом казался заброшенным, потому что во дворе никого не было видно и ниоткуда не доносилось ни единого звука. Когда в ответ на настойчивый звонок дверь приоткрылась на цепочке, я увидел, что моя экономка смотрит в щель, как и описывала Варя. Первым делом я чуть не расхохотался: это казалось таким нелепым — стоять вот так у задней двери своей же квартиры, притворяться кем-то другим и упрашивать пропустить тебя в дом через черный ход.

Только для смеха момент был неподходящий. В тот же миг, как моя экономка узрела на лестнице мой призрак, она тут же захлопнула дверь и закрыла ее на засов, и лишь после долгого стука и звонков дверь в конце концов опять робко приоткрылась.

Учтиво поприветствовав женщину, я представился господином Марковичем, близким другом и школьным товарищем англичанина, который раньше жил в этой квартире. Я сказал, что мой друг сейчас находится в Англии и сожалеет о невозможности вернуться в Россию в нынешних условиях. Недавно от него пришло письмо, заявил я, каким-то образом переправленное через границу, и в нем он передает привет Марте Тимофеевне (экономке) и просит при первой же возможности зайти к нему домой и сообщить, в каком состоянии его квартира. Чтобы развеять подозрения Марты Тимофеевны, я уверил ее, что до войны часто приходил в гости в эту квартиру, и привел многочисленные подробности, которые должны были не оставить у нее никаких сомнений в том, что я по крайней мере хорошо знаком с расположением комнат, мебели и картин, находившихся в них прежде. Я, конечно, добавил, что в последний раз, когда я видел своего друга, он весьма похвально отзывался об экономке и неоднократно заверял меня в своем письме, что я найду в ее лице добродушную, гостеприимную и добросовестную хозяйку.

В итоге всего этого, хотя поначалу Марта Тимофеевна была категорически настроена никого не впускать в квартиру, все же она согласилась сделать это, если я покажу ей настоящее письмо, написанное рукой «месье Дьюкса», с просьбой впустить его друга.

Я сказал, что принесу письмо сегодня же после обеда, и, очень довольный результатом, сразу пошел в ближайшее удобное место, которым оказалась квартира Журналиста, чтобы написать это письмо.

«Дорогой Саша, — писал я по-русски, называя „друга“ уменьшительным именем от Александра (как меня звали по новым документам), — не смею надеяться, что ты когда-нибудь получишь это, но если все же получишь…» — и я принялся сочинять множество воображаемых семейных новостей. Ближе к концу я приписал: «Кстати, когда будешь в Петрограде, прошу тебя зайти ко мне на квартиру и повидать Марту Тимофеевну…» и так далее. Я дал указания, что делать «Саше», и разрешил взять все, что ему понадобится. «Пишу по-русски, — в заключение написал я, — чтобы в случае необходимости ты показал это письмо М. Т. Она хорошая женщина и все для тебя сделает. Передай ей мой сердечный привет и скажи, что я надеюсь вернуться при первой же возможности. Напиши, если сможешь. До свидания. Твой Павлуша».

Я вложил письмо в конверт, адресовал «Саше Марковичу», запечатал, распечатал, скомкал и сунул в карман.

В тот же день я опять появился у черного хода.

Подозрения Марты Тимофеевны, по-видимому, уже в значительной мере рассеялись, потому что она приветливо улыбнулась мне еще до того, как прочла письмо, которое я вложил ей в руку, и тотчас впустила меня на кухню. Здесь она старательно прочитала письмо (она родилась в прибалтийской губернии, плохо говорила по-русски и с трудом читала) и, расточая похвалы автору, который, как она надеялась, скоро вернется, ибо она не знала, как ей поступить с квартирой и долго ли ей еще доведется там жить, она повела меня в знакомые комнаты.

Повсюду царил беспорядок. Многие картины были сорваны со стен, мебель разломана, а посреди столовой на полу лежала куча книг, бумаг, картин, мебели и разорванной одежды. На ломаном русском Марта Тимофеевна рассказала мне, что сначала пришли с обыском и, когда она сказала, что там жил англичанин, красные все расколотили и изорвали штыками. Затем там поселилась семья рабочих, но, к счастью, не выгнала экономку из ее комнаты. Однако квартира им не понравилась, и они вскоре покинули ее, прихватив с собой немало вещей, а все остальное перевернули вверх дном.

Красные и незваные гости оставили очень мало вещей, которые могли бы мне послужить. Я не нашел ни сапог, ни верхней одежды, однако среди хлама отыскал кое-какое нижнее белье, чему был очень рад. Еще там нашлась моя старая студенческая фуражка — как раз то, что мне было нужно для почтового камуфляжа. Я сунул ее в карман и, связав остальные вещи в тюк, сказал, что на следующий день пришлю за ними Варю.

Разбирая при помощи экономки ворох сваленных на полу вещей, я наткнулся на свою фотографию, сделанную двумя или тремя годами раньше. Впервые я со всей ясностью осознал, насколько хороша моя нынешняя маскировка и насколько не похожим на самого себя выглядел я теперь с бородой, отросшими волосами и очками. Я показал снимок Марфе Тимофеевне.

— Очень похож, — сказал я. — Он ни капли не изменился.

— Да, — ответила она. — Хороший человек, разве нет? Ужасно, что ему пришлось уехать. Интересно, где он сейчас и что поделывает?

— Да, интересно, — повторил я, снова ныряя в кучу хлама. Даже ради спасения собственной жизни я не мог бы в ту минуту взглянуть на Марту Тимофеевну и не расхохотаться.

Не найдя в остатках своих вещей шинели, я стал рыскать по рынкам и у одного оборванного господина с аристократической миной нашел старое черное пальто с потрепанным бархатным воротником. В этом пальто и студенческой фуражке я был «готовый почтовый служащий». Я надевал этот костюм днем, но перед каждым визитом к Зоринскому заходил в дом номер 5, где хранил свои немногие вещи, переодевался и являлся к Зоринскому только в той одежде, в какой он привык меня видеть.

Чем ближе подходил конец января, тем сильнее крепли мои подозрения, что Зоринский не добьется освобождения Мельникова. Несколько раз он даже не затронул этой темы, с жаром рассуждая в своей обычной бурной манере о посторонних вещах. Он был весел, как обычно, и неизменно сообщал интересные политические новости, но стоило мне заговорить о Мельникове, как он сразу же отделывался отговорками.

Поэтому я решился, несмотря на риск, выяснить, не удастся ли разузнать что-то по делу Мельникова через Полицейского. Я не видел Полицейского с тех пор, как вернулся из Финляндии, поэтому сказал ему, что мне пришлось там задержаться и я приехал только что. Не говоря ему, кто такой Мельников, я сообщил ему данные об аресте последнего и о том, что об этом я узнал «случайно». Я не выдал ему своего беспокойства, чтобы у него не было искушения нарочно обнадежить меня, но поручил ему быть строгим и точным в расследовании и в том случае, если он чего-то не сможет узнать, не бояться сказать об этом прямо.

Примерно через неделю, когда я позвонил ему, он сказал, что «получил интересное письмо насчет семейных дел». С волнением я поспешил к нему домой, изо всех сил стараясь скрыть свое нетерпение, когда поднимался по лестнице, провожаемый взглядом ухмылявшегося китайца.

Маленький Полицейский держал в руке тонкую полоску бумаги.

— Дмитрий Дмитриевич Мельников, — прочел он. — Настоящее имя Николай Николаевич Н…?

— Да, — сказал я.

— Его расстреляли между 15 и 20 января, — сказал Полицейский.

Глава 6

Степановна

Между тем со временем я завел новых знакомых и периодически ночевал у них дома. О большинстве я умолчу. Я пользовался их гостеприимством под видом русского эмигранта, которого разыскивают большевики, что само по себе уже служило рекомендацией. Но если я чувствовал, что могу доверять этим людям, то без колебаний говорил, откуда прибыл, и тогда меня принимали еще радушнее. Я часто с удовлетворением размышлял о том, что мой образ жизни похож на то, как жили многие революционеры, и не только при самодержавии, но и при нынешнем режиме. Люди всевозможных убеждений от монархистов до эсеров скрывались от соглядатаев ЧК, пытаясь либо бежать из страны, либо остаться незамеченными под новыми именами на новых должностях.

Одним из этих людей, порой дававших мне приют, был друг Журналиста, школьный инспектор по профессии, он особенно запомнился мне. Его переполняли идеи и энтузиазм по поводу его предложения включить в обычную школьную программу округа такой предмет, как садоводство и тому подобное. Власть имущие пока еще относились к его планам с некоторым недоверием, поскольку его политические предпочтения были им известны, но он тем не менее надеялся, что коммунисты позволят ему внедрить свои нововведения, что, насколько я знаю, в конечном счете ему удалось.

Журналиста повысили до делопроизводителя в его ведомстве, что сопровождалось незначительным увеличением зарплаты, но при этом практически все официальные бумаги проходили через его руки. По собственной инициативе он выкрадывал статьи, которые, по его мнению, могли меня заинтересовать, и возвращал их до того, как кто-то успевал обнаружить их отсутствие. Кое-что из того, что он показывал, пригодилось мне, кое-что оказалось бесполезно. Но о чем бы ни были эти статьи, он неизменно извлекал их с лукавым взглядом и приставив палец к носу, как будто содержащиеся в них факты представляли огромную важность.

Я уговорил его продать несколько книг, чтобы получить дополнительные средства к существованию, и мы позвали к нему одного еврея, который долго и упорно торговался за каждую копейку. Журналисту не хотелось их продавать, но я отказался дать ему денег больше, чем стоили дрова, за которыми я также осуществлял надзор, неукоснительности которого могли бы позавидовать большевики. Он не имел никакого представления о том, что по-настоящему ценно, и хотя он привязался ко мне, порой мне казалось, что я вижу в его глазах взгляд неописуемого презрения: «Ах ты, английский скупердяй!»

К несчастью, я потерял Марию в качестве постоянного товарища и друга. Она вернулась на ферму Марша в надежде спасти от гибели хоть что-нибудь из имущества и редко бывала в городе. Вместо нее в опустевшей квартире номер 5 поселился младший из двух конюхов, скучный, но порядочный юноша, не примкнувший к мародерам. Этот паренек, несомненно, изо всех сил старался поддерживать порядок, но опрятность и чистота не были его сильными сторонами. Он не мог взять в толк, зачем нужно мыть стаканы или ложки или зачем даже в пустой квартире нужно иногда протирать столы и стулья. Как-то раз он подал мне чай, необычайно едкий на вкус, и я пошел на кухню осмотреть чайник. Заглянув под крышку, я обнаружил, что он забит дохлыми тараканами.

Степановна оставалась моим добрым другом. Полк Дмитрия перевели в другой город где-то в глубинке, и, хотя ему и не хотелось уезжать из столицы, он послушно выполнил приказ, в значительной степени под влиянием нового комиссара полка, который сумел заслужить расположение своих солдат — довольно редкое достижение для комиссара. Даже Степановна признала это необычное обстоятельство, допустив, что комиссар «порядочный человек, хоть и коммунист», и потому согласилась на отъезд Дмитрия.

Именно в обществе Степановны я впервые стал свидетелем необыкновенного зрелища — вооруженной облавы большевистских властей на общий базар. Как-то утром я столкнулся с ней на людной Сенной площади и увидел, что она покупает мясо — редкая для нее роскошь. На голове у нее был старый черный платок, а в руке она несла лыковую корзинку.

— Где вы взяли мясо? — спросил я. — Я тоже куплю.

— Не надо, — твердо сказала она. — Прошел слух насчет облавы.

— Что за облава?

— Как видно, на мясо. Вчера и сегодня крестьяне привозили мясо, вот я и купила немного. Не хочу остаться без мяса. Говорят, красные едут.

Поскольку свободная торговля явно противоречила принципам коммунизма, ее официально запретили и осудили как «спекуляцию». Но никакие запреты не могли с нею совладать, и крестьяне привозили голодным горожанам еду, несмотря на все преграды, и продавали ее по своим ценам. Единственным лекарством от этой «капиталистической заразы» у властей была вооруженная сила, да и то малоэффективная.

Мясо продавали крестьяне в большом застекленном складе. Один из таких складов сгорел в 1919 году, и единственное, что уцелело, — это икона в углу. Тысячи людей шли посмотреть на икону, которая «чудом» спаслась, но власти поспешили ее забрать. По-видимому, эту икону просто проглядели, ведь большевики старались убрать все религиозные символы из общественных мест.

Я направился к зданию, чтобы купить мяса, но Степановна потянула меня за руку.

— Не сходите с ума! — воскликнула она. — Как вы не понимаете, что, если будет облава, всех арестуют?

Она притянула меня вниз и заговорила мне на ухо:

— А как же с вашими… Я уверена… что ваши документы… они…

— Ну разумеется, — засмеялся я. — Но вы ведь не думаете, что болван-красногвардеец заметит разницу, правда?

Я решил отделаться от Степановны и вернуться за мясом позже, но тут в толпе началась неразбериха, и люди стали выбегать из здания. Из-за угла, со стороны Екатерининского канала, показался отряд солдат в тулупах и коричнево-серых гимнастерках, у них были винтовки со штыками. Все выходы из здания были моментально перегорожены. Люди разбегались во все стороны, женщины с визгом подхватывали свои узлы и корзины и уносили ноги, оглядываясь, не бегут ли за ними вдогонку.

Мы со Степановной стояли у рынка на углу Забалканского проспекта, откуда было хорошо видно и при необходимости можно было скрыться.

Рынок преобразился в мгновение ока. Минуту назад он кипел жизнью, переполненные трамваи останавливались на ближайшей остановке, и пассажиры не без труда выбирались из вагонов. Но теперь площадь внезапно затихла, как мертвая, и, если не считать нескольких зевак, наблюдавших за сценой издалека, вся проезжая часть обезлюдела.

От пятидесяти до шестидесяти солдат медленно вошли в здание, и еще несколько человек с винтовками наперевес то и дело пробегали мимо. Когда солдаты вошли, внутри поднялся дьявольский шум. Визг, вой, свист, проклятия и стоны — словно разверзся ад! Какой жуткий был контраст — безмолвная площадь и страшный грохот и ор на складе!

Степановна что-то пробурчала, но я разобрал только слово «черти». Гвардейцы вытаскивали и грузили на грузовики и подводы мешки и тюки. В единственную дверь по одному выпускали людей, обыскав их и проверив документы. Женщинам разрешили идти, а мужчин, за исключением стариков и подростков, отправили в ближайший комиссариат.

— Что все это значит? — воскликнул я, когда мы двинулись по Забалканскому проспекту.

— Что значит, Иван Павлович? Вы что же, не понимаете? «Грабь!», «Долой свободную торговлю!», «Долой спекулянтов!» — вот что они говорят. Они это зовут «спекуляцией». Я, выходит, тоже «спекулянтка», — усмехнулась она. — Как вы думаете, я хоть раз получила работу на бирже труда, где числюсь уже три месяца? Или Варя, хотя мы обе ищем работу? Деньги, что оставил нам Иван Сергеевич, заканчиваются, но жить-то нам как-то надо, разве нет?

Степановна понизила голос.

— Вот мы и продали буфет… Да, — усмехнулась она, — мы продали его соседям снизу. Видно, и они «спекулянты». Пришли рано утром и потихоньку забрали его, а наш домком ничего об этом и не прознал!

Степановна громко засмеялась. Ей казалось это очень смешным.

Ведь всю вашу мебель, видите ли, полагалось зарегистрировать, так как она, дескать, принадлежит не вам, а обществу. Лишняя мебель подлежала конфискации в пользу рабочих, но обычно шла на обстановку в комнатах членов домкома или коммунистов, в ведение которых были переданы дома. Такое впечатление, что больше всего требовали себе коммунистические матросы. «Доброе утро, — говорили они, заходя к вам домой. — Позвольте, пожалуйста, посмотреть, сколько у вас мебели». Вот это требуется домкому, говорили потом они. Или очередной «рабочий» снял комнаты внизу. Это «партийный человек», то есть член Коммунистической партии, и, следовательно, имеет право на привилегии, и ему требуются кровать, диван и несколько кресел.

Спорить было бессмысленно, и некоторые попадали в беду, когда высказывали «товарищам» все, что о них думают. Мудрый и осмотрительный покорялся, помня, что, хотя многие из этих людей просто стремятся прибрать к рукам как можно больше, были среди них и другие, действительно считавшие, что таким образом распределяют собственность в интересах равенства и братства.

Но хитрый и ловкий восклицал: «Дорогие товарищи, я очень рад! Ваш товарищ „партийный“? О, как интересно, я ведь и сам собираюсь вступить в партию. Вот буквально вчера я приберег для вас мебель. Что до этого дивана, который вы просите, его, право слово, никак нельзя забрать, но зато в другой комнате есть кушетка, которую вы можете взять. И эту картину, конечно, я охотно подарил бы вам, но прошу вас поверить, это семейная реликвия. Кроме того, один художник на прошлой неделе сказал мне, что это очень плохая картина. Может быть, вы возьмете вон ту? Она, по его словам, намного лучше».

И потом ты показывал им какую-нибудь старую развалюху, но желательно покрупнее. Затем предлагал им чай и извинялся, что не можешь угостить их ничем, кроме корочки хлеба. Объяснял, что хочешь быть коммунистом-«идеалистом» и совесть не дает тебе покупать деликатесы у «спекулянтов».

Гости вряд ли стали бы задерживаться ради твоих корок, но если бы тебе удалось впечатлить их своей преданностью советскому режиму, они уже не так придирчиво стали бы относиться к столь перспективному кандидату в товарищи.

Но Степановне такая хитрость была чужда. Напротив, она отличалась опрометчивой прямотой, и я дивился, как она еще не нажила себе бед.

Степановна и Варя часто ходили в оперу, а по возвращении домой увлеченно обсуждали достоинства и недостатки тех или иных исполнителей.

— Мне не понравился тот, что сегодня пел партию Ленского, — говорила одна. — Блеял, как овца, да и играл топорно.

Или:

— У такого-то голос и вправду почти так же хорош, как у Шаляпина, за исключением самых низких нот, но, конечно, Шаляпин играет намного мощнее.

— Степановна, — как-то раз сказал я, — а раньше, до революции, вы ходили в оперу?

— Да, — ответила она, — мы ходили в Народный дом.

Народный дом — это большой театр, построенный для народа царем[32].

— А в императорские театры, в Мариинку на оперу или балет?

— Нет, туда так просто было не попасть.

— Тогда почему же вы ругаете большевиков, которые разрешают вам ходить в бывшие императорские театры и смотреть лучшие постановки с лучшими актерами?

Степановна возилась с самоваром. Она выпрямилась и посмотрела на меня, обдумывая вопрос.

— Хм, да, — призналась она, — это мне нравится, это правда. Но кем забит театр? Там одни школьники да наши товарищи-коммунисты. Школьники должны сидеть дома и учить уроки, а товарищам самое место на виселице. Мы с Варей можем ходить в театр, потому что у нас хватает денег покупать еду на рынках. Но пойдите и спросите у тех, кто днями и ночами стоит в очередях за полушкой хлеба или связкой поленьев! Как им нравятся дешевые театры? Да уж, любопытно!

И больше я ничего не говорил. Степановна обо всем имела твердое мнение. Будь она англичанкой в предвоенное время, была бы воинствующей суфражисткой.

Последний раз я видел Степановну в начале февраля. Мое знакомство с ней внезапно прервалось, как случалось и с другими при аналогичных обстоятельствах. Как выяснилось, Варя попала в беду из-за попытки связаться с Иваном Сергеевичем в Финляндии.

Перед тем как идти к Степановне, я всегда звонил и спрашивал: «Как ваш отец, ему уже лучше?» — что означало: можно прийти переночевать у вас? На что она или Варя отвечали: «Спасибо, все хорошо, он зовет вас в гости, когда у вас будет время».

В последний раз, когда я звонил им, Степановна ответила не сразу. Затем полным нерешительности голосом пробормотала:

— Не знаю… я думаю… я сейчас спрошу… Пожалуйста, подождите минутку.

Я ждал и слышал, что она не отходит от телефона. Наконец она продолжила дрожащим голосом:

— Нет, ему не лучше, на самом деле он очень плох… умирает. — Наступило молчание. — Я собираюсь его повидать, — продолжала она, то и дело запинаясь, — в одиннадцать завтра утром. Вы… вы понимаете?

— Да, — сказал я, — я тоже приду и подожду вас.

Гадая, правильно ли мы поняли друг друга, незадолго до одиннадцати я остановился на углу улицы и стал издалека наблюдать за входом в дом Степановны. Выйдя, она бросила в мою сторону один лишь взгляд, удовлетворившись тем, что я на месте, затем повернула в другую сторону и пошла по Казанской улице. Она оглянулась только раз, убеждаясь, что я следую за ней, и, дойдя до Казанского собора, вошла в него. Я нашел ее в темном углу справа.

— Варю арестовали, — в безысходном отчаянии сказала она. — Не надо вам больше приходить к нам на квартиру, Иван Павлович. Позавчера из Выборга прибыл человек и попросил Варю, если она может, съездить в Финляндию. Они вместе поехали на Финляндский вокзал и сели на поезд. Там они встретили другого человека, который должен был помочь им перебраться через границу. Его арестовали прямо в поезде, а с ним и остальных.

— Ей предъявили серьезное обвинение? — спросил я. — Просто ехать на поезде — это еще не преступление.

— Говорят, обоих мужчин расстреляют, — ответила она. — Но при Варе были только кое-какие вещи для жены Ивана Сергеевича.

Я попытался успокоить ее, обещал, что постараюсь выяснить, как обстоят дела с Варей, и найду какой-нибудь способ с ней связаться.

— Я жду обыска, — продолжила она, — но, конечно, подготовилась. Даст бог, мы когда-нибудь еще встретимся с вами, Иван Павлович. Надеюсь, что встретимся.

Мне было очень жалко бедную Степановну. В своем роде это была прекрасная женщина, хотя часто грубо смотрела на жизнь. Но надо помнить, что она была всего лишь крестьянкой. Когда я выходил за порог собора, что-то заставило меня на миг обернуться, и я увидел, как Степановна, шаркая, подошла к алтарю и пала на колени. Потом я ушел.

Я решил сразу же поручить Полицейскому выяснить все обстоятельства Вариного дела, которое, как я был уверен, не может быть серьезным. Но мне не суждено было ничего разузнать. Больше я никогда не видел ни Варю, ни Степановну и не знаю, что с ними сталось. Бросаемый из стороны в сторону по прихоти обстоятельств, после этого я неожиданно для себя очутился в совершенно иной ситуации, и читатель, если наберется терпения и прочитает еще немного, вскоре узнает, к чему все это привело.

Глава 7

Финляндия

Старая Деревня — дальняя окраина Петрограда в устье самого северного рукава Невы, на берегу Финского залива. Это бедный, захудалый район из не ахти каких летних дач, нескольких дровяных складов да избушек, где живут лесорубы. Зимой, когда залив замерзает, это самое тоскливое из всех тоскливых мест, продуваемое ветрами, которые катят метельные облака по унылой ледяной пустыне. В это время невозможно сказать, где кончается земля и начинается море, потому что низины, берега, болота и море скрыты под общим покрывалом из мягких, похожих на барханы сугробов. В былые времена я любил надевать лыжи и плавно скользить прочь от мира по бескрайним просторам льда, и там, за много миль, лежать и вслушиваться в тишину.

Через несколько дней после того, как мы со Степановной расстались в Казанском соборе, я сидел в одной из самых тесных и дальних избушек Старой Деревни. Стояла темная, безветренная ночь, часы пробили одиннадцать. Если не считать тихого ржания лошади на улице, тишину нарушали только покряхтывания и храп финского контрабандиста, растянувшегося во весь рост на грязном топчане. Однажды, когда лошадь громко заржала, финн вскочил и выругался. Он осторожно приподнял защелку, выскользнул наружу и отвел лошадь за дом со стороны моря, где ее было не так слышно с дороги. Недавно он незаконно доставил в город целые сани масла, а теперь возвращался в Финляндию — вместе со мной.

Мы тронулись после полуночи. Поездка по морю до места на финском побережье, на расстояние около сорока с лишним миль[33], должна была занять от четырех до пяти часов, если обойдется без осложнений. Сани такого типа называются в России дровнями, они деревянные, широкие и низкие, с подложкой из сена. Дровни, на которых обычно возят сельскохозяйственные грузы, — это мой любимый вид саней, и, с удобством вытянувшись во весь рост под сеном, я вспоминал о долгих ночных переездах по русской глубинке в былые дни, когда кто-нибудь обычно ехал впереди верхом на лошади с факелом, чтобы отпугивать волков.

В мгновение ока мы уже выехали в залив, несясь с головокружительной скоростью по льду, с которого недавними вихрями смело почти весь снег. Полдюйма смерзшегося снежного покрова едва давали лошади возможность не скользить на льду. Дважды наши сани опрокидывались, врезавшись в снежную гряду. Когда мы снова двинулись в путь, полозья визжали, словно лесопилка. Возница тоже заметил это, он хорошо понимал, что нас могут услышать с берега, до которого была всего пара миль; но его крепенькую лошаденку, взбодренную свежим морозным воздухом, было трудно удержать.

В нескольких милях от Петрограда, на острове в Финском заливе, стоит знаменитая крепость Кронштадт, одна из самых неприступных в мире. Прожекторы крепости время от времени пробегали по ледяной полосе, отделявшей крепость от северного берега. Переход через эту узкую полосу был решающим этапом нашего путешествия. Миновав Кронштадт, мы окажемся в финских водах и в безопасности.

Чтобы не попасться под луч прожектора, финн подъехал на расстояние мили к материку, полозья свистели и визжали, как пила. Когда мы въехали в теснину, ослепительный луч света пронесся над горизонтом со стороны крепости, на миг осветив нас на своем пути; но мы были достаточно близко к берегу, чтобы показаться всего лишь черным пятнышком на льду.

А может быть, даже слишком близко? Казалось, что темная полоса леса всего в двух шагах! Вот-вот можно будет различить отдельные деревья. Проклятье! Какой же шум поднимают наши сани!

— Дружище, вы не могли бы гнать потише?

— Да, но именно это место надо проехать как можно быстрее!

Мы пересекали линию Лисьего Носа — мыса, выдающегося в море в самой узкой части пролива. Снова из крепости вырвался луч света, озарив, словно вспышка молнии, деревянный пирс и избы Лисьего Носа. Но мы уже миновали мыс. По мере того как мы снова удалялись в открытое море, он быстро отступал в темноту.

Сев прямо на куче сена, я не отрывал глаз от удаляющегося мыса. Мы были почти в миле от него, и глаз уже не мог четко различать деталей. Но мой взгляд все еще был прикован к скалистому мысу.

Вон те камни… они движутся? Я напряженно вглядывался во тьму, мои глаза не отрывались от черного мыса!

Камни? Деревья? Или… или…

Я вскочил на ноги и изо всех сил затряс финна за плечи.

— Черт возьми! Гони что есть мочи — за нами погоня!

Со стороны Лисьего Носа выехала группа всадников — человек пять или шесть. Возница вскрикнул, подхлестнул лошадь, сани рванулись вперед, и погоня началась всерьез.

— Десять тысяч марок, если мы оторвемся! — крикнул я финну в ухо.

Какое-то время у нас была хорошая фора, но в темноте невозможно было понять, растет или сокращается расстояние между нами и преследователями. Возница издавал какие-то стонущие звуки, он сильно натягивал поводья, и сани дергались так, что я едва мог держаться на ногах.

Потом я увидел, что нас догоняют, и догоняют быстро! Движущиеся точки превратились в фигуры, несущиеся во весь опор. Внезапно что-то вспыхнуло, раздался треск, затем еще и еще. Стреляли из карабинов, против которых пистолет был бесполезен. Я пригрозил вознице револьвером, если он не оторвется от них, но тут же пуля, просвистевшая прямо над моим ухом, заставила меня камнем упасть на сено.

В этот момент сани рывком развернулись. У возницы явно было что-то не то с вожжами, они, по-видимому, запутались в оглоблях, и, прежде чем я сообразил, что происходит, лошадь упала, сани крутанулись и резко остановились.

В такие моменты некогда долго раздумывать. За кем первым делом бросятся красногвардейцы — за беглецом? Нет, если есть шанс поживиться. А в санях наверняка найдется какая-нибудь добыча.

Я ужом сполз с саней и бросился в сторону берега. Двигаться было трудно, так как на льду встречались большие участки угольно-черного цвета, откуда ветром сдуло все до последней снежинки и оставило скользкую, как стекло, гладь. Падая, я вытащил из кармана сверток в темно-коричневой бумаге с картами и документами, которые в случае обнаружения гарантировали мне моментальный расстрел без всяких проволочек, и приготовился отшвырнуть его как можно дальше.

Если меня поймают, я могу назваться контрабандистом. Казалось, спасение уже невозможно! Оглянувшись, я увидел группу людей возле саней. Красные спешились и обыскивали возницу; через минуту они снова бросятся в погоню и сразу же заметят, как я убегаю по льду.

И тут меня осенило.

На льду в тех местах, где смело весь снег, образовались огромные чернильные пятна. На мне была темная одежда. Я кинулся на середину большого черного пятна и посмотрел на свои ботинки. Их было не видно!

В любом случае добраться до берега я бы не смог, так что это был мой единственный шанс. Отбросив пакет на нескольких ярдов от себя, где я мог легко его найти, я плашмя упал на черный лед и лежал не шевелясь, молясь, чтобы меня не заметили.

Я недолго пролежал, прежде чем услыхал приближающийся топот копыт и голоса. Меня искали. Но всадники, как и я, убегая, старались не ступать на скользкие участки черного льда, а их, слава богу, было немало. Пока они скакали кругами, я был уверен, что кто-то из них обязательно наступит прямо на меня! Но в конце концов этого не случилось.

Мне казалось, что прошли часы и дни во тьме и холоде, прежде чем всадники вернулись к саням и, прихватив их, поехали восвояси. Но время измеряется не степенью надежды и отчаяния, а короткими секундами и минутами, и мои светящиеся часы показали мне, что было только половина второго ночи. Какая проза жизни — полвторого!

Неужели мрачные просторы замерзшего моря действительно безлюдны? Кронштадт смутно возвышался на горизонте, темная полоса леса лежала позади меня, и все было по-прежнему неподвижно, как мертвое, за исключением моря подо льдом, которое стонало и плескало, будто изнемогая под непомерной тяжестью огромной ледяной ноши.

Медленно и незаметно я стал подниматься, сперва на четвереньки, потом на колени и, наконец, в полный рост. Конные и сани исчезли, и я остался один. Только звезды мерцали, как бы говоря: «Все кончено! Чуть не попался, да? Но не попался же!»

Странную, должно быть, фигуру представлял я, когда, весь измученный, часов через семь или восемь побрел, спотыкаясь, вверх по крутому берегу с финской стороны. Этот долгий переход по льду был одним из самых трудных, которые мне приходилось когда-либо совершать: я скользил и падал чуть ли не на каждом шагу, пока не приноровился идти по льду. Однако, добравшись до покрытых снегом мест, я прибавил шагу и уверенно продвигался вперед. Один раз, когда я остановился передохнуть, я услышал, как прямо в мою сторону приближаются чьи-то шаги. Я заполз на середину черного пятна и повторил тот же маневр, который спас меня часом или двумя раньше, и залег без движения. Какой-то мужчина торопливо шагал в сторону Кронштадта со стороны Финляндии, прошел в полудюжине шагов от меня и ничего не заметил.

Вскоре после рассвета, совершенно обессилев, я вскарабкался по крутому берегу и вошел в лес. Пока я не увидел вывеску на финском языке, я все еще не был уверен, пересек ли я ночью границу или нет. Но, убедившись, что все-таки пересек, хотя и не зная своего точного местонахождения, я подыскал себе тихое местечко за сараем, упал на мягкий снег и заснул.

Там-то меня и обнаружила пара финских дозорных, они тут же меня задержали и повели на ближайший пункт береговой охраны. Никакие протесты не могли убедить их, что я не большевистский шпион. Когда я назвался англичанином, это только усилило их подозрительность, поскольку мой внешний вид категорически не соответствовал этим словам. Забрав все мои деньги и документы, они заперли меня в камере, но днем доставили в контору коменданта в Териоки, в нескольких милях оттуда.

