Наталья Бондарчук

Сергей Бондарчук: лента жизни

Издательство благодарит Игоря Днестрянского за помощь в подготовке книги

В оформлении издания использованы фотографии из фондов Киноконцерна «Мосфильм», РИА Новости и личного архива автора.

© Н.С. Бондарчук, 2020

© В.Ю. Шмыров, послесловие, 2020

© Киноконцерн «Мосфильм», кадры

© из фильмов, 2020

© РИА Новости, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Детство. Белозёрка

Кто ребёнком не вслушивался в пение птиц, не впитывал аромат полей и лесов, не переживал утреннего пробуждения природы, тому потом трудно поведать о мире чувств, жизни сердца и ума.

Сергей Бондарчук

Мой отец родился 25 сентября 1920 года в селе Белозёрка Херсонской области на Украине в семье Бондарчуков – Фёдора Петровича и Татьяны Александровны.

Моего дедушки в это время в доме не было. Он нёс службу в Красной Армии и прислал письмо своей любимой жене. Но пока письмо шло, то в пору было поздравить любимых с Новым годом. К счастью, письмо сохранилось.

С Новым годом, с новым счастьем, с новым здоровьем. Милый мой ангел, с ангелочком. Спешу вас уведомить, что я, слава Богу, жив-здоров, чего и вам желаю от Господа Бога. Скорей спешу уведомить тебя о том, что творится сейчас со мной. Ведь я получил письмо! Главное – это то, что я знаю, как зовут моего Сына!!! О, Боже. Серёжа, Сергей Фёдорович!

Мне очень, очень нравится это имя. Кто его придумал? О, Танюшечка, милая моя детка, ангел мой, молись за меня. Я молюсь за тебя. В казарме тишина. Все спят. Второй этаж. Окна прямо на собор Иоанна Кронштадтского. И всё же я слышу звук колокола, точь-в-точь как в нашем монастыре. Танюшечка, пиши почаще и подольше. Остаюсь любящий вас муж и отец. Целую крепко.

Фёдор Бондарчук.

Моя бабушка, Татьяна Александровна, не придумывала имя. Ведь сын у неё родился 25 сентября – а это День памяти Сергия Радонежского, Игумена земли Русской, Всея России Чудотворца. В этот день он почил. В семье была его икона. Верующая Татьяна не стала сообщать отцу, что Серёжу покрестили в том самом Благовещенском монастыре, о котором упоминает в своём письме двадцатитрёхлетний Фёдор Петрович Бондарчук. Позже монастырь был разрушен. Но отец всегда помнил, что родился он в День памяти великого святого Сергея Радонежского.

Благовещенский женский монастырь находился в двенадцати километрах от Херсона, на полуострове, между озёрами Белое и Безмен. Место было красивым и тихим, с цветущими кустами сирени и яблоневым садом. На территории монастыря было двадцать шесть зданий, размещалась церковь во имя Святой Троицы. В 1912 году был возведён Свято-Троицкий собор. Он был увенчан семнадцатью позолочёнными куполами. Росписи в храме копировали фрески храма Христа Спасителя в Москве, Владимирского собора в Киеве и церквей Киево-Печерской Лавры. Их выполняли живописцы, приглашённые из Москвы. Ещё перед началом строительства Свято-Троицкого собора одна из монахинь, матушка Федора, говорила: «Строят собор, а выстроят детский дом»… Наступили смутные времена. Сёстры монастыря создали артель, наивно полагая, что с советской властью можно ужиться. Осенью 1920 года монастырский приют перешёл в ведение Унаробраза[1], и вместо него был устроен детский городок им. Петровского, но на службе в нём по-прежнему оставались члены общины, отказавшиеся от вознаграждения за свой труд. В том же году монастырское хозяйство со всеми угодьями, пахотными землями, огородами, фруктовым садом, виноградником было национализировано и объявлено культсовхозом[2] «Пролетарская жизнь». Но обслуживание и управление им по-прежнему оставалось в руках сестёр. Именно поэтому в монастырских стенах продолжали крестить детей. Верующая Татьяна Александровна и баба Мотя успели покрестить младенца. В Белозёрке издавна в мире и согласии проживали сербы, болгары, турки, цыгане, венгры, русские и украинцы. Более двадцати национальностей. Папа мой любил говорить: «Дед мой – болгарин, бабушка – сербка, по паспорту я – украинец, а в душе я – русский».

В хате Бондарчуков висел портрет Тараса Шевченко и портрет дедушки Сергея по отцу, болгарина по происхождению, Петра Константиновича Бондарчука и его жены – сербиянки Матрёны. Или, как нежно её называли в семье, – бабы Моти. У них было три сына: старший – Александр, средний – Михаил, младший – Фёдор и дочь Евгения. Семья была дружная. Про Бондарчуков говорили, что они – люди гордые, но справедливые, готовые всегда прийти на помощь. Не от моего ли прадеда Петра Константиновича, не от казачьих ли вольных общин, непокорных и могучих, складывался характер Фёдора Петровича, а затем – и моего отца… Ведь именно о казаках складывались легенды как об особой породе людей – гордых, решительных, вольных, всегда готовых как к обороне, так и к нападению. Во все времена казаки умели совмещать в себе и землепашцев, и воинов, и верных отцов.

Бабушка – сербиянка, женщина прекрасная, смуглая, темноглазая и темнокосая. Во внуке души не чаяла, и все близкие говорили: «Да он лицом – весь в тебя».

Сказки и легенда Белого озера

Наверное, каждому из нас в раннем детстве бабушка рассказывала сказки… Вот лежу я на печке, да ещё с головой укрытый тулупом. Вечер. И на дворе, и на печи темно. В этой таинственной тишине слышу шёпот бабы Моти: «В некотором царстве, в некотором государстве…»

Сергей Бондарчук

Название озера – Белое – уходит в седую старину. Во времена Крымского ханства его называли Ак-Гюль (Белое озеро). С незапамятных времён существует легенда о скифском Золотом коне, который находится в Белом озере. Взору Серёжи от младенчества открылось удивительное Белое озеро. Пойма Днепра, ковыльные степи. Фёдор Петрович очень любил землю, обхаживал её, разбивал виноградники, любил скакать на лошади по степи… Обличьем был – натуральный Гришка Мелехов из «Тихого Дона» Шолохова. А ещё ближе по характеру – отец Гришки, Мелехов-старший, обидчивый, вспыльчивый, весёлый, лицом худощавый, с горбинкой на носу. Ещё в юности Фёдор Петрович пристрастился к технике – локомобилям, они в ту пору работали на соломе, косилкам и молотилкам, умел делать мелкий ремонт и слыл мастеровым человеком. Татьяна Васильевна, мать Сергея – женщина крепкая, волевая и мудрая. В девичестве Токаренко, Татьяна была двенадцатым ребёнком в семье. Проживала семья в Херсоне. Отец Татьяны Васильевны был отличным столяром. У него была мастерская по изготовлению мебели, куда он привлекал рабочих. Людей он находил сам, учил их своему мастерству. Мебель изготавливалась под лаком: буфеты, столы… Да не просто столы, а с гнутыми ножками, с инкрустацией из разных древесных пород. Мебель увозилась на ярмарку в Каховку, там успешно продавалась. Младшая дочь Татьяна училась на «отлично» и закончила четыре класса церковно-приходской школы. Она могла бы учиться и дальше, но денег на её дальнейшее образование у родителей не было. Татьяна рано пристрастилась к чтению. Фёдор Петрович появился в её жизни, когда она поссорилась со своим женихом. У старших её сестёр и братьев уже были дети. И когда они видели, как влюблённый в Татьяну Фёдор несёт ей охапку цветов, детишки кричали: «Цыган твой идёт во-от с таким букетом!» Мой дедушка действительно был похож на цыгана: черноокий, чернобровый, с тёмным бронзовым загаром. Сыграли они свадьбу и очень любили друг друга.

По воскресеньям молодые Фёдор Петрович и Татьяна Васильевна приезжали в гостеприимный родительский дом Татьяны. Там их угощали знатным борщом с бараньей головкой. В один из таких дней отец Татьяны скоропостижно скончался. Спросил: «Который час?» Ему ответили: «Двенадцать часов». Он перешагнул порог дома, упал и отошёл к Господу.

Советская власть

Задача истории и искусства, как я понимаю, – найти и показать истину событий, правду, как мы сегодня говорим.

Сергей Бондарчук

В канун 1917 года в стране ощущалось нарастающее беспокойство и ожидание чего-то неизбежного. Кровавое противостояние масс народа стало началом революции, отречения от престола царствующего императора Николая II, прихода к власти Временного правительства. По причине удалённости Херсона от крупных «революционных» городов события бурного 1917 года прошли здесь без ярких и кровавых инцидентов. В ночь с шестого на седьмое марта городская полиция, стражники и жандармы сложили свои полномочия и сдали оружие. Охрану спокойствия и порядка взяли на себя войска местного гарнизона. Из упразднённых тюрем вышли на свободу преступники. По Херсону прокатилась волна грабежей и краж. Стали расти цены на продукты. Местное искусство в виде театров и биоскопов[3] внесло свою лепту в революционный хаос. Сообразно времени демонстрировались фильмы и спектакли с названиями: «Страна ужасов», «Провокатор», «Ужасы бесправия», «Вова-революционер»… В связи с назначенными на тридцатое июля 1917 года выборами в городское самоуправление началась предвыборная кампания. Голосовали по одиннадцати спискам. Плакатов и обращений было непривычное множество: «Граждане! Голосуйте за учительский список № 6! Образование народа – прежде всего!», «Граждане евреи! Помните, что вам надо голосовать только за список № 2», «Громадяни! Хто стоiть за те, щоб Украiна була вiльною, хто за нацiонально-терiторiальну автономiю Украiни, голосуйте за украiнський список № 11!» Различные партии вели горячие дискуссии о народном счастье, а жизнь в городе продолжала ухудшаться.

Произошедшая в Петрограде в октябре 1917 года социалистическая революция жизнь в Херсоне не изменила. Потом Центральная Рада в Киеве провозгласила Украинскую Народную Республику. Херсонская губерния была признана неделимой частью Украинской Республики. В период с марта 1917 года по апрель 1920 года власть в Херсоне неоднократно менялась. Только 4 февраля 1920 года в нём окончательно была установлена Советская власть.

Все три брата Бондарчуки – Александр, Михаил и Фёдор – до 1917 года служили в царской армии. Для людей, воспитанных в понятиях русского воинства, было невозможно переменить мировоззрение в такой степени, чтобы сознательно бороться за прямо противоположные идеалы, откровенно отрицающие не только престол, но и веру, и отечество. Но люди были насильно мобилизованы большевиками под угрозой репрессий в отношении семей, которые могли остаться без средств к существованию. Но каким бы ни было отношение большевиков к царской армии, они ни шагу не могли ступить без бывших офицеров. Повсеместно появлялись агитки: «В этот критический момент нашей народной жизни мы, ваши старшие боевые товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности Родине и взываем к Вам с настоятельной просьбой забыть все обиды и добровольно идти с полным самоотвержением и охотой в Красную Армию». Ставший впоследствии любимым писателем Сергея Фёдоровича Бондарчука Михаил Шолохов блистательно отразил мир, расколотый надвое, в своём романе «Тихий Дон»… Действие романа охватывает события с 1912 по 1922 год. Смысл жизни Григория Мелехова, главного героя романа, – в трагических поисках правды жизни, разрешении противоречий, выборе между миром и войной, милосердием и жестокостью, любовью и ненавистью. Брат главного героя – Григория Мелехова – говорит: «Ты гляди, как народ разделили, гады! Будто с плугом проехались: один – в одну сторону, другой – в другую, как под лемехом. Чёртова жизнь и время страшное!» Это страшное время встало перед каждым из трёх братьев Бондарчуков. Старшие – Александр и Михаил – перешли в Красную Армию, подав соответствующий рапорт. Младший брат Фёдор сопротивлялся… Он другую правду искал, душой болел. И решил наложить на себя руки. Но братья помешали этому, написав прошение за Фёдора, которого сразу же откомандировали в Петроград.

После продразвёрстки 1920 года крестьяне уже осенью были вынуждены есть семенное зерно. География регионов, охваченных голодом, была очень широка. Среди них – и юг Украины. Гражданская война нанесла большой урон Херсону и окрестным сёлам. Из города вывезли все ценности. Многие предприятия были разрушены. Рабочие уходили из города в сёла и занимались кустарным промыслом. Положение осложнилось засухой 1921 года: погибли почти все посевы. Власти к 1921 году стали забирать даже то зерно, которое крестьяне откладывали для собственного пропитания. Под предлогом борьбы с голодом президиумом ВЦИК 2 января 1922 года было принято постановление «О ликвидации церковного имущества» для его реализации в пользу голодающих. Голод стал поводом для советской власти нанести сокрушительный удар по церкви. Сбылось предсказание матушки Феодоры. 27 марта 1922 года был подписан документ о выселении монашек Благовещенского монастыря для открытия детского городка, для помощи голодающим детям. Было послано триста вооружённых красноармейцев. Обыскивали и откровенно грабили монастырь, съедали даже посевной материал, отбирали бельё, одеяла. Была уничтожена библиотека монастыря. Монашек выгнали за ограду. При обыске их оскорбляли, издевались, были покушения на изнасилование. Красноармейцы вытаскивали их за руки, волоча по земле, били прикладами. Крик, плач, брань, стон слились в единый вопль. По ночам верующая Татьяна Васильевна и баба Мотя, стоя на коленях, вымаливали прощение за содеянное красноармейцами варварство…

Повсюду орудовали вооружённые банды: они грабили население, вырезали целые семьи, убивали коммунистов. Но самым страшным был голод. Положение населения было ужасным. Скот, собаки, кошки съедены. Умерших хоронить некому. Есть было совершенно нечего, и как только заканчивалась лебеда, трава, жёлуди, кора деревьев и даже земля и глина, обезумевшие от голода люди ели трупы умерших и даже убивали своих близких, чтобы прокормить остальных. 30 января 1922 года Политбюро ЦК РКП (б) запретил публиковать сообщение о массовом людоедстве и трупоедстве в голодающих районах страны. Измождённые старики Пётр Константинович и баба Мотя уже перестали бороться за свою жизнь. Незаметно подкармливая внука Сергея, они напоминали лишь тени прежних людей, с трудом передвигаясь на опухших ногах. Умерли они один за другим, не желая расстаться даже на небесах. На похороны приехали брат Фёдора – Михаил Бондарчук и жена его Матрёна. Увидев, в каком бедственном положении находятся Фёдор и Татьяна с маленьким Серёжей, предложили перебраться в расположенный в четырёхстах километрах от Херсона город Переяслав, где они проживали. Это тот самый древний город, где Богдан Хмельницкий в 1654 году созвал большой совет казаков и принёс присягу на верность русскому царю Алексею Михайловичу. Но конечно, мотивом переезда было не историческое значение города, а то, что в Переяславе выдавались продпайки в производственных артелях. С большим трудом семья Бондарчуков с маленьким Серёжей добралась до Переяслава. К истощённым организмам легко пристаёт всякая зараза, сыпной тиф даже называют «голодным». Первая заболела Татьяна, и её пришлось отправить в местную больницу. Фёдору удалось устроиться разнорабочим. Первый свой паёк он разделил между маленьким Серёжей и хворающей Татьяной. Для этого ему пришлось всеми правдами и неправдами пробраться в больницу к любимой жене. Время шло к зиме, но помещение больницы не отапливалось, было холодно. Татьяна лежала в своём платье, как и другие пациенты. В окнах – доски вместо стёкол, не хватало даже кипятка. Фёдор едва узнал жену: исхудавшая, с тёмными кругами под глазами, с провалами бледных щёк. Татьяна узнала мужа, даже улыбнулась. Он покормил её из рук. Питание больных было более чем скудное – четверть фунта хлеба. Но всё-таки оно было! Среди выздоравливающих лежали тяжелобольные и неубранные мёртвые тела. «Нет средств, нет топлива, ничего нет», – сетовала сестричка, самоотверженно ухаживающая за больными. Фёдор передал ей кусочек хозяйственного мыла, она через силу улыбнулась, подарок приняла. «Будет чем руки мыть, всё здесь заразное, осторожней», – предупредила она. «Есть ли у вас топор? – спросил Фёдор. – Пойду дрова поищу». Сестричка принесла колун. Фёдору удалось найти во дворе больницы пень. Он его порубил на щепы. Вскоре в отделении загорелся огонёк, стало теплее. А Фёдор заметил, как оживился взгляд Татьяны, он взял её за руку и дождался, пока она заснула. Нужно было возвращаться на работу, зарабатывать паёк.

Внутригоспитальное заражение – обычное дело, да и большинство медперсонала тоже болело. Вскоре и сам Фёдор заболел, и его положили рядом с Татьяной к той же сестричке. Но Татьяне стало немного легче, и теперь уже она помогала мужу переносить болезнь. Все заботы о маленьком Серёже пали на жену брата Михаила – Матрёну.

О катастрофической ситуации в России было объявлено летом 1921 года. Первая помощь начала приходить осенью. Помогали и организации, и отдельные люди. Французский писатель Анатоль Франс пожертвовал свою Нобелевскую премию России, исследователь Фритьоф Нансен организовал комитет «Помощь Нансена» для спасения голодающих. Помогла и Америка. В 1922 году Герберт Гувер, будущий президент США, создал организацию АРА, чтобы оказывать помощь голодающему населению Советов. Голод продолжал свирепствовать. Съедали всё: листья лебеды, липы, орешника, ботву, крапиву, мох, жёлуди, солому, высохшую кожу лошадей, коров. Из всего этого делались лепёшки. Наполняя желудок, они давали лишь ощущение ложной сытости и доводили людей до высшей степени истощения. Лучшим хлебом считался зелёный, целиком из лебеды; хуже – с примесью навоза, ещё хуже – навозный целиком. Именно тогда было сделано великое открытие «питательной глины», серой и жирной, которая была указана в пищу каким-то святым угодником. Человек мог прожить неделю, постепенно слабея. Ели черепах, сусликов, крыс, грачей, лягушек, саранчу и падаль. В такой ситуации голодавшие воспринимали смерть как избавление от мучений. Особенно высокой была смертность детей до трёх лет. В целом по стране умерли свыше пяти миллионов человек. Число погибших от повального голода втрое превысило безвозвратные потери России во время Первой мировой войны. Более всего пострадали дети до трёх лет. В их число, к счастью, не попал двухлетний Серёжа Бондарчук благодаря неусыпному вниманию его тёти Матрёны и дяди Михаила.

После семи лет Первой мировой и Гражданской войн положение страны было катастрофическим. От боевых действий, голода и болезней, «красного» и «белого» террора ушли из жизни более девятнадцати миллионов человек. Детям, которым удавалось выжить, зачастую некуда было притулиться, их родителей в живых не было. И они пополняли ряды беспризорников. В 1921 году в СССР насчитывалось 4,5 миллиона беспризорников, а к 1922 году их было больше семи миллионов. Это грозило если не полным вымиранием целого поколения, то его моральным вырождением. Стали возникать детские дома: к 1922 году в них воспитывалось 540 тысяч детей.

Переход от военного коммунизма к НЭПу был провозглашён X съездом компартии России в марте 1921 года. Была разрешена частная торговля излишками. Продразвёрстка была заменена более низким продналогом. Карточная система распределения продовольствия была отменена и заменена привычной денежной зарплатой. Потихоньку восстанавливались крупные ярмарки. Одиннадцатого октября в 1922 году в Советской России ввели новую денежную единицу – червонец. Открывались лавки и магазины, парикмахерские, ремонтные мастерские…

По весне 1922 года, после своего выздоровления, семья Бондарчуков решила вернуться в Белозёрку. На базаре был продан ковёр, ещё несколько вещей, и на эти деньги была куплена старенькая лодка «Ветерок» с тентом, вёслами, с небольшим мотором. Скорость её была совсем невелика, но она подходила для главной задачи – перевезки двух семей. Рано утром уселись в лодку с нехитрыми пожитками, по реке Трубеж спустились к Днепру и добрались до Херсона. Там и заночевали. Утром следующего дня прибыли в Белозёрку. Многие избы стояли покинутые, без крыш, с пустыми глазницами окон и дверных проёмов. Соломенные крыши изб были сняты и съедены, у плодовых деревьев срезана кора… Но весна своё дело делала. Прилетели птицы, в камышах появились дикие утки. Дядя Михаил с женой Матрёной вскоре уехал в Таганрог, где проживал старший их брат Александр Бондарчук, Фёдор и Татьяна остались в Белозёрке поднимать хозяйство. Трудились не покладая рук. И вот уже на грядках появился свой лук и чеснок. А на раненых деревьях завязалась шелковица. Голод отступал. Кроме того, большим подспорьем были лодка и удочки. Самые прекрасные дни для маленького Серёжи были, когда отец брал его поутру в лодку. Расступались камыши, и открывалась Белозёрка. А ещё можно было лечь навзничь на дно лодки, смотреть в небо и следить за игрой облаков. Находиться в лодке нужно было тихо, чтобы не спугнуть рыбу. К обеду в дом приносились большое и маленькое вёдра. В большом были и окуни, и судаки, а в маленьком – улов Серёжи: карасики, ведь к четырём годам он имел свою удочку. И невдомёк было маленькому Сергею, что у родителей была своя, напряжённая, подчас жестокая, жизнь. Храм закрыли, иконы спрятали от чужих глаз. Приходили письма от брата Михаила. Ему удалось устроиться на кожевенный завод в Таганроге. Таганрогский кожзавод славился качеством продукции и считался одним из крупнейших на юге России. Он был национализирован в 1920 году и стал называться «Кожзавод № 1». Правда, оборудование на нём было в катастрофическом состоянии. Один паровой котёл вышел из строя, другие были в аварийном состоянии. Об этом откровенно писал в своих посланиях Михаил. Он также писал, что строительная часть завода расширилась и работники должны были своими силами производить строительство, ремонты и оборудование. Словом, нужны были работники. И он звал брата Фёдора в Таганрог. Да и старший брат Александр давно проживал там с семьёй. Рабочие и служащие получали печёный хлеб и муку. Хорошим подспорьем были огороды для заводской столовой. На торжественном собрании кожевенников, состоявшемся в городском драматическом театре, коллективу завода вручили орден Трудового Красного Знамени. Об этом написали оба брата – Александр Бондарчук, который работал в драмтеатре, и Михаил. Фёдор обсуждал возможный переезд в Таганрог с Татьяной. Она не возражала, особенно после того как прочла в очередном письме, что на заводе есть трудовая школа и детский сад. В нём находились семьдесят пять малышей на полном обеспечении завода. Но главное, главное сообщила мужу Татьяна 25 сентября, в день рождения сына Серёжи. Ему исполнилось шесть лет и в подарок был вручён детский рубанок, набор отвёрток и молоток. Татьяна призналась мужу, что ждёт ещё одного ребёнка, что срок маленький, но всё нужно обдумать. Ну что тут было думать. Серёже на следующий год в школу нужно было идти, а Татьяне кто-то должен был с младенцем помогать. Тут, конечно, и Матрёна припомнилась – как спасла она Серёжу, когда оба с тифом слегли. У Матрёны был брат, и по её просьбе он прислал Фёдору Бондарчуку денег, чтобы семья смогла переехать в Таганрог. Всё, что созрело на огороде, было собрано, вещей было немного. Главное – родовые иконы, портреты деда Петра Константиновича Бондарчука и его супруги – бабы Моти. Почтили память стариков и – в путь.

Таганрог

Мне было семь лет, когда я увидел первый фильм. Хорошо помню своё впечатление. Абсолютно был уверен в том, что увиденное не разыграно, не воссоздано, а на плёнку кем-то запечатлена и показана с а м а ж и з н ь.

Сергей Бондарчук

В 1924 году семья Бондарчуков переехала в Таганрог, один из крупнейших в то время городов Приазовья. Фёдор Петрович устроился работать на кожевенный завод. В Таганроге семилетний Сергей ощутил неясные пока ещё волнения души – притяжение театра и зов моря. Всю жизнь Сергей Фёдорович вспоминал с нежностью тихую улицу с названием Конторская, где отец снимал комнату. Домовладелец имел какие-то родственные связи с бывшим антрепренёром таганрогской театральной труппы – одной из лучших в дореволюционной России. Серёже частенько перепадали свободные контрамарки на спектакли, и он буквально «заболел» театром. Театр, один из старейших в России, в 1920 году, в год рождения Серёжи Бондарчука, – был национализирован и назван народно-художественным. В этом театре работал дядя Сергея, и иногда мальчика пускали за кулисы. На сцене театра гастролировали известные артисты-мхатовцы: Книппер-Чехова, Москвин, Тарасова.

Жизнь за кулисами театра будоражила воображение Серёжи. В школе № 4, где Сергей учился, он узнал, что в Таганроге родился писатель Антон Павлович Чехов. Ребятам показывали дом, где он когда-то жил, – на бывшей Полицейской улице, в маленьком флигельке. Антон Чехов, впервые посетив театр, увлёкся им, и это увлечение продолжалось всю жизнь. Позже Сергей узнал, что с помощью своего одноклассника Яковлева, сына артиста этого театра, Чехову также удалось проникнуть за кулисы и познакомиться с жизнью актёров. Именно поэтому Чехов начал сочинять пьесы, и героями их стали актёры.

Сергею нравился театр. Изящная роспись, тонкая лепка, ажурная люстра, которая медленно гасла… И возникала жизнь. Там – на сцене. А когда играл дядя Сергея, он видел действо совсем близко, но только сбоку. Зато можно было наблюдать, как готовятся артисты перед выходом на сцену. Именно тогда Серёжа Бондарчук решил, что он непременно станет актёром. В своей школе он начал посещать театральный кружок.

«В школе, – вспоминал Сергей Фёдорович, – мои стремления поддерживала моя первая, добрая и сердечная учительница. С ней мы ставили незатейливые спектакли – весёлые и смешные, но имевшие воспитательное значение. Однажды мне довелось играть взрослого человека в пьесе “Пропавшие дети”. Я изображал беспокойство и тревогу за малых ребятишек, которые ушли из дома смотреть праздничную демонстрацию и долго не возвращались, не случилось бы с ними чего, видать, придётся их разыскивать. Мне хотелось быть таким, какими бывают старики. Вспомнил любимого дедушку Петра Константиновича, подолгу всматривался в его портрет, седые усы… Потребовались седые волосы, и белая борода, и усы. Седину я изобразил, в общем-то, легко, высыпал на голову полкоробки зубного порошка. Труднее было придумать бороду. Но всё же я додумался: решил привязать к подбородку полотенце: вышло почти так же, как в вахтанговской “Принцессе Турандот”».

Но более всего на юного Серёжу Бондарчука повлияла блистательно начавшаяся карьера Коли Дупака, который приветствовал Первый съезд стахановцев. Пионеры говорили: «Я хочу быть лётчиком, танкистом, шахтёром…» А Коля Дупак сказал: «Я хочу быть артистом и обязательно им буду». Не эти ли слова, но про себя, произнёс Серёжа Бондарчук вместе с будущим своим другом Колей Дупаком, с которым судьба сводила его много раз.

В Таганроге родилась сестра Сергея – Тамара Бондарчук. Дочка в семье появилась 26 апреля 1927 года. Семилетнему Сергею даже дали подержать крохотную девочку на руках. Но он сразу её передал маме, боялся уронить такое сокровище.

Однажды вся семья отправилась смотреть фильм «Подвиг во льдах» и впервые в жизни Серёжа попал в кинотеатр. Погас свет, и прямо перед ним стала разворачиваться неведомая дотоле жизнь. Люди на собачьих упряжках. Огромный дирижабль плыл по небу. Корабль, круша и раздвигая льды, несся кому-то на помощь. Много лет спустя Сергей Бондарчук вспоминал: «Помню летний кинотеатр в Таганроге. Шёл фильм “Подвиг во льдах”. Видимо, это был один из первых звуковых фильмов. Впечатление было колоссальное, до сих пор слышу звук ломающихся льдин. Когда окончился сеанс, я подождал, чтобы разошлась публика, и заглянул за экран. Что я ожидал там найти? Наверное, разгадку чуда. Не могу объяснить, но и сейчас помню это чувство».

Семья Бондарчуков прожила в Таганроге почти пять лет. Все эти годы Фёдор Бондарчук работал на кожевенном заводе. Работа была трудная и небезопасная. Через два года после прибытия Фёдора в коллектив случилось несчастье. Его брат Михаил упал в котлован и погиб. Это случилось в старом дубильном отделении. Здание было низким, плохо освещалось естественным светом, в нём совершенно отсутствовала вентиляция. Возможно, трагедия случилась из-за обморока. Братья Александр и Фёдор похоронили Михаила в закрытом гробу, на старом городском кладбище.

В ноябре 1929 года на пленуме ЦК ВКП(б) было принято постановление «Об итогах и дальнейших задачах колхозного строительства». Было решено направить в колхозы на постоянную работу 25 тысяч «передовых» городских рабочих для «руководства созданными колхозами и совхозами». Среди других в 1932 году был послан партией на создание колхоза в Широчанке близ города Ейска и Фёдор Бондарчук. Туда переехала и вся семья.

Ейск

В детстве я жил в Ейске, на берегу Азовского моря. Это был маленький тихий городок со всеми приметами провинциального захолустья. Мальчишкой бегал по пыльным улицам.

Сергей Бондарчук

В 1932 году семья Бондарчуков переехала в Ейск. В одном доме с Бондарчуками проживала семья военного – Григория Даниленко, занимавшая две комнаты. Рядом в трёх комнатах расселились: Фёдор Петрович, Татьяна Васильевна, их сын Сергей и дочь Тамара. Коридор и кухня были общими, а ещё у дома был небольшой дворик, увитый виноградом. Вместе с супругами Даниленко проживала их дочь Валентина, которой к моменту приезда 12-летнего Серёжи Бондарчука было 10 лет. Учились они в одной школе № 2. Фёдор Петрович Бондарчук был призван в Широчанку, село рядом с Ейском, и назначен председателем колхоза.

Татьяна Васильевна категорически не хотела уезжать из города в деревню. Она любила городскую жизнь. Была женщиной вальяжной и любила читать романы. «Я городская, – говорила она, – коров доить не умею. Мне нужно сохранить эти комнаты, эту квартиру». Она вообще не признавала колхозы. Вот тут-то и наметился семейный конфликт. Фёдор Петрович много времени проводил в Широчанке. А там за ним и другие девушки стали приглядывать, да и ухаживать. И молочка приносили, и супчика, и… домой приглашали. И присмотрела его одна женщина – Анна Ефимовна Клименко. Она тогда уже была разведена. И частенько приглашала молодого председателя колхоза Фёдора к себе домой.

А в Ейске Татьяне Васильевне стали нашёптывать. Приезжали из Широчанки женщины, которые на рынок привозили товар, и говорили: «Что ж ты сидишь, Татьяна? Уводят твоего мужа. Что ж ты не приезжаешь в Широчанку? А ну, дай там ей разгон». Татьяна отвечала им: «Я не из таких. Как же я могу удержать, если там его уже держат крепко? Я не могу».

Так и жили, без развода, на два дома. У Фёдора Петровича разница в возрасте с Анной была 16 лет. Её так и прозвали в семье – молодуха… Сергей знал об измене отца, остро переживал. Родительский авторитет упал и, назло всем, Серёжа стал хулиганить, плохо учиться и прогуливать уроки. Поэтому его оставили на второй год в школе, и теперь с Валентиной они уже учились в одном классе. Серёга был заводилой всех проказ и однажды подговорил друзей сбежать из дома. Несколько дней ребята жили в садах за городом, родители не знали, где они находятся. Кое-какой еды они взяли с собой. Но прошло несколько дней, все затосковали, устали и, замученные и голодные, вернулись к родителям. Все, кроме Сергея. Но одному в бегах быть совсем не интересно. Сергей проследил за сестрой Тамарой. Наконец она вышла из дома, он её позвал и стал просить: «Тамарочка, принеси мне, пожалуйста, сахара, водички и кусочек хлеба». А она ему говорит: «Да что же ты такой-сякой? Тебя все ищут, мама плачет. И почему я тебе что-то должна нести?» Сергей стал её умолять: «Ну принеси. Я тебя очень прошу. Принеси, пожалуйста, есть страсть как хочу». Ну, Тамара еду принесла из дома, но маме всё-таки рассказала о встрече. Пока отца ещё не было, он с работы поздно возвращался, – Татьяна Васильевна приняла сына. Отругала, конечно, но помыла, накормила. Ну, а уж когда Фёдор Петрович домой вернулся, досталось Серёжке по полной – ремнём отходил сына за побег.

И всё-таки в Ейске было хорошо! Море – рядом, а это значит и рыбалка… То бычки, то тарань с икорочкой… Все ребята научились её вялить, а если уж попадался большой рыбец, то его торжественно относили в клеть и потом коптили. Однажды Сергей нырнул, а течение затащило его под днище баржи. Изо всех сил он пытался выбраться, но руками и головой всё время упирался в скользкое днище. Он потерял ориентацию – где верх, где низ. Бросался вправо-влево… Теряя сознание, рванулся из последних сил и выбрался на поверхность. Запомнил это происшествие навсегда. Море не отпускало загорелого до черноты Бондю (такую кличку дала ему детвора). Вскоре на левой руке появилась наколка чёрной тушью – татуировка якоря – символа надежды морских странников. А на правой ляжке неумелый дворовый «художник» изобразил парусник, идущий на раздутых парусах.

В парке с театральной раковиной всегда звучала музыка, а по вечерам устраивались танцы.

С семьёй Бондарчуков дружила семья Мордюковых. Глава семьи, Ирина Петровна Мордюкова, в девичестве Заиковская, – была заводилой среди казачьей молодёжи станицы Старо-Щербиновской. Семья Мордюковых была многодетной – шестеро детей (двое сыновей и четыре дочери). Старшая – Ноябрина (Нонна), на плечи которой из-за постоянной занятости матери падала самая тяжёлая работа, росла по-мальчишески порывистой, сильной. Была она и нянькой, и прачкой, и кухарить умела. Но больше всего любила она петь вместе с матерью. Музыкальный слух унаследовала Нонна от предков мамы, которая пела волшебным альтом, да ещё и аккомпанировала себе на гитаре. Ирина Петровна не только управляла колхозами, но и ставила самодеятельные водевили. Нонна Мордюкова заканчивала ту же школу, что и Серёжа Бондарчук. И так же много хлопот доставляла учителям. Любила озорничать. «Смотри, Нонна, будешь такой же бандиткой, как Бондарчук!» Но Серёжа Бондарчук не только хулиганил, он любил рисовать, петь, танцевать… И, конечно, его увлекал театр. А в Ейске был театр, со своей историей. В 1920 году одарённый актёр М.А. Раксанов создал в Ейске драматический театр. Репетировали и выступали актёры на сцене Народного дома. Выезжали в станицы Должанскую, Камышеватск. Именно в этом коллективе начинала свой творческий путь Татьяна Ивановна Пельтцер. Она работала в театре в 1931−1934 годах, когда Сергею Бондарчуку было одиннадцать-четырнадцать лет. В это время Сергей напросился к художнику – помогать рисовать и раскрашивать декорации. Так он попал за кулисы театра и наконец выпросил для себя роль без слов. Но зато он должен был появиться в шекспировской пьесе в историческом костюме. Нужно было выйти из-за кулис с подносом, поставить бутафорские фрукты на стол и удалиться в другую кулису. Он позвал на прогон спектакля соседку Валентину, влюблённую в него по уши, сестрёнку Тамару и нескольких своих друзей. На генеральной репетиции он почувствовал дрожь в ногах и испарину на лице. Валентина увидела его волнение, когда он появился в ливрее на сцене. Вместо того чтобы поставить поднос на стол, молодой артист прошагал мимо стола по диагонали через всю сцену. Ещё шаг… и со звоном Сергей повалился вместе с подносом и фруктами в оркестровую яму. Минута молчания – и дружный смех в зале. Валентина выскочила из театра, за ней – дворовые друзья, которые хохотали от души: «Во, Бондя опозорился! Нет, как он гордо вышел и ухнул в яму!» Валентина подождала Сергея. Он шёл, не разбирая дороги. Увидев Валю, остановился: «Нет, это что со мной произошло? Не понимаю…» – «Ты не ушибся, Серёжа?» – сочувствовала Валя. Но ему стало от сочувствия только хуже. Всю ночь Сергей не спал, переживая свой позор. Но на премьеру вышел. Поставил, как полагалось, поднос и с гордостью удалился за кулисы, дав себе зарок больше не появляться на сцене.

Но вскоре Сергей и Валентина организовали свой театр во дворе дома, где они жили. Вначале название было хулиганским: «Театр старых пердунов». Сергей обожал изображать стариков, подмечая самые смешные их привычки. Он привязывал к лицу мочалку, брал в руки суковатую палку и напевал не очень приличные частушки, вызывая восторг у мальчишек… Вскоре на показы стали приходить и взрослые. Театр был переименован, название придумала Валентина. Так во дворе их дома появился «Театр Христофора Колумба». Из шкафов Татьяны Васильевны и мамы Валентины стали исчезать юбки и кофты, даже скатерти. Ведь нужны были костюмы, реквизит. Здесь уже вовсю проявилась невероятная энергия и способность Бонди объединить своих сверстников в создании спектаклей. Валентина во всём поддерживала Серёжу. Во дворе нередко звучали смех и даже аплодисменты. Улица больше не звала, весь интерес Сергея сосредоточился на игре в театр. Ставились лавки, табуреты, стулья, и появлялся неузнаваемый Сергей. Он посыпал свои жгуче-чёрные волосы зубным порошком, и появлялся старик. Сергей громил мамин комод, забирал её старые туфли на каблуках, брал помаду, шляпки. И появлялась расфуфыренная краля. Только Валя знала, что это – всё тот же Серёга. Сестра Тамара сидела на билетах, младшие ребята приходили со своими стульчиками. А иногда, вечером, на натянутой простыне Сергей показывал свои «фильмы». Он ухитрялся вставить в бутылку катушку, на которой рулончиком были наверчены картинки, которые он сам рисовал. Бутылка подсвечивалась лампой, катушка на проволоке крутилась, и на простыне появлялись смешные картинки, которые озвучивал сам Серёжа. Все были в восторге.

В городе было три кинотеатра: зимний звуковой «Звезда», кино-эстрадный «Пролетарий» и летний «Темп». Сергей был в восторге от комедии «Закройщик из Торжка» с неподражаемым Игорем Ильинским. Видел удивительный фильм с объёмной мультипликацией «Новый Гулливер», «Юность Максима» с Борисом Чирковым. И «Возвращение Максима». Вместе с друзьями Сергей распевал любимую песню из фильма:

Крутится, вертится шар голубой,

Крутится, вертится над головой,

Крутится, вертится, хочет упасть.

Кавалер барышню хочет украсть…

Валентина была в восторге, когда они гурьбой подходили к дому и Сергей продолжал петь с намёком:

Где эта улица, где этот дом?

Где эта барышня, что я влюблён?

Вот эта улица, вот этот дом,

Вот эта барышня, что я влюблён!

Сергей Фёдорович вспоминал: «Представлял я “Чапая”, представлял “Пата и Паташона”. Пата я играл сам, приделывая себе длинные, унылые, обвислые усы, как у старых добрых казаков-запорожцев. А Паташона приходилось каждый раз подыскивать нового».

Татьяну Васильевну частенько вызывали в школу. Учителя жаловались на Сергея. То он с урока вылез в окно, то учинил драку. То вместе со своим другом Толей распевал во всё горло:

Здравствуй, Леваневский,

здравствуй, Ляпидевский,

Здравствуй, лагерь Шмидта, и прощай!

Капитан Воронин судно проворонил,

А теперь червонцы получай!

Если бы не Мишка, Мишка Водопьянов,

Не видать бы вам родной Москвы!

Плавали б на льдине, как в своей малине,

По-медвежьи выли от тоски.

Вы теперь герои. Словно пчёлы в рое,

Собрались в родимой стороне.

Деньги получили, в Крым все укатили,

А «Челюскин» плавает на дне.

«Вы понимаете, Татьяна Васильевна, – выговаривала директор школы, – весь советский народ воспринял с радостью весть о спасении челюскинцев из ледового плена нашими лётчиками. Первый герой – выпускник нашей школы, Анатолий Ляпидевский, наша гордость. Мы бережно храним парту, за которой сидел Ляпидевский… А ваш сын распевает куплеты сомнительного свойства. Откуда он их взял? Они прилипли к нему, как репьи на собачий хвост. Чего он хочет? Чего добивается?»

Фёдор Петрович строго отчитывал сына. «Песенку эту дурацкую забудь. Тебе уже пятнадцать лет, пора определяться…» После разборок с родителями озорной Бондя на высоких акациях закрепил толстые верёвки и прыгал, раскачиваясь, с дерева на дерево под визг Валентины. «Господи, – негодовала Татьяна Васильевна, – да что ж это за наказание такое! Ах ты ж, обезьяна африканская! Слезай сейчас же!» На что сын, не спускаясь с дерева, оттопыривал уши и выдвигал нижнюю челюсть. И кричал, как павиан. Прыгал, прыгал, пока не сорвался и не сломал руку. Сергей продолжал играть и в драмкружке своей школы. В выпускном классе ему доверили роль начальника контрразведки в пьесе «Пятёрка». Постановку смотрела вся школа, Валентина и Татьяна Васильевна с дочерью Тамарой. Учителя сидели в первых рядах. Но один из них, преподаватель литературы, стоял за кулисами. И после первой же сцены, там же, за кулисами, сказал Сергею: «У тебя талант».

По окончании школы Сергей заявил родителям: «Хочу быть артистом. Поеду в Москву поступать в театральное училище…» – «Куда-куда? В Москву?» – с иронией спросил отец. «Да, в Москву! При театре Революции есть училище. Театральное».

На некоторое время оставим семью Бондарчуков, чтобы понять положение театрального искусства в СССР. Социальные потрясения, пережитые страной, принесли большие изменения в художественную жизнь. Эмигрировали многие деятели искусства и литературы: И.А. Бунин, А.Н. Толстой, А.И. Куприн, М.И. Цветаева, Ф.И. Шаляпин, С.В. Рахманинов и другие могучие таланты. Но были и те, кто остался на Родине в надежде продолжить свою творческую жизнь. Советскую литературу в тридцатых годах создавали писатели М.А. Шолохов (вышли его «Донские рассказы», «Тихий Дон», которые читали в семье Бондарчуков), А.А. Фадеев (роман «Разгром»), М.И. Пришвин, поэты В.В. Маяковский, Н.Н. Асеев, М.А. Светлов. Все они боролись за преемственность современной культуры рабочего класса с отечественной и мировой классикой. Послереволюционные рабочие и народные театры устраивали антирелигиозные представления. Это были спектакли-карикатуры. Среди участников обязательно были: поп, купец, царь (все непременно с большими животами). Поощрялись рабочие, принёсшие из дома иконы, чтобы прилюдно их сжечь. Популярны стали театральные коллективы «Синяя блуза», или синеблузники. Они выступали в синих блузах, чёрных юбках или брюках, исполняя свои марши:

Мы синеблузники, мы профсоюзники,

Мы не баяны-соловьи —

Мы только гайки в великой спайке

Одной трудящейся семьи…

«Синяя блуза» породила тысячи последователей.

В 1934 году возник Союз писателей СССР под председательством Максима Горького. А.Н. Толстой вернулся на родину и стал работать над романом «Пётр Первый». Вышли фильмы: «Мы из Кронштадта» (реж. Е. Дзиган), «Депутат Балтики» (реж. А. Зархи и И. Хейфиц), «Человек с ружьём» (реж. С. Юткевич), комедии Александрова: «Весёлые ребята», «Цирк», «Волга-Волга». Культура тридцатых годов в СССР переживала своеобразный подъём. Произошла острая дифференциация: для одних, особенно для тех, кто жил в городах, были доступны серьёзные театры, для других – клуб с непременной самодеятельностью на долгие годы стал единственным очагом культуры. Так называемое элитарное искусство, которое было понятно людям достаточно образованным, стало доступным только жителям крупных городов. Учреждения культуры в маленьких городах носили на себе налёт провинциальности и отставали как в оснащении, так и в понимании культуры в целом. В тридцатые годы в театральной среде СССР сложилась особая ситуация. С началом НЭПа в стране началось сокращение числа театров за счёт любительских, непрофессиональных коллективов. Но как раз эти люди считали себя профессиональными актёрами. «Комедиантами», как их с презрением называл Фёдор Бондарчук, посетивший несколько раз ейский театр. Из таких людей состояло множество безработных актёров, любивших выпить и влачивших жалкое существование. Именно в тридцатые годы стали открываться театральные студии. Лидером левого театра стал В.Э. Мейерхольд, принявший революцию. В год рождения Сергея Бондарчука Мейерхольд основывает в Москве театр РСФСР, провозглашая лозунг «Театральный октябрь». Он ставит «Мистерию Буфф» В.В. Маяковского, где соединяет принципы конструктивизма в оформлении спектаклей и биомеханики в актёрском искусстве. Новые герои, через характер которых шло осознание революционных событий, постепенно завоёвывали сердца зрителей. В 1935 году Немирович-Данченко ставит «Врагов» Горького, где блистательно выступили великолепные мхатовские актёры: Н.П. Хмелёв, В.И. Качалов, О.Л. Книппер-Чехова, М.М. Тарханов, А.Н. Грибов. Период тридцатых годов связан с расцветом актёрских школ. Расширяется сеть театрального образования. Татьяна Васильевна Бондарчук любила не только романы, но и с удовольствием брала в ейской библиотеке журналы, среди которых были «Театральная декада» (выходил в 1934−1937 гг.), «Рабочий и театр» (выходил в 1924−1937 гг.) и другие. Именно в этих журналах юный Сергей Бондарчук читал рецензии на главные постановки и спектакли, которые в основном происходили в далёкой и манящей Москве. В журналах печатались популярные статьи о готовящихся постановках в ведущих театрах страны, творческие портреты знаменитых актёров, разбирались спектакли. Появлялись репортажи о работе гримёров, костюмеров. Сергей, помогавший разрисовывать доморощенные декорации в театрах Таганрога и Ейска, с замиранием сердца читал в театральном журнале: «В третьем акте “Спящей красавицы” в течение сорока пяти секунд заколдованный лес превращается во дворец с лестницами и волшебной меблировкой. Это “чудо” – результат специальной сноровки и выучки театральных рабочих». «В артисты хочу пойти, батя! В Москве буду учиться!» Фёдор Петрович настаивал на инженерной профессии, мотивируя это склонностью Сергея ко всякого рода поделкам… Но сын настаивал: «Я буду артистом!» Разъярённый, вспыльчивый до крайности Фёдор Петрович перестал разговаривать с сыном. «Господи, – думала бедная Татьяна Васильевна, – Господи, нашла коса на камень!» Все переживания, связанные с его решением ехать в Москву, Сергей изливал своей верной подруге Валентине Даниленко. Валюша призналась Сергею, что и за неё был сделан выбор родителями, о чём она ему и сообщила: «Я, Серёжа, буду поступать в Краснодарский мединститут. Мне уже и билет купили… Уезжаю я из Ейска». Сергей вглядывался в добрые и такие родные глаза Валентины: «Писать мне будешь?» – «А куда писать, Серёжа?» – «Я, как приеду в Москву, устроюсь… Напишу Тамарке, сестре. А она – тебе весточку подаст». Валентина грустно мотнула головой: «Я ждать буду. Весточки». – «А ты, Валюха, станешь доктором и приедешь ко мне в Москву. Будешь меня лечить… Ну, не только меня». Дети понимали, конечно, что расстаются навсегда, но продолжали верить, что дороги обязательно где-то, когда-то пересекутся. Забегая вперёд, скажу, что так и произошло, но очень не скоро.

«Мама, объясни отцу, что я не смогу без театра, – умолял Сергей Татьяну Васильевну, которая была на стороне сына… – Скажи ему, что если и не даст денег на дорогу, я уеду в Москву без них…» Убедившись, что намерение сына серьёзно, отец наконец смирился и благословил: «Только будь, Сергей, актёром, а не комедиантом!»

Сергей поехал в Москву с другом Толей. Они вместе готовились целый год к Москве: читали журналы, смотрели фильмы. Москва ошеломила. Толпы людей, переполненные трамваи. С Курского вокзала пришли ребята к Никитским Воротам, а потом и к театру Революции. Поглазели на афиши, на портреты вождя… Везде были очереди, длинные и безликие. Москвичи мчались по улицам, ни с кем не здороваясь, бросались в трамваи, суетясь повсюду. «Как мураши, – заметил Толя. – Куда бегут? Зачем?» Друзьям приходилось встать в очередь в общественный туалет и к колонке с водой, чтобы помыть руки. Только квас им понравился да мороженое в вафельном стаканчике. Три мучительных дня ходили они по улицам Москвы. И опять толпы куда-то спешащих людей, которым судьба двух юношей из Ейска была безразлична. И такими же чужими, негостеприимными казались друзьям улицы, огромные здания, украшенные огромными портретами вождя. Ночевали они на скамейках бульвара. В первый вечер, когда зажглись огни в окнах, на фонарях, почувствовали себя в какой-то сказке. Сказке, где не было для них ролей. Полуголодные, бесприютные, они так и не решились переступить порог театрального училища. «На порог училища даже ступить было страшно, – признавался позже Сергей Фёдорович. – Не от неуверенности в своих силах… Это сложнее. Это – от сопоставления себя, своих возможностей с идеалом… Это вечное моё “смогу ли?”». Но Сергей не мог вернуться в Ейск под грозные очи отца и признаться ему в своей трусости, а ведь придётся сказать ему правду.

Он простился с приятелем на перроне Ростовского вокзала и пошёл наниматься на работу в драматический театр. Не взяли, посоветовали пойти в театральную студию. Но там приём документов уже был закончен. Судьба загнала Сергея в угол. Им овладели злость, стыд, доходящий до отчаяния. И в этом состоянии он всё-таки настоял, чтобы его прослушали. На его счастье среди педагогов нашёлся один, который уступил желанию черноглазого парня из Ейска. Им оказался один из ведущих педагогов училища Алексей Матвеевич Максимов. Но перед ним Максимов решил прослушать ещё одного абитуриента. Молодой человек встал перед Максимовым и произнёс: «О, великое искусство, прими мои первые шаги!» Серёжа не мог удержаться от улыбки и вдруг, неожиданно для себя, признал в абитуриенте Николая Дупака, того самого, которому он старался подражать ещё в Таганроге. Максимов сумел разглядеть в Сергее Бондарчуке, несмотря на изрядную помятость брюк и рубашки абитуриента, огненные глаза, задушевность интонаций, словом – увидеть в нём артиста. Так Сергей оказался в числе студентов театрального училища в Ростове-на-Дону. Сергей Бондарчук сам подошёл к Николаю Дупаку и сказал: «О, великое искусство, давай с тобой объединяться. Будем и жить в одной комнате. Ты – артист Таганрогского театра, а я – артист Ейского театра». Так началась их студенческая дружба, продолжавшаяся всю их жизнь. Разве думал тогда юноша из Таганрога, что по прошествии многих лет станет директором легендарного Театра на Таганке. Сам Николай Дупак вспоминал о времени их студенчества: «Бондарчук курил. А сигарет не хватало. Вернее, не хватало денег на них. Он мог мне сказать: “Микола, пошли погуляем”. А “погулять” у нас называлось – пойти на автобусную остановку и пособирать бычки, которые не докурил кто-то. Мы их собирали, приходили домой, он всё это шелушил, подогревал на печке и цыгарки крутил. Потом курил. В конце марта к нам приехали два молодых человека, присмотрелись ко мне, сделали несколько фотографий и уехали. Через неделю получаю телеграмму: “Прошу срочно прибыть на пробы в роли Андрея для кинофильма “Тарас Бульба”. Александр Довженко”. В этот же день наша студенческая жизнь с Сергеем прервалась».

Первый наставник

Говорят, что в искусстве есть люди, которым всё даётся легко. Великие и счастливые люди… Я же причисляю себя к тому обычному большинству, для которого всё связано с трудом и ещё раз с трудом.

Сергей Бондарчук

Первый учитель Сергея Бондарчука и наставник его в Ростовском театральном училище, впоследствии – народный артист УССР Алексей Матвеевич Максимов, говорил, что вдохновение никогда не приходит само. Его не надо ждать, как манны небесной. Только ежедневная работа актёра над собой способна вдохновлять на создание образов, ибо основой вдохновения являются три кита: талант, желание и знание. Талант артиста, говорил Максимов, есть у каждого человека. У одного его больше, у другого поменьше. Даже тот, кто способен феноменально быстро решать сложнейшие математические задачи и не подумывал никогда стать актёром, хоть раз в жизни пытался играть роль другого человека – на вечеринках ли, на чьей-либо свадьбе… И у него могло это недурно получаться. Но не было у него желания развивать в себе это качество, ибо все помыслы были связаны с математикой. Он развивал логическое мышление, рациональную сторону своего дарования. Человек же, возжелавший стать актёром, ежедневными репетициями и упражнениями пробуждает в себе открытые и дремлющие до поры способности полнейшего перевоплощения и тем самым развивает способность эмоционально воспринимать мир. Но без знания, то есть без своего и чужого накопленного опыта и постоянного его пополнения и развития, талант мельчает, сходит на нет.

Юный студент тщательно записывал слова наставника в особую тетрадь. Эти записки Сергей Фёдорович Бондарчук вёл всю жизнь. Его любимыми педагогами в училище были: Вера Михайловна Балюнас и сам Алексей Матвеевич Максимов. Училище было при театре. Он был совсем новый, построенный в 1935 году. Это было первое театральное здание, построенное в Советской России. Вот как описывали его тогдашние газеты: «С внешней стороны он напоминал каменный грудастый трактор с гусеницами из стекла и ослепительным мраморным радиатором. Легчайшие стеклянные галереи… Так выглядит новый драматический театр в Ростове».

И действительно, театром невозможно было не восхищаться – мраморные лестницы и колонны, ложи, отделанные серым орехом и чинаром, изящная мебель. Новый театр стал самым большим не только в Советском Союзе, но и в Европе. Зрительный зал вмещал 2200 человек, был ещё и концертный зал на 825 человек. В оркестре могли разместиться 100 музыкантов, площадь сцены превышала 1100 кв. м, театр был оснащён по последнему слову техники. За год до поступления Сергея Бондарчука в Ростовское училище в театр был направлен именитый московский режиссёр Юрий Завадский. Он привёз в Ростов лучших своих артистов: Николая Мордвинова, Веру Марецкую, Ростислава Плятта. В одном из писем Юрий Завадский писал: «Такого театра по масштабам, по роскоши отделки, по возможностям, таящимся в нём, нет в нашей стране». Четыре года, в которые творили ставшие впоследствии народными артистами СССР театральные деятели, впоследствии были названы «Золотым веком ростовской драмы». Правда, и минусы в новом театре были. Плохая акустика. Марецкая сорвала на сцене голос, перенесла три операции на связках. Вскоре дефекты акустики были сведены к минимуму. Конечно, закулисье театра поражало Сергея и притягивало. Он ещё помнил свой восторг от театров в Таганроге и Ейске, но здесь… «Игровой пол» состоял из пяти кругов, вращавшихся в обоих направлениях, и пяти площадок различной величины, передвигавшихся вверх и вниз. Вся эта конструкция приводилась в движение при помощи 150 моторов и 40 электроповозок, доставлявших мебель, бутафорию и декорации из боковых «карманов» сцены. В постановке пьесы Ромашова «Бойцы» по сцене свободно передвигался военный автомобиль. А в «Любови Яровой» по пьесе на сцене стоял трёхэтажный дом, балконы которого на всех этажах являлись «игровыми точками». Но всё это великолепие нужно было подчинить его величеству «мастерству актёра». В училище студенты осваивали систему Константина Сергеевича Станиславского.

Книга Станиславского «Работа актёра над собой» вышла осенью 1938 года. Студийцы зачитывались книгой, передавая друг другу как драгоценность. Действие, по Станиславскому, – основа сценического искусства. На сцене нужно не играть роль, а жить ею… Каждый раз, выходя на сцену, актёр должен заново переживать роль. Сверхзадача и сквозное действие – чтобы выразить главную идею произведения. В этом – главная цель спектакля. Коллективность. Без коллективности, без взаимной поддержки и товарищеского чувства, среди дрязг, капризов и всплесков самолюбия – искусство обречено на провал. «Любите искусство в себе, а не себя в искусстве». Этим принципам Станиславского Сергей Фёдорович Бондарчук будет верен всю свою жизнь.

Юрий Завадский считал себя учеником К.С. Станиславского: «Я имел счастье как актёр работать со Станиславским над образом Чацкого…» – признавался Завадский. 26 марта 1931 года К.С. Станиславский поздравит Юрия Завадского с открытием его театра (в Большом Головинском переулке): «Поздравляю вашу молодёжь. Мысленно с вами».

Конечно, студенческая молодёжь театра смотрела на Завадского, его супругу Веру Марецкую, Николая Мордвинова, Ростислава Плятта как на небожителей, имеющих непосредственное отношение к самому Станиславскому. Студентам не только разрешалось посещать все спектакли, принимать участие в массовых сценах, но и присутствовать на репетициях основной труппы театра. И невдомёк было театральной молодёжи, как трудно было Завадскому как режиссёру камерного пространства (таковой была его студия в Головинском переулке) перейти на огромную сцену Ростовского театра. «Помню, как мы боролись с акустикой, – вспоминал Плятт. – Для того чтобы состоялся диалог двух актёров, стоявших на противоположных концах сцены, приходилось после реплики подавать жестом сигнал партнёру, что пора говорить ему». Когда дело дошло до капустников, Плятт организовал комический хор. Там пелись на мотив «Широка страна моя родная» такие слова:

Широки партера пол и стены…

Рампа – как велосипедный трек,

Мы другой такой не знаем сцены,

Где так плохо слышен человек!

Вера Панарина, которая училась вместе с Сергеем Бондарчуком, вспоминала, что девчонки без памяти влюбились в артистов, поочередно дежурили на балконе театра, чтобы увидеть, как входил в здание Мордвинов или Левицкий.

В фойе была сделана портретная галерея. Однажды, когда все актёры во главе с Завадским были на сцене, студийка Вера Фадеева предложила стащить портреты своих любимцев. Девушки осторожно вынули фотографии из стеклянных рам и, спрятав их за пазуху, унесли домой. Администрация так и не поняла, кто это сделал, поскольку в артистов были влюблены сотни зрителей.

Стало традицией собираться раз в неделю и говорить с актёрами и студентами о текущих проблемах, предстоящих постановках, литературе, живописи, музыке. Организатором этих встреч был Юрий Завадский. В Ростове стали чаще гастролировать столичные коллективы – город постепенно обрёл славу культурной столицы юга России. И не знала молодёжь, что Завадский порывался уехать из Ростова в Москву. По Ростовской области в 1937 году были расстреляны 6515 человек, в 1938 – 5930. В Ростовской области был выбит практически весь партийно-хозяйственный актив. Завадского едва не сломил 1937 год. Ростовские руководители, которые пригласили коллектив Завадского к себе, были сняты со своих постов. О Завадском поползли слухи как о личности подозрительной. Дошло до того, что его спросили напрямую: «Как вы, режиссёр, а значит психолог, не догадались, что приглашавшие вас люди были врагами?» Юрий Александрович, бледный от волнения, молчал. Он боялся, что больше не выдержит. В гастрольной поездке 1938 года он, едва оказавшись в столице, направился к Станиславскому и попросил помощи. Константин Сергеевич сказал: «Возвращайтесь в театр». И тут же написал ходатайство, что ему нужны помощники. Прошение подписал и Немирович-Данченко. Но новый начальник по делам искусств А.И. Назаров сухо сказал: «Сейчас об этом не может быть и речи. Вам необходимо вернуться в Ростов и работать там».

7 августа 1938 года ушёл из жизни Станиславский, которого не только Завадский, но и многие артисты его труппы считали своим учителем. Завадский предложил актёрам дать клятву «относиться к театру с той глубокой священной жертвенностью, с которой неизменно относился к театру Станиславский». Многоголосое «Клянёмся!» было ответом. В этом хоре прозвучал и голос Веры Марецкой. Сергей Бондарчук благоговел перед ней. Он помнил впечатление детства, когда ещё в школьные годы увидел Марецкую в картине «Закройщик из Торжка». Завадский недолго был её мужем, но как актриса и режиссёр они работали около полувека, относились друг к другу с огромным уважением и нежностью. Признание, благосклонность официальных властей, казалось, защищали её. Но мало кто знал, что за всем этим в жизни Марецкой скрывалась страшная трагедия. В тридцатые годы один за другим были арестованы и расстреляны её братья. Сына старшего брата, Сашу, Вера Петровна забрала в свою семью и вырастила вместе со своими детьми. Четыре ростовских сезона были для Марецкой сезонами удач. В Ростове она сыграла Любовь Яровую, королеву – в «Стакане воды» Скриба, Лизу – в «Горе от ума» Грибоедова, Марину – в пьесе К. Тренёва «На берегу Невы» и Катарину в «Укрощении строптивой». Сергей Бондарчук смотрел все спектакли, которые ставил Завадский. Особенно он был увлечён постановкой «Отелло». Заглавную роль играл Мордвинов. После премьеры «Отелло» Мордвинов отмечал, что своей игрой он пытается спорить с примитивным пониманием трагедии Отелло как «глупого африканца», «карикатурного ревнивца». Завадский и Мордвинов опирались на пушкинскую мысль: «Отелло не ревнив, а доверчив!» «Необходимо вскрыть, – писал Мордвинов, – историческую, идейную, этическую, эстетическую нормы, точно воссоздать в воображении эпоху, обстоятельства, в которых действует герой; ту единственную атмосферу, в которой логикой оправданы все ситуации и характеры… И тогда “Отелло” не будет трагедией ревности, а станет трагедией доверия, в которой зритель увидит не дикаря с ограниченным умом, а достойного представителя древнейшей культуры».

Мог ли представить восемнадцатилетний юноша Сергей Бондарчук, что ещё через восемнадцать лет он сам сыграет эту классическую роль?! И эту роль увидит не только советский зритель, а и мировой. А пока, постигая азы актёрского мастерства у прекрасного педагога Алексея Матвеевича Максимова, он исправно отсылает письма своей семье, а в конверты вкладывает фотографии своих первых ролей. Об этом периоде вспоминает Нонна Мордюкова, которая дружила с сестрой Сергея – Тамарой. Она писала: «Мы ещё учились в школе, а он уже был студентом театрального училища в Ростове и присылал оттуда фотографии в ролях… На карточках он выглядел красавцем прямо-таки сногсшибательным».

