Константин Купервейс

Людмила Гурченко: Золотые годы

© К. Т. Купервейс, 2020

© В. В. Давыденко, 2020

© Киноконцерн «Мосфильм», 2020

© РИА Новости, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Дизайн серии Андрея Фереза

В оформлении издания использованы фотографии из фондов Киноконцерна «Мосфильм», РИА Новости, личного архива автора, а также фотоработы Игоря Гневашева.

Предисловие Владимира Давыденко

Издательство выражает благодарность Павлу Соседову за участие в подготовке книги

* * *

Людмила Гурченко рвалась работать, танцевать, петь…

«Все выдержу, все вынесу», – говорила она.

Приз «Лучшая актриса мира» Люся получила за роль в фильме «Любимая женщина механика Гаврилова»!

После выхода на экран «Вокзал для двоих» Люсю встречали в ресторанах как родную

Мне очень нравилось работать с Люсей и Михаилом Державиным над музыкой в картине «Моя моряка»

Предисловие

… Есть у человека сокровенные чувства, эмоции, к которым так трудно подобрать слова, получается почему-то грубее, не так тонко, не так пронзительно. Лично мне всегда легче было «рассказывать» о таком в музыке. Автор этой изумительной Книги был рядом всю жизнь именно с музыкой. С музыкой как с близким другом, с музыкой, которая никогда не предаст. В этом ему уж точно повезло…

Повезло с музыкой и мне, когда после Московской консерватории в 1977 году я попал не только в музыкальную редакцию Гостелерадио СССР, но и в группу легендарного режиссера Евгения Гинзбурга. Это было своеобразное счастье «для избранных»: свободно общаться с самыми известными, талантливыми небожителями, которых можно было видеть только по телевидению. А тут – прямо в эпицентре… Так уж вышло, что группа Гинзбурга снимала самые классные музыкально-развлекательные программы, которые и запрещали, и ставили в эфир по ночам… А советские телезрители, как и наши любимые артисты-звезды, обожали нас, ждали наши фильмы и программы…

Да, так совпало, что это и у меня были счастливые «золотые годы». Помню, как началась моя история с Людмилой Марковной. Гинзбург мне сказал: «Сынок! (так в группе меня называли), давай! Встречайся! Репетируй с артисткой! Будем снимать Бенефис Людмилы Гурченко!»….

И вот я познакомился со звездой «Карнавальной ночи», которая дооолгие года не снималась, а тут все покатилось по нарастающей. Бесконечные репетиции и в Останкине, и у нее дома, и на площадке, – это было настоящее творчество. Тогда я и познакомился с удивительно скромным, невероятно талантливым музыкантом Константином Купервейсом. Это был ее муж, в нашей группе все его называли просто Костя. Он был всегда с ней, всегда рядом, как тень, охраняющая ее. Когда мы что-то репетировали, Костя часто, причем так потрясающе тактично, что-то советовал, садился за инструмент и изумительно импровизировал (он великолепный джазовый пианист, я всегда по-хорошему завидовал его джазовому таланту). Знаю, что он сочинял музыку к фильму «Моя морячка», хотя в титрах как композитора его почему-то нет…

Он всегда что-то предлагал, садился за рояль, играл, брал какие-то фантастически красивые, неведомые мне гармонии… Я каждый раз восхищался Костей, а Люся при этом как-то ревниво его резко «отстраняла», и я всегда думал – «…Ааа …вот она, Богема! Как у них, великих, так принято, наверное…».

Так вышло, что дальше я работал с Люсей на всех ее телепрограммах, играл на всем, на рояле, синтезаторах (Люся была всегда в восторге от новых модных звуков), аккордеонах, гитарах, сочинял партитуры для оркестра, которыми потом гениально дирижировал неповторимый Жора Гаранян. Мы с Люсей так дружили! Помню, она сюрпризом приехала ко мне в гости, в маленькую квартирку на улице Юных Ленинцев. Это был мой ДР, 25 лет. В комнатке было человек тридцать, папа, мама, друзья, битком. И вдруг под вечер появилась сама Гурченко, как УФО! Все обалдели, смотрели в упор, не верили своим глазам, а я был так счастлив! После ошеломительной паузы она взяла яблоко, надкусила, и сказала – «Ну, хоть покормите?». Всю ночь хохотали, пели… Это ее неповторимое чувство юмора!!! На репетициях, на съемках, на записях…

На всю жизнь запомнил мое знакомство с Артисткой Гурченко. Это был первая запись к Бенефису, на телецентре в Останкино, в 1-м тон-ателье Студии звукозаписи, где рождались потом все наши шедевры… Начало вечерней смены было в 18.00. Гурченко, которая никогда (!) не опаздывала, скромно сидела в зале напротив микрофона. За звукорежиссерским пультом взгромоздился наш могучий Володя Виноградов, невероятно тонкий Мастер, и при этом крупных размеров Человек, с большим круглым лицом, записавший музыку почти ко всем фильмам Рязанова, Михалкова… Женя Гинзбург, нервно улыбаясь, ходит туда-сюда. Мы ждем, когда артистка скажет, что она готова. А Гурченко при этом сидит, и только слышно, как она ест яблоко (она их всегда любила). Минут через 15 Виноградов вдруг говорит, Жень, ну что ждем-то, может уже начнем? Гинзбург нажимает кнопочку и в микрофон с пульта спрашивает – «Людмила Марковна, готова, может уже начнем?»… Люся выходит из студии, я, мол, давно готова, но ведь нет звукорежиссера!.. Да как же, вот же он, наш Владимир Виноградов, звукорежиссер, давно за пультом… А Люся «влет» и говорит – Этот? Нееет, это не звукорежиссер!.. Почему?! Оторопел Женя… Посмотрев пристально с прищуром на Виноградова, Люся с улыбочкой заявила – Этот?.. Нет, он не может быть звукорежиссером… Он же не еврей!!! Это был ее юмор, Володю она обожала, говорила, что лучше него ее никто никогда не записывал… Ржали потом долго… Так познакомились, и началась наша замечательная дружба.

Всего у Люси в те годы было так много работы. И всегда, всегда рядом был Костя. Люся очень много снималась, летала в разные страны на фестивали, концерты, выступления. И всегда добрым талисманом рядом был Костя, и мужем, и другом, организатором, администратором, директором, мамкой, нянькой, «бодигардом», самозабвенно преданным и верным. Тем, что абсолютно бесценно, и постороннему глазу совершенно не видно…

Ошеломительно успешны были Люсины шесть сольных концертов в тогда еще «живом» лучшем зале страны «Россия». Феерические шесть аншлагов, и, конечно же, везде Костя – и за кулисами, и на сцене за роялем, и в гримерку Люся допускала только его… Помню, я как то, слушая, как Костя играет, Люсе сказал – «… какой он классный!», а она мне с гордой улыбкой – «Да – он золото! Мне его Бог послал. Маркуша (ее обожаемый папа) ушел, а Костя пришел…».

Это действительно были какие-то их золотые годы. Они вместе работали, отдыхали, вместе придумывали новые программы. Я часто бывал у них дома. Мне кажется, Люся меня по-музыкантски обожала, я даже какое-то время весел у нее на стене «любимых мужчин» в коридоре, где-то рядом среди любимых ею Никиты Михалкова, Саши Адабашьяна… Мы безостановочно вместе с Люсей и Костей готовились к записям для ТВ и Кино. В эти неповторимые поистине золотые годы мы вместе радовались и поздравляли уже и «Народную РСФСР», и «Народную СССР», праздновали Государственную Премию РСФСР за фильм «Старые стены». Это был их совместный «золотой полет». Они были два крылышка одной птицы, неразлучны, всегда вместе, так потрясающе дополняя друг друга, несмотря на непростой Люсин характер. Проработав с Людмилой Марковной белее десяти, лет я это очень хорошо понимаю.

Позднее Женя Гинзбург снимал на Мосфильме картину «Рецепт ее молодости», куда Люся его пригласила кинорежиссером. И тут наш добрый друг Костя был незаменимым помощником ее нескончаемых съемок, досъемок, разъездов по международным фестивалям за Премиями и Наградами, снимая с нее вечные заботы о Леле (маме), о дочери, о том, кто живет в квартире, пока Люси нет…

Помню, для меня был ошеломительный необъяснимый удар, когда я узнал, что они разошлись. Я был молодой, близорукий, ничего по-взрослому не понимал. Знал только одно точно, что Костя, скромный и невероятно талантливый музыкант, наполнил Люсину жизнь удивительным светом, которого даже не замечаешь, добротою, любовью и преданностью, и, конечно же, музыкой…

Да, сейчас уже можно уверенно сказать, что эти 19 лет (с 1973 по 1992) были их самые настоящие «Золотые годы»!

Золотые годы Кости и Люси.

Золотые годы Людмилы Гурченко.

Владимир Давыденко

Глава первая

До Люси

1

Сегодня меня вдруг ноги сами понесли к роялю, к моему любимому Блютнеру, который прошел с моей семьей целую жизнь. Он для меня настоящий живой организм. Этот рояль стал подарком папы на их с мамой свадьбу в 1947 году, в Гродно, где они начали совместную жизнь. Папа, Купервейс Тобяш Давыдович, родился в Варшаве в 1922 году, учился музыке, воспитывался в ортодоксальной еврейской семье со всеми ограничениями, обрядами и условностями. Как папа попал в СССР, я расскажу позже. Мама, Михайлова Елена Константиновна, родилась в Москве в 1917 году, окончила музыкальное училище, подала документы в Минскую консерваторию, но… началась война, и она ушла добровольцем на фронт. Служила в военном госпитале культработником и, конечно же, медсестрой. Прошла всю войну. И вот подарок от жениха – рояль, ведь оба они – пианисты! Я много слышал от папы, что рояль служил также столом и кроватью (иногда я, маленький, даже спал под ним), и вообще всю их совместную жизнь я только и слышал от мамы: «Не клади ключи на рояль, не бросай портфель на рояль!» Мама очень любила переставлять мебель в квартире, но, где бы рояль ни оказывался, папа его обнаруживал и снова все аккуратно выкладывал.

Почему я начал с рояля? С этим замечательным инструментом связано мое познание музыки, потому что, когда папа занимался, я спал в люльке под инструментом. В три года я впервые сел за клавиатуру и попробовал извлечь звуки. Рояль переезжал с нами из города в город. Из Гродно мы переехали в Минск, где папа продолжал учиться после двух курсов Варшавской консерватории. Тут я немного забегу вперед, лет этак на 70!

В 2013 году, когда папы не стало, я поехал в Польшу. Мне было необходимо увидеть ту улицу, где папа родился и жил, еврейское кладбище, где захоронены все мои предки, зайти в консерваторию, где папа учился, и, конечно же, увидеть Треблинку, в которой были сожжены 46 человек моих родных по папиной линии, ведь в этом одном из страшных и зверских лагерей смерти было уничтожено 800 000 безвинных людей. На территории лагеря установлено не менее десятка тысяч безымянных обелисков из гранита в память о невинных жертвах. А рвы, где сожжены люди, до сих пор издают запах… Там в землю вкопаны вентиляционные трубы…

Да, я побывал в Варшавской консерватории и, к моему изумлению, нашел подлинники папиных документов: зачетки, заявления от его мамы и даже свидетельство о рождении моего папы. Это невероятно! Потому что немцы от Варшавы ничего не оставили. Сожгли все. А тут такое везение!

2

Возвращаюсь в конец 40-х годов. В Минске мама работала в музшколе, а папа учился. Несмотря на голод и бедность, они жили весело и дружно.

30 июля 1949 года рождаюсь я. Рождаюсь в страшных маминых муках, около девяти часов мама была в операционной, перенесла клиническую смерть, а в это время на улице гремел гром и беспрестанно лил дождь. Так мне этот день описывала мама. Папу постоянно спрашивали, кого спасать, сына или жену? Я не знаю, что он отвечал, но, слава Богу, спасли обоих.

После окончания консерватории по распределению папу направляют на работу в таджикский город Ленинабад, сейчас Ходжент. Этот период жизни я уже немного помню. Арыки, по которым текла коричневая вода и в которых детишки ловили маленьких змеюшек, глиняный дом из одной комнаты, где жили мы все впятером (еще бабушка), сад, утопающий во фруктовых деревьев, жара и масса всяких насекомых: скорпионы, фаланги, змеи, каракурты, которых мы особенно не боялись. Бывало, куры собирались гурьбой, начинали кудахтать и долбить клювами… «Скорпион доедают», – говорил старый таджик. Местное население любило моих родителей. Папа очень смешно пытался говорить по-таджикски, носил тюбетейку и играл народные мелодии. Кстати, потом он стал работать в народном оркестре Таджикистана! Мама с любовью учила музыке маленьких детей.

Прожив там несколько лет, мы захотели вернуться в цивилизацию. Папа купил квартиру во Львове, куда мы и переехали – конечно, вместе с роялем. Сегодня я с трудом понимаю, как можно было «купить» квартиру в 1954 году? То время я помню очень хорошо. Я сдаю экзамен в музыкальную школу-десятилетку для одаренных детей. Да-да, тогда были и такие! Радость, фантазии, планы на будущее! Как я ждал 1 сентября, собираясь с букетом цветов идти в школу! Но… увы. 31 августа, играя во дворе, я упал с дерева и тяжело сломал руку! Первое сентября прошло без меня. К середине октября рука срослась, и я пошел в школу, где проучился три года. И до сих пор помню фамилии всех учеников нашего класса по алфавиту!

Папа всегда хотел большую семью и много детей. Мечтал о дочери. 5 апреля 1959 года рождается моя родная сестра – Диночка, папа назвал ее в честь своей матери. Радости не было предела! Счастье! Но ей не суждено было прожить и года.

В нашей семье поселилось горе. Мама непрерывно плакала, а папа часто молча смотрел из окна квартиры. Я не понимал, куда он смотрит. А смотрел он на кладбище, на могилку Диночки, которая была видна из окон нашей комнаты.

В то лето я был в пионерском лагере. Вдруг приезжает папа, отводит меня в сторону и, опустив глаза, спрашивает: «Ты смелый пионер?» «Да!» – говорю я. «У нас больше нет Диночки…» Он взял меня за руку и сказал: «Мы едем домой!» Это было первое потрясение в моей жизни. Больше я уже никогда не бывал в пионерских лагерях.

3

Трагическое состояние мамы стало пугать папу, и он решил уехать из Львова. Он нашел объявление в газете «Советская культура» о приглашении педагогов с предоставлением квартиры – мы уехали в Петрозаводск, в Карелию, конечно, вместе с роялем. Правда, первое время мы жили в двух классах музыкальной школы, а потом получили хорошую квартиру. Жизнь стала налаживаться. Правда, уже в Петрозаводске я часто видел тихо плачущую маму и утешающего ее папу. А иногда и стоящего у окна папу с закрытыми глазами.

Родителей все уважали, мы обросли хорошей, веселой компанией. Меня приняли в музучилище на год раньше, как способного ученика. Надо сказать, что это было, наверное, самое безмятежное, доброе и веселое время нашей жизни. Родители работали, я учился, почти каждое лето мы отдыхали у моря по два месяца, ведь у педагогов большой отпуск. Люди в Петрозаводске добрые, город очень чистый, аккуратный, карельская природа потрясающая… – и вдруг!

Папу вызывают в органы. Тут я опять вернусь в прошлое. У моей мамы отца арестовали в 1937 году. Он умер в лагере, а его дочь, моя будущая мамочка, ночами играла в кинотеатре, чтобы заработать деньги на посылки в лагерь. Его уже три года как не было на свете. Поэтому одно упоминание о КГБ могло довести ее до обморока. Дома началась паника. Оказалось, что вызывали папу с целью сообщать в органы о поведении людей в компаниях, на различных мероприятиях, о политических умонастроениях деятелей искусства, короче – «СТУЧАТЬ»!

Папа был очень честным и бескомпромиссным человеком! И когда, по приезде в Петрозаводск его попросили заполнить анкету, он честно написал, какими иностранными языками владеет: польским, немецким, французским, идишем и ивритом со словарем. Конечно, для этой организации он был просто находкой.

Но папа наотрез отказался. Тут же у него начались проблемы, и наша безмятежная жизнь стала рушиться. Тогда один мудрый человек сказал: «Уезжайте! И подальше!» Подальше? Куда? Ведь только что к нам в Петрозаводск переехала бабушка, вся семья в сборе, получили новую большую квартиру. У родителей были прекрасные перспективы на работе, я учился музыке!.. Опять объявления в газете «Советская культура». Родители смотрят вакансии в других городах. Пришлось делать обмен Петрозаводска на Ереван.

Снова с нами едет рояль. В Ереване у нас трехкомнатная квартира с видом на Арарат, у родителей хорошая работа, я продолжаю учебу, но… никто, ни один человек не говорит по-русски! Опять новые люди, новые друзья, учеба и знакомство с армянской культурой, с языком. Скоро я почти в совершенстве стал говорить и писать на армянском языке. Надо сказать, что жизнь в Ереване я вспоминаю с любовью. Может быть, потому, что это было время юношества – с 14 до 17. Первая любовь, первая рюмка армянского коньяка, первая сигарета. И, наконец, первый диплом. Теперь я пианист, педагог, концертмейстер! Слово-то какое красивое! Подаю документы в Ереванскую консерваторию. И родители недолго думая решают уезжать. В Москву! Опять рояль с нами. Но теперь это уже и мой рояль. Я играл и учился на нашем Блютнере. С ним я сдал госэкзамен. Снова его, бедного, нужно везти в контейнере!

В Москву тогда было не так-то просто переехать. Для этого надо было получить в Моссовете разрешение на прописку. Тут была задействована моя бабушка, Михайлова-Ценина Наталия Ивановна, родившаяся в 1882 году. Совсем недавно, после ухода из жизни моего папы, я нашел конверт со старинными документами моей бабушки. Это свидетельство о рождении, свидетельства о ее квалификации и много других. Там же была старинная фотография с подписью «Руднев» (бабушкина девичья фамилия была Руднева). Руднев был командир крейсера «ВАРЯГ». Помню, как бабушка брала в руки эту фотографию и говорила, что это ее дед. Она работала в больницах сестрой милосердия. Однажды, во время пожара в детском доме, она вынесла из горящего здания около 40 детей. Ее чествовали как Героя Труда, а диплом ей вручал Луначарский. Но это с ее слов. Мы собрали документы вместе с этим удостоверением Героя Труда и отправили в Москву Председателю Совета Министров СССР Косыгину. Положительный ответ пришел через месяц. УРА!!! Мы опять переезжаем. В Москву! С роялем! Опять контейнер. Обмен квартиры. Но теперь за трешку с видом на Арарат дают смежную хрущевку-двушку в Люблино.

Вот мы в Москве. Конечно, привыкали очень тяжело. Все не так, люди другие, совсем нет знакомых. Нет мебели. Но зато Москва, хотя и Люблино.

4

Меня направили по распределению в музыкальную школу педагогом. А мне всего 17 лет, и в голове ветер. В школе было вечернее отделение. Там учились взрослые ученики. Как ни странно, они мне были ближе и, как мне казалось, я им тоже. Был у меня ученик, который работал в ЦК КПСС. Он очень любил джаз – вот такой парадокс! И мы с ним играли блюзы, соул, джазовые этюды Оскара Питерсона! После урока он садился в черную «Волгу» с мигалкой и уезжал на работу. Звали его Слава. Впоследствии он очень много помогал нам. Пока существовал ЦК КПСС.

Началась другая жизнь. Другая жизнь с музыкой, с другой музыкой. С джазом. Началось познание американской музыки. Я день и ночь слушал ее, изучал все жанры. Включал магнитофон и параллельно его звучанию начинал играть ту музыку, которую слышал. Я хрипло пел, аккомпанируя себе, одновременно со всеми джазовыми звездами – Рэем Чарльзом, Эллой Фицджеральд, Элвисом Пресли. Слушал я также оркестры Дюка Эллингтона, Куинси Джонса, бразильскую музыку; научился играть на саксофоне, записался пианистом в самодеятельный джаз-оркестр при Дворце культуры, который сыграл очень большую роль в моем становлении как эстрадно-джазового пианиста. В музшколе я проработал два года. За это время изучил испанский язык, поступил на подготовительные курсы в Институт культуры. И вдруг повестка о призыве в армию! Что тут началось! Мама рыдает день и ночь! Сетует, что у нее сын, а она всю жизнь хотела дочь, потому что сына должны забрать в армию! Она уже с моего рождения боялась, что меня заберут, а армия – это ужас! Папа теперь должен был искать знакомых, чтобы я не пошел в армию или «случайно» попал служить в Москву… Папа, конечно же, нашел знакомых, которые пообещали ему, что я буду служить в Москве и в выходные ночевать дома.

5

Я ушел в армию. Обещания знакомых не сбылись, я попал в танковые войска. В славный город Владимир. В учебное подразделение. Выучили меня на механика-водителя танка. Еще одна специальность! Сказали, что после армии танкистов с удовольствием берут в трактористы. Какая перспектива!

Каждый день в 6 утра, после 10-километрового пробега, проводилась зарядка, потом бегом на завтрак – и сразу на занятия. Матчасть танка, мотор, устройства разного рода и многое мне, воину с музыкальным образованием, понять было почти невозможно. Но я должен был понять, выучить и сдать экзамен. В первые 2–3 месяца ни один из начальников, командовавших нами, ни разу не произнес правильно мою фамилию. Особенно отличился старшина роты, который в первую же вечернюю поверку, долго тужась и вглядываясь в список, вдруг выкрикнул: «Керогазов!» У меня и в мыслях не было, что это обращение ко мне. Я молча стою, вытянувшись. Еще раз: «Керогазов!» – уже более командно. Тут меня тихо толкает рядом стоящий солдат: «А может, это ты?» Оказалось, точно я. Позже все привыкли к неверному произнесению, да и я привык.

Было тяжело и сложно. Но было единство. Никто никогда меня не унижал, не заставлял ходить, скажем, на четвереньках и лаять, никто не обзывал меня по национальному признаку, не было слова «дедовщина». Мне, конечно, могут возразить те, кто служил в других частях, где были другие начальники, где царили жестокость и унижения. Но у нас этого не было. Была служба и учеба. И я рад, что попал в армию. Там становишься настоящим мужчиной.

Через 9 месяцев после учебки меня забрал к себе начальник военного оркестра полка дирижер капитан Светличный.

Мне открылась другая музыка – военная. Я никогда не предполагал, что так полюблю ее. Иногда мне приходилось играть на тромбоне и саксофоне или на большом барабане. Но главным моим духовым инструментом была огромная туба! Я знал все марши и мог повторить их на фортепиано. Очень любил строевые смотры, праздники… Наш оркестр 1 Мая, 7 Ноября, 9 Мая всегда был на главной площади славного города Владимира, около знаменитого Успенского собора. Как же это было красиво! Медь военного оркестра блестит на солнце, чеканя шаг, идут солдаты и офицеры и впереди – военный дирижер в парадной форме!

Вечерами я играл, уже на рояле, в Доме офицеров на танцах, в Доме культуры Владимирского тракторного завода, участвовал в самодеятельности.

Но это все-таки была армия, со своей дисциплиной, тревогами, зимними строевыми смотрами, когда солдаты маршируют в лютый мороз и от них идет пар, а ты стоишь часами на плацу и дуешь, мундштук примерзает к губам и ты не чувствуешь ног, в глазах мелькают мошки…

Тем не менее я благодарен судьбе, что служил в Советской армии.

Забегу намного вперед и расскажу одну смешную историю.

В 1990 году мы с Люсей были на гастролях в Израиле (далее я расскажу подробнее об этих незабываемых гастролях), и в большом супермаркете (Люся очень любила за границей ходить по торговым центрам) она вдруг увидела магазин оптики. А у меня с рождения правый глаз видит всего на 30 %. Люся часто, ехидно улыбаясь, говорила, что я «косил» от армии. Меня это ужасно злило. Фотографии в форме, в танке или в оркестре ее не волновали. И даже наличие у меня военного билета с номером воинской части ее не убеждало. Позже в своей книге, когда мы уже разошлись, она написала, что я «косил» от армии. Так вот, в этом израильском магазине стоял огромный аппарат для проверки зрения. Я решил проверить зрение и с большим удовольствием показать ей результат. «Иди проверяй» – с усмешкой сказала Люся.

Очень вежливый доктор выдает результат: левый глаз – 100 %, правый – 30 %! Я с лицом победителя несу ей этот бланк: «Вот, смотри!» Она, равнодушно посмотрев на листок, выдавила: «Прибор неисправен, косил, косил».

6

Годы службы пролетели незаметно, и вот – снова «гражданка». В Советском Союзе, чтобы поступить в «элитные», как сейчас называют ВУЗы, требовалась рекомендация. Такие рекомендации давали и в армии. Меня, как уже известного человека в полку, вызвали в политотдел и предложили рекомендацию.

– Куда бы вы хотели поступать? – спросил меня начальник политотдела.

– В консерваторию, конечно, – уверенно ответил я.

– Туда нет, – ответил начальник. – Есть УДН, МГУ, МГИМО…

– Ну, давайте в МГИМО, – ответил я.

Правда, эта рекомендация ничего не давала, кроме разрешения на сдачу экзаменов. Я, довольный и гордый, получил рекомендацию и уехал домой.

Родители встретили меня спокойно, без накрытых столов, слез радости, потому что последние месяцы я довольно часто приезжал домой. Папа, разбуженный, даже иногда бурчал, когда часа в два ночи приезжал сынок домой. Офицеры посылали меня в Москву за вкусной едой. Ехать было всего три часа. Через двое суток я возвращался с колбасами, конфетами и прочими деликатесами.

Увидев рекомендацию, больше всех обрадовалась мама. Ей очень хотелось, чтобы ее сын стал дипломатом, а она попала бы в «светское общество» и обязательно поехала бы в Париж, восторженно фантазируя на тему: «Мой сын посол!». Но мне не суждено было стать дипломатом. Сдав все экзамены (причем обязательно в военной форме) и набрав достаточное количество баллов, я, довольный, приехал искать свою красивую фамилию в списках принятых в институт. Оценки у меня были хорошие, даже за испанский получил 5 баллов. Испанский язык я стал учить в армии. Купил учебники и вечерами занимался. Уж очень мне нравился этот красивый язык. И теперь я стоял у доски объявлений о принятых в институт и долго искал свою фамилию. Но почему-то не нашел. Дали мне на выходе из института бумажку: «Не прошел по конкурсу». И все. Позже надо мной подтрунивали: «С твоей фамилией только в мясо-молочный институт могут взять, но еще и подумают!»

Я, со своей неповторимой фамилией, опять вернулся в свою музыкальную школу, ВШОМО (Вечернюю школу общего музыкального образования) № 43 Бауманского р-на г. Москвы. Приняли меня радостно, и началась работа. Но я уже был не 17-летним мальчиком, а мужчиной, прошедшим армию. И этим гордился. Я опять пришел в тот Дворец культуры имени Третьего Интернационала в Люблино, в тот же оркестр, где началось мое становление как эстрадного музыканта.

Однажды мы с родителями были у их друга, замечательного артиста, куплетиста, юмориста (таких уже больше нет и не будет) Михаила Гринвальда. У него дома, жил он рядом с Театром оперетты, на Пушкинской улице, всегда собиралась веселая еврейская компания. Они пели, играли, сочиняли стихи, куплеты, в тот день как раз был какой то еврейский праздник, по-моему, Пурим. Стол был накрыт еврейскими сладостями, сладким вином… Сам Гринвальд пригласил меня к роялю.

«Поиграй с нами!» – сказал он мне. Я сел, начал играть… и понеслось. То песни, то куплеты, то его дочь пела, а она работала в еврейском театре… Праздник удался.

А назавтра раздался звонок.

– Это Гринвальд. Костик, ты не хочешь поступить в Московскую эстраду, в Москонцерт?

Не дожидаясь моего ответа, продолжил:

– У меня друзья – руководители Московского диксиленда. Им нужен пианист. Завтра приезжай на Летниковскую улицу. Там прослушивание.

– Хорошо, – произнес я, еще не понимая, что произошло. Я? В Московскую эстраду? В Московский диксиленд?

И я поехал! Почему-то у меня не было волнения. Впервые, выходя на сцену перед художественным советом, я не растерялся, сев за рояль, услышал слова: «Фа-мажор, по блюзу. Поехали». И заиграли. После блюза и еще нескольких джазовых экспромтов меня отпустили, а потом руководитель творческой мастерской эстрадных инструменталистов Григорий Наумович Фасман, посовещавшись с коллегами, поздравил меня с принятием на работу в Москонцерт и пожал мне руку. Теперь я артист! Именно так все началось и продолжается до сих пор. Только в отличие от того дня сегодня я выхожу на сцену с волнением, считая пульс.

С того момента моя жизнь совершенно изменилась: репетиции, гастроли. Мы объездили весь Советский Союз. Однажды в одной компании мне понравилась девушка. Мы стали встречаться. Она училась в инязе на переводческом факультете. В те времена нравственность в нашей стране была на высоком уровне, и, чтобы «полноценно» встречаться, надо было полноценно жениться. Что мы и сделали 31 декабря 1971 года. Родители мои были не очень рады этому браку. Особенно мама. Потому что родители Тани (так звали мою первую жену) работали в тех самых органах, от упоминания которых моя мама могла упасть в обморок.

Свадьба состоялась в хрущевке, у нас дома. Гостей было немного. Конечно же, не обошлось без конфликтов. Мама сцепилась с Таниным папой… и мы с Таней ушли ночевать к соседям (хорошая первая брачная ночь). Сначала мы пожили в Люблино с родителями в хрущевке. Спали на полу. Папа, идя в ванную, перешагивал через нас и долго умывался, принимал душ и, распевая какую-нибудь модную песенку, с удовольствием вытирался. В это время мы, мечтая попасть в туалет (в хрущевках были совмещенные санузлы), согнувшись и держась за животы, ждали последнего куплета папиной песни. Потом, опять перешагнув через нас, папа шел в кухню завтракать, где, звеня посудой, накрывал на стол. Потом вставала мама. И все повторялось. Через два месяца мы переехали в квартиру к Тане, у которой была однокомнатная квартира с большой кладовкой, где мы спали. Еще была глухая бабушка и кот, который, прячась за приоткрытой дверью, когтями рвал нам, чужакам, ноги. Через месяц мы сняли квартиру и переехали в Кузьминки. Я опять стал много ездить по гастролям, а Таня училась. Отношения стали затухать. Таня начала чаще уезжать к своим родителям, я – к своим.

Глава вторая

Знакомство

7

В тот период меня перевели в большой эстрадный оркестр под управлением Александра Горбатых, концертмейстером ритмгруппы. И тут в СССР приезжает испанский певец Рафаэль. Аккомпанировать Рафаэлю будет наш оркестр! Представляете! А я испанский знаю! С ним приезжают дирижер, гитарист и ударник. Все они испанцы! В то время у СССР еще не было дипломатических отношений с Испанией, у них правил Франко. Нас предупредили, чтобы лишнего не болтать, дружбу не заводить, подарки не принимать и не дарить.

Ладно. Не будем. Но как же испанский? Хочется поговорить. Мы подружились с испанскими музыкантами. Поехали гастролями по нашей необъятной стране на 42 дня. Все прошло триумфально! Вернулись в Москву. Рафаэль улетел в Испанию. У меня осталось очень хорошее впечатление об испанских музыкантах. Я даже какое-то время переписывался с барабанщиком Кинито. Во время гастролей у нас был такой случай. Выступали мы в Ленинграде, и вдруг срочно отзывают нашего переводчика! Что-то случилось, а что – я так и не узнал ни тогда, ни потом. Бежит ко мне директор оркестра.

– Костя, выручай!

Да, выручай-то выручай, но я не до такой степени знал испанский, чтобы переводить самому Рафаэлю. С музыкантами общался, но самому Рафаэлю… Я занервничал. Оказалось, что это была пара бытовых вопросов, пожеланий перед концертом. И я справился. Ура! Прошел еще один день без переводчика. На третий день он появился, поблагодарил меня. Но я вдруг почувствовал какое-то охлаждение ко мне со стороны оркестра. Ребята стали избегать общения, перестали просить перевести при разговоре с испанскими музыкантами… Я ничего не понимал. Спустя какое-то время, когда мы были в Ташкенте, один из музыкантов, махнув после концерта рюмочку, на мой вопрос, что же случилось, тихо прошептал: «Все уверены, что ты стукач!» И тут я понял ход их мыслей: только пришел в оркестр, почему-то знает испанский, а потом вызвали переводчика – значит, я настучал. Все понятно. Ну, а когда понятно, становится все легко и просто. Тогда я всем объяснил, что никакой я не стукач. И отношения сразу вернулись на прежний уровень. Гастроли прошли триумфально, мы благополучно вернулись в Москву.

В оркестре в то время шла подготовка к постановке опереточной программы. Должен сказать, что коллектив без энтузиазма встретил этот проект, потому что в качестве звезды программы была назначена жена художественного руководителя оркестра. Мы параллельно готовились к грандиозной программе «Товарищ кино». Это было очень интересно. И тут я вступаю в новое измерение. Меня как музыкального руководителя оркестра направляют в Театр киноактера репетировать с нашими звездами советского кино, такими как Людмила Гурченко, Зинаида Кириенко, Наталья Фатеева, Нонна Мордюкова, Людмила Хитяева, Олег Анофриев, композиторы Оскар Фельцман, Марк Фрадкин, Леонид Афанасьев и много еще советских актеров. Я рассматривал репертуар, репетировал, потом делал аранжировку. Часто оставался и репетировал с актерами. Однажды, на генеральной репетиции во Дворце спорта «Лужники», ко мне подошла Людмила Гурченко, сказала, что ей очень понравилась моя аранжировка, и похвалила меня за игру на рояле. Я был на седьмом небе от счастья. На другую репетицию я «в ответ» принес ей катушки с рок-оперой «Иисус Христос – суперзвезда», через день она мне дала катушки своего любимого пианиста Билла Эванса, а в день премьеры я ей подарил пластинку моей любимой группы Blood Sweat & Tears. Ждал ее перед концертом, чтобы вручить и похвастаться этим диском. Но Люся подошла ко мне и, не замечая ни диска, ни моего восторженного лица, тихо сказала: «У меня умер папа». Это было 22 июля 1973 года. (Папа умер 17 июня.)

В эти дни в Москве проходил Международный кинофестиваль. Вечерами и ночами работал пресс-бар в гостинице «Россия», куда было невозможно пройти простому смертному. И тут Люся говорит: «А вы бы не хотели пойти сегодня со мной в пресс-бар после концерта? Я приглашаю!» Я не успел ответить ни да, ни нет, стоял, смотрел ей в глаза: почему я? – но все уже было решено.

До концерта еще оставалось время, я помчался домой, схватил галстук, 10 рублей, примчался в Лужники. Весь концерт у меня кипели мозги: почему я? Как себя вести? Концерт прошел прекрасно. Люся подошла ко мне и сказала: «Я вас жду внизу».

Мы поехали в пресс-бар. В баре царило какое-то запретное и незнакомое по тем временам настроение. Много иностранцев, известных актеров, режиссеров, заморские напитки. Валюта… Советские актеры сидели за большим круглым столом и весело общались, вино и шампанское лилось рекой. Конечно, наши женщины были самые красивые и эффектные. Мы подошли с Люсей к столу, она представила меня, хотя большинство актеров меня уже знали по программе. Было очень весело и непринужденно, несмотря на то что там сидело много незнакомых мужчин в темных костюмах и в галстуках. Около двух часов ночи Люся куда-то пропала, потом вернулась и предложила пойти погулять по ночной Москве.

8

– Я уже за стол рассчиталась, – сказала она.

– За всех? Зачем? – изумился я.

– Так папе будет лучше!

Я удивленно посмотрел на нее, но промолчал.

Мы вышли из гостиницы «Россия» около трех часов утра, светало, было тепло, машин нет, мы идем в обнимку по дороге, смеемся, рядом бежит стая бездомных собак… Идиллия!

Дошли до Маяковской. «Здесь я живу. Дальше пойду одна. Все» – как отрезала. Мы попрощались во дворе дома, где она жила. Я набрался наглости и пригласил Люсю на свой день рождения 30 июля! Она не отказалась и пообещала быть, если не будет занята.

Неделя пролетела незаметно, подошло 30 июля, папа с мамой накрыли стол, должны были прийти мои друзья, человек шесть, но, признаюсь, я всю неделю держал в голове: придет или не придет? И вот мы собрались, сели за стол, места, правда, маловато, квартирка-то всего 28 кв. метров плюс рояль, мой любимый Блютнер, но все уселись. Все прекрасно, но время приближается к десяти часам. Наверно, не приедет, думаю я. И в 10 вечера звонок. «Я прошу прощения, только что вышла с премьеры «Людвиг» в Доме кино. Выезжаю к вам».

Боже мой! Что у нас началось. Кто-то засобирался домой, мама пошла наряжаться…

Звонок в дверь… В дверях стоит Людмила Гурченко… Она пришла КО МНЕ на день рождения! Это я сейчас так пишу! А тогда, 30 июля 1973 года, я еще не понимал, что представляет собой эта хрупкая женщина, что она великая актриса и личность…

Она прошла, скромно села, познакомилась, перекусила и стала рассказывать про премьеру фильма, на котором была. Это длилось довольно долго, и компания немного потеряла нить сюжета. Потом поговорили о музыке, о фильме, и Люся села за рояль, мой рояль. Она что-то сыграла, спела несколько песен. Потом засмущалась и стала собираться домой. Мы с моим другом Володей Тихоненковым отправились ее провожать. Тогда поймать такси в Люблино было невозможно, да еще в два часа ночи. Заказать – тем более. Мы долго шли все вместе, и вдруг такси появилось. Я посадил Люсю, а мой приятель (он тогда работал во Внешторге, и мы с ним иногда вместе играли джаз) решил поехать с ней. Якобы ему по пути. И они уехали. Позже, когда мы стали жить с Люсей, про эти «проводы» и такси мне вспоминалось очень часто: «Как ты мог меня бросить с этим парнем, а не поехать вместе со мной?»

