Пограничные характеры

ПЕРВЫЕ ВЫСТРЕЛЫ

Никогда и в мыслях не было, что воспоминания так трудны.

Не потому, что прошлое затмилось. Напротив, отступя на тридцать лет, — а это сердцевина любой человеческой жизни, — оно приобрело особую выпуклость, высветлилось и откристаллизовалось, хоть режь его ножом — так твердо, монолитно.

Но незабытое, оно оставалось долгие годы и недотрагиваемым. Возникло обманчивое впечатление, будто вернуться в него будет безбольно. Вышло иначе. Память стала биться, как живое сердце, со стоном, с натугой.

Думала — чего веселей воскресить пером благословенную весну сорок пятого года, когда сам воздух, казалось, излучал ликование?

Так вот как выглядит победа!

Как летний день, как смех во ржи…

Стихи писались ливнем, сами собою…

Нет. До того мая, до той Победы лежал длинный путь. Не перескочить его с маху и на листе бумаги. Запнешься, как над пропастью, у рубежа двадцать второго июня.

Но для чего вспоминать? Для того лишь, чтобы вновь разбередить душу? Или покликать в житейском лесу сверстников: «слышите меня, ребята?» А в ответном зове насчитать много что два-три одиночных голоса…

Может быть следует всколыхнуть воспоминания затем, чтобы приложить к большой Истории свою собственную выстраданную быль? Поведать ее тем незнающим, что родились уже по-за грозой, даже краешком глаза не ухватив кромешной мглы облака, неотвратимо плывшего на нас, но, будто сильным встречным ветром, прогнанного русскими пушками, а вернее, самим слитным дыханием народа?..

Увы, все это метафоры. И хоть нет в них лжи, не они убедят. Память о войне — наше общее достояние. У всех одинаковое право на печаль возле заросших могил. Перед лицом великого потрясения не было ни более заметных, ни менее заслуживавших память. Ах, на всех, на всех достало и горечи потерь и величия победы! Мы — народ, и стояли за свое Отечество. Этим все сказано.

Я передам, что знаю о первых выстрелах на границе.

Сразу хочется отвлечься от таких всеобщих первоначальных ощущений войны, как неожиданность и растерянность. Приготовления сопредельных держав были видны на заставах невооруженным глазом по крайней мере за неделю. В захолустные немецкие, польские, румынские городки входили войсковые части, устанавливались орудия…

А растерянность… ну, какая может быть растерянность у людей, которые из года в год жили неусыпным ожиданием вот такого взрывного момента? Нет, заставы были начеку и дрались с полным пониманием происходящего. Они свой долг выполнили: выстояли первоначальным заслоном кто часы, а кто и сутки.

Много июньских ночей повторилось с тех пор. Кому-то она была последней.

Казалось, от начала мира не вставало еще над нашей Родиной столь безмятежного утра! Небо долго голубело поздними сумерками и без перерыва засветилось раковинками белых облаков.

Проведем мысленно извилистую линию по западному рубежу от литовского города Таураге, где накануне по улицам допоздна разгуливала компания моих одноклассников, очень довольных собою, потому что мы счастливо перемахнули экзамены, перешли в следующий класс и жили предвкушением каникул, — и до реки Прут, знакомой мне тогда лишь из курса географии.

В ту ночь воздух на границе был особенно душистым, травяным. В камышовой излучине Прута тянуло легким туманцем. Предрассветная прохлада мирно соседствовала с нагретостью ночи, как бывает и с человеком, которым владеют одновременно дрёма и бодрствование.

Начальнику 5-й заставы Кагульского пограничного отряда Василию Михайловичу Тужлову сравнялось в ту пору двадцать восемь лет. Невысокий ладно сбитый волжанин. Праправнук кутузовского солдата, который, по преданию, вернувшись победоносно из Парижа, не смог да и не захотел оставаться бессловесным крепостным, а пустился в бега, колесил по Руси, пока не осел на Волге. Но до конца дней тужил по покинутой родимой деревеньке — оттого и прозвание ему стало Тужлов. Таким образом, командир Василий Тужлов был кровно связан не только с революцией — его дядя служил на «Потемкине», а старший брат Федор был красногвардейцем, — не только с начальными шагами коллективизации — вдова солдата первой мировой Лукерья Тужлова, не колеблясь, вступила в артель «Красный огородник», что на царицынских пойменных лугах, — не только с пятилетками, потому что сам участвовал в возведении Сталинградского тракторного завода, собирал первые тракторы, — но и с более давними этапами русской истории. Не достигнув тридцатилетнего возраста, он имел наполненную биографию, хотя главные события в его жизненной повести только разворачивались.

Положение тужловской заставы было таково, что еще с осени на уязвимом участке излучины между двумя мостами пограничники стали спешно строить дзоты в три наката: беспокойны закордонные соседи! В январе было два серьезных нарушения границы. Один бой длился несколько часов. Под Тужловым убило коня. Нарушителей взяли в тиски тремя станковыми пулеметами, но сами не переступили черты; на чужой территории наших следов не оказалось. Это и потушило провокацию. Противная сторона объяснила инцидент случайным выстрелом неопытного новобранца…

Субботний день двадцать первого июня прошел на заставе обычно: мылись в бане, писали письма родным. Только этим письмам не суждено было дойти.

Сам Тужлов то и дело прислушивался к подозрительному шуму в приграничном городке: голосов нет, но топота многих сапог не скроешь. Вскоре после вечерней поверки, когда летнее солнце стояло еще довольно высоко, приехал военком комендатуры Иван Иванович Бойко. Снял зеленую фуражку, обтер лоб с залысинами, подровнял гребешком блондинистые волосы. Вполголоса спросил, кивнув на запад:

— Как себя ведут?

— Слетелись пернатые со всех сторон, товарищ старший политрук.

— А к нам перелетать будут?

— Думаю, да.

Поздним вечером судьба подарила Василию Михайловичу последнюю радость мирного времени: ему позвонили из отряда и поздравили с присвоением звания старшего лейтенанта…

Сейчас трудно установить с достоверностью, где прозвучал самый первый выстрел. Возможно, что и на тужловской заставе. Она выдавалась мысиком на чужую сторону, была плотно загорожена камышовыми протоками; до деревни Стояновки, где жили болгары (на Пруте население пестрое), далековато. Заставу хотели взять без шума, врасплох. Закрепиться и обеспечить переправу войск и танков через оба моста.

В три часа ночи вокруг было еще спокойно. Тужлов попил чаю дома и снова в предрассветной полутьме пошел на заставу. Его томило безотчетное ожидание. На то время из наряда вернулись сержанты Федотов и Тимушев. Нет, сказали, все тихо. Связь с погранотрядом в полном порядке. Вздохнув, Тужлов в который раз направился домой.

На востоке занималась заря. Свет ее был еще неясный, багровый, трава под ногами совсем черная.

В этом неверном свете — шли первые минуты четвертого часа пополуночи — ефрейтор Александр Макаров и красноармеец Теленков в полукилометре от заставы услышали осторожный всплеск в камышах. Нагибаясь между стеблями, они подползли к воде в тот самый момент, когда лодки толкнулись в берег.

— Огонь! — закричал ефрейтор.

От взрыва гранаты ближняя лодка опрокинулась.

Другая вражеская группа без выстрела бросилась на мост. Часовые Хомов и Исаев тоже успели швырнуть по гранате. Раненный в голову Исаев, скатившись с насыпи, через несколько часов приполз на заставу, а Хомова схватили с перебитыми ногами и стали допрашивать. Он погиб молча.

Когда донеслись дальние взрывы, заставу поднял по тревоге дежурный лейтенант Дутов. Через считанные секунды прибежал не успевший прилечь Тужлов. Из комендатуры ему передали, что на подмогу послан старший лейтенант Константинов с группой бойцов. «Вызываю кавалерийский полк. Удерживайте…» — связь оборвалась. Медлить было невозможно. Тужлов разделил бойцов на две группы, скомандовал «Вперед», толкнул ворота заставы — и прямо-таки налетел на врагов!

Было двадцать минут четвертого. Война началась.

Петр Андреевич Родионов, которому суждено было до последнего вздоха оборонять тоже 5-ю заставу, но только Таурагского пограничного отряда, своей биографией во многом сходен с Тужловым. Разве что был моложе его двумя годами. И его отец не вернулся с первой мировой войны, и его выучила, подняла на ноги Советская власть. Даже внешне с Тужловым нашлось много сходства: Родионов был среднего роста, крепкого телосложения, лицом приятен и приветлив, говорил негромко, убеждающе.

С выцветших фотографий, чудом уцелевших на дне деревенских сундуков, на нас с одинаковой открытостью смотрят довоенные юноши, добродушные и непреклонные. Воспитанные для всего хорошего, они, не колеблясь ни минуты, приняли на себя и все горестное. В Наро-Фоминском районе вблизи Москвы живет старшая сестра Родионова Матрена; все ее три брата — Григорий, Василий и Петр — погибли на фронтах. О Петре Родионове друзья-однолетки, что жили с ним по соседству, в тех же фабричных бараках, вспоминают как о мальчике веселом, предприимчивом, с художнической жилкой. Когда играли на заросших островках реки Нары, на чьей бы стороне он ни был, всегда выходил победителем. Увлекался чтением, особенно много читал про путешествия. В зимнее время по вечерам на кухне собирались в кружок, и он начинал рассказывать прочитанную книгу. Однажды Петя Родионов даже сам пустился было к Черному морю на крыше вагона… Хорошо рисовал, так что учитель рисования Рыбаков ставил его примером. Жаль, картин не сохранилось! Изображал он на них обычно цветущие фруктовые сады, речку и опрокинутое в нее голубое небо. Подросши, сознавался: «Моя слабость — люблю детей!» Его первым занятием была работа пионервожатого. А уж потом он попросился служить в пограничные войска, окончил военное училище…

5-я застава на хуторе Эйги была расположена с точки зрения обороны не очень удачно, посреди сырого леса и в окружении болот; негде укрыться, некуда поставить пулемет. Восемнадцатого июня был дан приказ закрепиться возле дома лесника, вырыть по краю песчаного бугра окопы, подготовить площадки для станковых пулеметов. Ночью с двадцать первого на двадцать второе июня пограничников сон не брал. Сошлись в палатке возле дежурного, и политрук Родионов предупредил о возможной провокации. Наряды с границы подтвердили: на немецкой стороне появились танки и тыловые части. В три часа ночи повар Карпенко уже роздал завтрак. Все заняли свои места. Перенесли в окопы оружие и боеприпасы… Ждали.

В лесу светает медленно. Мрак еще клубился возле каждого бугорка. Стволы не отбрасывали теней, но сами заполняли пространство призрачным хороводом. Небо за кудлатыми ветвями проглядывало урывками; розовеет оно или нет — не разобрать. И вдруг над головами прошелестел первый снаряд: начался артиллерийский обстрел города Таураге. «Мы знали только одно, — вспоминал командир отделения Григорий Семенович Котляр, — пока живы, наша задача не дать фашистам пройти ни метра нашей земли».

В Таураге находился штаб 106-го пограничного отряда. Там служил мой отец, Алексей Сергеевич Обухов.

Когда я услышала первый орудийный залп, за окном побелело, и стенные часы явственно показывали двадцать минут четвертого. Мелькнула мысль, что где-то далеко лопнула шина. Второй взрыв, поближе, заставил смятенно взмолиться: «Пусть это будет шина! Третий снаряд разорвался под окном, взметнув булыжник выше стрельчатой крыши. Звонко посыпалась черепица.

Младшие сестра и брат заспанно таращили глаза: это что, это что? «Это маневры», — отвечала мать, натягивая им ботинки и не попадая шнурками в дырочки.

Мишенью был соседний дом — штаб погранотряда. Снаряды ложились плотно, один подле другого. В нашем дворе их разорвалось восемь. Конечно, я не слышала близких разрывов: нас всех оглушило и опалило горячим воздухом. Лишь когда снаряды со свистом летели над крышей, бьющиеся сердца отсчитывали секунды: «раз, два, три…»

— Ба-ах!

«Мимо, мимо! Кажется, мимо…» Так в грозу считают промежуток между молнией и громовым раскатом. Маленькие и сейчас спрашивали:

— Это гроза?

И вот когда, как пробка из бутылки, вылетела дверца — сбежались в подполье скорее по инстинкту, чем по разуму, дом уже загорелся, и оно перестало быть безопасным, — сосед-литовец вдруг выскочил на середину в каком-то сумасшедшем исступлении:

— Проклятый! Не напился еще крови, проклятый?!

Позже мне приходилось много слышать бранных слов, которые обрушивали на голову Гитлера. За колючей проволокой лагеря в Новомистисе их произносили сдавленно. В сорок четвертом году, уже при наступлении советских войск, псковская старуха, растерявшая детей и внуков, громко молилась, всплескивая ладонями: «Порази его, пресвятая богородица! Дай победу Красной Армии!»

По капле копилось народное море гнева.

Но в тот первый день, когда, оглушенные, мы едва могли соединить свои переживания в непривычном слове «война», я видела самое зарождение этой праведной ненависти. Литовец Леонидас прыгал в одних подштанниках по земляному полу и потрясал кулаками. Его жена — немка, тоже босая, хватала мужа за руки, тянула вглубь.

— Лоничка, майн гот, отойди! — обернувшись к нам, с трудом подбирала слова: — Мы русские, немцы, литвины… нам не надо война, зачем война?

Прижимаясь к вздрагивающим от взрывов стенкам, каждый недоумевал вместе с нею: зачем?

Подобный вопрос уже не возникал ни у Тужлова, ни у Родионова. Они сражались.

Отбив первый приступ у ворот заставы, Тужлов приказал сержанту Бузыцкову с пулеметным расчетом, не останавливаясь, выбить румынский саперный отряд из дзота. Захватить бесшумно заставу не удалось. Теперь надо было не дать врагу укрепиться.

Все совершалось в убыстренном темпе. Часть вражеского отряда еще бежала по двору заставы, а в дзоте гитлеровцы уже устанавливали пулемет. Бузыцков швырял гранату за гранатой — для ружейного огня не было времени. Он уложил десятерых, но вражеский взвод успел обойти заставу с тыла. Пограничники развернули пулемет и начали бить почти в упор.

Было четыре часа утра. Сумрак держался лишь в камышах; тень горного кряжа укорачивалась с каждой минутой.

Младший сержант Михальков, согласно приказу Тужлова, со своим отделением поспешил в сторону деревянного моста. Там румынские солдаты торопливо устанавливали станковый пулемет. Михальков бежал прямо на него и с десятка шагов метнул две гранаты подряд. Пять трупов осталось возле пулемета, уцелевшие отступили к реке. У дверей блокгауза отважный сержант лицом к лицу столкнулся с фашистским офицером. Все решали секунды. Михальков выстрелил первым. Оставшуюся гранату от метнул в траншею.

На берегу лейтенант Дутов отражал высадку целой роты. Неподалеку от него, окруженный со всех сторон Михаил Тимушев, тот самый, что, вернувшись из наряда, застал на границе последние минуты тишины, теперь трижды раненный, застрелил одного фашиста, штыком заколол двоих, вырвал винтовку у офицера, вцепившись ему зубами в руку, — и разорвал-таки смертельный круг! Пробился к своим.

На левом фланге Макаров и Теленков дрались против целого отряда и шаг за шагом отходили к заставе.

В шесть часов утра прилетели вражеские самолеты и буквально разметали заставские постройки бомбами. Но пограничники держались. Мосты не были сданы. Только раненые все сильнее страдали от жажды: колодец засыпало, а к Пруту за водой не сойти…

Как разворачивались в это же время события на заставе возле литовского хутора Эйги, стало известно в подробностях лишь много лет спустя.

При первых залпах дальнобойной артиллерии всем нарядам было приказано собраться в одну группу и залечь в отрытые окопы. Со стороны противника, у самой линии границы, бесприцельно, но настойчиво строчил ручной пулемет. Через полчаса пристрелка прекратилась, показались разведчики. Хотя они подошли совсем близко, — слышно было как под сапогами хлюпала болотная вода, — советских пограничников все-таки не заметили. А те ничем себя не выдали: их было слишком мало, они берегли силы для решающего боя.

Покрутившись, разведчики отошли. Вскоре показался, ломая строй обходом кустов, батальон пехоты. В наших окопах стояла по-прежнему тишина, никакого движения; бойцы только поглядывали друг на друга, держа оружие наготове.

Когда до наступающей цепи серо-зеленых мундиров оставалось сто пятьдесят метров, или даже меньше, Родионов сказал: «Вспомним, как дрались на Хасане!» — и первым открыл огонь. В тот же миг яростно застрочил пулемет Максима Игнатенко. А затем пошли в ход уже все средства обороны! Немецкая пехота, второпях отстреливаясь, отступила обратно за линию границы. Первыми же пулями был смертельно ранен начальник заставы. Командование полностью перешло к Родионову.

Воспользовавшись коротким затишьем, пока готовили новый приступ, по полевому телефону он еще дозвонился в отряд доложил обстановку. Оттуда пообещали подмогу — на этом связь оборвалась. Помощь прийти не смогла: в Таураге к тому времени снарядами были уничтожены склады горючего. Пылал гараж. Многие командиры были убиты или тяжело ранены. В двух шагах от дома, где в подполье, вместе с нами и литовцем Леонидасом хоронилась его собственная семья, упал сраженный наповал капитан Ветров… А дети хныкали; они устали от многочасового стояния. Матери пустыми глазами смотрели на них и до боли сжимали ручонки: вот сейчас… этот… упадет уже сюда. Снаряд со свистом пролетал мимо и лопался где-то невдалеке. Я вижу, как глаза малышей стекленеют, расширяются, губы судорожно передергиваются. Нельзя вынести неуемного детского вопля! Стоять надо неподвижно, стиснув челюсти. Нервы так напряжены, что кажется, если услышишь какой-нибудь посторонний шум, то можно сойти с ума. Мне жалко ребят: они начинают что-то понимать и бояться. С трудом разжимаю зубы и делаю усилие, чтобы выдавить из себя звук. Мне кажется, даже мой голос изменился. Но надо глядеть веселее. Я добросовестно стараюсь ободрить себя и других.

— Я расскажу вам сказку. Слушайте!

Ребята разом утихают. Их заинтересованные мордашки вскидываются вверх. Ведь я их гораздо выше, хотя тогда и я была совсем небольшой. Летит снаряд. Нестерпимо ноющий угрожающий звук. Я забываю о сказке: Ребята дергают за рукав. Но я жду разрыва, и только после начинаю:

— В некотором царстве, в некотором государстве…

Я говорю негромко, сдавленно, кругом шум и грохот, Но ребята ухитряются все понять. Женщины безучастны; им все-таки легче, что можно стоять не шевелясь, и дети не теребят их. Вдруг зловещий свист совсем близко. Кажется, сейчас врежется в крышу; я мысленно молю:

— Не сюда, только не сюда! Пожалуйста, мимо!

Ребята теребят за одежду и тянут: ну да-альше… Я не понимаю, чего они хотят. Вижу только, что вот-вот заревут. Мучительно роюсь в памяти и все-таки не могу вспомнить.

— Сказку, — напоминает кто-то.

Ах, сказку. Я продолжаю, не имея никакого понятия ни о начале, Ни о конце. Так и идет у нас: я то рассказываю, то замолкаю с открытым ртом, то снова говорю. Конечно, сама я не понимала ни слова. Только через два года десятилетний Петя Кривов сказал мне, что речь шла о Стеклянной голове, украденной королем-волшебником. Запомнилась им эта сказка!..

Много потом пришлось пережить бойцу 5-й заставы Григорию Котляру. Но до мелочей запомнил тот первый, богатырский бой своей заставы!

— После короткой тишины немцы стали бить из орудий прямой наводкой. Но мы духом не падали, заслоняли, как могли, своих раненых. В моем расчете под разрывом мины упал Григорьев. Пока оказывали ему помощь, убило бойца Сиени, а пулемет вышел из строя. Убиты наповал были и Баранов с Харитоновым. Нас оставалось все меньше и меньше. Связь между окопами прервалась. Но никто не помышлял, что надо отступать. Ведь мы обещали, что не отойдем, пока живы! Нас почти полностью засыпало землей. Следующую атаку отражали гранатами.

Когда услышал, что из соседнего окопа вновь застрочил наш пулемет, начал собирать оставшихся в живых ребят. Нас было уже только четверо: Стреблинский, Воробьев, Быстраков и я. Решили пробиться к группе Родионова. Когда переползали бугор, Стреблинского перерезало пополам пулеметной очередью. Мы прыгнули в окоп. Там был наш политрук и с ним семь человек. Как мы обрадовались! К двенадцати часам дня отбили десять атак. Немцы не выдерживали, отступали и снова поливали нас пулеметным огнем. Мины ложились в шахматном порядке на пустое место, где оставались уже только убитые… Я был ранен в шею и лицо, потерял ненадолго сознание. Очнулся от того, что меня из окопа грубо вытаскивают. Смотрю — немцы, а вокруг лежат недвижимо все наши ребята и товарищ Родионов. В живых остались тогда лишь Быстраков, Воробьев, Златин, Даниленко, Карпенко, Дворжак, Ульянов и Бассалов. Все раненые.

Враги не знали, что с нами делать: расстрелять на месте или нет? Мы обливались кровью, шатались, падали, но все-таки стали просить, чтоб нам дали похоронить своими руками товарищей. Возможно, их удивила такая просьба или они не могли скрыть невольного уважения — ведь горстка людей восемь часов отбивалась от атак регулярной армии! Разрешили. Мы подобрали дверь от сарая и на ней носили к общей могиле тела наших славных бойцов. Зарыли, вбили колышки, чтобы местные жители могли указать потом могилу. Каким отчаянным ни было наше собственное положение, мы и в мыслях не держали, что наша армию сюда не вернется!..

…Полдень двадцать второго июня. Страна только что узнала о начавшейся войне, а в Таураге уже три часа назад вступили фашистские войска.

— Айн, цвай, драй…

С этого начался наш полон.

Сначала мы заметили, что канонада отдаляется. Дети, прикорнувшие на мешках с картофелем, теперь тоже стали поднимать головы. Раздались странные звуки, глухо передававшиеся землей: не то танки идут, не то цокают копыта? Разрывы определенно слышались дальше.

— Русские пошли в Германию, — сказал Леонидас.

Все зашевелились, перевели дух, стали отряхиваться. И вдруг над головой застучали шаги, раздалась резкая команда:

— Айн, цвай, драй…

Мы оцепенели. В такие минуты теряют рассудок. Совершенно отчетливо я услышала звон молоточков в мозгу — бьют Кремлевские куранты… Смерть? Ну и пусть. Страха совсем не было, только пустота и боль. Много, много времени спустя я поняла, что смерть в ту минуту была бы милосердием. И насколько счастливее многих был старый доктор Шапиро, приютивший нас в первый день войны.

Его расстреляли. «Ты кто?» — спросил ворвавшийся фашист. — «Доктор». — «Еврей?» — «Я доктор», — повторил старик и тотчас упал с простреленной головой. Моя мать и Шура Ветрова зарывали его в саду, который вырастил сам доктор и засадил мичуринскими яблонями…

…У меня хранится письмо из Саратова от Елены Ивановны Непогодьевой, жены пограничника, с которой мы провели бок о бок то трагическое время. У нее истинно русский характер; неприметный в обыденной жизни и героический при испытаниях. Не знаю души более самоотверженной и беззаветной! Передо мною лежит истертая на сгибах чудом уцелевшая записка, датированная 1943 годом, когда большинство наших женщин из «интерното ставиклы» — лагеря интернированных — угоняли в Германию.

«Здравствуйте и до свидания, — писала Непогодьева. — О вещах не беспокойтесь, сейчас не о них. Придет Обухова, отдайте ей детские боты, мои галоши, матрац волосяной… Итак, до хороших времен. Подробности расскажут другие».

Тогда, по дороге к станции Елене Ивановне удалось скрыться. Пряталась по хуторам от полиции. А в ноябре 1943 года была арестована. Ее привели в тот самый дом, где она жила до войны, а теперь помещалась криминальная полиция. Порядок «криминалки» был известен: едва человека введут, на него набрасываются с дубинками. Бьют, не узнав кто, виновен ли? Бьют для острастки. И лишь потом ведут на допрос. На Непогодьеву долго кричали: «Так скажешь? Сознаешься? Куда вступит нога солдата фюрера, та земля навеки остается нашей! Тебе надеяться не на что!» Она сама удивлялась своему тогдашнему спокойствию. Рукоять плетки маячила перед ее глазами, а она лишь твердила: «Ничего не ведаю».

Да! Мы знали, что начинает твориться на той земле, куда ступит нога фашистского солдата. Хлопья пепла летают над нею, как сухая метель. Зловещие штандарты — черное с красным — застят свет. Люди никнут и засыхают, подобно травам, лишенным воды… Но одно можно сказать с уверенностью: куда ступила нога гитлеровского солдата, та земля не останется под его сапогом. Самые робкие души озаряются мужеством; самые благодушные сердца ощущают ненависть.

Первые выстрелы были не просто водоразделом между войной и мирной обычной жизнью с ее суетой и мелочами, столь пленительными в воспоминаниях; не было такой, пусть даже самой незамысловатой жизни, которая, переступя рубеж войны, не представлялась бы солдатам как нечто поэтическое, солнечно нетронутое, будто часть неба над горизонтом. Грозный перелом был еще в большей степени переломом в сознании.

Я помню, в нашем пограничном городке полный переворот жизненных обстоятельств произошел в считанные часы, а вот осмысление шло с трудом. Не вдруг можно было понять, что же произошло?!

Первое, что почувствовала я сама, тогдашняя школьница, были не страх, не ненависть даже, а… стыд за немцев. Они поступали так, как людям поступать не должно, постыдно. Воспитанная в абсолютном интернационализме, я ощущала на своих детских плечах как бы часть их вины. Чтобы избавиться от этого непосильного душевного груза, нужна была немедленная оценка того, что так неожиданно на твой личный суд представила война. А это означало: найти в ней свое место. Не пассивное, а осознанное.

Прошло тридцать лет. Елена Ивановна написала мне: «Воспоминания заполняют… Неужели мы все это, и так многое еще сумели пережить?». Оглядываешься назад, и это кажется действительно невероятным.

…Застучал немецкий пулемет. Ему отвечали редкие винтовочные выстрелы.

Мы еще долго сидели в подвале не шевелясь, пока не прибежал Леонидас (он успел одеться).

— Выходите! Дом горит!

Ощупью выползли наверх. Почему-то мне прежде всего бросились в глаза разбитые цветочные горшки с анютиными глазками. Они стояли всегда на подоконнике, а теперь валялись на земле, обнаженные корешки уже засыхали. Трудно было узнать окрестность: прямо из двора открывался вид на обгорелый пустырь.

Кучка военных притаилась у стен соседнего разбитого дома. Поразил оттенок их одежды, лягушачий, серый, но до сознания это еще не дошло. Я потянула мать за рукав:

— Пойдем к ним.

Ведь раньше было так бесспорно — где армия, там защита. Она потащила меня прочь, бормоча: «Мы не пойдем туда».

Помню, как долго метались мы по пустым улицам, пытаясь вырваться из кольца пожаров, как хрустели под ногами стекла… Нестерпимый жар обдавал нас. В домах гудело пламя, огненные языки вырывались из окон, но стены еще стояли, и улица сохраняла прежний облик. Мертвые улицы с каменными остовами домов создавали призрачную иллюзию города. До сих пор я содрогаюсь, если случайно под каблук попадает осколок стекла! Мгновенно и ярко возникает перед глазами грозное видение пылающего города, наше отчаяние и одиночество среди огня, спотыкающиеся дети, которые бегут за матерями и давят, давят сандаликами рассыпанные стекла.

Мы спустились в какой-то подвал, битком набитый растрепанными людьми, и здесь я увидела первого раненого. Молодой парень — пекарь, еще измазанный мукой, равнодушно и тупо смотрел в стенку, а на белых тряпках, намотанных на голову, ярко краснели влажные пятна.

Спуск в подвал был очень крут.

— Осторожнее, потеснитесь немного, — говорила мать. — Дети, вперед.

На ее спокойный негромкий голос откуда-то из толпы кинулась, простирая руки, взлохмаченная женщина.

— Вы энергичный человек, спасите нас!

Теперь это звучит несколько комично. Но тогда этот возглас не казался смешным, как и Леонидас, который прыгал в подштанниках и вопил, проклиная Гитлера.

В моменты, когда рушится все и человек остается беспомощным, много надо мужества, чтобы не призывать на помощь бога или первого встречного.

В этом подвале мы встретили еще несколько командирских жен и стали держаться стайкой. На ступенях причитала старуха еврейка: «Как же я буду жить без всего! Ах, что же будет?». Хорошо, что человек не знает будущего. Пока она горевала лишь о паре сгоревших перин… Внезапно стены содрогнулись. Удар потряс камни и отозвался в каждом теле. Обвалился угол. Бомба! Люди кинулись по узкой лесенке вверх, образовалась пробка. От второго удара заколебался потолок, сверху что-то посыпалось. Среди этого вихря всеобщей паники относительно спокойны, пожалуй, были лишь жены пограничников. Они безмолвно, но решительно огораживали детей от давки.

— Да ведь уже пролетел, пролетел самолет!

В самом деле, взрывы слышались значительно дальше. Мать очутилась в толпе на пятой или шестой ступеньке.

— Остановитесь! Мужчины, берите вещи. Пропустите женщин с детьми.

Конечно, слушали ее слабо. Но уже одно то, что голос не срывался, сделало свое дело. Люди смолкли. Кое-как выбрались наверх.

Гитлеровцы продолжали опасливо красться вдоль улиц, выставив вперед автоматы. Поминутно оглядывались и замирали у стен домов. Трудно было поверить, что так входят победители. Тем более, что не было настоящего боя: слишком маленькие силы стояли в городе. Но одиночки дрались отчаянно. В городе, долго передавали из уст в уста рассказ о трех смельчаках, которые выкатили орудие и били из него. Именно оно и обрадовало нас в первые часы: «Вот и наша артиллерия начала действовать!»

Какой-то неизвестный боец из окна санчасти долго стрелял по гитлеровцам. Раненный в правую руку, он выскочил навстречу врагам и погиб в рукопашной, до конца сжимая винтовку левой рукой.

Потому-то так пугливо и озирались гитлеровцы, хотя давно уже отзвучали выстрелы уличного боя. Коротко, но лихо дрались пограничники 106-го отряда!

А застава на берегу Прута все держалась. В четырнадцать часов Тужлов заметил на вершине кряжа долгожданный кавалерийский полк. Однако в обход, камышами, пробраться к ним смог лишь один спешившийся эскадрон. Миновали сутки. Наступил вечер понедельника. Тужлова вызвали на северную окраину Стояновки, и там, в крестьянской хате, он получил приказ взорвать оба моста. Осуществить это он должен был совместно с офицером комендатуры Константиновым.

Чтобы бесшумно пробраться к мосту и заложить взрывчатку, Константинов предложил идти босиком. Тужлов возразил: камыш все равно шелестит, только ноги зря покалечим. Он немножко хитрил: был ранен в ногу, а голенище скрывало бинты. Разутому, ему бы нипочем не дойти.

Это был дерзкий замысел!

Тремя группами, со строгим наказом ни под каким видом не ввязываться в бой, они должны были пройти приблизительно полтора километра, минуя боевые порядки противника. Как это удалось Тужлову и его людям — коротко не расскажешь. Двигались гуськом в полной темноте. Наконец на фоне неба стали проглядывать фермы железнодорожного моста. А Константинова с минерами нет! Связь с его группой по дороге потерялась.

— Будем их искать, пока не рассвело! — сказал упрямо Тужлов.

Местность вокруг своей заставы он знал отлично. И все-таки кружил безуспешно. Пришлось вернуться на заставу по вспышкам ракет, которые обеспокоенно пускали из Стояновки. Оказывается, Константинов был ранен и отошел раньше них. Командир кавалерийского полка Васильев и начальник комендатуры Агарков сказали Тужлову:

— Поешь и отдохни. Придется операцию проводить днем. Время не терпит. Тебе выполнять, Василий Михайлович, тебе и отвечать по законам военного времени. В помощь даем нашего офицера Нестерова…

Пограничная жизнь отличается тем, что она не состоит сплошь из стычек и острых моментов. Они становятся лишь завершением, а корневая, подспудная часть заключается в воспитании. Постоянное состояние души пограничника можно обозначить словом «готовность».

Неверно, что готовность присуща всегда и всем! Большинство людей перед быстрой сменой обстоятельств поначалу, случается, и беспомощны. Сопротивляемость, внутренняя вооруженность возникает лишь какое-то время спустя, когда опасности уже бьют вокруг наподобие града, со всех сторон, укрыться негде. Слов нет, человек гибок: его жизненные силы перестраиваются в зависимости от надобности — на оборону, на атаку, на выжидание.

Талант пограничника состоит в том, чтобы на полсекунды опередить событие. Сделать так, чтобы ты не был посрамлен перед ним своею медлительностью. Мне возразят, что я рисую идеал. Нимало. Моя задача лишь наиболее доходчиво растолковать особенность профессии. Всегда испытываю чувство родства и понимания, когда встречаюсь со старыми пограничниками. Чувство клана, если хотите. Они знают о жизни что-то такое, чего другие, возможно, не знают с подобной полнотой. Профессия сообщает определенный угол зрения, под которым люди смотрят на мир.

Бойцы заставы поняли своего начальника с полуслова.

— Двинемся все вместе. А взрывать мост будет тот, кто останется в живых. Если не я, то Нестеров. Он не дойдет, задача ложится на Бархатова.

Так и прорывались, от атаки к атаке. Мост был захвачен к заходу солнца и взорван на виду приближавшихся к нему фашистских танков. На душе у Тужлова полегчало…

Через несколько дней заполнялись наградные листы. Из шестидесяти четырех человек Тужлов вывел с заставы семнадцать. Трое были представлены к Золотым Звездам. Первыми пограничниками Героями Советского Союза на этой войне стали Василий Федорович Михальков, Иван Дмитриевич Бузыцков и Александр Константинович Константинов. Указ был подписан двадцать шестого августа.

Первые выстрелы прозвучали для всех одновременно. А вот последние — каждому в свой час. Для Петра Родионова это случилось еще до полудня двадцать второго июня сорок первого года. Василий Тужлов, напротив, прошел по всем четырем военным годам. Отступал с боями к Ростову. Каждую деревню держали они по неделе. «Зачем уходите? На кого оставляете?» Куда было деваться от этих вопросов?! Но впереди у Тужлова был еще Сталинград, который горел на его глазах, и Севастополь, где его тяжело ранило, и Берлин, по которому он сделал свой последний выстрел. Об этом чуть позже.

Вернемся еще раз в сорок первый год. К годовщине Великого Октября.

Мы, семьи пограничников 106-отряда, были застигнуты войной на первых метрах советской земли, надолго отторгнуты от большой Родины, но мы жили одной жизнью с ней, дышали одним дыханием. Я помню, как в ноябре 1941 года первый раз удалось услышать по радио Москву. Оле Приалгаускене, которая на время приютила нашу семью, разбудила меня в четыре часа утра. Радиоприемник стоял возле самой кровати. Она повернула рукоятку, послышался треск, визг. Я не смела просить ее: слишком строго наказывали за слушание советского радио. Я молчала, а она шарила и шарила в эфире. Вдруг сказала шепотом:

— Слушай же!

Но я ничего не могла разобрать, пока не прижалась ухом к освещенному квадрату приемника. И оттуда слабо-слабо, как с другой планеты, полилась песенка:

Напишите, девушки, не забудьте, девушки…

По-русски пели! Наши родные голоса!.. Я не знаю, что со мной сделалось. Я не могла сдержаться, слезы душили меня, сердце рвалось. Значит, жива Родина! Оле смотрела на мое залитое слезами радостное лицо и качала головой. Я ловила последние звуки песни. Они замирали, отдаляясь, их глушил треск и визг немецких станций. На следующий день удалось уловить обрывок последних известий. «Враг угрожает древней столице земли русской… — Знакомый голос диктора звучал сурово. — Настал час, когда каждый должен встать на защиту Родины…»

Я позавидовала тем, которые умирают сейчас под Москвой.

Не знаю, как прошел тот день. В хмурые тучи спряталось солнце. Опустилась тьма. Я думала только об одном: что с Москвой? Наутро Оле опять стала ловить московскую волну. Я боялась, что оттуда пролает вдруг чужая речь. Разве не рухнул вчера весь мир? Разве не отдана Москва? И в этот же миг прорвался знакомый голос диктора!

Нет, мы тогда еще не имели силы радоваться. Слишком грозна была нависшая опасность. Но самый тяжелый момент миновал и больше никогда не охватывало нас малодушие…

…«Драуджиама» по-литовски, значит, «запрещается». Такие дощечки были прибиты с двух сторон нашей «интернато ставиклы». Взад и вперед расхаживает полицай с винтовкой. Проволока. А мимо ползут бесконечные дровяные обозы на немецкую сторону. В Литве нечем особенно поживиться, так хоть леса рубили. Торопливо рубили! А мы отчаянно мерзли в бараках, и ребятишки выучились просить у возниц: «Док бишки малкос!» (Дайте немного дров). Кто подобрее, сбросит полено-другое. Иногда отгонят кнутом. А полицай уже стреляет в воздух: назад, нельзя, драуджиама! И грубо вырывает заиндевелые полешки. Бывало, принимались искать даже по домам. Я в ту осень тяжело болела, и когда разносился тревожный голос: «ищут!», мне под одеяло совали два-три драгоценных березовых чурбачка. Полицейские, поскрипывая русскими валенками из разграбленных складов, шарили по углам. Как-то за несколько найденных поленьев начальник лагеря избил Надю Романычеву. Она пришла без слез, с перекушенными губами, с лицом, почерневшим от бессильной ярости…

Утром седьмого ноября 1941 года Шура Ветрова (которая долго еще не знала и не верила, что она с первых часов войны вдова), уронила негромко:

— В первый раз за двадцать четыре года Красная площадь не будет греметь.

Надя Романычева вскрикнула, гоня недосказанность:

— Почему, слышишь?

Шура, сама испугавшись и спеша избавиться от мучительных мыслей, торопливо разъяснила:

— В этот день все будут работать на производстве, я думаю.

Вздох облегчения. Маленькая надежда.

Но мы ошиблись.

Протекли годы. По телевизору из вечера в вечер показывали хронику к 50-летию Советской власти. И я все-таки увидела тот давний парад!

Мой отец не участвовал в этом суровом параде, хотя за неделю до начала войны был вызван в Москву по делам службы. В составе только что сформированного 252-го пограничного полка он дрался в это время на ближних подступах к столице.

Газета «Большевик-чекист» вышла 19 декабря 1941 года с крупным заголовком: «Под Москвой враг бит. Будет бит всюду». На третьей странице в перечне награжденных орденом Красной Звезды пятидесятым в списке значится батальонный комиссар Алексей Сергеевич Обухов. Приказ подписал командующий войсками Западного фронта генерал армии Г. К. Жуков.

Ах, можно ли было предположить, что в этой же газете, почти день в день через три года — 16 декабря 1944 года — будет опубликовано мое собственное письмо, подписанное еще детским именем, как писалось на школьных тетрадках, — Лиля Обухова, — с горестным отчетом о пережитых годах.

Осенью сорок первого года отец был убежден, что мы погибли. Кто-то передал ему вполне достоверный рассказ: вывели на площадь Таураге и расстреляли. В первые недели войны он подал рапорт с просьбой направить его в тыл врага, ближе к тем местам… Можно представить горечь и отчаяние, которые душили его. Своей свояченице, а моей тетке Лидии Эдуардовне Крейцбургер, которая всю войну проработала на «скорой помощи» по перевозке раненых, он говорил не раз: «У меня больше никого не осталось». Виделись они урывками, когда Обухов приезжал с фронта. Иногда перекинуться несколькими словами удавалось лишь в той же самой машине «скорой помощи», пока та делала рейс от Белорусского вокзала к клинике Склифосовского. Он неизменно оставлял тетке свой дневной паек.

Ее поражало, как изменился Алексей Сергеевич. Мягкий, очень покладистый в домашнем быту, он за считанные месяцы превратился в твердого, полного воодушевления и трезвой энергии воина. Ни капли уныния. Словно война отомкнула в нем скрытые до поры внутренние силы.

252-й полк, ставший впоследствии 88-м, в составе фронта медленно продвигался в направлении на Смоленск. Это было еще не наступление, но как бы выдавливание врага: освобожденная земля мерилась иногда даже не верстами, а сотнями метров. Неимоверными усилиями, ратным трудом каждого Западный фронт все дальше отодвигался от столицы.

Двадцатилетний лейтенант Евгений Соловьев, который в последний довоенный год, как узнала я об этом после, служил в 16-м погранотряде, по соседству с нашим 15-м, в Заславле, (откуда отца и перевели в Таураге) явился в штаб 88-го пограничного полка в ноябре сорок второго. Это было в Козельске. Город уже отбили, но он находился еще в прифронтовой полосе.

Жизненный опыт лейтенанта к началу войны был невелик. Детство прошло на Волге вблизи Ульяновска. Учился он в Аксубаевском техникуме. Два года преподавал в деревенской школе географию. Была еще праздничная поездка в Москву на декаду Белорусского искусства (он уже служил на границе и пел в самодеятельном хоре).

В Козельск он прибыл уже обстрелянным. Самый тяжелый для него бой был под Москвой, а самый запомнившийся — под Калинином, в октябре сорок первого, когда трижды отбивали деревню Николо-Малицы. Ничего от этой деревни, конечно, не осталось.

В Козельск лейтенант приехал в теплушке глубокой ночью. На темной пустой улице он вскоре наткнулся на патруль, и его провели к штабу.

Политотдел полка расположился в деревянном домишке. У ворот стоял часовой. Почти все политотдельцы были недавними учителями, а Константин Иссидорович Лебедев и Михаил Иосифович Пасютин — директорами школ в Витебске (там и я училась до войны). Появление еще одного «шкраба» вызвало веселое оживление. Вся атмосфера политотдела — дружелюбная, теплая — пришлась Соловьеву по душе. «Пойдем, покажешься начальнику политотдела», — сказали ему и отвели к батальонному комиссару Мигире.

А вскоре появился и комиссар полка Обухов.

Несмотря на почти двадцатилетнюю разницу в возрасте, он показался Соловьеву по первому впечатлению очень молодым, стройным, красивым. В белом распахнутом полушубке, с непокрытой темно-кудрявой головой (ушанку он держал в руках), румяный от легкого морозца.

— Вы откуда?

— Прибыл в ваше распоряжение на должность помощника начальника политотдела по комсомолу.

— Ну, зайдемте в кабинет, — Обухов улыбнулся, указав жестом на кухоньку-боковушку.

Разговор шел более получаса, и очень молодого еще Соловьева растрогало, что в тоне комиссара слышались доброжелательные отеческие нотки. Впрочем, потом он убедился, что Обухов не только добродушен, но взыскателен и строг.

— Наш полк молодой, — сказал комиссар, — но имеет уже своих героев и свои традиции. Постарайтесь познакомиться, душевно сблизиться с бойцами. Среди них есть опытные заслуженные воины. Балюлин, например, участвовал еще в брусиловском прорыве, награжден георгиевской медалью. В общем, не грех и нам с вами у них поучиться. Но есть такие, которых надо терпеливо учить самим. Вы готовились посвятить себя педагогике? Считайте, что политработник та же самая профессия. Вы попали в дружную полковую семью, мы вас принимаем.

…Через много лет в архиве Музея пограничных войск я отыскала несколько номеров газеты 88-го полка с лаконичным названием «За победу». В одном из них напечатана статья А. С. Обухова.

На несколько секунд я ощутила смещение времени. Двадцать четвертое марта сорок второго года… вторник… Где были мы в этот день? Да. Интернато ставикла. Полицай с винтовкой. С усилием сморгнула… «Это живо лишь в памяти, успокойся», — сказала себе.

Читая статью, я словно слышала знакомые интонации голоса отца, представила, как в усилии отыскать нужное слово сдвигаются его брови. Сколько раз по вечерам, в двух шагах от моей кровати, он так же сидел за столом у затемненной лампы! Он был на редкость добросовестен и усидчив. Иногда, если я еще не спала, подсаживался ближе, читал вслух понравившуюся цитату. Я была старшей, он обращался со мною на равных.

«Нам, пограничникам, — писал он с своей статье, — надлежит предотвращать и не допускать вражеские действия в тылу Красной Армии. Зорко присматриваться ко всем подозрительным и не в меру любопытным личностям. Везде и всегда быть начеку! Пограничники нашей части поняли свою роль и задачу. Тридцать бесстрашных и отважных воинов награждены орденами и медалями. Отлично несут службу младший сержант Красовский А. С. и красноармеец его отделения Ренников И. В. Несмотря на ухищрения врага, они его найдут и задержат».

А с Красовским за две недели до этого произошло вот что. На контрольно-пропускном пункте он еще издали увидал несколько легкораненых бойцов, которые шли по дороге. У одного была забинтована левая рука, но, закуривая, он как-то очень уж ловко владел ею. Хотя документы были в порядке, Красовский остановил этого бойца и отвел в ближайший госпиталь. Руку развязали. «Больной» никогда не был больным! Он сам забинтовал себя.

Статья рассказывала и о красноармейце по фамилии Щука:

«Он задержал матерого немецкого шпиона. Шпион был переодет в форму командира Красной Армии, увиливал, маскировался, но ему не удалось ускользнуть от зоркого пограничника… Был случай, — писал Обухов, о нерадивом бойце, — когда Белокопытов ушел с поста в помещение, а Бажин прислонился к углу бани и бесконтрольно пропустил несколько повозок. Красноармеец Степанов неизвестному для него человеку заявил: «Если к нам, пограничникам, попадешь, то не уйдешь». И тут же рассказал, какую задачу выполняет, сколько времени служит… Он мог бы рассказывать и дальше, но проверяющий его предупредил вопросом: «А ведете ли вы какую-нибудь борьбу с болтунами, разглашающими военную тайну?..»