Как-то Сергей приехал к родителям в Ейск на каникулы. «И тут, – вспоминает Нонна Мордюкова, – в городе случился передвижной “полутеатр”. Ставили “Коварство и любовь” Шиллера. Страсти рвали в клочья. Когда Фердинанд, отравив Луизу, спрашивает у неё: “Луиза, ты любишь маршала?” – в зале только “у-у-у!” – все рыдали. И только один Сергей хохотал до слёз». Сергей, конечно, не хотел обидеть провинциальных актёров, но у него уже была «прививка» от безвкусия. А за столом Сергей продолжил представление. Он представил домашним зрителям, как играют пьесу Лопе де Вега в провинциальном театре. «Хуан! Шо, Педро? Передай Родриге кастаньеты. Та он не хочет». Тут все хохотали до слёз. Когда его попросили ещё что-нибудь рассказать, Сергей рассказал анекдот: «На Всероссийской выставке старушка стоит перед верблюдом: “Ну и большевики! С лошадью-то что сделали? Срам какой!”» За столом даже не улыбнулись. Фёдор Петрович жестом пригласил сына в другую комнату. Когда они остались одни, спросил: «Ты старика Сергея Васильевича Бельского, юриста, помнишь?» Сын мотнул головой, мол, что-то помнит. «А священника Кузьму Давыдова?» – «Кузьму Александровича? Помню…» – «Так за анекдоты их обоих приговорили к конфискации имущества и… расстрелу». Фёдор Петрович серьёзно смотрел в глаза сыну. «Время строгое… сейчас. Не надо анекдотов. Учишься – учись, но не балаболь без толку. Статья называется “Антисоветская агитация и пропаганда”. Могут и подпоить… специально. Если в газету что-то заворачиваешь, смотри, чтобы на листках никаких портретов не было. Вообще, помалкивай, Серёжа. Молчание – золото. Понял, сынок?» – «Понял, батя, – серьёзно сказал Сергей». – «Ну, а зазноба какая-нибудь у тебя есть? Там, в Ростове…» Сергей ничего не сказал отцу, только хитро посмотрел на него и приложил палец к губам, мол – молчать так молчать. Не мог же он выпалить в лицо отцу после этого разговора, что познакомился с дочерью прокурора. А это было именно так. С Женей Белоусовой, так её звали, Сергей познакомился в стенах театрального училища. Она училась на параллельном курсе вокалу. Молодым людям в ту пору не было и двадцати лет. Красивая девушка понравилась Сергею сразу. Вместе ходили на спектакли, даже выступали вместе в студенческих концертах. Пытался увлечь её Станиславским. «Мы жили, – вспоминал позже Сергей Фёдорович, – под знаком этой книги, мы были захвачены ею все – и молодые студийцы, и опытные педагоги. Максимов – энтузиаст системы – вывешивал на стенах классов большие плакаты: “Что такое общение?”, “Помни о сквозном действии”… Мы штудировали книгу Станиславского по ночам, мы осваивали её глава за главой». Сергей много играл и с жадностью учился всему. Учился читать пьесы, находить для себя интересные фрагменты, работать над ролью. Вскоре подошли и к спектаклям. Сергей Бондарчук сыграл Сундукова в пьесе Л. Леонова «Волк», Нила в горьковских «Мещанах», отца в водевиле П. Фёдорова «Аз и ферт». Вместе с Евгенией в курортный сезон он выезжал на гастроли с театром. Ему поручались роли в пьесах «Гавань бурь» по Бальзаку и «Слава» В. Гусева. Сергей унаследовал от своего дяди Михаила Бондарчука любовь к живописи. Хорошо писал маслом. И это тоже пригодилось. Он писал декорации к спектаклю «Слава». Конечно, студентом он играл не главные роли, но много и страстно. Он воспитывал в себе качества, необходимые актёру, как завещал Станиславский: наблюдательность, впечатлительность, темперамент, фантазию, музыкальность, самообладание, находчивость… И главное: «Нужно работать всю жизнь, развиваться умственно и совершенствоваться нравственно, не приходить в отчаяние и не зазнаваться. Очень сильно и бескорыстно любить своё искусство». Сергей Бондарчук окончил Ростовское училище и был направлен в Театр Красной Армии в Грозный. Там и застала его война.

Война

На войне мне не приходилось убивать.

Сергей Бондарчук

Он участвовал в обороне Северного Кавказа. А после войны ещё год прослужил в частях Московского гарнизона. Отец Бондарчука на войне был капитаном. И отцу и сыну хотелось воевать вместе, но Фёдора и Сергея Бондарчуков война разбросала в разные стороны, и бывали времена, когда ни сын, ни отец не имели весточки друг о друге… «На войне мне не приходилось убивать, – вспоминал Бондарчук. – Я воевал в частях, которые обороняли мосты и железные дороги». Город Грозный немцы бомбили яростно. Это был так называемый звёздный налёт. Множество бомбардировщиков сбрасывали фугасные и зажигательные бомбы. Это был ад… Горели нефтехранилища, дома и деревья, взрывы сотрясали землю, вздымая к небу чёрные смерчи. Днём было темно, как ночью, от дыма и копоти, но ещё страшней, ещё чудовищней казались ночи, озаряемые светом бесчисленных пожарищ… «Была страшная фугасная атака на Грозный, – вспоминал Сергей Фёдорович. – Казалось, что земля горит и железо плавится. Стоял жуткий запах горелого человеческого мяса. Я укрылся в окопе, который в любое мгновение мог стать моей могилой. Неожиданно к краю окопа подошла собака, опалённая, в язвах, с перебитым хвостом. “Сейчас точно набросится”, – подумал я. Мы встретились глазами и долго-долго смотрели друг на друга». Взгляд этой собаки, полный ужаса, Сергей Фёдорович запомнил на всю жизнь. Позже в одной из сцен «Войны и мира» он снял глаза волка, который так же затравленно смотрел на людей.

Отец и сын, находясь на фронте, не знали, что происходит в Ейске с Татьяной Александровной и Тамарой. К лету 1942 года Ейск стал уже прифронтовым городом. После взятия фашистами Ростова-на-Дону командование принимает решение об эвакуации Ейской военно-морской базы. Задержать противника на подступах к Ейску, чтобы дать возможность уйти флотилии, было поручено 144-му отдельному батальону морской пехоты, командовал которым капитан-лейтенант А.А. Востриков, и местному истребительному батальону НКВД. Перед отходом из Ейска специально созданная группа военных моряков вела подрыв различных объектов. Были взорваны не только военные объекты, но и железнодорожный вокзал, портовые сооружения, предприятия. На Ейск наступали пятая румынская кавалерийская дивизия и полк СС 296-й пехотной дивизии 17-й армии под командованием генерал-полковника Руофа. Шестого августа немецкие части заняли посёлок Широчанка. Фашисты рвались в Ейск, но сломить сопротивление обороняющихся долго не могли. Напротив, группа морских пехотинцев вдоль берега прошла в тыл врага. Удар сзади для наступавших немецких частей был настолько неожиданным, что захватчики запаниковали и отступили. Эта небольшая победа местного значения способствовала успешной эвакуации всего личного состава флотилии. В ночь с 8 на 9 августа на кораблях ушёл в сторону Приморско-Ахтарска и батальон морской пехоты. Город остался без защиты. А 9 августа по булыжным мостовым Ейска загрохотала немецкая военная техника, заскрипели обозы румынской кавалерийской дивизии. Началась оккупация города, длившаяся почти шесть месяцев.

Так как Фёдор Петрович был председателем колхоза и коммунистом, Татьяне Васильевне Бондарчук была предоставлена подвода для эвакуации из города. Она успела сложить в подводу немного вещей и продуктов, посадить в неё Тамару. Шёл целый караван из людей, которые бежали от фашистов, надеясь спасти своих детей. Но немцы уже смогли подойти к Александровке. Подъехал к каравану на бричке знакомый и закричал: «Не успеете, дорога одна, если поедете дальше – с ними и встретитесь. Возвращайтесь снова в город!» Пришлось развернуть караван с детьми и жителями Ейска и вернуться в город. Татьяна Александровна вошла в дом – всё пусто! Комнаты пустые. Все заготовки на зиму исчезли. В город вошли немцы. Для ейчан наступили тяжёлые времена. Фашисты выискивали среди мирных граждан партийных, советских и профсоюзных работников, комсомольцев, руководителей предприятий. Зачистку города проводила зондеркоманда СС 10-а. Арестованных жестоко пытали, забивали до смерти. Жертвами фашистов стали 214 ребятишек из детского дома, эвакуированного в Ейск из Симферополя. Фашистам больные дети были не нужны, и они убили их, отравив газом в душегубках. Полицаи вламывались в дома ейчан, проводили обыски, нередко забирая себе ценные вещи. Тех, кто проявлял недовольство, избивали, уводили в гестапо, откуда уже никто не возвращался. Татьяна ждала обыска и молилась у родовой иконы Сергия Радонежского. Их с Тамарой, как жену и дочь коммуниста Фёдора Бондарчука, ждал расстрел. Но… памятуя благие дела Фёдора Петровича, который не раз спасал ейчан от голода, строя мосты, подвозя мешками зерно и раздавая хлеб, никто из жителей Ейска не выдал немцам жену и дочь коммуниста Фёдора Петровича Бондарчука.

Татьяна Васильевна вымазывала себе и дочери сажей лицо, чтоб не увидели фашисты красивых лиц и не угнали в Германию. За время полугодовой оккупации Ейска фашисты убили, замучили в застенках, отравили газом около 600 человек. 30 января 1943 года 58-я армия Северо-Кавказского фронта, прорвав оборону и разгромив части германской группы армий «А», освободила Тихорецк и продолжила наступление в сторону Ейского полуострова. Фашисты, боясь оказаться в котле, в спешном порядке выводили свои войска в сторону Ростова. 4 февраля 1943 года они покинули и Ейск. 5 февраля передовой отряд 58-й армии в 16 часов 30 минут вошёл в Ейск. В составе отряда находился заместитель начальника штаба армии – Фёдор Фёдорович Кутьин. Подполковник Фёдор Кутьин был родом из Ейска. Он стремился как можно быстрее попасть в город, чтобы узнать о судьбе своих родных и близких. А сделать это можно было, идя в первых рядах наступающих частей. И он вошёл в состав передового отряда. Фёдор Кутьин был награждён орденом Красной Звезды. С 1943 года ейчане стали восстанавливать разрушенное хозяйство. Уже в 1943 году была восстановлена работа многих заводов. Восстанавливались портовые сооружения. Словом, город стал жить мирной жизнью, оказывая всемерную помощь фронту.

После войны Сергей Бондарчук вернулся домой в Ейск. Увиделся с мамой и сестрой и отправился в Ростов-на-Дону к Евгении Белоусовой, но при этом ещё оставался военнообязанным. Так и не оформив в загсе свои отношения, молодые поселились в квартире Белоусовых в центре Ростова. Отец Жени, конечно, был против того, чтобы молодые жили вместе без штампа в паспорте. Но Сергей с этим не спешил, тем более что не очень хотел оставаться в Ростове. Он мечтал о сцене. Он хотел играть. Но где? Сергею было страшно смотреть на то, что осталось от любимого театра имени Горького, где прошла его прерванная войной юность. Отступая из донской столицы в 1943 году, фашисты взорвали здание театра изнутри. Его уникальный интерьер был утрачен. После окончания войны Сергей Бондарчук был прикомандирован к частям Московского гарнизона. Попрощавшись с Женей, Сергей в шинели и с вещмешком отправился в Москву.

Мастерская Сергея Герасимова

К нам шёл на курс талантливый человек.

Тамара Макарова

В Москве Сергей познакомился со студентом ВГИКа, мастерской Сергея Герасимова, Андреем Пунтусом. Андрей был младше его на один год. Во время Великой Отечественной войны служил в зенитных частях, защищал небо Москвы. Он-то и провёл на одну из репетиций Сергея Бондарчука.

Вот как вспоминала об этом моя мама Инна Макарова: «Позавчера, 14 ноября 1945 года, был мой показ Настасьи Филипповны в “Идиоте”. Целых четыре часа сам Сергей Аполлинариевич работал. Когда я готовилась к репетиции “Идиота”, которую должен был проводить Сергей Аполлинариевич, дверь нашей аудитории открылась и вошёл человек в военной гимнастёрке, очень похожий на цыгана. Осторожно прошёл к стульям для студентов и сел возле Андрея Пунтуса, который поступил к нам на курс немного раньше, тоже после армии, и Андрей говорил нам, что есть у него друг, очень талантливый, “вот он придёт, и вы сами увидите”. Скромно вошедший человек с легендарно сложившейся впоследствии творческой биографией был Сергей Бондарчук. Позднее Сергей рассказывал, что он решал для себя вопрос, где ему продолжать учиться. Собирался поступить в ГИТИС или в какое-нибудь другое московское училище, но вот увидел, как проводит занятия по мастерству Герасимов, и ни о чём другом уже не хотел думать. Его зачислили на третий курс». А вот как запомнилась первая встреча Сергея Бондарчука режиссёру Самсону Самсонову: «Впервые я его увидел зимой 1945 года, первой мирной голодной зимой. Во вгиковскую аудиторию, где занимались мы, третьекурсники режиссёрского факультета, руководимого Сергеем Аполлинариевичем Герасимовым и Тамарой Фёдоровной Макаровой, вошёл молодой человек в сапогах, галифе и гимнастерке без погон. Волосы в цвет воронова крыла, смуглый, кареглазый, с пылающим взглядом. Сущий цыган. Глаза у него были такие, что словами не передать. В его глазах всегда горел огонь: он то ярко пылал, то как-то угасал, и просто сверкали зрачки. Такой выразительный взгляд меня сразил сразу. Мы быстро сошлись: оба постоянно что-то рисовали».

Для Людмилы Шагаловой появление нового студента тоже было событием. Позже она вспоминала: «На актёрский факультет ВГИКа я поступила в конце войны. На второй же курс после экзамена по мастерству наш педагог Сергей Аполлинариевич Герасимов перевёл только восемь девушек, парня – ни одного. Было решено объявить дополнительный набор, только мужчин. Иначе как бы мы без партнёров учились? Тогда в нашу мастерскую пришли поступать Евгений Моргунов, Глеб Романов, Андрей Пунтус. Он-то и привёл к нам своего друга Сергея Бондарчука. Бондарчук был старше других ребят, очень красивый, смуглый, темноволосый, кудрявый. А мы – восемь счастливиц: Клара Лучко, Инна Макарова, Муза Крепкогорская, Клава Липанова, Олеся Иванова, Маргарита Иванова-Жарова, Адиба Шир-Ахмедова и я – присутствовали на прослушиваниях. Сергей читал отрывок из “Мёртвых душ” Гоголя – “Птица-тройка”. Читал прекрасно. Герасимов прямо на экзамене ему и сказал: “Слушай, а чему я тебя буду учить? Ты же готовый артист”».

Вспоминала первое появление Сергея и его мастер, народная артистка СССР Тамара Фёдоровна Макарова: «Бондарчук пришёл к нам на курс в солдатской гимнастёрке без погон, ладный такой, подтянутый, с добрыми печальными глазами. Он прочитал стихи, какие-то отрывки и сразу приглянулся нам с Сергеем Аполлинариевичем. Конечно, мы понимали, что имеем дело с человеком, у которого уже был пусть небольшой, но всё-таки сценический опыт. Однако было в нём что-то такое, чего не может дать никакой опыт, с этим надо родиться. К нам шёл на курс талантливый человек. Сергей Аполлинариевич и я видели свою задачу в том, чтобы дать ему возможность учиться. Остальное, считали мы, будет зависеть не только от нас, но прежде всего – от него самого».

Неожиданно в коридоре института Сергей углядел знакомое по Ейску лицо. «Ноябрина!» – окликнул он девушку в простеньком платьице с двумя тёмными красивыми косами. «Серёжа!» – радостно признала его студентка. Ведь как её по-настоящему зовут, знали только близкие. Да, это была Ноябрина Мордюкова, которую все звали Нонной. «Как ты здесь?» – допытывался Сергей. «А ты как? Ты же вроде в Ростов должен был вернуться», – со знанием дела сказала Нонна. «Театр наш взорвали немцы. Решил – сюда». – «Так мы теперь, что… однокурсники?» – «Меня только что зачислили сразу на третий курс». – «К Герасимову? – ахнула Нонна. – На третий? А-а, ну понятно, ты же у нас – готовый артист». – «А он так и сказал: “готовый артист”. Ты-то как тут очутилась, Нон?» – «Это целая история! Я написала Мордвинову! Чушь такую… До сих пор краснею. Спрашивала – как выучиться на Любовь Орлову?» – «Ну дуреха!» – «Ну, думаю, написала и написала. Ему вся страна пишет, он даже не прочтёт. Серёжа! Представляешь?! Он ответил». – «Сам Мордвинов?! Тебе?! Да ну?! Впрочем, это на него похоже…» – «Сказал – приехать, сюда поступать. И даже чтобы я нашла его, если будет совсем трудно. А тут, бабах! Война! Я всю войну мечтала, что приеду. И вот приехала поступать». – «Как это тебя мама отпустила? В Москву, одну…» – поинтересовался Сергей. «Она и не отпускала. “В Москву?” – переспрашивала меня. “Та ну да же…” – “Поедешь, поедешь, доченька, одним местом по печке…”» Сергей расхохотался: «Знакомая история». – «Я подгадала, когда мама уехала в другой колхоз, – продолжала Нонна. – Братья и сёстры приняли мою игру в сборы и проводы. На чердаке брат нашёл самодельный деревянный чемодан с переводными картинками на крышке, завернули мне на дорогу кукурузных лепёшек, села на товарняк… И вот я здесь…» – «Что читала на экзаменах?» – поинтересовался Сергей. – «Да ничего, Серёж. Я же не знала, что надо готовиться. Нарядилась во что было, губы типографской краской накрасила и вперёд!» – «Да как ты прошла без программы?» – «Случаи из жизни нашей рассказывала. Вспоминала, как в начале войны первая бомба под Ейском упала, а утром одна тётка ходила по хаткам и сообщала: “А я ещё вчора знала, шо он бомбу кинить…” – “Как это?” – спрашивают. “Я вчора, як бильё на лимане полоскала, глядь – он летить. Я на него посмотрела, и он на меня посмотрел. Да как посмотрел! Ну, тут и я – как посмотрела! Ото он и кинул!”» Сергей рассмеялся: «И всё? Всё, что ты им рассказала?» – «Куда там! Как удила закушу – меня поди останови! Я как танк пошла на них. Думаю, пускай хоть полопаются, а буду выступать сколько сама решу. Песни стала орать разные. А ще спивать украинские – о любви, со слезой… Чем больше я “выдаю вокал”, тем сильнее они смеялись да покатывались… Меня Герасимов слушал тоже. Он-то меня и спас. Все стали просить басню, а я не знаю! Ни одной! Страшно – жуть. Всё, думаю, это конец! Он понял, наверное, и попросил вместо басни сыграть этюд: “Представьте себе, – говорит, – что вы едете в поезде и вам надо познакомиться…” А мне и представлять нечего, я сюда добиралась товарным вагоном. До сих пор качает. Сыграла на “ура”. Все в голос смеялись, а он сказал, что я талантливая, но… неотёсанная». – «Главное – талант твой заметил», – засмеялся Сергей.

Студенты ВГИКа жили под Москвой в лосиноостровском общежитии и каждый день совершали «марш-броски» в институт и обратно. По утрам через редкий перелесок мчались к платформе «Северянин», штурмом брали электричку, потом автобус и в последний миг перед звонком шумной оравой врывались в институт. Вечерами всё повторялось в обратном порядке. Одновременно с Сергеем Бондарчуком во ВГИКе, в студии Бибикова и Пыжовой, на первом курсе обучалась и Нонна Мордюкова. Об этих незабываемых ежедневных поездках она вспоминала: «Послевоенный ВГИК являл собой зрелище пёстрое и необычное, семнадцатилетние девочки, совсем ещё дети, выросшие на скудных харчах военных лет, и недавно вернувшиеся с войны ребята – крепкие, совсем взрослые, в неизменных гимнастёрках без погон: другой одежды у многих просто не было. Если электрички из Москвы у “Северянина” не останавливались, то все студенты – человек восемьдесят или сто – спрыгивали на ходу. Машинисты, зная это и беспокоясь за жизни вгиковцев, всегда притормаживали поезда. И мы, вылетая из вагонов, скатывались вниз, переворачивались несколько раз на спине… И так – четыре с половиной года! Здоровяк Сергей Бондарчук прыгал с поезда всего два с половиной года, он во ВГИК пришёл сразу на третий курс».

Сергею Бондарчуку необходимо было в кратчайшие сроки досдать четырнадцать предметов из тех, что он не проходил в театральном училище. Он брался за всё с охотой, ни от чего не отказывался. А предложений было много. Он пробовал себя в разных ролях, работал со студентами из разных мастерских – режиссёрами, операторами. И вот уже подошли первые экзамены по актёрскому мастерству. Всем запомнился показ, где Сергей сыграл фрагмент из «Записок сумасшедшего» Гоголя. Запомнила это и описала в своих воспоминаниях его однокурсница Людмила Шагалова: «Принёс стол, и чего только с этим столом не вытворял! То присядет на него, то уляжется, то стойку сделает, то бегать вокруг начнёт, то под него залезет. Мы все, глядя на него, и хохотали, и плакали: таким он был уморительным и умилительным одновременно. Пырьев и Райзман – члены экзаменационной комиссии – аплодировали ему стоя! Наш педагог по пантомиме Александр Румнев восторгался им. С виду немножко увалень, а гибок невероятно. В цирке есть акробатический номер “Каучук”, это когда артист гнётся так, будто у него нет костей. Вот таким “каучуком” был Серёжа».

Однажды после занятий по пантомиме произошло событие, которое участники запомнили на всю жизнь. Неожиданно для всех Глеб Романов сообщил сокурсникам: «Во время войны мне попалась книжка – “Хиромантия”, я её изучил и теперь по линиям на ладони могу предсказывать судьбу. Давайте ваши руки!» Первым протянул руку Сергей Бондарчук. «Серёжа, – Глеб долго-долго рассматривал его руки, – у тебя возле мизинца – звезда! Значит, жизнь твоя будет звёздная». Каждый стал протягивать Глебу свои руки: «А у меня звезда есть?» Больше ни у кого на руке звезды не обнаружилось. Зато Музе Крепкогорской Глеб сказал: «Муза, звезды не вижу… Ого! Смотри, линия любви… Вот тут! Тебя уведут из-под венца». И действительно, совсем скоро её увёл от жениха Георгий Юматов. А самому Юматову Глеб сказал, что в конце жизни с ним произойдёт нечто ужасное. Инне Макаровой было сказано, что у неё все будет хорошо, но не всегда, жизнь ей преподнесёт и сильные переживания. Кларе Лучко Глеб напророчил трёх мужей, она даже кричала на него: «Ты с ума сошёл!» – «Причём второй, – продолжал, не смущаясь, Глеб, – будет намного старше». Точно: второй муж Лучко – выдающийся артист, незабываемый голубоглазый красавец Сергей Лукьянов (Гордей Ворон из «Кубанских казаков», Пугачёв в «Капитанской дочке») был старше Клары на пятнадцать лет. «А ты? А ты?» – наступала на хироманта Клара. «А меня ждёт тюрьма, жизнь моя вообще будет адская, умру очень рано и чуть ли не под забором», – вздыхал Глеб. Это правда: его жизнь – настоящая трагедия. Начал он прекрасно. В середине пятидесятых годов вышел на экраны музыкальный фильм «Матрос с “Кометы”». Глеб Романов сыграл в нём главную роль и мгновенно стал очень популярным. Фильм пользовался огромным успехом, песенки из него распевала вся страна. Глеб замечательно пел, у него был мягкий, приятный баритон. Он, кстати, чуть ли не первым начал исполнять на эстраде зарубежные шлягеры. Публика ломилась в Театр киноактёра на Глеба Романова. Тридцать сольных концертов в месяц… Он заболел, потом стал наркоманом, что-то натворил, угодил за решётку. Однокурсники и коллеги по театру подписывали письмо в его защиту. Мой отец, конечно, тоже в стороне не остался. Наверное, его авторитетный голос и оказался тогда решающим. Глеба освободили. Но он после тюрьмы так и не смог восстановиться и подтвердил собственное предсказание своей судьбы… А тогда, в институте, сокурсники нет-нет да и напоминали Сергею о гадании Глеба: «Повезёт тебе, Серёжа, в жизни, как никому из нас, – ведь только на твоей руке линии сложились в звёздочку».

Эту историю мне в своё время рассказала мамина подруга Людмила Шагалова. Думаю, Глеб Романов не стал предсказывать всеми любимой Ляле Шагаловой (так её называли сокурсники), что ждёт её перед уходом из жизни. В 2000 году ей сделали операцию на глазах, после которой она ослепла и перестала выходить на улицу. Но у неё был заботливый муж – оператор Вячеслав Шумский, и сын – актёр и режиссёр Геннадий Шумский.

Режиссёр Владимир Наумов знал Сергея Бондарчука со студенчества, и это была настоящая дружба. Сергей сразу согласился сняться в первой наумовской курсовой работе.

«Я был юн – во ВГИК поступил в семнадцать лет, Сергей на семь лет старше, фронтовик, – вспоминает Владимир Наумов. – Но это на нашем добром товариществе никак не сказывалось. Он сразу согласился сняться у меня в первой курсовой работе. Называлась она “Юлиус Фучик. Репортаж с петлёй на шее”. Делали мы её очень смешно по нынешним временам. Долго по всему институту искали место, которое можно было бы использовать под декорацию. Наконец нашли в запылённом углу кусок проржавленной батареи, решили, что здесь будет Кремлевская стена, возле неё и пристроились. Моим ассистентом в этой работе был мой сокурсник Сергей Параджанов. Снимали ближе к ночи, когда институт опустел. Начали снимать, но мы с Бондарчуком почувствовали, что чего-то не хватает. Бондарчук повернулся и сделал несколько шагов по коридору. “Ты куда?” – спросил я. “Видишь, я могу свободно уйти. Сделай что-нибудь. Мне нужно почувствовать замкнутое пространство”. – “Сейчас тебе будет замкнутое пространство”. – Параджанов ушёл на пятнадцать минут и явился с наручниками. Он сам приковал Бондарчука к ржавой батарее. “Ну вот. Другое дело. Теперь я чувствую, как сузилось пространство, и чувствую запах тюрьмы”, – сказал Серёжа. К полуночи мы эпизод сняли. “Параджанов, – зову, – давай ключи!” – “Какие ключи?” – “От наручников”. – “Так их как бы и не было, ключей”, – растерянно сказал Параджанов. Бондарчук кинулся на него, но не смог достать из-за наручников. “Серёж, – успокаиваю Бондарчука, – я посижу тут с тобой до утра, а потом что-нибудь придумаем”. Возникла идея оторвать батарею от стены: она была ржавая и вся прогнила. А Бондарчук же здоровый был, как бык. Он поднатужился и вырвал батарею прямо с куском стены. Но далеко он не ушёл, их догнал испуганный Параджанов. Он привёл с собой какого-то старика, и тот, вооружившись напильником, освободил Серёжу».

Герасимов снова и снова говорил своим ученикам, режиссёрам и актёрам своей объединённой мастерской, о том, что необходимо читать настоящую художественную литературу – Толстого, Гоголя, Шекспира, Чехова, Флобера, Горького, Шолохова… Именно из этих авторов режиссёры и актёры должны были выбирать кульминационные фрагменты, ставить их, показывать, и затем лучшие шли на экзаменах по мастерству актёра и режиссуре. Он не делал различия между студентами. Поставить фрагмент мог каждый. Сергей Аполлинариевич удивительно владел словом. Любая работа студента была поводом к беседе, которая сама уже становилась произведением искусства. Студенты видели, как рождалась его творческая мысль. Он учил думать, разбираться в искусстве, в сложнейших жизненных вопросах…

На последнем курсе стало известно, что Герасимов будет ставить «Молодую гвардию» по роману Фадеева. Это будет дипломная работа всего объединённого курса актёров и режиссёров. Все на курсе зачитывались романом, примеряя на себя ту или иную роль молодогвардейца. Сергей Бондарчук был старше. «Что мы с тобой будем делать, Серенький?» – спрашивал Герасимов. Он очень хотел снимать Сергея, видел его талант и недюжинность натуры. «А давайте – директора шахты Валько», – предложил Сергей. Так эта роль за ним и осталась. Хотя по роману Валько был куда старше. Но уж очень отвечал этот образ индивидуальности моего отца. Валько – прямой наследник гоголевских казаков, потомок Тараса Бульбы. Арестованный фашистами, он на первом же допросе идёт на них в рукопашную и крушит их. «Я не выбирал, – рассказывал Сергей Фёдорович. – Я, когда читал роман, готовясь к диплому, понял, что моя роль – Валько, и уверовал в это… Всё внимание уделил… Я и подыгрывать брался, чтобы чувствовать партнёра».

А ключом к пониманию образа стала ремарка писателя: “Валько был человеком немногословным, и никто никогда не знал, что совершается в душе его под цыганской внешностью. Казалось, всё в его судьбе изменилось к худшему. А между тем никогда ещё его не видели таким подвижным и весёлым. Всю дорогу он шёл пешком, обо всех заботился, охотно заговаривал с ребятами, то с одним, то с другим, будто испытывая их, и всё чаще шутил”».

А вот как вспоминала моя мама Инна Макарова этот период учёбы во ВГИКе: «Каждому режиссёру хотелось репетировать больше, поэтому исполнители главных ролей разрывались на части, чтобы успеть ко всем. С утра до ночи мы не выходили из театра, работая буквально до изнеможения. Казалось, всё в моей жизни тогда занимал театр, предстоящие съёмки. Всё, да не всё… Прежде моя мама и бабушка окружали нас с сестрой Ниной такой заботой и любовью, что мы росли совершенно домашними девчонками. В свои девятнадцать лет я ещё ни с кем даже не целовалась, губы не красила, о причёске даже не помышляла – ведь это сущий разврат! А тут Сергей – большой, взрослый. Его первые поцелуи в щёчку…

Моя однокурсница Таня Лиознова нашла мне комнату в своём доме недалеко от Рижского вокзала. Я жила там, и Серёжа приходил почти каждый день – мы часами стояли на лестничной площадке. К себе его не пускала – неприлично! Но на курсе-то видели, что Бондарчук от меня не отходит, и под Восьмое марта взяли и выдали нам один продуктовый паёк на двоих. Поставили, так сказать, перед фактом.

Серёжа в ту пору жил во дворе дома, где размещалось Госкино, в сторожке, которая не отапливалась. И вот после репетиции поздно вечером мы туда пришли, не снимая пальто, сели за стол, вскрыли паёк… Голодные были ужасно! Потом Сергей уложил меня на узкую железную кровать, и я сразу провалилась в сон. Просыпаюсь, а он сидит рядом на стуле и смотрит на меня. Потом тихо говорит: “Подвинься”. Я подвинулась, и мы заснули, обнявшись и согревая друг друга. Он меня не тронул. Правильно сделал. Я ещё не была готова переступить черту, интуитивно понимая, что после этого моей беззаботности и свободе настанет конец. И начнётся другая, неведомая жизнь. Я рано потеряла отца, и хотя разница была в шесть лет, звала его “папка”. А он относился ко мне, как к своей драгоценности. Помню, морозно было, Сергей меня в пальто своё закутает и на руках несёт до трамвая…»

А пока Инна признавалась Сергею, что мечтает сыграть Любку Шевцову, а ей, видимо, достанется другая роль. На экзамен Инна готовила «Кармен». Режиссёром была Татьяна Лиознова. Сама Татьяна играла старую цыганку, предсказывающую Кармен судьбу. «После экзамена, – вспоминала Инна Макарова, – пока еще шло заседание комиссии, ко мне подошёл шофёр Сергея Аполлинариевича – он должен был отвезти Фадеева домой – и тихо произнёс: “Любку ты будешь играть. Фадеев сказал!”» Оказывается, Александр Фадеев сказал Герасимову: «Не знаю, какая была Кармен, но то, что это – Любка Шевцова, я вас уверяю». Так мама получила роль, о которой мечтала. Всё, что происходило с ней, она доверяла бумаге. Часто писала письма своей маме Анне Ивановне Герман, отправляя их и обязательно ставя дату:

10 декабря 1946 года. Москва

…Сегодня была в «Национале» в парикмахерской с Тамарой Фёдоровной. Это такое шикарное заведение, что просто ужас! Одни иностранцы. Дамы самые шикарные, пока я там была, приходили и Ладынина, и жена Моисеева, и Пастернак. А что же делала я?

Меня завили на шестимесячную и покрасили, сейчас сижу блондинкой, и Вы думаете – это всё? Завтра в одиннадцать часов ещё раз к этому же мастеру и ещё раз покрасят, чтобы совсем была белая, а мне идёт. Это лучший мастер. Наверное, очень дорого – платила Тамара Фёдоровна. Да, а потом поедем к косметичке Тамары Фёдоровны, и она мне брови подёргает, они очень густые, и придадут другую форму. Сразу ставить и снимать будут обе серии. Просто будут снимать огромный фильм. А уж показывать будут отдельно, но подряд. А в «Национале» я была в голубом платье. Тамара Фёдоровна угостила меня конфетой, а Ладынину сигаретой, и сама закурила. Вот в каком обществе!!! Скорее бы Сергей Аполлинариевич вторую серию прочёл. На этой неделе, кажется, будет готова. Вчера была репетиция: Шульга и Валько в тюрьме. Хвыля с Серёжкой нашим так рвут! Я не помню, писала ли Вам, что Валько делает Сергей Бондарчук, тот, что играл с Клавой Рудольфа в «Бовари»? Он не уступает Хвыле.

Так, осторожно, в письмах к маме у Инны появляется Сергей Бондарчук. «…Почему во ВГИКе Серёжа именно на меня обратил внимание, сказать не берусь, – вспоминала Инна Макарова, – но это внимание мне льстило. Ведь Бондарчук – объект восхищения всего ВГИКа, старше меня на шесть лет, ещё до войны работал в театре, был звездой театрального училища в Ростове-на-Дону. Но оставил учёбу, сцену, ушёл на фронт…

Мы играли вместе очень смешной этюд “Цирк”. Это обычный этюд на всех курсах. Сергей играл дрессировщика, я – женщину-змею. И сам Сергей был необыкновенно гибкий. Он очень любил показывать обезьяну. Потрясающе был одарён именно пластически.

Тогда Сергей ухаживал за мной целую зиму, встречал, провожал. После занятий мы садились в трамвай, ехали через пол-Москвы до конечной остановки, ещё долго-долго шли пешком – дом, где я снимала угол, находился рядом с заводом “Серп и Молот”. Добирались до места глубокой ночью. Сергей целовал меня в щёку, смотрел, как скрываюсь за дверью подъезда, – и отправлялся на другой конец города к знакомым, у которых в ту пору жил. А весной он обязательно приходил с цветами. Однажды принёс роскошную розу…»

«Молодая гвардия»

Я, когда читал роман, готовясь к диплому, понял, что моя роль – Валько, и уверовал в это.

Сергей Бондарчук

История фильма Герасимова по роману Александра Фадеева о подвиге молодых ребят из Краснодона началась со спектакля, который сразу стал легендарным. Студенты играли его сначала на малой сцене Государственного театра киноактёра. Не было ни одного случая, чтобы спектакль не прошёл с аншлагом. На роль Ульяны Громовой Сергей Герасимов готовил Клару Лучко. Она уже начинала репетировать эту роль. Но однажды Сергей Аполлинариевич пришёл на занятие второго курса, где молоденькая студентка читала монолог Федры. Это была Нонна Мордюкова. Именно она, а не Клара Лучко, сыграет роль Ульяны Громовой. Позже Герасимов узнал, что Нонна родилась на Украине, девушки – одного поколения, похожие даже внешне. «Боже ж ты мой!» – воскликнула Нонна, когда узнала о решении Герасимова. И на следующий же день начала работать над ролью Ульяны. Работать с ней поручили Татьяне Лиозновой. Так Сергей Бондарчук и Нонна Мордюкова, знакомые по Ейску, страстно желавшие стать актёрами с детства, оказались вначале на одной сцене, а затем сыграли в одном фильме.

Роли распределились таким образом: студент ГИТИСа Владимир Иванов сыграл Олега Кошевого. Не были вгиковцами Г. Юматов – Анатолий Попов, Б. Битюков – Иван Земнухов. С параллельного, бибиковского, курса пришли: Н. Мордюкова – Уля Громова, С. Гурзо – Серёжа Тюленин, Г. Мгеладзе – Жора Арутюнянц, В. Тихонов – Володя Осьмухин, Т. Носова – Валя Филатова. Но большинство ролей распределилось между студентами герасимовской мастерской. Это: Л. Шагалова – Валя Борц, Г. Романов – Иван Туркенич, С. Бондарчук – Валько, А. Чемодуров – Василий Левашов, О. Иванова – Надя Тюленина, К. Лучко – тётушка Марина, А. Пунтус – дядя Коля, М. Жарова – Клава Ковалёва, М. Крепкогорская – Вырикова, Е. Моргунов – Стахович, Ю. Егоров – Шурка Рейбандт, Г. Шаповалов – Соликовский.

Роли были не равноценны по значению и объёму, но работали все с огромным энтузиазмом, потому что за каждым персонажем стоял живой человек во плоти и крови. Сцен в спектакле много, режиссёры над ними трудились разные: Ю. Егоров, С. Самсонов, М. Бегалин, Н. Розанцев, Т. Лиознова, А. Неретнек, А. Манасарова, Ю. Победоносцев, Ю. Карасик, И. Секвенс, К. Бабашкин, Н. Фигуровский, В. Беляев, В. Поваров.

Всю зиму 1946−1947 годов «Молодая гвардия» шла в театре. Успех признавали все. Зрители сутками выстаивали за билетами. Приходили: Михаил Светлов, Фаина Раневская, великий солист Большого театра Иван Козловский… Спектакли шли почти каждый вечер, но и жизнь развивалась… «Перед самым отъездом на съёмки “Молодой гвардии” в Краснодон, – вспоминала Инна Макарова, – мы впервые отправились к Серёжиному другу за город с ночёвкой. Встретились на площади Маяковского. Бондарчук стоял у метро в белой рубашке, с цветами, которые, наверное, сорвал с какой-то клумбы, – чтобы купить букет, денег у него точно не было. Я очень волновалась, наверное, предчувствовала, чем эта поездка для меня обернётся. Нас, даже не спросив, поселили в одной комнате. А после этой ночи мы уже и не расставались».

Съёмки фильма проходили в Краснодоне, родном городе молодогвардейцев. Вгиковцев встречали шумно и торжественно: пионеры, шахтёры, жители и родители погибших ребят. На другой день после приезда Нонна Мордюкова утром побежала в хутор Первомайский, в домик Громовых, познакомилась с родителями Ульяны. Мать сказала: «Тебя, девушка, хорошо подобрали на роль Ульяны, только очень смуглая, а Ульяна была белотелая. Скажи там, чтоб тебя подгримировали». Из бесед с родителями своей героини Нонна узнала, что Ульяна любила читать книги. Любимая книга – «Овод». Знала много стихов Пушкина. Инна Макарова вспоминала: «Самое страшное было прикоснуться к судьбе Любы Шевцовой. Всё думала, как я буду в глаза смотреть её родителям? Это же так больно всё ворошить, так страшно… Просто ночами не спала от переживаний. Но уже в день нашего приезда в Краснодон я вместе с режиссёрами-студентами пошла в дом к Ефросинье Мироновне Шевцовой – матери Любы. До мельчайших деталей помню эту первую встречу с ней. Я очень волновалась. А Ефросинья Мироновна долю минуты смотрела на меня, потом подошла, обняла и поцеловала. И я заплакала.

Спасла меня мудрая мама Любы… Они с мужем встретили меня в палисадничке – действительно как родную. Отец Любки Григорий Ильич тоже тепло принял меня. Он воевал, был тяжело ранен, долго лежал в госпитале и вернулся домой только в 1946 году, когда роман Фадеева о молодогвардейцах уже вышел в свет.

Они провели меня в дом, посадили под портрет казнённой дочери, стали чаем поить, расспрашивать о моём житье-бытье. Никакой материнской ревности, даже намёка на ревность не было. То, что Ефросинья Мироновна так хорошо встретила, меня окрылило. Она многое мне рассказывала. Рассказала, как Люба до войны купаясь за городом на речке Каменке, однажды решила измерить глубину затопленной шахты-бездонки и с камнем на голове прыгнула в ту самую бездонку. Рассказала, как вывели Любу из стен тюрьмы и она, скинув с себя кофточку, бросила её женщинам, крикнув: “Вам ещё пригодится, носите, а мне уже не надо”, – это последние слова, которые наши люди слышали от Любы Шевцовой… Отчаянный был у неё характер. Я потом свой проверить решила и тоже полезла к шахте. Внизу озерцо под обрывом, метров десять. Стою, качаюсь. Шурф не вижу под водой. Герасимов кричит: “Не смей!” Но я шагнула. Хорошо вошла. А вода всё холоднее, сердце замерло! Выберусь или затянет… Задрыгала ногами – выплыла. Вижу, Нонна Мордюкова с обрыва с ходу за мной!

Роль Любы не была для меня трудной. Я внутренне была готова к такой работе. К тому же рядом были Сергей Аполлинариевич Герасимов и Тамара Фёдоровна Макарова, они актёров, как птенцов, держали под крылом.

И Ефросинья Мироновна поддержала меня. Она по-матерински отнеслась ко мне; когда узнала, что за мной ухаживает Сергей Бондарчук, очень переживала, как за дочку. Говорила: “Девочка моя, а он тебя не обидит? Смотри, какой он чернявый, на цыгана похож…” Даже отговаривала меня от замужества. Всё твердила: “Не ходи за него, не ходи! Знаю эту казацкую породу – любить-то он тебя любит, но от баб его отбоя не жди!”»

Из писем Инны Макаровой маме.

Июнь 1947 года. Краснодон.

…Теперь – как здесь устроились. Я живу на квартире, рядом со знаменитым парком и Домом-музеем Олега Кошевого. За квартиру платит группа. Питаемся в нашей столовой три раза в день. Очень прилично, все вместе. Дают ещё пятьсот граммов хлеба коммерческого. Потом будут дополнительные пайки. И наши отношения с Сергеем Бондарчуком обрели определённость.

Вместе

Мы жили, как птицы, которым, кроме друг друга, ничего не нужно.

Инна Макарова

Сергей решился наконец написать письмо Анне Ивановне, маме Инны.

10 июня 1947 года. Краснодон.

Анна Ивановна! Мне очень хотелось бы увидеть Вас, но сейчас, ввиду многих обстоятельств, это невозможно. Приходится прибегать к письму. При моём неумении писать письма очень трудно выразить на бумаге то, что сейчас меня волнует. Боюсь, что слова окажутся холодными, мало говорящими. При встрече надеюсь восполнить нескладность этого письма «умной» и пылкой речью. Анна Ивановна, я люблю Вашу дочь, хочу всегда быть с ней, быть её другом и мужем. Благословите и пожелайте счастья в нашей жизни и работе, трудной, большой и светлой жизни честных тружеников.

Мамочка! Я очень давно не писала, это из-за всяких переживаний. Это «послание в Сибирь» Серёжа писал фактически два дня, а «обдумывал» недели две. Писал, писал, потом порвал и написал чёрте-что. Мамочка моя родная, я очень и очень сейчас хочу Вас видеть. Вчера приехал Сергей Аполлинариевич и спросил, где мама и как она к притязаниям Сергея, а я-то что скажу?..

Анна Ивановна прислала ответ дочери.

Ах, Инна, Инна, маленькая моя, что-то ждёт тебя в жизни… Потом я смирюсь, а сейчас так мне тебя жалко, так ты ещё молода, не видела покойной, нормальной жизни. И так много тебе дано, а ты хочешь всё подарить, подчиняясь женской доле. Если мне и не удастся приехать, повидаться, то гостинчик ко дню рождения ты всё же получишь, туда едет один наш художник писать картину на тему «Молодой гвардии» – В.В. Титков. Ну, будь здорова, счастлива, целую. Мама.

Пришло письмо в Краснодон от Тамары Фёдоровны Макаровой:

Мои дорогие и любимые дети, мои друзья!

Шлю вам всем свой привет. Рада, что теперь уже все режиссёры наши в принципе имеют сценарии.

…Я рада и искренне поздравляю Инну и Серёжу с браком. Помните, мои дорогие, всё постепенно проходит, но дружба на творческой основе остаётся навечно! Вы достойны друг друга и берегите свои отношения – это очень нужно, чтобы жить долго вместе.

Из письма Инны Макаровой маме:

Я Ефросинье Мироновне показывала платья, в которых буду сниматься, ей страшно понравились. Она всё говорит, что их, конечно, мне подарят (это правда, шифоновые красивые платья, обещали в премию). Я ей сказала, что, может быть, Вы приедете, она велела обязательно прийти. А самое смешное, она без меня у всех расспрашивает о Серёже, что он из себя представляет, а когда услышала отзывы, так сразу стала милостива к нему. Велела теперь к ней только с ним приходить. Мамочка, а ещё неизвестно, сможете приехать или нет? Ведь я целый год (впервые) Вас не видела. Здесь скоро фрукты, овощи будут. Все так обрадовались дождям. Это было очень своевременно. Позавчера Сергей Аполлинариевич читал лекцию об эстетике. Это так здорово!

К нам недавно из Ровеньков пешком пришли пионеры из четвёртого класса. Шли пять дней, чтобы на нас посмотреть…

Людмила Шагалова вспоминала о том периоде их жизни: «По натуре Бондарчук – человек исключительно упорный. Тамара Фёдоровна Макарова говорила: “Упрямый в достижении цели”, я бы добавила: “упрямый хохол”, только не с раздражительной, а с добродушной интонацией, с симпатией. На съёмках в Краснодоне мы получали (как и вся страна) рабочие карточки. 1946 год, на беду, оказался неурожайным, и в начале лета сорок седьмого даже на Украине было очень голодно. На карточки получали хлеб – три четверти буханки – и шли продавать на рынок. Мы быстро сторгуемся рублей по тридцать – и бегом купить молока или овощей; а Серёжа хоть весь день будет стоять, но продаст свой хлеб не дешевле, чем за сорок. Знал он цену хлеба, да и вообще цену всякому труду. И сам был большой труженик. А ещё – талантище и личность, конечно же, поразительная».

В разгар краснодонских съёмок Анна Ивановна, не удержавшись, приехала из Новосибирска навестить дочь. «Надо же такому случиться, что именно в то утро в местечко, где снимали эпизоды с участием Бондарчука, игравшего руководителя партийного подполья Андрея Валько, шёл грузовичок, – вспоминает Инна Владимировна. – А мы с Сергеем не виделись целых два дня! И вот я оставила маму, с которой едва перемолвилась парой слов, на попечение квартирной хозяйки, а сама умчалась к Серёже.

Грузовик остановился у подножия холма, за которым шли съёмки. На звук клаксона Сергей взбежал на вершину с одной стороны, я – с другой. Он – небритый, в рваной фуфайке и тяжёлых грязных сапогах. Я – в светлом платье, с развевающимися по ветру волосами. Бежали, вытянув вперед руки, а встретившись, обнялись крепко-крепко и стояли так несколько минут. Потом Герасимов, видевший нашу встречу, смеясь, скажет: “Неслись друг к другу, как два гуся влюблённых!”

Кажется, мы и жили, как птицы, которым кроме друг друга ничего не нужно».

Это были удивительные съёмки. Юные герои Краснодона, которым суждено было воскреснуть на экране, ещё так недавно ходили по улочкам этого тихого и светлого городка, их дыхание ещё не совсем выветрилось из садочков и палисадников; а здесь уже работали над воплощением их образов молодые актёры. И так же, как их герои, они влюблялись, мечтали о счастье, о долгой и полной радостей жизни.

«Однажды в хату, куда нас определили на постой, Серёжа вернулся после очень тяжёлой съёмки, – вспоминала Инна Владимировна. – К сожалению, тот эпизод ушёл из фильма – страшный эпизод, когда Валько зарывают под землю живым, а из-под земли звучит “Интернационал”. После этой сцены, уставший, вымотанный донельзя, Сергей вернулся домой. И вот лежим с ним в кровати, мечтаем о том, как будем жить в Москве. А я говорю: “Ну и что, что денег у нас мало, – перебьёмся как-нибудь. Знаешь, купим две тарелки, две ложки, две вилки, нож – и вот уже обзавелись хозяйством, своим!” Он с улыбкой прижал меня к себе, а у самого в глазах слёзы: “Девочка моя родная, как же я тебя люблю! Ближе, чем ты, у меня никого не было и никогда не будет…”»

Мой отец впервые видел, как работает его мастер, выстраивая каждый кадр, каждую панораму. Он был свидетелем съёмки уникальной сцены – вступления фашистов в Краснодон. Кадром, снятым непрерывной панорамой – 180 метров без единой склейки, – Герасимов показал всю чудовищную машину вражеского нашествия. Весело, по-хозяйски, входят разгорячённые захватчики на чужую для них землю, стреляя в подвернувшихся кур, обливаясь водой, вырубая палисадники по ходу, унижая местных людей, устанавливая свои порядки… Ещё нет расстрелов, нет пыток, но уже есть они – фашисты. В деталях была показана убеждённость превосходства одних над иными, не своими. Им разрешили так себя вести, и они это знают, и их это устраивает. Именно так считал их откровенно безнравственный и циничный фюрер.

«Я освобождаю людей от отягчающих ограничений разума, от грязных и унижающих самоотравлений химерами, именуемыми совестью и нравственностью, и от требований свободы и личной независимости, которыми могут пользоваться лишь немногие» (Адольф Гитлер).

За фашистами, крадучись, наблюдает, полный ненависти к завоевателям, Серёжа Тюленин. Три дня снимались эти кадры. Дубль, вошедший в картину, был одиннадцатый. Около ста актёров и специалистов, ассистентов и помощников были задействованы с утра до вечера. За всем этим стоял единый коллектив страстных единомышленников. «Для которых, – утверждал Герасимов, – их деятельное участие в искусстве равносильно участию в самой жизни».

Актёр Владимир Иванов (Олег Кошевой) во время съёмок жил в семье Кошевых, мать Олега Елена Николаевна и бабушка Вера даже называли его Олегом – настолько он им его напоминал. Местные жители также принимали его за Олега и соответствующим образом к нему обращались. Незавидная участь досталась актёрам, сыгравшим отрицательных персонажей. Так, Евгения Моргунова (Стахович) местные мальчишки избили в парке. Чтобы вжиться в роль, игравшие немцев актёры надевали немецкую форму и ходили в ней по городу. Среди них были и учителя немецкого языка, задача которых была говорить по-немецки. Шахтёры города, увидевшие актёров в эсэсовских мундирах, крепко их избили: настолько ещё была свежа память о зверствах фашистов, о тех трудных кровавых временах. Перед сценами казни и допросов Владимир Иванов ничего не ел в течение нескольких дней, чтобы придать реалистичности образу своего героя. После окончания съёмок последней сцены допроса по пути домой он упал в голодный обморок и был доставлен в больницу.

Съёмки сцены казни проходили у шахты № 5 в холодный зимний вечер, в том месте, где и были убиты молодогвардейцы.

Казнили молодогвардейцев в январе 1943 года. Истерзанных, изувеченных, привозили их на подводах к шахте № 5. В лютый мороз раздевали, подводили к краю шахты и сталкивали вниз в 53-метровый шурф – кого расстреливая, а кого сбрасывая живым. Сверху кидали гранаты, куски металла.

14 февраля 1943 года в город Краснодон вошла Красная Армия. Десять дней на глазах у родных – матерей, отцов, сестёр и братьев – извлекали из шурфа шахты № 5 изуродованные тела 57 человек. Опознать удалось только 51.

На съёмках Сергей Аполлинариевич Герасимов наказал: «Не рассказывайте никому, когда будем снимать последнюю сцену». И вот она сцена: актёры идут «дорогой смерти». Приблизились к шурфу. И вдруг отчаянный вопль: кричали матери… Кто-то проговорился, и к шурфу пришёл весь город. Пришли тысячи людей со всех окрестностей, знавшие молодогвардейцев, ведь съёмки проходили всего лишь через пять лет после событий. Горожане не расходились, и когда съёмки закончились, они бросились обнимать и целовать актёров, словно это были воскресшие молодогвардейцы. Отец был на съёмках этой сцены. Он смотрел, запоминал и учился. Учился всему, впервые на съёмочной площадке, которая ничем не уступала жизни. И юные актёры это ощущали. Они защищали свою Родину, они соединились с молодогвардейцами против фашизма. Они на глазах у родителей погибших детей победили! Победили безнравственность и жестокость. Они вместе с режиссёром и учителем утвердили, что страна, воспитавшая такую молодёжь, непобедима! К концу лета 1947 года двухсерийная картина была завершена. Оставалось получить разрешительное удостоверение. Каждую картину обязательно смотрел Сталин.

Тревожное время

Вот какой упрямый человек. Ну что, дадим ему сделать две серии? Пусть работает.

Иосиф Сталин

В последствии об этом рассказывал сам Герасимов: «Вызвал меня Большаков (министр кинематографии СССР). “Мы, кажется, того… погорели. Картину не приняли”. – “Кто не принял?” – “Сам”. Значит, Сталин. “Он ненавидит всё, что о смерти, а у тебя первая серия кончается казнью шахтёров… На сегодня назначено обсуждение картины Политбюро”. Всё происходило в рабочем кабинете Сталина. Сталин предложил мне сесть рядом с собой – по другую сторону сидел Берия. Напротив – Молотов, как всегда доброжелательный. Начал Сталин: “Мы всегда знали Герасимова как человека, обладающего чувством партийности и чувством меры. На этот раз чувство меры ему изменило”. Далее был высказан ряд претензий. Они сводились к следующему. Во-первых, коммунисты показаны поверженными и беспомощными… “О чём они говорят? “Если бы не Сталин, где бы мы были?” А, собственно, где они находятся? В тюрьме! И дальше: “У нас было бы, как в Китае”. А в Китае – освободительная война. Чему такие коммунисты могут научить? Во-вторых, неправильно показана эвакуация. Что это за бегство? Наши заводы, наши люди эвакуировались организованно и планомерно. Откуда такие факты? Это историческая неправда. В-третьих, фильм растянут…” Тут я перебил: “Этот роман – любимый, читаемый. Надо следовать роману, а значит, нужны две серии”. – “Того гляди, начнут говорить, что это любимый роман Сталина, – усмехнулся Иосиф Виссарионович. – Не надо абсолютизировать роман Фадеева”. Возражать не полагалось. Но я сказал: “В одну серию нельзя. Я не берусь”. Сталин отошёл набить трубку – на маленьком столе у него лежали коробки “Герцеговины флор”. “Идиот, с кем ты споришь!” – шепнул Берия. Я заговорил. Говорил непривычно долго и запальчиво, открывал книгу, что-то цитировал – доказывал, что нельзя выбрасывать из фильма эвакуацию и отступление, иначе не прозвучит и тема сопротивления. И нельзя сводить две серии в одну, тем более что придётся кое-что доснять. Наконец у меня так пересохло горло, что я замолк. Сталин смотрел с интересом – кто это берётся ему возражать? Время – за полночь. Все устали. Молотов предложил: “Пусть делает две серии”. Сталин сказал: “Вот какой упрямый человек. Ну что, дадим ему сделать две серии? Пусть работает. Важно, что мы вовремя его поправили. Лучше поговорить здесь, в узком кругу, предостеречь от ошибок, чем ждать, пока эти ошибки станут предметом общего обсуждения…”»

Тревожное было время. Период наиболее массовых репрессий начался с назначения на пост НКВД Н.И. Ежова. Этот период закончился в сентябре−ноябре 1938 года широкомасштабными арестами в НКВД ставленников Н.И. Ежова и сменой его самого на Л.П. Берию на посту главы НКВД. В 1937−1938 годах по политическим мотивам было осуждено 1344923 человека, из них 681692 приговорено к высшей мере наказания. Многие документы проходили за личной подписью Сталина.

Работа над фильмом продолжилась. Роль старого коммуниста, в блестящем исполнении Александра Хвыли, вообще ушла из фильма. А роль Валько, сыгранная Сергеем Бондарчуком, была сильно сокращена. Именно тогда на сердце Герасимова появился первый рубец – он перенёс инфаркт на ногах.

После возвращения из Краснодона перед молодой парой, Макаровой и Бондарчуком, остро встал «квартирный вопрос» – где жить? Они были ещё студентами, но уже снимались в фильме, а это создавало особую необходимость в отдыхе. Намаявшись на съёмках, нужно было куда-то вернуться и выспаться. На частных квартирах не прописывали даже временно. Но многим нужны были деньги, и молодой паре сдала комнату женщина с двумя детьми. У неё была двухкомнатная квартира. Первые несколько месяцев всё было хорошо. Но однажды, в самый разгар возобновившихся съёмок, Инна и Сергей вернулись около двенадцати часов ночи. Звонили в дверь – им не открывали. Сидели на лестнице. Провели на холодной лестнице больше часа, наконец им открыли. Серёжа высказал хозяйке: «А ещё член партии!» Дело было в том, что прошёл слух: если кто-то сдаёт комнату – её будут отбирать. И, естественно, хозяйка испугалась и таким образом решила выселить пару. А наутро – съёмка. Куда деваться? Стали перебиваться в Театре киноактёра на диване. Гонял их сторож-пожарник. Однажды ночевали в кабинете директора, а сторож не знал и запер кабинет на ключ. Утром Сергей и Инна долго ждали, пока их вызволят. Опоздали к началу смены на два часа. Сергей Аполлинариевич гневался, говорил что-то, видимо справедливое, на что Инна в сердцах ответила, что уедет в Новосибирск. Они продолжали участвовать в съёмках – очень тяжёлых и физически, и морально, и не знали даже, где они проведут очередную ночь.

Доснимали сцену, когда арестованную Любу два немецких офицера везут из Ворошиловграда – так тогда назывался Луганск. Вспоминала Инна Макарова: «На улице страшный мороз, а я – в лёгкой одежонке. Сцена такая: вдоль шоссе бегут жалкие, промёрзшие фашисты. Налёт нашей авиации. Увидев в небе самолёты с красными звёздами, Люба высовывается из машины, кричит: “Ага, попались, чёртово племя…” – и хохочет, её втаскивают обратно в машину. Снимали на одном из шоссе под Москвой. Зима. В кадре войска. Всё завязано с авиацией. Трудный был день.

После того как всё было снято, меня била нервная дрожь. Сама успокаивалась, а в голове всё та же мысль: “Где мы с Серёжей сегодня ночевать будем?” Смотрю, ассистент Генрих Оганесян, наш с Серёжей друг, заговорщицки улыбается: дескать, давай-ка приготовься к сюрпризу. И повёз меня в район Рижского вокзала. Подходим с ним к какой-то сколоченной из грубых досок сторожке – это где-то на нынешнем проспекте Мира – Генрих торжественно распахивает дверь, и я оказываюсь в тепле. Вхожу и вижу, как по оттаявшим стенам струится вода. Посреди будки на ящике стоит керогаз, на нём большущая сковорода, полная жареной картошки, и новая кастрюля. А на топчане, помешивая ужин, сидит довольный Серёжа. Такой счастливый и гордый! Был ещё для меня сюрприз: новый маленький будильник. Не проспим!

Весной сторожку снесли, и мы опять стали скитаться по чужим углам. Но и там не могли жить, так как не были прописаны. Конечно, люди нас уже знали, ведь годом раньше с огромным успехом прошёл спектакль, и знали, что мы снимались в “Молодой гвардии”, но не очень-то спешили помочь, и поиск жилья продолжался.

Наконец неутомимый Оганесян отыскал нам пристанище. На Садовой-Триумфальной строился огромный дом, а рядом доживал свой век старинный особняк. В его полуподвале сдавалась комната со всей обстановкой – хозяйка находилась в длительной командировке в Германии, поэтому мы могли жить долго. Отапливалась комната железной печкой, и это было замечательно: на ней можно что-то приготовить. Правда, чтобы пройти в нашу комнату, приходилось балансировать на доске, так как кругом вода, оступишься – промочишь ноги, и темно. Зато входишь в “свою” комнату! Жильцы особняка ждали переселения в новый дом, и мы с ними, так как был договор: пока хозяйка в Германии, мы переедем в её новую квартиру.

Я никогда не жила в домах, где были крысы. А здесь они водились. На них ставили крысоловки – брали у соседей. Однажды я вошла в комнату и услышала стон. На колесе швейной машины огромная крыса как-то повисла на животе, опустив морду и передние лапы, и… стонала. Было что-то такое горестное в её позе, что я не испугалась. Схватила блюдце с водой и поднесла к её морде, увидела бусинки ненавидящих глаз. Сергей меня с силой оттолкнул: “Ты что? Она же может вцепиться в лицо”. Не помню, как её выбросили, но ужас от того, что эта огромная, как кошка, крыса могла наброситься, долго не проходил. Я их стала бояться».

Из Новосибирска Инне приходили тревожные письма мамы. Анна Ивановна понимала, как трудно жить «на перекладных» молодой паре. И, конечно, она очень волновалась за Герасимова и его фильм.

Анна Герман – дочери

31 апреля 1948 года. Новосибирск.

…Вчера получила твоё письмо с результатами защиты диплома. Поздравляю ещё раз с окончанием ВГИКа, со вступлением на сценический путь уже с высшим театральным образованием.

…Значит, в июле будет решительный бой за судьбу фильма – сдача? А.А. Фадеев дорабатывает роман, что да как будут расхождения у него со сценарием? Да ещё музыку пишет Шостакович! Вот ведь как всё одно к одному! Но ведь не зарежут фильм? Ох, только бы не зарезали…

Инна не дождалась результата сдачи фильма и уехала к маме в Новосибирск. Через некоторое время приехал Сергей. Наконец-то они оба ощутили себя дома. Их опекали сразу три женщины: мама Инны – Анна Ивановна, бабушка Ирина Самсоновна, иногда заходила погостить и родная сестра Инны – Нина Владимировна Малюкова. Тогда на руках у сестёр появлялся годовалый малыш Андрюша Малюков, ставший впоследствии знаменитым кинорежиссёром. Пироги с черёмухой и щавелем (изобретение Анны Ивановны), черемша (дикий чеснок), речная рыба. Сергей подружился с Игорем Михайловичем Малюковым, мужем Нины. Вместе рыбачили, вместе ходили на этюды – Игорь был профессиональным художником. В один из таких дней, проходя по улице Коммунистической, рядом с домом 49, Игорь негромко и как-то обыденно рассказал Сергею, что здесь находится «особый корпус»: весь второй этаж – комнаты для круглосуточных допросов. «Арестованных так много, что там “трудятся” до ста следователей. А ещё и курсанты из Москвы, которые не дают подследственным спать».

