Коллектив авторов

Жил-был один писатель…

фото В.Ускова

От составителей

Эдуард Успенский был ярчайшей звездой на литературном небосклоне, причём имеется в виду не только литература в собственном смысле слова, как совокупность текстов, но и Литература как часть жизни читающей публики и, главное, область деятельности писателей, редакторов, иллюстраторов, издателей и представителей многих других специальностей, включая работников театра, кино, радио и телевидения.

В очередной раз нам удалось убедиться в этом при работе над сборником, который мы представляем вашему вниманию: все, кто так или иначе сталкивались с Эдуардом Николаевичем, с готовностью откликнулись на предложение поделиться воспоминаниями о нём. И здесь представлена лишь малая часть этих воспоминаний.

С особенной благодарностью хотелось бы отметить помощь, которую нам оказали в сборе материалов сотрудница Государственного литературного музея Надежда Тузовская, главный редактор журнала «Костёр» Николай Харлампиев и писатели Станислав Востоков и Александр Гиневский.

Александр Курляндский

Эдик Успенский. Как весело мы жили

В далёкие 60-е годы мы заканчивали вузы: я и Хайт – строительный, Эдик и Феликс Камов – МАИ. Мы с Хайтом начинали писать юмористические рассказики, на нас обратили внимание актёры, в том числе Лившиц и Левенбук. И для них же писали Успенский с Камовым. Мы, конечно, заочно знали друг друга, и раньше или позже должно было произойти то, что и произошло: на каком-то мероприятии мы познакомились лично и очень подружились.

Эдик мне казался немножко странным. Позже, когда мы уже работали вместе у меня дома, он становился на стул, вверх ногами, так что ноги болтались где-то наверху. Однажды зашёл мой отец, увидел эту сцену и покрутил пальцем у виска.

Мы были молоды, задорны, играли в футбол. Я был перворазрядником, играл лучше других, но Эдик был страшно азартным. Мой товарищ, который тоже учился в авиационном институте и занимался в секции бокса, рассказывал, что как-то к ним на занятие пришёл Успенский. Его, конечно, здорово избили и были уверены, что он больше не появится. Но нет! Он пришёл опять и упорно продолжал ходить, хотя больших успехов так и не добился.

Он был безумно талантлив, писал и писал, но не всё получалось одинаково удачно. Что ж, не всё гениально бывает. Мы читали друг другу свои новые вещи. В общем, нормальные мальчишки тех времён, хулиганистые, выпивающие, радовались жизни.

Это была настоящая юношеская дружба, которая сопровождалась написанием пьес, интермедий – что казалось не работой, а удовольствием.

Однажды я пришёл в творческое объединение «Экран», где Эдик работал, и стал свидетелем его спора с главным редактором. Спор получился совершенно жуткий, они буквально за горло хватали друг друга. А потом мы вышли, и он внезапно преобразился, засмеялся и подмигнул мне: «Ну, как я?» Я-то воспринял всё это совершенно серьёзно, думаю, и главред тоже. А для него это была игра, шутка.

Мы вчетвером придумали «Ну, погоди!» Начали вместе работать, вдруг телефонный звонок. Эдик берёт трубку, а потом говорит: «Всё, ребята, больше не могу работать. Римма рожает». Ушёл, и мы остались втроём. Впоследствии он жалел об этом, хотел включиться, но не получилось, Феликс Камов был против. Он был самым старшим из нас, неформальным руководителем нашей группы.

Часто мы работали вместе. Помню: на театре эстрады – огромная афиша новогодней пьесы: «Курляндский, Успенский. Постановка Розовского». Я не считал себя детским автором, а Эдик уже совершенно чётко определился, он лучше понимал, что и как должно быть в пьесе для детей. Он в нашей паре был ведущим.

Как мы работали? Весело, причём далеко не с утра, шутили, вечера тоже проводили вместе. Больше дружба, чем творческое сотрудничество. Я был в курсе всех его дел. И личных тоже.

Однажды приходит ко мне Эдик и говорит: «Меня вызвали в КГБ. Если я не вернусь, позвони по этому телефону». Потом он рассказал: сидели три жёстких человека, и состоялся довольно крутой разговор в таком духе: «А вы не боитесь?..» Думаю, дело было в том, что он вёл себя слишком раскрепощённо. Он вообще говорил, что думал, мог и про Лапина, тогдашнего телевизионного начальника, сказать, что думает.

Помню такой эпизод.

В ЦДРИ проходили вечера сатиры и юмора, которые вёл известный писатель Яков Костюковский. Выступали молодые Арканов, Славкин, Горин, Розовский, мы с Хайтом… Участвовал, разумеется, и Эдик. И всегда у нас был успех. Но на одном таком выступлении успеха не было. В зале были директора клубов, приехавшие на фестиваль со всей России. Каждый автор знает, какие места у него удачные, как зал реагирует на ту ли иную фразу, а здесь – полная тишина, ни одного смешка, ни одного хлопка. Арканов повернулся ко мне и говорит: «Успех превзошёл все ожидания». Потом в Министерстве культуры РСФСР устроили разбор нашего выступления. Министр должен был заниматься этим, хотя особого удовольствия это ему не доставляло.

Думаю, в том, что Успенский стал детским писателем, сыграла роль его дружба с Заходером. Заходер был мэтром, Эдик много от него впитывал, относился с большим пиететом и рассказывал, как много ему даёт общение с Борисом Владимировичем, это было очень сильное влияние.

Сейчас я понимаю, что Эдуард Успенский был глубже. Он очень серьёзно относился к тому, что писал. Несмотря на шуточки и розыгрыши, которые сопровождали наши занятия.

Однажды мы были втроём в Доме творчества: я, Эдик и Витя Славкин. Витя писал какую-то пьесу, возможно, «Взрослую дочь молодого человека». Как-то он уехал в Москву по делам, а мы забрались в его номер, двери мы не запирали, и поменяли две страницы текста. Но так, чтобы не бросалось сразу в глаза: где-то слово вставили, где-то поменяли слова местами, вроде то же самое, но ритм фраз изменился. Потом заходим: «Витя, что ты пишешь?» Эдик взял листки, стал читать, Славкин сразу ничего не заметил. Потом мы, конечно, признались в розыгрыше.

Но вообще к творчеству Успенский относился со всей серьёзностью. В те годы он обычно писал, лёжа в ванне, и беспрестанно мне звонил. Глубоким вечером: «Как тебе это? Как тебе это? Нравится, не нравится?» Представляете? Пришли друзья, у нас застолье, и вдруг звонок от Эдика, причём уже не первый: «А как тебе эта фраза?»

– Замечательно, – говорил я. – Ты настоящий детский писатель!

Юрий Энтин

Справедливость по-успенски

Я глубоко убеждён, что Эдуард Успенский более полувека является самым лучшим детским писателем нашей страны. Мне это стало ясно в 1966 году, когда вышла книга «Крокодил Гена и его друзья». Именно эта повесть положила начало семейной литературе в России. Его книги одинаково интересно читать и детям, и взрослым.

Я испытал это на себе. Работая на фирме «Мелодия» редактором, я влюбился в самую красивую и притом умную нашу редакторшу. Но жениться не решался. Дело в том, что у неё был очень странный сын от первого брака. Странность заключалась в том, что он с трёх лет стал энтомологом: интересовался только насекомыми и был совершенно равнодушен к литературе и искусству. Я пытался как-то привязать его к себе, а он был такой… совершенно независимый. Тогда я приобрёл книгу Фабра «Жизнь насекомых» и стал ему читать её каждый вечер.

Но вот в нашем доме появилась книга «Крокодил Гена и его друзья». Я бросил Фабра и начал читать Успенского. К нам присоединилась невеста-мать. Мы вместе хохотали и – сдружились! Так родилась наша дружная семья, которой недавно исполнилось 50 лет.

В то время я ещё не сочинял. Вернее, писал какие-то стишки. Вышло несколько моих «произведений», но настоящее первое произведение – песни к мультфильму «Бременские музыканты» – я написал не без влияния этой книги. И мультфильм этот первым делом я показал Успенскому. Он одобрил. А когда в 1969 году должна была выйти пластинка, я попросил именно Успенского написать аннотацию к ней. Приведу этот необычный для того времени текст полностью:

Уважаемые владельцы пластинок, в ваших руках конверт. В конверте лежит пластинка. А на пластинке на длинной-длинной вьющейся дорожке записана одна чрезвычайно интересная история. Её придумали для вас Василий Ливанов, Юрий Энтин и композитор Геннадий Гладков, и называется она «Бременские музыканты», так же, как и хорошо знакомая вам сказка братьев Гримм. В обработке молодых авторов эта старинная сказка засверкала новыми современными красками.

Я просто уверен, ребята, что вам очень понравится её главный герой – энергичный и неунывающий юный Трубадур. Что у вас вызовут симпатии друзья Трубадура – великие артисты того времени – Пёс, Осёл, Кот и голосистый Петух. Что все вы будете смеяться над недалёким и глупым «Его Чванличеством» Королём и его разудалой стражей. А ужасные и невероятно опасные разбойники во главе с грозной Атаманшей вам совсем не покажутся страшными.

Между прочим, если бы я вам не сказал, вы ни за что бы не поверили, что почти все эти сложные и такие разные роли играет всего один человек – артист Олег Анофриев.

И ещё вам, наверное, интересно будет узнать, что существует мультипликационный фильм «Бременские музыканты», созданный режиссёром Инессой Ковалевской на сюжет сказки В. Ливанова и Ю. Энтина, который вы сможете посмотреть.

Вот и всё, ребята. А теперь вы можете слушать сказку.

Эдуард Успенский

А потом вышла вторая пластинка – «По следам Бременских музыкантов». И Успенский снова написал весёлую аннотацию:

ВСЕМ ДРУЗЬЯМ

БРЕМЕНСКИХ МУЗЫКАНТОВ

Дорогие ребята! Папы и мамы!

Вы купили эту пластинку и правильно сделали. А если ещё не купили, а держите в руках в магазине, то немедленно покупайте. И вот почему.

Несколько лет тому назад в продаже появилась пластинка «Бременские музыканты». А на экранах – мультипликационный фильм с таким же названием. Я тогда советовал вам купить эту пластинку и оказался прав. Она так понравилась и детям, и взрослым, что скоро все до одной пластинки были раскуплены. А было их выпущено несколько миллионов. И ведь они не пылились в шкафу, а игрались во всех домах и квартирах. Уж больно весела была сказка и задорны песни в ней!

Придумали эту сказку два весёлых человека и один очень весёлый. Весёлые – это поэт Юрий Энтин и режиссёр Василий Ливанов, а очень весёлый – это композитор Геннадий Гладков.

И вот они написали новую историю. Если вы думаете, что за это время они поскучнели, вы ошибаетесь. Весёлые стали ещё веселее, а очень весёлый – композитор Геннадий Гладков – настолько развеселился, что сам стал петь как актёр. Он выступает в роли Короля. Роли Сыщика, Трубадура и Атаманши исполняет Муслим Магомаев.

А теперь ставьте пластинку на проигрыватель и приглашайте на сказку своих лучших друзей.

Э. Успенский

Настал момент, когда обратились уже ко мне, чтобы я написал предисловие к сборнику песен Эдуарда Успенского. И я, конечно, написал:

Мне очень повезло, что мой любимый писатель Эдуард Успенский одну за другой сочиняет повести-сказки, придумывая всё новых и новых замечательных героев. Вот если бы он всё время писал такие детские песни, как в этой книжке, то мне бы пришлось начать писать повести или стать безработным. Сочинять повести я не умею, а быть безработным не хочу.

А впрочем… пиши, мой дорогой друг, новые песни. А я уж как-нибудь…

Твой Юрий Энтин

И в самом деле: песня старухи Шапокляк «Кто людям помогает, тот тратит время зря…» или песня Чебурашки «Я был когда-то странной игрушкой безымянной…», или «Катится, катится голубой вагон…» – это шедевры. Не говоря уж о «Пластилиновой вороне»…

Но я немного забежал вперёд. Расскажу, как мы познакомились.

На фирме «Мелодия» я записывал разных актёров, которые читали сказки и стихи для детей. У меня появились молодые артисты – два Александра – Лившиц и Левенбук. Они оригинально и смешно читали «Муху-Цокотуху» Корнея Чуковского. Мы подружились. И они мне стали рассказывать о своём друге Эдуарде Успенском: есть, мол, писатель, который вскоре прославится, – умнейший, талантливейший, ярчайший.

– У него очень хорошие стихи, и мы хотим, чтобы вы познакомились. А там уж решите, может ли он вам пригодиться. Но только учтите: он терпеть не может начальства.

Я говорю:

– А где вы видите начальство?

– Ну вы же руководите детской редакцией – значит, начальник! Поэтому, пожалуйста, чтобы он продолжил с вами разговор, его надо называть по имени отчеству – Эдуард Николаевич – и ни в коем случае не переходить на ты. Иначе будут неприятности.

Я говорю:

– Хорошо, хорошо. Я и так никогда не перехожу на ты.

Приходит в редакцию Успенский. Я его приглашаю сесть за мой редакторский стол, напротив. Он протягивает руку и говорит:

– Эдик.

Я тут же:

– Юра.

С этого момента мы не расставались. Наша дружба не прекращалась никогда. Не было ни одного случая, чтобы мы поссорились.

Для моего характера в этом нет ничего странного – это нормально. А вот для Успенского – это явно не нормально, потому что он со многими бывшими друзьями, а тем более не друзьями, рассорился. Почему же он не поссорился со мной? Просто я понял, что для него высшая ценность – это справедливость. Я его считаю самым справедливым человеком, которого встречал. Но это необычная справедливость, это – справедливость по-Успенски: что́ он считал правильным, то он и делал – жёстко, не обращая ни на что и ни на кого внимания.

Приведу пример. Звонит мне Николай Владимирович Литвинов – великолепный актёр и главный режиссёр детского радио:

– Юра, я хочу, чтобы вы придумали какую-нибудь детскую эстрадную передачу по типу «С добрым утром», и мы будем её давать, как и «Доброе утро», раз в неделю. Вы сами придумайте, а я с вами заключу договор с хорошим гонораром.

Я сказал, что согласен, но при условии, что моим соавтором будет Успенский.

Через некоторое время звонит растерянный Литвинов и говорит, что Успенскому не нужен соавтор и он справится сам:

– Видите, как плохо получилось!

Я говорю:

– А что здесь плохого? Он вам честно сказал то, что думает.

И Успенский стал делать знаменитую «Радионяню» – образовательную передачу для детей, которая в нашей культуре сыграла огромную роль. Кстати, он и меня пригласил делать какие-то рубрики. Я их делал первое время, а потом, как ни странно, не справился с этим…

Вот поэтому я и говорю о справедливости! Мне важно, чтобы тот, кто читает эти строки, понял: дело не в том, что он у меня, как могут сказать некоторые, «перехватил» работу. А в том, что это вообще не работа, это – творчество. А в творчестве ему не нужен был соавтор. И он это честно сказал. Я его понял и именно с этого момента полюбил. А кто этого не понимал, тот обижался на него и даже становился его врагом.

Кстати, предложи Литвинов мне работать одному, я бы категорически отказался – не чувствовал в себе достаточно сил и умения. И ведь жизнь показала, что я даже рубрику не сумел вести. А Успенский доказал, что способен на большее, создав ещё и две популярнейшие телепередачи: детскую – «АБВГДейка» и взрослую – «В нашу гавань заходили корабли».

Ещё один случай. Мне позвонил редактор «Союзмультфильма» Александр Тимофеевский и предложил написать песню к мультфильму «Чебурашка». Я сел писать. Но тут снова звонит Тимофеевский:

– Прости, Юра, – Успенский против тебя.

Мы с Эдиком были уже достаточно близкими друзьями. Я позвонил, спрашиваю:

– Почему ты не хочешь, чтобы я писал?

– Потому что ты стал не только автором песен, но и знаменитым сказочником, и теперь все скажут, что ты написал не только «Бременских музыкантов» и «Голубого щенка», но и моего «Чебурашку». Поэтому я и хочу, чтобы песню написал никому не известный автор.

И таким автором стал тот самый Тимофеевский, который до этого песен не писал, а был известным поэтом «самиздата». Он создал великолепную песню: «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам…»

Но прошло какое-то время, и вдруг Эдик сам попросил написать песню к его мультфильму «Зима в Простоквашино»:

– Юра, я хочу, чтобы ты написал новогоднюю песню и чтоб была не хуже, чем «В лесу родилась ёлочка». Ты сможешь.

– Ещё бы! – ответил я. И написал «Кабы не было зимы в городах и сёлах…»

У Эдуарда Успенского было продюсерское чутьё. К примеру, Аркадий Хайт сочинял для многих артистов невероятно смешные сатирические миниатюры, в том числе для Геннадия Хазанова. Но никогда не писал песен. Однако именно к нему Успенский обратился за песнями для «Радионяни». Не ко мне, а к нему. Я бы никогда не смог так остроумно, изящно зарифмовать, скажем, правила о том, какие ударения в каких словах надо ставить. Я просто восхищался этими стихами.

Успенский абсолютно точно чувствовал: кто что может сделать лучше всех – вот в чём дело.

Лет десять назад мне предложили написать песню для мультфильма «Весна в Простоквашино». Причём сценарий был написан не Успенским. Я очень удивился. Эдик в это время лежал в больнице в Германии. Но мне передали его слова: «Пускай сценарий будет не мой, только песню пусть Энтин напишет».

И я написал:

Мечтаем мы о жизни деревенской.

Жить в городе – ну просто нету сил.

И вот писатель Эдуард Успенский

Детей и взрослых в гости пригласил.

Не надо никакой нам заграницы,

Ведь чудеса от нас невдалеке.

Здесь люди, и животные, и птицы —

Все говорят на русском языке!

У нас никто не гонится за модой.

В деревне каждый каждому сосед.

И все живут в согласии с Природой,

Встречая этой песенкой рассвет:

Весёлая деревня Простоквашино,

Ты лучше всех на свете деревень!

Хотите, чтобы жизнь была украшена?

В деревню загляните хоть на день!

Я очень не хотел отдавать эти стихи продюсерам без одобрения Успенского и попросил человека, который был рядом с ним, прочитать ему этот текст. Вскоре человек перезвонил и сказал, что песенка Успенскому понравилась, но только он просит убрать куплет с его именем. Так что в мультфильм песня вошла в урезанном виде.

Когда Эдик вернулся в Москву, я его спросил, почему он «запретил» первый куплет.

Он ответил:

– Ничего я тебе запретить не мог, потому что стихов твоих никто читать мне не давал. И сценарий этот к постановке я не одобрял.

Мультфильм всё равно вышел, но получился откровенно слабым, хотя песню с прекрасной музыкой Евгения Крылатова все хвалили. Я твёрдо решил восстановить справедливость: сам сниму видеоклип «Весёлая деревня Простоквашино» и покажу его в своих социальных сетях, ведь с телевидением я перестал сотрудничать. В том числе в связи с позорной травлей Успенского.

Но поговорим лучше о более приятных вещах. Вспоминаются невероятные истории. Вот, например, такая.

В Подмосковье есть посёлок Болшево, и там – Дом творчества кинематографистов. Однажды меня туда пригласили как молодого кинематографиста – принять участие в семинаре. Съехалось много интересных людей, в том числе Эдуард Успенский. Все перезнакомились. Начались интересные занятия. Всё как-то было весело и легко. Но… до определённого момента. Объявили, что на семинар приехал сам Филипп Денисович Бобков – заместитель председателя Комитета госбезопасности (КГБ), он хочет с нами поговорить и готов ответить на наши вопросы.

Ну хорошо. Встретились. Он сделал небольшой доклад, довольно приятный. Можно сказать, для КГБ – демократичный. Потом говорит:

– Я закончил. Задавайте вопросы.

Тишина. Какие вопросы? Это они обычно задают вопросы (и в другой обстановке). Поднял руку один Успенский:

– У меня, – говорит, – к вам вот такой вопрос: я написал шесть повестей, они лежат в столе, их не печатают по причине отсутствия бумаги в стране. Я хочу спросить вас: почему у нас нет бумаги? Что случилось?

Филипп Денисович стал что-то объяснять: мол, непростая международная обстановка, страна переживает временные трудности, пройдёт время и ваши книги будут напечатаны… А Успенский:

– Вы говорите, временные трудности. Но я тогда не понимаю, почему у писателя Леонида Брежнева вышла книга «Малая земля» и бумага для этого нашлась. И тираж был огромный. Могли бы все шесть моих книг напечатать вместо одной этой.

Он замолчал. Все замерли. Эту звенящую тишину, думаю, никто из тех, кто там был, никогда не забудет… Зампред КГБ, побагровев, повернулся лицом к президиуму и произнёс:

– Это провокация.

И ушёл.

Побелевший руководитель симпозиума подошёл к Успенскому и говорит:

– Эдуард Николаевич, я вас очень прошу: соберите вещи и уезжайте.

Эдик молча собрал вещи и уехал. Но весёлой обстановки как не бывало. Все о чём-то шептались. Атмосфера была какая-то неприятная – нервная. Настроение подавленное. Никто не знал, что говорить: ни осуждать Успенского, ни защищать никто не решался.

И вот, наконец, настаёт момент, ради которого многие и приехали в «Болшево», – банкет! Все собрались за огромным столом. Режиссёр Фёдор Хитрук, старейшина советских мультипликаторов, начал говорить тост, связанный с семинаром. И вдруг входит Успенский. Все повернулись к нему, замерли… И он сказал:

– Фёдор Савельевич, обождите! Я вас очень прошу, сядьте, я́ хочу произнести первый тост.

Все замолчали. Эдик попросил и ему налить рюмку. Места для него не было, он начал стоя:

– Я хочу провозгласить тост за лучшего друга советских мультипликаторов и юмористов – Леонида Ильича Брежнева.

Молчание. Никто не пошевелился. Тогда Эдик достаёт блокнот и ручку и говорит:

– Кто сейчас не выпьет, я запишу и отправлю прямо товарищу Бобкову!

И тут начался такой гомерический хохот, что все стали как братья. Эдика посадили за стол, начали обниматься… И это сошло ему (да и нам) с рук.

Спустя какое-то время, уже в девяностые, я рассказал об этом случае по телевизору. После передачи Эдик позвонил мне и говорит:

– Я смотрел и сам смеялся, а потом задумался: всё-таки, ты меня считаешь нормальным или сумасшедшим?

Я ему сказал:

– Я считаю, что ты самый нормальный из нас.

И таких случаев я могу рассказать огромное количество. Скажем, однажды он позвонил мне:

– Юра, я очень тебя прошу поехать со мной в суд. Я подал в суд на «Союзмультфильм»: они считают, что мультипликационные персонажи принадлежат только им, а я считаю, что они принадлежат в том числе и писателю – автору.

Я говорю:

– Не хочу я идти в суд, не люблю я этого. Да и не был никогда.

Он:

– Ты можешь меня поддержать?

Я спрашиваю:

– А что от меня требуется?

– Да ничего, просто посиди. Ты такой милый, обаятельный. Может, повлияешь на судей.

Короче, я пришёл.

Со стороны истца я был один. А с той стороны – трое представителей «Союзмультфильма», юристов. А у Эдика не было юристов, он сам все свои аргументы юридически обосновывал. Завязалась дискуссия. И победил полностью Успенский! Когда судьи – три строгие женщины в мантиях – это объявили, я спрашиваю:

– Скажите честно: вы руководствовались буквой закона или это я на вас повлиял? Успенский сказал, что я «такой милый, обаятельный»…

Они серьёзно говорят:

– При чём здесь закон? Конечно, это вы повлияли!

Как Успенский хохотал!..

Назад мы ехали очень весело, и он спрашивает:

– Юра, тебе понравилось?

Я говорю:

– Понравилось. Особенно, что ты без юриста, сам доказывал. Но я не понимаю одного: зачем тебе это нужно? Тебе что, не хватает денег? Зачем? Это же нервы! Изматываешь себя.

А он:

– Никаких нервов. Мне почти всё равно, выиграл я или проиграл. Дело не в деньгах, а в справедливости. Я не растрачиваюсь на это, а наоборот. Я согласен с Марксом, что жизнь – борьба. Мне нравится бороться.

А вот ещё одна характерная история из его личной жизни.

Успенский удочерил двух девочек. Я, честно сказать, этого не понимал. Но однажды я приехал в деревню, где он жил, и застал в его доме такую картину. Стол, за столом с одной стороны сидит он, с другой – девочки, а посередине – макет театра, сцена, куклы. Говорит:

– Юра, я тебя очень прошу: ты или иди погуляй, или, если хочешь сидеть – сиди, но только тихо. Сейчас идёт спектакль – я занимаюсь с дочками.

Забавно… Трогательно… Девочки реагировали невероятно. Длилось это не менее получаса. Я чуть-чуть раньше приехал, но он наметил занятие с дочками и довёл его до конца, не обращая на меня внимания, не извиняясь и не стремясь завершить побыстрее. Это на меня произвело мощнейшее впечатление: я видел их любовь к нему и его терпение и отцовское внимание.

Успенский начал выезжать за границу – в Финляндию, где вышла его сказка. Он договорился, что деньги за перевод его книги дадут не государству, а непосредственно ему в руки. Не знаю, как уж ему это удалось – даже артисты Большого театра за рубежом не решались заработанные деньги получать на руки. А на весь гонорар он купил видеомагнитофон. Я ещё не понимал, что это такое, потом позвонил друзьям, и мне рассказали, что к чему. И вот я ему звоню:

– Эдик, мне плёнки дали посмотреть – мюзиклы заграничные. Можно я к тебе приеду – посмотрим?

– Да нет, – отвечает, – я всё это решил передать детскому дому. Им это нужнее, чем нам.

Как-то я приехал к нему на дачу. Мы зашли в комнату, где были только его книги. Он снял с полки одну и говорит:

– Долго думал, подарить тебе или не подарить. Это книга о Лжедмитрии. Я, конечно, не историк… – И вручает мне толстую книгу. Он издал её за свой счёт и весь тираж выкупил. Я не знаю, читал ли её кто-нибудь кроме меня. А смущался он, по-моему, потому, что я по образованию преподаватель истории. То есть, при всей уверенности в себе, у него не было чувства «Я – гений».

Закончить я хочу такой историей. Все знают, что он всегда делал то, что хотел. Но при этом…

Какое-то время я вёл на Первом канале передачу «Чунга-Чанга». Смысл её был в том, чтобы знакомить детей с авторами, которые писали детские песни. В том числе, конечно, с Успенским. Эту программу было бы интересно найти, потому что такого Успенского никто никогда не видел. Перед съёмкой он мне сказал:

– Юра, это твоя передача. Скажи, что мне делать? Я буду делать абсолютно всё, что ты велишь, и на сто процентов подчиняться тебе.

Я говорю:

– Да нет, не надо. Будь собою. Даже если ты глупости наговоришь, я вырежу. Ничего не бойся. Будь свободным.

И он стал читать свои лирические стихи, которых я никогда не слышал. Он был невероятно трогательный, нежный. И даже какой-то беззащитный. Я над ним подшучивал, а он не отвечал. Я его пытался раззадорить, а он мне отвечал мягко. Это была чудесная передача. И незабываемое воспоминание…

Хорошо бы в нашей стране восторжествовала справедливость по-Успенски!

Александр Левенбук

Эдюля

Так называли Эдуарда Успенского в нашей компании. А были в ней: Феликс Камов (Кандель) известный российский и израильский писатель, автор многих литературных и исторических книг, Эдуард Успенский, самый популярный детский писатель, Аркадий Хайт, лауреат Государственной премии СССР, Александр Курляндский, лауреат такой же премии, Михаил Танич – один из лучших поэтов-песенников, и мы с Лившицем. Тогда никаких особых достижений и почетных званий у нас не было, а принципы были. Они не были сформулированы и записаны, но как бы висели в воздухе квартиры Феликса Камова, в которой мы чаще всего собирались.

Вот эти принципы: писать смешно, но не ради смеха; писать не похоже на других; обязательно изобретать свой приём, форму произведения.

Однажды Эдик что-то нарушил, в смысле товарищеской этики. Мы устроили суд над ним. Во время суда я вдруг почувствовал, что все как-то ограничиваются слишком мягкими упреками. Я спросил: «Почему?». Хайт ответил: «Амнистия за талант».

Вся молодость Лившица-Левенбука связана с Камовым и Успенским. Наш успех и популярность – их заслуга. Они написали нам массу прекрасных номеров, смешных и разных. До сих пор, а прошло полвека, многие помнят фразы:

«Начинается массовка,

Открывается перцовка».

Или:

«Баба, не будь дурой —

Занимайся физкультурой!».

Или:

«Жил старик

со своей секретаршей».

Однажды во дворце спорта Лужники мы исполняли номер «Слухи про артистов», в котором существующие слухи авторы доводили до абсурда. Разговор двух бабок.

Одна:

– Я слыхала, что Бернес

Навсегда от нас исчез.

Вторая:

– Никуда он не исчез,

В холодильнике Бернес.

В холодильнике доска,

Где морозится треска.

И на этой вот доске

Марк Бернес лежит в тоске…

Вылез, выступил Бернес

И опять туда залез.

После этих смешных глупостей Марк Бернес выходил на сцену без объявления ко всеобщей радости зрителей.

Мы начали выступать отделением и однажды выехали в длительные гастроли по Сибири и Дальнему Востоку шикарной компанией: Феликс Камов, Эдуард Успенский, Михаил Танич, Ян Френкель, певица Раиса Неменова и мы.

А позже репертуара накопилось и на сольный концерт. И за всё спасибо нашим авторам.

Ещё в период соавторства с Камовым Эдик начал работать самостоятельно. Появились Чебурашка, и Крокодил Гена, и Старуха Шапокляк, и Кот Матроскин, и Дядя Фёдор, и многие, многие другие. И все персонажи были изобретением Успенского, его фантазии и таланта.

Потом судьба развела соавторов. Феликс уехал в Израиль. Эдик несколько раз ездил в Иерусалим, а Феликс приезжал в Москву. Они сохранили самые тёплые отношения.

Мелькают слухи, что Эдик был скуповат. Не знаю. Скорее наоборот. Однажды театру «Шалом» нужна была помощь, и он дал нам серьёзную сумму. Сразу, безо всяких уговоров.

Эдик любил и умел придумывать новые проекты. Он смело сочинял сказку вместе со зрительным залом, он начинал знаменитую «Радионяню» и нестандартную передачу «В нашу гавань заходили корабли». У него всё было: и слава, и популярность. Не хватало только ласки и внимания.

Знаменитый писатель Сергей Михалков придумал Дядю Степу и совершенно заслуженно купался в почестях и признании. А писатель Эдуард Успенский придумал массу таких героев, но не имел почётных званий и почти не имел высоких наград. Наверное, поэтому он любил, когда мы называли его ласково – Эдюля. И называли так до последних дней его жизни.

Валерий Воскобойников

Для меня он – всегда живой!

22 декабря – день необычный: полушарие наше накрывает самая длинная ночь, а уж в следующие недели ночи укорачиваются, зато дни – становятся всё длинней и светлее. Поэтому 22 декабря можно уверенно называть днём начала светлых надежд. А ещё в этот день в 1937 году родился мой друг и любимый писатель Эдуард Николаевич Успенский.

Когда я читаю лекции по истории русской детской литературы от древнейших времён до сегодняшних дней, то говорю студентам, что вклад Успенского в детскую литературу ХХ века приблизительно равен вкладу Чуковского и Маршака вместе взятых. Для нескольких поколений читателей, родившихся в ХХ столетии, Эдуард Николаевич – это эпоха длиной в половину века, и не только нынешние внучки, но их мамы, а также бабушки с дедушками, воспитывались на его стихах, повестях и мультфильмах, радио- и телепередачах. Мне посчастливилось в году 1965 увидеть в только что после большого перерыва возобновлённом журнале «Детская литература», а потом и изданной отдельной книжкой, одну из первых публикаций Успенского – про знаменитого смешного слонёнка. Эта публикация неведомого тогда поэта стала для меня событием жизни, потому что после десятилетий тусклых детских стихов его стихи были абсолютно новой поэзией. Как когда-то «Крокодил» Чуковского. А уже в следующем году, в 1966, была впервые издана и проза Эдуарда Николаевича: повесть «Крокодил Гена и его друзья». В принципе, уже их с избытком хватало, чтобы Успенский стал известным писателем. Так, в общем-то, и было: книги Успенского мгновенно обрели известность. Но вот только членом Союза писателей он стал очень нескоро. Литературные генералы, точнее – генеральши того времени изо всех сил препятствовали его приёму в эту организацию. Внутренне свободный Успенский был для них человеком чужой крови, и они, привыкшие не столько служить, сколько прислуживаться, это мгновенно почувствовали. Зато, в отличие от них, Успенский стал всенародно любимым писателем. Причём, что показательно: его одинаково любят не только дети и взрослые государства Российского, но, например, и японского, финского, которые тоже давно воспитываются на его книгах. Эдуард Николаевич населил литературу столь большой компанией ярких, характерных и чрезвычайно популярных литературных героев, какой хватило бы десятку других известных детских писателей.

Настоящее знакомство с ним состоялось в феврале 1971 года на семинаре драматургов в Ялте. Так уж получилось, что в столовой Дома творчества нас посадили за один стол. И я в первые минуты общения сообщил ему о любви к его книгам. Он выслушал мои восторженные слова спокойно и предложил после обеда прогуляться по ялтинской набережной. Эти прогулки стали для нас ежедневными. Что мы только ни обсуждали в те часы!

В московской «тусовке» было принято считать его человеком трудным. Я, с десяток лет проводивший вместе с ним всероссийские мастер-классы и семинары молодых, пишущих для детей, а также работавший с ним в жюри премий, могу это мнение подтвердить. С Успенским и в самом деле было трудно общаться, но только жуликам, как из министерств, так и от литературы. Для остальных же общение с ним – было праздником творческой фантазии и неожиданных импровизаций. Людей, привыкших к уравновешенной жизни, неожиданные выходки знаменитого классика иногда обескураживали. Но лишь в первое мгновение. А дальше оказывалось, что в той, конкретной, ситуации именно поступок Успенского был самым правильным и точным. Я, как и другие, тоже не раз становился свидетелем и участником его импровизаций. Например, такой.

В июле 2007 года мы с ним проводили очередной Всероссийский семинар молодых детских литераторов в родном имении Тургенева – Спасском-Лутовиново и однажды вместе с молодыми поехали в город Орёл, где нам полагалось встретиться в детской библиотеке с читателями. И когда нас привезли в эту библиотеку, оказалось, что изнывающие от жары дети уже ждали нас больше двух часов. Я был в растерянности: вести встречу с читателями, да к тому же – с детьми, доведёнными до такой кондиции, невозможно. И, тем не менее, собрался начать вступительное слово. «А давайте играть в “Репку”», – неожиданно прервал меня Успенский. И немедленно стал выстраивать из присутствующих знаменитую сказку.

Сопровождавший нас в городе мужчина солидных размеров, зам. главы администрации Орловской области, превратился в репку. Семилетний мальчик – стал дедкой, девочка – бабкой, кто-то – внучкой, директор библиотеки – Жучкой, а директор Литературного заповедника (тоже весьма солидный мужчина) – мышкой. Игра прошла под хохот всех – и детей, и взрослых. И после неё воздух вновь показался свежим и можно было начинать литературную встречу.

У Успенского неординарно было многое – его творческая биография, его дом, наполненный добродушным зверьём, его ученики, такие, как например, Олег Григорьев, Станислав Востоков, и главное – его книги, от которых устремляется в мир энергия весёлой фантазии и добра. И это очень важно: книги Эдуарда Николаевича никогда не бывали злыми. И когда однажды к юбилею Успенского меня попросили написать несколько «поздравительных слов» о нём в газету «Книжное обозрение», я, пишущий только прозу, неожиданно для самого выразил свою любовь к нему в стихотворении:

Я не открою вам секрета:

Людей известных – миллиард.

Но мне дороже всех поэтов —

Один – Успенский, Эдуард.

Ах, как хорош товарищ Печкин,

И Чебурашка, Крокодил!

Милы мне эти – человечки

Не зря их Эдик породил!

Хотел бы жить я с ними тоже,

По Простоквашину бродить,

Дрессировать котов и, может,

Его Буренушку доить!

Феликс Шапиро

* * *

С Эдиком я познакомился в середине 60-х годов прошлого века. Мы были почти ровесниками, поэтому сразу же перешли на «ты». Я тогда работал в журнале «Весёлые картинки», а Эдик ещё не был всемирно известным преуспевающим Эдуардом Успенским. Поэтому он охотно брался за любую работу. В «Весёлых картинках» он два года писал сопроводительные тексты к двум циклам детских рисунков. Один назывался «Наши мамы, наши папы». Читатели присылали в журнал рисунки, на которых изображали своих родителей, работающих в самых разных сферах народного хозяйства, а Эдик оживлял рисунки очень остроумными текстами. Он очень жалел, что нельзя подписать замечательный рисунок маленькой девочки, снабжённый собственноручной подписью «Моя мама осеменяет коров, а я ей помогаю». Но – увы! – всевидящее око блюстителей нравственности не позволило мне включить этот рисунок в очередную подборку. Предпочтение отдавалась сталеварам, плотникам и другим почётным профессиям.

Другой цикл был посвящён очередному юбилею СССР. Назывался он «Твой Советский Союз». Эдик отнёсся к этой работе очень серьёзно. Тексты были такими интересными, что мы получили несколько благодарностей от Центральных Комитетов комсомола некоторых союзных республик.

Работать с Эдиком было не просто. Он с присущим ему жаром отстаивал каждое слово. Я, как правило, соглашался с его доводами. Труднее было, когда замечания делали главный редактор или ответственный секретарь. Уже тогда Эдик не признавал никаких авторитетов. Он рвался в бой и почти всегда отстаивал свою правоту.

В 1973 году Эдик очень помог мне справиться с сюжетом либретто оперетты для детей «Аз, буки, веди, или Приключения Азбукина Феди», которую мы написали вместе с Мишей Пляцковским. Но запомнился мне этот год совсем по другой причине.

Итак, 1973-й. Расцвет застоя. Возрождение культа Сталина. Нарождение нового культа бровастого героя всего и вся. За чтение самиздатовских произведений можно было угодить за решётку. И т. д., и т. п. И Эдик даёт мне прочитать свою пьесу, название которой я, к сожалению, забыл. И не только название, но и содержание. Но впечатление осталось. А было оно таким: антисоветчина чистой воды! Вздохнул я и изрёк:

– Эдик, жутко талантливо! Но пьесу эту в Союзе никогда не поставят! Никогда и ни в одном театре!

Хорошо помню реакцию Эдика. Он улыбнулся и сказал:

– Ты исторический пессимист, а я исторический оптимист. Давай поспорим, что в недалёком будущем я тебе позвоню и приглашу на премьеру спектакля.

И мы поспорили. Прошло 15 лет. В этот период мы с Эдиком редко встречались. Честно говоря, о нашем споре я забыл. Но осенью 1988 года Эдик позвонил мне и закричал:

– Ты проиграл! Пьесу поставили! Сразу в двух театрах! В Риге и в Вильнюсе.

Думаю, что эта вера в лучшее будущее всегда помогала Успенскому жить и бороться.

И напоследок ещё один эпизод, в котором проявилась суть внутренне очень доброго человека, которым, несомненно, был Эдик.

Осень. Проливной дождь. Я в каком-то издательстве, и мне позарез нужно попасть в сберкассу. И вдруг, как в древнегреческих трагедиях deus ex machina, в коридоре появляется Эдик. Здороваемся.

Эдик:

– Ты чего такой понурый?

Объясняю.

Эдик:

– Нет проблем! Я на машине. Подброшу. – И мы на его чёрной «Волге» мчимся по Москве и подкатываем к дверям сберкассы. Как говорится, пустячок, но в нём весь Эдик.

И в заключение хочу вспомнить слова Некрасова, написанные им после ухода из жизни великого критика, которые в равной мере относятся к Эдику Успенскому:

Природа-мать! Когда б таких людей

Ты иногда не посылала миру,

Заглохла б нива жизни…

Михаил Липскеров

«Столбун – это не секта»

(Друг Эдуарда Успенского резко ответил на обвинения его дочери)

Открытое письмо дочери писателя Эдуарда Успенского – Татьяны, в котором она обвинила своего отца в жестокости по отношению к близким, жёнам, детям и внукам, а также выступила против присвоения его имени новой Детской литературной премии, вызвала мощную волну. Мы поговорили со старинным другом Эдуарда Успенского, писателем, сценаристом, автором множества замечательных мультфильмов Михаилом Липскеровым.

– Вы много лет дружили с Эдуардом Николаевичем?

– Когда моему сыну исполнилось четыре года, его кроватка перешла к Тане – дочери Эдика, как только она родилась. А в 1973 году родился мой младший сын, и кроватка вернулась в нашу семью. Вот история нашей дружбы. Мы знакомы ещё по эстраде. В последние годы я общался с Эдиком крайне мало, но знал, что с ним происходит, разговаривал по поводу его тяжбы с Леонидом Шварцманом.

– Что думаете по поводу заявления Татьяны Успенской?

– Я, конечно, прочитал её письмо. Мир велик и интересен. То тут, то там выплывает какая-то ерунда. Что сказать по поводу слов Татьяны, высказанных в письме и в её интервью, крайне неприятная история. Давайте по порядку.

Насчет алкоголизма. Единственная проблема, которая у Эдика была с алкоголем, это та, что он не умел пить. Но именно по этой причине практически и не пил, сколько я его помню. Теперь что касается секты Виктора Столбуна. Столбун – психолог и психиатр. Он имел государственную аккредитацию, выступал у нас на студии «Союзмультфильм», помог большому количеству известных людей, имена которых я не имею права называть.

Столбун помогал справиться не только с алкоголизмом, но с некупируемой астмой. Он вытягивал людей. В тот лагерь, о котором упоминает Татьяна в своих интервью, его пригласили с тем, чтобы помочь в борьбе с алкоголизмом в городе Дмитрове. И алкоголизм при нём уменьшился. Подростков ему сдавали официально. Это не секта. Возможно, он пользовался какими-то нетрадиционными методами. Кому-то это помогало, кому-то нет.

Теперь, насчёт нелюбви к детям. У Эдика – две приёмные больные девочки. Вот это любовь к детям или нет? В чём эта любовь выражается? Надо ласкать, тетешкаться, бегать с ними? В 90-е годы, когда всем жилось тяжело, Эдик получал в издательстве большие деньги в авоське. Он делил их на две части, и ту, что больше, относил в детский дом. То, что он говорил, что не любит детей, – скорее всего, эпатаж.

– Главное обвинение связано с семейным насилием.

– Я был знаком с первой его женой Римулей. Мы общались в 1960-1970-е, когда они жили на Филевском парке. Потом Эдик купил большую квартиру на улице Усиевича с кабинетом. Там жили Римуля, Таня и он. Насколько мне известно, он оставил эту квартиру Римуле. А потом построил дом.

Насчёт его измен. Ну, изменял, наверное. Я этого не знаю. Но не только он. Я Татьяну не понимаю. Каким бы отец ни был, так поступать нельзя. Это что-то вроде Павлика Морозова. У меня это не укладывается в голове.

– Но трудно же судить о том, что чувствует человек, если он действительно подвергался насилию.

– Понимаю, но я впервые об этом услышал. Я не смотрел те разборки, которые происходили на телевидении. Меня это мало интересовало. Но и от других людей не слышал, чтобы когда-либо поднимался вопрос домашнего насилия. Это что-то новое. Ни разу во время предыдущих битв и до смерти Эдика, и после смерти, эта проблема не вставала. Только сейчас она возникла.

– Сейчас такое время – время сокровенных признаний.

– Это да! С харассментом достали всех. Бред какой-то! Динозавриха отказала динозавру – вот они и вымерли. Я не понимаю этого.

– Многие Татьяне сочувствуют. Столько лет в ней жила боль и теперь вышла наружу.

– А почему это теперь вышло наружу? С чего вдруг? Я с ней с 70-х годов не общался. У меня это не укладывается в голове по чисто человеческим позициям.

Требовать, чтобы отменили премию, – запредельно. Эдик – великий детский писатель. Великий! Ни в России, ни в Советском Союзе такого не было. Был у нас «Человек рассеянный с улицы Бассейной» Маршака, «Мойдодыр» Чуковского. Всё! Я не знаю других персонажей, которые пошли бы в народ. Вспомним Чебурашку, героев из Простоквашино. Сколько книг и замечательных стихов Эдик написал! Сколько телевизионных передач, сколько радиопередач сделал. Когда заниматься домашним насилием, иметь проблемы с алкоголем при такой работоспособности? Непонятно. Бог ей судья…

(Отрывок из интервью газете «Московский комсомолец» – автор Светлана Хохрякова)

Татьяна Черняева

* * *

История «АБВГДейки» началась с того, что в 1974 году начальник Управления дошкольного воспитания Министерства просвещения СССР Роза Алексеевна Курбатова съездила в Америку. Там она увидела учебно-развлекательную программу для детей «Sesame Street». А вернувшись, пришла в Учебную редакцию на телевидение и посетовала, что у нас, в СССР, нет программы, которая готовила бы детей к школе. И редакция поручила мне, редактору Татьяне Черняевой, над такой программой подумать.

В то время успешно звучала в эфире «Радионяня», поэтому мы и пригласили детского писателя и талантливого выдумщика Эдуарда Успенского принять участие в создании новой телепрограммы. Он написал 10 первых сценариев, придумал название передачи и предложил состав клоунов-учеников: грустный клоун Сеня (его играл Семён Фарада), весёлый клоун Саня (в исполнении Александра Филиппенко), клоунесса Таня (Татьяна Непомнящая) и серьёзный клоун Владимир Иванович (Владимир Точилин). А роль учительницы, Татьяны Кирилловны, досталась мне… И с тех пор вот уже 45 лет мы готовим детей к школе в компании с клоунами.

Эта отличная идея Эдуарда Николаевича Успенского проверена временем, и наша программа востребована до сих пор. С выходом на спутниковое телевидение и в интернет, её смотрят буквально по всему миру. Соотечественники за рубежом отмечают, что «АБВГДейка» помогает им сохранять русский язык в семьях, а в многочисленных письмах родители пишут, что «АБВГДейка» стала передачей «по наследству».

Александр Филиппенко

* * *

Эдик Успенский – это моя молодость, мои первые шаги в профессии – мы были знакомы очень-очень давно, но в работе встретились только в 1975 году на «АБВГДейке».

С ним невероятно легко и весело было работать, как с любым талантливым профессионалом. Но при этом характер у него был – ого-го, ведь он был невероятно требователен к себе и к другим.

В 1982 году я сыграл Кощея Бессмертного в фильме «Там на неведомых дорожках» по сказке Эдуарда Успенского «Вниз по волшебной реке». Эта роль стала знаковой в моей актёрской судьбе – до сих пор находятся люди, которые при встрече со мной, говорят, что боялись меня в детстве… А некоторые мужчины вполне солидного бандитского вида тихо подходят и говорят басом: «Кощей, привет!»… Я вздрагиваю…

А в 1989 году я озвучивал его прекрасный мультик «Сегодня в нашем городе» про Бурёнушку, получившую медаль на выставке, и вазу с надписью «Да здравствует прогресс!», воз клевера медового из урожая нового, огромный телевизор и материи отрез! – вот до сих пор помню эти стихи!

Так что я бесконечно благодарен Эдику за его прекрасные, остроумные, очень современные стихи, прозу и сценарии, которые нам всем так скрасили жизнь в эпоху глубокого застоя и после!

Виктор Чижиков

* * *

(из книги «Чижиков Виктор Александрович: мои истории о художниках книг и о себе»)

Однажды мы всей семьёй – сын Саша, моя жена Зина и я – ехали в деревню. Все были увешаны сумками, разной поклажей; и вот такие, доверху гружённые, мы приехали в Загорск (в то время так назывался Сергиев Посад). Там нужно было пересесть на такси, чтобы доехать до Переславля, откуда шёл автобус до нашей деревни.

И вот, когда мы в конце концов добрались до деревни, я обнаружил, что где-то забыл портфель с рукописями. Одна рукопись была Эдуарда Успенского «Вниз по волшебной реке», ещё «Чиполлино» Джанни Родари и рукопись книжки, которую я только-только начал рисовать. В портфеле были и очки моего сына – для близи, для дали, для телевизора, этюдов, ну и так далее! Да и мои очки тоже были!

И вот мы стоим, вспоминаем, где же я мог оставить портфель. Получается, в Загорске, на привокзальной площади, когда мы в такси грузились. Тут мимо шёл Эдик Успенский со своей игривой собакой Астрой (у него в Троицком тоже дом был). И говорит:

– Чиж, ты что грустишь?

Я говорю:

– Да вот, как не грустить – забыл портфель в Загорске. Когда в такси садились. И главное, что в портфеле твоя рукопись.

– Ничего! Не грусти! Сейчас окунусь тут, в озере, и съездим с тобой в Загорск на моей машине!

Уже по дороге объяснил, что у него есть друг – бывший директор школы. А сейчас он член горсовета Загорска и может хорошо помочь, потому что знает и начальников милиции всех, и других нужных людей.

– Вот сейчас Толя, мой секретарь, пока мы едем, позвонил и рассказал нашему другу, что ты забыл портфель на вокзальной площади.

Мы приехали в Загорск, звоним другу, и тот, значит, радостным голосом докладывает Эдику:

– Эдуард Николаевич! Не волнуйтесь, портфель найден! Я позвонил начальнику милиции, а он – диспетчеру такси. Запишите, пожалуйста, адрес. Придёте туда, спросите товарища Никишину. Она-то и спасла портфель. А потом я вас жду у себя. Попьём чайку.

По указанному адресу нас встретила маленькая подвижная рыжая женщина. Успенский спрашивает:

– Вы действительно нашли портфель?

– Да! Нашла! Сразу поняла, что учёный человек потерял, – одних очков шесть пар!

А потом объяснила, что, как только ей сообщили про портфель, она взяла его под наблюдение. Хотя заметила его раньше и обратила внимание на то, что очередь движется, а портфель лежит на месте. И, значит, когда к портфелю подошёл какой-то парень, сначала посмотрел по сторонам, а потом взял его в руки – она как пуля вылетела, подбежала к этому парню и, взяв его загрудки, спросила категорическим тоном: «Что в портфеле?!» Парень бросил портфель, вырвался и убежал.

Тогда она взяла этот портфель и позвонила начальнику милиции доложить, что портфель найден.

Мы с Успенским, конечно, её спросили:

– А как нам вас отблагодарить?

Решительным жестом пресекла она наши попытки вручить ей деньги, а потом вдруг мечтательным таким тоном сказала:

– Вообще я очень люблю конфеты «Южная ночь». Знаете, такой мармеладик, а сверху он шоколадом покрыт! Очень хорошие конфеты! Но их давно уже нет в продаже, достать их очень трудно.

Ну, мы с Эдиком выходим, и тут он говорит:

– Давай, Чиж, зайдём в буфет привокзальный, посмотрим.

Заходим, и первое, что мы увидели, – это конфеты «Южная ночь». Причём на развес! Там сколько хочешь их бери! Мы взяли килограммов пять! Честное слово! Такой здоровенный куль! И, значит, притащили ей.

Она очень растрогалась и говорит:

– Вот я буду пить чай долго-долго с этими конфетами и вспоминать вас.

Ну а мы поехали к этому бывшему директору школы. Он был педагог-новатор. Новаторство его заключалось в том, что он разрешал детям на переменке беситься как угодно: бегать, прыгать, лазить по шведской стенке, которая была специально установлена во всех коридорах. Дети так ухайдакивались на перемене, что на уроках в классах была тишина, иногда прерываемая храпом.

Потом его сняли за передовые методы с поста директора. Но он остался преподавателем. Хотя, конечно, дети вели себя на переменках уже иначе.

