Уильям Кент Крюгер

Эта ласковая земля

William Kent Krueger

THIS TENDER LAND

Публикуется с разрешения издательства Atria Books, a division of Simon & Schuster, Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg.

© 2019 by William Kent Krueger

© Максимова М.В., перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

⁂

Бупи, с любовью

Муза, скажи мне о том многоопытном муже…[1]

«Одиссея», Гомер

Часть первая

Бог есть торнадо

Пролог

В самом начале, после того как сотворил Он небо и землю, свет и тьму, сушу и моря и все живое, что их населяет, после того как сотворил Он мужчину и женщину, и перед самым отдыхом Бог наделил нас последним даром. Чтобы не забывали мы о божественном источнике всей этой красоты, Он дал нам истории.

Я – сказитель. Я живу в доме под сенью платана на берегах реки Гилеад. Правнуки, когда приезжают в гости, зовут меня стариком.

– «Старик», какое клише, – притворно сержусь я. – Чудовищное упрощение. Оскорбление. Я родился вместе с солнцем и землей, луной и планетами и всеми звездами. Каждый атом моего тела свидетель начала времен.

– Ты врун, – в шутку ругаются они.

– Не врун. Сказитель, – напоминаю я.

– Тогда расскажи нам сказку, – просят они.

Меня не нужно уговаривать. Сказки – сладкий плод моего существования, и я с удовольствием делюсь ими.

События, которыми я собираюсь вами поделиться, начались на берегах Гилеада. Даже если вы выросли в центре страны, вы можете не знать о них. Случившееся летом 1932 года особо памятно для тех, кто это пережил, а нас осталось не так уж много.

Гилеад прелестная река, обрамленная тополями, которые уже были древними, когда я был мальчишкой.

Тогда все было по-другому. Не проще или лучше, просто по-другому. Мы путешествовали не так, как сейчас, и для большинства жителей округа Фремонт, что в штате Миннесота, мир ограничивался территорией, которую охватывал глаз до горизонта. Им было бы невдомек, как и мне тогдашнему, что если убить человека – изменишься навсегда. Если тот человек вернется к жизни – переродишься. Я видел это и другие чудеса собственными глазами. Поэтому среди прочих мудростей, которым научила меня жизнь за все эти годы, есть и такая: будь открыт для любых возможностей, потому что для сердца нет ничего невозможного.

История, которую я расскажу, произошла далеким летом. Она об убийстве и похищении и о детях, за которыми гонятся демоны с тысячей имен. В этой истории будут смелость и трусость. Будут любовь и предательство. И конечно же там будет надежда. Ведь в конце концов, разве все хорошие истории не про нее?

Глава первая

Имя крысе дал Альберт. Он назвал ее Фариа.

Крыса была старой, серой в белую крапинку. Она почти всегда жалась к стенам крошечной камеры, когда семенила в угол, куда я клал несколько крошек жесткого сухаря, из которого состоял мой ужин. Ночью я ее вообще не видел, но слышал тихое шуршание соломы, когда она двигалась от широкой щели между угловыми блоками по полу, хватала крошки и возвращалась тем же путем. Когда луна оказывалась напротив узкой щели, бывшей единственным окном, и ее свет падал на камни восточной стены, мне иногда удавалось уловить отблеск на худеньком тельце Фариа, его шкурка сверкала приглушенно серебристым цветом, а свисающий тонкий хвост казался добавленным не к месту во время сотворения.

В первый раз, когда меня посадили в место, которое Брикманы называли тихой комнатой, вместе со мной заперли и моего старшего брата Альберта. Ночь выдалась безлунной, в крохотной камере было темно, хоть глаз выколи, постелью нам служила тонкая соломенная подстилка на земляном полу. Дверь представляла собой огромный прямоугольник ржавого железа с прорезью для тарелки, на которой никогда не было ничего, кроме одного жесткого сухаря. Я перепугался до смерти. Позже Бенни Блэквел, сиу из Роузбада, рассказал нам, что когда-то Линкольнская школа для индейцев была военным форпостом и называлась форт Сибли, а тихая комната служила карцером. В те дни в ней держали воинов. Во времена, когда туда попали мы с Альбертом, там держали только детей.

Тогда я ничего не знал о крысах, кроме сказки про Гамельнского крысолова[2], который избавил город от грызунов. Я думал, что это грязные животные, которые едят все подряд и, может, даже съедят нас. Альберт, который был на четыре года старше и намного умнее, сказал, что люди больше всего боятся того, чего не понимают, и если тебя что-то напугало, надо узнать это поближе. Это не значит, что оно перестанет быть страшным, но с известным страхом справиться легче, чем с тем, который ты навоображал. И вот Альберт дал крысе имя, потому что имя делало ее не просто крысой. Когда я спросил, почему Фариа, он сказал, что это из книги «Граф Монте-Кристо». Альберт любил читать. Мне же нравилось сочинять собственные истории. Когда меня сажали в тихую комнату, я кормил Фариа крошками и придумывал сказки про него. Я прочитал о крысах в потрепанной «Британской энциклопедии» со школьной библиотечной полки и обнаружил, что они умные и социальные. За множество ночей, проведенных в изоляции тихой комнаты, я стал считать маленького зверька другом. Фариа. Крыса исключительная. Спутник неудачников. Товарищ по заключению в мрачной тюрьме Брикманов.

В ту первую ночь нас с Альбертом наказали за возражения миссис Тельме Брикман, директрисе школы. Альберту было двенадцать, а мне восемь. Мы оба были новичками в Линкольнской школе. После ужина – водянистого безвкусного рагу, в котором плавало всего несколько кусочков моркови и картошки, что-то зеленое и склизкое и малость свиных хрящиков, – миссис Брикман села во главе большой столовой и рассказала всем детям сказку. Большинство ужинов заканчивалось одной из сказок миссис Брикман. Обычно в них содержался некий моральный урок, который она считала важным. После она спрашивала, есть ли вопросы. Позже я понял, что это было тщеславие, создание видимости, будто с ней возможен диалог, разговор между разумным взрослым и разумным ребенком. Тем вечером она рассказывала сказку про состязания черепахи и зайца. Когда она спросила, есть ли вопросы, я поднял руку. Она улыбнулась и обратилась ко мне:

– Да, Оди?

Она знала мое имя. Я был в восторге. Среди моря детей, которых было так много, что я не надеялся когда-нибудь запомнить имена всех, она помнила мое. Я еще подумал: это потому, что мы новенькие, или потому, что мы самые светлокожие в просторном помещении, полном индейских детишек.

– Миссис Брикман, вы сказали, что смысл истории в том, что быть ленивым плохо.

– Это так, Оди.

– Я думал, что смысл в том, что выигрывает медленный и упорный.

– Не вижу разницы.

Ее голос звучал строго, но не резко, до поры до времени.

– Миссис Брикман, папа читал мне эту историю. Это одна из басен Эзопа. И он сказал…

– Он сказал? – Теперь что-то в ее манере говорить изменилось. Как будто она пыталась выкашлять застрявшую в горле рыбную кость. – Он сказал?

Миссис Брикман сидела на высоком табурете, чтобы ее было видно всем в столовой. Она слезла с табурета и пошла между длинными столами – девочки с одной стороны, мальчики с другой – к тому месту, где сидели мы с Альбертом. В абсолютной тишине огромного помещения я слышал скрип, скрип ее резиновых подошв по старым половицам. Мальчик рядом со мной, имени которого я еще не знал, отодвинулся, словно стремясь оказаться подальше от места, куда вот-вот ударит молния. Я бросил взгляд на Альберта, и он покачал головой, показывая, чтобы я молчал.

Миссис Брикман встала надо мной.

– Он сказал?

– Д-д-да, мэм, – ответил я, заикаясь, но не менее почтительно.

– И где он?

– В-в-вы знаете, миссис Брикман.

– Мертв, вот где. Его больше нет, чтобы читать тебе истории. Теперь ты слушаешь мои истории. И они значат то, что я говорю. Понятно?

– Я… я…

– Да или нет?

Она наклонилась ко мне. Она была стройной, с нежным овальным личиком жемчужного цвета. Ее глаза были зелеными и острыми, как молодые шипы на розовом кусте. Длинные черные волосы она носила распущенными и расчесывала, пока они не становились мягкими, как кошачья шерстка. От нее пахло тальком и – еле уловимо – виски, эти ароматы с годами станут мне хорошо знакомы.

– Да, – сказал я как никогда тихо.

– Он не хотел проявлять неуважение, мэм, – вмешался Альберт.

– Я с тобой разговариваю?

Зеленые шипы ее глаз воткнулись в моего брата.

– Нет, мэм.

Она выпрямилась и обвела столовую взглядом.

– Еще вопросы?

Я думал – надеялся, молился – что на этом все и закончится. Но в тот вечер мистер Брикман пришел в спальню и вызвал нас с Альбертом. Мужчина был высоким, худощавым и красивым, по мнению многих женщин в школе, но я видел только его огромные черные зрачки. Он напоминал мне змею с ногами.

– Мальчики, сегодня вы спите в другом месте, – сказал он. – Идите за мной.

В ту первую ночь в тихой комнате я почти не сомкнул глаз. Стоял апрель, и гулявший по пустошам Дакоты ветер еще был холодным. Со смерти папы не прошло и недели. Наша мама умерла за два года до этого. В Миннесоте у нас не осталось ни родни, ни друзей – никого, кто знал бы или волновался о нас. Мы были единственными белыми мальчиками в школе для индейцев. Что может быть хуже? Но потом я услышал крысу и остаток долгой темной ночи до рассвета жался к Альберту и железной двери, подняв колени к подбородку, не скрывая слез, которые видел только Альберт и до которых все равно никому, кроме него, не было дела.

Между первой ночью и той, что я только что провел в тихой комнате, прошло четыре года. Я подрос, изменился. Прежний испуганный Оди О’Бэньон давно умер, как мама с папой. Нынешний Оди имел склонность к бунту.

Услышав, что в замке повернулся ключ, я сел на соломенной подстилке. Железная дверь распахнулась, и внутрь ворвалось утреннее солнце, на мгновение ослепив меня.

– Наказание истекло, Оди.

Еще не видя лица, я с легкостью узнал голос. Герман Вольц, старый немец, который заведовал столярной мастерской и был младшим воспитателем у мальчиков. Мужчина стоял в дверном проеме, на мгновение загородив слепящее солнце. Он смотрел на меня сверху вниз сквозь толстые очки с мягким и сожалеющим выражением на бледном лице.

– Она хочет тебя видеть, – сказал он. – Я должен привести тебя.

Вольц говорил с немецким акцентом, поэтому его «ч» и «ж» звучало как «ш», а «в» как «ф». Получалось: «Она хошет тебя витеть. Я толшен привести тебя».

Я встал, сложил тонкое одеяло и повесил его на приделанный к стене прут, чтобы им мог воспользоваться следующий ребенок, который займет эту комнату, зная, что скорее всего это снова буду я.

Вольц закрыл за нами дверь.

– Хорошо спал? Как твоя спина?

Часто заключению в тихой комнате предшествовала порка, и прошлый вечер не стал исключением. Спина болела от рубцов, но говорить о них не было смысла.

– Мне снилась мама, – сказал я.

– Правда?

Тихая комната была последней в ряду комнат в длинном здании, которое когда-то служило гауптвахтой форта. Остальные помещения – бывшие камеры – превратили в кладовки. Мы с Вольцем прошли по старой гауптвахте и пересекли двор по направлению к двухэтажному административному зданию из красного камня в окружении величественных вязов, которые посадил первый комендант форта Сибли. Деревья отбрасывали на здание тень, отчего внутри всегда царил полумрак.

– Значит, хороший сон? – спросил Вольц.

– Она плыла по реке в лодке. Я тоже сидел в лодке и пытался догнать ее, увидеть ее лицо. Но как бы быстро я ни греб, она все время оказывалась далеко впереди.

– Не похоже на хороший сон, – сказал Вольц.

На нем были чистый полукомбинезон и голубая рабочая рубаха. Его огромные руки, покрытые шрамами и порезами из-за работы, висели по бокам. На правой не хватало половины мизинца – результат происшествия с ленточной пилой. За глаза некоторые дети называли его Четыре-С-Половиной, но не мы с Альбертом. Столяр-немец всегда был добр к нам.

Мы вошли в здание и направились прямиком к кабинету миссис Брикман. Она сидела за большим столом, за ее спиной располагался каменный камин. Я несколько удивился, увидев в кабинете Альберта. Он стоял навытяжку рядом с ней, как солдат по команде «смирно». Лицо его ничего не выражало, но глаза говорили мне: «Осторожнее, Оди».

– Благодарю, мистер Вольц, – сказала директриса. – Можете подождать снаружи.

Развернувшись, Вольц положил руку мне на плечо мимолетным жестом, за который я был благодарен.

– Ты меня беспокоишь, Оди, – заговорила миссис Брикман. – Я начинаю думать, что твое время в Линкольнской школе подходит к концу.

Я не был уверен, что это значит, но не думал, что это так уж плохо.

Директриса была в платье своего любимого черного цвета. Я однажды слышал, как мисс Стрэттон, учительница музыки, говорила другой учительнице, что это потому, что миссис Брикман одержима своей внешностью и считает, что черный стройнит. Это действовало, потому что директриса напоминала мне не что иное, как длинную тонкую рукоятку кочерги. Ее пристрастие к этому цвету породило прозвище, которым пользовались все, когда она не слышала, – Черная ведьма.

– Оди, ты понимаешь, что я имею в виду?

– Не уверен, мэм.

– Несмотря на то, что вы не индейцы, шериф попросил нас принять вас с братом, потому что в государственном приюте не было мест. И мы это сделали по доброте душевной. Но для такого мальчика, как ты, Оди, есть другой вариант. Исправительный дом. Ты знаешь, что это такое?

– Знаю, мэм.

– И ты хочешь, чтобы тебя туда отправили?

– Нет, мэм.

– Так я и думала. Тогда, Оди, что ты будешь делать?

– Ничего, мэм.

– Ничего?

– Я не буду делать ничего, чтобы меня туда отправили, мэм.

Она положила руки на стол, одну поверх другой, и широко расставила пальцы, так что они образовали на полированном дереве нечто похожее на паутину. Она улыбнулась мне, как только что поймавший муху паук.

– Хорошо. Хорошо. – Она кивнула на Альберта. – Тебе надо больше равняться на брата.

– Да, мэм. Я буду стараться. Можно мне забрать гармонику?

– Она очень дорога тебе, верно?

– Не особенно. Просто старая губная гармоника. Мне нравится играть. Помогает держаться подальше от неприятностей.

– Кажется, подарок твоего отца.

– Нет, мэм. Я просто нашел ее где-то. Даже уже и не помню где.

– Занятно. Альберт сказал, что это подарок вашего отца.

– Видите? – пожал я плечами. – Не настолько важная, чтобы запомнить, откуда она взялась.

Миссис Брикман внимательно посмотрела на меня, потом сказала:

– Очень хорошо.

Она достала из кармана платья ключ, отперла ящик стола и достала гармонику.

Я потянулся за ней, но директриса отодвинула ее назад.

– Оди?

– Да, мэм?

– В следующий раз я заберу ее навсегда. Ты понял?

– Да, мэм. Понял.

Она отдала мне гармонику, и ее длинные пальцы коснулись моей руки. Я собирался, как только вернусь в спальню, воспользоваться хозяйственным мылом в душевой и скрести эту руку до крови.

Глава вторая

– Исправительный дом, Оди, – сказал Альберт. – Она не шутила.

– Я нарушил закон?

– Эта женщина всегда получает то, что хочет, Оди, – предостерег Вольц.

– Да и черт с этой Черной ведьмой, – сказал я.

Мы вышли из-под вязов и пошли к большому, поросшему травой двору, который когда-то был плацем форта Сибли. Прямо на юг за огромным прямоугольником располагались кухня и столовая. Остальной периметр охватывали другие школьные здания: корпус для младших детей, прачечная, ремонтная мастерская и столярная и плотницкая мастерские одна над другой. Чуть поодаль стоял корпус для старших детей и главное учебное здание, построенные позже. Все было построено из местного красного камня. Еще дальше располагались стадион, водонапорная башня, гараж, в котором стояли крупногабаритная техника и школьный автобус, склад и старая гауптвахта. Вдоль северной границы участка протекала река Гилеад.

Утро выдалось солнечным и теплым. Мальчики, которым сегодня были назначены работы во дворе, уже косили траву и подрезали кусты вдоль аллей. Несколько девочек стояли на коленях на пешеходных дорожках с ведрами и щетками и отмывали бетон. Кто так моет дорожки? Это было бесполезное занятие, но все мы знали, что оно должно вбить в голову девочкам их полную зависимость и абсолютный контроль школы. Когда мы проходили мимо, они поднимали головы, но ни одна не рискнула заговорить под бдительным взглядом дворника, неопрятного хмурого мужчины по имени ДиМарко. Рубцы на моей спине его рук дело. Когда в Линкольнской школе нужно было высечь мальчика, этим обычно занимался ДиМарко, и он наслаждался каждым ударом кожаного ремня. Был конец мая, и уроков в школе не было. Многие ученики на лето разъехались домой к семьям в резервации Миннесоты, обеих Дакот, Небраски или даже дальше. Дети вроде нас с Альбертом, у которых не было семьи или чьи семьи были слишком бедны или слишком сломлены, чтобы принять их, жили в школе круглый год.

В спальне Альберт промыл рубцы на моей спине, а Вольц бережно нанес ведьмин орех[3], который держал под рукой как раз для подобных случаев. Я умылся, и мы отправились в столовую. Над входом до сих пор была высечена надпись «Столовая», сохранившаяся с тех времен, когда тут кормили солдат. Теперь ею распоряжалась суровая миссис Петерсон, отвечавшая за питание всех детей. Пол огромного зала, хоть и ужасно истертый, всегда был чисто выметен. После каждого приема пищи ряды столов протирали водой с капелькой хлорки. Кухней и пекарней заправляла твердая рука. Я слышал, как миссис Петерсон жаловалась на вечную нехватку денег на покупку нормальной еды, но умудрялась обходиться тем, что было. По правде сказать, в супах воды было больше, чем твердых ингредиентов, и на вкус они больше походили на жижу из канавы, хлеб был таким жестким и тяжелым, что хоть камни дроби (она заявляла, что дрожжи слишком дорого стоят), а мясо, когда оно вообще было, по больше части содержало лишь хрящи, но все дети ели три раза в день.

Когда мы вошли в столовую, Герман Вольц сказал:

– Оди, у меня для тебя плохие новости. Но есть и хорошие. Сначала плохие. Сегодня тебя назначили работать на поле к Бледсо.

Я посмотрел на Альберта и убедился, что так и есть. И правда плохая новость. Мне почти захотелось обратно в тихую комнату.

– И еще ты пропустил завтрак. Но это ты и так знаешь.

Завтрак подавали ровно в семь. Вольц выпустил меня не раньше восьми. В этом не было его вины, так велела миссис Брикман. Последнее наказание. Оставить меня без завтрака.

И это перед одной из самых тяжелых работ, которые могли достаться воспитаннику Линкольнской школы. Мне стало интересно, какова же хорошая новость.

Это выяснилось почти сразу. Со стороны кухни появилась Донна Высокий Ястреб в белом переднике и белой же повязке на голове. Она несла выщербленную белую миску с манной кашей. Донне, как и мне, было двенадцать. Она родилась в племени виннебаго[4] в Небраске. Она приехала в Линкольнскую школу два года назад, тощая и тихая, с волосами, заплетенными в две косы. Косы остригли, а оставшиеся волосы прочесали гребнем для гнид. Как и с других новичков, с нее сняли обноски, вымыли керосином и одели в школьную форму. Она плохо говорила по-английски и почти никогда не улыбалась. За годы учебы в Линкольне я понял, что для детей из резервации в этом не было ничего необычного.

Но теперь она застенчиво улыбнулась, поставила миску на стол передо мной и принесла ложку.

– Спасибо, Донна, – сказал я.

– Благодари мистера Вольца, – ответила она. – Он спорил с миссис Петерсон. Сказал ей, что это преступление – заставлять тебя работать на голодный желудок.

Вольц засмеялся:

– Пришлось пообещать сделать ей новую скалку.

– Миссис Брикман это не понравится, – сказал я.

– Миссис Брикман не обязательно об этом знать. Ешь, – сказал Вольц. – Потом я отвезу тебя к Бледсо.

– Донна, – окликнул женский голос с кухни. – Не копайся.

– Тебе лучше идти, – посоветовал Вольц.

Девочка послала мне последний загадочный взгляд и исчезла в кухне.

– Ешь, Оди, – сказал Вольц. – Я пойду задобрю миссис Петерсон.

Мы с Альбертом остались одни, и он заговорил:

– О чем ты только думал? Змея?

Я принялся за горячую кашу.

– Это не я.

– Точно. Это всегда не ты. Боже, Оди, ты только что стал на шаг ближе к отчислению из школы.

– Какой ужас.

– Думаешь, в исправительном доме будет лучше?

– Хуже быть не может.

Он смерил меня суровым взглядом.

– Где ты взял змею?

– Я же сказал, это не я.

– Ты можешь сказать мне правду, Оди. Я не миссис Брикман.

– Только ее прислужник.

Это его проняло, и я подумал, что он мне врежет, но он только сказал:

– Она серьезно относится к своим словам.

– Она одна такая.

Я улыбнулся, вспомнив ее дикий танец, когда змея проползла по ее ступне. Черный полоз, совершенно безобидный. Если бы это была шалость, то очень дерзкая, из-за непременно последовавшей бы порки. Даже я дважды подумал бы. Но я подозревал, что тварь заползла с улицы в столовую случайно.

– Уверен, она намочила панталоны. Всем было смешно.

– Но выпороли тебя и оставили на ночь с Фариа. А теперь ты будешь работать на полях у Бледсо.

– Выражение ее лица того стоило.

Это была не совсем правда. Я знал, что к заходу солнца пожалею, что змею повесили на меня. Рубцы на спине, оставленные ДиМарко, еще болели, а от сенной пыли и собственного соленого пота станет еще хуже. Но я не хотел, чтобы самодовольный всезнайка Альберт видел мое беспокойство.

Тогда моему брату было шестнадцать. В Линкольнской школе он сильно вытянулся. У него были блекло-рыжие волосы с непослушным хохолком на макушке, и, как у большинства рыжих, легко появлялись веснушки. Летом его лицо было сплошь покрыто пятнами. Он стеснялся своей внешности и считал ее странной, поэтому старался компенсировать это интеллектом. Альберт был самым умным ребенком, которого я знал, самым умным ребенком, которого знал кто-либо в Линкольнской школе. Он не отличался спортивными успехами, но его уважали за ум. И он был до невозможности честным. Это не было семейной чертой, поскольку мне было плевать на то, что Альберт называл моралью, а наш папа был своего рода мошенником. Но мой брат становился непоколебим, когда дело доходило до правильных поступков. Или того, что он считал правильным. В этом я не всегда с ним соглашался.

– Где ты работаешь сегодня? – спросил я между ложками каши.

– Помогаю Конраду с техникой.

Это была еще одна особенность Альберта. У него были золотые руки. Его мозг мог решить техническую загвоздку, от которой все остальные только чесали в затылках. Его часто отправляли под начало Бада Конрада, который работал в школе завхозом. В результате Альберт разбирался в котлах, насосах и моторах. Я думал, что в будущем он станет инженером. Сам я еще не знал, кем хочу быть. Знал только, что кем бы я ни стал, я буду уже далеко от Линкольнской школы.

Я почти доел кашу, когда услышал детский голосок:

– Оди! Альберт!

К нам бежала малышка Эмми Фрост, а следом шла ее мать. Кора Фрост преподавала девочкам домоводство: учила готовить, шить, гладить, украшать, убираться, а также учила всех нас читать. Она была невзрачной и худощавой, со светло-русыми волосами, но сейчас я уже не помню точно, какого цвета были ее глаза. У нее был длинный нос со кривым кончиком. Мне всегда было интересно, был ли он сломан в юности и неудачно вправлен. Она была доброй и отзывчивой, и хотя большинство парней не назвали бы ее красоткой, для меня она была прекрасна, как ангел. Я всегда думал о ней, как о драгоценном камне: красота не в самом камне, а в том, как сквозь него сияет свет.

Эмми, напротив, была очаровашкой, с густой копной кудряшек, как у Сиротки Энни из комикса, и мы все ее любили.

– Рада, что тебя покормили, – сказала миссис Фрост. – Тебя ждет очень насыщенный день.

Я потянулся пощекотать Эмми. Она захихикала и отступила на шаг. Я поднял глаза на ее мать и горько качнул головой.

– Мистер Вольц сказал мне. Я работаю на полях Бледсо.

– Тебя хотели отправить работать к мистеру Бледсо. Мне удалось изменить твое назначение. Сегодня вы работаете на меня. Ты, Альберт и Мозес. Моим саду и огороду требуется уход. Мистер Брикман только что дал мне разрешение забрать вас троих. Заканчивай завтрак и поедем.

Я проглотил остатки каши и отнес миску на кухню, где объяснил мистеру Вольцу ситуацию. Он следом за мной вернулся к столу.

– Вы уговорили Брикмана изменить решение? – спросил немец, явно под впечатлением.

– Небольшой взмах ресниц, мистер Вольц, и этот мужчина тает, как масло на сковородке.

Это могло бы быть правдой, будь она красавицей. Я подозревал, что его покорило ее доброе сердце.

– Оди, – сказал Вольц, – это не значит, что сегодня ты не стараешься.

– Я буду очень стараться, – пообещал я.

– Я прослежу за этим, – сказал Альберт.

На прием пищи дети заходили в столовую с разных сторон: девочки – через восточную дверь, мальчики – через западную. Тем утром миссис Фрост вывела нас в дверь для мальчиков, которую не было видно из административного корпуса. Я понял, что она не хотела, чтобы Тельма Брикман заметила нас и отменила решение мужа. Все прекрасно знали, что хоть мистер Брикман и носил брюки, яйца были у его жены.

Миссис Фрост вела свой пыльный пикап модели «Т» по дороге, которая шла вдоль реки Гилеад в городок Линкольн в полумиле к востоку от школы. Эмми сидела впереди с нею. Мы с Альбертом сидели в открытом кузове. Мы проехали площадь, на которой стояли здание суда округа Фремонт, раковина для оркестра и две пушки, из которой во время Гражданской войны стрелял первый добровольческий пехотный полк Миннесоты. На площади стояло множество автомобилей, но шел 1932 год и не каждый фермер мог позволить себе машину, так что присутствовали и повозки, запряженные лошадьми, привязанными к столбам. Мы проехали «Булочную Хартмана», и я уловил запах теплого хлеба, дрожжевого, об который не обломаешь зубы. Несмотря на то, что я уже поел кашу, от запаха хлеба мне опять захотелось есть. Мы проехали полицейский участок, и офицер на тротуаре поприветствовал миссис Фрост, приложив пальцы к фуражке. Он внимательно посмотрел на нас с Альбертом, и его суровый взгляд вызвал в памяти угрозы миссис Брикман насчет исправительного дома, от которых я притворно отмахнулся, но на самом деле очень испугался.

За городом вся земля была распахана. Грунтовая дорога бежала между полями, на которых ровными рядами пробивалась из черной земли зеленая кукуруза. Я читал, что раньше здесь была сплошная прерия с травой выше человеческого роста, а слой жирной черной почвы составлял пятьдесят футов. На западе возвышался Буффало-Ридж, длинная цепь низких, не пригодных для земледелия холмов, за которыми лежала Южная Дакота. На востоке, куда мы ехали, земля была ровной, и я увидел огромные сенокосные угодья Гектора Бледсо задолго до того, как мы доехали до места.

В Линкольнской школе для индейцев мальчики были добычей для Бледсо или почти любого фермера в округе, которому требовался бесплатный труд. Это считалось частью «обучения». Из которого мы не вынесли ничего, кроме понимания, что лучше умереть, чем быть фермерами. Это была изнурительная, грязная работа – чистить скотные дворы, кормить свиней, удалять метелки с кукурузы, вырубать дурман, и все это под безжалостным солнцем, – но хуже всего была заготовка сена для Бледсо. Целый день ворочать огромные тюки сена, обливаясь потом, покрываться сенной пылью, от которой все чешется, будто тебя грызет миллион блох. Никаких перерывов, кроме обеда, который обычно состоял из сухого сэндвича и нагревшейся на солнце воды. Из Линкольнской школы к Бледсо отправляли ребят покрупнее и постарше или таких, как я – проблемных. Из-за того что я не был таким сильным, как старшие мальчики, меня шпынял не только Бледсо. Остальные мальчики тоже жаловались, что я не выполняю свою долю работы. Когда с нами был Альберт, он защищал меня от нападок, но Альберт был любимчиком Черной ведьмы и редко работал на Бледсо.

Миссис Фрост въехала на поле, где скошенная и сухая люцерна лежала рядами, казалось, до самого горизонта. Бледсо на тракторе управлял упаковочным прессом. Несколько ребят вилами забрасывали сено в аппарат, другие шли следом, поднимали тюки с земли и закидывали их в кузов грузовика, за рулем которого сидел сын Бледсо, крупный парень по имени Ральф, точь-в-точь такой же зловредный, как его старик. Миссис Фрост остановилась на пути трактора и подождала, пока Бледсо доедет до нее. Он заглушил мотор и слез с сиденья. Я бросил взгляд на ребят из школы, без рубашек, потных как мулы. Из-за пыли их черные волосы стали золотистыми. На лицах читалось знакомое мне выражение: облегчение, что можно передохнуть несколько минут, и ненависть, оттого что мы с Альбертом не страдаем вместе с ними.

– Доброе утро, Гектор, – весело сказала миссис Фрост. – Как работа?

– Шла хорошо, – сказал Бледсо. Он не снял в присутствии женщины свою большую соломенную шляпу. – Чего надо?

– Одного из ваших юношей. Мистер Брикман обещал его мне.

– Кто бы это ни был, Брикман обещал мне первому.

– А потом передумал.

– Он мне не звонил.

– А как он позвонит вам, если вы в поле?

– Мог бы позвонить супруге.

– Хотите, сделаем хороший долгий перерыв и поедем к вам домой спросить у Розалинд?

Что займет добрых полчаса. Ребята из Линкольна привалились к прессу с надеждой на лицах.

– Или вам будет достаточно моего слова леди?

Я прямо видел, как его мозг спотыкается на кочках этого вопроса. Если он не готов назвать ее лгуньей, то ему придется уступить. Все в его черном, сморщенном, мелком сердце протестовало против этого, но он не мог усомниться в слове этой женщины, учительницы, вдовы. Было нетрудно увидеть, как он ненавидит ее за это.

– Кого вам? – спросил он.

– Мозеса Вашингтона.

– Сукин сын! – Теперь он снял свою шляпу и в ярости швырнул ее на землю. – Проклятье, он лучший.

– И теперь он мой, Гектор. – Она посмотрела на мальчика, который стоял на прессе и забрасывал в него сено. – Мозес, надевай рубашку и едем со мной.

Мозес схватил рубашку и ловко соскочил с агрегата. Он подбежал к машине миссис Фрост, легко запрыгнул в кузов и сел рядом со мной и Альбертом, прислонившись спиной к кабине. Он показал: «Привет», а я показал: «Везучий ты, Моз». Он ответил: «Мы везучие» – и обозначил в воздухе круг, включавший меня, Альберта и его.

– Что же, – сказала миссис Фрост, – полагаю, я получила то, за чем приехала.

– Полагаю, да, – сказал Бледсо и наклонился за шляпой.

– О, и если желаете, вот письменное разрешение мистера Брикмана.

Она протянула Бледсо бумагу.

– Могли бы дать с самого начала.

– Как и вы могли бы поверить мне на слово. Хорошего дня.

Уезжая с поля, мы смотрели, как Бледсо забирается обратно на трактор и ведет его вдоль длинного ряда сухой люцерны, а мальчики из Линкольнской школы снова принимаются за свой тяжкий труд.

Рядом со мной Мозес знаком поблагодарил утреннее солнце и снова показал: «Мы везучие».

Глава третья

Ферма Коры Фрост лежала в двух милях к востоку от Линкольна, на южном берегу реки Гилеад. Там стояли старый дом, небольшой яблоневый сад, обширный огород, сарай и несколько хозяйственных построек. Когда был жив ее муж, они засадили большой участок земли кукурузой. Они с Эндрю Фростом оба работали в Линкольнской школе, мистер Фрост был школьным тренером. Мы все его любили. Он был наполовину сиу[5], наполовину шотландско-ирландского происхождения и был блестящим спортсменом. Он учился в Карлайлской индейской школе в Пенсильвании и лично знал Джима Торпа[6]. Когда ему было одиннадцать лет, он сидел на трибунах в день, когда великий спортсмен помог своей команде индейских детей потрясти весь мир, обыграв высококлассную футбольную команду Гарварда. Мистер Фрост погиб в результате несчастного случая. Он сидел на дисковой бороне с маленькой Эмми на коленях и правил Большим Джорджем, огромным тяжеловозом Фростов. Они проходили по вспаханному полю, измельчая свежевывороченные пласты черной почвы. Разворачиваясь на краю поля, Большой Джордж потревожил гнездо шершней в траве возле ограды. Конь встал на дыбы и, запаниковав, бросился в галоп. Малышку Эмми сбросило с отцовских колен в сторону. Эндрю Фрост пытался ее поймать, но упал с сиденья прямо под острые восемнадцатидюймовые лезвия бороны, которые изрубили его. Падая, Эмми ударилась головой о столб ограды и два дня пролежала в коме.

Летом 1932 года Эндрю Фроста не было уже год. Его вдова справлялась. Пахотную землю она сдала в аренду, но оставались еще сад и огород. Старый дом наряду с сараем и хозяйственными постройками постоянно требовали ремонта. Иногда нас с Мозом и Альбертом просили помочь с этим, против чего я не возражал. Я понимал, что нелегко растить Эмми в одиночку, заниматься делами фермы и при этом продолжать работать в Линкольнской школе. Миссис Фрост была доброй женщиной, но над нею словно навсегда нависла огромная туча, а ее улыбка была не такой солнечной, как раньше. Приехав к ней, мы слезли с кузова, и она сразу же приставила нас к делу. Она освободила нас с полей Бледсо не только по доброте душевной. Она вручила Мозу косу и велела косить траву, разросшуюся между деревьями в саду. Нас с Альбертом она отправила строить забор от кроликов вокруг огорода. На зарплату, которую она получала в школе, едва ли можно было прожить, поэтому сад и огород были так важны для нее. Чтобы разнообразить их с Эмми питание долгой зимой, она консервировала овощи и фрукты. Пока мы работали, они с Эмми пололи огород.

– Тебе повезло, что тебе отдали гармонику, – сказал Альберт.

Мы как раз закончили копать яму, и я держал столб, а Альберт засыпал его землей и крепко утрамбовывал.

– Она вечно грозится забрать ее навсегда.

– Она высполняет свои угрозы.

– Если она отберет гармонику, то ей будет больше нечем угрожать мне. Я не против тихой комнаты.

– Она может приказать ДиМарко больше пороть тебя. Ему это понравится.

– Больно только в самом начале, потом боль уходит.

Альберт никогда не подвергался порке, так что ему неоткуда было знать. ДиМарко бил чертовски больно, и после ученик целый день двигался с трудом. Но это правда: такая боль уходила.

– Если бы она знала, как много значит для тебя гармоника на самом деле, она бы сломала ее у тебя на глазах.

– Значит, лучше ей никогда не узнать, – пригрозил я.

– Думаешь, я ей скажу?

– Я уже не знаю, что ты сделаешь.

Альберт схватил меня за грудки и притянул к себе. Он уже покрылся веснушками, и его лицо напоминало миску с размокшими кукурузными хлопьями.

– Проклятье, я единственный спасаю тебя от исправительного дома.

Альберт почти никогда не ругался. Хотя он говорил тихо, миссис Фрост услышала.

Она выпрямилась и сказала:

– Альберт.

Он отпустил меня, легонько оттолкнув.

– Когда-нибудь ты сделаешь что-нибудь, от чего я не сумею тебя спасти.

Мне показалось, что он ждет этого дня.

Мы сделали перерыв на обед. Миссис Фрост угостила нас чудесными сэндвичами с ветчиной и салатом, яблочным пюре и лимонадом, и мы все вместе ели под большим тополем на берегу Гилеада.

«Куда течет река?» – показал Моз.

– Она впадает в Миннесоту, а та впадает в Миссисипи, которая течет полторы тысячи миль к Мексиканскому заливу, – сказала миссис Фрост.

«Далеко», – показал Моз и тихонько присвистнул.

– Когда-нибудь я поплыву по ней, – сказал Альберт.

– Как Гек Финн? – спросила миссис Фрост.

– Как Марк Твен. Буду работать на речном пароходе.

– Боюсь, Альберт, их эра прошла, – сказала миссис Фрост.

– Мама, можно мы поплаваем на каноэ? – спросила Эмми.

– Когда закончим работать. И, может, даже искупаемся.

– Оди, сыграй что-нибудь, – попросила Эмми.

Меня не надо было просить дважды. Я достал из кармана рубашки маленькую губную гармонику и постучал ею по ладони, чтобы вытряхнуть пыль. Потом заиграл одну из своих любимых мелодий – «Шенандоа». Это была красивая мелодия, но в минорном ключе, поэтому присутствующая в ней грусть охватила всех нас. Я играл на берегу Гилеада, солнце отражалось от воды цвета слабого чая, а вокруг нас ветви тополя отбрасывали ломаные тени. Я заметил навернувшиеся на глаза миссис Фрост слезы и понял, что играю одну из любимых песен ее мужа. Я не закончил.

– Оди, почему ты остановился? – спросила Эмми.

– Забыл, как дальше, – соврал я и сразу же заиграл более бравурную мелодию, которую слышал по радио в исполнении «Ред Николс и пять центов», под названием «Я чувствую ритм». Я репетировал, но еще никому не играл ее. Настроение наше тотчас улучшилось, и миссис Фрост даже начала подпевать, чему я удивился, потому что не знал, что у этой мелодии есть слова.

– Гершвин, – сказала она, когда я закончил.

– Что?

– Не что, Оди. Кто. Человек, который написал эту песню. Его зовут Джордж Гершвин.

– Никогда о нем не слышал, – сказал я, – но он пишет очень хорошие песни.

– Это точно, – улыбнулась она. – И ты хорошо сыграл.

Моз показал жест, и Эмми согласно кивнула.

– Ты играешь, как ангел, Оди.

В этот момент Альберт встал.

– Мы еще не закончили работу.

– Ты прав.

Миссис Фрост начала убирать все в корзину для пикника.

Покосив траву в саду, Моз помог нам с Альбертом ставить забор от кроликов. Когда мы закончили, миссис Фрост, как и обещала, отпустила нас на реку немного отдохнуть и смыть пыль и грязь, пока она готовит ужин. Мы разделись и попрыгали в воду. Весь день мы потели под жарким солнцем, и прохладная вода Гилеада казалась раем. Мы купались совсем не долго, когда с берега окликнула Эмми:

– Теперь поплаваем?

Мы заставили ее отвернуться, пока вылезали и одевались. Потом Альберт с Мозом подняли каноэ с маленьких козел, на которых мистер Фрост всегда хранил его, и спустили на воду. Я взял два весла. Эмми села ко мне в центр, а Альберт с Мозом взяли по веслу и заняли места на носу и корме, и мы отплыли.

Ширина Гилеада составляла всего лишь десять ярдов, и течение было несильным и ровным. Мы поплыли на восток под нависавшими над водой деревьями. Река и земля по обе стороны притихли.

– Хорошо, – сказала Эмми. – Хотела бы я плыть так вечно.

– До самой Миссисипи? – спросил я.

Моз положил весло на борта и показал «До самого океана».

Альберт покачал головой:

– На каноэ туда не добраться.

– Но помечтать-то можно, – сказал я.

Мы развернулись и поплыли вверх по течению на ферму Фростов. Установили каноэ на козлы, сложили весла под ним и пошли в сторону дома.

Тут нас и настигли неприятности.

Глава четвертая

Мы все узнали автомобиль Брикманов, серебристый седан «Франклин». Он был покрыт пылью проселочных дорог и стоял посреди подъездной дорожки, как большой голодный лев.

– Ох, братишка, – сказал Альберт. – Теперь нам конец.

«Беги», – показал Моз.

– Но мистер Брикман разрешил нам работать сегодня здесь, – сказал я.

Губы Альберта сжались в твердую линию.

– Меня беспокоит не мистер Брикман.

Они сидели в комнате, которую миссис Фрост называла салоном, небольшой гостиной с диваном и двумя стульями с цветочной обивкой. На полке над маленьким камином в рамочке стояла фотография мистера и миссис Фрост с Эмми между ними, они выглядели такими счастливыми, какой и должна была выглядеть семья по нашим – детей, лишенных семьи, – представлениям.

– А, вот и вы наконец-то, – сказала Черная ведьма, как будто нас не было десять лет и наше возвращение ее безгранично обрадовало. – Хорошо покатались?

– Эмми хотела поплавать, а мы не могли оставить ее на реке одну, – сказал Альберт.

– Конечно не могли, – согласилась миссис Брикман. – И кататься на лодке по реке намного приятнее, чем работать в поле, да?

Не переставая улыбаться, она повернулась ко мне, и я ожидал в любой момент увидеть между ее губ раздвоенный язычок.

– Мальчики сегодня хорошо поработали, – сказала миссис Фрост. – Мозес выкосил всю траву в саду, и они втроем поставили вокруг моего огорода забор от кроликов. Без них я бы пропала. Спасибо, Клайд, что разрешили взять их на денек.

Мистер Брикман бросил взгляд на жену, и появившаяся было на его губах слабая улыбка быстро угасла.

– Мой Клайд чрезвычайно мягкосердечен, – сказала миссис Брикман. – Боюсь, это недостаток, когда имеешь дело с детьми, которым требуется твердая рука. – Она поставила свой стакан с холодным чаем. – Нам пора ехать, иначе мальчики пропустят ужин.

– Я собиралась покормить их здесь, перед тем как везти обратно, – сказала миссис Фрост.

– Нет-нет, дорогая. И слышать не хочу. Они поедят с остальными в школе. И сегодня вечером фильм. Мы же не хотим, чтобы они его пропустили? – Она поднялась со стула, как завиток черного дыма. – Идем, Клайд.

– Спасибо, мальчики. – Миссис Фрост ободряюще улыбнулась нам на прощание.

– Пока, Оди, – сказала Эмми. – Пока, Моз. Пока, Альберт.

Мой брат придержал дверь машины для миссис Брикман, потом мы с ним и Мозом забрались на заднее сиденье, а мистер Брикман сел за руль «Франклина». Миссис Фрост стояла на дорожке, рядом с ней Эмми озабоченно поджимала губы. Они так печально махали нам вслед, что можно было подумать, будто мы едем на казнь. Что было недалеко от истины.

Довольно долго никто не произносил ни слова. Мистер Брикман давил на газ, так что мы поднимали за собой облако пыли. Я, Альберт и Моз бурно переговаривались знаками.

Моз: «Мы покойники».

Альберт: «Я все улажу».

Я: «Черная ведьма съест нас на ужин».

– Хватит там, – приказала миссис Брикман, и я подумал, что у нее, наверное, глаза на затылке.

По прибытии в школу мистер Брикман остановил машину на подъездной дорожке директорского дома, который находился недалеко от административного здания. Это был симпатичный двухэтажный кирпичный дом с лужайкой и клумбами, чью красоту поддерживал тяжелый труд учеников школы. Мы все вышли, и миссис Брикман любезно сказала:

– Как раз успели к ужину.

Приемы пищи проходили строго по расписанию: завтрак в семь, обед в полдень, ужин в пять. Если опоздал к началу, остался без еды, потому что никому не разрешалось входить в столовую после того, как все остальные сели. Я был голоден. Мы хорошо поработали, хотя и не так тяжело, как на полях Бледсо. Слова Черной ведьмы меня приободрили. Несмотря на то, что она сказала Коре Фрост, я решил, что шансы поесть тем вечером у нас были, как у Кастера разгромить сиу у Литтл-Бигхорн[7].

И я оказался прав.

– Клайд, я считаю, тут нужен наглядный урок. Думаю, сегодня эти мальчики обойдутся без ужина.

– Миссис Брикман, это я виноват, – сказал Альберт. – Надо было переспросить у вас перед отъездом.

– Да, надо было. – Она улыбнулась ему. – Но поскольку ты это осознал, то не останешься без ужина.

Альберт взглянул на меня, но ничего не сказал. В тот миг я его ненавидел, ненавидел все его подхалимство. «Хорошо же, – думал я. – Надеюсь, ты подавишься своей едой».

– Мальчики, – сказала миссис Брикман, – хотите что-нибудь сказать?

Моз кивнул и показал знаками: «Вы какашка».

– Что он сказал? – спросила Черная ведьма у Альберта.

– Что он очень сожалеет. Но миссис Фрост велела ему ехать с ней, и было бы невежливо отказать учительнице.

– Он все это показал?

– В общих чертах.

– А ты? – обратилась она ко мне. – Тебе нечего сказать?

«Я мочусь на ваши клумбы, когда вы не видите», – показал я.

– Не знаю, что ты показал, – сказала она, – но уверена, что мне бы это не понравилось. Клайд, думаю, что малыш Оди не только пропустит ужин. Он также проведет ночь в тихой комнате. А Мозес составит ему компанию.

Я понадеялся, что Альберт бросится нас защищать, но он просто стоял.

«Погоди, – показал я ему. – Когда ты уснешь, я помочусь тебе на лицо».

Они лишили меня ужина, но оставили мою гармонику. Вечером, когда солнце село и все остальные дети собрались в актовом зале смотреть фильм, я в тихой комнате играл наши с Мозом любимые мелодии. Он знал слова песен и жестикулировал под музыку.

Моз не был немым. Когда ему было четыре года, ему отрезали язык. Неизвестно, кто это сделал. Его нашли избитым, без сознания и без языка в зарослях тростника в придорожной канаве рядом с застреленной матерью недалеко от Гранит-Фоллз. Он не мог общаться, не мог сказать, кто оказался способен на такой ужас. Он всегда утверждал, что ничего не помнит. Даже если бы он мог говорить, то понятия не имел о своей семье. Он не знал отца, а маму всегда называл просто мамой и понятия не имел, как ее звали. Власти утверждали, что сделали все возможное, но поскольку он был индейским ребенком, это означало лишь расспросы местных сиу, но никто из них не признал мертвую женщину или ребенка. В четыре года он попал в Линкольнскую школу. Поскольку мальчик не мог ни сказать, ни написать свое имя, тогдашний директор, мистер Спаркс, дал ему новые имя и фамилию – Мозес, потому что его нашли в тростниках, и Вашингтон, потому что это был любимый президент Спаркса. Моз мог издавать звуки, пугающее гортанное мычание, но не слова, поэтому обычно просто молчал. За исключением смеха. У него был хороший заразительный смех.

До нашего с Альбертом появления в Линкольнской школе Моз общался примитивными жестами, которых ему хватало. Он выучился читать и писать, но из-за отсутствующего языка никогда не участвовал в классных обсуждениях и большинство учителей просто игнорировали его. Когда приехали мы с Альбертом, мы научили его жестам, которые знали. Наша бабушка во время беременности переболела германской корью, и в результате наша мама родилась глухой. Бабушка, которая до замужества работала школьной учительницей, выучила американский язык жестов и научила ему свою дочь. Так моя мама общалась, поэтому общаться жестами я выучился раньше, чем говорить. Когда миссис Фрост увидела эту способность, она настояла, чтобы мы научили их с мужем. Малышка Эмми впитывала его как губка. Получив возможность общаться с Мозом, миссис Фрост стала его наставницей и сподвигла его на успехи в учебе.

У Моза была душа поэта. Когда я играл, а он жестикулировал, его руки грациозно танцевали в воздухе и непроизнесенные слова обретали легкость и прелесть, которую, по моему мнению, им не мог придать ни один голос.

Перед тем как на небе погас последний лучик света и тихая комната погрузилась в полную тьму, Моз показал: «Расскажи сказку».

Я рассказал историю, которую придумал предыдущей ночью, сидя один, если не считать Фариа, в каменной камере. Вот эта сказка.

– Эта история случилась одной темной ночью в Хэллоуин с тремя мальчиками. Одного звали Мозес, второго – Альберт, а третьего – Маршал. (Альберт не был в восторге, когда я вставлял его в свои истории, а Мозес просто обожал. Маршал Фут был еще одним учеником Линкольнской школы, сиу из резервации Кроу-Крик в Южной Дакоте, в котором подлость пустила глубокие корни.)

– Маршал был задирой. Ему нравилось жестоко шутить над другими двумя мальчиками. В тот Хэллоуин они поздно возвращались с гулянки в доме друга, и Маршал рассказал им про вендиго. Он сказал, что вендиго – ужасный великан, чудовище, когда-то бывшее человеком, но обращенное черной магией в людоеда, одержимого неутолимой жаждой человеческой плоти. Он нападает на тебя сверху, а перед этим зовет по имени голосом потусторонней ночной птицы. Однако это бесполезно, потому что куда бы ты ни бежал, вендиго все равно догонит, вырвет сердце и съест у тебя на глазах. Другие два мальчика сказали, что он псих, таких созданий не существует, но Маршал поклялся, что это правда. Когда они дошли до его дома, он оставил их, предупредив опасаться вендиго. Альберт и Мозес пошли дальше, подшучивая над тварью, но вздрагивали от каждого звука. И вдруг впереди кто-то позвал их тоненьким голоском: «Альберт. Мозес».

Моз схватил меня за руку и написал на ладони: «Чудовище?»

– Возможно, – сказал я. – Слушай дальше. Мальчики побежали, обезумев от страха. Когда они пробегали под нависавшей над тротуаром веткой большого вяза, оттуда спрыгнула темная фигура и приземлилась прямо перед ними. «Я съем ваши сердца!» – крикнула она. Мальчики заорали и чуть не обделались прямо в штаны. Темная фигура засмеялась, и они поняли, что это Маршал. Он обозвал их девчонками и слабаками и сказал убираться домой под защиту мамочек. И пошел прочь, все еще смеясь над своей проделкой. Мальчики шли в молчании, им было стыдно, но еще они злились на Маршала и решили, что больше он им не друг. Не успели они уйти далеко, как услышали кое-что еще. Имя Маршала, произнесенное с неба потусторонним голосом, словно это была ночная птица. И уловили ужасный запах, похожий на гниющее мясо. Они подняли головы и увидели, как луну пересекла огромная черная тень. Через минуту позади раздался душераздирающий вопль, очень похожий на Маршала. Они развернулись и побежали обратно. Но нигде его не нашли. И никто его больше не видел. Никогда.

Наша камера погрузилась в полную, зловещую тишину. И тут я как заору. Моз тоже завопил, гортанно, без слов. А потом засмеялся. Он схватил меня за руку и вывел на ладони: «Я чуть не обделался. Как дети из сказки». После этого мы легли, глубоко задумавшись каждый о своем.

Через некоторое время Моз похлопал меня по плечу и взял за руку и написал на ней: «Ты рассказываешь сказки, но они настоящие. Там есть чудовища, и они пожирают детские сердца».

После я слушал глубокое дыхание засыпающего Моза. Через некоторое время я услышал тихое шуршание, это Фариа выглянул из своего укрытия проверить, не принес ли я ему крошек. Крошек не было, и вскоре после этого я тоже уснул.

Проснулся я в темноте от скрежета ключа в замке железной двери. Я тут же вскочил. Первая мысль заставила запаниковать: «ДиМарко». Я не думал, что он попытается что-то сделать с нами, особенно когда один из нас Моз. Но, как и вендиго, ДиМарко был существом с непомерными темными аппетитами, и все мы знали, что он делал с детьми по ночам. Так что я напрягся и приготовился брыкаться и царапаться, даже если он убьет меня.

В двери показался свет керосинового фонаря. Моз тоже проснулся и затаился, все его тело напряглось, напомнив мне тетиву, готовую послать стрелу в полет. Он взглянул на меня и кивнул, и я понял, что он не уступит мерзкому ДиМарко без боя.

Но лицо, показавшееся в свете фонаря, принадлежало не ДиМарко. Приложив палец к губам, нам улыбнулся Герман Вольц и знаком велел следовать за ним.

К западу от школьной территории лежало обширное поле горного шлака и высокого бурьяна, а за ним громадная яма заброшенного карьера. Мы пересекли поле по тропинке, вытоптанной за многие годы детьми и другими желающими улизнуть, чтобы побыть в одиночестве или побросать камни в глубокую выработку, но в случае Германа Вольца – по другой причине. У края карьера стоял старый сарай для оборудования, скрывающий тайну, известную только Вольцу, Альберту, Мозу и мне. Дверь Вольц запирал на тяжелый замок.

Рядом с сараем горел небольшой костерок, и я уловил аромат жарящейся колбасы. Когда мы подошли ближе, свет от костра выхватил лицо держащего сковороду Альберта.

Вольц улыбнулся:

– Не могу позволить вам умереть с голоду.

– Садитесь, – сказал Альберт. – Еда скоро будет готова.

На сковороде обнаружилась не только колбаса, но еще яичница, нарезанная кубиками картошка и лук. Альберт хорошо готовил. Когда мы путешествовали с папой, готовил по большей части Альберт. Иногда на открытом костре, как сейчас, а иногда в дровяной печи какого-нибудь маленького мотеля в богом забытом месте. Но он не был волшебником и не мог просто наколдовать еду. Я понял, что наша еда – из кладовки Вольца.

Теперь я пожалел о своей ненависти к Альберту за то, что Черная ведьма не отправила его в тихую комнату вместе со мной и Мозом. Интересно, он уже тогда спланировал, как накормить нас? Или это была идея Вольца? В любом случае я больше не мог злиться.

– Какой фильм сегодня показывали? – спросил я, когда мы сели на землю около костра.

– Что-то под названием «Грабители караванов». Вестерн, – ответил Альберт.

Ну конечно, вестерн. Я бы посмотрел его. Я любил перестрелки. Но мне всегда казалось странным, что в Линкольнской школе показывают фильмы, в которых индейцы в основном ужасные люди и лучшим решением оказывается их убить.

Я взял палку и ткнул в костер.

– Хороший?

– Не знаю, – сказал Альберт. – Я не смотрел.

«Почему нет?» – показал Моз.

– Сразу после ужина миссис Брикман отправила меня мыть и полировать ее «Франклин».

– Ох уж эта женщина со своими машинами, – покачал головой Вольц.

Каждый год мистер Брикман покупал жене новую машину. Они оправдывали это необходимостью иметь приличный транспорт для миссис Брикман, поскольку она много времени ездит по округе и добывает средства для школы. Что было правдой. Однако правдой было и то, что в результате жизнь детей в Линкольнской школе лучше не становилась.

– Она покупает первоклассную тачку, а дети носят обувь чуть ли не из картона. – Вольц махнул рукой, той, на которой было только четыре с половиной пальца, в темноту за костром. – Мистер Спаркс, должно быть, переворачивается в гробу.

Мистер Спаркс был первым мужем Черной Ведьмы. Он был директором школы, но скончался задолго до нашего с Альбертом появления. Хотя умер несколько лет назад, до сих пор все говорили о нем с уважением. Директором стала миссис Спаркс. Вскоре после этого она вышла замуж за Брикмана и сменила фамилию. Я подумал, как ей подходят обе фамилии. Когда она злилась, искры сыпались. Но когда она была спокойна, создавалось впечатление, будто она только ждет подходящего момента, чтобы обрушиться на вас, как тонна сами знаете чего[8].

– Ненавижу эту ведьму, – сказал я.

– Ведьмами не рождаются, – заметил Альберт.

– Что это значит?

– Иногда, когда я работаю у нее и она выпьет, то проступает что-то другое, что-то печальное. Однажды она сказала мне, что, когда ей было восемь лет, отец продал ее.

– Неправда. Люди не продают людей, особенно собственных детей.

– Тебе надо почитать «Хижину дяди Тома». Я ей поверил.

– Продал ее в бродячий цирк, чтобы она выступала в комнате ужасов, я уверен.

Я засмеялся, но Альберт серьезно посмотрел на меня.

– Мы потеряли папу, потому что он умер. А ее отец продал, Оди. Продал человеку, который… ну, ты знаешь, что ДиМарко делает с детьми.

Что должно было сделать ее более похожей на нас. Но для меня это делало ее еще чернее, потому что, если она знает, что такое боль от порки – или хуже, – то должна понимать, а она все равно отдает детей в лапы ДиМарко.

– Я буду ненавидеть эту женщину до самой смерти.

– Осторожно, – сказал Альберт. – Может, именно такая ненависть сделала ее сердце жестким. И еще одно. Когда она выпьет, у нее проскальзывает озаркский выговор.

– Хочешь сказать, что она из хиллбилли?[9]

– Совсем как мы.

Мы выросли в маленьком городке в глуши Озарка. Когда мы впервые приехали в Линкольнскую школу, то все еще говорили с сильным озаркским акцентом. За годы, проведенные в школе, этот выговор, как и многое в нас, исчез.

– Я в это не верю, – сказал я.

– Я просто говорю, Оди, что люди не рождаются злыми. Жизнь корежит ужасными способами.

Может и так, но я все равно ненавидел ее жесткое черное сердце.

Когда еда была готова, Альберт поставил сковородку на плоский камень, потом достал хрустящую горбушку черного хлеба и жестянку с топленым салом. Он дал нам вилки, и мы с Мозом разломили хлеб, макнули его в сало и принялись за яичницу, картошку и лук.

Вольц сходил в старый сарай и вернулся с бутылью прозрачной жидкости – спиртом, который он гнал из зерна при помощи спрятанного в сарае самогонного аппарата.

Он собрал самогонный аппарат, пользуясь помощью и знаниями Альберта. Задолго до того, как начать возить контрабандный алкоголь для других, мой отец сам был бутлегером. Альберт помогал ему собирать незаконные перегонные установки, это умение пользовалось особенным спросом после ратификации восемнадцатой поправки[10]. Когда Вольц заработал доверие Альберта и понял, что тоже может доверять ему в ответ, самогонный аппарат стал, как любил говорить Альберт, делом решенным. Мы знали, что Вольц гнал алкоголь не только для себя, но и продавал его, чтобы дополнить нищенскую зарплату, которую получал в школе. С любым другим эта информация была бы для нас опасной. Но Вольц был нам как крестный отец, и мы не выдали бы его тайну даже под пытками.

Мы с Мозом ели. Вольц пил свой спирт. Альберт следил за востоком, чтобы быть уверенным, что нас не увидят.

Когда мы закончили есть, Моз показал мне: «Расскажи им сказку».

– Как-нибудь в другой раз, – ответил я.

– Что он сказал? – спросил Вольц.

– Он хочет, чтобы Оди рассказал нам одну из своих сказок, – перевел Альберт.

– Я за.

Вольц поднял свою бутылку, словно в знак поощрения.

– Она детская, – сказал я.

Моз показал: «Я знатно испугался».

– Что он сказал? – спросил Вольц.

– Что можно и в другой раз, – сказал Альберт.

– Хорошо, – пожал плечами Вольц и сделал глоток. – Тогда, может, сыграешь нам на губной гармонике, Оди?

Эта идея мне больше нравилась, и я достал из кармана рубашки свою бедняцкую арфу.

– Не знаю, не знаю. – Альберт смотрел в ту сторону, где под слабым желтым светом восковой половинки луны выделялись черные силуэты зданий Линкольнской школы. – Кто-нибудь может услышать.

– Значит, играй тихо, – сказал Вольц.

– Чего бы вам хотелось? – спросил я. Но я знал, что это будет. Когда Вольц пил, мелодия всегда была одна и та же.

– «Встретимся в Сент-Луисе», – сказал старый немец. Именно там он познакомился со своей давно покойной женой.

Вольц никогда не напивался. Не потому, что был невосприимчив к алкоголю, а потому, что хорошо понимал, как важно не напиваться. Он пил, пока не ощущал теплую расслабленность, легкую дистанцию между собой и своими проблемами, и тогда останавливался. Когда я доиграл мелодию, он достиг этой точки. Он заткнул бутылку пробкой и встал.

– Пора возвращать вас в кутузку.

Он отнес бутылку в сарай и запер тяжелый замок. Альберт убрал сковородку, тарелки и вилки в старый скаутский рюкзак и залил огонь водой из фляги. Он разворошил пепел и угли и еще полил водой, пока огонь не угас полностью. Вольц зажег свой керосиновый фонарь, мы покинули карьер и все вместе пошли навстречу растущему месяцу.

– Спасибо, мистер Вольц, – сказал я, прежде чем он закрыл дверь в тихую комнату. Потом сказал брату:

– Извини, что сказал, что помочусь тебе на лицо. Я бы не стал этого делать.

– Стал бы.

Он был прав, но в сложившихся обстоятельствах мне не хотелось это признавать.

– Выспитесь хорошенько, – сказал Альберт. – Завтра вам это понадобится.

Дверь тихо закрылась. В замке повернулся ключ. И снова мы с Мозом остались одни в темноте.

Я лежал на соломенной подстилке, вспоминая, как сильно ненавидел Альберта, когда решил, что он выслуживается за нас счет. И подумал о том, как сильно люблю его в этот момент, хотя никогда не сказал бы ему этого.

Я услышал тихое шуршание лапок вдоль стены и сунул руку в карман штанов за последним кусочком черного хлеба, который сохранил для Фариа. Я бросил его в угол и услышал, как крыса шмыгнула к добыче, схватила ее и бросилась обратно к дыре в каменной стене.

Я уже засыпал, когда моей руки коснулся Моз. Его рука скользнула к моей ладони и разогнула пальцы. На моей ладони он знаками написал: «Мы везучие».

Глава пятая

Утром нас разбудил не Вольц, а старший воспитатель мальчиков. Мартин Грини был крупным неразговорчивым лысеющим мужчиной с вечно уставшим взглядом и огромными ушами. Он ходил неуклюже переваливаясь, чем из-за больших ушей всегда напоминал мне слона. Он проводил нас в спальню и всю дорогу говорил о том, как он надеется, что мы усвоили урок и в нашем будущем больше не будет тихой комнаты. Он особенно упирал на три понятия, которые всегда подчеркивали в Линкольнской школе: ответственность, уважение и награда.

– Не забывайте про первые два, и третье придет к вам, – говорил он.

Мы умылись и приготовились к работе. Я нигде не видел ни Альберта, ни Вольца и поэтому немного нервничал. Я надеялся, что с ними ничего не случилось из-за проявленной прошлой ночью доброты. Кажется, в Линкольнской школе доброта не приводила ни к чему хорошему. Ральф, сын Бледсо, ждал у пикапа, и мы с Мозесом залезли в кузов вместе с остальными мальчиками, которых отправляли на сенокос.

Работа была тяжелой, но в тот день – недолгой. По субботам весной и летом мы работали на фермеров только полдня. Потому что должны были посещать бейсбольные матчи, которые наша команда проводила во второй половине дня. Гектор Бледсо накормил нас обедом из сухого хлеба и тонкого безвкусного сыра и сам отвез обратно в Линкольнскую школу. Пока мы выпрыгивали из кузова, он крикнул:

– Отдохните на выходных, парни! Говорят, в понедельник будет пекло.

Мне показалось, что он ликующе расхохотался, но возможно это все мое воображение.

Некоторым, например, Мозу, пришлось поторапливаться, потому что они были заявлены на игру. Остальные отправились в спальню. За несколько минут до начала игры мистер Грини привел нас на поле. Мы увидели, как девочки вышли из своего корпуса под предводительством Лавинии Стрэттон, учительницы музыки и старшей воспитательницы девочек. Мисс Стрэттон была старой девой непонятного возраста, высокой и какой-то длинной – длинные ноги и руки, и даже лицо, которое к тому же было очень невзрачным и вечно озабоченным. У нее были худые руки, а пальцы, как и все в ней, длинными и тонкими. Играя на пианино, она закрывала глаза, и ее пальцы жили собственной жизнью. Иногда ее музыка была такой красивой, что возносила меня над жизнью в Линкольнской школе и на минуту уносила куда-то далеко, к счастью. В эти чудесные мгновения я думал, что мир прекрасен, и она тоже была прекрасна. Когда музыка заканчивалась, на ее лицо возвращалось обеспокоенное выражение, и она снова становилась невзрачной, а моя жизнь вновь становилась тяжелой, как подъем в гору.

Мы сидели на деревянных трибунах. Горожане тоже пришли на игру, в основном посмотреть на подачи Моза. Так же, как пальцы мисс Стрэттон создавали нечто прекрасное, Моз, когда стоял на горке и бросал бейсбольный мяч, был прекрасен в каждом движении. В тот день мы играли с командой из Луверна, которую спонсировало «Общество ветеранов иностранных войн». Игроки уже вышли на поле и разогревались. Я поискал глазами Альберта, который ни капли не был спортсменом и почти всегда сидел на скамейке. Не увидев его нигде, я начал волноваться. На дальнем конце трибун я заметил миссис Фрост и Эмми. Обычно они приходили на игры и болели за нас. Пока мистер Грини разговаривал с мисс Стрэттон, я ускользнул и нашел место рядом с Эмми.

– Привет, Оди, – радостно улыбнулась она.

– Добрый день, Оди, – сказала миссис Фрост. – Рада тебя видеть. Я боялась, как бы миссис Брикман не заперла тебя в тихой комнате навсегда.

– Всего на одну ночь, – сказал я. – Но без ужина.

Миссис Фрост рассердилась.

– Я поговорю с этой женщиной.

– Все нормально, – сказал я. – Альберт и мистер Вольц сумели передать нам с Мозом еды. Вы их видели?

– Разве Альберт не там? – Она оглядела поле и повернулась обратно ко мне. – Ты его не видел?

– Только вчера ночью. И мистера Вольца тоже.

– Может статься, что они работают над каким-нибудь столярным проектом вместе?

– Может быть, – сказал я и подумал, что если их и отвлек какой-то проект, то скорее всего это самогонный аппарат Вольца. Я понадеялся, что лучше уж это, чем какие-нибудь более мрачные варианты, которые могла наколдовать Черная ведьма.

И тут я увидел пробирающегося по трибунам Вольца. Он заметил нас и подошел.

– Добрый день, Кора, – сказал он миссис Фрост. – Привет, малышка Эмми. Ты сегодня красавица.

Эмми улыбнулась, показав ямочки на щеках.

– Герман, вы не видели Альберта? – спросила миссис Фрост.

Он покачал головой, потом осмотрел поле.

– Что могло отвлечь его от игры? – Он повернулся ко мне. – Ты его не видел, Оди?

– После вчерашней ночи нет.

– Плохо, – сказал Вольц. – Посмотрим, что я смогу выяснить. Но тебе, Оди, надо вернуться к остальным мальчикам.

– Можно он посидит с нами? Пожалуйста, – попросила Эмми.

Вольц нахмурился, но я знал, что он сдастся. Никто не мог отказать малышке Эмми.

– Я позабочусь об этом, – пообещал он.

Когда был жив Эндрю Фрост, он тренировал бейсбольную команду и привел ее в хорошую форму. Они стали известны, и даже посредственное руководство нынешнего тренера, мистера Фрайберга, чьей основной работой было вождение тяжелой техники, не свело на нет усилия покойного мужа Коры Фрост. Моз великолепно подавал, полевые игроки действовали безупречно, и мы выиграли со счетом четыре-ноль. Это было бы здорово, но я все время высматривал Альберта или Вольца с новостями об Альберте. Но когда игра закончилась, ни один из них так и не пришел.

После игры и перед ужином у нас выдался редкий час свободного времени. Я лежал на своей кровати и читал журнал «Удивительные истории», который взял в школьной библиотеке. Все книги в библиотеке Линкольнской школы были получены в дар, и не думаю, что мисс Дженсен, библиотекарь, хоть раз внимательно проверяла пожертвованные журналы. Я всегда находил интересные выпуски – «Аргоси», «Приключенческие комиксы», «Страшные истории» – среди «Сатэдэй Ивнинг Пост» и «Лейдис Хоум Джорнэл». Нам не полагалось ничего выносить из библиотеки, но спрятать журнал под рубашкой было легко.

Во время учебного года младшие мальчики жили в одной спальне, а старшие – в другой. Но летом, когда многие ученики разъезжались по домам, всех мальчиков сгоняли в одну спальню. Пока я читал, один из младших мальчиков сидел в одиночестве на своей койке недалеко от моей, уставившись в пустоту. Он выглядел грустным и потерянным, что не было чем-то необычным, особенно среди новеньких. Его звали Билли Красный Рукав. Он был из племени шайенов откуда-то с запада Небраски. Его перевели в Линкольнскую школу из другой индейской католической школы в Сиссетоне. Мы все знали про Сиссетонскую школу. У Эдди Вильсона, сиу с берегов реки Шайенн, были кузены, которых отправили в Сиссетон. Он рассказывал нам истории, услышанные от кузенов, – о побоях хуже, чем в Линкольне, о монашках и священниках, которые по ночам приходили в спальни, поднимали детей с кроватей и заставляли делать неописуемые вещи. В Линкольнской школе работали несколько человек, которые иногда творили с детьми подобное, из них больше всего отличился Винсент ДиМарко, но мы старались быстро просветить новеньких, чтобы они не попадались. Те, кто приезжал из других школ, как Билли, не рассказывали о том, что с ними делали, но все было видно по глазам, по тому, с каким страхом они относились ко всем и вся, и это прорывалось каждый раз, когда ты тянулся к ним и натыкался на невидимую стену, которую они возвели в отчаянной надежде защититься.

Я глубоко погрузился в историю о парне, сражавшемся с марсианами в Арктике, когда поднял голову и увидел в дверном проеме ДиМарко. Я сунул журнал под подушку, но понял, что в этом не было необходимости. ДиМарко даже не смотрел в мою сторону. Его внимание было приковано к Билли. ДиМарко пошел между рядами коек. В спальне находились еще пара мальчиков, они сели ровно и были немы, как столбы, пока ДиМарко шел мимо. Билли его не замечал. Он бубнил себе под нос и вертел что-то в руках. ДиМарко остановился за пару коек и просто стоял, сверля его взглядом. Он был большой и тяжелый. На руках, кистях и пальцах росли черные волоски. На щеках темнела постоянная щетина. Глаза походили на маленьких жучков, которые сейчас ползали по Билли.

– Красный Рукав, – сказал он.

Билли дернулся, будто его прошило несколько тысяч вольт, и поднял голову.

– Ты говорил на индейском, – сказал ДиМарко.

Этов Линкольнской школе считалось ужасным проступком. Никому из детей не разрешалось разговаривать на родном языке. «Убить индейца – спасти человека» – на этом строгом принципе основывалась вся философия индейских школ-интернатов. Пойманному за разговором на любом языке, кроме английского, обычно грозила как минимум ночь в тихой комнате. Но иногда, особенно если ловил ДиМарко, наказание включало порку.

Билли помотал головой в слабой попытке отрицания, но не произнес ни слова.

– Что это у тебя тут? – ДиМарко схватил Билли за руки.

Билли попытался вырваться, но ДиМарко вздернул его на ноги и сильно тряхнул. То, что держал Билли, упало на пол. ДиМарко отпустил мальчика и поднял оброненное. Теперь я увидел: кукла из кукурузных листьев в платье из красной банданы.

– Любишь играть в девчачьи штучки? – спросил ДиМарко. – Думаю, тебе надо побыть в тихой комнате. Идем со мной.

Билли не сдвинулся с места. Он знал – все в нашей спальне знали, – что на самом деле значит поход в тихую комнату с ДиМарко.

– Идем, маленькая краснокожая девчонка. – ДиМарко схватил его и потащил прочь.

Не соображая, что делаю, я вскочил со своей койки.

– Он не говорил на индейском.

ДиМарко остановился.

– Что ты сказал?

– Билли не говорил на индейском.

– Я его слышал, – сказал ДиМарко.

– Вам показалось.

Даже когда я произносил эти слова, внутренний голос в голове вопил: «Что ты творишь?»

ДиМарко отпустил Билли и подошел ко мне. Рукава его синей рубашки были закатаны до бицепсов, которые в тот момент казались мне громадными. Дети в спальне застыли как статуи.

– Полагаю, ты собираешься сказать мне, что и это твое? – ДиМарко протянул куклу.

– Я сделал ее для Эмми Фрост. Билли просто попросил посмотреть, пока я ее не отдал.

Он даже не взглянул на Билли проверить, не отразится ли на его лице иное. Он пристально смотрел на меня, не как лев, чей голод можно понять, а как чудовище вендиго из истории, которую я рассказывал Мозу прошлой ночью.

– Думаю, вы оба пойдете со мной в тихую комнату, – сказал он.

«Беги!» – в отчаянии посоветовал внутренний голос.

Но не успел я дернуться, как ДиМарко схватил меня за руку, впиваясь пальцами в кожу и оставляя синяки, которые не сойдут еще много дней. Я попытался ударить его ногой, но промахнулся, тогда он схватил меня за горло, и я не мог дышать. Я увидел, что Билли в ужасе, наверное подумал, что он будет следующим, а позади него другие мальчики застыли каменными изваяниями от страха и беспомощности. Хоть я и пытался сопротивляться, хватка ДиМарко делала свое дело, и все вокруг начало меркнуть и расплываться.

– Отпусти его, Винсент, – раздался командный голос.

Не ослабляя хватки, ДиМарко повернулся. У входа в спальню стоял Герман Вольц, а по бокам мой брат и Моз.

– Отпусти его, – повторил Вольц, и это прозвучало для меня как благословенный глас воина-архангела Михаила.

ДиМарко разжал пальцы на моем горле, но заменил их мертвой хваткой на плече, чтобы я по-прежнему оставался его пленником.

– Он напал на меня, – сказал ДиМарко.

– Я не нападал, – попытался сказать я, но из-за того, что он сделал с моим горлом, получилось какое-то лягушачье кваканье.

– Красный Рукав говорил на индейском, – сказал ДиМарко. – Я собирался его наказать. Ты знаешь правила, Герман. Потом О’Бэньон вскочил и набросился на меня.

– Билли не говорил на индейском, – уже разборчивее прохрипел я.

– Думаю, это недоразумение, Винсент, – сказал Вольц. – Ты не заберешь этих мальчиков.

– Послушай, ты, фриц… – начал ДиМарко.

– Нет, ты послушай. Ты сейчас же отпустишь мальчика и покинешь спальню. И если я услышу, что ты обидел Оди или Билли, или кого-то еще, я найду тебя и изобью до полусмерти. Ты понял?

Долгое мгновение пальцы ДиМарко больно впивались в мою ключицу. Наконец он отпустил меня, грубо оттолкнув.

– Мы еще не закончили, Герман.

– Уходи, – сказал Вольц. – Быстро.

ДиМарко прошел мимо меня. Вольц, мой брат и Моз расступились, чтобы дать ему выйти, и снова сомкнули ряды.

В тишине после ухода ДиМарко я услышал всхлипы Билли Красного Рукава. Я подобрал кукурузную куклу и вернул ему.

– Лучше не держать на виду, – сказал я. – И никогда не давай застать себя одного, понял?

Он кивнул, открыл сундучок в ногах кровати и бросил куклу внутрь. Потом сел спиной ко мне.

– Оди, ты в порядке? – Альберт уже был возле меня. – Боже, посмотри, что он сделал с твоей шеей.

Конечно, я не мог увидеть, но по выражению его лица понял, что все очень плохо.

– Что за человек, – сказал Вольц. – Трус или того хуже. Мне жаль, Оди.

Моз покачал головой и показал: «Ублюдок».

Меня и раньше пороли до рубцов и синяков, но быть задушенным почти до смерти это другое. Это не было наказанием, которыми ДиМарко наслаждался. Это было персональное нападение. Я и раньше ненавидел уродливую гориллу и боялся его. Сейчас страха не было, только ярость. Я поклялся себе, что придет день ДиМарко. Я за этим прослежу.

– Где ты был весь день? – спросил я Альберта.

– Занят, – только и сказал он, и было ясно: он не хочет, чтобы я расспрашивал дальше.

Я повернулся обратно к Билли Красному Рукаву.

– Ты в порядке?

Он не ответил. Сидел, ссутулившись, и таращился в пол, уйдя глубоко в себя.

У меня были Альберт и Моз, и мистер Вольц. Наверное, Билли Красный Рукав считал, что у него никого нет, и я не мог избавиться от мысли о том, как ему, должно быть, одиноко.

Но одиночество Билли станет только глубже, потому что на следующий день он исчез.

Глава шестая

В воскресенье утром после завтрака мы обязательно посещали богослужение, которое проводилось в спортивном зале. В Линкольнской школе у нас было два комплекта одежды: один на каждый день и один только для воскресений и случаев, когда кто-нибудь посторонний, обычно состоятельный, приезжал посмотреть, как мы живем, чтобы внести пожертвование. Мы сидели на трибунах в своей воскресной одежде. Службу проводили мистер и миссис Брикман, сидевшие на стульях позади кафедры. Музыку обеспечивал передвижной орган, на котором играла мисс Стрэттон. Мистер Брикман называл себя проповедником, но к какой церкви он принадлежал, я никогда не знал. Он читал молитвы и проповеди. Его жена вела уроки Библии.

В Линкольнской индейской школе христианство было единственной религией. Некоторые дети ходили в церкви в резервациях, чаще всего католики, и несколько девочек носили крестики на цепочках – единственное украшение, разрешенное в школе. Но католические дети не посещали католическую церковь в городе. Они сидели на трибунах вместе с детьми, которые выросли в удаленных районах, где поклонялись духам с индейскими именами.

Присутствовали многие сотрудники. Миссис Фрост приезжала каждое воскресенье вместе с чистенькой Эмми. Не думаю, что это потому, что ей нравились службы в духовном смысле, а больше потому, что она хотела как можно больше времени быть частью жизни линкольнских детей. Лично я был признателен ей за присутствие. Оно напоминало мне, что Брикманы это еще не все и что может быть даже в геенне огненной ходит ангел с ведром холодной воды и черпаком.

Во время проповеди мистер Брикман совершенно преображался в ураган мстительной ярости, он ходил с важным видом и жестикулировал, тряс кулаками в воздухе, указывал обвиняющим перстом на какого-нибудь ребенка, имевшего несчастье привлечь его внимание, и предрекал ему погибель. Но этот ребенок олицетворял нас всех, потому что для мистера Брикмана все мы до единого были безнадежны, мешок плоти, наполненный лишь грешными помыслами и способный лишь на дурные дела. Я считал, что насчет меня он абсолютно прав, но знал, что большинство других детей просто растеряны и изо всех сил стараются выжить в Линкольнской школе, дожидаясь ее окончания.

В то воскресение мистер Брикман начал проповедь с двадцатого псалма[11], что было странно. Обычно он вдохновлялся отрывками из Ветхого Завета, насыщенного разнообразными карами. После псалма он говорил о том, что Бог – наш пастырь, после чего перешел на себя и миссис Брикман, которые, подобно Богу, считают нас своими овцами, которым требуется присмотр, и делают все возможное, чтобы заботиться о нас, поэтому мы должны быть благодарны Богу за спасение наших душ и Брикманам – за спасение наших тел, за то, что дают нам крышу над головой и пищу в наших животах. В итоге весь смысл проповеди сводился к тому, что мы должны выражать нашу благодарность миссис Брикман и ему, не причиняя хлопот. Я знал, что неправильно с его стороны так эгоистично выворачивать красивый псалом, но мне правда хотелось верить, что Бог мой пастырь, что он каким-то образом ведет меня через темную долину Линкольнской школы и мне не надо бояться. И не только мне, но и остальным детям тоже, детям вроде Билли Красного Рукава. Но истина, с которой я сталкивался каждый день, состояла в том, что мы были одни и наша безопасность зависела не от Бога, а от нас самих и нашей взаимопомощи. И хоть я пытался помочь Билли Красному Рукаву, этого оказалось недостаточно. И я поклялся стараться лучше, быть лучше. Я буду стараться быть пастырем для Билли и детей вроде него.

После службы миссис Фрост с Эмми остановили нас с Альбертом и Мозом на выходе из спортзала. Брикманы уже удалились, и мистер Грини, который сопровождал нас обратно в спальню, разрешил нам немного задержаться. Как и многие мужчины в Линкольнской школе, он хорошо относился к доброй молодой вдове.

Когда мы остались одни в спортзале, миссис Фрост сказала:

– Мальчики, я хочу поговорить с вами кое о чем.

Мы ждали, и я опустил глаза на Эмми, которая улыбалась так, словно пришло Рождество. Что бы миссис Фрост ни задумала, Эмми эта идея пришлась по душе.

– Мальчики, как вы смотрите на то, чтобы пожить летом у нас с Эмми?

Если бы она сказала: «Я дам вам миллион долларов», – я и то удивился бы меньше.

– Разве нам можно? – спросил Альберт.

– Я уже некоторое время обдумываю это, – сказала миссис Фрост. – И вчера после матча наконец поговорила с мистером Брикманом. Он согласился, что это возможно, если вы не против.

«А как же Черная ведьма?» – показал Моз.

– Клайд сказал, что поговорит с Тельмой, но он считает, что она не станет возражать. – Миссис Фрост посмотрела на меня. – По мнению мистера Брикмана, возможность больше не беспокоиться из-за тебя, Оди, это очень веский довод.

– Но почему? – спросил я. – В смысле, я счастлив и все такое, но почему?

Она ласково коснулась моей щеки.

– Оди, ты знал, что я тоже сирота? Я лишилась родителей, когда мне было четырнадцать лет. Я понимаю, каково это – остаться одному в целом мире. – Она повернулась к Альберту и Мозу. – Я хочу снова возделывать свою землю. Если я действительно хочу этого, мне понадобится много помощи летом и во время сбора урожая. Вы двое почти взрослые. Вы все равно скоро покинете Линкольнскую школу. Не знаю, какие у вас планы, но не хотели бы вы пожить у меня?

– А как же Оди и его учеба? – спросил Альберт.

Плевал я на учебу, но Альберт всегда думал о будущем.

– Если все получится, возможно, он сможет ходить в городскую школу. Посмотрим. Годится, Оди?

– О да.

Мне хотелось танцевать, обнять миссис Фрост и пуститься в пляс. Я не помнил, когда в последний раз был так счастлив.

– Итак, что скажете? – спросила она.

– Я говорю: «Ура-а-а!» – Я торжествующе вскинул руки.

Альберт ответил более рассудительно:

– Думаю, нам это подходит.

Моз расплылся в улыбке до ушей и показал: «Мы везучие».

Миссис Фрост предупредила, чтобы мы пока никому не рассказывали. Ей надо уладить несколько вопросов, и пока все не будет готово, мы должны сидеть тихо и – она многозначительно посмотрела на меня – «не нарываться на неприятности».

После ее ухода Альберт повернулся ко мне:

– Не обольщайся, Оди. Помни, она имеет дело с Черной ведьмой.

В спальне мы переоделись из воскресной одежды в повседневную. Я продолжал переглядываться с Альбертом и Мозом, и было ясно, что мы никак не могли поверить своему счастью. Хотелось закричать «аллилуйя», но я сдерживался. Пришел Вольц, о чем-то тихо переговорил с Альбертом, и они ушли. Потом пришел мистер Фрайберг и забрал Моза и еще пару мальчиков убирать бейсбольное поле и подготовить его к следующей игре.

У меня еще оставалось время до обеда, и я лежал на своей койке, глядя в потолок, и воображал, каково жить с Корой Фрост и Эмми.

Я плохо помнил маму. Она умерла, когда мне было шесть лет. Альберт рассказывал, что какая-то болезнь просто съела ее изнутри. Мне представлялось, как она лежит в кровати и смотрит на меня, а ее лицо похоже на сушеное и сморщенное яблоко, и я ненавидел этот образ. Я всегда жалел, что у меня нет фотографии, чтобы я мог держаться за другой образ, но когда мы приехали в Линкольнскую школу, у нас забрали все, включая хранившееся у Альберта семейное фото, сделанное, когда я был маленьким и мы жили в Миссури. Поэтому некоторым образом миссис Фрост была для меня воплощением матери, и теперь все шло к тому, что станет настоящей. Конечно, она не усыновит меня или Альберта. Но как знать?

Мои мечтания прервал внезапно нависший надо мной мистер Грини:

– Ты не видел Красного Рукава?

Дети постоянно убегали из Линкольнской школы. Если они были из резерваций, то обычно туда и направлялись, так что властям не составляло труда отыскать их при попытках поймать попутный транспорт. Мало кто добирался до резервации непойманным. Если им это удавалось, их просто отправляли обратно. Сложнее всего было найти детей, которым было некуда идти, некуда возвращаться. Таких было немало. Когда они убегали, одному Богу было известно, что у них в головах.

Мистер Грини опросил всех мальчиков, но никто не видел, как улизнул Билли. Просто из любопытства я проверил сундучок в ногах его койки. Кукурузная кукла пропала.

По воскресеньям проходили одни из самых иронических собраний в Линкольнской школе – еженедельные собрания бойскаутов. Нашим наставником был мужчина по фамилии Сейферт, городской банкир. Кругленький и лысый, с бульдожьим лицом и вечно потной макушкой, он был достойным человеком. Он старался научить нас всему, что может пригодиться, если мы вдруг окажемся одни в лесу. Это было смешно, потому что вокруг Линкольна не было лесов. Мы собирались в спортивном зале, где нам показывали, как наточить лезвие топора или ножа до остроты бритвы, как различать травы и деревья, птиц и звериные следы. На старом плацу мы учились ставить палатки, скреплять палки для шалаша, разводить костер и разжигать его кремнем и кресалом. Летом из-за небольшой учебной нагрузки посещать занятия бойскаутов были обязаны все мальчики. Если бы ситуация не была такой трагической, я бы счел забавным, что грузный белый мужчина показывает индейским детям то, что, не вмешайся белые, они знали бы с пеленок.

Альберт был командиром нашего отряда и очень серьезно относился к своей должности. Что не удивительно. Мистер Сейферт подарил школьной библиотеке два экземпляра «Официального справочника скаутов», но я думаю, что Альберт был единственным, кто когда-либо его читал.

В тот день мы изучали узлы. Что оказалось интересно. Кто же знал, что существует столько разновидностей узлов и все они используются для различных целей. Я довольно быстро выучил большинство узлов, но один – под названием «булинь» – никак мне не давался. Надо было представить, что конец веревки – это кролик, который вылезает из норы, оббегает вокруг дерева и залезает обратно в нору, или что-то в этом роде. Мистер Сейферт сказал, что этот узел любят моряки, так что я наконец разобрался. Никогда не выйду в море.

В конце встречи мистер Сейферт попросил нас сесть и посмотрел на нас, словно вот-вот заплачет.

– Мальчики, – сказал он, – у меня плохие новости. Это последнее мое занятие с вами в качестве наставника.

Мы никак не отреагировали, но он, наверное, уже привык к подобному. Большинство из нас слушали его с каменными лицами.

– Банк, в котором я работаю, переводит меня в Сент-Пол. Я уезжаю на следующей неделе. Я пытался найти кого-нибудь вам в наставники, но признаюсь, у меня с этим возникли небольшие трудности.

Он достал из кармана чистый белый платок, и я подумал, что он собирается вытереть блестящие от пота лысину и лоб. Но вместо этого он высморкался и промокнул глаза.

– Надеюсь, я дал вам всем кое-что, что вы возьмете с собой в дальнейшую жизнь. Я говорю не об узлах или палатках. Я говорю об уважении к тому, кто вы есть, может быть о понимании того, чего вы можете достичь, если поставите себе цель.

Он оглядел всех нас и словно на мгновение лишился способности говорить из-за комка в горле.

– Вы так же хороши, как любой другой ребенок в этой стране, и не верьте никому, кто будет утверждать обратное. Клятва скаута не самый плохой жизненный принцип. Произнесете ее вместе со мной, мальчики?

Он поднял правую руку в официальном скаутском приветствии, и мы все сделали то же самое.

– Клянусь, – повторяли мы за ним, – исполнять свой долг перед Богом и Родиной. Жить по законам скаутов. Всегда помогать людям. Сохранять физическую силу, ясность ума и нравственную чистоту.

Он опустил руку.

– Желаю всем вам удачи.

Он повернулся к Альберту, который стоял рядом с ним, и они пожали друг другу руки. Потом мистер Сейферт медленно вышел из спортзала с видом человека, который лишился чего-то очень важного.

После его ухода мы сидели в молчании.

Потом Альберт сказал:

– Ладно, все возвращайтесь в спальню.

Вольц и мистер Грини ждали у двери спортзала, чтобы проводить нас. Выходя, я спросил у обоих:

– Слышно что-нибудь про Билли?

– Ничего, – сказал мистер Грини.

– Объявится, – заверил меня Вольц. – Они всегда объявляются.

На обратном пути я шел с Альбертом и Мозом.

– Переводят его, как же, – сказал Альберт.

Моз показал: «Что ты имеешь в виду?»

– Мистер Сейферт отказался лишать права выкупа фермеров, которые просрочили выплату по закладной. Люди из Сент-Пола передают банк тому, кто станет это делать.

– Что значит «лишать права выкупа»? – спросил я.

– Значит банки забирают фермы.

– Так можно?

– Можно. Не обязательно, но можно. Это все из-за краха.

Я знал про крах Уолл-стрит[12], но не понимал, что это значит на самом деле. Когда я впервые услышал о нем, то представил Уолл-стрит в виде гигантской замковой стены, за которой прятались банки и все их деньги. И в один день – его называли «Черной пятницей», и в моем воображении рисовалось темное грозовое небо, – эта стена обрушилась, и все деньги, припрятанные банками, унесло ветром. На краю Великих равнин это не интересовало меня и никак не отразилось на мне. Там ни у кого не было денег.

Той ночью, когда погасили свет, я слышал, как плачет кто-то из младших. Иногда новенькие дети плакали по ночам месяцами. Даже старожилы иногда поддавались невыносимому ощущению безысходности и давали волю слезам. Несмотря на хорошие новости того утра, предложение Коры Фрост и перспективу покинуть Линкольнскую школу, я и сам пребывал в некотором унынии. Я думал о мистере Сейферте, который был хорошим человеком, но это ничем ему не помогло. Думал обо всех детях, которых оторвали от дома и всего знакомого. И особенно о Билли, который вызывал невеселые мысли. Я поклялся быть пастырем для детей вроде него, но пока мистер Грини не спросил, я даже не замечал, что Билли пропал.

– Думаешь, его найдут? – прошептал я.

Койка Альберта стояла рядом с моей. Нам не разрешалось болтать после выключения света, но если говорить тихо, то не поймают.

– Билли Красный Рукав? Не знаю.

– Надеюсь, с ним все хорошо.

Я услышал, как Альберт повернулся, и хотя я не мог видеть его, знал, что он лежал лицом ко мне.

– Послушай, Оди, не надо слишком переживать за других. В конце концов их все равно заберут.

– Ты думаешь о папе?

– И о маме тоже, – сказал он. А я все больше и больше забывал ее.

– Ты боишься, что меня заберут? – спросил я.

– Я боюсь, что заберут меня, и кто тогда будет за тобой присматривать?

– Может, Бог?

– Бог? – переспросил он так, словно я сказал что-то смешное.

– Может, все действительно так, как говорится в Библии, – предположил я. – Бог – пастырь, а мы его стадо, и он присматривает за нами.

Альберт долго ничего не говорил. Я слышал, как в темноте плачет ребенок, потому что чувствует себя потерянным, одиноким и считает, что никому до него нет дела.

Наконец Альберт прошептал:

– Слушай, Оди, что ест пастух?

Я не знал, к чему он клонит, поэтому не ответил.

– Свое стадо, – сказал мне Альберт. – Одного за другим.

Глава седьмая

В понедельник утром нас с Мозом распределили на сенокос к Бледсо. Во время завтрака Вольц остановился возле нашего стола сказать пару слов. Альберта и еще несколько мальчиков отправили к Герману помогать обновить побелку на старой водонапорной башне.

Об этой башне ходили легенды. Задолго до нашего появления в Линкольнской школе мальчик по имени Сэмюель Убийца Многих сбежал отсюда. Перед побегом он написал на резервуаре башни жирными черными буквами «Добро пожаловать в ад». Убийца Многих оказался среди тех немногочисленных детей, которые сбежали и не попались, и стал важной частью школьных баек. Его прощальное послание закрасили побелкой, но с годами она смывалась и жирные черные слова, находящие отклик в сердце каждого ребенка в Линкольнской школе, появлялись снова, словно призраки.

Утро выдалось безветренное и уже жаркое, а воздух был таким душным, что создавалось впечатление, будто пытаешься вдохнуть воду. Я знал, что день будет ужасным, как и предсказывал Гектор Бледсо, но этоволновал меня меньше, чем Билли.

– Есть что-нибудь про Красного Рукава? – спросил я.

Вольц покачал головой:

– Прошел всего один день. Дай время, Оди.

Мы – я, Моз и остальные приговоренные прессовать и ворочать сено весь день – ехали в кузове пикапа Бледсо. Мы сидели тихо, как и полагается группе мальчиков, направляющихся на работу под контролем бессердечного фермера, который обращается с нами, как с животными. Я подумал, что, возможно, Билли Красный Рукав прав. Если бы я сбежал с ним, то после поимки меня ждала бы, скорее всего, ночь в тихой комнате и хорошая порка в придачу, что, если подумать, может быть лучше, чем провести целый день на сенокосе под беспощадным солнцем и дышать сенной пылью, пока не задохнешься.

В полдень мы сделали перерыв и забились под воз с сеном в поисках тени. Мы съели по сухому сэндвичу, которые сделала жена Бледсо на каждого, выпили воды из бурдюка и лежали, истекая потом и молча проклиная Бледсо и день, когда родились. Все, кроме Моза, который мог работать часами без единой жалобы. И это не потому, что у него не было голоса, чтобы жаловаться, – его пальцы были весьма красноречивы, – но он как будто радовался физической работе, вызову, который она бросала его телу и духу. Никто не обвинял его в том, что он единственный не страдает, потому что он всегда был готов помочь любому из мальчиков. Часто из-за немого согласия Моза Бледсо нагружал его самой сложной работой.