Премьера «Молодой гвардии»

Ничто не может омрачить вашего успеха. Это полная и блистательная победа.

Анна Герман

Возвращались в Москву Инна и Сергей перед самым выходом «Молодой гвардии» на экраны. Письма из Сибири первыми сообщили радостную весть.

Анна Герман:

По радио сегодня из Москвы передавали, что с одиннадцатого на экранах столицы пойдёт «Молодая гвардия», что заканчивается печатанье копий. Здесь, очевидно, пойдёт фильм во всех театрах. Вообще, после времени все спохватились. А мы-то скромничали, боялись рекламы! Завтра пойду добывать билеты на всех семейных – смотреть вас.

Состояние радостное: вы в витринах, смотрите со щитов, в трамваях, по радио, да и в газетах. Вчера, после вашего отъезда спустя полсуток, получили номер «Советской Сибири», и там Иннуленька! Я пришлю. Очень хороший снимок. И всюду вы! Радостно и печально.

Премьера «Молодой гвардии» состоялась в Москве одиннадцатого октября 1948 года. Была выпущена первая серия картины. Тысяча пятьсот копий фильма демонстрировались во всех крупных городах Советского Союза.

Анна Ивановна (письмо из Новосибирска):

…Только что смотрели с бабушкой фильм! Она в восторге. Публика смотрит хорошо, всё, что связано с тобой и Серёжей, – на пять и выше. В фильме так много всего, что его нужно не смотреть, рассматривать. Народу уйма! Домой все эти дни звонки, справляются о тебе… опоздали…

13 октября 1948 года. Москва

…Все эти дни мы вертимся, как белки в колесе. С одиннадцатого числа я каждый день на выступлениях в кинотеатрах и клубах.

Тут такой шум!!! Меня уже узнают на улицах, поклонницы оцепили вчера наш дом, и человек двадцать ворвались в наш подвал. Фильм идёт с огромным успехом. В последнем «Огоньке» есть на обложке в конце мой портрет. Посмотрите. Нас всюду снимают. В общем, шум! Меня ещё ждёт вторая серия!!! Говорят, тогда я пропала. Премию ещё не дали, но обещают в этом месяце. Сергей Аполлинариевич и Тамара Фёдоровна в Гаграх…

Фильм «Молодая гвардия» шёл с огромным успехом. Буквально через пару дней стали узнавать на улицах. Поклонницы выследили нас с Сергеем, ворвались в комнатку, где мы жили, всё перевернули вверх дном. Еле их выпроводили.

25 октября 1948 года. Новосибирск

…Ну вот, посмотрела и я вторую серию. Потрясена! Это прекрасно. Мужчины не стесняясь вытирают глаза. Фильм просто ошеломляет.

Вчера появление Сергея Тюленина по ту сторону фронта у Проценко зал встретил аплодисментами.

Твой озорной крик в тюрьме – необыкновенно хорош! Я что-то даже не поверила, чтобы такой дитячий крик был твой!

А в аресте – взрослая оскорблённая женщина, которой очень хочется, чтобы её пощадили… Одна эта сцена ареста так углубила образ, такое в него внесла, что даёт основание верить в какой-то другой женский образ, который ты создашь в другой работе. Сейчас ничто не может омрачить вашего успеха. Это полная и блистательная победа.

…Идут отовсюду поздравительные письма. Спасибо за них, родная! Ты их причина.

Инну Макарову и Сергея Бондарчука после окончания ВГИКа зачислили в Театр-студию киноактёра, дали по небольшой ставке. Это было спасением, потому что в конце сороковых годов по всей стране снималось всего пять-шесть фильмов в год. Сталин дал такое распоряжение: «Лучше меньше, да лучше». Сергею роли в кино вообще не предлагали. Но Сергей и Инна продолжали играть в спектакле «Молодая гвардия» в Театре киноактёра уже на большой сцене. Кроме «Молодой гвардии», Инна была занята в нескольких спектаклях. Как-то после репетиции Инна отправилась домой, а вахтёр вслед рапортует:

– Тут ваш мальчик был, Бондарчук его забрал.

– Какой мальчик?

– Маленький.

«Открыла дверь комнаты, – вспоминает Инна Владимировна, – на кровати сидят Серёжа и мальчуган около двух лет. Оказалось, из Ростова-на-Дону приехала Евгения Белоусова, оставила сына Алёшу в театре на вахте и куда-то исчезла. Алёша мне понравился, он был очень похож на отца – смышлёный, не плаксивый. Сразу пошёл ко мне на руки и принялся с любопытством разглядывать. Я умыла его, накормила, уложила спать, и Алёша прожил у нас несколько дней. Вдруг поздно вечером в комнату ввалилась толпа каких-то тёток во главе с Белоусовой. Кричат:

– Кто отец?! Где он?! А эта девчонка, – и пальцами в меня тычут, – что здесь делает?!

Но сзади кто-то уже зашипел предостерегающе:

– Вы что? Это же Инна Макарова!

– Да?.. Ну ладно, пусть остаётся.

Выяснилось, что Евгения ходила по разным инстанциям и писала жалобы: мол, Бондарчук знать не желает родного сына, не платит денег на его содержание. И я возмутилась:

– Что за глупости?! Сергей никогда не отказывался от Алёши! Если бы Евгения хоть раз обратилась за помощью, она бы её получила. Кто-то может объяснить, в чём загвоздка?

– В документах, их подписать надо.

Сергей подписал, где показала активистка, Белоусова забрала сына и уехала».

Инна знала о том, что у Сергея в Ростове была женщина, с которой он жил до встречи с ней. Это было ещё во ВГИКе. «Закончилась очередная репетиция, – вспоминала Инна Макарова, – и я, лихо скатившись по перилам, с маху чуть не налетела на Сергея. Он у лестницы стоял с потерянным видом. Тревожно стало, я схватила его за плечи: “Что случилось?” Протянул мне телеграмму: “Вот…”

Прочитала: “У тебя родился сын. Женя” – и облегчённо вздохнула: слава Богу, никто не умер, не заболел. А он мне: “Инна, что делать?” И отчаяние в голосе. Я почувствовала, как начинаю раздуваться от гордости: он просит у меня совета! Приосанилась и серьёзно изрекла:

– Как “что”? Надо послать ответную телеграмму с поздравлениями!

В ответ “Зачем?” и глаза круглые.

– Зачем, зачем… У нёе же молоко может пропасть!

Наверное, я смогла поразить его своей “взрослой рассудительностью”, но на самом деле была бесхитростной маленькой дурочкой. Тогда единственное, что имело для меня значение, – большому, умному, доброму Серёже потребовались мой совет и помощь. Позже мне сказали, что сразу после демобилизации Белоусова навестила Бондарчука в Москве, провела с ним ночь и родила сына Алексея как раз в то время, когда наши отношения с Сергеем начали складываться.

Когда Евгения узнала о том, что отец её ребёнка женился, она предприняла всё возможное, чтобы вернуть его. После нашей свадьбы подала на Бондарчука в суд, пытаясь доказать, что он не имел права жениться на другой женщине, поскольку до этого несколько лет жил с ней и у неё от него есть несовершеннолетний сын. За спиной у Белоусовой стоял влиятельный папа, и дело неприятно завертелось. Она привозила ребёнка для того, чтобы доказать: Алёша – сын Сергея. Мальчик был вылитый Серёжа, сомнений у меня не было никаких. За недолгую, примерно с неделю, заботу об Алёше я успела полюбить ребёнка – и после того как простилась с ним, уже захотела своего. Да и быт у нас начал налаживаться».

В Киеве Бондарчук снимался в фильме «Тарас Шевченко». Ему наконец предложили работу в кино – главную роль.

«Тарас Шевченко»

Убеждён, что есть роли, которые создают актёра.

Работа над образом Тараса – не просто эпизод, а часть моей творческой биографии. Здесь были заложены принципы, которым я верен до сих пор. Помню, как я обрадовался, когда мне, студенту ВГИКа, предложили роль Тараса.

Сергей Бондарчук

Есть несколько версий относительно того, кто и как предложил режиссёру фильма Игорю Савченко попробовать на роль Шевченко Сергея Бондарчука. Наиболее вероятная – его порекомендовал Сергей Герасимов.

Сергей Фёдорович познакомился с Игорем Андреевичем Савченко, когда ещё учился во ВГИКе. Перед режиссёром предстал полный сил молодой человек, обросший бородой, с густыми тёмными волосами и чёрными цыганскими глазами. Бондарчук тогда ещё снимался в роли Валько. Даже отдалённо он не имел ничего общего с Шевченко. Выслушав, как Бондарчук читал отрывок из «Дневника» поэта, Савченко покачал головой:

– Так живописуют плохие чтецы на радио. – А на прощание сказал: – Случай довольно сомнительный; закончите съёмку, сбреете бороду – тогда и поговорим.

На следующую встречу Бондарчук шёл более подготовленным. Он и раньше знал многие стихи поэта, неплохо, как ему казалось, читал их, но к этому разу успел прочитать весь «Дневник» и даже сделать кое-какие выписки. С режиссёром состоялся продолжительный и обстоятельный разговор. Позднее Сергей Фёдорович вспоминал: «Многие из оценок Игоря Андреевича казались тогда резкими, неожиданными. “Шевченко был Гамлетом, мыслителем драматической судьбы”. Потребовался немалый срок, чтобы осмыслить, прочувствовать изнутри всю глубину этого утверждения».

Мне очень повезло в жизни, что я смогла достаточно подробно расспросить моего старшего друга, удивительного режиссёра и друга моего отца Владимира Наумова о периоде съёмок фильма «Тарас Шевченко». Владимир Наумов и Александр Алов были учениками Игоря Савченко. Курс в шутку называли – «конгломерат безумствующих индивидуальностей». И действительно, это были совершенно разные люди, которых я впоследствии узнала: Александр Алов, Марлен Хуциев, Сергей Параджанов, Юрий Озеров и другие. Савченко начал подготовку к «Тарасу Шевченко» и дал первое задание: «Ребята, ищите Тараса». Зная, как Сергей Бондарчук прекрасно сыграл у них Юлиуса Фучика, Алов и Наумов горой стояли за своего друга. Сергей Параджанов предложил Гната Юру. И даже пошёл на свойственный ему авантюрный поступок. Привёз из Харькова народного артиста СССР Гната Юру, сбрил ему брови, которые не вырастают, и заверил его, что именно он будет играть Шевченко. Савченко сказал Параджанову, что Гнат – актёр замечательный, но пробовать его не будет, никак он не годится. Щепкина может играть, а Шевченко – нет. А когда Савченко узнал, что сотворил с ним Параджанов, утвердил Гната на роль Михайла Щепкина. Так Гнат оказался без бровей, но с ролью. На роль Тараса Шевченко Савченко утвердил Сергея Фёдоровича.

«Мой поединок с Игорем Андреевичем начался на первой съёмочной пробе, – вспоминал Сергей Фёдорович. – И я оказался битым. Со всей добросовестностью, не изменяя, как казалось, чувству правды, я прочёл шевченковские стихи из сценария. И сразу же вызвал резкое замечание режиссёра:

– Играете себе в карман…

– Я играю в меру своих чувств.

– Играйте в меру чувств Шевченко! – последовало требование. Прав был режиссёр: он хотел увидеть качества, необходимые для исполнителя роли Шевченко. Но в то время я ещё не мог так играть, ибо не успел познать его».

Не всё гладко шло и на съёмочной площадке. После одной из таких трудных смен, когда Бондарчук, усталый, возбуждённый, раздосадованный неудачей, собирался в гостиницу, к нему подошел Игорь Андреевич. Певуче растягивая слова, он спросил:

– Ты не спешишь? Может, пройдёмся?

Дорога проходила мимо небольшого яблоневого сада, посаженного на студийной территории.

– Ты знаешь историю этого сада? – спросил Савченко.

– Нет, – думая о предстоящем режиссёрском «разгроме», ответил Сергей.

– Так вот, этот сад до войны посадил тут Довженко, Александр Петрович.

– Я снялся у Александра Петровича в фильме «Мичурин», – подхватил Сергей. – Снимали мой крупный план, единственный в фильме. Я собрался, жду указаний от режиссёра, а их нет. Спрашиваю: «Александр Петрович, а всё-таки что я должен здесь сыграть?» Он не сразу ответил. Посмотрел на меня, вокруг, в камеру заглянул, помолчал и уже потом, торжественно, как будто величайшее задание давал, сказал: «Вы должны сыграть сейчас отношение простого человека к науке».

Савченко рассмеялся:

– Узнаю! Но он прав, прав.

– Я наблюдал, как снимался один эпизод в «Мичурине», – продолжил Сергей. – Он говорил: «Вот эту стенку перенесите справа налево, перегородку уберите…» Потом декорацию обставляли… Мичурин увлекался собиранием часов, даже сам их чинил. Собрали часы отовсюду, уникальные. Довженко сам проверял каждые часы и находил им место. Он снимал тщательно и мучительно…

– Да-да, – подтвердил Савченко. – «Кино – искусство одержимых», – сказал однажды Довженко.

– Мы с Довженко разные люди, – продолжал Савченко. – Но знаешь, за что я его больше всего люблю? За то, что этот человек – настоящий художник. Художник с большой буквы. Никому из нас не пришло в голову посадить тут сад, а он сделал это. Человек, что бы он ни делал, если не имеет конечной целью созидание, не может быть художником. Запомни, Сергей, – сказал на прощание Савченко. – Роли играют только чиновники. Да и то – одни играют в нашей жизни маленькую, почти незаметную роль, другие – чуть побольше, но не ими определяется наша жизнь. Художники же создают образы. Если хочешь быть художником – стерпи унижения, вынеси страдания, умри, но душу свою не закладывай.

Сам Игорь Савченко проделал поистине титаническую работу, готовя к производству фильм «Тарас Шевченко». Было прочитано свыше трёхсот книг и разных материалов о поэте, его современниках, эпохе, множество свидетельств и документов. Он делился всем этим богатством со своими учениками и Сергеем Бондарчуком. И при этом Савченко часто болел, ему не давали покоя головные боли, угнетала организационная неразбериха на киевской студии, и очень беспокоило повышенное внимание к фильму. Сергея Фёдоровича потрясла эрудиция режиссёра, его неутомимость, высокая требовательность к себе и огромная работоспособность.

У меня с Владимиром Наумовым оказались одинаково любимые эпизоды в фильме «Тарас Шевченко», с той лишь разницей, что Владимир Наумович присутствовал на площадке, когда снимались эти сцены. «Никогда не забуду, – признался мне Наумов, – как изнывающие от скуки офицеры придумывают: “А не позвать ли ссыльного Шевченко, господа? Пусть нас развеселит, а потом выпорем”. Приводят Шевченко, он всё сразу понимает, но берёт предложенную рюмку водки и произносит свой монолог: “Я выпью за ваших матерей, господа, которые в муках произвели вас на свет и возложили на вас светлые надежды”… Своими словами он устыдил офицеров, и они не посмели глумиться над Шевченко».

Через несколько лет, снимая как кинорежиссёр фильм «Судьба человека», Бондарчук создал незабываемую сцену, когда Андрею Соколову предлагает выпить водку немецкий офицер и своим поведением ставит его в неловкое положение. «После первой – не закусываю» станет поговоркой в народе.

Но вернёмся к Тарасу. Марк Бернес, сыгравший в фильме благородного капитана Косарева, после той съёмки сказал Наумову: «По-моему, Бондарчук – гипнотизёр. Ничуть не слабее Вольфа Мессинга. Он обладает огромной силой внушения». И действительно, те, кто был знаком с Сергеем Фёдоровичем, не раз испытали на себе его магнетизм и скрытые возможности, возможно идущие от его бабки-сербиянки. Во всяком случае, накопление психической энергии для того, чтобы играть на сцене или в кинематографе, свойственно практически всем великим актёрам. Воздействие на зрителей может быть невероятно сильным, сходным с гипнозом. У Чехова сказано: «У каждого человека под покровом тайны, как под покровом ночи, проходит его настоящая, самая интересная, жизнь». Вся гамма чувств была проявлена Сергеем Фёдоровичем в роли Шевченко. Походка, голос, мягкие движения рук художника, взгляд умных добрых глаз – иногда иронический, насмешливый, иногда – яростный…

Моя же любимая сцена в фильме – когда Шевченко приносят краски. Как он по-детски радуется им, как разговаривает с ними. Здесь, как мне кажется, проявлена и личная любовь моего отца к краскам. Он, сам художник с детства, знал цену краскам и отсутствию их. Именно поэтому они так близки были с Владимиром Наумовым, они совпадали в любви к живописи, которой посвятили многие часы своей жизни. Наумов с готовностью и радостью вспоминал счастливое время своей юности и дружбы с моим отцом. «Мы с ним попадали в смешные ситуации, – рассказывал мне Владимир Наумович. – Наша главная пища была – яблоки из сада, который посадил Довженко. Ну, я признаюсь уже сейчас – мы были жалкими воришками, и нас спасало только то, что руководителем этой банды был сам Савченко. Он нас будил по ночам и говорил: “Пошли за яблоками…” Мы брали старые брюки, завязывали штанины, получалось два мешка, мы их наполняли яблоками и очень неплохо жили: у нас всегда был сухой, заплесневелый хлеб с яблоками. И ещё изредка – незабываемая украинская колбаса, которая ворчала и подпрыгивала в огромной чугунной сковородке. Я помню – Бондарчук чинил кому-то ботинки. А ведь он уже снимался и был известным человеком, а мы были ассистентами. Было очень хорошее время. Мы иногда сидели до трёх часов ночи. Игорь Андреевич и Сергей Фёдорович, они разговаривали о Шевченко, читали стихи – оба. Кстати, Серёжа очень любил стихи».

Немного найдётся в отечественной истории людей с судьбой столь же сложной и трагической, как у Тараса Григорьевича Шевченко. Бунтарь и поэт, художник, на себе испытавший крепостную зависимость, полной чашей испивший горькую долю солдатчины, но не покорившийся испытаниям судьбы. Отец готовил себя к роли с огромным воодушевлением.

«Я приступил к работе над ролью задолго до съёмок, – вспоминал Сергей Фёдорович. – Савченко читал мне отрывки из будущего сценария, советовался по каждой вновь написанной сцене, посвящая сначала в авторские сценарные замыслы, а затем на протяжении всей сценарной работы и в творческие планы изобразительного, монтажного, звукового решения, привлекая меня к общению с художниками и композитором фильма».

Моя мама вспоминает о тех днях: «Пока он был в Киеве, а я в Москве, мы писали друг другу через день, и в каждом письме я читала, как он соскучился, с каким нетерпением ждёт моего приезда. И вот билет до Киева у меня в одном кармане, ключ от нового дома – в другом. Я думала, умру от счастья! Как заживём теперь, ведь даже на собственную комнату в коммуналке не слишком рассчитывала, а тут – отдельная квартира! Чужих углов больше не будет, теперь я смогу прописаться, получить паспорт – и мы снова нормально зарегистрируемся. И вот мне надо было ехать к нему. Он снял побольше комнату, купил две корзины, одна – полная вишни, другая – абрикосов. Я посмотрела и говорю: “А я тебе подарок привезла”. И я достала ему ордер, подаю. Когда он прочёл, он на меня смотрит и говорит: “А я думал, ты мне макинтош купила…”

Мой день рождения отмечали в Киеве. Это был день Владимира, и мы были у Владимирского собора и в Лавре. Я была целыми днями на Днепре. Серёжа расспрашивал о квартире. А я ему расписывала. Квартирка! Ванная отделана кафелем, чудесная кухня с газовой плитой и раковиной, вокруг раковины тоже кафель. Туалет тоже кафельный. Маленький коридорчик, очень маленький, поставить ничего нельзя, а в комнате семнадцать с половиной метров и балкон. Четвёртый этаж. В квартиру пустили воду. Свет есть. Но газ дадут, когда вселится хотя бы половина жильцов. В комнате у нас так: лежит зелёный коврик, на нём матрас, одеяло и подушки, вроде тахта на полу. Рядом ящик, покрытый салфеткой, – на нём “туалет”. Ящик под ковром, на котором можно сидеть. В углу на газете лежат стопками книги. Наверху абажур, на стене гитара. Всё! В кухне: из ящика столик, в нём внутри посуда, наверху чайник, в нём кипятильник и греется чай (остальная мебель в магазине). Когда я впервые вышла на балкон, увидела, как солнце так красиво садится, и роща недалеко, и… вечерний звон! Недалеко церковь, и она утром и вечером звонит! Такая прелесть!!!

В этом несказанном счастье мы вместе в Киеве провели неделю, и в Москву я возвращалась уже не одна – с Наташей под сердцем. Это правда, что всё в жизни случается вовремя: едва получили квартиру – Бог тут же послал ребёночка. О своей беременности я сообщила Сергею в очередном письме из Москвы и получила в ответ четыре листа сплошных восторгов. Роды – памятный момент в жизни любой женщины. Рожала я в правительственной клинике – а где ещё лауреату Сталинской премии! Вышли туда с Сергеем, натянули на меня по народной примете какое-то ветхое пальто, чтобы чужие люди беременную не видели, не поняли, куда иду. На месте определили меня в палату, и начались схватки. Я в голос: “А-а-а!”, а сама слышу – шумят за дверью: “Нельзя, нельзя!” Меня отпустило. Опять схватки, опять кричу, а там: “Нельзя, нельзя!” Это Серёжа рвался ко мне. Его держали за полы, не пускали. 10 мая 1950 года у нас появилось пополнение – родилась Наташа, наша девочка. Прямо из роддома мы привезли дочку на новую квартиру».

Ну вот, наконец-то родилась я! И теперь кое-что можно писать и от первого лица. Ну, лицо было ещё очень маленькое, но уже похожее на отца. Папа хотел назвать меня Дарьей. Но мама настояла на том, чтобы меня назвали Натальей, что в переводе с латинского означает «природная». Конечно, «природная» не подозревала, что родилась у известных актёров – Инны Макаровой и Сергея Бондарчука. Мама, по старинному поверью, к рождению ребёнка не готовилась, и «природную» по приезде из роддома положили в чемоданчик, укутав ватой и чистыми тряпочками. Позже была куплена плетёная кроватка, и «природная» сразу отправилась в первое путешествие на балкон. К маме на помощь из Новосибирска приехала моя бабушка Анна Ивановна.

В 1949 году Семён Бабаевский закончил книгу «Кавалер Золотой Звезды». Она стала одной из любимых книг Сталина. Послевоенная литература и кинематограф в целом стремительно становились в некотором смысле сказкой, выдавая желаемое за действительность, лакируя и приукрашая реальность под строгим и неусыпным взглядом вождя. Роман поручили экранизировать режиссёру Юлию Райзману. А на главную роль Сергея Тутаринова утвердили Сергея Бондарчука. Его друга сыграл Анатолий Чемодуров (его настоящий, очень близкий друг на долгие годы). В фильме снимались великолепные актёры: Борис Чирков, Иван Переверзев, Николай Гриценко, Тамара Носова. В главной женской роли снялась очаровательная Кира Канаева. Оператором фильма стал Сергей Урусевский, композитором – Тихон Хренников. Режиссёр Юлий Райзман казался современникам очень сдержанным и закрытым человеком. Он не выступал публично, не писал статей и книг и всю жизнь снимал кино. Главной в фильмах Райзмана всегда была человеческая судьба, которую он показывал на фоне повседневных житейских проблем и неурядиц. Его даже называли певцом быта. Признаюсь, что я очень люблю фильмы режиссёра Юлия Райзмана. Из них – «Машенька», «Коммунист», «А если это любовь?», «Поднятая целина» – мои любимые. А вот отношение к фильму «Кавалер Золотой Звезды» у меня особое. За два года до съёмок этого фильма Сталин просматривал весёлый райзмановский фильм «Поезд идёт на Восток» (1948), встал и заявил: «Выхожу на этой остановке», что означало опалу. Райзман был отправлен в Латвию, где в 1949-м снял биографический фильм о поэте Райнисе. Некрасивый, если не уродливый, согласно общим стандартам, малорослый, сухой, рано облысевший, востроносый («муравей глазастый» – хорошо и любовно назвал его Андрей Кончаловский), Райзман был безупречно элегантен, всегда прекрасно одет и по-мужски абсолютно неотразим, обольстителен.

Почти все советские фильмы, снятые при жизни Сталина, несут на себе печать незримого присутствия «главного цензора» нашего искусства той эпохи. По этой причине трудно предъявлять претензии и к режиссёрам, и к актёрам – боязнь прогневить «отца народов» вполне понятна. Шаг влево, шаг вправо – расстрел. Сюжет романа и фильма «Кавалер Золотой Звезды» прост до примитивности. Фронтовик-орденоносец Сергей Тутаринов после войны возвращается в родную станицу, чтобы принять активное участие в её восстановлении. Его начинания горячо поддерживает секретарь райкома, однако они не находят отклика у председателя райисполкома, остро реагирующего на новые проблемы. Став председателем, Тутаринов последовательно ликвидирует все трудности и начинает строительство районной электростанции. С главной героиней Ириной у Сергея не складывается, потому что она уж больно горда. Какой главный атрибут казачки? Гордость. Поэтому она всё время борется со своим чувством. Она и пытается ему показать, что он ей крайне любезен, и вместе с тем обдаёт его ледяным холодом. Любовная линия в конце концов увенчивается тем, что у Сергея и на этом фронте всё становится прекрасно. Мне смотреть этот фильм интересно и весело. Ну, уж очень красив под чуткой камерой Урусевского мой отец. Под кубанской пылью его персонаж Сергей Тутаринов безукоризненно чистенький, гладко выбритый, золотая звёздочка блестит и сверкает в каждом кадре. Что касается антуража, многотысячной массовки за столами и в полях, на собраниях и каких-то вечных праздниках под бравурную маршеобразную музыку Тихона Хренникова… то всё это тянет на оперетту в стиле «Свадьбы в Малиновке», но, к великому сожалению, без юмора. А чего стоит объяснение Сергея Тутаринова и его возлюбленной на фоне сотни белых кур… Не спасают великолепные кадры Урусевского волн пшеницы, роскошные панорамы со счастливой народной массой… Место действия «Кавалера Золотой Звезды» – Кубань, юг России, райские земли. И в кадре, и в поле зрения всё время только сочная зелень, кукуруза, яблоки, арбузы. Всё ломится от еды. Это торжествующий рог изобилия. И счастливые радостные лица… А ведь в реальности всё это было снято в голодное, расстрельное время, когда начинался новый вал репрессий, когда калек ссылали куда-то на северные острова, на Валаам… В первые послевоенные годы «инвалидской» пенсии ветераны войны, изуродованные на фронтах, не получали. Инвалиды просили милостыню на вокзалах. Тысячи тех, кто вышел с полей сражений полными инвалидами, без рук и ног, цинично называли «самоварами» за отсутствие конечностей. Их ссылали в монастыри, в которых располагались дома инвалидов, чтобы не портили своим убожеством светлый праздник миллионов. Сталин приказал ущербную публику увезти с глаз долой на Валаам. Знали ли об этом создатели фильма «Кавалер Золотой Звезды»? Безусловно! Но, с другой стороны, они, прошедшие войну, не могли не видеть строящиеся дома, где керосинка заменялась на лампочку. И урожай – не десять, а сорок центнеров с гектара. Народу, обездоленному войной, нужны были фильмы-сказки о лучшей жизни, которая где-то там, впереди, но она уже видна. Правда, пока только на экране…

Элегантный, строгий, подтянутый и чуть отстранённый Юлий Райзман на съёмочной площадке никогда не повышал голос и при этом оставался человеком бескомпромиссным. У него всё было рассчитано по миллиметрам. И, конечно, он не допускал текстовой импровизации. Райзман долго репетировал с актёрами, добиваясь от них особого настроения.

Из воспоминаний Инны Макаровой.

«Дочке был месяц-полтора, когда Сергея вызвали на съёмки фильма “Кавалер Золотой Звезды”. Не успел он добраться до места – станицы Зеленчукская, что в Карачаево-Черкесии, – тут же прислал письмо с требованием, чтобы я немедленно приехала. А как я смогу? Как брошу ребёнка? Но его мои сомнения не устроили: “Приезжай с дочкой!” Лёгкое дело – отправиться с грудным ребёнком в киноэкспедицию в горы! Однако Бондарчук настаивал, и моя мама, наняв для Наташи кормилицу-армянку, меня отпустила».

Кстати сказать, мне всегда бабушка и мама рассказывали об этой кормилице. И то, что у меня был молочный братик Карлуша. Наверное, именно поэтому я всегда чувствую любовь к армянскому народу, она передалась мне с грудным молоком от моей армянской кормилицы. Но вернёмся к путешествию моей мамы к отцу. Вот как вспоминает об этом мама: «Я пробыла в Карачаево-Черкесии всего несколько дней. Муж носился со мной как с писаной торбой: перезнакомил со всей съёмочной группой, представил режиссёру Юлию Райзману: “Это моя жена!” – и чуть не задохнулся от гордости. А когда Райзман, пожимая мне руку, сказал: “Вы такая беленькая, тоненькая – будто не из этой жизни…” – Сергей за комплимент готов был, кажется, его расцеловать».

Фильм «Кавалер Золотой Звезды» вышел на экраны в конце 1950 года. Режиссёр Юлий Райзман был удостоен Сталинской премии. В 1951 году за фильм «Кавалер Золотой Звезды» была присуждена высшая награда «Хрустальный глобус» Международного кинофестиваля в Карловых Варах (Чехословакия) и премия Международного кинофестиваля в Картахене (Испания). Говоря о новой работе своего ученика, удостоенного звания лауреата Сталинской премии, Сергей Герасимов писал: «Бондарчук проявил и здесь благородное стремление найти жизненные связи, которые раскрывают нам самую его жизненную цель. В его Тутаринове есть настоящая масштабность, свойственная молодёжи нашего времени… твёрдый в своих жизненных воззрениях, верный и прямой, как в своём труде, так и в своей любви».

И вновь я встречаюсь с Владимиром Наумовым в его кабинете, который больше похож на уникальную музейную экспозицию из его картин и фотографий киноработ. Он рассказал мне о том, как завершалась картина «Тарас Шевченко». 14 декабря 1950 года неожиданно скончался Игорь Савченко, в возрасте сорока четырёх лет. Режиссёр успел завершить картину, осталось показать её Сталину. «Большаков сдавал картину, – рассказывал мне Наумов. – Картина понравилась в общем, как говорят. Но он сделал двенадцать замечаний и говорит: “Передайте режиссёру, что я хотел бы сделать несколько замечаний”, – и делает эти замечания. На что Большаков говорит: “Обязательно Игорю Андреевичу передам”. Вождь всех времён и народов говорит министру, чтоб тот передал, и тот говорит “передам” – мёртвому режиссёру. И кому-то пришла великая идея, чтобы ученики, то есть мы, сделали эти замечания».

Вот эти замечания. «Предложения Министерства кинематографии СССР по исправлению фильма “Тарас Шевченко”. 14 февраля 1951 г. Проект Секретарю Центрального Комитета ВКП (б) товарищу Сталину И.В. В соответствии с Вашими указаниями Министерство кинематографии намечает провести следующие исправления по фильму “Тарас Шевченко”: 1. Шире представить Шевченко как поэта. Для этого намечается заснять несколько новых сцен, две из которых будут основными: одна в начале фильма перед художественной мастерской Шевченко, вторая – в хате его сестры Ярины, во время приезда поэта на Украину. 2. Полнее и ярче показать роль Чернышевского как великого русского мыслителя и революционного демократа и его влияние на Шевченко. Кроме того, в фильм вводится новая сцена на берегу Невы, где Шевченко рассказывает о значении эстетических взглядов Чернышевского для всего творчества поэта. В фильме также будет расширена роль Добролюбова. Исполнители ролей Чернышевского и Добролюбова будут заменены. 3. Для правильной трактовки Кулиша как украинского националиста будут переработаны отдельные сцены, в которых Кулиш представлен излишне карикатурным. 6. Переснять встречу Шевченко в Петербурге после его возвращения из ссылки. Вместо сцены встречи Шевченко на квартире у Толстых в узком кругу будет заснята новая сцена встречи поэта в Петербурге с представителями прогрессивных слоев русского общества. 7. Исключить, как неудачную в художественном отношении, сцену ночных полевых работ украинских крестьян. Исправление сценария и написание новых сцен Министерство кинематографии СССР предполагает поручить писателю А.Е. Корнейчуку. Дополнительные съёмки и исправления фильма намечается поручить съёмочной группе картины “Тарас Шевченко”, под художественным руководством народных артистов СССР, кинорежиссёров И.А. Пырьева и М.И. Ромма. Министр кинематографии СССР И. Большаков».

«Большаков в страхе, – продолжал рассказывать мне Наумов, – позвал Пырьева и Ромма посоветоваться, и было решено поручить Алову и мне, ученикам Савченко, доделать фильм с поправками Сталина. Бондарчук, который к этому времени уже подробно вошёл в материал, в роль, работал с нами, студентами, шалопаями, всерьёз. Так же, как с мастером, с такой же отдачей. Искал вместе с нами, предлагал, как лучше сделать. И мы приходили к общему решению. Вообще-то уже тогда в нём пульсировало режиссёрское мышление. Бондарчук в “Тарасе Шевченко” обнаружил то, что условно можно назвать генетической памятью, – говорил мне Наумов. – Чувство исторического времени у него было редкостное. Он многое ощущал интуитивно, о многом догадывался, многое выстраивал на таинственных предположениях. От Бондарчука нельзя было оторвать глаз, “внутренняя тишина” – редчайшее свойство, у редких актёров бывает. Вот он сидел и смотрел, и всё. И там что-то внутри поднималось. Как потом мне Смоктуновский говорил: “Волна!” Вот внутри поднималась волна».

В 1951 году зрители увидели всего лишь девять новых художественных лент. Показ подлинных трудностей послевоенной жизни в искусстве не допускался. Они беспощадно вырезались из фильмов. Одна за другой закрывались картины. Не увидела экран лента «Путь славы», где отец снимался в главной роли у режиссёров Михаила Швейцера, Бориса Бунеева и Анатолия Рыбакова. Не была завершена работа над фильмом «Победители», где он снимался у Фридриха Эрмлера. «Горе наше в том, – признавался Эрмлер, – что не мы авторы картин, а начальство». Фильм Эрмлера закрыли, и Сергей Бондарчук принял приглашение Михаила Ромма сняться в фильме «Адмирал Ушаков» в роли беглого дворового мужика Тихона Прокофьева по кличке «Рваное ухо». Сергей Фёдорович с удовольствием работал над этим образом. Казалось бы, удивительная актёрская судьба: в период малокартинья столько сниматься! Да и в семье всё было хорошо. Наша семья жила в Москве на Новопесчаной улице в кирпичном доме, построенном пленными немцами. Я, бабушка и моя няня спали на кухне, мама и папа – в единственной комнате. Днём я царила везде, ползая по всей квартире, трогая и вытаскивая на свет всё доступное рукам – особенно книги. К книгам у меня с детства развилось чувство глубокого почтения. Особенно меня привлекали две. Большая поваренная книга с красочными иллюстрациями – «О вкусной и здоровой пище». И «Божественная комедия» Данте Алигьери. Я с интересом рассматривала гравюры Дорэ, пугающие и таинственные. Отец всегда и везде доставал и привозил в дом книги. «Смотри, Инна, – говорил он маме, – несколько копеек стоит, а ведь гений написал…» Родители мои снимались, я подрастала.

Инна Макарова вспоминала: «Мы были крепкой счастливой семьёй, и вдруг как гром среди ясного неба – повестка в суд Ростова-на-Дону. Развод Бондарчука с первой женой не был оформлен, поскольку сам брак оставался под вопросом: документы в загсе не сохранились, официальное свидетельство Евгения порвала, зато собрала показания свидетелей их якобы свадьбы. По всему выходило, что Бондарчук – двоеженец. И мы поехали в Ростов на суды. Та сторона постоянно скрывалась, затягивая процесс, а я выглядела эдакой злодейкой-разлучницей. И это было вдвойне трудно, ведь меня узнавали после “Молодой гвардии”. Но Сергей говорил, что не может без меня, просил быть рядом, хотя с ним находился близкий друг. Останавливались мы у его друзей, у Станислава Чекана. На меня судебный процесс произвёл самое гнетущее впечатление.

Для того чтобы развестись с Евгенией Белоусовой, Сергей Бондарчук должен был сначала развестись со мной. Потребовалось аннулировать все браки – сначала наш, потом их. Лишь после этого мы с Сергеем могли бы опять расписаться. И ростовский суд легко вынес решение в пользу Белоусовой: брак Бондарчука с Макаровой был расторгнут, Алёша получил законную фамилию. А с другим браком вышла заминка… в несколько лет! Белоусова не хотела мириться с тем, что возврат к семейной жизни с Бондарчуком для неё невозможен, или другие мысли вынашивала, могу только догадываться… Когда наконец вожделенная бумажка об их разводе оказалась у нас на руках, мы с Сергеем тут же пошли в загс и снова расписались. Только случилось это лишь в 1955 году».

Но возвратимся в 1952 год, на съёмки фильма «Адмирал Ушаков».

Народный артист СССР

Истинно народный артист.

И.В. Сталин

С Роммом Сергею Фёдоровичу работалось легко, потому что режиссёр умел ставить ясные конкретные задачи. По воспоминаниям Михаила Пуговкина, который играл в фильме «Адмирал Ушаков» матроса Пирожкова, Михаил Ромм, в силу своей культуры, интеллигентности со всеми был ровен и вежлив. Чтоб прикрикнуть на кого-то или сделать прилюдно замечание – никогда. «Возвратилась знаменитая китобойная флотилия “Слава”. На Приморский бульвар выходил весь город! Играли оркестры. А потом “день и ночь гуляла вся Одесса”, по меньшей мере неделю, все кафе и рестораны были заполнены. Зайдём мы вечером поужинать, а там… Как увидят лихие океанские волки известных артистов, тут же достают толстые пачки денег – и давай от души нас угощать. И вот как-то утром призывает нас к себе Михаил Ильич. Жил он в гостинице, которая тогда называлась “Лондонская”, на втором этаже, в самом большом люксе. Выстроились мы в этих апартаментах в ряд. Бондарчук стоял первым. Ромм подошел к нему, улыбнулся и сказал:

– Здравствуйте, Серёжа.

Дальше стоит Переверзев, и Ромм так мягко:

– Иван Фёдорович, вам нельзя увлекаться. Вы же играете национального героя, адмирала Ушакова. Вы – лицо картины, не надо злоупотреблять.

Подошёл к Дружникову, подошёл к Юматову, и в том же духе, но деликатно, мол, товарищи, не перебирайте. Я стоял последним, упитанный, кругленький весь. Ромм говорит:

– Пуговкин, а вы можете продолжать, на вашем лице небольшие изменения незаметны.

Все грохнули. Умница Михаил Ильич, немножко распёк своих артистов и тут же рассмешил. И бывало, как ни встретимся с Сергеем Фёдоровичем, и через десять лет после “Адмирала Ушакова” и “Корабли штурмуют бастионы”, и через двадцать, – обязательно вспомним эту сценку: мы как на боевом смотру по стойке “смирно” перед Роммом, а он всех вразумляет и только одному Бондарчуку, щурясь сквозь очки, улыбается… Вообще, на этой роммовской картине Сергей Фёдорович держался немножко особняком, говоря по-современному, не тусовался. Я считаю, такое поведение для артиста – это правильно, а для такого большого артиста, как он, – тем более».

Иван Переверзев, исполнитель главной роли в фильме «Адмирал Ушаков», знавший и любивший Бондарчука ещё со времени съёмок «Тараса Шевченко», где исполнял второстепенную роль, вспоминал: «В разгар съёмок в группу пришло радостное правительственное сообщение: заслуженный артист РСФСР Сергей Бондарчук получил звание народного артиста СССР. Михаил Ильич Ромм собрал администрацию, группу артистов и попросил как можно торжественнее, теплее и веселее организовать чествование Сергея Бондарчука. Администрация взяла на себя организационную часть вечера, а актёрская – творческую программу. Посоветовавшись, мы решили устроить капустник, взяв за основу наши съёмки “Ушакова”. Михаил Ильич одобрил нашу затею и активно нам помогал, писал смешные тексты, подбрасывал разные варианты сценок… Вечер проходил на квартире замечательной украинской актрисы, народной артистки Лии Буговой. В капустнике Михаила Ильича очень смешно показывал Георгий Юматов, матроса Рваное Ухо, которого в фильме играл Бондарчук, исполнял П. Шпрингфельд, Ушакова изображал Михаил Пуговкин… Несмотря на то, что Михаил Ильич довольно подробно знал капустник, он так хохотал, что сползал со стула, а из его глаз градом катились слезы».

Об этом же событии вспоминает Михаил Пуговкин: «И вот в Одессу приходит весть, что Бондарчук из заслуженного артиста в один прыжок перемахнул в народные СССР! В то время событие небывалое. Остановили съёмку, вся группа во главе с Михаилом Ильичом кричала “ура!”. Вечером Сергей Фёдорович устроил банкет. Пригласил всех. Праздновали мы не в ресторане, а в доме у доброй знакомой Михаила Ильича, народной артистки Лии Буговой. Стол был превосходный, даже мороженое в металлических вазочках подавали, что по тем временам было большой редкостью. На самых почётных местах сидели, конечно, Ромм и наши великие артисты Борис Ливанов, Иван Переверзев, Владимир Дружников. Никогда не забуду тост, который произнёс Эраст Павлович Гарин. У тех наших старых уникальных артистов был свой жаргон, они разговаривали на особом, понятном только им языке. И Гарин сказал так: “Серёга! Я тебя от души поздравляю с этим великим, волшебным (чисто гаринский эпитет – кому ж, как не ему, бесподобному Королю из “Золушки”, говорить нараспев “волшебный”)… волшебным званием. Я-то народного не получу никогда – меня начальство не любит. Но главное в нашем деле, Серёга, кишками шевелить!” Кажется, фраза грубоватая, но ведь какая образная! На жаргоне таких непревзойдённых мастеров как Эраст Гарин “кишками шевелить” означало отдавать роли душу, весь темперамент, всё мастерство. По-моему, это великие слова».

Были в дальнейшем свидетели, что, посмотрев картину «Тарас Шевченко», Сталин произнёс: «Истинно народный артист». Идею вождя подхватили и развили до народного СССР. Но сам Сергей Фёдорович однажды в доверительной беседе с Георгием Данелией признался: как-то утром зовут его в кабинет директора к телефону.

– Здравствуй, Бондарчук, – сказал голос в трубке. – Пол-литра поставишь?

– А кто это?

– Василий Сталин беспокоит.

– Здравствуйте. Поставлю… А за что?

– Приходи к шести в «Арагви», узнаешь за что.

Бондарчук не очень-то поверил, что звонил сам сын Сталина, – скорее это был чей-то розыгрыш, но в «Арагви» на всякий случай пошёл. Его встретили у входа и проводили в отдельный кабинет, где действительно сидели сын Сталина Василий и известный футболист Всеволод Бобров. Василий Сталин положил перед Бондарчуком журнал «Огонёк» с портретом Бондарчука в роли Шевченко на обложке. Под портретом – подпись: «Заслуженный деятель искусств РСФСР Сергей Фёдорович Бондарчук». «Заслуженный деятель» зачёркнуто ручкой, а сверху написано: «Народный артист СССР» и подпись – «И. Сталин»». А ведь звание заслуженного артиста РСФСР Сергею Бондарчуку было присвоено в 1950 году. А в 1952 году он стал лауреатом Сталинской премии (за «Тараса Шевченко») и получил звание народного артиста СССР в тридцать два года.

Инна Макарова вспоминала: «Чем популярнее он становился, тем больше вокруг вилось женщин, но ни в одной из них я не чувствовала соперницу. В 1953 году шли съёмки фильма “Возвращение Василия Бортникова” Всеволода Пудовкина. Мне повезло, что я снималась у таких выдающихся кинорежиссёров, – Пудовкин был человек огромной культуры и эрудиции. Но тогда произошёл неловкий случай. У Пудовкина мы снимались в деревне Маркино Горьковской области, а Бондарчук в Белгороде-Днестровском под Одессой – у Ромма, в фильме “Адмирал Ушаков”. Вдруг получаю телеграмму, что Сергей приезжает, еду встречать его на станцию и вижу – вышагивает с чемоданчиком по шпалам: поезд остановился где-то в неурочном месте. В такую даль Сергей специально приехал повидаться со мной. Собралась вся киногруппа: «Бондарчук приехал! Лично!» Он уже был очень знаменит. А после его отъезда ко мне подошла одна известная актриса и с неприкрытой ненавистью произнесла: “Твоему народного дали?” Тут я испугалась и в первый раз поймала себя на мысли: “Вот что это такое – быть женой Бондарчука!” Зависть… Мало того что молодой, красивый, талантливый – он ещё и народный! А ведь время после войны – мужчин было очень мало, и женщины начали за ним настоящую охоту. Правда, он не давал особых поводов для ревности. Мы по-прежнему часами могли обсуждать роли, сценарии. Помню, лёжа в постели, читали “Попрыгунью” Чехова. Вернее, читала я, Сергей слушал и плакал. Именно в такие минуты мне чаще всего вспоминались его слова: “Ближе тебя у меня никого не было и никогда не будет…” Мы действительно были одним целым: одно и то же делало нас счастливыми, одно и то же печалило и трогало».

Это может показаться странным, но я помню день смерти Сталина. Мне было три года. Не знаю уж почему, но отношение к «вождю» у меня с детских лет было негативным. А вечером того памятного дня, выйдя с няней Нюрой погулять, я увидела в небе яркую крупную звезду с хвостиком и рядом с ней такую же поменьше. Они быстро передвигались и вскоре скрылись. Долгие годы я была убеждена, что в этот день видела комету, но, понаблюдав за реальными кометами и их медленным продвижением, так и не смогла понять, с каким именно космическим явлением встретилась я в день смерти Сталина. А тогда во дворе, увидев лежащего на лавке пьяного мужчину, ткнула на него пальцем и сказала Нюре недружелюбно: «Вот он, Сталин, умер, а лежит здесь…»

«Когда в 1953 году Сталин умер, меня попросили пойти на его похороны, – вспоминала Инна Макарова. – Я тогда работала в Театре киноактёра. Когда это случилось, очень хорошо помню, многие наши актрисы сидели на лестнице и рыдали. Я не рыдала, но знала точно, что должна его проводить. Мне даже было его жалко: закончилась эпоха, а это наша история, молодость. Говорят, люди в то время испытывали страх. Я не испытывала. Было ощущение, что нужно что-то исправить, изменить в лучшую сторону. И мне хотелось чем-то помочь.

В тот день мы с Серёжей Бондарчуком чуть не погибли. Пошли провожать Сталина и не ожидали, что будут такие толпы. Нас буквально сдвинули к железной решётке, и нам пришлось на неё взобраться. Мы видели, как человека сбили с ног, он потерял калоши. Только потом стало известно, что было много погибших. Почему-то были открыты колодезные люки, и туда упало много людей. Многих просто раздавили. Вот так уходил вождь народов».

Дымов

Стоило мне взглянуть на Серёжу, прочесть в его глазах: «Порядок, Самсоша», – я чувствовал – он верит в меня.

Самсон Самсонов

Когда я встречалась в коридорах «Мосфильма» или в Доме кино с Самсоном Самсоновым, мы не только здоровались, но и обязательно беседовали. Но и как иначе? Ведь я потомственная «герасимовка» и дочь его любимых актёров Инны Макаровой и Сергея Бондарчука. Он, глядя на меня, говорил: «Глаза – папины, голос – мамин». Я в шутку продолжала: «Одна ямочка на щеке – от мамы, другая – от папы». Как-то я призналась, что «Попрыгунья» – один из моих любимых фильмов. И что роль Дымова в чеховском фильме – одна из лучших папиных ролей. От мамы я знала, что Сергей Аполлинариевич, наш учитель, предложил им читать «Попрыгунью» в виде концертной программы на двоих. И они так и сделали. Но все перипетии, связанные с утверждением Сергея Фёдоровича на роль Дымова, я узнала от самого Самсонова. Позже он оставил об этом периоде прекрасные воспоминания. А баталии были при утверждении актёров на фильм нешуточные.

Вот как об этом пишет сам режиссёр фильма Самсон Самсонов: «На худсовете, когда утверждали актёрские пробы, тогдашний директор “Мосфильма” И.А. Пырьев, как всегда, темпераментно высказывал свое недовольство:

– Ты соображаешь, что делаешь?! Да ведь такой Дымов всех гостей ещё на лестнице зарежет! Ты только посмотри на это свирепое лицо! Вспомни, каков он в роли каторжника Рваное Ухо в фильме Миши Ромма “Адмирал Ушаков”!

Я робко возражал:

– Иван Александрович, бесспорно, в картине Михаила Ильича он очень убедителен, но ведь это лишь свидетельство его актёрского дарования. А я-то давно его знаю, знаю, какая это душа.

– Ты мне тут свою герасимовщину не разводи! – не унимался Пырьев. И не утвердил Бондарчука. – Пробовать ещё актёров, искать Дымова! – Вот такой был приговор.

Вышел я с того худсовета расстроенный, растерянный. Подошли наши классики Ромм и Юткевич:

– Не волнуйся, Серёжа будет прекрасным Дымовым, сними с ним ещё одну сцену, в другой декорации.

Я снял. И опять эти тревожные для меня часы в директорском просмотровом зале “Мосфильма”. Отсмотрели новую кинопробу Бондарчука, вспыхнул свет. Долгая пауза.

– Да… – выдохнул Пырьев. – Глаза у него… такие хоть сто лет ищи – не найдёшь. Вот в этом его сила. Ладно. Не будем тебя мучить… Миша! – Пырьев повернулся к Ромму. – Не будем мучить юное дарование?

– Конечно, Иван, – дымит папиросой Михаил Ильич, – пусть начнёт с Бондарчуком, а там посмотрим.

Вот так Сергей и был полуутверждён».

А ведь Самсон Самсонов работал над Чеховым задолго до фильма. И опять всё началось с нашего дорогого мастера Сергея Аполлинариевича Герасимова. Он предложил Самсонову: «Как театральный режиссёр ты ставил со мной в Вахтанговском театре, давай-ка на сцене Театра киноактёра сделай спектакль по чеховской “Попрыгунье”. Представь, какая это может быть прекрасная постановка – там столько внутреннего действия, так тонко выписана трагедия личности». И Самсонов написал инсценировку.

«Сразу же объявилась актриса на главную женскую роль – уникальная, неподражаемая Лидия Петровна Сухаревская, – вспоминал Самсон Самсонов. – Как проникновенно и страстно она играла! Как точно! Эти репетиции, этот тщательный поиск музыкального решения – вся эта работа в меня впечатывалась, оставалась в моей душе…

А Бондарчука я никак не мог уговорить, чтобы он сыграл Дымова:

– Ты что ещё выдумал? Я – в театре… не буду я в театре играть. Никогда!

Я побежал жаловаться Герасимову, но Мастер меня не поддержал:

– Раз не хочет – не трогай его, наверное, он прав. Пригласи другого актёра, а если получится у тебя на сцене, может, в кино он и согласится сыграть.

И Дымова сыграл Константин Барташевич. Премьера прошла блестяще. Аплодировало всё мосфильмовское руководство. Пошли разговоры, мол, нельзя допустить, чтоб такой спектакль пропадал, – надо снимать фильм. Была тогда такая практика – сначала обыграть спектакль на сцене, а потом на его основе создать фильм. Я посвятил этой театральной работе года полтора, я был весь пронизан чеховским текстом. Пригласил актёров из Театра Вахтангова, усадил в ложу, потом они меня поздравляли, но Целиковской тогда не было. Она появилась уже в павильоне. Первый раз пришла промокшая – под дождь попала, попросила полотенце, вытирает голову и восклицает:

– Какая досада! Первая встреча с режиссёром – а я так неважнецки выгляжу! Никогда со мной такого конфуза не случалось! – Хохочет, заливается, как колокольчик. Честно признаюсь: убила она меня своим обаянием наповал!

– Ну? – спросила кокетливо. – И кто же у нас Дымов?

– А вы повернитесь налево, сразу увидите.

– Ой! Я боюсь!

– Не бойтесь, не бойтесь, Людмила Васильевна.

– Ах! Потрясающе! Ура-а! – Она захлопала в ладоши, подпрыгнула, как счастливая девочка, и бросилась целовать Бондарчука, которому в этот момент как раз приклеивали бороду. – Как я рада! Самсон Иосифович, вы гений – выбрать на Дымова такого актёра только вы могли! А что касается меня, вы сделали ошибку.

– Почему, Людмила Васильевна?

– Но ведь я рядом с этаким гигантом буду выглядеть дурочкой!

– Вы и должны быть дурочкой.

– Что?!

Какая же она была тогда прелестно-возбуждённая!»

«Безусловно, роль Дымова – одна из прекрасных высот, покорённая Бондарчуком-актёром, – рассказывал режиссёр. – Вспомним, например, сцену обеда из “Попрыгуньи”. Дымов, Ольга Ивановна, Коростылёв и Рябовский сидят за столом.

– Что это у вас за глупые головки Шоплена висят на стене? – нарушает молчание Рябовский.

– Эти головки Шоплена мои, – с вызовом отвечает Ольга Ивановна.

– Поздравляю вас, – снисходительно усмехается Рябовский. – Они украшают все купеческие гостиные.

– Спасибо, – цедит сквозь зубы Ольга Ивановна и ещё сильнее раздражается.

Напряжённое молчание. Коростылёв пытается разрядить обстановку, обращается к Рябовскому, а Дымов… Дымов в ужасе: он присутствует при ссоре своей жены с её любовником! Для него совершенно непонятны эти их пустые разговоры об искусстве. Он – медик, учёный. Дымов поглядывает на Коростылёва – на лице его только стыд и неловкость. Когда мы обсуждали эту сцену, Сергей сказал:

– Я знаю, что играть. Я буду внутри бороться сам с собой, сдерживая не ревность, нет, а гнев и брезгливость.

Серёжа играет гениально! Ведь в момент этой наглой ссоры любовников Дымов не произносит ни слова, молчит. Мало можно вспомнить великих артистов, способных молчать на экране так, как умел Бондарчук. На его молчащие крупные планы можно смотреть бесконечно! Вся пронзительная глубина переживаний, все движения этой благородной души отражены на лице. Дымов в этой сцене неподвижен, но его глаза – в них столько чувства, смятения, великодушия, боли… Вот если подробно разбирать, что же такое искусство кино, как выстроен кадр и как существует в нём актёр, – вот тут всё и становится ясным – сразу видно, что же это за явление – Бондарчук Сергей Фёдорович, – выдающийся актёр нашего времени. Одна сцена в фильме далась Серёже очень трудно. Долго мы над ней бились, много репетировали. Это эпизод, когда Дымов работает у себя в кабинете, а Ольги всё нет и нет. Он устремляется к окну, а за окном темень, идёт снег… Дымов закуривает сигару… Вдруг её голос:

– Дымов! Ды-ымов! Ты ещё не спишь? – впорхнула, как бабочка, роскошная, очаровательная. Присела к нему. – Мой милый, ты так здоровье своё надорвёшь. Что ты делаешь? Расскажи, мне интересно.

Он смотрит недоверчиво… И дальше сцена не шла. Репетируем, репетируем – не получается. Вдруг Серёжа выходит из декорации, устремляется ко мне и горячо шепчет прямо в ухо:

– Всё! Поймал! Теперь пойдёт. – И возвращается обратно в кадр.

Тот же самый крупный план, Дымов недоверчиво смотрит на жену:

– Ты понимаешь, доктор Мудров говорит – надо лечить не болезнь, а больного! – И Бондарчук на глазах молодеет, становится таким возбуждённым, загорается! Вот он, творческий порыв учёного, творца! Неожиданно он взглянул на Ольгу: она приникла головкой к подушечке и сладко спит, как маленькая девочка. А здесь бушует талант, происходит взлёт великого учёного! А за окном метель, и он смотрит в окно, и метель то закрывает, то открывает его лицо, а он погружён взглядом в темноту ночи – загнанный царь природы, раненый человек. Вот как эта сцена сделана в картине и как она сыграна Серёжей Бондарчуком! Никто и никогда так не сыграет! Я помню во время просмотра аплодисменты на этой сцене, да и не только на этой – как Бондарчук “выдаст” крупный план, так аплодисменты. Вот он вбегает в кадр во фраке, в белом жабо, просветлённый, счастливый:

– Ольга Ивановна у себя?

– Да, – приседает горничная, – у неё гости.

В гостиной поют итальянский романс, а Дымов, никого не замечая, едва переводя дыхание, бежит прямо к ней в будуар. Присел на краешек стула у стеночки, радостно потирает коленки, глаза сверкают, горят в полумраке, как две фары:

– А я сейчас диссертацию защитил…

Она смотрится в зеркало и как о чём-то постороннем:

– Защитил?

– Ого! И знаешь, может быть приват-доцентура! Этим пахнет!

Он весь – как мальчик, получивший “отлично” за три года старательного учения. Она поправляет причёску и равнодушно замечает:

– Я не знаю, что такое приват-доцентура, Дымов, но я рада за тебя. – Поднимается, отбрасывает шлейф платья, напускает на лицо трагический вид и гордо удаляется, прикрыв за собой дверь. И вот за то, что происходит дальше, за следующий фрагмент в Серёжином исполнении можно всё отдать! Только что Осип Степаныч Дымов был похож на счастливого, празднующего победу юношу. (Я перед съёмкой этой сцены попросил гримёра сделать так, чтоб Сергей Федорович выглядел, как мальчишка.) А теперь в этой чуждой обстановке он стоит один, побледневший, нокаутированный. Неожиданно он переводит взгляд на зеркало, видит себя, облачённого во фрак и жабо, и, устыдившись, опускает глаза, цепенея от душевной боли. Так, не шелохнувшись, стоит Дымов несколько секунд, мысленно кляня себя за эти нелепые фрак и жабо, и страшится ещё раз взглянуть в зеркало, потому что знает, что увидит в нём не светило медицины, а униженного, жалкого докторишку. Ах! Как пронзительно отображена вся эта гамма переживаний! Какой редкостный актёрский талант и какая личностная, человеческая щедрость! Никому не видимые затраты Бондарчука стоят золота, потому что, когда он смотрит на себя в зеркало и видит своё унижение, может быть, сам Сергей Бондарчук, он лично, пережил какие-то страшные для себя минуты – ведь он артист великий, и он не просто играл – он жил. И вот наступает кульминационный момент в развитии этого потрясающего чеховского образа. Зазвучала “Элегия”, Дымов идёт через залу, выходит на середину гостиной. Музыка смолкает. И в наступившей тишине он говорит одну-единственную фразу…

– Господа, – в его глазах блеснули слезы, – пожалуйте закусить.

Когда я смотрю этот фрагмент, меня прямо холод охватывает от того, как гениально Серёжа произнёс эту реплику».

Всё, о чём вспоминает Самсон Самсонов, говорит о его преемственности, о приверженности нашей школе, у нас один мастер – Герасимов. Более всего он ценил качество мысли в классических произведениях, в студенческих работах, в актёрской игре. Обучая нас, актёров, он настаивал на первенстве мысли. «От мысли – к действию, а не наоборот, – говорил он, – можно внешне ничего не делать, но мыслить. И на это будет интересно смотреть». И ещё одно очень важное качество воспитывал в нас мастер. «Вы должны быть, – говорил он, – соавторами режиссёру. Совместно с ним разрабатывать образ». Вот почему у нас была объединённая мастерская. Актёры и режиссёры учились вместе. И ставить, то есть режиссировать, мог любой из нас. Поэтому так много актёров мастерской Герасимова становились режиссёрами. И в фильмах, где снимались ученики Сергея Аполлинариевича, они были соавторами предлагаемых образов. А когда его величество случай соединял на одной киноплощадке учеников Герасимова, то и результат был удивительный. Так случилось и на площадке Самсона Самсонова. Это был результат долговременной работы мастера и его преданных учеников.

«Мне представляется, – утверждал Герасимов, – что обязанность художника – это некая титаническая и непрерывная работа не столько над предметом, над которым он трудится, сколько над самим собой». Этим основным принципам герасимовской школы мой отец был верен всегда. Он никогда не прекращал трудиться и подмечать необходимые качества для его последующих работ в людях близких ему. В работе Целиковской он увидел ту же глубину поиска. Она сумела понять чеховский образ и сыграть трагедию. В её призыве: «Дымов! Дымов!» – когда она падает на колени перед умирающим мужем, ощущается запоздалое прозрение женщины, всю жизнь тщетно искавшей талантливых людей и не замечавшей великого человека возле себя. «Ты выбрал великую актрису, – признался Самсонову Сергей Бондарчук. – Такой лёгкости в работе я никогда не ощущал. С ней всё получается. Она, как лань, – быстрая, ловкая».

Папино воспитание

Он бежит себе в волнах

На раздутых парусах.

Александр Пушкин

Я очень любила оставаться с отцом, потому что именно с ним обретала полную свободу действий, следовательно, проказам моим не было конца. После очередного просмотра «Тарзана» я забиралась на шкаф и прыгала с него на тахту, вопя во всё горло тарзаньим криком. В свободное время отец писал картины и, по моей просьбе, рисовал мне парусники и жаркие страны. Меня редко наказывали в детстве, помню два или три таких случая, но один – наивно-смешной – остался в памяти всех домашних. Бабушка мыла пол, а я приставала к ней, требуя разрешить и мне немножко его помыть. Так как мне было три года, бабушка, понимая, что от моей помощи будет только лишняя грязь, не говоря ни слова, продолжала заниматься делом. Я опять попросила вымыть пол, не получив никакого ответа. Тогда в голову бабушки полетела её чёрная выходная сумочка и по всей квартире раздался свирепый крик: «Убирайся в свой Новосибирск и там мой свой пол!» Бабушка даже села на пол от неожиданности, а я, испугавшись своих слов, горько заплакала. И тут меня позвал папа. Он что-то долго и строго говорил, а потом, разложив меня на коленях, снял штанишки и отпустил три лёгких шлепка.