Вот мы подходим к его дверям и вдруг видим, что дверная ручка у него в виде черепа. А позвонили мы в другой череп, который висел несколько правее, и в глазу у него была кнопка. Нажали. Дверь открыл любезнейший и гостеприимнейший человек:

– Ну, всё в порядке? Эдуард Николаевич, как только позвонил ваш секретарь, я сразу же связался с начальником милиции. Как я рад, что всё нашлось! Прекрасно! Проходите!

Мы зашли.

– А плащи можете вот сюда повесить.

Он показал на вешалку, которая представляла из себя такой ряд черепов. Все черепа были с высунутыми языками почему-то. На языки и надо было вешать пальто.

– Ну, проходите!

Мы прошли в комнату!

– Садитесь; курите, если курите.

Эдик не курил, а я курил тогда «Беломор».

– Вот, – говорит, – пепельница. И подвигает пепельницу в виде, естественно, черепа.

Я закурил. Потом увидел, что на буфете у него такой кусок погоста, а на нём церковь небольшая. Тут я спросил:

– Почему у вас везде тема смерти? Черепа, там, и другие атрибуты всячески мрачного такого свойства…

– Очень просто! Вот вы, например, боитесь смерти?

– Боюсь, – не стал кривить я душой.

– А вы? – спросил он у Успенского.

– Боюсь, – ответил тот с готовностью.

– А я не боюсь! Я себя подготовил вот этой обстановкой.

Тут в комнату вошла его жена:

– Садитесь чай пить! Он что, говорит вам, мол, смерти не боится? Врёт! Боится ещё как! Тут у него на днях пятка заболела, так он унёсся в Обнинск в научно-исследовательский институт проверять, нет ли у него чего серьёзного.

Попив чайку со свежим вареньем, мы поблагодарили хозяев и поехали к себе, в Троицкое. Вот.

Вот такой Успенский в жизни – энергичный, мобильный, в каждом городе у него есть тот, кто может спасти портфель.

Николай Устинов

Про Эдуарда Успенского

Иллюстрировать Эдуарда Успенского мне не довелось. Но читал я его всегда с удовольствием, мы вращались в одной журнально-издательской среде, имели общих друзей и знакомых, да к тому же и жили в одной деревне. Эдик был яркой личностью, незаурядной и очень активной! «Задумчивая лень» была ему несвойственна категорически. Он всё время что-то организовывал, доказывал, спорил, ругался. И на помощь ему всегда приходил его секретарь и друг, специалист по авторскому праву Толя Галилов. А Эдик был как кипятильник, который погрузили в кастрюлю с водой, сразу от него «шли пузыри», он начинал «булькать» и многих людей вокруг вовлекал в это «кипение». Он не передвигался, а носился. Мне кажется, что его невероятные сюжетные построения тоже результат какого-то внутреннего «бульканья» и «вспышек». В результате получился неожиданный, единственный в своём роде писатель. Надо же придумать такую сказку – живёт в обычной квартире крокодил, курит трубку, в общественном транспорте ездит на работу, а работает в зоопарке – крокодилом… Трогательная, светлая, и, в общем, очень серьёзная история о дружбе, о материях высоких. А почтальон Печкин, а дядя Фёдор! А пёс и кот! А Тр-тр Митя, наконец!

Успенский охотно участвовал в коллективном творчестве, если соавторы тоже были люди «булькающие», как остроумнейшие Хайт и Курляндский. В наше село Троицкое Эдика привёз Витя Чижиков – тот жил здесь уже несколько лет. Эдик купил опустевший дом и приезжал работать, хотя долго у нас никогда не задерживался: ему нужна была частая смена обстановки. Она включала в нём какие-то творческие силы.

Успенский сразу же стал авторитетом у сельских ребятишек. В крыше своего сарая он проделал отверстие, вставил туда оконную раму, и под нею установил стол для пинг-понга. Когда приезжал дядя Эдик, пацаны толпой бежали к нему и паслись у него целыми днями. Он разговаривал с ними по-командирски сурово, и они слушались его беспрекословно. Мальчишки осваивали его пинг-понг, а Эдик стучал на машинке, время от времени кидая короткие реплики кому-нибудь из своих спутников – он никогда не приезжал один. Да к тому же обычно привозил собаку и ручную галку Кралю в клетке. Кажется, иногда брал с собой и попугая.

Однажды мы с этой галкой чуть не устроили пожар, только не в Троицком, а в другом доме Успенского, на станции Клязьма. Я очутился там проездом. В доме помимо меня находились Эдик и Толя Галилов. По комнате свободно летала галка Краля. Вела она себя благопристойно, безбоязненно садилась людям на плечи, приятно так когтиками скребла.

Села она на моё плечо, заглядывает сбоку умным серым глазом. Я, конечно, умилился, утратил всякую бдительность. А она клювом выхватила у меня изо рта горящую сигарету и улетела. Дом деревянный, все стены в открытых книжных полках, масса рукописей, папок, связок бумаг! Как писал Шергин: «Ах да руками мах!» А она исчезла в этих бумажных дебрях, и когда мы стали кричать и вопить, вылетела уже без сигареты. Бог миловал, возгорания не произошло, а могло бы полыхнуть! Мы, кажется, уже даже стояли с полными вёдрами наготове…

Успенский был очень популярен у финских читателей, и Витя Чижиков заслуженно разделял его успех как иллюстратор. Оба они побывали в Финляндии по приглашению крупного финского издательства. Это издательство помимо Эдика издавало и других советских авторов – например, нашего генсека Брежнева с его военными воспоминаниями. Успенский в интервью финским газетам благодарил издательство за то, что оно издаёт его и, как он выразился, «нашего уважаемого президента». «Я посетил книжные магазины, – говорил Эдик, – чтобы узнать, как расходятся мои книжки. Мне это не всё равно. И я увидел, что расходятся они лучше, чем воспоминания нашего уважаемого президента. И я понял, почему. Это потому, что их не иллюстрировал художник Чижиков!»

Была и у меня одна замечательная поездка с Эдиком. Я сидел один в своём троицком доме, рисовал Блока. И вдруг объявляется Эдик – он вёз народ на север, в Ферапонтово, где у Юрия Коваля была изба. Тогда Коваль ещё машиной не обзавёлся, так что Эдик играл роль возничего. Всего в машине было пять человек: сам Эдик, Юра Коваль, Толя Галилов, фотограф Виктор Усков и тогда ещё молодой писатель Саша Дорофеев. Все места были заняты, и я вслух позавидовал: как, мол, вам хорошо – весна, конец апреля, солнце в зените, в Ферапонтово едете… Хоть бы на коленях у вас улечься! И вдруг Толя Галилов великодушно уступает мне место, езжай, а я Эдика в его избе подожду. Я начал лепетать, что, мол, понарошку сказал, но меня быстро уговорили.

Дорога какая! Через Ростов, Ярославль, Вологду. У нас снега почти нет, а северные озёра подо льдом и снегом. Воздух голубой, солнце – хоть в рубашке ходи! Доехали до Цыпиной Горы, а дальше грязь по самую ступицу. Машину заперли, оставили на шоссе, манатки тащим на себе километра четыре. Вокруг сёла, когда-то многолюдные, а сейчас мёртвые, выбитые окна, но видно, что дома раньше утопали в черёмухе, что хороводы водили на этих зелёных лугах. У Коваля в избе холодрыга, щели кругом. Холодно, хмель не берёт…

Через пару дней я поехал с Эдиком домой, а Коваль, Усков и Дорофеев остались дожидаться лета. Наверно, тогда красоты будет ещё больше! Проехали мы с Эдиком Вологду, он и говорит: «Рассказывай что-нибудь, а то я засну за рулём». Ну, я рассказывал про путешествие в Туркмению, про красную землю степи, про фисташковые рощи, про плач шакалов, про охоту на дикобразов и про то, как сам в капкан попал. Много было интересного, я не раз проверял эти рассказы на слушателях. Гляжу на Успенского, а он не реагирует, физиономия кислая: «Ну тебя к чёрту, не умеешь рассказывать!» Я обиделся: «Тогда давай буду тебя щекотать, что ли!» – «Нет, погуляй лучше полчаса, всё равно толку от тебя не дождёшься». Я погулял, а он поспал полчаса, как Штирлиц, потом посигналил… Вернулись благополучно, в общем.

В основном жизнь и работа Эдика проходили вдали от меня, я видел только результаты его творчества. Но иногда он всё-таки появлялся.

Я отмечал своё сорокалетие в «Праге». Собрались гости, в том числе пришёл Эдик и говорит: «Я только что из деревни, уговорил приехать со мной Сергея Михайловича. Он внизу, швейцар его не пускает, костюм Сергея Михайловича ему не нравится: пусть, говорит, сам юбиляр подтвердит, что этот человек приглашён!» А Сергей Михайлович – это житель нашего Троицкого. Хороший человек и рассказчик замечательный. Я вскинулся, побежал, было, уговаривать швейцара, но Эдик удержал – оказывается, он пошутил! А жаль, я бы ничего не имел против такого гостя!

Удивительно много осталось после Успенского: книги, мультфильмы, записи передач. И память… Разве забудешь его Чебурашку, крокодила Гену и кота Матроскина!

Юрий Норштейн

Простодушный Наполеон

Я с ним познакомился, когда он только пришёл на студию. Он тогда ходил скромный, в твидовом пиджачишке. Это был год 1969-й, когда они начали делать «Чебурашку».

Чебурашка вообще придуман замечательно. Но когда я услышал это слово – вспоминаю: «Чебурашка, чебурашка – где же я это читал?»

Вспомнил! Говорю:

– Эдик, что ты говоришь, что придумал слово? У Горького же рассказ есть про воробьишку[1].

Он на меня посмотрел каменно, аж скулы заходили – и всё.

Я потом узнал историю этого имени.

Феликс Камов купил пальтишко для дочки. Как тогда покупали? На вырост. Она запуталась и упала. Феликс говорит:

– Чебурахнулась…

Эдик сразу отреагировал:

– Что-что?

– Ну, чебурахнуться – значит, упасть. Чебурашка – что-то вроде ваньки-встаньки.

Феликс знал это слово, а Эдик – нет. Но у него оно попало – как зерно на нужную почву. Вот в чём был его гигантский талант! Его чутье было безупречным, абсолютным, как парижский эталон метра. А уж что у него как там зацепилось, как у него пошла развиваться идея, сюжет… Это может быть только он сам мог бы рассказать. Может быть.

Когда мы с Наташей[2] собираемся или по телефону говорим и вспоминаем Эдика, то чаще всего начинаем хохотать.

Это был такой ртутный человек, мгновенный, быстрый, быстрословный, очень реактивный. И конечно, из всей их компании – самый талантливый. Быстрота его сочинения просто поражает.

У него всегда были наполеоновские планы и наполеоновские замашки. Однажды он даже себе купил машину «Чайку». Причём у него багажник был закрыт на висячий замок – так он и ехал, как на телеге. Сам такой маленький, а вокруг него – такая огромная машина.

Заходер его очень ценил. Мы с ним как-то встретились на семинаре в Таллинне, это был 1974 год. Сидели за кофе, и он мне говорит: «Эдик, конечно, очень талантливый человек. Очень! Надо же было придумать такого персонажа! Уже из-за одной этой придумки – выдающийся человек». Заходер всегда был язвительным, а тут – такой отзыв.

Заходер – фантастический стилист, а Эдик фантастически придумывал сюжеты. Они могли бы быть поразительно интересной парой. Но работать вместе они бы никогда не смогли, они бы попросту друг друга съели: ели, ели, да и съели бы.

Эдику очень повезло с Романом Качановым. Тот обладал абсолютно детской непосредственностью, а в восприятии действия ему равных не было. И ведь это лётчик, чей самолёт был сбит и рухнул! И при этом абсолютно простодушный человек. Они работали с Эдиком «на одном телеграфном проводе».

Они оба были простодушные, никогда не вдавались с высокие материи. И по-человечески сдружились, не только работали вместе.

Конечно, Успенский написал книгу века! Я вспоминаю, как Роман ходил с этой книгой и всем её показывал. Я говорю:

– Откуда?

– Да мне дети Аджубея показали эту книжку. Я прочитал и подумал: «Вот это будет следующий мой фильм»[3].

В то время, когда всё стало расползаться по швам, я остался без работы, без всего. Вдруг мне позвонил Эдик:

– Юра, есть место, там можно сделать студию. Поехали – отвезу.

Приехали, а там развалюха, кошмар! Я говорю:

– Эдик, я не смогу этим заниматься.

Это были первые ростки капитализма. И Эдик тоже был обуян этим. Но в отличие от других у него был огромный запас: талант, чувство юмора и возможность внутренней игры. Он был игрок, азартный человек. «Всё потерять и вновь начать сначала», как сказал Киплинг. Но в результате он… обуржуазился.

Ему нужно было бороться с кем-то. Вот боренья с самим собой – этого ему не хватало в жизни.

Я его как-то спрашиваю:

– Эдик, ты в Финляндии был?

– Да, старик, меня туда пригласили. Дали ключи от квартиры. Всё, ну просто всё работает: лёг – над головой зажёгся свет, нужно выключить – сам выключается, туда, сюда подвинулся – что-то происходит, вдруг сама заработала стиральная машина. Просто космический корабль! И я понял, что… подыхаю! Взял билет «Хельсинки – Москва», сел в поезд, выхожу на границе: «Пиво есть?» Продавщица говорит: «Пива нет». Ах пива нет?! И я почувствовал себя дома и в нужном мне состоянии!

Удивительно, как в нём совещались огромный талант с буквально страсть что-то сломить, буквально за понюшку табаку.

«В нашу гавань заходили корабли…» – это была для нашего поколения центральная песня. Есть такие слова и такие мелодии, которые становятся паролями. Мне страшно нравилась его затея.

При том что Эдик никогда не был «болен симфонизмом», он всё пел: «А это был не мой чемоданчик». Помню, он приехал то ли в Болшево, то ли в Тарусу, вышел на сцену и заставил весь зал петь про этот чемоданчик.

Попал и я в «Гавань». Встретился как-то с Натаном Лернером, он говорит:

– Пошли к Эдику! Я должен спеть ему одесскую песню.

Ну пошли. Лернер спел свою одесскую песню «Два шага налево, два шага направо…» Успенский спрашивает:

– Как вы думаете, эта песня могла бы возникнуть у северных народов?

Тут я говорю из своего угла:

– Нет, не могла бы: лыжи бы помешали.

Эдик расхохотался и объявляет:

– Вот тут сидит Норштейн, известный режиссёр. Кстати, Юра, может, ты нам тоже что-нибудь споёшь?

И я спел «Тихо лаяли собаки». Потом Андрей Хржановский мне сказал, что это написал Шпаликов. Мы-то её знали как дворовую. Оказалось, нет[4].

Он устраивал такие клубные встречи: любой мог выйти и спеть. На один такой вечер он пригласил Никулина. И я попросил Эдика:

– Если ты с Никулиным близко знаком, попроси его: у меня одна студентка делает кино, и нужен голос Никулина, его интонации. Никакого актёрства, студии, ничего не нужно, только голос.

Он говорит:

– Ну пойдём!

Мы пришли в артистическую. Никулин сидит, такое лицо жёлтое, видно, что сердце не справляется.

Эдик говорит:

– Вот Юра хочет попросить: может вы что-то запишете?

– А что там?

Я объяснил.

– Ой, нет-нет! Это нужно попадать в буквы!..

Я говорю:

– Ровно наоборот. По записи будет делаться фильм…

Он было согласился, взял номер телефона. Но ничего не вышло, Никулина вскоре не стало.

Вокруг Эдика сейчас много разговоров. Всё равно со временем утихнет, всё равно главное выходит на поверхность, всё равно главное – его дар, всё равно мы будем говорить о достижениях, которые абсолютно ввели Эдика в мировую литературу.

Возвращаясь к главному для меня – мультипликации. Когда начинаешь вспоминать, осмысливать, то становится ясно: если бы не соединение разных творческих почерков, разных судеб, разных темпераментов, разного понимания, что такое искусство, не соединение интеллекта с одной стороны и простодушия и грандиозного таланта с другой (я имею в виду Успенского) то не произошло бы того, что произошло.

Всемирно известный писатель Эдуард Успенский был когда-то лихой, весёлый и свой в доску, и пусть он именно таким останется в памяти у тех, кто его знал, но при всём восхищении писателем Успенским, я обязан сказать о том, что он учинил с художником Леонидом Ароновичем Шварцманом, нарисовавшим героев повести. Произошло небывалое – подчёркивая свою единственность, Успенский принялся яростно доказывать непричастность Шварцмана к персонажам, заявляя, что он лишь один из тысячи художников, рисовавших Чебурашку, при этом всегда демонстрируя персонаж, сотворённый Лёлей Шварцманом. В сущности, Успенский единолично лишал Шварцмана авторских прав. Причина непорядочности, вероятнее всего, в обожествлённом временем гнусавом голосе рынка. Прожорливая жажда власти и денег ещё и не так способна изуродовать человеческий состав.

Ну, а разговор о границе литературного героя и нарисованного персонажа, надеюсь, будет иметь продолжение в каком-нибудь другом «сюжете для небольшого рассказа».

Александр Семёнов

Мои претензии к академической науке

Вот вы всё: «наука», «наука»…

Ну, и что эта ваша «наука»?

Она, к примеру, утверждает, что вечный двигатель в принципе невозможен.

Нет, они это что – серьёзно? А как тогда эта самая наука отнесётся к тому, что я-то как раз много лет наблюдал безостановочную работу этого самого вечного двигателя? Мало того – лично с ним дружил?

Ведь звали этот perpetuum mobile — Эдуард Успенский.

* * *

Эдик (позвольте мне так его называть, поскольку именно так я к нему обращался все годы нашего знакомства) не мог спокойно сидеть на месте. Точнее будет сказать – он не мог сидеть без дела. Если в какой-то момент Эдик не писал, то обязательно вёл деловой разговор по телефону, или тащил друзей в какую-нибудь поездку, или организовывал выступление, или, разложив инструмент, что-то чинил. Руки у него, кстати, были сильные, «рабоче-крестьянские» (одно из любимых его выражений).

Успенскому было просто необходимо, чтобы жизнь вокруг него кипела, бурлила, выплёскивалась через край. Наверное, поэтому дом у него всегда был заполнен многочисленными представителями животного мира, которые без умолку лаяли, каркали, верещали, требовали внимания и еды.

Питал Эдик слабость и к растительному миру. Но его деятельную натуру не привлекали обычные статичные представители флоры, которые еле-еле, вразвалочку, как бы делая одолжение, почти незаметно бессмысленно растут. Мечтой Успенского была росянка – энергичное растение, которое только и делало, что глазело по сторонам: чем бы поживиться. Такому, что называется, палец в рот не клади. Ну, палец росянка, пожалуй бы, не откусила, но мух она уплетала за обе щеки – мама не горюй!

И вот как-то, к безмерной радости Эдика, я доставил ему эту самую росянку. Отдыхая с семьёй в Клязьминском пансионате, я случайно набрёл на какое-то болото, где и обнаружил это прожорливое растение. Росянка лет десять прожила в гостеприимном доме Успенского, где хозяин её холил и лелеял, кормил полезной для здоровья докторской колбасой.

Но как-то Эдик надолго уехал (кажется, в Финляндию, с Витей Чижиковым). Домашние же, не питая, видно, к растению таких же нежных чувств, безответственно забыли его поливать и к возвращению хозяина росянка засохла, не реагируя даже на самых лакомых мух, не подавая никаких признаков жизни.

Тут же у меня раздался телефонный звонок (мобильников тогда ещё не было):

– Саня! Завтра же едем за новой росянкой! – Эдик рассказал о постигшем его несчастье.

– Эдик, я завтра не могу! Мне послезавтра рисунок сдавать в…

– Саня! Я всё устрою, позвоню им, чтобы пару деньков подождали!

– Эдик, да я…

– Саня, я же сказал: всё устрою! Завтра утром едем!

И Успенский «всё устроил», и на следующее утро мы мчались на его чёрной «Волге» на Клязьминское водохранилище. Приехав на место, мы оставили машину у пансионата и отправились искать то самое болото.

За прошедшие годы лес вокруг сильно изменился. Какие-то тропинки заросли, исчезли, где-то появились новые. Вместо мелких ёлочек небо подпирал величественный бор, откуда-то возникли какие-то кусты, молоденькие сосёночки… И хотя я, в общем-то, вроде знал верное направление, вожделенное болото нам никак не попадалось.

Наконец, попалось (ура!!!) одно. Но было оно явно не тем, которое нам было нужно: никаких росянок на нём не наблюдалось. Зато болота начали попадаться на каждом шагу. Полдня мы лазали по ним, устали, перепачкались с головы до ног – безрезультатно.

Наконец я взмолился:

– Эдик, не найти нам это чёртово болото! Давай двигать обратно, а то скоро смеркаться начнёт!

А дело было поздней осенью, когда темнеть начинает действительно рано. Реакция этого, провались он на этом самом месте, Perpetuum mobile была мгновенной:

– Верно, Сань! Пока не стемнело, нам нужно как можно больше успеть осмотреть. Поэтому давай дальше – бегом!

Мои вздохи, стоны, ахи, охи, проклятия не помогли – мы припустились лёгкой трусцой. Хорошо хоть я в то время активно занимался спортом, в частности – бегал. Но через полчасика такого времяпрепровождения я загрустил, заскучал по дому, по семье, по лежанью с книжкой в руках на диване.

К счастью, вскоре мы встретили явно местного грибника. На все расспросы о росянке он только мотал головой: нет, он о такой не слыхал. Когда же Эдик рассказал ему о повадках этого растительного чревоугодника, тот воскликнул: «Так это мухоловка!» и начал путано объяснять, где её найти.

– Может, проводите нас? – предложил Успенский.

– Не-е-е… – снова замотал тот головой. – Мне домой пора.

– А если я килограмм сосисок дам?

– Сосисок? – насторожился грибник. – Килограмм? А где они у тебя?

– В машине, около пансионата. А потом я вас прямо до дома на машине довезу!

Надо сказать, что, путешествуя по глубинке, Эдик частенько брал с собой из Москвы сосиски. Там они нередко помогали решать различные вопросы, играя роль очень конвертируемой валюты.

После долгих уговоров нам удалось уломать недоверчивого проводника.

– Только дальше я не пойду! – решительно заявил он, когда мы прибыли на место. – Дальше идите сами! Только осторожно, не провалитесь, а то кранты! – напутствовал нас мужик, заботясь, видимо, о своём будущем гонораре.

Да, осторожничать здесь явно стоило. Перед нами был безобидный, на первый взгляд, обширный луг с редкими мелкими кустиками. Но когда мы ступили на него, почва под нами неприятно заколыхалась. Чувствовалось, что под не очень-то толстым слоем дёрна находится что-то жидкое, густое и глубокое. Сразу захотелось повернуть обратно.

Мы и повернули обратно. Но, вопреки мои надеждам, лишь для того, чтобы Успенский срезал для каждого из нас по длинной жерди с веткой-крючком на конце.

Не могу без дрожи вспоминать, как мы бродили по этой трясине. Скажу лишь, что мы нашли-таки эту, пропади она пропадом, росянку и привезли её в Москву. А наш проводник получил свой заслуженный килограмм сосисок и был с триумфом доставлен на чёрной «Волге» (в то время – привилегии больших начальников) в родную деревню.

Многие двигатели при пониженных температурах плохо заводятся, барахлят. Кажется, можно было бы надеяться, что и вечные двигатели не лишены этого недостатка. Но только не Эдуард Успенский. Он «заводился» в самый лютый мороз, при любых погодных аномалиях, природных катаклизмах.

…Есть под Переславлем-Залесским небольшая деревушка Троицкое. В семидесятые годы здесь поселилась целая группа художников и писателей. Первым купил избу замечательный художник Коля Устинов. Затем к нему присоединились тогдашний главный редактор «Мурзилки» Анатолий Митяев, Витя Чижиков, ещё художники. Богемная колония жила в неустанных трудах, дружно и весело. Приобрёл здесь жильё и Успенский. Это была крепкая светлая изба с просторным крытым двором.

Ну, так вот. Дело было зимой, поздним вечером. На улице лютовал жесточайший мороз, метель мела такая, что в нескольких шагах ничего не было видно. Зато в жарко натопленной избе Эдика была благодать. Здесь собрались, не помню по какому случаю, все жившие в Троицком друзья Успенского. Конечно же, за разговорами выпивали, но культурно, степенно, в меру.

Наконец, как и следовало ожидать, это безмятежное сидение стало тяготить деятельного хозяина дома.

– Поедем на машине! – предложил он. – В соседнюю деревню, к Зазнобину!

Зазнобин был самодеятельным художником. Он вырезал из дерева замечательные фигурки и даже целые композиции, многие из которых находятся в различных музеях народного творчества.

– Да ты что! – зашумели присутствующие. – Сейчас нигде не проехать, все дороги замело! Да и машину в такой мороз не завести!

– Тогда я поеду один! – заявил Успенский, накинул куртку и выскочил из избы.

Продолжили разговор, но тот не клеился. На душе у всех было тревожно. «А что, если он и вправду заведёт свои «Жигули»? Поедет, застрянет где-нибудь в поле и замёрзнет?»

После недолгого обсуждения все единогласно пришли к твёрдому выводу: конечно же, в такой мороз завести машину – вне всяких сомнений – невозможно! Точка! И, успокоившись, продолжили беседу.

Лишь мне не давала покоя мысль: ну не может так быть, чтобы Эдик не завёл какие-то там «Жигули», когда он этого страстно желает! Да он подключит к замёрзшему аккумулятору свою переполнявшую его энергию и… И в это время дверь распахнулась. На пороге стоял сияющий Успенский.

– ЗАВЁЛ! – возвестил он. – Вот только…

Вот только, как оказалось, бушевавшая на улице метель чуть ли не по самую крышу засыпала несчастные «Жигули». Выбраться из этого снежного плена не было никакой возможности.

Все облегчённо вздохнули.

– Да сейчас разве выберешься из этих сугробов! – посыпалось со всех сторон. – Да там и трактор застрянет! Вот утречком лопатами расчистим…

– Выбраться сегодня из этого снежного плена нет никакой возможности! – убедительно подытожил кто-то.

– Надо сегодня! – ещё более убедительно возразил Успенский. – Да вы меня только подтолкните сзади.

– Какое «подтолкните»!!! – разом загалдели все. – Эдик, ты думаешь, о чём говоришь?! Ты посмотри, какие там сугробы! – выбираться из уютного тепла в ночную морозную пургу никому не хотелось.

– Да я выеду! Вы только немножко подтолкните. Сзади.

– Брось, Эдик! Лучше раздевайся, садись. Завтра все съездим к твоему Зазнобину.

Но никакие доводы, аргументы, увещевания, просьбы, а под конец даже мольбы – не действовали на непреклонного Успенского. И в конце концов со стонами, охами и ахами, стенаниями и проклятьями все как загипнотизированные оделись и выбрались наружу, в бушевавшую снежную вакханалию.

Мотор «Жигулей» ревел, колёса бешено крутились, снег летел из-под них, ещё одной небольшой метелью щедро осыпая толкавших машину сзади. Все послушно делали это, резонно полагая, что выехать из этаких сугробищей совершенно нереально. Но в какой-то момент я заметил, что – это же Эдик! – понемногу, по чуть-чуть, едва заметно глазу, машина начинает продвигаться вперёд.

«А ведь он выберется! – мелькнуло у меня в голове. – Иначе это не был бы Успенский! Он ведь к этим лошадиным силам, что есть в «Жигулях», добавит ещё и свои!»

И тогда, повернувшись к остальным «толкачам», я горячим шепотом сказал:

– Давайте не толкать машину вперёд, а наоборот – тянуть её назад!

Такому тайному сговору и гнусному предательству ничего не мог противопоставить даже неуёмный, не признающий поражений Эдик.

Ещё час «Жигули» и Успенский объединёнными усилиями пытались выбраться из ловушки, но глубокие сугробы и крепкие руки друзей объединёнными же усилиями не оставляли даже слабой надежды на это. И наконец… – Очевидцы! зафиксируйте этот уникальный случай! Историки! своим научным авторитетом подтвердите истинность произошедшего! Летописцы! с красной строки, заглавными буквами отметьте это событие! – … наконец Эдик вылез из машины и обескураженно признал своё поражение:

– Да, видно не получится сегодня никуда поехать!

Так скромный труженик пера и кисти, ваш покорный слуга спас жизнь великому детскому писателю, дав возможность читателям насладиться теми произведениями, которые тот не написал бы, замёрзни он в морозную снежную ночь где-то посреди поля в кабине своего заглохшего автомобиля.

…Предшествующий абзац прошу считать официальным обращением в различные издательства с просьбой отчислять мне определённую сумму от гонорара, причитающегося за переиздание вышеуказанных книг.

* * *

А каков был этот «вечный двигатель» в работе?

Это был чудо что за двигатель! Он не гудел, не дымил, не пах жжёной проводкой. Работать с ним было одно удовольствие! Искрить он принимался только в тех случаях, когда его сотоварищ по общему делу начинал отлынивать.

Вообще, сам большой фантазёр, Успенский всячески поддерживал, поощрял выдумку, нестандартные решения у других. Так в первом издании «Школы клоунов», которую я иллюстрировал, появились игры, «Переменки», необычные колонцифры.

Это было время, когда осторожные редакторы опасались чего-то нового. Но, во-первых, не все редакторы были такими: худред Аня Сапрыгина подобное только поддерживала. А во-вторых, если придумка Эдику нравилась, то можно было быть уверенным, что он уговорит, убедит колеблющихся, защитит, «пробьёт» идею. В этом можно было не сомневаться. И это рождало желание выдумать что-нибудь «этакое», удивить читателя, да и автора тоже.

На похвалы Успенский не скупился, держа художника-иллюстратора своей книги в бодром, раскрепощённом состоянии. Но если тот вдруг начинал (как у меня бывало) на что-то ещё отвлекаться – громы и молнии обрушивались на голову несчастного. Не хочу даже вспоминать об этом. И не уговаривайте.

Мне повезло отчасти наблюдать, как Эдик работает.

В то время он как раз дописывал «Школу клоунов». Мы жили не очень далеко друг от друга и Успенский частенько по дороге к нам заезжал. Он любил расположиться на светлом, покрытом лаком паркетном полу и сделать несколько деловых звонков (ещё раз напомню, что мобильников тогда не было), после чего мы садились выпить чайку, за которым Успенский, радуясь, рассказывал что-нибудь новенькое из того, что он придумал для книги.

Казалось бы, выдуманные герои, ситуации в книгах Успенского не имеют ничего общего с реальной жизнью. Но это не так. Эдик очень внимательно всматривался во всё, что его окружало, поэтому его книги при всей их «придуманности» пронизаны живыми, подсмотренными в жизни нотками.

Привожу пример.

Наша семья состояла тогда из четырёх человек: мы с женой, наш сын Антон и его бабушка, моя мама. Как-то за очередным чаепитием она стала рассказывать Успенскому о своём времяпрепровождении с любимым внуком. Мол, Антон, когда вырастет (а ему тогда было шесть лет), хочет стать лётчиком. И она, бабушка, объяснила ему, что лётчик должен быть выносливым, сильным человеком, и чтобы стать таким, необходимо заниматься спортом. После чего подробно описала свою насыщенную, напряжённую и продуктивную с внуком спортивную жизнь.

А вскоре в «Школе клоунов» появилась «Улица имени бабушки лётчика Антона Семёнова» и эпизод на эту тему. В дальнейшем, правда, фамилия Семёнов была автором заменена на Симонов, но это уже было связано с межличностными отношениями с художником книги, человеком самолюбивым и, пожалуй, скандальным.

Ещё одна сценка в книге также появилась за чашкой чая. Тогда возникла необходимость поделить сладкий пирог с яблоками между участниками чаепития. А нож, пропади он совсем, на самом деле куда-то подевался. Тогда хозяин дома (сами понимаете – в шутку) предложил кусать пирог по очереди.

Спросив позволения, Эдик и этот эпизод вставил в книгу.

Но следует отметить, что Успенский и сам неоднократно предлагал автору этих строк – тогда начинающему литератору – сюжетные ходы, различные сценки и просто шутки. Но самолюбивый (как мы это уже отмечали) автор ревниво отвергал все эти предложения, чем немало удивлял будущего классика, считавшего естественным помочь неоперившемуся коллеге.

Вообще Успенский однажды сильно меня удивил, сказав, что он работает только два часа в сутки и пишет за это время две страницы текста. НО! Во-первых, включая выходные и праздники. И во-вторых, если он какой-то день пропускает, значит на следующий должен написать четыре страницы. Пропускает два дня – шесть страниц и т. д. Казалось бы, не слишком напряжённый график, не очень-то загружает себя работой писатель. Но умножим эти две страницы на число дней в году… Семьсот тридцать страниц!!! Это парочка полновесных романов! И с десяток детских книжек! А что же остальное время? Нет, наш perpetuum mobile не привык работать вхолостую.

То он скандалит в музыкальной редакции Центрального ТВ, потому что там не принимают замечательную музыку композитора (по-моему Б. Савельева) только потому, что тот не является членом Союза композиторов, то встречается с «гаванистами» – теми, кто выступает в его еженедельной радиопередаче «В нашу гавань заходили корабли», то с режиссёром обсуждает сценарий очередного мультфильма, то проводит встречу с ребятами-читателями…

* * *

Как же жаль, что правы учёные. Вечного двигателя действительно не существует. А как жаль…

Виктор Усков

Не останавливаться на достигнутом!

В творческую мастерскую Эдуарда Успенского на улице Усачёва меня привёл Юра Коваль. Они тогда стали товарищами по несчастью: обоим запретили выход книг. Сегодняшнему поколению не понять, как это можно запретить детскую книжку. У Юры это был «Недопёсок», а что запретили у Эдика, не помню. Он создал штаб по борьбе с чиновниками. По-моему, тогда это было главным в его деятельности.

Секретарь Успенского Анатолий спускался в магазин, приносил кусок свинины (с продуктами в те годы было туговато, но у Эдика даже в магазине имелись «связи»). Мясо отваривали, это была основная закуска, и за столом решалось, к какому чиновнику пойти, куда какое письмо написать. Главным борцом был Успенский. Коваль ничего этого не понимал, но зато за него могли заступиться многие в Союзе писателей, его все любили.

Юра рассказывал, как Эдик заходил к чиновникам. Он с порога объявлял, что дважды выдвигался на премию Ленинского комсомола, и звучало это так, что к ним пришёл дважды Герой Советского Союза. Перед его напором, энергией никто не мог устоять.

Правда, единение Успенского и Коваля продлилось недолго: вмешалось то, что называется «шерше ля фам». Не буду вдаваться в подробности, но Эдик посчитал, что Коваль – предатель. Он и так-то всегда завидовал Юре: рост, глаза, гитара, песни… И хотя речь шла о случайной, фактически мимолётной, знакомой, успокоить его было невозможно: он обещал всех уничтожить. Юра включил «тяжёлую артиллерию»: на переговоры поехали скульпторы Силис и Лемпорт, люди, уважаемые в мире искусства, но и им не удалось спасти «Союз двух писателей».

Спустя несколько лет Коваль и Успенский встретились и весь вечер ездили на Эдикиной машине по Москве, разговаривая о детской литературе. Мир был восстановлен.

Эдик увидел мои фотографии и предложил работать вместе. У него бывали финны, канадцы, он на них «проверил» мои работы. Особый успех имело фото Юры с лосем.

Успенский был невысок ростом, и – представьте себе огромный стадион и в центре Эдик с большой куклой Чебурашки. Моей задачей было сделать так, что Успенский – главный герой. Он не сомневался, что я это сделаю, но предупредил, что если мы будем работать, то придётся забыть, что такое день, что такое ночь. Эдик уже тогда серьёзно задумывался о своей рекламе.

В доме Успенского целая стена была завешена моими фотографиями с выступления его и Юры. Как-то мне понадобилась одна из них, а я не мог найти плёнку. Попросил у Эдика на время снимок, чтобы перепечатать. А он отвечает: «Да что ты! Жена все мои фотографии порвала».

Успенский поделился со мной сокровенной мечтой: создать такой Букварь, чтобы его взял в руки ребёнок, не умеющий читать (например, какой-нибудь пастушок), а закрыв его, уже умел бы. Без учителей, без родителей, самостоятельно, просто по картинкам.

Незадолго до этого разговора мы с Юрой вернулись из поездки по Северному Уралу, поднимались на хребет Чувал и познакомились с оленеводами, живущими там вместе со стадами. И я представил себе именно их детей, кочующих со стадом оленей, которых Эдик научит читать.

Букварь такой Успенский не создал, но идею, которую хотел заложить в него, он пронёс через всю жизнь и в значительной степени реализовал: это и «Радионяня», и «АБВГДейка», и масса его книг. Он старался помочь ребёнку войти в мир, разобраться в нём, причём именно – самостоятельно, без наставников и указаний, что и как делать.

При всей своей импульсивности, как бы непредсказуемости, Успенский никогда не терял контроля над собой и ситуацией. Вот только один пример.

На своё сорокалетие он собрал в ресторане ЦДРИ большую компанию друзей: Виктор Чижиков, Коля Устинов, Юра Коваль… – милые сердцу люди. Конечно, началось братание, все обнимались, объяснялись в любви… Подхожу к юбиляру: он совершенно трезв! Я спрашиваю: «Почему? – Нельзя, Витя, надо всё проверить». И я увидел в его руках калькулятор. Он проверял счёт. Это была для меня первая встреча с электронно-вычислительной техникой и открытие новой грани в характере Успенского. Он был компанейским человеком, не чуждым и выпивке (когда во время съёмки я видел, что он «скис», проблему решали «25 граммов коньячку»). Но когда нужно, умел сдерживать себя.

Мы с Ковалём ездили на Ципину гору, где у него был дом, и часто выбирали маршрут через деревню, в которой жили Успенский, Устинов и Чижиков. Мы у них останавливались, эти вечера невозможно забыть: они были удивительные рассказчики.

Вот одна из историй Чижикова.

Он получил заказ на оформление книги и решил работать в деревне. Взял в Переславле такси до Троицкого, а когда выходил, забыл рукопись в машине. Катастрофа! Как сообщить о потере рукописи?

Но тут в деревню приезжает Эдик, узнаёт о несчастье Виктора и начинает обзвон. А мобильных, между прочим, тогда не было. Поднял на ноги весь Переславль, и через день рукопись нашлась!

Эдик всегда был готов прийти на помощь. Юра сказал ему, что мы собираемся в путешествие. И он тут же вызвался нас отвезти: мы ещё были «безлошадными», а он уже обзавёлся «Жигульком». Дорога дальняя, Успенский пригласил соседа-таксиста. Пользуясь случаем, мы прихватили не только необходимое, но и кое-что в хозяйство. Хоть с нами и была «самая лёгкая лодка в мире», но и – этюдник, краски, холсты, ружьё, удочки, фотоаппаратура – машину явно перегрузили.

Путешествие началось весело, едем, травим анекдоты. В районе Переславля лопнула первая шина, да так, что ремонту не подлежала. Поставили запаску. Перед Ярославлем полетело второе колесо. Запаски нет – в покрышку набили траву, кое-как доковыляли до города. А резины тогда днём с огнём было не сыскать. Но только не Эдуарду Николаевичу Успенскому. Он смог не только найти в Ярославле обладателя свободных покрышек, но и уговорить его продать нам две – с условием, что потом мы достанем пару в Москве и отдадим. Так сработал авторитет писателя. Кто именно «доставал» – думаю, объяснять не нужно.

Вечером доехали до протоки. Подниматься в гору было невозможно, потому что дороги как таковой тогда ещё не было. Разбили палатку, костёр разожгли, повечеряли. Угомонились на рассвете, поспали несколько часов. Рядом Кирилло-Белозёрский монастырь, в Ферапонтово нас ждал Валентин Иванович Вьюшин, хранитель фресок Дионисия (он спас их во время войны: хотели в соборе картошку хранить, но он вышел с ружьём и не позволил, а ведь это было неподчинение в военное время, очень рискованно). Предлагали Успенскому поехать с нами, однако он уже был на взводе: Москва, дела… Так и уехал. То есть он проделал весь этот путь не ради какого-то интереса, чтобы что-то посмотреть, хотя бы просто проветриться, нет, он именно бросил всё, чтобы помочь друзьям, и как только мы перестали нуждаться в его помощи, вернулся.

Говорят, Успенский был неуживчивым. Затеет какое-то дело, а потом бросит, поссорится с участниками своего же проекта. Так было и с «Радионяней», и с «Самоваром», и в других случаях. Но из чего эта неуживчивость произрастала? Он терпеть не мог, когда всё успокаивалось, шло, что называется, по накатанной. Он никогда не останавливался на достигнутом. У Высоцкого есть песня про колею. Это как раз то, что ненавидел Эдик. Дело «входило в свою колею», шло по проторенной дорожке, а он всё время хотел что-то улучшать. Порой это даже не было улучшением, но для него главным было что-то менять, куда-то двигаться.

Одна такая история развернулась на моих глазах.

Когда возник журнал «Простоквашино», его первый редактор Дима Рогожкин пригласил меня помогать ему с фотографиями, он придумал рубрики, в том числе – «Щёлк-урок», где я учил детей не только технике съёмки, но и пониманию того, в чём смысл фотографии, зачем снимать. Эдик в ту пору был увлечён программой «В нашу гавань…» и журнал только просматривал.

Всё шло хорошо: шеф-редактору журнал нравился, время от времени он звонил и говорил, что мы здорово сделали материал, что надо и дальше именно так продолжать. Однако я предупреждал Диму, что он долго с Успенским не проработает. Он мне не верил. Но прошло время, в «Гавани» образовался перерыв, и Эдик взялся за журнал: надо делать лучший журнал в мире! И тут-то мой прогноз оправдался. Главное – меняться!

Кстати, для обновлённого журнала Успенский придумал слоган: «Журнал на вырост!» Новый редактор Миша Першин рассказывал мне, какое раздражение это вызвало в издательстве: мол, что это такое, как будто одежда не по размеру, и прочее в этом же духе. Они не понимали, что Успенский всё делает «на вырост»: сегодня ребёнок чего-то не поймёт – поймёт завтра, нужно не приспосабливаться к его нынешнему пониманию, а вести вперёд.

В связи с «Простоквашино» у меня появился ещё одни повод для регулярных встреч с Эдиком. Для журнала нужны были фотографии: в каждый номер – новая. Я приезжал к нему на съёмку. Он был готов делать всё что угодно: залезал на забор, на лестницу, переодевался сколько угодно раз. Дом его был полон живности: собаки, попугаи, куры, сорока, ворон, галка. Однажды я предложил снять фотографию с попугаем на плече. Эдик взял карандаш и протянул попугаю. Тот его мгновенно перекусил. «Видал? И с пальцем будет то же самое». В результате фотографию я смонтировал из двух кадров, сняв отдельно Успенского, отдельно – попугая. Кстати, на очередном юбилее именно эту фотографию увеличили и поставили на сцене – лицо на ней было больше, чем сам юбиляр.

Когда я приезжал к Успенскому, мы после съёмки гуляли по окрестностям. В Переделкино заходили на дачу Чуковского. Туда автобусами привозили детей. Едва они видели Эдуарда Николаевича, как просили его выступить. Он никогда не отказывался. После нескольких вступительных слов начинал провоцировать: «Давайте петь частушки, давайте рассказывать анекдоты!» Это меня всегда напрягало: вдруг сейчас встанет «Вовочка» и мы получим полный комплект неприятностей, но его контроль над детьми был удивительный: дети его беспрекословно слушались.

Когда у нас в стране появились Барби и другие зарубежные игрушки и персонажи, в «Самоваре» придумали – в качестве ответа на это – фестиваль русской сказки. Его проводили в Суздале, в фестивале принимал участие весь город: шились костюмы, по улице ехала печка с Емелей, скакали тройки, шагали богатыри – такое фестивальное шествие. В центре города проходил главный концерт с участием ведущих актёров, разных знаменитостей.

На второй или третий фестиваль пригласили Успенского. Я спрашиваю: «Эдик, что ты будешь делать на фестивале? Что ты придумал?» А он отвечает: «Нечего придумывать. Меня посадят в президиум, я должен сидеть и надувать щёки». И во что это вылилось? Он посидел-посидел в президиуме и не усидел: тут же начал включаться во всё – в награждение детей, в выбор лучшего костюма… Конечно, он не мог просто присутствовать, роль свадебного генерала была не для него.

Не могу не затронуть ещё одну тему. Она постоянно муссируется и, думаю, не следует делать вид, что этого нет. Это тема финансовых взаимоотношений Успенского и художников. Я оказался и на той, и на другой стороне, поэтому могу быть достаточно объективным.

Эдик предложил мне как члену Союза художников и Союза журналистов подписать письмо для суда. Он объяснил, что ищет заказы, нанимает юристов, а если договор международный, то ещё и переводчиков. А по договору художнику нужно отдавать половину от суммы договора. Это, считал Успенский, несправедливо, так как он затрачивает больше сил и энергии на получение этих денег, и он предлагает художникам 25 %. И, кстати, Шер с ним уже подписал такой договор. Согласился со справедливостью такого решения и я, поскольку, очевидно, что без этой деятельности Успенского художники, в массе своей не такие деловые, вряд ли получили бы хоть что-то.

Хочу немного сказать о Шере, с которым я дружил и много работал в журнале «Простоквашино». Мы делали совместные обложки. Это была одна из «фишек» журнала, которым руководил Эдик. Я снимал «фотографии-пустышки»: поляну, деревенский пейзаж, берег реки, причём в разное время года и с такой композицией, чтобы на этом фоне можно было поместить героев журнала: дядю Фёдора, кота, пса и других. Получались совершенно живые обложки, поскольку на рисунках Аркадия герои всегда имели определённое состояние, настроение, да и сами изображения были полны тепла и большого юмора

Когда Успенский заболел, я предложил Шеру сделать по этому же принципу серию его портретов с нарисованными героями Простоквашино. Получилась серия из десяти фотографий: автор со своими героями. Я включил эти фотографии в альбом, который подготовил и вручил Эдуарду Николаевичу вместе с альбомом Николая Андреевича Силиса.

О том, как эта тема «горяча», говорит хотя бы такой эпизод.

На юбилее замечательного художника Аркадия Шера Эдик провёл буквально несколько минут: пришёл, поздравил, вручил подарок и исчез. Когда я обратил на это внимание Норштейна, то Юра (а он известный правдоруб) так и вскинулся: «Где он? Я сейчас ему всё скажу!» То есть даже на празднике люди не могли успокоиться, и, наверно, Успенский правильно поступил, что не дал разгореться неуместному разговору.

В завершение финансово-юридической темы – один эпизод, в котором, как в капле воды, отразилось то, что тяжба никому не пошла на пользу.

Мне позвонил приятель и попросил телефон Эдуарда Успенского. Оказалось, что это нужно одному голландцу, который изготовляет и распространяет по всему миру постеры, а мой знакомый был его представителем в России. Голландец хотел сделать постеры с Чебурашкой. Я позвонил Эдику, однако он отреагировал как-то вяло, сказал без всякого энтузиазма: «Ну дай телефон». И оказался прав: потом я узнал, что у них ничего не вышло из-за проблем с авторскими правами. Мир не увидел постеров с Чебурашкой, а наши авторы не получили ни 50, ни 25, ни каких-либо других процентов.

Пройдут годы, затихнут все нынешние споры и дрязги. Эдуарда Николаевича Успенского будут оценивать наши потомки, и оценивать по делам. Он вошёл в мир детей, да и взрослых, стал частью их сознания своими героями, остроумными фразами, песнями, которые поются, когда хочется петь. Я встречал людей, которые говорили прямо цитатами из Успенского. Да, он именно – часть нашего мира, и без него этот мир уже не может существовать.

Григорий Остер

Из интервью…

– Две литературные школы в России – ещё, пожалуй, и третья, то есть фантастика – созданы советской властью и цензурой: всё, чему не давали существовать, уходило либо в детскую литературу, либо в переводы. Юрий Коваль начинал как потрясающий взрослый прозаик, Эдуард Успенский – как взрослый сатирик. Генрих Сапгир – сложнейший авангардный поэт. Валентин Берестов. Борис Заходер. Да мало ли! Десятки серьёзных писателей спрятались в нишах детской поэзии, и это, как я теперь понимаю, к лучшему. Если действительно хочешь изменить что-то – начинать надо с детей. И Норштейн прятался в кукольной детской мультипликации, когда ему не давали запускаться со своими гениальными взрослыми фильмами. Ведь всю пластику Удава, Мартышки и Слонёнка придумал он. Я написал в сценарии, что Удав кладёт голову на хвост в позе роденовского мыслителя, но даже не представлял себе, что это можно так гениально осуществить.

Григорий Бенционович, не так давно я общался с вашим другом и коллегой по литературному цеху Эдуардом Успенским, славящимся страстью к судебным искам, защищающим его интересы. Так вот, я спросил его: «Откуда у детского писателя – человека, казалось бы мягкого, такая деловая хватка?». На что получил ответ: «Это вы ещё Гришу Остера не знаете!»…

– Ну, во-первых, такая бизнес-хватка есть не у всех детских писателей, а только у меня и Успенского. Причём Эдуард Николаевич выступил в качестве моего учителя на этом нелёгком поприще. Что интересно, он никогда не учил меня писать, но всегда обучал методам подпольной борьбы с чиновниками! Ведь как ещё Пушкин говорил: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать!»

И как же вы с чиновниками боролись? Чего они боялись?

– О, это целая история! Любой чинуша всегда боится скандала! Его не интересует ни идеология, ни что-либо другое. Он боится лишь одного: потерять своё тёплое место, то самое, что он так хорошо нагрел своей задницей. В этом смысле куда проще было противостоять чиновникам тоталитарным. Они страсть как боялись брать на себя ответственность! Им было удобнее скинуть задачу на кого-то иного. А тот – ещё на кого-то. И так до бесконечности. Вот почему многие книги писателей так долго пролёживали в издательствах, а не выходили в печать. Их же мурыжили по полной программе. Чинушам было куда удобнее ничего вообще не издавать. Они так и думали: «Вот это её сейчас читать, подвергать цензуре. А вдруг крамольное что-то пропущу? Лучше вообще ничего не делать – так спокойнее»… Иногда претензии бывали очень смешные. Из «Простоквашино», например, у Эдика хотели вырезать реплику Шарика о том, что мясо надо покупать в магазине, потому что там костей больше.

Так что скандал с чиновником важно начинать сразу – не сходя так сказать с места. И вот тут Успенскому просто не было равных! Он делал такое мрачное и чуть огорчённое лицо: «Что, печатать не будешь?». И дальше поднимался ор и хай. И чтобы избавиться от бешеного Успенского и меня иже с ним – книгам давали свет. Это же простая психология. Раз кричат – значит, прибежит разбираться начальник. А зачем бюрократу начальник? Вот так и боролись, и нас печатали, даже когда книги вообще больше ни у кого не выходили. Что любопытно, нынешних чиновников скандалом не возьмёшь. Их вообще сейчас ничем нельзя пронять. Они бронированные какие-то! Им всё безразлично. Кроме бабла, которое они всячески гребут под себя. Так что наш боевой опыт, можно сказать, устарел. Приходится крутиться.

* * *

Когда Успенскому не давали издать его книги, он делал «Радионяню». И она работала лучше, чем стотысячный тираж книги, потому что это слушали миллионы. Он не зарабатывал на этом огромных денег, но ему удавалось донести то, что он хотел, с помощью радио, телевидения. Он был министром по детству. Он был оптимистом.

Были у Успенского по-настоящему популярные мультфильмы. Их смотрели очень большие, как мы говорили, «чингачгуки» со своими внуками. И каждый раз, когда чиновник, который чувствовал себя властным среди писателей и решал, какая книга выйдет, а какая нет, попадал в ситуацию, когда он не знал, что будет, если Успенский пожалуется тому человеку, который со своим внуком смотрел его фильм. Очень может быть, что «чингачгук» предпочтёт Успенского, а не этого чиновника, и это была сила.