Я сидел рядом с ним под возом и смотрел на запад, где небо выглядело угрожающе. Над Буффало-Ридж клубились тучи. Не пушистые белые облака, как в обычный летний день, а угольно-черная стена, надвигавшаяся с юго-запада и сверкающая молниями. Гектор Бледсо и его сын Ральф сидели в тени пикапа, глядя на небо.

Моз похлопал меня по руке и показал: «Гроза. Может, закончим раньше».

Я покачал головой и сказал:

– Бледсо – сукин сын. Если не сено, то он вероятно заставит нас убирать свой скотный двор под дождем.

Я услышал автомобиль и увидел, что это миссис Бледсо едет на своем «Форде» модели «В» вдоль скошенного сена. Она остановилась у пикапа, вышла и заговорила с мужем, показывая на запад. Бледсо покачал головой, но женщина уперла руку в бок и погрозила мужу пальцем. Бледсо еще раз взглянул на небо, которое быстро заволакивало темными грозовыми тучами. Он глубоко вздохнул, отошел от пикапа и пошел к нам. Достал из кармана помятый платок и высморкался, освобождая нос от сенной пыли.

– Парни, жена говорит, гроза будет изрядная. На сегодня все. Продолжим, когда сено высохнет. Полезайте в машину.

Никогда не видел, чтобы мальчишки двигались так быстро. Бледсо еще не закончил вытирать нос, а мы уже сидели в кузове пикапа. Моз пихнул меня локтем и кивнул на миссис Бледсо, которая ждала возле своей машины, словно хотела убедиться, что ее муж сделает, как обещал.

«Поблагодари ее», – показал он.

– Спасибо, мэм! – крикнул я.

Она подняла руку и смотрела, как Бледсо увозит нас.

К тому времени как мы добрались до Линкольнской школы, тучи приобрели темно-зеленый цвет и завихрялись, как ведьмино варево в котле. Поднялся ветер, и пока мы вылезали из кузова, начали падать маленькие градины. Нас не ждали, а потому во дворе не оказалось никого, чтобы сопровождать нас. В этом не было необходимости. Мы все побежали в корпус. В здании никого не оказалось, что было бы понятно в обычный день. Обед давно закончился, и все дети должны были вернуться к своим обязанностям. Но такая должна была загнать их внутрь. Мы стояли у окон спальни и смотрели, как буря надвигается со стороны Буффало-Ридж. Град усиливался, оглушительно стуча по крыше, так что нам приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Разбилось окно, и к ногам Моза упала градина размером со сливу. Еще через пару минут град прекратился так же внезапно, как начался, но гроза не закончилась. За милю от нас мы увидели медленно опускающийся длинный серый вихрь. Он спускался с огромной зеленой равнины облаков, которая перевалила через Буффало-Ридж, и для меня выглядел, как тянущийся к земле перст Господень. Коснувшись земли, он сразу же почернел.

– Торнадо! – крикнул кто-то. – Бегите!

Никто не шевельнулся. Мы как вкопанные замерли у окон. Все мое тело вибрировало, словно по нему бежал ток. Этот длинный изогнутый воздушный палец внушал ужас и завораживал одновременно. В воздухе вокруг него было черно от обломков, напоминавших стадо сбесившихся коров, – это были вещи, разорванные на куски силой, против которой не могло устоять ничто земное. Смерч был уже близко, я видел, как он вырывает с корнем деревья, пересекая реку Гилеад. Он добрался до водонапорной башни, и я внезапно вспомнил про Альберта с Вольцем, которые должны были ее белить. Я прижался носом к оконному стеклу, пытаясь рассмотреть, там ли они. Работа была выполнена лишь наполовину, «Добро пожаловать в ад» еще проглядывала сквозь старую побелку, но насколько я видел, людей там не было.

Смерч пронесся по бейсбольному полю, разметав трибуны в щепки. Нам бы бежать, искать укрытие, но было уже поздно. Парализованные мы стояли и смотрели, как приближается наша гибель.

Но тут каким-то чудом смерч повернул и двинулся вдоль берега. Он разворотил землю к северу от школы, миновав все здания и красивый дом Брикманов, и направился к самому Линкольну. Мы побежали к окнам, выходящим на восток, и смотрели, как торнадо обогнул южную окраину города и двинулся к фермам дальше вдоль реки.

И я понял, куда он направился.

Моз тоже. Он схватил меня за руку и показал: «Миссис Фрост и Эмми».

Выбежав наружу, мы увидели выходящих из столовой Вольца и Альберта. За ними высыпали остальные, и я понял, что они все набились в большое каменное строение, чтобы переждать бурю. Мы с Мозом бросились через старый плац.

– Миссис Фрост и Эмми! – проорал я. – Вы их видели?

Вольц помотал головой:

– Сегодня нет.

– Торнадо идет прямо на них.

– Разве они не должны быть где-то здесь? – спросил Альберт.

– Давай проверим ее класс, – сказал Вольц.

Ее там не оказалось.

– Миссис Брикман, – предложил Вольц. – Она должна знать.

Мы побежали к дому Брикманов и заколотили в дверь, но никто не открыл. Альберт пошел к гаражу и заглянул в окно.

– «Франклина» нет, – сказал он.

Вольц постучал еще, и наконец дверь распахнулась. На пороге стоял белый как призрак Клайд Брикман.

– Этот проклятый торнадо чуть меня не убил.

– Кора Фрост, – потребовал Вольц. – Она была сегодня в школе?

Брикман нахмурился и задумался на мгновение.

– Не знаю.

– Миссис Брикман, – сказал Вольц. – Она знает?

– Герман, Тельма утром уехала в Сент-Пол. Ее не будет всю неделю.

– Проклятье.

Вольц смотрел на восток, на причиненные смерчем разрушения. Мы все смотрели туда. Еще ни разу в жизни мне не было так страшно.

– Ждите здесь, – велел Вольц. – Я подгоню свою машину.

Он повез нас, включая Брикмана, к дому Коры и Эмми Фрост. На южной окраине Линкольна мы увидели обломки деревянных построек рядом с элеваторами[13]. Мы ехали по проселочной дороге вдоль реки мимо следов непредсказуемых разрушений. Вот разорванный пополам сарай, а в двадцати ярдах от него нетронутый дом. А вот лишившаяся крыши силосная башня, а внутри невредимого загона рядом с ним коровы как ни в чем не бывало щиплют траву. Я увидел большой лист гофрированного металла, загнутый вокруг ствола тополя, как рождественская оберточная бумага. Впервые в жизни я искренне молился, отчаянно прося Бога пощадить Кору Фрост и ее дочь.

Когда мы приехали на ферму, все мои надежды умерли. Там, где всего несколько дней назад миссис Фрост и Брикманы сидели в гостиной и пили чай, не осталось ничего, кроме разбитых в щепки досок. Много деревьев в саду вырвало с корнем и разбросало в беспорядке. Пикап миссис Фрост лежал перевернутым, как дохлая черепаха. Вокруг стояла мертвая тишина.

Мы рыскали среди развалин, поднимали обломки, выкрикивали имена. Я был уверен, что мы не найдем их живыми, и из-за этого вовсе не хотел находить их. Я видел, с какой легкостью буря сминала и разрывала прочные конструкции, и не желал своими глазами узреть, что она может сделать с хрупкой плотью и костями. Так что я по большей части безучастно стоял на сломанных балках крыши, которая когда-то укрывала Кору и Эмми Фрост. На короткое время я позволил себе поверить, что она будет укрывать и меня.

Я потерял мать и отца. Меня били, унижали, сажали в карцер, но до этого момента я никогда не терял надежды на то, что когда-нибудь будет лучше.

И тут Моз подал знак: «Ты слышишь?»

Я прислушался и тоже услышал.

Моз начал поднимать доски и сломанные балки. Остальные принялись помогать. Мы лихорадочно работали, расчищая обломки, из-под которых доносились тихие крики, и наконец добрались до внешнего входа в погреб. Его дверь заблокировали два тяжелых обломка стропил. Мы убрали их, и Моз распахнул дверь. Из темноты на нас смотрела маленькая Эмми Фрост, ее личико и одежда были покрыты пылью, кудряшки слиплись от песка, а голубые глаза моргали из-за резкого света. Моз спустился по лесенке, подхватил девочку на руки, вынес наружу и спросил: «Твоя мама?»

– Я не знаю. – Эмми рыдала в истерике. Она отчаянно замотала головой и повторила: – Я не знаю.

– Она была с тобой внизу? – спросил Вольц.

Эмми снова замотала головой, и вокруг нее поднялось облачко пыли.

– Она посадила меня туда и оставила одну.

– Эмми, куда она пошла? – спросил Альберт.

– К Большому Джорджу, – сказала она. – Она собиралась выпустить его из сарая.

После смерти мужа Кора Фрост решила оставить тяжеловоза, хотя кормить такую огромную скотину было затратно. Вольц и Альберт уже осмотрели развалины сарая, но побежали обратно и начали снова разбирать обломки.

– Где мама? – плакала Эмми. – Мама?

– Тихо, девочка, – сказал Брикман. – Слезами делу не поможешь.

Она пропустила его слова мимо ушей.

– Мама!

Моз сел на развалины дома, поднял Эмми на руки и прижал к груди, а она все плакала и плакала. Через некоторое время вернулись Альберт с Вольцем и только покачали головами.

– Я отвезу ее в школу, – предложил Вольц.

– Я поеду с вами, – сказал Брикман.

Я скрестил руки на груди и расправил плечи.

– Я не уеду, пока мы не найдем миссис Фрост.

Вольц не стал спорить.

– Хорошо, Оди. Альберт, Моз, вы тоже остаетесь?

Оба кивнули.

– Я пришлю кого-нибудь за вами. Клайд, давайте увезем девочку отсюда.

Они попытались забрать Эмми у Моза, но она отчаянно цеплялась за него, и наконец Вольц сказал:

– Моз, ты тоже едешь.

Они ушли, Моз нес малышку Эмми, а Брикман на мгновение задержался, обводя взглядом разрушения.

– Господи Боже, – пробормотал он себе под нос.

– Вы ошибались, – сказал я ему.

Он посмотрел на меня, прищурившись:

– В чем же?

– Вы говорили, что Бог наш пастырь и что он позаботится о нас. Бог не пастырь.

Он не ответил.

– Знаете, кто Бог, мистер Брикман? Чертов торнадо, вот кто.

Брикман просто развернулся и ушел.

После их отъезда мы с Альбертом остались одни. Небо над головой было ясным и голубым, как будто ада последних двух часов и не было. Я услышал песнь жаворонка.

– Все должно было стать прекрасно, – сказал я. – Все наконец-то должно было стать прекрасно.

Альберт повернулся кругом, охватывая взглядом разгром. И произнес жестче, чем я когда-либо слышал:

– Одного за другим, Оди. Одного за другим.

Глава восьмая

Тело Коры Фрост нашли позже в тот же день, за милю от дома, в ветвях вяза на скотном дворе, который торнадо не повредил, но, потеряв силу, оставил множество обломков. Большого Джорджа нашли невредимым недалеко от разрушенной фермы Фростов безмятежно жующим траву на берегу Гилеада.

Узнав о том, что случилось, миссис Брикман сразу же вернулась из Сент-Пола. Она великодушно объявила, что Эмми Фрост недолго оставаться без матери. Она собиралась удочерить малышку как можно скорее.

Услышав это, Моз показал: «Черная ведьма ее новая мама?» А потом показал такое, чего миссис Фрост, будь она жива, никогда не одобрила бы.

– Черная ведьма всегда получает то, что хочет, – тихо сказал Альберт, смирившись.

Мне это казалось еще одной несправедливостью в длинном ряду ужасных несправедливостей. Я мог бы жить со всеми бедами и несчастьями, которые насылал на меня бессердечный Бог. Может быть, я их даже заслуживал. Но Эмми Фрост? Все, что она делала за свою короткую жизнь, это дарила счастье нам всем. А миссис Фрост? Если на этой земле и были ангелы, то это она.

Похоронная служба проходила в четверг в спортивном зале. Присутствовали все ученики, кроме Билли Красного Рукава, которого еще не поймали власти. Мы были одеты по-воскресному. В спортзале стояла кафедра, с которой всегда проповедовал мистер Брикман, и позади нее стулья для него и миссис Брикман, и один для Эмми, которая сидела, ссутулившись, как безжизненная кукла. Мы не видели ее с того ужасного дня. На ней было новое платье и новые блестящие кожаные туфельки. Песок, пыль и штукатурка так въелись в ее волосы, что их не смогли отмыть и просто обрезали все кудряшки. Без платья она сошла бы за мальчика.

Мисс Стрэттон сидела за фисгармонией. Она играла гимн «Твердыня наша», а мы бубнили в унисон. Мистер Брикман произнес поминальную речь. Впервые на моей памяти он говорил с нами уважительно, без всякой напыщенности. Я никогда его не любил, но был благодарен за добрые – и правдивые – слова о Коре Фрост.

А потом Брикманов ждал сюрприз.

Мисс Стрэттон объявила:

– Мы с Оди О’Бэньоном хотели бы исполнить кое-что в память о Коре.

Она кивнула мне, и я встал.

– Что ты делаешь? – прошептал Альберт. Он смотрел на Брикманов, на лицах которых застыли выражения далекие от христианских.

– Просто слушай, – сказал я.

Моз показал: «Играй хорошо, Оди».

Я встал рядом с фисгармонией и достал из кармана свою губную гармонику, и мы с мисс Стрэттон заиграли песню, которую репетировали тайком.

Я обещал себе, что не стану плакать. Я хотел преподнести единственный дар, который у меня был, памяти Коры Фрост. Но как только я заиграл первые ноты «Шенандоа», слезы полились из глаз. Я все равно продолжал играть, и мисс Стрэттон аккомпанировала мне, и казалось, будто сама музыка оплакивает не только то, что мы потеряли на той неделе. Она оплакивала семьи, детство и мечты, которых навсегда лишились даже самые юные из нас. Я играл и все дальше устремлялся туда, куда меня могла унести только музыка. И хотя Кора Фрост была мертва и почти похоронена вместе с моими недолгими надеждами на лучшую жизнь, я представлял, что она слышит меня где-то, а рядом с ней муж, и они оба улыбаются мне и Эмми, и Альберту, и Мозу, и другим, чьи жизни, хоть ненадолго, стали светлее благодаря им. И в конце я плакал уже от этого.

Когда я закончил, плакали все, даже мистер Брикман, у которого, как оказалось, было сердце, хоть и маленькое. Но у Черной ведьмы сердца не было, и она не проронила ни слезинки. Она злобно смотрела на нас с мисс Стрэттон. Я хотел вернуться на свое место на трибунах, но мисс Стрэттон остановила меня, взяв за руку.

Мистер Брикман закончил церемонию молитвой, и дети начали покидать спортзал. Миссис Брикман наклонилась к Эмми и что-то сказала, потом встала и подошла к фисгармонии.

– Прелестная мелодия, – произнесла она, но ее голос говорил совсем другое. – И весьма неожиданная.

Мисс Стрэттон смотрела с таким выражением, словно ждала, что Черная ведьма бросится на нее и проглотит целиком.

– Это была моя идея, мэм, – сказал я. – Я знал, что это любимая песня миссис Фрост. Мисс Стрэттон просто оказала мне любезность, вот и все.

– Любезность. Конечно. Но, Лавиния, когда вы в следующий раз решите быть любезной, я хотела бы знать заранее. И должна сказать, что нахожу странным, что вы так легко поддались капризу одного из учеников.

– Этого больше не повторится, Тельма.

Миссис Брикман перевела взгляд на меня.

– Ты хорошо играл, Оди.

– Спасибо, мэм.

– Наслаждайся своей гармоникой, пока можешь.

Она вернулась к Эмми, взяла ее за руку и вывела прочь. Эмми оглянулась на меня. Я хорошо знал этот потерянный взгляд, и он разбил мне сердце.

Мисс Стрэттон посмотрела им вслед и тихо сказала:

– Торнадо забрал не ту женщину.

Свободное время в Линкольнской школе было редкостью, и тот день не стал исключением. Нас всех распределили на работу. Сенокос на полях Бледсо завершился, но я получил другое неприятное назначение – полевые работы под железным взглядом ДиМарко. Я не собирался работать на ДиМарко. Пока остальные шли следом за Вольцем и мистером Грини в столовую, я ускользнул.

До разрушенной фермы Фростов было три мили. Добравшись туда, я увидел, что все было так же, как мы оставили тем ужасным днем, – сплошные нетронутые руины. Листья на вывороченных деревьях уже начали засыхать, стали коричневыми и ломкими. Пикап так и лежал перевернутым и по-прежнему напоминал дохлую черепаху. Я увидел кролика, грызущего молодые побеги в большом огороде миссис Фрост. Он смотрел на меня и не пытался убежать. Ферму разрушило полностью, но меньше чем в ста ярдах деревья вдоль реки остались нетронутыми.

Я спустился к козлам, на которых мистер Фрост всегда хранил каноэ. Крепкое суденышко все еще лежало на месте, укрывая весла. Я сел на речной берег и вспомнил свой последний раз здесь, последний хороший день. Если на похоронах, играя «Шенандоа», я проронил несколько слез, то теперь плакал навзрыд. Я ненавидел Альберта за его правоту. Нельзя было привязываться к миссис Фрост и Эмми. Одна была мертва, и вторая, как мне казалось, тоже. Меня ужасала судьба маленькой девочки, но что я мог сделать? В точности как с Билли Красным Рукавом. Мне никогда не стать хорошим пастырем, как я хотел.

Я встал, вытер слезы, вернулся к разрушенному дому и начал разбирать обломки, пытаясь отыскать то, за чем пришел. Я знал примерное место, до которого мне надо было добраться, и почти всю вторую половину дня поднимал, двигал, ползал и просеивал. Удирая из Линкольнской школы, я понимал, что шансы на успех этой маленькой миссии невелики, но чем больше я копался в завалах, тем больше отчаивался.

Я увидел покрытую пылью знакомую жестяную банку. Миссис Фрост хранила в ней имбирное печенье. Я достал ее из-под обломков и открыл. Внутри еще оставалось полдюжины печений. Они остались чистыми, без песка из-за плотно прилегающей крышки. Я распихал их по карманам и продолжил поиски. Через пять минут я увидел то, за чем пришел. Из-под куска кровельной балки торчал уголок серебряной рамки. Чтобы добраться до нее, мне пришлось подлезать, вытаскивая обломки снизу. Я осторожно вытащил рамку. Стекло разбилось, но фотография не повредилась. Я вытащил ее, убрал за пазуху, вылез из развалин и пошел прочь.

Когда я вернулся в спальню, время уже близилось к ужину, и другие мальчики умывались. Вольц увидел меня и быстро подошел.

– У тебя большие проблемы, Оди. ДиМарко вне себя от ярости. Он спустит с тебя шкуру живьем. Куда ты сбежал?

– Мне надо было кое-что сделать, – сказал я.

Альберт и Моз вышли из душевой. Оба смотрели на меня так, будто миссис Фрост не единственная, кого похоронят в этот день.

– Оди, ДиМарко ждал возможности разделаться с тобой, – сказал Альберт. – И, проклятье, ты ему ее преподнес на блюдце. Где тебя носило?

– Следи за языком, – сделал Вольц замечание моему брату.

Моз выглядел испуганным и показал: «Он сдерет кожу с твоей спины, Оди».

– Мне плевать, – сказал я. – Это было важно.

Альберт схватил меня за плечо, впившись в него пальцами ничуть не слабее, чем ДиМарко на днях.

– Где ты был? Что настолько важное?

Я не успел ответить, как услышал за спиной окрик ДиМарко:

– О’Бэньон!

Я достал фотографию, найденную в развалинах, и быстро сунул ее Альберту.

– Не дай ему ее увидеть.

Потом повернулся лицом к ДиМарко.

Он набросился как бык, и я клянусь, что доски пола дрожали. В правой руке он держал знакомый всем нам кожаный ремень.

– Винсент, – начал Вольц.

– Финсент? – сказал ДиМарко, передразнивая немецкий акцент, и предупреждающе поднял руку. – Ни слова, Герман. На этот раз он мой. – Он сграбастал меня за воротник рубашки и потащил за собой. – Идемте, мистер.

– Я тоже пойду, – быстро сказал Вольц.

ДиМарко остановился и задумался. Я же был чертовски благодарен, потому что знал: наедине ДиМарко наверняка сделает нечто намного ужаснее, чем просто выпорет.

– Хорошо, – сказал он. – Я хочу, чтобы все эти мальчики увидели, что бывает, когда один из них нарушает правила. Снимай рубашку, О’Бэньон, и поворачивайся.

Я медленно расстегнул пуговицы, повернулся и отдал рубашку Мозу, который смотрел на меня так, словно это его сейчас будут пороть. Я покачал головой и показал: «Все нормально».

– Альберт и Моз, держите его, – сказал ДиМарко.

– Пожалуйста, не надо, – начал Альберт.

– Держите его или тоже получите ремня. А потом я возьмусь за других мальчиков. Хотите, чтобы это легло на ваши плечи? Вы все знали, что будет именно так.

Это было правдой, потому и Вольц беспомощно стоял рядом, потому и Альберт взял меня за одну руку, а Моз за вторую, и я приготовился.

Меня пороли много раз, но никогда ДиМарко так не увлекался процессом, как в тот день. Я пообещал себе, что не доставлю ему удовольствия и не издам ни звука, но на третьем ударе все-таки вскрикнул и разразился слезами. ДиМарко дал мне еще два безжалостных удара, а потом Вольц скомандовал:

– Хватит!

Я испытал облегчение, когда старый немец повел меня в тихую комнату вместе с ДиМарко. Я боялся, что это не все наказания, которые были на уме у ДиМарко.

– Хорошо выспись, О’Бэньон, – сказал ДиМарко. – На завтра у меня для тебя особое задание. Если думаешь, что сейчас тебе больно, то просто подожди. – Он повернулся к Вольцу. – Не пытайся вмешаться, Герман. Клайд Брикман сказал мне делать все необходимое, чтобы держать этого хулигана под контролем. Теперь он мой.

– Навредишь этому мальчику еще сильнее, Винсент, и – мне плевать, если меня уволят, – я изобью тебя до крови.

– Посмотрим еще, кто останется на ногахв конце, Герман. О’Бэньон, давай сюда эту чертову гармонику.

Он уже так много отнял у меня: мое чувство собственного достоинства, твердую решимость не сломаться, когда ремень снова и снова впивался мне в кожу, но потерять гармонику было тяжелее всего.

– Посмотрим, – сказал Вольц.

– Герман, губная гармоника нужна Брикману. Он сказал, что они дошли до ручки с О’Бэньоном. И послушай, ты, вшивый фриц, если думаешь прийти сюда посреди ночи дать мальчишке еды или утешение, то подумай дважды. Потому что если ты это сделаешь, я прослежу, чтобы Брикманы узнали о твоем большом секрете на карьере. Ты потеряешь свое спиртное, свою работу и все хорошее, что ты, по твоему мнению, делаешь для этих жалких мелких паразитов.

ДиМарко забрал мою гармонику, приложил к своим гнусным губам и выдул резкую ноту. Потом закрыл и запер дверь.

Глава девятая

Много лет назад я прочитал в «Британской энциклопедии», что продолжительность жизни крыс составляет максимум три года. Я знал Фариа уже четыре. Под защитой бывшей гауптвахты он дожил до глубокой старости. Скорость и проворство, присущие ему в ранние годы, исчезли. Выбираясь из широкой щели между камнями, он не столько бежал, сколько крался вдоль стены. Он был бы легкой добычей для любой амбарной кошки. Но для меня он был старым другом, и я надеялся, что крошками, которые приносил, я смог отблагодарить его за то, что одинокими ночами он составлял мне компанию в тихой комнате.

В тот вечер он рано вылез из укрытия. Я очень удивился, увидев в щели его усатую мордочку. Он никогда не выходил до наступления темноты. Он высунулся чуть дальше и смотрел на меня. В лунном свете его глазки всегда блестели, но сейчас они казались тусклыми. Я потянулся в карман за имбирным печеньем, которое нашел в развалинах дома Фростов. Оно поломалось, но я бросил несколько кусочков в дальний угол, чтобы выманить Фариа на открытое место. Он не шевельнулся, и это было странно. Сам я к этому времени был готов слопать лошадь. Я берег это печение специально для Фариа, и меня беспокоило, что он будто не заинтересовался. Я бросил еще крошек поближе к нему, но он все равно не реагировал. Наконец я бросил их в самую щель, и они рассыпались у его лапок.

Он принюхался к моему угощению, но не взял, просто сидел и смотрел на меня.

Мы общаемся множеством способов: голосами, руками, буквами и даже телами. Но как говорить с крысой? Мне хотелось спросить: «Что случилось, Фариа? Плохо себя чувствуешь, старый друг?» Я, может, хотел рассказать ему сказку, чтобы отвлечь от того, что его расстроило. Или посочувствовать, потому что я и сам чувствовал себя ужасно после порки от ДиМарко. И я заговорил, тихо и успокаивающе, но Фариа просто сидел и совсем не шевелился. Наконец я осознал правду. Маленькое существо было мертво. Прямо передо мной, меньше чем в дюжине футов, он превратился в призрака.

Знаю, может показаться глупым, что я оплакивал крысу так же, как Кору Фрост. У любви множество разных обличий, как и у боли. Боль от рубцов на спине была ничем по сравнению с той, что я почувствовал, когда понял, что Фариа больше нет.

«Одного за другим», – сказал Альберт. И мне захотелось заорать на него и на Бога.

Я положил маленькое тельце на кучку соломы и пообещал, что похороню его утром. Когда стемнело, я лег, жалея, что у меня нет гармоники, потому что мне казалось, что только музыка может принести хоть какое-то облегчение. Но ДиМарко выполнил поручение Брикмана и не оставил мне никакого утешениятой ужасной ночью.

Я проснулся в темноте от скрежета ключа в замке железной двери. Я сел, испытывая благодарность за то, что Вольц не послушал угроз ДиМарко. Хотя я многое потерял, у меня еще остались друзья, и это здорово. Дверь отворилась, но на этот раз Вольц пришел без фонаря, и единственный свет, проникающий в тихую комнату, был от почти полной луны. На фоне ночного неба был вычерчен черный силуэт.

– Мистер Вольц?

– Сегодня фриц не придет, О’Бэньон.

ДиМарко. О господи. Я прополз по полу и вжался спиной в дальнюю стену.

– Тебя хочет видеть мистер Брикман, – сказал он.

– Сейчас? Зачем?

– Дочка Коры Фрост. Она сбежала. Он думает, что ты можешь знать, куда она отправилась.

Я не знал, но даже если бы и знал, не сказал бы. И все-таки это лучше, чем другая причина, по которой ДиМарко мог прийти, поэтому я последовал за ним. Но он повернул не к дому Брикманов.

– Куда мы идем? – спросил я.

– Брикман пошел проверить карьер, подумал, что она могла пойти туда. Он ждет нас там.

Я подумал, рассказал ли ему ДиМарко про самогонный аппарат, который Вольц прячет в сарае. Как только я узнал, что ДиМарко известна тайна Вольца, то подумал, что это вопрос времени, когда он выдаст старого немца и того заставят покинуть Линкольнскую школу. Я бы не удивился, если бы это произошло сейчас, когда я уже потерял многих.

Мы, оступаясь, шли по освещаемому луной пустырю между школой и карьером, я впереди, ДиМарко сразу за мной. Когда мы дошли до сарая на краю карьера, на камне, на который всего несколько дней назад Альберт ставил сковородку с незаконной едой для нас с Мозом, стоял фонарь. Я не видел ни мистера Брикмана, ни кого-либо еще. А от того, что я увидел, меня до самых костей пробрал холод. На камне рядом с фонарем лежал кожаный ремень, которым ДиМарко порол меня днем, а рядом с ним кукурузная кукла, которую, как я думал, Билли Красный Рукав забрал с собой, когда сбежал.

– Красный Рукав плакал как ребенок, – сказал ДиМарко.

Мне совсем не хотелось знать, но я все равно спросил:

– Где он?

– Там, где его никто никогда не найдет. Там же, где будешь и ты, когда я с тобой закончу.

Он поднял ремень, и тот повис в его руке. Он стоял между мной и школой, отрезав все пути к отступлению. За спиной у меня зияла пропасть карьера. ДиМарко усмехнулся в свете фонаря и бросился на меня, но я не был Билли Красным Рукавом, вялым и сломленным. Я увернулся и побежал. Край карьера был усыпан большими кусками расколотого камня, я перескакивал их и метался зигзагами. Я слышал ругань ДиМарко за спиной и понимал, что случится, если я споткнусь. Я пробежал между двумя огромными каменными глыбами в два раза выше меня и нырнул в черную тень одной из них. Я скрючился, прижимаясь к камню и стараясь стать как можно меньше. ДиМарко пролетел мимо, но почти сразу же остановился и развернулся.

– Попался, маленький ублюдок.

Я лихорадочно шарил по земле в поисках любого, что можно было бы использовать против него. Весь край карьера был усыпан камнями, но мои пальцы не могли нащупать ни одного проклятого камня, чтобы бросить, а бежать было больше некуда.

В ярком свете луны я видел рот ДиМарко, искривленный в голодной усмешке. Я подумал о вендиго. Это существо было выдумкой, упырем из моего воображения. Но то, что смотрело на меня с края карьера, было реальным, а тьма в его сердце страшнее, чем все, что я когда-либо мог вообразить.

Повинуясь импульсу, я побежал прямо на него, сократив расстояние между нами в три быстрых шага, опустив плечи, вложив всю силу своего тела в удар. Но ДиМарко просто шагнул в сторону, и я, не успев затормозить, оказался на краю обрыва, размахивая руками, чтобы не упасть в бездну. Но тщетно.

Мне до сих пор снятся кошмары про то падение, про разверзшуюся подо мной черную пасть, готовую раздробить мои кости своими кривыми зубами. Но к своему изумлению, я пролетел всего несколько футов и растянулся на небольшом выступе, почти невидимом в тени скального обрыва.

Я поднялся, голова едва доставала до края карьера, и прижался к скале, спрятавшись в тени. Наверху к краю подошел ДиМарко. Длинный кожаный ремень, орудие, причинившее столько боли, свободно свисал сбоку. Не думая, я схватил ремень и дернул со всей силы. Должно быть, я застал ДиМарко врасплох, потому что он молча полетел мимо меня вниз.

Любая смерть – не пустяк, и я теперь считаю, что нельзя радоваться никакой смерти. Но в то мгновение, всего мгновение после убийства ДиМарко, человека, который приносил в мою жизнь и жизнь других детей только горе, я испытал восторг.

Потом меня накрыло осознание преступления, и мои колени ослабели. Я прислонился к стене карьера. Я хотел, чтобы ДиМарко умер, десятки раз представлял, как убью его. Но то в воображении. А это была реальность. Хладнокровное убийство.

Моего плеча коснулась чья-то рука, и я вздрогнул, словно от электрического разряда. Но это оказался всего лишь Моз, который стоял на краю карьера надо мной.

«Ты в порядке?» – показал он.

– Откуда ты взялся?

«Тебя не было в тихой комнате, – показал он. – Мы пошли тебя искать».

– Ты и Альберт?

«И Вольц. Мы разделились. – Он встал на колени у края карьера и вгляделся вниз. – Я видел, как он упал, но сейчас не вижу».

– Может, он не умер?

«С двух сотен футов на голые камни. Он мертв», – показал Моз.

На плечи легла вся тяжесть моего преступления. Я убил человека. Обстоятельства не имеют значения. Я могу рассказать все подробности, но это будет слово известного смутьяна, известного лжеца. Я понятия не имел, была ли в Миннесоте смертная казнь, но если так, то меня наверняка ждал электрический стул.

Моз показал: «Идем».

Он помог мне подняться с маленького выступа, который спас мне жизнь, и я пошел прочь. Но не весь я.

Глава десятая

– Где ты был? – спросил Альберт.

– Фариа умер, – сказал я. Потом добавил: – ДиМарко тоже.

Альберт вытаращил глаза:

– Как?

– Просто умер.

– ДиМарко просто умер?

– Нет, Фариа. ДиМарко убил я.

Мы нашли Альберта и Вольца на старом плацу. Они искали меня всюду и страшно волновались.

Снова силы покинули мои ноги, и мне пришлось сесть на траву. Моз знаками объяснил им, что случилось, а Альберт перевел для Вольца.

Вольц встал на колени и заглянул мне в лицо:

– Винсент убил Билли Красного Рукава?

Я кивнул, все еще ощущая пустоту и тошноту.

– Оди, если бы ты его не убил, он сделал бы с тобой то же самое.

Я посмотрел на его доброе лицо, заглянул в понимающие глаза.

– Я хотел, чтобы он умер. Стоял там и был счастлив, что он мертв.

– Нам нельзя здесь оставаться, – сказал Альберт.

– Мы просто расскажем правду, – сказал Вольц.

– Кто поверит мальчишке вроде Оди? – спросил Альберт, и я был с ним совершенно согласен.

– Мы покажем тело Билли.

Моз показал мне: «Знаешь, где Билли?»

Я покачал головой, и Альберт сказал Вольцу:

– Он не знает, что ДиМарко сделал с Билли.

Немец почесал подбородок четырехпалой рукой и прищурился.

– Может, ты и прав. Но если вы просто сбежите, это будет выглядеть подозрительно.

– У нас нет выбора, – сказал Альберт.

Моз показал: «Куда бежим?»

– Если пойдем по дорогам, нас найдут на раз-два, – сказал Альберт.

– Может, вам удастся найти дрезину?[14] – сказал Вольц. – И уехать на ней далеко.

– Они разошлют информацию, и все сторожи на дороге между Сиу-Фоллз и Сент-Полом будут начеку, – сказал Альберт.

Мы знали про сторожей. В прошлом году сбежал паренек по имени Бенджи Железное Облако. Он сел на товарный поезд, и его поймал один такой бугай, который избил его до полусмерти, а потом сдал властям.

– Я мог бы отвезти вас куда-нибудь, – предложил Вольц.

– Нет, – сказал Альберт. – Это наша проблема, не ваша.

– Моя, – поправил я.

Альберт смерил меня взглядом.

– Наша. Мы одна семья.

Моз кивнул и показал: «Семья».

Я перевел взгляд на поле, траву на котором всегда тщательно стригли под бдительным оком ДиМарко. Над зданием столовой висела луна, и поток ее холодного света заливал старый плац.

– Гилеад, – сказал я.

– Что? – не понял Альберт.

– Помнишь, что говорила миссис Фрост? Гилеад впадает в Миннесоту, а Миннесота впадает в Миссисипи. Мы можем взять каноэ мистера Фроста и уплыть так далеко, как пожелаем.

Моз показал: «Его уничтожил торнадо».

Я покачал головой:

– Я видел его, когда был там сегодня. Оно все еще стоит на козлах. Что думаешь, Альберт?

– Что ты не такой тупица, каким кажешься. Это пока что лучший план.

– Я отвезу вас к дому Коры, – сказал Вольц.

– Без гармоники не поеду.

– Оди, твоя гармоника у Брикманов, – сказал Альберт. – Ее придется оставить.

– Без гармоники я никуда не поеду.

– Не глупи.

– Езжайте, – сказал я. – Я как-нибудь достану гармонику и догоню вас.

Альберт посмотрел на Вольца, а Вольц на Альберта, и между ними произошел какой-то безмолвный диалог.

– Возможно, есть способ, – сказал Альберт.

В те времена жители Линкольна, штат Миннесота, не запирали двери. Подозреваю, что так же было в большинстве маленьких городков, где все друг друга знали. Но входная дверь дома Брикманов была заперта. И задняя тоже.

– Оди, впусти нас старым способом, – сказал Альберт и вручил свой официальный бойскаутский карманный нож, который мистер Сейферт подарил ему на день рождения.

– Старым способом? – не понял Вольц.

– Не спрашивайте, – сказал ему Альберт.

Я взял нож и подошел к одному из подвальных окон. За годы путешествий со своим отцом-бутлегером мы с Альбертом научились вскрывать замки. Открыть тот, что был на окне, не составило труда, и я быстро оказался внутри. Хотя в подвале было ужасно темно, через узкое окно за спиной лился лунный свет, и через минуту мои глаза привыкли. Я нашел лестницу и поднялся на первый этаж, где уловил запах жареной курицы. Лишение ужина было частью официального наказания, наложенного ДиМарко, и я умирал от голода. Меня так и подмывало завернуть на кухню, но я пошел прямиком к входной двери и открыл ее. Альберт и Моз вошли, и когда Вольц пытался последовать за ними, у него на пути встал Альберт.

– Вам нельзя в этом участвовать, – прошептал он.

– Я уже в этом участвую, – тихо сказал Вольц.

– Не официально. Послушайте, Герман. Если вас обвинят в чем-то из этого, Брикманы вас сожрут. Подумайте обо всех детях в Линкольнской школе, которых спасает ваша доброта. Ради них вы должны держаться в стороне от этого.

Я удивился, услышав, что Альберт зовет Вольца по имени. Я понял, что их отношения глубже, чем я думал, и это было немного обидно. Я никогда этого в них не замечал.

Было видно, как тяжело было Вольцу признать правоту Альберта, но он кивнул и остался снаружи.

– Я подожду вас. Если что-то пойдет не так, я буду здесь, – пообещал он.

Альберт тихо закрыл дверь и пошел вперед. Я никогда не был у Брикманов, но Альберт был явно знаком с расположением. Мы прошли через гостиную, в которой было светло благодаря окнам и пахло кожаной мебелью. Лампы выглядели изысканными и дорогими, а ковры, по которым мы ступали, были мягкими. Альберт провел нас в кухню, где невероятно аппетитно пахло курицей, и у меня в животе заурчало.

– Тихо, – прошептал Альберт.

– Я не ужинал, – сказал я. – Умираю с голоду.

Альберт открыл холодильник, и в нем зажегся свет. Я заметил, что Брикманы едят по-королевски, и подивился, как Черной ведьме удается оставаться такой худой. Альберт оторвал ножку от холодной жареной курицы и передал мне. Я тут же впился в нее зубами. Хотя я ненавидел все в Брикманах, их жареная курица оказалась божественной.

Альберт открыл кухонный шкафчик и засунул руку внутрь. Через мгновение темноту прорезал луч фонарика. Альберт сразу же выключил его и сделал нам с Мозом знак следовать за ним. Он провел нас вверх по лестнице на второй этаж, прямо по коридору, остановился перед закрытой дверью и показал: «Говорить буду я». Он взялся за ручку и распахнул дверь. И в тот же миг нажал кнопку на фонарике.

Луч света упал на кровать с четырьмя столбиками, самую большую, что я видел в жизни. Брикман моментально сел. Простыня закрывала его ниже пояса. Выше он был обнажен. Он оказался не один, и я подумал, что это странно, потому что миссис Брикман днем уехала на серебристом «Франклине» в Сент-Пол и вернется только через пару дней. Потом я увидел, что его дама блондинка. Она медленно села, придерживая простыню на груди. Мисс Стрэттон уставилась на луч света, как олень.

– Какого черта происходит? – рявкнул Брикман.

– Клайд, нам нужна ваша помощь, – сказал Альберт.

Должно быть, Брикман узнал его голос.

– О’Бэньон… – начал он.

– Нам нужна только гармоника Оди, и все.

– Гармоника? Что вы себе вообразили?

– Что если мы не получим гармонику, то миссис Брикман узнает про вас и мисс Стрэттон.

Учительница музыки запоздало подняла простыню, чтобы закрыть нижнюю часть лица.

– Ты не можешь мне угрожать.

– Только что это сделал.

– Кто это с тобой?

– Мой брат. И Мозес Вашингтон. И моральные устои.

Что за чертовщина. Я даже представить себе такое не мог. Но Альберт меня впечатлил. Мой брат, по сути, еще ребенок, стоял лицом к лицу с Клайдом Брикманом, который обладал в Линкольнской школе такой же властью, как король в замке, и, ей-богу, одерживал верх.

– Гармоника? – сказал Брикман. – Вам нужна только гармоника?

– И попрощаться с Эмми, – вставил я.

Это явно озадачило Брикмана.

– Попрощаться?

– Мы покидаем Линкольнскую школу, – сказал Альберт.

– Даже не сомневайтесь, – сказал Брикман.

– Я так и думал, что вы будете только рады. Итак, гармоника?

«И Эмми», – показал Моз.

– И Эмми, – сказал Альберт.

– Мне надо одеться. Подождите снаружи.

– Мы подождем здесь.

Брикман откинул одеяло и встал в чем мать родила. Он натянул штаны, лежавшие на стуле рядом с кроватью, и накинул подтяжки на плечи. Потом повернулся к женщине в кровати и сказал:

– Оставайся здесь. Я разберусь с этим.

Брикман прошел мимо нас в коридор и к другой двери. Он сунул руку в карман и достал ключ.

– Вы ее запираете? – спросил я.

– Только сегодня. – Он оглянулся на свою спальню, и я понял. Но все равно мне не понравилась мысль о запертой Эмми.

Распахнув дверь, он окликнул:

– Эмми, к тебе пришли.

Он потянулся к выключателю и зажег свет. Эмми сидела в кресле в углу, в комбинезоне, рубашке и новых ботинках, как будто ждала нас. Когда мы вошли, она вскрикнула, вскочила на ноги и, пробежав через комнату, врезалась в Моза, потом обняла меня и последним Альберта.

– Я знала, что вы придете за мной.

– Эмми, мы только попрощаться. – Альберт повернулся к Брикману. – Оставьте нас на минутку.

Брикман вышел в коридор, оставив нас одних.

– Попытаетесь что-нибудь предпринять, Клайд, и я прослежу, чтобы Черная ведьма узнала обо всем.

Брикман даже не поморщился, услышав унизительное прозвище жены. Он лишь молча кивнул.

Когда мы остались одни с Эмми, она подняла голову, ее личико искривилось от ужаса, в глазах блестели слезы.

– Попрощаться?

Моз показал: «Мы должны уйти».

– Я знаю, – сказала Эмми. – И я хочу уйти с вами.

– Знаешь? – спросил Альберт. – Откуда?

– Просто знаю. И я иду с вами, – потребовала она со слезами в голосе.

– Ты не можешь. – Я погладил ее по стриженым волосам. – Но у меня есть кое-что для тебя. Альберт, фотографию.

По пути к Брикманам Альберт проскользнул в спальню и забрал фотографию, которую я отдал ему тогда. Ту самую, которая стояла на каминной полке в гостиной Фростов и на которой они были все вместе – мистер и миссис Фрост и Эмми – и выглядели счастливыми. Альберт передал ее мне, а я протянул Эмми.

– Эмми, я потерял маму, когда был таким же маленьким, как ты. И теперь я даже не могу вспомнить, как она выглядела. Я не хочу, чтобы ты забывала своих маму и папу. Поэтому принес тебе это. Храни ее где-нибудь в безопасном месте, где Брикманы ее никогда не найдут. Твои родители были хорошими людьми. Они заслуживают, чтобы их помнили.

Эмми прижала фотографию к сердцу.

– Вы не можете оставить меня с ними! – взмолилась она. – Они злые. Пожалуйста, возьмите меня с собой.

– Эмми, мы не можем, – сказал я.

Но тут вмешался Моз. Он похлопал меня по плечу и показал: «Почему нет?»

– Ей шесть лет, – сказал Альберт. – Как мы будем о ней заботиться?

Моз показал: «Здесь лучше?»

Мне даже в голову не приходило взять Эмми с собой, но сейчас я подумал: «А почему бы нет?» В этом был смысл. Если оставить Эмми с Черной ведьмой и ее мужем, то меня наверняка будут мучить кошмары. Будут ли заботы о малышке, если мы ее возьмем с собой, страшнее этих кошмаров?

– Моз прав, – сказал я. – Мы забираем Эмми.

– Это безумие, – возразил Альберт.

– Это все сплошное безумие, – огрызнулся я.

– Пожалуйста, пожалуйста, – попросила Эмми и обняла Альберта за пояс.

Он на мгновение напрягся, но потом расслабился.

– Хорошо, – сказал он и, отступив на шаг, посмотрел на ее штаны и рубашку. – Похоже, ты уже подготовилась.

– Что так долго? – окликнул Брикман из коридора.

Мы вышли, окружив Эмми, и у Брикмана сделался вид, будто его сейчас удар хватит.

– Вы ее не заберете, – сказал он.

– Заберем, Клайд.

– Это похищение.

– Нет, если она хочет уйти.

– Я не могу позволить вам забрать ее. Тельма с меня шкуру спустит и с вас.

– Сначала ей придется нас поймать. Где гармоника?

– Нет.

Брикман скрестил руки на груди и перегородил коридор.

– Как думаете, на что Черная ведьма разозлится сильнее? – спросил Альберт. – На то, что мы забрали ребенка, который все равно ее ненавидит? Или на то, что вы делите постель с мисс Стрэттон, как только она уезжает из дома?

Брикману было плевать на Эмми, мы все это знали. А вот легкая жизнь с миссис Брикман? Совсем другое дело. И все-таки он колебался.

– И не забудьте про нелегальный виски, Клайд, – сказал Альберт.

Об этом я не знал, но это оказалось последней каплей для Брикмана. Он развернулся на каблуках и сказал:

– Сюда.

Мы спустились следом за ним вниз в еще одну комнату. Он включил настольную лампу, и я увидел, что мы в кабинете или библиотеке. Вдоль стен стояли полки с книгами. В школьной библиотеке все книги были пожертвованными, сильно зачитанными, со сломанными корешками и выпадающими страницами. Эти выглядели почти нетронутыми. Брикман прошел в угол, к большому сейфу. Он встал на колени и повернул диск в одну сторону, потом в другую, дернул ручку вниз и открыл дверь сейфа. Его тело загораживало нам вид на то, что лежало внутри. Он протянул руку и достал револьвер.

Я знал, что Черная ведьма выстрелила бы в нас не моргнув глазом, а потом еще раз. Но мистер Брикман явно медлил.

– Вы уйдете сейчас же и не расскажете об этом никому.

– Или что?

Я повернулся: на пороге кабинета стоял Вольц.

– Ты действительно застрелишь их, Клайд? Тогда тебе придется застрелить и меня. Их ты сможешь объяснить. Меня уже не так просто.

Брикман запаниковал, и я понял, что это не к добру. Даже мышь, загнанная в угол, нападет. Револьвер в руке делал его гораздо опаснее мыши.

Положение спас Моз. На столе лежала стопка документов, прижатая большим круглым пресс-папье из какого-то темного полированного камня. Моз схватил его и бросил идеальную подачу. Пресс-папье попало Брикману в висок, и он рухнул на пол. Альберт выхватил револьвер и навел на Брикмана. Но в этом не было необходимости, потому что мужчина не шевелился, казалось, что он вовсе не дышит.

«Мертв», – подумал я. Еще одно убийство. Я бросил взгляд на Моза и увидел на его лице отчаяние. Хоть мы все ненавидели Брикмана, мысль о его убийстве, наверное, была невыносима для доброго сердца Моза.

Мой брат приложил руку к шее мужчины.

– Пульс есть.

Моз облегченно выдохнул.

Альберт опустился на колени перед сейфом. Со своего места я видел множество документов и писем, перевязанных шпагатом и лентами. Еще там лежали деньги, две толстые пачки.

– Оди, – сказал Альберт. – Принеси наволочку с кровати Эмми.

Я побежал наверх и по коридору к ее комнате. Стянул наволочку с подушки и рванул обратно. Когда я пробегал мимо спальни Брикманов, меня окликнула мисс Стрэттон:

– Оди?

Я заглянул в дверь. Без фонарика я почти ничего не видел.

– Вы меня выдадите? – спросила она с кровати.

Если да, это будет стоить ей работы и репутации, а я не знал, есть ли у нее что-то еще.

– Нет, мэм. Обещаю.

– Спасибо, Оди. Если бы я могла, то тоже уехала бы, – добавила она.

И я понял, что пленниками Линкольнской школы были не только дети.

– Удачи, мисс Стрэттон.

– Да пребудет с тобой Бог, Оди.

Я вернулся в кабинет, отдал Альберту наволочку, и он склонился к сейфу. Первым делом он вернул мне гармонику. Потом начал пихать в наволочку все остальное: деньги, документы, какую-то книгу в кожаном переплете и пару стопок писем, перевязанных шпагатом.

– Зачем нам все это? – спросил я.

– Если Брикманы положили это сюда, значит, оно чего-то стоит.

Очистив сейф, Альберт посмотрел на револьвер, который забрал у мистера Брикмана.

– Оставь его, – сказал Вольц. – Он только принесет лишние проблемы.

Альберт все равно бросил оружие в наволочку и встал.

– Пора уходить.

Глава одиннадцатая

Мы собрались на старом плацу под яркой луной. Квадратные темные здания Линкольнской школы возвышались вокруг нас и отбрасывали длинные тени. После стольких лет они должны были выглядеть знакомыми, но в ту ночь все казалось другим, огромным и угрожающим. Даже воздух казался опасным.

«Да пребудет с тобой Бог». Последние слова, сказанные мне мисс Стрэттон. Но я не хотел, чтобы со мной был тот Бог, которого я узнал. По моему опыту, этот Бог не давал, а только забирал, этот Бог был с непредсказуемыми х прихотями и приносил одни несчастья. Моя злость на него превосходила даже ненависть к Брикманам, потому что их отношение ко мне было предсказуемым. А Бог? Когда-то я надеялся на него, теперь же не имел понятия, чего от него ожидать.

– Ждите с другой стороны столовой, – сказал Вольц. – Я возьму свой автомобиль и подберу вас.

– Сначала мне нужно кое-что сделать, – сказал я.

– Что на этот раз? – спросил Альберт.

– Мистер Вольц, можно мне ключи от столярной мастерской? – спросил я.

– Зачем, Оди?

– Пожалуйста.

– Просто дайте их ему, Герман, – сказал Альберт. – Мы теряем время.

Вольц достал из кармана колечко с ключами, отстегнул один и отдал мне.

– Через пятнадцать минут позади столовой, – сказал я.

Когда я открыл дверь в столярную мастерскую, меня окружила смесь запахов: лак, опилки, масло, скипидар. Я включил свет и подошел к деревянному шкафчику у одной из стен. Внутри хранились банки с краской, расставленные и подписанные в соответствии с цветом и назначением. Я взял банку черной краски и кисть с верхней полки. Выключил свет, запер мастерскую и побежал прочь.

Водонапорная башня, побелку которой прервал торнадо, теперь была заново окрашена, скрыв все следы прощального послания Сэмюеля Убийцы Многих. Я стоял у подножия одной из длинных опор, к которой крепилась лестница, и смотрел на резервуар. В лунном свете тот казался чистым и морозно-белым и был похож на лицо наивного ребенка, с надеждой обращенное к небу. Я повесил ручку банки на локоть, сунул кисть за пояс штанов и полез наверх. Опоясывающие резервуар мостки находились на высоте сотни футов. Добравшись до них, я на мгновение остановился и в последний раз посмотрел на Линкольнскую школу. В моем сердце не было ничего, кроме твердости. Я видел только отбрасываемые зданиями черные тени, которые словно пожирали землю там, куда падали. Со мной было так же. Четыре года жизни, съеденные тьмой.

Выполнив то, зачем пришел, я оставил банку и кисточку и слез вниз.

Остальные ждали меня позади столовой, Вольц не глушил мотор.

– Что было такого важного? – спросил Альберт, явно недовольный задержкой.

– Неважно, – сказал я. – Дело сделано. Поехали.

Мы быстро добрались до разрушенной фермы Эндрю и Коры Фростов. Вольц остановил машину около обломков дома. Мы высыпали из машины и пошли на берег к козлам с каноэ, но Эмми задержалась. Она сунула ручку за нагрудник своего комбинезона и достала фотографию, которую я спас из-под обломков. Она долго смотрела на снимок, потом на кучу разнесенного в щепки дерева, где когда-то проходила ее жизнь, но больше не будет.

Я обнял ее одной рукой и сказал как можно мягче:

– Теперь мы твоя семья, Эмми. Мы никогда тебя не бросим.

Она подняла лицо ко мне, в лунном свете дорожки слез на ее щеках сверкнули серебром.

– Обещаешь?

– Вот тебе крест, – сказал я и перекрестился.

Под деревьями на берегу Гилеада Моз с Альбертом уже спустили каноэ на воду. Они удерживали равновесие, пока Эмми пробиралась в середину. Прежде чем последовать за ней, я протянул руку Герману Вольцу, и он бережно взял ее в свою четырехпалую ладонь.

– Спасибо. Спасибо за все, мистер Вольц.

– Береги эту девочку, Оди. И береги себя.

– Обещаю.

Вольц протянул мне четыре сложенных одеяла, которые захватил из школы, точно таких же, как на всех койках в спальнях. Вместе с ними он дал мне полную флягу из брезента вроде тех, из которых мы пили, когда работали на полях Бледсо. На боку белой краской было написано «Вольц, столярная».

– Если нас поймают с ней, то узнают, что вы нам помогли, – сказал я.

– Если вас поймают, Оди, я буду защищать вашу и свою честь до смерти, – поклялся он.

Я сел в каноэ позади Эмми, подстелил под нее два одеяла, а другие два – под себя. Альберт бросил наволочку с содержимым сейфа Брикманов.

– Герман, на вас будут давить, – сказал он.

– Думаю, не сильно, Альберт. У нас с тобой есть кое-что на Клайда Брикмана. – Он улыбнулся и взял ладонь Альберта двумя своими. – Мне будет не хватать тебя. Всех вас.

Моз тоже пожал руку старому немцу, потом осторожно шагнул на корму каноэ, а Альберт сел на носу. Веслами они оттолкнулись от берега, и нас подхватило легкое течение Гилеада. Вольц, наверное, последний наш друг во всем мире, стоял на берегу в рваной тени деревьев.

– Да хранит вас Господь, – крикнул он на прощание.

Но Господь, про которого говорил Вольц, не был тем Господом, которого знал я. Мы начали свое путешествие навстречу неизвестности, а я думал о собственном прощальном послании, которое написал черными буквами на водонапорной башне, послании, которое, я был уверен, поймут все дети, заточенные в Линкольнской школе: «Бог есть торнадо».

Часть вторая

Одноглазый Джек

Глава двенадцатая

В ту первую ночь мы плыли под луной. На полях вокруг не было ни огонька, и мне казалось, будто мы в своем собственном мире. Ветви тополей нависали над рекой, и их тени проплывали над нами, единственными звуками были редкий шелест листвы от ночного ветерка и плеск двух весел. Железнодорожные пути шли параллельно реке, время от времени пересекая извивы русла. На берегу под одним из мостов мы различили красный свет углей, и я догадался, что это костер, разведенный кем-то вроде нас, бродягой – в те дни их было много. Моз с Альбертом придержали весла, и мы тихо проплыли мимо.

Малышка Эмми наконец легла на одеяла, которые отдал нам Вольц, и заснула. Я же при всем желании не мог сомкнуть глаз. Несмотря на то, что убийство ДиМарко лишило меня чего-то – наверное, последнего дыхания детства, – когда река и Альберт с Мозом несли нас сквозь темноту, я думал только о том, что получил. Тогда я считал это свободой, и мне не хотелось упустить ни секунды. Воздух, которым я дышал, казался чище, чем когда-либо. Белая шелковая лента освещенной луной реки, серебристые тополя и черное бархатное небо, усеянное миллионами алмазов, казались мне самым прекрасным, что я видел в жизни. В итоге я решил, что, возможно, убив ДиМарко, потерял старого себя, а мои ощущения означали рождение нового. Второе рождение Оди О’Бэньона, у которого впереди настоящая жизнь.

Через несколько часов Альберт сказал:

– Нам надо отдохнуть.

Мы пристали к берегу, разбудили Эмми и забрались туда, откуда было видно окрестности. В миле к югу или около того светилась кучка огней, маленький городок. Между нами и городом лежали открытые поля. Мы расстелили одеяла, по одному на каждого, и легли.

– Темно, – сказала Эмми. – Мне страшно.

– Вот. – Я передвинул свое одеяло, чтобы оно наложилось на ее. – Возьми меня за руку.

Она сжала мою руку, сначала крепко, но через какое-то время ее пальцы расслабились, и она заснула. Я слушал глубокое дыхание Моза – он тоже отрубился. Но я чувствовал, что Альберт на соседнем одеяле не спит.

– Мы свободны, – прошептал я. – Мы наконец-то свободны.

– Ты так думаешь?

– А ты нет?

– С этого момента мы должны быть еще осторожнее, чем когда-либо. Нас будут искать повсюду.

– Не мистер Брикман. У тебя есть компромат на него.

– Меня беспокоит не он.

Я понял, о ком он. За исключением ДиМарко у Черной ведьмы было самое черное сердце из всех, кого я знал. Мы украли у нее Эмми. Она выследит нас, даже если это будет последнее, что она сделает. И расплачиваться будем не только мы с Альбертом и Мозом. Если Черная ведьма нас поймает, жизнь Эмми будет хуже, чем в аду.

– Надеюсь, у мисс Стрэттон все хорошо, – сказал я.

– Тебе надо беспокоиться о себе.

– Откуда ты знал про нее и мистера Брикмана?

– Я не знал.

– Тогда зачем мы вломились к ним в спальню?

– У меня было на него кое-что другое.

Я вспомнил, что Вольц сказал в кабинете: «И не забудьте про нелегальный виски, Клайд». Потом я подумал про все разы, когда Альберт с Вольцем уходили вместе, и про то, как мне показалось, что у них сложился крепкий союз, который не включал меня.

– Ты вел дела с Брикманом, – сказал я. – Нелегальный алкоголь?

– Не удивляйся так. Это наш семейный бизнес.

– Но мистер Брикман?

– Оди, этот человек настоящий мошенник. Готов спорить, что контрабанда алкоголя – лишь малая часть его дел.

Утром Альберт взял доллар из пачки купюр, которую украл из сейфа Брикманов, и отправился в городок, огни которого мы видели ночью. Пока его не было, я открыл наволочку, достал две толстые пачки и пересчитал наличность.

Я сел ровно и посмотрел на Моза:

– Двести сорок девять долларов.

«Мы можем купить машину», – показал Моз.

– Как насчет новых ботинок для вас? – мудро предложила Эмми.

У Эмми были новые крепкие оксфорды, купленные Брикманами. Я посмотрел на свои старые башмаки. В Линкольнской школе нам выдавали одну пару обуви на год. Из-за того, что они изначально были дешевыми, а еще потому, что мы носили их все время, подошвы протирались до дыр намного быстрее. Большинство из нас подкладывали внутрь картон, чтобы хоть как-то уберечь ноги.

– Новая обувь, новая одежда, новая жизнь, – сказал я, ощущая себя богаче, чем когда-либо представлял.

Я убрал деньги обратно и вынул одну из стопок писем, перевязанных шпагатом. Я развязал узел и начал разглядывать конверты. Все они были адресованы директору Линкольнской школы-интерната для индейцев. Обратные адреса были со всей Миннесоты, Равнин и дальше. Я достал одно наугад и начал читать.

Уважаемый директор,

Наш сын Рэндольф Летящая Сова учится в вашей школе. Нам очень сложно приехать навестить его. Мы хотели бы, чтобы он получил подарок на Рождество. Пожалуйста, купите ему что-нибудь особенное на доллар, который мы посылаем. Передайте, что мы попытаемся навестить его, когда сойдет снег и можно будет передвигаться по дорогам. Искренне ваши, Лоис и Артур Летящая Сова.

Я знал Рэнди Летящую Сову и знал, что он ничего не получал на Рождество. Никогда.

Я открыл и прочитал другое письмо, на этот раз от семьи из Игл-Бьютта в Южной Дакоте. Как и прочие, письмо было написано в уважительном тоне и содержало просьбу к директору разрешить их дочери, Луизе ЛеДюк, поехать домой на похороны бабушки. К письму прилагались пять долларов на автобус.

Я помнил, когда умерла бабушка Луизы. Она плакала целую неделю. Но домой так и не поехала.

Все письма были похожи друг на друга, те или иные просьбы с небольшими суммами денег. Я посмотрел на наволочку и подумал, что каждый доллар в ней символизировал надежду, надежду, которая так и не сбылась. Все письма были от семей, чьи дети, как мы с Альбертом и Мозом, никогда не ездили домой на лето и не могли сообщить об украденных деньгах.

И тут я наткнулся на письмо родителей Красного Рукава, отправленное из Чадрона в Небраске.

Уважаемый директор,

Билли Красный Рукав наш единственный сын. Он нужен на нашей ферме. Дела обстоят плохо. Его мать сильно плакала, когда его забрали. Она плачет до сих пор. Мы не знаем, к кому обратиться. Поэтому обращаемся к вам. Мы можем прислать деньги, чтобы он доехал домой на автобусе. Пожалуйста, скажите нам, что делать. С уважением, Элвин Красный Рукав.

Я опустил письмо и ощутил, что та огромная пустота все еще во мне. Найдут ли когда-нибудь тело Билли? Скажут ли его родителям, что с ним стало? Или они вечно будут высматривать на горизонте Южной Дакоты маленькую фигурку, шагающую к дому? Наволочка лежала открытой, и я видел револьвер, которым нам угрожал мистер Брикман. Мне хотелось взять его и убить Винсента ДиМарко еще раз.

Альберт вернулся с мешком, в котором лежали хлеб, баночка арахисового масла, баночка яблочного повидла и четыре апельсина – большая редкость. Я не ел апельсинов с тех времен, как приехал в Линкольнскую школу, но те, что принес Альберт, оказались сухими и безвкусными. Я убрал все обратно в наволочку и решил не рассказывать о том, что узнал. По крайней мере про Билли и про то, откуда вероятнее всего взялся потраченный доллар. Я знал Альберта и его моральные принципы. Я боялся, что если он узнает, откуда эти деньги, то не притронется к ним, теперь уже дважды украденным, и нам не позволит.

– Слышал что-нибудь про нас? – спросил я.

– Ничего, – сказал Альберт. – Но еще рано. Новости еще не разошлись.

Мы поели на одеялах. Моз показал Альберту: «Много денег в кармане».

– Надолго не хватит, – сказал брат.

– Мы можем купить одежду, – предложила Эмми.

Альберт посмотрел на нашу школьную униформу – темно-синие рубашки, штаны и дырявые башмаки:

– Неплохая мысль, Эмми.

Тогда я еще больше утвердился в намерении не рассказывать ему о деньгах, по крайней мере до тех пор, пока мы не наденем обновки.

Когда мы закончили есть, Эмми сказала:

– Я хочу почистить зубы.

– Разберемся с этим позже, – сказал ей Альберт.

Моз постучал моего брата по плечу и показал: «Фермер». Он кивнул на поле, граничащее с тополями, под которыми мы спали. Мужчина шел между рядами молодой кукурузы, время от времени наклоняясь, чтобы проверить качество урожая. Рядом с ним бежала черная собака. Они были на середине поля, в паре сотен ярдов от нас, и шли в нашу сторону.

– Собирайтесь, – сказал Альберт. – Уходим.

Мы собрали еду обратно в мешок и сложили одеяла, но не успели спуститься к реке, как черная собака заметила нас – а может, учуяла наш запах – и залилась лаем.

– Ложись, – скомандовал Альберт, и мы легли на землю.

Фермер посмотрел в нашу сторону и что-то сказал собаке, которая рванула к нам, потом побежала обратно, потом снова к нам.

– Ползем, – сказал Альберт.

Мы поползли вниз по берегу и, оказавшись под его прикрытием, быстро побросали все в каноэ и отплыли. Альберт и Моз гребли как сумасшедшие, а я сворачивал шею, озираясь на деревья, которые укрывали нас ночью, не появится ли фермер с собакой.

– Думаешь, он нас заметил? – спросил я.

– Не знаю, – сказал Альберт. – Но мы не станем задерживаться, чтобы выяснить это. Продолжай грести, Моз.

Той ночью мы устроили лагерь возле большого поваленного тополя, наполовину перегородившего реку. Журчание воды между его ветвями напоминало по звуку сильный ветер. Вдалеке виднелся еще один маленький городок, и пока не стемнело, Альберт взял еще один доллар и отправился купить что-нибудь из еды. Он вернулся с продуктами, вечерним выпуском «Миннеаполис Стар» и обеспокоенным выражением лица.

– Все знают, – сказал он и показал нам заголовок: «Чудовищное похищение!» Под ним располагалась фотография Эмми, а рядом с ней фото водонапорной башни с последним посвящением, которое я оставил черной краской. Альберт зачитал нам статью.

В репортаже говорилось, что Мартин Грини, главный воспитатель мальчиков в Линкольнской школе-интернате для индейцев, обнаружил Клайда Брикмана, помощника директора школы, связанным в его кабинете. Брикман заявил, что на него напали трое неизвестных в масках. Они застали его врасплох в кровати и потребовали открыть сейф. Когда он отказался, они его избили. (Там была маленькая фотография Брикмана с синяком вокруг правого глаза.) Он упорствовал, они схватили Эммалин Фрост и стали угрожать ей. Тогда Брикман открыл сейф. Нападавшие выгребли все содержимое, связали Брикмана, но забрали девочку, поклявшись, как сказал Брикман: «Сделать с ней что-нибудь ужасное, если кто-нибудь попытается последовать за ними».

В статье приводились слова шерифа округа Фремонт Боба Ворфорда, грузного мужчины, которого мы частенько видели в компании Брикманов. Обычно он занимался поисками сбежавших и иногда забирал старших девочек для допросов. Когда они возвращались, было видно, что их били, а может и того хуже. Еще они были явно до смерти напуганы и никогда не рассказывали, что происходило с ними у шерифа.

«Мы быстро поймаем этих преступников, – сказал Ворфорд газетчикам. – Это не станет вторым делом Линдберга».

В Линкольнской школе мы не сильно следили за новостями из внешнего мира, но все знали про похищение Линдберга и провальный выкуп. Как и все американцы, мы скорбели, когда узнали, что тело ребенка нашли с разбитой головой. И мы знали, что с тех пор похитителей детей преследовали без жалости.

– Маски? – удивился я. – Мы были без масок. Брикман знал нас. Почему он не сказал?

– Не знаю, – ответил Альберт. – Это неважно. Скоро округ будет кишеть копами.

– Но вы меня не похищали, – сказала Эмми. – Я хотела уйти.

– Без разницы.

– Я не хочу обратно, – сказала Эмми, и я увидел, что она вот-вот расплачется.

Моз показал: «Мы не дадим им тебя забрать. Обещаю».

– Кто связал мистера Брикмана? – спросил я.

– Должно быть, мисс Стрэттон, – предположил Альберт.

– В газете ни слова про нее. Как и про Вольца, – заметил я, и мне стало легче. По крайней мере им не грозит опасность.

– Тут сказано, что один из работников школы пропал без вести, – сказал Альберт, читая страницу дальше. – Винсент ДиМарко. Власти его ищут, хотя не подозревают в похищении.

Солнце село, и света становилось все меньше. Река была серебристо-серой, цвета закаленной стали. Нависающие деревья казались черными на фоне бледнеющего голубого неба. Воздух стоял неподвижно, как затаенное дыхание.

Альберт взял палку и швырнул в реку, и та моментально застряла в ветвях поваленного тополя.

– Неважно, что мы всего лишь неизвестные нападавшие. Фотографии Эмми будут на всех первых станицах. Как только ее кто-нибудь узнает, нам конец.

– Простите меня, – сказала Эмми и заплакала.

Моз обнял ее. Я чувствовал, как на нас опускается тьма, не имеющая никакого отношения к ночи, и во мне всполыхнул костер сопротивления.

– Послушайте, – сказал я. – Фотография Эмми, опубликованная в газете, сделана до торнадо. Там у нее длинные кудрявые волосы. Но теперь они так коротко острижены, что она похожа на мальчика. Мы оставим ее в этом комбинезоне и проследим, чтобы никто не видел ее близко. Черт, она будет выглядеть как наш младший брат или в этом роде.

Альберт ничего не ответил. Я видел, что Моз обдумывает сказанное. Эмми же сразу повеселела.

– Я не прочь побыть мальчиком. Я умею все, что умеют мальчики.

Моз пожал плечами и показал: «Почему бы и нет?»

Альберт медленно кивнул.

– Может сработать. Достать бы ей кепку с большим козырьком, чтобы скрывал лицо. – Он посмотрел на меня и скупо улыбнулся. – Может сработать.

Брат принес из города сыр и большой кусок болонской колбасы. Он нарезал их своим бойскаутским ножом, мы положили их на оставшийся хлеб, это и был наш ужин. После еды мы расстелили одеяла на траве, и Эмми сказала:

– Оди, сыграешь что-нибудь на гармонике?

– Никакой музыки, – резко сказал Альберт, но, увидев разочарованное личико Эмми, смягчился. – Кто-нибудь может услышать. Нельзя рисковать.

– Как насчет сказки? – предложил я.

– Да, сказку, – сказала снова счастливая Эмми.

Моз показал: «Придумай получше, Оди».

Весь день, пока мы плыли по Гилеаду, у меня в голове складывалась история. Не знаю, откуда она пришла, но складывание кусочков вместе помогало скоротать время. Ее-то я и рассказал.

– Жила-была маленькая сирота, которую звали Эмми.

– Как меня, – сказала Эмми.

– В точности как тебя. Ее отправили жить к тете и дяде, двум очень злым людям.

– Это были мистер и миссис Брикман? – спросила Эмми.

– К слову сказать, Эмми, именно так их и звали. В доме у злых Брикманов девочка была ужасно несчастна, – продолжил я. – Однажды она исследовала огромный темный дом и обнаружила в высокой башне дверь, которая обычновсегда была закрыта, но в тот день ее забыли запереть. За дверью оказалась уютная комната с книжными полками, игрушками, симпатичным мягким диваном и маленькой настольной лампой. В углу стояло высокое старое зеркало в резной деревянной раме. Эмми решила, что это лучшая комната во всем доме, подальше от отвратительных Брикманов. Она достала с полки книгу «Ребекка с фермы «Солнечный ручей».

– У нас была такая книжка, – сказала мне Эмми. – Мама читала мне.

– Какое совпадение, – сказал я и продолжил рассказ. – Эмми устроилась на диване почитать, но вскоре услышала тихое «Привет». Это было странно, потому что Эмми была одна в комнате. «Привет», – снова окликнул голос. Эмми посмотрела в большое зеркало в углу и увидела сидящую на диване маленькую девочку, совсем как она. Но это не было ее отражение. Это была другая девочка. Эмми встала, и девочка в зеркале тоже встала. Эмми подошла к зеркалу, и девочка подошла тоже.

«Кто ты?» – спросила Эмми. «Присцилла, – ответила девочка. – Я призрак в зеркале». – «Призрак? Настоящий призрак?» – «Не совсем, – сказала Присцилла. – Это сложно объяснить». – «Меня зовут Эмми». – «Я знаю, – сказала Присцилла. – Я надеялась, что ты придешь. Давно уже здесь не было того, кто может видеть меня». – «Миссис Брикман тебя не видит?» – спросила Эмми. «Меня видят и слышат только хорошие люди». «Как ты туда попала?» – спросила Эмми. «Положи ладонь на зеркало, и я расскажу», – сказала Присцилла.

Но как только Эмми коснулась зеркала, то оказалась внутри, а Присцилла снаружи. Присцилла захлопала в ладоши и заплясала от радости. «Я свободна! – воскликнула она. – Я так долго была заточена в этом зеркале, но теперь я свободна!» – «Что случилось?» – крикнула Эмми. «Это проклятие зеркала. Меня заточила сюда девочка, которая была внутри до меня. А теперь я – это ты, а ты – это я, и ты заперта там. Мне жаль, Эмми. Правда жаль. Но я так сильно хотела снова стать свободной».

Внезапно в комнату зашла миссис Брикман. Она грозно посмотрела на девочку, которая только что поменялась местами с Эмми, и строго спросила: «Что за крики? Эмми, что ты здесь делаешь?» – «Это не Эмми! – крикнула малышка Эмми в зеркале. – Я Эмми». Но миссис Брикман не видела и не слышала ее, потому что она вовсе не была хорошим человеком. «Идем, Эмми, – сказала она. – Я покажу тебе, что случается с маленькими девочками, которые ходят туда, куда им не положено». Она схватила Присциллу за ухо и потащила прочь из комнаты.

Эмми попыталась выбраться из зеркала, но безрезультатно. Поэтому она устроилась с книгой, которую читала с другой стороны, решив извлечь лучшее из ситуации. И знаете что? Она поняла, что действительно счастлива одна в той уютной комнатке с другой стороны зеркала.

Но прошло не так много дней, как в комнату ворвалась Присцилла и подбежала к зеркалу. «Ох, Эмми! – воскликнула она. – Пожалуйста, пусти меня обратно в зеркало. Миссис Брикман такая ведьма. Я ее терпеть не могу. Прошу, пожалуйста, пусти меня обратно». – «Понимаю, – сказала Эмми. – Жизнь с миссис Брикман была ужасной. Но мне нравится здесь, так что, думаю, я останусь здесь, пока в дом не переедет другая семья, хорошая семья с хорошей маленькой девочкой. Может быть, тогда я выйду». Присцилла грустно отвернулась, а малышка Эмми села читать новую книжку, которую выбрала на полках. Она называлась «Алиса в Зазеркалье».

Альберт взглянул на меня и одобрительно кивнул.

– «Алиса в Зазеркалье». Впечатляюще, Оди.

Той ночью звезды казались особенно яркими. Эмми не потребовалось держать за руку, чтобы она заснула. Моз с Альбертом, которые гребли большую часть дня, быстро заснули. В моей голове теснилось столько мыслей, что она едва не лопалась. Фотография водонапорной башни с моей надписью, моими словами во всей красе на первой полосе «Миннеаполис Стар» заставила меня чувствовать себя знаменитостью. Не как Бейб Рут, потому что его имя знали все. Но я чувствовал себя чем-то бóльшим, чем никому не известный сирота. Я начал представлять все чудесные возможности, которые могут открыться перед нами. Может, нам изменить имена? Просто на всякий случай. Может, я назовусь Баком в честь Бака Джонса, звезды вестернов? Слушая журчание реки сквозь ветки упавшего тополя, я начал надеяться, по-настоящему надеяться, что мы, как Эмми из сказки, наконец оказались с безопасной стороны зеркала.

Меня разбудила маленькая ладошка на груди. Я открыл глаза. Эмми стояла, освещенная лунным светом, и осоловело смотрела на меня.

– Эмми, что такое? – прошептал я.

Она протянула руку, в которой держала две пятидолларовые купюры из наволочки.

– Положи их в ботинок.

Она говорила рассеянно, словно в трансе, и я понял, что это лунатизм. Некоторые дети в Линкольнской школе были лунатиками, и Вольц всегда предупреждал нас не будить их. Поэтому я взял деньги.

– В ботинок, – сказала она.

Я спрятал их в ботинок.

– Не говори никому, ни Альберту, ни Мозу.

– Что мне с ними делать? – спросил я.

– Узнаешь, когда придет время.

Она вернулась на свое одеяло и легла. По ее размеренному дыханию я понял, что она снова крепко спит.

Я раздумывал об этом случае лунатизма, гадая, следует ли предупредить Альберта и Моза. Но было что-то в ее действиях и в том, с какой серьезностью она говорила своим тоненьким голосом. Так что я решил сохранить все в тайне.

Глава тринадцатая

– Что ты задумал?

– В смысле?

– Альберт, у тебя в кармане пятнадцать долларов. Как ты это объяснишь?

– Почему я должен объяснять?

Альберт был умным, гораздо умнее меня, но иногда, когда дело касалось других людей, он бывал весьма недогадливым. Мы шли в городок, где он купил газету прошлым вечером, собираясь купить новые ботинки и еды на день. Моз и Эмми остались охранять каноэ.

– Пятнадцать долларов, Альберт. Многовато денег для пары ребят вроде нас. Люди заинтересуются. Даже могут начать задавать вопросы. Что ты им скажешь?

– Скажу, что мы их заработали.

– Как?

– Не знаю. Наемными работниками.

– У кого?

– Слушай, Оди. Предоставь это мне. Все будет хорошо.

– Если из-за тебя мы попадем в тюрьму, я тебя убью.

– Этого не случится.

– Уж пожалуйста.

Городок назывался Вестервилль, и как в большинстве городов, которые мы видели, возле железнодорожных путей возвышались несколько больших элеваторов. Над деревьями возвышались, как я насчитал, четыре церковных шпиля. Здесь не было здания суда, как в Линкольне, так что я сообразил, что мы еще в округе Фремонт.

Было еще рано для оживленной торговли, но магазины уже открылись. От запахов из булочной у меня потекли слюнки. Хозяйственный магазин, бакалейная лавка, аптека, магазин канцтоваров и книжный. На одной стороне улицы было небольшое кафе под названием «Лютик». Рядом находилось полицейское управление Вестервилля, перед которым стояла патрульная машина, и у меня засосало под ложечкой. Наконец мы подошли к широкой витрине, на которой витиеватыми буквами было написано «Лавка Кренна». Мы стояли перед витриной, рассматривая расставленные за ней товары, среди которых было много ботинок.

– Похоже, нам сюда, – сказал Альберт.

Я хотел войти, но Альберт медлил.

– Что не так? – спросил я.

– Ничего. Просто… – Он не договорил, глубоко вдохнул и сказал: – Хорошо.

В Линкольне имелся универсальный магазин, назывался «Соренсонс», в котором я бывал лишь однажды. Там продавалось столько разных вещей: и мебель, и одежда, и утварь, – что я думал, что даже в королевском дворце не может быть столько сокровищ. «Лавка Кренна», хоть и не большая и скромно обставленная, поражала разнообразием товаров. Мы с Альбертом прохаживались между рядами стеллажей, на которых лежали рубашки, брюки и нижнее белье, ткани и постельное белье. Мы прошли витрину с косметикой, вокруг которой витал цветочный аромат.

Мы повернули в другой проход, полный скобяных товаров, и чуть не врезались в высокого худощавого мужчину в полукомбинезоне и бейсболке. Он стоял к нам спиной, но я видел, что он внимательно рассматривал будильник, бережно держа его, словно бриллиант. Внезапно он развернулся к нам. Один его глаз закрывала черная повязка, как у пирата, а взгляд здорового глаза был достаточно злобным, чтобы испугать кабана.

Занимавшийся им продавец сказал:

– Мальчики, я займусь вами через минуту. Осмотритесь пока.

Я с радостью оставил продавца с одноглазым Грозой Кабанов, и мы наконец добрались до обуви, где коробки стояли рядами с образцами сверху. Альберт подошел к коробке с надписью «Бастер Браун» на боку. Когда он взял в руки выставленный ботинок, приятный голос за спиной спросил:

– Чем могу помочь?

Улыбавшаяся нам женщина напомнила мне мисс Стрэттон: высокая, стройная, светловолосая, с непримечательным лицом. Ее глаза казались немного странными, один как бы не успевал за другим. Но взгляд у нее был добрым, а улыбка искренней и приятной.

– Э… – начал Альберт. – Мы… э…

– Да? – подбодрила она.

Альберт посмотрел в пол и попробовал снова:

– М-мы… э… м-мы… э…

До меня дошло. Какую бы байку Альберт ни собирался рассказать, он просто не мог. Не потому, что ему не хватало смелости. Черт, он запугал Клайда Брикмана. Если это не страх, то единственным объяснением, которое приходило мне на ум, была его неспособность заставить себя соврать этой хорошей женщине.

– У моего брата дефект речи, мэм, – вмешался я. – Он заикается. Ужасно смущается от этого. Он не глупый, просто ему трудно говорить.

– Какая жалость, – посочувствовала она.

– Видите ли, – сказал я, – папа отправил нас купить новые ботинки.

Ее лицо озарилось желанием помочь.

– Что ж, с этим я точно могу помочь. Я вижу, вы смотрите наши «Бастер Браун». Это очень хорошие ботинки. – Она опустила глаза, увидела наши дешевые изношенные башмаки и, не переставая улыбаться, сказала: – Но, может, вы предпочитаете посмотреть что-нибудь подешевле?

Я обратил внимание на ботинки на стопке коробок.

– Как насчет тех?

– Армейские ботинки, сынок, – прогудел другой голос, – от «Ред Винг». Как по мне, лучшая обувь в мире. Помогли нашей пехоте выиграть Великую войну.

К нам присоединился мужчина, обслуживавший одноглазого Грозу Кабанов.

– Сделаны здесь, в Миннесоте. Прекрасное качество. Прослужат вечно.

– Ллойд, – сказала женщина, – не думаю, что мальчиков заинтересуют эти ботинки.

Ее взгляд вернулся к бумажно-тонкой коже у нас на ногах, и мужчина уловил ее мысль.

– У нас имеется большой выбор другой обуви, – с готовностью сказал он. – Что думаете?

– Сколько стоят «Ред Винг»? – спросил я.

– Пять долларов семьдесят центов за пару. Знаю, звучит дорого, но стоит каждого цента.

– У нас пятнадцать долларов, – сказал я. – Но нам еще нужно купить продукты на неделю.

– Пятнадцать долларов? – Мужчина явно удивился, но я это предвидел. – Откуда у вас пятнадцать долларов?

– Их отец дал, Ллойд. Как и сказал молодой человек, купить обувь и продукты на неделю.

– Вы братья?

– Да, сэр, – сказал я.

– Как получилось, что вы совсем не похожи?

– Ллойд, ты совсем не похож на своего брата. Разве не ты всегда говоришь, что самый красивый из вас двоих?

Мужчина присмотрелся к нам.

– Это у вас какая-то форма?

– Нет, сэр, – сказал я. – Эту одежду дала нам одна леди из церкви в Уортингтоне. Наверное, они получили ее от школы или еще откуда, не знаю. Но это намного лучше того, что мы носили раньше.

– Кто ваш отец?

– Клайд Стрэттон, – сказал я, ухватившись за первые два имени, всплывшие в уме.

– Не знаю такого, – сказал мужчина.

– Мы только приехали в город. Па получил работу на элеваторе.

– Они нанимают рабочих? В это время года?

– Его наняли для ремонта. У па золотые руки.

– Он счастливчик, раз нашел работу в такое время.

– Это правда, – сказал я и изобразил уныние. – Но мы не знаем, надолго ли.

– А что ваша мама? – спросила женщина.

– У нас больше нет мамы, мэм. Она умерла.

– Очень жаль слышать такое, сынок.

– С тех пор мы переезжаем с места на место. И эти старые ботинки, они совершенно протерлись.

Я снял один – не тот, в который спрятал пятидолларовые купюры прошлой ночью, – и показал ей дыру.

Она посмотрела на мужчину.

– Ботинки Гувера, – сказала она и вытащила картон, который я вложил внутрь, чтобы закрыть дыры. – Кожа Гувера, Ллойд.

Она посмотрела на меня с удивительным сочувствием.

– Твой брат еще ребенок, но говорит только он, – сказал мужчина Альберту. – Что такое? У тебя нет языка?

– Ллойд! – рявкнула женщина. – Мальчик заикается.

Я забрал свой ботинок с таким видом, будто это что-то мертвое.

– Па выгреб все деньги и велел нам купить новые, лучшие из того, что мы можем себе позволить. А у нас только пятнадцать долларов.

– И н-н-нам еще нужны п-п-продукты, – мучительно выдал Альберт.

– На всю неделю, – добавил я.

– «Бастер Браун» стоят два семьдесят пять за пару, – сказал мужчина. – Вам хватит на продукты и еще останется.

– Я лучше возьму «Ред Винг», – сказал я с такой тоской, что самому стало себя жалко.

Альберт метнул в меня убийственный взгляд, и я понял: он боится, что я слишком переигрываю.

– Ллойд, – резко сказала женщина.

Мужчина закатил глаза.

– Вот что я вам скажу, мальчики. Я дам отдам вам «Ред Винг» по пять долларов. Останусь без прибыли.

Альберт открыл рот, и я понял, что он готов согласиться, поэтому перебил его:

– Если вам нетрудно продать нам три пары за пятнадцать долларов, мы могли бы купить новые ботинки и для па.

– Тогда у вас ничего не останется на еду, – сказала женщина.

– Мы умеем добывать пропитание, мэм. Мой брат хорошо умеет ловить рыбу в реке за городом. А у меня есть праща, и я попадаю белке в глаз с тридцати футов. И можно еще собирать дикие растения, если знать, что ищешь. А вот обувь. Ее мы делать не умеем. И еще кое-что. Я знаю, что для вас это не имеет значения, но сегодня у нашего па день рождения. У нас никогда не было денег купить ему что-нибудь, но если мы принесем ему новую пару тех армейских ботинок, думаю, это будет лучший подарок из всех.

Клянусь, я видел, как глаза женщины наполнились слезами.

– Ллойд, если ты не продашь мальчикам ботинки, то целый месяц будешь спать на качелях на крыльце.

Мы покинули город с тремя коробками новых «Ред Винг», тремя парами носков и маленьким швейным набором, который добавила женщина, чтобы мы могли зашить дырки в своих старых носках. Когда мы отошли достаточно далеко от последнего городского дома, Альберт сказал:

– Ложь у тебя получается сладкой, как мед, да?

Я посчитал это комплиментом и довольно ответил:

– Это дар.

– Или проклятие. У той женщины доброе сердце, Оди. Она была добра к нам, а ты ее обманул.

Это было больно. Но я стоял на своем.

– Представь, что она сейчас чувствует. Она только что помогла трем нуждающимся людям, и это истинная правда, Альберт.

– А как она будет себя чувствовать, когда поймет, что на элеваторе нет никакого Клайда Стрэттона?

– Что-то ты не очень помогал, – огрызнулся я. – Э… э… э… Ты как будто язык проглотил.

Альберт остановился и повернулся ко мне, его лицо было печальным и серьезным.

– Послушай, Оди, ты многое пережил, много плохого, и я знаю, что должен был лучше защищать тебя. Но я не хочу, чтобы ты вырос таким, как… как…

– Как Клайд Брикман? Как ДиМарко? Так ты про меня думаешь? Ну и черт с тобой.

Я как можно скорее пошел от него прочь. Не только потому, что разозлился, но и потому, что не хотел, чтобы он видел, как сильно обидел меня.

– Оди, подожди! – крикнул Альберт.

Я остановился, но не из-за него. Меня заставил вернуться звук полицейской сирены. Альберт тоже повернулся, и мы оба смотрели, как полицейская машина несется по гравийной дороге Вестервилля в нашу сторону, оставляя за собой такое облако пыли, которому позавидовал бы табун диких лошадей.

– О, черт, – сказал я.

– Полегче, Оди. Просто сохраняй спокойствие.

Утреннее солнце отражалось в лобовом стекле и слепило меня, не давая рассмотреть полицейского за рулем. Я оцепенел от ужаса. Я мог выдержать взгляд Черной ведьмы и постоять за себя перед ее мужем, но было что-то в парнях в форме, при значке и оружии, отчего мои внутренности превращались в желе.

– Помаши рукой, – сказал Альберт, когда коп подъехал. – И улыбайся.

Я поднял руку. Она показалась мне свинцовой.

Полицейская машина пронеслась мимо так быстро, что я даже не успел хорошенько рассмотреть водителя. Она пронеслась по дороге, по мосту через Гилеад и дальше.

Мы дошли до моста и задержались, чтобы убедиться, что коп не вернется и нас никто не видит. Потом мы скрылись под деревьями вдоль реки и пошли туда, где оставили каноэ. Добравшись до места, мы с Альбертом потрясенно переглянулись.

Моза и Эмми не было, каноэ тоже.

Глава четырнадцатая

Никогда, даже слушая самые страшные угрозы ДиМарко, я не боялся так, как в тот момент, когда мы обнаружили, что Моза и Эмми нет.

– Альберт, где они?

– Я не знаю. – Он подошел к берегу и посмотрел сначала в одну сторону, потом в другую. – Должно быть, их что-то спугнуло.

– Или кто-то забрал.

– Вместе с каноэ? Не думаю. Они на реке.

– В какую сторону они поплыли?

Альберт осмотрел место, где мы раскладывали одеяла прошлой ночью, и принялся ходить между деревьями. Я понятия не имел, что он делает.

– Вот, – наконец сказал он, опустившись на колени в траве.

На земле лежали две палочки, составляя угол, вершина которого указывала на восток. Оставлять такие знаки нас научил мистер Сейферт.

– Они ушли вниз по течению. – сказал Альберт.

Мы пошли вдоль Гилеада, пробираясь через деревья и кусты, с коробками в руках. Мы прошли полмили, когда я услышал Эмми. Мы нашли их с Мозом в том месте, где в реку впадал маленький ручей.

– Что случилось? – спросил я.

«Дети рыбачили», – показал Моз.

– Они шли по другому берегу, – сказала Эмми, – но не видели нас. Моз подумал, что нам лучше уйти.

Мы надели новые носки и ботинки. Я встал спиной к остальным и быстро перепрятал пятидолларовые купюры из старого ботинка в новый правый. Когда я встал, мне показалось, что я надел облака, по которым ходили ангелы. У меня никогда не было такой удобной обуви.

Мы снова спустились на реку и остаток утра старались отдалиться как можно дальше от Линкольнской школой. Я наблюдал, как Эмми со скучающим видом водит пальцами по воде, и мне в голову пришла идея. Я взял швейный набор, который дала та добрая женщина, и маленькими ножницами отрезал от своей рубашки три черных пуговицы, потом пришил их треугольником к подошве одного из своих старых носков. Из наволочки я достал красную ленточку, которой были перевязаны какие-то документы, вырезал из нее овал и пришил его к пятке носка. Плотно набил этот носок вторым. В итоге у меня получилась перчаточная кукла с пуговицами на месте глаз и носа и ртом из красной ленты. Получилось неаккуратно, но, учитывая обстоятельства, неплохо.

Я надел куклу на руку и сказал тоненьким кукольным голоском:

– Эмми.

Она повернулась ко мне и, увидев мое маленькое творение, просияла от восторга. Я вручил куклу ей, и она надела ее на руку и озвучила по-своему, похоже на лягушку. Она назвала куклу Пухлей из-за большой, набитой носком головы и весь день разговаривала с ним и с нами, и время пролетело быстро.

После полудня мы увидели церковный шпиль и водонапорную башню над деревьями вдоль железнодорожных путей в четверти мили к югу от Гилеада. Альберт взял из наволочки деньги и отправился купить еды на обед и ужин, а может и на завтрак следующего дня.

Эмми сидела на траве на краю распаханного поля и изображала, что Пухля – голодный лев, преследующий Моза и меня.

– Эмми, ты помнишь прошлую ночь? – ненавязчиво спросил я.

– А что такое? – сказала она рассеянно, поправляя Пухлю на руке.

– Помнишь, как заговорила со мной посреди ночи?

– Нет.

Она прорычала и ткнула Пухлей в Моза, который отшатнулся с подобающим ужасом.

– Не помнишь, как дала мне кое-что?

– Не-а.

Она покачала головой и сосредоточилась на нападении на Моза. Я решил пока не давить дальше.

Недавно мы проплывали мимо сельского дома, и я видел на заднем дворе развешенное для просушки белье. Я достал из наволочки три доллара, сказал Мозу с Эмми, что скоро вернусь, и пошел вверх по реке.

Не доходя до дома, я присел на корточки среди деревьев вдоль берега. Рядом с домом стоял старый сарай с облупившейся краской. Оголенные участки стен были серыми, а доски выглядели мягкими и гнилыми. Строение немного кренилось набок, как уставший старик. Домик был маленьким и не в лучшем состоянии, чем сарай. Рядом стоял курятник с курами и цыплятами, которые клевали что-то на земле и иногда друг друга. На веревке за домом висели рабочие комбинезоны, трусы и рубашки, некоторые большие, а некоторые не очень, наверное одежда взрослого мужчины и его сына. Она-то и привлекла мое внимание, когда мы плыли по реке.

Я немного осмотрелся и, не заметив признаков жизни, наконец осторожно вошел во двор. Рубашки были старые, много раз залатанные и зашитые. Я аккуратно снял две большие и одну маленькую. Стягивая с веревки последнюю рубашку, я заметил перед собой маленькую девочку, появившуюся словно по волшебству. Она была ненамного старше Эмми, со светлыми косичками и большими голубыми глазами. Выглядела она не сытее детей из Линкольнской школы. Она была босиком в маленьком платье-рубашке.

– Здравствуй, – сказал я.

– Это папины рубашки, – сказала она. – И Генри.

– Генри твой брат? – спросил я.

Она кивнула.

– Где они?

– Работают у мистера Макадамса.

– Он живет тут поблизости?

– У него большая ферма за Кроуфордом. Раньше у папы там было хозяйство, но банк забрал нашу землю.

– А где твоя мама?

– Работает в городе. Гладит и убирает у миссис Дровер.

– Как тебя зовут?

– Эбигейл. А тебя?

– Бак, – сказал я.

– Ты их украдешь? – спросила она.

– Вовсе нет, Эбигейл. Я их куплю.

Я достал доллары, которые взял из наволочки, и при помощи прищепки прикрепил их на веревку, слишком высоко для Эбигейл.

– Ты богач? – спросила она.

– Просто везучий. Было очень приятно познакомиться с тобой, Эбигейл, но мне пора.

– Обратно к железной дороге?

– Может быть. А что?

– Потому что оттуда приходят все, кто ищет еду, работу или место переночевать. Ма говорит, важно помогать чем можем. Хотя у них никогда нет денег.

– Верно, – сказал я. – Обратно к железной дороге. Посмотрю, получится ли сесть на поезд до Сиу-Фоллз.

– Поезда не останавливаются в Кроуфорде.