Люди, о которых шла речь, то и дело возникали и после на страницах подшивки полкового листка, так что под конец у меня окрепло чувство личного знакомства. Я узнала, как появилась крылатая фраза красноармейца Василенко: «Противотанковое ружье сильнее танка, если оно в умелых руках».

Узнала даже, какие частушки пели тогда:

Ганс писал письмо домой,

Не закончил строчку.

Снайпер наш своей рукой

В ней поставил точку.

А в январе 1943 года пограничники прочли на политминуте стихи поэта Щипачева:

Скрежещут танки, свищут пули.

Мы бьемся в яростном бою.

И знамя пыльное в июле

Светлеет от январских вьюг.

Впоследствии Степан Петрович Щипачев рекомендовал меня в Литературный институт. Этому суждено было произойти через четыре года…

Весной сорок третьего Алексей Сергеевич Обухов получил новое назначение, в 38-й погранполк. Уезжать ему не хотелось. Сослуживцы отпускали его тоже с неохотой. Командир полка Тишаев собрал всех офицеров и произнес взволнованную речь:

— Мы были не так уж долго вместе, но это время равняется многим годам мирной жизни. Обухов — комиссар ленинского типа, собранный, внимательный к людям. Мы его любим и уважаем.

Они обнялись и расцеловались. От солдат уезжающему преподнесли сувенир-самоделку.

Я знаю все это со слов генерала Евгения Дмитриевича Соловьева. Обухов запечатлелся в его памяти как образец комиссара.

— Все было тепло и взволновано на нашем прощальном вечере, — сказал Соловьев. — И уезжал-то он недалеко: тот же фронт. Но с боевыми товарищами расставался, и больше нам встретиться не довелось. Хотя в полку долго еще следили по газетам, чем его наградили, где выступал. А когда появилось твое письмо в «Большевике-чекисте», все взволнованно гадали: его ли это семья нашлась?..

Последние выстрелы… Для меня они раздались двенадцатого октября 1944 года на побитом ранними заморозками картофельном поле. Занимался облачный рассвет, вдалеке била советская артиллерия, и снаряды со звоном раскалывали над головами воздух, будто громыхал тонкий железный лист.

Отношения местных обывателей к нам изменились уже после Сталинграда. Они притихли в ожидании громового удара: кто же сильнее? Если падет Сталинград, то превосходство немецких сил очевидно, а если не падет?.. Немцы не скрывали, что под Сталинградом их лучшие силы, там непобедимый Паулюс, «генерал Вперед». Газеты писали: осталось десять кварталов, пять, два. И вдруг фашистская газета вышла без всякого упоминания о Сталинградском фронте. На следующий день тоже. Как будто не было на свете такого города, не было в нем оставшихся двух кварталов. Литовцы осторожно посмеивались: какой самый большой город в мире? Сталинград. Два месяца идут и все не пройдут. Однажды мать вернулась в лагерь возбужденная, с блестящими глазами. Ей встретился аптекарь. Еще неделю назад он важно твердил: «Немцы должны взять Сталинград. Для престижа». А теперь растерянно развел руками: «Так что же? Катастрофа?!» Впервые прозвучало это сладкое для нас слово.

Все три года мы жили одной мыслью. Встречаясь, спешили спросить друг друга: «Что нового?» И если новостей не было, впадали в уныние. Радио ходили слушать за десять — двадцать километров, на глухие хутора, где некому доносить. Но хуторяне неохотно подпускали к приемникам; нужно было приложить много усилий, чтобы войти к ним в доверие. Каждый уход сопровождали напутствия; возвращения ожидали с лихорадочным нетерпением. Настало время побед. Москва салютовала, а мы со слезами радости считали освобожденные города. Сначала хватало пальцев. Потом перечень уже начал путаться: Брянск, Орел, Курск, Белгород, Великие Луки, Харьков, Сумы… Должно быть всего сорок, а тут только тридцать девять. Кто-нибудь подскажет: «Умань! Умань забыли!» Все вздыхают с облегчением. Конечно, Умань. Эх, дорогая Умань, нам бы туда, на твои улицы…

Освобождение! Единственное пламенное желание. Прошел месяц войны, а мы ждали — вот-вот скоро! Год прошел, и с той же верой, с той же горячностью: придут, спасут! Три года протекло — уверенность только возрастала. Незаметная прежде, как воздух, Родина была и необходима, как воздух.

По праздникам в бараке вполголоса пели советские песни. Мне говорили: «Прочти». Я доставала растрепанную школьную тетрадку, спасенную от обысков, где вместо многих слов стояли многоточия. Как тяжко было писать и останавливать строки!.. Одно стихотворение женщины никогда не могли слушать без слез. (Да и через столько лет Елена Ивановна Непогодьева написала: «Читаю и опять волнуюсь, опять плачу»). В нем говорилось о поезде, который повезет нас из плена.

В вагонах спят. Им снится избавленье.

Свистит свисток, смолкает вдалеке,

А я, смеясь, читаю объявленья —

И все они на русском языке!

Темные леса бегут за окнами, звезд касаются горные хребты, зацветает степь, мигает огнями дальний город… И так желанна, упоительна была эта картина в неумелых стихах, что Леля Непогодьева прикрывает руками глаза, Катя Щербакова вытирает мокрые щеки, а Анечка Клейменова смотрит на зыбкий светильник — мохнатые тени бегут от него по рваной тетрадке — так восторженно, будто это не малый огонек, а целое солнце.

Это писалось летом 1942 года. До освобождения еще два года с лишним.

…Снежный ветер вдруг врывался в слякоть прибалтийской зимы. Литовцы ежились: «шалта, шалта» (холодно)! А мы жадно спешили надышаться колючим морозным воздухом. Гулял этот ветер по Московской, по Смоленской, по Витебской областям; взвивал советские флаги. В его свисте слышалась русская речь; фронт медленно, неотвратимо приближался.

Охранников железнодорожного моста, немцев из фольксштурма называли «платочная армия»: поверх пилоток они повязывали бабьи платки. Напяливали на себя по две-три шинельки и тряслись на ветру, уныло постукивая деревянными подошвами специальных «зимних» сапог. Тайком от офицеров рассказывали друг другу чудеса: по такому морозу русские кидаются в атаку, разорвав на груди рубахи; пули их не берут. Говорили о заколдованных лесах: обыщут — нет никого. Только лягут — бах! бах! — ни один не встал. Русиш партизан!

По мосту тянулись бесконечные эшелоны. На восток с солдатами и прессованной соломой для окопов. Обратно — открытые платформы, груженные черно-желтыми крыльями сбитых самолетов, телячьи вагоны с трупами замерзших. Часовые пугливыми взглядами провожали зловещие составы.

Но и наша жизнь колебалась, как былинка на ветру. Тысяча возможностей потерять ее и почти ни одной сохранить.

Мы зависели от алчности полицаев и от прихоти любого проезжего гестаповца. Хотя захолустный Науместис — куда нас перевезли из Таураге в январе 1942 года на крестьянских санях, — стоял словно бы в стороне от большого мира, но и сюда все явственней долетал грозный гул сражений.

Переезд этот в тридцатиградусный мороз был ужасен. Почти никто не имел теплой одежды; не было даже одеял, чтобы завернуть маленьких. Женщины бегали к бургомистру, к начальнику уезда и даже к немецкому коменданту. Комендант их не принял. Женщины плакали.

— Ведь замерзнут ребята, умрут по дороге! — отчаянно говорили они. Пьяный полицейский отвечал:

— Умрут? За ноги да в снег!

У моего маленького брата было воспаление легких. Он задыхался, хрипел, лобик его горел, как раскаленная печка. Матери с неимоверными трудностями удалось привести доктора, и с его справкой она бросилась просить об отсрочке выезда. У исправника оперлась иззябшими руками о кончик стола.

— Вы еще ноги на стол положите! — заорал держиморда. — В расход, в расход всех! Какие там еще больные мальчики!

Мать в отчаянии бежала по городу. Где защита? Куда деваться? А на ветру трещали, как питерские пушки, черно-кровавые флаги… Ей встретилась местная жительница Лида Компан, муж которой был арестован. В нищете родила она пятого ребенка. Вот она-то и сняла рваное одеяло, покрывавшее кровать, отдала. Поистине, не видать мне больше никогда более дорогого подарка! Одеяло спасло жизнь брата. Мы все-таки довезли его живым, хотя он еще два месяца не мог поправиться.

Потекла трудная голодная жизнь под охраной часовых. В дни, когда поутихала метель, ребятишки выбегали на тротуар. Двести шагов! Сколько раз отсчитывали мы их с Раей Ветровой. Ей тогда было одиннадцать лет. Она кончила только четыре класса. Однажды я рассказала ей о Марсе. Она спросила, глядя на звездное небо:

— Где он?

Я указала на красную планету.

— О! — протянула Рая, взглянув на меня с уважением.

Когда я вспоминаю ее и тех ребятишек, которых научила читать и писать за проволокой лагеря, мне думается, что и я, хоть немного, но что-то успела сделать. Мы должны были оставаться людьми! Мыслить, узнавать новое. Жить, а не существовать! Назло врагам!

Зимой выгоняли нас на очистку дорог. В первую же зиму прошел слух, что немцы приказали держать дороги наготове для ожидавшегося ими уже тогда отступления. (Можно представить, с какой добросовестностью раскидывали снег наши деревянные лопаты!)

— Скатертью дорожка! Что не дочистим, немцы сапогами притопчут. Нашим легче идти будет!

Но наши не пришли в ту зиму. Далек был еще час освобождения.

В условиях нашей советской действительности мы очень часто повторяли и слышали слова, истинное значение которых, конечно, не доходило до нашего сознания: они жили лишь на бумаге. Это слова, несовместимые ни с нашим строем, ни с нашими законами. Например «эксплуатация». Представление самое книжное! Мы знали, что эксплуатация действительно существует, что где-то людям не платят за их труд, что это возмутительно, но, как это происходит, люди молодого поколения не знали. И вот нам пришлось познакомиться со многими воскресшими призраками. Ожило и слово «эксплуатация». Кулаки приходили в лагерь, как на ярмарку рабочего скота. Бесцеремонно проталкивались в узенькие проходы между топчанами, считали детей будущей батрачки, оценивали ее силу по походке, по фигуре. О согласии не спрашивали. С ней вообще не договаривались. Иногда кто-нибудь буркнет:

— Со мной поедешь.

И обращается к полицейскому:

— Вот эту.

Женщины плакали навзрыд; страшно уезжать неизвестно куда, дети больные и маленькие. Но разговор короток; вещички бросают в телегу — и поехали. А привезут на хутор, и начинается кабальная жизнь. Платить, конечно, ничего не платят. Считается, что работает за хлеб. Но ее дети не видят и хлеба. Под градом попреков и нападок похлебают «путры» — редкого супчика с крупой, робко возьмут картошину в шелухе, и опять в уголочек, чтоб лишний раз не пнули, не отругали. А мать целый день в работе: она и жнет, и кормит свиней, таскает трехведерные котлы, надрывается на огороде. Но едва отойдет страда, кончатся осенние работы, она уже не нужна. Ее гонят с ребятишками под любым предлогом, чтоб только не кормить зимой. И возвращается она назад, в лагерь, без гроша, ничего не заработав своим изнурительным трудом. Хорошо еще, если дадут на дорогу каравай хлеба или полмешка картошки, а то и так спровадят.

Вспоминается мне Лида Квитковская, которая рассказывала о смерти своего ребенка. Двухлетняя девочка хрипела, металась в жару. Но матери даже не давали подойти к ней. Она должна была работать. Ночью ребенок умирал. Лида отчаянно прижимала его к себе, стараясь согреть своим дыханием; была зима, и они спали в холодном чулане. Наконец она стала кричать:

— Огня! Зажгите огонь!

Но хозяин с руганью унес лампу.

— Керосину мало, — грубо сказал.

Что сделалось с матерью! Она кидалась на стенки, рвала волосы. Ребенок так и умер в темноте. Страшно было слушать рассказы Лиды Квитковской! Ее сухие глаза горели неистовым пламенем, голос срывался, она потрясала кулаками. Мы слушали ее молча.

И все-таки самым большим нашим горем была не нужда. Голод и холод можно перетерпеть. Русские люди выносливы. Но в тот страшный июньский день 1941 года на нас опустился, как отрава, не только едкий пороховой дым разорвавшихся немецких снарядов. Тот воздух, которым мы дышали, не был уже нашим воздухом. Это был чужой воздух, и мы стали задыхаться. Это было в самом деле ощущение нехватки воздуха. Все переменилось вокруг нас. Мы не могли, как прежде, смело и вольно идти по земле. Мы крались, мы оглядывались. И сама земля стала для нас враждебной.

С первых дней нас пугали: «Плохо теперь? Ничего. Яма уже готова на двести человек. Все поместитесь». В Науместисе тоже было приказано приготовить помещение лишь на семь дней. Привезли в бараки с выбитыми рамами и обледенелыми печами — непохоже, что собирались оставлять в живых! И все-таки мы уцелели. Пожалуй, в нашем бедственном положении помогло то, что мы оказались как бы собственностью двух господ. Гитлеровцы в дни своих первых успехов относились к нам довольно безразлично. Зато жаждали крови полицаи-националисты! После сталинградского разгрома, когда на горизонте въяве замаячила грозная тень русского солдата, роли переменились. Нашей задачей стало не попадаться на глаза разъяренным немцам. Летом сорок третьего года мы пережили тягостную неделю, когда узнали, что в окрестностях началось рытье огромной могилы. Палец привычно указал на нас. Местечко кипело в тревожном ожидании. Но вот из Германии привезли закрытые автобусы — и яма наполнилась. Дьявольское это дело было совершено, не в пример прежним разам, поспешно и без шума.

Тревожные слухи возникали и позже, но, как настоящие стреляные воробьи с большим стажем, мы верили лишь одному — направленному в упор дулу. И вот перед этим дулом чуть-чуть не очутились, когда Красная Армия взяла Шяуляй. Только малая часть Литвы оставалась теперь под Гитлером. Местная полиция получила приказ из Таурагского гестапо: «В случае отступления уничтожить большевистских жен, чтобы они не достались большевикам». Приказ был тайный. Но кто-то кому-то за рюмочкой сказал, кто-то повторил… Лично мы узнали об этом от местного учителя Новокаускаса. Еле ворочая языком, захлебываясь от добрых чувств, он уверял, что все будет хорошо, ничего опасного, надо только вовремя… прыгать в окно. «Так прямо и прыгайте», — уговаривал. Мы молча переглянулись. На следующий день в «интернато ставикле» не осталось ни одного человека. Рассыпались по хуторам, и целыми неделями не слезали с чердаков, затыкали малышам рты, если поблизости показывался чужак. А потом двое суток на ничейной земле, на поле боя. Отступающая армия дала бой за Тильзит как раз в том самом лесочке с уже обнажившимися деревьями, где прятались мы у бедняков-хуторян Шлаюсов…

Нигде не бывает так тихо, как на ничейной полосе между двумя атаками! Только что грохотало, и вдруг — обвал тишины, бездыханность воздуха, звонкий удар дождевой капли о вянущий лист. Кожа на лице еще стянута напряжением, барабанные перепонки словно вдавлены внутрь, а вокруг уже стоит целебная тишь, благословенная тьма… Неожиданно. Жутко. Согнувшись в три погибели в наскоро вырытой землянке, — неглубокой яме с «накатом» в одну доску, прячутся двенадцать живых душ. На руках у хозяйки хутора Марики Шлаюсене грудной младенец. В кустах, под шальными пулями, недоеная корова. Случайное движение, и перестрелка вспыхивает еще ожесточеннее. Но мы уже слышим, слышим многоголосый говор, приближение бегущей цепи и — до спазм в горле! — внезапное слово «давай, давай!» Простуженным, усталым, лихим, несколько даже небрежным басом. Свои… боже мой!

Эта и следующая атаки захлебнулись. К нашему отчаянию, цепь откатывается обратно. Проходит еще целый день. Ночью над лесом красиво летят разноцветные трассирующие пули. И вдруг — близкий стон. Жалобный юный голос:

— Товарищи… ребята… помогите! Хозяин, хозяюшка… Кто-нибудь…

В ста шагах от нас умирает лейтенант Водолазов, двадцати двух лет от роду. Его стоны надрывают душу. Почти с помутившимся сознанием, забыв на мгновение обо всем, кроме острой жалости к нему, пытаюсь выбраться из спасительной ямы. Но едва поднимаю голову — разражается перестрелка. Мина рвется вблизи. Очумело мычит корова. В меня вцепляются несколько рук, тянут вниз. Я задыхаюсь от беспомощности, от печали по нем. А ночь все длится, длится…

Хутор взяли на рассвете. Водолазов был уже мертв. Кто он, откуда? Как его имя? Мне этого никогда уже не узнать. Гвардейцы, его товарищи, шли на запад.

Но все, что я написала с тех пор, и что еще напишу — посвящено его памяти. Воистину живу за себя и за этого парня! Он погиб за меня. На мне лежит неоплаченный долг.

Все ярче, белее разгоралось утро нашего освобождения. По картофельному полю с заиндевевшей ботвой рассыпались, чуть пригибаясь, бегущие фигурки. Я смотрела с мучительным напряжением: цвет одежды был другой! Не тот, к которому притерпелись за три с половиной года. Спотыкаясь о мерзлые комья, блаженно и бездумно, уже не хоронясь от свистящих пуль, бегу навстречу. Несколько солдат ждут, повернув лица.

— Эй, паняля, осторожнее!

— Какая я тебе, к черту, «паняля»! — счастливо кричу еще издали. Паняля по-литовски «барышня». А я не барышня, я — комсомолка.

И вот они рядом. Во мне воскресают прежние сновидения. Как в тех неутолимых снах, ищу на пилотках красные звездочки. Без этого не поверю.

— Где? Где? — спрашиваю невнятно. Но гвардеец понимает. Он поспешно шарит в кармане, достает звезду с облупившейся эмалью, протягивает на ладони.

— Оторвалась, — бормочет виновато.

Они уходят на запад. Я остаюсь на поле, жду следующую цепь. Снаряды над головой летят все дальше. В Германию.

Коля Трушкин, Миша Бритаев, Леня Чернов — вы живы?

В эти же дни, седьмого или восьмого октября 1944 года, майор Тужлов летел на военном самолете в сторону Румынии. Знакомые места! Волнение охватило его. «Браток, — попросил летчика, — сверни. Хочу посмотреть на свою заставу!» Летчик понял. Раз и два облетел излучину Прута. Тужлов со стеснившимся сердцем жадно смотрел вниз. Следы взрывов сходились к заставе, как к эпицентру давнего землетрясения.

А двадцатого апреля 1945 года, когда наши войска прорвались к Берлину и стояли уже у его стен, той исторической ночью Тужлов по делам службы был на позициях 79-го стрелкового корпуса.

Все напряглось перед решительным штурмом. Часы оттикивали медлительное течение последней минуты… Вдруг генерал сказал:

— Товарищи, а ведь среди нас пограничник! Он начинал эту войну, пусть ее кончает. Дадим ему выстрелить первому?

И Василий Михайлович Тужлов, пограничник сорок первого года, выстрелил по Берлину.

Тридцать лет для города — мало. Тридцать лет для памяти много. Перебираю блеклые фотографии и ощущаю, как происходит мгновенный, почти космический перенос в прошлое.

Пожалуй, мне самой уже с трудом верится сегодня, что многолюдный разноязыкий портовый город Клайпеда был весной сорок пятого всего лишь скопищем мертвых домов. Я оказалась чуть не первой его жительницей: пограничники встали на границу.

Многие дома были еще заминированы; пограничники не велели углубляться в переулки, заходить в помещения. Но чувства опасности во мне тогда, по крайней молодости лет, просто не существовало.

Прошло недели две. Население выросло человек на двадцать — тридцать. Услышав шум шагов, я с любопытством бежала смотреть…

Наступило раннее утро девятого мая, ничем не отличимое от других — ведь в Клайпеде нет еще ни радио, ни газеты. (Первый номер выйдет лишь 7 ноября, и я до сих пор горжусь тем, что он открывался моим очерком.) Привычно плутаю между обломками, загромоздившими двор. На перекрестке улицы стоит часовой. Увидев меня, он издали машет рукой и широко улыбается:

— Победа, победа!

— Еще какой-нибудь город взяли?

— Нет! Победа совсем! Вся победа! — он ищет слова, захлебывается ими.

И вдруг до меня доходит смысл сказанного. Бегу обратно домой. Кричу об этом матери. Тормошу младших. Ищу огрызок карандаша.

Через полчаса бегом несу стихи в редакцию дивизионки, и их тут же при мне набирают в походной — на грузовике — типографии. Впервые вижу, как мое написанное слово превращается в слово печатное. Молча обещаю себе никогда не сочинять суетно, корыстно, поспешно.

Странно, но совсем позабыла теперь то стихотворение. Кроме последних строчек:

На порванный шинельный хлястик

Глядит без строгости патруль.

И тут взлетело наше счастье —

Весенний аист на ветру!

Эту строфу как раз и вычеркнул строгий редактор: порванный хлястик шел вразрез с воинской дисциплиной. Следующие строки имели в виду малоизвестную литовскую примету: каким увидишь своего первого аиста — летящим, стоящим в гнезде или уткнувшимся клювом в землю, — таким будет весь год.

…Вечером вся Клайпеда стреляла! Палили из автоматов, из корабельных орудий и зениток, из пистолетов и ракетниц. Не страшно пахло порохом.

СМЕРТЬ В КЛЕНИКАХ

…Эти страницы подобны присохшим бинтам. Время, запечатленное на них, — наше время. Мы его свидетели. Память хранит имена и лица, которые для следующих поколений уже безвозвратно отошли в небытие… Как подробно бы ни старались мы поведать о прошедшем, получатся лишь обрывки — так много вместилось в четыре года!

Я перескажу один короткий эпизод. Не потому, что он значительнее или ярче других, — о нет, он не более чем крошечная искра в грандиозном пламени Великой Отечественной войны, — но мне показалось, что в нем переплелись несколько разнородных нитей, которые суть человеческие чувства: отступничество и верность; крикливое тщеславие и героизм без единого слова, с сжатыми губами; вина и возмездие.

Вернемся в июнь 1941 года.

Окна школы за молодой листвой деревьев стали гаснуть одно за другим: техничка тетя Фруза последней обходила классы. Выпускной вечер окончился.

Девушки в батистовых и пикейных платьях, юноши в белых рубашках с узкими галстучками медлили расходиться. Так не хотелось рвать живую связь, которая десять лет соединяла воедино их всех — зубрил и двоечников, дебоширов и учительских любимчиков, первых красавиц и безнадежных дурнушек, пай-девочек и мальчишек-сорвиголов… Сначала они назывались первым «А» классом. Через несколько лет — четвертым «А», шестым «А», восьмым, десятым…

Учителям было еще грустнее: они теряли их навсегда. Даже те, кто останутся в городе, будут попадаться на глаза все реже, здороваться все торопливее. Сейчас они еще твердили по привычке:

— До свидания, Анна Григорьевна!

— До свидания, Тихон Емельянович!

— До свидания, Бася Моисеевна!

Но в школьных стенах свидание их больше не ждет.

Над Витебском стояла прозрачная летняя ночь. От Двины веяло запахом нагретой за день речной воды; острый сырой аромат источали соки трав по косогору.

Сначала, сбившись в кучу, они постояли еще какое-то время в школьном саду среди волшебно шевелящихся теней; потом гуськом двинулись по тропинкам высокого левого берега мимо бывшего губернаторского дома по Успенской горке; спустились по крутой деревянной лестнице к мосту через Витьбу, и тут стало явным то, что так долго таилось от чужих глаз, — кто кого пошел провожать!

Двадцативосьмилетний учитель истории Александр Львович Брандт, кумир старшеклассников, тоже вызвался проводить одну из своих учениц, несменяемую партнершу по школьному драмкружку, тезку его жены Галины…

На какое-то время витьбенский мост опустел. Мгла не успела сгуститься, как начала уже медленно редеть. Облака поднимались все выше, купол неба становился необъятным.

В сонной тишине улиц звук шагов разносился четко. Костя Маслов услышал одинокие шаги издалека и сразу угадал их: молодой Брандт (его называли так в отличие от отца, старого Брандта, тоже преподавателя) возвращался, как и он, к витьбенскому мосту. Они остановились и закурили, опершись о перила.

Весь этот вечер Брандт был чрезвычайно оживлен. Он много танцевал с выпускницами и, не стесняясь, отдавал предпочтение все той же черноглазой, с матовым вишневым румянцем во всю щеку. Вообще, чувствовал себя распорядителем бала! Ребята тянулись к нему со всем пылом неискушенных сердец; он и всегда-то представлялся им образцом эрудиции, ораторского искусства и хороших манер, а теперь, когда сбросил с себя отстраняющую мину наставника и держался почти что на равной ноге, их обожание достигло предела.

И было так естественно, что именно он один из всех учителей не захотел распрощаться у дверей школы. Гурьбой они отправились к плотине, растолкали сонного сторожа и покатались на лодках.

Сейчас, в усталой тишине наступившего утра, лицо учителя показалось Косте посеревшим и непривычно печальным.

— Как я завидую всем вам, — внезапно проронил он.

— Вы? Нам? — в безмерном изумлении переспросил Костя.

— Конечно. У вас все впереди. А что может случиться неожиданного в моей жизни? У меня такое ощущение, что она осталась уже за поворотом.

Костя не нашелся, что ответить.

Брандт молча сбрасывал папиросный пепел в шустрый ручей Витьбы, втекающей под державную руку Двины.

— Пуля, им отлитая, просвищет над седою вспененной Двиной, — нараспев проговорил он, уставившись перед собою. — Пуля, им отлитая, отыщет грудь мою: она пришла за мной… Упаду, смертельно затоскую… — Он вдруг оборвал и повернулся к Косте с той надменно-снисходительной усмешкой, к которой они привыкли в классе. — Знаете, чьи это стихи?

— Нет, — сознался Маслов, привычно чувствуя себя школяром, не ответившим урок.

Длинное смугло-бледное лицо Брандта приняло задумчивое выражение.

— Я не вспоминал их с тех самых пор, как уехал из Ленинграда. А ведь они написаны именно об этой реке. Как странно, что я забыл… Это Гумилев, — добавил он другим тоном. — Не слыхали, не проходили… Знаю. Ну а эти помните? Я их читал в классе. Хотя, может быть, и не в вашем.

С тяжким сердцем, гонимый судьбой, как вода,

Мусор и щепки я нес на себе, как вода,

Родину бросил, покорен судьбе, как вода,

Ушел и вспять не вернулся к тебе, как вода.

— Гордый, высокомерный, самовлюбленный Хокани! — отбарабанил Костя, в точности повторяя брандтовы слова.

Тот улыбнулся.

— То-то и оно-то!

И, слегка кивнув, ушел не оборачиваясь.

Было пять часов утра. Война уже началась.

Брандт ошибался: хотя срок его жизни был точно отмерен, ему предстояли еще многие неожиданности.

Самым же неожиданным окажется то, что человек, которому назначено сыграть в его судьбе главную роль, в эти минуты находился совсем недалеко. В двух шагах от моста, под Успенской горкой, стоял деревянный двухэтажный дом, где на первом этаже, возле окна, выходящего на реку, на железной кровати, уйдя темноволосой головой в умявшуюся подушку, под мурлыкающий ход стенных ходиков спал Михаил Георгиевич Стасенко, тридцати трех лет от роду, бывший пограничник. По странному совпадению, он появился в Витебске в одно время с Брандтом; как и тот женился здесь и имел точно такого же трехлетнего сына.

Они никогда не видели друг друга.

Утро двадцать второго июня для Стасенко, начальника Городского Общества спасения на водах, началось, как всегда, рано. В оба широких окна лился отраженный переливчато-солнечный отблеск реки, белые занавески надувались, а стеганое голубое одеяльце сына казалось осколком безмятежного утра.

Лёник проснулся раньше всех, залепетал и, держась за боковую сетку, потянулся к никелированным шишечкам родительской кровати.

Стасенко пробудился тотчас, как привык за шесть лет просыпаться на заставе. На какую-то долю секунды ему даже померещилось, что за окнами не Двина, а Черное море, и что вместо гудка буксирчика он услышит сейчас стонущий вопль муэдзина на турецкой стороне. Он спал всегда очень крепко. Явь и сон путались в его сознании лишь в то мгновение, пока он подымал веки. Но вот глаза раскрылись — светло-карие, зоркие, — и он уже был на ногах.

Потом он умывался, пил чай. Его молоденькая жена Оля, которая жаловалась последнее время на сердце и должна была ехать на курорт (ее отпуск начался два дня назад), надела ради выходного дня новый сарафан из модного сатина-либерти, красный в горошек, и ее обнаженные загорелые плечики светились на солнце.

Узнав о войне, Оля прежде всего спросила: «Как же путевка?» — Ее пухлые губы задрожали.

Она вообще легко плакала. Слезы частыми обильными горошинами прыгали по юным щекам. Михаил подолгу мог разговаривать с ее матерью, обсуждать газетные новости, но к ней относился почти как ко второму ребенку в семье.

— Отложим путевку. Ничего, — только и сказал.

Кругом уже все шумело: война, война. Но, казалось, никто толком не понимал, что же это такое?

Днем Михаил объехал спасательные посты на реке, проверил, все ли в порядке, все ли на местах? С утра он надел сиреневую тенниску, и хотя солнце припекло, но ветер на реке тотчас сушил пот.

Застланный клеенкой обеденный стол к его приходу был уже накрыт. Он ел с аппетитом свекольный холодный борщ и первую молодую картошку, политую подсолнечным маслом, с зеленым луком, огурцами и редиской.

Вблизи дома у них было несколько гряд, но неумелая Оля сыпанула семена редиски так густо, что они заглушили друг друга. Когда Михаил принялся разреживать, у нее тотчас навернулись слезы.

— Зачем же тогда было сажать? Мне жалко. Не рви.

Она была горожанкой, дочерью драматического актера.

— Хорошо, — сказал, усмехаясь, Михаил. — Твою грядку не тронем, а эту я прополю. Посмотрим, что из этого получится.

И, конечно, редиска выросла лишь у него. На следующее утро, понянчив немного Лёника, он сказал жене, не отводя глаз, но по возможности мягко:

— Не хочу от тебя скрывать, Оленька. Вчера я был в военкомате и сегодня уже не вернусь домой. Сейчас иду сдавать дела.

— Но меня тоже вызвали на работу, — растерянно пролепетала она. — В горкомхозе надо выплатить всем досрочно жалование.

— Значит, иди.

К военкомату она его не провожала. Зато Лёник вцепился пальчиками в отцовскую рубашку, и он никак не мог передать его на руки теще.

К вечеру стало известно, что вновь сформированная часть пока что оставлена в Витебске, на фанерной фабрике. Ольга прибегала туда вечерами. Так продолжалось до двадцать восьмого июня; молоденькая женщина уже уверилась про себя, что изменений не произойдет и впредь, а там, глядишь, кончится и эта война!

В воскресенье он назначил ей встречу в тенистом садике у педагогического института — наверно, ему что-то хотелось сказать ей без чужих ушей, даже без их ребенка, к чему-то приготовить, что-то объяснить, оставить наказ.

Она пришла и не дождалась: накануне ночью часть отправили на фронт.

Июль начался в том же вопиющем противоречии безветренных ясных дней с сияющими небесами над гладью Двины, которая еще не успела обмелеть после весеннего паводка, и растерянности, смятения, мучительной тревоги, поспешных сборов и отъездов, а также неурочных совещаний за длинным обкомовским столом, когда на повестке дня стояло уже не выполнение планов или шефская работа, но утверждение будущих партизанских явок и списка подпольщиков. Фашистские армии обтекали Витебск.

Война перестала быть расплывчатым понятием. Над крышами и вдоль дорог кружили вражеские самолеты; гул канонады становился все слышнее.

Словно кровь от сердца при обмороке, вся жизнь отхлынула от центра города к вокзалу. Через Витебск шли безостановочно составы с воинскими частями, то груженные заводским оборудованием, или же полные раненых и беженцев. К чужим эшелонам теперь присоединялись уже и свои: как можно больше вывезти, спасти, не оставить врагу.

Заведующий музеем Валентин Карлович Зейлерт двое суток паковал коллекции фарфора и бронзы, укладывал, мраморные статуэтки между стружками в опорожненные бочки и наспех сколоченные ящики. Ему оставалось лишь добыть разрешение на вагон, довезти поклажу до вокзала и погрузить. Тогда бы от сердца у него отлегло; он всегда слыл человеком долга.

Несмотря на неразбериху, ломовика обещал найти завхоз музея Мартын Петрович Лабоха, а требование на вагон без слов подписал на служебном бланке замороченный человек с помутневшим, почти неживым взором. И вот, уже договорившись на товарной станции, Валентин Карлович скорым шагом поспешал от вокзала через мост, когда кто-то громко окликнул его. Навстречу шел старый Брандт, которого приглашали иногда в музей как эксперта. Валентин Карлович был достаточно знаком с ним, чтобы кланяться при встрече, но те горячие рукопожатия, с которыми кинулся к нему шапочный знакомый, наверно, несколько удивили бы, происходи все это в обычное время. Было недосуг размышлять сейчас над мелочами, и он приписал возбужденный вид встречного знакомца общему нервному подъему.

Между тем старый Брандт — по обыкновению в своем черном, неряшливо сидящем костюме, в старомодных тупоносых ботинках, но при галстуке, держа в руке фетровую шляпу, — подчеркнуто дружелюбно и неуместно шумливо расспрашивал о самочувствии, о здоровье домашних, о новостях. Голос его звучал, как всегда, напористо; водопад слов низвергался клокочуще и неиссякаемо.

Валентин Карлович едва вставил:

— Какие теперь новости! Вот удалось добыть вагон для эвакуации музея. Будем грузить. Семью я вчера еще посадил на какую-то проходящую платформу; надеюсь, что отступление будет недалеким и мы скоро свидимся. А вы когда собираетесь уезжать?

Он повторил этот вопрос дважды, пока запнувшийся Брандт не промямлил, что он, собственно, еще не решил, как-то все слишком неопределенно вокруг…

Зейлерт понял его иначе.

— Я тоже думаю, что город не будет сдан! — горячо воскликнул он. — Но бои-то наверняка разгорятся, и лучше гражданских лиц эвакуировать, ведь так?

Брандт пожал плечами. Из-под лоснящегося отворота пиджака у него выглядывала мятая сорочка. Почему-то именно в этот момент в памяти Валентина Карловича всплыли слухи, будто старуха-жена Брандта была дочерью чуть ли не помощника министра финансов в последнем царском правительстве, а он сам, вынимая из бокового кармана массивную золотую луковицу старинных часов с крышечкой, обмолвился однажды, что это единственный сохранившийся сувенир от отца-посланника… В Витебск они попали в 1936 году.

— Так вы едете или нет? — в упор спросил Зейлерт.

— Сперва переберемся от пожаров к сыну. Решим сообща. Всех благ! Всего наилучшего!

И, приподняв шляпу, старый Брандт прошествовал дальше, сверкая стеклами очков и вставными зубами. Он жил на Рыночной улице, вблизи вокзала…

Именно отсюда, с западной стороны, и полетели немецкие снаряды, сначала срезая верхушки сосен на Юрьевой горке, а пристрелявшись, с попаданием и в центр города.

Первый крупнокалиберный снаряд ударил поблизости от фанерного киоска на Успенской горке — тот вспыхнул, будто подожженный клочок бумаги! Второй угодил в магазин; третий взметнул осколки булыжника перед музеем. Нагруженный остатками ценной клади ломовик было шарахнулся, но возница вскинул кнут, и испугавшись кнута больше, чем взрывной волны, лошадь тяжело поскакала под уклон улицы, к вокзалу. Проходившая мимо женщина была убита тем же снарядом наповал. Истошный вопль маленькой девочки над трупом долго звенел в ушах Зейлерта…

В охваченном пожаром городе всеми своими рупорами прокричало радио, чтобы граждане немедленно покинули вокзал и спешили перебраться на левый берег Западной Двины: фашистские войска подступают к городу в районах Чепино и Марковщины. Отход на Смоленск свободен.

В два часа с минутами последовал приказ: прервать связь, уничтожить телефонную станцию. В мрачном азарте, когда уже нет времени что-то жалеть, аппараты разбивались топорами, провода выдергивались с корнем… А на заводских дворах бочки с нефтью вкатывали прямо в цеха. Через некоторое время над белокаменным, ярко сиявшим в солнечном свете городом стала расползаться чугунно-черная плита копоти и дыма.

Костя Маслов бегом бежал к своему дому. С вечера он дежурил в осоавиахимовской группе и ничего не знал о судьбе родителей. Он вихрем взлетел на второй этаж, толкнул не замкнутую дверь.

— Мама! Папа! Света!

Никто ему не отозвался. Квартира как будто даже и не носила следов поспешного бегства. Обеденный стол был по-прежнему накрыт вязаной скатертью; стулья расставлены по ранжиру; на подушках красовались несмятые накидки. Все так же висела на стене карта полушарий с прохладной синевой морей. Не было только пирамидки чемоданов.

Костя обтер взмокший лоб. «Отход на Смоленск еще свободен!» — пронеслось у него в мозгу. Он выпрямился и постарался сосредоточиться.

Удерживая дрожь рук, с вешалки в прихожей снял теплую куртку, с грохотом, выдвинул ящик комода, достал подвернувшуюся первой подсиненную и накрахмаленную наволочку, уложил в нее, как в мешок, несколько пар трусов, три майки, носки, полотенце. В другом ящике разорвал бумажный пакет, остро пахнущий нафталином, и, подумав, вынул шерстяной свитер. Из буфета достал початый каравай хлеба, нераспечатанную пачку соли и высыпал из конфетной вазочки горсть монпансье. Вновь вернулся от порога, наугад снял с этажерки книгу, сунул и ее в мешок. Еще раз обвел взглядом свой обезлюдевший дом. Отчаянная забубенная мысль осенила его в последний момент. Откинув крышку патефона, он до отказа накрутил ручку и с размаху опустил иглу на щербатый диск. Раздалось шипение заигранной пластинки.

Медлить больше было нельзя. Уже с тротуара он задрал голову и увидел, как споро, весело занялись пламенем тюлевые занавески. А на всю пустую улицу звучала песня:

Три танкиста, три веселых друга…

Он слышал ее, пока не повернул за угол.

Все это напоминало сцену с декорациями, но без исполнителей.

На следующий день с комсомольским батальоном осоавиахимовцев Маслов оборонял Мазурино.

Рассказывали, что первый прорвавшийся немецкий танк на полном ходу шел к памятнику Ленина, но отступавшая по Городокскому шоссе тридцатьчетверка столь же стремительно повернула обратно и врезалась во врага. Хрустнули бронированные бока. Оба танка вздыбились и застыли в смертельном объятии.

Девятого июля рухнул между двумя быками взорванный мост. Когда утром десятого немцы стали наводить на Двине понтоны, с Успенской горки забил одинокий пулемет. Никакой пушечный и минометный огонь не мог подавить его ярость!..

Винтовочные выстрелы звучали в городе еще и одиннадцатого.

Старый Брандт попивал. Ребята тотчас угадывали, когда он входил в класс навеселе: он потирал руки и щурил глаза под очками, золотые передние зубы то и дело обнажались в ухмылке. Тогда он был развязен, оживлен, и всем доволен.

— У вас следующий урок история? Слушайте хорошенько. То, что вам расскажет мой сын, вы не прочтете ни в каком учебнике.

Он произносил это так хвастливо, что только не добавлял: вот какой у меня замечательный сын! А между тем ходили слухи, что они между собою не ладят после женитьбы младшего на скромной витебской учительнице Степановой.

Иногда к концу уроков за Брандтом приходила жена, грузная дама в фетровых ботиках. Темный шарф обрамлял увядшее щекастое лицо с густыми бровями, в которых угадывалось нечто восточное. Сын, — брюнет, удался в нее, тогда как у отца глубокие залысины на лбу переходили в плешивое темя, едва прикрытое рыжеватыми волосами.

Их дом был как замкнутая со всех сторон коробочка: в него почти никому не было доступа. Даже с управдомом старый Брандт переговаривался через цепочку. Из комнат за его спиной несло тогда запахом пыли и затхлости.

Смешанное чувство у тридцати пар глаз, устремленных в упор едва он переступал порог класса, вызывал Лев Георгиевич Брандт! Первые минуты — невосприятие, резкая несимпатичность всего его облика. Язвительность тона, прищуренный взгляд, бьющий сквозь очки, как некий смертоносный заряд, голос, вдруг сбивающийся на воронье карканье, — да они готовы были попятиться от него, отшатнуться, заслониться руками. Но проходило несколько минут. Краснобай размыкал уста. Сирена затягивала прельстительную песнь. Детские сердца так незащищенно доверчивы! Он упивался собственной речью, купался в словах, как селезень в воде, а они были убеждены, что это ради них, из любви к ним, чтоб сделать их умнее, лучше. И были благодарны ему!

Когда от пожаров и стрельбы жители Пролетарского бульвара, — который в просторечье назывался у витебчан Клёниками, — сбежались за толстые стены Покровской церкви, под своды ее подвала, Брандтов не было среди них.

Миновал полдень. Несколько девушек-школьниц поднялись из сыроватого подполья, куда звуки извне доносились глухо, и сначала их ослепило полуденное солнце, горячее небо с длинными хвостами дыма. Потом они услышали утробное урчанье: по бульвару гуськом шли танки. Их бока, тяжелые, как панцири вымерших ящеров, пятнали черные кресты. Это были фашистские танки!

И тотчас они увидели, как из дома № 14 показались оба Брандта. Они шли к танкам, подняв руки, но головы держали высоко и походка их была размеренно-торжественна; старший ниже младшего почти на полголовы.

Поравнявшийся с ними танк притормозил. Оба заговорили по-немецки, их выслушали. Танк пополз дальше. Возвращаясь, старый Брандт бегло взглянул на девочек, прижавшихся к стене.

— Идите по домам. Вас не тронут, — сказал странно бесцветным тоном, словно обращался не к собственным ученицам, а в толпу, где все лица ему равно незнакомы.

Они ничего этого не уловили. Просто еще раз доверились учителям: им было страшно, и те вышли, чтобы их защитить. Что может быть естественнее?!

Но уже через неделю разнеслась весть, что Брандт назначен исполнять должность помощника бургомистра. Его бывший коллега, преподаватель белорусского языка Олесь Петрович Ломоносенко, столкнувшись с ним на улице, машинально произнес: «Здравствуйте, Лев Георгиевич», но тот прошел мимо него, словно не видя, продолжая по своей привычке бравурно бубнить под нос оперный мотив.

Грань была положена. Прежние контакты прекращены раз и навсегда. Всем своим видом старый Брандт показывал, что его недавнее прошлое в этом городе было несерьезным, нечто вроде шутовского маскарада, и лишь теперь начинается настоящее дело.

В это время за несколько сот километров от Витебска, ничего не зная еще о судьбе родного города, вырвавшись из окружения, пробирался литовскими лесами Трофим Андреевич Морудов. Его семья успела выехать из атакуемого с воздуха Каунаса. Поезд добрался до Витебска, — и вновь попал в пылающий город!

Сам Трофим Андреевич, не доходя до города, укрылся в деревне, где жила его тетка.

Через некоторое время в полицию на него поступил донос, и как-то в середине дня, когда он примерял кое-что из довоенной одежды, только что принесенной женою, Морудов увидел в окно, как от околицы движется целый отряд, окружая дома.

— Ну, это за мной, — сказал он жене. — Я могу начать отбиваться, но тогда поплатиться вся деревня.

— Не делай этого, — плача, воскликнули помертвевшие жена и тетка.

Все трое обменялись отчаянными прощальными взглядами.

Морудова схватили и, когда уже повели, у его жены вырвался приглушенный вскрик:

— Иезус Мария!

Начальник полицейского отряда живо обернулся.

— Пани говорит по-польски?

Он отошел с нею в сторону и выслушал, уже внимательно, ту версию, которую пытался рассказать и сам Морудов: горожанин пришел за продуктами к родственникам и застрял по нездоровью.

Поляк-полицейский сделал вид, что поверил. Это была счастливейшая случайность. Он велел отпустить арестованного и на прощание даже показал донос за двумя подписями, чтоб знали, кого впредь остерегаться.

Странное происшествие окружило Трофима Андреевича ореолом некой опасной таинственности: местные власти боялись с ним связываться. А когда он наконец перебрался в Витебск и поступил на завод, который находился в привилегированном положении, так как поддерживал в порядке все городские коммуникации — немцы не без опаски готовились к первой русской зиме, — то деревенские власти и вовсе вздохнули с облегчением: избавились от опасного соглядатая!

Морудов убедился на этом маленьком примере, что не так страшен немецкий черт, как расписывают его сами немцы, если только противопоставить русскую смекалку, убежденность в своей правоте, храбрость да удачливость. А в свою счастливую звезду Морудов верил крепко: ведь он был на родной земле!

Но как изменился город! Он не узнавал улиц, не узнавал людей. Больше не бегали по горбатым витебским улочкам шустрые трамвайные вагоны; фабрики замерли; город погрузился во мрак. Вечерами в уцелевших домах лишь ненадолго зажигались керосиновые лампы или тусклые самодельные коптилки, а то и просто лучины.

Перейдя по временному мосту на правобережье, Морудов был вынужден искать проход к собственному дому. Целые кварталы развалин, остовы железных кроватей! Какое-то зловещее скопище кроватей: на первых, на вторых этажах, на уцелевших перекрытиях. В одном доме повисла над провалом первого этажа печь, и на загнетке — утюг. Электрический утюг, провода которого обуглились, но сам он почему-то даже мало закоптился и в свете дня сиял печальной никелевой звездочкой…

Еще больше изменились люди; их отличал пришибленный, потрясенный вид; Витебск был битком набит карательными отрядами! В подвалах политехникума схваченных горожан пытала контрразведка; в зданиях медицинского и ветеринарного институтов обосновалась не менее опасная и свирепая фашистская комендатура. Буквально каждый квартал держали под неусыпным вниманием карательные отряды абвера. На площади, где ставилась обычно разукрашенная игрушками и цветными огоньками елка, теперь возвышалось иное дерево — сколоченная из толстых плах виселица… Словно по страшному колдовству все в городе переменилось со знака плюс на знак минус — что предназначалось для добра, стало служить злу. Но совесть не хотела с этим примириться!