Я рассчитывал, что комендант, с которым я встречался во время последнего визита в Финляндию, сразу же меня отпустит. Но оказалось, что ситуация кардинально изменилась по сравнению с той, что была шесть недель назад. Был назначен новый комендант, которого не убедил даже состоявшийся в его присутствии телефонный разговор с представителями Британии в финской столице. Максимум, на что он согласился, — это выдать мне временный пропуск как русскому, едущему в Гельсингфорс, из-за чего меня снова задержали в поезде и снова посадили под стражу в главном управлении столичной полиции до тех пор, пока временный поверенный в делах Великобритании своим энергичным вмешательством не добился того, что я вышел на свободу, получив многочисленные извинения со стороны финских властей за вполне естественное недоразумение.

Надеюсь, читатель успел достаточно заинтересоваться моей историей, чтобы захотеть узнать, какие обстоятельства вынудили меня совершить эту внезапную поездку в Финляндию. Их было несколько. Если бы я писал роман и мог дать волю воображению, то, возможно, поддался бы соблазну окончить сюжет непредсказуемой развязкой, представив Зоринского как неверно понятого и недооцененного друга и спасителя, а Степановна, Журналист или Доктор неожиданно оказались бы коварными волками в овечьей шкуре, замыслившими дьявольский план заманить меня в застенки Чрезвычайной комиссии. Однако, поскольку я скован необходимостью фиксировать скучные и зачастую вполне очевидные события по мере их возникновения, читатель не удивится, узнав, что волком в довольно скверной имитации овечьей шкуры (впрочем, достаточно хорошей, чтобы одурачить меня) на самом деле оказался Зоринский.

На следующий день после прощания со Степановной Доктор рассказал мне, что друг Мельникова Шура по доступным ему источникам навел справки насчет личности этого любопытного персонажа и установил как неоспоримый факт, что Зоринский находится в тесном контакте с людьми, о которых доподлинно известно, что они работают на ЧК. Эта информация, хотя и неподтвержденная и сама по себе ничего не доказывающая (разве Полицейский не находится в тесном контакте с людьми, работающими на ЧК?), но после известия о смерти Мельникова и в свете общей двуличности Зоринского я принял решение при первой же возможности опять побывать в Финляндии и посоветоваться с Иваном Сергеевичем.

Были у меня и другие мотивы. С заграницей я связывался при помощи курьеров, одного из которых мне подыскал Доктор, а другого — один из тех, с кем я познакомился у Журналиста, но они не играют никакой роли в моем рассказе. Одним из этих курьеров был царский унтер-офицер, студент юридического факультета и личный друг Доктора; другим — русский офицер, который в силу известных контрреволюционных наклонностей не мог получить какую-либо должность в тогдашней Советской России. Оба перешли через границу тайно и без происшествий, но вернулся только один и доставил зашифрованное сообщение, которое было практически невозможно расшифровать. Я снова отправил его обратно, но не получил ответа и не имел понятия, добрался он до адресата или нет, и, оставшись без новостей, я сам был вынужден вновь нанести визит в финскую столицу.

Более того, с течением времени я стал чувствовать, что мое положение, несмотря на помощь друзей, становится не более, а менее безопасным, причем быстро. Например, никто не мог бы сказать, к каким неожиданным следствиям может привести моя связь с Зоринским, и я решил, что лучше всего будет полностью исчезнуть на короткое время и по возвращении начать с нуля.

О ледяной дороге в Финляндию я узнал от своего курьера, который вернулся этим самым путем, а затем следующей же ночью снова поехал в Финляндию на тех же санях. Осторожные расспросы в избушке лесоруба дали мне знать, что перевозивший курьера контрабандист при условии, что он благополучно добрался до Финляндии, вернется только через какое-то время, но вместе него прибыл другой и он готов сотрудничать со всяким, кто ему заплатит. Требуемая сумма — две тысячи марок — в пересчете на валюту составила около двадцати фунтов. Но финны считают марку за шиллинг.

Как назло, по приезде в Финляндию оказалось, что Иван Сергеевич поехал в Прибалтику и никто не знает, когда он вернется. Но я повидался с его женой, именно ее неосторожное письмо в Петроград и привело к аресту Вари. Это известие страшно ее огорчило, но она ничего не смогла сказать мне о Зоринском. Я встретился еще с несколькими русскими офицерами, однако ни один из них не был знаком с Мельниковым, и я опять ничего не узнал.

Доктор, само собой, объявил Зоринского «провокатором», но доказательств этому пока не было. Зоринский мог оказаться вымогателем, но не обязательно провокатором. По малейшему подозрению любого, кто как-то был связан с Совдепией, обвиняли в самых немыслимых прегрешениях, да и меня самого не обошли стороной: большевики обличали меня в том, что я отъявленный монархист, а реакционеры — в том, что я «скрытый» большевик. Однако Зоринский стал вызывать у меня такое отвращение, что я решил ни при каких обстоятельствах более не иметь с ним ничего общего.

Во время пребывания в Гельсингфорсе я в основном занимался тем, что пытался получить какие-то официальные гарантии, что курьеры, посланные мною из России, не будут схвачены или расстреляны финнами и что им окажут разумную помощь при пересечении границы в любом направлении. Финское министерство иностранных дел и военное ведомство были не против сотрудничества, но, как видно, практически не имели власти над собственными пограничными службами. Последнее слово оставалось за новым комендантом в Териоки, урожденным немцем, который игнорировал распоряжения властей всякий раз, как они противоречили его нескрываемым германским симпатиям. Будучи заодно с германской разведкой в России, он, естественно, не желал никоим образом помогать Антанте, и только когда его неповиновение перешло все разумные рамки и финское правительство в конце концов уволило его, только тогда я смог добиться содействия со стороны властей, без которого успешная деятельность тайной курьерской службы с переходом границы была бы неосуществима.

История тогдашних интриг и контринтриг между финнами, немцами, русскими, большевиками и союзниками как в финской столице, так и на российской границе сама по себе могла бы стать захватывающим чтением, но это не моя епархия. В короткие приезды в Финляндию моей главной целью было не вмешиваться во все это, и в первую очередь именно поэтому я, как бы меня ни удручала перспектива возвращения в Петроград при имеющихся обстоятельствах, тем не менее оборвал свое пребывание в Финляндии и приготовился двинуться в обратный путь, как только получил точные сведения об отставке пограничного коменданта-немца.

Как ни старался я остаться инкогнито, мое неизбежное участие в переговорах об организации курьерской службы пролило на меня досадный свет. Немец-комендант, все еще находясь на своем посту, по-видимому, считал меня своим заклятым врагом и, узнав о моем намерении вернуться в Россию по морю, отдал приказ строжайшим образом следить за побережьем и стрелять по любым саням или лицам, выходящим на лед. Таким образом, хотя у меня и было разрешение властей на пересечение границы, контрабандист, который должен был меня везти, наотрез отказался, а все пограничные патрули имели приказ не оказывать мне никакой помощи.

Однако я очень просто обошел коменданта. На другом конце русско-финской границы, недалеко от Ладожского озера, стоит деревушка Раутта в четырех-пяти милях от границы. Раньше в этом месте тоже собирались контрабандисты и беженцы, но ввиду его отдаленности и труднодоступности, так как приходилось идти по лесной чащобе, с российской стороны в середине зимы до него было не добраться. У коменданта никому даже в голову не пришло, что я попытаюсь уйти из такой глухомани. Я, к большому удовольствию коменданта, выразил протест и заявил, что вернусь и заставлю его подчиниться приказу властей, а сам направился окольным путем в Раутту, где меня никто не знал, и я рассчитывал найти там какого-нибудь крестьянина, который довел бы меня до границы. А на границе я смог бы уже обойтись собственными силами.

Мне повезло. Когда мое утомительное путешествие уже близилось к концу, ко мне в поезде обратился молодой финский лейтенант, который направлялся туда же. Русские пользовались в Финляндии дурной славой, и по этой стране я всегда ездил как англичанин, невзирая на внешний вид. В то время я выглядел не так уж плохо в купленной в Гельсингфорсе старой зеленой шинели. Заметив, что я читаю английскую газету, лейтенант обратился ко мне по-английски с каким-то пустячным вопросом, и мы разговорились. Я смог оказать ему небольшую услугу, дав ему записку к моему знакомому в Гельсингфорсе, и, когда потом я отдал ему все мои газеты и пару английских книг, в которых больше не нуждался, он был на седьмом небе от счастья. Увидев такую его доброжелательность, я спросил его, что он собирается делать в Раутте, на что он ответил, что планирует приступить к исполнению обязанностей начальника тамошнего гарнизона, насчитывающего пятнадцать — двадцать человек. При этих словах я без дальнейших церемоний достал разрешение финских властей и обратился к лейтенанту с просьбой оказать мне, как значилось в документе, «любую помощь в переходе российской границы».

Эта неожиданная просьба немало его смутила. Однако, понимая, что подобный документ могло выдать только финское военное министерство по делу первостатейной важности, он согласился сделать все, что будет в его силах. Вскоре я убедился в том, что он очень старается всячески облегчить мне задачу. Через пару часов после нашего прибытия в Раутту меня заверили не только в том, что ночью благополучно доведут до границы, но и дадут проводника, которому приказано доставить меня в русскую деревню примерно в двадцати милях от границы.

Нет ничего более пролетарского, чем финская администрация в тех регионах, куда не проникло ни германское, ни русское «старорежимное» влияние. Именно принципиально демократический характер финского народа позволил ему, начиная с того времени, о котором я говорю, в значительной мере совладать со своими иностранными советчиками и надсмотрщиками и создать образцовую конституцию. Деревенский староста в Раутте, которому мой знакомый лейтенант велел поселить меня у себя и найти провожатого, был простым крестьянином, грамотным и неглупым. Он вместе с женой жил в единственной большой комнате дома, где он меня и принял. Ему помогали люди того же типа, а проводником был парень лет двадцати, местный уроженец, получивший хорошее начальное образование в Выборге. В руках таких людей я всегда чувствовал себя в безопасности. Их практичность и здравый смысл — самая сильная защита от бессмысленной красной пропаганды — делали их более надежными друзьями, нежели избалованная интеллигенция или ловкие интриганы из военной касты.

Мой проводник собрал с полдюжины пар лыж, и все они оказались слишком коротки, так как мне нужны были лыжи длиной девять или десять футов, но в конце концов пришлось взять самые длинные из имеющихся. Около одиннадцати часов мы привязали лыжи к дровням и, сердечно попрощавшись со старостой и его женой, быстро поехали к одинокой избушке — последнему жилищу с финской стороны границы. Мы разбудили ее хозяина, который угостил нас чаем, а разведчик, случайно зашедший через несколько минут после нашего прибытия, рассказал моему проводнику о последних передвижениях красных дозоров. У хозяина дома не было ни свечей, ни керосина в этом уединенном жилище, и мы сидели в мерцании длинных лучин, обструганных таким образом, чтобы как можно дольше хранить неверный свет.

Около полуночи мы надели лыжи и двинулись в путь, свернув с тракта прямо в лес. Мой спутник был легко одет, но я остался в шинели, которая очень пригодится мне позже, а на пояс привязал небольшой узелок с парой туфель, купленных в Гельсингфорсе для Марии.

Окольным путем мы прошли около двадцати пяти миль до деревни, которая и была нашей целью. Я четыре года не вставал на лыжи, и хотя ходить лыжах — это все равно как плавать, то есть если ты научился, то потом уже не разучишься, однако от них можно отвыкнуть. К тому же у меня были слишком короткие лыжи, а любой лыжник скажет вам, что бежать на коротких лыжах зигзагами по неровной лесистой местности, да еще и в темноте, — это не шутка!

Мы двинулись на восток параллельно границе. Вскоре я более-менее приспособил шаг к узким семифутовым лыжам и мог не отставать от бежавшего в умеренном темпе проводника. Мы часто останавливались, прислушиваясь, нет ли подозрительных звуков, но все, что мы слышали, — это таинственная и прекрасная зимняя тишина заснеженного северного леса. Было двадцать градусов ниже нуля, ни единого дуновения ветерка, и сосны и ели под пышными белыми шапками выглядели так, словно какой-то волшебник погрузил их в вечный сон. Кому-то, возможно, и почудилось бы «кое-что» в этом сумеречном лесном царстве, но, вглядываясь в темные уголки леса, я чувствовал, что любые звуки и движения там неуместны, и во время наших остановок мне нравилось просто слушать, слушать, слушать. Мой проводник был молчалив, если мы и говорили, то шепотом, двигались бесшумно, не считая легкого шороха лыж, который едва нарушал тишину, и звезды, плясавшие над верхушками деревьев, благосклонно улыбались нам.

Проехав чуть больше часа, финн внезапно остановился и поднял руку. Несколько минут мы стояли не шевелясь. Затем, сняв лыжи, он осторожно подошел ко мне и, указывая на группу невысоких кустов в сотне ярдов от меня, видимых сквозь узкую прогалину в лесу, прошептал:

— Видите вон те дальние кусты? Это уже в России. Сейчас пойдем через границу, так что не отставайте.

Войдя в заросли, мы медленно продвигались под их укрытием, пока не оказались в нескольких ярдах от указанного места. Тогда я увидел, что перед нами лежит, перерезая лес, узкая просека ярдов десяти[34]шириной, похожая на длинную аллею. Это была русская граница, а мы стояли на самом краю финского леса. Мой проводник жестом показал, чтобы я подошел к нему.

— Надо переходить в сторону тех кустов, — прошептал он так тихо, что я едва расслышал его. — В других местах не пройдешь — густой подлесок. Надо понаблюдать за кустами. Вопрос, нет ли за ними кого-нибудь? Смотрите в оба.

Странное явление! Минуту назад мне казалось, что в лесу движение немыслимо. Но теперь, когда каждый нерв напрягся от ожидания, все деревья и кусты, казалось, зашевелились и заскользили. Но так исподволь, так бесшумно, так незаметно! Каждый куст чувствовал, когда ты на него смотришь, и, пока ты смотрел прямо, он не шевелился, но стоило тебе перевести взгляд, как тут же качалась ветка — едва-едва! — наклонялся ствол, куст отступал, заросли подрагивали, как будто за всеми ними пряталось что-то баламутное, игривое, чтобы дразнить тебя и морочить голову!

Но на самом деле ничего такого не было. В лесу по-прежнему царила мертвая тишина. Черные, похожие на часовых деревья выстроились торжественным строем по обе стороны от прогалины. Вокруг, сверху и снизу царило безмолвие — загадочное, чудесное зимнее безмолвие спящего северного леса.

Словно рыба, мой спутник вдруг выскользнул из нашего укрытия, низко пригнувшись, в два шага пересек открытое пространство и пропал в кустарнике. Я рванулся за ним и украдкой бросил взгляд вверх и вниз, пересекая границу, но не увидел ничего, кроме двух темных стен из деревьев по обе стороны, разделенных серым снежным ковром. Еще один шаг, и я тоже оказался в России, скрытый густыми зарослями.

Проводник сидел на снегу и поправлял лыжные ремешки.

— Если через четверть мили никого не встретим, — прошептал он, — значит, до рассвета ничего не случится.

— А следы от наших лыж? — спросил я. — Разве по ним не пойдут?

— В ту сторону, куда мы идем, никто не пойдет.

Следующую четверть мили мы шли по неровной дороге вдоль границы с русской стороны. Двигаться было трудно из-за густого подлеска, и нам приходилось сгибаться под нависающими ветвями. Примерно каждые двадцать шагов мы останавливались, чтобы прислушаться, но слышали только тишину.

Наконец мы вышли как будто на край большого озера. Мой спутник объяснил, что это болото и что надо ехать прямо через него, ровно на юг, и как можно быстрее. По болоту мы шли словно по ровной тропе после непроходимых скал. Проводник бежал с такой скоростью, что я не мог за ним угнаться, хотя и шел по его колее. К тому времени, как я пересек открытое болото, он уже давно исчез в лесу. Я заметил, что хоть он и говорил, что никто за нами не пойдет, все-таки ему не нравилось выходить на открытую местность.

Мы снова нырнули в лес. Начались бугры, и двигаться вверх-вниз между невысоких елей было утомительно. Я так устал, что мечтал просто во весь рост вытянуться на снегу. Но мы должны были дойти до деревни к рассвету, и проводник не давал мне отдыха.

Уже после того как мы пересекли еще одно широкое болото и около четырех часов пробирались по лесу без дороги, по той частоте, с которой мой спутник останавливался и обдумывал, куда ехать, и той нерешительности, с которой выбирал путь, я понял, что он заблудился. Когда я задал ему прямой вопрос, он честно признался, не пытаясь скрыть беспокойства. Однако нам не оставалось ничего иного, кроме как идти прямо на юг, ориентируясь по Полярной звезде.

Первые лучи рассвета мягко заскользили по небу. Выйдя на открытую тропу, мой проводник посчитал ее знакомой, и мы двинулись по ней, несмотря на опасность столкнуться с утренним дозором. Через несколько минут мы свернули на боковую дорогу на восток.

— Скоро будем на месте, — сказал финн, — примерно через милю.

Я шел так медленно, что мой спутник не раз успевал уйти далеко вперед. Мы преодолели милю, но так и не увидели ни деревни, ни полей. В конце концов финн совсем пропал, и я двигался по его следам.

Серый рассвет становился все ярче, и, когда я наконец добрался до опушки леса, уже совсем рассвело, хотя солнце еще не взошло. Мой проводник сидел на берегу ручья и, когда я к нему присоединился, упрекнул меня за опоздание. Он показал за большой луг на группу домиков, приютившихся справа на склоне холма.

— Там живут красные, — сказал он. — Они выйдут около восьми часов. Мы отклонились на милю вглубь от Ладоги, но вы идите за мной, и мы скоро там будем.

Он встал на лыжи. Интересно, подумал я, как он собирается переходить через ручей. Он немного разбежался, ловко воткнул палки в ближний берег, изо всех сил оттолкнулся, пролетел над ручьем и легко заскользил по снегу на другом берегу. Быстро перейдя луг, он исчез в дальних зарослях.

Однако своим прыжком он сдвинул большую часть снежного покрова, таким образом расширив расстояние между берегами. Я был крупнее и тяжелее, чем он, и теплее одет, и моя попытка повторить его трюк на слишком коротких лыжах окончилась плачевно. Не сумев перепрыгнуть ручей, вместо того, чтобы заскользить по снегу с другой стороны, я ткнулся лыжами в берег и плюхнулся в воду! Просто чудо, что мои лыжи не сломались. Я подобрал их, бросил на берег и приготовился выбираться из ручья.

Я никогда еще не чувствовал себя настолько же глупо, настолько же беспомощно, как в дальнейшие десять минут. Казалось бы, чего проще — выбраться на берег, который не выше плеча. Но каждый раз, как я пытался ухватиться за него, дело кончалось тем, что я обрушивал на себя снежную лавину! Не на что было упереться, и, только прорыв глубокий снег, я смог выбраться, цепляясь за ближайшие кусты.

На берегу я раздосадованно оглядел себя. Ниже пояса я представлял собой сплошную глыбу льда. Обледеневшие полы моей старой зеленой шинели тяжело хлопали по ледяным столбам, поднимавшимся от моих сапог. С большим трудом и напряжением я отскреб лед с подошв и лыж в достаточной мере, чтобы встать на них, и снова медленно потащился вперед.

Не знаю, как мне удалось преодолеть оставшиеся три мили до деревни, куда мой проводник явился намного раньше. Эта часть пути должна была быть самой тяжелой, ведь я выбивался из последних сил. Однако сейчас она уже не кажется мне такой. Помнится, я, по правде говоря, совсем забросил всякую маскировку, убежденный, что моя черная фигура, ползущая по белому склону холма, и так неизбежно привлечет к себе внимание, и я машинально плелся вперед и вперед, готовый услышать выстрел или приказ остановиться. Или, может быть, даже в этой крайней усталости, позабыв обо всем, что со мной произошло, я был очарован великолепием того чудесного зимнего восхода! Я помню, как солнце дерзко выглянуло из-за горизонта, накинув на холмы волшебную розовую мантию. Сначала она тронула верхушки, потом розовый румянец плавно сполз по склонам, сделав тени бледно-голубыми, а когда солнце наконец ликующе взошло на небеса, весь мир засмеялся. А с ним и я!

Дома, где жили красные, остались далеко позади. Я одолел не один холм и низину и миновал нескольких крестьян, которые странно посмотрели на меня, прежде чем оказался у подножия горы, на гребне которой угнездилась искомая деревня. Я знал, что мой путь наконец-то подошел к концу, потому что след моего проводника остановился наверху. Он снял лыжи и пошел пешком по ухабистой дороге. Но в какой дом он вошел?

Я решил попроситься в одну из избушек на окраине. Все они были похожи друг на друга: низкие деревянные и саманные дома с выступающим крыльцом, двумя крохотными квадратными окошками в той половине, где жила семья, и ни одного в другой, где размещался сарай или хлев. Крестьяне — добрые люди, думал я, или были раньше, и среди них мало большевиков. Я подошел к ближайшему дому, прислонил лыжи к стене, робко постучался и вошел.

Глава 8

Деревенский «буржуй»

Я очутился в просторной комнате. Справа стояла большая белая печь — всегда самый заметный предмет в русском крестьянском доме, занимая почти четверть площади. За печкой в дальнем углу стояла кровать, на которой лежала старуха. На полу были брошены несколько грубых соломенных тюфяков. Два рослых парня, девочка лет десяти и две девушки восемнадцати — девятнадцати лет, как видно, только что оделись, и одна из них расчесывала волосы перед осколком зеркала.

В другом дальнем углу поместился деревянный прямоугольный стол, над которым висела коптилка. По застекленному шкафчику с иконами позади стола, в углу, который зовется «красным», потому что в нем хранят святые образа, я понял, что обитатели дома — русские, хотя этот район в основном населяют финны. Слева от двери стояла пустая деревянная скамья с грудой одеял и тулупов, словно кто-то еще недавно там спал. Всю эту живописную, хотя и привычную картину я уловил одним взглядом. Но я с интересом обратил внимание на старую фисгармонию, необычное украшение для деревенской избы, так как музыкальные достижения крестьян обычно ограничиваются гармошкой, балалайкой и собственным голосом, хотя всем этим они владеют превосходно.

— Доброго утречка, — сказал я извиняющимся тоном. Повернулся к иконам и с поклоном перекрестился. — Можно мне присесть у вас ненадолго? Я очень устал.

Все молчали, разумеется не спеша мне доверять. Девочка смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Я сел против большой белой печи, гадая, что делать дальше.

Через несколько минут вошел крестьянин, лет пятидесяти пяти, грубого вида, с длинными седыми волосами и запавшими блестящими глазами. Его морщинистое лицо выражало суровость, хотя в то же время оно не было злым, но улыбался он редко. Он коротко кивнул мне, здороваясь, и стал умываться, больше не обращая на меня внимания. Старуха сказала, что я зашел отдохнуть.

Я объяснил:

— Сегодня рано утром мы с товарищем вышли на ближайшей станции и поехали на лыжах. Мы ищем молоко. Но мы заблудились в лесу. Я упал в ручей. Мой товарищ где-то тут, в деревне, попозже я пойду его искать. Но сначала я бы хотел немного передохнуть, потому что очень устал.

Старик слушал, но без интереса. Он набрал в рот воды из кувшина, наклонился над пустым ведром и, выпуская воду струйкой изо рта в сложенные чашкой руки, умыл лицо и шею. Наверно, для того, чтобы немного согреть воду. Когда он закончил, я спросил, нельзя ли мне выпить молока, и по знаку старика один из парней принес мне молока в большой жестяной кружке.

— Тяжеленько нынче молочко достается, — угрюмо проворчал старик и продолжил заниматься своими делами.

Парни натянули тулупы и вышли из дома, а девушки убрали тюфяки и поставили самовар. Я обрадовался, увидев, что старуха собирается разжигать печь. Мои ноги постепенно оттаивали, образуя лужи воды на полу, и один из парней, войдя, помог мне стянуть сапоги. Но это далось мне с большими муками, потому что обе ноги у меня были частично обморожены.

Наконец самовар закипел, и меня пригласили к столу выпить чашку чая. Это был не настоящий чай и на вкус не имел с ним ничего общего, хотя на коробке и значилось «Чай». Завтрак составляли черный хлеб и селедка. К селедке я не притронулся.

— Хлеба у нас мало, — многозначительно сказал старик, кладя передо мной небольшой кусок.

Пока мы сидели за столом, вошел товарищ моих ночных приключений, который искал меня по всей деревне. Я хотел предупредить его, чтобы он не болтал лишнего и повторил ту же историю, что и я, но он просто успокоительно махнул рукой.

— Вам тут нечего бояться, — с улыбкой сказал он.

Оказалось, что он хорошо знает этого мужика — старого крестьянина. Отведя его в сторонку, он что-то зашептал ему на ухо. О чем он говорил? Старик повернулся и посмотрел на меня пристально, с любопытством, которого раньше не проявлял. Его глаза заблестели, словно от неожиданного удовлетворения. Он подошел ко мне.

— Хотите еще молока? — любезно спросил он и сам принес его мне.

Я спросил, кто играет на фисгармонии. С забавной скромностью старик опустил глаза и ничего не сказал. Но девочка, указывая пальцем на крестьянина, поспешно вставила:

— Это дедушка.

— Я люблю музыку, — сказал я. — Может, сыграете что-нибудь попозже?

Ах! Почему все сразу изменилось — исчезли подозрения, рассеялись страхи? Я интуитивно почувствовал перемену. Финн каким-то образом пробудил у грубого старика интерес ко мне (сказал ему, кто я?), но своим мимолетным вопросом я коснулся его самой большой слабости — музыки!

Итак, дядя Егор (как я его называл) достал старый, истрепанный сборник немецких гимнов, купленный им на рынке в Петрограде, и с некоторой неуверенностью и трогательным смущением уселся за старую фисгармонию. Его толстые, мозолистые пальцы с черными ногтями неуклюже тыкались в клавиши, а верхние ноты, соединенные копулами в октавы, он играл одним пальцем руки. Он нажимал на педали, как будто отбивал ритм, и пока он играл, его лицо подергивалось, а дыхание замирало. Было видно, что музыка заставила его забыть обо всем. Свою ветхую фисгармонию он ценил больше всего на свете — по сути, для него она была чем-то не от мира сего. Несмотря на всю свою крестьянскую неотесанность, он был истинным русским.

— А хотите, я вам что-нибудь сыграю? — спросил я, когда он закончил.

Дядя Егор неуклюже встал из-за фисгармонии и смущенно улыбнулся, когда я похвалил его за игру. Я сел и сыграл ему несколько его гимнов и несколько других простых мелодий. Когда я перебирал гармонии, он зачарованно следил за мной. Он склонился над инструментом, не спуская с меня глаз. Вся грубость сошла с его лица, и тень слабой улыбки мелькнула на губах. Я увидел в его глазах глубокую синеву.

— Сядь-ка еще, сынок, поиграй мне, — говорил мне еще несколько раз позже.

В полдень я лег на кровать дяди Егора и крепко заснул. В три часа меня разбудили к обеду, состоявшему из большой миски кислых щей, которые мы все ели коричневыми отполированными деревянными ложками, по очереди опуская их в миску. Дядя Егор прошел в угол комнаты, достал из мешка огромный каравай и, отрезав большой квадратный кусок, положил его передо мной.

— Ешь хлеба, сколько хочешь, сынок, — сказал он.

Он поведал мне обо всех своих бедах — как в деревне его окрестили «кулаком, буржуем и капиталистом», потому что он держал три лошади и пять коров; как у него «реквизировали» четыре коровы и две лошади; и как половину его земли забрал комитет деревенской бедноты, чтобы основать коммуну.

Комитет деревенской бедноты — это орган, куда не допускали никого из тех, кто благодаря предприимчивости, трудолюбию и бережливости поднялся из низов и добился независимого положения. Вобравшие в себя самых подлых из числа тупых, неграмотных и ленивых крестьян, нищих и бродяг, эти комитеты, наделенные верховной властью, имели право отнимать собственность у зажиточных хозяев и делить ее между собой, причем часть уходила правительству.

Класс крестьян-середняков, то есть тех, кто был на полпути к процветанию, сначала, подстрекаемый агитаторами, встал на сторону бедных в ограблении богатых, пока не начали грабить уже их, и тогда они, вполне естественно, стали врагами большевистской системы. Однако введение военного налога окончательно оттолкнуло от большевиков все крестьянство, поскольку обогатившиеся «бедняки» не желали платить, так как формально считались бедняками, а обедневшие «богачи» не могли платить, потому что у них ничего не осталось. Так и закончился коммунизм в девяти десятых из российских провинций, и это произошло, когда большевики успели поруководить страной всего какой-то год.

— Дядя Егор, — сказал я, — вы говорите, что у вас в уезде есть комитет бедноты. А я думал, что комбеды упразднены. В декабре прошлого года об этом вышел декрет.

— Какая разница, что там пишут? — горько воскликнул он. — Наши «товарищи» делают все, что им вздумается. Не так давно проводили выборы в Советы, и людям приказали выбрать в Советы всех комбедовцев. А теперь говорят, что в деревне надо сделать какую-то «коммуну», где ленивые будут наживаться за счет трудолюбивых. Говорят, что у меня последнюю корову заберут в коммуну. Но мне туда вступить не дадут, даже если я захочу, ведь я «кулак»! Тьфу!

— А когда проводили выборы, — спросил я, — вы голосовали?

Дядя Егор засмеялся.

— Я-то? Да кто мне дал бы голосовать? Я всю жизнь работал, чтобы стать независимым. Когда-то у меня не было ничего, но я работал, пока не обзавелся небольшим хозяйством, думал, все это будет мое. Вот Вася — мой помощник. Но в совете говорят, что я «кулак», и потому не имею голоса!

— Кто работает в коммуне? — спросил я.

— Да кто их знает? — ответил он. — Они не из наших мест. Они думали, что бедняки к ним пойдут, потому что беднякам обещали наше зерно. Но комитет забрал все зерно себе, так что бедняки ничего не получили и страшно осерчали. Ах, сыночек, — с горечью воскликнул он, — ты знаешь, чего хочет Россия? Россия, сынок, хочет Хозяина — Хозяина, который порядок наведет, а не то, что сейчас, когда каждый подлец притворяется хозяином. Вот чего надо России!

«Хозяин» — сейчас это одно из самых опасных слов в России, потому что оно самое естественное!

— Вы имеете в виду царя? — нерешительно спросил я.

Но дядя Егор только пожал плечами. Он сказал все, что хотел.

В ту ночь я спал на шатком деревянном настиле рядом с дядей Егором под одними с ним покрывалами и одеялами. Перед тем как мы легли, он долго шептался с моим финским проводником, потому что рано утром мы уезжали в Петроград, и нужно было договориться насчет того, чтобы нас довезли до ближайшей станции окольными путями, так чтоб нас не остановили на дороге. Я уже почти заснул, когда рядом со мной в постель залез дядя Егор.

Мы встали задолго до рассвета и стали готовиться в дорогу. Мы с финном должны были ехать с дядей Егором и одной из его дочерей. Чтобы не попасться патрулям, поехали обходными путями по полям. Дядя Егор взял с собой дочь, чтобы попробовать контрабандой доставить в город бидон молока. Что он сам собирался делать, не знаю. Он не желал мне говорить.

Мы приехали на вокзал в четыре утра, и здесь я попрощался со своим финским провожатым, который возвращался на санях. Он категорически отказался принять какое-либо вознаграждение за оказанные мне услуги.

Наш поезд, единственный за весь день, должен был отправляться в шесть, и станция с железнодорожной платформой гудели, как улей. Пока девушка покупала билеты, мы пытались найти место. Все вагоны казались забитыми под завязку, а на платформе еще кишели крестьяне с мешками за спиной и молочными бидонами, спрятанными в узлах, которые они держали в руках. Не сумев сесть в товарный вагон или вагон третьего класса, где при такой давке было бы теплее, мы попробовали устроиться в единственном вагоне второго класса, который, как оказалось, еще не был заполнен. В конце концов в купе, рассчитанном на шесть человек, поместилось четырнадцать.