– Может, мне придется пройтись до следующего города, где они останавливаются.

– До Линкольна, – сказала она.

– Значит, до Линкольна. До свидания, Эбигейл.

Я ушел, но не обратно к реке. Я шагал по пыльной дорожке перед домом до того места, где она соединялась с местной дорогой, пересек ее и остановился у железнодорожных путей. Я стоял на полотне из щебенки, вдыхая запах креозота от шпал, и смотрел на дом. Он был старый и обшарпанный, как рубашки, которые я забрал, но я понимал, каким уютным он мог казаться тому, кто был даже беднее семейства Эбигейл и шел по путям в поисках приятного и тихого места.

Некоторое время я шел в сторону города, потом срезал дорогу обратно к реке через поле. Альберт уже вернулся и набросился на меня.

– Где тебя носило?

– Доставал замену нашей форме, – сказал я и гордо показал рубашки.

– Где ты их взял?

– У дома выше по реке.

– Украл?

На его лице был написан такой гнев, что я подумал, что он меня ударит.

– Я не вор. Я заплатил за них.

Он бросил взгляд на наволочку.

– Сколько?

– По доллару за штуку.

Моз вскинул брови и показал: «За эти лохмотья?»

– Кому ты заплатил? – потребовал Альберт.

Я решил, что лучше не упоминать про Эбигейл, поэтому сказал:

– Прицепил деньги к бельевой веревке.

– Ничего более глупого… – начал Альберт.

– По крайней мере теперь, если мы попадемся кому-то на глаза, то не будем похожи на беглецов из Линкольнской школы.

– Три доллара, – сказал Альберт с таким видом, будто собирался свернуть мне шею.

– Было видно, что тем людям нужны деньги.

– Плевать на деньги. Я боюсь, что они сдадут нас.

– Тогда копы будут думать, что мы уехали по железной дороге.

– Да? Это почему?

«Потому что я так сказал Эбигейл», – подумал я, но вместо этого ответил:

– Потому что это самое разумное решение.

Альберт раздраженно покачал головой:

– Выдвигаемся. Нам надо оказаться как можно дальше от этих трех долларов.

Альберт с Мозом усердно налегали на весла, а я сидел в середине с Эмми и дулся. Мне казалось, что бы я ни делал, это все равно недостаточно хорошо для Альберта. Ну и ладно, думал я, черт с ним. Я сверлил его затылок взглядом, представляя десяток сценариев, в которых он портачит по-крупному, и мне приходится выручать его, и он наконец-то понимает, как ему повезло с братом.

Ближе к вечеру на западе начали собираться тучи, и мы видели молнии на горизонте. Эмми испуганно смотрела на грозовое небо.

– Надо найти что-нибудь с крышей для ночевки, – наконец сказал я Альберту.

Моз легонько шлепнул веслом по воде, чтобы привлечь наше внимание. Он показал на южный берег реки и подал знак: «Сад».

За деревьями по берегу Гилеада лежал знакомый пейзаж: ветви яблонь, совсем как в маленьком садике на ферме Фростов. В угасающем свете дня они выглядели темно-зелеными и гостеприимными.

– Может, переночуем там? – сказал я.

– Давай посмотрим. – Альберт направил каноэ к берегу. – Вы двое ждите здесь, – велел он и подал Мозу знак следовать за ним.

Когда мы остались одни, Эмми с тоской посмотрела на яблони.

– Я скучаю по маме.

– Я знаю.

– Оди, ты когда-нибудь скучаешь по своей маме?

– Иногда, – сказал я. – Но мы потеряли ее уже очень давно.

Эмми достала из комбинезона фотографию, которую я спас из-под руин дома, и всмотрелась в нее, потом подняла лицо ко мне, по ее щекам катились слезы.

– Оди, я всегда буду скучать по ней? И всегда будет так больно?

– Думаю, ты всегда будешь скучать по ней, Эмми, – сказал я. – Но боль пройдет.

Я слышал далекие раскаты грома и чуял принесенный ветром запах дождя. Наконец вернулись Альберт с Мозом.

– За садом стоит дом, сарай и другие постройки, – сказал Альберт. – Большой огород со старым сарайчиком. Сарайчик маленький и, возможно, протекает, но на двери нет замка и у нас будет крыша над головой. Сегодня можем переночевать там, а рано утром уйдем до того, как в доме проснутся.

Недалеко к западу небо пронзила молния, а через несколько секунд прогремели раскаты грома. На меня упали первые крупные капли дождя. Времени на раздумья не оставалось. Мы собрали вещи, спрятали каноэ и весла в густых кустах на берегу и побежали к сараю на другом конце сада.

Я увидел дом, просто черный силуэт в темноте с тусклым светом в одном окне. Сарай был не особо большим по сравнению с тем, что былу Гектора Бледсо в Линкольне. Как и большинство ферм, что нам встречались, эта была нищей. Мы забежали в сарай в тот самый миг, как небеса разверзлись и дождь полил стеной. Над головой сверкала молния, ветер завывал в дырах между старыми досками. Эмми вцепилась в нас с Мозом и съежилась до предела.

Было ясно, что сараем давно не пользовались. Внутри не было инструментов и пахло плесенью и гнильем. Пол был земляным, но хотя бы сухим, и сидеть в старом сарае было гораздо лучше, чем на улице в такую непогоду.

Когда гроза наконец закончилась, небо почти сразу же прояснилось. Выглянула луна, уже полная, и на земляной пол сарая легли широкие серебряные полосы. Альберт достал купленную утром еду, и мы поужинали. Наконец, уставшие за день, мы легли спать, и Эмми даже не попросила рассказать сказку, зато надела на руку Пухлю, который ласково гладил ее щечку.

Обида моя прошла, как всегда. Лежа на одеяле рядом с Альбертом, я был счастлив, что у меня такой брат, хотя и не собирался ему этого говорить. Я не всегда понимал его и знал, что частенько ему тоже сложно со мной. Но сердце не руководствуется логикой. Я сильно любил брата и заснул от тепла его присутствия.

Ночью у Эмми случился припадок. Я услышал возню и моментально проснулся. Она лежала, освещенная лунным светом, корчась, крепко стиснув зубы, глаза закатились, каждая мышца ее тела дрожала.

Мы с Альбертом и Мозом видели такое однажды, на ферме Фростов, через несколько месяцев после несчастного случая, в результате которого погиб ее отец, а Эмми впала в кому. Когда она пришла в сознание, все думали, что с ней все хорошо. Но через несколько недель, когда мы увидели, как она упала посреди двора и затряслась, словно одержимая каким-нибудь ужасным демоном, миссис Фрост была вынуждена сказать нам правду. После несчастного случая время от времени Эмми страдала от этих припадков, похожих на эпилептические, но врачи заверили миссис Фрост, что это не эпилепсия. На самом деле они не могли объяснить. Похоже, припадки не причиняли Эмми вреда, после них она чувствовала себя хорошо и ничего не помнила. Миссис Фрост не хотела, чтобы кто-то еще знал это, и взяла с нас клятву хранить тайну. Насколько мы знали, никто в Линкольнской школе не был в курсе состояния Эмми. Я думал, если бы Черная ведьма знала, она никогда не захотела бы удочерить малышку.

Альберт держал Эмми на руках, пока припадок не кончился и Эмми не открыла глаза. Она выглядела растерянной и сонно произнесла:

– Оди, он не умер. Он не умер.

– Кто не умер? – спросил я.

Но Эмми уже закрыла глаза и снова заснула. Мы завернули ее в одеяло и уложили.

«Страшный сон», – показал Моз.

Это показалось нам наиболее вероятным объяснением, и я подумал, приснился ли ей ДиМарко и относится ли слово «страшный» к тому, что он действительно не умер. Мне не хотелось быть убийцей, но еще больше не хотелось, чтобы ДиМарко возвращался в этот мир.

Мы все снова легли спать.

На рассвете следующего дня нас разбудил грубый голос:

– Эй, оборванцы!.

Я сразу же сел, Альберт и Моз тоже. Эмми, похоже, не слышала.

– Проклятые бродяги. Выходите оттуда, парни.

Мужчина был высоким, нескладным и держал в руках дробовик. Его лицо, твердое с острыми углами, походило на камень. Один глаз закрывала черная повязка. Второй глаз сердито смотрел на нас, и я узнал в нем покупателя из магазина в Вестервилле, мужчину, который купил будильник.

Мы с Альбертом и Мозом встали, но Эмми просыпалась медленно, возможно из-за ночного припадка. Она села и потерла глазки. Заметив ее, этот Гроза Кабанов уставился на нее, словно увидел призрака, и сказал:

– Будь я проклят.

Глава пятнадцатая

Одноглазый забрал наволочку, в которой лежали все наши ценности.

– В сарай, – сказал он и показал стволом дробовика на обшарпанное строение.

Кто спорит с дробовиком? Мы вышли из сарайчика и пошли вперед, держась вместе. Мы с Мозом шли по обеим сторонам от Эмми и держали ее за руки. Альберт был впереди, и как агнцы на заклание, мы последовали за ним в темноту сарая.

Внутри одиноко стоял старый черный «Форд» с открытым кузовом – такой же, как у родителей Эмми, который торнадо перевернул вверх тормашками. В сарае сильно пахло сеном, хотя там было всего несколько тюков. На ближайшей стене висели садовые инструменты, а на перфорированной доске над верстаком висели ручные инструменты. В углу деревянные палеты громоздились друг на дружку кучей выше человеческого роста. У дальней стены валялись, похоже, обломки большого яблочного пресса, как будто кто-то в приступе ярости разгромил его кувалдой. Мужчина показал на отгороженное в углу сарая помещение, которое, судя по до сих пор висящим вожжам и упряжи, раньше служило амуничником[15].

Один за другим мы вошли внутрь. Но как только мы оказались в амуничнике, мужчина схватил Эмми и оттащил в сторону. Моз рванулся за ней, но мужчина ударил его по лицу стволом дробовика, и он рухнул на пол. Я тоже дернулся к Эмми, но Альберт удержал меня за воротник рубашки.

– Я ее не обижу, – сказал мужчина. – Если вы не попытаетесь сбежать.

Он закрыл дверь, и мы услышали, как звякнул засов. Потом мы слышали только плач Эмми, которую уводил мужчина.

Альберт опустился на колени рядом с неподвижным Мозом. Он наклонился ближе и повернул голову, прислушиваясь.

– Дышит.

– Что он собирается делать с Эмми?

Я был готов разнести стены в щепки и сделать что угодно, чтобы вернуть Эмми.

– Наверное, вызвать шерифа, – сказал Альберт и уселся рядом с Мозом. Я никогда не видел его более подавленным.

Моз издал звук и повернул голову, потом медленно открыл глаза. Он моргнул, потом осознал случившееся и сел, беспокойно оглядываясь.

«Где Эмми?» – быстро показал он.

– Ее забрал Гроза Кабанов, – сказал я.

– Гроза Кабанов? – спросил Альберт.

Я не удосужился объяснить.

– Нам надо вернуть ее и убираться отсюда.

Альберт обвел взглядом тесный амуничник. Окон не было, и хотя постройка была старой и неряшливой, окружавшие нас доски выглядели крепкими.

– Есть идеи, Оди?

Его на самом деле интересовало не это – он хотел показать мне, какой я тупой.

Я попытался пнуть стены своими новыми ботинками. В результате поднял пыль, да и только. Моз встал, выдвинул плечо вперед и с разбега врезался в дверь, но только отскочил. Он потер руку, потом осторожно ощупал левую сторону лица, которая уже начала опухать от удара дробовиком.

– Значит, мы просто будем сидеть и позволим отвезти нас обратно в школу? – спросил я.

– Даже если мы выберемся, ты бросишь Эмми?

Тихий голос Альберта и разумность его вопроса только разожгли мой гнев.

– Если мы выберемся, то можем наброситься на него. Ты, я, Моз – мы его одолеем.

– И дробовик тоже?

– Мы не можем сидеть сложа руки.

– Сейчас, Оди, мы ничего не можем сделать. – Альберт поднял с земляного пола соломинку и отшвырнул ее.

Долго мы сидели молча, прислонившись спинами к стенам амуничника, когда услышали, как отодвигается засов, и дверь открылась. В проеме стоял одноглазый Гроза Кабанов с дробовиком.

– Выходите, – сказал он и отступил на шаг.

Мы поднялись и вышли из амуничника. Я выжидал удобный момент, чтобы броситься на него и сбить на пол. Или хотя бы начать атаку, которую поддержат Альберт и Моз, и вместе мы его одолеем. Но мужчина держался на расстоянии с дробовиком наготове, и у нас не было шансов добраться до него раньше, чем он застрелит нас. Я был уверен, что этот злой на вид человек не колеблясь спустит курок.

– Ты, – сказал он Мозу, – возьми косу. Ты бери лестницу, – сказал он Альберту. – А ты, мальчик, бери сучкорез и пилу.

Мы сделали, как он велел, и он махнул на выход.

– Где Эмми? – спросил я.

– С Эммалин все хорошо. Хотите, чтобы так было и дальше, делайте, что я говорю.

Он отвел нас к границе своего неухоженного сада. Трава между деревьями выросла высокой. Ветви путались. Незрелые яблоки были похожи на маленькие зеленые бубенцы. Я пару лет работал в саду Фростов и знал, что если ветви не подрезать, то они рано или поздно сломаются под тяжестью яблок. Кроме того, я знал, что после подрезки плоды становятся крупнее и сочнее.

– Ты, – приказал мужчина Мозу, – начинай отсюда и выкоси всю траву между деревьями. Иди ряд за рядом. Если сбежишь, я до смерти поколочу этих двоих и вашу драгоценную Эммалин. Понял?

Моз кивнул, беспомощно посмотрел на нас и ушел.

– Ты, – сказал мужчина Альберту, – ставь лестницу и бери у мальца сучкорез.

Когда Альберт сделал, как было сказано, Гроза Кабанов сказал:

– Режь там, где я скажу. А ты, мальчик, собирай все что упадет и стаскивай за сарай, к той куче мусора. Видишь?

Я нашел глазами мусорную кучу и кивнул.

Дерево за деревом Альберт обрезал длинные ветки. Сначала он работал на земле, потом приставлял лестницу, которую я придерживал для надежности. Периодически я собирал упавшие ветки и складывал их за сараем. Благодаря Фростам эта работа была нам знакома. Но помощь по саду, принадлежавшему родителям Эмми, никогда не казалась настоящим трудом – не то что работа на Грозу Кабанов. Начнем с того, что Фросты никогда не держали нас под прицелом. Одноглазый держал дробовик на сгибе локтя, пока давал указания Альберту, а его единственный глаз, похоже, прекрасно видел все, что происходит в саду.

Солнце поднималось все выше. Было влажно, и пот стекал с меня ручьями. Через пару часов я наконец сказал:

– От нас не будет никакой пользы, если мы умрем от жажды.

Мужчина задумался.

– Между домом и курятником есть колонка. Там должно быть деревянное ведро. Принеси сюда. И, парень, девочка заплатит за любую глупость, которую ты можешь выкинуть.

Я нашел колонку и вдоволь напился, слушая кудахтанье кур за сеткой курятника. Я наполнил ведро и присмотрелся к дому. Двухэтажный, но второй этаж маленький, там, наверное, только чердак. Не так уж и много было мест, где он мог спрятать Эмми. Я подумал проскользнуть внутрь и найти ее. Но что потом? Мы с Эмми, может, и убежим, но останутся Альберт с Мозом, и одному Богу известно, что одноглазый ублюдок с ними сделает.

Я отнес деревянное ведро в сад, и мужчина разрешил Альберту попить из него. Затем он велел мне отнести ведро Мозу.

«Совсем как у Фростов», – показал Моз, когда напился воды.

– Разве что там мы работали добровольно, – сказал я.

Моз утер пот со лба и спросил: «Он нас сдаст?»

– Готов поспорить, что нет, пока мы не сделаем все, что ему нужно.

Моз посмотрел на ряды деревьев и показал: «Это долго».

Мы не обедали и работали до тех пор, пока солнце не опустилось. Даже Бледсо был добрее. Когда Гроза Кабанов наконец повел нас обратно в сарай, куча обрезанных веток была огромной, почти такой же, как соседняя куча мусора. Я плюхнулся на земляной пол амуничника, все мышцы в теле болели.

Мужчина без лишних слов запер нас.

– Из голодных людей плохие работники! – крикнул ему вслед Альберт.

Грязь с пола липла к потному телу.

– Это хуже сенокоса.

Моз показал: «Волнуюсь за Эмми. Думаете, она в порядке?»

– Он весь день гонял нас, – сказал я. – У него не было времени навредить Эмми.

Моз встал и прошелся вдоль стен, проверяя каждую доску. «Мы выберемся отсюда, – показал он. – Не знаю как, но выберемся».

– И заберем Эмми, – сказал я.

«Мы никуда не уйдем без Эмми», – поклялся он.

Между досками амуничника оставались небольшие щели, сквозь которые внутрь проникал вечерний свет. Решимость Моза освободить нас подействовала как эликсир, и мне стало легче. Я достал гармонику, решив, что раз мы не можем поесть, то по крайней мере можем обеспечить себе немного уюта.

Я начал играть одну из своих любимых мелодий «Старик Джо Кларк». Это была очень заводная мелодия, и Моз начал хлопать в такт. После этого я немного поиграл регтайм и только начал «Милашку Бетси из Пайка», как дверь открылась, а за ней стояла Эмми. В руках она держала большую миску. Я учуял запеченную картошку, и мой рот наполнился слюной так быстро, что стало больно. За спиной Эмми стоял Гроза Кабанов с неизменным дробовиком.

– Разбирайте, – сказал он и подтолкнул Эмми внутрь.

После целого дня без еды я был готов наброситься на что угодно, даже если бы в миске было свиное пойло. Мы с Альбертом и Мозом принялись есть грязными руками. Картошка оказалась на удивление вкусной, с кусочками сала и лука. Гроза Кабанов велел Эмми дать нам бутылку из-под молока, наполненную водой, чтобы запить. А сам он подтащил один из тюков сена, положил его за порогом амуничника и сел на него вместе с Эмми. Продолжая следить за тем, как мы едим, он достал из кармана своего комбинезона бутылку с прозрачной жидкостью и сделала глоток из нее. Я был уверен, что там не вода.

Когда мы доели всю картошку, Эмми забрала миску, и мужчина снова велел ей сесть рядом с собой. Темнело, и Гроза Кабанов снял со стены керосиновый фонарь, зажег фитиль и поставил фонарь на земляной пол рядом с тюком.

– Кто играл на губной гармонике? – спросил он.

– Я, – сказал я.

– Знаешь «Долину Красной реки»?

– Конечно.

– Сыграй.

Я сыграл, и в полумраке сарая, освещенного лишь огоньком фонаря, навязчивые ноты старой баллады утопили нас в печали. От Грозы Кабанов веяло тоской. Она читалась в его здоровом глазе, когда он смотрел в стену амуничника, видя там что-то, чего я не мог увидеть двумя глазами. Тосква отражалась и в том, как он бездумно глотал прозрачную жидкость из бутылки.

Когда я закончил, он сказал:

– Сыграй еще раз.

На этот раз я наблюдал за ним еще внимательнее и заметил, что алкоголь сильно подействовал на него. Я решил, что буду играть эту песню, пока он не прикончит бутылку, а потом прыгну на него. Дробовик лежал у него на коленях, но на рефлексы сильно пьяного человека нельзя полагаться. Может быть потому, что я думал об этом, я не играл мелодию с тем же чувством, что в первый раз, потому что Гроза Кабанов вдруг крикнул:

– Стоп!

Он заткнул бутылку пробкой и встал.

– Вы заставите нас спать на земляном полу? – спросил Альберт.

Гроза Кабанов задумался. Я видел, что он стоит не очень уверенно, и подумывал рвануть к нему. Альберт, должно быть, предугадал мои намерения, потому что положил руку на мое предплечье.

– Можно нам постелить сено из этого тюка? – спросил брат.

Гроза Кабанов кивнул Мозу, тот встал и затащил тюк в амуничник. Затем мужчина закрыл дверь и задвинул засов, оставив нас в темноте.

– Спокойной ночи, Эмми! – крикнул я.

– Спокойной ночи, – отозвалась она.

Мы разворошили тюк, расстелили сено и легли. Тесная комнатка, земляной пол, покрытый тонким слоем соломы, и запертая дверь казались до странного знакомыми, как будто я вернулся в тихую комнату. Я не сразу закрыл глаза. Не потому, что не устал. Я думал.

Песня, которую я играл, произвела сильное впечатление на Грозу Кабанов. Всякий раз, когда кто-то просил сыграть конкретную песню, это значило, что эта песня особенная. В первую очередь это касалось грустных песен. С Грозой Кабанов произошло что-то, что причинило ему боль. Но это и разозлило его настолько, что он прервал меня, когда я играл во второй раз. В те годы мне предстояло еще многое узнать о жизни, но одно я знал наверняка: когда мужчине очень больно, дело в женщине.

Глава шестнадцатая

Той ночью Моз плакал.

Я проснулся от его жалобных всхлипываний и сел. В щели между досками просачивался лунный свет. Я увидел, что Альберт тоже проснулся и сидит, прислонившись спиной к стене сарая.

В Линкольнской школе дети часто плакали по ночам. Иногда из-за страшного сна. Иногда они не спали и просто плакали над каким-то своим горем. Многие попадали в школу уже с демонами. Другим хватало ужасов, случившихся с ними после приезда, чтобы всю жизнь мучаться кошмарами. Моз был не только самым крупным, самым сильным и физически развитым мальчиком, что я знал, но и самым покладистым. Он никогда ни на что не жаловался, никакое испытание не казалось ему слишком тяжелым. Но иногда по ночам он плакал этими горькими, душераздирающими слезами и даже не осознавал этого. При случае мы пробовали разбудить его от кошмара, но открыв глаза, он сразу прекращал плакать и, похоже, понятия не имел, что ему снилось. Когда мы просто давали плачу продолжаться, то наутро он утверждал, что ничего не помнит.

Все, что с нами делают, остается навсегда. Многие отчаянно пытаются цепляться за хорошее, а остальное – забыть. Но где-то в глубине наших душ, куда не может или не хочет дотянуться мозг, откладывается самое страшное, и единственный ключ к этому месту – наши сны.

«Разбудить его?» – показал я Альберту.

Он покачал головой.

Я задумался об Эмми. Плачет ли она сейчас? Из-за того, что я видел своими глазами в школе, и из-за рассказов детей, приехавших из других школ, рассказов о немыслимом насилии, я знал, какие ужасные вещи может сделать взрослый с беспомощным ребенком. Гроза Кабанов, что он за человек? Если бы я верил в простого Бога, сострадательного Бога, я бы молился. Но я теперь верил в другого Бога, в Бога Торнадо, и знал, что он глух к крикам страждущих. Так что я долго слушал рыдания Моза, которые разбивали мне сердце. И думал о припадке Эмми прошлой ночью и ее теперешнем положении, и нашем. Все надежды прошлых дней, когда мы отправились по Гилеаду к новым землям и новым жизням, похоже, рассыпались в прах.

Утром мы начали работу, не поев, продолжая делать то же, что и вчера. Моз взмахивал косой, срезая траву в саду. Альберт обрезал ветки, следуя указаниям Грозы Кабанов, а я собирал сучья и складывал их за сараем. Я заметил, что в огромной куче мусора валяется, помимо прочего, большое количество пустых бутылок. Гроза Кабанов любил выпить. Это объясняло, почему сад и ферма в таком запущенном состоянии.

В середине утра со стороны дома послышался сигнал клаксона.

– Мальчики, продолжайте работать, – сказал Гроза Кабанов. – Выкинете что-нибудь – расплачиваться будет маленькая Эммалин. Понятно?

– Да, сэр, – сказал Альберт.

Гроза Кабанов пошел через сад. Я дал ему отойти, потом бросил обрезанные ветки, которые собирал, и пошел следом.

– Ты куда? – спросил Альберт.

– Просто посмотрю, что там.

– Вернись сейчас же! – рявкнул он.

Но я не послушался. Прячась за деревьями, я крался к дому, держась в тени раскидистых ветвей. Увидев стоящую между домом и сараем полицейскую машину, я остановился. Мужчина в форме цвета хаки стоял спиной к саду и Грозе Кабанов, который шел через двор перед курятником. Курицы громко закудахтали, и коп повернулся. Он был огромным и был похож на викинга с обгоревшим на летнем солнце лицом.

– А, вот и ты, Джек. Где ты был? – сказал он вместо приветствия.

– Обрезаю сад.

– С дробовиком?

– Койоты, – сказал Гроза Кабанов. – Чего надо?

– Просто предупреждаю население. Слышал о похищенной девочке?

– Читал в газете. Видел фотографию. Хорошенькая малышка. Напомнила мне Софи.

– Блокпосты на дорогах ничего не дали. Мы думаем, что похитители передвигаются пешком и еще в округе. Какой-то фермер из окрестностей Ламбертона сообщил, что вчера кто-то забрал рубашки с бельевой веревки.

– Стащили?

Коп покачал головой.

– Оставили деньги, поэтому-то мы и подозреваем, что это мог быть один из тех, кого мы разыскиваем. Те ребята как раз украли деньги во время похищения.

– Есть приметы?

– Не-а, дома была только маленькая девочка, она мало что смогла рассказать. Учитывая, что она была одна, считай, что ей повезло. Больше, чем маленькой Эммалин Фрост. Мы выяснили, что похитившие ее преступники могут идти по железнодорожным путям. И послушай, Джек, они вооружены и опасны. Если мы их найдем, шериф Ворфорд приказал сначала стрелять, а потом задавать вопросы. Так что на твоем месте я бы держал этот дробовик под рукой.

– Это все?

– Увидишь что-нибудь – дай знать.

Гроза Кабанов кивнул.

Коп обвел взглядом дом, сарай, курятник.

– Слышно что-нибудь от Агги и Софи?

– Полагаю, тебе еще надо предупредить других.

– Да, ты прав.

Коп сел в машину и поехал прочь по дороге между яблонями.

Я быстро вернулся в сад, где Альберт слез с лестницы.

– Кто сигналил? – спросил он.

– Коп. Приехал предупредить Джека про нас.

– Джека? Так его зовут? – Он посмотрел в сторону дома и сарая. – Он что-нибудь сказал копу?

– Ничего. Это хорошо, да?

Альберт пожал плечами:

– Как знать?

– Тот коп сказал, что шериф приказал сначала стрелять, а потом задавать вопросы. Господи, все на нас охотятся.

– Ты видел Эмми?

– Нет.

– Он возвращается.

Альберт полез обратно на лестницу.

Все утро я размышлял над тем, почему Гроза Кабанов умолчал о нас, и пришел к выводу, что он планировал использовать нас для работы, а потом сдать. Может, к тому времени назначат награду. И все это время я задавался вопросом: «Кто такие Агги и Софи?»

Мы работали весь день без еды, утоляя жажду из ведра. Солнце уже висело низко над горизонтом, когда Гроза Кабанов велел заканчивать и отвел нас обратно в амуничник. Мы легли, обессиленные, голодные и несчастные, и я уже был уверен, что план одноглазого был не сдать нас властям, а заставить работать до смерти.

– Альберт, – сказал я. – Сколько вы с Вольцем и Брикманом просили за пинту самогона?

Он лежал на тонком слое соломы и вяло повернул голову ко мне:

– Какая разница?

– Сколько?

– Когда был сам по себе, Герман продавал его по семьдесят пять центов за пинту. Брикман собирался продавать новые партии по доллару. Что ты задумал, Оди?

– Ничего, – сказал я, потому что еще не до конца продумал план.

Через час дверь амуничника открылась, за ней стоял Гроза Кабанов, а рядом с ним Эмми. На ней больше не было комбинезона, в котором мы удрали из школы. Теперь на ней было красивое зеленое платье.

Я быстро спросил жестами: «Ты в порядке?»

Она кивнула, но ответить не могла, потому что держала в руках большую миску.

– Поставь еду на пол, девочка, – сказал Гроза Кабанов.

Она поставила миску на пол, там была яичница, смешанная с нарезанным и зажаренным картофелем, который мы ели прошлым вечером. Эмми достала из кармана платья три ложки и раздала нам. Мы сразу же накинулись на еду.

– А ее кормить вы собираетесь? – спросил я с набитым ртом.

– Она поела.

– Красивое платье, – сказал я.

Гроза Кабанов зыркнул на меня, как будто я произнес самое страшное оскорбление в мире, и на мгновение я испугался, что он ударит меня по лицу дулом дробовика, как Моза.

– Он только хотел сказать, что она кажется счастливой, – сказал Альберт.

Гроза Кабанов расслабился. Он достал из заднего кармана штанов бутылку в одну пинту и сделал глоток. Теперь рука, которую он держал на спусковом крючке, была занята.

Моз показал: «Навалимся на него?»

Но мы были слишком заняты едой, а Гроза Кабанов закупорил бутылку и сказал:

– Зачем эти знаки руками?

– Он не может говорить, – сказал я.

– Что? Немой?

Я ненавидел это слово. Я знал его значение, но оно всегда звучало как оскорбление.

– Ему отрезали язык.

– Кто?

– Он не знает. Это случилось, когда он был маленький.

И тут Гроза Кабанов меня удивил.

– За такое надо сечь кнутом и вешать, – сказал он.

Когда мы прикончили яичницу и картошку, Эмми забрала миску и наши ложки. Как и прошлым вечером, Гроза Кабанов положил перед дверью в амуничник тюк сена, зажег фонарь и приказал:

– Сыграй на гармонике, мальчик.

– «Долину Красной реки»?

– Что-нибудь быстрое.

Я заиграл «Скачки в трущобах», энергичную мелодию. Следом я сыграл парочку более старых. Пока я играл, Гроза Кабанов часто прикладывался к своей бутылке и скоро уже притоптывал ногой в такт музыке. Этот мужчина обращался с нами грубо, не улыбнулся ни разу за то время, что мы были у него, но музыка отыскала путь под эту прочную, колючую броню и затронула в нем что-то мягкое и более человечное.

Когда я закончил последнюю песню, Гроза Кабанов оценивающе глянул на свою бутылку, которая почти опустела, и заткнул горлышко пробкой. Я понял, что он готов заканчивать вечер.

– Сколько вы заплатили за этот самогон? – спросил я.

Его единственный здоровый глаз смотрел на меня с подозрением. – Семьдесят пять центов? Доллар?

– Доллар с четвертью, – наконец сказал он.

– И как?

– С тем же успехом мог бы пить керосин.

Я выбил слюни из гармоники и убрал ее карман рубашки.

– Я знаю, как добыть вам лучший кукурузный спирт, который вы когда-либо пробовали, – сказал я. – И это не будет стоить вам практически ничего.

Глава семнадцатая

На следующее утро одноглазый оставил нас с Мозом работать в саду, а сам уехал на грузовике вместе с Альбертом. Он пригрозил сдать нас шерифу, если мы его ослушаемся. Как только он уехал, я бросил свои грабли, сказал Мозу продолжать косить и повернулся к дому.

Моз схватил меня за руку и показал: «Что ты делаешь?»

– Иду искать Эмми, – сказал я.

Моз покачал головой и показал: «Он побьет ее. И тебя».

– Я должен убедиться, что с ней все хорошо. Но ты должен продолжать работу, иначе он увидит, что ты отлынивал.

Моз горячо замотал головой.

– Моз, мы должны узнать про Эмми. И если мы собираемся выбраться отсюда, нам надо узнать все возможное и про него тоже.

«Что, если он вернется? – показал Моз. – Поймает тебя?»

Я пнул ведро с водой, так что оно опрокинулось.

– Я скажу ему, что ходил за водой.

Я видел, что Мозу это не нравится и что я его не убедил, но наконец он отпустил меня.

Дверь в дом была заперта, но окна были подняты. Гроза Кабанов не удосужился вставить сетки, так что я с легкостью проник внутрь. Я ожидал свинарника, но удивился царящему внутри порядку. Подозреваю, что подобно тому, как нас заставили работать в саду, Эмми заставили работать здесь. В центре просторной гостиной стояла большая пузатая печка, источник тепла в доме зимой. Я стоял в кухонном уголке возле стола с тремя стульями. Диван отделял гостиную от небольшой зоны, где стояла пара старых мягких кресел с высокими спинками. Между креслами на столике, лак с которого слез почти до дерева, стояло то, что в те дни называлось фермерским радио, работавшим на батарейках. У Германа Вольца было такое в столярной мастерской, и он разрешал нам слушать музыку во время работы. Еще одно такое было дома у Фростов, и иногда после работы миссис Фрост разрешала нам послушать «Дни в долине смерти», «Вечерний час» или шоу Гая Ломбардо с Бернсом и Алленом[16].

Из гостиной вели две двери. Я толкнул первую. За ней оказалась скудно обставленная спальня: незаправленная кровать, комод, умывальник с большим эмалированным тазом и опасной бритвой и простое круглое зеркало над ним. На комоде стояла фотография в красивой деревянной рамке. На фото Гроза Кабанов сидел рядом с женщиной на диване в главной комнате. На коленях у мужчины устроилась девочка с косичками, примерно одного возраста с Эмми и, более того, очень на нее похожая. Гроза Кабанов и женщина выглядели очень серьезными, а девочка улыбалась.

Я толкнул дверь во вторую комнату. Заперто. Я встал на колени и посмотрел в замочную скважину, но ничего не увидел.

– Эмми? – тихонько позвал я.

Сначала я ничего не слышал, а потом что-то зашуршало, так Фариа шмыгал по полу тихой комнаты.

– Оди? – раздался из-за двери голос Эмми.

– Ты в порядке?

– Оди, выпусти меня.

– Дай мне минуту.

Вскрыть такой замок легче всего. Я порылся на кухне и нашел длинный обойный гвоздь и кусок проволоки, который загнул с одного конца. Я вставил гвоздь в скважину, потом изогнутую проволоку, и в ту же минуту дверь открылась. Эмми выбежала и бросилась мне на шею. На ней все еще было вчерашнее платье.

– Он тебя не обижал? – спросил я.

– Нет, но я не хочу оставаться здесь. Мы можем уйти?

– Пока нет, Эмми. Это опасно.

– Но я хочу уйти.

– Я тоже. И мы уйдем, просто не сейчас. – Я опустился на колени, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. – Он плохо с тобой обращается?

Она покачала головой.

– Просто он очень грустный. По ночам плачет, и когда я это слышу, мне тоже хочется плакать.

Я встал и вошел в комнату Эмми. Кровать была маленькой и аккуратно заправленной. В комнате было душно, и я увидел, что Гроза Кабанов приколотил раму единственного окна намертво. Работа выглядела свежей, и я понял, что это было сделано специально, чтобы Эмми не сбежала. На полу стоял небольшой сундучок цвета зеленого яблока, и, открыв его, я увидел, что он наполовину заполнен аккуратно сложенной девчачьей одеждой – платьями и всяким таким. В углу стоял детский стульчик, на котором сидела Тряпичная Энн[17] и смотрела на меня черными пуговичными глазами.

– Оди, он забрал Пухлю. Сказал, что если я хочу, то кукла моя, – сказала Эмми. – Но она меня пугает.

Рядом с комнатой Эмми находилась лестница.

– Оставайся здесь, – сказал я Эмми и полез наверх.

Как я и подозревал с самого начала, там находился чердак с низким потолком, по большей части заваленный хламом. Половина помещения была отгорожена занавеской, и когда я ее отодвинул, то обнаружил остатки жилого помещения: кровать, комод, стул, умывальник с зеркалом и ночной горшок. Ничего не указывало на то, кто здесь жил, но одна деталь меня очень обеспокоила. Покрывало было сброшено на пол, а тонкий матрас изрезан в клочья, так что хлопковая набивка торчала наружу, словно внутренности выпотрошенного животного.

Внизу Эмми испуганно обнимала себя.

– Оди, я хочу уйти отсюда. Пожалуйста, я хочу уйти сейчас.

– Эмми, мы не можем. Не сейчас. – Я заставил себя говорить голосом мягким, как шелк, ровным и успокаивающим. – Он забрал Альберта, и он может навредить ему, если мы уйдем. Он наверняка сдаст нас, и шериф поймает нас и отправит обратно. Нам надо подождать еще немножко. – Теперь я должен был сказать самое трудное. – Мне придется снова запереть тебя в комнате.

– Нет, Оди. Не уходи. Пожалуйста, не уходи.

– Я должен, Эмми, это ненадолго. Но мы выберемся отсюда, все вместе. Обещаю. – Она смотрела на меня своими маленькими глазами, полными страха. – Ты мне веришь? – спросил я.

Ей было тяжело, так тяжело, что мне было больно смотреть, но она наконец кивнула.

– Хорошо. Но, Эмми, если он попробует что-то сделать тебе, что-то, что может тебе навредить, то беги и не останавливайся, пока не окажешься так далеко отсюда, насколько унесут ноги. Я хочу, чтобы ты мне пообещала.

– Я не хочу уходить без вас с Мозом и Альбертом.

– Если он попытается тебя обидеть, обещай мне, что убежишь. Ты должна пообещать.

– Обещаю, – сказала она чуть не плача.

– Перекрестись.

Она перекрестилась.

– Хорошо, возвращайся в комнату. Он, вероятно, разрешит тебе увидеться с нами во время ужина.

Она пошла, опустив голову, и я подозревал, что как только запру ее, она бросится на кровать и зальет простыни слезами.

На улице я подобрал ведро и пошел обратно в сад. Не успел я пройти и десятка шагов, как услышал гул автомобильного двигателя, приближающегося по идущей через сад дороге. Я метнулся за курятник. Перед домом остановился пыльный «Форд» модели «А», и из него вышла женщина с плетеной корзинкой на локте. Она заслонила глаза от солнца, оглядела двор и крикнула:

– Джек?

Немного подождала, потом подошла к двери и постучала.

– Джек? – снова окликнула она.

Она развернулась обратно ко двору и внимательно все осмотрела. Я увидел в ней родственную душу, потому что следующим делом она попробовала открыть дверь в дом, где никого не было. Когда дверь не поддалась, она начала заглядывать в окна.

Я вышел из-за курятника.

– Я могу вам помочь?

Женщина явно испугалась, на ее лице отразилось чувство вины.

– Я только… Я… – Потом она нахмурилась. – Ты кто?

– Племянник дяди Джека, – сказал я. – А вы кто?

– Фрида Хайнес. Соседка. Я пришла за яйцами.

– Дядя Джек не говорил, что вы придете.

– Нет? Ну, он иногда бывает забывчивым. Особенно с тех пор как… ну, ты знаешь. Я не знала, что у него есть родственники, – сказала она, оттаяв, и подошла ко мне. – Но хорошо, что он не один. Где он?

– Поехал в город. За продуктами.

– Племянник. – Она внимательно оглядела меня, так же, как двор перед своей попыткой проникновения. – Он никогда про тебя не рассказывал.

– Про вас тоже.

– Как тебя зовут?

– Бак.

– С его стороны или с ее?

– На кого я, по-вашему, похож?

Она засмеялась.

– Вижу, что ты родня Агги. У нее все хорошо?

– Хорошо, – сказал я.

– Мы все так переживали, что она уехала так, среди ночи. Я слышала, что она вернулась в Сент-Пол. Это правда?

– Правда.

– Как малышка Софи? Почти год прошел.

– Не такая уж малышка, – сказал я. – Вытянулась быстрее сорняка. Но косички все еще при ней.

– Конечно. – Женщина попыталась скрыть хитрый взгляд, прежде чем задать следующий вопрос. – А Руди?

Насчет этого я не был уверен. Давным-давно я усвоил, что в неопределенных ситуациях лучше молчать и притворяться, что хранишь секрет. Так я и сделал.

– Бросил ее, да? Мужчины, – практически выплюнула она.

– Передать дяде Джеку, что вы приходили за яйцами?

– Спасибо, Бак. Я могу приехать за ними завтра утром, если он не против.

– Уверен, что нет, мэм.

– Что ж, иди занимайся своими делами дальше. Было приятно познакомиться.

Она села в свой автомобиль и, помахав мне рукой, уехала.

Когда я вернулся в сад, Моз усердно трудился, размахивая косой. Увидев меня, он с явным облегчением показал: «Нашел Эмми?»

– Она в порядке.

«Узнал что-нибудь про него?» – жестами спросил Моз.

– Возможно.

Я взял грабли и все утро пытался представить грустную жизнь Грозы Кабанов, гадал, что на самом деле произошло с женщиной и маленькой девочкой с фотографии, думал о человеке по имени Руди и беспокоился из-за испорченного матраса.

Глава восемнадцатая

Когда солнце поднялось высоко ровно над головой, вернулся Гроза Кабанов и остановился рядом с сараем. Он послал Альберта за нами, и мы разгружали материалы из кузова, а сам держал дробовик и давал указания. Мы занесли в сарай лист меди три на пять, жесткую медную трубу длиной два фута, десять футов медной проволоки, мешок металлических гвоздей, несколько фунтов кукурузной крупы и сахара, термометр и дрожжи.

Когда все было разгружено, я сказал:

– Вас искала женщина.

Гроза Кабанов замер на месте.

– Женщина? Ты с ней говорил?

– Она сказала, что ее зовут Фрида Хайнес. Она приезжала за яйцами.

– Проклятье, яйца. – Он зажмурил здоровый глаз, злясь на собственную забывчивость. – Что ты ей сказал, мальчик?

– Что я ваш племянник и вы поехали в город за продуктами.

Он на мгновение задумался.

– Она прошла к вам в сад?

– Я набирал воду у колонки.

– Ты больше ничего не сказал? Может, про остальных?

– Ни слова, клянусь. Она спрашивала про Агги и Софи.

У него стал такой вид, будто его ударил порыв ветра.

– Еще она спрашивала про Руди.

– Что ты сказал? – спросил он ледяным тоном.

– Мне не пришлось ничего говорить. Она сама догадалась. Решила, что они в Сент-Поле. Во всяком случае Агги и Софи.

– А Руди?

– Похоже, она уверена, что он их бросил. – Я пожал плечами. – Звучало правдоподобно.

Гроза Кабанов обдумал это, потом довольно посмотрел на меня, словно одобряя мои действия.

– Агги и Софи, ваши жена и дочь? – Он подумал, отвечать или нет, потом просто кивнул. – Она придет за яйцами завтра утром.

– Я буду готов к приезду этой сплетницы.

Альберт и Моз принялись за работу. Самогонный аппарат был рассчитан всего на галлон, так что я знал, что его сборка не займет много времени. Пока они работали, я готовил сусло для кукурузного спирта. Гроза Кабанов стоял рядом с дробовиком в руках и наблюдал с молчаливым интересом.

Через некоторое время я отважился заговорить:

– Там в углу яблочный пресс.

Он глянул на разбитый на куски аппарат у дальней стены.

– Был, – сказал он с нотой сожаления.

– Его как будто ураганом покорежило. Что случилось?

– Ты задаешь много вопросов.

– Полагаюсь на удачу. Иногда я получаю ответы.

Мне показалось, что он почти улыбнулся.

– Старый и просто развалился.

Черта с два. Кто-то раздолбал этот пресс кувалдой, или я не Оди О’Бэньон. Иногда так делают таможенники. А иногда – мужчины, обезумевшие от ярости.

К вечеру маленький самогонный аппарат был готов, сусло бродило. Хотя до первого запуска надо было подождать еще несколько дней, Гроза Кабанов выглядел довольным. Тем вечером, когда он отпер дверь амуничника, Эмми принесла нам хорошую порцию запеченной курицы и моркови. После ужина Гроза Кабанов сел на тюк сена перед амуничником рядом с Эмми и сказал:

– Можешь сыграть на своей гармонике «Прощай, старый конь»?

– Вы имеете в виду «Покидая Шайенн»? Конечно.

Я достал гармонику, но не успел поднести ее к губам, как Гроза Кабанов удивил меня. Из-за тюка сена он достал скрипку и устроил ее под подбородком.

– Продолжай.

Я заиграл старую ковбойскую песню, и Гроза Кабанов начал подыгрывать мне на скрипке. Играл он довольно хорошо, а вместе мы звучали очень даже неплохо. Все время я осознавал, что обе его руки заняты инструментом, а не дробовиком. Но он не был глупым. Он положил тюк сена достаточно далеко, чтобы даже Моз, самый быстрый из нас, не мог бы добраться до него раньше, чем дробовик окажется у него в руках. И все же это давало мне надежду.

– Вы хорошо играете на скрипке, – сказал я.

– Давненько не приходилось. – Он нежно держал инструмент в руках, и на мгновение мне показалось, будто он находился не здесь. – Софи просила меня играть по вечерам, когда я укладывал ее спать.

Это имя вывело его из задумчивости, и он опустил скрипку.

Песня напомнила мне о лошадях, поэтому я спросил:

– А что случилось с лошадьми, для которых вся эта упряжь?

– Продал. Год назад. Собирался модернизировать ферму, купить трактор.

– Но не купили?

– Видишь здесь трактор, мальчик?

– Нет. И не вижу никаких животных, кроме куриц.

– Раньше были козы, – сказал Гроза Кабанов. – В основном питомцы Софи.

Снова это имя, случайно сорвавшееся с его губ. Но как только оно прозвучало, то словно бумеранг вернулось и поразило его в сердце. Он сел прямо, достал из заднего кармана бутылку самогона и сделал большой глоток.

– Что сталось с козами? – спросил я.

– Съел.

– Вы съели питомцев дочери? Как-то это неправильно.

– Сколько тебе лет, мальчик?

– Тринадцать.

Что, по правде говоря, было не так. До этого еще оставалась пара месяцев, но звучало лучше. Старше, мудрее. Круче.

– Когда проживешь лет на двадцать больше, – сказал он, показав на меня пальцем, – тогда сможешь говорить мне, что правильно. – Он встал, взял дробовик и скрипку и обратился к Эмми: – Собери кости и миски. Вечер закончен.

– Он не имел в виду ничего такого, – сказал Альберт.

– Думаешь, меня волнует, что этот мальчик имел или не имел в виду, Норман? Идем, девочка.

Он подтолкнул Эмми к выходу и запер дверь амуничника на засов.

Я лежал в темноте и думал о горечи и тоске, переполнявших Грозу Кабанов, и решил, что они неотделимы друг от друга. Я думал, что, возможно, им владеет не любовь, а чудовищное чувство потери, известное всем нам, отправившимся вниз по Гилеаду. Я рассматривал потерю только с нашей точки зрения, потому что мы лишились родителей. Но это работало и в другую сторону. Потеря ребенка, должно быть, сродни потери бóльшей части собственного сердца.

Медленно Гроза Кабанов становился таким же, как Фариа, когда я впервые встретил крысу. Чем больше я узнавал о нем, тем менее страшным он становился.

В лунном свете, проникавшем сквозь щели между досками, я увидел, как Моз тронул Альберта за руку и показал: «Норман?»

– Старый продавец в хозяйственном магазине задавал кучу вопросов, – объяснил Альберт. – Спросил Джека: «Как зовут мальчика?» Я ответил, что я не мальчик. Джек сказал, что я и не мужчина. Поэтому я сказал продавцу, что меня зовут Норман. Не мальчик и не мужчина[18].

«Проклятье, это умно», – подумал я. Я в подобной ситуации оказался способен только на ковбойское имя из какого-нибудь дурацкого фильма. Альберт придумал каламбур. Я решил, что в следующий раз, когда меня спросят, я придумаю такое же остроумное имя, как Норман.

К нашему четвертому утру у Грозы Кабанов мы закончили работать в саду, и он отправил нас красить сарай и ухаживать за большим огородом. За исключением того, что нас запирали в амуничнике и кормили раз в день, это не сильно отличалось от того, чем мы занимались на ферме Фростов. Мы виделись с Эмми каждый вечер за ужином, и она выглядела хорошо. После еды Гроза Кабанов брал скрипку, а я губную гармонику, и мы вместе играли. Он не казался мне плохим человеком. Просто жизнь была к нему жестока. Он столкнулся с собственным Богом Торнадо.

Однажды вечером я спросил у него про черную повязку на глазу.

– Потерял, сражаясь против кайзера[19], – сказал он. – Война, которая положит конец всем войнам[20]. Ха!

– Вы думаете, это была бессмысленная война? – спросил Альберт.

– В мире есть два вида людей, Норман. Люди, у которых что-то есть, и люди, которые хотят то, что есть у других. Не проходит ни дня без того, чтобы где-нибудь в мире не было войны. Война, которая положит конец всем войнам? Это как сказать болезнь, которая положит конец всем болезням. Это случится только тогда, когда на земле не останется ни одного живого человека.

Моз показал: «Не все алчные».

Эмми перевела.

– Мальчик, я не знал ни одного человека, который не думал бы о себе больше, чем о других. – Он пристально посмотрел на каждого из нас здоровым глазом. – Давайте начистоту. Представься вам возможность освободиться от меня, вы бы перерезали мне глотку, верно?

Хотя я уже убил человека ради того, чтобы быть свободным, мысль о том, чтобы перерезать глотку Грозе Кабанов, вызвала тошноту.

– Только не я, – сказал я.

Гроза Кабанов допил принесенный самогон, посмотрел на прозрачную пустую бутылку и швырнул ее в стену сарая, где она разлетелась вдребезги, нарушив хрупкую близость, порожденную вечерней музыкой.

– Позволь кое-что сказать тебе, мальчик. Что бы ты ни считал невозможным, как только ты об этом подумал, как только это пришло тебе на ум, просто представил – это уже сделано. Только вопрос времени, когда твои руки выполнят.

Он схватил Эмми, вздернул на ноги, задвинул засов амуничника и запер нас в темноте.

Весь следующий день моросил дождь, и Гроза Кабанов нашел нам занятия в сарае. Мы точили и смазывали инструменты, следили за брожением, а он оставался в доме с Эмми. Я хорошенько осмотрел сломанный яблочный пресс возле дальней стены. Он явно испытал на себе чей-то сильный гнев. Я думал над вчерашними словами Грозы Кабанов о том, что как только нечто ужасное приходит тебе в голову, то когда ты это совершишь – только вопрос времени. Я не мог проникнуть к нему в голову или в сердце, но что бы там ни было, неважно, насколько ужасное, Гроза Кабанов был способен на это. Я продолжал думать про Агги, Софи и Руди, и мне становилось все любопытнее, что же с ними произошло. И одновременно я пытался придумать план побега.

В тот день, рассматривая все в сарае, я наконец придумал кое-что годное. На стене среди прочих инструментов висел большой моток толстой проволоки. Кусачками я отрезал кусок длиной два фута и загнул один конец.

«Что делаешь?» – показал Моз.

– Увидишь. Альберт, запри-ка меня в амуничнике.

Когда я оказался внутри и он задвинул засов, я просунул проволоку в дырку от сучка на одной из покоробленных досок двери и продвигал ее, пока крючок не зацепил ручку засова. Я аккуратно втягивал проволоку назад, а вместе с ней тянул и засов, и меньше чем через минуту освободился.

Альберт с Мозом смотрели на меня с восхищением.

«Когда побег?» – показал Моз.

– Как только освободим Эмми, – сказал Альберт. – Оди, спрячь проволоку под сеном в амуничнике. Ты молодец.

Похоже, дождь испортил настроение Грозе Кабанов. Или, может, это был вчерашний разговор. Во всяком случае, когда Эмми принесла нам ужин, он был молчалив и не взял с собой скрипку. Как только мы закончили есть, он велел Эмми собрать посуду и запер нас на ночь.

Дождь наконец прекратился, и тучи рассеялись. Взошла луна, и ее яркие желтые лучи проникли в щели в стенах сарая и полосами легли на пол амуничника. Я слышал, как сопят Альберт с Мозом, но сам не мог сомкнуть глаз. Я лежал и думал про Грозу Кабанов, про его плохое настроение и беспокоился об Эмми. Наконец я достал из тайника под сеном проволоку и подкрался к двери. Я просунул проволоку в дырку от сучка, зацепил ручку засова и медленно потянул назад. Когда засов отодвинулся, я приоткрыл дверь.

Мне на плечо легла рука, и я вздрогнул. Я резко развернулся и увидел освещенного полосами лунного света Моза.

«Куда идешь?» – «Эмми, – показал я. – Волнуюсь». – «Я тоже. Иду с тобой».

На большинстве ферм, где я бывал, держали собак, но у Грозы Кабанов их не было. Я все больше и больше думал о нем как о человеке, который настолько погряз в своем горе, что оно стало его дыханием, пищей и одеянием. Я понял: ничто, даже общество собаки, не способно уменьшить это горе. Я не знал истинной причины, но подозревал, что это связано с потерей жены и дочки. Или только с Софи, потому что я не слышал, чтобы он хоть раз упоминал имя жены. Мы с Мозом и Альбертом были для него всего лишь бесплатной рабочей силой. Но Эмми, должно быть, была для него чем-то еще или, может, обещанием чего-то другого. Но если она не выполнит это обещание, кто знает, на что способен Гроза Кабанов в своем отчаянии?

Мы крались к дому, наши длинные тени волочились следом. Из открытого окна лились звуки музыки из включенного радио. Я прижался спиной к стене и осторожно заглянул в окно. Комнату освещала масляная лампа. Гроза Кабанов сидел в одном из кресел и пил самогон из бутылки. Когда самогонный аппарат заработает, мы, наверное, сэкономим ему целое состояние. Он откинул голову на спинку кресла и закрыл здоровый глаз. Я дал знак Мозу, и мы направились к задней части дома.

Окно в комнате Эмми было по-прежнему заколочено, но лунный свет проникал сквозь чистое стекло и падал на спящую в кровати Эмми.

Моз улыбнулся и показал: «Ангел». Потом показал: «Дьявол» – и кивнул в сторону главной комнаты.

«Не дьявол, – подумал я. – Но, может быть, человек, способный на дьявольские поступки»

Внезапно дверь в комнату Эмми распахнулась. На фоне света от лампы стоял силуэт Грозы Кабанов. Мы с Мозом упали на землю, и я затаил дыхание, надеясь, что он нас не заметил. Через несколько мгновений окно над нами затрещало. Все во мне кричало: «Беги!» Должно быть, Моз почувствовал мою панику, потому что накрыл ладонью мою руку и едва заметно покачал головой. Так мы лежали минут пять, замерев у задней стены дома, но больше ничего не случилось. Окно не разлетелось, и Гроза Кабанов не застрелил нас. Наконец мы поднялись на ноги и рискнули снова заглянуть в комнату Эмми. Она по-прежнему спала и снова была одна.

«Теперь назад», – показал Моз, и я пошел следом за ним к сараю.

Не успели мы пересечь двор, как открылась входная дверь и из дома вышел Гроза Кабанов с фонарем в руке. Он закрыл за собой дверь и, слегка пошатываясь, пошел в сторону сада.

«Освободим Эмми? – показал Моз. – Бежим отсюда?»

Я покачал головой и показал: «Он может быстро вернуться. У нас будут большие неприятности». Я глянул в ту сторону, где скрылся Гроза Кабанов. «За ним», – показал я.

Моз замотал головой и показал: «С ума сошел?»

Гроза Кабанов был достаточно далеко, так что я прошептал:

– Моз, куда ходит человек среди ночи?

«Отлить», – показал Моз.

– Он мог бы отлить во дворе. Идем, пока не поздно. – И я пошел.

Луна освещала скошенную траву между деревьями серебристым светом. Мы с Мозом держались в тени яблонь. Следовать за фонарем Грозы Кабанов было легко. Он направлялся к западной границе сада. Когда мы с Мозом добрались до последних деревьев, то увидели его в пятидесяти ярдах. Он стоял на коленях под одиноким дубом, согнувшись так сильно, что его лоб почти касался земли. Звук его громких рыданий мог бы разжалобить камень. Невозможно видеть такое обнаженное горе и не проникнуться сочувствием. Я слышал, как дети в Линкольнской школе плакали ночи напролет, и я слышал всхлипывания Моза, но не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь слышал, чтобы мужчина так плакал. Это навело меня на мысль, что какими бы большими или взрослыми мы ни были, где-то внутри нас всегда живет ребенок.

Моз коснулся моей руки и показал: «Теперь идем».

Я увидел то, зачем пришел, хотя еще не понимал всего до конца, поэтому кивнул, и мы прошмыгнули обратно в сарай.

Глава девятнадцатая

На следующее утро Гроза Кабанов был на удивление в хорошем настроении. Я подумал, что слезы, как дождь, смыли его горе, по крайней мере на время. Или, может быть, это из-за новостей, которые рассказал Альберт, что брага готова для первого прогона в аппарате. Или из-за чего-то еще.

Дров в дровнике осталось прискорбно мало, и Альберт сказал Грозе Кабанов, что нам потребуется много больше для работы самогонного аппарата и приготовления еды. Когда Эмми закончила собирать яйца в ку, он отправил ее помогать Альберту готовиться к первому запуску аппарата. Он снял со стены сарая двуручную пилу и вручил Мозу, потом взял топор для себя. Он показал на тачку в углу и сказал мне:

– Возьми ее, и вы с немым идете со мной.

Он вел нас с неизменным дробовиком в руках через сад к берегу Гилеада. Всю дорогу Гроза Кабанов весело насвистывал «Скорый из Вабаша», словно ему не терпелось приступить к работе. Он остановился у высокого тополя, давно мертвого, но крепкого, его ветви были сухими и ломкими, ствол испещряли дупла, в которых жили белки или, может быть, дятлы. От дерева было рукой подать до прибрежных кустов, в которых мы спрятали каноэ, и мы с Мозом обменялись беспокойными взглядами.

– Вот, мальчики. Давно собирался его срубить. Похоже, сегодня день настал.

Утренний воздух был свежим и пах цветущими ландышами, шиповником и анемонами, растущими на поле между садом и рекой. День обещал быть жарким, и мысль несколько часов пилить дерево и рубить на маленькие кусочки, которые помещались бы в печку или самогонный аппарат, совсем не радовала. Но прекрасный день и настроение Грозы Кабанов ободряли. Потеть на полях Бледсо было бы и в половину не так адски, если бы сам хозяин не был сволочью. Гроза Кабанов в тот день был исключительно весел, и это меняло ситуацию.

Прежде чем начать рубить дерево вместе с Мозом, он обошел ствол, будто примериваясь. Он встал на колени у стороны, обращенной к реке, и сказал:

– Твою мать.

Он поднял что-то с земли и показал нам.

– Поганка? – спросил я.

Он покачал головой.

– Сморчок, вкуснейший гриб. Давненько я не ходил собирать сморчки. Вот, – сказал он мне. – Возьми его и пойди поищи еще вдоль реки.

Коричневый гриб в четыре дюйма длиной был похож на мятый колпак какого-нибудь гнома из сказок братьев Гримм. Выглядел он совсем не аппетитно, но мне все равно было намного интереснее искать грибы, чем обливаться потом над старым тополем.

– Когда наберешь грибов, неси их сюда, – сказал Гроза Кабанов и подмигнул мне здоровым глазом. – Я знаю, что ты думаешь: что откосишь от тяжелой работы. Но я гарантирую, тебе будет чем заняться, когда вернешься.

Я пошел прочь. За моей спиной зубья пилы вгрызлись в тополь.

Я медленно бродил между деревьев на берегу, внимательно глядя под ноги. Я нашел еще несколько этих странных грибов. Река огибала сад, и очень скоро я оказался там, где Гроза Кабанов и Моз уже не могли меня видеть. Я не отрывал взгляд от земли, а когда поднял глаза, понял, что нахожусь недалеко от одинокого дуба, под которым прошлой ночью Гроза Кабанов стоял на коленях и рыдал. Я оглянулся, чтобы убедиться, что меня не видно, и побежал к дубу.

Я обнаружил маленькое семейное кладбище. Я видел такие раньше в отдаленных районах, куда не доходили или не соблюдались законы, регулирующие погребение. Иногда такие кладбища бывали огорожены, но не это. Могил было много, деревянные таблички так выцвели от солнца и непогоды, что все надписи на них стерлись. На трех могилах табличек и вовсе не было, но они были обсажены диким клевером. Я подумал, что смотрю на семью Грозы Кабанов, на тех, кто жил здесь до него и, возможно, первым распахал эту землю. Поскольку он жил на ферме один, я подумал, что он последний в роду. Я думал про нашего одноглазого Джека и про то, каково жить, зная, что ты совсем один и никто не вспомнит и не погрустит, когда тебя не станет. У меня были Альберт и Моз, а теперь еще и Эмми. У Грозы Кабанов, похоже, не было никого.

Тем не менее эти три безымянные могилы заставили меня задуматься, особенно в сочетании со следами чьей-то ярости на разгромленном чердаке, и я покинул маленькое кладбище полным мрачных подозрений.

Когда я вернулся с полными руками сморчков, тополь уже лежал на земле и Моз с Грозой Кабанов отдыхали, сидя на стволе. Они сняли рубашки, и их кожа блестела от пота. Гроза Кабанов улыбался, как будто наслаждался работой. Что странно, Моз тоже улыбался.

– Охотник вернулся с гор,[21] – восторженно продекламировал Гроза Кабанов, а увидев грибы, похлопал меня по спине и сказал: – Отличная добыча, парень. Наша курица на ужин будет намного вкуснее. Положи их под тачку и готовься попотеть.

Они уже отпилили от ствола несколько кусков, и Гроза Кабанов велел мне складывать эти куски в тележку. Куски были тяжелыми, и грузить их было непросто, и пока я занимался ими, Моз и Гроза Кабанов продолжали распиливать ствол.

Во время следующего перерыва Гроза Кабанов сказал:

– У тебя есть имя?

– Бак, – сказал я.

– Как насчет нашего молчаливого друга?

Я посмотрел на Моза.

«Джеронимо», – показал тот.

Когда я перевел, Гроза Кабанов рассмеялся.

– Это точно. Из какого племени?

– Сиу, – сказал я.

– Давайте покажу вам кое-что. – Он достал из комбинезона карманный нож, срезал с тополя ветку и показал нам срез. – Видите звездочку?

Он был прав. В центре ветки была темная пятиконечная звезда.

– У твоего народа есть легенда об этом, – сказал он Мозу. – Рассказывают, что все небесные звезды рождаются под землей. Потом они ищут корни тополей и проникают в деревья, где ждут, очень терпеливо. Внутри тополя они тусклые и не светят, как вы видите. Потом, когда великий дух ночного неба решает, что нужно больше звезд, он ветром колышет ветви и выпускает звезды. Они летят вверх и устраиваются на небе, где горят и сверкают, и становятся теми светящимися созданиями, какими им суждено стать. – Он посмотрел на звездочку внутри ветки с каким-то благоговением. – И мы тоже такие. Мечты нас освобождают. Вас, парни и меня, и всех на Божьей земле. Твой народ, Джеронимо, он очень мудрый.

Я еще не видел, чтобы Моз так широко улыбался.

– Тебе не понравилась история? – спросил меня Гроза Кабанов, потому что я не улыбался, как Моз.

– Она хорошая. Наверное, – сказал я.

– Тебе нравится здесь, Бак?

– Работа тяжелая.

– Покажи руки. – Он посмотрел на мозоли у меня на ладонях. – Ты привычен к тяжелой работе.

– Это не значит, что она мне нравится.

– Всякая работа тяжела, Бак. Не намотаешь это на ус, жизнь наверняка тебя убьет. Я люблю эту землю, труд. Никогда не любил ходить в церковь. Бог, запертый под крышей? Какая глупость. Если спросите меня, Бог здесь. В почве, дожде, небе, деревьях, яблоках, в звездочках внутри тополей. И в нас с тобой. Все это связано, и все есть Бог. Конечно, это тяжелый труд, но это хороший труд, потому что он связывает нас с этой землей, Бак. С этой красивой, ласковой землей.

– Эта земля породила торнадо, убившее маму Эмми. И вы называете ее ласковой?

– Трагедия, я так скажу. Но не вини землю. Она была всегда, и торнадо были ее частью с самого начала. И засухи, и саранча, и град, и пожары, и все, что сгоняло людей с места или убивало их. Земля такая, какая есть. Жизнь такая, какая есть. Бог такой, какой есть. Ты и я – мы такие, какие есть. Никто не идеален. Или, черт, может быть, все идеально, а мы просто недостаточно мудры, чтобы это увидеть.

– Деревья в саду были в плачевном состоянии до нашего появления. Если вы так любите эту землю, почему запустили их?

– Подвел их, Бак, все просто. Подвел их. Это моя вина. Но то, что я нашел вас в том старом сарае, оказалось благословением, и я чувствую новые силы.

Неужели это тот же самый человек, который заколотил окно в комнате Эмми, и разбил бутылку самогона о стену сарая, и безутешно рыдал под дубом? В каком-то смысле он был таким же, как земля, которую любил, – из убийственного торнадо он в мгновение превращался в голубое небо. Он так менялся из-за алкоголя? Или просто такова его природа и, может быть, поэтому Агги оставила его? Если она вообще это сделала.

– Вот что я тебе скажу, Бак. Если тебе надо передохнуть, отвези эти дрова к сараю. Рядом с маленьким сараем стоит колода для рубки дров. Увидишь. Брось там эти чурки и, прежде чем возвращаться, набери воды в деревянное ведро у колонки и притащи сюда. Что-то пить хочется. Справишься?

– Справлюсь.

– А ты как думаешь, Джеронимо?

Моз улыбнулся и кивнул.

– Не затягивай, Бак. У нас еще много работы. И я хочу знать, как продвигаются дела с самогонным аппаратом.

Я положил сморчки в тачку, но когда взялся за ручки, то мог поклясться, что поднимаю пятьсот фунтов. Я навалился на тачку всем весом, и она покатилась вперед.

Я сгрузил чурки возле колоды рядом с сарайчиком, забрал сморчки и пошел в сарай проверить Альберта с самогонным аппаратом.

Было в моем брате что-то такое, что заставляло его выполнять работу тщательно, какой бы она ни была. Маленький перегонный аппарат, который он собрал для Грозы Кабанов – медный котел и витки медных трубочек, был произведением искусства. У нижнего конца спиральной медной трубки, которая называлась змеевиком, стояла стеклянная бутылка из-под молока емкостью в полгаллона, в которую капал самогон.

Эмми была с Альбертом. В тот день она была одета по-другому, в маленькие голубые шорты-комбинезон. Она стояла на коленках перед маленькой открытой печкой под котлом, и огонь освещал ее личико.

– Оди, мне поручили подкладывать дрова, – сказала она.

Я спросил у брата, как продвигается дело.

Он кивнул на бутылку, которая наполнилась уже наполовину.

– Как часы. Как дела снаружи?

Я рассказал ему, что нашел кладбище и что прошлой ночью мы с Мозом ходили туда следом за Грозой Кабанов.

– Альберт, я не знаю, что думать. Он мне вроде как нравится, но есть в нем и что-то пугающее.

– Он хорошо относится ко мне, – сказала Эмми, – но лучше бы он разрешил мне жить здесь, с вами.

– Лучше бы он кормил нас побольше, – сказал я.

– У него мало еды, – сказала Эмми. – Он ест не больше нашего.

– У него наши деньги. Мог бы потратить немного, чтобы пополнить кухонные шкафы.

– Может, он не тратит их потому, что они наши? – сказал Альберт.

Если это правда, то Гроза Кабанов понравился мне еще больше. Настолько, что я решил перестать думать о нем как о Грозе Кабанов. С этого момента он будет Джеком.

Я вышел из сарая, положил сморчки на крыльце дома и наполнил водой деревянное ведро, но не повез его сразу к тополю, который спилили Джек с Мозом. Разговор с Альбертом и Эмми навел меня на мысли. Мне стало интересно, что Джек сделал с наволочкой, в которой лежало все, что мы забрали из сейфа Брикманов. Я поставил ведро около двери в дом, проскользнул внутрь и остановился в раздумьях. Если бы я хотел спрятать что-нибудь от нас, куда бы я это положил?

Первым делом я проверил спальню Джека, в которой не было шкафа, так что единственными вариантами были комод и под кроватью. Ничего. В комнату Эмми я даже не заглянул. Я открыл кухонные шкафчики, заглянул под и за мебель в гостиной и наконец посмотрел на лестницу, ведущую к порезанному матрасу с торчащей, словно выпотрошенные внутренности, набивкой. При мысли о том, чтобы подняться туда снова, в животе все скрутило. Но я хотел найти наволочку, поэтому полез наверх.

Занавеска по-прежнему отделяла закуток с кроватью, матрасом и ночным горшком. Я порылся в вещах, сложенных в другой части чердака, среди которых был дорожный сундук из дерева и кожи. Я поднял крышку и обнаружил аккуратно сложенное лоскутное одеяло, свадебное платье, тоже очень аккуратно сложенное и убранное, Библию, пару красно-коричневых детских башмачков и прочие памятные вещи из прошлого. Зарывшись глубже, я наткнулся на армейскую форму и фотографию в рамке. На ней двое мужчин в военной форме стояли на фоне казарм. Один был Джеком, еще не потерявшим глаз в войне с кайзером. Другой на вид был его ровесником. Оба улыбались, и Джек по-дружески обнимал за плечи второго мужчину. По низу фотографии шла белая надпись «Лучше смерть, чем бесчестье. Руди». Она напомнила мне клятву Германа Вольца перед нашим расставанием: «Я буду защищать вашу и свою честь до смерти».

Я убрал все обратно в сундук, закрыл крышку и наконец отдернул занавеску.

Матрас по-прежнему лежал на полу, как выпотрошенное животное. Я внимательно осмотрел закуток, но не заметил ничего, где можно было бы спрятать наволочку и ее содержимое. Чем дольше я там стоял, тем больше уверялся в том, что здесь случилось что-то ужасное, что-то пугающее. Я, спотыкаясь, вернулся к лестнице и торопливо спустился, убегая из проклятого места. У подножия лестницы я немного постоял, успокаиваясь.

Тут-то я и заметил, что в одном углу кухни доски немного выступают над остальными. Я встал на колени и приподнял люк маленького погреба, небольшого помещения под домом, предназначенного для хранения продуктов в холоде. Продуктов там не было, зато была наволочка вместе с одеялами и флягой, который дал нам Вольц. Я проверил наволочку. Письма, документы и книга были на месте, но деньги пропали, все. Это меня не удивило. На месте Джека я, наверное, тоже стащил бы наличные не раздумывая. Но я удивился, увидев револьвер Брикмана. Не знаю, что на меня нашло – может, из-за того, что я только что спустился из верхней комнаты, испещренной следами ярости, – но я забрал револьвер, положил наволочку обратно в погреб и закрыл люк. Я быстро вернулся в сарай, скрыв оружие от Альберта и Эмми. Я спрятал его в амуничнике под соломенной подстилкой, рядом с проволокой для побега. Я быстро вышел наружу, схватил ведро с водой, поставил его на тачку и вернулся к Гилеаду и срубленному тополю.

Глава двадцатая

Тот вечер начался с празднования. Джек пригласил нас в дом, и мы сидели за небольшим столом, совсем как семья. Мы ели жареную курицу вместе со сморчками, которые я собрал, а Джек порезал и обжарил в масле. Клянусь, ничего вкуснее я в жизни не пробовал. Конечно, было и спиртное. Джек налил прозрачный кукурузный самогон из одной из молочных бутылок в стакан и пил его, пока ел, разговаривал и смеялся.

– Давно в этом доме не было слышно смеха, – сказал он. – Норман, ты отлично поработал с этим самогонным аппаратом в сарае. Джеронимо, я никогда не видел, чтобы человек работал усерднее или лучше, чем ты сегодня. Эммалин, спасибо, что убралась здесь и вновь впустила солнце. А ты, Бак?..

Он внимательно посмотрел на меня своим единственным глазом. Мне стало интересно, что он скажет. Я не работал так много, как Моз, и не создал ничего вроде великолепного маленького аппарата, как Альберт, и не принес ему утешения, как Эмми.

– Спасибо, что вернул в мою жизнь музыку. Ты и эта гармоника – вы меня спасли.

Джек говорил и говорил без умолку, говорил, как человек, который слишком долго был заперт в собственной тихой комнате. Несмотря на дух товарищества, его дробовик лежал рядом под рукой. После ужина мы собрали и вымыли посуду, пока Джек пил свой кукурузный спирт, а потом он сказал:

– Бак, доставай свою гармонику, и устроим танцы в сарае.

Он прихватил скрипку и дробовик, велел Эмми нести бутылку, и мы все поплелись через двор. Солнце цвета кровавого апельсина зависло над горизонтом, и длинные лучи красного света проникали сквозь щели в стенах старого сарая и ложились на коричневый земляной пол ручейками раскаленной лавы.

– Джеронимо, притащи-ка нам парочку тюков сена и поставь здесь. Бак, ты садись на один, а я сяду на другой. Норман, вы с Эммалин в настроении повеселиться?

Мой брат не ответил, но Эмми воскликнула:

– Я хочу танцевать!

– Тогда, девочка, танцуй от души.

Мы сыграли много старых народных песен, которым меня научил папа и которые я выучил из сборника – его мне подарила мама незадолго до своей смерти на мой шестой день рождения. Эмми радостно танцевала, и Моз присоединился к ней, лихо отплясывая. Они сходились и расходились, как вращающиеся волчки, поднимая пыль. Альберт стоял рядом, он не танцевал, но хлопал в такт музыке. Где-то между песнями Джек допил самогон, и у него на лбу выступил пот, а глаз блестел все лихорадочнее.

Темнело, и в сарае почти не осталось света, когда Джек сказал:

– Давай сыграем «Долину Красной реки».

– Вы уверены? – спросил я.

Он сердито зыркнул на меня.

– Просто делай, как я сказал.

И вот опять. Голубое небо резко превратилось в торнадо.

Он сделал большой глоток из бутылки и поставил ее на землю рядом со своим тюком. Поднял смычок, устроил скрипку под подбородком и кивнул мне.

Мы начали играть самую медленную и печальную мелодию за весь вечер. Эмми села прямо на земляной пол сарая, и Моз сел рядом с ней. Альберт стоял, прислонившись к стене. Я уже едва различал углы сарая, настолько слабым был свет. Но я видел лицо Джека, когда он играл. Его глаз был закрыт, но это не мешало слезам катиться по щеке. Когда он закончил, то долго молчал, не опуская скрипку. Наконец он открыл глаз и посмотрел на сидящую в полумраке Эмми.

– Тебе понравилось, Софи?

– Я Эммалин.

Это его встряхнуло.

– Проклятье, я знаю, что ты Эммалин.

На мгновение мне показалось, что он швырнет в нее скрипкой.

– Вечер окончен. – Он схватил дробовик, который все это время лежална тюке, и встал. – Возьми бутылку, девочка. А вы, парни, в амуничник. Быстро!

Эмми поспешила выполнить указание. Я убрал гармонику в карман и направлялся в амуничник, когда услышал глухой удар и развернулся. Джек и Эмми стояли, глядя на лежащую на боку бутылку, чье содержимое впитывалось в земляной пол.

– Проклятье! – взорвался Джек. – Проклятье, девочка! Посмотри, что ты наделала.

– Простите, – сказала Эмми. – Тут темно. Я не видела.

– Отговорки, – сказал он и схватил ее за руку. – Тебе придется за это ответить.

– Отпустите ее, – сказал Альберт.

– Заткнись, мальчик.

– Отпустите ее, – повторил Альберт, расправив плечи и загородив выход из сарая.

Джек отпустил Эмми, но только затем, чтобы взять дробовик обеими руками и направить ствол на Альберта.

– Отойди в сторону, мальчик.

– Пообещайте, что не обидите ее.

Я увидел, как Моз подвинулся к верстаку, где хранились инструменты. Джек тоже заметил это своим единственным глазом.

– Стой на месте, индеец.

Моз остановился. Но теперь я повернулся и пошел.

– Эй, Бак, куда это ты?

– В амуничник, как вы сказали.

Джек хмыкнул.

– Хоть один из вас знает, что хорошо для него.

В амуничнике я достал из-под сена револьвер и встал в дверном проеме. Думаю, Джек не видел, что я держу в дрожащих руках.

– Отойди, – приказал Джек Альберту. – Отойди, мальчик, или клянусь, ты умрешь раньше, чем пожалеешь о своем упрямстве.

– Эмми, – сказал я. – Отойди от него.

Джек перевел свой здоровый глаз на меня, что означало, что он не может следить за Эмми, и она быстро подбежала к Мозу, который встал между ней и дробовиком.

– Бунт, – сказал Джек. – Я приютил вас. Я вас кормил. И что вы делаете? Идете против меня. Все до одного.

– Мы уходим, – сказал Альберт.

– Черта с два, – сказал Джек.

И глядя на дробовик, я тоже подумал: «Черта с два».

– Не вынуждай меня, мальчик, – предупредил Джек. Он поднял дробовик и упер приклад в плечо. Они с Альбертом смотрели друг другу в глаза, и все вокруг замерло, даже звуки.

Мне хотелось крикнуть: «Альберт, отойди!» Потому что я знал, точно знал, что Джек исполнит свою угрозу. Было в нем что-то, какая-то чудовищная ярость. Я знал, к чему она может привести – я видел раскромсанный в лоскуты матрас на чердаке.

Я не думал. Просто нажал на спуск. Звук выстрела расколол вечер на миллион кусочков.

Эмми закричала, а Джек мешком свалился на пол сарая.

Каждую минуту мы теряем что-то… Секунда за секундой у нас отнимают жизни. Что стало прошлым, никогда не вернется.

Я убил Винсента ДиМарко, и это изменило во мне что-то, что нельзя исправить. Но если вы меня спросите, то я скажу вам, что никогда, ни разу не сожалел о его смерти. С Джеком было по-другому. Я знал, что живущая в нем ярость не его вина. Я видел другого Джека, Джека, который мне нравился и которого, кто знает, со временем и в других обстоятельствах я был бы счастлив назвать своим другом. Застрелить его было все равно что пристрелить животное, заразившееся бешенством. Это было необходимо. Но когда я нажал на спуск, я потерял частичку себя, нечто более важное, чем когда убил ДиМарко. Сейчас я думаю, что это была частичка моей души. И в следующее мгновение я тяжело осел на земляной пол сарая, охваченный сожалением.

Альберт склонился над Джеком, потом посмотрел на Моза и сказал:

– Похоже, прямо в сердце.

Он подошел ко мне, но я почти не почувствовал его руку на своем плече.

– Нам надо уходить, Оди.

Он помог мне подняться и вывел на улицу, где уже ждали Эмми и Моз. Эмми обняла меня и прижалась щекой к моей груди.

– Твое сердце, Оди. Оно бьется, как птичка в клетке.

Я увидел, как Моз показал Альберту: «Деньги?»

– Пропали, – сказал я, и мне показалось, что голос звучит отдельно от меня, как будто говорит кто-то другой.

Я рассказал им про наволочку в погребе, и Альберт с Мозом пошли в дом забрать ее. Силы снова оставили меня, и мне пришлось сесть в тускло освещенном дворе. Я посмотрел на свои руки, теперь пустые, и отрешенно подумал, что стало с револьвером.

Альберт с Мозом вышли из дома с наволочкой, флягой и одеялами, которые дал нам Вольц, а также одеждой, в которой была Эмми, когда мы впервые пришли сюда.

– Посмотрели везде, – сказал Альберт. – Денег не нашли. Может, он уже потратил их. Нам надо двигаться.

Под восходящей луной мы шли через сад, среди деревьев, за которыми ухаживали, по траве, которую косил Моз. Мы вложили – хоть и не надолго – часть себя в эту землю и то, что росло на ней, и я чувствовал родство с ней и вспомнил, как Джек, говоря о ней, назвал ее ласковой. Той ночью я совершил ужасный поступок, и, может быть, Джек тоже совершал ужасные поступки, но я понимал, что нельзя винить землю. Я попробовал сделать следующий шаг – почувствовать Бога там, вокруг меня, как чувствовал Джек. Но мое сердце не откликнулось. Я чувствовал только утрату, только пустоту.

Моз с Альбертом вытащили из кустов каноэ и спустили его на воду Гилеада. Я все еще был потрясен, и Эмми помогла мне забраться в каноэ и села передо мной. Моз прошел на нос, Альберт на корму, и мы отплыли. Я видел впереди речную гладь, молочно-белую в лунном свете. Я услышал всплеск, когда что-то тяжелое упало в воду рядом с кормой каноэ. Мне не надо было спрашивать, что именно выбросил Альберт.

И так мы двинулись дальше, навстречу, как я все слабее и слабее надеялся, новой жизни, которой я так отчаянно желал для нас.

Часть третья

Небеса

Глава двадцать первая

С высоты мудрости, приобретенной за много десятилетий, я смотрю на тех четверых детей, путешествующих по извилистой реке и не знающих, что их ждет. Даже по прошествии стольких лет я все равно болею и молюсь за них. Мы, прошлые, никогда не умираем. Мы разговариваем с ними, спорим с их решениями, которые, как мы знаем, принесут только несчастье, предлагаем утешение и надежду, несмотря на то что они не могут слышать. «Альберт, – шепчу я, – сохраняй ясность ума. Моз, будь сильным. Эмми, верь своим видениям. И, Оди, Оди, не бойся. Я здесь, терпеливо жду тебя на берегах Гилеада».

Прошло всего десять дней после нашего побега из Линкольнской школы, но они уже казались мне вечностью. Погода испортилась, и мы плыли под серым небом. Мы мало говорили и еще меньше ждали чего-то хорошего. Воспоминания о том, что мы оставили после себя – по большей части смерть и отчаяние, казались тяжким, тянущим на дно якорем, и поскольку мы не могли найти в себе сил грести, река несла нас вперед еле-еле.

На вторую ночь после побега от Джека мы разбили лагерь неподалеку от маленького городка, так что слышали музыку на танцах. Скрипки, гитары, аккордеон. Меня так и подмывало достать гармонику и заиграть, подхватить мелодии, которые, я знал, поднимали настроение собравшимся в ратуше. Я слышал мотивы «Американского легиона», «Ордена лосей», «Церковного прихода». Но за собой мы оставили мертвеца, и из-за страха, что нас обнаружат, Альберт запретил мне играть.

Под вечер он сходил в город и вернулся со свиной косточкой, на которой еще оставалось мясо, и кучкой картофельных и морковных очисток – все это он нашел завернутым в газету в мусорном баке позади кафе. Кроме этого, он вернулся с дырой на рубашке по милости рыскавшей возле мусорного бака костлявой дворняги, которая была такой же голодной, как и мы. Еда была так себе, к тому же львиную долю мы отдали Эмми. Оказалось, что мы попали в заголовки газеты, которую использовали как обертку, но, слава богу, не из-за того, что произошло на ферме Джека. Насколько мы могли сказать, о нашем последнем преступлении еще не узнали. Газета называлась «Манкейто Дейли Фри Пресс» и издавалась в городе на востоке, в той стороне, куда нас нес Гилеад. Заголовок был такой: «Кража и похищение ребенка! Теперь убийство?»

Альберт зачитал нам статью вслух. Тело Винсента ДиМарко нашли на дне карьера. Поскольку рядом с карьером обнаружили самогонный аппарат, то власти решили, что он принадлежал ДиМарко, и первоначально шериф Ворфорд полагал, что тот напился и свалился с обрыва. Но официальное вскрытие показало, что в крови ДиМарко не было алкоголя, к тому же ДиМарко пропал в ночь похищения и ограбления, и шериф начал подозревать убийство. Под конец статьи шел абзац про Билли Красного Рукава. Он гласил, что в результате обследования карьера после обнаружения тела ДиМарко было также найдено тело пропавшего индейского мальчика. И все. Никаких объяснений. Просто мертвый индейский ребенок.

– По крайней мере его семья больше не будет мучиться неизвестностью, – сказал я.

– Они повесили самогонный аппарат Вольца на ДиМарко, – заметил Альберт. – Наверное, Брикман придумал, чтобы сохранить руки чистыми.

– И не впутывать Вольца, – добавил я, испытывая огромное облегчение.

«По-прежнему ни слова о нас», – показал Моз, имея в виду себя, Альберта и меня.

– Не знаю почему, – сказал Альберт, качая головой. – Но тем лучше для нас.

Он сунул руку в наволочку и достал старую кепку, которую я иногда видел на Джеке. Наверное, Альберт прихватил ее вместе со всем остальным. Всегда думает наперед. Он подтянул ремешок сзади и вручил кепку Эмми.

– Теперь носи это, – сказал он.

– Зачем? – спросила она.

– Джек узнал тебя по фотографии в газете. Значит, и кто-нибудь еще узнает. Опускай козырек пониже, чтобы спрятать лицо, когда поблизости окажутся другие люди.

Той ночью Эмми лежала в объятиях Моза и плакала, плакала, а когда мы спросили почему, она не смогла точно сказать, разве что ей было одиноко. Я думал, что понимаю ее, потому что все еще помнил свои первые недели в Линкольнской школе, когда казалось, что мы с Альбертом потеряли все. Тогда я много плакал, в основном по ночам, как и многие другие дети. Мы были напуганы, конечно, но это еще не все. Мы оплакивали папу, но это тоже было не все. Существует боль сильнее, чем та, которую испытывает тело, и это душевные раны. Это чувство, что тебя оставили все, даже Бог. Самое глубокое одиночество. Телесные раны исцеляются, но остается шрам. Глядя на Эмми, плачущую в сильных руках Моза, я думал, что это же верно и для души. К тому времени на моем сердце образовался широкий шрам, но рана на сердце Эмми была еще настолько свежа, что даже не начала заживать. Я смотрел, как Моз снова и снова пишет на ее ладошке «Не одна, не одна».

Следующей ночью мы устроили лагерь в низине, откуда нам не было видно ни огонька, и мы верили, что скрыты от посторонних глаз. Альберт решил, что можно рискнуть разжечь костер. Мы собрали ветки, нападавшие с тополей и других деревьев вдоль берега, и Альберт, который серьезно относился ко всем урокам, выученным из «Справочника бойскаутов», искусно сложил их и поджег. Есть что-то в разожженном в ночной темноте огне, в огне, разделенном с другими, что прогоняет уныние. Мы сидели вокруг жизнерадостного огонька, ветки трещали, сгорая в танцующем пламени, и хотя в тот день мы не ели, я чувствовал, как поднимается наше настроение вместе с дымом, который уносится к звездам. Нам казалось, что мы уже целую вечность не смеялись и даже не улыбались, и было приятно видеть на лицах остальных выражение не столько радости, сколько облегчения и покоя.

– Сыграй нам, Оди, – сказала Эмми.

Я взглянул на Альберта, и он кивнул.

Впервые с того дня, как мы оставили мертвого Джека в сарае, я достал гармонику и начал играть. Я выбрал «Желтую розу Техаса», потому что она была веселой и все знали слова. Альберт и Эмми пели, а пальцы Моза двигались в грациозном балете.

– Эта для Моза, – сказал я и заиграл «Возьми меня на бейсбол». Он широко улыбнулся и, когда песня закончилась, показал: «Скучаю по запаху кожаной перчатки».

– Бейсбол еще у тебя впереди, – сказал Альберт.

Эмми хлопнула в ладоши.

– Когда-нибудь ты станешь знаменитым бейсболистом, Моз. Я знаю это.

Моз покачал головой и показал: «Просто счастлив быть свободным».

– Оди, сыграешь «Шенандоа»? – спросила Эмми.

Я хотел играть легкую музыку, но знал, что эта песня была особенной для нее, потому что была особенной для ее мамы. Так что я прижал гармонику к губам и заиграл эту прекрасную грустную мелодию. После мы молча смотрели в огонь, потерявшись в своих мыслях.

– Знаете, чего я хочу? – вдруг спросила Эмми. Она перевела взгляд с Моза на Альберта, потом на меня. – Я хочу сидеть с вами вокруг костра, как сейчас, каждую ночь до самой смерти.

Моз улыбнулся и показал: «Сожжешь все деревья в мире».

– И только подумай про дым, Эмми, – смеясь, сказал Альберт. – Он закроет все небо.

– Индейцы верят, что дым возносит их молитвы к небу, – раздался голос из темноты.

В круг света шагнул мужчина, большой и сильный, с плечами, как у бизона, на которых волосы лежали, как зимняя шкура бизона. На нем была старая черная ковбойская шляпа, рубашка на кнопках, грязные джинсы и ободранные остроносые сапоги. Он выглядел как ковбой, только что соскочивший с лошади, разве что он явно был индейцем. Он стоял на границе света от костра, с холщовым мешком за плечом и непроницаемыми глазами.

– Услышал музыку. Не возражаете, если присоединюсь?

Эмми придвинулась к Мозу, который обнял ее одной рукой. Альберт встал и с вызовом оглядел мужчину с головы до ног. Я осмотрелся вокруг в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать как оружие, и наконец остановился на толстом суке тополя, до которого мог дотянуться, если понадобится.

– Не знаю, голодны ли вы, – сказал мужчина. – Но я бы приготовил их, если вы разрешите воспользоваться вашим костром. – Он достал из мешка двух завернутых в газету сомов. – Буду рад поделиться.

Предложение прозвучало доброжелательно, но только недавно освободившись из плена Джейка, я не спешил приглашать незнакомого человека к теплу нашего костра. С другой стороны, за последние два дня мы почти ничего не ели. Я много раз думал, не потратить ли две пятидолларовые купюры в своем правом ботинке на еду, но Эмми в ту ночь, когда пришла ко мне и говорила словно в трансе, сказала, что я пойму, когда придет время достать их, и я чувствовал, что еще рано. Поэтому мысль о горячих вкусных сомах была заманчивой.

Наконец Альберт кивнул.

Индеец нашел две прямые крепкие палки в куче, которую мы собрали для костра. Он взял уже почищенных и выпотрошенных сомов, сунул каждому в рот палку и воткнул палки в землю, так чтобы рыбы нависали над огнем и углями. Потом он сел с другой стороны костра.

– Вы еще малы, чтобы позаботиться о себе, – сказал он. – Хотя что там, я забочусь о себе сам с тринадцати лет.

– Вы ковбой? – спросил я.

– Бывший. Перегонял скот для одного человека в Южной Дакоте. Сейчас никто не платит за коров, так что пришлось уйти. Решил вернуться домой.

– А где дом? – спросил я.

Он развел руки.

– Здесь.

– Прямо здесь? – Я постучал по земле.

– Ага. И в ту сторону, и в ту. – Он показал в обе стороны вдоль Гилеада. – Все это была моя земля и земля моих друзей сиу. У нас нет документов, где это написано. Но мы никогда ее не продавали. Ее просто забрали.

Он рассматривал Моза с особенным интересом и заговорил с ним на языке, которого я не понимал. Судя по лицу Моза, он тоже не понял. Зато Эмми ответила:

– Да.

Индеец округлил глаза и улыбнулся. Он снова заговорил на странном языке, и Эмми ответила на нем же.

Индеец увидел, что мы разинули рты, и показал на Моза:

– Я спросил вашего друга, не сиу ли он. Потом я спросил девочку, откуда она знает мой язык. Она сказала, что в ней течет кровь сиу.

– Я не знал, что ты умеешь говорить на сиу, – сказал я Эмми.

– Меня папа научил. Но в Линкольнской школе мне не разрешили бы на нем говорить. Ты помнишь это правило, Оди.

Я помнил. Еще я помнил порки и ночи в тихой комнате, ожидавшие тех, кто это правило забывал.

Лед был сломан, и я задал индейцу вопрос, который волновал меня с момента его появления:

– Где ваша удочка?

– Удочка?

– Ловить рыбу. – Я кивнул на сомов над костром.

– Я поймал их не на удочку и крючок. Я их приманил.

– Приманили?

– Ну, знаешь. – Он пошевелил пальцами. – Тупые рыбы, они думают, что это червяки. Когда они заглатывают, я просто хватаю их.

Звучало опасно, и на ум сразу пришел Герман Вольц со своими четырьмя с половиной пальцами. Но у индейца на каждой руке был полный набор.

Эмми все еще сидела рядом с Мозом, хотя больше не под защитой его руки. С момента разговора на сиу ее страх перед индейцем, похоже, испарился. Она снова заговорила с ним на этом языке, и он ответил.

– Она спросила, как меня зовут, – перевел он нам. – Я сказал, что мое имя Ночной Ястреб. Но большинство людей зовут меня Форрест.

– Почему? – спросил я.

– Так записано в свидетельстве о рождении, выданном белыми.

– У вас два имени?

– Больше. А как зовут вас всех?

– Эмми, – тут же откликнулась Эмми.

Мы с Альбертом многозначительно посмотрели на нее, но вреда, нанесенного ее наивной искренностью, было уже не исправить.

– Бак, – сказал я.

– Норман, – сказал Альберт.

– А тебя? – спросил индеец Моза.

Моз знаками показал свое имя.

– Немой? – спросил индеец.

– Ему отрезали язык, – сказала Эмми. – Когда он был очень маленьким. Его зовут Моз.

Индеец сдвинул на затылок свою ковбойскую шляпу и покачал головой.

– Нет конца жестокости в этом мире, и как бы низко ты ни пал, дна нет. Но вот что я тебе скажу, Моз. Ты сиу. В твоих жилах течет хорошая, благородная кровь. Не позволяй никому внушать тебе обратное.

В мешке у Форреста нашлись соль и перец, и он приправил сомов, когда они приготовились. Карманным ножом он отрезал куски и раздал нам, предупредив о костях. Мы ели, как в последний раз, и Форрест, похоже, был доволен. В конце я понял, что сам он съел совсем немного, отдав большую часть нам.

– Бак, не сыграешь еще на гармонике? – сказал он.

Я достал гармонику и заиграл «Девушки из Буффало», может быть потому, что Форрест с самого начала напомнил мне это великое животное равнин[22]. Потом я сыграл «Из-за гор», и остальные, включая Форреста, подхватили. Мы смеялись и хорошо проводили время. Я размышлял, что сыграть третьим номером, когда Форрест достал из своего мешка банку с прозрачной жидкостью. Он отвинтил крышку и сделал глоток, потом поставил банку на землю рядом с собой.