То, что последовало дальше, напугало весь дом, я заорала так, будто меня облили кипятком, потом стремглав, даже не натянув штанишки, бросилась к бабушке и уткнулась ей в колени. Я так долго и истово плакала, что все стали смотреть на отца как на изверга, и он, красный и растерянный, ушёл проветриться на улицу.

– Ну что ты, Ната, – утешала меня бабушка, – что с тобой? Папа больно тебя ударил?

– Не-ет, – наконец вырвалось у меня из горла. – Нет-нет, не больно.

– Ну так что же ты плачешь? – удивилась бабушка.

– Да он ведь… – захлебывалась я от негодования. – Он ведь – мужик.

Все очень смеялись над моей внезапной стыдливостью, потому что хорошо знали, что я обожала ползать по отцу в чём мать родила.

Не имея собственной дачи, на лето бабушка вывозила меня и брата Андрюшу в Переделкино. Я навсегда полюбила это смешное название. Там мы жили на даче Лидии Сейфуллиной, известной писательницы и бабушкиной подруги. Деревянный дом окружал еловый лес, в овраге был большой малинник. А ещё недалеко от нас жил замечательный и любимый дедушка, звали его Корней Иванович Чуковский. Стихи Чуковского я обожала. А его «Муху-Цокотуху», которая пошла на базар и купила самовар, знала наизусть. Как-то папа решил сделать домашний радиоспектакль, опробовать только что купленный магнитофон. Была выбрана «Муха-Цокотуха», и мне досталась первая в жизни главная роль в папиной постановке – роль Мухи. Мне очень понравился сам процесс создания спектакля – мы по-настоящему чокались лимонадом, разлитым по бокалам, шуршали юбками, когда собирались гости, и громко топали, когда убегали от паука. Папа двумя кухонными ножами изобразил звон сабли Комара, спасающего Муху. Я была в восторге от всего этого шума и гама, но вот мы уселись, чтобы прослушать наш спектакль. И когда я услышала какие-то жалкие звуки, похожие на голос простуженной мыши: «Дорогие гости, помогите, паука-злодея зарубите», – с ужасом поняла, что это мой собственный голос. Я разрыдалась так, что меня долго успокаивали. Конечно, папа не только и не столько для меня купил магнитофон. Они с мамой записывали целые спектакли, репетировали роли, которые потом играли в Театре киноактёра.

Его любимым актёром был Чарли Чаплин. В Катуарах, недалеко от Москвы, где снимали на лето комнатку с верандой, я впервые увидела фильмы с участием Чарли Чаплина. Мне было года три. У наших соседей была трофейная киноустановка. Почти каждый вечер собиралось человек десять, включалась волшебная лампа и с сильным треском под музыку шли самые лучшие фильмы Чарли Чаплина.

Я хохотала от души, но один фильм, «Огни большого города», вызывал у меня неизменно самые горючие слёзы. История слепой девушки и влюблённого в неё Чарли полностью завладела моим сердцем. Как я радовалась, что Чарли, притворившись миллионером, помогает девушке, делает всё, чтобы она прозрела. И вот оно, чудо: девушка вновь обретает зрение. Узнает ли она, кто был её благодетелем? И я с замиранием сердца смотрю финал фильма – уже прозревшая девушка ощупывает лицо Чарли, дальше картинка с надписью, кто-то читает вслух: «Это вы? – Да, это я». Я плакала ещё и потому, что с нами в доме жил слепой юноша семнадцати лет. Он был красив, легко вьющиеся волосы обрамляли почти детское лицо с большими карими – казалось, совершенно зрячими – глазами. Ослеп он, видимо, не так давно и был беспомощен, его везде и всюду водила за руку мать. Конечно, в моей детской фантазии я так же, как и Чарли, освобождала юношу от слепоты, но это была только моя мечта. Иногда вместе с нами трофейные ленты смотрел мой отец. И я просила его показать мне Чарли. Он никогда не отказывал. Удивительно точно передавал походку и самозабвенно вертел палкой вместо тросточки. Когда, гораздо позже, я посмотрела фильм Игоря Таланкина «Выбор цели», в котором отец играл Курчатова, то увидела его проходку-танец на вечеринке: он изобразил Чарли Чаплина, в костюме, с тросточкой. Зрители смеялись, а у меня навернулись слёзы. Очень уж непросто складывались мои отношения с отцом… Папа любил нам, детям, – мне и моему двоюродному брату Андрюше Малюкову – показывать фокусы-покусы. Так что почти сразу мы с Андрюшей организовали свой театр, и конечно, в первых рядах сидели наши родители.

На полочках стояли любимые книги папы и мамы. Пушкин! Он был всегда рядом со мной, с нами. Вот подул сильный ветер, как хорошо было ему вторить:

Ветер, ветер! Ты могуч,

Ты гоняешь стаи туч…

Папа нарисовал море и весёлый парусник, а я уже радуюсь его движению:

Он бежит себе в волнах

На раздутых парусах.

Пушкин – чудо! Вот уже больше двух столетий дарит он нашему народу особый ритм бессмертных стихов – детям, взрослым, старикам. Работая над фильмом об Александре Сергеевиче Пушкине, я снова касалась волшебного источника жизни, из которого привыкла пить с детства.

Война закончилась в сорок пятом, но люди ещё долго помнили о ней: пели военные песни, смотрели военные фильмы. Подвиг молодогвардейцев был ещё свеж в памяти людей и артистов, сыгравших в фильме Сергея Аполлинариевича Герасимова «Молодая гвардия». Многие отождествляли артистов с персонажами, бесконечно их любили и почитали за героев. И я сама, посмотрев тяжёлый для детского восприятия фильм, пролив слёзы, беззаветно была предана молодогвардейцам. Я любила мою маму, Любку Шевцову, и даже нафантазировала себе, что Люба и есть моя мама. Ведь Любка хотела стать артисткой, размышляла я, и разве могли её, такую яркую, радостную, убить фашисты, она была ранена, потом попала в больницу, изменила имя и фамилию, стала Макаровой и родила меня. Ну, а если я родилась от героев (роль Валько играл мой отец Сергей Бондарчук), стало быть, я сама непременно должна стать героем. Потому, выходя зимой во двор, я низко, почти на глаза, нахлобучивала на себя шапку-ушанку, надевала валенки с калошами, короткую шубёнку и туго затягивала на себе широкий ремень со звездой. Главное, чтобы никто не догадался, что я девочка. И когда кто-нибудь говорил мне: «Эй, пацан», – я была счастлива.

«Неоконченная повесть»

Горе наше в том, что не мы авторы картин, а начальство.

Фридрих Эрмлер

Мой отец тем временем выехал в Ленинград, где его уже ждал Ф. Эрмлер, запускавший в производство фильм по сценарию К. Исаева «Неоконченная повесть».

Новый герой Бондарчука – крупный инженер и теоретик кораблестроения Юрий Сергеевич Ершов, влюблённый в корабли и море, романтик и жизнелюб, – был прикован к постели тяжёлым недугом. Он продолжал встречаться со студентами, читал лекции по кораблестроению. С такими же, как он, изобретателями и фантазёрами мечтал о новых судах, о море. Каждый день к шести часам вечера, когда стихали шум и споры на производственные темы, в квартире Ершова появлялась участковый врач Елизавета Максимовна. В отличие от других врачей, предписывавших больному абсолютный покой, она считала, что только неустанная деятельность, вера Ершова в свои силы, любовь к жизни могут поставить его на ноги. Сценарист Исаев сам окончил судостроительный факультет. И все производственные диалоги, которые вёл главный герой, были написаны с полным знанием дела. От этого, на мой взгляд, пострадали обычные, непроизводственные, отношения в фильме. А сам Эрмлер мечтал поставить фильм о любви. В это время он был художественным руководителем киностудии «Ленфильм». Будущую исполнительницу роли Муромцевой Элину Быстрицкую режиссёр заприметил в коридорах студии. Она пробовалась в картину Яна Фрида «Двенадцатая ночь» на роль Виолы. Ей пришлось выбирать. И она выбрала не Шекспира, а «Неоконченную повесть», а в «Двенадцатой ночи» снялась сокурсница Бондарчука Клара Лучко. Такой выбор актриса сделала из-за того, что медиками были её родители и папа часто брал её с собой в клинику. Профессия была ей знакома. Кроме того, она боготворила Фридриха Марковича и считала его великим режиссёром. Служила она до этого в Вильнюсском драмтеатре, уже снялась в фильме «Богатырь идёт в Марто». В театре Элина работала с удовольствием и играла в пьесе Алексея Арбузова врача Таню. Роль медсестры Клавдии Ивановны в «Повести о настоящем человеке» полюбилась сразу. В юные годы, ещё девчонкой, Элина таскала тяжёлые носилки с ранеными, её здоровье было подорвано. Позже был сделан приговор врача: «Детей у тебя не будет. В любом случае – не стоит рисковать». К моменту съёмок в Ленинграде она была не замужем. Жила она с родителями, в театре платили, но была она самой «маленькой» служащей. Жить на такие деньги стало трудно, тяготило и то, что она, по сути, жила на иждивении родителей. Пишу об Элине подробно, потому что позже подружилась с ней. Но об этом расскажу немного позднее. Итак, её утвердили на главную женскую роль в фильме «Неоконченная повесть», где в главной роли был утверждён мой отец – Сергей Бондарчук, к тому времени – народный артист СССР. Вот как характеризовала его сама Элина: «Моим партнёром был Сергей Бондарчук – тогда молодой, очень красивый, ещё не “забронзовевший”».

В фильме снимались прекрасные актёры: отмечу прежде всего моего любимого Эраста Павловича Гарина, которого позже я снимала в своём режиссёрском дипломе «Пошехонская старина» по Салтыкову-Щедрину. Считаю, что в фильме Эрмлера Эраст Павлович переиграл всех, включая главных исполнителей. К тому же он был прекрасным человеком и отечески опекал молодую Быстрицкую. Замечательно исполнила свою роль, мамы главного героя, Софья Владимировна Гиацинтова. С этого фильма началась многолетняя дружба моего отца с актёром Евгением Самойловым. «Бондарчук мне понравился как личность – серьёзный, немногословный, деликатный». Секретаря райкома играл, на мой взгляд, гениальный актёр – Евгений Лебедев. Я имела счастье играть его дочь в фильме «Исполнение желаний» Светланы Дружининой. Роль ведущего инженера исполнил Юрий Толубеев. Всё прекрасно! Удивительный коллектив, интересные роли, но вот незадача…

Общеизвестен факт, что исполнители главных ролей, мягко скажем, не поладили. Вот как вспоминает об этом сама Элина Быстрицкая: «Вспоминаю, как меня сильно обидел мой партнёр Сергей Бондарчук, бросив в мой адрес какие-то грубые слова, – не хочется даже вспоминать. Я расплакалась, грим испортился. Меня успокаивали. А Эрмлер спросил:

– В чём дело?

– Не буду сниматься с Бондарчуком! – сквозь слёзы и всхлипы заявила я. Эрмлер понял меня и в этот съёмочный день стал сам моим партнёром. Меня снимали крупным планом, а моего партнёра так, чтобы не была заметна подмена. Я обиделась на Бондарчука, но всё-таки мне пришлось понять простую истину: создавать что-то ценное можно, лишь переступая через обиды и прочие личные эмоции. Входи в роль и делай то, что должен делать персонаж. Требуется время, чтобы к этому привыкнуть».

Ну, прямо скажу, время у них было. Картины тогда снимали долго, не менее полугода. Недавно я случайно наткнулась на форум, где обсуждается фильм «Неоконченная повесть». Обрадовалась: люди смотрят старую ленту и очень остро, с жаром её обсуждают.

«Мне понравилась игра Сергея Бондарчука. Он хорошо показал, каково это – быть прикованным к постели. Он молодой, здоровый мужчина, специалист, и вынужден болеть. То он нервно курит одну за другой, то пытается встать, то отчаивается. У него с Быстрицкой много сцен вместе – то она его выслушивает или он её держит за руку и смотрит на неё восторженными глазами. Отношения отношениями – а работа есть работа…»

Римма Марковна (Алма-Ата):

«Тоже сейчас с таким удовольствием посмотрела фильм, такая красочная плёнка, так красиво показан город, осень, река – загляденье! Неприязни не заметила, и как можно было снимать отдельно, если Ершов держит Лизу за руку? Евгений Самойлов в отрицательной роли непривычен, но как хорош, когда он узнал, что Лиза влюблена, как изменилось лицо! Отличный фильм, даже всплакнула!»

Одесситка (Одесса):

«При всей наивно-приподнятой интонации этого фильма и нескрываемом желании авторов поставить главных героев на некие “правильные” котурны – история замечательная. Потому что жизнеутверждающая и побуждающая быть чище, лучше, добрее, справедливее. Сейчас таких картин не снимают. Сегодня в моде грязь и жестокость, подленькие персонажи и историйки, от которых тошно. Так что можно вполне справедливо считать “Неоконченную повесть” экранным глотком чистого воздуха. Вдохнули, и… можно жить дальше. А это уже немало в наше недоброе время. И ещё. Доктор, не вымогающий мзду за свою медицинскую помощь и не берущий денег с пациентов – это, честное слово, не сказка. Такими и были советские врачи».

Алиса в стране чудес (Москва):

«Жаль, что Бондарчук и Быстрицкая были лишь красивой парой только на экране. Если бы не было разговоров об их конфликте, я бы поверила, что на съёмочной площадке у них были какие-то отношения. P.S. Бондарчук – мой любимый актёр».

Хочу добавить свои мысли к этим мнениям зрителей как дипломированный режиссёр. В фильме практически нет сцен, где герои снимаются отдельно. Это заметили и зрители. «Он её держит за руку и смотрит восторженными глазами». А крупные планы, их в картине не так много, обычно снимаются без партнёра, так удобнее и для оператора, и для режиссёра. Значит, дело в чём-то другом. Меня очень любила Элина Быстрицкая, хотя мы и не часто встречались. Не были партнёрами, обычно наши встречи были на званых вечерах… Элина всегда первой подходила ко мне, обнимала и подолгу всматривалась в мои глаза. Женщина она была одинокая, и что-то было в её взгляде невероятно искреннее и очень трогательное. Она видела дочь Инны Макаровой и Сергея Бондарчука. Своих детей у неё не было. Обращусь вновь к словам Элины: «Приходилось слышать в киношной среде, что у него (Бондарчука) был тяжёлый характер, временами он мог быть просто невыносим». Что же – это правда, но правда и в том, что и у самой Элины Быстрицкой характер был не сахар. Однажды она запустила стулом в актёра, который её раздражал. Но это тоже не показатель, а только инцидент. Вновь обратимся к высказыванию самой Элины: «…Но он (Бондарчук) был при всём при том очень талантливым человеком. Наша интуитивная неприязнь – так бывает – никак не сказывалась на фильме, зрители её не только не заметили – они восхищались чистотой взаимоотношений героя и героини. Потом мне доводилось играть со многими замечательными актёрами, но Сергей Бондарчук – первый из них».

Спасибо, дорогая Элина, за это невольное признание – «Первый из них»!

«Отелло»

Отелло велик тем, что принадлежит к общему человеческому братству.

Сергей Бондарчук

Они встретились на троллейбусной остановке возле студии имени Горького. Он – известный актёр, она – студентка Школы-студии при МХАТе. В троллейбусе и познакомились. Народу было очень много, и ему пришлось, взявшись за поручни, охранять жизненное пространство студентки. Они вышли из автобуса у Театра киноактёра, и Ирина, так её звали, поспешила домой. Так неожиданно для себя поспешила, что подвернула ногу. Дома встала под душ. «Что это? – Думала Ирина. – Я познакомилась с Сергеем Бондарчуком?» Ирина Константиновна Скобцева сама описывает дальнейшие события.

«Однажды я отдыхала в Доме творчества художников. И там очень известный тогда художник Ефанов, многократный лауреат Сталинских премий, сначала долго убеждал меня, что я похожа на главную героиню “Дамы с собачкой”, а потом написал мой портрет. Я в то время окончила МГУ как искусствовед и училась уже в Школе-студии МХАТ. Вскоре у Ефанова состоялась выставка в Академии художеств, где он выставил и мой портрет. Ну а в один прекрасный день пригласил туда и меня. Как сейчас помню: я вошла в зал, а перед моим портретом стоит… Сергей Бондарчук! Потом мы ещё несколько раз встречались на Киностудии имени Горького, прежде чем совместная работа свела нас в “Отелло”…»

Думаю, что Сергея Фёдоровича поразили не только портрет и романтическая красота Ирины, но и её знания в области живописи. Ведь она закончила искусствоведческое отделение МГУ им. Ломоносова. Ирина Константиновна родилась в Туле, как она рассказывает, в «маленькой семье», в которой были мама, папа, бабушка и она. Родители девочки были научными работниками. О сцене Ирина не думала, поступила в МГУ и считалась там одной из первых красавиц. Именно в университете она познакомилась с Алексеем Аджубеем (тем самым, который станет затем зятем Никиты Хрущева) и стала его гражданской женой. В 1952 году молодые вместе подались в Школу-студию МХАТ, но во время учёбы у них что-то не заладилось, и они расстались. Аджубей из Студии ушёл, а Скобцева осталась (она училась на одном курсе с Игорем Квашой, Галиной Волчек и Леонидом Броневым). Когда в 1954 году Сергей Юткевич задумал снимать «Отелло», один из его ассистентов обнаружил в Студии Скобцеву и пригласил её на эпизодическую роль Бьянки. Однако режиссёр утвердил её на роль Дездемоны. После того как Полю Робсону, знаменитому американскому актёру и певцу, выдающемуся исполнителю роли Отелло, власти США отказали в выездной визе в СССР, Юткевич без кинопроб решил поручить Бондарчуку создание образа венецианского мавра в новой экранизации трагедии Шекспира «Отелло», замысел которой вынашивал без малого двадцать лет. О том периоде Бондарчук вспоминает: «Я познакомился с творчеством многих исполнителей этой роли: Бербеджа, Мочалова, Сальвини, Остужева, с режиссёрской разработкой Станиславского. Меня волновали бесчисленные суждения о венецианском мавре: и полемически острые, и философски уравновешенные. Этот путь я проделал вместе с добрым и умным режиссёром Сергеем Юткевичем! Сложившиеся обстоятельства создали в репетиционный, а потом в съёмочный период атмосферу необыкновенно творческой работы. Школу актёрской подготовки я прошёл у Савченко. Юткевич же показал великий пример настоящей режиссуры». Юткевич писал: «Полуторамесячный период предварительных репетиций ушёл прежде всего на определение кульминационных моментов жизни каждого образа. С исполнителями главных ролей мы не только проделали всё то, что так необходимо в так называемом застольном периоде, но после оговаривания, обдумывания и фантазирования всё свое творческое внимание сосредоточили на “пиках”, высших точках каждой роли… Надо было подчинить весь производственный план процессу вызревания роли у актёра… И нам удалось проделать этот опыт, мы снимали фильм в последовательности шекспировских сцен, нарушив её только один раз… Этот метод последовательной съёмки чрезвычайно облегчил творческий процесс актёрской игры. Шаг за шагом, кадр за кадром, по мере развития трагедии, органически “входили”, “врастали” актёры в образы, не совершая никакого насилия над сложным процессом “жизни человеческого духа”, и поэтому те кульминационные сцены, которые так страшили нас вначале, доставили нам в конце лишь творческую радость». Ирина Скобцева вспомнила, как во время подготовки к съёмкам «Отелло» Сергей читал ей нотации: «Поучиться надо. Театр – это театр, а кино – это кино. Даю вам неделю на то, чтобы всё обдумать!» Бондарчук говорил впоследствии о своём герое: «Отелло велик тем, что принадлежит к общему человеческому братству. Обнажить это человеческое начало, освободив при этом образ от псевдоромантических наслоений, и есть задача актёра. И я сознательно стремился снять Отелло с котурнов, сделать его до земного земным». Вспомним сцену из фильма, когда Отелло торопится встретить свою возлюбленную. Словно на крыльях, легко взбегает он по крутым ступеням лестницы. «О воин мой прекрасный!» – восклицает, обнимает Дездемону и на глазах у своего воинства целует. Отелло Бондарчука не умеет скрывать свои чувства и не стремится к этому. Он не боится показаться в глазах своих сподвижников слабым, мягким, женолюбивым. Для него любовь – такое же естественное и святое чувство, как защита интересов Республики. Но в этой сцене Бондарчук подчёркивает важное качество Отелло-человека. Как воин, как профессиональный полководец он служит Венеции и, не страшась, готов при встрече разбить турок. Но как человек он понимает, что война – это тоже хаос, которому он является противником. «Войне конец, и потонули турки!» — в этом возгласе Бондарчук передаёт сразу множество оттенков чувства облегчения. Турецкие корабли разметала по морю и разбила буря. Войны не будет. Дездемона рядом. Что может быть прекраснее любви? Ненависть к войне, к хаосу, к силам зла, убивающим в человеке человеческое, противное природе, Бондарчук пронесёт через всё своё творчество.

Пока отец снимался в Крыму у Юткевича, мама уехала на съёмки в Болгарию, где снималась в фильме Дучо Мундрова и Николы Корабова «Димитровградцы». Ни о чём плохом она не думала, да и не могла думать – супруг буквально заваливал её любовными посланиями из Крыма. По утрам кто-то из членов съёмочной группы обязательно появлялся на площадке с конвертом и словами: «Макарова, опять твой Бондарчук пишет!» Дескать, сколько ж можно?! Она же отвечала: «Никто же не думал, что съёмки так затянутся! Когда вы домой меня отпустите?» Но маму не отпускали, а папа продолжал сниматься в «Отелло».

Огромные валы обрушиваются на песчаный берег, где у старого, наполовину вросшего в песок якоря стоят Отелло и Яго. Проникновенно звучат в талантливом исполнении Андрея Попова лживые заверения Яго в верности. И чем более убедительным он старается быть в своей неправде, тем неистовее бунт доселе «спокойного духа». Сцена клятвы – это сцена пытки и морального уничтожения Отелло. «Теперь я вижу, правда всё, – говорит он, обессилев. – Смотри, любовь свою по ветру развеваю. Лети… исчезни, нет её!» Яго сделал своё чёрное дело. Отелло и Яго, стоя на коленях рядом, обдаваемые волнами разбушевавшейся морской стихии, дают обет расплаты.

Исполнив долг чести, Отелло, бледный и растерянный, поседевший, выбегает из-за полога кровати. Совершив преступление, он сам не уверен в правильности того, что сотворил. Он растерян. Отвечает робко. Гнев и безумие охватывают его, когда узнаёт правду. «Громы в небе лишь для грозы? Мерзейший негодяй…» В бессильной ярости он хватается за меч, чтобы заколоть Яго. Поправить содеянное уже нельзя, но Отелло вновь обретал гармонию духа.

…На вершине башни, на каменной плите, в белом платье лежит Дездемона. У её ног, скрестив ноги по-восточному, сидит Отелло. Он неподвижен и нем. Алым заревом полыхает пожар заката над совершенно спокойным морем. Покой и умиротворение исходят от фигуры мавра. На закате жизни к нему снова возвращается ощущение лада. Взор его, погружённый вовнутрь души, светел и печален. Мавр прощается с Дездемоной и миром.

Наконец мою маму отпустили со съёмок в Болгарии. Только она приехала в Москву – звонок в дверь. На пороге – актёр Андрей Попов, с которым она лично не была знакома, но знала, что он снимается с её мужем в «Отелло». Гость без предисловий начал уговаривать её немедленно отправиться в Ялту: «Инна, Сергей тебя очень ждёт! Прошу – бери билет и езжай!» Однако никуда Макарова не поехала, потому что очень соскучилась по маме и дочке. Съёмки «Отелло» в Крыму продолжались ещё пару недель, после чего в Москву вернулся Бондарчук. В первый же вечер супруги отправились на дачу. Это был кусочек леса без каких-либо заграждений, из них двенадцать соток были наши. Там мы заночевали во времянке. Времянка была составлена из горбылей, в ней не было электричества, только керосиновая лампа и керогаз. На участок свободно заходили ёжики и даже лоси. В этом подмосковном лесу мама и папа делились впечатлениями о съёмках, и – ни слова о чём-либо другом. Меня задарили подарками, папа привёз из Ялты фрукты и какой-то диковинный красивый лук. Мама – красивую болгарскую куклу. Семья на время воссоединилась. Для «Отелло» понадобились досъёмки в Риге, и папа уехал. А мама начала готовиться к съёмкам в «Высоте». Ей предстояло сниматься у режиссёра Александра Зархи с другом семьи Николаем Рыбниковым. Об этом папа знал и очень был рад новому творческому этапу в жизни его Инны.

О том периоде своей жизни Ирина Константиновна Скобцева рассказывает сама. Венчание в Риге, которое должно было стать одним из фрагментов киноленты, оказалось настоящим. «То ли ксендза не предупредили, что это будет съёмка, то ли наши это подстроили, но он начал нас венчать и обвенчал по всем правилам. А когда мы выскочили, Бондарчук мне сказал: “Ну, Скобцева, теперь ты от меня не отвертишься!”»

С четой Лукьяновых я была знакома с детства. Очень любила и Клару Степановну Лучко, и казавшегося мне богатырём Сергея Владимировича. Я ещё не смотрела тогда фильм «Кубанские казаки» и не воспринимала их как известных актёров. Только знала, что меня обязательно над тахтой будет подбрасывать к потолку Сергей Владимирович, иногда ловить, иногда – нет. Я думаю, он проделывал это и со своей дочкой Оксаной, которая была младше меня на год и с которой я впоследствии подружилась. Однажды они пришли к нам домой. Повозившись со мной, Лукьянов передал меня моей няне Нюре, и я отправилась с ней на прогулку. Что произошло дальше – повествует в своих воспоминаниях Клара Степановна: «Хорошо помню тот день, когда Сергей вернулся из Ялты, с натурных съёмок фильма “Отелло”, и мы с Лукьяновым пришли к ним с Инной в гости. Сначала поговорили об этой сложнейшей роли и о режиссёре Юткевиче. Мы с Бондарчуком согласились друг с другом, что Юткевич – режиссёр замечательный и ещё – эстет, художник. Но я заметила, что Серёжа почему-то нервничает. Когда Инна отлучилась на кухню, он вдруг быстро достал альбом и показал нам рисунок: головка очень красивой девушки, а под портретом – его стихи, посвящённые ей.

– Ребята, – зашептал нам, волнуясь, – я сошёл с ума! Я ничего не могу делать, ни о чём думать не могу. У меня перед глазами одна она. Только вам, близким друзьям, показываю: посмотрите – она же чудо! Я её люблю! Не знаю, как буду без неё жить!

Мой Сергей говорит:

– Брось, дружище. Конечно, всякое бывает, но подожди – картина закончится, и жизнь войдёт в обычное русло.

А я и не знала, что сказать: ведь с Инной Макаровой мы однокурсницы… но тут чисто женским чутьём поняла, что Серёжа Бондарчук безумно влюбился, и влюблялся, наверное, с каждым днём всё больше. Только представить: лето, море, чарующая Ялта, а главное – классические шекспировские роли… и каждый день перед ним прелестное создание – играющая Дездемону его партнёрша, которая по роли любит его бесконечно. Возможно, подумала я, разглядывая портрет незнакомки, к нему пришла такая необыкновенная любовь, в которую человек ныряет с головой…»

Трудная пора

Жить мне помогали книги.

В них я находил и отдых, и работу для души.

Сергей Бондарчук

Случай работать вместе с Ириной у Сергея Фёдоровича скоро представился. На Киевской студии режиссёр Тимофей Васильевич Левчук начал снимать биографический фильм «Иван Франко». Он пригласил сниматься в главной роли Сергея Бондарчука. Папа первым делом накупил книг – красиво изданные томики Ивана Франко на украинском языке, который он хорошо знал. Немного истории. Иван Яковлевич Франко – украинский писатель, поэт, учёный, публицист и деятель революционного движения в королевстве Галиция и Лодомерия. Так называлась земля на востоке Габсбургской монархии, образованная после раздела Польши в 1772 году, она занимала территорию современных западных областей Украины и Польши. Франко писал на украинском, польском, немецком и русском языках. В 1915 году он был выдвинут на соискание Нобелевской премии, но смерть помешала рассмотрению его кандидатуры. Личность удивительная, многогранная и невероятно трагическая, безусловно, была интересна Сергею Фёдоровичу. И чтобы быть рядом с Ириной Скобцевой, Сергей Фёдорович уговорил Тимофея Левчука взять её на роль Людовики Шанкевич в фильм «Иван Франко». Съёмки проходили в Киеве летом 1956 года. В тот самый момент мама снималась тоже на Украине, но в Днепродзержинске, в фильме «Высота». Супруги снова писали друг другу письма, а потом Бондарчук приехал к жене на несколько дней. Съёмочная группа жила в рабочем общежитии, где у Макаровой была отдельная комната. Но шила в мешке не утаишь. «Вскоре после того как я проводила Сергея в Киев, – вспоминала Инна Владимировна, – мой партнёр по “Высоте” Коля Рыбников поехал на съёмки картины “Рядом с нами”. Вернувшись, доложил: “Все почему-то спрашивают о тебе и Сергее. Одна актриса, когда узнала, что Бондарчук только что уехал, спросила: “А зачем он приезжал?” Я удивился: “Как зачем? К жене!” Она в ответ как-то странно хмыкнула…” Ещё через день я встретилась с актрисой МХАТа Татьяной Ленниковой и услышала те же вопросы:

– Как настроение? Где Сергей?

– Был несколько дней со мной, потом уехал на съёмки.

– Да? А говорят, он женится…

– На ком же, интересно?

– На Скобцевой.

Очень трудно было не обращать внимания на подобные “откровения”, но я говорила себе: “Этого не может быть! Сергею дорога семья, он обожает дочку!” Наташа и впрямь была для него как свет в окошке. По вечерам Сергей ложился на тахту, сажал дочку себе на живот и читал вслух сказки. А та, как заворожённая, слушала. Нет, убеждала я себя, у нас всё хорошо, всё по-прежнему – просто завистливые люди хотят вбить между нами клин. В свой день рождения, 28 июля, как у нас было принято, я прилетела к мужу в Киев. У стойки портье случилась заминка: “Сейчас мы позвоним Сергею Фёдоровичу на студию, подождите, пожалуйста”. Наконец дают ключ от его номера. Вхожу и вижу на столе остатки пиршества. “Странно, – думаю, – прежде Сергей в своём номере никогда междусобойчиков не устраивал и к моему приезду неизменно наводил порядок”. Прохожу в спальню, ложусь на кровать и проваливаюсь в дрёму. Вдруг слышу встревоженный голос Серёжи: “Ты где?! Ты где?!” Он вбегает в спальню, хватает меня на руки, прижимает к себе. Я упираюсь ему ладонями в грудь и, отстранившись, смотрю в глаза:

– Серёж, мне сказали, что ты женишься. Это правда?

В ответ Сергей хохочет и ещё крепче прижимает меня к себе.

– А это что? – спрашиваю, показывая глазами на заставленный тарелками стол.

– Да тут вчера опять сабантуй был! – отвечает Сергей и, по-прежнему держа меня на руках, быстрыми широкими шагами меряет номер. И в интонациях его голоса, и в смехе мне слышится что-то натужное, неестественное. О том, что в киевских съёмках принимает участие его партнёрша по “Отелло”, сам Бондарчук так и не сказал – меня просветили коллеги… В Москву мы с Сергеем, который перед отъездом в аэропорт купил мне в подарок золотое кольцо, возвращались вместе. Самолёт попал в сильнейшую грозу – железную махину мотало и кидало из стороны в сторону. Сверкали молнии. Сергей всегда очень боялся грозы, а потому сидел, вжавшись в кресло. Потом вдруг расправил плечи и, положив свою ладонь на мою руку, сказал: “Ну вот, хоть умрём вместе”. А я вдруг подумала о том, что вряд ли имею право винить мужа за связь на стороне. Молодому здоровому мужчине очень трудно по нескольку месяцев обходиться без женщины. А женщины в послевоенные годы, когда мужчин не хватало, шли на всё, чтобы устроить свою личную жизнь…»

С этого момента в наш дом стали регулярно приходить анонимки, где сообщалось, что «Бондарчук изменяет своей жене». Об этих письмах мама ничего не говорила отцу, но затем точно такая же анонимка пришла на имя Бондарчука – в ней сообщалось, что у Макаровой был роман с одним из актёров на фильме «Высота». Муж потребовал объяснений. Макарова объяснила: в нашей группе не было актёра с такой фамилией. Бондарчук позвонил на киностудию, и там подтвердили слова Макаровой. Впрочем, роли это уже не играло – семья трещала по швам.

А фильм «Иван Франко» не получился. Посмотрев его в наше время, я убедилась в этом. Псевдореволюционность главного героя, плакатность, неискренность, скудная операторская работа. Уверена, что когда отец посмотрел этот фильм, он ужаснулся. А ведь судьба Ивана Франко, гениально одарённого человека, была насыщена крутыми поворотами. Сергей Фёдорович в полной мере принимал и на свой счёт промахи драматургии и режиссуры, потому что, согласившись на участие в картине, он становился как бы соавтором произведения. А если что-то не получалось, значит, он тоже виноват: недосмотрел, не вытянул, не убедил. Но более всего его беспокоило подчинённое положение актёра, зависимость от режиссёра. Сергей Фёдорович глубоко переживал неудачу фильма «Иван Франко». Образ Отелло, а ранее образ Дымова, принесли Сергею Фёдоровичу всемирное признание. О нём заговорили как о «величайшем трагике», «совершенно выдающемся актёре». Сергей Бондарчук переживал зенит своей актёрской славы. Он, в известной степени, подводил итог своей десятилетней актёрской деятельности в кино. Он оказался более удачливым, чем многие его коллеги, товарищи по искусству, собратья по актёрскому цеху. Но мало кто знал, какой ценой давалась ему каждая, даже небольшая, роль. Впрочем, это мало кого интересовало, все судили по результату и не задумывались о том, затратами каких усилий и энергии достигался успех. На первый взгляд неуживчивый и своенравный, позволявший себе сказать правду в глаза, он часто спорил с режиссёрами и глубоко переживал поражения, виня в них прежде всего себя – за то, что не сумел убедить, доказать, сделать.

Оператор фильма «Отелло» Евгений Николаевич Андриканис рассказывал, что после успеха фильмов «Попрыгунья» и «Отелло» за рубежом, после того как сам Чаплин сказал о Бондарчуке: «Великое будущее ожидает этого актёра», можно было ждать от него всего – и зазнайства, и высокомерия, и чванства – качеств, неузнаваемо уродующих личность. Но Бондарчук не изменился ни на йоту.

Не говорун от природы, отец стал, может быть, чуть более замкнутым и молчаливым. Он переживал душевный и психологический кризис. Вечерами его стали часто видеть в кругу друзей, знакомых и малознакомых людей в ресторане Дома кино, где раньше он появлялся крайне редко. Коллеги жаловались на актёрскую судьбу, на отсутствие достойных сценариев, на непонимание со стороны режиссёров – в общем, на всё. В минуты просветления он приходил в себя, пытался оправдаться, призывая в качестве адвокатов – судьбы своих друзей. Бессилие и отчаяние всё более захлёстывали его. Тогда он запирал себя в комнате, заваривал наикрепчайший чай и читал. Читал всё подряд, всё, что попадало под руку. «Як умру, то поховайте…» В памяти всплывала трагическая судьба Тараса Шевченко, работа над его образом, счастливые и неповторимые минуты общения с Савченко. Желание отца увидеть чеховскую «Степь» на киноэкране, поставленную с такой же глубиной, какая представилась ему, когда он читал повесть, возникло именно в те далёкие и такие трудные для него годы.

Конечно, были вокруг и другие люди, искренне понимавшие его, радовавшиеся его удачам, переживавшие вместе с ним за судьбы искусства. Но были и такие, кто напрочь его не принимал, при встречах мило улыбался, а за спиной сочинял про него всякие байки, распространял слухи и, что ещё хуже, сплетни. Он видел, чувствовал, как его биография, независимо от его воли и желания, обрастала легендами, в которых смешивались правда и вымысел, чья-то доброжелательность и злой умысел, непонимание и желчная зависть.

«Судьба человека»

Шолоховский рассказ «Судьба человека» сыграл в моей жизни решающую роль, заставив многое переосмыслить.

Сергей Бондарчук

Рассказ «Судьба человека» мой отец прочёл в газете «Правда». Он был опубликован в двух номерах: за 31 декабря 1956 года и 1 января 1957 года. Сюжет рассказа основан на реальных событиях. Весной 1956 года, на охоте, Шолохов встретил человека, который поведал ему свою печальную историю. Шолохов за семь дней написал рассказ «Судьба человека». Основной сюжетный мотив рассказа – судьба простого русского солдата Андрея Соколова. В мае 1942 года он попал в плен. За два года он объехал «половину Германии», бежал из плена. Во время войны потерял всю семью. После войны, встретив случайно мальчика-сироту, Андрей усыновил его.

После «Судьбы человека» стали невозможны недомолвки о трагических событиях войны, о горечи плена, пережитых многими советскими людьми. В плену оказывались и преданные Родине солдаты и офицеры, но к ним часто относились как к предателям. 16 августа 1941 года Сталин подписал приказ № 270, в котором говорилось: «Командиров и политработников, во время боя сдающихся врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину». Приказ требовал уничтожать пленных всеми «средствами как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи». Только в 1941 году, по немецким данным, в плен попали 3 млн 800 тыс. советских военнослужащих. К весне 1942 года в живых из них осталось 1 млн 100 тыс. человек. Даже на тех, кто оставался в оккупации, смотрели косо. А ведь Ейск, где оставались моя бабушка Татьяна Васильевна и моя родная тётя Тамара, был под оккупацией. Может быть, именно поэтому она никогда не отпускала от себя дочь. Любимая моя актриса и друг Людмила Гурченко оказалась в детстве в оккупированном Харькове. Вот что она вспоминала: «На оставшихся в оккупации смотрели косо. Их в первую очередь переселяли из квартир и комнат на этажах в подвалы. Мы ждали своей очереди. В классе вновь прибывшие объявляли бойкот оставшимся при немцах. Я ничего не понимала: если я столько пережила, столько видела страшного, меня, наоборот, должны понять, пожалеть… Я стала бояться людей, которые смотрели на меня с презрением и пускали в след: “овчарочка”. Ах, если бы они знали, что такое настоящая немецкая овчарка. Если бы они видели, как овчарка ведет людей прямо в душегубку… эти люди так бы не сказали…»

О первом впечатлении от рассказа отец писал: «Прочитал – и потом, что бы ни делал, о чём бы ни думал, я видел лишь Андрея Соколова, его мальчонку, его жену, разлив Дона, войну, фашистский концлагерь. Снять этот фильм стало для меня больше чем “творческим планом”. Больше чем мечтой. Это стало целью моей жизни». Правда, для осуществления этой идеи Бондарчуку понадобилось долго убеждать и руководство «Мосфильма», и самого Шолохова. На студии считали, что материала рассказа хватит только на короткий метр, а писатель не был уверен, что человек без режиссёрского опыта сможет достойно перенести на экран его прозу. Не дожидаясь решения с постановкой, Бондарчук приступил к работе.

Но не только отец думал о воплощении образа Андрея Соколова. Как вспоминает об этом Клара Степановна Лучко, её муж тоже был вовлечён в орбиту увлечённости шолоховским образом. «У нас дома раздался звонок с радио, Лукьянова просили прочесть новый рассказ Шолохова “Судьба человека”. Сергей Владимирович сначала прочёл рассказ дома и был, конечно, очень рад, что именно его пригласили исполнить такое замечательное литературное произведение в эфире. После того как “Судьба человека” прозвучала в эфире Всесоюзного радио, Сергею Владимировичу пришла телеграмма от Шолохова и донских писателей. Писатели благодарили Лукьянова за актёрскую работу, а Михаил Александрович приписал: “Теперь я не представляю другого актёра, который мог бы так прочесть: вы прочитали лучше, чем я написал”. А Серёжа Бондарчук в это время был одержим идеей попробовать себя в кинорежиссуре, подыскивал материал для сценария; естественно, и с Лукьяновым советовался. И однажды Сергей Владимирович ему говорит:

– Вот что: всё-таки артист я не самый плохой, министерское начальство мне доверяет, рассказ “Судьба человека” я исполнил на радио, автор меня уже знает… давай ты поставишь картину, а я сыграю главную роль.

Бондарчук принял это предложение на “ура”, ведь Лукьянов протянул ему руку, тем более шолоховский герой в нём уже жил, значит, Бондарчуку как режиссёру будет легче. Так и договорились. Мы знали, что сценарий прошёл утверждение. А потом всё затихло, долго от Бондарчука не было никаких известий. И вот как-то в Доме кино встречаем Анатолия Чемодурова. Толя – актёр, наш с Серёжей однокурсник, в то время начинал работать с ним как второй режиссёр. Лукьянов спросил:

– Толя, как там у вас дела на картине, когда начинаем съёмки?

Чемодуров смешался:

– Не знаю, как вам сказать, Сергей Владимирович. Дело в том, что Сергей Фёдорович решил играть Андрея Соколова сам и снимать сам.

– Что ж он мне об этом не сказал? Раз принял такое решение, то хоть бы в известность поставил… – И всё. Никакого недовольства, никакой оскорблённой позы. Может, в ту минутку разговора с Чемодуровым он удивился: как же так, всё-таки хорошие товарищи, договорились поработать вместе…»

Мой папа начинал работать над фильмом ещё в нашей квартире на Новопесчаной улице. Это было при мне. Вместе с художником Ипполитом Новодерёжкиным папа развернул на столе большой лист бумаги, и они вместе начали трудиться. Меня поразила огромная труба в центре картины, из неё шёл чёрный дым, а к этому зданию с трубой стекались ручейками люди. Я тогда не понимала значения этой трубы и чёрного дыма. Потом, когда смотрела фильм, увидела этот страшный кадр. Людей сжигали в печах. Их вели на казнь. Сам Ипполит Новодерёжкин сыграет в моей судьбе большую роль. Я буду сниматься у Николая Губенко в фильме «Пришёл солдат с фронта», где художником будет Ипполит Николаевич. Позже он станет моим крёстным отцом, когда после фильма «Солярис» я приняла решение покреститься. Он примет на себя художественную часть нашего диплома «Пошехонская старина», которую мы сняли вместе с Николаем Бурляевым и Игорем Хуциевым. Но всё это будет потом, а пока я вижу, как работают мой отец и Ипполит Николаевич над страшным образом смерти в картине «Судьба человека».

Вскоре мы переехали на новую квартиру. Детям не жалко покидать старые места, слишком мало пережито, чтобы дорожить прошлым. Но бабушке было очень трудно уже в который раз расставаться со своими привычками, с налаженным кое-как бытом, с домом, где худо-бедно прожита часть жизни, где на свет появилась я, самая главная на сегодняшний день её забота. Ну а мне был важен сам факт свершения – переезд. Помню день, когда грузовая машина, в кабине которой сидели мы с бабушкой, въехала в серый колодец высоченных каменных домов. Наш дом был типичной постройкой сталинского периода. Вход, по своим размерам напоминающий триумфальную арку, был сплошь украшен гипсовыми фруктами и овощами. Эти детали архитектурного излишества показались мне маленькими круглыми попками, выставленными напоказ, и очень рассмешили. Около подъезда валялись вдребезги разбитые облицовочные плитки, которые уже тогда начали сыпаться с нашего дома. Только после того как спустя два года такой же плиткой убило женщину, огромное парадное заколотили навсегда, по всему первому этажу протянули металлическую сетку, а жители проникали в дом через чёрный ход.

Но тогда мы вошли через парадный вход и очутились в большом пустом и очень холодном холле. В полутьме вырисовывалась металлическая клетка пока ещё бездействующего лифта. Лестница нового дома была ему под стать – гигантской. Совершив восхождение на четвёртый этаж нашего колосса, мы поблагодарили судьбу, что живём не на последнем, четырнадцатом.

Новая квартира состояла из двух продолговатых комнат с огромными окнами до самого потолка, от которых равномерными волнами исходил гул. Под окнами был Бородинский мост, по нему неостановимым потоком шли машины. Приложив нос к оконному стеклу, я ощутила сильную вибрацию всего дома. Новой мебели ещё не было, и мы расположились прямо на полу. Единственная вещь, которая была куплена сразу, – маленькое ореховое пианино. Оно торчало посреди пустой комнаты как намёк на мои будущие мучения. В семь лет я отправилась в школу с большим букетом цветов. Провожал меня папа. Мама была в Ленинграде на съёмках фильма «Дорогой мой человек». В этот день мне казалось, что все люди смотрят только на меня и на мой прекрасный букет. Конечно, люди смотрели не на меня, а на моего отца, которого к тому времени уже знали по фильмам, но я была так счастлива, что не хотела замечать этих мелочей. По ошибке я попала не в тот класс – вместо 1 «А» – во 2 «Б», где у меня отняли букет, но потом, разобравшись, отвели к первоклассникам, правда уже без букета. Так началась моя трудовая жизнь.

Расставание

Серёжа, мы должны расстаться…

Инна Макарова

Но не голая квартира, не потеря привычек и привязанностей прошлого вносили в нашу семью щемящую тоскливую нотку, а что-то совсем другое. Это что-то, тщательно скрываемое от меня, проникало через закрытые двери, где мама с бабушкой вели продолжительные беседы, являлось в тревожных, измученных бессонницей родных лицах, в пасмурной и тяжёлой атмосфере, царившей в семье. Не всё удавалось скрыть от меня. Помню, как к нам неожиданно приехал дедушка, отец моего отца – Фёдор Петрович Бондарчук. Мама была в отъезде. В родительской комнате папа, бабушка и дедушка Федя что-то громко обсуждали. Я сидела в смежной комнате и лепила из пластилина. Разговор уже длился около часа, мне давно хотелось есть, но я не решалась войти в комнату взрослых. Неожиданно тон голосов настолько повысился, что была перейдена грань между разговором и криком, особенно громко кричал дедушка, ему вторил басок отца, раздражённый, неприятно резкий, затем я услышала бабушкин голос, и вот эти жалобные, болезненные нотки в её голосе подняли меня и заставили войти к ним в комнату. Я вошла, но красные, распалённые криками взрослые не заметили моего появления. Я забралась на крышку пианино и стала слушать. Из всего, что происходило, я поняла только то, что обижают мою бабушку. На неё кричали мужчины, она куда-то позвонила и сообщила, что это дело житейское и мама ничего не должна знать. Из васильковых глаз бабушки по морщинкам текли слёзы, она что-то попыталась сказать, но не смогла, только посмотрела на папу такими странными и больными глазами, что меня всю начало трясти. И тогда закричала я, нет, не закричала, а заорала – что-то несуразное. И только тут обнаружилось моё присутствие. Отец снял меня с пианино. «Зачем же ребёнка мучить», – сказал он, прижимая меня к себе, но впервые в жизни я не почувствовала радости от его прикосновения, мне было жалко бабушку.

Всё разрешилось поздней весной 1957 года, когда мама собиралась в Ленинград на съёмки фильма «Дорогой мой человек». Родители были дома, сидели рядом на тахте, когда мама произнесла: «Серёжа, мы должны расстаться… Я больше с тобой жить не могу». После чего… почти потеряла сознание.

А когда она очнулась, то увидела отца, который стоял к ней спиной, опираясь руками о стол. Его плечи ходили ходуном от рыданий.

В день маминого отъезда он отдал ей ключи от квартиры. И уехал жить к своим друзьям – супругам Анатолию Чемодурову и Кларе Румяновой. Там он пробыл несколько недель. Через две недели от меня перестали скрывать случившееся, слишком всё было очевидным. Но не сам факт исчезновения отца поразил меня, а то, что я узнала от бабушки: что ещё до нас у папы была семья и что у меня есть брат по отцу Алёша. Как раз то, о чём я всегда мечтала, – старший брат. Из бабушкиного архива были извлечены на свет старые, тщательно хранимые фотографии. На них я увидела на коленях у моей мамы трёхлетнего малыша, с курчавыми тёмными волосами и большущими тёмными глазами. Он был очень похож на меня в трёхлетнем возрасте. По секрету бабушка поведала мне историю первой семьи отца.

– Уж не знаю, как там у них было, только встретились они в Ростове накануне войны. И совсем немного-то вместе и были, а тут ему ружьишко выдали и на войну… – рассказывала бабушка. – А когда он отслужил да сразу на третий курс к Герасимову во ВГИК попал, Инну встретил и полюбил, тут-то ему в письме карточку сына и прислали. А он-то не верит, что это его сын, да и бумаги в военное время о том, что он женат, не сохранились.

Я слушала бабушку, затаив дыхание. А та всматривалась в фотографию ребёнка, чему-то улыбаясь.

– Мама Алёши привезла его из Ростова в Москву. Нашла по адресу дом и оставила ребёнка отцу. Тут-то ему всё пришлось рассказать. Инне малыш сразу понравился и полюбился. Она за ним, как за родным, ходила и заявила отцу твоему, что ребёнок очень на него похож и сомнений быть не может. Сергей официально усыновил сына и стал выплачивать алименты на его содержание. Ну, ребёнка, естественно, мать забрала, а Инна по нему так тосковала, что вскоре и ты родилась.

«Ну вот, – думала я, – всегда так, самое главное не рассказывают. Что же получается? Получается, что я своим появлением на свет обязана брату Алёше. Значит, вначале отец мать Алёши оставил, а потом…»

Летом того же года мама должна была отправиться на кинофестиваль в Карловы Вары с фильмом «Высота» (там он получит главный приз «Хрустальный глобус»). Перед отъездом её вызвали в ЦК КПСС на Старую площадь, где попросили… принять обратно Бондарчука. Мама в ответ… заплакала.

«Но разговор тот так и закончился ничем – всё осталось, как и прежде, – вспоминала Инна Владимировна. – Мы разошлись без скандалов, криков и неприязни друг к другу. На разводе в суде меня спросили: “Почему вы так легко расстаётесь с мужем, ведь у вас ребёнок?” Я ответила: “Это совсем не легко”. Сказала вслух, при Сергее. Видимо, моё признание его покоробило. Словом, его инициативой была наша женитьба, а моей – наш развод. Сказки о брошенной и несчастной жене – это не мой случай».

Ирина Скобцева навестила Сергея Фёдоровича у Чемодуровых. После этого она попросила своих родителей пустить его жить с ними. Те разрешили, хотя их дочь с Бондарчуком в браке тогда ещё не состояла. Из дома родителей Ирины Бондарчук отправился на съёмки фильма «Поединок», где Скобцева играла главную роль – Шурочку. Приехал без предупреждения и, явившись на съёмочную площадку, попал аккурат на съёмки эпизода, где героиня Скобцевой целуется с главным героем, Романом (его роль играл актёр Юрий Пузырёв). Что было дальше, рассказывает Ирина Скобцева: «Как мне потом досталось от Серёжи! Он посчитал, что мы с Пузырёвым были слишком “натуральны”. Тогда я и поняла, что он очень ревнивый…»

Я не сразу начала тосковать по отцу, мне казалось немыслимым, невозможным, что отец ушёл от нас навсегда. И действительно, видимо, совсем не просто всё это было, потому что однажды он вернулся к нам. Это случилось в Ново-Дарьине, на нашей даче.

Лил дождь. Бабушка, боясь грозы, не позволила включить свет. Я сидела у окна и смотрела на мокрый сад. С детства любила дождь и особенно воздух после дождя. Я незаметно вышла на террасу и настежь открыла окно. Лицо сразу сделалось мокрым от мелких капелек, и я стала усиленно дышать грозой.

Молнии полыхали совсем рядом, но наслаждение было так велико, что оно уничтожило страх перед грозой. На террасе ещё слышнее был дождь, стучавший по крыше, хлопавший по лужам в саду. Скрипнула калитка, вошёл какой-то человек с чемоданом. Несмотря на то, что дождь лил как из ведра, он не спешил к дому, старательно прикрыл калитку, прошёл несколько шагов и остановился напротив моего окна. Наши взгляды встретились, из-за сетки дождя на меня смотрели глаза отца. Он вглядывался в моё лицо, потом невесело подмигнул и вошёл в дом.

– Вернулся, – тихонько торжествовала бабушка, – с чемоданишком сбежал.

Отец действительно был похож на беженца, похудевший, даже почерневший от щетины на щеках.

Дождь поутих, и на полчаса выглянуло вечернее рыжее солнце. Отец взял столярные инструменты, вышел во двор и стал мастерить садовый столик, но прежде под берёзой соорудил себе верстак, на котором стал тесать еловые доски. Доски были мокроватые и от этого благоухали ещё больше. Я вдыхала свежий еловый аромат и даже пробовала сосать еловые стружки. В последний раз солнечные лучи брызнули в мокрый сад и осветили и наш дом, и белый, только что срубленный верстак, и чёрную кудрявую голову отца, и моё мокрое и счастливое лицо. Медленно погасли весёлые огоньки, всё погрузилось в темноту. Снова стал накрапывать дождик, и хрипло заворчал гром. Отец в полутьме продолжал мастерить столик в саду, долго сквозь сон я слышала стук молотка. На другой день он уехал в город.

И после этого отца я не видела в течение пяти лет!

Успех «Отелло» был огромный (фильм вышел в прокат в феврале 1956 года, в том же году был удостоен призов в Каннах и Дамаске). В Каннах Ирина получила приз за красоту, выиграв конкурс шарма у американской кинозвезды Ким Новак. «Помню, однажды должны были улетать в Англию, – вспоминала Ирина Константиновна Скобцева, – а накануне вечером мне сказали, что я не еду (1 июля 1957 года в Лондоне состоялась премьера “Отелло” на английском языке). И это послужило последним толчком, чтобы поставить все точки над “i”. С аэродрома Сергей Фёдорович приехал прямо ко мне и повёз в ЗАГС. Перед тем как расписаться, он поставил мне два условия: не расставаться и дать ему возможность помолчать хотя бы дня три. Жили мы у нас. Наш дом – это обычный московский хлебосольный дом, двери были открыты для всех, всегда пеклись пироги… Большая семья: папа, мама, бабушка. Бондарчук много работал дома: писал сценарии. В период “Судьбы человека” все ему помогали – кто-то резал, кто-то клеил, а кто-то еду готовил на всю честную компанию, мама день и ночь печатала “Судьбу человека”».

Режиссёрский дебют

Нужно великое знание жизни, чтобы открывать в человеке такое богатство и величие внутренней жизни, как делает это Шолохов.

Сергей Бондарчук

«Поначалу у Шолохова было недоверие ко мне, – вспоминал Сергей Фёдорович, – человеку городскому: смогу ли “влезть в шкуру” Андрея Соколова, характера, увиденного в самой сердцевине народной жизни? Он долго рассматривал мои руки и сказал: “У Соколова руки-то другие…” Позже, уже находясь со съёмочной группой в станице, я, одетый в костюм Соколова, постучался в калитку шолоховского дома. Он не сразу узнал меня. А когда узнал, улыбнулся и про руки больше не говорил».

В декабре 1957 года Сергей Фёдорович представил в худсовет «Мосфильма» сценарий картины, написанный драматургами Ю. Лукиным и Ф. Шахмагоновым и получил добро на съёмки. Сразу же вслед за этим он занялся поиском актёров. На главную роль Андрея Соколова он определил себя. Другие роли в картине достались Зинаиде Кириенко (жена Ирина), Юрию Аверину (лагерфюрер Мюллер), Павлу Волкову, Льву Борисову и др. Самые большие сложности возникли с кандидатурой на роль приёмного сына Андрея Соколова Ванечки. Бондарчук пересмотрел большое количество ребят, но никто ему не подходил. Помог, в итоге, случай. Сергей Фёдорович увидел пятилетнего Павлика Полунина среди зрителей на показе детского фильма в Доме кино. Он тут же переговорил с отцом ребёнка и получил его согласие на участие в картине. Большинство других актёров появляются в фильме эпизодически. Исполнителей порой не хватало, из-за чего играть приходилось членам съёмочной группы. Причём некоторые играли по несколько ролей. Например, художник по гриму стал одним из военнопленных, звукооператор сыграл узника лагеря, а консультант фильма – эсэсовского офицера. В маленьких ролях в фильме появились такие известные актёры как Георгий Милляр, Евгений Моргунов и Лев Борисов. Отдельно стоит отметить Зинаиду Кириенко. Много лет я дружу с ней. Она снималась у меня в фильме «Одна любовь души моей» и с огромной теплотой рассказывала о том периоде, когда снималась у моего отца. «А ведь не Бондарчук утвердил меня на роль Ирины», – как-то сказала она мне. «А кто же?» – удивилась я. «А вышло так, что в тот момент в Вёшенскую, не сговариваясь, приехали представители двух съёмочных групп. Наш мастер Сергей Герасимов (а с ним и я) прибыли, чтобы показать Шолохову третью серию “Тихого Дона”. В этой экранизации я играла Наталью, нелюбимую жену Григория Мелехова. А Сергей Фёдорович вместе со своим оператором Владимиром Монаховым присматривал в окрестностях станицы натуру для съёмок “Судьбы человека”. Шолохов их всех позвал в гости, а во время застолья поинтересовался у Бондарчука, нашёл ли тот Ирину. Тот ответил, что есть у него одна актриса на примете, но окончательно в своём решении он не утвердился.

– Так чего тебе искать-то, – сказал Шолохов. – Вот она сидит. – И показал на меня. Так меня и утвердили. Причём без проб».

Зинаида вспоминала, что большое смущение у неё, режиссёра и оператора вызвала та сцена, где Ирина впервые кормит грудью ребёнка. Причём у мужчин едва ли не большее, чем у неё. Режиссёр и оператор во время этих съёмок вели себя настолько деликатно, что Кириенко в какой-то момент почувствовала себя… Мадонной с младенцем! А перед той сценой, когда Андрей уходил на войну и Ирина прощалась с ним на вокзале, не хотела его отпускать, предчувствуя, что никогда уже не увидит, Бондарчук неожиданно посоветовал актрисе разбудить в себе… Наталью из «Тихого Дона»: «Вспомни, как ты Григория неистово проклинала, давай в той же степени». На мой взгляд, это одна из лучших сцен в фильме. Два родных, любящих человека пытаются в последнюю минуту сказать друг другу самые важные слова. Женским сердцем Ирина предчувствует неминуемую беду. «Родненький мой Андрюша! Не увидимся мы больше с тобой на этом свете!» Она становится почти неузнаваема в своём отчаянном крике. И, словно испугавшись её пророческих слов, Соколов отталкивает от себя жену. «До самой смерти, до последнего моего часа, помирать буду, а не забуду, что тогда её оттолкнул», – с болью говорит Андрей в рассказе Шолохова. Им и вправду не суждено было увидеться.

С Павлом Евгеньевичем Полуниным мы встретились не так давно, на одной из телевизионных передач. Он на три года меня младше. В ту далёкую пору он так же, как и я, переживал глубокую личную драму: развод родителей. Рассказывал мне, что мой отец очень его опекал на площадке. Слушая Павла Евгеньевича, я вспоминала, как тяжело переживала во время первого просмотра фильма «Судьба человека». Однажды нас позвали в школьный кинотеатр, где мы с удовольствием смотрели узкоплёночные фильмы. Я не знала, какой ждёт меня «подарок». Учительница привезла фильм «Судьба человека». Так я «встретилась» с отцом. Этот просмотр был мучителен для меня. Теперь я хорошо понимала значение той картины, над которой работали мой отец и Ипполит Новодерёжкин у нас дома. Я увидела на экране, как длинные шеренги людей под звуки кокетливой лёгкой музыки входят в распахнутые двери немецкого крематория. Через несколько минут каждый из них станет тем чёрным дымом, что валит из трубы адской печи в далёкое серое небо. И вот она, та сцена, где главный герой, потеряв свою семью, находит беспризорного мальчишку и сообщает ему, что он его отец. «Папа, папка родненький, наконец-то ты меня нашёл, я знал, что ты меня найдёшь…» – кричал мальчик… В этот момент я чуть не потеряла сознание от невыносимой боли. На экране мой отец находит себе сына, а я… Почему же меня он оставил, совсем оставил? С того дня я заболела сильной мигренью. Я не знала тогда, что мама не хотела моих встреч с отцом. Он приезжал к ней тогда, когда я была в школе. Мама считала, что так будет лучше для меня… Сейчас я понимаю, что это было неправильно. Лучше давать детям видеться с разведёнными родителями.

«Война и мир»

Если бы не было «Судьбы человека», вряд ли взялся бы я за постановку «Войны и мира». Первое чувство – страх… Смогу ли? Слишком уж громадная ноша. Когда я поделился своими сомнениями с Шолоховым… то он, после продолжительной паузы, сказал: «Так эти тома, – он имел в виду роман Толстого, – трудно даже с пола поднять». Затем в моей памяти возникла амбразура, которую надо закрыть собой, и страх почему-то прошёл.

Сергей Бондарчук

В 1956 году на экраны вышла картина американского кинорежиссёра Кинга Видора «Война и мир», получившая премию «Оскар» за лучшую режиссуру. В главных ролях снимались звёзды Голливуда: Генри Фонда – Пьер Безухов, Мел Феррер – Андрей Болконский, Одри Хепбёрн – Наташа Ростова, и другие. Фильм был тепло встречен зрителями. В 1959 году фильм увидели и советские зрители. Картина имела огромный успех на родине Толстого. Билеты раскупались заранее, у касс выстраивались длинные очереди. Мне лично навсегда полюбилась великолепная Одри Хепбёрн в роли Наташи Ростовой. Я ещё, по малолетству, не читала роман, и фильм скорее знакомил меня с образами героев романа. А затем я осилила роман — достаточно рано, где-то на пороге двенадцати – тринадцати лет. Вновь посмотрела фильм и навсегда полюбила образ Наташи Ростовой.