Наконец поезд тронулся. Крепко зажатый между дядей Егором и его дочерью, я сидел и дрожал. По дороге поезд обыскали красногвардейцы, и выяснилось, что половина якобы бидонов с молоком у крестьян доверху была забита спичками! Пока гвардейцы шли по вагону, воцарилась всеобщая паника. Кто-то прыгал из окон и убегал. Кто-то прятался под поездом до тех пор, пока длился обыск, а потом доброжелатели втаскивали их обратно через окно.

Дело в том, что большевистское правительство наложило особое эмбарго на спички, как и на многие другие товары общего пользования, из-за чего их было практически невозможно достать. Так что когда тебе все-таки удавалось раздобыть их у «мешочников», как называли людей, провозивших продукты в город в мешках и узлах, вместо копейки за коробок, как они стоили раньше, приходилось платить в тысячу раз больше — десять рублей — и считать, что тебе еще повезло. Правительство, разумеется, планировало таким образом разделить подобные предметы первой необходимости поровну между гражданами, но советские ведомства были настолько некомпетентны и коррумпированы и настолько задушены бюрократией, что до распределения не доходило ничего или почти ничего, и гонимых «мешочников» в народе считали благодетелями.

Как-то в дороге один из крестьян наклонился к дяде Егору и, посмотрев на меня, тихо спросил его, не приехал ли его спутник «оттуда», то есть из-за границы; в ответ дядя Егор сильно пнул его, и это все объяснило, и больше никто ничего не говорил.

Когда обыскивали поезд, я пережил один неприятный момент. Несмотря на все свои злоключения, я все еще цеплялся за сверток с туфлями для Марии. Поскольку он был привязан у меня к поясу, я не потерял его, даже когда упал в ручей. Когда пришли с обыском, несколько человек встали, но, так как у меня не было ни молочного бидона, ни мешка, я отошел в уголок и сел на свой сверток. Солдат велел мне подвинуться и показать, что в углу, и я сдвинулся вместе с туфлями так, что и то и другое место оказались пустыми. К счастью, он не заставил меня встать, потому что новые туфли могли взяться только «оттуда».

В девять часов мы приблизились к развалюхам Охтинского вокзала, с которого мы с миссис Марш бежали в декабре, и там я увидел необычайное зрелище — попытку помешать мешочникам проникнуть в город.

Пока мы толкались в коридоре в ожидании, когда толпа перед нами выйдет из вагона, я услышал, как дядя Егор и его дочь быстро и негромко переговариваются друг с другом.

— Я брошусь бегом, — прошептала его дочь.

— Хорошо, — ответил он так же тихо. — Встретимся у Нади.

В тот же миг, как мы сошли на платформу, дочь дяди Егора исчезла под вагоном, и больше я ее не видел. На обоих концах платформы стояли вереницы вооруженных солдат в ожидании натиска пассажиров, которые, слезая с поезда, тут же разбегались во все стороны. Как описать эту сцену неописуемого столпотворения! Солдаты бросились за убегающими пассажирами, грубо хватали одиночек, в основном женщин, наименее способных защитить себя, срывали мешки у них со спины и вырывали из рук.

Пронзительные крики, визг, вой звенели в воздухе. Между вагонами и на краю вокзала можно было видеть счастливчиков, которым удалось сбежать, они подавали отчаянные знаки тем, кому не повезло и кто все еще пытался не попасться в руки солдат.

— Сюда! Сюда! — как безумные, кричали они. — Софья! Маруся! Акулина! Варвара! Быстрей! Ходу!

В тщетных попытках утихомирить толпу солдаты стали стрелять в воздух, но только усилили панику и смятение. Ругательства и проклятья сыпались на них из бурлящей массы пытающихся сбежать. Мне на глаза попалась одна женщина, у нее шла пена изо рта, по щеке текла кровь, а обезумевшие глаза вылезали из орбит, она яростно царапала ногтями лицо огромного матроса, который прижимал ее к платформе, в то время как его товарищи отбирали у нее мешок.

Сам не понимаю, как я выбрался из этого бедлама, но меня унесло потоком бегущих мешочников по Охтинскому мосту в сторону Суворовского проспекта. Только там, в миле от станции, люди сбавили скорость, перейдя быстрый шаг, и постепенно рассеялись по переулкам, чтобы сбыть свою драгоценную ношу нетерпеливым покупателям.

Совершенно сбитый с толку, я ковылял по улице, и обмороженные ноги причиняли мне сильную боль. Я задумался, имеют ли мои соотечественники хоть какое-то представление о том, какой ценой петроградцы вырывают даже предметы первой необходимости из мертвой хватки «коммунистических» правителей. Все еще размышляя об этом, я вышел на Знаменскую площадь перед Николаевским вокзалом, место, видевшее немало яростных сцен в дни Великой революции.

В крыше вокзала до сих пор виднелась дыра, откуда в те дни протопоповская полиция из пулемета обстреливала толпу. Я наблюдал за этой сценой из маленькой ниши неподалеку, на углу Невского. Пока я смотрел, люди нашли еще одного полицейского на крыше дома напротив. Его сбросили через парапет. Он с тяжелым глухим ударом упал на тротуар и лежал неподвижно. Я вспомнил, как все внезапно стало очень тихо, когда я смотрел через дорогу на его труп, хотя монотонная пулеметная очередь все еще тарахтела с вокзальной крыши.

Но на следующий день новая песня зазвучала в сердцах людей — песня Надежды и Свободы. «Теперь воцарится справедливость», — говорили люди. Ибо было сказано: «Отныне не будет ни царских порядков, ни царской полиции!»

Сегодня, два года спустя, стояло такое же чудное зимнее утро, как в те дни марта 1917 года. Солнце смеялось над глупыми поступками людей. Но песня Надежды стихла, и на лицах людей застыл отпечаток голода, горя и ужаса — ужаса перед той же самой царской полицией! Ибо эти другие, не совершавшие революции, но вернувшиеся по наущению врагов России, дабы отравить ее, так вот эти другие скопировали царские методы и, восстановив царскую полицию, полностью их усвоили. Они заявляли, что те, кто совершил революцию, на самом деле ее враги! Поэтому новые хозяева вновь посадили их в тюрьмы и повесили другие флаги. Здесь, на Невском проспекте, в это зимнее утро на ветру все еще трепыхались лохмотья выцветших красных флагов, замаранных лозунгами, которыми они одурачили русских рабочих и крестьян. Посреди площади все еще стояли неубранные ветхие, полуразвалившиеся остатки трибун и помостов, воздвигнутых четыре месяца назад в честь годовщины большевистской революции. Повсюду плакаты кричали не о свободе и справедливости — «буржуазных предрассудках», а о диктатуре пролетариата (иногда лицемерно именуемой «братством рабочих»), о классовой войне, о мече, о крови, о ненависти и мировой революции.

Оторвавшись от этих горьких раздумий, я поднял глаза и увидел дядю Егора, с которым мы разошлись в суматохе на вокзале. Я хотел отблагодарить его за еду и кров.

— Дядя Егор, — спросил я его, — сколько я вам должен?

Но дядя Егор покачал головой. Он не желал от меня никакой платы.

— Ничего не надо, сынок, — ответил он, — ничего. И возвращайся, когда захочешь. — Он оглянулся и, понизив голос, осторожно добавил: — А если тебе когда-нибудь понадобится… убежать… или спрятаться… или что-нибудь в этом роде… ты знаешь, сынок, на кого тебе положиться.

Глава 9

Метаморфоза

Больше я дядю Егора не видел. Иногда я думаю, что с ним сталось. Наверно, он по-прежнему там, и он — победитель! Русский крестьянин — верховный хозяин русской революции, как большевики убеждаются на собственном горьком опыте. Однажды, несколько месяцев спустя, я таки отправился к нему, рассчитывая на его помощь, чтобы скрыться от преследования, но мне пришлось повернуть назад. Дядя Егор жил в очень труднодоступном месте, и железнодорожная ветка, по которой я должен был ехать, позднее оказалась в зоне боевых действий, движение стало затруднительным, а иногда поезда вообще не ходили.

Однако была веская причина, по которой я не решался вернуться к дяде Егору, за исключением крайней необходимости. Он мог меня не узнать — и это возвращает нас к моей истории.

В то холодное февральское утро, шагая по городу, я ощущал атмосферу особого волнения и сдержанной тревоги. Небольшие отряды гвардейцев — в основном латышей и китайцев — спешили туда-сюда, свидетельствуя об особой активности ЧК. Я раздобыл советские газеты, но они, разумеется, ни словом не обмолвились о том, что происходит неладное. Только позже я узнал, что в последние несколько дней производились многочисленные аресты предполагаемых контрреволюционеров и что одновременно были приняты меры по предотвращению ожидаемой вспышки рабочих забастовок.

Как обычно, в обход я добрался до пустой квартиры номер 5. Я был уверен, что для меня это самое безопасное место, туда я и наведывался первым делом. Оттуда звонил Журналисту, Доктору и еще паре человек узнать, все ли у них в порядке. Если никто не «заболел», не «попал в больницу» и к нему не нагрянула «нежданная родня из деревни», я отправлялся к ним, чтобы прощупать почву и узнать, не случилось ли чего за время моего отсутствия.

Общая атмосфера беспокойства заставила меня с особой осторожностью подобраться к квартире. Улица была почти безлюдной, двор — все таким же грязным и шумным, как всегда, и единственный, кто попался мне во дворе, когда я шел по нему, стараясь не дышать, был отвратительный нищий, который трясся, как от лихорадки, и, вероятно, в поисках еды копался в наваленных в углу вонючих мусорных кучах. Его челюсти механически двигались, как будто жуя, и он поднял глаза с виноватым видом, словно застигнутая за шалостью собака. Поднимаясь по лестнице, я бросил ему из окна немного денег, не дожидаясь, пока он их заберет.

Дойдя до пятой квартиры, я внимательно прислушался, стоя у задней двери. Внутри не раздавалось ни звука. Я уже хотел было постучать, как вдруг вспомнил беднягу во дворе. У меня возникла идея — дать ему еще сорок рублей и велеть подойти и постучать. А я тем временем послушаю внизу лестницы, и, если услышу незнакомые голоса у двери, у меня будет время скрыться. В любом случае этого жалкого бродягу никто арестовывать не будет. Но его уже не было во дворе, и я пожалел, что бросил ему деньги и прервал его трапезу. Несвоевременная щедрость! Я опять поднялся по лестнице и приложил ухо к двери.

Тук-тук-тук! — смело постучал я, так ничего и не услышав, и тут же снова приложил ухо к замочной скважине, дожидаясь ответа.

Пока что все было тихо. Я нетерпеливо стукнул в дверь еще раз, громче. Тогда послышались шаркающие шаги в коридоре. Не дожидаясь, я бросился по лестнице на площадку нижнего этажа. Кто бы ни шел к двери, торопливо соображал я, наверняка он, не увидев никого снаружи, выглянет через железные перила. Если это окажется незнакомый человек, я скажу, что ошибся дверью, и рвану оттуда.

Скрипнул ключ в ржавом замке, и дверь с трудом распахнулась. Босые ноги подошли к перилам, и чье-то лицо выглянуло из-за них. Сквозь решетку снизу я увидел тупое и неотесанное лицо паренька — Гриши, сменившего Марию.

— Гриша, — крикнул я, поднимаясь по лестнице, чтобы подготовить его к моему возвращению, — это ты?

На ничего не выражавшем лице Гриши мелькнула слабая улыбка.

— Ты один дома? — спросил я, подойдя.

— Один.

Гриша запер дверь и пошел за мной в квартиру. Там было душно после трех недель беспрепятственного накопления пыли.

— А где Мария? Смотри! Я привез ей прекрасную пару новеньких туфель. А тебе плитку шоколада. Вот!

Гриша взял шоколад, буркнул спасибо и, отломив кусочек, медленно поднес его ко рту.

— Ну так что ж? Есть новости, Гриша? Мир все еще крутится?

Гриша уставился на меня и, готовясь к речи, старательно передвинул содержимое рта за щеку. Осуществив процесс, он сглотнул и как-то невнятно выдал такой неожиданный вопрос:

— Вы Кры… Кры… Крылен-ко?

Крыленко! Как, черт возьми, этот парень узнал мою фамилию Крыленко, или Афиренко, или Маркович, или как угодно еще? Он знал меня только по имени как Ивана Ильича, бывшего друга своего хозяина.

Но Гриша, похоже, в ней не сомневался. Не дожидаясь ответа, он продолжил:

— За вами опять приходили сегодня утром.

— Кто?

— Человек с двумя солдатами.

— И спрашивали Крыленко?

— Да.

— А ты что сказал?

— То, что вы мне велели, Иван Ильич. Что вы надолго уехали и, может быть, вовсе не вернетесь.

— Каким же чудесным образом, хотел бы я знать, ты обнаружил связь между мной и кем-то по фамилии Крыленко?

— Они вас описали.

— Что они сказали? Повтори в точности.

Гриша неловко переминался с ноги на ногу. Его туго-думный мозг напрягся, вспоминая.

— Высокий… вроде как, сказали, черная борода… волосы длинные… нет одного переднего зуба… говорит не совсем по-нашему… ходит быстро.

Неужели Гриша сочиняет? Да нет, ему не хватит ума! Я подробно расспросил его, когда первый раз пришли незваные гости, и заставил повторить каждое сказанное ими слово и как он им отвечал. Тогда я убедился, что это правда. Меня знали лично и ждали моего возвращения.

— Сегодня уж второй раз, — сказал Гриша. — Первый-то раз было еще несколько дней назад. Они все оглядели, шкафы пораскрывали, да ничего не нашли и ушли. «Уехал», — сказал один остальным. «Ничего тут нет, оставлять кого-то бесполезно. Когда он вернется?» — спрашивает он меня. «Знать не знаю, — говорю ему. — Может, и никогда», — говорю. Потом, когда они явились сегодня спозаранку, я им сказал то же самое.

Немного подумав, я убедился, что есть только один план действий. Надо как можно быстрее уходить из квартиры. А насчет следующего шага решать уже на улице.

— Гриша, — сказал я, — ты все правильно сделал. Если кто-нибудь еще будет меня спрашивать, скажи, что я навсегда уехал из города и никогда не вернусь. Мария знает?

— Мария все еще в деревне. Я не видел ее две недели.

— Хорошо, скажи ей то же самое, потому что это правда. Прощай.

Выйдя на улицу, я стал думать. Разве не лучше было велеть Грише просто сказать, что никого не было? Но Гриша обязательно напортачит, как только ему устроят перекрестный допрос, и тогда его могут счесть сообщником. Так или иначе, было уже слишком поздно. Теперь надо подумать о том, как быстро и до неузнаваемости изменить внешность. Ближе всего было дойти до Журналиста. Если он не сможет мне помочь, я просижу там до ночи, а потом пойду к Доктору.

Прихрамывая на больные ноги, замотав лицо шарфом, как будто у меня разболелся зуб, я дошел до дома Журналиста. Слава богу, он жил на втором этаже, так что мне пришлось подняться только на один лестничный марш.

С другой стороны улицы я внимательно осмотрел дом снаружи. Сквозь стеклянную дверь я никого не увидел в вестибюле, не было ничего подозрительного. Я пересек улицу и вошел в дом.

Кафель на полу был выщерблен и давно нуждался в ремонте, но я на цыпочках бесшумно прокрался по выбитым плиткам. И тут, уже поставив ногу на нижнюю ступеньку, я остановился как вкопанный. Что там за шум на лестничной площадке прямо над моей головой? Я внимательно прислушался.

Шепот.

Видимо, на площадке второго этажа было два или три человека, они тихо переговаривались, и по их голосам было ясно, что они находятся прямо перед дверью Журналиста. Я уловил слово «отмычка», и кто-то зазвенел связкой ключей, и потом один из них, судя по звуку, вставили в замок.

Возможно, воры. Но в те дни, когда у буржуев уже не почти нечего было экспроприировать, кражи со взломом становились все реже, да и вообще, почему они выбрали именно квартиру Журналиста и полезли в нее средь бела дня? Гораздо вероятнее, что квартиру решили подвергнуть внезапному обыску и хотели застать ее обитателя или обитателей врасплох, не дав им времени что-либо спрятать. Так или иначе, воры это или обыск, мне там не место. Я повернулся и на цыпочках торопливо направился к выходу.

И очень глупо было с моей стороны торопиться! Ведь я должен был помнить, в каком состоянии кафельный пол. Отвалившаяся плитка загрохотала под моими ногами, словно булыжник, шум донесся наверх, и по лестнице загремела пара тяжелых сапог. В любом случае мне было лучше оказаться снаружи, чем внутри, поэтому я не остановился, но, когда хотел было выскользнуть на улицу, сзади меня задержал рослый и грузный рабочий в кожаной куртке с патронташем. Он приставил с револьвер к моей голове.

Спорный вопрос, какая тактика эффективней, когда тебя загнали в угол, — вызывающе рассмеяться с наглой отвагой или изобразить спятившего идиота. Доведенные до совершенства, оба способа вытащат тебя практически из любой передряги при условии, что твой противник проявит хоть малейшее сомнение или нерешительность. От моей тогдашней замученной и замызганной наружности до вида полного слабоумия оставался всего один шаг, поэтому, когда человек с патронташем наставил на меня револьвер и строго спросил, что я тут делаю, я встретил его взгляд испуганными, мигающими глазами, дрожа всем телом, пуская слюни и что-то лепеча.

— Стоять! — крикнул он. — Что ты тут ошиваешься?

Голос его звучал хрипло и угрожающе.

Я невинно посмотрел поверх его головы на косяк двери.

— Это… это дом 29? — промямлил я, и мое лицо исказилось безумным оскалом. — Да, 29… а я… я думал, что это дом 39, м-мне туда надо. Спасибо.

Бормоча и идиотски ухмыляясь, я захромал прочь, словно калека. Каждую секунду я ожидал окрика и приказа остановиться. Но он просто таращился на меня, и я вспомнил, что раньше уже видел именно такой взгляд на лице другого человека, которого встретил в доме Марша в день моего первого приезда в Петроград. Пока я ковылял, моргая и разглядывая все вывески на лавках и домах, когда проходил мимо, я краем глаза заметил, что человек с патронташем опустил револьвер. Потом он повернулся и снова вошел в дом.

— Боюсь, лезвие затупилось, — заметил Доктор, достал бритву «Жиллетт» и положил ее на стол передо мной. — Меня бреет нормально, но у меня мягкий подбородок. Человек, который провезет в эту страну коробку бритв, заработает целое состояние. Вот кисточка и мыло — мой последний кусок.

Был поздний вечер того же дня. Я сидел в кабинете Доктора перед зеркалом, готовясь к мучительной хирургической операции, а именно к удалению тупой безопасной бритвой косматого клубка растительности, которая почти шесть месяцев украшала мои щеки, подбородок и нижнюю губу.

Доктор, как видите, все еще был на свободе. С некоторым трепетом я подошел к его дому в тот день, когда все, казалось, шло наперекосяк. Но мы с ним заранее договорились о знаке, по которому я мог судить, опасно ли мне приходить или нет. Он поставил на окно большой ящик так, чтобы его было видно с улицы. Отсутствие ящика служило сигналом опасности. Доктор предложил такой способ столько же ради своего спокойствия, как и моего: он не хотел, чтобы я притащился к нему в тот самый момент, когда он будет препираться с делегацией из дома номер 2 по Гороховой улице, так как ни один дом в городе не мог зарекаться от этих непрошеных гостей. Но ящик стоял на окне, поэтому я был у Доктора.

Перед тем как взяться за бритву, я, сколько мог, постриг бороду ножницами. Даже это уже значительно изменило мою внешность. Потом я намылил кисточку и взял в руку бритву — но чем меньше будет сказано о последовавших мучениях, тем лучше! Затем Доктор взял на себя роль парикмахера. Он отрезал мои лохмы и, хотя в этом не было необходимости, покрасил мне волосы в угольно-черный цвет с помощью какой-то оказавшейся у него немецкой краски.

За исключением одной детали, мое преображение было завершено. Разрезав лацкан пиджака, который я решил выбросить, я извлек бумажный пакетик и вынул оттуда содержимое — мой отсутствующий зуб, бережно сохраненный именно на такой чрезвычайный случай. Кусочек ваты прекрасно служил затычкой. Я вставил зуб в зияющую щель в верхнем ряду зубов, и то, что еще недавно было дьявольской ухмылкой, превратилось в улыбку столь же приятную (надеюсь), как и у любого другого нормального человека.

Чисто выбритый, коротко остриженный, опрятного, но небогатого вида человек в очках, который на следующее утро спускался по лестнице Доктора, одетый в его же старый костюм, напоминал лохматого хромого безумца вчерашнего дня не более, чем кухарка, спускавшаяся перед ним. Кухарка должна была отвлечь внимание привратника, если тот окажется на месте, чтобы он не заметил выходящего человека, которого никогда не видел входящим. Поэтому, когда кухарка исчезла в похожей на пещеру каморке привратника прямо за входной дверью, закрыв спиной маленькое стеклянное окошко, через которое он или его жена всегда смотрели на проходящих, и о чем-то с ними оживленно заговорила, я незамеченным выскользнул на улицу.

В разбитых, но больших ботинках, которые подыскал мне Доктор, я мог идти медленно, не хромая. Но я опирался на трость, и это добавило любопытный штрих к моему новому образу, который, пожалуй, можно описать как слабого здоровьем, недоедающего «интеллигента» вроде студиозуса. Факт остается фактом: в эти дни, когда из-за хромоты я не мог быстро ходить, тем не менее я без всяких помех выбирался из любой облавы на «спекулянтов» и ходил через любые мосты, и у меня даже ни разу не спросили документы.

Мне потребовалось несколько дней, чтобы полностью привыкнуть к новой наружности. Я то и дело невольно смотрелся в зеркала и витрины на улице — меня забавляло собственное отражение. В течение последующих недель и месяцев я встречал нескольких человек, с которыми раньше поддерживал связь, и хотя некоторые из них смотрели мне прямо в глаза, никто меня так и не узнал.

Примерно через неделю, идя по набережной, я, к своему удивлению, заметил на другой стороне улицы друга Мельникова выборгских времен, которого надеялся найти в Финляндии, — Ивана Сергеевича. Он был хорошо замаскирован под солдата в изношенных ботинках и потрепанной фуражке. Я в неуверенности последовал за ним и несколько раз прошел туда и обратно мимо него, убеждаясь в том, что это именно он. Но шрам на щеке не оставлял сомнений. Итак, дождавшись, пока он подойдет к воротам сада на западе от Зимнего дворца, где убирали стену с императорскими монограммами, я приблизился к нему сзади.

— Иван Сергеевич, — негромко позвал я.

Он замер, не оглядываясь.

— Не бойтесь, — продолжил я, — идите в сад, через минуту вы меня узнаете.

Он осторожно последовал за мной в нескольких шагах, и мы сели на скамейку среди зарослей. В этом маленьком саду когда-то прогуливались бывшие императоры и императрицы, когда жили в Зимнем дворце. В былые времена, до революции, я часто спрашивал себя, что же скрывается за массивными стенами и оградами с императорскими монограммами. Но это был всего лишь небольшой огороженный сад с извилистыми дорожками, кустарником и фонтаном.

— Боже мой! — в изумлении воскликнул Иван Сергеевич, когда убедился, что я — это я. — Возможно ли это? Вас не узнать! А я как раз вас искал.

— Меня?

— Да. Вы разве не знаете, что Зоринский в Финляндии?

Опять Зоринский! Хотя прошла всего неделя, мне казалось, будто немало времени утекло с тех пор, как я в последний раз пересекал границу, и эпизод с Зоринским уже принадлежал далекому прошлому — когда я был кем-то и чем-то другим. Я удивился тому, насколько мало меня взволновало упоминание его имени. Все мои мысли уже занимала новая политическая ситуация.

— Правда? — ответил я. — Я сам недавно ездил в Финляндию, отчасти именно затем, чтобы повидаться с вами по поводу этого самого типа. Я видел вашу жену. Но, кажется, о нем никто ничего не знает, и меня это уже не волнует.

— Вы и представить себе не можете, какой опасности избежали, Павел Павлович. Я расскажу вам то, что знаю. Когда жена передала мне, что Варя арестована и что вы поддерживаете связь с Зоринским, я вернулся в Финляндию и, хотя большевики приговорили меня к расстрелу, немедленно отправился в Петроград. Видите ли, Зоринский…

И Иван Сергеевич поведал мне поистине странную историю. Я забыл некоторые подробности, но дело обстояло примерно так.

Зоринский под другим именем служил офицером в старой армии. Отличался безрассудной храбростью на фронте и пьянством в тылу. Во время войны он понес финансовые потери, был замешан в попытке растраты полковых денег, а позже пойман на шулерстве. Ему предложили уйти в отставку, но через некоторое время восстановили, так как он потребовался на военной службе. Он снова отличился в боях, но незадолго до революции его окончательно выгнали из полка, на этот раз за должностной проступок. Известно, что в 1917 году у него сорвалось несколько грандиозных сделок спекулятивного и сомнительного характера. Затем он на время исчез, но летом 1918 года оказалось, что он живет в Петрограде под разными именами, якобы скрываясь от большевиков. Хотя его коммерческие сделки, как правило, оканчивались провалами, он всегда жил на широкую ногу. Именно этот факт и некоторая странность поведения заставили Ивана Сергеевича отнестись к нему с большим подозрением. Он нашел людей, которые проследили за ним, и достоверно установил, что Зоринский пытается проникнуть в различные контрреволюционные организации по поручению большевиков.

Вскоре после этого Ивана Сергеевича арестовали при таких обстоятельствах, которые свидетельствовали о том, что выдать его мог только Зоринский. Но в ту же ночь, когда его должны были расстрелять, он сумел бежать: вырвался из-под охраны и бросился через парапет в Неву. В Финляндии, куда он бежал, Иван Сергеевич познакомился и подружился с Мельниковым, который после ярославского дела и собственного побега помог наладить регулярную связь с Петроградом, а иногда и сам бывал в городе.

— Конечно, я рассказал Мельникову о Зоринском, — сказал Иван Сергеевич, — хотя откуда мне было знать, что Зоринский его выследит. Но он обвел вокруг пальца нас обоих.

— Тогда почему же Мельников связался с ним? — спросил я.

— Насколько я знаю, он никогда не встречался с Зоринским.

— Как? — воскликнул я. — Но Зоринский говорил, что хорошо его знает, и всегда называл «старым другом»!

— Зоринский, возможно, видел Мельникова, но никогда не разговаривал с ним, насколько мне известно. Мельников дружил с некой Верой Александровной, которая держала подпольное кафе, — вы там бывали? Ах, если б знать, что Мельников рассказал вам о нем, я бы вас предупредил. От других бежавших из Петрограда я узнал, что Зоринский тоже бывал в кафе. Он просто поджидал там Мельникова.

— Вы хотите сказать, что он сознательно его выдал?

— Никаких сомнений. Просто, как дважды два. Мельников был известным и очень опасным контрреволюционером. Зоринский состоял на службе в ЧК, где ему, разумеется, хорошо платили. Он же предал и Веру Александровну с ее кафе. Наверно, получал за каждую голову. Мне рассказывали об этом.

— Тогда почему он не выдал и меня? — недоверчиво спросил я.

— Полагаю, вы снабжали его деньгами?

Я рассказал Ивану Сергеевичу всю историю; о том, как я познакомился с Зоринским, о его предложении освободить Мельникова, о 60 тысячах рублей и прочих суммах на «случайные расходы» — всего примерно на 100 тысяч. Еще я рассказал ему о ценной и точной информации, которую предоставлял мне Зоринский.

— Это вполне в его духе, — сказал Иван Сергеевич. — Он работал на обе стороны. Полагаю, он уже не рассчитывал получить от вас больше, чем эти сто тысяч, поэтому и уехал в Финляндию. Видимо, здесь с вами что-то произошло, потому что он хотел помешать вашему возвращению в Россию и предстать вашим спасителем. Не правда ли, ведь с вами что-то случилось?

Я рассказал ему, что красные нашли квартиру Журналиста и номер 5, но, если только за мной не было слежки, какой я не заметил, то у меня отсутствовали причины полагать, что Зоринский мог раскрыть какой-то из этих адресов. Он мог выдать фамилию Крыленко, но откуда он узнал адреса?

И тут я вспомнил, что всегда звонил Зоринскому исключительно из пятой квартиры и от Журналиста, потому что только там я мог быть уверен, что меня не подслушивают. Я сообщил об этом совпадении Ивану Сергеевичу.

— Ага! — воскликнул он, очевидно считая этот факт доказательством. — Конечно же, он навел справки о ваших номерах сразу после ваших разговоров! Но он не выдавал вас, пока вы продолжали ему платить. Кроме того, он, несомненно, надеялся в конце концов раскрыть какую-то более крупную организацию. Что же до вашего разоблачения, то это можно было сделать в любой момент, и награда была гарантирована ему всегда. Может быть, он получил бы еще сто тысяч за адреса, на которых вы часто бывали. А потом, в Финляндии, он, понимаете ли, предостерегает вас от возвращения и получает еще немного денег за очередную неоценимую услугу. Да он пришел в ярость, узнав, что вы только что ускользнули.

Из окон Зимнего дворца в сад смотрели любопытные глаза. Две фигуры, так долго сидящие на морозе в кустах, рано или поздно вызвали бы подозрения. Мы встали и пошли на набережную.

Усевшись на одну из каменных скамеек у реки, Иван Сергеевич рассказал мне много интересного. Из этого разговора сложилась совершенно новая картина. Помимо прочего, он сообщил, что Варю только что освободили из тюрьмы и что вечером он собирается взять ее с собой и переправить за границу. Он не сумел найти Степановну, но предположил, что она остановилась у каких-то друзей. Я обещал дать ему знать, если когда-нибудь услышу о ней.

— Как по-вашему, Зоринский вернется в Россию? — спросил я.

— Понятия не имею, — последовал ответ, и потом, поглядев на мою изменившуюся физиономию, он засмеялся и сказал: — Но сейчас у вас точно нет никаких причин опасаться, что он вас узнает!

Такова была странная история Зоринского, как мне ее изложил Иван Сергеевич. Больше никто мне ее не подтвердил, но у меня не было оснований в ней сомневаться. Она полностью укладывалась в мой собственный опыт. И Зоринский был лишь одним из многих. Как заметил Иван Сергеевич: «Боюсь, что таких Зоринских немало, и они — погибель и позор нашего класса».

Еще дважды впоследствии судьба резко напоминала мне об этом необычайном типе, который, как выяснилось, действительно вернулся в Россию. Сначала от знакомых Ивана Сергеевича я узнал, что Зоринский думал, будто я вернулся в Петроград, и с восхищением рассказывал кому-то, что своими глазами видел, как я ехал по Невскому проспекту в парном экипаже в компании одного из главных большевистских комиссаров!

Второй случай произошел несколько месяцев спустя, когда я заметил его в дверях дома, в элегантном синем френче и бриджах до колен, когда он собирался сесть на мотоцикл. Я сходил с трамвая, когда наши взгляды встретились. Я тут же остановился и стал протискиваться обратно в толпу пассажиров. На мне была форма красноармейца, и я боялся, что он узнает меня не по внешности, а по другой, довольно нетривиальной причине. Порой под влиянием внезапно нахлынувших эмоций происходит своего рода бессловесное телепатическое общение, даже не зависящее от расстояния. Со мной такое случалось несколько раз. Прав я был или не прав, но подозревал, что это случится и сейчас. Я пробрался к началу вагона, и, когда оглянулся поверх голов пассажиров, мне почудилось (возможно, это была просто игра воображения), что я вижу глаза Зоринского, также смотрящего поверх голов на меня.

Я не стал медлить, чтобы убедиться, так ли это. Это случилось на Загородном проспекте. Проезжая Царскосельский вокзал, я соскочил с трамвая прямо на ходу, пригнулся, пока он не проехал, и сел в другой, который шел в противоположную сторону. На вокзале я спрыгнул, вошел в здание и просидел среди орды крестьян и «спекулянтов» до сумерек.