Самогон. Раньше он меня мало волновал, но после встречи с Джеком его внезапное появление беспокоило. Я видел, как насторожились остальные.

– Как насчет «Покидая Шайенн»? – сказал Форрест. – Знавал я ковбоя из Оклахомы, который умел играть ее на гитаре и пел так, что сердце разрывалось.

Я поднес гармонику к губам, а Форрест поднес к своим банку.

Он не напивался, не становился злым, как Джек. Он стал просто более разговорчивым. Наконец он огорошил нас:

– Вы знаете, парни, что за ваши головы назначена награда? Пять сотен долларов.

Он проследил за нашей реакцией, и то, что отразилось на наших лицах, похоже, его развеселило. Он рассмеялся и полез в свой мешок. Я напрягся и увидел, что Альберт с Мозом застыли, готовые броситься на него.

Форрест достал из мешка свежий выпуск «Миннеаполис Стар». Он передал газету Альберту, и мы заглянули ему через плечо. Похищение Эмми снова попало на первую страницу, уже с другой фотографией. На этот раз сообщалось, что Брикманы предлагают вознаграждение за любую информацию о людях, которые ее украли. Сведения требуется сообщать непосредственно Тельме или Клайду Брикманам, не задавая вопросов.

– Да, я знаю, кто вы. Но не волнуйтесь. Видите это? – Форрест показал на неопрятные волосы, торчащие из-под его шляпы. – Когда я был ребенком, за это тоже давали вознаграждение, просто потому, что я сиу. Должен признать, когда я читал статьи, то боялся за Эммалин, как и все остальные. Но я вижу, что ей не грозит опасность. Газеты, – с отвращением сказал он. – Что угодно ради того, чтобы продать несколько экземпляров. – Он сделал еще глоток из банки. – Надо отдать вам должное. Вы одурачили кучу полицейских.

– Билли Кид[23], – сказал я.

– Что такое? – спросил Форрест.

– Мы как Билли Кид. Отчаянные.

– Отчаянные, – согласился Форрест и выпил за нас.

Альберт, притихший и помрачневший, сказал, что уже поздно и нам надо поспать. Форрест закрутил свою банку и вернул самогон в мешок. Он достал скатанное одеяло и разложил его с другой стороны костра. Скоро я услышал глубокое дыхание индейца, время от времени прерываемое храпом.

Моз с Эмми спали на одном одеяле, Моз одной рукой обнимал девочку. Я лег рядом с Альбертом. Я сильно устал, но чувствовал себя хорошо. Вкусная рыба. Музыка. И слава. Совсем как у Билли Кида.

Прежде чем заснуть, я взглянул на брата. Альберт лежал очень тихо, глядя на убывающую луну широко открытыми глазами, словно мертвый.

Глава двадцать вторая

Меня разбудило прикосновение руки.

В Линкольнской школе мы все знали о склонностях ДиМарко в отношении детей, поэтому спали чутко, и неожиданное прикосновение ночью было сигналом тревоги. Я распахнул глаза и попытался встать, но меня прижали к земле. Тогда я открыл рот, его зажали ладонью, чтобы задушить крик.

В тусклом лунном свете я увидел над собой Альберта и Моза. Альберт прижал к губам палец, предупреждая, чтобы я молчал. Когда стало понятно, что я окончательно проснулся, Моз меня отпустил. Альберт подал знак вставать. Он взял одеяло, на котором я спал, и показал: «Следуй за нами». Моз дал мне мои ботинки.

Красные угли еще светились среди золы костра, с другой стороны которого лежал индеец, глубоко дыша. Мы прокрались мимо него к реке, где ждала Эмми и каноэ уже было спущено на воду. Альбер сложил одеяло, на котором мы спали, и положил к остальным в середину каноэ. Наволочка и брезентовая фляга тоже были там. Моз придерживал каноэ, пока мы садились, потом залез на корму, оттолкнулся, и мы поплыли вниз по Гилеаду.

Я ничего не понимал. Моз с Альбертом работали веслами, а я пытался сообразить, что заставило моего брата скрыться таким образом. Мне понравился Форрест. Он был приличным и, кажется, не слишком отличался от нас, – просто человек, плывущий по течению. Неужели это из-за самогона? Альберт боялся, что все будет как с Джеком?

Я подождал, пока мы не окажемся на приличном расстоянии от нашего ночного лагеря, прежде чем рискнул спросить.

– Альберт, что мы делаем? – спросил я тихо.

– Плывем подальше от Ночного Ястреба.

– Почему?

– Он собирался сдать нас.

– Откуда ты знаешь?

– Та банка с контрабандным алкоголем.

– Что с ней?

– Она была квадратная.

– И что?

– Ты когда-нибудь видел квадратные банки?

Я как-то не задумывался об этом, но теперь попытался припомнить.

– Кажется, нет.

– Я тоже, пока Брикман не заставил нас с Германом Вольцем готовить брагу для него. Он купил специальные квадратные банки, чтобы разливать самогон. Сказал, что квадратные удобнее перевозить.

– Форрест получил свой самогон от Брикмана?

– Об этом я и говорю.

– И он собирался сдать нас за вознаграждение?

– А ты как думаешь? Ты бы отказался от пяти сотен долларов?

Эмми свернулась калачиком и заснула. Моз с Альбертом гребли всю ночь. Время от времени я видел вдалеке одинокие проблески, возможно, это были огни ферм. Я решил, что Альберт прав. Пятьсот долларов – большие деньги, но я бы отдал их все до последнего цента, лишь бы оказаться в безопасности одного из этих домов. Оказаться в месте, которое мог бы назвать домом.

Ближе к вечеру мы остановились. Мы уплыли далеко от Форреста. Моз с Альбертом выбились из сил. Мы сидели на невысоком холме над рекой в тени огромного одинокого платана. Холм возвышался над прерией, и с него открывался вид на все окрестности. Железнодорожные пути уходили в сторону от реки. Поблизости не было ни домов, ни сараев, ни оград – ничего запятнанного грубыми руками человека. Повсюду, насколько хватало глаз, росли только высокая трава и дикие цветы, словно танцоры, склонявшиеся в такт мелодии, которую слышали в шуме ветра, а над нами склонялась величественная крона белых платановых ветвей и зеленой листвы.

«Красота, – неспешно показал Моз. – Давайте побудем здесь немного».

– Как насчет навсегда? – спросил я.

– Мы можем построить дом, – сказал Эмми. – Можем жить в нем все вместе.

Моз показал: «Альберт мог бы построить его. Альберт может построить что угодно».

– Мы не останемся здесь, – сказал Альберт. – Мы плывем в Сент-Луис.

Я помнил Сент-Луис, но смутно. Мы ездили туда один раз после смерти мамы, но больше не возвращались.

Моз показал: «Что в Сент-Луисе?»

– Дом, – сказал Альберт. – Может быть.

Он достал из наволочки одну из пачек писем, которые побросал внутрь вместе со всем остальным. Они все еще были перевязаны шпагатом, но завязаны не простым бантиком, как делал Брикман. Это была скользящая восьмерка, сложный узел, который можно легко расслабить или затянуть, не развязывая. Мы научились вязать его во время тренировок бойскаутов. Не знаю, когда он успел, но Альберт прочитал письма. Он расслабил узел, вытащил верхнее письмо и передал его мне. Оно было адресовано директору Линкольнской школы-интерната для индейцев.

– Читай, – сказал Альберт.

Я достал письмо из конверта.

Уважаемый сэр или мадам.

Я недавно узнала, что в Линкольнской школе-интернате для индейцев проживают два мальчика по фамилии О’Бэньон. Старшего зовут Альберт, и ему исполнилось четырнадцать лет. Другого обычно зовут Оди, и он на четыре года младше брата. Я не располагаю средствами, чтобы заботиться об этих мальчиках, но хотела бы время от времени посылать деньги. Прошу использовать эти средства, чтобы обеспечить мальчиков вещами, которые школа не предоставляет, но которые могут сделать их пребывание у вас немного легче. По личным причинам я не хочу, чтобы мальчики знали источник этих денег. Прилагаю двадцать долларов.

Благослови вас Бог за доброе дело, которое вы делаете ради всех детей под своей опекой.

Подписи не было. Я прочитал письмо еще раз, потом уставился на Альберта.

– Тетя Джулия?

– Тетя Джулия, – кивнул он.

– Брикманы сказали нам, что она умерла.

– Посмотри на штемпель.

Обратного адреса не было, но я присмотрелся к побледневшему красному отпечатку. Я разобрал «Сент-Луис» и дату.

– Она отправила его два года назад.

– Намного позже того, как Брикманы сказали нам, что она умерла.

Я нетерпеливо потянулся к пачке писем.

– Есть еще?

– Только это.

– Что с ними случилось? Она пишет, что время от времени будет посылать деньги.

– Не знаю, – сказал Альберт. – Но мне достаточно и этого. В самом начале я не знал точно, куда нам податься. Теперь знаю.

Моз показал: «Дом для всех нас?»

– Мы же семья, – сказал Альберт.

Мы решили провести ночь на холме, этом маленьком островке спокойствия, возвышавшимся над океаном прерии, укрывшись под раскидистыми ветвями платана.

Я плохо спал. Это началось после того, как я застрелил Джека. Иногда я не мог заснуть, или если засыпал, то просыпался от кошмаров. Я был заперт в сарае Джека. И в этих ужасных снах он открывал свой единственный глаз и обвиняюще смотрел на меня с земляного пола. Я пытался сказать ему, что мне жаль, очень жаль, но мой рот словно был зашит, и от усилий раскрыть его во сне я просыпался.

Той ночью я не мог заснуть. Я лежал, глядя на ветви платана, которые создавали крышу над нами. Пустой желудок жалобно урчал, а я все продолжал думать о доме. На самом деле я никогда не знал, что это. До Линкольнской школы мы жили в разъездах, а до этого на верхнем этаже дома, который принадлежал женщине со множеством кошек и который я помнил только обрывками. Линкольнская школа приютила меня, но не была домом. Я старался не радоваться раньше времени насчет Сент-Луиса и тети Джулии, но это было все равно что просить голодающего ребенка не исходить слюной от запаха горячей еды.

Я оставил остальных спать, а сам отошел от платана. То, что я увидел тогда, оказалось настолько красивым, что я не забыл за восемь десятков лет своей жизни. Луг, начинавшийся у подножия холма, кишел светлячками. Насколько хватало глаз, землю освещали миллионы крошечных фонариков. Они мигали и перемещались в разных направлениях, море звезд, земной Млечный Путь. Я бывал ночью на вершине Эйфелевой башни и смотрел на город света[24], но все это рукотворное великолепие не сравнится с чудом, которое я мальчишкой узрел той июньской ночью на берегу Гилеада.

В мою руку скользнула ладошка: рядом со мной встала Эмми. Даже в темноте я видел, как горят ее глаза.

– Я хочу когда-нибудь вернуться сюда, Оди.

– Мы вернемся, – пообещал я.

Мы долго стояли, держась за руки, посреди этого чуда, и хотя желудок мой был пуст, сердце было полным.

На следующее утро, когда мы положили вещи в каноэ, брат посмотрел на запад и тихо присвистнул.

– Красное небо утром, – сказал он.

Небо вдоль всего западного горизонта выглядело как полоска воспаленной кожи. Моз с Альбертом гребли как сумасшедшие в попытках обогнать ненастье, но в последний раз они ели два дня назад, и это был сом, которым поделился с нами Форрест, так что они быстро устали. Тучи наползали медленно, но к вечеру они нас догнали. За спиной поднялся ветер, и перед самой грозой мы доплыли до места, где Гилеад сливался с широкой Миннесотой. Полил сильный дождь, но мы продолжали плыть, высматривая удобное место для причаливания. Наконец мы увидели длинную песчаную отмель, заросшую камышами. Мы вытащили и разгрузили каноэ. Моз с Альбертом прислонили его вверх дном к дереву на берегу и накрыли одним из одеял, и мы, мокрые и уставшие, сбились в кучку под ним.

Миннесота была широкой рекой, и в ней течение было сильнее, чем в Гилеаде. Мы смотрели, как огромные обломки деревьев проносятся мимо, только чтобы застрять в местах, где вода кружилась в бурных коричневых водоворотах. Мокрый, уставший, голодный и напуганный быстрой водой, я задумался о разумности плана Альберта добираться до Сент-Луиса по реке.

Дождь продолжался, а наше настроение продолжало ухудшаться. Я видел усталость на лицах друзей и сам ощущал ее всем телом. Даже шанс найти дом не радовал.

Настала ночь, дождь наконец перестал, и где-то в темноте заиграла музыка и зазвучал самый красивый голос, который я когда-либо слышал.

Глава двадцать третья

«Что это?» – показал Моз.

– Понятия не имею, – сказал Альберт.

– Ангел. – Выражение лица Эмми говорило, что она верит в это.

– Кто бы это ни был, у нее потрясающий голос, – сказал я. – И только послушайте эту трубу.

– Горн Гавриила, – сказала Эмми.

– Про это не знаю, но он явно знает свое дело. – Я повернулся к Альберту. – Надо посмотреть, как думаешь?

– Не всем сразу.

– Я не останусь, – сказал я.

– Я тоже хочу пойти, – сказала Эмми.

Моз показал: «Один за всех, и все за одного».

Альберт еще мгновение взвешивал варианты.

– Хорошо, – сказал он, сдаваясь. – Но мы должны быть осторожны. За наши головы дают пятьсот долларов. Тут даже ангел не устоит.

Мы покинули песчаную отмель, поднялись по пологому берегу и миновали узкую полосу деревьев. С другой стороны проходили железнодорожные пути, за ними широкий луг, а за лугом – город. Небо все еще было затянуто, и отражение городских огней делало низкие тучи похожими на дым над бушующим пламенем. В центре луга стоял огромный шатер в окружении палаток поменьше. Большой шатер был ярко освещен внутри, и по матерчатым стенам двигались тени. На лугу стояло много автомобилей.

– Цирк? – спросил я.

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы цирковой оркестр играл религиозную музыку? – сказал Альберт. – Это собрание возрождения[25].

– Что такое возрождение? – спросила Эмми.

– Идем посмотрим. – Я двинулся вперед.

Альберт схватил меня за руку:

– Слишком рискованно.

С запада подул легкий ветерок. В мокрой одежде нам стало холодно. Эмми обняла себя и задрожала.

Моз показал: «Эмми замерзла и промокла. Шатер – укрытие».

– Она во всех газетах, – сказал Альберт. – Кто-нибудь может узнать ее. Ночной Ястреб узнал.

Я понюхал воздух:

– Чувствуете?

– Еда, – сказала Эмми.

– Хорошая еда, – сказал я. – Клянусь, запах идет из того большого шатра.

Моз рьяно жестикулировал: «На этих собраниях кормят?»

– Не знаю, – сказал Альберт.

– Альберт, пожалуйста. – Эмми посмотрела на него умоляющими глазами. – Я ледяная. И очень хочу есть.

Эмми надела кепку, которую выдал ей Альберт.

– Опусти козырек пониже, – сказал я. Она послушалась. – Вот, Альберт. Ее лица почти не видно.

Брат уступил.

– Мы с Мозом пойдем первыми. Если все в порядке, подадим знак.

Пока мы шли через луг, в большом шатре вновь заиграла музыка. Я узнал гимн, который слышал на службах, проводимых Брикманами в спортивном зале Линкольнской школы – «Повелитель всей надежды». Прекрасный ангельский голос вознесся над остальными голосами и музыкальными инструментами. Этот голос обращался к глубинной человеческой тоске, живущей не только в тех, кто уже был внутри шатра, но и во мне тоже. Мы с Эмми остались ждать у входа, пока Альберт с Мозом отправились на разведку. Музыка кончилась, и я услышал, как заговорила женщина. Появился Моз и дал нам знак заходить.

Внутри шатер освещали электрические лампочки, висящие на столбах. Скамьи стояли рядами, оставляя по центру проход, который вел к помосту, на котором стояло пианино, а за ним складные стулья, на которых сидели несколько музыкантов со своими инструментами. Над помостом висела растяжка с надписью «Исцеляющий крестовый поход “Меч Гидеона”». В центре помоста стояла женщина. У нее были длинные гладкие волосы цвета лисьего меха, и она носила просторный белый балахон, длинный подол которого тянулся за ней шлейфом. Шатер был заполнен чуть больше половины, в основном пожилыми мужчинами и женщинами, одетыми не лучше, чем мы сами. Тут и там мелькали дети, так что мы не выделялись. Альберт с Мозом сидели рядом на скамье слева от центрального прохода. Мы с Эмми сели с другой стороны. В шатре было тепло, но Эмми прижалась ко мне, и я чувствовал, как она дрожит. Сильно пахло едой – куриный суп, решил я, – но я нигде его не видел.

– …и поэтому мы боимся, – говорила женщина в белом балахоне. – Боимся голода, боимся лишений, боимся сегодняшнего дня и боимся, что завтра будет не лучше, а то и хуже. В эти темные дни мы ужасно боимся потерять работу, дома, боимся, что наши семьи разлучатся. Мы неохотно открываем дверь постучавшему: вдруг там поджидает дьявол с взысканием по закладной в руке. Мы падаем на колени и молимся Господу об избавлении от всех этих горестей. Мы смотрим в небеса, надеясь увидеть знак, что будет лучше.

Она стояла в центре помоста, под яркими огнями, ее длинные волосы были похожи на поток мерцающих углей, балахон – на чистый снег, ее глаза были такими ясными, что даже из дальнего конца шатра они казались молодыми зелеными листочками ивы. Она широко раскинула руки, и ткань ее балахона распахнулась, как будто у нее вдруг выросли крылья. На помост поднялся мужчина и вручил ей деревянный крест почти с нее высотой. Она взяла его в руки и высоко подняла, и свет в шатре потускнел, пока не осталась только одна лампочка, за ее спиной. Она с крестом отбрасывала длинную тень на все скамьи и сидящих на них людей.

– Знак уже был дан нам! – воскликнула она красивым голосом, как у соловья. – Это обет, пропитанный кровью, произнесенный в агонии и с любовью. Отец, прости им. – Она подняла крест выше и провозгласила: – Отец, прости им. – Она опустила крест и вместе с этим понизила голос и произнесла мягко и мелодично: – Отец, прости им. Братья и сестры, Господь так любил мир, что отдал своего драгоценного единственного сына, чтобы спасти нас. Этот Бог никогда не отвернется от вас. В самые темные времена, даже когда в дверь стучится Сатана, Бог рядом с вами. Даже когда вы уверены, что так глубоко погрязли в грехе, что потеряны для него, Господь с вами, и он прощает ваши грехи. Он просит только, чтобы вы верили в него всем сердцем, всем разумом и всей душой.

Она улыбнулась чудной улыбкой, и Эмми отлипла от меня и подалась вперед, словно притянутая мощным невидимым ветром.

Мужчина в первых рядах встал и крикнул:

– Сестра Ив, нам нужен знак! Прошу, подайте нам знак, сейчас, сегодня.

– Я не могу дать тебе знак, брат. Это исходит только от Бога.

– Но проходит и через вас, сестра Ив, я знаю. Я видел. Исцелите моего сына, сестра. Прошу, исцелите моего сына.

Мужчина поднял мальчика, который выглядел не старше меня. Мальчик был горбат и сгибался почти пополам, так что едва мог поднять голову.

– Мой сын Сайрус родился с дьяволом на спине. Он всю жизнь такой. Я слышал, что вы изгоняете дьявола из людей, сестра Ив. Умоляю, изгоните дьявола из моего мальчика.

На лице женщины отразилось глубокое сострадание. Она отдала крест мужчине, который его принес, и раскрыла объятия перед горбатым мальчиком.

– Приведите его ко мне.

Было больно смотреть, как мальчик поднимается по ступенькам на сцену. Отец помогал ему, и когда они оба оказались перед сестрой Ив, мальчик стоял, но по-прежнему ужасно искривившись, ему явно было больно поднять глаза на нее. Она опустилась на колени, чтобы их лица оказались на одном уровне.

– Сайрус, ты веришь в Бога?

– Да, мэм, – услышал я его ответ. – Верю.

– Ты веришь, что Бог любит тебя?

– Да, мэм. Верю.

– И ты веришь, что Бог может тебя исцелить?

– Я хочу в это верить, мэм.

Я слышал слезы в его голосе, и хотя он стоял ко мне спиной и я не видел его лица, я был уверен, что по нему потоком катятся слезы.

– Верь, Сайрус. Верь всем сердцем и душой. – Сестра Ив положила ладони на его уродливую спину, и белоснежные складки ее балахона упали на его плечи. Она подняла глаза к полотняному потолку шатра. – Во имя Господа, чье божественное дыхание наполняет нас жизнью, во имя Господа, который кует наши сердца на наковальне своей любви, во имя Господа, по чьей безграничной милости исцеляются хромые и немощные, я прошу избавить этого мальчика от недуга. Избавь его тело, избавь его кости, избавь все его существо от всего дурного и дай этому ребенку способность снова ходить прямо. Именем нашего Господа, позволь ему быть целым.

И вот те раз искалеченный мальчик начал выпрямляться. Словно расправляющийся листок. Я мог поклясться, что слышал хруст каждого позвонка, пока его позвоночник выпрямлялся. Он встал во весь рост, и свет снова зажегся, и мальчик повернулся ко всем нам, сидящим на скамьях, и я увидел, что был прав. По его щекам катился водопад слез. Его отец тоже плакал и обнял его.

– Спасибо, Господи, и да благословит вас Бог, сестра Ив! – воскликнул благодарный мужчина.

– Слава Господу! – прокричал кто-то с места, и остальные подхватили крик.

Может, предполагалось еще исцеление, я не знал. Может, они собирались пустить по рядам блюдо для сбора пожертвований или еще что. Но если так, то этого не произошло. А произошло вот что. Пока мужчина с мальчиком садились обратно, позади нас заорали:

– Вранье!

Все головы повернулись ко входу в шатер, где стояли четверо молодых людей. Они улыбались как гремучие змеи и едва держались на ногах. Один из них держал бутылку с несомненно контрабандным алкоголем. Это он кричал и повторил снова:

– Вранье, ты, лживая сука!

Трое других засмеялись, передавая бутылку по кругу.

Мужчина, до сих пор державший крест сестры Ив, поставил его и встал рядом с ней. Он был здоровяком с носом и лицом, которые наводили на мысли о том, что когда-то он был боксером в тяжелом весе. Сестра Ив подняла руку, останавливая его, и обратилась к дебоширам:

– Ты догадываешься, что привело тебя ко мне сегодня?

Она говорила ласково, словно успокаивала испуганное животное.

– Ага, услышал про твою показуху, эту целительскую чушь. Захотел увидеть своими глазами. Сестра, позволь сказать, я видал представления и получше в кабаре.

Он заржал, схватил бутылку и сделал глоток.

– Ты здесь, потому что твоя душа нуждается в заботе, – сказала она.

– У меня есть кое-что, о чем ты можешь позаботиться, сестра, но это точно не моя душа.

Он сделал непристойное движение бедрами и пьяно заулюлюкал.

– Убирайтесь! – крикнул кто-то. – Нечего вам тут делать, пьяные задницы!

Вокруг согласно загудели.

– Все в порядке. – Сестра Ив подняла руки, чтобы успокоить нарастающий гнев. – «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим»[26].

– Я лучше найду покой в этих больших сиськах, сестра.

Это вызвало смех у его спутников.

Сестра Ив спустилась с помоста и медленно пошла по проходу, длинный шлейф ее балахона тянулся следом. Когда она проходила, все поворачивались и зачарованно смотрели, как она приближается к группе пьяных мужчин у входа. Она стояла перед ними, как белый агнец перед темными голодными зверьми.

– Возьми мою руку.

Она протянула руку молодому грубияну.

Он опешил, потом в его глазах появилось настороженное выражение.

– Возьми мою руку и возродись.

Он уставился на ее раскрытую ладонь, но не пошевелился.

Сестра Ив ласково улыбнулась:

– Ты боишься?

Это его проняло. Он грубо схватил ее руку.

Сестра Ив на мгновение закрыла глаза, словно в молитве. Когда она вновь открыла их, взгляд ее был полон понимания.

– Сколько тебе было, когда она умерла?

Теперь молодой человек выглядел потрясенным, как будто она дала ему между глаз разводным ключом.

– Кто умерла?

– Твоя мать. Ты был очень юн, верно?

Он выдернул свою рук.

– Оставь мою мать в покое.

– Она умерла в пожаре.

– Я сказал – оставь ее в покое.

– Ты видел, как она сгорела.

– Проклятье!

Он поднял кулак, как будто хотел ударить ее.

– Ты считаешь, что это твоя вина.

– Нет! – крикнул он и замахал кулаком в воздухе. – Нет, – повторил он, но на этот раз не так твердо.

– Ты слишком долго нес это бремя. Я могу избавить тебя от него, если ты позволишь.

– Оставь меня в покое, сука.

– Отпусти это бремя и возродишься. Ты снова почувствуешь себя целым, обещаю.

Он уронил руку и уставился на нее огромными и, как мне подумалось, умоляющими глазами.

– Я… Я не могу.

– Потому что ты считаешь, что переполнен грехами. Как и все мы. Тем не менее всех нас простили. Надо только поверить в это. Возьми меня за руку и поверь.

Он склонил голову и уставился в землю, как будто не мог заставить себя посмотреть ей в глаза.

– Возьми меня за руку, – сказала она так тихо, что я еле расслышал.

Его рука медленно поднялась, словно давно умершая. Он снова вложил руку в ладонь сестры Ив и упал на колени перед ней. Он начал плакать, сильные рыдания сотрясали его тело. Она опустилась на колени и обняла его.

– Ты веришь? – спросила она самым утешительным голосом, который я когда-либо слышал.

– Я верю, сестра.

– Тогда позволь своей душе успокоиться.

Она подержала его в объятиях еще немного и наконец встала, и подняла его.

– Теперь иди с миром, брат мой.

Он не мог говорить. Просто кивнул и развернулся, и посмотрел на трех молодых людей, которые пришли с ним, так, что они отступили. Они вышли из шатра, и он следом.

Сестра Ив раскрыла объятия всем нам:

– Стол накрыт. Давайте возблагодарим Бога и разделим его дары.

Сбоку шатра откинули клапан, открыв длинный стол, на котором стояла пара больших дымящихся кастрюль, и до нас донесся божественный аромат куриного супа.

Глава двадцать четвертая

Той ночью я лежал на своем одеяле и опять не мог заснуть. Я слышал тихий плеск Миннесоты в камышах, растущих всего в нескольких ярдах на краю песочной отмели. Мы были достаточно близко к городу – его названия я еще не знал – и я иногда слышал, как ходовая часть грузовика грохотала, как металлические кости, когда он подпрыгивал по улицам. У реки древесные лягушки пели простую, убаюкивающую мелодию, но меня она совсем не усыпляла.

Я знал, почему не мог заснуть. Потому, что я понимал молодого пьяницу из исцеляющего крестового похода. Он верил, что в его сердце столько плохого, что оно никогда не сможет очиститься. Я был дважды убийцей. Если чья душа и была проклята, так это моя.

Потом я услышал голос ангела, такой тихий, что не был уверен, реален ли он. Я встал, поднялся на берег и пересек полосу деревьев и железнодорожные пути. Я стоял на краю луга, откуда был виден большой шатер. За ним раскинулся город, несколько огоньков еще горело тут и там среди холмов. Большинство автомобилей уехало, луг почти опустел. Мягкий свет освещал ткань шатра, не яркий поток света из множества электрических ламп, который мы видели ранее. Может, одна или две. Музыка теперь была тихой, а не торжественной. Только пианино и горн. И этот божественный голос.

Я пересек луг. Клапан шатра не был закрыт до конца, и я обнаружил, что если встану на колени, то смогу заглянуть внутрь.

Они стояли вокруг пианино на помосте: трубач, пианист и сестра Ив. Над ними горела единственная лампочка. На сестре Ив больше не было белого балахона, она была одета в ковбойскую рубашку на кнопках. Ее голубые джинсы были закатаны на щиколотках, и я видел, что на ногах у нее самые что ни на есть ковбойские сапоги. Они играли песню, которую я слышал по радио в доме у Коры Фрост, «Десять центов за танец». Грустная история о женщине, которая танцует с мужчинами за деньги, но отчаянно желает, чтобы кто-нибудь забрал ее. Ноты трубы были долгими, жалобными вздохами; ритм, который играл пианист, напоминалпогребальную песню, а сестра Ив пела, как будто ее душа умирала, и этот звук словно обращался ко мне.

Когда песня закончилась, они все рассмеялись, и трубач сказал:

– Иви, детка, тебе надо на Бродвей.

Он был высоким, с приглаженными черными волосами и тоненькими усиками на бледно-белой коже над верхней губой.

Сестра Ив достала из маленького серебряного портсигара сигарету, и трубач поднес ей зажигалку. Она выдохнула облачко дыма и сказала:

– Слишком занята, делая работу Бога, брат.

Она взяла стакан, стоявший рядом с ней на пианино, и сделала глоток.

– Что дальше? – спросил пианист. Он был худым, как коктейльная трубочка, с кожей цвета мелассы[27], и носил черную, лихо заломленную федору[28].

Сестра Ив затянулась, потом сложила губы буквой О и выдохнула два идеальных круга дыма.

– Я в восторге от Гершвина. Мне всегда нравилась «Притягательная».

Эту песню я знал, однако не знал, кто ее написал. Я ощущал тяжесть гармоники в кармане рубашки, и мои губы дернулись от желания. Когда пианист заиграл первые ноты, я ушел в темноту луга, сел, достал губную гармонику и начал играть вместе с ними. О, это было сладко, будто поесть после долгого голодания, но насыщало иначе, чем бесплатный суп и хлеб тем вечером. В каждую ноту я вкладывал свою глубинную тоску. Песня была о любви, но для меня она была о желании чего-то другого. Может, дома. Может, безопасности. Может, определенности. Мне было хорошо, иногда я представлял, что так себя чувствуешь во время молитвы, если ты по-настоящему веришь и вкладываешь в нее душу.

Мелодия закончилась, и я сидел в теплом свечении, порожденном сопричастностью к музыке. Клапан шатра поднялся. На освещенном фоне показался силуэт сестры Ив, неподвижно вглядывающейся в ночь.

Утро настало яркое и теплое, но мы все спали долго. Когда Альберт наконец выпутался из одеяла, он сказал:

– Нам надо спускаться на реку, уплыть подальше. Я все еще волнуюсь насчет Ночного Ястреба. Но сначала пойду посмотрю, получится ли достать еды с собой.

– Можем мы остаться еще на денечек? – спросила Эмми. – Суп вчера вечером был такой вкусный. И я бы хотела посмотреть город, Альберт.

– Все города одинаковые.

Получилось грубо, хотя не думаю, что он специально. Просто Альберт, решив что-то и думая, что это лучший вариант, становился словно большой валун, катящийся с горы, и помоги Бог тому, кто попадется ему на пути. Но он заметил обиженное личико Эмми и опустился перед ней на колени, чтобы оказаться лицом к лицу.

– Я не хочу, чтобы нас поймали, Эмми. А ты?

– Нет.

Уголки ее рта опустились, а нижняя губа слегка задрожала.

– Ты же не собираешься плакать?

– Наверно, – сказала она.

Альберт преувеличенно вздохнул и закатил глаза.

– Ладно. Ты можешь пойти в город, ненадолго, потом мы отплываем, хорошо?

– О да, – сказала она, и ее поведение моментально изменилось.

Эмоции Эмми всегда были настоящими и искренними, но я знал, что она провела Альберта. Не знаю, хорошо это или плохо, но я решил, что в сложившихся обстоятельствах это, скорее всего, неизбежно. Нельзя водиться с преступниками и самому не стать немного таким.

– Мне надо много чего достать, и я не знаю, куда меня занесет. Может, мне придется сразиться с еще одной голодной собакой, так что лучше тебе со мной не ходить. И ты не можешь идти одна. – Он посмотрел на Моза и на меня и быстро принял решение. – Оди, ты пойдешь с ней. Следи, чтобы ее кепка была низко надвинута. Если вас заметит кто-нибудь из вчерашнего похода, не будет странно, что вы вместе. Если кто спросит, вы братья, ясно?

Я улыбнулся Эмми.

– Я всегда хотел младшего братика.

Моз показал: «А я?»

– Кому-то надо остаться с каноэ, – сказал Альберт. – Кроме того, ты индеец и немой. Если кто-то попытается с тобой заговорить, тебя запомнят, а нам надо оставаться незамеченными.

Я видел, что это уязвило Моза, но он скрепя сердце признал, что Альберт прав.

– Я пойду первым, – сказал брат. – Вы подождите немного и идите следом.

Альберт поднялся по берегу и исчез за деревьями.

Моз сел на землю, взял камень и бросил в реку.

– Злишься? – спросил я.

«Ненавижу быть индейцем», – показал он.

Я вручил Эмми кепку, взял ее за руку, и мы стали подниматься на берег.

Мы быстро узнали, что город назывался Нью-Бремен. Центр города был построен вокруг площади, на которой стояло большое здание суда. Мы прогуливались по тротуарам, стояли в тени зеленых навесов, смотрели в витрины магазинов. Я нервничал, оттого что мы были на виду, но мы шли медленно, никто нас вроде не замечал. Эмми была в восторге. Мы прошли мимо аптеки «Рексол», за которой находилась кондитерская.

– Жалко, мы не можем принести Мозу лакрицы, – сказала Эмми, разглядывая сладости внутри. Мы все знали, как Моз любит лакрицу.

Мы сидели на скамейке рядом с маленькой кондитерской и смотрели, как по площади проезжают автомобили, люди входят и выходят из магазинов. Нью-Бремен был намного больше Линкольна, улицы и тротуары гораздо многолюднее. Стайка мальчишек с бейсбольными перчатками и битами пересекла площадь и скрылась за зданием суда, направляясь куда-то к бейсбольному полю.

– Мы могли бы жить здесь, – сказала Эмми.

– Хороший город, – признал я. – Но мы направляемся в Сент-Луис.

– Там хорошо?

Правда состояла в том, что мы направлялись в большой город, который я почти не помнил, искать женщину, которую я едва знал, а ее адрес не знал вовсе. Но это был шанс обрести семью, наш единственный шанс, и он был намного лучше всего, что мы оставили позади.

– Там очень хорошо, – сказал я.

Дверь аптеки открылась, и оттуда, смеясь, вышли двое. Я сразу же узнал сестру Ив. Вместо ковбойской одежды или белого балахона на ней были зеленое платье с золотыми рюшами на воротнике и модная золотистая шляпка вроде тех, что я видел в журналах. Туфельки с тоненькими ремешками на щиколотках сочетались со шляпкой. С ней был трубач. На нем были белый костюм и белая соломенная шляпа. Он шагнул на тротуар, убирая в карман пиджака пару толстых сигар.

Они повернули в нашу сторону, и взгляд сестры Ив упал на нас. Она сразу улыбнулась.

– Привет. Я видела вас двоих вчера вечером. Вам понравился суп?

– Да, мэм, – сказал я. – Было вкусно.

– А тебе? – Она наклонилась к Эмми.

– Угу, – сказала Эмми.

Я хотел пихнуть ее, напомнить опустить козырек кепки пониже, но она подняла улыбающееся личико к сестре Ив.

Та перевела зеленые, как весенняя листва, глаза с Эмми на меня и обратно на Эмми.

– Вы тут одни?

– Да, мэм, – сказал я.

– Вчера вечером вы тоже были одни. Где ваша мама?

– Умерла, – ответил я за двоих.

– А папа?

– Тоже.

– Ох, бедняжки.

Она села рядом с нами. Трубач с расстроенным видом скрестил руки на груди и прислонился к витрине аптеки.

– Как тебя зовут?

– Бак, – сказал я. – Как Бак Джонс.

– Ковбой, – улыбнулась она. – А тебя? – спросила она у Эмми.

Я попытался ответить, но Эмми меня опередила и выпалила правду:

– Эмми.

– Эммет, – быстро сказал я. – Но мы зовем его Эмми. Он мой брат.

– Кто о вас заботится?

– Мы сами о себе заботимся.

– Только вдвоем?

– Только вдвоем.

Она протянула руку, достала из кармана рубашки губную гармонику и проницательно посмотрела на меня.

– Ты хорошо играешь. Я слышала тебя на лугу вчера ночью. – Она положила гармонику обратно и пристально всмотрелась в лицо Эмми. – Дай мне руку, солнышко.

Она взяла маленькую ладошку Эмми в свою и закрыла глаза. Когда ее веки снова открылись, она смотрела на Эмми, как будто знала ее всегда.

– Ты многое потерял, но я вижу, что взамен тебе было дано нечто удивительное. Я хочу, чтобы сегодня вечером вы вернулись на собрание. У меня будет для вас кое-что особенное. – Она сосредоточилась на мне, будто я был ответственным. – Обещаешь?

Ветра не было, но мне показалось, будто от сестры Ив пахнуло свежестью. В своем белом балахоне вчера, с длинными лисьими волосами, она казалась прекраснее ангела. Теперь я видел, что ее щеки покрыты веснушками, совсем как у Альберта, а слева, прямо возле уха, проходит уродливый шрам, частично скрытый длинными волосами. Она смотрела мне в глаза. Я не мог отвести взгляд. Не потому, что ее глаза были удивительно ясными и освежали, словно мята. Мне казалось, что я смотрю в глубину, которая может затянуть меня в один миг, но такую соблазнительную, что хотелось самому нырнуть в нее.

– Обещаю, – услышал я свой голос.

Трубач посмотрел на часы.

– Иви, детка, нам пора бежать.

– Сначала конфеты, Сид, – сказала она. – Какие хотите?

– Лимонные леденцы, – тут же ответила Эмми.

– Бак?

Я подумал про Моза и сказал:

– Лакричные, пожалуйста.

Сестра Ив посмотрела на Сида, который закатил глаза, но тем не менее вошел в кондитерскую и вышел с конфетами.

– Увидимся вечером, Бак, – сказала сестра Ив. Она понимающе улыбнулась Эмми. – А ты будь хорошим… мальчиком.

Она встала и ушла за руку с трубачом.

Как только они ушли, я повернулся к Эмми и сказал как можно строже:

– Нельзя говорить всем свое настоящее имя.

– Все будет хорошо, – сказала она, как будто знала что-то, чего не знал я. – Ей можно доверять.

Я посмотрел на удаляющуюся сестру Ив. Не знаю почему, но я верил, что Эмми права.

Глава двадцать пятая

– Нет, – сказал Альберт. – Категорически нет.

– Я ей пообещал, – возразил я.

– Подумаешь. Мы уплываем. Сейчас же.

Когда мы вернулись к реке, Альберт с Мозом уже сложили все вещи в каноэ. Моз все еще дулся из-за того, что не смог пойти в город, но лакрица его немного приободрила. Близился полдень, и он ел свое лакомство в тени дерева на берегу, пока мы с Альбертом вели сражение. Эмми, моя маленькая союзница, стояла рядом со мной.

– Еще одна ночь, Альберт. Какой от этого вред? И сестра Ив сказала, что у нее есть для нас что-то особенное.

– Да, наручники.

– Она не такая. Я вижу.

– Что, если ты ошибаешься?

– Он не ошибается, Альберт, – сказала Эмми. – Сестра Ив хорошая. Она нас не сдаст.

Моз засмеялся и показал: «Сдаст? Эмми, ты говоришь как гангстер».

– Мы уплываем, и точка.

Альберт повернулся к каноэ.

– Кто умер и сделал тебя Богом? – крикнул я ему в спину.

Он развернулся:

– Хочешь остаться? Хорошо. Оставайся. А мы уплываем.

Моз не покинул тенек, а Эмми придвинулась еще ближе к моему боку.

– Как насчет голосования? – спросил я.

– Голосования?

Альберт произнес это, как будто это какое-то ругательство.

– У нас демократия, нет? Давайте проголосуем. Большинство побеждает. Кто хочет остаться? Поднимите руку.

Я поднял руку, Эмми тоже. Альберт сердито глянул на Моза, который не торопился отдать свой голос. Лениво он поднял руку.

– Хорошо, – сказал Альберт. – Я буду навещать вас в исправительном доме.

Он протопал к каноэ и сделал вид, что собирается залезть в него. Это все было напоказ. Я знал своего брата и знал, что он никогда нас не бросит. Он постоял у широких коричневых вод Миннесоты и покачал головой.

– Попомните мои слова: мы об этом еще пожалеем.

В сумерках мы поднялись от реки к шатру. Автомобилей на лугу оказалось намного больше, чем вчера. Большинство скамей в шатре уже было занято. Я рассудил, что это результат распространившейся молвы о мальчике, чей кривой позвоночник выпрямился после целительного прикосновения сестры Ив. В первом ряду сидел молодой человек, который вчера вел себя по-скотски и которого приручила сестра Ив. Альберт и Моз сели позади нас с Эмми, которая была в своей кепке. Ночь выдалась жаркой и влажной. Рядом со мной сидел огромный взъерошенный мужчина, похожий на медведя. Судя по запаху, он только что чистил конюшни. Он был с женщиной, которая тяжело привалилась к нему, закрыв глаза. «Спит», – подумал я. Но ей станет не до сна, как только сестра Ив выйдет на сцену.

Неожиданно Эмми прошептала:

– У тебя с собой гармоника?

– На месте.

Я достал ее из кармана рубашки.

– Ты умеешь играть «Прекрасную мечтательницу»?

– Конечно. А что?

Она не успела ответить, вошли музыканты и заняли свои места на помосте. Трубач встал и воскликнул:

– Восславьте Господа, братья и сестры! Восславьте Господа!

Сестра Ив вошла в шатер через вход, где раздавали суп, в своем белом балахоне, волосы рыжими ручейками струились по плечам. Она вышла на середину сцены и развела руки, и снова показалось, будто у нее есть крылья.

– Иисус сказал: «Кто жаждет, иди ко Мне и пей»[29]. Братья и сестры, давайте же соберемся у реки и припадем к живой воде Святого Духа и возродимся.

В тот же миг музыканты у нее за спиной заиграли, и сестра Ив запела, ее прекрасный голос возносил слова:

– Соберемся у реки, где ступала нога светлого ангела…

Я знал старый гимн. Брикман часто его исполнял, и я начал от души подпевать сестре Ив, как будто верил в абсолютную истинность этих слов.

В тот вечер она порхала по сцене, говоря о надежде всем этим людям, сидящим на жестких скамьях, волосы падали ей на лицо, по которому из-за жары внутри шатра и силы ее евангелистической страсти ручейками пота струилась ее собственная живая вода. Она пела и увещевала и в конце распахнула руки, приглашая выйти вперед всех, кто нуждался в целительном прикосновении Господа.

На сцену поднялся мужчина на костылях, следом за ним женщина без видимых недугов. После прикосновения сестры Ив мужчина отбросил костыли и практически танцуя спустился со сцены. Женщина попыталась рассказать сестре Ив про свое заикание. Было мучительно слушать, как она старается выдавить слова. Сестра Ив сжала голову женщины ладонями, словно тисками. Именем Святого Духа она молилась о том, чтобы женщина заговорила внятно, как это и задумано Господом. Когда сестра Ив подняла руки, женщина несколько секунд пыталась произнести слова и наконец сказала совершенно без запинки:

– Спасибо, сестра.

Вид у нее был ошарашенный, как у коровы, ударенной кувалдой.

– Хвала Господу! – воскликнула она. – Благослови вас Бог, сестра Ив.

Покидая сцену, она плакала, как будто вместо глаз у нее были дождевые тучи.

Сидевший рядом со мной огромный и вонючий мужчина встал. В одной руке он держал дробовик. Другой он потянул спящую женщину, которая опиралась на него. Он обхватил ее рукой, вышел в проход между скамьями и потащил женщину с собой, ее ноги волочились по полу.

Тогда я понял, что женщина не спит. А вонь стояла не из-за чистки конюшен.

У ступенек сцены мужчина остановился и уставился на сестру Ив. Если она и удивилась, то не подала виду.

– Что ты ищешь, брат? – спросила она.

– Моя жена. Она больше не разговаривает со мной. Я слыхал, ты лечишь людей.

– Как тебя зовут?

– Уиллис.

– А как зовут твою жену?

– Сара.

– Имя праведной женщины из Библии. Сядь со мной, брат Уиллис. Сядьте оба.

Она уселась на верхней ступеньке, складки балахона белым каскадом легли вокруг. Косматый медведь по имени Уиллис сел, усадив тело жены между собой и сестрой Ив. Он прислонил дробовик к ступенькам под рукой. Сестра Ив взяла руку мертвой женщины в свои ладони и надолго закрыла глаза. Когда она наконец открыла их, то сказала:

– Жизнь тяжела, да, брат Уиллис?

– И не говори. Фермерам сейчас нелегко. Цена на кукурузу уже давно не поднималась.

– Ты не можешь спать, – сказала она.

– Не сплю из-за тревоги. Банк посылает нам письма. Вот почему держу дробовик при себе, на случай если они попытаются наброситься на меня. Они не получат мою ферму.

– А Сара, она сидит с тобой ночь за ночью, пытаясь успокоить.

– Она единственное, что меня удерживает. Но она больше не разговаривает со мной. Она потеряла голос. Я слышал, ты лечишь людей.

– Я не лечу их, Уиллис. Лечит Бог. Я всего лишь проводник.

– Помолись над ней. Сделай так, чтобы она снова разговаривала со мной.

– Уиллис, ты веришь в Бога?

– Как и все.

– А Сара?

– Всегда читает свою Библию. Говорит, это дарит ей утешение.

– А она в свою очередь дарит утешение тебе.

Он бросил на жену взгляд, полный тоски.

– Простого звука ее голоса уже достаточно.

– Но она больше не разговаривает с тобой.

Он опустил голову и уставился в землю.

– Лишилась дара речи, я думаю. Наверное, за какой-то ужасный грех.

– Ее грех или твой?

Он не ответил. Она подалась к нему, почти шепча. Но в шатре было так тихо, что было слышно, как жужжит муха вокруг сестры Ив.

– Уиллис, расскажи мне про грех.

Он тяжело выдохнул через нос, как дикое животное, и прочистил горло – глубокий, тревожный рокот.

– Она… – начал он. Тряхнул головой, словно пытаясь собраться с мыслями. – Она сказала, что уходит от меня. Возвращается к своим. Я разозлился, сильно разозлился. Мы наговорили друг другу грубостей.

– Ты ударил ее, – мягко сказала сестра Ив. – И тогда она перестала с тобой разговаривать.

– Я извинился. Встал на колени и умолял ее простить меня, сказать что-нибудь, что угодно.

– Она больше не может говорить с тобой, брат Уиллис. Ты это знаешь. Не в этой жизни. Но она ждет тебя в чудесном месте, где нет тревог. Где нет боли. Где у тебя никогда не отнимут твое. В месте, где есть только любовь. – Сестра Ив протянула руку через мертвую женщину. – Возьми меня за руку, брат Уиллис.

Он уставился на нее, как будто ему мучительно хотелось. Я был уверен, что она смягчит беспокойный дух этого мужчины так же, как укротила зверя в молодом человеке вчера вечером. Но он меня удивил. Удивил всех. Удивил даже сестру Ив.

– Нет! – взревел он и вскочил на ноги. Схватил свой дробовик, упер приклад в плечо и навел ствол на нос сестры Ив. – Вылечи ее, проклятье! Заставь ее снова говорить со мной, или я разнесу тебе башку!

Я видел страх тысячу раз в жизни. У него было множество лиц, но часто не было голоса. Сестра Ив смотрела в дуло дробовика, и я видел, что от страха она не может говорить. Я рассудил, что без слов ей не совершить чуда, которого хотел одержимый убийством мужик, или любого другого чуда.

– Играй, Оди, – прошептала мне Эмми. – Играй «Прекрасную мечтательницу».

Это не имело смысла, но с другой стороны, ничего не имело смысла, пока я ждал, что выстрел дробовика изуродует лицо сестры Ив. Как и все остальные в шатре, я был уверен, что нас ждет кровавая бойня. И когда она начнется, не будет никаких гарантий, что убийство ограничится сестрой Ив. У меня пересохли губы, горло было словно наждачная бумага. Я едва мог дышать. Я понятия не имел, смогу ли вообще сыграть хоть ноту. Но я достал гармонику из кармана рубашки и поднес ее к губам. Эмми положила свою маленькую ручку мне на ногу. Она подняла ко мне личико и улыбнулась, словно была абсолютно уверена во мне.

Я начал играть. Хотя мелодия была негромкой, в тишине шатра и в моих собственных ушах она казалась оглушительной. Люди начали оборачиваться в мою сторону, и Уиллис вместе со всеми. Я был уверен, что ствол дробовика метнется ко мне. Я играл во всю силу, сердце в груди бешено колотилось. Я собирался остановиться, подумав, что пора заканчивать с этим безумием, когда ко мне присоединился божественный голос. Это была сестра Ив:

Проснись, прекрасная мечтательница.

Тебя ждут звезды и роса.

Дневные звуки жестокого мира

Уйдут, убаюканные лунным светом.

Ярость, исказившая лицо огромного мужчины, начала смягчаться. Он опустил дробовик. Я продолжал играть, и сестра Ив пела своим неземным голосом, как ангел утешения:

Прекрасная мечтательница, королева моей песни,

Послушай мою нежную мелодию.

Ушли хлопоты напряженной жизни.

Проснись, прекрасная мечтательница.

Проснись, прекрасная мечтательница.

Со слезами на глазах огромный зверь упал на колени, положил голову на колени своей мертвой жены и зарыдал. Забытый дробовик лежал на земле, и молодой человек, чьего зверя укротили прошлым вечером, вскочил со своей скамьи и подхватил его.

По моему лицу стекал пот, кружилась голова. Я опустил гармонику и посмотрел на Эмми.

– Ты сыграл лучше, чем когда-либо, Оди, – сказала она.

Глава двадцать шестая

– Любимая песня его жены, – сказала сестра Ив. – «Прекрасная мечтательница». Возможно, это единственное, что может достучаться до его сердца. Как ты узнал, Бак?

Мы сидели в отдельной столовой в лучшей гостинице Нью-Бремена «Морроу Хаус». На столе стояла целая зажаренная курица вместе с картофельным пюре, подливой и спаржей. Несмотря на роскошную обстановку, я настоял, чтобы Эмми не снимала кепку. Мы с ней уплетали ужин, как в последний раз. Сестра Ив и трубач сидели с нами. Они ели медленнее и запивали еду «виноградным соком», который на самом деле был красным вином. Сестра Ив сменила свой белый балахон на голубое платье. На трубаче были серый костюм с широкими лацканами и красный галстук с бриллиантовой булавкой.

– Я не знал, – сказал я сестре Ив. – Эмми сказал, что я должен сыграть.

– Правда? – Она с любопытством разглядывала Эмми. – Где вы живете?

– В лагере у реки.

– Вы живете в лагере? В смысле, постоянно?

– Не совсем. Мы направляемся в Сент-Луис.

– Что в Сент-Луисе?

– Там у меня родня. У нас родня, – поправился я.

– До Сент-Луиса далеко.

– Надо думать. Но мы с Эмми справимся.

Сестра Ив подняла бокал и посмотрела на вино.

– Мы собираемся в Сент-Луис. Не сразу. Сначала мы заедем в Де-Мойн и Лоренс, штат Канзас.

Она глотнула вина и между прочим сказала:

– Вы можете поехать с нами.

Трубач чуть не подавился курицей.

– Добавит нам кучу проблем, Ив.

– Почему? – спросила она.

– Это могут истолковать как похищение.

Он аккуратно промокнул свои тонкие усики салфеткой.

– Похищение? В стране полно брошенных детей, Сид. Поверь мне, я знаю кое-что об этом. – Она снова повернулась ко мне. – Мы можем доставить вас прямо на порог к родственникам.

– Погоди, Ив, – сказал трубач.

– Сид.

Она так посмотрела на него, что он замолчал.

Я бросил взгляд на Эмми, чье лицо под козырьком не выдавало ни малейшего намека на ее предпочтения. Мне нравилась идея спокойной жизни, но я не мог решать за всех.

– Нам надо подумать, – сказал я.

– Хорошо.

Я не пил ничего алкогольного, но улыбка сестры Ив была опьяняющей.

Когда мы вечером вернулись к реке, Альберт с Мозом сидели у костра.

– Вы поели? – спросил Альберт.

– Как короли! – с восторгом ответила Эмми.

– Как суп? – спросил я.

Мы с ними не разговаривали с тех пор, как разделились перед входом в шатер. Уиллис со своим дробовиком положил конец собранию. Бывший среди присутствующих помощник шерифа подключил еще пару мужчин, и они выволокли рыдающего медведя вон. Кто-то положил тело его жены в кузов пикапа и повез в морг. Сестра Ив пригласила всех к столу на суп с хлебом, потом нашла нас с Эмми.

Моз похлопал себя по животу и показал: «В жизни не ел вкуснее».

Эмми села около костра и выпалила:

– Сестра Ив хочет, чтобы мы жили с ней.

– Мы плывем в Сент-Луис, – сказал Альберт.

– Она тоже едет в Сент-Луис, – сказал я. – Де-Мойн, потом Канзас, а потом Сент-Луис.

– Она привлекает толпы. Толпа – последнее, что нам нужно. Рано или поздно кто-нибудь заметит Эмми.

– Мы можем быть осторожными.

– Осторожные мы сейчас. Нам никак нельзя связываться с цирком возрождения.

– Это исцеляющий крестовый поход, – настаивал я.

– Называй это как хочешь, нам надо держаться от него подальше.

Если бы глубоко в душе я не понимал, что он прав, я бы настоял на голосовании. Эмми, кажется, было все равно, и она уже клевала носом.

– Это была хорошая мечта, – сказал я больше сам себе.

После того как мы легли, я не спал, глядя в усеянное звездами ночное небо. Я слушал песни лягушек в камышах и думал про музыкантов, которые аккомпанировали сестре Ив, и представлял, каково играть вместе с ними на губной гармонике. Те разы, когда мне удавалось сыграть с кем-то, с мисс Стрэттон и Джеком, казались мне волшебством, когда одно сердце зовет, а другое откликается.

– Забудь, Оди, – тихо сказал Альберт.

– Она была добра. Может, мы были бы счастливы.

– Она мошенница.

– Откуда ты знаешь?

– Те люди, которые исцелились, они подсадные утки.

– Только не сегодняшний гризли.

– Ты видел, чтобы он исцелился? Если бы ты ее не спас, она осталась бы без башки.

Я повернулся, пытаясь разглядеть лицо брата. О чем он мечтал? Я мечтал стать музыкантом или писателем, потому что за это платят и мне нравилось этим заниматься. Что любил Альберт? Что отзывалось в его сердце? Я удивился, что не знал ответа на эти вопросы.

– Оди, все, что выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой, наверняка мошенничество, – сказал он немного грустно. – Если присмотреться к этой сестре Ив, обязательно обнаружишь что-нибудь дурно пахнущее.

Альберт повернулся ко мне спиной.

Проснувшись следующим утром, я обнаружил изумительное зрелище: на песчаной отмели у костра рядом с Альбертом и Мозом сидела сестра Ив. Она была одета по-ковбойски и, похоже, прекрасно вписывалась в суровый пейзаж вокруг. Костер потрескивал, Альберт с сестрой Ив тихо беседовали. Когда к ним присоединялся Моз, Альберт переводил ей его жесты. Я сел, сполз с одеяла и босиком подошел к компании.

– Доброе утро, Бак, – улыбнулась мне сестра Ив. – Или я должна сказать Оди?

– Что вы здесь делаете?

– Решила прийти попрощаться. И встретила этих двух бандитов.

Альберт и Моз, которые, похоже, чувствовали себя спокойно в ее обществе, усмехнулись такой шутливой характеристике. Мне на ум сразу пришел молодой человек, чьего внутреннего зверя приручила сестра Ив. Похоже, ее волшебство подействовало и на моих спутников.

– Я убедила твоего брата и Моза в том, что вам будет гораздо безопаснее путешествовать со мной, чем пытаться добраться до Сент-Луиса по рекам. – Она подняла белый пакет. – Хочешь?

Внутри были пончики. Большие, совершенные, глазированные, пончики, от которых текли слюнки.

– Садись, – сказала она.

Я устроился на песке и съел пончик. Не помню, чтобы пробовал что-нибудь настолько вкусное, мягкое, сладкое.

– Расклад такой, – сказала она и развела руки, одновременно объясняя и приглашая. – Я наняла Моза и твоего брата помогать с походом, по крайней мере пока мы не доставим вас в Сент-Луис. Я поселю их с остальными. Вы с Эмми будете жить со мной в «Морроу Хаус». Будем говорить всем, что вы с Эмми мои племянники. Я дам ей пару своих соломенных шляп с широкими полями. Они гораздо симпатичнее этой кепки, но они все равно хорошо скроют ее лицо.

– Вы знаете, кто она? Откуда?

– Неважно. Важно уберечь вас и доставить туда, куда вы хотели. Я могу это сделать.

– Как сказал трубач, это может доставить вам проблемы.

– Сид вечно беспокоится. Я всю жизнь увиливаю от проблем.

Я взглянул на Альберта.

– Ты правда не против?

Альберт пожал плечами:

– Она меня убедила.

Я посмотрел на Моза, тот улыбнулся и показал: «Пончики каждый день».

– Что скажешь, Оди? – Ее лицо было серьезным, а голос глубоко призывным. – Ты в деле?

Я слопал остатки пончика и был готов заглотить все, что скажет мне сестра Ив.

– Черт, да.

– Хочешь разбудить Эмми и спросить у нее?

Эмми все еще крепко спала, свернувшись на одеяле. Я тихонько потряс ее. Она перекатилась на спину и чуть-чуть приоткрыла глаза.

– Эмми, ты проснулась?

Она издала звук, совсем тихий, но мне его было достаточно, чтобы понять, что она меня слышит.

– Похоже, мы пока поживем с сестрой Ив.

Она сонно моргнула.

– Я знала, – сказала она, повернулась на бок и снова заснула.

Глава двадцать седьмая

Я не принимал душ с того дня, как мы сбежали из Линкольнской школы. Стоять под потоком чистой горячей воды было все равно что оказаться в раю. Сестра Ив купила нам новую одежду и отдала наши старые вещи в стирку, и мы влились в жизнь бродячего христианского исцеляющего шоу.

Нам с Эмми выделили спальню в комнатах, которые снимала сестра Ив в «Морроу Хаус». Чтобы окружающие не заподозрили нашу связь, Альберт с Мозом выждали еще день в лагере у реки. Когда они присоединились к труппе, им предоставили койки в общей мужской палатке. Женщины занимали еще одну палатку. У всех было по крайней мере одно дело, но большинство совмещали несколько обязанностей.

Моза определили в кухонную палатку, помогать готовить еду, которую подавали после каждого собрания, а также еду для всех, кто путешествовал с сестрой Ив – таких была почти дюжина. Поваром был крупный мужчина, лысый, как колено, с вытатуированной на правом предплечье русалкой с обнаженной грудью. Он называл себя Димитрий, хотя, как у всех, кто путешествовал с сестрой Ив, скорее всего, это имя было ненастоящим. Он говорил с сильным греческим акцентом, и Моз полюбил его. Димитрий хорошо понимал простые жесты, которыми пользовался Моз при общении, и ручался, что не знал лучшего работника.

Альберт трудился с разнорабочими, большинство из которых также являлись музыкантами. За короткое время с помощью своей технической сноровки и способности сварганить из подручных материалов что угодно он заработал их уважение. Они начали называть его Профессор, потому что он обладал общими знаниями почти обо всем.

Уискер, пианист, взял меня под крыло. Он был худым, его руки и ноги походили на коктейльные соломинки, а кожа напоминала цветом мелассу. Он был стар, во всяком случае так мне казалось тогда, может лет пятидесяти, с вечно усталыми глазами. Он учил меня музыке в той области, на которую у мисс Стрэттон никогда не было времени. Я умел читать ноты с листа, но никогда не играл в музыкальном коллективе. Уискер учил меня играть синхронно, слушать другие инструменты и чувствовать то, что он называл «благородным пузырем». Это момент, когда все ноты всех музыкантов непринужденно сливаются друг с другом, и музыкальное произведение приобретает такое прекрасное звучание, что захватывает дух и у исполнителя, и у слушателя, унося их ввысь.

– Как в пузыре, – сказал я.

– Именно, – сказал он и улыбнулся, показывая потемневшие от табака зубы. Он сделал глоток из всегда стоявшего на пианино стакана, наполненного на два пальца контрабандным виски, который, кажется, никогда не уменьшался в объеме, сколько бы Уискер к нему ни прикладывался.

– Такое происходит не всегда, Бак, но когда получается, это словно Господь поднимает тебя на своей ладони.

Его настоящее имя было Грегори, но все, включая его самого, звали его Уискер.

– Матушка говаривала, что я был таким худеньким, что мог спрятаться за кошачьими усами[30]. Так и пристало.

Остальные музыканты вели себя дружелюбно и приветливо, но я видел, что Сид, трубач, был мне совсем не рад. Я думал, это просто из-за опасности, которой, по его мнению, может подвергнуться поход из-за нас, но Уискер подсказал мне другое объяснение:

– Он ревнует.

Мы обедали за одним из длинных столов, на которых по вечерам разливали суп и выдавали хлеб.

– Ревнует ко мне? Почему?

– В тебе есть что-то врожденное, что-то особенное, что выходит через твою гармонику, чему невозможно ни научить, ни научиться. Может, это сделает из тебя музыканта, может что-то другое. Кто знает? Но оно есть. К тому же ты очень нравишься сестре Ив. Ты ее племянник, ее семья. Это дает тебе преимущество над Сидом. Этот пижон ненавидит, когда сестра Ив слишком много внимания уделяет кому-то другому.

Я мало что знал о прошлом Уискера, никто особо не распространялся о своем прошлом, так что мы легко нашли общий язык. Он рассказал, что происходит из семьи издольщиков из Техаса, и с детства больше всего хотел сбежать с хлопковых плантаций.

– Тяжкий труд на твердой, плоской как блин земле, – говорил он. – Ничего тяжелее в жизни не видел, чем собирать хлопок.

Я спросил про его семью, и он сказал, что не виделся с ними больше двадцати лет.

– Вы скучаете по ним?

– У меня новая семья, – сказал он и обвел руками шатер.

Собрания начинались в сумерках, и через пару дней я уже играл с музыкантами на сцене. Сестра Ив проповедовала, а мы поддерживали ее музыкой, окрыляющей душу. Питающие надежду возносили свои голоса в знакомых мелодиях госпел. В конце все лампы, кроме одной, прямо над сестрой Ив, гасли, и слепые, убогие и калеки приходили и вставали перед ней на колени, умоляя о целительном прикосновении. Они не уходили разочарованными. Даже если ослепшим глазам не возвращалось зрение, если кривая нога не выпрямлялась, казалось, самим своим сочувствием сестра Ив давала им надежду.

– Лопают, как овсянку с патокой, – услышал я слова Сида другому музыканту. – Неважно, что они уходят по-прежнему калеками. Они уходят со светом в сердце, и это все, что имеет значение для бедолаг. Они открывают бумажники, и деньги текут рекой.

Это должно было меня насторожить. Но я решил, что кормить людей, которые приходят на собрания, стоит дорого. Времена были тяжелые, и для многих суп с хлебом на ужин, возможно, был единственным приемом пищи за день. Деньги на еду были проявлением щедрости тех, кто не задерживался на ужин, тех, у кого водились деньги и чьи сердце и совесть затронула сестра Ив.

Мое любимое время наступало, когда собрание заканчивалось и голодные были накормлены. Сестра Ив и Сид собирались вокруг Уискера за пианино, и мне разрешали присоединиться, и мы играли музыку, за которую никогда не взялся бы церковный хор. Сестра Ив обожала композиции с «Улицы дребезжащих жестянок», написанные, как объяснил мне Уискер, в тридцатидвухтактной форме, состоящей из четырех частей, в каждой по восемь тактов. Многие мелодии Ирвинга Берлина были тридцатидвухтактными, объяснял он. Они были несложными в исполнении и полными сентиментальности, а сестра Ив знала, как выжать эмоцию до последней капли. Она потягивала контрабандный виски – они все потягивали – и курила сигарету, окутывая нас бархатными нотами песни так, что хотелось плакать. Малышка Эмми к этому времени уже крепко спала на одеяле в задней части шатра. Когда все закруглялись, Сид относил ее в свою машину, отвозил нас обратно в гостиницу и укладывал ее на кровать, потом желал сестре Ив спокойной ночи у дверей ее апартаментов.

– И так всю дорогу до самого Сент-Луиса? – услышал я однажды ночью его полный тоски вопрос.

– Всю дорогу, Сид, – ответила она. – Спокойной ночи, милый.

Сид был не единственным попавшим под ее очарование. Все, кто путешествовал с ней, любили сестру Ив. Горстка неудачников, изгоев, потерянных для общества. Но так же, как она давала надежду хромым и немощным, сестра Ив воодушевляла всех нас. Я думал про детей в Линкольнской школе, которые были совсем как люди сестры Ив – потерянными и сломленными. Я думал, что, если бы она была главной вместо Тельмы Брикман, Черной ведьмы, жизнь там была бы совсем другой.

Сестра Ив рассказала мне, что крестовый поход пробудет в Нью-Бремене две недели. На четвертый вечер, когда все вышли из шатра и отправились по домам или к длинному столу за супом и хлебом, сестра Ив села на ступеньки сцены. Я присел рядом.

– Я сейчас убила бы за сигарету или стакан виски, Оди. – Она игриво пихнула меня закутанным в белое бедром.

– Эти люди думают, что вы идеальная. Лучше им не видеть вас курящей или пьющей.

Она засмеялась и обняла меня за плечи.

– Идеален только Бог, Оди. Остальных он наделил всевозможными недостатками и изъянами. – Она убрала волосы со щеки, показав мне длинный шрам. – Если бы мы были идеальными, свет, которым он одаривает нас, просто отражался бы. Но недостатки – они ловят свет. А изъяны – через них свет попадает внутрь нас. Когда я молюсь, Оди, я никогда не молюсь о совершенстве. Я молюсь о прощении, потому что знаю, что эта молитва всегда будет услышана.

Мы виделись с Альбертом все время, но я не беспокоился, что люди признают в нас братьев. Мы были не очень похожи. Потому что Альберт со своими рыжими волосами пошел в папину родню, а я – в мамину. Я часто сидел с ним за длинным столом, пока Моз и остальные работники кухни подавали нам еду.

– Каково жить в «Ритце»? – пошутил он как-то за обедом.

– Знаешь, Альберт, я тут думал. Что, если мы не найдем тетю Джулию в Сент-Луисе? Я хочу сказать, мы даже не знаем, с чего начать поиски.

– Будем решать проблемы по мере их поступления.

– Но что, если?

– У тебя есть какие-то соображения?

– Ну, я думал. Может, мы просто останемся с сестрой Ив?

Альберт жевал сэндвич с болонской колбасой. Он посмотрел на большой шатер, затем уго взгляд устремился дальше, на луг, за которым протекала река и где он спрятал наше каноэ.

– Все слишком хорошо, чтобы продлиться долго, Оди, – сказал он.

– Почему?

– Когда нам что-то давалось легко?

– Это не значит, что так не может быть.

– Послушай, стоит только расслабиться, как сразу получаешь в морду. Не слишком привыкай. И опасайся Сида. У этого парня на тебя зуб.

– Сестра Ив с ним разберется.

– Сестра Ив не может следить за ним все время. Попомни мои слова, Оди, он змея.

Каждый день Сид и сестра Ив сидели в гостинице, как она говорила «над книгами». В дополнение к игре на трубе Сид работал ее коммерческим директором, оплачивал счета, следил, чтобы в предстоящих городах все было готово к приезду, занимался рекламой. Должно быть, он был хорош в этом деле, особенно в том, что касалось рекламы, потому что на собрания приезжали люди издалека, порой из самых городов-близнецов[31]. Даже Уискер, который не особенно жаловал Сида, отдавал ему должное.

– Когда я прибился к сестре Ив в Техасе, она не была такой зрелищной. Молилась и исцеляла, как сейчас, но когда появился Сид, все изменилось. Этот белый балахон, в котором она выглядит словно ангел? Это Сид придумал. Огни, музыканты, даже суп и хлеб – это все Сид.

– Как он стал частью семьи?

Я использовал это слово, потому что именно так начал относиться ко всем участникам похода.

– Так же, как и все мы, потерянные души. Сестра Ив просто нашла его. Он работал в карнавале в Уичито, когда мы пару лет назад устроили там собрание. Дудел в свою трубу и исполнял номер со змеями. Пижон запал на нее, как все остальные.

– Откуда она?

– Ты не знаешь? Она же считается твоей теткой. – Он засмеялся. – Я всегда знал, что ты такой же, как и мы все. Она нашла тебя, поманила, и ты просто последовал за ней. Не переживай, Бак. Я сохраню твою тайну. – Он покачал головой. – Понятия не имею, откуда она. Учитывая ее любовь к ковбойским сапогам, думаю, откуда-то с запада. Это и то, что она, похоже, не боится змей.

– Змей?

– Ах да. Ты еще не видел, как они с Сидом управляются со змеями. Это что-то, скажу я.

– Что они с ними делают?

– Используют, чтобы люди поняли, что с сатаной можно справиться, если Бог на твоей стороне. Вот это зрелище. На севере они редко это делают, а вот на юге, о, белые ведутся на это.

– Можно на них посмотреть?

– Думаю, вполне можно.

Среди палаток крестового похода была одна небольшая сразу за кухней, в которой сестра Ив каждый вечер готовилась к проповеди. Уискер поднял клапан входа и поманил меня внутрь. В палатке стояли туалетный столик с зеркалом и мягкая банкетка. Рядом со столиком стояла вешалка, на которой висели множество белых балахонов и другая одежда. Вокруг большого дорожного сундука валялось несколько пар обуви, в основном простые белые туфли без каблуков, которые сестра Ив надевала на собрания, но была и пара ковбойских сапог. На узком низком столике у задней стенки стояли три стеклянные клетки, которые, как я узнал впоследствии, назывались террариумы, новое для меня слово. В каждом террариуме лежала зелень, а также большой камень или пара камушков, чтобы змеи сворачивались вокруг них и, предположил я, прятались за ними.

– Какого они вида?

– Эти две выглядят в точности как коралловые аспиды. – Он кивнул на стеклянный ящик, где извивались друг о друга пара маленьких змей с черными, желтыми и красными кольцами. – Знаешь про коралловых аспидов?

Я сказал, что не знаю.

– Ужасно ядовитые. А вон ту мы называем Мамба. Смотри. – Он постучал по стеклу среднего террариума, и змея внутри, темно-серая длиной три фута, поднялась и расправила кожу в районе шеи и головы, готовая к броску. Уискер засмеялся. – Совсем как кобра.

– Но не кобра?

– Они только выглядят опасными, но это не так. Это просто змеи, которых люди принимают за ядовитых. Но этот… – И он кивнул на самый большой террариум. – Этот другой. Он по-настоящему опасен. Мы зовем его Люцифер.

– Люцифер?

Он наклонился к стеклу, и змея свернулась и поднялась для атаки.

– Это настоящая гремучая змея. Когда Люцифер трясет своим хвостом, скажу я тебе, братец, у меня дрожат кости.

– Сестра Ив работает со всеми змеями?

– С похожими на коралловых и Мамбой. С Люцифером работает только Сид. Они с этим змеем давно вместе, полагаю. Это было частью циркового номера, который он исполнял, когда его нашла сестра Ив.

– Их никогда не кусают?

– Иногда. Но укусы коралловых и Мамбы безвредны. А Сид всегда выдавливает яд перед выступлением с Люцифером.

Змея лежала, свернувшись, так что было сложно определить ее длину, но тело ее было толщиной с мое запястье. Она смотрела прямо на меня, раздвоенный язык то появлялся, то пропадал, как будто она хотела попробовать меня на вкус.

– Что он ест?

– В основном мы бросаем туда мышей. Он заглатывает их целиком. Иногда маленьких крыс, если получается поймать их в кухонной палатке.

Я подумал о Фариа из тихой комнаты в Линкольнской школе. Представил его заглоченным целиком этой большой гремучкой и возненавидел змею.

– Даже не пытайся прикасаться к этим змеям, – предупредил Уискер. – Этим занимаются только сестра Ив и Сид.

– Не переживай, – сказал я, пятясь от Люцифера. – Я никогда не притронусь к этим тварям.

Глава двадцать восьмая

Поход был семьей. Они работали вместе, доверяли друг другу, наслаждались обществом друг друга. До появления Альберта и Моза было шесть мужчин и четыре женщины. До Эмми детей не было, и все взяли ее под свое крыло, как курицы-наседки. Эмми проводила много времени в компании сестры Ив, но и в одиночку свободно передвигалась по палаточному лагерю, помогая где можно, но по большей части принося радость. Она все время носила соломенные шляпы сестры Ив с широкими полями, чтобы низко опустить поля и спрятать лицо, если появлялся кто-нибудь из внешнего мира. Я уверен, что все в походе знали, что она не родственница сестры Ив, но не думаю, что они знали ее настоящее имя, а если и знали, то им было все равно.

Некоторые из мужчин выглядели весьма суровыми. Димитрий со своей лысой головой, огромной грудной клеткой и татуировками. Торч, один из музыкантов, чьи волосы походили на выкашлянный кошкой комок. Тсубой, паренек примерно одного возраста с Альбертом, чье лицо, во всяком случае правая сторона, представляло собой мешанину шрамов. Уискер рассказал мне, что Тсубоя выбросили из поезда, на который он пытался забраться без билета. Хотя дети с походом не путешествовали, не все женщины были бездетными. У Сайприсс, женщины с экзотической внешностью и длинными волосами цвета ночной реки, было трое детей. Но их у нее забрали из-за пьянства. Она бросила пить – по крайней мере я никогда не видел, чтобы она пила, – и когда Эмми оказывалась поблизости, ее лицо озарялось, словно в сердце у нее загоралось теплое пламя.

Свои немногочисленные пожитки все хранили под койками, где их было бы легко украсть. Но никто не воровал. В некотором роде они не отличались от детей Линкольнской школы, которых собрали вместе почти без всего. Но Линкольнской школой управляли люди, подобные ДиМарко, Черной ведьме и ее похожему на ящерицу мужу, и общим у нас там был страх. В походе же все пронизывал дух сестры Ив, и это меняло все.

Дни были расписаны по часам, и свободное время выпадало редко. Вся необходимая работа выполнялась с утра: почистить картошку, залатать брезент, убрать мусор вокруг большого шатра и по всему палаточному лагерю. Пара мужчин брали один из пикапов и отправлялись в соседние городки расклеивать объявления про поход. Когда все дела были сделаны, сестра Ив часто отправляла нас помогать местным. Я узнал, что она прибыла в Нью-Бремен раньше остальных и посетила местных пасторов и католического священника, расспрашивала, кто из их прихожан нуждается в помощи. Мало кто из фермеров мог позволить себе нанять помощников за деньги, и сестра Ив где возможно предлагала за бесплатно помощь своих людей, мужчин и женщин. Почти с того дня, как мы присоединились к походу, мы с Альбертом и Мозом помогали. В первый день мы чинили ограды, на следующий – крышу сарая. Через пару дней я помогал Альберту ремонтировать двигатель трактора, который хозяин уже и не надеялся завести. Мы выпалывали дурман с кукурузного поля, а на следующий день сгребали сено, совсем как у Гектора Бледсо, но в этот раз было по-другому, потому что мы помогали нуждающимся, поэтому труд не казался кабальным. Я подумал, что в Линкольнской школе все могло бы быть совсем по-другому, если бы мы помогали Бледсо потому, что ему была нужна помощь, а не потому, что он с Брикманами наживался на нашем труде.

Каждое утро после посиделок над книгами Сид исчезал на пару часов бог знает куда. Каждый день сестра Ив тоже сбегала, и я не сразу понял причину ее исчезновений.

В конце недели, пока Моз работал в кухонной палатке, Эмми была при нем, а Альберт пытался починить газовый генератор, питающий электрические лампы во время ежевечерних собраний, и нас не обещали в помощь никакому фермеру, у меня выдалось редкое свободное время. Я решил получше узнать Нью-Бремен.

Я пошел в парк с бейсбольным полем, где играли местные дети. Они окликали друг друга и шутили, и казалось, что вся их жизнь состоит из бейсбола и дружбы. Я спустился по холму на равнину у реки, где возле железнодорожных путей высились элеваторы, похожие на башни замка. Рядом с железной дорогой стояла белая церковь с тонким шпилем, на грязных улочках вокруг нее домов было больше, и они были меньше и беднее, чем те, что на холмах. За открытой дверью церкви стонал орган, кто-то репетировал гимны к предстоящей воскресной службе. По путям я дошел до деревянного моста, пересекавшего Миннесоту. Я сел на шпалы, уставился на мутную воду цвета сидра внизу и попытался представить, каково было бы родиться в тихом Нью-Бремене.

Но у меня ничего не получилось. Не потому, что мне отказало воображение, а потому, что я боялся мечтать о подобном. За всю жизнь ни одна моя мечта не сбылась.

После шпал я пошел вдоль берега, по тропинке, протоптанной местными жителями, может быть сюда спускались дети, чтобы наслаждаться всеми приключениями, которые предлагала река. Вдалеке виднелись поля молодой нежно-зеленой кукурузы, доходившей почти до колена, а за ними поднимались холмы, несущие на своих плечах небо. Тем ленивым летним днем, наедине с рекой и красивой долиной, которую она огибала, я почувствовал глубокое желание найти здесь свое пристанище, найти свое пристанище хоть где-нибудь.

Не осознавая, я дошел до того места за лугом, где мы причалили каноэ в тот первый вечер, когда я услышал взывающий ко мне голос ангела из шатра. К моему величайшему удивлению сестра Ив сидела по-турецки на той самой песчаной отмели, где уговаривала всех нас присоединиться к походу. Она сидела одна, повесив голову, и мне стало ясно, что она поглощена молитвой. Мне не хотелось нарушать ее покой, так что я повернулся и как мог тихо начал подниматься по берегу.

– Оди, – тихо окликнула она.

– Извините, – сказал я. – Не хотел мешать.

– Ты не мешаешь. Иди сюда. – Она похлопала по песку рядом с собой.

– Сюда вы уходите? – спросил я. – Каждый день?

– Где бы ни останавливались, я стараюсь найти место, чтобы посидеть в одиночестве. Не всегда место такое красивое, как это.

– Чтобы помолиться?

– Чтобы набраться сил. – Она раскинула руки, как будто хотела обнять реку. – И чтобы открыть сердце красоте всего божественного творения. Если для тебя это похоже на молитву, тогда называй это молитвой.

Было болезненно ясно, что она чувствует что-то, чего не чувствую я, что-то удивительное и наполняющее то место, где я ощущал только глубокую тоску. Она подняла лицо к солнцу, и волосы упали со щеки, открыв длинный шрам.

– Немного напоминает мне Ниобрару, – сказала она.

– Что это?

– Река в Небраске, где я выросла.

– Можно спросить у вас кое-что?

– Что угодно.

Я знал, что это грубо, но меня снедало любопытство.

– Шрам.

Кажется, это ее ни капли не удивило, и я подумал, что ей, наверное, часто задают этот вопрос.

– Помнишь, я говорила тебе, что Бог наделил нас всех изъянами, чтобы его свет мог проникать в нас? Этот шрам, Оди, мой изъян. Он был дан мне в день моего крещения.

– Я думал, что для этого просто окунают в воду.

– В моем случае в водопойное корыто.

Я подумал, что это должна быть хорошая история, и захотел ее услышать, но не успел спросить, как с берега крикнули:

– Сестра Ив! Идите скорее! Эмми!

Ее положили на койку в женской палатке, и вокруг сгрудился почти весь поход. Альберт нависал сверху, Моз стоял на коленях сбоку и держал ее маленькую ручку. Глаза Эмми были закрыты, от лица отлила вся кровь. Я опустился на колени рядом с братом.

– Что случилось?

– Очередной припадок.

– Что такое? – спросила сестра Ив.

– Мы точно не знаем, – сказал я. – Некоторое время назад она ударилась головой о столб ограды. С тех пор такое бывает. Обычно она отходит.

Эмми открыла глаза и осоловело уставилась на меня.

– Он в порядке, – пробормотала она. – Он в порядке.

– Кто, Эмми?

Она вцепилась в мою руку с неожиданной силой и сказала:

– Не беспокойся, Оди. Мы победили дьявола.

Она отпустила мою руку, закрыла глаза, задышала глубоко и заснула.

– Давайте отвезем ее в гостиницу, – сказала сестра Ив.

Все разошлись. Моз отнес Эмми в машину, которую обычно водил Сид, сверкающий красный «ДеСото». Он положил ее на заднее сиденье, и сестра Ив укрыла ее одеялом, которое лежало там. Я сел рядом и положил ее голову себе на колени. Моз с Альбертом сели впереди, и сестра Ив отвезла нас в «Морроу Хаус». Наверху Моз аккуратно положил Эмми на кровать, и они с Альбертом отправились обратно в палаточный лагерь. Сестра Ив села около Эмми, взяла ее за руку и попросила меня выйти и закрыть за собой дверь. Я стоял у окна гостиной, где мы обычно завтракали, и смотрел на городскую площадь. Смотрел, как люди идут по своим обычным делам. И знал, что никогда не буду таким же.

Открылась дверь в коридор, и вошел Сид. Он смотрел на меня совсем как Люцифер, гремучая змея.

– Слышал про девочку.

– Ее зовут Эмми, – сказал я.

– Я говорил Ив, что от вас будут одни проблемы.

– От всех проблемы, Сид, включая тебя.

Сестра Ив вышла из комнаты Эмми, оставив дверь открытой.

– Как она? – спросил я.

– Хорошо, Оди. Она очнулась. Зовет тебя.

Эмми сидела в кровати, опираясь на подушки. Она улыбнулась мне. Я сел на кровать:

– Ты в порядке?

Она кивнула:

– Сестра Ив рассказала мне, что случилось.

Я не до конца закрыл дверь и слышал громкие сердитые голоса из соседней комнаты. Я никогда прежде не слышал, чтобы сестра Ив и Сид спорили. Это меня напугало, по большей части из-за того, что спорили они по поводу нас: Эмми, меня, Альберта и Моза. Я с самого начала решил, что наша история с сестрой Ив будет такой же, как со всеми другими хорошими вещами, что у нас были. Короткой.

– Когда мы уедем из этого города, эти дети отправятся своей дорогой, – сказал Сид.

– Я решаю, что мы делаем, а что нет, Сид.

– Если хочешь, чтобы я остался в шоу, избавься от этих детей.

– Если хочешь уйти, Сид, я тебя не задерживаю.

– Послушай, Иви, помнишь, кем ты была до встречи со мной? Дешевым шоу. Я сделал тебя сестрой Ив.

– Господь сделал меня сестрой Ив.

– Это Господь добился для тебя приглашения в еженедельную радиопередачу в Сент-Луисе?

– Что?

– Я получил телеграмму от Кормана. Если хочешь стать известной на всю страну, он предлагает большой концертный зал в Сент-Луисе. Они будут вести эфир прямо оттуда на миллионы американцев каждое воскресенье.

– Миллионы?

– Миллионы, детка. Ты станешь известна на всю страну.

– Когда?

– Мы отработаем в Де-Мойне и без остановки в Канзасе отправимся прямиком в Сент-Луис.

В соседней комнате стало тихо. Я посмотрел на Эмми, которая смотрела на меня.

– Детям тоже туда, Сид. Мы возьмем их с собой. Когда приедем, я помогу им найти родных, и тогда они перестанут действовать тебе на нервы. Договорились?

После долгого молчания Сид наконец сказал:

– Договорились.

Я всю жизнь слушал ложь и прекрасно различал, когда слышал ее.

Глава двадцать девятая

Люцифер смотрел на меня. Я смотрел на Люцифера. У него было преимущество, потому что он не моргал. Остальные змеи выглядели сонными и смирными в своих стеклянных ящиках, но Люцифер всегда был готов напасть. Он вызывал у меня одновременно отвращение и интерес.

После того как Уискер показал мне гремучую змею, я начал пробираться в палатку сестры Ив, чтобы просто посмотреть на эту гибкую рептилию и убедиться, что она по-прежнему заточена за стеклом. Люцифер вползал в мои сны по ночам, иногда он преследовал меня, иногда внезапно появлялся, чтобы укусить. Иногда он вместе с убитым одноглазым Джеком набрасывался на меня из темноты кошмара. Я просыпался и не мог заснуть снова. Эмми сонно заверяла меня:

– Все хорошо, Оди.

Но она ошибалась, и я это знал.

Все хорошее в моей жизни уничтожал Бог Торнадо. Хотя детские годы почти стерлись из памяти, я помнил ощущение счастья. Потом Бог Торнадо забрал мою маму. После этого, несмотря на постоянные разъезды, мы с папой и Альбертом смогли быть семьей и быть счастливыми. Тогда Бог Торнадо всадил три пули в спину моему отцу. Линкольнская школа-интернат для индейцев, возможно, была не таким уж плохим местом, если подумать, но в глубине души я знал, что Бог Торнадо поставил Брикманов во главе только затем, чтобы превратить ее в ад. На краткий миг я понадеялся, что моя жизнь может стать лучше с Корой Фрост, но Бог Торнадо забрал и ее.

Так что я не верил в то, что все будет хорошо. Бог Торнадо следит, всегда следит, и я был уверен, что у него в рукаве припасено что-нибудь дьявольское и разрушительное. Однако на этот раз я считал, что нахожусь на шаг впереди. Я знал, с какой стороны неизбежно подует дурной ветер. Со стороны Сида.

У всех нас есть тайны. Мы обращаемся с ними, словно белочки с орешками. Прячем их и, хотя они могут быть горькими, питаемся ими. Если быть осторожным, то можно проследить за белочкой до того места, где она хранит эти орехи. Я подумал, что это справедливо и для Сида. Так я стал его тенью.

По утрам он завтракал с сестрой Ив, Эмми и мной, потом уезжал на красном «ДеСото», и его не было до полудня. Чем он занимался в это время, он хранил в тайне.

Я спросил у Уискера, но тот пожал плечами и сказал:

– Всегда уезжает куда-то. Никогда не спрашивал. Его дело.

Я собирался сделать его своим.

Мы прожили с «Исцеляющим крестовым походом “Меч Гидеона”» – Уискер рассказал мне, что это название придумал Сид, потому что оно звучало «отважно, и благочестиво, и многообещающе, и утешающе в одном большом предвкушении помощи» – больше недели, когда однажды утром все оказались свободны от своих дел и группа мужчин, молодых и старых, собралась сыграть в бейсбол на лугу около палаток. Уискер тоже присоединился, и я с удивлением увидел, что даже своими худыми руками он весьма сильно отбивал. Меня отправили в дальнюю часть поля, решив, что там от меня не будет вреда, что меня вполне устраивало.

В самом начале разразился небольшой спор о том, за какую команду будет играть Моз. К тому времени все заметили, с какой грацией он двигается. Он был одноврменно словно могучий молодой лев и гибкая беззаботная выдра. Моз всем нравился, и все хотели, чтобы он был в их команде. Совсем другое дело Альберт. Брат иногда бывал мрачным и задумчивым, и хотя он творил чудеса с моторами и мог собрать из подручных материалов любое устройство, Альберт говорил, что спорт его не интересует. Я решил, что прозябание на скамейке запасных в Линкольнской школе вызвало у него неприязнь к рискованному спорту. Поначалу он отказывался участвовать в игре. Но без него количество игроков было не равным, и в конце концов он сдался на уговоры Моза. Как и меня, его отправили в дальнюю часть поля.

Наша команда должна была отбивать, когда я заметил, что за игрой следит Сид. Это было необычно, поскольку по утрам он уезжал. Но красный «ДеСото» стоял около палаток, и я решил, что он скоро уедет по своим таинственным делам. Игра была напряженной и жаркой, и Моз вышел на базу. Наблюдавшие за игрой женщины восторженно приветствовали его, и он в ответ широко улыбнулся. Потом он показал на левое поле, показывая, что собирается отбить мяч туда, и показал: «Хоум-ран». «Совсем как Бейб Рут и Лу Гериг»[32], – подумал я.

Димитрий, большой повар-грек, был подающим другой команды. У него были руки, как ноги у носорога, и он бросал мяч с такой скоростью и силой, что Тсубой, игравший за кетчера, вскрикивал каждый раз, когда мяч попадал в узкий карман его старой перчатки. Димитрий бросал дважды, и оба раза Моз пропустил мячи, не пошевелив битой. На третьем броске Моз рассек воздух битой, так что звук ее удара о мяч прозвучал как выстрел, и мяч превратился в уменьшающуюся белую точку в голубом небе над левым полем. Сид, как и все остальные, был заворожен – самим ударом, бесконечным полетом мяча и зрелищем того, как Моз оббегает базы с мощью и грацией жеребенка на Дерби в Кентукки. Это был мой шанс.

Я потихоньку ускользнул и забрался в красный «ДеСото», лег на пол перед задним сиденьем, стянул с него сложенное одеяло и накрылся. Я задыхался от жары, но ждать долго не пришлось. Я услышал, как Сид открыл водительскую дверь. Он сел за руль, и мы тронулись. Он ехал больше получаса, потом остановился. Он заглушил двигатель и вышел из машины. Как только его дверь закрылась, я сел и выглянул в окно. Мы находились в городе, остановились у тротуара перед рядом домов, витрин и контор. Ближайшим известным мне городом был Манкейто. Я увидел, что Сид идет по тротуару с коричневой кожаной сумкой. Он остановился, опустил сумку, прикурил сигарету и пошел дальше.

Я вылез из «ДеСото» и пошел на безопасном расстоянии. Сид исчез за поворотом. Я подбежал и осторожно выглянул из-за угла здания. Он остановился посередине квартала перед кафе, где в последний раз затянулся сигаретой, бросил окурок на улицу и вошел внутрь. Я подкрался к витрине.

Сид сидел на диванчике и с кем-то разговаривал. Сначала я не видел его собеседников, потому что Сид загораживал обзор. Он показал на юг, как будто показывал дорогу. Сид открыл сумку, достал конверт и передал его. Он встал, сказал еще несколько слов, потом повернулся и ушел. Тогда-то я и увидел, кто сидел с ним, и понял, что Альберт был прав. Сестра Ив слишком хороша, чтобы быть настоящей.

Вернувшись в Нью-Бремен, Сид остановил машину перед «Морроу Хаус», взял сумку и вошел в гостиницу. Я выскользнул с заднего сиденья и последовал за ним. Он прошел прямиком в апартаменты сестры Ив. Я выждал несколько минут и тоже вошел. Они сидели за столом, за которым обычно завтракала сестра Ив. Она подняла глаза, и на ее лице отразилось облегчение.

– Вот и ты, Оди. Мы думали, что потеряли тебя.

– Я просто шатался по городу, – ответил я.

Она внимательно посмотрела на меня:

– Ты в порядке?

Я не был в порядке. От переполнявшего гнева хотелось шипеть. Хотелось взорваться и наорать на нее, на них обоих. Но я сдержался.

– Все хорошо, – сказал я. – Но я, наверное, прилягу ненадолго.

Я прошел в спальню, которую делил с Эмми, и закрыл дверь, но не до конца. Я оставил узкую щелочку и встал около нее, прислушиваясь.

– Я сказал им встретить нас в Де-Мойне, – негромко сказал Сид.

– Нам не обязательно это делать, Сид.

– Иви, до сих пор ты меня слушала. И разве не я привел тебя к успеху?

– Хорошо, – согласилась она, но я слышал сомнение в ее голосе.

– А это документы, которые надо подписать для Кормана.

Я заглянул в щель и увидел, как он достает из сумки документ и кладет его перед сестрой Ив.

– Мне следует прочитать?

– Просто подпиши, детка. Когда мы приедем, в Сент-Луисе все будет готово.

Когда она сделала, как он просил, Сид забрал документы, положил их обратно в сумку и поставил ее на пол рядом со своим стулом. В дверь апартаментов постучали.

– Войдите! – крикнула сестра Ив.

Открылась дверь, и я услышал голос Уискера:

– Сид, в шатре проблемы.

– Что такое?

– Копы кого-то ищут. Говорят, у них есть ордер.

– Кого?

– Парня по имени Паппас. Я думаю, это может быть Димитрий.

– Иду.

– Я с тобой, – сказала сестра Ив.

Я все еще подсматривал в щель и увидел, как она встала и направилась к комнате, в которой стоял я. Я поспешил к кровати и лег. Она тихонько постучалась.

– Да? – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал слегка сонно.

Она приоткрыла дверь.

– Оди, мы с Сидом уходим к палаткам. Я хочу, чтобы ты оставался здесь, пока мы не вернемся, хорошо? Не уходи, пока мы не вернемся, обещаешь?

– Конечно, – сказал я. – Что случилось?

– Ничего особенного. Просто оставайся тут.

Я услышал, как они ушли, и сразу же выскользнул из спальни. Кожаная сумка Сида стояла на полу рядом со стулом. Я схватил ее, поставил на стол и открыл. Внутри были бумаги и документы, рекламные объявления и конверты вроде того, который Сид отдал в кафе в Манкейто. Я открыл один из конвертов: там лежали три десятидолларовые купюры. В других конвертах – всего их было пять – содержались разные суммы: в двух тридцать, в двух пятьдесят и в одном сотня, – все купюрами номиналом в десять долларов. В боковом кармане сумки я нашел маленький посеребренный револьвер. В другом кармане лежал большой коричневый футляр на защелке. Я открыл защелку и поднял крышку. Внутри лежал шприц и несколько ампул с прозрачной жидкостью.