В 1961 году в ЦК КПСС пришло письмо от деятелей науки, культуры и военачальников; они писали, что сейчас на наших экранах идёт американская картина «Война и мир», и задавали вопрос: «Почему этот роман, гордость русской национальной культуры, экранизирован в Америке и демонстрируется в наших кинотеатрах? Мы что, сами не можем его экранизировать? Это же позор на весь мир!» Я, правда, сама это письмо не читала, но мне рассказывали, что в нём была даже названа фамилия режиссёра, который мог бы поставить русскую «Войну и мир»: «Мы потрясены “Судьбой человека”…» После этого письма министр культуры Екатерина Алексеевна Фурцева пригласила к себе Сергея Фёдоровича Бондарчука и стала его уговаривать снять фильм. Сергей Фёдорович не соглашался. «Я не из тех кругов, – говорил он, – которые могут знать, ощущать эту жизнь». Но Фурцева при всём своём обаянии была настойчивой женщиной, настоящим министром культуры, и она посоветовала Бондарчуку: «Вы, Сергей Фёдорович, не спешите с отказом. Ступайте домой, не торопясь перечитайте роман и уж тогда скажете мне о своём окончательном решении».

В это время отец собирался экранизировать чеховскую «Степь». Была собрана творческая группа, уже на одной из бесчисленных дверей «Мосфильма» появилась надпись «Степь». Однако предложение Фурцевой, видимо, так растревожило его, что он спросил у кого-то из мосфильмовских редакторов: а кто из молодых осмелился бы написать сценарий по «Войне и миру»? Редактор сказал: «Есть молодой парень, инвалид войны, Василий Соловьёв, – попробуйте, позвоните». Сергей Фёдорович позвонил и пригласил к себе домой. Соловьёв пришёл к нему на следующий день. Стали разговаривать.

– Ты «Войну и мир» читал?

– Да кто ж её не читал! Мы же это в школе проходили и в институте изучали.

– Ну и как ты к этому относишься?

Это было судьбоносное решение и встреча. На долгие годы мой отец подружился с талантливейшим человеком и верным товарищем в битве за «Войну и мир».

«А я в то время как раз болел Толстым, – вспоминал Василий Соловьёв. – Я болел тогда периодически то Чеховым, то Гоголем, то Достоевским. И вот моя болезнь Толстым совпала с первым разговором с Бондарчуком. Поскольку я тогда многое узнавал – и не по каким-то там программам, а из личного интереса, – то и рассказать мог много непривычного. У Сергея Фёдоровича загорелись глаза. И мы стали говорить. Если такой фильм делать, то как быть с Платоном Каратаевым, с рассуждениями о Боге? Выкидывать?

“А зачем тогда приступать к Толстому, – говорил Бондарчук, – если всё это выкидывать?” Поэтому так естественны и органичны в фильме сцена соборования умирающего Безухова, сцена молебна в канун Бородинского сражения. “Согласованное согласие всех частей!” – любил повторять гоголевскую фразу Бондарчук. К двум часам ночи мы поняли, что любим у Толстого одно и то же. И он мне сказал: “А может, нам попробовать сделать картину? Ты из простых, я из простых. Может, вместе мы сумеем понять, как они жили, наши предки-то”. И мы договорились работать вместе…

…Мы же никакого литературного сценария не писали. Мы сразу же начали писать режиссёрский сценарий, где были и диалоги, и ремарки, и пожелания для оператора, где каждая страница – как бы кадр будущего фильма. Было написано обращение к товарищам по работе. “Надо называть это не сценарием, – говорил Бондарчук, – а инсценировкой. Чтобы все поняли, что мы не себя при помощи Толстого хотим показать, а хотим выразить при помощи средств кино то неповторимое, что Толстой открыл в литературе. То есть докопаться до тех корней, до тех истоков, откуда и образовалось великое произведение”. И ещё он говорил: “Если я не вижу фильм целиком, если его нет в моём воображении, я не могу снимать”. Поэтому в подготовительном периоде была проделана гигантская работа, чтобы и Сергей, и основная творческая группа увидели фильм в целом. Для этого придумывались разные способы. Например, в кабинете Сергея на “Мосфильме” были развешаны по стенам длинные бумажные полосы, на которых весь фильм был расписан по эпизодам. Причём полосы эти были разноцветные: длинный эпизод – одного цвета, короткий – другого, натура – третьего, павильон – четвёртого. Бондарчук считал, что эпизод, снятый на натуре, и эпизод в павильоне по-разному действуют на зрителя эмоционально. У них даже временнόе восприятие разное. Фильм был продуман сначала на бумаге. Причём помогали “монтировать” бумажный фильм наши монтажёры, которые обычно приступают к работе уже после того, как значительная часть материала отснята.

Наш взгляд на создаваемую картину точно выразил Сергей Фёдорович: “Резкое осуждение Толстым самой возможности войн, истребления людей, всей криводушной политики военщины и, напротив, страстный призыв к объединению людей, утверждению мысли о деятельном добре – вот что стало для нас главным в нашей киноэпопее. Поэтому-то эпиграфом к фильму мы и взяли замечательные толстовские слова: “…Все мысли, которые имеют огромные последствия, – всегда просты. Вся моя мысль в том, что ежели люди порочные связаны между собой и составляют силу, то людям честным надо сделать только то же самое. Ведь как просто”».

Экономически работать над этой картиной было очень невыгодно. Это была экранизация классики. За сценарий на современную тему мы тогда получали шесть тысяч, за экранизацию классики – четыре. Причём четыре тысячи платили только за первую серию, за все последующие – лишь тридцать процентов от первой серии. И мы тогда хитроумно придумали, что каждую серию сделаем как отдельный фильм и назовём их все по-разному. Тогда и возникли эти названия – “Андрей Болконский”, “Наташа Ростова”, “1812 год”, “Пьер Безухов”. Потом завистники нам говорили: “Ну, вы, наверное, уж и зарабо-о-о-тали!” А мы как-то с Сергеем Фёдоровичем подсчитали, и получилось, что за всё время работы над “Войной и миром” мы “зарабо-о-о-отали” по сто сорок семь рублей с копейками в месяц. А работали мы как прόклятые. Более трудного, но и более прекрасного дела, чем попытка открыть с помощью кинематографических средств всё то, что открывал Толстой как писатель, – в моей жизни больше не было. Но этого бы и не было никогда, если б не Сергей, если б он этого не хотел, не добивался. Меня поражали его мощный созидательный дар, его необыкновенная память – если он интересовался чем-то увиденным или услышанным, то запоминал это навсегда. А жадности, с которой он искал вещество жизни для конкретности, реальности будущего фильма, я больше никогда ни у кого не встречал. Он привлёк специалистов-историков. Из-за его стремления “во всём дойти до самой сути” на “Мосфильме” даже скандалы возникали. Некоторые режиссёры говорили: “Если б нам дали столько, сколько Бондарчуку, то мы бы тоже смогли!” Но ему шли навстречу, потому что доверяли. “Мосфильм” предоставил всё, что мог. Бондарчук считал, что когда видишь на экране подлинное, а в следующем кадре, снятом в павильоне, – фанеру, то это ужасно. И он стал добиваться повышения качества мосфильмовских декораций, из-за чего рассорился почти со всеми студийными цехами. Ему возражали, мол, это же не документальный фильм, это же искусство, и не обязательно, чтобы всё выглядело натурально. А он отвечал, что правда искусству помешать не может. И он всегда добивался этой правды. Мы с Сергеем были толстовцами, разделяли его философию, его отношение к искусству. Отвечая на вопрос: “Что такое искусство?” – Толстой говорил: “Искусство объединяет людей вокруг любви к правде, добру и красоте”. Эта идея была Сергею очень по душе. Как и дневниковые записи. “Божественный поток – вот он, всегда рядом. Надо только вступить в него”.

И когда сегодня у меня спрашивают: “А вот сейчас мог бы кто-нибудь снять такое?” – я уверенно отвечаю: “Нет!” И не потому, что нет таланта такой силы и мощи, как Бондарчук, а потому, что нет в нашем кинематографе, да и не только в нём, того ощущения народной жизни, которого так мучительно и скрупулёзно добивался Сергей Фёдорович… И это чувствовали все, когда мы работали над фильмом.

В какой бы музей мы ни обратились, все наши просьбы неукоснительно выполнялись. Когда Бондарчук обратился за помощью к армии, то вмиг нашлись поклонники Толстого, его, если так можно выразиться, болельщики, которые, например, по Уставу XIX века воссоздали нам точь-в-точь батарею Раевского. Когда мы снимали дуэль Пьера с Долоховым, на съёмочную площадку пришли старые петербуржцы и отдали нам чемоданчик, где лежали два дуэльных пистолета. «Возьмите, – сказали они. – Это сохранилось у нас дома, здесь всё настоящее».

Помню, мы приехали в Ясную Поляну. Все сотрудники музея, исследователи, знатоки Толстого встретили Сергея очень тепло, уважительно разговаривали с ним – актёр-то он был уже знаменитый и многими любимый. Сергей сразу обошёл весь дом, понял, что снимать в нём нечего, и пошёл ходить по окрестностям, искать пейзажи. А всем этим сотрудникам оставил меня на растерзание. Они поначалу были огорчены. Какой-то хромой мальчишка вместо статного красавца Бондарчука. Потом я начал с ними разговаривать. О семье Толстого, о которой к этому времени я уже, кажется, знал всё, – ведь прообразами многих героев романа послужили члены семьи писателя. Проговорили мы часа два, и они поняли, что мне можно доверять. Позднее мы подружились, и я даже какое-то время жил у них на территории музея в доме Волконских, где мне поставили койку и я насыщался материалом, читал рукописи, письма, дневники.

О странной методике Бондарчука по студии гуляли легенды. А группа медленно, но уверенно продвигалась к цели – к созданию сценария и единого актёрского ансамбля, состоящего из единомышленников. Одновременно режиссёр извлекал на свет божий краски и кисти, картон и бумагу и начинал писать эскизы важнейших эпизодов будущей ленты».

Брат Алексей

Я – твой сын.

Алексей Бондарчук

В двенадцать лет меня мучили музыкой. Нет, я очень любила музыку, но… Но слушать – это одно, а вот самой вытащить из нотного листа и инструмента звук – совсем другое. Попытка – окрик, снова попытка, и вот уже нервные клещевидные руки впихивают мои пальцы в нужный аккорд. Вера Казимировна снова и снова заставляет извлекать из инструмента хилые, далеко не музыкальные звуки. Мне стыдно и больно. Стыдно от своей беспомощности и больно от того, что руки Веры Казимировны – такие же твёрдые, как клавиши, и когда моя рука попадает между двумя этими поверхностями, хочется визжать, как мартовская кошка.

– Раз – и, два – и… – нет, это невыносимо, ну хоть что-нибудь случилось бы… что-нибудь. В прихожей звякнул звонок. Неожиданно открылась дверь, и вошла бабушка. Это уже необычайное происшествие. Моя бабушка никогда не входит в комнату во время занятий, отчасти чтобы не помешать, но главным образом, чтобы не испереживаться, видя моё пунцовое лицо и мокрые глаза музмученика.

Нет, на самом деле что-то произошло, я отчётливо это вижу по бабушкиному лицу, выражающему таинственную печаль. Она, склонясь над Верой Казимировной, что-то шепчет ей на ухо, и у той, вздрогнув, поползли вверх седые брови.

– Наташенька, – торжественно начала бабушка, – к нам приехал твой брат Алёша.

Теперь и мои брови поползли вверх. Да, я слышала, что у меня есть родной брат по отцу, но никогда его не видела. Бабушка увела Веру Казимировну на кухню, а я осталась одна. Я прислушивалась к голосам в передней, но от волнения ничего не понимала. Шум машин за окном, крик ребёнка за стеной, стук моего собственного сердца слились в какой-то один монотонный звук и обволокли моё сознание, не позволяя встать.

– Ната, иди же к брату! – прервал мои грустные мысли бабушкин голос. Я встала и раскрыла дверь в прихожую. Там около дивана стоял рослый пятнадцатилетний парень и, улыбаясь, смотрел прямо на меня.

– Вот ты какая у меня, сеструха! – воскликнул он и прижал к себе. Я неловко поцеловала его в щёку.

И только тут, в зеркале увидев нас обоих, я поняла, что мы похожи друг на друга как две капли воды, а Алексей ещё больше, чем я, похож на отца. Мы устроили брата в нашей с бабушкой комнате. Алёша оказался очень весёлым и озорным. Его занимали две вещи: плавание, он имел первый разряд и даже участвовал в соревнованиях, и ритмическая музыка, в просторечье – Битлы. Он привёз с собой несколько записей, которые тут же стал прокручивать на мамином магнитофоне, включив звук на полную. Я не удержалась от соблазна, стала танцевать. Никогда я так не ощущаю полноту жизни, как в танце. Я чувствую, как всё тело сливается с ритмом, и воздух, как бы утратив свою пустоту, приобретает вид невидимых глазом граней, ступенек, площадок, на которые поднимаются и с которых спускаются руки, ноги, что-то заставляет всё тело подниматься в воздух, и под лопатками становится щекотно, как будто и впрямь там отрастают крылья. Больше всего на свете я люблю танцевать вот так, свободно, сама по себе.

Алексей смотрел во все глаза на меня, и конечно, сам поддался ритму, но его танец был скорее пантомимой: вот он, изображая какого-то странного и гибкого зверя, собрался в одну точку, вдруг прыгнул вверх, вытянувшись струной, а вот он осторожно и мягко двигается, как большая кошка. А вот весёлая забавная обезьяна. Он так смешно копировал обезьяну, её походку, почёсывания, мимику, что я расхохоталась.

К нам вошла мама. Алексей в том же образе обезьяны подскочил к маме и потёрся о её плечо. Она на секунду прижала Алексея к себе и вышла из комнаты. Мы остались вдвоём. Алексей выключил магнитофон.

– Ты давно виделась с ним?

– С кем? – спросила я, хотя и прекрасно поняла.

– С отцом.

– Давно, мы не виделись пять лет.

– Но есть же телефон?

– Он не звонил.

– А ты?

– Я не хочу… не могу, – добавила я.

Алексей сел на тахту и, не глядя на меня, стал рассказывать.

Алёше было труднее жить в городе, где каждый старался узнать всё о ближнем, особенно если дело касалось знаменитости. Сколько же историй пришлось ему насочинять, чтобы никто не догадался, что кроме фамилии у них с отцом нет ничего общего. Алексей словно почувствовал мои мысли и продолжал рассказывать, поглядывая на меня:

– Я попросил денег у деда и приехал… приехал к нему. Адрес узнал в справочном. Мне открыла какая-то старая женщина, сказала, что его нет дома, ну тут я ей и сказал, что я его сын и мне необходимо с ним повидаться. Старая позвала женщину помоложе, это оказалась его теперешняя жена, ты её видела?

– Нет, только на экране, я её совсем не знаю.

– Зачем тебе её знать? – усмехнулся Алексей.

– Ну, ведь ты же хорошо относишься к моей маме.

– Здесь другое, во-первых, твоя мама даже не знала, что он был женат до войны, ну а потом… – Алексей замялся. – Тебе рановато об этом знать, когда-нибудь расскажут.

Я поняла, что он знает, как мама к нему отнеслась, когда он был совсем маленьким… Алексей продолжал рассказывать.

– Ну вот, вышла эта, что помоложе, и говорит то же самое: что отца в Москве нет и не скоро будет, а сама смотрит на меня. «Вы, – говорит, – где остановились?» Со мной ещё в жизни никто на «вы» не говорил. «Вам помочь с гостиницей?» Ну, думаю, у меня от дедушкиных запасов один рубль остался, какая гостиница? «Нет, – говорю, – не надо гостиницу».

Алексей даже крякнул как-то по-стариковски от обиды.

– И ты знаешь, что я заметил? Она – с пузом!

– Как это – с пузом?

– Ну, беременная, понимаешь? И пузо большое, наверное, скоро родит. И будет нас уже трое!

И бодро добавил:

– Знаешь, у меня абсолютный слух.

И, продолжая вглядываться в моё лицо, он вдруг запел густым баритоном:

Когда фонарики качаются шальные…

А чёрный кот уже выходит из ворот,

Я из пивной иду, я никого не жду,

Я никого уж не сумею полюбить…

На другой день, с помощью моей мамы, Алексей попал на «Мосфильм». Отец проводил кинопробы, был чем-то недоволен, раздосадован. «Сто-о-оп! Снято!» – услышал Алексей.

Он прошёл совсем близко от Алексея, их взгляды встретились… и ничего не произошло. Алексей попытался что-то сказать и неожиданно взял его за локоть.

– Что, что ещё? – отец сердито смотрел на него, по всему лицу его была разлита усталость. Алексей, не отпуская его, смотрел в одновременно чужое и очень родное лицо.

– Я – твой сын, – тихо сказал он и, прижимаясь к нему всем телом, захлебнулся от слёз. Всё как будто замерло: перестали галдеть люди, погасли прожекторы, дождь приутих и последними тяжёлыми каплями беззвучно падал на землю.

– Это я, папа, – вырвалось впервые произнесённое мучительное слово.

Через два дня Алексей приехал к нам. Он был немного пьян, мама уложила его в постель. Из его сумбурного рассказа мы поняли только, что Алексей встретился с отцом, что он слушал его стерео и ещё что-то о пластинках. Было уже поздно, все легли спать. Я лежала в кровати и смотрела, как по тёмному потолку пробегали белые светящиеся полоски света фар последних ночных машин.

– Ты спишь? – услышала я тихий голос.

– Не сплю.

Я увидела, как Алексей сел на кровати и закутался в одеяло. Видимо, его знобило.

– Он мне деньги дал, на гостиницу, – говорил Алёша простуженным голосом, – а я их пропил. Пошёл и купил что-то самое дорогое, липкое, тягучее и сразу у магазина с кем-то выпил всю бутылку. Я же в первый раз к нему… Приехал… а он – «гостиницу». Нат, а Нат, а ты его видеть хочешь? – задал он, видимо, мучивший его вопрос.

– Не знаю, – сказала я неуверенно. – Иногда хочу, иногда даже очень хочу. Я даже с ним разговариваю, когда трудно, и будто он мне отвечает и понимает меня лучше всех. А то вдруг – пожар, и я его спасаю…

– И я его спасал, много раз, – отозвался Алёша. – Один раз так всё это увидел, что самому страшно стало. Будто он сидит на поляне и медленно в землю погружается, а люди вокруг него бегают и ничего сделать не могут. А он как будто и не просит их помочь, а просто смотрит, как земля его со всех сторон охватывает… И понимаешь, не болото это, а именно земля, с травой, цветами, и держит его крепко. И тут будто я подхожу к нему, а он меня узнал, обрадовался, и я его беру за руки, и земля его отпускает. А сам он лёгкий-лёгкий, и я несу его на руках, а он ко мне прижимается, как ребёнок.

Горло моё сдавило жгутом, хотелось плакать навзрыд, но что-то не давало расплакаться, и от этого ещё больше давило и болело в груди.

– Ты знаешь, я летом в прошлом году была у нашего дедушки Фёдора Петровича.

– Да? Какой он?

– Острый такой, резкий. Я приехала в Широчанку, к нему и к Анне Ефимовне.

– К кому?

– Ну, к его нынешней жене. Наша с тобой родная бабушка, Таня, живет с дочкой, тётей Тамарой в Ейске, а в Широчанке с ним проживает Анна – молодуха, так её все называют.

– Понятно, – усмехнулся Алёша.

– Я приехала к дедушке поездом. Меня впервые к нему отпустили одну. В Ейске меня встретили тётя Тамара и её дети – Танечка и Серёжа. Загорелые, аж жуть, как ваксой намазаны. Я через три месяца такой же стала. Ну, привезли меня сразу в Широчанку, я давно с дедуней не виделась. Он смотрит на меня, а я в таких зелёненьких брючках и в полосатой кофточке, модненькая такая. Дедуня посмотрел и говорит: «Что это ты, Наташка, мужские портки на себя напялила?» Я говорю: «Нет, они женские, мне мама из Чехословакии привезла». – «А юбку она тебе не привезла?» – прищурился дед и ушёл в хату.

Ну, женщины меня срочно переодели в сарафанчик. Сели за стол на летней кухне, а там еды – видимо-невидимо: бычки жареные, яйца свои горкой лежат, салаты, борщ, вареники двух сортов. Ну, вот, значит, за ужином у нас пьют красное вино, а на обед – белое. Я впервые попробовала, вино сладенькое, мне понравилось. Наутро просыпаюсь, а на шкафу у деда стоит вот такенный, – раскинула я руки, – Сталин. И – м-а-аленький Ленин.

Я – на табурет, взяла в руки Сталина и задвинула его в угол. А Ленина подвинула поближе.

– Да ты что?! – ахнул Алёша.

– А что? Я ведь тогда всё услышала от Никиты Сергеевича Хрущёва, какой на самом деле был Сталин, вождь народов. Он ведь сколько народу загубил! Ну, я его и подвинула в угол. А сама вышла из хаты, на солнышке греюсь. А тут выбегает дедуня и кричит мне: «Это ты что же, Наташка, вытворяешь?! Ты куда это Сталина задвинула?» – «Куда надо, туда и задвинула. Что вы, дедуня, телевизор не смотрите? Ведь наш Никита Сергеевич о нём как сказал? Душегубец он, сколько невинных людей в тюрьму засунул, скольких расстрелял». Тут я услышала грохот посуды: деда Федя рассвирепел и – тарелку об пол! «Свинья твой Хрущёв, и жена его – свинья! Врут они всё! Мы за Родину, за Сталина сражались…» Тут я – тарелку об пол: «Не врут, дедуня, не врут! Душегубец он!»

– Ну, ты даёшь, сеструха! Они ведь там, на Кубани, – все сталинисты, – заметил Алёша.

– Ну, дед мне говорит: «И где же ты учишься?» Я говорю: «В школе учусь». – «В какой же школе?» – «В английской школе».

Только я это произнесла, дедуня как закричит: «Вот, вот! Посмотрите на неё! Вот там-то тебя и научат, как англичанам Родину продавать!»

Тут за меня вступилась Анна Ефимовна: «Ну что ты на ребёнка напал? Обедать пора». Но дед Федя долго ещё не унимался. Он ведь и телевизор-то купил для того, чтобы Никиту Сергеевича разными и нехорошими словами ругать. Сядет напротив экрана и, как только в новостях Хрущёва с женой показывают, как они вдвоём с трапа самолёта сходят, он их поносит: «Ах ты, жирная свинья, сейчас споткнёшься, и в дерьмо мордой!»

Алёша хохотал до слёз, слушая меня.

– А ещё у нас с ним спор вышел.

– Ну, какой спор?

– «Ты, – говорит, – Наташка, поздно встаёшь. Полдня спишь, ничего хорошего из тебя не выйдет». А я ему говорю: «Я, дедуня, могу в любое время встать». – «Да ну? – Он рассмеялся. – «Ну, давай тогда на спор. Кто завтра раньше встанет, тот другого из кружки холодной водой обольёт, колодезной». Я говорю: «Ладно, дедуня, сговорились».

Я в эту ночь вообще не спала, на качелях качалась. Дедушка перед моим приездом их соорудил. Вот как только солнышко поднялось, я – к колодцу. Набрала ведёрко студёной водицы, отпила немножечко, потом кружку налила – и в хату. А дедуня спит и храпит так, что извёстка со стен сыплется. Я кружечку аккуратненько так поставила, рядом с его лицом, на тумбочку, а сама – на качели. Дедушка часиков в семь проснулся, увидел кружку, понял, что я его не облила водичкой, вышел во двор. А я на качелях летаю. Он усмехнулся и говорит: «Пойдём, Наташка, червей накопаем и на рыбалку…» Так и пошли.

– Я тоже рыбачить люблю, приедешь ко мне в Ростов, мы с тобой на лодке по Дону плавать будем и рыбачить…

– И с превеликим удовольствием, – засмеялась я.

– Ну что, помирились с дедом?

– Ну, как сказать… Он меня на свой мотороллер сзади как посадит и по обрывам с грохотом гоняет. И кричит: «Не страшно тебе, Наташка?» А я ухвачусь за него и тоже кричу: «Не страшно, дедуня, шибче гони, шибче!»

– Да… Ну и дед! – почти восторженно сказал Алексей.

– Он про меня, говорят, отцу письмо написал. Что меня неправильно воспитывают.

– Ну и что? Что отец сказал?

– Откуда я знаю, я же с ним не вижусь…

– А хочешь увидеть-то?

– Не знаю…

– Эх, сеструха, хорошая ты моя…

– Да и ты у меня неплохой, – засмеялась я.

Утром Алексей ушёл гулять по Москве. А я стала делать ненавистные мне уроки.

В прихожей зазвонил телефон, и через минуту в комнату вошла мама.

– Ната, – сказала она, плохо скрыв волнение в голосе, – звонит твой папа, он хочет с тобой поговорить…

Это было так неожиданно и так долгожданно, что смысл маминых слов доходил до меня несколько минут. В дверях появилось улыбающееся бабушкино лицо.

– Надо же, это он, глядя на Алёшу, о ней вспомнил, – чему-то радовалась она.

– Ну, что же ты сидишь, Ната?

Я вышла в прихожую, прижала телефонную трубку к уху и от волнения забыла, что нужно что-то сказать или поздороваться. Но, видимо, услышав мое сопение, отец всё понял и заговорил сам.

– Наташа, это я… твой папа, ты меня ещё не забыла?

– Нет, папа.

– Я сейчас приеду к тебе, слышишь, приеду повидаться. Ты не уходи никуда.

– Хорошо, папа.

Он повесил трубку, около меня стояли в ожидании мама и бабушка.

– Ну, что он сказал? – не выдержала бабушка.

– Что сейчас приедет, – ответила я.

– Ну, наконец-то, видимо, правда, из-за Алёши вспомнил, – вздохнула бабушка. Мама молча смотрела куда-то перед собой.

Я ещё не ушла из прихожей, как снова зазвонил телефон. Я взяла трубку.

– Ната, – услышала я голос отца, – это я… знаешь, давай лучше встретимся в Нескучном саду. Знаешь, где это? Приезжай туда…

Я крепко, до боли прижала телефонную трубку к щеке, боль убивает беспомощность перед обидой.

– Нет, папа, я никуда не поеду, ты же пять лет не вспоминал обо мне, не звонил… не приходил… а хочешь, чтобы я…

Я говорила, чувствуя такое напряжение, что перед глазами поплыли белые полоски, как при сильной головной боли.

– Приезжай к нам… если хочешь.

Наступила мучительная пауза.

– Хорошо, я приеду, сейчас приеду.

Чтобы скрыть своё волнение от мамы, я машинально взяла книгу с полки и ушла с ней на кухню. Открыла «Мир приключений» и увидела картинку – лёгкий парусник приближался к берегу с тропическими деревьями.

И тут я вспомнила рисунки моего отца, лёгкие парусники, которыми я любовалась перед сном и брала их в свои сновидения. И, как яркая лента, стали один за другим проноситься в моей памяти забытые эпизоды детства. Вот мы бежим с ним по весёлой майской траве, и он позволяет мне скатиться вниз к речке, и вот вода смыкается над моей головой, и сильные руки поднимают меня наверх, к солнцу. Было ли это со мной, с нами, я не знаю, может быть, это была память моих снов об отце…

В дверь позвонили, я встала, услышала голос брата и вышла к нему.

– Алёша, к нам приедет папа, – сообщила ему бабушка.

Посмотрев на моё взъерошенное лицо, Алексей улыбнулся и снова надел плащ.

– Прекрасно, пусть они побудут вдвоём, а потом и я приду.

– Я хочу быть с тобой, Алёша, – протестовала я, – мы должны быть вместе.

– Мы и будем вместе, я скоро приду, – и Алексей ушёл.

Я заставила себя не подходить к окну, в котором был виден двор и с минуты на минуту мог появиться отец. Но бабушка, не утерпев, села у окна. Прошло несколько минут, и она оповестила, что подъехала чёрная машина и из неё вышел отец.

– А в машине кто-то остался, – продолжала передавать нам сообщения бабушка. Но вот раздался звонок в дверь, и мама пошла открывать. Спохватившись, я взглянула на себя в зеркало и очень себе не понравилась. Чтобы хоть как-то украсить свою жалкую физиономию, лихорадочно завязала на голове розовый бант.

Открылась дверь, и большой черноволосый человек обнял меня. Прижавшись к нему, я ощутила родной папин запах – так пахли оставленные им вещи. Он отвёл руками мою голову и стал вглядываться в лицо.

– Чем это ты сделала? – спросил он, дотронувшись до моих бровей.

– Ничем, сами так растут.

– Сами… – как эхо повторил отец. – А я тебе карандаши принес, вот… цветные… – он протянул мне коробку.

– Спасибо, папа. – Как странно звучит это слово – «папа».

Нет, я не буду ему говорить, что уже два года пишу масляными красками из его этюдника, оставленного на даче. Что я училась по его работам, копируя каждую картину по несколько раз.

Вошла мама и, глядя на мой розовый бант, улыбнулась.

– Ната, может быть, ты что-нибудь сыграешь? – предложила она.

– Да, что-нибудь, – живо откликнулся отец.

Я послушно пошла к инструменту и стала играть Бетховена «К Элизе». Мне очень не хотелось сидеть к нему спиной. Руки совершенно не слушались и были холодны, как льдинки, и все-таки я играла с удовольствием, с тем редким чувством, когда не существует нот, отдельных звуков, музыкальная тема словно стекает с рук и глубоко трогает чувства.

Отзвучал последний аккорд, и я обернулась к отцу. Рука его спешно отёрла влажные глаза.

– Если бы ты была чуть постарше, я мог бы тебя снять в роли пятнадцатилетней Наташи Ростовой. У тебя её глаза, нужно попробовать тебя, – неожиданно сказал отец, по-доброму заглядывая мне в лицо. – Да, да, я скоро умру, и тогда всё простится, и вам всем будет легче… – стал он говорить, глядя в пол…

– Ну что за ерунда, Сергей, – не выдержала мама.

– Ну не буду, не буду, – как-то совсем слабо сказал отец.

– Наверное, скоро придёт Алёша, – предположила я, чтобы переменить тему.

– Да? – удивился отец. – А что, ты с ним видишься? – и от хандры его не осталось ни следа.

– Ну конечно, он же здесь живёт, – сказала мама.

– Вот как. Здесь? Я не знал… – на лице отца появилась жесткая складка у губ. – Испорченный парень, хулиган какой-то, без разрешения включает проигрыватель, кривляется, совершенно невоспитан…

– Не тебе говорить о его воспитании, – заступилась мама.

– Пойдём, – неожиданно схватил меня за руку отец, – пойдём, там меня ждут внизу, там машина, мы поедем ко мне сейчас…

– Но Алёша, он придёт, – пыталась я остановить отца.

– Не надо Алёшу, пошли, поедем ко мне.

Отец суетливо подбежал к двери, открыл, потом снова схватил меня за руку и потянул за собой. Слёзы душили меня, мне было страшно смотреть на изменившееся лицо отца. Увидев мои слёзы, мама обняла меня за плечи и закрыла от отца.

– Ну пойдём, пойдём, – и он двинулся ко мне.

– Папа, что же ты со всеми нами делаешь? – внезапно вырвалось у меня. – Ты же не сможешь быть счастлив без нас…

– Пойдём, пойдём, – твердил отец.

– Нет, я не пойду с тобой, – сказала я и ушла из комнаты.

Отец уехал.

«Что, что это было? – проносилось у меня в голове. – Моя встреча с отцом, которую я так ждала. Он говорил, но о чём? О том, что скоро умрёт, что мы будем рады, он говорил только о себе, почему же у меня он ничего не спросил?»…

Неожиданно передо мной появился Алексей.

– Дверь была не заперта. А где отец?

– Он уехал, Алёша, – сказала мама, – он, видимо, очень спешил, – поцеловав меня в лоб, мама оставила нас одних.

Алёша молча рассматривал моё мокрое от слёз лицо, стараясь понять, что произошло. Я посмотрела на брата и увидела в его руках букет незабудок. «Это он отцу принёс цветы», – пронеслось у меня в голове. «Плохо воспитан», – вспомнила я слова отца, и слёзы хлынули из глаз.

Алексей подошёл ко мне и обнял.

– Ну что ты, милая моя сеструха, не переживай так, мы ведь теперь нашлись, мы же есть друг у друга, а он поймёт, когда-нибудь поймёт, что без нас счастья у него не будет, ведь мы его дети.

– А цветы эти, – сказал он, перехватив мой взгляд, – я тебе принёс.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели в окно, за ним был город, в котором живёт наш отец.

Эти события, преломлённые временем, сегодня я воспринимаю совсем по-другому. Я прошла свой собственный путь, и теперь мне легче понять моего отца. Теперь я точно знаю, что все его дети были одинаково им любимы.

31 июля 1962 года родилась наша с Алёшей сестра Алёна. Вот что вспоминает Ирина Константиновна Скобцева: «Обстоятельства складывались так, что дети наши рождались без отца. Когда родилась Алёнка, Сергей Фёдорович был на молодёжном фестивале в Хельсинки в качестве почётного гостя. Когда девочка принесла ему телеграмму с сообщением о рождении дочери, он спросил: “Как тебя звать?” – “Алёнушка”. – “Вот и у меня будет Алёнушка”. А в палате, где я лежала, было ещё двенадцать женщин, и там, по-моему, человек семь родили девчонок, и все собрались назвать их Алёнушками. И тогда я подумала: “Уж я-то свою ни за что на свете так не назову”. Потом приезжает Сергей Фёдорович и передаёт мне маленькую бумажку: аист летит, у него в клюве завязанный кулек: “Made in USSR. Алёнушка”».

Наташа Ростова

Игра Савельевой напоминает порой игру детей. Ведь они живут в кино, а не играют.

Сергей Бондарчук

Когда шёл подготовительный период к съёмкам, в газетах напечатали объявление, что группа «Войны и мира» ищет Наташу Ростову. «Мосфильм» буквально завалили мешками писем, в которых были тысячи фотографий девочек. Некоторые присылали своё фото даже нагишом, некоторые ходатайствовали не за себя, а за своих подружек. Но Наташу нашли не по письмам. Однажды главный режиссёр по монтажу Татьяна Сергеевна Лихачёва вернулась из Ленинграда. Сценарист картины Василий Соловьёв встретил её утром на лестничной площадке «Мосфильма». Она сидела на стареньком диванчике вместе с какой-то девочкой.

– С приездом, Татьяна Сергеевна.

– Спасибо, Василий Иванович. Я вот хочу показать вам девушку.

«Я пригляделся, – так описывал события Соловьёв, – девушка в одежде с чужого плеча, замёрзшая, с красным носом.

– До каких пор это будет продолжаться? – начала с места в карьер возмущаться Лихачёва. – Я пришла к Циргиладзе, говорю, вот, привезла из Ленинграда человека, она заканчивает балетное училище, а он мне в ответ: “Зачем? На какую роль?” – “Да на Наташу Ростову!” И знаете, что он на это сказал? “На помойку, на помойку!” Василий Иванович, – взмолилась Лихачёва, – поговорите с Сергеем Фёдоровичем, пусть глянет на эту девочку.

Я пошёл к Бондарчуку.

– Сергей Фёдорович, вот какая история. К нам приехала девочка, без пяти минут балерина. Всю дорогу от Ленинграда до Москвы читала “Войну и мир”. Ты хоть поговори с ней.

– Где она? Позови.

И вот эта девчушка вошла в кабинет Бондарчука, где пробыла целый час. После чего он выглянул в коридор и сказал Лихачёвой:

– Татьяна Сергеевна, передайте, чтобы завтра приготовили для Люси пробы.

– Фотопробы?

– Да нет! Какие тут фотопробы? Сразу – кинопробы!

Вот так появилась в группе наша Наташа Ростова – Люся Савельева. Причём довольно долго на “Мосфильме” не знали, что мы нашли героиню. Ну, ходит по коридорам какая-то девчушка… Но когда эта малявка была в костюме и гриме и раздавалась команда “Мотор!”, то происходило чудо: Люся на глазах преображалась в Наташу и затмевала своим обаянием всё вокруг. После каждого её дубля весь “Мосфильм” перешёптывался: “Где же он такую красавицу откопал?” – “Опять ему повезло”, – добавляли недоброжелатели».

Проба на Петю Ростова

Ко мне он всегда относился искренне, может, потому, что хорошо помнил меня ещё мальчишкой.

Никита Михалков

Снимая фильм об отце к его 90-летию, я встретилась с другом своей юности – Никитой Сергеевичем Михалковым, в его кабинете в компании «Три-Тэ», где мы долго и тепло вспоминали моего отца. Вот фрагмент его воспоминаний.

«Пробы к этой картине начались в начале февраля 1962 года, но я попал на них только четыре месяца спустя – в июне. А перед этим Бондарчук и его жена Ирина Скобцева в компании с оператором Вадимом Юсовым посетили нашу дачу на Николиной Горе. Приехали, чтобы отвлечься от трудов праведных, но целиком отключиться от кино не получилось, поскольку за столом сидели ещё несколько человек, имевших отношение к “Войне и миру”: брат мой Андрей Кончаловский пробовался на роль Пьера Безухова, а Вячеслав Овчинников был композитором фильма. Именно тогда мне поступило предложение попробоваться на роль Пети. Я приехал на пробы 19 июня. В тот день в седьмом павильоне “Мосфильма” Бондарчук пробовал меня, а также ещё одного возможного кандидата на роль Пети – Погорельцева.

Помню, он вошёл в гримёрную, зорко поглядел на меня и поговорил не как со знакомым мальчиком, а как с актёром. Первый раз в жизни мне завили волосы. Я тогда ещё очень надеялся, что они такими вьющимися и останутся. Не помню деталей, помню замечательную атмосферу в съёмочной группе, атмосферу всеобщего благоговения перед Сергеем Фёдоровичем. Помню в комнатах съёмочной группы фильма “Война и мир” гигантское количество материалов: копии исторических документов, исторические журналы, картины, эскизы, литографии, редкие иллюстрации, огромные фолианты произведений Льва Николаевича Толстого…

Я снялся только в одной сцене – в эпизоде “Охота”. Благо, детство я провёл на конном заводе, поэтому верхом ездил довольно прилично. В “Охоте” меня снимали на общих планах. Мы жили в подмосковной Кашире, снимать уезжали недалеко, но уже в Тульскую область. Стояла золотая прекрасная осень, октябрь выдался тёплым, охотничий сезон в разгаре, а я охочусь с детства и в киноэкспедицию взял с собой ружьё. Настреливал диких голубей, их тушили в сметане, угощалась вся группа, обслуживающие съёмки вертолётчики приносили спирт. И начинались восхитительные вечерние посиделки с рассказами, раздумьями вслух… Причём над всем этим витал дух общего восхищения прозой Толстого, этой описанной им дворянской охотой. Я слушал эти беседы, может, не всё понимал, но меня просто захлёстывало счастье, и ещё… так сладостно замирало сердце только от одного взгляда на Люсю Савельеву (Наташу Ростову). Такая она была прелестная, светящаяся потрясающей улыбкой, перевязанная белой шерстяной шалью, восседающая амазонкой в седле… Очарован Люсей был не я один, композитор Овчинников, хватив спирта, творил чудеса, ревновал, показывал всю удаль русского влюблённого человека. А для меня вся съёмочная стихия, весь этот мир с лошадьми, с борзыми и русскими гончими… и мой костюм из тонкого сукна, и скачки галопом, и влюблённость в Наташу Ростову… Я был как отрок, впервые пригубивший вкусного вина и почувствовавший хмельную лёгкость от нового, головокружительного ощущения. А сейчас думаю, то дивное время было поистине волшебным подарком Господа Бога…

В Кашире я жил с Сергеем Фёдоровичем Бондарчуком в одном доме. Не помню уж, почему меня решили поселить вместе с ним и поставили рядом с его кроватью для меня раскладушку. Нет, я не требовал к себе особого внимания, не позволял никакого амикошонства, однако же так получилось, что я оказался допущенным в святая святых. Помню одну ночь, мы проговорили почти до рассвета, он мне рассказывал о брошюре Циолковского “Монизм Вселенной”. И это было для меня абсолютным открытием. А ещё бόльшим открытием явилось то, что он занимался не только романом Толстого, он увлечённо и горячо сосредоточивался на вопросах, казалось бы, от романа и фильма далёких. “Как же так? – поражался я, вытянувшись на своей раскладушке. – Снимать “Войну и мир” и изучать Циолковского: один ракеты изобретал, другой писал про первый бал Наташи Ростовой, где же логика?” Я только потом понял, какое значение это имело. Вселенский масштаб – это то, что и стало знаковым в картине “Война и мир”. Именно как к вселенской истории подходил Сергей Фёдорович к этой работе. Но главное – он в ней купался… В Кашире, когда мы снимали охоту и, в общем-то, уже тогда понимали все, пока кроме меня, что мне не удастся сыграть эту роль, потому что я рос, а следующие эпизоды были через полгода. Я обратил внимание, что меня снимают только на общих планах…»

Михалков снялся в монтажных кусках эпизода «Охота», и на этом его съёмки в картине завершились. В начале 1963 года всем стало окончательно ясно, что Михалков Петю не сыграет. И не по причине своей творческой несостоятельности, а из-за… роста. За прошедшие несколько месяцев он умудрился подрасти на несколько сантиметров и из образа выпал.

Николай Иванов

Мы брали людей по принципу «одержимости». Равнодушных, заранее уверенных в успехе, не брали: за Толстого нельзя приниматься с холодным сердцем.

Сергей Бондарчук

Огромная ответственность за фильм падала на директора фильма – Николая Александровича Иванова, который оставил воспоминания об этом времени: «Когда Сергей Фёдорович предложил мне работать вместе с ним над фильмом “Война и мир”, я был, конечно, обрадован, но одновременно и напуган предстоящим. А потому прямо сказал, что одному мне не справиться с таким размахом работ. На вопрос, кто ещё из кинопроизводственников мог бы принять участие в создании фильма, я без колебаний назвал опытнейшего директора картины Виктора Серапионовича Циргиладзе, человека неиссякаемого темперамента и юмора, кипучей энергии и большого обаяния. Бондарчук одобрил это предложение, ибо глубоко уважал и ценил Виктора Серапионовича. Уже в апреле 1961 года Екатерина Фурцева пригласила всех к себе в кабинет повторно – обсудить организационные вопросы съёмок. Все понимали, что без помощи армии не обойтись. При нас Екатерина Алексеевна позвонила министру обороны Родиону Малиновскому, который тут же пообещал помочь со статистами и назначил главным военным консультантом фильма генерала Курасова. По счастью, он оказался другом моего покойного тестя. Тем же вечером я позвонил ему домой. Меня мучил один очень серьёзный вопрос: где мы возьмём кавалерию? В Советской армии этот род войск уже был ликвидирован, “на конях” остался лишь один дивизион московской милиции. В самый разгар этих непростых переговоров звонит мне Курасов:

– Николай, неприятности.

– Что такое?

– Чуйков категорически против формирования кавалерийского полка: “Что ты, Володя, придумываешь там какую-то кавалерию? Если уж она тебе так нужна, то открывай у себя в академии кафедру по кавалерии”. Вот и весь сказ.

Мчусь к Фурцевой. Приняла меня сразу, выслушала.

– Ах ты! Это моя оплошность. Мне надо было прежде всего ему позвонить. Самолюбив Василий Иванович!

Дипломат была Екатерина Алексеевна. Умница. Очаровательная женщина. А за картину “Война и мир” болела всей душой. Не знаю, как протекала её беседа с нашим национальным героем, маршалом Чуйковым, но вскоре вопрос о кавалерийском полке начал улаживаться. В Подмосковье, там, где стоит Алабинская дивизия, был выделен участок для кавалерийского полка. Построили конюшню, здание штаба, столовую, клуб, добыли деньги на квартирный дом. Вот так благодаря «Войне и миру» был создан знаменитый кавалерийский полк. Впоследствии полк участвовал в съёмках многих картин. Когда виднейший итальянский продюсер Дино де Лаурентис пригласил Бондарчука поставить “Ватерлоо”, Сергей Фёдорович забрал полк и опять уехал снимать в Закарпатье».

Личный опыт

О, молодые генералы

Своих судеб!

Марина Цветаева

Когда я училась во ВГИКе на актёрском факультете в мастерской Герасимова, мы с моим сокурсником Игорем Вознесенским поехали в Алабинский полк. Мы немного занимались во ВГИКе конным спортом. Меня там приняли, как родную, и посадили верхом на весьма упитанную белую лошадь. «На этой лошади сидел сам Наполеон», – сказали мне. Сидеть было удобно, как на диване. Потом нас с Игорем посадили на семилетних кавалерийских лошадей и пустили их в полевой галоп. На этом аллюре лошадь может развивать скорость до шестидесяти километров в час. Единственное, что я знала о галопе, – это то, что всадник может подняться на стременах. Мы мчались по открытому заснеженному пространству. В голове проносились мысли – если упаду, то в снег. Я орала, но меня в общем гуле и свисте не было слышно. Так продолжалось несколько минут, потом перешли на рысь, и я увидела бледное лицо Игоря, он слабо мне улыбнулся. А я подумала: в фильме у моего отца принимали участие девятьсот пятьдесят кавалеристов. А ведь под копытами лошадей взрывалась пиротехника, каскадёрами исполнялись подсечки, самые опасные трюки для лошадей и каскадёров.

Вспоминаю ещё один личный опыт. Мне понадобились кадры Бородинского сражения для фильма «Одна любовь души моей». Я воспользовалась реконструкцией Бородинского сражения, которая происходит каждое первое воскресенье сентября на Бородинском поле. Фильм был малобюджетный, и это мягко сказано. Часть исполнителей играли русских, часть, в костюмах той эпохи, французов. Всего около трёх тысяч человек. У меня было два оператора. Один – на общих планах, а другого, Володю Ронгайнена, я взяла в самую гущу сражения. Чтобы слиться с действом и не нарушать картину происходящего, я была в генеральском костюме. Ко мне подскакал один из участников праздника и спросил: «Товарищ генерал, куда нам теперь?» Я натянула покрепче генеральский картуз и прокричала низким, как мне казалось, голосом: «Налево, братец, налево!»

А в памяти, сами собой, возникли стихи Марины Цветаевой:

Вы, чьи широкие шинели

Напоминали паруса,

Чьи шпоры весело звенели

И голоса.

И чьи глаза, как бриллианты,

На сердце вырезали след —

Очаровательные франты

Минувших лет.

Последовала команда руководителей реконструкции Бородинского сражения, и вся многокопытная армада устремилась, как мне показалось, прямо на нас с оператором. Мы чудом уцелели в этот день. А в моей голове набатом гудели мысли о моём отце и его «Бородинском сражении».

Бородино

Сражение выигрывает тот, кто твёрдо решил его выиграть!

Лев Толстой. «Война и мир»

И вновь обращаюсь к воспоминаниям директора фильма, Николая Александровича Иванова: «У Толстого написано: “Бородинское сражение – лучшая слава русского оружия, оно – победа”. Для себя мы считали победой провести съёмки этого сражения. Ни Шёнграбен, ни Аустерлиц, ни пожар Москвы, никакая другая развёрнутая батальная или массовая сцена не потребовали от всего нашего коллектива такого колоссального нервного, физического напряжения, как во время съёмок сцен Бородина. Но мы, хоть и валились с ног от усталости, не унывали. В выходные дни рыбачили, устраивали футбольные матчи с командой кавалерийского полка. В футбольную команду “Войны и мира” входили и наши любимые артисты, а право первого удара по мячу всегда предоставлялось Сергею Фёдоровичу. Были у нас и свои карикатуристы, и свои стихотворцы-юмористы. Прекрасный декоратор и замечательный человек Георгий Кошелев сочинил о съёмках Бородина целую шуточную поэму. Привожу небольшой её фрагмент, посвящённый съёмкам объекта «Батарея Раевского»:

А теперь мы в центре боя,

На позиции героя,

Где Раевский шефом был,

Где врагов российских бил,

Где снимали мы вчера

С точки зрения ядра.

Вырыт погреб для зарядов,

Порох, ящики, снаряды.

Консультанты говорят:

“Очень правильно стоят!

Можно к съёмке приступить,

Можно камеру пустить”.

Все сбежали по кустам,

Бондарчук снимает сам!

Грянул взрыв.

Ни зги не видно,

Всем досадно и обидно.

Всё кругом разворотило,

Конвас грязью залепило,

Здесь Петрицкий, там Нахабцев,

Но снимать пока боятся…

С неба сыплются на нас

Камни, щепки, пенопласт…

Так четыре раза кряду

По солидному заряду —

И четыре дубля есть!

Понапрасну мы боялись,

Все в живых у нас остались.

Вот так, поплевав по-русски на ладони, трудясь до седьмого пота, с весельем, находчивостью и отвагой мы осуществили съёмку этого огромного, занимающего почти всю третью серию фильма, эпизода под названием “Бородино”. А как это выдержал Бондарчук, какая от него потребовалась воля, какие поистине титанические усилия ему пришлось приложить, наверное, знал только он один. Этот великий труженик и художник. Кажется, сам Лев Николаевич Толстой, сам фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов, да и всё русское воинство, вышедшее на Бородинское поле, от генералов Багратиона и де Толли до капитана Тушина, благословляли его свыше, да и нас, грешных, тоже».

Совсем недавно я встретилась на «Мосфильме» с моим драгоценным другом, Сергеем Петровичем Никоненко. Знаю его с моих тринадцати лет, когда он, ещё студентом, играл Гамлета на сцене ВГИКа. Сергей сердечно предан Сергею Герасимову, нашему великому мастеру, и моему отцу Сергею Бондарчуку. Никоненко рассказывал мне о своём участии в фильме «Война и мир» в сценах «Бородинского сражения»:

«Удивительный был режиссёр. К сожалению, в небольшой роли, но успел посниматься у него. Вот какие должны быть режиссёры! Ну – это наша школа Сергея Аполлинариевича Герасимова… Он мне предложил, когда увидел моего офицерика, затянутого по всем правилам… Молоденький, фитюлька, такой оловянный офицерик… А Бондарчук мне говорит: “А ты можешь сыграть барышню?” Я удивился: “Как же так, Сергей Фёдорович?” – “А вот так. Вдруг штатский человек, Пьер Безухов, появился на батарее Раевского. Это всё равно как в будуар к молодой девушке пришёл гусар. И увидел её в неглиже, в лёгкой спальной одежде… Поэтому его (Раевского. – Н.Б.) это возмутило. “Господин, разрешите вас попросить с дороги… Здесь нельзя!”

Я командовал артиллерийским расчётом батареи Раевского. Световой день был короткий, а чувствительность плёнки была небольшая. И поэтому готовились ещё затемно. С самого раннего утра. Военные жили в палатках. Я приехал на съёмки ночью, и меня поселили со спортсменами. А потом, когда я сыграл, Сергей Фёдорович сказал: “Хороший ты артист…” И меня перевели в двухместный номер. По пустякам к нему не подходили, к Сергею Фёдоровичу. Потому что до меня снимался уже один мальчик в этой роли. И он его уволил. И когда меня привели, все с надеждой смотрят: как, не подведёт? Выдержит или нет? И он мне предложил: “Ну, давай я в роли полковника, такой этюд сделаем…” И я докладываю: “Товарищ Бондарчук, студент Никоненко на съёмки фильма прибыл!” Он говорит: “Хорошо. Шейте ему костюм”. Я был утверждён. Всё было сделано за два дня».

Но не все были преданы отцу, не все его любили. О «невыносимом» характере постановщика слагались легенды. Отношения в группе складывались непросто. Ушёл с картины Монахов (оператор-постановщик фильма «Судьба человека»). В процессе съёмок ушли операторы Шеленков и Чен Юлан, и главным оператором «Войны и мира» останется молодой, приглашённый на картину вторым оператором Анатолий Петрицкий.

Он мне рассказывал: «Многие интересовались, как удалось снять кадры Бородинского сражения летящей камерой. А вот так и снималось – русская смекалка да военная техника. Батарею Раевского построили в форме стрелы, как нос корабля. А сзади военные соорудили тридцатиметровую вышку, натянули тросы с оттяжкой вниз и по ним пустили камеру. Тросы натягивали два танка. Нужна была поистине танковая мощь, чтобы удержать тросы в натянутом положении, без танков они бы под камерой провисли, и ощущение полёта создать бы не удалось. Камера неслась сверху, пролетала над головами солдат, через огонь, через дым, но поначалу мы никак не могли сообразить, как же её остановить. Додумались. Для того чтобы камера остановилась и не разбилась, тросы обмотали поролоном. Работали до изнеможения, но с удовольствием. У Сергея Фёдоровича всё было придумано и разработано в зарисовках. Сначала мы жили с ним в военном лагере в одном офицерском домике. Потом для него поставили вагончик с душем, бывало, он там и ночевать оставался. Каждый вечер, чуть ли не до рассвета, мы обсуждали весь план работ на завтра, он вникал во все мои операторские тонкости, и были у нас самые тёплые, самые доверительные и дружеские отношения. У меня всегда были с собой сделанные Сергеем Фёдоровичем накануне рисунки общих планов. Поднимаемся с военными консультантами на двухметровый помост (в кино такое сооружение называется партикабль) и начинаем расставлять полкú. У каждого батальона, у каждой роты – свой командир. Допустим, на русскую сторону по тому, как наметил режиссёр, нужно 5000 человек – тут же приказ командирам батальонов, одетых в форму русской армии. Так же отдавались приказы и командирам конницы. Армия, одетая во французские мундиры, размещалась на стороне, куда светило солнце. Я попросил Циргиладзе привезти со стекольного завода зеркального боя. Раздали солдатам, чтобы они пускали в камеру солнечные зайчики, и вся французская сторона заиграла: сквозь дым поблёскивали лучики».

Я призналась Петрицкому, что когда я смотрю эти кадры, снятые великолепным оператором, всё-таки я в первую очередь на переднем плане вижу Пьера Безухова в исполнении моего отца. И всегда поражаюсь – как мог он ещё и сниматься в главной роли? Это загадка для меня и по сей день. Петрицкий также, даже на площадке, не мог ощутить весь драматизм положения актёра и одновременно режиссёра таких небывалых по тяжести съёмок.

«Мне же было очень нелегко из-за того, что режиссёр снимался сам, играл одну из центральных ролей. Иногда он обращался с вопросом: мол, как я сыграл? Это сейчас я понимаю, что Бондарчук – настоящий Пьер, и верю его Пьеру абсолютно, особенно в финале фильма. Но тогда-то разве мне было до тонкостей актёрского исполнения? Ведь чем сложнее сцена у актёра, тем больше она требует операторского внимания и операторских эмоций. Надо же чувствовать движение, когда оно начнётся, каким оно будет, это трудноуловимое движение актёра, тем более такого грандиозного, как наш режиссёр-постановщик. Масштабные массовые сцены были им разработаны во всех деталях заранее, на съёмке никаких вопросов и никаких споров не возникало – всё было продумано замечательно. Бородино мы сняли за полтора месяца. Это очень быстро!»

В массовых сценах у отца снималось так много людей, что они до сих пор, уже мне, его дочери, шлют фотографии тех самых памятных для них дней участия в фильме «Война и мир».

«Войска нам выдали всего на две, максимум три недели: именно за это время планировалось завершить съёмки главной батальной сцены фильма, – вспоминал Николай Александрович Иванов. – Получилось же, что засели мы там на три месяца. Тогда кто-то из остряков даже песню сочинил: “Дорогобуж, Дорогобуж, дожили до осенних стуж…” Естественно, о том, что вместо советских гимнастёрок им выдадут французские или русские мундиры, никто из командированных к месту съёмок солдат до поры до времени не знал. Только на “поле боя” срочникам объяснили, в чём на ближайшие недели будет заключаться их служба. Каждое утро занятым в батальных сценах солдатам преподавали “курс молодого бойца” французской или русской армии: учили всему, начиная от облачения в форму того времени и заканчивая строевым шагом. Постепенно солдаты вживались в роли. Некоторые из них отправляли домой письма примерно такого содержания: “Сегодня был жаркий бой у Шевардинского редута…” “Как же так, войны не объявляли, а ты где-то сражаешься?” – удивлялись в ответ родные. Обращаясь к Борису Захаве, который гениально сыграл Кутузова, солдаты иногда шутили: “Товарищ Кутузов, ночью холодать стало, нельзя ли одеяльцев подбросить?”»

Отец вспоминал: «Двадцать тысяч статистов на протяжении двух месяцев вживались в образ. Каждое утро солдаты, переодетые в форму тех времён, строились и шли в атаку. До деталей имитируя сигналы построения, все приёмы ведения боя наших предков. Нужно было организовать всю эту гигантскую массу людей. Причём стараться избежать жертв. Без них редко обходятся большие батальные сцены, где замешана конница. У нас, к счастью, обошлось…»

Директор фильма Николай Иванов вспоминает: «Поле боя было разделено на сектора. По рации в каждый из них передавались распоряжения с центрального пункта. Впрочем, для передачи сигнала на дальние расстояния эта техника не была приспособлена. Тогда-то я и вспомнил, что на фронте – а я воевал с первых дней войны – использовались звуковещательные машины. Они могли передавать сигнал в радиусе сорока километров. Одна такая машина была и в нашем распоряжении. Снимали отступление русских войск от Шёнграбена. В тот день поглядеть на зрелище собрались несколько тысяч зевак. Съёмочная группа разместилась прямо у кромки глубокого карьера, а в долине расположилось войско. Сергей Фёдорович посмотрел в камеру и говорит: “Хорошо бы конницу Романенкова на пять метров вправо подвинуть”. Генерал-лейтенант по кавалерии командует: “Романенков, слушай мою команду: вправо на пять шагов!” На четвёртом передвижении машина перегрелась и отказалась работать. Что делать? Решено было послать вестового. Он доехал до кавалерии, отдал указания и спокойно отправился в обратный путь. Бондарчук начинает нервничать, глядя на неторопливое приближение вестового, нервничает и генерал, поругивается себе тихонько. И здесь неожиданно звуковещательная машина оживает. По полю разносится: “Ну что ты плетёшься, как беременная вошь…” Секундное молчание – и со всех сторон разносится гомерический хохот. Солдаты, зрители, генералы, Сергей Фёдорович – все покатываются со смеху. На работу настроиться в тот день так и не удалось».

Осенью 1962 года мир оказался на грани ядерной войны. Возник Карибский кризис. Накануне субботы 27 октября 1962 года, которую политологи и журналисты назовут позднее «чёрной», президент Джон Кеннеди распорядился отправить семьи всех ответственных сотрудников Белого дома в отдалённые районы страны. Счёт жизни пошёл на минуты. Уберечь мир от катастрофы мог только компромисс. В результате напряжённых переговоров по дипломатическим каналам выход был найден. Министр обороны США Р. Макнамара после получения известия о преодолении кризиса признался в присутствии президента и других членов администрации: «Сегодня утром я думал: суждено ли мне увидеть рассвет следующего дня?» Кризис миновал, но его последствия ещё долго напоминали о себе.

Из дневника Сергея Фёдоровича Бондарчука:

Мукачево. Декабрь 1962

Вот уже несколько дней сидим без дела. Солнце появляется редко. Прогноз на декабрь и январь плохой. Дирекция не подготовилась к съёмкам. Сегодня приехали актёры для того только, чтобы сказать, что они уезжают. Голованов хандрит… Операторы с удовольствием отдыхают. В группе полное отсутствие желания трудиться. Работают потому, что нужно работать. Кажется, что никому нет дела до «Войны и мира». «Мосфильм» совершенно не приспособлен снимать такие масштабные картины. Люди опустошены. Ничего нет святого. Разуверились. Устали. Мир на грани катастрофы. Кому нужно искусство? Кино? Праздным людям, и то для забавы. И скучно и грустно… Ах, как скучно! Разъединённые люди мечтают только о собственном благополучии, живут своим маленьким мирком личных интересов. Всеуничтожающая ядерная война висит над головами людей. С трудом заставляю себя работать, думать. Для кого и для чего? Всё пусто, все обман…

Можно только представить, в каком состоянии отчаяния находился отец. Однако надо было жить, надо было работать. Уже на обороте листа, видимо, недели полторы-две спустя, рукой Сергея Фёдоровича энергично вписано: «6 января 1963 года. Мукачево. “Атака Багратиона”»…

Если Сергей Фёдорович и казался кому-то диктатором, то его диктатура была осознанной необходимостью. Он не замечал ни ироничного к себе отношения, ни колкостей в свой адрес, ни прозрачных намёков администрации. Как старатель на прииске промывает тонны золотоносного песка, выуживая крупицы драгоценного металла, так постановщик отбирал из коллектива сотен сотрудников и актёров тех, кто, по его мнению, был единомышленником и мог оказать ему помощь в осуществлении толстовской эпопеи на экране. Постепенно складывалась группа одержимых, фанатично преданных работе людей, потом, на съёмках, не щадивших ни сил, ни здоровья, ни тем более своего времени для того, чтобы картина зажила на экране, а бессмертные образы Толстого обрели свою новую, кинематографическую жизнь.

Актёры и роли

Профессия актёра как раз и заключается в том, чтобы не играть роли, а создавать образы.

Сергей Бондарчук

Людмила Савельева старше меня на восемь лет. После премьеры «Соляриса» режиссёра Андрея Тарковского я стала часто выезжать за границу на бесчисленные Недели советского кино, фестивали. Часто мы в поездках совпадали с Людмилой Савельевой. Она по-доброму относилась ко мне и даже взяла надо мной шефство. Рассказывала, как нужно готовиться к поездкам за рубеж. Почему нужно брать мало вещей, но очень хороших, как разглаживать лёгкие вещи в ванной горячим душем. Она умница и очень доброжелательный человек. Я однажды ей рассказала, что мой отец как-то признался мне: «Нет ничего более прекрасного, чем женщина на балу в танце и на лошадке в галопе, в английском седле, бочком». Савельева улыбнулась: «Сергей Фёдорович меня опекал. Я никогда не чувствовала, чтобы он на меня давил. Никогда. Он всегда стоял у камеры, когда я снималась, и по его лицу я понимала – правильно я играю или нет». «В тебя, наверное, вся группа была влюблена?» – спросила я Людмилу. «Может быть, я этого не замечала: я играла Наташу. И это – самое лучшее, самое прекрасное, что могла подарить мне судьба… Сергей Фёдорович работал со мной очень внимательно, чутко, терпеливо. Но никогда не показывал, как играть ту или иную сцену. Просто перед съёмкой мы подолгу говорили о Наташе, о том, что было раньше и что ждёт её впереди…»

Я помню, как отец раскрыл мне кинематографическую тайну первого появления Наташи Ростовой в кадре. Она раскрывает двери и появляется в ореоле света. Этот кадр снимали рапидом, поэтому улыбка расцветает на наших глазах.