9

Опять побежали дни, недели, репетиции…  Вдруг звонок. «А вы не хотели бы приехать и увидеть, как проходит озвучание фильма?» «С удовольствием!» – ответил я. Люся заказала пропуск на «Мосфильм», объяснила, куда подойти, и вечером я был на озвучании. Когда зашел в павильон, навстречу мне вышли – о Боже! – Валентина Серова, Александр Кайдановский и Борис Андреев! Режиссер Евгений Ташков…  Люся меня представила и началась работа. Было очень интересно. Я не знал о существовании такого процесса. Когда все закончилось, мы попрощались, и Люся предложила, уже подъезжая к ее дому, ненадолго зайти попить кофейку!.. Мы зашли, сели за столик, попили кофе…  было уже поздно…  и я остался у Люси…  Ненадолго…  Почти на 20 лет!

Первое, что произошло, – мы стали вместе работать. Работать над песнями, ТВ-программами, музыкальными фильмами, репетировали роли, учили тексты… В этот период мы сделали уже три картины: «Открытая книга» Владимира Фетина, «Дети Ванюшина» Евгения Ташкова и «Старые стены» Виктора Трегубовича. «Старые стены» стали картиной, с которой началась вторая и самая мощная волна прекрасных работ Гурченко. Все эти годы Люся всегда говорила, что, если бы Трегубович не увидел в ней глубокую драматическую актрису, неизвестно, что бы было. И безотказно снималась в любой роли в его картинах.

Так вот. «Старые стены». «Ленфильм». Как раз в это время уже закончились съемки. Мне на работе дают отпуск. Я собираюсь ехать в Севастополь к друзьям нашей семьи Софочке и Левочке (так их ласково называли мои родители). Не знаю как объяснить Люсе, пригласить или промолчать… Да и как это возможно, где жить… Я так и сказал: «Еду в Севастополь к друзьям моих родителей, Софочке и Левочке.» У них во дворе маленький сарайчик, вагончик, переделанный под комнату для сдачи в сезон.

Ну зачем я, простой музыкант, живущий в хрущевке, был нужен уже заслуженной тогда артистке РСФСР? Зачем? Да еще на 15 лет моложе ее. Если говорить честно, то я думал, что на этих двух неделях «после кофе» все и закончится. Но я ошибся. Люся говорит мне: «Я прилечу к тебе. Ни о чем не волнуйся. Ни о чем не беспокойся».

Я с волнением уезжаю в Севастополь и каждый день жду вестей. И приходит телеграмма со спокойным, добрым текстом: «Вылетаю, не нервничай. Не будь одиноким, скоро будешь встречать».

Прилетела, встретил, поехали к Софочке и Левочке, где нас радостно и вкусно встретили, я до конца не понимал, что происходит, как это могло случиться? Мы и вагончик? Но было все очень просто. Да, вагончик. А там уютно, тепло, чистая постель, маленький туалет. Софочку и Левочку Люся приняла очень дружески, они ей напомнили Харьков, их еврейский дворик… Нам было хорошо. Мы гуляли по Севастополю, катались на катерах, купались в море. Люся ходила в огромных солнечных очках, в косынке, на высоченных платформах. Ее никто не узнавал, и она спокойно гуляла по улицам. Только один раз, когда мы встретили одного очень известного актера, он ее узнал, пообщался, пристально разглядывая меня, и пожелал счастливого отдыха! Все шло очень гладко, с любовью и теплотой отношений.

10

Однажды на пляже Любимовка, что под Севастополем (там много лет подряд отдыхали мы с папой и мамой), мы нежились под солнцем и мирно разговаривали. Недалеко от нас загорала молодая девушка с длинными красивыми волосами. Я не преминул заметить, какие красивые волосы у девушки! Люся не отреагировала, но через несколько минут встала и сказала, что уже пора уезжать. Я почувствовал какой-то холодок в ее голосе. Мы приехали домой, и вдруг она стала собирать чемодан. Ничего не понимая, я сказал: «Ты ведь уезжаешь через три дня! У тебя билет уже куплен!»

– Нет, мне нужно раньше. А билет я поменяю. Улечу, не волнуйся. И меня не провожай.

Ни на какие мои просьбы объяснить, что случилось, был один ответ: «Ни-че-го». Ну что ж. Надо так надо. Взяла такси и уехала.

Я был ошарашен. Стал мучительно восстанавливать каждый час, искал причину в себе. И вдруг понял! Неужели длинные волосы сыграли такую роковую роль в наших отношениях?! Значит, нельзя ничего хорошего говорить о других женщинах? Нельзя никем восторгаться? У меня, 24-летнего мужчины, должны быть закрыты глаза на посторонних женщин! Может быть, кто-то и солидарен с Людмилой Марковной, но только не я. У меня уже тогда была крепкая позиция по поводу ревности и отношений между мужчиной и женщиной. Мужем и женой. Этой позиции меня научили мои родители. У нас в семье отсутствовала ревность, недоверие, подозрительность. Мои родители прожили вместе 65 лет – единственный, неповторимый брак в их жизни. Эта позиция до сегодняшнего дня со мной. Я очень благодарен за эту крепкую позицию своим маме и особенно папе, так как именно он обучал меня Книге Жизни.

Но что теперь делать? Мириться с такими условиями жизни и не вертеть головой по сторонам? Лететь за ней? Продолжать отдыхать? Написать письмо или послать телеграмму? Решения не было. А может быть, она сама напишет и все мои предположения окажутся выдуманными? Никакой ревности. Просто надо уехать. Маловероятно. И все же я поехал в Москву. Я помнил, что Люся должна была сразу уехать в Ленинград на озвучание.

Приехал домой, где меня встретил папа, удивившись, почему я прилетел раньше. Он долго расспрашивал про отдых, про Севастополь и, наконец, про Люсю. Я снова собрал чемодан и вечером на «Красной стреле» отправился в Ленинград.

11

Целый день, до моего вечернего поезда папа осторожно подходил к главному вопросу, к тому, что «дело не в возрасте, а в социальном статусе, материальном положении и жизненном опыте». Ведь она уже четыре раза была замужем, а я один, да еще пока не развелся (но об этом позже). Я чувствовал, что он очень волнуется за меня, за начинающиеся серьезные отношения. Папа понимал, что это порыв, вихрь эмоций, стремление стать взрослее, и пытался меня остановить, убедить. Но я рвался в Ленинград.

Прямо с Московского вокзала я поехал на «Ленфильм», надеясь выяснить, что же все-таки произошло? Какая будет реакция на мое появление. Приехав на «Ленфильм», я позвонил в группу «Старых стен» и попросил передать Людмиле Марковне, что приехал Костя. Довольно быстро мне выписали пропуск, и через пару минут я уже входил в офис группы… Не могу сказать, что, увидев меня, Люся запрыгала от счастья. Напротив, холодный взгляд, равнодушный разговор… Тема «длинных волос» не поднималась. Но вскоре она оттаяла, так и не объяснив, что же произошло.

Позже в Питер я приезжал довольно часто, так как Люся много снималась на «Ленфильме». Она всегда говорила, что «Ленфильм» для нее как дом родной. Там были ее любимые костюмеры, гримеры, реквизиторы. Она очень быстро находила с ними общий язык. Мы часто ходили в гости к ленинградской киноэлите. Это были Игорь Дмитриев, Олег Басилашвили, Владимир Венгеров, Виктор Трегубович, замечательный композитор Виктор Лебедев и много-много костюмеров, реквизиторов, художников. Они приносили разные старинные тряпочки, детали костюмов, которые позже использовались в вечерних и актерских нарядах, аксессуары для одежды, фурнитуру… Дома половина шкафа была забита этими «тряпочками», и она знала чуть ли не по имени каждый кусочек и где он лежит!

Вот тут можно поподробнее. Люся очень любила старинные вещи: посуду, различные безделушки, графины, стаканы, бокалы, пепельницы, туалетные наборы, флаконы, все красивое и изящное. Мы часто ездили в комиссионный магазин у метро «Октябрьская», где ее знали все продавцы и всегда оставляли для нее что-то интересное. У нас дома стояли кузнецовские сервизы, посуда Гарднера, Попова, были серебряные туалетные наборы, различные вазочки… невозможно перечислить все! Она умела очень интересно рассказать историю каждой вещицы, с любовью демонстрировать ее. А сколько было бижутерии! Коробки! Иногда я даже переделывал какие-то серьги или кулон, как завзятый ювелир. Но главная гордость – это уникальная коллекция уранового зеленого стекла, стаканы и вазы. Люся любила поставить на круглый столик из карельской березы зеленую вазу из уранового стекла, а в нее розовую гвоздику, но именно так, чтобы на этот натюрморт падал солнечный свет. Помню, подобная фотография была даже на обложке журнала «Советский экран». Позже специально для урановой коллекции была сделана на заказ горка из карельской березы. Специально около полугода мы ждали шпон из Карелии, а горку делал замечательный мастер-краснодеревщик Саша Иванов.

12

У Саши были золотые руки. Сколько старинной мебели, хлама, я не побоюсь этого слова, он отреставрировал! Зеленого стекла в Европе было очень мало, потому что стеклодувы быстро умирали от паров урана (так нам объясняли). Похожей коллекцией обладал замечательный композитор Василий Соловьев-Седой. Только у него было сиреневое стекло. Они часто перезванивались с Люсей, обсуждая какую-то вазочку или рюмку.

Потихонечку началась наша совместная жизнь. Мы осторожно притирались друг к другу, у нас появлялись какие-то привычки, правила, ритуалы. Я все еще не мог перевезти свою одежду, предметы быта, было как-то неудобно «переезжать» совсем, поэтому я ездил домой в Люблино переодеться или взять какие-то вещи. А тут подошло время официального развода с Татьяной. Люся обещала поехать со мной в загс. Поскольку мы ничего с Татьяной не делили, детей у нас не было, то развод происходил в загсе. Я был совершенно спокоен, как ни странно. Люся действительно поехала со мной. Нас с Татьяной быстро развели, и… все! У Тани были полные слез глаза, она стояла, молча смотрела на меня, а потом резко повернулась и пошла в противоположную сторону.

В том 1973 году понемножку активизировались режиссеры. Пошли звонки с киностудий, присылались сценарии. Люся была на седьмом небе. Ведь она так долго ждала этого. Закончились съемки «Соломенной шляпки» режиссера Леонида Квинихидзе. Мы тем временем сделали концертную программу и впервые поехали на гастроли вдвоем. Взяли с собой самодельную акустическую аппаратуру (сейчас даже не могу себе представить, как можно было с этой аппаратурой работать, но мы работали). Люся спросила, куда бы я хотел поехать? Это было так неожиданно, что я замешкался… и сказал: в Ереван. Я любил этот город, там осталось много друзей, однокурсников. И мы поехали в Ереван.

Поездку организовали в Бюро пропаганды советского киноискусства. Была такая организация, которая отправляла актеров на дополнительные заработки. И действительно, в таких поездках удавалось чуть-чуть заработать. В кино была ставка за съемочный день, в Театре киноактера, где Люся числилась, зарплату она получала только тогда, когда не было съемок. Поездка в Ереван была короткой, я встретился со своими сокурсниками, пригласил их всех на концерт. Гастроли прошли хорошо, спокойно. Это была первая проба пера. Уже позже, в 1974 году, мы поехали в очень долгую поездку по Казахстану и Киргизии, которая продлилась 24 дня. Был февраль, холода стояли страшные. Дома культуры отапливались плохо. Мы были вдвоем с Люсей и администратором Сашей Сибгатулиным, профессиональным и добрым человеком. Ездили с этой же «потрясающей» звуковой аппаратурой. За 24 дня мы дали 81 концерт! Люся решила купить машину. И большую часть денег на нее мы заработали! У нас было много творческих встреч с прекрасными зрителями, советским народом. Про одну из таких встреч хочется рассказать.

13

Был у нас концерт в Дунгановке (Казахстан). Машина выехала в 10 утра. К 13 часам были на месте. По какому «навигатору» ехал водитель, для меня осталось загадкой. Ни дорог, ни указателей… И вот подъехали мы к клубу довоенной постройки, стоящему в бескрайней степи. Вокруг ни домов, ни людей, ни машин, ни автобусов (зрителей иногда привозили на автобусах). Только клуб. Мороз градусов 15, если не больше. Входим, нас ведут в «гримерку». Холод страшный. Комната обогревается электрической плиткой. Как переодеваться? Зуб на зуб не попадает, руки синие, пальцы не гнутся, а пианино такое, что и рассказать невозможно!

Поставили аппаратуру, ждем начала. Здесь у нас три концерта подряд. Глянул я в зал… о боже! Народ, оказывается, уже сидит. Тихо, молча, никто не разговаривает, ждут. Все в тулупах, валенках, на валенках лежит снежок… Только шапки и платки сняли. Третий звонок. Кстати, каким бы ужасным ни был зал, везде давали «третий звонок». Выход под мелодию «..и улыбка, без сомненья…». Все хлопают. Гурченко вышла в тонком шифоновом платье. Она пела, танцевала, шутила с залом. Переодевалась два раза. В это время шли фрагменты из фильмов. Уже были эпизоды из «Старых стен», «Открытой книги», «Соломенной шляпки». В третьей части «шоу» зал аплодировал стоя. Вышла женщина вручила Люсе пластмассовый букетик цветов побрызганный духами «Красная Москва». Это было так трогательно! Впереди еще два концерта. Я выглянул на улицу. Никого! А как же новые придут, а эти уйдут? Куда уйдут, и откуда придут? Загадка. Уже начинало темнеть, стало еще холоднее. На мое недоумение администратор ответил: «Так вон эти все три концерта и будут сидеть! А потом увезем их». Вот так. Три концерта эта публика высидела с удовольствием, да еще после третьего концерта прибежала за кулисы просить автографы. Снег с валенок за три концерта так и не сошел. Позже, уже после концерта, люди стояли у выхода и аплодисментами провожали Люсю к машине. После этих гастролей мы долго никуда не выезжали…

Теперь для наших поездок я подбирал хорошую аппаратуру, микрофон, позже мы купили комплект дорогой аппаратуры и микрофон «эйзенхайзер». Люся хотела только «эйзенхайзер». Концерты поднялись уже на другой уровень по качеству звучания.

В 1974 году Люся получила приглашение от режиссера Алексея Германа сыграть одну из главных ролей в фильме «20 дней без войны» по повести Константина Симонова «Записки Лопатина». Надо сказать, что А. Герман был человек очень непростой, со своими принципами, своим неожиданным прочтением романа К. Симонова. И даже выбор Ю. Никулина и Л. Гурченко на главные роли произошел вопреки всей существующей в то время кинематографической логике, которую, кстати, первым-то разбил Виктор Трегубович. Для Германа вообще не существовало стереотипов. Он шел своей, не подчиняющейся никому дорогой, точно следовал своему плану, для него были важны никому не видимые детали, он уделял большое внимание второму плану, костюмам, интерьеру, четко ставил задачу актерам. Для натурных съемок Герман выбрал окрестности города Джамбула. Там еще был жив завод довоенного времени, да и образ жизни, быт остались такими же, как в послевоенное время. Это для Германа было главным.

14

Съемки проходили тяжело и медленно, и если бы не участие Юрия Никулина, привнесшего в проживание и работу столько оптимизма и юмора, я не знаю, как бы выжили в этой сложной обстановке все участники съемочной группы. Хотя ему тоже было очень непросто. Группа и актеры жили в вагоне, по-моему, еще довоенного производства, который топился углем, при 30-градусном морозе, ездил туда и обратно по запасному пути, чтобы была видимость движения. Фильм снимался несколько лет. Его то прикрывали, то опять возобновляли, потом снова замораживали… В результате «20 дней без войны» вошел в историю как один из лучших фильмов советского кино. Он получил престижный приз прессы им. Жоржа Садуля и много международных призов. Люся часто в компаниях рассказывала курьезные и комические истории съемок «20 дней»… Вот одна из них.

Люся жила в купе рядом с Ю.В. (так все называли Никулина). В вагонах было очень холодно, все время топилась буржуйка. Для Люси холод был страшным бедствием, У нее даже на пляже, в страшную жару, синели от холода руки и она закутывалась в теплый халат. А тут… за окном минус 25! Юрий Владимирович жил в купе за стеной. Каждое утро он стучал в дверь, рассказав какую-нибудь шутку, приветствовал Люсю с добрым утром.

– Юрий Владимирович! Что вы носите в карманах? Ваши брюки как галифе? Ну-ка показывайте!

– Девочка моя, ну… вот, – лопотал он, вынимая из карманов, – это ключи, это сигареты, это платок, это кошелек, это паспорт, это зажигалка, это блокнот, это…

– Разве так можно! Посмотрите на себя со стороны! Какая у нас на экране может быть любовь, если вы утром уже как старый пенсионер!

Назавтра утром раздается стук в дверь.

– Вот это да! Молодец, и все это барахло можно ведь оставить дома! Теперь можно и о любви подумать!

В это время Ю.В. поворачивается боком и из-за спины показывает большой целлофановый пакет, в котором собрано все вчерашнее барахло, и смотрит на нее своим невозмутимым взглядом. Как же они смеялись! Вообще все шутки, анекдоты, поведение Ю.В. описать невозможно, это надо видеть и слышать! Это был Человек с большой буквы, настоящий друг. Он очень помогал нам в быту, мог пойти в Моссовет и попросить у тогдашнего мэра госдачу для Люси, хотя она его не просила об этом. Позже, когда мы переехали на Патриаршие пруды, он часто заходил к нам покушать макароны по-флотски, покурить со мной и, конечно, рассказать кучу анекдотов и смешных историй. Почему-то он бежал из своего дома… У нас ему было спокойно.

Вернусь немного назад. После тех потрясающих гастролей в Казахстане мы наконец купили машину. Это была «трешка» «Жигули», по тем временам очень круто. Стоила машина 7500 рублей. Нам не хватило денег на приемник в машине. Ну ничего, это потом. Одна беда: ни у Люси, ни у меня не было прав. Так что машина стояла. Мы сняли гараж недалеко от «Мосфильма», и, когда Люся была на съемках, я иногда приезжал туда, чтобы полюбоваться и проехаться по двору. Записался в автошколу, закончив ее, сдал правила движения, а вождение с первого раза не сдал. Приехал во второй. Опять не приняли. Если в третий раз не сдашь, все сначала… Что делать?

И вот мы едем с Ю.В. в Домодедово на съемки «20 дней без войны», чтобы лететь в Джамбул. Проезжаем Варшавское шоссе. На выезде из Москвы находилась главная ГАИ, где сдавали экзамены и выдавали права. Я просто рассказываю Ю.В. свою историю, дескать, остался последний из трех экзамен по вождению, и если не примут, то опять все заново через полгода. Он резко разворачивается и едет в ГАИ. Заходит… У дежурного на входе выпучиваются глаза… НИКУЛИН! Ю.В. уверенным шагом идет к кабинету начальника. Резко открывает дверь. Начальник лениво поднял глаза и, увидев Никулина, потерял дар речи. Но Ю.В. не дал ему ни слова сказать.

– Что же вы сыночку никак права не можете выдать? Нехорошо, товарищ полковник, нехорошо! Чайку нальете? – Ю.В. говорил таким тоном, как будто с этим полковником он знаком с детства. Обалдевший начальник вызывает лейтенанта.

– Чаю быстро! А как фамилия сыночка?

– Купервейс, – невозмутимо отвечает Ю.В.

– ???

– Купервейс Константин? Непонятно?

– Понятно, понятно, – и дает какую-то бумажку лейтенанту.

– Подождете 10 минуток, Юрий Владимирович?

За эти 10 минут, рассказав кучу анекдотов, от которых полковник уже плакал от смеха, Ю.В. спросил:

– А где тот лейтенант?

– Сейчас будет.

Через несколько минут мне принесли пахнувшие типографской краской новые права. Ю.В. и полковник долго обнимались, обменивались телефонами, напоследок Ю.В. сказал:

– Я еще зайду через месяц!

– Да конечно, в любое время, ждем! – воскликнул полковник. Я понял, что это будут права для Люси. Еще было много поступков, о которых Люся сначала не догадывалась, а позже понимала, кто это сделал. Это все Никулин, Человек с большой буквы. Скромный и добрый. Друг.

Глава третья

Леля и Маша

15

Теперь вернемся на несколько лет назад. Как только наши отношения начали переходить в более близкие и я стал оставаться у Люси, в квартире никого больше не было. Вопросов я не задавал, хотя из разговоров знал, что есть мама, Елена Александровна, Леля, как ее ласково называли Люся и близкие друзья, есть дочь Маша. Леля жила в коммунальной квартире в самом центре Москвы, и Маша, вероятно, на этот начальный этап наших отношений с Люсей была отправлена к Леле. В один прекрасный день мы познакомились. Леля обладала великолепным чувством юмора, могла придумать кому-нибудь очень точную кличку, дать смешную характеристику, и вообще она видела людей насквозь. Когда в нашем доме бывали гости, Леля иногда сидела весь вечер за столом – это значит, гости ей нравились, а иногда вообще могла не выйти из своей комнаты – это означало, что гости не понравились. Она очень вкусно готовила, и Люся всегда просила ее собрать стол для гостей. Единственное, она готовила не красиво, а вкусно. Люся, увидев пирожки или еще какие-то «изыски» мамы, налетала на нее:

– Мам, ну неужели нельзя как-то украсить торт, ведь стыдно на стол ставить!

– А ты попробуй сначала, а потом шуми! – отвечала Леля.

Помню, где-то в конце 80-х Люсю после визита в Париж приняли в члены Эль-клуба. Это престижный женский клуб. Уезжая, она всех пригласила в Москву, к себе в гости. Вдруг в один прекрасный день Люся объявляет, что послезавтра к нам в гости приедут восемь женщин из Парижа. Это кутюрье, журналистки, поэтесса, актриса, жена министра… Вся тяжесть встречи легла, конечно, на Лелю. Люся не любила готовить. Она занималась антуражем – посудой, столовыми приборами, украшением стола и проч. Леле же было выдано меню из 10 блюд: украинский борщ с пампушками, пирожки с грибами и с картошкой, что она делала потрясающе, второе блюдо из мяса, кучу салатов. Моему папе поступил заказ на торт-безе. Это тоже был шедевр, залитый кофейным кремом и украшенный какими-то мелкими фруктами из марципанов. За папин торт Люся не волновалась, а вот по поводу внешнего вида Лелиных яств очень нервничала.

– Это же Франция, Леля! Должно быть все красиво!

– Но и вкусно! – обижалась Леля.

День настал. Чувствую, что Леля волнуется.

– Костик, пирожки развалились, – в ужасе говорит мне Леля.

– Покажите.

Леля приоткрыла крышку кастрюли, где лежали теплые пирожки.

– Да-а-а…

И тут я вспомнил, как Остап Бендер и Киса рисовали рекламный плакат на корабле…

– Ничего, посыплем травкой – и все будет красиво, – успокоил я Лелю.

16

Собрались гости, мы спели несколько советских песен, все в восторге, рассматривают Люсину гордость – зеленое урановое стекло, старинную посуду, картины и т. д. Потом мы приглашаем всех к столу, и…  Люся видит Лелины пирожки. Но уже поздно. Метнув страшный взгляд на Лелю, Люся села за стол. Я очень долго могу рассказывать, как уплетали, причмокивая, эти некрасивые пирожки, восхищались борщом, а торт смели в одну минуту. По-моему, так вкусно они никогда не ели. После их ухода стол был пуст. Вот это победа! Над изысканной французской женской элитой! Вот такая Леля. У меня с ней были замечательные отношения. Они с моей мамой одного года рождения, и их корни из Смоленской губернии. Это удивительные совпадения.

Возвратимся эдак лет на пятнадцать в прошлое. Предстояла первая встреча бабушки и внучки со мной. Мне было 24 года. Что же будет, думаю. Леля обвела меня взглядом с ног до головы и поздоровалась за руку. Все. Как позже мне рассказывала Люся, мама тихо сказала только одну фразу:

– Да-а-а, моложе еще не было…

Мы с Люсей тогда уже жили вместе в ее 29-метровой двухкомнатной квартире на Маяковской.

Потом я познакомился с Машей. Люся готовила меня к этой довольно сложной процедуре знакомства. Рассказала про Лелю, рассказала про историю Маши, кто ее папа. Какие до меня были мужчины и про их отношения с Машей. Маша с любопытством осматривала меня, тогда даже не представляя, что это знакомство перерастет в двадцатилетнюю совместную жизнь с ее мамой. Мы пообщались, посмеялись, как всегда, и разошлись. Маша была на 10 лет младше меня. Надо сказать, что она очень спокойно восприняла наш альянс. Впоследствии у нас были очень теплые отношения. Через какое-то время Маша переехала в эту двушку на Маяковской, так как приближалось 1 сентября, школа рядом, и дома уже есть человек, хоть и молодой, но который может встретить, проводить и накормить, когда Люси нет дома. Сначала Маша называла меня дядя Костя. Примерно через год мы все вместе были в Ялте. Там, в ресторане, очень волнуясь, Маша спросила:

– А можно я буду называть тебя папой?

Вот так, в 25 лет, я стал папой дочки Людмилы Гурченко. Маша не рвалась искать своего родного папу. Тогда не рвалась (это важно!). Будучи уже взрослой, после кончины Люси, Маша поехала в Грузию, но ее отец умер раньше Люси, остались только родственники, которые встретили Машу без энтузиазма. Когда Маша ушла из жизни, на ее похоронах был только один человек из ее грузинской родни.

17

Шел 1974 год. Люся работает, у нее постоянные съемки, появляются приглашения на телевизионные программы. К нам теперь все чаще приезжает Леля. Если иногда остается ночевать, то спит на полу. Маша на старинном павловском, ужасно неудобном диване. Леля женщина крупная, и, конечно, у нас, в маленькой двушке, ей было непросто. Да еще пес Федя, которого очень любил Марк. Но собака тяжело перенесла смерть своего хозяина и вскоре умерла. Мы тут же взяли другую. В то время Ю.В. уже договорился с Моссоветом о госдаче для Люси. Нам предоставили небольшой уютный домик с большим участком в поселке «Заветы Ильича». Там все было государственное – и мебель, и даже посуда. Дача давалась на 5 месяцев. А зимой пустовала.

Летом Леля жила на этой даче вместе с малюсеньким щеночком, которого мы взяли после смерти Феди. Леля очень полюбила щеночка, московского длинношерстного тойтерьера. Она его все время тискала, везде носила с собой. И случилась беда! На этих дачах не было туалета. На улице стояло сооружение – кабинка из досок. Леля с щеночком, а его прозвали Тимофей, пошла, простите, в туалет. Тимофей выскользнул из ее рук и упал в эту страшную дыру. Что было! Леля рыдала неделю. Телефонов там не было. Я приехал и, увидев Лелино состояние, ужаснулся. Как об этом сказать Люсе? Конечно, мы сочинили версию, совершенно неправдоподобную… но что делать? Выхода не было. Правда, Люся восприняла это довольно сдержанно, и мы тут же купили щеночка точно такой же породы, которого назвали Бабочка.

Он прожил у нас 10 лет, снимался в ТВ-программах и даже сыграл роль в фильме «Любовь и голуби». Злой иронией судьбы, когда мы жили в Безбожном переулке, телевизор у нас стоял в холле. И Леля на диванчике смотрела фильмы. И всегда сладко засыпала. А Бабочка и летом и зимой ходил по «делам» на большой балкон… Где-то в декабре мы были в гостях, и вдруг нам звонит Леля и плачет: «Костя! Бабочка умер!» Мы все бросили и примчались домой. Оказывается, как потом мне призналась Леля, она выпустила его на балкон и сладко заснула. А за окном минус 15. Он… замерз. Вот такие грустные собачьи истории.

Леля очень помогала по хозяйству: готовила, занималась Машей, но вечером почти всегда уходила в свои две комнаты в коммуналке, где она жила с Марком. Но Марка уже не было на свете. Они очень любили друг друга, и, конечно, тяжело было в 55 лет остаться одной. Но Леля никогда не жаловалась, никогда не повышала голос, никогда никого не осуждала и не обсуждала… У нее были очень больные ноги, высокое давление, да и еще масса всяких проблем со здоровьем. Но я ни разу не слышал от нее нытья или «не могу, устала». И все время была начеку. К этому ее приучил Марк Гаврилович! Она всегда была готова помочь. У нее были хорошие отношения с моими родителями, они с Машей иногда уезжали к моим на несколько недель в Петино, за 250 км по Смоленской дороге, в места, где прошло детство моей мамы. Мои папа с мамой купили развалившийся дом в деревне, до которой было довольно сложно добраться. Оставляли машину в поле, потом на плоту переезжали речку, затем шли 1 км в гору и попадали в начало XX века. Никаких удобств, банька по-черному, все продукты настоящие, от жителей деревни. Они там очень хорошо отдыхали. И зимой и летом. Даже сегодня Лена Королева, правнучка Лели, с удовольствием вспоминает моих родителей и эту необычную деревню.

Когда Маша пошла в школу, я отводил ее туда в качестве папы, надувал щеки, не брился, чтобы выглядеть старше. Люся никогда в школу не ходила. Маша не очень любила учиться и делать уроки, поэтому в основном я выслушивал не очень лестные слова о Машиной успеваемости. Она закончила школу с грехом пополам, захотела (или мы захотели) учиться на медсестру. К сожалению, Люся не видела в Маше никакого таланта или, точнее, не искала и не развивала этот талант, а у Маши никакого желания обзавестись какой-либо профессией не просыпалось. Но она была доброй, мягкой девочкой, и мы подумали, что профессия медсестры будет ей впору.

18

Училась Маша без энтузиазма. Расскажу один эпизод ее становления медсестрой. Как-то раз Маша пришла из училища и радостно, с гордостью объявила, что сегодня они делали уколы и ее похвалили. Тут же Леля, обезумев от счастья, что Машу похвалили, спрашивает ее:

– Машенька, а как это ты делала?

– Ну, я же не могу рассказать. Если есть шприц, я покажу!

Принесли шприц. А над кем опыт проводить? Конечно же, на Косте.

– Костя, у вас (мы с Лелей всю жизнь были на вы) ведь целый день болела голова! Она ведь не прошла? Давайте вам Маша сделает укол анальгина. Давайте?

Я, конечно, немножко замялся, но тут Люся говорит, что, конечно, голова сразу пройдет, чего тебе бояться.

– Да я и не боюсь! – неуверенно сказал я.

Маша пошла за ампулой, вскипятила шприц, я обнажил место укола, лег и жду. Она очень аккуратно сделала укол. Все зааплодировали – умница, профи, Костя даже не почувствовал, молодец! Особенно радовалась Леля. Просто красный день календаря.

Прошло примерно около часа, ажиотаж чуть спал. И почему-то у меня стала неметь вся нога. Причем неметь ощутимо. Чувствительность пропала совсем. А не болевшая голова немного заболела. Но говорить об этом Леле и Люсе, еще находившимся в состоянии эйфории, мне не хотелось. Я тихонько подошел к мусорному ведру и вытащил из него ампулу 5 кубиков. Читаю название… О боже! Новокаин! Пришлось честно сообщить эту «новость» Леле и Люсе, да и Маше тоже. «Не может быть, ведь был анальгин, это ты ошибся», – но потом все все поняли. Место укола припухло. Нога снизу доверху потеряла чувствительность, ее спокойно можно было бы ампутировать! Вот так прошел первый настоящий урок с Машей. После училища Маша работала в детской онкологии на Каширском шоссе. Дети ее обожали. До нас доходили жалобы, что иногда Маша то укол не тот сделает, то сидит с детьми всю ночь, помогая им перенести первые ночи после операций, а этого нельзя делать… Короче, через два года она закончила свою медицинскую карьеру.

Маша была девушка интересная. С хорошей фигурой, белокожая… Сегодня это трудно представить, когда СМИ распространяли только ужасно некрасивые фото Маши. Девочка она была беззлобная, спокойная, без звездности (казалось бы, мама-то у нее Гурченко), нет, она даже фамилию не хотела брать мамину. У нее были очень скромные запросы, никаких капризов. В школе мальчики за ней ухаживали с опаской. Все же дочь звезды. И вдруг появился Саша Королев. Никто не предполагал, что он будет ее мужем. Высокий, интересный, учится в Инязе, изучает шведский язык… Парень с пшеничными усами. Леля его прозвала «белогвардеец». Он очень любил поговорить. Причем когда разговаривал, то подходил почти вплотную к человеку. Это было очень трудно вынести. Иногда даже трудно было слово вставить, и за эту его привычку Леля дала ему прозвище «Пиз. льщик». Это прозвище крепко укрепилось за ним. Маша могла спокойно спросить: «Мам, а Пиз….льщик не звонил?»

Мы стали готовиться к свадьбе. «Только в «Национале»!» – заявила Люся. Я начал договариваться. Только с видом на Кремль и на Манеж. Заказали меню, пригласили гостей. Не могу сказать, что между родителями жениха и невесты были теплые отношения. Причем, причины я тоже не видел. Но… свадьба состоялась, ровно, спокойно, без эмоций. Маша тут же забеременела, родила сначала сына Марка, который через 14 лет погиб от передоза, а через год после рождения Марка родила Лену. Как и мечтала и строжайше наказала Люся. Лена и Марк. Как Люсины папа и мама.

Жили Саша с Машей равнодушно, бесцветно, скучно. Саша занимался своими делами, Маша детьми и домом. Чистюлей Маша не была, порядок не очень поддерживала, а Сашу это вообще не волновало. Когда должен был родиться Марк, Саши дома не было, и я повез Машу в роддом. Люся, лежа в ванне, в приказном тоне прокричала Маше по телефону: «Мальчик? Только Марк! Не назовете Марком, в дом не пущу!» Жестко. Очень жестко. Но назвали.

Жизнь продолжалась. Дети росли, иногда приезжали к нам. Люся играла с ними, одевала в разнообразные костюмы, устраивала карнавал. Но ее фантазия быстро истощалась, и дети уезжали. Саша работал в Интуристе переводчиком со шведскими группами. Тогда шел олимпийский 80-й год, и работы было много. Позже у него на работе произошла какая-то серьезная неприятность. Его вызвали в органы. Что там произошло, трудно сказать. Но явно в произошедшем была его вина. Он приехал к нам и попросил Люсю помочь. Люся долго молчала, но вдруг жестко ответила: «Ты накосячил, ты и отвечай!»

19

Такого поворота Саша не ожидал. Он даже не нашелся, что ответить. Повернулся и ушел. С этого началось отторжение Машиной семьи от нас. Они стали приезжать все реже и реже. Детей тоже привозили все реже. Вероятно, Маша подверглась Сашиному влиянию, потому что звонить она стала очень редко. Однажды, когда Маша была у нас, Люся вдруг вынула из шкафа енотовую шубу и подарила ее дочери. Я замер. Это не просто так. Ей надо было как-то перетянуть Машу ближе к нам. Счастливая Маша уехала в новой шубе. Но случилось непредсказуемое. Через несколько дней Маша приехала к нам вместе с Сашей. Он вынул большой пакет с этой «проклятой» шубой, швырнул его и изрек, что, если еще раз Люся будет свои обноски отдавать Маше, они больше у нас не появятся. «Я сам могу купить своей жене все, что она захочет!»

Это уже был вызов. Действительно, они долгое время не приезжали. Леля довольно часто бывала у них, скучала без своих правнуков. Рвалась на две семьи. Но главным объектом злобы Саши была, конечно, Люся. Как-то, в порыве злобы, он сказал Леле: «Конечно, Маша не для меня жена. Мне нужна такая, как Людмила Марковна». После этого наши отношения совсем расклеились. Сашу уволили из Интуриста. Он открыл свою фирму по установке домофонов и чего-то еще. Женившись на Маше, он, наверное, рассчитывал, что в его карьере Люся будет принимать активное участие. Ан нет. Люся очень редко занималась благотворительностью. Она никогда не давала деньги нищим, попрошайкам. Никогда ни за кого не просила. Считала, что карьеру человек должен строить сам, без чьей-либо помощи и протекции. А уж за себя и подавно никогда не просила. По всем кабинетам ходил Костя.

– На хлебушек просите? Пойдем, я тебе куплю и хлеба, и колбаски? – ласково обращалась она к попрошайкам.

Никто не шел. Все просили деньги.

Саше она так и не помогла… Я даже не понимаю почему. Вероятно, она поняла его истинную суть и побоялась, что, помогая ему, она будет потворствовать его нечестным поступкам, боясь, что это может повториться снова. И не раз.

Только теперь я могу сказать, что Елена Александровна, Леля, сыграла очень большую роль в наших отношениях с Люсей. Она никогда не сталкивала нас лбами, никогда не рассказывала мне о Люсиных браках, романах, не сказала ни одного плохого слова о мужчинах, которые до меня были с Люсей. Когда Люся уезжала, она мне говорила:

– Костик, ну съездите куда-нибудь, в кино сходите. Что же вы дома сидите? Ведь сегодня у вас нет работы.

Люся часто незаслуженно обижала ее, ругала за полноту, обжорство, неопрятный вид… А Леля, когда Люся отставала от нее, тихо говорила мне: «Эх, Костик, если бы был жив мой муж Марк, я бы сейчас на край света умчалась к нему, в шалаше бы жила… Только бы с ним… Как же он меня любил…»

Леля была женщиной неприхотливой, скромной, без показухи, капризов…

– У вас есть «верблюд» (так она называла сигареты CAMEL)? Давайте покурим. – И мы молча потягивали «верблюдика»…

Когда в конце 80-х наши отношения совсем разладились, Леля очень переживала, пыталась говорить с Люсей, но мне не давала никаких советов, и в день разрыва, когда я уже стоял у двери, выслушивая незаслуженные упреки, Леля тихо сказала:

– Что ж ты делаешь, Люся! Как же ты будешь жить? Ведь он живет только для тебя, ради тебя, одумайся! Ты даже не знаешь, как открыть гараж и где он находится!