Когда мы с Альбертом путешествовали с папой, пока он развозил контрабандный алкоголь, мы регулярно посещали мужчину, который содержал подпольный бар в Кейп-Жирардо. В наш последний визит папа еле разбудил его, пришлось долго колотить в дверь, прежде чем мужчина наконец открыл. Он выглядел растрепанным и сбитым с толку, и его качало из стороны в сторону. В одной руке он держал шприц, в другой – ампулу с прозрачной жидкостью. Когда папа это увидел, то затолкал нас с Альбертом обратно в машину, и мы сразу же уехали. Когда я спросил, что не так с мужчиной и почему мы не завершили доставку, папа сердито сказал:

– Я не обсуживаю наркоманов.

«Наркотик», – подумал я, глядя на футляр в своих руках. Сид был наркоманом. Чему я ни капли не удивился.

Я подумал взять один, а то и все конверты. Но прямо-таки услышал в голове, как Альберт ругает меня за воровство. Так что я оставил деньги. Но забрал футляр со шприцем и ампулами с наркотиком. По крайней мере я лишу Сида этого запрещенного удовольствия.

Я вышел из гостиницы и направился к лугу, на котором располагался «Исцеляющий крестовый поход “Меч Гидеона”». Я увидел красный «ДеСото» Сида рядом с парой полицейских машин, припаркованных возле большого шатра, и, стараясь держаться подальше, скрылся между тополями вдоль железнодорожных путей над рекой. Через некоторое время копы вывели Димитрия в наручниках. Сестра Ив и Сид шли следом. Димитрия посадили в одну из патрульных машин, а сестра Ив и Сид коротко переговорили с полицейскими, после чего копы уехали. Сид сразу же вернулся в большой шатер, а сестра Ив некоторое время стояла в одиночестве, глядя в ту сторону, куда увезли Димитрия. Она походила на пастушку, у которой волки утащили ягненка. Потом она пошла вслед за Сидом и скрылась в шатре.

Я подумал найти Альберта, Моза и Эмми и рассказать им, что видел в Манкейто, сказать, что нам надо уходить и уходить сейчас же. Вместо этого я спустился к песчаной отмели, где у нас был лагерь и где я впервые услышал зов прекрасного, подобного сиренам, голоса сестры Ив, и где она поделилась со мной историей своего шрама. Все в тот день давило: жара, влажность, чувство предательства, смерть еще одной мечты. В березовой рощице на другом берегу собрались вороны, и в их неутихающем карканье я слышал жестокую насмешку, и в нем же эхом раздавалось предостережение Альберта: «Одного за другим».

Я ненавидел сестру Ив. Я верил ей. Верил в Бога, в ее целительство, в красивую жизнь, которая ждала бы нас с походом – во все. Теперь я видел, что она была подделкой и все это было неправдой. Как можно быть таким глупым? Сколько раз мое сердце должно разбиться, прежде чем я поумнею? Я сидел в тени тополя и смотрел на бегущую мимо бурую воду и вдруг расплакался. Это были горячие злые слезы, и мне стало стыдно, что я так открыто плачу, но радостно, что меня никто не видел.

Но я не был один.

– Оди!

Я услышал окрик Эмми и посмотрел наверх. Она с Мозом и Альбертом спускалась по берегу со стороны луга и палаточного городка. Эмми подбежала ко мне и обняла, как давно пропавшего.

– Ох, Оди, я так испугалась.

Я увидел, что она тоже плачет.

– Я в порядке, – сказал я, пытаясь вытереть слезы, пока их не увидели Альберт и Моз.

– Где ты был? – требовательно спросил Альберт, подходя. – Ты просто исчез с игры. Мы везде тебя искали.

– Нам надо уходить, – сказал я без прелюдий. – Нам надо убираться отсюда.

«Почему?» – показал Моз.

Меня так душил гнев, что я едва мог говорить, поэтому я показал: «Потому что я ненавижу сестру Ив».

Все трое уставились на меня, как будто у меня внезапно выросли рога или третий глаз.

– Но мы любим сестру Ив, – сказала Эмми.

– Вы не видели того, что видел я.

– Что ты видел? – спросил Альберт.

– Помнишь, ты сказал мне, что что-то в сестре Ив дурно пахнет? Теперь я знаю, что это.

Я рассказал им, как прятался в машине Сида, когда он ездил в Манкейто, и как проследил за ним до кафе. Рассказал, что видел, как он отдавал кому-то конверт с деньгами. И рассказал, как, когда он отошел от диванчика, на котором сидел, я увидел, кто это был. На мгновение я замолчал, собираясь с мыслями.

«Кто это был?» – настойчиво показал Моз.

– Помните мужчину с кривым мальчиком на первом собрании, которое мы видели? С мальчиком, у которого так сильно была искривлена спина, что он еле ходил? А потом сестра Ив прикоснулась к нему и его позвоночник сразу же распрямился? Они оба были там. А женщину, которая заикалась, так что мы не могли разобрать, что она говорит? Она была там. И хромой парень, который отбросил костыли? Да, он тоже был там. Им всем заплатили за то, что они притворялись. Или заплатили за следующее шоу, потому что, когда сестра Ив приедет в Де-Мойн, они тоже там будут.

Друзья уставились на меня, лишившись дара речи, как Моз.

– Вы что, не понимаете? – заорал я. – Она фальшивка. Все в ней обман.

– Нет, Оди, – сказала Эмми. – Она ангел.

– Тоже мне ангел, – горько сказал я, и по моим щекам опять побежали слезы, но я не потрудился их остановить.

Моз показал: «А как же мужчина с мертвой женой?»

– Она не исцелила мертвую жену. И если бы Эмми не велела мне играть на гармонике, сестра Ив осталась бы без лица. Еще неизвестно, кто кого спас в тот вечер.

– Оди, она вылечила так много людей, – возразила Эмми. – Не могут же они все притворяться.

– Я видел много конвертов с деньгами. Думаю, каждый раз, когда Сид исчезает по утрам, он ездит платить людям, которые притворяются для сестры Ив.

«А Уискер? – показал Моз. – Тсубой? Все остальные? Она им помогает».

– Или просто использует, – ответил я. – Пока их не заберут, как Димитрия.

– Надо спросить Уискера, – сказала Эмми. – Он не станет врать.

– Откуда ты знаешь? Ты всего лишь ребенок.

Я сказал это резко и пожалел о своих словах, как только они сорвались с губ, и я увидел, как они задели Эмми.

Альберт молчал, но потом произнес:

– Оди, Уискер твой друг. Ты поймешь, если он соврет?

– Думаю, он не станет врать, если я спрошу напрямую.

– Тогда спроси его напрямую, – сказал Альберт.

– Хорошо, спрошу. Но сначала кое-что другое.

Я достал из кармана рубашки футляр.

«Что это?» – показал Моз.

– Сид наркоман.

Я открыл футляр и показал им шприц и ампулы.

– Не удивительно, – сказал Альберт. – Избавься от этого, Оди.

– Именно это я и собираюсь сделать.

Я захлопнул футляр и забросил как можно дальше в реку. С едва слышным всплеском футляр пошел ко дну.

– Пойдем получим ответы, – сказал Альберт.

Глава тридцатая

В шатре нам сказали, что сестра Ив с Сидом поехали в полицейский участок, чтобы попытаться вытащить Димитрия, который разыскивался по подозрению в продаже контрабандного алкоголя, что мы с Альбертом и за преступление-то не считали. Уискер в одиночестве сидел на помосте, его тонкие быстрые пальцы порхали по клавишам пианино. Когда он играл во время проповедей, то делал это с непокрытой головой, но большую часть времени он носил небольшую черную федору, лихо сдвинутую на затылок. Когда мы поднялись на сцену, его темные губы изогнулись в теплой улыбке.

– Привет, Бак. Мы волновались. Ты куда-то пропал.

– Просто надо было уйти и подумать, Уискер.

Его пальцы перестали щекотать клавиши, а вокруг глаз появились серьезные морщинки, когда он внимательно посмотрел на меня:

– О чем бы ты ни думал, похоже, это тебя не порадовало.

– У меня есть вопрос, Уискер. Мне нужна правда.

Он сел обратно на банкетку и перевел взгляд с меня на Альберта, потом на Моза и наконец на Эмми. В шатре было жарко, и над его верхней губой блестящими усиками выступил пот.

– Правда может разочаровать, Оди.

– Вы скажете мне правду или нет?

– Если я ее знаю.

– Сестра Ив – она правда исцеляет?

– Что за вопрос?

– Просто ответьте.

– Оди, я видел в этом шатре больше чудес, чем могу вспомнить.

– Настоящих чудес или фальшивых? Как тот мальчик с искривленным позвоночником и женщина с непослушным языком.

– А-а, – кивнул он. – Значит, ты думаешь, что знаешь правду про этих людей, да?

– Я видел, как Сид платил им.

– Они люди Сида.

– А что насчет всех остальных?

Уискер снова положил пальцы на клавиши и тихо заиграл мелодию, которую я слышал по радио: «Маленькая белая лгунья». Он играл, склонив голову, но через несколько тактов взглянул из-под полей своей федоры.

– Тебе надо поговорить с сестрой Ив.

– Она обманщица.

– Ее можно назвать как угодно, Оди, – сказал он, продолжая играть. – Но не обманщицей.

– Она утверждала, что исцелила тех людей, людей Сида, а это вранье.

– Оди, в детстве все категоричны, но все не так просто. Поговори с сестрой Ив. Обещаю, она не станет врать.

– Уискер… – снова попытался я, но он меня перебил:

– Как я уже сказал, поговори с сестрой Ив.

Мы пошли к ней в палатку ждать ее возвращения. Я часто бывал внутри без сопровождения, но для остальных это был первый раз. Они вытаращили глаза, увидев змей в террариумах на низком узком столике, но я объяснил, что по-настоящему опасен только Люцифер, а остальные нет.

– Еще одна ложь, – сказал я.

Нам не пришлось долго ждать. Я услышал, как снаружи сестра Ив разговаривает с женщинами, которые стряпали вместе с Димитрием. Она заверила их, что Сид обо всем позаботится и Димитрий скоро вернется к нам, а потом вошла в палатку. Увидев наши лица, она ободряюще улыбнулась.

– Не волнуйтесь за Димитрия. Сид этим занимается.

– Дело не в Димитрии, – сказал я.

Она внимательно посмотрела на меня, потом на остальных.

– Что случилось?

– Вы обманщица.

Как только я это сказал, глаза наполнились слезами, потому что мне казалось, что я убил что-то прекрасное, но я пытался сказать себе, что нельзя убить то, чего никогда не было.

– Обманщица? – Она обдумала обвинение, кивнула и села на мягкую банкетку перед туалетным столиком. – Дай мне руку, Оди.

Я стоял неподвижный и бесстрастный, как железо.

– Не бойся, – сказала она. – Просто дай руку. Что плохого я сделаю?

Из кухонной палатки доносились звуки готовки, лязг кастрюль и сковородок – это кухонная команда начала готовить еду, которую подадут тем, кто вечером придет на собрание. Я услышал, как Димитрий отдает приказы, и понял, что Сид нашел способ его освободить. В большом шатре к Уискеру присоединилась еще парочка музыкантов, и они начали репетировать один из гимнов к сегодняшнему вечеру: «Явись мне». Но я по-прежнему не двигался.

Я почувствовал, как Эмми коснулась моей руки.

– Давай, Оди.

Сестра Ив неподвижно держала свою руку передо мной, и в конце концов я взял ее за руку. Она закрыла глаза и после долгого молчания произнесла:

– Понимаю.

Она улыбнулась, отпустила мою ладонь и похлопала по банкетке рядом с собой:

– Садись, Оди.

– Я не хочу сидеть с вами, – сказал я.

– Понимаю. Значит, ты проследил за Сидом и думаешь, что знаешь правду.

– Я видел его с теми жуликами. На самом деле вы их не исцелили.

– Я никогда не утверждала, что исцеляю, Оди. Я всегда говорила, что исцеляет Бог, а не я.

– Значит, исцеляет через вас. Но все не так. Никто не исцелился. Вы фальшивка, и они фальшивка.

– Оди, ты расстроен, – сказала она.

– Фальшивка! – крикнул я. – Такая же фальшивка, как эта кобра.

Я отвернулся от нее, подошел к низкому столику с террариумами и, не думая, сунул руку в стеклянный короб, в котором находилась безвредная змея, которую Уискер называл Мамбой. Я вытащил извивающуюся змею, шагнул к сестре Ив и ткнул в нее, словно в доказательство. Сестра Ив никак не отреагировала. А вот Эмми закричала. Она отшатнулась о меня и врезалась прямиком в узкий столик. Она упала, и столик опрокинулся вместе с ней, и я услышал звон разбившегося стекла. В следующее мгновение послышался жуткий треск Люцифера.

Меня парализовало, а Альберт сорвался с места. Он перепрыгнул опрокинутый столик, подхватил Эмми и передал Мозу, который унес ее подальше. За миг до того, как Альберт перескочил через столик в безопасность, я услышал тихий болезненный вскрик.

Сестра Ив встала на колени перед Эмми, положив руки ей на плечи, и быстро осмотрела ее.

– Он тебя не укусил?

– Не-а.

Эмми покачала головой, по ее щекам текли слезы.

– Слава Богу, – сказала сестра Ив.

И тут раздался голос – так мог бы звучать камень, если бы умел говорить.

– Он укусил меня, – сказал Альберт.

Укус располагался высоко на правой икре, две кровавые дырочки под краем штанины, которую Альберт задрал, чтобы показать нам. Мы не видели Люцифера, но он продолжал трещать где-то за опрокинутым столиком. Моз одним мощным движением с пугающим хрустом сломал одну из ножек и раз за разом размахивал ею, пока треск не прекратился.

На крик Эмми сбежались остальные работники похода, среди которых были Димитрий и Сид. Сид обвел взглядом сломанный столик, разбитые террариумы и наконец оголенную икру Альберта:

– Люцифер?

Альберт кивнул.

– Господи, – сказал Сид.

– Что нам делать? – взмолился я.

– Не паниковать. У меня есть противоядие. С ним все будет хорошо. Иви, успокой его и не давай двигаться. Я сейчас вернусь.

– Ты куда? – спросила сестра Ева.

– В гостиницу. Я держу противоядие в сумке. Буду через несколько минут.

Внезапно ноги отказались держать меня.

– В коричневой сумке?

– Да, в коричневой.

– В футляре со шприцем и ампулами?

– Да. – Он метнул в меня суровый взгляд. – А что?

Я еле-еле выговорил слова.

– Его там нет.

– Что? Где он?

– В реке.

– В реке?

– Я его выбросил. Думал, это наркотик.

– Боже правый, Оди. – Он схватил меня за плечи, и я подумал, что он раздавит меня голыми руками. Но он толкнул меня и прошептал: – О, господи.

– Что делать, Сид? – спросила сестра Ив так спокойно, словно интересовалась, что будет на ужин.

– Везем его к доктору. Сейчас же.

Сид вел машину, Эмми и Моз сидели на переднем сиденье рядом с ним. Я сидел сзади вместе с Альбертом и сестрой Ив. Я чувствовал, как дрожит тело брата, и не знал, это из-за яда или из-за того, что он напуган так же, как я.

– Прости, Альберт, – повторял я. – Прости.

Мне хотелось умолять его «Пожалуйста, не умирай», но я боялся произносить слово «умирай». Я даже думать о нем не хотел. И тем не менее оно разрасталось у меня в голове, как большой воздушный шар, вытесняющий все другие мысли. Беззвучно я кричал: «Не умирай, не умирай, не умирай!»

Приемная доктора находилась сразу за центральной площадью Нью-Бремена, двухэтажный дом из красного кирпича с белым штакетником и табличкой у входа: «Д-р Рой П. Пфейфер и д-р Джулиус Пфейфер». Мы вышли из машины и, окружив прихрамывающего Альберта, отвели его внутрь. В вестибюле была небольшая зона ожидания, где сидела женщина в домашнем платье в цветочек с маленьким ребенком. Когда мы вошли, звякнул колокольчик над дверью, и в следующее мгновение появилась улыбающаяся женщина. Она была молода и носила брюки, что было весьма необычно для женщины в то время, особенно в маленьких городках. Увидев нашу толпу с отчаянными лицами, она перестала улыбаться и спросила:

– Кто пациент?

– Он, – сказал я, взяв Альберта за руку.

Она посмотрела на его закатанную штанину и нахмурила лоб.

– В чем дело?

– Змея укусила, – сказал Сид. – Гремучая змея.

Это ее явно удивило, но она быстро взяла себя в руки.

– Ведите его сюда.

Она провела нас в комнату со смотровым столом, на который и уложила Альберта.

– Я сейчас вернусь, – сказала она и скрылась.

В комнате стоял шкафчик со стеклянными дверцами, полный маленьких пузырьков, а под ним столик из нержавеющей стали с несколькими ящиками. Раковина, напольная металлическая лампа с металлическим абажуром, деревянный письменный стол с креслом, несколько маленьких сельских пейзажей на стене и окно, выходящее на розовый сад на заднем дворе. Рама была поднята, и в комнату проникал аромат роз, перебивая слабый запах лекарств. Я никогда раньше не бывал во врачебном кабинете. В Линкольнской школе имелся так называемый лазарет, представлявший собой комнату с четырьмя кроватями, куда отправляли детей с заразными заболеваниями, вроде ветрянки, свинки или кори на карантин. Так же в нашу бытность там туда отправили пару детей умирать. Смотровой кабинет в доме доктора Пфейфера выглядел намногоприятнее.

Женщина быстро вернулась вместе с мужчиной лет шестидесяти. На нем были белая рубашка с закатанными до локтей рукавами и красный галстук-бабочка в мелкий белый горошек. Из-за очков с толстыми линзами голубые глаза за ними казались огромными. Седые волосы были растрепаны, как будто от сильного ветра.

– Я доктор Пфейфер, – сказал он, обращаясь к Сиду. – Это ваш сын?

– Нет. Просто… – Сид замялся, подыскивая слово.

– Он со мной, – сказала сестра Ив. – Один из моих юных работников из «Исцеляющего крестового похода “Меч Гидеона”».

Седые брови доктора поднялись, так что мне стало понятно, что именно он думает про сестру Ив и ее исцеляющий поход. Но он сказал:

– Это укус гремучей змеи. Вы уверены?

– Совершенно уверены, – сказала сестра Ив.

– В икру, сынок? – спросил доктор, наконец обратив внимание на Альберта.

– Да, сэр.

Альберт повернул ногу, чтобы доктору было видно две кровоточащие ранки. Хотя с тех пор, как Люцифер впился своими зубами в моего брата, прошло совсем немного времени, кожа вокруг ран уже почернела и распухла, ядовитые языки устремились вверх к колену и вниз к щиколотке.

– Ему нужно противоядие, – сказал Сид.

– Противоядие, – безжизненно повторил доктор. – Мистер…

– Кэллоуэй. Сид Кэллоуэй.

– Мистер Кэллоуэй, у нас в округе Сиу уже много десятилетий не было укусов гремучих змей. Гремучих змей, если они тут вообще водились, вытравили много лет назад. Насколько мне известно, нигде в этих краях нет противоядия. Вы уверены, что это была гремучая змея?

– Поверьте мне, это была гремучая змея. А откуда вы знаете, что противоядия нет?

– Потому что укус гремучей змеи тут был бы новостью, и я бы знал, если бы у кого-то было надлежащее лекарство. Но я попрошу Сэмми сделать несколько звонков.

Он повернулся к молодой женщине в брюках:

– Попробуй хирургический госпиталь Де Костер в Манкейто. Спроси, могут ли они помочь.

Он вернулся к осмотру.

– Может, у нас получится извлечь немного яда, – наконец сказал он.

Он подошел к столику из нержавейки, открыл верхний ящик и достал скальпель. Из шкафчика он достал пузырек с лекарством и, держа скальпель над раковиной, полил лезвие содержимым пузырька. Взял из стопки на столе белое полотенце, сложил его пополам и вернулся к Альберту.

– Перевернись на живот, сынок. – Когда мой брат послушался, доктор сказал: – Будет немного больно, ничего?

– Ничего, – сказал Альберт.

Доктор Пфейфер подсунул сложенное полотенце под ногу Альберта и сделал между ранками от укуса два надреза в форме буквы V. По икре брата потекла кровь. Пфейфер вернулся к столу и достал из другого ящика что-то вроде шприца без иглы и маленькую стеклянную колбу с резиновой трубкой. Он вставил шприц в конец трубки, плотно прижал колбу к надрезам и начал вытаскивать поршень шприца, откачивая воздух из колбы и создавая вакуум. Колба наполнилась кровью и, хотелось надеяться, змеиным ядом, и когда доктор отодвинул ее, темно-красная смесь пролилась на сложенное полотенце. Доктор повторил процедуру трижды, и в конце полотенце превратилось в пропитавшуюся кровью тряпку.

Закончив, Пфейфер обработал кожу вокруг ранок йодом, отчего Альберт стиснул зубы и застонал. В комнату вернулась молодая женщина.

– У них ничего нет. Но они предложили позвонить в больницу в Уиноне. Среди утесов еще встречаются гремучие змеи, и они время от времени лечат змеиные укусы. Так что я позвонила и объяснила нашу ситуацию. Они отправят человека с противоядием на машине.

– Уинона, – сказал доктор Пфейфер тоном, не вселяющим надежду. – Это четыре или пять часов. Какие у них есть предложения насчет того, что нам делать в это время?

– Попытаться отсосать яд и обеспечить покой.

– Это все? – Он осмотрел черную распухшую икру Альберта, и его огромные голубые глаза за толстыми линзами наполнились сомнением. – Сэмми, отведи его в смотровую комнату и устрой поудобнее. Я хочу сам поговорить с больницей в Уиноне.

Сид и Моз поддерживали моего брата, который почти не мог идти, и повели его следом за женщиной в брюках и с мужским именем по короткому коридору в комнату с кроватью, где уложили его. Несмотря на летнюю жару, Альберта ужасно трясло, и Сэмми накрыла его легким одеялом.

Через несколько минут в дверях появился Пфейфер и обратился к сестре Ив:

– Можно с вами поговорить?

Они вышли в коридор, а я подошел к двери, чтобы слышать, о чем они говорят.

– Врач из Уиноны разъяснил, что если яд доберется до сердца и легких, то шансов спасти его будет мало, и даже если у нас получится, существует большая вероятность необратимого повреждения внутренних органов. Они предложили, если мы хотим спасти мальчика наверняка, надо рассмотреть ампутацию ноги, пока не поздно.

– Когда будет поздно?

– Я точно не знаю. Но если я отрежу ногу и это поможет, то, возможно, мы его спасем. Если отрежу ногу и он умрет, то что мы теряем?

– Мы не можем дождаться противоядия?

– Если верить врачу из больницы Уиноны, через четыре-пять часов мальчик может умереть.

Я подумал о том, какая жизнь ждет Альберта, если он останется одноногим. Я вспомнил мужчину, которого видел однажды в Джоплине, во время поездки с папой и Альбертом. На нем была старая военная форма. Он был одноногим и опирался на костыли. Когда мы проходили мимо, он протянул шляпу и сказал: «Потерял ногу, сражаясь за Америку в Великой войне. Помогите, чем можете!» Папа дал ему мелочь из кармана, и мы пошли дальше. Мысленно я видел Альберта, стоящим на каком-то перекрестке и протягивающим шляпу для милостыни.

Я шагнул в коридор и сказал:

– Нет.

Пфейфер хмуро глянул на меня.

– Это его брат, – объяснила сестра Ив. – Оди, это может оказаться единственной возможностью сохранить ему жизнь.

– Он не захочет жить с одной ногой, – сказал я и поборол слезы. – Он предпочтет умереть. А вы согласились бы?

Пфейфер посмотрел на сестру Ив:

– У мальчика есть родители, чтобы принять решение?

– Мы сироты, – сказал я.

– Мы должны спросить у Альберта, чего он хочет, – предложила сестра Ив.

– Не уверен, что мальчик в состоянии принять подобное решение, – ответил Пфейфер.

– Давайте проверим.

Она вернулась к кровати Альберта, встала на колени, как будто для молитвы, и взяла его руку в свои.

– Альберт, послушай меня.

Он повернул голову на подушке, чтобы видеть ее лицо.

– Доктор считает, что может сохранить тебе жизнь, если ампутирует ногу.

Альберт долго не отвечал, но наконец спросил:

– Если не ампутирует, я умру?

– Возможно.

– Но он не уверен?

Сестра Ева подняла глаза на Пфейфера, тот пожал плечами.

– Он не уверен.

– Я хочу свою ногу, – сказал Альберт дрогнувшим голосом.

– Хорошо. – Сестра Ив наклонилась и поцеловала Альберта в лоб, потом встала и повернулась к Пфейферу. – Вы слышали.

Пфейфер сказал:

– Меня ждут другие пациенты, но я буду заглядывать. Обеспечьте ему максимальный покой и удобство. Я приду, если понадоблюсь.

Они с Сэмми ушли, а мы остались наедине с Альбертом, пока яд подбирался к сердцу моего брата.

Глава тридцать первая

Долгим жарким днем летом 1932 года время ползло мучительно медленно, пока мы ждали противоядие, которое, мы надеялись, спасет моему брату жизнь.

С каждым часом Альберту становилось хуже. Чернота расползлась вверх по ноге, которая раздулась до ужасающих размеров. Пот струился из каждой поры его тела, пропитывая одежду и белье под ним, он непрерывно жалобно стонал от боли. Ближе к закату к этому добавилось затрудненное дыхание.

Пришел еще один врач, сын Пфейфера, Джулиус, вернувшийся после вызовов на дом. Пфейфер звал его Джули. Сэмми оказалась его женой. Если бы я не был так поглощен тревогой за Альберта, то нашел бы забавным, что мужчину зовут женским именем, а женщину – мужским. Но было ясно, что они любят друг друга, и так же ясно было, что молодой доктор Пфейфер не лучше отца знает, что делать со змеиным укусом. Он предложил обложить ногу Альберта льдом, чтобы уменьшить опухоль, что они с Сэмми и сделали, но это не помогло. Альберт так мучился, что молодой врач наконец предложил морфин от боли, который отчасти помог, но сделал Альберта заторможенным.

В маленькой комнате, где лежал умирающий Альберт, стояло три стула. Когда брату стало хуже, два доктора Пфейфера и Сэмми по очереди сидели на одном, а мы – за исключением Сида, который вернулся в палаточный лагерь, чтобы повесить объявления об отмене сегодняшнего собрания, – cменяли друг друга на двух других. Несмотря на открытое окно, в комнате было душно, и аромат роз из садика за домом не мог перебить витавшую в воздухе обреченность. Я до сих пор не могу нюхать розы, не вспоминая сразу же о том «дежурстве» в Нью-Бремене. Когда мы не были с Альбертом, мы сидели в зоне ожидания рядом с другими пациентами, пришедшими на лечение. Женщина с мальчиком, которого мучал непрерывный сухой кашель. Мужчина с огромным вздувшимся желваком сбоку на шее. Молодые родители, едва вышедшие из подросткового возраста, с недавно родившимся младенцем. Муж с женой, прижимающей к глазу кухонное полотенце со льдом, потому что, как он угрюмо пояснил Сэмми, она была «бестолковой на кухне». Со мной рядом сидела сестра Ив, и когда мужчина это сказал, она прокомментировала:

– Когда вы бьете свою собаку, ее вы тоже вините за синяк?

Я не мог оставаться в этом доме, и пока мужчина сердито смотрел на сестру Ив, я встал и вышел через главный вход. На крыльце на цепях висели качели, и я сел на них. Солнце висело низко на западе, паря в море темных туч, собиравшихся вдоль горизонта.

Пришла сестра Ив и села рядом со мной. Она легонько оттолкнулась ногой, и качели плавно закачались.

– Оди, ты не просил меня, – сказала она.

– О чем?

– Исцелить Альберта.

– Потому что вы фальшивка.

Несколько часов назад я бросил ей это обвинение, словно камень, но мой гнев давно погас, оставив только золу.

– Из-за того, что ты увидел Сида и других?

– Полагаю, я знал с самого начала. Альберт предупреждал меня, что я узнаю о вас что-нибудь дурно пахнущее. Вы не умеете исцелять.

– Я уже говорила, Оди, что никогда не утверждала, что исцеляю людей. Я всегда говорила, что исцеляет Господь.

– Но на самом деле никто не исцелился.

Хотя я думал, что мой гнев прошел, я почувствовал, что угли еще теплятся.

– Люди, которых ты видел с Сидом, исцелились именно от тех недугов, о которых говорили. Просто не в тот конкретный момент. Джеда и его сына Мики Бог исцелил в Кайро в Иллинойсе. Заикание Лоис пропало в Спрингфилде, штат Миссури. Гуч – мужчина на костылях – вернул силу в ногах в Аде, штат Оклахома. Есть еще другие, которых ты не видел.

– Я не понимаю.

– Во время проповеди ты видел воссоздание того, что на самом деле произошло с ними. Это была идея Сида. Он считает, что нам надо, как он говорит, «стимулировать интерес», когда мы впервые приезжаем в новый город. В какой-то степени он, наверное, прав.

Действительно, после первого вечера, когда я сидел в большом шатре и наблюдал мнимые исцеления, посещаемость увеличилась. Теперь все скамьи были заняты каждый вечер, и люди даже были вынуждены стоять в проходах. Были еще исцеления, и в конце проповеди, когда сестра Ив приглашала людей разделить суп и хлеб, даже те, кто сами не исцелились, уходили с несомненным сиянием на лицах.

– Иногда, Оди, – продолжала сестра Ив, – людям, чтобы достичь и принять абсолютную веру в Бога, нужно опереться на плечи других. Это и делают Джед с Мики, Лоис и Гуч. Их опыт – подставленное другим плечо. И это работает, Оди. Люди приходят, и я беру их за руки и чувствую, как сильна их вера, она-то их и исцеляет. Не я. Их вера в великую, божественную силу.

Она продолжала качаться, отталкиваясь мысками туфель, и меня убаюкивали движение и гипнотическая плавность ее голоса.

– Еще у Джеда, Мики, Лоис, Гуча нет работы, нет дома, нет возможности обеспечивать себя. Путешествие с крестовым походом гарантирует им источник дохода. Но, полагаю, это не оправдывает того, что, по сути, их работа на меня – мошенничество. Мы спорили с Сидом из-за этого, и я всегда уступаю. Может, пришло время перестать.

– Вы берете их за руки, – сказал я, вспомнив, как она держала мою руку, – и видите всякое?

– Если в двух словах, Оди. Я вижу, где они были и где они сейчас. Я вижу, что они потеряли и что ищут. Я вижу пропасти, куда, как многие верят, опустились их души, и иногда это помогает поднять их обратно к свету.

– Как? – Я смотрел на шрам, наполовину скрытый длинными рыжими волосами. – Это связано с вашим крещением?

– В некоторой степени. – Она провела по шраму пальцем. – Его оставил мне отец, когда мне было пятнадцать. Мы жили на ферме, или на том, что считалось фермой в песчаниках Небраски, где скудная почва не предназначена для выращивания кукурузы. Он был озлобленным, разочаровавшимся человеком, и дьявол преследовал его. Однажды дьявол завладел им. Он избил мою мать, а когда я попыталась вмешаться, избил и меня, разбил о мою голову бутылку кукурузного спирта, я потеряла сознание. Очнувшись, я поняла, что лежу в наполовину полном водопойном корыте, а рядом с ним лежит моя мертвая мать. Отца я нашла в сарае, он повесился, перекинув веревку через балку. Я ушла оттуда. Я долго шла, Оди, и поняла, что то, что совершил мой отец, навсегда изменило меня, дав мне нечто уникальное – умение заглянуть в разум и жизнь других людей. Он многого лишил меня, да, но также и одарил, сам того не ведая.

– И вы правда можете исцелять?

– Сколько раз я должна сказать тебе, что это не я? Исцеляет вера. Иногда, когда я заглядываю в сердца людей, я понимаю, что их вера никогда не будет достаточно сильной, и тогда я стараюсь дать им хоть немного утешения, может быть откровение, чтобы помочь на их пути.

– Как с тем мужчиной, который убил жену?

– Да, Оди, как с ним.

Я остановил качели и нетерпеливо повернулся к ней:

– Если Альберт поверит, поверит по-настоящему, вы сможете его исцелить?

Она улыбнулась:

– Не я.

– Тогда Бог.

– Ты веришь в Бога?

– Я хочу. Я правда хочу. Если вы исцелите Альберта – если Бог исцелит Альберта – я поверю, клянусь. Я поверю во все.

– Ты знаешь, что такое проказа?

Я знал и кивнул.

– А ты знаешь историю про десять прокаженных, которых исцелил Иисус?

Я знал кое-что из Библии. Истории про Рождество и Пасху, про доброго самаритянина и прочие, самые известные. Десять прокаженных были для меня новостью.

– Однажды во время странствий Иисуса окликнули десять прокаженных, умоляя исцелить их. Иисус пожалел их и сделал, как они просили. Только один поблагодарил Иисуса за чудо. И этому человеку Иисус объяснил: «Вера твоя спасла тебя». Видишь? Иисус не приписывал это себе. Человека исцелила его вера. Я верю, что Альберта можно исцелить, но только если его вера достаточно сильна. А я не могу дать ему веру.

– Но может я смогу? – сказал я, спрыгивая с качелей. – Я заставлю его поверить.

Я быстро прошел в комнату, где лежал Альберт. У его постели стоял молодой доктор Пфейфер, проверяя пульс. Не обращая внимания на доктора, я встал на колени, наклонился к брату и сказал:

– Альберт, ты меня слышишь?

Его глаза были закрыты, но потом он их приоткрыл, всего чуть-чуть.

– Послушай меня, это важно. Сестра Ив может исцелять, она может. Она не мошенница. Она настоящая, клянусь. Все, что нужно, это верить, Альберт. Верить в Бога. Верить всем сердцем. И все. Скажи ей, что веришь, Альберт. Пожалуйста, пожалуйста, скажи ей, что веришь. – На мокрую от пота наволочку закапали слезы, реки моих слез. Я взял Альберта за руку и отчаянно сжал ее. – Ты не должен умирать. Просто скажи ей, что веришь.

Сестра Ив встала на колени с другой стороны кровати и нежно взяла вторую руку Альберта. Он повернул к ней уставшие глаза-щелочки. Она заговорила тихо, как будто уговаривая непокорное животное подойти и поесть:

– Это правда, Альберт. Тебя можно исцелить. В тебе есть вера, вера в любящего Бога. Я вижу, что ваша мать много лет назад вложила ее туда. Она все еще в твоем сердце, Альберт. Загляни глубоко внутрь себя, и ты увидишь, что Бог там, ожидает тебя с целительным светом, целительным прикосновением, целительной любовью. Поверь в него, Альберт. Поверь в него всем сердцем, всем разумом, всей душой, и ты исцелишься.

Альберт смотрел на нее мутными глазами и не отвечал.

– Скажи, Альберт, – умолял я. – Скажи ей, что веришь.

– Отпусти всю тьму, Альберт, – проворковала сестра Ив. – Это легче, чем ты думаешь. Это как избавиться от огромной тяжести. Это как обрести крылья, я обещаю.

– Просто скажи, Альберт. Ради Бога, просто скажи, что веришь.

Нижняя губа брата дрогнула. Он открыл рот и изможденно выдохнул одно-единственное слово:

– Обманщица.

– Нет! – крикнул я. – Это не обман, Альберт. Она не фальшивка. Просто поверь, проклятье.

Но он снова закрыл глаза, отвернулся от нее и больше не произнес ни слова.

– Исцелите его, сестра Ив! – взмолился я, вытирая глаза кулаком. – Вы же можете.

Не слушая мою мольбу, она прошептала моему брату:

– Ничего не бойся. Путь, что ждет впереди, приведет тебя в царство покоя.

Я знал, что она делала. Она заглянула в сердце моего брата и поняла, что его веры недостаточно для исцеления, и теперь она предлагала ему единственное, что могла, – утешение. Она знала, что он умрет.

– Вы не можете дать ему умереть! – закричал я.

– Все в руках Божьих, Оди. – Ее глаза были мягкими зелеными подушками доброты. – Только в Божьих.

Но стоя на коленях у постели брата, я мог думать только о пастыре, который ест собственное стадо одного за другим.

Ближе к ночи собиравшаяся на горизонте гроза накрыла Нью-Бремен. Молния за молнией били по городу, дождь лил с такой силой, какой земля не видела со времен Ноя. Дождевая вода рекой неслась по улицам, и доктор Пфейфер обреченно поглядывал на свои карманные часы. Я понял, что противоядие не приедет вовремя.

Оттого, что я был виноват в укусе Альберта, накликал смерть, и оттого, что был жалким трусом, я не мог смотреть, как умирает брат. Поэтому я сбежал.

Глава тридцать вторая

К тому времени, как я добрался до Миннесоты, я промок до костей. Убегая из дома врачей, я не думал о направлении, у меня не было цели, не было плана. Я просто не мог оставаться там, где на кровати лежал бледный и безжизненный Альберт. Меня окликнула Эмми, но я не вернулся и даже не притормозил. Я бежал от разрывающей на куски боли, но как бы быстро ни двигались мои ноги, я не мог отделаться от нее. Дорогу мне преградила река, черная и бурная в темноте, наступившей раньше времени из-за грозы. Я сел на мокрый песок и зарыдал. Выплакав все слезы, я поднял лицо к небу, в котором все еще сверкали молнии, и выругался:

– Ты сволочь.

Мне не было необходимости произносить его имя. Он знал.

К тому времени как сестра Ив нашла меня, гроза закончилась, по крайней мере худшая ее часть. Дождь еще шел, и сестра Ив, как и я, промокла насквозь. Волосы мокрыми прядями облепили лицо, вода стекала по бровям, носу и подбородку. Она села рядом со мной и молчала, пока я наконец не произнес:

– Вы должны были исцелить его.

– Я не могла, Оди.

– Он был прав насчет вас. Вы обманщица.

– Я всегда говорила тебе только правду. Разве я говорила, что исцелю твоего брата? – Она посмотрела в небо, которое как будто проливало слезы на ее лицо. – Я поняла, что не смогу исцелить его, как только взяла за руку.

По путям над рекой проехал поезд, и от тяжести и грохота вагонов песок подо мной задрожал, а удаляющийся паровозный гудок был похож на печальный вой страдающего зверя.

Когда все снова стихло, сестра Ив сказала:

– Ты считаешь, что потерял все. Я понимаю. Я понимаю, что сейчас тебя окружает тьма. Но даже в самую темную ночь Бог дарит свет. Возьми мою руку и пойдем. Тебе надо кое-что увидеть.

У меня не было сил сопротивляться. Я встал, вложил свою руку в ее и, как зомби, позволил увести себя. Мы прошли по сырому лугу, на котором не было машин, за исключением грузовиков «Исцеляющего крестового похода “Меч Гидеона”», мимо палаточного лагеря, где Уискер исполнял сверхпечальную версию «Я в тоске?». Мы поднялись по холму в Нью-Бремен, пересекли пустую площадь и наконец подошли к дому, из которого я убежал от смерти. Я остановился, отнял свою руку и так и стоял под дождем, не шевелясь.

– Я не могу туда войти.

– Оди, я понимаю. Но ты должен.

Я не был готов увидеть Альберта в последний раз. Не был готов попрощаться.

– Я не могу.

Она протянула руку, и в ее ладони собрался дождь.

– Доверься мне.

Она завела меня в дом, провела по коридору в маленькую комнату. Внутри были Эмми с Мозом, Сид и молодой доктор Пфейфер, стоявший у смертного одра Альберта, загораживая от меня бледное, безжизненное лицо брата. Доктор услышал, как мы вошли, повернулся и сделал шаг назад.

Альберт лежал так же, как когда я убежал, голова на подушке, глаза закрыты. Сестра Ив отпустила мою руку, и я подумал, что, наверное, должен подойти к брату и… и что? Как прощаться, когда сердце говорит, что это ужасно неправильно? Как отпустить, когда все внутри кричит держать?

Мне так и не пришлось это выяснить. Потому что в следующее мгновение Альберт открыл глаза, повернул голову ко мне и сказал:

– Привет, Оди.

Моз показал мне: «Доктор все повторяет, что не может понять, что сохранило жизнь Альберту. Должен был умереть. Говорит, это было чудо. Единственное объяснение».

Был поздний вечер, гроза давно прошла, дождь кончился, доктора Пфейфер и Пфейфер и Сэмми ушли спать, Сид вернулся в гостиницу, и только я, Моз, Эмми и сестра Ив остались присматривать за Альбертом. Машина из больницы Уиноны прибыла почти сразу после моего побега, и ему ввели противоядие. Его нога была по-прежнему черной, но уже не такой, как раньше. Часть мышечной ткани пострадала, отчего он будет прихрамывать всю оставшуюся жизнь. Он был все еще слаб, а дыхание оставалось немного хриплым, но он не умер. Он просто спал, крепко и спокойно.

Сэмми принесла койки для нас. Эмми и сестра Ив спали в комнате с Альбертом. Нас с Мозом положили в зоне ожидания. На столе рядом горела свеча, и я видел жесты Моза.

– Чудо, – тихо сказал я. – Ты веришь в Бога?

Я видел, как он обдумывает вопрос. «Не знаю насчет Бога из Библии, – показал он. – Но я верю в тебя, и Альберта, и Эмми, и теперь сестру Ив. И я думаю, что в Германа Вольца и маму Эмми. Я верю в любовь. Так что, если это правда, как говорит сестра Ив, что Бог есть любовь, тогда, наверное, верю».

Моз заснул, а я смотрел, как догорает свеча. В конце концов я встал, вышел на крыльцо и сел на качели. В городе было темно и тихо. Небо оделось в черное, расшитое звездами одеяние. Часы на здании суда пробили один раз. Открылась входная дверь, и на крыльцо вышла сестра Ив и села рядом со мной на качели.

– Доктор сказал, что Альберт должен был умереть. Он сказал, это чудо, что он не умер. Вы держали моего брата за руку и видели, что его вера недостаточно сильна, чтобы спасти его. Вы видели, что случится чудо?

– Я не могу видеть, что ждет впереди, только то, что в твоем сердце в данный момент. Так что я вижу, где ты был и куда хочешь идти. Я вижу, что ты хочешь от своего путешествия, но не могу видеть, получишь ли ты это.

– Чего хотел Альберт?

– Чего он всегда хочет. Защитить тебя. Глубоко в душе он считал, что не справился.

– Это не так. – Я чувствовал, как по щекам катятся слезы, но это были слезы благодарности за такого брата, как Альберт. Я вытер их и сказал: – А Моз? Вы держали его за руку?

– Конечно.

– И чего он хочет?

– Узнать, кто он.

Я подумал про маленького индейца, найденного в канаве рядом с мертвой матерью, с отрезанным языком, который понятия не имел, откуда он.

– А Эмми?

– Эмми пока не знает, чего хочет, но она поймет.

– Вы это видели?

– Говорю же, я не могу видеть будущее. Я просто знаю Эмми и знаю Бога.

С каждым качком одна из цепей, на которых держались качели, устало поскрипывала. Наконец я набрался смелости задать следующий вопрос:

– А я? Чего хочу я?

– С тобой легче всего, Оди. Единственное, чего ты всегда хотел, это дом.

Мы медленно качались туда-сюда, уютно чувствуя себя в обществе друг друга. Долгой ночью после того, как Альберт должен был умереть, но не умер, я думал, что в сестре Ив и в «Исцеляющем крестовом походе “Меч Гидеона”», возможно, наконец нашел то, что искал.

Глава тридцать третья

Весь следующий день Альберт провел в клинике Пфейферов. Один из нас постоянно был с ним, по большей части я, но иногда заходили Моз или Эмми. Только один раз я оставил его, на час или около того, когда он задремал, а я сбегал в кондитерскую с четвертью доллара, которую по доброте душевной дала мне Сэмми, у которой не было своих детей. Я купил лимонных леденцов для Эмми, лакрицы для Моза и ирисок нам с Альбертом, чтобы отпраздновать чудо моего выжившего брата. Той ночью я остался на койке в его комнате, но спал мало. Альберт ворочался, метался и слабо вскрикивал, находясь во власти кошмара. Большую часть этих темных часов я корил себя за то, что выбросил в реку коричневый футляр Сида с противоядием. Я был рад, когда наконец настал рассвет.

Позже утром Пфейферы разрешили перевезти Альберта в палаточный лагерь. Сид и сестра Ив приехали в полдень, чтобы забрать его и оплатить счет. С ними были Моз и Эмми. Мы помогли Альберту сесть в красный «ДеСото» и поехали на луг.

По расписанию крестовый поход проводил в каждом городе две недели, но сестра Ив с Сидом решили провести тем вечером заключительную проповедь, а затем собираться и отправляться в следующий пункт. Сид был в восторге. Он хотел использовать моего брата в этой последней службе, выставить его напоказ, чтобы все видели мальчика, который должен был умереть, но был спасен сестрой Ив. Она категорически запретила это делать. Сид довольно легко уступил, и я решил, что на этом все закончится. Я никогда так не ошибался.

Ближе к вечеру Уискер принес свежий выпуск «Манкейто Дейли Фри Пресс», и оказалось, что Альберт попал в газеты. Он не был главной темой номера, которой стала какая-то «Бонусная армия»[33], скопление ветеранов в Вашингтоне с требованиями выплаты обещанных правительством пособий. Фотография Альберта размещалась на второй странице вместе с рассказом о змеином укусе, который должен был его убить, но не убил. В статье намекалось, что это чудо совершила сестра Ив. На фотографии Альберт спокойно спал в маленькой комнате, а доктор Рой Пфейфер стоял около его кровати. Единственным светлым пятном во всей этой истории была подпись под снимком, которая гласила, что имя мальчика не называется в целях сохранения неприкосновенности частной жизни.

Я никогда не видел сестру Ив настолько сердитой, как когда она обрушилась на Сида. Они были вдвоем в палатке, которая служила ей гримеркой. Разбитые террариумы убрали, безобидные змеи давно уползли на свободу. Палатка была не плотной, и мы слышали каждое слово.

– Иви, клянусь, я ничего не знал про это.

– Не ври мне. Да тут большими буквами написано «Сид Кэллоуэй».

– Хорошо, хорошо. Я позвонил репортеру в Манкейто и сказал, что его читателям нужно немного надежды. Он взял интервью у Пфейфера, у обоих вообще-то, и убедился в правдивости истории. Он хотел взять интервью у парнишки тоже, но я не позволил.

Я догадался, что все это произошло, пока я покупал сладости в кондитерской, и обругал себя за то, что оставил брата.

– Нет, ты просто разрешил ему сфотографировать мальчика, чтобы новость разошлась по всей южной Миннесоте. Господи, Сид, о чем ты думал?

– О чем я думал? Что чудо вроде этого то, что нужно нам перед Сент-Луисом. Иви, ты станешь известнее чем Эйми Макферсон[34].

– Это не то, чего я хочу, Сид, не то, чего я всегда хотела.

– Нет? Ты бы видела свои глаза, когда я сказал тебе про Кормана и радиоэфиры в Сент-Луисе. Они были словно огромные бриллианты, все сверкающие от перспективы.

– От перспективы достучаться до большего количества людей, Сид. Не для себя. Для них. Неужели ты не понимаешь? Я никогда не делала это ради себя.

– Послушай, Иви, до меня ты ездила по кругу. Но это в прошлом. Ты едешь в Сент-Луис, где тебя услышат миллионы людей, как ты всегда хотела, и это благодаря мне, потому что я знаю, как привлечь внимание простаков.

– Простаков? Так ты воспринимаешь людей, которые приходят сюда каждый вечер в поисках надежды? Сид, мир погружается во тьму, и по каким-то причинам Господь наделил меня светом и сделал маяком. То, что я делаю, священно.

За брезентовой стеной надолго воцарилось молчание.

– Полагаю, я совершил ошибку, Иви, – наконец сказал Сид. – Прости.

– Это не у меня тебе надо просить прощения. А у этих детей, чье будущее ты поставил под угрозу. Иди, – услышали мы. – Надеюсь, они смогут тебя простить.

Я никогда не любил Сида. С самого начала все в нем казалось слишком скользким. Он нашел нас с Эмми в большом шатре возле койки, на которой лежал Альберт. Он провел пальцами по тонкой черной линии своих усов и уставился на луг, почти вытоптанный ногами тех, кто приходил в поисках надежды или чуда.

– Ладно, – наконец сказал он, – возможно, я совершил ошибку.

– Вы очень много сделали, – сказал я. – Большое спасибо.

– Моя главная цель – увеличить паству сестры Ив. Разве ты не хочешь этого для нее? У нее дар.

– Но и вы неплохо устроились за ее счет, – заметил я.

– Слушай, ты…

Уискер, который сидел за пианино на помосте, перебил его:

– Не отрицай, Сид. Мальчик прав. Мы все сидим на шее у сестры Ив.

– Не лезь, Уискер, – огрызнулся Сид. – Я хочу сказать, что сожалею, что создал вам проблемы. Хотя, похоже, ничего страшного пока не случилось.

– Ключевое слово «пока», – бросил я ему.

– Я просто хотел извиниться.

Его извинения звучали пусто, как треснувший колокол, но я не видел смысла язвить дальше. Сид развернулся и покинул шатер, и как только он ушел, я сказал:

– Мы должны быть готовы уходить.

– Я устал, – сказал Альберт. – Хочу просто лежать здесь.

– Кто-нибудь увидит твою фотографию, – сказал я. – Рано или поздно это выведет Черную ведьму на нас.

Альберт уставился в потолок шатра и слабо сказал:

– Может быть, и нет.

Он выглядел таким разбитым, что я даже не был уверен, сможет ли он встать. Но дело было не только в физической слабости. Укус змеи не убил его, но яд лишил его сил. Альберт был мотором, толкавшим нас вперед, только вперед. Тусклый взгляд и монотонный голос принадлежали не моему брату, а оставшейся от него оболочке.

– Мы уходим, и точка, – сказал я. – Пойду скажу Мозу.

Моз работал с Димитрием и, когда я сообщил ему новость, только кивнул. Он повернулся к большому греку и сделал жест, которому мы его не учили. Должно быть, они с Димитрием выработали свои.

– Ты лучший работник, которого я видел, – сказал грек и протянул Мозу руку для рукопожатия. – Всего хорошего тебе, сынок.

Когда мы вернулись, сестра Ив сидела на траве около койки Альберта и держала его за руку. Она подняла глаза и улыбнулась.

– У Сида свои недостатки, но в глубине души он неплохой человек. У него есть кое-какие связи здесь, в городе, и он уехал узнать, что можно сделать, чтобы вам ничего не грозило до нашего завтрашнего отъезда. Я хочу, чтобы вы остались со мной.

– Это похищение, сестра Ив, – возразил я. – Сможет Сид выкрутиться?

«Дадим ему шанс?» – показал Моз.

Я покачал головой:

– Слишком рискованно. Эмми вернут Брикманам. Тебя, меня и Альберта посадят в тюрьму. Нам надо уходить.

Я посмотрел на Альберта, который всегда был плечом, на которое можно опереться, но он только закрыл глаза.

– Собери вещи, – сказал я Мозу командным голосом, который так часто слышал у брата. – Нам надо отправляться.

Сестра Ив выглядела ужасно расстроенной, но больше не возражала.

– Уискер, отправляйся в гостиницу и собери детскую одежду. Положи все в мой чемодан и привези сюда. – Когда Уискер ушел, она сказала: – Моз, собери ваши с Альбертом вещи. Я попрошу Димитрия собрать вам еды в дорогу. Торопись.

Через пару часов мы все стояли в большом шатре, готовые отправляться. Моз поддерживал Альберта, приняв на себя практически весь его вес. Начали прибывать первые машины на вечернюю проповедь, и сестра Ив с Уискером вывели нас через задний вход. За палатками мы попрощались. Уискер пожал мне руку и неохотно разжал свои длинные тонкие пальцы.

– Буду скучать по тебе, сынок. В тебе живет музыка.

Сестра Ив опустилась на колени перед Эмми и сказала:

– В тебе есть нечто удивительное и прекрасное. Однажды ты это поймешь. Хотела бы я быть рядом, когда это случится.

Мозу она сказала:

– Я никогда не знала никого сильнее.

Она коснулась его груди в районе сердца и обняла его.

Альберту она сказала:

– Ты поправишься, и когда это случится, я знаю, ты будешь хорошо направлять их.

Она поцеловала его в щеку.

Наконец она вручила мне маленький бумажный пакет и сказала:

– Я собрала вату, антисептик, марлю и всякое такое. Следи, чтобы ранки твоего брата оставались чистыми. Я положила еще кое-что полезное. – Потом она наклонилась ко мне и прошептала мне на ухо: – Это важно. Ты отвечаешь за безопасность Эмми. Обещай мне.

И я пообещал. Тогда она сказала:

– Запомни это. Это старая поговорка, но в ней правда: дом там, где сердце.

Она поцеловала меня в щеку, и мы уже были готовы идти, когда я увидел такое, отчего екнуло сердце. Среди приезжавших на луг машин был до боли знакомый серебристый седан «Франклин Клаб», а сразу за ним автомобиль шерифа округа Фремонт.

– Черная ведьма, – сказал я, и сердце заколотилось.

– Идите, – сказала сестра Ив. – Я займусь ими.

Мы поспешили прочь, хотя из-за состояния Альберта получалось не так быстро, как мне хотелось бы. Мы пересекли луг и железнодорожные пути и вошли под деревья на берегу над рекой. Моз с Альбертом и Эмми спустились к воде, потом Моз пошел к камышам, где они с Альбертом спрятали наше каноэ. Я стоял под деревьями и смотрел, как Клайд Брикман, эта змея с ногами, вышел из машины, подошел к пассажирской двери и открыл ее. Вид Тельмы Брикман, тощей и одетой полностью в черное, так что она была похожа на сгоревшую спичку, был как ведро холодной воды. Из патрульной машины вышел грузный мужчина с красным лицом, и я узнал шерифа Боба Ворфорда, которого страшились беглецы из Линкольнской школы. Брикманы и Ворфорд направились к большому шатру, и сестра Ив вышла поприветствовать их.

Смотреть дальше я не стал. Я спрыгнул с берега к реке, где Моз уже спустил каноэ на воду. Он уложил брезентовую фляжку, одеяла, наволочку с письмами и другими документами, которые мы забрали из сейфа Брикманов. Забросил чемодан с одеждой, которую сестра Ив купила нам с Эмми, а также корзинку с продуктами, которую собрал для нас Димитрий. Альберт был не в состоянии грести, так что он сел в центре с Эмми на одеяла, держа на коленях корзинку с едой. Я сел на носу, Моз оттолкнулся от берега и занял корму, и мы изо всех сил гребли прочь от места, где, я надеялся, сестра Ив каким-то образом направит Черную ведьму и ее подкаблучника-мужа по ложному следу.

Река огибала восточную окраину Нью-Бремена. Мы миновали низину, где дома стояли рядом с элеваторами, а над деревьями виднелся белый шпиль маленькой церкви. Мы проскользнули под железнодорожным мостом, на котором я сидел перед тем, как наткнуться на моляющуюся сестру Ив выше по реке. Город остался позади. Благодаря течению и собственным усилиям мы неслись между полями, где на распаханной почве росли молодая кукуруза и соевые бобы. Солнце зашло за холмистый хребет, отмечавший границу плодородной поймы. Мы плыли в широкой синей тени этих холмов, и долгое время никто не решался заговорить. Полагаю, отчасти это было из-за того, что мы с Мозом все силы вкладывали в то, чтобы оказаться как можно дальше, и я слишком запыхался, чтобы говорить. Но думаю, что мы молчали еще и потому, что снова оплакивали потерю. Это чувство должно было бы уже стать нам привычным, но разве можно привыкнуть к разбитому сердцу?

К тому времени как сумерки начали сгущаться, мы подплыли к заросшему лесом острову, и я крикнул Мозу:

– Нам надо остановиться на ночь!

Моз своим веслом завернул нас к узкой полоске песчаного пляжа на оконечности острова. Я выпрыгнул, вытащил каноэ на берег и помог Эмми с братом высадиться. Моз был последним, он нес одеяла и корзинку с едой. За долгие годы течение принесло на остров целую гору коряг и палок, выгоревших под солнцем до белого цвета, так что вся конструкция напоминала кучу огромных костей. Под этим шалашом я и расстелил одеяло для Альберта, который сразу же лег. Эмми разложила остальные одеяла, а Моз открыл корзинку с едой. Внутри оказались сэндвичи с ветчиной, яблоки, небольшая емкость с лимонадом, который мы выпили, почти не почувствовав вкуса. Мы сидели в сгущающейся темноте и подавленно молчали. Я чувствовал навалившуюся на всех печаль и понял, что должен что-то сделать. Поэтому я набрал палок и разжег костер. Альберт попытался было возразить.

– Опасно, – сказал он.

Но он был не в состоянии спорить. Над головой одна за другой загорались звезды, и свет от костра разогнал кромешную тьму. Я сыграл на гармонике несколько бодрых мелодий, и все немного повеселели. Потом я отложил гармонику и сказал:

– Давайте расскажу вам историю.

Глава тридцать четвертая

– На лесной поляне среди таких высоких и густых деревьев, что они заслоняли солнце, жила женщина. Под деревьями всегда было темно, как ночью, и за годы ее глаза привыкли видеть то, чего не видели другие люди. Она видела тени снов, призраков надежды. Ничто не могло скрыться от нее. Земли за границей леса были полны голода и мора.

– Оди, что такое мор? – спросила Эмми, в ее широко открытых голубых глазах отразилось пламя костра.

– Всякие ужасные болезни.

– Оди, это грустная история?

– Подожди и увидишь. Однажды на лесную поляну, где стояла хижина женщины, вышли четверо путешественников. Они назвались Скитальцами.

– Что такое скиталец? – спросила Эмми.

– Бродяга. Тот, у кого нет дома.

– Как мы?

– В точности как мы. Были среди них могучий великан, чародей, принцесса фей и проказник. Женщина дала им кров и пищу, а когда спросила про новости из внешнего мира, они рассказали, как ужасна жизнь за границей леса. Они рассказали, как однажды великан швырнул валун и убил громадного дракона, как чародей изобретал магические механизмы, как принцесса фей очаровывала свирепых зверей и как из-за проказника остальные всегда попадали в беду.

– Звучит знакомо, – сказал Альберт со своего места.

– Скитальцы сказали женщине, что устали бродяжничать, и спросили, можно ли им остаться у нее, но она заглянула им в самую душу и узнала истинную причину их странствий. Они искали то, к чему стремились их сердца, и эти стремления у всех были разными. Женщина поняла, что они никогда не найдут то, чего ищут, если останутся в безопасности ее леса. Вместо этого она отправила их в одиссею.

– Что такое одиссея?

– Долгое путешествие, Эмми, полное приключений. На другом конце леса стоял замок, в котором жила ведьма.

– Черная ведьма? – спросила Эмми.

– По правде сказать, одевалась она во все черное.

– Я ее ненавижу, – сказала Эмми.

– И не зря, – сказал я. – Черная ведьма держала в подземелье детей. Она сотворила заклятие, из-за которого взрослые видели ее красавицей, и если дети оставались сиротами из-за голода или болезней, их отправляли в замок под опеку ведьмы. Как только они оказывались внутри каменных стен, сбежать было невозможно. Но взрослые не знали, что ведьма питается детскими сердцами. Хотя она съела много сердец, она оставалась худой и черной, как лакричная палочка, а ее голод невозможно было утолить. В подземелье, где она запирала детей, было темно и солнечный свет проникал только через маленькую щель высоко между камнями. Каждый день малюсенький лучик ненадолго проникал в подземелье, дети протягивали к нему ладошки и чувствовали его тепло. Это было хорошо, за одним исключением. Он давал им надежду, а от надежды их сердца становились больше, чего и нужно было ведьме: большие, полные надежды сердца, чтобы удовлетворять ее гигантские аппетиты. Лесная женщина сказала Скитальцам, что им суждено уничтожить ведьму. Поэтому они все вместе отправились искать ведьму и, сами того не ведая, исполнять желания сердца. Перед уходом женщина дала проказнику сосуд с волшебным туманом и сказала, что в самый темный момент он должен открыть сосуд и выпустить его содержимое. Благодаря своей черной магии ведьма узнала, что Скитальцы идут к ней, и натравила на них армию змей. Были среди них ядовитые змеи – гремучие, кобры и им подобные – чей укус может убить, а были удавы и питоны, которые обвивались вокруг жертвы и сдавливали, пока у нее глаза не вылезали из орбит. До замка было еще далеко, когда Скитальцы обнаружили армию ведьмы. Великан, который путешествовал с дубиной размером с дуб, шел первым, размахивая своей мощной дубиной и убивая змей направо и налево. Чародей произнес заклинание, чтобы змеиный яд не причинил Скитальцам вреда. Принцесса фей воспользовалась своими крыльями, чтобы летать над змеями и осыпать их волшебной пыльцой, которая превращала их в безобидных червяков. Но змей становилось все больше и больше, они угрожали задавить Скитальцев, и казалось, у них не было шансов прорваться. Тогда-то проказник вспомнил о сосуде, который дала ему лесная женщина. Он вытащил пробку и выпустил туман. Маленькое облачко разрослось, становясь огромным, серым. Оно ослепило змей, так что они не могли видеть Скитальцев, которые ускользнули и оставили их далеко позади. Ослепшие и сбитые с толку, змеи начали нападать друг на друга и убивать, пока вся армия не уничтожила сама себя. На этом приключение заканчивается, – сказал я.

– Оди, а как же Черная ведьма? – спросила Эмми. – Они ее убили?

Я похлопал пальцем по ее носу и сказал:

– Их одиссея не закончена, но это уже совсем другая история.

Было поздно. Огонь затухал, над островом поднялся тонкий серпик новой луны. Эмми лежала, завернувшись в одеяло, между мной и Мозом. Альберт, еще слабый после пережитого, лежал с другой стороны от меня с закрытыми глазами. Скоро я услышал их глубокое дыхание. Меня все еще мучала бессонница, начавшаяся после убийства Джека, так что через некоторое время я тихо встал и пошел по песку, мягкой бледно-серой полосе под звездами и тонкой луной. Огибавшая остров река была широкой, спокойной и черной. Вдалеке, за деревьями на берегу светились огни небольшой деревушки. Я представлял людей, спящих в безопасности своих домов, счастливых в кругу любящей семьи, друзей. Когда-то я им завидовал, но это прошло. Как и Скитальцы, я понятия не имел, куда направляюсь, но это не имело значения. Потому что я точно знал, где мое сердце.

Часть четвертая

Одиссея

Глава тридцать пятая

Мы провели на этом острове посреди Миннесоты два дня, пока Альберт восстанавливал силы. Шалаш, большая часть которого была из целых стволов, принесенных рекой во время разливов, укрывал нас от непогоды и от любопытных глаз, хотя за все время, что мы там пробыли, я не заметил на берегах ни души. Я смастерил для Эмми новую куклу из носка на замену Пухли, которого отнял Джек. Этому я приделал кроличьи уши и маленький хвостик, привязав ниткой ватный шарик из тех, что дала мне сестра Ив для ухода за ранами Альберта. Я развел немного йода водой и капнул им под пуговичными глазками – получился розовый носик. С каждой стороны я сделал по три усика из черной нитки. Когда я показал куклу Эмми, она пришла в восторг и тут же назвала ее Кролик Питер.

Отдавая мне бумажный пакет с медикаментами, сестра Ив сказала, что положила туда еще кое-что полезное. Это оказались пять десятидолларовых купюр. Я подумал, может, это из одного из конвертов, которые я видел в сумке Сида. Им было далеко до богатства, которое мы нашли в сейфе у Брикманов, но все равно в те дни это были большие деньги. На второе утро на острове я взял одну десятку, и мы с Мозом на каноэ доплыли до берега. Я отправился в ближайшую деревушку, огни которой видел ночью, и отыскал там маленький рынок, где наполнил флягу и купил продуктов. Увидев, что там продаются дождевые черви, я купил и их, а также моток лески и упаковку крючков. Еще я купил последний выпуск «Манкейто Дейли Фри Пресс», потому что Эмми упоминалась на первой полосе в связи с федеральным законом о похищениях – более известным как «закон Линдберга», который конгресс одобрил совсем недавно и который сделал похищение Эмми федеральным преступлением, караемым смертью. Нам грозил электрический стул.

Я отдал газету Альберту, и он прочитал ее про себя, чтобы не тревожить Эмми. Мы с Мозом уже были прекрасно осведомлены о грозившей нам опасности. Единственным облегчением стало то, что в тексте не упоминались сестра Ив и «Исцеляющий крестовый поход “Меч Гидеона”». Согласно статье до сих пор не было никаких новостей касательно судьбы Эммалин Фрост, похищенной девочки. У Тельмы Брикман взяли интервью о влиянии «закона Линдберга» на ее душераздирающий случай. Она красноречиво выразила свои страхи по поводу безопасности своей милой маленькой девочки и бог знает каких ужасов, которым могут ее подвергнуть эти ненормальные. «Кем бы они ни были, – цитировались в статье ее слова, – эти преступники, должно быть, дьявол во плоти, и они заслуживают быстрого и беспощадного наказания, предписанного новым законом».

Альберт сказал:

– Эмми, мне кажется, нам надо как-то оживить лагерь. Не могла бы ты нарвать цветов?

Она пришла в восторг от идеи и резво убежала.

– Не понимаю, – сказал я, когда она ушла. – Брикманы знают, что мы забрали Эмми. Почему они этого не скажут?

– Потому что это может отразиться на них, – сказал Альберт. – Думаю, они хотят разделаться с нами как можно более скрытно.

– Как? Устроить засаду и убить нас?

Я сказал это как злую шутку, но судя по лицу Альберта, ему было не до шуток.

– Я кое-что не сказал тебе, – признался он. – Принеси наволочку.

Я достал ее из каноэ и передал брату. Он достал оттуда маленькую книжку в черном кожаном переплете и открыл ее. Страница за страницей были заполнены именами, датами, денежными суммами.

– Книга учета, – сказал Альберт. – Какие-то выплаты. Здесь имя шерифа Ворфорда. И шефа линкольнской полиции тоже. И мэра.

– Выплаты за что?

– Не знаю. Может, за контрабанду алкоголя. Может, за что-то другое. – Брат закрыл книгу. Он выглядел таким же осунувшимся, как тогда, когда змеиный яд поднимался к его сердцу. – Уверен, в округе полно людей, которые считают, что будет лучше, если все мы просто исчезнем, а эта книга не сможет доставить им неприятностей.

– Сначала стрелять, а потом задавать вопросы, – сказал я, вспомнив, что сказал коп одноглазому Джеку. – Но мы больше не в округе Фремонт. Может, стоит просто сдаться местной полиции и рассказать им все, что знаем? Показать им письма из наволочки и книгу и рассказать, что Эмми вовсе не хочет быть дочерью Черной ведьмы.

– И что ты убил двух человек?

Это не было обвинением, просто спокойное напоминание о реальном положении дел.

«Он убил, защищая себя и нас», – показал Моз.

– Добавь сюда похищение, и кто нам поверит? Нам всем грозит тюрьма как минимум, – сказал Альберт безжизненным голосом, которым разговаривал после укуса. Он опустил глаза на заголовок. – А может и хуже.

Газету мы сожгли.

У меня были черви и леска, а пошарив в корягах на берегу, я отыскал три прямые палки, из которых получились удочки. Пока Альберт лежал в тени огромного ясеня, чьи ветви нависали над стеной шалаша, мы с Мозом и Эмми стояли на песке у воды. К каждой леске я привязал по сухой веточке в качестве поплавка. Выросшая на ферме Эмми без всяких угрызений совести проткнула червяка крючком и закинула леску в воду даже раньше нас с Мозом. Мы рыбачили всю вторую половину дня, но клева не было.

Наконец Моз положил удочку и показал: «Я буду ловить руками».

Я вспомнил, что именно так Форрест, индеец, которого мы встретили перед Нью-Бременом, поймал сомов, которыми потом поделился с нами.

Моз пошевелил пальцами, как червяками, чтобы показать нам, что собирается делать. Потом он пошел на окраину острова, пока не нашел место, где река подмыла величественный тополь и переплетение оголившихся корней создавало маленькие пещерки, наполовину наполненные речной водой. Моз залез на один из толстых корней, лег и опустил руки в воду между корнями. Я не видел его пальцы, но подозреваю, что они извивались и выглядели аппетитно для сома.

Эмми смотрела во все глаза и испуганно прошептала:

– Они съедят его пальцы?

– Думаю, попытаются, – сказал я и вспомнил Германа Вольца и его руку с четырьмя с половиной пальцами. Я ничего не знал о сомах, но надеялся, что их зубы не такие безжалостные, как зубцы ленточной пилы.

Моз был само терпение. Он лежал на толстом корне, и когда Эмми да и мне тоже стало скучно, мы оставили его ловить рыбу, а сами ушли в лес, покрывающий остров. Деревья были густо увиты ползучими растениями, земля под раскидистыми ветвями заросла кустарником. Мы с Эмми медленно шли вперед. Я сказал ей, что мы исследуем остров, потому что мы Скитальцы и отправились на подвиги.

– Чтобы убить ведьму? – спросила Эмми.

– И всех чудовищ, которые угрожают детям, – заявил я.

Я схватился за лиану, отцепил ее от ствола и попытался прокатиться на ней, как Джонни Вайсмюллер в фильме «Тарзан – человек-обезьяна», одном из немногих фильмов, который мне разрешалось смотреть в кинотеатре Линкольна. Под моим весом лиана оборвалась. Я приземлился на задницу прямо в заросли сумаха. Мгновение я сидел, слегка ошарашенный, и услышал, как Эмми взволнованно выкрикнула мое имя. Я повернулся, опустил глаза и заорал.

Рядом со мной лежал скелет, а его челюсть отвисла в приветственной улыбке, от которой кровь стыла в жилах.

Глава тридцать шестая

Прибежал Моз. Через минуту Альберт тоже был здесь, хотя выглядел слабым и запыхавшимся. Они стояли рядом с Эмми и мной – я отпрыгнул от зловещей улыбки со молниеносной скоростью – и мы все таращились на нашего единственного соседа по острову. Это был полный скелет, совершенно нетронутый, с головы до пальцев ног. Зеленые побеги проросли между ребрами и в пустых глазницах. Как и куча плавника[35] на краю острова, кости выгорели до призрачно-белого цвета. Довольно долго мы просто глазели на него.

Наконец Моз показал: «Кто?»

– Без понятия, – сказал Альберт.

– Не очень большой, – заметил я.

– Примерно с тебя, – согласился Альберт.

«Ребенок», – показал Моз.

– Как думаешь, что он тут делает? – спросил я.

– Может быть, его как и плавник, – предположилАльберт, – река принесла.

Я подошел к скелету, на этот раз уже не так боясь, опустился на колени и внимательнее осмотрел нашего соседа.

– Смотрите. – Я показал на вмятину на виске, окруженную паутинкой трещин. – Я не коп, но уверен, что кто-то ударил этого ребенка по голове.

«Убийство», – показал Моз.

– Я бы не спешил с выводами, – сказал Альберт.

Я заметил, что в ногах скелета что-то лежит, и поднял это. Темно-коричневый и крошащийся предмет почти развалился у меня в руках, но мы все увидели, что это.

– Мокасин, – сказала Эмми.

– Индейский ребенок, – сказал я и вспомнил Билли Красного Рукава. – Что будем делать?

– Ничего, – сказал Альберт.

Я посмотрел на брата, точнее на оставшуюся от него оболочку. Может, он просто слишком устал, еще восстанавливался после схватки со змеиным ядом, но я думал, что причина лежала глубже. В Нью-Бремене он одной ногой стоял в могиле. Смерть заглянула ему в глаза, и думаю, он до сих пор был напуган.

«Ничего?» – показал Моз, и я увидел, как в нем закипает редкая для него ярость.

– Что бы ни произошло, это было очень давно, – устало проговорил Альберт. – Кто знает? Может, сто лет назад. Теперь уже ничего не поделаешь.

Я никак не мог избавиться от образа Билли Красного Рукава, так долго пролежавшего забытым в карьере, куда ДиМарко бросил его маленькое тело.

– Мы не можем его просто оставить.

– Что ты предлагаешь? – Теперь голос Альберта был холоднее камня. – Сообщить властям? Отличная идея.

«Мы его похороним», – показал Моз.

– Я не собираюсь трогать эти кости, – сказал Альберт.

Моз, который почти никогда не спорил, встал нос к носу с моим братом и сердито показал: «Он индейский ребенок, как я. Если бы я умер в той канаве рядом с матерью, я бы хотел, чтобы меня достойно похоронили. Так что мы проводим его как подобает. Я перенесу кости».

Пользуясь найденными на берегу палками, мы с Мозом выкопали яму в мягкой почве. На глубине трех футов в могилу начала просачиваться вода, и мы остановились. Моз по частям перенес скелет и уложил кости в маленькую могилу в более-менее том же порядке, в каком мы их нашли, так что казалось, будто это останки маленького индейца, прилегшего отдохнуть.

Прежде чем засыпать кости землей, Моз показал: «Скажи что-нибудь, Оди».

Моей первой мыслью было: «Почему я?» Но было очевидно, что Альберта это не интересует, к тому же так хотел Моз.

– Этот ребенок, – начал я, – был совсем как мы. Он любил чувствовать солнце на лице, любил росу на утренней траве, песни птиц на деревьях. Он любил бросать камни в речку. По ночам он любил лежать на песке, смотреть на звезды и мечтать. Совсем как мы. Были люди, которые его любили. Но однажды он ушел и не вернулся, и они были убиты горем. Они поклялись не произносить его имя, пока он не вернется. Этот день так и не пришел. Но каждую ночь его мать стояла на берегу реки и произносила его имя, и если хорошенько прислушаться ночью, то можно до сих пор услышать, как ветер над рекой шепчет это имя, чтобы его никогда не забыли.

– Какое имя, Оди? – спросила Эмми.

– Слушай ветер сегодня ночью, – сказал я.

Моз наклонился над могилой и показал: «Я тебя никогда не забуду». И начал засыпать кости землей.

Рыбалка Моза оказалась удачной, и к ужину он принес в наш маленький лагерь двух сомов. Он почистил их скаутским ножом Альберта и насадил на палочки, воткнутые в песок и наклоненные к огню, как делал Форрест почти две недели назад. Мы поели рыбу с хлебом, который я купил на деревенском рынке, а на десерт разделили плитку шоколада.

Когда стемнело, мы сидели вокруг костра, смотрели на огонь и думали каждый о своем. Я размышлял об Альберте, который превратился в призрака себя. Но из-за скелета, который мы похоронили, я также думал про папу, лежавшего в могиле для бедняков на кладбище в Линкольне. Насколько я знал, никто не проводил похоронную службу. Его просто бросили в яму и засыпали землей.

Я видел его могилу дважды. Первый раз было формальное посещение в сопровождении мистера Брикмана вскоре после того, как мы с Альбертом оказались в Линкольнской школе-интернате для индейцев. Он показал нам могилу, потом отошел, дав нам побыть несколько минут наедине, и в конце отвел нас обратно в школу. Во время того визита я ничего не чувствовал, Альберт, наверное, тоже. Мы просто стояли и смотрели на маленький знак, торчащий из земли, как отдельный бордюрный камень. Я не плакал, а под нетерпеливым взглядом Брикмана мне даже не хотелось.

Второй раз был на мой двенадцатый день рождения. К тому времени я почти забыл, как выглядела мама, и папино лицо тоже начало стираться из памяти. Я отчаянно не хотел его забывать, поэтому ускользнул из школы и вернулся на кладбище. Я не сразу отыскал его знак, потому что за бедняцкими могилами плохо ухаживали и камень зарос травой. Я опустился на колени, ободрал бурьян и прочитал имя на камне, больше там ничего и не было, только имя. Я провел там целый час, вспоминая о папе все что мог.

Он был человеком, который любил музыку и посмеяться. Я помню, что каждый раз, когда он наклонялся обнять меня, его щека была колючей из-за щетины. Он читал нам сказки перед сном. Его голос менялся, когда он говорил за разных персонажей. Теперь я думаю, что в других обстоятельствах он мог бы стать актером. Но он стал бутлегером и после маминой смерти работал развозчиком на других более влиятельных бутлегеров. Он вырос в холмах Озарка, где изготовление кукурузного спирта было старой доброй традицией, и не стыдился того, чем зарабатывает на жизнь. Он взял нас с собой в поездку из Миссури в Миннесоту, и мы устроили лагерь на берегу Гилеада на окраине Линкольна. В ту ночь мы с Альбертом остались у реки, а папа поехал на своем пикапе модели «Т» в город доставить товар. Он так и не вернулся. За нами приехали люди шерифа, тогда-то мы и узнали правду о его смерти. Ему выстрелили в спину и оставили умирать. Нам никогда не объясняли мотив, никогда не называли подозреваемого. Мой папа был жуликом и кончил как жулик. А мы с Альбертом были сыновьями жулика, и нашим приговором стала жизнь под пятой Черной ведьмы. Почему два белых мальчика оказались в школе для индейских детей? Тельма Брикман всегда объясняла это так: «Мы предложили принять вас, потому что государственная школа для сирот уже заполнена. Вы должны быть благодарны, что не попрошайничаете на улицах». Но Кора Фрост сказала нам, что Брикманы каждый месяц получали от государства чек за наше содержание.

Хотя мама была лишь смутной тенью в прошлом, я все еще помнил папу, и Альберт тоже его помнил, и мы знали о своих корнях и о том, что у нас есть родня в Сент-Луисе, тетка, которая пыталась посылать нам деньги, заботиться о нас единственным возможным для нее способом. Эмми помнила обоих родителей, и у нее даже была фотография, чтобы освежать их образ в памяти. Но когда я смотрел на Моза, который задумчиво глядел на огонь, я понял, что он, наверное, не помнит никого. На ум пришли слова сестры Ив о том, что ищет каждый из нас и что Моз хочет знать, кто он.

Той ночью мы рано легли спать. Эмми и Альберт заснули сразу же, а я лежал без сна. Мозу тоже не спалось, и через некоторое время он поднялся и пошел мимо маленьких язычков пламени, еще мерцающих среди углей, к реке. Я выждал немного, потом вылез из одеяла и присоединился к нему.

Я не хотел беспокоить остальных, поэтому показал: «Что ты делаешь?»

Он долго не отвечал, но в итоге показал: «Слушаю».

Бормотала вода, бегущая по песку, а в лесу за нашими спинами раздавалась песня древесных лягушек и время от времени трещал костер. Слабый ветерок обдувал речную долину, но я различал в нем только шелест деревьев.

«У меня есть имя», – показал Моз.

«Мозес», – показал я в ответ.

Он покачал головой. «Имя сиу, – ответил он и показал по буквам, – А-М-Д-А-Ч-А». – «Откуда ты знаешь?» – «Сестра Ив. Подержала меня за руку и сказала». – «Что оно значит?» – «Разорванный На Куски. Назван в честь двоюродного деда. Воина».

Разорванный На Куски. Я слушал, как дрожат деревья на ночном ветру, и вспоминал историю, которую рассказал нам Джек про звездочки внутри тополей и про то, как дух ночного неба трясет деревья, чтобы выпустить их. Должно быть, той ночью духу нужны были звездочки, потому что на небе сверкал миллион ярких точек.

«Теперь тебя надо звать Разорванный На Куски?»

Не успел он ответить, как мы услышали позади шум и крик Альберта:

– Это Эмми!

Он обнимал бьющуюся в судорогах девочку. Мы с Мозом сели рядом и держали ее за руки, и боль Эмми стала нашей болью. Эти припадки никогда не длились долго, но терзали все ее маленькое тело, и смотреть на это было пыткой.

Когда припадок закончился и она обмякла, ее глаза открылись, и она сказала:

– Они мертвы. Они все мертвы.

– Кто, Эмми?

– Я не смогла им помочь, – сказала она. – Я пыталась, но не смогла. Все уже было кончено.

– Она говорит про маленького индейца? – спросил я.

– И не про одного, – заметил Альберт. – Она сказала, они все мертвы.

Я посмотрел на Эмми, чьи глаза были открыты, но застланы пеленой.

– Эмми, на этом острове есть еще мертвые дети?

– Я пыталась. Ничего не получилось.

– Пыталась что? – спросил Альберт.

Она не ответила, только закрыла глаза и провалилась в крепкий сон. Мы завернули ее в одеяло и сидели рядом, пока не погас последний язычок пламени нашего маленького костра, оставив только тусклое свечение красных углей.

– Они все мертвы, – повторил я слова Эмми. – Что она имела в виду?

Альберт поворошил угли палкой.

– Все, что она говорит во время припадков, звучит бессмыслицей.

«Может и нет», – показал Моз. Он повернулся и посмотрел на темную массу деревьев, покрывающих остров и прячущих бог знает что.

– У меня от этого места мурашки, – сказал я. – Думаю, нам следует уплыть.

Моз кивнул и показал: «С самого утра».

Мой недолгий сон той ночью был беспокойным, и хотя я не помнил их в точности, в этих снах меня со всех сторон окружала опасность. Когда на небе появились признаки утра, мы с Мозом встали и в холодной синеве первого света собрали вещи и погрузили их в каноэ. Альберт пытался помочь, но пользы от него было немного. Эмми находилась в таком глубоком забытье, что даже не шелохнулась, когда Моз поднял ее и осторожно уложил в каноэ. Альберт сел в центре, на место, которое до укуса змеи занимал я, а я сел на носу. Моз оттолкнул каноэ от острова и залез на корму, и мы подняли весла.

Тогда мы еще не знали, что воды Миннесоты несут нас навстречу тьме, гуще той, что царила в сердце Черной ведьмы..

Глава тридцать седьмая

На берегу вдоль этого участка реки не было ни железнодорожных путей, ни городов – лишь густые рощи деревьев, а, значит, никаких посторонних глаз. В то первое утро мы уплыли на хорошее расстояние. Эмми проснулась в персиковых лучах рассвета, как обычно, ничего не помня о ночном припадке. Она выглядела отдохнувшей и много улыбалась. Ее настроение и оживленные разговоры с Кроликом Питером воодушевили меня и даже, кажется, подняли настроение Альберту. Моз, конечно, молчал, но исходило от него что-то, говорившее мне, что он до сих пор в том печальном месте, куда ушел после того, как мы нашли скелет индейского ребенка.

Около полудня мы пристали к берегу в месте, где маленькая речушка впадала в илистую бурую реку, и доели остатки еды, которую я покупал на деревенском рынке.

– Как давно, по твоим расчетам, мы сбежали из Линкольнской школы? – спросил я Альберта.

Он ответил не сразу.

– Месяц, плюс-минус день или два.

– Сколько еще плыть до Миссисипи?

– Много дней, – тяжело вздохнул он.

– А сколько потом до Сент-Луиса?

– Недели. Месяцы. Я не знаю.

– Месяцы? Это целая вечность.

– Ты предпочитаешь работать на полях у Бледсо?

– Я предпочитаю есть в «Морроу Хаус» и спать на их мягких кроватях.

Эмми вздохнула, но не печально, а как-то легко.

– Я предпочитаю быть принцессой и ездить верхом на лебеде.

– И есть одно только мороженое, – добавил я.

Она подняла свою куклу из носка, и Кролик Питер произнес тоненьким кроличьим голоском:

– С шоколадным сиропом.

– А ты, Моз? – спросил я.

Он сидел к нам спиной и бросал в реку камни с такой силой, что они ударялись о воду, словно бомбы. Он не ответил.

– Ну же, Моз, – сказал я. – Что ты предпочитаешь?

Он повернулся ко мне, и выражение его лица напугало меня. Он показал: «Выследить убийцу моей матери».

На этом игра закончилась.

Мы оставались на реке до позднего вечера и разбили лагерь на маленькой полоске пляжа у подножия скалистого утеса. Я опять попытался рыбачить, и на этот раз удачно: я вытянул какую-то большую рыбу, которая определенно не была сомом. Тем вечером я устроил над костром вертел, насадил на него рыбу и зажарил. Ее плотное белое мясо легко отделялось от костей и на вкус было лучше любого сома, которого я когда-либо ел. Много позже я понял, что выловил судака – в Миннесоте он был на вес золота.

С наступлением ночи мы увидели на востоке зарево, как будто от пожара. Я уже видел такое однажды – когда мы с папой устроили лагерь к югу от Омахи и город вдалеке освещал ночное небо.

– Манкейто? – спросил я у Альберта.

– Думаю, да, – сказал он.

– Мы не далеко. Утром будем там.

Альберт покачал головой.

– Мы останемся здесь до второй половины завтрашнего дня, а в сумерках поплывем. Меньше вероятность, что нас заметят.

Такой план предложил бы прежний Альберт, и я счел, что этохороший знак. Разве что ждать нам придется в обществе Моза, чье плохое настроение – я впервые видел его таким – давило на всех нас. Я подумал, что моя гармоника могла бы помочь, поэтому достал ее и сыграл несколько бойких мелодий из его любимых, но твердая броня, в которую он облачился, была непробиваемой. И даже когда Эмми до чертиков умилительно сплясала джигу, Моз не выразил никаких эмоций. В своем роде его мрачность вызывала такую же тревогу, как припадки Эмми.

На следующее утро у всех было плохое настроение. Когда я чистил судака, то оставил его внутренности на песке у края воды, и рой мошек атаковал не только остатки рыбы, но и нас. Альберт выругался на меня, и я выругался в ответ, а Эмми расплакалась, что разбудило в Мозе защитника, и он так бурно жестикулировал нам с Альбертом, что я думал, он сломает пальцы.

– Я не собираюсь сидеть тут весь день с тобой! – взорвался я на Альберта.

– Отлично, – огрызнулся он. – Почему бы тебе не отправиться до Сент-Луиса вплавь?

Я сорвался с места, пронесся вдоль обрыва, потом через березовую рощицу прочь от реки. Ночью я слышал грохот товарных вагонов по рельсам к югу и далекий вой паровозного гудка. Я дошел до путей – до них было меньше четверти мили – и пошел по ним в сторону города, зарево над которым мы видели ночью. Всю дорогу я ругал брата и невезение, из-за которого нам пришлось оставить сестру Ив. Я проклинал время: недели, месяцы или годы – кто знает, сколько времени пройдет, прежде чем мы доберемся до Сент-Луиса. Если вообще доберемся. Я знал, что копы повсюду ищут Эмми, и если нас поймают, то наша песенка спета. Я подумал, что, может, не вернусь к остальным. Может, мне будет лучше одному.

Я шел пару часов и наконец добрался до Манкейто, где и река, и железная дорога резко поворачивали на север. Город с многотысячным населением раскинулся на обоих берегах излучины. У воды стояли громады складов и промышленных зданий. За городом возвышался длинный высокий утес, заросший лесом, а у его подножия лежал центр – деловой район. Там я следил за Сидом, когда он встречался и платил людям, которые ездили с крестовым походом и снова и снова «исцелялись». Я двинулся в этот оживленный центр. По улицам проносились автомобили, и после долгой тишины плавания на каноэ их клаксоны и грохот казались пыткой. Полдень выдался влажным, воздух душным, и надо всем висел неприятный запах горячего гудрона.

Я бывал в городах раньше – в Сент-Луисе, Омахе, Канзас-Сити, – но это было так давно, что у меня не осталось настоящих воспоминаний о них. За то короткое время, что я следил за Сидом в Манкейто, я не успел прочувствовать город. После нескольких лет в Линкольне, который был маленьким городком, и нашего пребывания в Нью-Бремене, который был лишь немногим больше, мне казалось, будто я стою на чужой, неприветливой земле. И я был один. Вот что поразило меня больше всего. Я был совсем один. Именно этого я и желал, когда я разозлился на Альберта, но стоило мне по-настоящему осознать это, мое сердце упало, и мне захотелось снова быть со своей семьей.

Я только было решил мчаться обратно в лагерь, как услышал переполох на одной из улиц, и любопытство взяло верх. Я пошел на звук громких голосов, завернул за угол и уперся в толпу, собравшуюся перед местным арсеналом. Копы обходили периметр, и я сразу бы ушел, если бы не манящий запах горячего супа и, что было еще лучше, сдобный аромат свежеиспеченного хлеба. Я не видел еды из-за стены тел перед собой. Однако я видел мужчину, стоявшего на ступеньках арсенала и возвышавшегося над толпой. Он кричал в мегафон.

– Эй, парни, – орал он, – сколькие из вас тащились по французской грязи, сидели в траншеях по пояс в вонючей воде, бросались на немецкую колючую проволоку?

Ответом ему стали одобрительные возгласы.

– А сколько из вас видели, как у вас на глазах убивают ваших боевых товарищей?

Эта фраза не получила согласного ответа, но по толпе прошел слышимый ропот.

– А что они обещали тем, кому повезет вернуться? Они обещали нам бонусы за нашу службу, компенсацию за ужасы, свидетелями или участниками которых мы стали. Но нам говорят, что мы должны ждать своих денег. Что ж, мы не можем ждать. У нас нет работы, да?

Раздалось общее «Да!». И это была правда, если учитывать состояние одежды большинства присутствующих.

– И у нас нет крыши над головой, нет еды, чтобы прокормить себя и свои семьи, да?

Это по-настоящему завело толпу, и люди, подняв кулаки, закричали:

– Да!

– Эти деньги нужны нам сейчас. Сегодня. Не через несколько лет. Черт, к тому времени мы все сдохнем с голода! Вы со мной?

Судя по одобрительному реву толпы, они были согласны.

Тут-то и нагрянули копы. Они хлынули из боковых улочек и переулков с дубинками в руках и принялись проталкиваться сквозь толпу, разделяя ее на отдельные островки, в которых царило замешательство, и заставляя людей бросаться врассыпную.

– Вы, мистер коп, вы сражались во Франции? – крикнул мужчина с мегафоном.

Но я предположил, что нет, потому что полицейский, к которому он обращался, просто ударил его по голове своей дубинкой, и мужчина упал.

Вокруг воцарился хаос, меня толкали бегущие люди, пока, наконец, не отбросили к кирпичной стене. Я протиснулся в безопасность ниши, которая оказалась входом в типографию, там я и затаился, пока улица не опустела, а из двери типографии не высунулся мужчина и не гаркнул:

– Вставай, мальчик! Нечего тут слоняться!

Я быстро вернулся к железнодорожным путям и пошел по ним прочь из города. Я спешил вернуться к тому месту, где оставил брата, Эмми и Моза, больше всего на свете желая снова оказаться в безопасности со своей семьей, окруженным уютом нашей любви. Конечно, иногда мы злились и кричали друг на друга, но никогда не размахивали полицейскими дубинками.

К тому времени как я нашел место, где утром вышел к железной дороге, было уже далеко за полдень и на землю легли длинные тени. Я спустился к реке, к скалистому обрыву, где мы провели ночь, мое сердце пело в предвкушении воссоединения с остальными.

Но когда я вышел на полосу пляжа, где мы разбили лагерь, я по-прежнему был один. Все исчезли.

Глава тридцать восьмая

Свой двадцать четвертый день рождения я провел, скорчившись в стенах выгоревшего кафе в Бресте во Франции, вокруг свистели немецкие пули. Честно, было страшно, но и близко не так страшно, как в двенадцать лет, когда я стоял на пустом пляже на берегу Миннесоты и думал, что потерял единственную семью, которая у меня была.

Остатки костра еще дымились, а на песке еще виднесь отпечатки наших тел после ночи, но на пляже никого не было. Сперва я подумал, что Альберт так разозлился, что убедил остальных бросить меня. Но он был моим братом, мы и раньше ругались друг с другом. Он не оставил бы меня, как бы сильно я его ни достал. Я поискал знак, какую-нибудь метку вроде той, что раньше оставил Моз у Гилеада. Я не нашел ничего похожего, но обнаружил кое-что тревожное – большие следы на мокром песке у кромки воды, они были даже больше, чем у Моза. И тогда я внимательнее осмотрел все следы. Те, что принадлежали Эмми, были маленькими и легко угадывались. Альберт с Мозом носили ботинки «Ред Винг» одного размера, и их следы, хотя и побольше, были такими же, какие оставляли мои ботинки. Но были там и следы других ботинок, мужского размера, и следы собачьих лап. Здесь кто-то побывал, несколько человек. Что-то случилось, и Альберт, Моз и Эмми были вынуждены бежать.

Но куда?

Я посмотрел на реку, бурый поток стремился на восток, к Манкейто, и решил, что у них был только один путь.

Остаток дня я шел вдоль реки обратно к окраинам Манкейто, не найдя ни следа своей семьи. Смеркалось. Я устал, проголодался и пал духом. Я убедил себя, что мой брат с Мозом и Эмми не сбежали с пляжа, а были схвачены. Черная ведьма воспользовалась какой-то черной магией и выследила их. Меня не было в момент поимки, но это не значит, что мне повезло. Это значит, что я остался совершенно один.

Я подошел к мосту, перекинутый через другую реку, приток Миннесоты. В паре сотен ярдов к северу было видно место слияния рек. Я сел на шпалы, свесил ноги и попытался обдумать свое положение. Альберт с Мозом, вероятно, уже были за решеткой, и я подумывал просто сдаться. Что мне сделают? Посадят двенадцатилетку на электрический стул? Если это ожидает Альберта, то может быть и мне туда. Встретим наш конец вместе.

Я глубоко погрузился в страдания, когда услышал звуки, от которых сердце встрепенулось. Среди деревьев ниже по течению раздавался тонкий голосок губной гармоники. Я знал мелодию, это был «Путешественник из Арканзаса». Я достал из кармана рубашки собственный инструмент и начал играть эту же песню. Другой исполнитель замолчал, как будто удивившись, потом подхватил мелодию, и конец мы сыграли вместе. Я слез с моста и направился к деревьям, откуда слышалась музыка.