В конце концов я узнал, что большевики расстреляли Зоринского. Если так, то подобная ирония судьбы стала весьма подходящим завершением его карьеры. Может быть, они узнали, что он опять служит двум или более господам. Но эта новость меня не тронула, поскольку мне уже было все равно, жив Зоринский или нет.

Часть вторая

Глава 10

Cфинкс

Подробный рассказ обо всем, что я пережил в течение следующих шести месяцев, вышел бы за рамки, которыми я вынужден ограничиться в этой книге. Часть, я надеюсь, ляжет в основу моего будущего повествования. Потому что я повстречал других «Степановн», «Марий» и «Журналистов», которым доверял так же безоговорочно, как и прежним, и которые всегда были готовы прийти мне на помощь в беде. Конечно, встречались мне и негодяи, но хотя ищейки с Гороховой снова взяли мой след — и даже подобрались ближе, чем Зоринский, — и раза два я в самом деле чуть не попался им в лапы, все же смог уцелеть, чтобы сейчас рассказать вам обо всем.

Отчасти это связано с тем, что те меры предосторожности, которые я принимал ради того, чтобы оставаться незамеченным, вошли у меня в привычку. Лишь однажды мне пришлось уничтожить ценные документы, а из курьеров, которые в условиях серьезного риска доставляли сообщения из Финляндии и обратно, пропали только двое и, как я полагаю, были схвачены и расстреляны. Однако сообщения, которые они везли (как и любые мои записи), были составлены таким образом, что по ним невозможно было установить ни личности, ни адреса отправителя.

Писал я главным образом по ночам мелким почерком на кальке, держа под рукой каучуковый мешочек длиной около четырех дюймов и утяжеленный свинцом. В случае тревоги все мои бумаги можно было сложить в этот мешочек и за тридцать секунд сунуть его на дно умывальника или унитазного бачка. Я видел, как во время обыска, стараясь найти оружие или инкриминирующие документы, дотошно снимали картины, ковры и книжные полки, переворачивали все вверх тормашками, но никому и в голову не приходило залезть в умывальник или сунуть руку в туалетный бачок.

Через друзей я устроился чертежником на небольшую фабрику на окраине города. Недавно в Нью-Йорке ко мне зашел родственник одного из тамошних чиновников, подпись которого стояла под моими документами и который хорошо известен большевикам. Я показал ему некоторые заметки на эту тему, но он возразил, что, несмотря на все мои попытки напустить туману, все-таки по ним можно проследить связь с участниками событий, большинство из которых, как и их семьи, все еще находятся в России. Поэтому я все вычеркнул. По тем же причинам я умалчиваю о подробностях, касающихся того полка Красной армии, к которому был в конце концов прикомандирован.

Узнав по имеющимся в моем распоряжении военным каналам, что мужчины моего возраста и профессионального статуса вскоре будут мобилизованы и отправлены на Восточный фронт, где наступление Колчака превращалось в серьезную угрозу, я примерно на неделю опередил приказ о мобилизации и ходатайствовал о зачислении меня добровольцем в полк одного знакомого офицера, расквартированный недалеко от Петрограда. Перед тем как пришел ответ, я пережил некоторые вполне естественные колебания, связанные с необходимостью учитывать личность полкового комиссара — убежденного коммуниста, желавшего, чтобы его полк отправили выполнять революционный долг в борьбе с армией Колчака. Однако в решающий момент его повысили и перевели в дивизионные комиссары, и командиру удалось добиться назначения к себе в полк комиссара с довольно шаткими коммунистическими убеждениями, который в конце концов стал почти таким же ярым противником большевиков, как и он сам. Как моего командира, офицера царской армии, ненавидевшего и боявшегося коммунистов, заставили служить в Красной армии, я расскажу позднее.

Однако, несмотря на его плохо скрываемые склонности, этот господин неожиданным и примечательным образом завоевал расположение Троцкого. Получив приказ воспрепятствовать продвижению сил белого генерала Юденича путем разрушения стратегических мостов, он решил взорвать не тот мост и по возможности отрезать путь к отступлению для красных и содействовать наступлению белых. Однако по банальной оплошности рота, посланная им для выполнения этой задачи, взорвала именно что нужный мост, тем самым обеспечив стремительное отступление красных и эффективно остановив продвижение белых.

Несколько дней мой командир тайно посыпал голову пеплом и оплакивал свой провал, причем его горе только усугублялось тем, что ради видимости он должен был объявить благодарность солдатам за то, что они проявили больше смекалки, чем их комполка. Его досада достигла апогея, когда штаб армии выразил ему благодарность за столь своевременную операцию, а через парторганизацию ему официально предложили вступить в привилегированные ряды коммунистов! По мнению моего командира, ничто на свете не могло быть для него оскорбительнее, чем эта непрошеная большевистская честь. Он никак не мог взять в толк, как могу я советовать ему то, что мне самому казалось как нельзя более очевидным, а именно что это предложение ниспослано ему с небес и он должен вцепиться в него обеими руками. Хотя в самой России наступающие белые армии часто изображались воинством благородных и возвышенных рыцарей-крестоносцев, я имел определенные неприятные сведения о царившей в их рядах дезорганизации, и я очень сомневался, что ошибка моего командира могла существенно повлиять на ход событий. Комиссар, которому было наплевать и на тех и на других, прекрасно понимал иронию сложившейся ситуации. Он тоже уговаривал командира взять себя в руки и осознать, как все это смехотворно, в итоге чего неудавшийся изменник псевдопролетарского дела стал коммунистом и, сговорившись с комиссаром, умудрился в течение нескольких недель держать полк в полном бездействии. Завоеванное им доверие позволило легко убедить штаб армии в том, что полк необходимо срочно отправить на подавление мятежей, которых опасались в столице. Однако когда беспорядки действительно вспыхнули, подавлять их приказали войскам, набранным на крайнем юге или востоке, поскольку, как все хорошо понимали, нельзя было рассчитывать на то, что петроградские или московские войска будут стрелять по своим же землякам.

До той поры я старался как можно дольше уклоняться от военной службы, опасаясь, что это может помешать моей разведывательной работе. Но оказалось, что все наоборот, и по многим причинам я пожалел, что не записался в армию раньше. Помимо большей свободы передвижения и привилегий перед штатскими в вопросах жилья, развлечений и проездных билетов, красноармеец получал паек, значительно превосходящий по количеству и качеству пайки гражданского населения. Раньше я получал только полфунта хлеба в день и вынужден был съедать свой скудный обед в грязной общественной столовой, но, будучи красноармейцем, я, помимо обеда и разных мелочей, о которых не стоит упоминать, получал фунт, а когда и полтора фунта довольно сносного черного хлеба, которого при моей привычке к скудному рациону мне хватало, чтобы жить с относительным удобством.

Командир был неплохой человек, нервозный и чувствовавший себя в «партии» не на своем месте, но вскоре он привык и стал пользоваться своими многочисленными привилегиями. Он сослужил мне хорошую службу. Он не раз посылал меня в те места, куда я хотел ехать, с поручениями, которые, как он знал, требуют времени (например, для покупки автомобильных шин, которых было не достать, или разного рода литературы), и я, как и раньше, мог уделять свое главное внимание политической и экономической ситуации.

Как красного солдата меня послали в Москву, где я совещался с Национальным центром[35]— самой многообещающей из политических организаций, чьей целью была выработка программы, приемлемой для русского народа в целом. Ввиду демократического характера этой организации ее с особым рвением выслеживали большевистские власти и в конце концов раскрыли, и ее членов, в числе которых было много социалистов, расстреляли. Из Москвы я также регулярно получал копии сводок об общем положении, которые представлялись в Совет народных комиссаров. В сообщениях из-за границы мне поручалось исследовать вопросы, охватывавшие всю сферу советской администрации, но я не намерен затрагивать здесь эту огромную тему. Меня больше волнует настоящее и непостижимое будущее, нежели прошлое. Я буду говорить только о крестьянстве, армии и «партии». Потому что именно от способности или неспособности коммунистов управлять армией в значительной мере зависит устойчивость большевистского режима, в то время как будущее находится в руках огромной и бессловесной массы простых крестьянских тружеников, столь справедливо именуемой Русским Сфинксом[36].

Глава 11

Красная армия

В день поступления в полк я натянул на себя красноармейскую форму, состоящую из гимнастерки защитного цвета, желтых штанов, обмоток, пары хороших сапог, которые я купил у другого солдата (в армии в то время не выдавали сапог) и серой армейской шинели. На фуражке красовался значок Красной армии — красная звезда с молотом и плугом.

Этот костюм нельзя было назвать форменной одеждой красноармейца, хотя он был не менее форменным, чем любой другой. За исключением отборных частей, одетых в самое лучшее, что только сыскалось на военных складах, рядовые новобранцы одевались как попало, а вместо сапог или ботинок часто носили лапти. Какая горькая ирония и какой многозначительный факт, что в 1920 году, когда я снова наблюдал за Красной армией уже с польского фронта, многие из тысяч бежавших к полякам дезертиров были одеты в форму, которую британцы передали Деникину вместе с множеством другого военного имущества.

— Товарищ командир, — говорил я, являясь к командиру, — разрешите доложить: поставленная задача выполнена.

— Хорошо, товарищ Такой-то, — отвечал он мне, — я сейчас же выслушаю ваш рапорт. — Или: — Будьте готовы завтра к такому-то часу.

Прежние звания царской армии, как и названия многих столичных улиц, были отменены, и вместо «офицеров» стали «командиры». Когда мы оставались наедине, я обращался к нему не «товарищ командир» (разве что в шутку), а по имени — Василий Петрович, и он тоже звал меня по имени-отчеству.

— Василий Петрович, — как-то раз сказал я, — что заставило вас пойти в Красную армию?

— А вы думаете, у нас есть какой-то выбор? — возразил он. — Если офицер не хочет, чтобы его поставили к стенке, ему приходится либо подчиниться приказу о мобилизации, либо бежать из страны. А позволить себе бежать могут только те, у кого здесь не остается родных. — Он достал из кармана толстую записную книжку и, порывшись в ворохе замусоленных и оборванных документов, развернул листок и положил его передо мной. — Вот копия документа, который меня заставили подписать, перед тем как я стал красным командиром. Мы все должны были его заполнить и подписать, и если бы вас обнаружили здесь, то не только я распрощался бы с жизнью, но и моя жена.

Бумага представляла собой машинописный бланк, на котором для начала подробно указывалось имя, звание в старой армии, нынешнее звание, полк, местожительство и т. д. Затем было оставлено пустое место, где новомобилизованный офицер должен был указать исчерпывающий список своих родных с указанием их возраста, адресов и занятий; а внизу после места для подписи следовали такие слова: «Мне известно, что в случае моей измены советской власти мои родные будут арестованы и депортированы».

Василий Петрович развел руками и пожал плечами.

— Я предпочел бы, чтобы мою жену с маленькими дочерьми расстреляли, — с горечью сказал он, — чем отправили бы в красный концлагерь. Мне полагается заставить всех моих подчиненных подписать такие же заявления. Миленькое дело, а? Вам, я полагаю, известно, — добавил он, — что назначение на какой-либо ответственный пост теперь обуславливается наличием близких родственников, которых можно арестовать? (Такой приказ был опубликован в печати.) В наше время счастливый человек тот, у кого нет ни родных, ни имущества, тогда у вас никого не смогут расстрелять[37]. Либо можете действовать по большевистскому принципу, по которому и совесть, и свобода — все это «буржуазные предрассудки». Тогда можете спокойно работать на ЧК и сделать себе состояние.

Не только мой командир, но и большинство служивших в моем подразделении вели подобные разговоры между собой, но исподтишка, опасаясь большевистских соглядатаев. Один паренек из новобранцев оказался на редкость откровенен. Он работал слесарем на заводе на Выборгской стороне. Он настолько не стеснялся в выражениях, что поначалу меня мучали сомнения, не провокатор ли он на плате у большевиков, который нарочно ругает их и тем самым разоблачает тех, кто сочувствует его взглядам. Но он был не из таких. Как-то раз он при мне рассказал, как его самого с товарищами призвали на службу.

— Как только нас мобилизовали, — сказал он, — стали гонять на всяческие собрания. В прошлую субботу в Народном доме (самый большой зал в Петрограде) Зиновьев выступал перед нами битый час, уверял, что мы должны бороться за рабочих и крестьян против капиталистов, империалистов, банкиров, генералов, помещиков, священников и прочих подонков-кровопийц. Потом он зачитал резолюцию, в которой каждый красноармеец клялся защищать красный Петроград до последней капли крови, но только никто не поднял руку, кроме нескольких человек в первых рядах — само собой, их нарочно поставили там, чтобы они голосовали за. Я слышал, как несколько человек заворчали, мол: «Хватит! Мы не овцы, знаем мы, за какую такую свободу вы посылаете нас под пушки». Ну и пройдоха этот Зиновьев! — воскликнул паренек и с отвращением плюнул. — На следующий день — что вы думаете? — читаем в газете, что десять тысяч вновь мобилизованных солдат единогласно приняли резолюцию о защите, как выражаются Зиновьев с Лениным, «рабоче-крестьянского правительства»!

Мало кто осмеливался на такую откровенность — все боялись, как бы четверо-пятеро прикомандированных к полку коммунистов не подслушали и не сообщили куда надо о высказываниях, порочащих большевиков.

Лев Бронштейн, гений Красной армии, ныне широко известный под своим более русским псевдонимом Троцкий, — это второе лицо триумвирата Ленин — Троцкий — Зиновьев, руководящего судьбами русской и мировой революции. То, что эти имена перечисляются именно в этом порядке, а не в порядке «Троцкий, Ленин, Зиновьев», наверное, как нож острый в сердце Троцкого. Его главная и самая заметная черта — непомерное честолюбие; вторая — эгоизм; третья — жестокость; и все три отточены интеллектом и необычайно блестящими талантами. По словам его близких соратников прежних времен, характер его отнюдь не лишен доброты, однако его привязанности полностью подчинены личному честолюбию, и он отбрасывает друзей и родных, словно ношеную одежду, как только они послужат его целям.

Однокашник, товарищ по тюрьме и политический коллега Троцкого доктор Зив[38], который в течение многих лет открыто и тайно делил с ним тяготы, отправлялся вместе с ним в ссылку и поддерживал связь в Нью-Йорке, так резюмирует его характер:

«В психике Троцкого нет элементов, соответствующих понятиям жестокости и человечности; на их месте — пробел. Чувство симпатии к людям, не как к средству собственного удовлетворения, а как к носителям самостоятельных чувств, стремлений, желаний, у него совершенно отсутствует. Люди для него — это лишь единицы, сотни, тысячи, сотни тысяч единиц, при помощи которых можно дать наибольшее питание своему Wille zur Macht[39]. A как это осуществляется: путем ли доставления этим „Vielen, allzuvielen“[40]условий райского жилья или путем безжалостного их избиения и истребления, это — совершенно несущественная подробность и диктуется не симпатиями или антипатиями, а стечением внешних обстоятельств в данный момент» (Зив Г.А. Троцкий. Характеристика. По личным воспоминаниям. Нью-Йорк, 1921).

Тот же автор сообщает любопытные сведения о том, как Бронштейн выбрал себе псевдоним. Сейчас он носит фамилию старшего надзирателя царской тюрьмы в Одессе, где Бронштейн сидел вместе с доктором Зивом. Последний описывает этого человека так: «Идя на прогулку, свидание и т. п., я каждый раз видел величественную фигуру старшего надзирателя, опирающегося на длинную саблю и орлиным взором фельдмаршала озирающего свои владения и чувствовавшего себя царьком». Весьма своеобразен и мотив, побудивший Троцкого вообще сменить имя. «Назвать себя Бронштейном значило навсегда прикрепить к себе ненавистный ярлык, указывающий на его еврейское происхождение. А это было как раз то, о чем он хотел, чтобы все, как можно скорее и основательнее, забыли». Эта оценка тем более ценна, что автор данных строк доктор Зив — сам еврей.

Работа по созданию и управлению огромной милитаристской машиной до настоящего времени давала полный простор для проявления сверхчеловеческой энергии и неукротимой воли Троцкого. Видя в русских крестьянах и рабочих скот и обращаясь с ними соответствующим образом, он, естественно, стремился как можно быстрее путем принуждения или лестных и заманчивых предложений убедить опытных кадровых офицеров царской армии, без техническим знаний которых он не мог обойтись, служить под красным флагом. Идеи «демократической армии» и «вооружения всего пролетариата», каковые требования наряду с требованием учредительного собрания и привели Троцкого с его соратниками к власти, были отброшены в тот же миг, как только они выполнили свою задачу.

Те же меры, которые применяла царская армия, большевики ввели для борьбы с массовыми грабежами и разбоем — неизбежным явлением, возникшим в результате большевистской агитации, — и даже с еще большей жестокостью. Солдатские комитеты вскоре распустили. «Революционных» командиров 1918 года, не имеющих ни опыта, ни подготовки для военного руководства, уволили и заменили «специалистами», то есть офицерами царской армии, за которыми, однако, внимательно следили тщательно подобранные коммунисты.

Сейчас сила Красной армии, безусловно, заключается в ее офицерском составе. По мере того как потребность в специальных военных знаниях становилась все более и более очевидной, официальное отношение к царским офицерам, ранее выражавшееся в презрении и враждебности к ним как к буржуазии, смягчилось благодаря очевидному желанию привлечь их на свою сторону. Сложилась любопытная ситуация, когда сквернословящая красная печать продолжала потакать инстинктам черни, объявляя всех царских офицеров «контрреволюционными свиньями», а Троцкий в то же время втайне пытался протянуть этим «свиньям» оливковую ветвь мира и обращался к ним примирительным и даже уважительным тоном. Офицерам было сказано: руководство прекрасно осознает, что, принадлежа к «старой школе», они не могут легко согласиться со всеми нововведениями «пролетарского» режима, и оно надеется, что со временем офицеры все же смогут приспособиться к ним, и если до той поры они «отдадут свой опыт на благо революции», то их услуги будут должным образом оценены.

«Трудно было поверить, что с нами говорит Троцкий», — как-то раз сказал мне один офицер после внеочередного совещания комиссаров и морспецов Балтийского флота, на котором Троцкий отменил систему комитетов и восстановил авторитет офицеров. Мой друг участвовал в этом совещании, так как был высокопоставленным чиновником адмиралтейства. «Мы все сидели за столом в ожидании, офицеры с одной стороны, коммунисты-комиссары — с другой. Офицеры молчали, потому что мы не знали, зачем нас вызвали, а комиссары, все в кожанках, расселись на лучших стульях, курили и громко смеялись. Вдруг дверь открылась, и вошел Троцкий. Я никогда его раньше не видел и совсем опешил. Он был одет в полную форму русского офицера, за исключением погон. Форма ему не шла, но он держался прямо и властно, и когда мы все встали, чтобы приветствовать его, меня поразил контраст между ним и комиссарами, которых он сам же и назначал. Когда он заговорил, мы были потрясены не меньше комиссаров, потому что он повернулся к нашему концу стола и назвал нас не „товарищами“, а „господами“, поблагодарил за службу и заверил, что понимает все трудности нашего положения, как моральные, так и физические. Затем он резко повернулся к комиссарам и, к нашему изумлению, излил на них поток оскорблений вроде тех, что мы привыкли в последнее время слышать в наш собственный адрес. Он назвал их симулянтами и лодырями, потребовал объяснить, как они смеют в его присутствии сидеть в таком расхристанном виде, так что они все съежились, как побитые собаки. Он сказал, что судовые комитеты упразднены; что отныне комиссары имеют полномочия только в вопросах политического контроля, а не в чисто морских делах. Все это нас настолько огорошило, что, кажется, не будь Троцкий евреем, офицеры пошли бы за ним все до единого человека!»

Офицеры находились в действительно тяжелом положении, особенно те, у кого были жены и дети. Бежать вместе с семьей было гораздо труднее, а если офицер бежал, оставив семью, всех его близких арестовывали, как только его отсутствие обнаруживалось. У оставшихся в стране положение было не лучше. Уклонение от мобилизации или невыполнение служебных обязанностей точно так же оканчивалось репрессиями против их родных и близких. Подход Троцкого заключался не в том, чтобы заставить их служить, — это было неизбежно, — а в том, чтобы заставить их служить хорошо. Одних его уговоров тут бы не хватило. Однако с течением времени горькое разочарование из-за непрерывных провалов белых и растущее недовольство из-за последствий союзнической интервенции, которые усугубляли постоянный террор, многие дошли до отчаяния, а некоторые — до добросовестной службы в красных рядах, поскольку они полагали, что только после завершения войны (будь то победой или поражением) можно будет изменить существующий режим. На мой взгляд, тех, кто служит по совести, из убеждения, что нынешний порядок вещей — всего лишь преходящая фаза, значительно больше, чем это обычно думают за пределами России.

Одним из самых печальных зрелищ, которые мне доводилось видеть, было взятие женщин в заложницы, если их мужей подозревали в антибольшевистской деятельности. Одна партия таких арестованных особенно запомнилась мне, потому что я лично знал в ней нескольких женщин. Все это были дамы с печатью образованности и утонченности — и невыразимых страданий — на лицах, при них было трое или четверо детей, которых, как я полагаю, они не дали оторвать от себя. Под жарким летним солнцем они брели по улицам в когда-то хорошей, но истрепанной одежде, в туфлях на каблуках, с узлами и сумками с теми немногими пожитками, которые им разрешили взять в тюрьму. Вдруг одна из женщин упала в обморок. Группа остановилась. Спутницы помогли несчастной сесть, а конвоиры стояли и смотрели, как будто им было смертельно скучно. У них был не злобный вид, они просто выполняли приказ. Когда вся группа двинулась вперед, один из них понес в руках сумку той женщины. Стоя под деревьями Александровского сада, я наблюдал, как жалкая процессия с отчаянием, застывшим на всех лицах, медленно переходит дорогу и исчезает в темном проеме дома номер 2 по Гороховой улице.

Тем временем их мужьям и сыновьям сообщили о том, что одной явной заслуги в борьбе против белых, то есть контрреволюционных, армий будет достаточно, чтобы их жен и матерей освободили, а если они продолжат и дальше хорошо служить, это гарантирует им не только личную свободу, но и улучшенный паек и неприкосновенность жилища. Это последнее условие очень важно, так как к вам в любой момент без предупреждения могут подселить рабочих или солдат, которые займут ваши лучшие комнаты, а вам и вашей семье придется ютиться в одной комнате, да и то, вероятно, на кухне.

Такое давление на офицеров свидетельствовало о глубоком понимании психологии белых армий. Одного очевидного поступка в пользу большевиков со стороны офицера старой армии хватало, чтобы навсегда очернить его в глазах белых, которые, по-видимому, не принимали во внимание мучительную и часто безвыходную ситуацию, в какой оказались эти офицеры. Именно это беспокоило моего командира после того, как он случайно разрушил нужный мост. Мне сказали, что деникинцы расстреляли сына генерала Брусилова только потому, что узнали о его службе красным. Невозможно было бы поверить, что белые могут вести себя настолько глупо, если бы это не было фактом.

Полное отсутствие приемлемой программы, альтернативной большевизму, нескрываемые угрозы помещиков, что в случае победы белых захваченную крестьянами землю возвратят ее бывшим владельцам, и прискорбное непонимание того, что в антибольшевистской войне главную роль должна играть не военная стратегия, а политика, — вот главные причины всех поражений белых. Эта теория подтверждается разнообразными авантюрами белых, будь то Колчака, Деникина или Врангеля, которые в общих чертах все шли по одному и тому же шаблону. Сначала белые с победами продвигались вперед, и до тех пор, пока характер их режима не проявлялся со всей очевидностью, их встречали как освободителей от красного ига. Красные солдаты перебегали к ним целыми толпами, повергая в ступор красное командование. Учитывая протяжение фронта, боев велось очень мало. Затем начинались заминки из-за крепнущего недовольства гражданского населения в тылу. Реквизиции, мобилизации, внутренние склоки и коррупция властей, мало отличаясь от режима красных, вскоре настроили крестьянство против белых, которое восстало и против них, и против большевиков, сделав позиции белых армий уязвимыми. Первые признаки отступления на фронтах стали сигналом к тому, чтобы колесо фортуны полностью развернулось. В отдельных случаях этот процесс повторялся несколько раз, в итоге вынуждая крестьян решительно противостоять как белым, так и красным.

Большинство русских эмигрантов сейчас признают, что не только война против так называемой Советской Республики прежде всего послужила укреплению позиций большевистских вождей, но и то, что их противники в значительной мере обязаны своими неудачами собственным ошибкам в руководстве. Однако многие продолжают валить вину на чужую голову, а не на свою, и в первую очередь на Англию — и, надо сказать, этот упрек небезоснователен, хотя и не в силу тех причин, о которых говорят упомянутые критики. В то время как союзные державы и США проводили военную интервенцию, именно Англия дольше всех и ценой наибольших потерь для себя снабжала контрреволюцию деньгами и материальными поставками. Ее ошибка и ошибка ее соратников заключалась в том, что они никак не пытались контролировать политический, то есть самый важный аспект контрреволюции. Такое впечатление, что в Англии полагали, будто моральная чистота Колчака, Деникина и Врангеля, которая никогда не вызывала сомнений ни у единого серьезного человека, является мерилом политической зрелости этих лидеров и созданных ими правительств. В этом и состоит фундаментальная ошибка в оценке ситуации. Зияющая пропасть между белыми вождями и крестьянством столь же непреодолима, как и разрыв между Коммунистической партией и русским народом. Не в Москве, а в лагерях самих белых вождей были посеяны семена постигших их бедствий, и этого не сумела разглядеть ни Англия, ни какая-либо другая иностранная держава.

К концу 1919 года высшие военные посты в Красной армии, такие как должности командиров дивизий, артиллерии и бригад, заняли почти исключительно бывшие царские генералы и полковники. Большевики чрезвычайно гордятся этим фактом и часто хвастаются им перед своими гостями. К таким офицерам относятся с уважением, хотя за ними, как за известными противниками большевиков, пристально следят, а их семьям предоставляются значительные привилегии.

Среди нижних чинов преобладают красные офицеры, вышедшие из красных кадетских училищ, где их обучают царские офицеры. Среди красных кадетов мало образованных людей. Однако в своем большинстве это решительные сторонники советского режима. Но и штатские, и даже рядовые солдаты благодаря добросовестной службе могут рассчитывать на ответственную должность, поскольку Красная армия предлагает возможности для карьерного продвижения в зависимости не от чинов, «крови» или социального положения, как в белых армиях, а в первую очередь от талантов и верной службы. Заслуги — единственный общепринятый критерий для повышения по службе. Рядовые становились опытными командирами полков, артиллерийскими офицерами, командовали кавалерией. Очень часто прежде недоступные, но теперь открывшиеся возможности делают таких людей, в мужестве и решимости которых не может быть никаких сомнений, убежденными сторонниками нынешнего режима. Любой неглупый и смелый или беспринципный человек, посвятив свой талант Красной армии, при условии членства в Коммунистической партии сможет подняться на большую высоту и сделать блестящую карьеру. Если бы русский народ действительно был охвачен революционным порывом или преданностью своим нынешним правителям, то Красная армия при созданной Троцким системе быстро превратилась бы не просто в грозную, но в абсолютно непреодолимую военную силу.

Но русский народ не пылает и никогда не воспылает энтузиазмом по поводу коммунистической революции. Пока белые армии были пронизаны помещичьим духом, у крестьян действительно был стимул защищать землю, и этим стимулом большевики сумели воспользоваться в полной мере. Я был свидетелем яркого примера этого на Северо-Западном фронте. Один из генералов Белой армии, действовавший против Петрограда, издал приказ, который сообщил крестьянам, что «в этом году урожай может быть собран и продан теми, кто сеял и возделывал землю [то есть захватившими ее крестьянами], но в следующем году земля будет возвращена ее законным владельцам [то есть бывшим помещикам]»[41]. Нужно ли говорить, что приказ произвел роковой эффект, хотя этого же самого генерала тремя неделями раньше во время наступления встречали с неподдельной радостью. Более того, именно этот приказ, перепечатанный большевиками во всех газетах Советской России, на всех фронтах служил мощным пропагандистским средством в рядах солдат, вышедших из крестьян.

В ноябре 1920 года я разговаривал с солдатами, только что дезертировавшими из Красной армии на севере Украины. Оказалось, что крестьяне, вполне готовые присоединиться к повстанцам, опасались переходить на сторону Врангеля. На вопрос, почему они не дезертировали на Южном фронте, решительно и на редкость единодушно отвечали: «Врангеля боимся». И это несмотря на хваленый земельный закон Врангеля, обещавший землю крестьянам. Но они знали, что за Врангелем стоят помещики.

Однако первая же кампания Красной армии против врага не из России, а именно Польши, которая не угрожала отнять землю у крестьян, окончилась ее полным крахом, когда красные находились в самом зените своей мощи. И это тем более показательно, что в России сложились довольно сильные антипольские националистические настроения, особенно в среде образованных людей, и большевики воспользовались этими настроениями для укрепления собственных позиций. Но между большевистской и польской армиями существовало одно разительное отличие, которое во многом предопределило исход войны. Вопреки плохому руководству со стороны некомпетентных, эгоистичных и коррумпированных офицеров, рядовые поляки даже в невзгодах окрылялись духом национального патриотизма, невиданного в Европе с первых дней Великой войны. Достаточно было только набрать несколько французских офицеров и беспощадно отсеять предателей из командного состава, чтобы польская армия превратилась в грозное оружие, сметавшее перед собой красные орды, словно солому. В Красной же армии все было наоборот. Красными солдатами командовали офицеры, которые либо вдохновлялись антипольскими чувствами, либо были убеждены, как уверяли коммунистические вожди, что революционным армиям суждено прокатиться по всей Европе. Но рядовых война нисколько не интересовала. Поэтому солдаты наступали только до тех пор, пока поляки с их никчемным руководством отступали с такой скоростью, что только пятки сверкали, но стоило им встретить хорошо организованное сопротивление, как русские крестьяне либо бежали с поля боя, либо дезертировали, либо поднимали мятеж в своих рядах.

Победа Польши в конце концов развеяла миф о крестьянской поддержке революции и о непобедимости Красной армии, но не принесла России никакой пользы. Скорее наоборот, ибо, временно заставив русскую интеллигенцию встать на сторону коммунистов, она укрепила позиции советского правительства даже еще больше, чем гражданские войны.

Террор, царящий в Красной армии и, по сути, являющийся той мерой, на которую советское правительство больше всего полагается в вопросе обеспечения дисциплины, иногда порождает необычайные и на первый взгляд необъяснимые эпизоды. В сентябре 1920 года я стал свидетелем повторного взятия поляками крепости Гродно. Наблюдая за тем, как снаряды падают на окопы на окраине города, я думал о лежащих в окопах беднягах, которые ненавидят войну, ненавидят своих командиров и просто ждут, когда наступит темнота, чтобы прокрасться вон из города. Хотя говорили, что Гродно защищают отборные красные полки, отступали они стремительно. Но через день или два под Лидой они неожиданно развернулись и дали бой. На этом участке фронта в то время находился или недавно побывал Троцкий и отдал указание применить самые беспощадные меры, чтобы остановить бегство. Одну польскую дивизию внезапно атаковали пять красных дивизий. Четыре из них были разбиты, но последняя — 21-я — продолжала яростно драться. Трижды они наносили массированный удар. Дело дошло до рукопашной, в которой красные сильно теснили поляков. Но после третьей атаки, которая, к счастью для поляков, оказалась слабее, случилось нечто непредвиденное и непостижимое. Бойцы 21-й советской дивизии перебили всех своих комиссаров и коммунистов и перешли к полякам вместе со всем вооружением![42]

Создается впечатление, что человеческий рассудок в такие моменты полностью цепенеет. Гонимые отчаянием, люди действуют как автоматы, невзирая на опасность, зная, что их ждет еще горшая доля (и особенно их родных и близких), если их измена обнаружится. Террором можно заставить человека неистово бороться за то, во что он не верит, но в конце концов он сломается.