Я по сей день не понимаю, почему Леля заговорила именно о гараже.

В ответ Люся очень жестко ответила маме. Назавтра Леля ушла к Маше и к Люсе больше не возвращалась. Никогда.

Глава четвертая

Работа и снова работа

20

Но вернемся в 70-е годы. Начались серьезные поездки за рубеж в составе советских делегаций: США, Латинская Америка, Европа…

В то время Люся удачно снялась в нескольких картинах, дома уже чаще лежали присланные сценарии на будущие работы. Жизнь у нее бурлила, везде приглашали… Все было прекрасно. В то время я работал в Москонцерте с Геннадием Беловым, замечательным вокалистом с чудесным, чистым голосом. Помните: «Травы, травы, травы не успели…»

Он очень любил гастроли, с ним мы исколесили полстраны. Ездили в советские войска в Забайкалье, в Даурию, выступали на границе с Китаем. Поэтому в то время меня тоже часто не бывало дома.

И тут с «Мосфильма» поступает предложение от Никиты Михалкова сняться в фильме «Неоконченная пьеса для механического пианино» в роли генеральши Войницевой. Сценарий фильма по пьесе А. П. Чехова написан гениальным Александром Адабашьяном и не менее гениальным Никитой Михалковым. Звонил сам Михалков, рассказал, когда и где будут проходить съемки, пообещал прислать сценарий. Люся была очень воодушевлена, читала историю этой пьесы… Она всегда очень глубоко изучала сценарии, особенно классические. Перечитывала пьесу или литературное произведение, а если это был авторский сценарий, она вникала в характер, поведение, внешний вид тех персонажей, которых нужно будет ей воплотить. Так было и на этот раз. Люся нашла пьесу, изучила, прикидывала на себя, фантазировала модели костюмов. Но время шло, и больше никто не звонил. В ее душу запало сомнение. Правда, от Михалкова она не ждала предательства, но ей не раз уже приходилось сталкиваться с такими случаями. Об одном таком, очень грустном и тяжелом, я и расскажу.

Чуть раньше, может быть, за год или полгода, Люсе принесли сценарий от Эльдара Рязанова: «Ирония судьбы» Эмиля Брагинского. Немножко расскажу об отношениях с Рязановым. Как говорила сама Люся, она ему была неинтересна. В «Карнавальной ночи» снималась другая актриса, но ее сняли с роли, и великий Иван Пырьев (советский кинорежиссер, сценарист, актер, педагог), будучи директором «Мосфильма», проходя по коридору, увидел Люсю в наряде Лолиты Торрес. Он остановился и удивленно спросил: «А это что за экземпляр?» и еще какое-то другое, более обидное слово. Но Люся парировала его шутку, и он, взяв ее за руку, повел в павильон, где снималась «Карнавальная ночь». Что было дальше, мы все уже много раз слышали. Она стала Леночкой Крыловой. Но Люся была не его актриса. Хотя «Ирония судьбы» изначально была задумана с Гурченко и Андреем Мироновым.

21

Дома началась подготовка. Прошли фотопробы. От Рязанова – тишина. Люся с Андреем собираются у нас дома, мы репетируем у рояля песни, танцы, которые придумывались прямо во время этого прекрасного домашнего спектакля. Они то что-то сочиняли, то в сюжете уходили совсем в другие эпизоды, мирно ссорились, опять пробовали… Если бы это можно было снять, то такому фильму цены бы не было. Время шло, репетиции стали короче, скучнее и совсем прекратились. Вдруг то ли в газете, то ли в журнале мы читаем, что на «Мосфильме» полным ходом идут съемки нового комедийно-романтического фильма «Ирония судьбы, или С легким паром!». В главных ролях – Андрей Мягков и Барбара Брыльска…

Я с трудом вспоминаю слова, которые произносила Люся. Это была не ругань, хотя Люся могла очень резко и смачно ответить, это была досада, смешанная с отчаянием, разочарование, разрушенные надежды, сгоревшая дотла перспектива с уже отрепетированными, выдуманными сценами. Вдруг – пустота! Миронов узнал об этом чуть позже. Они с Люсей не обсуждали этот поступок режиссера. Никогда. Все. Идем дальше. Жизнь продолжается.

И вот Михалков. Опять тишина. Не могу утверждать, что Люся простилась с Михалковым, может быть, где-то внутри она и ждала весточки, но время шло, и новостей не было. Тут полным ходом началась подготовка к первому в СССР коммерческому фильму-мюзиклу по сказке «Волк и семеро козлят», в котором участвовали три страны: СССР, Франция и Румыния. Фильм назывался «Мама», и главная роль Мамы предлагается Людмиле Гурченко. Продюсером фильма была Ралука Натан, миллионерша из Парижа, а режиссером Элизабет Бостан из Румынии. Актеры были собраны из трех стран, грим из Франции, известный румынский композитор Темистокле Попа, а в роли волка Михаил Боярский… И солнечный клоун Олег Попов! Просто сон! Это был 1976 год.

Начался процесс проб, переговоров, знакомств с группой, операторами, звуковиками… Люсе показали музыку. Ей очень понравилось. Кстати, Темистокле Попа писал музыку и ко всеми любимому фильму «Песни моря». Еще оказалось, что песни в картине будут записываться и сниматься на трех языках, то есть записывалось три дубля: на русском, на румынском и на английском. Это делалось для того, чтобы артикуляция совпадала с тем языком, на котором поется песня.

Такого еще, по крайней мере у нас в СССР, не видели. Актерам предстояла огромная работа по обучению произношению и интонации. Люся была на седьмом небе! Дома появилась куча клавиров с песнями, тексты на всех языках, происходил поиск грима, костюмов. Постоянно приезжали работники из группы… Потом было знакомство с продюсером Ралукой Натан и режиссером Элизабет Бостан. Надо сказать, что Ралука редко приезжала в Москву. У нее были дела по всему миру. Муж в Париже, он судовладелец и намного старше ее. Так что она была предоставлена сама себе. А Элизабет, высокая, гордая, красивая и талантливая женщина, сразу пришлась Люсе по душе. Со стороны Элизабет тоже было полное понимание. Они очень много сидели со сценарием, что-то вырезали, что-то добавляли, я садился за рояль, Люся пела, восторгаясь чудесной музыкой. Потом в сотый раз обсуждали грим, костюмы и опять пели, пели, пели… Такой серьезной подготовки к работе до этого времени я не помнил. Часть картины, все натурные съемки будут сниматься в Румынии. Остальное в Москве, на «Мосфильме». Руководство студии везде давало картине зеленый свет. Рабочий процесс курировало Госкино СССР и лично министр Филипп Тимофеевич Ермаш.

Музыка записывалась, костюмы шились, актеры учили роли на трех языках, и близился первый съемочный день. В павильонах уже были готовы декорации. Мотор! Я уже не помню, что это была за сцена и кто участвовал, но все прошло хорошо. Мы приехали домой, Люся с цветочком на щеке, грим был очень красивый, мы оба довольные, усталые. Мама очень ждала Люсю, а Маша с восторгом смотрела на маму. Она ведь играла маму семерых козлят! Так прошло несколько съемочных дней. Все прекрасно! Красиво! Душа поет! И вдруг звонок.

– Привет! Это Никита Михалков. Как дела? Ты готова к работе?

– Какой работе? – в ужасе спрашивает Люся.

– Как какой? Мы же договорились. Генеральша Войницева. У меня в картине «Неоконченная пьеса…» Ты не помнишь?

– Никита Сергеевич, но вы же не подтвердили моего участия в картине. И я думала, что…

– Ты думала, – перебил ее Никита, – что я болтун? Так? Нет. Если я пригласил тебя, то это окончательно. Я никогда людей, с которыми работаю, не обманываю. Никогда. А ты что, занята?

– Да я снимаюсь в мюзикле «Мама».

– И кого ж ты играешь в мюзикле «Мама»?

– Козу… Козу-маму… – стесняясь, пробубнила Люся, – это по сказке «Волк и семеро козлят», совместная постановка с Францией и Рум…

– Это ты меня на козу променяла? – с иронией перебил ее Ники – та. – Ха-ха… – Но в этих «ха-ха» была грусть и разочарование.

– А не можете меня подождать, я найду время! Обязательно найду!

– Нет, подождать не смогу. До свидания.

22

Люся сидела с трубкой с потерянным видом и смотрела в никуда. Могу себе представить, что творилось в ее душе. Он сказал «подождать не смогу»! Этим все сказано. Надо жить дальше и работать в мюзикле, о котором она мечтала всю жизнь. Завтра съемки да еще запись песни, главной темы фильма: «Мама – первое слово»…

Люся приезжала со съемок очень поздно, усталая, смывала цветочек со щеки и шла спать. Но вот на несколько дней образовался перерыв, в котором будут снимать сцены на льду. Все актеры должны быть на коньках. Я видел декорации, когда заливали каток уже в другом павильоне. Это было необыкновенно красиво! Просто зимняя сказка! Правда, я не представлял, как будет сниматься Люся, ведь кататься на коньках она не умела, но она всех заверила, что если нужно будет посадить самолет, то надо только погромче крикнуть «Мотор!» – и она посадит! А уж с коньками я разберусь! Можете не беспокоиться! – уверила режиссера Люся.

16 июня 1976 года. Люся решила сама поехать за рулем на «Мосфильм». У меня была репетиция на работе. Стоял солнечный день. После репетиции я вышел на проспект Мира, решил пройтись пешком. Жили мы тогда еще на Маяковской. Далековато, но можно. Решил позвонить Леле. Сегодня я не могу себе представить, как мы жили без мобильных телефонов! Но жили вполне себе хорошо… Нашел 2 копейки, телефон-автомат, звоню.

– Костя!!! Где вы? – слышу тревожный голос Лели. – Вам надо срочно приехать на «Мосфильм». Там что-то с Люсей случилось! Говорят, сильно ногу подвернула.

Я хватаю такси и лечу на «Мосфильм». А на проходной не заказан пропуск. Меня не пускают. Я объясняю, кто я и что мне позвонили, чтобы срочно приехал… Что надо забрать Гурченко, она вроде ногу подвернула… Тут проходившая мимо женщина удивленно посмотрела на меня:

– Подвернула ногу? Да у нее очень тяжелый перелом! Она упала на льду, а на нее упал Олег Попов! Ужас! Уже весь «Мосфильм» знает!

У меня в глазах потемнело. Перелом? Выходит помреж и выносит мне Люсину одежду. Говорит, что вызвали «скорую», Люсю везут в ЦИТО. Мне надо ехать туда. С вещами мне передают документы и ключи от машины. И я мчусь в ЦИТО. Приезжаю. К счастью, меня пустили внутрь.

23

Захожу. Люся лежит. На щеке цветочек. В ноге спицы, шина и скелетное вытяжение. По щекам льются слезы.

– Как же так, как же так… ну я же его просила, осторожно, я же не умею кататься на коньках, а он подлетел и гу-гу-гу, завертел меня и… не удержал и всей своей тушей упал мне на ногу… как же так… и нога вывернулась на 180 градусов… как же так можно… – плача горючими слезами, шептала Люся. – Что же теперь будет? Ведь только половина картины снята. А еще натура в Румынии…

Доктора отводили глаза, и я понимал, что дело плохо. Около полуночи, мне вежливо предложили уйти, потому что ей будут делать укол снотворного.

Дома, мы полночи просидели с Лелей, молча смотрели друг на друга, не представляя, что же будет? Перелом очень тяжелый. Съемки в разгаре. Сколько уйдет времени на лечение и восстановительный период? Мы еще не знали и не понимали всю серьезность этого страшного происшествия.

Утром я уже в 7 часов был в палате. Еще докторов не было. Сестры прятали глаза. Я понимал, что все плохо. Люся лежала в отделении люкс для больных коксартрозом. Заведующий отделением – лауреат Государственной премии СССР профессор, академик К. М. Сиваш. Он изобрел тазобедренный искусственный сустав, и в этом отделении делали операции по вживлению искусственного сустава. Отделение было, как сейчас принято, VIP. Красивые палаты на двоих и даже на одного, свой туалет, телевизор, холодильник. Красивый интерьер. Сюда часто приходили делегации, и им рассказывали про изобретение Сиваша. «Сустав Сиваша» – так называли этот протез.

Люся еще спала. Стали появляться доктора. Пришел Сиваш. Мы познакомились. Он рассказал, что перелом сложный, винтовой, с 18 осколками и со смещением…

– Пока делаем скелетное вытяжение. Позже будем решать. Надо спасать ногу.

– О, ужас! Значит, она может и ногу потерять? – воскликнул я.

– Все очень серьезно.

В то время у нас были очень дружественные отношения с семьей адвоката Марка Вознесенского и актрисы Тамары Коковой, сыгравшей Фатиму в одноименном фильме. Тамара несколько лет назад попала в страшную автокатастрофу и перенесла много операций. Особенно пострадало лицо. Марк поставил ее на ноги. Он тут же мне предложил перевезти Люсю в Курган, к доктору Илизарову.

24

«Он ее спасет. Тут другой профиль. Нужен только Илизаров. Я организую перевозку в Курган, закажу спецсамолет (у него были большие связи в Москве). Уговори Люсю».

Но Люся категорически отказалась. «Никуда я не полечу!» – отрезала она.

Ну, нет так нет. Потекли дни в ЦИТО. Две недели она лежала с вытяжением. Я два раза в день возил еду, которую готовила Леля. Пробок тогда не было, и от Маяковской до ЦИТО можно было доехать за 15 минут. Ей было рекомендовано специальное меню, чтобы быстрее срастались кости. Но увы… После двух недель ничего не произошло. Нога болела, Люся все время лежала на спине, очень мучилась ночами, короче, прогресса ноль. Тогда решают поставить аппарат Сиваша. Он похож на аппарат Илизарова, но чем-то отличается.

За это время Люсю навещало много друзей и коллег. Часто приезжала режиссер «Кинопанорамы» Ксения Маринина, приезжали и родюсер Ралука, и режиссер Элизабет. Они уверили Люсю, что картина будет продолжаться только с Гурченко. Оказывается, после случившегося их вызвал Гендиректор Мосфильма Сизов и предложил срочно поменять актрису. Что, дескать, картина очень важна для страны, и актриса должна быть в прекрасной форме. На что Элизабет категорично отрезала:

– Или я с Люсей, или картина без меня. И других вариантов нет.

Тут Люсю снова забирают на операцию.

Опять полдня хожу из угла в угол в ЦИТО, уже ставшего мне вторым домом, каждый час звоню Леле. Ждем. Наконец Люсю привозят в палату и – о ужас! – нога в гипсе от ступни до паха! И посередине металлическая конструкция из спиц, вонзенных в кости. Эти спицы соединены очень крепкими металлическими дугами, которые создают сильнейшее давление на сломанные кости. После наркоза Люся долго отходила, позже рассказала, что, когда начинали вводить в вену наркоз, сердце у нее забилось с такой скоростью, что она чуть не потеряла сознание. Это от дроперидола. Я потом спрашивал у анестезиологов, что это такое… Они ответили, что это обычное анестезирующее средство.

Опять потянулись полные безнадежности дни и ночи. Я очень волновался, что Элизабет увидит Люсю в этом уже мало пригодном для съемок, да и просто для движения виде. У нас был свой лечащий врач, замечательный травматолог-хирург Морозов Борис Петрович, анестезиолог Минин Валерий Николаевич, да и все отделение очень переживало за состояние любимой актрисы. Она вела себя очень скромно, не капризничала, соблюдала распорядок… Улучшения не наступало. Появилось очень много советчиков, которые предлагали другие варианты лечения, говорили, что операцию по металлоостеосинтезу (соединение всех осколков проволокой, а перелом был двух костей, а к костям привинчивалась шурупами титановая пластина) надо было делать сразу. А не тянуть столько времени. Но Люся никого не слушала.

– Раз сюда привезли, то будем здесь! – говорила она.

Выносить сильные боли, лежать без движения было уже невозможно. Слава богу, что к ней в палату подселили очень милую и веселую женщину, Валю Буренину. У нее был перелом предплечья. Они весело общались, и это скрашивало их пребывание в больнице.

К великому сожалению, Солнечный клоун, по вине которого произошло это несчастье, ни разу не пришел навестить Люсю в больницу, не поговорил с врачами, не позвонил маме или мне, и только когда Юрий Никулин пристыдил его, то он передал с водителем кусок докторской колбасы и килограмм российского сыра. И все. Позже он тоже не появлялся.

Опять готовится операция. И это будет тот самый металлоостеосинтез! Операция тяжелая и долгая. Люся в слезах. Сиваш припугнул ее, что можно и ноги лишиться, если не сделать эту операцию. Такое предупреждение совсем доконало Люсю. Но надо было готовиться. В день операции Люся попросила анестезиолога, замечательного доктора Минина Валерия Николаевича (с которым мы потом очень подружились) сделать наркоз в палате, чтобы не повторилось то состояние аномального сердцебиения. Все сделали, и время пошло. Операцию делали на загипсованной до лодыжки ноге и с аппаратом Сиваша. Прошло восемь часов! Восемь! Когда Люсю подвезли к палате, ее лицо было цвета белой бумаги.

Снова пошли дни уколов, осмотров, перевязок… Засыпала она только с сильнейшим снотворным… Сиваш уезжает на симпозиум, и в соседнем отделении острой травмы, куда надо было бы попасть с первого дня, предлагают убрать этот зверский аппарат. Не побоялись гнева Сиваша и сняли. И все сразу пошло на поправку. Через день она встала на костыли и пошла. Часто приезжала Элизабет, придумывала, как будут снимать в Румынии, что вместо Люси будет бегать дублерша, всячески успокаивала ее. Мы стали готовиться к отъезду. Но приехал Сиваш и категорически запретил куда бы то ни было уезжать!

– Вы что? – кричал он, – с ума сошли? Да у нее вся конструкция развалится! И ногу уже не спасем! Вы и так без моего разрешения аппарат сняли!

Но Элизабет не уступала. Наконец, Сиваш сказал:

– Хорошо. Отпущу. Но только с Костей. Под его ответственность! Я видел, как он ухаживал за ней.

Началась новая нервотрепка. Чтобы выехать за границу в 1976 году, требовалось пройти 5 инстанций. А тут надо еще получить загранпаспорт. В «Москонцерте» не дадут. По какому такому праву? Только в Госкино. Мы с Люсей официально не муж и жена. У нас гражданский брак. В начале нашего знакомства мне было заявлено, что детей не будет и мест в паспорте для штампов давно уже нет.

Тогда Элизабет пошла на прием к Председателю Госкино СССР Ф. Т. Ермашу. Все рассказала, и он не раздумывая дал распоряжение оформить меня с Люсей. Мы стали готовиться, не представляя, как это все будет происходить. Гипс снизу доверху, костыли… Но все прошло спокойно, все службы очень помогли нам и в аэропорту Шереметьево и в Бухаресте. Единственно, кого поселили в центре города в шикарной гостинице «Амбассадор», так это нас с Люсей. Стены в номере были обиты красным бархатом, красивая мебель, огромная ванная комната… Каждый день я делал Люсе по несколько уколов, еду приносили в номер…

25

Сейчас перескочу в 2019 год. В одной из передач по главному каналу я вдруг вижу выступление М. Боярского, который играл в «Маме» Волка. У него был очень красивый парик, костюм, песни. Я в этой передаче тоже участвовал. И тут я не верю своим ушам. Оказывается, он жил тоже в этой же гостинице, и Люся иногда стучала ему в номер, предлагая выкурить сигаретку или выпить рюмочку. Во-первых, Люся никогда не курила! Даже, когда на «20 днях без войны» Герман умолял ее затянуться в себя, она не могла этого сделать. Во-вторых, зайти на рюмочку с гипсом и на костылях… она с кровати-то почти не вставала, да и о какой рюмочке может идти речь, когда у нее было 4 укола и горсть таблеток каждый день! И еще, оказывается, он помогал ей ходить на съемках (а в это время показывают фото, где я почти на руках несу Люсю на площадке) и, самое интересное, что даже, простите меня, помогал ей в каких-то интимных процедурах! Ну как же так можно!

Съемки проходили быстро, чтобы не утомлять Люсю. Есть даже рекламный плакат, где Люся стоит (якобы сама), а на ее талии мои руки. Я лежу на траве и держу ее. Каждый кусок нужно было снимать по три раза на трех языках. И снимали! Она не ныла, не показывала, как ей тяжело. Подсказывала своей дублерше Тамаре Владимирцевой, зам. Директора картины, как бегать, как ходить. Они были очень дружны. И в один прекрасный день мы вернулись со съемки в гостиницу, и Люся говорит мне:

– Снимай мне гипс! Я больше не могу! У меня все под гипсом чешется, жжет, не могу-у-у-у!

– Ни за что! Во-первых, нельзя сгибать колено, может развалиться вся конструкция – так говорил Сиваш. Во-вторых, чем снимать? Нужны специальные ножницы. Гипс очень толстый.

– Снимай, или я сниму сама! Бери маникюрные ножницы, вилку, нож, что хочешь! Не могу!

Это уже было опасно. Я взял маникюрные ножницы. И начал резать сантиметровый гипс. Надо было только до колена. Освободить колено.

Процедура продолжалась около трех часов. Когда все сняли, я с ужасом смотрел, как сгибается нога. Тихо. Ничего не развалилось! Слава Богу!

Зато наш шикарный номер превратился из красного в белый. Позже я представлял, какими словами нас поносили уборщицы… Но Люсе стало еще легче.

В Румынии мы провели 50 дней. Это, конечно был героизм. Только из любви к кино, к жанру, о котором она так мечтала, из уважения к режиссеру Элизабет Люся пошла на такое. Мне уже позже, когда картина вышла и имела огромный успех и у детей, и у взрослых и до сих пор, звучит замечательная песня про Маму, казалось, что Люсю, совершившую подвиг, да-да, подвиг, поехавшую в другую страну с желанием не уронить авторитет советской актрисы, в гипсе, на костылях, слабую, после трех тяжелых операций, на «Мосфильме» как-то отметят – правительственной наградой или материально (премией, например). Повторяю, мне так казалось. Но ничего подобного. Только выразили благодарность. А продюсер, миллионерша из Парижа, подарила Люсе французские духи! Вот так-то!

Глава пятая

Золотое время

26

Ну вот мы и опять в Москве. В 29-метровой квартире на Маяковской. Позвонил Сиваш, спросил, как здоровье, и сказал, что где-то через пару недель можно будет снять половину гипса! Представляете, половину! Как ему сказать, что этой «половины» уже нет полмесяца?

Люсю часто навещали друзья, артисты. И вот однажды раздался звонок.

– Это Володя Высоцкий. Можно тебя навестить?

– Когда?

– Сегодня вечером.

– Приходи. Ждем, – сказала Люся и заволновалась.

– Мама, приготовь что-нибудь вкусненькое, приберись, пыль вытри…

Дом на «Маяковской», по Садовой-Триумфальной, относился к ХОЗУ МГБ. Да-да, тогда еще в лифтах и подъездах не поменяли таблички на «КГБ». В нем жили в основном пенсионеры, работавшие ранее в КГБ. Внизу, под нами, жили муж и жена, которые постоянно делали замечания: то каблуками стучите, то музыка громко, то бегаете, короче, все не так. Ну а если уж после 23 часов… то это только вызов милиции. 23.01 – уже милиция. Правда, однажды на Люсин день рождения они позвонили в дверь, чтобы в очередной раз отчитать хозяев за несоблюдение правил, и дверь открыл Савелий Крамаров. Соседи, поговорив с ним, ушли с миром. Так вот, Высоцкий приехал часов в восемь. Он только что вернулся из Канады. Под впечатлением. Был с гитарой. Присел рядом с Люсей, поговорил. Потом расчехлил гитару и попросил не записывать и не снимать.

– Будет много новых песен, – сказал он.

Настроил гитару и запел. Было лето, все окна, выходившие во двор, открыты настежь. В нашем доме проживало немало известных людей: Константин Бесков, Владимир Федотов, Лев Прыгунов… Петь Володя начал около десяти вечера. Я обратил внимание на его сапоги на каблуке, из тончайшей коричневой кожи. Очень красивые. Так он в такт себе резко стучал по полу каблуком. Я вздрагивал от каждого стука. Уже 11 часов. Уже 12 часов. Час ночи. Он поет. Где же милиция? Где разгневанные соседи? 2 часа ночи. Каблук долбит паркет… Никого. Я выглянул в окно. На улице тишина. В доме открыты окна. И везде горит свет. 3 часа ночи… Пел Владимир Высоцкий! И больше я Володю не видел и не слышал вживую. Эти грязные байки, которые отражены в бессовестно обманном многосерийном фильме под неправдоподобным названием «Людмила Гурченко», что у нее был роман с Высоцким и он за ней «бегал», вранье. Это фильм не про Гурченко.

Время шло. Нога медленно приходила в норму. Гипс сняли полностью. На голеностопе большой отек. Теперь ногу надо разрабатывать, и Люся занималась физкультурой. Приходили массажисты, спортивные врачи. Теперь Люся ходила с палочкой. Снова стали поступать предложения от режиссеров, Люся начала сниматься, мы ездили, естественно, вместе. Это были комедия «Шаг навстречу», «Семейная мелодрама» режиссера Бориса Фрумина, картина, которую Люся очень любила. Часто приглашали на различные телевизионные программы.

В 1975 году вышла, на мой взгляд, лучшая сольная программа режиссера Евгения Гинзбурга «Песни войны» (это было до перелома ноги). О Гинзбурге я бы хотел рассказать отдельно. Это был необыкновенно талантливый режиссер, который ПЕРВЫМ выпустил клипы на советском телевидении. Его первая программа «Бенефис Савелия Крамарова» уже был новым жанром, где Люся спела песню. И с Гинзбургом у нее было полное взаимопонимание. Он всегда прислушивался к Люсиным советам и пожеланием, а Люся никогда с ним не спорила. Он всегда знал, что хочет. Его команда: сценарист Борис Пастернак (Пургалин), оператор Сергей Журавлев, художник Игорь Макаров, директор Виктор Шуленин и музыкальный редактор Владимир Давыденко были мощной, сплоченной группой. Каждый прекрасно знал свое дело, и работали они с огромной любовью.

Люся органично вошла в их компанию. Она участвовала почти во всех программах Гинзбурга, первая спела «Вечную любовь» Шарля Азнавура, получив стихи лично из рук переводчика Наталии Петровны Кончаловской, спела любимую публикой песню Татьяны и Сергея Никитиных «Когда мы были молодые», которая исполнялась на всех концертах в новой, моей аранжировке, исполнила первую песню Игоря Николаева «Как жаль, что вас здесь нет», после которой все остальные его песни пела Пугачева и другие солисты. Это был дебют Николаева.

27

Приходит предложение от Гинзбурга. «Бенефис Людмилы Гурченко». Это, конечно, был праздник. Люся всегда мечтала о музыкальных программах, о музыкальных фильмах, и просила, чтобы даже в драматическом фильме была бы песня. Так, кстати, было в фильме Евгения Матвеева «Особо важное задание», где Люся замечательно спела песню Евгения Птичкина «Повоюй, родной». И вот бенефис. Начались работы со сценарием, музыкой, партнерами, декорациями. Партнеров выбрали куда уж лучше: Марис Лиепа, Армен Джигарханян и Александр Ширвиндт. Всем им поручили по несколько ролей.

Готов сценарий, готова музыкальная партитура, и начинаются записи фонограмм. Люся очень любила процесс записи фонограмм. Хочу сказать, что она обладала даром все знать. Да-да, именно все знать. Приходя на съемочную площадку, она заходила в павильон, окидывала его взглядом и подходила к оператору: «Пожалуйста, вот тот левый прожектор уберите, внизу, слева, фольги еще положите, в бэбики розовые фильтры и больше верхнего света!» И ушла. Оператор смотрит с удивлением на режиссера, мол, почему это актриса руководит его работой? Я что, не знаю, как ставить свет? На что режиссер отмахивается: «Сделай, как она говорит!»

Операторы, конечно, слушаются режиссера. Особенно молодые. Хотя так бывает не всегда. Иногда делают по-своему. Ну, а те, кто послушался режиссера, через некоторое время смотрят отснятый материал и… все прекрасно и красиво.

– Я же тебе говорил, делай, как она просит!

И так же со звуком. Были только два звукорежиссера, которым Люся безоговорочно подчинялась и доверяла. Это Виктор Бабушкин и Владимир Виноградов. А Володя Виноградов был в команде Гинзбурга. И началась интереснейшая работа по записи фонограмм. Записывали и днем и ночью. Потому что только в одной «первой» студии была достойная цифровая аппаратура. Пели Лиепа, Ширвиндт, Джигарханян. Наконец-то все было записано и стали готовиться к съемкам. Но в ноге Люси еще стоит металлическая конструкция. Кость скреплена титановой пластинкой, шурупами, проволокой. Танцев предполагается много. Балетмейстер Феликс Арутюнов волнуется, как будет Люся танцевать. Хотели сделать операцию до «Бенефиса», но минимум полгода после этого опять восстановительный период, гипс. Решили – снимать сейчас. Конечно, доктора категорически против, но решили их не тревожить. Естественно, инициатором рискованных съемок была Люся. Она рвалась работать, танцевать, петь… «Все выдержу, все вынесу», – говорила она.

28

И началось! Наверное, более веселых, интересных, остроумных и в то же время сложных съемок не было. Снимались ночью, рано утром, группа работала все время, когда был свободен павильон. Все партнеры были настолько дружественны, внимательны, следили за каждым движением Люси, чтобы не допустить для нее какого-либо неудобства. Лиепа – солист Большого театра, человек интеллигентный и добрый, Джигарханян – потрясающий партнер, с упоением играл сапожника, прекрасно пел, ну а Ширвиндт всю съемку держал группу в прекрасном настроении, как вы понимаете. Я находился с Люсей рядом на протяжении всей работы над «Бенефисом». И днем и ночью. Однажды, во время перерыва между вечерней и ночной съемкой, Люся мне говорит:

– Папа (так она меня звала все 19,5 лет), так хочется гурийской капусты, мяса, сациви… может быть, съездишь в «Арагви»? – тут вся группа повернулась ко мне с просящими лицами. Я собрался, поехал домой, взял 5 кастрюль – и в «Арагви». Конечно, у нас там был знакомый администратор, он быстренько заполнил кастрюли, и я помчался в «Останкино». А там… Уже красиво накрыли стол, поставили бокалы… Ждали с нетерпением. И тут мы узнаем, что балет отказывается работать ночью. Устали они.

Люся с трудом встала. Она отдыхала на диване, ведь нога еще болела, и пошла в гримерную к балету. Я не слышал, что она им говорила, но через некоторое время к режиссеру подошла руководитель балетной группы и, извинившись, сказала, что они готовы к работе. Можно догадаться, что, когда они увидели Люсину ногу, им стало стыдно. Мы сели за стол, вкусно поужинали, и всю ночь коллектив работал на высоком подъеме.

Позже экспромт с «Арагви» мы повторяли не раз.

Мы очень подружились с Марисом Лиепой, он приглашал нас на все свои спектакли, часто приходил к нам в гости, у него были сложности в семье, правда, мы не знали, в чем именно эти сложности заключались, он ничего не рассказывал. Позже он уехал в свою Прибалтику, и мы больше Мариса не видели. Но его Красса в «Спартаке» невозможно забыть, как и то прекрасное время, проведенное с ним. Марис Лиепа…

Съемки в «Бенефисе» добавили Люсе уверенности в себе, способствовали выздоровлению. Но… предстояла еще одна операция по удалению всех железок из ноги. За это время она снялась в фильме «Семейная мелодрама» у Бориса Фрумина и еще в нескольких фильмах в небольших ролях. Свою роль в фильме «Семейная мелодрама» Люся очень любила. Она считала, что эта женщина похожа на нее, да и вроде бы судьбы похожие… Я так не считаю. Роль сама по себе очень хорошая, сыграна превосходно, режиссер талантливый, умный, контакт с Люсей был. Но с судьбой… извините. По-моему, нет.

А время все ближе придвигается к операции. На дворе 1978 год. Я в то время плотно работал с тем же Геннадием Беловым, и мы раз в год обязаны были ездить на гастроли по воинским частям. Это была плановая шефская (значит, бесплатная, только суточные, 3 руб. 80 коп.) поездка по Забайкальскому военному округу. Но за нее нашу группу после шефских гастролей по ЗБВО премировали поездкой по Группе советских войск в Монголии. Все рвались в Монголию, чтобы купить там кожаные куртки. Их называли «железными», потому что руку в рукаве согнуть было невозможно. Но зато куртки были очень дешевыми. И как раз время Люсиной операции попадало именно на мое пребывание в Монголии. А поскольку я был руководителем нашей группы, то должен был находиться с коллективом. Сейчас немного о себе. Уже в 75-м году я был секретарем комсомольской организации Московской эстрады, членом художественного совета «Москонцерта». Неоднократно получал предложение вступить в КПСС. Кандидатский срок (для полноценного члена КПСС надо было год пробыть кандидатом) как раз выпал на эту поездку. И никакие мои просьбы заменить меня в этой поездке не принимались. В конечном итоге я все же не поехал за «железными» пиджаками в Монголию, а улетел из Читы в Москву. А группа отправилась в Монголию.

Глава шестая

Жизнь продолжается

29

Операция длилась долго. Вся металлическая конструкция очень глубоко вросла в голеностоп, и вырывать ее, в полном смысле этого слова, как объяснили мне хирурги, было очень тяжело. Опять более семи часов наркоз. Послеоперационная палата. Но уже была перспектива, если все пройдет хорошо, довольно быстро выписаться из больницы и заниматься реабилитацией. Так и случилось. Опять мы возвращаемся в 29-метровую квартиру на Маяковской, где становится все теснее и теснее. Маша вырастает в красивую, длинноногую девушку, Леля опять спит на полу, Люся с палочкой ездит со мной на процедуры и лечебную физкультуру. Навестить Люсю после операции к нам в гости приходит съемочная группа во главе с Элизабет и Ралукой. В 29- метровой квартире мы все не можем разойтись. Малюсенький коридор, две маленькие комнаты… Даже стол накрыть можно только в кухне.

– И вот так живет советская кинозвезда? В таких клетушках? – грозно выступает Элизабет.

С ними к нам пришла замечательная женщина, секретарь актерской гильдии Елена Ивановна Третьяк. Она очень много сделала для актеров. Ходила с ними по чиновникам, пробивала машины, холодильники, дачи… Такое было время. Ее очень любили и уважали. И она говорит:

– А вы, Элизабет, Ермашу скажите, как звезда живет!

Это был уже 1978 год. Люсей был уже накоплен большой багаж ролей. И Элизабет пошла к Ермашу, все рассказала. И тут началось! Сначала позвонил чиновник из Моссовета:

– На вашу жалобу, Людмила Марковна, мы обратили внимание и приняли к сведению.

– Я никому не жаловалась и с вами разговаривать не буду! – отрезала Люся и бросила трубку.

Через пару дней звонит чиновник чуть выше рангом. Все повторяется.

– Я никому не жаловалась!

Потом уже звонит главный чиновник, в чьем ведении все квартиры Москвы. Очень вежливо и осторожно он начинает издалека… что, мол, да, мы хотим вам помочь, и так далее.

– Хорошо, помогайте, предлагайте.

Пошли предложения. Но эта история была уже позже, и я к ней потом вернусь.

Дома уже лежит несколько сценариев. К нам в дом часто приходили друзья, коллеги актеры, иногда нас посещали мои родители. Я не просто так пишу слово «иногда». Почему-то у Люси с ними не сложились те отношения, каких мне очень хотелось. Я старался почаще звонить им и ездить домой, когда Люси не было в Москве. Ее очень раздражали эти ежедневные, а порой по несколько раз в день звонки. Но я еврейский сын, и мне очень не хватало маминых теплых рук, папиных рассказов, мне хотелось посидеть с ними, чтобы я был в серединке, а они по бокам.

Мне очень не хватало разговоров на равных, а с Люсей надо было постоянно соглашаться и поддакивать. Это было в середине 70-х годов. В 80-х уже было все по-другому. Я понимал, что им очень одиноко, сын из дома ушел, внуков нет и не будет. Папа часто просил меня поиграть на любимом рояле, он очень любил слушать, как я импровизирую, особенно с классическими произведениями. Он восторгался и одновременно злился на себя, что он так не умел. Но потом отодвигал меня от рояля и играл Бетховена. Это был его любимый композитор. А у меня кумиром был Мусоргский. Его «Картинки с выставки» всегда производили на меня неизгладимое впечатление. И до сегодняшнего дня у меня мечта под музыку «Картинок» в необычной аранжировке поставить мини-спектакль по этому гениальному произведению. Мечтаю… «Картинки» я исполнял, среди других произведений, на моем дипломном концерте в музыкальном училище.

Глава седьмая

Михалков

30

До сих пор не могу понять, чем же Люсю раздражали мои родители, особенно папа. Мама приспосабливалась, болтала с Люсей ни о чем, шутила… А с папой не получалось. Он хотел видеть в ней дочку, о которой мечтал всю жизнь. Но, увы… Не получалось. Папа не понимал, что Люся, женщина с таким жизненным багажом, не может стать дочкой! И не может общаться с моим папой так, как ему хотелось бы! Ее любимый папа был полным антиподом моему! Думаю, поэтому у них ничего не получалось. Они общались довольно натянуто, и я каждую минуту боялся, что струна с треском лопнет. Мне было очень сложно находиться между молотом и наковальней, потому что Люся мне открыто свое отношение не показывала, а папа обижался. Случилось несколько досадных проколов, от которых даже сегодня, когда о них вспоминаю, на душе становится скверно.