Михаил Яснов

Живой Успенский

Жила-была в Петербурге «Театральная неотложка». Придумал её режиссёр Михаил Мокиенко, собрал он команду из актёров и детских писателей, и поехали мы по больницам, интернатам и детским домам – выступать перед детьми, которые не могли прийти на наши встречи в школах и библиотеках.

Однажды к нам присоединился Эдуард Николаевич Успенский: в одной из больниц он ходил по палатам, разговаривал с детьми, перебрасывался с ними шутками, читал стихи – повышал их настроение и, как всегда, делал это остроумно, «с подначкой». Там в коридоре я услышал, как один ребёнок сказал Михаилу Мокиенко:

– Как хорошо, что я заболел и попал в эту палату! Я смог увидеть живого Успенского!

Проза Эдуарда Успенского принесла ему всенародную известность. Чебурашка и крокодил Гена, почтальон Печкин и кот Матроскин, дядя Фёдор и старуха Шапокляк – это уже не просто авторские персонажи, а герои фольклора, сродни Мойдодыру Чуковского или Рассеянному Маршака: они накрепко вросли в быт нашего сегодняшнего детства.

Стихи Успенского на фоне его прозы вроде бы отошли на второй план, однако достаточно вспомнить популярнейшие песни, озвученные в своё время «Радионяней», или «Пластилиновую ворону», положенную на музыку Григорием Гладковым, чтобы понять, что эти стихи так же широко известны и любимы детьми. Эдуард Успенский одним из первых сделал песню и мультипликацию серьёзным подспорьем для бытования детской поэзии в современном мире.

Павел Крючков опубликовал в «Новом мире» интервью с Успенским – с таким примечательным диалогом:

– Вы работаете во всех жанрах и видах литературы, долгие годы пишете и стихи, и прозу. Это, кажется, развивается параллельно. Или проза появилась раньше?

– Раньше появились стихи, их у меня меньше, чем прозы. Я всегда считал, что проза – более сложный вид искусства.

– Многие считают ровно наоборот.

– Пусть считают. Кажется, Гёте говорил, что стихосложение обусловлено и подкреплено ритмом, рифмой – всеми этими костылями. А проза – очень открытая вещь. Помните историю о человеке, который бежал из лагеря? Перед ним открыты все дороги, а перед теми, кто его ищет, – только одна. Та, на которой они могут его найти.

И потом ещё Успенский добавляет: «Проза всегда сильнее стихов».

Как ни обидно для человека, пишущего именно стихи, должен полностью согласиться с Эдуардом Николаевичем, – исходя, например, из своего переводческого опыта: я всегда полагал, и с годами моя уверенность окрепла, что переводить прозу куда сложнее, чем стихи. При переводе стихов, по крайней мере, классических, ты всегда вооружён «всеми этими костылями» – ритмом, рифмой, т. е. жёстким каркасом. При переводе прозы он рассыпается. Остается главное: интонация автора – а её поди улови и интерпретируй!

Свои стихи Успенский «рассказывал» – как рассказывают байки, анекдоты, это рассказы «с преувеличениями», от чего они становятся ещё более заразительными и соблазнительными. При этом Успенский мастерски (а подспудно и назидательно) обыгрывает бытовые штампы (сколько их мы навидались на нашем веку!), превращая стихотворение то в сказку, то в приключение, то в смешной ужастик:

Уж как хочешь,

Верь не верь,

Но живёт за лифтом зверь.

Любит он машинный запах,

У него отвёртка в лапах.

Ночью чудищем лохматым

Он съезжает по канатам,

По решёткам лазает,

Механизмы смазывает.

Провода, контакты, двери —

Всё исправит, всё проверит.

А под утро

Зверь-чудак

Залезает на чердак,

В темноте весь день сидит

И одно себе твердит:

– Детям пользоваться лифтом

Без сопровождения взрослых строго запрещается.

– Детям пользоваться лифтом

Без сопровождения взрослых строго запрещается.

Уж как хочешь —

Верь не верь,

Это очень мудрый зверь.

Этот фольклорный зачин («Уж как хочешь – верь не верь») даёт автору прекрасную возможность превращать обыденное событие почти в сказочную историю, в сюжетную «обманку» и разыгрывать на этом поле свои бесконечные словесные игры:

Верьте хотите,

Хотите не верьте,

Только вчера мне

Прислали в конверте:

Жирафа, весьма добродушного

С виду,

Большую египетскую пирамиду,

Айсберг из Тихого океана,

Кита-полосатика

Вместе с фонтаном,

Целое стадо гиппопотамов

И очень известный Вулкан – Фудзияма.

Кроме того,

Я достал из конверта

Четыре корвета

Различного цвета.

Четыре корвета

Различного цвета

И королеву Елизавету.

И интересно, что королева

Не проявляла ни капельки гнева.

Представьте, нисколько

Она не ругалась,

Что в этой компании

Вдруг оказалась!

Вы получали такие подарки?

Значит, и вы собираете марки.

Нередко это целые повести в стихах – жанр, обозначенный Маршаком, и с тех пор достаточно редкий. Вот, к слову, маленькая история «Что едят дети» – про мальчика Вову пяти лет, который съел автобусный билет. Когда контролёр не поверил, что маленькие дети едят билеты, и стал требовать штраф, все пассажиры набросились на несчастного с рассказами о том, что на самом деле едят их малыши. Крохотный билетик превратился в целую лавину съеденного чужими детьми – тут были и картон, и опилки, и мыло, и штукатурка… А дальше – как накатило: один ребёнок «съел пятнадцать штук пелёнок», а другой «по кусочкам съел “Орлёнок”», и нашлись такие, что «объели до колёс» грузовик, а ещё одни «обглодали» танк… Беднягу-контролера как ветром сдуло:

– Обойдусь я без ихнего рублика.

Это очень опасная публика!

Здесь смешно всё: от чудовищно преувеличенного обжорства маленьких едоков до столь же преувеличенной «опасности» пассажиров, вернее, их единения под знаменем очередного детского ужастика.

Эдуард Успенский, помимо всего прочего, ввёл в обиход детской поэзии блистательные образцы поэтических аллюзий на известные всем и каждому детские поэтические шедевры, превращая свои стихи в пародийные уроки «игры в классиков», дополняя или по-своему доигрывая эту игру, – будь то экивоки в сторону почитаемой им Агнии Барто, или вот такая презабавнейшая история по мотивам Маршака, «Случай в мебельном магазине»:

– Глубокоуважаемый глубокопродавец,

Продайте мне, пожалуйста, глубокоогурец!

Мы все после обеда на огурце сидим,

И он мне, понимаете, весьма необходим.

– Глубокоуважаемый глубокопокупатель,

Мы продаём диваны, серванты и кровати.

Быть может, вы ошиблись, глубокогражданин,

И забрались глубоко не в этот магазин.

– Глубокоуважаемый глубокопродавец,

Ведь я же иностранец, поймите, наконец.

У нас у иностранцев, так завелось отцами:

Диваны и серванты зовутся огурцами.

– Глубокоуважаемый глубокоиностранец,

Наверно, вы китаец или американец,

Поскольку среди наших обычных молодцов

Я не встречал ни разу подобных огурцов.

– Глубокоуважаемый глубокопродаватель,

Я спорить с вами два часа совсем не собиратель.

Я подобрал вот этот пружинный огурец

И вы его на крышу поставьте, наконец.

– Глубокоуважаемый, да что же я, балбес?

Да чтобы я на крышу с диванчиком полез!!!

И хоть себя я чувствую отменным молодцом…

Да я свалюсь оттуда и вместе с огурцом.

– Глубокоуважаемый, я вам хочу сказать,

Что вам совсем не надо на крышу залезать.

И недоразумение рассеется как миг:

У нас обычно крышею зовётся грузовик.

– Глубокоуважаемый глубокоиностран,

Прошу вас: забирайте скорее ваш диван.

И чтобы я вас видел у нас в последний раз.

А то возьму я гирю и гирей тресну вас.

Он был весьма расстроен, а покупатель рад.

У них обычно гирею зовётся шоколад.

Это стихотворение поразительно совпадает с одной из лингвистических сказок Эжена Ионеско, в которой отец заставляет свою маленькую дочку Жозетту играть в слова, объясняя ей «правильные» значения слов. «Стул это окно. Окно это ручка с пером. Подушка это хлеб. Хлеб это коврик перед кроватью. Ноги это уши. Руки это ноги. Голова это зад. Зад это голова. Глаза это пальцы. Пальцы это глаза».

И вот Жозетта говорит, как её научил папа. Она рассказывает: «смотрю в стул и откусываю подушку. Открываю стену и иду на ушах. У меня десять глаз, чтобы ходить, и два пальца, чтобы смотреть. Я сажусь головой на пол. А задом на потолок. Когда я ела музыкальную шкатулку, я намазывала варенье на коврик перед кроватью, и было очень вкусно. Папочка, возьми окно и нарисуй мне картинки!»

Вот какие глупости говорит Жозетта (как говорит мама Жозетты), – а на самом деле не такие уж это «глупости»: это истории про то, как язык, повседневная речь может стать источником не просто познавательной игры, но и вполне серьёзного узнавания жизни.

Произведения Эдуарда Успенского обогащены интертекстуальностью – то в них читается подспудная полемика, то скрытый диалог с кем-нибудь из предшественников, то цитата, то перекличка с известными стихами. Мир взрослых Успенского – это мир весёлых и умных, простодушных и подначивающих друг друга детей: в этом своеобразие его прозы и обаяние стихов.

На одном из осенних «костров Чуковского» в Переделкино Эдуард Николаевич подарил мне книгу Ханну Мякеля «Эдик» – подробные воспоминания финского писателя о его русском друге и переводчике – с надписью: «Одному из патриархов от просто проповедника». Надеюсь, ироническое «патриарх» и смиренное «проповедник» в равной степени относились к тому пласту ассоциаций, за которыми угадывается пространство детской литературы. Пестовать фантазию и при этом крепко стоять на почве реальной действительности – к этому призывало проповедничество «живого Успенского».

Михаил Мокиенко

Учитель

Наша первая встреча произошла почти сорок лет назад в новогодние каникулы. В Ленинграде (тогда так назывался наш город) в Доме культуры имени Горького мы играли спектакль по пьесе Эдуарда Успенского и Александра Курляндского «Отпуск деда Мороза», я играл роль деда Мороза. Это была удивительная пьеса, необычная и весёлая.

Когда начались спектакли, то веселились не только зрители, но и артисты. Мы добавляли в текст Успенского и Курляндского свои шутки, пьеса это позволяла. И вот, перед одним из спектаклей в нашу гримуборную вбегает взволнованный режиссёр и говорит, что из Москвы приехал Эдуард Успенский. Мы все обрадовались, а режиссёр был очень напуган.

– Ни в коем случае не говорите своего текста! – кричал он.

– Никакой отсебятины! И прекратите хулиганить на сцене!

Начался спектакль. Мы старались играть только то, что написано авторами, но у нас это плохо получалось, потому что мы уже забыли, где шутки Успенского, а где наши.

После спектакля приходит бледный режиссёр и говорит, что сейчас будет скандал, Успенский не любит, когда что-то добавляют в его текст! И вот, открывается дверь, и входит невысокий улыбающийся человек и представляется – Эдуард Успенский.

Все испуганно притихли. И тут произошло неожиданное. Успенский начал нас хвалить. Он говорил, что мы молодцы, он не ожидал такого весёлого представления! Но есть один минус. Мы поняли, что сейчас он нас будет ругать за отсебятину.

– Ребята, – сказал Успенский, – вы мало импровизируете! Добавляйте больше шуток от себя! Больше хулиганьте!

Вот так произошла наша первая встреча. А вторая встреча случилась через пятнадцать лет. Тогда и началась наша творческая дружба. Как было радостно выступать с ним на сцене!

Если он шёл на озеро купаться, то всегда брал с собой два ведра. Как думаете, для чего?

Я делал для детей весёлые концерты с Бабками-Ёжками. Мы выступали в разных городах, даже были на космодроме Байконур. Как-то мы выступали в детской больнице, и после концерта ко мне подходит мальчик. Рука в гипсе, голова забинтована.

– Какое счастье, что я попал в больницу! – говорит он.

Я очень удивился этой нелепой фразе.

– Почему?!

Мальчик улыбнулся, и ответил:

– Потому что я увидел живого Успенского!

Мой друг поэт Андрей Усачёв рассказывал, что когда-то очень давно Эдуард Николаевич занимался с пишущими детьми. Он учил их писать стихи и рассказы. На этих занятиях всегда было весело и шумно. Когда кто-нибудь из ребят вёл себя особенно активно, Успенский делал строгое лицо и говорил:

– Я тебя накажу!

И тут же все поднимали руки и кричали:

– Эдуард Николаевич, меня накажите! Меня! Меня!

Странно выглядит, неправда ли? Дело в том, что наказание было такое. Он брал ребёнка и сажал его на шкаф.

А теперь – ответ на вопрос про вёдра. На обратном пути он собирал в них пустые бутылки и прочий мусор, который оставляли некультурные отдыхающие, и выбрасывал в помойку.

Я счастлив, что в моей жизни был Эдуард Николаевич Успенский! Он научил меня самому главному – относиться к детям с уважением. Быть с ними на равных.

Ханну Мякеля

Из книги «Эдик»

С Толей я сдружился крепче прежнего. Он писал мне даже чаще Эдуардa, исполняя свои обязанности литературного секретаря, – то есть по просьбе Эдуарда. Но ещё и по собственному желанию…

Так что, кроме меня, за Эдуардом присматривал и Толя. Это было нужно, по крайней мере на наш взгляд, ведь нам был даже слишком хорошо известен темперамент нашего вождя. Мы поклонялись нашему вождю, но иногда и беспокоились за него. У Эдуарда нет недостатков, разумеется, а у кого из нас они есть? Правда, терпение не относилось к числу его главных добродетелей, что, возможно, бывало заметно. Ведь об этом, наверное, уже говорили на русский лад, то есть намеками.

Терпение Эдуарда или его отсутствие действительно долгое время было одной из основных тем наших ранних разговоров, особенно когда происходило что-то неожиданное. Эдуард всегда обещал улучшить свои манеры, совершенный поступок (всё равно какой) тяготил даже его самого. Но недолго. В раскаянии он тоже отличался быстротой.

В моем доме он увидел на полке книгу с фотографиями приполярных областей и тамошних жителей. На одной фотографии эскимос неподвижно сидел у края полыньи, поджидая тюленя, и текст под фотографией гласил, что он может сидеть так неподвижно часами, как образец терпения. Эдуард пришёл в восторг и запомнил книгу, бывая в Финляндии, всякий раз брал её с полки и показывал на снимок: «Вот это я или скоро таким буду: тихий эскимосский охотник…»

То-то и оно! «Тихий эскимосский охотник» сразу стал крылатой шуткой, это определение применяется и по сей день.

Но… Если бы Эдуард был в молодости эскимосским охотником, едва ли у нас нашлись бы эти общие воспоминания. Ибо тогда едва ли на свет появились Гена с Чебурашкой, Дядя Фёдор и десятки других персонажей, сказки, в которых было так много правды о мире – в том числе мире взрослых. Нет, Эдуард всё сидел бы на месте у своей полыньи и писал новейшую версию своей первой книжки, добиваясь совершенства, как делал Жозеф Гран в «Чуме» Камю. Правда, бывало, что он начинал отшлифовывать первую фразу в своём шедевре, но на этом и останавливался. «Eteenpäin elävän mieli» – душа живого устремлена вперёд, всегда повторяла моя мать. И хотя я эту пословицу приводил уже в десятке книг, пусть она теперь будет и здесь, последний-распоследний раз. Просто в честь Эдуарда Николаевича Успенского. Однажды он мимоходом увидел мою больную, впавшую в старческое слабоумие мать и был растроган. Он осознавал её беспомощность и вдруг снова ощутил себя маленьким мальчиком, тоскующим по любящей матери.

Толя же был и остаётся человеком другого склада – в том, что касается спокойствия. Толя курил трубку. Это тоже символизировало спокойствие. Сейчас и это увлечение почти сошло на нет: возраст и состояние здоровья меняют человека. Что с нами ещё произойдёт? Ох, Эдик, ой, Толя. Дня не проходит, чтобы я не вспоминал теперь вас обоих. Меня объединяет с Эдуардом в особенности душевное спокойствие, а с Толей и многие другие свойства характера. А также одна более практическая черта, которая всё ещё так заботит финляндские органы здравоохранения: потребление соли. В каком бы фешенебельном ресторане мы ни были, Толя, как и Эдик, просил соли и посыпал ею еду, прежде чем приступать к ней. Я, к сожалению, всё ещё – и не без основания часто – поступаю так же.

Я помню, как однажды мы сидели в знакомом «Риволи» – длинный стол в честь новой книжки Эдуарда про Дядю Фёдора, – и там в центре сидел, разумеется, Эдик в своей стихии. На него было обращено внимание и любопытство людей. Но заметили и Толю, который оказался напротив меня. А это произошло из-за того, что перед Толей только что поставили еду, и он тут же начал щедро солить свою рыбу. Напротив, рядом с ним, сидела доброжелательная финка, о которой на манер Мартти Ларвы нужно сказать: «Имена я забываю всегда, зато лиц никогда не помню». Женщина попросила меня перевести и сказать Толе, что такое непомерное потребление соли вредно для здоровья. Толя выслушал, взглянул на меня и сказал медленно, своим слегка хрипловатым голосом, пряча улыбку за толстыми очками в роговой оправе:

– Мы соли не боимся…

Да чёрт с ней, с солью, других забот хватает. Ибо чудо, что Толя вообще жив. И это связано не с его застольными привычками, а с его лояльностью. Когда Толя в своё время помогал убитому потом Щекочихину и работал его помощником в Думе, его сначала самого пытались убить. Ударили по голове во дворе дома, когда он открывал дверь, именно снова по голове, возможно, теперь даже силами бывшей его организации? Но Толя справился с этим, хотя ему и пришлось опять долго лежать в больнице. Черепно-мозговая травма, повторная. Это было, по-видимому, предупреждением Щекочихину, а поскольку тот не сдался, обеспечили его собственный уход – таким образом, что это было недоказуемо. Из жизни Эдуарда и Толи внезапно окончательно пропал ставший близким человек.

Понятие одиночества становится для многих более реальным по мере того, как идут годы, а также из-за смерти друзей. Для Эдуарда одиночество, правда, остается понятием по-прежнему довольно странным, слава мобильному телефону, но Толя постепенно превращается в финна. Общество ему уже нужно не всегда, одиночеством можно и наслаждаться.

Толя знает, что молчание длится лишь какое-то время и выдерживает его, потому что впереди опять может быть и шум и гам, порой даже водка и гульба, а рядом будет друг или друзья, старые и настоящие, с университетских времен, из Толиной юности. Из той, которая была, и которая уже совсем никогда-никогда не возвратится. Но какое наслаждение для русской души поговорить именно о минувшем, повспоминать. Тогда одинокому никогда не приходится быть одному. То есть одиночество не означает одиночества, если мы его выдерживаем; это не начало смерти. Это рождение.

Эти размышления, по сути дела, предназначены для Эдуарда. Что, если бы я попытался перевести эти фразы на русский и действительно послать их в Москву? Сказать, мол, поздравляю, Ээту: стареть можно и спокойно. Может быть, для взбадривания настроения необходима музыка – классическая в основном. А для мозгов – новая работа. В минувшем всегда найдётся над чем подумать: письма, уже забытые воспоминания. И всё-таки ещё и ожидания чего-то другого, будущего… Или ладно. Куплю-ка я просто бутылку хорошего красного вина, и мы поговорим об этих вещах вдвоем, когда Ээту наконец приедет в Финляндию. Или поговорим, в конце концов, о чём угодно, о чём он сам захочет. Эдуард в любом случае и это берёт на себя.

2007 г.

Четвёртый конец. Рассказ о грусти и тяжести расставания

Почитываю «Гарантийных человечков». Эта опубликованная по-русски в 1975 году книга (перевод на финский Мартти Анхавы вышел в 1978 году) ничуть не хуже «Крокодила Гены» или «Дяди Фёдора». Исходное место действия произведения – интересное: внутри каждого предмета живёт маленький гарантийный человечек, который ремонтирует часы, радиоприемник, пылесос, холодильник или же какую-нибудь другую штуковину, пока гарантийный срок не истёк. Только тогда он едет обратно на завод ждать новой командировки.

Уже один только мир человечков забавляет ребёнка и взрослого; да и – почему бы нет – война с мышами и причины и последствия войны. И даже достижение мира: необходимость мира для жизни.

Каким же красивым и забавным русским языком Успенский пишет и в «Гарантийных человечках». Описывая часы с кукушкой, Эдуард характеризует отверстие с дверкой, из-за которой появляется кукушка, словами «окошко для кукушки». Хотя я пытаюсь перевести это на финский точно (akkunainen käkäselle), выражение всё-таки не то же самое: пропадает поэзия и аллитерация. И при переводе на другой язык так бывает часто. Даже и в этом пути языков расходятся.

Расходятся, да; а как же я могу расстаться с Эдуардом даже в конце книги, когда я к нему привык. Однако в «Гарантийных человечках» я нахожу размышления человечка, живущего в часах с кукушкой, – Ивана Ивановича Буре о трудности расставания и ответы ему других гарантийных человечков. Расставание могло бы произойти и так:

«– Ну что же, – сказал Буре, – давайте на всякий случай прощаться. Очень я к вам привык. Сдружился за это время. Я теперь как осиротею.

– Ничего, – успокоил его Пылесосин. – Может, кто у вас новый появится. В стиральной, например, машине приедет.

– То ли появится, то ли нет, – возразил Буре. – А потом, пока я к ним привыкну, пока подружусь, как с вами, им уже и уезжать пора.

– Не прав ты, Иван Иванович, – сказал Холодилин. – Почему мы, гарантийные, хорошо на свете живём? Да потому, что мы не привыкаем друг к другу, а сразу ладим. Мы к каждому мастеру подходим так, будто всю жизнь его знали. И не просто знали, а как хорошего человека. Верно, Рессорыч?

– А что? Все путём…»

И гарантийные человечки расстаются затем уже с немного более спокойным чувством: а дорога всё бежала и бежала назад. И становилась всё короче и короче. Всё путём.

Пятое окончание. Наконец последнее

А ничего другого уже не нужно. Теперь уже добрались до финиша, до конечной станции. И я тоже заканчиваю книжку на манер Успенского простым и ясным русским словом:

Конец.

P.S.

А после конца больше ничего не бывает. Разве что опять новое начало и новая книга, до тех пор, насколько хватает пути.

Марина Москвина

Хорошо нетемперированный клавир

На киностудии «Экран» режиссёр Ольга Розовская снимала мультфильмы по моим сценариям, и мы никак с ней не могли придумать – то завязку, то развязку, на все сто нам удавался только апофеоз, однако худсовет артачился, и Эдуард Николаевич, царивший на студии, благородно предложил подставить нам дружеское плечо, устроив мозговой штурм.

Розовская – красавица, умница, жена обаятельнейшего Бори Ардова, художника-постановщика, сына писателя Виктора Ардова, младшего брата артиста Алексея Баталова, пригласила Успенского в их легендарный гостеприимный дом на Большой Ордынке, где в своё время у мамы Бориса, актрисы Нины Ольшевской, останавливалась в Москве Анна Ахматова.

В преддверии Успенского мы кинулись с Ольгой подметать квартиру, мыть плиту от убежавшего кофе и сковороду, на которой, не переставая, жарилась яичница («Яичницу разбить?» – спрашивала Ольга, заслышав чьи-то шаги в коридоре, ещё неведомо чьи).

В назначенный час мы огляделись, и Ольга спросила:

– Ну как? Мы достаточно всё отчистили, чтобы сказать: «Ой, извините, Эдуард Николаевич, у нас не убрано?»

Тут прозвенел звонок и явился Успенский.

Стоит ли говорить, что он клокотал, пламенел, с вулканической щедростью закидывал нас идеями, всё перелопатил, перевернул с ног на голову, если там и был какой-то смысл, он его похерил, а на его месте посеял новые семена, придающие остроту и загадочность моему поверженному сюжету.

Непритязательное название «Качели» он решительно отмёл, отныне мой сценарий стал называться: «Корабль пустыни», откуда ни возьмись, появился детективный элемент, и мы, наконец, обзавелись развязкой, пускай не проливающей свет на происшествие, а только затуманивающей его, неважно – Мастер одарил нас роскошью человеческого общения, отчаянием и надеждой.

А главное, с его лёгкой руки моментально начались съёмки, и, если кто-то из почитателей абсурдного кино ещё не видел плода наших раздумий – загадочный и непостижимый мультфильм «Корабль пустыни» 1986 года – советую немедленно восполнить этот пробел!

Недели через две мы встретились в Доме Кино – Успенский, окружённый толпой детей и взрослых, раздавал автографы. Увидев меня с моим пятилетним сыном, он распахнул объятия и поднял над головой Серёню, чем осчастливил и мать, и дитя.

Несмотря на противоречивую натуру, редкое своенравие и воинственный характер (стоило, стоило бы Юрию Ковалю гениальную главу «Борьба борьбы с борьбой» из «Самой лёгкой лодки» посвятить своему другу Успенскому!), он умел дарить счастье. Когда в Литературной газете вышел мой рассказ «Кузнечик» (тогда это было важное событие), мне позвонил Успенский (о, какой это было радостью) и сказал:

– Хохотал, как сумасшедший! Но рассказ совсем не детский. Интересно, дети, вообще, воспринимают твой юмор?

Ещё он произнёс тогда знаменательную фразу:

– Я не понимаю, как такие люди, как ты, сводят концы с концами? Я сам-то еле-еле свожу концы с концами, правда, у меня очень длинные концы…

Мы много ездили, вместе выступали.

Очень сложно добирались до Франкфурта на книжную ярмарку, специальный чартер для российских писателей методично откладывался. Восемь часов цвет нашей литературы фланировал по аэропорту. Многие в преклонных летах, натурально, аксакалы: в зале ожидания запахло валокордином. Писатель Анатолий Приставкин, человек, прошедший огонь, воду (не уверена насчёт медных труб), кроме всего прочего, оплот международного движения за отмену смертной казни, позвонил в оргкомитет – выяснить, в чём дело.

Молодой бодрый голос ответил Анатолию Игнатьевичу:

– А что вы хотите? Писатели должны знать жизнь!

Уже во Франкфурте мы с Успенским пришли выступать на ярмарку. На стендах разных стран – горят огни, повсюду иллюминация. А на российских – как-то без огонька.

– У нас другие задачи, – заметил Эдуард Николаевич. – Нам главное… взлететь.

На кубинской книжной ярмарке мы вообще практически не расставались. За исключением тех случаев, когда ему казалось, что к нам маловато подвалило публики. Успенский обижался, как ребёнок: «Ах так? – он говорил. – Пошли, Марин!», хлопал дверью и уходил – вселяя ужас в организаторов.

Но я смиренно открывала встречу, народ подтягивался, и когда Эдуард Николаевич, набродившись по казематам кубинской холодной каменной крепости, где проходила ярмарка, заглядывал в дверную щель, я объявляла торжествующе:

– А вот и наш великий сказочник Эдуард Николаевич Успенский!..

Все аплодировали, и он скромно усаживался неподалёку, как бы председательствуя.

Трудно даже вообразить масштаб его всемирной славы и любви к нему миллионов читателей. На улицах Гаваны многие интересовались – кто мы такие, откуда прибыли. Услышав магическое «from Russia», простые рыночные торговцы игрушками и пряностями кричали наперебой, сверкая белозубыми улыбками: – Che-bu-rashka!..

Успенский дёргал меня за рукав: «Молчи, молчи!» Но мне захотелось, чтобы в жизни этих людей случилось чудо.

– Да вот же он, папа Чебурашки!.. – я воскликнула, тщетно останавливаемая Успенским.

Те чуть ли не качать его кинулись, так были потрясены, что подобная придумка в принципе подвластна человеческому гению.

В ресторане «Эль Флоридита», куда любил захаживать Хемингуэй, нас прям не знали куда посадить и чем угостить: на Кубе – тощие времена, посетители редки. Хотя на сей раз я свято хранила тайну отцовства Чебурашки, Эдуарду Николаевичу принесли две куриных ноги, а мне от них кожи и кости!

На закате я позвала его любоваться океаном.

– Может, искупаемся? – говорю.

– Я, пожалуй, не буду, – сказал Успенский, поглядывая на огромные валы, которые обрушивались на цементные заграждения, грозя разнести их вдребезги. – Но, если хочешь, я подержу твою сумочку…

На память об этой поездке я трепетно храню купленных им для меня на рынке в Гаване разноцветного тукана из папье-маше и стеклянного ангела с большим красным сердцем.

Боюсь, я была одной из немногих, у кого связаны с этим человеком только восхитительные воспоминания. Так что я не удивилась, когда в телепередаче «Школа злословия» Успенский (а он был полностью нетемперированный клавир!), поведав о всех своих яростных баталиях с целым миром, на вопрос ведущей:

– Эдуард Николаевич, а вообще-то у вас есть друзья?

Ответил:

– Да. Со мной дружит Марина Москвина.

Андрей Усачёв

Мой учитель Эдуард Успенский

С Успенским я познакомился в 1985-м году. К моменту нашего знакомства, я посылал свои стихи в издательство «Детская литература» и получил отказ, поучаствовал в семинаре для молодых писателей в Ленинграде, где несколько маститых мэтров вынесли приговор: мои стихи – это подражание Хармсу, я пишу не детские стихи, а «протаскиваю» в детскую литературу взрослые мысли, и мне вообще не следует заниматься этим делом.

Была ещё одна попытка: я несколько раз приходил в официальный семинар при Союзе писателей, который вели в Москве Сергей Иванов и Яков Аким. Там меня не «били». Яков Лазаревич Аким даже порекомендовал стихотворение «Шуршащие стихи» в журнал «Мурзилка». Но атмосфера показалась мне ужасно скучной и междусобойной, и я перестал туда ходить.

В общем, я оказался в бесперспективной самоизоляции, когда позвонила моя школьная подруга, знакомая с Григорием Остером, и сказала, что тот посоветовал мне прийти на семинар Эдуарда Успенского в издательстве «Малыш».

Это стало поворотным моментом в моей жизни. Народу на семинаре Успенского было не так много: Тим Собакин, Марина Потоцкая, Алёша Дмитриев, Марина Собе-Панек и ещё несколько человек. Скоро почти все они стали моими близкими друзьями. А в ту первую встречу Успенский забрал рукопись и сказал: «Прочту. Приезжайте через две недели».

На следующей встрече Эдуард Николаевич вернул рукопись со словами:

– Андрей! У вас хороших стихов на две книги!

Позже его литературный секретарь Анатолий Юрьевич Галилов, с которым мы тоже стали близкими друзьями, как-то обмолвился:

– Эдик, когда познакомился с тобой, сказал: «Толян! Этот парень похож на меня в молодости! Ты пригляди за ним!»

Толя, хотя и был младше Успенского на несколько лет, был чем-то вроде Савельича при молодом Гринёве. Готовил, стирал, отговаривал от необдуманных поступков, в общем, всячески опекал «барина». Так он называл в шутку Эдуарда Николаевича.

Пригляд заключался в том, что Толя иногда приглашал меня в маленький домик в Клязьме (у него было своё «отдельное» жильё), кормил пельменями, рассказывал всякие байки из писательской жизни и заодно пытался прощупать «нового соратника» барина. До секретарской работы у Успенского он работал следователем. А когда ушёл из органов, то дал клятву верности «новой родине» – в лице Э. Н. Для Толи понятие дружбы и верности были священными. Ни до, ни после я не встречал таких верных и преданных людей, как Анатолий Юрьевич Галилов.

Успенский отлично понимал: писатель, чтобы развиваться, должен зарабатывать литературным трудом. Поэтому всех своих семинаристов он втягивал в многочисленные проекты. Меня он привёл на студию «Союзмультфильм», в редакцию «Спокойной ночи, малыши!», на радио и в журнал «Пионер».

Успенский познакомил меня со многими писателями: Валентином Берестовым, Юрием Кушаком, Борисом Заходером, которого считал своим литературным учителем.

С Заходером познакомил меня тоже по-успенски. Дал мне велосипед и сказал: «Езжай к Борису Владимировичу и отвези ему книжку». От Клязьмы до Лесных полян на велосипеде было недалеко. Поэтому уже через полчаса я пил чай на застеклённой веранде у Заходера.

Успенскому до всего было дело. Узнав, что у Юрия Норштейна нет помещения для студии, где тот мог бы работать над «Шинелью», он договорился с начальством одного из ЖЭКов в Марьиной роще, чтобы ЖЭК предоставил гениальному мультипликатору какой-нибудь подвал. Дело было зимой: начальник ЖЭКа показал нам холодный нетопленый подвал с висящими над головой трубами. Чем не обстановка зимнего С.-Петербурга! Норштейн сказал, что подумает, и уехал. Может быть, поэтому «Шинель» так и осталась незаконченной.

Этот же дружественный ЖЭК выделил Успенскому квартиру на Стрелецкой улице, где несколько лет Эдуард Николаевич вёл занятия с детьми, сочиняющими сказки. И когда ребята начинали беситься или что-то в этом роде, он вдруг строгим голосом говорил: «Сейчас я вас накажу!» Они сначала замолкали. А затем все поднимали руки: «Эдуард Николаевич! Меня накажите!» «Нет! Меня!» «Нет! Меня!» Потому что Успенский наказывал детей таким образом: хватал ребёнка и сажал на книжный шкаф. И все радовались. Но увы, место на шкафах у нас ограничено.

В конце 80-х Успенский по радио обратился к детям и попросил присылать ему страшные истории. Письма со «страшилками» посыпались со всей страны. В один из дней Эдуард Николаевич позвонил:

«Андрюха, я уже замотался, приезжай».

Я зашёл в его квартиру и вижу: он сидит за столом, весь в бумагах, а рядом – четыре мешка детских писем. Раньше, кстати, письма в детские журналы и на радио всегда приходили мешками, были даже специальные отделы, которые занимались их обработкой. Я перевёз мешки к себе в Зеленоград и начал читать.

В результате отобрал где-то 150 историй и передал их Эдуарду Николаевичу, а он предложил сделать к страшилкам юмористические примечания. Мы дописывали и правили сборник вместе. Надо сказать, что авторитетом Успенский не давил, а если не был согласен, то находил элегантный и остроумный способ снять наши разногласия. Вот пример одной из вступительных главок: «Красная Рука, Зелёный Пистолет, Чёрные Шторы… Это самая многочисленная и, безусловно, самая жуткая ветвь страшного детского фольклора. Жуткая потому, что в обыденной жизни люди никогда не встречаются ни с чем подобным… (…)

Дату появления этих историй можно порой вычислить с точностью до пятилетки. Год 1934-й и другие. Практически во всех фольклорных историях по ночам исчезают члены семьи: сначала – дедушка, потом – бабушка, отец, мать, старшая сестра… (…)

Без преувеличений, по этим рассказам можно изучать новейшую историю СССР. Мы долго думали, по какому принципу расположить эти рассказы: по цветовым признакам, по биологическим, по размерам, и в конце концов расположили их по степени возрастания страшности.

Примечание: С мыслью, высказанной двумя авторами в этом абзаце, один автор – Успенский – не очень согласен. Но так как она изложена сочным языком и почти убедительно, он не очень сильно настаивает на своём несогласии».

Меня много печатали в журналах, но не было ни одной книжки. Поэтому, когда Успенский предложил мне совместную работу, я был счастлив. На обложке книги, вышедшей в 1991 году в Риге, стояли две фамилии: Э. Успенский, А. Усачев.

И – к разговору о жадности Успенского – гонорар был 50 на 50. Никаких «негритянских» дел.

Примерно в то же время у Успенского появилась ещё одна идея: сделать новый литературный журнал. Но не обычный, а огромный – величиной с рабочий стол. Такой, чтобы если не весь детский сад, то целая группа детей или класс могли коллективно читать его, разрезать, клеить разные бумажные поделки и даже сделать бумажный театр. Стали искать название. Я предложил – «Самовар». Успенскому понравилось. Журнал вышел. Но только один номер. Люди, заинтересовавшиеся проектом, выпустили единственный номер «Самовара», а потом исчезли, не заплатив никому из авторов. И Успенский отдал свои деньги в гонорарный фонд.

Вторая половина восьмидесятых, начало девяностых было временем бурным во всех отношениях. Время, которое подходило Эдуарду Николаевичу с его неуёмной кипучей натурой. Самые неожиданные идеи и проекты возникали у него чуть ли не каждый день. Одним из таким проектов – стало первое независимое детское издательство «Самовар», начавшее свою деятельность с серии «Весёлые учебники». Начало положила книга «Лекции профессора Чайникова», такой своеобразный учебник по физике и радиоэлектронике.

Ещё одним проектом, в который Успенский втянул своих «единомышленников», была серия книг «Старые сказки на новый лад». Пересказать народные сказки современным языком, понятным детям, было в то время новой и смелой идеей. Сам Э. Н. пересказал сказки «Иван-царевич и Серый волк», «По щучьему велению» и «Пойди туда, не знаю куда…». Мы с Валентином Дмитриевичем Берестовым тоже с энтузиазмом взялись за дело. Однако фамилия Успенского звучала, а наши с Берестовым – не очень. Только потом я понял, что издатели, соглашаясь на «командную работу», хотели самого Успенского, а нас с Берестовым взяли в нагрузку. Поэтому и у меня, и у Берестова выпустили только по одной сказке, а заполучив три книги Э. Н., и вовсе свернули серию. Но, спасибо Успенскому, благодаря ему до сих пор издается и «Царевна-Лягушка» Берестова, и мои «Иван – коровий сын» и «Марко-Богатый». И то, что он втягивал людей в свои проекты, помогал находить работу, поддерживал морально и материально, – было очень важно и ценно.

Позднее начался самый известный «взрослый» проект Успенского – «В нашу гавань заходили корабли», сначала на радио, затем на телевидении. И книжные детские проекты отошли на второй план. Масс-медийная суета отнимала у Эдуарда Николаевича много времени. И мы стали общаться реже.

В связи с «Гаванью» можно сказать ещё об одном качестве Успенского, может быть, главном качестве – упрямстве и упорстве. С музыкальным слухом у Э. Н. были проблемы. То есть слух у него был (какие же стихи без слуха!), но так называемый, внутренний. А когда он пел, то не попадал практически ни в одну ноту. Да и не помню я, чтобы он что-то пел, кроме:

Да здравствует наука,

да здравствует прогресс!

И мирная политика ЦК КПСС!

Едет в машине, стучит по рулю и мелодекламирует про «цэкака-пээсэс». Однако за два десятка лет «Гавани» Э. Н. развил слух до более-менее нормального. И попадал уже в пять нот из семи.

Вообще, упрямство его было фантастическим. Успенский никогда не сознавался в своей неправоте. Принципиально. А если оппонент прижимал его своими доводами, отшучивался:

– Вы говорите правильно, но неверно!

В последнее время, в связи со скандалами из-за наследства, вокруг имени Успенского поднялась волна негатива. Рано или поздно волна эта спадёт, и останется то доброе, разумное, вечное, что он посеял в наших душах. Герои его стали всем такими родными и близкими, что без них трудно представить себе нашу жизнь.

Лет десять назад я был на гастролях в Германии, выступал перед русскоязычными детьми. После одного из выступлений подошла женщина:

– Вы дружите с Успенским?

– Дружу.

– Передайте ему, что он чуть не загубил жизнь нашей семьи…

Женщина рассказала, что её семья уезжала на ПМЖ в Германию: она, муж и пятилетняя дочь. На паспортном контроле дочь спросили, как её зовут.

– Вера Арбузова.[5]

Пограничники переглянулись. По документам и имя, и фамилия у девочки были другие. Может быть, Штейн, может быть, Штейнберг, но никак не Арбузова.

– Так как тебя зовут?

– Меня зовут Вера Арбузова, – упрямо твердила девочка.

Отца и мать отвели в комнату для допросов. Бедные родители с трудом объяснили: дочка, прочитав «Про Веру и Анфису», настолько прониклась сказкой, что вообразила себя героиней и не хочет выходить из образа.

К счастью, и пограничники читали Успенского. Семья с трудом успела на самолёт.

Вот какое действие на детей оказывали и оказывают сказки Успенского!

Выступал перед детьми Э. Н. блестяще. Любое его выступление было разрушением стереотипов. А стереотипов в эстрадном деле хватает.

Выступает Успенский перед младшими школьниками. Начинает традиционно:

– Ребята, вы любите читать книги?

– Да!

– А журналы любите?

– Да!!

– Журнал «Весёлые картинки» читаете?

– Да!!!

– А журнал «Мурзилка»?

– Да!!!

– А газету «Правда»?

– Да!!!!

– Надо же какие сознательные у нас дети, – смеётся Э. Н.

И с ним хохочут и взрослые, и сами дети…

Ему удавалось расшевелить любую публику, даже самую заторможенную. В Финляндии Успенский не менее популярен, чем у нас. Часто ездил туда, выступал. Э. Н. рассказывал мне, как он завёл финский зал. Финны сидели тихо, на шутки не реагировали. Иногда вежливо хлопали, но не более. Тогда Э. Н. достал из кармана банкноту в десять марок, взял её двумя пальцами и сказал, что русские и финны отличаются разной реакцией:

– Русские ловят купюру в девяти из десяти случаев, финны – максимум три.

Зал мгновенно оживился, зашумел, к сцене выстроилась очередь. И надо сказать, ловили горячие финские зрители не хуже, чем русские. И смеялись тоже.

Эдуард Николаевич не привык проигрывать и никогда не сдавался, какой бы безвыигрышной ни была ситуация. Всегда шёл до конца – в войне с Михалковым и Алексиным, или в борьбе с ВААПом, или в сражениях с «Московским балабольцем» – так он называл газету «Московский комсомолец».

Толя Галилов, знавший Успенского с детства, рассказывал, что в драке Эдик вцеплялся в противника намертво, как бульдог. И оттащить его было невозможно.

В моей жизни он сыграл колоссальную роль, и не только в моей…

Прочитав мои первые стихи, настоял на том, чтобы книгу включили в издательский план.

Узнав, что я пишу только стихи, сказал: «Писателю важно жить литературным трудом. На стихи не проживешь. Пробуй писать прозу, пьесы, сценарии…» Так что моя первая прозаическая книга «Умная собачка Соня» в какой-то степени появилась тоже благодаря Э. Н.

В 1987-м году мне предложили должность в «Крокодиле», в отделе поэзии. В то время получить литературную работу, да ещё в цэковском журнале, было фантастической удачей. Но я сильно сомневался, идти или не идти: при всей манкости этого предложения что-то останавливало. Э. Н. всё расставил по местам: «Если пойдёшь в журнал, тебе некогда будет заниматься своим. Вместо того чтобы писать, будешь читать чужие рукописи… Пиши своё!» И я отказался.

Ну а главным жизненным и литературным уроком, который преподавал Успенский, было бесстрашие: если чувствуешь свою правоту, не отступай, спорь с издателями и редакторами, борись за каждую строчку, за каждое слово…

Несколько отрывочных мыслей, которые я набросал, узнав о смерти Э. Н.

УМЕР УСПЕНСКИЙ (14 августа 2018)

Умер Успенский. Начал входить в компьютер. И вместо пароля стал набирать: «Умер Успенский»… Комп не открывается. Только потом спохватился, что набираю не то.

Уже в двенадцать ночи позвонил первый журналист. В семь сорок утра – второй. Я не знаю, как это происходит у журналистов и когда они спят. Не успел я проснуться, а второй журналист сообщил, что Московская мэрия уже обсуждает памятник…

Виктор Александрович Чижиков сказал, что Успенскому повезло с памятником. Потому что его будут окружать сказочные персонажи: Чебурашка, Гена, Матроскин, Шапокляк… Скульптору есть что делать!

Умер Успенский, с которым я был знаком 33 года. Но чувства скорби, как обычно бывает в таких случаях, нет. Может быть, потому что я знал о его болезни и давно внутренне был готов. Но не только поэтому. Успенский прожил большую яркую полноценную жизнь: после него остались дети, внуки, книги, фильмы. У него остались ученики и друзья. Читатели и зрители.

Умер Успенский. Большой писатель и великий человек. Он совершил переворот в детской литературе. По масштабу того, что он сделал для детской литературы, я могу сравнить его только с Чуковским и Маршаком. Он ввёл в сказку современность, чего до него не делал никто. Его крокодилы работают в современном зоопарке, а Чебурашка живёт в телефонной будке. Раньше, чтобы попасть в сказку, мальчику или девочке надо было непременно уснуть. Сказочный мир находился где-то в параллельной действительности, в мечте, во сне, в другом времени. Успенский отсёк все эти условности: в его книги вошли живые люди, современники. Где-то на доске почёта висит портрет Геннадия Гладкова. В Простоквашино приезжает поэт Юрий Энтин. Летает на портфеле секретарь Успенского Анатолий Юрьевич Галилов…

Эдуард Успенский – первый большой современный российский сказочник.

Он ввёл в литературный круг большое количество талантливых людей. Не занимая никаких должностей в Союзе писателей, создал семинар молодых писателей. И «пробил» первые книжки: Алеши Дмитриева, Тима Собакина, мои…

Говорят, Сергей Михалков много помогал писателям. Но Михалков был секретарем Союза писателей, Героем Труда. А Успенский, в общественно-политическом понимании, был никем, не имел никаких рычагов воздействия на систему, кроме писательского авторитета и бешеного темперамента. Писать открытые письма в ЦК и генералам КГБ – нужна была фантастическая смелость.

Думаю, Эдуард Николаевич при ином раскладе мог бы стать большим начальником в КГБ, внешней разведке. Мозг его был изобретателен. И для него существовало чёткое понятие: враг. Ему нравилось воевать. Ему это было необходимо. Когда Советская власть закончилась, он оказался боксёром, у которого отобрали грушу. Лет десять ушло на то, чтобы найти новых противников и снова драться. На этот раз – с Российским государством.

У Э. Н. было обострённое чувство социальной справедливости. Почему – одним можно, а другим – нельзя? Почему вы декларируете одно, а делаете другое?

Эдуарда Николаевича боялись: «Скандалист!» Но это были скандалы не личного характера. Не для себя. Или не только для себя. Я не знаю ни одного писателя, который бы столько сделал для других, особенно для молодых.

Успенский, если разбирать его литературными штампами, Хорь, а не Калиныч. Умный, толковый, рациональный – русский мужик. Не жадный, и не щедрый… экономный. Рачительный хозяин. Именно из-за этого и происходили его экономические стычки – со Шварцманом и другими.

В каком-то смысле мы были за Успенским, как за каменной стеной. И тень (или свет) его бешеного темперамента падала на нас, его учеников и друзей. Сколько раз я чувствовал это, когда назревали скандалы с издателями. Как правило из-за нежелания платить гонорар. До суда обычно не доходило. Потому что думали: «Это ученик Успенского. Лучше отдать деньги. Или будет большой скандал…»

Помогал он не только молодым. Помню, однажды позвонил мне Валентин Дмитриевич Берестов и пожаловался, что его обманули с договором и при этом нахамили. Интеллигентный Валентин Дмитриевич, сталкиваясь с хамством, терялся. Я посоветовал: «Позвоните Успенскому».

На следующий день Берестов позвонил мне и звонким, торжествующим голосом почти пропел: «Сработало! Мне позвонили, извинились, просили простить!»

От советского строя Э. Н. досталось иерархическое мышление. Как-то позвонил:

– Андрюха, разведка мне доложила, ты в одной тёплой компании сказал, что ты писатель номер один!

– Эдуард Николаевич, в моём лексиконе нет понятия номер один, номер два. Так что разведка ваша что-то напутала… И рассказал анекдот: Литературный институт призвали на сборы. Старшина выстроил будущих писателей:

– На первый-второй рассчитайсь!

– Первый!

– Первый!

– Первый…

Э. Н. сильно смеялся. В его окружении была принята нумерация. И все друг друга немного ревновали.

Эдик был непритязателен и даже безвкусен в одежде. Пиджаков не носил. Любил рубашки и жилетки со множеством карманов. Потому что функционально. Одевать его «для имиджа», как телеведущего, начала Лера Филина во времена «Гавани». Но к дорогим шмоткам он относился равнодушно.

Так же равнодушно относился к еде. Ел быстро, как бы желая поскорей избавиться от этого скучного процесса и заняться каким осмысленным делом. Обычный рацион: картошка, сало, сосиски, пельмени… Вкуса, казалось, он не замечал. И после того, как остался в Троицком доме один, взял поваром бывшего зятя, китайца Фана. Вообще-то, китайцы готовят вкусно. Но Фан был бездарным исключением. Стряпня его была на редкость невкусной. Эдик морщился, но ел.

Несмотря на практический ум и гениальность, Э. Н. в некоторых вещах был наивен и легко покупался на лесть. Поэтому вокруг него крутилось довольно большое количество хитрецов и проходимцев, восхищавшихся всем, что ни делал Успенский: «Вы правы, Эдуард Николаевич! Классно вы придумали! Гениально!»

Единственным человеком, который всегда говорил Э. Н. правду, был Толя Галилов.

В широком смысле Э. Н. был не образован (отчасти и в силу именно целенаправленности – он отлично знал, что ему нужно, а остальное отметал как лишнее, ненужное). Поэзию, литературу знал поверхностно (пролистал Хлебникова, Пастернака – это не моё, чужое, неинтересно), ровно настолько, насколько ему это было необходимо – разумный эгоизм таланта.

В Эдике было много детского, мальчишеского. Он любил технику, одним из первых среди наших писателей освоил компьютер. Много лет собирал машинки, только в отличие от трёхлетних детей, пишущие. Обязательно показывал свою коллекцию гостям.

Э. Н. мог сам отремонтировать машину или машинку, починить кран, разобрать и собрать инкубатор или газонокосилку.

Кажется, ему было уже около семидесяти, когда Э. Н. решил заняться дельтапланеризмом. Не то купил, не то взял в аренду параплан с моторчиком. И некоторое время летал, пока не грохнулся. К счастью, остался жив и ничего не сломал.

– Долетался, Карлсон хренов! – ехидно заметил Толя Галилов. – А я ему говорил…

Впрочем, Толя лучше всех знал: если Э.Н. чего решил, то отговаривать его бесполезно.

– Толян, не груби! – кричал из кабинета Успенский.

– Андрюха, пойдём я тебе кое-что покажу, я решил купить себе самолёт! Продают. Недорого. Всего двадцать тысяч.

Э. Н. привёл меня в какой-то полуангар, бывшую испытательную лабораторию МАИ, где модели самолётов испытывали на прочность в аэродинамической трубе. Но в девяностые годы лаборатория закрылась. И две ненужные металлические болванки стояли на полу.

– Давай, я куплю один, а ты – второй!

– Эдуард Николаевич, зачем он мне? И куда мне его девать?

– В квартире поставишь, для красоты…

Модели эти были из какого-то специального сплава и, несмотря на небольшой, около полуметра, размер, весили килограммов по пятьдесят. Мы понравившуюся Э. Н. модель еле оторвали от пола.

Я свой самолёт не купил. И Э. Н. отговаривать не стал. Хочется человеку игрушку! А Успенский свой самолёт забрал и поставил во дворе Переделкинского дома.

На машинке, а потом на компьютере Успенский печатал не быстро, но уверенно. Вбивал слова как гвозди. У него были большие руки рабочего человека.

Э. Н. не выносил одиночества. Если телефон не звонил больше часа, сам бросался кому-то звонить. Вокруг него всегда кипела жизнь. Приходили и уходили разные люди: писатели, журналисты, автомеханики, кузнецы. Лаяли собаки, кричали попугаи, во дворе квохтали куры.

Успенский – эпоха. И когда появится в детской литературе писатель такого масштаба, неизвестно.