Мой отец вспоминал о Людмиле Савельевой: «У Савельевой редкий дар становиться совсем другой, она очень чутка к необходимости перемен. Обычные вещи – грим, причёска, костюм – делают с ней чудеса. Собственно, в этом и заключается талант артиста: степень преображения – показатель таланта. Люся обладает качеством, которое можно назвать уникальным: заразительностью чувств. Она очень обаятельна, умеет заражать своим настроением окружающих. Она может ничего, абсолютно ничего не делать, а смотреть на неё будет интересно. Её непосредственность столь значительна, что игра Савельевой напоминает порой игру детей: ведь они живут в кино, а не играют. Кроме того, актриса очень подвижна, импульсивна и разнообразна в простом человеческом поведении. Все эти качества присущи и толстовской Наташе. И ещё одно чрезвычайно важное обстоятельство: Люся Савельева – очень русская, очень национальная по складу души, и этот её искренний и ненавязчивый, но ясно чувствуемый через любовь ко всему народному патриотизм стал важным условием успеха в создании образа Наташи Ростовой. Люся Савельева, какая она есть, вписывалась в характер своей героини легко и точно, как скрипка в футляр. Вот почему она смогла стать идеальной Наташей. Настоящая актриса не думает, как она выглядит в кадре. Есть сцена из “Войны и мира”, где Наташа, такая прелестная и уже полюбившаяся нам, отвратительна. Срывается её побег с Анатолем, и она кричит на Ахросимову: “Уйдите, вы мне всё испортили!” В этом эпизоде Наташа отталкивающая даже внешне.

Нечто подобное (но совсем по-другому) происходит с Элен, за мраморной внешностью светской львицы которой обнаруживается варварская, вульгарная душа.

Хочу сказать тем самым, что красота – это отнюдь не правильные черты лица и идеальное сложение. Толстой не наделил, например, Наташу ни тем ни другим. Он пишет о большом рте Наташи, её острых ключицах. Между тем она красивая. Красота не маска, а сущность.

Хочу признаться на этих страницах в любви к Вячеславу Васильевичу Тихонову. Другу моих родителей, снимавшемуся с ними в «Молодой гвардии». На роль Андрея Болконского, кроме Тихонова, пробовались Эдуард Марцевич, Олег Стриженов, Иннокентий Смоктуновский, который тогда уехал к Козинцеву играть Гамлета. Екатерина Фурцева настояла на кандидатуре Вячеслава Тихонова. Может быть, именно поэтому его отношения с Сергеем Фёдоровичем на картине «Война и мир» складывались непросто. Но вот признание самого Вячеслава Тихонова: «Я не могу не испытывать удовлетворения от того, что четыре года непрерывно общался с Толстым. С гением Толстого. Но я не испытываю и удовлетворения – потому что гений этот неисчерпаем и образ князя Андрея так велик и так непознаваем. В сущности, не познан до сих пор никем, и мне познать его, вероятно, не удалось. Я всё время ощущал дистанцию между собой и героем, я всё время ощущал его отдалённость от меня. Я с отчаянием чувствовал, что ни одна моя роль, ни всё, что мною сделано, не дают мне ничего для этой жестокой работы. И не только не дают, более того – от всего ранее приобретённого нужно отказываться. И теперь я всё время мучительно ощущал, как трудно мне играть человека, у которого внешнее и внутреннее так неслитны. Я чувствовал, как всё мне мешало – и большой рост, и большие руки… Нужно, чтобы прошло какое-то время. Знаю только, что если есть во мне неудовлетворённость, то она, думаю, неизбежна во всяком человеке, вплотную соприкоснувшемся с Толстым. Это такой огромный, неисчерпаемый мир! Кто может войти в него свободно и счастливо? Знаю также: образ князя Андрея останется в моей жизни навсегда. Он просто не сможет уйти из неё – слишком много было отдано ему сил, сердца».

Снимаясь в «Войне и мире», Тихонов отказывался от всех предложений играть другие роли. Он валился с ног от поединка с режиссёром и от усталости. Однажды было снято тридцать два дубля! Отец умучил своего друга, но добился желаемого результата. Позднее он писал: «Отношусь к Вячеславу Тихонову с огромным уважением. Это человек трудолюбия необыкновенного. Каждая новая встреча с ним приносит радость и удовлетворение».

Из воспоминаний Василия Соловьёва: «Выдающийся композитор Слава Овчинников. Он ведь жил на “Мосфильме”, когда мы делали наш фильм. Ему тогда и впрямь жить негде было, хотя Сергей Фёдорович уже вовсю хлопотал о квартире для него. Надо сказать, что помогать людям Бондарчук любил. Но пока вопрос о квартире для Овчинникова решался, Слава жил в одной из комнат группы “Война и мир”. Ему туда поставили инструмент, он там сочинял, ходил на съёмочную площадку – словом, был одним из коренных участников создания фильма. Это тоже нарушало кинематографические обычаи. Композитора, как правило, приглашают, когда фильм снят, показывают ему материал, и он сочиняет музыку под готовую картину. Слава же писал музыку, и уже под неё Бондарчук снимал. Именно так был, например, снят уже ставший классическим вальс Наташи и князя Андрея. От Овчинникова здесь идёт ощущение и характер всего эпизода. Так же “раньше времени” начал работать на картине наш великолепный звукооператор Юра Михайлов. У меня вообще было такое чувство, что мы действовали тогда, как партизанский отряд, который пробивается из вражеского тыла на большую землю».

Красавицу Элен в фильме «Война и мир» сыграла Ирина Скобцева. Она вспоминает об этом: «Сергей Фёдорович сразу решил, что именно я буду Элен. Но мне очень не хотелось играть эту роль. Во-первых, она мне была неприятна, а во-вторых, я понимала, что, как всегда, потом начнут говорить: “Конечно, он её снимает. Она ведь жена режиссёра”. Но Сергей Фёдорович меня уговорил: “Ну пожалуйста, сыграй. Ты мне очень нужна в этом фильме”. В картине нет фальши. Мебель, костюмы, интерьеры, кареты, пушки, мундиры – всё подлинное. На картине было много консультантов, съёмки шли в музеях. Изысканные наряды Элен тоже подлинные. В картине были три подлинные шали из музея. Для Элен же купили в комиссионном магазине накидку с золотым шитьём мадам Розенель, жены Луначарского, чтобы из неё сшить вечернее платье. Но из накидки сшить платье сложно, платье получилось с большими кусками подкрашенного крепдешина. В сцене объяснения Пьера и Элен я не могла повернуться боком к камере, потому что на мне было только полплатья! С костюмами мне вообще “везло”. Халат мне сшили из платья того времени, и опять не хватило материи. Пришлось прикрывать торчащие булавки».

Директор фильма Николай Иванов был дружен с семьёй Сергея Фёдоровича, он вспоминал: «С Ириной Константиновной Бондарчук строже всех делал пробы. Она, кстати, никогда не позволяла себе вести себя как жена режиссёра. Снимали мы сцену в салоне Шерер. Шесть тридцать утра. Ирина уже в гриме и полностью готова к съёмке, а Бондарчука всё нет. Еду к нему домой, а он… ещё в кровати. От неё ни слова упрёка, всегда тактичная и организованная. Мы ведь очень когда-то дружили». «Я не знаю, как он всё это выдержал, – вспоминает Ирина Константиновна. – Такая нагрузка. Режиссёр, исполнитель главной роли – Пьера Безухова, да ещё и труднейший авторский текст за кадром! Мне кажется, что не все оценили прекрасную роль Бондарчука. Это шедевр актёрского искусства. На эту роль он пробовал нескольких известных актёров, но в конце концов решился сыграть её сам. Он говорил: “Пьер у меня в крови. Мне легче самому его сыграть, чем объяснить актёру, что же я хочу”. Но ради Пьера ему пришлось пойти на жертвы и… поправиться. Он настойчиво набирал вес и к моменту съёмок весил 100 килограммов. Пьер ведь был толстый, картавый… как и все положительные герои Толстого, с физическими изъянами. Зато Элен – холодная, безукоризненная красавица. У меня перед глазами всё время стояла красавица Анита Экберг, Элен из американской версии “Войны и мира”. У Элен должно быть всё прекрасно: глаза, руки, грудь, а внутри темно. Но я никогда часами не занималась собой, своей косметикой, только в гримёрном кресле. Мне кажется, что во всём должна быть мера. Нельзя всю энергию обращать на собственное тело».

Но вернёмся на площадку фильма «Война и мир». Вспоминает оператор фильма Анатолий Петрицкий: «Эпизод “Первый бал Наташи Ростовой” и для меня был балом, только вовсе не чарующим и не прекрасным. Это когда всё снимается с одной точки и камера стоит, ты можешь отойти в сторонку и очаровываться игрой актёров, их грациозностью и красотой. Когда же ты с тяжёлой камерой в руках катишься на роликовых коньках в окружении четырёх помощников; когда, не отрываясь от камеры, ты должен, простите, задом ощутить сиденье операторского крана, чтобы сесть на него, а не шлёпнуться на пол, подняться на этом кране и, снимая с верхней точки общие планы кружащегося в вальсе зала, управлять движением камеры и следить за светом, какое уж тут может быть упоение высоким искусством? Сильнейшее напряжение и огромные физические затраты – вот таким для меня оказался тот бал».

«В группе все к своему делу относились творчески, – вспоминал Василий Соловьёв. – Не было никого, кто бы лишь “выкладывал” свою профессию. Когда снимали первый бал Наташи, температура в павильоне была такая, что на колосниках осветители падали в обморок. А Сергея после каждого дубля уводили в кабинет, где он ложился в кислородную палатку и дышал. Вот чего ему стоила эта работа. Он же вошёл в картину чёрный, как цыган, а вышел – белый, как лунь».

Поиск исполнителей эпизодических ролей, в том числе исторических персонажей, продолжался на протяжении всех пяти лет съёмок фильма. Режиссёрская группа тщательно занималась подбором актёров второго плана, а ведь их было почти шестьсот. Требования, предъявляемые Сергеем Фёдоровичем, были чрезвычайно высоки. Слабонервные не выдерживали, оставались одержимые.

Сложнейшим среди павильонных декораций, конечно, являлся объект «Зал екатерининского вельможи» («Первый бал Наташи Ростовой»). Сергей Фёдорович придавал огромное значение этому объекту, называя его павильонным «Бородино». Декорация зала была построена в самом большом павильоне «Мосфильма» площадью 1400 кв. метров. В период строительства декорации зала велась интенсивная подготовка: шились костюмы не только для главных героев, но и для всех участников этой огромной сцены, подбиралась мебель, изготовлялись свечи, шли упорные поиски старинных люстр. Декорация, выполненная коллективом отдела художественно-технических сооружений под руководством главных художников картины Михаила Богданова и Геннадия Мясникова, на мой взгляд, была прекрасна. И не только на мой. Посмотреть на неё приходили различные делегации, включая иностранных гостей, и отзывы были самые восхищённые. Для съёмок «Первого бала Наташи» в Москву из Парижа были приглашены два мастера по дамским причёскам. Бондарчук считал, что участие французских парикмахеров, издавна славившихся своим искусством, будет содействовать качеству изобразительного решения всей сцены. «Не забывайте, что русская знать XIX века подражала французской моде!» – говорил наш режиссёр-постановщик. Началась работа над причёсками Наташи, Элен, графини Ростовой, Сони и других центральных женских персонажей, что для коллектива гримёрного цеха «Мосфильма» стало своеобразным мастер-классом французских спецов.

Остановка сердца

Он должен уходить не во тьму, а в свет.

Сергей Бондарчук

Накапливалась общая усталость. «Нужно было перевоплощаться из режиссёра в Пьера, – вспоминал Сергей Фёдорович. – И вот, в последнюю минуту, перед тем как мне войти в кадр, вдруг приходило известие, что на плёнке обнаружены засветки, фрикции, какие-то полосы, что светочувствительность её в три раза ниже положенной и что нужно переснимать все эпизоды, снятые пять дней назад…» Петрицкий вспоминает: «Сергей Фёдорович никогда не позволял себе на меня кричать, но однажды… Я разговариваю в павильоне с осветителями, и вдруг он очень жёстко, при всех делает мне замечание:

– Мы здесь не лошадей снимаем, а актёров!

И у меня постепенно создалось такое впечатление, что он хочет заменить меня другим оператором, но, наверное, ему это сделать не совсем удобно. Да ещё с художниками у меня почти полный разлад. И я решил: зачем ждать, когда тебя выгонят с картины, напишу-ка я заявление сам. А ведь уже были полностью готовы первые две серии, и наш фильм на Московском международном кинофестивале получил Гран-при. И вот я, минуя Бондарчука и Циргиладзе, положил заявление об уходе с “Войны и мира” на стол генерального директора “Мосфильма”. Сейчас я думаю, что это была непростительная глупость, какое-то заносчивое мальчишество. Встал в позу. Обиделся.

На следующий день с утра пораньше позвонил Циргиладзе:

– Кацо! Что ты наделал?! Почему не принёс это заявление мне? Почему не поговорил с Сергеем Фёдоровичем?!

И уже днём меня вызвал Сурин. Топал ногами, орал. Слушал я его, слушал и рубанул:

– Решим вопрос таким образом: отработаю две недели, как положено, и уйду с “Мосфильма”.

Сурин перешёл на “вы”:

– В таком случае я приложу все усилия, и ни одна киностудия Советского Союза вас на работу не возьмёт.

В общем, положение моё – хуже некуда: Сурин грозит безработицей, картина стоит, а я так и не знаю, снимаю я её дальше или нет.

Через какое-то время на студии показывали новый фильм Калатозова и Урусевского «Я – Куба». В зале – Бондарчук, наш звукооператор Юрий Михайлов, второй директор картины Николай Александрович Иванов, Люся Савельева, ещё кто-то… Позвали и меня. Лето. Жара. Просмотр продолжался четыре часа. Вышли наконец из душного зала… Мы сели на скамеечке, а Бондарчук стоит в буфете у окна. Смотрю – он падает прямо на буфетную стойку. Кидаемся в буфет, он лежит на полу. Принесли Сергея Фёдоровича в зал, Иванов вызвал студийного врача. И вдруг он тихо говорит:

– Я умираю.

– Сергей Фёдорович, – вырвалось у меня, – не говорите так! Сегодня отдохнёте, а завтра всё обойдётся.

– Нет, не обойдётся. Картину пусть завершает Сергей Аполлинариевич Герасимов.

Обстановка жуткая».

Свидетелем этой драмы был и Василий Соловьёв: «Мало кто знает, что у него на картине была клиническая смерть. После одного просмотра ему стало плохо. Мы тут же в эталонном зале сдвинули стулья, уложили его. Слава Овчинников побежал в буфет, принёс бутылки с горячей водой, ими обложили Сергея. Медсестра из медпункта сделала укол, ждём “скорую”… Он пришёл в себя, сказал пару фраз, глянул на Лихачёву:

– Тань, ну что ж ты плачешь?

– Я не плачу, Сергей Фёдорович, что вы, я не плачу!

– Твои слёзы падают мне на лицо, они же тёплые.

Тут подошёл я.

– А-а, – Сергей перевёл на меня больные глаза. – Как он сказал: “Хо-о-о-лодно, хо-о-о-лодно…”

Накануне я рассказывал Бондарчуку, как народовольцы убили царя Александра Второго. Я собирался писать сценарий об этом и знал те события детально. После взрыва бомбы Александра прибило к парапету набережной. Штаны и мясо с костей ног сорвало, и царь сидел и бормотал: “Холодно, холодно…” Сергей вспомнил эту историю и повторил мне её в таких жутких обстоятельствах. Вот какой была цена “Войны и мира”».

«В тот день Серёжа обещал вернуться домой пораньше, – вспоминала Ирина Константиновна, – я ждала его, и всё время мысленно была с ним. Он долго сидел в просмотровом зале, голодный, и решил пойти пообедать. Вышел в коридор и упал, спазмы сосудов головного мозга и сердца привели к клинической смерти. “Скорая” приехала быстро, две молодые девочки спасали Сергея Фёдоровича три часа подряд, но всё-таки четыре минуты он находился по ту сторону жизни. Спасли, но он ещё долго лежал в больнице – приходил в себя. Если бы в тот день с Серёжей что-то случилось, даже не знаю, как бы я это пережила: ему тогда было всего сорок два, нашей дочери Алёне исполнился годик… Знаете, когда Сергей Фёдорович вышел из этого состояния и меня наконец-то пустили к нему, первое, что он сказал, было: “Теперь я знаю, как надо снимать смерть князя Андрея: он должен уходить не во тьму, а в свет”».

«Сергея Фёдоровича положили в больницу, и все съёмки прекратились, – вспоминал Анатолий Петрицкий. – В больницу к нему не пускали, говорили, что у него была клиническая смерть. Потом его увезли на юг, в санаторий.

Прошло месяца два. Вдруг звонит Циргиладзе:

– Кацо! Завтра приезжает Сергей Фёдорович. Встреча на Курском вокзале. Приходи обязательно!

Приехал я на Курский. На перроне полно народу – почти вся съёмочная группа. Я скромненько стою в стороне, понимая своё сложное положение. Подходит Сергей Фёдорович:

– У тебя сигаретка есть?

– Вам же нельзя курить.

Я, конечно, понимаю, что сигарета ему не нужна, курить ему ни в коем случае нельзя. Сигарету я дал. Но разве дело в сигарете? Ведь с его стороны это был акт примирения, поступок мудрого, доброго человека. Так я расценил отношение Сергея Фёдоровича ко мне тогда, так я с бесконечной сердечной благодарностью к нему вспоминаю эту историю и сейчас.

Завершающим этапом нашего труда стал объект “Пожар Москвы”. Местом съёмок была выбрана деревня Теряево недалеко от подмосковного города Волоколамска. Пока Сергей Фёдорович с первыми двумя сериями ездил в США и в Японию, шло строительство декораций на натуре. Между двумя живописными прудами была воссоздана старая московская площадка с особнячками и Сухаревой башней в центре. Здесь и должна была развернуться массовая сцена исхода русских из Москвы. Здесь же появляется французская конница. Пустили лошадей, и тут-то выяснилось, что декорация построена на болоте. Лошади и телеги увязли. Признаюсь, я даже позлорадствовал: уж как Сергей Фёдорович распекал художников Богданова и Мясникова за безответственность при подготовке места съёмок! За все муки в павильоне я был вознаграждён.

В сцене пожара Москвы есть фрагмент, когда Пьера вместе с другими пленными запрягают в телегy. Для того чтобы дорога, по которой они тащат эту телегу, казалась бесконечной и чтобы “всё вокруг горело”, мы придумали такую штуку: выложили по кругу операторские рельсы, по которым ездили на тележке с камерой, а сверху по столбу с желобами пиротехники сбрасывали горящие факелы. Например, камера следит за телегой, в которую впряжён Пьер, в этот момент между объектом съёмки и камерой возникает пылающий факел, и создаётся впечатление, что горит вся земля. Но мы не учли того, что по мере нашего кругового движения сами оказались в кольце огня. Факелы горели на расстоянии вытянутой руки. Чувствую, температура вокруг такая, что камера и плёнка могут расплавиться.

– Ребята! – кричу. – Снимай камеру, а то без техники останемся!

А камера к штативу прибита гвоздями, чтоб не трясло. Сначала работали в асбестовых костюмах, но в них очень неудобно. Сбросили костюмы, на Диме Коржихине загорелась одежда, бросились скорей тушить. Намучились мы тогда. Я припомнил картинку из военного детства: перед самым входом немцев мой родной Харьков был окутан горящей бумагой, все учреждения жгли документы. Предложил Сергею Фёдоровичу нарезать черной бумаги, и мы под ветродуями эти листочки разбрасывали – создавалось впечатление, будто снег чёрный. Массовку приглашали из соседних деревень. Девушки приезжали нарядные: ну как же, в кино сниматься! А из кадра выходили чёрные, как чертенята: ветродуи всю гарь с земли поднимали, да и саму обожжённую землю. А на последнем дубле мы сожгли декорацию Москвы полностью. Въезжали с Димой на операторской тележке в горящую фанеру и доснимали какие-то элементы для монтажа».

«Непосредственно к пожару пиротехники готовились в течение четырёх часов, – вспоминал директор картины Николай Иванов. В декорации закладывали паклю, облитую керосином. К месту съёмок согнали пять пожарных машин, оконные проёмы близстоящих домов обрабатывали асбестом и обкладывали железом. Но случилось страшное: поднялся ветер – и огонь погнало на деревню. Я тогда подумал: “Всё, отснимались, посадят нас в тюрьму”. Но трагедии, благодаря слаженной работе пожарных и пиротехников, удалось избежать».

«На съёмках некоторые технические хитрости должен предлагать оператор, – вспоминал Петрицкий. – Сергей Фёдорович всегда был открыт любому поиску, любой находке. Вот, например, эпизод атаки французов, когда Николай Ростов падает с лошади, бежит, бросает пистолет во врага и плюхается в лужу. Начало эпизода, когда вылетают всадники, мы снимали с лошади. Камера подрагивала, и в кадре то возникали, то исчезали лошадиные грива и уши. Были придуманы ещё кое-какие хитрости: как, например, мне расположиться с камерой, чтобы лошади перескакивали через аппарат и по кадру крупно проносились лошадиные копыта. А лужа была снята размыто, получился такой “импрессионистический” кадр. Смотрим материал, и Сергей Фёдорович говорит:

– С лужей здорово придумано. Настоящая творческая смелость!»

С Олегом Табаковым я встретилась во МХАТе. «Запомнилось немало, и вообще… Мукачево и Ужгород… Но это было весёлое и радостное занятие. Такой труд – тяжёлый, но весёлый.

Я был одним из актёров, которых он выбирал, и не всегда я радовал, но и огорчал. Но вот какие-то человеческие проявления меня убеждали в том, что я ему был симпатичен. Я уж не знаю, насколько… “Война и мир” – это огромный фильм… А я так думаю: а мог бы кто, кроме него? Нет. Думаю, что нет…»

Людмила Савельева рассказывает: «Однажды мне надо было сыграть очень тяжёлую сцену: Наташе не дали бежать с Курагиным, она лежит, закрыв голову руками, не хочет жить, рядом – тетка Ахросимова. Сергей Фёдорович сделал очень много дублей, обращая внимание лишь на актрису, которая играла Ахросимову. Ей говорит: “Умница”, а мне – ни слова. Я же не знаю, как играть истерику, как нужно плакать. И в конце концов, обиженная, расстроенная, я выдала истерику самую настоящую. И тогда стали снимать меня. Только потом я поняла, что Сергей Фёдорович этого как раз и добивался». А вот что вспоминает Ирина Константиновна Скобцева: «Хорошо зная природу актёрского творчества, Сергей Фёдорович подводил Людмилу Савельеву к состоянию, когда творит естество. Мне в этом плане везло меньше. Я на него даже обижалась. Когда мы были партнёрами “Элен – Пьер”, всё было в порядке, а когда я снималась одна или снимали мои крупные планы, он просто уходил и говорил: “Ну, ладно, вы тут и без меня справитесь…” На съёмках всякое бывало. Помню, однажды он кинулся за пьяным маляром с матюгальником и чуть ли не побил его за то, что тот орал, мешал актёрам. В этом смысле Сергей Фёдорович был очень заботливым режиссёром. Оберегал группу. Когда начались съёмки, он даже воззвание к группе и актёрам написал с призывом бережно относиться друг к другу».

«Я любил его и всегда буду любить всей душой, – признавался Анатолий Петрицкий. – Я знаю людей, ненавидящих его. Слишком уж ему завидовали. Завидовали всему: его ранней блестящей карьере, тому, что он не беден, что женат на одной из красивейших женщин страны. Завидовали, что именно ему поручили эту колоссальную постановку. Но такое отношение его не сломало. Сергей Фёдорович Бондарчук был не из тех, кто ломается. О его личной жизни я знаю немного. С его первой дочерью Наташей я познакомился, когда она уже стала известной актрисой и режиссёром, мы даже поработали немного вместе. Но наверняка знаю: он очень любил Ирину Константиновну Скобцеву, хотя на площадке каких-то особенных отношений между ними я не замечал, он репетировал с ней или играл в паре точно так же, как и с другими актёрами, – чутко и требовательно.

Сергей Фёдорович был необычный человек, очень сильный по характеру. В период наших добрых отношений мы с женой часто бывали в их доме. Видел я его родителей, правда, маму – только раз. Высокая крупная женщина, Сергей Фёдорович на неё похож. А отец – такой маленький, подвижный, приветливый. Как приедет в Москву, обязательно придёт к нам на съёмки и при всех ему делает замечания:

– Не так ты с людьми разговариваешь, не так ими командуешь!

Простой и симпатичный человек, в прошлом председатель колхоза. Такой общительный, будто и не отец Сергея Фёдоровича, ведь наш-то Бондарчук – бука. Хотя он мог поговорить так, что вызывал к себе доверие и у генерала, и у рабочего. Наверное, люди чувствовали его природную душевность и не могли на неё не откликнуться.

Снимали мы натуру в Москве, у меня умер отец. Сергей Фёдорович не только нашёл возможность отпустить меня, но остановил съёмки и поехал следом за мной в Киев, хотя с отцом знаком не был. И даже ходил по высоким инстанциям, хлопотал о пенсии для мамы. Люди мы с ним были очень разные. Однако ж пять лет вместе снимали картину. А может быть, именно разные вкусы, различные точки зрения и дали результат?..»

Смерть отца и рождение сына

Федю назвали в честь деда.

Ирина Скобцева

«Через пять лет после Алёнушки, 9 мая 1967 года, у меня родился сын Федя, – вспоминала Ирина Константиновна Скобцева. – И тоже – в тот момент, когда Сергей был вдали от дома… Сын был у нас и Тарасик, и князь Андрей: няньки, когда его приносили, говорили: «Вот князь Андрей». Но буквально через три месяца после его рождения Сергей и я потеряли его отца, Фёдора Петровича, и Федю назвали в честь деда…»

В Ейске проживает моя двоюродная сестра Татьяна Яровая. Она и рассказала мне, как проходили похороны нашего дедушки, на которые приехал мой отец: «Вся Широчанка хоронила дедушку. Вся эта процессия похоронная шла пешком из Широчанки в город. На руках несли. Всю дорогу! И все встречные машины им сигналили. Все-все. Все знали, кого хоронят. Дядя Серёжа тоже шёл пешком. Шли родственники, а потом уже – друзья и знакомые. Пришли на кладбище, не могли понять, почему дядя Серёжа долго смотрит в могилу, пустую ещё. Готовились уже опускать. А там оказался ёжик живой. И он сказал: «Пока ёжика не достанете, хоронить не будем». Ёжика общими усилиями достали… Сергей Фёдорович приехал хоронить отца со своим другом Анатолием Чемодуровым. Ирина Константиновна осталась дома с сыном».

Похоронили нашего дедушку Фёдора Петровича на кладбище в Ейске. Его и до сих пор помнят в Широчанке. Через месяц после похорон дедушки Феди я была у него на могиле в Ейске. Пришли мы туда с Танюшей – моей любимой двоюродной сестрой.

После того как первая часть фильма «Война и мир» была показана на Московском кинофестивале, Сергей Бондарчук был признан классиком и мастером постановки военных баталий. Тот факт, что в картине участвовали 120 тыс. статистов, позволил внести фильм в Книгу рекордов Гиннесса. Премьера фильма «Война и мир» прошла и за границей. А в 1969 году получила «Оскар» в номинации «Лучший фильм на иностранном языке». Над своей главной картиной «Война и мир» Бондарчук работал семь лет.

«Я до сих пор поражаюсь тому, как у Сергея Фёдоровича хватило моральных и физических сил поднять такую глыбу как “Война и мир”, – признавалась Ирина Константиновна. – Четыре года он держал в голове каждую деталь фильма. У нас дома стоят 90 томов старого издания Толстого, и каждая страница исчёркана заметками Сергея. За 37 лет супружества я лишь однажды видела на глазах мужа слёзы, это было как раз на площадке “Войны и мира”. Сняли большую панорамную сцену – “Отступление”. Материал отправили в лабораторию на проявку. И вот приходит ответ – “плёнка бракованная”. От отчаяния у Сергея Фёдоровича навернулись слёзы. К сожалению, снимали на отечественную экспериментальную плёнку».

Я навсегда полюбила Толстого, его романы, потому что ещё в юности увидела «Войну и мир» в постановке моего отца. Я потом читала и перечитывала строки Льва Николаевича, и на одной из страниц, среди множества фамилий, нашла фамилию Бондарчук. Так и написано – солдат Бондарчук. С тех пор я в шутку люблю говорить про себя: «Солдат Бондарчук при исполнении». Теперь, когда я сама стала актрисой и режиссёром, мне кажется, я понимаю, что сделал мой отец для всех нас. Он связал разорванную связь времён! Казалось бы, как далеки от нас князья и княгини со своим бытом, романами, дуэлями, воинскими победами и поражениями, размышлениями о жизни, смерти и бессмертии… О непротивлении злу насилием… Где мы со своим Интернетом, сверхзвуковыми скоростями, а где Каратаев со своей собачкой? Однако же идёт фильм, и наши люди верят этой некогда утраченной правде. И оживают вновь утраченные дворянские интерьеры, и шелестят грациозные дамы своими веерами. И торжествуют в своём величии и красоте древние храмы. И вновь звонят колокола, и истово молятся люди у святых икон. И летит в атаку бессмертный Багратион, и плачет Кутузов. Всё возвращается в генетической памяти народа: служение отечеству, верность и любовь! И вместе с Наташей Ростовой приходят на её первый бал юные девушки. Помню, когда отец уже ушёл из жизни, в его честь и память собрались люди в огромном зале Киноцентра. Раскрылся занавес, и на огромном экране показали бал Наташи Ростовой с бессмертной музыкой Вячеслава Овчинникова. Весь зал тогда встал и стоя аплодировал. По этому фильму и роману Льва Николаевича будут судить о Золотом веке России. А мы – дети, внуки и правнуки – будем встречаться с Сергеем Фёдоровичем Бондарчуком, с его образом Пьера Безухова, с мыслями Толстого, прочитанными его голосом…

Спасибо, папа, ты сделал это для всех нас!

Как коллеги мы с отцом стали общаться, когда я заканчивала актёрский факультет ВГИКа. Он увидел меня в роли мадам де Реналь. Со второго курса мы приступили к работе над «Красным и чёрным», даже и не мечтая воплотить эти образы на экране, но через пять лет наш учитель поставит спектакль «Красное и чёрное» на сцене Театра киноактёра, а потом и четырёхсерийный фильм, где эти же студенческие роли достанутся нам: Наталья Белохвостикова сыграет роль Матильды де ля Моль, Николай Ерёменко – Жюльена Сореля, а мне будет доверена моя любимая госпожа де Реналь.

Боже мой, как волновались мы в эти дни. Единственный раз на сцене ВГИКа мы должны были сыграть пять актов пьесы «Власть тьмы» Льва Толстого, поставленной Сергеем Никоненко, где я играла Матрёну, и «Красное и чёрное» в постановке Герасимова. Последние пять дней мы буквально не выходили из стен института, репетиции шли за репетициями, и это, конечно, сказалось на спектакле.

Первый акт прошёл без помех. Во втором я в образе мадам де Реналь находилась на втором этаже нашей декорации в спальне. Коля Ерёменко – Жюльен Сорель – должен был подняться по ступенькам лестницы, которая располагалась сзади меня. И вот всё идёт хорошо, я слышу скрип лестницы, сейчас Коля проникнет в спальню и начнётся его монолог о любви, я буду упорствовать, обращаться к Богу, но потом сдамся, а затем присутствие Жюльена Сореля заметят и в него будут стрелять.

Я стояла в одной белой рубашке и ждала страстных слов Сореля, но вместо них услышала какие-то всхлипы. Я обернулась и увидела, как у Коли Ерёменко хлынула носом кровь – и прямо мне на белую рубашку. Первые ряды это заметили и ахнули, но зал ждал. В мыслях промелькнуло: «…Экзамен! Один раз в жизни…» Я развернула Колю от зала и стала его гладить по лицу, пытаясь унять кровь, а второй рукой я перекрыла кровавый участок рубашки и стала что-то говорить… Я сочиняла текст за Стендаля, говорила, что люблю его (Сореля), но не могу принять, говорила часть текста Жюльена и сама же ему отвечала. Напряжение росло, в зале тишина и полное внимание. Но вот Коля заговорил, сначала тихо и слабо, потом всё сильнее. Так мы не играли никогда в жизни. Многие из зрителей рассказывали, что в зале не было сухих лиц, все плакали, сострадая нашим героям. Занавес закрылся – антракт. В антракте пришёл Герасимов, обнял меня и Колю, вызвали «скорую». Но после антракта мы доиграли спектакль.

Я знала, что среди зрителей был мой отец. Сергей Фёдорович впервые видел меня на сцене. После спектакля он обнял меня и заплакал, долго не отпуская от своей груди. Так и стояли мы вместе, отец и дочь… Вспомнились строчки моей любимой Марины Цветаевой:

Жестока слеза мужская:

Обухом по темени!

Плачь, с другими наверстаешь

Стыд, со мной потерянный.

Одинакового Моря – рыбы!

Взмах: …Мертвой раковиной

Губы на губах.

В слезах.

Лебеда – на вкус.

– А завтра,

Когда проснусь?

Тогда же во ВГИКе у нас с папой состоялся первый серьёзный разговор об искусстве, о моей сыгранной роли. Мне показалось, что он почувствовал во мне актрису. И всё же меня не покидало ощущение, что ему тяжело смотреть на меня, повзрослевшую без него. И ещё я почувствовала любовь и сердечность и постепенно начала освобождаться от своей боли. Наши отношения всё росли, и порой мы вели самые откровенные беседы, в которых всегда ощущалось его трепетное отношение ко мне. Много позже, выступая однажды в Киеве перед зрителями, я рассказывала о нём, и, наверное, столько во мне было нежности, что потом вышла женщина моих лет и произнесла, вытирая слезы: «Вы так говорили о своём отце, что я только сейчас, послушав вас, окончательно простила своего».

Я счастлива, что у меня были моменты истинного контакта с отцом, которым ничто не мешало. Даже между родными людьми иногда возникает напряжение, не сразу подбирается тон разговора… а мы – как будто вечно существовали вместе и не было этого разрыва… Я стала приходить к отцу домой, увидела наконец моих пока маленьких сестру и братика – Алёну и Федю. Каждый раз отец рассказывал мне что-то очень важное и интересное о своей работе. В это время он снимал свой новый фильм «Ватерлоо» с незабываемым американским актёром Родом Стайгером в роли Наполеона. Отец рассказывал, что Род Стайгер в работе был похож на профессионального боксёра. Он мог выдержать двадцать раундов «боя», каждый раз предлагая режиссёру новые варианты игры.

«Ватерлоо»

Снимая последние кадры Бородинской битвы («Война и мир»), я с сожалением думал о том, что приходится расставаться с эпохой, которую так долго и тщательно изучал. Предложение итальянских коллег поставить «Ватерлоо» дало возможность вернуться к этим событиям, к персонажам, характеры которых приходилось постигать в течение многих лет.

Сергей Бондарчук

После того как фильм Сергея Бондарчука «Война и мир» с успехом был показан на экранах кинотеатров по всему миру, итальянский продюсер Дино Де Лаурентис предложил ему поставить фильм «Ватерлоо». Отцу были интересны в этом фильме не только батальные сюжеты грандиознейшего сражения, но и глубоко проработанные психологические портреты предводителей воюющих армий, Наполеона и герцога Веллингтона. В отличие от «Войны и мира» события здесь представлены не глазами очевидцев и участников, а как бы отвлечённо, исторические битвы наполеоновских армий запечатлены «со стороны». Актёру Роду Стайгеру часто доставались роли диктаторов и крупных злодеев, роли эти были его фирменным знаком. Ирина Константиновна Скобцева вспоминала о съёмках фильма: «Род ходил в больницу, чтобы узнать, отчего бок может болеть так, как болел у легендарного полководца во время приступа, случившегося накануне битвы при Ватерлоо. Это показатель того, как трепетно Стайгер относился к работе. Он был необыкновенно эмоциональным человеком. Помню, как потрясающе он играл сцену прощания Бонапарта с гвардией: опустился на колени, чтобы поцеловать знамя, и из его глаз выкатились две огромные слезы. Ещё один пример. Шла сцена отречения… Стайгер идёт к трону, игра на пике эмоций, и вдруг оператор сообщает о том, что кончилась плёнка. У Рода произошёл срыв. У него брызнули слёзы из глаз, он убежал с площадки и больше уже не мог сниматься в тот день. Род Стайгер и Сергей Бондарчук понимали друг друга с полувзгляда, хотя говорили на разных языках. Благодаря усилиям продюсера и режиссёра в картину удалось привлечь целое созвездие актёров из разных стран – СССР, Канады, Великобритании, США, Италии, Франции.

Фильм посвящён событиям, предшествующим знаменитой битве при Ватерлоо, а также самой битве, закончившейся поражением армии Наполеона. Весна 1814 года. Армии союзников по антинаполеоновской коалиции подошли к Парижу. Император Наполеон готов продолжать сопротивление, но его соратники отказываются, предлагая Бонапарту почётные условия сдачи – ссылка на остров Эльба с его приближёнными и тысячей гвардейцев. Наполеон соглашается, но спустя год бежит с Эльбы. Вместе со своими сторонниками Наполеон отправляется на Париж. Войска под командой маршала Нея, который обещал королю Людовику XVIII привезти Наполеона в клетке, переходят на сторону императора. Наполеон с триумфом входит в столицу и возвращает себе императорский трон.

Сергей Фёдорович сам объясняет, почему он взялся за эту постановку: «Именно под Бородином начался разгром армии Наполеона, была разбита вера в непобедимость этого полководца. Но в “Войне и мире” мы показали только начало этого разгрома, без логического его завершения. “Ватерлоо” даёт возможность завершить тему Бородинского сражения, тему разгрома “непобедимой” армии Наполеона, попавшей в ловушку в 1812 году в России. “Ватерлоо” – антивоенная картина, и это, пожалуй, одна из главных причин, заставивших меня отложить прежние замыслы и снова “взяться за оружие”».

В создании сценария фильма, кроме англичанина Гарри Крэга, принимал участие знаменитый драматург Жан Ануй. Замечательный литератор и настоящий французский патриот, Жан Ануй лучше других видел и понимал, что многие проблемы мировой истории, в том числе ХХ века, были результатом политики и амбиций двух стран (Германии и Англии). И Первая мировая война, и Вторая – тому самое лучшее подтверждение. Чего только стоит фраза, вложенная в уста командующего прусской армией Блюхера: «Поднимите выше наше чёрное знамя. Пощады не давать, пленных не брать. Я сам заколю того, кто будет брать пленных!»

«Когда Дино Де Лаурентис предложил мне поставить “Ватерлоо”, – я ещё весь был в “материале” “Войны и мира”, я ещё дышал этим воздухом, – вспоминал Сергей Фёдорович. – Возможность проследить до логического конца судьбу Наполеона показалась мне интересной».

Ирина Константиновна Скобцева рассказывала: «Я как могла старалась удержать Сергея Фёдоровича от этой затеи. Ему требовался длительный отдых. На пятом году постановки “Войны и мира” он не рассчитал свои силы, надорвал сердце, в безнадёжном состоянии “скорая” увезла его в больницу. Он умер – и воскрес с помощью медицины. Ему необходимы были покой, тишина, нельзя было волноваться. Но об этом он и слушать не хотел. После одного из скандалов я отступила. Когда дело касается работы, Сергей Фёдорович становится неуправляем».

Мой отец интересовался личностью Наполеона. Выходец из обедневших дворян, бывший артиллерийский офицер, получивший чин генерала от революционного правительства, корсиканец Наполеон Бонапарт предпринимает решительные шаги и провозглашает себя императором. Незаурядные личные качества, полководческий талант, гипнотически действующее обаяние, умение быть великим и казаться простым, демократичным снискали ему славу в войсках и в простом народе. Возглавив революционные войска, Наполеон в столкновении с армиями Европы одерживал победу за победой. Идеи Великой французской революции, разделяемые народом, получили быстрое распространение в Европе. Но провозглашённое равенство утверждалось Наполеоном огнём и мечом. Потеряв чувство реальности, ослеплённый былыми успехами и своим непомерным желанием подчинить себе весь мир, Наполеон отправился в поход на Россию.

Изрядно потрёпанный под Бородином, но ещё не сломленный, не дождавшись ключей от Москвы, не встреченный её жителями хлебом-солью, Наполеон вынужден был войти в горящую и покинутую москвичами древнюю столицу. Однако вскоре, видя полнейший крах своего замысла, развал армии, он принял решение отступить.

Бесславное для Наполеона сражение при Ватерлоо волновало умы Гейне и Гетё, Ламартина и Беранже, Байрона и Шатобриана, Вальтера Скотта и Адама Мицкевича. И вот теперь отцу предстояло показать конец великого полководца, чьи амбиции принесли зло и разрушения многим европейским странам.

Он рассматривал постановку «Ватерлоо» как возможность дальнейшей реализации толстовских мыслей, которые были определяющими в работе над «Войной и миром». Мыслей о мире и войне, жизни и смерти, правде и красоте, добре и зле. О сущности несправедливой войны, бедствиях, которые она несёт людям. Задумав антивоенную постановку, он предполагал собрать под своё режиссёрское знамя громадный интернациональный коллектив, который совместной работой сумел бы доказать возможность сотрудничества народов не только в искусстве, но и в своём стремлении к миру.

В производстве фильма принимали участие итальянская фирма «Дино Де Лаурентис чинематографика» и киностудия «Мосфильм». Главным оператором фильма и художником были приглашены итальянцы Армандо Наннуцци и Марио Гарбулья. Как уже было сказано выше, американцу Роду Стайгеру, удостоенному высшей награды американской Академии кино – золотой статуэтки «Оскар», – поручалась роль Наполеона; герцога Веллингтона, холодного, загадочного и саркастичного, должен был играть канадский актёр Кристофер Пламмер. На роль немецкого фельдмаршала Блюхера был взят советский актёр Сергей Закариадзе. Образ наполеоновского маршала Нея поручалось создать ирландцу Дану О’Херлихи; на роль французского короля Людовика XVIII пригласили знаменитого американского актёра и режиссёра Орсона Уэллса. Кроме них в постановке картины принимала участие большая группа кинематографистов Италии, Англии, Франции, США, Югославии и СССР.

«Орсон Уэллс, величайший режиссёр и актёр, в течение двух дней снимался в роли Людовика XVIII в “Ватерлоо”. Особенно тщательно, – вспоминал Сергей Фёдорович, – я готовился ко второму дню – съёмке эпизода отречения: были расставлены королевская гвардия, приближённые, родственники. Приехал Уэллс, загримировался (он сам это делает), посмотрел со стороны на образовавшуюся мизансцену и очень деликатно сказал:

– А что, если родственники будут стоять внизу, у кареты?

Мы ещё раз прорепетировали эту сцену.

Уэллс снова спрашивает:

– Кто это стоит слева и справа?

Говорю, что таков ритуал – приближённые короля провожают.

– А нельзя их убрать?

Можно, думаю, но куда же тогда вся красота моя денется? И всё-таки убрали.

И я увидел: идёт одинокий, никому не нужный человек. Совсем один идёт в пустоту. Только стук палочки раздаётся. Уходит, пока его не поглощает пространство. Вот вам урок режиссуры в чистом виде. Орсон Уэллс сделал единственно точный уход».

С первых же кадров фильма динамичная камера Армандо Наннуцци включает зрителя в тревожную атмосферу ещё неясного, но чрезвычайно важного события. Камера делает акцент на фигуре невысокого, плотного, крепко сбитого человека с заложенными за спину руками, стоящего посреди кабинета. Он поворачивается. Спокойный, невозмутимый, слегка удивлённый столь неожиданным и странным визитом. Это – император Наполеон. Он готов выслушать своих маршалов. А случилось нечто чрезвычайное. Первым заговорил Ней:

– Ваше величество, всё кончено. Австрийцы в Версале, казаки поят своих лошадей в Сене.

Затем Сульт:

– Против нас четыре нации, четыре армии, четыре фронта.

На лице императора не дрогнул ни один мускул. Он спокоен. Наполеон не дрогнул даже тогда, когда Ней, с которым они прошли почти через все страны Европы, вдруг потребовал отречения от престола. Только тень брезгливости и презрения пробежала по лицу императора. И Наполеон подписывает отречение. Человек, повелевавший судьбами миллионов людей, не знавший жалости и сострадания, дрогнул. Он сдался, потому что понял: он больше ничего не может. Предательски задрожала рука, ставящая подпись. Слёзы отчаяния, бессилия и усталости застили глаза. Но даже в своём поражении он оставался великим.

В этом эпизоде актёр Род Стайгер, исполняющий в картине роль Наполеона, делает акцент прежде всего на человеческих качествах своего героя.

«Я не люблю Наполеона, – говорил актёр, – но восхищаюсь им».

Своё личное отношение к столь противоречивой фигуре, какой был Наполеон, актёр оставил за кадром. Но он заставил зрителей восхищаться самообладанием императора, его волей, достоинством, с которым он подписывает собственный приговор.

…Накануне своего отъезда из Парижа Бонапарт прощается с испытанной в боях гвардией. Оставив в дворцовых палатах своё величие, он выходит к солдатам таким же простым и доступным, каким они его знали когда-то. Он одет в обыкновенную солдатскую шинель и знаменитую треуголку. Он не император, даже не генерал. Наполеон пытается сказать прощальную речь, но из его груди, преодолевая спазм, перехвативший горло, вырываются обрывки несвязных фраз: «Дети мои, помните меня!» Со слезами на глазах он целует знамя – символ боевого содружества и верности былым идеалам. Судорога пробежала по рядам седоусых ветеранов. Человеческие сердца дрогнули. Низложенный император, «отец нации», которого вынудили, заставили отказаться от государственных дел, уйти в отставку, вызывает сочувствие и понимание.

Моя любимая сцена в фильме «Ватерлоо», которую я могу пересматривать бесконечно, – это встреча Наполеона и его небольшого отряда с королевскими войсками, которыми командовал перешедший на службу к Бурбонам маршал Ней. Это он обещал Людовику XVIII привезти в Париж в железной клетке «оборотня» Наполеона, и он настроен выполнить обещание.

…По пыльной дороге движется небольшой отряд. Снятый сверху, он представляется горсткой сколь решительно настроенных, столь же и отчаявшихся людей, идущих под пули на верную гибель. Впереди, на небольшом расстоянии, шагает Наполеон. Горстка ветеранов, прокалённых солнцем, просушенных ветрами, закалённых стужами и дождями всех стран, оказывается один на один с дисциплинированными войсками короля. Силы явно неравны. После императора Ней – один из самых популярных в армии людей. Его полк хорошо обучен и имеет численное превосходство. Наполеон не может не понимать этого.

Приказав своим гвардейцам повернуть ружья стволами вниз, к земле, он делает несколько шагов вперёд, словно пытаясь прикрыть стоящих за ним людей. Уже отдана команда «Целься!», а он делает ещё два-три шага вперёд. Цепенеют ряды королевских войск. Побледнело лицо маршала Нея.

И мы видим в кадре руки Наполеона, которые он держит за спиной. В том, как он сжимает и разжимает пальцы, – волнение и решимость идти до конца. Спокойным и сильным голосом Наполеон обращается к войскам: «Солдаты пятого полка! Узнаёте ли вы меня?» Он расстёгивает пуговицы сковывавшей его шинели: «Если среди вас найдётся хоть один солдат, который захочет убить своего императора, – вот я!» И следует невероятный по силе крупный план Наполеона – Рода Стайгера. Блестят слёзы в глазах…

Раздалась команда «Пли!», но не звучит ни один выстрел. Только теряет сознание и падает один солдат. Ряды королевских войск дрогнули, смешались. С криками «Да здравствует император!» ликующие солдаты окружают своего кумира, падают на колени, целуют ему руки. Бледный и потрясённый Ней бросает свою шпагу к ногам императора. Бонапарт сделал вид, что не заметил жеста. Выждав паузу, такую же, как и в сцене отречения, где его унизили и опозорили, он, сам теперь хозяин положения, спокойно возвращает шпагу Нею со словами: «Я прощаю тебя. Следуй за мной».

«Никто сейчас не знает в точности, каким был Наполеон на самом деле, – говорил Сергей Фёдорович в одном из интервью, взятом у него под Ужгородом во время съёмок картины. – Известно, например, что он пользовался очками. Это не могло не наложить отпечатка на его облик, на его манеру держаться. Но портреты не сохранили нам и следов этого. Он страдал от болезней, временами его мучили страшные боли – вряд ли он принимал тогда “портретные” позы. Мне хотелось, чтобы в фильме был не Наполеон-памятник, Наполеон-символ, Наполеон-портрет, а прежде всего Наполеон-человек. И я решил, что лучший путь для этого – довериться художнической интуиции актёра. Стайгер не обманул ожиданий».

…Наполеон снова у власти. Ему предстоит решать массу дел. За окном – поздняя ночь. Но работа продолжается. Пять секретарей с перьями на изготовку на лету схватывают то, что предназначается каждому из них. Наполеон диктует письма. Разные по содержанию, они вызывают и разные состояния императора. «Я вернулся, чтобы восстановить мир…» – в его позе угадывается величие владыки и повелителя. «Мадам, с прискорбием сообщаю, что ваш сын погиб…» – в голосе, в выражении лица скорбь от невосполнимой утраты. «Принц, я не узурпировал корону. Народ возложил её на меня…» – брезгливость и презрение к адресату, и тут же, сразу, поразительная грусть в глазах. Наполеон диктует другое письмо: «Я умоляю вас, как жену, даже как дочь Австрии, моего врага, вернуть мое самое дорогое – моего сына…» И совершенно иным голосом, с интонацией категоричности: «Обувь, поставленная второму корпусу, никуда не годится…» Разные письма, разные интонации, разные чувства владеют в одну и ту же минуту этим человеком. Что здесь действительное – величие гения или игра на публику? Восхищался же Стендаль своим императором. А ведь он хорошо его знал, был одним из приближённых к Наполеону лиц…

Решение дать бой союзным войскам, принятое Наполеоном, вновь испытавшим триумф власти и уверовавшим в свою звезду, оказалось его последним волеизъявлением на императорском троне. Поражение под Ватерлоо – это не только поражение полководца, допустившего промахи в стратегии и тактике сражения. Неизбежность поражения состояла в том, что чем больше Наполеон стремился к власти, тем всё меньше её оставалось у него. Он многое сделал для развития буржуазной революции, но и сам же растоптал её принципы. Создав знаменитый Гражданский кодекс, он первым же попрал его. Он построил армию для защиты республики, но повел её на завоевание мирового господства. Он разрушал монархии в европейских странах, но, узурпировав власть, возложил на себя корону Карла Великого. Боровшийся с королями, он породнился с ними. Простой капрал, выходец из народа, он оказался предателем его интересов. Говоря о мире, он творил войну.

Род Стайгер показывает многообразие черт характера своего героя. Он умеет находить ключи к сердцам простых людей и быть властным с подчинёнными. Он никого в отдельности не одаривает своим вниманием и заботится о всей армии. Не сомневается в своём величии и храбр до безрассудства. Его единственная слабость в том, что он постоянно думает о своём сыне, до безумия любит его.

…Последняя ночь перед решающим сражением. Наполеон на белом коне, в окружении свиты выехал на берег Самбры. Он приказывает: «Переправляйтесь через реку, Ней! Завтра мы будем сушить сапоги в Брюсселе». – «Божьей волею», – отвечает Ней… Наполеон взрывается и твёрдо парирует: «Прежде всего – нашей волей!»

В этом – суть Наполеона и его безумие. Он верует только в самого себя. Он не верит ни в Бога, ни в дьявола. Он верит только в себя, в свою силу, в свою власть, в свою звезду. С первым же выстрелом, возвестившим о начале сражения, Наполеон преображается. В нём просыпаются страсть, вдохновение, энергия, предприимчивость, ум. Он снова – в родной стихии. Его азарту игрока, кажется, нет предела. Всё новые и новые полки он посылает в бой. Самое великое дело «Ста дней» становится одним из самых кровавых и бесчеловечных, завершив долгий список наполеоновских войн. Французы потеряли при Ватерлоо тридцать две тысячи человек убитыми и всю артиллерию. Его противники недосчитались двадцати трёх тысяч солдат и офицеров.

Камера Армандо Наннуцци, художника, одинаково чувствующего и выразительность яркой детали, и психологическую ёмкость портретных кадров, и динамичность композиции батальных планов, с кажущимся беспристрастием, с документальной точностью воссоздаёт на экране историческое событие. Она может быть ненавязчивой, «скрытой» в минуты вдохновенного творчества актёра и активной, вторгающейся в самую гущу боя.

Сопрягая в картине эпизоды, в которых Род Стайгер показывал Наполеона, со всеми его человеческими слабостями и достоинствами, с потрясающими кадрами жестокой и братоубийственной бойни, Сергей Фёдорович приводит зрителя к мысли о невозможности существования гения – в злодействе, подлинного величия – в бессердечии и жестокости, добра – в человеке, творящем зло.

Сергей Фёдорович пригласил на очень важный эпизод картины замечательного актёра Олега Видова – актёра русской школы. Дик, из отряда шотландцев, в исполнении Олега, в разгар мясорубки с мальчишеской озлобленностью, обезумев от горячки боя, от ужаса, открывшегося перед ним, бежит навстречу таким же обезумевшим от сражения французам со словами: «Мы никогда не видели друг друга, как мы можем убивать друг друга? Как мы можем, зачем?»

Этот крик, перекрывая все шумы боя, заглушая взрывы и выстрелы, разносится над огромным, необъятным полем сражения и безответно гаснет, ввергнутый в пучину человеческого безумия. Люди не могут услышать друг друга, они глухи к страданиям, не чувствуют боли, ибо ведёт их одна только страсть – убивать.

Потрясающи кадры эпизода «Атака серых». Великолепные уланы на прекрасных лошадях через мгновение станут пушечным мясом. Обезображенные лица людей, руки, кровь, крупы лошадей, пушки, взрывы, белые облачка выстрелов, грязь, нечленораздельные звуки, крики, просьбы о помощи, стоны – всё сливается в громадную, необычайно яркую по выразительности картину Молоха войны, перемалывающего своими жерновами судьбы, страсти, думы, надежды, жизни. Мёртвое поле изуродованных трупов после сражения и мелькающие над телами огоньки мародёров – для меня самые сильные кадры фильма. Я видела фильм в Москве, в кинотеатре «Художественный». Зрители, как и я, выходили потрясённые увиденным. Впервые отец снял картину на пленке «Kodak», передающей все цветовые нюансы. Каждый кадр фильма – это полноценная картина.

Много лет спустя мне довелось побывать в Бельгии, в городе Ватерлоо, и увидеть настоящее место знаменитого сражения войск Веллингтона с армией Наполеона. Я поднималась на холм, где возвышается мемориал – статуя льва, смотрящего в сторону Франции. Эту статую установил король Нидерландов в честь раненного в битве сына – принца Оранского. Холм Льва был создан искусственно, руками местных женщин, в течение двух лет носивших для него землю. Чтобы подняться к памятнику, нужно преодолеть двести двадцать шесть ступенек. В самом городе есть Панорама битвы, которая была создана на огромном холсте век спустя. Прощаясь с этим местом, я вошла в магазин с книгами и сувенирами. На самом видном месте лежала кассета с фильмом моего отца «Ватерлоо». Люди покупали её, потому что хотели своими глазами увидеть это знаменитое сражение. И совсем недавно, на фестивале «Волна» в Испании, мэр города Аликанте, узнав, кто мой отец, воскликнул: «Ватерлоо! Это мой любимый фильм!»

«Солярис»

Что же ты будешь играть после такой роли?

Сергей Бондарчук

В начале 1972 года на студии «Мосфильм» завершилось производство фильма «Солярис» Андрея Тарковского. Я снималась в главной женской роли, Хари, и очень переживала за судьбу фильма. Помню, как мы с Андреем Тарковским вошли в здание Госкино, как я ждала его за закрытыми дверями начальников и в каком состоянии он вышел из кабинета.

– Я всем приношу несчастье, – тихо сказал Андрей. – И тебе!

За этими словами была безысходная боль и ответственность за людей, которые верили и шли за ним. Тем временем Госкино начало свою атаку на «Солярис». Фильм получил 32 замечания, его не выпускали на экран, даже на премьерный показ. Я пыталась возразить, убедить Андрея, что главное счастье – это сама работа, но он не дал мне говорить.

– Почему, почему они так меня ненавидят?

Художник и работодатели. Вечен их конфликт. Кинорежиссёр, обречённый на кинопроизводство, полностью зависит от работодателей. Не участь долгого лежания фильма «на полке» так волновала Тарковского, а многолетнее ожидание нового дела.

И всё-таки премьера состоялась: вначале в малых залах «Мосфильма», а затем в Доме кино. На один из просмотров пришёл Сергей Фёдорович. Очень часто впечатление от фильма усиливается или уменьшается от того, с кем ты находишься рядом во время просмотра. В этот день со мной впервые смотрели фильм Донатас Банионис и мой отец. После первых же моих сцен отец крепко сжал мою руку и тихо произнёс:

– Хорошо.

Тарковский, словно проверяя самого себя, вглядывался в мокрые от слёз лица Донатаса и Сергея Фёдоровича. Это был какой-то странный и счастливый для меня день. После просмотра отец обнял Тарковского и поблагодарил за те чувства, которые вошли в него вместе с «Солярисом». Они шли по длинным мосфильмовским коридорам. Может быть, это наивно и не нужно, но мне всегда хотелось соединить тех, чьё творчество я любила. Мне было больно от сознания, что всегда находятся люди, несущие ложь, сплетни, плетущие интриги, настраивающие художников друг против друга. Это они «сочувствовали гению Тарковского» и внушали, что всё у него «украл Герасимов» и использовал в своих фильмах. Как будто можно украсть душу… Тарковский был раним и внушаем, многолетние невзгоды усиливали его болезненную подозрительность, на которой ловко играли прилипшие к его судьбе люди. Но в тот далёкий день Андрей был открыт и счастлив единочувствием, пониманием, таким редким для него приятием его труда. Мы остановились на лестничной площадке. Отец с тревогой спросил меня:

– Что же ты будешь играть после такой роли? Я не знаю таких ролей.

– А я знаю! – выдохнула я.

Тарковский улыбнулся, и, приняв это как одобрение, я произнесла:

– Вам нужно снимать вместе фильм по роману Достоевского «Униженные и оскорблённые».

Ещё не придя в себя от гипноза – просмотра «Соляриса», отец закивал головой.

– Да, это было бы прекрасно, прекрасно.

Тарковский улыбнулся и сказал:

– Можно и не по роману, можно снять фильм о самом Достоевском.

Канны. К маю 1972 года фильм «Солярис» был отобран для участия в конкурсном показе Каннского кинофестиваля и получил Гран-при жюри, а также приз Фипресси и приз на XXVIII международном кинофестивале в Карловых Варах. Какой-то чиновник за меня получил премию за лучшее исполнение женской роли на IX международном кинофестивале в Панаме. Нас приглашали на международные фестивали многих стран мира.

Италия

Как хорошо итальянские художники знают жизнь своей страны и как правдиво, свежо умеют рассказать о ней.

Сергей Бондарчук

В сентябре 1972 года я была включена в большую делегацию советских кинематографистов для поездки в Италию. Сохранились дневниковые записи тех дней.

В самолёте меня усадили с отцом. Впервые летим вместе. Говорили о невозможности снимать в наше время честную картину о современности.

– Даже для тебя это невозможно? – спросила я.

– Для меня особенно…

– Но почему? Тебя все уважают, ценят.

Сергей Фёдорович иронично улыбнулся:

– И ненавидят, пока тихо…

23 сентября, суббота

Первый официальный день фестиваля. Когда ещё будешь в такой компании: Ростоцкий, Смоктуновский, Тарковский, Бондарчук, Герасимов, Шукшин с женой, Храбровицкий, Голубкина, Вия Артмане, Озеров, Сизов, Гайдай, Ильенко, Володина, Банионис и ещё многие-многие артисты и режиссёры!

25 сентября, понедельник

Утром встала пораньше, чтобы купить подарок отцу. Сегодня у него день рождения. Купила красивую табакерку с музыкой из фильма «Доктор Живаго».

Днём вся делегация отправилась на остров Капри. На острове были возложены цветы к единственному в Европе памятнику Ленину, кстати, совершенно на него не похожему. Втихаря мне рассказали такую байку. Когда Ильич посетил Горького, тот всё подстроил, как будто его берут жандармы под арест. Конечно, это была шутка, но Ильичу она очень не понравилась, он был злопамятен и в свою очередь сослал Горького на Капри. Отель, где Горький встречался с Лениным, сохранился.

Возвращались в плохую погоду, дул сильный ветер, и я простыла. Вечером – ужин в честь отца. Я первая ему вручила подарок. За столом сидели Люся Савельева, Герасимов, Сизов, Ирина Константиновна, Гайдай и я. Сергей Аполлинариевич предложил тост за династию Бондарчуков, Гайдай весело поддержал. Много говорили, под конец я предложила тост «за одного из самых близких нам людей», нашего дорогого учителя Сергея Аполлинариевича Герасимова. Учитель был растроган. Тепло попрощалась с отцом, он обещал меня найти после конференции. Только зашла в свой номер – стук в дверь, и передо мной – моя мамочка, она только что приехала на фестиваль, в её команде Шукшин, Хуциев и многие другие. Проводила её до их гостиницы.

26 сентября

Утром сообразила. Уникальный момент: здесь в Италии мы все – мама, отец, Герасимов, Тарковский. Я по-прежнему немного простужена. Отец повёл меня лечиться и напоил какой-то крепкой наливкой с полынью. Вечером ко мне в номер явилась вся мамина группа – Хуциев, Шукшин, Гурченко, Лида Шукшина и ещё актёры, набралось человек десять. Заказала в номер вина, фруктов. Василий Макарович хандрил, сразу начал тосковать по Родине. Видно было, невмоготу ему эта заграничная жизнь. Мамочка осталась у меня ночевать.

Подарила моему Сергею Аполлинариевичу кусочек лавы с Везувия. Он был очень рад. Как тепло, когда рядом Учитель. Везде иллюминация, празднуется день Святого Михаила. Фонарики, цветы, ангелы с трубами, карусели, весёлые базары игрушек – мир Феллини и Антониони…

29 сентября

Дала интервью итальянскому телевидению, говорила об отце, Герасимове и Тарковском. «Их объединяет интерес к жизни человеческого духа», – может быть, наивно пыталась я объединить трёх таких разных художников.