Наведением террора в армии занимаются особые управления Чрезвычайной комиссии и революционные трибуналы. Методы работы ЧК уже неоднократно описаны. В той армии, к которой относился мой полк, приказ о формировании революционных трибуналов гласил, что они «должны быть созданы в районе действий каждой бригады, состоять из трех членов и проводить на месте расследование случаев неподчинения, отказа идти в бой, бегства или дезертирства целыми частями, такими как отделения, взводы, роты» и так далее. Приговоры (в том числе смертные) приводились в исполнение немедленно. Также приговоры могли быть условными, то есть виновным предоставлялась возможность вновь заслужить доверие героическим поведением и таким образом добиться отмены приговора. В то же время «отдельные особо надежные части должны быть сформированы из лиц, отобранных из устойчивых подразделений, в обязанности которых входит подавление всех случаев неподчинения. Эти отобранные части также будут приводить в исполнение смертные приговоры».

Дезертировать из Красной армии несложно, но если человек живет в городе или недалеко от него, за него придется расплачиваться родственникам. С дезертирством, которое большевики называют «массовым явлением», борются специальные комиссии по борьбе с дезертирством, созданные во всех городах, крупных селах и на пограничных пунктах. Само количество этих комиссий свидетельствует о масштабах явления. Их агенты ходят по окраинам городов, по перекресткам, пограничным станциям и так далее, тыча штыками в стога сена и заглядывая под вагоны. Если личность дезертира известна, но разыскать его не удается, имущество его родственников конфискуется, а сами они подлежат аресту, если только не донесут на него или он не вернется добровольно.

Крестьяне иногда пытаются упорядочить дезертирство. Они ставят пикеты, чтобы предупреждать о подходе карательных отрядов. На Украине, где крестьяне с большим упорством и способностью к самообороне сопротивляются коммунистам, чем на севере, сельские жители объединяются в вооруженные отряды во главе с унтер-офицерами старой армии и успешно сдерживают карателей в течение довольно значительного времени.

Призвать крестьян на военную службу подчас настолько трудное дело, что после формирования полка его нередко отправляют на фронт в опломбированных вагонах. Оружие нечасто раздают до момента вступления в бой. Тогда за спинами новобранцев ставят пулемет и предупреждают их, что выбор у них такой: наступать или быть застреленными сзади. Губернские уезды получают предупреждения о том, что деревни, в которых обнаружат хоть одного дезертира, будут сожжены дотла. Однако, хотя было обнародовано несколько таких приказов, я не знаю ни одного случая, когда эти угрозы были бы приведены в исполнение.

Мобилизовать горожан, естественно, проще, но и здесь иногда приходится прибегать к хитрости. В Петрограде я собственными глазами видел так называемую «пробную» мобилизацию, то есть рабочих заверили, что они не пойдут на фронт и что это всего лишь тренировка на случай чрезвычайной ситуации. В итоге потенциальные новобранцы, довольные, что получили выходной и дополнительный хлебный паек, который выдавался в подобных случаях, всем скопом явились на пункт (разумеется, в штатской одежде), и пробная мобилизация прошла с большим успехом. Часть новобранцев затем доставили на Николаевский вокзал и сказали им, что их повезут за город на маневры. Представьте себе, что они испытали, когда обнаружили, что их заперли в вагонах, немедленно отправили на фронт и (все еще в штатском платье) бросили прямо на линию огня!

Каждый красноармеец должен был принести следующую присягу:

«Я, сын трудового народа, гражданин Советской Республики, принимаю на себя звание воина рабочей и крестьянской армии. Пред лицом трудящихся классов России и всего мира я обязуюсь носить это звание с честью, добросовестно изучать военное дело и как зеницу ока охранять народное и военное имущество от порчи и расхищения. Я обязуюсь строго и неуклонно соблюдать революционную дисциплину и беспрекословно выполнять все приказы командиров, поставленных властью Рабочего и Крестьянского Правительства. Я обязуюсь воздерживаться сам и удерживать товарищей от всяких поступков, порочащих и унижающих достоинство гражданина Советской Республики, и все свои действия и мысли направлять к великой цели освобождения всех трудящихся. Я обязуюсь по первому зову Рабочего и Крестьянского Правительства выступить на защиту Советской Республики от всяких опасностей и покушений со стороны всех ее врагов, и в борьбе за Российскую Советскую Республику, за дело социализма и братство народов не щадить ни своих сил, ни самой жизни. Если по злому умыслу отступлю от этого моего торжественного обещания, то да будет моим уделом всеобщее презрение и да покарает меня суровая рука революционного закона».

Очень немногие красноармейцы помнят, как приносили эту клятву, предназначенную для офицеров или для пропагандистских целей. Если ее вообще приносят простые солдаты, то ее зачитывают перед целыми батальонами и велят в положенный момент поднять руку.

Метод отправления правосудия у революционного трибунала донельзя примитивен. Судьи руководствуются не правилами, инструкциями или законами, а исключительно тем, что зовется «революционной совестью». Тот факт, что судьи часто бывают неграмотными, никак не влияет на выполнение ими своих функций, поскольку в их ряды не допускают никого, кроме убежденных коммунистов, а их революционная совесть всегда чиста в силу самого факта принадлежности к компартии.

Некомпетентность этих судов достигла такой степени, что в конце 1920 года большевики, отменившие до этого все преподавание юриспруденции в университетах, фактически прочесывали армию в поисках всех тех, кто разбирался в формальностях царского права, и предлагали им должности юридических спецов, как это уже было с военными, промышленными и сельскохозяйственными специалистами.

Большевики проводят тонкие различия между полками, деля их на надежные, полунадежные и сомнительные. Основу армии составляют полки, состоящие исключительно из убежденных коммунистов. Эти подразделения, получившие такие названия, как Железный полк, Полк смерти, Полк Троцкого и тому подобное, действуют в соответствии со своими именами и сражаются с отчаянной свирепостью. Надежными также считаются нерусские полки, латышские, башкирские, китайские и так далее, хотя их немного. Общее число коммунистов весьма невелико, их делят и распределяют между оставшимися полками небольшими группами, которые называют «ячейками». Размер «ячейки» в среднем составляет около десяти процентов от численности полка. Именно эта политическая организация Красной армии в целях пропаганды и политического контроля представляет ее наиболее интересную особенность, отличающую ее от всех остальных армий. Поскольку солдаты изолированы от родного дома, зачастую отвыкли в течение почти семи лет войны от обычных занятий и явно лучше снабжаются, чем гражданское население, считается, что крестьяне наиболее восприимчивы к коммунистической пропаганде в условиях военной службы.

Система политического контроля такова. Наряду с офицерской иерархией существует иерархия членов Коммунистической партии, их немного, но они наделены широкими надзорными полномочиями. Эти ответвления Коммунистической партии протянули свои щупальца до самых мелких армейских подразделений, и ни один солдат не может скрыться от вездесущего коммунистического ока. Ответственный коммунист в полку называется комиссаром, остальные — политработниками, они составляют «ячейку». В моей части, насчитывавшей почти 200 человек, никогда не было больше полудюжины коммунистов или политработников, и все остальные питали к ним ненависть и отвращение. Их главная обязанность, как видно, заключалась в том, чтобы подслушивать и сообщать о подозрительных репликах, но их усилия не увенчались большим успехом, поскольку комиссар, которому докладывали коммунисты, сам был коммунистом только для виду и дружил с нашим командиром.

В других петроградских полках, с которыми я поддерживал связь, было иначе. Особенно запомнился мне один комиссар, бывший слесарь по профессии. Он получил начальное образование и отличался странным сочетанием трех ярко выраженных черт: он был ярым коммунистом, необычайно честным человеком и заядлым пьяницей. Я буду звать его товарищ Морозов. Зная, что пьянство объявлено «преступлением, недостойным коммуниста», Морозов пытался излечиться от него, что, казалось бы, не представляло большого труда, учитывая, что водка стала практически недоступной с тех пор, как царь еще в начале Великой войны запретил ее производство и продажу. Но Морозов все равно напивался всякий раз, как представлялась возможность. По случаю свадьбы своего друга — спекулянта (причем настоящего спекулянта) продуктами питания он пригласил на торжество еще двух или трех полковых товарищей, с одним из которых я был хорошо знаком. Хотя в Петрограде голодали, на этом пиру было столько вкусной еды и такое разнообразие вин и спиртных напитков, вытащенных из закромов, о которых известно только наиглавнейшим «спекулянтам», снабжающим таких важных шишек, как комиссары, что гулянка длилась не одну ночь, а продолжилась еще и на следующий день. Морозов пропал из полка на целых три дня и, несомненно, лишился бы своего поста, а в случае раскрытия всей правды его поставили бы к стенке, если бы друзья клятвенно не подтвердили, что с ним произошел несчастный случай.

Но Морозова нельзя было подкупить деньгами, и он добросовестно разоблачил бы любого «спекулянта», которого обнаружил бы у себя в полку. Он страшно сокрушался после случая со свадебной попойкой. Но не из-за разгульного расточительства продуктов мучила его совесть, не из-за попустительского отношения к «спекулянту», не из-за участия в его пирушках, а из-за того, что он не выполнил долга перед своим полком и спас свою шкуру лишь благодаря умышленному обману. У него было удивительное для коммуниста чувство справедливости. На выборах в Петроградский Совет, на которых он был кандидатом от своего полка, он не просто разрешил тайное голосование, а настоял на нем — единственный случай тайного голосования, о котором мне довелось слышать. В результате его действительно избрали подавляющим большинством голосов, поскольку, помимо этой необычайной честности, он любил своих солдат, и они питали к нему ответные чувства. Разум его был примитивен, его можно было бы назвать грубо слесарным. Переменчивая судьба занесла его на теперешние вершины власти, и, судя о других по себе, он воображал, что советский режим ко всем относится так же, как к нему. Обладая большим сердцем, но слабой головой, он с большим трудом примирял беспощадное отношение коммунистов к народу со своими добросердечными склонностями, но, как правило, все сомнения разрешались одним доводом, а именно: правы только коммунисты, все несогласные — «враги государства», и он обязан относиться к ним как к таковым.

За те шесть — восемь недель, в которые я имел возможность изучить Морозова после его назначения полковым комиссаром, в нем произошли ощутимые перемены. Он стал подозрительным, менее откровенным и прямолинейным. Хотя он едва ли смог бы сформулировать свои мысли словами, было ясно, что суровость, с которой подавлялась любая критика политических распоряжений сверху, даже если их критиковали коммунисты, и жесткое насаждение железной дисциплины в партии и вне ее значительно отличались от того пролетарского братства, которое рисовалось ему. В то же время из этих оков он мог вырваться, только став «врагом государства», и в конце концов он, как и все коммунисты, объяснил крушение своих иллюзий коварными махинациями тех, кого его начальники назначили козлами отпущения, — социалистов небольшевистского толка, меньшевиков и эсеров, подлежавших полному истреблению.

На Морозове, как и на всех комиссарах, лежали тяжелые обязанности. Хотя в чисто военных делах он подчинялся командиру полка, но он отвечал за лояльность командира и в равной с ним степени — за дисциплину в рядах; кроме того, на нем лежала ответственность за всю политическую пропаганду (которую власти считали вопросом первостепенной важности) и даже за точность выполнения приказов. Обязанности полкового комиссара в самом деле настолько велики, что ему редко удается обеспечить собственную безопасность, не прибегая к шпионским провокациям и «пробным разоблачениям».

Даже Морозову приходилось пользоваться сомнительными уловками подобного рода, чтобы не допустить возможного предательства со стороны других, вину за которое возложили бы на него. После того как член его «ячейки» сообщил об одном младшем офицере, что его поведение кажется подозрительным, тому предъявили чисто фиктивное обвинение — только ради того, чтобы посмотреть на его реакцию. Оказалось — и это вовсе не было редкостью, — что донос «политработника» вызван исключительно личной неприязнью и что молодому офицеру, имевшему кроткий нрав, и в голову не могло прийти устраивать заговоры против всесильного комиссара. Анонимки с разоблачением отдельных лиц, где те обвинялись в контрреволюционной деятельности, поступали довольно часто, и комиссары, боясь за собственную безопасность, скорее были готовы осудить невиновного, нежели рисковать своим положением из-за снисходительности или чрезмерно щепетильной заботы о справедливости.

Между главой «ячейки» и комиссаром стоит промежуточный класс так называемых политических руководителей — политруков. Он не обладает авторитетом комиссаров, но представляет собой ступеньку к ним. На политруках лежит обязанность следствия и контроля, но их главная задача — прочнее связать как можно больше новообращенных с Коммунистической партией. Вся власть большевистского правительства основана на прилежании, рвении и, надо добавить, беспринципности этих разнообразных коммунистических чинов. Ячейки получают громадный объем всяческих инструкций, пропагандистских брошюр и листовок, и они обязаны следить за тем, чтобы эта литература распространялась среди красноармейцев и местного населения. Но ее мало читают, так как заезженные пропагандистские фразы уже набили солдатам и крестьянам оскомину. Изначально предполагалось, что в итоге бесконечного повторения таких слов, как «кровососы», «буржуи», «классовая борьба», «кровопийцы капиталисты и империалисты» и так далее, удастся заронить хотя бы некоторые идеи в умы слушателей и выдать их за чистую монету. Но результаты оказались практически ничтожны. Это говорит о скрытом уме русского крестьянина и рабочего, о том, что, несмотря на все эти усилия, члены партии насчитывают не более полумиллиона человек, половина из которых, если бы могли выбирать, стали бы кем угодно, только не коммунистами. Пропагандистские листовки используют в основном, чтобы заворачивать в них селедку и скручивать папиросы, так как солдатам до сих пор выдают небольшое количество махорки (похожий на перец табак, излюбленный русскими солдатами).

Единственный положительный результат, которого добилась вышеописанная пропаганда, — это разжигание ненависти и чувства мести ко всему «буржуазному». Само слово «буржуазия» так же чуждо русскому языку, как и английскому, и в представлении обычного русского солдата «буржуазное» — это все то, что он не в состоянии охватить своим умом. Однако, умело связав идею «буржуазии» с идеей богатства и земельной собственности, большевистские агитаторы эффективно сыграли на ней.

И тем не менее даже эти понятия проникли не так глубоко, как можно было бы ожидать, учитывая затраченные труды. Широкая пропаганда возможна только в городах и в армии, а армия в конце концов составляет лишь очень небольшой процент от крестьянства в целом. Подавляющее большинство крестьян живет по своим деревенским домам, и большевистская пропаганда и администрация не выходят за пределы ограниченного района по обе стороны от редкой сети российских железных дорог.

Все коммунистические организации России должны периодически представлять в штаб-квартиру отчеты о своей работе. Само собой разумеется, что из страха перед неодобрением такие отчеты всегда составляются в самом выгодном свете. Особенно это касается армии. Если количество членов «ячейки» не растет, у надзирающего комиссара или политрука спросят почему. Его публично пропесочат за недостаток активности, и, если его труды не принесут плодов, его могут понизить. Таким образом, коммунистические чиновники заинтересованы в том, чтобы уговаривать, улещивать и даже принуждать солдат вступать в партию. Вся статистика сходится в главную штаб-квартиру, и по ней публикуются сводные данные. По этой статистике, компартия насчитывает немногим более полумиллиона человек из 120 или 130 миллионов жителей Советской России.

Еще одна особенность Красной армии, о которой следует сказать, — это группа организаций, известная под именем культурно-просветительных комитетов, которым поручена работа по развлечению и «просвещению» солдат. Поскольку они имеют частично образовательный характер, коммунисты в них вынуждены идти на сотрудничество с некоммунистами, хотя жесткий контроль с их стороны делает невозможным свободное участие в них интеллектуалов. Книг тоже не хватает. Отдел в штаб-квартире партии, которым занимается Максим Горький, ведет публикацию научных и литературных произведений[43], но по сравнению с лавиной пропагандистской литературы работа его отдела равна нулю. Культурно-просветительные комитеты проводят лекции на научные темы, устраивают театральные постановки, концерты, кинопоказы. Развлечения состоят в основном из постановки «пролетарских» пьес, написанных по заказу отдела пропаганды. С художественной точки зрения эти пьесы ужасно плохи — откровенное издевательство со стороны большевиков, — но их сильная сторона в том, что они изображают классовую борьбу в ярком и жутком свете. Поскольку никто не пошел бы смотреть их сами по себе, для привлечения зрителей используются другие пьесы, обычно фарсы, или что-нибудь музыкальное. В антрактах иногда ставят пропагандистские речи Ленина, Троцкого, Зиновьева и прочих на граммофонных пластинках. К некоторым культурно-просветительным комитетам прикреплены школы чтения и письма.

В моем полку не было культурно-просветительного комитета. Поскольку они не требовались для контроля, их организовывали не везде, в отличие от «ячеек», и в какой-то степени это зависело от инициативы комиссара. Однако, живя в основном в Петрограде, через друзей я контактировал с другими полками, помимо своего, и посещал развлекательные мероприятия, проводимые культурно-просветительными комитетами, пока наизусть не выучил пропагандистские выступления — они всегда были одинаковые. Позвольте описать вам один такой пример. Это было в полку, где комиссаром служил Морозов. На этом концерте я должен был выступать в качестве любителя-аккомпаниатора, и пришлось бы мне соответствовать, если бы одна из певиц петроградского театра нежданно-негаданно не привезла с собой профессионального концертмейстера.

(В этом обществе меня считали инвалидом, перенесшим душевные и физические травмы по злобе капиталистических верхов. По легенде, я родился в одной из приграничных российских губерний, но моего отца, музыканта, выслали из России по политическим мотивам, когда я был еще мал. Семья моя скиталась по Англии, Австралии и Америке. Начало войны застало меня в Англии, где меня бросили в тюрьму и жестоко терзали из-за отказа воевать. Плохая еда, грубость и голодовки ослабили меня физически и психически, и после революции меня депортировали на родину как нежелательного иностранца. История была правдоподобной и очень хорошо прижилась. Она объясняла мои манеры и любые ошибки в речи. Кроме того, она избавила меня от необходимости участвовать в дискуссиях, но я позаботился всех оповестить о том, что во мне горит неугасимая ненависть к подлому правительству, от рук которого я так пострадал.)

Отдельного упоминания заслуживает организатор этого мероприятия, хотя в самом концерте он играл несущественную роль. Это был матрос лет двадцати, и он заметно отличался от своих товарищей. Он был довольно привлекателен на вид, неумен, но прямолинеен и занимал должность председателя комбеда в доме, куда я часто захаживал. Я буду звать его товарищ Рыков. Как и Морозов, Рыков имел только начальное образование и совсем не разбирался ни в истории, ни в географии, ни в литературе.

История для него начиналась с Карла Маркса, на которого его приучили смотреть так, как израильтяне смотрят на Моисея; а его познания в географии ограничивались разделом земного шара на красных и всех остальных. Советская Россия — красная, капиталистические страны (которых, по его мнению, было очень мало) — белые; а эпитет «белый» был для него не менее одиозен, чем «буржуазный». Но, тем не менее, сердце у Рыкова было на месте, и именно искреннее желание улучшить участь пролетариата привело его в «партию». При царском режиме он пережил немало бед. Он видел, как его товарищей запугивали и притесняли. Первые месяцы революции оказались слишком бурными, особенно для матросов, в них действовали слишком сложные силы, чтобы человек уровня Рыкова сумел разобраться в причинах, приведших к провалу Временного правительства. В его глазах советское правительство олицетворяло саму революцию. Несколько громких фраз, таких как «диктатура пролетариата», «тирания буржуазии», «разбойный капитализм», «раскрепощение», полностью овладели его разумом, и ему казалось бесспорным, что давать определение этим терминам должны исключительно те великие люди, которые их и придумали. Таким образом, Рыков, как и большинство коммунистов, закрывал глаза на все противоречия. Он даже не пытался обсуждать политику, особенно внешнюю, о которой столько слышит остальной мир. Рыков, не колеблясь, подчинялся указаниям «знающих людей».

Он никогда не задавался вопросом, почему партия настолько малочисленна, а недовольство народа приписывал, как ему и велели, вредоносной агитации меньшевиков и эсеров — замаскированных монархистов. Рыков был из тех, кого большевики всеми силами пытались заманить в Коммунистическую партию. Три качества громче всего говорили в его пользу: он был неутомимым работником, его искренние добрые намерения служили популяризации партии, и он никогда не думал. Большевики терпеть не могут тех, кто думает самостоятельно. Рыков, будучи хорошим коммунистом, безоговорочно принял проповедуемые свыше догмы, и они стали альфой и омегой его веры. Но если требовалось что-то предпринять ради того, чтобы улучшить положение его товарищей и заодно вывести их на прямой коммунистический путь, Рыков был тут как тут. Где-нибудь в другом месте из него вышел бы идеальный работник YMCA или армии спасения, и неудивительно, что его первым делом звали туда, где речь шла о развлечении для солдат.

Зал украшали красные флаги. По стенам висели портреты Ленина, Троцкого, Зиновьева и, разумеется, Карла Маркса, увитые кумачовыми лентами и лаврами. Над сценой пристроили лозунг: «Да здравствует Советская власть», и в зале тоже висели аналогичные лозунги: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и «Да здравствует мировая революция!». Публика, состоявшая из солдат полка и многочисленных гостей, расселась по деревянным лавкам, не обращая никакого внимания на запрет курить.

Концерт начался с пения Интернационала — гимна мировой революции. Мелодия этой песни настолько нерусская, немелодичная, банальная и невыразительная, насколько это вообще возможно. Слушать, как его то и дело повторяют при всяком удобном и неудобном случае, — не последняя из тех бед, которые вынужден переносить русский народ при нынешнем режиме. Если сравнить его с благородной музыкой бывшего государственного гимна или с революционным реквиемом[44], который большевики, к счастью, не вытеснили никакими гнусностями вроде Интернационала, а унаследовали от своих предшественников, или с народными песнями, например «Эй, ухнем», или, если уж на то пошло, с любой русской народной музыкой, то Интернационал походит на какой-то мерзкий сорняк, торчащий посреди клумбы с красивыми и благоухающими цветами.

Те, кто знал слова, вдохновенно пели Интернационал, а аккомпаниатор компенсировал напыщенными фортепианными выкрутасами молчание тех, кто слов не знал.

Следующий номер программы составлял такой разительный контраст, что это трудно выразить словами. Это был солдатский квартет, который исполнил без аккомпанемента несколько русских народных песен и одну или две, сочиненные лидером четверки. Если вы не слышали, как русские крестьяне летними вечерами поют и пляшут среди зеленых лугов, вы не можете представить себе, что значило для этих деревенских солдат, запертых в городских казармах, снова услышать их песни. Певцы как следует отрепетировали свой номер, превосходно его исполнили, и публика встретила их с непередаваемым восторгом и вызывала на бис вновь и вновь. Наверное, они так и пели бы без конца, если бы агитатор, исполнявший обязанности ведущего и позднее выступивший с речью, не объявил, что надо придерживаться программы. Контраст между большевизмом и русскостью невозможно проиллюстрировать ярче, чем на этом примере, когда после Интернационала зазвучали народные песни. Первый представлял собой звуковую интерпретацию всей унылой и однообразной уродливости псевдопролетарского режима, вторые — выраженную в музыке невысказанную тоску русской души, стремящейся к неземному, прекрасному, духовному.

Затем последовала подборка песен и романсов, исполненных певицей одного из театров оперетты, а потом на сцену поднялся агитатор. В красной России многие мечтают стать профессиональным агитатором. Хороший агитатор считается очень важной персоной и получает большие деньги. Натасканный на споры и краснобайство в пропагандистских школах обеих столиц, он не занимается ничем иным, кроме как разглагольствует как можно громче и как можно чаще, попросту украшая свои речи такими словечками, чтобы они казались убедительными и по возможности заманчивыми. Ему не нужна логика, а следовательно, и мозги, поскольку защиту от критики ему гарантирует большевистская система, осуждающая политических противников как «врагов государства» и бросающая их в тюрьму. Таким образом, весь запас профессионального агитатора состоит из «слов, слов, слов»[45], и чем больше он говорит, тем лучше для него.

Юноше, который взошел на сцену и приготовился терзать уши зрителей, было всего девятнадцать лет от роду, он имел криминальное прошлое (как раз то время сами большевики обвинили его в краже) и обладал ярко выраженными еврейскими чертами. Вся его речь состояла из обычных призывов к борьбе с белыми прихвостнями помещиков. Он резко осудил союзников и всех социалистов-небольшевиков. Закончилась речь примерно так:

— Итак, товарищи, вы видите, что, если мы отступим перед беляками, всю вашу землю вернут помещикам, все фабрики — дельцам, и вы снова окажетесь под ярмом кровопийц — банкиров, попов, генералов, помещиков, полицейских и прочих наймитов буржуазной тирании. Они плетью загонят вас в рабы и поедут к богатству на ваших истекающих кровью спинах, на спинах ваших жен и детей. Только мы, коммунисты, можем спасти вас от белых чертей, кровожадных и свирепых. Будем же защищать красный Петроград до последней капли крови! Долой английских и французских империалистических кровососов! Да здравствует пролетарская мировая революция!

Договорив, он дал знак пианисту играть Интернационал. Затем последовал еще один пример странного контраста, одно из тех своеобразных явлений, которые часто встречаются в России, даже в Коммунистической партии. Скромный, нервозный, приятной внешности человек, незнакомый мне, столь же отличавшийся от предыдущего оратора, как вода от огня, произнес необычайно искреннюю речь о необходимости самообразования как единственного средства исправить постигшие Россию беды. При словах о постигших Россию бедах еврей недовольно поднял глаза. Он только что пел хвалу большевистской власти и подвигам Красной армии. По словам же нового оратора, недостаточно того, что в России власть принадлежит Советам — это, конечно, неоценимое благо, но, пока люди не вырвутся из трясины невежества, они не смогут воспользоваться всеми плодами революции. Массам русского народа, убеждал он, следует активно взяться за работу над своим культурным и духовным ростом, чтобы соответствовать великой задаче, которую они призваны выполнить, а именно добиться освобождения рабочих всего мира.

Когда он закончил, Интернационал уже не пели. Его речь была слишком искренней, и напыщенный мотив этого гимна прозвучал бы совершенно неуместно. Остальная часть программы состояла из двух разыгранных по-любительски сценок, первая — легкомысленная комедия, а вторая — серия пропагандистских картин, изображавших освобождение пролетариев советской властью, о чем возвестил одетый во все красное ангел. В одной из сцен с гордостью принял участие сам товарищ Рыков. В заключительной картине красный ангел как бы охранял улыбающегося рабочего с его семьей с одной стороны, а с другой — улыбающегося крестьянина с его семьей, в то время как публике было предложено встать и спеть Интернационал.

Что касается сознательного политического интеллекта, то его в культурно-просветительных комитетах нет и не может быть при «железной партийной дисциплине». Все коммунистические агитаторы, словно попугаи, твердят продиктованные сверху эпитеты и броские фразы. Тем не менее, несмотря на их неумелость и однобокость, эти комитеты в Красной армии все же играют положительную роль. Благодаря этим мероприятиям удалось обуздать жестокость солдат и повысить уровень их грамотности. Если бы эти комитеты имели неполитический характер и управлялись бы разумными людьми с единственной целью — развить умы народных масс, они могли бы стать реальным инструментом повышения образования и культуры. Сейчас же они зачастую смотрятся нелепо. Но, представляя «восходящую» тенденцию, культурно-просветительные комитеты приятно контрастируют с большинством коммунистических институтов.

Наш обзор главных особенностей Красной армии завершен, и его можно резюмировать в следующих пунктах:

1. Военная машина со всеми атрибутами других армий, но отличающаяся номенклатурой. По официальным заявлениям, ее численность на конец 1920 года составляла около двух миллионов человек, но эта цифра, вероятно, преувеличена.

2. Параллельная ей организация Коммунистической партии величиной в десятую долю, охватывающая всю армию, подчиненная военным специалистам в чисто военных вопросах, но обладающая абсолютными полномочиями административно-политического контроля, дополненная особыми отделами ЧК, ревтрибуналами и специальными комиссиями по борьбе с дезертирством.

3. Сеть подконтрольных коммунистам пропагандистских организаций, называемых культурно-просветительными комитетами, целью которых является развлечение и просвещение солдат.

Несмотря на сговорчивость и покорность русского народа и отсутствие у него вождей, машина, созданная в лице Красной армии, является свидетельством непоколебимой воли и беспощадной решимости ее лидера Троцкого. Ее формирование происходило быстро и, возможно, еще не завершено. Троцкий желает превратить ее в абсолютно бездушный, безвольный, послушный инструмент, который он мог бы применить для достижения любой угодной ему цели. Если у народа не появится вождь, армия будет принадлежать Троцкому до тех пор, пока он ее кормит.

Есть такие, кто долго считал неизбежным внутренний военный переворот, который должны были произвести генералы старой армии, такие как Брусилов, Балуев, Раттэль, Гутов, Парский, Клембовский и прочие, занимающие высшие военные посты в Советской России. Три фактора препятствуют скорейшему успеху такого переворота. Во-первых, опыт внутренних заговоров показывает, что организовать заговор против ЧК практически невозможно. Во-вторых, в сознании рядового солдата слишком свежа память о том, как с ним обходилась белогвардейская администрация. В-третьих, эти генералы страдают тем же недостатком, что и Врангель, Деникин и Колчак, а именно тем, что они не политики и не могут предложить русскому народу конкретной программы.

Местная популярность таких крестьянских вождей, как «батьки» Балахович в Белоруссии и Махно на Украине, которые отвергают и большевиков, и царей, и помещиков, свидетельствует о том, что если бы сыскалась более крупная фигура, которая бы воспламенила воображение крестьянства в общенациональном масштабе, то долгожданное народное крестьянское восстание могло бы стать реальностью. Пока такая фигура не появилась, надо надеяться на упадок большевизма не из-за внешнего давления или внутренних военных заговоров и искать его признаков в самом ядре, в самой сердцевине Коммунистической партии. Такие признаки уже проявляются, указывая на то, что рано или поздно случится катастрофа, если только ее не предотвратит событие, которое считает возможным и предвидит Пилсудский, социалист и президент Польской Республики. Пилсудский много лет пробыл в сибирской ссылке за революционную агитацию против царя и знает Россию вдоль и поперек. Он полагает, что все население России, обезумев от голода, болезней и отчаяния, в конце концов может подняться и захлестнуть Западную Европу в неистовой погоне за едой и теплом.

Да этого не дойдет, пока крестьянин, благополучно игнорируя большевистскую администрацию, будет производить достаточно продукции для своих собственных нужд. Однако, чтобы довести народ до такого состояния, необходимы серьезные природные катаклизмы, такие как засухи, которые периодически случаются в стране. Сможет ли тогда хоть что-то остановить такую лавину? Если это когда-нибудь произойдет, то русский паровой каток, когда-то столь желанный, наконец превратится в страшную, разрушительную реальность.

Глава 12

Партия и народ

Если бы меня спросили, какое качество коммунистического режима я считаю самым заметным, самым впечатляющим и самым значительным, я без колебаний назвал бы огромную духовную пропасть, отделяющую Коммунистическую партию от русского народа. Слово «духовный» я употребляю не в смысле «религиозный». Русский эквивалент этого слова всеобъемлющ, он включает в себя и психологию, и все, что касается внутренней, мыслительной жизни и идеалов.

Вряд ли история знает более вопиющий обман, нежели фраза «рабоче-крестьянское правительство». Во-первых, большевистское правительство состоит не из рабочих и крестьян, а из типичных буржуазных интеллектуалов. Во-вторых, его политику категорически отвергает практически весь русский народ, и оно держится у власти только за счет запугивания рабочих и крестьян, которые его якобы и избрали. Несоответствие между русскими национальными идеалами и чуждым характером коммунистов, конечно, не очевидно для иностранцев, приезжающих в страну изучать большевистскую систему с той самой точки зрения, которая меньше всего привлекает самих русских, а именно в плане самой возможности ее успеха как социалистического эксперимента. Но те иностранные энтузиасты-социалисты, которые разделяют большевистские доктрины, по-видимому, безразличны к настроениям русского народа, поскольку их приверженность основана на самом нерусском аспекте среди всех аспектов большевистских доктрин, а именно на интернационализме. И этот нерусский интернациональный аспект большевизма, по общему признанию, является его главной характеристикой.