Морудов почти не встречал знакомых лиц. Те, кто не уехал, были, видимо, схвачены или попали в гетто, откуда мученический путь вел лишь к безымянным могилам на дне Духовского оврага…

И вдруг навстречу, нос к носу, прежний сослуживец. Однако какая перемена! С первых слов тот заявил, что исполняет должность районного бургомистра.

— По стопам старика Брандта? — не сдержавшись, прошипел Морудов. — И много вам платят?

Тот испуганно оглянулся.

— Замолчи, ради бога! И вообще, уходи из города. Я ведь знаю, ты сидеть смирно не будешь, а когда тебя схватят, все подумают, что это я тебя выдал.

— Мне уйти, а город на вас оставить? Не выйдет… — И вдруг переменил тон. — Хватать меня не за что, я человек мирный, цивильный. Недавно на завод устроился. Мастер Ганс Миллер мною доволен.

Оба внимательно посмотрели друг на друга. Один с сомнением, другой со скрытым лукавством.

— Ну, ну. Если смогу чем-нибудь помочь…

— Хорошо. Тогда поможешь.

Они разошлись. Морудов и в самом деле спешил на завод. Хотя у него был ночной пропуск, он не рисковал ходить без особой нужды после комендантского часа.

В цехе коротконогий одутловатый мастер Ганс, вынув изо рта глиняную трубку, при помощи жестов и нескольких баварских ругательств пытался объяснить сменное задание. Работа была, в общем, простая, и Ганс не наседал: сделал за смену — хорошо, а коли нет, так завтра тоже будет день.

Эта добродушная флегма привлекла внимание Трофима Андреевича. Вскоре он разглядел на нею нечто другое.

Морудов и несколько его товарищей решили взорвать завод. Они оставили возле стены за фанерным щитом включенную спираль и возле нее взрывчатые лаки, рассчитывая, что все произойдет быстрее, чем по цехам пройдет охрана. Однако они еще не успели выйти за ворота, как намного раньше обычного начался ежедневный досмотр.

Положение создавалось отчаянное. Неожиданно из цеха, незамеченный ими раньше, тяжело дыша, показался Ганс. Неизвестно, почему он замешкался, но на следующее утро они не нашли и следов своей адской машины: Ганс вырвал даже розетку и оборвал провода, чтоб не возникло ни малейших подозрений. Морудов решил, что пора познакомиться с коротышкой-мастером поближе. Он пригласил его в гости.

В более просторной комнате, как и во всех почти домах, у него квартировали гитлеровцы. Но сейчас постояльцы были в отлучке, и Морудов усадил мастера за стол, над которым висел глянцевый лист календаря с портретом Гитлера. Ганс покосился на него, но промолчал. И лишь опорожнив бутылку самогона, вдруг со страшными проклятиями сорвал со стены листок, истоптал его неверно ступающими ногами и даже хотел здесь же на полу сжечь. Не менее хмельной Морудов удержал его. Ганс Миллер был своим, товарищем. Это уже не вызывало у него сомнений.

В августе стала выходить городская профашистская газета «Новый путь». Ее основателем и главным редактором стал младший Брандт.

Александр Львович был достаточно умен, чтобы не напускать на себя ту анекдотическую важность, которой щеголял его отец: держался он довольно просто, как и подобает интеллигенту, но перемены были заметны и в нем. Всякие отношения между ним и бывшими школьниками как учителя со своими учениками были прекращены сразу; в лучшем случае это представлялось случайным знакомством. Всем своим видом он старался показать, что увлечен новым занятием. Он был неплохим организатором, распоряжался коротко и по-деловому и весь дышал энергией: быстро и легко ходил, здоровался походя, снисходительно-вежливо. Хотя он писал много и неплохо зарабатывал этим, он не был прирожденным литератором; в нем слишком преобладала актерская жилка! С юных лет она бросала его в разные стороны. Едва ли он это осознавал сам, но для него «казаться» было всегда важнее, чем «стать». Сейчас он с наслаждением вживался в роль «делового человека». Но едва у него появилась надежда, что со временем издательство и типография перейдут в его собственность, он тотчас изменился внешне — стал более резок и бесцеремонен.

Галина Мироновна — старше его несколькими годами, но миловидная и юная на вид — с испугом и смущением наблюдала за сменой обличий своего мужа. Ее удивляло, от каких сущих мелочей зависело расположение его духа. Принося свежий номер газеты, он по нескольку раз ласкал любовным взглядом свою фамилию в конце: «редактор А. Брандт». Однажды он даже стал напевать эти слова, повторяя их на множество ладов с тщеславным удовольствием.

Александр Львович сам не заметил, как переменилось его отношение к Витебску. Раньше он смотрел на него, как на временный бивак. Вынужденный приехать сюда вслед за родителями, он испытывал скучное безразличие и к устарелым губернским домам, и к узким, дурно замощенным улочкам, то сбегающим с холма в овраг, то карабкающимся из низины на гору!

Но Витебск всегда обладал подспудной притягательной силой. Сами его склоны как бы источали аромат древности. Ветхость же домов, напротив, намекала на волнующую неизбежность неведомого никому грядущего…

Сейчас город — в который уже раз за свою историю! — лежал в развалинах. Среди одичалых камней, отдающих тленом, среди остовов ранее знакомых, а теперь отчужденно сирых зданий, улавливая крупным породистым носом до сих пор не улетучившийся привкус чада, Брандт думал иногда, что недавнее пламя пожара стало и для него крестильной купелью: он уже не тот, кем был раньше.

Все, что происходило в его жизни до двадцать второго июня, он просто сбрасывал со счетов, как не имевшее никакой ценности. Кончились метания недоросля между перелистыванием архивных папок в гатчинском музее и тягой к любительским подмосткам; между страстью к изысканным вещицам из юсуповского фарфора, коллекционированием которых он увлекался одно время, и непроходящей любовью к мелодекламации. Еще так недавно он обожал заучивать стихи целыми десятками строф подряд, чтобы, окончив свой урок за пять минут до звонка, мимоходом сказать восьмиклассникам с надменным лукавством в полуопущенных глазах, что, мол, пусть они прочтут из «Горя от ума» выбранную наугад строчку, а он будет продолжать. С любого места. И затем всеми порами впитывал их восторг!

Единственная осечка засела занозой в его самолюбивом сердце — простодушный школяр-второгодник, уже знакомый с этим почти цирковым трюком, громким возбужденным шепотом сказал соседке: «Попроси его почитать Чацкого!» И вдруг последовал безотчетный взрыв протеста рыжеволосой пигалицы: «Ни за что на свете! Не хочу, чтобы он тут кривлялся!»

Дерзкая страстность возгласа уходила корнями в столь верную интуицию, что Брандт на миг оторопел. Потом его бронзовый лоб стало заливать пурпуром. Стараясь одновременно удержать и приступ бешенства и унизительную дрожь в коленях, он медленно вышел вон посреди обморочной тишины класса.

…Как казались ему сейчас ничтожными те крошечные победы, которыми он тешил себя в то время! Но человеку редко свойственно верное понимание масштабности своих деяний. На самом деле никчемна была его нынешняя суета и кичливость. И вовсе не мала, не пустопорожня, не бесследна победа над детскими сердцами.

Та же рыжеволосая девочка, густо усыпанная веснушками по прозрачно-розовой коже, с упрямой неусыпностью изо дня в день наблюдавшая за ним провидческими глазами, стала тогда на какое-то время его маленькой целью: нужно было во что бы то ни стало подчинить и ее, как других, своему обаянию.

Формально он этого добился. Закусив губу от волнения, она сама попросилась к нему в литературный кружок Дома пионеров. А когда однажды там потух свет и с трудом раздобыли одну-единственную керосиновую лампу, он сам нес ее вдоль составленных рядами стульев, близоруко щурясь и всматриваясь в сидящих — ибо он хотел лишь для нее одной дать сейчас великолепный спектакль! И даже спросил с беспокойством ее одноклассницу, не ушла ли она? Та, вспыхнув от невиданной чести, оказанной товарке, привстав, указала куда-то в темноту. И когда он с подъемом прочел, вернее представил в лицах Моцарта и Сальери, а потом бледный от пережитого напряжения откинулся на спинку стула, и, переждав самозабвенные рукоплескания, с небрежным лукавством бросил: «Ну, говорите, что вам прочесть еще?», тогда-то и прозвенел ее укрощенный голосок: «Прочтите, пожалуйста, последний монолог Чацкого». «Хорошо, — тотчас отозвался он, не в силах скрыть торжествующей улыбки. — Я прочту для вас монолог Чацкого!»

Так несколько запоздало, он положил целебную примочку на обидное «Не хочу, чтобы он кривлялся!»

Но теперь он никогда не вспоминал обо всех этих канувших в Лету происшествиях. У него вообще была короткая память на людей. Не задумываясь ни на минуту, он грубо и бесцеремонно выгнал за дверь одного бывшего ученика, когда тот зашел к нему в редакцию. Раздражение его не имело предела: у него нет никаких учеников! Он предприниматель, будущий хозяин издательства, а не жалкий школьный учитель! Может быть, он станет со временем видным литератором, властителем душ, и хотя это будет тоже род учительства, но отнюдь не с указкой в руках.

Брандт ходил, высоко вскинув черноволосую голову, никого не видя перед собой. Ему казалось, что навстречу никто не попадается, а на самом деле его уже избегали.

Так в обольщении, в самоупоении подошел для него к концу трагический сорок первый год. В новогоднюю ночь немцы поиграли на губных гармониках, а в Белорусском народном доме по всему городу разысканные стараниями старого Брандта музыканты дали концерт.

Зрителей было мало, и Александру Львовичу сразу бросилась в глаза знакомая фигура Кости Маслова, вновь появившегося в Витебске.

В своей куцей тужурке Костя держался скромно в стороне, но Александр Львович сам поманил его пальцем. В нем воскресли приятные воспоминания о последнем школьном спектакле. Они стояли тогда вдвоем за кулисами: Брандт, запахнувшись в наскоро сметанный из черной саржи плащ провинциального трагика Несчастливцева, а Костя с молотком в руках — он приколачивал декорации. Взбудораженный предстоящим выходом на сцену Александр Львович ловил у самого уха почти такое же взволнованное дыхание Маслова. Наверняка это и были те единственные мгновения, когда Брандт был истинно и бескорыстно счастлив.

— Я рад вас видеть, — сказал он сейчас свысока, но любезно. — Мне казалось, что вы уехали?

— Я остался, — уклончиво отозвался Костя.

Сердце его бешено колотилось. Впервые за полгода он опять говорил с Брандтом. Это оказалось не так-то просто. «Пуля, им отлитая, просвищет над седою вспененной Двиной…»

Помнит ли Брандт?

Брандт не помнил. Он был спокоен и всем доволен. По крайней мере, доволен самим собой.

— Как вы устроены? — спросил он.

— Никак. Я только что из деревни. У меня даже нет еще вида на жительство.

— Ну, это поправимо. Завтра я все улажу. Хотите работать у меня в типографии?

— Конечно! — вскричал Костя, не веря своей удаче. Ведь типография и была целью его возвращения в Витебск. С некоторым усилием он добавил: — Буду рад снова находиться рядом с вами, Александр Львович!

Тот смягчился еще более. Слегка тронув Костю за локоть, отошел с ним к окну.

Несколько секунд они молча вглядывались в морозное стекло, на котором таинственно мерцали налипшие снаружи снежинки. Лютая стужа последних недель ослабела, и над городом клубился лишь легкий морозный туман.

Внезапно под самым окном ухнул выстрел. Словно догоняя его, раздались другой и третий. Оба невольно вздрогнули и отшатнулись от окна.

— Облава?! — вырвалось у Кости.

Брандт бледно усмехнулся.

— Едва ли. Скорее пьяные солдаты салютуют новогоднему счастью. Армейская шинель удивительно оглупляет и нивелирует людей… Но все-таки мы повседневно видим, насколько средний уровень германского солдата выше среднего уровня советского бойца!

Костя промолчал. Он не принадлежал к числу тех флегматичных и целенаправленных натур, которые, казалось, способны вобрать в себя любое потрясение и отнестись к этому с тем же спокойным сознанием необходимости, как другой, когда подносит ко рту кусок черного хлеба, круто посыпанного солью. Его переход к реальности в оценке Брандта происходил трудно, хотя и бесповоротно.

— Впрочем, не исключено, что и облава. Что поделать! История на каждой своей строке обагрена кровью, — продолжал Брандт глубоким задумчивым голосом, смягчая доверительным звучанием беспощадность слов. — Великие дела оказываются под силу лишь самым непреклонным. Истории безразлично, как совершаются события; она на стороне тех, кто первым достигнет цели.

— И это никогда не может быть изменено? — промолвил, потупившись, Маслов.

Ему тяжело было сейчас смотреть на своего бывшего наставника. Тот, казалось, ни в малой мере не осознавал, что выдает за оригинальность лишь хорошо склеенную комбинацию чужих слов.

— Никогда не может быть изменено! — повторил Брандт, театрально разводя руками.

Тогда, в июле, Косте не удалось далеко уйти от Витебска. Сначала со случайными попутчиками, потом в одиночку он кружил по деревням Лужесно, Тетерки и Ризы. Он был пришлым, его здесь никто не знал, хотя жалеючи и выводили задами, едва раздавалось тарахтенье немецких мотоциклеток.

Все изменилось, когда он пристал к партизанской группе Бутьянава, который встречался с Костиным отцом на областном совещании и принял его без опаски. В эту группу входило несколько председателей окрестных сельсоветов, районный прокурор, секретарь райкома партии, заместитель директора МТС, председатель колхоза «Большевистский путь», служащие и активисты районных организаций. Поначалу всего тринадцать человек.

Зная отлично местность, партизаны ускользали от частых облав; они собирали и закапывали впрок брошенное во время боев оружие, наблюдали за передвижением войск. Все это делалось почти ощупью, с неимоверными трудностями. Опыт связи и разведки приобретался кровью. Гибель Исака Дементьевича Бутьянова от руки предателя потрясла Костю. Но он уже знал, что в лихолетье печаль приходится выражать лишь одним способом: не отступать и бороться. Теперь уже во главе с Бирюлиным они ушли глубже в сурожские леса. Возле озера, затерянного в глухомани, семнадцать человек — к ним пристало несколько вырвавшихся из окружения военных — вырыли землянки и стали готовиться к зимовке.

Первое собрание, которое провели партизаны, проходило бурно. Рябой приземистый Васильев (так он себя назвал, вступив в отряд) истерически затрясся:

— Какие тут голосования! Советской власти конец, неужели непонятно?!

Его дорожный спутник, белёсый парень, угрюмо молчал. Всем было несладко, всех грызли уныние и тоска, поэтому слова Васильева еще не посчитали началом предательства. Но ночью в землянку Бирюлина полетела граната. Потух каганец в жестянке, все заволокло дымом. За взрывом наступила тишина. Страшно было выходить наружу, словно маятник отсчитывал последние минуты жизни — и как их торопить самому?! Наконец Михаил Федорович Бирюлин, обстрелянный в финской кампании, сжав зубы, полез вперед. В лесу стояла предрассветная мгла. Ни фашистов, ни полицаев. Он негромко позвал остальных. Когда из землянки уполз дым, и снова вздули огонь, тут только и увидали, что прокурор и начальник райзо убиты наповал. Их вынесли и зарыли поблизости в песок пополам со снегом. Хватились двух приставших — нет. Третий их дорожный спутник задрожал:

— Товарищи, теперь вы мне не поверите, подумаете, что я был с ними заодно. Но я ведь ничего не знал!

— Брось, — сказал хмурый Бирюлин. — Брат за брата не отвечает, а они тебе кто? Все мы ошиблись. Надо быстро уходить отсюда. Наверно, эти сволочи подались в ближнюю деревню, где стоит батальон лыжников.

И, действительно, как потом рассказали жители деревни, те двое прибежали прямо к карателям.

— Мы бросили гранату, и они все погибли!

В середине дня лыжники оцепили партизанскую стоянку, но никого не нашли. В ярости сожгли в землянках брошенный скарб и небольшой запас хлеба. А трупы выкопали и повезли с собой: будто они убили партизан в бою.

Партизаны продолжали блуждать по лесам.

— Вот что, Костя, — сказал командир на ближайшем ночлеге. — Мы мужики местные, у нас в каждой деревне браты и сваты, нам легче маскироваться. А ты нездешний, говоришь по-городскому, одёжки теплой на тебе одна вот эта курточка. Я не гоню, правильно пойми, однако, больше пользы ты принесешь в Витебске. Вернись туда и обоснуйся. А связь будем держать.

Костя вздохнул, хотя и отозвался по-военному:

— Есть!

Ему было жаль расставаться с людьми, с которыми пережил столько испытаний. Страшил его и чужой, враждебный теперь Витебск. Хотя Бирюлин присутствовал на совещании в обкоме партии, когда утверждались подпольные явки, но он сам опасался, что в том жестоком терроре, который обрушился на город, явки могли не уцелеть. Тогда Косте пришлось бы действовать на свой страх и риск. Его постарались подготовить именно к этому.

Мы уже знаем, что в городе появилась подпольная группа, в которую входил Морудов. Разрозненные, никак не объединенные пока между собою, одиночки и горстки, словно постепенно приходя в сознание после первого ошеломляющего удара, понемногу начинали действовать. Навыки конспирации, которым никто не учил советских людей, обретались сами собой в трупном воздухе казней, который витал над плененным городом.

В Витебске едва осталась пятая часть жителей, и все-таки прежние знакомцы находили друг друга, довоенное приятельство становилось боевым братством…

Саша Белохвостиков и Коля Бобров вместе учились в Минском институте народного хозяйства, потом работали в витебском облплане. В армию их не взяли: Саша с детства сильно хромал на правую ногу, а Николай получил «белый билет» из-за слабых легких. И все-таки оба были молоды, полны надежд и желания сражаться.

Белохвостиков обладал зорким и дальновидным взглядом на вещи. Прежде чем оккупационные власти обратили внимание на то, что по берегам Двины скопилось множество прекрасного сплавного строительного леса, он уже обдумал, как увести из-под носа фашистов это богатство. Расчет психологически точный: и немцы, и деятели управы предпочитали считать, что все «советское» в людях может быть лишь наносным, поверхностным, тогда как стремление к наживе, обособленное частнособственническое мышление — извечны. Патенты на мелкие предпринимательские конторы управа раздавала охотно. Так в «Новом пути» появилось объявление об открытии еще одной: по распродаже лесоматериалов. Вскоре были напечатаны талоны — кубометр дров стоил 32 рубля. Бобров нашел сторожей, кассиров и смотрел сквозь пальцы, когда лес уплыл «налево»; сами сторожа разбазаривали его.

— Ну и очень хорошо, — твердил Белохвостиков. — Главное скорее, скорее все реализовать. Нечто новое в экономике, Колька: чем хуже, тем лучше!

Лес был распродан в короткое время. Хотя потом контору, спохватившись, прикрыли, Бобров приобрел репутацию удачливого коммерсанта. Следующая его инициатива была поначалу тоже принята благосклонно. Вот в чем она состояла (как и первую, план разработал Белохвостиков): в витебский лагерь военнопленных попало много витебчан, которые либо недалеко отошли со своими частями, либо вернулись после блужданий при отступлении, или вообще находились в городе. А биржа труда испытывала острый недостаток в рабочих руках; именно поэтому первые месяцы местных жителей иногда выпускали из лагеря под поручительство двух лиц. Когда появилась легальная юридическая консультация, которая заверяла подобные ручательства, количество «родственников» стало расти в геометрической прогрессии. Но рабочей силы все-таки не прибавлялось! Спасшиеся люди уходили к партизанам.

Патент на консультацию Бобров получил из рук старого Брандта, руководившего юридическим отделом управы. Тот милостиво сказал, что «новый порядок» нуждается в энергичных и инициативных людях. С кадрами в управе было туго. Брандт снизошел даже до того, что остановил однажды на улице Белохвостикова, пригласив его работать. Во время их разговора немного поодаль, смущенно потупившись, стоял единственный короткий знакомый Брандта, музыкант Иван Францевич.

— У вас специальное экономическое образование, — говорил между тем Брандт. — А у меня под началом одни брандахлысты! Не с кем работать.

Как всегда, он не стеснялся в выражениях.

Саша лихорадочно размышлял, как ему быть? Связывать себя с управой ему не хотелось. Достаточно, что из группы там сидела на скромной должности делопроизводителя Лида Синкевич, доставшая список всех адресов управских деятелей. Вдруг его осенило.

— С вами работать я бы не прочь, Лев Георгиевич, — проникновенно произнес он. — Но… могу я быть вполне откровенным?

Брандт нетерпеливо кивнул, заинтригованный.

— При всем моем уважении к господину бургомистру Родько… Вот если б вы были на его месте!..

Продолжать не требовалось: Брандт вспыхнул и закусил губу. То, что во главе города поставлен не он, а пришлый молокосос, привезенный с немецким обозом и всеми своими повадками смахивающими на Хлестакова да еще изъяснявшийся на каком-то архаическом белорусском языке, которого никто не понимал, было постоянной открытой раной у Льва Георгиевича. Белохвостиков выбрал правильный ход.

— Прощайте, господин Белохвостиков! Не неволю, хотя сожалею, — поспешно пробормотал Брандт.

Саша поклонился и искоса проницательно взглянул на Ивана Францевича; одно время он занимался у него в музыкальном кружке. Но старик так и не поднял глаз. «Странно, — подумал Саша. — Он явно не в своей тарелке от соседства с этой бешеной собакой. Надо запомнить, при случае пригодится».

Пригодилось даже скорее, чем он мог думать.

Двадцать восьмого января Брандт неожиданно вызвал к себе Боброва и Лиду Синкевич. Не предвидя ничего хорошего, они вошли в сводчатый вестибюль старинного здания на улице Толстого, поднялись по массивной лестнице на второй этаж, где помещался кабинет помощника бургомистра, впрочем, обставленный весьма скудно: каким-то жалким канцелярским столом и сборными стульями — все имело, как и сам Брандт, неряшливый вид.

Уже с порога он принялся кричать и грозить, что выведет на чистую воду подозрительные махинации, которыми занимался Бобров. Юридическая контора такая же фикция, за которой скрывается нелояльность к «новому порядку», как и предыдущие делишки со сплавным лесом. То, что они спускали жителям на дрова, было ни чем иным, как стратегическим сырьем, а утаивание стратегического сырья от рейха может быть приравнено к военному преступлению. Немцы не позволят с собою шутить!

— У меня патент, все законно, — пробовал прорваться сквозь бурно-горячечную речь Бобров.

— Вы будете толковать мне о законах?! Я доктор прав и знаю законы досконально. Не пробуйте маскироваться! Идите, но дело не закончено, так и знайте!

Перепуганный Бобров побежал к Белохвостикову. Тот нахмурился: догадывается о чем-то Брандт или говорит наобум, это одинаково опасно для подпольной группы.

— Возьми себя в руки. Все еще может устроиться…

Днем раньше, переполненный немецкими офицерами Витебск растворил в себе, почти неощутимо, еще двоих. В разное время, щеголяя безукоризненной выправкой, они наведались к кустарю-жестянщику с починкой зажигалок, и Саша Белохвостиков, который открыл маленькую мастерскую в самом центре, на задворках Народного дома, менял им кремни и усердно орудовал напильником. Вечером, тушуясь в январских ранних сумерках, они мелькнули где-то в районе Второй Стадионной улицы, где ютился уцелевший от пожаров дом Белохвостикова. Так как одно время на квартире у Александра стоял немецкий офицер, то одной серо-голубой шинелью больше или меньше проскользнет в его калитку, не могло остановить ничьего внимания…

Старый Брандт страдал не то, чтобы бессонницей, но просто нежеланием спать. Его точил червь неудовлетворенности, раздражения против всех на свете, особенно против Родько, — выскочки, не немца, а в то же время стоящего в обойме рейха прочно, как патрон. Достаточно вспомнить наглый, насмешливо-пренебрежительный взгляд бургомистра посреди какой-нибудь кипящей тирады Брандта! И — странно — в эти секунды Брандт видел себя его глазами: суетливый, неуживчивый, вздорный старик, к тому же не стопроцентный ариец, а субъект второго сорта — фольксдейче. Ему хотелось от нестерпимой обиды и еще большего унижения завыть или завизжать.

Он отворачивался и протирал очки. С ним стало что-то твориться: в самое разное время суток — не только по ночам, в темноте, рядом со всхлипывающим дыханием жены — он словно оступался в пустоту. Пустая комната, пустой город, не заселенная никем память… Никто ему не был дорог, и уже очень давно. Жена стала похожа на проржавевшую цепь. Когда-то, когда они были молоды… нет, он не в силах воскресить и этого!

Бледное длинное лицо сына всплывало перед ним, как некий фантом, поверх папиросного дыма или на стекле, окропленном дождем и запотевшем изнутри — но он готов был отчураться и от него! Ведь жизнь сына долго представлялась чем-то подручным; словно тот все еще был комком младенческой глины, которую отец мог время от времени тискать и слепливать по-новому, следуя своей собственной прихоти или одержимости моментом.

Ему мнилось, что этот вундеркинд-недоучка, этот нахватавшийся отовсюду не столько идей, сколько фактов, всезнайка, этот упрямоватый юнец, склонный к комедиантству, всецело подчинен ему, смотрит на мир из-под отцовской руки. Правда, он взбунтовался, когда дело коснулось сердечных дел (старик фыркнул со всей язвительностью, которую так легко проявлять, если от прежних желаний не осталось даже огарка) и женился вопреки воле родителей. Но Галина оказалась такой безобидной девушкой-чернавушкой, такой радостно-смиренной Сандрильоной, заранее согласной ютиться на третьих ролях, у печки… К тому же она была миловидна: волосы цвета темного каленого ореха, карие теплые глаза, розовые щеки, веющие свежестью, словно она только что вынырнула из речного тумана, который так часто висит над Двиной…

И что же? Теперь сын и невестка решительно отгородились от него. Ниточка развязалась без предупреждения. После начала оккупации Александр присматривался пару недель, что-то взвешивал про себя, — а отец-то думал, что он, как всегда, ротозейничает, мечтает с открытыми глазами, плывет по событиям, не пробуя даже изменить направления водяного тока. И вдруг в одночасье превратился в несговорчивого, меркантильного дельца. Отцовские разглагольствования больше не манили его. Отныне он походил на человека целиком ушедшего в практическое дело, не забывающего себя и своих интересов…

Старый Брандт был зол на всех и вся, а на Боброва он распалился так еще и потому, что последние сведения, которые он получил из комендатуры, заставили его невольно ощутить озноб у самых корней волос.

Полгода он прожил во хмелю обретенной им власти над городом (хотя он и подозревал иногда, как она эфемерна). Зато фундамент у его власти был крепче гранита! Наступление и победы германской армии, переполненный войсками Витебск — все это придавало бодрости. Он старался пренебрежительно отмахиваться от возникавших то тут, то там «булавочных уколов», какими ему казались листовки и оскорбительные надписи на домах. Однажды в самой управе возникла написанная от руки грозно-озорная частушка. Крупные буквы, выдавая полудетский почерк, — ему ли, бывшему учителю, в этом не разобраться! — гласили: «Не взяли немцы Москву на таночках, возьмем Берлин на саночках».

Он лишь сардонически усмехнулся, высоко вскидывая плечи. Его веселье было искренне: против мощи рейха — карандашные каракули?

— Как это похоже на вечное ребяческое недомыслие славян! — воскликнул он вечером, сидя у себя дома с единственным человеком, с которым поддерживал довоенное знакомство, музыкантом Иваном Францевичем. — Отсутствие логики и знаменитый «авось», надежда на чудо. Ну на что они могут еще рассчитывать? — он уже прямо обращался к собеседнику, который неохотно отвечал на его сверлящий взгляд.

— Ни на что, — мямлил Иван Францевич покорно.

Брандта раздражало, что его многолетний приятель становится все более беспамятным и невосприимчивым. Взгляд его часто убегал в сторону, или же он плотно смыкал веки — не для того, чтобы смигнуть старческую мутность зрачка, а словно ему нестерпим становится сам вид Льва Георгиевича, невыносим звук режущего, каркающего, истерически торопящегося голоса.

До войны это был круглолицый чисто выбритый мужчина пожилых лет, склонный к созерцательности, как все музыканты; он служил в оркестре театра, преподавал в музыкальной школе и вел внеклассные кружки. Но полгода оккупации, так взбодрившие старого Брандта, Ивана Францевича вовсе не воодушевили. Он остался один как перст. Его взрослая дочь с внуками и мужем-железнодорожником уехала одним из последних эшелонов; Иван Францевич потерялся в начавшемся пожаре и опоздал к отправке. Несмотря на свое простодушие, он предпочел об этом умолчать при новой встрече со своим опасным знакомцем, неожиданно для него взлетевшим на гребне мутной волны.

Иван Францевич не посмел возражать, когда старый Брандт, не дав ему еще вымолвить ни слова, уже представил все как «зов арийской крови». Брандт даже пробовал говорить с ним только по-немецки, но обоих это скоро утомляло, ораторское искусство Брандта блекло: ему не хватало слов, да и неречистый Иван Францевич тут уж вовсе ограничивался одними междометиями.

…И вдруг зловеще-фантасмогрическая весть! Именно так ее воспринял Брандт; в лесах вокруг Витебска появились советские разведчики!

Какая-то женщина пробиралась с детьми лесом по снежной тропке и вдруг увидала целый отряд. Она знала, что, встречая кого-нибудь в чаще, фашисты пристреливали каждого на место, смертельно боясь партизан, — и опрометью кинулась прочь. Но ее остановили возгласы: «Мы свои, советские. Не бойтесь!»

Это и был один из разведывательных десантов. Бойцы шли на лыжах и так во всех мелочах одежды были похожи на оккупантов, что, если б не вафельные полотенца, которыми они обтирались после умывания в ледяном ручье, сомнение женщины не рассеялось бы.

Наверняка можно предположить, что советские лазутчики проникали и в город. Фельдкомендатура удвоила бдительность. Лишь по особой просьбе Брандту удалось продлить на вторую половину января ночной пропуск для Ивана Францевича — он не хотел лишаться своего единственного собеседника.

Новости становились все более пугающими: уже не было сомнения, что 4-я ударная армия генерал-полковника Еременко, к двадцать второму января выйдя на рубеж Велиж, Демидов, дальше возьмет курс прямо на Витебск.

Холодок возмездия шевелил волосы заместителю бургомистра. Его короткие сновидения неизменно сводились к кошмарам. Утром он готов был зло высмеивать собственные ночные страхи; не было ни малейшего вероятия, что Красная Армия войдет в Витебск! Но то, что она не сломлена, не бежит, а наступает, уже само по себе колебало то гранитное основание, на котором он воздвиг свой сегодняшний день.

Утром тридцатого января, когда 249-я стрелковая дивизия генерал-майора Тарасова, оставляя далеко позади и танки и артиллерию, подошла на рассвете к Барвину переезду, что в пяти километрах от города, Александр Белохвостиков, припадая на хромую ногу, предпринял довольно-таки далекую прогулку в Задвинье, где жил Иван Францевич. Он нашел своего старого учителя пришибленным. Всклокоченная борода, которая отросла у него за время оккупации, делала его на вид почти дряхлым. На бывшего ученика он посмотрел с виноватым испугом, словно ожидал неминуемого укора.

И действительно, первые Сашины слова повергли его в смущение.

— Вы ведь часто видаетесь со старым Брандтом, Иван Францевич?

— Ты осуждаешь меня за это? — прошептал старик.

— Я вам верю, — просто сказал Александр.

Тот с горячностью подхватил:

— Да, да! Верь мне. Я благодарю тебя за эти слова. Если б я мог доказать тебе делом, как мне противны отступники!

— Вы можете, Иван Францевич. Настала и ваша минута послужить Родине.

Дальше они говорили уже так тихо, что, находись в каморке тайный соглядатай, он бы все равно не расслышал ни слова.

Иван Францевич покинул дом задолго до комендантского часа. Он продрог, прячась до глухой ночи между камнями в обледенелых погорелищах. Но у его двух спутников лягушечьего цвета шинели, подбитые ветром, грели еще меньше! В глубокой тени за углом дома, прислушиваясь, не скрипит ли снег под сапогами близкого патруля, Иван Францевич выскользнул из укрытия и прошмыгнул в парадное двухэтажного дома напротив кинотеатра «Спартак», где поселились фольксдейчи.

Выпрямившись и глубоко вздохнув, как человек, который выполнил тяжкий, но необходимый долг, он молча указал на дверь справа. Не открывая рта, оба пожали ему руку. Иван Францевич тотчас повернулся и ушел. Ему предстоял опасный обратный путь через задворки и сугробистые овраги, через замерзшую в нагромождении льдин Двину. До рассвета он должен был очутиться в собственной постели.

Когда прошло время, достаточное, чтобы ему отойти на приличное расстояние, один из ночных путников, требовательно постучал в дверь.

— Из комендатуры. Отворите, — громко сказал он по-немецки, совершенно не заботясь о том, слышат ли его соседи.

Подчинившись командному окрику, полуодетый Брандт отомкнул дверь…

Утром, в хлебной очереди, Костя услышал возле себя шушуканье. Искоса он посмотрел на двух женщин, закутанных в тряпье. Глаза их возбужденно блестели.

— Как тебе это нравится? — прошептала одна.

— Что?

— Старого Брандта укокошили. Прямо в голову… Вот такие дырки!

— Давно пора!

Обе прикусили языки и испуганно оглянулись. Но Костя смотрел в сторону.

В тот же день в типографии он набирал короткое сообщение о «злодейском убийстве».

Молодой Брандт появился в редакции лишь ненадолго. Смерть отца он воспринял как-то замороженно-чопорно: хлопотал о похоронах, но ни слез печали, ни взрыва горя не только Костя, но и Галина Мироновна в нем не заметили.

Не появилось у него и желания прикинуть на невидимых грозных весах собственные проступки, — а жена втайне на это так надеялась! Ведь ее самое весть о гибели свекра заставила прежде всего облиться холодом ужасных предчувствий…

Сенсационное происшествие так и осталось загадочным. По крайней мере, группа Морудова, с которой был связан Костя, ничего об этом не узнала. Районный бургомистр, довоенный сослуживец, был убежден, что это дело рук самих немцев: когда человек становится им бесполезен, его убирают подобным способом. Он говорил об этом Морудову шепотом и все время пугливо озирался; уже больше месяца он не выходил на работу, ссылаясь на болезнь.

— Может быть, они не поладили с Родько: ведь один из них связан с СД, другой с комендатурой: между ними всегда соперничество. Уверяю тебя, это немцы!

Морудов тогда не очень поверил, но когда спустя несколько недель сам его собеседник погиб таким образом — на пустой дороге его догнала и сбила немецкая машина, — ему пришлось призадуматься.

Саша Белохвостиков и Иван Францевич не вымолвили никому ни слова: говорить было нельзя. А когда стало можно, их обоих уже не было в живых: старый музыкант не дожил до конца оккупации, угаснув от голода и болезней, а отважный подпольщик погиб в подвалах гестапо.

Недалеко от Витебска стоял ничем не приметный Лука-хуторок. Изба под старым дубом на пригорке среди болота была покинута обитателями еще до первой мировой войны. А жило там некогда семейство Петра Адамовича Наудюнаса, выходца из Литвы. С женой Эльжбетой и семерыми детьми Наудюнас перебрался в деревню Мармуши, где купил несколько десятин скудной кочковатой луговины. Его третий сын, которого крестили Ионасом, а звали Иваном, зимой возил из лесу дрова, летом пас скот. Подростком его взяли подручным в кузницу — так был широкогруд, крепок мышцами, ловок и сметлив в работе.

Молодая Советская власть, богатая надеждами, увела его из деревни сначала на торфоразработки, где он увидал паровые локомобили; а в 1928 году он уже держал экзамен на механика. Обставлено было все очень торжественно, из Москвы приехала комиссия и поблажек никому не давала: из двенадцати сдававших только двое получили дипломы на бумаге с золотым обрезом. Одним из них как раз и был наш Иван Наудюнас, бывший кузнец, красавец и силач, которого никто еще до той поры не перебарывал.

В двадцать один год, как тогда полагалось, он ушел на армейскую службу; попал в ремонтные железнодорожные мастерские, после армии вернулся в Витебск, где жили его старшие братья. Родители оставались пока в маленьком пригородном колхозе «Мопр».

Иван начал работать машинистом на пуговичной фабрике, но вскоре его как знатного мастера уговорили перейти на деревообделочную, где бездействовал иностранный локомобиль.

Когда он появился в цехе — красноармейский шлем со звездой, косая сажень в плечах! — прежний механик зашипел за спиной, что, мол, починенный локомобиль не протянет и двух дней. Потом накинул две недели, два месяца… Машина работала. Наудюнас не посрамил себя. Хотелось ему покрасоваться и в глазах невесты Надежды, работницы с пуговичной фабрики. Когда он водил ее в кинематограф по воскресеньям, так было приятно видеть и свой портрет среди ударников.

Большая семья Наудюнасов всегда отличалась дружностью. Получив одобрение Надеждиного отца Григория Ларионовича, полного георгиевского кавалера, Иван женился и поселился вместе с родителями и женатыми братьями в собственном доме на Оборонной улице (колхоз «Мопр» преобразовали в совхоз, и старики получили за хозяйство компенсацию).

До 1940 года изменения в жизни Ивана Петровича Наудюнаса заключались лишь в том, что у него родилась дочь Роза да починенный с таким трудом локомобиль пришлось передать на украинский крахмальный завод.

Зеркальной фабрикой окончилась производственная работа Наудюнаса, и началась другая — советская и партийная. Вскоре после освобождения Западной Белоруссии его направили в Ошмяны организовывать сельсоветы. Там он получил первое ранение.

Случилось это так. Уже затемно прибежал местный активист: какой-то прохожий подозрительного вида спрашивал дорогу у его жены. Они тотчас бросились вслед; чужак стал отстреливаться, но его все-таки схватили и привели на заставу. Пограничники перевязали Наудюнаса. Неизвестный оказался крупным шпионом.

Шел март 1941 года. А июнь застал его работником укома маленького литовского местечка Свентянеле.

В воскресное солнечное утро Иван Петрович в майке и шлепанцах вышел на балкон. Он жил соломенным вдовцом и очень скучал без семьи; жена с пятилетней дочкой оставались пока в Витебске.

По дороге на бешеной скорости в круглом облаке пыли кто-то мчался на мотоцикле. Он бездумно следил за приближением мотоциклиста, пока с удивлением не узнал в нем уездного прокурора.

— Ты что, — закричал тот, закинув голову, — не знаешь, что война?!

— Какая?

— Немец на нас напал!

Меньше чем за минуту, по старой солдатской выучке, Наудюнас был одет, проверил пистолет, сунул запасную обойму. Не растерявшись, поставил охрану у единственного общественного здания — на почте. Но связи уже не было. Военком раздал винтовки. Они отходили оврагами на восток и видели, как воинский эшелон с лошадьми немецкий самолет забрасывал на бреющем полете связками гранат.

Пристроившись в хвосте какой-то колонны, обе их машины проехали по узкой дороге через Свентяны и попали в затор; передние шарахнулись обратно — из ржи ударила пулеметная очередь. Но отступать было некуда. С винтовками наперевес, в ожесточенном задоре, с криком «ура!», они яростно скатились в низину…

Через двое суток Наудюнас сдавал привезенные им партийные документы в Витебский обком. Коммунистов спешно рассылали по районам. Его заданием было остановить торфоразработки на Красном болоте, мобилизовать рабочих и колхозников на раскорчевку кустарника и выравнивание поля под аэродром.

Но над неоконченной посадочной площадкой кружили уже вражеские самолеты; когда по ним начали стрелять с земли, они закидали всю поляну бомбами. Контуженый Наудюнас, у которого онемела правая сторона, поковылял обратно к Витебску.

Город пылал. Домой он уже и не пробовал заходить; на улицах показались немецкие передовые части. Берегом пробрался на Поддубье. Ночь провел в кустах, а утром выглянул и увидал сквозь ветки, что по проселочной дороге на Лиозно на танкетках и мотоциклах тянутся фашисты. Дождавшись интервала, Наудюнас перебежал дорогу и, углубившись в лес, встретил блуждавшего, как и он, Леонида Логейко, директора протезного комбината. Логейко потерял ногу в боях на озере Хасан и носил протез собственного изготовления. При своем высоком росте он казался очень худым, а длинный нос его словно вытянулся еще больше.

— Что будешь делать? — спросил он. — Я оставлен в тылу по партийной линии. Присоединяйся.

Наудюнас согласился и принялся прятать партийный билет в голенище сапога. Логейко с сомнением наблюдал за его манипуляциями.

— Опасно держать при себе-то…

Но Наудюнас с неожиданной горячностью заартачился:

— Умирать буду, а с партбилетом не расстанусь ни на минуту!

Логейко не возражал.

Приходилось возвращаться в Витебск.

На Оборонной улице Наудюнас застал лишь погорелище. Жена ушла на фронт, а дочку отправила с дальними родственниками в тыл. Рухнула вся его прежняя жизнь — такая обыденная, незамысловатая, но какая же счастливая, как он понял теперь!

Из осторожности он не стал разыскивать братьев, а спустился в овраг, вымытый Витьбой и густо заросший садами, к домику рабочего Омелькина, знакомого ему еще по пуговичной фабрике. Жена Омелькина Ефросинья Харлампиевна поспешно увела детей. Мужчины заперлись.

— Ну что ж, Иван Петрович, будем пережидать лихолетье? — сказал Омелькин.

— Придется, Лаврентий Григорьевич. Только нашей советской души им не переделать!

— Нипочем, Иван Петрович!

Разузнав у Омелькина о теперешних порядках, Наудюнас отправился на биржу труда. Ему поставили в паспорте штамп. Логейко устроился на старом могилевском базаре в мастерской по ремонту медицинских инструментов; Наудюнас, неподалеку от него, часовщиком.

Немецкие офицеры, которые часто чинили у него часы, торопили:

— Работай шнель, рус. Завтра уходим на фронт!

Так он узнавал о передвижении частей. А часы ходили ровно столько, чтоб владелец их мог выехать из города. Один заказчик случайно задержался и в бешенстве прибежал обратно: «ур» встали.

Внутренне давясь от смеха, но внешне смиренно, Наудюнас сказал:

— Пан, не волнуйся, все исправим. Пойдет твой ур, как танк!

Танк… смелый советский танк, который протаранил врага, защищая памятник Ленина. Он все еще лежал перевернутый на обочине дороги, и немцы любили фотографироваться на нем. Видеть это было нестерпимо.

— Справим поминки по танкисту? — сказал однажды Логейко. Они подложили взрывчатку, которую доставили связные от партизан.

Рвануло так, что от любителей фотографий не осталось мокрого места, а полтанка перекинуло через дорогу…

За месяц до убийства старого Брандта Логейко спросил мимоходом, не говорит ли Наудюнас по-немецки?

— Нет.

— Жаль. Тогда отпадает.

Спрашивать ни о чем не полагалось, но позже, сопоставив факты, Наудюнас заподозрил, что и Логейко подумывал о ликвидации предателя. Весной они расстались навсегда. За Логейко немцы установили слежку и, посоветовавшись, друзья решили, что ему пора уходить. Глухой ночью Логейко и его жена покинули Витебск. Но до партизан они так и не дошли; их след потерялся где-то за Лиозно…

Через две недели Наудюнас увидел, что мастерская часовщика — второго человека из подпольной группы, которого он знал, — тоже закрыта. Что оставалось делать? Не чинить же, в самом деле, немцам часы, ожидая погоды?!

В ближайшую субботу он отправился к Омелькину, которому полностью верил. Они зашли поглубже в огород и, разговаривая шепотом, сели на меже. Там, в картофельной ботве, Наудюнас и ночевал, пока бывший односельчанин Мотыленко не переправил его в лодке через Двину, в партизанский край. Брат Мотыленко был оружейником у батьки Миная…

После январского наступления 4-я армия почти год держала знаменитые витебские ворота — прорыв фронта шириною в шестьдесят километров! Во всех деревнях и местечках на этой территории была полностью восстановлена Советская власть.

Со странным умилением смотрел теперь Наудюнас на самое простое: на советские армейские шинели, на русские вывески, даже на милицейскую форму! Все было мило, привычно, знакомо, словно он проснулся после тяжелого сна.

Здесь, в деревне Долговицы, он и познакомился с двадцатилетним Владимиром Кононовым, а также с его матерью, у которой в доме на Пролетарском бульваре была партизанская явка.

Веселый, умный парень понравился Наудюнасу. Их назначили командирами отделений в одну диверсионную группу, и оба приняли боевое крещение на реке Пудати, целый день отбивая атаку крупного немецкого отряда.

На телеге лесными тропами они добрались до штаба.

— Мы хотим поручить вам очень опасное и ответственное задание, — сказал полковник. — Вы, витебчане, знаете город. Но предупреждаю: риск огромен! Обдумайте все: доверяете ли вы друг другу? Еще не поздно отказаться.

Оба одновременно покачали головами.

После тщательной тренировки — их учили стрелять левой рукой, мгновенно, без размаха, швырять гранаты, действовать холодным оружием — проводники повели их к Витебску.

Стояла поздняя холодная осень 1942 года. Путь лежал через болото, берег которого был сплошь изрыт немецкими блиндажами. Не шевелясь, часами стояли Наудюнас и Кононов в ледяной воде среди сухого камыша, дожидаясь темноты. Перебегали между двумя вспышками осветительных ракет. По Пудати плыли уже первые тарелочки льда. Вода доходила до горла. Но еще труднее стало им в обледеневшей одежде карабкаться по крутому обрыву. Войдя же в густой лес, оба неожиданно потерялись — такая стояла кругом темень! Натыкаясь на стволы, они почти ощупью нашли друг друга. Чтоб хоть чуточку обогреться, разожгли огонек, заслонив его телами. И лишь в последней деревеньке партизанской зоны их пустили на горячую печь.