Август. В небе идут один за другим звездопады. Только за две первые недели августа над землей сгорели Владимир Войнович, товарищ и сосед Успенского, затем Аркадий Шер, гениальный анимационный художник, создавший образ «Простоквашино», и вот теперь Эдуард Николаевич… Такой августовский звездопад! Грустно.

Ему всегда были нужны ученики. Семинар в «Малыше», «Детская студия» в Марьиной Роще… А когда я и остальные ученики «выросли», он взялся опекать Стаса Востокова.

Сейчас вспоминают многие его проекты: «Радионяня», «АБВГДейка», «В нашу гавань заходили корабли» … но это то, что на поверхности. Издательство «Самовар», журнал «Простоквашино», разработка домашнего кукольного театра, который должен быть в каждой семье. Роскошные новогодние шоу, которые шли в Московской мэрии. Неоднократные попытки создать российский сказочный парк, аналогичный «Диснейлэнду».

Сколько прекрасных, нужных и нереализованных идей и проектов осталось после Э. Н. И это всё – один человек!

Припомнился монолог Фигаро: «Мне пришлось выказать такую осведомленность и такую находчивость, каких в течение века не потребовалось для управления Испанией. А вы ещё хотите со мной тягаться…»

Так вот. Успенский проявил столько таланта, ума и находчивости, сколько за всё время советской власти и современной России не проявило всё Министерство культуры.

Чижиков вспоминал: «Эдик любил говорить: «Я борец за мир! Я должен был разрабатывать самолёты, может быть, военные… А я пишу сказки для детей!»

Есть два вопроса, которые часто задают пишущим для детей: «Что такое детская литература?» и «Чем она отличается от взрослой?». На первый у меня до сих пор нет ответа. Что же касается второго, могу сказать: детская литература веселее, добрее и справедливее.

Возьмём взрослую классику. Тургенев. «Муму». Что сделал Иван Сергеевич с бедной собачкой? Толстой. Анна Каренина. До чего довёл Лев Николаевич эту милую женщину? Да и Александр Сергеевич с Ленским… тоже не промахнулся.

Теперь перейдём к детской классике, например, к книгам Эдуарда Успенского. Старуха Шапокляк за стрельбу из рогатки должна была получить, как минимум, 206-ю статью, а уж её фокус со взрывчаткой тянет на «терроризм». Что сделали бы на месте Успенского соответствующие органы? Правильно. Но Успенский наказал её по-другому: отправил на воздушных шариках в далёкие страны. Замечательное наказание. А взять того же почтальона Печкина? Его за вредность нужно было отправить на пенсию. А вместо этого – дарят велосипед. В общем, все живы. И относительно счастливы.

Есть, по крайней мере, одно место в нашей стране, где правда, гуманизм и справедливость всегда торжествуют… Нет, это не Государственная Дума, и не Басманный суд Москвы, а сказки Успенского. Я бы обязал наших судей и депутатов читать книги Эдуарда Николаевича. Может быть, тогда в нашей стране что-нибудь изменится к лучшему.

Что ещё? Э. Н. умел и любил смеяться. Радовался чужим шуткам, как своим.

Всегда доводил начатое до конца.

Успенский всё успел.

Тим Собакин

ЭУ – необычный слон

Не буду рассказывать о том, что знают все об Успенском. А поведаю лишь то, что мало кому известно: наши встречи, важные события и даже задушевные беседы…

Однажды Успенский сказал мне, что один ребёнок обратился к нему в письме так: «Ягуард Николаич». Забавно напутал! Но в этих заметках я буду называть Великого Детского Писателя и Поэта просто ЭУ.

Зазвонил телефон

Нет, то был не слон.

– Это Эдуард Успенский. Не хотели бы вы приехать ко мне на Фрунзенскую набережную? Для знакомства…

Сперва подумал: чей-то розыгрыш! Но как же не приехать?

Встретил меня литературный секретарь Анатолий. С порога огорошил:

– Кто вам селёдку чистит?

– Жена.

– Повезло. Моя не чистит.

Из комнаты вышел ЭУ.

– Не обращайте внимания. Для Толи это больной вопрос.

(Какая селёдка? Передо мной – Успенский!)

– Прочёл ваши стихи в «Весёлых картинках». Понравились. Есть ещё что-нибудь?

– Ага. Есть…

– Соберите лучшие. Напечатаем в издательстве «Малыш».

Шёл домой, словно ёжик в тумане. Даже лошади обходили меня стороной. Не верил: ужели сон?

Появление Собакина

Вскоре сон начал сбываться.

В издательстве «Малыш» наконец-то была подготовлена к печати моя первая тонюсенькая книжка стихотворений «Дом для муравьев» (1989 год).

Тут у руководства возник вопрос:

– А зачем нам Собакин? Явно псевдоним. Но как-то негоже звучит.

Пускай заменит на что-нибудь благозвучное. Обратился к ЭУ:

– У меня есть другие варианты для замены.

ЭУ ответил (дословно):

– Даже не думай! Подпишись хоть Пиписькин. Они обязаны опубликовать…

И опубликовали.

Так появился в литературном мире Тим Собакин.

Прямой эфир среди мэтров

Не вспомню уж, какой это был год. Но прямой эфир детской передачи из радиостудии на улице Качалова запомнился навсегда.

Перед микрофонами: Эдуард Успенский & Борис Заходер. А между ними затесался некто Тим Собакин. Зарделся тогда по полной. Аж в зобу дыхание спирало…

Вёл передачу ЭУ. И как мастерски вёл!

Говорили о детской поэзии. Вспоминали славных авторов. Разумеется, наперебой читали стихи.

Меня представили как начинающего пиита. Тоже вякал что-то. Радости не было предела!

Режиссёр показала жестами, что пора закругляться: время на исходе. Тогда ЭУ в несколько слов подвёл итог нашей беседы. Всё было кончено секунда в секунду. Как и полагается в прямом эфире. Ни правок, ни монтажа. Во класс!

Задушевная беседа № 1

ЭУ говорит; я отвечаю.

– Тим, твои стихи будут редко печатать.

– Почему?

– Ты пишешь непонятно для кого.

– Пишу для всех. Кто умный. И понимает юмор.

– Это ясно. И твои стихи мне нравятся. Но вот для издателя важен точный возраст читателя. Чтобы ему знать, кому адресована книжка.

– А как же эти строки:

«Но вот в моторе что-то

Как стукнет обо что-то —

И замерла машина

Почти на полпути…»

– Это же всем понятно!

– У кого есть машина.

– У меня есть. Мне понятно.

– Свезло…

– Тебе надо выбрать своего читателя.

Не выбрал.

Так и пишу ДЛЯ ВСЕХ. Кто умный. И понимает юмор.

Кто скажет, что ЭУ не был наставником?

Пугание микробов

Ах, пионерский лагерь «Артек» – незабвенная любовь моя!

Довелось нам отправиться туда на несколько летних дней. Во главе группы был, конечно же, ЭУ.

Дети аж вопили от восторга, когда видели живьём создателя Чебурашки, дяди Фёдора, а также прочих легендарных персонажей (можете перечислить их самостоятельно).

Кстати, я тоже имел успех со своими песенками. Особенно хорошо принималась «Булочка с Маком». Даже с детьми учили.

Но речь не о том.

По вечерам все собирались в гостиничном номере ЭУ. Пили домашнее вино. А мэтр ел фрукты НЕ МЫТЫМИ!

– Как можно? – удивлялся я. – Понос ведь будет!

– Не будет, – успокаивал меня ЭУ. – Я воспитываю в себе иммунитет против микробов. Они испугаются, увидев меня внутри. И побегут обратно.

Микробы наверняка пугались. Но обратно не бежали. Потому никаких отравлений не было.

PS: Я немытые фрукты не кушал. И никому не советую! Нас ведь микробы не испугаются.

Похвастаюсь…

А вот так!

Рекомендации в Союз писателей СССР мне дали:

Роман Семёнович Сеф

+

Валентин Дмитриевич Берестов

+

Эдуард Николаевич Успенский!

Кому ещё так свезло?..

Было это в августе 1991 года. В октябре приняли.

Задушевная беседа № 2

ЭУ говорит; я отвечаю.

– Тим, тебе надо выбрать своих героев для прозы.

– Зачем? Я ведь стихи пишу.

– Их только у нас будут печатать. И то редко.

– Не умею писать прозу.

– Учись! Выбери для себя двух героев. Один пусть будет плохой, а другой хороший. И между ними конфликты…

Выбрал. Дочь Катя + её папа. Оба хорошие. Конфликтов нет.

Так вышли две книжки моих сказочных историй.

Кто скажет, что ЭУ не был наставником?

Создание «Самовара»

ЭУ всегда мечтал о чём-то ЭДАКОМ. Не властным никому.

Например: создать огромный журнал. По размеру!

Вот едет почтальон Печкин. И везёт этот журнал, который у него даже за спиной не помещается!

Помнится, обсуждали эту славную идею на его семинаре для детей.

– Как назвать?

Кажется, Андрей Усачёв предложил:

– «Самовар».

– А как это слово будет на других языках? – спросил ЭУ.

– Так же и будет, – сказала моя тогдашняя жена.

Вот и порешили.

Теперь есть такое славное издательство «Самовар».

Это уже о вечном

Многих знаю, кого ЭУ привёл в детскую литературу. За руку. А ведь говорят: мало кому помогал. Это потому, что не удивили его. Зачем помогать, если не удивили?

Помню, какой громадный попугай сидел у него в клетке.

– Не трогай его, – предупреждал ЭУ. – Больно цапнет.

И я не трогал. Ведь предупредил.

Ещё незабвенное. Почтальон Печкин:

– Принёс журнал. Заметка про вашего мальчика.

Матроскин фуражку пошил. Велосипед подарили.

Наши дети будут расти на Успенском!

Необычный слон

Кем был для меня Ягуард Николаич?

Учителем?

Наставником?

Нет. ЭУ был вдохновитель. Неиссякаемый Фонтан Идей!

Пару часов общения с ним – и ты получал заряд творческой энергии на несколько дней!

В Японии давно уж культ Чебурашки (там любят всех, кто с широко открытыми глазами). И мало кто знает, что ЭУ был тонким лириком. Когда я однажды случайно прочитал это его изумительное стихотворение, то сразу же поставил в номер журнала «Трамвай».

Теперь оно доступно всем в Интернете. Но почитайте снова!

Необычный слон

Жил-был слон,

Не громадный слон,

А маленький, маленький,

Маленький слон,

Чуть-чуть побольше мышонка.

Одуванчик над ним

В небесах расцветал,

А комар

Вертолётом громадным жужжал.

А трава для него —

Просто лес,

Просто лес.

Просто сразу пропал,

Если в чащу залез.

Все жалели слона:

– До чего же он мал!

А слонёнок об этом,

Представьте, не знал.

Потому что ночь для него была такая же

Синяя-синяя,

А звёзды такие же

Далёкие-далёкие,

Как и для всех больших слонов.

Борис Салибов

«Ягуард Николаевич»

На встрече с юными читателями так назвал Успенского один мальчик. Должно быть, от волнения, потому что первый раз говорил с живым писателем.

Эту встречу мы записывали для детской развлекательной радиопрограммы. Я потом спросил Успенского, можно ли оставить «Ягуарда Николаевича»? Он посмеялся и сказал: «Оставь обязательно!» Это потом уже мне пришло в голову, что, скрестив «Эдуарда» с «ягуаром», серьёзным зверем, который врагов не щадит, а «своих» не трогает, мальчик попал в самую точку.

«Ягуард Николаевич» в нашей передаче, конечно же, остался. Я всегда прислушивался к его советам, поскольку считал и считаю Успенского своим учителем. Считал ли при этом он меня своим учеником?.. Если даже и считал, то уж точно не самым лучшим. Когда я уезжал в Израиль, он со свойственной ему прямотой сказал:

– Тебя не жалко! Вот А. – жалко. Такие, как он, появляются раз в десять лет. А может, и ещё реже.

Я не обиделся.

Познакомила меня с Успенским мой тогдашний соавтор Инна Агрон. Она уехала из России задолго до меня. Потом, когда спустя много лет Э. Н. приехал к ней в Бостон, они вместе написали книжку «Бизнес крокодила Гены».

Мы встретились в его мастерской почти полвека назад. Уже были написаны «Крокодил Гена и его друзья», «Гарантийные человечки», «Вниз по волшебной реке», «Дядя Фёдор, пёс и кот»… Это не считая огромного количества смешных стихов, которые с одинаковым удовольствием читали дети и родители. Так что к моменту нашего знакомства Эдуард Николаевич был самым настоящим классиком детской литературы. Но если учесть, что «для детей нужно писать так же, как для взрослых, только немножко лучше», то оговорку про детскую литературу можно и не делать.

Кстати, «классиком» Успенского любовно-иронически называл его преданнейший друг и помощник Толя Галилов.

Как и многие русские классики, Эдуард Николаевич в своей жизни не смог избежать «запойного периода». Когда мы познакомились, этот период у него уже практически заканчивался. Помню, он с гордостью рассказывал про свою маленькую Таню, которая однажды утром заявила ему:

– Папа, ты вчера опять пришёл пьяный, поэтому сегодня должен мне немедленно купить попугайчиков!

С гордостью, потому что девочка пошла в отца: из самой плохой ситуации старалась извлечь максимум пользы! Он и меня пытался этому научить, но я ученик неважный – у меня с максимумом пользы чаще всего не выходит.

Надо сказать, что спиртное никогда не мешало Успенскому быстро думать и принимать самые неожиданные решения.

Однажды в его мастерскую на улице Усиевича, как раз когда Э. Н. был «после вчерашнего», пришла группа иностранных журналистов. Сопровождала их молоденькая переводчица «в штатском», которая, делая свою работу, очень сильно классика редактировала.

Например, Успенский говорит:

– Если меня выпустят к моему переводчику в Финляндию…

А девушка переводит:

– Если Эдуард Николаевич сможет поехать к своему переводчику в Финляндию…

То есть пункт назначения оставался тем же, но смысл, как вы понимаете, несколько менялся.

Однако Успенский, несмотря на изрядное количество выпитого и очень приблизительное владение английским, моментально всё понял. Из последних сил он затеял длиннющую витиеватую фразу:

– Вы, прогрессивные западные журналисты…

Девушка переводит.

– …и от вас во многом зависит, чтобы те передовые идеи… (переводит)

– …которые появляются в мире… (переводит, ещё не подозревая, к чему это ведёт).

– …могли существовать…

И тут классик неожиданно закончил:

– …in our country! (В нашей стране!) – Опустил голову на стол и сделал вид, что спит.

Дом номер восемь по улице Усиевича, в котором это всё происходило, был известным в Москве писательским кооперативом. Многие его жильцы, обласканные властью писатели, Успенского, мягко говоря, недолюбливали. Настолько, что даже несколько раз прокалывали ему шины. Кто-то называл его выскочкой. Кто-то завидовал его популярности. Кто-то негодовал, что не ему, «большому» писателю, а какому-то Успенскому досталась вожделенная мастерская на последнем, чердачном этаже. Кроме того, классик (надо отдать ему должное) на собраниях кооператива и сам часто давал повод для такого к себе отношения, поскольку прямо в глаза говорил товарищам по перу всё, что о них думает.

Особенно доставалось «профессиональным патриотам». На собрании один из них бил себя в грудь и всех убеждал, что для него, настоящего писателя, письменный стол – это вся страна. На что Успенский задал ему вполне логичный вопрос:

– Ну и зачем вам тогда мастерская? Мне она нужна, потому что там будет стоять мой письменный стол, а на нём – моя пишущая машинка, которая сама мне диктует, что печатать!

В литературных кругах эти его насмешки моментально становились, как теперь говорят, мемами. Однажды, когда в Госкино принимали сценарий его нового мультфильма, главный редактор (кажется, это был Даль Орлов) сделал ему замечание:

– Что же это вы, Эдуард Николаевич, так неуважительно разговариваете с писателем N? А ведь он прошёл войну, потерял на ней правую ногу…

И сразу же услышал в ответ:

– Вот поэтому он все свои произведения пишет левой ногой!

Чиновники его побаивались. Знали, что с Успенским лучше не связываться. Когда он с ними воевал, делал это открыто и бесстрашно. Если считал, что дело правое, бился за него до конца.

Я помню, как он судился с трамвайно-троллейбусным парком. Троллейбус, которого он ждал, опоздал больше чем на час. Успенский попросил Толю Галилова собрать справки о своих месячных доходах: гонорары за книжки, за сценарии, за пьесы, за эстрадные монологи… Потом подсчитал, сколько стоит час его рабочего времени. К полученной сумме прибавил ещё деньги, которые были потеряны из-за несостоявшейся встречи – по вине того самого трамвайно-троллейбусного парка…

Когда он писал в соответствующие инстанции свои письма, то копии всегда рассылал в ЦК КПСС, в КГБ, в газету «Правда»… чуть ли не в ООН. Думаю, что все получатели читали их с удовольствием, потому что это тоже были в каком-то смысле произведения искусства.

Иногда он писал их даже в стихах:

– …Если у артистов роли отбирают,

Пускай тогда редакторы и клоунов играют!

Это из письма тогдашнему Председателю Гостелерадио СССР Лапину. Речь шла о придуманной Успенским телепередаче «АБВГДейка». Редактор этой передачи, пользуясь служебным положением, назначила себя её ведущей – вместо Ирины Муравьевой, любимой актрисы Успенского. А клоунов, между прочим, в той «АБВГДейке» играли Александр Филипенко, Владимир Точилин и Семён Фарада – не слабо!

Письмо это, к сожалению, тогда ничего не изменило. Зато потом в книге «Школа клоунов» директора школы Успенский назвал Ириной Вадимовной – в честь Муравьевой.

Перед московской олимпиадой мы случайно встретились с ним в коридорах «Останкино». В то время Успенский состоял на телевизионной службе – руководил мультобъединением в «Экране». По его сценарию была тогда снята знаменитая «Пластилиновая ворона», режиссёрский дебют Александра Татарского.

Так вот, идёт Эдуард Николаевич по останкинскому коридору и улыбается. Говорит:

– Заглянул в приёмную к Хессину (директор «Экрана» – Б. С.). А там две его секретарши сидят и едят. Я их спрашиваю: вы работаете или просто так едите? Они быстро-быстро жуют и отвечают: «Мы работаем, работаем…»

Рассказывает и сам хохочет… Он вообще замечательно смеялся – заразительно и добродушно, совсем не по-взрослому.

С Центральным телевидением и Всесоюзным радио Э. Н. связывали долгие годы сотрудничества.

Ой, сад-виноград,

Каменное здание!

Процветай, Комитет

Радиовещания!..

Эту частушку пели в одной из передач придуманной им «Радионяни». Правда, только один раз: когда передачу повторяли, куплет про Комитет радиовещания вырезали. Почему – трудно сказать. В то время цензура тоже не просто так ела – работала!

В редакциях этого Комитета к нему относились по-разному. В Отделе сатиры и юмора, где по воскресеньям выходила любимая всей страной радиопередача «С добрым утром!», каждый приход Успенского был праздником. Потом здешние редакторы-зубры Наташа Сухаревич, Вета Акимова, Люся Яковлева, Юра Дворядкин, Александр Анатольевич Егоров ещё долго пересказывали друг другу его шутки. Успенский говорил с этими людьми на одном языке: им ничего не надо было объяснять. Скажем, про автора, который каждую неделю приносил в редакцию «весёлые», по его мнению, рассказы, Успенский как-то сказал:

– Напрасно вы их не берете! Всё-таки юмор у него своеобразный – не смешной!

Этой формулировкой – «юмор своеобразный – не смешной» редакторы пользовались много лет. Как-то, уходя из «Доброго утра», Э. Н. пожаловался:

– Просто не знаю, что делать! Я весь в долгах – мне все должны! – И ушёл, довольный, что всех развеселил.

В детской редакции радио, где родилась «Радионяня», и были сделаны инсценировки его лучших сказок (некоторые из них делал и я), всё складывалось не так однозначно. Николай Владимирович Литвинов – удивительный артист, чей неповторимый голос дети узнавали с первого слова, почувствовал себя не слишком уютно, когда Успенский сделал ему такой неожиданный комплимент:

– Николай Владимирович, если бы вы своим сказочным голосом объявляли народу о повышении цен, люди были бы счастливы!

А в детской редакции телевидения однажды вообще случился скандал. Сняли программу, в которой Э. Н. был и автором, и ведущим. Это было так называемое сюжетно-эстрадное представление, за которое авторам платили от пятисот до полутора тысяч рублей. Естественно, Успенскому должны были заплатить по максимуму. Но во время монтажа передачу сильно искорёжили. И главный редактор Зюзюкина, посмотрев то, что получилось, решила, что за такую программу достаточно и тысячи рублей. Вполне возможно, что она была права, но при чём тут Успенский? Он-то свою работу сделал как надо!

Конечно же, после эфира Э. Н. пришёл к ней в кабинет выяснять, в чём дело. Выясняли-выясняли, и в конце концов Зюзюкина, разозлившись, закричала:

– За что тут платить полторы тысячи?!

И тогда разозлился Успенский:

– Да за позор!..

Так случилось, что я был на съемках этой программы. По реакции детей, заполнивших студию, казалось, что за результат можно не беспокоиться.

Помню, как Успенский пригласил на сцену мужчину с острой бородкой, похожего на молодого Дон Кихота, и спрашивает:

– Ребята! Кто знает этого человека?

Все молчат. И вдруг на сцену поднимается мальчик, берёт бородатого мужчину за руку и говорит:

– Это композитор Геннадий Гладков!

– А как же ты догадался? – спрашивает Успенский.

– Очень просто, – отвечает мальчик. – Это мой папа!

Эдуард Николаевич всегда удивительно чувствовал и понимал детей. Чувствовал на каком-то непостижимом уровне. Я как-то наблюдал в Израиле, как Юра Куклачёв легко находит общий язык с диковатыми уличными кошками. Так и общение Успенского с детьми казалось мне фокусом, который вряд ли кто-то сможет повторить.

Однажды моя шестилетняя Ксеня ныла и жаловалась на свою тяжёлую жизнь. В это время позвонил Успенский. Услышал её нытьё и говорит:

– Ну-ка дай ей трубку!

Я дал – и сразу всё переменилось. Ксеня хохочет, не может остановиться – полное счастье! Я спрашиваю:

– Что вы ей такое сказали?

– Сказал: «Привет, старушка!»

В конце 70-х замечательный поэт и педагог Вадим Левин устраивал в московском ЦДРИ утренники поэзии. «Продвинутые» родители приводили туда своих детей, чтобы Вадим Александрович научил их понимать стихи. На один из утренников он пригласил Константина Райкина: оказывается, маленький Костя в детстве писал стихи, которые нравились Левину. Ту встречу открывал Успенский. Представляя Левина, он сказал:

– Ребята! Посмотрите на нас внимательно! У меня на голове шевелюра, а Вадим Александрович – лысый и в очках. Это потому, что я умный, а он – очень умный…

И дальше в том же духе. В конце Э. Н. передал микрофон Левину, а сам сел в сторонке. Вадим показывал детям, что у разных поэтов и стихи выходят очень разными. Он прочёл несколько стихотворений Эммы Мошковской. Потом попросил Райкина почитать свои детские стихи. Костя читал, а в первом ряду мальчик лет пяти всё время вертелся и мешал другим детям. Успенский заметил и сел рядом с ним. Вадим тоже это увидел, подошёл к мальчику и с тревогой в голосе спросил:

– Тебе не интересно?

– Интересно, – сказал мальчик.

– Слава богу! А как тебя зовут?

– Даня.

– Значит так, Даня. Слушай внимательно: сейчас я прочитаю два стихотворения. Одно написала Эмма Мошковская, а второе – Константин Райкин. Я прочитаю, а ты вместе с ребятами попробуешь догадаться, кто из них какое стихотворение написал.

Вадим прочитал и спрашивает у Дани:

– Как ты думаешь, кто написал первое стихотворение?

В это время Успенский начинает шептать мальчику что-то на ухо.

Вадим говорит:

– Даня! Не слушай Эдуарда Николаевича, сам подумай!.. Ну, кто?

– Райкин, – неуверенно говорит Даня.

– Молодец! Видишь, подумал и правильно ответил! А что тебе подсказал Эдуард Николаевич?

– Пушкин!..

Общение с Успенским в своё время помогло мне понять, что учитель – это не тот, кто учит, а тот, у кого учатся. Однажды в его мастерской возле большого мехового Чебурашки я увидел музыкальную игрушку для малышей. Это было что-то вроде шарманки, которая играла только одну песню, и ту не до конца: «Эх, яблочко, куда ты ко…? Эх, яблочко, куда ты ко…?».

– Зачем это вам, Эдуард Николаевич? – спрашиваю я, а сам машинально кручу её ручку.

А он говорит, что, когда ещё писал для эстрады, то благодаря этой игрушке придумал свой самый неожиданный фельетон.

Потом сам начинает крутить маленькую ручку и петь:

– Эх, яблочко, куда ты ко…? Эх, яблочко, куда ты ко…? А кто же это изобрё…? Какой-то умный инжене…?

Так, ничего специально не делая, он объяснил мне, что для смешного текста правильно выбранный приём может быть нужнее, чем зачастую вымученные словесные репризы.

Классик всегда старался держать в литературной форме себя и заодно тех, с кем вместе работал. Он всё время что-то придумывал. Это были разные неожиданные рифмы типа «По субботам в кулинарии продают киносценарии», или «К моей фигуре и ногам идут кольчуга и наган» (это он тогда сочинял песню для Ирины Муравьевой: она, по его замыслу, должна была мчаться на мотоцикле и стрелять на ходу из водяного пистолета).

Помню, как я, увлечённый этой затеей, тоже придумал своё четверостишие:

В Филях под вывеской неоновой

Гуляет Гена поролоновый,

А Чебурашка меховой

Идёт-бредёт по Моховой.

Ещё у соавторов была игра, в которой запрещалось говорить банальности. Как-то раз они с утра собрались работать у Э. Н. в мастерской. Работали-работали, пришло время обедать. Римма, его первая жена, всё приготовила. И вот они сидят за столом, едят борщ, и Хайт как бы между прочим спрашивает у Риммы:

– А почему Эдик говорит, что ты плохо готовишь? Борщ очень даже вкусный!

Римма, которая в этой игре не участвовала, шутит:

– Это потому, что у него плохой вкус!

Тут оба соавтора выжидающе на Эдика смотрят: мол, ну же!.. А он держит два кукиша и смеётся. Они были уверены, что он попадётся на эту удочку и ответит жене той самой банальностью: «Если бы у меня был хороший вкус, я бы на тебе не женился!». А когда все так наелись, что на еду уже невозможно было смотреть, Успенский вдруг говорит:

– Теперь бы ещё арбуз или хотя бы апельсин!

– Да куда тебе? – спрашивает Курляндский.

– Под голову!..

Как-то раз мы ехали с Э. Н. в машине. По радио передавали песню «Голубой вагон» – музыка Шаинского, стихи Успенского. Когда крокодил Гена запел: «Скатертью, скатертью // Дальний путь стелется…», – Успенский говорит:

– У меня было не так! Я написал: «Шёлковой скатертью // Дальний путь стелется». А Шаинский настоял, чтобы повторялось: «Скатертью, скатертью…». Я не люблю, когда повторяются слова. У меня было: «Каждому в самое // Лучшее верится…», а Шаинский сделал: «Каждому, каждому…». Но вот сейчас слушаю и думаю, что, может быть, Володя и прав.

В 1986 году мы с Андреем Меньшиковым вернули Клуб Весёлых и Находчивых на Центральное телевидение. В новое жюри КВН, где были Гарри Каспаров, Андрей Миронов, Ярослав Голованов и другие известные люди, мы пригласили Владимира Шаинского и Эдуарда Успенского. И не только из-за их громких имён! С Владимиром Яковлевичем я написал для этой программы новую заставочную песню «Мы начинаем КВН». А Успенский был нужен в жюри из-за своей молниеносной реакции.

По нашему сценарному замыслу, в новом КВНе жюри должно было не только оценивать выступления команд, но ещё и очень быстро соображать. Потому что для конкурса капитанов команд мы придумали такой своеобразный пинг-понг: капитаны называют членам жюри какой-нибудь необычный предмет, а тем в течение 30 секунд нужно придумать смешной вопрос, связанный с этим предметом. И потом капитаны за 30 секунд должны на него смешно ответить.

И вот на КВНовской сцене бедный капитан Уральского политехнического института говорит:

– Мой предмет – подводный камень…

«Бедный», потому что в жюри сидел Успенский, который моментально его спросил:

– Сколько подводных камней в пьесе Горького «На дне»?

У нас дома было старое немецкое пианино. Кто только на нем не играл! И Шаинский, и Андрей Петров, и наши многочисленные друзья – музыканты и певцы. Несмотря на свой возраст, звучало пианино прекрасно. Когда мы уезжали в Израиль, то, естественно, захотели взять его с собой. Но не тут-то было! Оказалось, что просто так наше пианино вывезти нельзя. Нужно специальное разрешение Министерства культуры. И тогда Успенский сказал:

– Оставь пианино у меня! Оно будет вашим якорем, и вы, в конце концов, вернётесь обратно.

Вот тогда я понял, что и меня отпускать Ягуарду Николаевичу было немножко жалко.

А пианино мы всё-таки увезли.

Марина Бородицкая

А теперь убираем лошадь

Он, конечно, был большой ребёнок. Гениальный ребёнок.

Мог надуться и сказать: «Ах, так? Тогда я с вами не играю!» Хлопнуть дверью и уйти со своего же мастер-класса в Липках. Потому что семинаристы повадились назло ему сочинять коротенькие стишки, на словесной игре или, хуже того, на чистой лирике замешанные. А надо наоборот – длинные, смешные рифмованные истории, вроде «Бурёнушки» или «Осьминожиков».

Только для этого надо быть Эдуардом Успенским…

Иногда ему просто всё надоедало. В тех же Липках посреди семинара мог сказать: «А ну их, эти занятия, пошли в бассейн!» И обожавшие его одарённые барышни мчались натягивать купальники… а он вместо бассейна садился в машину, ехал в аэропорт и улетал, например, в Японию. Мальчишка, Питер Пэн!

У Анчарова в «Теории невероятности» есть притча о пятерых. Вот один из этих пятерых, о счастье рассуждающих, – вылитый Успенский. «Третий сказал: «Счастье – это когда можно выдумывать и бросать идеи пачками и не заботиться о том, что они не осуществятся».

У него многое осуществилось, хотя выдумано было – без счёта. На Радио России, например, «Классика за полчасика» – какой был проект! Какое слюнотечение вызывал у отроков и отроковиц – на хорошие книжки! Я там три передачи успела сделать, каждая – ровно на 30 минут. «Дорога уходит в даль», «Оливер Твист» и «Ромео и Джульетта». Потом, конечно, закрыли…

Зато «Гавань» жила долго и счастливо. И с ней связана у меня одна смешная и трогательная история.

Дело было летом, «Гавань» собиралась переезжать с радио на телевидение. И тут как раз меня Эдуард Николаевич пригласил на передачу. «Приезжайте, – сказал, – в Останкино, в студию». Ну я и решила, что речь о телестудии. Переехали, значит, – и нас по телику покажут!

Петь я собиралась старую студенческую песенку «В гареме нежится султан…». Подыграть на гитаре обещал Андрюша Усачёв, он часто пел в этой программе. Звоню ему накануне:

– Давай морскую тематику обыграем. Я надену матроску, а тебе принесу белую капитанскую фуражку, знакомый каперанг подарил…

– Ну давай, – отвечает Андрюша как-то озадаченно.

Я встала в пять утра, чтоб нагреть воды и вымыть голову: горячую воду тогда отключали чуть ли не на месяц. Надела блузу с матросским воротником, юбку мамину гофрированную (сжатая в трубку, она хранилась в капроновом чулке), туфли на каблуках (мука мученическая!) и отправилась в Останкино. Дотащилась до нужной студии – и оказалось, выступаем мы по радио.

Рассказываю народу про свои напрасные хлопоты, все хохочут. И вот уже микрофоны включены, и Успенский по очереди представляет участников передачи.

– А ещё у нас в студии Марина Бородицкая, – сообщает он с серьёзной миной. – Она, понимаете, сегодня готовилась к телесъёмкам, а попала на радио. Но чтобы такая красота не пропала даром, я сейчас, дорогие радиослушатели, опишу вам Маринину внешность. Представьте себе известную картину Брюллова «Всадница». Представили? А теперь… убираем лошадь!

Сердиться на него было невозможно. История, что называется, осталась в анналах. Спустя годы друзья притащили мне на пятидесятилетие коллаж из брюлловской репродукции с моей приклеенной фото-физиономией. И до сих пор, застав меня у зеркала, кто-нибудь из подруг нет-нет да и скажет:

– А теперь убираем лошадь!

Владимир Новиков

«Находи нужное слово…»

С 1991 по 1995 год в Латвии выходил детский журнал «Гном», редактировал который Владимир Новиков. Эдуарду Успенскому журнал пришёлся по душе, и писатель стал одним из авторов «Гнома». Со временем Новиков обнаружил, что он – прототип героя книги Успенского. Ниже – его рассказ.

Много лет назад, когда телеэкран был лишь голубым, на нём, в одной из передач, выступал невысокого роста активный человек. Стихотворение, которое он читал быстро-быстро, было невероятным для пафосных советских времен:

Лился сумрак голубой

В паруса фрегата,

Собирала на разбой

Бабушка пирата…

Кто же он, отважный чтец? Это был Эдуард Успенский.

Когда в 1991 году я стал редактором латвийского журнала для русских детей «Гном», то мне очень хотелось заполучить текст запомнившегося с давних времен стихотворения. И это удалось!

Одним из первых моих вопросов автору был:

– Эдуард Николаевич, почему вы, когда читали стихотворение о пирате, так спешили?

– Ведь эфир был прямым – и мне в любой миг могли отключить микрофон.

Латвийский журнал понравился Успенскому, и он согласился сотрудничать с ним. При этом сказал:

– Спасибо за журнал! У меня как раз малышки-девчонки подрастают!

Успенский тогда посылал материалы в Израиль писателю Александру Каневскому, который издавал журнал для детей «Балагаша». Эдуард Успенский стал отправлять свои истории на два адреса: в Израиль и в Латвию.

К первой же публикации я нарисовал шарж на писателя, окружённого его героями. Послал журнал по обыкновенной почте. Об электронной тогда не слыхивали. Я очень волновался за шарж: похож? – не похож? Когда же в очередной раз приехал в Москву, рассказал об этом Эдуарду Николаевичу. Он засмеялся:

– Да как только открыли журнал, Иринка и Светланка прокричали: «Па-а-апа!»

В 1999 году я купил новую книгу Эдуарда Успенского. Пришёл домой – и вручил её дочке Аллочке. Сам же уселся за стол в другой комнате. Рисую.

Через какое-то время слышу голос дочки:

– Папа, Успенский в книге о Жаб Жабыче и о тебе не забыл!

Книги этой я ещё не читал, бегу к дочке:

– О чём это ты?!

– С Жаб Жабычем дружит толстый мальчик Вова Новиков. Видишь, что Эдуард Успенский пишет: «Несмотря на свою толстоту, этот мальчик был достаточно разумен». Я взял книгу и убедился, что Вова Новиков действительно не глуп и помогает Жаб Жабычу в трудный для него момент…

Когда же Эдуард Успенский приехал к нам в Ригу, я получил книгу с его автографом.

Успенский, когда приезжал в Латвию, стремился на берег моря. Ещё в семидесятые годы он снимал на лето веранду в рыбацком посёлке Рагациемс, что в переводе с латышского – «Посёлок на мысу». Там он любил слушать рассказы рыбаков-мореходов.

Не отказывался Эдуард Успенский и от выступлений в рижских школах. В таких встречах я тоже принимал участие: рисовал на сцене иллюстрации к стихам Успенского, читал свои. К выступлениям я готовился заранее, порой – репетировал. Однажды мы выступали неделю, в семи школах подряд. И уже после второй встречи Эдуард Николаевич сказал мне:

– Что же это такое? Володя, я не могу с тобой выступать!

– Почему?!

– Да у тебя всё расписано! Что за чем! Надо импровизировать!

– Я репетировал.

– Ты ведь идёшь к друзьям! Какие могут быть репетиции перед встречей с друзьями?! Беседуй с ребятами, смотри за настроением зала – и находи нужное слово, стихотворение, рассказ.

С тех пор я готов к любой встрече с детьми разного возраста – от детсада до десятиклассников.

Я благодарен урокам Эдуарда Николаевича Успенского, тому, что он помог мне поверить в себя. Счастлив, что он считал меня своим учеником.

Станислав Востоков

«Прикольный» писатель

С Успенским я познакомился в 2003 году, на записи телепередачи. Вернее, за несколько дней до неё. Эдуард Николаевич собрал у себя в квартире на улице Александра Невского несколько молодых поэтов, и каждый прочитал по стихотворению, чтобы показать, кто мы, собственно, такие. Среди прочих там оказались Артур Гиваргизов, Ая Эн, Сергей Белорусец и я.

Артур прочитал своё прекрасное: «Болеть мы любим…», Белорусец – смешной стих про мышей, Ая, кажется, про «пилотище», а я – про мух: «Вот не моют руков мухи, и болят у мухов брюхи…». Эдуард Николаевич над моими мухами смеялся.

Всех пришедших пригласили на передачу, и прошла она весело. Эдуард Николаевич то и дело обращался к Гиваргизову – «Гиваргидзе», за что присутствующий там же Андрей Усачёв назвал Эдуарда Николаевича «Иваном Ивановичем».

Успенский хотел показать широкому зрителю, что в нашей стране есть хорошие молодые детские поэты. Но по решению теленачальства передачу показали в выходные, часов в семь утра, когда широкий зритель спит, и потому о нас тогда никто и не узнал.

Через полгода я оказался в Переделкино на первом семинаре молодых детских писателей. Организовал его Сергей Александрович Филатов, а вели Успенский, Остер и многоопытный в этом деле Валерий Михайлович Воскобойников. Был там и наш замечательный Змей Горыныч, наш трёхголовый дракон детской литературной критики: Ксения Молдавская, Мария Порядина и Алексей Копейкин. Дракон «покусывал» Успенского и Остера за их «постсоветские» книги, Остер, превратившись в сказочного богатыря вроде Добрыни Никитича, умело отбивался, а Успенский как бы и не замечал летающего вокруг «дракона». Он, как другой васнецовский богатырь, стоял у придорожного камня и думал о том, по какой дороге пойдёт процесс детской литературы, что ему предстоит: «Богату быть, женату или убиту»? Забегая вперёд, можно с уверенностью сказать, что процесс пошёл по дороге, которая обещала «женату быть», и сейчас у нашей детской литературы приятное женское лицо. И пока она не свернёт в сторону «богату быть», мужчин не прибавится – им семьи кормить надо.

Эдуард Николаевич уже знал, что я успел поработать в нескольких зоопарках, и после одного из семинарских занятий пригласил меня к себе домой посмотреть его животных. Тогда Эдуард Николаевич жил в соседней деревне Переделки и держал, если я не ошибаюсь: сову-неясыть, сороку, кошку, двух собак и моего тёзку – попугая Стаса. В маленьком бассейне во дворе плавали рыбы.

К сове прилетали совы из близлежащего леса, и они хором кричали по ночам. Рыб Эдуард Николаевич вылавливал и готовил. А мой тёзка Стас подражал телефону, и то и дело кричал: «Ира» или «Света» – так зовут дочек Успенского.

Мы поговорили о животных, о литературе, и я ушёл. Но с тех пор стал часто бывать у Эдуарда Николаевича. Иногда даже по два раза в неделю, потому что жил я неподалёку, в другой деревне, и ехать на велосипеде до Переделок было минут двадцать, не больше. Очень часто бывало так: сижу утром за компьютером, работаю, вдруг звонок – Эдуард Николаевич: «Что делаешь? Приезжай!» Ну не мог он находиться в одиночестве, ему требовалось, чтобы вокруг были люди и что-то происходило. Я садился на велосипед и приезжал, благо дорожка между нашими деревнями шла по прекрасному, хотя и запущенному сосновому лесу. Однако угадать, что меня ждёт в доме Успенского и во что выльется очередной мой приезд, было совершенно невозможно. Мы могли отправиться на прогулку с собаками и оказаться у кого-нибудь в гостях или в ветеринарной клинике, чтобы зашить псу рану после собачьей драки. Мы могли отправиться на велопрогулку и посетить музей Чуковского или музей Окуджавы. Мы могли уехать на велосипедах аж к Ново-Переделкинскому рынку километров за десять. Могли отправиться на машине в Рузу или в Троицк. А однажды я вот так, с бухты-барахты явившись, просто чтобы вместе покататься, безо всякой подготовки и в не очень подходящей для этого одежде оказался на сцене Московского дворца пионеров перед сотнями детей и родителей на празднике, посвящённом открытию Недели детской книги. Я выступил в компании блистательного Юрия Наумовича Кушака, а потом с Успенским отправился в гости к Остеру. Эдуард Николаевич любил ошарашивать. И я был ошарашен не раз и не два. Но потом как-то привык.

Успенский и «Тр-тр Веля»

Эдуард Николаевич уважал велосипеды. Даже удивляюсь, почему он сделал героем «Дяди Фёдора» трактор, а не велосипед? Свой старый «Старт-шоссе» (в сказке его можно было бы назвать «Тр-тр Велей») он любил настолько, что отказывался менять на современный, с переключением скоростей, хотя ездить на нём ему было неудобно – Эдуард Николаевич едва доставал ногами педали. И как же я удивился, когда на первую нашу прогулку он вывел из гаража этого «старичка», которому было лет двадцать пять – тридцать!

На лесной дороге нам предстояло одолеть горку, и мы остановились перевести дух.

– В первый раз, после зимы, всегда трудно забираться в горку! – сказал Успенский. – А к концу лета на неё просто влетаешь!

И правда, через несколько недель он на своём «Тр-тр Веле» уже заезжал на горку без видимого труда и остановок.

Успенский и Коваль

Эдуард Николаевич часто вспоминал Юрия Коваля, очень ценил его книги. А кто, собственно, не любит Юрия Осича? Однажды, когда мы гуляли по лесу с собаками, я сказал, что предложил издательству «Время» издать книгу воспоминаний о Ковале, но они сомневаются.

– Ты с Пастернаком разговаривал? Сейчас ему позвоню! – Эдуард Николаевич тут же позвонил директору издательства Борису Натановичу Пастернаку и, к моему удивлению, быстро договорился о том, что издательство выпустит книгу.

– Значит, делаете? – переспросил Успенский. – Ну, пока!

Спрятал телефон и повернулся ко мне:

– Сделают!

То, что мне никак не удавалось, Эдуард Николаевич устроил за минуту!

Мне осталось только связаться с бывшим литературным секретарём Коваля Ириной Скуридиной (Волковой), которая и взяла на себя основную часть работы по подготовке сборника. Так появилась известная теперь многим «Ковалиная книга».

Успенский и Энтин

Как-то раз мы поехали с Эдуардом Николаевичем в Ново-Переделкино, Успенский искал какие-то особые покрышки. Мы зашли в магазин автозапчастей, и Эдуард Николаевич сказал, что в предыдущий визит сотрудники магазина спутали его с Юрием Энтиным. Я удивился этому, потому что, по-моему, Энтин и Успенский совсем не похожи. Но это только на мой взгляд.

Через пару лет я отправился на библиотечную конференцию в Пушкинские горы, где меня вместе с другими участниками поселили в уютной гостинице. При гостинице, в отдельном здании, было двухэтажное кафе. На втором этаже одна из стен была завешена фотографиями знаменитостей, выступавших в разные годы в Пушкинских горах. Я с интересом рассматривал эту своеобразную выставку и на одной фотографии обнаружил Эдуарда Николаевича, стоящего с микрофоном в руках на сцене. Под фотографией была подпись: «Поэт Юрий Энтин в Михайловском».

Успенский и Михалков

Успенского часто приглашали с выступлениями в другие страны. Обычно его сопровождала дочка Света. Но в 2015-ом году, когда Эдуарда Николаевича пригласили принять участие в литературном фестивале в Эстонии, она почему-то не смогла поехать, а кому-то ехать надо было, потому что Эдуард Николаевич был уже не вполне здоров и ему нужен был сопровождающий. Хотя бы для того, чтобы напоминать о приёме лекарств. Поехал я.

Вылетали мы из Шереметьева. Должны были лететь на маленьком «Суперджете», но в последний момент его почему-то заменили на самолёт другой марки. Нас посадили в автобус и повезли к самолёту. К моему удивлению, скоро автобус покинул территорию аэропорта, и мы поехали по лесу.

– Смотрите, по лесу едем! – удивился я.

Эдуард Николаевич оглядывался, тоже удивлялся и совершенно не замечал, что неподалёку от нас стоит Макаревич, который летел на тот же фестиваль.

Наконец, мы выехали на другое взлётное поле, и нас подвезли к огромному самолёту. На его борту было написано «Сергей Михалков». Я обратил на это внимание Эдуарда Николаевича.

– Да-а! – протянул он.

Те, кто знают о непростых отношениях Успенского и Михалкова, поймут иронию ситуации.

Когда несколько десятков пассажиров расселись в многосотместном самолёте, он оказался почти пустым. Мы с Эдуардом Николаевичем устроились в средней части самолёта, удивляясь такой несоразмерной замене. Тут пилот включил связь, сказал, что рад приветствовать на борту «Сергея Михалкова» всех пассажиров, но особенно – двух знаменитых «поэтов»: Успенского и Макаревича!

Самолёт вырулил на взлётную полосу, и мы полетели.

Успенский и Макаревич

Встретились Успенский и Макаревич уже в Эстонии. Представляя меня Андрею, Эдуард Николаевич сказал:

– Стас – фанатик детской литературы!

Я поправил его:

– Не фанатик, а фанат! Фанатик – это тот, кто может за свою идею убить!

– А фанат просто тащится! – заключил Андрей.

Успенский и Терри Пратчетт

Эдуард Николаевич написал сказку про компьютерные игры и прислал мне почитать. При нашей очередной встрече осторожно говорю:

– Эдуард Николаевич, на эту тему кто только не писал, и почти ни у кого не получилось. Я знаю только один удачный пример. Это книга Терри Пратчетта «Джонни Максвелл – спаситель вселенной».

«Джонни Максвелл» оказался в домашней библиотеке Успенского – кто-то подарил. Эдуард Николаевич прочитал и позвонил мне:

– Да, у Пратчетта получилось лучше.

Прошло несколько недель. Я снова был у Успенского. И снова зашёл разговор о Пратчетте. Вдруг Успенский говорит:

– Нет, у меня всё-таки сказка лучше!

Успенский и Московский зоопарк

У знакомых Эдуарда Николаевича был приют для птиц, и они подарили Успенскому молодого ворона. К тому времени Успенский переехал в деревню под Троицком в более просторный дом. Эдуард Николаевич соорудил для ворона вольеру снаружи дома, которая примыкала к окну кабинета, и иногда впускал ворона к себе. Но одной многоснежной зимой снег продавил верхнюю сетку вольеры, и ворон улетел.

Вольера простояла пустой несколько месяцев. И вот как-то раз, когда я гостил у Эдуарда Николаевича и уже собирался уезжать, ему позвонил наш общий знакомый из Московского зоопарка. Он сказал, что посетители принесли ему ворона, и спросил, не хочет ли Эдуард Николаевич взять эту птицу себе? Эдуард Николаевич хотел.

– Поехали! – сказал мне Успенский и стал искать коробку для ворона.

Я был не против, но меня смущало одно обстоятельство. Было лето, стояла жара, и Успенский ходил по дому в майке и спортивных трусах. Найдя подходящую коробку, он не стал переодеваться, а просто надел на майку пиджак и поспешил с коробкой к машине.

– Эдик, надень брюки! – крикнул Юрьич (Анатолий Галилов), многолетний секретарь Эдуарда Николаевича.

– Ерунда! – махнул рукой Успенский и сел за руль.

– Эдуард Николаевич! – воззвал Алексей Морозов, архивариус передачи «Наша гавань». – Нельзя так ехать!

– Садись, Стас, садись! – торопил Успенский.

Я сел, мы поехали. Подъехали к Московскому зоопарку со стороны Зоологической улицы, я взял коробку, и мы пошли к служебному входу. На входе дежурили две пожилые охранницы. Смотрят, вроде Успенский, но в трусах. И в пиджаке.

– Вы к кому? – спрашивают, будто не узнали. Хотя по глазам видно – узнали.

– Мне тут ворона приготовили! – энергично отвечает Эдуард Николаевич.

– Кто?

Эдуард Николаевич назвал фамилию сотрудника.

Охранницы переглянулись. Они попали в сложную ситуацию: не пустить Успенского в зоопарк – скандал! Но пустить в трусах – скандал ещё больший!

И они решили переложить ответственность на нашего знакомого. Охранницы вызвали его на проходную по телефону, и мы, заслоняя Успенского своими телами и объёмистой коробкой, сопроводили его к кормокухне, где сидел ворон, благо идти было недалеко.

Там наш знакомый пересадил ворона из переносной клетки в коробку, Успенский поблагодарил сотрудников, я взял коробку и, загораживая ею Эдуарда Николаевича, понёс к машине.

В пути до Троицка ворон крепким клювом наделал в коробке дырок, но вылезти не вылез, и был благополучно водворён в отремонтированную вольеру.

Успенский в Финляндии

Когда Успенский сказал, что раньше он в Финляндии был популярней Туве Янссон (создательницы знаменитых муми-троллей), я не очень поверил. Но оказавшись вскоре в Финляндии, с удивлением обнаружил, что Эдуарда Николаевича там действительно знают все. Во всяком случае, все, с кем я общался. Знают и любят. В Финляндии перевели многие его книги, знают мультфильмы по его сценариям, а в театрах и сейчас ставятся спектакли по его пьесам. Из двух русских авторов, чьи переводы мне удалось обнаружить в детском отделе главного книжного магазина в Хельсинки, один был Успенский с «Дядей Фёдором», а второй, совершенно неожиданно, Лев Толстой со сказкой про уточку. Вообще, «Дядя Фёдор» – одна из самых любимых книг в Финляндии и переиздаётся постоянно, причём обязательно с рисунками Геннадия Калиновского! Как-то очень хорошо легла эта книга на душу финна, который и сегодня не теряет связи с природой, с животными и, я бы добавил, с тракторами (вспомним про Тр-тр Митю)! Ведь в Финляндии, во всяком случае, в южной части, трудно найти пейзаж, который бы не включал в себя поле с пашущим, сеющим или убирающим урожай трактором.

Успенский и пироги

Когда Эдуард Николаевич переехал в новый дом в деревне под Троицком, я стал реже бывать у него, уж очень далеко и неудобно добираться: приходилось ехать с велосипедом на электричке, а потом семнадцать километров пилить по песчаной обочине рядом с то и дело пролетающими мимо фурами. Только два раза успел я съездить к нему на велосипеде и на второй раз сломал седло. Обратно меня и сломанный велосипед уже вёз Успенский.

С той поры я стал ездить в Троицк с Сергеем Васильевичем Агаповым, который и по сию пору заведует домом-музеем Корнея Чуковского в Переделкино и в отличие от меня является не вело-, но автовладельцем. Эдуард Николаевич много сделал для музея Чуковского, часто выступал на знаменитых «летних» кострах в музее, за что там его любят и ценят.

Маршрут у нас с Агаповым был такой: я на велосипеде приезжал в музей, оттуда мы с Сергеем Васильевичем ехали на машине в Троицк. Там обязательно заворачивали в маленькую пекарню, где выпекались удивительные пироги: с яблоками, с вишней, с сыром, с картошкой и даже, кажется, с рыбой. Сергей Васильевич всегда накупал их много, после чего мы наконец отправлялись к Успенскому и буквально заваливали его этими пирогами. Успенский доставал молоко «Простоквашино», а его чудесный домохозяин-китаец по имени Фан заваривал чай и пёк блины. И начинался пир! Должен сказать, что вкуснее блинов я не ел!