В месте, где сливались две реки, находились стихийные трущобы. Скопление маленьких лачуг, построенных из всего, что можно найти на городской свалке: картон, листы металла, рифленая обшивка, обрезки древесины, деревянные ящики. Там были навесы из плавника, накрытого брезентом. Тут и там стояли палатки, но по большей части это была деревня, основанная от безнадеги, сформированная и существовавшая благодаря отбросам тех, кому в жизни повезло больше. В обрезанных бочках и на открытых местах горели костры, и я чуял запах готовящейся еды.

Губная гармоника продолжала звать. Я петлял по тропинкам между постройками, люди поднимали на меня глаза от костров или выглядывали из проемов своих лачуг.

Наконец я подошел к чему-то похожему на большое типи[36], конусу из длинных веток, покрытом парусиной. Я стоял в высокой траве на берегу большой реки. Рядом с типи стоял старый пикап, кузов которого был набит мебелью и всякой всячиной. Перед входом в типи был устроен очаг из выложенных кругом камней, в центре которого весело горел костер, а над огнем висел большой черный котел. Вокруг костра на низких ящиках сидели трое взрослых. Один из них, коренастый лысеющий мужчина с потемневшей от солнца кожей, играл на губной гармонике. Они повернули головы в мою сторону, и мужчина опустил гармонику. Они смотрели на меня без враждебности, а как будто с ожиданием чего-то уже известного им.

– Я тоже играю, – сказал я слабым голосом и показал ему свою гармонику.

– Это ты играл недавно? – спросил он.

– Ага.

Рядом с ним сидела женщина. Я рассудил, что они примерно одного возраста – такого же возраста были бы мои родители, но у женщины лицо выглядело более изможденным, чем умужчины. Волосы женщины, свисавшие до плеч светлыми прядями, явно давно не знали мыла. На ней было платье из мешка из-под муки, старое, но с ярким узором из балерин и бабочек. На ногах – разбитые в хлам рабочие ботинки, и она, насколько я понял, была без носков.

Но мое внимание привлекла очень старая женщина, лицо ее состояло из сплошных складок и морщин, из которых меня внимательно рассматривали два темных глаза. На ней была шаль поверх старого платья, доходившего ей до пят, а в уголке рта был зажат чубук трубки из кукурузного початка.

– Ты один? – спросила она на удивление мягким голосом.

– Да, мэм, – сказал я.

– Родители?

– Нету.

– Сирота? – спросила измученная женщина, сидевшая с мужчиной.

– Да, мэм.

– Ты здесь с кем-то? – спросила старуха.

– Нет, мэм. Просто пришел по вон тем путям.

– Слишком мал для бродяги, – сказала вторая женщина.

– Нынче многие дети сами по себе, Сара, – сказала старуха. – У всех тяжелые времена. Ты ел, сынок?

– Немного сегодня утром.

– Присоединяйся к нам. Суп почти готов.

– Мамаша Бил, – возразил было мужчина.

– Мы можем выделить мальчику немного супа, Пауэлл, – сказала старуха. Все морщины на нижней половине ее лица сложились в улыбку. – А он, может быть, отплатит нам музыкой.

Со временем я узнал, что Пауэлл Шофилд, его жена Сара и теща Элис Бил лишились своей фермы в округе Скотт, штат Канзас, и отправились в Чикаго, где жила родня Мамаши Бил и Шофилды надеялись найти работу. У грузовика начал барахлить двигатель, а у них не было денег на ремонт – ни на что не было денег, даже на бензин, и уже больше недели они жили в стихийном поселке, который назывался Гувервилль. Такие Гувервилли были повсюду – но это я узнаю позже. Как и многие мужчины в поселке, Шофилд слышал, что на местной консервной фабрике есть работа, но эти сведения оказались недостоверными. Теперь они застряли.

Миссис Шофилд помешала суп в черном котелке и сказала:

– Пауэлл, приведешь Мэйбет и детей? Скажи, что ужин готов. И скажи капитану Грею, что он может присоединиться к нам, если принесет ложку и миску.

Мужчина встал. Он не был крупным, но от работы на ферме у него развились мышцы на груди и руках. Он поплелся среди самодельных убежищ на звуки детских игр, которые я слышал, когда пришел.

Мамаша Бил пристально посмотрела на меня:

– Бак Джонс, верно?

Потому что именно так я назвался, когда они спросили мое имя. Очень оно мне полюбилось.

– Как у актера из ковбойских фильмов?

– Да, мэм.

– Ага, – сказала она и оглядела меня с головы до ног. – На тебе до ужаса хорошая одежда, и если я не ошибаюсь, то ботинки у тебя «Ред Винг», почти новые. Кто-нибудь чересчур мнительный может подумать, что ты сбежал из дома.

В некотором роде так оно и было, хотя бежал я больше из плена.

– У меня нет семьи, чтобы сбегать, – сказал я. – Папа умер четыре года назад, мама за пару лет до этого.

– Другой родни нет?

– Тетка в Сент-Луисе. Туда мы и направляемся. Я направляюсь, – уточнил я.

– До Сент-Луиса далеко, – сказала она.

– Недели и недели, – согласился я.

– Только ты и больше никого?

– Только я.

Миссис Шофилд попробовала суп и добавила щепотку чего-то из маленького мешочка, который достала из кармана платья.

– Звучит ужасно… – Она замолчала, задержав руку над кипящим котелком. – Смело, – наконец сказала она.

Мамаша Бил засмеялась:

– Я бы сказала абсолютно ненормально. Но посмотри, где я оказалась после семидесяти лет рассудительной жизни. – Она вытащила трубку изо рта и обвела чубуком все хлипкие хибары Гувервилля. – И посмотри на них. Большинство даже не подозревали, что их ждет. В какой-то момент все начало валиться из рук. – Она улыбнулась мне. – Так что, Бак, я последний человек, который скажет, что ты затеял безумие. Все, что я скажу: да пребудет с тобой Господь.

Мистер Шофилд вернулся с тремя детьми, среди которых была босая девочка не старше меня, в мальчишеских рубашке и комбинезоне с заплатками в нескольких местах. Она робко улыбнулась мне и сразу же принялась помогать матери с готовкой. Это была Мэйбет Шофилд, и, несмотря на мальчишечью одежду, я подумал, что она самая красивая девочка из всех, что я видел. Двое других детей – Лестер и Лидия – были близнецами лет восьми. На некотором расстоянии позади них хромал кто-то высокий. Когда он вышел из тени деревьев на вечерний свет, я понял, что видел его раньше. Мужчина с мегафоном, призывавший других ветеранов протестовать и требовать бонусы, обещанные им за военную службу. На одной стороне лица у него расплылся темный синяк, и я вспомнил, как коп ударил его дубинкой. Но это не объясняло его хромоту.

– Потерял в Аргонне, – сказал он и постучал по правой ноге, которая отозвалась деревянным звуком.

К тому времени мы уже ели, и я узнал истории Шофилдов и капитана Боба Грея. Мэйбет сидела с близнецами с другой стороны костра. У нее были волосы матери, нежное золото люцерны, после того как она высохнет под солнцем на полях Бледсо, но мягче на вид и чище, чем у матери. Каждый раз, когда я ловил на себе ее взгляд, она быстро отводила глаза. По необъяснимым для меня причинам это простое, скромное действие завоевало мое сердце.

– Дожди не пришли вовремя, – сказал мистер Шофилд. Он доел свой суп – вкусный куриный бульон с овощами – и сердито швырнул в огонь веточку. – В последние два года кукуруза просто не всходит. Нечем было кормить скот. От него остались кожа да кости. Когда я попросил еще кредит, в банке меня послали. Потом они забрали ферму. Сволочи.

– Дело не только в этом, – сказала Мамаша Бил.

– Да, но это главное. – Внезапно он встал. – Мне надо по делам.

И он скрылся в темноте под деревьями.

Мамаша Бил смотрела, как он уходит.

– Засуха, как же.

– Мама, – предупредила ее миссис Шофилд.

– Я просто говорю, что были фермеры, которые сумели выкрутиться.

У капитана Грея – он предпочитал, чтобы его звали именно так, – была своя миссия: попытаться набрать мужчин для совместного путешествия в Вашингтон, чтобы присоединиться к тысячам других ветеранов, собравшихся там и требующих выплаты обещанных бонусов.

– Здесь, в Миннесоте, многие из нас отчаянно нуждаются в деньгах. Мы не подачки просим. Нам обещали эти деньги. Правительство должно выполнять свои обещания.

– Не понимаю, почему правительство должно действовать иначе, чем люди, его составляющие, – сказала Мамаша Бил, не выпуская чубук трубки. – Когда дело касается денег, люди часто ведут себя невежливо и неблагодарно.

Когда ужин закончился, Мамаша Бил сказала:

– Дети, помогите нам убраться. Бак, ты обещал сыграть на своей гармонике.

– Ты играешь на гармонике? – спросил капитан Грей. – У меня в лачуге есть концертино. Можно сыграть с тобой?

– Было бы здорово, – сказал я. – Можно я помогу убирать? – спросил я Сару Шофилд.

– Благодарю, Бак, но мы справимся. Ты пока подумай, что будешь играть.

Я смотрел, как Мэйбет помогает матери. Она давала указания младшим с материнским терпением и двигалась с кошачьей грацией, и по какой-то причине, которую я не мог назвать, ее голые ноги, худые и коричневые от солнца и грязи, казались особенно красивыми. Я попытался подумать, какая песня могла бы произвести на нее впечатление. Мне хотелось чего-нибудь красивого и лирического, но при этом немного печального и одинокого, потому что именно так я себя чувствовал, и мне хотелось, чтобы она это поняла. Наконец я остановился на «Шенандоа».

Когда капитан Грей вернулся, он принес не только концертино, но и большой кусок белого дерева, на котором крупными черными буквами было написано «Гувервилль». Это слово было перечеркнуто красной краской, а под ним написали «Хоперсвилль»[37].

– Этот знак слишком долго висел на дереве рядом с моей хижиной, – сказал капитан Грей. – Пришло время назвать это место как-то посветлее. Что думаете, Мамаша Бил?

– Думаю, это прекрасная идея, капитан Грей, – ответила она.

Вместе мы сыграли несколько мелодий. Мой репертуар был обширнее, но несколько мелодий знали мы оба, и пока мы играли, люди выходили из своих маленьких жилищ и собирались у костра. И случилось какое-то чудо, или то, что я тогда счел чудом. Один мужчина вынес мешок с имбирным печеньем и раздал детям. Еще кто-то предложил кувшин сидра. Появились яблочные дольки, сыр, хлеб. И пока мы с капитаном Греем играли, а те, кто знал мелодии, подпевали, люди, у которых почти ничего не было, нашли способ накормить друг друга.

Наконец миссис Шофилд сказала:

– Уже поздно, и детям пора спать.

– Еще раз, – сказал я. – Кое-что особенное.

– Хорошо. Но только одну.

Я сыграл «Шенандоа», как и планировал. В конце я посмотрел поверх костра на Мэйбет Шофилд. Ее глаза были двумя голубыми жемчужинами, влажными, словно от росы, и когда она улыбнулась мне, мое сердце раскрылось нараспашку.

Глава тридцать девятая

Прежде чем уложить Лидию и Лестера спать в типи Шофилдов, Мамаша Бил вынесла Библию, старинное издание, в переплете из кожи цвета красного дерева и с золотым обрезом.

– Бак, ты умеешь читать?

– Да, мэм.

– Не окажешь ли нам любезность прочитать отрывок в завершении дня? У нас в семье так принято. Какими бы отчаянными ни казались обстоятельства, мы верим, что Господь нас не оставил.

Я начал свое путешествие по Гилеаду с абсолютной верой в Бога, но другого Бога – того, который насылает ужасы. Меня не отпускал страх перед таким богом, мрачным, могущественным, затаившимся, пастырем, который ест свое стадо. Но сестра Ив заставила меня задуматься о другом образе, и когда Мамаша Бил вручила мне Библию, я совсем не чувствовал себя мошенником, когда читал ее. Я выбрал двадцать третий псалом, потому что он был знаком мне лучше всего.

Когда я закончил, Мамаша Бил сказала:

– То что нужно, Бак, учитывая наше текущее положение. Спокойной ночи, дети.

Миссис Шофилд увела своих младших детей в типи. Прежде чем вернуть Библию Мамаше Бил, я увидел в самом начале страницы с написанными от руки именами и датами.

– Наше фамильное дерево, – объяснила старуха. Она подвинула свой ящик к тому, на котором сидел я, и стала водить пальцем по страницам, рассказывая свою родословную от первого имени и даты – Эзра Хорнсби, 21 сентября 1804 – до последнего – Лестер и Лидия Шофилд, 18 мая 1924. Среди прочего, что я узнал, почему они жили именно в типи. Ее отец, Саймон Хорнсби, был миссионером у сиу в Дакоте, там она и выросла и познала красоту и практичность этой простой конструкции.

Я смотрел на эти страницы – непрерывную семейную карту – и завидовал. Эти люди знали, кто они, откуда они пришли, и понимали общую канву, в которую вплетались их жизни. Я же казался себе болтающейся одинокой ниточкой.

Мамаша Бил положила Библию к себе на колени.

– Где ты собираешься провести ночь?

Меня так захватили события вечера, что я совсем не думал об этом.

– Наверное, лягу где-нибудь в высокой траве.

– Мэйбет, иди принеси Баку одеяло.

– Нет, мэм, я не могу, – сказал я.

– Можешь и будешь. Мэйбет?

Девочка ушла в типи и вернулась со сложенным шерстяным одеялом. Не успела она отдать мне его, как в круг света ввалился ее отец и тяжело опустился на ящик. Его глаза были знакомо мутными, и от него сильно пахло виски.

– Как ты смог достать его? – спросила Мамаша Бил.

– Что достать? – спросил он, неудачно попытавшись изобразить невинность.

Она вперила в него взгляд, и он опустил глаза.

– Моя губная гармоника. Я обменял ее.

Миссис Шофилд вышла из типи и увидела покаянно сгорбившегося у костра мужа. Я думал, она набросится на него, но она притянула его к себе. Он положил голову ей на плечо, как ребенок, и закрыл глаза. Она посмотрела на Мамашу Бил с таким выражением, которое я, в силу возраста, не смог понять, но со временем стал воспринимать как бесконечное материнское сострадание – силу, исходящую из бездонного колодца терпения. С опытом я понял, что это свойственно не только Саре Шофилд. Я видел это в других женщинах, которые много испытали, но не потеряли надежду или свой дар принимать и прощать тех, кто сломлен.

– Идем спать, милый, – сказала она и увела его в типи.

– Мэйбет, почему бы тебе не помочь Баку найти удобное место на ночь? – сказала Мамаша Бил. – Я подожду тебя здесь. Не задерживайся.

Мы вышли из круга света, но не слишком далеко, потому что на небе была только четвертинка луны и ночь была довольно темная. Высокая трава речного берега сменилась песком, и я нашел место в нескольких десятках ярдов от Шофилдов и расстелил одеяло на пляже. Звезд на небе было несметное количество, и Млечный Путь протянулся неяркой размытой дугой.

– Я побуду немного, если хочешь, – предложила Мэйбет. – Здесь как-то страшновато.

– Я не боюсь.

– Я и не имела это в виду, – сказала она.

Мы сели на одеяло, и Мэйбет скрестила ноги по-турецки и потерла заплатку на колене.

– У меня было красивое платье, – сказала она. – Голубое. Но я его отдала.

– Почему?

– Джени Болдуин оно было нужнее. Она собирала клубнику в огороде в городе – на самом деле воровала – и на нее напала собака. Почти полностью сорвала с нее платье. Болдуины, ну, они живут хуже нас.

– У тебя хорошая семья.

Она оглянулась на свет костра.

– Я волнуюсь за папу.

Я подумал о собственном отце и о том, как он зарабатывал на жизнь, поставляя виски людям вроде Пауэлла Шофилда. Я не знал, как к этому относиться.

– Вон моя звезда, – сказала Мэйбет, показывая на мерцание верхнего края ковша Большой Медведицы.

– Твоя звезда? Прям собственная?

– Я ее застолбила. На небе больше звезд, чем людей на земле, так что хватит на всех. Я застолбила эту, потому что если провести линию, соединяющую ее с нижней звездой, то найдешь Полярную звезду. Она помогает знать, куда я иду. А какая звезда твоя?

– Нижняя, – сказал я. – Та, которая соединяется с твоей и помогает показывать путь.

Мы смотрели на свои звезды, пока Мэйбет не сказала:

– Мне пора возвращаться.

– Спасибо за одеяло.

Я думал, что она уйдет, но она задержалась.

– Сколько тебе лет?

– Тринадцать, – сказал я. Это была почти правда.

– Мне тоже. Ты знаешь «Ромео и Джульетту» Шекспира?

Благодаря Коре Фрост я знал драматурга. Я смутно помнил сюжет про двух влюбленных, для которых все закончилось не слишком хорошо.

– Джульетте было тринадцать, а Ромео был ненамного старше, – сказала она. – Тогда люди женились молодыми.

Глядя на нее через костер тем вечером, я думал о поцелуе с Мэйбет Шофилд и пробовал представить, каково это.

– «Прощай, прощай, а разойтись нет мочи! Так и твердить бы век: «Спокойной ночи»[38].

В тишине я смотрел на реку, призрачный, освещенный звездами поток, и снова думал, каково будет поцеловать Мэйбет Шофилд.

– Бак?

Я повернулся к ней, она подалась ко мне и на кратчайший миг прижалась губами к моим. Потом она встала и убежала к стоянке своей семьи.

Той ночью я лежал и смотрел на две звезды, которые навсегда будут связаны в моих мыслях. Я пылал, и этот огонь был совершенно новым для меня – его жар приносил не боль, а бесконечное наслаждение.

– Мэйбет, – сказал я вслух, ощутив сладость на языке.

Потом я подумал про Альберта, Моза и Эмми и снова испугался, до ужаса испугался, что, возможно, потерял их навсегда. Меня пронзили не только страх, но и чувство вины, потому что в компании Шофилдов я ненадолго забыл про них. Что я за брат после этого?

Утро в недавно окрещенном Хоперсвилле наступило рано. Перевернувшись в одеяле, я почуял, что костры уже горят. Я сел, посмотрел на реку, на широкое отражение розовеющего неба и понял, что должен сделать.

Миссис Шофилд уже развела свой костер. Над огнем висел черный котелок, наполовину наполненный водой, а на краю костра в углях стоял покрытый сажей кофейник. Похоже, остальные еще не встали, и миссис Шофилд сидела одна с дымящейся голубой эмалированной чашкой в руке. Она улыбнулась мне.

– Ты ранняя пташка, Бак?

– Только когда у меня есть дела, – сказал я.

– Ты пьешь кофе?

Я не пил, но мне было почти тринадцать – достаточно взрослый, чтобы жениться, по крайней мере по меркам старых времен. Так что я решил, что и для кофе я достаточно взрослый.

– Да, мэм.

– Возьми себе чашку из красного ящика в кузове.

Задний борт был опущен, и на нем стоял красный ящик, в котором лежали чашки, тарелки, столовые приборы и котелки со сковородками. Весь кузов пикапа был забит пожитками, которые Шофилды забрали с собой из Канзаса. Я взял чашку, и миссис Шофилд наполнила ее из почерневшего кофейника. Напиток оказался горьким и совсем мне не понравился, но я улыбнулся, как будто это была амброзия, и поблагодарил ее.

– Так у тебя есть дела, Бак?

– Я должен найти друзей.

– Они здесь?

– Может быть. Я надеюсь.

– Где ты будешь искать?

Я думал об этом большую часть ночи. Если копы каким-то образом арестовали мою семью, то Манкейто находился достаточно близко, чтобы предположить, что туда-то их и отправят для разбирательства. Я собирался наведаться в отделение полиции и узнать наверняка. Кроме этого, планов у меня не было.

– В округе, – сказал я.

– Это большая площадь. Они могут быть здесь, в Хоперсвилле?

– Сомневаюсь, мэм. Если бы они услышали, как я играю на гармонике, то уже примчались бы.

Из типи вышла Мамаша Бил, ее длинные седые волосы спутались от сна. Ранним утром она выглядела как старое дерево, согнутое и потрепанное бурей. Она выпрямила спину со звуком, похожим на трещание дров в костре. Увидев меня, она улыбнулась.

– Хорошо спал?

– Да, мэм. Еще раз спасибо за одеяло.

– Так поступают люди, Бак. Помогают друг другу. Ох, этот кофе чудесно пахнет.

Следующей проснулась Мэйбет. Должно быть, она расчесала волосы, прежде чем выйти, потому что они были длинными и мягкими – не как после сна.

Солнце только встало. Свет нового дня пробивался сквозь деревья, и Мэйбет словно облило золотом, и мое сердце замерло.

– Чем помочь, мам? – спросила она.

– Нам понадобятся овсянка и патока, – сказала миссис Шофилд.

Мэйбет пошла к грузовику, и Мамаша Бил сказала:

– Ей может потребоваться помощь, Бак.

Мы стояли около опущенного борта, и Мэйбет сказала:

– Ты мне снился ночью. А я тебе снилась?

– Да.

Это была не совсем ложь, на самом деле она мне не снилась, но я много думал о ней и представлял больше поцелуев.

– Та коробка, – показала она пальцем. – Можешь ее достать?

Это была коробка из гофрированного картона, заполненная всевозможными консервами и банками, все они были домашними.

– Вы сделали все это? – спросил я.

– В основном мама и Мамаша Бил, но я помогала. Большая часть выросла в нашем огороде в Канзасе.

Она достала банку с янтарной жидкостью – патокой.

– И ту коробку.

Она показала на другую, и когда я подтащил ее на откинутый борт, она достала круглую коробку с овсяными хлопьями.

Близнецы уже встали, а мистер Шофилд еще не появлялся. Мамаша Бил прочла молитву, и мы приступили к еде. Мистер Шофилд без слов сел рядом с женой, и она положила ему горячей каши.

– Бак, – сказал он, – могу я попросить тебя о помощи?

– С чем? – спросила Мамаша Бил.

– Хочу попробовать починить мотор грузовика.

Миссис Шофилд с Мамашей Бил переглянулись, но ничего не сказали.

– Я мало знаю о моторах, – сказал я.

– Я тоже, Бак, но если я его не заведу, мы никогда не доберемся до Чикаго.

Я подумал про Альберта, который, вероятно, смог бы сотворить чудо с неисправным мотором, и следом пришли мысли о миссии, которую я поставил перед собой, и боялся, как бы она не оказалась безнадежной.

– Пауэлл, – сказала Мамаша Бил, – у Бака могут быть другие планы.

– Нет, мэм, – сказал я. – Я помогу.

Но эта затея была обречена с самого начала. Спустя пару часов и множество ругательств, которыми бы гордился любой сапожник, он сдался. Детали мотора валялись на земле, и я подумал, что если раньше и был шанс починить грузовик, то теперь он упущен. Мистер Шофилд посмотрел на результаты наших трудов, покачал головой и сказал:

– Мне надо выпить.

Не сказав ни слова своей семье, он ушел под деревья.

– Мэйбет, – сказала миссис Шофилд.

– Я поняла, мама.

Мэйбет двинулась следом за ним.

– Могу я помочь? – предложил я.

Миссис Шофилд кивнула.

Мы пошли вместе, и скоро Мэйбет взяла меня за руку. Мне еще только предстояло найти свою семью, но я больше не чувствовал себя одиноким.

Глава сороковая

В Хоперсвилле жизнь кипела. Может, лачуги тут и были временными, но их обитатели были настоящими и полными жизни. Большинство жителей этого городка составляли одинокие мужчины, но было много семей, и детский смех здесь несколько отличался от того, который можно услышать в более спокойном месте.

Мы с Мэйбет на расстоянии шли за ее отцом. Он обогнул возвышавшийся над Хоперсвиллем каменистый, поросший деревьями холм и пошел по железнодорожным путям в Манкейто. Было ясно, что он хорошо знает дорогу. Мы не разговаривали, но я чувствовал исходящую от Мэйбет глубокую печаль, когда она смотрела на сутулую фигуру отца. На пересечении путей с грунтовкой он повернул направо и, пройдя еще сотню ярдов, скрылся в месте, которое было мне хорошо известно. Многие назвали бы его «тихий» бар, но мой папа всегда называл их «слепые свиньи» – не спрашивайте почему. Мы с Альбертом сопровождали его в десятки подобных мест, куда он доставлял контрабандный алкоголь. Если мистер Шофилд был тем, о ком я подумал, то он не выйдет еще долго.

Мэйбет стояла в лучах утреннего солнца и смотрела на запущенную обочину.

– Я не понимаю.

– Мой папа говорил, что у некоторых это что-то вроде болезни, – сказал я. – Они не могут без выпивки.

– Из-за этого на самом деле мы и потеряли ферму, – сказала она. – Он винит погоду. Он винит банки. Он винит все и всех, кроме себя.

Теперь в ее словах звучал гнев, печаль улетучилась.

– Он нескоро выйдет, – сказал я. – У меня есть дела в городе. Хочешь пойти?

В Манкейто я нашел газетный киоск и проверил утреннюю газету. Я рассудил, если власти схватили мою семью, то это попадет в заголовки. Но там ничего не было. Это не особенно уменьшило мое беспокойство. Я спросил про службу шерифа, и меня направили в здание окружного суда, внушительное строение с высокой часовой башней, на верху которой стояла огромная статуя, олицетворяющая правосудие, – женщина с завязанными глазами и весами в руках.

Пока я занимался делом, Мэйбет была терпелива и не задавала вопросов. Но теперь она сказала:

– Что мы здесь делаем?

У дорожки, ведущей к ступеням здания суда, стояла каменная скамья. Мы сели, и я пристально посмотрел ей в глаза.

– Я могу тебе доверять?

В ответ она подалась ко мне и поцеловала в губы, на этот раз долго.

Я назвал ей свое настоящее имя и рассказал про все, что произошло за последние несколько недель, все, за исключением убийств. Как сказать девочке, которую любишь, что ты хладнокровный убийца?

– Ты думаешь, они там?

– Если их забрала полиция, то возможно.

– Ты что, собираешься просто войти и спросить?

– Не уверен.

– Тебя будут искать, да?

– В газетах не было моего имени, так что может быть и нет.

– Ты можешь выдать себя расспросами.

Вероятно, она была права, и я сидел, уставившись на рельефный камень, не зная, как получить ответы, не вызвав подозрений.

– Я могу спросить, – сказала она.

И мне снова захотелось ее поцеловать. Что я и сделал.

– Это может быть опасно. У тебя могут быть большие проблемы.

– Я хочу помочь. – Она встала и улыбнулась мне. – Не волнуйся, я вернусь.

Она подошла к зданию суда, поднялась по ступенькам, и этот огромный зал правосудия поглотил ее.

Ждать пришлось долго, почти полчаса, если верить часам на башне. Я был уверен, что с ней что-то случилось, она задала не тот вопрос не тем людям, и теперь вместе с моей семьей оказалась пленницей. И это я виноват. Я смотрел на эту каменную крепость и не видел ни одной причины оставаться на свободе. Я встал и прошагал по тротуару, поднялся по ступенькам и уже потянулся к двери, как на вышла Мэйбет.

Она взяла меня под руку, и мы вернулись на каменную скамью.

– Я поговорила с женщиной, которая работает на полицию, но сама не полицейский, – заговорщически сказала Мэйбет. – Она печатает на машинке и все такое. Происходит что-то крупное. Она назвала это облавой. Но это все, что мне удалось из нее вытянуть. Ничего про твою семью. – Страх на ее лице был отражением моего. – Это на тебя облава?

«Облава», – подумал я и пришел к выводу, что мой самый страшный кошмар воплотился в жизнь. Они схватили Альберта, Моза и Эмми и теперь ищут меня.

– Думаю, да.

– Что будешь делать?

– Я не могу бросить свою семью. Я должен их вытащить.

– Как?

– Не знаю. Надо подумать. Давай пройдемся.

Не знаю, сколько мы ходили по улицам Манкейто. Мэйбет молча шла рядом. Я ломал голову, пытаясь придумать, как вытащить свою семью, но всегда приходил к тому, что я никто и у меня ничего нет.

– Мне пора возвращаться, – наконец сказала Мэйбет. – Мама и Мамаша Бил будут беспокоиться. Идем, Оди.

– Бак! – рявкнул я. – Теперь меня зовут Бак.

От резкости в моем голосе она шагнула назад. Но не ушла, а взяла меня за руку.

– Когда больше не во что верить, остается верить в чудо.

Я посмотрел на ее залатанные штаны, на ободранные ботинки со стоптанными каблуками и бечевкой вместо шнурков, тонкую рубашку, выгоревшую на солнце почти добела. Я подумал про ферму в Канзасе, которую они потеряли, и ее отца, прямо сейчас сидящего в подпольном баре, вероятно пропивающего то немногое, что еще у них оставалось. Шофилды потеряли все, и тем не менее Мэйбет все еще верила в чудеса.

Она мягко потянула меня за руку.

– Идем со мной. Вместе мы что-нибудь придумаем.

Куда еще мне было идти? Поэтому я развернулся с ней, и мы пошли обратно.

Однако не доходя до Хоперсвилля, мы наткнулись на обелиск массового захоронения. На небольшом, заросшем травой участке за железной решетчатой оградой стоял огромный кусок гранита, отполированный и обтесанный в виде надгробной плиты. На нем была выбита надпись:

Здесь повесили 38 индейцев сиу.

26 декабря 1862

– Боже мой, – сказала Мэйбет. – Это ужасно. Что произошло?

– Не знаю.

Я смотрел на серый памятник страшной человеческой жестокости, и мне на ум пришла Эмми. Я вспомнил, что она сказала после своего последнего припадка, перед тем как погрузиться в целительный сон. Она сказала: «Они мертвы. Они все мертвы». Это казалось глупостью, но я не мог перестать спрашивать себя, не это ли она видела? И если так, то откуда она узнала?

Я вернулся к мыслям об Альберте и Мозе и особенно о малышке Эмми. В то ужасное мгновение перед лицом твердого и сурового напоминания о трагедии мне казалось, что я всю жизнь всех подводил. Я убил Джека. Из-за меня Альберта укусила змея. Я пообещал сестре Ив, что буду приглядывать за Эмми, оберегать ее, но вполне вероятно, что она уже снова в загребущих руках Черной ведьмы, а Альберт с Мозом гниют в тюрьме, а я ничегошеньки не могу с этим поделать.

– Идем, – сказала Мэйбет и взяла меня за руку.

Когда мы вернулись, рядом с костром стоял бак с горячей водой, а миссис Шофилд развешивала постиранное белье на натянутой между двумя деревьями веревке. Как и всем в Хоперсвилле, Шофилдам приходилось таскать воду для готовки и стирки издалека, из колонки в большом парке на противоположной стороне заросшего деревьями холма. Мэйбет рассказала, что иногда поход за водой превращался в ужасное испытание, потому что жители города ненавидели Хоперсвилль и при встрече в парке начинали оскорблять, а то и бросаться камнями. От одной мысли о том, что кто-то может быть так жесток с Мэйбет, меня охватывал гнев.

Было уже далеко за полдень. Мамаша Бил сидела на ящике и вязала. Близнецы играли в шарики у круга, который Лестер нарисовал на земле. Увидев Мэйбет, они пригласили ее играть.

– Попозже, – отговорилась она. – Мы шли за папой… – начала она объяснять Мамаше Бил.

– Он вернулся, – сказала старуха с раздраженным вздохом и кивнула в сторону типи, откуда раздавался громкий храп. – На этот раз он оставил там жемчужную брошью твоей матери.

– Я много лет не ношу ее, – откликнулась мать Мэйбет от бельевой веревки.

– Он мог выручить за нее деньги на бензин, Сара.

– Которых нам хватило бы до куда? Не до самого Чикаго.

Мамаша Бил перевела взгляд на грузовик, распотрошенный мотор которого валялся на земле.

– Теперь мы можем и вовсе туда не добраться.

– Он пытался, мама, – сказала миссис Шофилд.

С каменным лицом, но мягким голосом Мамаша Бил сказала:

– Дети, у меня есть хлеб и сыр, если вы голодны.

И тут к стоянке Шофилдов прихромал капитан Грей.

– Полиция обыскивает Хоперсвилль, ищет кого-то.

– Кого? – спросила Мамаша Бил.

– Не знаю. Но они переворачивают все. Лучше не мешаться у них на пути.

Теперь я слышал лай собак, множества собак, и далекие крики.

Мистер Шофилд вывалился из типи, застегивая ремень, его глаза были немного расфокусированы, как будто еще в пьяном тумане.

– Что происходит?

– Полиция, – сказала Мамаша Бил. – Ищут кого-то.

– Уходи, Бак, – сказала Мэйбет. – Беги.

Все уставились на меня, на лицах застыло удивление и подозрение. Лай приближался, но я все стоял, не решаясь.

– Уходи! – Мэйбет толкнула меня. – Я найду тебя.

Ничего не понимая, Мамаша Бил сказала:

– Иди, сынок. Да пребудет с тобой Господь.

Я помчался вдоль берега Миннесоты. Через сотню ярдов я нырнул в густые заросли сумаха и лег так, чтобы видеть, что творится в Хоперсвилле. Полицейские с собаками на поводках быстро продвигались по палаточному городку, вытаскивали из лачуг мужчин, грубо рявкали на них, мало чем отличаясь от собак. Если мужчина возражал, в ответ он получал дубинкой. Я чувствовал себя ужасно виноватым, потому что знал, что стал причиной беспорядков в месте, где у всех и так хватало проблем. Я видел, как три копа с собаками подошли к Шофилдам, и надеялся, что присутствие трех детей убережет семейство от худшего. Но когда капитан Грей встал между полицейскими и семьей, его швырнули на землю, и оскалившаяся собака бросилась на него. Миссис Шофилд вскрикнула и попыталась помочь, но упала от удара дубинки. Ее муж, так и не застегнувший ремень, шагнул к копу, желая заступиться за жену, но с него спали брюки, и он споткнулся, повалившись на миссис Шофилд. Мэйбет бросилась на помощь родителям и получила ботинком по ребрам. Мамаша Бил прижимала близнецов к груди, закрывая их своим старым телом.

Я не мог этого выносить, не мог просто стоять и не пытаться помочь хорошим людям, которые пустили меня в свое сердце и в свой дом, каким бы он ни был. Меня ослепила ярость, она была намного сильнее любого страха, и я поднялся, чтобы бежать им на помощь. Я понятия не имел, что буду делать, но не мог позволить этому издевательству продолжаться.

Не успел я сделать и шага, как сзади мое плечо схватила чья-то рука, и низкий голос прорычал:

– Попался.

Меня развернули, и я увидел перед собой лицо Ночного Ястреба.

Глава сорок первая

Я попытался вырваться, но индеец держал крепко.

– Отпусти меня, гад.

Я пнул его ногой.

– Полегче, малец, – сказал он. – Не ори. Они ждут тебя.

– Кто?

Я снова попытался пнуть его.

– Амдача.

– Кто?

– Разорванный На Куски. Вы зовете его Моз. Он, твой брат и маленькая девочка.

Я замер.

– Где?

– На другом берегу. Быстро, пока эти громилы нас не обнаружили.

– Я не могу бросить их.

Я в отчаянии повернулся к стоянке Шофилдов, где продолжалась потасовка, и Мэйбет лежала на земле рядом с отцом и матерью, держась за бок, куда ее ударили, близнецы надрывались от крика, а старая Мамаша Бил костерила на все лады мужчин в хаки.

– Ты не можешь им помочь, – сказал индеец. – Если у них хватило мозгов поставить типи, полагаю, они достаточно умны, чтобы пережить это. Но если ты попадешься в лапы полиции, Бак, не видать тебе больше дневного света.

Один из копов залез в типи, а теперь вылез и кричал что-то, пытаясь переорать какофонию. Коп с поводком оттащил собаку от капитана Грея, и полицейские двинулись дальше. В нашу сторону. Мы с индейцем отползли подальше под прикрытием сумаха и бросились бежать. Остановились только у моста через реку.

Мы нашли их в густой роще тополей в четверти мили от Хоперсвилля вниз по реке. Каноэ затащили под деревья и положили набок. С реки и противоположного берега было почти невозможно заметить лагерь – разве что костер привлечет чье-нибудь внимание, но никаких следов костра не было. Одеяла лежали рядом на мягком полеске, и я видел, что именно там они провели ночь.

Когда появились мы с индейцем, они поспешили навстречу. Во всяком случае Альберт с Эмми. Моз лишь поднял глаза со своего места в стороне от остальных и уставился на меня, как будто я просто незнакомец, человек, который ничего для него не значит. Эмми обняла меня, плача от счастья. Даже Альберт, который обычно так же эмоционален, как разводной ключ, широко улыбнулся и обнял меня.

– Форрест, где ты его нашел? – спросил брат.

– На той стороне, как мы и думали, – ответил индеец.

– Я вчера вернулся в лагерь, а вас не было, – сказал я.

– Мы услышали собак и людей, – сказал Альберт. – Пришлось уплывать.

– Мы не смогли даже оставить тебе знак, – сказала Эмми. – Надо было быстро уходить.

– Недавно мы опять слышали собак, – сказал Альберт. – В трущобах на том берегу. Что случилось?

– Копы пришли искать меня, переворачивали все.

– Они искали не тебя, – сказал Форрест, удобно устроившиеся на одеяле.

– А кого? – спросил я.

– В нескольких милях ниже по реке есть государственная больница для душевнобольных преступников. Два дня назад сбежал какой-то сумасшедший. Говорят, очень опасный.

– Откуда вы знаете? – спросил я.

– Стараюсь быть в курсе событий. Но если вместо него поймают тебя, мистер похититель, это для них тоже будет хорошо.

– И плохо для нас, – сказала Эмми и снова обняла меня.

Моз жевал длинную травинку в мрачной задумчивости.

– Что с ним? – спросил я Альберта.

– Он такой с тех пор, как мы нашли скелет.

– Он даже больше не разговаривает с нами, – сказала Эмми.

– Не будьте слишком строги к нему, – сказал Форрест. – Ему надо кое-что сделать. Теперь, когда Бак нашелся, думаю, пришло время.

– Что? – спросил я.

Но Форрест не ответил. Он встал, подошел к Мозу, сел и долго говорил ему что-то вполголоса. Моз слушал и, когда Форрест закончил, кивнул.

Форрест вернулся к тому месту, где сидели мы.

– Нас не будет какое-то время.

– Нам пойти с вами? – спросил Альберт.

– Это касается меня и Амдачи. Вы все просто побудьте здесь до нашего возвращения.

Форрест вышел из-под деревьев, и Моз последовал за ним, даже не взглянув в нашу сторону. Было ясно, что его тревожит что-то глубоко личное, и я понадеялся, что его обычная приветливость все еще при нем.

Когда они ушли, я сказал:

– Почему вы с Форрестом? Разве ты не боялся, что он собирается сдать нас?

– Он ждал нас, Оди, – сказала Эмми. – Когда мы приплыли сюда по реке, он подал нам знак. Альберт не хотел приставать, но Моз ясно дал понять, что мы это сделаем. Ночной Ястреб сказал, что присматривал за нами.

– Просто ждал здесь?

Альберт сказал:

– Он прочитал обо мне и змеином укусе, и ему все равно некуда податься. На самом деле его больше волновал Моз.

– Почему Моз?

– Думаю, потому что Моз сиу, как он.

– Нам показалось, что вчера ночью мы слышали, как ты играешь на гармонике, – сказала Эмми. – Но было темно, и Форрест сказал, что надо подождать утра и он пойдет искать тебя. Так нас не поймают. Он хороший, Оди.

– Что с тобой случилось, Оди? – спросил Альберт.

Я рассказал им все, за исключением нас с Мэйбет и поцелуев. Это драгоценное воспоминание принадлежало только мне. После этого день тянулся мучительно медленно, в основном потому, что теперь, когда я был в безопасности, я не мог думать ни о чем другом, кроме Мэйбет и Шофилдов, и беспокоился за них. Наконец я больше не смог этого выносить.

– Я должен вернуться, – сказал я Альберту. – Должен убедиться, что с Шофилдами все хорошо.

– Нам нельзя разделяться.

– Альберт, я вернусь, клянусь тебе.

– Нет.

Он попытался использовать властный голос, который всегда применял, но старый Альберт с железной волей до сих пор не вернулся.

– Я иду.

Я встал.

Альберт тоже встал, но медленно.

– Нет, не идешь.

– Не ссорьтесь, – сказала Эмми. – Альберт, если он должен идти, пусть идет. Это не как в прошлый раз, когда он сбежал в гневе. Это важно.

Альберт выглядел слишком уставшим, чтобы спорить. Но сказал весьма грубо:

– Если не вернешься, мы не станем тебя искать.

– Я вернусь до темноты.

Я вернулся в Хоперсвилль и, идя по поселку, видел разрушения, которые оставили после себя полицейские. Навесы сбиты, картонные укрытия разорваны, жилища из тонкой фанеры разбиты в щепки. Гофрированный метал стянут с хижин, двери сорваны с самодельных петель. Я решил, что власти использовали обыск как предлог, чтобы подорвать дух жителей поселка и, возможно, разогнать этих нежелательных соседей. Типи Шофилдов развалили, и он лежал на земле, как что-то мертвое. Но вокруг маленькой стоянки собрались люди, я узнал их лица по предыдущей ночи, они деловито снимали брезент с длинных шестов, а Мамаша Бил командовала повторным возведением.

Ко мне подбежала Мэйбет и обняла с такой силой, как будто меня не было целую вечность.

– О Бак, я так боялась за тебя.

Я сделал шаг назад и осторожно приложил ладонь к ее боку, куда пришелся удар.

– С тобой все хорошо?

– Немножко больно, но мне плевать. Ты в безопасности. Это самое главное.

– Как твоя мама?

Миссис Шофилд сидела с близнецами около выпотрошенного грузовика. Она обнимала детей и говорила тихим, успокаивающим голосом.

– Она сказала, что эти дубинки не сильнее града в Канзасе. Она закаленная, моя мама.

Чего нельзя было сказать о ее отце, которого нигде не было видно. Я не стал спрашивать, решив, что прекрасно знаю, куда он делся. Рано или поздно он вернется из подпольного бара, и к тому времени вся тяжелая работа уже будет сделана.

Мамаша Бил улыбнулась мне, когда я принялся помогать ставить типи.

– Я все гадала, вернешься ли ты. Рада видеть, Бак.

Когда типи установили, Мамаша Бил сказала всем:

– Я готовлю рагу и булочки на ужин. Все приглашены.

– Я не могу остаться, – сказал я Мэйбет.

– Почему нет?

– Я нашел их. Свою семью. Я должен вернуться.

– Значит вы отправитесь дальше?

– Пока нет. Я не уеду, не попрощавшись, обещаю.

– Прощание. – Из ее уст это прозвучало как звон тихого, печального колокола. – Не люблю это слово.

Я тоже не любил и, проходя по длинным теням позднего вечера, старался не думать о моменте, когда придется его говорить.

Форрест вернулся в лагерь, но он пришел один.

– Где Моз? – спросил я.

– У вашего друга есть дело, – сказал Форрест.

– Он вернется?

– Возможно. Когда будет готов.

Он принес еду: хлеб с сыром, яблоки и большой кусок болонской колбасы, – и наполнил флягу.

– Где он взял еду? – тихо спросил я у Альберта.

– Я дал ему немного денег из тех, что нам положила сестра Ив.

Я уставился на брата широко распахнутыми глазами.

– Ты доверил ему наши деньги?

– У меня не было выбора, – сказал Альберт. – Ты ушел. Я не мог оставить Эмми одну. И он принес сдачу, до последнего цента.

Что-то происходило с нами. Когда мы начинали наше путешествие, Альберт был недоверчивым до крайности, он скорее стал бы королем Англии, чем поверил едва знакомому человеку. Моз, самый надежный человек на свете, отвернулся от нас. Что до меня, то я влюбился по уши. Мы всего месяц плывем по рекам и уже побывали в таких местах, которые я даже не мог представить в Линкольнской школе-интернате для индейцев.

Глава сорок вторая

На следующий день Моз не вернулся. Альберт, Эмми и я волновались, но Форрест заверил нас, что с ним все хорошо. Я не был так уверен. Даже если ему не грозила никакая опасность, я никогда не видел его в таком мрачном расположении духа. Поздним утром я вернулся на стоянку Шофилдов в поисках Мэйбет. Ее мать развешивала мокрое белье и сказала, что Мэйбет нет, но она скоро подойдет. Близнецы играли возле большой реки, а мистера Шофилда не было видно, но я догадывался, куда он ушел. Мамаша Бил пригласила меня посидеть с ней, пока она курила свою трубку из кукурузного початка.

– Ты как в воду опущенный, Бак, – заметила она. – Обычно влюбленные молодые люди выглядят не так.

– Я не влюблен.

Она улыбнулась, не выпуская трубку изо рта.

– Как скажешь. Так какая муха тебя укусила?

Я рассказал ей про Моза, хотя и не всю нашу неприглядную историю.

– Я долго жила среди сиу, – сказала Мамаша Бил. – На их долю выпали тяжкие испытания, но они хорошие, добрые и сильные. Особенно это выражается в том, как они придерживаются старых обычаев.

Она затянулась трубкой и ненадолго задумалась.

– Раньше, когда мальчику сиу исполнялось одиннадцать или двенадцать лет, он уходил один в поисках видения. Они называют это «анблечеяпи[39]», что значит, насколько я помню, мольба о видéнии. Это способ единения с духом Создателя, которого они называют Вакан-Танка. Когда я была маленькой девочкой, а трава в прерии была выше человеческого роста, я, бывало, уходила и сидела в ней, так что не видела ничего, кроме голубого неба над головой. Я закрывала глаза и пыталась почувствовать Вакан-Танка и ждала, когда придет видение.

– Получалось?

– Я часто ощущала глубокое умиротворение. Может, по сути, это и есть Бог, и Вакан-Танка, и может быть, в этом и смысл поиска видения. Сдается мне, Бак, что если ты можешь отыскать мир в своем сердце, то и до Бога недалеко. Этот твой друг, похоже, жизнь у него была нелегкая. Возможно, что он как раз ищет умиротворения, и может быть ему надо побыть одному, чтобы найти его.

Мэйбет пришла со стороны реки. На ней была другая рубашка и другие штаны, не такие залатанные. Ее волосы были расчесаны, лицо чистое, загорелое и улыбающееся. И самое примечательное, от нее не пахло дымом. В Хоперсвилле, где все готовили на костре, от одежды всегда сильно пахло жженым деревом и углем. Из-за костров во время нашего путешествия по реке Альберт, Моз, Эмми и я пахли так же. Когда какой-то запах постоянно окружает тебя, перестаешь его замечать. Но от Мэйбет пахло туалетным мылом, и это было как духи.

– Привет, Бак, – сказала она, словно мое присутствие было полной, но восхитительной неожиданностью.

– Бак потерял друга, – сказала Мамаша Бил. – Думаю, ему не помешает поддержка.

– Прогуляемся, – предложила Мэйбет.

Мы шли по Хоперсвиллю. Люди все еще наводили порядок после вчерашнего погрома, и хотя вокруг царил хаос, я едва замечал. Мы поднялись по тропинке на заросший лесом холм, возвышавшийся над лачугами, нашли там плоский камень в прохладной тени дерева с видом на красивую долину реки Миннесоты. Мэйбет держала меня за руку, и мы целовались.

Ромео любил Джульетту так сильно, как я – Мэйбет Шофилд. В тот летний день 1932 года полиция искала Эмми и ее похитителей по всей южной Миннесоте. Шофилды застряли далеко от новой жизни, которую надеялись обрести в Чикаго. Нас окружала безысходность, вызванная Великой депрессией, но я видел только Мэйбет, а она видела только меня.

Когда мы наконец пришли в лагерь Шофилдов, отец Мэйбет вернулся и, нетвердо стоя на ногах, ковырялся под капотом старого грузовика. Он что-то бормотал, ругался вполголоса, Мамаша Бил нетерпеливо поглядывала на него, а миссис Шофилд периодически подбадривала.

– Можешь помочь ему, Бак? – взмолилась она. – Боюсь, он себя покалечит.

– Не уверен, что могу помочь ему, мэм. Но я знаю человека, который творит чудеса с моторами.

– Правда? Можешь привести его сюда?

– Я попрошу, но решение за ним.

– О, попроси, Бак. Пожалуйста.

– Я постараюсь вернуться во второй половине дня, – сказал я.

Я оставил Мэйбет с ее семьей и вернулся в наш лагерь. Форреста не было. Альберт с Эмми играли в «рыбалку» старой колодой карт, которую Альберт бросил в наволочку вместе с другими вещами из сейфа Брикманов. Я обрисовал ситуацию Шофилдов и попросил его помочь. Но мне хватило одного его сурового взгляда, чтобы понять, что нас ждет спор.

– Слишком рискованно, – сказал он, откладывая карты, которые держал в руках.

– Нельзя же вечно бояться, – сказал я.

– Не вечно. Только пока не доберемся до Сент-Луиса.

– Если когда-нибудь доберемся.

– Ты думаешь, искать тетю Джулию – ошибка?

Это не было ошибкой. Ошибкой было влюбиться в Мэйбет Шофилд, и это меняло все.

– Я просто думаю, что мы не можем прятаться вечно. Этим людям очень нужна наша помощь. Твоя помощь.

Эмми принялась собирать карты.

– Ты должен помочь им, Альберт, – сказала она, как будто это она была взрослой, а он ребенком.

– Почему?

– Потому что ты знаешь, что так правильно.

Альберт посмотрел на небо и закатил глаза. Он покачал головой, словно от безысходности, и наконец кивнул.

– Ладно, но я пойду один. Вы двое останетесь здесь. Меньше шансов, что нас засекут.

– Спасибо, Альберт, – сказал я, думая, что мой брат не такой уж негодяй, а Эмми мудра не по годам, и еще подумал, как благодарна будет Мэйбет. Это было главной моей мыслью.

Альберт похромал прочь, нога все еще болела, и его не было до конца дня. Форреста тоже. Одному Богу известно, куда запропастился Моз. Я начал беспокоиться. Что, если никто из них не вернется? Что, если мы с Эмми остались одни? И тут я вспомнил слова, которые Моз снова и снова выводил на ладошке Эмми, пытаясь утешить ее перед нашим путешествием: «Не одна».

Он был прав. Мы не одни. Мы были друг у друга, я и Эмми, и теперь у нас были Шофилды. Может, в Чикаго будет лучше, чем в Сент-Луисе. Лучше в основном потому, что мы с Мэйбет будем вместе. И я подумал, что такой расклад меня устраивал.

– Я скучаю по Мозу, – сказала Эмми.

Я тоже скучал. Не по мрачному и угрюмому Мозу, а по Мозу, который всегда был готов улыбнуться, и хотя не мог петь по-настоящему, всегда казалось, что его душа поет. А потом мы нашли скелет индейского ребенка и все изменилось.

Эмми начала строить маленький домик из веточек, и я спросил ее:

– Ты помнишь, как сказала мне, что они все мертвы?

– Кто?

– Во время последнего припадка, ты сказала: «Они мертвы. Они все мертвы». Ты помнишь?

– Не-а. Это всегда как в тумане. – Она сломала домик из веточек и сказала скучающим тоном: – Оди, расскажи мне сказку.

Солнце почти ушло за горизонт, тени тополей становились все длиннее, птицы устраивались на ветвях, словно готовились ко сну.

– Она начинается так, – сказал я. – После битвы с ведьминой армией змей четверо Скитальцев долго путешествовали. Они устали и решили разбить лагерь возле реки. Вдалеке поднимались башни замка.

– Ведьминого замка? – спросила Эмми. – Где в подземелье томятся дети?

– Нет, это другой замок. Просто слушай. Скитальцы сомневались насчет замка, и не зря. Тень Черной ведьмы расстилалась по всем всем землям, и Скитальцы знали, что доверять кому-либо опасно. Они тянули соломинки, чтобы определить, кто пойдет к замку осмотреться. Короткая досталась проказнику. Он попрощался со своими спутниками и пошел вверх по реке, где на противоположном берегу возвышался замок. Он подошел к давно заброшенному мосту, заросшему лозой. За мостом начиналась разбитая дорога. Вокруг росли джунгли до самых замковых стен. Ворота замка были нараспашку, стражи не было, и проказник осторожно вошел. Внутри ходили люди, только были словно мертвые, в глазах не было жизни, а тела их были худыми, как палочки от леденцов. Они голодали, но это еще не самое страшное. Черная ведьма украла их души. Они не умерли, но в них не было жизни. Проказник пробовал заговорить с ними, но это было все равно что разговаривать с каменными стенами замка. У них не было желания, а может быть и сил разговаривать. Они ходили в пугающей тишине, кругами, потому что им не хватало сообразительности покинуть замок. У проказника была волшебная гармоника, которую давным-давно подарил ему еще больший проказник – его отец.

– Совсем как твоя гармоника, – сказала Эмми.

– Не как моя, – сказал я. – Волшебная гармоника.

– Когда ты играешь, Оди, это как магия.

– Тихо, – сказал я. – Дай мне закончить историю. Он достал свою гармонику, желая принести в это мрачное место песню надежды. Когда он заиграл, к нему присоединился прекрасный голос из самой высокой башни замка. Он звучал также чарующе, как гармоника проказника. И он пошел на звук по длинной винтовой лестнице и наконец нашел комнату, в которой жила самая красивая принцесса, какую только можно представить.

– Как ее звали?

– Мэйбет Шофилд.

– Мэйбет Шофилд? Принцесс так не зовут. Это должно быть что-нибудь вроде… вроде Эсмеральда. Вот имя для принцессы.

– Кто рассказывает историю?

– Хорошо. Мэйбет Шофилд.

Но Эмми скорчила такую рожицу, как будто попробовала печенку.

– Он спросил у принцессы, что случилось, и она рассказала ему про заклятие, которое Черная ведьма наложила на людей. Так же, как она поедала детские сердца, Черная Ведьма забрала души жителей замка, чтобы питаться ими. «Кроме твоей?» – спросил он. «Мою она оставила, чтобы мучать меня. Мне больно смотреть, как мой народ худеет и теряет силы, – сказала она проказнику. – Но когда я услышала твою музыку, мне захотелось петь. Когда я выглянула в окно, то увидела, как люди меняются. Я увидела, как на их лица вернулась жизнь. Я снова увидела в их глазах огонь. Думаю, если ты продолжишь играть, а я продолжу петь, мы можем их спасти». Так они и сделали. Он играл на своей волшебной гармонике, а она пела своим прекрасным голосом, в котором слышалась глубокая любовь к народу, и постепенно все в замке, все, кто потерял душу, очнулись. В них зародились новые души, и они снова стали целыми и счастливыми.

– Проказник женился на принцессе? И жили они долго и счастливо? А что другие Скитальцы?

Я не успел ответить на ее вопросы, потому что в лагерь вернулся Альберт. Его руки были черными от масла и смазки.

– Ты починил грузовик? – спросил я.

– Да, но какой толк от грузовика с пустым баком? Они все равно никуда не уедут.

Он достал из наволочки кусок мыла и спустился к реке. Пока он умывался, вернулся Форрест, но без Моза.

– Где он? – спросила Эмми.

– Я знаю не больше твоего, – сказал индеец, беспечно пожав плечами.

– Вы не знаете?

– Если мужчине надо побыть одному, он сам находит лучшее место для этого. Я не видел его со вчерашнего дня.

– Вам плевать, – сказал я.

– Я просто не дергаюсь зря, – ответил он. Потом слегка улыбнулся. – Ты тоже уходил, Бак. Но вот ты здесь. Верь в своего друга.

Мы поужинали холодной едой и улеглись, не разжигая костра. Июль только начался, и ночь выдалась жаркая. Я лежал на одеяле и не мог уснуть. Я думал о Мозе, который казался потерянным для нас во всех смыслах. Думал о Мэйбет и ее семье. И гадал, чем могла закончиться история принцессы и проказника.

Ночью я встал, взял фонарик и остаток денег, которые дала нам сестра Ив, и покинул лагерь, пока остальные спали.

Глава сорок третья

Угли в костре Шофилдов еще светились красным. Хотя я думал, что все будут спать, возле догорающего костра сгорбился мистер Шофилд. Выглядел он как человек, потерявший душу.

– Привет, Бак.

– Добрый вечер, мистер Шофилд. Мэйбет здесь?

– Уже легла спать. Думаю, видит десятый сон.

У меня не было никакого плана, но из всех, с кем я мог столкнуться, мистер Шофилд был последним, с кем я хотел бы говорить, так что я смущенно топтался на месте. Он смотрел на меня, наверное ждал, когда я уйду. Или найду убедительную причину остаться.

– Садись, Бак, – наконец сказал он.

Он бросил на угли пару палок, и пламя моментально разгорелось. Тепло от огня само по себе заманчиво, а в сочетании с печальным, но искренним приглашением мистера Шофилда отказаться было невозможно. Я сел на один из перевернутых ящиков.

– Не спится? – спросил он.

– Да, сэр.

– Мне тоже. Хочу поблагодарить тебя за то, что прислал своего брата починить мой грузовик. Он у тебя волшебник.

– Самый умный парень, что я знаю.

– Куда вы направляетесь?

– В Сент-Луис.

– Что в Сент-Луисе?

– Тетка.

– Родня? Это важно. – Он взглянул на типи. – Самая важная вещь в мире. Поверь мне, Бак, если у тебя есть семья, ты можешь потерять все и все равно считать себя богатым человеком.

Мы немного посидели в тишине. Мне в ней было неуютно, но, похоже, мистера Шофилда она не беспокоила. Он просто смотрел в огонь, погрузившись в свои мысли.

– Они считают, это из-за выпивки, – вдруг сказал он. – Но это не так.

– О чем вы?

– Почему мы потеряли ферму. Это не из-за выпивки. Ты когда-нибудь жил на ферме, Бак?

– Нет, сэр.

– Это тяжелейшая жизнь. От тебя ничего не зависит. Ты не контролируешь дождь или снег, жару или холод, саранчу или засуху, корневую гниль, головню или ржу. Ты молишься Богу о необходимом: о дожде – во время засухи, о голубом небе – когда поля заливает. Молишься, чтобы морозы не ударили поздней весной или слишком рано осенью. Молишься, чтобы град не побил всю молодую кукурузу. Молишься, молишься, молишься. И когда твои молитвы остаются без ответа – а позволь тебе сказать, Бак, отвечают на них очень редко, – тебе не остаются ничего другого, кроме как кричать на Бога и, может, обратиться к выпивке за утешением.

– Бог Торнадо, – сказал я.

– Что это?

– Бог есть торнадо.

– Он такой.

– Так я когда-то считал.

– Так и есть, Бак. Клянусь, я не знаю другого Бога.

– Он дал вам Мэйбет. И миссис Шофилд. И Лестера с Лидией. И Мамашу Бил тоже, хотя она грубовата с вами. Вы только что сказали, что человек может потерять все и все равно считать себя богатым.

– И правда, сказал. – Он хохотнул. – А знаешь что еще? Есть ты и твой брат. Ты подарил нам немного солнечного света, и я хочу, чтобы ты знал, что я благодарен тебе за это. – Он хлопнул меня по спине, как настоящего товарища. – Хорошо, когда рядом есть еще один мужчина, чтобы поговорить, Бак. Это редкое удовольствие для меня. Я живу в курятнике.

Когда я оставлял остальных спящими на другом берегу реки, у меня не было четкого плана, что я буду делать, когда доберусь до лагеря Шофилдов. Я надеялся, что Мэйбет еще не будет спать, но теперь, сидя с ее отцом и разговаривая как мужчина с мужчиной, я принял решение.

– Мистер Шофилд, вы представляете, как довезти всех до Чикаго?

Он снова ссутулился.

– От одной мысли об этом мне хочется напиться.

– У меня есть кое-что для вас, сэр.

Я сунул руку в карман, достал деньги, которые взял из наволочки, и протянул их отцу Мэйбет. Его глаза стали большими и живыми, как два уголька из костра.

– Какого черта?

– Тут чуть больше сорока долларов. Я хочу, чтобы вы взяли их и довезли свою семью до Чикаго.

– Откуда у тебя сорок долларов?

– Я их не крал, – сказал я. – Клянусь.

– Я не могу взять твои деньги, Бак.

– Прошу, сэр. Вам и вашей семье они нужнее.

– Не знаю, что сказать.

– Скажите, что возьмете их. И пообещайте, что потратите их, все, чтобы добраться до Чикаго.

Он поднял глаза от протянутых денег и торжественно поклялся:

– Обещаю.

Он взял купюры и убрал в карман. В отсветах костра я увидел, как по его щеке поползла слеза, следом еще одна. Было тяжело смотреть, как взрослый мужчина плачет, и я отвернулся к темному Хоперсвиллю, где горели другие костры, а вокруг них сидели потерянные души. Отдав эти деньги мистеру Шофилду, я чувствовал себя так хорошо, так упоительно, что если бы у меня их было достаточно, я бы постарался спасти всех.

– Где ты был?

Альберт сел. Луч фонарика выхватил его прищуренные обвиняющие глаза.

– Нигде.

Совесть не позволила мне врать, поэтому я опустился радом с братом.

– Я отдал наши деньги.

– Что?

– Я отдал наши деньги.

– Все?

– Все.

– Кому?

– Мистеру Шофилду. Они нужны ему, чтобы довезти семью до Чикаго.

– А нам они нужны, чтобы добраться до Сент-Луиса.

– Мы доберемся до Сент-Луиса.

– Ты хоть когда-нибудь думаешь перед тем, как совершить глупость?

– Сестра Ив дала их нам, надеясь, что они принесут пользу. Я сделал то же самое.

Брат подтянул колени к груди, обнял их и обреченно покачал головой.

– Он просто пропьет их, Оди. Попомни мои слова. Деньги на ветер. Черт, я понятия не имею, как мы теперь доберемся до Сент-Луиса.

Той ночью я плохо спал, как обычно. Я боялся, что Альберт окажется прав и я просто-напросто сделал положение Шофилдов еще хуже. Я думал о Мэйбет, и мне было больно. Любовь и тревога сплели терновый венок вокруг моего сердца.

Форрест вылез из своего одеяла с первыми лучами солнца, разжег маленький костерок и сварил овсянку в большой жестяной банке, в которой, согласно этикетке, когда-то были персики. Остальные еще спали, но я встал и присоединился к нему у огня.

– Вот это ставку ты сделал вчера ночью, – сказал он, помешивая овсянку. – Сорок долларов.

– Вы слышали?

– Тихая ночь, – сказал он. – Хороший слух.

– Что значит «ставку»?

– На то, что леопард изменит свои пятна. Пьянство сильный противник. Я видел, как оно побеждало многих хороших людей. Но вот в чем дело, Бак. Если не делать таких ставок, ты никогда не увидишь хорошего, что может из этого выйти.

– Вы не считаете, что это была плохая идея?

– Как сказал твой брат, может статься, что ты выбросил деньги на ветер. Но я восхищаюсь твоей верой.

Альберт, проснувшись, продолжал злобно зыркать на меня и ел свою овсянку, отгородившись стеной молчания. Я мог бы рассказать ему про две пятидолларовые бумажки, которые спрятал в ботинке несколько недель назад и которые до сих пор лежали там, но подумал: «Черт с ним».

Позавтракав, я встал.

– Пойду проведаю Шофилдов. Хочешь, выверну карманы? – сказал я брату. – Убедишься, что я не украл что-нибудь еще.

Я видел, что он старается держать себя в руках.

– Нам все еще предстоит долгий путь. Я просто стараюсь уберечь всех нас.

Я это прекрасно понимал и был благодарен, хотя в тот момент я ни за что не сказал бы ему этого.

Глава сорок четвертая

Хоперсвилль медленно оживал. Я шел по маленькому стихийному городку, люди разжигали костры для готовки, мужчины выкуривали первую за день сигарету, все разминали затекшие члены и протирали глаза от сна. Несколько человек, уже знавшие меня в лицо, если не по имени, дружески здоровались.

Возле типи Шофилдов Мамаша Бил сидела на перевернутом ящике, помешивая что-то в большом котелке над огнем.

– Манная каша, Бак, – сказала она, увидев меня. – Позавтракай с нами.

– Я уже поел, – сказал я. – Но спасибо.

Из типи вышла миссис Шофилд, подгоняя близнецов перед собой. Дети побежали прямиком к реке, которая в косых лучах восходящего солнца казалась расплавленным золотом. Их мать подошла к очагу и улыбнулась мне, но как-то рассеянно.

– Не видать их? – спросила она у Мамаши Бил.

– Пока нет.

– А где Мэйбет? – спросил я.

– Пошла за отцом, – ответила Мамаша Бил.

– Где он? – спросил я, на моем горизонте заклубился темный страх.

Женщины не ответили, но выражения их лиц подтвердили мои догадки. Деньги на ветер.

– Бог знает, что он взял, чтобы заплатить за выпивку, – сказала Мамаша Бил. – Он уже продал все ценное.

– Может, мы ошибаемся, мама, – сказала миссис Шофилд.

Это был скорее крик души, чем утверждение, и у меня разрывалось сердце от того, какую роль я сыграл в последнем горьком и разочаровывающем проступке ее мужа.

Мамаша Бил не ответила, продолжая помешивать горячую кашу в котелке.

– Вон она, – сказала миссис Шофилд.

То, что Мэйбет была одна, говорило само за себя. Вдобавок по ней самой ее – по опущенной голове, поникшим плечам и медленной походке – было видно, что поиски не увенчались успехом.

– Я не смогла его найти, мама, – сказала она, подойдя к нам. – Я искала везде.

Я представил, как она в одиночку ходила в тот незаконный бар и другие подобные места, тщетно разыскивая отца, и все великодушие, которое я испытывал, отдавая этому мужчине наши деньги, оставило меня. Я подумал признать свою вину в том, что их постигла эта напасть, но мне не хватило смелости.

– Он придет, когда пропьет все, что взял, – сказала Мамаша Бил. – А пока манная каша еще горячая, давайте поедим. Мэйбет, позовешь близнецов?

Завтракали в мрачном молчании. Даже обычно шумные близнецы, казалось, ощущали навалившееся на семью отчаяние и не разговаривали. Я старался цепляться за надежду, которую сестра Ив подарила мне в те времена, когда мы жили с ней. Но вместо этого мои мысли возвращались к скелету индейского ребенка, который мы похоронили на острове посреди реки; к Мозу, который погрузился в такие глубины, где до него было не дотянуться, а потом исчез; к деньгам, которые я отдал под влиянием порыва глупой щедрости, и, наконец, к тому, что я все еще скрываюсь от закона и лишь один шаг отделяет меня от пожизненного заключения за решеткой. Когда твою душу накрывает тьма, она не приходит полутонами, она опускается со всей чернотой безлунной ночи. Глядя на пустые лица брошенных женщин вокруг этого очага, я знал, что это моя вина.

– Я найду его, – сказал я, решив хоть так загладить свою вину, но, думаю, это был и способ сбежать от уныния, охватившего эту семью.

– Я тоже пойду, – предложила Мэйбет.

Мы встали и пошли вместе.

– Обычно он не начинает пить так рано, – сказала Мэйбет по дороге. – Все из-за того, что мы застряли здесь и понятия не имеем, как выбраться. На самом деле он хороший человек, Бак.

Хотелось бы мне верить, что это так, но я знал правду. Я дал ее отцу деньги, чтобы поправить тяжелое положение его семьи, а он ушел в загул. Деньги на ветер. Ненавижу, когда Альберт прав.

– Даже не знаю, когда еще была так подавлена, – сказала она. – Больно смотреть, как мама и Мамаша Бил надрываются, чтобы прокормить нас. А потом папа идет и делает что-нибудь такое.

Я держал Мэйбет за руку. Даже с омраченным беспокойством лицом она все равно была самым красивым, что я видел в жизни, и ее боль была моей болью. Рассудок кричал, что я должен признаться, но сердце боялось лишиться ее благосклонности. Я хотел помочь, но понятия не имел, что делать в таких обстоятельствах. Поэтому я сделал то, что было для меня естественно. Достал свою губную гармонику и заиграл самую веселую мелодию, что пришла на ум, «Я чувствую ритм» Гершвина.

Через несколько тактов Мэйбет запела, и я удивился, что она знает слова.

Теперь она улыбалась, напевая, что у ее порога не найдешь старых проблем, и ее личико казалось прекраснее, чем когда-либо. Потом ее глаза округлились, и я уловил то, что она услышала: ее отец подпевал пьяным тенором. Его голос раздавался неподалеку, в пределах Хоперсвилля. Я продолжал играть, а мистер Шофилд подпевал, и мы пошли на звук его голоса. Он сидел на перевернутом ведре для воды, прислонившись спиной к потрепанной стене картонной хижины капитана Грея вместе с хозяином. Он широко улыбнулся нам и распахнул объятия.

– Только посмотрите, капитан. Мои любимые дети сияют, как ангелы в утреннем солнце.

– Папа, – сурово сказала Мэйбет, – я везде тебя искала.

– Очевидно, не везде, – просиял он. – Потому что вот он я, любимая.

– Пьяный, – сказала она, холодно взглянув на отца и капитана.

Мистер Шофилд поднял руку в торжественной клятве.

– Я сегодня не брал в рот ни капли. Если я пьян, то только от счастья. И вот причина.

Он показал на меня пальцем.

Несмотря на протесты, он и правда казался пьяным. Но даже стоя близко от него, я не ощущал запаха алкоголя. Однако уловил запах бензина.

– Наш избавитель, малютка Мэйбет. И плоды его щедрости. – Ее отец опустил руку и коснулся красной пятигалонной канистры с носиком и печатными буквами «Скелли» на боку. – Это наш билет из Хоперсвилля. Следующая остановка – Чикаго.

Мэйбет выглядела сбитой с толку.

– Ты не выпивал?

– Как я сказал, ни глоточка. Сегодня утром я пошел искать заправку. А потом магазин, где купил всем небольшие подарочки, включая тебя.

Он опустил руку в набитый до отказа коричневый бумажный пакет, и Мэйбет ахнула от удивления и радости. Голубое платье.

– Оно почти такое же, как то, которое я отдала Джени Болдуин! – воскликнула она и, взяв платье, прижала его к себе, словно любуясь в зеркало на то, как оно будет сидеть на ней. Я подумал, что оно ей очень пойдет.

– Бак, надеюсь, ты не против, что я потратил немного твоего подарка на подарки другим? – спросил мистер Шофилд.

– Теперь это ваши деньги, – сказал я ему.

– Что ж, тогда, полагаю, ты не возражаешь, что я сделаю небольшой подарочек капитану Грею. Сумму, которой хватит на автобус до Вашингтона, чтобы он добрался до Бонусной Армии.

Я не знал, сколько мог стоить билет до Вашингтона. Я только надеялся, что оставшегося хватит, чтобы Шофилды добрались до Чикаго.

Мистер Шофилд рассмеялся.

– Вижу по лицу, что ты переживаешь, как бы я не спустил все деньги. Расслабься, Бак. Я все посчитал, и здесь еще достаточно, чтобы нам хватило на всю дорогу до Чикаго.

Капитан Грей протянул мне руку.

– А что до меня, то от всего сердца и своей деревянной ноги благодарю тебя, Бак.

Мэйбет восхищенно смотрела на меня.

– У тебя есть деньги?

– Больше нет, – сказал я. – Я отдал все твоему отцу.

Я думал, она отругает меня за то, что доверил наличные человеку, не понаслышке знавшего все нелегальные бары в округе. Но она подалась ко мне и поцеловала на глазах у своего отца, капитана Грея и всех, кто мог смотреть. Прямо в губы. Долго.

– Хорошо, хорошо, – сказал мистер Шофилд, поднимаясь с перевернутого ведра и беря канистру. – Идем, Мэйбет. Нам надо собираться.

Он направился к своему типи, и Мэйбет пошла следом за ним.

И тут до меня дошло, что я натворил. Мэйбет уезжает. Мэйбет уедет.

Глава сорок пятая

Уедет. Уедет. Уедет.

Это слово, как похоронный звон, отдавалось в голове, пока я вместе с Шофилдами шел к их типи. В одной руке Мэйбет несла голубое платье, а второй держала меня за руку и легко шагала. Мои же ноги казались мне свинцовыми, а сердце было готово разорваться.

Уедет. Такое бесповоротное слово – могильный камень. Это конец.

Миссис Шофилд поднялась со своего места возле костра, а Мамаша Бил с подозрением следила за нашим приближением. Увидев канистру с бензином, миссис Шофилд недоверчиво посмотрела на мужа.

– Это… – решилась она.

– Тут достаточно бензина, чтобы доехать до заправки, где мы сможем заполнить бак, – сказал он.

– Как…

– Это все Бак. Его заслуга. Его благородное сердце.

Мамаша Бил, наморщив лоб, разглядывала меня.

– Это ты купил?

– Это и еще больше, – сказал мистер Шофилд.

Он достал из бумажного пакета шарф с ярким цветочным рисунком и вручил его жене.

– Это убережет тебя от ветра по дороге в Чикаго, Сара.

Миссис Шофилд набросила шарф на волосы, завязала под подбородком и склонила голову набок.

– Как я выгляжу?

– Как настоящий ангел, – сказал ей муж и чмокнул в щеку.

– Где близнецы? – спросил мистер Шофилд.

– Играют у реки, – ответила его жена.

– Я купил им коробку фломастеров и раскраску про Сиротку Энни. – Он посмотрел на тещу. – Для вас у меня тоже кое-что есть, Мамаша Бил.

Он достал из бумажного пакета скатанные в рулетик купюры, перетянутые резинкой, и протянул их старухе.

– У меня много слабостей. Это то, что осталось от денег, которыми щедро поделился Бак. Буду признателен, если вы их возьмете и будете ими распоряжаться, пока мы не прибудем в Чикаго.

Она подняла руку и важно приняла его предложение.

– Спасибо, Пауэлл. – Потом она посмотрела на меня. – Я не стану спрашивать, откуда у молодого человека без всяких средств взялось достаточно денег, чтобы спасти семью, которая ему даже не родня. Я поверю, что они достались тебе честно, и просто скажу спасибо и слава Богу.

Потом она удивила меня. Она встала, обошла костер и крепко обняла меня от всей души, прижав мое лицо к своей груди.

– Что ж, – сказала она, отпустив меня и оглядывая стоянку. – Нам лучше начинать.

Новость распространилась быстро, и люди начали приходить, чтобы помочь Шофилдам. Мэйбет чуть не плясала, собираясь, и хотя я понимал ее нетерпение оказаться на пути в Чикаго, мне было больно от того, что она, похоже, не понимала, что это значило для меня, для нас. С типи сняли брезент и вытащили одеяла, но саму конструкцию решили не трогать, на случай если кто-нибудь еще захочет здесь поселиться.

Когда все было почти готово, Мэйбет широко улыбнулась мне и сказала:

– Можешь ехать со мной и близнецами сзади.

Это застало меня врасплох.

– Ты думаешь, я еду с вами?

– А разве нет? Я подумала, ты поэтому достал нам бензин, чтобы мы могли поехать в Чикаго все вместе.

– Это твоя семья, Мэйбет. Моя в другом месте.

– Нет, Бак. Ты должен поехать. А как же мы?

– Я не могу. Хочу, но не могу.

– Приводи свою семью тоже.

– И что? Выбросим часть мебели, чтобы все поместились? И не забывай, что мы разыскиваемые преступники. Я не стану подвергать вас риску попасть в неприятности. Я еду в Сент-Луис.

По ее щеке скатилась жемчужина, одна маленькая слеза.

– Тогда я не хочу ехать. Я хочу остаться с тобой.

– Твои родители не разрешат. Это разобьет им сердце. И ты нужна им, сама знаешь. Кроме того, в нашем каноэ нет места.

– О Бак.

Она обвила меня руками, и мы стояли рядом с опустевшим типи, от которого остались только палки – темные кости существа, чья плоть исчезла.

Шофилды грузили последние пожитки в кузов.

– Мэйбет, – позвал мистер Шофилд.

– Оставь их, Пауэлл, – сказала Мамаша Бил.

Мэйбет взяла меня за руку, и мы пошли на место, откуда открывался вид на реку, текущую от одного края горизонта до другого, – на дорогу, которая была моим прошлым и будущим. В воздухе пахло готовящейся на кострах едой, но с воды дул ветерок, охлаждая наши лица, он едва заметно пах илом, который Миннесота несла в Миссисипи и дальше в море. Мэйбет повернулась ко мне и поцеловала, положила голову мне на плечо и тихо сказала:

– Ты будешь писать мне письма, а я буду писать тебе, и мы не потеряем друг друга.

– И куда их отправлять?

– Мою тетю зовут Минни Хорнсби. Она живет в Сисеро. Это рядом с Чикаго.

– Куда будут приходить твои письма мне?

– В Сент-Луис, до востребования.

Я не думал, что это сработает, но если ей от этого легче, то пусть будет так.

Мы вернулись к грузовику. Близнецы уже сидели сзади, устроившись среди всего, что Шофилды забрали с собой. Мистер Шофилд сидел за рулем, его жена рядом. Мамаша Бил стояла возле открытой пассажирской двери. Я помог Мэйбет залезть в кузов, и она уселась на лежащий на боку чемодан с подушкой сверху.

Мамаша Бил ласково обняла меня за плечи.

– Бак, сердце похоже на резиновый мячик. Как бы сильно его ни сжимали, он расправляется. И запомни: Стаут-стрит, 147.

– Что это?

– Адрес моей сестры Минни в Сисеро. Береги себя, слышишь?

– Да, мэм. Я постараюсь.

Она забралась в кабину, и мистер Шофилд завел мотор. Альберт хорошо поработал, и мотор урчал ровно. Когда грузовик тронулся, все, кто волей случая сначала были соседям, а потом друзьями, махали на прощание, а я стоял среди них, и резиновый мячик моего сердца сдавило до предела. Мистер Шофилд ехал медленно, пока не достиг проселочной дороги, ведущей в Манкейто, и когда я видел Мэйбет в последний раз, она высоко подняла одну руку, а другой вытирала глаза.

Глава сорок шестая

Пустота никогда не бывает абсолютной, но когда теряешь истинную любовь, чувствуешь себя именно так. Всепоглощающая, самая черная дыра, самое пустое место во Вселенной. Мэйбет уехала, и мне казалось, что жизнь кончилась.

Если вы никогда не любили, особенно если вы никогда не были молоды и влюблены, возможно, вы не поймете муки расставания или того, что я чувствовал, стоя рядом с костями типи Шофилдов, около золы их мертвого очага, пока жители Хоперсвилля возвращались к собственным делам.

Капитан Грей сжал мое плечо:

– Теперь у них все будет хорошо, Бак. И спасибо еще раз, сынок, за все, что ты сделал.

И он влился в поток уходящих людей.

Я остался в полном одиночестве. Несколько минут я стоял там, где совсем недавно были жизнь, песня, смех, аромат горячей еды, семейное тепло и Мэйбет. А теперь не осталось ничего. Только всепоглощающая пустота.

Я ушел и по сей день не помню, куда несли меня ноги. Только после полудня я вернулся в лагерь среди тополей, где оставил Альберта, Эмми и Форреста. К моему удивлению, Моз был с ними.

Но это был не прежний Моз. Прежний Моз был перышком на ветру, и куда бы ни занесли его обстоятельства, сердце у него всегда оставалось светлым, а настроение танцующим. От Моза, который сейчас сидел сам по себе, в стороне от остальных, исходила угрожающая тьма, а в глазах, наблюдающих за моим возвращением, отражалось страдание.

– Голодный? – спросил Форрест.

Он словно не замечал грозовой тучи в виде Моза. Он бросил мне яблоко и кусок сыра из наших сокращающихся запасов.

– Норман, передай Баку флягу, чтобы он промочил горло.

Я сел рядом с Эмми, и ее обеспокоенное личико сказало все. Она посмотрела на меня, едва заметно кивнула в сторону Моза и непонимающе пожала плечами. Альберт делал вид, что поглощен каким-то металлическим котелком, состоявшим из двух частей с ручкой на шарнире.

– Что это? – спросил я.

– Походный котелок. Купил вчера – когда у нас еще были деньги – в магазине в Северном Манкейто, чтобы больше не приходилось готовить в старых консервных банках.

Он соединил две металлические детали, повернул ручку над ними, закрепил и показал мне.

– Тоже мне, – сказал я.

– По крайней мере, когда я потратил наши деньги, то это было для нас.

– Бабушка-бабушка, какое у тебя большое сердце.

– Это чтобы лучше заботиться обо всех нас.

– Я сам могу о себе позаботиться.

– Хорошо. А Эмми?

– Я в порядке, – сказала она.

– Потому что у тебя есть мы, – сказал Альберт.

Он злился на меня, но в своем гневе сорвался на Эмми, и ее личико погрустнело.

В землю между мной и Альбертом врезался камень, брошенный с такой силой, что отскочил под деревья. Мы подняли головы. Моз вскочил на ноги, его глаза метали молнии, а тело напряглось, будто он был готов броситься с кулаками нанас обоих.

«Вы такие мелочные, – показал он. – Ваш дух такой эгоистичный».

Я посмотрел на Форреста, но он, похоже, ничуть не удивился внезапной вспышке.

«Вы видите только то, что перед глазами. Думаете только о себе».

Я мог бы возразить, что только что помог целой семье, или заметить, что мы делаем все возможное, чтобы уберечь Эмми, или напомнить ему, что именно потому, что мы помогли ей, за наши головы назначена награда, и мы всего в одном шаге от тюрьмы или хуже. Но у него под ногами были и другие камни, и я не был уверен, что он не решит бросить еще один, на этот раз прямо в меня. Ведь он уже уложил человека таким образом. Этого Моза я не знал и понятия не имел, на что он способен или нет.

– А что ты видишь теперь, Моз? – спросила Эмми. Я видел, что это не от страха, а из-за глубокой обеспокоенности.

«Историю, – показал он. – Я вижу, кто я».

Мне хотелось спросить его, кто же он, но, честно говоря, я слишком боялся. А вот Эмми отважилась:

– Расскажи нам.

Моз задумался, на лице все еще застыла маска гнева. Потом он расслабился, расправил плечи и показал: «Идите за мной».

Мы пошли за ним, все, кроме Форреста, который просто смотрел нам вслед. Я ощущал между ними какой-то сговор, хотя не понимал, до какой степени. В тот момент из-за того, что я не знал этого нового Моза, да и Форрест по большей части оставался загадкой, я опасался, куда это все может нас завести. Я видел, что Альберт испытывает то же самое – он продолжал бдительно оглядываться на меня и Эмми через плечо.

С тех пор как мы наткнулись на скелет на острове, все изменилось. Я гадал, не прокляты ли мы. Я читал про такое: люди тревожили мертвых и платили за это ужасную цену. Или, может, в Моза вселился мстительный дух предков. Какой бы ни была правда, я хотел вернуться. Вернуться к реке. Вернуться во времени. Вернуться в то место под платаном на берегу Гилеада, где светлячки были подобны миллиону звезд, а рядом Эмми держала меня за руку, и на короткий миг я почувствовал себя совершенно свободным и глубоко счастливым.

– Они все мертвы, – сказала Эмми.

Моз резко остановился. Он медленно развернулся и пронзил ее своими темными глазами. Потом показал: «Тридцать восемь». Он посмотрел на нас с Альбертом, словно мы должны были что-то понять, но увидел, что мы не понимаем, поэтому развернулся и пошел дальше.

Моз привел нас на место, где я уже бывал с Мэйбет. Небольшой участок травы за решетчатой железной оградой, в центре которого возвышался похожий на надгробие кусок гранита. Моз стоял перед камнем, не шевелясь, как будто сам был высечен из гранита, и смотрел на вырубленные на нем слова:

Здесь повесили 38 индейцев сиу.

26 декабря 1862

– Все мертвы, – сказал я, повторив слова, сказанные Эмми не только минуту назад, но и несколько дней назад, когда она отходила после припадка на острове.

– Это здесь ты был все время? – спросил Альберт.

Моз покачал головой и показал: «Один, думал. И в библиотеке».

– В библиотеке? – спросил я. – Зачем?

«Узнать, кто я».

– И кто ты? – спросила Эмми.

«Моз, – показал он. – И не Моз». Потом показал по буквам: «А-м-д-а-ч-а. Разбитый вдребезги».

– Форрест привел тебя сюда? – спросил я.

Моз кивнул.

– Он рассказал тебе про повешенных сиу?

«Немного. Всю историю я узнал сам, в библиотеке».

– Что за история? – спросил Альберт.

Моз показал: «Сядьте».

Я не стану пересказывать вам целиком тяжелую, красноречиво показанную историю, которую поведал нам Моз, но вот самое основное.

К концу лета 1882 года большую часть земель в южной Миннесоте, на которых поколениями жили сиу, у них отняли. Условия договоров либо плохо объясняли индейцам, либо откровенно игнорировали. Из-за алчности белых, назначенных агентами индейцев, сиу не получили обещанных денег и продовольствия. Наконец голодающие женщины и дети пришли умолять одного из агентов о еде.

«Знаете, что сказал им агент?» – показал Моз. Он уронил руки, и, видя страдания на его лице, я не был уверен, что он продолжит. «Он сказал им есть траву», – наконец продолжил он.

Голодные и плохо одетые, злые и отчаянные, некоторые сиу южной Миннесоты отправились на войну. Конфликт продлился всего несколько недель, но с обеих сторон погибли сотни человек. Белые окружили почти всех индейцев в этой части штата, даже тех, кто не имел никакого отношения к войне, и отправили в концентрационные лагеря. С наступлением зимы счет умершим от болезней пошел на сотни. Выживших раскидали по резервациям и поселениям аж до самой Монтаны.

Почти четыреста мужчин сиу предстали перед судом за свое участие, реальное или предполагаемое, в кровавом конфликте. Суды были фикцией. Никому из сиу не предоставили адвоката. У них не было шанса защитить себя от ложных обвинений. Некоторые слушания длились всего несколько минут. По окончании больше трехсот человек были приговорены к казни. Президент Авраам Линкольн смягчил наказание всем, кроме тридцати девяти, которых признали виновными в наиболее чудовищных деяниях. 26 декабря 1862 года – «На следующий день после Рождества», – показал Моз, и я чувствовал его горечь, – тридцать восемь из этих приговоренных мужчин сопроводили к эшафоту, спецально сделанному в форме квадрата, чтобы казнить всех одновременно.

«Им связали руки за спиной, а на головы накинули капюшоны, – показал Моз. – Они не видели друг друга, поэтому выкрикивали свои имена, чтобы остальные знали, что они все здесь, все вместе духом и телом. Их приговорили, но не сломили. Среди них был Амдача».

Моз поднял залитое слезами лицо к небу и не сразу смог продолжить.

«Огромная толпа белых людей собралась посмотреть. В назначенный час одним ударом топора все тридцать восемь человек предали смерти. И толпа, эта толпа нетерпеливых зрителей, ликовала».

Пока Моз рассказывал историю, по моим щекам тоже текли слезы. Все это – эта вопиющая бесчеловечность, это немыслимое извращенное правосудие – совершалось в месте, где я провел последние четыре года своей жизни, и тем не менее ни разу, ни на одном из уроков в Линкольнской школе для индейцев я об этом не слышал. До сих пор не знаю, оплакивал ли я тогда этих людей, с которыми обошлись несправедливо, или Моза, чью боль ощущал как свою, или плакал от чувства вины, которое тяжело давило на сердце. Я происходил из другого народа, чем Моз. Моя кожа была такого же цвета, как кожа тех, кто чудовищно поступал с целой нацией, и я чувствовал яд их преступлений в своей крови.

Ехавшая мимо полицейская машина сбавила скорость.

– Нам надо уходить, – тихо сказал Альберт, не спуская глаз с проезжающей машины.

Он ушел, и мы с Эмми пошли за ним. Но Моз задержался. Повесив голову, он орошал своими слезами траву вокруг надгробия.

Глава сорок седьмая

В сумерках я возвращался в Хоперсвилль. Среди деревьев, угольно-черных в темноте наступающей ночи, горели костры, маленькие оазисы света, островки радушия. Я думал о Шофилдах, о том, как они мгновенно приняли меня, мальчишку, который не был им родней, и с какой добротой и щедростью относились… С какой любовью. Я хотел удержать это чувство, и единственное, что смог придумать, это вернуться в их лагерь. Своего рода возвращение домой.

Я шел вдоль реки, когда из темноты мне навстречу метнулась фигура. Сердце мое подскочило в надежде, что это каким-то чудом окажется Мэйбет. Но в следующее мгновение хромота подсказала мне ответ.

– Бак, – сказал капитан Грей, слегка запыхаясь. – Я подумал, что ты можешь вернуться. Тебе надо уходить. Сейчас же.

– Почему?

– Тебя искали какие-то люди. Один из них коп, окружной шериф.

– Ворфорд? Крупный мужчина с красным лицом?

– Он самый.

«Шериф Сначала-Стреляй-Потом-Задавай-Вопросы», – подумал я.

– Как выглядели остальные? – спросил я.

– Был еще один мужчина: высокий, худой, черные волосы, темные глаза.

– Клайд Брикман. С ними была женщина?

– Да, его жена, как я понял. Ты их знаешь?

– Да, и они плохие.

– Они сказали, что слышали про мальчика с губной гармоникой, живущего в лагере. Хотели информацию. Про него и маленькую девочку, которая может быть с ним.

– Что вы им рассказали?

– Ничего. Но они предлагали деньги, и учитывая, в каком отчаянии мы все тут, уверен, желающие нашлись. Тебе надо уносить ноги.

– Спасибо, – сказал я, потом добавил: – Когда доберетесь до Вашингтона, задайте им жара.

– Непременно, – торжественно кивнул капитан Грей.

Я быстро вернулся в лагерь. За время, что мы пробыли на окраине Манкейто, мы ни разу не видели никого рядом с нашей тополиной рощицей и стали несколько беспечны. Я обнаружил, что Альберт развел костер. Над огнем стояли сковородки из армейского набора, и я учуял запах жарящегося бифштекса.

– Тушите костер, – сказал я.

Альберт поднял голову, его лицо было напряженным, он был готов заспорить.

– Почему?

– Брикманы здесь, и шериф Ворфорд с ними.

Эмми сидела по-турецки и смотрела, как Альберт готовит. Я услышал, как у нее перехватило дыхание. Моз сидел с другой стороны от огня, отдельно от нас, как теперь делал всегда, когда находился в нашей компании. Он сидел, сгорбившись, и задумчиво смотрел в огонь, но при упоминании Брикманов выпрямился и напрягся.

Форрест спокойно сказал:

– Кажется, я слышу, как река снова зовет вас.

Альберт залил костер, и мы в мрачном молчании съели почти сырые бифштексы с белым хлебом. Не знаю, как остальные, но я начал верить, что мы оторвались от Брикманов или хотя бы их гнев поутих и они вернулись в Линкольнскую школу, довольные тем, что возобновят свой террор над теми, кто остался в интернате. Сейчас, сидя в темноте вокруг потухшего костра, я боялся, что мы никогда от них не освободимся, что нет такого места, куда они не последовали бы за нами.

– Спускаемся на воду, как только рассветет, – сказал Альберт. – Не успеет никто дернуться, как мы будем уже далеко. – Потом он сказал такое, что поразило меня словно удар: – Моз, ты с нами?

Я плохо видел лицо Моза в темноте, но видел его руки, когда он поднял их и показал: «Не знаю».

Той ночью я плохо спал. Не из-за своей обычной бессонницы. А из-за того, что мир, который я знал, рушился. Я встал и пошел к воде, сел на большой валун и стал смотреть на две связанные звезды, Мэйбет и мою, которые всегда указывают на север. Именно туда нас понесет река. Луна еще не взошла, и река была темным потоком. Когда-то я считал, что она несет с собой обещание свободы, теперь мне казалось, что она приносит только разочарования.

Потом мне в голову пришла мысль такая черная, что я ощутил ее горечь во рту. Зачем мы вообще убежали из Линкольнской школы? Жизнь там была тяжелой, конечно, но по-своему предсказуемой. Там нас не разыскивала полиция. Брикманы были демонами, но я знал, как с ними справляться. Альберт и Моз почти закончили обучение и дальше вольны были выбирать свою жизнь, а что до меня, то я бы сумел пережить оставшиеся годы. Здесь, на реке, ни в чем нельзя быть уверенным – ни в чем, кроме того, что Брикманы и полиция будут охотиться на нас, пока не поймают. Я был уверен, что ночь в тихой комнате – цветочки по сравнению с тем, что ждало нас впереди.

Мы проснулись в серых предрассветных сумерках и тихо погрузили каноэ. Моз помогал, однако ничем не давал понять, поплывет ли дальше с нами. Я боялся его ответа, поэтому не спрашивал. Наконец Эмми подняла эту тему.

– Пожалуйста, плывем, Амдача, – сказала она, назвав его именем сиу. – Мы семья.

Моз долго смотрел на нее, потом так же долго на реку. Наконец он показал: «Но только пока не буду уверен, что ты в безопасности».

Я понял, что он согласился только ради Эмми, а не ради меня или Альберта. Семья? Мертва так же, как надежда, с которой мы начали свое путешествие.

– Что вы будете делать, Форрест? – спросил Альберт, когда мы готовились оттолкнуться от берега.

– Пока не знаю.

– Вы можете отправиться с нами, – предложила Эмми.

Форрест благодарно улыбнулся ей, но покачал головой.

– Мне не хватит места в вашем каноэ. Кроме того, это мой дом. Здесь у меня семья. Пора навестить их. – Он посмотрел на Альберта. – Вы направляетесь в Сент-Луис, но сначала навестите еще одного святого. Сент-Пол. У меня там есть знакомые, они хорошие люди и будут рады помочь вам.

Он достал из кармана рубашки клочок бумаги и огрызок карандаша, что-то написал и отдал моему брату. Он пожал руку Альберту, потом мне, потом потревал Эмми по голове.