В это время Люсе позвонил Андрей Михалков-Кончаловский и предложил роль в «Сибириаде». Это было очень интересно. Четыре серии, довоенное время, война, после войны. Композитор Эдуард Артемьев, прекрасные актеры: Адабашьян, Шакуров, Андрейченко и много еще интереснейших людей. Люся все еще немножко хромала, стеснялась своей хромоты, но Андрей успокоил ее, объяснив, что так даже интересней. Люся много рассказывала о съемках, об Андрее Кончаловском, о любовных сценах с Никитой Михалковым. Представляю, какой дух царил на съемочной площадке! Но… увы, ничего сам рассказать не могу. Я не смог присутствовать на съемках, и сейчас очень об этом сожалею.

«Сибириада» побывала на многих международных кинофестивалях, завоевала много призов, но в России почему-то такого восторженного резонанса не было.

Мы стали уже ближе общаться с этой замечательной, талантливой семьей. Хочу немножко рассказать о династии Михалковых. Сейчас ходит очень много совершенно неоправданных, глупых, злостных сплетен о них, вызванных чаще всего завистью. Я всегда бросаюсь как тигр, пытаясь развенчать эти мещанские бредни.

Я сам лично ощутил на себе их благородство, доброту, бескорыстие и истинную дружбу без фальшивых комплиментов, без показушных соревнований – кто лучше, кто интереснее, без дорогих подарков на обозрение всей страны. Они помогают многим людям, стоя в тени. Может быть, сегодня они стали другими, как мне пытаются втолковать некоторые, знающие о Михалковых только понаслышке из уст недругов и завистников. Я в это не верю. Точнее, не хочу верить.

Мы с Люсей ощутили на себе благородство семьи Михалковых. Все поступки описывать не буду, но начну со случая с папой Никиты и Андрея, Сергеем Владимировичем Михалковым. Люся тогда уже заканчивала свою первую и самую лучшую книгу «Мое взрослое детство». Она не хотела никакой редактуры, никакой коррекции… «Как напишу, пусть так и печатают. Я же не писатель», – говорила она. Я печатал ее текст на югославской пишущей машинке. У Люси вся рукопись была в амбарных книгах. Она сама правила, по 20 раз переписывала, сама редактировала и опять писала. Последние варианты печатались мною на машинке, потом опять правились, снова печатались, и так по несколько раз. Из меня получился профессиональный «машинист». Люся говорила: «Ты же пианист, вот и развивай пальцы!»

Появляется окончательный вариант. Никто, кроме Люси и меня, его не видел. И кому отдавать готовую рукопись? Люся очень волновалась, боялась, что текст книги попадет в нечистоплотные руки, а как с этим бороться, она не знала. В то время мы уже часто бывали у Михалковых, в их загородном доме на Николиной Горе. Почти каждые выходные. Это были замечательные вечера. Я даже не знаю, как это описывать. Когда мы приезжали, часто играли с Сашей Адабашьяном и Никитой в футбол во дворе. Однажды у меня не было подходящей обуви, и Никита предложил кирзовые сапоги. Он спросил меня: «Ты знаешь, что это за обувь? Портянки видел когда-нибудь?» Когда увидел, как я мастерски быстро завернул портянки и натянул сапоги, спросил: «Откуда ты знаешь, как это делать? Ты служил в армии?»

– Конечно, Никита, в танковых войсках, механик-водитель среднего танка.

– Молодец! – и после этого он со мной общался уже по-другому. Я не знаю, в чем заключалась это «по-другому», но почувствовал сразу. Правда, в этот день в кирзовом сапоге торчал приличный гвоздь, и у меня мелькнула мысль, что меня захотели проверить, буду ли я ныть, что гвоздь мешает, что бегать сложно. Но я стойко вынес такое посвящение в «свои».

Иногда я садился за старинное пианино, мы пели с Люсей, иногда я просто играл тихий джаз… Эти вечера я не забуду никогда. Эту теплую, искреннюю обстановку.

31

В один из таких вечеров Люся принесла рукопись. Надо сказать, что она очень стеснялась и не собиралась ни о чем просить, но Никита попросил ее прочесть одну из глав. Люся прочла.

– Оставь мне. Я покажу папе, – сказал Никита. И я понял, что ему понравилось. Через несколько дней нас пригласил Сергей Владимирович Михалков. Люся с замиранием сердца зашла к нему в квартиру. Сергей Владимирович, как я много раз слышал, был один из самых остроумных людей СССР. И самых добрых. Скольким людям он помог… И эти люди НЕ ЗНАЮТ, что им помог Сергей Владимирович Михалков! Никита был вместе с нами, познакомил и спросил папу про книгу.

– Молодец, Люся! – Это все, что он сказал. Но было ясно, что ему тоже понравилось.

– Я отдал рукопись Викулову в «Наш современник». Тебе позвонят из журнала.

В те годы это был очень популярный и престижный журнал. О «Нашем современнике» Люся даже и не мечтала. Я видел, как радовался Никита. Радовался за коллегу.

Эта ее книга вышла в ближайших двух номерах журнала. В редакции все повторяли идиоматические выражения Люсиного папы, полюбили его!

Что тут началось! Из редакции огромными пачками нам присылали письма простых людей, которые, читая, вспоминали свое время, войну, детство. В Люсиной прозе чувствовалась правда, а не выдуманные истории, которыми были богаты те времена. Люся говорила, что не получала такого количества писем даже после выхода на экраны «Карнавальной ночи». Не было ни одного злобного письма! Все письма были добрые, как будто писались родному человеку. Единственно, что немножко просматривалось в письмах, так это обида за маму Лелю.

Мама была описана очень поверхностно, не так подробно, как папа, просматривалось довольно прохладное отношение автора к маме. Но ведь повествование велось от лица маленькой девочки Люси. И тут же была гиперболизированная любовь к папе! В письмах бывали даже такие фразы: «А что, вы маму совсем не любили?». Правда, Люся говорила, что с папой она могла находиться не более получаса, «а потом мы могли прибить друг друга», потому что и у папы, и у Люси характеры были очень похожи. И тогда папа нежно обнимал Лелю и говорил: «Пошли-ка домой, Леля, ну ее на…» и, подмигнув Люсе, уходил. Он воспитывал Люсю, постоянно уверяя ее, что мама не хотела дочку. «Она тебя постоянно обо все углы давила, представляешь?! А ты все-таки родилась!»

Через год вышла книга с таким же названием, которая тоже мгновенно разошлась огромным тиражом. Позже она много раз переиздавалась, но… Это была уже другая книга, там появились обиды, новые главы. Первое издание книги «Мое взрослое детство» осталось, я считаю, самой лучшей и доброй книгой.

Время дружбы с Никитой для меня было очень ценным. Я видел в нем эталон сильного мужчины, эталон дружбы, верности, порядочности. Да и Люся ощущала его влияние на себе. Мы ездили вместе несколько лет подряд в Абхазию. Нас всегда встречал мэр города Сухуми, красивый двухметровый Владимир Тачевич Миканба, очень похожий на Грегори Пека. Встречал всегда у трапа самолета, по пути обязательно заезжали в ресторан с самыми лучшими грузинскими яствами, в номере мы всегда находили ящик вина «Лыхны». Мы останавливались в поселке Киндги в домиках прямо на берегу. Нужно было только пройти через эвкалиптовую рощу – и сразу море. Миканба возил нас по всей Абхазии в такие места, куда простой смертный не доберется. Всегда все было красиво, всегда широко, с уважением и вниманием. Позже он стал зампредседателя Совета министров Абхазии и министром обороны. К сожалению, его уже нет в живых. Замечательный был человек!

Никита всегда вел себя очень скромно, достойно, не корчил из себя «крутого», никогда не повышал голос, никогда не пребывал в плохом расположении духа. Спасибо тебе, Никита Сергеевич, за настоящую дружбу! Спасибо за то прекрасное время!

32

Наступают съемки «Сибириады». Группа выезжает в Томск. В его окрестностях будут проходить съемки. К сожалению, я не был на съемках «Сибириады» и рассказать мне особо нечего. Только помню, что обо всех: артистах, группе, Андрее и Никите Михалковых – я слышал только самые добрые, восторженные слова! Фильм произвел неизгладимое впечатление! Вот все-все было на высоте! И игра актеров, и музыка, и натура, выбранная в Томске, и сценарий! Совершенное произведение искусства.

Тут же Люся получает предложение от Никиты Михалкова сыграть роль Тамары в фильме «Пять вечеров» по одноименной пьесе Александра Володина. Это была очень серьезная роль. Краем уха Люся слышала, что главную роль хотел играть сам Никита, и всячески стала его уговаривать. Но… нет. На главную роль был утвержден замечательный актер Станислав Любшин. Этот фильм назывался «фильм-эксперимент», потому что Никита собирался снять его за 25 дней. Снимать синхронно, то есть озвучания не будет.

Вся группа была поставлена в жесткий график. Никто «чужой» на площадку не допускался. Даже родные. На площадке должна была быть идеальная тишина. Эти 25 дней Люси практически не было дома. Нет, она приезжала, ночевала, а утром приходила машина и – опять до ночи. Я думаю, что это было сделано не столько для «социалистического соревнования», сколько для того душевного состояния, в котором должны были находиться герои фильма. Уже после съемок Люся рассказывала как Никита «нянчился с нами», как показывал, как мягко и нежно поправлял… Мне кажется, что Михалков все равно представлял себя на месте Любшина, эта шляпа, как у Хэмфри Богарта, походка, манера держаться… Все играли превосходно: и замечательная, добрая, мягкая Валя Теличкина, с которой мы потом дружили, и молодые актеры, особенно Лариса Кузнецова, и Саша Адабашьян.

На премьере зал стоя аплодировал Михалкову и всей группе. А финал?! Это потрясающе! Когда вдруг в самом конце фильма появляется цвет (весь фильм черно-белый), видны заплаканные глаза героини, на коленях у нее мирно спит Любшин, а на маленьком экране телевизора «КВН» гениальный Ван Клиберн говорит на плохом русском, как ему хорошо в России и потом начинает играть «Прощай, любимый город…»

С фильмом «Пять вечеров» произошла смешная история. Картину послали на кинофестиваль в Монреаль (если не ошибаюсь). Я привез Люсю в Шереметьево-1, тогда еще не было нового аэропорта, вскоре приехали Никита и Любшин. Все прошли регистрацию, и вдруг объявляют о задержке на три часа. Никита говорит: «Пойдемте в ресторане посидим. Сейчас пройдем границу и посидим, выпьем винца на дорогу». Я стал прощаться, а он говорит: «Подожди, пойдем вместе с нами».

– Да как же я пойду? Это же после прохода границы?

– Погоди, я сейчас приду, – и ушел куда-то.

Через некоторое время он появился и говорит: «Пошли». Ну, и я пошел с ними. Мы подошли к какому-то спецвыходу, там сидел капитан-пограничник, он и пропустил группу, Никита что-то шепнул ему и говорит мне: «Давай проходи, только паспорт свой оставь». Представляете? Я уже не в СССР?! Мы прошли в ресторан, сделали заказ, было очень весело, три часа пролетели быстро, и вот уже объявляют посадку. Расцеловались, обнялись, и они пошли в самолет.

Я пошел к тому капитану. А его нет, на его месте другой. Я не знаю, что говорить, кому звонить. Мобильных тогда еще в помине не было. Что ему объяснять, не имею понятия. Подхожу, лепечу ему, что я вот с Михалковым и Гурченко был, провожал их «в составе советской делегации» (эта фраза всегда производила большое впечатление, мало ли кто еще мог быть в составе советской делегации). Он смотрит на меня и говорит: «А вы вообще понимаете, что вы пересекли границу СССР, вы понимаете, что вы нарушили закон, вы убежали нелегально из страны!»

Я покрылся холодным потом, опять пытаюсь что-то объяснить, но самое смешное, что он тоже не знает, что делать. Моего паспорта нигде нет, войти «обратно в СССР» я не могу ни при каких обстоятельствах. Он оставил меня в какой-то комнате и ушел. Через час он возвратился, в руках мой паспорт: «Вон в ту дверь выходите». Подвел меня к какой-то двери, там стоял солдат-пограничник, который меня пропустил, и я опять в родной стране! Когда они вернулись из Канады, кстати, получив очень престижный приз, и я рассказывал мои приключения, как же они хохотали! А мне тогда было не до смеха. Вот такие «Пять вечеров».

Сколько раз я потом смотрел этот фильм, столько раз у меня всплывало в памяти то прекрасное время. И опять рядом был Никита Михалков. Позже мы тоже встречались, бывали у них на Николиной Горе. Как-то раз во время Международного кинофестиваля Никита позвонил и пригласил нас на Николину Гору. Приезжаем, а там во дворе уже много гостей, слышна иностранная речь, мелькают знакомые лица, переводчик Саша Пучкин, и оказалось, что присутствует президент Американской академии кинематографических искусств и наук, которая ежегодно вручает премию «Оскар», и много мировых звезд!

Никита представил нас и попросил спеть. Люся спела старинный романс и еще несколько песен, одна из которых была военная! Потом собрал всех, вывел на улицу и повел как бы к выходу из поселка. Там гости поднялись на гору, и открылся фантастический вид, поля, луга, ширь, недалеко золотые купола храма, светит заходящее солнце, прямо золотой закат! Вдруг Никита остановился, наблюдая за завороженными гостями, и попросил тишины.

– А теперь прошу вас, все поверните головы налево, внимательно смотрите и медленно поворачивайте свой взгляд правее, правее, правее… Видите, какая красота вокруг! Видите, какая ширь! (При этом ранее он предупредил переводчика, чтобы переводил красиво.) Смотрите, эта земля моя родина, Родина! Моя любимая Россия!» Уже тогда он говорил РОССИЯ!

Вся публика пригнулась при этих словах, пригнулась от энергии, которая исходила от Никиты Сергеевича Михалкова, от могучей силы его взгляда на эти просторы, от его любования своей землей и любви к своей Родине.

Люся всегда восторгалась картинами Никиты Михалкова, несколько раз пересматривала «Рабу любви», считая ее одним из лучших фильмов Михалкова. Она даже снялась в «Обломове» в эпизодической роли старушки, но, посмотрев этот эпизод, они с Никитой Сергеевичем решили сцену вырезать. Она всегда звонила ему, выражала свой восторг. Как-то раз мы сидели у него дома, еще на Тишинке, и туда подъехал Юра Богатырев. Никита только что прилетел с кинофестиваля из Латинской Америки, где он был членом жюри, и с обидой рассказывал нам, как он добивался приза нашей картине (не буду называть ни режиссера, ни названия). Он перетянул на свою сторону всех членов жюри, долго бился за приз. И наконец-то добился, приз вручили советской картине, и Никита гордо возвращался на родину, будучи уверенным, что режиссер его встретит с цветами. Ан нет. Никто его не встретил… Он позвонил из аэропорта нам, мы встретили его в Шереметьеве и собрались вместе отметить приз. Ему было очень обидно.

В то время Никита очень хотел петь. Он хотел записать альбом казачьих песен, долго рассказывал нам, как он это видел, напевал… а я подыгрывал на пианино. Никита тогда не очень был уверен, надо ли ему петь. Однако же спел «Шмеля» в «Жестоком романсе» и покорил всю Россию!

Сегодня мнения о личности Никиты Михалкова очень расходятся. Я, к сожалению, не встречался с Никитой Сергеевичем с 1988 года. Но в моей памяти и душе Никита Михалков остался по сей день настоящим мужчиной, другом, гениальным режиссером и актером, добрым и бескорыстным.

Глава восьмая

Музыка. Ира

33

1978 год. Операция сделана. Нога уже свободна. Железа внутри нет. Правда, еще мучают боли, отеки, голеностоп сгибается и разгибается очень тяжело, но выздоровление началось.

Как-то раз на съемках «Бенефиса» к нам подошла женщина, представилась костюмером Ирой. И с первого же дня она не отходила от Люси ни на шаг. То воды принесет, то пирожок, то кофе, то чайку. К обеду у нее были приготовлены домашние котлеты с картошкой. Все чистенько, аккуратненько, в коробочках, маленьких кастрюлечках… Всегда начеку: как застегнуто платье, не тянет ли где, не мешает… И так неназойливо, незаметно, лишних вопросов не задавала, тихо, молча делала свою работу, да еще и помогала… Люся обратила на нее внимание: какая интересная Ирка-то, не наглая, добрая, спокойная, ненадоедливая… Люся с трудом принимала людей, которые как бы обслуживающий персонал, но рвутся в «домашние друзья». У Иры не было никакого рвения в «друзья». Ничего не просила, всегда скромно одета, следила за каждым вздохом и движением Люси – ведь нога-то больная! Да и иголкой с ниткой владела прекрасно. А уж Люся на это сразу обратила внимание. Причем Ира прекрасно знала все Люсины работы в кино, и не понаслышке, а глубоко. Домой довезти никогда не просила, всегда «спасибо, я сама, я недалеко живу». И вот в один из съемочных дней она приносит Люсе юбку.

– Людмила Марковна, я вам сшила юбку. Примерьте, пожалуйста». Люся с удивлением посмотрела на Иру.

– Зачем?

– Захотелось, – отвечала Ира. Люся взяла юбку и пошла переодеться. Выходит, улыбается.

– Молодец, Ирка! – до этой минуты была «Ира», а теперь на очень долгое время стала «Ирка». Ира скромно улыбнулась:

– Спасибо.

Юбка сидела прекрасно. А слово «молодец» у Люси было равносильно вручению Нобелевской премии. И с этой минуты они стали друзьями. Не от сшитой юбки, нет, ни в коем случае. Просто Люся увидела в ней талантливую портниху, а главное, доброго и внимательного человека. А талант Люся всегда очень ценила и уважала. Любой. «Портниха» – немного простое и обыденное слово. Ира была профессионалом. Плюс ко всему прекрасный исполнитель Люсиных задумок. Сколько они потом провели дней, вечеров и ночей, фантазируя, кроя, распарывая, ругаясь, не соглашаясь, и… результат получался восхитительный. Ира вошла в нашу жизнь спокойно, скромно, она никогда не обижалась, Люся порой была очень резка и несправедлива к ней, но, как я уже теперь понимаю, Люся для Иры была главным человеком в жизни.

Ира пожертвовала всем. Она не вышла замуж, у нее нет детей, все было подчинено Люсе, да и по сей день она одна. Нельзя назвать «поклонница» или «фанатка», нет. Это гораздо выше и глубже. Позже, после «Бенефиса», Ира участвовала во всех главных мероприятиях в нашей жизни. Это и приемы, и премьеры, и костюмы для фильмов, спектаклей, концертов. Дома собирались гости, Ира тихо и молча помогала Леле на кухне, если надо чем-то помочь Маше – Ира там, что-нибудь сошьет ей или ее детям. Она даже мне сшила куртку из трех пар джинсов! В те времена это был писк моды. Причем зимнюю, с мехом! Единственное, что мне сразу бросилось в глаза, – это ярлык LEE на рукаве и LEVIS на кармане. Но зато сидела куртка превосходно.

Она ездила с нами на все гастроли и там была незаменима. Все было поглажено, почищено, еда всегда теплая, всегда в нужную минуту. Во время выступления Ира всегда стояла за кулисами и, не отрывая взгляда, восторгалась Люсей и одновременно следила за каждым Люсиным движением, каждым взглядом, вздохом! Дома у нас было огромное количество «запчастей» для шитья. Люсе дарили или она сама выпрашивала у костюмеров и реквизиторов всякие цветочки, фигурки, куски вышивок на бархате и множество всяких обрезков. Весь это хлам она называла «кусочками». Ира даже ездила с нами в Польшу на концерты для советских войск. Такие выезды часто практиковались в Москве. Собиралась группа артистов для «обслуживания» групп советских войск в странах Варшавского договора: Германия (это была самая большая группа), Венгрия, Чехословакия и Польша. Мы очень любили эти поездки, там нас радостно принимали, всегда были красивые встречи, банкеты, показывали нашу советскую мощь! Да и привезти заодно что-нибудь из тряпок тоже было приятно.

Нам меняли 200 рублей и платили суточные, приблизительно столько же за всю поездку. Это были большие деньги! Люся, как человек, наполненный высоким патриотизмом, всегда с удовольствием соглашалась на такие гастроли. Везде с нами была Ира. Был у нее только один недостаток, всегда страшно бесивший и раздражавший Люсю, – медлительность. Медлительность во всем. Она даже говорила медленно, растягивая слова. А Люсе надо было сразу! Сегодня придумали, завтра одели и пошли на прием. Все! Однажды, в первые дни Международного кинофестиваля в Москве, ей принесли билеты на прием в Кремль по случаю закрытия кинофестиваля. Впереди еще две недели. Но фасон вечернего платья уже был придуман. Приехала Ира, они сидели, рисовали, мерили, таскали «кусочки», Люся обожала этим заниматься, обожала весь этот процесс.

Все решено. Ждем первой примерки. Прошел день, два, четыре. Пять! Тишина. Люся звонит. Ира невозмутимо отвечает: «Я помню. Людмила Марковна, не успеваю! Работы много». «Представляете, работы много! – возмущалась Люся, – осталась неделя, а мы даже ни разу не померили!» Время шло, но Иры все нет. Опять звонок. Тот же ответ. Я чувствую, что надвигается гроза. Короче, за день до Кремля появляется Ира с примеркой. Я не могу повторить слова, которые были высказаны Ире. Платье померили. «Завтра будет готово, принесу перед Кремлем», – мягко отрезала Ира. Ну и, конечно, «перед Кремлем» примчалась, платье надели в последнюю минуту… В «Кремле» к Люсе подходили, восторгаясь очередным шедевром моды.

– Это что, Диор или Шанель? – слышались вопросы.

– Это я сама! – гордо отвечала Люся. – Сама! И все!

34

Расскажу про одну черту характера Люси. Не думаю, что этим рассказом я чем-то оскорблю память о Людмиле Марковне. Если кто-то и будет возмущен, то прошу прощения, но это правда! И эта правда, может быть, добавит еще одну черточку к личности великой актрисы.

Уже в первые годы нашей совместной жизни я стал замечать непримиримость Люси к… Но лучше приведу анекдот, объясняющий то, что мне трудно выразить простыми словами.

Стоят двое пьяниц. Болтают ни о чем. А в те времена было очень много разговоров про нейтронную бомбу.

– Вот скажи, Вась, столько разговоров про эту самую нейтронную бомбу. Можешь мне объяснить, что это?

– Ну понимаешь, ну вот открываешь кран, а течет не вода, а водка! Понял?

– Нет, не понял…

– Вот ты тупой… Ну вот у нас прудик недалеко, помнишь? А в нем не вода, а водка! Понял?

– Нет…

– Ну ты тупой! Вот река, огромная, Волга течет, бурлит, а в ней не вода, а водка! Ясно?

– Не-е-ет… – испуганно отвечает Петя.

– Да океан, огромный, пенится, волны, а в нем не вода, а водка! Понял?

– И что?!

– А пить, б… ь, некому!

Люся очень любила этот анекдот.

Ну так как же это объяснить? Часто я стал замечать, что кто-то, будь то режиссер, балетмейстер, художник, пианист, композитор, предлагают свое решение, не основного действия, а эпизодического. Например, идет съемка, режиссер ставит задачу. И вдруг во время съемки оператор (балетмейстер, художник или кто-то еще) предлагает:

– Люся, а что если здесь тебе встать и, к примеру, запеть песню Пугачевой?

Люся, понимая, что это будет интересно, соглашается. И позже, видя это уже в готовом материале, вся группа в восторге. Но когда картина выходила на большой экран и друзья или просто зрители с восторгом вспоминали этот эпизод, Люся гордо говорила: «Это я придумала». В основном это качество проявлялось в костюмной и музыкальной областях. Ну, про «костюмную» сферу я уже рассказал маленький эпизод, хотя их было довольно много. А вот про музыкальную область немножко скажу. Все песни, которые спела Люся с 1973 по 1991 год, отрабатывались дома нами вместе. А потом писалась аранжировка. Я садился за рояль или синтезатор, и начиналась довольно тяжелая и кропотливая работа с гармониями, мелодией, если нужно, и с небольшой импровизацией голосом. В первые годы я не понимал, что Люся хочет. Было очень трудно. Я не понимал, что ей нужно? Казалось бы, все просто: композитор так написал, что еще нужно менять и придумывать? Но постепенно мы меняли гармонии, делая их современней и интересней, могли поменять местами куплеты, отрабатывали всю песню до каждого вздоха. И, конечно, вся музыкальная часть этой работы была на мне. И мне все больше и больше нравился этот процесс.

Так было и с песней Татьяны и Сергея Никитиных «Когда мы были молодые», с песней Оскара Фельцмана «Не сходите с ума» и «Старые слова»… да и многими другими. Позднее появились «Песни войны», «Любимые песни» – я считаю, что это самые лучшие музыкальные фильмы с Люсей. И знаю все эти программы наизусть. Уже сегодня, бывая в гостях, или собираясь с друзьями, я обязательно играю те замечательные песни, которые забыты или безлико спеты сегодняшними исполнителями. А если нахожу эту программу в Интернете, то показываю ее друзьям. И люди в восторге смотрят, слушают и удивляются, почему же их не показывает наше доблестное телевидение? «Бенефисы» и отдельные песни. И всегда мы делали эту работу вдвоем. А у меня тогда (да и, наверное, сейчас) отсутствовало такое качество, как тщеславие. Так меня воспитали родители. Но сегодня я вспоминаю, и мне обидно.

Например, фильм «Моя морячка». Очень жаль, что уже нет в живых и Михаила Державина, и режиссера Анатолия Эйрамджана, снявшего «Морячку», и продюсера Алахвердова… Вся музыка к фильму сочинена мною, кроме песни «Я думала, что…», которую написал Саша Левин. А эпохальная песня «И когда на море качка» придумана просто в тонстудии «Мосфильма». Я сидел за инструментом и просто подыгрывал Люсе, которая читала стихи для песни. И тут у меня из-под пальцев родилась мелодия. И тут же Михал Михалыч ее запел! И мы сразу же ее записали! Мы даже попросили сделать фотографию, чтобы запечатлеть появление главной песни фильма. И только один Михаил Державин сказал на всю страну, что сочинил эту песню Костя Купервейс, да и все остальные песни тоже. И, конечно же, Толя Эйрамджан.

Когда Люся узнала, что он поставил мою фамилию в титрах, она перестала с ним общаться. Да, просто перестала общаться. Толя был режиссером, который всегда знал, что хочет. И когда в песню «Я боюсь утечки газа», которую мы с Виталиком Барышниковым записали у нас дома, Люся еще добавила пять куплетов к четырем существующим – там были очень красивые стихи, и она решила спеть 9 куплетов, – Толя категорически отрезал: только 4 куплета! Начался спор. Но с Толей лучше не спорить. С Люсей тоже лучше не спорить. Она повернулась и ушла. Дома страшно злилась. Прошел день, два, три, но Толя не звонит. И тут Люся заволновалась. Что делать? Долго боролась со своей гордостью и позвонила сама. «Завтра съемка», – бросил Толя. И завтра отсняли только четыре куплета. Толя Эйрамджан, кстати, был единственным человеком, который разыскал меня после развода с Люсей и предложил писать музыку ко всем его фильмам, зная, в каком тяжелом положении я тогда находился. Спасибо тебе, дорогой Толя! Вечная память!

35

А несколькими годами раньше (или в этом же году, точно не помню) мы были в гостях у режиссера Михаила Швейцера. Однажды мы встретились с ним в Доме кино, он присматривался к Люсе очень внимательно и пригласил нас в гости. Приходим и… о Боже, за столом сидит великий Булат Окуджава, рядом режиссер Владимир Венгеров и хозяин дома Михаил Абрамович Швейцер. Представляете, какие личности! Сели, разговорились, познакомились ближе, и Булат Шалвович взял гитару и запел. Мы с замиранием сердца слушали. Перекусили, и настало Люсино время. Она очень смешно рассказала пару каких-то историй и – пора к инструменту. Конечно, я очень волновался. Да, думаю, и Люся тоже. Спокойней было бы сольный концерт отработать. Но назад дороги нет. Мы спели замечательную песню «Про Псков», что-то еще, а потом свой «коронный» номер – песню из «Соломенной шляпки». Тут у нас было все отработано: сначала я играю, Люся поет, потом она импровизирует очень нестандартно, а потом, самое главное, Люся садится рядом со мной, аккомпанирует, а я импровизирую, то есть мы играем в 4 руки, а потом опять Люся сама поет последний куплет. Надо сказать, что номер этот имел потрясающий успех всегда и везде! И тут, конечно же, тоже был успех! Все громко хлопали, а Окуджава тихо сказал: «Да-а, если бы я умел так играть…»

Но вечер продолжался, мы еще попели, поговорили, посмеялись, и настало время прощаться. Сели в машину и поехали домой. Такой подъем в душе! Так приятно получить похвалу от таких личностей! И тут Люся вдруг поворачивается ко мне и жестко говорит:

– Ты так громко играл, чтобы меня забить? Специально?»

Я аж потерял дар речи…

– Тебя? Забить? А зачем? И вообще, как тебя можно забить? Ты делала свое дело, а я свое.

Но Люся меня не слушала. И я замолчал. Конечно, мне было очень обидно. Ведь понятно, что она приехала к таким маститым личностям, чтобы показать себя, да и они пригласили не меня, а ее для более конкретного знакомства, с дальним прицелом (что позже и воплотилось в фильме «Послушай, Феллини!»). А мне-то какой резон проходить этот кастинг? Я всегда был и по сей день остаюсь аккомпаниатором. Я – второй. И мне это нравится. Всегда работал с солистами. Один выступал только в дружеских компаниях. Как я уже говорил, работа с Люсей была самым большим праздником в моей концертной деятельности, и никогда я ее не только не забивал, а всегда играл лишь для нее. И уже после нашего разрыва я слышал песни, которые она пела без меня, а пианист играл в том же «моем» стиле, с моими аккордами, с моими паузами… Но это был не Костя…

Поверьте мне, это не хвастовство. Это гордость!

История со Швейцером на этом не закончилась. Примерно через месяц, а может, и два Люся вдруг мне говорит:

– Да, забыла тебе сказать. Звонил Швейцер, спрашивал почему-то тебя (почему-то?!). Но тебя тогда не было дома, и я спросила, что ему надо от тебя. Представляешь, он хотел предложить тебе написать музыку к его будущему фильму…

У меня аж ноги свело.

– И что? – кричу я.

– Да что ты! Зачем тебе это надо? Я…

– Что ты ему сказала?! – перебил ее я.

– Ну как, я сказала, что ты не настолько композитор, чтобы писать музыку к фильму, что ты МОЙ пианист, да и тебе это совсем не надо.

Я аж задохнулся от обиды. Это Швейцер, который работал с гениальным Шнитке, который снял «Золотого теленка», «Гоголя» и т. д. Он, будучи прозорливым человеком, увидел во мне потенциал, предложил попробовать себя на новом поприще! Это такой шанс! И какое счастье! И тут одним росчерком пера Люся все уничтожила. И тогда я уже что-то начал понимать, конечно, держал эту обиду в себе, но Люся чувствовала и старалась быть мягче и несколько раз даже спросила, почему я грустноватый.

Ведь она прекрасно знала, что я СМОГУ, смогу выполнить все задачи Швейцера. У меня в то время уже был опыт сочинения музыки. Ее отказ противоречит всякой логике, но не противоречит ее жизненному кредо. Ведь, наверное, и ей бы было приятно и лестно, что ее муж написал музыку к фильму Михаила Швейцера. Но нет. Сегодня я, конечно, разобрался в этой истории. А тогда… Мне было очень обидно и больно… Но вернемся к Ире.

Ира все глубже и глубже входила к нам в семью. Она шила шторы для наших квартир, обшивала и Лелю, и Машу, шила покрывала на кровати… Перешивала одежду, помогала Леле. Мы даже иногда ездили к ним в гости в Медведково, к ее папе и маме. Ее папа был инвалид, участник войны.

Сегодня Ира одна. Ни папы, ни мамы уже нет. У Иры собаки, левретки… Она живет прошлым. Мы иногда созваниваемся, вспоминаем то время, обсуждаем очередную ересь, которую несут с экрана телевидения про Люсю и ее друзей…

Могу сказать только одно: Ира привнесла в Люсину жизнь перспективу быть всегда красиво одетой, каждый день менять наряды и делать это с большим вкусом. Ира выполняла все капризы Люси безотказно! И я не могу утверждать, что после того, как Люся стала обращаться к известным и неизвестным кутюрье, ее наряды стали интереснее и привлекательнее. Но с 77-го года рядом всегда была верная Ира. Честь ей и хвала.

Глава девятая

Друзья – товарищи

36

Расскажу еще об одной семейной паре. Это Юра и Надя Мухины. Это были друзья с давних времен, по-моему, еще с 60-х годов. Юра прекрасный гитарист, работающий в Москонцерте (вместе со мной). Надя – обаятельная, очень приятная женщина с прекрасным чувством юмора, хохотушка, нравившаяся всем мужчинам! Да и мне тоже. Небольшого роста, с красивой фигурой. Слава богу, но к ней Люся меня почему-то не ревновала. Люся любила ездить к ним в гости. Жили они около метро «Речной вокзал» в двухкомнатной квартире. Детей у них не было. Надя очень вкусно и красиво готовила, причем изысканно вкусно. Она была чистюля, дома всегда всё блестело. Мы с Юрой уходили поболтать о работе, о музыке, он часто брал гитару, играл красивые композиции… Позже у них появился кот, вызвавший очень много шуток и подначиваний со стороны Люси. Они не часто бывали у нас, до сих пор не пойму почему.

Но Люся их любила. Любила как-то особенно… Она была откровенна с Надей, что было очень несвойственно Люсе. И вот однажды, когда мы собирались в очередные гастроли, нам позвонила Ира и с горечью сказала Люсе, что ее не отпускают с работы. На ее работе, а она продолжала работать на Центральном телевидении в музыкальной редакции костюмером, знали, что она всегда с Гурченко. И когда Люся приезжала на съемки, работать должна была только Ира Великанова. Но на этот раз произошел какой-то сбой. Ира очень переживала, волновалась, извинялась, хотя ни в чем не была виновата. Но нет, ее не отпустили.

И тогда мы решили взять Надю. У нее, как говорится, был «первый допуск». Она могла присутствовать на переодевании, подготовке, кормить Люсю в коротких перерывах. Надя не сразу согласилась, зная Люсин характер и безоговорочные требования. Тут слова «ошиблась», «забыла, прости», не пройдут! Но, подумав, все-таки решилась. И потом очень пожалела. Уже на первом же концерте она перепутала платья, что вызвало яростный гнев Люси, потом она ушла в туалет, когда надо было стоять с чашкой чая, потом заснула в гримерной, ну, понятно, что получилось из-за этого сна… После этого первого концерта она так разволновалась, что на последующих Люся ей вообще запретила помогать, сказав, что она не помогает, а мешает. Это было, конечно, обидно. Я хотел бы объяснить, что все эти «приказные» условности – чай, переодевания, платочек, вода и т. д. – оправданны на все 100 процентов! Люся работала с такой нечеловеческой отдачей, концерт был выстроен до минуты, и Надина невнимательность снижала тот темп, в котором Люся жила весь концерт. Это был не каприз взбалмошной звезды. Это была реальная помощь актрисе, которая одна постоянно держала в оцепенении, да-да, именно в оцепенении, весь зал. Концерты, а это было в Воронеже, прошли прекрасно. Мы уехали домой. Но почему то Люся теперь охладела к Наде, стала меньше ей звонить и ходить в гости. Мне кажется, что это было несправедливо. Надя очень переживала из-за этого.

И еще была главная подруга – Мила Гидштейн, которая родилась в один год и в один день с Люсей. Они дружили с рождения, с Харькова. В первый год нашей совместной жизни Люся привезла меня в Таллин, где тогда жила Мила, на «смотрины». Мила – очень спокойная, уравновешенная женщина, с прекрасным чувством юмора. Мы провели в Таллине чудесную неделю. Люся была на седьмом небе, получив от Милы одобрение. Сегодня это смешно вспоминать… Позже Мила не раз приезжала к нам в Москву, Люся была этому очень рада, никогда с ней ни ссорилась и не спорила. Вообще-то у Люси было очень теплое отношение к евреям, хотя я слышал много сплетен о ее антисемитизме. Неправда. Может быть, это просочилось из книги «Мое взрослое детство», где Марк Гаврилович, обращаясь к Миле во дворе в Харькове, говорил: «Милочка! Ты хоть и евреечка, а очень хороший человек!» А в ответ мама Милы, картавя, отвечала: «Махк Гавххилович! Ви хоть и ххуский, но хоххоший!».

И вдруг приходит очень грустная новость для Люси. Мила эмигрирует с дочкой в Америку. Было начало восьмидесятых годов. Они уехали, не попрощавшись. Год промучились в пересылке, а когда мы первый раз были на концертах в Америке, то специально поехали в Чикаго, где жила Мила. Были слезы, объятья, воспоминания…

Мила вышла замуж за эмигранта с Украины. Дочка прекрасно устроилась. Свой дом. Ездят на «линкольне». И опять Люся пристально наблюдала за мной. Что ее так волновало? Не понимаю. Да, очень интересная страна, особенно в те 80-е, когда все было в новинку. И машины, и техника, и все-все. Тогда это был другой мир, совершенно другие люди, не похожие на нас, и, конечно, он был нам интересен. Даже проехаться в «линкольне» за рулем было здорово! Какой мужчина не мечтал об этом! Вот такая была встреча с самой любимой подругой. Потом, уже в 1991 году, мы снова были в Америке на гастролях… и оказались у Милы… но все по порядку.