В 1973 году вместе с Николаем Бурляевым я поступила во ВГИК на режиссёрский факультет. Незадолго до этого я привезла из поездки в Австралию свой узкоплёночный фильм, который мне удалось смонтировать и даже озвучить. Меня приняли в мастерскую Сергея Герасимова и Тамары Макаровой на второй курс. Уже через два года, в 1974 году, мы с Николаем Бурляевым закончили ВГИК, режиссёрский факультет, и начали снимать дипломную работу по Салтыкову-Щедрину «Пошехонская старина». Ректор ВГИКа Ждан не подписывал нам сценарий для дипломов, боясь ответственности, ведь была ещё актуальна фраза: «Нам нужны такие Щедрины и Гоголи, чтоб нас не трогали». Сатира опасна любому режиму, она всегда актуальна и вызывает неконтролируемые ассоциации. То есть над чем раньше смеялись, то и нынче смешно, несмотря на Великую Октябрьскую революцию. Помогли нам запустить в производство наши дипломы Сергей Герасимов, директор «Мосфильма» Николай Сизов и художественный руководитель объединения, где мы снимали наши фильмы, – Лев Арнштам. В нашей дипломной работе согласились сниматься замечательные актёры: Лев Дуров, Светлана Крючкова, Инна Макарова, Эраст Гарин. Текст от автора мы попросили прочесть моего отца. Он согласился и пришёл к нам в тонстудию. Надо было видеть, как трудился Сергей Фёдорович, надеясь поймать нужную интонацию для финала нашей картины. Он сделал около двадцати дублей, всё время посматривая в нашу с Колей сторону, – достиг ли он цели? Рубашка на нём взмокла от напряжения. Наконец он озвучил слова Щедрина, с особым чувством читая последние слова великого писателя: «Я люблю Россию до боли сердечной и желал бы видеть моё отечество счастливым».

«Они сражались за Родину»

Война докатилась и до этого, затерянного в беспредельной донской степи, хуторка…

Михаил Шолохов

Завершив «Ватерлоо», отец решил, что наконец-то пробил час постановки чеховской «Степи». Торопиться было некуда. Сценарий был готов. Группа тоже была в сборе, оставалось только войти в план студии и начать подготовительные работы. Выдавшийся перерыв он использовал для активного отдыха. Снова увлёкся резьбой по дереву, иногда писал маслом, ездил на рыбалку. Врачи не рекомендовали волноваться, он и не волновался. В доме установилась благостная атмосфера всепонимания, громче звучал детский смех, чаще навещали гости. Ирина Константиновна вспоминала: «Я не помнила его таким никогда, каким он был после “Ватерлоо”. Порой я начинала бояться за него. Сергею Фёдоровичу никогда не изменяло чувство юмора, но в те месяцы его словно подменили. Он стал острить, раздаривать комплименты. Он вдруг увидел, что в доме есть дети, и в нём проснулись отцовские чувства. Он редко сам звонит по телефону, но в те дни его трудно было оттащить от аппарата. Я начинала беспокоиться, пыталась говорить с ним, а он либо отшучивался, либо мурлыкал песенки. Так продолжалось до того момента, пока его не вызвали в Министерство обороны…»

Отец вспоминал: «Как известно, была написана книжка “Битва за Кавказ”. Она у меня есть с надписью автора. И был написан сценарий по этой книжке. Этот сценарий был у нас в Первом творческом объединении».

«После “Войны и мира” я работал главным редактором “Мосфильма”, – вспоминал Василий Соловьёв. – В нашем сценарном портфеле появился сценарий Анатолия Софронова. Главными героями в этом сценарии были Брежнев, Суслов и Гречко. Я прочитал и понял, что снимать это нельзя. Но директор студии Сурин вызвал меня и сказал:

– Василий Иванович, я знаю, что вы дружите с Бондарчуком, поговорите с ним, объясните по-хорошему, как это важно, как это нужно студии, пусть он сделает это.

Я Сергею отдал сценарий. Он спросил:

– Ты-то хоть читал?

– Читал.

– Ну и как?

– Написал Софронов, но это не музыкальная комедия.

Бондарчук прочитал, а читал он очень быстро, позвонил Сурину и сказал:

– Я это делать не буду.

Сурин ответил:

– Тогда звони Ермашу сам.

Сергей позвонил. Ермаш позвал его к себе.

– Ну и что, что плохая литература? – начал уговаривать Бондарчука председатель Госкино СССР. – Ну какой тебе нужен писатель? Любого в ЦК пригласят и попросят переделать так, как тебе нужно. Герои зато какие!

Сергей любил в таких случаях что-то бурчать в ответ. Так сделал он и сейчас, а потом сказал, как отрезал:

– Не буду! Это не герои, это – должности».

«Потом состоялась встреча в министерстве, – вспоминал Сергей Фёдорович. – Трое было на этой встрече, и Гречко сказал: “Надо сделать картину”. Я говорю – сценарий плохой. Гречко говорит: “А ты сам сделай!” – “Ну, – говорю, – я не сценарист”. – “Нет, мы знаем, – сделаешь. Мы тебе всё дадим”. И он подарил мне книжку. А я стал думать. И решил тогда к тридцатилетию Победы снимать “Они сражались за Родину”».

Я узнала о том, что мой отец начал снимать фильм «Они сражались за Родину», на съёмочной площадке в фильме Владимира Мотыля «Звезда пленительного счастья», который снимали на «Ленфильме». Сыграть Марию Волконскую была моя мечта. И я, вспоминая слова моего отца: «Что же ты теперь будешь играть?» – с огромной радостью думала: «Есть, есть у меня, папа, такая роль!» Моя Мария Раевская, будущая Волконская.

А в это время группа, возглавляемая моим отцом, выехала в станицу Клетскую, где степь прерывается Доном. Я была счастлива от того, что главным оператором фильма стал мой друг Вадим Иванович Юсов, которого я сердечно полюбила за время съёмок фильма «Солярис». Также мне стало известно, что на главную роль был утверждён Василий Макарович Шукшин, с которым я была знакома со студенческих лет, любила его роли и фильмы. Особенно «Два Фёдора», «Живёт такой парень», «Печки-лавочки», «Пришёл солдат с фронта», где я снималась в небольшой роли, «У озера», где был занят почти весь наш курс, и, конечно же, фильм «Калина красная». Весь наш курс зачитывался его рассказами, а Сергей Аполлинариевич любил говорить нам: «Сядет Вася на землю под ёлочку в перерыве съёмок и пишет в свою тетрадочку по две копейки карандашом. И ведь получается! Да ещё как!»

А вот как вспоминает о фильме Марлена Хуциева «Два Фёдора», где Шукшин играл Фёдора-старшего, в своей книге «Желание чуда» мой отец: «Его лицо выделялось среди привычных экранных героев. Оно поражало необыкновенной подлинностью. Словно это был вовсе не актёр, а человек, которого встретили на улице и пригласили сниматься. В Шукшине не было ничего актёрского – наработанных приёмов игры, совершенной дикции и пластики, которые обычно выдают профессионала. Меня, в ту пору достаточно опытного актёра, Шукшин заинтересовал.

Не меньшее впечатление произвела и первая картина Шукшина-режиссёра “Живёт такой парень”, хотя принадлежит она не к тому роду в киноискусстве, который мне более всего близок. По художническим пристрастиям мы с Василием Шукшиным не похожи. Но это несходство не мешало оценить умную и добрую картину, с которой Шукшин вошёл в режиссуру.

Одновременно он вошёл и в литературу. Уже в первых своих созданиях Шукшин привлёк к себе как писатель самобытный, ни на кого не похожий, никому не подражающий. Кто-то писал, что Шукшин, дескать, пришёл поступать во ВГИК тёмным парнем, а институт сделал из него человека. Это неправда. Он пришёл туда Василием Шукшиным и всю свою жизнь оставался самим собой. В какие бы условия ни ставила его судьба, Шукшин оставался Шукшиным. Ни ВГИК, ни какое-либо другое учебное заведение не могли сильно изменить его. Он мог бы вообще нигде не учиться и представлять собой то же, что представлял. Он сам без труда прошёл бы всю положенную программу, прочитал бы рекомендованные книги, но в его человеческой сути это мало что изменило бы. Его коренной чертой было первородство, которое необычайно редко встречается. Большинство людей приспосабливаются к различным обстоятельствам и теряют при этом что-то важное, может быть, лучшее в себе».

Таким же «корневым» человеком был и мой отец. Оба – деревенские парни, только один – с Украины, другой – с Алтая. Самоучкой вгрызались в мировые шедевры литературы, любили с детства читать, задавая себе и другим нелёгкие вопросы о человеческом призвании, о смысле жизни… Отец чувствовал это в Шукшине и надеялся найти в нём единомышленника.

Фильм «Они сражались за Родину» стал вторым после «Судьбы человека» обращением Сергея Фёдоровича к прозе Михаила Шолохова. Незаконченный одноимённый роман писатель позволил экранизировать с одним условием – съёмки должны проходить в местах действия книги, то есть недалеко от Волгограда, в станице Клетской. Учитывая масштаб воссоздаваемых военных событий, важным моментом было и то, чтобы вблизи места съёмок не оказалось населённых пунктов. На место, близ хутора Мелологовского, группа приехала в конце мая 1974 года. Поскольку до ближайших более-менее крупных сёл и городов было ехать и ехать, располагались в наспех сколоченных домах и на переоборудованном под гостиницу двухпалубном теплоходе «Дунай». Перед началом съёмок территорию прошли сапёры, обезвредив немалое количество оставшихся ещё с войны мин и снарядов. Но даже после этого группа продолжала натыкаться на опасные находки.

Встречаясь весной 1974 года с группой участников фильма «Они сражались за Родину», Михаил Александрович говорил: «Мы победили и потому имеем право говорить о месяцах отступления с той горечью, которую испытываем, вспоминая о тех временах. Я – за то, чтобы в фильме всё было правдиво до боли…» Эти слова писателя стали для всей группы словами напутствия и благословения. Через несколько дней начались первые съёмки фильма.

Придонская степь стала в картине не только местом действия фильма. В картине, благодаря замечательному искусству оператора-постановщика Вадима Юсова, она приобрела значение метафоры мира, в котором всё живое – и человек, и травинка – борется за жизнь, тянется к солнцу. Образ земли в картине является ключевым, символизируя одновременно и родину, и смерть, и защиту, и смысл существования героев. В качестве декораций для картины были созданы переправа через Дон, дамба и три хутора. В Мелологовском у местных жителей были выкуплены дома, которые по ходу съёмок сровняли с землёй. Глядя на исполнительский состав картины, трудно не удивиться количеству уникальных актёров: Василий Шукшин, Вячеслав Тихонов, Юрий Никулин, Георгий Бурков, Николай Губенко, наконец, сам Сергей Бондарчук – в главных ролях, а также Евгений Самойлов, Иннокентий Смоктуновский, Лидия Федосеева, Ирина Скобцева и Нонна Мордюкова в эпизодах. Всего же в более-менее значимых ролях в картине занято около пятидесяти актёров, причём за плечами многих – например, Никулина, Бондарчука, Смоктуновского, Алексея Ванина – был фронтовой опыт. Не мог отец не пригласить на фильм свою драгоценную подругу юности Нонну Викторовну Мордюкову. Она вспоминала, как это было: «Однажды мне в Москву звонит Бондарчук. Слышно плохо, он кричит: “Приезжай на роль Натальи Степановны!” Я засомневалась, буровлю что-то. Вдруг крик Васи в трубку: “Приезжай! Ничего такого не будет…” Чего не будет? – не поняла я. Но поехала, раз такие люди приглашают, сколько можно ломаться?!

Репетировали вечером на палубе теплоходика, и так здорово все играли… Я всю ночь повторяла текст, чтобы назубок знать. Утром сыграли во дворе одним дублем. И сыграли хорошо! Как сцепились – и пошло не останавливаясь, очень натуральная сцена получилась… Мы так с Васей слаженно играли, что это было как в пинг-понге: он мне – я ему! И фразы, и взгляды, и чувства – всё пустили в расход, с молотка!.. Мы не заметили, как сыграли эту сцену на одном дыхании.

Бондарчук, любя актёров и всегда служа им, как нянька, был абсолютно сокрушён и опустошён. Сергей Фёдорович, брови домиком, потерявший дар речи, отупело рассматривал наши лица, плечи, костюмы. Мы видели, как он был нами доволен, но и сами из опыта знали, что это не фунт изюма – сыграть беспрерывно целую часть по времени, то есть десять минут перед камерой».

По требованию Сергея Фёдоровича актёры целыми днями ходили в солдатских гимнастерках, даже когда не были заняты в сценах. Выполнять многие действия своих героев исполнителям также пришлось самостоятельно, например, рыть окопы. Вадим Иванович Юсов называл «Они сражались за Родину» самым тяжёлым своим фильмом «с точки зрения воссоздания боевых действий». Юсов хотел добиться, с одной стороны, свободы в движении камеры, с другой – свободы и выразительности в движении военной техники. Для этого прокладывались многометровые рельсовые дороги и использовались краны. Панорамы, снятые широкоугольной оптикой в плавном движении вверх или вниз придают действию планетарный масштаб. На картине проявился талант Вадима Ивановича на ходу создавать оригинальные технические и художественные решения. Например, для фильма была специально сконструирована рельсовая эстакада из алюминия, по которой двигалась тележка с закреплённой камерой и оператором. С помощью этой конструкции был снят знаменитый кадр сокрушающего всё на своем пути танка. Сам Вадим Иванович любил рассказывать о съёмке сцены контузии героя Вячеслава Тихонова: «Бондарчук требует от меня показать в кадре напряжение и животный ужас. А погода, как назло, стоит прекрасная – ни ливня, ни облачка. То есть никаких дополнительных выразительных средств, чтобы описать состояние героя, нет. И для того чтобы в кадре была едва заметная нервная дрожь, я попросил танкистов в строго определённые моменты стрелять в сторону Тихонова из всех орудий холостыми зарядами. Выстрелы были мощные, нам всем приходилось затыкать уши, но нужный эффект был достигнут: от каждого залпа земля вздрагивала, начинала немного дымиться, а картинка плыла. А чтобы усилить этот эффект, мы вокруг Тихонова поставили жаровни с углями. В итоге, когда вы видите крупный план актёра, то изображение становится неустойчивым, напоминает мираж в пустыне. Выглядит очень эффектно, а нужно всего-то поджечь уголь!» Ну и добавлю от себя – актёрам выдержать весь этот ад!

Юсов создаёт изображение войны не только осязаемое и достоверное, но и показывает её как глубокую личную трагедию и индивидуальное испытание. Распоряжением Генерального штаба Вооружённых сил СССР для съёмок картины был сформирован сводный полк, в который входили кавалерия, пехота, танковая и сапёрная части и рота водоснабжения. Всего массовка на картине составляла около двух тысяч человек и включала как солдат, так и жителей станицы Клетской. В качестве боевой техники использовалось несколько десятков танков Т-44 и полтора десятка реактивных самолетов L-29. И те и другие были созданы после событий, изображаемых в фильме, однако реальных немецких танков и «мессершмиттов», которые были бы на ходу, к моменту съёмок найти не удалось. Для согласования действий съёмочной группы и управлявших техникой военных была разработана целая сигнальная система – члены группы по рации передавали друг другу информацию о местонахождении танков и самолётов. Поскольку задействовать военную технику – дело дорогое и трудоёмкое, снимать старались с минимальным количеством дублей. Вадима Ивановича Юсова, снимавшего движущийся танк с эстакады с близкого расстояния, едва не пришибло застрявшим на броне бревном. Для многочисленных взрывов, которые Бондарчук и Юсов хотели видеть максимально реалистичными, пиротехниками картины было использовано астрономическое количество тротила – пять тонн. По словам одного из пиротехников картины, именно сцены со взрывами режиссёр переснимал чаще всего, при этом подготовка занимала такое количество времени, что за смену порой удавалось сделать всего один дубль. Несмотря на высокую долю риска, от пиротехники за время съёмок никто не пострадал. Для моего отца, фронтовика, было очень важно, чтобы главные роли играли актёры, которые сами прошли или хотя бы хорошо помнили войну. Поэтому Юрий Никулин, Василий Шукшин, Вячеслав Тихонов, Георгий Бурков, Иван Лапиков, Иннокентий Смоктуновский, Алексей Ванин были утверждены без проб.

Последняя роль Василия Шукшина

Его коренной чертой было первородство, которое необычайно редко встречается.

Сергей Бондарчук

Для меня дуэт Василия Шукшина и Георгия Буркова, солдатская дружба их героев, юмор, почти детская искренность – главное достоинство картины. Вот как рассказывает мой отец о работе с Василием Макаровичем:

«Первое время чувствовал его настороженность. Он будто ждал моих режиссёрских указаний: что и как играть. Я же не собирался ничего диктовать. Верил ему, как и Вячеславу Тихонову, и Георгию Буркову, и Ивану Лапикову, и другим актёрам, которых пригласил сниматься. Со временем он стал держаться раскованнее и увлёкся работой.

Шукшину нравилась роль Петра Лопахина, бывшего шахтёра, а потом солдата-бронебойщика. Но особенно он загорелся после того, как творческая группа встретилась с Михаилом Александровичем Шолоховым. И хотя писатель был, как всегда, немногословен, беседа с ним произвела на всех неизгладимое впечатление.

Шолоховские диалоги легко ложатся в разговорную речь. Это я заметил ещё в период работы над сценарием “Они сражались за Родину”. Шукшин же с самого начала принялся в них что-то менять применительно к себе, своей индивидуальности. Переставляя во фразе какое-нибудь слово, он делал её как бы своей собственной. Это пошло на пользу фильму, как и непосредственность поведения Шукшина перед камерой.

Шукшин предупредил, что, играя Лопахина, будет предельно раскрепощён. Вначале я с некоторой тревогой приглядывался к тому, как он сморкался, ругался и т.п. В нашем кинематографе такое не принято, хотя ещё в период работы над картиной “Война и мир” я понял, что иной раз трудно обойтись без некоторых выражений или заменить их адекватными. Решил, что раскованность Шукшина правомерна в нашей картине, отвечает её духу и стилю, и ввел её во всей группе.

Во время съёмок Шукшин влиял на меня как яркая личность, сильный характер. Раздумывая над этим, пришёл к выводу, что наше взаимодействие естественно и продуктивно. Играл Шукшин всегда с полной психологической отдачей, с предельным эмоциональным напряжением. Для него не было “проходных” эпизодов, все в той или иной мере его волновали. На теплоходе “Дунай”, где во время съёмок жила наша группа, Шукшин всегда первым приходил смотреть отснятый материал и обстоятельно изучал все дубли.

Он успел сняться в своей последней роли, отдал до конца ей жар своего сердца.

Недаром вся съёмочная группа так нежно и влюблённо относилась к нему. Нежно отнёсся к нему и Шолохов. До сих пор стоит перед глазами картина, когда после разговора в Вёшенской Михаил Александрович вышел на крыльцо провожать нас и сказал на прощание: “Вы только не умирайте, нам ещё много предстоит работать вместе…”

Да, за внешней сдержанностью чувств, даже чуть грубоватой формой обращения, как за непроницаемой бронёй, скрывалось горячее, искреннее, полное любви, нежной человечности, легкоранимое шукшинское сердце. Может быть, оттого, раскрывая перед камерой шолоховского Лопахина, он внёс в него так много личного, подспудного, не лежащего на поверхности.

Вспоминается, как суровый и вроде бы неласковый Шукшин тосковал по своим дочкам. “Понимаешь, – говорил он мне, – когда я уезжал, они провожали меня, и до сих пор они стоят в моей памяти, как два зелёненьких штыка…” В романе Шолохова есть похожая сцена, когда босой белоголовый мальчонка подбежал к дороге, по которой шли усталые, измученные бесконечной и утомительной дорогой солдаты, пропустил колонну и долго смотрел красноармейцам “вслед и робко, прощально помахивал поднятой над головой загорелой ручонкой”. И не у одного бывалого солдата от этого “к горлу подкатил трепещущий горячий клубок…” Поразительно, но как много личного может увидеть каждый на шолоховских страницах! Воссоздавая их на съёмочной площадке, мы все глубоко лично переживали те далёкие события и остро ощущали, как в былые годы шолоховские солдаты, тоску по дому, по семье. До сих пор помню, как рвался домой к 1 сентября Василий Шукшин, уговаривая меня тоже поехать в Москву, чтобы проводить в первый класс наших детей. Но мы торопились доснять последние натурные кадры, пока стояли солнечные дни. Как и многие герои шолоховского романа, Шукшин так и не увидел своих дочек. Его сердце перестало биться неожиданно, трагично. И день тот словно переменился. Остановилась жизнь. Поднялся страшный ветер, и пыль закрыла ослепительное солнце. Так неожиданно сомкнулись для нас времена: дни тридцатилетней давности и нынешние.

Шукшин больше любил слушать, чем говорить сам, стараясь всё приобщить к своему духовному миру. Он был необычайно наделён энергией творца и до последних дней своих оставался неутомимым тружеником. На съёмках фильма “Они сражались за Родину” он не переставал думать о собственной будущей картине, подыскивая для неё натуру, обдумывал режиссёрский сценарий. Тогда же он успел сняться в фильме Глеба Панфилова “Прошу слова”. Заканчивая пьесу, опубликованную позже в журнале “Наш современник”, дописывал роман. Он так много мог успевать, но ещё больше хотел сделать.

Василий Шукшин был явлением необычайным и неповторимым. Надолго останется всё, что он сделал в литературе, кино, театре».

Я расспрашивала многих свидетелей этих страшных дней. Георгий Бурков – последний, кто разговаривал с Василием Макаровичем. Они ходили по палубе корабля, где жили, и говорили, как всегда, о главном – о судьбах людей в современном обществе. Неожиданно Василий задал Георгию вопрос: «А ты знаешь, кто герой нашего времени?» – «Кто?» – «Демагог!» – ответил Шукшин. Поздно вечером друзья расстались. Шукшин пошёл к себе в каюту, Георгий – к себе. Вскоре Бурков заснул. А когда проснулся, часы показывали около десяти часов утра. Он зашёл в каюту к Шукшину. Друг лежал в кровати на левом боку. Что-то в его позе показалось Буркову «не таким». Но он прогнал от себя дурные мысли. Вернулся к себе в каюту. Там он вскипятил чайник, заварил в двух стаканах чай и отправился будить Шукшина. Он увидел Василия, лежавшего в той же позе на левом боку. Он дотронулся до руки друга и ощутил неестественный холод. Бурков, не веря происходящему, вышел в коридор. Навстречу шёл Николай Губенко. Бурков остановил его и, взяв за руку, сказал: «Пошли к Васе». Видимо, что-то было в его лице такое, что заставило Губенко отшатнуться и закричать: «Что-о? Нет-нет, не хочу, не могу!» И всё же именно Николаю пришлось первым убедиться в том, что Шукшин умер. Он вошёл в его каюту, проверил пульс. Пульса не было. Спустя несколько минут о трагедии уже знала вся съёмочная группа. Дальнейшее мне, уже в Москве, рассказал Вадим Иванович Юсов. Специально вызвали самолёт и доставили Шукшина в Волгоград. В областной больнице поставили диагноз – сердечная недостаточность. Из Волгограда цинковый гроб на военном самолёте должны были доставить в Москву. Вылететь сразу не удалось – сотни волгоградцев запрудили взлётную полосу, и траурная процессия шла мимо самолёта в течение нескольких часов. Наконец разрешили взлёт. «И тут, понимаешь, Наташа, – рассказывал мне Вадим Иванович Юсов, – гроб с телом Васи установили в отсеке, который должен был быть разгерметизирован, в штатном порядке. А мы: Коля Губенко, я, Вячеслав Тихонов, Бурков и твой отец находились в другом отсеке. Перед разгерметизацией к нам вошёл капитан военного самолёта и спросил, указывая туда, где стоял гроб: “Все вышли? Там никого нет?” А мы молчим, не можем ничего сказать, ведь там лежал Василий».

Лида Федосеева в это время была в Варне. Ей не сказали о случившемся, только сказали, что Шукшина положили в больницу. Но в Москве, увидев лица друзей, встречавших её у трапа, она схватилась за сердце. «Что случилось?» – спросила она. «Вася умер», – ответили ей. Всю дорогу Лида прорыдала и кричала: «Не может быть! Не может быть!»

Говорят, Андрей Тарковский, когда ему сообщили о смерти его друга, потерял сознание. А Владимир Высоцкий впервые в жизни заплакал: «Я даже маленький плакать не мог, а тут впервые брызнули слёзы из глаз…»

Друзья добивались во властных инстанциях разрешения похоронить Шукшина на Новодевичьем кладбище. Но у властей были иные планы. «Слишком жирно будет! – сказал кто-то из сановных чиновников и дал распоряжение хоронить на Введенском кладбище. Там уже стали готовить могилу, но мой отец лично отправился в Моссовет и потребовал, чтобы Шукшина похоронили на Новодевичьем. И добился этого. Прощание было в Доме кино. Приезжали даже из других городов. Многие с веточкой калины, иные пытались положить в гроб крестик или икону. Его хоронили как христианина.

«Неожиданная и трагически безвременная смерть оставила незавершёнными многие планы Василия Макаровича, – вспоминал отец. – Теперь о Шукшине рассказывают немало легенд. Мне же хочется сказать, что он был таким же непростым, бесконечно самоотверженным и неоднозначным, как и его шолоховский герой».

Работу прервали раньше срока, а неснятые сцены с участием Шукшина потом доснимали в павильонах с дублёром – актёром Юрием Соловьёвым. Озвучил его героя актёр Игорь Ефимов. Из-за смерти мужа не смогла озвучить свою героиню и Лидия Федосеева-Шукшина. Её Глаша говорит голосом Натальи Гундаревой.

Я пришла на Мосфильм вместе с Колей Бурляевым на первый показ картины. Все, кто в этот день посмотрел фильм, были потрясены. Первым к отцу буквально кинулся Никита Сергеевич Михалков. Он что-то говорил отцу, как всегда выразительно и искренне его поздравлял. Но отец стоял, не реагируя ни на какие слова и поздравления. Я подошла к нему, обняла. «Поздравляю тебя, папа, – тихо сказала я. – Этот фильм не оставит никого равнодушным». И услышала в ответ: «Лучше бы его не было!» И потом тихо так, в отчаянии, произнёс: «Ва-ася!» Вечером мы собрались у нас с Колей дома на Украинском бульваре. С нами был отец и Лида Шукшина. Конечно же, говорили только о Василии Макаровиче, о его последних днях, о том, как он сыграл. О Разине. Лида тогда рассказала нам историю. Едут они с Василием Макаровичем в поезде. Она – на нижней полке, он – на верхней. И вдруг он как зарыдает. Она всполошилась: «Вася! Вася! Что с тобой?» А он сквозь рыдания говорит: «Разина, Разина убили!» То есть он в своём сознании пережил этот момент. Образ Степана Разина Шукшин вынашивал долгие годы. Он буквально был «болен» им. Сценарий фильма «Я пришёл дать вам волю» Шукшин должен был делать у отца в Первом творческом объединении. После ухода из жизни Шукшина отец не хотел, чтобы кто-нибудь делал этот фильм. Он говорил претендентам: «Лучше не трогать сценарий Василия Шукшина, который рассчитывал на свою режиссуру и своё исполнение, а главное – на своё понимание образа фильма».

В этот вечер много рассказывала о муже Лида Шукшина. Вспомнила, как Василий сидел на кухне под детскими пелёнками. С них капала вода, а он, не замечая этого, писал в копеечных тетрадях свои рассказы. Неожиданно Лида сняла с себя часы на цепочке, они напоминали украшение. За светло-коричневым стеклом, при нажатии на него, открывался циферблат часов. «Это Вася мне подарил. Я хочу, чтобы они у тебя были». И надела на меня цепочку с часами. Они и сейчас у меня хранятся. И навсегда связаны с его именем! Спасибо, Лида! Время Шукшина всегда со мной. Всегда в моей памяти!

Сейчас в станице Клетской, где снимался фильм «Они сражались за Родину», на холме установлена часовня Василия Блаженного. Каждый год 2 октября, в день, когда перестало биться сердце Василия Макаровича, идёт Божественная литургия. На берег Дона съезжаются те, кто знал Шукшина и любил его творчество. Я была там и даже снимала кадры для фильма о моём отце. Там состоялась очень красивая и памятная церемония. Поочерёдно в три лодки поместили три огромных венка из цветов, выросших на этой земле. Они были украшены лентами. Один из них был сделан в память Василия Шукшина, другой – в память Михаила Шолохова, а третий – в память моего отца, Сергея Бондарчука. С трёх лодок венки один за другим опускались в воды Дона. Они плыли на расстоянии друг от друга, но потом, неожиданно для всех нас, соединились и поплыли вместе.

Сергей Фёдорович рассказывал: «Закончили мы картину накануне тридцатилетнего юбилея Победы. Очень торопились. Приближалась дата. Вдруг – звонок, знакомый голос маршала Гречко: “Ну, что ж ты, снял картину?” Говорю: “Да. Закончил”. Он не спрашивает, какую снял, а я не говорю, какую закончил. “Ты раньше мне материал показывал, как снимал “Войну и мир”, а теперь что же?” – “Хотел показать готовую”, – отвечаю. “Ну, хорошо, в 17:00 жду, привози картину”, – и повесил трубку. Мы поехали на “ковёр” к маршалу. И он сразу: “Это что, Шолохов?” Молчу. “А где он был на войне? Что он делал?..” Смотрим дальше. Вдруг мягче: “А я там тоже был, командовал полком”. Я говорю: “Знаю”. В темноте зала вижу, как маршал смотрит на меня, и молчание такое выразительное: мол, раз знаешь, почему не показал? Ну а потом началось обсуждение. Пять часов длилось. Министр раздражён: “Это у тебя полк? А сколько там людей?” – “Сто семнадцать было, – говорю, – двадцать семь осталось”. Вдруг встаёт Батов, говорит, что всё показанное в картине – сущая правда. У него, оказывается, был случай, когда из бригады остался он да ещё несколько человек. А министр продолжает: “А где у тебя командир?” Говорю: “Убили”. – “А где политруки?” – “Убиты”. В общем, столько мне сделали замечаний, что лет пять надо переделывать картину. После этого обсуждения я семь дней ходил чёрный».

А ведь в 70-е годы Сергей Фёдорович был уже весьма влиятельным общественным деятелем. В 1971 году он стал секретарём правления Союза кинематографистов СССР. В том же году стал преподавать во ВГИКе вместе с Ириной Константиновной Скобцевой. Среди их учеников в разное время были Наталья Андрейченко, Татьяна Божок, Владимир Басов-младший, Андрей Ростоцкий, Алексей Иващенко, Оля Кабо… Фильм «Они сражались за Родину» вышел на экраны страны в 1975 году, и его посмотрело более 40 миллионов зрителей.

«Выбор цели»

У нас с ним был какой-то особый человеческий контакт, душевный, даже духовный.

Игорь Таланкин

В 1974 году на экраны страны вышел фильм режиссёра Игоря Таланкина «Выбор цели», в котором главную роль – И.В. Курчатова – исполнил Сергей Фёдорович. Когда отгремели победные залпы в Сталинграде и под Курском, была освобождена Украина, начались решающие сражения с противником на территории стран Восточной Европы, мало кто представлял, что в потаённых сферах зрела новая схватка – за создание атомной бомбы. Схватка эта происходила не между врагами, а между союзниками – советскими и американскими учёными и инженерами. На полях сражения добивали ненавистный гитлеризм, а в конструкторских бюро, лабораториях, головах физиков просматривалась уже будущая война в масштабе всего человечества, которую назовут потом «холодной». Сможет ли Курчатов побить Оппенгеймера? Появится ли у СССР своя атомная бомба, а вместе с ней право на паритет? От этого зависела судьба всего мира.

Фильм очень понравился тогдашнему председателю Госкино Филиппу Тимофеевичу Ермашу, и в 1977 году по его протекции картину выдвинули на соискание Государственной премии СССР. Однако члены комитета по премиям фильм внезапно забаллотировали. Я думаю, кто-то из начальства догадался, кого играл Николай Бурляев в этом фильме. А он играл учёного Федю, прообраз академика Андрея Дмитриевича Сахарова. До 1968 года Андрей Дмитриевич работал в специальной группе в области разработки термоядерного оружия, участвовал в проектировании и разработке первой советской водородной бомбы по схеме, названной «слойка Сахарова». С конца 1950-х годов Андрей Дмитриевич активно выступал за прекращение испытаний ядерного оружия. Внёс вклад в заключение Московского Договора о запрещении испытаний в трёх средах. Сахаров утверждал: «Мы слишком мало знаем о законах истории, будущее непредсказуемо, а мы – не боги. Мы, каждый из нас, в каждом деле, и в “малом”, и в “большом”, должны исходить из конкретных нравственных критериев, а не абстрактной арифметики истории. Нравственные же критерии категорически диктуют нам – не убий!» С конца 1960-х годов Сахаров являлся одним из лидеров правозащитного движения в СССР. Находился под наблюдением КГБ с 1960-х годов, подвергался обыскам, многочисленным оскорблениям в прессе. В 1968 году написал брошюру «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», которая была опубликована во многих странах. После публикации летом текста брошюры в «The New York Times» его отстраняют от работы на секретном объекте в Арзамасе-16. Сознательно ли Даниил Гранин вводит образ молодого друга Курчатова – Фёдора? Безусловно! А как же Курчатов без Сахарова?

«Курчатов сидел за письменным столом, разговаривая со мной, он изредка поглаживал свою густую чёрную бороду и поблёскивал огромными, очень выразительными карими глазами… Курчатов считал необходимым, используя возможности своего ведомства, всемерно поощрять фундаментальные научные исследования, “перебрасывая” научно-лабораторную базу и умы учёных для прикладных задач, – делал это всегда очень тактично, никого не обижая и не “насилуя”». Нет, это не фрагмент из сценария «Выбор цели». Это портрет Курчатова сделал Андрей Дмитриевич Сахаров.

«Я не мог не сознавать, какими страшными, нечеловеческими делами мы занимались. Но только что окончилась война – тоже нечеловеческое дело. Я не был солдатом в той войне – но чувствовал себя солдатом этой, научно-технической. Курчатов иногда говорил: “Мы – солдаты”, и это была не только фраза», – писал А.Д. Сахаров.

Вот почему Даниил Гранин, Игорь Таланкин, Сергей Бондарчук, Николай Бурляев, Георгий Жжёнов, Михаил Ульянов, Сергей Юрский, Олег Басилашвили, Иннокентий Смоктуновский, Алла Демидова, Ирина Скобцева и другие актёры создали этот фильм. Кого именно играл в фильме «Выбор цели» Николай Бурляев, знали практически все в группе. Конечно, знала и я. Но травля академика Сахарова только начиналась, когда делали картину.

В 1975 году фильм «Выбор цели» Игоря Таланкина получил Большой приз VIII Всесоюзного кинофестиваля в Кишинёве. В том же году Сахарову была присуждена Нобелевская премия мира.

13 сентября 1976 года у нас с Николаем Бурляевым родился Иван, внук Сергея Фёдоровича. Что такое рождение ребёнка в творческой семье? Чтобы это понять, это нужно пережить. С рождением сына вся моя жизнь началась как бы заново, я почувствовала такую ответственность, о которой и понятия не имела. Все заботы о сыне со мной разделял мой муж Николай Бурляев. Он оказался прекрасным отцом.

25 сентября 1976 года, в день рождения папы, ушла из жизни Татьяна Александровна Бондарчук – мама Сергея Фёдоровича и моя бабушка. Отец спешил на похороны вместе с другом Анатолием Чемодуровым. Их машина застряла. Разразилась страшная гроза. Они успели присоединиться к траурной процессии, когда Татьяну Александровну уже везли на кладбище. Было очень много народа. Бабушку похоронили рядом с Фёдором Петровичем Бондарчуком. На поминках отец сильно горевал. Признавался, что мало уделял внимания родителям.

«Степь»

Для меня в каждом фильме главное – человек, его душа, выраженные через неповторимые характеры.

Сергей Бондарчук

После фильма «Они сражались за Родину» отец уже не мог снимать «Степь» по Чехову так, как она задумывалась ранее. За прошедшие пятнадцать лет произошло немало такого, что не могло пройти бесследно и не наложить отпечатка на его мировосприятие. Создав три гигантские по объёму работ картины, он пережил свою собственную клиническую смерть, жизни своих героев, уход близких, единомышленников, каждый раз возрождаясь к жизни в прямом и переносном смысле. За эти годы многое им переосмыслилось, переоценилось. Когда встал вопрос о включении «Степи» в план студии, некоторые ответственные работники, совершенно искренне пожимая плечами, говорили: «Зачем? Кому это нужно?» Другие откровенно говорили о том, что не сошёлся свет клином на Толстом, Шолохове, Чехове, пора браться и за современную тему, вокруг так много свершений, а он, Бондарчук, как будто не замечает этого. А художники, собратья по цеху, зная настырность и упорство своего коллеги, старались разубедить его, отговорить браться за Чехова. Аргумент был простой: повесть бессюжетна, в ней нет внешней динамики, действия. Даже современники Чехова определили ее как «случайную спайку отдельных картин». А на показе картинок, мол, далеко не уедешь. Да и характеры проблематичны. Чехов не писал характеры, он писал человеческие типы. Повесть замечательна, нет слов, но она совершенно некинематографична. Сергей Фёдорович отвечал своим оппонентам, что всё обстоит как раз наоборот. «Степь», пожалуй, наиболее зримое кинематографическое произведение Чехова. Горький говорил, что в «Степи» Чехов «рисует словами». Эту поразительную особенность чеховского письма подчёркивает и Лев Толстой: «У Чехова всё правдиво до иллюзий, его вещи производят впечатление какого-то стереоскопа».

К 1976 году у Сергея Фёдоровича «Степь» вызрела окончательно, на замысле лежал отсвет прочувствованной толстовской и шолоховской мудрости; знание более позднего Чехова; сыгранные в кино роли Дымова и доктора Астрова; передуманное за эти годы, пережитое. И отец добился того, что картину включили в план. Началась подготовка к съёмкам.

Для Сергея Фёдоровича это была не просто экранизация повести, но и воплощение на экране собственных воспоминаний о детстве и о том интересе к миру вокруг, который часто теряется с годами. Егорушка боится перемен, страшится всего нового и незнакомого, но время неумолимо, поэтому ему всё равно придётся пройти с обозом через степь, пережить новые ощущения, приехать в гимназию и начать учиться. Егорушку сыграл Олег Кузнецов, ему веришь и не думаешь, что этот мальчик исполняет свою роль, – кажется, что в действительности на наших глазах меняется его мировоззрение и он формируется как личность, постепенно взрослеет.

Образ Емельяна – самый трагический образ фильма. Эту роль отец оставил за собой. Он думал над образом с того самого часа, как была задумана картина. Его бумаги, записки разных лет испещрены зарисовками человека в картузе и с шарфом на шее. Образ человека, слышавшего в своей душе музыку и не могущего её выразить, волновал его. Когда что-то не получалось по ходу съёмок, когда не хватало слов и он не мог пробудить в актёре необходимое состояние, он начинал казаться себе безголосым Емельяном, ощущающим трагическую безысходность своего существования. Рассказывая в картине о бывшем певчем, о несостоявшемся художнике, Сергей Фёдорович показывает трагизм личности, переставшей ощущать себя творцом, чувствующей свою неполноценность, творческую несостоятельность. В пути и во время остановок, у костра и на реке, Емельян пытается запеть, но застуженное горло не повинуется ему. Его страдания невыразимы, скорбь невосполнима. Когда в церкви во время службы Емельян слышит божественное пение церковного хора, он становится с поющими в ряд, неожиданно запевает, его лицо светлеет, в глазах просыпается душа ожившего человека, но голос тут же срывается, он плачет. Трагедия Емельяна становится всеохватной. Счастье человека – в его связи с миром, в его возможности голосом и трудом своим воспеть его красоту, богатство и вдохновение. Тогда жизнь становится полной смысла, исчезает чувство одиночества и потерянности, и Божественное, звучащее в человеческой душе, становится всеобщим.

Совсем иной образ создал Георгий Бурков. Его персонаж Вася – разъедаемый болезнью, нескладный, потерянный от своего нездоровья и того, что не может больше служить на фабрике, – не утратил последних связей с миром. Его зоркий глаз замечает в степи то, чего не видит никто. Ему оказывается доступным увидеть, как играет лисичка, как прыгают в высокой траве зайцы, как ведут себя птицы, не вспугнутые, не тронутые присутствием человека. Он искренне болеет за убитого Дымовым (артист Анатолий Васильев) безвредного «ужика» и так же искренне не может понять причину этого безжалостного и бессмысленного убийства. Но тут же на глазах у всех Вася съедает только что выловленную в реке рыбёшку и кажется Егорушке в эту минуту похожим на животное. Бурков подчёркивает в своём герое это удивительное сочетание человечности, умения сопереживать, сочувствовать с одновременным проявлением эгоизма и превосходства над слабым и беззащитным.

А тут – Пантелей (артист Иван Лапиков) со своей немудрёной житейской философией: «Ты, Егорий, теперь маленький, а станешь большой, отца-мать кормить будешь. Так от Бога положено… Чти отца твоего и мать твою…» И задумавшись о мироздании, о месте человека в нём, о жизни, её смысле, Егорушка мог вообразить мертвыми мамашу, отца Христофора, графиню Драницкую, Соломона, но «лично для себя он не допускал возможности умереть и чувствовал, что никогда не умрёт». Так Чехов здесь смыкается с Толстым, а ощущение своего бессмертия маленьким Егоркой совпадает с ощущением Пьером бессмертия души… Хочу здесь сказать, что Сергей Фёдорович никогда не верил в конечность жизни. Он всегда заглядывал за горизонт. Он искал ответы своей души, особенно тогда, когда побывал по ту сторону жизни. Испытав клиническую смерть и увидев, что там нет тьмы, а есть свет, он стал делиться с миром этими своими впечатлениями об ином мире. Этот иной светозарный мир есть в каждом произведении крупных художников. Мой отец стал одним из вестников этого мира.

Не успел Дымов завершить свой страшный рассказ о том, как из-за денег косари убили купца с сыном и нашли всего рублей сто, – не успел Егорушка пережить эту леденящую душу историю, как Вася, который и в ночи видел зорко и далеко, заметил в степи человека, направляющегося к костру. К костру выходит Константин, и его добрая, широкая, открытая улыбка, с которой он пришёл к людям, отразилась и на лицах потускневших было возчиков. Станислав Любшин, исполняющий роль Константина, создал в кино немало интересных, запоминающихся образов. Но образ Константина, счастливого человека, пожалуй, может быть поставлен в ряд выдающихся его работ. Любшин проживает эту роль на одном дыхании. Его мягкая, лучезарная, покоряющая улыбка располагает к себе людей, отягощённых мрачными мыслями, размягчает их зачерствевшие души, отгоняет прочь заботы, тяжкие думы. Его звонкий голос влюблённого, переполненного радостным и томительным чувством человека завораживает подводчиков. Каждый из них – Пантелей и Дымов, Вася и Кирюха, Егорушка и Стёпка – всматривается в озарённое, брызжущее счастьем лицо Константина, и его радость, его влюблённость передаются и этим людям. «…Всем стало скучно и захотелось тоже счастья». Дымов, задумчивое лицо которого просветлело, затягивает старую казацкую песню «Ой, да ты подуй, подуй, ветер низовой…». Озарилось надеждой лицо Емельяна, и он, обращаясь к подводчикам, просит спеть «что-нибудь Божественное», затягивает «Тебе поём», но из горла вырывается только сиплое, беззвучное дыхание, и он, не стыдясь слёз, плачет от своего бессилия. Горе Емельяна становится понятным и возчикам, они принимают его близко к сердцу, как только что восприняли радость.

Егорушка доехал до места. «Какова-то будет эта жизнь?» – вопрошает в конце повести Антон Павлович Чехов. Так же заканчивает фильм «Степь» отец. И этот вопрос, заданный в конце девятнадцатого века, приобретает особый трагизм. Сергей Фёдорович смещает акценты, усиливает трагическое звучание повести на экране. Он знает больше, чем знал Чехов в 1888 году, когда создавал повесть. Он видел и пережил то, чего не видели и не переживали люди прошлого, девятнадцатого, века… В этой картине всё гармонично. Высочайший уровень художественности операторской работы Леонида Калашникова; музыки Вячеслава Овчинникова, словно бы не придуманной для фильма, но когда-то подслушанной, ставшей как бы душой картины. «Степь» на экране – истинно чеховское произведение, так буквально, до мелочей, оно прочитано. Но в то же время оно звучит удивительно современно по глубине постижения сегодняшней сложной и противоречивой жизни, по ощущениям её человеком, за плечами которого почти семь десятков непростых прожитых лет, в которых были и война, и утраты близких, успех и разочарования, удача и слава, и тревоги, порождённые нашим непростым веком. Мудрость картины в том, что в ней нет ответов на вечные вопросы бытия, и в то же время каждый зритель увидит в ней своё, а вместе с тем раскроет и в себе самом некую тайну бытия.

На заседании Художественного совета студии, когда решался вопрос об оценке фильма, одним из первых выступил Сергей Иосифович Юткевич. Этот принципиальный, умный и мужественный человек рассказал, как он отговаривал Бондарчука от постановки «Степи», и поделился своим впечатлением о фильме: «Произошло нечто чудесное. Всё, что мы увидели на экране, удивительно чеховское, удивительно точное и в то же время совершенно не иллюстративное следование Чехову строка за строкой. Это пример того, что, оказывается, когда сегодняшний кинематограф берётся за такого рода сложные вещи и когда художника это волнует чрезвычайно глубоко, можно сделать на экране произведение совершенно равноценное литературному произведению. Это редкий случай… Найти адекватное Чехову кинематографическое произведение – это значит найти пути стилистики кинематографического прочтения. Это сделано с полным отсутствием кинематографических соблазнов, будь то поэтический кинематограф, интеллектуальный, без всякого модничанья, которое у нас чрезвычайно развито. Здесь мы видим строгость, скупость, сдержанность, мужественность, которые вдохновляли автора картины. Это восхищает и удивляет».

«Красные колокола»

Мексиканская революция – одно из крупнейших событий не только Латинской Америки. Но и всей мировой истории начала нашего столетия.

Интерес к ней не иссякнет никогда, потому что в таких движениях раскрываются сердца народа.

Сергей Бондарчук

Безусловно, я далека от объективной оценки человека, которого любила и люблю, чьё творчество для меня бесценно, а мысли, высказанные в дневниках или доверенные лично мне, до сих пор руководят моими поисками в искусстве. Моих личных встреч с отцом после того, как мои родители расстались, было немного. Может быть, именно это позволило мне увидеть и оценить творчество отца как часть его души. Прав Есенин: «Лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянье».

Американский писатель Джон Рид был неравнодушным свидетелем и участником двух революций – крестьянской в Мексике и пролетарской в России. Две его книги – «Восставшая Мексика» и «Десять дней, которые потрясли мир» – были взяты в основу сценария фильма «Красные колокола», над которым Сергей Фёдорович работал вместе с Валентином Ежовым на протяжении семи лет.

Серхио Ольхович, мексиканский кинорежиссёр, выпускник мастерской И. Таланкина во ВГИКе, присутствовавший неоднократно на съёмках фильма «Мексика в огне», рассказывал о Сергее Фёдоровиче той поры: «Он поражает удивительным знанием Мексики, её истории, культуры, живописи, искусства, способностью проникать в душу народа. Это – незабываемо! Он действительно выдающийся кинорежиссёр современности. Кажется, он творит легко, как Моцарт, часто блистательно импровизируя на съёмочной площадке, хотя я понимаю, что за этим – огромный труд, что каждая его импровизация – плод тщательной подготовки!.. И, конечно, любви к делу».

Однажды мы с Колей Бурляевым и сыном Ванюшей решили навестить отца. Мы снимали фильм «Медный всадник» в Ленинграде, а папа там же – «Красные колокола». Поздно вечером мы отправились к Зимнему дворцу. То, что открылось нашим взорам, было незабываемо. Гигантские толпы матросов и солдат, освещённые прожекторами, заполняли всё пространство Дворцовой площади. Примерно девять тысяч участников массовых сцен было задействовано для «взятия Зимнего». Не знаю, было ли столько людей у Ленина в Октябрьскую революцию, но Романов, руководивший тогда Ленинградом, обеспечил съёмки огромным числом людей. Ходила даже шутка: «Тогда власть брал Ленин, теперь снова Романов с помощью Бондарчука». Всё клокотало, кричало, бежало. И мы – трое – бежали короткими перебежками под перекрёстным светом прожекторов, пробираясь сквозь оцепление, пиротехнические дымы и весьма ощутимые залпы орудий. Наконец мы увидели киногруппу. Одновременно использовалось несколько кинокамер. Вадим Юсов, главный оператор картины, летал над площадью на вертолёте и снимал сверху. Сергей Фёдорович стоял чуть в отдалении от киногруппы, молча смотрел перед собой, откинув назад голову. Седые пряди его волос развевались на ветру, вся его фигура, мощная и красивая, была под стать общему монументальному действу. Я подошла к отцу, мы обнялись. Сергей Фёдорович тепло поздоровался с Николаем и Ванюшей. А я не выдержала и, глядя, как каскадёры штурмуют Александрийский столп, спросила: «Папа, как же ты всем этим управляешь?» – «Никак, – ответил Сергей Фёдорович, – оно само!» Это, конечно, была шутка. Он всегда отвечал за всё и за всех. Он был душой этого грандиозного действа. Впервые в кинематографе в сюжете фигурируют, кроме Ленина, и другие организаторы переворота: Троцкий, Дыбенко, Подвойский, Антонов, Свердлов и даже Сталин (который здесь, как и было в действительности, – держится от важных событий на расстоянии).

Помню, как пришла к отцу домой, а он стал читать о Ленине по запискам Троцкого. Запомнила, что в этом описании был дан совсем иной образ Ильича: не того доброго и милого дедушки Ленина, с бородкой, а человека резкого, почти непредсказуемого, с глазами-«буравчиками». До сих пор фильм «Красные колокола» не оценён как абсолютно иной взгляд на русскую революцию и образ вождя. Сергей Фёдорович снял привычную для масс маску «добренького» Ульянова. Без привычной бородки он вообще странен в этом фильме. Такое мог позволить себе только Бондарчук.

Евгений Евтушенко снял в его объединении фильм о Циолковском. В Госкино под председательством Ермаша прошло заседание. Ермаш лично высказал несколько замечаний Евтушенко. Неожиданно раздался голос Сергея Фёдоровича, дотоле молчавшего.

– Кто ты такой? – обратился он к председателю Госкино Ермашу.

– Я? – изумился Ермаш.

– Да, ты, – настаивал на вопросе Бондарчук. – Кто ты такой, чтобы делать ему замечания? – показал он на Евтушенко. – Я всю жизнь работаю в кинематографе и не могу ему, Евтушенко, художнику, делать замечания, а ты… Да кто ты такой?

Опять же, это всё мог себе позволить только Бондарчук. Его молчания боялись, его голоса страшились… А сам он переживал за всё и за всех.

Алёна Бондарчук

Открыть талант и создать условия для его развития – не меньший труд, чем вырастить собственных детей.

Сергей Бондарчук

В 1982 году в Ялтинском филиале студии имени М. Горького я снимала свой первый детский фильм «Живая радуга». Образ учительницы начальных классов, которую играла я, должен был ассоциироваться с мамой главного героя, семилетнего Миши, рано ушедшей из жизни. Мы должны были быть похожи, и я пригласила на эту роль Алёну Бондарчук, мою сестру по отцу. Это была её первая роль в кино. Её, так же как и меня, воспитывала бабушка Юлия…

В свободное от съёмок время мы много говорили с сестрой. Она рассказывала о том, что была увлечена с детства балетом. И всё-таки после школы Алёна поступила в Школу-студию МХАТ, где училась под руководством Евгения Евстигнеева. После вуза её пригласили работать в Театр имени Пушкина. Она играла в сказках «Аленький цветочек», «Джельсомино в стране лжецов». Она рассказывала об отце, что он с ней и братом Федей мало общается, больше молчит. Но они понимают, как он загружен работой. И в театре ей не просто, «дочь Бондарчука» – значит, всё ей достаётся по блату. Как будто можно играть «по блату». Когда я вернулась домой со съёмок, мама увидела на моём столе фотографии из нашего фильма «Живая радуга».

– Ну, хорошо ты здесь получилась, – заметила она, разглядывая фотографии.

Я говорю:

– Мама, это не я.

– Как не ты?

– Это Алёна, моя сестра.

– Боже мой, вы – двойники!

Я рассмеялась:

– Нет, мамочка, мы похожи только на фотографиях и на киноплёнке. Она выше меня и моложе на 12 лет.

Мама тоже снималась в «Живой радуге». На премьере фильма в Доме кино собралась вся группа. Приехала и Алёна. Здесь-то и произошла их встреча. Инна Владимировна первая подошла к Алёне и поцеловала. В дальнейшем мы много общались с сестрой, вплоть до её безвременного ухода. Но это будет потом. А пока мы делились с ней нашими женскими секретами.

Завершая фильм «Детство Бемби», мы с Николаем Бурляевым попросили отца прочесть стихотворный текст в картине. Стихи, написанные Николаем специально для фильма, ему пришлись по душе. И вот мы вновь с отцом в тонателье «Мосфильма». С какой же ответственностью папа отнёсся к этой работе… А ведь это был просто закадровый текст. Каждое стихотворение мы записывали чуть ли не по четырнадцать дублей.

«Стихи – это, можно сказать, высшая интонация» – эта мысль принадлежит Пушкину. В дневниках отца я увидела её подчёркнутой, так же она была выписана и в мой дневник. Эта высшая интонация была мерилом всего творчества отца. Она заставляла работать в буквальном смысле слова до пота, до изнеможения, чтобы прочесть стихи на высшем пике собственного проживания. Его чувство ответственности за «высшую интонацию» было феноменальным.

Лишь Человек – Венец и Царь Природы

Встал вне закона над лесным народом!

– читал мой отец, стоя перед экраном снятого мною фильма… В котором участвовали и моя мама, и мы с Колей, и наш сын, внук папы, – девятилетний Ваня Бурляев. Я обняла отца, его рубашка была мокрой от пота… «Ну что? – почти робко спросил он меня. – Получилось?» – «Получилось, получилось, папа. Спасибо…» – «И тебе спасибо, Микола (так на украинский манер называл он Колю Бурляева). Стихи твои здесь к месту…»

Да, отец многое успел сделать из задуманного. Но многое не сумел воплотить по разным причинам. Например, «Божественную комедию» Данте Алигьери. Он мечтал экранизировать гениальное произведение на протяжении многих лет! Он мне показывал эскизы к этому так и не осуществлённому фильму. После «Ватерлоо» появились иностранные инвесторы, которые были готовы вложиться в этот проект. Папа успел выбрать натуру в Крыму. Но потом выяснилось, что инвесторы оказались любителями половить рыбу в мутной воде – под имя Бондарчука собирались деньги, но до съёмок дело не дошло. Ещё одна его мечта также не была осуществлена – это экранизация «Тараса Бульбы». Бульбу должен был играть Марлон Брандо – ещё не потерявший форму великий актёр, от которого отец получил согласие. Но не сложилось.

В феврале 1986 года я была на фестивале детских фильмов в маленьком французском городе Корбей-Эссон. С пристрастием выспрашиваю у работника нашего посольства подробности о болезни Тарковского. Получаю ответы куцые и холодные: «Да, болен… Кажется, рак». В мыслях проносится – здесь, рядом, болен! «Мне нужно повидать Андрея Арсеньевича… Можно мне в этом помочь?» Получаю резкий ответ: «Этого ещё не хватало… Конечно, нельзя! Дочь Бондарчука – у Тарковского… Да вы представить себе не можете, какую здесь грязь льют на вашего отца после Каннского фестиваля. Будто ваш батюшка повлиял на решение жюри, и Тарковскому дали вторую, а не первую премию». – «Вы прекрасно знаете, что повлиять на решения жюри крупного международного фестиваля, каким является Каннский, никому нельзя. Вы не поможете?» – «Нет. Или вы тоже хотите остаться?» История эта имела негативное продолжение. Кто только не упрекал моего отца за якобы влияние на жюри. Поэтому здесь я привожу слова Вадима Ивановича Юсова:

«Только у двух режиссёров я видел на площадке полное единодушие всего коллектива – у Тарковского и у Бондарчука. Тарковский и Бондарчук. Эти два человека для меня близки. Обоих я люблю. Но разницу между ними я знаю. Андрей – человек эгоцентричный, ранимый, зачастую несправедливый в своих оценках. Бондарчук в этом отношении – сильный человек и добрый: он не может нести в себе идею уничижения человека, если этот человек его когда-то обидел. Он всё прощает. Андрей, кстати, тоже был не злопамятный. Но он нёс в себе обиду до конца, её из этой мятущейся души вынуть нельзя было, хотя обида эта порой оказывалась надуманной – формировалась или окружением, или аберрацией его сознания. Яркий тому пример – ситуация с Гран-при в Каннах в 1983 году. Тогда обладателем этой награды стал не только Андрей. Жюри, членом которого в тот год был и Сергей Фёдорович, присудило награду Андрею Тарковскому и классику французского кино Роберу Брессону. Я уже знал московскую молву о том, что в Каннах Бондарчук якобы голосовал против Тарковского, и напрямую спрашиваю: “Сергей Фёдорович, вы действительно проголосовали против “Ностальгии”?” Он совершенно спокойно отвечает: “Вадим, я расскажу, как было. Я начал смотреть “Ностальгию”, картина тягучая, а я такую манеру киноповествования не принимаю. Тяжело мне было смотреть всё это поначалу, но когда дошло до сцены со свечой, у меня всё перевернулось внутри, я уже смотрел на экран как будто другими глазами. В итоге фильм мне очень понравился”. Сергей Фёдорович не мог врать. И всё стало ясно: Бондарчук не голосовал против, кто-то из “доброжелателей” нашептал Тарковскому эту гадость».

«Борис Годунов»

Живая власть для черни ненавистна.

Они любить умеют только мёртвых.

А.С. Пушкин. «Борис Годунов»

В 1825 году Александр Сергеевич Пушкин заканчивает трагедию «Борис Годунов». Трагедию новую, небывалую, удивительную. В основу её положены события Смутного времени.

«Комедия о настоящей беде Московскому государству о царе Борисе и Гришке Отрепьеве писал раб божий Александр сын Сергеев Пушкин в лето 7333, на городище Ворониче. Каково?» А.С. Пушкин.

По словам Александра Сергеевича, «Шекспиру я подражал… в изображении характеров… Карамзину следовал я в светлом развитии происшествий, в летописях старался угадать образ мыслей и язык тогдашнего времени».

Готовясь к кинематографической версии «Бориса Годунова», отец оставался верным себе. Он изучил истории постановок трагедии, стенограммы творческих обсуждений, проделал огромную подготовительную работу. Фильм «Борис Годунов» повествует о трагических событиях на Руси в период того безыдейного времени, когда убийство царевича Дмитрия разрушило цепь наследования престола и потерялась связь времён. Борис Годунов, в трактовке образа Сергея Фёдоровича, – это сила и власть, лестью и хитростью вознёсшая себя над людьми и не имевшая с народом духовной связи, и потому обречённая.

Я была на площадке «Мосфильма», где была воссоздана уникальная декорация Грановитой палаты Кремля. Отец провёл меня по ней сам. И вдруг сказал мне: «Знаешь, а ведь раскадровок я сам больше не делаю, не успеваю…» – «Но ведь у тебя такой прекрасный художник!» – сказала я. «Да, замечательный Володя Аронин». – «Я рада, ты снова снимаешь с Вадимом Юсовым». – «Да, он мой друг и оператор. Лучший оператор…»

Вадим Иванович вспоминал: «Видеоконтроль на “Годунове” был для меня мучением. Снимаем, например, сцену смерти Бориса. Бондарчук в царском костюме подходит к монитору, смотрит материал, недоволен. Я знал, что он недоволен прежде всего самим собой.

– Давай, Вадим, ещё дубль.

Снимаем. Снова смотрит.

– Давай ещё.

– Сергей Фёдорович, да не верьте вы монитору, на экране всё будет по-другому. Получилось же хорошо. Зачем вы себя изводите?

Суровый, серьёзный взгляд. Он боялся ошибиться, потому что Борис Годунов был для него всю жизнь заветным образом, как и Тарас Бульба, которого ему власть так и не позволила сделать».

Что-то в настроении отца меня насторожило, какое-то предчувствие. Для меня в этом фильме всё символично. Даже участие моих брата и сестры.

Вот что вспоминает мой брат Фёдор Бондарчук: «В “Борисе Годунове”, которого отец снял в 1986 году, я сыграл царевича Фёдора. Я попал туда практически без проб – были только пробы грима. Съёмки помню очень смутно. Я помню ощущение дикого страха в тот съёмочный день и ещё ощущение безумной ответственности… Я видел, как серьёзно и темпераментно работает со светом Вадим Иванович Юсов и как сосредоточенно, как напряжённо, как грандиозно работает отец. А я был в оцепенении. Свой главный крупный план, где я заливаюсь слезами: “Нет, нет – живи и царствуй долговечно: народ и мы погибли без тебя!” – Я играл, как в бреду. Ныне я понимаю, что был тогда очень зажат. Тем более рядом с отцом… для меня он был колоссальным авторитетом, ну, как Бог. Моя проблема в том, что я у отца – поздний ребёнок. Я для него был мальчик, а он для меня – недосягаемая вершина. После двадцати мне просто физически не хватало общения с отцом. Он в то время ушёл с головой в “Тихий Дон”[4]. Меня трясло, я не мог поверить, что снимаюсь в кино. До сих пор не могу подробно рассказать о тех съёмках – такой вот выдался мой кинематографический дебют».