Он повернулся к Мозу – теперь Амдаче – и положил руку ему на плечо:

– Wakan Tanka kici un.

– Да благословит тебя Создатель, – прошептала мне Эмми.

Амдача придерживал корму, пока Альберт забирался на нос, а мы с Эмми на свои места в середине каноэ. Потом он тоже сел, поднял весла, и Форрест оттолкнул нас от берега.

Глава сорок восьмая

Прошел месяц с тех пор, как мы сбежали из Линкольнской школы, и я устал бежать. Все то утро я сидел в каноэ и угрюмо молчал. Остальные тоже притихли, даже Эмми и Кролик Питер. В окружающем пейзаже не было ничего, способного поднять настроение. Всюду вдоль реки лежали свидетельства какой-то катастрофы. Мусор, сухой и гниющий, свисал с нижних веток деревьев по обоим берегам, и когда река поворачивала, у высокого берега лежали кучи плавника. Выцвевшие на солнце стволы затопленных тополей, которые давно вырвало из земли и перенесло на песчаные отмели, выступали из воды, как кости динозавров. Может, эти следы разрушений были причиной нашего молчания, а может, остальные, как и я, просто чувствовали себя так же безнадежно потерянными, словно выкорчеванные деревья.

Около полудня мы пристали к песчаному пляжу в тени ветвей огромного вяза и пообедали запасами, которых становилось все меньше.

– Смотрите, – сказала Эмми, показывая на тополь на другом берегу, чей ствол раздваивался в десяти футах от земли. В развилке застрял грязный и гнилой матрас. – Как он туда попал?

– Наводнение, – сказал Альберт.

– Такое сильное?

– Эта река родилась из наводнения, Эмми, – сказал Альберт. – Десять тысяч лет назад на севере было озеро больше любого из ныне существующих. Оно называлось Агассис. Однажды сдерживавший его вал из земли и горных пород прорвало, и вся вода вырвалась огромным потоком, который назвали рекой Уоррен. Она пробила долину шириной в много миль по территории Миннесоты до самой Миссисипи. Река, по которой мы плывем, – все, что осталось от того огромного потока.

Мой брат всегда козырял тем, что узнал из книг. И хотя мне было очень интересно, я не собирался говорить ему об этом.

– А пока мы плывем, будет наводнение?

– Возможно, если будут сильные дожди.

«Пожалуйста, не надо дождей», – подумал я.

Но Эмми распахнула глаза от изумления.

– Я бы хотела на это посмотреть.

Моз – я все еще пытался привыкнуть называть его Амдача – сидел отдельно от нас, не далеко, но достаточно, чтобы дистанция ощущалась.

– Оди, ты так и не рассказал, поженились ли принцесса и проказник. – Когда Эмми увидела мой непонимающий взгляд, она сказала: – Проказник и принцесса из твоей сказки. Они поженились?

Пока я раздумывал над ответом, мимо проплыл длинный кусок дерева, попал в водоворот и закружился.

Я никому не рассказывал про нас с Мэйбет, ни слова. Когда Альберт ходил помогать мистеру Шофилду чинить грузовик, я сказал только, что это семья, с которой я познакомился, семья в беде. Не знаю, почему сохранил в тайне свои истинные отношения с Шофилдами или свои глубокие чувства к их дочери. Я говорил себе, что хотел, чтобы Мэйбет – даже если это всего лишь воспоминание о Мэйбет – принадлежала только мне. Я не хотел запятнать это воспоминание, не хотел нападок Альберта на мою первую любовь.

Но глядя на вращающийся кусок плавника, я наконец признал правду: я уже ощущал трещины, грозившие разделить Альберта, Эмми, Моза и меня, и боялся, что мы отдалимся друг от друга. В тот ужасный миг я не мог перестать думать, ту ли семью я выбрал. Это приводило меня в смятение.

– Проказник с принцессой не поженились, – наконец ответил я Эмми. – Принцесса осталась помогать своему народу, а проказник пошел своей дорогой.

– Ох, – сказала она, погрустнев.

– Любовь не всегда получается, – сказал я и швырнул камень в реку.

Мы плыли до захода солнца и достигли окраины города.

– Форрест примерно описал маршрут, – сказал Альберт. – Это, должно быть, Ле-Сур. Давайте остановимся на ночь.

Мы разбили лагерь в маленькой бухточке. Устраиваясь на вечер, мы услышали похожие на выстрелы звуки со стороны города.

– Кто стреляет? – спросила Эмми.

– И в кого они стреляют? – добавил я.

Альберт склонил голову набок и прислушался, на его губах появилась улыбка.

– Это не выстрелы. Это петарды. Сегодня Четвертое июля[40].

Хотя в Линкольнской школе нам никогда не разрешали фейерверки, каждый год на День независимости нас водили в город, где мы вместе с другими жителями собирались около парка Улисса С. Гранта и смотрели, как члены Молодежной торговой палаты запускают ракеты, петарды и бомбочки. Теперь я думаю, как неуместно было заставлять детей, у которых не было свободы – ее у их народа отняли много десятилетий назад, принимать участие в этом празднике. Но правда состояла в том, что мы все любили эти завораживающие огни, разрезавшие небо десятками цветов, и после того, как гасили свет в спальнях, мы шептались друг с другом, обсуждая лучшие моменты и особенно вспоминая красочный финал.

Фейерверк в Ле-Суре начался вскоре после наступления сумерек. Должно быть, парк находился недалеко от реки, потому что взрывы в небе ненамного опережали звук, воздух вокруг нас дрожал от грохота.

– Ой, смотрите! – воскликнула Эмми, когда в небе расцвела огромная пурпурная хризантема в окружении золотых искр. От восторга она схватила Амдачу за руку. Я увидел, как он поморщился, но потом расслабился и, к моему огромному изумлению и облегчению, улыбнулся. Это была первая улыбка, которую я увидел на его губах за целую вечность.

– Сыграй что-нибудь, Оди, – попросила Эмми, когда вокруг снова стало тихо.

На сердце было легко, но я не был настроен патриотично, так что я поднес гармонику к губам и заиграл «Вниз по берегу». Этой песне меня научила мама Эмми, и она всегда поднимала мне настроение.

Эмми сразу же подхватила, распевая от всей души:

– Положу сонную голову на берег реки…

Через несколько тактов присоединился Альберт:

– Больше не буду изучать войну, больше не буду изучать войну…

На третьем куплете Амдача начал показывать слова.

Той ночью мы рискнули разжечь костер и сидели вместе, тихо разговаривая, как в те первые ночи после побега. Мне начало казаться, что наша семья воссоединяется, но я знал, что совсем как раньше больше не будет. С каждым поворотом реки мы менялись, становились другими людьми, и в первый раз я понял, что целью нашего путешествия было не только добраться до Сент-Луиса.

Эмми положила голову мне на плечо и задремала. Я положил ее на одеяло, но она на мгновение проснулась и вцепилась в меня, так что я лег рядом.

Альберт и Амдача остались у догорающего костра, последние языки пламени слабо освещали их лица.

– Прости меня, – сказал Альберт.

«За что?» – показал Амдача.

– Я знал своих маму и папу. Я знаю, откуда я родом. – Он смотрел на угли, но теперь поднял голову. – Я никогда не думал, как это может быть тяжело для тебя.

«Важнее, кто я сейчас».

Альберт взял палку и поворошил угли, так что взметнулись несколько язычков пламени.

– Я боялся, что ты не поплывешь с нами.

«Я вернусь. Когда-нибудь».

– Потому что теперь ты Амдача?

«Разорванный На Куски», – подумал я.

Амдача поднял глаза в ночное небо, мгновение подумал, потом слегка пожал плечами и показал: «А, к черту, можете по-прежнему звать меня Мозом».

Часть пятая

Низина

Глава сорок девятая

Прошло еще два дня, и на горизонте показался Сент-Пол. Первым намеком на то, что лежит впереди, стала внушительная громада форта Снеллинг, чьи серые стены занимали утес в месте слияния Миннесоты и Миссисипи.

Когда мы проплывали под огромной крепостью, Моз смотрел вверх полными ненависти глазами. «Отсюда пришли солдаты, которые убили моих соплеменников, – показал он. Он перевел взгляд на речную долину и всмотрелся в деревья и тени, словно искал глазами что-то. – Они построили здесь лагерь и запихнули туда почти две тысячи женщин, детей и стариков. К следующей зиме сотни из них умерли».

Все, что произошло с нами с тех пор, как мы покинули Нью-Бремен, изменило душу Моза. Днем, пока мы плыли в каноэ к Сент-Полу, я видел, как он страдает от ужасной боли, причиненной этими откровениями, а по ночам слушал, как он невнятно кричит во сне. Так что я подумал, что понимаю его ярость, когда мы проплывали под этими каменными стенами, ставшими символом всего, что было вырезано из его жизни.

Мы вошли в Миссисипи на закате, поверхность реки была широкой и зеркально гладкой, отвесные берега пламенели в последних лучах солнца. Альберт направил нас к берегу на ночевку. Мы разгрузили каноэ, вытащили его из воды, устроились под деревьями и начали собирать плавник, чтобы развести костер. Делалось это только ради уюта, который давал огонь, потому что готовить нам все равно было нечего. Мы ничего не ели больше суток. Я подумывал воспользоваться пятидолларовыми купюрами из своего ботинка, чтобы купить еды, но Эмми сказала, что я пойму, когда придет нужное время, и пока я этого не чувствовал.

На Миннесоте нам встречались буксиры, толкающие баржи, но первые же два каравана, которые мы увидели на могучей Миссисипи, были в два раза длиннее: десять барж у одного и восемь у другого. Волны от них накатывали на берег, и я думал, как легко наше каноэ может перевернуться, если мы попадем в кильватер[41] одного из этих караванов.

Когда мы начали наше путешествие, луна была почти полной, и в ту ночь она снова была полной. Я лежал под деревьями на берегу реки и смотрел вверх, на диск ночного светила – сквозь ветви он казался треснувшим и сломанным. Я не мог заснуть. Мы наконец доплыли до Миссисипи, чьи воды унесут нас в Сент-Луис. Но как далеко это, сколько еще полных лун ждет впереди, я не знал.

Я услышал, как встал Моз и куда-то ускользнул. Я решил, что он хотел облегчиться, но он не возвращался довольно долго, и я забеспокоился. Я натянул ботинки, встал с одеяла и пошел следом за ним, дальше в низину. Я нашел его на маленькой полянке. Он сидел, скрестив ноги, подняв лицо к ночному небу, залитый лунным светом. Он что-то говорил нараспев, без слов из-за отсутствия языка, но мне было ясно, что он знал, что говорит. Я гадал, была ли это какая-то священная молитва, которой его научил Форрест, или он просто озвучивал то, что накопилось внутри. Звуки, исходящие от него, поднимались и опускались ласковыми волнами в ночном море. Он поднял руки, как будто просил что-то. Или, может, праздновал. Откуда мне знать? Мне казалось, что я вторгся во что-то глубоко личное, увидел то, чем Моз не хотел делиться, поэтому я тихонько ушел.

Утром мы загрузили каноэ и приготовились войти в Сент-Пол. На высоких берегах мы видели дома, некоторые из которых выглядели огромными и роскошными.

– Как думаете, там живут принцы и принцессы? – спросила Эмми, не отрывая глаз от особняков.

– Богачи, уж наверняка, – сказал Альберт. – Богатые всегда находят места, откуда могут смотреть свысока на остальных.

– Я хочу стать богатой когда-нибудь, – сказала Эмми. – И жить в большом доме, как этот.

– Знаешь, что тебе придется отдать за такой дом? – спросил Альберт.

Эмми покачала головой.

– Душу, – сказал он. – Идем, пора плыть.

Мы гребли почти все утро. Окрестности реки изменились. Деревья сменились промышленными объектами, вверх по холмам тянулись ряды опрятных маленьких домиков, потом перед нашими глазами предстала группа каменных башен – самые высокие здания, что я видел в жизни, они стояло плотно друг к другу – а на вершине одного из холмов позади них возвышался купол величественного собора. Мы проплыли под мостом, который казался невозможно высоким, и наконец Альберт направил нас в узкий пролив между длинным островом и южным берегом. Мы вытащили каноэ на берег напротив грандиозной архитектуры городского центра.

Как только мы высадились, Альберт достал из кармана бумажку, и я опознал в ней тот клочок, на котором Форрест написал имя человека, который, по его словам, нам поможет. Я не был уверен, что нам нужна помощь, разве что всем не помешала бы хорошая ванна. По-хорошему мы не мылись с тех пор, как покинули сестру Ив, и даже друг для дружки начали пахнуть, как что-то умирающее или уже умершее.

– «Западная Низина, Герти Хеллман, – прочитал Альберт. – Спросите любого».

Я заглянул через плечо Альберта. В дополнение к имени Форрест нарисовал грубую карту реки с крестиком на месте Западной Низины, где мы, как я понял, и находились.

– Что теперь? – спросил я.

– Я пойду искать Герти.

– Что делать с каноэ?

– Останьтесь с ним, все. Я пойду один. – Он посмотрел на Моза. – Проследи, чтобы ничего не случилось.

Моз с серьезным лицом кивнул, и мой брат полез на берег и скрылся из вида.

По моему опыту, железнодорожные пути и реки как братья. Следуют друг за другом повсюду. Над тем местом, где мы пристали к берегу, проходила пара путей, и пока мы ждали возвращения Альберта, мимо медленно проехал товарный поезд, направляясь в низовья реки. Вагоны были пусты, некоторые с открытыми дверями. Время от времени мы видели внутри мужчину или двух. Мы смотрели на них, а они безучастно смотрели в ответ. Я гадал, куда они едут, знают ли сами, куда, и не все ли равно им.

Когда проехал последний вагон, с другой стороны от путей показались три мальчика. Сунув руки в карманы, они с большим интересом смотрели вниз, где стояли мы около своего каноэ.

– Вы индейцы? – спросил самый высокий из мальчиков. У него были темные непослушные волосы, большие уши и почти такая же грязная одежда, как у нас. Я решил, что он примерно моего возраста.

– Мы похожи на индейцев? – ответил я.

– Он похож, – сказал он, показывая на Моза. – И у вас каноэ.

– Мы скитальцы, – сказал я.

– Скитальцы. Это из какой страны?

– Из этой.

– У нас тут есть арабы, мексиканцы и евреи, но я никогда не слыхал про скитальцев. У вас есть имена?

– Бак Джонс, – сказал я. – Это Амдача. А это…

Эмми никогда не называлась другим именем, и я замялся, пытаясь придумать что-то подходящее.

– Эмми, – сказала она.

– Мою сестру зовут Эмма. Это почти то же самое, – сказал высокий мальчик. – Я Джон Келли. Это Мук, а это Чили. – Он посмотрел вверх по реке. – Вы приплыли с той стороны?

– Верно.

– Откуда?

– А вы любопытные, – сказал я. – Живете здесь?

– Мы все живем в Низине.

– Знаете Герти Хеллман?

– Все знают Герти. А что?

– Мы ее ищем.

– Найдете без проблем. – Он с интересом рассматривал каноэ. – Никогда не плавал в таком. Неустойчивое?

– Нет, если знать, что делаешь.

– Можно нам попробовать?

– Может быть, в другой раз.

– Надолго здесь?

– Еще не знаем.

– Бак Джонс, – сказал Джон Келли. – Как киноактер. – И усмехнулся. – Ну-ну. Еще увидимся, Бак Джонс.

Он развернулся и пошел прочь, другие два мальчика потянулись за ним.

Через несколько минут появился Альберт.

– Обратно в каноэ, – сказал он.

– Мы не остаемся?

– Просто спустимся чуть-чуть по реке.

Мы проплыли еще полмили, до конца острова, где узкий пролив снова вливался в широкое русло. Вдоль всего берега стояли лачуги и было пришвартовано несколько лодок, которые, как я узнал позже, назывались хижинами на воде. Наконец мы пришли к большому кирпичному зданию с белой надписью на торце «Лодочная мастерская Моргана». В реку выдавалась пара длинных деревянных причалов, к которым были привязаны разные суденышки. У некоторых имелись мачты, была парочка элегантных моторных лодок и один буксир с гребным колесом. По колено в бурой речной воде стоял мужчина. Он склонился к одной из парусных яхт и рассматривал дыру выше ватерлинии, наскоро заделанную фанерой. Альберт направил каноэ к мужчине, который, услышав плеск наших весел, повернулся.

– Я ищу Вустера Моргана, – сказал Альберт.

– Ты его нашел.

Мужчина был почти лысым, но над верхней губой закручивались пышные черные усы. На нем была синяя рабочая рубаха, закатанная выше бицепсов, похожих на шары для боулинга.

– Я от Герти Хеллман. Она сказала, что у вас можно оставить каноэ.

– Сказала, да? Что ж, мы не хотим делать из Герти обманщицу. Поднимайте его, и найдем, куда его поставить.

Вустер Морган вышел из воды и стал ждать, пока мы выгрузим свои вещи из каноэ, после чего Моз с Альбертом подняли лодку на плечи.

– Сюда, – сказал Вустер и махнул рукой.

Внутри здания оказалось одно большое помещение с разнообразными токарными и шлифовальными станками и целой кучей инструментов, которые я раньше не видел и о назначении которых даже не догадывался. Также тут было много сварочного оборудования, а со стропил свисали толстые цепи с такими большими крюками, что можно было бы поднять даже кита. На блоках стояло небольшое судно, к корпусу которого крепились коньки – буер, как я узнаю позже. Пахло смазкой, ацетиленом и еще немного сладковатой новой стружкой. Альберт глазел на оборудование с таким видом, что сразу становилось понятно: он решил, что попал в рай.

Вустер Морган поставил пару козел и, когда на них опустили каноэ, спросил наши имена. Мы назвали те, которыми пользовались в те дни.

– Герти рассказала вам правила моей лодочной гостиницы? – спросил Морган.

– Нет, сэр, – ответил Альберт.

– У вас одна неделя. Обычно я беру один бакс, но раз вы друзья Герти… – Он оглядел нас и погладил усы. – Меня устроит рукопожатие от вас, парни, и поцелуй в щеку от маленького ангела.

Мы шли по Западной Низине – это семь или восемь кварталов домов, построенных так близко друг к другу, что даже Эмми с трудом протиснулась бы между ними. По правде говоря, многие строения на вид были не прочнее, чем наспех сооруженные лачуги Хоперсвилля. У всех на заднем дворе стояли уличные туалеты, и я нигде не видел признаков водопровода. Не было видно ни травинки, а единичные деревья выросли тощими и слабыми. И в этой нищете жили люди. Жизнерадостные люди, если судить по тому, что мы увидели. Женщины развешивали белье на веревку, перекрикиваясь через кривые заборы. В грязных дворах играли чумазые дети. Мужчины с лошадьми и телегами спешили по своим делам – старьевщики, продавцы льда, лудильщики. Попадались автомобили, но совсем редко. Мы свернули на улицу под названием Фэйрфилд. По ее обеим сторонам шли ряды магазинчиков: мясные лавки, галантерейные и бакалейные магазины, парочка цирюлен, кузница, всюду сновали покупатели, сердечно приветствуя друг друга.

В Линкольнской школе у нас был внутренний водопровод, душевые и крыша над головой, которая не протекала. У нас была трава, много травы, и деревья. Мы ели три раза в день и спали на кроватях. По правде говоря, наша жизнь была комфортной. Но в этом перенаселенном, суматошном районе я видел с избытком две вещи, которых мы были лишены в Линкольнской школе: счастье и свободу.

– Туда, – показал Альберт на ветхое двухэтажное здание на углу с надписью «У Герти» на витрине.

Дверь была открыта, и мы вошли следом за Альбертом. Все тесное пространство занимали столики. Перевернутые стулья стояли на столешницах ножками к потолку. Пахло чем-то вкусным.

В углу маленького кафе стояла стремянка, стоя на которой, мужчина чинил дыру в потолке. Услышав наши шаги по деревянному полу, он повернулся и уставился на нас. На нем были рабочие перчатки, комбинезон и ботинки, в которых он словно дошел пешком до Африки и обратно. Мужчина спустился со стремянки и подошел к нам. Вся правая сторона лица у него была покрыта шрамами, почти закрывая глаз. Хотя, похоже, старые шрамы его не беспокоили, на них было больно смотреть. Он стянул перчатки, сложил ладони в кулаки и упер их в бока, рассматривая каждого из нас. Когда он заговорил, я понял, что, несмотря на внешний вид, это не мужчина.

– Привет, – сказала она. – Я Герти.

Глава пятидесятая

– Сперва главное.

Герти отвела нас на кухню, где у плиты стояла женщина и следила за содержимым двух огромных кипящих котлов, от которых исходил чудесный аромат. Его-то я и уловил при входе в заведение.

– Фло, – сказала Герти. – У нас гости.

Женщина развернулась. Светлые волосы обвисли из-за пара от котлов, а лицо раскраснелось, но это не умаляло ее красоты. У нее были поразительные голубые глаза и необычно широкая улыбка.

– Дети?

– Вот, Норман утверждает, что их прислал Форрест.

– Форрест? Как он? – сказала Фло с удивлением и восторгом. – И где он?

– Без работы в Манкейто, – сказала Герти, не дав нам времени ответить.

– Вернулся в Миннесоту, – сказала Фло. Казалось, улыбка не сходила с ее лица. – Мы его увидим?

Хотя вопрос был адресован нам, ответила снова Герти:

– Он побудет дома какое-то время, но насколько я знаю Форреста, он рано или поздно приедет повидать брата.

Голубые глаза Фло, теплые, как летнее небо, пробежались по нам.

– И вы наши гости до…

– Они плывут в Сент-Луис. Остановились передохнуть, – сказала Герти. – Я устрою их на ночь в сарае.

На Фло было цветочное платье длиной до икр. Она немного приподняла подол, присела, чтобы оказаться на одном уровне с Эмми, и сказала:

– Ты самая хорошенькая девочка, что я видела. Как тебя зовут?

– Эмми.

Я закатил глаза. Когда она уже научится?

Фло посмотрела на меня.

– Бак, – сказал я. – Бак Джонс.

– Как киноактер. А ты? – обратилась она к Альберту.

– Норман.

– А что насчет тебя?

Моз таращился на нее, и даже если бы у него был язык, думаю, он не смог бы ничего сказать – так был сражен ее красотой.

– Его зовут Амдача, – сказал Альберт. – Он сиу.

– Как Форрест и Кэлвин, – сказала Фло.

– Кэлвин? – спросил я.

– Брат Форреста. Он вам не говорил?

– Нет, мэм. Только отправил нас сюда, к Герти.

– Это, наверное, потому, что он не был уверен, что Кэлвин будет тут. Сейчас на реке горячая пора. А ваши родители? – спросила Фло.

– Мы сироты, все, – сказал Альберт.

– Мне жаль. – Ее улыбка чуть дрогнула. – Воистину мы живем в трудные времена.

У меня в животе заурчало. Я не ел почти два дня, и было невозможно не реагировать на аромат из котлов.

– Проголодались? – спросила Фло.

– Лошадь съел бы, – ответил я.

– Они с нами всего на одну ночь, – отрезала Герти. – Мы их накормим и уложим в сарае. Они отработают, помогая в столовой.

– Хорошо, – согласно кивнула Фло.

– Идемте, – сказала Герти. – Устроим вас. Потом дадим вашим животам поесть, а потом… – Она строго посмотрела на нас. – Потом душ.

Душ мы принимали в каменном здании общественных бань на другом берегу реки, недалеко от центра города. Место пользовалось популярностью у бедняков, у которых не было домашнего водопровода. Судя по толпе, таких было немало.

В Низину мы вернулись к вечеру. Герти еще не открылась, но за столом сидели двое мужчин. Когда мы вошли, они повернулись и уставились на нас, как на нарушителей.

– Герти еще не подает, – сказал один из мужчин.

Он был высоким, широкоплечим, с длинными темными волосами и темной щетиной на нижней половине лица. Глаза у него были небесно-голубыми, совсем как у Фло, но в них не было ни капли дружелюбия.

Второй мужчина был индейцем, и я сразу же понял, что это Кэлвин, брат Форреста. Он был моложе Форреста как минимум лет на десять и заплетал волосы в косу, которая спускалась ниже плеч. Его отношение было не таким, как у его спутника, особенно когда его внимательные глаза цвета ореха гикори остановились на Мозе.

Альберт ответил за всех нас с вызовом:

– Мы сегодня работаем на Герти.

– Она ничего про вас не говорила, – возразил широкоплечий.

– Это потому, что мои дела тебя не касаются, – сказала вошедшая с кухни Герти. – Чем ты занимаешься на своей лодке, Тру, твое дело. Чем я занимаюсь здесь – мое. И мне не нравится твой тон, особенно по отношению к моим работникам.

Перед мужчиной, которого она назвала Тру, стоял стакан. Цвет жидкости и тонкий слой пены подсказали, что он пил пиво. По его тону и мрачному взгляду я понял, что этот стакан не первый.

Следом за Герти вышла Фло и одобрительно оглядела нас.

– Вот молодцы.

Потом подвинула стул к столу, за которым сидели Кэлвин и угрюмый мужчина.

– Никак Тру?

Он сделал большой глоток пива.

– Вустер Морган сказал, это займет самое малое неделю, а скорее две. Говорит, ему надо найти запчасти к двигателю. Караван Беренсона отдадут Куперу, этому ублюдку. Только Бог знает, перепадет ли мне хоть что-нибудь после такого.

– Можешь починить?

– Может быть. Если Морган разрешит воспользоваться своим оборудованием.

– А он уже сказал, что скорее ад замерзнет, – спокойно улыбнулся Кэлвин.

– Ох, Тру, а я говорила тебе не давать волю своему характеру. – Она ласково положила руку на его предплечье. – Как-нибудь наладится.

– Надеюсь, у меня еще будет команда, когда это случится. Мак Купер уже пустил слух, что примет любые руки, готовые работать на него.

– Верность многое значит, – сказала Фло.

– С Гувером в Белом доме деньги значат больше, – ответил Тру.

– Кэлвин, это твой брат прислал этих детишек, – сказала Фло и представила нас всех по очереди.

– Как Форрест? – спросил индеец.

– Когда мы уплывали, был в порядке, – сказал Альберт.

– И где это было?

– В Манкейто.

– Должно быть, коровы закончились. Намекал о своих планах?

– Нет, сэр, – сказал Альберт.

Кэлвин откинулся на спинку стула и сказал:

– Если не получится починить «Огонь», может, я отправлюсь в Манкейто.

– «Огонь»? – спросил я.

– Так называется буксир моего брата, – сказала Фло.

Брат и сестра. Теперь я видел.

– На самом деле «Сквозь огонь и воду», – объяснила Фло. – Просто мы сократили до «Огонь».

– Но это ненадолго, если я не починю этот чертов двигатель и не вернусь к работе, – сказал ее брат.

– Собираешься сидеть здесь и пить до самого открытия, Тру? – сказала Герти, уперев руки в боки и сверля мрачного мужчину глазами.

– Я скорее присосусь к мертвому сому, чем стану есть твою бурду, Герти.

– Как хочешь, сегодня подаем чечевичную похлебку Фло.

– Я вернусь, – сказал Тру и допил пиво. – Идем, Кэл. Поглядим, что можно найти на суше.

После их ухода Фло сказала:

– На самом деле он хороший человек. Просто у него сейчас тяжелые времена.

– Они у него тяжелые сколько я его знаю, – сказала Герти и оглядела нас. – Хорошо помылись. Теперь устраивайтесь. Сегодня вечером будет много хлопот.

Это была в своем роде моя первая работа, и мой первый рабочий вечер оказался не похожим ни на одну работу, что была у меня после.

Глава пятьдесят первая

Герти подавала только одно блюдо. В тот вечер это была чечевичная похлебка и хлеб, не нравится – не ешь. Поэтому обслуживать было легко. У Герти было только самое необходимое, ни рюшечек или оборок, ни скатертей, ни красивых фото в рамках или картин на стенах, просто место, где подают сытную домашнюю еду по доступной цене. Фло раскладывала еду по тарелкам, мы с Эмми разносили их, Альберт убирал со столов, Моз мыл посуду, а Герти собирала деньги и руководила.

Все знали Герти, а Герти знала всех. Большинство ее посетителей составляли мужчины, явно оказавшиеся на мели. «У меня тут не благотворительная столовка», – частенько слышал я, но ни разу не видел, чтобы она прогоняла человека голодным.

Хотя открывалась она ровно в пять, определенного времени закрытия не было. Столовая закрывалась, когда заканчивался суп, а опустошить те котлы не составляло труда.

После того как мы убрали зал и разложили по местам миски и ложки, Фло принесла ломоть хлеба, кусок сыра, нарезанную холодную говядину, помидоры, салат и сделала всем нам сэндвичи. Мы сели за стол около витрины. Смеркалось, и вечерний свет проникал сквозь стекло золотыми волнами. На улице стояла тишина, поток прохожих, конных повозок и редких автомобилей ослабел до слабого ручейка.

– Вы хорошо работали, – сказала Герти. – И не жаловались. Давно надо было взять вас.

– Все спрашивали про Элмера и Джагса, – сказал я. – Кто такие Элмер и Джагс?

– Два дня назад они занимались тем, что вы делали сегодня. Сейчас сидят в окружной тюрьме на том берегу.

– Что случилось?

– Напились, – сказала Герти, – и подрались не с теми людьми. Теперь освободятся только через пятнадцать дней. – Она внимательно посмотрела на нас. – Как насчет того, чтобы занять их место? Торопитесь в Сент-Луис?

– Сколько заплатите? – спросил Альберт.

– Жилье и питание и доллар в день.

– Каждому?

Герти улыбнулась:

– Не настолько сильно вы мне нужны. Доллар на всех.

Альберт посмотрел на каждого из нас и не встретил возражений. Доллар в день за четверых, и через пятнадцать дней нам хватит на большую часть дороги до Сент-Луиса. Альберт протянул Герти руку.

– Договорились.

Открылась дверь, это вернулись Тру и Кэлвин и подвинули пару стульев к нашему столу.

– Ничего не осталось, – сказала Герти.

– Сэндвичи выглядят хорошо, – сказал Тру.

– Я соберу вам чего-нибудь, – сказал Фло и ушла на кухню.

– Итак, что вы узнали? – спросила Герти. Хотя ее голос звучал резко, у меня сложилось впечатление, что она надеялась услышать что-нибудь хорошее.

– Если смогу спустить «Огонь» на воду к следующей неделе, Креске даст мне караван с зерном. Его должен был буксировать Перкинс, но тот попался с полным трюмом самогона для Молин. Караван Креске идет в Цинциннати, а там ждет груз фосфатов, который я могу притолкать сюда.

– Успеешь починить «Огонь»?

– Не знаю. Что думаешь, Кэл?

– Зависит от вас с Вустером Морганом. Если помиришься с ним, он может разрешить мне воспользоваться его оборудованием. Но даже тогда… – Кэл уклончиво пожал плечами.

– Трумэн Уотерс ползает на коленях? – сказала Герти. – Я бы посмотрела.

Дверь снова открылась, и вбежал мальчишка. Я узнал его. Джон Келли, один из тех ребят, которые заговорили с нами с железнодорожных путей.

– Герти, – сказал он, запыхаясь. – Ребенок на подходе, и у ма проблемы.

– Она тебя послала?

Он покачал головой.

– Бабуля. Она думает, нам нужен доктор. – Он осмотрелся и увидел меня. – Привет, Бак.

– Вы знакомы? – спросила Герти.

– Встретились днем, – сказал Джон Келли.

– Ты. – Герти пронзила меня взглядом. – Идешь с нами. – Она встала и обратилась к остальным: – Не объешьте меня до банкротства. Фло! – крикнула она в сторону кухни. – Я ухожу. Миссис Гольдштейн рожает.

Фло показалась в дверях кухни, вытирая руки передником.

– Ты ничего не знаешь о том, как принимать роды, Герти.

– Когда ей это мешало, – буркнул себе под нос Тру.

– Мы вернемся, когда у Гольдштейнов будет порядок.

Герти стремительно вышла, а мы с Джоном Келли бросились за ней.

Мы не пошли с ней домой к Джону Келли. В конце улицы она приказала:

– Отправляйтесь к доктору Вайнштейну. Ты знаешь, где он живет, Шломо?

– Да, на Стейт. Но ма говорит, мы не можем позволить доктора, Герти.

– Оставь это мне. Ты должен убедиться, что он придет.

– Шломо? – спросил я, после того как мы расстались с Герти. – Я думал, тебя зовут Джон Келли.

– Всего лишь прозвище.

– Прозвище? Мук и Чили – вот прозвища.

– Это сложно. Потом объясню. Идем.

Он побежал.

Джон Келли – за всю жизнь я ни разу не подумал о нем как о Шломо Гольдштейне – заколотил в дверь дома на Стейт-стрит. Открыла худенькая женщина. Хотя было почти темно и она выглядела измотанной, у нее хватило вежливости спросить нас:

– Что случилось, мальчики?

– Моя ма рожает, и дела идут не очень хорошо.

– Твоя ма?

– Рози Гольдштейн с Третьей улицы.

– Что такое, Эстер?

Из-за ее спины вышел мужчина еще более уставший на вид.

– Мама этого мальчика рожает, Симон, и он говорит, что возникли трудности.

На кончике носа мужчины сидели очки. Он посмотрел поверх стекол на нас с Джоном Келли.

– Кто сейчас с ней?

– Моя бабуля и старшая сестра.

– А повитуха?

– Только они. Но Герти уже пошла туда. Она велела привести вас.

– Герти Хеллман? Что же вы не сказали? Мама, дайте мою сумку.

Гольдштейны жили на втором этаже убогого двухэтажного дома с черной линией от воды на стенах.

– Это? – уточнил Джон Келли на мой вопрос. – Наводнение. В Низине такое почти каждую весну.

Как только мы вошли в дом, я услышал мучительные крики миссис Гольдштейн. Нас встретили две женщины, соседки снизу, незамужние сестры Ева и Белла Коэн.

– Спасибо, что пришли, доктор Вайнштейн, – сказала Ева. – Мы предложили помочь, но что-то не так.

– В сторонку, милые леди, – сказал доктор и шагнул на лестницу.

– Мальчики, – сказала Белла. – Побудьте здесь. Шломо, твоя сестра Эмма у нас. Мы соберем вам что-нибудь поесть.

Сестры Коэн накормили нас рисовым пудингом: меня, Джона Келли и его младшую сестренку Эмму. Я никогда не пробовал пудинг, и мне понравилось, но не настолько, чтобы отвлечь от раздававшихся наверху криков. Даже много лет спустя, будучи раненным и лежа в полевом госпитале во Франции, я не слышал таких криков, как той долгой июльской ночью в Западной Низине Сент-Пола, когда рожала мама Джона Келли. Это продолжалось много часов, и в итоге Эмма заснула под колыбельную Беллы на старом диване под вязаным пледом. Нам с Джоном Келли тоже посоветовали отдохнуть, но Джон Келли не мог спать. Он смотрел на потолок с таким видом, будто ждал, что ребенок в любой миг провалится сквозь него.

– Мисс Коэн, у вас есть карты? – наконец спросил я.

– Да, Бак, – ответила Ева. – Я принесу.

– Знаешь игру «Дикие восьмерки»? – спросил я Джона Келли.

– Конечно. Кто ж не знает?

Так что мы играли в «Дикие восьмерки» до следующего утра, когда крики женщины наконец прекратились и послышались другие, более тонкие и слабые.

Белла Коэн, сидевшая в кресле-качалке и периодически засыпавшая, драматично сцепила руки и сказала:

– Ребенок родился.

Джон Келли бросил карты, вскочил на ноги и выбежал из квартиры Коэнов. Я поблагодарил сестер за доброту и пошел за ним. На верхней площадке я встретил Герти, такую же бледную, как рисовый пудинг, который мы ели. На руках она держала комок простыней, которые когда-то были белыми, но сейчас пестрели пятнами рубинового цвета.

– Мальчик, – сказала она.

Я смотрел на простыни, не находя слов. Я ничего не знал о рождении детей, и то, что я увидел в руках у Герти, меня ужаснуло.

– Она умерла?

Герти покачала головой и слабо улыбнулась.

– Нет, Бак, просто очень тяжелые роды. Это называется тазовое предлежание. Ребенок лежал неправильно.

– Всегда так… громко? И грязно?

– Думаю, не всегда.

– Вы видели много родов?

– Честно, Бак? Это первый раз.

– Надеюсь, никогда не увижу.

Я все еще пялился на окровавленные простыни.

– Мальчик, – сказала Герти, глядя поверх моего плеча на сестер Коэн, которые поднялись следом за мной.

Сестры засмеялись и сказали друг другу что-то на языке, который я потом узнаю как идиш.

– Простыни, – сказала Ева. – Давайте мы постираем.

– Спасибо, – сказала Герти и отдала белье. – Еще одно, Бак. Шломо надо разносить газеты. Сходишь с ним? Это была тяжелая ночь для его семьи, и я думаю, что он будет благодарен за компанию.

Я сказал, что схожу. Герти поблагодарила меня и вернулась в квартиру Гольдштейнов. Через несколько минут вышел Джон Келли, вид у него был как у человека, с которого только что подняли пианино.

– Мне пора, – сказал он. – А то опоздаю разнести газеты.

– Можно с тобой?

– Ты настоящий друг, – сказал он и обнял меня рукой за плечи, как будто мы всегда были не разлей вода.

Глава пятьдесят вторая

В Низине не было уличных фонарей, но наш путь освещала луна. Мы пересекли каменный сводчатый мост через Миссисипи. Река под нами серебрилась, а дальше черным туннелем уходила в бескрайнюю темноту ночи. Мы шли по пустым улицам между впечатляющими зданиями центра Сент-Пола. Много лет назад я бывал в Сент-Луисе, и он запомнился мне внушительной архитектурой, но я долго жил в Линкольнской школе на окраине захолустного городка настолько маленького, что можно переплюнуть, так что меня нервировали бесконечные пустые переулки большого города.

Той ночью нам было что обдумать, и мы шли в молчании. Но наконец я задал вопрос, который глодал меня все время, что мы провели у сестер Коэн:

– Где твой папа, Джон Келли?

– Он старьевщик. Постоянно в отъезде, собирает всякое. Я вижу его раз в месяц или около того, когда он возвращается продавать. Сейчас он в Южной Дакоте.

– Кто вас обеспечивает, пока его нет?

– Мы все сообща, но па говорит, что я глава семьи. А ты? Где твои родители?

– Умерли. Уже давно.

– Извини.

– Почему ты зовешь себя Джон Келли?

– Так безопаснее. Проще.

– Что ты имеешь в виду?

– Копы, большинство из них, ирландцы. Узнают, что ты еврей, могут поколотить. Даже убить. Только посмотри на Герти.

– Ты имеешь в виду ее лицо?

– Да. Это сделали копы.

– Почему?

– Как я сказал, узнают, что ты еврей, их дубинки тут как тут. Насколько я знаю, Герти пыталась помочь какому-то сопляку, которого копы пытались забить до смерти, и ей тоже перепало.

Мы прошли по переулку и вышли к погрузочной площадке, сейчас почти пустой, которая шла вдоль задней стены здания. На ней стоял похожий на быка мужчина и покусывал окурок сигары.

– Где ты был, парень? – рявкнул он.

– Тяжелая ночь, – сказал Джон Келли, стараясь звучать крутым.

Мужчина бросил к его ногам стопку газет, перевязанную шпагатом.

– Быстро неси газеты. Мне не нужны жалобы.

– Когда-нибудь были жалобы от моих клиентов?

– Не умничай, парень. А то надеру тебе задницу.

– Хорошо, хорошо, – сказал Джон Келли.

Он поднял связку газет за шпагат, и мы запетляли по центру города, потом поднялись на длинный пологий холм и наконец добрались до района около собора, где возвышались огромные дома, самые большие, что я когда-либо видел. Яркие фонари горели на каждом углу, и под одним из них Джон Келли притормозил, достал складной нож и перерезал шпагат. Он попытался взять все газеты под мышку, но это было безнадежно.

– У меня дома есть холщовая сумка, с ней гораздо легче. Так переволновался сегодня, что забыл ее.

– Давай половину, – сказал я.

Мы прошли по его маршруту вместе, вверх по одной улице и вниз по следующей. Белые колонны, пышные украшения, элегантные ставни и затейливые кованые ограды – все здесь кричало о богатстве, и я подумал о мире, который знал тогда. Мне казалось, что люди делятся на два вида: богачи и бедняки. Богачи были, как Брикманы, которые получили все, что у них было, обкрадывая бедняков. Были ли все люди, спавшие в шикарных домах на том холме, похожи на Брикманов? Если так, решил я, то я лучше буду среди бедняков.

Мы доставили последнюю газету, и на востоке показался слабый намек на рассвет, когда нас остановил хриплый голос. Мы замерли под уличным фонарем, и из тени раскидистого вяза вышел рослый коп.

– Вы что тут делаете, хулиганы?

– Разносим газеты, – ответил Джон Келли.

– Да? И где они?

– Закончились. Мы идем домой.

– Если ты разносчик газет, где твоя сумка?

– Забыл. Слишком волнительная ночь. Пару часов назад ма родила мне нового брата.

– Да? Как назвали?

– Еще не знаю. Мне пришлось уйти до того, как ма решила.

– Как тебя зовут, мальчик?

– Джон Келли.

– А тебя? – спросил коп, дернув острым подбородком в мою сторону.

– Бак Джонс.

– Как киноактера, а?

– Да, сэр. Моя ма вроде как вздыхает по нему.

– Он не такой, – сказал коп. – Все они не такие, мальчик. Где живешь? – спросил он Джона Келли.

– Коннемара-Пэч.

– Тогда ладно. Проваливайте. Не задерживайтесь.

– Коннемара-Пэч? – спросил я, когда мы отошли подальше от копа.

– Там живет много ирландцев. – Он оглянулся через плечо. – Если бы я сказал ему, что меня зовут Шломо Гольдштейн из Западной Низины, мы оба были бы уже в синяках.

Мы расстались на Фэйрфилд-авеню, уже начавшей заполняться тележками, лошадьми и усталыми мужчинами, бредущими на ранние смены. Им посчастливилось иметь работу.

– Что делаешь днем, Бак? – спросил Джон Келли.

– Наверное, ничего.

– Не ничего. Займешься кое-чем со мной, – сказал он с дьявольским огоньком в глазах. – Я зайду за тобой.

Он ушел, насвистывая, засунув руки в карманы выцветших штанов. Старший брат. Глава семьи. Мой новый лучший друг.

Когда я вернулся к Герти, запах еды привел меня на кухню. Фло у большой плиты жарила бекон и яйца на чугунной сковороде. Она подняла голову, убрала с лица выбившуюся длинную светлую прядь и сказала:

– Герти рассказала мне про ночь. Это было что-то.

Я не хотел рассказывать ей, как тяжело было час за часом слушать крики матери Джона Келли, пока она рожала ребенка.

– Ты помог Шломо с газетами?

– Все сделано.

– Тогда ты, должно быть, голоден.

– Я в порядке.

По правде сказать, я готов был съесть слона, но не хотел забирать завтрак Фло.

– Глупости. Я просто добавлю бекона и разобью еще одно яйцо. Хочешь тост? Ты пьешь кофе?

Мы поели вдвоем за столом, по-семейному.

– Где Герти? – спросил я.

– Понесла Гольдштейнам блинчики.

– Блинчики?

– Это что-то вроде еврейских оладий, с начинкой и завернутые в трубочку.

Некоторые из тех, кому мой отец доставлял самогон, были евреями, но я мало понимал, что это значит.

– Все в Низине евреи?

– Не прям все.

– Значит, вы с Герти евреи?

– Я нет. Закоренелая католичка. Если спросить Герти, еврейка ли она, она, наверное, скажет нет.

– Она перестала быть еврейкой?

– Не думаю, что можно просто перестать быть кем-то. Она больше не ходит в синагогу.

– В синагогу?

– Это как церковь для евреев.

– Вы все еще ходите в церковь?

– Иногда.

– Вы не отказались от своей веры?

– У тебя много вопросов. А сам ты верующий, Бак? От этого все твои вопросы?

– Верующий?

Я задумался над словом. На тот момент религия для меня воплощалась в лицемерных воскресных службах Брикманов. Они рисовали Бога как пастыря, который присматривает за своим стадом. Но как снова и снова горько напоминал мне Альберт, их Бог был пастырем, который ест своих овец. Даже любящий Бог, в которого так глубоко верила сестра Ив, не раз бросал меня. Я решил, что не верю в одного бога. Я верил во многих, они постоянно воевали друг с другом, и, похоже, в последнее время перевес был на стороне Бога Торнадо.

– Нет, – сказал я наконец. – Я не верующий.

Потом вернулась Герти.

– Я только что видела Шломо, – сказала она. – Он выглядел очень уставшим. Ты тоже выглядишь так, будто тебе не помешает хорошенько выспаться. Когда поешь, иди поспи. Не волнуйся насчет помощи с завтраком. Мы прекрасно справимся без тебя.

– Тебе тоже не помешает поспать, – сказала Фло.

– Потом, – отмахнулась Герти.

Я отнес тарелку и вилку в раковину, помыл их, а когда вернулся, с удивлением наблюдал, как Фло обняла Герти, ласково прижала к себе и поцеловала, долго и с любовью.

Глава пятьдесят третья

Мы вдыхаем любовь и выдыхаем ее. Это основа нашего существования, эфир наших душ. Лежа на койке в старом сарае за домом Герти, я думал о двух женщинах и размышлял над природой привязанности, свидетелем которой стал. Фло была прекрасным цветком, Герти – суровой мамой-барсучихой, и я пытался понять любовь, которую они испытывали друг к другу. Я не знал, что женщина может любить женщину так же, как я любил Мэйбет Шофилд. С каждым поворотом реки после побега из Линкольнской школы мир становился шире, его тайны сложнее, а возможности – бесконечными.

Герти подняла моего брата, Моза и Эмми, чтобы помогали с завтраком, но мне разрешили остаться в кровати. Запах в сарае напоминал о старом амуничнике, в котором нас запирал Джек, Гроза Кабанов. Сарай был в два раза больше, внутри стояли две койки, на которых спали Элмер и Джагс, когда не сидели в окружной тюрьме. Моз с Альбертом делили одну койку. Эмми занимала вторую, но уступила ее мне. Я слышал звуки Низины, крики старьевщика: «Тря-а-а-пки! Тря-а-а-пки! Газеты! Кости!» – скрип тележных колес, лошадиное ржание, редкое кряхтение бензинового двигателя и дребезжание ходовой части, когда автомобиль подпрыгивал на кочках немощеной улицы. Голоса на Фэйрфилд-авеню часто говорили на идише, но поскольку Западная Низина была первым местом в Сент-Поле, куда причаливали иммигранты, здесь также время от времени слышались крики на испанском, арабском и других языках, не знакомых моему уху, и мне казалось, что я за миллион миль от округа Фремонт.

Я поспал, но урывками, потому что чувствовал активность вокруг, и мне казалось, будто я единственная пчела в улье, которая бездельничает. Наконец я встал, облегчился в уличном сортире и пошел посмотреть, чем заняты остальные.

На кухне Эмми с Фло готовили гарнир на обед.

– Доброе утро, соня, – весело сказала Эмми.

– Где Норман?

– Давно ушел, Бак, – ответила Фло. – Похоже, твой брат обладает талантом, в котором сильно нуждается мой брат.

– Раздражать людей?

– Разве можно так говорить про своего брата?

– Ваш брат никогда вас не раздражает?

– Все время. Но мы их прощаем, правда же? – Фло кивнула на нож и горку моркови. – Мой руки и помоги мне нарезать.

Приступив к делу, я спросил:

– Так что ваш брат хотел от Нормана?

– Он собирается починить буксир Тру, – прощебетала Эмми.

– Он попробует, – поправила Фло. Она взяла миску с кукурузным тестом и держала, пока Эмми выкладывала тесто на ждущие сковородки.

– Альберт может починить что угодно, – сказал я. – А Моз?

– Моз и Кэлвин пошли с ними, помогать.

– А Герти?

– Ушла за покупками на ужин. Сегодня будем подавать рагу из говядины.

Когда я закончил резать овощи, Фло отпустила меня, но сказала:

– Мы начинаем подавать обед в половину второго. Вернись к этому времени, Бак.

Я спросил, нет ли у нее листка бумаги и конверта, чтобы написать письмо. Она дала мне и то, и другое, а также карандаш, который поточила для меня. Я пошел на сводчатый мост, нависший над Миссисипи, сел и стал думать о Мэйбет Шофилд.

После того как мы покинули Хоперсвилль, не было ни дня, чтобы я не думал о Мэйбет. Частенько долгими часами на реке вспоминал я наши поцелуи, крепко держась за последний образ – как она грустно махала мне рукой из кузова грузовика, когда ее семья уезжала в Чикаго, – и воображая, какой была бы моя жизнь, если бы я поехал с ними. В глубине души я знал, что никогда не оставил бы свою семью, но заманчивые возможности того, другого выбора все еще терзали меня.

«Дорогая Мэйбет, – написал я. – Я в Сент-Поле на пару недель, живу у Герти Хеллман и ее подруги Фло на Фэйрфилд-авеню. Надеюсь, ваше путешествие проходит хорошо. Я каждую ночь смотрю на наши звезды, которые показывают на север, и думаю о тебе».

Я пытался решить, упоминать ли о наших поцелуях, но решил дать Мэйбет первой затронуть эту тему. Если она скажет что-нибудь в своих письмах, которые, я надеялся, будут ждать меня в Сент-Луисе, тогда я дам себе волю и поведаю ей все порывы своего сердца. А пока я посчитал, что лучше не усложнять. Поэтому закончил так: «Позже напишу еще. Пожалуйста, передавай мои наилучшие пожелания своим родителям и Мамаше Бил». Я долго думал, как подписаться, и наконец остановился на «Всегда твой Оди».

«“Всегда твой”. Безопасный код для “я тебя люблю”», – подумал я.

Я сложил письмо, убрал в конверт и написал адрес: «Сисеро, штат Иллинойс, Стаут-стрит, 147. Мэйбет Шофилд». Обратный адрес я решил не писать, поскольку не думал, что буду в Сент-Поле, когда Мэйбет напишет ответ. Я не знал, где находится почта, и было уже пора возвращаться к Герти и помогать подавать обед, поэтому я сунул письмо за пазуху, чтобы уберечь от любопытных глаз и вопросов брата, и вернулся в Низину.

Моз тоже вернулся, но без Альберта, Тру и Кэлвина.

«Работают над двигателем», – показал Моз. У него не осталось времени, чтобы объяснить подробнее, прежде чем Герти распахнула дверь и приставила нас к делу.

За два часа приготовленные на обед фасолевый суп и кукурузный хлеб закончились, за исключением того, что Фло отложила для нас и себя с Герти. Мы сидели за столом около витрины и ели, как семья.

– Как дела с «Огнем»? – спросила Герти у Моза. – Вустер Морган согласился помочь?

Тот показал: «Сказал, что будет проклят, если поможет Трумэну Уотерсу. Но Альберт поговорил с ним. Ему понравился Альберт. Разрешил ему использовать оборудование и инструменты. Я думаю, он считал, что Альберт валяет дурака, но Альберт хорошо продвинулся».

Я перевел, и Герти покачала головой:

– Трумэн упрямый сукин сын. Но надо отдать ему должное. Он заботится об «Огне» и своей команде.

– Он торжественно пообещал па, что будет заботиться о лодке, – сказала Фло.

– Па? – спросил я.

– Нашему отцу. Когда он умирал, то завещал «Сквозь огонь и воду» Тру. Мы живем на реке много поколений. Заботиться об «Огне» вроде священной обязанности для Тру.

Герти издевательски хмыкнула, и Фло мягко сказала в ответ:

– В каждом грешнике, Герти, есть капля святого.

Когда кухня была убрана, Моз отправился обратно в лодочную мастерскую. Герти, которая выглядела по-настоящему вымотанной, наконец согласилась с просьбами Фло прилечь. Фло спросила Эмми, не хочет ли та помочь ей печь булочки, которые предполагалось подавать с говяжьим рагу вечером. Я подумывал немного поспать, как Герти, когда вошел Джон Келли и сказал:

– Хочешь повеселиться?

До этого я никогда не запрыгивал в товарный поезд, но Джон Келли был профессионалом.

– Видишь, они все замедляются, когда проезжают по Низине.

Мы ждали рядом со сводчатым мостом, где железная эстакада пересекала Миссисипи. Мы чуть-чуть не успели на поезд, но Джон Келли сказал, что в любую минуту придет следующий.

– Как твоя мама и маленький братик? – спросил я.

– Отлично, – сказал он. – Ма сильная, как бык, и сразу понятно, что Морди пошел в меня. У него легкие, как у старьевщика.

– Морди?

– Мордекай Давид. Но ему идет Морди, – сказал гордый старший брат. – Хотя одному Богу известно, что бы мы делали без Герти. Она следит, чтобы нам приносили еду, чтобы бабушка могла заботиться о ма, а ма могла заботиться о Морди. – Он показал на рельсы. – Идет.

Мимо нас прогрохотал паровоз, тащивший длинный ряд вагонов. Иногда мы видели неряшливых людей, разглядывающих нас из открытых дверей. С нами, слегка покачиваясь, поравнялся пустой вагон. Джон Келли крикнул: «Этот!» – и запрыгнул в открытую дверь. Я стоял, глядя на большие, скрипящие железные колеса, и думал, что если соскользну, то стану похожим на нарезанный батон с клубничным джемом.

– Давай! – проорал Джон Келли.

Мне пришлось бежать, чтобы догнать вагон, а потом я прыгнул, Джон Келли поймал меня и затянул к себе.

– Куда мы едем? – спросил я, запыхаясь.

– Всего лишь до сортировочной станции на той стороне. Но если поймать нужный поезд, черт, можно уехать в Чикаго, или Сент-Луис, или Денвер, или куда захочешь. Поезда отсюда идут во все стороны.

На другом берегу поезд замедлился, мы слезли среди сети путей и стоящих вагонов. Джон Келли спрыгнул без проблем, а я споткнулся и упал, и письмо, которое я написал Мэйбет Шофилд и спрятал в рубашку, выскользнуло. Я отряхнулся и поднял письмо.

– Что это? – спросил Джон Келли.

– А на что похоже?

– Мэйбет, – прочитал он через мое плечо. – Девочка, которая тебе нравится?

– Что-то вроде того.

– Хочешь отправить?

– Конечно. Но мне нужна марка.

– Проще простого.

Он повел меня в центр, к огромному зданию из серого камня с башенками повсюду и большой башней с часами – самому впечатляющему сооружению, которое я видел. Это был здание федерального суда, которое также служило, как объяснил мне Джон Келли, главным почтовым отделением верхнего Среднего Запада. Здание было внушительным, и наверняка там было полно всяческих представителей закона. Джон Келли прошагал прямиком внутрь, как хозяин, и я, несмотря на смятение, последовал за ним.

Внутри здание было отделано мрамором и красным деревом, а люди сновали туда-сюда неиссякаемым потоком. Я двигался среди занятых своими делами людей с сосредоточенными, иногда заплаканными, лицами. Закон – грозная и безжалостная сила, и я оказался у него под самым носом. Я постарался выглядеть маленьким и незаметным.

Джон Келли отвел меня к почтовой зоне, где стояли очереди к нескольким окошкам. Мы встали в одну и стали ждать. Мимо прошли два копа в форме. Хотя логически я понимал, что они не ищут именно меня, я опустил голову, чтобы хоть как-то скрыть лицо.

Я все еще пялился на полированный пол, когда на мое плечо легла огромная ручища и глубоки голос произнес:

– Боже мой, это ты.

Когда я увидел, кто это, у меня закружилась голова. Потому что передо мной стоял, пригвоздив к полу единственным сердитым глазом, Джек, Гроза Кабанов, человек, которого я застрелил в сарае в округе Фремонт.

Глава пятьдесят четвертая

Я стоял в хватке одноглазого демона, восставшего из могилы, и был абсолютно парализован.

– Эй! – сказал Джон Келли со всей резкостью, на которую способен тринадцатилетний парень. – Отпустите его!

На нас стали оборачиваться другие люди, и как бы сильно я ни боялся Грозы Кабанов, привлекать внимание я боялся еще больше. В здании были копы, и вмешательство служителей закона – последнее, что мне было нужно.

– Я… простите, – промямлил я.

– Простить? – сказал Джек. – За что? Ты меня спас, Бак.

Его левая рука висела на перевязи, но лицо совсем не походило на маску ярости, на нем отражалась искренняя радость.

– Спас? – спросил я.

– У вас все в порядке? – спросил мужчина из соседней очереди.

– Старые друзья, – ответил ему Джек. – Не правда ли, Бак?

– Правда, – осторожно сказал я.

Джек дружелюбно предложил:

– Пойдем куда-нибудь, где можно поговорить.

Мы вышли на улицу и пошли в парк через дорогу. Всю дорогу мои внутренности походили на желе, а мозг велел бежать, что я, может, и сделал бы, но мне было безмерно любопытно узнать, как этот человек восстал из мертвых. Мы сели на скамью в тени вяза, и Джек поведал нам свою историю.

– Я очнулся в сарае, – объяснил он. – Вся рубашка в крови, в груди – дыра. – Правой рукой он расстегнул рубашку и показал зашитый шрам. – Док говорит, что пуля сидит так близко к сердцу, что ему ни за что ее не вытащить. Говорит, еще полдюйма – и я бы точно умер. – Он застегнул рубашку, поднял лицо к пробивающемся сквозь листву солнечным лучам, отчего его лицо казалось облитым золотом. – Эти полдюйма настоящее чудо, – сказал он вполголоса и посмотрел на меня своим единственным глазом. – Я последний человек на земле, заслуживающий чуда, Бак, но вот оно.

– Что вы здесь делаете? – спросил я.

– Я изменился. Разрубил топором самогонный аппарат, который собрал твой брат, привел себя в порядок и отправился в Сент-Пол искать Агги и Софи.

– Вы их нашли?

– С Божьей милостью, да, – просиял он. – Мы все живем у ее сестры, пока Агги соберется и мы сможем поехать домой. Наверное, через день или два. Но черт побери, только подумать, наткнуться на тебя вот так. Где остальные?

Перед тем как застрелить его – или думать, что застрелил, – я увидел в Джеке хорошего человека. Но потом он изменился. Я знал, что частично причиной той мрачной перемены был алкоголь, но я понятия не имел, какие еще факторы могут лежать в основе двойственной природы этого человека. Так что я не торопился говорить правду.

– Мы разделились после того, как сбежали от вас. Решили, что по отдельности будет безопаснее.

– Жаль слышать это, Бак. Они были твоей семьей. Когда человек теряет семью, он теряет все. А малышка Эммалин, она в порядке?

– У нее все хорошо. – Я не мог перестать думать про изрезанный в клочья матрас на чердаке у Джека в приступе кровожадной ярости. – А что насчет Руди?

– Руди? – Джек грустно покачал головой. – Я ошибался на его счет. Я думал, он хочет отнять у меня Агги и Софи, но это алкоголь затуманил мой разум. Оказалось, что он просто беспокоился, как бы я не навредил им. Он привез их к сестре Агги и уехал в Фарго. Там живет его семья. – Внезапное его лицо потемнело. – Знаешь, Бак, я ужасно себя чувствую из-за того, как обращался с вами. Запирал, как животных. И мне стыдно говорить, но я взял ваши деньги. Потратил их, чтобы ферму не забрали за неуплату, я потому и пил так сильно. В то время я думал, что просто забираю деньги, которые вы сами украли у тех людей из Линкольна, но это все равно неправильно. Не знаю, как смогу отплатить вам.

Я подумал о деньгах, которые отдал мистеру Шофилду, и о пользе, которую, надеюсь, они принесли. И вот передо мной изменившийся Джек, и я понял, что деньги, которые он забрал, сыграли роль в этих изменениях. И, честно говоря, я испытывал такое облегчение от того, что с моих плеч сняли тяжесть вины за смерть этого человека, что у меня почти кружилась голова.

– Как вы сказали, они с самого начала не были нашими. Я рад, что они принесли пользу.

Джек был так сосредоточен на мне, что, казалось, даже не замечал моего спутника. Теперь он улыбнулся Джону Келли.

– А это кто?

– Это… – начал я, но засомневался, потому что из-за того, как быстро все переменилось у него в сарае, мне казалось нерациональным говорить правду.

Джон Келли сам вмешался:

– Рико.

– Рико, а? Что ж, Рико, – сказал Джек, протягивая руку, – приятно познакомиться.

Джон Келли крепко пожал ему руку и подмигнул мне.

Одноглазый Джек встал.

– У меня дела, так что я пойду. Если когда-нибудь окажешься в округе Фремонт, тебе всегда будут рады в моем доме.

Он ушел не сразу, а еще мгновение постоял, закрыв здоровый глаз и подняв лицо, словно вдыхая какой-то сладкий аромат. Он коснулся груди в том месте, куда я всадил пулю, и улыбнулся:

– Жизнь удивительнее и гораздо прекраснее, чем я когда-либо думал. Спасибо, Бак, за этот дар.

Он пожал мне руку и ушел.

– Рико? – спросил я, когда мы пошли обратно к мосту через реку.

– Ты не смотрел «Маленького Цезаря»? Эдвард Г. Робинсон? Рико? Крутой парень.

Из-за Джека я опоздал к Герти, и Моз с Эмми уже напряженно работали. Герти сразу же заняла меня подготовкой к вечерней толпе, и у меня не было возможности рассказать остальным о встрече с воскресшим из мертвых. Ужин выдался суматошным. После мы сидели вокруг стола, лопая отложенное для нас рагу, и я собрался с духом, чтобы рассказать им про Джека. Но не успел начать, как пришли Альберт, Тру и Кэлвин, все в хорошем настроении.

– Гений, – объявил Тру, хлопая моего брата по плечу. – У нас тут настоящий технический гений. Фло, дай этому мужчине поесть. И Герти, думаю, нам нужно пиво, чтобы отпраздновать.

Фло сразу же вскочила со стула, но Герти не сдвинулась с места. Она сурово глянула на Тру Уотерса.

– По какому поводу?

– Думаю, дело в шляпе, – сказал Тру. – Через день-два «Огонь» будет готов толкать баржи вниз по реке, помяни мои слова.

Герти посмотрела на Кэлвина в поисках подтверждения.

– У парня дар, – сказал тот. – Даже Вустер Морган впечатлился. Хочет нанять Нормана в мастерскую.

– Только через мой труп, – сказал Тру. – Забираю его в свою команду.

Фло принесла говяжье рагу, а Герти два стакана с пенными шапками.

– Стакан для Нормана, Герти, – сказал Тру.

Она посмотрела на моего брата, который сказал с не свойственной Альберту озорной улыбкой:

– Пиво будет то, что доктор прописал.

Я знал, что в Линкольнской школе Альберт вместе с Вольцем варил самогон, но никогда не видел, чтобы он пил спиртное. В тот вечер он пил, и много, опустошая стакан за стаканом.

Я собирался рассказать им про Джека ночью, но пиво подействовало на Альберта так, что он завалился на койку, которую делил с Мозом, и сразу же раскатисто захрапел. У Эмми тоже был длинный день, и она заснула, как только голова коснулась подушки. Из-за храпа Альберта Моз не мог заснуть, наконец он встал и вышел под лунный свет. Я надеялся, что осознание того, что я не убил Джека, избавит меня от бессонницы, но разум был так перегружен, что мне опять не спалось, и в итоге я встал и присоединился к Мозу на улице.

В Низине витал особый запах, душок медленного разложения, частично из-за ежегодных весенних наводнений, когда Миссисипи выходила из берегов и разливалась среди убогих домишек, на которых, как на доме Джона Келли, оставались отметки уровня воды. Весной все вокруг промокало насквозь и потом медленно гнило в летнюю жару. Я стоял, окруженный вонью разложения, и вместе с Мозом смотрел, как на задернутых занавесках в доме Герти двигаются темные силуэты.

«Они мне нравятся», – показал Моз. В лунном свете его грациозные пальцы казались молочно-белыми. «Напоминают мне маму Эмми. Добрые сердца».

– Форрест знал, что делает, когда отправлял нас сюда, – сказал я. – Его брат очень на него похож.

«Хорошие люди, – показал он и добавил: – Мне здесь нравится. Альберту здесь нравится».

Я знал Моза много лет. Большую часть времени по его лицу и движениям пальцев я понимал, с каким выражением звучали бы его слова, если он мог их озвучить. То, что я опознал сейчас, меня немного испугало.

– Что это значит? – настороженно спросил я.

«Тру хочет взять нас в команду. Он предложил нам работу».

Хотя я слышал, как Трумэн Уотерс говорил то же самое, я подумал, что он просто преувеличивает от восторга, потому что благодаря Альберту его буксир приступит к работе гораздо раньше и, несомненно, с гораздо меньшими затратами, чем он предполагал.

– Так он серьезно?

«Серьезней не бывает».

– Вам обоим?

«Нам обоим. Кэл говорит, чтобы мы соглашались. Говорит, найти работу сейчас почти невозможно».

– Тебе нравится Кэл.

«Он мой сородич».

– Я думал, Альберт, Эмми и я твои сородичи.

«До сих пор. В моем сердце места хватит для всех».

– А как же Сент-Луис?

«Я не знаю Сент-Луис. Но я узнаю Низину, и это неплохое место, чтобы осесть. Герти и Фло любят Эмми, и она к ним привязалась. И у тебя здесь появился друг, лучший друг, по твоим словам».

Моим лучшим другом всегда был Альберт. Но он менялся. Я видел, как он гордится тем, что сидит рядом с Трумэном Уотерсом, пьет с мужчиной, как будто они почти равные. С тех пор как он чуть не умер от змеиного укуса, он становился другим, и меня это очень печалило, как будто это был конец для нас, по крайней мере конец того, чем мы были друг для друга.

Храп Альберта в сарае затих, и Моз показал: «Завтрак рано. Лучше поспать». Он положил ладонь мне на плечо, на удивление покровительственно, как взрослый, который отводит ребенка в кровать. И этот простой жест чуть не разбил мне сердце.

Я отстранился, и он вернулся в сарай один.

Мне хотелось плакать, но это только подтвердило бы мнение Моза о том, что я еще ребенок. Вместо этого я превратил все внутри меня в гнев. Низина, понял я, стала еще одним обещанием, которое будет нарушено. Нас усыпили, дав вкусить чувство принадлежности, но если мы останемся, я знал, это нас уничтожит, по крайней мере уничтожит нашу потребность друг в друге. Уничтожит то, чем мы являемся друг для друга. Положит конец нашим поискам настоящего дома. Я еще не знал как, но поклялся проследить за тем, чтобы Низина не стала последней остановкой в нашем путешествии. Мы собирались в Сент-Луис, и клянусь Богом, я прослежу, чтобы мы туда попали.

Глава пятьдесят пятая

– Расскажи мне про Сент-Луис и тетю Джулию, – попросил я Альберта на следующее утро.

Мы сидели за столом у Герти и завтракали перед тем, как мой брат, Тру и Кэл отправятся на причал. Солнце едва взошло.

– Зачем? – спросил он, делая глоток черного кофе. Было заметно, что его мучает тяжелое похмелье после вчерашнего пива с Трумэном Уотерсом.

– Прошло много лет, и я иногда забываю.

Это была правда, но спросил я не поэтому. Я хотел вернуть его в прежнее русло, чтобы он думал о Сент-Луисе как о конечном пункте нашего назначения и о нашей настоящей семье там как об истинной цели нашего путешествия. Я планировал плавно перейти к воспоминаниям о тете Джулии и наших родителях и задевать струны души Альберта, пока звучная музыка тоски не приведет его в чувство.

Он опустил голову и уставился в свою тарелку, и я испугался, что вместо воспоминаний его вырвет на яичницу.

Помощь пришла от Эмми. С горящими глазами она спросила:

– Сент-Луис очень большой?

– Ага, – едва заметно кивнул Альберт, и я подумал, что он боится, что его голова отвалится.

– Что ты помнишь про тетю Джулию? – спросил я. – Я помню только, что она была очень добра к нам.

Альберт положил вилку и закрыл глаза. Заговорил он с заметным усилием:

– Я помню, что она была хорошенькая. И пахла цветами. Сиренью. Мы ездили к ней только один раз, после маминой смерти, но я тоже помню, что она была добра к нам.

– Я помню, что ее дом огромный и розовый.

– И близко к реке, – сказал он.

– Ты помнишь улицу?

Он покачал головой.

– Какое-то греческое название, но я не могу вспомнить. Помню, на углу была кондитерская, и тетя Джулия дала нам несколько центов на помадку.

– Я помню эту помадку.

– Лучшая, что я пробовал, – сказал Альберт.

Мне показалось, что при этих воспоминаниях я заметил в его глазах мечтательность.

– Моз сказал, вы собираетесь работать на Тру, – осторожно начал я и посмотрел на Моза, ожидая подтверждения.

Он уже поднес ко рту вилку с яичницей, но остановился и кивнул.

– Это правда? – спросил я.

– Конечно, почему нет? – сказал Альберт.

– Потому что оставаться здесь опасно.

– О чем ты говоришь?

Тут я и огорошил их новостью:

– Я видел одноглазого Джека. Он жив.

Сонные, покрасневшие глаза Альберта вдруг прояснились:

– Ты врешь.

– Не вру.

Моз положил вилку и показал: «Почему ты не сказал нам?»

– Не было возможности. Но говорю сейчас. Нам надо уходить.

Дверь распахнулась, и вошли Тру с Кэлом, преисполненные утреннего энтузиазма, особенно Тру.

– А вот и он, – сказал Тру, так сердечно хлопнув моего брата по спине, что мне показалось, Альберт сейчас вернет обратно то немногое, что ему удалось запихнуть в себя тем утром. – Нас ждет великий день, Норман.

Моз показал: «Потом поговорим».

Мужчины подвинули стулья к нашему столу и сели, Герти с Фло принялись кормить их. Говорил по большей части Тру, он делился своими планами буксировать караван вниз по реке на следующей неделе.

– Вам предстоит многому научиться, – обратился он к Альберту и Мозу. – Работа тяжелая, но вы научитесь жить на реке, и клянусь Богом, парни, нет другой такой жизни.

Разливающая кофе Фло улыбнулась и объяснила нам:

– Мы с Тру выросли на воде. Столько раз ходили вверх и вниз по Большой мутной реке[42], что я уже и не помню.

– Ничто не сравнится с рассветом над Миссисипи, Норман, – сказал Тру. – Вода вокруг словно огонь, и вся река пуста – никого, кроме тебя и твоего буксира. Клянусь, стоя в рубке в такое утро, чувствуешь себя королем, оглядывающим из замка свои владения.

– Ты не владеешь рекой, Тру, – напомнил ему Кэл.

– Иногда такое чувство. – Он положил руку на плечо моему брату. – Вот увидишь, Норман. – Потом он улыбнулся мне. – Тебе тоже найдем какое-нибудь занятие, Бак.

Я посмотрел на брата, на его покрасневшие глаза, бледное лицо, на то, как он кивал, словно глупый слуга, всему, что слышал, и в тот момент я ненавидел Трумэна Уотерса – человека, который украл у меня брата.

Днем я решил отправить письмо Мэйбет, но сначала зашел на причал, где стоял «Сквозь огонь и воду». Оказавшись на палубе буксира, я заметил в рубке Моза и Кэла. Из открытой двери машинного отделения раздавались лязг металла и голоса Альберта и Трумэна Уотерса. На палубе лежали детали двигателя, некоторые чистые и блестящие, другие все еще покрытые смазкой. Они напоминали мне внутренности забитого животного, гниющие под жарким июльским солнцем.

– Кэл! – крикнул Тру. – Принеси нам поршневой стержень правого борта.

Но Кэл в рубке не слышал.

– Кэл! – снова крикнул Тру. Когда ответа не последовало, он громко выругался и вышел из машинного отделения на палубу. Заметив меня, он, к моему удивлению, улыбнулся, словно был рад меня видеть.

– Привет, Бак. Пришел помочь?

– Только посмотреть.

– Что ж, заходи смотри.

Он поманил меня грязной от смазки рукой.

В тесном машинном отделении располагалась огромная установка, сердце буксира, и длинная цистерна питательной воды, от которой расходилась сеть стержней, поршней, цилиндров и насосов. Альберт лежал на спине, глядя на эту стальную паутину, покрытый смазкой, с большим разводным ключом в руках и самой широкой и счастливой улыбкой, какую я когда-либо видел. Мне стало ясно, что это его стихия, мир механизмов. Испытание змеиным укусом потрясло его, и он казался потерянным, но я понял, что в утробе этого буксира он вновь нашел себя. Я хотел быть счастливым за него, но мое сердитое сердце возвело стены. Он так увлекся работой, что даже не заметил меня.

Я сошел с «Огня» и пошел на сводчатый мост, но остановился на середине, рассматривая Миссисипи, которая была грязно-коричневой в послеполуденном солнце. К западу от моста лежал большой остров Хэрриет, на общественном пляже острова стояла большая купальня, но ни одного купальщика не было видно. Миссисипи в те дни превратилась в настоящую канализацию, и хотя со временем город научится лучше распоряжаться этим драгоценным ресурсом, в 1932 году даже самый храбрый человек не решился бы купаться в реке.

Я смотрел на высокий холм, откуда красивые дома взирали на нищету Низины, и думал, почему Фло и Герти, Тру и Кэла, Джона Келли и остальных устраивает такая жизнь.

Я посмотрел вниз на причалы, на пришвартованный «Огонь». Хотя я больше месяца провел на реке, буксир казался мне чужаком, большим и неуклюжим. «Вот дай вы мне каноэ», – подумал я.

Где-то в центре города часы пробили четыре, и я понял, что должен возвращаться к Герти помогать с ужином. Я не успел отправить письмо Мэйбет. И как покажет время, никогда не отправлю.

Глава пятьдесят шестая

– Сегодня устраиваю небольшой праздник на «Сладкой Сью», – объявил Тру после ужина. – Вы все приглашены.

– «Сладкая Сью»? – спросила Эмми.

– Мой дом на воде, – объяснил ей Тру. – Мы с Кэлом там живем.

Закончив убирать столовую и кухню, мы спустились к реке, где стояли в ряд вытащенные на берег плавучие лачуги. Они выглядели еще беднее, если это возможно, чем убогие строения на улицах, в которых ютились жители Низины, но я подумал, что, возможно, у них есть одно маленькое преимущество: каждую весну во время наводнений дома на воде поднимаются вместе с рекой и остаются сухими. На палубах сидели люди – целые семьи – и приветствовали проходивших Тру и Кэла.

Тру достал из ледника контрабандное пиво и раздавал не скупясь. Взрослые пили, но Альберт благоразумно отказался, выбрав вместе с Эмми, мной и Мозом сарсапарель[43]. На палубе у Тру стояла обрезанная до половины стальная бочка. Когда сумерки сменились густой тьмой, он развел в бочке огонь. На лодках вдоль берега горели керосиновые фонари, и мы оказались в маленькой компании, образовавшейся внутри большой семьи, которой была Низина.

Эмми, Фло и Герти сидели на пустых перевернутых ящиках, Моз и Кэл рядом с ними. Тру словно околдовал моего брата и постоянно травил байки о о приключениях на Большой мутной реке. Я сидел один, чуть в стороне, и молча кипел от злости, пока Кэл не встал, не пересек палубу и не утроился рядом.

– Ты как лук на клумбе с петуниями, Бак. И каждый раз, когда смотришь на Тру, словно камни в него швыряешь. На самом деле он хороший человек.

– Он слишком много пьет.

– Не когда буксирует караван. Тогда он трезвый и собранный, один из лучших лоцманов на реке.

Я сделал глоток сарсапарели и ничего не ответил.

– Может, это тебя вразумит? Копов, которые изуродовали Герти, их избили до полусмерти. Они утверждают, что не знают, кто это сделал. Может, так и есть. Но все в Низине знают, кто заставил этих копов поплатиться. Как думаешь, кто это был?

– Тру? – нехотя спросил я.

– Он предан Фло, и из-за того, что она любит Герти, он предан и ей тоже. И не давай Герти обдурить себя. Она любит Тру.

– У них забавный способ показать это, учитывая, как они разговаривают друг с другом.

– Ты когда-нибудь ел грецкий орех? Расколи твердую скорлупу и найдешь сладкую, мягкую сердцевину.

Фло мягко окликнула меня:

– Бак, не сыграешь нам мелодию или две на своей гармонике?

– Нет настроения, – сказал я.

– Тогда сказку, – настаивала Эмми.

– Сказку, Бак, – сказал Трумэн Уотерс и поднял свое пиво, словно ободряя.

– Сказку? – спросил я. – Хорошо, будет вам сказка.

– Жили-были четверо Скитальцев.

– Принцесса фей, великан, чародей и проказник, – радостно перечислила Эмми. – И они отправились в путешествие, чтобы убить Черную ведьму.

– Точно, – сказал я. – Долгим и трудным был их путь, и хотя Черная ведьма отправляла им навстречу множество врагов, они до сих пор оставались целы, потому что вместе были непобедимы. Существовавшая между ними магия делала их сильными, и они знали: ничто их не остановит, даже злые силы Черной ведьмы. Они не понимали этого, но в этом была их слабость. Их абсолютная уверенность в себе. А вот Черная ведьма это понимала, понимала, что бесполезно посылать против них армию, и она поняла, что есть другой способ их уничтожить.

Я сделал эффектную паузу, и собравшиеся на палубе речного дома молчали, пока Эмми напряженно не воскликнула:

– Какой способ?

– Она отправила маленькую муху, чтобы та шептала им на ухо, когда они спят. Великану она шептала так: «Ты сильный и не нуждаешься в остальных». Чародею: «Ты умный и не нуждаешься в остальных». А принцессе фей: «Ты волшебная и не нуждаешься в остальных». Но когда муха попыталась нашептать в ухо проказнику, тот хлопнул по ней и убил. На следующее утро великан встал, посмотрел на своих друзей и подумал: «Зачем мне остальные? Я и сам по себе сильный». Чародей открыл глаза и подумал: «Зачем мне остальные? Я и сам по себе умный». А принцесса фей, которая всегда была доброй, проснулась и подумала: «Мое волшебство сильное. Зачем мне остальные?» И только проказник разгадал темный замысел Черной ведьмы. «Друзья! – воскликнул он. – Не поддавайтесь. Единственный способ противостоять злу в этих землях – оставаться вместе». Но шепот маленькой мухи сделал свое дело, и остальные Скитальцы остались глухи к мольбам проказника. Великан сказал: «Я сам убью Черную ведьму. Мне не нужна ваша помощь». Чародей возразил: «Я убью Черную ведьму». Принцесса фей сказала: «Нет, я убью Черную ведьму». Три тщеславных Скитальца смотрели друг на друга с подозрением, а потом и со злостью. Они начали сражаться и в итоге уничтожили друг друга. Выжил только проказник, который грустно стоял в стороне и не мог ничего поделать, чтобы остановить их. Он знал, что ему никогда не убить Черную ведьму самому. До конца своих дней он в одиночестве бродил по свету, проклиная Черную ведьму и оплакивая павших спутников.

Несколько секунд стояла тишина, в которой было слышно только потрескивание костра в обрезанной бочке, а потом Трумэн Уотерс гаркнул:

– Черт, это не счастливая сказка!

– Не все сказки счастливые, – сказал я.

Моя суровая сказка вызвала эффект, на который я надеялся, омрачив праздник на «Сладкой Сью». Герти встала и сказала:

– Нам пора спать. Солнце встает рано, а с ним и голодные люди.

Мы всей толпой вернулись к Герти, и мы с Альбертом, Мозом и Эмми устроились в сарае на ночь. Альберт зажег свечу, и мы уселись на свои койки.

– Ладно, проказник, – сказал Альберт, – расскажи нам все про одноглазого Джека.

Я пересказал нашу случайную встречу на почте и разговор в парке.

Моз показал: «У него в сердце пуля и он до сих пор жив?»

– Он был мертв, – сказал Альберт. – Я мог бы поклясться.

– Только выглядел мертвым. Пуля прошла мимо сердца на полдюйма.

– Он не ненавидит нас, Оди? – спросила Эмми.

– На самом деле он был благодарен, клялся, что мы изменили его жизнь. Но дело вот в чем. Если Джек, который даже не искал нас, нашел, Черная ведьма и ее прихвостень-муж и подавно найдут. Нам надо возвращаться на реку и плыть в Сент-Луис к тете Джулии.

В мерцании свечи я пытался прочесть лица остальных. Когда-то – не так давно – я мог сказать все о каждом из них, лишь взглянув на лицо. Теперь они казались мне незнакомцами, а их мысли загадкой.

– Ну? – сказал я.

– Я остаюсь, – сказал Альберт. – Буду работать на Тру.

Моз кивнул и показал: «Я остаюсь».

Эмми сказала мягко, будто боялась обидеть меня:

– Я тоже хочу остаться, Оди. Мне нравятся Фло и Герти.

– Джек нашел меня, – сказал я. – В городе с миллионом людей Джек нашел меня, а ведь он даже не искал. Брикманы ищут нас, ищут внимательно.

Альберт сказал:

– На следующей неделе мы с Мозом отправимся на «Огне» вниз по Миссисипи. Может, вам с Эмми поплыть с нами? Это убережет нас на какое-то время.

– На время. Но Черная ведьма никогда не отступится. Вы это знаете.

– Я этого не знаю. И ты тоже. Со временем Брикманы забудут о нас.

– Только не Черная ведьма. Она ничего не забывает.

– Ладно, – сказал Альберт. – Ты говорил, у нас демократия. Кто хочет остаться, поднимите руки.

Я знал результат еще до того, как остальные проголосовали, и когда Альберт задул свечку, я не мог заснуть, кипя от негодования.

Я поднялся и вышел из сарая. Я бесцельно бродил по улицам Низины, дома с обеих сторон были темными, витрины пустовали, ночной воздух, горячий и тяжелый, не шевелился. Рубашка прилипла к вспотевшей спине то ли от влажности, то ли от ходьбы, то ли потому, что все внутри меня перепуталось и смешалось. Что-то ужасное затаилось на горизонте, я это видел. Почему же не видели остальные?

И тут до меня дошло. Ужасная правда, которую я не желал видеть. Убийство ДиМарко. Выстрел в Джека. Укус Альберта. Непрекращающееся преследование Брикманов. Все это моих рук дело, моя вина. Это мое проклятие. Теперь я понял, что задолго до того, как Бог Торнадо налетел и убил Кору Фрост, разрушив мир Эмми, этот мстительный дух прицепился ко мне и следовал за мной повсюду. Моя мама умерла. Моего папу убили. Это меня надо винить за все страдания в моей жизни и жизни всех, кто был мне дорог. Только меня. Я с болезненной ясностью увидел, что если останусь с братом, Мозом и Эмми, то в конце концов уничтожу и их. Осознание меня потрясло, и я стоял один, ужасно напуганный, не смея дышать.

Я упал на колени и пытался молиться милосердному Богу, которого призывала принять сестра Ив, отчаянно молился о свободе от этого проклятия, молился о наставлении. Но ощущал только свою отверженность и подавляющую беспомощность. Однако постепенно, пока я стоял на коленях в Западной Низине под яркой луной, на меня снизошло мрачное и холодное осознание. Когда я наконец поднялся с грязной немощеной дороги, я точно знал, что мне делать.

Глава пятьдесят седьмая

– Эй, Бак Джонс! – В темноте ко мне подбежал Джон Келли. – Поможешь мне разнести газеты? – Он хлопнул меня по спине в знак приветствия, потом увидел мое лицо. – Все хорошо?

– Я уезжаю, – сказал я.

– Куда?

– В Сент-Луис.

– А остальные?

Я подумал про брата, Моза и Эмми. Они верили, что нашли свой дом, они были счастливы. Если они поедут со мной, я знал, что каким-то образом разрушу это счастье.

– Я еду один.

– Как ты туда доберешься?

Я раздумывал о каноэ, хранящемся в мастерской. Я знал эту лодку, она, можно сказать, старый друг, но я был уверен, что не управлюсь с ней в одиночку на такой большой и незнакомой реке, как Миссисипи.

– Ты говорил, что поезда с сортировочной уходят в Сент-Луис.

– Само собой, – сказал Джон Келли, ему начинала нравиться эта идея. – Ты можешь запрыгнуть на поезд.

– Знаешь какой?

– Не-а, но уверен, если поспрашиваем на сортировочной, кто-нибудь укажет нужный.

– Мы? Ты не едешь.

– Нет, но я не собираюсь бросать тебя, пока не буду уверен, что ты благополучно уехал. Мы друзья.

– Спасибо, – сказал я с искренней благодарностью. – Пойду соберу кое-какие вещи, ладно?

Я проскользнул в сарай и подошел к койке, на которой спала Эмми, просунул руку под тонкий матрас, куда для сохранности положил свою гармонику и конверт с письмом для Мэйбет. Я сложил эти дорогие мне вещи в карманы штанов. Я стоял над Эмми, которая всегда была прелестной, как принцесса фей. За время нашей долгой одиссеи она стала гораздо больше, чем осиротевшей дочкой Коры Фрост. Она стала мне сестрой. Милой младшей сестренкой. Меня тянуло наклониться и поцеловать ее в лоб, но я боялся ее разбудить. Я повернулся и посмотрел на койку, которую Моз делил с Альбертом. Его лицо было безмятежным и напомнило мне старого Моза, большого индейского мальчика с улыбкой наготове и широкой простой душой. Все, что он узнал о себе, и все, что он понял про мир, в котором родился, сделало его улыбку редкой. Правда, она все равно иногда появлялась. Душа его всегда будет большой, хотя я был уверен, что она больше не будет такой простой.

Потом я рассматривал своего брата. В моей жизни была только одна постоянная, и это Альберт. Он был первым во всех моих воспоминаниях, находился рядом на всех дорогах, по которым я путешествовал, спас меня от тысячи бед, знал мое сердце лучше любого другого человеческого существа. Сестра Ив рассказала мне, чего хотел мой брат, его самое глубокое желание – защитить меня. Такой была его жизнь, полная жертв, и все ради меня. И я любил его за это. Я любил его каждой клеткой своего существа, любил так горячо, что это угрожало пошатнуть мою решимость. Мне хотелось положить голову ему на плечо, как я делал миллион раз, и чтобы он обнял меня и сказал, что все хорошо, что я в безопасности и что мы всегда будем вместе, потому что так поступают братья. Оставить Альберта было самым трудным поступком в жизни. Я поцеловал кончики пальцев и легонько коснулся ими его груди над сердцем, вытер слезы и вышел на улицу, где ждал Джон Келли.

– На юг, – сказал нам один из мужчин, собравшихся вокруг маленького костра на сортировочной станции. – Любой поезд, идущий в ту сторону, довезет вас до Сент-Луиса. – Он показал в ту сторону, где рельсы и река бок о бок уходили в ночь. – Следи, если поезд повернет на восток или запад, надо прыгать и ловить другой. Двигайся на юг, сынок. Просто двигайся на юг.

Мы с Джоном Келли ждали, когда же мимо прогремит поезд, и довольно быстро один медленно пересек мост со стороны Низины, направляясь в сторону, куда показывал мужчина у костра. Джон Келли пожал мне руку, прощаясь как мужчина с мужчиной.

– Удачи тебе, Бак Джонс.

– Спасибо, Джон Келли. Но пообещай мне кое-что. Мой брат и остальные, они будут спрашивать про меня. Я буду признателен, если ты станешь держать рот на замке.

– Будет сделано, напарник. Это останется между нами. – Он посмотрел мне за спину. – Открытый вагон подъезжает. Тебе лучше приготовиться.

Когда товарный вагон поравнялся с нами, я запрыгнул в открытую дверь. Восстановив равновесие, я высунул голову наружу и показал Джону Келли, что все в порядке. В лунном свете он казался маленькой серебристой статуей с поднятой в прощальном жесте рукой.

Я оперся спиной о стену и стал смотреть через широкую открытую дверь на Низину на другом берегу, где все было темно. Там еще не было уличных фонарей, но однажды они будут, и однажды все дороги будут заасфальтированы, а на смену хижинам придут более добротные дома с водопроводом. Однако разрушительные весенние наводнения никуда не денутся, и через тридцать лет город Сент-Пол примет решение в лучших интересах всех своих жителей снести все здания, а те, чьи жизни были связаны с Низиной, не смогут сделать ничего, кроме как стоять и рыдать, пока почти все остатки их истории исчезают.

Но летом 1932 года, за считаные дни до своего тринадцатилетия, я не знал ничего этого и просто смотрел, как все, что я любил, медленно уходит в прошлое. Поезд неспешно выехал из Сент-Пола, постепенно набирая скорость. Паровоз гремел в ночи гораздо быстрее, чем любое каноэ, он вез меня в место, которое по словам сестры Ив всегда было в моем сердце, где я получу ответы на все свои вопросы и где закончатся все мои скитания.

Он вез меня домой.

Часть шестая

Итака

Глава пятьдесят восьмая

Спать было невозможно. Я просидел в товарном вагоне всю ночь, пялясь на реку, свою постоянную спутницу. Города проносились мимо, но река все время оставалась рядом, как и луна – белый, немигающий, всевидящий глаз. Я вспомнил слова, которые Моз сказал Эмми: «Не одна». И снова и снова я повторял себе это и был благодарен реке и луне за компанию.

Перед рассветом я наконец заснул на полу вагона. Должно быть, спал я крепко, потому что когда проснулся, поезд не двигался. Я сел, все тело ломило от жесткого пола, который служил мне матрасом, и выглянул в открытую дверь. Мы стояли на сортировочной станции, не слишком отличающейся от той, которую я покинул ночью, хотя рядом с этой возвышались высокие зерновые элеваторы, словно башни замка. С дальнего конца состава быстро шел мужчина, заглядывая под каждый вагон и в те, двери которых были открыты. Это сторож, понял я, вспомнив истории о побоях от рук жестоких железнодорожных охранниках, патрулирующих станции. Я вылез из вагона и помчался со всех ног.

Сортировочная станция и большая часть города лежали под высоким утесом. На грязной улочке недалеко от железнодорожных путей я нашел маленькую закусочную. Доносившийся оттуда запах жареного бекона впился в мой голодный нос и затащил меня внутрь. В своем лунатизме Эмми сказала, что я пойму, когда придет время воспользоваться деньгами из ботинка. Я был голоден – и одинок – и решил, что время пришло. Я сел на стул за стойкой. Женщина за ней была худой, светловолосой и усталой, но она приятно улыбнулась, увидев меня. Она протянула руку и вытащила из моей рубашки пару соломинок.

– Где ты спал ночью, дружочек? В стоге сена?

– Вроде того.

– Голодный?

– Еще как.

– Что будешь?

– Яичницу с беконом, – сказал я. – И тост.

– Какую яичницу тебе сделать?

– Болтунью, пожалуйста.

– «Пожалуйста», – сказала она, не прекращая улыбаться. – Вот бы все мои клиенты были такими вежливыми.

– Где я?

Мужчина, сидевший через несколько стульев, сказал:

– Дубьюк, штат Айова, сынок. – Он подмигнул женщине за стойкой. – Не в стоге, Ровена. Мальчик спал в товарном вагоне, или меня зовут не Отис.

– Это правда, дружочек? – спросила Ровена. – Ты путешествуешь зайцем?

Я не знал, как они к этому отнесутся, поэтому не ответил.

– Где твои родители? – спросила Ровена.

– Умерли.

– Ох, милый, какая жалость.

– Давно ты ел в последний раз, сынок? – спросил мужчина.

– Вчера вечером. Я хорошо поел.

– Точно, – сказал мужчина, как будто думал, что я вру, но понимал. – Его завтрак за мой счет, Ровена.

– Я не могу, – сказал я.

– Послушай, сынок, у меня сын твоего возраста. Если бы он был сам по себе, мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь ему помог.

– Спасибо, сэр.

– Сэр, – улыбнулся он. – Тебя правильно воспитывали.

Я вышел из закусочной в приподнятом настроении не только от еды, но и от доброты этих незнакомых мне людей. Мне хотелось, чтобы Альберт разделил со мной этот опыт, что-то, о чем мы могли бы тепло поговорить у костра ночью. Я ужасно скучал по нему, и, кроме того, хорошие события становятся еще лучше, когда есть кому рассказать о них. Но как только я думал про Альберта – или Моза, или Эмми, мое счастье омрачила туча, потому что я не знал, увижу ли их когда-нибудь снова.

Я запрыгнул на товарный поезд, идущий на юг, и из-за бессонницы предыдущей ночью быстро задремал и не просыпался до вечера. Выглянув из вагона, я увидел, что поезд несется среди кукурузных полей навстречу солнцу, красному и висящему низко над горизонтом. Мы ехали на запад. Я не знал, сколько уже проехал не в ту сторону. Я мысленно пнул себя и выругался вслух, и молился, чтобы поезд побыстрее сделал остановку. Но этого не произошло. Солнце село, взошла луна, на горизонте появились огни города, и наконец поезд замедлился.

Поезд остановился среди широкой сети путей и стоящих товарных вагонов, и при первой же возможности я спрыгнул на землю. Я попытался сориентироваться, высмотреть вагоны, прицепленные к паровозу, стоящему в направлении, откуда я только что прибыл, но пути представляли настоящий лабиринт, к тому же стояла ночь, и я потерялся.

В сотне ярдов, на краю сортировочной станции, я разглядел маленький костер. Я вспомнил гостеприимные костры Хоперсвилля и мужчину у костра на сортировочной Сент-Пола, который показал мне нужное направление и дружески посоветовал ехать на юг. Я пересек площадку и вышел к неглубокому оврагу, по которому бежал небольшой ручеек, и по нему вышел к водопропускной трубе, где горел костер.