37

Вообще концерты с Люсей были для меня самой любимой работой. Больше никогда, с кем бы я ни работал, я не получал такого удовольствия, такого праздника взаимопонимания, такого контакта с партнером, такого сверхпрофессионального отношения к себе, к коллегам и к залу. Она работала для них! Для зрителей! И что бы ни произошло – пропал звук, погас свет, кто-то закашлялся, закричал ребенок, провалилась сцена… я не знаю, что еще, – она будет продолжать концерт! В любом состоянии – с температурой, с больной ногой, с шестичасовой разницей во времени, не выспавшись, в холодном зале… Наверное, главное, что ей было нужно, это покушать! И все мифы о диетах, зарядках, массажах, занятиях йогами были глупыми сплетнями. Когда ее спрашивали из зала, что она ест и как добивается такой формы, она отвечала:

– Как сохранилась? Очень просто. Я сплю в холодильнике. А фигура? Еще проще. Побольше мучного, поменьше движений. Всегда хочу кушать, даже сейчас. Может быть, у кого-нибудь есть что-нибудь перекусить, если не жалко?

Народ в зале, хохоча, начинал искать что-нибудь съестное, хоть конфетку, думая, что это шутка или розыгрыш. Но нет. Кто посмелее, тот выходил, неся конфету или булочку. Люся с простым «спасибо вам» брала еду и под бурные аплодисменты зала съедала, смачно причмокивая. Потом поворачивалась за кулисы и кричала: «Ир, принеси-ка чаю глоточек. Булочку запить».

Что тут начиналось в зале! Бурная овация! Общение с залом было одним из любимых разделов Люсиного концерта. Были различного рода вопросы: и хорошие, и интересные, но были и обидные, грубые и нетактичные. Но она так мгновенно реагировала и придумывала такой ответ, что этот зритель, понурив голову, под издевательский смех зала уходил с концерта. Нет, она никого не обижала, не грубила. Просто обладала искрометным юмором и всегда точно попадала в «десятку», что вызывало восторг зала. Ведь в основной массе люди в зале были очень доброжелательные.

Потом было еще много разных концертов и в маленьких городах, и в столице, и «шефских». Кстати, деньги никогда не были для Люси целью. Они были как «само собой разумеющееся». Но на первом месте всегда была работа.

В начале 1985 года к нам обратился, как он себя назвал, внук известнейшего администратора и предложил поработать вместе с ним. Условия были очень хорошие, я бы даже сказал, что о таких условиях нам даже не мечталось! Он создал прекрасную обстановку и замечательный быт! Встреча, гостиница, зал, аппаратура, гонорар – все было на высшем уровне. Вначале с нами работали и Ирина Аллегрова, которая была в то время женой этого администратора, и Игорь Тальков.

Но к этому периоду я вернусь позже. Сначала я заскочу вперед лет этак на пять. Тогда были концерты, проходившие с потрясающим успехом, на которые мы ездили с огромным удовольствием. Сначала был небольшой коллектив, потом потихоньку стали добавлять музыкантов, и вскоре мы уже ехали с большим, шикарным биг-бендом, в основном это были музыканты самого лучшего в те годы, да и, пожалуй, во все времена ансамбля «Мелодия». Руководил всем этим Володя Дубовицкий. Организатор он был превосходный. Им выполнялась любая просьба, любое желание. Гонорары выплачивались вовремя. Да и мы подружились, стали встречаться, ездить друг к другу в гости. Ирина оказалась очень доброй и контактной девушкой. А главное, талантливой! Пела она прекрасно, обладала отменными музыкальными данными, и позже Люся всегда приглашала ее на записи и на передачи, в которых она участвовала. Ирина легко и с удовольствием исполняла любые партии. Плюс ко всему она прекрасно готовила, а в гастрольном быту была очень контактна, бесконфликтна. Ну, а об Игоре Талькове даже говорить не надо. Он работал, играл на бас-гитаре, мы его почти не видели, он сидел в гримерке, но часто говорил, что его скоро «весь мир узнает». Так и случилось. И Ира Аллегрова стала звездой. Но ее первые шаги были с нами, с Люсей.

Это было очень веселое и красивое время. Но чем больше мы работали с Володей, тем больше проявлялась какая-то то ли ревность, то ли зависть, музыканты почему-то постоянно выясняли с ним отношения, и Люся стала подумывать о том, чтобы мы работали вдвоем. Аппаратура у нас уже была. Инструменты для работы вдвоем тоже. Предложений было много. И мы расстались с группой. Расстались не без взаимных обид. И Володя вплотную начал работать на Иру, позже ушел к Игорю Крутому в «АРС» (Продюсерский центр Игоря Крутого). Расскажу один эпизод. Я уже не жил с Люсей, у меня было очень плохо с работой, скорее ее вообще не было. Мы только начинали новую жизнь с Наташей, у нас не было даже ложек, вилок.

Я решил наступить себе на горло и поехать к Дубовицкому. Он держал на меня обиду, это я понимал. Но за что? За то, что я пошел на поводу у своей жены? Но ведь она приносила огромную прибыль как себе, так и Дубовицкому. Как я потом узнал, он получал с концертов большие деньги. Да, с ним было очень спокойно, уютно, не было никаких забот, проблем. Приехали на все готовое, отработали и улетели, оставив за собой хороший шлейф. А тут за все отвечал один человек, Костя. И за гонорары, и за билеты, и за рекламу и массу других проблем. И, конечно же, что самое главное, за музыкальное сопровождение! Но «будем работать вдвоем». И точка. Я долго готовился к первому концерту, и надо сказать, что прошел он хорошо. Конечно, я потерял, наверное, килограмма два веса, нажил несколько седых волос, но мы были довольны.

38

Шел 1992 год. Я пришел к Дубовицкому в офис «АРСа». Меня провели через кордон охранников. В кабинете сидит Володя, еще несколько человек, которых я тоже знал, и болтают друг с другом по телефонам, звоня друг другу. Тогда только что появились мобильники, и они, смеясь, развлекались. Встретили меня равнодушно, я уже пожалел, что пришел, но назад дороги не было. Мы поговорили, они рассказали о своей успешной деятельности, сверкнули несколькими известными политическими деятелями, с которыми дружат, и поинтересовались, как у меня дела? Сказать мне было нечего, и я честно ответил, что работы у меня нет. Володя усмехнулся и сказал, развалившись в директорском кресле и положив ноги на край стола:

– Да, предал ты нас тогда с Люсей. А то бы мы работали и работали…

– Ну, извини, – ответил я, повернулся и ушел.

Долгое время не мог себе простить, что пошел. Вышел от них, чуть не плача.

Ну ничего, все будет хорошо…

Теперь вернемся в конец семидесятых. Люся в постоянной работе, поездках, она уже побывала в Латинской Америке, ездила в США с прекрасной Натальей Гундаревой. Впечатлений море, привезла все пластинки любимой группы Blood, Sweat & Tears и Стиви Уандера. Это было в то время чудом. Дома у нас прекрасная аппаратура, слушать музыку – огромное удовольствие. В те редкие дни, когда Люся была дома, у нас собирались гости, было весело, слушали музыку, играли, пели… Разве не идиллия?

В это же время Люся получает приглашение на главную роль в фильме режиссера Петра Тодоровского «Любимая женщина механика Гаврилова». Роль Люсе очень понравилась, но были и свои замечания. На «механика Гаврилова» выбран был Сергей Шакуров со своей знаменитой ослепительной улыбкой. Съемки намечались в Одессе и в Москве на «Мосфильме». В фильме должны были сниматься и другие прекрасные актеры: Евстигнеев, Светин. Началась подготовка к съемкам, грим, костюмы, музыка, которую написал замечательный композитор Алексей Мажуков. Его песня «Жду, жду…» стала шлягером. Но тут в процессе подготовки начались поначалу маленькие, а позже более серьезные разногласия. По сценарию весь фильм Люся ждет Гаврилова, и только в конце он должен появиться весь в бинтах, травматологических шинах, в инвалидной коляске… По сценарию он с кем-то подрался, спеша к «любимой женщине», и его задержали. После драки его привозят к ней на пару минут. Якобы это усиливало комедийный стиль картины.

Люся же говорила, кого же она ждет, если Гаврилов «появляется никакой и замотанный в какую-то х…ю!» (дословная цитата Гурченко).

«И вот это чучело я жду весь фильм?» – пыталась она достучаться до режиссера. Но Тодоровский был непреклонен. Разгорается серьезный конфликт. Я прилетаю в Одессу, где снимались главные сцены. И вижу, как в группе нагнетается очень сложная обстановка. Некоторые, чтобы не портить отношения с режиссером, остаются на его стороне, хотя понимают, что Люся права. А другие становятся на нашу сторону и, естественно, попадают в немилость к режиссеру. Но надо сниматься, время идет, лишних дублей нет, потому что снимают на KODAK, а он покупается за валюту! Люся почти не общается с Тодоровским, только на съемочной площадке, пытается как-то уговорить его и по-хорошему, и на повышенных тонах… Но он никак, ни в какую! А съемки движутся к концу, и грядет та финальная сцена, где должен появиться «Гаврилов»!

И все же Люсины мольбы достигли цели. Ура! Все пришли к выводу, что его привезут в милицейском фургоне, в наручниках, и выпустят на несколько минут… И так возникает красивейшая, добрая финальная сцена… И шакуровская улыбка через стекло… и Люся с другой стороны. Сколько бы раз я ни смотрел этот фильм, в финале щекочет в носу, ты улыбаешься сквозь слезы доброты и аплодируешь этим двум потрясающим актерам…

К сожалению, Люся так с Петром Тодоровским и не помирилась…

А тут фильм «Любимая женщина механика…» выдвигается на участие в Первом Всемирном кинофестивале в Маниле, на Филиппинах. Отборочная комиссия фестиваля утверждает фильм, и Люся едет в Манилу как исполнительница главной роли с представителем Госкино, а точнее с замминистра советского кино! Тут начались сборы, подготовки, волнения! А дома уже лежал сценарий «Вокзала для двоих»… Но такая интересная поездка, да и фильм очень хороший, добрый, красивый! Провожаю в Шереметьево (того самого, где я чуть не остался за бортом страны). Конечно, с Манилой никакой связи, на 10 дней мы остаемся с Лелей в неведении, что и как…  И вот наконец звонок из Госкино! Какая радость! Радость для всего советского кино! Гурченко получила приз «Лучшая актриса мира» за роль в фильме Петра Тодоровского «Любимая женщина механика Гаврилова»! Леля аж расплакалась: «Как жаль, что нет Марка! Он бы с ума сошел от счастья и гордости за свою дочурку! Ходил бы по улице и всем говорил, что это его дочь, Гурченко, и такой богатый главный приз получила! Лучшая актриса мира!» А предыстория получения приза очень интересная. В финал вышли две актрисы: Мэрил Стрип, сыгравшая в полуэротическом фильме «Женщина французского лейтенанта», и Людмила Гурченко – в фильме «Любимая женщина механика Гаврилова». И обе номинированы на приз за лучшую женскую роль. Председатель жюри, замечательный актер Том Войт, подводя итог прений в жюри, объявил: «Уважаемые господа! Жюри очень долго не могло принять окончательное решение, кому все же дать приз. И все же мы решили…  (тут прервусь и коротко расскажу сюжет фильма Мерил Стрип. У нее любовь с французским лейтенантом. Но…  Весь фильм она в любви, но никак не может получить удовольствие от этой любви. А героиня Гурченко в «Любимой женщине…» так неистово ждет Гаврилова, что абсолютно понятно: что́ на протяжении всего фильма не получила М. Стрип, Гурченко получит сполна. Поэтому мы присуждаем приз Людмиле Гурченко, СССР!» Эта история обошла все газеты мира.

39

Встречал я Люсю в депутатском зале Шереметьева с сопровождающим ее замом министра. Был январь месяц. Как помню, лютый мороз! Пришли в зал, замерзли, пока шли. Ждем багажа. А у Люси огромный чехол из красного бархата с золотыми вензелями высотой около метра. И в пакете коробка с орденом, высшей наградой Филиппин. Они обсуждают результаты фестиваля в ожидании багажа. Люся снимает красный чехол с приза. И моему взору предстает необыкновенной красоты сооружение. На позолоченном пьедестале справа и слева вверх взвиваются две позолоченные кинопленки. Вверху они обвивают земной шар-глобус, на котором гордо сидит золотой орел! На пьедестале надпись: BEST AKTRЕSS ON THE WORLD LUDMILA GURTCHENKO MANILA и год – 1982. Я восторженно смотрю. «Потрясающе!» – выдохнул я. И тут замминистра поворачивается к Люсе и с уверенностью говорит: «Ну а орла, Людмил (а Люся не переносила, когда ее называли Людмила, а тут еще и «Людмил»), ты, конечно, в Госкино отдашь, да?» Люся повернулась к нему и, глядя прямо в глаза, выдавила:

– Да фиг вам (по поводу слова «фиг» я могу ошибаться). Это ведь мне приз. Видите, написано: «Лучшей актрисе мира»! За мою роль. Я эту роль сыграла. Нет! Он будет у меня дома на видном месте стоять.

У меня аж ноги свело от услышанного. Замминистра промолчал. Мы получили багаж и уехали поздней ночью домой. Тем более что завтра уже начинались съемки «Вокзала…» Причем с последнего кадра фильма, где они с Басилашвили сидят спиной к спине, а он играет на аккордеоне. И это после филиппинской жары! Правда, после ее выпада в аэропорту Люся почему-то целый год не выезжала ни в одну страну, ни на один кинофестиваль. А этот зам, оказывается, курировал все загранпоездки… Позже эту картину купил в личное пользование миллионер Джерри Раппопорт, который был главной фигурой в прокате советских фильмов в США.

Он пригласил на премьеру Люсю и предложил ей взять с собой кого она хочет. Люся пригласила Сергея Шакурова. После их возвращения я слышал очень много сплетен об их романе, но я в это не верю. Очень долго у нас были прекрасные отношения с Сергеем.

Еще мне хочется рассказать про регулярную волну сплетен, анонимных звонков и писем об изменах Людмилы Марковны. Причем все эти «сигналы» всегда почему-то не сходились со временем и касались человека, который в эти часы был на другом конце света. Однажды звонит мне уважаемая актриса и взволнованно и зло уверяет, что Люся сейчас, именно сейчас, лежит в постели с ее мужем. Надо собираться и ехать их ловить. А я полчаса назад звонил Люсе в Милан и долго с ней разговаривал. Причем в те времена все международные переговоры заказывались через оператора «07». Это не то, что сейчас: звонишь на мобильный и не знаешь, где абонент. Я пытаюсь ей объяснить, что она в Италии. Нет, уверяет она меня, она с моим мужем. Причем звонила глубокой ночью. И таких «сообщений» было немало. Но я безоговорочно верил Люсе и, поверьте мне, не придавал никакого значения этим «новостям».

Итак, подходят к концу семидесятые. Мы по-прежнему живем в двушке на Маяковской, но предложения по квартире поступают все лучше и лучше. Люся уже отчаялась ждать, готова поехать уже куда угодно. Но умные люди подсказывают: ждите. И как раз в это время в Москве открывается очередной съезд Союза кинематографистов СССР и Люсю выбирают в президиум съезда, который пройдет в Кремлевском Дворце съездов. Она разволновалась, мол, зачем мне это надо, сидеть между партийными боссами. Люся не любила общественные мероприятия, она актриса, «мне легче десять песен спеть и станцевать чечетку, чем выступать с трибуны».

Но пришлось садиться в президиум и держать речь! К счастью, все прошло прекрасно, и после ее выступления за кулисами, где собрались на фуршет «сильные мира сего», Елена Ивановна Третьяк (я о ней уже рассказывал) уговаривает Люсю подойти к В. В. Гришину, первому секретарю МГК КПСС, фактически хозяину Москвы и очень влиятельному человеку в то время. Люся – ни в какую! «Не пойду, и все!» Елена Ивановна уговаривала как только можно, мол, такого шанса больше не будет никогда, просто тянула Люсю за руку. И она пошла. Молча. Елена Ивановна поздоровалась с ним, представила Гурченко и рассказала про затянувшуюся больше года историю о предоставлении народной артистке РСФСР, лауреату Государственной премии (за «Старые стены») большей квартиры, объяснила, что это обмен старой на новую, что она пережила тяжелейшую травму, геройски снялась в «Маме», признана лучшей актрисой мира, что жить в 29 кв. м тяжело и что Люся никогда ничего не просила… Как позже Люся рассказывала, она готова была от стыда провалиться сквозь землю! От какого стыда?!

Елена Ивановна рассказала, что Люся часто принимает зарубежных гостей, актеров, общественных деятелей, и их даже негде посадить за стол. Ведь действительно, у нас не было места для стола. Все происходило на кухне. После кухни гости шли в спальню, где стояло пианино. И начиналась вторая половина встречи – творческая. Люди сидели на пуфиках, на кровати, а иногда и на полу, точнее на ковре. И всю эту тираду Гришин выслушал молча, потом с доброй улыбкой посмотрел на Люсю и пообещал, что все будет хорошо. Потом они поговорили о новых планах в кино и вежливо распрощались. Люся посетовала, «ну зачем надо было все это рассказывать…»

Однако же уже на следующий день начались звонки, предложения. Мы стали ездить смотреть. Но у Елены Ивановны был свой план. «Не спешите, все идет своим чередом!» И правда. Вскоре позвонил сам начальник управления по распределению квартир и сказал: «Эту квартиру можете даже не смотреть, можете сразу соглашаться». И Люся согласилась. Меня тогда не было в Москве, я был на гастролях. И не совсем понял, как это можно было согласиться, не посмотрев?

Но Елена Ивановна объяснила, что все сделано правильно. Мы с Люсей тут же пожелали все же посмотреть новую квартиру… но, оказалось, что там живет высокий начальник из силовых структур, генерал, и он развелся с женой (что не приветствовалось в те времена) и съедет только после того, как его бывшей жене предоставят жилплощадь. Квартира эта была ведомственная, принадлежала Управлению делами Совета Министров и находилась в Безбожном(!) переулке. Кстати, Никита Михалков, узнав, что мы будем жить в Безбожном переулке, заявил, что в гости к нам не приедет. Мы часто ездили смотреть, горит ли свет в нашей новой квартире или нет. Дело это затянулось на несколько месяцев, а он все не выезжает. И опять Елена Ивановна куда-то позвонила, и «лед тронулся». И мы впервые переступили порог нашего нового жилья. Огромная лоджия, второй балкон, холл, внизу консьержка, красивый подъезд… У Лели своя комната (так Люся решила), все замечательно!

Глава десятая

Народная любовь

40

Наступил 1979 год. Мы готовились к переезду. В это время мне предложили создать коллектив для работы с замечательной певицей Майей Кристалинской. Я стал готовить программу для нее, мы очень сдружились, и премьера ее сольного концерта прошла прекрасно. Она жила недалеко от нашей новой квартиры, на проспекте Мира, и иногда заезжала посмотреть, как идет ремонт. С Люсей у нее были хорошие отношения и не более. Конечно, Люсе было трудно привыкать, что я еще кому-то играю, и еще кто-то меня хвалит, и с кем-то еще и на гастроли еду, да еще и в Лондон. Но скрепя сердце Люся терпела. С трудом. Мне было иногда очень тяжело развести концерт с Майей и какой-нибудь поход на мероприятие с Люсей. Я уже не говорю про концерты с Люсей, которые отменять я никак не мог. Приходилось выворачиваться. Слава богу, что Майя это понимала и всегда шла мне навстречу.

Работа с Кристалинской доставляла мне огромное удовольствие и удовлетворение. Эта работа полярно отличалась от работы с Люсей. С Майей было спокойно, она всегда находила добрые слова, всегда восторженно отзывалась об аранжировках, которые я сделал, а иногда, когда мы были на репетиции вдвоем, находила такие слова, что хотелось летать… У нее было прекрасное чувство юмора, напрочь отсутствовало чувство злобы, зависти. Концерты проходили спокойно. Народ любил ее песни «Нежность» А. Пахмутовой (и никто лучше Майи Кристалинской ее не спел), серию песен А. Островского и много-много других. На сцене Майя Владимировна всегда была скромно одета, ничего лишнего не говорила… Просто сердечно пела. Мы с ней довольно часто ездили на гастроли, правда, только на поезде. Она панически боялась самолетов. Бывали во всех группах советских войск за границей – это были ее любимые поездки. Майя покупала очень много всякой одежды, а в конце поездки все сдавала обратно…

Однажды нам предложили поездку в Лондон, и я уговорил ее полететь на самолете. Она согласилась, но в самолете сидела белого цвета, крепко сжимая мою руку. Руководителем группы был у нас замечательный журналист, музыковед Святослав Бэлза. Нас было двое и еще 22 женщины из разных городов СССР. После этой поездки у нас сложились дружеские отношения с Бэлзой. Хочу сказать, что Майя Владимировна Кристалинская – героическая женщина. Очень долго она боролась с тяжелой болезнью, но часто приезжала на концерт с температурой и в плохом состоянии. И тихонько, чтобы слышал только я, говорила: «Попроси редактора, чтобы побыстрей нас выпустили на сцену. Я только что с Каширки после химии…» Я шел к конферансье и просил. Никогда никто не отказал.

Обратно из Лондона Майя Владимировна летела уже спокойней и пообещала, что больше самолетов бояться не будет. У нее не было детей, они жили вдвоем с мужем, известным архитектором по фамилии Барклай. Он ее очень любил, следил за ее лечением, приглашал лучших в СССР докторов. И вдруг его настигает инсульт, «скорая» приезжает не сразу, ему делают какой-то укол и… больше он в сознание не приходит. Майя остается одна. Концертировать ей уже становится сложнее, и скоро она совсем перестает петь. А отсутствие рядом любимого мужа, заботы и внимания приводит к тому, что и она уходит из жизни. И не от своей страшной болезни, которая ее мучила 25 лет, а от такого же инсульта. Инсульта от одиночества. Уходит в 52 года… Майя Кристалинская. «Опустела без тебя Земля…»

Да, с Майей Кристалинской не было такого бешеного драйва, как с Люсей, когда у тебя мурашки по коже, слезы на глазах и пальцы вытворяют такое, что потом думаешь, а ты ли это играл! Но ты не услышишь даже скупой похвалы и к тебе не повернется глазами и не улыбнется звезда Люся, когда ты возьмешь какой-то новый красивый аккорд… И каждый концерт ты играешь все лучше и интереснее, ну уж, кажется, куда уже сильней? Опять она что-то придумала, станцевала, вставила какие-то новые краски… Это была Люся Гурченко!

В то время Люся снялась в нескольких картинах: «Красавец-мужчина» с Олегом Табаковым, «Уходя – уходи» Виктора Трегубовича, «Острова в океане» по Хэмингуэю с Михаилом Ульяновым, «Идеальный муж» с Юрием Яковлевым.

Но вот и съехал генерал из нашей квартиры на Безбожном. Наконец-то мы вошли в большую, удобную, трехкомнатную квартиру. Конечно, на ум стали приходить разные варианты по небольшой перепланировке. Но ремонт надо делать, так как на нашу квартиру на Маяковке уже претендовал человек, да еще из Госкино. Поэтому грандиозного ремонта не предвиделось. Все сделали быстро и переехали. Я не останавливаюсь на этом периоде, потому что то была рутина, грузчики, рабочие… И, конечно, Люся в это время куда-то уехала.

И вот новоселье. Полно гостей. Все в восторге. Все старинные пузырьки расставлены, тарелки развешаны, картинки висят, специально в спальню была заказана полутораспальная кровать из карельской березы, поэтому спать тебе, Костинька, придется в другой комнате одному. Потому что с больной ногой спать тяжело, всего-то три года прошло после последней операции, и нога часто болит и ноет.

Новоселье прошло. Кое-кто и позавидовал, ведь в таком доме получить квартиру непросто: а что же ты, Люся, особенного сделала, каким таким способом ты сюда попала, а?

Еще на Маяковке Люся вдруг получает письмо. Писем вообще-то приходило очень много. Люди рассказывали о своих бедах, своей жизни, какие-то Люсины роли вызывали у описывавших собственные события ассоциации с похожими на случившиеся с героинями Люсиных картин. В основном эти письма читал я, и если что-то в них было необычного и не требовало ответа, я просто об этом рассказывал Люсе. Потому что бывали письма и злобные, и обидные… Конечно, про них я даже не говорил ей. Особенно много писем приходило в 70–80-е годы после «Старых стен», «Обратной связи», «Особо важного задания».

41

И вот очередное письмо после «Старых стен». Из города Шуя Ивановской области. Пишет Валя. Пишет честно, глубоко о том, что именно Люся перевернула всю ее жизнь, а эта Валя всю свою сознательную жизнь проработала в горячем цехе по окраске тканей. Я не могу воспроизвести это письмо, но оно произвело на меня сильное впечатление. Я принес его Люсе. На нее тоже подействовала эта неподдельная откровенность. Валя ничего не просила, просто раскрыла свою душу. И Люся ответила ей, пригласив Валю в Москву. И через какое-то время звонок в дверь. Дверь открывает Леля. На пороге стоит женщина с грубыми чертами лица, вся увешанная какими-то котомками, пакетами, да еще с чемоданом. Стесняясь, говорит: «Я Валя из Шуи». Леля, если честно, нехотя ее впустила и позвала меня. Люси дома не было. Валя внесла все свои сумки и пакеты, присела и… заплакала. «Я думала, вы меня не пустите, выгоните… спасибо вам». Руки у нее были как у кузнеца – сильные, большие, все в каких-то шрамах.

Леля ее покормила, Валя пришла в себя и стала распаковывать «подарки». Это были соленья, маринованные овощи, грибы, сушеные фрукты и ткани, ткани с ивановских мануфактур. В то время им платили зарплату тканями. Там даже были простыни зеленого цвета с эмблемой Минздрава. Пока все раскладывали, приехала Люся. Увидела Валю. И пожалела ее. А Люся очень редко допускала до себя поклонниц. И не из высокомерия, нет. Она боялась чужих людей. Да-да, боялась! А характер был у Люси непримиримый, она всегда имела свое собственное мнение, неважно, правильное или нет. В основном правильное.

Но ведь не все чужие и доселе незнакомые люди имели именно то мнение, которое было нужно Люсе. И многим, да, поверьте, многим хотелось поспорить, потягаться с Люсей интеллектом, доказать свое мнение. А некоторым просто хотелось поспорить со звездой, авось и на место ее поставим, не будет тут учить нас жить. Они даже не предполагали, что их ожидало после таких споров. Люся их размазывала по стене, опускала до такого уровня, что они навсегда запоминали этот «диспут» с народной артисткой. Причем делала она это, не оскорбляя и не обижая. Ведь этим людям со стороны казалось, что она – легкомысленная, не особо умная, маленького роста, ну что там она может знать, предположим, про Шостаковича? Ну, закончила ВГИК. И что? И вдруг получали целую лекцию о его симфониях, об опере «Катерина Измайлова» и еще о том, о чем даже представления не имели. Да еще в таком тоне, что им хотелось согнуться, спрятаться, заткнуть уши, закрыть глаза и бежать прочь…

Так вот, Валя из Шуи. Люся встретила ее спокойно, выслушала, подбодрила и ушла в другую комнату, оставив с ней меня и Лелю. Мы вежливо поддерживали беседу. Уже ближе к вечеру Валя засобиралась, постоянно извиняясь, объяснила нам, что поезд в такое-то время, и ушла. Конечно, она не ожидала подобного приема. Впоследствии она приезжала к нам раз в два-три месяца, иногда даже с ночевкой. Нам неудобно было ее выставлять на ночь глядя, и в 14-метровой комнате спали так: Маша на диване, Леля на полу и рядом Валя из Шуи.

Я сразу понял, что эта женщина – плод картины «Старые стены». Она ведь тоже работала на текстильной фабрике, да еще и в «горячем», очень вредном для здоровья цехе. И была она очень больна. А Люся, по ее словам, стала для Вали эталоном руководителя, директора и порядочного человека. А когда еще Валя узнала, что за эту роль Люся получила Государственную премию, она примчалась с подарками и была по-настоящему счастлива. Да и Люся относилась к ней со снисхождением и уважением, потому что… это «Старые стены». Да и лично для меня этот фильм «Старые стены» очень дорог – в тот далекий 73-й год я знал Люсю совсем другой: мягкой, спокойной, скромной…

Так подробно я описываю разные периоды нашей жизни потому, что обещал писать правду. И это не значит, что Люся плохая или хорошая или, как меня постоянно спрашивают, «у нее был очень тяжелый и взбалмошный характер, правда?» Нет, неправда. Я недавно прочитал цитату: «Не говорите, что у меня плохой характер. Мой характер – это мое отношение к вам!» Это полностью относится к Люсе. И ее поведение не зависело от того, Валя это из Шуи или замминистра. Она не переносила лесть, вранье, глупость, напыщенность, «умничанье»… Все говорила прямо в глаза. Да, многим было тяжело с ней общаться. Но многим – легко и просто.

Итак, мы уже в новой квартире. 1980 год. Комнаты почти обставлены, Леля не очень довольна, что будет жить с нами вместе. Она любила поспать, посмотреть телевизор, смачно покушать… А Люся ей не давала расслабляться: не ешь, не ходи в ночной рубашке, не спи в кресле… Леля обижалась, потому что вся кухня и уборка лежали на ней. И порой эти укоры были незаслуженны. Она мне говорила: «Костик, вот я приду, все сделаю и пойду к себе! Понимаете, к себе!» А тут уже к себе она не пойдет, так как там Маша и Саша.

Глава одиннадцатая

Железный характер

42

В 1980 году, когда Маша вышла замуж, Лелина 36-метровая квартира уже была переведена на Машу. Когда освободилась третья комната, где жила соседка, мы с Люсей с трудом перевели ее тоже на Машу. Теперь у Маши с мужем была полноценная трехкомнатная квартира в самом центре Москвы. Прошла свадьба, и началась другая жизнь. Муж и жена. К сожалению, любви и взаимопонимания в семье у них я не видел. Ну, жили, и все. Через год Маша родила сына Марка. Хорошо помню тот день. Маша позвонила и испуганным голосом сообщила, что прямо сейчас родит, а дома никого нет! Я лечу к ней. Сажаю в машину – и в роддом. Только вернулся домой и… звонок. У Маши родился сын! И назвали его Марк. Люся поставила Маше условие: если сын, только Марк. «Если не назовете Марком, можете мне на глаза не показываться!» И никаких компромиссов! Примерно через год по такому же сценарию Маша родила дочь Лену. Дома с Машей опять никого не было, я помчался к ней и отвез в роддом. И вот Лена и Марк. Внучка и внук – о чем мечтала Люся.

Мне очень сложно рассказывать про отношения Маши и Люси, потому что столько было передач, статей в прессе, столько людей выдавали в эфир выдуманные истории и факты, которых и в помине не было. Это и история с квартирой, которую Люся купила для мамы Лели, а Леля завещала Маше. И истории последних лет про наследство Люси. Истории жуткие, леденящие кровь. Неправдоподобные, лживые. Маша никогда не была корыстной, никогда не думала о себе, не была эгоисткой. И эта ужасающая передача, когда Маша открывает ящики и берет серебряные ложки и вилки, открывает горку и вытаскивает чашку с блюдцем… Ужасно! Это не Маша! Кто-то ее этому научил! Знать бы кто.

Сегодня, после ухода Люси из жизни, смерти любимой бабушки Лели, после трагической гибели 14-летнего Марка, безвременной кончины самой Маши, возня все еще продолжается. И опять с наследством. Не хочется об этом писать. Одно скажу: у Маши совесть чиста.

Немного расскажу о Люсином здоровье. Как только мы познакомились, она была в довольно тяжелом состоянии. И моральном, и физическом. Умер папа, работы практически нет, и ей не верилось, что после всех мытарств и унижений может стать лучше. А о том, что будет совсем хорошо, она и не мечтала. Ее мучила щитовидная железа, была постоянная аллергия. Несколько раз был даже отек Квинке. В сумках и карманах у нее везде был пипольфен, на всякий пожарный – только он помогал Люсе от неожиданных приступов аллергии. Но через год аллергия отошла в сторону, щитовидка тоже. Стало легче.

И тут этот страшный перелом ноги. Три наркоза, из которых два по восемь часов. И вот через года полтора, после уже всех «ножных» операций, Люся вдруг просит померить температуру. И – о, ужас! – 40,3 градуса. И вроде бы ничего не болит, жалоб нет. Ну, слабость. Думаю, может быть, термометр не сбросили… Давай еще раз. 35,0. Ничего не понимаю! Измеряем через пять минут. Опять 40,3. Какие-то чудеса. Беру пульс. Скачет. Опять 35,0. И так раз пять. Люсе становится хуже. Вызываем «скорую». Врачи в недоумении. Сначала не поверили. Но позже убедились сами. Скачки не уходят. Забирают Люсю и везут в Первый мед. на Пироговку.

Я просидел там до ночи. Ей сделали какие-то уколы, и она заснула. А утром я уже был там. Никто ничего толком не может сказать. И начинаются обследования. Собрали консилиум, и понеслось: …скопия …скопия, …скопия, …скопия. Несколько дней – и ничего. И на последней …скопии, а это, простите, была цистоскопия, Люся вышла и говорит: «Все. Больше не могу. Поехали на … домой!» И мы уехали. Два дня после этой процедуры она мучилась, но сказала, что больше никуда и ни к кому не пойдет! Уже позже, когда Люся рассказала эту историю одному известному профессору, он, усмехнувшись, сказал: «Так это же интоксикация после наркозов. У тебя очень слабый организм. За такой короткий срок столько наркозов…» И после этого Люся лежала в Кремлевке еще на обследовании. Там тоже сделали одну …скопию, и мы тут же уехали домой. Скоро все прошло. Были, правда, еще операции, и вы об этом знаете, но всех мучает, раздирает любопытство, сколько операций, когда и какие… Я не считаю это секретом; раз идут толки, то надо хотя бы немного объяснить и рассказать. Люся – это эталон терпения, отчаянности и бесстрашия. То, что она переносила, не ноя, не плача, рискуя своим лицом, не описать ни в одной книге. Скажу только, что, например, блефаропластику глаз она сделала почти без анестезии. Почему почти? Потому что на вопрос, будут ли отеки, хирург ответила: «Да, будут». На вопрос, долго ли они будут держаться, хирург сказала: «Да, долго». «А отчего отеки?» – был следующий вопрос. «От анестезии, от уколов», – был ответ.

– А можно без уколов? – спокойно спросила Люся.

– Нет, – ответила хирург.

– А давайте попробуем, – твердо сказала Люся.

– Вы потеряете сознание от боли, – уверяла доктор.

– Не потеряю, – парировала Люся.

Этот диалог, совершенно неприемлемый для хирурга и пациента, длился долго. И в итоге Люся хирурга уговорила. А это была строгая женщина-профессор. Она согласилась: не без наркоза, но без уколов.

В результате анестезия была хлорэтилом; это такой препарат, которым брызгают спортсменам на поле при травме. Когда хирург вышла после операции и подошла ко мне, она была вся мокрая и, снимая маску, разведя руки в стороны, тихо сказала:

– Ну… знаете… Такое ощущение, что я сделала пересадку сердца. Так я устала. А Люся… Я таких женщин в жизни не встречала и не встречу, наверное, никогда.

И хирург права. На все сто процентов.

Больше к этой теме не возвращаюсь, хотя понимаю, что она вечно обсуждается, женщин, сделавших пластическую операцию, чаще всего осуждают, но иногда, правда, гораздо реже, приветствуют. Мне очень сложно рассудить «советчиков», но скажу одно: операцию надо делать у профессионалов. Как их найти? Посмотреть их работы. И не гнаться за именами и московскими светилами. Я прошу прощения, что влезаю в эту запрещенную для мужчин сферу, но я пережил с Люсей все эти процедуры. И скажу, что было это очень непросто и женщине, перенесшей операцию, и тому, кто рядом с ней.

И еще. Люся уговорила сделать пластику и Лелю. Та категорически отказывалась. Но с Люсей это не получится. И я отвез Лелю рано утром в Институт красоты на проспекте Калинина (теперь Новый Арбат), а вечером забрал уже после круговой операции. Бедная Леля! Зачем было это делать, никому не понятно, но Люся была довольна и уверяла всех, что мама стала гораздо «моложе»… Но вернемся в 80-е годы.

43

«Бенефисная» команда предложила сделать большую передачу или телевизионный концерт под названием «Любимые песни». Мы уже говорили про эту программу. Хочется подробнее описать работу над «Любимыми песнями». Сначала мы с Люсей начали отбирать песни. Подняли вокалистов 60–70 годов – Ненашеву, Мондрус, Бродскую, Великанову, Белова, Мулермана и многих других. Какие же чудесные песни они исполняли! Мы по несколько раз слушали, по куплетам, собирали скелет программы. Сидели ночами, в перерывах между другими съемками. Иногда во время какой-нибудь поездки Люся вдруг просила меня остановить машину: «Я придумала!» – и рождалась новая вставка, а мы, радуясь, двигались дальше. И вот так, по кусочкам, по кирпичику рождалась эта прекрасная программа.

Иногда группа приезжала к нам домой, мы репетировали, играли, спорили… Программа должна была состоять из трех частей. Наконец-то канва была готова. И тогда за работу взялась музыкальная бригада. Это Владимир Давыденко, музыкальный редактор, прекрасный пианист, Георгий Гаранян, композитор, руководитель ансамбля «Мелодия, – лучшие музыканты страны. Они стали писать аранжировки. Это тяжелый, кропотливый труд. Аранжировка – половина успеха произведения. Надо учитывать и Люсин голос, и будет ли она двигаться во время пения, а если будет, то и балетмейстер будет готовить номер вместе с музыкантами. А балетмейстером был Феликс Арутюнов, который и сам прекрасно двигался. А если будут движения и пение, то надо подключать и главного оператора Сергея Журавлева и главного художника Игоря Макарова. То есть все уже задействованы.