Потом мы шли прогуляться у пруда во дворе, где жили осётры и лягушки. По двору ходил бравый петух в окружении россыпи кур. А перед прудом поднимались высоченные качели, раскачавшись на которых можно было улететь прямо в пруд. С другой стороны пруда стояли кресла, в которых хорошо было сидеть с удочкой и рыбачить. В одном из этих кресел временами сиживал Владимир Войнович, который нередко приезжал к Успенскому, чтобы порыбачить, а потом и съесть с Успенским пойманного осетра. Правда, мы с Войновичем у Успенского не пересекались. Классики предпочитали рыбачить в уединении – только они и осётры!

Но у Эдуарда Николаевича мы не только прохлаждались и пировали, иногда приходилось и поработать, например, перетащить из комнаты в комнату какую-нибудь мебель. А однажды, едва мы сели со своими пирогами за стол, Успенский сообщил, что ему надо съездить поменять на машине «резину».

– Давайте мы поменяем! – вызвался Агапов.

Успенский не отказался. И мы, вместо того чтобы разговаривать о литературе, политике и премии Чуковского, по поводу которой, собственно, и приехали, часа полтора меняли «резину» на машине Успенского. А когда закончили, времени на разговоры уже не осталось, и мы, кое-как отмывшись, откланялись. На прощание Успенский вручил нам наши несъеденные пироги. О премии же Чуковского пришлось договаривать по телефону.

Формула Успенского

Успенский не очень любил и не вполне понимал лирику. Он считал, что главное в произведении для детей – интересный сюжет, созданием которого Эдуард Николаевич владел мастерски. А ещё он сделал удивительный расчёт:

– На каждой странице книги должно быть три гэга. Сделаешь больше, получится перебор, а меньше – будет скучно, дети не станут читать.

Но самая удивительная его формула была такой:

– Нужно придумать бред, попытаться найти в нём внутреннюю логику и на её основе построить сюжет! Так я написал «Меховой интернат».

Способ, безусловно, интересный. Только вот, боюсь, чтобы им воспользоваться, нужно иметь талант Успенского!

В последние годы он, бывало, огорчался, говорил, что не чувствует современных детей. И всё же, как правило, выступления ему удавались. Однажды после поездки в школу он сказал с довольным видом:

– Ты знаешь, а я у них, оказывается, «прикольный писатель»!

Виктор Лунин

Эдуард Успенский – поэт, писатель и человек

Шёл 1974-ый год. Моей дочке Лене было тогда что-то около трёх лет. Я постоянно доставал для неё детские книжки. В основном это были уже известные авторы-классики. И мне казалось, что я знаю всех лучших на тот момент детских писателей и поэтов. Знанием этим я очень гордился. Но Марина Титова, редактор в дошкольной редакции издательства «Детская литература» – я ей принёс в тот день свои стихи для сборника «Между летом и зимой», который она тогда собирала, – вдруг сказала:

– Знаешь, твои стихи мне чем-то напоминают стихи Эдика Успенского. Ты читал его замечательное «Академик Иванов»?

– Нет, – сказал я, – мне вообще такой поэт неизвестен…

– Напрасно, – Марина взглянула на меня с сожалением. – Почитай. Тебе есть чему у него поучиться.

Вот так я познакомился с Эдуардом Успенским, сначала – в разговоре, а спустя несколько дней – с его стихами. Их я нашёл рядом с домом в детской библиотеке на Большой Угрешской улице, и эти отроумные и яркие стихи показали, что Марина была права. И особенно понравился мне этот самый академик Иванов. А потом я купил и прочитал дочке лёгкие и свободные от советских штампов повести Успенского – «Крокодила Гену» и «Вниз по волшебной реке», которые очень ей и мне полюбились.

С самим Эдиком я познакомился лишь года два спустя. Это случилось опять же в дошкольной редакции «Детской литературы», где он оказался в один час со мной. Марина и Карл Арон, редактор, с которым я тогда работал, меня ему представили. Эдик, мельком взглянув на меня, сказал что-то насмешливое, но не обидное и, занятый разговором с Мариной, больше не обращал на меня внимания. Я тоже продолжил беседовать с Карлом, однако время от времени на него посматривал. Всё-таки он был в тот момент самым известным из наших детских писателей. Это я уже понял. О нём говорили. Его книги были на слуху. На меня тогда Эдик произвёл впечатление человека необычайно быстрого в реакциях, даже резковатого. Выражение его лица постоянно менялось от улыбчатого до сосредоточенного. По отдельным репликам, которые до меня доносились, было заметно, что характер у него не простой. И он, в отличие от меня, умеет настаивать на своём.

Во второй раз мы с Эдиком увиделись спустя довольно много времени в ЦДРИ, где был какой-то вечер для детей. Туда пригласили нескольких писателей. Но я запомнил только Эдика и Вадима Левина, чья книга «Глупая лошадь» произвела на меня огромное впечатление. Они выступали живо, ярко, и дети великолепно их принимали. Смех в зале не умолкал. Я тоже старался понравиться. Для меня эта встреча была первой в жизни перед большой аудиторией. Выступать я ещё не умел и читал стихи по бумажке. Но читал с выражением. Так что дети тоже неплохо реагировали. Я ждал, что Эдик и Вадим ко мне после подойдут и что-нибудь скажут о моём выступлении. Да, я этого ждал. Но напрасно. Они были заняты детьми и собой, не обращая на меня внимания. Теперь я думаю, что это правильно. Если бы я сделал что-то не так, они бы точно ко мне подошли.

Спустя много лет, когда мы уже лучше знали друг друга, я пробовал напомнить Вадиму и Эдику об этой встрече. Но ни у того, ни у другого она не осталась в памяти. В дошкольной редакции мы встречались ещё несколько раз, обычно в конце рабочего дня, когда писатели приходили туда на посиделки с чаем, конфетами, тортом и вином. Такие встречи повторялись до того момента в восьмидесятом году, когда после выхода сборника «Оркестр», подготовленного Мариной и составленного Е. О. Путиловой, заведующая дошкольной редакцией Лёля Либет не получила строгий выговор с занесением в личное дело за недопустимо либеральное отношение к авторам и их книгам. А потом в том же восьмидесятом году, когда в издательстве вышло несколько, как там говорили, талантливых книг молодых авторов, разразился ещё больший скандал. Дело было в феврале. Мне позвонила Ира Пивоварова и сказала:

– Витя, мне тут сообщили, что сверху затевают какую-то возню с молодыми авторами. В Госкомиздате проводилось совещание коллегии, где Михалков вас топил, и только Барто выступила в вашу поддержку. Попробуй насчёт этого разузнать что-нибудь у Лёли или Карла. Я поехал в «Детскую литературу». Леокадия Яковлевна была в несколько смятённом состоянии.

– Да, состоялось совещание, – сказала она. – Честно говоря, я удивлена и ничего такого не ожидала. На днях заходил сюда Михалков, просил показать вышедшие в этом году книжки молодых. Я дала несколько. В том числе «Витамин роста» Олега Григорьева и твою «Я видел чудо». Он бегло их проглядел, посмеялся, а потом отметил твоё стихотворение «Коровка». Даже прочитал его вслух. Остальные книжки он поругал, но в меру. Погоди волноваться. Думаю, всё рассосётся.

Но не рассосалось. Как мне потом говорили, Михалков лично затеял эту игру. Ему она была нужна потому, что как раз тогда уехал в Америку Андрон, и Сергей Владимирович на всякий случай перед выборами на пост председателя Союза писателей РСФСР решил подстраховаться. Уже через несколько дней после посещения дошкольной редакции он, при поддержке Тамары Куценко, куратора детской литературы в Госкомиздате РСФСР, устроил на коллегии очередную разборку, на которой осудил всех молодых без разбору, особо выделив четырёх – Олега Григорьева, Виктора Лунина, Володю Лапина и Лену Гулыгу, чьи книжки только-только вышли в свет. (А ведь к стихам Лены тепло относился Корней Иванович Чуковский и даже в одном из изданий «От двух до пяти» поместил её стихотворение «Мимоза», как особо ему приглянувшееся).

Закрытый доклад, сделанный на совещании и громящий уже не только молодых, но и зрелых детских писателей, в том числе Бориса Заходера за мелкотемье (особенно досталось стихотворению «Диета термита»), Леокадия Яковлевна, не удержавшись, мне показала, а я его ей не вернул. Распечатка доклада сохраняется у меня в архиве как документ, много говорящий о том времени. На коллегии было вынесено решение книги упомянутых молодых авторов больше не печатать, причём не только в «Детской литературе», но и в «Малыше». А других детских издательств в стране тогда и не было. Их сознательно не создавали. Чем издательств меньше, тем легче тоталитарному государству за авторами приглядывать.

В общем, вся эта кампания по сути повторяла методы сталинского времени, только в чуть более лёгкой форме. Но нам, попавшим под колесо, легче от этого не становилось. Нас молодых после экзекуции отважились поддержать только двое – Эдуард Успенский и Юрий Коваль. Эдуард Успенский у себя в мастерской на улице Усиевича организовал по этому поводу нашу встречу с журналистами, куда пригласил всю нашу битую четвёрку. Но из них прибыл туда только я. Олег Григорьев, к сожалению, приехать из Питера не смог, Володя Лапин и Лена Гулыга тоже по каким-то причинам не пришли. Зато подъехал Юра Коваль. Поэтому Эдик, Юра и я втроём рассказали журналистам обо всех творящихся делах. Самым красноречивым был Эдик. Он, как всегда, говорил смело и решительно. Казалось, что ему удастся нас отстоять.

Журналисты, как водится, выслушали всех сочувственно, кивали головами и обещали обо всём честно написать, но, конечно, этого не сделали. Эдик был ужасно разозлён, однако больше сделать ничего не мог. С этого момента у меня с ним установились может быть не близкие, но тёплые отношения, которые продолжались всю последующую жизнь. В 1991 году, составляя для издательства «Полифакт» в серии «Итоги века» том «Сказки века», я позвонил Эдику и спросил, могу ли я включить туда его повесть «Дядя Фёдор, пёс и кот», а также переложенную им на русский язык сказку Ханну Мякиля «Дядюшка Ау».

– А скажи, – спросил меня Эдик, – будет ли в томе Михалков?

– Да, – честно ответил я.

– Тогда в томе не будет меня, – тут же сказал Эдик.

– Послушай, Эдик, ты любишь сказку «Три поросёнка»? – вновь спросил я.

– Конечно.

– Но ведь её написал по мотивам сказки Диснея[6] именно Михалков, которого я и сам не люблю.

– Ты победил, – рассмеялся Эдик. – Можешь меня печатать.

Что я и сделал. А потом мы вместе с Эдиком и всей командой «Гавани», к которой ещё примкнули Берестов и Тимофеевский, поехали на презентацию этого тома в Минск, где прекрасно провели несколько дней.

Вспоминается мне ещё и такой эпизод. Когда в начале девяностых годов готовилась моя антология «Любимые стихи для моих детей и внуков», я, встретив Эдика, попросил у него разрешения взять в неё несколько его произведений, так он тут же без лишних разговоров дал мне для издательства, где книга должна была выйти, письмо, в котором сказал, что готов предоставить Виктору Лунину любые стихи на его выбор, поскольку полностью ему доверяет. Повторю, с Эдуардом Успенским мы не были в близких отношениях, но, где бы мы ни встречались, на кострах у дома Чуковского в Переделкино, в ЦДЛ на писательских вечерах или в других местах, он всегда был со мною доброжелателен. Этому при разнице наших характеров, конечно, способствовало ещё и то, что наши взгляды на окружающую действительность совпадали. Поэтому мне было приятно, что именно он вручал мне в ноябре 2011 года премию имени Корнея Чуковского.

С Успенским было интересно. А уж о книгах его я и не говорю. Лучшие из них великолепны и будут всегда радовать больших и маленьких читателей, где бы эти читатели ни жили.

Ольга Ковалевская

Ковчег для всех. Эдуард Успенский, которого мы не знаем

(Отрывок из документальной повести)

…Вдруг в кабинет стремительно вошли двое. У одного было очень знакомое лицо, но я никак не могла вспомнить, где я его видела. Второй – черноволосый, очень закрытый, чем-то напоминал партийного работника и одновременно своей чернотой, смуглостью лица, чёрными волосами – грача. Тот, который показался мне знакомым, сказал:

– Здравствуйте! Я – Эдуард Успенский.

Я почувствовала себя тем несчастным троекуровским гостем, перед которым ночью предстал «француз», оказавшийся Дубровским. Почему-то в сознании так и мелькнуло после слов: «Я – Эдуард Успенский» – «Я – Дубровский». И я чуть было не пролепетала в ответ, как несчастный тот гость: «Пуркуа ву туше?»

Из того морока, который все собрание напускал на меня Виноградов, вдруг вырисовался конкретный живой человек, которого Виноградов заклинал бояться как огня.

– Я принёс рукопись, – сказал Успенский.

«Неужели про животных в интернате?» – ужаснулась я про себя, но он продолжил:

– «25 профессий Маши Филипенко».

«Но вряд ли это чем-нибудь лучше», – подумала я.

– Может быть, получится её издать? – вопросительно закончил Успенский.

– А почему бы вам не обратиться в московский Детгиз, у них возможностей больше? – с надеждой спросила я.

– Меня там не издают уже двенадцать лет, – ответил он. – И я решил попробовать в Ленинграде. Почитайте. Может быть, вам понравится? И, может быть, получится?

…Меня вчера вызывали к директору и просили подумать над другим названием сборника сказок. «”В тридевятом царстве” – это слишком глубокомысленно. Вы чувствуете, на что здесь намёк? Нет, не чувствуете? Ну, подумайте. В тридевятом царстве, где это? Где это – там, за морями и долами?» – «За бугром что ли?» – догадалась я. «Да, да, вот именно».

Нет… «Машу Филипенко» не издать: Виноградов запретил Успенского, и теперь новый директор, мадам Анищенко, конечно, станет плясать под дудку московского начальства. Как подать эту заявку? Да её зарубят сразу же. На корню. Если даже название сказки сегодня криминал? Что делать с этой рукописью?

…В повести соблюдён самый главный закон – ребёнок всегда самый умный и самый догадливый. Детскому читателю это очень важно. Сравнивая мир вокруг себя с самим собой, он должен чувствовать, что он гораздо умнее, чем взрослые…

Я не знаю, как представить «Машу Филипенко»… Положить рукопись в папку заявок перед редсовещанием? Пустить по кругу? Будут говорить: «Здесь очень мало описаний. Одни глаголы. Сразу вспоминаются более талантливые строки: “Чуден Днепр при тихой погоде…”». «Нас Виноградов предупреждал», – скажет Уфимкин. «А какое у него образование?» – спросит научно-популярная редакция. «Слишком много критики, – скажет Тиунов, – Сколько можно критиковать, это устарело». «Он не ленинградец, – скажет Страшнова, – пусть издаётся в Москве». Нет, читать к редсовещанию никому вообще давать нельзя.

А вообще говоря, что по этому поводу думают сами дети? Вот что надо узнать. Для этого существует Дом детской книги. Но его заведующая Носовчук, партийная активистка, загубит любое сколько-нибудь творческое дело, которое выходит за пределы её представлений. Она умеет вести только партийные собрания. Нет, в Дом детской книги обращаться тоже нельзя, хотя там есть толковые умные люди. Но им Носовчук всё равно работать не даст.

Как все редакторы разобщены! Как же каждый сам по себе! Вероятно, у каждого свои проблемы. Мы своими проблемами не делимся. Слишком все разные люди, и у каждого, видимо, своя правда. Своя у Тиунова, своя у Страшновой.

После скандала с «носами» меня вызвала Мадам:

– Подумайте. А редактор ли вы?

Я молчала, ошарашенная этим вопросом.

– Идите и подумайте. Советская власть вас кормит, одевает, обувает, а как вы её за это благодарите?

Недавно на столбе на набережной Невы я увидела объявление. «Требуется работник: качать помпу». Выходя из кабинета Мадам, я подумала: «Может, идти качать помпу? Правда, неизвестно, что это такое, смогу ли я качать. Неужели там, на помпе, платят меньше моей зарплаты в девяносто рублей? Нет, надо идти качать помпу и жить как мои друзья, которые работают сторожами, кочегарами, и их не вызывает начальство – “почему они не платят ответной любовью советской власти”. Помпа – может, это мой “горячий утюг”»?

Позвонил Успенский.

Я в это время сидела с глазами, сведёнными к переносице, потрясённая очередным «улучшением» Маши.

– Читаю вашу рукопись, – ответила я ему.

– А вам понравилось? – весело спросил он.

– Мне? Нет, – ответила я.

– Ну почему? – почти выкрикнул он.

«Почему…» – подумала я. Не могу же я сказать, что у начальства после рукописи члена партии с 37-го года я не на очень хорошем счету. Что Виноградов на собрании опять замахнулся на Григорьева. И на него самого, Успенского; предупредил нас, что издавать, мягко говоря, его не стоит. И эта хрупкая надежда издать Олега Григорьева может рухнуть от любой случайности. Что Мадам, пришедшая к нам главным редактором, ничего не смыслит в литературе. Что даже название сборника сказок «В тридевятом царстве» – криминал.

Как ему это всё объяснить? Да и какое ему до этого всего дело? Он написал книгу. Принёс в издательство. А я не знаю, как это в нашем издательстве издать, не знаю, что с этим делать. Потому-то мне это всё: “Нет, не нравится”».

Успенский молчал на другом конце провода.

– Вы зря огорчаетесь, – продолжила я разговор. – Рукопись талантлива и нова, вы это и сами знаете. И я – независимо от того, что думаю об этом лично – буду думать, как это издать.

От разговора осталось тягостное впечатление.

Позвонила Наталье Михайловне, знакомой учительнице, которая как раз учила третий класс.

– У меня есть рукопись. Новая. Кто автор – не скажу для чистоты эксперимента. Можете почитать в классе?

– Интересная? Как стихи Олега Григорьева?

– Мне бы хотелось узнать, как на этот вопрос ответят дети.

– Вы хотите присутствовать?

– Да.

– Тогда все первые уроки с восьми тридцати будем читать. Вы сможете освободиться?

– У меня как раз отгул за овощебазу, я его растяну по часу на всю неделю.

Я пришла в школу. У класса Натальи Михайловны меня чуть не сбил с ног бурлящий водоворот третьеклассников. Долго рассаживались. Наконец чтение началось.

Сказать, что они слушали внимательно, значит, вообще ничего не сказать. Они слушали, затаив дыхание. Когда Маша рассказывала свои анекдоты, они съезжали под парты от смеха. Кто-то иногда просил перечитать снова то или другое место. Наталья Михайловна, иногда поддаваясь всеобщей просьбе, повторяла какие-то куски текста по три раза.

На следующий день я опять пришла к восьми тридцати и обнаружила, что у кабинета никого нет. Ни одного третьеклассника. Прозвенел звонок. Но к кабинету так никто и не подошёл. Решив уходить, всё же дернула ручку двери кабинета. Дверь открылась – все ребята тихо-тихо сидели за партами. Наталья Михайловна читала Успенского.

– Мы решили вчера, что сегодня раньше начнём, чтобы больше успеть, – объяснила Наталья Михайловна.

Неделя подходила к концу. У рукописи был потрясающий успех. Главу про «Тихие игры» решили воплотить в жизнь и провести точно такой же классный час, как у Маши Филипенко. Ребята хотели стать сотрудниками Института улучшения.

Инкогнито Успенского было раскрыто. И пока Института улучшения в Питере не создано, решили накопить предложения и выслать Успенскому.

Мне все было ясно. Нет, не про рукопись. Про себя. Моё сознание стало совсем замутнённым. Со мной что-то случилось. Я представила вдруг себя камбалой, сплющенной двенадцатью атмосферами, и как, почувствовав мой страх, Виноградов с Мадам, нацелились в меня острогой. Набрала номер Успенского.

– Эдуард Николаевич?

– Да! – сказал он свое обычное «да».

– Я прочла книгу ещё раз с одним третьим классом. Ребята помогли мне кое-что понять. Я теперь могу сказать, отвечая на ваш вопрос, нравится ли мне ваша книга. Так вот, она мне нравится.

– Да?! – сказал Успенский радостно и удивленно.

[…]

Ольга Муравьёва

Жизненные программы Успенского, или Часть моей жизни

Не знаю, почему я это запомнила, но я очень хорошо запомнила, когда Эдуарду Успенскому стукнуло 49! Он приехал в «Малыш», вихрем пронёсся по издательству, забежал в редакцию, бросая в воздух:

– Ольга, привет!

Быстро задал вопросы, быстро получил ответы и унёсся прочь, через две ступеньки, на второй этаж, к руководству издательства. Младший редактор нашей редакции, бессменная Елена Максимовна Куричева, только плечами пожала.

Редактором Эдуарда Николаевича была Цыбина Бианна Петровна. Она часто звонила Успенскому и требовательно говорила в трубку:

– Эдик! Мне нужно с тобой посоветоваться…

Она была человеком импульсивным, творческим, сама писала неплохие стихи и была на ты с Давидом Самойловым, Борисом Заходером, Юрием Яковлевым, Геннадием Снегирёвым, Еленой Благининой, Игорем Холиным, Генрихом Сапгиром, Григорием Остером и многими другими великими писателями нашей страны.

Когда я звонила Эдуарду Николаевичу, представлялась, он часто дразнил меня, делая вид, что не узнаёт или путает с Ириной Муравьевой… Я начинала оправдываться, что, мол, нет, это не Ирина Муравьёва, а всего лишь её однофамилица из редакции художественной литературы издательства «Малыш». Голос Успенского сразу грустнел, будто его хозяин терял интерес к разговору.

На дворе был 1986 год, и Эдуард Николаевич Успенский, уже как признанный классик, приходил в издательство, как к себе домой.

Когда Успенский появился в «Малыше» впервые, ему сказали: «Ваши стихи – это подражание Хармсу». Про Хармса тогда никто ничего не знал, но считалось, что это нечто ужасное. Ну, «подражание так подражание», – решил Эдуард Успенский и долго не возвращался в издательство. И появился там снова через некоторое время только при помощи писателя Юрия Дружкова.

«В те времена печататься было трудно, – писал Успенский в книге «Издательству «Малыш» – 60!», – и каждая публикация расценивалась как победа. Правда, я не знаю, над кем победа, наверное, над советской властью. Она душила всё не идеологическое… У меня получались стихи неспокойные, весёлые и, как правило, сюжетные. Что первое было у меня напечатано в «Малыше» вспомнить не могу, потому что это были крошечные маленькие книжечки на одно-два стихотворения. Что-то такого типа:

Живой уголок

– Это аквариум – маленький пруд,

В нём разноцветные рыбки живут.

Здесь попугайчики в клетке,

У них народились детки.

Это – лук из огорода,

Вот и вся моя природа.

Она не лесная, не полевая,

Но настоящая и очень живая».

В 70-е «Малыш» издавал преимущественно брошюры от 8 до 32 страниц. Книги в переплете были редкостью, на них у издательства была квота, например, редакция художественной литературы могла напечатать в год не больше 10 книг в переплёте!

В 1974 году тиражом 300 000 экз. (в те времена тиражи бывали и побольше – до 1–2 млн. экз.) в «Малыше» вышла 28-страничная брошюра «Академик Иванов» с рисунками Олега Зотова. Того самого Олега Константиновича Зотова (1928–1984) – первого отечественного иллюстратора, удостоенного приза «Золотое яблоко» престижного международного конкурса в Братиславе за иллюстрации к «Сказкам» А. С. Пушкина, выполненные в стиле лубка.

В 1987 году у Э. Н. Успенского в «Малыше» вышел большой 80-страничный сборник стихов с рисунками Олега Зотова – «Если был бы я девчонкой». Радостная, весёлая книга частично повторяла «Академика Иванова». Эдуард Николаевич очень гордился этой книгой.

Редактор – счастливый человек, свидетель рождения и развития талантов, творческих поражений и удач. Мне повезло быть рядом с Успенским 33 года.

Мало кто знает, что истории про девочку Веру и обезьянку Анфису вначале придумал Виктор Александрович Чижиков. Издательство «Малыш» в 1986 экспериментировало с комиксами, и вот Чижиков, нарисовав комиксную раскадровку, предложил сделать приключенческий «сериал» для малышей с забавными персонажами. Покрутив рисунки туда-сюда, Бианна Цыбина всё-таки решила помочь родителям, чтоб те не мучились над выдумыванием историй после рабочего дня, и попросила Эдуарда Успенского сделать подписи под картинки. Так появились три истории: «Вера и Анфиса знакомятся», «Вера и Анфиса в детском саду», «Вера и Анфиса в поликлинике», была и четвёртая, в виде макета, но почему-то её так и не напечатали. Озорные персонажи вдохновили Эдуарда Николаевича, и после он написал большую книгу историй про девочку и обезьянку.

Эдуарду Успенскому были интересны люди вокруг, особенно дети. У него получалось погрузиться в реальность детского мира, жить ощущениями детей. Даже свой собственный окружающий мир он сделал таким, какой, наверное, хотел иметь в детстве: с попугаями, сычиком, во́ронами, собаками, игуанами, а также петухами и курами, огромными качелями прямо в гостиной, разбросанными игрушками, коллекцией пишущих машинок, цветами в горшках и даже венериной мухоловкой… Писатель кормил, ухаживал, изучал, знал повадки каждого; и звери часто становились главными героями его произведений.

Писатель старался часто бывать среди детей, в детских домах, пионерских лагерях, библиотеках, чтобы понять, что именно интересует детей. Дети подталкивали его браться за сложные темы и создавать интереснейшие, ни на что непохожие произведения.

Одним из первых в детской литературе Эдуард Николаевич обратился к жанру страшного фольклора. В 1986 году в радиопередаче «Пионерская зорька» он попросил школьников присылать известные им страшные истории. Детские истории легли в основу повести «Красная Рука, Чёрная Простыня, Зелёные Пальцы», которая не только помогала ребёнку осмыслить проблемы реальной жизни – страх смерти, одиночество и проч., но и веселила всё-таки больше, чем пугала. Успенский написал «Лекции профессора Чайникова» (1991) – занимательный учебник по физике; как-то в редакции мы спросили Успенского, не будет ли ему интересно написать книгу об инопланетянах. Эдуард Николаевич загорелся этой идеей и написал книгу о людях, которые не испытывают страх перед существами, не похожими на них. Пусть инопланетяне и выглядят пугающе, ничего не говорят и едят странные продукты, – им тоже нужна любовь и защита. Главная героиня повести – девочка Катя мгновенно находит общий язык с пришельцем из космоса Камнегрызом («Таинственный гость из космоса», 2004; авторское название «Камнегрыз со станции Клязьма»), потому что дети – более толерантны, открыты. Когда в нашей стране появился первый Президент, Эдуард Николаевич «носился» с идеей и написал-таки сказочную повесть «Жаб Жабыч метит в президенты». Для тех, кто не помнит, Жаб Жабыч – это большая разумная жаба, которая с удивительной лёгкостью начинает жить жизнью обыкновенного российского человека эпохи перемен. Жаб Жабыч пытается зарабатывать деньги, даже пробует себя в политике и при этом обожает детей и собак. По сути, он – добрый и наивный, это привлекает к нему не только ребятню, но и милиционеров…

В 2008 или чуть раньше макаронная фабрика «Макфа» производила ребрендинг. Начальство фабрики через издательство попросило заказать Успенскому сказку про девочку Макфу, которая рассказала бы всем российским детям, а заодно и их родителям про чудесные макаронные изделия новой компании. Задача была не из лёгких, но Эдуард Николаевич, засучив рукава, взялся за её решение. Довольно скоро он позвонил в редакцию, стал цитировать куски из новой книги и нахваливать себя: «Ну, скажи, классно же написал!» Получив готовую рукопись, руководители «Макфы» решили, что имеют право сделать замечания по тексту. Но, как говорится, не на того напали! Эдуард Николаевич сказал, что рукопись гениальная, и он ни строчки не поменяет. Порой мне казалось, что телефоны редакции, «Макфы» и Успенского не выдержат накала «страстей». Руководство макаронной фабрики не ожидало от детского писателя такой стойкости и непоколебимой принципиальной позиции. Конфликт разрешился мирно: фабрика отказалась от своей маркетинговой идеи, редакторы «Малыша» вместе с Э. Н. целый месяц придумывали новое имя девочки, вместо Макфы появилась Макша (не бог знает что, но выкрутились!), книгу проиллюстрировали и сегодня она известна под названием: «Про девочку со странным именем».

Хороший иллюстратор – половина успеха книги! Это – факт, ведь встречают по одёжке! Когда Катя Муратова – молодой театральный художник, художник по костюмам пришла в художники-иллюстраторы и нарисовала книгу «25 профессий Маши Филипенко», Эдуард Николаевич влюбился в её рисунки и пожелал, чтобы она и дальше иллюстрировала его книги. Вдохновившись, Катя проиллюстрировала и книжку про Макшу, и «Лекции профессора Чайникова», и «Камнегрыза со станции Клязьма», и «Новые русские сказки».

Эдуард Николаевич всегда поддерживал молодые таланты, можно сказать, на талантливых у него была чуйка. Если уж он открывал новое имя, о нём немедленно узнавал весь свет, начиная от редакторов, заканчивая самыми большими начальниками, до которых только он мог добраться.

Так в 1986-ом Эдуард Николаевич договорился с директором «Малыша» Валентином Макаровичем Майбородой в помещении издательства раз в неделю проводить семинар молодых писателей. Семинаристы занимались вечером, когда рабочий день в издательстве заканчивался. Это были Андрей Усачёв, Тим Собакин, Алёша Дмитриев, Марина Потоцкая, Марина Бородицкая, Марина Собе-Панек, Жанна Давитьянц и другие прекрасные люди, которые сегодня уже стали классиками. «Он много возился с нами, помогал делом», – говорил про Успенского Усачёв. И однажды я стала свидетельницей того, как Успенский буквально припёр к стенке директора «Малыша», потребовал с него дать обещание издать книжку каждого семинариста. Об этом обещании, на всякий случай, Успенский тут же рассказал всему свету, чтобы директор не решил передумать. Директору некуда было деваться, он сдержал своё слово, ближе к 89–91 гг. потихоньку повыходили тоненькие брошюрки с новыми именами! Это была настоящая победа, торжество справедливости! Трудно переоценить важность этого своевременного события для молодого писателя.

В книге к юбилею издательства «Малыш» Тим Собакин написал: «Вот был МАЛЫШ! Всем малышам Малыш. Так называлось издательство, в котором вышла моя первая книжка… Интересно, что меня не хотели печатать под именем Тим Собакин. Но – тут вмешался Эдуард Николаевич Успенский… Вспоминаю диалог с Успенским (истинно, было!)

Я: Может, убрать Собакина? А то не издадут.

ЭУ: Да ты хоть Пиписькином назовись. Обязаны издать!

И ведь издали же!!!»

Успенский возился со своими семинаристами, ему интересно было таскать их на радио, телевидение, «Союзмультфильм»…

В 2000-х появился Стас Востоков. Эдуард Николаевич ухватился за его талантливые стихи и рассказы и постоянно вдалбливал в редакторские головы: «Обратите внимание на Востокова, вы только почитайте его, очень способный!»

Ученики, их творческие успехи были важным пунктом жизненной программы Успенского.

А ещё Успенский помогал не только связями, знаниями и умениями. Каждый раз, когда бухгалтерия приглашала получить гонорар, он просил меня сопровождать его в кассу. Каждый раз он делил деньги на две части – большую заворачивал в газету или клал в пакет, меньшую запихивал в карман. Я как-то пошутила: побольше – себе, поменьше – жене?! – «Нет, эти деньги мне, – сказал он и потряс меньшей пачкой, – а вот эти… сейчас поеду в детский дом, отдам». Я прикусила язык.

А ещё – Эдуард Николаевич был борец. Бескомпромиссный и бесстрашный всю жизнь: он боролся с чиновниками всех властей, с Зампредом Комитета по печати, с КГБ, он был уверен, что его друга журналиста Юрия Щекочихина отравили сотрудники спецслужб.

Принципиальная позиция писателя не могла быть не замечена властями. Будучи великим детским писателем всех времён, Успенский практически не был отмечен государством. С одной стороны, эта несправедливость его страшно злила, с другой – власти будто боялись связываться с Успенским, чтобы в очередной раз не получить от него нагоняй. Я рада, что мы успели при жизни писателя в 2010 году буквально «впихнуть» ему премию Правительства РФ в области культуры за книгу «Истории про девочку со странным именем». А также в 2015 году – премию имени Льва Копелева за борьбу за мир и права человека. Спасибо Аллочке Куперман, организовавшей поездку Эдуарда Николаевича в Германию за этой наградой.

Часто в стенах издательства в присутствии самого младшего персонала он ругал Сергея Владимировича Михалкова. Но Михалков тоже приезжал к нам, мы его тоже постоянно издавали. Поэтому в очередной раз, после произнесённой тирады, я сказала Эдуарду Николаевичу, что, мол, хватит уже ругать старика, тем более в присутствии юных редакторов. «Они тоже должны знать!» – не останавливался Успенский. – Я вышла из комнаты и пошла по длинному коридору в туалетную комнату. А коридор у нас на проезде Ольминского был длинный-длинный. Эдуард Николаевич бежал за мной по коридору, подпрыгивая от эмоций и выкрикивая ругательства в мой адрес. На крики из редакций стали высовываться головы. Я развернулась, глядя в глаза, сказала Успенскому: «Можете ругаться на меня сколько угодно, но в хрестоматии будете стоять рядом с Михалковым», и закрыла за собой дверь. Эдуард Николаевич побушевал-побушевал и некоторое время со мной не разговаривал. А когда начал, эта тема больше не поднималась.

Ещё ни слова не написала я о литературном секретаре Успенского – Галилове Анатолии Юрьевиче, хотя он был важной фигурой и абсолютно верным Успенскому человеком. Он всегда сопровождал писателя, поэтому я долго думала, что это его основная работа – вести дела Э. Н. Успенского. Но, когда мы подружились, я узнала, что он трудится помощником депутата Государственной думы Юрия Петровича Щекочихина, а, вообще-то, в прошлом он – следователь по уголовным делам: въедливый, знакомый с малоизвестным по тем временам понятием «психология», умеющий найти подход к любому, входящий в высокие кабинеты уверенной походкой, заставляющий себя слушать. Анатолий Юрьевич часто помогал мне «разрулить» нестандартные ситуации, связанные с проектами Э. Н. Успенского и не только. Теперь я уже могу сказать, что была в курсе всех жизненных перипетий Эдуарда Николаевича, но кроме Галилова, никогда ни с кем не обсуждала их.

Мне посчастливилось поработать несколько лет редактором у Успенского, пока не занялась административными делами. С Эдуардом Николаевичем было интересно и, несмотря на нетерпение, он слушал мои замечания и задумывался. Но больше других редакторов он любил, уважал Светлану Младову, его редактора последние 15 лет. Свете он звонил ежедневно по несколько раз, и, если вдруг не дозванивался, перезванивал мне: «Где Света?» Со Светой он советовался, ей доверял… Это отношение было взаимным.

То, что сделал Успенский, другому хватило бы на несколько жизней. Наверное, поэтому он всё время спешил, торопился жить, успеть как можно больше.

Хотел написать книгу для взрослых и, после пристального изучения исторических документов, написал свою оригинальную версию событий Смутного времени «Лжедмитрий второй, настоящий» – от убийства в Угличе малолетнего царевича Дмитрия до убийства «Тушинского вора», выдававшего себя за сына Ивана Грозного. Хорошая книга. Но взрослый читатель не принял детского писателя всерьёз, Успенского расстраивал этот факт.

Не всё было в силах Э. Н. Успенского: сколько его помню, он пытался найти деньги для создания российского «Диснейленда». Даже купил землю в Краснодарском крае для этого. Чем наши дети хуже?

Пустота, образовавшаяся после ухода великого детского писателя, деятельного, любопытного ко всему новому, человека – Эдуарда Николаевича Успенского – невосполнима. Грустно

Михаил Салтыков

…И его роль в нашем воспитании

Поколение моих сверстников к середине 70-х доросло до старшего школьного, а затем и студенческого возраста – так сказать, созрело для понимания серьёзной литературы и, конечно, пребывало в уверенности, что Чуковский, Маршак, Барто – это уже пройденный этап. Но поскольку все мы поголовно были вольнодумцами и кухонными диссидентами, нас привлекало всё хулиганское. В детской литературе главным хулиганом являлся, безусловно, Эдуард Успенский. Иногда это было хулиганство мелкое – вроде в меру язвительных насмешек над пионерским сбором металлолома или мимолётных шуток «Радионяни». Но вот публичное заявление, что в мясе из магазина «костей больше», уже звучало прямо как социальный вызов. А «зря сирот не обижай – береги патроны» – это же чёрный юмор! (Садистские частушки войдут в моду несколько позже). А «Пластилиновая ворона» – чисто абсурдистское действо! (Хармса мы тогда ещё толком не пробовали)…

Словом, Успенский задержал нас в детской надолго, благодаря чему мы и к упомянутым классикам возвращались, находя у них то, чего не сыщешь в романах, поэмах и трагедиях. Мне это здорово помогло, когда меня в 1983-м взяли в художественную редакцию «Малыша». Худредов не очень допускали до авторов, поэтому Успенского я поначалу видел на Бутырском валу только проходящим по коридору, где располагалась часть редакторского состава – ну, и ещё на выставках его друзей-художников, где он во время официальной части непременно говорил что-нибудь такое, отчего все начинали смущённо хихикать. А познакомился с ним, когда мы готовили книжки-картонки с историями про девочку Веру и обезьянку Анфису, которые они сочиняли вместе с Виктором Чижиковым.

Но к этому времени я, к счастью, уже понимал, что это за явление – поэт Успенский, и помогла в этом книга «Если был бы я девчонкой» с рисунками Олега Зотова, которую мы готовили к переизданию. На мой взгляд, в неё входят лучшие его стихи (ясное дело, не все). Сразу попал на стишок «Жил-был слонёнок» – так вот откуда появилась «Пластилиновая ворона»! Увидел «Рыболова» – так вот на чьи слова та песенка в стиле кантри!.. В общем, прочёл все остальные – и ахнул. Здесь уже не было хулиганства, в них звучало приглашение смеясь говорить о серьёзных вещах, они не просто смешили, а незаметно учили тому, что Юлий Ким назвал «вольнодумной глубиной» – причём не столько детей, сколько их родителей. А ещё приучали воспринимать юмор не как насмешку, но как способ познания мира, и относиться к смеху как к проявлению радости этого познания. А дети – они просто запомнят смешной текст, зато со временем, в нужный момент, глядишь, в памяти и всплывут по мере надобности или академик Иванов, или запасливый рыбак, или даже папа-осьминог, и может быть, помогут сделать правильный выбор или хотя бы не делать глупостей – во всяком случае, хочется в это верить. Лично меня стихотворение «Бурёнушка» в своё время удержало от торопливых выводов по случаю крупных социальных преобразований в стране. Удивительно, как он ухитрился на такую празднично-вэдээнховскую тему сочинить по сути дела подлинно гуманистическую проповедь о любви к ближнему и дальнему, независимо от национальности и социальной принадлежности «И был он иностранец, но был он молодец!» – можно ли себе представить более жизнерадостный и оптимистичный финал рассказа о соревновании двух систем!.. Когда много лет спустя, уже в новом тысячелетии, я осмелился рассказать Эдуарду Николаевичу об этом забавном наблюдении, он отреагировал неожиданно серьёзно и в то же время не без явного удовольствия. «Ну вот, а сейчас не хотят её издавать – слишком советская! А тогда говорили – поправь, а то антисоветчина получилась. И пришлось, между прочим, кое-что подрезать…» К чести наших редакторов: они не только включили «Бурёнушку» в новый сборник, но и вставили сокращённое «кое-что» – ничего, кстати, особо антисоветского там не оказалось…

Ещё раз мне случилось «угодить» ему, когда мы собрались заказывать питерскому художнику Мише Беломлинскому рисовать его брошюру «Про Сидорова Вову» из трёх стихотворений. Незадолго до этого вышел одноимённый мультфильм, зашёл разговор о том, как бы не повториться, и я клятвенно пообещал, что прослежу за этим, хотя, по-моему, это лучшая экранизация Успенского. Эдуард Николаевич удивленно посмотрел на меня – «Надо же, и я так считаю! А то все – «Простоквашино», «Простоквашино»! Там же просто текст произносят, а Назаров всё время чего-то придумывал, каждую хохму обыгрывал. И Юрский прочёл здорово…» После такого совпадения вкусов он даже давал мне читать некоторые спорные рукописи, не то чтобы советовался – куда там – а, видимо, его просто интересовало мнение какого-нибудь «детского книжника», но при этом не литератора.

Как-то у нас решили издать его забытую пьесу «Остров учёных». Сроки были сжатые, гонорар тоже, все приличные художники заняты, и я рискнул попробовать сам. Книжка получилась какая-то несчастливая. Рисунки автору понравились, даже своё слегка карикатурное изображение он одобрил (поскольку вообще довольно терпимо относился к многочисленным шаржам на него). Но так случилось, что на фабрике неправильно расставили рисунки, а главное – была допущена вопиющая «конъюнктурная» нелепость, из-за которой весь тираж отослали куда подальше и там тихо продали. Так что книжку практически никто не видел. Зато для бедного иллюстратора это был славный повод порезвиться и снова вспомнить Успенского-хулигана – в тексте и тема «пиянства» проскочила, и фривольные шутки, и уж совсем толстый намёк на милые детские непристойности («Не ходите, дети, в класс, ваш учитель… Фантомас!»)… Словно в шестидесятые заглянул!

Совсем недавно в гостях у Вити Чижикова вспоминали Эдуарда Николаевича и припомнили те самые картонки про Веру и Анфису. Это были короткие истории, которые Успенский потом развернул, дополнил и сложил в целую книгу. В 80-х вышли три книжечки, а ведь была и четвёртая, её Витя не успел даже начать рисовать, поскольку линию картонных изданий прикрыли за нерентабельностью, а потом и рукопись затерялась. Столько лет прошло, и автора уже нет, но у меня в голове что-то застряло, и мы вместе с хозяином дома восстановили тот самый первоначальный короткий вариант. Выглядело это примерно так:

В городской порт прибыл корабль, гружённый бананами (на периферии они были дефицитом). И Верина школьная учительница решила провести такой «показательный» урок: она посадит Веру и Анфису перед большой связкой бананов, Анфиса, ясное дело, сразу схватит банан и станет его уплетать. И тогда учительница спросит: «Дети, кто, по-вашему, более развит – обезьяна или человек?» И дети дружно скажут: «Человек!» «Правильно, а почему? А потому что человек не станет первым хватать еду, да ещё руками – во-первых, неприлично, во-вторых – негигиенично!»

Однако так уж вышло, что жители города, накупив бананов, стали дружно носить их Анфисе. «Наверное, думают, она по ним тоскует, как мы по солёным огурцам». А Вере бананов почти не досталось, поскольку она свои тоже отдавала Анфисе.

И вот начался урок. Вынесли бананы. А бедная Анфиса до того ими объелась, что смотреть на них не может. А Вера наоборот, тут же схватила один, очистила и вмиг съела. «Ну вот, дети, – машинально говорит растерявшаяся учительница, – кто более развит, обезьяна или человек?» И дети хором: «Человек!» «Почему?» – удивилась учительница. «А человек соображает быстрее!»

И вот таким образом первый урок по теории Дарвина не сорвался, а наоборот, прошёл очень удачно…

В нашей редакции, когда мы сидели в проезде Ольминского, над моим столом висел плакат художника Акопова «Боровск», замечательный по простоте замысла: десять рядов деревенских окон с резными наличниками по десять в каждом ряду – и всё. Зашёл Успенский, увидел – «Ох, какой плакат! А почему он здесь?» Объясняю – я, дескать, наполовину тамошний, у меня там жена, и дети там же родились, живут круглый год. «Так я, говорит, в Боровске часто бываю – пригласи, заеду!» – «Конечно, милости просим, только дом у нас старый-престарый, со всеми удобствами во дворе…» – «Да мне эти удобства… Ладно, уговорил, не приеду. А плакат такой где купить можно?» – «Только там, в книжном магазине, и то, наверное, уже разобрали. Но ничего, я купил с запасом, один подарю вам…» Подарил. А через несколько лет уже у него в Ватутинках вспомнили. «Ну, как там боровские окна?» – «Плохо с окнами, говорю, меняют на европейские!» – «А наличники?» – «Делают новые, но такие – лучше б вообще не делали…» И делюсь своей идеей сделать другой плакат, точно такой же по композиции, но с новыми «безглазыми» окнами – контраст будет ошеломляющий. «И давно придумал?» – «Да уж с год назад, всё никак не соберусь…» – «Ну, значит, и не соберёшься!» – «Да я уж действительно решил упростить, зато контраст усилить – там было сто окон, а тут оставить всего двадцать пять, но больших». И Эдуард Николаевич, помолчав: – «А знаешь что – я тебе, пожалуй, ещё лучше идею подкину: оставь вообще ОДНО ОКНО, но о-о-очень большое – во будет контраст!..»

Ну кто ещё так сумеет поставить точку и закрыть тему! И во всех его стихах последняя строка – главная, в ней то, ради чего стихотворение затевалось, его суть и главная идея. Она словно камень в Давидовой праще – раскачивается, потом раскручивается, а в конце вылетает и попадает точно в цель. Как тут не вспомнить других великих – Александра Сергеича: «А там пошлю наудалую – и горе нашему врагу!» – и Даниила Иваныча: «Стихи надо писать так, что если бросить стихотворение в окно, то стекло разобьётся». Вот и во всех концовках Успенского слышно какое-то весёлое торжество победителя – а побеждает всегда разум, иногда парадоксально, иногда иронично, порой даже недоумённо или растеряно, но всегда с надеждой. На что? Да не иначе как на встречный разум читателя, вооружённый здравым оптимизмом и поэтическим чувством юмора. Поэтому все его лучшие стихи, да и не только стихи, – это приключения со счастливым концом, который особенно радует именно своей неожиданностью, даже если – «Мама в щёлку посмотрела, посмотрела, посмотрела, посмотрела… и решила: НЕ ПУСКАТЬ!»

Светлана Младова

* * *

С ЭН я познакомилась году в 2005. До этого в нашем издательстве с ним работала редактор Анна Митрохина (Кузнецова), и у них отношения складывались исключительно взаимоприятно. Но Аня ушла с работы, чтобы заниматься домом и ребёнком. Поэтому Успенский достался мне по настоянию главного редактора Ольги Муравьёвой. Я, надо сказать, сопротивлялась: Успенский мне не нравился ни как человек, ни как писатель. Ну то есть «Дядя Фёдор…», конечно, классика и «Крокодил Гена» – прекрасен, но остальное, особенно последние произведения, – это авангард, который не казался мне «детской литературой».

Мне не нравилось, что он врывается в редакцию и бесцеремонно окучивает молоденьких редакторш (1. Они разбегались, как только слышали, что У. в издательстве. 2. Можете считать, что это была ревность). Не нравился его напор. Не нравилась его Элеонора (немедленно прозванная в нашей редакции Щукой). Не нравились последние стихи, особенно эти:

Средневековая история

– Давайте растопим огонь,

Я видеть вас всех очень рад.

У пирата по имени Конь

Был конь по кличке Пират.

Если в море на шхуне

Пират уходил,

То конь одиноко у моря бродил.

А если Конь наш

Домой приезжал,

Пират всегда очень весело ржал.

На весь залив он кричал:

– Иго-го! —

При виде хозяина своего.

И пират говорил, что:

– Ржанье Коня —

Лучшая музыка для меня.

Конь восхищался Пиратом,

Считал его другом и братом.

Пират восхищался Конём,

Всё время думал о нём:

– О, боги! О небеса!

Когда же он даст мне овса?

Понятно, что Конь на коне верхом

Выглядел чистой воды женихом.

А рядом с таверной красотка жила,

Она для пирата невестой была.

Красавицу звали Мери,

И был у неё мерин.

И был он вовсе не сивый,

А очень большой и красивый.

Ходил он за ней следом,

И звали его Дедом,

А иногда и Отцом,

Потому что он был молодцом.

И вот, друзья, как-то раз

Молодые собрались в Загс.

И Конь поскакал к невесте,

Чтоб вовремя быть на месте…

Он спрыгнул с Пирата

И на ноги встал,

Как будто совсем,

Ну, совсем, не устал.

Пират же, весь в мыле и пене,

Сразу упал на колени.

К Коню в подвенечном платье

Мери бежит в объятья.

И говорит ему Мери

Примерно в таком размере:

– Мой милый,

Твой конь

Уж совсем

Не ходок,

Оттащи его поскорей

В холодок.

Давай запряжём Отца

И полетим от крыльца.

Пират мозги напрягает:

– Да кто же отцов запрягает?

Нет, Мери, моя,

Я совсем не таков,

Я, Мери, привык уважать стариков.

– А я? Что ли я возражаю?

Я тоже их уважаю.

И всё же давай без истерии,

Нас мэр давно ждёт у мэрии.

– Запомнить прошу, Мария.

Не истерия, а истерия.

– Попрошу меня не учить,

А то можно и получить.

Иди, запрягай Старика,

А я причешусь пока.

И ровно через пять минут

На папу был надет хомут.

Вот гонят его к повозке,

А он всё роняет слёзки.

Пират говорит сердито:

– Давай, шевели копыта.

Пираты – народ грубоватый,

На то они и пираты.

Тут Мери прыг-скок на крыльцо…

У неё исказилось лицо:

– И что же у нас за народец?

Что ни человек, то уродец.

Что ты устроил, шляпа!

Ведь это же мой папа!

Тут Конь разозлился серьёзно

И заявляет грозно:

– Зачем это ты обзываешься,

На ссору со мной нарываешься?

Я думал, у вас под венцы

Влюблённых везут отцы —

Такой обычай народный,

Красивый и благородный.

В Мери тоже

Проснулась злость:

– Ну, это ты, мой милёночек, брось!

Не хочешь ли сам в эту бричку?

Не зря тебе дали кличку – «Конь».

Конь он и в Африке конь,

А папу мово не тронь.

Наш распрекрасный пират

Свадьбе уже не рад:

– Спасибо, что ты намерена

Меня запрягать вместо мерина!

Ну, что ж! Я тебе услужу —

Я сам себя запряжу.

То есть себя запрягу…

И вместо коня побегу.

Он запрягается в бричку,

Хватает невесту, как птичку,

И лёгкою быстрой рысцой,

Лёгкой покрытый пыльцой.

И вот живой еле-еле

Он достигает цели.

Под разные крики и вопли,

Бедный, роняет оглобли.

Из ушей его дым струится,

Он в женихи не годится.

– Отнесите меня в холодок,

Боюсь, я уже не ходок.

Глупость меня сгубила,

И плачет по мне могила.

И что же мы видим в итоге?

Мери идёт по дороге,

Она не похожа на птичку.

И молча толкает бричку

А в ней дохловатый жених.

Лежит он, болезнью прикованный,

Тихий и распластованный,

И сил у него никаких.

* * *

С тех пор его не зовут Конём.

А Мери всё-таки ездит на нём.

Держится он молодцом.

Он стал хорошим купцом,

Добрым и очень богатым,

И все зовут его Братом.

Тут бы и сказке конец,

И я попрощаться бы рад,

Но у купца по имени Брат

Был брат по кличке Купец.

* * *

Да, жизнь в те дальние века

Была, ей-Богу, не легка.

Люди друг друга лягали,

В кареты порой запрягали.

Слабым житья не давали.

В рабство за грош продавали,

Стыдно быть средневековыми,

Злыми и бестолковыми.

Нравился только его литературный секретарь Анатолий Юрьевич Галилов, какой-то удивительно мягкий, деликатный человек, с которым мы были на одной волне. Он звал меня почему-то Аидой, хотя ни к музыке, ни к Египту, ни даже к брюнеткам, не имею ни малейшего отношения. И я всегда удивлялась, ну как такой умный, тонкий человек может «брать на себя» Успенского?! Было видно, что для него это не просто работа.