Конечно, в каком-то смысле психология всех народов становится все более интернациональной — к великому благу для человечества. Никто не станет отрицать, что половина наших европейских проблем вызвана шовинистическим размахиванием национальными флагами и спорами о том, где должны проходить невозможные линии границ. Но все это выходки немногих крикунов — «правых большевиков» — и не отражают истинного стремления народов к миру, согласию и добрососедству. До сей поры непосредственные цели большевиков были совсем не такими. Их первейший принцип — всемирная гражданская война между классами, и своим красным флагом они размахивают куда сильнее, чем самые бешеные западные шовинисты. Это не настоящий интернационализм, а подделка, как и их претензия на то, что они представляют весь русский народ.

Пропасть между партией и народом зияет на каждом шагу, но я упомяну только один или два ярких примера. Самой важной из созданных большевиками организаций является так называемое Третье международное товарищество рабочих или, коротко, Третий интернационал. Цель этой организации — воспроизвести коммунистический эксперимент во всех странах. Первый интернационал основал в 1864 году Карл Маркс. Это было товарищество рабочих, нереволюционное по своему характеру. Однако симпатии интернационала к Парижской коммуне дискредитировали его, и после него возник Второй, ограничившийся международными интересами трудящихся. Третий интернационал был основан в Москве в первую неделю марта 1919 года в условиях большой секретности случайным сборищем радикальных социалистов примерно полдюжины из тридцати европейских государств, разбавленных азиатами примерно в таком же количестве. Впоследствии состоялся крупный съезд, на котором объявили о роспуске Второго интернационала, назвав его «желтым», так как он состоял из умеренных, и о том, что его сменил «настоящий интернационал», то есть Третий, коммунистический.

На следующий день эта группа никому не известных, но скороспелых индивидов прибыла к себе в штаб-квартиру в Петрограде, «столице мировой революции». Я пошел встречать их на Николаевском вокзале. Создание Третьего интернационала было окружено тайной, из-за чего это событие не могло быть обставлено с приличествующей торжественностью, и, хотя я пришел не приветствовать их и не насмехаться, а просто посмотреть, меня не могла не поразить комичность этой сцены. День стоял морозный, и почти два часа члены Третьего интернационала, стоя с непокрытыми головами на специально возведенной трибуне, тратили время на то, чтобы раз за разом повторять одно и то же, причем их речи перемежались какофонией трех плохо сыгранных оркестров. Несмотря на свои роскошные шубы, делегаты тряслись от холода, а лица их посинели. Они совсем не походили на тех отчаянных головорезов, которых я почти ожидал увидеть. Некоторые из них оказались даже несколько женственны на вид. Только Зиновьев, председатель, с его густыми лохмами, походил на непослушного школьника среди шайки хулиганов, пойманных с поличным во время какой-то выходки.

Ораторы, стуча зубами, на разных языках на все лады расхваливали красный режим. Они превозносили царящий в России образцовый порядок, радовались тому, как счастлив, доволен и предан советскому правительству народ, — это они видели на каждом шагу. Они предсказывали немедленное наступление мировой революции и скорейшее установление большевизма во всех странах. Все они завершали свои пространные разглагольствования одними и теми же кличами: «Да здравствует Третий интернационал!», «Долой буржуазию!», «Да здравствует социализм!» (под этим они имели в виду большевизм) и так далее, и, сколько бы раз они ни выкрикивали эти лозунги, каждый раз их многословно переводили со всякими приукрашиваниями и под музыкальное сопровождение непременного Интернационала.

В положении Третьего интернационала в России и его отношениях с советским правительством не так легко разобраться. Руководители как интернационала, так и правительства набираются из Коммунистической партии, и все члены правительства также должны быть членами Третьего интернационала. Таким образом, хотя формально они не взаимозаменяемы, термины «советское правительство», «Третий интернационал» и «Коммунистическая партия» представляют собой одно и то же, но с разных сторон. Они отличаются сферой действия. Сфера Третьего интернационала — это весь мир, включая Россию; сфера нынешнего советского правительства — только Россия. Казалось бы, Третий интернационал, с его более широкими возможностями и размахом и с такими смутьянами, как Зиновьев и Троцкий, должен иметь приоритет перед московским правительством. Однако на практике это не так. Ибо жесткая логика фактов уже доказала московскому правительству, что теории, для продвижения которых и создавался Третий интернационал, в значительной степени ошибочны и неосуществимы, и их отвергает сам идейный вдохновитель большевиков Ленин, возглавляющий местное правительство. Таким образом, внутри Коммунистической партии сложились две фракции: фракция Ленина, интересы которой временно сосредоточились на России и которая готова пожертвовать мечтой о мировой революции ради сохранения власти большевиков в отдельно взятой стране; и фракция Третьего интернационала, которая, отбросив всякую осторожность, всегда выступает за мировую революцию и не желает иметь никаких дел с буржуазией капиталистических государств. До сих пор партийное большинство было на стороне Ленина, что неудивительно, поскольку очень немногих рядовых коммунистов действительно заботит мировая революцию, они не имеют и понятия о том, что это такое. А если бы имели, то, пожалуй, поддержали бы Ленина еще горячее.

В тот самый момент, когда Третий интернационал ораторствовал ради собственного удовольствия у Николаевского вокзала, в промышленных кварталах города творилось нечто совсем иное. Там рабочие, возмущенные тем, что душится свобода слова, свобода передвижения, свобода трудового сотрудничества, свобода торговли между городом и деревней, а также безжалостными задержаниями и арестами их представителей, восстали и потребовали вернуть им отнятые права. Возглавили их рабочие Путиловского чугунолитейного завода, крупнейшего завода в Петрограде, на котором в свое время работало более сорока тысяч человек. Путиловские рабочие всегда шли в авангарде революционного движения. Они возглавили стачки, приведшие к мартовской революции 1917 года. Их независимая позиция, превосходящий ум и организованность, а также противодействие большевистскому деспотизму вызывали у коммунистов страх и ненависть, и те не без оснований объясняли эту самостоятельность тем, что рабочие отдавали предпочтение небольшевистским политическим партиям.

В центре спора стояла большевистская продовольственная система, которая быстрыми шагами вела город к голоду. В надежде, что буря утихнет, большевистские власти какое-то время позволяли событиям идти своим чередом, пытаясь умиротворить рабочих увеличением пайка за счет остальных жителей. Эта мера, однако, лишь усилила возмущение рабочих, а нерешительность большевиков в применении силы вдохновила их на протесты. Участились несанкционированные митинги и шествия, забастовки распространились на все городские фабрики, речи стали более ожесточенными, и над большевиками стали в открытую насмехаться. Прогуливаясь по промышленным кварталам, я увидел, как с завода вышла группа мужчин, они распевали Марсельезу и что-то выкрикивали. В то же время они несли полотно с неровно отпечатанным следующим куплетом:

Долой Ленина с кониной,

Дайте царя со свининой!

Беспорядки все ширились, по городу начали раздавать машинописные листовки с резолюциями, принятыми на различных собраниях. На одной из таких листовок значилась резолюция, единогласно принятая 12 тысячами рабочих (в то время составлявших весь коллектив) Путиловского завода, с требованием, чтобы вопросы снабжения вновь передали в ведение бывших кооперативных обществ. Язык резолюции был груб, большевистские вожди назывались там кровавыми и лицемерными тиранами, также выдвигались требования о прекращении пыток в ЧК и о немедленном освобождении многочисленных представителей рабочих.

Я узнал об этой резолюции в день митинга, потому что на нем присутствовали мои друзья. Все было проникнуто огромным энтузиазмом. Большевики, однако, не особенно противились ему, так как старались, чтобы ни единая подробность о нем не попала в печать. Но когда резолюции стали исподволь расходиться с пугающей быстротой, точно так же, как в декабре 1916 года жители тайком передавали из рук в руки знаменитую речь Милюкова против Распутина в Государственной думе, тогда лишь большевики осознали, что дело пахнет порохом, и приняли решительные меры для незамедлительного подавления беспорядков.

Однажды в воскресенье от тридцати до сорока трамваев, набитых матросами и красногвардейцами, причем вторые говорили на языке, по заявлению сталкивавшихся с ними рабочих, нерусском, подъехали к Путиловскому заводу и заняли все выходы. В течение следующих трех дней было арестовано от трех до четырех сотен человек, а когда не могли найти самих рабочих, вместо них забирали жен. Арестовать рабочего всегда было очень просто, ведь им запрещено владеть оружием. Примечательно, что среди арестованных на одной из верфей было двое человек, которые заявили на митинге, что даже английский парламент лучше, чем Советы в их нынешнем виде при большевиках. Эти двое оказались в числе тех, кого впоследствии расстреляли. Когда после возвращения в Англию я рассказал об этом инциденте Комитету по международным делам Британской лейбористской партии, один джентльмен по правую руку от меня (я не знаю его имени) не нашел ничего лучшего, как воскликнуть: «И поделом!»

Из-за ареста рабочих и особенно их жен начались страшные волнения. Резолюции разлетелись по всему городу, мне так и слышалось, будто люди с затаенной радостью перешептываются друг с другом о том, что скоро все поднимутся на восстание, что Зиновьев и остальные готовятся к бегству и так далее. За три недели ситуация настолько усугубилась, что власти сочли целесообразным вызвать из Москвы Ленина, рассчитывая на то, что его присутствие напустит благоговейного страху на рабочих, и в Народном доме организовали большую встречную демонстрацию коммунистов.

Народный дом — это огромный дворец, построенный для народа покойным царем. До войны из-за системы абонементов было очень трудно достать билеты в государственные театры, главными из которых были Мариинская опера и Александринский театр; поэтому царь на свои деньги построил этот дворец и подарил его народу[46]. Помимо многочисленных варьете, там был большой театр, где ставились те же драматические спектакли, что и в государственных театрах, и крупнейший в России оперный дом, где русский крестьянин Шаляпин, величайший оперный певец и артист, которого видел мир, регулярно пел перед огромной аудиторией из шести — восьми тысяч представителей низшего слоя среднего класса и рабочего люда. Во время учебы в Петроградской консерватории, когда я подрабатывал преподаванием английского языка, я часто бывал в опере Народного дома. В часть зала можно было попасть бесплатно, а билеты на самые дорогие места продавались по ценам кинематографа. Неизбежную разницу восполняла государственная казна. Над входом в здание значилась надпись: «От царя его народу». Когда к власти пришли большевики, они эту надпись убрали и переименовали его из Народного дома в Дом имени Розы Люксембург и Карла Либкнехта. Это здание, где располагается крупнейший в России зрительный зал, сейчас часто используется для торжественных мероприятий. Как правило, по таким случаям в него допускаются только коммунистическая элита и особые делегаты. Простых людей, которым царь подарил дворец, туда не пускают.

В тот вечер, когда там должна была состояться массовая встречная демонстрация коммунистов против петроградских забастовщиков, дорогу к бывшему Народному дому преградили пулеметы, и подступы к нему ощетинились штыками. Бывший царь, когда бывал тут в последний раз, приехал в открытом экипаже. Не то что новый «царь», председатель рабочей республики. Точное время его приезда держали в тайне, и он прибыл окруженный буквально забором из телохранителей — красных кадетов[47].

Присутствующие отбирались специально — представители главных коммунистических учреждений города и делегаты от таких организаций, как профсоюзы, а также отобранные коммунистами учителя и ученики. Я прошел по билету, который достал мне мой администратор. Когда на сцену поднялся Ленин, публика встала в едином порыве и встретила его взрывом громких оваций, продолжавшихся несколько минут. Этот человечек, который так крепко держит в руках часть своих приверженцев, небрежно подошел к рампе. Восточные черты его лица не выражали никаких чувств. Он не улыбался и не хмурился. Одетый в простой повседневный костюм серого цвета, он стоял, сунув руки в карманы, и терпеливо ждал, пока стихнут аплодисменты. Был ли он безразличен к такому приему или втайне доволен? Он не подавал виду и в конце концов поднял руку жестом, означающим «довольно».

У всех ораторов революции — а они действительно превосходные ораторы — есть свой особый стиль. У Троцкого, с его выверенными, отточенными, хорошо обоснованными фразами, он вулканический, зажигательно-гипнотический; у Зиновьева — бурный, пересыпанный дешевыми остротами, лишенный оригинальных идей, но блестящий по форме и выражению; у Луначарского — яростный, но возвышенный и проникновенный, волнующий и исполненный почти религиозного пыла. Ленин отличается от всех них. Риторические уловки ему неизвестны и не заботят его. Его манера абсолютно лишена какой-либо аффектации. Он говорит быстро и громко, даже кричит, а жестами напоминает уличного демагога. Однако у него есть то, чего нет у других. Холодный и расчетливый, он не до такой степени, как Зиновьев и Троцкий, пышет ядом против политических оппонентов и буржуазии. Напротив, несмотря на свои речи, в которых Ленин зачастую в силу необходимости не более чем потворствует грубым склонностям его коллег, он, сам бывший помещик, никогда не отказывался от убеждения не только в том, что русская буржуазия как класс необходима для государства, но и в том, что все российское крестьянство есть и всегда будет классом мелких земледельцев с мелкобуржуазной психологией. Правда, в 1918 году была предпринята попытка, главным образом через посредство комитетов деревенской бедноты, силой навязать крестьянству коммунизм. Но вскоре от этого отказались, и первым это сделал Ленин. Пребывая в поразительном невежестве о мировых событиях и полностью расходясь во взглядах с западными рабочими, Ленин сохранил свои позиции в России исключительно благодаря тому, что распознал эту своеобразную черту русского крестьянства и неоднократно уступал перед нею вплоть до полного временного отказа от коммунистических принципов.

Во всем остальном Ленин — догматичный адепт Карла Маркса, и его преданность делу мировой революции усмиряется только постепенным осознанием того, что в западном мире дела обстоят не вполне так, как их описывают восторженные коммунисты. Однако то, что Ленин лучше других понимает мышление русского крестьянина, дает ему преимущество при изложении своих доводов приверженцам, что несколько приближает его к действительности; поэтому его речи, пусть даже натужные, мудреные и свободные от риторической витиеватости, прямолинейны и внушают его тугодумным слушателям-коммунистам убежденность в его правоте. Но «правота» его относится не к этике, которая никаким боком не касается большевистской философии, а только к тактике.

И в тот раз, который я описываю, Ленин говорил в основном о тактике. Злобные меньшевики и эсеры агитировали на заводах и уговорили рабочих прекратить работу и выдвинуть смехотворные требования, несовместимые с принципами рабоче-крестьянского правительства. Основным поводом для жалоб была работа большевистского продовольственного комиссариата. Рабочие голодают. Значит, рабочих нужно накормить, и бунт уляжется. Надо приложить героические усилия, чтобы раздобыть продукты для заводов. В связи с этим правительство решило на три недели приостановить пассажирское движение на всех российских железных дорогах, чтобы все доступные локомотивы и автомобили, легковые и грузовые, отправить на выполнение единственной задачи — доставить в Северную столицу запасы насильственно изъятого продовольствия.

О результатах этих так называемых «грузовых недель» не нужно много говорить, кроме факта, что этот эксперимент больше никогда не повторяли из-за его абсолютной неспособности решить проблему[48]. Это правда, что государственные поставки действительно увеличились — весьма незначительно, но в конце концов население стало голодать пуще прежнего по той очень простой причине, что остановка пассажирского движения существенно затруднила приезд и отъезд «мешочников», чьим незаконным и рискованным операциям жители были обязаны по меньшей мере половиной, и к тому же лучшей половиной своих запасов еды!

Восстание рабочих улеглось не из-за улучшения поставок продовольствия, а из-за того, что фактически они были доведены до крайнего отчаяния беспощадными арестами своих вождей и жестокими репрессиями против жен и семей, а также в силу того, что власти воспользовались моментом, чтобы уменьшить их численность, перебросив множество рабочих в другие промышленные центры страны. Тем не менее по случаю приезда Ленина рабочие сделали последнюю попытку отстоять свои права. Делегаты от крупнейших заводов съехались, чтобы изложить свои требования в виде резолюций лично главе республики в Народном доме. Однако их не пропустили. Они вернулись несолоно хлебавши на свои фабрики и сказали своим товарищам, что «легче пробиться к царю Николаю, чем к председателю Советской Республики». Интересно, подумал я, что бы сказали на эти слова в Третьем интернационале?

После эксперимента с «грузовыми неделями», когда большевикам вновь пришлось реагировать на те же самые требования, они прибегли к средству, которое оказалось на редкость непоследовательным, но неизбежным. Это была частичная уступка «мешочникам». После долгих и громких возмущений определенному проценту рабочих предоставили право беспрепятственно выезжать в провинцию и привозить с собой по два пуда (32 кг) хлеба на человека. Из-за этого к ним привязалось прозвище «двухпудники», а практика получила название «двухпудничество». Поскольку каждый торопился воспользоваться своим правом, на железных дорогах, естественно, начались страшные перегрузки, но тем не менее эта мера дала желаемый эффект. Почти сразу не только стало больше хлеба, но и цена на него резко упала. Рабочие ездили в хлебные районы, договаривались с сельчанами, которые охотно отдавали им то, что скрывали от большевистских реквизиций, и возвращались обратно, ревниво сжимая свои мешки с мукой. Мне довелось в то время ехать в Москву, и стаи этих несчастных «двухпудников», которые забивали все вагоны и залезали на крыши и буфера, вызывали жалость. Но как раз когда казалось, что подлинное решение продовольственной проблемы в столицах найдено, «двухпудничество» было резко прекращено постановлением правительства на том основании, что из-за загруженности железных дорог стала невозможной транспортировка государственных поставок.

Больше года большевики изо всех сил старались отвратить приход неизбежного дня, когда они уже не смогут запрещать свободную торговлю. По мере того как вражда между ними и крестьянами усиливалась и затруднялось снабжение продовольствием, власти старались бороться с последствиями собственной продовольственной политики то одной, то другой паллиативной мерой. Но недавно, весной 1921 года, они сделали роковой шаг. Несмотря на значительное сопротивление со стороны последователей, Ленин публично отказался от коммунистической системы принудительных реквизиций и с некоторыми ограничениями восстановил принцип свободы купли-продажи продуктов питания.

Этот шаг означал, что они перешли к политике отчаяния, но он стал важнейшим событием со времен большевистского переворота в ноябре 1917 года. Ибо это отказ от основополагающих пунктов коммунистической партийной программы, первым принципом которой является полный запрет на всю свободную торговлю, частную деловую инициативу и индивидуальное предпринимательство. Нет предела возможностям, открывшимся в силу этой трагической необходимости — какой она, должно быть, казалась коммунистам. Однако, пойдя на нее, пусть и неохотно, почему же они не выпускают из тюрем и не приглашают к сотрудничеству своих оппонентов — тех самых, кто громче всего протестовал именно против глупости большевистской продовольственной системы?

Объясняется это тем, что, по понятиям большевистских вождей, благополучие рабочих и крестьян, да и человечества в целом полностью подчинено интересам Коммунистической партии. И такое отношение вызвано не столько эгоистическими мотивами, сколько на удивление фанатичной уверенностью, что марксистская догма в ее большевистском изводе — это единственная формула, которая в конечном счете должна привести к тому, что они называют «освобождением всего рабочего класса». Как ни удивительно это может показаться в наши дни, когда лучшие представители человечества изо всех сил стараются поставить предрассудки под контроль разума, для большевиков эта теория — альфа и омега, а факты они признают, только когда те начинают угрожать диктатуре партии. Таким образом, уступка крестьянству в виде разрешения свободной торговли означает не принципиальный шаг, а лишь попытку приспособиться к неблагоприятным условиям, шаг «назад», который надлежит «исправить», как только позволят обстоятельства. Вот почему после заявления Ленина большевистские софисты до посинения пытались доказать отечественным и зарубежным сторонникам, что хамелеон не меняет и никогда не изменит своего цвета. «Свободная торговля, — говорят они, — это всего лишь временное неизбежное зло». Временное? Но может ли тот, кто верит в человеческую природу, помыслить о возвращении к системе, от которой отказался Ленин?

Однажды в Петрограде произошло поразительное событие, которое заставило бы иностранных приверженцев диктатуры пролетариата, находись они в то время в городе, встрепенуться и хорошенько почесать в затылках.

Произошла перерегистрация партии, цель которой заключалась в том, чтобы очистить ее ряды от так называемых «нежелательных элементов» и «редисок», причем последнее — это остроумный эпитет, придуманный Троцким для обозначения тех, кто красен только снаружи. Строгим условием для повторного вступления было наличие у каждого члена партии рекомендаций от двух других членов, гарантирующих его политическую надежность не только при вступлении, но и вообще, в течение неограниченного срока. Вот такой страх и подозрительность царили даже в партийных рядах. В итоге, помимо лиц, исключенных за проступки, многие коммунисты, обеспокоенные введением столь строгих дисциплинарных мер, воспользовались перерегистрацией для выхода из партии, и количество ее членов сократилось более чем на 50 процентов. Из 800 тысяч населения осталось менее 4 тысяч партийных.

Сразу же после чистки в некоторых районах «столицы мировой революции» практически не осталось коммунистов. Центральный комитет был готов очистить партию от определенного числа нежелательных элементов, но внезапное сокращение более чем вполовину стало совершенно неожиданным ударом. Его тяжесть усиливалась тем фактом, что всего за три недели до этого коммунисты с помощью угроз, взяток, обмана и насилия получили более 1100 из 1390 мест на выборах в Петроградский Совет, и этот результат они предъявляли внешнему миру в качестве знака того, что влияние большевизма только ширится.

Чрезвычайную важность приобрела проблема увеличения количества членов партии. Ввиду этого возникла новая хитроумная идея. Было решено объявить партийный призыв среди рабочих! Как ни удивительно, но коммунистические вожди, по их собственным словам, считали этот шаг исключительной и крайней мерой. Для человека со стороны это кажется почти невероятным. Поначалу так казалось даже в России, но по зрелом размышлении вся странность рассеивается. Ведь с момента убийства в 1918 году комиссаров Володарского и Урицкого (первый пал от руки неизвестных рабочих, а второй — от руки эсера) коммунисты видели в рабочих в целом ненадежный элемент, находящийся под сильным влиянием меньшевиков и эсеров. Небольшая их часть, примкнувшая к большевикам, заняла ответственные посты и в силу этого оторвалась от масс. Но осталась большая часть, открыто поддержавшая антибольшевистские партии, и ее представители непрерывно подвергались гонениям, что только повышало их престиж в глазах рабочих.

Из кого же в таком случае состояла Коммунистическая партия в первые два года красного режима? На этот вопрос нелегко ответить, поскольку правила приема в партию менялись не реже, чем сам ее состав. Костяк рядовых членов изначально составили матросы, которых, как я слышал, Троцкий во время июльских беспорядков 1917 года назвал «гордостью и славой революции». Но примерно за год к ним примкнуло приличное количество рабочих. Если рабочий не коммунист, то большевики зовут его «рабочим-буржуа». Хотя они нередко руководствовались корыстью и в целом имели среди рабочих репутацию выскочек, как элемент они все же были получше матросов — неуправляемых буянов, за редким исключением. Затем стали набирать людей самых разных и непонятных типов — дворников, горничных, бывших полицейских, тюремных надзирателей, торговцев и мелкую буржуазию. Изредка можно встретить в партии студентов и учителей, обычно женщин мягкого, мечтательного, умственно и психически слабого склада, но абсолютно искренних и бескорыстных.

Вначале членство в партии, которая быстро начала превращаться в политическую аристократию, считалось неоценимой привилегией, которая стоила всех трудов и лишений. Волшебное слово «коммунист» внушало страх, служило пропуском куда угодно и давало преимущества. Перед ним рушились все преграды. Конечно же, из-за этого возникали бесконечные злоупотребления, одним из которых была продажа необходимых для вступления рекомендаций. Поскольку рабочие не торопились вступать в партию, в большинстве своем новобранцы оказывались рвачами, покупавшими себе рекомендации за взятку или по сходной цене, а после вступления так же продавали их. Именно от этих «нежелательных людей» так стремились вожди очистить свою партию.

С этой целью были придуманы разные приемы, позволявшие отфильтровать претендентов. Для неофитов создавались партийные школы, где преданность «нашей» системе доводили до экстаза и прививали жгучую ненависть ко всем остальным социальным теориям. Школы подготовки так и не показали успехов в силу различных причин. Преподавание там носило чисто теоретический характер, и лекторам редко удавалось выразить свои мысли простым языком и приспособить сложные аспекты социологических вопросов к мышлению своей аудитории, состоявшей из очень молодых рабочих или служащих, которых привлекали дополнительные полфунта хлеба, выдаваемые после каждой лекции. Прослушать весь курс было делом утомительным, приходилось жертвовать часами досуга, и идейных было слишком мало, чтобы вводить строгую дисциплину. На смену этим школам постепенно пришли коммунистические клубы, которые устраивали концерты и лекции, тем самым напоминая культурно-просветительные комитеты в армии.

Еще одним сдерживающим фактором стало деление новообращенных на три категории:

1. Сочувствующие.

2. Кандидаты.

3. Полноправные коммунисты.

Прежде чем получить вожделенное звание «члена компартии», новичок должен был преодолеть два испытательных этапа, когда проверялась его лояльность и послушание партийной дисциплине. Носить оружие имела право только третья категория. Именно им отдавалось предпочтение при всех назначениях на ответственные должности.

Есть один источник, откуда большевики могут довольно уверенно черпать новобранцев. Я имею в виду Коммунистический союз молодежи. Осознавая свою неспособность обратить в свою веру взрослое поколение, коммунисты сосредоточились на молодом и создали этот союз, куда призывают вступать всех детей школьного возраста. Даже младенцев, если удается склонить или заставить их родителей расстаться с ними, готовят к посвящению в комсомол, свозя их в колонии и дома, где их кормят на льготных пайках за счет остального населения и одевают в одежду, изъятую у детей, родители которых отказываются разлучаться с ними. Цель этих колоний — защитить молодые умы от пагубного некоммунистического влияния и таким образом привить им большевистские идеалы, чтобы к подростковому возрасту они уже были не способны разделить никакие иные. По признанию большевиков, многие такие дома находятся в ужасающем антисанитарном состоянии, но небольшую их часть стараются поддерживать в порядке и показывают иностранным гостям как образцовые детские учреждения. Пока еще рано оценивать эффективность этой системы. Лично я склонен думать, что пропагандистским целям, если они не рухнут под тяжестью антисанитарии и запущенности, будет во многом противостоять молчаливое, но благодетельное влияние самоотверженной интеллигенции (врачей, воспитателей и нянечек), без чьих услуг там невозможно обойтись. Трагедия детей Советской России — в количестве тех, кто оказался на улице. Однако Коммунистический союз молодежи, состоящий из подростков, которым позволены значительные вольности с бесконечными концертами, балами, театральными постановками и экскурсиями, дополнительными пайками и выдачей сладостей, шествиями, размахиванием флагов и выступлениями на публичных мероприятиях, — вот самый надежный источник новобранцев для Коммунистической партии.

Нетрудно понять, что партия состояла из мешанины самых разных характеров, в которой настоящие труженики составляли меньшинство. Когда партия объявила призыв среди рабочих, она признала этот факт с достойной похвалы откровенностью. Представители большевиков честно заявили, что совсем забыли о рабочих, и тогда началась большая кампания по их привлечению в партию. Лозунг «Откройте двери в партию рабочим» забыт, говорила «Правда» за 25 июля 1919 года; как только рабочий вступает в партию, его начинают «мариновать» — имеется в виду, что, как только становятся коммунистами, они полностью теряют свою индивидуальность как рабочие[49]. Зиновьев написал пространное воззвание к трудящимся с разъяснением, кто такие коммунисты и каковы их цели.

«Мы произвели в течение последних двух недель перерегистрацию, то есть чистку в наших собственных рядах. Мы удалили из рядов нашей петроградской партийной организации не одну тысячу бывших ее членов… Мы удаляли и тех, которые, по нашему мнению, не заслужили великой чести носить звание коммунистов. Это большей частью не рабочие, а люди из более или менее привилегированных слоев, которые пытались «примазаться» к нам потому, что мы стоим теперь у власти… Проделав эту работу, мы теперь широко открываем дверь тем людям труда, которые могут и должны быть в рядах коммунистической партии… Мы зовем всех честных рабочих и работниц… стать членами нашей партии. Что такое партия коммунистов? Это не какая-либо особая секта, это не аристократы труда. Это те же рабочие и крестьяне, только более организованные, более сознательные, знающие, чего они хотят, имеющие свою твердую и ясную программу. По отношению ко всей массе рабочих и крестьян коммунисты являются не каким-либо начальством в худом смысле этого слова, а только старшими товарищами, прошедшими тяжелую школу жизни и способными указать правильный путь трудящемуся классу… Если в рабочей партии существуют те или другие недостатки, давайте общими силами их поправлять… Партия большевиков родилась не год и не два года тому назад. Наша партия имеет за собою не один десяток лет славной деятельности. Ядро нашей партии всегда состояло из самых передовых рабочих… Лучшие рабочие всего мира с гордостью называют себя коммунистами… Мы предупреждаем всех и каждого, что в нашей партии господствует железная дисциплина. Чтобы быть членом коммунистической партии, надо закалить себя, надо быть готовым к жертвам, надо знать, что по призыву партии придется брать на себя часто очень трудную работу. Мы зовем в наши ряды только тех, кто готов жертвовать собою ради интересов рабочего класса… Укрепляйте и помогайте той партии, которая единственная во всем мире ведет рабочий класс к полному освобождению».

После снятия всех формальностей, таких как испытательный срок, после того как колеблющихся кандидатов великодушно заверили, что пусть они только вступят, а уж потом им объяснят, в чем тут суть, за три месяца число партийных в Северной столице увеличилось до 23 тысяч человек. Это было немногим меньше, чем можно было собрать до чистки, объединив всех членов, сочувствующих и кандидатов и приплюсовав комсомольцев. В Москве цифры были примерно такими же.

Все вышесказанное относится к рядовым партийцам. Интеллектуалов в партии всегда представляли в основном, но не исключительно, евреи, преобладающие в Третьем интернационале, редактирующие советские журналы и руководящие пропагандой. Однако не следует забывать, что не меньше евреев были противниками большевизма, только они не могли сделать так, чтобы их голоса были услышаны. На мой взгляд, тех, кто предупреждает о надвигающихся еврейских погромах из-за пороков большевизма, может постигнуть судьба Кассандры. Однако я боюсь, что подобный исход неизбежен, если рядом не окажется сдерживающего иностранного влияния, тем более что его поддержат сторонники старого режима во всем мире. Это будет катастрофа, потому что евреи, ассимилированные русским народом, могут сыграть огромнейшую роль в восстановлении страны. Многие из них уже проделали важную работу в демократических институтах России, таких как кооперативные общества, земства и городские Советы, с которыми расправились большевики.

Высшие чины партии состоят из той же тесной группировки посвященных числом в несколько сотен человек, что и до революции. Они остаются сейчас и, вероятно, навсегда останутся собственно большевистской партией. Они, в свою очередь, подчиняются жесткой диктатуре Центрального комитета партии, который самодержавно правит Россией через посредство Совета народных комиссаров.

Становилось все очевиднее, что единственные люди, которые вступали в партию по собственной воле и в большом количестве, — это те самые «нежелательные» элементы, притом что значительная часть рабочих, которых заманивали туда, оказались весьма прохладными коммунистами, и таким образом нарастали тенденции превращения партии в закрытую корпорацию с неукоснительной дисциплиной. Членам партии, хотя они и пользуются материальными привилегиями, не полагается иметь собственной воли; нежелательных лиц следует отсеивать, возлагая на всех партийцев тяжкие обязанности. Такая обстановка сложилась в обеих столицах к настоящему времени. «Железная партийная дисциплина» нужна не только для того, чтобы не пустить в ее ряды «паршивых овец», но и по другой причине. С ростом морального разложения, голода и нищеты начали возникать неудобные перешептывания и вопросы даже внутри партии, тем более что фактор войны исчез. Эти вопросы становятся все громче и затрагивают самых высоких лиц государства.