Это была интереснейшая работа. А главное, дружный, сплоченный коллектив талантливых людей. Режиссер Евгений Гинзбург очень нежно и трепетно относился к Люсе, правда, иногда, когда Люсю «заносило», он мог очень жестко вернуть ее в реальность. Жестко, но не грубо. Люся могла переиграть, пересуетиться, и самое важное и главное, что она это понимала и всегда просила останавливать в таких случаях. Но просила только дружественных режиссеров, таких как Михалков, Меньшов, Матвеев, Герман, Кончаловский и, конечно, Женя Гинзбург. Именно Гинзбург был (с горечью говорю «был») основателем нового стиля в музыкальной редакции ТВ, да во всем тогдашнем советском телевидении.

И настоящие, и будущие программы становились все интереснее и профессиональнее. Тому пример – «Любимые песни». Съемки проходили с большим творческим подъемом, вся группа всегда была на площадке, пела вместе с Люсей, восторгалась новыми, хотя это были совсем не новые песни. Это были песни нашей юности, молодости, но преподнесенные в такой красивой, музыкальной и красочной форме, что народ недоумевал, почему мы их раньше не слышали?

А почему мы не видели и не видим сегодня эту программу?

Очень жаль, что нам показывают «Огоньки» и программы, давно хорошо известные. Программы эти дорогостоящие, с одними и теми же исполнителями, только в разных костюмах и с разным антуражем. А последнее время эти исполнители еще и поют те песни, которые пели в 60–70 годы… К сожалению, они их поют для себя, не думая, что смотрят эти передачи все поколения. Поют, простите, в примитивном видении, меняя гармонии из сложных, нестандартных на простые и доступные. Меня такие песни не трогают. И не только меня.

«Любимые песни» – это плод группы талантливых профессионалов, и мне очень хочется, чтобы Первый канал когда-нибудь собрал бы тех, кто еще жив, и сделал эту красивую линию музыкальных программ, а те люди рассказали бы, как все было, и наши зрители с удовольствием познакомились бы с этими программами.

Людмила Гурченко, Борис Пастернак (Пургалин), Евгений Гинзбург, Сергей Журавлев, Игорь Макаров, Феликс Арутюнов, Владимир Давыденко, Виктор Шуленин. Низкий вам поклон за «Бенефисы», за Новогодние аттракционы, за «Песни войны», за «Любимые песни». За радость, которую вы нам подарили.

А Люся после выхода «Любимых песен» стала подумывать, как бы всю эту группу перетащить на «Мосфильм» и снять полноценный художественный фильм, мюзикл, о котором она всегда мечтала. Мюзикл специально для Людмилы Гурченко.

Но пока впереди были съемки в фильме «Полеты во сне и наяву» Романа Балаяна. Здесь я немного остановлюсь. В главной роли снимался Олег Янковский. Замечательный, добрый человек и превосходный актер. Я часто сейчас слышу и от актеров и друзей такую фразу: «Мы так скучаем без Янковского, Абдулова, Гундаревой, Полищук…» Люся играла роль его любовницы. Фильм очень актуальный сегодня. Главный герой – пустой человек без стержня, без движения… этакий Обломов XX века, как мне кажется. Фильм снимался в Москве и во Владимире. Я один раз приезжал во Владимир, присутствовал на съемках. Роман Балаян работал очень интересно, точно все объяснял актерам. Гурченко очень часто ставила его в пример другим, пока еще несостоявшимся режиссерам, но уже работавшим с высоко задранным носом, показывала, как надо работать, как объяснять актерам. И с большим уважением и удовольствием отзывалась о работе с Балаяном. Она любила эту роль. К сожалению, больше Балаян ее не снимал. А Люся мечтала у него сняться…

Глава двенадцатая

Рязанов и Меньшов

44

Потом был двухсерийный фильм «Отпуск за свой счет», снимавшийся совместно с Венгрией. Люся ездила туда несколько раз. Об этом фильме я ничего не могу сказать. Но публика его очень любила и в каждый показ по ТВ смотрела его с удовольствием. И даже сегодня «Отпуск…» смотрится легко и приятно.

Было еще несколько фильмов, которые прошли как-то незаметно, про них особенно не распространялась пресса, но сниматься Люся соглашалась почти всегда. Она очень боялась остаться без работы, и поэтому у нее постоянно были картины на перспективу. Она знала, что в следующем месяце у нее есть работа. Параллельно мы вдвоем ездили на концертные гастроли. И еще я работал с Майей Кристалинской. Занятость была стопроцентная.

В тот период, от 80-х до 90-х годов, наша совместная жизнь была очень спокойной и интересной. У Люси и у меня было много творческой работы. Она с удовольствием ходила на концерты Майи Кристалинской. Приходила за кулисы, делала комплименты музыкантам, всегда находила теплые слова для Майи. И потом дома обсуждала со мной концерт, обязательно предложив что-то новое. И я всегда доносил это до Майи Владимировны. Она обязательно звонила и благодарила Люсю. Время летело как вихрь. И еще общественная работа. В те годы без того было нельзя. Такая работа была, в основном, у меня.

А еще у нас был редкий совместный отдых. Чаще всего мы ездили в Пицунду. И жизнь протекала спокойно, бесконфликтно. Иногда, правда, я забывался и мог с восторгом рассказать о какой-нибудь особе женского рода… и тогда на пару часов воцарялось мрачное молчание. Но «севастопольского геноцида» больше не было.

Однажды Люся поехала в составе советской делегации, в которой была Ирина Купченко, в Латинскую Америку. По возвращении она пригласила Иру к нам в гости. Они очень подружились в этой поездке. Мне очень понравилась Ирина. Я уделял ей внимание, вечером, например, отвозил домой. Мы с Люсей ездили к ней на дачу во Внуково, Ира показывала дом, где жили Любовь Орлова и Григорий Александров. В основном Ирина приезжала к нам на Безбожный. И однажды, после очередного ее визита, я вернулся отвезя ее домой, и… почувствовал, что в доме воцарилось опасное молчание. Люся на меня даже не поднимала глаз, в разговор не вступала… Мне было ледяным тоном доложено, что я уделяю Ирине слишком много внимания и этим «унижаю» Люсю. Больше Ирина к нам не приезжала. Очень жаль. Обе они хорошо общались, у Иры прекрасное чувство юмора, женщина она очень добрая, мягкая, обаятельная. А все эти «обвинения» были совершенно беспочвенны.

Похожая история произошла раньше с Ириной Мирошниченко. Мы тогда еще жили на «Маяковской», а Ира рядом, на Горького. Мы часто ходили к ней в гости, Ирина очень гостеприимная, добрая, внимательная. И вот однажды она приобрела новый синтезатор и пригласила нас, чтобы я помог ей в нем разобраться. Для меня это было большим удовольствием. И вот мы распаковываем этот новый инструмент, устанавливаем. Разобрался я быстро, и мы с Ириной начали петь какие-то романсы, песни, пробовали даже на французском языке… И вдруг я увидел Люсины глаза. «Конец дружбе», – подумал я.

И сразу придушил свои эмоции и неподдельную радость. Мы попили кофе с очень вкусными плюшками и засобирались домой. Правда, тогда Люся промолчала, удержав в себе «гнев». И дружба с Ириной, к счастью, не разорвалась. Мы хорошо общались, ходили в гости друг к другу. У Иры очень часто бывали в гостях мировые звезды, например Ричард Гир, Настасья Кински, которую она даже привела к нам в гости…

Примерно в это время у нас дома появился сценарий «Вокзал для двоих». Люся растерялась. Вроде бы обида за «Иронию…» уже давно прошла, но как себя вести – непонятно. Сценарий ей очень понравился. Мы вместе уже стали придумывать разные эпизоды, Люся, бывая в ресторанах, стала расспрашивать официанток об их работе, жаргоне, повадках. А Рязанов молчит. Дома уже возникает нервозность. Нельзя вживаться в роль, пока не утвердили. И тут звонок жены Рязанова, Нины Скуйбиной, которая работала редактором на «Мосфильме». Редактором «Вокзала» была назначена другая женщина, тоже очень милая. Но Нина была женой Рязанова. И следила за каждым кадром.

Расскажу немного о ней. Нежная, с тихим бархатным голосом, очень внимательная, аккуратная, ну все-все в ней было прекрасно. Очень спокойная, хотя с Эльдаром было непросто. Требовалось адское терпение (как и с Люсей). Я очень дружил с Ниной. У нас с ней были «похожие функции», если можно так сказать. Я ее хорошо понимал, и в те моменты, когда Рязанов гневался, бушевал, а это было довольно часто, Нина весь этот ураган принимала на себя. И Рязанов ее слушал. Как это ни парадоксально, Люся тоже меня слушала, правда, никогда не показывая этого. А Рязанов показывал и всегда хвалил Нину. Они вместе сидели у монитора, вместе шумно обсуждали каждый дубль, а Эльдар Александрович снимал по 7–10 дублей. Нина следила за ним 24 часа в сутки, причем следила не за режиссером Рязановым, а за Эльдаром: чтобы он много не кушал, был всегда красиво одет, чтобы не нервничал, не кричал на работников… она была его режиссером.

И вот Нина позвонила Люсе. Они очень мирно пообщались, обсудили какие-то детали, и Нина сообщила, что скоро начнутся съемки. «Пробы – это простая формальность», – сказала Нина. И эта телефонная встреча прошла настолько мягко и дружно, что Люся успокоилась. Действительно, пробы прошли формально, Люсю утвердили, и начался «Вокзал для двоих»! Один раз была предварительная встреча с автором сценария Эмилем Брагинским, а потом уже встречались с Эльдаром и Ниной. Я был на всех встречах и съемках «Вокзала». И всегда бежал к Нине. Она радостно приветствовала меня, и мы садились у монитора.

Съемки велись на Рижском вокзале в Москве, в Ленинграде и в павильонах «Мосфильма». Работа над фильмом протекала очень спокойно, творчески интересно. Снимались замечательные советские актеры Олег Басилашвили, Нонна Мордюкова, Никита Михалков, Ольга Волкова, Александр Ширвиндт и другие. Часто Люся с Эльдаром уходили в сторону и о чем-то шептались. Я знал, что это они обсуждают очередную Люсину ремарку. Рязанов всегда с интересом и уважением относился к ее предложениям. Они долго спорили об эпизоде с Михалковым. Люся отстаивала другого Олега Басилашвили. Она считала, что он не должен быть таким мягким, а Михалков не должен его так унизительно избивать, причем, безответно. «За что же я тогда с ним, если он такая тряпка?» – возмущалась Люся. Но Рязанов был непреклонен.

На этом фильме мы очень сдружились с Ниной и Эльдаром. Почти ежедневно встречались, даже когда были перерывы в съемках, а между съемками и озвучанием уехали на две недели в Пицунду в Дом творчества Союза кинематографистов. Мы с Люсей часто отдыхали в этом замечательном месте в Абхазии. Там особый микроклимат и публика своя, киношная. В Пицунде я познакомился с Сергеем Герасимовым и Тамарой Макаровой, с главным переводчиком страны Виктором Суходревом и многими известными личностями советского времени.

45

Но вот техническая часть закончилась, и скоро начнется озвучание. Хочу еще сказать, что картина снималась с конца, и как же сложно было уловить характеры, сцены, создать точный образ героини, официантки Веры… Позже, уже после выхода на экран «Вокзала», Люсю встречали в ресторанах как родную. Официантки чуть ли не со слезами обнимали, восхищаясь ее игрой и образом, который она создала. Премьера прошла в кинотеатре «Россия». Был февраль. У касс стояли длиннющие очереди, я звонил директору кинотеатра, выпрашивая билеты. Да, такое было время… Фильм прошел с феерическим успехом. Народ смотрел «Вокзал…» по нескольку раз. Картина принесла огромную прибыль советскому кино, а Рязанову и Люсе дали премию по 5000 рублей. Во как!

Как-то раз мы сидим у Рязановых дома, строим планы: что снимать, о чем рассказать советскому народу, и вдруг звонок! Эльдар берет трубку. Слушает внимательно, глаза его расширяются…

– Ура-а-а, «Вокзал…» едет на Каннский фестиваль! Урра-а-а-а! – он радовался искренне, как ребенок, и смотрел на всех нас с неописуемой радостью!

Ура так ура. Стали готовиться к отъезду. Нужна бабочка, фрак, вечерние наряды… Нина очень любила, когда Рязанов был стильно одет, но, к ее великому сожалению, почти всегда он ходил в мятых джинсах или брюках, в рубашке или поло с короткими рукавами. Эти все «одежды» его не волновали. У него был другой драйв. Рязанов был экстремалом. Во время съемок «Вокзала…» в Питере, а сцена снималась прямо у железнодорожных путей, да-да, прямо у рельсов, он ждал, чтобы прошли одновременно друг другу навстречу два поезда. А перед ними Люся должна была перебежать не по переходу, а в неразрешенном месте. Да еще на каблуках. Да еще с больной ногой и в последнюю минуту. Она перебежала, взмокнув от страха и ужаса, но так требовал режиссер!

И вот Канны. Тогда не было такой связи, как сейчас, поэтому мы с Ниной сидели у городского телефона и ждали, когда они позвонят. Вот прошел просмотр. Реакция была хорошая. Ждали решения жюри, но увы. «Вокзал…» приза не получил. Мы с Ниной, конечно, его ждали. Но ничего, что же делать! Зато «Вокзал…» побывал на Каннском фестивале. И прошел с успехом. По приезде они долго и в красках рассказывали о тех нескольких сказочных днях в Каннах, о том, кто там был, какие звезды…

Мне очень грустно. Нины Скуйбиной уже нет. Эльдара Рязанова тоже. Но хотелось бы закончить эту историю так: Нина Скуйбина привнесла в творчество Эльдара Рязанова романтику, чистоту, любовь, да-да, именно любовь. Его фильмы стали более глубокими, грустно-веселыми, актеры играли правдиво, точно, не нагнетая. Это было новое советское романтичное кино с обыкновенными советскими тружениками, со своими проблемами, любовью, работой, семьей… Это были прекрасные картины. К сожалению, с уходом из жизни Нины к Эльдару Александровичу снова вернулось его кино. Другое кино. Я не критик и не имею права обсуждать творчество великого мэтра. Но трилогия «Ирония судьбы», «Служебный роман» и «Вокзал…» остались, на мой и не только мой взгляд, лучшими советскими картинами 80-х годов. И огромная заслуга в этом замечательной женщины, киноредактора Нины Скуйбиной. Ее дружба с Люсей заполняла те пустые ячейки доброты и доверия к людям, друзьям, коллегам, которых Люсе иногда не хватало. Нина в любое время суток находила нужные слова, интонацию, разрушала сомнения, неуверенность. Ведь Люся всегда сомневалась в себе (как все талантливые люди), всегда ругала себя, хотела сделать лучше. А близость Нины очень изменила Люсино постоянно настороженное существование.

А тем временем уже начинались планы и фантазии на следующую работу. Люся все же взялась за фильм «специально для нее». Она часто употребляла это выражение, видя, как многие режиссеры подбирают сценарии «специально» для своих жен или для «своих» актеров. Правда, я ничего особенного в этом не усматриваю. Для того чтобы привести «чужака» на «Мосфильм», требовалось пройти огонь и воду! Так было и с Госкино, и с Союзом кинематографистов. Кроме того, не у всех режиссеров в штате «Мосфильма» была работа, а тут мы нового тащим. Да еще с фамилией Гинзбург! Да-да, так было заявлено одним из крупных руководителей советского кино, гендиректором студии «Мосфильм»! Странно, ведь с такими фамилиями людей довольно много…

И Люся дошла до министра. И колесо завертелось! Начали набирать группу, актеров, оператора, художника. Был выбран роман Карела Чапека «Средство Макропулоса». Почти вся телевизионная группа готовилась работать на новом фильме. На этот раз все делалось «специально для нее». Люсе это было очень приятно! Льстило! Она сама приглашала актеров О. Борисова, А. Джигарханяна и других, сама комплектовала группу. Музыку писал Георгий Гаранян. Фонограммы – Владимир Виноградов, все были свои, друзья. И сплоченность всех участников этой картины принесла прекрасный результат! Не могу выделить какие-то эпизоды работы над фильмом. Снимали спокойно, с удовольствием, без нервов, все работали в полную силу. Прекрасная музыка, прекрасные декорации, прекрасные костюмы, и, конечно, прекрасные актеры! Фильм получился не массовый и не кассовый. Но все, кто его видел, были в восторге.

Широкая публика его не видела. Простому народу фильм был непонятен. Феерические песни и танцы, какое-то «бессмертие». Такая идея далека от народа. А фильм такой красивый! С глубоким смыслом! И Люся, конечно, была не удовлетворена. Хотя, как она говорила, для нее важен процесс, а не результат. Но разочарование было. Не знаю… но чего-то в «Средстве Макропулоса» не хватало…

46

«Любовь и голуби». Фильм, который до сих пор вся страна смотрит, волнуется, смеется, восторгается! Надо сказать, что работа над этим фильмом прошла очень гладко, восторженно, с юмором и без конфликтов. Люся всегда с огромным уважением относилась к Владимиру Меньшову и мечтала у него сниматься. А тут именно от Меньшова пришло приглашение. Сниматься должна была Вера Алентова, но она была занята на другой картине. Прочтя сценарий, Люся долго вынашивала образ Раисы Захаровны. Это была ее, Люсина, женщина. И, конечно, образ удался на все 100 %. Народ до сих пор цитирует Раису Захаровну! Я на съемках не был, но каждый раз, приезжая из экспедиции, Люся захлебываясь от восторга, рассказывала о Меньшове, как он работает, как смеется над Люсиными придумками и, что очень приятно, принимает их! Действительно получился народный фильм. И тут началось! Это был период безалкогольной компании в жизни нашей страны, поэтому какие-то эпизоды с дядей Митей не понравились начальству и фильм долго не выходил на экраны.

Меньшов бился о стену упрямства и непонимания руководства советского кино. И все безрезультатно. Но Владимир Валентинович упрямо стоял на своем! Расскажу одну историю. Мы с Люсей уже знаем о сложностях, мешающих выходу фильма на экраны, пытаемся как-то помочь, но увы… И Люся уезжает на фестиваль в Италию. Через пару дней я узнаю, что Владимир Меньшов показывал картину крупному чиновнику из ЦК КПСС и тот смеялся до слез, но ничего не сделал, чтобы ускорить выход фильма на экраны страны! Было очень обидно. И вот уже вечером раздается звонок.

– Костя, привет. Это Меньшов. Люся дома?

– Она в Италии, – отвечаю я.

– Жаль… А ты картину видел?

– Какую? – не понял я.

– Да нашу! «Любовь и голуби»!

– Нет, не видел!

– Хочешь посмотреть?

– Конечно, что за вопрос! – закричал я. Даже Люся еще картину не видела в чистовом варианте.

– Я сейчас приеду.

Оказалось, что Володя был у члена Политбюро на даче, показал, и тот также хохотал до слез, обнимал Володю и… обещал помочь.

Через полчаса Володя приехал. Было уже около 12 ночи. Мы поставили кассету и затихли. Я был в восторге! Мы оба громко смеялись, комментировали… И вдруг, как только фильм закончился, из комнаты выходит заспанная Леля в ночной рубашке. А было уже около двух ночи. Она с ужасом вскрикнула, извинилась и побежала надеть халат. А Меньшов очень тепло относился к Люсиной маме. И говорит:

– А мы с Костей «Любовь и голуби» смотрели! Хотите посмотреть?

Леля замешкалась, не зная, что и ответить, все же поздно, да и сонная она… Но Меньшов, не дождавшись ответа, выпалил:

– Вот и прекрасно! Садитесь, и мы с Костей с удовольствием еще раз посмотрим!

Мы сели втроем и еще раз с огромным удовольствием посмотрели замечательный фильм «Любовь и голуби». К сожалению, фильм все равно выпустили третьим экраном, в больших кинотеатрах его не показывали, на главных улицах не висела реклама, а народ так полюбил этот фильм, что до сих пор смотрит в восторге и смеется, как в первый раз.

Мы уже жили на Безбожном в прекрасной квартире с огромной лоджией, с консьержками и солидными соседями – министрами, работниками ЦК, Совмина, известными врачами. Леля была с нами. Ее комната выходила на дорогу, с трамвайными линиями. Она мне жаловалась, что плохо спит. Хотя Леля могла заснуть где угодно, даже в танке, наверное. Был большой холл, в котором стоял диван и огромный шкаф для одежды и телевизор. Все программы мы смотрели в этом большом холле.

Я не сразу понял, где все же я буду спать? Очень удобный раскладной диван был поставлен в холле, но прямо над ним висела огромная тяжеленная полка с книгами. И я иногда в ужасе представлял, как эти книги могут обрушиться на меня.

Но это всё фантазии, конечно, ничего не обрушилось.

Огромное преимущество ночевки в холле было в том, что можно было смотреть телевизор и видео хоть всю ночь! Что я и делал довольно часто. Но вскоре мы сделали перестановку, и диван переместился в салон, то есть в большую комнату, где были и пианино, синтезаторы и музыкальная аппаратура. Но диван стоял под огромным антикварным зеркалом в бронзе. И я на ночь отодвигал диван на полметра, чтобы уберечься от, не дай бог, падающего зеркала. После травмы ноги Люся спала одна, так как ногу ей надо было укладывать по-особенному.

Шел 1985 год. Юбилейный. 12 ноября Люсе исполнялось 50 лет. В этом году мы начали работать с Володей Дубовицким. Он прекрасно организовывал весь процесс, в первом отделении работали Ирина Аллегрова и Тальков, а потом выходила Гурченко. Весь год у нас был расписан. Съемки, концерты, поездки. И я был очень занят – стал работать с Роксаной Бабаян, замечательной певицей, очень доброй и талантливой женщиной. Работал с большим удовольствием. Мы выступали на хороших площадках. Иногда выезжали с Михаилом Державиным и Александром Ширвиндтом. В их концерте мы выступали с Роксаной. Это были очень веселые поездки, концерт проходил под гомерический хохот зала, а песни в исполнении Роксаны принимали очень хорошо.

В тот период Люся тоже очень много работала. И к приближающемуся юбилею готова не была. Она всегда справляла дни рождения спокойно, без пафоса, приглашала только близких ей людей и любила это делать дома. Так произошло и в этот раз. Но тут все же юбилей! Да еще и в новой, большой квартире. Было человек 40: Рязанов и Меньшов, Мордюкова, Янковский, Виктюк и еще много-много известных актеров и режиссеров. Была и моя мама. Папа нашел причину не прийти и поздравил ее по телефону. Он знал, что ему там будет некомфортно. Ирина Аллегрова испекла фантастический праздничный торт, был фуршетный стол, много пели, болтали, было очень весело. Все прошло прекрасно.

Глава тринадцатая

Гастроли. Дороги. Первый звоночек

47

И опять работа, съемки, встречи. Концерты. Хочу рассказать, как организовывались концерты с Люсей. Это были не просто концерты. Это были грандиозное шоу – шоу одной актрисы. Сначала она скромно выходила, чего зритель никак не ожидал, и начинала рассказ. Рассказ о детстве, войне и, конечно же, о папе. Люсю часто спрашивали из зала: «А про маму расскажите, пожалуйста!» И она нехотя, но все же рассказывала. Потом она немного говорила о своей творческой биографии, планах и проектах на будущее. Конечно, это была импровизация. Каждый раз рассказ был немножко другой. Что-то она прибавляла, что-то убирала, могла вдруг выбрать человека из зала и завести с ним диалог. А то вдруг могла позвать меня или Иру и попросить или водички, или что-то напомнить, например, как звали кого-то, когда мы были там-то и там-то… Это все были актерские ходы! Она держала зал.

После первой части на последнем монологе из фильма Никиты Михалкова «Пять вечеров» я тихонько выходил, садился за рояль и играл «Песни войны». В зале стояла такая тишина, что скрип стульев звучал, как взрыв. Когда заканчивалась последняя песня, слышались сначала неуверенные, а потом бурные аплодисменты. Люся уходила переодеваться, а на экране появлялись ролики из фильмов с ее участием. Длилась первая часть около получаса.

Ну а дальше уже начиналось шоу. Шоу с песнями из фильмов, шлягеров, и, конечно же, все заканчивалось знаменитой «Карнавальной ночью». Зал стоял. Ее выступление всегда поднимало людей с кресел. И пока народ не будет аплодировать стоя, шоу не закончится! Будь то клуб в деревне или концертный зал «Россия» в Москве – ей было все равно. Люся везде работала одинаково. С полной отдачей. И скидки на «деревню» или «столицу» не распространялись.

В то время мы уже работали с моим ансамблем. Я пишу «с моим», потому что музыканты были моими друзьями, но вся ответственность лежала целиком на мне. И не только когда мы работали с Люсей. У ансамбля было много работы в Москве и на выезде. Иногда нас приглашали в Колонный зал «дежурным» ансамблем. Это значило, что мы должны были аккомпанировать всем, кто приезжает выступить и захочет спеть. Однажды мы на таком концерте аккомпанировали великому Леониду Утесову! Несколько раз с ансамблем мы с Люсей выезжали в страны Варшавского договора для выступления перед советскими войсками, находившимися там. Правда, Люсю всегда приходилось немного упрашивать. Ведь было очень много переездов, не очень комфортные условия, но в конечном итоге она соглашалась, и мы уезжали. Расскажу об одной поездке. В Венгрию.

Венгрия считалась очень выгодной для покупок страна. Нам платили довольно неплохие суточные и еще разрешали обменять небольшую сумму денег на валюту Венгрии. Поехали мы в преддверии Нового года. И решили, что там весело, вместе с коллективом встретим Новый год. Отработали один день, завтра концерт в главном военном госпитале перед солдатами. А там и до Нового года пару дней остается. Приехали заранее, выставили аппаратуру, инструменты, пришел солдатик и принес световое оформление. Для Люси очень важен был свет на сцене. Прожектора были какие-то особенные.

Начался концерт. Полно зрителей. В первых рядах все начальники, а вокруг солдатики в коричневых больничных костюмах. Концерт прошел на ура, особенно нам понравилось световое оформление. Был какой-то неземной цвет лучей – бело-голубой, в котором и костюмы как-то особенно светились, особенно белые рубашки. После концерта был большой банкет (как всегда), и мы уехали домой. Вот тут случилось что-то ужасное. У всех начали страшно болеть и жечь глаза. Боль была невыносимая! Особенно у Люси, так как она все время смотрела прямо на лампы и была к ним ближе всех. Ночью вызвали «скорую».

Приехал доктор и объяснил, что это были кварцевые лампы! О ужас! Началась паника. Нас напугали, что могла повредиться сетчатка и мы можем ослепнуть… Все концерты отменили. Никто почти не видит. Глаза болят страшно. Привезли какие-то капли, мази… Новый год мы встречали в гостинице, все были в темных очках (нам всем их привезли), и третьего января мы на поезде укатили в Москву. Это была накладка руководства госпиталя, его вызывали в Москву, хотя мы никому не жаловались. По приезде Люся позвонила чудесному Святославу Федорову, и поехали мы на проверку. К счастью, все обошлось. У Люси были очень хорошие отношения с милой и добрейшей семьей Федорова, мы несколько раз были у них в гостях, Люся даже ездила с ними на какой-то фестиваль.

48

В свободный промежуток между съемками мы несколько раз выезжали на гастроли в Астрахань, Архангельск, Талды-Курган и другие города. Я очень любил ездить в такие гастроли. Во-первых, много концертов, новый город, новые люди. Это счастье! Постоянная музыка, которую ты делаешь, лепишь со своими коллегами, это взаимопонимание, это праздник. Во-вторых, я всегда ехал на поезде вместе с музыкантами. Мне с ними было очень легко, весело. А уже когда мы приезжали на место, я целиком был с Люсей. Все проблемы сваливались на меня. Холодно в зале – Костя. Свет плохой – Костя. Звук плохой – Костя. Музыкант не то сыграл – Костя. А ребята после концерта собирались у кого-то в номере, накрывали стол и справляли конец рабочего дня. Это было всегда прилично, никто не напивался, но им не хватало меня.

И вот однажды, по-моему, в Талды-Кургане, после концерта мы уже в номерах, Люся легла после трех концертов отдыхать, был включен телевизор, и вдруг я слышу – какой-то стук. Стук как азбука Морзе. И я понимаю, что это музыкантский пароль. Я не могу объяснить, что это такое, могу только простучать. А наш номер находился на одной стороне с ребятами, и рядом, через стенку, жил музыкант Юра Аветисов. Я тихо выхожу на балкон и вижу, как по перилам едет тарелочка с красивой вкусной закуской и рюмочка! Как мне стало хорошо! Друзья! Высовывается голова Юры: «Спит?» «Да», – киваю я. «Ну давай, за тебя!» Выпили. «А теперь за вас!» – говорю я. Выпили. Спокойной ночи. Вот такие друзья. Мой коллектив. Сегодня мы стараемся не теряться, встречаемся, вспоминаем прекрасные времена, тоскуем по сцене.

Тем временем приближались девяностые. Занятости у Люси становилось меньше. Все еще были частые поездки за границу на кинофестивали, на дни советской культуры. Люся начинала волноваться, мы стали больше ездить на концерты. В один прекрасный день Люся вдруг говорит мне, что надо как-то сократить коллектив, много расходов, много людей – нужна только Ирка, ты, звукорежиссер и рабочий. И все. То ли это было желание оторвать меня от моих друзей-музыкантов – Люся старалась создавать вокруг людей, которые ее окружали, одиночество, чтобы рядом, кроме нее, никто не вертелся, короче, распускай всех – и баста! Но мы работали с Роксаной Бабаян, у нас с ней были концерты… Распускай или сам бросай их! Вот так! Так было и с Дубовицким, так она захотела и сейчас, когда коллектив был так доволен, окрылен работой с Люсей…

Это действительно было очень приятно. Всегда полные залы, сотни букетов цветов, всегда лестные и прекрасные отзывы о концерте! Да и работы много. Материально тоже все у нас было в порядке. И вдруг – распускай или сам бросай их! Ну и пришлось мне с кровью вырезать и этот кусок жизни. Коллектив был в недоумении, почему вдруг расставаться, когда все так хорошо!? Но пришлось. Думаю, что даже сегодня, мои любимые музыканты хорошо помнят этот черный день и не могут мне его простить. Хотя я пытался убедить Люсю: это же качество, это живая музыка, это красиво… Нет! Бесполезно. И мы расстались. Простите меня, мои дорогие, талантливые друзья, Миша Чувелев, Боря Ботвинкин, Сергей Щербаков, Виктор Жук, Саша Мисаилов, Гена Комаров. Я вас очень люблю!

В конце 80-х вдруг я стал обращать внимание на Люсины разговоры о том, что ей не нравится район, где она живет. А мы жили рядом с метро «Проспект Мира». Окна, правда, не все, выходили в Ботанический сад. Но район был прекрасный, да и дом Управления делами Совета Министров РСФСР. Уж куда лучше. Но я все чаще и чаще слышал: «Я скучаю по центру, по Маяковке, по старой Москве»… Я напоминаю, какое это тяжелое дело – переезд, ремонт. Но петля сжималась. И в один прекрасный день Люся мне говорит: «Надо пойти к Петрову (большой начальник в жилищной сфере Москвы), поговорить с ним, и он поможет! Легко сказать «поможет»! Я иду. Мы долго общаемся, Саша (так звали Петрова) – очень добрый, интеллигентный человек, хоть и большой начальник, выслушал меня с изумлением.

– Эту совминовскую квартиру поменять на центр!? Здесь же и так центр! Проспект Мира, Ботанический сад, не понимаю! Да еще в новом доме. В том «центре», в который хочет Люся, новых домов не будет. Будут только после капремонта. А вы представляете, что это такое?!

Но все разговоры бесполезны. И начинается работа по подбору квартиры. И не только квартиры, но и клиента в нашу настоящую квартиру. Поскольку дом ведомственный, то желающих будет очень много. Кстати, со всеми нашими министрами и крупными чиновниками у меня были прекрасные отношения. Мы вместе гуляли с собаками, говорили о политике, их очень интересовала наша актерская жизнь. А под нами жил замминистра торговли СССР. Звали его Иван Лукич. Замечательный человек! Он был участником Великой Отечественной, добрый, внимательный. Как-то раз, гуляя с собаками, мы разговорились с ним о проблемах торговли, о том, что купить хорошие вещи сложно, стоим в очередях по нескольку лет.

– А что именно? – поинтересовался Иван Лукич.

– Да вот, например, автомобиль, – брякнул я и насторожился. Зачем? Зачем я спросил? Нашему «жигуленку» уже шел пятый год, и, когда я Люсе намекнул, что неплохо бы машину поменять, она мягко произнесла:

– А зачем? Я народная СССР, за мной всегда приходит машина, а тебе если нужно, то и дерзай сам. Вот так.

… Однажды мы очень спешили на съемку в Останкино, и я выехал на встречку. Конечно же, появился гаишник. Догнал, лихо подрезал меня перед носом. Ну и началось. И когда дело дошло до серьезных мер, я взмолился:

– Мы спешим на съемку, в Останкино, а в машине народная артистка СССР Гурченко. Простите. Пожалуйста.

– А где она сама-то? – полюбопытствовал инспектор.

– На заднем сиденье, – и я, приоткрыв дверь, говорю: – Люсь, покажись, пожалуйста.

На что услышал: «Ты нарушил, ты и разбирайся». И отвернулась.

Неплохо. Слава богу, гаишник увидел ее в глубине машины, а главное, услышал, что и в каком тоне она сказала, и вернул документы, не наказав меня.

Дальше мы ехали в гробовой тишине. «Почему я должна разбираться с твоими нарушениями? Ты мчался и надеялся, что я тебя прикрою? Да?» – сказала она после длинной паузы.

Я промолчал. Но больше никогда не спешил, даже если она просила побыстрей, я припоминал ей тот случай.

49

… Через некоторое время Иван Лукич пригласил меня к себе на прием, но с письмом от Людмилы Марковны с просьбой «в виде исключения» разрешить купить автомобиль»! Назавтра я был в Министерстве торговли, зашел к Ивану Лукичу, передал письмо и… через неделю мы были на новой машине. Не могу сказать, что Люсе эта история очень понравилась, но когда я попросил ее спуститься вниз к Ивану Лукичу или пригласить его к нам, а он часто с восторгом рассказывал, что слышит, как мы репетируем военные песни, Люся категорически отказалась. «Подари ему что-нибудь» – вот и вся благодарность.

И вот теперь смена квартиры. Я знаю, что Люся ни в один кабинет не зайдет. Даже когда она познакомилась на каком-то съезде с министром финансов СССР Василием Гарбузовым и он пригласил ее к себе в министерство и дал телефон помощника, пошел к нему я. Она, правда, позвонила, сослалась на плохое самочувствие. И позже, перед каждой поездкой за границу, я ходил в Минфин в приемную Гарбузова и подписывал у него «в виде исключения» разрешения вывезти 50, а иногда даже 100 долларов! Поэтому я был уверен, что придется все доставать с именем Гурченко. А ведь это же стройматериалы, сантехника, рабочие, электрика. Это сейчас все проще простого. А тогда в магазинах ничего подобного вообще не было. Может быть, меня читатели не поймут и с возмущением скажут: ну не ей же самой делать ремонт, бегать по магазинам (в которых ничего нет). Конечно, не ей. Но! Один звонок – и все решено. А так «Здравствуйте. Это Костя, муж Людмилы Гурченко. У вас можно купить «в виде исключения» югославский унитаз?» А в ответ: «А что, она сама не может прийти?» – так часто бывало.

Я сам себя ненавидел. К концу 80-х у меня уже начиналось бешенство от слов «Костя, муж Людмилы Гурченко». А если я пробовал ее попросить мирно, то в ответ получал: «Да не нужны мне эти импортные унитазы и раковины!» И это была неправда.

Начался выбор квартиры. Саша показал нам несколько квартир после капремонта. Люся выбрала Трехпрудный переулок. Это очень тихое, красивое место, рядом с Патриаршими прудами. Там было две квартиры – одна с башенкой, в которую надо было подниматься по узкой лесенке, а вторая, этажом ниже, без башенки и больше площадью. Выбрали без башенки. На нашу квартиру нашли секретаря райкома партии, который раз десять нам звонил и каждый раз, извиняясь, спрашивал, а не раздумаем ли мы переезжать и точно ли мы решили? Позже мы получили ордер, прописались, а точнее Люся прописалась. Я все годы был прописан в Люблино. Я же был гражданский муж. А вдруг еще квартиру делить придется… Мама и Маша были прописаны в Машиной квартире. И Люся уехала сниматься, а в новой квартире начался ремонт. Сначала сделали две комнаты и туалет, чтобы и Леля, и я могли переехать. Леле была выделена комната и построен второй туалет. Ремонт прошел быстро, стало красиво, и мы переехали. Люся приехала со съемок: «Все хорошо, все нравится, все прекрасно». И вот с этой квартиры у нас нежданно началась совсем другая жизнь.

Шел 90-й год. Люся часто выезжала с делегациями на фестивали… А у меня работы не было. С Роксаной я уже не работал, вся надежда на Люсины концерты. И вдруг я узнаю, что Люся сама договорилась с какими-то администраторами на просто творческие встречи. И договорилась об оплате, об условиях, чего она никогда не делала – это было все на мне. И тут на тебе… И даже меня не поставила в известность. Вы меня спросите, а зачем она должна ставить тебя, Костя, в известность? Объясню. Все наши выступления организовывал я. И очень часто происходили непредвиденные ситуации. В основном с деньгами. А финансовые вопросы Люся никогда не решала. Ее в те 90-е могли так обмануть и даже подставить. Поэтому я был в недоумении.