Следующий день они уже шли через бригады Шмырева. Неожиданно встретили Александра Михайловича Мотыленко, партизанского кузнеца-оружейника.

— Мотылек! — закричал ему Наудюнас, называя ребячьим прозвищем, принятым у них в деревне.

Старые приятели обнялись. Мирным и далеким повеяло от взаимных расспросов. Оба когда-то работали на пуговичной фабрике, в одно время женились на товарках-работницах. Где та фабрика? Где ныне их веселые стриженые комсомолки-жены?..

Последняя остановка на партизанском берегу в маленькой халупе ушла на завершающие приготовления; проверили пистолеты ТТ, взяли с собою по две обоймы и по нескольку гранат, остальное оставили.

Выше и ниже по Двине стоял лед, но здесь вода была чистая. За час до рассвета их переправили в лодчонке на левый берег. Стороной они обошли немецкие заслоны и утром девятого ноября были наконец в Витебске.

Жизнь никогда не баловала Женю Филимонова. Кроме, может быть, первых лет раннего детства, когда он дышал вволю деревенским воздухом, пил сладкую колодезную, воду, гонял босиком по мягкой траве, шлепал по лужам, да невозбранно набивал рот щавелем или зелеными гороховыми стручками. Все беды и огорчения взрослых проходили тогда мимо него. Он даже не понимал, что их избу то и дело посещала смерть: умирали младшие, умер отец. Об отце он помнил очень мало, и вообще окружающее начало оформляться в его сознании лишь с переездом в Витебск, где он пошел в школу.

Они жили в бараке на Задуновской улице. Мать работала прачкой и поломойкой; дети понимали, что требовать от нее ничего нельзя, а Женя рано научился добровольно отказываться даже от тех минимальных поблажек, которые хотела иногда сделать ему Марфа Михайловна.

— Мам, не надо. Лучше Гале.

Сестра, старше его годом, казалась такой слабенькой, заморенной, он жалел ее. Он вообще рос жалостливым: на его мальчишеской совести не было ни одной обиженной кошки, ни одного подбитого камнем воробья. Мать передала ему единственное свое богатство — здоровье, и к семнадцати годам это был крепкий, рослый парень с прямыми темными бровями и ясным взглядом. В его лице сохранилось еще много детской миловидности — и в легко пламенеющих раковинах ушей с оттопыренной мочкой, и в подбородке, похожем на яблоко. Разве лишь щеки начали уже терять пухлость, хотя оставались по-прежнему гладкими, упругими, с тем матовым налетом свежести и чистоты, который сразу рождал сравнение с чем-то майским, росным, едва раскрывшимся для бытия…

Несмотря на простодушие и некоторую наивность, Женя был лишен ребячливости. Привык к испытаниям, и с первых дней войны, не колеблясь ни минуты, стремился только к одному — к активной борьбе. Он знал, что его двоюродный брат Николай ушел к партизанам, — но на этом ниточка и оборвалась! Трудно предпринять что-то в одиночку; Женя это сознавал и высматривал себе напарника. Им вскоре стал Михаил Стасенко, человек старше его ровно вдвое.

Стасенко вернулся в Витебск еще летом сорок первого. Однажды поздно вечером он постучался в дверь своего шурина, который жил на фанерной фабрике. Шурин был тогда безусым пареньком, очень похожим внешне на сестру. Стасенко, серьезный, сдержанный, в его глазах выглядел всегда образцом недосягаемой принципиальности. В нем так заманчиво для юнца сказывалась пограничная косточка! Хотя зять и не носил щегольства ради зеленую фуражку (которую шаловливая Ольга именовала за глаза «капустой»), а сразу перешел на штатский костюм, шурин привык видеть его в недорогой, но безукоризненно чистой трикотажной сорочке с галстуком и в отглаженном шевиотовом пиджаке. Волосы у Стасенко были редкими, и он зачесывал их очень гладко.

Теперь же на пороге стоял растрепанный, давно небритый оборванец, с босыми, сбитыми в кровь ногами, измученный жаждой и голодом. Однако не проглотив еще и куска, он спросил с беспокойством:

— Где Ольга? Жива?

Шурин успокоил: сестра успела уехать вместе с ребенком в эшелоне беженцев дня за четыре до прихода немцев.

— Слава богу! — воскликнул неверующий Стасенко и накинулся на похлебку, хотя проглотил первую ложку с трудом. Горло ему перехватило: до чего же Юрий напоминал сестру этими своими глазами с навернувшейся слезой!

И все-таки через несколько дней он ушел с фанерной фабрики. После окружения и побега из плена он не готовился к неприметному существованию — лишь бы перебедовать! Напротив, как и Женя Филимонов, он искал действия.

Вся жизнь Михаила Стасенко была предельно проста. Ординарными казались те житейские вехи, которыми он шел от дня рождения в воронежском селе Валентиновке — еще до Октября, в крестьянской семье среди скупо нарезанных пахотных полос, — до того, что случилось с ним, спустя тридцать четыре года, в белорусском городе Витебске.

Нет, мы оговорились: не случилось, — в этом глаголе есть нечто пассивное, — он сам с неизбежной последовательностью выбрал из многих возможностей именно эту, а не другую. Так простота обернулась сложностью; будничность судьбы — ее внутренним накалом…

С Женей Филимоновым они подружились, когда Стасенко поселился в том же бараке, на втором этаже, у одинокой молодой женщины. По военному времени это был обычный союз, хорошо маскировавший Михаила под безобидного кустаря: он попросил у Марфы Михайловны Филимоновой швейную машинку и занялся изготовлением шапок-ушанок…

Когда люди ютятся так тесно, как обитатели барака на Задуновской улице, истинная ценность каждого становится ясна довольно скоро: насколько человек живет для себя и насколько для других? Между ними и ежедневным бытием словно проскакивает молния, соединяя со своими ближними или отталкивая от них.

Если в обычное мирное время всеискупающие человеческие качества — отвага, бескорыстие, самозабвенная любовь к Родине — не так уж видны, притушены повседневными заботами и не выставляются напоказ, то теперь лишь они становились важны. Их искали друг в друге, обретая достаточный слух и чутье на внутреннее богатство душ.

Это была и потребность и необходимость.

Собственная личная жизнь только тогда наполняется смыслом, высветляется для самого себя, когда она направлена на других, когда есть ради кого мучиться, жертвовать, напрягать подспудные силы, ощущая от этого не убыль, а прибыль; переполнение собственного существа радостью и удовлетворением…

В том же бараке жили во время оккупации три сестры — Дуся, Люся и Майя. Младшая была незамужней, а две другие носили фамилии мужей.

И вот одна из них, Дуся Мазикова, столкнулась случайно на улице с Наудюнасом, которого знавала до войны.

— Иван Петрович, вы появились? — радостно воскликнула она, ничуть не удивившись его странному виду: в щегольском кожаном пальто, с пилой за плечами.

— Да, Дуся, я. Здравствуй. Нужна мне парочка надежных парней. Есть задание, очень трудное. Не имеешь ли кого на примете?

— Конечно! Очень хорошие, проверенные товарищи. Все никак не можем их переправить… Заходите завтра, а я с ними уже переговорю.

Так Наудюнас и Кононов встретились с Михаилом Стасенко и Женей Филимоновым.

Вступив в черту города две недели назад, наши партизаны столкнулись сразу с непредвиденной трудностью: изготовленные для них документы существенно отличались от тех, которые имели последнее время хождение в Витебске!.

На окраине по Великолукскому большаку, в доме Антона Михайловича Мотыленко, они сравнили чернила и печати и пришли к выводу, что если такие бумаги показать, то уже может не остаться и секунды на то, чтобы выхватить пистолет. Приходилось рисковать вдвойне — жить без всяких документов.

Жена Мотыленко, Людмила, по просьбе Ивана Петровича пошла через весь город к его брату Иосифу: можно ли прийти вдвоем? Брат ответил, что семья как будто не на подозрении, пусть приходят.

Так они и двинулись с топорами и пилой, заглядывая во дворы: не надо ли кому дров порезать?

Лишь на Оборонной улице, где в уцелевшей чужой пристройке приютилась семья Иосифа Наудюнаса, Иван Петрович смог переобуться в собственные сапоги и надеть добротное кожаное пальто.

Шансы их несколько поднялись: ведь немцы встречали людей по одежке. Хорошо одетые люди вызывали у них меньше подозрений: идут трудяги, хотят заработать лишнюю марку…

Пробыв несколько ночей на Оборонной, Наудюнас и Кононов перебрались затем к безотказному Омелькину. Лаврентий Григорьевич помнил прежний разговор о советской душе и рад был помочь.

…Напрасно, ах напрасно глава полицейской службы в Витебске полковник фон Гуттен заявил некогда с такой самодовольной спесью, что если держать местное население в постоянном страхе, то тем самым оно придет в подобающее повиновение!

Рабочий Омелькин не желал повиноваться. Жена его Фруза, мать малолетних детей, не боялась фон Гуттена!

Наудюнас попросил старшую дочь Омелькиных, шестнадцатилетнюю Марусю, показать ему Брандта. Потому что пора это уже открыть — именно он, Александр Брандт, редактор фашистской газеты, и был целью их смелой вылазки.

Брандт весь октябрь пробыл в Германии. Он проехал Восточную Пруссию и Саксонию, был в Кенигсберге, Дрездене. И теперь, ничтоже сумняшеся, выступал с серией публичных лекций и статей на тему о превосходстве арийской культуры над всеми остальными, а также о том, как сытно, необиженно и привольно процветают «восточные рабочие» при скотных дворах немецких помещиков или за проволокой трудовых лагерей…

Наудюнас увидал Брандта впервые со спины: высокий, длинное пальто, несколько сутулые плечи.

Что касается Владимира Кононова, то ему надо было просто не попадаться на глаза: Брандт мог помнить его достаточно хорошо. Как все, кто сталкивался в ранней юности с Александром Львовичем в его первой ипостаси — школьного учителя, Владимир тоже был в свое время пленён блеском плавно текущей речи и всем обликом просвещенного интеллигента. Однако порог разочарования переступил быстрее и легче других. Его твердый внимательный взгляд всегда был направлен вперед, — а Брандт принадлежал прошлому! Вчера еще наставник, сослуживец (потому что Владимир сначала окончил школу, а потом сам вел в ней уроки физкультуры), он разом превратился в угрозу тому целостному миру, в котором обитал Кононов со дня рождения и твердо был намерен жить всегда. Брандт тщился замутить этот ясный Володин мир — Кононов встал на его защиту!

Женя Филимонов, как и Стасенко, Брандта лично не знал, но его сестра Галя до войны училась в Десятой школе и однажды прибежала в слезах.

— Он прошел и не посмотрел… ведь он же наш учитель! Он меня учил…

Женя скрипнул зубами.

— И ты с ним поздоровалась? С фашистским прихвостнем?!

Галя виновато взглянула на него.

— Женик, я забыла. Правду тебе говорю. И про войну, и про все. Я шла, а он сразу навстречу… Я и говорю: «Здравствуйте, Александр Львович!»

Не в силах пережить обиду, Галя снова заплакала, тихо, но так надрывно, что Женя не мог выдержать. Худенькая, почти прозрачная, она, казалось, готова была истаять в этих слезах.

— Неужели ты будешь из-за него плакать? — с силой сказал он.

Галя разняла ладони, которыми прикрывала лицо. Мокрыми глазами посмотрела на брата.

И вдруг оба стали похожи: черты сестры переняли ту же суровость, то же яростное омерзение, которые были написаны на Женином лице.

— Нет, — сказала она медленно. — Я никогда не буду из-за него плакать.

Поутру из дома № 14 по Пролетарскому бульвару, что стоял в Клёниках, первым выходил Мирон Степанов. Он раскрывал ставни. Брандтов тесть был щуплый, подвижной старик, имевший привычку вздёргивать головой, словно осматриваясь: не крадется ли кто-нибудь сбоку? Пригнувшись и что-то удрученно бормоча про себя, он скрывался за калиткой. (Вера, вторая дочь, сказала: «Я не завидую Галине. Она находится между Брандтами, которых боится, и отцом, который проклинает ее за то, что ввела в семью предателя».)

Дом, купленный еще перед войной, был старинным, столетней давности; сруб из крепких почерневших бревен — там, где отваливалась штукатурка, это было хорошо видно. С фасада он казался небольшим — три окошка на улицу, — но в глубь двора достаточно протяженный. Внутри же состоял из пяти или шести маленьких тесных комнат, разделенных продольным коридором; так что у Степановых и Брандтов были как бы две разные половины. Двор тоже был длинный. Кроме дровяного сарая, — где устроили хлев для коровы, — служб во дворе не было, а росло несколько плодовых деревьев и кусты сирени вдоль забора.

Наблюдая эту надоевшую картину день за днем, Кононов не выдержал.

— Может, прямо войдем в дом, да и конец?

— У них собаки, — сказал бывший пограничник Стасенко, никогда не грешивший безрассудством. — Обученная овчарка двух человек стоит.

— Женщины там и дети, — нахмурившись, проговорил Наудюнас, самый старший из четверых.

— Чьи дети? Дети предателя! — Глаза Жени горели бескомпромиссным неведением юности.

— Помолчи. — Наудюнас сказал не строго, а скорее с жалостью. — Вырастут, тогда с них будет спрос. А сейчас — дети.

Брандт выходил из дома ровно без четверти девять; по нему можно было проверять часы. Но в это же время по бульвару обыкновенно шла группа полицаев. Партизаны так и не выяснили: была ли это негласная охрана или случайное совпадение, смена постов?

Также не знали они, охраняют ли его при возвращении? Ведь им надо было укрыться до наступления комендантского часа. Говорят, что иногда он ночевал в редакции…

Рано утром, в четверг двадцать шестого ноября, при довольно тусклом свете, сочившемся в окна, Брандт уже успел побриться и теперь растирался мохнатым полотенцем, с некоторым беспокойством разминая ладонями складки на животе. Он был в отличном настроении; его воодушевляло предвкушение увидеть в сегодняшнем номере свою третью статью о поездке в Германию. Она называлась «Учитель снова побеждает» и начиналась с обращения к истории: еще, мол, Бисмарк, говорил, что войну выигрывает школьный учитель, то есть то, как воспитаны солдаты с малолетства… Он повторил без изменения слова, сказанные в новогоднюю ночь Косте Маслову, что именно всесторонняя подготовка молодого поколения немецкого народа, как интеллектуальная, так и физическая, решает эту войну. А средний-де уровень германского солдата выше, чем у советского.

Слегка кивнув жене, Александр Львович вышел из дому, аккуратно и бесшумно прикрыв за собою дверь.

Утро было бездыханное. За ночь землю покрыл рыхлый неглубокий снежок. Брандт шел в легком тумане, который глушил шаги и шорох голых кленовых ветвей. Ботинки у него были новые, на толстой подошве — единственное, что он привез из поездки в Пруссию. Какое-то странное чувство, которое он считал самоуважением, надменной гордостью, свойственной ему, не позволяло выражать изменившееся положение во внешнем шике. Он упорно донашивал старые довоенные костюмы — серый, повседневный, и синий, в котором сам себе казался изящнее и моложе. Он приучал себя к мысли, что презирает все показное у других, а следовательно, оно недопустимо в нем.

Стасенко и Наудюнас вышли ему навстречу одновременно. Стасенко напрямик, а Наудюнас по дальней, огибающей тропке.

Немигающими глазами следили они за каждым движением слегка ссутулившейся фигуры в драповом пальто довоенного покроя, в серой фетровой шляпе, надетой нарочито ровно, без всякой щегольской небрежности, за покачиванием желтого портфельчика… Владимир и Евгений стояли наготове, пригнувшись в кустах на краю Духовского оврага.

Бесконечно долгим было это движение по пустынному бульвару, осененному тусклым пасмурным рассветом и устланному свежим снегом, словно той самой соломой, на которую предстояло упасть.

Взгляд Стасенко не отрывался от надвигающейся на него фигуры. И нанизанный на этот пронзающе-прямой взгляд Брандт словно бы уже не шел сам по себе к нему навстречу, а сохранял целостное равновесие общей картины: неба, снега, голых кленов и нескольких человек, включенных в смертельно опасную связь — Кононова, собранно притаившегося за развалинами, Наудюнаса и Стасенко, лишь изредка обращавших друг к другу проверяющие взгляды, похожие на мгновенные сигнальные вспышки окон двух противоположных сторон улицы; беззаботно и легко шагавшего Брандта, полного приятной теплотой только что поглощенного завтрака и еще не включившегося полностью в заботы ожидаемого им делового дня; нескольких продрогших полицаев, которые не то чтобы несли постоянный пост у дома Степановых, однако все же были назначены посматривать в оба за этим местом и теперь, не видя ничего подозрительного в двух прохожих, неторопливо брели поодаль за расплывчатым контуром брандтового пальто и желтого портфельчика; Жени Филимонова, переполненного восторженной энергией своих семнадцати лет, бок о бок с Кононовым ощутимо переходящего в эти считанные мгновения грань между мальчиком и бойцом; и, наконец, совершенно неожиданной, почти комической фигуры вынырнувшего впереди их всех неведомого никому старика, который шаркал валенками, норовил перейти дорогу на манер черной кошки и гремел пустыми ведрами.

Эта картина еще какое-то время сохраняла устойчивость, пока Михаил Стасенко шел и шел навстречу Брандту, последние мгновения видя наплывающее на него удлиненное лицо с тем надменно-отчужденным выражением, которое было присуще бывшему школьному учителю, ныне преуспевающему дельцу под вороньим крылом рейха…

Брандт поднял тяжелые лепные веки, вперил в Стасенко бездумно-высокомерный взгляд и — прошел мимо.

Сделав не более двух шагов, Стасенко четко обернулся, рванул из-за пазухи пистолет и нацелил в сутулую спину. Сырой воздух пронизало желтой вспышкой.

Первоначальный звук был не очень силен, но рикошетом отраженный от каменных развалин он покатился, как шумовой мяч.

Полицаи, даже не успев осознать выстрел, но внезапно выведенные из своей утренней сонливости видом падающего вперед лицом Брандта, затоптались, ловя непослушными пальцами винтовки. Лишь у одного мускулы ног сами собой напряглись, как у овчарки, приученной к охоте за людьми, и он рванулся наперерез Стасенко, который по инерции бежал прямо на него.

И тут голоса мужества, мощные хоры красноармейских полков, в которых не довелось служить Жене Филимонову, духовая музыка праздничных первомайских оркестров и чеканные звуки «Интернационала», начинавшие и кончавшие каждый день Советской страны — вся эта светлая возвышенная симфония зазвучала в сердце вчерашнего школьника. Настал его час стать мужчиной. Он приподнялся, решительно сжимая гранату.

Но в это самое мгновение, словно даже и не очень торопясь, Наудюнас прицелился и пулей сбил с ног прыткого полицая. Тот упал, распластав руки, как подбитая на лету хищная птица.

Потом все четверо растворились в пространстве. Оставалось несколько секунд перед всеобщим переполохом, и они не потеряли их напрасно.

Дед-водонос, движимый неистребимым любопытством, засеменил было поближе к двум трупам, все еще не выпуская из рук пустых вёдер, прежде чем крестьянский инстинкт подсказал ему, что при подобных обстоятельствах надо бы держаться в стороне. Но было уже поздно. Воздух наполнился гулом, шарканьем сапог, командными возгласами. Видя перед собою лишь одну движущуюся цель — все того же злополучного деда, — полицаи кинулись к нему, дав отходящим мстителям еще несколько минут форы.

Не сразу Наудюнас заметил, что Стасенко не последовал за ним к оврагу, а побежал к плотине кружным путем, по улице Стеклова, и что за ним гонится овчарка.

Но собака быстро потеряла след в мокром снегу. Стасенко, нагоняя товарищей, перескочил забор; вчетвером они перебежали чей-то двор, перескочили второй забор и вскоре достигли леса. Здесь Володя присел на пенек переобуть стертую ногу, хотя где-то неподалеку раздавались выстрелы.

Весь день они колесили по лесу, не находя выхода к Двине. Уже в ранних сумерках подошли к опушке и увидали перед собою как на ладони… Витебск! Вновь нырнули за стволы, но теперь уже знали хотя бы направление. Им надо было проскользнуть между белым каменным домом, где помещался пост полиции, и деревенькой, отданной под постой власовцам. Избавление было совсем близко: они видели тот же перевоз с полосой чистой воды и знакомую лодку у противоположного берега. Спеша, спотыкаясь, держа наготове гранаты и пистолеты, стали спускаться под уклон.

Несколько полицаев, наблюдавших за ними сверху, почему-то не делали никаких попыток их задержать, даже не окликнули.

В снежных сумерках они отлично различали и рыбачью халупу, которую покинули семнадцать дней назад, и паренька-лодочника, занятого какой-то домашней работой.

— Эгей, эгей-гей! — заорали ему, размахивая сорванными шапками. — Греби сюда!

— А вы кто?

— Да партизаны!

И еще медленно, ах как медленно и долго переплывала лодчонка Двину, взяв сначала двоих, а потом приехала за оставшимися, потому что была мала. Но теперь их отход уже невидимо страховали партизанские пулеметы.

В деревне Курино первым, кого они встретили, был двоюродный Женин брат Николай Федорович Филимонов. Он шел в новом, только полученном полушубке и с ходу забрал Женю и Михаила Стасенко к себе в отряд. Наудюнас и Кононов отправились дальше, докладывать о выполненном задании.

Друзья расстались. Навсегда.

Любое событие, едва оно совершится, может быть пересказано по-разному.

Поднялась ли сразу стрельба и суматоха, или оба первоначальных выстрела прошли почти незамеченными — настолько незамеченными, что, увидев лежащего ничком Брандта, соседка побежала звать его жену, думая, что с ним случился обморок, а та поспешила с пузырьком валерьяновых капель, — все это нельзя было бы с достоверностью выяснить уже и на следующий день.

Бесспорным оставался голый факт: на улице Стеклова, почти что в центре Витебска, среди бела дня был предан смерти человек, глубоко оскорбивший город своим отступничеством. Ведь он-то был не пришлый, как Родько, никому из витебчан до того неведомый! И хотя бургомистра тоже ненавидели, но наравне с другими, не выделяя из общей саранчовой тучи, без того глубоко личного оттенка, с которым относились к предательству Брандта! Применимо к местным масштабам, Брандт расценивался горожанами почти как враг номер два: чуть ли не тотчас вслед за хромцом Геббельсом…

Для Витебска всегда было характерно некоторое смещение величин; сам город то выходил на аванпост важнейших событий времени, становясь чуть ли не решающей исторической точкой, то столь же неожиданно нырял в тень и долгое время влачил заглохшее существование. Однако его внутренняя жизнь все десять веков была полна скрытым драматизмом.

Так и в 1942 году под лягушечьей корой фашистских шинелей, покрывших живое тело города, сердце его продолжал приглушенно стучать, мускулы невидимо напрягались.

Едва переступив чужую границу, фашисты сразу пустили в ход басню всех конкистадоров — о своей непобедимости. Они упивались этой выдумкой, сделали ее главной нравственной опорой, щитом и фундаментом третьего рейха.

Но каждая акция партизан выбивала камень за камнем из этого фундамента. Только так и надо оценивать выстрел в Клёниках. Как пример, как первоначальный толчок лавины, который заражает своим движением и пробуждает волю к действию.

Когда спустя сутки мертвого Брандта перенесли в народный дом, на его бледном лице лежало еще пятно позднеосеннего дня; не отсвет, а тень этого дня. Тайная двусмысленность. Что-то липкое и злое, что приносили с собою люди, молча проходившие вблизи стола, на котором стоял гроб, вместо цветов обрамленный хмурой гирляндой еловых веток. Выражение лица у покойника не было ни изумленным, ни испуганным. Смерть оказалась быстрой — на ходу и на снегу. Но кожа не переняла свежей белизны последнего земного прикосновения. Серая тень поселилась на сомкнутых выпяченных вперед губах, на полумесяцах бровей, на щеках, созданных для грима — и так долго носивших на себе грим!

Любопытство, но ни капли сострадания в направленных на него взглядах. Любопытство, маскирующее тайную удовлетворенность. Затем смотрящий осторожно потупляет глаза и выбирается прочь подобру-поздорову…

Вдовы не было у гроба. Два дня назад, когда она стояла с ненужной уже валерьянкой на снегу посреди Клёников, большой карательный отряд начал прочесывать дома вдоль бульвара.

Соседка Елизавета Петровна Виноградова, — та самая, которой выстрел показался совсем тихим, а Брандт потерявшим сознание, потому что крови на нем не было видно, застреленного же полицейского в стороне она просто не заметила, — когда к ней ворвались немцы с лающими возгласами «вег, вег!», — кое-как подняла с постели больную сестру и закутала годовалого сына в меховой жакет: первое, что попалось под руку. Во дворе их поставили вдоль стены, стали требовать, чтоб немедленно сознались, кто совершил убийство? Иначе будут расстреливать каждого третьего. Женщины заплакали, они ничего не знали. Этот отряд ушел в следующий дом, но через несколько часов уже другие увели брата и четырнадцатилетнего племянника как заложников.

— Если убийцы не будут указаны, заложников расстреляем.

Всего по Пролетарскому бульвару и соседним улицам схватили пятьдесят человек. Костя Маслов тоже угодил в облаву. Заложников отвели в казармы Пятого полка, которые стали местным концентрационным лагерем, и держали там недели две — изголодавшихся, запуганных, не понимающих, что же с ними будет дальше…

Женщины — матери и сестры — побежали к дочери Степановых. Она твердила всем:

— Я сделаю все, что смогу.

Может быть, впервые за время оккупации люди снова заговорили с ней, она была им нужна. Она никому не поведала, что в ней стучали и днем и ночью, как добавочный пульс, слова одной старухи-нищенки, которой в порыве откровенности она призналась, как страдает от своего одиночества, как мучается им. «Мученье вины не снимает, — сказала та, не принимая ее краюшку хлеба. — Зачем неправедной жизнью живешь?» Сейчас состояние души у Галины Мироновны было самое смутное. За стеной лежал ее мертвый муж. Но и мертвый он распространял вокруг себя зло! Соседки, которых она знала с детства, смотрели на нее испуганно, укоряюще. Она поймала два-три враждебных взгляда, искоса брошенных на ее крошечных детей, словно и они уже, ничего еще не зная о том, были втянуты в круговорот зла.

Материнский инстинкт вернул ей самообладание. Ей нужно было переступить сейчас через свое прошлое — через остатки любви, через пропасть потери. Прежняя жизнь оборвалась, как туго натянутая нить, и она держала в руках лишь ненужные обрывки.

Грудной ребенок заплакал. Она ушла в дальнюю комнату, подальше от трупа, села там, баюкая малыша. В комнате было жарко натоплено, дров они не жалели. А ведь она видела, как другие — заморенные подростки или согбенные старики — волокли, надрываясь, обгорелые балки для своих печурок. Не во всех семьях остались мужчины…

Ну что ж. Теперь и она не богаче других. Скорбное равенство принесло ей минутное успокоение. Но тотчас она подавила острый спазм плача, потому что вспомнила, кем был ее муж! А ведь он еще не был предан даже земле.

Она поднялась и надела пальто. У нее хватило дальновидности впервые за все тягостные годы замужества поступить так, как она должна была поступать всегда или давно: включиться в общую судьбу города. Она отправилась в комендатуру заступаться за заложников.

Ее резон был незамысловат и доходчив. Она знала, к кому обращалась, и не взывала напрасно к справедливости, но твердила, беспомощно моргая карими глазами, что виновные скрылись, это знают все, что у нее двое малюток, и она не хочет, страшится, ужасается, если кровь казненных невинно, по ошибке, в запальчивости и ради мести падет на их маленькие головки. Она боится взрыва ответного мщения.

— Кляйн кофп, — повторяла для убедительности ломано по-немецки, роняя слезы.

Она вышла из комендатуры несколько успокоенная обещанием немцев не казнить заложников, и теперь шла по улице измочаленная волнением, еле переставляя ослабевшие ноги, но впервые без стыда и без вечной заботы спрятать этот стыд…

Наша небольшая повесть окончена. Правда, можно было бы еще рассказать, как Трофим Андреевич Морудов с помощью Ганса Миллера под видом починки электропровода проник в подвалы гестапо, чтобы запомнить их расположение; как Костя Маслов тотчас после похорон Брандта на Семеновском кладбище отпечатал в типографии последнюю листовку и по приказу Михаила Федоровича Бирюлина, ставшего командиром партизанской бригады, вторично покинул город; как в те же месяцы в Витебске сражалась в подполье и мужественно погибла героиня белорусского народа Вера Хоружая — но это был бы совсем новый рассказ.

Владимир Фомич Кононов и Иван Петрович Наудюнас пережили все треволнения войны. Правда, Иван Петрович волочит искалеченную ногу и тяжело опирается на палку, которую называет своим «конем», но оба они здравствуют.

Михаил Георгиевич Стасенко и Евгений Филимонов погибли спустя полгода, девятнадцатого мая 1943 года, в стычке с карательным отрядом. По слухам, труп Стасенко был сильно изрублен, а Филимонов, возможно, отполз в кусты или был просто брошен карателями в беспамятстве, потому что еще трое суток мучился в Красном бору, стонал и звал мать.

Но даже в эти предсмертные трагические часы Женя был лишен злейших из мук — сомнения и неуверенности. Он умирал восемнадцатилетним, умирал, страдая от ран, но совесть его была чиста, а выбранный путь правилен — он умирал за Родину!

ЗЕЛЕНЫЕ ФУРАЖКИ

О ГРАНИЦЕ И ЛИТЕРАТУРЕ

Один человек, пробыв недолго на заставе, вспоминал потом мечтательно: «Какая там тишина! Прямо монастырская, обо всем забываешь».

Простим ему: он попал на заставу солнечным безветренным днем, когда травы источали тепло, а деревья стояли ствол к стволу, будто крепостная стена. Вот и услышал одну тишину. Так же, как мы, очутившись впервые в заводском цеху, прежде всего услышали бы, наверное, шум. А ведь и шум и тишина одинаково многолики для опытного уха.

Граница тиха. Она может оставаться тихой днями и даже годами. Но эта тишина непрочна, потому что может взорваться в любое мгновение. В ней таится тревога, как под пеплом огонь. И в ожидании этого мгновения, — чтоб не пропустить его, чтоб угадать, — живут в постоянном напряжении и собранности рыцари в зеленых фуражках. Их быт в самом деле схож с существованием затворников, но никто не осмелится сказать, что они напрасно расточают свою жизнь! Самоотверженность как норма каждого дня — разве это кому-нибудь по плечу, кроме настоящих мужчин?

Кто-то сказал, что человек может считать себя счастливым, если дни его наполнены трудом и радостями. Труд пограничного командира нескончаем, нет такого времени суток, когда бы он мог считать себя свободным от службы. Но тем больше его радость: знать, что за бревенчатой стеной, в двух шагах от него, ровно и верно бьется сердце жены.

Сколько их, этих молодых женщин, подобно ласточкам, слепившим свое кочевое гнездо то в дремучей Беловежской пуще, то среди каменных глыб Крайнего Севера, то между песчаными барханами, то на высоких берегах Амура! (Ведь знаменитая «Катюша» — это и есть песня о невесте пограничника.)

Мужество пограничниц скромно и неприметно до того решительного часа, когда они становятся рядом с мужьями уже как бойцы. История пограничных войск хранит имена героинь. Однако проходят годы и как бы задвигают память вглубь. Перо летописца способно воскресить многое.

У большинства читающих и пишущих о границе само понятие граница воспринимается экзотически. Это почти верно. Граница — особый мир, и он часто не похож на то, чем живут многие люди.

Однако плохо, что эта экзотика в литературе сразу получила направление дурного штампа. Потому что со словами «пограничный рассказ» сразу возникает в мозгу некая туманная картина: ночь, не слышно шороха, неусыпный часовой, вдруг… — и т. д. Нарушитель задержан, а часовой несет дальше службу, охраняя границу. Самое интересное то, что эта схема абсолютно соответствует действительности, потому что в самом деле все происходит так: ночью на границе очень тихо, а пограничный дозор не спит. Беда лишь в том, что, если взять эту голую схему, она ничего никому не расскажет. Нужна подоплека факта, нужны подробности факта, нужна вся атмосфера, и только тогда этот факт на бумаге воскресает и становится тем, чем он был в действительности.

Кто-то остроумно сказал, что миг поимки шпиона краток, а пограничная жизнь длинна. Дни, недели, годы. Кроме того, помимо чисто военной стороны жизни пограничников имеются и другие стороны. Граница — это действительно особый стиль жизни, свой быт, свои привычки, свои традиции: и большие традиции — воинские, и малые — повседневные. Например, люди в зеленых фуражках, где бы они ни были, ощущают себя общей семьей. Это очень трогательное чувство; оно создавалось не по приказу, его даже никто не пропагандировал, оно естественно вытекает из самого смысла пограничной жизни. Я говорю об этом, потому что сама выросла на границе, и до сих пор у меня сохранилась уверенность, что, где бы я ни была, в любом случае человек в зеленой фуражке придет на помощь.

И вот я думаю, что с точки зрения быта жизнь границы выдвигает тоже свои интересные проблемы в литературе, не похожие на проблемы других областей жизни. Скажем, такую — привыкание к границе. Ее можно назвать адаптацией молодого современного человека к природе, потому что ощущение природы, зоркость к малейшим изменениям ландшафта, понимание повадок зверей, чувство биологического времени просто необходимы для пограничника. И всему этому пограничнику-новобранцу приходится учиться с ходу, немедленно, старательно, ибо это не менее важно, чем чисто военные навыки.

Я довольно часто бываю на заставах, и как раз в пуще один начальник заставы рассказал, что, когда прибывает молодое пополнение, если даже они не горожане, все равно это люди из других частей Советского Союза. А Советский Союз большой. Здесь, в пуще, служат на заставах и степняки, и горцы, и жители пустынь, и парни из Заполярья, так что для них пуща, лес, совершенно незнакомый мир. К миру этому надо не просто попривыкнуть, притерпеться, но и овладеть им, внутренне сродниться настолько, чтобы чувствовать себя хозяином любого положения. Вот мне начальник заставы и рассказывал, как он старается почаще с молодыми солдатами пойти ночью в наряд. Зачем он это делает? Не только для того, чтобы что-то показать, указать этому солдату. Он знает, что непривычному человеку в ночном лесу просто-напросто страшно. В этом нет ничего смешного. Каждый по собственному опыту знает, как в темноте пень похож на волка, треск ветки чудится шагами. Ведь пограничниками не родятся, а становятся. Это и наука, и опыт, и призвание, и даже талант. Мне приходилось видеть действительно талантливых пограничников. Когда ясно, что человек создан для пограничной службы, он в ней чувствует себя, как рыба в воде. Вот одна из возможных тем.

Вторая, выбранная наудачу, — вечная тема любви. На границе она тоже приобретает особую тональность. Начнем с того, что и в мирное время девушка, выходящая замуж за пограничника, идет внутренне на большие жертвы. Она должна подготовить себя к тому, что ей придется бросить учебу, если она где-то учится, потому что на заставе нет институтов и техникумов. Если у нее была любимая профессия, ей от нее нужно отказаться. Есть такой термин: боевая подруга. Так вот он абсолютно точен в применении к жене пограничного командира. Ведь если начнутся военные действия, то жена пограничника берет пулемет и защищает заставу, как это и было двадцать второго июня 1941 года, чему я сама свидетель.

Женщина на заставе не случайный элемент, она полноправный член всей заставской жизни. Женщина на заставе — это и нравственное начало, потому что застава представляет собой как бы замкнутый мужской коллектив, оторванный от внешнего мира иногда на долгие месяцы и даже годы. Хорошая, умная, добрая женщина одним своим присутствием восполняет некий духовный пробел.

И, наконец, кроме таких локальных, что ли, тем, сама атмосфера пограничной жизни, ее антураж тоже не менее интересен, чем, скажем, жизнь на зимовке или где-то, где прокладывается нефтепровод.

Фон заставы может отлично пригодиться для развертывания любого сюжета — психологического, лирического, какого хотите. Возможность поворотов и ракурсов здесь просто неисчерпаема. Конечно, при этом нужно знать подлинные отношения и характеры людей границы.

ВСТРЕЧА ВБЛИЗИ МАЙДАНЕКА

В моем рассказе не всегда будут указаны даты, имена и точные географические названия. Не потому, что героя вымышлены. Напротив, они здравствуют и многие служат на границе по-прежнему. Но иногда тактичнее не злоупотреблять документальностью. Ведь биографии со временем претерпевают неизбежные изменения. Солдаты — сначала после трех лет, а более поздние призывы после двух лет действительной службы — возвращаются домой, к гражданской жизни. Молодые лейтенанты, набравшись опыта, становятся капитанами и майорами, многие достигают и полковничьего звания. Ветераны уходят в запас. Командирские дети, родившиеся на заставах, вырастают и выбирают собственный жизненный путь…

И все-таки многие подлинные имена мною сохранены! Хочется, чтобы читатель вплотную приблизился к живым лицам. Ведь эти люди интересны и значительны именно своими биографиями.

Пограничные типы… пограничные характеры… Бесспорно, профессия накладывает на человека определенные отметины. Но ведь и человек выбирает занятие, опираясь на собственные склонности? Те, кто отдают границе большую и лучшую часть своей жизни, уже неотделимы от нее.

Мне посчастливилось наблюдать таких людей долгий ряд лет в тесной семье заставы и среди содружества отрядного офицерства. Да что говорить! Один вид зеленой фуражки по сию пору вызывает мгновенный всплеск энтузиазма: молодой, надежный цвет!

Ивана Андреевича Павлова мы увидели впервые на писательском совещании в Бресте. Генерал представил его как гостя нашего совещания, и начальник заставы майор Павлов поднялся со своего места в полной парадной форме при орденах, с лицом сосредоточенным и напряженным, как бывало в старину на фотографиях, когда давалась слишком большая выдержка. Видимо, он был слегка смущен и чувствовал себя не вполне уверенно среди чуждой ему стихии.

Остановило мое внимание тогда вот что: генерал сказал, что Павлов командует своей заставой двадцать один год, ее так и называют теперь — павловская. В довоенные времена это был бы рекордный срок оседлости для пограничника! Я ведь знаю, как часто пограничные семьи с малыми детьми и минимальным скарбом снимаются по первому приказу, ускоренно обживая после лесной глухомани Среднеазиатские пески или снежные сопки Заполярья. Каждое такое перемещение требует мгновенной ориентировки командира, а от его домашних — душевной бодрости и умения акклиматизироваться на новой заставе. Собственно, без таких кочевий трудно вообще представить пограничное житье-бытье.

Но вот я вижу перед собой человека с твердым взглядом, размеренного в движениях, сдержанного, благожелательного, на котором так ловко сидит зеленая фуражка, — то есть, наитипичнейшего пограничника, а он, оказывается, выпал из общего закона воинских передвижений!

С Иваном Андреевичем мы разговорились, присев на парапет древнего люблинского замка. День клонился к вечеру; с утра мы проехали по автостраде четверть Польши. Дети по обочинам дорог махали нам вслед руками, а жницы и косари на узких, непривычных нашему взгляду крестьянских полосках, с трудом распрямляя затекшие поясницы, пытались рассмотреть, что это за кортеж пролетает мимо них в голубой бензиновой дымке?

К концу дня мы уже несколько приустали и, отойдя от общей группы, с таким удовольствием смотрели с высоты холма на мирный Люблин с его старыми и новыми кварталами, с зелеными купами садов. В нас еще не улеглась внутренняя тревога: два часа назад из-за поворота на большом плоском лугу, густо покрытом желтыми и голубыми цветами, серым муравейником бараков перед нами вдруг возник Майданек… Частокол ограды и паутина проволоки. Битые дождями зловещие башни цвета темного пепла.

День был пасмурный, прохладный, ветер качал травы.

Когда мы вошли в ворота, мальчик и девочка, которые гуляли между бараками так же беззаботно, как и по чистому лугу, увидав нас, взялись за руки, засмеялись и нырнули в черный зев двери. Оба были светловолосые, у нее — до колен белые гольфы, а у него — перекинутая через плечо ее белая пластмассовая сумочка на длинном ремешке. Эта сумочка и мелькнула, подобно чайке, впархивая в барак…

Наверное, надо было только порадоваться, что для них Майданек стал уже просто музеем.

А когда я вошла внутрь пустого барака, под темные стропила перекрытий, где лампы с глухими колпачками освещали лишь фотографии на стенах, и было так душно, а все вокруг словно одушевленно — даже когда стоишь неподвижно, отовсюду несется треск и всхлипы пересохшего дерева, а уж половицы гремят, как целый оркестр! — то мне пришлось несколько раз сказать самой себе, что я здесь одна, да одна, и бараки эти пусты уже много-много лет!..

Глядя на широкое закатное небо над Люблином, отходя только сейчас от внутреннего смятения, мы говорили, облокотясь на парапет, с майором Павловым обо всем понемногу, как люди, понимающие друг друга с полуслова: ведь общее восприятие прошлого роднит не меньше, чем долголетнее знакомство.

Он не смог или не захотел объяснить подробнее, что приковало его на два десятилетия к одной заставе, почему он отказывался от многих лестных назначений, но мне показалось, Что я угадала это как-то само собой, между слов.

Иван Андреевич дополнил собираемую мною по крупице модель пограничного характера еще одной важнейшей чертой. И в Люблине, и в последующие дни, когда мы вновь пересекли границу и возвратились к не менее трагическим и священным камням Брестской крепости, встречаясь с Иваном Андреевичем лишь мельком, перебрасываясь фразами на ходу, я не могла не поразиться четкому и трезвому мышлению этого заслуженного пограничного командира. Примыкая по возрасту скорее к старшему поколению, он между тем чутко ощущал разницу каждого нового армейского пополнения, и, может быть, потребность глубинно проникнуть в характеры этой новой юности каждый раз заново, не замыкаясь самому в прошлом, чтобы двигаться рядом с ней — или чуть впереди нее! — это и было главной пружиной его многолетней заставской службы.

Откуда я сделала такой далеко идущий вывод? А, знаете, по одной фразе майора.

Только что в зале заседаний выступал старый писатель, который с волнением пытался убедить всех, что сконструировал незыблемую вовеки схему пограничного рассказа — романтически приподнятого, где сущность человека в зеленой фуражке полностью исчерпывается его подвигом.

А Иван Андреевич, выйдя покурить в коридор, сказал:

— Как часто люди продолжают жить в своем времени, не замечая, что оно уже прошло. Ведь и подступы к подвигу меняются.

В этой емкой фразе заключалось столь многое, что, на мгновение даже остолбенев, я посмотрела на него долгим взглядом. Потому что, конечно же, нравственная почва, из которой произрастает готовность к героизму, не остается застывшей. Она подобна атмосфере: каждый следующий день привносит в нее свою новь. Прямолинейность мира все явственнее на наших глазах заворачивается в спираль, которая и есть Дорога Восхождений.

ДЕНЬ НА ЛЕСНОЙ ЗАСТАВЕ

Под туманным осколком луны пуща лежала единым телом, и лишь верхушки деревьев резко и угольно очерчивались.

Ночью у пограничников были свои, особые заботы. Когда наряды в пятнистых маскхалатах и сапогах, крупно обрызганных росой, возвращались на заставу, уже занимался день.

Обширны советские границы, но пути командиров-пограничников постоянно пересекаются. Поэтому мы не удивились, узнав здесь, в сердце Беловежской пущи, что не только начальник заставы Александр Сергеевич Куплевацкий, уралец по рождению, начинал свой солдатский путь на Камчатке, но и его отец.

То были первые годы Советского государства. Деревенский новобранец ждал от армии и воинской науки, и науки жизни: куда идти, в каком сражаться стане? Во что вложить молодую силу? Все это армия щедро давала своим питомцам. Она оказалась университетом для миллионов советских людей разных поколений.

Майор Куплевацкий — человек еще молодой, а служака старый. Во всех его повадках и манерах чувствуется «военная косточка». Он обезоруживающе приветлив, но когда надо — сдержан и даже суров. Майор озабочен не только днем насущным. Так же естественны для него размышления о будущем своих солдат: тех, кто уходит, и тех, кто придет на заставу. Вспоминая отца, вернувшегося из армии человеком достаточно зрелым, чтобы включиться в руководство только что созданным колхозом, Куплевацкий-сын думает о том, с чем уходят в жизнь его солдаты. Он научил их выносливости и дисциплине. Они уносят прекрасное чувство выполненного долга, потому что в течение службы пусть самая небольшая часть страны, но была прикрыта их грудью.

Нравственный вклад в души, конечно, существует. Однако майор задумывается и о том, что армия могла бы давать также стимул другого рода.

Сейчас нет малограмотных призывников: как правило, это юноши со средним образованием. Майор не может смириться с тем, что некоторые из них считают воинскую службу лишь перерывом в их учебе, в стремлении освоить высшую квалификацию. Майор уверен, что армия должна оставаться для молодежи университетом, источником не только военных, но и общих знаний, уже применительно к современным требованиям, школой духовного и физического возмужания.

Об этом мы толковали с майором рано утром, сидя у распахнутого окна.

«ЗВЕРИНЫЕ» РАССКАЗЫ ПОХИЛА

Привезя нас на заставу, шофер Анатолий Похил, солдат второго года службы, получил новое задание.

Накануне научный работник Беловежского заповедника обратился к пограничникам с просьбой посмотреть, не перешли ли границу шесть зубров? Ведь зубры на строгом учете, у каждого свой паспорт и своя кличка. Зубры — великолепный пример того, как человек не только эксплуатирует землю, но и бескорыстно защищает ее живую природу. Обреченные на вымирание браконьерами и несколькими войнами, опустошившими пущу, эти редкие мощные, первобытно красивые звери снова понемногу заселяют леса. Сейчас они — предмет изучения и забот целого научного коллектива.

Анатолий Похил — полтавчанин, ему всего двадцать лет. Он говорит «олэнь» с ударением на первом слоге, по-украински. Даже «зубр» в его произношении звучит мягко. Пуща ему несколько надоела, потому что с детства он привык к привольной украинской степи. Однако не будет ли он впоследствии скучать по пуще, покинув ее?