Первая книга ЭН, над которой я работала, были «Новые русские сказки». Я, увидев текст, фыркнула в том смысле, что это очередной авторский пересказ русских сказок. Очень удобно создавать такие произведения – пересказывай себе то, что уже существует сотни лет, и ставь свое имя. Надо сказать, что ЭН, увидев мой текст на обложку, тоже фыркнул: «Ты подхватила мой стиль и ничего нового не сказала».

Немного позже я поняла, в чём смысл. Это был очень смешной, со скрытыми современными комментариями, пересказ русских сказок. А и правда, много ли мы в них понимаем, кто нам объяснит, что такое в хлам «износить пару железных башмаков»?

Прошла пара лет. Я редактировала его новые произведения. Он сопротивлялся. Особенно тяжело шёл «Карлсон». Когда я показала ЭН свою первую правку, он расхохотался, даже ещё не вникнув в суть: «Ну, Светик, ты даёшь! В моей рукописи на странице может быть одна правка. Ну две. А ты тут мне всю страницу разрисовала!» Ну на том редактирование и закончилось. (Кстати, Элеонора прекрасная предлагала мне быстренько обсудить с ЭН правку в машине, пока он будет ехать на стройку нового дома).

Понятно, что всё это не добавляло мне желания устанавливать с ЭН доверительные профессиональные отношения. На протяжении нескольких лет они больше походили на скрытое противостояние (однажды он меня страшно рассмешил, заявив, что я втихаря редактирую его классику – «Дядю Фёдора» и «Крокодила». Никаких доказательств, но обвинение было выдвинуто.).

Так бы, наверное, и продолжалось, но тут ЭН заболел. Вернее, мы-то этого не знали. Он вернулся из Германии после лечения и позвонил мне с такими откровениями, которых я не ждала и не хотела. Это было не в русле наших отношений: кто я такая, чтобы быть арбитром в отношениях мужа и жены. Но вышло так, как вышло.

Мы стали много разговаривать. По телефону и в Троицке, куда он часто приглашал меня и Муравьёву. Тогда я узнала про его семью, маму, папу, братьев. Послевоенный московский двор. Собак. Побег из лагеря (пионерского). Пересечение Москвы-реки вплавь, чтобы попасть в зоопарк. И ещё в это время я редактировала книгу Ханну Мякеля «Эдик». Там содержалось множество фактов из жизни ЭУ, но кроме того эта биография, написанная иностранным гражданином и писателем, можно сказать, классиком финской литературы, была очень тёплой, глубокой, прочувствованной, дружеской. Нежной, насмешливой. И я вдруг увидела настоящего Успенского.

Тогда же мы познакомились с девочками – Ирой и Светой. Боже, сколько нежности было в их отношениях! Когда я увидела, как Ира держит его за руку, чуть не заплакала. Очевидно было, что это главное в его жизни. Ирочка научилась водить! И как! Ну, может, не как Шумахер, но как прекрасный, уверенный профессионал! Каждый раз, садясь к ней в машину, думаю: вот девчонка, папина дочь!

Света совсем недавно получила диплом Ветеринарной академии. Очень нервничала, переживала, но всё получилось, она дипломированный специалист!

Обязана сказать, как Успенский относится к молодым талантам; он активно продвигал… Кого он только не продвигал!.. Говорил о тех, кому нужна профессиональная помощь. Совершенно не похоже на обычное писательское поведение – ревнивы наши классики. И дальше было так же – он время от времени подкидывал мне тех, кто с его точки зрения заслуживал публикации.

…Однажды я наткнулась в одной из повестей ЭН («Дядя Фёдор идёт в школу, или Нэт из интернет») на диалог дяди Фёдора с одной негодяйкой о том, чего он хочет для Вселенной. Дядя Фёдор заявил, что мечтает добиться, чтобы у людей и зверей были равные права. Мне кажется, это заветная мысль Успенского – совершенно детская и глубоко человеческая. Может быть, именно благодаря этой идее он стал очень хорошим детским писателем. И продолжал быть ребёнком, бесстрашным и вредным подростком, в обычной жизни.

Собственно, эта мысль присутствует практически во всех его произведениях, начиная с «Крокодила Гены» и Простоквашино, продолжаясь в «Меховом интернате», «Жаб Жабыче», получая расширенное толкование в «Камнегрызе».

Я бы хотела быть такой же храброй, как Успенский.

Екатерина Муратова

Удивительный человек

(Впервые опубликовано в журнале «Матроскин», г. Рига)

Когда Эдуард Успенский впервые увидел иллюстрации Екатерины Муратовой к одной из своих сказок, он воскликнул: «Вот как надо иллюстрировать мои книги!» И обратился к редакторам: «Не отпускайте Катю никуда!» С тех пор Муратова оформила несколько книг Эдуарда Николаевича. А в аннотации к книжке «25 профессий Маши Филипенко» говорится, что Успенский назвал Екатерину Муратову своим любимым художником. Слово – Екатерине.

Первый раз я встретилась с Эдуардом Николаевичем лицом к лицу в издательстве АСТ, когда с моими иллюстрациями вышла книга «25 профессий Маши Филипенко». Успенский нахваливал рисунки. Мне было очень неловко, я сидела красная, как помидор, но слышать слова писателя было лестно. А потом, когда готовилась к печати другая книга, он сказал: «Обязательно дайте иллюстрировать тоже Кате».

Книга «Старые сказки на новый лад» акварелью написана. В свою очередь, в книге «25 профессий Маши Филипенко» – смешанная техника. Когда появилась идея проиллюстрировать «Историю про девочку со странным именем», в планах издательства книга не стояла. Успенский лично заплатил мне за рисунки. Я сделала иллюстрации, макет и успела перед его кончиной показать по интернету несколько рисунков, он был очень доволен, говорил: «Как вам удаётся жить в этом рассказе!»

В его книгах меня всегда вдохновляли маленькие заметки. Например, у Успенского написано: «Строгая как сабля товарищ Сабинова» и ты сразу понимаешь, как надо рисовать. В то же время, в его текстах большой простор для творчества.

Однажды Эдуард Николаевич сказал мне: «Катя, это хорошо, что вы от себя добавляете, не иллюстрируете буквально. Дополняете мою историю. Вы её продолжаете, расширяете и сопровождаете какими-то деталями. Мне это нравится». Удивительный человек!

Читать книги Успенского безумно интересно, весело, задорно и легко. Он спасает детей от любой скуки, от любых обид. Если у ребёнка плохое настроение, что-то не получается, пусть почитает книжку Успенского и нарисует её героев. Тексты Эдуарда Николаевича очень вдохновляют!

Александр Шевченко

По Арбату шёл волшебник…

Эдуард Николаевич Успенский, без малейшего преувеличения, – Солнце детской литературы, мультипликации, теле-радио программ для детей, театра и кино… Яркий, весёлый, озорной, Сказочник с большой буквы!

1990-й год. Я, офицер Советской армии, в очередной раз мучительно решаю резко изменить свою жизнь и вернуться к рисованию.

Я желал этой встречи… И она произошла!

По улице Арбат солнечным летним днём шёл Волшебник, подвижный, невысокий, весело улыбающийся, в сопровождении двух явно иностранцев, по одежде, по поведению и по говору.

Я знал его имя, знал фамилию, но не знал отчества:

– Извините, Эдуард… не знаю Вашего отчества!

– Николаевич! – выпалил Успенский.

Это был ОН!

– Спасибо… Эдуард Николаевич! Я давно и радостно слежу за вашим творчеством, и мне очень нравится всё, что вы делаете и пишете! Слышал, вы планируете создать детское издательство «САМОВАР», и очень хочу быть полезным издательству.

– И чем, собственно, вы могли бы быть полезны? – В глазах Успенского блеснули весёлые искорки.

– Я люблю и хочу рисовать и мог бы попробовать делать книжные иллюстрации…

С того лета 1990-го у нас с Эдуардом Николаевичем Успенским сложились очень доверительные, дружеские, деловые отношения. Мы вместе строили «САМОВАР», я иллюстрировал его новые книги, участвовал в первых выпусках и концертах популярной радиопрограммы Радио России «В нашу гавань заходили корабли». Мы дружили семьями, встречались, созванивались по многу раз в день, решая организационные вопросы издательства, обсуждая новые книги, новых авторов, путешествуя с выступлениями по стране. Успенский был энергичен, напорист, весел!

– Я знаю, что вы относитесь ко мне с глубоко скрытой симпатией! – говорил Эдуард Николаевич очередному выходящему из себя чиновнику, которого он ставил в тупик и доводил до истерики своим любимым вопросом: «А почему нельзя?».

При Успенском нельзя было говорить слово НЕЛЬЗЯ! Он сразу «налетал коршуном» на сказавшего, впивался вопросом: «Почему нельзя?».

Эдуард Николаевич пытался добиться разумного объяснения и, как правило, не получал его, заставляя всех окружающих осознать, что этот запрет, как минимум, глупость, а как максимум – подлость и насилие!

Формально можно сказать, что моя жизнь поделилась на две части: до встречи с Э.Н. Успенским и после… И сегодняшняя моя жизнь (работа издательства, мои интересы, проекты, мой круг близких друзей…) сложилась так во многом благодаря Успенскому.

Наверное, многим будут интересны и полезны некоторые жизненные правила Эдуарда Николаевича, которые я запомнил из наших многочисленных «жизненных» бесед и которых, в свою очередь, я тоже стал придерживаться. Вот некоторые из них:

• «Идея пришла, загорелся, начал писать… Что-то отвлекло, переключился, остыл, нет желания возвращаться к начатому, уже и не нравится сделанное… Нет! Начал – доделай до конца, а потом будешь решать, нравится или не нравится…»

• «Важно всегда вовремя уходить с приёмов и из гостей, пока не началось «Ты меня уважаешь?» и не началась стадия панибратства».

Панибратства Эдуард Николаевич не терпел! Моя глупая попытка обращаться к нему «Николаич», была Успенским резко и даже жёстко пресечена. А ещё он не терпел никаких наград!

• «Ты говоришь «нехороший человек», но он к тебе тянется, ты можешь на него положительно повлиять… А оттолкнёшь, он прибьётся к плохим, потеряется шанс его изменить…»

По убеждению Успенского, условно, 5 % людей – хорошие, и они остаются таковыми независимо от обстоятельств и времени, ещё 5 % – плохие, тоже навсегда… А вот оставшиеся 90 % – никакие, «неопределившиеся»… И если обществом будут управлять хорошие, то эти 90 % тоже будут хорошими и, соответственно, наоборот!

• «Не мучай себя долго с решением какого-то сложного, важного вопроса, не трать на это время и душевные силы. Выбирай решение, которое кажется верным, и забудь думать об этом. Что бы ты ни решил, будет так, как будет, и жизнь всё равно приведёт тебя в заданную точку…»

• «Не обращаю внимания на гороскопы, не читаю их… Но, если чувствую, что всё с утра ладится, день плодотворный и успешный, стараюсь решить безотлагательно как можно больше накопившихся проблем…»

В 1995 году Успенский решил уйти из «САМОВАРА», его утомили и уже раздражали организационные, производственные, финансовые вопросы, которых становилось всё больше и больше. Он вернулся в «свободное творческое плавание»… Видеться и общаться мы стали реже.

Своей жизнью и творчеством Эдуард Николаевич Успенский очень многим светил, многих согревал, но приближаться слишком близко к нему было опасно, можно было обжечься. Это, по-видимому, свойство всех гениев…

Михаил Першин

Пятница – праздничный день

Начать свои воспоминания об Эдуарде Успенском хочу с НЕвоспоминания.

Что я имею в виду? В силу обстоятельств мне в последнее время приходится довольно много сталкиваться как с воспоминаниями тех, кто знал Эдуарда Николаевича (причём для большинства из них он был просто Эдиком), так и с рефлексией его читателей и зрителей. Эта масса устных и письменных текстов даёт довольно противоречивый портрет, но в одном все их авторы едины – это портрет классика, создавшего литературные шедевры и великие, выражаясь современным языком, медиапроекты в 60-х, 70-х и так далее годах прошлого века. Самый «свежий» вклад Успенского в наш духовный мир, судя по этим воспоминаниям, – «Гавань», благополучно почившая несколько лет назад да и в эпоху своего расцвета эксплуатировавшая ностальгические воспоминания людей как минимум среднего возраста.

Зачастую можно сталкиваться с таким мнением, что Успенский к концу своей жизни только развивал, с бо́льшим или меньшим успехом, созданное раньше. Слушаю я это, читаю такие высказывания, и охватывает меня даже не огорчение, не возмущение, а удивление. Люди! Слепы ли вы? Ленивы ли и нелюбопытны, по словам классика? Или просто не можете выбраться из раковины своих застарелых представлений? Впрочем, последнее – то же самое, что лень и нелюбопытство.

Да, Успенский – автор «Чебурашки» и «Дяди Фёдора», «Радионяни» и «АБВГДЕйки», «Рыжего-конопатого» и «Пластилиновой вороны», но это – дело прошлого. А ведь он и на грани XXI века создал шедевр – потрясающую книгу о Жаб Жабыче Сковородкине! Причём создал, не расплескав ни капли своего таланта, не растеряв ни грамма остроумия и ни на йоту не лишившись умения разговаривать с младшим поколением. Более того, все эти качества окрепли и возмужали, а круг тем, на которые он готов говорить с подростком (а это книга для подростков) колоссальным образом расширился.

К сожалению, стремясь расширить аудиторию, издатели позиционировали «Жаб Жабыча» как книгу для малышей, из-за чего она не дошла до своего настоящего читателя и вызывала отторжение у родителей дошкольников, которые оказались основными её покупателями. Но мы-то, люди, мало-мальски разбирающиеся в литературе, должны понимать, что к чему, вне зависимости от того, какая цифра стоит перед плюсиком в графе возрастной категории!

Великий вклад Успенского в нашу детскую литературу в том, что он первым отказался от деления тем на детские и недетские. До него деньги (в детских книжках, разумеется) брались из ниоткуда, на стенах под картинами не было дыр, а мясо в магазинах продавалось без костей. И то, что эти деньги, дыры и кости появились на страницах детской книги, стало колоссальным прорывом не только для читателей, но и главным образом – для писателей: «Оказывается, и так можно!..»

Однако очевидно, что и Успенский не мог тогда говорить ОБО ВСЁМ. Даже на страницах его книг не было ни партсобраний, ни блата и спекуляции, ни убогой пропаганды, ни дефицита (мясо без костей могло восприниматься в лучшем случае как эвфемизм в стране, половина которой и с костями-то мясо видела лишь по красным дням календаря). И если взрослые всё же вычитывали какие-то намёки в текстах Успенского, то до детей они совершенно не доходили (в обоих смыслах этого слова).

Но вот появился «Жаб Жабыч»! И вместе с ним – разговор с детьми о таких вещах, как пиар, политика и даже, страшно сказать, секс – причём на том уровне юмора и метафорического обобщения, на который был способен только Успенский. Да, есть книги современных авторов, затрагивающие эти темы, но это, по сути, взрослые книги, хуже или лучше переложенные на детский язык. Книга же Успенского – детская и по языку, и по сути, и по духу. Это новый, гигантский шаг в том направлении, по которому он следовал в течение полувека, – в направлении уничтожения барьеров, которые воздвигнуты на пути честного и открытого разговора с ребёнком на любые темы. Причина появления этих барьеров – в нашем неумении говорить с ним: мы не можем найти подход к теме – следовательно, она нас пугает, следовательно, мы объявляем её запретной, недетской. А Эдуард Николаевич – МОГ! И сохранил эту способность до конца жизни!

Мало того, Успенский, как всегда, опередил время. В самом деле, он показал нам, как можно и нужно говорить с детьми на – скажу обобщённо – общественно-политические темы. И что? Кто-то подхватил это? Нет! Одни, так называемые прогрессисты, продолжают пичкать детей лайт-версиями взрослых рассуждений, другие – остаются в убеждении, что это вообще не детские темы. Что же остаётся тем, кто, как я, понимает, что́ совершил Эдуард Николаевич? Только уверенность, что время всё расставит по местам.

И не говорите, что Успенский – великий писатель XX века. Успенский – великий писатель XX и XXI веков!

Ну а теперь позволю себе немного воспоминаний – в обычном смысле этого слова.

Когда Андрей Усачёв спросил, не хочу ли я поработать главным редактором детского журнала, я даже толком ответить не мог: слова застряли у меня где-то на уровне бронхов. Но совсем лишился я дара речи (хотя, надо признаться, и ненадолго), услышав, что речь идёт о журнале «Простоквашино» и работе с Эдуардом Успенским, с которым я к тому времени не был знаком лично.

У Успенского возник конфликт с издательством, выпускавшим журнал, и именно из-за главного редактора. Дело было не в каких-то принципиальных, идейных или художественных разногласиях, а в обычной нестыковке, как если включить прибор на 127 вольт в 220-вольтовую сеть. Мозг Эдуарда Николаевича работал со скоростью, несравненно большей, чем у обычного человека, а моим предшественником на посту главреда оказался человек симпатичный, толковый, но чрез-вы-чай-но флегматичный. Каждая медлительно произнесённая им фраза – да что там фраза, каждый вдох и выдох! – вызывали у молниеносного классика вспышку раздражения, сравнимую с той, что возникает в приведённом мной примере из электротехники.

Мы с женой заехали к Усачёвым с невинной целью поздравить Андрея с днём рождения на следующий день после того, как директор издательства поделился с ним проблемой в надежде, что тот порекомендует кого-то на взрывоопасный пост. Как видно, не только браки заключаются на небесах!

Ещё через день я был в издательстве и знакомился с директором и своей будущей руководительницей. Обе беседы прошли весьма успешно, но и он, и она произнесли одну и ту же, странную, на мой взгляд, фразу («Если вы понравитесь Успенскому…») с такой озабоченностью, что становилось ясно: пройти это испытание будет ох как непросто. Странность (в моих глазах) заключалась в том, что я не мог взять в толк, с чего это я вдруг не понравлюсь.

Решающая встреча была назначена на пятницу в 15:00. Ни разу за 60 с лишним лет своей жизни, ни до, ни после, мне не удалось явиться с такой точностью: я нажал на кнопку звонка в то мгновение, когда секундная стрелка коснулась 12.

Дверь открыл сам Эдуард Николаевич: не мудрено, так как в квартире больше никого не было. Представители издательства оказались не столь пунктуальны, и у нас образовалось около получаса на общение. Взаимопонимание оказалось полным (и, кстати, почти мгновенным), что подтвердили следующие три года моей работы в журнале да и наше дальнейшее неформальное общение.

Мы вдвоём много чего напридумали, взаимно подогревая фантазию, чтобы сделать журнал непохожим на другие. Не сужу, насколько нам это удалось, но мы старались. Как-то нас пригласили на «Эхо Москвы». Мы, перебивая друг друга, делились планами и фонтанировали идеями, и после передачи сын сказал мне: «Такое впечатление, что говорили два городских сумасшедших». Что ж, отчасти так оно и было.

Если не считать постоянного телефонно-мэйлового общения, наши встречи продолжались по пятницам: Успенский, живший за городом, приезжал в Москву на радиопередачу «Гавани», а до этого в течение нескольких часов принимал гостей в своём московском офисе – том самом, где мне удалось однажды блеснуть пунктуальностью.

Когда мы с Аей эН, редактором журнала «Чебурашка», выходившего в том же издательстве, собирались на эти встречи, коллеги провожали нас, как обречённых на верную гибель разведчиков, идущих на последнее задание. Нас ободряли, а в глазах читалось искреннее сочувствие и отчасти даже скорбь. Мы, разумеется, не возражали и делали вид, что сами весьма озабочены, что делало нас в глазах руководства героями, ложащимися на амбразуру. Не знаю, как для Аи, но для меня это был еженедельный праздник.

Увы, я слишком хорошо справился со своей задачей, которую видел в том, чтобы максимально развести Успенского и издательство. В результате обе стороны конфликта общались только со мной, и спустя несколько месяцев все прежние проблемы исчезли, новые мне удавалось разруливать по мере назревания, а о самых конфликтогенных моментах и взаимных претензиях они просто не узнавали.

Кажется, всё отлично, да? С другим человеком это было бы так, но Успенский не представлял себе жизни без борьбы. Как только работа над журналом втекла в спокойное бесконфликтное русло, Эдуард Николаевич… потерял к ней интерес. Он мне доверял, я делал всё что хотел, а когда начальству что-то не очень нравилось, говорил: «Успенский это одобрил», – и оно скрепя сердце соглашалось. Только если какой-то материал вызывал сомнение у меня самого, я советовался с шеф-редактором, но это случалось довольно редко. Мне работалось спокойно и… уныловато. Впрочем, я старался изобретать поводы для встреч: то фотосессию затею, то ещё что-то.

Чем мне удалось заслужить доверие Эдуарда Николаевича? Думаю, отсутствием как подобострастия, так и амикошонства. Он отлично знал себе цену и терпеть не мог, когда с ним общались, как… Трудно подобрать определение, сформулирую: …как с обычным человеком. (Он и не был обычным: общаясь с ним, я постоянно ощущал, что это «существо из другого теста».) Но и подобострастие, готовность поддакивать, из почтения соглашаться со всем, что он говорит и делает, выводили его из себя.

Кто-то принёс на одну из пятничных посиделок подборку стихов молодого поэта. Успенский просмотрел, взял ручку и написал на первом листе: «Это готовая книжка стихов. Её нужно печатать. Э. Успенский». В другой раз мы читали отличные стихи сегодня всем хорошо известной Галины Дядиной. Единственное, что вызвало некоторое смущение, – что в одном из них кошки произносят не привычное «мур», а «мыр» (там рифма «мир»). Битый час восемь или десять профессиональных литераторов, сидя вокруг большого стола, искали вариант строки с окончанием «ур» или «юр». Сперва все были уверены, что справиться с этой задачей – дело плёвое, но чем дальше, тем яснее становилось, что её невозможно решить, не нарушив стройности всей поэтической конструкции. Эдуард Николаевич бился вместе со всеми и вместе со всеми огорчился неудачей. В таких ситуациях он был первым среди равных и, если другой предлагал что-то лучшее, чем он, с готовностью принимал этот вариант. Нет, готовность – не то слово: он радовался чужой находке как минимум не меньше, чем своей.

И ещё один эпизод, в котором проявилось тончайшее чувство стиля Успенского, а также его скорость, говоря компьютерным языком, обработки информации. В ту пору, когда мы уже не согласовывали каждый материал, я принёс ему отпечатанный номер журнала с прекрасным стихотворением-стилизацией и в нём очень смешно, звучным гекзаметром, с псевдо-гомеровскими метафорами и образами описывалась драка между школьниками[7]. Огромный текст: разворот, от верха до низу заполненный строками почти прозаической длины! Эдуард Николаевич развернул номер и тут же – тут же! – ткнул пальцем: «Это неточно!» Он мгновенно выхватил глазом слова «Разыгралася силушка», уместное в русской былине, но никак не в эпосе Древней Эллады.

Я познакомился с Успенским, будучи вполне сложившимся литератором со своим стилем и языком, но даже меня общение с ним изменило: избавило от, я бы сказал, литературный предрассудков, дало какую-то свободу писательского дыхания.

Свобода – вот то главное слово, которое могло бы определить Эдуарда Николаевича. Свобода от привычных благоглупостей, от условностей любого рода, от «Так себя не ведут» и «Так не пишут», от чьих бы то ни было мнений, включая общественное мнение, если оно противоречило его взглядам. И это давало ему силу и право называть чёрное чёрным, а белое белым, талантливое талантливым, а бездарное бездарным. Именно эта свобода освобождала его от малейшего лицемерия, и когда кто-то говорит, что на людях он был одним, а за четырьмя стенами другим, это может вызвать только смех у знавших Успенского: он попросту не считал нужным притворяться лучшим, чем был. Точнее так: не существовало на свете того, перед кем он бы стал притворяться.

Он излучал свободу, как солнце – ультрафиолет. Для одних эти лучи были живительны, придавая им силы, других – обжигали. Мне повезло: я оказался в числе первых. Впрочем, это наши проблемы, а не его. Так же, кстати, как не проблема солнца – благо или вред мы извлекаем из его света.

Ая эН

Чебурашкины счастливые пятницы

Мне было без копеек сорок, когда мы надумали перебраться из подмосковного научного городка в Москву. Муж уже работал в столице, сын поступил в университет, а я решила уйти из физиков в лирики. Решение это было не спонтанным и вполне обоснованным: к этому моменту у меня вышли первые книги, набиралось несколько сотен публикаций в детских журналах… Хобби становилось новой специальностью. Но требовалось найти работу. Я принялась обзванивать издательства и редакции (поисковик работы в интернете в те годы ещё только набирал обороты, в основном всё решалось по телефону).

– Какое у вас образование?

– Физик. Кандидат наук.

– Опыт работы в СМИ есть?

– Нет.

– А лет вам, простите, сколько?

– Через месяц сорок…

– Пип…пип…пип…

«Пип-пип» – ещё ничего. Бывало и хуже:

– Девушка, вы ненормальная? А может, вас космонавтом на работу взять? Или президентом? Не звоните нам больше!

Мест, куда можно было попытаться пристроиться, оставалось всё меньше, и настроение моё становилось всё минорнее. В один из таких грустных дней мне позвонил Серёжа Переляев.

– Привет! – хмуро сказал Серёжа. – Слушай, я тут делаю Успенскому новый журнал, «Чебурашку». И мы туда взяли сразу два твоих рассказика. Из тех, что ты для «Простоквашино» присылала. Номер пока не вышел, но можешь приехать за гонораром… Тут копейки, но уж что есть.

Я поехала.

Моросил дождь. Дул ветер. Сережа нервно курил у входа в Издательский дом «Эгмонт Россия». Он протянул мне мятый конверт с двумя бумажками внутри и сообщил о том, что уходит.

– Больше года первый выпуск делаем. Не могу больше! По каждому слову целое разбирательство. Полгода стишок из двух строк утвердить не могли.

– Да ладно. А какой стишок?

– Маленький мальчик пошёл в туалет и просидел там до старости лет.

Я засмеялась:

– Прикольно! Неужели Успенскому не нравится?

– Да ему-то как раз нравится.

– Хым. Тебе не нравится?

– Мне-то как раз тоже нравится. Ой, всё. Короче, я ухожу.

Он достал из пачки новую сигарету. «Как можно уходить с такой прекрасной должности?» – подумала я.

– А хочешь на моё место?

– О! А! Ик! Да-а-а!

Я усиленно закивала.

– Ну так звони Эдику. Правда, он уже кого-то там нашёл…

– Ккк… как звонить? У меня и номера его нет. И вообще, мы только два раза виделись. На передаче «В нашу гавань»… Он как-то раз делал встречу с поэтами, мы там свои стихи читали, целая толпа детписов. И…

Серёжа уже понажимал кнопочки на своей мобилке и протянул её мне.

– Здравствуй, Серёжа… – усталым голосом сказал Успенский.

– Эдуард Николаевич, здравствуйте! Только это не Серёжа, это Ая! Ая эН. С его телефона. Вы меня помните?

– Ну, помню я тебя, Ая эН, – вздохнул Успенский. – И что ты от меня хочешь, Ая эН?

– Я хочу быть у вас главным редактором журнала «Чебурашка»! – выпалила я.

– Поздно, – отрезал Успенский. – Я уже нашёл человека. Раньше надо было звонить!

– Да я только минуту назад узнала… Простите за беспокойство…

– До свидания, Ая эН.

– До сви…

– Пип! Пип! Пип!

Постояла я ещё с Серёжей под дождём, пока он докуривал. И пошла себе домой. Там такая была маленькая улочка. Пустая почти всегда. Вела вверх, в горку. И вот я по ней, понуро, как та лошадка…

Не успела отойти на сто метров, как снизу:

– Айка-а-а!!! Вернись! Вернись!

Оглядываюсь. Стоит Серёжа и руками машет:

– Вернись! Тебя взяли!!!

За эти пять, максимум десять минут, Успенский успел: всё решить и переиграть; позвонить человеку, которого взял, и отказать ему; позвонить директору «Эгмонта» и сказать, что берёт меня; позвонить Сергею, чтобы он меня вернул. Оуч!!!

И… Какой же это был прекрасный, волшебный осенний день! Вы даже не представляете! Обалденный день! На улице, как на холсте картинном, неторопливый разговор ведя, осенние листочки серпантином нанизаны на лучики дождя… Песня, а не день!

…Почти в это же время произошла и смена редактора журнала «Простоквашино»: новым главредом стал Михаил Першин. Мы моментально подружились. Бывают люди, с кем словно в резонанс попадаешь – это оказался тот самый случай! С Успенским такого резонанса у меня не возникало, просто рядом с ним было очень комфортно. Мы встречались по пятницам – в этот день мы с Мишей отправлялись на литсоветы по нашим журналам. Часто, точнее, почти всегда, бывал на них Стас Востоков. Приезжали и художники, и авторы, и люди, которые не имели никакого отношения к журналам… Телефонов у Эдуарда Николаевича было то ли два, то ли три, и они звонили буквально раз в три минуты. Иногда он сбрасывал, иногда отвечал, иногда кричал в другую комнату: «Толя! Эля! Кто-нибудь! Возьмите! Я работаю!»

Мы обычно сидели в большой комнате за огромным «совещательным» столом. Поверхность его была полированная, и журналы с глянцевыми обложками спокойно могли долетать с одного торца до другого, словно ранее занимались фигурным катанием. Весело! Только однажды журнал полетел от Успенского ко мне не весело. Дело было так…

Первая часть истории. Тексты в номер я отбирала на своё усмотрение и приносила на одобрение. К моему выбору у Эдуарда Николаевича обычно претензий не было. Конечно, я учитывала его вкусы. Например, в стихах он желал видеть действо, драйв, а уже только после – рефлексию. И так далее. Речь сейчас не об этом. После утверждения текстов я искала художников. Эскизы будущих разворотов (изредка уже с черновой вёрсткой, которую я скоренько набрасывала в фотошопе) разбирались дольше и пристрастнее. Что-то нравилось, что-то отметалось, что-то отправлялось на доработку. В целом тоже проблем не было. И вот как-то раз, глядя на один разворот, большой такой картонный лист, полностью готовый, Успенский расплылся в довольной улыбке:

– Вот это здорово! Вот Ая молодец! Всё идеально! И света много, и пространство решено, и форма стиха обыграна. …Миша! Бери пример с Аи!

Вторая часть истории. Прошло чуть больше месяца. Журнал с тем разворотом вышел, и свежий номер я принесла на нашу очередную пятницу. Эдуард Николаевич был не в духе. Он полистал журнал и уставился на тот самый, где и света много, и пространство решено.

– Что это? – скривился Успенский. – Почему тут столько пустого места? Что это за художник? Почему вы это мне не показывали раньше?

И журнал полетел по столу-катку. Не фигуристом, а хоккеистом. Гол!

– Как не показывала? – удивилась я. – Вы видели, и вам понравилось!

– Мне понравилось?! – обалдел Успенский.

– Да! – закивали Миша и Стас.

– Не может быть! И что я сказал? И как я сказал?

– Вы сказали примерно так… – заявил Стас, взяв в руки злополучный журнал, откинувшись и покачиваясь на стуле, на задних его ножках. – Вот, Айка, молодец Айка! И света много, и вообще шедевр! Миша, учись выбирать художников! …Примерно так вы сказали.

Успенский засмеялся, почесал ухо и попросил, чтобы мы кинули в него журналом. Журнал полетел обратно. Прицельно рассмотрев злополучный разворот, мэтр сказал:

– Ума не приложу, как я мог это одобрить, а потом ещё и забыть! Ладно. А вроде и не плохо, да?

– Да отлично! – хором выдали мы. – И света много, и пространство решено, и форма стиха обыграна.

– Да ну вас! – фыркнул Успенский. – Несерьёзные вы люди, детские писатели! Зачем только я с вами связался? Делайте, что хотите, мне всё равно!

…Вскоре ему и в самом деле стало всё равно, он потерял интерес к журналам. Да и «Чебурашка» спустя некоторое время перестал выходить. Продавался от отлично, но были некоторые другие проблемы.

Кстати, образ Чебурашки в журнале отличался от привычного. Например, у него был полосатый пушистый хвост, как у котёнка. Читатели приняли такую трансформацию спокойно. Поступило лишь несколько звонков от возмущенных бабушек («Вы что, не знаете, как выглядит Чебурашка? А вот мы пока-а-жем Успенскому ваше творчество!» – «Да он в курсе, не волнуйтесь! Каждый номер одобряет, мы самоуправством не занимаемся!» – «Да? Ну тогда другое дело…») и агрессивного папы («Я на вас в суд подам за такого Чебура! На всех подам! Сегодня же!» – «Подавайте, это ваше право…»). Остальных нисколько не волновало, есть у малыша с круглыми ушами некруглый хвост или нет…

Так сложилось, что после «Чебурашки» я писала сценарии, а также была шеф-редактором познавательно-развлекательной телепередачи по произведениям Успенского «Советы профессора Чайникова». В этот процесс Эдуард Николаевич совсем уже не вмешивался, но передачи смотрел, во всяком случае, первые десять – точно. Всего вышло 52 серии, а занятная история получилось с самой первой серией. Успенский должен был сыграть сам себя. По моему сценарию. Встретиться со своими героями, о чём-то там с ними поговорить, представить их зрителям. Прежде чем садиться писать, я позвонила:

– Эдуард Николаевич, я планирую сделать так-то и так-то, как вы считаете…

– Ой, Айка, не морочь мне голову! Пиши как хочешь!

– Да, но это же вам на камеру говорить! Играть…

– Ну и что? Что я, не сыграю, что ты там напишешь на десять минут?!

– Да, но вдруг вам не понра…

– Понра! Пиши давай.

Хорошо-о-о. Я пишу, шлю ему. Он отвечает, мол, получил, прочёл, всё отлично.

День съёмки. Меня на площадке нет – я же сценарист, моё дело сделано, зачем мне там быть? Тем более суббота, выходной (а у меня по-прежнему полная загрузка в издательстве, одни журналы сменяются другими). Вдруг звонок продюсера, Ноны Агаджановой, а фоном – голос режиссёра, Дани Руденко. И они хором:

– Спасай!!! Успенский пришёл, по сценарию ничего не сказал, в камеру рукой помахал: здравствуйте дети, смотрите новую передачу и будьте счастливы! И ушёл. А у нас один съёмочный день. И нужен срочно текст минут на десять!

– Так у вас же в почте второй файл, – говорю я. – Со сценарием на тот случай, если Эдуард Николаевич вообще не придёт или скажет совсем не то.

Большой ребёнок. Быстрый. Умный. Активный.

Что-то из его творчества мне очень нравится, что-то не нравится совсем. Но в одном Эдуард Николаевич точно был гениален: он вовремя и умело понял, что эпоха просто-писателей прошла, что теперь хороший писатель должен быть ещё и хорошим менеджером, уметь себя подать и – да, продать. Такова жизнь. Которая у нас пока есть, а у него уже, увы, нет.

Вспоминая «чебурашкины пятницы» я жалею только об одном. Нам всем было так хорошо, что мы не думали о том, чтобы снять видео или на диктофон встречи записывать. Даже фотографию ни одну на память не сделали. Дураки.

Борис Львович

* * *

Успенский был человек боя! Он воевал постоянно и сразу на несколько фронтов. Это были и благородные войны – такие, например, как бой с Советской властью за авторские права, в результате которого его едва не запихнули в психушку с диагнозом «вялотекущая шизофрения».

А иногда вцеплялся в человека, который «ни сном, ни духом», и давай воевать! А через месяц остывал, забывал и опять становился с ним другом не разлей вода…

Я однажды спросил его: «Эдик, чего ты всё время воюешь? Брось ты это дело, не трать силы на ерунду…» – «Бор-ря! – прокричал он мне в трубку. – Если я с утра не знаю, с кем я сегодня воюю, мне скучно жить!» – «Эдик, – говорю, – ты же великий детский писатель. Пиши!» – «Я и пишу, – ответил он, – с восьми утра до одиннадцати! А потом ещё целый день что делать?»

Наши с ним отношения в этом смысле претерпевали соответствующие изменения. Вообще говоря, он очень ценил моё знание безмерного количества песен, умение найти к каждой, как говорят на эстраде, точный «ходильник» и реализовать его с успехом у публики. Когда Успенский был особо мной доволен, он пафосно произносил: «Львович – это наше всё!» Сам он петь не умел, знал не больше десятка песен, но это всё с лихвой перекрывалось тем, что он был Гений и Первооткрыватель – он «Нашу Гавань» придумал, создал и раскрутил. Я, зная ревнивый характер Успенского, факт его первенства всячески подчёркивал при каждом удобном случае. Но иногда приходилось ради дела отбрасывать политесные реверансы.

Приехали мы с «Гаванью» на гастроли в Америку. Первый концерт в Нью-Йорке, на Брайтоне, в «Миллениуме»: «тысячник» битком, билеты не дешёвые, по 50 баксов. Мы, как водится, все сидим на сцене – это был привычный Успенскому формат писательских встреч с народом. Он ведёт концерт, шутит-балагурит… и всё мимо. Я с ужасом вижу, как зал холодеет и отстраняется. Брайтонские евреи – публика особая. Придя домой, каждый из них снимет трубку и позвонит родне в соседние города: «Фира, ты взяла билет на «Гавань»? Так сдай, не ходи, я сегодня была – скучища!» И в Бостоне, Филадельфии, далее везде, – мы получим полупустые залы. Поняв это, я улучил удобную минуту, вылез с каким-то анекдотом и дальше по возможности «брал огонь на себя» – я хорошо знаю, как разговаривать с этой публикой. Когда в финале концерта я произнёс на идиш «Зай гезунд биз гундерт цванциг ёр унд хобн нахес фун ди киндер!» – «Чтоб вы все были здоровы до ста двадцати лет и имели счастье от детей!» – её никто не понял из сидящих на сцене, но хорошо понял зал и буквально взорвался аплодисментами. Мало того, особо эмоциональные зрители вскочили на подмостки начали меня качать…

Все гастроли Успенский был со мной предельно сух. По окончании поездки устроители организовали «гаванцам» пару дней отдыха – кажется, на океане, – а у меня начинались сьёмки, и я сразу же улетел в Москву.

На отдыхе Успенский устроил небольшое собрание. «Ребята, – спросил он, – не кажется вам, что Львович много на себя берёт? Он ведёт себя так, как будто он тут главный. Кто-нибудь может мне обьяснить, чего он такое делает, что ему такой успех?» По рассказам присутствовавших, была большая пауза, которую нарушил Максим Кривошеев. Он осторожно сказал: «Эдуард Николаевич, может, это потому, что мы все в тёмном, а Боря вышел в белом пиджаке?» – «А… может быть!» – неожиданно улыбнулся Успенский и разговор на эту тему закончил.

Мне, конечно, эту историю тут же рассказали, поэтому я не удивился, что мне никто из «Гавани» не звонит и на сьёмки не зовёт. Пока месяца через три не позвонил Успенский: «Боря, ты почему на программу не хочешь приходить?» – «Эдик, что значит «не хочешь», меня не зовёт никто…» – «А мне редакторы сказали, что тебе звонят, а ты отказываешься! Давай, завтра чтоб был!»

Встретились, обнялись, отсняли всё замечательно, потом выпили как следует в ресторане ЦДЛ… Великий детский писатель до конца дней своих был большой ребёнок.

Елена Успенская

Про цесарок, галку, ворону…

О птицах писателя вспоминает Елена Борисовна Успенская – заботливая жена и верный друг Эдуарда Николаевича.

Эдуард Николаевич любил собак и в птицах разбирался.

Как-то в Троицком я говорю: «Ухает птица какая-то, как сова, как филин: Ух! Ух!» Эдуард Николаевич поясняет: «Это не филин. Это лесной голубь». Потом мы эту птицу выследили, видели, где она приземлилась. Действительно, большой голубь. Серый самец с белым воротником.

Помнится, Эдуард Николаевич однажды узнал, что в селе Троицком Залесского района бабушек одолел колорадский жук. Никакого спасу! Ест ботву, чем уничтожает будущий урожай картофеля. Успенский выяснил, что колорадского жука поедают цесарки. Он немедля поехал на ферму в Загорск, откуда привёз яйца этой птицы. Поместили их в инкубатор. В современных инкубаторах программы обеспечивают весь процесс выведения цыплят. У нас был инкубатор, но давнишний, приходилось всё делать вручную. К примеру, когда птенцы начали выклёвываться, надо было в инкубаторе мокрые полотенца повсюду раскладывать, потому что на выходе цыплят из яйца должен быть особый режим влажности, иначе высохнет вся оболочка, и птенец не сможет её расклевать. Он клювом делает дырочку в яйце и ещё какое-то время в своём надколотом «домике» сидит. Только клювик высовывает иногда. Потом он расклёвывает скорлупу по окружности – она как шляпка – раз, снимается! И – вперёд!

Малыши были длинноногие с коричневыми полосками. Правда, слабые, первое время ноги у них разъезжались. Но выходили мы их.

Когда же цесарки подросли, отдали их бабулькам в Троицкое, чтобы птицы помогали им в сельском хозяйстве бороться с колорадским жуком.

А ещё галка у нас жила, по кличке Краля. Её, ещё галчонком, нам принесли мальчишки. Мы её выкармливали размоченным в молоке хлебом. Краля выросла, жила у нас долго. Ручная была. Хулиганила безумно. Садилась к женщинам на плечо и дергала за серёжку в ухе. Хотела получить украшение и утащить. Умывалась галка в аквариуме, на верхнем стекле которого было отверстие для кормёжки рыб. Так что она в него засовывала голову, потом резко вытаскивала и начинала ею крутить. Брызги разлетались во все стороны. Аквариум у нас стоял на кухне и галкины брызги попадали на каждого, кто находился неподалёку.

Вспоминается и ворона Варька. Она жила на улице и приходила в дом позавтракать. По утрам стучала клювом в дверь: пустите меня! Заходила в дом, ела из собачьих-кошачьих мисок. Никто её не обижал. У нас были две собаки и две кошки. Они считали Варьку своей. Вообще, тогда все дружили. Правда, вредным был попугай Стас. Каким-то образом он даже прокусил щёку Крале! Но ничего, вылечили её.

Рассказ о Стасе, попугае породы жако – особый, как и о крикливом индонезийском скворце Алче. И о попугаях Кузе (жако) и Карле (корелла), которые живут у нас сейчас. Их истории – впереди.

Владимир Войнович

(интервью М. Мокиенко)

– Как вы познакомились с Успенским?

Я в нашей стране долго отсутствовал, это были восьмидесятые годы, начало девяностых. А потом, когда вернулся в Советский Союз и восстанавливал какие-то связи, мне однажды позвонил Успенский по поводу какой-то моей вещи, которую он прочёл, и как-то хотел откликнуться.

Я очень обрадовался ему, потому что я знал, что он был любимым писателем моей дочери ещё до того, как мы уехали на Запад… Она ещё была маленькая, и кроме Крокодила Гены и других произведений, она очень любила стихотворение «Всем известный математик Академик Иванов ничего так не боялся, как больниц и докторов»… И я ему это сказал, каждому автору это приятно, хотя у него читателей и почитателей миллионы… но всё равно. Так мы по телефону познакомились. Очень скоро он мне позвонил и пригласил участвовать в Гавани. Чтоб я там что-то спел. Я сначала сильно возмутился, потому что я никогда не пел публично. Да ещё по телевидению. Я долго отпирался. Но Успенский – он человек упорный, если вцепился, то мёртвой хваткой. В конце концов он меня всё-таки вытащил. И я там у них выступал, что-то там пел, размахивал руками. После этого мы стали общаться. Я к нему, он ко мне. И так далее. Ну вот собственно и всё. Очень простое знакомство.

Когда мы познакомились, очень непростое время было. Но оно по-разному нами воспринималось. Потому что я-то вообще был изгнан из Советского Союза. Я был диссидентом. Вот говорят, лихие девяностые, но для меня это было время больших надежд. Я потому и вернулся. Я очень охотно вернулся с благополучного Запада. И попытался нырнуть в это всё, но это мне не совсем удалось. Перестроечные времена отражались в появлении такой передачи как «Гавань». Я не могу представить, чтобы такая передача появилась на телевидении в советские времена. Передача была вольная, хулиганская, бесцензурная. С приглашением всяких людей, которые в советское время были бы нежелательны. Сейчас они тоже нежелательны. Поэтому её, собственно, и закрыли. Так что я думаю, и для Успенского это время тоже было хорошим.

– Успенского много начали издавать в 90-е годы, большими тиражами. Почему, вы думаете, его герои стали так популярны в эти годы? И так до сих пор это и продолжается.

– Они были востребованы и раньше, но цензуры не стало, возникли коммерческие отношения. Его книги, помимо того, что они замечательны сами по себе, коммерчески были очень успешны, дети их любят, и взрослые любят. Вот Чебурашка, например, любимый герой многих взрослых. Поэтому, естественно, что успех был.

В Успенском сочетается писатель с изобретателем. Он же авиатор по образованию. Все его герои и сюжеты – это изобретения. Он брызжет идеями. Фонтан такой. Он придумывает необычных героев, необычные передачи. «АБВГДейка», например, «Наша Гавань». Для него это было хорошее время – 90-е годы. Потому что советская власть подавляла всякую инициативу человеческую, любые идеи.

– Человек он неуёмный. Расскажите про тот период его жизни, когда он чего-то добивался, писал письма.

– Я в тот период не был с ним знаком и знаю только по его рассказам. Он всё время жил в борьбе с кем-то, писал письма. С Михалковым, например, боролся. За квартиру боролся. Писал дерзкие, очень смешные письма. И даже ожидал, что его за это могут наказать. Но в конце концов, он побеждал. Он человек напористый, иначе бы всего этого и не добился. Почему я и говорю, что он изобретатель. У нас Кулибиным при жизни никогда не давали ходу. А он придумывал всякие новые идеи и новые подходы. Он писал письма насчёт квартиры в стихах. Это чиновника изумляло, может быть в ужас приводило, он не знал, как реагировать. Ему же тоже не хочется прослыть каким-то тупым чиновникам, а хочется показать, что и он не чужд…

Успенский – психолог. Он хорошо знает детскую психологию, ну а взрослые – это взрослые дети. Если покопаться, в каждом взрослом остаётся что-то детское. Поэтому как детский писатель он пролезает в душу каждого взрослого.

– Как вы относитесь, к тому, что современные дети не воспринимают живую книгу?

– С грустью, но что делать. Это прогресс такой. Дети получили айпады, айфоны, покемонов, всяекие игрушки, игралки. Ничего не поделаешь. Литераторам будущего надо как-то приспосабливаться и думать, как взаимодействовать с этими детьми.

– А нельзя детей просто заинтересовать хорошей литературой?

– Некоторые люди пытаются, применяют какие-то специальные методы. Например, стараются не покупать детям всю эту электронику, держать подальше от неё. А у других детей это есть, и ребёнок начинает страдать, если ему не дают и приходится довольствоваться книжками…

Нет, в малом возрасте дети ещё любят книжки, любят, когда им читают. Но уже тоже в каком-то другом виде. Теперь им сказки рассказывают не родители, а гаджеты. Нажмёшь кнопку, и тебе показывают Микки-Мауса там или Чебурашку. Всё больше визуально. Это новое. Ну что поделаешь. Я не отношусь к тем людям, которые говорят, что вот в наше время было хорошо, а теперь плохо. Прогресс дело хорошее, только когда он не касается войны.

– А как же Успенский? Он сам продвинутый, быстро освоил компьютер. Он мог придумать что-то?..

– Я вам так скажу: время уходит от нас. Ничего не поделаешь. Успенский был молодой, придумывал очень много. Он и сейчас придумывает. Но вот придумывать, как молодой Успенский придумывал, уже кто-то другой молодой должен.

Успенский – он ведь детский писатель, сказочник. Ему надо населять свой собственный мир элементами сказки. У него куча всяких животных дома: собаки, куры, гуси, игуана, ворон был замечательный, он летал по дому, садился на компьютер, чего-то там печатал. Разговаривал. Был похож на загадочное существо. Успенский естественно в этом пространстве пребывает. Одинаково общается с детьми и животными. Не сюсюкает с ними. Я вот, например, сюсюкаю со своей собачкой, а он нет. И они понимают, что он свой человек – и у животных, и у детей.

Потом мне ещё очень нравится его старая дача в Рузе – качели посреди комнаты. Его любовь к детям проявилась ещё и в том, что у него две дочки приёмные. Они его друзья. Он часто приезжает с ними к нам, и мы общаемся совершенно на равных. Он со всеми на равных. Контактный и заводной. «Гавань» жалко, такая передача была остроумная, интересная. Я у него пел раза три. Один раз сам и два раза с Горбачёвым. Вот Горбачёва притащил. Не каждому удаётся. Всё-таки бывший первый секретарь. Впрочем, это и заслуга Горбачёва тоже.

Он всегда придумывает что-нибудь этакое… Однажды приехал ко мне и оставил квадрацикл. Вот, говорит, катайтесь. И убежал. Я подумал-подумал, чего мне с ним делать? Пришлось кататься. И я стал ездить по посёлку, как старый дурак. На меня пальцами показывали. Я покатался некоторое время, потом отдал. Я хотел сам приехать отдать, но он побоялся, что мне придётся ехать по шоссе, всё-таки уже не тот возраст, и забрал на автобусе.

Потом пруд этот выкопал. И зовёт меня карасей ловить. Время от времени езжу. Ловим маленьких карасей. Я привожу, так наша помощница не знает, как их чистить, такие маленькие.

– Какая главная черта у Успенского?

– Предприимчивость. Она и в литературе проявляется, и во всём. И энергия. Предприимчивость и энергия. Когда он свободен от обязательств, ему обязательно нужно что-нибудь придумывать: или в литературе, или качели сделать, или пруд выкопать, или в Анапу уехать…

Борис Голдовский

Вместо предисловия

В конце 1980-х годов в предчувствии разудалых 90-х, Эдуард Николаевич мне радостно позвонил и сообщил, что в издательстве «Искусство» выходит книжка его пьес. А так как в ту пору мы часто общались (он написал кучу хороших пьес для Московского областного театра кукол, где я в то время тогда служил завлитом), попросил, чтобы я написал предисловие к этой его новой книге. Я легкомысленно согласился, но вскоре понял, что ничего торжественного написать не могу и не хочу, так как сам он – человек непредсказуемый, эксцентричный, яркий и совершенно не пафосный. Вместо предисловия написал в эту его книжку короткую, почти документальную пьесу об одном из дней, который провёл в доме Успенского на Клязьме. Там практически всё правда, кроме финала, который придуман. Но сейчас оказалось, что и он – правда. Эта пьеска Эдуарду Николаевичу нравилась, и он, задумываясь о полном собрании своих сочинений, хотел поместить её в преамбуле к будущему собранию, которое так и не вышло.

ТЕАТР ЭДУАРДА УСПЕНСКОГО

(Опубликовано вместо предисловия к сборнику пьес Э. Успенского, М., Искусство, 1990)

Действующие лица:

Успенский Эдуард Николаевич – известный детский писатель лет пятидесяти с хвостиком, без очков выглядит на сорок пять.

Голдовский Борис Павлович – составитель сборника пьес известного детского писателя. Кандидат искусствоведения сорока лет. Так и выглядит.

Галилов Анатолий Юрьевич – литературный секретарь Успенского, в прошлом следователь. Выглядит хорошо. Похож на дядю Фёдора в зрелости. Всё умеет, даже суп варить.

Краля – галка, неопределённого возраста с тёмным прошлым. Любопытная птица.

Картина первая

Действие происходит в доме Эдуарда Успенского в посёлке Клязьма, в сорока минутах езды на электричке от Москвы. Утро. Перед домом писателя – двухэтажным деревянным строением – бегает индийский петух. За ним гоняется литературный секретарь. Появляется Голдовский. Долго и с плохо скрываемым наслаждением наблюдает за поединком петуха с секретарем.