Я с удивлением спросил, почему она так решила? Отведя глаза, она ответила, что это выгодное предложение, все просто, не надо ни аппаратуры, ни музыки. Сначала фильм, потом встреча. И те же условия, что с концертом и аппаратурой…

Я ничего не понял, ведь у нас было замечательное шоу, после которого зал рукоплещет стоя и сцена завалена цветами, это была мечта ее жизни. Недавно триумфально, при полных залах, прошли подряд шесть сольных концертов в лучшем концертном зале в Москве – в «России». А тут творческие встречи времен 70-х… Но серьезный разговор не получался, она все время уводила меня в сторону. После нескольких таких встреч я все же задал ей вопрос: а как же мне быть? Я ведь потерял свой ансамбль, прекрасную солистку, да и неплохой заработок. Что мне, дома сидеть?

– Сиди, если тебе нравится.

И что-то в ее поведении, отношении ко мне изменилось. Впервые за все годы! У меня аж в глазах потемнело! Холодный взгляд, полное равнодушие, правда, равнодушие было всегда, но чтобы такое безразличие! И тут ее приглашают на кинофестиваль в Дубай. Это 90-й год, там еще не было советских артистов. Она с удовольствием соглашается и вскоре улетает. Мы в то время еще не были знакомы с этой удивительной страной. И через неделю Люся должна прилететь. Надо сказать, что все прилеты, дату и время я узнавал в Госкино, в зарубежном отделе. Она никогда не звонила (даже в лучшие времена нашей жизни), поэтому в этот раз я тоже узнал в Госкино. Поехал встречать. И вдруг:

– А ты зачем приехал? Меня бы члены делегации привезли.

У меня снова в глазах потемнело. Такого еще не было. И она молча села со мной в машину. Всю дорогу еле-еле отвечала на мои вопросы про поездку, про страну. Раньше после возвращения из заграницы у нас была целая эпопея – открывание чемоданов, раздача подарков, потом примерка привезенных вещей, и уже за столом, накрытым самыми любимыми яствами, приготовленными Лелей, начинался рассказ от самого с первого дня поездки. Люся рассказывала интересно, с юмором, а мы внимательно слушали. На этот же раз ничего подобного не случилось.

Она ушла к себе в комнату, сама разобрала чемодан. Никаких примерок, показов нарядов не было. Вскоре вышла, кинула огромную стопку газет и журналов (на арабском языке)…

– А это тебе, – холодно произнесла она, – часы, которые носят шейхи. – И протянула мне простые часы на ремешке из искусственной кожи. Я с гордостью, все же шейхи носят, тут же надел их.

– А в газетах все про меня. Там есть и на английском.

И все. Больше ни слова. Мы с Лелей переглянулись. Что же произошло? Я мучительно начинаю вспоминать, что происходило до отъезда, Нет, никаких происшествий.

– Что случилось? – спрашиваю.

– Ничего, – опять холодно отвечает она.

Ладно, подождем, может быть, в поездке что-то произошло и она потом все мне расскажет. Но проходят дни, а у Люси настрой не меняется. И опять она уезжает на встречи. И опять без меня. Ничего не понимаю. Мы общаемся как чужие люди. У нас и прежде бывали конфликты. Но длились они не больше одного дня. А тут… Что только не приходило мне в голову: может быть, влюбилась, правда, не понимаю в кого (Люся всегда уверяла, что никогда не врет и если влюбится в кого-то, то сразу со мной разойдется). И вот так я живу 18 лет на бочке с порохом! Влюбилась – и до свидания, прощай! Тем более что в официальном браке мы не состоим, делить нечего, своих детей у меня нет, только Маша, а этот вопрос Люсю не особенно волновал. Она свободная женщина! Свободная! Так мы и прожили 18,5 лет.

Люся могла меня не представить, если мы впервые в какой-то новой компании, могла даже не представить в концерте, хотя две третьих времени я был на сцене, аккомпанировал ей, просто могла повернуться ко мне и показать в мою сторону. И все. Ни имени, ни фамилии… Не подумайте, я не ропщу, не жалуюсь, я сам выбрал себе такую жизнь. Я обещал писать правду. Наверное, это мои фантазии, успокаивал я себя. Все уладится и будет как прежде. Ан нет. Кстати, в те уже тяжелые времена мы записывали на фирме «Мелодия» первую Люсину виниловую пластинку. Записывали вместе с Виталиком Барышниковым. Меня она вообще не замечала, в мою сторону не смотрела и не разговаривала совсем. А мне надо было играть, и играть с чувством, красиво, в творческом подъеме! А тебя просто не видят. Около Виталика Люся крутилась волчком, беспрестанно делала комплименты, шумно, на всю студию, восхищалась. Что творилось у меня на душе, никто не знает!

Наконец-то за пару дней мы все записали. Приходит главный редактор «Мелодии» г-н Рыжиков, очень авторитетная и известная фигура в нашем мире, и предлагает Люсе написать немножко про нас, музыкантов, кто ей аккомпанировал, а потом спуститься на этаж ниже и сделать несколько фотографий для обложки. И вдруг она возмутилась:

– Что вы! Зачем это надо? Костя (я даже удивился, услышав свое имя) такой скромный человек, он это не любит, он всегда за кадром! А Виталик – пожалуйста, иди, Виталик, причешись! Ты такой интересный, прямо Мусоргский!..

Рыжиков был очень удивлен, сказал, что он впервые видит, что человека, который работал над диском, оставляют безымянным.

– Но он же писал, играл тебе, Люся! Так нельзя!

– Нет, нет, нет. Не надо никого никуда вписывать и особенно фотографировать.

Пластинка вышла, когда уже мы с Люсей не жили. И там даже моей фамилии не было. А Виталик действительно был похож на Мусоргского. Очень талантливый музыкант. Играть с ним было огромное удовольствие. К сожалению, он рано ушел из жизни.

50

… И вдруг опять звонок: «А вы не хотели бы поехать на гастроли по Израилю? Вас там очень любят и ждут». Люся задумалась и обещала через пару дней ответить. И согласилась. Началась подготовка к гастролям. Нужен был звукорежиссер и помощник. Аппаратуру обещал поставить израильский продюсер. Вот все готово.

Немножко отвлекусь. Мой папа никогда не стремился эмигрировать. Мама всю жизнь мечтала о Париже. В начале 70-х папе не раз предлагали уехать. Я помню какие-то еврейские компании, где рассказывали про золотые горы, огромные деньги, которые нам светят, и так далее. Но папа все это как будто не слышал. Он очень любил Россию. Любил русскую музыку, литературу, художников. Он говорил, что Россия его спасла, и если бы не Россия, он так же сгорел бы в печах Треблинки, как вся его семья – 46 человек.

Итак, подготовка к Израилю. Тогда еще не было дипломатических отношений с этой страной. Лететь надо было через Венгрию. Поездку организовывал замечательный человек, известный спортсмен, со всеми наградами и регалиями, которые только можно себе представить, директор школы «Самбо-70» Давид Рудман. Немножко «потеплело» и у нас. Во время подготовки и репетиций Люся немного стала меня замечать. И вот все готово, мы взлетаем из Шереметьева в небольшом ТУ-134, смотрим в иллюминатор, и я вижу, что самолет кружит вокруг аэропорта. Уже кругов 15 пролетели. Смотрю на Рудмана. Он тоже напряжен. Что произошло? Еще приблизительно через полчаса самолет пошел на посадку. Мы в недоумении. И приземляемся опять в Шереметьево. Что-то не так. Никто ничего не объясняет, ведут в зал, кофе, чай, пирожки. Ждем. Час, два, три… Потом опять приглашают на посадку, но уже в другой самолет. И мы улетаем в Будапешт. Прилетаем, целый день гуляем по городу, кушаем халасли, ночуем в очень хорошем отеле, утром отправляемся в Тель-Авив.

Прилетели. Нас с цветами встречают человек пять. Представляют наших продюсеров, которые будут с нами все 10 дней. Это Марк и Яна, оба бывшие россияне, очень милые и дружественные люди – муж и жена. У Яны папа известный художник Миша Брусиловский. И начались переезды, ночевки в разных городках, дружелюбная публика, очень вежливая, остроумная. Мы все время пребывали в хорошем настроении, не было никаких накладок, все вовремя, все точно, все просьбы звезды выполнялись. И мы подружились с Яной и Мариком.

Эти отношения переросли в более близкие, после концертов мы собирались вместе или в гостинице, или у наших друзей дома. Мама у Яны оказалась очень остроумной, веселой и жизнерадостной женщиной, по профессии она скульптор! Время пролетело быстро. И уже надо собираться домой. Люся всю поездку как-то очень напряженно за мной наблюдала, видно, ее интересовало, заиграет ли во мне папина кровь, как на меня подействует «земля обетованная»? Да, на меня подействовала «земля обетованная», у Стены Плача в Иерусалиме у меня тихо капали слезы, я представлял своих дедушку и бабушку и еще многих родственников на пути к газовой камере, я вспоминал папины рассказы о еврейских традициях, праздниках, о Песахе и о частых вечерах дома, когда папа рассказывал о своей семье. Да и сама Святая земля делала свое дело. Недаром она Святая. Ну вот мы прилетели в Москву.

Не могу сказать, что наши отношения потеплели после гастролей, но такие поездки всегда улучшают моральное состояние. Все же огромный успех, горячий прием, да и всенародная израильская любовь… Это действует. Но из состояния «ледникового периода» мы не вышли. По-прежнему меня не замечают, короче, я – тень! И тут опять «вдруг звонок». Предлагают прекрасную роль у режиссера Николаевой в фильме «Сексказка» по рассказу Владимира Набокова. И роль главная. Но играть надо черта, дьявола. Как ни удивительно, это нисколько не испугало Люсю.

Немножко отвлекусь. Мне было непонятно отношение Люси к Богу. Я ее ни разу не спросил, крещеная она или нет. Она никогда не обращалась к Богу и не ходила в Храм. Дома было много икон, но Люся с иконами не «общалась». Крестом себя не осеняла. И когда святой отец предупредил, что такую роль нельзя играть, Люся не обратила на это внимания.

Напряжение чуть-чуть спало, но совсем чуть-чуть. Начались подготовки к съемкам, и Люся уезжает на первую пробу. Все прекрасно, она утверждена.

Начались съемки. Ранее я присутствовал почти на всех съемках, часто прилетал, когда были свободные дни. Иногда приезжал сюрпризом, чему Люся всегда была рада. Здесь же на съемках я не был ни разу. И, уже чувствуя приближение развязки, понимаю, что приговор мне уже вынесен. Люся все решила. Без объяснений, без разборок, которых мы оба не переносили. Решено. Ладно. Вдруг однажды, перед очередным выездом в Вильнюс (там снималась картина), Люся немного сменила гнев, но не на милость, а как бы, на примирение. И улетела. На следующий день я начинаю искать, где она живет. В какой гостинице. Нахожу. Но… опять холодный голос, безразличие.

– Может быть, мне прилететь к тебе?

– Не надо, – отрезала Люся.

Ладно, думаю, полечу сюрпризом. И тут я понимаю, что мне не хватает денег на билет. Такого еще не было. Но я же не работаю уже несколько месяцев, и, естественно, мне неоткуда их взять. Я ездил к родителям, иногда брал у них какие-то деньги, но на билет не хватает все равно. И родителей сейчас нет в Москве.

Леля очень переживала, видя, как мы стали жить. Мне кажется, что она даже «осмелилась» поговорить об этом с Люсей, но, видно получила грубый отказ. Мы часто сидели с ней вечерами, почти каждый день, и обсуждали ситуацию. Леля сама не понимала, что происходит. И тут я прошу у нее совета, лететь мне в Вильнюс или нет. Я сам не понимал, что делать? Леля не сказала ни да, ни нет. Она, прожив жизнь с Люсиным папой, была очень осторожна в принятии решений, прежде чем ответить, обдумывала каждую фразу. И все же я полетел вечерним самолетом, почти без денег, хватало только на обратный путь. Прилетел вечером, пока добрался, было уже около девяти вечера. Прихожу в гостиницу, поднимаюсь, стою у дверей, нервы натянуты как струны. Открываю дверь, она не закрыта. Вижу: накрыт небольшой столик, сидят четыре человека, дым, значит, курят, Люся медленно повернула ко мне голову:

– Это Костя, – недовольно сказала она. – Садись с нами.

Вялотекущий разговор быстро затих. Люди собрались и попрощавшись ушли.

– Зачем ты приехал?

Я ждал именно этого вопроса. Но ответа у меня не было.

– К тебе.

– Но я тебя не звала.

– Ну так я улечу обратно.

– Улетай, – равнодушно отрезала Люся.

Я посидел немного, встал.

– Если нет рейса, ты можешь переночевать, а утром улетишь.

Боже мой, какой жест доброты! После 18 лет совместной жизни – «можешь переночевать». Спасибо! Всю ночь мы не сомкнули глаз. Люся меня уверяла, что я изменился. А я уверял, что изменилась она. На бумаге эти слова выглядят скучно и безлико. На самом деле то была такая буря, что в один момент мне вдруг стало очень жарко, я лег на пол и прислонился головой к холодной плитке. Она молча и равнодушно смотрела. Часа в четыре утра я уехал в аэропорт и улетел в Москву. Леля, увидев меня, все поняла. Не было никаких расспросов.

– Даже не знаю, что вам и сказать…

Через два дня прилетела Люся. Напряжение достигло апогея. Опять начались разборки: кто, с кем, где, кто предатель… Я взял паспорт и свой любимый одеколон и пошел к двери. В спину я слышал совершенно несправедливые слова и оскорбления… Тут подошла Леля.

– Люсь, успокойся, возьми себя в руки! Все, в чем ты его обвиняешь, чушь. Я же вижу, как он к тебе относится. Ты же пропадешь!

– Ах, и ты за него! Ты за него? – в этот момент я уже стоял, одетый, у двери. Люся обвела нас с Лелей диким взглядом и побежала на кухню, схватила простой нож, которым масло на хлеб намазывают, и в гневе, размахивая тупым столовым ножом, кричала: «Да я вас! И ты за него… да я!..»

И тут Леля выпрямилась, жестко посмотрела на свою дочь и тихо произнесла:

– Ты помнишь, Люся, как меня в Харькове немцы к стенке поставили, и вздернули затворы автоматов? А? Помнишь? Так я не обосралась! Ты меня кухонным ножом пугаешь? Меня? – повернулась и ушла в свою комнату. А я молча вышел из квартиры. Назавтра Леля собралась и ушла к Маше. И больше в Люсину квартиру не вернулась. Никогда.

Я стоял на улице и не понимал, что делать? Надо, конечно ехать домой, в Люблино. Пока еще у меня была машина, которую покупали через Москонцерт.

Глава четырнадцатая

Уходя, уходи

51

И я поехал домой. Как жить? На что жить? Как работать? Столько дорог закрыто. Мои музыканты работают, родители за 250 км в Смоленской области. Назавтра Люся позвонила мне и ледяным тоном сообщила, что она собрала мои вещи и синтезатор и я могу их забрать. Поехал в Трехпрудный с ужасом. Думал, что будут разборки. Нет. Ее дома не было, стояли три огромных мешка с моими вещами, обувью, какие-то книги. Леля молча открыла дверь. По-моему, она ждала моего приезда, чтобы потом сразу уйти к Маше. Все вещи были аккуратно разобраны, сложены. Это ж какое надо иметь терпение и хладнокровие, чтоб вот так все собрать аккуратно и красиво! Привез вещи домой. Сел. Даже не открываю сумки. Не могу. Как ни странно, но при таком крутом повороте мне стало даже чуть легче. Я не ждал звонков, не ждал примирения, не ждал вообще никаких действий.

Вот и все. За спиной 18 с половиной лет. Я понимал, что все то, что случилось с нами, это совокупность счастливых случайностей: 1973 год, одиночество Люси, моя профессия, которая нужна была ей, и плечо, которое служило ей все это время. И, конечно, музыка. Я со своим восхищением, почему восхищением? Потому что мне нравилось всё: и как мы с ней пели, и как гуляли по Севастополю, и первые концерты вдвоем, и как начинался ее «золотой век», тогда, в 73-м году, я ворвался в ее жизнь, когда мне было 23 года, а Люсе 38…

И теперь на диване в Люблино, в родном доме, мне стало легко. Я любовался своей небольшой уютной квартирой, щемило сердце, хотелось сесть с родителями, разрыдаться, поплакаться в теплое плечо мамы, послушать папу… Нет, я не распускаю нюни. Просто надо взять себя в руки и встать. Встать на ноги, на стул, на стол! И посмотреть сверху. Что случилось? Ну, разошлись. И что? Детей нет. Делить нечего. Квартиры нет. Денег нет. Еще и работы нет. Ничего. Выживу. Деньги можно заработать. И я стал каждый день работать «таксистом». Возил пассажиров от метро «Текстильщики» в нашу сторону. И немножко полегчало.

Потом объявились потерянные за эти годы друзья-музыканты. Мне простили, что я работал без них. Несколько раз звонила Люся. Она в основном выясняла отношения со мной, все это было очень тяжело слушать, я был дома, а меня уверяли, что я не дома. Как-то раз я вспомнил, что есть знакомая Наталия Максимовна, директор стола заказов, я часто ездил к ней за продуктами. Она очень милая, очень красивая женщина, всегда нам помогала, когда дома намечались серьезные встречи и требовались срочно продукты, которые невозможно было купить просто так в магазине. И я поехал к ней на Ярославское шоссе (тогда еще у меня оставалась машина). Посидели, поговорили.

– Что ты такой замороченный? – спросила она.

– Я ушел от Люси.

– Ты ушел? – изумленно спросила Наташа и открыла дверцу шкафа, достав бутылку хорошего коньяка. – Давай по рюмочке. Все будет хорошо.

Выпили. Поговорили. Я купил у нее в магазине продукты и поехал домой. И тут вдруг во мне шевельнулось какое-то давным-давно забытое чувство. Где-то так глубоко, так далеко… как нежное облако, как свежий ветерок. И с этим чувством я уехал.

Опять позвонила Люся. Сегодня я не понимаю, зачем надо было звонить? Ну, разошлись, ну, ведь все ясно, исчерпаны отношения. Опять нервозный разговор.

– Уезжай в свой Израиль, ты давно уже туда намылился…

Я не понимал, при чем тут Израиль? Я никуда не собирался уезжать! У меня внутри все разрывается. Думаю, сейчас сяду за руль и полечу туда, в Трехпрудный, и… Что и…? И ничего. Успокойся, Костя!

Я начинал успокаиваться. Мой хороший друг, прекрасный баянист, знаток русской народный музыки Коля Тищенко предложил собрать ансамбль, найти солистку и уехать в Европу работать в ресторане. Это было очень хорошее предложение. И началось. Музыканты нашлись, солистка тоже. Начали репетировать у меня дома. Все складывалось удачно. Уже близились просмотры и подготовка к отъезду.

Но тут появился Марик. После гастролей в Израиле они с Яной приезжали к нам в гости. Даже останавливались в нашей новой квартире – тогда Леля была отправлена к Маше. Мы провели прекрасные 10 дней, гуляли по Москве, по Красной площади. Они были в восторге! Только Марик очень боялся, что люди на улицах вдруг поймут, что он еврей, обзовут его «жидом пархатым» и, может быть, даже побьют. Я со смехом пытался ему объяснить, что такого и быть не может. Москва прекрасный город, добрый (это был 1990 год), и, даже если ты наденешь кипу (еврейский головной убор), на тебя никто внимания не обратит.

– Даже если я пройду по Красной площади в кипе? – со страхом спросил Марик.

– Даже на Красной площади! – уверенно ответил я.

– Поехали! – выкрикнул смелый Марик.

И мы поехали. А с нами был еще брат Яны, который служил в спецназе.

– Если что, ты рядом! – приказал ему Марик.

И, гуляя по прекрасной, Красной площади в кипе, он загнанно оглядывался, искал злые взгляды, но… Никто, ни один человек на площади не обратил на него внимания. Я думаю, что из всех мероприятий, которые мы устроили Яне и Марику, это было самое главное. Он был счастлив, горд и спокоен. И вся антисемитская пропаганда, которой Марик наслушался, провалилась. На его кипу никто даже не посмотрел. Яна же любовалась Москвой, она всегда красиво одевалась, а наряды у нее были самые лучшие, модные и дорогие.

Кстати, когда они уезжали, Яна оставила в подарок Люсе целый чемодан брендовых, настоящих модных вещей. И в фильме «Моя морячка» Люся снималась в костюмах Яны Брикнер-Брусиловской, замечательного человека, доброго, щедрого, умного, с фантастическим чувством юмора. (А в титрах «Моей морячки» было написано: «Костюмы из личной коллекции Л. Гурченко»).

Так вот, в это самое трудное для меня время позвонил из Израиля Марик и предложил мне бизнес. Надо было ездить по книжным ярмаркам и магазинам и покупать книги, которые востребованы в Израиле, и отсылать по почте ему в Хайфу. У него был свой магазин книг и видеотека. Ну вот, наконец, есть дело. Марик платил мне 1000 долларов в месяц. Приезжая в Москву, он привозил деньги, торжественно вручал их, а за два дня до отъезда начинал меня уговаривать опять купить на них книги и отослать, а за это обещал премию.

Я, конечно, уступал. Хотя жил очень скромно. Спасали рейды «таксиста» Кости от метро и обратно. Марик привозил мне много красивой одежды, он был большой модник, а однажды привез очень дорогой двухкассетник и много всяких мелочей в дом. У меня почти каждый день были репетиции, подготовка к полугодичной поездке в Голландию для работы в ресторане. Марик как-то раз сказал мне: «Слава богу, что вы разошлись с Люсей. А то бы вообще поубивали друг друга». Оказывается, он еще на гастролях в Израиле почувствовал напряженность в наших отношениях.

И вдруг в один прекрасный день звонок. Скажу честно, в этом круговороте я уже начал немного успокаиваться, почувствовал свою нужность, занимался любимым делом, музыкой, и еще очень выручали приезды Марика.

52

– Это я. У меня так нога болит сломанная. Еле хожу, – и никакой злобы, крика…

И я, как зомбированный, говорю:

– Сейчас приеду.

– Нет, подожди, через час перезвоню и скажу точно.

– Почему через час?

И тут меня осенило. Люся хочет приехать сама, сюрпризом. И чтобы я не знал когда. Посмотреть, а может быть, у меня кто-то есть, или я спился, валяюсь пьяный, или еще что-то… Я почему-то спрятал двухкассетник и снял с себя рубашки Марика (это была отрыжка жизни с Люсей, когда каждый последующий шаг надо было обдумывать). И что вы думаете? Ровно через час звонок в дверь. Открываю. Стоит Люся. Заходит. Осматривает квартиру. Все тихо, чисто, никого нет.

– Ты один? – спрашивает.

– Ну ты же видишь, конечно, – отвечаю.

Села. Смотрим друг на друга. Рассказала про больную ногу. А потом тихо сказала: «Поехали домой…» Я как под гипнозом. Понимаю, что ехать нельзя, не надо опять бросать музыкантов, бросать Марика. Понимаю, что уже ничего не может измениться… Но… как в тумане поднимаюсь, одеваюсь и иду к двери.

– Возьми с собой самое нужное… остальное потом привезем.

И мы пошли вниз, молча, не глядя друг другу в глаза. Люся села в свою машину, я в свою. Поехали. Ехали долго, я видел, что Люся очень внимательно следит, чтобы я не отстал.

И вот опять Трехпрудный переулок. Квартира, где много чего было сделано моими руками, это мелочи, но я смотрю, и становится как-то грустно. Я не могу описать своего состояния на тот период. Вроде бы и вернулся, но внутри какая-то тревога, страх, не пойму перед чем. Наверное, перед завтрашним днем. Именно перед завтрашним. Заметил в доме изменения: новая аппаратура для прослушивания музыки и еще какая-то бытовая техника. Люся достаточно любезная, но чувствую: ее что-то внутри раздирает, то ли жажда выяснить отношения, то ли разобраться, как жить дальше.

Первое время разборок было немного. Где-то по два раза в неделю. В основном выяснялось, что я делал эти несколько месяцев, собирался ли уехать и был ли у меня кто-нибудь… С большим трудом каждый раз повторял я одно и то же. В это время съемки «Сексказки» заканчивались, впереди не было никаких работ и… вдруг звонок!

Приглашают на гастроли в США. Интересный маршрут, неплохой гонорар, в конце лета. Все устраивает. Начались переговоры. Прошел уже месяц, как вернулся из Люблино. Конечно, я понял, что есть свой родной дом. Мне там было спокойно, безмятежно и, главное, свободно. Но с Люсей все равно отношения были натянутые, в любой момент без видимых причин могла разразиться ссора. Она очень переживала, злилась, что я ушел, что она за мной приехала, а не я приполз к ней. Она всегда уходила первая, а тут Костя ушел! Я так резко говорю про те месяцы, потому что всем своим видом Люся показывала, что я ее предал. И все мои ответы не принимались.

За месяц мы срочно продали мою машину («зачем нам две машины, все равно мне на съемки присылают»). Потом продали два синтезатора, у нас было три («зачем нам три синтезатора, ведь теперь ты будешь играть мне на одном»), и весь комплект прекрасной аппаратуры для концертов: шесть больших колонок, пульт, два усилителя и т. д. Все. Назад дороги нет. Только теперь я понимаю, что это было сделано для того, чтобы меня «обезглавить», лишить главного. Музыки. Только с Людмилой Марковной! Самому – дороги нет! И сам не пойму, почему я так легко с этим смирился. Вот и подошло время вылета. Визы готовы, нам дают сопровождающего (без него нельзя), берем с собой синтезатор, микрофон и еще кое-какие электронные «примочки». Вечером перед вылетом опять был неприятный разговор, а вылет в 7 утра, в Шереметьево надо быть очень рано. У нас был кофр (специальный чемодан для инструмента) нестандартного размера и очень тяжелый. Еле дотянул его до машины. Приезжаем в Шереметьево. Сопровождающий заказал депутатский зал (сейчас ВИП). Идем, и вдруг мне на шею бросается женщина:

– Костя, дорогой, это ты??? Сколько лет прошло! Как я рада тебя видеть! Ты меня узнаешь? Я Ольга!

Я посмотрел на Люсино лицо и понял: мне конец. Она побелела.

Женщина поворачивается к Люсе и радостно кричит:

– Здравствуйте! Представляете, мы не виделись с 1967 года! Мы учились вместе!

– Где? – холодно спрашивает Люся.

– В Институте культуры, на Левобережной.

– Понятно. Что-то я не помню, что ты учился в Институте культуры.

– Так это было в 1967 году! – выкрикнул я.

Но Люся уже пошла в депутатский зал. Мы поговорили с Ольгой, вспомнили те прекрасные времена, и тут она мне сообщила, что провожает своего друга, который везет Гурченко в Америку! У меня аж скулы свело. Она Люсю не узнала! Я быстро объяснил изумленной Ольге, кто я, с кем я и куда лечу, и быстро пошел за Люсей. Она уже сидела в зале. И я с грустью понял, что все гастроли пройдут под флагом моей встречи с Ольгой.

А в действительности дело было так. Мы вместе поступали в Институт культуры. И около года я ходил на подготовительные курсы, где познакомился с Ольгой. Это была очень красивая девушка. И конечно, я был в нее влюблен! Она была моя первая любовь… Но ведь это было в 1967 году!

Зайдя в зал, я увидел сидящую Люсю белого цвета. На меня она даже глаз не подняла. Рядом сидела известная женщина-космонавт. Уже подходя, я почувствовал неладное. Люся нервно сняла серьги, которые я привез из Лаоса (сапфиры с бриллиантами) и швырнула их на пол. Она очень любила эти серьги и всем говорила, что их я привез ей из Лаоса. Все сидящие в зале затихли. Думаю, что не весь народ, сидящий в зале, узнал народную артистку. Я начал искать на полу эти серьги, наконец, нашел.

– Так вот с кем ты провел эти месяцы! Теперь я все увидела своими глазами! – тихо сказала Люся, не поднимая глаз.

Я пытался объяснить, что это был 1967 год, а сейчас она жена нашего сопровождающего! Бесполезно. А когда пришел Анатолий (так звали сопровождающего), Люся его долго пытала, кто эта женщина и кем ему приходится. И даже во время гастролей иногда она снова начинала допрос Анатолия. Он вежливо закрывал эту тему, но Люся не удовлетворялась его ответами. Она безрезультатно и довольно бестактно подводила его к своим домыслам, а я сгорал со стыда. На все вопросы Толя ей ответил, но еще не раз, уже во время гастролей, Люся пыталась с ним говорить на эту тему. Но он вежливо останавливал ее. 10 часов полета «морально», да и физически были очень тяжелыми, а тема для разговора у нас с Люсей была одна: роковая встреча в аэропорту.

Но вот мы приземлились, началась предгастрольная лихорадка, нас очень хорошо встретили, отвезли в гостиницу. Стало немножко легче. Надо сказать, что настроение у Люси менялось мгновенно, и иногда я даже надеялся, что наши отношения идут на поправку. Но это было глубокое заблуждение. В ней сидела та обида, про которую я уже рассказывал. «Как ты мог? Как ты мог уйти?!» День-два мы еще могли нормально общаться, а потом все начиналось сначала. Я превращался в комок нервов, еле сдерживал себя, да и Люся вела себя очень нервозно. Например, когда мы бывали в магазинах, а в Америке очень хорошие магазины, Люся была совершенно другим человеком, шутила, покупала много одежды, подарки, но стоило вернуться и остаться нам одним, опять начинался все тот же диалог.

Концерты проходили очень хорошо, при полных залах. С нами была сопровождающая из богатейшей американской компании «AMERICAN EXPRESS». Звали ее Марина – очень милая, вежливая женщина, из харбинской эмиграции, доброжелательная и умная. Она быстро нашла с Люсей общий язык, и мне от этого стало полегче. Марина видела, как триумфально проходили концерты и не раз пыталась разговорить меня, как бы Люсю раскрутить на еще более высокий уровень, а не только на концерты для эмиграции. «На твоей Люсе можно делать огромные деньги, а не ездить по эмиграции! – убеждала меня она. – Думай, думай, что делать! Придумывай!»

53

И я начал придумывать. Причем Люся даже не предполагала, чем занята моя голова. Она совершенно не замечала моего состояния. Бывало, что даже на сольном концерте она вообще могла забыть, что я играл ей половину вечера, и даже не представить публике!

Сначала мне пришло в голову сделать Люсино шоу в Америке, в каком-нибудь престижном зале, например в Радио-сити. С оркестром, балетом, антуражем… А в Москве сделать концерт Ширли Маклейн, тоже с оркестром, балетом и антуражем… (Люся считала, что они с Ширли во всем очень похожи, даже внешне). В то время между нашими странами были довольно теплые отношения, и такое мероприятие вполне имело право на жизнь. А еще придумал провести такую рекламную кампанию, чтобы концерты прошли в один и тот же день, в одно и то же время! А потом собрать актрис вместе и дать совместное шоу, например, в Париже! С шикарным оркестром, балетом и антуражем! Наутро я, захлебываясь, рассказал мою идею Марине. Она довольно сдержанно меня похвалила, попросила коротко написать на бумаге и поставить свою подпись. Я все выполнил. В этот же день после концерта в Лос-Анджелесе я рассказал о своей идее Люсе. Она выслушала и спокойно сказала: «А зачем тебе это надо?» – но в ее голосе я почувствовал интерес, и главное, это было сказано спокойно.

Да не мне, а ТЕБЕ это надо!

И больше эта тема не поднималась. Но уже в гостинице мои «сумасшедшие» идеи получили более мощное развитие. Я уже пошел дальше. Это был сценарий для фильма.

… В довоенные времена в советском городе «Н» рождаются две сестры. Обе любят петь, танцевать… На всех праздниках они в первых рядах… И вдруг – война. 1941 год. Оккупация. И эта страшная война их разлучает. Одна попадает в Америку, вторая остается в СССР. На разных концах земного шара растут две будущие актрисы. И параллельно показаны две жизни – нашей актрисы и американской звезды (тут было рассказано много разных интересных и комедийных ситуаций у нас и у них: образ жизни, материальное благосостояние и многое другое, что отличает нас от них). И скоро обе становятся известными актрисами, а их фильмы попадают на международные кинофестивали… И вдруг! Советский и американский фильмы встречаются в Каннах. А обе актрисы выдвигаются на главный приз за лучшую женскую роль. После долгих дебатов жюри присуждает приз и нашей, и американке! На вручение приза выходит американская актриса (Ширли Маклейн) и благодарит режиссера, группу, своих родителей, на глазах слезинка счастья. Овация зала! С другой стороны сцены выходит советская актриса (Людмила Гурченко) и при полной тишине огромного зала тихо поет:

Майскими короткими ночами

Отгремев, закончились бои.

Где же вы теперь, друзья-однополчане,

Боевые спутники мои…

Зал аплодирует, а американка подходит и с удивлением спрашивает нашу, откуда она (американка) могла слышать эту песню? У них, прямо на цене, при многотысячном, полном зале завязывается разговор, они смотрят друг на друга безумными глазами, у них текут слезы, зал ничего не может понять… И вдруг одна с надрывом, сквозь слезы, говорит:

– Представляете! Она моя сестра! Родная! Мы после войны потерялись и не знали о существовании друг друга! Я была уверена, что она погибла! Нас разлучила война! Мы – СЕСТРЫ! – И, обнявшись, они молча стоят, глядя друг другу в глаза. Зал стоя неистовствует!

Конец фильма. Там еще было много тонкостей, интересных эпизодов из актерской жизни в СССР. Я все это утром, снова захлебываясь, рассказал Марине. Потом мы, уже вместе с Мариной, рассказали это Люсе. Реакция была сильная. «Это что, ты сам все придумал?» – сказала она с некоторым ехидством и со скрытым интересом, мол, неужели ты на это способен? И больше она, по крайней мере со мной, на эту тему не говорила. Может быть, с Мариной и обсуждала, но со мной нет. И Марина тоже попросила меня написать этот сценарий для нее.

Но гастроли в США подходили к концу. Нам надо было перелетать в Канаду на три концерта в Торонто, а потом в Москву.

И вот мы приземляемся в Торонто. Выгружаемся, подходим к пограничному контролю, сдаем паспорта… И тут офицер погранслужбы с удивлением спрашивает:

– А визы-то где? У вас только американские, канадских нет – и, пролистав все паспорта, возвращает нам документы.

Мы стоим в растерянности. Особенно представитель Минкульта. Он побелел. Все билеты проданы, залы полные, Канада ждет Гурченко, а о визах никто и не подумал. Забыли. Наш директор пытается договориться с пограничником, но это бессмысленная трата времени. Тогда к пограничнику идем мы с Люсей. Правда, она с утра не очень похожа на звезду СССР. И я начинаю ему объяснять, что мы артисты, что все билеты проданы, и еще многое ему наговорил. Обещаю, что к нашему обратному выезду мы будем с визами. А иначе пусть нас сажают в тюрьму, не выпускают и так далее. Он ушел, с кем-то поговорил, показал кому-то на нас и нашу группу. Потом подозвал меня и говорит, что нас он пропустит, а директора нет.

Пусть летит в Москву или Нью-Йорк и прилетает с нашими визами в Торонто, иначе нас ждет огромный штраф и наказание. И, что бы вы думали, он нас пропускает! Не веря своему везению, мы выходим, получаем чемоданы, инструменты и оказываемся в Канаде. Встречающие радостно бросаются к нам, волнуясь, почему мы так долго! Как только я все им рассказал, они ужаснулись! А где же он возьмет визы?

– Возьмет! – уверенно и язвительно сказала Люся! – Вот увидите, приедет с новыми паспортами!

И мы поехали в гостиницу. Разместились. Завтра концерт, а сегодня свободный день. Погода была хорошая, мы погуляли по Торонто, но все время свербила мысль: что будет? А вдруг не получит визы? И что тогда?

– Ну, поживем в Канаде месяцок… особенно ты будешь доволен, – едко сказала мне Люся.

– Конечно, буду доволен! – улыбнулся я. Люсин выстрел оказался холостой. Она надеялась, что я нервно отреагирую на эту фразу. Ан нет. Я спокоен. Я уже не раз парировал такие подначивания – то про Израиль, то про Америку, а теперь и про Канаду. И эти диалоги обязательно заканчивались ссорой. Особенно здесь, в Америке. Да! Мне нравится Америка! Я с малых лет слушал американскую музыку, ночами сидел у радиоприемника и ловил Виллиса Кановера с его программой «Time of Jazz». Я учился джазу на американских исполнителях, а в то время это было запрещено. Я разглядывал у друзей журнал «Америка»… мне все было интересно про эту страну! Что же тут такого, почему это так раздражало Люсю? Ей ведь тоже нравилось американское искусство, кино, актеры, музыка?! А мюзиклы? Она обожала мюзиклы и мечтала сыграть в них. Но меня надо было все время подначивать! И вот прошли три концерта, мы прекрасно пообщались и познакомились с канадской эмиграцией, они действительно очень скучали по русским людям, по общению, по русским песням! Нас везде приглашали в гости, накрывали потрясающие столы, и надо сказать, что Люся никогда не отказывалась от таких поздних посиделок.

И вдруг на последнем концерте появляется директор. Улыбается! И мы понимаем, что все в порядке! После концерта он торжественно выдает нам новые паспорта с канадской визой! Ура! На следующий день мы улетаем в Москву! И опять в самолете мы с Люсей «не пришли к консенсусу»! Иногда я даже не понимал причину смены ее настроения. Никаких возмутительниц спокойствия не было. Я никем не восхищался, никуда не смотрел пристально! И ничего не понимал! Может быть, Люся что-то себе нафантазировала и это вымещалось на мне? Я не спорил с ней, не возражал… Не знаю! Иногда, признаюсь, когда она начинала разговоры о женщинах, которые якобы мне нравились или с которыми я просто общался, я, уже не боясь гнева Люси, говорил гораздо больше и с большим интересом. Мне хотелось отомстить. Именно отомстить! Отомстить за то, чего я не делал и даже не думал об этих «преступлениях». Я даже представлял, как я ухаживаю за какой-нибудь женщиной, дарю ей цветы… иду в ресторан и там отрываюсь! Но – увы! – эти фантазии очень быстро растворялись и оставались, к счастью, только фантазиями.