В лесных следах степняк Толя разбирается отлично.

— Вот олень бегал, — говорит он. — А это след лягушки.

Теперь и мы видим бесформенные отпечатки плоского брюха.

— Здесь мышь копала…

— Вы часто встречаете крупных зверей? — спросили мы у него.

— Часто. Но не очень близко. Вчера рысь дорогу перебежала. Такая длинная кошка. Припала к земле и проскочила.

— Рысь людей не трогает?

— Нет. Если на нее не нападают. Теперь чаще люди зверей трогают, чем звери людей. Правда, с одним солдатом был случай в наряде. Натолкнулся на него зубр, и чем-то он ему, зубру, не понравился. А зубр, когда злится, язык высовывает, он у него синеватый, как будто чернил наелся, и лижет языком ноздри. Тут уж надо за деревьями хорониться. Нашему солдату пришлось с полным вооружением убегать, ведь в зубров стрелять нельзя. А зубр не отстает. Тогда солдат на дерево влез и там отсиживался. Он сам из Ленинграда, городской. Будет и детям и внукам рассказывать, как с зубром сражался…

Мы прошли вдоль контрольной полосы и вернулись на заставу: зубриных следов не оказалось. Похил доложил об этом с нескрываемой радостью: он знал, что научные работники Беловежского заповедника обрадуются этому не меньше.

МЕЧТА ЗИГАНШИНА

Всегда есть люди, сокровенная склонность которых выражена достаточно определенно. И в своем любимом деле, даже при покладистом характере, они тверды и непреклонны.

Еще спозаранку, когда застава почти вся спала после ночных нарядов, по травянистому заднему двору несколько раз промелькнула взад и вперед гибкая фигура с ведрами, распояской и в тапочках на босую ногу. Что-то очень озабоченное было в этом молодом человеке. Увидев майора, он подошел к окну и, словно не заметив чужих, проворчал укоризненно.

— Когда же врач будет, товарищ майор? Худая совсем Машка! Пропадет. Жалко.

К нашему удивлению, майор не рассердился на неуставной разговор, а самым мирным, успокаивающим тоном ответил, что врача сегодня привезут.

Вскоре грозные ланцеты уже кипели в кастрюле, больная нога коровы была разрезана, и белые хлопья марли пятнались кровью и гноем.

Машка лежала на траве с глазами, полными слез, а ее голову держал Флюр, покровитель заставских животных.

Флюр — башкир. И тоже иногда ворчит на пущу: в Башкирии воздух суше!

Флюр любит своих подопечных: корову Машку, телку Тоню и коня Ларя.

— Он относится к животным исключительно, — в один голос твердили майор и старшина. — Никогда их не обидит. Даже если рассердится, то хворостиной мимо махнет. Свистнет — корова бежит на зов, как собака — знает время дойки.

— Вернетесь домой, учиться будете? — спрашиваем мы Флюра.

— Специальность можно приобрести и в колхозе, — неопределенно отвечает он.

— А какую? Может, ветеринара?

И вдруг Зиганшин легко краснеет сквозь смуглую кожу.

— Мечта у меня, — застенчиво говорит этот любитель животных. — Шофером хочу стать.

Вот тебе и раз: последний из могикан, и тот…

Флюр оправдывается: время такое, мотор, а не лошадь, решает все.

И с ним приходится согласиться.

СТАРОЖИЛ

Старшина Гурий Васильевич Рыжиков, как и полагается старшине, человек хозяйственный, приглядчивый и практичный. Сразу после войны он солдатом попал в этот отряд, прикипел сердцем к белорусской земле, к пограничному бытию, да так с тех пор и несет здесь службу. Широкоплеч, широколиц, длиннорук. Держится уверенно и солидно, В разговоре нетороплив. Улыбка у него охотная, с хитрецой.

Гурий Васильевич родом из-под Владимира. Давно оторвался от села, но дела совхоза волнуют его по-прежнему. Раз в год ездит туда «на ревизию», наблюдает, сравнивает. За последнее время жизнь совхоза круто улучшилась. Народ побогател, обстроился.

— Проблем, однако, там невпроворот, — рассказывает Гурий Васильевич. — Были проблемы бедности, а теперь проблемы богатства. Скажем, машин столько, что женщинам уже нечего делать. Бабы же наши без работы сидеть не привыкшие. Я советовал землякам: стройте сами перерабатывающие заводы. И совхозам польза, и людям занятие.

И об окрестных колхозах старшина знает многое: какие у кого земли, где что растет, каковы урожаи, удои, привесы, кто клуб строит, а кто школу… Солдаты любят в неурочное время потолковать с Гурием Васильевичем об оставленных хозяйствах, обсудить письма и планы, посоветоваться о будущем.

Но это — в неурочное время: его не так много у пограничников, а у старшины, если не спит, и подавно: все сутки — урок. И хозяйственных хлопот хватает, и чисто военных. Командиров-то на заставе всего двое: Куплевацкий да Рыжиков, заместитель начальника в отъезде. Поэтому вечно занят старшина и если не в поездке, то постоянно видишь, как спорым, размеренным шагом спешит куда-то. Но, между прочим, на вызовы майора является бегом и приказы бегом исполняет: как для примера молодежи, так и по привычке старого солдата.

Пущу Гурий Васильевич знает получше иных егерей и лесников. Он незаурядный следопыт и, как с уважением сказал о нем начальник заставы, ориентируется в событиях мгновенно, умело действует по обстановке.

Есть у Гурия Васильевича здесь и отдельный, только ему принадлежащий мирок: его семья. Двое детей родились и выросли на заставе. Старшая дочь уже окончила десять классов, отъехала от семьи, работает на трикотажной фабрике.

— На выданье дочка, — говорит старшина, и чисто отцовское, общее у людей всех профессий озабоченное выражение появляется у него на лице…

ВОСПОМИНАНИЯ КОНСТАНТИНА СЕРМЯЖКО

В пять часов вечера на заставу приехал председатель соседнего колхоза Константин Прокофьевич Сермяжко. Это улыбчивый человек среднего роста, с крупными, широко расставленными глазами и энергичным ртом. Вот как представил его майор, когда все свободные от службы пограничники разместились в ленинской комнате:

— Сейчас проходит целая серия встреч с людьми старшего поколения — участниками войны, партизанами. Их биографии, боевые подвиги уже стали частью истории нашей Родины. Сегодня у нас в гостях председатель колхоза имени Ленина. Все мы знаем это хозяйство.

Немногословный майор на этом кончил и сел, а председатель колхоза поднялся. Весь день было довольно жарко, а тут еще вечернее неостывшее солнце стало бить в окна. Сермяжко неприметно обтер лоб. Как мы потом узнали, он не был записным оратором. Много лет после войны рта не отрывал, и лишь приезд его старого командира, написавшего, кстати, книгу о партизанских днях, где и Константину Прокофьевичу отведена страница, сломал эту печать скромного молчания. Кажется, впервые односельчане узнали, что за человек на самом деле их веселый, напористый председатель!

— Спасибо, — сказал сейчас Сермяжко. — Что сумею, расскажу.

Он взял указку, и по розовой и бледно-зеленой географической карте пролег долгий путь партизан: от Белостока до Березины.

— Мы потеряли все, кроме мужества. Мы ведь были кадровые военные и решили не сдаваться, несмотря ни на что. Связи не было, но в нас жила уверенность, что это временно, что наши вернутся. Нас считали без вести пропавшими, а мы в это время шли и подбирали оружие погибших. Что не могли унести с собой — закапывали. Однажды захватили немецкую почту, и вот что было написано в одном письме: «Здесь очень много сталинских бандитов, и смерть ждет нас из-за каждого куста». Конечно, испуг врагов прибавил нам силы. Сам я был командиром диверсионных групп. Так что вы видите перед собой крупного диверсанта, — сказал он усмехнувшись.

— Понемногу мы разжились техникой, — продолжал Сермяжко. — Танкетки — наши «комсомольцы», как мы их называли, — выскакивали из леса всегда неожиданно. Налупят фрицев — и обратно в лес. Фрицы только, как гадюки, высовывают головы из травы: «Откуда? Что это?» А нас уже нет. Спрячем, замаскируем — и до следующего раза.

В Смолевичах был комендант. Собственноручно убивал перед завтраком двух человек, к обеду четверых, к ужину — пятерых. Этого зверюгу уничтожил наш отряд. Мины приходилось делать самим, я руками тол забивал. А выплавляли его из немецких бомб — прямо на костре. Я за войну около трех тонн так выплавил. Когда в Минске готовилось покушение на гебитскомиссара Кубе — а сделала это Вера Мазаник, сейчас она библиотекарь в Академии наук, — мы ей доставили портативную мину в сумочке. Вера ее подвесила под кровать Кубе. А еще помню взрыв в офицерской столовой. Отпилили снаряд, вмонтировали заряд с ртутью и в бидоне молока подвезли к самой столовой. Там работала наша девушка Надя Козлова. Она вложила мину в цветочную вазу. У мины был срок сорок минут. Так вот, двадцать минут Надя еще подавала кушанья и лишь потом вышла. Ее ждали три наши машины, чтобы на случай погони запутать следы. Только мы ее увезли — грохнуло. Шел офицерский банкет после больших расстрелов, — помолчав, добавил Сермяжко: — Перед ним лежала груда фотографий: тех, кого уже нет в живых, или на кого время потом наложило свои следы. Но на снимках все были одинаково молоды — ровесники слушателей. Их наивные бесстрашные лица пристально смотрели с пожелтевших четырехугольничков на следующее поколение. Фотографии ходили по рядам, их передавали молча из рук в руки.

— Четвертого июля 1944 года мы соединились с нашими войсками, — сказал Константин Прокофьевич, опуская указку. — К концу Отечественной войны у нас в Белоруссии не существовало ни одной семьи, где бы не было партизан.

Когда Сермяжко уезжал, начался боевой расчет. Мы садились в газик вместе с ним и лишь краем глаза увидели, как перед крыльцом выстроился ряд зеленых фуражек.

— А знаете, — сказал вдруг Сермяжко, — у нас в отряде был тоже один пограничник. Он никогда не расставался с зеленой фуражкой. Кажется, я забыл про это сказать…

ПЕСКИ ПУСТЫНЬ

Нет людей немногословнее и вместе с тем красноречивее бывалых пограничников. Емкое понятие «граница» можно разворачивать в пеструю ленту необычных историй, а можно сжать в, одно-единственное слово.

— Граница, — задумчиво произносит пожилой полковник.

Я настораживаюсь. Вспыхивает надежда: не запев ли это какой-нибудь пограничной были?

Полковник дышит и не надышится туманной прохладой балтийского побережья: тридцать лет в погранвойсках — и более двадцати пяти из них в раскаленных песках прикаспийских пустынь!

Однажды в отряд приехали репортеры кинохроники. Принял он их в затемненном кабинетике с устойчивым запахом масляной краски. Не то, чтобы недавно был ремонт, а просто от жары пузырились стены. «Расскажите, что у вас особенного?» — «Ничего, — отвечал. — Граница. Обыкновенная граница». Пока вели беседу, пришло донесение: водовозы застряли, буря по дороге, колеса песком засыпает. Приезжие встрепенулись: «Какая вода? Где буря?» Ответил с досадой: «Вода нормальная, питьевая. Возим двадцатью цистернами». — «Ага, вот и проблема! Пустыня, вода… Можно нам посмотреть, откуда ее возят?» — «Можно. Только это не близко: за сто тридцать километров ездим к роднику в оазисе». Они переглянулись, однако решения не переменили. Люди молодые, тренированные, трудный путь их не очень испугал. А оазис восхитил своим десятком деревьев. Кинокамера так и стрекотала!

На обратном пути, спускаясь по крутому склону к ущелью, неожиданно ощутили сильнейший толчок. Вода в цистерне как-то утробно ухнула, кабину накренило чуть не до земли. Водитель, заметно побледневший сквозь черно-бронзовый загар, рванул руль, швырнул водовоз в сторону. Остановил. Соскочило колесо. Напрочь. Репортеры крутили камеру, еще не ведая всего размера опасности, которой только что избежали: лежать бы им минуту назад на острых камнях ущелья, если бы не внезапный, произведенный по наитию курбет в сторону. «И такое бывает!» — твердили они беззаботно, спеша запечатлеть и мешкотно переступавшую одеревенелыми ногами фигуру водителя; и колесо, колдовски покружившее над бездной, а теперь свернувшееся невинно, по-щенячьи; и редкие кустики колючек, отродясь не слыхавших о дожде, сосущих подземную влагу корнями длинными, как нефтеразведочный бур, и голое небо пустыни без живительной синевы…

Колесо сменили, а репортеры отлично успели отснять весь «сюжет», Как на заставах бежали к водовозам с ведрами, нетерпеливо стояли в очередях, а затем несли медленно, не толкаясь, не колыхнув. Как жены командиров наполняли в кладовых личные бочки, вцементированные изнутри, чтобы вода не испарялась и не протухала…

ПОГРАНИЧНЫЕ ДИНАСТИИ

Длинны наши границы! Перенесемся обратно на западный рубеж.

Возле номерного пограничного столба стелется липкий туман чуть не до самого полудня. Росистые травы так высоки, что собака, разыскивая след, ныряет в них с ушами. Да и тревожная группа промокла до пояса. Виданы ли еще где-нибудь такие дремучие заросли чертополоха, лебеды, крапивы, ромашек, страдающих гигантизмом, иван-чая, похожего на корабельную рощу?! Весь этот пахучий зеленый мир полон писка и колыхания.

По берегу озера узкой тропой вдоль контрольно-следовой полосы, — сейчас размякшей от длительных дождей, со стертыми бороздами, — идет наряд. Сапоги ступают по глине мягко, глаза устремлены вперед. Лишь иногда дозорные гибко оборачиваются к полосе: нет ли следов?

— Здесь Байкал пробегал! — кричу издали. — Он нарушитель.

Смеются. Идут дальше.

Байкал не служебная, а домашняя собака, хотя масть у него, как у настоящего волка — серая, устрашающая, да и сам поджар, легок на ногу. Но все это видимость. Байкал оказался неспособен к пограничной службе: трус и любит подурачиться. То ли сказались изъяны первоначального воспитания, то ли особенности собачьей натуры? Ведь собаки все разные. Иногда привыкают почти безболезненно к новому вожатому, когда прежний кончает службу. Но бывают случаи, что привязанность принимает драматическую форму. На одной заставе мне рассказали: прапорщик передал свою овчарку другому инструктору. Но стоило ее спустить с поводка, она опрометью кидалась обратно к дому, взлетала на второй этаж и забивалась под его кровать. Никто не мог с нею работать, пока ее не увезли на другую заставу. Лишь там понемногу отвыкла и успокоилась. А был и более трагичный случай. Лейтенант уезжал и подарил собаку заставе. Не видя его, она впала в полное отчаяние! Перестала есть, двигаться, даже отказывалась от воды. Через две недели после бесплодных усилий вернуть животному интерес к жизни, бывшему хозяину дали телеграмму. Он тотчас отозвался и увез отощавшую, но воскресшую духом псину…

Старшина Николай Иванович Филев сознается, что хотя сам был семь лет собаководом и окончил специальные курсы, но собак так и не полюбил. Ну, нет у него тяги к этим животным! То ли дело лошади. С его губ готова уже последовать серия «лошадиных» побасенок… Пусть не подумают только новички, что все это пустая болтовня от нечего делать. Старшина начал службу очень давно, еще со времен войны. Так же, как и полковник Рыжков, рассказавший о кинорепортерах, он служака старого поколения, когда главной опорой пограничника были собака да верховая лошадь. Что идут новые времена, на границе появилась техника, старшина отлично понимает. Но по-прежнему в душе надеется больше на пеший дозор, чем на локатор! Я с симпатией и пониманием смотрю на этого подвижного, вечно хлопочущего человека с лицом, иссеченным морщинами.

Его разлука с границей мучительна. Уже несколько месяцев стоит в областном городе новенькая пустая квартира, а с переездом семья все медлит. Даже дочери, которым, казалось бы, рваться поскорее к людным улицам и магазинам, заранее тоскуют по заставской жизни. Здесь они родились и выросли, а старшая, красотка и щеголиха, непринужденно дефилирующая по заставскому двору в брючках и сиреневом свитерке, признается даже, что не мыслит себе иного будущего, как только стать женой пограничника.

Самое время сказать сейчас несколько слов о пограничных династиях. Они мне встречаются повсюду. Вот на одной из западных застав проходит практику курсант пограничного училища. Отец его служит на среднеазиатской границе; брат, если не ошибаюсь, — на Востоке. Время отца близится к выходу в запас, и по-человечески понятно, что они с женою хотели бы сохранить своего младшенького при себе, поселиться где-нибудь всем вместе, в хорошем городе… Но что поделать, если застава сидит и у младшего в крови!

Ведь говорил же мне майор Бондаренко, преподаватель того самого училища, которое кончает наш курсант, что и его собственный сынишка, выросший уже в большом городе, все теребит родителей: когда же наконец поедут они на его родину, в туркменские пески, на заставу?

Впечатления раннего детства сильны. Потаенными клеточками мозга ребенок помнит все — и свежую весеннюю зелень отцовской фуражки на желтом горизонте, и каменистые русла высохших рек, по которым, как по единственной дороге, пробирается отважный пограничный газик. А он сам, еще в коротких штанишках, сидит на отцовских коленях, вцепившись пальчиками в толстый железный поручень, и видит за пыльным стеклом грозное шевеление барханов. Не тогда ли начинает складываться пограничный характер? Мужской характер.

О курсанте преподаватель училища сказал, что командиром он станет, и, видимо, неплохим. Но не сразу. Учится отлично, старателен, на заставе освоился. Однако смелость в решениях приходит к нему туго. Служба закалит его и научит, по мнению наставника, лишь в том случае, если он хлебнет лиха на дальних заставах, а не останется в знакомых местах, под крылышком у отца.

Лучший способ воспитания сыновей — не связывать им крыльев родительской заботой!

Сам Александр Иванович служил и за Полярным кругом, и на западе, и в Туркмении.

— Дальше Кушки не пошлют? Эта поговорка не для нас. Пограничнику даже Кушка — центр.

По заставе втихомолку скучает и он. Не то, чтобы ему не нравилась преподавательская работа («Если не будет нравится, то работать нельзя»), но… застава есть застава! Городская жизнь, даже самая занятая, с ней не сравнима. Застава требует предельной отдачи энергии, и кто хоть раз вкусил этого, не сможет забыть никогда. Так и майор, украинец самого медлительного вида, — а вот, поди же, с вожделением вспоминает время, когда только успевал поворачиваться на заставе и никогда не спал более нескольких часов подряд.

МОЛОДЫЕ КОМАНДИРЫ

Иногда мне представляется пограничная служба чем-то незыблемым, краеугольным. Сменяются поколения, возникают новые профессии. Моды, как шалые ветерки, овевают земной шар. Но неизменен, суров часовой у границы. Дружеская или опасная — она нуждается в нем. Он ей преданно служит.

Вот что сказал молодой начальник заставы о своих молодых солдатах:

— Метод один: убеждение. И если возникает реальная надобность, уверен — встанут стеною! Вспомнятся все наши уроки: и как ползти по-пластунски, и как не отставать в атаке. Не секундомер станет отсчитывать время, а пуля. Успел, значит, победил.

Пограничный народ все время обновляется. Вторая важная цель заставской жизни — воспитание. За два года из неоперившегося юнца надо сделать выносливого солдата. Превращение происходит не так-то просто.

— Видели бы вы, какими они приходят. Вместо мускулов — вата, — с усмешкой говорит прапорщик КПП. — Одного раза на перекладине подтянуться не могут. А то был солдат, который упорно не желал умываться до пояса. «Пойду в баню, тогда отмоюсь», — твердил. Даже такую простую привычку приходится иногда вырабатывать с боем. Конечно, приходят ребята и закаленные, заядлые туристы, спортсмены, таежные охотники, рыбаки. Но сейчас даже деревня сравнивает воспитание с городским; с детей снимаются все заботы, кроме учебы. И учеба поневоле становится единственной целью. Учеба ради учебы! А от практической деятельности они отворачиваются.

Мне вспомнился беглый разговор с девятнадцатилетним Виталием, бывшим слесарем Минского тракторного завода. Казалось бы, рабочий, привычный ко всему парень. Но что он вспоминает о начале службы? Труднее всего ему было привыкнуть… носить сапоги! Ноги натирал. Вот вам и сельская Беларусь! Сапоги и то видел лишь издали.

У начальника заставы случаются психологические трудности. Призовут парня, а он уже успел привыкнуть к определенной среде, ко всяким фокусам, в которых видит содержание жизни. Застава воспитывает? Несомненно. Но получает-то она пока невоспитанных! Противодействие дисциплине поначалу тоже очень заметно. Новобранец стремится сохранить при себе все нажитое ранее, все прежние повадки. Именно их считает своей личностью, своей индивидуальностью. А на самом деле это просто дурные манеры!

Прежде чем заставская жизнь подчинит юнца суровым правилам, он всячески стремится увильнуть, приспособиться так, чтобы подольше сохранить вокруг себя видимость привычной атмосферы. А если костяк заставы — старослужащие — тоже некрепок, положение начальника заставы вовсе трудное.

Мне довелось в течение некоторого времени близко наблюдать за работой нескольких молодых начальников застав, едва лишь двумя-тремя годами старше своих солдат. Я не разделяю мнения, будто такое назначение преждевременно, что им следует набраться опыта. Опыт — вещь относительная. Очень быстро меняются солдаты, их кругозор, воспитание, привычки, Старый опытный начальник заставы иногда может даже с большим затруднением найти правильный подход к новобранцам, чем недавний выпускник училища, их сверстник. Опыт есть за плечами, но иной, несовременный…

Я вспоминаю доверительные разговоры на заставе, между деловыми звонками и служебными рапортами («Товарищ лейтенант, докладываю о причине срабатывания системы. Границу нарушил заяц»). Когда дверь затворяется, лейтенант с легким вздохом продолжает разговор.

— Чувствую сам, что слишком налегаю на командирскую власть. У нас была бы золотая застава, если бы я сумел найти подход к каждому солдату! Нет, я не за мягкость! Иной раз надо быть еще более строгим и требовательным. Просто это не единственный метод. Было у меня двое горожан из Киева. Оба кончили десять классов. Один расторопный, деловой, куда ни пошлешь — все может. Другой поначалу ничего не умел, но всему охотно учился. Всегда на них можно было положиться. Лично мне больше нравился второй своим открытым характером… Вообще-то я предпочитаю все-таки сельских парней. Я сам деревенский. На заставе кроме службы много простой работы: мыть полы, варить, ухаживать за лошадьми, доить корову. Стараюсь посылать на эти работы умелых, но иногда они заняты. Бывало, говорит: «Не умею косить». Отвечаешь ему: «Ничего, научишься. Беру косу в руки. Следи за мною: так, так, так. Запомнил? Начинай». А один ни за что не хотел подчиняться. «Я пришел с оружием в руках охранять границу, а не картошку чистить». Перевел его на ПНТ. Опять нарушение дисциплины. Объяснял ему, объяснял, даже кричать начал. «Стоп, — говорю себе. — Этот тебе еще не под силу». Послал его в отряд, на беседу к начальнику политотдела.

На заставе все монотонно, и все — событие. Сочетание строгих форм подчинения — и никакой муштры. Очень естественное течение жизни.

«Товарищ лейтенант» — так начинается с рукою у козырька любое самое мимолетное обращение к начальнику заставы. Чаще он отвечает тоже по всей форме, но иногда только поднимает тяжелые веки, неспешно отдает распоряжение, Случается, что пограничник вступает в спор, разъясняет что-то. Лейтенант слушает и, словно происходит скорочтение, мгновенно схватывает суть, отвергает или соглашается. Если чуть повышает голос, это означает, что надо беспрекословно исполнять.

Жена лейтенанта, такая же молоденькая, как и он, признается, что, когда он был еще курсантом и ухаживал за нею, он казался ей чрезмерно стеснительным.

— Я даже боялась: как же он будет командовать солдатами?.. Спрашиваете, не скучно ли мне здесь? Конечно, хочется иногда домой. Но, выходя замуж, я взяла себе девиз: «Не важно, где жить, важно — с кем». Я ведь вижу, как он увлечен своей работой, даже ночью — если ночует дома, а не дежурит на заставе, — вскочит и говорит: «Ты спи, а я съезжу на пост. Надо проверить».

После стрельб (которые, кстати, прошли с общей оценкой «хорошо») лейтенант вернулся на заставу и сел записать в журнал полный распорядок на следующий, вернее, уже наступивший день, так как шел третий час пополуночи. Кто с кем идет в наряды, очередность исполнения хозяйственных работ, дежурства. В три часа ночи он прилег на диван. В четыре встал и проверил смену часовых. В пять очередной наряд уходил на границу. В шесть тридцать надо было дать распоряжение дежурному поднимать повара и кухонных дневальных. В семь лейтенант наконец заснул каменным сном, прикорнув на диване поверх грубошерстного солдатского одеяла, прижавшись свежей, юношески румяной щекой к твердой ватной подушке. Через полчаса его разбудил дежурный.

— Товарищ лейтенант, вас спрашивает какой-то гражданский. Старик. Говорит, очень важно.

По многолетней традиции у пограничников с местными жителями самые добрососедские отношения. Нужно было вставать.

Я с симпатией наблюдала за трудами и днями этого молодого командира. У себя дома он ничуть не менялся: та же открытость и то же сознание значительности своего дела. Он был одновременно веселым молодым супругом и неусыпным командиром, мысли которого находятся сразу в двух местах.

Однажды в заглохшем вишневом саду впритык к контрольно-следовой полосе заметил чьи-то легкие копытца, почти невесомо отпечатавшиеся на влажной глине.

— Жена! — окликнул строевым голосом. — Чьи следы?

Она старательно сощурила бледно-голубые глаза, которые от светлых ресниц получали дополнительный мерцающий отсвет. Сказала полувопросительно:

— Коза?

— Четыре с плюсом. Косуля.

Иногда лейтенант проводит занятия отдельно с горсткой свободных от службы солдат. Вот он подзывает двоих. Они высоки ростом, выше его самого. На лицах у всех троих общее выражение внимания.

— Иванов, — говорит лейтенант, — видишь тот столбик за воротами?

— Так точно, товарищ лейтенант.

— От столба наискось через луг к старым сараям, обогнуть их слева, дальше по берегу озера, сквозь вишенник и через ручей, на горбатый мост. Понятно?

— Нет, товарищ лейтенант.

— Повторяю. — Он сказал то же самое медленно, заставляя солдата мысленно проделать весь путь. — Так вот, на горбатом мосту будет задержание. Собака пойдет по следу. Время — полчаса.

— Мало, — вздохнули оба.

— Успеете. Вы длинноногие. Переобуйтесь в резиновые сапоги, и марш.

Потом спрашиваю их:

— Успели за полчаса?

— Конечно. Еще минуты три осталось. Лейтенант по хронометру выверил.

— А зачем поперечничали?

Поглядели исподлобья, ухмыльнулись.

Я замечала, что и на каких-нибудь хозяйственных работах обнаженные по пояс солдаты становятся похожи на прежних подростков: передразнивают друг друга, балуются, капризничают. Но стоит раздаться команде дежурного «На службу», как, отставляя лопату, которой только что подкидывал опилки, забавляясь тем, что они, будто полова на току, разлетаются по ветру, названный исчезал из веселого круга, чтобы через минуту появиться уже в полном снаряжении, подтянутым и строгим.

Вспоминаю другой доверительный разговор. На этот раз с майором Ксевом Николаевичем Солоповым. Ксев Николаевич объезжает заставу по своим инженерным делам. Это эрудированный и интеллигентный офицер.

— Как вы думаете, чего не хватает пока нашему лейтенанту? — спрашиваю.

Задумывается.

— Пожалуй, правильной расстановки людей внутри заставы. Качества командира заставы определяются двумя факторами: каков на заставе распорядок дня, как он выполняется, и сумел ли командир сколотить работоспособную волевую группу помощников — сержантов и дежурных по заставе. Приказание он должен отдавать однажды, но быть уверенным, что оно выполнено. Этого не добиться самолично. Актив заставы — вот приводные ремни.

Кроме того, чрезвычайно важным в оценке молодых офицеров, по мнению майора, становится их отношение к технике. Она внедряется не только приказом, но и желанием. Об одном из лейтенантов он так и сказал, что интерес его весьма мал. Второй — «наш лейтенант» — более прогрессивен и, следовательно, перспективнее как командир. …Двадцатипятилетние командиры! Куда, казалось бы, моложе?! Но уже и их подпирает следующее поколение пограничных офицеров. Лейтенант Рокочий говорит, что он с удовольствием оставил бы у себя на заставе сегодняшнего практиканта Виктора Спириденка. Общее впечатление от Виктора: серьезен и подтянут. Продолговатое лицо, темно-русые волосы. Прямой нос. Глаза трехцветные — и серые, и карие, но ближе, пожалуй, к зеленоватому цвету. Твердые губы. В январе ему исполнился двадцать один год. Родом из-под Витебска, предпоследний сын в большой семье. Поначалу, как каждый мальчишка, отдавал предпочтение самолетам и даже хотел поступать в летное училище, но вот стал пограничником и верит, что это и есть его истинное призвание. Труден ли ему показался распорядок училища, учеба? Все легко, если поставить цель и добиваться ее. Больше всего времени потребовал французский язык, на него уходили ночи. А дисциплина в порядке вещей, он и не ждал иного. Большинство курсантов тоже быстро втянулись. Сам Виктор за три года учебы не получил ни одной четверки.

Но служить он хотел бы не здесь, а на более трудной и далекой границе. На зимней практике был в Таджикистане, где застава вознеслась на высоту двух километров, а пограничные дозоры поднимаются чуть не до пяти! Конечно, здешние равнинные места кажутся ему теперь чуть не санаторием. На высокогорной заставе, чтобы нагнуться завязать ботинок, надо столько же усилий, как пробежать в низине километр!..

— Вы правы, во мне еще сохранилась романтика, и я очень рад этому. Но моя мечта попасть на Чукотку или Курилы основана не только на романтике. Я хочу работать с самой новейшей техникой. А при тамошних пространствах по старинке — пеший наряд и собака — просто нельзя. Какой я вижу заставу недалекого будущего? Во многом другой. Мне кажется, заставы укрупнятся численно, и даже, может быть, во много раз, но оснащение будет совсем иным: удлиненные участки станут контролировать лишь локаторные системы, отпадет полностью нужда в пеших и конных дозорах. Главными фигурами на заставе станут специалисты-техники. Да и офицерам нужны уже инженерные знания! У нас в училище введена специальная инженерная кафедра. Начиная с первого курса мы учимся водить автомобили. И, наконец, грамотно разбираться в локаторных системах.

ЖЕНЩИНА НА ЗАСТАВЕ

Одна молодая женщина попросила совета, как ей отнестись к неожиданному изменению своей жизни, которая казалась ей уже такой налаженной.

Письмо пришло из небольшого алтайского городка. Там она родилась, училась, вышла замуж и спокойно, с достоинством ждала возвращения мужа после службы в армии. А он вдруг принял решение навсегда остаться в пограничных войсках.

О границе она знала только, что служба там почетна, порой героична. Но ведь все это никак не может касаться ее, просто жены. Ей-то придется принести себя в жертву, оставить дом, профессию, друзей и все это ради бедного впечатлениями прозябания в глуши!

Что ей было ответить? Я задумалась. Прямолинейная мораль, вроде «куда иголка, туда и нитка», не годилась. Двадцатый век перетасовал многие отношения, в том числе и семейные. Современная женщина чувствует себя вполне самостоятельной, способной на многое. Но стоит ли ей полностью забывать, что прежде чем стать специалистом, мастером, доцентом, депутатом назначение женщины быть женой и матерью? Без исполнения такого естественного долга не сможет существовать никакое общество. Без него нет и простого человеческого счастья.

А вот интересна или нет жизнь пограничницы, дает она что-нибудь уму и сердцу — что ж, пожалуй, расскажу две маленькие истории. И судите сами.

…Это было более тридцати лет назад. Перебегая заснеженный двор между штабом и лазаретом, девочка в кирзовых сапожках и зеленом суконном платье, сшитом из гимнастерки, столкнулась с генералом.

В январе 1945 года окруженные в Будапеште фашистские войска трижды пытались разомкнуть гибельное для них кольцо. На одном из направлений их отчаянный натиск сдерживали пограничники 134-го полка. Мать девочки Анна Федоровна Белякова, лейтенант медицинской службы, тоже принадлежала к этому полку, а маленькая Вера стала его воспитанницей. Она делила материнскую судьбу с той поры, когда обе покинули вместе с госпиталем горящий Сталинград.

Словно отметина раскаленным углем врезался в память тот страшный рейд. Сверху их баржу поливали частым пулеметным огнем вражеские самолеты, а по смертельно опасной дороге между минами вела зигзагами утлая лодка-лоцман… Переправа стала началом долгого пути: госпиталь передвигался на санях, в телегах, грузился в вагоны-теплушки. Путь матери и дочери лежал то на восток, то на запад…

С десяти лет Вера научилась щепать дерево для лубков, стирать бинты, ходить за ранеными, кривыми детскими буквами писать под их диктовку письма. А когда мать добровольцем отпросилась на передовую, то пришлось бинтовать раны и на огневых позициях. «Дочка, у тебя рука легкая», — говорили солдаты.

Вера прошла с полком уже сотни верст и считала себя настоящей пограничницей, хотя ей едва исполнилось тринадцать лет, когда хмурый озабоченный генерал остановил ее. «Здравствуйте», — весело сказала она. Все ее любили, она ни капельки не робела перед генералом. Но тот внезапно возмутился: «Почему не приветствуете по форме?» Суровость тона была вызвана скорее всего сложной обстановкой, постоянным напряжением нервов.

Девочка чуткая, как все дети, не растерялась. «Потому что у меня нет формы и погон». В ее голосе явственно прозвучал укор пополам с надеждой: а вдруг?!

Генерал сдержал улыбку и строгости не убавил. Велел немедля отправиться к дежурному, передать приказ о полной экипировке и вечером явиться, как положено, для доклада.

И вот уже с зелеными погончиками на плечах, с красной звездой на пилотке, осчастливленная Вера стоит навытяжку: «По вашему приказанию боец Белякова явилась!»

Удивительная судьба, не правда ли? Вера Ивановна спустя тридцать лет твердит застенчиво: «Да что вы. Самая обыкновенная. Я ведь подвигов не совершала».

Ее пограничная судьба закончилась в Вене. Наверно, она была единственной, кто горько расплакался девятого мая, в День Победы: «134-й Рущукский полк, который стал для нее семьей, родным домом, готовился к передислокации! «Зато ты вернешься на родину, будешь снова учиться», — утешали ее. Но разлука с друзьями в зеленых фуражках представлялась девочке непоправимой бедой…

Где кончалась история одной пограничницы, начиналась судьба другой.

Выпускница московского техникума связи познакомилась на практике с солдатом погранвойск Иваном Кашириным, его род восходил к яицким казакам. Спустя несколько лет, уже с новенькими лейтенантскими звездочками на погонах, он приехал за своей нареченной и увез Людмилу на первую в их жизни заставу к берегу Керченского пролива. Юг? Красота? Как бы не так! Голая степь, бури на море. В магазине ближайшего поселка одна соленая хамса в бочках, да и та по карточкам (шли трудные послевоенные годы). А на грядках ничего не растет: засыпает песком. Курицу хоть за за ногу привязывай: налетит вихрь, проволочет по камням, так из бедной птицы перо, как из распоротой подушки!

Людмила не просто старалась перетерпеть трудности: она сохраняла постоянную бодрость, была со всеми приветлива и ровна в обращении, словно сразу догадалась, что такой и надлежит быть подруге пограничника.

Их первенцу Андрею не сравнялось и месяца от роду, а его с твердой земли уже перевели на колеса: отец получил назначение на Памир. Ехали в общем вагоне, купейные были тогда редки. Пеленки юная мать стирала глухой ночью, когда туалет был свободен, и сушила над собою до утра. Ей все казалось, что Андрюша так уж мал, слаб… В первый день попутчики не слыхали даже его голоса и не сразу догадались, что за белый узелок лежит на подушке?

В Душанбе стояла изнуряющая жара, но после вагонной тесноты Людмила была рада: их поселили в гостиницу, и она наконец искупала сынка, перегладила пеленки и чепчики. Десять дней в огнедышащем городе показались ей раем.

Когда Каширин получил назначение в Горно-Бадахшанский округ, для его молодой жены это был пока пустой звук. Она легко отнеслась к перспективе двухсуточного переезда в кузове грузовика, потому что рядом с шофером должен сидеть проводник — дорога такая, что того гляди сорвешься с крутой узины!

В горах жара сменилась влажной прохладой, а за следующим перевалом повалил густой снег. Ребенка на ходу закутали в ватное одеяло. Людмила Павловна столкнулась и с первой диковинкой: навстречу им ползла сама собою копна сена. Лишь вблизи она разглядела ослиные копытца и ушастую голову. В горах свой транспорт!

Южный город показался ей огромным орлиным гнездом. Были в нем, конечно, и современные дома, но лицо поднебесного города определяли тогда глинобитные дувалы и постройки из дикого камня. По неопытности она не запаслась ничем в хорогских лавках и потом, на заставе, кроила первые штанишки сыну… отцовской бритвой! Ножницы потерялись еще в вагоне.

Поначалу Людмила Павловна чуть не всякую ночь будила мужа: «Ваня, по-моему, по стене ползет змея!» — «Так спугни ее», — сонно отвечал муж.

Горы суровы, но горы и прекрасны. Застава располагалась в долине реки Пяндж, бурной во время таяния снегов и почти пересыхающей — больше камней, чем воды, — в жаркую пору. И всегда ледяной! Ног не омочишь. Сыновья Кашириных (на Памире родился второй, Дмитрий) только тогда научились плавать, когда отца перевели на западную границу, к веселой речке Систе, заросшей ивняком и черемухой. Но долго еще им мерещились величественные пики, пронзительный ветер, который играл, как на струнах, на жилистых стеблях горных трав, тревожные ночи, когда по сигналу на прорыв границы спешили все, и даже жена начальника заставы брала винтовку. Было ли ей страшно? За себя — никогда. Она твердо знала, что ее место рядом с мужем, в строю пограничников. «А помните, Людмила Павловна, как вы меня из-под снега выкапывали, когда нас лавиной накрыло? — спросил спустя много лет бывший сослуживец мужа, тогда лейтенант, а ныне подполковник. Она не помнила. За семь памирских лет самое необычное превратилось для нее в обыденное.

Поучительная вещь — семейные альбомы! Незамысловатые выцветшие снимки настолько примелькаются взгляду владельца, что — как и в собственном лице — он не ощущает по ним изменений.

Посторонний глаз острее. Простая жизнь Веры Ивановны Беляковой и Людмилы Павловны Кашириной представлялась мне исполненной прекрасного внутреннего смысла.

— Вы не жалеете, Людмила Павловна, о годах, проведенных на границе? — спросила я.

Она покачала головой.

— Конечно, нет. Где бы я еще столько узнала и увидела? Муж все жалеет, что не довелось нам побывать на Сахалине, на Курилах. Так я сыновьям сказала: вы уж извините, ребята, но, если отец соберется, я поеду с ним.

Вера Ивановна тоже никогда не переставала считать себя пограничницей, хотя все эти годы прожила в Москве, скромно работая в рентгеновском кабинете. Она ведет обширную переписку с однополчанами, бесконечно радуется, если удается разыскать еще кого-нибудь, оповещает об этом остальных, готовит общие встречи. Рущукский пограничный полк по-прежнему остается ее родней.

…И неожиданное послесловие. На днях пришло ко мне еще одно письмо, на этот раз с далеких Курил. Что же оказалось? И там служат люди, связанные своей судьбой со славным знаменем Рущукского полка! А сообщил мне об этом уже знакомый нам Виктор Спириденок: он стал командиром и попал куда хотел. Вот что он пишет:

«Здесь много такого, о чем даже не мечтал. Природный мир очень богатый. Например, вчера видел в двухстах метрах от себя сразу четырех медведей. Летом все ручьи забиты красной рыбой. Очень красивые берега, скалы. Есть на острове два действующих вулкана, горячие источники… Наш начальник заставы говорит: «Хоть граница протяженна, а… тесна! Куда бы ни поехал, везде встречаю знакомых».

Вот уж поистине так!

МОРСКАЯ СЛУЖБА

Покинем ненадолго сухопутную границу для морских рубежей.

Борт сторожевого корабля… Море огромно, море безбрежно; любое движение на его обманчиво-мягкой зыби почти неощутимо перед лицом низко склонившегося неба. И все-таки корабль быстроходен, как почти ни одно другое судно! Вижу это по пенящимся отвалам воды за кормой. Неистовствуют снежные буруны, и воздух, уплотнившийся до ощущения певучего металлического листа, расколот стремительностью бега. Мне жаль, что катер не носит особого имени, а лишь порядковый номер. Ему пристало название из эпохи великих географических открытий. Уже разведаны пути по морям, но тяготение юношеских сердец к морю во многом остается прежним. Что море человеку? Только ли символ стойкости и готовности к риску? Ведь любой час жизни на море наполнен, кроме того, и трудом. Море, как и граница, выявляет скрытые возможности характера. Запасы душевной прочности. Молодой человек, до этого имевший о собственной персоне преувеличенно лестное представление, вдруг ощущает себя как бы очутившимся перед кристально четким зеркалом. Мелкие изъяны характера, недоработки воспитания, провалы знаний — все, все становится явным. И тут на помощь самолюбию приходят внутренние силы. Натура подвергается двум мощным воздействиям: извне — от командиров и товарищей, изнутри — из желания совершенствоваться. Три года воспитания характера! Это ли не подлинная школа жизни?

У сторожевого корабля существуют свои изустные предания. Один раз в рыболовном порту он пришел на помощь траулеру во время ночного пожара. В другой принял сигналы «SOS» и не мешкал.

Ощущение постоянной готовности подтвердил мелкий случай. Командиру доложили: справа по борту плавающий предмет. Последовали четкие команды, повторенные штурманом и главным механиком. Корабль был приостановлен, развернулся, изменил курс. Оранжевый надувной поплавок невинно качался на мелкой волне, будто люлька со спящим ребенком. Но подцепили его со всевозможной осторожностью, тянули трос якоря с оглядкой. Появление постороннего предмета в сфере охраняемых территориальных вод чревато любой неожиданностью.

— А вдруг мина? — вырвалось у молодого матроса, который, напрягая мускулы, принимал канат на себя и плечом, и спиною.

— Еще медленнее, — приказывал капитан 2 ранга Очаковский, перегнувшись через борт и следя за бесконечно долгим выуживанием каната. — Следите, чтоб он не соприкасался с бортом.

Дуновение близкой опасности прошло по сердцам, как слабый разряд электрического тока. Все примолкли и насторожились. Скорее, это просто якорь, рыболовное грузило — а если?.. Именно здесь проходит граница, невидимая линия, затерявшаяся в голубой борозде между двумя волнами.

— Цементный кирпич! Грузило! Вот он!

И — разрядка. Живейшее любопытство, предположения: кто оставил? Скорее всего так отметили рыбаки место недавнего траления.

— Бросайте на том же месте обратно, — сказал командир.

Боцман заикнулся было, что надувной поплавок пригодится и в корабельном хозяйстве; стрелять в цели, например. Но приказ был уже отдан, и боцман — молодой, с веселыми щегольскими усиками — оставил надежду на даровое пополнение корабельного имущества…

Командир корабля Роман Яковлевич Очаковский посвятил морской службе уже более четверти века. Глядя на него, чувствуешь, как колеблется книжное представление о «морском волке»: ни лица, иссеченного морщинами, ни сурово нависших бровей. Это подвижный, приветливо улыбающийся моложавый человек. Его черные глаза по-южному горячи. С гипнотическим упорством они нет-нет да и упрутся в клочок почти белесого играющего полуденными искрами морского пространства, что видно из капитанской каюты… Море — привычка. Море — магнит. Море — призвание.

Пытаюсь расспросить, кем из экипажа он доволен, кому из новичков легче сжиться с морской стихией, и есть ли такие, что не могут привыкнуть вовсе? Роман Яковлевич удивлен: не любить море, по его представлению, нельзя. В самом этом слове скрыто уже нечто лестное, манящее и возвышающее человека. Даже морская болезнь — тошнота, укачивание — пробный камень. Тот, кто не хочет болеть, у кого есть характер, тот быстро превозмогает недуг.

— Нет, у меня экипаж весь хороший. И матросами, и мичманами, и офицерами доволен вполне!

…А мне пришел на память сухопутный пограничник, полещук родом, голубоглазый крепыш Гриша Сошнянин. Два года изо дня в день перед его глазами шумело близкое море, а ночами на молу мигал маяк. Раньше моря он никогда не видел. Оно его приворожило. Домой написал, что останется здесь. Мать всполошилась: на Полесье своей воды много, болота, реки в камышовых берегах. Возвращайся, сын!

Гришины желания разошлись надвое: тянет домой, к родным, но и пограничники стали близкими. Как остаться вдруг одному, без солдатского братства, без молчаливых часов наедине с границей, без моря, наконец?

Многие решают эту думу по-своему. Но уходит человек или остается — раз побывал в зеленой фуражке, то уже не избыть ему в душе ярких пограничных впечатлений до конца дней.

ЗА БЕЛОЙ ВЕЖЕЙ

МИРНЫЙ ГОРОД

Брест — один из самых уютных, обжитых городов, какие я только видела. Июньский зной, почти как в августе, умеряется здесь дыханием листьев, близостью двух рек — Западного Буга и Муховца. Это город старых деревьев: улицы его тенисты, как бульвары. Даже узкие мостовые с булыжником, пригнанным друг к другу, как паркет, наполовину прикрыты тенью.

И вот, выйдя из душного вагона, вместо того чтобы броситься в гостиницу под защиту прохладных стен, я пошла бродить по улицам. Проходила их одну за другой. Пестрые голуби клевали на тротуарах; прямо из асфальта поднимался цветущий жасмин. А в сквере, где стоит памятник Мицкевичу, специальной оградой был обнесен редчайший пирамидальный дуб — формой он похож на кипарис, кора почти черная.