Голдовский. Бог в помощь, Анатолий Юрьевич…

Галилов. А, Борис Павлович, привет!

Голдовский. Классик дома?

Галилов. А как же! С утра дрова рубит перед компьютером.

В доме. Эдуард Успенский в тренировочном костюме колет дрова перед домашним компьютером. На принтере сидит Краля и ковыряет клювом клавиши. При появлении Голдовского поворачивает голову и спрашивает:

Галка. Кто там?

Успенский (не отвлекаясь). Это кандидат искусствоведения Голдовский, пришёл по поводу нашего сборника в издательстве «Искусство». Он про нас будет писать статью, какие мы выдающиеся птицы.

Голдовский (с завистью разглядывая компьютер). На дровах работает?

Успенский. Когда как.

Краля с силой стучит клювом по блестящей кнопке. Принтер выплевывает страницу за страницей. Через некоторое время на столе лежит стопка отпечатанного текста.

Голдовский (вздохнув). Хороший у вас соавтор. (Читает первую страницу.) Может, так и начнем: Когда писатель Успенский был совсем маленький, ему подарили игрушку…

Успенский. Для книги хорошее начало, а для статьи не годится.

Голдовский.?

Успенский. Когда мне было шесть лет, был 1944 год. Шла война. Наш детский садик был в эвакуации на озере Балтын под Нижним Тагилом. Помню, мы всей группой ходили в лес собирать почки то ли елок, то ли берез. Почки были витаминные, из них делали отвар для раненых.

Голдовский. А как же игрушка?

Успенский. Никак. Игрушек не было. Однажды пришла посылка с фронта. Трофейные игрушки. Их раздавали только тем детям, отцы которых погибли. А так как мой отец на фронте не погиб, мне игрушки не дали. Эх, Борис Палыч, какие это были игрушки! Там был такой светофор, который можно включать, и на нем загорались лампочки: красная, зелёная, жёлтая!

Голдовский. Но Чебурашка-то откуда? Откройте народу тайну его происхождения. Тем более, что этим интересуются и серьёзные люди. Спрашивают, наш ли он герой? Те ли у него корни?..

Успенский. Корни те. Тайны никакой нет. Однажды зимой я увидел девочку трёх лет. На ней была длинная-предлинная шуба, купленная на вырост. Она, наверное, до сих пор в ней ходит. Девочка в этой гигантской шубе всё время спотыкалась и падала. А родители её в который раз поднимали и говорили: «Ах ты Чебурашка»… Мне понравилось и это мохнатое существо, и имя – Чебурашка.

Отворяется дверь, в дом входит совершенно счастливый Галилов с индийским петухом в руках. Глаза у петуха закрыты, он дремлет.

Галилов. Пора бы и пообедать.

Голдовский. Я индийских петухов не ем.

Галилов. У нас никто индийских петухов не ест. Мы кур едим, когда их в магазине выбрасывают.

Успенский. А петуха мы кормим. Он нам для души нужен.

Галилов. Для творческих поисков…

Голдовский. Понял, он у вас петухом работает…

Успенский. Между прочим, так и «Чебурашка» придумался. Эта история началась для меня с одной фразы, которая звучала так: «В одном городе жил крокодил по имени Гена, который работал в зоопарке крокодилом». Фраза сидела так крепко, как будто была у меня в генах. Почему этого крокодила звали Геной, а не Петей, Васей или Иваном Степановичем, я объяснить не могу.

Галилов (поглаживая разомлевшего петуха). Пойдём, Петруша, щи варить.

Оба уходят на кухню.

Голдовский. Насколько мне известно, пьеса писалась с приключениями.

Успенский. У меня всё с приключениями. И эта пьеса тоже. Сначала была написана книжка, потом в соавторстве с Р. Качановым – сценарий мультфильма, а потом уже пьеса. Через некоторое время получаю вдруг из Ленинграда письмо от зав. литературной частью театра кукол-марионеток Е. Ильмас: «Прочитала вашу книгу и вашу пьесу и пришла в ужас. Потому что книга хорошая, а пьеса никуда не годится. Если хотите, чтобы мы её поставили, пожалуйста, приезжайте, напишите для нас особый вариант»… Уже тогда я был довольно известным писателем, и был так возмущён письмом, что поехал в Ленинград, чтобы хоть посмотреть на этих нахалов. Вхожу в театр …

Краля. Кто там?

Успенский. Это я, писатель Успенский, приехал, чтобы вам в глаза посмотреть.

Голдовский. Милое знакомство.

Успенский. Но удачное. Мне в пять минут объяснили, что я действительно не прав. Показали несколько кукольных спектаклей. Пьесу пришлось переписать. Потом она игралась огромным количеством театров. Но спектакль в Ленинградском театре марионеток был лучше всех.

Запахло жареным. В кухне запел петух.

Галилов. Мы тут с товарищем посоветовались и решили обедать без классика и учёного кандидата.

Успенский. Кажется, Анатолий Юрьевич сейчас будет кипеть и бурлить. Мы уже идём.

Краля закладывает вираж по комнате и летит в кухню первой. Успенский и Голдовский идут следом. На письменном столе остаются рукописи пьес «ЧЕБУРАШКА И ЕГО ДРУЗЬЯ» и «ОТПУСК КРОКОДИЛА ГЕНЫ».

Картина вторая

Кухня в доме Успенского – симбиоз раскольничьей избы и кооперативной квартиры. Обедающие сидят по лавкам и хлебают щи, приготовленные на газовой плите. Из аквариума за едоками с интересом наблюдают золотые рыбки. На деревянном дощатом столе – украинское сало, башкирский мёд, можайское молоко и японский магнитофон.

Голдовский (разомлев). А хорошо быть советским писателем…

Галилов (поддерживая разговор). Мы и не жалуемся. Только писать много приходится. Особенно жалоб и предложений.

Раздается звонок.

Успенский. Толь, будь другом, выскочи к калитке, погляди, кого ещё нам бог дает.

Галилов. Носит их, понимаешь. То тебе кандидат, то милиционер, у нас только Политбюро ещё в доме не было… (Выходит в сени).

Голдовский. Всё! Будем работать! Дальше у нас пьеса «Дядя Фёдор, пёс и кот».

Входит задумчивый Галилов.

Галилов. Завмаг приезжал. Им большую партию телогреек прислали. Из Алжирской народной республики. Не знает куда их девать. Нам не нужно?

Успенский. Возьмём парочку на пробу. И человека уважим, и сами погреемся. Только скажи, чтобы про валенки не забыл. На дворе уже давно гласность, а у нас одна пара валенок на двоих.

Голдовский. Ну, допустим, при наличии двух автомобилей, это не трагедия.

Успенский. В Сан-Франциско не трагедия. А в посёлке Клязьма Московской области – катастрофа. Случись метель – отсюда ни одна машина не вывезет.

Голдовский. Может, вам не валенки нужны, а трактор?

Галилов. Трактор, конечно, нужен… (Задумался). Пойду-ка я в баню. У меня там ещё австралийцы сидят голодные.

Голдовский.?

Успенский. Обыкновенные австралийцы. Муж, жена, трое детей и кенгуру.

Галилов. Путешественники. Их из гостиницы выселили, по случаю пленума Общества дружбы.

Успенский. Иди, Толя, а мы тут с Борисом Палычем об искусстве поговорим. Только не забудь, что я через полчаса уезжаю. В моё отсутствие займи гостя. В баньку своди. А то ещё подумает, что там одни иностранцы бывают.

Галилов. Да что он, дурак, что ли? У нас в этой бане вся современная литература жила и мылась… (Уходит).

Голдовский. Хороший человек Анатолий Юрьевич. Душевный, хозяйственный. Дядю Фёдора не с него писали?

Успенский. Тогда Толя у меня ещё не работал. Он, чудак, в то застойное время преступников ловил. А я с тем же успехом ловил издателей… «Дядю Фёдора» написал быстро и с удовольствием. Потом из повести сделал пьесу, которая сразу же стала шлягером. У нас в стране первым её поставил Московский областной театр кукол. Помню, я немножечко обалдел, когда увидел на сцене Дядю Фёдора ростом в два с половиной метра и почти трёхметровую куклу почтальона Печкина, которую «вели» два актера. Было это в одном из залов театрального музея имени А. Бахрушина, в красивом особняке у Павелецкого вокзала…

Затемнение. Звучит «Дубинушка» в исполнении Ф. Шаляпина. В темноте слышно, как рабочие сцены меняют декорации. Наконец топот, шум на сцене, и песня затихает. Медленно зажигается свет. Зрители как бы переносятся в музей Бахрушина, о котором вспоминает Успенский. В центре сцены – огромный портрет Фёдора Ивановича Шаляпина. По бокам – стеклянные шкафы, в которых выставлены его сценические костюмы, обувь и трость. На авансцене диван, на котором когда-то сидел великий русский артист Михаил Семенович Щепкин. У дивана – гримировальный столик с зеркалом, в которое смотрелась народная артистка СССР Татьяна Доронина. Впрочем, может быть, и не она. На диване М. С. Щепкина сидят двое: Э. Успенский и Режиссёр – длинноногий молодой человек лет тридцати, но уже в бороде и усах. Вокруг дивана на обыкновенных стульях – человек пятьдесят детей. Все присутствующие, включая Шаляпина, заинтересованно смотрят на импровизированную сцену, где заканчивается спектакль Московского областного театра кукол «Дядя Фёдор, пёс и кот».

Дядя Фёдор. Слушайте, всё у нас есть. И дом, и корова, и трактор. Но в городе есть мама и папа, которым без нас очень плохо. Вы как хотите, а я в город поеду. Кто со мной?

Кот. Я! (Замялся.) Я бы поехал… Кабы один был. А Мурка моя? А дом? А хозяйство? И потом, я к деревне привык. Меня все уже знают. Здороваются. А в городе надо тысячу лет прожить, чтобы тебя уважать начали.

Дядя Фёдор. А ты, Шарик? Поедешь?

Шарик. Ты, дядя Фёдор, лучше сам приезжай. В гости.

Кот. Правильно. Зимой на лыжах, на коньках. А летом на каникулы.

Шарик. Заводи трактор. (Из-за угла появляется Печкин).

Печкин. Так, так… Уезжает дядя Фёдор…

Внезапно спектакль прерывается, и на сцену выскакивает Режиссёр.

Режиссёр. Стоп! Стоп!.. Дети! Помогите нам разобраться, как закончить эту сказку. Эдуард Успенский предлагает простить Печкина за все его злодеяния и подарить ему велосипед. А я – против. Потому что это неправильно. Человека нельзя исправить при помощи велосипеда. Если почтальона Печкина простить, то он из пса Шарика шапку сошьёт, а кота Матроскина в поликлинику сдаст для опытов… Так будем прощать Печкина, или нет?

Дети. Нет! Никогда! Не будем!

Режиссёр (победно). Вам ясно, Эдуард Николаевич? (Уходит со сцены и садится на диван М. С. Щепкина.)

На сцену выходит Э. Успенский.

Успенский. Значит, при помощи велосипеда Печкина не исправить?

Дети. Нет!..

Успенский. А при помощи мотоцикла можно исправить?

Среди детей некоторое смятение.

Успенский. А при помощи автомобиля можно?

Дети. Можно! Нет! Ещё как!

Успенский. А при помощи вертолёта или космической ракеты?

Дети. Можно!.. Можно!.. Можно!..

Успенский (режиссёру). Ясно?

С видом победителя садится на диван М. С. Щепкина. Неожиданно громко звучит ария Мефистофеля из оперы Ф. Гуно «Фауст» в исполнении Ф. И. Шаляпина. «…На земле весь род людской…» – гневно гремит бас, в то время как свет медленно гаснет. Слышна возня рабочих сцены, меняющих декорации. Наконец перестановка заканчивается, и после сатанинского хохота дается свет на сцену.

Снова – кухня в доме Успенского.

Успенский.…Я ему говорю: «Ясно?» – и скромно сажусь на своё место. Эффектно получилось. Но театр всё же настоял на своём, и Печкина не простил. Режиссёр здесь не понял одной, по-моему, простой вещи, в «Дяде Фёдоре» все характеры героев – детские: и Папа, и Мама, и Шарик, и Матроскин – всё это дети, которые играют во взрослых. Они «взрослые» – понарошку. И Печкин в том числе. Не вредитель, не оперуполномоченный, не иностранный шпион. Он обыкновенный ребёнок, у которого нет велосипеда…

За окном вдруг прозвенел велосипедный звонок.

Голдовский. Вы тут ещё и духов вызываете?

Успенский. Это мои австралийские гости. Уезжают в Латинскую Америку.

Голдовский (с сомнением). Впятером на одном велосипеде?

Успенский. Почему же впятером? Я – шестой. У меня тоже велосипед есть.

Голдовский. Значит, уезжаете?..

Успенский. Я ненадолго. Провожу до Нового Иерусалима – и обратно. Краля! Найди Голдовскому «Дядю Фёдора». Пусть почитает. Пока!

Прихватив со стола большое яблоко, Успенский выходит. Краля взлетает на подоконник, роется в куче рукописей. Наконец, найдя нужную, сбрасывает её на стол. На ней написано:

«ДЯДЯ ФЁДОР, ПЁС И КОТ».

Картина третья

Баня. Когда занавес открывается, ничего кроме пара не видно. Изредка из недр раздается рев и фырканье. Наконец, пар кое-где рассеивается. Будто на белом облаке, как два апостола, сидят Галилов и Голдовский. Настроение у обоих приподнятое. Поют:

Что может быть прекрасней

Осинок и берёз,

Осинок и берёз.

Всего одно изделье —

Уральский пылесос,

Уральский пылесос!..

Галилов (продолжая банный разговор). И вот – сбылась моя мечта. Я стал следователем. Романтик!.. Думал, буду ловить жуликов и других преступных элементов. Пока разобрался что к чему, исписал гору бумаг, справок, отчётов, протоколов, выписок… Кроме того, успел выловить десяток бедолаг – мелкой преступной сошки, потому что, как выяснилось много позже, главные жулики были моими начальниками и носили генеральские погоны. И вот, Борис Палыч, посмотрел я окрест себя, и душа моя страданиями была уязвлена…

Голдовский. Толь, будь другом, не говори красиво…

Галилов. Махнул я рукой на эту романтику и ушёл в большую литературу. Здесь, конечно, тоже жулики есть, но я тебе скажу – меньше. Кроме того – «литературный секретарь» – это звучит гордо. Не место красит человека, а человек место! Любите книгу – источник знаний! Книга – лучший подарок. А ну-ка, поддай!

Сцену опять заволакивает паром. Гремит дуэт.

И пусть преступники хитрят,

И пусть они играют в прятки,

Мы их поймаем всех подряд,

Мы их поймаем всех подряд,

Их не спасут звонки и взятки.

Пар снова постепенно рассеивается. Голдовский и Галилов в простынях пьют грузинский чай.

Голдовский. Ты написал бы, Толь, «Записки следователя», что ли?

Галилов. Уже не могу.

Голдовский. Что так?

Галилов. Всю мою милицейскую жизнь уже бытописал Эдуард Успенский в своей бессмертной драме «Следствие ведут Колобки». Захватывающая получилась вещь. И жизненная. Вот одни говорят, что он сказочник, другие, что он – сатирик, третьи – что пасквилянт… А я, хоть ты и учёный, тебе скажу – ерунда! Он – реалист, бытописатель, Григорович, Короленко… Что видит, то и пишет. Как живёт, так и описывает. Да ты кругом-то посмотри. Жюль Верн рядом с нашей реалистической действительностью – младенец, Брэдбери – подросток, Саймак – документалист. Сказки Афанасьева читаем как протоколы профсоюзных собраний… (Неожиданно поёт.)

Мы рождены, чтоб сказку

Сделать былью,

Преодолеть пространство

И простор.

Нам разум дал…

Ты знаешь, я уже удивляться разучился. Вот чему бы ты удивился?

Голдовский (долго думает). Удивился бы, если бы дочка десятилетку окончила. А ещё – если б поезда по расписанию ходили, и очередей в магазинах не было, и почту бы вовремя приносили. А ещё…

Галилов. Ну, Борис Палыч, ты фантазёр! Мы с тобой материалисты, а потому должны прочно стоять на платформе…

Дверь бани со скрипом открывается. В проеме показывается старушечья голова с длинными металлическими зубами.

Голова. Эдик дома?

Галилов (не поворачивая головы). Он в Новый Иерусалим уехал. Прилетай, старая, завтра утром.

Голова исчезает.

Голдовский. Соседка?

Галилов. Ведьма… Так о чём мы с тобой говорили?

Голдовский. О реализме в творчестве Успенского.

Галилов. Я и говорю – сплошной реализм. Ничего реальнее «Следствие ведут Колобки» я в жизни не читал. Разве что «Жизнь животных» Брема. Хочешь почитать?

Голдовский. Я «Жизнь животных» уже читал.

Галилов. Теперь «Колобков» почитай. Там вся моя предыдущая жизнь как на ладони. (Уходит в парилку).

Голдовский берёт со стола рукопись и читает: «СЛЕДСТВИЕ ВЕДУТ КОЛОБКИ».

Картина четвёртая

Лесная поляна. Тишина. Слышно пение птиц, шум листвы. Благодать. Плавно вводится фонограмма ансамбля балалаечников. На велосипеде из левой кулисы выезжает Э. Успенский и останавливается у большого замшелого пня, стоящего на суфлерской будке. Погода хорошая, поэтому велосипедист не торопится домой, где ничего лучше, чем Галилов и Голдовский, его не ожидает. Успенский кладёт велосипед, садится на пень, с любопытством оглядывает зрителей, срывает травинку, начинает её жевать и, наконец, обращается в зал.

Успенский. Моя самая любимая книжка – «Робинзон Крузо». В центре её – авантюрист, человек, которого тянет к приключениям, к роскоши, к перемене мест, к настоящей свободе наконец… Будучи обеспеченным человеком, он всё бросил и начал странствовать по свету: в Алжире попал в рабство, в Южной Америке купил ферму и разбогател. И вдруг этот деятельный, непоседливый человек оказался на необитаемом острове. Наедине с суровой природой он должен вести тяжёлый образ жизни… Одну минуточку.

Достаёт блокнот и записывает: «Наедине с суровой природой он должен вести тяжёлый образ жизни». Прячет блокнот и продолжает.

Лет десять назад, в последние годы правления Брежнева, получилось так, что у меня не выходили в свет ни книжки, ни пьесы, ни мультфильмы. Все пути были перекрыты. И вдруг – звонок из Министерства культуры: просят для одного из театров кукол сделать инсценировку «Робинзона». Задача, конечно, невыполнимая. Но другой работы не было, и я согласился. Первую половину пьесы, где Робинзон странствует, написать было просто. А вот во второй, где он оказался на острове один, я столкнулся с препятствием почти непреодолимым.

Снова достаёт блокнот и записывает: «Я столкнулся с препятствием почти непреодолимым».

Тогда я выстроил всю вторую половину пьесы на общении Робинзона с Богом. Так нашлась новая пружина действия – смирение человеческой гордыни. Если среди вас есть режиссёр, который возьмётся когда-нибудь за постановку моего «Робинзона Крузо», я приглашаю его ко мне на Клязьму, чтобы доработать пьесу специально для него… (Встаёт, поднимает велосипед).

Издалека слышатся крики грибников: Ау! Ау! Ау!.. Ау!

(Снова кладёт велосипед и садится). Чуть было не забыл про «Ау». Труднее всего, знаете ли, в театре кукол писать об одиночестве. Однажды я перевёл повесть финского писателя Ханну Мякеле о привидении – дядюшке Ау.

Крики грибников, а может быть, и не грибников: Ау! Ау! Ау!

Успенский (продолжает). Это современное привидение, хотя, конечно, с традициями и корнями. Колоритная, по-моему, личность: «…Он управится с мотором, он угонит грузовик, помесь лешего с лифтёром – современный лесовик». Дядюшка Ау – тоже по-своему Робинзон. Живёт в лесу, экспериментирует – выращивает «вечно голодное дерево», воюет с ящичной фабрикой, которая решила вырубить все его владения. Повесть ребятам понравилась, и я тут же написал пьесу, – почти всегда так делаю, не пропадать же добру. Потом написал несколько сценариев мультфильмов… Когда вышли первые три серии, англичане предложили снять ещё десять серий, а потом наладить выпуск игрушки – «Дядюшка Ау». По их подсчётам это принесло бы державе колоссальную прибыль. Но наше телевидение отказалось от такого предложения под тем предлогом, что оно, мол, не коммерческая организация, а идеологическая. После чего – стало штамповать плохие мультфильмы из серии «КОАП». Радиосериал был неплох, а фильмы – хоть святых выноси… Как хотите, но я никогда не пойму такой «идеологии», когда вместо хороших картин, которые могли бы воспитывать детей, сближать их с природой, приносить доход, наконец, нужно снимать скучные фильмы, не нужные ни детям, ни нам, ни англичанам…

Достаёт блокнот и записывает: «Не нужные ни нам, ни англичанам».

Прочтите «Робинзона Крузо» и «Жуткого господина Ау». Тем более, что сейчас будет антракт.

Подходит к дуплу красной смородины, вытаскивает из него и кладёт на пень две рукописи. Потом садится на велосипед и уезжает в правую кулису. На рукописях значится:

«РОБИНЗОН КРУЗО» и «Жуткий господин Ау».

Картина пятая

Огород на Клязьме. Галилов и Голдовский сеют редиску.

Следом по грядке скачет Краля и склевывает всё посаженное.

Галилов. Сельский труд облагораживает человека.

Голдовский (вторя ему). Сеем разумное, доброе, вечное!

Краля ничего не говорит, потому что клюв её занят другим.

В калитку на велосипеде въезжает Успенский.

Успенский. Эксплуатация человека человеком?

Галилов. Сельский час.

Успенский. Толь, к нам скоро гости ездить перестанут.

Галилов (убеждённо). Не перестанут. Тем более, что труд у нас не принудительный, а редиска такое капризное растение, просто как банан! (Голдовскому.) Третий год мы с Кралей её сеем, и хоть бы что выросло. Так, Краля?

Краля (склёвывая последние посевы). Так! Так!

Успенский. Раз «так», продолжай свои мичуринские опыты вдвоём, а мы с Борисом Павловичем займёмся делом. (Садятся на крыльцо.)

Голдовский. Как прогулка?

Успенский. Как в сказке.

Голдовский. Тогда поговорим о сказке. Фольклорной. Народной. Как вы к ней относитесь?

Успенский. Замечательно отношусь. А вот наши дети знают её очень плохо. Просто на уровне Кащея Бессмертного и Бабы Яги…

Голдовский. Тут, кстати, к вам женщина какая-то приходила. Толя говорит – ведьма…

Успенский. Ведьма и есть. А Кащей не приходил? Он мне аккумуляторы в машине сменить обещал…

Голдовский. Не приходил.

Успенский. Вот трепло. Ну ладно, так вот – о фольклоре, – плохо его знают. Даже с Котом Баюном не все знакомы.

Голдовский. Но сказки-то печатают, можно прочесть…

Успенский. Тут есть секрет. Дело в том, что напечатанные в книгах народные сказки сами по себе – скучны, неинтересны, написаны суконным сухим языком: «Жил-был царь. У него в саду стали исчезать яблоки. Он позвал сына: «Давай, карауль!» Тот ответил: ладно, буду караулить. И всю ночь проспал». Чистая телеграмма!

Голдовский. То есть, без отношения?

Успенский. Конечно! Я понял, в чём прелесть живой народной сказки, только тогда, когда прочёл однажды стенограмму одной и той же сказки, рассказанной двумя разными сказочниками. Первый рассказывал её «через выпивку».

Голдовский. Для взрослых, надеюсь?

Успенский. Конечно, всё зависит от аудитории. Так вот, у него эта сказка звучала приблизительно так: «Жил-был царь. Встал он с утра, ему, конечно, сразу стопаря поднесли. Он выпил, захорошел – надо бы яблочком закусить! А ему говорят: «Нету яблок. Ночью все яблоки порастрясли». Послал он тогда старшего сына сад караулить. Тот выпил стакан и уснул…

Голдовский. Такие сказочники нам не нужны…

Успенский. А другой сказочник ту же тему раскручивал «по женской линии».

Голдовский (оживившись). Это как?

Успенский. Очень просто: Встретил царь красивую женщину. Позвал её к себе во дворец, начал ухаживать, решил чем-нибудь угостить. Послал за царскими яблоками. А их нет. Послал он тогда старшего сына сад караулить. Тот всю ночь с девками прогулял»… и т. д.

Голдовский. Ясно. Сюжет как бы пропускается через живого человека, рассказчика, и сказка начинает жить его мыслями, желаниями…

Успенский. Вот-вот! Я воспользовался этим приёмом, этой традицией и переписал народную сказку так, будто её рассказывает современный мальчик. Мою сказку, конечно, сразу же обложили со всех сторон. Ругали, говорили, что это издевательство над фольклором и т. д. Хорошо ещё, что Станислав Рассадин выручил, написав, что наконец-то дети могут познакомиться с живым русским фольклором, а не с его мумией. Потом по этой сказке я написал пьесу.

Голдовский. Что-то не помню.

Успенский. У нас в стране её не поставили. Она играется в Финляндии, Чехословакии… Правда, на экраны вышел фильм «Там, на неведомых дорожках…». А пьеса называлась «30 ДНЕЙ ИЗ ЖИЗНИ КОЩЕЯ БЕССМЕРТНОГО».

Картина шестая

Сцена представляет собой салон автомобиля явно не отечественного производства. За рулём – Э. Успенский, рядом – Б. Голдовский. Темно. Автомобиль несётся бог знает куда. Пассажир, кажется, спит, хотя пытается делать вид, что внимательно слушает.

Успенский. Наконец пришло время, когда мы: Аркадий Арканов, Григорий Горин, Александр Курляндский, Аркадий Хаит, я и другие из «взрослой» эстрадно-юмористической литературы стали постепенно переходить в разные другие места. Горин стал писать пьесы, Арканов – очень серьёзные рассказы, повести, романы, Хаит и Курляндский – сценарии мультфильмов… Я же решил уйти в детскую литературу, потому что меня туда тянуло. Пошли первые книжки, пьесы, которые почему-то сразу же стали считаться антипедагогическими и до сих пор считаются…

Голдовский (встрепенувшись). Педагогика – наука серьёзная. Что б мы без неё делали, ума не приложу. Особенно в детском театре.

Успенский. Театр многие годы формировал идиотов…

Голдовский. Театр?..

Оба замолчали.

Голдовский. Милиционер родился.

Успенский. Милиционеров я никогда не придумывал. Зато придумал много персонажей, которые действительно нужны и нравятся детям. Академика Иванова, Чебурашку, дядю Фёдора, Ау, Веру с Анфисой…

Голдовский. Эту пару мы в сборник вставим?

Успенский. Я бы вставил.

Голдовский. Тогда уточним историю их происхождения.

Успенский. История обычная. Начинается она так…

Голдовский. Когда меня в очередной раз перестали печатать…

Успенский…Вдруг одно издательство дало заказ на серию комиксов, обучающих ребят, как правильно себя вести на улице, как не попасть под ток и так далее. Подобные комиксы очень распространены в Европе, в Америке; в Венгрии, например, их героями были брат с сестрой. Маленький брат всё делал неправильно, а сестра – правильно. На этом конфликте строились все истории.

Голдовский. Я давно подозревал, что девочки умнее…

Успенский. Вот это обстоятельство меня и не устраивало.

Голдовский. Вас можно понять.

Успенский. Я стал искать собственный персонаж, с помощью которого можно было бы учить детей не прыгать с пятого этажа и не лазать под трамвай. Это не должен был быть человек.

Голдовский. Робот?

Успенский. Робот – неинтересно, он не живой – железный. Поэтому я долго ломал голову и, наконец, придумал: это будет обезьянка, существо, которое может плюхнуться куда угодно и остаться при этом цела и невредима. Она глупенькая, следовательно, дети не будут ей подражать, а станут учиться у неё, как не нужно себя вести. Вскоре несколько комиксов об обезьянке Анфисе и девочке Вере было готово, их напечатали, они понравились и их расхватывали, как горячие пирожки. Потом…

Голдовский. Потом, как обычно, сделали из них сценарии мультфильмов…

Успенский…И радио спектакль тоже. Кроме того, Куйбышевский театр кукол попросил написать о Вере и Анфисе пьесу; что я и сделал.

Голдовский. Но первым её сыграл Московский областной театр кукол…

Успенский. Да, но этот спектакль мне не понравился. Какой-то он сиротский получился, с убогим оформлением, скучной куклой Анфисы. Нет, Куйбышевский был гораздо лучше. Он и поставлен с большей фантазией. На премьеру, например, к ним привезли настоящую обезьянку, с которой можно было сфотографироваться. Дети очень любят зверей. И я уверен, что детский писатель должен учитывать эту любовь. Им обязательно нужен персонаж, друг, которого можно учить. Очень надеюсь, что пьеса будет жить, тем более, что её могут играть два-три актёра. Вас где высадить?

Голдовский не отвечает, потому что крепко спит.

Ему снится довольно странный сон «ПРО ВЕРУ И АНФИСУ».

Картина последняя

Всё тот же мчащийся в темноте автомобиль.

Успенский ведёт машину, Голдовский досматривает во сне последнюю сцену «Про Веру и Анфису».

Успенский. Вас где высадить?..

Голдовский (просыпаясь). В «Космосе». У меня там встреча…

Успенский. Значит, по дороге. Слышишь, Толь, он тоже в космос.

На заднем сиденье кто-то тяжело вздыхает, ворочается.

Появляется, потягиваясь и зевая, Галилов.

Галилов. Сейчас все в космос норовят. Даже театральные критики. Нам бы дедушку не забыть, чернодырца. Он небось уже у ларька дожидается.

Голдовский. Какого дедушку? Почему «чернодырца»? У какого ларька?

Успенский. Обыкновенного дедушку. У пивного ларька. Он, говорит, тоже из космоса. Прилетел, чтобы нас от Чёрной дыры спасти. А я книжку про него написал – «Пластмассовый дедушка», а потом, наверное, одноименную пьесу напишу.

Автомобиль тормозит. Кто-то дергает ручку задней двери.

На спинку кресла вскакивает Краля.

Краля. Кто там?

Успенский. Открой, Толь, свои.

Открывается задняя дверь. В машину усаживается Некто.

В салоне темно, разглядеть его невозможно.

Некто. Летим?

Успенский. Летим, дед!.. Летим…

Ревут двигатели, машина трогает с места и летит…

Николай Аверюшкин

Несколько слов об Эдуарде Николаевиче Успенском

С Эдуардом Николаевичем меня познакомил Александр Перевозчиков. Он тогда начинал принимать активное участие в программе «В нашу гавань заходили корабли…» и пригласил меня поучаствовать в одной из передач.

Первое впечатление от «папы Чебурашки» было таковым, что это очень знакомый тебе человек. Настолько знакомый, что, казалось, дружба с ним зародилась очень и очень давно. Просто почему-то всё это время мы по разным обстоятельствам не пересекались, а теперь, наконец-то, представилась счастливая возможность встретиться.

Я, конечно, изначально понимал, с кем меня знакомят, и внутренне был готов именно к встрече со «знаменитостью», но на деле всё оказалось иначе.

Эдуард Николаевич, после того как Саша представил нас друг другу, через некоторое время вдруг подошёл ко мне и, отведя в сторону, несколько смущённо попросил:

– Коль, слушай, а ты не мог бы одолжить мне ненадолго свой ремень, а то там чего-то операторам не нравится.

Можно было ожидать чего угодно, но только не подобной просьбы. Естественно, я и не думал возражать. Он, конечно, не мог тогда знать, что мне было в удовольствие одолжить ему не только ремень, но и весь костюм, включая себя самого! А потому мы, конечно же, немедленно обменялись ремнями, и съёмка была благополучно завершена.

В дальнейшем, пересекаясь с ним на радио- и телепрограммах, я ни разу не заметил изменений в его поведении, которые не соответствовали бы этому первому дню знакомства. Он всегда и со всеми был доброжелателен, внимателен и доступен. Если случались какие-либо споры по поводу происхождения той или иной песни, звучащей в «Гавани», он никогда и никому не навязывал своего мнения, а старался придерживаться «золотой середины» – оставляя последнее слово за слушателями по другую сторону эфира.

Находясь однажды в его квартире, рядом с гостиницей «Украина», я, пока он занимался какими-то своими делами, желая занять время, принялся изучать стеллаж с его книгами. На глаза попалась сказка с необычным названием: «Жаб Жабыч Сковородкин». Название привлекло внимание, я взял книгу и стал читать. Первое впечатление от строк было однозначным – как просто написано! Никакой вычурности. Сразу же возникло впечатление: э, да тут же ничего сложного, это и я так могу. И любой может! Но, вместе с тем, пришла и другая мысль: оно, конечно, просто. И каждый так может. Но только почему-то «каждый» ничего подобного не пишет, а пишет только Успенский. В простоте, наверное, и заключается мастерство. И ещё в умении замечать нечто необычное в повседневных вещах.

Как-то я ждал своего приятеля возле одной из станций метро. Рядом была книжная распродажа. Я подошёл к лотку и первое, на что обратил внимание, была книга Успенского «Школа клоунов». Времени у меня вполне хватало – приятель опаздывал, и, пользуясь этим, я взял книгу и открыл её на первой попавшейся странице. Там шла речь о каком-то Помидорове. Нужно ли говорить, что я стоял с этой книгой довольно долго, не в силах оторваться от написанного, и хохотал, еле сдерживая себя. Хотелось выяснить, чем же завершились похождения этого персонажа.

Через несколько дней, когда мы встретились с Эдуардом Николаевичем на одной из передач, я спросил: «А почему – Помидоров? Очень смешная фамилия». На это он мне ответил:

– А помнишь, в фильме «Карнавальная ночь» был такой Огурцов? А я решил, что у меня будет Помидоров. Всё просто.

Да, просто. Простота, искренность и порядочность – вот что было в основе этого человека. Когда ему исполнилось восемьдесят, он уже сильно болел, мне было неловко беспокоить его, но я всё же не мог не набрать номер, чтобы поздравить его с такой датой.

Конечно, в трубке звучал уже сильно ослабевший голос, но всё же с привычными «успенскими» интонациями. В порыве благодарности, понимая, что, может быть, в последний раз разговариваю с ним, я постарался высказать ему благодарность за всё хорошее, что накопилось за время нашего знакомства. А главное, сказал то, что стеснялся сказать ему всё это время:

– Эдуард Николаевич, вы один из немногих порядочных людей, кого я знаю в жизни!

На что он мне ответил:

– Коля, ты даже не можешь себе представить – меня сейчас окружают одни порядочные люди!

* * *

…Над моим письменным столом висит фотография с автографом В. И. Качалова – это моя дань театру; висит посмертная маска А. С. Пушкина – моя дань литературе. На столе, в коробочке, лежит подаренная музеем В. Л. Пушкина памятная медаль Василия Львовича, а на медали лежит лента, которой когда-то были перевязаны белые розы, положенные мной Эдуарду Николаевичу в день прощания…

Конечно, его нет среди нас. Но пока мы читаем его книги – он с нами. Писатель не умирает, пока жив хоть один из его читателей.

Николай Александров

Интересные дела

(Впервые опубликовано в журнале «Матроскин», г. Рига)

У Эдуарда Николаевича есть серия историй под названием «Последние охотничьи рассказы». В них повествуется о том, какими будут рассказы охотников через сто лет. Так вот, герой истории «Охота на пушного зверя» охотник Колька Александров – это я.

Впервые встретились мы с Эдуардом Николаевичем летом 1969 года и дружили до последних его дней. Обращался ко мне писатель не иначе, как Каля-маля – по прозвищу героя старинной русской потешки. Помните?

Каля-маля купил коня.

Сколько стоит? Три рубля.

Пока ехал до горы,

Его съели комары.

Когда мы с Успенским познакомились, оба работали в международном пионерском лагере «Дружба» Совета экономической взаимопомощи (СЭВ). В нём отдыхали девчонки и мальчишки из Польши, Чехословакии, Германской Демократической Республики, Венгрии, Болгарии, других стран.

Я в пионерлагере трудился воспитателем, а Эдуард Николаевич – библиотекарем. Туда он приехал ради дочки Танечки. Хотел, чтобы она отдохнула на природе. На то, чтобы организовать другой летний отдых, у Успенских не хватало средств.

Библиотека работала каждый вечер с 17.00 до 19.00. Библиотекарь же был неутомим весь день. Он не только выдавал литературу, но и в свободное время не сидел сложа руки ни минуты. Занимался интересными делами. Например, написал по сказке Андерсена «Принцесса на горошине» пьесу на современный лад и с пионерской ребятнёй поставил её на сцене. Пьеса была смешная-смешная. Дети-артисты порой даже в серьёзные моменты не могли удержаться от смеха. Успенского это радовало.

В придачу ко всему библиотекарь был заядлым рыболовом. В свободное время он брал удочки, накопанных лично им червей, ведёрко и отправлялся к речке. Потом о рыбалке рассказывал такие необычные истории, что все окружающие только удивлялись.

Александр Перевощиков

Эдуард Николаевич… Последние дни

«Ехали мы в Анапу…»

Мы 8 июля 2018 года своим ходом на машине выехали из Барзовки (это бардовский лагерь в Керчи). Александр Хегай с женой Ларой. Я с Таней, дочкой Алисой и внучкой Мелиссой. Такая вот весёлая компания.

Успенский тяжело болел и, вернувшись после очередной химиотерапии из Германии, находился в Анапе с Юрой Александровым, пианистом программы «В нашу гавань заходили корабли». Последние выпуски её были только на Радио России. Юра достойно заменил ушедшего в мир иной гениального пианиста Дмитрия Петрова. И что важно, полюбился Успенскому. Не все приходившие на Радио России пианисты «приходились ко двору Успенского», даже не знаю почему. А Юра Александров был мудрый, но в тоже время простой и открытый в общении. Может это притягивало Успенского к нему. Не знаю, но в последние дни они как-то не расставались. Друзья лучше, чем санитары.

А ещё в последние дни частым гостем Успенского и Елены Борисовны в Пучкове был сват Юры – Мансур. Он все стулья в доме Успенского починил между делом. Было замечательно за ними наблюдать, когда вечером у камина сидели Мансур с Успенским. Со стороны казалось, что они ведут какой-то диалог. Но слов было не слышно. Складывалось впечатление, что диалог ведут два разведчика. Вы помните свидание Штирлица в ресторане с женой из сериала «Семнадцать мгновений весны», но только там встречались глаза героев, а тут было суровое общение через огонь двух бывалых мужчин, видавших жизнь во всех её гранях… Время от времени Мансур поднимался с деревянного, отремонтированного им же стула, подбрасывал в огонь полено. И они снова молчали, глядя на огонь. Что там они видели в эти минуты, какое кино?

– Юра, – говорил Александрову Эдуард Николаевич, когда Мансур долго не появлялся в его доме, – Ты когда Мансура привезёшь? Поговорить не с кем.

А когда с Юрой приезжал Мансур, они садились у камина и снова молчали…

* * *

Дружба-понятие круглосуточное, и сказать, что он в последние годы сильно с кем-то дружил, трудно. Разве, с Владимиром Войновичем. Они последнее время часто проводили вместе. Для него общения с людьми всегда вполне хватало. Вообще, Успенский, казалось, странно выбирал людей. Вовсе не по каким-то коммерческим соображениям, нет. Но все, кто его окружал, – это были люди его театра. Особенно это проявлялось в его системе ведения телепрограммы «В нашу гавань заходили корабли» и особенно на выездных концертах. Там он, что называется, отрывался. Ведь репетиций не было никогда. Репетиция – для бездарностей, грим – для уродов! Сплошная импровизация. И простой пенсионер, работяга, попавший сюда как кур в ощип, но знаток старых забытых песен, после двух вводных фраз Успенского бывало так поворачивался, что глупые слова дворовой песенки обретали на сцене Политехнического музея вселенский смысл. И участник срывал аплодисменты! Атмосфера, какую он умел создавать на сцене и в студии, раскрепощала людей, раскрывались все. А диапазон участников был очень широк. От «странных людей», буквально с улицы, – до гениев. (Был даже эксперимент: я привозил видео с записями стариков из российских городов: Архангельск, Иваново, и лучшие исполнения показывали врезками в программу.) Однажды я притащил с Чистых прудов на программу «джаз-банду» «Кипячёный восторг». Случайно набрёл. Увидел, как музыкант в шляпе в порыве страсти буквально пробил дыру в барабане, но играть не перестал. «Бандой» руководил Андрей Утёсов. Они так Успенскому понравились, что он доверил им несколько раз открывать программу на ТВ. Многие из участников, несколько раз побывав на программе, даже возомнили себя «звёздами». Но были и на самом деле талантливые, достойные и умные люди. На программу приходили и космонавты, и великие артисты, писатели и известные адвокаты со своим «багажом» из далёкой юности.

* * *

Так вот, ехали мы в Анапу …

… Я говорю: «Ребят, надо бы в Анапу к Успенскому заехать, что бы там ни было…» Но мнения по поводу заезда разошлись. Всё-таки болеет человек, может, он сил наберётся, и тогда будет удобнее навестить его, к «столу» ли мы? И, знаете, честно говоря, как-то не верилось, что Эдуард Николаевич вдруг возьмёт да и исчезнет с этой планеты. В это невозможно было поверить. Всё-таки сколько раз его лечили в Германии. Ну уж теперь-то он точно встанет с коляски и точно пойдёт. Однажды в Москве он даже позвонил и рассказал… нет, даже похвастался, как дошёл до машины и посидел за рулём. И мы верили, это ничего, после «химии» всегда людям плохо, но потом обязательно будет лучше. С этим настроением мы к нему и катились в Анапу. Но прежде решили ещё раз позвонить и убедиться…

– Слушай, Перевоз, хорош выпендриваться, – отвечает Успенский. – Я вас жду.

Приехали, припарковались у подъезда. Эдуард Николаевич встречает в коляске. Юра Александров – как нянька. Лариса Александрова, его жена, помогает по дому. Трое их – вот и вся компания. И мы привалили. Вшестером. Девушки наши бросились помогать по хозяйству. Но сначала Успенский предложил ринуться к морю. И мы – впереди Успенский на коляске, ведомой Юрой, – косяком вслед за «вождём», вертя головами по сторонам и вдыхая морской воздух, зашагали в направлении пляжа. Погода чудная. Анапу не узнать. Я с девяностых не был здесь. Пляж, инфраструктур – всё очень сильно изменилось. Калифорния какая-то. Идём. Юра с Успенским строят планы, спорят. Концерты «Гавани» в Анапе уже осенью намечают, конечно же. Мы с Саней Хегаем слушаем, погружаемся в атмосферу диалога и тоже участвуем, какие-то советы деловые даём. Юра Александров, у него планов громадьё:

– Летом туристов и местных в Дом культуры не загонишь, а осенью, и особенно зимой, – «пожалста». Делать на пляже им, приезжим «пансионерам», нечего. Холодновато. Вот и заполним залы, программа весёлая, популярная в народе. Люди-то помнят ещё, надо пробовать. Придут!

Вот как тут не поверить в выздоравливающего Успенского? Только вот на ноги встанет, и всё снова закрутится, завертится вокруг него.

Вечером собрались за столом. Гитара, баян, песни, анекдоты. После прогулки на пляж он притомился и прилёг, а тут опять ожил, с кем-то спорит по телефону. Мы завели с Хегаем песню, из его любимых: «Я завтра брошу пить, вот удивится свет…» Он, сидя в коляске за столом, почти весь текст пропел. Юра Александров сказал, подойдя к нам, что Эдуард Николаевич ожил с нашим приездом. Повеселел. Но не ест ничего.

– Не могу, ребята, честное слово, вот винца красного выпью, может, укушу чего-нибудь, – говорит Эдуард Николаевич.

Потом он лёг на кушетку у дверей и долго говорил по телефону со своим юристом Костей по поводу авторских прав «Союзмультфильма» на дальнейшее использование бренда «Простоквашино». Его мозг всё время был чем-то занят. Потом попросил принести винца, лёг и сказал: «Не уходите, я не сплю, я слушаю, попойте ещё». И мы с Хегаем пели «гаванский» репертуар под гитару и баян. Он тогда нам сказал: «Учитесь бороться, ребята, пока я жив!» Мы не знали тогда, что метастазы были уже и в печени, и в мозге.

Наступило утро. Эдуард Николаевич детский писатель, а в нашем «бардовском» составе ребёнок один – Мелисса, ей пять лет было. Конечно, всё внимание ей. Он час с ней болтал, сидя в коляске, – даже не понимаю, о чём можно с пятилетним ребёнком час говорить и удерживать её внимание. Подошёл я незаметно, встал рядом с коляской, а они смеются в покатушку над чем-то, и Успенский книжку держит на коленях, что-то смешное спрашивает, как это он всегда умел: задавал неординарный вопрос, но ещё не догадываясь, куда «кривая юмора» поведёт его дальше, а все зависело от ответа ребёнка на вопрос. И тут же решение и молниеносная реакция – новый вопрос и развитие сюжета.

Ему всегда нравился сюжет, история. Как песня в Кейптаунском порту», где всё понятно: «…Пришли с моря французы, решили отдохнуть, … в кабаке англичане: драка, мордобой с поножовщиной, кровь рекой! А виноват боцман: не доглядел. И где искать новую команду? «Быть или не быть» и «Кто виноват?» Драма, трагедия и… катарсис! Вот песня! Вот образ музыкально-поэтический! А это что: «Ветер с моря дул, ветер с моря дул, нагонял беду…» или пургу… и так сорок раз…»

Он считал, что в песне должен быть смысл. Должно быть либо смешно, либо интересно. А иначе – зачем?

Это была последняя его поездка в Анапу.

* * *

P.S. Сегодня, 14.08.2018, в 22:00 умер Эдуард Николаевич Успенский. Врачи «скорой» приехали в 23:00. Видно, врачи тоже торгуют информацией: не дождались утра, «растрезвонили». В 23:30 уже вся страна узнала о кончине великого детского писателя и нашего современника. Мир как будто опустел. Нет Успенского. Закончились его сказки.

Мир затих, что дальше? Что-то должно произойти, как это бывает после недавних уходов великих и знаменитых – не будем перечислять. Не будем торопить время. Успенского нет, и уже режиссёрам и ведущим не нужно «бодаться» с его «сложным» характером.

Когда восходят звёзды – Мир делится пополам!

Похоронили «Адмирала детской литературы» в хорошем месте, на Троекуровском кладбище, рядом с друзьями: справа – Владимир Войнович, рядом – композитор Шаинский, меж двух Владимиров – хоть желание загадывай (если бы сбылось!), рядом же – замечательный актёр Георгий Тараторкин, а ещё через некоторое время похоронили рядом Романа Карцева. Хорошая компания.

Венки от Президента и от Правительства. Телекамер и на кладбище было много, а мы думали: никто не приедет. Любят у нас покойников. Больше, чем живых.

А документы и орден Успенского «За заслуги перед Отечеством» так и не нашли. Алексей Морозов, архивариус программы «В нашу гавань заходили корабли», сделал запрос, и вот ответ дословно:

«В соответствии с Вашим обращением информируем, что среди лиц, награждённых орденом «За заслуги перед Отечеством» IV степени, Успенский Эдуард Николаевич не значится. Заместитель начальника Управления, Р. Латыпов».

Потеряли?

Борис Львович вёл церемонию прощания. Просто, без пафоса, я бы сказал, волшебно. Обращался к присутствующим, как обращаются к друзьям. Ничего заготовленного, как любил Успенский. Зачитал телеграммы от Путина, Медведева и его жены, телеграммы из Японии, Финляндии. Телеграмм было много. Произведения детского классика переведены на 25 языков!

На отпевании замечательный батюшка, исповедник Эдуарда Николаевича, рассказал, как соборовал, причащал перед уходом Успенского. Лена и дочки Ира и Света последний день не отходили от папы, читали по очереди Евангелие. Эдуард Николаевич ушёл в мир иной по всем православным канонам.

Последняя часть прощальной церемонии. Поминки, кутья. Самая непредсказуемая часть. До конца дошли не все, самые близкие и самые далёкие, «середина» не доехала: они всегда лучше всех знают, что сказать на камеру, но на кладбище не ездят.

Поминальный зал Троекуровского кладбища всех желающих не вместил, пришлось раздвигать пластиковую стену и накрывать ещё столы соседнего зала. Столы быстро накрыли. Первый раз помянули стоя.

Пришлось нам с Юрой Александровым «разруливать» поминки. Он привёз акустическую колонку, микрофон, гитару. Объявили свободный микрофон: для всех, кто хочет – высказывайтесь.

Андрей Усачёв, детский писатель и друг Эдуарда Николаевича, хорошо и тепло вспоминал своего учителя: весь день до конца был с семьёй. Друзья по «Гаваньскому движению»: Алексей Фёдорович Морозов, Светлана Филиппова, Коля Аверюшкин, актёр, Семён Левин с Володей, Сергей Бородин – врач, в последние часы бывший с Эдуардом Николаевичем. Юра Александров с Ларисой, Володя Новиков, литератор, из Риги, Саня Хегай с Женой Ларой. (Простите, кого не вспомнил), несколько человек из «Гавани», – воистину, друзья познаются в беде. Ребята из Питера приехали: показали замечательный фильм «Другой Успенский». Лиза Кушак, дочь друга Успенского Юрия Кушака, недавно ушедшего, такая скромная, милая телеведущая, непривычно смотрелась без макияжа. Своим жемчужным голосом и мемуарами про Эдуарда Николаевича поразила в самое сердце, кто-то прослезился. Предложение от всех собравшихся быть ведущей на возрождённой когда-нибудь программе «В нашу гавань заходили корабли» она приняла достойно, как солдат… В конце церемонии весь народ, как молитву, обращённую в небо, запел «гимн программы» Успенского: «В нашу гавань заходили корабли!»

Хегаю звонит доктор Игнатов, известный участник «Гавани», говорит о мистическом совпадении цифр: Успенский умер 14-го августа, в день рождения Н. Н. Игнатова, похоронили Успенского 18-го – в день рождения А. А. Хегая – это чтобы друзья всю оставшуюся жизнь помнили: налил в свой День Рождения за своё здоровье – молодец, а теперь помянем! За Успенского! Э. Н. Успенский родился 22 декабря. 22 августа – девять дней, 22 сентября – сороковой. И похоронили: 18.08.2018. Неспроста это. Красивый номер, как говорят автолюбители.

Да. Любовь и смерть. Любовь и жизнь – взаимосвязанные понятия. Любовь продлевает жизнь. Он любил жизнь. А сгорел как-то не вовремя. Онкология – болезнь непрощённых обид, как говорят. Он всю жизнь всегда с кем-то боролся. Он мог попортить кровь, и не только чиновникам. Портили кровь и ему. Кто-то ему жизнь продлил, кто-то укоротил…

Разошлись, разъехались все.

Вечер, сидим на парапете у поминального зала Троекуровского кладбища. Лена, дочки – Света и Ира, Юра Александров, Лариса, Андрей Усачёв, Наташа, продюсер НТВ, Эмиль – юрист, «гаванец» и врач «скорой помощи» Сергей Бородин. Лена плачет: «Зачем же они на Первом канале… семейные тайны… в «Пусть говорят» на всю страну…» Света с Ирой: «Дядя Саша, Дядя Юра, не отдавайте программу! Надо её возродить…»

А я смотрю и думаю: вот умер Эдуард Николаевич Успенский. Ведь до него наши советские сказочники, в основном, занимались переводами. А он столько сделал для всех детей страны, и не только своей, создал таких удивительных и самобытных сказочных героев. Но и это не всё. Программы, которые он создал или участвовал в их создании («Радионяня», например) объединили огромное количество детей и взрослых, и особое место среди них занимает программа, начатая и законченная по роковому стечению обстоятельств, на радио: «В нашу гавань заходили корабли». А лучшие её дни освещались телевидением. И больше такой программы не будет. Почему? Очень просто: это уникальная программа, которая опиралась на мощный пласт народной памяти и культуры. Это была открытая демократическая площадка для всех. Единственное место, где простая бабушка могла сорвать овации и быть ровней народному артисту в своём жанре. Все «нынешние телеведущие» думают только о своём эго, они не допустят близко поющего яркого конкурента, а Успенский это делал, потому что не умел петь. (И делал из этого шоу.) Его девизом было: «Чем хуже – тем лучше». Как эту формулу применить, к примеру, в программе «Голос»? Они не привыкли и не будут рисковать, как Успенский. Только его харизма позволяла такие «выходки». Поэтому будут подражатели, плагиаторы, но такого успеха уже не будет. Успех ушёл вместе с Успенским. Продолжить в каком-то виде, что-то подобное можно, но повторить нельзя.