Троцкий, к примеру, потеряв возможность удовлетворять свое ненасытное честолюбие, проявляет склонность к продвижению самостоятельной линии в противовес умеренности и соглашательству Ленина. Напряжение между ними временно снято тем, что на Троцкого легла главная роль в подготовке мировой революции, в то время как Ленин занимается внутренними делами. Но эта схема лишь временная, и иначе не может быть. Личности этих двух человек несовместимы, разве только в условиях военного напряжения, так же несовместимы, как их политические линии — насилия и умеренности.

Раз уж число коммунистов пренебрежимо мало, почему же сегодня во всех общественных и как бы представительных органах сидят в подавляющем и торжествующем большинстве коммунисты? Я очень коротко опишу методику выборов и одно из заседаний Петроградского Совета, на которых мне довелось присутствовать.

Некоторые до сих пор спрашивают: что такое «Совет»? И это вполне естественный вопрос, учитывая, что большевики изо всех сил пытаются убедить мир, будто существует неразрывная связь между Советами и большевизмом. Однако между этими двумя идеями нет никакой принципиальной связи, а та, что существует в массовом сознании в России и других странах, совершенно ошибочна. Русское слово «совет» имеет два значения: совет как рекомендация и совет как собрание. Когда вы просите, чтобы вас надоумили, вы говорите: «Пожалуйста, дайте мне совет» или «Не могли бы вы посоветовать мне, что делать?» Зубные врачи пишут на своих вывесках: «Безболезненное удаление. Совет бесплатно». В царской конституции был Государственный совет (в смысле «собрание»). Это была верхняя палата, соответствующая сенату или палате лордов. Реакционный институт, напоминавший большевистские Советы тем, что лишь определенные слои общества имели право быть избранными в него.

По первоначальному замыслу — его в свое время выставляли на обсуждение даже большевики — политический Совет должен быть представительным органом, на выборах в который имеют равное право голоса все слои трудящихся (будь то физического или умственного труда). Эти Советы выбирают вышестоящие органы (районные, уездные, губернские и так далее), и так вплоть до Центрального Совета, который, в свою очередь, выбирает кабинет народных комиссаров, ответственный перед периодически созываемым съездом. Эта система на бумаге существует и по сей день, но ее действие полностью сводится на нет простым способом: не давать кому-либо, кроме коммунистов, попасть в Советы низшего уровня — единственные находящиеся в прямом контакте с народом. Эти ограничения часто навязываются силой, но право голоса в любом случае ограничено и его фактически лишены четверо из пятерых крестьян. Тем не менее небольшому числу небольшевиков обычно удается быть избранными, хотя они и рискуют подвергнуться гнусным притеснениям; но коммунисты считают их незваными гостями и не дают оказывать какое-либо влияние на политику.

Возникает вопрос, почему большевики, задушив все свободные Советы, до сих пор устраивают фарс с выборами, ведь это дело очень хлопотное. Но Советы в той или иной форме необходимы для того, чтобы правительство и дальше в пропагандистских целях называло себя «советским». Если бы советская система, то есть система свободно избираемых Советов, действительно работала в сегодняшней России без всяких ограничений, то большевиков давным-давно отправили бы восвояси. Фактически одним из требований, которые часто выдвигают забастовщики, является восстановление системы Советов наряду со свободными кооперативами, которые сейчас фактически задушены. Как ни парадоксально, но на самом деле большевизм есть полное отрицание системы Советов. Отнюдь не исключено, что падение коммунистов может привести к тому, что общество предпримет здоровые усилия для того, чтобы впервые заставить Советы работать — в той или иной форме. Если даже своей книгой я не добьюсь никакой иной цели, а только сумею убедить читателя в этом важнейшем факте, я буду чувствовать, что мой труд не напрасен.

Всякий раз, как представляется возможность, то есть всякий раз, когда кандидат-коммунист не ждет серьезной оппозиции, большевики позволяют выборам идти обычным чередом — не считая того, что почти повсеместно отменено тайное голосование. До того, как они пришли к власти, тайное голосование было основным принципом большевистской программы. Сейчас в оправдание его отмены выдвигается весьма типичный для большевистских рассуждений аргумент: тайное голосование не сообразуется с принципами «освобожденной» пролетарской республики.

Очень велико число коммунистов, которых выбирают без всякой оппозиции, и, как ни странно, власти могут рассчитывать, что наименьшее противодействие будет оказывать им не кто иная, как буржуазия, занимающая разнообразные конторские должности в бюрократической администрации. Сотрудники государственных учреждений в большинстве случаев пропускают выборы, если могут, а если не могут, то пассивно соглашаются с назначением коммунистов, зная, что выдвижение оппонентов окончится для них в лучшем случае большими неприятностями. Эта покорность и общая неспособность русского народа к самоутверждению частично объясняется исключительной политической неопытностью. Безмятежные мартовские дни 1917 года, еще до того, как в страну вернулись большевики, — вот единственное время, когда русский народ познал свободу, и на выборах того времени практически не было разногласий. Так или иначе, политический опыт невозможно приобрести за несколько недель.

Приведу лишь один пример выборов в чисто буржуазном учреждении. Избрание Мариинской оперой коммунистического делегата в Петроградский Совет с большим шумом освещалось в большевистской печати, и, поскольку я когда-то был связан с этим театром, мне было интересно выяснить обстоятельства. В день выборов из всех певцов, музыкантов, хора и большого штата рабочих сцены, механиков, обслуживающего персонала, смотрителей и т. д., насчитывавших несколько сот человек, явилось меньше полудюжины. Поэтому выборы отложили до следующего дня, когда коммунистическая «ячейка», назначенная контролировать проведение выборов, привела совершенно чужого человека, которого они и «выбрали» делегатом от театра. Весь штат остался полностью равнодушен к выборам и даже не знал, что они вообще проводились, пока все не закончилось!

В городах большевики ждут оппозиции со стороны не пассивной буржуазии, а активных рабочих. Их главные усилия направлены на то, чтобы препятствовать небольшевистской пропаганде на заводах и прекращать ее силой. Выборы, о которых я говорю, примечательны тем, что они проходили сразу же после вспышки забастовок, в которых особенно активно участвовали железнодорожники и работники трамвайных депо. В одном из трамвайных парков взорвались бомбы, в результате чего один рабочий погиб и трое коммунистов были ранены.

Разрешено было только одно собрание на заводе или в ином учреждении, и в печатных инструкциях говорилось, что его должны контролировать коммунисты и первыми выдвигать своих кандидатов. Всюду, где народ был неспокоен, присылали гвардейцев для поддержания порядка во время собраний, а соглядатаи от ЧК следили, кто голосует против кандидатов от коммунистов, если кому-то хватило на это смелости. На Обуховском заводе рабочим прямо заявили, что любой, кто проголосует против коммунистов, будет уволен без права трудоустройства где-либо еще. На Путиловском заводе выборное собрание состоялось без всякого уведомления, так что на него почти никто не пришел. На следующий день путиловцы, к своему изумлению, узнали, что они единогласно избрали в Совет около двадцати коммунистов!

В районе, где я жил, агитатору-еврею, о котором я уже говорил выше, было поручено провести широко разрекламированную кампанию с хождением по домам, чтобы убедить рабочих и особенно их жен в достоинствах коммунистов. Принимали его отнюдь не радушно, и то, что коммунисты в конце концов триумфально победили, стало для него большим облегчением. Само собой разумеется, другой агитации не велось. Все некоммунистические партии были объявлены контрреволюционными, все горожане, за исключением нескольких бесстрашных личностей, мужественно заявивших о своей приверженности социалистическим партиям небольшевистского толка, укрылись за ярлыком «политически не ангажированных» и в отсутствие каких-либо программ, кроме антикоммунистических, не выдвинули вовсе никаких. Выдвинуть иную программу в любом случае было невозможно, поскольку пользоваться печатным станком и правами на свободу слова и ношение огнестрельного оружия (которое играло немалую роль) могли исключительно коммунисты.

На этих выборах, о которых идет речь, большевики совсем забыли о женщинах-работницах, которые неожиданно проявили строптивость. На одной фабрике на Васильевском острове, где в основном работали женщины, коммунистов буквально смели с трибуны и сами провели собрание, на котором выбрали восьмерых беспартийных. В нескольких небольших мастерских коммунисты тоже внезапно потерпели поражение, возможно, потому, что все свои силы сосредоточили на более крупных заводах, и окончательным итогом выборов, хотя коммунисты, разумеется, получили большинство, стало сокращение их большинства с 90 до 82 процентов.

В день открытия Совета, вооружившись мандатом гостя из моего полка, я направился к знаменитому Таврическому дворцу, который теперь назывался Дворец Урицкого, а когда-то в нем располагалась Дума. Входя в него, я представлял себе памятные дни и ночи марта 1917 года. Сейчас уже не было того энтузиазма, как тогда. Нет, сейчас шла война, война между Партией и Народом. У крыльца угрожающе стояли установленные на мотоциклах пулеметы, а рота красногвардейцев охраняла вход.

Собрание было назначено на пять часов, поэтому, зная советские обычаи, я пришел туда примерно без четверти шесть, рассчитывая, что у меня еще будет время, прежде чем там что-нибудь начнется. Говоря о непунктуальности, я вспоминаю случай в 1918 году, когда мне пришлось подавать заявление в Самарский Совет по поводу какой-то работы, которой я занимался. Я хотел застолбить зал под публичную научную лекцию для одного американского профессора и получил официальное приглашение явиться в Совет ровно в 17.00, чтобы подробно объяснить, что мне надо. Я пришел вовремя. В половине шестого неторопливо зашел первый депутат и, никого не увидев, спросил меня, когда начнется заседание.

— Меня пригласили на пять часов, — ответил я.

— Да, — сказал он, — пять часов, верно, — и снова вышел.

В шесть часов появилось трое-четверо рабочих, они слонялись, болтали или ничего не делали, коротая время.

— Вы всегда так долго собираетесь? — спросил я одного из них.

— Если вы так долго прожили в России, — добродушно ответили мне, — уже бы должны знать наши порядки.

К семи собрались все, кроме председателя. Это высокое должностное лицо явилось в 19.15 с извинением, что «он остановился поболтать с товарищем».

Заседание Совета в Петрограде, назначенное на пять, началось в девять, но тут были смягчающие обстоятельства. Днем все еще недовольных рабочих пригласили послушать Зиновьева, который постарался умиротворить их тем, что вернул им отмененные из-за войны выходные.

Депутаты Совета бродили взад-вперед по вестибюлям и коридорам, а рабочие устремились наружу, одни горячо что-то обсуждали, другие хмурились.

Зал во дворце перестроили и улучшили. Стену за трибуной, где раньше висел портрет царя, сломали и сделали на ее месте глубокую нишу, вмещающую более 100 человек, где сидел исполнительный комитет и особо приглашенные гости. Исполком состоял из сорока человек и составлял своего рода кабинет министров, занимавшийся всем законодательством. В него всегда входили одни коммунисты. Собственно Совет не участвовал в законодательных делах. В силу его характера и особенно порядка проведения заседаний это было бы невозможно. Число депутатов превышало 1300 — чрезвычайно громоздкий орган, в котором обсуждать что-то и так было затруднительно, но совершенно невозможным это становилось из-за того, что на заседания приглашались многочисленные гости из других коммунистических организаций. Таким образом аудитория увеличивалась вдвое. А еще нужно добавить шоферов, трамвайных кондукторов и обслуживающий персонал, которые тоже проникали туда. В голосовании принимали участие все, без какого-либо различия между членами Совета и зваными или незваными гостями.

В девять часов все было готово к открытию Совета. По трое за столом зал вмещал около 2 тысяч человек. Остальные стояли сзади или роились на балконе. Матросы выделялись из толпы. День стоял теплый, и в зале было душно. На стенах висели надписи: «Просим не курить». Несмотря на это, прошло только ползаседания, а в зале уже клубился дым. По примеру других я снял шинель, вытянул заправленную гимнастерку и помахивал ею вверх-вниз для вентиляции. Когда так поступало большинство, эта процедура вряд ли способствовала освежению атмосферы.

Я подыскал себе место сзади, откуда мог все видеть. Рядом со мной сидела женщина, маленькое взъерошенное создание; по-видимому, она совсем не понимала, где находится. Каждый раз, как вставал кто-нибудь из выступающих, она спрашивала меня, кто это. Пока мы ждали начала, в ответ на мой вопрос она призналась мне, что она гость, как и я сам.

— Я недавно записалась в «сочувствующие», — сказала она.

Внезапно раздался взрыв аплодисментов. Хорошо известная фигура с густой копной волос и еврейскими чертами лица вошла и непринужденно направилась к трибуне.

— Это Зиновьев, — сказал я своей соседке, но Зиновьева она знала.

Прозвенел звонок, и воцарилась тишина.

— Объявляю Четвертый Петроградский Совет открытым, — сказал высокий мужчина в военной форме, стоявший справа от председательского кресла.

— Это секретарь Евдокимов, — сказал я соседке, на что она отозвалась многозначительным «А!».

Оркестр, стоявший в углу зала, заиграл Интернационал. Все встали. Другой оркестр, на балконе, тоже заиграл Интернационал, но опоздал на два такта и так и не сумел догнать первый. Приходилось слушать и петь под тот, который ближе.

— От имени Коммунистической партии, — чеканя слова, продолжил Евдокимов, — предлагаю избрать в исполнительный комитет следующих членов.

Он зачитал сорок имен — все коммунисты.

— Кто за, прошу поднять руки.

Поднялось море рук.

— Кто против?

Вызвав всеобщее возбуждение, поднялось несколько рук — событие, неслыханное уже много месяцев.

— Принято подавляющим большинством голосов! — воскликнул секретарь. — Коммунистическая партия, — продолжал он, — предлагает избрать президиум.

Он зачитал имена семи коммунистов, в том числе свое собственное. К всеобщему веселью, и против этого предложения поднялось около полудюжины рук.

— Коммунистическая партия предлагает в председатели Совета товарища Зиновьева, — повысив голос, продолжил секретарь.

Раздались бурные аплодисменты. Одна-единственная рука поднялась в знак возражения и была встречена веселым смехом. Зиновьев подошел к председательскому креслу, и оркестры заиграли Интернационал. Выборы исполкома, президиума и председателя заняли меньше пяти минут.

В начале своего выступления Зиновьев упомянул недавно прошедшие выборы и порадовался тому, что из 1390 членов тысячу составили партийные коммунисты, а еще вошло много кандидатов.

— Мы были уверены, — воскликнул он, — что рабочий класс красного Петрограда останется верен себе и выберет в Совет только лучших представителей, и мы не ошиблись.

Определив задачи нового Совета как оборону и снабжение города, он заговорил о забастовках, которые приписывал агентам союзников, меньшевиков и эсеров. Если передать суть, то он сказал, что, быть может, не так уж и плохо, что в Совет попало несколько мошенников-меньшевиков и эсеров, ведь так их будет легче поймать, если они выступят на стороне контрреволюции. Продолжая, он похвалил Красную армию и Балтийский флот и, как обычно, закончил предсказанием скорой революции в Западной Европе.

— Товарищи, — воскликнул он, — деспотические правительства Запада стоят накануне краха. Буржуазные тираны обречены. Миллионы рабочих поднимаются, чтобы смести их. Они ждут, что мы, красные пролетарии, поведем их к победе. Да здравствует Коммунистический интернационал!

Закончил он под оглушительные крики и овации. За время его выступления Интернационал играли трижды, а по окончании — еще два раза.

Потом Зиновьев сделал кое-что новое. Он предложил обсудить. Ввиду увеличения числа беспартийных элементов в Совете четко обозначилась тенденция к сотрудничеству с последними — само собой, под строгим контролем коммунистов. Однако стало понятно, что стоит за этим разрешением на дискуссию, когда председатель объявил следующего оратора, и тот назвал себя бывшим меньшевиком, который перековался в коммунизм. Его речь была короткой и закончилась панегириком в адрес большевистских вождей. За ним выступал анархист, говорил что-то невнятное, но резко осудил «воров из продовольственного отдела». Его речь прерывали яростными выкриками и свистом, особенно старались матросы. Тем не менее он представил антикоммунистическую резолюцию, которую из-за шума было не расслышать и за которую поднялось немного рук. Зиновьев неоднократно призывал к порядку, но казалось, что беспорядком он скорее доволен. Анархист сел под хохот и свист. Зиновьев закрыл обсуждение.

Тогда к трибуне подошел человек деловитого вида, довольно толстый, сутулый, черноусый.

— Это Бадаев, комиссар продовольствия, — сказал я соседке.

Перед нами сидели двое молодых солдат, которые, как мне подумалось, относились к происходящему с неуместным легкомыслием. Когда пухлый Бадаев поднялся на трибуну, они стали толкать друг друга, и один из них сказал, намекая на категории, на которые поделили население в целях снабжения продовольствием:

— Смотрите! Ну и кадушка! Спросите-ка его, из какой он категории! — и оба еще несколько минут сотрясались от смеха над этой шуткой.

Бадаев говорил хорошо, но без ораторских приемчиков. Он сказал, что ситуация с продовольствием плачевная, распространена спекуляция, и упомянул декреты, которые должны исправить эти изъяны. Бадаева сложно было назвать логиком. По существу, он сказал, что, хоть суп и плох, но зато коммунистическая система снабжения супом будет самой совершенной в мире. Он признал, что на коммунальных кухнях есть злоупотребления. Коммунисты, с сожалением признал он, ничуть не лучше других.

— Надо выбрать контролеров для столовых, — сказал он, — но нельзя разрешать им надолго задерживаться на одной работе. Они часто договариваются с поварами, поэтому их надо постоянно переводить с места на место.

Еще несколько выступающих расхваливали Коммунистическую партию и избирателей, сделавших такой правильный выбор. Поначалу внимательные, после полуночи слушатели раскисли. Периодически играли Интернационал. Ближе к концу многие уже дремали, положив голову на руки. Как школьникам, им не разрешалось уйти до конца без уважительной причины.

Наконец-то Интернационал сыграли в последний раз, люди застегнули ремни, надели верхнюю одежду и устремились в летнюю прохладу. У меня сильно разболелась голова. Я прошелся по набережной Невы. Река была великолепна. Горизонт в эту летнюю ночь был окрашен в нежно-розовый, голубой и зеленый цвета. Я посмотрел на воду и, согнувшись над парапетом, прижался пульсирующим виском к холодному камню.

Милиционер тронул меня за руку.

— Кто такой? — строго спросил он.

— Я из Совета.

— Ваш мандат?

Я показал.

— Иду домой, — добавил я.

С виду он не был грубым типом. У меня возникло странное желание горько воскликнуть: «Товарищ, скажите, когда закончится эта революция?» Но что толку? Хотя все хотят это знать, это единственный вопрос, на который нет ответа.

Мой путь лежал вдоль красивой реки. Вода текла быстро — быстрее, чем я шел. Мне казалось, что течение все ускоряется. Она походила на революцию, эта река, катящая неумолимые, все более скорые, нескончаемые волны. В моей лихорадочной фантазии она превратилась в ревущий поток, сметающий все перед собой, словно стремнины Ниагары, но не белоснежные, а красные, красные, красные.

Глава 13

Побег

Бегство из тюрьмы — Советской России — было для меня таким же трудным делом, как для любого русского, желающего сбежать от преследователей и скрыться незамеченным. Несколько раз мои планы срывались, прежде чем я добился успеха. По одному из моих замыслов, сами большевистские власти должны были официально, но тайно перебросить меня через финскую границу как иностранного пропагандиста — я годился для этой роли благодаря знанию иностранных языков. У меня уже было несколько килограммов литературы на полудюжине языков, которые следовало доставить по секретному адресу в Финляндию, как вдруг неожиданно вспыхнули бои на финской границе, полк, через который я готовился бежать, передислоцировали, и план отложили на неопределенный срок. Но прежде чем к нему вернулись, я уехал из Петрограда.

Другой план придумал мой друг, занимавший видное положение в адмиралтействе, в то время когда британский флот действовал в Финском заливе. В условленный день в распоряжении этого офицера должен был оказаться буксир для выполнения некоторых работ под Кронштадтом. Его план состоял в том, чтобы сказать капитану буксира, будто ему приказано доставить к берегам Финляндии британского адмирала, тайно прибывшего в Петроград для совещания с большевиками. В полночь буксир должен был стоять у причала. Предполагалось, что мой друг нарядит меня в матросскую форму, а я буду изображать замаскированного британского адмирала. Затем, вместо того чтобы остановиться у Кронштадта, мы пройдем мимо крепости и под советским флагом, используя советские сигналы, бежим в Финляндию. Если капитан почует что-то неладное, револьвер должен будет успокоить его обонятельный нерв. Но за два дня до события британцы совершили знаменитый военно-морской налет на Кронштадт, потопив несколько русских кораблей[50]. Моему другу сразу же приказали участвовать в реорганизации, а мне… в общем, мне так и не удалось побыть адмиралом.

Самая захватывающая из этих неудачных попыток закончилась крушением рыбацкой лодки в заливе. В доме, где я жил, провели обыск с целью обнаружить источник союзной разведки, и мне удалось ускользнуть, сымитировав припадок (который я отрепетировал заранее на экстренный случай), который так напугал проводящих обыск, что они оставили меня в покое. Однако после этого мне пришлось бежать из города и прятаться несколько ночей на кладбище. Узнав о моем положении, британское правительство постаралось выручить меня и послало несколько «морских охотников»[51]почти до устья Невы, чтобы взять меня на борт. Эти корабли смогли пройти мимо Кронштадтской крепости на скорости более 50 узлов. Мне сообщили, в какие четыре ночи будет приходить корабль, и я должен был найти способ встретиться с ним в определенном месте в установленный час. Передо мной стояли почти непреодолимые трудности, но на четвертую ночь мне и одному русскому мичману удалось раздобыть рыбацкую лодку и тайком отправиться к уединенному месту на северном берегу. Однако погода испортилась, поднялся шквалистый ветер, наша громоздкая лодка плохо держалась на волнах. Мой товарищ вел себя героически, и только благодаря его великолепным морским навыкам лодка так долго продержалась на плаву. В конце концов ее полностью залило, и она затонула прямо у нас под ногами, так что нам пришлось вплавь добираться до берега. Остаток ночи мы провели в лесу, где нас обстрелял дозор, но, ускользнув от него, мы спрятались в зарослях на болоте и пролежали до рассвета, боясь шевельнуться.

Потом как-то раз мой командир сообщил мне, что ему приказано перебросить наш полк на фронт. После минутного размышления я спросил, не сможет ли он отправить нескольких солдат небольшими отрядами, скажем, по два-три человека, на что он ответил: «Возможно». Эти сведения навели меня на одну мысль. Через минуту я наклонился к нему и тихо сказал кое-что, тоже заставив его поворочать мозгами. Постепенно улыбка растянула его губы, он очень медленно закрыл один глаз и снова открыл его.

— Хорошо, — сказал он, — я прослежу за тем, чтобы вас в нужное время «убили».

Так и случилось, что в воскресенье вечером, за два-три дня до того, как полк покинул Петроград, меня вместе с двумя спутниками отправили в распоряжение артиллерийской бригады на отдаленном участке латвийского фронта под Двинском. Прибалтийское государство Латвия все еще находилось в состоянии войны с Советской Россией. Мои товарищи относились к другому полку, но их временно перевели. Оба они были надежными друзьями, которые не раз поддерживали меня в беде, и оба хотели дезертировать и служить у союзников, но опасались, что белые расстреляют их как коммунистов. Поэтому я обещал взять их с собой, когда отправлюсь в путь. Один из них был настоящий богатырь более шести футов роста, студент-юрист, боксер-призер, опытный стрелок, силач и спортсмен во всех смыслах и превосходный спутник для такого приключения. Другой был культурным и мягким, но отважным юношей, который, к счастью, знал тот участок местности, куда нас отправили.

В первую ночь мы одиннадцать часов тряслись в тамбуре пассажирского вагона. Когда мы садились в поезд, он был уже забит, люди сидели на буферах и на крышах, но нам хватило физической силы штурмом взять ступеньки и не двигаться с места.

К тому же мне еще и повезло. В тамбуре могло с удобством разместиться четверо, но туда уже набилось девять человек, все с мешками и чемоданами. Примерно через полчаса после того, как поезд тронулся, мне удалось приоткрыть дверь настолько, чтобы наполовину протиснуться в нее. Мои товарищи разбили окно и, к ужасу находившихся внутри, пролезли в него и протолкались вниз. Вполне в русском духе они сочли это веселой забавой, и вскоре ругательства сопротивляющихся пассажиров утихли. В конце концов я протолкнул и вторую свою половину в дверь, та хлопнула за мной, и мы снова смогли вздохнуть.

На следующий день нам пришлось ночевать прямо на траве на узловой станции. На вторую ночь мы должны были достигнуть места назначения, указанного в наших документах, и тем временем у нас случилось кое-что любопытное. Около трех часов ночи мы заметили, что поезд перевели на разъездной путь, а приглушенные крики в ночной тишине свидетельствовали о том, что происходит что-то необычное. Один из моих товарищей сбегал на разведку и принес чрезвычайно неприятную новость: поезд окружен и его собираются обыскивать. Накануне, отдыхая на узловой станции, мы столкнулись с подозрительным типом, явно из местного комитета по борьбе с дезертирством, который несколько раз выспрашивал у нас о том, каковы наши обязанности и куда мы едем. Вспомнив об этом случае, мы перепугались, что ищут именно нас, и это подозрение усиливалось, пока не превратилось в страшное убеждение у всех троих, особенно когда, во второй раз сходив на разведку, мы узнали, что именно наш вагон вызывает особые подозрения. Мы и еще двое мужчин занимали половину отделения в конце длинного вагона второго класса, но разговор с попутчиками ничего не сказал нам о том, что у них за дела. Проблема, с которой мы столкнулись, заключалась в том, как избавиться от трех бывших при нас небольших пакетов с картами, документами и моими личными бумагами — все самого компрометирующего характера. Пакеты были спрятаны в мешке с солью и слегка выпирали с боков. Мешок с солью наверняка откроют и посмотрят, что в нем. Первым делом мы подумали, не выбросить ли его в окно, но этого нельзя было сделать незаметно, потому что два наших незнакомых попутчика сидели у окна. Поэтому в кромешной тьме мы сунули пакеты под лавку, где их, конечно, нашли бы, но мы в отчаянии решили сказать, что это не наше. Только мы успели это сделать, как дверь открылась, человек со свечой просунул голову и спросил:

— Куда едете?

Оказалось, что нам всем выходить в Режице.

— В Режице? — переспросил человек со свечой. — Хорошо. Тогда в Режице посадим сюда арестантов.

Я даже не буду пытаться описать, в каком напряжении мы просидели следующий час. Хотя два моих друга спокойно смирились с неизбежной судьбой, я был совершенно не в состоянии последовать их примеру. Меня лично, может быть, и не расстреляют — во всяком случае, не сразу, — а скорее будут держать как ценного заложника советского правительства, чтобы через это добиваться уступок от англичан. Но двух моих верных товарищей застрелили бы, как собак, у первой же стенки, и хотя все мы с самого начала осознавали грозящую опасность, но, когда все-таки наступил роковой момент и я понимал, что спасти их не сможет ничто на свете, меня охватило непередаваемо горькое чувство.

Поезд обыскивали отделение за отделением. Приглушенный шум и суматоха, с которыми выпроваживали пассажиров в коридор, осматривали их вещи и сиденья, полки и подушки, постепенно приближались к нашему концу вагона. Из другой половины нашего отделения кого-то высадили, а кого-то посадили вместо него. Сквозь щели в перегородке блеснул свет. Мы напрягали слух, стараясь уловить обрывки разговора. Хотя наши неизвестные попутчики были невидимы в темноте, я чувствовал, что они тоже внимательно прислушиваются. Но сквозь перегородку не доносилось ничего, кроме приглушенного бормотания. Поезд тронулся, шумы и шорохи в коридорах продолжились. Вдруг наша дверь резко распахнулась. У нас душа ушла в пятки. Мы хотели встать, чтобы стоя встретить досмотрщиков. В дверях стоял тот же человек со свечой. Но, увидев нас снова, он только с досадой сказал «Ах да!» и рывком закрыл дверь. Мы ждали в напряжении, которое длилось бесконечно. Почему никто не вошел? Обыскали весь поезд, кроме нашего отделения. В коридоре все смолкло, из-за перегородки доносилось только бормотание. Забрезжил бледный рассвет. Мы увидели друг друга в неясных силуэтах, пятеро мужчин, неподвижно сидящих в безмолвном, тревожном ожидании. Когда доехали до Режицы, уже рассвело. Мы нетерпеливо продолжали сидеть, а двое наших неизвестных попутчиков вышли с вещами. Нам пришлось дать им выйти первым, чтобы отыскать три спрятанных под сиденьем пакета. Как во сне, мы вышли с последними из пассажиров, спешно двинулись по платформе и нырнули в шумную массу солдат и крестьян, заполнивших зал ожидания. Только там мы рискнули поговорить. Всем нам на ум пришло одно и то же слово, механически и сухо, как будто все это было не на самом деле: «Обошлось!»

И тогда мы засмеялись.

Через час мы уютно устроились в товарном поезде, который должен был довезти нас последние десять миль до расположения нашей артиллерийской бригады. Поезд почти пустовал, и нам на троих достался целый вагон. За пару миль до места мы спрыгнули с поезда на ходу, бросились в лес и бежали, пока не убедились, что за нами нет погони. Младший из моих товарищей знал эту местность и проводил нас к избушке, где мы выдали себя за «зеленых» — ни красных ни белых. «Зеленой гвардией» называли многочисленные нерегулярные банды дезертиров как из Красной, так и из Белой армий, и своим прозвищем они обязаны тому, что в огромном числе прячутся по лесам и полям. Первые зеленые были противниками красных, но доза белого режима внушила им такую же ненависть и к белым, так что в разное время они присоединялись то к одной, то к другой стороне, то ни к тем ни к другим. Им было легко вести обособленное кочевое существование, поскольку крестьяне, видя в них самых настоящих поборников крестьянских интересов, кормили, помогали и всячески поддерживали их. При руководстве, которое поддерживало бы с крестьянами товарищеские отношения, было бы нетрудно сформировать организованные силы из разрозненных зеленых. Недалеко от того места, где мы находились, отряд зеленых высадил на перегонной станции целый эшелон красных и приказал «сознаться» «всем коммунистам и евреям». Тех с готовностью выдали другие красные солдаты, и их расстреляли на месте. Остальных разоружили, отвезли на станцию, накормили, а затем велели идти на все четыре стороны — хоть к красным, хоть к белым или остаться с зелеными — «как хотите».

Наш скромный хозяин накормил нас и разрешил взять телегу, на которой мы ближе к вечеру поехали к месту примерно в двух милях восточнее озера Любань, которое тогда находилось на линии латвийского фронта. Там, в лесу, мы слезли с телеги, и крестьянин поехал домой. Земля вокруг озера Любань очень болотистая, поэтому постов там было мало. На карте оно обозначено как непроходимое болото. Подойдя к берегу, мы залегли до наступления темноты, а потом пошли вкруг озера. Путь был долгий, потому что оно имеет около 16 миль в длину и 8—10 в ширину. Идти по лесу было невозможно, потому что его сплошь избороздили окопы и колючая проволока, да еще и темень стояла хоть глаз выколи. Поэтому мы брели по болоту, то и дело проваливаясь то по колено, а то и по пояс. Вот уж действительно Топь уныния[52]. Часа через три, когда я уже еле передвигал ноги и мне начинало казаться, что утонуть в болоте — не такой уж плохой выход из постигших меня невзгод, мы наткнулись на разбитую рыбацкую лодку, словно нарочно застрявшую в камыше. Это была старая развалюха, вся дырявая, но мы обнаружили, что она может нас удержать, если один человек будет все время вычерпывать воду. Весла отсутствовали, поэтому мы нарезали вместо них сучьев и, не имея никакого ориентира, кроме как всегда снисходительных звезд, столкнули лодку в темные и безмолвные воды в зарослях ситника и поплыли в Латвию.