И люди вокруг так спокойны, магазинчики так приветливы — даже в подарочном продавались не сувениры вообще, одинаковые от Ялты до Архангельска, а свои, белорусские, брестские вернее (кстати, здесь действительно есть маленькая фабрика сувениров).

Александра Александровна Добеева, вдова офицера, партизанская связная, продавец в магазине, говорит:

— Если стоит в очереди мужчина, я ему заверну как следует — ему в руках нести. А женщина с кошелкой и за листочек не обидится.

Только что зашло солнце. Оно так было похоже на красный корабль с высоким облачным парусом, что сколько я ни вспоминала закатов в своей жизни и северных, и южных — в Литве во время войны, когда на сизом небе гневно горело одинокое, будто вырванное с живого лица око; праздничных закатов на Черном море; величественных в Саянских горах; туманных и росистых в степном Крыму; или же незакатное полярное солнце, такое задумчивое, словно похолодевшее, — но припомнить что-то сходное с сегодняшним высоким солнечным парусом так и не могла.

— А однажды, — продолжала между тем Александра Александровна, — стоит в очереди подросток и говорит, что дал мне пятерку, а я сдачу даю с рубля. И вся очередь тоже приняла его сторону, даже сама засомневалась. Отсчитала сдачу, поверила. А через час он приходит и тихо так говорит: «Тетя, я ведь вам рубль дал. Вот деньги».

Я думаю: «Какая она, эта женщина, тронувшая сердце лгунишки? Какое у нее лицо?» Слышу только голос, низкий, глуховатый. Голос из репродуктора. Потому что это ведется по радио передача городского выпуска брестских новостей.

И вот, оказывается, в умилительно мирном зеленом городе о войне помнят до сих пор каждый день! Живут женщины, вдовы, и о них говорят, что они вдовы. А ведь тому уже минуло более тридцати пяти лет! Помнят, кто был партизаном, и тоже не упускают случая упомянуть об этом, как о звании, не отделимом от человека, пока он жив.

В некоторых городах оставляют на площади разбитый дом — пусть смотрят! Или танк, словно танкисты только что выскочили, — такой он живой и непохожий на памятник. У Бреста есть Брестская крепость. Город несет свою славу, не делая из нее афиши и не привыкая к ней.

Городские известия давно кончились. Спокойной ночи, незнакомая Александра Александровна. Завтра с утра я пойду на те трагические камни, где погиб ваш муж — они никогда не станут для вас музеем!

ЦИТАДЕЛЬ

Брест древен, ему тысяча лет, он старше Москвы. О Берестье — последнем городе перед польской землей — упоминала в 1019 году Ипатьевская летопись. Значит, город уже существовал: тысяча лет — цифра приблизительная, он, может быть, еще старше. Но не моложе.

Брестская крепость, которая здесь называется цитаделью, начала строиться в 1836 году, за год до смерти Пушкина, а окончена в 1841 году, когда на Кавказе убили Лермонтова. Не знаю, почему мне пришли в голову именно эти параллели. Военные мыслят датами битв. Для ученых летосчисление начинается, скажем, с Ньютона или Эйнштейна. Литераторам важнее всего те, чей гений связан с мастерством слова. Слово не самый простой и податливый материал; и сталь, наверное, отливать легче…

Во времена Николая I цитадель возводилась на славу. Двухметровые стены круговых казарм смыкались наподобие крепостной стены: потолки сводчатые, окна глубокие, как бойницы. До пятисот комнат, называемых казематами, которые при нужде могли вместить двенадцатитысячное войско.

Конечно, цитадель оставалась бы неприступной, если б не шла так быстро вперед военная наука. Появилась дальнобойная артиллерия, и крепость превратилась просто в военный городок, хотя усовершенствования велись и позднее. В 1911—1915 годах старшим производителем работ в крепости был тогда еще молодой инженер-капитан Дмитрий Михайлович Карбышев. Судьба генерала Карбышева, превращенного немцами в ледяной столб, стала уже легендой, хотя свидетели тому совсем не старые люди.

Такая же судьба выпала и самой Брестской крепости. Не знаю, дошел ли до генерала слух перед его мученической кончиной, что цитадель, к которой он приложил руки, подобно ему, предпочла погибнуть, но не сдаться.

О беспримерной обороне Бреста написано много. Но главная книга — Сергея Сергеевича Смирнова: то, что, казалось, кануло навеки, он вернул человеческой памяти. Своим пером он поднял крепость из руин, камень за камнем. Отдал почесть мертвым и вернул из забвения живых. Это не только страницы чужих подвигов, но и собственный подвиг писателя.

В первый день войны Брест штурмовала 45-я немецкая дивизия, известная тем, что входила в Париж и Варшаву. Приказ войти в крепость двадцать второго июня к 12 часам дня не казался ее солдатам поначалу слишком сложным: ведь перед ними лежал небольшой пограничный город!

Конечно, им не могло и в голову прийти тогда, что они не возьмут крепости ни сегодня, ни завтра, что они вообще не возьмут ее. Потому что то, что им досталось, было уже не крепостью, а лишь грудой камней; до сих пор в музее лежат кирпичи, оплавленные, как стекло.

Да и в самом городе с одним пулеметом и несколькими карабинами держался дом областного военкомата. Его не только обстреливали — его бомбили и наконец подтянули полевые орудия. Полевое орудие против единственного пулемета! А на вокзале первый бой приняли пограничники контрольно-пропускного пункта. Старшина Баснев занял оборону в подвалах. Не в силах справиться с горсткой отважных, немцы затопили подвалы.

Нет, не просто доставался маленький пограничный город фашистам! И все-таки они еще не знали, что так сопротивляться будет вся страна, а их 45-я дивизия, хоть и переступит советскую границу, но найдет полную и заслуженную гибель в бобруйском котле.

ЗАСТАВА КИЖЕВАТОВА

От лейтенанта Андрея Митрофановича Кижеватова не осталось фотографий. Та, что хранится в Брестском музее, запечатлела совсем юное лицо; петлицы еще без единого знака различия. Начальник девятой заставы был, видимо, совсем не таким. И застава находилась не там, где сейчас. Мы шли на эту новую заставу довольно долго: сначала берегом Муховца, потом через Горбатую кладку (так называется временный мост), потом узкой тропой по самой кромке границы. По пути нам попадались древние осокори — обхватить ствол едва смогут четыре человека! Вокруг цвели бузина и акация. Воздух жужжал пчелами. Мы шли и разговаривали с провожающим меня капитаном о самых разных вещах. Я еще ничего не знала про Кижеватова. «Кижеватовская застава» — это был пока звук, не заполненный содержанием. Да и сама застава показалась прежде всего хорошо возделанным цветником — повсюду клумбы, бордюры, палисадники…

Ни начальника, ни заместителя не было. В канцелярии за столом сидело «третье лицо» заставы — старшина. Он нам не очень обрадовался, потому что у него был ворох неотложных дел. Но мы только попросили по кружке холодной воды и, никому не мешая, прошли в ленинскую комнату. Там я взяла альбом «Дела и дни заставы» и наконец узнала, кем же был Андрей Митрофанович Кижеватов.

Девятая застава раньше располагалась в самой крепости. В первые же часы войны под обстрелом многие погибли, в живых осталось всего семнадцать человек. Начальник заставы Кижеватов приказал бойцам Еремееву и Алексееву прикрывать огнем пулемета Тереспольские ворота.

Немцы приближались спокойно. Они были уверены, что после ураганного обстрела никого из защитников не осталось. Но вот заработал пулемет Григория Еремеева.

У немцев был приказ: защитников крепости с зелеными петлицами в плен не брать, расстреливать на месте. Но пограничники и не сдавались! Окруженный Харченко подорвал себя гранатой; Морозов, когда патроны кончились, прыгнул с крыши дома вниз на врагов… Погиб и сам Кижеватов.

30 мая 1958 года заставе было присвоено его имя. Он посмертно стал Героем Советского Союза.

— Андрей Митрофанович был человеком немногословным и собранным, — сказала о нем Наталья Михайловна Канторовская, участница защиты крепости, жена пограничника. — Его словами были дела. А семью — жену и троих детей — расстреляли немцы в 1943 году за связь с партизанами. К нам приезжал брат Кижеватова, очень похожий на Андрея Митрофановича, с него скульптор и делал портрет.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОДВИГОВ

Первые послевоенные годы не складывались на западной границе мирно. По лесам и болотам рыскали бандиты. Они стремились прорваться за рубеж.

Пограничники пришли на голое место и ежедневно, кроме службы, работали по четыре — шесть часов: построили здания застав, наблюдательные вышки, проложили контрольно-следовую полосу. Приходилось недосыпать; в дождливую погоду не успевали сушить, обмундирование. Но служба шла, как всегда, бдительно и четко. Об этом повествует летопись заставы имени Кижеватова.

В ноябре 1944 года группа лейтенанта Думачева несколько суток искала в лесу следы банды. Бандиты засели в окопах и открыли огонь, но потом бежали, оставив убитых.

В январе 1945 года наряд в составе Чернывского и Михайлова обнаружил след пешехода на контрольной полосе. После доклада на заставу к наряду присоединился инструктор с собакой. Нарушитель открыл огонь, ранил инструктора Гавриша, пытался подорвать пограничника гранатой. Гавриш перехватил гранату на лету и далеко отбросил. Он награжден медалью «За боевые заслуги».

С 1958 по 1960 год на заставе служили братья Ларченко. В морозное утро двадцать первого декабря в густом тумане Владимир Ларченко был в наряде на острове возле погранзнака. В лощине он заметил следы, доложил на заставу и пошел на преследование по глубокому снегу. Задержал двух неизвестных.

В июньскую ночь 1959 года Андрей Верхогляд, освещая фонариком контрольную полосу, увидел вмятину. След в сторону границы! Верхогляд сообщил на заставу и быстро пошел к реке, чтобы отрезать путь нарушителю. Все ближние заставы поднялись по тревоге. Нарушитель был задержан, а Андрей Верхогляд награжден медалью «За отличие в охране государственной границы СССР».

Ефрейтору Антонову пионеры сообщили о подозрительном человеке на территории крепости. Летопись заставы сообщает:

«Обладая пограничным мастерством, Антонов сумел среди сотен людей найти по приметам неизвестного».

Итак, боевая жизнь заставы имени Кижеватова продолжается.

В ЗУБРИНОМ КРАЮ

Пуща берет в плен сразу: вековые деревья, как солдаты, стоят стеной. Мне еще не приходилось видеть сосен и дубов такого обхвата, вернее необхвата. И лесная крепость не покинута, не брошена, как какой-нибудь средневековый замок: она вся в птичьих голосах, в цветении лиловых колокольчиков, в цоканье белок, которых здесь тьма! От полян пахнет земляникой, как от медного таза с вареньем. Все, кто ходил по ягоду, знают особый «эффект»: то нет ничего, то вдруг красно под ногами — ступить некуда. Чуть отвел глаза — ягоды исчезли. Вот ведь — без ног, без рук, а в прятки играют.

Едва мы отъехали от заставы, как старший лейтенант закричал: «Останови!»

Газик проскочил по инерции, потом попятился. На широкой солнечной полосе в глубине просеки пасся олень. Он был спокоен, как большой теленок, шкура отливала медью.

В пуще дороги хороши, как нигде: пограничники бдительно следят за их исправностью. Асфальтовая земля ползет между корневищами, мощными, как слоновьи ноги. Угрюмый папоротник выплескивается на обочину, подобно темной воде. Веет то грибной сыростью, то сухим куреньем смол. Иногда хвойные отступают, и тогда чернолесье смыкает над дорогой ветви, будто девушки соединяют руки в хороводе. Становится почти темно, пока небо вновь не разорвет заросли и от яркого света в глазах не запрыгают по траве голубые пятна.

Второго оленя — лань, мы встретили шагах в двадцати от дороги. Она стояла у изгороди и жевала листья. Мы вышли из машины; маленькая дочка старшего лейтенанта ступала, как и я, на цыпочках. Лань все медлила и лишь шагах в десяти показала нам свой бархатный задик.

Зубры появились тоже внезапно. Они расположились на лужайке возле прямых, как колонны, сосновых стволов. Это было целое семейство. Мать-зубриха, горбатая, пепельно-коричневая, почему-то все время бодала трех зубров-погодков: от первоклассника до, возможно, первокурсника. Они лежали в траве, сбившись в кучу, отмахивались хвостами от оводов и иногда зачем-то подходили к матери. А та их гнала.

Наконец мы рассмотрели: крошечный зубренок, наверное, новорожденный, не больше крупной собаки, лежал у ее ног. Внезапно у подножия второго дерева столбом встала пыль. Вы видели, как валяется лошадь? Точно так же резвился папа-зубр. Когда он встал на ноги, то его величина, мощный загривок и висячая бахрома по шее произвели на нас самое внушительное впечатление. Это был рослый и, возможно, свирепый зверь. Хотя сейчас он находился в кругу семьи и благодушествовал.

Пограничники с зубрами знакомы накоротке. Звери «нарушают» границу: польские зубры заходят к нам и тотчас направляются в вольеры к кормушкам. Закусывать им не мешают, но потом возвращают по принадлежности. Один зубр повадился даже на заставу, к коровьему стойлу. Замечено, что зубры спокойно относятся к автомашинам, но терпеть не могут мотоцикла. Треск вызывает в них ярость, и они кидаются преследовать отвратительную тарахтелку. А скорость зубры могут развить до пятидесяти километров в час, и бежать им не обязательно по асфальту… Но вот коров зубры опасаются. Все видели, как взрослый зубр, столкнувшись с заставской буренкой, позорно удирал, задрав хвост.

Пуща населена зубрами уже довольно плотно: на нашей стороне их голов восемьдесят, у поляков тоже около ста. Из Беловежья зверей расселяют по другим заповедникам. Теперь они обживают Кавказ.

Удивительно, как много могут сделать всего каких-нибудь двадцать лет «мирного сосуществования»! Ведь зубры трагически вымирали. К концу войны их оставалось всего несколько голов. А нужно было так немного: запретить охоту, заготовить сена и подкормить зимой. И вот зубриные добродушные стада бродят ныне по лесу, охотно живут в вольерах и возвращают людям радость созерцания чего-то мощного, первобытно прекрасного, когда и деревья росли выше, и земля была моложе.

САМАЯ ЗАПАДНАЯ МАРИНА

От зубриного питомника мы возвращались дорогами, которые то ныряли в самую глухую чащобу, то выбегали на обочину типичного белорусского озера-болота, где чистая вода сменялась зеленой ряской и буйной зарослью осоки. Зеркало было безмятежно, озеро неглубоко; торчали островки, как шапки из зеленой овчины, и рогатые головы вывернутых с корнем пней.

Свернув, дорога пошла пообочь контрольной полосы. Вспахана она была мастерски: бороздка к бороздке, рубчик к рубчику.

— А если идти и заметать след? — спросила я. — Ну, скажем, палкой восстанавливать борозду?

Я дочь пограничника и знаю, что это весьма трудно. Спросила же на всякий случай. Моя собственная инспекторская проверка: как, мол, вы теперь охраняете границу? Так, как в мое время?

— Наметанный взгляд даже птичий след заметит, — ответил обиженно старший лейтенант, — а растяпа и зубриное копыто пропустит.

Когда мы ходили с его женой Тамарой по ягоды, она тоже все косилась на контрольную полосу: так, по привычке — вдруг что заметит?

Их пятилетнюю дочь я прозвала «самой западной Мариной», потому что ни одна советская девочка с таким именем западнее ее уже не живет. Так же, как в Кушке, есть своя самая южная Таня, а на норвежской границе, под городом Киркенесом, на самом северном клочке нашей земли благополучно здравствует самый северный Юра. Так вот эта «самая западная Маринка», выросшая на заставе, тоже неплохо разбирается в пограничных делах. Целый день она бегает в трусиках по лесу, комар ее не берет. Кожа у нее такая гладкая и смугло-золотая, словно она не девочка, а маленькая ланька.

— Ты не боишься заблудиться, попасть за границу?

— Как же я заблужусь? — с великолепным хладнокровием возразила Марина. — А контрольная полоса?

Маринка — не зубренок, она знает: на контрольную полосу ступить нельзя ни при каких обстоятельствах. Где начинается Польша, она определяет по-своему:

— У Польши дорога белая. Чтоб сразу было видно, где Россия, а где Польша.

Мы подошли к шлагбауму. И в самом деле — от последней нашей черты начиналась дорога другого цвета: это поляки еще не успели покрыть ее асфальтом и просто засыпали мелкой щебенкой.

— Приезжали в гости на заставу пионеры, — сказал старший лейтенант, — так взяли на память по заграничному камешку. А вы не хотите?

— Нет, — ответила я. — Я люблю свои камешки.

Мы ехали вдоль самой границы: березки были еще наши, а елки — уже их.

— Сейчас будет могила, — сказал старший лейтенант. — Смотрите налево. Голубая.

И действительно, я увидела деревянную голубую ограду и пирамиду, увенчанную звездой. В первые часы войны здесь сражался пулеметный расчет. Местные жители говорили, что против целой роты. Когда пограничники все полегли, немцы разрешили похоронить их на месте боя, даже поставить пулемет на могиле. Тогда еще они могли позволить себе такое великодушие; им казалось, что вся Россия лежит перед ними как на ладони. Но после Сталинграда, обозлившись, фашисты разорили могилу. И пулемет бы унесли, если бы его не спрятали раньше местные жители. Сейчас он стоит в приграничном селе Каменюки возле обелиска, тоже став памятником.

— В этой могилке лежит человек? — с сомнением спросила Марина. — Прямо под землей? — Мысль о смерти никак не укладывалась в ее голове. Она подвигала бровями и вздохнула. — Как его зовут?

Отец тоже вздохнул.

— Не знаю, дочка. Может быть, это даже твой дедушка, мамин папа.

О Тамарином отце известно только то, что он погиб в самые первые дни войны. Он успел узнать, что у него родилась дочь — а раньше были одни мальчишки! — и написал единственное письмо домой: «Счастлив. Назовите Тамарой».

Внучка его между тем говорила уже о другом:

— Здесь кругом ландыши растут. Много!

Забыла сказать, что Беловежская пуща получила свое название от круглой белой башни — Белой вежи, которая стоит в приграничном городе Каменце. Башне этой шестьсот лет, она возвышается на зеленом холме, у подножия которого течет тихая и милая речка Лесная. В башню проведен древний водопровод — колодец, и за всю свою историю, хотя осаждали ее многократно, пограничная Белая вежа не сдавалась никогда и никому.

СУББОТНИЙ ДЕНЬ

Жизнь на заставе не всегда такая безмятежная. Вдруг с утра все забегали, дежурный громко звал к телефону жену начальника заставы. Тамара и прачка Маруся, единственные женщины заставы, отпаивали ее потом водой. Оказывается, накануне дочку-семиклассницу отвезли в ближайшую больницу с приступом аппендицита, а сейчас состояние, видимо, ухудшается и вызвали мать.

Жизнь на заставе так тесна, что волнение одного не может пройти бесследно для всех. Слышны были встревоженные голоса: то ли в самом деле положение так серьезно, то ли кто-то сказал лишнее, не подумав?

На следующий день выяснилось: девочке сделали операцию. Мать вернулась успокоенная.

Следующий день был кануном выборов в Верховный Совет. С утра над заставой развевались два больших красных флага, и, попадая в луч солнца, их полотнища светились ярким насыщенным цветом.

Хотя застава — это военная казарма, но и она подвергается веянию времени. На окнах теперь пестрые, а не белые полотняные, как раньше, шторы. В ленинской комнате вместо скамеек и табуреток легкие гнутые стулья с отделкой из пластмасс. Есть телевизор, а радиола играет в свободные часы самые модные песенки. Издали можно подумать, что это не застава, а дом отдыха. Тем более, что начальник заставы большой любитель цветов, и они растут повсюду. Разбит и фруктовый сад, у каждого солдата свое подшефное деревцо.

Вечером приехали гости, ансамбль самодеятельности соседнего воинского подразделения. Расположились в саду между старых яблонь. Дощатая танцплощадка стала сценой, зрители сидели на траве. Солдаты отбивали чечетку и даже пели по-итальянски. Конферансье, гвардии рядовой, тонкий и высокий юноша, профессионально острил.

— Выступает наш небольшой оркестр, — сказал он. — То есть он был большой, но вот что осталось после демобилизации. А что останется после демобилизации следующей, еще посмотрим!

Тромбон, труба, медные тарелки ринулись в бешеный ритм. Все начали оглядываться — на крыльце заставы, в полной уверенности, что его никто не видит, отплясывал дежурный. У него выходило совсем недурно.

— Что подумают зубры? — сказал кто-то. — Такой рев!

— Они подумают: вот дикого зубра привезли, пойдем посмотрим.

И все-таки застава — это прежде всего застава. Радиола, телевизор занимают от силы час-два. А служба круглосуточна. Просыпаюсь от того, что под окном щелкают затворы; уходит на границу очередной наряд. Засыпаю под то же деловитое щелканье.

…В полдень пуща прошита солнцем, будто золотыми нитками. Кроме того, она вся в звуках: жужжа, вьются рои лесных мух; пищит комар, хотя лето для него раннее и жаркое; кукуют кукушки; с резким секущим звуком выпархивает из-под самых ног зазевавшаяся птица. Шуршат высохшие, старые дубовые листья. В пуще много дубов, и подлесок тоже дубовый, хотя заметны больше ели. Дубы здесь не коренасты, а прямы и высоки; верхушки их переплетаются с еловыми лапами. На земле повсюду повалены деревья и выкорчеванные пни с корнями, похожими на лесных химер: бабушки-задворенки, рогатые головы, человечки-кузнечики с тонкими руками. Я собирала корни и отламывала древесные грибы. Сучья трещали, хрупко ломался сухой лист. Вдруг огромное тело рядом со мной метнулось напролом в чащу. Вот тут-то и загремел по-настоящему весь лесной оркестр! Ни я не заметила оленя, ни он не оберегся меня. Он сильно струхнул, а я не успела испугаться. Может, человек потому и победил всех, что у него замедленная реакция на страх?

Подойдя к старому стрельбищу, я увидела коров. У одной было что-то вроде намордника. «Неспроста!» — подумала я, обходя их сторонкой. А коровам просто хотелось пить, вот они и тянулись к своему покровителю — человеку.

На обратном пути я шла, нагруженная корнями и земляникой, локтями отгоняя мух. Птицы по-прежнему вылетали из-под ног но я была уже гораздо внимательнее. И вот награда: не на дереве, а на земле, с пушистым темно-рыжим хвостом, как у сибирского котенка, шагах в пяти от меня разгуливала белка. Я остановилась, она медленно пошла от ствола к стволу. Она бы, наверное, вообще не обратила на меня внимания, если бы мне не приходилось отмахиваться от мух. Белочка поднялась до первой ветки и уселась, свесив хвост.

— Сиди на здоровье, — сказала я ей. — Бояться нечего: я сама охотников ненавижу!

— Застава, шагом марш! — послышалась совсем близко команда старшего лейтенанта, и за деревьями раздались плещущие звуки: топот сапог по мягкой земле. — Снять фуражки, гимнастерки и ремни. Построиться!

Все, что происходило дальше, напоминало занятия древних гимнастов в греческих гимназиях. На зеленом лугу, отвоеванном у пущи, десяток мужчин, сверкая на солнце выпуклыми молодыми плечами, бегали, прыгали, шли гусиным спортивным шагом, несли — бегом марш! — на спинах друг друга. Иногда они разражались смехом: ощущение играющих мускулов, горячего солнца и прохладной тени от набежавшего облака переполняло их.

Маринка, пограничная дочка, как одуванчик в своей белой панамке, примостилась рядом. Она была очень серьезна: папа ее работал, солдаты учились.

Черты «домашности» на заставах вызывают у меня всегда умиление, напоминая собственное детство. После поверки часть солдат, не занятых службой, прошагала перед воротами с песней. Песня была под стать суворовской «Солдатушки, бравы ребятушки», пелась с тем же наивным задором и лихостью. Войдя во двор, командир скомандовал «Смирно» и «Направо», а женщины, которые сидели на лавочке, спросили, ничуть не стесняясь, кто это так хорошо запевал. Ответ последовал между двумя командами.

Отношения старших и младших тоже носят характер дружелюбия. Приказания выполняются четко, повороты на каблуках, как у балерины, но люди живут тесно день за днем, служба трудная, и это создает понимание.

ХОРОШАЯ ЗАСТАВА

К тому времени, когда мы с ним познакомились, начальник заставы капитан Чистов прослужил в пограничных войсках уже больше двадцати лет. На заставах — десять. Службу начал в Забайкалье, он старый дальневосточник.

Григорий Иванович, чувствуется, службист, хотя наружность у него скорее школьного учителя: лоб с залысинками, очки. Заставу он любит: новое здание из белого кирпича, баня, службы — все строилось при нем. Огромный труд вложил сюда и старшина Белевич, старый кадровый служака, поистине деятельный нерв заставы! Это он привозил по одной яблоньке. Сейчас над запаханным старым фундаментом поднимается молодой сад, более ста деревьев.

От прежней заставы сохранился лишь деревянный флигель, который по большей части пустует или там останавливаются приезжие. Приезжих много, застава хорошая, здесь проводятся семинары отряда и даже округа.

— Что значит хорошая застава? — сказала я. — Ведь пограничная служба везде одинакова!

Служба одинакова, но по-разному может налаживаться быт. Например, капитан очень гордится тем, что застава насолила одиннадцать бочек огурцов сверх всякого плана, что свежая морковь до сего дня сохраняется в траншеях, а сад добавляет к солдатскому рациону яблоки, свежие и моченые. Командир есть командир, панибратство неуместно, но Григория Ивановича радует, когда, набрав в свободное время грибов или наловив рыбы, солдаты скажут повару: «Оставь капитану».

Есть что-то от учителя и в его взгляде на солдата как на очень молодое существо, которое застава должна не только научить воинскому делу, но и сформировать характер, привить навыки культурного, собранного, волевого человека.

Не так давно перед воротами была раскорчевана площадка. Сейчас на ней брусья, перекладины, спортивный конь. Занятия физкультурой выходят далеко за пределы положенных часов. Быть сильным и ловким — естественное стремление юноши, надо только чуть-чуть направить его в эту сторону. И вот результат: на заставе неплохие лыжники, из семи человек отрядной команды пятеро отсюда. Участник многих серьезных стрелковых соревнований Модин не добрал лишь очко до мастера спорта. Геннадий Прокопьев занял третье место по области в беге на длинные дистанции. А старший лейтенант Соцкий не только бывший чемпион по гимнастике, но и перворазрядник по стрельбе.

— Посмотрите, какие у них плечи, бицепсы, как сбитые, — почти с отцовской гордостью говорит капитан, сам отец шестнадцатилетнего парня. — И никогда не болеют.

Объект особого внимания для начальника заставы — молодой солдат, новобранец.

— Смотрю: приехали и умываются в гимнастерках. Зову сержанта, говорю: умойся с ними завтра сам, как у нас положено, до пояса. Пусть посмотрят. Недели не прошло — плещутся, хлопают друг друга по голым спинам: понравилось. Привычка за годы службы, уверен, останется уже до конца дней. В любых условиях человек будет опрятным. Сложнее с характерами. Люди к нам приходят разные, со своими склонностями, из разных семей. Вот есть солдат — пусть будет ему фамилия Царев, псевдоним, так сказать. Службу с первого дня стал нести хорошо, но упрям; дерзок. «Вы меня, — говорит, — не переделаете. Я не гожусь для муштры и дисциплину не люблю». Отправил его раз на гауптвахту. Отправил второй. Нет, думаю, наказание его не изменит. Надо искать другой подход. «Вот что, — говорю, — ты человек упорный, займись-ка с ребятами боксом. Поучись сам, и их поучи!» Не знаю, был ли он поначалу доволен, но приказ есть приказ. Человек толковый, увлекся, конечно, и хоть дело небольшое, а пришлось и ему дисциплину от других требовать. Как-то мы с ним беседуем, он говорит: «Даже мне удивительно, товарищ капитан, как я мог так грубить. Ну, уж в третий раз на гауптвахту мне не попасть, это обещаю!»

— Или наоборот: деревенский парень, мешковатый, застенчивый. Ему покажут, а он в толк не возьмет. Чувствую, служба становится для него обузой, с неохотой идет в наряд. Говорю, нельзя так к нему относиться, будьте терпеливее. Но откуда у молодых терпение?.. Тогда пошел в наряд сам. Пять часов с ним пробыл на службе. Он потом говорит: «Товарищ капитан, как у нас с вами время быстро прошло. И интересно!» Я отвечаю: «Так граница она вообще интересная. Я вот двадцать лет служу, и мне до сих пор интересно». Когда идут молодые солдаты в наряд, спрашиваю: «Не страшно в лесу ночью?» Конечно, смеются. А между прочим, тут в самом деле привычка нужна: звери бродят, деревья шумят, мало ли что может померещиться! Надо, ободрить. В прошлом году на проверке Из восьми дисциплин застава сдала шесть на «отлично». Генерал наградил многих солдат: семь человек получили отпуска. Теперь мы отправляем в отпуск солдат даже по первому году службы: заслужил — получи. Многие, уволившись в запас, пишут на заставу, поздравляют с Днем пограничника, а Николай Назаров, который уже окончил Воронежский институт, приезжал в отпуск. Ходил вместе с молодыми солдатами в наряд, показывал местность.

ВНУК И СЫН ПОГРАНИЧНИКОВ

Живет в станице Ново-Чирской, там, где Дон близко подходит к Волге, старый казак Данила Соцкий. Сама фамилия его рода восходит к воинскому званию: сотские. Испокон веков чирские казаки стояли на южных границах России. Был пограничником Данила, стал пограничником, уже советским, и его сын Терентий. Терентий Данилович Соцкий служил на Кавказе, потом переехал на иранскую границу. Нес службу как начальник маневренной группы в Каракумах. Одиннадцать лет провел в Туркмении. На заставе родился его единственный сын Владимир, наш старший лейтенант, отец «самой западной Марины». Терентий Данилович ушел в запас из дальневосточного погранотряда и вместе с семьей переселился в город Красный Сулин, близ Ростова.

Казалось, и для Владимира Соцкого началась теперь совсем другая полоса жизни: никаких тебе палаток, никаких ночных тревог — оседлый дом! Но каков первый самостоятельный шаг десятиклассника? Он обращается с просьбой в Главное управление погранвойск, чтобы его зачислили в пограничное училище, и вскоре действительно уезжает в Алма-Ату. Кому, может быть, и тяжела воинская учеба, только не внуку и сыну пограничника! Он слышал треск ружейных выстрелов прежде, чем научился читать. Дисциплина была у него в крови, зоркость взгляда — врожденная.

Граница, ее быт затягивают. Опасности, повседневное мужество, четкий ритм — все это привлекает сильные души. Уже на третьем курсе училища Володя Соцкий вдруг спросил Женю Федорова, долго приглядываясь к нему, а не жил ли тот в Туркмении? Оказалось, нынешние курсанты вместе ходили в детский сад и даже сидели на одной парте в первом классе! Встреча их была закономерной. Я и посейчас встречаю женщин, с которыми училась когда-то в пограничном интернате: они стали женами людей в зеленых фуражках. А некоторые мои школьные товарищи вместе с родителями защищали заставы в сорок первом. Так, уже через двадцать пять лет я узнала судьбу Гарькавого. Пал в первых боях и Саша Здорный. Мне поведал эту печальную весть его младший брат и мой одноклассник Олег.

— Я слышала, что Саша инженер на Горьковском автозаводе? — сказала я.

— Нет, — ответил Олег. — Он ни там и ни в каком другом месте. — Мы помолчали несколько минут, потому что Саша обещал стать замечательным человеком, все равно — инженером или пограничником.

Владимир Терентьевич Соцкий хорошо окончил училище, особенно выдвинулся как спортсмен: был даже чемпионом Казахской ССР по стрельбе, участвовал в сборной погранвойск. Службу начал на Дальнем Востоке командиром взвода. Случился в его жизни и двухгодичный «штатский» период. Уволившись в запас, он демобилизовался, работал в Днепропетровске на строительстве шинного завода, стал к исходу второго года старшим мастером. Но продолжал тосковать по заставе! Хотя жалко бросать коллектив, где его все знали и ценили, хотя лейтенантский оклад был меньше заводского заработка, все-таки, в конце концов, он вернулся на границу. Поддержала Владимира Терентьевича и жена Тамара, женщина молодая, но решительная.

У старшего лейтенанта Соцкого много в запасе интересных пограничных случаев. Я перескажу только один, последний.

В январе стояла оттепель. Ровно в 20.00 Соцкий проверял контрольно-следовую полосу. Машину вел сибиряк, солдат Виктор Захаров. Вся полоса была испещрена отпечатками лап мелких зверей. Но вот в одной луже вода показалась замутненной, как от крупного следа. Зверь или человек? Стали искать продолжение следа на обочине. Да, отпечаток подошвы. По телефону сообщили на заставу, Оставили машину и тотчас начали преследование. Следы были видны на снегу довольно отчетливо, пока не перешли на лесную дорогу; только сегодня здесь проезжали колхозники с сеном, и она была хороша укатана. Разве что с лупой можно было бы разглядеть теперь слабый отпечаток сапога на рубчиках от шин. К тому же наступал ранний зимний вечер. Пограничники решили перенести все внимание на обочины: пока на них нет следов, нарушитель идет прямо. Через три километра след свернул. Нарушитель перешел по кладке лесной ручей, углубился в чащу. К этому времени преследователей уже стало пятеро: с заставы их нагнали сержант Иван Раку, инструктор с собакой, пограничники Витаутас Юозапейтис и Александр Костров. На заставе служат представители одиннадцати национальностей. Собака сразу бросилась в чащу, за ней едва поспевали. Но вот на пути новое препятствие — лесоразработки. Еще тлел костер лесорубов, и следы нарушителя как бы тонули во множестве новых отпечатков. К тому же беглец, то ли устав и заблудившись, то ли из хитрости стал петлять. Уже дважды Владимир Терентьевич прошел мимо одного и того же поваленного дерева. Сбавила темп и собака Азбар. Пограничное чутье, однако, подсказывало, что цель погони близка. Соцкий двинулся наугад в чащу. Его фонарик нащупал две цепочки следов: ровный, спокойный, размашистый след одного из лесорубов, след уверенно идущего при свете дня человека, и второй — ломкий, спешащий, натыкающийся в темноте на ельник.

— За мной! — скомандовал старший лейтенант Захарову, и оба напролом через рыхлый снег углубились в густой подлесок. Метнулась тень.

— Руки вверх!

Нарушитель уже не сопротивлялся. Он прошел всего пять километров по советской земле. Это был уголовник, который рассчитывал, перейдя границу, пересидеть у дальнего родственника то время, пока его будут искать, а затем вновь вернуться к своему воровскому занятию. Он оказался наивен, этот вор! Вся операция поимки уложилась в два часа. Ровно в 22.00 наряд настиг нарушителя.

…По-разному складываются человеческие судьбы. Иногда люди долго ищут свое призвание и горько ошибаются. Но пограничник, как правило, выбирает дорогу однажды.

БЕРЕГУЩИЕ РУНО

Корабль «Арго» пересек Понт Эвксинский в поисках волшебного барана с золотым руном.

Мифы Эллады

ЗАПАХИ БЕРЕГА

Когда Язон подплывал к пламенной Колхиде, была зима. Берег таился в столь густом тумане, что древнегреческие искатели золотого руна долго не могли понять: горы или облака перед ними. Твердь или обманчивая мечта.

Море было тихо, гладко и мертво. Лишь под веслами аргонавтов появлялись бугорки рассыпчатой пены. Они шли, шли, и берег стал, наконец, виден: сизые горы, посыпанные редким снежком…

Батуми не совсем Колхида, но не далек от нее. И уж, конечно, он — врата туманов! Все, что надышит Понт Эвксинский, стекает сюда.

Командир сторожевого катера Донат Африканович Богомолов говорит:

— Каждый город имеет свой запах. Особенно весной. Возвращаешься, ветер береговой, и так тянет цветами, распустившимися деревьями…

Я повздыхала: весной мне здесь не бывать. Скорее всего весной я буду у Белого моря, и там с берега станет тянуть свежеспиленным лесом, подтаявшим льдом.

— Чем же пахнет Батуми? — спросила я.

— Нефтью. Порт большой, облака низкие. А Новороссийск — цементом. Одесса — степными травами. Крымские порты — табаком, кипарисами, камнем.

Потом он нагнулся к переговорной трубке и сказал:

— Прибавить ход.

Нажал кнопку, прозвенел звоночек, вспыхнули два глазка на пульте: красный и зеленый. Катер загремел, зафыркал еще ретивее. С боков у него словно сухой снег рассыпается. Позади торная дорога, будто только что прошли и тракторы-пахари, и асфальтовый каток.

— Романтика! — бросил мне насмешливо матрос с бачками, в капюшоне-капоре защитного цвета.

А я смотрю, смотрю…

Вот птица нырок идет по воде, как посуху. Вот рыбацкий буй: ловят здесь метровых черноморских акул — промысел новый. Мясо их несъедобное, но зато шкура — отличный шлифовальный материал для оптических стекол. Раньше эту шкурку ввозили, теперь своя… Горная цепь, словно поезд в туннель, ныряет одним концом в туман.

— Вон те горы, побледнев, видите? Это уже Турция.

Смотрю. Значит, Турция. «Не нужен мне берег турецкий!..»

Опять звенит звоночек, мигают зеленый и красный сигналы — катер разворачивается. На границе спокойно. Мы идем обратным курсом на самой большой скорости.

…Все туманы сошлись над Батуми! Висят, не шелохнутся. На море штиль, и на небе штиль. Странно подумать, что Язон, который подплывал к этим берегам за три тысячи лет до меня, видел то же самое. А сошел на берег — пальмы, волосатые, как псы, глянцевитые листья магнолиевых деревьев, благородный лавр, сады с золотыми плодами. В общем, зима в пламенной Колхиде!

БЕССОННЫЕ ШАГИ

Пальмы в самом деле чем-то похожи на собак, и не породистых, а так — обволосатившихся дворняжек. Стоят на одной ноге, и очень хочется им обо что-нибудь почесаться!

Когда минуешь ворота с часовым, у дверей один такой пальменок притулился, как где-нибудь на севере березка. Макушка у него жесткая: подует ветер, лист о лист начинает тереться и погромыхивать, будто ошейником. А в остальном здесь, как везде. Стоит торжественный часовой у знамени. Ходят деловитые люди в зеленых фуражках. Начальник политического отдела вручает вызванным с застав солдатам кандидатские карточки.

— Как у вас на заставе, — спрашивает, — тепло?

— Топят.

— Какие нужды неотложные?

— Прожектора нет.

— Это я знаю… Правильно, коммунист должен начинать с общих нужд.

— Вышка еще: на одном тросе держится. Разбило дамбу бурей, ну и вышку подмыло.

— Кино смотрите?

— Два сеанса, в неделю. Я сам киномеханик.

— Ну, боритесь на этом фронте уже как коммунист. Сколько у вас коммунистов?

— Старшина, начальник и заместитель — трое.

— Мы вас пригласили, чтобы вручить кандидатскую карточку. Будем надеяться, что на будущий год об эту пору мы вручим вам и красную книжечку. Поздравляю с получением партдокумента. Хранить как, знаете? В левом кармане, у сердца. Положите при мне. Вот так. Надеюсь, оправдаете доверие…

Граница здесь боевая, служба недреманная. Показали мне сброс на одной из гор. Однажды ночью под луной нарушители с моря решили, что это дорога. Специально для них асфальт приготовили. Ринулись — а гора-то отвесная! Тут их и взяли.

…Жаль, что сейчас нет луны. Вчера еще мой московский поезд летел по лунным снежным равнинам, и реки лежали под зернистым льдом. А здесь реки мутные, зеленые, бегут по каменному руслу. Плантации чая. Кусты все круглые, подстриженные по ранжиру, голова к голове, — прямо версальский парк, а не сельское хозяйство!

Ночью все то же тяжелое облачное небо. Только портовые огни брезжат издали, как низкие звезды. Море тихо, хоть нагни ухо к самой воде.

Целую ночь я жду, когда КПП затихнет, и не могу дождаться. Стены гулкие: за одной стеной сонный мужской кашель, за другой детский плач — ах, эти кочевые офицерские дети! Живут сегодня здесь, завтра там, каждый учебный год начинают в новой школе. Я как-то подсчитала: у меня было шестнадцать школ.

Многотерпеливы жены пограничников. Сколько надо любви, чтоб не только повсюду следовать за мужьями, но и поддерживать их своим мужеством! Мне хочется высказать старую истину: настоящая женщина очень много может сделать для того, чтобы и ее избранник стал настоящим человеком.

Пока я размышляла над этим, на КПП за стеной то и дело шагали сапоги — служба бессонна.

А с улицы тянуло запахом кипарисов — ладанный, сладкий южный запах! Повсюду безжалостно подстригают деревья: на тротуарах, во дворах груды зеленых веток. Деревья стоят ампутированные: сучья отрублены по локоть, по плечо…

Батуми, наверно, в глазах многих — идеальное место службы: курорт, море, купайся — не хочу!

На самом деле, конечно, это совсем не так. Командир сторожевого катера говорит, что по-настоящему города еще не видел, хотя уже десять лет ходит в этих водах, а в районе Батуми службу несет неделями.

— Так поедемте завтра на Зеленый мыс, — предложила я, — в Ботанический сад.

Он только развел руками: нельзя! В любой момент катер может получить приказ выйти в море. Ведь это граница. А граница одинаково бдительна и в полярных снегах, под норвежским городом Киркенесом, и возле Черного моря, в дождливом пальмовом Батуми.

И все-таки не каждому глазу это сразу заметно. В отряде мне рассказали: приехал как-то молодой человек, корреспондент комсомольской газеты, поглядел вокруг, покачал головой и со всей решительностью заявил:

— Нет уж, товарищи, вы меня отвезите на настоящую заставу. Самую настоящую! Чтоб трудности, горы, обвалы и так далее. Чтоб почувствовать, что такое пограничная служба без прикрас.

Пограничники — люди любезные, хотя и не без лукавства. Повезли искателя трудностей. Сначала-то везли, а потом никакой дороги уже нет: триста шестьдесят ступенек в скале, почти столько, сколько дней в году.

Поднялся он туда бодро.

— Если сердце здоровое, человек молодой — трудности особой это не представляет, — говорит майор Комаров. — Но вот уж обратно… сделал шаг и упал. Ноги подогнулись. Подняли его, поддержали под локти, повели. Опять падает. Ничего, конечно, особенного в этом нет: даже у нас, ежели с отвычки, мускулы устают. Но у него, бедняги, прямо психологический какой-то испуг начался. Вернулся в Батуми: надо на второй этаж подняться, а он на лестницу, со страхом взглядывает — вдруг опять ноги подломятся, оконфузят?

ЧЕЛОВЕК БОЛЬШОЙ СТРАНЫ

Оказывается, районы морей называются «театрами». Так же, как говорят: «Театр военных действий», так человека посылают служить на «черноморский театр» или «тихоокеанский театр».

Это мне сказал Донат Африканович Богомолов, капитан-лейтенант, когда мы стояли на пирсе, а команда сторожевого катера, только что вернувшегося из дозора, готовилась к субботнему банному дню: чистила пластиковые половики, тюками выносила постельное белье.

После дождливого утра внезапно выглянуло солнышко: море заголубело, а красавец теплоход «Латвия», снявшись с якоря, белой звездой пошел к горизонту.

— Вы не хотели бы служить на таком пароходе?

Капитан-лейтенант подумал.

— Не знаю. Может быть, да, а может быть, нет. Если что-то менять, так уж лучше жить и работать на твердой земле.

— На берегу? — переспросила я, припомнив, что именно так моряки называют сушу.

Но он понял буквально.

— Нет, почему же обязательно на берегу? Просто на земле. Правда, говорят, что моряка все равно потянет обратно на воду. Так считают.

— А вы думаете иначе?

— Пока ничего не думаю. Чтоб заскучать, надо сначала расстаться, а я десять лет в море.

— Десять лет!

— Даже немного больше. Десять только на этом катере: как раз летом можно будет справлять юбилей. Что, не верится? Кончил училище неплохо, было у меня право выбора. Я, правда, хотел на черноморский театр… Повезло. Назначили меня командиром на шхуну. Кроме мотора, были на ней еще и мачты, при нужде можно было паруса поднять. Командир нашего подразделения привез меня на шхуну, представил команде: «Вот, говорит, отныне ваш командир, ваш отец и ваш начальник. Счастливо плавать». А мне сказал: «Если что, помни: ты пограничник. Стой в проливе насмерть». И тоже пожелал: «С богом!»

Очень удивило меня тогда такое напутствие, ведь мне было двадцать два года, все, что знал о жизни, — это из книг да из учебников, а тут вдруг «с богом!». Хотя ничего божественного мой командир, конечно, не имел в виду.

На шхуне я оказался самым молодым. А боцман был пожилой просоленный моряк. Никого больше не видел я с такими ручищами и такого богатырского сложения! Да и матросы все как на подбор, люди зрелые.

Вот вышел я в свое первое плавание, и сразу — шторм! Моряки в таких случаях стараются укрыться в безопасное место, а я помню только одно: «Стоять насмерть!» И курсирую строго по графику. Да… Участок достался неспокойный, вроде аэродинамической трубы, все время ветры, штормы. Прослужил там года полтора. А потом поехал за этим своим кораблем. И вот плаваю уже десять лет.

Попадал ли он в сильные бури, ну так, чтобы на волосок от гибели? Конечно, попадал и не раз. Вот был он еще помощником командира, и вышли они в море. Все тихо, спокойно. И вдруг налетел шторм, да какой! О нем тогда, в 1955 году, все газеты писали. Двенадцать часов офицеры стояли на мостике, двенадцать часов напряжения! Встретят носом волну, поднимутся с ней на гребень, тотчас поворачивают корабль боком (лагом, по-морскому) и летят вниз. Потом опять носом к следующей волне. И так все двенадцать часов…

С Донатом Африкановичем, неведомо для него, я познакомилась еще год назад в Москве. По телевизору. Выступали пограничники, а среди них командир отличного корабля Богомолов. Фамилия не очень примечательная, но имя и отчество…

— Беда это моя, — говорит он сам. — Раз с человеком повидаюсь, до смерти помнит. Других забывают, а меня нет.