Пушкинская трагедия, поставленная отцом в XX веке, – невероятно современна. Всё получил Борис, но нет в его душе покоя, нет счастья. Его не радует ни власть, ни жизнь. Его тревожит неприятие народом рачительных реформ и царских щедрот. Борис не находит себе места в царских палатах, он поднимается на колокольню, бьёт в большой колокол, чтобы заглушить в себе терзающую душу и мысли, бежит из города в бессилии и наедине с собой и небом признаётся: «Да, жалок тот, в ком совесть нечиста…»

В образе Отрепьева артист Соловьёв показал современного Самозванца – деятельного молодого человека, способного ради власти и выгод изменить вере, предать любовь, продать душу. Лишь единственный и последний раз в нём заговорит совесть: в разговоре с князем Курбским он с горечью говорит, что ведёт войска врагов на братьев и кровь русских потечёт: «Вы за царя подняли мечи, вы чисты…» Но его оправдание лишь в том, что на русском троне сидит цареубийца. В фильме, так же как и в трагедии Пушкина, утверждается мысль о том, что личность, ставящая своей целью достижение власти любой ценой, безнравственна, она не будет в конце концов поддержана народом. Юродивый высказывает Годунову то, что не может высказать народ. «Нельзя молиться за царя Ирода – Богородица не велит». Но не только Бориса постигает кара за всё содеянное перед народом, но и народ не безгрешен перед лицом истории. Войска Самозванца входили в русские города, не встречая сопротивления. Когда закончится сцена убиения безвинных, царицы и Феодора, и народ поймёт, что свершилось новое убийство, резко оборвутся крики, возгласы, и вся масса людей объединится в одном-единственном действии – молчании.

Народ безмолвствует…

Как-то я встретила в мосфильмовских коридорах человека, который произнёс следующее: «Бондарчук ведёт себя так, как будто у него нет детей». Это была самая настоящая угроза. Однажды отец признался мне, что он в списках на убиение…

– То есть? Кто тебя хочет убить? – спросила я. – И кто тебе об этом сказал?

– Сказали в органах, – спокойно ответил отец. – Там не только я…

Сейчас меня обвиняют в теории заговора против моего отца… Нет, нет, я не буду обвинять кучку кинематографистов, рвавшихся к власти. Нет, дело-то совсем в другом. Важно опорочить идеи, высказанные художником… Даже сама смерть не так уж важна. Напротив, гибель великих людей надолго остаётся в народной памяти. А цель опорочить, облить грязью, исказить – это попытка убить вестника, убить героя до его физической смерти. Кто этим занимается? Те, кто хочет воспользоваться моментом и ослабить, разрушить нашу страну. После печально знаменитого V съезда отец предсказал разрушение Советского Союза и падение нашей культуры в целом.

Незадолго до V съезда в 1985 году завершился многолетний конфликт Никиты Михалкова и моего отца. Чёрная кошка между ними пробежала еще в 1977 году, когда Сергей Фёдорович не принял фильма «Неоконченная пьеса для механического пианино» и начал критиковать Михалкова за уход от Чехова, а тот в ответ вспылил и назвал мэтра ретроградом. После этого в течение нескольких лет они даже не здоровались.

И неизвестно, как долго бы это продолжалось, если бы Михалков первым не сделал шаг к примирению. А посредником для этого он выбрал друга всей нашей семьи, узбекского режиссёра Али Хамраева. Последний вспоминает:

«Я тогда в Москве снимал документальный фильм о Советском Союзе. И вот как-то Никита Михалков мне говорит:

– Я знаю, у тебя очень тёплые отношения с Сергеем Фёдоровичем, а у меня с ним немножечко нелады, история эта старая, но мучает меня постоянно. Великий человек – не могу я чувствовать себя перед ним виноватым. Ты бы не мог как-нибудь затащить его ко мне в киногруппу?

Я не стал допытываться, что там между ними произошло, сказал – попробую – и отправился к Сергею Фёдоровичу. Выслушал он меня:

– А ты знаешь, в чём дело?

– Нет, Сергей Фёдорович, абсолютно не знаю.

– Вот видишь – не знаешь, а пришёл меня с Никитой мирить. Ты же восточный человек, сначала бы выяснил, в чём дело.

– Сергей Фёдорович, да неудобно мне было Никиту расспрашивать, ясно одно – он переживает. Тем более вы же – славяне, вам надо объединиться. Мне даже как-то неловко, что я вам это объясняю. Я вас очень люблю, Никита – мой старый боевой товарищ. Сергей Фёдорович, ну давайте пойдём к нему.

– Ну ладно. Скажи, что через час.

Я – скорей к Никите. А он в это время готовился к картине о Грибоедове. И у него на “Мосфильме” были настоящие апартаменты: несколько комнат, большой зал – прямо целая мастерская. И все стены большого зала увешаны картинами на историческую тему, портретами, эскизами костюмов, декораций. Свою группу Никита спровадил, стоим мы в центре зала вдвоём. Входит Сергей Фёдорович. На Никиту не взглянул и пошёл бродить вдоль стен, у одной картины постоял, у второй… у пятой:

– Алик, куда я попал? Ты не знаешь, кто здесь работает? Может, Феллини?

Никита вздохнул:

– Ладно вам, Сергей Фёдорович, ну что вы, ей-богу…

– Это ты, Никита? Ты здесь работаешь? А я подумал, что у нас на “Мосфильме” Федерико Феллини постановку получил.

Зашли в маленькую комнатку, там Никита столик накрыл: сёмга, осетрина, коньячок, лимончик – всё красиво. Сели, выпили по рюмочке, ещё по рюмочке. И Никита говорит:

– Сергей Фёдорович, всё, что было, надо забыть. Ну, я виноват, погорячился…

Сергей Фёдорович посмотрел на него:

– Никитушка, дорогой мой, дело не в том, что я не понял твой фильм “Неоконченная пьеса для механического пианино” и ты назвал меня консерватором. Дело даже не в том, что после обсуждения твоей картины ты, мягко говоря, не замечал меня. Мне не это обидно. Ты же талантливый человек, Никита, мастер большой и понимаешь: мы с тобой разные. Наверное, и мне тогда надо было как-то иначе высказаться, но я всегда напрямую говорю. Знаешь, почему мне было больно и обидно? Вот у тебя папа кто? Вся страна его знает и почитает. Мама кто? Известная писательница. Брат кто? Голливудский режиссёр. А я? Я же круглый сирота. Я круглый сирота, Никита! И ты на круглого сироту голос возвысил!

Никита прямо ахнул:

– Ну, Сергей Фёдорович… Ну что же теперь…

– А теперь давай обнимемся, Никитушка!

Они обнялись. И больше никогда на Никиту Михалкова никаких обид он не имел. А мне о нём говорил:

– Никита – мощный парень. Талантище…»

V съезд кинематографистов СССР

Я был долгое время опальным актёром и опальным режиссёром.

Иногда мне жаль, что я не живописец, не скульптор…

Я был бы менее зависим. Там всё под рукой – краски, мрамор, глина, кисти.

Сергей Бондарчук

13 мая 1986 года открылся V съезд кинематографистов СССР. О том, какое важное значение этому событию придавало руководство страны, говорит тот факт, что на него явился весь высший партийный ареопаг – Михаил Горбачёв и всё его Политбюро. К тому времени Горбачёв уже крепко стоял на ногах и, освободившись практически от всех «стариков» в Политбюро, вёл страну к рыночным реформам. А поскольку кино, по словам самого Ленина, являлось важнейшим из искусств, то ему отводилась в этом деле одна из главенствующих ролей. И ставку новый генсек и его команда делали на тех кинематографистов, которые в брежневские времена были на положении изгоев и к кормилу власти не допускались. Теперь наступало их время. Именно они должны были сбросить с пьедестала всех, кто олицетворял собой времена так называемого брежневского застоя. Ведь ни Сергей Бондарчук, ни Станислав Ростоцкий, ни Лев Кулиджанов и другие мэтры никогда бы не согласились с теми переменами, которые замыслили горбачёвцы. И тот новый кинематограф, который задумали реформаторы, тоже никогда бы не стали создавать, поскольку суть его – разрушение и распад великой державы. Не все это тогда поняли, купившись на вроде бы благую цель – снимать честное и правдивое кино.

Съезд ещё не начался, а уже грянул первый скандал: в число делегатов (а это 664 человека) не был избран Сергей Бондарчук. Между тем съезд начался вполне благостно – с доклада 1-го секретаря СК СССР Льва Кулиджанова. И посвящён он был в основном успехам. Потом начались прения. Они тоже шли благопристойно. Но до тех пор, пока в зале находились члены Политбюро. После обеда они уехали – и вот тут началось. Выступления стали куда более эмоциональными. Я была на этом съезде и сидела рядом с моей подругой и сокурсницей Натальей Белохвостиковой. На трибуну поднялся её муж, наш виднейший кинорежиссёр Владимир Наумов. И ему практически не дали говорить. Кричали с мест, свистели, топали ногами… Я оглянулась и… не увидела знакомых с детства кинематографистов. В зале сидели какие-то люди (видимо, из среднего кинематографического звена), явно сплочённые и заранее подготовленные. Они и срывали выступление Владимира Наумова. Я взяла Наташу за руку, она была холодна, как лёд. Вот как вспоминает об этом сам Владимир Наумович: «Спустя более чем полтора десятка лет мне та развязанная кампания кажется уродливо-комичной, даже жалкой… Не получилось у большинства тех ораторов в профессии, зависть терзала, и, чтобы хоть как-то её унять, они убедили себя, что не приемлют картин Бондарчука, Кулиджанова, Ростоцкого, Озерова и других мастеров».

Вспоминал о съезде и режиссёр Самсон Самсонов: «Когда в 1986 году на Пятом съезде Союза кинематографистов СССР Бондарчуку с трибуны прокричали: “Кинематографический генерал!” – я с тревогой подумал, какое же разнузданное и пошлое наступает время! Порой мне кажется, что, был бы тогда жив С.А. Герасимов, этого позора не случилось бы; не было бы этого свиста, ёрничанья, этих ужасных оскорбительных слов… После того “революционного” съезда Сергей выглядел задумчиво-мрачным, было видно, что он подавлен. Он предвидел развал Советского Союза: человек он был мудрый, очень глубоко всё чувствовал, а ещё интуиция у него была колоссальная. Когда я задаюсь вопросом, понимали ли те упивающиеся вседозволенностью горе-перестройщики, какие творческие высоты были взяты этим выдающимся художником, то сам себе отвечаю: конечно, понимали, потому-то и ликовали, что свергают самого Бондарчука, ведь для них его высоты недосягаемы».

По этому поводу выступивший на этом форуме Никита Михалков заявил: «Можно по-разному относиться к фильмам и личности Сергея Бондарчука – это дело индивидуальное. Но неизбрание делегатом съезда того, кто сделал “Судьбу человека”, “Войну и мир”, “Они сражались за Родину” – и уже только этими фильмами вошедшего в историю отечественной культуры, – есть ребячество, дискредитирующее все искренние, благие порывы оздоровить унылую, формальную атмосферу, царящую в нашем Союзе кинематографистов».

Позже, снимаясь в моём документальном фильме об отце, Никита Сергеевич сказал: «Это такая несправедливость мышей. Когда разрешили топтать и за это ничего не будет, – можно. И для него это, конечно, был очень сильный удар. А когда непонятно за что, наступает момент растерянности внутренней. Когда только прошло время и все те, кто в радости и в детской резвости пытались колебать его треножник, стали потом приходить и извиняться. Когда прошло время, когда он устоял. Я вдруг понял, что этому не надо сопротивляться. Только сопротивление порождает силу у них».

Николай Бурляев вспоминал: «Не выбрали делегатом на V съезд – это уже пощёчина. Как? Бондарчука не выбрать делегатом? А это была демократия. И начали его уничтожать публично в Кремле. Я был тогда в зале. Я видел, какой там был буквально шабаш и ненависть к Бондарчуку…»

Сам Сергей Фёдорович после съезда говорил: «Не изменяй теченье дел. Привычка – душа держав. У Монтеня это целый трактат. Не изменяй. Это не относится к “перестройке”? Хотя я – за перестройку. Но чтобы изменить теченье дел, надо быть гением».

И вновь вспоминает Никита Сергеевич Михалков: «Замечательная есть в русских церковных тропарях фраза: “Демонов немощная дерзость”. Вот это и были демоны, вот тогда они и разгулялись. Они из кожи лезли, чтобы унизить Большого Художника в надежде, что таким образом возвысятся, обретут вожделенную значительность. Глупцы».

На этом съезде громили и первую картину «Лермонтов» Николая Бурляева. То, что с любовью создавалось большим (свыше ста человек), мощным коллективом, было зачёркнуто.

А сам Никита Сергеевич Михалков тут же на съезде был атакован «коллегами». Мне же не разрешали выезд на съёмки «Юность Бемби» к моей киногруппе, ожидающей меня на Кавказе.

Была выпущена статья: «Она уже снимает вторую серию по никому не известной повести Зальтена об иностранном оленёнке». Мой соавтор сценария, великий писатель Юрий Маркович Нагибин, страшно разозлился и написал в ответной статье: «Поздравляю автора (это был Александров), он не заметил, что Феликсу Зальтену ещё при жизни был поставлен памятник».

Но более всего страдал мой отец. Вот что рассказывала актриса Людмила Савельева: «Однажды мы вместе с Сергеем Фёдоровичем ездили в Норвегию. Мне всегда казалось, что он человек необыкновенно крепкий, защищённый. Но, помню, в самолёте развернул какую-то газету, а там – про него статья, ужасная, некрасивая. Про то, что его режиссёрские работы бездарны. Некий критик советовал Бондарчуку “не лезть в режиссуру”. Смотрю: он сидит весь белый. Я всегда думала: он же знает себе цену, ведь фильмы-то снимал потрясающие, великие. И, казалось бы, такой человек не должен обращать внимания на эти мелкие укусы. Но он страшно страдал. Я только тогда поняла, насколько ему больно».

Да, то, что творилось в эти дни, было тщательно спланированным заговором. Людей, в нём участвовавших, я знаю. Кое-кто из них мне сейчас говорит: «Мы не предполагали, во что это выльется. Что мы будем зачинателями такого безрассудства. Мы хотели свежего ветра, новой волны».

Да! Отцу досталась та эпоха, в которой честно отражать современность не позволялось никому. Понятно, что бунт был спровоцирован общим враньём. Мы все задыхались в гнилом пространстве, которое затягивало, как трясина… Ещё весной 1984 года моим отцом было написано: «Вся сложная система утверждения сценария, редакторская и ведомственная опека в процессе съёмок и сдача фильма руководящим инстанциям очень далеки от подлинного процесса создания кинематографического искусства. Чиновничий кинематограф может устраивать только самих чиновников, а не зрителя и людей, посвятивших себя кинематографическому искусству… так дальше продолжаться не может!»

В этом смысле взрыв-то был справедлив, но ударил как раз по истинным художникам. Была разрушена выстраданная тяжёлой жизнью мечта людей, в значительной мере выраженная советским кинематографом. Когда из него вычеркнули героев, олицетворявших эту мечту, то перечеркнули и страну. Что будет со страной дальше, для отца было понятно. На закат его жизни пришёлся разрыв между Россией и Украиной. Разрыв единого славянского народа. Сергей Фёдорович, украинец по паспорту и факту рождения и русский художник, вынужден был слушать, как “делят” Гоголя: в чём он украинец, в чём русский. Очень он это переживал. Он ещё не знал, что его детей – меня и брата Фёдора – не будут пускать на его родину (из-за поддержки воссоединения России и Крыма). Но это будет потом…

Вот как вспоминает о V съезде кинематографистов и времени, наступившем после него, Ирина Константиновна Скобцева: «Не пощадили ни Матвеева, ни Озерова, ни Наумова, даже Колю Бурляева с его “Лермонтовым”… И Наташу Бондарчук с “Бемби” не пожалели. Мастеров обвиняли в том, что они не дают остальным снимать. Но что эти режиссёры сделали, когда исчезли все преграды: где их шедевры, где призы на международных кинофестивалях? Их нет. Сергея Фёдоровича вся эта мышиная возня не интересовала, он понимал, что волна обвинений была спланирована, знал цену всем, кто рвался к трибуне, и, как выяснилось, оказался прав: целый год эти бунтовщики ежедневно собирались, клеймили позором всех и вся и при этом ничего не делали. Развалили всё, что было создано для них, и поехали по миру, а плоды тех разрушений мы пожинаем до сих пор. Сергей Соловьёв, который был одним из главных обвинителей Бондарчука, впоследствии приходил к нам домой извиняться перед Сергеем Фёдоровичем».

«Тихий Дон»

Моя жизнь – это мои фильмы.

Сергей Бондарчук

Однако сидеть сложа руки даже в ситуации, когда на него многие ополчились, Сергей Фёдорович не мог, да и не желал. Силы для новой работы у него ещё были. В конце 80-х он задумал осуществить постановку фильма по роману Михаила Шолохова «Тихий Дон». В своё время наш учитель Сергей Герасимов снял двухсерийную версию этого романа, однако сам писатель тогда заявил, что мечтал о полном воплощении «Тихого Дона». И ему очень хотелось, чтобы это сделал Бондарчук. Видимо, помня об этом желании писателя, отец решил наконец осуществить этот замысел. Он обратился за помощью к телевидению, но там от этой постановки отказались. А вот итальянцы, прослышав об этой идее Бондарчука, тут же предложили ему свои услуги. Так, в январе 1990 года в Риме был подписан договор с компанией «Интернационал синемакомпани». Через полтора года после этого (в августе 1991-го) начались съёмки картины, которые проходили в трёх местах: на «Мосфильме» (павильон), в Алабине (батальные сцены) и в Вёшенском. В главных ролях были задействованы как зарубежные, так и советские звёзды кино. Григория играл англичанин Руперт Эверетт, Аксинью – француженка Дельфин Форест, Пантелея – Ф. Мюррей Абрахам, Степана – Борис Щербаков, Дарью – Наталья Андрейченко, Петра – Владимир Гостюхин, Ильиничну – Ирина Скобцева. По контракту с итальянским продюсером Энцо Рисполи отец должен был сделать две версии картины – для проката в кинотеатрах (пять серий) и телевизионную (10 серий).

«Работа была очень сложной, – вспоминала Ирина Константиновна. – Во-первых, мы пережили три итальянских забастовки. Дело в том, что у них в стране зарплату выплачивают в конце каждой рабочей недели, деньги от продюсеров приходили с опозданием, и итальянская часть нашей группы отказывалась работать. Во-вторых, в разгар съёмок произошёл августовский путч 1991 года, и все наши иностранцы кинулись паковать чемоданы – Бондарчуку с трудом удалось их остановить. Мы снимали в Вёшках и Москве – в павильонах “Мосфильма”, но монтировать картину Сергей Фёдорович поехал в Италию. Сделав первоначальную версию, на несколько дней отлучился в Москву».

Фильм был снят в рекордные сроки – за одиннадцать месяцев. Четыре месяца Бондарчук работал над монтажом кино- и телеверсий картины и все свои обязательства перед компаньонами выполнил. Теперь оставалось только озвучить картину и выпустить её в свет. Однако представители компании, отсмотрев готовый вариант, с ним не согласились. Их не устроил сам подход Сергея Фёдоровича к этому произведению. Им хотелось, чтобы это был боевик, а не трагедия. Поэтому они, в отсутствие отца, перемонтировали фильм на свой лад. Когда Сергей Фёдорович узнал об этом, он тут же обратился к помощи адвоката. Два месяца ушло на то, чтобы восстановить разрушенное. Наконец в апреле 1993 года начался активный «промоушен» картины – в Риме состоялось роскошное шоу, в котором участвовали все основные актёры, занятые в фильме. Казалось, что всё идёт к благополучному финалу и выходу картины на широкий экран. Однако это оказалось не так. Уехав в Москву, отец стал чуть ли не еженедельно интересоваться, когда будет проведено последнее озвучание фильма и запись музыки. В ответ – тишина. Наконец в ноябре ему ответил сам продюсер картины Энцо Рисполи, отец вновь приехал в Рим, домонтировал телеверсию (12 серий) и получил обещание, что в скором времени фильм выйдет на широкий экран. Но его и на этот раз обманули. Изворотливый Рисполи зарегистрировал новую компанию и увёз копию фильма в Лондон. Его искали с помощью МИДа и всё-таки нашли. Все эти авантюрные приключения сильно сказались на здоровье отца. По словам Ирины Константиновны Скобцевой, «Сергей Фёдорович каждое утро просыпался с тяжёлым вздохом: “Ну что же мне делать с этими бандитами?” Видя удручённое состояние Серёжи и понимая, что надо его как-то из него вытаскивать, я уговорила его съездить в Сочи на “Кинотавр”, а ещё (чуть раньше) в Югославию. И хотя поездка эта была не из лёгких: и дорога на перекладных, и блокада Белграда, и долгое ожидание на границе, возвращались мы в приподнятом настроении. Ему там предложили интересную работу. Увы, продержалось это настроение недолго. Все та же неизвестность с “Тихим Доном” душила его».

Отец был человеком с юмором, даже в непростых ситуациях. Вот как об этом вспоминает Ирина Константиновна: «Когда он чувствовал, что человек его не понимает, входил в кураж. Как-то ему позвонили из одного журнала, кажется из “Огонька”, и спросили: “А где вы снимаете “Тихий Дон”?” – “На Миссисипи”. – “А кто будет играть Григория?” – “Ричард Бартон”». А Бартон к тому времени уже давно умер.

Однажды в квартире Бондарчуков раздался звонок. Ирина Константиновна открыла. На пороге стояла скромно одетая пожилая женщина.

– Можно мне увидеть Сергея Фёдоровича? – робко спросила она. – Я его давнишняя знакомая из Ейска… – Женщина ещё не закончила говорить, как раздался радостный возглас Сергея Фёдоровича.

– Валюха! Валюха – это ты?

Он схватил женщину за руку и уволок её в свой кабинет. Да, это была она, та самая Валентина Даниленко, с которой они проживали в одном доме в Ейске. Она привезла ему тараньку, он стал её угощать иностранными чаями и жаловаться на своё здоровье. Валентина, как и задумала в юности, стала врачом. Помянули сестру Сергея Фёдоровича – Тамару.

– Мы с Ириной были на её похоронах, – как бы оправдываясь перед самим собой, рассказывал Валентине Сергей Фёдорович. – Тамара ушла из жизни 30 апреля 1987 года.

– А что с ней было? – поинтересовалась Валентина. – Ведь она тебя младше?

– Да, ушла в 60 лет. Инсульт, на фоне гипертонии. Остались её дети: Татьяна и Сергей…

– Я тоже очень плохо себя чувствую, – снова пожаловался Сергей Фёдорович…»

Эту историю рассказал мне сын Валентины Даниленко. В память о первой любви его мамы он выкупил дом в Ейске, где они жили в юности и создавали театр имени Христофора Колумба. Совсем недавно и он ушёл из жизни…

Сколько людей подошло ко мне за последние годы! «Я участвовал в съёмках “Войны и мира” под Смоленском!» «Я ещё девочкой бегала на съёмках пожара в Теряево». «Помню его гуляющим по Летнему саду в костюме Пьера!» И не удивительно: ведь Сергей Фёдорович был создателем гигантских массовых сцен. И память о нём для людей драгоценна – ведь они были участниками исторического действа! Он сохранил этих людей в истории. Отец считал, что художник не становится художником, если его не волнует история. Если он не знает её, не любит, не копается хоть в каком-нибудь уголке истории своей страны, не помнит рода своего, то он, скорее всего, воинствующий мещанин и жизнь его пуста. Сергей Фёдорович воспринимал историю как «движение человечества во времени». Мне кажется, для понимания истории своего Отечества он сделал не меньше крупных учёных-историков. Когда он пишет: «Смею надеяться, что по двум фильмам – “Война и мир” и “Ватерлоо” – можно изучать эпоху наполеоновских войн и участие в них России», – он прав. Не сомневаюсь, что и к его «Красным колоколам» обязательно вернутся. Это совершенно недооценённая картина.

Когда спрашивают, как я отношусь к Ирине Константиновне Скобцевой, я всегда подчёркиваю, что она мама моих сестры и брата, и этим всё сказано. Мы вместе с ней вручали премию имени Сергея Фёдоровича Бондарчука на фестивале «Золотой Витязь». Она приглашала меня и моих детей к себе домой, она видела наше сближение с Алёной и Фёдором, особенно после ухода отца из жизни. Я чувствую, что она понимает, что дети и внуки Сергея Фёдоровича должны быть вместе в этой сложной жизни. Я счастлива, что у меня были моменты истинного контакта с отцом, которым ничто не помешало: ни драма детства, ни невероятная его занятость. Даже между родными людьми иногда возникает напряжение, не сразу подбирается тон разговора… А мы – как будто вечно существовали вместе и не было этого разрыва… Однажды у отца на даче мы пошли на огород – крепок в нём был дух земледельца: ну, думаю, сейчас покажет свои огурцы, а он подводит меня к бамбуку, привезённому из Японии. «Сейчас ты услышишь звук». Мы долго стояли, ждали, пока бамбук наполнится водой, и вдруг раздаётся: «Бу-у-ум», а потом что-то похожее на хлопόк. Он прошептал: «Ты слышала?» – «Да-а-а… – так же шёпотом ответила я. – Что это было?..» – «В душе художника никогда ничего не родится от криков толпы. Он должен быть внимателен к любому, даже самому мимолётному изменению вокруг себя: секунду назад не было этого звука, но он прозвучал, и что-то изменилось в мире. Японцы в эти изменения тысячелетиями вслушиваются и вглядываются, поэтому у них такая великая, древняя культура. Учись наблюдать за миром – и душа наполнится бессмертием…»

Мир художника… Отец замечательно рисовал. Но никогда не выставлял свои полотна, потому что вершиной в живописи для него был Леонардо да Винчи. Где Леонардо и где Бондарчук? – считал он. Но в нём поистине кипела увлечённость миром художника, например, тем, как гений постигает, что есть краска. Он накладывал краску осторожно, пристально вглядываясь в объект, который писал. Работал он в основном маслом. Однажды я приехала к нему на дачу в Барвиху. Он был с мольбертом в руках и работал над удивительной картиной. Объект, который он писал, я могла рассмотреть. Это был кусок древесины без корней, часть ствола вишни, но самым удивительным было то, что от обрубленного ствола шла ветка и она… цвела! Картина была пронзительно печальна.

«Давно… замыслил я побег в обитель дальнюю трудов и чистых нег». Это уже о той черте, которую не видишь, но видит дорогой, близкий человек, тяжело заболевший и знающий, что дни его сочтены. За полгода до ухода отца я была предупреждена. Я не знала, что он смертельно болен, но он вдруг мне приснился, пришёл в мой сон, чтобы попрощаться. Я рыдаю, обнимаю его и понимаю, что больше мы с ним в реальности не увидимся. Кто нас предупреждает? Как? Сущность родных людей, она всегда знает, что происходит. Тем более если родные люди любят друг друга. Я очень любила отца. И люблю его…

Прощание

В этом мире годы и десятилетия бесконечной волной будет жить то, что сделал этот человек.

Никита Михалков

20 октября 1994 года умер мой отец, Сергей Фёдорович Бондарчук. Хоронили его 24 октября на Новодевичьем кладбище. Литургия в церкви на улице Неждановой послужила актом Всепрощения и Любви. Все, кто приходил попрощаться с отцом, были искренни в нашем общем горе. Известие о смерти отца я получила в Киеве: позвонила сестра Алёна Бондарчук и, рыдая, сообщила о случившемся. С помощью моих украинских друзей мне удалось собрать почитателей и друзей отца, среди которых был режиссёр Мащенко, и провести в одном из храмов литургию. Монахи из Киево-Печерской лавры собрали немного земли от святых могил, я купила рушник с образом Шевченко и вылетела в Москву… Этот рушник с любимым героем папы покрывал его руки. А мой букет хризантем скоро утонул под грудой принесённых людьми цветов. Появилась вдова Ирина Константиновна Скобцева, моя сестра Алёна. Мы обнялись. Вскоре пришёл и Фёдор Бондарчук, стал на колени у гроба, ему было плохо. Началась Божественная литургия. Рядом с Алёной стоял её сын Константин. Мальчик необыкновенно красив, с тонким лицом, обрамлённым легкими кудрявыми светло-русыми волосами. Он испуганно смотрел на Сергея Фёдоровича в гробу: его трудно было узнать, так съела его болезнь.

– Почему дедушка… такой? – тихо спросил у Алёны Костя.

– Он устал, – ответила она. – Он очень устал…

Здесь были и мои дети, Иван и Машенька, был Николай Бурляев. Справа от меня со свечой в руке стоял Алёша Бондарчук. Владыка Ювеналий прочёл короткую проповедь, в которой выразил сожаление об утрате. Наступил момент прощания. Первая не выдержала Алёна, глубинный стон вырвался из её груди и пронзил меня, я успела поцеловать икону Спасителя, холодный лоб отца и, поняв, что тоже не выдержу, уткнулась лицом в плечо брата Фёдора. Он обнял меня с такой теплотой, что мгновенно вся моя любовь к отцу перешла к брату. Державшая себя в руках вдова, Ирина Константиновна, тоже не выдержала прощания и зарыдала, заголосила «по Серёже».

Подошёл ко мне Элизбар Константинович Караваев с болью и сочувствием, он любил Сергея Фёдоровича и сегодня исполнял последний долг перед ним, снимая как оператор церемонию прощания. Пришли проститься со своим режиссёром и учителем Людмила Савельева, Николай Губенко, Жанна Болотова, Сергей Никоненко, Армен Медведев, Вячеслав Тихонов и многие, многие другие… Гроб из церкви вынесли близкие и друзья. Впереди шёл Никита Михалков. Его отец Сергей Михалков с палочкой, так и не присев на предложенный ему стул, простоял всю литургию у гроба. У ворот Новодевичьего кладбища мы все выстроились в колонну. Сразу за гробом шли медленным ритуальным шагом солдаты, за ними близкие и родственники, далее с венками и цветами – бесконечный поток людей. Природа провожала отца последним солнечным теплом октября. Кружились и опадали жёлтые листья, с лиственниц падали лёгкие мягкие иглы. По обе стороны аллеи, по которой шла процессия, стояли люди.

Остановились у трибуны, поставили гроб. Я стояла вместе с Алёной. Слово взял Никита Сергеевич Михалков… Было видно, как трудно ему говорить…

– Где вы, маленькие и кусачие, попрятались?.. – Алёна не выдержала этих слов и зарыдала… (За этим рыданием было всё – издевательство над отцом, травля в прессе, травля всей семьи за него, за Бондарчука, его славу, его великое дело.) Никита Михалков продолжал говорить, он видел гроб с отцом сверху и неожиданно сказал: – В последний раз солнечные лучи играют на лице Сергея Фёдоровича…

Всех присутствующих потрясла эта простая фраза… Нет слов, чтобы выразить ту сердечную благодарность тебе, Никита Сергеевич, за верность и преданность отцу, за духовное родство, за Высокое творчество и верность идеалам России. Владыка Ювеналий не забыл о моей просьбе и, когда гроб был опущен в могилу, он раскрыл привезённую мною из Киева коробочку с землёй со святых могил Киево-Печерской лавры, и русская земля, упокоившая отца, приняла частицу земли Украины – родины Сергея Фёдоровича.

Прозвучал орудийный залп. К могиле потянулись люди с цветами. Положив свои, я взяла под руку сына, и мы вместе пошли по аллеям кладбища. У ворот встретились с моим братом Фёдором.

– Всё хорошо, всё красиво было… – полуутверждал, полуспрашивал Федя.

– Да, сама природа провожает нашего отца, – ответила я, – тепло и красиво.

– Почему, почему мы не видимся? – стал говорить Фёдор. – Мы же брат и сестра… А Алёна все время спрашивает: «Где Наташа?» Она тебя очень любит.

Я поцеловала брата и сказала, что счастлива это слышать. Мы ещё долго сидели вместе и поминали отца. И говорили, говорили…

Мой отец пришёл в мир 25 сентября 1920 года. И ушёл из жизни тоже осенью, 20 октября 1994 года. Мой брат Фёдор рассказал мне о последних мгновениях его жизни. Окно больницы выходило во двор, где были видны деревья с ярко-жёлтой листвой, и он в последний раз посмотрел на эту красоту и без стона и страданий отошёл…

Лента жизни развернулась перед ним, и он увидел всех тех, кто его любил и кого он любил… «А теперь пребывают сии три: Вера, Надежда, Любовь; но Любовь из них больше».

Благодарности

Огромная благодарность моим близким, друзьям и соратникам, кто участвовал в создании этой книги о моём отце – вы привнесли в неё свою любящую душу:

Татьяне Яровой,

Игорю Днестрянскому,

Ольге Палатниковой,

Сергею Никоненко,

Николаю Бурляеву,

Владимиру Наумову,

Наталье Черёмушкиной,

Марии Бурляевой.

Моя благодарность также тем, кто любил Сергея Фёдоровича и продолжает любить, но уже в мире ином:

Вадиму Юсову,

Инне Макаровой,

Алёне Бондарчук.

«Какова-то будет эта жизнь?», или На пересечении параллельных

Наталья Бондарчук – человек уникальной творческой судьбы. И не только потому, что она – актриса и кинорежиссёр. И не только потому, что в её не самой большой, но очень насыщенной серьёзными ролями фильмографии такие классические работы как Хари из «Соляриса» и Мария Волконская из «Звезды пленительного счастья», царевна Софья из «Юности Петра» и мадам де Реналь из «Красного и чёрного».

В конце концов советское кино оказалось столь богатым на талантливые фильмы и талантливых людей, что и сегодня, по прошествии тридцати лет после распада той, другой, страны оно демонстрирует немало ярких примеров творческого, а отнюдь не архивного существования!

Мне же хотелось сказать о другом: о том, что вся творческая и человеческая жизнь Натальи Сергеевны прошла на пересечении трёх основополагающих для отечественной кинокультуры линий, полнокровных систем координат, каждая из которых – это огромная творческая личность.

Сергей Бондарчук – отец.

Сергей Герасимов – учитель.

Андрей Тарковский – главный режиссёр и человек одной, отдельно взятой женской судьбы.

И за каждой из этих линий стоит не только радость сопричастности и подробного родственного общения, но ещё и конкретная драма, боль, нередко незаживающая рана. Ведь это для людей сторонних, коллекционеров имён и званий, замечательное сочетание имён-артефактов. Для тех же, кто мало-мальски погружён в жизнь отечественного кино, это непостижимое даже в теоретическом измерении сочетание самодостаточных, нередко отталкивающих друг друга миров, невозможное, как следовало бы из классической геометрии, пересечение параллельных.

Такие они разные: Тарковский – Бондарчук; Тарковский – Герасимов; да и Герасимов – Бондарчук (учитель и ученик), наверное, тоже, чему свидетельство – два не похожих друг на друга «Тихих Дона», сделанных в разное время этими режиссёрами,

И точка этого пересечения – сердце женщины, которой хватило мудрости, терпения и милосердия, чтобы не попасть на «разрыв аорты», а напротив – переплавить «груз невозможного» в умение жить и творить, благородно любить и благодарно сохранять о прошлом замечательную память.

Благородство и благодарность – прежде всего этими качествами пронизана авторская интонация настоящей книги. И, наверное, от читателей в свою очередь требуются те же качества. Ведь без них не принять, не понять той муки, которую испытывала восьмилетняя Наташа, когда отец ушёл из семьи и не виделся после этого с дочкой целых пять лет! Или ещё большее переживание за старшего брата Алексея – из первой, ростовской, семьи Сергея Фёдоровича. Вот уж кто оказался совсем обделённым отцовскими любовью и пониманием!..

Эта книга − о личном, но это прежде всего биография Сергея Бондарчука, написанная его дочерью, – на основании многочисленных свидетельств земляков, друзей и коллег прославленного актёра и кинорежиссёра, которые собирала Наталья Сергеевна на протяжении многих лет своей жизни. Работая в разные годы над фильмами и телепрограммами об отце. Изучая газетные публикации и семейные архивы. Или просто общаясь в кинематографических поездках с теми, кто в обычной жизни хорошо Сергея Фёдоровича знал, уважал и любил.

И, может быть, в этом погружении в судьбу близкого человека тоже заключено своеобразное восполнение потерянных лет непонимания и не-общения, а также всего того непростого и драматичного, что было уже во взрослой жизни, когда Сергей Бондарчук воспринимался не только как отец, но и как мэтр отечественного кино, режиссёр, обеспеченный, как часто казалось людям сторонним, безграничными творческими и производственными возможностями.

Как народный артист, депутат и профессор, наконец, – со всем другим сопутствующим в таких случаях советским должностям и регалиям.

И одновременно как фигура, непрерывно генерирующая вокруг себя огромную творческую энергию, повышенное внимание окружающих, с одной стороны, но и слухи, пересуды, профессиональную зависть и даже человеческую неприязнь – с другой.

Фигура, которая, пройдя красной, всегда заметной линией через эпохи многих советских правителей – от Сталина до Ельцина, с течением времени стала восприниматься ещё и как кинематографический эквивалент советской системы. Как чуть ли не её официальное творческое кредо…

Хотя сама постановка вопроса, пожалуй, изначально должна быть иной: не власть формулировала, каким ему быть, – он формулировал, и этим словно окормлял время. И делал его своим, общим, связанным изнутри одной объединяющей всех (включая власть) государственной идеей.

Именно потому обрушение страны в начале 90-х и привело к обрушению творческой судьбы. И то, что можно было во время съёмок беспрецедентной по своему масштабу и напряжению сил киноэпопеи «Война и мир» чудодейственным образом преодолеть (клиническую смерть!), в годы перестройки и последующие годы преодолеть оказалось, увы, невозможно.

Обида была огромной, а несправедливость вылилась ещё и в немыслимые мытарства, связанные с производством другой вожделенной эпопеи века – телесериала «Тихий Дон» – уже без гарантий родного государства и только под водительством итальянского продюсера, запутавшегося в конечном счёте в своих финансовых проблемах и сделавшего заложником своего провала ещё не оконченный Бондарчуком фильм.

Обрушение творческой судьбы обернулось обрушением судьбы человеческой: Сергей Фёдорович Бондарчук ушёл из жизни, не увидев готового фильма на экране.

И книга Натальи Бондарчук об этом тоже.

* * *

Как известно, Сергей Бондарчук был любимцем советских властей. Причём смена лидеров власти – зачастую достаточно свирепая по отношению друг к другу, совершенно, как казалось (и казалось, наверное, правильно), не отражалась на репутации главного актёра и кинорежиссёра страны.

При Сталине Сергей Фёдорович по одному мановению генсековской палочки стал в 32 года народным артистом СССР. Минуя другие звания.

И всё потому, что Иосиф Виссарионович пришёл в восторг от проникновенного исполнения актёром роли Тараса Шевченко в одноимённом фильме.

При Хрущёве самый молодой в стране народный артист СССР (нет, моложе были балерины, но каков их творческий век!) одним из первых получил высшую награду нового времени – Ленинскую премию (возникшую в пику Сталинской!). За фильм «Судьба человека», который был для Сергея Фёдоровича ещё и режиссёрским дебютом.

И символом нового времени, когда страна возвращала (в том числе благодаря рассказу Михаила Шолохова и снятому по нему Сергеем Бондарчуком фильму!) на орбиту героев вчерашних военнопленных, прошедших зачастую муки двойного ада – гитлеровских и сталинских лагерей.

А с высшей премией страны молодой режиссёр выиграл и своеобразный конкурс на право экранизации «Войны и мира».

Да-да, именно так тогда сложились обстоятельства, что хрущёвский лозунг «Догнать и перегнать Америку!» коснулся и великого толстовского произведения. Ведь в Голливуде только что сделали свою версию романа с кинозвездой мировой величины Одри Хепбёрн в роли Наташи Ростовой. И эту экранизацию старейшины Голливуда Кинга Видора показывали по всему миру, в том числе и в Советском Союзе.

И в этом был невольный вызов! И пал он по выбору Фурцевой, тогдашнего министра культуры, на Сергея Бондарчука. Хотя вполне себе здравствовали и находились в рабочей форме режиссёры, которые были на поколение старше, и ещё совсем недавно с великолепным размахом снимали они «Адмирала Ушакова» или «Сталинградскую битву», «Петра Первого» или «Падение Берлина».

А это ведь бесценный опыт организации дорогостоящих, с привлечением многотысячной массовки, батальных съёмок, сопряжённых к тому же с большими творческими, производственными и даже человеческими рисками!

И что на этом фоне камерная картина «Судьба человека» Сергея Фёдоровича, который и режиссёрскому мастерству-то учился не столько во ВГИКе (там профильным было актёрское ремесло), сколько на съёмочных площадках, работая с Сергеем Герасимовым, Игорем Савченко, Михаилом Роммом или даже с одним из столпов итальянского неореализма, классиком мирового масштаба Роберто Росселлини, что, кстати, тоже было феноменальным следствием большого, в данном случае – международного, успеха «Судьбы человека».

Ведь советские артисты в фильмах даже прогрессивных режиссёров из капстран до этого не снимались!

Но нет, многоопытному сталинскому киногенералитету почти демонстративно «Войну и мир» не доверили (а ведь бился за постановку Иван Пырьев, страстно мечтал о ней Михаил Ромм) – доверили вчерашнему дебютанту. И ставка тут была велика, а в случае режиссёрского поражения для Бондарчука, возможно, и гибельна.

И в силу политического аспекта (запуск «Войны и мира» в СССР мировой прессой был, разумеется, замечен и отмечен). И в силу того, что это не просто «Мосфильм» готовил большой постановочный проект – его продюсерами, по существу, явились министры, начиная от Екатерины Фурцевой, чей кабинет на время превратился в штаб подготовительного периода, и заканчивая министром обороны СССР Родионом Малиновским. Ведь недаром благодаря съёмкам в Советской Армии вновь появился кавалерийский полк, просуществовавший вплоть до 1991 года!

Удивительно при этом, что Сергей Бондарчук на фронте командиром не был, да и из боевых наград имел только скромную медаль «За оборону Кавказа». А размах картины – воистину титанический! – потребовал от него недюжинного генеральского напора и стратегического мышления, не меньшего, наверное, чем у командующего фронтом.

И вот откуда это всё взялось?

И ладно, если бы режиссёру пришлось решать только постановочные задачи (как это будет в следующем, совместном с Италией, фильме «Ватерлоо»!). Но ведь сценами сражений не исчерпывалось действие толстовского романа, как и его глубинный, отсылающий к истокам русского национального самосознания смысл.

И как было, наверное, трудно в пушечном мареве не растерять эту «мысль народную», а в многофигурной композиции переносимого на экран романного мира не растворить интонацию человеческого участия по отношению к каждому из хрестоматийно известных персонажей Толстого…

К тому же картина требовала подробного погружения в стародавний дворянский быт, давно утраченные (да что там – с корнем вырванные!) нравы и этикет, которые по достоинству могли оценить разве что представители русской послереволюционной эмиграции, а они потом наверняка и оказались среди первых зарубежных и заведомо придирчивых зрителей картины!

Но ведь их не было (и быть не могло!) на съёмочной площадке среди разнообразных консультантов фильма – были свои, разбросанные по стране, «последыши» дворянского мира. В том числе и не узнанная (и не обозначенная в титрах) вдова Колчака – Анна Тимирёва-Книппер (о чём Сергей Бондарчук скорее всего и не знал).

И вот как со всем этим было справиться вчерашнему крестьянскому сыну, чьё детство прошло отнюдь не в залах Эрмитажа (откуда, кстати, для съёмок «Войны и мира» привозили подлинные ценности – женские украшения, например), а на южнорусских и украинских степных просторах, с таким любовным проникновением впоследствии отражённых в самом личном фильме Бондарчука – экранизации чеховской «Степи»?

Не командир – но полководец; не интеллектуал – но мыслитель; не эстет – но знаток…

Увы, все эти загадки так и остались наполовину не разгаданными – ни современными Бондарчуку, ни нынешними исследователями (да где они, эти нынешние исследователи?). Очевидно было одно: рутина производственного процесса обернулась чудом преображения. И огромный, почти семичасовой фильм в плановые сроки был закончен и с триумфом пошёл по экранам мира (прокат в более чем ста странах!), заслонив экранизацию Кинга Видора, и даже, опять в отличие от голливудской версии романа, завоевав премию «Оскар» – первую в советском игровом кино.

И это было признание не членов брежневского политбюро, а американских киноакадемиков.

Хотя, может быть, главное объяснение бондарчуковского феномена всё-таки лежит на поверхности: мы действительно жили в читающей стране. И русская (да и мировая) классика была школой жизни не только для Сергея Фёдоровича и вгиковцев его и последующей поры (Михаил Ромм, как известно, постранично обсуждал со своими студентами «Войну и мир», а своим поступлением к Ромму Андрей Тарковский во многом обязан подробному знанию романа), но и для многих советских поколений, лишённых в то же время доступа ко многим другим радостям цивилизации.

А Бондарчук с книжками никогда не расставался. Любую паузу, как вспоминают близкие, посвящал чтению. Главный советский кинорежиссёр почему-то и запечатлелся в памяти многих своих коллег не трибуном (хотя в партийных президиумах и сидел), а самородком-молчуном. Не энергичным организатором съёмочного процесса, а вдумчивым и отчасти созерцательным режиссёром на площадке.

Оттого, наверное, и слово его всегда было сдержанным, даже несколько медлительным и приглушённым… А ценой огромного успеха беспрецедентного по своему охвату блокбастера «Война и мир» стала пережитая режиссёром клиническая смерть.

* * *

Собственно, никто Сергея Фёдоровича на роль главного режиссёра страны никогда публично и не выдвигал. Как и он, разумеется, не прилагал к этому усилий. Поначалу могла импонировать его внешность – простая, народная, но не простонародная и уж тем более не лукаво-простецкая. Уж кем-кем, а Иванами-дураками герои, сыгранные Бондарчуком, никогда не были.

Достоверная на бытовом уровне, но словно бы и «обобщающая» всё то лучшее, что хотелось бы видеть в нашем народе, в том числе и самому народу: надёжность и основательность, глубокий природный ум и сердечность. И такое же глубокое стремление к справедливому, если не сказать праведному, миропорядку.

Сергей Бондарчук, впервые появившись на экране в 28 лет, очень молодым в зрительском восприятии никогда не был. Как и очень старым, хотя его актёрская биография растянулась почти на 45 лет. И это давало зрителям ощущение стабильности, постоянства, того, что делало киноактёра Бондарчука – исполнителя «положительных» и современных ролей – непременной принадлежностью советского образа жизни.

К тому же Сергей Фёдорович по молодости часто играл начальников – партийных и хозяйственных. И всегда они были обаятельными, открытыми для диалога, всегда в их глазах лучилась мечта, которая давала надежду на лучшую – под водительством таких героев – жизнь.

А с возрастом эти начальники трансформировались в седовласых и умудренных жизненным опытом школьных учителей, генералов, академиков и даже кардиналов. Вроде бы с опытом приходила и горечь, и жизненные разочарования, но персонажи Сергея Бондарчука никогда не были откровенно рефлектирующими, никогда не играли с жизнью, а вроде даже были самой этой жизнью и потому всегда несли в зрительный зал позитивное, умиротворяющее начало.

Типажность (а без неё невозможна социокультурная миссия кинематографа) делала своё обычное, хотя и не всегда интересное дело. И Сергею Бондарчуку – незаурядному артисту – иногда приходилось против неё даже восставать, а заодно – и против киноначальников, которые (об этом интересно пишет Наталья Бондарчук) ни в какую не соглашались увидеть во вчерашнем Валько из «Молодой гвардии» или Тутанове из «Кавалера Золотой Звезды» шекспировского Отелло и чеховского доктора Дымова.

Но эти роли в картинах Сергея Юткевича и Самсона Самсонова всё-таки были и даже имели (как и сами фильмы) международное признание. А ведь это, согласитесь, диапазон: от ярой раненой страсти Отелло до тончайшей интеллигентной рефлексии Дымова. И всё в течение одного – 1955 – года!

Удивительное дело, судьба с поразительной настойчивостью десятилетие спустя начнёт раскрывать в Бондарчуке режиссёра большого эпического склада (без которого, как мы понимаем, невозможно было бы снять «Войну и мир» и «Ватерлоо», «Они сражались за Родину» и «Красные колокола»), а какая-то другая сила с не меньшей настойчивостью подспудно будет испытывать эту судьбу совсем не случайным, видимо, присутствием в ней Чехова.

Ведь почему-то важным было для Андрея Кончаловского, чтобы именно Сергей Фёдорович сыграл Астрова в экранизации «Дяди Вани», а самому Сергею Бондарчуку – поставить «Степь», где все главные драматические события происходили не на поле боя (его там и не было и быть не могло!), а в душах обычных, почти заурядных героев!

«Заговорившая степь» – так назвал свою восторженную рецензию на фильм Бондарчука поэт Евгений Евтушенко. А мы в этом явлении вправе увидеть всё те же пересечения параллельных – эпики и лирики, Толстого и Чехова, судьбы народа и судьбы человека… Только вот что из всего этого вышло?

* * *

Сергей Бондарчук (и Наталья Сергеевна свидетельствует об этом) почти два десятилетия шёл к экранизации с юности любимой им повести Чехова «Степь».

Хотел запуститься с этим фильмом сразу же после своего режиссёрского дебюта – возникло важное, ответственное и, разумеется, очень интересное с творческой точки зрения государственное задание – снять «Войну и мир».

Триумфальное шествие по экранам мира экранизации Толстого закончилось новым неожиданным вызовом: началась работа над масштабным, теперь уже международным, проектом «Ватерлоо», продюсируемым самим Дино де Лаурентисом. Да ещё с участием таких великих актёров как Род Стайгер и Орсон Уэллс, который к тому же был и остаётся и самым непревзойдённым по своему признанию в мире кинорежиссёром (его «Гражданин Кейн» несколько десятилетий возглавлял все мировые рейтинги лучших фильмов всех времён и народов).

Дальнейший поворот режиссёрской судьбы подробно описан в книге (и это свидетельство, конечно, настоящая сенсация): чтобы уберечь себя от назойливого навязывания нового батального сценария, написанного Анатолием Софроновым по воспоминаниям маршала Советского Союза и нового министра обороны СССР Андрея Гречко, Сергей Бондарчук решил экранизировать главы из незаконченного романа Михаила Шолохова «Они сражались за Родину».

Шолохов, который когда-то с сомнением отнёсся к тому, чтобы именно Бондарчук экранизировал «Судьбу человека» и сыграл Андрея Соколова (ему в этой роли импонировал Сергей Лукьянов), на этот раз защитил Сергея Фёдоровича своим авторитетом, хотя, казалось бы, ни в какой защите Бондарчук не нуждался.

Но нет: Наталья Бондарчук вспоминает, что сдача готовой картины «Они сражались за Родину» не обошлась без мстительной критики со стороны военных. И этот момент унизительных объяснений с невежами и невеждами в погонах надо было с болью в сердце как-то пережить.

Это уже потом позиции режиссёра были подкреплены ощутимым зрительским успехом – больше 40 миллионов зрителей за первый год проката! Что в конечном счёте обеспечило и официальное признание новой шолоховской экранизации, получившей Государственную премию РСФСР.

Не СССР, а РСФСР – что на языке советской номенклатуры кое о чём, конечно же, говорило!

Тут-то и наступила вожделенная пауза для осуществления заветного – Сергей Бондарчук взялся за экранизацию повести «Степь». Он работал с одним из лучших кинооператоров страны Леонидом Калашниковым, которого всегда отличало умение одухотворять в экранном изображении природу. Режиссёром был подобран великолепный актёрский ансамбль – Николай Трофимов, Георгий Бурков, Станислав Любшин, Иван Лапиков, Иннокентий Смоктуновский, Михаил Глузский…

И все вместе они воплотили редкостное собрание неброских, очень ёмких человеческих типов, в каждом из которых жила прекрасная, как окружавшая их степь, но непременно тоскующая человеческая душа.

И фильм чем дальше, тем больше становился похожим на бывшего певчего Емельяна, которого как раз и играл сам Сергей Бондарчук.

Весь фильм этот персонаж переживал какую-то смертную муку из-за своего потерянного когда-то голоса, словно поедом себя съедал, но так и не обретал ничего в финале – ни голоса, ни попранного человеческого достоинства.

И с этой тоской в фильме словно бы умирала и красота, которая, как известно, должна спасти мир. И потому степь в картине не столько заговорила, сколько диковинно стала частью большого панорамного полотна, сравнимого с произведениями музейной живописи.

Фильм собрал за первый год проката в стране три с небольшим миллиона зрителей (против почти 40 миллионов, посмотревших «Судьбу человека», или против почти 60 миллионов, которые пришли на первые серии «Войны и мира»).

Похоже, то, что было по-настоящему интересным и важным для самого художника (и что не вполне получилось), совсем не заинтересовало привыкшую к другому Сергею Бондарчуку широкую публику. Та же публика, которая обычно рвалась на авторское кино и боготворила Тарковского, − Бондарчука за своего никогда не считала. А власть наверняка просто пожала плечами. Ну, кино и кино.

По существу, фильму позволили честно провалиться в прокате. Без скидок на то, что это картина кинематографического классика. И ещё главного кинорежиссёра страны, как это принято было повсеместно считать.

«…и горькими слезами приветствовал (Егорушка) новую, неведомую жизнь, которая теперь начиналась для него… Какова-то будет эта жизнь?» (А.П. Чехов, «Степь»).

* * *

Мне жаль, что в годы признания о Бондарчуке почти не принято было писать как о художнике, который переживал и взлёты, и падения. Был в сложных отношениях не только с внешним миром (и властью тоже), но и с самим собой. Жил и работал на пересечении самых разных, в том числе и взаимоисключающих, творческих линий, что, безусловно, воплощало его огромную внутреннюю драму, без которой, наверное, немыслим ни один настоящий художник.

Тогда это было не принято, а по отношению к режиссёрскому генералитету уже брежневской поры просто невозможно. А потом годы признания оказались перечёркнутыми годами изгойства. Сергею Бондарчуку, например, новая российская власть отказала в финансировании «Вишнёвого сада» (и снова Чехов!), и именно тогда-то возник этот гибельный вариант с итальянской постановкой «Тихого Дона».

И возможным оказалось многое. В том числе и клевета, первоначально возникшая ещё в 1984 году в виде озвученного на «прощальной» пресс-конференции Андрея Тарковского прямого утверждения, что именно Сергей Бондарчук, работая в качестве члена жюри Каннского кинофестиваля и якобы выполняя волю советских властей, сорвал присуждение фильму «Ностальгия», который был в конкурсной программе, главной награды – Золотой пальмовой ветви. О которой со времён действительно сорванного властями в 1969 году триумфа «Андрея Рублёва» в Каннах Тарковский так страстно мечтал.

Правда, Тарковский получил за «Ностальгию» другую престижную награду этого киносмотра – приз за режиссуру, разделив его (что, наверное, не менее почётно) с одним из кумиров юности и своих учителей – Робером Брессоном, но для мстительных пересудов это уже было менее важно. Или неважно совсем.

И нам остаётся только догадываться, как эти две звенящие от напряжения параллельные пересеклись в одном любящем сердце – сердце автора этой книги. Наталья Бондарчук, разумеется, пишет и об этом ужасном эпизоде жизни Сергея Фёдоровича и Андрея Арсеньевича подчёркнуто сдержанно: «кто-то из “доброжелателей” нашептал Тарковскому эту гадость».

А потом наступила совсем уж новая пора: советское кино, как Атлантида, стало уходить в прошлое. И уносить с собой как описанные, так и не описанные художнические драмы. Драмы отношений и положений, идей и их осуществлений, новых наветов и старых обид…

В том числе и драму Сергея Бондарчука, который оказался заложником своего мощного эпического дара, открытого в своё время в режиссёре-самородке по прихоти обстоятельств.

Как, наверное, и заложником ещё одного недюжинного и очень советского качества – державного, а по сути хозяйского, отношения к жизни. К её ценностям. Настоящему и прошлому, что так последовательно – под величественную музыку Георгия Свиридова – в конце концов было выражено в самой, пожалуй, не принятой, но официально вознесённой картине режиссёра «Красные колокола», которая, как мне кажется, тоже ждёт своего пристального и беспристрастного разговора…

Эта эпопея, родившая практику прокатных обязаловок – всесоюзных премьер (когда зрителей во времена позднего застоя на идеологически правильное кино водили по разнарядке из райкомов), – и явилась детонатором событий знаменитого Пятого съезда кинематографистов.

Наталья Бондарчук даёт свою версию происходившего, но нетрудно заметить и другое: Сергей Бондарчук прежде всего явился самой подходящей мишенью этого процесса, а вовсе не её целью. В стране в целом, и в кинематографе в частности, активно происходила смена поколений – и тем активнее, чем «застойнее» была предыдущая эпоха, во многом в кинематографе связываемая и с именем Бондарчука…

В этом году Сергею Фёдоровичу Бондарчуку исполнилось бы 100 лет. И у меня есть смелое предположение, что интерес к его творчеству – особенно на фоне так сильно выросших в цене голливудских критериев (которые в советское время всё-таки меньше брались в расчёт) – будет только возрастать. Как и интерес к его лучшим картинам – «Судьба человека», «Война и мир», «Они сражались за Родину»… Как и осознание огромной человеческой и художнической драмы, которую воплощал Сергей Бондарчук. Человек, живший со временем, а потом со временем разошедшийся.

И эта книга – лучшее тому свидетельство.

Вячеслав Шмыров

Иллюстрации

Родители Сергея Фёдоровича – отец Фёдор Петрович Бондарчук: в дореволюционные годы и в день свадьбы с Татьяной Васильевной

Сергей со своей первой школьной учительницей

Сергей Герасимов с учениками – участниками фильма «Молодая гвардия». Слева направо – сидят: Борис Битюков, Инна Макарова, Сергей Герасимов, Владимир Иванов, Ренита Григорьева; стоят: Генрих Оганесян, Сергей Бондарчук, Василий Ордынский, Глеб Романов, Андрей Пунтус, Самсон Самсонов, Евгений Моргунов, Караман Мгеладзе, Анатолий Чемодуров

Сергей Бондарчук (читает) с сокурсниками

Мои родители – Сергей Фёдорович Бондарчук и Инна Владимировна Макарова

Когда я родилась, они были очень счастливы

В фильме «Молодая гвардия» (1948).

Мама – Любовь Шевцова, папа – Андрей Валько

Родители во время проб на главные роли фильма «Отелло» (1955)

Ирину Скобцеву пригласили в картину «Отелло» на эпизодическую роль, но режиссёр в ней увидел главную героиню. Так судьба соединила её с Сергеем Бондарчуком

Сергеей Бондарчук с Ириной Скобцевой и их детьми, моими сестрой и братом Еленой и Фёдором

Я на съёмках фильма «Солярис» (1972) с режиссёром Андреем Тарковским

С сестрой Алёной мы всегда очень дружили

Каждый образ отца в кинематографе мне по-своему дорог

«Кавалер Золотой Звезды» (1950). В роли Сергея Тутаринова (справа), Семён Гончаренко – Анатолий Чемодуров

«Адмирал Ушаков» (1953).

В роли Тихона Прокофьева

«Попрыгунья» (1955).

Доктор Дымов, Ольга Дымова – Людмила Целиковская

«Выбор цели» (1974).

Игорь Курчатов, Федя – Николай Бурляев

Режиссёрские работы Сергея Бондарчука

«Судьба человека» (1959) – дебют моего отца.

Он в роли Андрея Соколова, Павел Борискин – Ванюшка, Зинаида Кириенко – Ирина

Самая масштабная картина отца – четырёхсерийный фильм «Война и мир» (1965−1966)

Элен Безухова – Ирина Скобцева, Анатолий Курагин – Василий Лановой, Наташа Ростова – Людмила Савельева

Пьер Безухов – Сергей Бондарчук, Андрей Болконский – Вячеслав Тихонов

«Ватерлоо» (1970) – постановка трех стран: России, Италии и США. Наполеон – американский актёр Род Стайгер (справа), маршал Ней – ирландский актёр Дэн О’Херлихи.

«Они сражались за Родину» (1975). Пётр Лопахин – Василий Шукшин (эта роль стала для него последней), солдат Некрасов – Юрий Никулин

«Степь» (1977).

В роли Емельяна

«Борис Годунов» (1986).

Царь – Сергей Бондарчук, царевич Фёдор – дебютная роль моего брата Фёдора

«Тихий Дон» (1992) – последняя работа отца, в которой вновь принимали участие три страны: Россия, Великобритания, Италия.

Заканчивал съёмки и делал монтаж картины Фёдор Бондарчук (2006). Григорий Мелехов – Руперт Эверетт, Наталья – Алёна Бондарчук

С Михаилом Шолоховым и Василием Шукшиным

С Никитой Михалковым и Владимиром Хотиненко

Я с отцом и Николаем Ерёменко

Я у памятника народному артисту СССР Сергею Бондарчуку в Ейске

Примечания

1

Уездный отдел народного образования.

2

Культурные советские хозяйства – так сразу после революции назывались совхозы.

3

Аппарат для съёмки и проекции фильмов, сильно упрощённый предшественник аппарата братьев Люмьер.

4

Через 12 лет после ухода из жизни С.Ф. Бондарчука, 6 ноября 2006 года, на Первом канале состоялась премьера сериала «Тихий Дон». Фёдор Бондарчук восстановил картину в формате сериала из доступных к тому моменту рабочих материалов, выпустив телевизионную версию. В распоряжении итальянской стороны осталась режиссёрская, 10-серийная, смонтированная самим Сергеем Бондарчуком версия картины, но пока её никто не видел.

Content

Наталья Бондарчук
Сергей Бондарчук: лента жизни

Детство. Белозёрка

Сказки и легенда Белого озера

Советская власть

Таганрог

Ейск

Первый наставник

Война

Мастерская Сергея Герасимова

«Молодая гвардия»

Вместе

Тревожное время

Премьера «Молодой гвардии»

«Тарас Шевченко»

Народный артист СССР

Дымов

Папино воспитание

«Неоконченная повесть»

«Отелло»

Трудная пора

«Судьба человека»

Расставание

Режиссёрский дебют

«Война и мир»

Брат Алексей

Наташа Ростова

Проба на Петю Ростова

Николай Иванов

Личный опыт

Бородино

Актёры и роли

Остановка сердца

Смерть отца и рождение сына

«Ватерлоо»

«Солярис»

Италия

«Они сражались за Родину»

Последняя роль Василия Шукшина

«Выбор цели»

«Степь»

«Красные колокола»

Алёна Бондарчук

«Борис Годунов»

V съезд кинематографистов СССР

«Тихий Дон»

Прощание

Благодарности

«Какова-то будет эта жизнь?», или На пересечении параллельных

Иллюстрации

Примечания