Норико Окубо

Письмо из Японии

(Впервые опубликовано в журнале «Матроскин», г. Рига)

Когда Норико Окубо впервые встретилась с Эдуардом Успенским в Токио, она работала учительницей в начальной школе. Сейчас её ученики постарше – Норико преподаёт японский язык в Москве.

Она – почитательница таланта Успенского, вспоминает о встречах с ним.

Мне очень нравятся книги Эдуарда Николаевича Успенского. С этим интересным человеком я встречалась несколько раз. В Японии и в России. Первая наша встреча состоялась в Токио более десяти лет назад, 24 июня 2009 года. Тогда я подарила знаменитому писателю из России тысячу журавликов. Эта бумажная птичка – символ долголетия, счастья и мира. Существует поверье, говорящее: сделай тысячу журавликов – и твоё желание сбудется.

Успенский очень обрадовался, когда получил письмо, которое я впервые написала по-русски. Моя мечта – переводить книги Эдуарда Успенского на японский язык, хочу, чтобы и другие его герои стали такими же популярными в Японии, как Чебурашка. Мне, как и другим японским читателям, в историях о Чебурашке очень нравится то, что все дружат и помогают друг другу. А пока старательно изучаю русский язык, и в этом мне помогают книги Успенского.

На встречу с Эдуардом Николаевичем в Ниигате в 2014 году я взяла с собой его книгу давнего издания, ещё времён Советского Союза. В ней были вырваны две страницы. Я спросила писателя, не мог бы он рассказать, о чём на них говорится. Успенский взял бумагу, ручку и дописал недостающие страницы. Очень быстро! Это произвело на меня огромное впечатление.

Последняя наша встреча с Эдуардом Николаевичем состоялась в Токио, 16 июня 2014 года.

В ноябре 2018 года я поехала в музей Чебурашки в Москве и обнаружила там моё первое письмо писателю, которое отправила из Японии. Это доставило мне много радости.

Игорь Павлов

* * *

(Впервые опубликовано в журнале «Матроскин», г. Рига)

В 2003 году в Риге впервые на латышском языке вышла сказка Э. Успенского «Дядя Фёдор, пёс и кот» (перевод Дагнии Дрейки). О том, как зародилась идея этого издания, рассказывает Игорь Павлов, президент Латвийского профсоюза мореходов торгового флота.

Думаю, что когда Эдуард Николаевич описывал ставшего знаменитым персонажа – кота из сказки «Дядя Фёдор, пёс и кот», он ещё не знал, что придёт время и Матроскин вступит в профессиональный союз моряков Латвии. Когда в 2001 году Эдуард Успенский гостил в Риге, мне посчастливилось познакомиться с известным писателем. Успенскому всегда было интересно узнавать о разных сторонах жизни, о том, чем живёт его собеседник. Поэтому наш разговор с ним пошёл о морском профсоюзе. Для тех детей, кто ещё не знает, что такое профсоюз, объясню, это СОЮЗ людей одной ПРОФессии.

Узнав о том, как по-боевому наш профсоюз защищает права своих членов, Эдуард Николаевич вспомнил о морских генах Матроскина (ведь его бабушка и дедушка ходили на судах в рейсы). Здесь у нас возникла совместная идея о том, что знаменитый кот должен вступить в профсоюз моряков, тем более что и фамилия его обязывает. И хотя Матроскин воды боится, это преодолимо!

Эдуард Николаевич обрадовался, что нашёл своему знаменитому герою добрую, крепкую хорошую компанию – профсоюз мореходов Латвии. А я как руководитель профсоюза обрадовался, что у меня, к тем тысячам моряков, которые входят в состав нашей организации, к настоящим морякам – капитанам, штурманам, механикам, кокам, матросам, мотористам – прибавился кот Матроскин. Но для того, чтобы попасть в судовую команду большого океанского теплохода, надо сначала хорошо окончить школу, потом – морское училище и получить одну из профессий, нужных на судне. И хотя у знаменитого кота морской профессии нет, благодаря ему у нас теперь есть журнал «Матроскин», и знаменитый кот, побывав на различных судах в качестве корреспондента, расскажет о морской жизни всем детям, которые живут на берегу, и которые, возможно, когда вырастут, пойдут работать на флот. Это могут быть и ваши сестрёнки, и братья, и друзья.

Когда я получил заявление с просьбой принять Матроскина в профсоюз, спросил у Эдуарда Успенского:

– А как с членскими взносами? Члены профсоюза платят взносы.

Успенский сказал:

– Взносы – молоком от коровы Мурки!

С этим нельзя было не согласиться. Можно даже поставить на линию судно-молоковоз «Простоквашино». И не беда, если рейс задержится из-за шторма или льдов, ничего страшного, молоковоз автоматически превратится в простоквашевоз.

Знакомство с Эдуардом Николаевичем Успенским, величайшим русским детским писателем, для меня стало огромной радостью.

Я прочитал о коте Матроскине много лет назад, и до сих пор он является одним из моих самых любимых персонажей. Как может не покорять его юмор, его деловитость, которая сейчас в жизни может многим пригодиться.

Во время встречи у нас с Эдуардом Николаевичем возникло творческое сотрудничество, в результате которого была издана книга «Дядя Фёдор, пёс и кот» на латышском языке. Она стала хорошим подарком детям наших моряков и всем детям Латвии.

Павел Крючков

«Наша детская литература пока ещё только начинается»

(Интервью с ЭДУАРДОМ УСПЕНСКИМ опубликовано в журнале Новый Мир, номер 12, 2012)

Этого литератора можно даже и не представлять читателю специально: сочетание его имени и фамилии известно миллионам людей. И это длится уже несколько десятилетий. Статьи о нём входят во все энциклопедии, без его сочинений не может обойтись ни одна хрестоматия или антология детской литературы. Он давно – легенда, живой классик. Мы записывали наш разговор в год его 75-летнего юбилея, и в этом году он, как всегда, выпустил совершенно новые книги, о которых – и об их героях – немедленно начали спорить читатели и критики. Иногда весьма эмоционально. К тем или иным неравнодушным реакциям на своё творчество Эдуард Успенский, кажется, вполне привык. К тому же он постоянно в движении: закончив одну работу, немедленно берётся за другую и к сделанному относится со всей серьёзностью. Каким бы делом он ни занимался – стихи, проза, сценарий анимационного фильма, перевод европейской книжки на русский язык, неожиданное исследование о Смутном времени или мастер-класс для молодых литераторов, – во всё он вкладывается с невероятной, если не сказать бешеной, энергией. Вот только обидно и странно, что глубокий, всесторонний разговор о его удивительной человеческой и профессиональной судьбе, о созданной им литературе – в России сегодня почти не ведётся. Вероятно, лучшая книга о нём написана в Финляндии и, увы, до сих пор не переведена на русский язык.

Перед тем как вы начнёте читать беседу с Эдуардом Успенским, выскажем, пожалуй, одно принципиальное соображение, точнее – зададимся вопросом: много ли мы знаем современных отечественных писателей, создавших не одного, не двух или трёх, но несколько групп героев, прочно вошедших в народное сознание и живущих там своей жизнью на протяжении нескольких поколений? Причем поколений, переживших не одно социальное потрясение. Про кардинальные изменения в массовой культуре, связанные со стремительным развитием цивилизации, технологий и прочего мы даже не говорим.

Кажется, таких и нет.

Есть Успенский.

– Эдуард Николаевич, создавая на протяжении десятилетий всё новых и новых героев – от переводного Дядюшки Ау до ведущих следствие Колобков, – не выработали ли вы какой-то универсальный секрет «продления жизни» своим персонажам? Иногда говорят, что на существование героев во времени сильно влияет сопутствующая эпоха, – вот, мол, советское время ушло, а вместе с ним ушло и многое, рождённое в советской эстетике. Есть, конечно, и такое мнение, что всё дело – только в «родителе» персонажа, в таланте и художественных амбициях писателя.

– Если вы помните, были у нас в мультфильмах и детских комиксах персонажи под названием телепузики, такие пухлые уродцы с антеннами на головах. Их нам внедряли англичане. Все нормальные люди негодовали, а Саша Татарский сказал: «Покажите телепузиков триста раз по телевидению – и всё: они станут самыми навязчивыми героями, детям начнут покупать этих пупсов с утра до ночи». Так что амбиции и талант – одно, а раскрутка и связанный с этим бизнес – другое. Конечно, хочется работать с нормальными людьми, понимающими, с кем и с чем будут иметь дело наши дети. Я, помню, сразу же назвал этих пупсов «телетрупиками» и везде, где мог, говорил, что это – мерзость, а не детские герои.

– В чём именно мерзость?

– У них же нет никаких эмоций, только слабые внешние признаки живых существ, точнее – полуживых. Ходячие трупы, которых решили нагло навязать детям.

– Но всё-таки этих пупсов долго прививали нашему маленькому зрителю, и они довольно активно «жили» в телеэфире.

– Когда героя вживляют в заведомого телетрупика, он всё равно просуществует недолго. И рано или поздно исчезнет. Но если в герое есть хоть какая-то настоящая жизнь – он понемногу пойдёт «в народ». А если ещё поддержать это дело парой хороших мультипликационных серий, то герой может внедриться и в память этого народа. Надолго.

– Вашему Чебурашке уже под пятьдесят, а его востребованность только растёт, взять хотя бы недавний японский мультпроект (я был на премьере «ремикса» и могу свидетельствовать о бешеном успехе). Этот герой легко утратил свою российскую идентичность, легко перешел географические границы и с той же энергией, как когда-то у нас, работает с иной аудиторией, с иной ментальностью. В чём тут дело?

– А сами как думаете?

– Нам с друзьями кажется, что дело в самом образе и характере этого трогательно-беззащитного существа, которого, что называется, обидеть может каждый. Огромную любовь публики он обеспечил, кажется, своей обезоруживающей лиричностью. И закрепил эту любовь после книги – уже мультфильмом. Неужели вы не прогнозировали эти реакции и эмоции заранее?

– Когда я показал рукопись сказки Борису Заходеру, он сказал примерно так: «Ну что сказать. Вы написали, Эдик, такую лёгкую сказочку. Особой чести она вам не сделает, ну написали и написали». Мнение Заходера мне всегда было интересно, но в глубине души я чувствовал, что эта моя вещь – не совсем «лёгкая сказочка». Что она просто другая.

Наш замечательный детский поэт Юрий Энтин говорил мне, что он стал писателем именно после того, как прочитал эту сказку. Он был поражён тем, что в ней нет никакой особенной социальности, никаких подвигов партии – ничего. Что это просто – сказка. Кстати, публиковать её поначалу не хотели, говорили, что она – сплошной Дворец бракосочетаний, что друзей у нас принято искать в коллективе, а не по объявлениям, мол, это буржуазные дела.

Конечно, в этой сказке того, что пытались «вбить» в неё посторонние люди, не было. Но, повторяю, где-то глубоко внутри я чувствовал, что она – особенная, что читателям она придётся по душе, что она весёлая и свежая.

– То есть какие-то общие каноны, которые вы в ней всё-таки нарушили?

– Нарушил. Тот же Заходер говорил, что дети всё-таки любят сильных героев – пиратов, например. Они даже Кощея Бессмертного уважают, а вот Айболита – уже не очень. Поэтому сочинять сказки с пиратами и преступниками – это самое лёгкое.

А когда ребёнок играет в беззащитного Чебурашку, он сам себя чувствует сильным героем – вот в чём дело. Он его защищает.

– Художница Франческа Ярбусова когда-то проговорилась, где именно она отыскала необычные, выразительные глаза для персонажей фильмов, снятых её мужем. Вот у него самого и взяла. У Норштейна. Вы меня простите, Эдуард Николаевич, но что может быть общего между вашим бойцовским характером и внутренним портретом этого ангелоподобного зверька? Журналисты писали, что у вас якобы в детстве была какая-то игрушка, похожая на будущего Чебурашку.

– Игрушки не было. Но самое интересное, что книжку-то я писал вообще о крокодиле Гене, а Чебурашка возник как необходимое приложение. У меня была идея: уравнять крокодила Гену и вообще всех животных в правах. В правах человека.

– Там есть гениальная фраза – о том, что Гена работает в зоопарке крокодилом. Вот это, наверное, ключ ко всему.

– Да. Но чтобы этот персонаж «работал», чтобы у него возникали какие-то контакты, ему нужно было подыскать партнеров и связи. Так появился Чебурашка. А уж потом как мотор и двигатель сюжета прибежала Шапокляк.

– Вы ведь начинали с юмористических рассказов и фельетонов, всё у вас шло успешно, и вдруг вы стали детским писателем. Почему?

– Не знаю. Единственное, что могу сказать: в школе я был вожатым в младших классах, и это стало важным социальным скачком. Я был тогда довольно противным хулиганом, которого не любили ни учителя, ни школьное начальство. Обожали меня только мои одноклассники. И вот однажды, чтобы со мною как-то справиться, меня назначили вожатым в третий класс, и я с этими ребятами провозился два года: водил в походы, катался с ними на лыжах, устраивал всякие вечера настольных игр и прочее. А время было послевоенное – кругом шпана, мелкие воришки, все курят…

Вот, может, отсюда и пошло?

– А каким было ваше собственное детское чтение? Вы помните свою первую детскую книжку?

– Не было у меня в детстве никаких книжек. Мы жили в эвакуации, за Уралом. Ничего не было. Читать я по-настоящему начал, когда стал учиться в школе. Отчим покупал литературу, вкладывал в это деньги, расставлял книги в шкафах и закрывал на висячие замки, чтобы мы с братом не таскали их на продажу. А мы отодвигали шкаф, снимали заднюю стенку и читали все подряд: Мопассана, Мериме, Гюго, Майн Рида.

– Но ведь детских книг там не было.

– А эти авторы разве не детские? Детские. Чистой воды.

– А вы можете назвать какого-нибудь чужого героя, появление которого вызывает у вас сегодня восторг и уважение?

– Могу. Гарри Поттер. У нас ничего подобного и близко не появилось. Впрочем, «Тимур и его команда» – в принципе хорошая книжка… Но это не совсем то. Может, Волька с Хоттабычем? Нет, нет. Кого бы вы мне ни назвали, я скажу: этот названный не стал «героем мечты» большого количества людей.

– А с другой стороны, ведь и до Джоан Роулинг в зарубежной литературе были похожие герои и сюжеты…

– Может быть. Но не было такой чёткой и понятной этической и поведенческой проповеди. А для меня проповедь в книжке – это главное. В «Гарри Поттере» есть всё, что нужно подростку. Это психически здоровая и одновременно увлекательная литература, которая вырабатывает уважение к миру – ко всему живому, к родителям, к учителям. Там есть вся необходимая пища для поддержания идеалов. Полное меню.

– Вы работаете во всех жанрах и видах литературы, долгие годы пишете и стихи и прозу. Это, кажется, развивается параллельно. Или проза появилась раньше?

– Раньше появились стихи, их у меня меньше, чем прозы. Я всегда считал, что проза – более сложный вид искусства.

– Многие считают ровно наоборот.

– Пусть считают. Кажется, Гёте говорил, что стихосложение обусловлено и подкреплено ритмом, рифмой – всеми этими костылями. А проза – очень открытая вещь. Помните историю о человеке, который бежал из лагеря? Перед ним открыты все дороги, а перед теми, кто его ищет, – только одна. Та, на которой они могут его найти.

– Ваша читательская аудитория, насколько я понимаю, совсем не малыши, но отроки. Младший школьный возраст, верно?

– Начиная, наверное, с тех, кто вот-вот пойдёт в школу. И лет примерно до одиннадцати-двенадцати. Двенадцать – это уже последний предел.

– Скажите, хоть какие-нибудь герои мультипликационных фильмов, для которых вы писали сценарии, придумывались специально «под экран»?

– Сначала у меня всегда появлялась книжка.

– Я читал, что на заре перестройки вы обрадовались: цензурные заслоны, мешавшие свободной работе, упали, что ни напишешь, можно опубликовать. Но спустя какое-то время вроде как рассердились, потому что возникли новые трудности, которых не было при советской власти. Я хочу понять следующее. Детская литература всегда была не только творчеством, но и удобным заработком – при советской власти уж точно. В то же время, если перелистать подшивки, скажем, «Мурзилки», то волосы встают дыбом от того, что публиковали Сергей Михалков или даже Маршак.

– «…Чистый лист бумаги снова / На столе передо мной. / Я пишу всего три слова: / Слава партии родной!» Это Михалков. Если говорить о цензуре, то я считаю так: чем жёстче в государстве цензура, тем больше появится хороших детских писателей. Ведь литератор должен найти щёлочку в асфальте, чтобы вырасти где-то в другом месте. Потому обэриуты и пришли все вместе в детскую литературу.

– Интересно, существуют ли какие-то чужие приёмы для взаимодействия с детской читательской аудиторией, которые вам не близки, но по-своему интересны.

– То есть?

– То есть вы, например, т а к никогда не напишете, а какой-нибудь совсем другой детский автор, скажем Генрих Сапгир, придёт и напишет: «Погода была прекрасная, принцесса была ужасная». И дети в восторге.

– Да, пожалуйста: «Погода была хорошая, принцесса была галошная».

Ну конечно, приёмы и законы существуют, и они общие для всех. Просто писателей таких настоящих было мало. Была, например, талантливая Эмма Мошковская, которая говорила как бы изнутри ребёнка. Вот, в стихотворении, где мальчик обидел маму, он говорит, что теперь уйдёт навсегда в тайгу, начнёт искать руду, постепенно станет начальником, а потом прилетит на самолёте мама, которая простит его. И он скажет маме, что был не прав. Эти стихи написаны человеком, который умел войти в психологию ребёнка.

Я бyдy ходить по следy,

Я бyдy искать pyдy

И чеpез бypнyю pекy

Стpоить мосты пойдy!

И бyдy я главный начальник,

И бyдy я с боpодой,

И бyдy всегда печальный

И молчаливый такой…

И вот бyдет вечеp зимний,

И вот пpойдёт много лет,

И вот в самолёт pеактивный

Мама возьмёт билет.

И в день моего pожденья

Тот самолёт пpилетит,

И выйдет оттyда мама,

И мама меня пpостит».

А Борис Заходер, по-моему, совсем не любил детей и писал так замечательно потому, что просто умел и отлично понимал, как это делается… У Агнии Барто бывали отличные вещи:

Я свою сестрёнку Лиду

Никому не дам в обиду!

Я живу с ней очень дружно,

Очень я её люблю.

А когда мне будет нужно,

Я и сам её побью.

Настоящих всегда было мало. Можно вообще назвать только два имени: Юрий Коваль в прозе и Олег Григорьев – в поэзии.

– То есть по какой-то вашей личной шкале это лучшие имена, вершины?

– Коваль, конечно, посильнее. Проза всегда сильнее стихов. Хотя Олег Григорьев – тоже вершина. Если его сейчас переиздать получше (с биографией в том числе) и побольше, сделать парочку ярких мультфильмов по нему, он войдёт в обиход.

– Среди фотографий на стенах вашего кабинета я ви-жу только одно писательское лицо: портрет Бориса Заходера. Чем он для вас дорог и важен, что здесь было, кроме дружбы?

– Когда меня сильно гнобили, не хотели печатать, Заходер оказался первым человеком, который отнёсся ко мне серьёзно. Он не просто говорил «хорошо» или «плохо». Он говорил: вот здесь надо сделать так-то, а здесь – так-то. Когда я принёс ему стихи в первый раз, он ничего не хвалил. Сказал так: «Стихи – средние, но парочку я попробую напечатать в «Мурзилке», порекомендую». А когда я пришёл к нему через полгода или год – с уже готовой к печати стихотворной книжкой, – он проворчал: «Если бы мне сказали, что человек за полгода может так вырасти, я бы не поверил».

– А вы сами тогда почувствовали, что выросли?

– Да. Я старался запоминать всё, что он говорил, слушал очень внимательно. Ведь как было: вот, я достиг уже какого-то уровня, пишу много, вовсю. Прихожу к Заходеру. Он смотрит и говорит: так нельзя рифмовать для детей.

Например, нельзя: «Вот почему в небольших городах жирафов не встретишь почти никогда». Надо так: «Вот почему ещё есть города, где встретить жирафа нельзя никогда». Я такие вещи запоминал, и когда приходил через год, подобных ошибок у меня уже не было.

– Значит, можно сказать, что в каком-то смысле он ваш учитель.

– Безусловно. Противный, вредный, но учитель.

– А как отдельный детский писатель, остался ли он в литературе? Ну кроме перевода Алена Милна?

– У Заходера, как я понимаю, был один недостаток. У него был слишком большой мозг. Он придумывал идею и тут же её гробил, потому что немедленно начинал вспоминать, у кого уже было что-то подобное. Он говорил мне в начале нашего общения: «Вы, Эдик, счастливый человек, вы ничего не знаете. Вы хотите, например, написать книжку, как человек боялся врачей, – а я сразу же вспоминаю, как это было сделано, скажем, у Милна или Доктора Сьюза, и не возьмусь ни за что. А вы берётесь, и у вас, к счастью, получается по-своему».

– Немного неловкий вопрос, учитывая вашу работу в премии имени Корнея Чуковского. Но расскажите, как вы относитесь именно к этому автору. Вы с ним, правда, писали книги совсем для разных аудиторий.

– Я никак не могу понять, почему он в дневнике, за несколько лет до войны, всё размышляет и размышляет о своем «Бибигоне». А после войны пишет, что «Бибигон», мол, «кажется, продвигается». Только «продвигается»!

– К началу сороковых годов он уже давно не писал для детей, приливов вдохновения почти не было. Поэтому, наверное, «Бибигон» и шёл тяжело. А все его знаменитые сказочные поэмы для малышей давным-давно вышли из печати.

– Я не очень понимаю, как к этим поэмам относиться и как они воспринимаются детьми. Ведь я читал «Муху Цокотуху» или «Тараканище» уже будучи взрослым. Для меня это прежде всего набор звуков и ритмов: «Ехали медведи на велосипеде, а за ними кот задом наперёд». Почему он за ними ехал задом наперёд? И все эти комарики на воздушном шарике – они-то что там делают, как и остальная процессия? Чему они смеются, куда едут с этими своими пряниками?..

…Мы как-то встречались с ним в Переделкине. Нас тогда было несколько детских писателей у него, и он, помню, сказал, растягивая слова: «У нас сейчас мно-о-го детских писателей…»

Я, конечно, знаю, что Чуковский под свои сказки подвел некую теоретическую базу, но лично для меня это мало что меняет. Мне, знаете, ближе Введенский, Олейников и Хармс. И я всегда был ближе к ним, хотя считалось одно время, что я им подражаю. Но я их впервые прочитал только тогда, когда все мои основные стихи были уже написаны.

– Хорошо, закончим тему Чуковского, я только вспомню, что вы вступались за его самодеятельный мемориальный музей – в трудные для этого музея поздние советские времена. В народ даже ушла фраза из вашего письма Георгию Маркову. Про могилы.

– Чтобы добить дом Чуковского, чиновные идиоты придумали такую идею: создать общий музей писателей в Переделкине. Расставить какие-то личные вещи из разных литературных семей, развесить именные стенды с фотографиями, словом, уравнять Пастернака и Павленко. И тогда я действительно написал: «Вы, Георгий Мокеевич, что-то перепутали. Это только могилы бывают братскими».

– Когда вам сегодня приходится заниматься с начинающими авторами на семинарах, как они реагируют на ваш опыт? Они вас слышат?

– Беда в том, что они почти ничего не читали. Большинство из них, во всяком случае. Они приходят в семинары с целью «позаниматься», чтобы через год-другой стать знаменитыми. Они хотят издавать свои книжки большими сериями и тиражами, зарабатывать хорошие деньги. Мало кто понимает, что нужно долго пахать, а пахать мало кому хочется. Смотрите, вот только два молодых писателя (из тех, которых я хорошо знаю) – Артур Гиваргизов и Станислав Востоков – давно и тщательно следят за тем, что происходит в нашей и мировой детской литературе: проза, стихи, драматургия. Изучают, кто из иностранцев пользуется популярностью. Востоков не пропускает вообще ничего, ещё и меня информирует. Они отлично знают и то, как работали раньше, до них.

На одном из последних семинаров я спросил у молодёжи: «Что вы читали из моего? Ну, кто читал, скажем, «Бурёнушку»?» Поднялось две руки. «А кто читал «Академика Иванова»?» Две руки. Я говорю: «Ну и зачем вы сюда приходите, если не знаете того, что писали раньше? Вы представляете себе, что бы сделал со мною Борис Заходер, если бы я пришёл к нему, ничего не прочитав?..»

Потом одна девица стала читать нам свои стихи про хомячка: есть, мол, у меня хомячок, мы его кормим, но он не может лечь на бочок, потому что у него раздуты щёки, он ел сало, сказал, что мало, потом ел вишни, сказал – не лишне… Вот такое творчество. Я говорю: «А вы знаете стихотворение Заходера «Диета Термита»:

Говорил

Термит

Термиту:

– Ел я всё —

По алфавиту:

Ел

Амбары и ангары,

Балки,

Брёвна,

Будуары,

Вафли,

Вешалки,

Вагоны,

Гаражи и граммофоны…

Вы сделали то же самое, только у вас не термиты, а хомячок. И ест он у вас, перед тем как лечь на бочок, без всякого смысла». Мои коллеги жалеют автора, хвалят, говорят, что она, мол, начинающая поэтесса, что ей всего двадцать семь лет и она только пробует перо. А я сказал, что перо пробовать надо в четырнадцать лет, а не в двадцать семь, что эти похвалы её только уродуют, – скоро она и впрямь начнет думать, что она – поэтесса. Встал и ушёл.

– Так вы считаете, что эти семинары ничего не дают, кроме расширения кругозора? Как же новых детских писателей выращивать?

– Ничего не дают, кроме кругозора. И не надо никого выращивать! Если я чему и учу, так это тому, что надо больше пахать. И всегда говорю: «Никогда не пишите без аванса, выпрашивайте как можно больше». Если не печатают ваши стихи – пишите пьесы для кукольного театра или сценарии для мультов. Идите на радио, пробуйте сочинять рекламу – только работайте, не ждите никакой славы. Относитесь к делу как к азартному соревнованию. Вот этому учу.

– А сами вы пробовали в прежние времена соревноваться?

– Я однажды попробовал достичь уровня Барто, написал книжку стихов, которую для себя называю «Догоним и перегоним Барто».

– Догнали?

– Еле догнал. Но не перегнал. Не достиг Барты. Как там у меня было:

На базаре баба Мила

дезинфекцию купила.

Бедные микробики,

приготовьте гробики

Или такое:

И девчонки и мальчишки

Часто писают в штанишки.

Мамы негодуют,

А детишки дуют.

На глазах у всей страны

Гордо писают в штаны.

Но когда большими станут,

Они писать перестанут.

Или про детей, которые плохо едят в детском саду:

Вот сестрёнка Ира —

Полный рот кефира.

Вот сестрёнка Света —

Полный рот омлета.

Рядом Петя с Дашей

Мучаются с кашей.

Как же это некрасиво!

Эй, ребята, жуйте живо!

Быть голодным очень глупо:

Вы уже большая группа.

Написал штук двадцать таких стихов, но Барты не достиг. У неё – лучше.

– Чем лучше?

– Бычком, который качается. И – Таней, которая плачет. Лучше, лучше.

– Гениальные по-своему стихи. Кто их не знает?

– Вот, кстати, забавная история по поводу знания и незнания. Однажды молодой Юрий Энтин оказался на большом вечере Агнии Барто. Та спрашивает детей: «Дети, знаете ли вы мои стихи?» Дети молчат. «Дети, ну подумайте!..» Одна девочка поднимается и говорит: «Я знаю». – «Прочитай же нам скорее!» И девочка читает: «Тили-тили, трали-вали, на заборе кошки срали». Юра говорит, что это было по-настоящему круто. Вообще, целая эпопея с этим сюжетом произошла: ведь отсюда у Энтина и появился «Антошка»: «Тили-тили, трали-вали, это мы не проходили, это нам не задавали».

– Эдуард Николаевич, скажите, а за все эти годы сами дети, то есть ваши читатели, участвовали как-то – видимо или невидимо – в написании ваших книг? Вы у них что-то брали для себя?

– Когда-то я вёл в эфире программу «Юмор в коротких штанишках». Со всей страны родители присылали мне письма. Про случаи из жизни своих детей. Например, что-нибудь такое: «Мы с дочкой приехали в аэропорт, она захотела есть, и мы пошли в буфет. Там продавались бутерброды с чёрной икрой, и дочка попросила купить ей два бутерброда. Я купил, а она показывает на них пальцем и говорит: «А теперь сними с хлеба всё чёрное…»

Таких сюжетов и высказываний было у меня много: «собачка как рисовая каша». Или: «снег сегодня прокис»… Я смотрю с балкона вниз, грустно небу – снег прокис.

Я собрал все эти вещи в большую книгу, и когда мне нужно было, так сказать, «пропитаться», начинал листать её.

– Чуковский как-то сказал: «Я ушёл в детвору, как некогда ходили в народ». Видимо, без этого ухода в детвору детскому писателю никуда не деться.

– Не знаю. Может быть. Но Заходер ведь никуда не ходил. Ему хватало своих больших мозгов, вот и всё.

Сейчас мне такой плотный контакт с детьми, наверное, уже и не нужен. Я пропитан и наполнен. Дети «моего возраста» почти не поменялись. Изменились те, которые старше одиннадцати, это – да.

– И к ним пришёл «Гарри Поттер».

– Тут у меня в Японии спросили, что произойдёт с Дядей Фёдором в будущем. Я нагло ответил, что он ещё побывает на похоронах Гарри Поттера.

– Ну, дядя Фёдор – он, в конце концов, национальный персонаж. Как и почтальон Печкин. Это у бедного нашего Чебурашки нет ни родины, ни родных.

– Ничего-ничего, уже есть новая книжка – «Деревня чебурашей». Это об одной африканской деревне, где изначально живут Чебурашки. Ведь он же приехал в ящике с апельсинами. Аборигены однажды посмотрели мультфильмы из серии «Крокодил Гена и его друзья» и поняли, что у них есть родственник. Послали приглашение. За крокодилом и Чебурашкой прилетает, конечно, голубой вертолёт… Интересные события начинаются затем в этой африканской деревне. То есть я наконец-то написал предысторию.

– И всё-таки хочется понять, как влияет на писателя изменение общественного климата. Вы жили в одной стране, потом она стала другой, ваши обстоятельства поменялись.

– Во-первых, так как Михалков и Алексин меня всю жизнь душили, я постепенно написал «в стол» шесть-семь хороших повестей. А когда всё переменилось, стал их потихоньку издавать. И сразу вздохнул, и деньги появились, стал жить нормально. Потом случилась другая беда: грохнулся «Союзмультфильм» и тиражи стали сокращаться. Поначалу, во время перестройки, мои книги шли тиражами по двести-триста тысяч, огромным тиражом вышло и собрание сочинений. Но постепенно это всё плавно стало сходить на нет. И сейчас даже лучшие мои книги печатаются по двадцать тысяч. Вот и «Деревня чебурашей» и «История про Гевейчика, гуттаперчевого человечка» – такие же цифры.

– По нынешним временам они всё равно большие. Но вот очень важный вопрос. Есть такое устойчивое мнение, что детская литература – это как бы маленький заповедник внутри взрослой. Разговоры об этой своеобразной «резервации» не прекращаются. Но ведь «Робинзон Крузо» не был изначально книгой для подростков, «Том Сойер», тоже, по-моему, не задумывался как роман для первоклашек. Что вы думаете об этом мнимом (или не мнимом) разделении на «взрослое» и «детское»?

– Для англичан детская литература ещё важнее, чем взрослая. Все знают «Алису», «Сказки Матушки Гусыни», народные стихи. И относятся к ним с большим уважением. У нас такого нет. Никто никогда не поставит Чуковского рядом с Шолоховым, хотя, по-моему, влияние Чуковского на страну значительно важнее, чем влияние Шолохова.

– Нуждается ли наша детская литература в каком-то «выволакивании» из этой резервации? Надо ли ей помогать, или со временем она поможет себе сама?

– Процесс будет идти очень медленно.

– Но за счёт чего он будет идти, Эдуард Николаевич?

– «Взрослые» кумиры – в массе своей – постепенно исчезают, уходят. А эти герои – остаются. И становятся все важнее и больше.

– Вы меня простите, но крокодил Гена вашего же Жаб Жабыча Сковородкина перешибить, по-моему, всё-таки так и не смог.

– Мы начинаем мельтешить. Смотрите: Агния Барто написала до войны и сразу после все свои знаменитые стихи. И она была очень популярна, а наша страна была тёмная. В то время даже школьники средних классов читали её стихи:

Добивался я упрямо,

Повозился я не зря.

– Чудеса, – сказала мама

И купила снегиря.

Сейчас никакой семиклассник не станет читать стихов, никаких. Стихи перестают читать лет с семи. Но её тогда – читали, страна была отсталая, и в бараках стихи Барто были понятнее, нежели поэзия Пастернака. «Жаб Жабыч» ведь – гораздо более сложная книга, чем история про крокодила и Чебурашку. В нём неизмеримо больше мыслей, важных идей. И если «Гена» – это такая слабенькая проповедь какого-нибудь молодого попа, то в лице Жаб Жабыча перед молодым читателем выступает уже опытный проповедник. Если про Жаб Жабыча сделать грамотный мультфильм, он станет не меньшим героем, чем Гена. Если «Гена» – это, так сказать, «сувенирный вариант», то «Жаб Жабыч» может стать книгой, которую положат под подушку.

– Мне кажется, можно достаточно точно представить два вида детских писателей. Одни, условно говоря, «игровики». Для них важен сюжет, история. Обычно они пишут прозу. Другие – «лирики», они чаще всего – стихотворцы, каким был, скажем, Берестов.

– В конечном итоге вся эта лирика, я думаю, в прошлом. Это такой особый вид литературы, обычно для родителей, которые ностальгируют по своему детству. Конечно, несколько прекрасных стихотворений осталось, но сегодня – именно сегодня! – никакой папа не возьмётся читать своему маленькому сыну лирические стихи.

– Не знаю…

– Я тоже не знаю, но – я точно знаю, что хороший сюжет – куда более важная вещь, чем все рассуждения о том, как божия коровка вела себя неловко и т. д. Детская литература десятилетиями, если не веками набирает в себя какие-то великие книги. У нас этих великих книг очень мало, практически нет. Поэтому мы находимся в пещерном состоянии. Через сто лет, может, и появятся шесть-семь Ковалей, пять-шесть Олегов Григорьевых, и тогда мы сможем поговорить о каком-то серьёзном багаже.

– То есть получается, что наш потенциал пока – слишком бедный?

– Читать ребёнку почти некого. Ну, быстро прочитали какую-нибудь книжку Коваля – «Недопёска Наполеона Третьего», например, Бориса Житкова, ранее – Чуковского и Маршака. Ещё пара имен – и всё. У нас такого мощного явления, как Кэрролл или Милн – нету. Нам в высшем смысле нужен Маршак не как автор только лишь «Рассеянного» и «Дама сдавала в багаж». Нам нужен некий условный «Маршак» как некое огромное явление, как писатель, создавший не менее двадцати шикарных вещей, вошедших в народный обиход, в непременное чтение подростка. Этого – нет. Нет великих имён. Вот если бы состоялся Заходер в своей полноте, если бы он написал шесть-семь умных, мощных книг! Но и этого не случилось. А случись – может, и была бы у нас полка великих детских книг, как в Англии. И не говорили бы тогда, что детское чтение – это «литературка» при большой литературе.

– Тогда получается печальная вещь. Тогда получается, что мы, по большому счёту, всё ещё в самом начале развития. Во всяком случае – применительно к той аудитории, для которой пишете вы. Если для малышей мы что-то уже накопили, то для шестидесятилетних – ещё пахать и пахать.

– Именно так, наша детская литература пока ещё только начинается. Думаю, это и есть самое главное в нашем разговоре.

– Для вас нынешний год – юбилейный, и мы сердечно поздравляем вас, Эдуард Николаевич. Интересно, а на какой возраст вы сами себя чувствуете?

– Иногда мне кажется, что лет на тридцать. Но на подобные размышления я стараюсь не отвлекаться: слишком много дел и замыслов. И они интересные. Конечно, раньше сил было больше, хотя уйму энергии я потратил на войну с чиновниками от литературы. Вы даже не представляете сколько. Впрочем, Зиновий Гердт всегда говорил, что Успенского придумали на 110 вольт, а включили почему-то на 220. Мне ещё столько всего надо придумать, в работе сейчас несколько проектов, просто головы иной раз не хватает (смеётся). А за поздравление – спасибо.

Беседовал Павел Крючков

За помощь в организации и проведении интервью благодарю заведующего отделом Государственного Литературного музея («Дом-музей Корнея Чуковского в Переделкине») Сергея Васильевича Агапова и постоянного участника (и архивариуса) проекта «В нашу гавань заходили корабли» Алексея Фёдоровича Морозова. Особая благодарность – Анатолию Юрьевичу Галилову.

© «Новый мир» © Павел Крючков

(проект «SEMINARIUM/Детская комната»)

Лев Яковлев

Это не Эдик

(Сноб. Опубликовано 3.12.20)

Поводом к этим разрозненным воспоминаниям послужил фильм «Это Эдик». Он собран из кубиков: из дёргающейся куклы с трагической гримасой (похожей на итальянского Петрушку, который всех подряд дубасит дубинкой), старых фотографий и «говорящих голов». Ничего обидного, просто термин теледокументалистики. Я сам пять лет был такой головой. И головы из фильма говорят, в общем-то, по делу: А. Усачёв, В. Чижиков, Ю. Энтин, Г. Остер, Г. Гладков, Т. Успенская, Е. Успенская, другие. Говорят то, о чём их спрашивает автор фильма. Говорят то, что они думают. И в смысле формы – спецэффекты, компьютерная графика, приёмчики, всё современно и артистично. Но меня очень смущает драматичный сюжет, уж очень всё предсказуемо и… простите, банально.

А именно: 1. Мама не любила Эдика, поэтому он не любил дочку и, вообще, никого. 2. Сам пил, лечился у Столбуна и дочку ему же отдал, на мучения. 3. Пришли большие деньги, и тут же закончилось творчество. 3. Обобрал художника Шварцмана, потому что был жадный-прежадный. 3. Его бросила жена, и он надломился. 4. И всё это привело к разрушению личности, чему доказательство – искорёженная гримасой гомерического страдания кукла.

Я вот что вам скажу – всё это гроша ломаного не стоит. Надсадная, в стиле новой драмы трагедия. Трагикомедией точно не назовёшь. Тем более фильмом про любовь. А я вот любовь наблюдал, и к приёмным детям, и к жене Лене, и к его друзьям, Кушаку, Войновичу, Ковалю, и к нам, молодым (в то время) детским писателям. И комедия была. И буффонада. А уж цирк… Помню, как Эдик привёз нас открывать неделю детской книги, а директор Дворца Пионеров зазвал кучу графоманов – они в этом Дворце обжились, как в доме родном. Так Успенский прямо на сцене отобрал у пафосной ведущей микрофон и такой цирковой аттракцион устроил – закачаешься. Дети орали от восторга. А потом «послал» директора, который через помощника вальяжно пригласил его «на чай». Роман Сеф когда-то назвал меня скандалистом. Это я-то скандалист?.. Бледная немочь, ребята. Успенский жил радостно и ершисто.

Встречались мы нечасто, но были с ним «на ты». Ну не было в нём ничего трагического. В других было – а в нём нет. Кроме, конечно, трагедии болезни. А разве другие детские писатели не пили, и ещё как? А разве не отдавали (если они были творцами, а не ремесленниками) своим героям то, чем обделяли своих детей? А разве не хотели денег, желательно, больших? А разве права свои не защищали бешено – если было что защищать? А разве не слабели с годами творчески? Да всё у Эдика было так же, как у всех. Кроме невероятной сумасшедшей безоглядной отваги. Вкупе с таким же талантом. Отвага и талант – неразрывно. Он был больше, чем детский писатель. Намного больше. Он не побоялся в одиночку сразиться с системой.

Акцентирую – В ОДИНОЧКУ, И НИКТО ИЗ ДЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ НЕ СТАЛ РЯДОМ! Замахнуться на кого? – на Михалкова? Алексина? Союз писателей? Мы с ума ещё не сошли! А вот Эдик сошёл. И его могли запросто прихлопнуть. Или вытурить из страны. Лишить всех книг сразу, и всех мультфильмов. Или просто долбануть вечерком трубой – чтобы не тревожил важных людей. Его спасла судьба, случайность, сын знатного чиновника – не так важно… А важно, что он был ЕДИНСТВЕННЫМ НЕУКРОТИМЫМ ДИССИДЕНТОМ В ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ. И оставался им до последних дней.

Это была его страсть – борьба с несправедливостью. Он как бы говорил – хотите, тоже боритесь с системой, я за вас бороться не буду. Каждый – за себя! В фильме это есть, но со всех сторон закутано и запутано мамой, дочкой, сектой, большими деньгами, изменой жены, Шварцманом. И запоминается более всего гримаса страдания на физиономии дёргающейся куклы. И выглядит Эдик истерзанным и конченным. А это не так: он жил в гармонии с собой и ничто не могло его сломать.

Насчёт «нелюбви ни к кому». Чушь. Он любил своих приёмных дочек, свою последнюю жену, своих детей-читателей. Как он с ними играл… хохотал как маленький. Он любил и нас, которые к нему тянулись. Уважал наше сообщество «Чёрная курица». Не раз приглашал Борю Минаева и меня к себе на дачу. И моих детей из Лаборатории по работе с одарёнными детьми приглашал, хоть всех сразу. Но не складывалось. И сложилось только за несколько месяцев до смерти. Мы приехали с Борей и Асей (она хотела взять у него интервью о журнале «Пионер»). И знаете, что он сделал, когда мы сидели за столом и разливали по маленькой? Взял только что вышедшую книгу «Страшная история» (издательство «Малыш»), которую я привёз, и стал читать – не себя, а рассказ девочки Ани Остроумовой в конце книги (такая меня и Олю Муравьёву посетила составительская идея). «Я бы здесь только одно слово исправил, «кушал» на «ел», – сказал он и улыбнулся.

А вот ещё забавное воспоминание. Утренний эфир с Ксенией Лариной на Эхе Москвы. Я там читал свои детские частушки, но только два строчки. А две придумывали радиослушатели. Ну а под конец прочитал свои финалы.

После эфира я поехал играть в бадминтон, потом в гости и вернулся домой уже ближе к ночи. Тебе звонил Успенский, сказала Фая, раз пять или семь… Я удивился – ладно, завтра перезвоню. Он сказал, сегодня, говорит Фая. Звоню. Как заканчивается про слона? – кричит он нервно. Что про слона? Ну вот это – До чего охота мне/ Прокатиться на слоне… А дальше? Я от неожиданности даже забыл, как заканчивается эта частушка. Эдик, я же прочитал в конце. А про слона не прочитал!.. Но неровная спина,/ К сожаленью у слона. Как видишь, говорю, ничего особенного. Вы понимаете? Он весь день гадал про моего слона! Это было для него очень важно.

Он любил творчество больше, чем людей, так мне кажется. Поэтому и сделал свой семинар при «Малыше». Узнал, что в семинаре Акима-Иванова есть несколько крутых «игровых» чуваков, которые там… ну не очень к месту. Андрей Усачёв, Сергей Седов, Тим Собакин, к ним потом добавились другие… Понимаете, это не была кража, это была эвакуация. А выглядело кражей. Было не так, как выглядело. такое в жизни Эдика частенько случалось.

А когда в актовом зале «Малыша» (наверняка, идея Эдика – авантюра в его духе) схлестнулись два семинара – Успенского и Акима-Иванова – Эдик стал хохотать над стихами ребят с Акима-Ивановского семинара, которые читались до этого в гробовом молчании. Из почтения зала к «своему» руководителю. И все стали за Эдиком смеяться, понимаете, он разрешил им смеяться. СПРАВЕДЛИВОСТЬ – вот камертон Эдика. И внутри двух проблемных историй – с его мамой и с его дочкой – предполагаю, этот камертон тоже звучал. Между прочим, когда Таня сбежала от Столбуна и явилась домой, Эдик сказал: не хочешь – не возвращайся. Справедливость. Из любого можно сделать куклу с трагической гримасой. Травм и грехов наберётся предостаточно. Но это же нечестно, ребята, выпячивать именно их!

Полуправда – тоже неправда – Успенский был пиратом. Но настоящим, а не имитацией. Он предложил Шварцману 10 процентов (Шварцман просил больше). И Шварцман отказался, потому что считал это несправедливым. А Успенский считал это справедливым (кстати, это были миллионы, если не десятки миллионов). Потому что Шварцман ничем не рисковал, придумывая образы Чебурашки и Крокодила Гены. И не сражался с КГБ. И не ставил на кон свободу и жизнь.

А то что он не писал достойных книг в последние годы – а кто что написал для детей достойного в последние годы? Из тех, кто писал это в ранние годы? Ну-ка напрягитесь… Когда повторяешь-продолжаешь себя, то себя же и гробишь. Успенский попробовал, понял, что портит карму, и бросил это дело. Зато «Союзмультфильм» лихо разпродолжался с «Дядей Фёдором» – он порчи кармы не боится.

Эдик любил дочку. Я в альманахе «Кукареку» напечатал «Письма из Ялты» (сам перепечатывал с писем) и я знаю, о чём говорю. Что случилось между ним и Таней потом – мне не известно. Но я вас умоляю, миллионы родителей не общаются со своими детьми. Тысячи писателей пишут всё хуже и хуже. И жёны им прекрасно изменяют. И деньги их, портят-портят. Может, и им сварганим кукол с трагической гримасой?

Автор фильма «Это Эдик» лихо сварил свою ютубно-фестивальную тушёнку, вырвав у каждой из «говорящих голов» (мои соболезнования им) нужный ему десяток реплик. Этак он ещё много чего сварит. И всё-таки спасибо ему за то, что я вспомнил, какой это был умный, честный, доброжелательный, искренний, любящий поддать в хорошей компании, бескомпромиссный, жизнелюбивый человек.

Все кубики вроде правильные. А картинка – нечестная. Это не Эдик, ребята.

фото Д.Ковалевский

Иллюстрации

фото М.Морканса

С Юрием Ковалём

С Александром Дорофеевым и Львом Николаевичем

Всегда с детьми, всегда в центре внимания

фото А.Шутенкова

На «Весеннем костре» у Чуковского

фото В.Ускова

На зимнем празднике в Суздале

фото В.Ускова

фото В.Ускова

Веселимся…

…и работаем

фото В.Ускова

Без комментариев…

АБВГДейский праздник

фото В.Ускова

Ворон Клавдий

фото В.Ускова

С Басей

С Пиявкой

фото В.Ускова

Тот самый попугай Кузя

Тот самый пруд с кувшинками

Та самая росянка из рассказа А. Семёнова

Анатолий Юрьевич Галилов в Риге

фото В.Новикова

Личный редактор Светлана Младова и новая рукопись в кабинете классика. Троицк

С любимым художником Екатериной Муратовой

Редакция «Малыш» в гостях у писателя

Отпуск крокодила Гены. Где-то в Италии. Второй раз за 50 лет

Книжный фестиваль на Красной Площади. Найди редакторов!

Папа с сыном

За «природой» надо ухаживать

Живой уголок, где природа не полевая, но очень живая…

Игуана из живого уголка

С Юрием Кушаком

С Мариной Москвиной

С Владимиром Новиковым

С Мишей Першиным и Арселой

фото В.Ускова

Малая часть коллекции

Библиотека одного автора

С Фаном, отцом внука Эдуарда

Юрий Николаевич, брат

фото В.Новикова

Эдуард Успенский, внук

фото В.Новикова

Внучка Катя, дочка Ирина, жена Елена

Елена с дочкой Светой

Август 2017. Эдуард Николаевич с дочкой Ирой. На заднем плане Муравьёва ловит стерлядь. И поймает, но потом отпустит…

Август 2017. Со Светланой Младовой

фото В.Ускова

Примечания

1

«Чадо, чадо, – беспокоилась мать, – смотри – чебурахнешься!» (А. М. Горький. «Воробьишко»)

2

Наталья Николаевна Абрамова – редактор «Союзмультфильма», работала над мультфильмами из серии о Чебурашке, а также «Ёжик в тумане» и многими другими.

3

Речь идёт о повести «Дядя Фёдор, пёс и кот».

4

Интересно, что первая строка в народном варианте этой песни несколько отличается от авторского. У Геннадия Шпаликова: «Лают бешено собаки // В затухающую даль, // Я пришёл к вам в чёрном фраке, // Элегантный, как рояль».

5

В большом цикле про девочку Веру и обезьянку Анфису Вера носит фамилию Матвеева. Возможно, в ранних вариантах она была Арбузова.

6

Сказка «Три поросенка» написана по английской народной сказке.

7

Речь идёт о стихотворении Юрия Макарова «Поединок (не греческая история)».

Content

Коллектив авторов
Жил-был один писатель…

От составителей

Александр Курляндский Эдик Успенский. Как весело мы жили

Юрий Энтин Справедливость по-успенски

Александр Левенбук Эдюля

Валерий Воскобойников Для меня он – всегда живой!

Феликс Шапиро

Михаил Липскеров «Столбун – это не секта»

Татьяна Черняева

Александр Филиппенко

Виктор Чижиков

Николай Устинов Про Эдуарда Успенского

Юрий Норштейн Простодушный Наполеон

Александр Семёнов Мои претензии к академической науке

Виктор Усков Не останавливаться на достигнутом!

Григорий Остер Из интервью…

Михаил Яснов Живой Успенский

Михаил Мокиенко Учитель

Ханну Мякеля Из книги «Эдик»

Марина Москвина Хорошо нетемперированный клавир

Андрей Усачёв Мой учитель Эдуард Успенский

Тим Собакин ЭУ – необычный слон

Борис Салибов «Ягуард Николаевич»

Марина Бородицкая А теперь убираем лошадь

Владимир Новиков «Находи нужное слово…»

Станислав Востоков «Прикольный» писатель

Виктор Лунин Эдуард Успенский – поэт, писатель и человек

Ольга Ковалевская Ковчег для всех. Эдуард Успенский, которого мы не знаем

Ольга Муравьёва Жизненные программы Успенского, или Часть моей жизни

Михаил Салтыков …И его роль в нашем воспитании

Светлана Младова

Екатерина Муратова Удивительный человек

Александр Шевченко По Арбату шёл волшебник…

Михаил Першин Пятница – праздничный день

Ая эН Чебурашкины счастливые пятницы

Борис Львович

Елена Успенская Про цесарок, галку, ворону…

Владимир Войнович

Борис Голдовский Вместо предисловия

Николай Аверюшкин Несколько слов об Эдуарде Николаевиче Успенском

Николай Александров Интересные дела

Александр Перевощиков Эдуард Николаевич… Последние дни

Норико Окубо Письмо из Японии

Игорь Павлов

Павел Крючков «Наша детская литература пока ещё только начинается»

Лев Яковлев Это не Эдик

Иллюстрации

Примечания