А между тем ничего экзотического в его происхождении нет. Просто жил в Вологодской области пекарь Африкан Богомолов. Родился у него сын. Обрадованный отец растерялся: как бы назвать покрасивее? А поп, за которым послали предусмотрительные родственницы, зашептал вкрадчиво, как змей-искуситель: «Знаю одно имечко. Вчера крестил. Ох, уж и имя! Редко услышишь. Блага-звучие!»

Пошептал в одно ухо, в другое. Хлебопек и стукнул ладонью о колено: «Давай!» По-латыни Донат означает подарок, кажется. Каким-то образом имя попало и в православные святцы. Но это был еще не наш Донат Африканович, не капитан-лейтенант, а его рано умерший брат. Должно быть, родители очень горевали по своему первенцу, потому что, схоронив его, и следующего сынка назвали Донатом.

Вологда, лесная снежная Вологда, кружевная Вологда и — Черное море! Каков размах жизненной амплитуды! Но опять же ничего особенного: в большой стране большие дороги.

РОМАНТИКА МАЯКА

Белая башня маяка совсем близко от пограничного КПП. Высота ее более двадцати метров. («В пять раз меньше Исаакия», — сказал Донат Африканович, бывший ленинградский курсант.)

Мы вошли во дворик, увитый виноградом, поднялись на крылечко и — где ты, романтика старых морских писателей?! Где маячный отшельник, который ежевечерне поднимается по шатким ступеням, чтоб зажечь лампу?

Мы попали в небольшой зал, где вдоль стен стоят черные шкафы приборов. Нечто похожее я видела уже в Крымской обсерватории. В шкафах урчало и щелкало, а через равные промежутки давала «сеанс» в пять-десять секунд маленькая оранжевая лампочка, морзянкой отбивая радиопеленг для судов, находящихся в море: «БТ», «БТ» — Батумский маяк.

Распоряжался маяком пожилой пессимист, заместитель заведующего. Служит он здесь лет тринадцать, но «последнее время без всякого удовольствия!»

— Что так? — спросили мы его.

Оказывается, у него свои обиды. Главная из них — забрали старый хороший фонарь, который стоял здесь без малого восемьдесят лет (в 1988 году у Батумского маяка столетие).

— А какая была оптика, — причитал он, — какая оптика! За двадцать миль нас видели.

— Да, — подтвердил тактичный Донат Африканович, — сейчас свет слабоват. Не дальше, чем за семь миль разглядишь.

Это подтверждение, кажется, обрадовало маячного хозяина.

— Какой уж там свет, — забормотал он с горечью. — Только что о берег корабли не стукаются. Кажется, полезное мы дело делаем, нужные люди? За что же нас так обидели? Отдали нашу оптику в Туапсе!

Потом мы пошли к башне, он отомкнул ее, и винтовая свежеокрашенная узорчатая лестница повела нас наверх. Выше, выше. На одной площадке я попросила остановиться, чтобы отдохнуть. Наконец отвесный трап в несколько ступеней, и вот она, предмет отроческих мечтаний, — круглая стеклянная башня, откуда видно сразу все: море, корабли, горы, порт.

Незрячий сейчас глаз маяка таинственно отсвечивал ребристым стеклом. Смотритель отвинтил красную прозрачную крышку. Внутри на зеркальном фоне возвышалась единственная лампа, не очень даже крупная. Раз в пять меньше, чем рисовалась когда-то моему детскому воображению.

— Киловатка, — небрежно махнув рукой, отозвался смотритель.

— Как у вас все блестит, будто на боевом корабле, — польстил ему Донат Африканович, поглядывая на медные бляхи.

Тот не упустил случая:

— Разве это блеск! Вот при старой оптике у меня действительно все было надраено. Сейчас руки не лежат. Нет, не лежат.

Ах, с какой неохотой я спускалась по девяносто одной ступеньке вниз и все твердила, что приду еще раз, сегодня же вечером, когда маяк будут зажигать. Но вечером мы возвращались, когда маяк уже горел. Море было совсем розовым; узкие люминесцентные фонари на приморском бульваре светились на его фоне, как арктические льдинки — вот-вот растают!

А маяк трудолюбиво вертел красной головой, и далеко ли, близко ли — моряки с надеждой ловили в туманном море его мерцающую искру.

ГОРЫ И МОРЕ

Чорох, про который написано столько стихов, — река коварная, злая. Даже ехидная — так о ней говорят здесь. Она течет в довольно глубоком, особенно когда подъезжаешь к Аджарис-Цхали, ущелье. Вначале ложе Чороха широко — это целые поля в крупной гальке. Они холодно блестят на солнце.

Сейчас тихий, спокойный период: дождей нет, снег крепко держится на горах. Мутно-серый Чорох течет одним рукавом, его мелкие волны похожи на зябкую дрожь. Левый берег лежит в глубокой тени, по правому вьется узкая ленточка дороги, и пятнистые скалы «потеют» на солнце: верховые и родниковые воды сочатся из расщелины. Горы сейчас голые, рыжие, деревья не одеты. Лишь кое-где из скалы тянутся первые голубые фиалки.

Места уже не сравнить с батумским побережьем — здесь холоднее и суровее. Старики аджарцы в Нижних Чхотунетах ходят, обвязав голову шерстяными платками, но не по-бабьи, под подбородком, а с узлом на виске или макушке.

Исчезли эвкалипты, пальмы; кипарисы есть и тут, хотя больше уже каштана, ореха, лавровишни. Чем выше в горы, тем узкая теснина притока Чороха реки Мачехел-Цхали становится все суровее. Вот уже и снег лежит на камнях. Он пушистый, очень белый.

С вершин низвергаются узкие шумные водопады. Весной они превращаются в свирепые потоки, но и сейчас крутят крошечные мельнички с одной обледенелой лопастью.

Это — граница. Верховые лошади ждут пограничников, чтоб поднять еще выше, где у непривычного человека закладывает от высоты уши.

Дорога от Батуми к Сарпи идет тоже по горному шоссе, но глубоко внизу открывается прекрасный вид на тихое голубеющее под утренним солнцем море, на игрушечные домики селений и крошечные пароходики — то есть все выглядит почти так, как изображено на рельефной карте в штабе отряда. Только, разумеется, ни одна схема не может передать чистого и холодного в тени горы воздуха; трепетанья вспугнутого машиной вальдшнепа, который, до этого не видимый нами, сорвался вдруг со скалы; внимательного взгляда пограничника у «грибка», охраняющего первый подступ к заставе. Едва что-нибудь вызывает подозрение — звонок к начальнику заставы.

Трубка полевого телефона постоянно начеку не только в канцелярии, но и в доме начальника заставы: гудки низких и высоких тонов отрывают его от еды, сокращают и без того прерывистый сон.

Начальник заставы капитан Алексей Чхартишвили — еще молодой человек, но уже бывалый пограничник. До этого он служил на горных заставах. Что это такое, начинаешь представлять себе, и то в очень малой мере, лишь после многочисленных рассказов жены капитана.

Начать с того, как поднималась она, городская женщина, к месту службы своего мужа. Колесный транспорт отказал очень скоро; вещи навьючили на горных лошадок; она тоже впервые в жизни села в седло. И началось восхождение! Сначала под обжигающим горным солнцем, потом сквозь холодный туман низко спустившихся облаков. Под копытами лошадей то и дело возникали осыпи, скатывались камни. Чем выше — тем чаще проваливались в глубокий снег; подковы скользили по льду.

А когда заболел двухмесячный Юрка, целые недели лечение шло по радио: ни с ним спуститься, ни врачу подняться к заставе в это время года было невозможно. Алла Николаевна до сих пор добрым словом вспоминает солдата, студента-медика, который в конце концов вылечил ребенка. Пришлось ему прибегнуть к народной фармакопее; собирать корни горных растений, сушить и растирать кору. «У него талант к медицине. Удивительный парень! Такие огромные ручищи, а так ловко, аккуратно ими все делает. Кончит службу, вернется в институт — прекрасным врачом станет».

Застава в горах — мир, совершенно отдельный от всего оставшегося внизу человечества. Не только люди чувствуют себя единой семьей, но и дикие звери, гнездящиеся поблизости птицы — все невольно очеловечивается в сознании маленькой группки, становится значительным, составляет постоянный интерес жизни. Так шел долгий поединок между людьми и одним коварным шакалом; он не только бродил вокруг заставы со своими собратьями, скуля и всхлипывая, но дерзко проникал в кладовую к мясным запасам. Ни капканы, ни умнейшие пограничные собаки не могли его остановить.

Едва привозили паек, этот ворюга неизменно уволакивал свою часть и ехидно хохотал по-шакальи в зарослях.

Шакалы и медведи вообще доставляют пограничникам много хлопот. Часто, не ведая о том, они устраивают ложные тревоги. Но пограничники — хорошие следопыты. Медвежий отпечаток очень похож на человеческий, значит, и человеческий можно подделать под медвежий. Можно-то можно, да не очень! За много лет на заставе не было ни одного безнаказанного перехода.

Любопытно, что когда едешь на границу, то по привычке самым интересным представляются поимки, погони, внезапные разоблачения. А когда попадаешь на заставу, захватывает совсем другое: сам ритм жизни. Очень суровый, очень самоотверженный и, в конечном счете, героический. Причем не от случая к случаю, а каждый день.

Попробуйте поговорить с пограничниками, вы не пожалуетесь, что они скучные собеседники, но не ждите никаких цветистых описаний, рассказов о погонях и поимках. Да, задержания есть, случаются, но это часть работы, а не что-то исключительное, внезапно переворачивающее все вверх дном. Предельно собранная жизнь заставы исключает какой-либо ажиотаж вокруг задержания, даже при самых романтических обстоятельствах. Романтика — приманка для непосвященных! (К слову, один астроном, прочитав как-то мои записки о Крымской обсерватории, укоризненно вздохнул. «Вы пишете про астрономов, как про кибернетиков или поэтов, — сказал он. — Это неверно. Астрономия — занятие скучное и сугубо прозаическое! Поверьте уж мне». Но я ему, конечно, не поверила и пламенно надеюсь, что мои читатели тоже не поверят.)

Итак, что может быть романтичнее, чем ночью, до восхода луны, подняться на пограничную вышку и вместе с часовым следить в окуляр за тугим лучом прожектора? В его свете отчетливо видна каждая мелкая волна. Спящий на воде нырок становится ослепительно-белым; белым, словно серебряным, кажется и рыбачий буй. Даже большой корабль будто выкован из алюминия.

Любой всплеск, мелькнувшая голова или рука самого искусного пловца не могут остаться незамеченными. При последнем задержании так и вышло: прожектористы заметили, сообщили сторожевому катеру, тот вышел наперерез. Вся операция уложилась в считанные минуты.

Подняться на вышку было весьма заманчиво. Хотя, честное слово, не так просто! Лестница отвесная, вроде пожарной, скользкие железные прутья. Такие же и поручни, они абсолютно не создают ощущения устойчивости. Особенно это чувствуется при спуске.

— Знаете, — сказала я начальнику заставы, — сойти я не смогу. Хоть убейте!

Капитан уговаривал меня долго и терпеливо. Так и пришлось сползать, ступенька за ступенькой, глядя только ему в лицо и не рискуя отвести глаза хоть на сантиметр в сторону, — а вдруг снова охватит постыдная боязнь высоты?

На вышке я была недолго, ровно столько, сколько надо для романтического настроения. Но задержись я там подольше, подежурь с часовым, не скажу, ночь, хотя бы пару часов, — и для меня все тоже стало бы работой, строгим поминутным графиком включения и выключения прожектора. Короткими словами команд.

— Турция уже светлеет, — сказал прожекторист. — Луна. А мы пониже, за горой.

Прожекторист стоит в будке с узкой щелью, на нижней доске нанесены градусы, оптическая трубка с двумя окулярами, за поворотами которой механически движется и луч прожектора. Сам прожектор расположен на эстакаде над морем.

Мы пожелали солдату успешной службы и, выйдя на открытую площадку, увидели необыкновенное зрелище. Орион, который с темнотой взошел первым, сейчас побледнел: над горой стояло сияние. Снежные склоны на турецкой стороне в самом, деле уже серебряно блестели, но над советским Сарпи только-только показался край лунного каравая.

Сразу заиграло мелкой чешуей море. Все в округе преобразилось, стало отчетливым и праздничным. Каждая галька превратилась в крупный драгоценный камень.

Мы шли по грохочущим под ногами голубым самоцветам, и хотите верьте, хотите нет, но и при ярчайшем свете луны лишь в двух шагах у подножия второй вышки я заметила дозорного. Он сидел в глубокой тени железной опоры, а Турция от него была, если по-деревенски, так за околицей…

САРПИ СОВЕТСКИЙ И САРПИ ТУРЕЦКИЙ

— Все тихо? — спросила я капитана утром.

— Тихо, — отозвался он, снимая шинель. — Можете записать: еще одна ночь на границе прошла спокойно.

— А если пограничники словят бедных мальчиков, — серьезно сказал четырехлетний Чхартишвили, натягивая штанишки, — бедных мальчиков, которые убегут от капиталистов?

Дело в том, что и такие случаи бывают: измученные долгами и безземельем крестьяне приграничных сел пытаются перейти те несколько метров, которые отделяют их от иной жизни.

В самом деле, Сарпи советский должен представляться Сарпи турецкому землей обетованной.

Это не вопрос агитации, все видно простым глазом: темные лачуги, погруженные в глубокий мрак с наступлением ночи, там, и залитые электричеством великолепные двух- и даже трехэтажные дома колхозников по эту сторону. Тишину турецкого берега нарушает лишь изредка протяжный призыв к молитве мусульманского азанчи с высоты минарета. А здесь шум школы, разноголосый, как птичий садок, по вечерам звуки музыки, далеко летящие над горами из клуба.

— Но минарет все же красивый, — сказала я колхозному бригадиру Али, когда мы стояли с ним утром на эстакаде. Али следил за ходом работ по восстановлению того, что было разрушено недавним штормом.

— Что минарет! — небрежно отозвался Алик. — Бог нужен для людей необразованных. Как жить турецкому аскеру, если он не будет уверен, что ему приготовлено место в раю? Вот он и утешается: умру, тогда поживу!

Али не только отъявленный вольнодумец, но и большой щеголь. На нем нейлоновая стеганая куртка последнего фасона, модные брюки и голубая кепка.

Сарпи советский — очень богатый колхоз!

Рядом со школой выстроено большое здание — здешний административный и культурный центр: в верхнем этаже клуб и магазин, внизу правление колхоза, сельсовет, почтовое отделение.

Все дома в Сарпи карабкаются по горам, и лишь здесь, у самого моря, ровное место. На зимнем солнцепеке старики с утра усаживаются на лавочках, беседуют. Мужчины помоложе — не только парни, а и отцы семейств — азартно гоняют на этом же пятачке футбольный мяч. Страсть эта — всепоглощающа! Даже продавец иногда замыкает магазин и становится в полузащиту. Турки через границу «болеют».

Продавец Мухамед, он же заведующий магазином, человек обходительный и расторопный, привозит товар, которому может позавидовать столичный универмаг.

Вот пришла женщина с гор, за плечами у нее на лямках кадора — конусообразная плетеная корзина. В кадорах носят все: фрукты, белье, даже удобрение для садов. Сейчас ей нужен сахар.

— Какого сорта? — любезно осведомляется Мухамед.

Он помнит, кто из покупателей ждет чешский сервиз, кому нужен холодильник последней марки, кто носит венгерские рубашки. В магазине есть все от парфюмерии до мебели. И не какая-то кустарная заваль, а моднейшие вещи. Мухамед сам раскинет штуку ситца, посоветует, расспросит о желаниях.

Маленькое лазское селение в тридцать пять дворов, колхоз имени Орджоникидзе, живет поистине зажиточной жизнью!

Есть здесь собственный историк — директор школы Али Османович Тандилава, грузный бритоголовый старик, вся жизнь которого связана со здешней школой, сперва начальной, теперь восьмилеткой. Он выпустил книгу в соавторстве с заведующим библиотекой педагогического института в Батуми Мухамедом Ванлеши об истории, происхождении, этнографии и фольклоре лазов. Конечно, авторы отталкивались в основном от обычаев советских лазов. Труд Тандилавы и Ванлеши — первая попытка собрать воедино сведения о маленькой народности.

О границе, разделившей Сарпи на две части, Али Османович рассказывает такую местную легенду.

Граница идет по ручью Кибаш, хотя первоначальной истинной линией должна была быть река Халдиди. Но в 1921 году, когда ставили столбы, турки настаивали на том, что Кибаш — это и есть Халдиди. Советская сторона не соглашалась. Спросили местного старика-лаза: «Как называется этот ручей? Халдиди?» — «Нет, — отвечает. — Халдиди за горой». Турецкий офицер закричал, затопал ногами: «Ты, видно, из ума выжил!» Позвали другого жителя, побогаче на вид. Ему офицер шепнул: «Говори, как я приказываю. Тебе не с советскими жить, а с нами». Тот испугался и подтвердил, что велели.

Ленин, когда ему сообщили о том, что турки уже поставили свой столб и заявили, что скорее умрут, чем сдвинутся с места, велел оставить все, как есть. Молодая Советская страна хотела дружить с соседями.

— Там всегда темно? — спросила я, поглядывая из окна школы на турецкую сторону.

Али Османович развел руками: у них не то что электричества, керосиновых ламп нет! Ведь керосин дорог. Такую роскошь могут позволить себе лишь два человека — староста и купец, что живет на горе. А если еще где горит огонек, значит гость в доме. Сарпи турецкий долго существовал почти при натуральном хозяйстве: посадят кукурузу, рис, овощи, соберут и питаются этим. Сады не приносили дохода. Лишь недавно, глядя на советскую сторону, стали там разводить чай.

В обеих частях горной деревни много родственников. Особенно трагично при похоронах: стараются угадать, кто умер, не родич ли, и оплакивают на всякий случай.

Я листала книгу Али Османовича, и автор переводил мне некоторые песни. Вот одна из них:

«За Исмела я бы не вышла замуж, — поет девушка. —

Но люди вывели меня обманом на дорогу.

Тогда меня убил тот, кого я любила.

Мертвую меня принесли в дом дяди.

Мое подвенечное платье окрасилось кровью.

Отдайте его матери, чтобы она плакала о моей юности».

Исмел говорит: «Пока не отомщу за тебя, я тебя не схороню!»

Но девушка Айша отвечает: «Я его любила, не убивай его!

Я погибла от старых обычаев».

Чем новее песни лазов, тем они жизнерадостнее. Вот какими задорными частушками перебрасываются уже девушка и парень в Сарпи:

Она: — Почему ты стоишь один вечером?

Он: — Если ты подойдешь ко мне, я на тебе женюсь.

Она: — Я не доверяю тебе.

Он: — У тебя очень белое лицо. Наверное, ты напудрилась?

Она: — Все женщины пудрятся, это так же обычно, как коровам есть сено!

Он: — Что у тебя за пазухой? Камушек?

Она: — Ой, не говори так, старые тетки услышат!

Он: — Я не боюсь их. Приходи, и мы поженимся.

ВДОЛЬ ГОРНОГО РУЧЬЯ

Ночью поднялся сильный ветер: крыша и деревья всхрапывали. На море штиль сменился морщинистой рябью, дальше от берега вскипали барашки. Луна светила в полный накал; сине-серебряная вода ярко блестела.

Иногда заливались лаем собаки, наверно, поблизости пробежал мелкий рецидивист — шакал.

На заставе светилось несколько окон. Было видно, как пограничники умываются, собираясь в наряд.

Недавно здешней заставе присвоено имя болгарского пограничника Асена Илиева. Тогда было большое торжество: собралось все селение, приехали представители из отряда и округа, болгарские пограничники. Был митинг, даже маленький парад, играла музыка. «Как на Красной площади!» — восхищенно вспоминают местные жители.

Асен Илиев был младшим сержантом и однажды, неся пограничную службу у горной реки близ высоты Сара Бурун, окликнул трех неизвестных. Они открыли огонь. Пуля попала в автомат Илиева; он отбивался гранатами. Так его и нашли, зажавшим в руке последнюю гранату. Посмертно ему присвоено звание младшего лейтенанта, он награжден орденом «За храбрость».

В Болгарии, в свою очередь, есть именная застава, где чтут память нашего пограничника, начальника заставы Алексея Лопатина. В первые дни войны его бойцы одиннадцать суток держали оборону.

Оборонять заставу, когда не только перед тобой, но и глубоко в тылу уже враги, — героизм отчаянный, беспримерный. Но сколько было тому примеров и сколько осталось безвестных, никем не знаемых, просто пропавших без всяких вестей пограничников сорок первого года, стоявших насмерть на своих рубежах!

Я была на западной границе в первые дни войны. Я знаю.

Иногда кажется странным, что все это еще так близко. Вот лейтенант Кравцов окончил училище вместе с сыном Лопатина. Живут люди, которые помнят героев, служили вместе, о чем-то спорили с ними в свое время. Далекая война явственна в памяти.

— Хорошие у вас ребята? — спросила я начальника заставы.

Он ответил, что конечно! Семеро награждены знаком «Отличный пограничник» и семеро болгарским знаком «Отлични граничар». У многих знак «Отличник Советской Армии».

А ведь это все боевые награды мирного времени.

— Народ у нас весь хороший, — продолжал начальник заставы, — иногда даже трудно кого-нибудь выделить. Вот ефрейтор Костецкий. Человек живой, энергичный, наблюдательный, с огоньком.

— Что значит «с огоньком?» Хорошо служит?

— Хорошо — мало. Отлично!

Мы шли вдоль горного ручья, гремящего подобно водопаду. Шаги наши тоже гремят по обкатанным камням; недавний восьмибалльный шторм занес их высоко — гораздо выше прибойной черты, под самые корни изогнутых старых шелковиц и волосатых пальм.

Мы идем пообочь следовой полосы, вдоль заграждения, по шатким деревянным мосткам. Сухая колючая ежевика создает еще один забор перед последними метрами советской земли. Уже минарет, который так волшебно белел под луной, предстает в солнечном свете обычной узкой башенкой с заостренным концом, по горловине перепоясанной турецким орнаментом; уже видно, как любопытством сверкают черные глаза аскера из-под железной каски, и латинскими буквами написано на щите возле полосатых красно-белых воротец: «ТУРКЕ», — все это на расстоянии нескольких шагов, но земля, на которой мы стоим, — наша! И мы идем спокойно, неторопливо.

По ту сторону Кибаша наступила пора смены караула. Аскеры-сменщики гуськом подошли к аскерам-часовым, раздался нестройный горловой крик, который, как это ни странно, означал обычную воинскую формулу, что-то вроде нашего «Пост сдал, пост принял».

Мне захотелось в странном для нашего уха вскрике разобрать хоть какие-то членораздельные звуки. Но уставной вопль повторился и, честное слово, он, по-моему, мог означать что угодно, только не строгую формулу: «Сдал, принял!» Слушая чужую речь, стоя на последнем метре нашей земли, я вдруг вспомнила любимые стихи детства:

О, убийца героев, Яр-Султан-Озим-Джан!

Больше ты не вернешься в каменный наш Бадахшан.

Больше не переплывешь ты бурной речной воды,

Где, опершись на ружья, стояли я и ты.

Больше уже не прорвутся зарослями арчи,

Подпрыгивая на седлах, черные басмачи.

Не правда ли, настоящие пограничные стихи? Я услышала их впервые, когда не умела еще читать. И вот помню с тех пор, хотя так и не могла отыскать ни в одной хрестоматии. Где они были напечатаны? Кто их автор? Не знаю.

ПОД СЕВЕРНЫМИ НЕБЕСАМИ

НАЧАЛО СТРАНСТВИЯ

Рассвет недалеко от Мурманска начался с того, что в вагонном окне большой ломоть ущербного месяца, цепляясь за низкие горы, опускался к горизонту.

Вокруг все было неправдоподобно и прекрасно. В бледнеющей темноте явственно проступали снега; голубой свет наполнял воздух. Потом стало белеть (снега оставались голубыми), но ни одного розового пятна так и не появилось. Разве только на слюдяном припае Кольского залива, узкого и длинного, как река, заиграл робкий сиреневый отсвет; в припае, «береговом зубе» по-местному, блестели лунки, как разбросанные зеркала по снегу.

Над Мурманском носился ветер, и каждую четверть часа менялась погода. То начинала крутить свирепая вьюга с мелкими сухими снежинками, то небо прояснялось и светило солнце, долгожданное здесь и поэтому, казалось, особенно ослепительное!

Местные жители охотно вспоминают, как кто в этом году увидел его впервые. («Мы шли, и вдруг дочка как закричит: «Папа, солнце!» — «А я еще раньше увидел, в Заполярном. Поехал на день в командировку, а оно там и вынырни!» — «Природа, — сказал не по летам рассудительно мой попутчик, комсомольский работник областного масштаба, — привлекает внимание тогда, когда срывает какое-нибудь мероприятие, например на стадионе. А летом мы и в двенадцать ночи футбол назначаем!»)

Мурманск — большой город, в нем больше четверти миллиона населения, но если смотреть сбоку, кажется, что он состоит всего из нескольких улиц, остальные расположены по террасам, за горами. До войны, как рассказывал местный старожил и летописец Евгений Александрович Двинин, город был сплошь деревянным. Сейчас он каменный, многоэтажный и — что очень любопытно и приятно для глаза — дома разноцветные. Часто бывает даже так: фасад первого этажа, скажем, шоколадного цвета, а начиная со второго — светлее, кофе с молоком. Или одна стена розовая, другая зеленая. Улицы в Мурманске прямые, по-современному широкие. В порту на рейде множество кораблей, наших и иностранных. Трудовой дым топок висит над Кольским заливом. Особенно хорош город на закате. Цепляясь за снеговые сопки, плывут красные облака, а сам город погружен уже в легкие северные сумерки. Они не такие, как в средней полосе. Я еще не совсем улавливаю, в чем различие, но ощущаю его. Здесь сумерки, пожалуй, прозрачнее, невесомей, словно сквозь них проглядывает уже, как сквозь туманное стекло, светлая незакатная ночь полярного лета.

Но Мурманск — это только начало путешествия. В тот же вечер дорога увела меня в Никель — город полярных рудокопов. И глубокой ночью транзитом — на самую норвежскую границу.

НОЧНЫЕ ИСТОРИИ

Пограничные рассказы отличаются от охотничьих тем, что, несмотря на свою необычайность, абсолютно правдивы.

Голоса за тонкой стеной, крякая и чертыхаясь от холода («…стены промерзли, матрац, как лед!»), обсуждали перед сном какие-то местные дела. Самый осуждающий и уничтожительный эпитет был «теплый», причем он употреблялся в прямом смысле. Некий Иванов (или Петров) ищет теплого места, то есть климата потеплее.

— А я в Заполярье десять лет, я тепла не ищу!

— Эх, а вот был я в отряде (называет номер), там печи топить умеют!

— Очковтиратели они: приехал Парфенов из Управления, так они ему печку докрасна накалили и шелковое одеяло откуда-то приволокли. Он теперь вернется в Москву и будет ахать: вот это отряд!

— Нет, полковник Парфенов — мужик умный, его одеялом не купишь.

За стеной раздался жалобный вопль: кто-то босой ногой коснулся пола.

— Здесь же на коньках кататься надо, а не ходить.

Для ободрения перешли к страшным воспоминаниям.

— Вот служил я на заставе: ледяное болото хлюпает круглый год. Идем в наряд — по колено в воде.

— А мы в выходной день, очень жаркий, отправились как-то на лодке ловить рыбу в Баренцевом море. Километров за пятьдесят от берега расположились на островке. Клев шел хорошо, решили заночевать, чтобы зорьку прихватить. А ночью ветер внезапно переменился, задул северян, и все обледенело: море покрылось льдинами. Лодку затерло — и в щепки. Да она и была бы нам уже бесполезна. Положение стало отчаянным. По льду пятьдесят километров не пройдешь, тем более он не крепок. Одежды теплой с собой нет. Наверняка погибли бы на этом чертовом острове, если б не разыскал нас вертолет.

— А я нес службу восемь лет на Черном море. Налетел на нас шторм — двенадцать баллов! Тросы полопались, как струны. Команда с нашего корабля сошла на берег и ухватилась за двенадцатидюймовые: они одни уцелели. И так трое суток держали свой корабль, чтобы не унесло.

— Сейчас хоть погода стоит тихая. А бывают действительно бураны, что на ногах не устоишь. Кому бы рассказать на вашем Черном море: полярная ночь и буран. Сочетание! Был такой случай: у одного парня жена родила сына. Ну, он на радостях раздавил один-одинешенек поллитровку и так воодушевился, что собрал передачку и пошел в родильный дом семейство проведать. А мела метель, да не простая, а полярная. Он шел, шел и вместо родильного дома попал на границу. Вот тебе и поздравил жену!

Потом они заговорили о том, что в сущности неосязаемая и невидимая линия границы, как ножом, разрезает иногда человеческие судьбы. Кто-то с чужих слов передал такой рассказ: бежал из заключения бандит. Десять дней шел к границе голодный, почти умирающий. Он знал: если хоть на шаг переступить пограничный столб — он уже вне досягаемости советских законов. И рвался к этому из последних сил. Наконец добрался до столба, рукой пощупал для верности и свалился обессиленный, впав не то в сон, не то в обморок. Тут его и взяли наши пограничники. Это была учебная пограничная полоса, метрах в двухстах от настоящей!

БИОГРАФИЯ ПОГРАНИЧНИКА

Утром мы сидели в штабе отряда и выбирали по карте мой маршрут. Названия были русские, норвежские и финские — вперемежку, например Трифонов ручей и рядом же Трифонон-Вара. Или Микулан-Вара, что явно указывало на некоего русского следопыта Николая. Уже с одиннадцатого века в договорах русских князей с норвежцами упоминаются эти земли. Мурманские поморы ходили на промысел к Груманту (Шпицбергену), зимовали там задолго до норвежцев. Это, как в документе, припечатано народной памятью в песне:

Ты, Грумант-батюшко, страшен,

Весь горами овышен,

Кругом льдами окружен.

За пятьдесят лет до английского капитана Ченслера, корабль которого отбился от экспедиции и был заброшен бурей в устье реки Варзино (Ченслер на этом основании считается на Западе «первооткрывателем» Северного морского пути), сохранились сведения о плавании из Северной Двины по морю до Тронхейма посольства Ивана III к датскому королю. Видимо, дорога эта была известна и раньше, если такая особа, как дьяк Истома, царский посол, безбоязненно пустился в путь. (Интересно, что и Ломоносов в своих примечаниях к вольтеровской «Истории Российской империи при Петре Великом» счел необходимым поправить французского философа: «В Двинской провинции торговали датчане и другие нордские народы за тысячу лет и больше», — имея в виду дату приезда Ченслера, 1553 год. Ломоносов ссылался при этом на норвежскую сагу XIII века Снорре Стурлезона.)

Вообще споры о здешних краях ведутся издавна; тяжбы о землях и тонях длились сотнями лет. Еще в начале XIX века районом Петсамо и частью Кольского полуострова владели совместно три страны: Норвегия, Россия и Финляндия, и лопари платили по три налога в год, пока в 1828 году не установилась окончательная граница.

Мы довольно долго вели географические разговоры, как вдруг мой собеседник, Александр Григорьевич Касьянов, человек немолодой, вздохнул и проронил:

— А я ведь сам-то буровик. Ну, ушел на войну — и все кончилось. И жена топограф; три раза из-за меня специальность меняла: то учительницей была, то кем придется.

— Жалеете свою профессию?

— Очень. Случайно еду мимо, вышки, когда в отпуске, так внутри что-то непременно дрогнет. Вообще-то работа, может, и незавидная, а мне нравилась. Сейчас, конечно, я ее только вспоминаю; я уже больше пограничник, чем буровик.

ТЕПЛО И ХОЛОД

Здесь, на границе, свой микроклимат: пограничное озеро Салмиярви находится в системе реки Патсо-Йоки, которая несет холодные воды. Поэтому температура меняется чуть ни с каждым километром. Например, до города Никеля напрямик через озеро три километра (в объезд — десять); и вот однажды в Салмиярви термометр показывал сорок девять градусов ниже нуля, а в Никеле было всего минус тридцать. Такая разница.

Даже когда едешь по шоссе (кстати, оно в образцовом порядке, чисто выметено, словно лопаточкой для торта, прихлопнуты и обрезаны мощные слои снега по обеим сторонам, будто это не глушь пограничная, а подступ к столице!), так вот: спустишься в самую незначительную ложбинку — теплеет, поднимаешься на крутояр у сопки — холодно.

А бывает и наоборот: теплый воздух держится повыше, у горы, а студеный оседает в низине. Но разница температур есть всегда.

МУДРЫЙ ШОФЕР

Погода здесь — семь пятниц на неделе! Сегодня первое марта, с утра была такая пурга, что только один белый снег и виден кругом. Словно в самом деле с неба валились белки-векши да малые оленцы, как утверждала про эти края летопись.

Снег стоял сплошной, но был мягок: потеплело еще ночью. В сегодняшней непогоде, как в каждой стихии, таилась своя красота и величавая прелесть.

Я спросила шофера, молоденького солдата, вида простецкого и совершенно еще школьного, — так что даже сомнение брало: не по ошибке ли ему доверили руль?

— Как это правильнее назвать: метель, пурга, вьюга?

Мы ехали довольно быстро, хотя на ветровом стекле оставалось лишь маленькое чистое окошечко, по которому неистово метался «дворник», и шофер смотрел в него, пригнувшись, как мотоциклист на гонке.

Встречные машины появлялись внезапно, казалось, в нескольких шагах: сначала зажженными фарами, а потом уже смутным силуэтом кабины и кузова.

Юный водитель повел глазами на дорогу, на небо и землю, слившимися воедино, и кратко ответил:

— Заряд.

Вот уже вынырнуло и четвертое слово!

— А может, — добавил шофер, — в разных местах просто говорят по-разному про одно и то же? Возвращаясь из Никеля, я увидела разделение неба пополам. Одна часть, северо-западная, уже очистилась и была прозрачного бирюзового цвета; все, что находилось под ней, светилось отражением невидимых солнечных лучей. Дальняя гряда сопок розовела.

Но на юго-востоке клубилась еще серо-желтая снеговая туча, и солнце, прорывая ее, глядело, как сквозь мутное стекло.

ПОВАР-КНИГОЛЮБ

Повара на заставе зовут Толя. Я спросила:

— Где вы научились так хорошо готовить?

— Здесь, на границе. А по специальности я химик. Работал на комбинате искусственного каучука. Кончил техникум и один курс института.

— Вернетесь, будете продолжать учиться?

— Едва ли. Разонравилась мне моя специальность. Хочу что-нибудь гуманитарное.

— Это теперь не модно.

— Ну и пусть. А мне хочется.

По ночам, во время дежурства, Толя читает стихи. Книги на его тумбочке возле плиты часто меняются: Гейне, Шекспир, Щипачев, Мартынов — все, что есть в отрядной библиотеке.

НЕМНОГО ГЕОГРАФИИ

Мурманский край — странный край. Здесь все не так, как ждешь. Я слыхала о краснолесье и чернолесье. А здесь есть еще редколесье и криволесье. Ну, редколесье — это понятно что: лес, состоящий как бы из пустырей. Говорят, трава в нем бывает иногда очень высока, почти сказочна: по пояс, даже по грудь человеку! Согласитесь, что это странно для тундры, покрытой ягелем, который растет по миллиметру в год.

Криволесья состоят из березы, приземистой, с кривыми ветками и многоколенчатым стволом. Она распластывается, как рослый кустарник. Вообще береза — первое дерево, которое пришло сюда после ледника. И шагало бесстрашно к самому побережью, правда, все уменьшаясь и уменьшаясь в росте.

Такой выносливой и упрямой здесь считается еще только ива. Береза да ива — первые освоители Заполярья.

Но вскоре их стали теснить сосны и ели, и теперь хвойные преобладают. Только и они необычны. Иголки на лапландской сосне держатся вдвое дольше, чем на обычной. Да и сами деревья завидно долговечны.

В короткое мурманское лето (всего три месяца без снега!) появляется много цветов: ярких, но без запаха. А еще больше ягод и грибов! Представьте, как это нравится медведям-вегетарианцам, тоже обитающим в лесах поближе к побережью.

Однако Мурманское побережье в то же время — юг для птиц, скажем, со Шпицбергена или Земли Франца-Иосифа. Тут и зимуют арктические сойки и полярные буревестники. Этнограф и певец этого края Евгений Александрович Двинин написал книжку под скромным названием «Край, в котором мы живем». Остается только пожелать, чтоб о ней узнало больше читателей.

Написана книга пером ученого и поэта. Вот как представляет читателям Евгений Александрович свою любезную сердцу родину:

«Далеко на севере есть замечательный край. Одни называют его страной полуночного солнца, другие — царством полярной ночи. Добрая половина его лежит севернее полюса холода Северного полушария, а в январе здесь иногда идут дожди. В середине июня с неба падают мокрые хлопья снега и озера еще скованы кое-где льдом, а в августе уже начинают убирать урожай. Северные ветры приносят здесь в зимнее время оттепель, а южные — похолодание. Многие птицы летят зимовать не на юг, а на север. Пчелы дают меда в четыре раза больше, чем на Кубани, а летучие мыши и совы охотятся при ярком свете солнца. В то время, как наши южные моря Каспийское и Азовское находятся в ледяном плену, здесь морская волна свободно плещется в незамерзающих гаванях.

В начале нынешнего века про него говорили, что это край непуганых птиц. Теперь его называют жемчужиной Советского Заполярья».

Я бы охотно переписала целые главы этой книги, страницу за страницей, — так она увлекательна. Могу только сказать, что не будь ее, я бы, возможно, прошла по этому краю слепой. А теперь он и для меня поет, дышит. Снега его не мертвы, и горы одушевлены. За все это великое спасибо Евгению Александровичу Двинину! Не только пылкому патриоту ледяного севера, но и прекрасному писателю.

СТО ТЫСЯЧ ОЗЕР

Пустынный мурманский край не так уж и пустынен: плотность населения в нем раз в двадцать больше, чем на Аляске, например.

Конечно, плотность населения — вещь относительная. Люди живут в нескольких поселках, а вокруг безлюдная тундра. Кстати, о тундрах. Со школьной скамьи мы помним: тундра — это болотистая равнина, бегают по ней олени и растет мох, ягель. Ягель растет и в мурманском крае, но равнин здесь почти нет. Это горная страна, вроде Крыма. Не надо улыбаться! Вершины Мурманских, Хибинских, Ловозерских гор поднимаются до тысячи метров и даже выше. Хребты тянутся на сотню километров. В центре Кольского полуострова мало обследованная возвышенность Кейвы. У побережья голая гряда Муста-Тунтури. Здешние горы древнейшие по времени образования; им полтора миллиона лет. А вот освободились они от ледника совсем недавно. До сих пор идет активный процесс отделения тверди от морских хлябей. Мурманский край — каменный богатырь, все растет и растет, по сантиметру в год освобождаясь от водяных пеленок.

Даже сам город Мурманск расположен на террасах, а они не что иное, как следы отступавшего понемногу моря.

Географы утверждают, что здесь сто тысяч озер; они буквально сидят друг у друга на шее: одно расположено чуть повыше над уровнем моря, другое пониже.

Пограничники рассказывают:

— Карабкаешься на сопку, обдерешься весь о камень. Ну, думаешь, отдохну наверху, посижу. А там и ногу-то поставить некуда — вода. Или так: на озере остров, на острове озеро, на том озере опять остров и на островке еще одно озерцо. Как в сказке про белого бычка!

Конечно, все это разглядеть можно только летом. Сейчас любое озеро — просто белая поляна.

Вокруг вздыхают: эх, если бы вы приехали попозже!

Послушать аборигенов, так Заполярье летом — рай. Повествуют об этом так вдохновенно, что начинаешь помаленьку верить. Во-первых, рыбы всякой полно, самой редкой, самой вкусной. Ведь рек — тринадцать тысяч! Бесчисленные водопады и пороги, которые называются падунами. Это сосчитанных рек. А ручьев, «где плещется форель», как писал Паустовский?! Каждый второй спрашивает меня, не увлекаюсь ли я рыболовством. И с сожалением качает головой.

Начальник отряда полчаса описывал особую «пограничную» уху. Как варится первая, вторая, наконец, третья перемена рыбы и вся она, кроме отвара, выкидывается. Пока не кладут напоследок особые, «царские» сорта рыб, вроде палтуса, форели, кумжи. Такая уха в самую жару через полчаса застывает студнем.

Слушая эти лукулловские описания, начинаешь вспоминать, сколь скуден бывает выбор блюд в ресторанах.

Кроме рыбы здесь рай и для грибника, да и ягод видимо-невидимо.

Многие, наверно, читали про морошку: умирающий Пушкин попросил моченой морошки. С детства я слыхала от матери, которая родом тоже поморка, что морошка — ягода ни с чем не сравнимая, изумительная. И вот теперь дождаться бы еще несколько месяцев, и она росла прямо бы у меня под ногами.

Ах, морошка, морошка, сказочная ягода! Посмотреть бы на тебя хоть одним глазком!

Я стала спрашивать всех кругом: нет ли у кого дома морошки моченой, сушеной, вареной?

ФЕОЗВА

Больше всего надеялась, конечно, на Феозву. Но про Феозву особый рассказ.

Во-первых, это не географическое название и не сорт цветка. Это — женское имя. Хотя бьюсь об заклад, что из тысячи моих читателей ни один о нем не слышал.

Я его затверживала двое суток. Наконец не выдержала и сказала, что придется записать по буквам.

— А зачем? — неприветливо спросила Феозва, чуть оборачивая голову.

Она топила печь и стояла перед распахнутой дверцей, залитая ярким пляшущим светом. Охапка березовых поленьев курилась с мороза.

Феозва стеснялась своего имени. Она поморка с Канина носа, вышла замуж за начальника заставы, и вот уже сколько лет делит с ним суровую отшельническую пограничную жизнь.

Сейчас она замещала уехавшую в отпуск хозяйку пограничной гостиницы, и я совершенно не понимала, когда она ест, когда спит, когда досматривает троих детей.

Она спросила через плечо, зачем мне записывать ее имя.

Я ответила, что такая уж у меня профессия — запоминать все интересное.

— А моя профессия топить печи, — с вызовом отозвалась она.

«Ах, как ты горда, Феозва!» — подумала я с улыбкой. Честное слово, не помню, чтоб какой-нибудь человек доставлял мне такое удовольствие одним своим видом.

Кстати, она совсем не походила на сказочную Марью Моревну, придуманную Пришвиным. Это вполне современная молодая женщина, миловидная, с завитыми волосами и накрашенным ртом (ярко-красным, потому что последняя мода — жемчужно-розовые губы — еще не дошла сюда). На ней вязаная жакетка и черные валенки, ворот нараспашку. Я смотрю на нее и ежусь от холода. А она топ-топ валенками то по двору в метель, то по коридору холодному, как погреб. И тотчас по ее следам начинают твориться добрые дела; гудят огнем печи, летает по полу веник.

В два часа ночи она принимала гостей с поезда. В семь утра отправляла их. Печи, числом до пяти, топила дважды: утром и вечером. Мерзляки, вроде меня, вызывали в ней, должно быть, презрение. Ведь она-то жила здесь с детьми круглый год, дети ездили в школу в поселок Никель за десять километров. Сама она бегала по стольку раз в день от дома до гостиницы в глухую ночь, в обед, на рассвете. А здесь часты бураны, когда не видно ни зги, трескучие морозы, от которых захватывает дух.

Впрочем, у меня перехватывало дыхание всю первую неделю. Стоило пройти шагов десять по наировнейшей дороге самым медленным шагом, как начинало колотиться сердце: сказывается недостаток кислорода. Иногда даже тоненько звенело в ушах, как при начале горной болезни. Хотя вместе с тем воздух тут чистейший и даже какой-то душистый, словно сам вид снегов вокруг насыщал его особым ароматом.

ПОЛУОСТРОВ СОКРОВИЩ

Двинин ревностно отстаивает за своим краем титул второго Урала. В самом деле — богатства здесь только-только начинают приоткрываться, и они огромны.

Дымит высочайшей трубой через озеро от нашего дома комбинат «Никель».

Интересно, что, когда эта земля после первой мировой войны была уступлена Финляндии, финны отдали никелевые рудники на откуп канадцам. Те порылись, порылись и решили, что выбрано все. А наши геологи после них открыли запасы руды по крайней мере на сто лет! И это только в одном районе. Но постепенно то здесь, то там земля, становясь словно стеклянной в награду ищущим глазам, показывает краешек еще одной жилы, еще одного месторождения…

Кроме металлов на Мурмане много первосортного гранита и слюды. Двинин напоминает, что столь ценимая в старину слюда расходилась по всему миру и называлась московитом — камнем из Москвы.

Есть тут кварц, аметисты на Терском берегу, по рекам добывался некогда жемчуг. Вот уж, в самом деле, кто бы мог подумать, что о Кольском полуострове можно спеть:

Не счесть алмазов в каменных пещерах,

Не счесть жемчужин в море полуденном…

Слово «апатит» со времени первых пятилеток стало у нас в стране всем известным, домашним словом. И только в книге Двинина я прочла расшифровку: по-гречески — это значит «обманщик», потому что камень этот принимает самые разнообразные виды, маскируясь то под один, то под другой минерал. «Разоблачить» его может только опытный глаз.

На Кольском полуострове самые грандиозные, поистине неисчерпаемые залежи апатитов. Кроме того, апатитовая руда скрывает в себе металл титан, который крепок как сталь и весьма пригоден в авиации.

Поэтому-то Двинин и называет свою родину полуостровом сокровищ.

СКАЗОЧНАЯ ЯГОДА

Феозва пришла в пуховом платке, одна щека у нее пламенела от мороза.

— А я вам морошки принесла!