У костра были двое плохо одетых людей, один спал на одеяле, а второй сидел, склонившись к огню, с бутылкой в руке. Эта бутылка должна была заставить меня подумать дважды. Я медленно подошел, не желая никого напугать, но мужчина с бутылкой внезапно развернулся в мою сторону и напрягся, как будто для драки.

– Извините, – сказал я. – Я не хотел вас напугать.

Он оглядел меня с ног до головы и расслабился.

– Меня не напугать какому-то сопляку.

Как только я услышал животное рычание его голоса, лишенный всего человеческого, я понял, что совершил ужасную ошибку.

Мужчина на одеяле проснулся и сел.

– Джордж, у нас компания, – сказал мужчина с бутылкой.

Джордж осмотрел меня, и по его прищуру было ясно, что он тоже прикладывался к бутылке.

– Всего лишь пацан, Мэнни.

– Да, – сказал Мэнни, как будто это было хорошо. – Садись, пацан.

– Я просто шел мимо.

Я сделал шаг назад.

– Я сказал садись.

Джордж встал и начал заходить мне за спину.

Я сделал еще шаг прочь.

Джордж оказался не настолько пьяным, как я надеялся. Он двигался быстро, как койот, и сжал мою руку в железной хватке. Я попытался выдернуть руку, но он оказался сильнее, чем на первый взгляд, и выкрутил руки мне за спину. Я ударил ногой назад и попал ботинком ему по голени, но он не отпустил. Это только разозлило его, он затряс меня, как тряпичную куклу, и рыкнул:

– Сделаешь так еще раз, парень, и я сверну тебе шею!

Мэнни встал и обыскал мои карманы.

– Что это?

Он достал губную гармонику и конверт с письмом для Мэйбет Шофилд. Он дунул в гармонику, отозвавшуюся фальшивой нотой, и жестоко расхохотался. Конверт он бросил в костер, и я смотрел, как тот чернеет и превращается в пламя. Мужчина наклонился к моему лицу и обдал меня зловонным дыханием с запахом виски.

– Есть деньги, парень?

Я подумал про две пятидолларовые купюры, спрятанные в правом ботинке, но будь я проклят, если отдам их им.

– Не-а.

Мужчина грубо ощупал меня с низу доверху.

– Он не врет, Джордж. У него нет ничего для нас.

– Кое-что есть, – сказал Джордж и хрюкнул, как свинья.

– Точно, – сказал Мэнни.

На лице мужчины перед собой я увидел тот же отталкивающий голод, который видел у Винсента ДиМарко той ужасной ночью в карьере, когда он рассказал мне про Билли Красного Рукава. Я попытался вырваться из хватки Джорджа, но его руки были словно железные кандалы. Я ударил Мэнни ногой, и он отпрянул, но Джордж отпустил одну руку и отвесил мне такой подзатыльник, что у меня зазвенело в ушах.

– К костру, – сказал Мэнни.

Джордж подтащил меня туда и швырнул на землю. Двое мужчин стояли надо мной, уродливые, как два шакала. Когда бы я ни думал о Билли Красном Рукаве, я старался не позволять своему воображению углубляться в ужасные вещи, которые ДиМарко мог с ним сотворить перед тем, как закончить его страдания, но за те несколько секунд с двумя нависающими надо мной мужчинами мне представились такие жестокие картины, что желудок скрутила подступившая тошнота. Может, это была бы хорошая стратегия. Но я сделал кое-что другое.

– У меня есть деньги, – быстро сказал я.

– Как же, – сказал Мэнни.

– Клянусь. Десять долларов.

– Где? – спросил Джордж.

Я развязал правый ботинок. Мужчины внимательно следили за мной. Я снял ботинок и достал две пятидолларовые купюры. В глазах мужчин вспыхнуло желание иного рода, и Мэнни потянулся к наличным, но я отдернул руку и поднес деньги к огню.

– Я сожгу их, – пригрозил я.

– Черта с два, – сказал Джордж.

– Верните мою гармонику, и я отдам деньги.

– Делай, как он говорит, Мэнни.

Как только гармоника оказалась у меня в руке, я отпустил деньги, и они закружились над костром, как сухие листья. Мужчины, мешая друг другу, попытались спасти горящие бумажки, и в этой суете я вскочил и рванул из трубы, сжимая в руках ботинок и гармонику. Я бежал по лабиринту путей и вагонов и наконец рискнул оглянуться через плечо. Никого не было. Но я все равно бежал, пока не наткнулся на открытый вагон. Я запрыгнул внутрь и лег, тяжело дыша.

Постепенно до меня доходило полное осознание случившегося. Я заплакал, стараясь заглушить рыдания. Я и раньше думал, что остался один, но теперь понял, насколько это правда. Внутри разверзлась пустота, способная поглотить целую вселенную.

– Альберт, – шептал я. – Альберт.

Глава пятьдесят девятая

Через два дня я прибыл в Сент-Луис. Я так долго туда стремился, что мне казалось, это станет для меня знаменательным событием. Но вместо этого я стоял в еще одном незнакомом месте, среди паутины дорог, сотканной в тени неровных очертаний высоких зданий, и все это под серым небом, похожим на старую серебряную монету.

Я понятия не имел, куда идти, с чего начать поиски тети Джулии. Я был в Сент-Луисе после маминой смерти, половину жизни назад. Но с Миссисипи я уже был знаком, поэтому отправился к реке. Там я обнаружил стихийное поселение, Гувервилль за гранью моего воображения, с населением в сотню раз больше, чем я видел в Хоперсвилле. Лачуги занимали отмель на милю вдоль реки, навесы крепились между кучами мусора, и все это казалось таким хлипким, что, если серое небо разверзнется и польет дождь, все передо мной просто смоет в реку и унесет.

Я шел по стихийно протоптанным дорожкам, в окружении невыносимой вони и запаха гниения. В моем воображении путешествие до Сент-Луиса теперь казалось далеким светлым воспоминанием. «Такое расстояние, – думал я, – и моя надежда стремительно таяла, столько испытаний, и ради чего?»

– Эй, парень!

Я поднял глаза. Наверное, мои мрачные мысли отразились на лице, потому что мужчина с бородой, похожей на испанский мох, внимательно смотрел на меня из-под полей поношенной федоры того же блеклого цвета, что и небо.

– Нет денег? Голодный? – Он показал вниз по реке. – Бесплатная кухня под мостом. Кафе «Добро пожаловать».

– Спасибо.

– К этому быстро привыкаешь, – сказал он.

– Что?

– Если ты еще не знаешь, то скоро поймешь.

Он зашел в лачугу не больше ящика для пианино, накрытую рубероидом.

Я нашел «Добро пожаловать» по длинной очереди отчаявшихся людей, стремящихся получить хоть что-нибудь. Среди них были женщины и дети. Хотя я был довольно голодным, я не смог заставить себя присоединиться к этой очереди и спустился к воде.

Поверхность реки была маслянистой и переливалась всеми цветами радуги, от нее исходила неестественная вонь. Вдалеке промышленные трубы выбрасывали вверх столбы дыма, делая небо еще темнее, и одному Богу известно, что эти предприятия сливали в Миссисипи. В Сент-Луисе вода была ужасной, а после него река протекала мимо сотни других городов, больших и малых. За спиной у меня было сборище бедноты, перед глазами – грязная Миссисипи, мне казалось, что место, в которое я приехал, это какое-то отделение ада.

– Надо было ехать с Мэйбет, – сказал я вслух. От звука ее имени сердце чуть не разорвалось. Но мне стало легче, когда я вспомнил наше обещание написать друг другу как можно скорее. Свое письмо я так и не отправил, но может быть, Мэйбет повезло больше.

Я принялся расспрашивать жителей Гувервилля, и только на четвертый раз мне подсказали дорогу. Довольно быстро я оказался в почтовом отделении в центре города. Оно было и близко не таким роскошным, как в Сент-Поле, но таким же людным. Я подождал в очереди, и когда подошел к окошку, спросил про письма до востребования.

Служащий взглянул на меня поверх очков, которые сидели на кончике его носа.

– На чье имя?

С самого побега из Линкольнской школы я старался не называть своего настоящего имени, на случай если вести о моих скверных поступках разошлись.

– Ну же, сынок?

Но ради Мэйбет я сказал:

– О’Бэньон. Одиссей О’Бэньон.

– Одиссей? Давай проверю.

Он ненадолго ушел, а вернувшись, покачал головой.

– Ничего, сынок.

– А как насчет Бака Джонса?

– Как у актера-ковбоя? – улыбнулся он. – Какие у тебя известные псевдонимы. Сейчас проверю.

С этим именем повезло не больше. Я уже собирался уйти, когда меня осенила другая мысль.

– Я пытаюсь найти тетку. Она живет на улице с греческим названием, и там на углу продают помадку.

Служащий задумался, подняв глаза к потолку, но я видел, что мое описание ни о чем ему не говорило. А вот стоящий за мной мужчина, которого, судя по его объему, депрессия не слишком задела, сказал:

– Я знаю. Кондитерская на углу Итаки и Бродвея в Датчтауне, но она закрылась в прошлом году. Еще одна жертва тяжелых времен.

Служащий написал на листочке, как туда пройти, и когда я вышел из почтового отделения, ноги несли меня с новой энергией. У меня снова была цель. Я был почти дома.

Белая надпись на стекле гласила: «Кондитерская Эмерсона». За большой витриной не было ничего, только пустые полки и пустой прилавок. Я прошел по Итаке полквартала, и вот он. Прямо как в моих воспоминаниях. Трехэтажный кирпичный дом за высокой кованой оградой, окрашенный в розовый цвет, в точности как я запомнил. Но он был гораздо меньше, чем мне запомнилось, и давно нуждался в покраске. Соседний участок пустовал и зарос бурьяном, так что сорняки начали проникать сквозь ограду и засорять газон на лужайке, который уже пора было постричь. Шторы во всех окнах были задернуты. От дома не веяло гостеприимством. Я открыл ворота, и сухие петли заскрипели. Я медленно прошел по дорожке, поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Через некоторое время ее открыла худая негритянка в красном шелковом пеньюаре. Она была красивой, но выглядела ужасно невыспавшейся и была совсем не рада видеть на своем пороге мальчишку.

– Что? – спросила она, я даже не успел ничего произнести.

– Я кое-кого ищу, – сказал я.

Она вызывающе уперла кулак в бок.

– Да? Кого?

– Свою тетю Джулию.

Ее нарисованные карандашом брови поднялись, и усталый вид испарился.

– Джулию?

– Да, мэм. Мою тетю. Она жила здесь.

Она смерила меня взглядом с головы до ног и слегка покачала головой, словно с трудом веря в то, что я настоящий.

– Подожди здесь, солнышко.

Я не понял, был ее приторный тон искренним или она надо мной издевалась. Она закрыла дверь, и я остался стоять на маленькой веранде и смотреть на небо, которое больше не было серым, а прибрело нездоровый зеленоватый оттенок, который я слишком хорошо помнил – таким же небо было в тот день, когда Бог Торнадо пронесся по округу Фремонт и убил маму Эмми. Казалось, все путешествие Бог Торнадо поджидал меня на каждом углу, и я боялся, что его единственной целью было лишить меня счастливого финала.

Дверь снова открылась, и я не узнал стоявшую за ней женщину. Но в ее глазах распускалось изумление, а с ярко-красных губ сорвались тихие слова:

– Боже мой. Это ты.

Она протянула руку, коснулась моей щеки и прошептала с удивлением:

– Одиссей.

Глава шестидесятая

Мы сидели в комнате в задней части дома, которая напомнила мне уютную гостиную Коры Фрост. На полке над небольшим камином стояли старинные на вид часы. На одной стене висела полка, заставленная книгами. Повсюду стояли вазы с яркими цветами, чтобы оживить комнату. Тетя Джулия попросила женщину в красном шелковом пеньюаре принести нам сэндвичи и лимонад. Сэндвичи были с ветчиной и сыром, а в лимонаде плавал лед. Я не ел целый день, и меня подмывало проглотить еду не жуя. Но тетя Джулия обладала изящными манерами, и я не хотел ее обидеть, поэтому ел так же аккуратно, как она.

Я видел тетю всего лишь раз в жизни. В основном она была для меня именем, слетавшим с маминых губ, когда она рассказывала о своем детстве. Но даже так я все равно представлял нашу встречу более эмоциональной, с теплыми объятиями и множеством слез. Все оказалось по-другому. Она пригласила меня в дом и привела в эту маленькую комнату в дальней части, где мы сели друг напротив друга за кофейным столиком. Разговор вышел неловким.

– Как… как ты тут оказался?

– Ехал в товарных вагонах.

– Как бродяга?

– Как практически все в наше время.

– Ну и ну. – Она нахмурилась, потом улыбнулась. – Главное невредимый. Ты добрался целым и невредимым. Всю дорогу от…

– Миннесоты.

– Из тамошней школы? Индейской школы?

– Да, мэм. Оттуда.

Она откусила кусочек сэндвича, потом ее брови, нарисованные, как и у другой женщины, сошлись вместе.

– Но ты не мог уже закончить обучение. Тебе только двенадцать.

– Почти тринадцать.

– Тем более.

– Я сбежал.

Она села ровнее, ее спина застыла.

– Звучит не очень хорошо.

– С нами плохо обращались.

– Учеба может быть непростой.

– Нас били.

– Ох, брось, Одиссей.

– Мальчик умер. Билли Красный Рукав.

Это заставило ее замолчать.

– А где Альберт? – спросила она, словно только сейчас вспомнила о нем.

– Он остался в Миннесоте.

– В школе?

– Нашел работу в Сент-Поле.

Как только я вошел в дом, зеленое небо разверзлось, и теперь сильный ливень барабанил по окну. Я подумал о людях в Гувервилле и представил, как все их пожитки соскальзывают в реку.

Тетя Джулия перевела взгляд на грозу снаружи и словно потерялась в увиденном.

– Что ж, – сказала она, повернувшись обратно ко мне с явно фальшивым оживлением. – Какие у тебя планы?

Я проглотил кусок, который жевал. Это было непросто, потому что горло у меня пересохло от того, что я собирался предложить.

– Я думал, что смогу жить с вами.

– Со мной? Здесь? Боюсь, это невозможно, Одиссей.

– Мне больше некуда идти.

Это была правда, но признаюсь, я постарался, чтобы звучала она как можно жалостливее.

– Если совсем некуда, – сказала она с настоящим участием, как будто ругала себя за бесчувственность, – тогда ладно. Но только пока мы не решим, что с тобой делать.

– Спасибо, тетя Джулия.

Она молча разглядывала меня, отчего мне стало неуютно, и наконец сказала:

– Когда я видела тебя в последний раз, ты был вполовину меньше своего роста. Таким я тебя и запомнила. Ты вырос. Почти мужчина.

«Почти мужчина» – это прозвучало с такой гордостью, как будто она участвовала в моем воспитании. И я понял, что она так и думает. Ведь все эти годы с нашей последней встречи она посылала Брикманам деньги, чтобы обеспечить мое благополучие. Она не могла знать, что эти деньги не принесли нам с Альбертом пользы, пока мы их не украли.

Она встала, подошла к двери и крикнула:

– Моник!

Вернулась женщина в красном шелковом пеньюаре. Они разговаривали приглушенными голосами, но я услышал, как Моник сказала:

– С такой погодой сегодня будет тихо.

Они поговорили еще, и наконец тетя Джулия объявила:

– Значит, чердак.

Как только я поднялся на чердак, память перенесла меня в дом Джека к разодранному в клочья матрасу у него на чердаке. На тетином чердаке не было такого беспорядка, но я все равно почувствовал, будто меня прячут от посторонних глаз, словно беглеца. Каковым, надо признать, я и являлся, но мне не нравилось такое отношение со стороны тети.

– Здесь тебе будет хорошо, – сказала она с той же фальшивой живостью, которую выказывала с самого моего появления. – Видишь, у тебя есть окно.

Оно выходило на заброшенный задний двор. Старое каменное патио подо мной и переулок за участком выглядели уныло под проливным дождем. На чердаке стояли узкая кровать, комод с ящиками, торшер и запах плесени.

– Кто здесь живет? – спросил я.

– Уже давно никто. – Нотка грусти омрачила ее радостный тон. Потом ей пришло в голову что-то. – У тебя ни сумки, ни чемодана?

– У меня не было времени собрать вещи.

– Придется что-то с этим делать, – сказала она. – Может, завтра. Сегодня просто отдыхай. Ты, наверное, устал.

– Мне надо в уборную.

Я сразу увидел, что это ее обеспокоило.

– На каждом этаже есть по одной, но я бы предпочла, чтобы ты ими не пользовался. Они для… – Она замолчала, обдумывая объяснение. – Они для других моих гостей.

– Других гостей? Это гостиница?

– Не совсем, Одиссей. Я объясню позже. В подвале есть туалет. Спускайся по черной лестнице.

«Шикарно, – подумал я. – Для меня и пауков».

– Чувствуй себя как дома. Ты наелся?

– Да, мэм. Все хорошо.

– Пожалуйста, не зови меня «мэм». Я чувствую себя старой. «Тетя Джулия» будет достаточно.

Она спустилась по лестнице, и я услышал, как закрылась дверь на чердак. Я опять остался один. В комнате было душно, и я чуть-чуть приоткрыл окно. Внутрь ворвался дождь, налил лужу на подоконнике и закапал на деревянный пол, но хотя бы дышать стало легче. Я все еще хотел в туалет, но вместо того чтобы спускаться в подвал, я открыл окно пошире и облегчился в ливень снаружи. Я снова опустил окно, но оставил щелочку, чтобы свежий воздух все-таки проходил, потом сел на кровать, чувствуя себя таким же одиноким, как тогда в пустых вагонах. Но в тех вагонах у меня не было матраса, а тот, что лежал подо мной, оказался удивительно мягким, и тетя Джулия была права – я устал. Очень скоро я уснул.

Я проснулся от женского смеха, высокого и пронзительного, раздававшегося прямо подо мной. На чердаке было сумрачно, почти темно, но я слышал, как дождь до сих пор стучит в окно. Когда я встал с кровати, мои ноги промокли. Я быстро подошел к торшеру и включил его: из-за грозы в комнату налило порядочно воды.

Мне было нечем вытереть пол, поэтому я спустился по чердачной лестнице в коридор. Смех прекратился, но за закрытой дверью слышались голоса. Не успел я пошевелиться, как дверь открылась. Из комнаты вышел мужчина в дорогом костюме, но с развязанным галстуком. Следом за ним вышла женщина, молодая и хорошенькая блондинка, в розовой сорочке, едва прикрывавшей бедра. Ее волосы растрепались, а помада размазалась. Мужчина не заметил меня. Он наклонился к женщине и оставил на ее губах долгий влажный поцелуй.

– До следующей недели, Мак? – спросила женщина.

– Может, и раньше, если тебе повезет.

– Я везучая.

Она игриво шлепнула его по заду.

Мужчина, не оглядываясь, пошел по коридору к главной лестнице. Когда он скрылся, поза женщины изменилась, она словно размякла, привалившись к дверному косяку. Она провела рукой по левому боку и поморщилась, как будто задела больное место, а потом увидела меня. Ее поза не изменилась, но лицо приобрело озадаченное выражение.

– Это ты. Мальчик Джулии.

– Племянник, – сказал я.

– Да-да, – сказала она. – Тебе что-нибудь нужно?

– Вода натекла в окно. Мне нужно полотенце.

– Давай посмотрим, что мы можем для тебя найти, дружок.

Она подошла к маленькой кладовке в коридоре и достала пушистое белое полотенце.

– Подойдет?

– Да, спасибо.

– Вежливый. Мне нравится. Так как тебя зовут?

– Одиссей.

Она протянула руку. Ее ногти были насыщенного, соблазнительного красного цвета.

– Долорес. Приятно познакомиться.

Она все еще держала мою руку, когда со стороны лестницы, по которой только что спустился мужчина, появилась тетя Джулия. Увидев меня с Долорес, она помрачнела и ускорила шаг.

– Одиссей, я сказала тебе оставаться наверху.

– Ему просто понадобилось полотенце, – сказала Долорес.

– Дождь залил в окно, – объяснил я.

– Значит, закрой чертово окно. И, Долорес, тебе надо привести себя в порядок.

– Конечно, Джулия.

Она подмигнула мне и скрылась в своей комнате.

– Наверх, – скомандовала тетя Джулия и последовала за мной.

При свете торшера она осматривала лужу на полу, натекшую под открытым окном.

– Было душно, – сказал я. – Мне просто захотелось свежего воздуха.

– Дай мне полотенце.

Когда я отдал ей полотенце, она опустилась на колени и начала вытирать воду.

– Я сам могу.

– Это не твоя вина, Одиссей. Я должна была подумать. – Она села на пятки и сказала: – Прости, что была немногословной. Я просто хотела дождаться подходящего времени, чтобы все объяснить.

– Все в порядке.

Она уставилась на мокрое полотенце у себя в руках.

– Ты так много не понимаешь.

– Все хорошо.

– Завтра, – сказала она и продолжила вытирать пол. – Завтра мы поговорим.

Она снова оставила меня одного, мягко и одновременно твердо настояв:

– Оставайся в своей комнате до утра.

Она не стала запирать дверь, но меня не оставляло чувство – разве что вместо соломы у меня был матрас, – что чердак не сильно отличался от тихой комнаты в Линкольнской школе.

Глава шестьдесят первая

Ночью мне понадобилось в туалет. И опять я вместо того, чтобы спуститься в подвал и облегчиться среди пауков, открыл окно и пописал на старое каменное патио внизу, потом проспал до утра. Проснулся я поздно, и теперь мне нужно было облегчиться по-крупному, и открытое окно для этого не подходило. Я спустился по черной лестнице, как велела тетя Джулия, слыша женщин на кухне.

Подвал меня удивил. Он оказался совсем не гнездом ползучих насекомых, как я представлял. Комната была выложена плиткой, в ней ярко горел свет, и стояло устройство, о котором я слышал, но никогда не видел, – электрическая стиральная машина с катками для отжима. В Линкольнской школе одежду и белье стирали вручную трудами девочек-учениц. Мокрые вещи развешивали сушиться на улице на длинных веревках, даже в самые сильные морозы, отчего под конец работы девочки часто плакали из-за сильно замерзших пальцев на грани обморожения. В подвале у тети сушилки, сейчас пустые, стояли в три ряда. Я рассудил, что места на них достаточно, чтобы развесить все простыни со всех кроватей в доме. Нет необходимости вешать что-либо снаружи на морозе или в день вроде сегодняшнего и беспокоиться, что дождь все испортит.

К моему великому облегчению туалет был чистым, современным и в нем даже имелась небольшая душевая. Когда я вышел, Долорес закладывала стирку в бак стиральной машины. Она повернулась, лицо без косметики было по-прежнему хорошеньким. На самом деле даже лучше.

– Доброе утро, соня, – сказала она.

– Доброе.

Она оглядела мою одежду.

– Это когда-нибудь стирали?

– Очень давно.

– Я так и поняла по запаху. Если ты спал в этом, то, наверное, мне следует постирать и твою постель.

– Не спал.

– Снимай одежду, и я положу ее вместе с остальным.

– Мне больше нечего надеть.

Она улыбнулась, будто мой ответ показался ей нелепым, и сказала:

– Жди здесь, солнышко.

Через несколько минут она спустилась с розовым махровым халатом.

– Можешь ходить в этом, пока все не высохнет.

Я разделся в душевой. Долорес была не выше меня, и ее халат пришелся мне впору. Она взяла мою одежду и бросила в бак стиральной машины, который был наполнен горячей водой с мылом и уже трясся.

– Пусть стирается. Голодный?

– Да, мэм.

– Мэм? Черт, я не намного старше тебя. Почему бы тебе не принять душ? Потом поднимайся на кухню.

На кухне, когда я вошел, было оживленно. Несколько женщин, все молоденькие, как Долорес, большинство до сих пор в ночных сорочках, готовили завтрак. Я решил, что это какое-то женское общежитие. Я слышал, что такие есть в больших городах. Молодые женщины отнеслись ко мне, как старшие сестры, и это было приятно, а потом я сидел с ними за большим столом в столовой, и мы вместе ели. Некоторые блюда были мне знакомы: яичница, ветчина, тосты с клубничным джемом, – но еще были кукурузная каша и жареные зеленые помидоры, которых я раньше не пробовал и моментально влюбился.

– Завтрак всегда такой? – спросил я.

– Раньше у нас была кухарка, – сказала одна из девушек, рыжеволосая Вероника.

– Но нам пришлось ее отпустить.

– А также прачку и горничную, – добавила Долорес. – Проклятая экономия. – Она посмотрела на Моник. – Всего десять клиентов вчера, да? Хуже, чем в воскресенье.

– Все из-за грозы, – ответила Моник.

Долорес посмотрела в окно на дождь, который все еще лил, делая утро унылым.

– Если так будет лить, то сегодня будет не лучше.

Вошла тетя Джулия, и разговоры прекратились. Мне было ясно, что она занимала в этом доме исключительное положение. Она явно удивилась, увидев меня, и обвела стол вопросительным взглядом.

– Он проснулся, и я его пригласила, – сказала Долорес.

– А халат?

– Мой, – сказала Долорес. – Его одежда в стирке.

Тетя Джулия посмотрела в окно на мрак и сырость.

– Я надеялась сходить с тобой за покупками сегодня, Одиссей, но боюсь, с таким дождем придется подождать. Дамы, – сказала она, занимая единственный пустой стул за столом, – сегодня день домашних дел.

Мне поручили работу в подвале – помогать Долорес со стиркой, в основном это было постельное белье. Поскольку прачка, которая также была домработницей, уволилась, женщины по очереди занимались стиркой, которая, по причинам, мне тогда не очевидным, проводилась каждый день.

– Ты напоминаешь моего брата, – сказала Долорес, когда мы развешивали простыни на сушилках.

– Он живет поблизости?

– В Мэйвилле. Маленький городок рядом с Джоплином. Тебе сколько? Тринадцать, четырнадцать? Ему примерно столько же.

– Когда ты видела его в последний раз?

– В день, когда уехала из дома. Пять лет назад. Примерно в твоем возрасте.

– Что ты здесь делаешь? У тебя есть работа?

Она прервала свое занятие и странно посмотрела на меня.

– Одиссей, ты знаешь, что это за дом?

– Женское общежитие, думаю.

– Да, – сказала Долорес. – Женское общежитие. Именно.

Дождь не собирался прекращаться, и днем, когда дела были сделаны, тетя Джулия велела мне идти на чердак и сказала, что скоро поднимется. Я стоял у окна и думал о людях, живущих в низине у реки. К этому времени дорожки, по которым они ходили, должны были превратиться в грязь, а ожидающие в очереди за едой у «Добро пожаловать» промокнуть до нитки. Я знал, что мне повезло, и чувствовал себя виноватым: хотя на чердаке и было душно, у меня над головой была надежная крыша, а желудок был полным, и у меня была тетя, которая заботилась обо мне.

Я услышал, как она поднимается по лестнице. Она вошла с серебряным подносом, на котором стояли два стакана с лимонадом и тарелка с имбирным печеньем, поставила поднос на кровать и похлопала по матрасу.

– Иди присядь.

– Это ваш дом? – спросил я, сделав глоток лимонада и откусив печенье.

– Да.

– Должно быть, вы богатая.

– Ты не представляешь, чего мне это стоило, Одиссей.

– Я был тут только один раз.

– И все-таки ты нашел дорогу. Последний раз я видела тебя вскоре после смерти Розали. – Она говорила о маме. – Когда Зик приехал сообщить мне новости. – Это мой папа. Эзикиел О’Бэньон. – Ты помнишь?

– Не много. Я помню, что вы дали нам с Альбертом несколько центов, чтобы мы купили помадку.

Она улыбнулась и сказала, как будто я напомнил ей что-то хорошее:

– Точно.

– Какой она была? Моя мама?

– Ты не помнишь?

– Плохо.

– Розали была чудесной старшей сестрой, и она была тебе хорошей матерью.

– Но какая она была?

– Для человека, который не мог слышать, она была ужасной болтушкой. Я помню, когда мама с папой отправили ее в Галлодет, я все глаза выплакала. Когда она приехала на Рождество – это был лучший подарок, о котором я могла просить.

– Галлодет? Это что?

– Школа для глухих. Но она недолго проучилась там. В следующем году папа умер, и мама устроилась на работу в школу, а там платили мало. Розали вернулась домой помогать сводить концы с концами. Я всегда следила за модой и сама шила одежду, поэтому устроилась на работу в магазин одежды в городе и откладывала что могла. Потом умерла мама. Зик с Розали любили друг друга с самого детства, и выйти за него замуж было для нее лучшим решением. Я же позарез хотела выбраться из этого маленького удушающего городка в Озарке. Поэтому я уехала и оказалась… – Она посмотрела по сторонам и развела руки, обведя душную комнату и дом, в котором та находилась. – Оказалась здесь.

– Вы купили этот дом?

– Мужчину, которому он принадлежал до меня, посадили в тюрьму.

– За что?

– Он убил человека. Прежде чем сесть, он подарил мне собственность.

– Вы были женаты?

– Просто… хорошие друзья. Но это не отвечает на вопрос о твоей маме. Розали была умной и начитанной, и доброй. В детстве я очень хотела быть на нее похожей.

– Почему…

– Что почему?

– Когда папа умер, почему вы не забрали нас с Альбертом к себе?

– Я не скоро узнала о смерти вашего отца. Мне сообщили, что о вас обоих хорошо заботятся в школе в Миннесоте. Я посылала деньги, чтобы немного помочь, и это правда было лучшее, что я могла сделать, учитывая обстоятельства.

– Я был бы счастлив жить в этой комнате. Альберт был бы счастлив тоже.

– Я думала, что вам лучше быть с другими детьми.

– Это был ад, – сказал я.

– Брось, Одиссей. Не может быть все так плохо.

– Там есть комната, которая раньше была тюремной камерой, и туда сажают детей, которые делают не то, что положено. Ее называют тихой комнатой. – Я чувствовал горечь этих слов на губах. – Зимой там холодно, а летом жарко, и там жила крыса. Самым лучшим в этой комнате была крыса. Перед тем как посадить туда, обычно пороли ремнем. Порол человек, которого звали ДиМарко, и ему это нравилось.

– Тебя сажали туда? – спросила она.

– Я практически жил там.

– Вас правда били?

Я увидел, что у нее в глазах стоят слезы, и смягчил тон:

– Я просто говорю, что хотел бы жить тут с вами.

Она заплакала и обняла меня, и хотя все сказанное мной было истинной правдой, я чувствовал себя ужасно из-за того, что рассказал ей.

– Я все исправлю, Одиссей. Клянусь.

– Просто позвольте мне остаться.

Она вытерла глаза. На ее губах появилась улыбка, словно первые лучи солнца в тот день, и она сказала:

– Конечно, ты можешь остаться. Теперь все будет хорошо, я обещаю.

Дождь не только не перестал, он полил сильнее, как лил, должно быть, во времена Ноя. Я сидел, глядя на унылый вид за окном, и от нечего делать достал гармонику и начал развлекаться отрывками из любимых мелодий. Не успел я опомниться, как на чердаке собрались несколько девушек и стали просить сыграть. Наконец Долорес спросила:

– Знаешь «Шенандоа»?

Заиграв, я заметил, как погрустнели ее глаза, и подумал о Коре Фрост с Эмми и о том, что значила эта песня для них, и почему-то от этого Долорес стала нравиться мне больше остальных девушек. От этого и того, что она немного напоминала мне Мэйбет Шофилд.

К нам присоединилась тетя Джулия и, послушав «Мою дикую ирландскую розу», улыбнулась и сказала:

– Твой отец играл ее.

– Это его, – показал я гармонику. – Единственное, что у меня от него осталось.

– Девочки, – сказала тетя Джулия. – Нам с Одиссеем надо побыть вдвоем. – Когда они вышли, она села рядом со мной на кровати. – Ты не рассказал, как добрался сюда. Я бы хотела услышать эту историю.

Так что я рассказал ей все, взвалив на ее плечи каждое преступление и каждый грех. Она выслушала правду про ДиМарко, Эмми и похищение, про выстрел в Джека, про Альберта и змеиный укус, про Мэйбет Шофилд, про Бога Торнадо и причины, по которым я покинул Сент-Пол. Когда я закончил, открыл душу нараспашку, она сделала кое-что настолько неожиданное, что я лишился дара речи. Она встала на колени передо мной, взяла мои ладони в свои и, как будто мы, грешник и исповедник, поменялись местами, попросила:

– Прости меня.

Глава шестьдесят вторая

Той ночью дождь наконец прекратился, и на следующий день после завтрака тетя Джулия вызвала такси и отправила нас с Долорес за покупками.

– Она молода и знает, что тебе подойдет, – объяснила она.

Но когда мы сели в такси, Долорес сказала:

– Джулия никогда не выходит. Этот дом для нее как тюрьма. Она забивается в свою комнату, и единственные звуки, которые доносятся оттуда, это швейная машинка.

– Швейная машинка?

– Мы все покупаем себе одежду, но Джулия сама придумывает и шьет все, что носит. У нее всегда получается очень элегантно. Хотелось бы мне так уметь.

Я не замечал этого в тете Джулии. Мне было двенадцать лет, и я долго жил в сельской местности, где высокой модой считалось все, что не сшито из мешковины.

– Ты долго живешь с ней? – спросил я.

– Живу с ней? – Она посмотрела на меня, как будто я заговорил на арабском, потом покачала головой. – Ты еще такой неиспорченный, Одиссей. Полагаю, это быстро пройдет.

– Зови меня Оди.

– Тогда ты зови меня Долли. И мне поручено накупить тебе кучу всего нового.

– Обувь мне не нужна, – сказал я. – Мои «Ред Винг» практически новые.

– Я знаю про «Ред Винг». Они дорогие. Где ты взял деньги?

Раз мы так хорошо проводили время вместе, я рассказал ей, как заполучил эти чудесные ботинки в галантерейном магазине в Вестервилле, штат Миннесота, немного приукрасив, как это обычно делают рассказчики, и утаив достаточно, чтобы она не догадалась, что я похититель. Или убийца. К концу рассказа она хохотала до упада. И водитель такси, который тоже слушал, вместе с ней.

– Ты здорово рассказываешь, Оди, – сказала она. – Не думал записывать?

– Может быть, когда-нибудь.

Она велела водителю ехать в центр Сент-Луиса, к универмагу с названием «Стикс, Баер и Фуллер», который занимал целый квартал. Я никогда не видел столько товаров в одном месте, и как ни странно, мое хорошее настроение накрылось медным тазом. Народа в магазине было немного. Не знаю, то ли потому, что было еще рано, то ли из-за экономики страны, которую все ругали. Долли сказала, что ей велено проследить, чтобы у меня было по несколько вещей каждого вида: брюк, рубашек, нижнего белья, носков, ботинок. Я померял пару вещей, потом сказал Долли, что больше не хочу.

– Не хочешь новую одежду? – спросила она, как будто я сказал какую-то чушь.

По правде говоря, мне было плевать. Штаны, рубашка, белье и носки, что были на мне, теперь были чистые и вполне приличные, так я ей и сказал. Но это была не вся правда.

– Долли, можно я покажу тебе кое-что? – спросил я.

– Конечно. Что?

– Не здесь. Придется пройтись.

– Думаю, мне не помешает размяться.

Через несколько кварталов мы стояли над низиной вдоль реки, глядя сверху на жавшиеся друг к другу лачуги и людей, стоящих в очереди за едой перед «Добро пожаловать». Из-за сильного дождя накануне я искренне беспокоился за этих людей и их самодельные укрытия. Я не заметил признаков того, чтобы что-то смыло в реку и унесло, но все в Гувервилле передвигались по колено в грязи и, несмотря на вышедшее после грозы яркое солнце, ходили сгорбившись, будто потоп все еще обрушивается на них.

– Думаешь, я об этом не знаю? – спросила Долли напряженным голосом, граничащим с гневом.

– Я просто хотел, чтобы ты поняла, почему я не могу позволить тебе купить мне все эти новые вещи. Не думаю, что смогу носить их, не чувствуя себя виноватым.

– Думаешь, мне должно быть стыдно носить это?

На ней было голубое платье в белый горох с коричневыми пуговками и таким же кантом вокруг широкого воротника. Я решил, что оно красивое и она красивая в нем.

– Ты хоть представляешь, чем мне приходится заниматься, чтобы носить такую одежду?

Теперь ее глаза метали молнии, а лицо напряженно застыло. Она рассказала мне в ярких подробностях и выражениях, словно пьяный матрос, чем именно занималась.

Я стоял совершенно ошарашенный столкновением с миром, который никогда не мог бы представить. Но теперь я понимал все знаки, которые должны были подсказать мне, куда я попал, когда прибыл в дом на Итаке.

– Тетя Джулия тоже?

– Да, твоя драгоценная тетя Джулия тоже. Проснись, Оди. Это прогнивший мир.

– Обратно я пойду пешком, – сказал я.

– Хорошо. Могу только представить, что скажет Джулия. И на том спасибо, парень.

Она унеслась прочь, и я остался один, глядя вниз на единственный знакомый мне мир, потому что тот, в котором я проснулся утром, казался чужим и очень неправильным.

Я бродил между лачугами Гувервилля, пачкая ботинки в грязи, и рассматривал людей, стоявших без дела у дверей, сооруженных из картона, выброшенных досок или просто драных одеял, подвешенных, чтобы скрыться от непогоды. В каждом лице я видел лишения. И разочарования. И безнадежность.

И вдруг я увидел такое, что среди окружавшей меня в тот момент тьмы дало мне надежду – объявление на телефонном столбе с жирным заголовком «Исцеляющий крестовый поход “Меч Гидеона”».

Палатки установили в Риверсайд-парке, идти до которого от Гувервилля пришлось прилично. Я услышал пианино в большом шатре и обнаружил там Уискера за инструментом. При виде меня он безмерно обрадовался, улыбка на его лице была шире Миссисипи.

– Бак Джонс, чтоб мне провалиться! – Он не стал жать мне руку, а тепло обнял своими худыми руками. – Где остальная команда?

– Нам пришлось разделиться, – сказал я.

– Жаль слышать. Гармоника еще при тебе?

Я показал ему гармонику и спросил про сестру Ив.

– Последний раз я ее видел, когда она шла в кухонную палатку. Останешься с нами, сынок?

Я сказал ему, что не знаю, и поспешил в кухонную палатку, но не нашел там сестру Ив. Димитрий энергично стиснул мою руку в своей хватке и чуть не выбил из меня дух, дружески хлопнув по спине.

– Где большой индеец?

Я не хотел рассказывать все в подробностях каждому встречному, поэтому выдал ему ту же отговорку, что и Уискеру. Когда я спросил про сестру Ив, он отправил меня к ней в гримерку, но и там ее не оказалось. Я вспомнил, как в Нью-Бремене она говорила, что куда бы ни приезжала, всегда ищет тихое место в стороне от суеты, чтобы слушать Бога.

На высоком берегу над рекой стояла беседка, издалека казавшаяся пустой. Сестра Ив сидела на лавочке с закрытыми глазами, наслаждаясь солнечным светом. Мне, отчаянно нуждавшемуся в спасении ребенку, казалось, что ее лицо светится.

Боясь нарушить ее глубокий покой, я прошептал:

– Сестра Ив.

Она открыла глаза. И просто сказала, как будто ждала меня:

– Оди.

Мы поговорили. Я рассказал ей все, что произошло после того, как мы сбежали из Нью-Бремена, и закончил последним своим открытием насчет тети Джулии.

– Ты считаешь, это вся правда о том, кто она, Оди?

– Она… – Но я не нашел достаточно грубого слова для того, что чувствовал по отношению к тете Джулии. – Она совсем не такая, как я представлял.

– Что ты представлял? Что она окажется святой и возьмет тебя к себе?

– Ну… да.

– Разве она не взяла тебя?

– Она запихнула меня на чердак.

– Оди, ты когда-нибудь молился о том, чтобы невредимым добраться до Сент-Луиса?

– Конечно.

– Но то, что ты нашел тут, не стало ответом на твои молитвы?

– Дом, сестра Ив. Я молился о доме. Дом тети Джулии не такой. Я молился совсем не об этом.

– Я уже говорила тебе, что есть лишь одна молитва, на которую точно ответят. Ты помнишь?

Я никогда не забывал, потому что это звучало просто и утешительно.

– Вы говорили молиться о прощении.

– Как думаешь, может, тете Джулии нужно прощение? И как думаешь, сможешь ли ты найти его в своем сердце? Из того, что ты мне рассказал, в сложившихся обстоятельствах она сделала все возможное.

Вид на реку из беседки был обманчив: отражение голубого неба скрывало грязный цвет воды. Я смотрел на реку, ища в себе желание простить тетю, но сердце мое оставалось непреклонным.

– Я не могу жить в том доме, – сказал я.

– Ты можешь снова присоединиться к походу, если хочешь. Уискер определенно скучал по тебе и твоей гармонике.

Ее слова стали спасением, которое я искал. Я сказал: «Да, да» – и благодарно обнял ее.

– Я должна быть уверена насчет Эмми, – сказала она с мрачной серьезностью. – Она особенная, Оди.

Я думал, что понял, о чем она. По пути из Сент-Пола я много размышлял про Эмми, увязывая странности друг с другом. Как она ждала нас в своей комнате у Брикманов, уже одетая, как будто понимала, что уйдет. Как она знала еще до того, как убитый горем мужчина будет угрожать сестре Ив дробовиком, что «Прекрасная мечтательница» спасет положение. И как давным-давно она понимала, насколько важно было, чтобы в моем ботинке лежали те пятидолларовые купюры. Я верил, что наконец увидел то, что увидела сестра Ив, когда впервые взяла Эмми за руку.

– Вы видите прошлое, – сказал я. – Она видит будущее.

Сестра Ив коротко кивнула, но сказала:

– Может, и не только его, Оди. – Она сложила руки и собралась с духом. – То, что я скажу, возможно, прозвучит невероятно. Но я уже видела невероятные вещи, так что вот. Эти ее припадки? Я думаю, это могут быть ее попытки бороться с тем, что она видит в будущем. Я думаю, возможно, она пытается изменить то, что видит.

Это меня ошарашило.

– Она меняет будущее?

– Может, совсем чуть-чуть. Как хороший рассказчик переиначивает последнюю фразу.

Я подумал об этом и о припадках Эмми. У нее был один перед тем, как нас поймал Джек, а когда он закончился, она сказала: «Оди, он не умер». И когда у нее закончился припадок перед тем, как Альберта укусила змея, она сказала: «Он в порядке». А после припадка на острове, где мы нашли скелет, она сказала: «Они все мертвы», и еще: «Я не смогла им помочь. Я пыталась, но не смогла. Все уже было кончено». Потому что видела трагическую историю соплеменников Моза, но это было прошлое, и поэтому она не могла его изменить?

Я уставился на сестру Ив:

– Я должен был убить Джека? И Альберт должен был умереть от того укуса? Но Эмми слегка изменила события?

– Я слышала, что время – это поток, Оди, как река перед нами. Меня наделили даром двигаться назад по ней. Может, кто-то с другим даром умеет скользить вперед, впереди остальных. И если это возможно, то почему бы не быть возможности менять события, всего чуть-чуть?

– Вы держали ее за руку после припадка в Нью-Бремене. Что вы видели?

– Я как будто вглядывалась в туман. Я спросила ее, но она как будто не поняла, о чем я. Если то, что я думаю, правда, то возможно, она и сама не до конца понимает. По крайней мере пока. Она еще мала, Оди, и я хочу быть уверена, что она в безопасности.

– Фло и Герти хорошо позаботятся об Эмми, – заверил я. – И Альберт с Мозом тоже там. Они никогда не допустят, чтобы с ней что-то случилось.

Сестра Ив успокоилась.

– Хорошо. Итак. – Она склонила голову набок и посмотрела на меня. – Что теперь?

– Полагаю, мне надо вернуться и сообщить тете Джулии, что я ухожу.

– Хочешь, чтобы я пошла с тобой?

– Может, подвезете? У меня такое ощущение, что я весь день хожу пешком.

– Это я могу устроить.

Мы вместе пошли к палаткам. Сид разговаривал с Уискером у пианино. Он сердито глянул на меня.

– Уискер сказал мне, что ты вернулся. Как фальшивая монета. – Он посмотрел на сестру Ив. – Он же не останется?

– Он присоединится к нам, Сид, и точка. Мне нужен ключ от «ДеСото». Я подвезу Бака.

– Куда?

Она повернулась ко мне за ответом.

– Итака-стрит, – сказал я. – Это в Датчтауне.

– Пять минут отсюда, – сказал Сид. – Знаешь, где это, Иви?

– Уверена, Бак мне покажет.

Сид достал из кармана ключ, положил его в раскрытую ладонь сестры Ив и в последний раз настороженно посмотрел на меня.

– Господи, лучше тебе не приносить проблемы на этот раз.

– Надежда, Сид, – мягко сказала сестра Ив. – Вот что приносят люди, когда приходят к нам.

Мы легко нашли дом тети Джулии.

– Не удивительно, что ты его нашел, – сказала сестра Ив, улыбнувшись при виде розовой краски. – Мне войти с тобой?

– Я справлюсь, но это может занять время. Я приду к вам, когда разберусь здесь, хорошо?

Она долго смотрела на меня, ласково, но внимательно.

– Ты верил, что ищешь дом, Оди. Твоя вера привела тебя сюда. Это не значит, что твое путешествие на этом заканчивается.

– Куда бы я ни пошел отсюда, я хочу, чтобы это было с вами.

– Хорошо.

Она ласково поцеловала меня в щеку.

Я подошел к двери и позвонил. Открыла Долли, я видел, что она до сих пор сердится на меня.

Ее голос был ледяным.

– Тетя ждет тебя.

Я поднялся следом за ней на чердак. На кровати сидела тетя Джулия, с обеих сторон от нее лежали разные фотографии, большинство – в рамках. Воздух в комнате был холодным и свежим. Как только дождь перестал, я держал окно открытым, как ради свежего воздуха, так и ради удобства облегчаться по ночам без необходимости тащиться вниз через несколько лестничных пролетов.

– Спасибо, Долорес, – сказала тетя. – Это все.

Долли вышла, оставляя за собой холодный след.

Я стоял перед тетей Джулией, полностью готовый к тому, что она будет злиться на меня. Злиться за то, что не принял новую одежду. Может быть, злиться еще больше из-за того, что я узнал правду о том, кто она, от Долли, и у нее не было возможности подготовить меня.

Но я уже простил ее. Меня больше не волновало, кто она, как она сохраняет крышу над головой и заботится о потребностях девушек, которые живут в розовом доме. Я убил человека. Когда-то я считал, что двух. Я врал больше, чем мог припомнить. Я воровал. Я грешил тысячи раз. Кем бы ни была моя тетя, я не лучше.

Так что я готов был принять любую причитавшуюся мне грубость. Но тетя Джулия удивила меня. Она взяла одну из фотографий и протянула мне.

– Ты знаешь, кто это? – тихо спросила она.

– Младенец.

– Какой младенец?

Я пожал плечами.

– Ты, Одиссей.

Я не помнил, чтобы хоть раз видел свою фотографию. Мы с Альбертом попали в Линкольнскую школу без всего, ни фотографий, ни чего-либо еще, что могло бы послужить ниточкой к нашему прошлому. Тетя передала фотографию мне, но для меня она была все равно что картинка экзотического животного. Мне казалось, что она не имеет никакого отношения ко мне.

Тетя Джулия подняла с кровати еще одну фотографию.

– А это? – На фотографии карапуз сидел на лошадке-качалке. – Здесь тебе три года. А на этой четыре, – показала она на следующую. – И пять. Это последняя твоя фотография, что есть у меня. Тебе было шесть лет. Ее сделали в тот единственный раз, когда ты приезжал сюда. Больше я тебя не видела, до позавчерашнего дня. Я храню их у себя в комнате.

Она забрала у меня фотографию младенца и, словно завороженная, смотрела на улыбку на детском личике – моем личике, хотя я этого не чувствовал.

– Их посылали мои родители?

– Розали. Почти каждый год.

– Нет ни одной фотографии Альберта.

Она как будто не слышала – так потерялась в детской фотографии и глубоком смысле, который этот снимок имел для нее.

– Я помню день, когда ты родился. Помню, словно это было вчера.

– Вы присутствовали?

– О да. Это было здесь, в этой комнате. Ты родился на этой кровати.

Вот это было настолько огромное откровение, что я не находил слов.

– Я назвала тебя Одиссеем, потому что мы с Розали выросли, слушая, как мама читает нам поэму Гомера. Ты знаешь своего тезку, Одиссей?

– Греческий герой. Кора Фрост, учительница из Линкольнской школы, рассказывала мне про него.

– Он был великим вождем, и я знала, что ты тоже когда-нибудь станешь. Но еще я назвала тебя так потому, что ты родился на Итака-стрит. Это казалось знаком.

Это было слишком.

– Это мама дала мне имя, – заявил я.

Она молча смотрела на меня. В голове раздалось жужжание, словно рой мух летал по кругу в поисках выхода.

В конце концов я уставился на нее, и, должно быть, на моем лице отразился немой вопрос, потому что она кивнула и прошептала:

– Да.

Глава шестьдесят третья

– Это не подходящее место, чтобы растить ребенка, – объяснила тетя Джулия.

Нет, не тетя Джулия. Мама. Я покрутил слово в голове, но оно звучало неправильно.

После своего поразительного признания она не могла сидеть смирно. Я занял ее место на кровати, а она ходила туда-сюда, время от времени поглядывая на меня, чтобы оценить мою реакцию на свои слова. Это, должно быть, было сложно, потому что я потрясенно молчал и выглядел безучастным, как огородное пугало.

– У Розали уже был ребенок. Я знала, какая она хорошая мать для Альберта. Гораздо лучше, чем стала бы я для тебя, особенно здесь. Ох, полагаю, я могла бы уйти и попытаться зарабатывать нам на жизнь каким-нибудь другим способом, но я ничего не умела. Это… – Она развела руки, обозначая эту комнату, этот дом, все обстоятельства. – Это все, что я знала. И, Одиссей, они были так добры к тебе, и Альберт был таким хорошим братом.

– Тогда… кто? – наконец спросил я.

– Кто?

– Мой отец.

Это заставило ее остановиться. Несколько мгновений она стояла, опустив голову и замерев, словно ее тело было высечено из гранита.

– Хотела бы я сказать тебе. – Она внимательно смотрела на меня, проверяя мою реакцию. – В подобных местах, Одиссей, несмотря на предосторожности, иногда случаются дети. – Она протянула ко мне ладони, словно нищенка в надежде на милостыню. – Но это прошлое. Сейчас он не важен. Важно, что ты здесь и я собираюсь заботиться о тебе, если ты этого хочешь.

– Почему?

– Что почему?

– Когда папу убили… – Но я остановил себя, потому что это было неправильно. Он не был моим папой. – Когда дядю убили, – поправился я, но чувствовал, что это тоже неправильно. – Почему вы не послали за нами тогда?

– Я уже сказала тебе. Я долго не знала о том, что случилось. А когда узнала, мне показалось, что лучше оставить вас там, где вы были. Я разговаривала со знающими людьми, и они заверили меня, что Линкольнская школа превосходное заведение.

– Я рос белым ребенком среди индейцев.

– Это плохо?

– Плохо было то, как с нами обращались.

– Одиссей, я ничего не знала. Клянусь тебе. Я каждый год получала письмо от директрисы, в котором говорилось, как хорошо вам живется.

– Черная ведьма.

Она снова заметалась по комнате, но мои слова заставили ее остановиться:

– Что?

– Так мы ее называли, директрису, миссис Брикман. Черная ведьма, потому что она ужасно к нам относилась.

Она опустила голову, и волнение, читавшееся в ее движениях, наконец ушло.

– Мне жаль, Одиссей. Правда жаль. Но теперь ты здесь. Я все исправлю.

– Я не останусь. У меня есть друзья в Сент-Луисе.

– Кто?

– Это называется «Исцеляющий крестовый поход “Меч Гидеона”».

– Что это? Церковь?

– Что-то вроде того.

Тетя Джулия – я все еще не мог думать о ней как о маме – собрала фотографии и села рядом со мной на кровать. Довольно долго она молчала, а потом сказала:

– Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?

И снова все, как и говорила сестра Ив, свелось к прощению.

– Может быть, – сказал я. – Мне о многом надо подумать. Мне просто нужно время. Может, потом я буду готов вернуться. Вы понимаете?

– Понимаю.

Она потянулась к моей руке.

Я пришел к убеждению, что все мы создания духа, и дух этот живет в нас, подобно электричеству, и может передаваться от одного к другому. Вот что я почувствовал от прикосновения материнской руки, дух ее глубокой тоски. Я был ее сыном, ее единственным сыном, и фотографии у нее на коленях, деньги, которые она посылала, ее наивная готовность верить лжи Черной ведьмы – все это говорило мне, что она никогда не переставала меня любить.

Я не ушел сразу. Я не ел с самого утра, и тетя Джулия попросила Долли принести наверх сэндвичи и лимонад. На чердаке, на котором я пришел в этот мир, мы готовились разделить, как я считал, последнюю совместную трапезу, по крайней мере пока. Но не успели откусить по кусочку, как вернулась Долли.

– Джулия, тебя хотят видеть какие-то люди.

– Не сейчас, Долорес.

– О нет, сейчас.

Это произнесла не Долли. Говорившего не было видно, но я хорошо знал этот голос. Долли отошла в сторону, и на чердачной лестнице появилась Тельма Брикман, а следом за ней шел Клайд Брикман.

– Оди О’Бэньон, – сказала Черная ведьма, слова ядовитым медом стекали с ее губ. – И Джулия. Как приятно видеть вас обоих снова.

Долли отослали прочь и велели закрыть дверь на чердак за собой. В комнате остались Брикманы, тетя Джулия, я и отчетливое присутствие нависающего Бога Торнадо.

– Ты выглядишь таким растерянным, Оди, – сказала Черная ведьма. – А твое лицо, Джулия, один большой знак вопроса.

Я больше удивился и разозлился, чем испугался.

– Как вы меня нашли? – огрызнулся я.

– У меня остались знакомые с тех времен, когда я жила в Сент-Луисе, Оди. Когда вы испарились с Эмми и всеми документами из нашего сейфа, я подумала, что вы можете отправиться сюда, поэтому послала телеграмму и наняла человека следить за домом Джулии.

Тетя Джулия посмотрела на меня с пониманием во взгляде.

– Черная ведьма?

Я кивнул.

– Знаешь, Оди, я никогда не возражала против такого прозвища, – сказала Тельма Брикман. – Страх – мощное оружие.

– Что ты здесь делаешь, Тельма? – спросила тетя Джулия.

– Вы ее знаете? – сказал я.

– Мы с Джулией старые знакомые, Оди, – ответила за нее Черная ведьма.

И вдруг ее голос изменился, в нем появился тот выговор, который Альберт иногда слышал у нее, когда она выпьет, выговор человека, выросшего в глуши Озарка.

– Я еще помню, как впервые пришла к тебе, Джулия. А ты? Меня притащил тот скот, которому папаша продал меня. Ты купила мою свободу. И некоторое время мы были как сестры. – Ее голос снова изменился, став вкрадчивым и соблазнительным. – Ты обтесала все острые углы сельской девчонки, познакомила меня с этикетом, книгами и способами ублажать мужчин. Помнишь, Джулия?

– Что я помню, Тельма, так это как ты пролезла в мою жизнь, а потом попыталась заключить сделку с местной полицией, чтобы забрать мой дом.

– Ты сама вдохновляла меня иметь амбиции. – На лице Тельмы Брикман появилось животное выражение. – Я выросла из ничего, из грязи и пыли, я дочь людей, которые продают своих детей. Вот почему я была шлюхой. Ты росла по-другому, Джулия. Так какое у тебя оправдание?

Тетя Джулия бросила взгляд на меня, но ничего не ответила.

– Ты понятия не имеешь, через какой ад я прошла, после того как ты меня выгнала, – продолжала Черная ведьма. – В конце концов я нашла работу в задрипанном борделе в Сиу-Фоллз, когда одинокий мужчина по фамилии Спаркс сделал мне предложение. Он управлял школой для индейских детей в соседнем штате, в Миннесоте. Я не могла упустить такую привлекательную возможность.

– А это мистер Спаркс? – спросила тетя Джулия.

Клайд Брикман не произнес ни слова, но я видел, что он нервничает. Его глаза бегали по комнате и обратно к закрытой двери, как будто он боялся, что в любую секунду в нее кто-нибудь ворвется.

– Мистер Спаркс умер от сердечного приступа через год после свадьбы, – сказала Тельма Брикман. – Это Клайд, мой второй муж. Он занимался игорным бизнесом в Сиу-Фоллз и был моим постоянным клиентом. Мне нужна была надежная правая рука в индейской школе, и Клайд… – Она взглянула на мужа. – Что ж, могло быть и хуже.

– Миннесота, – произнесла тетя Джулия таким голосом, будто ей многое стало понятно. – Ты заманила Зика туда, Тельма? Ты подставила его в ходе какого-то безумного плана, чтобы отомстить нам?

Зик. Так звали папу.

– Вы знали моего папу? – спросил я Черную ведьму.

– Твой отец поставлял алкоголь в этот дом. Контрабандный алкоголь еще до принятия акта Волстеда[44]. Когда мы с Джулией поссорились, именно он выставил меня за дверь, даже не дав собрать вещи. Я ушла в чем была. – В ее голосе слышался яд, но теперь она улыбалась, на ее лице горела едкая тонкая линия, похожая на шрам. – Мы с Клайдом ожидали поставку алкоголя в Линкольн, в одно из наших сторонних предприятий, и кто появляется с двумя мальчишками на хвосте? Когда он меня узнал, я боялась, что он проболтается о моем прошлом.

– И поэтому вы его застрелили?

Мне хотелось задушить Черную ведьму, и я попытался вскочить с кровати, но тетя Джулия меня удержала.

– Мы никогда не узнаем, кто спустил курок, Оди. – Потом Черная ведьма обратила свою жестокую улыбку к тете Джулии. – Один из мальчишек Зика был так похож на тебя, Джулия, что я ликовала. Я настояла, что мы возьмем Оди и его брата под свою опеку в Линкольнскую школу. – Она холодно смотрела на меня. – Все твои страдания там, каждый удар кожаного ремня были для меня такой радостью, потому что это было как удар в сердце твоей дорогой тетушки. А теперь, – сказала Тельма Брикман, взяв себя в руки, – причина, по которой я здесь. Где Эмми?

– Там, где вы ее никогда не найдете, – огрызнулся я.

– Ты меня больше не волнуешь, Оди. Я готова оставить прошлое в прошлом. Мне нужна только Эмми.

– Эмми вас ненавидит.

– Со временем я заставлю ее полюбить меня.

– Нельзя заставить полюбить, Тельма, – сказала тетя Джулия. – Любовь – это дар. Ее можно только добровольно дать.

Черная Ведьма не слушала ее.

– Оди, полиция не перестала искать похитителей Эмми. Если они доберутся до тебя, следующие годы ты проведешь в месте намного страшнее, чем Линкольнская школа, это я тебе гарантирую. Но я предлагаю тебе шанс спасти себя. И твоего брата, и Мозеса. Мне нужна только малышка Эмми.

– Вы ее не получите.

– Тогда у меня не остается выбора, кроме как сдать тебя полиции.

– У Альберта ваша учетная книга, – сказал я.

– Ты имеешь в виду учетную книгу, в которую Клайд записывал пожертвования местных жителей Линкольнской школе? Шерифу Ворфорду все известно про эту книгу, Оди. Он будет счастлив помочь нам объяснить все полиции Сент-Луиса. Ты можешь избавить себя от кучи проблем. Мне нужна только Эмми.

– Одиссей, она врет, – сказала тетя Джулия.

Но я и так это знал. Она не успокоится, пока не уничтожит нас всех.

– Почему Эмми так нужна вам? Она вас ненавидит, – сказал я. – И она не такая идеальная, как вам хотелось бы. Иногда у нее случаются припадки.

Черная ведьма подалась ко мне и тихо сказала, словно делилась тайной:

– Я знаю про припадки. – Я уставился в ее глаза, два злобных уголька, и подумал, откуда она могла узнать. – В дыре, где я росла, у нас была соседка, которая жила в уединении, колдунья, которую все считали провидицей. Говорили, что когда она смотрит в будущее, то может, если захочет, поколдовать над ним. Когда Эмми жила у меня, с ней случился припадок. Когда он закончился, она сказала: «Ты не упадешь, Оди. Он упадет, а ты нет». Позже я спросила ее об этом, но она не помнила. После того как мы нашли в карьере тело Винсента ДиМарко, я сложила два и два и получила выдающуюся возможность. Если я права насчет нее, она особенная, Оди. Я права? – Я не ответил, и она улыбнулась так, что я покрылся мурашками. – Все, что ей нужно, это правильный наставник, который проследит, чтобы ее дар не был растрачен.

– Вы не такой человек! – воскликнул я.

– О, такой. Однажды она была у меня, Оди. И я получу ее снова.

– Она никогда не была вашей.

– Ну что ж, – сказала она, словно подводя разговор к завершению, – полагаю, нам остается только предоставить полиции разбираться с этим.

– Ты не пойдешь в полицию, – сказала тетя Джулия.

– И кто меня остановит? Ты?

– Да.

– И как именно ты собираешься это сделать?

– Я убью тебя, если придется. Уходи, Одиссей, – сказала тетя Джулия. – Ты знаешь, куда идти.

– Я вас не оставлю, – сказал я и добавил: – Мама.

Она смотрела на меня, и в ее глазах я увидел то, что искал все это время, искал, сам того не понимая. Кость от костей моих, плоть от плоти моей, кровь от крови моей, сердце моего сердца.

– Мама? – спросила Тельма Брикман и улыбнулась, как гремучая змея. – Что ж, неудивительно, что вы так похожи. – Она достала из сумочки маленький посеребренный пистолет. – Я забираю твоего сына, Джулия.

Клайд Брикман, все это время трусливо молчавший, произнес:

– Ради бога, Тельма, ты что такое творишь?

– Заткнись, Клайд. Если бы ты хоть наполовину был тем мужчиной, как я надеялась, мне не пришлось бы это делать. Оди, если ты не пойдешь со мной, я застрелю Джулию, мать она тебе или нет.

– И отправитесь на электрический стул, – сказал я.

– За то, что защищалась от женщины, которая жестоко напала на меня? Не думаю.

– Она на вас не нападала.

– Это не то, что скажет Клайд. А ты, Оди, похитил маленькую девочку. Только Богу известно, какие мерзкие вещи ты с ней творил. Думаешь, кто-нибудь поверит словам развращенного мальчишки, чья мать была шлюхой?

Тогда я бросился на нее.

Я не помню звука выстрела, но до сих пор помню, как пуля впилась в правое бедро, и я рухнул на пол, не успев добраться до Черной ведьмы. В суматохе маленькой комнаты и замешательстве от осознания, что меня ранили, я почувствовал, как воздух вокруг меня всколыхнулся, словно мимо пронеслась буря. Я был уверен, что это обрушился Бог Торнадо.

Но это был не Бог Торнадо. Это была моя мама. Она бросилась мимо меня к Черной ведьме. Они боролись, шатаясь по всей комнате. Потом они оказались у открытого окна, вцепившись друг в друга. И в следующий миг их не стало.

Я пытался встать, но не мог опираться на раненую ногу. Клайд Брикман подбежал к окну и тупо уставился вниз. Я пополз по полу, оставляя за собой кровавый след, и подтянулся, схватившись за подоконник. Брикман, чье сердце никогда не было таким черным, как у его жены, поднял меня, чтобы я мог видеть то, что видел он. На камнях старого патио в трех этажах под нами неподвижно лежали две женщины. Тела их переплелись так же, как и жизни.

Глава шестьдесят четвертая

Мне забинтовали раненую ногу толстым слоем марли и разрешили остаться сидеть возле маминой кровати. Она не приходила в сознание. И врачи не были уверены, что это случится. Долли дежурила вместе со мной. Больничные палаты были переполнены, но тетя Джулия обладала деньгами и некоторыми связями, поэтому нам выделили отдельную.

Черная ведьма была мертва окончательно и бесповоротно, ее голова разбилась о камни патио, как яичная скорлупа. Счастливый случай избавил мою маму от такой же судьбы. Она приземлилась на Тельму Брикман. Покидая этот мир, Черная ведьма почти искупила свои злодейства. Она смягчила падение моей мамы. Доктор назвал это маленьким чудом.

Я сидел у ее кровати уже много часов, когда в палату вошел Альберт. А вместе с ним Моз, Эмми и сестра Ив. Увидев их, я не мог сдержать слезы.

– Как?.. – попытался спросить я.

Альберт опустился на колени и утешающе обнял меня одной рукой за плечи.

– Мы наконец заставили Джона Келли проболтаться и приплыли по реке на «Огне» так быстро, как Тру смог его разогнать.

С порога раздалось:

– К счастью, река была полной и чистой.

Трумэн Уотерс сунул голову в дверь, и я увидел, что Кэл вместе с ним.

Я посмотрел на сестру Ив с некоторым замешательством:

– Вы их нашли?

– Они нашли меня. Так же, как ты. Все эти плакаты, которые Сид настаивает расклеивать повсюду, куда мы приезжаем.

– Она отвела нас в дом к тете Джулии, – объяснил Альберт. – Тамошние женщины направили нас сюда. – Он посмотрел на тетю Джулию, которая лежала так неподвижно, как будто уже умерла. – Я боялся, что мы не успеем.

– Мне надо столько всего рассказать вам, – сказал я.

В палату протолкалась медсестра и потребовала, чтобы все вышли.

Эмми положила ладошку на мою и сказала:

– Но он наш брат.

В итоге медсестра выгнала Кэла и Тру, но разрешила остальным остаться.

Я рассказал им все. Когда я сказал правду о своем происхождении, то внимательно следил за лицом Альберта и не увидел удивления, как ожидал.

– Ты знал, что мы на самом деле не братья?

– Я думал об этом время от времени. Ты просто появился однажды. Мне было всего четыре года, откуда мне знать? Но теперь я понимаю, почему иногда ты меня бесишь.

Я не засмеялся.

– Послушай, Оди, ты огромная часть всех моих воспоминаний. Ты мой брат. И к черту все остальное. Я так тебя люблю, что иногда это меня убивает. Ты будешь моим братом до самой смерти.

Моз шагнул ближе и показал: «И моим».

Эмми улыбнулась и сказала:

– И моим. Мы всегда будем четырьмя Скитальцами.

Они по очереди сидели со мной, пока я дежурил у маминой постели. Однажды, когда мы были вдвоем с Альбертом, я рассказал ему о том, что мы обсуждали с сестрой Ив про Эмми и ее припадки.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшего.

– Хочешь сказать, что она помешала твоей пуле убить Джека? И змеиному укусу убить меня?

– Подумай. Для этого потребовалось всего лишь чуть-чуть изменить обстоятельства. Доля дюйма, чтобы пуля не попала в сердце Джека. Немного лишнего времени для тебя, чтобы успели довезти противоядие.

Он поразмыслил над этим.

– У нее случился припадок на «Огне» по дороге сюда. Когда он закончился, она сказала: «Теперь она не мертва». Я спросил ее, кто не мертва, но она просто уставилась на меня, ты знаешь, как будто на самом деле ее там нет. Потом она заснула. Я понятия не имел, что она имела в виду.

– Легкий поворот тела Тельмы Брикман во время падения. Этого хватило. – Я накрыл ладонью мамину руку. Я чувствовал в ней жизненные токи, хоть и слабые. – По крайней мере это дало ей шанс. И вот еще что. Черная ведьма знала про Эмми и ее припадки. Она рассказала, что у Эмми случился один, когда она жила у Брикманов.

– Она сказала, что видела Эмми?

– Не совсем, но я думаю, это был я и ДиМарко в карьере. Когда я упал, то приземлился на маленький выступ у самого края. Он был не большой, но этого хватило, чтобы я не полетел вниз.

– То есть ты хочешь сказать, что Эмми устроила тот скальный выступ?

– Или просто поместила меня туда, где он оказался прямо подо мной. Если бы я сместился хоть немного вправо или влево, я бы не попал на него.

Мгновение он обдумывал это, а потом сказал:

– Если бы она видела будущее, она бы увидела приближение торнадо. Почему она не сделала ничего, чтобы спасти мать?

– Не знаю. Может, она пыталась, но не смогла. Может, торнадо был слишком сильным для нее.

Он покачал головой.

– Ты понимаешь, как безумно все это звучит?

Я видел, как его инженерный ум пытается принять возможность того, чего никогда не смогут доказать математические расчеты. И, по правде говоря, он никогда не признавался мне, что верит во все, что я рассказал ему про Эмми. Но, должно быть, той ночью он видел отчаяние на моем лице, потому что сказал:

– Что бы ни случилось, Оди, мы всегда будем друг у друга. Мы всегда будем братьями.

Сестра Ив сидела со мной. Прошло уже почти два дня с ее первого визита в больницу. Состояние моей матери не изменилось.

– Я молюсь, – сказал я. – Я молюсь всем сердцем. Не похоже, чтобы это помогало. Как думаете, есть хоть какой-то шанс, что у Эмми случится один из ее припадков?

Сестра Ив улыбнулась.

– Оди, она не совсем понимает дар, который ей дан. Пока. Когда-нибудь она поймет. Я бы хотела помочь ей в этом, но решать ей.

– Может, вы просто ударите меня по голове и я тоже получу какой-нибудь дар? Который поможет моей маме.

Она опять ласково улыбнулась:

– Не думаю, что это так работает. И у тебя уже есть дар.

– Какой дар?

– Ты рассказываешь истории. Ты можешь создавать мир по желанию своего сердца.

– От этого он не станет правдой.

– Может быть, Вселенная – это одна большая история, и кто сказал, что ее нельзя изменить во время рассказа?

Я хотел верить ей и поэтому представил, как моя мама наконец очнулась. Ее глаза медленно открылись, и она повернула голову на подушке. Когда она увидела меня, ее лицо просияло и она прошептала:

– Одиссей, Одиссей. Родной мой сынок.

Эпилог

Сквозь время и пространство течет река, широкая и неведомая, поток духа, являющегося основой всего сущего, и каждая молекула нашего тела является его частью. И что есть Бог, как не вся эта река?

Оглядываясь на лето 1932 года, я вижу мальчика, которому нет и тринадцати и который изо всех сил пытается определить, что такое Бог, загнать эту реку в рамки и придать ей понятную для себя форму. Как и многие до него, он вертел ее и так, и этак, но она все равно не поддавалась его логике. Я бы хотел иметь возможность обратиться к нему и по-доброму сказать, что рациональность тут не годится, что бессмысленно ругаться на сложности поворотов этой реки и что не надо беспокоиться о том, куда его принесет течение. Признаюсь, что, даже прожив больше восьмидесяти лет, мне до сих пор не удалось разгадать эту тайну, не доступную человеческому пониманию. Возможно, самой важной истиной, которую я усвоил в жизни, было осознание: если отдаться на волю реки и принять свой путь, обретешь покой.

Моя история об одиссее четырех сирот еще не закончена. Позади остались бескрайние поля и высокие обрывы, речные города и замечательные люди, которых они встретили тем летом на своем извилистом пути. Вот конец истории, начавшейся много страниц назад, рассказ о том, куда великая река привела всех Скитальцев.

Клайд Брикман во всем признался полиции Сент-Луиса и утверждал, что именно Тельма застрелила отца Альберта – человека, которого я считал и своим отцом. Но это ему не помогло. Брикмана все равно посадили в тюрьму, не только за соучастие в том убийстве, но и за присваивание денег вместе с женой во время руководства Линкольнской школой-интернатом для индейцев, и за незаконное производство и продажу алкоголя, и за все дополнительные преступления, вскрывшиеся, благодаря учетной книге и другим документам, которые Альберт забрал из их сейфа. Когда его спросили, зачем было хранить все эти письма, Брикман ответил, что думал когда-нибудь вернуть деньги, которые они с женой украли у индейских семей. Я считал это очередной ложью, призванной смягчить грозивший ему приговор, и возненавидел его еще больше.

Во время Второй мировой войны, сражаясь в Европе, я получил весточку от сестры Ив о том, что Брикман скончался от туберкулеза. Перед смертью он послал за ней и Эмми, и они навестили его в тюремной больнице. Он просил у них прощения, и они простили его. Была у него еще одна просьба: связаться от его имени со мной, Альбертом и Мозом и тоже попросить прощения.

Из всего, о чем нас просят в жизни, самым сложным может оказаться прощение. Спустя еще многие годы после того судьбоносного лета 1932 года на моем сердце лежал тяжелый камень гнева с высеченной на нем фамилией – Брикман. Для меня путешествие, начавшееся в маленьком каноэ, не закончилось до тех пор, пока я не смог под чутким руководством сестры Ив отпустить свою ненависть. В тот миг освобождения я также отпустил потребность верить в Бога Торнадо и впервые задумался о великой реке, частью которой мы все являемся, и увидел, как прав был Моз, когда, утешая плачущую Эмми на берегах Гилеада, говорил ей, что она не одна.

Ни я, ни Эмми не вернулись в Сент-Пол с Альбертом и Мозом. Мы выбрали Сент-Луис. Я остался с мамой, а Эмми с сестрой Ив, которая помогала ей осознать свой удивительный дар.

Нет одной-единственной дороги к искуплению. Моя мама действительно вышла из комы, но уже никогда не владела ногами. Когда Люцифер укусил Альберта и доктор выступал за ампутацию пострадавшей конечности, я мрачно представлял себе, какое нищенское существование будет ждать моего брата. Узнав про мамины травмы, я погрузился в отчаяние, представляя такой же трагический исход. Я эгоистично подталкивал ее уверовать в Бога, чтобы сестра Ив могла помочь ей исцелиться, но, как и Альберт, она просто не могла. Вместо этого глубоко в себе она нашла источник храбрости и доказала, что она во всех отношениях та женщина, которую я надеялся найти, отправляясь в Сент-Луис. Прикованная к инвалидной коляске, она начала новую жизнь. Она всегда придумывала и шила свою одежду и решила делать это для других. Она купила пустующую кондитерскую на углу Итака-стрит и превратила ее в магазин одежды, где могла продавать свои творения. Три женщины из ее подопечных остались с ней – к моему великому облегчению Долли была в их числе – и она обучала их своему ремеслу. Сначала дела шли неважно, но мама не чуралась небольшого шантажа и убедила самых состоятельных из своих бывших клиентов покупать у нее платья для своих жен. Со временем ее слава как портнихи выросла. К концу Великой депрессии наряды из «Мезон де Жули» были очень популярны среди элиты Сент-Луиса.

В восемнадцать лет Альберт поступил в Университет Миннесоты, чтобы получить степень в области технических наук. Несколько степеней, как оказалось. Но каждый год, как только верховья Миссисипи освобождались ото льда, мой брат вместе с Мозом работали на «Огне» с Трумэном Уотерсом и Кэлом. Я часто составлял им компанию, и Эмми тоже. Во время одного из весенних путешествий вниз по реке Моз ни с того ни с сего попробовался в «Сент-Луис Кардиналс». Он прошел в запасной состав, и через год его перевели в основу. Когда-то Эмми предсказала, что он станет известным бейсболистом. Это сбылось не точь-в-точь, но он дважды становился самым результативным отбивающим в лиге. Его прозвали Молчаливый Сиу, и бейсбольные карточки с его изображением и показателями сейчас высоко ценятся.

Когда началась Вторая мировая война, мы с Альбертом, как и миллионы других молодых людей, надели военную форму. Несмотря на хромоту, последствие змеиного укуса, технический гений моего брата был слишком ценным, и его взяли в морской флот. Он быстро рос в званиях, и в итоге его поставили отвечать за мощные двигатели авианосца. В самом конце войны это огромное судно затонуло в результате атаки камикадзе. Команда покинула корабль, но Альберт оставался на борту, чтобы проследить за спасением как можно большего количества членов команды машинного отделения. Всю жизнь брат был для меня героем и умер как герой. В честь Альберта мой первенец с гордостью носит его имя, и я до сих пор храню Военно-морской крест, посмертную награду моего брата за самопожертвование, в кожаном футляре на полке над своим письменным столом.

Моз провел с «Кардиналс» три полных сезона, но в самом начале четвертого ему в голову попал мяч, почти так же, как несколько лет назад брошенное им пресс-папье попало в Клайда Брикмана. От удара пострадал его левый глаз, и короткая карьера Молчаливого Сиу закончилась. Но не закончилась любовь Моза к спорту. Спустя год он вернулся в Линкольнскую школу, где сменилось руководство, и идея «Убить индейца – спасти человека» уступила место более гуманному подходу к воспитанию и обучению детей коренных американцев. Герман Вольц, добрый старый немец, который всеми силами старался облегчить тьму во время правления Брикманов, еще работал там, когда прибыл Моз, но через пару лет скончался во сне. Моз тренировал бейсбольную и баскетбольную команды школы. Он женился на Донне Высокий Ястреб, милой виннебаго из Небраски, которая когда-то принесла мне манную кашу в выщербленной миске, а позже стала преподавать в Линкольнской школе домоводство.

Благодаря своей игре за «Кардиналс» и успешным выступлениям команд Линкольнской школы Моз приобрел национальную известность, его фотография однажды украшала обложку «Сатэдэй Ивнинг Пост». Он использовал свою известность, чтобы бороться за права коренных американцев, особенно детей. Линкольнская школа-интернат для индейцев закрылась в 1958 году. Вскоре после этого Университет Галлодет пригласил Моза в качестве тренера, и он с семьей переехал в Вашингтон, где стал частым гостем членов правительства и при помощи своих выразительных пальцев обращался к совести членов парламента. Я много раз навещал его и его семью и всегда был рад видеть, что путь Моза привел его к признанию и покою. Он умер от лейкемии в 1986 году в окружении жены и детей. Позже Донна сказала мне, что последними словами, которые он показал ей, были «Не один».

Как я говорил в самом начале, все это давняя история. Осталось не так уж много тех, кто помнит эти события. Но я верю: рассказывать историю – это как отпускать соловья в небо с надеждой, что его песня никогда не будет забыта.

Правнуки, когда приезжают ко мне в гости, умоляют рассказать им про четверых Скитальцев и их борьбу против Черной ведьмы. Но больше всего я люблю рассказывать сказку о любви проказника с волшебной гармоникой и принцессы с необычным именем Мэйбет Шофилд, о том, как после долгого расставания и множества испытаний они поженились и жили долго и счастливо на берегах реки, зовущейся Гилеад. Из-за того, что прекрасная принцесса тихо скончалась задолго до их появления на свет, для этих детей она всего лишь часть красивой сказки.

Когда они возвращаются к себе домой в Сент-Пол, я часто отдыхаю в тени платана. Я не одинок в доме, который построил здесь. Моя заботливая компаньонка – женщина, которой я дал обещание под этим самым деревом семьдесят лет назад, обещание вернуться туда, где в то далекое лето во время нашего путешествия мы на мгновение ощутили покой. Она приближается к концу собственного удивительного путешествия, которое предвидела задолго до всех остальных. У нее до сих пор бывают припадки, которые она называет божественными приступами, но ей пришлось принять, что некоторые вещи – например, обстоятельства смерти ее мамы или Альберта – находятся за гранью ее возможностей. При этом она все равно кардинально изменила жизни многих людей. В бледном вечернем свете она выходит из дома, садится рядом со мной у Гилеада и берет меня за руку. Наша кожа покрыта пятнами и морщинами, но любовь, которая связывает нас, вечно молода. Брат и сестра по духу, если не по крови, мы последние из Скитальцев.

В каждой хорошей сказке есть зерно истины, и из этого зерна вырастает красивая история. Что-то из того, что я вам рассказал, правда, а что-то… давайте назовем это бутоном на розовом кусте. Женщина, способная исцелять страждущих? Девочка, способная видеть будущее и изменять увиденное? Разве принять это сложнее, чем то, что все сущее появилось в результате случайного взрыва космических газов? Наше зрение нечетко, а разум легко смутить. Я считаю, что намного лучше быть как дети – открытыми для любой прекрасной возможности, потому что для сердца нет ничего невозможного.

Благодарности

Я, как всегда, в долгу у своего агента Даниэль Иган-Миллер и ее команды из «Browne and Miller Literary Associates» за их редакторские комментарии, деловое чутье, их энтузиазм, поддержку и дружбу в течение многих лет. Вы мое благословение.

Я очень обязан своим редакторам из «Atria Books» Питеру Борланду и Шону Делон, которые распахнули объятия весьма сырой рукописи и щедро поделились своими знаниями. Спасибо, что помогли превратить тот ранний черновик в историю, которой, я уверен, ему суждено было стать.

За помощь с историческими декорациями к этой истории благодарю «Историческое общество округа Блу-Эрт» и библиотеку семьи Гейл в «Историческом центре Миннесоты». Также больше спасибо отправляется Клэр Павелка из «Ред Винг Шуз» за упорные усилия откопать давно погребенные под пылью времен факты о ботинках.

К сожалению, историй о плохом обращении с детьми коренных американцев, насильно водворяемых в государственные школы-интернаты, так же много, как травы в прерии. В рамках своей истории я особенно благодарен Адаму Счастливому Орлу за его личный опыт, рассказанный в книге «Пайпстоун».

И наконец, баристам из «Caribou Coffee» и «Underground Music Café», где писалась эта история. Спасибо за ваши улыбки в темные утренние часы, за поставки кофеина, чтобы завести мой мотор, и за ваше терпение, поскольку я занимал стол гораздо дольше разумных временных рамок. Без вас я бы не справился.

Послесловие автора

Речной вояж, в который отправился Оди О’Бэньон со своими друзьями Скитальцами летом 1932 года, – выдуманное путешествие. Однако реалии Великой депрессии, которая послужила его фоном, врезались в память моих родителей и родителей тех детей, которые, как я, родились после Второй мировой войны. Мой отец родом из Оклахомы. Я вырос, слушая его рассказы о «пыльном котле»[45], о том, как приходилось добавлять в пищу траву, о том, как с неба лилась грязь. Моя мама родилась в Эллендейле, Северная Дакота, в бедной семье, которая не могла прокормить еще один рот. В четыре года ее отправили жить к родственникам в Вайоминг, которые со временем удочерили и вырастили ее.

Великая депрессия тяжело прошлась почти по каждому, но особенно по семьям. В 1932 году Детское бюро Соединенных Штатов докладывало, что в стране бродяжничают по меньшей мере 25 000 семей. В разгар Великой депрессии около 250 000 подростков добровольно или нет покинули дом и стали бродягами.

Когда я начал обдумывать будущую историю, которую, признаюсь, представлял как более современную версию Гекльберри Финна, Великая депрессия показалась мне идеальной, интересной декорацией. То было время отчаяния нашей нации, когда широко проявлялись лучшие и худшие качества человеческой натуры. Чтобы показать события как можно более реалистично, я прочитал множество личных свидетельств, просмотрел кучу микропленок с тогдашними газетами и изучил огромное количество фотографий. Я старался максимально придерживаться экономических и социальных фактов.

Особенно важное значение в тот исторический период и в моей истории имели стихийные поселения во многих городах по всей стране. Их называли Гувервилли, издевательский выпад в сторону Герберта Гувера, бывшего президентом в начале Депрессии. (Обувью Гувера называли дырявые ботинки, кожей Гувера – картон, который вставляли, чтобы закрыть дыры.) Эти стихийные поселения строились из подручных материалов, и жили в них люди, лишившиеся всего в результате мирового финансового кризиса. Одни – в основном благотворительные организации – пытались помочь этим людям, другие – уничтожить. Гувервилль в Сент-Луисе, упомянутый в истории, был самым большим в стране, его населяло более 5000 человек. Федеральное правительство снесло палаточный лагерь в 1936 году, но небольшие скопления лачуг просуществовали до 60-х годов.

Мне нравятся работы Чарльза Диккенса, и отчасти мое решение ввести в книгу выдуманное учреждение – Линкольнскую школу-интернат для индейцев – дань уважения его мощным романам о социальном неравенстве. История отношения нашего государства к коренным американцам – одно из самых ужасных свидетельств человеческой жестокости. Среди множества попыток культурного геноцида была плохо продуманная программа школ-интернатов, предложенная Ричардом Генри Платтом, с известным лозунгом «Убей индейца – спаси человека». Начиная с 1870-х годов и до середины двадцатого века сотни тысяч индейских детей насильно отрывали от семей и отправляли жить в школы-интернаты далеко от их родных резерваций. В 1925 году более 60 000 детей содержались в 357 подобных учреждениях в тридцати штатах. Жизнь в школе-интернате для индейцев была не просто трудна– она ломала. У детей отбирали их традиционную одежду, личные вещи, стригли волосы. Их наказывали за разговоры на родном языке, подвергали эмоциональному, физическому и сексуальному насилию. Под предлогом привития детям культуры белых и обучения продуктивной торговле на деле многие из этих школ становились поставщиками бесплатной рабочей силы, предлагая детей местным жителям в качестве работников на полях или помощников по дому.

Для «Ласковой земли» я прочел десятки личных свидетельств о жизни в таких учреждениях, но основательно опирался на мемуары Адама Счастливого Орла «Пайпстоун. Моя жизнь в школе-интернате для индейцев», в которых он рассказывает о своей жизни в Пайпстоунской индейской школе на юго-западе Миннесоты. Некоторым может быть знакомо имя Адама Счастливого Орла. Он был одним из лидеров индейской оккупации Алькатраса, которая началась в ноябре 1969 года, продлилась девятнадцать месяцев и повысила активность коренного населения по всей стране.

В начале двадцатого века страну охватило движение религиозных «пробуждений», в основном среди протестантов, под руководством таких проповедников, как Уильям Дж. Сеймур и «Пробуждение на Азуза-стрит», евангелист Билли Сандей и харизматичная целительница Эми Сэмпл Макферсон. К 1930-м религиозная лихорадка в основном успокоилась, палаточные пробуждения, как «Исцеляющий крестовый поход “Меч Гидеона”» в моей истории, оставались популярными на юге и в центе страны. На самом деле я многим обязан Синклеру Льюису и его роману «Элмер Гентри», обличающему религиозное лицемерие, свидетелем которого он стал. Меня всегда завораживала Шэрон Фальконер, проповедница из романа, женщина глубокой и искренней религиозной страсти c большим жизненным опытом. Моя сестра Ив в большой степени создана на основе этого интересного персонажа Льюиса.

Многие мои исследования проходили в библиотеках и музеях – в Библиотеке семьи Гейл в «Историческом центре Миннесоты» и в библиотеке и центре «Исторического общества округа Блу-Эрт». Но много времени я провел, посещая места, в которых происходит действие. Я сплавлялся на каяках и каноэ по рекам, по которым плыли Оди со спутниками в романе, и прошел почти столько же, сколько прошли бы они. Я стоял у слияния рек Миннесоты и Блу-Эрт, где жители выдуманного Гувервилля построили свои лачуги, и сидел на валуне, где Оди целовался с Мэйбет Шофилд. Я бродил по улицам Западной Низины в Сент-Поле и, несмотря на значительные изменения, произошедшие с тех времен, когда Скитальцы останавливались там на отдых, мысленно видел, где стоял бы ресторан Герти, лодочная мастерская и дом, где мог бы родиться брат Джона Келли.

Напоследок скажу, что правда о создании моего романа в том, что, хотя я старался придерживаться духа времени и использовать как можно больше фактов из своих исследований, «Ласковая земля» – это выдуманная история. Как признает рассказчик, Оди О’Бэньон, под конец: «Что-то из того, что я вам рассказал, правда, а что-то… давайте назовем это бутоном на розовом кусте».

Сноски

1

Перевод В.А. Жуковского (здесь и далее прим. пер.).

2

Гамельнский крысолов – герой средневековой немецкой легенды. Согласно ей музыканта обманул магистр города Гамельна: он отказался вознаградить музыканта за избавление города от крыс. С помощью колдовства крысолов увёл за собой городских детей, которых больше никто никогда не видел.

3

Ведьмин орех, или гамамелис, – растение, чьи листья обладают целебными и обеззараживающими свойствами и широко применяются в народной медицине.

4

Виннебаго – индейское племя группы сиу, живущее на территории штатов Небраска и Висконсин. Этот народ называет себя хочангра, что означает «люди языка праотцов».

5

* Сиу – группа индейских племен, живущих на севере США.

6

Джим Торп – американский спортсмен, двукратный победитель летних Олимпийских игр 1912 года.

7

Имеется в виду сражение 1876 года при Литтл-Бигхорн между американскими войсками под командованием Джорджа Кастера и союзом индейских племен лакота и шайенны. Битва закончилась полным разгромом Кастера.

8

Sparks, «спаркс» (англ.) – искры и brick, «брик» (англ.) – кирпич.

9

Хиллбилли (англ. hillbilly) – особая группа людей, проживающая в сельской местности горных районов США. В большинстве своем потомки ирландских и шотландских эмигрантов хиллибилли имеют свою культуру и быт. Их стереотипно представляют как независимых, но отсталых противников прогресса.

10

Восемнадцатая поправка к Конституции США ввела на территории страны сухой закон, продлившийся до 1933 года.

11

В псалме предрекается неудача, которая постигнет народы, восставшие против царя Давида, помазанника Божьего.

12

Имеется в виду обвал американской биржи 1929 года, после которого началась Великая депрессия.

13

Элеватор – сооружение для хранения зерна.

14

Дрезина – специальная тележка, передвигающаяся по рельсам благодаря механической работе. Обычно используется работниками на железных дорогах как средство передвижения.

15

Амуничник – помещение для хранения конной амуниции.

16

«Дни в долине смерти» – американская радиопередача в стиле вестерн, транслировавшаяся с 1930 по 1951 год. «Вечерний час» – первая эстрадная радиопередача в США. Шоу Гая Ломбардо – музыкальные выступления Гая Ломбардо с оркестром на радио. Бернс и Аллен – знаменитый американский комедийный дуэт Джорджа Бернса и Грейси Аллен.

17

Тряпичная Энн – персонаж книг детского американского писателя Джонни Грюэля. Тряпичная кукла с ярко-рыжими волосами и треугольным носом впервые появилась в серии книг «Истории Тряпичной Энн» в 1918 году и продавалась вместе с ними.

18

В оригинале: «Neither boy nor man». Имя Норман (Norman) созвучно с «nor man».

19

* Имеется в виду кайзер Вильгельм II, правивший Германией во время Первой мировой войны (1914–1918).

20

Популярная фраза для отсылки к Первой мировой войне. Считается также, что фраза принадлежит английскому писателю-фантасту Дж. Уэллсу, написавшему ряд статей о разразившейся войне и объединившему их в книгу под названием «Война, которая положит конец всем войнам».

21

Р.Л. Стивенсон. «Реквием».

22

Buffalo (англ.) – бизон (прим. пер.).

23

Билли Кид (1859–1881) – американский преступник, убивший восьмерых человек. Осиротевший в четырнадцать лет Билли много лет скитался по Дикому Западу, скрываясь от закона.

24

Город света (англ. the City of Light) – Париж.

25

Собрание возрождения – ряд религиозных христианских богослужений, посвященных, как правило, Святому Духу и призванных повысить интерес членов общины к религии.

26

Евангелие от Матфея 11:28.

27

Темная патока (прим. пер.).

28

Федо2ра – шляпа из мягкого фетра, обвитая один раз лентой, с мягкими полями и тремя вмятинами на тулье.

29

Евангелие от Иоанна 7:37.

30

Whiskers (англ.) – усики животных.

31

Миннеаполис и Сент-Пол.

32

Джордж Херман «Бейб» Рут – профессиональный американский бейсболист (питчер и аутфилдер), выступавший с 1914 по 1935 год. Генри Луи Гериг – защитник первой базы Главной бейсбольной лиги и рекордсмен, выступавший с 1923 по 1939 год.

33

Марш «Бонусной армии» 1932 года – демонстрация ветеранов Первой мировой войны. Бывшие военнослужащие, многие из которых находились на грани выживания из-за потери работы во время Великой депрессии, требовали от правительства досрочной выплаты за службу.

34

Эйми Макферсон (1890–1944) – знаменитая канадская проповедница евангелизма. Была одной из первых, кто использовал СМИ для привлечения верующих.

35

Плавник – бревна и ветки, принесенные течением.

36

Ти`пи – название традиционного жилища кочевых индейцев Великих равнин.

37

В оригинале слово «Hooverville» созвучно с «Hopersville» – клоповник.

38

«Ромео и Джульетта», пер. Б. Пастернака.

39

Анблечейапи (hanblecheyapi) – священный ритуал, который практикуют индейские юноши во многих племенах. Ритуал состоит из трех этапов: благословение шамана, уединение в горах и возвращение.

40

Четвертого июля в США празднуется День независимости. Праздник традиционно сопровождается фейерверками.

41

Кильватер – волна, остающаяся позади плывущего судна.

42

«Большая мутная река» – так на языке одного из индейских племен называется река Миссури.

43

Американский тонизирующий напиток из экстракта одноименного растения.

44

Акт Волстеда заключал в себе правила общенационального запрета на продажу, производство и транспортировку алкоголя в США, а также определял виды напитков, попадавших под запрет. Конгресс США принял акт в 1920 году.

45

Серия катастрофических пыльных бурь, происходивших в прериях США и Канады между 1930 и 1936 годами (прим. пер.).

Content

Уильям Кент Крюгер
Эта ласковая земля

Часть первая Бог есть торнадо

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть вторая Одноглазый Джек

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Часть третья Небеса

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Часть четвертая Одиссея

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Часть пятая Низина

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Часть шестая Итака

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Глава шестидесятая

Глава шестьдесят первая

Глава шестьдесят вторая

Глава шестьдесят третья

Глава шестьдесят четвертая

Эпилог

Благодарности

Послесловие автора

Сноски