54

Теперь расскажу небольшую историю, происшедшую в ФРГ. В 1985 году на празднование 40-летия Победы над фашизмом в Москонцерте собиралась группа артистов для выступления в Гамбурге на Всемирном концерте, посвященном этой дате. Артисты съехались отовсюду: из Израиля, США, Италии, Испании, Чехословакии… И все звезды! Невероятно, но весь Гамбург был заклеен черно-белыми афишами с фотографией советского солдата с автоматом ППШ (пистолет-пулемет Шпагина), в обмотках и надписью: «Спасибо советскому солдату за освобождение от фашизма!» Представляете? В Гамбурге! (Я даже привез домой эту афишу.) И вот концерт. От нашей страны был замечательный Иван Суржиков, заслуженный артист РСФСР, с ансамблем. Меня пригласили саккомпанировать ему несколько романсов.

Улетали мы из Москвы 8 мая рано утром. В то время мы работали с концертами с Владимиром Дубовицким. А женой его в то время была Ирина Аллегрова. 7 мая мы должны были поехать к композитору Оскару Фельцману на дачу в Переделкино, чтобы обсудить новую песню для программы «Песня-85». Ирина тоже должна была выбрать песню для этой передачи. Надо сказать, во время работы с Дубовицким Люся всегда, когда ее приглашали на телевидение, рекомендовала Ирину. Люсе очень нравилось, как Ира работает, восхищалась ее профессионализмом, голосом и талантом.

Приезжаем мы все к Фельцману около пяти вечера. Попили чайку – и к роялю. Вот уже шесть, семь, близится к восьми… А у меня самолет в 9 утра. В аэропорту надо быть в 5 утра, чтобы провезти инструменты и аппаратуру. Кроме того, меня назначили руководителем советской делегации! А тут уже и девять часов, чемодан у меня не собран, наверное, все мне звонят с вопросами, когда сбор, что нужно взять с собой, ведь поездка серьезная! А телефоны тогда были только домашние! И я жутко нервничаю! Но все поют, смеются, что-то придумывают. Атмосфера прекрасная… Всё здорово, если бы мне не уезжать. Я раз сказал Люсе, два сказал… Никаких эмоций. В то время, правда, у нас были прекрасные отношения, и она меня успокаивала: «Все успеешь, не нервничай», – но я был как на иголках. И, наконец, около часа ночи они стали собираться. А мне в пять надо быть в Шереметьево! Домой приехали около двух ночи!

Я злой, несобранный, ночью уже, конечно, никто не позвонит. А билеты на самолет у меня! Я с Люсей не разговариваю, а она спокойно уходит спать. Половина пятого начали звонить члены нашей группы, за мной заехал музыкант на машине, и мы отправились в аэропорт. Меня всего трясло. Внутри кипела страшная обида: ну как же так, ведь видит же, как я нервничаю, и ноль эмоций! Да и не только нервничаю, а просто не успеваю! Слава богу, не опоздали, багаж сдали, сели в самолет. Но не могу успокоиться. Летели немецкой авиакомпанией «Люфтганза», мы с музыкантами выпили (бесплатно разносили маленькие бутылочки со спиртным), я немножко успокоился и всем ребятам рассказал про свою обиду, они понимающе кивали… Короче, мы выпили тогда много маленьких бутылочек, мои коллеги их прозвали «веселые ребята».

И вот мы в Гамбурге. Торжественная встреча Победителей, да-да, именно Победителей! К нашей делегации было особенное отношение, уважение. Победители! Сразу повезли в театр, где состоится концерт. Там уже шли репетиции, установка звука, света. Нам тут же дали «зеленую улицу». Отрепетировали. Все хорошо. Я отошел в сторону, к роялю, стоящему за кулисами. Присел. Стал наигрывать бразильские босановы… И тут подходит женщина лет 30 и спрашивает, могу ли я саккомпанировать на концерте квартету итальянских певиц. У них пианист не смог прилететь. Я с большим удовольствием согласился. И ко мне на репетицию пришли четыре девушки… одна лучше другой, и солистка Мария. Конечно, даже если бы они просто прошли мимо меня, никакая сила не смогла бы остановить мой восторженный взгляд. Я проводил их этим взглядом, мы познакомились, порепетировали, и я остался за роялем. Ко мне подошла Мария и попросила сыграть одну песню, потом другую, потом самбу – и понеслось. Мы сидели у рояля часа три. Но надо было готовиться к спектаклю.

– Встретимся на концерте, – сказала Мария.

А вот и концерт. Наш Иван Суржиков прошел триумфально! Его четыре раза вызывали на бис! Он спел под мой аккомпанемент романсы. И опять публика скандирует «ВА-НЯ, ВА-НЯ, ВА-НЯ»! И тогда он а капелла спел «Вечерний звон». Один. Без музыки. Что тут началось! А через три номера был мой выход с итальянками. Они тоже прекрасно спели, их прекрасно приняли! После концерта устроили очень хороший фуршет, и тут подходит Мария и приглашает весь наш ансамбль в ресторан с прекрасной музыкой! У нас шоковое состояние! Денег – копейки. По инструкции в рестораны нам ходить нельзя. Знакомиться с иностранцами – нельзя! Принимать подарки – нельзя! Но с руководителем нашей делегации – можно! Ребята меня упросили (как будто бы я был против), и мы, приодевшись, спустились в холл гостиницы ровно в 12 ночи.

Квартет нас уже ждал, а они все приехали на своих машинах, «разобрали» нас, и мы укатили. Ресторан был красивый, все нам было в новинку, и еда, и люди, и то, что нас пригласили, да еще такие красавицы. За столиком мы весело щебетали на всех языках, а потом Мария говорит: «Пойдем споем!» – и я пошел. Сел за рояль, она запела, это было божественно! Ресторан притих. Мы спели несколько песен. Просят еще. Спели «Бразилию». Просят еще. Закончили петь часам к трем ночи. Мои ребята уже заволновались, поздно, наш Иван Суржиков, наверное, волнуется, и мы стали собираться. Перед самым уходом ко мне подошла Мария: «Как же это было прекрасно! Спасибо тебе!» И посмотрела на меня так, что я чуть не задохнулся. Мы грустно ушли. А девушки остались продолжать веселиться. Шли пешком, оказалось, что отель недалеко. В гостинице еще долго обсуждали наш поход, ребята подшучивали надо мной, уверяя, что Мария с удовольствием попела бы еще…

А утром стук в дверь.

– Мы уезжаем. Спуститесь, пожалуйста, проводите нас, – сказала Мария.

Мы спустились. Мальчики стоят печальные. Вроде знакомы один день, а расставаться грустно. И вдруг Мария подходит ко мне и, глядя прямо в глаза, говорит:

– Поехали со мной! Поехали в Италию! Мы с тобой прекрасно можем работать вдвоем, мы чувствуем друг друга. А там и оркестр соберем! Поехали!

Мне 36 лет. Я был настолько ошарашен этим предложением, даже не могу объяснить, что происходило у меня в душе. И дело вовсе не в чувствах, которые еще не проснулись, а в этом бурном порыве красавицы Марии!

– Поехали!

– Не могу! – тихо ответил я.

– Тогда прощай! – бросила она и быстро села в машину, где уже ее ждали партнерши, и рванула с места так, что мы оказались в облаке пыли. Вот и все.

В самолете в Гамбург меня угнетала несправедливость Люси по отношению ко мне. Ну почему так? Когда мне улетать и все так серьезно, великий праздник, да еще в ФРГ, я не готов, прошу: «Поехали, пожалуйста, поехали домой!» – Люся отмахнулась как от назойливой мухи: «Успеешь!» – и все. А когда прилетел, ничего не произошло, всего три слова: «Поехали со мной», как в песне у О. Фельцмана, которую репетировала Люся в ночь моего отъезда: «Три слова будто три огня…»

Когда я приехал домой, Люся, как ни в чем не бывало расспрашивала меня, интересовалась концертом, но расспросы были очень дотошные, что меня насторожило, потому что если она что-нибудь себе нафантазирует, то считает, что так оно и было! Но пролетали дни недели, месяцы, годы, а я иногда вспоминаю улицу и столб пыли от бешеного старта машины с итальянскими номерами…

55

Но вернемся в 1991 год. Из Канады мы летели долго, с посадкой в Гандере на Ньюфаундленде (Канада). Прилетев в Москву, Люся молча прошла через депутатский зал, а мы с директором встали в очередь с кучей багажа и аппаратуры. Наконец часа через три мы прошли все контроли и досмотры и еле-еле вывезли весь багаж на улицу. Директор вежливо распрощался со мной, поблагодарил «за службу», передал пламенный привет Людмиле Марковне и умчался на встречающей его машине. А я остался на стоянке с кучей чемоданов и тремя ящиками аппаратуры! Ужас! Очень долго упрашивал таксистов и, наконец, на двух машинах я уехал. Про себя я понял, что Люся решила в очередной раз меня унизить и бросила одного с тонной груза. Знай, мол, свое место! Дома она встретила меня холодно:

– Что же ты так долго? Небось директора его пассия встречала, и ты решил с ней еще поворковать? Смотри, тебя не было около пяти часов! – и, повернувшись, ушла в другую комнату. Я даже не знал, что ответить, и промолчал, задохнувшись от негодования и обиды. Через какое-то время Люся появилась, посмотрела на меня и предложила распаковывать чемоданы. Как ни в чем не бывало! А вещей было очень много! И новых, купленных в Америке, и тех, что брали из Москвы. И вроде атмосфера улучшилась, вместе поужинали… И начался новый, самый тяжелый этап нашей совместной, если можно так сказать, жизни.

Заканчивались съемки «Сексказки». Скоро премьера. Концертов у нас с Люсей нет. Да и я уже ни с кем не работаю. Пытаюсь найти солиста, заметьте, не солистку, но уже начинает меняться время, шоу-бизнес переходит в другое измерение. Если раньше публика ходила на концерты и терпеливо высиживала двухчасовой концерт, где не было таких кассовых звезд, как сегодня, но концерт был интересный, с участием артистов разных жанров: фокусников, акробатов, юмористов – и публика всегда оставалась довольна, то в начале 90-х уже начиналось время сольных концертов кассовых артистов-звезд. В общем, я без работы. А в 40 лет, когда ты полон энтузиазма и рвешься на сцену, без работы очень плохо.

И вдруг Люся говорит мне, что хочет поехать в Севастополь на машине и заодно дать там пару концертов. Я тут же связался с Севастополем, и предложение с радостью приняли. И вот мы собираемся на машине в Крым, с концертами. Не могу сказать, что отношения наши улучшились, но какие-то изменения произошли. Люся стала еще более равнодушной, и тем самым ссор стало меньше. Но регулярно мне вспоминались те несколько месяцев, когда мы жили раздельно.

– Как ты мог? Как ты мог? – пафосно укоряла меня Люся. – Но я молчал. Бесполезно было что-то объяснять и доказывать. Но я пишу о реальном состоянии наших отношений и, может быть, кто-то заметит в этом мой раздражительный тон или не очень ласковые фразы, но было именно так. А до этого мы хорошо прожили вместе 17 лет, и только в этот последний год съемок «Сексказки» все пошло прахом.

Выезжаем мы в Севастополь. И сразу же начались проблемы. А сидя за рулем, мне было невыносимо в тысячный раз выслушивать обвинения и выяснять отношения. Мое молчание еще больше возмущало Люсю. Впереди две недели и еще несколько концертов.

По дороге мы заехали в Харьков, но там уже не было друзей, одноклассников и лучшей подруги Милы. И мы остановились на ночь тоже у Люсиной подруги, доброй, спокойной, очень милой Любы Рабинович.

Отсутствие Милочки очень расстроило Люсю и, конечно, сильно отразилось на ее настроении. Часа два она молчала, потом припомнила мне Америку, в красках рассказала, как я восхищался, смотрел зачарованными глазами на машины, небоскребы и т. д. И когда мы уже доехали до Севастополя, вероятно, она вспомнила свой первый приезд ко мне в 1973 году и стало еще хуже.

Концерт предполагался через два дня. До этого мы много ездили по окрестностям, познакомились с организатором концертов, директором дома отдыха, который и очень помогал нам в поездках по Крыму, и организовывал экскурсии. Однажды мы поехали в Форос. И, спускаясь по крутой горной дороге, Люся вдруг увидела стоящий на горе храм.

– А давайте заедем в храм? – попросила она.

– Давайте, – ответил наш друг. – Но сейчас, по-моему, пост.

– Ничего, зайдем.

Мы зашли, познакомились с иеромонахом (не помню имя), и вдруг Люся говорит:

– А вы можете нас обвенчать?

Служитель удивленно посмотрел на Люсю и сказал, что сейчас пост, венчаться нельзя, спросил, крещеные ли мы, и еще задал кое-какие вопросы. По всем канонам нам венчаться категорически не позволялось. Но Люся упорно стояла на своем, а священник упорно отказывался. Да и я был некрещеным и категорически возражал. И очень сомневался, что Люся была крещеная, потому что никогда от нее об этом не слышал, да и крестика она и не имела, и не носила. Но она упорно стояла на своем. Священник пытался ей объяснить, что этот обряд не будет иметь никакой силы, станет просто «спектаклем». Да-да, он так это и назвал. И все же Люся его уговорила. Отвела в сторону, тихо что-то нашептала, и он нехотя согласился. И нас обвенчали вопреки всем правилам и религиозным законам. И уже вечером этого дня я, разозлившись сам на себя, что позволил совершить с собой этот обряд, сел в автобус, уехал в город и до ночи бродил по улицам любимого Севастополя. Вспоминал, как мы с родителями отдыхали, ходили к друзьям, смотрели в Любимовке в летнем кинотеатре фильмы, я даже ходил пасти стадо деревенских коров! Это тоже было в Любимовке, на Северной стороне. Там, у моря. Были очень глубокие катакомбы, где находились фашистские укрепрайоны. Под землей даже была железная дорога. В этих катакомбах было очень опасно, потому, что в лабиринте можно было заблудиться и уже никогда оттуда не выйти! Часто приезжали саперы и находили неразорвавшиеся снаряды и разное оружие. Но мы, мальчишки, тогда ничего не боялись.

Но в конце концов мне пришлось вернуться и пойти на перемирие, так как завтра и послезавтра будет два концерта, а там еще пару дней – и домой. Концерты прошли, как всегда, прекрасно, и мы начали собираться обратно. К сожалению, мы почти не разговаривали, а для меня это была самая большая пытка. Лучше накричать и высказать все, что думаешь… А это коварное молчание – просто ужас! Наконец мы собрались и тронулись в длинный обратный путь. И тут с Люсей что-то произошло. Как будто дьявол в нее вселился! То вдруг открывала дверь машины на полном ходу, то требовала остановиться, выходила и шла в никуда – в поле, в лес, куда глаза глядят. Я выполнял все, что она просила. Однажды она открыла окно, сорвала с руки кольца, в том числе и новое обручальное, и вышвырнула в окно. Зачем? Не пойму никогда! Я остановил машину, вышел к обочине, около часа искал выброшенные ею кольца. И все-таки нашел. Все нашел!

– А где обручальное? – вдруг спросила. – Я протягиваю ей кольцо, и она снова швыряет его в поле. Я снова выхожу из машины, нахожу кольцо и уже кладу в карман. Я не рассказываю, какие еще были у Люси «крики души», вероятно, она потихоньку, с «кровью» отрывала себя от меня. Да-да, именно таким тяжелым для нас двоих способом. И вот в таком состоянии и настроении мы доехали до Москвы. Дома все по-прежнему. Нет отношений, нет взаимопонимания, нет работы, бедная Леля мечется между нами, но всегда получает за это грубые замечания. Позже Люся слетала на какие-то творческие встречи (это взамен наших прекрасных концертов-шоу), конечно же, одна, и опять молчание. Но уже должно бы что-то произойти! Так жить нельзя!

И снова вдруг! Люся предлагает нам вместе поехать в Севастополь, в Дом отдыха, директор которого устраивал нам концерты. Сама позвонила ему, договорилась – и мы улетели. Причем это было организовано так быстро, что я не успел опомниться! Не понимал, зачем, только что вернулись, прошло всего полтора месяца, ничего не меняется, по-прежнему мы чужие!

– Может быть, вместе мы все-таки к чему-нибудь все же придем?! – многозначительно объяснила она. А был уже октябрь, погода очень плохая, купаться нельзя. Зачем мы едем? Не понимаю и очень волнуюсь. Уже один вояж в Севастополь мы еле пережили, а тут еще второй, да в октябре. Странно…

Дом отдыха был пуст. Ни одного отдыхающего. Кто же поедет в такое время? Нам дали самый лучший номер. На завтраке, обеде и ужине мы были в зале ОДНИ! И почти все время находились в номере, где пришлось вести бесконечные дискуссии о совместно прожитом времени. С анализом, с воспоминаниями, но только в негативе… С разборами каких-то ситуаций пятнадцатилетней давности… Дождь шел каждый день! Вспоминая сегодня эту ужасную неделю, я вижу серую территорию, постоянный дождь, темнота, ни одного светящегося окна, ни одного горящего фонаря. И мы двое, порой в слезах, непонятно зачем и для чего выясняем отношения и незаметно подводим итог. И вот тут я понял, что это финал. Финал 19-летней жизни с Люсей Гурченко. Грустный, трагический и несправедливый. Я ни в коем случае не хочу сказать, что я покорно выслушивал все, что мне говорила Люся, молчал или кивал. Я тоже был резок и груб. Но тогда я слышал в ответ, что вот оно, мое истинное лицо!

В Москву мы вернулись почти чужими. И вдруг звонок!

– Здравстуйте! Это Марина из США. Помните? Я проводила ваше турне по Америке (а теперь уже ко всем звонкам подходила Люся. Я уже к телефону не подходил). Могу я с вами встретиться?

И, конечно, Люся с удовольствием приглашает Марину в гости. Готовится вкусная еда, и через день Марина у нас. Как всегда, веселая, оптимистичная, остроумная, цветущая! И мы никак не показываем наши умирающие отношения.

56

Немного поговорив ни о чем, Марина вынимает из портфеля пачки бумаг и начинает рассказывать:

– Значит, так, первое. Я открыла СП (совместное предприятие) с Америкой для того, чтобы мы могли заработать денег на фильм.

– Какой фильм? – раздраженно спрашивает Люся.

– Подожди. Все по порядку. Сначала СП. Костя – генеральный директор. Далее. Мы устраиваем в Воронеже конкурс красоты, я знакома с мэром Воронежа, Костя – председатель жюри (тут мне чуть плохо не стало), всех девчонок переводим в США на работу, у меня знакомый директор модельного бюро, и вот уже первая крупная сумма у нас. (Люся пытается встрять, но Марина ей не дает.) Сценарий, который Костя придумал, я зафиксировала в Бюро по авторским правам. И уже говорила с режиссером М. Скорсезе. (Тут меня уже бросило в жар. Столько должностей – и везде Костя!) С Ширли Маклейн пока встретиться не получается. Но я добьюсь. Далее. Я сняла офис в гостинице «Националь», где будет располагаться наша компания. Там будет работать Костя. И главное… и тут Люся ее резко перебивает:

– Какой конкурс? Какой «Националь»? Это что же, Костя будет бл. й отбирать? И по какому праву ты зарегистрировала этот непонятный сценарий? Кто тебе дал право?

– Так мы же в Нью-Йорке все оговорили, а сценарий же Костя придумал, – побледнев, тихо выдавила из себя Марина.

– Значит, так, – отрезала Люся, – Костя – мой муж. Музыкант, а не сценарист и директор и уж точно не «отбиратель» бл…й! Он мой аккомпаниатор, и не более! Ты поняла? Я народная артистка СССР, и в вашей сраной Америке не собираюсь чем-то заниматься. Здесь мой народ, который меня любит, и я буду ему служить! Поняла?!

Красиво сказала, подумал я. Люся это умела. А Марина какое-то время смотрела ей в глаза, потом мне в глаза, а потом, собрав в кучку все бумаги, повернулась к Люсе и резко сказала: «Люся, ты – CRAZY!» И быстро, не оборачиваясь, вышла из квартиры.

«Тоже мне директор, сценарист, председатель жюри…» – говорила сама с собой Люся.

А назавтра я собрал свои документы и навсегда ушел из квартиры в Трехпрудном переулке. Ушел без семьи, без средств к существованию, без машины, без работы, без квартиры, без инструментов. И теперь с глупой гордостью всегда говорю, что ничего не остался должен, ничего не делил, не просил и не требовал. А ведь нажито было ох как много! А позже уже всего достигал сам, со своей новой семьей, без «здравствуйте, это муж…». Вот так грустно и обидно закончилась моя 19-летняя история любви с народной артисткой СССР Людмилой Марковной Гурченко.

Глава пятнадцатая

После Люси

Но это еще не конец истории. В прошлый «весенний» уход Люся сама собрала мои вещи, инструменты, и я уехал на машине. А сейчас у меня был только целлофановый пакет с документами. И я пошел к себе домой в Люблино. К своему роялю… Родители тут же уехали в свое село Петино, чтобы я побыл один. Я сам их об этом попросил. Мне надо было понять, как жить дальше. На что жить? В свой Москонцерт я уже не пойду. Там все чужие, да и шоу-бизнес в корне менялся.

Просидев несколько дней дома, я позвонил тому же Коле Тищенко, авось получится уехать куда-то подальше и поработать в ресторанах… Но Коля был за границей. И тут я решился позвонить Наталье Максимовне. Она спокойно выслушала меня и пригласила приехать в магазин. Мы долго сидели у нее в кабинете, пили чай с пирожными, потом настал вечер, и я понимал, что Наталье пора домой. И она не знала, что я теперь без машины. Мы вышли, она оглянулась.

– Ты без машины? – спросила она.

– Да, – ответил я. А погода была мерзкая, ветер с мелким дождем.

– Давай прогуляемся, а то я весь день в помещении, хоть немного подышу воздухом, – сказала она весело. Неплохая прогулка в такую погоду. И я почувствовал, что Наташа поняла, что я не могу ее подвезти на такси. Мы прошли километра два, и она предлагает мне: «Давай на автобусе, я же тут рядом живу, пару остановок». Мы едем на автобусе, провожаю ее до дома. Перед тем как зайти в подъезд, Наташа на минутку остановилась и, оглянувшись, пристально посмотрела на меня. И зашла в подъезд. И опять тот золотой лучик осветил во мне те давно забытые волнующие чувства…

И я остался один. Прошло еще несколько пустых дней. Я отгонял от себя мысли, которые не отпускали мой мозг ни на секунду. Но никак не получалось. Мне казалось, что Люся опять приедет и я тупо пойду за ней. На этот раз я уже этого не хотел. Но даже звонков пока не было. Потом я уехал на несколько дней к родителям в деревню за 250 км. Побыл с ними. Немного стало легче. Но почему-то меня тянуло позвонить Наташе и еще раз проводить ее домой. А в душе поднималась паника. Я вернулся домой. Позвонил Наташе. Проводил ее раз, проводил два. Родители помогли мне материально. Мы стали чаще встречаться. (Много лет спустя, я узнал от Анатолия Эйрамджана, он это даже в своей книге написал, что за мной, а точнее за нами, была установлена слежка. Люся наняла детективов, они следили за каждым нашим шагом и фотографировали.)

Иногда я перезванивался со своими коллегами, рассказывал, как живу, они пытались помочь мне найти работу, но безрезультатно. И однажды мой коллега, пианист Миша Орлович, сделал мне предложение купить у него машину!

– Костя, я продаю «Жигули», шестерку. Знаю, что тебе сейчас тяжело, не до покупки машины. Завтра поедем оформим, а когда сможешь, отдашь деньги, 1000 долларов.

Я настолько был ошарашен этим предложением, что обнял его и сказал, что стольник у меня есть, могу отдать. И мы поехали в ГАИ, оформили на меня (никаких доверенностей), и вот я еду к Наташе. На СВОЕЙ машине. Уже конец ноября, холод, а в машине тепло, играет музыка, работают стеклоочистители! Я не верю! Все еще не верю! Подъезжаю к магазину. Жду. Выходит Наташа, кутаясь в теплое пальто, шарф, и, ежась, ищет, где же Костя спрятался от холода? И тут я громко сигналю! Она поворачивается и, улыбаясь, идет к машине.

– Откуда? – удивленно спросила.

– Миша Орлович продал в долг! – с гордостью говорю. – МОЯ!

И мы поехали. Я никогда, дорогой Миша, тебе не забуду твоего дружеского поступка. Однажды, через много лет, я стал искать Мишу, узнал, что он в Германии, нашел его. Позвонил. Вспомнил, как он продал мне машину. А Миша говорит: «Да ты что, Костя! Я уже забыл про это».

– А я помню. И никогда этого не забуду.

Наши отношения с Наташей перерастали в более близкие, мы стали чаще встречаться. Перед самым Новым 1992 годом я пригласил Наташу домой, чтобы познакомить с родителями. И с этого дня Наташа стала для них родной. Она познакомила меня со своими друзьями, по их рекомендации я несколько лет работал в казино «Арбат», один играл на синтезаторе спокойную музыку. Позже мы стали работать уже вдвоем с Виталием Барышниковым. У нас получился такой «пиано-бар». У Наташи росла дочка Лена, которая меня приняла, и по сей день у нас с ней прекрасные отношения. Однажды мой друг, музыкант Сережа Щербаков, пригласил поехать в Дубай. Оттуда, сказал он, можно привезти товар «челноком» и заработать хорошие деньги. И мы поехали. После этой поездки в течение нескольких лет я ездил в Дубай. Не уверен, что мы заработали много денег. Но времяпрепровождение там было великолепным. Мы обрели много новых знакомых, которые помогали нам начать новую жизнь. Спасибо им. Мне пришлось осваивать еще много профессий. Но рядом уже была Наташа. Она привнесла в мою жизнь спокойствие, уверенность в себе (которая была напрочь уничтожена), отсутствие злости, недоверия, ревности, с Наташей было невозможно поругаться. И я еще многое познавал с Наташей того, чего был лишен все прошлые годы.

Она работала директором крупного торгового центра, должна была с утра уже быть на работе, а я к 8 вечера уходил в «Арбат». А в два часа ночи она с собакой, таксой Гошей, и всегда с улыбкой встречала меня. В 1994 году у нее был рейдерский захват магазина, у меня тоже оборвалась работа в «Арбате», мы сидели и не знали, как жить… Один знакомый рассказал про чудесную страну Уругвай.

– Давай улетим! – с надеждой предложил я.

– Слетай сам, посмотри.

– А как же родители, Лена?

– Заберем с собой!

И я улетел с одним нашим знакомым. Летели мы с пятью пересадками часов эдак 30! И вот мы за другом конце Земли. Другое небо, другой климат. Все другое. Слава богу, что я мог говорить по-испански! И начались наши поиски контактов, людей… Надо сказать, что там все делалось очень просто! Хотите помещение в аренду под русский мюзик-холл? – Пожалуйста. Хоть завтра! – Хотите магазин? – Хоть сейчас. Только платите. И тут я узнаю, что мой знакомый поехал со мной не «за компанию», а убежал от долга в 800 миллионов! И он стал потихонечку пить, пить, пить… Пропил все деньги и говорит мне: «Уезжай! Не жди меня!» Я пытался его убедить, но он ни за что! И я улетел. А он пропал. Больше я о нем не слышал. Совсем недавно я услышал по телевизору, что в рейтинге самых удобных стран для жизни Уругвай на первом месте!

57

Ну а моя жизнь потихонечку налаживалась. И тут…

Единственным человеком, который про меня не забыл после разрыва с Люсей, был режиссер Толя Эйрамджан. Он довольно быстро нашел меня и тут же предложил писать музыку к его новым фильмам. А фильмы у него были легкие, комедийные, именно то, что любил народ. И это уже была хоть какая-то творческая деятельность.

В тот период, да и позже, во всех интервью, которые давала Люся и в журналах, и на телевидении, я был выставлен очень неприглядно. Не буду цитировать те характеристики, которые она давала мне. А иногда и словами своего тогдашнего мужа, который меня никогда не видел. Однажды, спустя уже лет 7 после нашего расставания, мы сидели с родителями и смотрели программу, посвященную юбилею Эльдара Рязанова. Надо сказать, что он относился ко мне очень тепло. И вот на этой передаче он напомнил Люсе, находившейся там же, в студии, что вот это пианино подарил и привез на прошлый юбилей Костя. Боже мой! Сколько было высказано нелестных и грубых слов обо мне после этой фразы Рязанова! И Эльдар Александрович мягко осадил ее: «Люся, ну так же нельзя говорить! Вы же столько лет прожили вместе в согласии!» Моя мама даже расплакалась. Я тоже давал интервью, но то, что я пишу здесь, никогда не звучало с экрана.

Так вот, Толя Эйрамджан однажды приглашает меня к себе в гости и предупреждает, что будет замечательный человек, Толин большой друг, знаток и фанат джазовой музыки и одновременно вице-президент «Крокус Интернешнл» – Иосиф Гриль. Мы приехали с Наташей, входим. В кресле удобно устроившись, сидит обаятельный мужчина, похожий на Марчелло Мастроянни. Он протягивает мне руку, скромно представившись – Иосиф.

Начинается разговор, и я понимаю, что у Иосифа уникальное чувство юмора, прекрасное знание джаза, эрудиция! И мы подружились. Через несколько дней он звонит нам и предлагает приехать к нему в «Крокус». Мы приезжаем, и он говорит: «Вы не против поработать в «Крокусе»? Я знаю, что Наташа была директором большого Торгового дома, директором стола заказов, а теперь будет директором двух обувных магазинов! Согласны?»

А мы в то время жили достаточно тяжело, на один Дубай было трудно прожить. И мы начали работать. Должен сказать, что это было прекрасное время. Мы очень сдружились с замечательной, доброй и красивой семьей Агаларовых (Дочь Иосифа замужем за одним из самых умных, порядочных, сильных, и самодостаточных бизнесменов. Этот человек, Араз Искендерович Агаларов, создал «Империю Крокус», которая по сей день является самой лучшей компанией в нашей стране, да и за рубежом. Все, что создано, создано для людей. Самые лучшие магазины, концертный зал, рестораны, выставочный комплекс. Им построена и функционирует станция метро «Мякинино», чтобы люди удобно добирались в «Крокус», им построен мост в микрорайон «Павшинская пойма», что создало большое удобство для жителей этого района, в общем, все, что нужно народу. А Иосиф и его очаровательная жена Тома, Тамара Федоровна, стали нам самыми близкими друзьями. Он очень нам помогал, приглашал к себе в гости, я бы даже сказал, что он участвовал в нашей жизни. Мы вместе летали в Майами, где Толя Эйрамджан снимал фильм и, конечно, не забыв про меня, предложил написать музыку к фильму. Да и Наташу снял в фильме. Она сыграла «девушку легкого поведения». Иосиф звонил мне каждое утро. Придумывал невероятные розыгрыши, всегда нас звал с собой, куда бы он ни ехал. Вот, например, утром раздается звонок:

– Срочно приезжай ко мне в «Крокус».

– А что случилось? – спрашиваю я в испуге.

– Приезжай быстрее.

Я судорожно одеваюсь, сажусь в машину и лечу к нему. Прихожу. Он сидит в кресле и улыбается: «Хотел с тобой вместе послушать диск Майлза Дэвиса».

Он наливает нам кофе, раскладывает бутерброды с хлебом, колбасой и маслом, и мы слушая, Майлза Дэвиса, мирно завтракаем. И вот так в 1994-м мы прекрасно дружили с замечательной семьей Тамары и Иосифа Грилей. Иосиф ушел из жизни в 2015 году. Но в нашем сердце навсегда осталась память этого необыкновенного человека. Иосиф Евгеньевич Гриль. Помним тебя всегда, дорогой наш Йося!

В 1995 году мы с Наташей поженились, сначала жили в однушке, потом переехали в трешку, прожили там 15 лет. А сейчас живем в отдельном доме. Наташу очень полюбили мои родители, она помогала им, спасала в сложных ситуациях. Она рано потеряла папу и маму, и мои родители стали для нее родными. С ней невозможно поссориться, даже мой, порой вспыльчивый, характер она побеждает своей улыбкой и добротой. Обросли замечательными друзьями.

Когда мы только начинали жить вместе, я узнал много новых житейских ценностей, которые, оказывается, имеют место в совместной жизни. Это и внимание, и доверие, и спокойствие, и очаровательная улыбка каждое утро, и много-много других комфортных, незнакомых мне до этого привычек.

Но мне очень не хочется, чтобы, прочитав эти строки, вы подумали: «Вот, прожил 19 лет с такой звездой, как Гурченко, и еще чем-то был недоволен, подавай ему комфортные отношения и доверие!» Как сказала актриса Талызина в одной из передач, в которой я тоже участвовал, «Купервейс должен был ноги Люсе целовать и ползать перед ней на коленях за то, что она соблаговолила с ним жить!» Вот как! Но ведь Люся тоже соблаговолила со мной жить! И не требовала называть ее по имени-отчеству, прибавляя звание «народная»! И я пишу про последние полгода нашей совместной жизни так, как это было на самом деле. Но ведь до этих «полгода» была жизнь, о которой я пишу с радостью.

Мне бы очень хотелось написать про сегодняшнюю мою жизнь с замечательной Наташей, ее дочерью Леной, которая просто пошла в загс и сменила свою фамилию на Купервейс. И много еще есть, о чем хочется рассказать… Но это будет уже другая книга.

Послесловие

В 2011 году Люся ушла из жизни. Не буду описывать свое состояние, это никому не нужно. С 1992 года она жила с другим мужчиной, в официальном браке, и по всем ее интервью я понимал, что она жила счастливо. Муж был для нее «опорой», «плечом». Везде они были вместе. Но самое прекрасное, счастливое и золотое время, самые грандиозные проекты, фильмы, телевизионные передачи, книга «Мое взрослое детство», которое я три раза перепечатывал на пишущей машинке, международные призы, концертные программы по всему миру произошли в замечательный период с 1973 по 1992 годы. И я горжусь, что все эти годы она была счастлива со мной, что я участвовал и помогал ей в ее повседневной и творческой жизни, аккомпанировал на всех ее выступлениях, делал аранжировки, записывал музыку. Мы вместе учили роли для новых фильмов, репетировали все программы дома. Я присутствовал почти на всех ее киносъемках. И сегодня, слушая песню в ее исполнении или просматривая фильм с ее участием, я с гордостью говорю: «Это играю я!» или «А вот в этом фильме я был с ней рядом на всех съемках!»

Хайфа, Атлит (Израиль) 2018–2019 гг.

Москва. Светлогорочка. 7 июля 2020 г.

Фотопортреты Игоря Гневашева

Самое прекрасное, счастливое и золотое время

Мои родные по папе. Все, кроме моего папы (мальчик крайний справа) сожжены заживо в 1939 году в лагере смерти Треблинка в Польше

Мой папа – Тобяш Давыдович Купервейс

Моя мама – Елена Константиновна Купервейс – со мной годовалым

Армия, г. Владимир, 1969. Люся же считала, что я никогда не служил

Служу в военном оркестре

Учусь на механика-водителя танка

Пробы в кино

Один из многочисленных концертов. 1965–1969

Эстрадный оркестр Эдди Рознера. В центре Людмила Гурченко

Кинопробы

Концерт в Москве с испанским певцом Рафаэлем. Я (за роялем) играю вместе с эстрадным оркестром А. Горбатых

Группа, с которой я и Люся два месяца гастролировали по Казахстану и Киргизии, 1974

Я и Люся. Репетиция роли для фильма Э. Рязанова «Вокзал для двоих»

Я и Люся. Репетиция дома

Звездные фильмы Люси

«Дети Ванюшина», 1973

С Ниной Зорской

«Полеты во сне и наяву», 1983

С Олегом Янковским

«Двадцать дней без войны», 1976

С Юрием Никулиным

Люся и я на съемках фильма «Мама», 1976

Группа «Бенефис». Слева направо на переднем плане: Владимир Виноградов, Борис Пургалин (Пастернак), Евгений Гинзбург, я, Людмила Гурченко, Виктор Шуленин

«Любимая женщина механика Гаврилова», 1981

С Сергеем Шакуровым

«Любовь и голуби», 1984

С Александром Михайловым

«Вокзал для двоих», 1982

С Олегом Басилашвили

Михаил Державин, Люся и я во время записи песни «Моя морячка»

Гастроли Люся очень любила

С Олегом Табаковым

С Григорием Марьямовым, Евгением Леоновым, Георгием Данелией

С Николаем Крючковым на встрече со зрителями

Мы с Люсей в Израиле. Хайфа, 1990

Свадьба Маши и Саши. Я рядом с Ирой Великановой

Вся семья в сборе

Деревня Петино, 250 км от Москвы. Моя мама, я, Леля (мама Люси), папа

У нас дома. Слева направо: я, Люся, ее внук Марк, Людмила и Игорь Гневашевы

Семья Купервейс – Наташа, Лена и я

Content

Константин Купервейс
Людмила Гурченко: Золотые годы

Предисловие

Глава первая До Люси

Глава вторая Знакомство

Глава третья Леля и Маша

Глава четвертая Работа и снова работа

Глава пятая Золотое время

Глава шестая Жизнь продолжается

Глава седьмая Михалков

Глава восьмая Музыка. Ира

Глава девятая Друзья – товарищи

Глава десятая Народная любовь

Глава одиннадцатая Железный характер

Глава двенадцатая Рязанов и Меньшов

Глава тринадцатая Гастроли. Дороги. Первый звоночек

Глава четырнадцатая Уходя, уходи

Глава пятнадцатая После Люси

Послесловие