Романтическая прелесть сентябрьского рассвета улыбалась миру, чью красоту уродовали только войны и слухи о войнах. Когда взошло солнце, наша хрупкая барка уже была далеко на середине волшебного озера. Волны, смеясь и плескаясь, нашептывали секреты вселенной, где неведомы злоба, зависть и раздоры. Лишь вдали, на севере, зловеще загрохотали орудия. Мои товарищи были счастливы, они радовались и весело распевали, пока гребли и вычерпывали воду. Но сердцем я оставался в стране, которую покинул, стране скорби, отчаяния и мук; и все же стране контрастов, спящего гения и неисчислимых возможностей; где варварство и святость сосуществуют бок о бок и где единственный заветный закон, ныне грубо попранный, — это неписаный закон человеческой доброты. «Когда-нибудь, — размышлял я, сидя на краю лодки и гребя своей палкой, — этот народ займет подобающее ему место». И я тоже смеялся, слушая шепоток озерной волны.

Глава 14

Заключение

Когда я взялся за перо, чтобы написать заключительную главу этой книги, пришло известие о том, что Россию постигло одно из ее периодических бедствий — голод, и это событие не может не повлиять на страну как в политическом, так и в экономическом смысле. Советские организации не способны справиться с ним. Ведь коммунистический эксперимент полностью устранил стимулы к производительному труду как у рабочих, так и у крестьян, и это его самый заметный результат, а свобода торговли вернулась слишком поздно, чтобы дать какие-то плоды. Сложилось положение, когда Россия ради собственного спасения вынуждена отдаться на милость стран, против которых ее правители объявили беспощадную политическую войну.

Коммунисты попали между молотом и наковальней. Сказать «Россия прежде всего» — значит отказаться от надежд на мировую революцию, поскольку Россию может вернуть к жизни только капиталистическая и буржуазная инициатива. Но и перспектива отказаться от всякой связи с капиталистами и сохранить Россию как цитадель мировой революции никак не позволяет рассчитывать, разве что в крайне маловероятном случае, на успех революционных сил в мире. Ибо пропасть между партией и русским народом или, как недавно выразился Ленин в письме другу во Францию[53], «пропасть между правящими и управляемыми», становится все шире. Многие коммунисты проявляют признаки ослабления веры. Буржуазность, как замечает Ленин, все больше «разъедает твердый организм партии». И наконец, что самое ужасное, пролетарии Запада, на которых большевики с самого начала возлагали все свои надежды, ничем не показывают, что готовы исполнить неоднократно делавшееся большевиками предсказание о том, что они восстанут всеми своими миллионами и спасут от гибели единственное подлинно пролетарское правительство.

Увы! Есть лишь один способ преодолеть пропасть, отделившую партию от народа. Русские коммунисты должны перестать быть в первую очередь коммунистами, а затем уже русскими, они должны стать русскими и никем иным. Однако ждать этого от Третьего интернационала бессмысленно. Его приверженцы не обладают ни единой долей величия своего хозяина, который, несмотря на все казуистические виляния, продемонстрировал столь редкую для современных политиков способность честно и откровенно признать, что проводимая им политика оказалась всецело ошибочной. Создание Третьего интернационала, возможно, было неизбежным шагом, поскольку оно воплощало в себе основы большевистской веры, но это был роковой шаг. Если нынешние власти хотят претендовать на роль русского правительства, то Третий интернационал — их враг. Даже в июне 1921 года, в то самое время, когда советское правительство рассматривало возможность обратиться с призывом о помощи к западной филантропии, Третий интернационал упорно твердил о немедленной мировой революции и обсуждал вопрос, как лучше всего ускорить и использовать войну, которая, по заявлению Троцкого, неизбежно разразится между Великобританией и Францией и Великобританией и США! Однако есть такие коммунисты, которые хотят поставить на первое место Россию, хотя они обычно остаются в тени интернационала; и то, в какой мере имеющуюся организованную администрацию удастся использовать для облегчения страданий народа и бескровного перехода к разумному правлению, зависит от того, насколько коммунистические вожди способны наотрез отвергнуть большевистские теории и если не стать настоящими патриотами, то хотя бы приблизиться к этому.

Имеется немало причин, почему в случае изменения режима желательно сохранить часть организованного аппарата, даже если его создали коммунисты. Во-первых, нет альтернативы, готовой его сменить. Во-вторых, советская система существовала до сих пор только на словах, большевики так и не дали ей заработать, и ничто не доказывает, что такая система нормально избираемых народных Советов была бы плохой основой для системы управления, по крайней мере временной. В-третьих, как я уже отмечал, большевики очень рано, особенно в столицах, начали приглашать на работу в административных органах специалистов-небольшевиков. По той или иной причине, иногда по принуждению, иногда добровольно, многие ответили на этот призыв. Под строгим надзором Коммунистической партии специалисты-некоммунисты занимают важные посты в государственных ведомствах. Очевидно, что им будет легче разобраться в сложившейся ситуации, чем посторонним. Смести весь аппарат — значит смести вместе с ним и этих мужчин и женщин, а это было бы катастрофой. Только чисто политические организации — например, весь инструментарий Третьего интернационала и его отдела пропаганды и, конечно же, ЧК — надо без разбору отправить на помойку.

Я всегда подчеркивал ту роль, которую молчаливо и самоотверженно играла значительная часть интеллигенции, которая не сбежала из России в безопасную гавань, а осталась, чтобы вместе с массой народа вынести на своих плечах основную тяжесть лишений и невзгод. Это великие герои революции, хотя мы, вероятно, никогда не узнаем их имен. Они найдутся среди учителей, врачей, медсестер, руководителей бывших кооперативных обществ и т. д., и их единственной целью было спасти все, что можно, от гибели и политического извращения. Сначала они в той или иной степени подвергались притеснениям и поношениям, но они выстояли, невзирая ни на что, и стремились при всякой возможности облегчать страдания народа. Благодаря их бескорыстному труду даже отдельные советские ведомства продемонстрировали значительную эффективность, особенно те, что по своему характеру никак не связаны с политикой. Это показатель не преданности большевизму, а скорее преданности народу вопреки большевизму. Я считаю, что таких бескорыстных людей намного больше, чем обычно думают, и именно к ним мы и должны обратиться за тем, чтобы узнать самые сокровенные желания и потребности масс.

Приведу в этой связи один случай. Незадолго до Великой войны была создана организация — так называемая Лига защиты детей, объединившая ряд благотворительных организаций, которая вела борьбу с преступностью среди несовершеннолетних. Так как это было частное негосударственное и буржуазное учреждение, большевики запретили его деятельность, поскольку стремились сосредоточить всю работу по защите детей в своих большевистских учреждениях с политизированной атмосферой и пропагандистскими целями. Эти учреждения содержатся по-разному, в некоторых особыми усилиями поддерживается относительная чистота, но большинство, согласно опубликованным заявлениям большевиков, находится в состоянии полной антисанитарии и запущенности. Так или иначе, но в конце 1920 года большевики были вынуждены, ввиду все возрастающей детской порочности и морального разложения, обратиться к остаткам презираемой буржуазной Лиги защиты детей с просьбой исследовать условия, в которых находятся дети в столицах, и предложить способы по улучшению этих условий. Составленный лигой отчет содержит чудовищные факты. Не могу сказать, приняло ли правительство предложенные ему рекомендации, но важно то, что, вопреки всем гонениям, лига сумела отчасти сохраниться в подполье даже в самые тяжелые годы репрессий, и ее руководители, как только будет восстановлена политическая свобода, готовы возобновить работу по спасению детей или дать свои рекомендации тем, кто приедет в страну из-за рубежа с этой благодетельной целью.

Тот факт, что русский народ, не имея ни организации, ни руководства, находясь под давлением, относится к политике все с большим безразличием, но при этом его лучшие и образованные элементы берутся за любую работу, экономическую или гуманитарную, лишь бы предотвратить полную катастрофу, заставляет предположить, что при условии какого-либо здорового влияния извне в форме экономической или филантропической помощи соответствующие силы в стране смогут сплотиться вокруг него и тем самым укрепиться. Более того, именно это всегда было самым веским аргументом в пользу поддержания связей с большевистской Россией. То, что война с красным режимом значительно укрепила его мощь, теперь признано всеми; и произошло это не благодаря непобедимости красных армий, а потому, что их противники проводили корыстную и бестолковую политику и думали не о том, а неспособность предложить здоровую альтернативу большевизму лишь усилила тошноту, охватывающую русского интеллигента в Петрограде и Москве всякий раз, как его втягивают в ненавистную область партийной политики. Буржуазный интеллектуал в самом деле настолько не переваривает политику, что его, пожалуй, придется силой толкать в нее, но сначала его нужно укрепить физически, а страну — экономически.

Еще год назад вопрос о том, должна ли интервенция носить экономический или благотворительный характер, был второстепенным. Так как большевистский режим почти полностью основан на отклонениях от нормы, требовалось создать хоть какую-то нормальную организацию, чтобы та в итоге вытеснила большевистскую. Однако теперь ясно, что вмешательство должно быть гуманитарным. Советская Россия напоминает закрытую комнату, где развилась какая-то гнусная болезнь, и другие жители дома для собственной защиты плотно закрыли и забаррикадировали ее, чтобы инфекция не просочилась наружу. Но инфекция постоянно просачивалась, и если она заражала других, то лишь потому, что чем дольше и плотнее закрыта комната, тем заразнее становился воздух внутри! Таким способом не очистить комнату, особенно если без нее нельзя обойтись. Надо раскрыть все двери и окна, впустить внутрь свет и воздух, в которые мы верим. И тогда, когда за обитателями будет уход и комнату как следует очистят, она снова станет пригодной для жилья.

Неужели мы упустили время для этой громадной гуманитарной задачи? Неужели катастрофа так велика, что даже приложенных всем миром усилий хватит только на временное облегчение? Время покажет. Но если российская дилемма не вышла за пределы, в которых мир еще способен ее решить, то Россия на долгие годы должна стать в первую очередь гуманитарной проблемой, и подходить к ней нужно с гуманитарных позиций.

Многие опасаются, что даже сейчас группировка Третьего интернационала наверняка постарается использовать великодушие других стран в своих политических целях. Конечно, постарается! Идеалы этой организации диктуют ей, что призыв к западным филантропам должен скрывать в себе кинжал, такой же, как тот, что скрывался за оливковой ветвью мира, протянутой западному капитализму. Разве Третий интернационал по сей день не твердит, что намерен строить заговоры против тех самых правительств, с которыми большевики заключили или надеются заключить коммерческие контракты и у которых они сейчас просят гуманитарной помощи? Но, на мой взгляд, Третий интернационал лает куда хуже, чем кусает. Наш страх перед ним в значительной мере порожден нашим же воображением. Поразительно, насколько он не разбирается в психологии западных рабочих, а его призывы вызывают изумление своей нелогичностью. Чтобы убить его, просто дайте ему говорить.

Принципиальное бессилие Третьего интернационала полностью осознают небольшие народы, которые когда-то входили в состав России. Скинув ярмо революции, они давно уже пытаются наладить экономические отношения со своим нелюбимым восточным соседом. Правда, их отношение отчасти вызвано страхом перед теми, кто может силой заставить их восстановить разорванные узы, вместо того чтобы дать им добровольно воссоединиться с Россией, когда наступит пора; но их стремление к нормальным связям основано прежде всего на том убеждении, что коммунистический эксперимент быстро провалится, как только внешние силы установят там нормальные условия. Ничто так не подорвет большевизм, как доброта, и чем более аполитична, бескорыстна и всеобъемлюща эта доброта, тем сильнее будет ее воздействие. Если дух политического фанатизма сменится духом человеческого сочувствия, многие рядовые коммунисты, вовлеченные в партию по невежеству, обманутые ее лживой фразеологией, энергией, решимостью и гипнотическим влиянием ее вождей, осознают при помощи остальной России и всего мира, что большевизм — это политический деспотизм и экономическое безумие, а его демократичность — грандиозное заблуждение, которое никогда не приведет пролетарский корабль в гавань коммунистического счастья. В либерально настроенных кругах часто высказываются опасения, что реакция может свести на нет все достигнутое с того исторического момента, когда Николай II подписал акт об отречении от российского престола. Словом «реакция» в наши дни расплывчатой терминологии злоупотребляют не реже, чем словами «буржуазия», «пролетариат» или «Советы». Если оно означает шаг назад, то определенная доля здоровой реакции в России желательна и неизбежна. Разве регресс и прогресс порой не тождественны друг другу? Если ты свернул не в ту сторону, ты не можешь продолжать путь к своей цели, пока не вернешься на перепутье. Однако российская нация пережила психологическую революцию, более глубокую, чем любые видимые перемены, даже самые громадные, и даже максимальная возможная реакция все же оставит страну преображенной до неузнаваемости. Так было бы и в том случае, даже если бы все революционные достижения ограничились только декретами, изданными в первый месяц после свержения царя. Не нужно бояться здоровой реакции.

Никакая сила на свете не может лишить крестьянина земли, которую он вырвал из когтей помещиков и большевиков по праву частной собственности. По странной иронии судьбы коммунистический режим сделал русского крестьянина даже менее коммунистическим, чем он был при царе. А с гарантией личной собственности быстро разовьется то чувство ответственности, достоинства и гордости, которое всегда порождает обихоженная собственность. Ведь русский любит землю всем сердцем, всей душой и всем рассудком. Его народные песни полны любовных ее описаний. Плуг и борона для него не просто дерево и железо. Он любит думать о них как о живых существах, как о друзьях. Революция пробудила в нем варварские инстинкты, и этот простой, но возвышенный образ мыслей останется в состоянии неопределенности, пока будут править те, кто презирает примитивные чаяния крестьянина и чьи цели мировой революции непостижимы для крестьянина. За двусмысленными и непоследовательными заверениями большевиков по-прежнему скрывается завуалированная угроза. Я убежден, что, когда эта завуалированная угроза будет устранена и крестьянин получит все то, что принадлежит ему по праву, он увидит, как у него развиваются независимые идеи и неожиданно возникает способность к суждению и размышлению, которые удивят мир и которым достаточно будет лишь малой практики, чтобы полностью подготовить его к выполнению всех обязанностей гражданина.

Вскоре после того, как прибалтийская Литовская Республика заключила соглашение с Советской Россией, один из членов литовской делегации, только что вернувшийся из Москвы, рассказал мне такую историю. Разговаривая с большевиками в нерабочее время о внутренней ситуации в России, литовцы спросили, как коммунистам удается оставаться у власти при всеобщей нищете и отсутствии свободы. На что видный большевистский вождь лаконично ответил: «Наша власть основана на трех китах: во-первых, на еврейских мозгах; во-вторых, на латышских и китайских штыках; и, в-третьих, на непроходимой тупости русского народа».

Этот инцидент выдает истинные чувства большевистских лидеров по отношению к русским. Они презирают людей, которыми правят. Они считают себя представителями высшего типа, в своем роде элитой человечества, «авангардом революционного пролетариата», как они часто себя зовут. Царское правительство, за исключением последних дней вырождения, по крайней мере было русским в своих симпатиях. Суть российской трагедии заключается не в жестокости ЧК и даже не в подавлении всех форм свободы, а в том, что революция, которая зародилась при столь благоприятных обстоятельствах и так много обещала, фактически дала России правительство, совершенно чуждое всем чувствам, чаяниям и идеалам нации.

Мало кто не согласится с этим большевистским руководителем, признавшим, что власть большевиков в значительной мере зиждется на еврейских мозгах и китайских штыках. Однако он зря радуется глупости русского народа. Русский народ проявил не глупость, а огромную мудрость, отвергнув коммунизм и альтернативу ему в лице помещиков и генералов. Его терпимость к красным по сравнению с белыми основана на убеждении, типичном для всей России, что красные — это явление преходящее. Этого требует человеческая природа, но против белых такой гарантии не было, учитывая, что за ними стояли союзники. Народу, такому культурно и политически незрелому, как русские, может быть, нелегко высказать словами свои глубокие душевные порывы, но нельзя по этой причине называть их глупыми. Большевики — это все слова, пустые слова, а не душа. Русские же — это душа без словесного выражения. Они не обладают развитой системой самовыражения вне искусства. Для большевика буква — это главное. Он раб своих лозунгов. Для русского человека буква — ничто; важен только дух. Еще острее, чем люди западного мира, он чувствует, что Царство Небесное следует искать не в политике, не в идеологии любого рода, а просто внутри каждого из нас как отдельного человека.

Человек, который говорит: «Русские — народ дураков», берет на себя огромную ответственность. Нельзя назвать глупыми людей, которые за один век поднялись из безвестности к выдающемуся положению в искусстве, литературе и философии. Откуда же тогда эта плеяда гениев от Глинки до Скрябина и Стравинского или таких, как Достоевский, Тургенев, Толстой и множество других, чьи произведения так сильно повлияли на мысль последнего полувека, — откуда они черпали вдохновение, если не от простого народа вокруг них? В действительности русский народ — это народ не дураков, а потенциальных гениев. Но гений их развивается по иным путям, нежели у западных народов. Он лежит в области искусства и философии и редко выходит в столь низменные сферы, как политика и коммерция.

И тем не менее, несмотря на репутацию непрактичных людей, русские явили миру по крайней мере один выдающийся пример экономической организации. В наши дни позабыли, что Россия заслужила себе равные почести в Великой войне. Она вынесла на себе всю тяжесть первых двух лет и сделала возможной длительную оборону на Западном фронте. Забывают и о том (если это вообще когда-либо признавали), что, хотя коррупция при дворе и предательство в высших военных кругах вели Россию к погибели, снабжение армии и городов поддерживалось героическими усилиями, рыцарским самопожертвованием и поразительным мастерством одной величайшей демократической и народоправной организации, которой когда-либо обладала Россия, а именно Союза потребительных обществ. На мой взгляд, почти невероятный успех русского кооперативного движения больше, нежели чем-либо иным, обусловлен духом преданности, который двигал его главами. Бессмысленно тыкать пальцем, как некоторые, в отдельные случаи злоупотреблений. Когда организация растет как на дрожжах, как это было с русскими кооперативами, неизбежно возникают изъяны. Факт остается фактом: к моменту революции русские потребительские общества не только снабжали армию, но и обеспечивали нужды почти всей страны с непревзойденной эффективностью.

Большевики вели безжалостную и отчаянную войну против общественной кооперации. Потребсоюзы представляли собой независимые от государства организации, поэтому их не терпел коммунистический режим. Но, как и религию, большевикам так и не удалось полностью их искоренить. Напротив, при такой некомпетентности собственной администрации большевики много раз были вынуждены звать на помощь то, что осталось от кооперативов, особенно в прямых торговых отношениях с крестьянством. Таким образом, хотя свободная кооперация полностью задушена, оболочка бывшей великой организации еще существует в изуродованном виде, что дает надежду на ее возрождение в будущем, когда все главы кооперативов выйдут из тюрем. Есть много способов свести российскую проблему к простым словам, и не в последнюю очередь это борьба между Кооперацией и Принуждением.

В России слову «кооперация» придают куда более глубокое значение, чем в западных странах. Русские потребсоюзы до того, как большевики захватили власть, отнюдь не ограничивались в своей деятельности простым приобретением и распределением предметов первой необходимости. У них были и свои печатные органы, независимые и информированные, они открывали свои учебные заведения, публичные библиотеки и читальные залы, а также создавали отделы общественного здравоохранения и социального обеспечения. Российскую потребкооперацию следует понимать в самом широком смысле взаимопомощи и оказания как умственной и моральной, так и физической поддержки. Это буквальное применение в широком общественном масштабе заповеди «поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой». Это всеобъемлющее и идеалистическое движение ближе всего подошло к выражению русского общественного идеала, и я верю, что, какой бы ни была внешняя форма будущей конституции России, по сути она превратится в Кооперативное Содружество.

В российской проблеме есть и еще один фактор, который непременно сыграет важную роль в ее решении, хотя он является самым неопределенным. Я имею в виду силу эмоциональности. Эмоциональность — сильнейшая черта русского характера, и чаще всего она проявляется в религии, особенно у крестьянства. Расчетливые старания большевиков подавить религию разбились о камень народных верований. Категорический запрет на участие или отправление каких-либо религиозных обрядов в конце концов ограничился одними коммунистами, которые осуждаются за посещение церкви и подлежат исключению из привилегированных рядов за то, что «пятнают репутации партии». Что же до народных масс, то максимум, на который теперь отваживаются коммунисты в своих попытках разубеждения, — это называть христианство «опиумом народа». Но люди стекаются в церковь больше, чем когда-либо прежде, и это касается не только крестьян и фабричных рабочих, но и буржуазии, в которой, как считалось раньше, росло равнодушие к вере. Это не первый случай, когда в условиях национальной трагедии русский народ ищет утешения в горних сферах. При татарском иге они поступили так же, забывая о том, каких материальных трудов стоит строительство многих из тех архитектурных памятников, зачастую причудливых и фантастических, но неизменно трогающих душу, где они молятся сейчас. Я не рискну предсказать, каким именно окажется итог религиозного возрождения, которое, вне всяких сомнений, медленно набирает ход, но ограничусь тем, что процитирую слова одного московского рабочего, только что прибывшего из красной столицы, которого я встретил на севере Украины в ноябре 1920 года. «Во всей России есть только один человек, — сказал этот рабочий, — которого большевики боятся всей душой, — это Тихон, патриарх Русской церкви»[54].

Есть одна история о русском крестьянине: ему приснилось, будто ему подали огромную миску вкусной каши. Но, увы, не дали ложки. И он проснулся. И он так расстроился от того, что не смог насладиться кашей, что на следующую ночь, надеясь увидеть тот же сон, предусмотрительно лег в постель с большой деревянной ложкой, чтобы в следующий раз уж наверняка съесть кашу.

Несъеденная тарелка каши подобна бесценному дару свободы, который Революция дала русскому народу. В конце концов, можно ли было ждать, что после столетий тирании, в условиях всемирного катаклизма русский народ сразу же проникнется знанием о том, как пользоваться новообретенным сокровищем, а также об обязанностях и ответственности, которые возлагаются на него вместе с этим? Но я убежден, что в мрачную годину бедствий русский крестьянин, так сказать, готовит себе ложку, и когда он снова увидит сон, то у него будет все необходимое, чтобы съесть свою кашу. Требуется большая вера, чтобы глядеть вперед сквозь темную ночь настоящего и видеть рассвет будущего, но одиннадцать лет жизни среди всех классов от крестьян до придворных, может быть, заразили меня искрой той патриотической любви, которая, несмотря на напускной пессимизм и самоуничижение, почти неизменно светится глубоко в сердце каждого русского. Я не прошу прощения за то, что завершаю эту книгу часто цитируемым стихотворением «народного поэта» Тютчева, который в четырех простых строках сказал о своей стране больше, чем все остальные поэты, писатели и философы, вместе взятые. В своей простоте и красоте они совершенно непереводимы, и я прилагаю свое вольное и, вероятно, ущербное переложение их на английский язык с извинениями перед всем русским народом:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить.

Примечания

1

Все даты в книге указаны по новому стилю, который в России был принят в январе 1918 года. 11 марта 1917 года соответствует 26 февраля по старому стилю. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иного.)

2

Young Men’s Christian Association — волонтерская благотворительная организация, известная, в частности, организацией детских лагерей, ставящая целью нравственное, умственное и физическое развитие.

3

Около 9 м^2.

4

Марокен — вид тисненого сафьяна, применявшийся для дорогих книжных переплетов.

5

Так на русском языке назывался город Хельсинки до 1926 года.

6

Около 1000 км.

7

Автор имеет в виду капитана 1-го ранга и сотрудника разведки Фрэнсиса Кромби. 31 августа 1918 года при попытке ареста в здании британского посольства Кромби оказал вооруженное сопротивление, застрелил и ранил нескольких чекистов и сам был убит в перестрелке.

8

До середины 1918 года официальной советской эмблемой был плуг и молот.

9

Более 6 км.

10

В марте 1918 года большевики изменили официальное название с Большевистской партии на Коммунистическую партию большевиков. Поэтому в книге, как и в самой России, слова «большевик» и «коммунист» используются в качестве взаимозаменяемых синонимов. (Примеч. авт.)

11

В это время для Советской России это было вполне естественно — она вела борьбу, помимо Белого движения, с военной интервенцией со стороны 14 иностранных государств.

12

Моя дорогая (фр.).

13

Фраза из 18-й статьи Конституции РСФСР, принятой 10 июля 1918 года. Ср. «Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (Второе послание к фессалоникийцам апостола Павла, 3: 10).

14

Весь мир контрреволюционен (фр.).

15

В действительности полное название: Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

16

С конца XIX века до революции здание находилось в ведении петербургского градоначальника, также в нем располагалось отделение охранки.

17

Известный дореволюционный журнал. (Примеч. авт.)

18

Чайковский Н. В. — революционер, один из основателей и член ЦК Трудовой народно-социалистической партии, председатель Временного правительства Северной области — автономного образования со столицей в Архангельске при военном контроле представителей Антанты.

19

Капитан Кидд — знаменитый пират XVII века. В ходе военно-монархического переворота членов правительства Северной области арестовали и доставили в Соловецкий монастырь, а не на необитаемый остров.

20

Любовная сцена (фр.).

21

Цитата из стихотворения Байрона «Поражение Сеннахериба».

22

Благодарю вас, мадам (фр.).

23

До встречи (фр.).

24

Пять Углов — разговорное название перекрестка на пересечении Загородного проспекта с тремя другими улицами.

25

На турецкий манер (фр.).

26

Карл Либкнехт и Роза Люксембург были схвачены, вывезены в парк, избиты и застрелены членами военизированной антикоммунистической группировки с санкции социал-демократического правительства Веймарской республики после подавления восстания берлинских рабочих.

27

Настоящая фамилия Зиновьева по отцу Радомысльский. Фамилия матери Апфельбаум — один из его псевдонимов.

28

Товарищи! Сегодня мы отмечаем… (нем.)

29

Не хорошо ли он говорит? Скажите, разве не хорошо он говорит? (нем.)

30

Очень хорошо (нем.).

31

Ах, это так верно, не правда ли? (нем.)

32

Народными домами до революции назывались учреждения, аналогичные Домам культуры.

33

Более 65 км.

34

Около 9 м.

35

Национальный центр оказывал поддержку вооруженной борьбе с большевиками, занимался подготовкой восстаний. По данным ЧК, через Пола Дьюкса Национальный центр получал до 500 тысяч рублей ежемесячно от британского правительства в обмен на разведывательные сведения. Организация просуществовала более года.

36

Большевики утверждают, что я оказывал финансовую помощь Национальному центру. Это, к сожалению, неправда, так как британское правительство не выделяло мне средств на подобные цели. Я обратил внимание правительства на существование Национального центра, но большевики расправились с ним слишком быстро, так что мы не успели ничего предпринять. (Примеч. авт.)

37

За весь период Гражданской войны неизвестно ни одного случая, когда бы эта мера устрашения применялась на практике. Напротив, известны примеры, когда члены семей военспецов, перешедших на сторону врага, не подверглись серьезным репрессиям, за исключением кратковременных арестов.

38

Г.А. Зив не принял Октябрьской революции и отрицательно относился к большевизму.

39

Воля к власти (нем.).

40

Многим, слишком многим (нем.).

41

Вероятно, цитируется «Грамота Верховного правителя о земле» А.В. Колчака от 26 марта 1919 года, хотя он действовал не в районе Петрограда, а в Сибири. Считая, что право частной собственности должно быть неприкосновенно, правительство Колчака постановило, в частности, что: «Все, в чьем пользовании земля сейчас находится, все, кто ее засеял и обработал, хотя бы не был ни собственником, ни арендатором, имеют право собрать урожай… Земли же, которые обрабатывались исключительно или преимущественно силами семей владельцев земли, хуторян, отрубенцев и укрепленцев, подлежат возвращению их законным владельцам… Впредь… все нарушители чужих земельных прав будут предаваться законному суду». Правительство Северо-Западной области, где действовал Юденич, в том же году выступило с декларацией, где о земельном вопросе говорилось следующее: «Земельный вопрос будет решен согласно с волей народа в Учредительном собрании. Впредь до решения последнего, земля остается за земледельческим населением и сделки купли-продажи на внегородские земли воспрещаются за исключением особо важных случаев и с особого в этих случаях разрешения правительства».

42

Солдаты 21-й дивизии, изнуренные большими потерями и тяжелыми боями, сдались.

43

По всей видимости, автор так говорит об издательстве «Всемирная литература», организованном в 1919 году при активном участии Горького. За пять лет оно выпустило более двухсот изданий мировой классики в переводе и с комментариями крупнейших деятелей культуры.

44

Вероятно, имеется в виду песня «Вы жертвою пали в борьбе роковой», ставшая после 1917 года похоронным маршем.

45

«Слова, слова, слова…» — так отвечает Гамлет на вопрос Полония о том, что он читает.

46

Народный дом, о котором идет речь, лишь носил имя Николая II, царь не имел отношения к его строительству. Постройкой и руководством занимался принц Александр Ольденбургский, известный своей культурно-просветительской деятельностью, председатель Петербургского городского попечительства о народной трезвости, в ведении которого и находились народные дома.

47

Охрану приставили к Ленину лишь после очередного покушения 30 августа 1918 года, в ходе которого он был тяжело ранен. Но и после этого, по воспоминаниям, Ленин неоднократно «сбегал» от немногочисленной охраны. 6 января 1919 года машину с Лениным и его сестрой ограбила банда налетчиков, при нем находился один охранник. После этого случая охрану увеличили.

48

Временное прекращение пассажирских перевозок вводилось еще Временным правительством для улучшения ситуации с продовольственными поставками.

49

На самом деле под «маринованием» имеется в виду, что рабочие не приглашаются к активной партийной работе. Ср. записку Троцкого: «Почему говорим о медленном росте ячеек, ведь в райкомах по четыре месяца, а то и больше, маринуют и не вызывают на комиссии? Ведь партактив большой в районе, создай вдвое, втрое больше комиссий, пусть работают каждый день».

50

Видимо, имеется в виду комбинированный удар британской авиации и военно-морских сил с целью уничтожения Балтийского флота и обеспечения с моря наступления армии Юденича, состоявшийся в августе 1919 года.

51

«Морские охотники» — малые боевые корабли, предназначенные для уничтожения подводных лодок.

52

Через Топь уныния проходит герой аллегорического романа Джона Баньяна «Путешествие пилигрима в Небесную Страну».

53

Имеется в виду подложный документ, так называемое «письмо цюрихскому другу», якобы добытое германскими источниками и датированное 10 июня 1921 года, в котором Ленин отрекается от марксизма и т. п. Русский перевод с немецкого цитируется по: Козлов В.П. Обманутая, но торжествующая Клио. Подлоги письменных источников по российской истории в XX веке. М.: Российская политическая энциклопедия, 2001. Автор приводит цитаты в переводе на английский с французского, опубликованном в «Нью-Йорк таймс» 24 августа 1921 года.

54

С мая 1922 года патриарх находился под арестом в Донском монастыре, в июне 1923 года обратился с покаянным заявлением в Верховный суд РСФСР, где признавал себя виновным в антисоветской деятельности и просил изменить ему меру пресечения. Вскоре Тихон был освобожден, но оставался под следствием вплоть до смерти от сердечной недостаточности в 1925 году.

Content

Пол Дьюкс
Британская шпионская сеть в Советской России. Воспоминания тайного агента МИ-6

От автора

Часть первая

Глава 1 Человек из толпы

Глава 2 Пять дней

Глава 3 Зеленый платок

Глава 4 Западня

Глава 5 Мельников

Глава 6 Степановна

Глава 7 Финляндия

Глава 8 Деревенский «буржуй»

Глава 9 Метаморфоза

Часть вторая

Глава 10 Cфинкс

Глава 11 Красная армия

Глава 12 Партия и народ

Глава 13 Побег

Глава 14 Заключение

Примечания