В стеклянной банке из-под томатов находилось что-то очень напоминающее видом темные медовые соты. Пока бесформенный липкий ком оттаивал, я ходила вокруг банки чуть не на цыпочках. Но вот стали различимы отдельные ягоды. Они походили на малину, только морковного а не красного цвета, с такими же мелкими косточками. Вкус у мороженой морошки оказался действительно ни с чем не сравним. Впрочем, пожалуй, она напоминала немного инжир. Да, да! Инжир, который так нежен и капризен, что жители средней полосы знают его только в виде сушеных винных ягод.

Я выложила морошку на блюдечко и с благоговением по ягодке отправляла в рот это северное чудо.

Феозва смотрела на меня, прислонясь к косяку, и сокрушалась, что в этом году наготовила совсем мало; еще не знала ягодных мест. Всего и ходила-то по ягоду один раз. И принесла два ведра.

Я ахнула, а она искренне удивилась: разве это много? Не успела оглянуться, как дети по горсти растащили.

— Впрочем, муж и дети у меня не большие охотники, — сказала она, — а я здешняя, северная, мне без ягоды просто жить невозможно: скучаю.

КОНЕЦ ЗЕМЛИ

Сегодня тишина, и на солнцепеке так тепло, что можно стоять без пальто, хотя, наверно, все-таки градусов около двенадцати ниже нуля. Вокруг блистают парчовые снега. Ни одной тени на земле, ни одной тучки на небе.

Дорога гладка, укатана, словно ее начистили белым гуталином.

И вот по этой дороге мы поехали на Бориса и Глеба. Так называется место, квадратом вдающееся в Норвегию. Есть такое международное установление, что если при границе находится исторический памятник другого государства, то и окрестная земля в установленном радиусе отходит к нему же. Церковка святых Бориса и Глеба — деревянная, прелестной русской северной архитектуры, со звонницей и двумя луковками. Была она после войны в таком заброшенном и жалком виде, что трудно было сказать, к какой народности относится вообще. И только отыскавшаяся в церковной ограде могильная плита подтвердила, что место это — русское. Под плитой погребена сто лет назад сорокалетняя девица, дочь священника Щеколдина.

Сейчас церковка реставрирована и похожа на игрушку из шоколада с зелеными куполами и белыми наличниками. Сама местность вокруг напоминает — по первому избитому сравнению — некую северную Швейцарию. А вообще-то может посоперничать с лучшими уголками Крыма и Кавказа. Узкая долинка между двумя горными цепями, летом зеленая, а теперь курящаяся на морозе — это река Патсо-Йоки (по-старинному Паз-река). Так бегут, перекатывая камни, шипя и булькая, только горные кавказские реки! Если стоять на мосту, начинает казаться, что бежит не только вода, но и все кругом.

Еще совсем недавно здесь был пятиметровый водопад, а теперь построена электростанция. Строили ее нам норвежцы (пограничники их называют норвегами).

Самая дальняя застава стоит на берегу Баренцева моря, в тех местах врыт гранитный обелиск — межевой знак Петра Великого. На нем полустертыми буквами обозначено: «Конец земли русской».

Нечто подобное испытываешь здесь все время. До границы остаются не километры, а шаги! Узкая дорога между горой и обрывом дважды перекрыта шлагбаумом. Ничейной земли — с гулькин нос. По обе стороны шлагбаумов палисады. Наш — из прямых зеленых колышков, обычный частокол дачного типа. У норвежцев — досочки, перекрещенные буквой «х».

Два пограничных столба. Советский — с четырьмя зелеными и четырьмя красными полосами; норвежский — канареечного цвета с черной макушкой и эмблемой короны и государственного геральдического зверя на задних лапах.

У шлагбаумов двое часовых. Наш — в серой шинели и ушанке из искусственного меха. Норвежец — в короткой курточке и штанах, похожих на лыжные. Мороз кусает его, он бьет башмаком о башмак.

— Холодно ему? — говорю я.

Начальник контрольно-пропускного пункта, капитан, тридцатишестилетний ярославец, маленький, ладный, с яркими синими глазами и добрым, тоже ладным, русским лицом, секунду смотрит на долговязого норвега.

— Они всегда так одеты. Курточка эта подбита черт знает чем.

— Так ведь холодно же, — повторяю я.

Капитан вздыхает.

— Служба, — коротко говорит он.

Мы подошли к самому шлагбауму, и, сознаюсь, ноги несли меня с неохотой: хорошо и крепко они чувствуют себя только на родной почве.

Мы постояли молча, разглядывая открывшийся клочок сопредельного государства, родину Ибсена.

На норвежской стороне, тоже при границе, на краю обрыва красовался смешной, почти игрушечный домик; каждая из его стен была крашена разным цветом. Он блестел, точно только что с витрины.

А снега, сосны, березовое криволесье были такими же, как и у нас.

На вершинах трех гор стояло рядышком по два пограничных столба; граница поднималась, спускалась, змеилась по склону, разрезала надвое речку Патсо-Йоки. На нашем берегу норвежцы долбили скальный грунт, пробивали туннель для отвода реки. Здесь же, в самом нутре скалы, должна помещаться электростанция. Там, где еще недавно гремел пятиметровый падун, возводится плотина. Назначение электростанции, влившись в энергосистему Кольского полуострова, — снабжать током растущий промышленный район Никеля.

Мне захотелось спуститься поближе к воде. Она клокотала; белые горбы пены мощно вспухали, река выгибалась, как львица. И вместе с водяной пылью над ней стояла колеблющаяся волшебная стена тумана: заходило солнце, и сквозь морозную завесу, как свечи, пылали алые снега на вершинах гор.

Река тянула к себе буквально магнитом. Ведь недаром говорят, что красота имеет притягательную силу!

— Спустимся пониже, Александр Никитич, — попросила я капитана.

Он замялся неожиданно.

— Видите, — сказал он, — там, собственно, уже Норвегия. Правда, на время стройки мы договорились, что этот участок считается как бы нейтральной полосой. Так что гражданские лица там вполне могут находиться, но вот военным, при оружии, нельзя.

Я невольно отпрянула. Нет, я не хотела туда одна! Клочок земли, оказавшийся чужим, сразу потерял долю прелести.

И еще с большей силой я почувствовала себя так хорошо, так устойчиво, так уютно, даже под защитой славного Александра Никитича, под защитой его зеленой фуражки, под защитой советского флага, который невидимо осенял нас.

ПЕЩЕРА НИБЕЛУНГОВ

…А потом мы подошли к разверстому зеву туннеля. Трое норвежцев долбили отбойными молотками чрево горы. Они были такими маленькими, и отбойные молотки тоже такими маленькими, а гора такой большой, что все многотысячелетнее единоборство человека с природой снова как бы предстало перед нами. Ощутим вдруг сделался и мрачный колорит древнескандинавского Олимпа: боги и герои, которые обитали среди камней, ковали под землей заговоренное оружие и признавали только одну добродетель в мужчине — храбрость.

Не без опаски сделала я шаг в эту современную пещеру Нибелунгов.

Черные своды неотесанного камня уводили вглубь почти на километр. Тускло светились редкие электрические лампочки. Подземные залы блестели изморозью, и вдоль стен висели желтоватые сталактиты льда. В одном месте сочилась тоненькая струйка подпочвенного ручья и, падая, образовала ледяной цветок. Он был огромный — в четыре руки не обхватишь; круглая белая чаша обросла ледяными лепестками; грани и изгибы их, ловя на себе рассеянный свет, при каком-то повороте головы вдруг загорались, и мы дружно ахали. А молоденький лейтенант Виктор принялся яростно хлопать себя по бокам в поздней досаде: не захватил фотоаппарата с блицем!

Мы свернули бумажный пакетик и по очереди напились из ручья.

Подземное горное царство было так красиво и величественно, что на какое-то время мы даже позабыли о главной цели всех этих работ. Но вскоре достигли круглого зала, где глубоко под ногами открылся котлован в красноватом пещерном свете далеких ламп, и увидели, что место для мощных турбин уже готово, а значит, близок переход и к последней стадии работ — монтажу.

Хотя электростанцию строит норвежская фирма, машины — советские, отечественные. Так надежней.

ФИЗИКИ И ЛИРИКИ

На следующий день мы зашли в один из разноцветных домиков, снаружи и изнутри обитых узкими досточками, — контору советской администрации. Эти домики — тоже норвежское изделие. С белыми экранами электрического отопления, со стенными шкафиками и пестрыми занавесками они прелестны, но… недолговечны. Хозяйственный капитан доказал, как дважды два, что веку им отпущено не больше пяти лет: уже сейчас подгнивает фундамент и худится крыша. А я-то размечталась вслух, что вот бы нам на целину такие разборные дома с модерновой мебелью, холодильником и горячим душем! Погодя я исправилась: душ и мебель оставались, но вот дома — дома требуются явно другие, попрочнее.

У старшего инженера стройки, кончившего, кстати, институт в Москве, на Спартаковской, сидел представитель монтажников; он приехал на несколько дней из Ленинграда.

— Вам Нибелунги, — сказал он с великолепным высокомерием «физика» перед «лириком», — пещеры, ледяные цветы, а мы не дождемся, когда все это кончится и начнется настоящее дело. Мы, знаете, идем от жизни; нам подавай ток!

Я буркнула сердито:

— Красота и поэзия не меньше нужны жизни. Если они заглохнут, электричество вам их не заменит.

Инженер принял мою сторону.

— Ну, не сейчас, — сказал он, — а через пару сотен лет, при полном и повсеместном коммунизме, по-моему, прежде чем будет закладываться стройка, специальный совет обсудит со всех сторон: вписывается ли она в ландшафт, не портит ли его? Сейчас мы сообразуемся только с пользой, а тогда будем думать и о красоте. Это точно.

Монтажник завздыхал; был он уже не очень молод, не то что инженер.

— Да, красоту мы не бережем, — сказал он. — Работал я на Братской ГЭС… вот вы восхищаетесь здешней природой: сопки, река кипит! Помножьте все это на сто и представьте Ангару с ее падунами, мачтовым лесом по берегам. Пороги сейчас уже на дне моря, их больше не увидите. А лес сначала начисто вырубили на строительных площадках, возвели город тысяч на шестьдесят, а потом спохватились: нужны зеленые насаждения!

Мы дружно зачертыхались. Вообще надо заметить, что спор физиков и лириков, уже ставший классическим, непримирим только на газетных страницах. В жизни, где бы ни сталкивались представители обоих мощных течений, они быстро и мирно находят и общий язык и золотую середину во взглядах.

ПРОИСШЕСТВИЕ

— Конечно, у вас тут граница спокойная, происшествий никаких, — с легким сожалением сказала я как-то капитану, сидя в его комнате на контрольно-пропускном пункте.

Там тоже белый экран электрического отопления и норвежские плафоны, но сидели мы на наших обычных армейских табуретках. И стол был покрыт зеленой канцелярской скатертью.

(«А знаете, так мне как-то больше, нравится», — застенчиво сказал капитан.)

Александр Никитич — интересный человек. Лицо у него открытое, незамысловатое; синие глаза охотно улыбаются, и говорит он обо всем без оглядчивости. Но меньше всего о нем можно сказать, что он простоват. Он тверд и добр, только это не лезет в глаза с первой минуты.

— Да как вам сказать насчет тишины, — отозвался он. — Был и у нас как-то случай. Задержание, одним словом. Все произошло среди бела дня. К норвежскому шлагбауму подъехал на велосипеде человек, одет плоховато, вроде рыбака. Ну, у них с границей обращение более вольное, чем у нас: в воскресенье толпы из Киркенеса приезжают поглазеть на советскую сторону.

Стоят, щелкают фотоаппаратами невозбранно.

Поэтому их часовой охотно вступил в разговор с велосипедистом. Тот показывает ему какие-то бумажки, но, видимо, все не те. Вытащит одну, потом за другой лезет, а сам потихоньку велосипед вперед толкает; норвежец, не прекращая разговора, машинально идет рядом. А когда уже осталось полтора шага до нашего погранзнака, тот как рванет и за мгновение ока перескочил границу. Норвежский часовой замахал руками, забегал, а что теперь сделаешь?!

Наш часовой принял его, как говорится, в свои объятия и тотчас вместе с велосипедом — в будку. Звонит мне на КПП. Я бегом. Норвежец радостно кивает и без умолку трещит по-своему. А на норвежской стороне тоже переполох: часовой сообщил в Киркенес, оттуда полиция по телефону дала предписание местным норвежцам с нашего строительства: если возможно — вернуть перебежчика. Смотрю: идут четверо прямо к будке. Я выхожу навстречу. Они иногда ведут себя прямо-таки нахально. Вот и сейчас думаю: а как быть, если они попробуют ворваться в будку и силой перебросить его назад? Ведь расстояние всего несколько шагов! С четырьмя-то мы еще справимся, как бы больше не подошло.

Спрашивает у меня инженер по-английски, здесь ли перебежчик. Вообще-то мы с ним часто разговаривали; он знает, что я учу английский. Но тут я вежливо отвечаю, что не понял. Он терпеливо, чуть не по складам, снова повторяет вопрос. Я опять не понимаю.

А велосипедист болтает в будке вовсю; голос его далеко слышно. Бился, бился со мной инженер, пошел снова за инструкциями к телефону. Норвежский часовой-разиня за шлагбаумом, как на углях прыгает, так, кажется, и съел бы глазами будку вместе с велосипедистом! Я тоже хочу, чтобы у меня его поскорее забрали. Наконец приходит отрядный газик, вывели мы велосипедиста с задней стороны из будки, посадили вместе с велосипедом, ну и я снова стал все понимать по-английски.

— А что это был за человек? Зачем перешел?

Александр Никитич пожимает плечами:

— Кто же его знает. Говорит: шел искать работу, русских любит. Документов никаких при себе не имел. Только вырезки из газет, где о Советском Союзе что-нибудь сказано, да чистый бланк советского посольства в Норвегии. Сначала-то он был веселый, а как скомандовали «руки вверх», так пальцы у него задрожали.

— Может, в самом деле наивный человек?

— Все бывает. Но, возможно, и засланный на короткую, так сказать, дистанцию узнать, куда отправляют задержанного, как снимают первый допрос. Посмотреть на наш КПП: сколько на нем человек, какое расположение. Рисковать он особенно ничем не рисковал, если не установлено, что шел с враждебной целью, то есть без оружия, без карты, компаса, фальшивых документов.

Велосипедиста этого через три дня отправили обратно. Запросил о нем норвежский пограничный комиссар. Наш ответил: да, имеется.

Вот такое было происшествие. А вообще наш участок действительно спокойный.

Потом ребята-пограничники спрашивали:

— А вы напишете что-нибудь о нас?

Я отвечала:

— Но ведь вы мне ничего не рассказываете необычного.

— Если необычное случится, это, значит, потеря бдительности, — строго отозвался один юный хранитель государственной границы.

Что ему на это возразишь?!

ПОЧЕМ У НОРВЕЖЦЕВ ВОДА В РЕКАХ?

Старший инженер, тот самый, что учился на Спартаковской улице, пошел мне показывать стройку вторично, уже не с точки зрения Нибелунгов, а применительно к киловатт-часам.

Норвежцы с любопытством смотрели на незнакомую. Вообще-то все здесь примелькались друг другу и с нашей и с их стороны, так что люди рады любому развлечению.

Мне норвежцы вначале показались все на одну колодку: долговязые блондины с удлиненными лицами и светлыми бровями. Многие в рабочих комбинезонах, вроде наших лыжных костюмов, и в вязаных шапочках. Я люблю северный тип лиц и с удовольствием смотрела на сородичей Генриха Ибсена и Кнута Гамсуна. С детства во мне живет обаяние этих чужих звучных имен: Олаф, Ивар, Сигрид, Ингеборг…

Но местные жители смотрят на все проще.

— А помните, — сказала жена начальника строительства, — был у них парень «Доброе утро». Мы его так прозвали, потому что он больше ничего не умел сказать по-русски. Он, между прочим, зять здешнего подрядчика и терпеть не может своего тестя: как же, тот записал в завещании все акции дочери, а ему, зятю, ничего. Впрочем, подрядчик не собирается умирать. Вот, кстати, тип норвежского Плюшкина! Посмотришь на него: чуть не оборванец. Пришел он поздравить на Новый год, так я думала, это какой-то сторож-пропойца. А он оказался персона. Хорошо еще, говорю мужу, что я ему рюмку водки не вынесла! И все копит, копит. Рабочих обдувает, как может. У тех, кто из Киркенеса, вычел из жалованья стоимость субботнего проезда туда и обратно, хотя возит, в сущности, фирма, транспорт ее. Только зять посажен за шофера.

У капитана Александра Никитича Миронычева свой взгляд на соседей.

— Вот мы говорим, что молодежь разболталась, мало ценит то, что ей дается. Но иногда и сами забываем, что надо каждый день бороться с буржуазной идеологией, особенно когда она так близко, наглядно, так сказать. Согласен: на первый взгляд у них многое привлекательно. Фирма денег не жалеет: ведь это вроде вывески западного образа жизни! Парни у меня, конечно, умные, но вначале, когда только приехали, нет-нет да и скажет кто: «а у нас такого нет». В корень вещей они еще не вникали, а только видят: одеты норвежцы чистенько, простой рабочий несет инструмент в кожаном желтом портфельчике. А он сам дома, бывало, то в авоську сунет, то в заплечном мешке тащит. Опять же машин полно легковых.

«А посмотрите-ка, — говорю, — на эти портфели. Они же все одинаковые, их фирма оптом закупила на время стройки. Да и инструмент с иголочки. Норвежцы-то его, поди, сами еще толком не рассмотрели».

И действительно, разговорились с двумя-тремя норвежцами, открыли они портфельчики. Ребята мои видят: молоточки ни разу не ударенные. «Ах, хороши молоточки, — показывают норвежцам знаками. — Уж как ими удобно гвозди-то забивать!» Норвежцы кивают головами, улыбаются, а потом берут эти молотки и тоже с интересом начинают их оглядывать. А один увидел наш, не помню уж что, бурав или отвертку — ну вид не такой казистый, а сталь — дай боже! Вот тут-то они защелкали языками! Рабочий человек везде одинаков: не вид, а суть вещи ценит.

А машины что же, говорю, и машины не так завидны. Во-первых, это не норвежские машины, у них своей автомобильной промышленности нет. Французские, американские, немецкие — сборная солянка. Ну, а чем они лучше наших-то? Чем эта распластанная камбала красивее «Волги»? Или эта горбатая блоха? Да «Запорожец» и то ее сильней!

— Знаете, — доверительно продолжал капитан, — ко мне ведь тут часто приезжает начальство. Мне неудобно им делать замечания, но просто неприятно бывает смотреть, как некоторые и занавесочки-то, и экраны эти чуть не руками ощупывают. Обидно: мало в них советской гордости!

(Я вспомнила, как в первый день с нами ездил дородный импозантный мужчина. Смотрели мы строящиеся дома для наших специалистов. Наткнулся он на банку белил с норвежской этикеткой и запричитал: «Вот это белила! Белила так белила! Мне бы их». А зачем они ему? Крупноблочный дом красить, что ли?)

Нет, не умеем мы вести пропаганду! Ленивы стали или слишком самонадеянны? Строится она у нас на общих фразах, а ведь жизнь-то состоит из частностей, из отдельных примеров, из деталей.

Ужинали мы как-то втроем — капитан Александр Никитич, лейтенант Витя и я, ели, как водится, форель и кумжу, рассуждали об их ловле, а потом уже и о том, как быстро скудеют моря и реки. Здесь-то пока воды пограничные, заповедные. Весной, когда семга идет метать икру, Патсо-Йоки буквально кипит ею.

— Ну, прямо, как дельфины прыгают! Подскочит семужка на метр и опять уйдет под воду. И снова вынырнет. А если выйдешь со спиннингом, норвежец уже ни один не пройдет мимо. Даже машины останавливают. Заядлые они рыболовы, только им ловить здесь запрещено.

Я удивилась:

— Почему же? Жалко, что ли?

Александр Никитич усмехнулся. Его синие глаза залукавились.

— Так это нам не жалко. А у них, чтоб час с удочкой на берегу посидеть, надо, сначала талончик купить. Такое правило.

— У кого купить?

— У владельца участка реки. Если его земля прилегает к ней, то и вода считается собственностью.

Я в безмерном удивлении перевела дух: ну и ну! Этак они в самом деле скоро небо начнут продавать по гектарам.

— А еще бывает так, — продолжал Александр Никитич. — Какой-нибудь деляга откупит на все лето берег, а потом уже его эксплуатирует от себя: тоже талончиками торгует. Так что, видите, если бы мы им разрешили ловить невозбранно, они бы, во-первых, нас дураками круглыми досчитали, а потом в двадцать рядов сети поставили или специально изобрели бы на такой случай какие-нибудь многостаночные удочки. Частная инициатива!

Тут уж и лейтенант Витя не выдержал:

— Нет, не умеем мы вести пропаганду! Да ведь один такой факт стоит трех запланированных лекций!

Витя — комсомольский секретарь, ему можно верить.

А я, к слову, припомнила, что недавно переболела вирусным гриппом, и, хотя его эпидемия свирепствовала по всей Москве, ни одного смертного случая не было. А в Лондоне в это же время умирало, согласно их статистике, до семидесяти человек в день. Дело в том, что мы хоть и ругаем своих врачей — перегрузка у них, спешат, невнимательны, — но, если человек заболеет, в тот же день доктор к нему обязательно придет. И никакого опасного оборота болезни не допустит. Не хватает у нас больниц, некомфортабельны — все так. А все-таки назначенные лекарства и уколы больной получит вовремя и койку ему отведут в случае надобности. Суть не только в том, что все это бесплатно. В Англии, говорят, тоже есть известный процент бесплатного медицинского обслуживания, даже более высокий, чем в других европейских странах. Дело в самой психологии. Для нас бесплатная медицина — норма жизни. Мы бранимся, что это еще не на «должной высоте», как говорится высоким канцелярским слогом. А для англичанина не заплатить врачу — значит признать себя бедняком, неимущим, отребьем общества. А так как платить многим все-таки не по карману, то вот они и болеют, замуровавшись от чужих глаз в своем доме, своей крепости. Даже умирают в результате собственного тщеславия и ложного представления о чести.

— Воспитанного в них капиталистическим обществом, — неукоснительно добавил Витя.

Я с ним согласилась, и на этот раз вполне охотно.

РУССКИЙ ЗЕМЛЕПРОХОДЕЦ

А теперь я расскажу историю борисоглебской земли, как мне удалось ее разузнать.

В XVI веке появился в Заполярье свой Ермак Тимофеевич — новгородский монах Трифон. Монахов иногда представляют себе, как на полотнах у Нестерова: ангельски сложенные ручки и испитой лик. Но, думаю, что Трифон был крепким человеком, настоящим землепроходцем, с пытливым и отважным умом. Иначе ему было бы просто не выдюжить всего того, что он сделал на своем веку для Родины, на радость и богатство далеким потомкам.

Если и сейчас этот край кажется безлюдным, то трудно даже представить, как безмолвна и дика была тогда Лапландия! В общем, как в библии: «Земля же была пуста и безвидна, и дух божий носился над водой».

Трифон один, а возможно, и сотоварищи, прошел никем не обжитые горы и болота, по поваленным стволам перебирался через безымянные речки, кипмя-кипевшие, на удивление, рыбой. Край был нетревоженный. Медведи и лоси пили на его глазах из озер. Глухари летали по редколесью.

Он добрался до Паз-реки и здесь в узкой долинке вблизи ревучего падуна поставил первый сруб — часовенку в память святых Бориса и Глеба, малолетних княжичей, в конце IX века убитых вероломным их братом Святополком окаянным.

Было тогда Трифону от роду сорок семь лет. Трогательная память о двух безвинно убиенных подростках, может быть, говорила о том, что в суровой душе монаха жила тоска и тяга к простым радостям, которых он был лишен?

Освоив Паз-реку, Трифон двинулся по ее руслу вверх и добрался до Печенги, где основал второй форпост России — Печенгский монастырь. Такая же вольнолюбивая бродячая братия, как и он сам, собралась вокруг него. Неизвестно, откуда они сошлись. На Руси, в далекой Москве, в то время лютовали опричники. Царь Иван Васильевич завоевал Казань. Трифон же учил лопарей всему, что знал, да и сам у них учился бить зверя, промышлять рыбу, терпеливо обживать трудную землю.

Весть о заселении Севера дошла до Москвы, и Иван Грозный, весьма интересовавшийся освоением далеких окраин, в 1556 году пожаловал монастырю грамоту.

Сам Трифон был еще жив: он прожил без двух годов столетие и умер в 1583 году. А родился, по преданию, близ города Торжка в 1485 году. Это была мощная и прекрасная фигура, о которой и сейчас не худо бы напомнить молодежи, живущей в тех местах. Тогда для них безликие названия «Трифонов ручей» и «Трифонон-вара» наполняются содержанием.

История никогда не бывает мертвой. Взгляд назад так же необходим человеку, как и мечта о будущем. Нужно осознать собственное место в цепи времен и свой долг перед теми, кто ушел, и теми, кто придет после. Это, собственно, и есть история народа.

ТИШИНА ЗАПОЛЯРЬЯ

…В Заполярье есть что-то первозданное: это край воды, камня и тишины. Уши, притерпевшиеся ко множеству шумов, чутко отзываются на молчание.

Можно сказать, что слух прямо-таки поражен им.

Тишина здесь стоит полная, ненарушимая. Ночью просыпаешься — тихо. Собаки не лают, дети не кричат. Для утомленного человека это просто какой-то душевный санаторий. Монастырский покой над снегами. Сколько я здесь ни была, тишина мне никак не приедалась!

Но местные жители от нее томятся. У них мало развлечений. По вечерам инженеры мирно играют в преферанс. Раз в неделю на КПП крутят фильм. Кино здесь — передвижка. Между частями долгий перерыв.

— Только начнешь смеяться, — жалуется жена капитана, — и опять надо ждать. Правда, был у нас солдат по фамилии Гвоздик, такой смешливый, что он все промежутки хохотал. И мы, на него глядя, тоже.

…И еще: тут совершенно нет пыли. Живешь, живешь — проведешь по подоконнику, по спинке кровати — чисто!

Я выглянула на минуту за дверь и услышала, как в криволесье пробует свой голосок пуночка, весенняя птичка. День был мягкий, пасмурный. Порхал легкий снежок. За домом шумела незамерзающая Патсо-Йоки: на горе, как вбитый гвоздь, торчал норвежский пограничный столб. Одно и то же северное небо прикрывало снежным одеялом и их и нашу сторону…

Моей писательской фантазии никак не удается разгуляться. Вот, думаю, поеду куда-нибудь и насочиняю чего не было! А на самом деле еле успеваю записать то, что есть. Даже наружность людей жалко переделывать, имен не хочется переиначивать — уж больно хороши стоят в памяти эти люди, и случаются с ними такие интересные вещи, что жаль было бы припутывать сюда вымысел.

РАЗНОЦВЕТНОЕ НЕБО

Уезжая, я вдруг вспомнила: «А ведь северного сияния я так и не видела!»

С первого дня приставала ко всем: какое оно? Будет ли еще?

— Будет, будет, — любезно обнадеживали полярники. — Да вот позавчера было. Вышел на улицу, смотрю, полыхает! Так, вроде розового пожара.

Но представить себе воочию это не могла. Одни говорили, что свет идет волнами, другие — что напоминает радугу, а третьи склонялись к сходству с прожекторами, когда луч их далек и не очень ярок.

В последнюю ночь на КПП я уже стала было задремывать, как вбежал лейтенант Витя.

— Вставайте, Лидия Алексеевна! Сияние!

Плохо видя со сна, я натянула на себя что попало, сунула ноги в валенки, и вот мы уже стоим посреди двора, рядом с часовым в тулупе.

Ночь была не совсем ясная. Звезды светили, как сквозь наледь. Над горизонтом, со стороны Норвегии, клубился ком какого-то бледного, но весьма определенного по границе света.

— Разгорится, — пообещал часовой.

Несколько белых полос, как бы повторяющих изгиб небесной сферы, осеняли северную часть неба. Я только собиралась что-то заметить относительно их формы и цвета, как вдруг они неуловимо изменились. На небосклоне лежала уже гигантская улитка с закрученной на конце раковиной.

Мгновение — белая лента побледнела и растаяла, раковина превратилась в светящееся облачко, чуть зеленоватое, похожее на свет газовых фонарей, которые употреблялись до электричества.

Но и облачко оказалось недолговечным. Небо пульсировало; световые волны перекатывались, как мускулы под кожей, и то здесь, то там прорывались пятном, полосой, зигзагом. Сияние явно угасало.

Я пошла спать.

Примерно через час часовой забарабанил в окно.

Мороз усилился, звезды заблестели ярче. В той же северной части неба от края до края лежали правильные белые порожки. Это было похоже на след гигантских шин. Они светились все тем же загадочным зеленоватым сиянием.

— А вот и розовое! — сказал часовой.

Но цвет был настолько размыт, что, может быть, просто почудился. Порожки растаяли, и две ровные параллельные полосы легли вдоль горизонта, словно нащупывающие что-то прожектора; небесные пограничники не дремали.

— Продежурьте со мной до утра, может, и еще поярче увидим.

Мы стояли посреди темного двора втроем: третьей была кошка Дора, зеленоглазая, пушистая и несущая свою долю пограничных трудов. Другие кошки спали бы да спали в тепле, а она ходила по снегу рядом с часовым.

— Мороз слаб, — посетовал часовой. — Зимой как-то было под пятьдесят градусов, так все небо радугами пошло. Куда ни взглянешь — горит, переливается.

За горой, над норвежским городом Киркенесом, засветилось еще одно зарево. Если б не знать, можно подумать, что это просто большие города со странным освещением.

Было за полночь. Небо жило, шевелилось, бледно вспыхивало. И разве можно его игру сравнить с черной немотой ночей юга!

Север пел светом и красками. Почти тридцатиградусный мороз даже не щипал щек: так был сух, чист и снежно ароматен воздух:

— Спокойной ночи, — сказал часовой.

И в самом деле, какие же здесь спокойные были ночи!

ПРО МЕДАЛИ

Высшая пограничная медаль дается солдату за задержание на границе.

— А офицеры награждаются ею за отличную организацию службы, — сказал начальник отряда. — Практически они же не ловят нарушителей. Я, например.

— А напрасно. Ловили бы! — легкомысленно сказала я.

Начальник отряда рассмеялся.

— Это уже будет приравнено к плохой работе. Между прочим был такой случай с моим предшественником. Возвращался он в машине с рыбной ловли, и вдруг на его глазах с той стороны норвежец на лодке реку переплывает. Ну, выскочил и задержал на берегу. Так сколько потом нареканий было! Значит, говорят, застава никуда не годится, если начальник отряда сам нарушителей ловит. Он уж чуть ли не извинялся, что подвернулся не вовремя. А наряд бы, конечно, и так взял. У нас за столько лет не было ни одного случая перехода границы без поимки. Тут ведь что главное? Как только следы обнаружены — границу на замок! По нашей территории пусть хоть до Мурманска идет, все равно задержим. Лишь бы не ушел обратно за кордон.

— Значит, так-таки пусть до Мурманска и идет?

— Ну, это для красного словца. Вот наш последний случай: через тридцать минут после перехода рубежа были обнаружены следы, а спустя пятьдесят минут нарушитель задержан на расстоянии четырех километров от границы. Впрочем, вам все это подробнее расскажет главный герой этого происшествия сержант Осокин. Мы его как раз и представляем к награде медалью.

ЗЕЛЕНЫЙ ОСТРОВОК

— Вот мое любимое детище, — сказал начальник отряда, входя под стеклянные своды теплицы. — Недельки на две позже увидали бы свежие огурчики.

В стеклянном футляре посреди тундры, как на белом бархате, хранится зеленое чудо. Запах почвы, растений, влаги, теплых испарений так неожидан и прекрасен, что на миг захватывает дух. Здесь уже ничего нет от арктической природы — даже солнце на полгода заменяется электричеством. Это целиком изделие рук человеческих. Почва, привезенная издалека. Температура — от паровых труб. Вода для поливки — не просто оттаявший снег, а питательные растворы. Каждый пестик опыляется вручную. В теплице работает третье поколение пограничных агрономов, а отсюда дорога им прямо в Тимирязевскую академию! Со своей темой, с практическим опытом и рекомендацией командования.

Кроме того, что теплица дает овощи для солдатского стола, мне кажется, значение ее эстетическое и моральное, даже еще больше: она живой символ упрямства и всемогущества человека! И потом — как красива, как детски беспечна и трогательно беспомощна эта зелень, как она зависит от доброты и трудолюбия людей!

У нас есть термин «зеленый друг»; имеются в виду леса, рощи, травы, которые охраняют здоровье и благотворно влияют на расшатанные нервы горожан. А здесь растение и человек поменялись местами: он защитник и друг слабеньких стебельков. Достаточно одного камня в стеклянное ребро теплицы, и дыхание Арктики убьет их. Но камень этот никогда не бросит даже самый озорной и маленький мальчишка.

Я все ходила и ходила между грядами, просто не имея сил расстаться с ними. Сам их вид радовал и заставлял гордиться.

Бесчисленные поколения человечества воспитывались на романтике войн и битв. Военная терминология до сего дня невольно переносится нами на самые мирные понятия: «широкий фронт посевной», «борьба за удои молока». Коммунистическому же обществу предстоит создать иной словарь и учить людей другому кодексу — чести и романтике, радости и вдохновению труда!

Наша небольшая и, как нам кажется, в общем, обжитая уже планета продолжает ждать своих первооткрывателей. Мы в долгу перед землей, травами, злаками; нам надо чаще напоминать себе:

Что ждет алтарей, откровений,

Героев и богатырей

Дремучее царство растений,

Могучее царство зверей.

ПОГРАНИЧНИКИ ЭТОГО ГОДА

Представленный к высшей пограничной медали сержант Анатолий Осокин рассказал:

— В двенадцать часов ночи мы должны были идти в наряд. Оделись и ждали вдвоем в комнате дежурного, чтоб капитан дал нам приказ. В это время позвонили с соседней заставы, что найден след. Младшего по наряду Салтыкова послали за собакой, а мне сказали, чтобы я перекрывал границу. Салтыкову я все это уже объяснил на ходу. Собаку Рекса пустили вперед. Бежим. А бежать трудно: мы же оделись по-полярному, в маскировочных халатах. Граница за семь километров. Капитан сказал: умри, но будь там за тридцать минут. На дороге гора; вы их видали, они довольно высокие здесь и крутые. Я догоняю Салтыкова, хочу сказать, чтобы он был поосторожнее, а то, если свалимся и лыжные палки потеряем или сломаем, нам каюк, ничего уже не сделаем. Собака тащит его, он даже споткнулся о камень перед самым спуском. Я только хотел спросить, что это ты, мол, чуть не загремел? Граница-то близко, метров двести. Ну, глянул вниз и вижу: уже на полгоры взобрался человек. Сразу в глаза бросилось, что черный — без маскхалата, значит, чужой.

— Это первый на вашем счету? Не испугались?

— Да нет. Не успел даже растеряться. Младший мой стал подниматься, но я его легонько хлопнул по плечу: мол, лежи. Видишь, ползет! Салтыков притаился. Автоматы по-быстрому из-за спины сняли и залегли. А тот лезет, ничего не слышит; подъем крутой, лыжи скрипят. Подпустили поближе. Кричу: «Стой, руки вверх!» Он остановился, посмотрел на нас снизу и поднял руки вместе с лыжными палками. Что-то бормотал, вроде «Работы ищу». Я младшему приказал немного отодвинуться и в случае чего стрелять. Он отполз и занял место в кустах. А я стал спускаться к нарушителю. Гора хоть и небольшая, а крутая. Месяц немного светил. Вдруг слышу за спиной свист лыж, сучки трещат. Еще кто-то идет. А кто? Ну, изловчился, оглянулся, смотрю: свой, сержант. Сразу отлегло. Тут мы подошли уже с двух сторон. Обыскали нарушителя, оружия с ним не было, только нож в сумке; наверное, хлеб резал. Тут и еще с собакой подмога подоспела. Стали осматривать местность. Видим: лыжня у кустов. Может, еще кто хоронится? Оказалось — его же собственная; хотел, видно, назад за кордон уйти. Поставили его снова на лыжи, и те, что пришли попозже, повели. Ну а мы с Салтыковым продолжали нести службу, как первоначально было приказано. Вернулись только в шесть утра, а его уже не было — увезли.

Толя Осокин, герой этих дней, волжанин, — на редкость привлекательный парень! Он по-юношески тонок станом и свеж лицом. Волосы у него темные, черты правильные; во всем облике преобладает выражение собранности. Вместе с тем темно-карие мальчишеские глаза блестят и лучатся; улыбается открыто. Ему все интересно. Но он не назойлив. В этом крестьянском парне нет ни тени простоватости или робости. Он серьезен, скромен и внимателен.

Вообще я видела на заставах многих двадцатилетних юношей, с которыми хотелось говорить о самых сложных вещах; видимо, к этому поколению по наследству перешла советская интеллигентность и советское же чувство собственного достоинства. Мы сами не всегда замечаем, что они уже появились и теперь всасываются детьми с молоком матери, как свойство народа.

У пограничных ребят взгляд прямой, иногда умно иронический, они тонко подмечают смешные стороны в человеке: неумелость, напыщенность. Но вместе с тем охотно и дружелюбно отзываются на всякое открытое слово. Я испытывала к ним чувство уважения с примесью некоторой грусти: ведь это подросла уже наша собственная смена! Смена тех мальчишек, с которыми я сидела двадцать лет назад за партой и которые сложили свои вихрастые головы и под Сталинградом и на Курской дуге. А мы сами были сменой пограничникам сорок первого года, насмерть стоявшим у застав…

Хочется пожелать добра Анатолию Осокину. И нет зависти к его молодости. Только желание, чтоб он и его товарищи пошли дальше и сделали больше, чем успели мы в их годы.

ОБРАТНАЯ ДОРОГА

По обе стороны полотна за окнами вагона шли словно заброшенные сады: крючковатые яблоньки, развесистые старые груши. Стоял туман, и ветви обросли инеем. Это и было классическое мурманское криволесье: полярная береза, потерявшая свою среднерусскую стать и даже белокожесть, некоторые стволы имели сероватый или красный оттенок. Пожалуй, непривычно для глаза, странно, но по-своему тоже красиво.

Взошло желтое морозное солнце, и криволесье обернулось волшебным садом: в каждый сучок были продеты алмазные сережки.

А вдоль полотна — вот уже сколько километров! — шел, не отставая, лисий след.

— Ходила кума на промысел, — сказал попутчик.

Со мной ехал старший сержант, как все пограничники, подтянутый и готовый в любой мелочи прийти на подмогу. Сознаюсь: я отдаю предпочтение этому роду войск перед всеми другими! Может быть, потому, что сама росла на заставе, и зеленая фуражка одним своим видом уже будит смутные воспоминания детских лет. Я привыкла относиться к ней с уважением и доверием, будто это был тайный знак большой родни.

— Что везете из Заполярья? — полюбопытствовал сержант.

— Кроме записных книжек и воспоминаний, коллекцию минералов, которую мне подарили горняки Никеля. У меня дома есть мальчишечка дошкольного возраста, который подбирает всякие камни, а теперь мы с ним займемся по-настоящему.

— Вырастет, геологом будет?

— Кто же их знает, кем они будут! Раньше мальчишки все хотели идти в летчики. Теперь — в ракетчики и космонавты. Лет через пятнадцать появятся новые заманчивые профессии. У меня вот брат кончил мореходное училище, техник-судостроитель, неплохо работает, а недавно признался: «Если бы начинать все сначала, хотел бы я стать учителем географии».

— А я своей специальностью доволен, — сказал пограничник, — я инструктор службы собак.

И снова как бы открылась особая страница пограничной книги.

ПРОЩАНИЕ

Вот когда я насмотрелась на солнечную тундру! На цепи ее снежных гор, мягко отороченных небом. На великолепную ровность озер, спящих под белыми простынями. На горностаевые ложбины с черной выпушкой редколесья. На морозные радуги. Наконец, на приземистые сосны с дремучими седыми головами. Каждая из них так и просилась на картину «На севере диком стоит одиноко…»

Север был дик. Невозмутимые снега, блистающие парадными одеждами, чаще бороздились пока что цепочкой звериных следов, чем лыжней. Все, что делали здесь люди, было только началом. Станции, поселки, заводы, города, сама дорога, по которой мы ехали и которая петляла почище, чем в Крыму, — так, что, глядя из окна среднего вагона, мы видели одновременно и хвост, и голову своего поезда, — все было новеньким, с иголочки! А еще вернее: недостроенным, только что задуманным, проведенным как бы пунктиром.

Мурман — край геологов и строителей. Ведь есть же люди, которые дороже всех жизненных благ и удобств ценят неповторимую возможность заложить первый камень, первыми поставить свою ногу на тропу к будущим медным или алмазным копям, к будущим городам.

Окидывая взглядом воды дикой реки с трудным названием, они воочию видят между ее валунами бетонные опоры будущих гидростанций. Они переживают минуты высокой и молчаливой гордости.

Я даже не знаю, надо ли считать стремление в неизведанное свойством одних только романтических натур? Да и что такое романтические натуры? Были ли романтиками пограничники, которые ругали летом болота, зимой — бураны, но после службы оставались все-таки в Заполярье, так и не возвращаясь ни на Украину, ни в уютные городки Подмосковья? Как объяснить самочувствие зябкого болезненного грузина, служившего объектом многолетних подтруниваний, который, узнав о переводе в Ташкент, сник, расстроился и уныло твердил друзьям, что, без сомнения, пропадет там с тоски.

По мере того как последние километры мурманской земли оставались позади, а поезд неумолимо несся вперед, я все с большей отчетливостью сознавала, каким драгоценным подарком было это путешествие.

Я не могу сказать тебе, старый Мурман, полуостров сокровищ, «прощай!». У меня просто не хватает на это духу. Я говорю «до свидания», хотя и не знаю, когда мы снова встретимся.

Прошла ночь, и поезд уже шел по Карелии. Исчезли тундры и растаяли сопки. Редколесья превратились в настоящие, привычные глазу леса, словно миру вернули прежние пропорции. Хотя снег оставался глубоким и нетронутым, это был другой край. По-своему не менее прекрасный, но совсем, совсем иной!

Я смотрела на него из окна вагона с любопытством. Ведь где-то здесь, в лесах Северной Карелии, жили и пели древние калевальцы, когда:

…Время шло неутомимо,

Год за годом чередою.

Солнце юное сверкало,

Молодой светился месяц.

Возле одного из бесчисленных озер, может быть, даже на берегу Унд-озера — озера прекрасных сновидений, откуда пошел и мой собственный род,

Маленькая северянка

Покрывала полоскала,

Стоя на прибрежном камне,

На конце большого камня.

И мне очень захотелось разыскать этот камень и тоже постоять возле него.

Но это уже была бы совсем другая история.

Content

Пограничные характеры

ПЕРВЫЕ ВЫСТРЕЛЫ

СМЕРТЬ В КЛЕНИКАХ

ЗЕЛЕНЫЕ ФУРАЖКИ

О ГРАНИЦЕ И ЛИТЕРАТУРЕ

ВСТРЕЧА ВБЛИЗИ МАЙДАНЕКА

ДЕНЬ НА ЛЕСНОЙ ЗАСТАВЕ

«ЗВЕРИНЫЕ» РАССКАЗЫ ПОХИЛА

МЕЧТА ЗИГАНШИНА

СТАРОЖИЛ

ВОСПОМИНАНИЯ КОНСТАНТИНА СЕРМЯЖКО

ПЕСКИ ПУСТЫНЬ

ПОГРАНИЧНЫЕ ДИНАСТИИ

МОЛОДЫЕ КОМАНДИРЫ

ЖЕНЩИНА НА ЗАСТАВЕ

МОРСКАЯ СЛУЖБА

ЗА БЕЛОЙ ВЕЖЕЙ

МИРНЫЙ ГОРОД

ЦИТАДЕЛЬ

ЗАСТАВА КИЖЕВАТОВА

ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОДВИГОВ

В ЗУБРИНОМ КРАЮ

САМАЯ ЗАПАДНАЯ МАРИНА

СУББОТНИЙ ДЕНЬ

ХОРОШАЯ ЗАСТАВА

ВНУК И СЫН ПОГРАНИЧНИКОВ

БЕРЕГУЩИЕ РУНО

ЗАПАХИ БЕРЕГА

БЕССОННЫЕ ШАГИ

ЧЕЛОВЕК БОЛЬШОЙ СТРАНЫ

РОМАНТИКА МАЯКА

ГОРЫ И МОРЕ

САРПИ СОВЕТСКИЙ И САРПИ ТУРЕЦКИЙ

ВДОЛЬ ГОРНОГО РУЧЬЯ

ПОД СЕВЕРНЫМИ НЕБЕСАМИ

НАЧАЛО СТРАНСТВИЯ

НОЧНЫЕ ИСТОРИИ

БИОГРАФИЯ ПОГРАНИЧНИКА

ТЕПЛО И ХОЛОД

МУДРЫЙ ШОФЕР

ПОВАР-КНИГОЛЮБ

НЕМНОГО ГЕОГРАФИИ

СТО ТЫСЯЧ ОЗЕР

ФЕОЗВА

ПОЛУОСТРОВ СОКРОВИЩ

СКАЗОЧНАЯ ЯГОДА

КОНЕЦ ЗЕМЛИ

ПЕЩЕРА НИБЕЛУНГОВ

ФИЗИКИ И ЛИРИКИ

ПРОИСШЕСТВИЕ

ПОЧЕМ У НОРВЕЖЦЕВ ВОДА В РЕКАХ?

РУССКИЙ ЗЕМЛЕПРОХОДЕЦ

ТИШИНА ЗАПОЛЯРЬЯ

РАЗНОЦВЕТНОЕ НЕБО

ПРО МЕДАЛИ

ЗЕЛЕНЫЙ ОСТРОВОК

ПОГРАНИЧНИКИ ЭТОГО ГОДА

ОБРАТНАЯ ДОРОГА

ПРОЩАНИЕ